Демченко Оксана

Мир в подарок. (Тетралогия)

Оксана ДемченкоМир в подарок. (Тетралогия)

Мир в подарок

Середина лета. Князь Риннарх Тарпен Карн

Первый луч солнца вызолотил флаг на мачте. Ветерок вздохнул, всколыхнул бордовое полотнище с геральдическим лебедем в орнаменте из сребролиста, словно салютуя восходу, и угас, прокатив тонкую рябь по темной еще воде.

Ни одно облачко не омрачило розовое чело зари, уже улыбающейся миру из–за далеких, невидимых даже с верхушки мачты, хребтов Барьерного кряжа. Назвать его так могли только сухопутные – жители княжества Карн, числящие свои невысокие горы краем мира. Они и были краем, потому что океан принадлежал испокон века Архипелагу. А последние несколько поколений напряженного немирья корабли под материковыми флагами не решались выходить из дельты реки Карниссы.?!)

Тем невероятнее смотрелась на стремительно светлеющем зеркале вод, отполированном штилем, одинокая церемониальная галера берегового княжества. Убрав немногочисленные и бесполезные сейчас паруса, на веслах она ходко двигалась на восток, и с каждым гребком удалялась от безопасного берега.

Лебедь, случись ему лететь в высоком светлом небе над галерой, несущей на невысокой мачте птицу золотой вышивки, мог бы различить по курсу, в туманной дали, лежащий в дрейфе четырехмачтовый барк. Корабль был синий, в строгой серебряной отделке, допустимой лишь для рода Кормчих острова Индуза. А значит, встреча, о которой не удавалось договориться вот уже семь лет, сегодня наконец состоится.

Впередсмотрящий, не обладавший зоркостью крылатого, увидел барк двумя часами позднее.

Риннарх Тарпен Карн, властитель княжества, протектор Амита и северного побережья Туннрёйз, управитель безводных степей от Тучегона до Безбрежного океана, покровитель Ирнасстэа, своей угрюмой мрачностью успешно восполнял отсутствие туч и бурь. Его хмурое настроение подавляло безмолвно замерших на палубе подданных. Кроме, пожалуй, второго капитана гвардии Карна – Ларха Крёйна, ничуть не опечаленного мрачным видом повелителя. Рыжий северянин под тяжелым взором князя лишь пожал плечами: всего не предусмотришь, зачем теперь зря нервничать.

Взор его светлости стал пасмурным вовсе не потому, что великолепная церемониальная галера на фоне барка цвета индиго казалась, мягко говоря, неуклюжей, старомодной и недостаточно представительной. Дело вовсе не в этом (никто и так не смеет оспорить искусство корабелов Архипелага), хуже было другое: Риннарх ни на миг не усомнился в ответе на вопрос, почему Лайл из рода повелителей Архипелага выбрал именно барк. Кормчий владеет огромным флотом судов и лодок, в том числе парусно–гребных, как торговых, так и военных, и мог бы подобрать вариант куда более уместный в условиях полнейшего штиля, обычного в этих водах на изломе лета. Галеры, кстати, наверняка расположились там, за изгибом горизонта, – всего–то полдня неспешного пути.

Выбрав барк, Кормчий тем самым хотел еще раз подчеркнуть, что прикованных к веслам рабов на Архипелаге нет. Значит, стоило десять раз подумать и все же выбрать шхуну.

На синий барк Риннарх поднимался все еще в мрачном настроении, о чем свидетельствовала глубокая морщина раздражения меж бровей. Первый раунд уже проигран. Притом, что действительно серьезные проблемы не у Индуза, а у него, Карна.

Адмирал Лайл Бэнро ожидал гостя в великолепной каюте, без свиты, лишь в обществе своей обожаемой дочери Силье. И это давало некоторую надежду. Молодая женщина унаследовала бурный нрав от отца и безупречную красоту – от матери, уроженки Таира, самого южного из островов Архипелага. Столь взрывоопасная смесь позволяла ей демонстрировать в глубочайшем декольте восхитительный бронзовый рельеф. Светлые, хорошо заметные на загорелой коже шрамы метили ее руки и левую скулу. Их происхождение знающему человеку разъяснял кортик у пояса. Длинный, острый, боевой – не игрушка. Характерная отделка акульей кожей и золотом – знак старшинства гвардии Рыбья кость, застревавшей в горле у многих, желавших попробовать блюда с чужого стола.

Угрюмая морщина на лбу повелителя Карна исчезла под взглядом огромных фиолетовых очей, одновременно сочувствующих и насмешливых. Тарпен знал, что во многом переговоры оказались возможны благодаря ей, единственной, кто решался и умел спорить с непререкаемым адмиралом по самым невозможным вопросам. В семье Кормчего трое сыновей, и место единственной девочки отец видел где угодно, только не на корабельном мостике. Однако в этом дипломатическом плавании корабль доверил ей, а не старшему сыну и официальному наследнику.

Кряжистый адмирал, сильно погрузневший к пятидесяти, был среднего роста, с буйными выцветшими кудрями, кустистыми полуседыми бровями и темной короткой бородкой клинышком – по последней островной моде. На его невозмутимом лице цвета мореного дуба, испещренном мелкими морщинками, колко поблескивали блекло–голубые глаза. И они следили за гостем без намека хоть на малейшую приязнь. Ноги его светлости, в ладно облегающих высоких сапогах, с полным презрением к этикету лежали на диване, где помещался в ворохе подушек и сам Кормчий. Одетый, как отметил Риннарх, по–домашнему, в темные кожаные штаны и отделанную дорогим кружевом сорочку.

Властитель Карна жестом отпустил капитана Крёйна и гвардейцев, прикрыл дверь. Князь Риннарх выглядел на десяток лет моложе Кормчего, и был выше на голову и суше. Темноволосый и кареглазый, со слишком светлой кожей человека, привычного к помещению более, чем к открытому пространству. Выверенные движения, отсутствие всякой мимики на холодном лице – все подчеркивало привычку к непростой дворцовой жизни, полной двусмысленности и интриг. В длинных крепких пальцах гость сжимал горлышки пары бутылок.

Рассмотрев печати поверх пробок, глазастая Силье довольно хмыкнула и потянулась за бокалами. Её присутствие на переговорах князь предполагал, а потому про ее слабость к красным винам из Ирнасстэа вызнал специально. Все же лучшие, коллекционные, особенно из погребов замка Тэлия, на Архипелаге редкость, – довольно отметил про себя князь.

– А–а, приплыли выпить с моей девочкой? – поднял бровь адмирал, пальцем указывая на кресло возле своего дивана. – Похвальный вкус.

– Ваша дочь, полагаю, устала от комплиментов, но удержаться трудно. Она воистину унаследовала лучшее от родителей, а прочего добилась сама, – поклонился гость. – Но причина визита, увы, иная.

– Морской воздух, – бархатным низким голосом подсказала Рыбья кость.

– Мир. И надежда.

Риннарх тяжело вздохнул, опускаясь в предложенное кресло. Он знал, что получить желаемое может лишь чудом. Но, увы, уже две сотни лет минуло с тех страшных времен, когда добрые чудеса в этом мире перевелись. Хотя о них просили богов ежедневно. С некоторых пор он подозревал, что скоро и просить станет слишком поздно.

***

Так бывает.

Уже который день пасмурно, и на улице, и на душе. Еще и снег зарядил – мокрый, серый, какой–то депрессивный… Так и хочется обобщить: жизнь не задалась.

С невеселыми мыслями я стащила сапоги и куртку, бросила в угол прихожей. Раздражение не улеглось, сумка плюхнулась на пол и обиженно звякнула. А я уже швырнула ключи, словно снег – их вина. Угодила в угол приоткрытого шкафа, промазав мимо столика. Н–да, пора бы успокоиться… вдох–выдох.

Я задумчиво изучила темный проем шкафа. Порыться и достать ключи? Не срочно, пусть там полежат. Что с того? Когда дела не клеятся, лучше не затевать новых. Даже мелких. Так что, пока–пока ключи. Я потащилась в комнату. Можно в большую – лупить глаза в телевизор. А можно в рабочую, разбудить «машинку» и глянуть еще раз на этикетки. Хорошо получились, может, взбодрюсь?

Не сейчас. Снег как раз в то окно лупит. Значит, телевизор… я качнулась к левой двери. На ней висело большое, почти до пола, узкое зеркало. При хорошем настроении оно помогает убедиться, что шубка мне вполне даже идет. И я ей – тоже… Так это в хорошем!

Остановившись перед блеклым в полумраке стеклом, я грустно усмехнулась: смотришь туда, за грань, и думаешь: уже давно тебе не восемнадцать, и самые светлые времена кончились. Тихо, пусто и уныло. Изменить что–то радикально в этой жизни уже не получится. А жаль…

Жизнь проходит мимо, а из зеркала наблюдает безучастно усталое лицо – а чего ты хотела? Ну нельзя так придирчиво выбирать друзей и привязанности, потому что тогда выбора–то особого и не остается. Точнее, уже не осталось. И, главное, никакой вины за собой я не чувствую. Эта пустота образовалась помимо меня, вопреки усилиям, и немалым. Просто над одними солнце светит, а над другими – нет. И второе, увы, я знаю это на богатом своем опыте, – про меня. Вот только не подумайте – я не сижу без денег и без работы, да и со знакомыми все как у большинства. Собаку что ли завести вдобавок к коту? Кстати, где этот хвостатый антидепрессант?

Ладно, пожалели себя и хватит. В целом, грех жаловаться. Дизайнер в наши дни не голодает, тем более в столице. Характер подходящий, угрюмой меня никто не назовет – разве немного отстраненной, не люблю эдакого панибратства с первого разговора. Есть такое дело – немного упряма, и, хотя могу долго терпеть и подстраиваться, доводить себя окружающим не рекомендую. Опять же, работаю я запойно.

В общем, как раз устроиться на работу для меня не проблема, а вот со вкусом организовать все вне этой всепоглощающей работы – ну никак. Заколдованный круг. Ненужные встречи, случайные люди, пустые надежды. И друзья настоящие, увы, в прошлом. Кто же знал, что самые дорогие могут уйти так несправедливо рано. И что пустоту, оставшуюся в душе, новые встречи и лица уже не заполнят, а только создадут ненужную суету, иллюзию общения.

С тех пор и не светит оно надо мной, теплое наше, пушистое, золотое. Ходит стороной, улыбается другим. И сама я стала улыбаться реже.

Да где же кот? Еще пару минут – и я расклеюсь… вдруг так захотелось, чтобы было все иначе, прямо сейчас, сию минуту! От острой потребности перевернуть размеренную жизнь меня буквально скрутила судорога. Я так долго организовывала эту сытую стабильность! А теперь готова, не моргнув глазом, променять ее на солнце над головой и друзей – настоящих, а не лишь бы провести вечер. Еще, пожалуй, любовь к тому единственному, которого в этом мире просто нет. А где–то все они обязательно есть, не может же не быть вовсе! Эта последняя мысль меня особенно зацепила, просто до слез. Я опять посмотрела в зеркало – точно, до слез. Фыркнула сердито – предвесенний плаксивый авитаминоз, да? В острой форме! Надо брать себя в руки и прекращать думать о глупостях.

В расплывшемся нерезком отражении что–то неуловимо изменилось, проплыл золотой, как мои мечты о солнце, проблеск. Я торопливо сморгнула. Ну вот, меньше надо в монитор пялиться. Глаза – это мое всё, а тут никак не фокусируются, аж жутко. Я невольно сделала шаг вперед и вплотную приблизила лицо к зеркалу. Продолжая усердно испуганно моргать, почти коснулась его рукой. Ну не на ощупь же мне это золото опознавать, что за глупость.

Постепенно нечеткая дымка истаяла, уплыла куда–то вверх из поля зрения. Там, в зеркале, обнаружилась незнакомая девушка. В первый миг я раздраженно хмыкнула: она, зараза, типичная любимица солнышка. Лет семнадцати, хороша нечеловечески, лишь глаза мрачно–серые, словно накрытые тенью. Фигура лучами облита от макушки до стоп, и едва ли ей приходят в голову идиотские мысли о пасмурной судьбе, как …

Как такое может вообще быть?!

Рука завершила жест, охотно повторенный неземной красоткой, и коснулась зеркала. Я вздрогнула, ощутив текучую ледяную влагу и прикосновение чужих пальцев. Один миг… и я уже падала, костенея от жути происходящего, невозможного и непонятного.

Сзади отчаянно, на истерической ноте, заорал Ероха.

«Как же мой кот не вышел меня встречать сразу, к порогу?» – запоздало удивилась я, вплетаясь в тошнотный водоворот, быстро погасивший и эту невнятную мысль.

Солнце погладило щеку и разбудило меня. Оно было удивительным, я такого с детства и не припомню. Яркое, теплое и очень ласковое. Предзакатное – смотреть уже не больно, и золото – высшей пробы. Свет дробился в тонкой пелене водопада–зеркала мириадами драгоценных текучих пологов и нитей, над водой выгибались танцующие радуги.

Я тряхнула головой и потихоньку села, проводя мысленную перекличку: руки–ноги–голова…

Все на местах и очень даже бодрые. Ага…Только не мои…

Вздрогнув, пристальнее всмотрелась в вертикаль водопада – там, в зазеркалье, за нечеткой густеющей пеленой вечера с пола поднималась я. И смотрела на себя – золотую – с таким нехорошим, незнакомым прищуром злобного торжества!

Полно, этого выражения я на своем лице не могла даже представить. В следующее мгновение пришло осознание того, как же все нездорово. Неожиданно для себя я испуганно заорала, подзывая кота. Кто бы там ни улыбался моими губами, этого серого домоседа она кормить не станет точно. Почему–то судьба кота меня сейчас волновала сильнее, чем все прочее. Он же не выживет на улице, баловень!

Ероха метнулся к зеркалу смазанной тенью – и в тот же миг картинка пропала. Тень скалы погасила большую часть радуг. В меркнущем зеркале водопода кое–как различалась перекошенная физиономия – бледная, моя–чужая, искаженная струистым отражением и еще более – страхом.

Несколько секунд я тупо изучала это лицо, постепенно обретающее спокойное выражение. Потом села поудобнее, вдох–выдох…

Что мы еще имеем? Чужое тело, молодое и сильное, – красивое, зараза. Одетое в лучших традициях фолк–стиля. Длинная сорочка из сероватого льна, с рукавами чуть ниже локтя. Поверх нее – темно–бордовое платье без рукавов, изящно вышитое более светлой ниткой по груди. На ногах – мягкие сандалии. Я хмыкнула: спасибо, не лапти, с ними бы мне без инструкции не справиться.

Движемся далее… я глупо хихикнула, коса–девичья краса – ниже пояса, толще руки, легкомысленного бледно–золотистого цвета, с лентой в тон верхнему платью. Блондинкой я быть вроде никогда не собиралась… А чего я хотела–то?

Последним желанием, как сейчас помню, скорее даже жалобой на судьбу, в моем нормальном мире и теле было что–то слезливо–бабское на тему большой любви и настоящих друзей. Н–да, дожаловались, значит. Аккуратнее надо просить и скромнее, что ли? Впрочем, если бы все нелепые пожелания людей себе и окружающим, произнесенные или загаданные в плохом настроении, сбывались, – наш мир бы давно опустел. К тому же до сих пор никто не торопился исполнять мои капризы.

Вывод? Достаточно вспомнить злобное торжество на своем «бывшем» лице… Я передернула плечами. Не мое желание сбылось, а ее. Что могла натворить эта юная особа такого, чего все ее нерядовые внешние данные, а так же, возможно, магические способности, не смогли разрешить без экстремальных прыжков в мою скромную московскую прихожую?

Я поднялась на ноги, потопталась, оглядывая себя снова со всех сторон в темнеющем хрустале водопада. На втором круге заметила аккуратный вертикальный ряд символов, нанесенных белым с обеих сторон от текучего зеркала, на обрамляющей его «раме» из двух каменных столбов.

Нарисовали их, похоже, только что – искрошенный осколок подобия мела лежал рядом, взгляд нащупал его сразу, едва возникли первые удивленные мысли о рисунке. Почему–то я тут же и бездоказательно уверовала, что узор имел отношение к моему попаданию в неизвестное место. Наверное, перечитала фэнтези…

От золотого сияния заката остались жалкие крохи. Небо стремительно смуглело, уже проклюнулись первые веснушки звезд. Идти куда–либо в темноте по камням глупо. К тому же я заметила чуть в стороне плащ, предусмотрительно расстеленный под нависающей скалой. Очевидно, это тот самый случай, когда утро вечера мудренее. Уже засыпая, я снова вспомнила про кота, Ероха обычно укладывался в ногах. Как он там? И, кстати, где он теперь?

Может, именно благодаря моим заботам, этот полосатый паршивец успешно пробрался в первый же сон и, крутясь под ногами, жалобно, ласково замурлыкал: «Соску–у–чился». Впрочем, тут же умерил столь избыточное проявление внимания. Резко метнулся вперед с самым независимым видом, устремив вверх свой роскошный хвост. Что правда, то правда – таким и сама бы гордилась, будь я хвостатой. Хотя некоторые всех женщин считают немного хвостатыми, и, в конце концов, я же иду по этому невозможному коридору, обрамленному теряющимися в дымке колоннами. Проверить, что ли, как там хвост? Иду, кстати, к тусклому зеркалу. Что, опять? Ну, знаете…

По крайней мере, второй раз вплотную не подойду и невежливо тыкать пальчиком не стану. Только гляну, что и как.

Еще несколько осторожных шагов, и по спине пробежал холодок нервного напряжения. Я поежилась, повела плечами. В серой матовой поверхности ничего не отразилось. Зато по позвоночнику снова скользнул снизу вверх уже вполне осязаемый знобкий вьюн, шепнув в ухо: «Три вопроса». Господи, только всемогущей рыбки характерного цвета мне не хватает! Впрочем, во сне я воспринимала происходящее как норму. Ладно, попробуем…

– От чего сбежала бывшая владелица этого тела?

– Как всегда в таких случаях, от судьбы, – усмехнулся холодок, льдистыми иглами покалывая шею. – Десять лет назад Мейджа задолжала свою жизнь тому, кто спас ее от участи многих одаренных – стать дровами в костре чужого дара. С первой встречи все эти годы она мечтала выйти за него. Еще бы, хорош собой, и к тому же сын князя, хоть и младший. Но вчера выяснилось, что ложь девушки лишила его выгод от этого брака, она давно не обладает и малой толикой дара, на который рассчитывал княжич. А без дара Мейджа ему не нужна, как бы ни старалась быть полезной. Вчера она якобы разорвала брачное полотно, расторгнув тем помолвку. Свидетель – сестра нареченного, Катан–жи. Завтра Мейджа должна за это ответить. Плату определяет отвергнутый. Обычно подобное оскорбление карается смертью.

– Могу ли я вернуться, это ведь не мое тело и не мой мир…

– Ты сама выбрала путь и прошла его, у нее нет силы и дара. Сколько ни черти знаки – их не сделать мостиком меж мирами без позволения старших. Тебя услышали и тебе позволили. Значит, была готова к переменам. За них надо платить. Так что привыкай к новому облику, выпутывайся из чужих проблем. Будет нужно и придет время – может, вернешься. Если выживешь, сумеешь и захочешь. Ты же видья, снавь, одаренная, Говорящая с миром, – продолжил холодящий шепоток подбирать синонимы. – Мир этот тебе понравился с первого взгляда. Да и ты ему очень нужна.

– Как мне развить свои способности? – задала я последний, третий вопрос.

– Как всем видьям – во сне, здесь. – Шепоток почти угас, степлился, смысл уже с трудом различался. – Иди, выбирай свое место. Учись, пока утро не прогнало сон…

Зеркало мягко истаяло, оставив меня в зыбкой пустоте, клубящейся невнятными образами. Я двигалась сквозь них неуверенно, не чувствуя пола под ногами, невольно балансируя как канатаходец руками. Увы, я не могла сфокусировать взгляд ни на чем, пока не заметила отчетливый блик, переливающийся неярким перламутром.

Стоило различить одну деталь, как вокруг нее стал проявляться целый мир. Рождались и крепли яркие и внятные очертания, звуки, запахи, ощущения.

Сначала вылепился отчетливым и реальным крошечный островок в туманном окружении. Я с облегчением вступила в его границы, покидая призрачное ничто, нагнулась и подобрала раскрывшую створки речную ракушку. Она была, к моему восторгу, жива – у самой кромки одной из створок пристроился крохотный, как просяное зерно, жемчуг. Он завораживал взгляд своим лучащимся в темноте ночи удивительным и чистым светло–сиреневым цветом. Его я оставила себе, а ракушку вернула в проступившее у ног озерко. Вода тихонько дрогнула у пальцев, словно здороваясь, по поверхности двинулось почти незаметное круговое возмущение, раздвигая пределы мира. Проступил дальний берег, старые изогнутые ивы, галечник, влажный туман.

До утра было еще далеко, берег дышал покоем, наполнял ощущения ясностью, а сознание – удивительными озарениями восторженного понимания и приятия. Странный способ узнавать, минуя заучивание и тренировки, все – мгновенным наитием. Сколько зачерпнешь – твое. Озеру, лесу, легкому туману, льнувшему к теплой мелкой воде, пришедшей на водопой косуле, ночному мотыльку – всем им не жаль делиться со мной каждым прожитым мгновением. Мы вместе ткали узор ночи. И я почему–то совсем не переживала о завтрашнем дне, который мог стать последним, по словам зеркала. Кто сказал бы вчера – не поверила б ни за что.

В своем мире я была до боли рациональна, и эта сухая и расчетливая отрешенность – теперь я вижу – просто убивала меня. Всегда настороже, всегда в ожидании своей очередной непростительной ошибки, в вечном сомнении. Я оценивала поступки и людей, присматривалась к мелочам, искала признаки перемен и угроз в каждом слове и событии. Переживала предательства и обманы, обижалась на ложь, сгибалась под бременем ответственности, принятой по собственной, кстати, инициативе. Я боялась нестабильности, копила деньги, не курила, следила за тем, что говорю, вела себя как разумный взрослый человек… И с самого детства ни одного мига не была так бесконечно, до кружения головы, наполнена тишиной и радостью, как теперь.

Как же, «солнце ей не светит»! Шторы раздвинь, а лучше шагни в мир без страха!

Зачем всю жизнь думать о завтрашнем дне, если прямо сейчас вокруг столько невероятного, удивительного, волшебного… Мир не стоило оценивать, им надо было дышать. А я не дышала, оказывается, уже лет двадцать. Да пусть будет что будет, я благодарна судьбе. Даже если остается один день, его солнце будет ярче всех, виденных за прошлую серую жизнь.

Я проснулась, все еще улыбаясь.

На душе было легко и светло, мир замер в тишине перед рассветом. Первым делом я аккуратно и тщательно стерла и смыла все руны с камней у водопада. Мало ли, как дело обернется, а знающему человеку они многое объяснят. Например, что я – не Мейджа, и что мир мой, возможно, доступен для случайных визитеров. Если вдуматься, то кому приятно оказаться неизвестно где за несколько часов до казни? К тому же у людей и в прежнем моем мире жизнь вполне налажена: семьи, дети, работа, дача, кредиты… Ляпнешь в сердцах: «Глаза б мои вас не видели», – и на тебе, пожалуйста, билет в один конец. Мое одиночество в прежней жизни давало возможность не спешить с мыслями о возвращении. Ностальгия? Пока нет. Может, позже, когда исчезнет ощущение чудесного отпуска, в котором я не была не помню сколько лет. Этот мир щедр на подарки. Раньше у меня было пять слабеньких человеческих чувств. Здесь все изменилось, и обретенное богатство красок пьянило и кружило голову.

И еще. Здесь я не могла страдать от одиночества, накрепко вплетенная своими новыми ощущениями в канву жизни.

Закончив с уничтожением улик, я обратила все свое внимание на зарождающееся утро. Теплое, едва достигшее макушки лета, но еще не склонившееся к урожайной, тронутой увяданием осени. Листва не пропитана пылью, не иссушена солнцем. Травы еще не созрели, напаивая влажный предрассветный воздух пряным дурманом. Впрочем, время акварельного пестроцветья уже миновало, уступив черед более зрелому изяществу соцветий с преобладанием тонов золота.

Мир замер в ожидании прихода солнца – дарующего жизнь, несущего свет, читающего в сердцах. Быстро поднявшись на ноги, я полетела по тропке мимо знакомого зеркального водопадика – вверх, за поворот, огибая уступы узкого скального коридора и не чувствуя ног. Мир звал и шептал, что в нескольких десятках метров тропа закончится обрывом, открывающимся на восток.

Я вылетела на уступ стрелой, едва успев остановиться у кромки скалы. Гладкой, словно срезанной одним точным ударом секиры местного бога, решившего так доказать миру свою удаль. Каменный срез был чист, он являл миру узор многочисленных слоев–жил, напоминая первозданное время, когда замершие теперь каменные монолиты ворочались, живые и горячие, толкали друг друга, выбирая место, чтобы заснуть, остывая и успокаиваясь.

Под ногами, в необозримой глубине, клубились темные облака. Они принадлежали ночи, впитав ее мрак, сны, тайные страхи и удивительные откровения. День рассеет их, развеяв страхи и сокрыв от неразумных опасные секреты безграничного могущества.

Я подняла руки, повинуясь беззвучному пока зову, и повернула ладони к рассвету.

Пора.

Оно явилось, повторяя каждодневную и предрешенную битву с сумраком, от вылазки первого отчаянного луча–разведчика до сияющей победной волны, сгоняющей остатки ночи все ниже, в самые тайные убежища тьмы.

Я переживала его битву впервые, воспринимая ее, как видья. Я была птицей в небе, увидевшей солнце прежде восхода, камнем на вершине, до которого дотянулся первый луч; каплей росы на этом камне, вспыхнувшей сигнальным маяком; просыпающимся одуванчиком, спешащим в логово с удачной охоты ночным зверем, нахохлившимся в скальном гнезде рыжеглазым филином. И, конечно, человеком, родившимся в этом мире с рассветом. Теперь я не смогу назвать себя чужой здесь.

Солнце осветило меня и вписало в книгу жизни, вычеркнув оттуда имя Мейджи, покинувшей мир. Солнце не обманешь чужим лицом.

А людей – сколько угодно.

Я осталась у кромки скал надолго. Солнце раскалилось добела, высушив росу и нагрев камни. В мир людей меня вернули двое хмурых подростков, вооруженных весьма посредственными, даже на мой дилетантский взгляд, короткими мечами. Мятые рубахи, старые засаленные штаны, вытянутые на коленях. Идут вразвалку, устало приволакивая ноги. Впрочем, заметив меня, они оживились и приосанились. Понятно, на тупиковую тропку послали самых бесполезных, а искали сбежавшую горе–невесту, наверное, с вечера. Повезло дуракам отличиться, ничего не скажешь.

Мой вид почему–то потряс их до глубины души. Красота сразила? Впечатлительные юноши…

Ладно, послушаем их версию.

– Значит, ты и впрямь не видья огня, – обличительно ткнув мечом в мою сторону, начал с некоторым надрывом рослый конопатый заводила. – Сидишь тут без полога. Всю жизнь врала, бесстыжая, наш род как есть опозорила! Ну ничего, теперь за все ответишь по правде.

– Огня? Чудные вы, ей богу… до смешного узкая специализация, – пробормотала я вполголоса. – С чем пожаловали?

Видимо, это было слишком. От моей наглости ребята ошалели, утратили стиль нотации и сообщили немало подробностей – от адреса пребывания местной нечистой силы до своего частного мнения о моих внешности, совести и интеллекте. В конце они присовокупили требование идти с ними, «и без глупостей». Язык я воспринимала как родной, но вот непередаваемую игру слов, как говорили в одном известном фильме, выслушала с огромным интересом. Все было очень доходчиво, но повторить я бы не решилась. Аж завидно…

Н–да, то ли еще будет, но идти с ними надо, – долг Мейджи повис на мне, и оставлять его неоплаченным я не собиралась.

Конечно, самая недоученная видья–однодневка легко отведет обоим глаза и будет такова. Но прибегнуть в новом мире к роли вечного дезертира – ниже моего достоинства. Посмотрим, чем все закончится «по правде». К тому же, вопреки моему прежнему гипер–осторожному характеру, внутри кипела веселая злость, требовавшая выхода. Почти как вчерашнее депрессивное отчаяние… но куда забавнее. Швыряясь ключами, этой злости не унять. Нужно нечто посильнее, хотя бы в виде хорошего скандала. Желательно с большим количеством участников. Может, моя злость и замешана на страхе, но точно без примеси пораженчества.

Пить я вроде не пила, но рассвет подействовал круче спиртного, и меня захлестнула волна вседозволяющего нахального азарта. В общем, долой серые будни, не зажигайте костер без меня! А кого спалить, мы еще посмотрим.

Плащ я бесцеремонно бросила одному из «воинов», озадачив второго требованием показать дорогу. Бедняга сильно задумался и посмотрел на меня с некоторым даже состраданием: тронулась девица со страху за ночь.

– Куда идем–то? – окончательно призналась я в своей досадной неосведомленности.

– На площадь Совета, куда ж еще, – буркнул тот, которому пришлось тащить плащ. И добавил уже почти нормальным тоном: – Мейджа, ты хоть понимаешь, что Совет тебя не станет защищать? После всех твоих вызывающих глупостей, после обмана. Без твоего дара, без родни ты никому не интересна, а слово княжича – закон. Подарят Радужному змею, и все дела…

– Кому?

– Да хватит придуриваться, – зло огрызнулся идущий впереди, – водопаду, конечно. Думаешь, Катан–го добренький и решит иначе? Он уже все объявил, на рассвете. Не вздумай бежать, на нижних тропах храмовые стражи в засадах. По мне, лучше в пропасть, чем на позор и поругание.

Все замолчали.

Я тихонько усмехнулась. Для Мейджи – человека без дара – водопад означал страшную смерть без единого шанса на спасение. Я приняла известие о предстоящей встрече с Радужным восторженно. Видью водопад не убьет, но приняв, обогатит не меньше, чем восход солнца. Вода так же первозданна, как огонь, и познать то и другое в один день – великое чудо, редкий дар богов, переданный через глупых людей. Жестоких – отдать за одну провинность девчонку дикому потоку, роняющему бешеную пену, рычащему и мечущемуся в скальных теснинах! В какой–то мере я начинаю понимать ее побег. И в полной – радость от его успеха.

Ладно, мир не идеален, но в этом мире я кое–что могу. Вернее, смогу, когда разберусь в его законах и своих талантах. Пока же оставлю зарубочку на память: не нравится мне поселение, отдающее почти ребенка на смерть так безропотно и даже охотно. И княжичи кровожадные мне не по душе.

Тропинка пыльным плющом вилась у скального бока, изредка пуская в стороны побеги–ответвления, теряющиеся в каменном крошеве осыпей. Без конвоиров, то есть провожатых, мне бы вовек и не выбраться к людям. За очередным поворотом воздух разом увлажнился и пропитался отчетливыми отзвуками дальнего водопада. Стало прохладнее, свежее. Еще несколько шагов – и нам открылась уютная зеленая долинка с парой десятков веселых пряничных домиков в самой середине. Селение свободно расположилось в обрамлении невысоких фруктовых деревьев.

За домами зелень редела, придавленная плитами, – скромным вкладом цивилизации в горный пейзаж. Мраморные ромбики мягко поблескивали, как чешуйки на загривке крупного дракона. Долинка выглядела аккурат его спиной, с широко распахнутыми крыльями уходящих ввысь горных круч по сторонам и деревенькой, нагло умостившейся на самом позвоночнике. Голова каменного ящера спряталась в расщелине меж двух скальных гряд. Наверное, это и есть дорога к водопаду, и она здесь почитаема. Значит, группа людей на «загривке» – пресловутый Совет. Мнутся, бедолаги, с самого утра, княжеских детишек развлекают до моего прибытия. Выходит, у них тут монархия?

Посмотрим, когда присоединимся к потехе, я же сегодня главное блюдо в драконьем, то есть змеином, меню. Такая честь, такая ответственность.

Кстати, нас заметили, встрепенулись, стали торопливо ровнять ряды. Конвоиры мои приободрились, подтянулись и торопливо заскакали по камням, ссыпаясь с драконьего «хвоста» в долинку. Мы спустились быстро, сопровождаемые ручейками каменного крошева. И вступили в настороженно примолкшее селение. Я прислушалась к растревоженному, как гудящий рой, вихрю чувств и намерений. За плотно задернутыми шторами в каждом домике метались тревога, тоска, страх, унижение, даже гнев. Но никто не вышел. Может, они и неплохие люди, но против князя идти – себя заживо хоронить…

Вот и заперли двери изнутри, совесть свою сдерживают, сидят по домам. Уютным, зажиточным, утопающим в цветах, окруженным курчавыми садиками, с игрушечными заборчиками по колено. Очень мирный и благостный вид. Мой утренний пьяный задор постепенно выветрился за дорогу, ему на смену пришла брезгливая жалость. Какой грустный сюжет! Видьи – свободные, могучие, живущие в сказочной долине безупречно красивого мира. О такой судьбе, кажется, только и можно мечтать. На деле же они – покорные слуги, если не рабы, некоего князя, заранее мне несимпатичного. Изнанка получается мерзкая, а фасад полон тихим деревенским очарованием. Я так увлеклась видами, что не заметила, как домики кончились, и потому Совет предстал передо мной совершенно неожиданно. Я даже споткнулась, и было от чего.

Семь фигур, надежно упакованных в широкие плотные серые плащи до пола, увенчанных… мексиканскими сомбреро с комично огромными полями, да еще дивного бордового цвета. Совет живо напоминал группу балаганных клоунов, обрядившихся для детского праздника в нелепые старые костюмы грибов подосиновиков. Их дар я ощутила, еще когда шла через селение. Теперь, вблизи, он мне очень не понравился. Все семеро моему обретенному недавно второму зрению казались клетками, удерживающими рвущийся на волю огонь. Пламя каждого стремилось соединиться с миром и расцвести под полуденным солнцем. Но не могло вырваться из тесного кокона, замкнутое в темницу по воле хозяина. Вот как… значит, они это непотребство и называют – видья огня. Больше я к себе этого слова – видья – не применю. Противно.

Я, новорожденная снавь, радовалась обретенному с рассветом удивительному говорящему миру, дышала им, принадлежала ему. Я дышала красотой его яви и впитывала тайны, укрытые ночным пологом нави. А они, рожденные здесь, расхватали себе по кусочку и ВЛАДЕЛИ. Неужели они проживали ночью такие же сны? Разве ХОЗЯЕВА могут понять шепот листьев, тонкий вздох проклюнувшейся почки, скрип рвущей дерн травы, дыхание озера? Нет, их сны другие, без сомнения.

И еще: они не видели моего дара. Смотрели все пустыми глазами одинакового цвета спелого каштана, с затаившимися в глубине зрачков сполохами плененного огня. Жалкое и страшное зрелище.

– Даже голову не прикрыла, – презрительно усмехнулся стоящий чуть впереди «подосиновик», выделяющийся среди прочих шикарной золотой отделкой плаща. – Раньше ты успешно маскировала свою полную бездарность. Как мы проглядели… такой позор для рода!

– Загар необходим для здоровья, – я решила поделиться с ними общеизвестным медицинским фактом, – без него человек испытывает проблемы с полноценным усвоением веществ. А это страшно опасно: сначала испорченный цвет кожи, затем депрессия, общая вялость, расшатанные нервы, больные зубы, хрупкие кости. Практически, ваш случай – физическое истощение к сорока годам. Так и помереть недолго!

– Ты умрешь по другой причине, – уверенно сообщил мне энергичный голос из–за спины, – обещаю!

Обернувшись, я уставилась на вновь прибывших, все трое были достойным пополнением нашего шутовского балагана, чем я их сразу и обрадовала. Не вдохновились. Даже обиделись, кажется. Впрочем, мне того и надо. Чем злее – тем невнимательнее.

В центре композиции размещался, безусловно, сам господин Катан–го. Рослый и гибкий мужчина с неподражаемой внешностью Казановы в лучшие годы легендарного сердцееда. Уже не юноша, смотрит без наивного энтузиазма и пылкости. Но взгляд не угас, и в грации нет намека на тяжеловесность. Опасный, хищный зверь, и глядит на меня, как на дохлую овцу, уже не представляющую даже гастрономического интереса. Любопытно: Мейджа любила его? Такие глянцевые герои действуют на девиц смертельно. Почти классическое лицо с правильными чертами и волевым подбородком, высокие брови с гордым изломом, волнующе–грустные собачьи глаза сизо–черного цвета затенены длиннейшими ресницами, густоте и блеску вороненых кудрей позавидует любая красотка, шея и грудь, открытые широком вырезом свободной шелковой туники атлетичны, тронутая легким загаром кожа безупречна. По правую руку от «Казановы» разместилась его копия – в женском варианте. Кстати, упакованная по образцу местного Совета, но не в пример изящнее и дороже. И наполненная тем же порабощенным огнем, поистине огромным в сравнении с кострами Совета. Видья, сестра–близнец. Слева и чуть сзади, за плечом господина, незыблемой скалой высился гориллоподобный монстр, увешанный оружием с ног до головы. Эк у него все железяки – напоказ.

– Здравствуй, любимый, – я скромно потупилась, затрепетала ресницами и виновато улыбнулась Катан–го, – соскучился? Весь день один, без милой невестушки, измаялся небось. Ты думал обо мне? Прибежал, запыхался… спешил увидеть! Я тоже так ждала нашей встречи, родной… Сейчас переоденусь только, минуточку.

– Никак, она пьяна, – холодно удивилась сестра Катан–го. – Для храбрости приняла. Ну, не будем терять времени, воля брата вам известна. Маленькая дрянь отправится на корм Змею. И без церемоний, нам пора ехать.

– И ты мне не подашь руки? – грустно спросила я жениха, звереющего на глазах. – Не будь букой, это же наша с тобой последняя прогулка вдвоем, родной. Пойдем, я так много хотела тебе сказать… Ты выслушаешь и все поймешь. Нам надо быть вместе, любовь моя! Хотя бы прощальный поцелуй…

Он взревел раненным зверем и развернулся на пятках, коротко приказав своему массивному и исполнительному провожатому проследить за церемонией казни. Я обреченно развела руками и тоже повернулась к Катан–го спиной. Со стороны Совета меня продолжали буравить семь пар глаз. Стоящая впереди дама царственным жестом отрядила двоих, самых «блеклых», советников мне в провожатые. Число свидетелей снова сократилось, просто замечательно! Жаль, только, местный культ я не смогу изучить. Спросишь хоть что–то, – и прощай благообразная и безопасная кончина Мейджи.

Путь к водопаду мы проделали вчетвером, отловившие меня парни остались отчитываться перед Советом. Сброс тела в Радужный прошел быстро, в обстановке деловой и не слишком торжественной. Скала, ставшая местом казни, нависала над водопадом, как нос корабля, вознесшегося на гребень девятого вала. Время от времени ее окатывало белой пеной.

Упираться и изображать шок, столбняк и причитания мне оказалось совсем не трудно, но полюбоваться красотами торопливые мерзавцы не дали, – как и собраться с духом. Подтащили к краю и неласково пихнули в спину.

Ма–ма–а…

Грохот потока перекрывал все звуки. Под ногами распахнулась ревущая пучина. Бесславный конец Мейджи для свидетелей был зрелищем нескольких секунд. Тело скрылось в висящем над потоком сплошном облачном мареве брызг, где играли бессчетные радуги, оправдывая название этого природного чуда.

Я мгновенно намокла, оглохла, ослепла и потеряла ощущение верха и низа. Падать в никуда, не ведая, далеко ли дно, осязая – иногда слишком отчетливо – вокруг каменные уступы и острые кромки скал, было мучительно жутко. Дышать в плотном влажном облаке оказалось невозможно. Досчитав до двадцати, нахлебавшись досыта воды пополам с кровью из прокушенной губы, я наконец решила, что всплеск моих сил здесь они уже не заметят. Если они вообще способны что–либо видеть. Видьи, как же! Скорее, слепьи, глухьи – и злыдни – для полного комплекта. Я раскинула руки, крепче вплетая сознание в мир, и влилась в поток, растворяясь, становясь его частью. Страх отступил, ослепление и боль ушли.

И все изменилось.

Я ощутила Змея, сперва вокруг себя, потом внутри, затем мы полетели единым движением, и я осознала его стремление целиком…

…От самого хвоста, выползающего из узкого ледникового ущелья меж льдисто–белых, изрезанных лиловыми морщинами, горных пиков, где небо даже днем густо–фиолетовое, а ночные звезды кажутся огромными, колюче–яркими и такими близкими, только руку протяни.

…Через причудливые извивы могучего потока, век за веком точащего скалы и обнимающего выглаженные до стеклянного блеска валуны.

…Сквозь пещерный мрак неведомых смертным ледяных и каменных тоннелей…

…И до головы, ныряющей в бездонное озеро у подножия горной гряды.

Он пел и хохотал, радуясь освобождению из плена горных теснин. Он ворочался, извивался, петлял, подставлял свою драгоценную чешую солнцу и струился, впитывая тепло, свет, воздух. Он стремился к реке, где мечтал обрести долгожданную встречу с родичами. А потом, влившись в бесконечный караван, совершить совместный путь к морю, напаивая иссушенную землю степей, даруя ей плодородие. Он готовился взлететь над океаном переменчивым облаком и снова смотреть на мир сверху, любуясь его красотой.

Вечный, великий, яростный.

Себя я собрала очень нескоро и с большим трудом, рывками отвоевывая право быть всего лишь крошечной и ничтожной смертной на кромке подгорного обиталища Змея. И живой.

Постепенно осознала, что лежу на прибрежном каменном крошеве. Вечерело, солнце пряталось где–то далеко за скалами, из низин уже сочился тонкими струйками кисельный, вязко–холодный туман.

Очень колко и больно, бок затек. Ползти извиваясь, – глупо.

Почему? Потому что я человек, у меня две ноги, две руки и никаких родственников в океане.

Холодно.

Одежда сильно порвана, сандалии, естественно, куда–то пропали, как и лента из волос.

Ну вот, это уже я, правда, потрепанная. Вывод один: надо быть осмотрительнее. Два таких удара по психике – первый восход и Радужный – для одного дня многовато. Налицо типичный похмельный синдром. Голова гудит растревоженным ульем, мир качается и смазывается. Кстати, как там лицо?

Стеная несколько демонстративно, в основном чтобы услышать свой голос, я приняла почти вертикальное положение и побрела к воде. Каких–то три шага, но меня качало, споткнулась я раз пять, потом ноги подкосились, и тело охотно сгорбилось в сидячее положение. Руки погрузились в мелкую воду и провалились в илистый песок. Глянула в темнеющую гладь озера – да–а–а, похмельем дело не ограничилось.

В водопад упала Мейджа. А возле озера сидела… Как–то надо назвать ту, что сидела у воды с поцарапанной и перепачканной физиономией.

Волосы, едва покрывающие плечи, вымокли, приняв темно–коньячный цвет. Компромисс между моим привычным шоколадным тоном и бледным золотом косы Мейджи? Спасибо, блондинкой я действительно быть не мечтала. Кругловатое лицо осунулось, повзрослело и вытянулось. Брови и ресницы стали угольно–черными. Отдельно я признательна Змею за глаза, очень крупные и выразительные. Вчерашние, блеклые, цвета пыльной золы, сменились глубокими, со сложным слоистым узором оттенков, темно–малахитовыми.

От мыслей о произошедших переменах меня оторвали грубо и неожиданно.

Под лопаткой родилась тупая боль, сменившаяся онемением и вспышкой яростного колющего ужаса. Словно впилась стрела, от которой куда–то вдаль тянулась нить, скручивая тело приступами жгучего страдания, когда ее натягивали слишком сильно. Там, на другом конце нити, умирал человек. Ему могла помочь снавь, и он звал ее. Он умел звать. Не знаю, ощущал он мое присутствие или звал постоянно. Но скоро выясню.

То и дело всхлипывая и падая, когда тело сминала очередная волна чужой боли, я рывками пробиралась на зов, время от времени отклоняясь чуть в сторону от линии движения, останавливаясь и почти рефлекторно выдирая подходящие случаю травы, коренья, побеги. Знание о них пришло прошлой ночью у «моего» озера в сонном мире.

Стемнело, ночь упала безлунная, беззвездная, глухая. Она наливалась густым чернильным сумраком без просветов и полутонов. Звуки гасли где–то за гранью восприятия.

Туман затопил мир блеклой мутью отчаяния, и мне стало очевидно, что продираться сквозь его клубящиеся когтистые клочья невыносимо трудно. Если бы не зов, я давно бы рухнула в изнеможении, не разбирая места.

Болото.

Под ногами все более звучно хлюпало, иногда я проваливалась в мерзкую пузырящуюся грязь почти по пояс. Тогда запах тяжелого, гнилого разложения и смерти накрывал с головой, цепенил, лишая последних сил, не давая вздохнуть, чтобы набрать живительного воздуха.

По позвоночнику поднимался холодной волной застарелый ужас – в этих топях некогда убивали и умирали. Очень многие. Одни – в бою, с оружием в руках, и после боя, когда их без жалости, нарочно медленно и мучительно, добивали победители. Другие – еще более страшно, приносимые в злую жертву неведомым демонам. И еще: тут, под толщей мертвой травы, сгнивших стволов, ворочалась черная злая сила, пробужденная этим ритуалом и терзаемая голодом до сих пор. Она по–прежнему жаждала крови и тянула ко мне цепкие лапы тумана, сковывая движения, высасывая силы.

А там, впереди, умирал человек.

Зов становился все сильнее по мере приближения. Времени оставалось удручающе мало, и я продолжала рваться, брести, ползти, плача от неспособности двигаться быстрее и от боли, сводящей перетруженные мышцы. Наконец, выбравшись из очередного омута, я приостановилась, почти повиснув на корявом низкорослом стволике чахлого деревца. Дышать было мучительно больно, я раскрытым ртом ловила воздух и кашляла, давясь ржаво–маслянистым, ватно–удушливым туманом. Меня вырвало жгучей желчью, и некоторое время пришлось пережидать, сбившись в дрожащий комок у корней того же деревца.

Потом стало чуть легче, я подняла голову.

Туман постепенно таял, отползал к горным подножьям, неохотно подбирая одно щупальце за другим. Не живой, но вполне убийственный, даже сознательно убийственный. Я готова была поклясться, что несколько минут назад он охотился на меня и почти преуспел. Впрочем, почти – это не худший вариант. Тем более второй раз за этот бесконечный день. Я поднялась на ноги и довольно уверенно побрела вперед. Туда, где угадывался темный силуэт убогого строения.

В единственном оконце слабо трепетали отблески почти угасших углей. Там недавно горел очаг. Зов больше не причинял боли.

В руке я по–прежнему сжимала надерганные по дороге травы, вымокшие и грязные до непотребного состояния. Ну, других нет. Да и не травы тут нужны. Просто пока что–то есть в руках, я не чувствовала себя окончательно бесполезной.

До лачужки оставалось несколько шагов, когда я наконец заметила его.

Старик лежал, умостив голову на низенький порог, и смотрел остывающим взглядом сквозь меня на болото. Он звал до последнего. Рядом с правой рукой в землю ткнулся тонкий стилет, залитый кровью. «Сам вскрыл вены», – обожгло меня. И совсем чудовищное: я была уверена, он действовал абсолютно осознанно. Нет, не пытаясь убить себя, но использовал последний страшный путь, чтобы спасти меня. Он знал про туман гораздо больше моего и выбрал единственный способ заставить пойманную закатом в ловушку снавь прорваться через эту мутную стену смерти.

Что за жуткое место! Захотелось выть. Я тихонечко уже поскуливала от дикой несправедливости, достойной покинутого продажного мира, а вовсе не этого, волшебного и светлого, в котором живет Радужный змей. Катан–го с сеструхой здоровее здорового, благостная деревушка трусов мирно спит, а единственный настоящий хороший человек, встреченный мною здесь, коченеет в темной луже собственной крови.

Я упала на колени перед ним, коснулась замершей вены на шее. Жив?! Как раз на грани, уже почти ушел. Эх, длились бы ночи вдвое дольше, – я бы просидела у своего озера вчера достаточно и научилась чему–то стоящему. А так… ну что я могла узнать за один вчерашний короткий сон? Ничего умнее третьей за день смерти давайте вообще уберем предложение не получится. Главное, не успеть испугаться, там и до самокопания с сомнениями недалеко. А времени нет, совсем нет. Я торопливо прижала ладонь к его распоротому запястью и закрыла рану. В глазах потемнело. Пришлось, глупо моргая, ждать, пока в мир вернется хоть толика света.

Вот и ладно.

Ночь за спиной злобно расхохоталась голосом знакомого филина. Рано радуется. Я потащила старика в лачугу, подхватив под руки, отстраненно удивляясь своей способности перемещать тяжелое тело. Уложила в единственной крохотной комнатке у погасшего очага. Дрова, тонкие, узловатые стволики, совсем сухие, были загодя приготовлены в углу. Я сложила домиком несколько и зажгла, уверенно тронув пальцами нижний. Посмотрела недоуменно на руку – надо же, само так получилось. Удачно.

Потом вздохнула порывисто. Стало жутко до оцепенения: тянуть дольше нельзя, или получится, или зря он меня ждал и напрасно собой пожертвовал. Чего стоит ведающая тайное «могучая» снавь, если она не в состоянии помочь даже одному хорошему человеку?

Я легла рядом, сжимая его запястья, и прикрыла глаза. Шеки были мокрые, нос хлюпал, плечи дрожали от усталости. Одно слово, героиня… Дальше надо было, так мне казалось правильным, уйти в состояние, похожее на сон. Получилось сразу, возможно, просто потеряла сознание от усталости.

Помню, что звала его и куда–то спускалась по стертым ступеням, заполированным до ледяной гладкости бесчисленными путниками здесь до меня. Становилось все темнее и холоднее, шаги не порождали ни единого звука. Мои способности ощущать мир слабели, я едва понимала, что такое запахи, потом перестала ощущать ногами пол. Помню его спину, мелькнувшую впереди, на фоне слабого встречного света, который проявлялся по мере спуска. И удивленно взлетевшие кустистые брови, когда он обернулся. А потом мне стало легко и очень спокойно, мир разбился и рухнул невесомыми осколками хрусталя, оставляя растерянное сознание дрейфовать вверх в какой–то окончательной пустоте.

– Ни разу за свою жизнь, а уж я–то пожил и повидал, – ворчливо бормотал глухой голос над ухом, постепенно становясь более внятным, – не встречал такой везучей дуры! Прямо не знаю, какое слово тут ключевое: везучая или дурная… сразу и не скажешь. Ничего не знает – это понятно, ничего не умеет – сразу видно. Но лезет же, лезет как всамделишная… Если б знала и умела, не вывернулась бы, точно. Получается правду говорят: дуракам только и везет. Боги им, болезным, сочувствуют. Выводы напрашиваются… Значит, и мне, старому, умом гордиться не приходится, раз я все еще здесь. Хотя… быть живым дураком лучше, чем мертвым умником, это точно.

Мою голову бережно приподняли, дольше изображать бревно было бессмысленно. Я приоткрыла глаза и попыталась рассмотреть ворчуна. Увидела у самого носа только большую, во весь мир, глиняную плошку, слегка курящуюся травяным паром. Глотать оказалось трудно, но мнением моим никто не поинтересовался. Сначала я ощутила оживающим сознанием теплоту жидкости, потом, увы, и ее вкус. Он оказался невообразимым. Очень давно меня пытались лечить отваром солодки с примесью еще нескольких компонентов. Уникально приторный букет, мерзостный до мычания, и сильно уступающий предложенному теперь. Но это что, настоящее горе – послевкусие. Долгое, стойкое и незабываемое. Тогда удалось отплеваться, сейчас фокус не прошел.

Мерзкое пойло сделало свое дело, все мысли о самочувствии необратимо улетучились. Пару минут спустя я уже сидела, поддерживая себя дрожащими руками, мотая головой и талантливо изображая хомяка по осени: полон рот настоя, щеки до ушей. Ну и не выплюнешь же в доме на пол! Пришлось терпеть и сцеживать в организм по чайной ложке. Фу–у–у! До чего же сладкая жизнь, приторная, на полчаса, не меньше…

В комнатке, которую я вчера не успела рассмотреть, было чисто, светло и неожиданно уютно. Лачуга оказалась вполне добротной избушкой, собранной из неохватных бревен(!), похоже, дубовых, глубоко вросшей в болотистый грунт. Пол наборный, доски ровные, одна к одной, шириной почти по полметра, длиной во всю комнату, чистый и выскобленный до глянца, светло–золотой. Сосна? Ага, дедушка взял и перенес сюда в собранном виде сруб из неведомой лесистой дали. Потому что на болоте такие деревья не растут!

Очаг, пучки пахучих трав под сводом крыши, нехитрая посуда на плоской крышке добротного окованного медью сундука. Где же этот ворчливый покойник? Быстро он приобщился к миру живых, двужильный просто! Я вот, например, полежала бы еще денек–другой тихонечко. А он уже трав наварил и лечит меня, гостью незваную. Прямо никуда не годится, так сказать, битый небитого… Пришлось пересилить себя и потихоньку ползти к порогу. Встать я даже не помышляла. Хороша спасительница, слов нет. Еще сейчас кормить с ложки возьмется или дров принесет. Высокий порог я миновала не сразу и пристроилась отдохнуть у стены, дрожащая, взмокшая от слабости. Кстати, меня, беспамятную, вымыли и переодели в короткие широкие полотняные штаны и такую же безразмерную рубаху. Все серое, застиранное, но прочное и очень приятное телу.

Над болотом клубился утренний туман. Тот самый, что я видела вчера на рассвете сверху, с горной кручи. Оттуда он казался темным и загадочным, хранящим роковые тайны подземелья, а снизу смотрелся совсем иначе, вполне уютно и даже романтично. Солнце уже заступило на дежурство, но брело дозором где–то над облаками, с трудом обозначая себя в слоистой пелене блеклой серебряной монеткой, и уж никак до нас прямыми лучами не дотягивалось. Ничего, распогодит.

А мне хватило и этого. Настроение сразу восстановилось до умиротворенно–радостного. Болото, в конце концов, не хуже гор. Зеленое, пушистое, моховое. Затейливые формы тонких узловатых стволов и валуны в разноцветном нарядном лишайнике, живописно устроившиеся в поле зрения, навевали мысли о японском садике. Стрекозы деловито проверяли бочаги, взвихривая почти истаявший нижний слой тумана. Поверить в то, что несколько часов назад топь едва не подзакусила мною, а тут, в двух шагах, лежал человек, жертвующий собой, чтобы спасти меня, было невозможно. Правда, темное пятно впитавшейся уже крови я сразу нашла взглядом. Значит, не привиделось.

– Ты что тут делаешь, бестолковая? – возмутился хозяин избушки, беззвучно выныривая из–за ее угла. – Лежать тебе полагается пластом, между прочим!

И никакой он не старик, кстати. Стала разглядывать. Под пятьдесят – точно, но крепок телом, статен и легок в движениях. Рост чуть выше среднего, не атлет, но весь плавный, текучий. Опасный боец, наверное. Вон, притащил пару бадеек воды, и не шелохнется она, даже кругов по поверхности нет, хотя шел быстро, а из–за угла вывернулся одним махом. Ставить не торопится, да и дышит легко. Волос странный, пепельный со светлыми прядями, то ли седыми, то ли вылинявшими под солнцем – не поймешь. Бороды и усов нет, загар многолетний, морщинки некрупные, кожа светлее во впадинках. Кажется, будто он только что смеялся, вот лучики у глаз и остались. Сами глаза удивительные – чистые, глубокие, почти черные омутищи с невероятными серебряными стрелками–нитями, разбегающимися от зрачка к радужке.

Живой, слава богу.

Похоже, я высказала последнюю мысль вслух, потому что он рассмеялся, наконец поставил ведра и присел на корточки рядом, и все это – одним мягким движением. Тот еще дедуля!

– Ты вроде тоже руку к этому приложила, а?

– Вы полагаете…

– Ты тут мне не выкай! Ни одна снавь еще не набиралась наглости мне выкать, а эта – пожалуйста! И кто тебя учил на тот свет ночью посреди болота, черным мором затопленного, таскаться… Любопытно узнать, ведь голову паршивцу отвинтить бы следовало. – Он разом посерьезнел. – Интересно, кто вообще мог тебя найти и провести через посвящение. Я думал, никого уже нет, и много поколений. Когда Радужный запел, себе не поверил, решил, с ума схожу, вот и чуется то, о чем давно вспоминать себе заказал. Ладно, пошли в дом, отвару попьешь и поговорим. Разговор будет у нас длинный, как я понимаю.

– Может, обойдемся без отвара? – слабо понадеялась я – Так во всем сознаюсь, честное слово! И, кстати, лучше я тут посижу. Солнышко сегодня красиво играет.

Он хмыкнул понимающе, скрылся на минуту в доме и вернулся с той же плошкой. Опять густо парящей и полной до краев. Запах этой дивной травки я вовек не перепутаю с другим! Мертвых поднимает. Пришлось решительно пить, давясь приторным вкусом и глотая целебную гадость поперек возражений организма. Болотный житель смотрел на дело своих рук с явным удовольствием. Наверное, давилась я и впрямь забавно. Наконец зелье кончилось. Мне снова была предложена та же плошка, уже с водой для запивания и умывания. Хорошо тут все–таки! Вода ледяная и вкусная сказочно. Я повозилась, уютно устраиваясь, и вопросительно посмотрела на присевшего рядом хозяина:

– Я начинаю? Моя история наверняка короче выйдет…

Он кивнул. Наконец–то у меня есть собеседник! Я вдруг поняла, что события последних суток буквально распирают меня, и стала торопливо выплескивать информацию на благодарного слушателя. Вот выскажусь – и потребую объяснений. А то надо ж, какие умные, «три вопроса». Какие там три, их уже несчетно накопилось!

Он слушал замечательно, заинтересованно, внимательно, ничего не упуская.

Я начала с краткого сумбурного описания своего мира и проблем той жизни, хотя отсюда сегодня они выглядели мелкими, полузабытыми и чужими. Невероятно, но позавчера я ими жила. Дура! Он в точку попал. Увольнение я считала концом света, одиночество – трагедией, плохую погоду – поводом для слез. Две беды из трех, если честно, вообще сугубо потенциальные. Про погоду тоже стыдно вспомнить. Нормальная была погода, бодрая – мокрый снег, ветерок. Тоже мне, поводы для паники!

А вот оказалось, что и ступени, ведущие вниз, это не всегда последнее воспоминание жизни…

Внимание своего единственного слушателя я ощущала буквально кожей, как и растущее по мере моего повествования удивление. Он не перебивал, он целиком верил мне, и при том выглядел все более растерянным. Наконец я добралась до финала.

– Получается, вчера я трижды была рядом с последней чертой. Но осталась с этой стороны, что не может не радовать. Видно, мир меня не хочет отпускать, уж не знаю, чем заслужила. Наверное, аванс. Тут удивительно хорошо. – Я потянулась и пересела поудобнее, поджав ноги. – Я до странности активно не хочу назад, но очень не прочь еще раз повидать Мейджу. Без моих знаний о том мире она пропадет. Компьютеры, Интернет, телефоны, автомобили… Тяжело ей будет. Даже слов подходящих нет. Профессии тоже. И еще, мне в этом мире надо какое–то имя завести, старое оставлять не вижу смысла. Было, правда, у меня второе – для подписи работ, еще детское, Ника. Так, пожалуй, и зови, пока не разберемся.

– Ника – вполне нормальное имя, – кивнул он серьезно. – Правда, здесь тоже принято иметь для посторонних второе. Что–нибудь придумаем. Что ж, рассказывать мне придется долго. Дольше, чем думал, с самого начала.

Полное мое имя очень длинное и на современном языке не слишком ладно произносится, примерно как Аэртоэльверриан. Обычно сокращается по–любому – Арт, Альв, Вэрри, Риан… Впрочем, уже давно некому звать меня по имени. Все дорогие моему сердцу ушли по тем стертым ступеням, и следы их остыли. А я по–прежнему здесь, хоть и думал еще вчера, что поводов оставаться в мире больше нет. Я хранитель памяти, которая стала никому не нужной, кроме тебя. Ты со своими вопросами упала как раз по адресу, девочка. Я вижу в этом добрый знак, впервые с тех страшных времен, когда мир сотрясся в агонии, распадаясь под натиском сокрушительного зла.

Слушай.

Наш Релат – мир удивительный и прекрасный. Здесь почти не было войн. По крайней мере таких, когда вымирают народы и земля горит под ногами. Природа добра. Урожаи обильны, травы целебны, леса полны дичи. А если пришла большая беда, достаточно позвать снавь. Может, и не избавит от напасти вовсе, но смягчит удар. Снави рождались в этой земле всегда, чаще женщины, но не обязательно. С раннего детства они видели сны – цветные, яркие, в которых сознательно жили и играли, меняя ткань мира сновидений. Таких рождалось немного, один ребенок на сто, а то и реже, способен на игру. И еще, сны обычно уходят, когда малыш вырастает. Способность жить в ночной реальности сохранял хорошо если один подросток из сотни одаренных крох. Вот за ними в свое время приходили старшие и проводили юных через посвящение. Которое одних делало видьями, а других – обычными людьми. Ну разве немного более чуткими и везучими и, чаще всего, проживающими долгую и спокойную жизнь.

Нет никакой возможности заранее узнать, кто обретет и сохранит дар. Нельзя его унаследовать, передать, разбудить. Зато утратить можно, как и отказаться сознательно. Да и, честно говоря, многие ли захотят обладать силой, которая требует жить для других, не зная дома и покоя…

Я всегда полагал, что дело не в природных талантах, а в человеке, в его выборе. Сохранит ребенок, взрослея, способность по–детски радоваться миру, не примет зла, сумеет чувствовать чужую боль как свою и захочет помогать незнакомым людям, не требуя награды, – будет снавью. Захочет жить только для себя, изломает душу гордыней и жадностью, – перестанет видеть сокрытое. Может, я и был почти прав. До определенного времени.

Пока две сотни и еще двенадцать лет назад в мир не пришли братья.

Это были близнецы, и дали им одно имя на двоих, как принято. Атирас–го и Атирас–жи. Го – значит старший. Хоть и разница–то у них – минут в пять, а для наследования и меньшего довольно. Они родились в княжеском роду Карн, что правит здесь, столица в десяти днях пути на зимний закат. Атирас–го был объявлен наследником рода и трона. Жи рос слабеньким и болезненным, брат его всегда защищал, оберегал, очень гордился тем, что способности хилого пацаненка с годами растут.

Искать снавь для посвящения брата поехал сам Атирас–го. Искать вовсе не обязательно, но младший попросил… Он вообще рос робким и многого ждал от окружающих. Особенно – от любимого старшего брата. А просил он потому, что с некоторых пор видел сны все реже. Потеряв дар, он страшился утратить братскую любовь и уважение. Терзался, видимо, страшно. А тут еще смерть матери, нелепый несчастный случай на княжеской охоте. Мальчик таял на глазах, и старший брат готов был звезду с неба снять, лишь бы Жи, младший, стал прежним и опять улыбался. Вот и поддался на уговоры, уехал в дождливый, слякотный предзимний день.

Не лучшее время для странствий.

Го направился к подножию Радужного. Достигнув этих мест, разузнал, что в Красной степи беда, кочевники позвали снавь. Тогда княжич решил догнать ее и поехал берегом, спускаясь по течению Рельвы, которая петлями уходит на юго–восток, минуя серебряную ковыльную равнину арагов, в Красную степь кочевников илла, что раскинулась вокруг внутреннего Золотого моря. Оно пресное, давало воду степи, и люди не знали засух. Дальше Рельва неспешно и широко (берегов с середины не видать) струилась к океану, там земли пыльные, горячие, много песков. Так было… ну да ладно, вернемся к братьям.

Итак, Атирас–го был вежливым юношей, к тому же он торопился обрадовать брата, потому и решил сам поехать за снавью, а не посылать гонца – слишком вышло бы по–княжески формально и долго. Он вступил на земли арагов, даже не уточнив, какая беда так обеспокоила кочевников.

Две сотни лет назад черным мором звали болезнь скота и людей. Снави обычно отделяли зараженный скот и требовали его сжигать. А людей лечили. Правда, спасти удавалось не всех. Когда больной впадал в сонное лихорадочное забытье, шансов почти не оставалось. В общем, дело давнее и темное. Почему Атирас–го сунулся туда, где сожгли скот? Похоже, хотел сократить дорогу и не встретил дозоров, или он просто заплутал в незнакомой степи, где одно место неотличимо похоже на другое для неопытного путника. К тому же, возможно, ехал ночью и не обратил внимания на колья с черными полотнами…

Когда его привезли к снави, было уже почти поздно.

Сиртэ я хорошо знал, она всегда боролась до последнего. Отчаянная девочка, совсем молоденькая, очень талантливая, очень упрямая, совершенно не признающая поражений. Если кто и мог помочь, то как раз она… Беда, что снавь, увы, была бесконечно вымотана. Черный мор – не шутка.

Шанс оставался всего один. Перелить княжичу жалкий остаток силы, чтоб продержался сколько можно, и везти его к Радужному. Здесь место уникальное, могучее, словно созданное для слияния снави с миром. Только здесь можно пройти второе посвящение. У подножья Змея был тогда древний алтарь. Теперь он затоплен.

А тогда…

Здесь их встретил Атирас–жи, он почуял, что с братом беда. Правда, во всем обвинял не себя, подбившего старшего на бессмысленную поездку, а всех вокруг. Более иных Сиртэ, потом уж и глобально, соседей Карна, – арагов и илла. Еще он потребовал своего участия в обряде. Говорил, что у него яркий дар, он нужен брату, и если тот все–таки уйдет, то без старшего ему не жить.

Почему Сиртэ уступила уговорам, не ведаю.

Может, приняла на себя бессмысленные обвинения. Или рассчитывала всерьез на то, что Го вернется ради брата. Наконец, не смогла отказать им в последней встрече, потому что шансов уже не осталось никаких…

Причину нам не узнать.

Зато известно достаточно точно, к чему привели уговоры младшего княжича. Она не только позволила Жи присутствовать, но и дала светоч. Фактически поделилась своими душой и даром, заключенными в тонкую защитную оболочку, – чтобы не сожгли юношу. Так, поверь, делать нельзя, и она–то знала о запрете, но все сошлось роковым образом. Рядом никого старших не оказалось, я тоже был в отъезде.

То, что случилось дальше, вообще, кажется, не могло произойти.

Жи и Сиртэ спустились по ступеням. Ты вчера была там. На грани света и тени они звали Го, но безответно. Одним богам известно, что стало потом. Точно скажу одно: Жи вернулся назад безумным, Сиртэ не вернулась вовсе. Он выпил ее душу досуха. Тело маленькой илла рассыпалось пеплом. Останки брата Жи доставил в столицу и там устроил мрачные и торжественные похороны, а на свежей могиле дал страшную и невозвратную клятву не просто уничтожить всех повинных в гибели Атираса–го, наследного князя рода Карн, но сделать жизнь немногих выживших земным адом, лишить их всего, что было дорого. Мол, у него после смерти брата ничего не осталось, почему тогда и другим не страдать? Все виновные – это араги, илла и прошедшие посвящение одаренные, то есть снави…

Слова падали монотонно. Было видно, какой болью даются они Риану. Иногда он надолго замолкал и безнадежно смотрел на Змея, струящегося с гор. Словно искал поддержки. Таким был Радужный и две сотни лет назад – радостным, прекрасным, живым. Только он и остался от прежнего мира. Он и Риан… Сколько же лет, вернее, веков, загадочному хранителю? Друзья уходят по ступеням, а он по–прежнему здесь, на пороге, один. Живая память. И боль.

Я не сомневалась – он помнит их всех не только по именам, помнит до последнего слова, жеста, душевного порыва. Помнит детьми, беззаботными подростками, одолевающими беды юными героями, счастливыми родителями, усталыми путниками, умудренными жизнью стариками…

– Пока одни уходили, а другие приходили, было легче? – спросила я почти нечаянно.

– Когда ушла последняя снавь, я умер, – тихо ответил он. – За гранью жизни им память не нужна. Она всегда для тех, кто здесь, в мире. Я учил, выслушивал, утешал, лечил, мирил, ругал, кормил, рассказывал сказки, спорил… Поколения сменялись, но продолжалась жизнь. А последние сто девяносто семь лет я молчал.

– Ты был всегда?

– Нет, вот ужас–то, как можно такое подумать! – он чуть усмехнулся. – Просто давно. Мы, долгожители айри, в мир людей почти не ходим. Только хранитель живет здесь, да еще его ученик, когда приходит пора сменяться и находится новый хранитель. Мы живем рядом, высоко в горах Змеиного кряжа. Правда, люди туда не могут попасть. Даже снави. Так устроен мир, мы очень разные.

Я набрала воздуха в грудь и рассказала ему про эльфов. Риан тут же гордо продемонстрировал свои уши – совершенно нормальные, человечьи. Потом запретил мне называть его Альвом и наотрез отказался петь. Голос, мол, это не самое сильное из его качеств. А еще открестился от магии. Нет, Релат – мир обыкновенный, страшных ведьм (кто такие?) и могучих магов–волхвов (ну что за детские сказки, Ника!) тут не водится. Колдовских источников, волшебных палочек, единорогов – тоже нет. И без того интересно живут.

Странный… И все же… что–то такое в нем чувствуется определенно эльфийское. Хотя бы этот живой внутренний свет и бесконечная доброта.

Радуясь возможности ненадолго уйти от страшной истории, которую мне еще предстояло дослушать, а ему – дорассказать, мы деловито перебрали прочие признаки толкового эльфа. С долей раздражения Риан признал, что из лука люди стрелять не умеют по определению, видят плохо, гибкостью не обладают. Потом мы неосторожно затронули тему врачевания ран и живучести. С чем и вернулись к истории рода Карн.

– Как один безумец мог разрушить жизнь целых народов? – я недоверчиво пожала плечами. – Он же утратил дар. Не мог не утратить!

– Именно. Увы, произошедшее в значительной мере вина, а точнее, ошибка Сиртэ. Снавь отдала ему светоч души, из которого безумец сотворил то, чем владеют все его последователи, видьи огня, названные по избранной Жи для покорения стихии. Это сейчас их так кличут… Раньше именовали Обугленными и еще Окаянными. Он научился выпивать силу снави против ее воли, а потом научил других. Дальше – хуже. Обнаружилось, что, не получая долго поддержки от чужого дара, Окаянный стремительно слабеет. К тому же взятую без спроса силу крайне трудно контролировать в присутствии яростной и неукротимой первозданной огненной стихии – солнца.Обугленными их прозвали, когда несколько учеников под полуденным солнцем буквально сгорели после казни снавей, не совладав с украденным даром. С тех пор они надежно прячутся от прямых лучей и стараются ясным днем не бывать на улице. Но, вернемся к истории, как это ни тяжело.

Гибель Сиртэ для мира не прошла бесследно.

В горах разразились чудовищные ураганные ливни. Сползли селевые потоки, накрывая деревни на склонах. За Золотым морем, у границы песков, наступила затяжная сушь. Всем было чем заняться. Близ Радужного, как назло, не прошла дорога ни одной снави, я сам уехал к айри, были срочные дела. Почти год никто не знал о страшной смерти на алтаре. Мир вокруг Окаянного словно оглох и ослеп.

За это время Атирас–жи принял княжество под свою руку после внезапной и очень своевременной, если вдуматься, кончины дяди. Пригласил в столицу одаренных детей, повелев искать их по всей стране. Одни стали его учениками, все добровольно. Обиженные. Он соблазнял их властью, славой, силой, лестью… и запугивал…и чего только не обещал. Другие погибли, напоив силой окаянных. Им никто ничего не обещал.

Когда все выяснилось, князя попытались вразумить, даже вылечить. Никто не мог представить, сколь холодным и логичным окажется безумие, а точнее бессердечие. Душа сгорела, а мозг работал. С каждой жертвой сила его росла. Сила, не способная вызвать дождь, остановить наводнение, вылечить лес, очистить реку, спасти умирающего человека.

Зато отменно приспособленная для боя и разрушения.

Бесполезно был потерян год в неведении, следующий прошел так же бессмысленно. Лишь к исходу третьей зимы удалось осознать всю тяжесть происходящего. Но было уже поздно.

С двух сторон, с востока и юго–востока, огненные рвы отгородили земли рода Карн от мира степи. Остался лишь узкий проход близ Радужного. Здесь последних снавей ждал Атирас–жи, успевший подготовить немало окаянных и собрать армию Карна. Все было кончено за несколько дней.

От древних лесов шумевшего здесь некогда Утреннего бора остались только обгоревшие стволы. Последних пленных снавей собрали на том самом алтаре, с которого все началось, некогда воздвигнутом для спасения жизни тяжело больных. Выкачивая их дар, князь совершил страшное: обрушил горы на юго–восточном выходе из ущелья, перегородив русло Рельвы и расплавил камень западного склона, открывая новую дорогу воде. Подножье гор стало гнилым болотом, где поселился черный мор – вызванный силой окаянных дух болезни, вечно жаждущий новых жертв. Ни одна снавь, даже если бы и уцелела хоть единая, не смогла бы пройти высшее посвящение, слившись с Радужным. Первая же ночь внизу стала бы для нее последней. Ты знаешь сама, как это выглядит…

Дальше все рушилось уже необратимо.

Рельва исчезла, бурные воды потекли в Карн, едва не смыв столицу, заранее заслоненную дамбой, а степь познала страшную и нескончаемую засуху. Золотое море исчезло – на его месте теперь мертвое потрескавшееся дно. Сплошная запекшаяся корка. Это произошло за неполных десять лет!

Илла вымирали стремительно, араги оказались прижаты к горам, где осталось хоть сколько–то воды. И тогда этот демон объявил, что даст степи напиться – немного, но достаточно для наполнения широкого каменного желоба, который спекут из песка окаянные по старому речному руслу. Правда, придется поклониться Карну. Араги и илла признают себя вечными данниками и будут ежегодно платить за право выжить.

Многие считали, что лучше смерть. Были бои, похожие скорее на резню: сытые и сильные наемники Карна против гибнущих от жажды и голода скелетов – илла и арагов, едва стоящих на ногах…

Оставшимся в живых довелось завидовать мертвым, что и обещал Жи. Как объяснить детям, что есть нечего и, еще страшнее, пить тоже, что гордость дороже жизни близких? Выбора у них не осталось.

Раз в год, под осень, из Карна прибывает отряд смотрителей. Они проезжают по всем поселениям, клеймят «правом на воду» новорожденных и отбирают каждого третьего из достигших оговоренного возраста в этот год. То есть восемнадцати. Отобранных сбивают в стада, как скот, и ведут на рынки. Обычно в Карн пригоняют три каравана: лучший товар в столицу, и два – в пограничные со степью крупные города.

Две сотни лет назад этот мир не знал, что такое рабство…

Я сидела, болезненно щурясь на яркое солнце, прошедшее зенит и склоняющееся теперь к макушке Радужного, отчего блики в чешуе змеиного хвоста стали нестерпимо обжигающими. День выдался ясный и жаркий, но меня отчетливо знобило. Мир грез, где я впервые узнала, что существует жизнь без страха, что смерть – не конец, что радость может наполнять каждый день, мир, который я сразу же признала своим родным, погибал, раздавленный прихотью бездушного ничтожества. Умирал, потому что сказанным изменения не ограничились. Я, снавь, это знала лучше чем кто другой. Я чувствовала кожей, своими нервами, вплетенными в ткань мира, как в морях бушевали штормы, а на севере за зиму ни дня не видели солнца. Ощущала подобные нарывам гнилые топи в загорье и иссохшее серое пепелище на месте старых болот, рождавших некогда полноводные реки. В Карне, пострадавшем менее всего, год от года скудела земля. Далекие острова на западе, за кромкой океанского берега, который уже десяток лет не знал толковых уловов рыбы, а пустыни заморского юга наступали на изобильное побережье, слизывая огненным языком виноградники и оливковые рощи. Неукротимое зло взимало плату со всех, правых и виноватых, а список счетов был необозримо длинным.

Я закрыла ладонями лицо и сжалась в комок. Стало как в прошлой жизни привычно одиноко и пусто, словно мир выцвел.

«Паникерша глупая!» – злобно одернув себя, я выпрямилась. Фирменный приступ отчаяния организовала: пожалейте меня, люди добрые… Им, между прочим, самим помощь нужна. А я, кстати, самая везучая дуреха этого мира, и к тому же – снавь. Панику можно немножко отложить. Вот припрет как следует, тогда поплачу от души, припомню и этот повод. Если сочту стоящим к тому времени.

– Риан, ты остался здесь в надежде дождаться выживших? – постепенно справляясь с дрожью в голосе спросила я – Не вернулся к своим, в горы?

– Остался. Моя жизнь вообще–то должна была закончиться тогда, когда здесь принимали последний бой друзья. Меня обманом отправили на север, за надуманной помощью. Далеко. В край вечных льдов. Когда они умирали, я все чувствовал, это моя способность, но был страшно далеко, – выдохнул он сквозь зубы. – Потом вернулся, так быстро как только смог. И все равно безнадежно поздно, даже для нормальных похорон. Дом уцелел, это последнее проявление дара снавей прошлого. Они укрыли его от напастей и чужих недобрых глаз, от всей души для меня постарались. Я добрался и увидел его совсем не изменившимся, хотя здесь шли ужасные бои, применялась огненная сила окаянных, а потом бушевали взбесившиеся воды умирающей Рельвы. Я приехал на затопленное пепелище. Ждать было некого. Только уйти, значило похоронить их еще раз, и я не смог. Оказывается, все же не зря. Вот смотрю на тебя и думаю: как ты могла вообще тут у нас случиться? Зеркало, руны, какой–то непонятный кот… Нелепость на нелепости, случайности так ловко подобрались одна к одной. И вылепилось чудо, то есть – вылупилось. Два дня знаешь о своем даре, и прошла оба посвящения. При том, что сделать это без проводника невозможно, уж поверь старому хранителю памяти.

– У меня был проводник, и хотелось бы знать хотя бы в общих чертах, где теперь носит этого хвостатого интригана! – пожала я плечами и добавила, хмыкая от зрелища охватившего Риана столбняка: – Кот. Зверь домашний, небольшой, вот такого роста, родич рыси, барса, леопарда… кто тут у вас водится еще? А, камышовый дикий кот. Наглый деспот, серо–полосатый, вечно голодный, самовлюбленный мой Ероха. Он всегда встречал меня в том мире у двери и прыгнул к зеркалу. А потом я видела его во сне, он и проводил к месту назначения, ну, где я три дурацких вопроса задала.

– Котов домашних тут нет, – осторожно заметил Риан. – Хотя если подумать, вроде я слышал о таких, их держат в домах на далеком юге за пустынями Обикат, а прочие перечисленные, пожалуйста, все в наличии. Только они не могут провести в мир живых снов. Они обычные дикие животные, хищники.

– А у нас кошки почитались в древности богами, – обиделась я за Ерофея, – считается, что они видят недоступное людям и живут в двух мирах. И вообще, кто же ловит мышей и крыс? Их не может не быть.

– Возразить не могу, хоть и не верю, – буркнул Риан, а потом пояснил: – Мыши, конечно, есть, их ловят ежи, хорьки, совы. Трудно отрицать тот факт, что ты здесь, такая какая есть, а быть подобного категорически не может!

– Очень странно, что именно я, – пришлось признать очевидное, – Не герой, не боец, совсем обычный человек. Кто меня сюда пригласил? И выбрал.

– Сложно сказать, – он слегка замялся, то ли пытаясь смягчить ответ, то ли недоговаривая. – Ты была готова сменить мир, там ничего не держало, ты способна воспринять посвящение, что уже огромная редкость. Вы с Мейджей оказались совместимы, если можно так сказать, – по своим устремлениям, по времени, по обстоятельствам. Одним богам известно, что еще сработало. Ладно. Вставай, пошли в дом. Отвар пить пора.

Ой, как я пожалела об отложенной истерике! Могла бы еще в обморок своевременно хлопнуться, откосила бы от его фирменного «сладкого яда». Теперь вот даже настоящей заботы не дождешься, встал и ушел в дом. Нет чтоб руку протянуть мне, страдалице горемычной, израненной. Потом я вдруг вспомнила, кто вчера был изранен и при каких обстоятельствах. Пришлось смущенно подниматься, отдирая спину от стены, и брести следом.

– Риан, а как ты себя чувствуешь? – запоздало проявила я заботу, переползая порог. В висках от малейшего движения гудело и грохотало. – Все–таки рана была очень неприятная, а ты с ведрами носишься.

– Прекрасно, – недоуменно повел плечами хозяин избушки. – Ты ж своей силы не знаешь, использовать толком не умеешь, выплеснула на меня все что было. А было много, даже чудовищно много. Глядишь, еще и помолодею. А вот тебе теперь отлеживаться и отлеживаться. Мой опыт общения с вашим племенем говорит в полный голос, что это весьма удачный вариант. Ведь поднимешься на ноги – и пойдешь спасать мир. Тут целое болото затопленными спасателями завалено. Сначала идут, что характерно, а потом думают. В следующей жизни, наверное. Поэтому лежи тихо и слушай меня, мудрого старого айри. Я еще не совсем бесполезный для тебя источник информации.

– Так уж и старого! Я пока никого спасать не рвусь, осторожная потому что и робкая от природы, – возразила я искренне. – Вообще разве я могу так вот, без сандалий?

– Да, – серьезно кивнул этот бессовестный долгожитель, хотя в глазах его живым серебром плескалось веселье. – Босиком никак не спасешь. Вот если в хороших сандалиях… принципиально другое дело. Это сразу какой страх непомерный для врагов! Настойчика попей, босоногая. Кстати, снави почти не нуждаются в пище, как ты уже, полагаю, заметила. Особенно прошедшие второе посвящение. И от климата мало зависят. Ты ведь ночью не замерзла, хотя было очень прохладно для лета. Воду любят чистую, лучше родниковую, травки–салатики. А мясо совсем никак. Плохо вам от него.

Я обреченно выпила горячий состав. Готова поклясться, он дал мне миску больше прежней раза в два, а в отвар подмешал нечто окончательно тошнотворное. Как его терпели все прежние поколения? Тут и без врагов от непомерных забот загнешься. Украсил день новой ценной информацией: шашлыки, значит, отменяются пожизненно. Ладно, денег все одно нет, отсутствие забот о пропитании должно радовать. Увы, пока только наводит на размышления. Я, в общем, не шалава какая–то, но приятно знать заранее, чего еще меня лишили в обмен на дар.

– А вино? – этот вопрос меня почему–то обеспокоил прежде других. – Хорошее, сухое, желательно белое, можно?

– Где ж я тебе его среди болота нацежу? – развел руками вредный эльф. – Но вообще можно. Не надувай щеки, торопыга. Все можно. Замуж там, детей, морду кому набить, – это пожалуйста. Но только по любви, без обмана и от души.

– Не умею бить морды, даже по любви и без обмана, – сердито сообщила я. – У нас там в целом спокойно. Я же дизайнер, применительно к вашему миру, специализируюсь на рисовании вывесок, узоров, винных этикеток. Кстати, завтра должна была сдать заказ. Эта дубина Мейджа клиента потеряет и останется без денег. Да она вообще из квартиры не выберется! А какие пропадают этикетки… и перспективы. Мне, то есть ей теперь, обещали помимо денег ящик вина в качестве премии.

– Завтра займемся бедами Мейджи, – пообещал Риан, – а сейчас пора спать. Ложись, укройся поуютнее, и дай мне руку. Скоро баиньки, я травки хорошие подобрал…

Голос сошел на ехидный шепот и стал удаляться. Ну что за интриган! Опоил сонным зельем, так хоть подобрал бы чего повкуснее. Завтра скажу ему, что при таком поведении я уйду спасать мир и без сандалий, лишь бы оказаться подальше от этого пропагандиста здорового образа жизни.

Я завозилась, устраиваясь поудобнее. Ну куда я пойду? Пропадет он без меня, второй раз оставлять Риана одного совсем не дело. Вот еще забота… Сон обнял больную гудящую голову и бережно ее погладил, сгоняя усталость и суетные мысли.

Наконец–то и моя родная полянка у озера. Тишина, благодать… я возмущенно задохнулась и всплеснула руками: Риан меня и во сне не оставил, выбравшись из зарослей ивняка чуть поодаль и приветливо помахав в ответ.

– Я же сказал, дай руку. У нас здесь куча дел, кроме того, хотелось глянуть, что за место ты соткала. Видел самые разные – величественные, волшебные, сказочные. У тебя просто уютно. Ты, кстати, ничего тут не подбирала, не находила?

– Жемчуг, – буркнула я, уже вполне примирившись с компанией, – ма–а–ленький и очень красивый. Вот.

Я сразу нащупала крошечное переливчатое зернышко там, куда положила на хранение, в самом маленьком, закрытом на молнию, карманчике коротких застиранных джинсов. А в чем еще я могла быть? Это же мой сон, мой пруд и мой лес! Соответственно – любимые старые штаны, удобные, со всеми знакомыми карманами и потертостями, плюс клетчатая рубашка, завязанная на животе узлом. И опять босиком. Это уже система…

Риан осторожно принял мою находку, ставшую у него на ладони полупрозрачной и похожей на крошечную каплю росы. Рассмотрел без тени удивления, словно знал заранее, что увидит, и почти нехотя вернул. Он был приметно взволнован, а еще как будто расстроен и обнадежен одновременно.

– Иногда мир дарит снави нечто, но смысл подарка может долго оставаться неясным, однако, в конце концов, находит свое предназначение. Особое. Интересно, что ЭТО даст тебе? Дар очень редкий, ценный и неоднозначный, – он еще раз мельком изучил мой скудный наряд, явно стремясь сменить тему. – Ты действительно не владеешь оружием, раз в своем мире не носишь даже кинжал.

– Здесь–то зачем? – опешила я, и усевшись, довольно промурлыкала: – Тут у меня уют, тишина, на востоке (я не ходила, но знаю) на опушке яблони и небольшая вишенка. К закату ближе цветные клены, бересклет, падуб. Севернее кедры, – воздух чувствуешь какой терпкий? Смола за день вытопилась, а ветерок оттуда. За холмом несколько очень старых дубов. Есть тут олени, лисы, волки, медведь – ну все как положено. Только меня никто не тронет, это действительно мой мирок.

– Оружие носят во снах те, кто с детства привык к нему в яви, – вздохнул знающий все Риан. – Не из чувства опасности, а потому что всегда под рукой. Ну вот зачем тебе такая куча карманов, застежки мудреные? Просто привычно, удобно. Так и с кинжалом. В большом мире он тебе будет не без пользы. Я уверен, я старый и довольно опытный путешественник. К тому же я хочу тебя научить передавать, что ты знаешь, другим. Например Мейдже. Ты и сама научишься, но возможно не так скоро, а времени нет. Смотри.

Риан сел, удобно откинулся на мебельно–изогнутый ствол старинной ивы и умостил раскрытые ладони на коленях. Посидел так с полминуты, разглядывая, видимо, свою бесконечно длинную линию жизни на правой руке, потом аккуратно повел указательным пальцем левой по этой линии, постепенно закручивая движение против часовой стрелки. Через два–три оборота под пальцем возникла призрачная пуховая нить, тонкая и туманно–размытая. Он ловко подцепил ее, скрутил, помогая большим пальцем, и потянул к себе, как обычную пряжу из кудели.

Я тихонько охнула и придвинулась, восторженно изучая чудо. Он, видите ли, не снавь, он мирный библиотекарь, состоящий при архиве. Типичный эльф…

Пока я удивлялась, он все крутил и тянул нить, которая уже лежала на росистой траве у ног петлями, тонкая и легкая, как невесомая паутинка. Мое сонное сознание словно ныряло в туманную пряжу, стоило к ней приглядеться попристальнее. В нити я отчетливо ощущала его опыт, и, чуть меняя угол зрения, различала то взблеск меча, то короткое движение пальцев, спускающих тетиву, то странно замедленный, почти балетный, прыжок–уклон. Убедившись, что дело не быстрое, я перестала пялиться и, поднявшись, побрела к северной лощине. Мои планы были глупее глупого. Но, поскольку это сон, пусть и необычный, сознание не думало возражать. Вот схожу быстренько, благо Риан занят, а то пока объяснишь, куда и зачем, сама последние остатки надежды растеряешь.

Раздвинув гибкий водопад молодых побегов серебристой плакучей ивы, я покинула влажный берег пруда. Впереди, перламутрово подсвеченные почти полной луной и укутанные легкой шалью тумана, зашелестели березы с любимой картины Куинджи. Хорошо–то как! Я миновала рощу, прибавила шаг и выбежала на луг, лаская ладонью головки высоких сонных ромашек. Где–то здесь, почти наверняка. Лучшее место для мышкования.

– Ероха? – неуверенно окликнула я невидимый призрак, миг назад взвихривший струи тумана у края лощины.

Это был он.

Издав победный вопль, мой полосатый охотник подпрыгнул на метр с лишним, сверкнул холодным фосфором подсвеченных луной глаз, извернулся и метнулся на крупную добычу. Повиснув на хозяйкином бедре, ловко обхватил ногу всеми четырьмя мягкими лапами и для верности чувствительно прикусил кожу. Я пошатнулась – все восемь килограммов очень живого веса плюс полкило росы, собранной с поляны на длинный густой мех. Мокрый до самой спины, едва устроившись на руках, принялся музыкально жаловаться на свое горькое одиночество и нервно вылизывать лапы.

Когда мы вернулись к озеру, Риан, по счастью, уже смотал нить в компактный клубочек и несколько раздраженно поджидал нерадивую снавь, пропустившую урок. Представляю, что сотворил бы с его ценным опытом, расположившимся заманчивыми петлями на траве, мой хулиган. Который, кстати, тут же и был представлен.

– Вот он, Ероха. Как видишь, существует, ловит призрачных мышей и вполне счастлив. Кстати, давай я тебе – кота, а ты мне – клубок. Иначе опыт размотает он, будет у нас первый на два мира кот–ниндзя, – я поймала во взгляде собеседника недоумение и пояснила: – Это такие неуловимые и непобедимые ночные бойцы.

Риан не ответил. Сунул мне не глядя клубок и принял возбужденно поющего Ерофея. Видимо, поверить скопом в колдунов, ниндзя и автомобили было проще, чем в живого кота, нагло бродящего по хозяйским снам.

Дальнейшее меня просто доконало. Серый предатель млел и урчал, что вообще для него крайне нетипично, особенно с посторонними. Риан ласково лепетал что–то вопросительно–восхищенное и несуразное про «какие у нас мягкие лапки, ясные глазки, белые зубки, чуткие ушки».

В знак никем не замеченного протеста я удалилась на другой берег, обогнув озеро по мелкой воде, еще хранящей следы дневного тепла у поверхности. Пристроилась на коряге и взялась за клубок. Больно мне они оба нужны! Сама разберусь. Клубки – это по женской части. Где кончик? Сейчас мы его осторожненько…

Подцепила хвостик нити ногтем указательного пальца правой руки и легонько потянула, ожидая от ленивого подсознания подсказки. Нить колыхнулась и уткнулась в кожу, словно ощупывая ее. Потом чуть дрогнула и стала раскручиваться почти прозрачной спиралью, одновременно наматываясь на палец, слой за слоем. Клубок на левой ладони дернулся и провернулся. Все пошло, вроде, правильно. Я зевнула и поудобнее устроилась спиной в развилке коряги. Глаза слипались. Значит, скоро я проснусь, вот странный мир!

– Ну не топайте, слоны бессовестные! Изуверы–ы, – простонала я, отчетливо понимая: это мужской заговор, и они меня точно изведут.

Дело уже спорилось.

Голова не просто болела, это слово ничего не описывает из гаммы моих ощущений. Она разрывалась, мозг мутно шевелился, как дикобраз в логове, проткнувший череп своими ядовитыми иглами. Глаза опухли и не открывались, рот был полон желчью, спину свела судорога. Отравили?

Вроде вчера вина у Риана не нашлось, тем более столько. Я бы запомнила. Хотя нет, помнит он. Я только болю. Вся.

– От глупости ничем не лечат, – заявил знакомый голос без малейшего намека на сострадание в интонациях. Одно веселое злорадство, – тебя кто просил разматывать клубок, ниндзя скороспелая? Тем более – весь за один раз. Запойная ты у нас девица, и вином интересуешься, кстати. Удивительно, что при таком мудром домашнем коте состоит столь безнадежная хозяйка. Ну что он в тебе нашел?

Риан аккуратно переместил мою многострадальную голову, помогая выпить очередной настой. От знакомого вкуса сознание взбодрилось, кожа пошла крупными приветственными мурашками. Сил, чтобы спорить, все равно не осталось, я покорно пила. Даже приоткрыла одно веко, в щелочку изучая утро. У самого носа обнаружила Ерохин хвост, возбужденно подергивающийся и загибающийся на конце. Он уже тут! Стало интересно и я, преодолевая могучее притяжение соснового пола, приподнялась на локтях.

– Откуда здесь предатель, то есть кот? – выдохнула я, ненатурально изображая праведный гнев.

– Не знаю, – в тон мне ответил Риан, – он, похоже, гуляет везде где захочет. Сейчас присматривается к избушке. Кажется, доволен. Обнюхал все, двух дохлых мышей мне приволок, обменял на сыр. Теперь интересуется выдрой, но тут у него шансы средние, как полагаешь?

Я неопределенно пожала плечами и поползла к выходу. Солнышко просыпалось, улыбаясь единственной пока в этом мире снави приветливо и сочувственно.

Спасибо. Хоть кто–то меня сегодня не учит, а просто гладит теплым сиянием как ребенка по несчастной больной голове. Это так здорово. Сегодня надо соорудить моток для Мейджи и договориться с ней об условиях эксплуатации моего прежнего организма, а заодно имущества, знакомых и немногих оставшихся родственников. Получит профессию дизайнера и прочие навыки только в обмен на обещание: не разрывать отношения с братом, не менять круг приятелей слишком резко, сдать этикетки без скандала, выучить все дни рождения родни, быть милой с соседями, следить за могилками, ухаживать за садом, продать машину обязательно в хорошие руки… Список был очень длинным и местами абсурдным. Например, не подписывать работы моим именем, Ника, или не пить кофе с риском залить клавиатуру, не травить полученный организм никотином… Ничего, выучит. Все равно без моей помощи ей ключа от квартиры вовек не найти. Кто ж станет искать в старом зимнем тапке, на дне шкафа, за обувными коробками? А ключ приземлился именно туда, я–то знаю.

Еще знаю, что Ероха останется с Рианом. Вот и хорошо. Они оба настолько НЕ люди, что понимают друг друга лучше, чем меня. Выходит, можно собираться. Жажда странствий, знаете ли, – я слышала о ней, но в полной мере ощутила впервые. Незнакомое, кружащее голову и довольно навязчивое состояние. Где ты, мой здравый смысл? Ау–у!Молчит, нет его на месте, а то бы возразил и вразумил. Значит, в путь. Вот только куда?

Я села и вопросительно посмотрела на Радужный. Водопад проигнорировал тему, а вездесущий Риан – нет.

– Решила побродить, – заявил он вполне утвердительно, отзвуком моих мыслей возникая в дверном проеме. – Тогда тебе в Карн, по любому начинать следует оттуда. В ближайший город, глянуть что и как, на первый раз ни во что не вмешиваться. Кота оставишь у меня, это не обсуждается! И еще: до похода закончим с делами и ты выслушаешь все мои мудрые отеческие наставления.

***

Последняя неделя июля. Риннарх Тарпен Карн

Риннарх Тарпен Карн смотрел на береговую линию с борта «Акулы», которую так и не покинул на обратном пути. Доброй души капитан снова управлялся один, он отослал боцмана и пару вахтенных на винно–бордовую галеру. Нужно же и морякам отдохнуть душой, наблюдая, как гребут сухопутные крысы Карна. Юркая некрупная галера Индуза с превосходной парусной оснасткой, умело использовала и весла, нахально издеваясь над тяжелым, почти исключительно гребным, со старомодным тупоносым корпусом проекта двухсотлетней давности, судном Карна. Имея втрое больше гребцов, бордовая махина едва ползла.

За двое суток пути любопытные прибывали туда каждые шесть часов, еще сильнее тормозя продвижение пары судов. Команда «Акулы» уже покупала места в шлюпке, и цена росла с каждым заходом, поскольку шансов посмотреть на упорный и бесплодный труд неумех, неправдоподобно убогих для выросших рядом с океаном жителей Архипелага, оставалось удручающее мало. Силье жестко требовала, чтобы морские волки не только смеялись, но и учили гвардейцев хотя бы самому простому. Она уже дважды лично побывала на княжеском корабле в сопровождении заметно ожившего Риннарха, неизменно по причине очередного экзотического обеда, якобы ставшего случайной причудой трудолюбивого повара. Интересные у князя повара – точно знают, что именно оценит Силье, будто готовили для семьи Кормчего не один десяток лет. Хотя что им оставалось еще делать под чутким руководством методичного до тошноты второго капитана гвардии, вооруженного списком блюд с дополнительными пометками и ложкой для снятия пробы? Взгляд князя выдерживают не многие, а от пристального внимания его милости капитана Крёйна крупные мурашки ползут по спине и у всех остальных, самых толстокожих. Может, по званию Ларх всего лишь второй капитан, но едва ли найдется желающий проверять границы его полномочий.

Крёйна князь встретил во время охоты, у кромки северных болот, двенадцать лет назад. Вдвоем они с огромным трудом отбились от крупного медведя–шатуна, и с тех пор иногда лениво спорили, кто кому спас жизнь. Угрюмый юноша остался при своем мнении, ставшем полгода спустя причиной появления Ларненна во дворце Карна. Переименованного ради удобства произнесения в Ларха. Внешность и манера двигаться обеспечили ему прозвище Рысь. Звериные желтовато–зеленые глаза невысокого квадратного северянина, принадлежащего к почти вымершему за два века невзгод береговому племени туннров, с тех пор пристально изучали посетителей князя, взвешивая их право на жизнь и покой. О наличии у Крёйна чувства юмора знали лишь двое – Риннарх и его первый капитан Лемар Тэйлан, сейчас оставшийся контролировать дела в столице. Впрочем, морское путешествие навевало на Ларха воспоминания юности, делая его более мягким и покладистым, если не слишком пересаливать крабовый паштет и с первого раза подавать шашлык на ребрах среднепрожаренным, с мягким соусом из восемнадцати трав, как и указано в пометках.

Князь же откровенно радовался приятному обществу и удивительно хорошей погоде без дождей и туманов, установившейся неожиданно надолго. Он даже отважился говорить без оглядки на этикет и смеяться в полный голос. Слава богам, это не дворец. Вкусы Силье изучить было непросто, зато угождать ей оказалось удивительно приятно. Невозможно давно ни одна женщина не решалась смотреть на князя так откровенно изучающе и даже чуть насмешливо. Хуже – едва ли не покровительственно. Дочь Кормчего оценила, со своей стороны, ум и обаяние князя и его искренние уважение и признательность. Силье, что для нее было не характерно, даже не возражала против комплиментов Тарпена.

Тогда, в каюте синего флагмана флота Кормчего, он не надеялся на столь странное и позитивное продолжение переговоров. Потому что разговор о рабах, конечно же, состоялся. И помнился очень живо, до последнего слова.

В каюте Кормчего повисла неприятная вязкая пауза.

Силье крутила ножку тонкого бокала чеканного серебра с отделкой из сапфиров и жемчуга. С выбором вина князь ей действительно угодил. Более того, Рыбья кость прекрасно отдавала себе отчет в том, что не стремится к ссоре и готова признать его искренность. А своему чутью она доверяла вполне обоснованно.

Адмирал резко поставил бокал на столик, расплескав остатки вина. Ему не нравились и разговор, и напиток. Князь Карна знал все его возражения и готовился пережить проигранный первый раунд.

– Вы вывели в океан галеру, чтобы поговорить о мире? Это злая насмешка, сосед. Мир для нас тесен, потому что ошейники ваших рабов душат мое горло.

– На корабле нет рабов. Только личная гвардия.

– Мой адмирал, это правда, – вступилась неожиданно бронзовокожая любительница выдержанных вин, – они так паршиво гребут, что не дают повода заподозрить в них моряков, пусть и подневольных. Хочешь, я проверю?

– Нет.

– Выслушайте меня, Кормчий. Я пришел говорить о том, о чем молчу даже с собой наедине, и это трудно. Поверьте.

– Поверить не обещаю. Но – говори.

– Первый раз я попытался изменить порядки в Карне двадцать с лишним лет назад, едва получив венец. Я был молод и лез напролом. В результате за ничтожный срок лишился всех иллюзий, хуже – утратил самое дорогое, мою маленькую дочь, которую и видел лишь однажды, и любимую жену. Выжил сын, Артен. Марна успела на короткий миг прикрыть его, сожженная окаянными, а друг спрятал. Я выучил тот урок, стал осмотрительнее, злее – и отомстил. Они в свою очередь не простили и навсегда восстали против меня, готовя другого князя. Но второй раз меня поймать непросто, сами видите: в конце концов, я все еще жив, хотя они стараются изо дня в день. Многое можно было переменить, но подросла моя сестра. Окаянная, и к тому же Адепт. Дважды наследница проклятого Атираса–Жи – по крови и способностям видьи.

– Тебя пожалеть? – в сварливом голосе адмирала уже не звучала угроза.

– Понять. Катан–жи жаждет власти, которую может обрести через брата. Сейчас они уехали на восток, в закрытый горный поселок, где воспитывают и тренируют окаянных. Малыш Го хочет тайком от меня взять жену из их числа. Вдвоем с Жи эти стервы рассчитывают свести меня в могилу. И сведут, если я вынужден буду воевать на два фронта. Мне нужен мир. Мир и поддержка.

– Архипелаг не может выступить против окаянных, – тихо ответила Силье за отца, – такое уже было. Давно, при моем пра–пра–прадедушке. История ночи, когда горели корабли, а люди не находили спасения даже в воде, до сих пор вызывает ужас.

– Я не прошу так много. Возможно, Вы…

– Хватит выкать, – буркнул Лайл Бэнро, поднимаясь с дивана, – и оставь кислятину девчонке. Я налью тебе рома, потому что разговор получается невеселый. Хотя мир тебе, может, и будет. Что с того?

– Может, ты знаешь, где на суше или в океане уцелели Говорящие с миром? – не в силах скрыть волнения задал вопрос, ради которого и вышел в океан, князь. – Мир наш на грани больших бед. Пострадавший менее соседей Карн гибнет, сама природа разрушается, распадается. Я не могу не видеть, князю ведомо больше чем прочим. Еще немного – и…

– Прости, князь, – адмирал снова устроился в подушках, прихватив бутылку. Хлебнул прямо из горлышка, игнорируя гневный взгляд фиолетовых глаз. – Говорящих с миром больше нет. Когда я был молод и правил отец, я искал их с немалой эскадрой на юге, у берегов Обиката, неведомых тебе. Этот барк был построен не для боя или торговли, а для поиска. Он видел берега жарких влажных лесов Мзиари, где люди черны, как демоны, и малы, как дети. Стоял на якоре в виду подпирающих небо хребтов Ака, народ которых желт и чужд наших обычаев. Мой старший сын водил «Упорный» во льды Шемита. И все зря. Где–то о них еще помнят, как о древней легенде, а в иных местах и память уже погибла.

– Я не верил.

– Искали и прежде. Пробуем до сих пор. Надежды нет. Что еще ты хочешь получить от океана?

– Оставь у себя моего сына. Скажем, заложником мира. В Карне ему не жить.

– Юнгой к Силье… твою сухопутную крысу… за жалких две бутылки вина? Ну ты и наглец! Ты рабов покупаешь дороже.

– Если дело только в вине, – осторожно улыбнулся Риннарх, – то мы сговоримся.

– Вопрос в доверии.

– Отец, я решила, – опять вмешалась Силье. – Сам предложил мне юнгу, теперь не спорь. Я провожу нашего гостя до порта. Загружу «Акулу» вином, приму обещанного юнгу, и тогда мы узнаем, насколько честен с нами князь.

– Не смей! Ты знаешь…

– Вот именно. Сам сказал – вопрос в доверии.

Корабли обогнули мыс Сигнальный, увенчанный маяком. Церемониальная галера теперь шла первой, хоть и совсем рядом. С высокого синего борта гвардейцам насмешливо советовали не глушить веслами рыбу. Еще рекомендовали искать океан снизу, а не сверху. Кричали, что, как ни странно, порт приближается, вопреки всем стараниям гвардии Карна, потому что приливное течение сильно и оно побеждает.

На рейде, в виду пустых пирсов, «Акула» бросила якорь, а князь и Силье снова перешли на «Златокрылый», просигналили на берег о доставке вина со складов. Учитывая мореходный опыт галерников, подвезти запрошенное должны были как раз к концу швартовки.

Так и вышло.

Вот только помимо сына с охраной, груза бочек и бутылей на причале у трапа Риннарх с неприятным удивлением обнаружил пару окаянных из портового гарнизона. Чуть поодаль рыскал встревоженный городской голова в сопровождении начальника порта. Князь знал – эти и против окаянных по его слову стражу поднимут, но до беды доводить хороших людей – последнее дело. Подозвал обоих, указал на «Акулу», ожидающую поодаль знака к швартовке или отходу из порта, и подтвердил ее права на груз. На галере приняли сигнал, – все же швартовка – переложили руль и осторожно двинулись к причалу, чтобы встать рядом со «Златокрылым» и принять вино. В это время окаянные в своих жутковатых балахонах ступили на трап княжеского судна.

– Я не приглашал вас, можете быть свободны, – ровно приказал Карн.

– Наш долг быть здесь, – поклонились обе, не сдвинувшись с места. – У женщины редкой силы дар, мы его заметили с берега, издали, она должна следовать за нами.

– Она не принадлежит Карну и не может стать причиной войны. – Князь шагнул, вставая между Силье и видьями огня. Новость его не удивила, он ожидал чего–то подобного. – Вопрос закрыт.

– Ваша светлость…

– Моя. Милостью богов Карна, – холодно подтвердил Риннарх. – Обе – немедленно вон. Можете не уточнять, что сообщите о моем решении сестре. Я тоже с нетерпением жду ее скорого возвращения.

Окаянные поклонились, пряча бешенство в тени шляп, и пошли прочь, двумя темными кляксами пятная залитый вечерним солнцем настил. Силье чуть слышно вздохнула и вдвинула клинок в ножны.

Погрузка прошла быстро, и на закате «Акула» покинула порт, увозя молоденького юнгу с обгорелым голым черепом и смертной тоской во взгляде. Словно, уходя на галере, он предавал отца.

Риннарх Тарпен Карн считал совсем иначе. Сегодня он впервые за двадцать лет будет спать спокойно.

***

4 – 6 августа, Тиннара

При каждом шаге мох упруго спрессовывался, ласково щекоча свод стопы, пропитывался прохладной влагой, на миг наполняющей след, и снова распрямлялся, стирая отпечаток и стряхивая воду с мелкой гребенки листочков–игл. Время от времени я нагибалась, срывая на ходу несколько особенно крупных и наглых ягод переспелой черники. Болото имело дурную репутацию, близко от него не селились, так что прятаться чернике под листьями было не от кого. Комары взвивались жадными смерчами, обнадеженные редкой поживой, зудели над головой слепни, сплачиваясь в голодный колокол, но жалить снавь не спешили – чуяли, что я тут не чужая.

Уже вчера характер болота стал меняться с коварного на все более покладистый. Опасные топи, гнилые непролазные трясины остались за спиной, местность плавно повышалась, деревья разгибались и заметно прибавляли в росте. На редких гривках появились чахлые сосенки, робко пробующие место. По старой памяти, не иначе… А я все брела самодельной тропой, сотканной недавно обретенным даром, в местах, где пробраться иначе никак невозможно, а где возможно хоть как–то пройти – и это случалось все чаще – хлюпала и чавкала по вязкой, но вполне преодолимой грязи.

Впереди, на горизонте, сгустился темной тучей вековой лес. Еще одна ночевка, и я выберусь на окраину обжитого Карна, так рассказывал Риан. Он вообще собирал меня очень серьезно и нервно, повторяя по несколько раз вперемешку ориентиры пути, основные законы княжества Карн, названия городов, принятые приветствия. Видно, если ни с кем стоящим и не разговаривал в последние два века, то уж на месте не сидел. А насмотревшись на обновленный Карн, теперь панически боялся меня отпускать. Правда, и не отговаривал, хотя во взгляде иногда мелькала тоскливая обреченность, словно я ухожу насовсем. Успокаивать не имело смысла, фальшь он чувствовал сразу, а мне самой было до дрожи тревожно и тяжело на сердце: встретить друзей я не надеялась. Карн уже несколько поколений жил, безнаказанно используя рабов. Души его жителей безнадежно покрылись коростой злобы и ненависти. Торговля живым товаром, публичное и бытовое унижение стали нормой, как, кстати, и всеобщая подозрительность к любым чужакам. Карн дичал и злобился в кольце недругов, им же и созданном. Свою лепту вносили окаянные, признаваемые теперь жрецами новой веры. Они благословляли, судили и карали за отступничество.

Имеющих дар ждали дополнительные проблемы: окаянные питались их силой, и доноров доставляли отнюдь не добровольно. Хорошо хоть, меня они опознать не могли, прошедшая посвящение снавь дар держит под контролем и силой направо–налево не расшвыривается. Лишь несостоявшиеся снави, не прошедшие в сон через серую мглу и вопросы–ответы капризного зеркала, заметны огненным. Они словно светятся, окруженные живым сиянием, и, как утверждает Риан, опознаются видьями на расстоянии до полуверсты, если дар силен. Не знаю, я таких пока не встречала, но увидеть хочу. А для этого буду честно стараться оставаться невидимкой для служителей Адепта, способных обнаружить и снавь, едва я использую свои возможности для серьезного дела. Масштаб и заметность проявления я уже вполне могу оценить, так что буду стараться не нарушать конспирацию. По словам Риана, неосторожную снавь наверняка засекали на гораздо большем расстоянии, чем обычную одаренную. Вспышку звезды–дара можно заметить за полный дневной пеший переход, измеряемый двадцатью местными верстами. Я, кстати, утомляюсь теперь очень медленно и двигаться способна заметно быстрее. Приятно.

Отшельник одарил меня старинным кинжалом в потертых кожаных ножнах, коробом плотно упакованных трав и настоек, в том числе высоко ценимых за редкость, и небольшим количеством самородного серебра, переплавленного в прутки мерной толщины. Их использовали как деньги, укорачивая прут по мере расхода. Он же придумал мне легенду. Очень простую и немного шаткую, но на другую времени не хватило: я сирота, потомственная травница, уроженка Карна, бродящая по лесам без дома и отдыха. Теперь выбралась с юга и иду в город продавать, что насушила, хочу взять там приличную цену, потому что по мелким селениям платят совсем плохо.

Имя, привычное для Карна, мы выбирали вместе. Риан сказал, что «происходить» мне следует из северо–западных земель княжества: там почти невозможно отследить родословную. Да и народ перемешан густо: жители Архипелага, туннры, амитцы, коренные карнийцы. Очень кстати то, что моя внешность вполне позволяет сойти за карнийца и туннра.

Памятливый айри одно за другим бросал имена, а я придирчиво морщилась – Милетта, Фомис, Риготта, Ританна…

Наконец сказал со вздохом: Тиннара. Я привычно замотала головой, уже втянувшись в ритм – «все не то». И торопливо закивала еще сильнее – то есть да, то самое, не надо новых вариантов. Хорошее имя, звонкое и живое.

Покосилась подозрительно: небось сразу знал, что выберу. Он ловко не заметил взгляда. И перешел к новому этапу подготовки.

Очередной клубок, смотанный неугомонным долгожителем из собственных воспоминаний, обеспечил меня сперва традиционной головной болью, затем, после новой порции фирменного отвара, и знанием всех ведомых Риану трав, мхов, деревьев и прочего растущего, а заодно бесконечным набором лекарских премудростей многих поколений.

Сначала меня удивляло, как легко названия предметов и явлений этого мира поселились в сознании, переплетаясь с прежними ассоциациями и не путаясь. Вот хотя бы черника, рассуждала я, отправляя в фиолетовый рот еще несколько ягод фиолетовыми до локтей руками. Если разобраться, не совсем и черника получается. В том мире она помельче, зреет раньше и вкус имеет более пресный… кажется. Уже не помню точно.

Или дуб: точно есть разница в узоре листа, но беспокойства в сознании не возникает. Дуб – могучее дерево, раскидистое, вековое. Он там был таким, он здесь ощущался мною именно дубом. Приняв мир как родной, я приняла и названия, придуманные людьми для явлений этого мира. Наверное, похожее состояние испытывают дети, с младенчества говорящие на двух языках.

Проблемы возникали, когда аналогии обрывались, поскольку дело касалось не соответствующих моему прежнему опыту обстоятельств. Возьмем хотя бы местную денежную систему. Я с большим трудом поняла соотношение стоимости монет разных металлов, имеющих одинаковые названия. Деньга могла быть золотой, серебряной, медной, и все одно – деньга. А кроме нее в ходу те самые прутки серебра. Нет, лучше обходиться без денег! С ценами продажи природных богатств на рынке полный мрак. Как я ни старалась, не разобралась, но надеялась списать малограмотность на свое дремучее происхождение.

А еще мне было до слез обидно. Как могло в этом благополучном мире, живущем под присмотром одаренных, вызреть большое зло? Конечно, люди – они все разные и за долгие века истории неизбежно найдется хоть один мерзавец: не только умный и расчетливый, но и просто – везучий… Снавей всегда было откровенно мало, на месте они не сидели. Относились к ним, как сказал Риан, по–разному в разных странах. Где–то почитали и уважали, в иных местностях завистливо присматривались, а порой и избегали. Люди не любят непонятного. И еще – они очень быстро привыкают к дармовому благополучию: позвали снавь – и здоровы. Пошумели – и хлынула война без большой крови. А чего это стоит одаренным, многие и не думали. Ох, будет время, я с ними разберусь. Надо бы закон прописать или некий «договор», ограничивающий как право одной стороны звать без крайней нужды, так и глубину вмешательства другой – то есть снавей. Потому что очень хочется верить: все будет хорошо. Они вернутся.

За размышлениями дорога продвигалась легко, к вечеру я достигла леса и взбодрилась: после трех дней тяжелого болота оказалось особенно приятно пританцовывать на теплом песке, заплетенном сухими мхами и ласковыми травами, ощущая кожей нагретые солнцем за день стелющиеся по поверхности корни. Тем более босиком, поскольку обувью я, понятное дело, так и не разжилась.

Липы и дубы росли просторно, со слабым подлеском, опушающим лощины. Закатное солнце изредка пробивало лес узким, почти горизонтальным багровым лучом, словно прощупывало бдительно, выискивая непрошеных чужаков в самых тайных логовах.

А вот и охранник! На холм неправдоподобно беззвучно для такой махины выдвинулся матерый секач, два аршина с лишним в холке, первый рыцарь местных турниров. Хрипло вздохнул, буравя низинку недобрым взглядом и нервно поводя клыкастой мордой, особенно внушительной при эффектной багровой подсветке. Я вежливо поклонилась, приостановившись. Он был великолепен.

Осознав, кто я, и оценив мое искреннее восхищение своим бронированным могуществом, рыцарь признал мои права на пребывание в лесу действующими и с хрустом развернулся, наплевав на конспирацию. Кого бояться здесь ему, несравненному. Я чуть улыбнулась, этот лес, похоже, тоже имел вполне заслуженную дурную репутацию. Природная сила мира Релата окаянных не жаловала и отторгала. Едва ли сюда решится прийти хоть один из них. Потому и выкорчевали–выжгли до последнего ствола напоенный гневом и памятью Утренний бор. Он им не покорился. Остался грозным и неприступным, даже погибнув и став топким болотом. Такие мысли сильно улучшили настроение, подорванное тревожным ожиданием встречи с людьми. Может, найдутся для меня союзники и в Карне.

Прежде я очень хотела чувствовать подлинное отношение людей к себе, видеть ложь собеседника, безошибочно оценивать его намерения. Теперь я могла все перечисленное. Хуже того, делала это без малейших усилий. Сбывшееся желание создало новые проблемы и породило тяжелые размышления. Как жить в городе, где люди унижают и убивают людей? Как, если я буду чувствовать и тех и других, но не смогу ни остановить, ни помочь. Каждому отдельно – не смогу. Только всем вместе, если пойму, как. А для этого надо научиться существовать в городе. Я сжала кулаки и сердито тряхнула головой. Не если, а когда. Нет у меня права на «если». Потому что исправлять будет совсем уже некому.

Солнце прощально окрасило розовым единственное крошечное облако на чистом небе, словно помахало платочком: до завтра, снавь! Я улыбнулась и помахала в ответ. Снавью быть замечательно. Для меня день всегда – солнце. Я чувствовала его и теперь, когда оно обратило свой взор к землям далекого западного заморья.

Воздух уплотнился и сразу помрачнел, наполнился влажной туманной дымкой, сгустился, делая почти осязаемыми гулкие шумы пробуждающейся сумеречной жизни. Я нырнула с головой в теплую, чуть душноватую ночь. Реальность и сон перепутались, словно пойманные и перевитые одной паутинкой, и я скользила в густой росистой траве беззвучно, не осознавая своего веса, почти утратив чувство времени, упиваясь слиянием с бором. Снави могут отдыхать и так, не тратя времени на сон и получая новые знания от живого, а не сонного мира. В Карне я учиться не собиралась, по крайней мере, первое время. Слишком рискованно, ведь люди бывают наблюдательны не в меру. А значит, даже не жалящие меня комары тоже иногда проблема.

В нескольких десятках метров от опушки, за которой чуялись непаханые и некошеные веками луга, я устроила предутренний привал, давая отдых ногам. Сон был короткий, но глубокий и темный как осенняя вода, без сновидений. Я проснулась с мыслью о людях и осознала их присутствие, еще не раскрыв глаза. Нет, не рядом. В лесу меня врасплох не застать, на отдых я решилась именно из–за людей. К первой встрече надо быть бодрой и отдохнувшей. Вчерашний знакомец, бдительный секач, следовал за мной в непрошеном дозоре всю ночь, наплевав на личные дела. Переживал. Бродил, пока я спала, тенью обходя самим же установленный охранный периметр.

Теперь, убедившись, что я проснулась и сама за себя могу отвечать, тяжело вздохнул с чувством исполненного долга и потрусил обратно в родную чащу. Он тоже чувствовал запах дыма далекого костра и от человечьего соседства радости не испытывал.

Дождавшись, пока рыцарь леса, мысленно произведенный мною в лихие бароны, удалится, я закинула на спину котомку с травами, решительно поправила кинжал и двинулась в сторону костра. Утро казалось зябким, хотя виной тому были мои взвинченные нервы, а не забеливший воздух молочный туман. Он–то был отрадой и защитой: землю напоит, погоду прекрасную на весь день оставит, от чужих глаз укроет.

На опушке у костра расположились трое селян. Они жались к огню, явно знакомые с дурной репутацией бора. Почему же не обошли стороной? Двое дремали, нервно вздрагивая от каждого шороха. Третий помешивал вкусно пахнущую кашу в подвешенном над огнем котелке и караулил. В поле сонно щипали траву две низенькие лохматые лошадки, так за ночь и не отошедшие от загруженной и увязанной дерюгой телеги далее пары десятков саженей. (Раньше мерила метрами. Мир берет свое…) При такой траве далеко идти не надо. Картина выглядела мирной, да и бор за спиной обнадеживал. Если все выйдет криво, им меня не найти и не догнать. Значит, вряд ли эти путники мне опасны.

Решив так, я, делая петлю, вернулась в лес и направилась снова к огню, старательно шелестя ветвями и изредка хрустя сухими сучьями. Ну вот, другое дело. Меня заметили. Все трое, подобрав разбросанное вблизи огня крестьянское оружие – пару топоров и кнут, обреченно ожидали неминуемой беды. Владелец кнута мне сильно не понравился. То есть как враг, такого никому бы не пожелала. Среднего роста, сухой, собранный, очень спокойный и, поверьте чутью снави, готовый, в отличие от спутников, убить меня на месте. Он бы предпочел увидеть дикого зверя. Одинокая женская фигурка стала приятным сюрпризом лишь для двух «топорщиков». А кнут, хоть и лег в траву первым, угрожать мне не перестал. Интересное село наверное, раз скотину у них пасут подобные воины.

– Утро доброе, – поклонилась я, выбравшись из зарослей и используя в первый раз «легенду»: – Меня Тиннара зовут, травница я, а вовсе не зверь лесной, уважаемые. Меня рубить вроде незачем.

– Место недоброе, – расслабляясь и привычным движением отправляя топор в звонкий чурбак, хрипловато буркнул старший, массивный и рослый рыжеволосый мужчина средних лет с обманчиво ленивыми движениями и быстрыми, чуть прищуренными голубыми глазами. Он огладил недлинную бороду слегка дрожащей тяжелой рукой и мешком осел на свою лежанку. – Что это тебя в одиночку по Гнилому лесу носит, девка? Иль не одна пришла?

– Травы дикий лес любят, – охотно пояснила я, невольно чуть подлаживая говор. – Может, одной и неуютно, но сюда идти – попутчиков не больно уговоришь. А где еще сребролиста набрать, и не скажу. Да его ли одного.

– И давно ты, эта, бродишь? – включился в разговор молоденький караульный, присаживаясь снова к огню и подбрасывая пару сучьев.

– С весны. Одичала уже в лесу, – усмехнулась я, потом хлопнула по коробу, спущенному на траву и добавила: – Зато ведь не напрасно.

Мужики посовещались и быстро пришли к выводу, что угрозы для них я не представляю. Больше того, может статься, даже окажусь полезной. Приветствовавший меня первым был старостой зажиточного и довольно крупного, хоть и безнадежно окраинного и глухого, села Агрис, что в тридцати верстах отсюда. Назвавшись Римахом, он разъяснил задыхающейся скороговоркой, что с весны маялся кашлем, совсем потерял надежду получить помощь дома и вынужден среди лета ехать в город к хорошему лекарю, присоветованному надежным приятелем купцом. Ночной горе–караульщик, совсем молодой паренек, с выцветшими под солнцем до застиранной белизны мягкими волнистыми волосами и грустными карими коровьими глазами на простоватом безусом лице, сопровождает дядю по требованию своей матери, старшей старостиной сестры. Третий попутчик, неожиданно смуглый на фоне спутников, с резкими чертами лица и настороженным взглядом чуть исподлобья, представился как свояк владельца половины деревенского стада. Он де увязался за компанию, прицениться в городе и, если цены хороши, поискать покупателя на сельский скот на осенней ярмарке.

Бросив заинтересованный взгляд на мой груз, староста Римах сообщил, что готов доверить свое здоровье незнакомому специалисту, пообещав взамен завтрак и даже, может быть, место на телеге до самого города.

Я с благодарностью согласилась, очередной раз порадовавшись своему везению. Теперь, глядишь, и не придется брести одной по незнакомой дороге, чтобы потом сложно и долго объясняться со стражей у городских ворот. Раз на одной телеге едем, уже не чужая, и особых подозрений едва ли заслуживаю. Да и привыкать к людям пора, а селяне мне глянулись сразу. Особенно Римах, степенный, но совсем не заносчивый, с живой хитринкой во взгляде, делающей его моложе лет на десять. Если бы только не одышка и тяжелая желтоватая бледность, серьезно обеспокоившие мое чутье. Спутники слушались старосты с полувзгляда. Тот снова огладил бородку привычным жестом, чуть повернувшись к родственнику, представленному как Ермил, и возле костра появился чурбачок для меня, а подле него – плошка с кашей, переданная Годэем, третьим попутчиком. Такие же порции получили остальные.

Миска старосты почти опустела, как он внезапно посинел, уронил ее и завалился вперед, в костер, скрученный приступом удушливого хриплого мучительного кашля. Ермил успел подхватить разом отяжелевшее тело, я вцепилась с другой стороны. Накрылась моя поездка, уверенно сообщило чутье, окончательно опознавая недуг голубоглазого старосты. С таким здоровьем в город не ездят. Точнее, не доезжают.

Оттащили, уложили на торопливо развернутую овчину. Видимо, подобное происходило не впервые, оба спутника старосты действовали слаженно. Ермил придерживал дядькину голову, Годей торопливо доставал флягу. Я принюхалась к запаху сложной настойки… на вскидку – точно, можжевельник, потом липа, донник, и, кажется, бедренец. Может, еще что–то, но общий смысл понятен, отхаркивающее и противовоспалительное, приготовленное деревенским лекарем. Старательно, из лучших трав, частью закупленных специально. То есть в нашем случае – мертвому припарка. Пока, впрочем, пусть пьет, хуже не станет.

Римах наконец вздохнул, откинулся на руки заботливого племянника, выглядящего зеленее дяди, и отыскал меня взглядом. Ох, слишком умен этот староста! Лицо его чуть дрогнуло и помрачнело. А я пока еще ничего не сказала, да и верить мне, незнакомой, причин особых нет. Только наитие, и оно у нашего больного тоже имеется.

– Можешь не молчать, сама видишь, не все еще мозги выкашлял, – буркнул староста чуть вызывающе. – Считаешь, не простуда? Вот и я так думаю, хотя очень неприятные получаются мысли. Все прикидывал, стоит ли в город соваться, если сам вижу к чему кашель. Потому здесь и заночевали. Думал, в лесу поживу немного, сколь осталось. Если тлень, то и недолго. Город тут не поможет. Как глянут да и объявят – в Агрисе зараза. Пока разберутся, кто больной, кто здоровый, – пожгут полсела.

– Не заразный вы, это скажу сразу, – помолчав, ответила я, лихорадочно перебирая в голове подходящие травы. – Так бывает. Себе опасны, другим нет.

– Еще скажи, что от этого лечат, – насмешливо, скрывая глупую надежду, вскинул голову Римах.

Я чуть пожала плечами и уселась, обхватив руками колени. Я могу его вылечить, но хотелось бы без чудес обойтись. Вот только как, если у него от легких одни клочки остались.

Бадан? Есть в котомке, но уже поздновато, – только для поддержки сгодится. Как и пастушья сумка, толченые гусеницы акри, зеленец кудрявый… Я мысленно перебирала свои запасы, все более расстраиваясь. Сребролист – настоящее чудо, но увы, не для этого случая. Тут нужно что–то легендарное, вроде свежего жив–корня. Особенно, если его нашептать вдали от любопытных глаз и подкрепить теми травками, что я перечислила раньше. Правда, сначала надо корень найти. Я решительно поднялась и начала распаковывать свои запасы.

Солнышко выглянуло из–за горизонта и с любопытством ощупало лучом разноразмерные берестяные емкости, разбросанные возле кострища. Если честно, жив–корень тоже не даст почти ничего. Наверняка. Сердце болезненно сжалось.

– Годей, я вас попрошу помочь, вы тут самый внимательный и спокойный сейчас, – я наконец расставила короба с травами как надо. Смуглый скотовод присел напротив, безмятежно глядя мне в глаза.

Надо же, а он действительно успокоился. То есть раньше готов был меня убить, а теперь слушает сосредоточенно и доверительно. Надеется на помощь. Больше того, уверен, что я помогу. Староста ему дороже, чем племяннику? Раз поехал, зная о болезни, наверняка. И, похоже, меня поначалу сильно опасался… скорее, подозревал. Вот только в чем?

Ой, плохо быть тугодумкой! Смуглый, невысокий, темноглазый, к тому же занимается скотом. Если он не илла хотя бы по одному из родителей, то я урожденная Мейджа и сегодня же выйду за князя Катан–го по большой взаимной любви.

Видимо, безмятежное и непроницаемое выражение на лице мне еще тренировать и тренировать. Пока же эти беспросветные лапотники из глухого села читали меня, как рекламный плакат крупного формата. Ну как мне в город–то соваться?

– Определить его болезнь с одного взгляда очень сложно. Я бы сказал – невозможно. Для травницы, – Годей заговорил в первый раз с момента встречи и даже слегка улыбнулся. – Значит, нам тебя бояться так же глупо, как тебе нас.

– Дари, ты о чем? – не отстал от старших племянник старосты, хлопая своими длиннющими линялыми ресницами. Он по–прежнему обнимал плечи Римаха, бережно придерживая дядю.

– Ну, тебе достаточно знать, что дядю она вылечит вернее, чем городской лекарь. Если еще можно что–то сделать, – ответил Годей, сочувственно глядя на «теленка». – Не переживай, лучше сходи за водой и собери еще дров. И скажи Иртэ, пусть идет завтракать.

Я тихо заледенела от имени, столь похожего на то, из рассказа Риана. Случайность? Или они что–то помнят?

Когда обрадованный скорым исцелением любимого дядюшки Ермил удалился, помахивая туеском и что–то напевая чуть ломающимся юношеским голосом, Годей–Дари обернулся к старосте. Тот чуть приподнял бровь: «Ты уверен?» – и получил ответный кивок. Да–а–а… Интересные селяне живут в благодатном Карне, особенно на окраинах. Малограмотные, тупые, забитые и пользующиеся рабским трудом второй век подряд. Предрассудки, накопленные мной за две недели подготовки к походу, смущенно потеснились – до более подходящего случая.

От повозки тем временем подошла гибкая тоненькая девушка. Посмотрела на меня огромными печальными глазами мадонны, застенчиво, из–под невозможно длинных ресниц. Словно чуть стеснялась своей неправдоподобно совершенной внешности. Коса смоляная до колен в руку толщиной. Щеки персиковые, с легким румянцем. Вот она, смерть парней молодых и искушение мужиков до ста лет поголовное. Хрупкая, прозрачная, словно из слоновой кости мастером вдохновенным выточенная. Запястья тонкие, руки движутся с грацией крыльев. Так и хочется ее от чего–то спасти. Ну хоть шалью укутать, чтоб не простудилась. Личико младенчески чистое, словно росой только умылась, глаза иссиня–черные со светлыми сизыми лучиками, разрезаны чуть наискось, к виску, сияют, завораживают. А фигура совсем уже не ребенка…

Поклонилась приветственно, с царственной грацией склонив головку и приложив ладонь к груди. Положила в плошку остывшей каши и села возле Римаха, тревожно примечая признаки миновавшего приступа на бледном лице старосты. Понятно, почему ее прятали: эту красавицу за местную и слепой не примет. Илла, про таких Риан мне говорил «южная кровь». Без ошейника она вообще не имеет права покидать хозяйский дом. А вот сидит себе, доверчиво глядя на Дари, словно он сейчас все исправит, и все будут здоровы.

Мне вдруг очень захотелось посетить Агрис. Годей тяжело вздохнул и снова приготовился слушать мои указания. Ну и что мне с ними делать?

– Вы считаете, что у меня есть дар? – тихонько уточнила я очевидное.

Иртэ замерла с ложкой в руке, Дари уверенно кивнул, староста поморщился, устраиваясь поудобнее и ожидая продолжения. Точнее, приговора. Он чувствовал себя омерзительно, терпел боль из последних сил и знал, что даже дара для исцеления наверняка мало. Потому что поздно. Теперь готовился принять мое честное подтверждение худшего.

Не дождется. Где они еще найдут такого старосту?

– Как далеко отсюда до большой торговой дороги?

– Верст тридцать, – прикинул Дари, несколько озадаченный вопросом.

– Ближе люди могут быть?

– Нет… то есть вряд ли. Да и на дороге в это время пусто, лето – нет торговли.

– Вряд ли – это не наш случай. Надо двадцать верст, но точных. Бери лошадь, грузи этого рыжего покойника, захвати продуктов немного и сообщи его племяннику, чтоб не ждал нас раньше завтрашнего вечера. Здесь детей неразумных никто не обидит за сутки?

– Люди сюда не ходят.

– Зверям они не интересны. В лес только пусть глубоко не забираются.

Дари пожал плечами, выражая легкое удивление, и отправился за лошадью. Иртэ поставила плошку и принялась деловито собирать в дорогу продукты, вынимая лишнее из лежащего чуть в стороне от кострища мешка с припасами. Староста следил за сборами с растущим интересом. Кажется, он усомнился в своей скорой кончине, едва я назвала его покойником. И теперь, получив надежду, весь так и лучился любопытством. Если и травы, и дар беде не помогут, что же такое затеяла странная девица?

Я присела рядом и аккуратно провела рукой по его рубахе на груди, стирая боль, потом довольно послушала пульс. Дышать легче не стал, но сердце успокоилось, лицо снова порозовело. Пока хоть отдохнет от боли. У него сегодня лучший день за последние пару месяцев, это точно.

Солнце еще не оторвалось от горизонта, когда староста забрался в седло, Дари принял поводья смирного невысокого конька и мы углубились в лес. Иртэ стояла у кострища и махала нам вслед, тихонько глотая слезы. Агрис, точно, самое странное село в Карне. Я им так и сказала. Оба остались довольны и предложили мне подробности. Говорил Дари, староста сопел хрипло и согласно, иногда вставляя пару слов.

После того, как загубленная Рельва диким зверем рванулась в Карн, искать новое русло, окрестные поселения были смыты подчистую, а немногие выжившие устроились пережидать большую воду на самых высоких в округе холмах, оказавшихся севернее новой реки, прозванной Мутной, отрезавшей край от торных дорог. Время было неспокойное, и отсутствие соседей беженцы сочли за благо.

Постепенно люди обжились, отстроили Агрис. Непросто заработать на хлеб, а тем более с маслом, когда пухнущее год от года северное болото дышит сыростью, сгнаивая на корню посевы и огороды. Прирастить пашню за счет удобных сухих холмов запада невозможно – там окраина Дикой пущи, а это княжеские земли, корчевать никак нельзя. Про Гнилой лес на востоке вообще лучше не заикаться. Скот разводить не получалось как по причине отсутствия опыта и породы, так и из–за тех же обступающих село лесов, в которых без меры расплодились волки. Уже к третьему поколению переселенцев земледелие пришло в большой упадок, и ветшающее от бедности село стало заметно пустеть, люди подались в обжитые внутренние области страны.

Тут бы холмам и задичать, но вышло иначе.

Ушлый выборный староста, предок Римаха в пятом колене, благодарно поминаемый до сих пор Урмис, сельский голова, сообразил, что илла – урожденные скотники. Из этого простого утверждения он сделал выводы, приведшие Агрис к современному благоденствию.

Собрав последние сбережения с немногочисленного населения, Урмис отправился в ближайший город, куда ехали теперь и мои попутчики, в Дарс. Рабский караван он застал в пути, на дороге от восточных гор к столице, близ развилки на Дарс. Там и купил самых дешевых илла, забитых в колодки за попытки побега строптивых недокормышей.

Дождавшись, пока караван скрылся вдали, Урмис разыскал среди новоприобретенных пару ребят, достаточно свободно понимавших язык Карна. Им он изложил свои взгляды на жизнь. Голова сообщил, что в Агрисе рабы не нужны, сторожить их некому, да и кормить особо нечем. Зато нужны толковые работники, чтобы развести породное стадо. Как это сделать, какой покупать скот и как его на торгу выбирать, где пасти, как зимовать, чем спасаться от волков, – селяне не знают. Изложив все, Урмис сделал такой вывод: собираетесь домой, – скатертью дорога, держать не стану. Пойдете со мной – отработаете за год свою ничтожную цену и живите в селе, как все живут. Найдутся еще вполне крепкие брошенные избы, только чуть подновить.

Илла думали недолго. Дома их ждал голод, близкая зима обещала верную гибель, а дорогу в степь перекрывали сперва заставы карателей, а потом еще более смертоносный многодневный путь по выжженной пустыне. Все вместе, уже по общему согласию, новые жители Агриса обсудили перспективы разведения скота на северном берегу Мутной и отправились на осеннюю ярмарку покупать молодняк.

Так и стоит с тех пор село в стороне от торговых путей, прошедших другим берегом, южнее. Живет своим странным укладом. Рядом Гнилой лес, с запада нависает Дикая пуща, с севера подбирается из низин коварное болото.

Власти Карна про одинокое село вспоминают раз в год, когда получают с него положенные подати. Ради подобной мелочи сборщики отродясь ног не мочили – день только на переправу в один конец – и времени не тратили. Лет двадцать назад они подъезжали к реке, куда на лодках вывозили собранное в уплату: скот, шкуры, зерно, копчености. Теперь стало еще проще. Премудрый староста подрядился платить в городе, после осенней ярмарки, и деньгами, а не продуктами.

Так что последний раз представителя властей в Агрисе видели пять лет тому назад, когда видьи проводили очередной поиск одаренных. Три дня все смуглые илла покорно носили ошейники, а хлебосольный староста угощал нежеланных гостей и деловито покрикивал на «рабов».

– Мы живем неплохо, – закончил Дари. – За других, кого каждый год гонят по дороге из степи, мне и больно, и страшно. А еще стыдно за себя, не способного ничего изменить. Только в селе уже все детьми обросли, за своих боимся не меньше. Не станет покоя в Агрисе – идти нам некуда. В степи жить теперь нельзя, там ад. Меня самого привели по этой дороге двадцать лет назад, знаю о чем говорю. Я тогда двух с половиной пудов не весил, от ветра качало, год меня откармливали всем селом, думали, не приживусь.

– Я тогда молодой был, – прокашлялся Римах. – Гнал с ребятами стадо на продажу. Этот стервец чуть меня не удушил, даром что еле живой. Как раз во второй побег ударился, да ночью на нас напоролся. Дари нам дешево обошелся, надсмотрщики скидку хорошую дали за мой помятый вид. Решили, я его лично прибить хочу.

– Ты не похож на степного жителя, – поделилась я очевидным наблюдением. – По крайней мере, не как Иртэ.

– Я полукровка, мама из предгорий Тучегона, их совсем немного осталось живых от народа северных брусов. Там еще страшнее, чем у нас. Раньше были болота, холмы, текла река. Старики говорили, хотя кто теперь упомнит наверняка, что три четверти вод Золотого моря собирались с северных болот. А теперь вьется под ветром седой пепел, земля без капли влаги тлеет под ногами. Совсем жить нечем. И еще есть желоб, окаянными сваренный из песка, как стекло – по нему и течет вода, чтоб не все рабы передохли.

Разговор оборвался.

Не знаю, о чем задумались мои спутники, а я себе сделала зарубочку на память – про болота мне Риан не говорил. Я тогда еще удивилась немного, что Золотое море одной рекой наполнялось. Конечно, нет. Были потоки и помощнее Рельвы. Только долгожителю, видно, Радужный змей роднее прочих источников. Потому Рельву он и считал главной рекой степи. Священной. Наверное, в чем–то он прав, но и болота высохли не сами по себе. Надо сходить за Тучегон, это, похоже, северный хребет, и посмотреть, что демон придумал там. Весь мир опоганил, мерзавец, теперь попробуй этот узел развязать…

Но узел – потом.

Пока надо заняться более посильным и срочным делом, легкими Римаха.

Солнце готовилось перевалить за полдень, усердно припекая макушку даже сквозь густую листву, но воздух вопреки безоблачной жаре заметно посвежел и повлажнел, намекая на приближение бездонного Гнилого болота. Отмахали мы верст семь. В глубине леса звуки отдавались глухо и тревожно, мрачнеющий бор смотрел на чужаков косо и явно неодобрительно. Возможно, мои спутники притихли, именно почувствовав глухое недовольство, звенящее в воздухе. В Карне про Гнилое болото хорошего не говорили. Мимо Радужного прошла бы самая короткая дорога в степь, если бы топи согласились кого–то пропустить.

Не согласились, и рабский тракт прошел севернее, седловиной между самых южных отрогов Змеиного хребта.

Дари подобрал узду покороче, конек шел вперед неохотно и нервно стриг ушами. Пора выбирать место для работы, не то к вечеру заявится мой знакомец, лесной барон. А я, возможно, буду не в самом светлом самочувствии. Если без сознания свалюсь, после заката ребятам плохо придется. Надо поторопиться.

– Зашли далеко, – подтвердил мои мысли Дари. – Неуютно тут.

– Полянка подходящая, – кивнула я, – стели шкуру, сажай нашего больного. Коня брось, он сам от людей не отойдет, ему тоже неуютно. Тут правее ручей по лощинке течет. Воды набери. Ту, что сейчас в мехах, вылей, она хуже.

– А мне что делать? – почти сердито спросил Римах, названный больным и томящийся сомнениями. – Я ж не бревно какое, сиднем сидеть!

– Рубаху снимай и загорай, – хмыкнула я. – Пока воды не принесут, не болтай мне под руку. Я, между прочим, никого не пробовала лечить от чего–то подобного. Мне себя уговорить тоже надо. Страшновато первый–то раз.

Вернулся Дари, чуть запыхавшийся. Видно, бежал и туда, и обратно. Опять за старосту переживает, вдруг да загрызли рыжего лютые звери? Не загрызли. Оттягивать дольше дело стало невозможно. Руки предательски дрогнули. Обведя поляну взглядом, я нашептала без звука несколько мыслей. Чтоб звери не бродили рядом, не беспокоили нас и сами не волновались. Потом обернулась к Дари. Хоть бы голос слушался.

– Будешь мне помогать. Держи его так, полусидя, руки подсунь со спины в подмышки. Если скажу, поворачивай плавно, не тряси, и голову на плечо себе устрой. Скорее всего, потом мне будет плохо, но это не опасно. Главное, Римаха укутаешь, уложишь на спину или на правый бок. После этого меня водичкой отольешь и обязательно оставь вдоволь пить. С поляны в любом случае ни ногой, пока я не очнусь. Все, пора.

Стоило чуть расслабиться и повести руками, настраивая нити нервов, связывающих меня с этим миром, как он открылся, радостно впуская снавь. Беспокойство и сомнения покинули меня, страх порвался легко, как тончайшая паутина под руками. Болезнь старосты теперь была видна совершенно отчетливо, и я даже улыбнулась, все оказалось не слишком трудно. Кроме того, если не сознание, то уж чутье точно знало, что и как делать. Кропотливо, бережно, малыми силами. Едва ли окаянные, окажись они даже на опушке, способны сейчас ощутить мою работу.

Я подплыла к старосте и устроилась рядом, мягким движением отсылая его в спокойный сон. Руки легко касались в воздухе незримого, собирая и дополняя картину болезни. Как говорили в моем старом циничном мире, все беды от нервов. Особенно у хороших людей. Большое Римахово сердце таило скорбь.

– У него есть сын?

– А то, два, – Дари заметно вздрогнул от моего вопроса, – Тамил да Мирах.

– Старший давно болеет?

– Деревом спину перешибло прошлой зимой, – совсем тихо проговорил мой помощник, уже не скрывая растущего удивления, – как раз начал строить дом для своей будущей семьи.

– Простыл староста ваш, а потом так и не оправился. Горе его гложет. Винит себя невесть в чем. С таким самоедством он заново болячку найдет, и похлеще этой. Думаю, что–то приключилось еще до беды с сыном. Он, часом, не был против брака?

– А то! Еще как, – усмехнулся Дари. – Сыну старшему в тот год по осени как раз тридцать исполнилось, а Иртэ не было шестнадцати. Она сирота, живет у Римаха с младенчества приемной дочерью. Как узнал, наследника любимого выгнал под зиму со двора. Кричал, что девочке жизнь ломать не даст, что она сама должна выбирать, а ума по малолетству не нажила пока. Что Тамил ей братом рос, да вот каким злодеем себя показал. Всем селом старосту урезонить пытались, помирить с сыном, только без пользы. Тамил тоже характером в отца, уперся – не своротишь. Ушел из дома, принялся строить себе избу. Ему все помогали, а вот как вышло криво. Даже руки у парня с весны почти не работают, лежит пластом. Как Римах с руками–то беду приметил, так и стал прикашливать. Дальше – хуже. Я боялся, обоих до листопада похороним. А что еще с девочкой будет…

Дари замолк, почти не обращая внимания на происходящее вокруг, но старосту держал крепко, бережно. Еще пару минут такой прострации, и все будет просто замечательно. То есть мои действия останутся незамеченными. Постепенно его сознание вернулось из мрачных лабиринтов сельской трагедии на поляну.

Надо было усыпить обоих, чтоб ему! Чуть не отпустил спину пациента от неожиданности. А чего я хотела? Он еще хорошо держится для такого неординарного зрелища. Как раз в это время я деловито выцеживала застарелые сгустки слизи, крови и полуразрушенной плоти легких, вскрыв межреберье под грудиной.

Еще несколько минут на сращивание тканей и размещение обновленных легких в здоровом, расправленном виде. Все, пожалуй. С чего это я собиралась падать в обморок, интересно? Работа оказалась легкой, даже не вспотела. Видимо, учусь пользоваться способностями. Немалыми, прав был Риан.

– Клади его на бок. Вот и ладно, путь поспит еще немного. Полей мне воды, – попросила я слегка заторможенного Дари.

Он молча выполнил требуемое. Потом умылся сам и тихо присел, где стоял. Я аккуратно довела вынутую из старосты болезнь до состояния пепла. Довольно глянула на солнышко, все еще высокое и ясное. Быстро управилась. До ночи можно поспеть назад, к оставленной без старших Иртэ, если, конечно, как следует поторопиться.

Отобрала у замороженного до неподвижности ледяной статуи Дари меха, напилась и вылила остатки воды на голову. Хорошо–то как! Какого я красавца из бледного покойника слепила. Душа поет. Лечить – это наслаждение, а не работа, когда результат видишь сразу, и он такой неоспоримый.

Можно будить старосту.

И тут статуя оттаяла на мою беду. Ладно бы он, выйдя из шока, попросил вылечить Тамила или высушить болото. Хуже и проще: этот наглец буднично сообщил мне свои несбыточные надежды, словно я была его личной, честно пойманной с третьей попытки, золотой рыбкой. Он не думал плакать или бурно радоваться, нет. Просто погрузился в тихую и твердую веру, которая хуже любого горячечного фанатизма.

– Ты снавь, настоящая. Значит, я еще увижу, как цветет степь…

И что я должна была сказать? Стояла, глупо уставившись в темные, безмятежные болотно–серые глаза этого сумасшедшего и молчала. Он терпеливо ждал. Староста завозился, постепенно возвращаясь из счастливого сна. Надо бы этого Годея сразу протрезвить, махом. Чтоб жил как прежде, без глупых надежд. Но сказать ему «это невозможно» я не смогла. Пообещать исполнить – ну, сами понимаете, куда там.

В общем, вся история с Рианом самым банальным образом повторилась в урезанном формате. Я села и рассказала коротко и без деталей, как слабо я знакома с этим миром, и как трудно что–либо изменить. И еще, как мало я собрала информации о том, что и где менять. Думаете, помогло? Лично я не надеялась даже, я ведь реалист. Просто попыталась, для очистки совести.

– Надо всем миром взяться, – раскатисто донеслось со шкуры. – Нам уже все одно потесниться некуда. Земля не родит, не мы, так дети–внуки последними в мире окажутся. Дари прав, тут следует на большое дело замахиваться, а не по мелочи силы на старых скандалистов вроде меня тратить.

Надежда – очень заразная штука, и от нее я лечить не умею. Да и не хочу. Видно, придется прогрессивным сверх всякой меры жителям Агриса участвовать в нашем заговоре, которого нет в помине. Пока же староста поднялся на ноги и довольно прошелся туда–сюда, шумно пыхтя сердитым ежом и демонстративно поводя могучими плечами. Довольно кивнул, признавая полное выздоровление, и деловито принялся собирать свою лежанку.

Дари поймал конский повод, и все мы пешком направились на далекий пока закат, к той полянке, где недавно встретились чужими еще людьми. Мало мне было одного Риана, теперь приходилось выслушивать полезные сведения от двух новых доброжелателей. Ох, не того я боялась, выходя в люди.

– Окаянных вообще–то совсем мало, – назидательно вещал прорезавшимся звучным баском Римах, – в крупных городах по двое, а то по трое, и только–то. А главная у них, Адепт то есть, это младшая княжна, упырица та еще, как и братец ее родной. Говорят, убивец он. Старший–то, наш нынешний князь, им родня только по отцу. Не скажу, что светом наполненный, но и не без понятия мужик. С западным Архипелагом слышал, вот–вот замирится, казни прилюдные отменил, сестре воли большой не дает.

– Оттого и ждет покушения что ни день, – кивнул Дари, – Говорят, младший княжич решил в жены одаренную девицу взять. Напоказ, для князя, у него имеется знатная невеста. А кроме нее припрятана еще одна девица, окаянная. Это не трудно: бабы на него так и липнут, дуреху подходящую нашел давно, дар ее от брата в тайне держал. Вдвоем твари вредные, сестра его с новой женой, старшего княжича в эту же осень до могилы доведут. Тогда всем станет хуже некуда.

– Не доведут, – улыбнулась я, – у Мейджи, невесты княжича, оказалось, дара нет. Так что надо им новую невесту искать, по любому дело времени потребует.

– Хорошо, – довольно кивнул Римах, словно это я расстроила опасный брак. Он был благодушен, доволен своим звучным голосом и болтал без умолку, явно радуясь заодно и отсутствию одышки. – Значит, наше дело сейчас – проводить тебя до Дарса. Я к лекарю загляну, чтоб не без повода ездить. Дари про скот выяснит, как собирался. А ты к городу попривыкнешь. Там без компании трудно по первому разу. Страшная жизнь в Дарсе, едят друг друга людишки и не давятся. Город поганый, живет каждую осень рабским торгом. Съезжаются туда гниды всякие, а толковых людей работящих и нет почти. Не то что в Гирте, положим. Там городской голова – это Голова, а не лизоблюд храмовников безголосый. Правда, как гвардию к нам поставили, полегче дышится. Уже пятый год пошел, как устроил их в казармах капитан Крёйн, что приезжал от князя. Кто Рысью его зовет, а кто просто зверем. В городе его пуще Адепта боятся, потому разговор у него короткий. Как вцепится – только от трупа и оттащат, и хоть ты князь, хоть ремесленник, – ему без разницы.

– Нет, не подумай, – усмехнулся моему ужасу Дари, – Он никого руками не рвет, мечом не рубит. Хуже, нудно допрашивает, роется, подробности выясняет. Дотошный и спокойный, ничем его не проймешь. А потом имущества лишает, в столицу увозит иль тут казнит, если вина велика. И спорить, деньги сулить, плакать и молить бесполезно, за ним князь, а у того вера лишь своим. Всю зиму Рысь жил в городе, к весне бывало, что при получении записки с приглашением к Крёйну в обмороки падали и яд принимали. Может, и нельзя было по–другому. Прежде у городских ворот что ни день – или казни, или трупы. А на площади особый помост для прилюдного наказания рабов, и всегда не пустой, доски от крови не просыхали. Мы скот продавали через перекупщиков, чтоб только в город не ходить. Мерзость одна. В первую зиму при Крёйне уже казней не стало (странно, выше Крёйном пугали: страшнее Адепта… и вдруг – похвала? Так какой он все же?).

– Нищих тогда славно подвинули, там шпион на шпионе. Храмовников в казармы загнали. Эти вовсе мерзавцы, но в городе теперь они не указ. А еще «веселых домов» позакрывали половину за «публичное наказание». Это закон новый, князем изобретенный.

– Очень занятный закон, – кивнул Дари. – Принят «с целью утверждения семейных ценностей и ограждения детей от кровавых зрелищ». Вот как! Теперь раба нельзя казнить за любой мелкий проступок, тем более публично. Да еще одевать надо хоть как, чтоб сохранить пристойность. Запутанные правила, любого содержателя грязных заведений можно со свету сжить, если взяться. Этот Крёйн рыжее нашего Римаха, и такой же оказался упрямый, он теперь раз в год наведывается, смотрит. Обычно к торгу рабскому, чтоб о княжеских указах как следует помнили.

– На площади только и остались корчмы убогие для мерзавцев всяких, и те опасаются сильно шуметь, – кивнул Римах. – А знать до того стала семейные ценности беречь! Прям от рабынь хорошеньких шарахаются. Окаянные было встряли, но они сами первые додумались проклинать жен за неверность, вот и затихли. Правда, жрецам и стражам все дозволено, но не прилюдно.

– В городе не вздумай в храмовый квартал заходить, его видно, там огорожено, – назидательно продолжил Дари. – В охрану к видьям ведь не силой сгоняют, там отборные бойцы, отказавшиеся от прежнего рода, семьи и имени, признавшие полную власть жрецов над собой. Зато над прочими безродные князьями себя ставят, от безнаказанности прямо пьяные. Страшно там. А уж что бывшие рабы творят, став храмовниками…

– Мы как на рынке осенью стоим, в «Золотом роге» живем, хозяин больно знатный, с понятием. Рядом есть и попроще заведение, «Бычий хвост», для селян прямо и пристроено. Ты запомни где ночевать, если без нас.

– Тин, только долго в первый раз там не оставайся, даже не думай, – предостерег Дари, успевший попутно сократить мое имя до прозвища. – Сиди тихо, ни во что не лезь. В Дарсе очень сильная видья, старая и опытная. Уедешь с нами дня через два. А дальше – как пойдет.

– Не стану загадывать, – кивнула я. – Все одно, не сбудется как придумаю.

До опушки добрели уже в темноте, почти на ощупь. Мне было легче, ночное зрение и чутье теперь – просто кошачьи. Я их и вывела прямиком к огню, взметнувшемуся едва не в рост человека. Перестарались наши робкие костровые.

Иртэ с Ермилом сидели, плотно укутавшись одним пуховым пледом. Дрожали не столько от вездесущего липкого тумана, сколько от зябкого ночного страха, пробиравшего обоих до костей. Одни, на краю Гиблого леса, полного невнятных опасных звуков, в самых мрачных предположениях о судьбе ушедших в глушь старших.

Нас они услышали загодя, но напугаться еще сильнее не успели. Римах издали взрыкнул по–хозяйски насчет ужина, и племянник торопливо заплясал у огня, собирая припасенную снедь. Иртэ бросилась в чернильную тьму за круг света костра без раздумий и с невозможной скоростью повисла у старосты на шее. Теперь она плакала уже не таясь, и без причитаний, молча, тише тихого. Роняла крупные слезы и слушала, уткнувшись носом в плечо, как отец дышит – без хрипов, глубоко, спокойно. А вскоре, успокоенная, уже спала, свернувшись у него на руках клубком.

Я недовольно покосилась на этого доверчивого котенка. Зачем ее–то в город тащить?

– Отошлем обоих поутру, – ответил на невысказанный вопрос Дари. – Она с отцом увязалась, думала больше и не увидит, отказать было невозможно. Иртэ с виду тихоня, а упрямее всех троих рыжих мужиков в доме. Я так считаю, Тамил вообще в этой семье самый безвинно пострадавший. Девочка в серьезном вопросе против отца слова не молвит. Он для нее бог.

– Скажи опять, будто она эту любовь бессовестную закрутила, – сердито буркнул староста, взъерошив бороду. – Одна баба в доме, дел по горло, да и ребенок она сущий…

– А то, – Дари устало кивнул, явно приводя доводы в сотый раз, – по весне ей дурно было, так Тамил с ней сиди, с ложки корми, на руках носи: отец велел, строго приказал. А кто отца слезно просил? Глазищами хлопала невинно, чистый младенец… Да бедный парень бегал от нее пол–лета, по дальним пастбищам прятался. Потом уже и от себя бегать начал, в купцы подался.

– Он ее вдвое старше, – буркнул Римах без особой уверенности. – Думать должен был головой… А с товаром его я послал, пора от лаптей отвыкать. Село стыдодею собирался передать.

– Уважаемый отец, вы вообще на нее когда в последний раз внимательно смотрели? – фыркнула я. – Да ваши сыновья небось устали оглоблями махать, женихов от младенца отваживая.

– Теперь это без разницы, отмахались некоторые, – буркнул староста совсем тихо и потерянно. – Пусть за кого хочет идет, я устал от споров, не могу больше. Да и толку… Я, дурак, думал, передам дела Тамилу через год–другой, да и поживу тихо. Рыбку половлю, на внуков порадуюсь. А теперь что – один из лесу не выходит, эдакий, вишь, великий охотник, бобер ему любой бабы краше, другой… Ну зачем ты меня вообще вылечила, а? Жить как, если все сам своим языком поганым я один и натворил?!

– Нормально жить, – без сожаления попрощалась я с идеей посещения Дарса в ближайшие дни. Агрис куда интереснее, да и дело для меня там есть. Срочное. – Буди этого ребенка невинного.

Дари тихо хихикнул и, как всегда понимая окружающих без слов, повел конька к телеге. Запрягать. Все равно спать сегодня сможет только непрошибаемый Ермил, хлопающий глазами в полном недоумении. Ужин он давно собрал, а есть никто вроде и не думает. Ладно, дядька здоров, – уже мать обрадуется. Парень почесал в затылке и этим оригинальным способом занес в голову полезную мысль: надо пойти помочь Дари с лошадьми. Там хоть понятно что делать, и польза от работы видна. К тому же Годей никогда не скупился на простые объяснения, с ним поболтаешь, и все по местам расставится.

Иртэ проснулась легко и, гибко выпрямившись, села, прижавшись к старостиному плечу щекой. Снилось ей что–то хорошее, до сих пор улыбалась.

– Иртэ, к тебе есть один вопрос, – решила я определить все разом. – Отец согласен выдать тебя за любого, кого ты выберешь. Ты выбрала уже или мы тут столько времени дурью маемся зазря?

– За Тамила, – спокойно улыбнулась маленькая мадонна. – Па, ты действительно больше не возражаешь?

Смотреть на старосту в этот момент было и смешно, и поучительно. По его, обычно сдержанному на мимику, временами чуть хмуроватому лицу сейчас стоило бы обучать самых бездарных балаганных комедиантов. Первым номером он показал немое изумление с падающей челюстью и картинным жестом «Люди добрые, да как же это?». Потом был монолог карася: ни звука, зато глаза из орбит ползут, как при всплытии с глубины.

Остальные картины фарса я досматривала из положения лежа, согнувшись от хохота и часто смахивая слезы, чтобы не пропустить ничего – растерянность, недоумение, детская обида, поиск поддержки, осознание, самобичевание в грубой форме и комичное отчаяние: «ну хватит тут ржать, бессовестные». Бессовестных было к концу уже двое, Дари присоединился почти сразу. Ермил прибежал чуть позже и, добросердечно пожалев дядю, всунул ему в руки кружку с травяным отваром.

Пока староста пил, Иртэ смотрела на нас почти с отчаянием, все еще не смея поверить, что сказанное – сказано, и отец не рассержен. Годей оказался очередной раз прав. Для старосты она была маленькой девочкой, сама же возражать ему не смела ни в чем. Рта открыть не решалась: он мудрый, добрый, родной. Он все делает правильно. Всегда. Оттого бедняге в голову не приходило, что ее любовь к Тамилу, очевидная для всего села, не замечена отцом. Предположить, что свадьба может оказаться под строгим запретом, тоже было немыслимо. Когда так и произошло, послушная дочь снова молчала, не смея расстроить грозного родителя. Опять надеялась, что он, такой мудрый, и сам в конце концов поймет. Если бы он хоть раз спросил ее прямо!

Меня подмывало задать еще один вопрос, и я не смогла удержаться:

– Послушай, идеальный ребенок, а если бы папа отдал тебя за другого парня? Так и пошла бы молча, послушно? Или Тамила бы женил…

Она грустно глянула куда–то мне в коленки и отвернулась. Ну вот, теперь и я во всем виноватой себя кляла. Можно подумать, я каменная, и смогу смотреть спокойно, если девушка снова плакать начнет. Откуда такие фарфоровые недотроги в этом селе?

Оттуда… Я буквально увидела вокруг Иртэ трех рыжих мужиков с медвежьими повадками, зверски рыкающих на любого обидчика маленькой мадонны. Тихие слезы хрупкой девочки не каждый выдержит, особенно здоровый удалец, способный заслонить сестру или дочь от любой напасти. Наверное, даже комары облетали ее усерднее, чем меня. И жила она тихо и счастливо, бойкая, веселая, уверенная в себе и в доброте окружающего мира. Только от одного не смогли заслонить ее в семье старосты. От ею же невольно вызванного разлада меж трех медведей…

Иртэ посидела несколько минут, глядя в темноту. И зачем я заставила ее выбирать, кто всех дороже? Невозможный это вопрос, жестокий и неправильный. Может, заплачет и отмолчится? Нет. Обернулась, посмотрела на отца неожиданно прямо, обреченно и совсем без надежды. Даже чуть отстранилась.

– Я без него жить не буду.

Приплыли, как любил говорить мой давний знакомый.

Римах всплеснул руками и вцепился в многострадальную бороду. Дари тяжело вздохнул, он, похоже, как всегда знал ответ заранее. Я подобрала шаль, укутала эту сельскую драгоценность и повела к телеге. Ну вот, теперь плачет. И опять тихо, чтоб никого не расстроить.

Странный мир.

Я уже могу или научусь вскоре менять в нем многое – погоду, течение рек, рост леса и жизнь людей. Но в то же время от меня ничего не зависит. Словно все робкие человечьи планы тщательно правятся кем–то сверху, более умным и добрым. Ну что ж, спасибо ему. Разве думала я встретить в Карне таких жителей?

Смотреть на Дарс и прежде не хотелось. Туда я еще попаду. А вот увидеть загадочного рыжего жениха, переупрямившего наконец старосту, да на своих ногах, да рядом с невестой… Хороший будет день. Настоящий подарок, никак мною не заслуженный.

***

10 августа. Адепт Катан–жи Ранх Карн

Катан–жи Ранх Карн въезжала в восточные ворота дворца на закате, когда солнце уже покинуло свой пост и позволило сдвинуть на затылок тяжелую жаркую шляпу, расстегнуть плащ. Дорога из горного селения далека, она выводит в степь и вьется рабским трактом вдоль гор до перевала, затем через Дарс – на стольный Тэйкарн. Две недели обратной дороги в пыли, поту и грязи. Две недели тупого неизбывного бешенства: путь проделан зря, время потеряно впустую. И наконец столица.

Ранх ехала, сопровождаемая братом и небольшой дорожной свитой. Все буднично – два приближенных служителя, трое Теней, пять вонючих полудохлых одаренных с бритыми клейменными головами, в высоких воротниках с ее личной бляхой, – вдруг потребуется заемная сила. Само собой, телохранитель брата, бессмысленная гора мышц, слуги, десяток храмовых стражей. И, конечно, неизменный ее телохранитель Эрх, темной скалой возвышающийся в седле своего мохноногого массивного коня. Как они все надоели за месяц!

Брат спешился первым и уже крался за спиной, думая исчезнуть незаметно, ему все еще кажется возможным иметь от нее тайны. Как обычно прельстился высветленной до обожаемого им белокурого тона семнадцатилетней дурищей из числа придворных дам. Давно его эта восторженная дрянь ждала и ведь укараулила! Ничего, Ранх всех помнит, зря высокородная Эмис вписала свое ничтожное имя в список должников княжны. Там немного имен еще живых провинившихся.

Бросив повод рабу, Катан–жи поднялась в свои покои. В зале приемов ждали видьи. Давно, судя по сонным лицам и мятым мантиям, и уже прижились на ее любимом ковре. Вон и скудный обед на столике. Ранх поморщилась: им что, не дали новых одежд? Кто вообще размещал этих вонючих провинциалок во дворце и почему допустил в каминную залу в ее отсутствие? Младший советник Теней, наверняка, решила она, мысленно внося это имя в список должников даже прежде знатной Эмис и одновременно приглашая вскочивших при ее появлении огненных остаться. Эти не рискнут беспокоить без повода. К тому же, судя по знаку портового города Гирта, привезли они очередной привет от князя. Что теперь? Как некстати эта ничтожная дрянь, Мейджа, оказалась бездарной! Все можно было закончить к осени.

Катан–жи дождалась, когда расторопный Эрх сдвинет ставни и задернет тяжелые бархатные шторы. Закат отгорел, но так привычнее и спокойнее. Да и глаз лишних не будет. Взмахом руки затеплила свечи, разожгла дрова в камине. Другие скажут, что летом и так тепло, но ее грыз холод невыплеснутого бешенства. Накопилось. Трудно успокоиться, если хочется согреться. А лучшее средство – выжечь хоть кого одного, ведь в памяти так много застоявшегося ледяного яда воспоминаний. Та же дрянь Мейджа, ее бестолковые идиотки–наставницы, нерасторопные слуги, ленивые лошади, слишком жаркие и долгие дни без намека на тень, опять же подвернувшаяся братцу Эмис… Скинув плащ и огромную дорожную шляпу, княжна упала в кресло. Перед ней на колени опустились видьи. Рассказ был коротким, сухим, по существу. Он настроения никак не улучшал.

– Мне известно, что на островах есть одаренные. Вы правильно поступили, подчинившись князю и сообщив мне. Я довольна, – кивнула Катан–жи, прикрыв глаза.

Все сейчас отдала бы за возможность испепелить Риннарха. Увы, во дворце свои порядки. Даже она, Адепт, не может игнорировать наследное право и хитрую защиту, возведенную братом. Стоит ему погибнуть от ее руки, и князем станет недосягаемый теперь ублюдок, недобитый ее предшественницей двадцать лет назад. К тому же стоит помнить и принимать во внимание проклятие первого Адепта, которое уничтожит убийцу любого из его кровных венценосных наследников. Если бы у близнеца обнаружился такой же изощренный ум, как у ненавистного князя!

– Смею добавить, Карн заключил мир с Архипелагом, – шепнула виновато старшая из жриц.

– Вполне очевидное продолжение проблем, – кивнула Адепт и знаком отослала всех. Она собиралась получить дополнительные новости от полезного человека. – Ждите моего решения. И… кто вас принимал в Тэйкарне?

– Господин Виттих, ваше сиятельство.

– Эрх распорядится, чтобы вас нормально разместили на ночь, – она поманила пальчиком раба. – Ты у нас, кажется, Теней особенно ненавидишь, почти как меня? Вот и займись. Дарю Виттиха. Хочешь, просто прирежь, а можешь и поиграть. Времени тебе до утра. Сюда никого не пускать, кроме известного лица.

Эрх Грод кивнул и с поклоном проводил пыльных провинциалок. Ранх усмехнулась. Единственный ее раб, нахально выполняющий не все приказы и еще живой. Почти незаменимый. Совершенно не приручаемый.

Но это не сегодняшняя проблема.

Что там у правящего вопреки всем усилиям ее людей братца случилось нового за месяц отсутствия Адепта? Тени доложат, но они не всемогущи, а близко к князю подобраться вовсе невозможно. Гвардия брата верна ему беспредельно. Но чем можно оплатить новую верность, иногда стоит изучать более внимательно. На опыты она нередко тратила свое драгоценное время, и не зря. Золото, страх, месть, карьера – выбор соблазнов и наград богатый. Для мальчишки Пирха из нищего провинциального рода хватило малой толики внимания, пары заинтересованных взглядов, нескольких ценных подарков со значением. Ее красота – это порой большое подспорье в дворцовых интригах.

Молодой дурак явился в дареном плаще, при букете умопомрачительно дорогих черно–багряных кнейрских роз. Розы цвета ночного пожара возят с крайнего юга Ирнасстэа на шхунах до Райса, в родном грунте. По–другому никак, слишком капризные. Небось жил впроголодь, чтобы заказать. Помнится, до десяти золотых за корень, а это не более двух цветков. Она пригляделась: не иначе, продал флягу с пояса, подарок князя. Уже приятно. Даже лестно.

Катан–жи мило улыбнулась, указав юному идиоту место у своих ног. Он рухнул, шепча убогие комплименты и трепетно целуя край шарфа. Вполне занятный, наивный. Пришел не с пустыми руками. Княжна так намеренно, издевательски–примитивно, а порой и вульгарно, завлекала бедного гвардейца, что не заметить фальшь мог лишь слепой. Он и был слеп, как от ее действительно необычной красоты, так и от огненного дара, которому не нашел сил противостоять. Уже второй месяц Пирх рассказывал своей новой хозяйке все, и до сих пор никто, кажется, не ведал о его болтливости. Правда, Лемар, первый капитан гвардии, как–то странно внимательно относится к мальчику перед отъездом в горы.

Жи чуть нахмурилась. Этот пес, если вцепился, уже не отпустит, скоро придется искать другого осведомителя, а с людьми брата очень трудно работать.

Она снова нахмурилась, припомнив попытку заполучить первого капитана. Сколько ему было? Семнадцать, как теперь Эмис. Моложе этого щенка, и тогда только ставший капитаном, – ее люди удачно поймали прежнего на северном перевале у Дарса. Она думала, эдакий выскочка, любимчик князя, сочла легкой игрушкой. Ответил на первый же знак внимания, писал пылкие письма. Стыдно вспомнить, она зачитывалась. Пришел на свидание, преподнес восхитительные цветы и старинное вино, тайком взятое из личных запасов брата. Пил, мило шутил, сыпал тонкими небанальными комплиментами, зеленые глаза лучились восторгом. Что–то типа: «Ты черная тетива на луке могущества, такая тонкая и легкая, а направляешь неотвратимую стрелу судьбы…» – она усмехнулась своей памятливости. Не зря его все девицы в городе готовы на руках носить. Случая не было, чтоб не уболтал какую. Пробудил и в ней немалый интерес, обнадежил, шарфик на плечах поправил и с придыханием прошептал в ухо, что всегда предпочитал рыженьких. Мерзавец. Еще и извинялся потом без тени издевки, наивно–детски, покаянно, светски–изысканно. А Ранх лишь кивнула, обуздывая бешенство, сменила тон и сухо, деловито предложила ему жизнь. Кому же хочется знать с пеленок день своей неотвратимой смерти, очень ранней, как в случае с Тэйланом?

Он виновато улыбнулся и покачал головой: мол, не хочу стареть. Даже не задумался, и тень не мелькнула во взоре. Где брат находит таких, чем берет? Вот тот же Лемар: до сих пор нищий, дома своего и то нет, поместье отошло храму после скандала с ее предшественницей. Что ему дает глупая верность? Везет же венценосному ублюдку!

– Мне безмерно жаль, что Вы не ладите с князем, – между тем монотонно и длинно сокрушался юный гвардеец, теребя плащ. – Его холодность от забот и усталости. В душе, я верю, он ценит и любит Вас. Разве можно не оценить столь прекрасное сердце.

– Увы, малыш, мне тоже до слез грустно от наших размолвок. Потому и прошу тебя говорить о нем. Я ведь переживаю, а он всегда таится от меня, – тихо, музыкально вздохнула Жи, обращая внимание на своего жалкого поклонника и принимая букет. Скользкий шарф сполз с плеч. – Дивный цвет, я люблю такие розы. Угодил. Здоров ли Риннарх?

– Да, благодарение богам, – воспрянул духом Пирх, осчастливленный удачей с выбором своего подарка, не способный оторвать взгляд от белоснежных рук, поправляющих ворот у глубокого выреза. Пальцы спускались все ниже, а насмешливые черные глаза следили за потерянным, задохнувшимся Пирхом. Вот уже плавно скрылись в декольте, погладили кожу, извлекли тонкий узорчатый кулон на длинной цепочке.

– Я слушаю, – капризно вздохнула княжна. – Ну, поподробнее. Будет интересно – подарю кулон.

– Не смею надеяться, – выдохнул он, не отрывая взгляд от ее рук. И рассеяно добавил: – После морского похода он бодр и весел. Вот уже много лет, по слухам, не выбирался на большую охоту, а теперь вспомнил про развлечения. Вы, наверное, утомлены дорогой, госпожа, я могу зайти потом, снова.

– Ах, пустое, – слабо вздохнула Ранх, откинувшись в подушки, – глоток воды и влажное полотенце, вот что мне нужно. Там, на столике. Подай.

– Я напрасно обеспокоил вас визитом сегодня, – виновато шепнул Пирх, склоняясь над полулежащей княжной с полотенцем.

– Напротив, все замечательно, – с искренним удовольствием рассмеялась заботливая сестра Риннарха, усаживая юного осведомителя рядом на диван, оживленно добавила: – Может, там, в тихом лесу, мы решим свои семейные неурядицы. Когда выезд? Я приготовлю брату сюрприз, доберусь тайком и встречу его невзначай.

– Князь собирается посетить имение рода Лигаран, затем будет прием. Зверя поднимут в последний день лета, – не задумываясь над словами, Пирх следил за движением полотенца.

– В лесах у дамбы?

– Нет, это будет уединенная охота с егерями в заречном Седом бору. – Пирх слышал об этом случайно, мельком, и лишь потому, что дежурил в тот вечер, и уже не мог помнить, что сказанное – тайна князя. Совсем рядом, задохнувшись от волнения, прекрасная Жи до боли стиснула его руку и требовательно смотрела в глаза снизу вверх. Темный огонь ее зрачков уже не отпускал его взгляда. Поправив показавшийся на миг удавкой воротник, Пирх запнулся и продолжил: – Поедет с тремя егерями. Без гвардии, даже наш капитан остается в городе…

– Малыш, – рассмеялась она, закидывая руку за голову и распуская одним движением тяжелый узел волос на затылке, – ты и не понимаешь, как порадовал меня. Принеси теперь вина. Будем праздновать мое скорое примирение с Риннархом.

Когда бутылка опустела, веселая и раскрасневшаяся княжна плотно прижималась бедром к замершему рядом молодому гвардейцу, не верящему в свое внезапное счастье. Она щебетала о пустяках, смеялась, поправляла и гладила только что подаренную «малышу» цепь с медальоном: витые проволочные птицы с черным, ценимым в Карне выше алмазов, жемчугом глаз. Уже год он втайне мечтал о невозможном, с начала лета бывал у прекраснейшей гостем… так неужели?

Его пальцы робко погладили роскошные черные кудри. Восхитительное лицо с матово–бледной, не знающей загара, кожей и горящими внутренним огнем огромными глазами оказалось совсем рядом. Приторная волна южных благовоний укутала гвардейца, вытесняя из сознания последние остатки разума. «Ну, смелей, отнеси меня», – шепнули тонкие горячие губы, дышащие в самое ухо. Голова Пирха пошла кругом, он подхватил на руки свою богиню и понес невесомое тело в соседние покои. Он лепетал что–то несвязное и до смешного привычное о своей любви, о ее ослепительной красоте и готовности жизнь отдать за подобное счастье.

Черные глаза Жи, склонившейся к его плечу, светились холодным торжеством. Бешенство схлынуло, но утомление от длительного переезда и череды последних неудач требовало вливания свежих сил. Да, она устала сегодня, тем более приятно развлечься и позволить ему многое. Вполне забавный щенок, молодой, сильный, симпатичный и неискушенный, высоко ценимый князем, хоть и далеко не Лемар. От таких она получала настоящее удовольствие, и не только. Пирх по первому намеку радостно пообещал себя не жалеть и жизнью оплатить эту ночь. То есть сам произнес полную ритуальную фразу, подкрепляя клятву искренностью и жаром.

Пить она умела не только силу одаренных. Страстный молодой любовник, гибнущий с ее именем на губах, предавая ненавистного брата! Это куда вкуснее блеклого бульончика из зачатков дара перепуганных клейменых рабынь. Интересно, он успеет понять, что стал всего лишь изысканным ужином? Хорошо бы, последний всплеск эмоций оттеняет вкус!

А потом ее верные Тени позаботятся о теле.

Дольше оставлять в живых гвардейца не только бессмысленно, но и опасно, тайну надо хранить бережно, но факт ее разглашения оберегать надежней вдвойне, даже втройне. Завтра утром оскорбленные князем портовые видьи получат нежданную награду, узнав об уединенном месте охоты. Именно их Жи направит за реку, дальним кружным путем, чтобы сделать забаву брата интереснее. Так славно: дурочки убьют его не по прямому приказу, а из личной мести и примут на себя всю полноту проклятия первого Адепта. Она лишь даст им возможность. Это ненаказуемо. Пока пусть отдохнут, дело потребует сил. И, кстати, позволит захоронить еще одну маленькую тайну – ее и Го. Надо их строго предупредить: не стоит лишать последней радости приговоренного, сперва князь затравит зверя, пара дней необходима, а потом и сам станет дичью. Такой долгожданной!

Главное – рассчитать время и расставить исполнителей без ошибок и спешки, чтобы проклятый Лемар не учуял беды. Поисков убийцы Пирха благородному Тэйлану хватит на неделю, а там она придумает новое развлечение первому капитану гвардии брата, купить или убрать которого не проще, чем застать врасплох Эрха Горда.

Риннарх погибнет не от ее рук, и глупый Катан–го получит венец. А его мудрая терпеливая сестра – власть. Пора расширять владения. Говорят, нет ничего красивее горящего в ночи фрегата.

***

14–31 августа, Тиннара

Ворота Дарса оказались распахнуты настежь, никто под полуденным солнцем не высматривал врагов. Бдительные стражи устроились в тени северной створки, проиграв вчистую неравный бой профессиональной подозрительности против жары и лени. Единственный не спящий и не жующий вяло приподнял голову и чуть дернул вверх вопросительно левую бровь.

На столь умеренный интерес к чужакам я никак не рассчитывала. Очередной мой предрассудок виновато развел руками и удалился в глубины сознания. Ладно, расслабляться нет причин. Я поклонилась в пояс, с чисто деревенским уважением к большому начальнику, сжимая в ладони заранее заготовленную медную деньгу, и начала бубнить заученную до скороговорки легенду, усовершенствованную жителями Агриса.

– Травница я, Тиннарой прозываюсь. Иду к лекарю Торитту, люди советовали товар ему предложить. Говорят, врачевание знает и цену честную дает. Кому еще редкие травы нужны как не ему.

Страж зевнул, рискуя вывихнуть челюсть, и, почти не вслушиваясь в монотонный текст, принял подорожную плату. Потом ткнул пальцем в ворота, целя чуть левее, и отвернулся, проверяя наличие жидкости в ближайшей кожаной фляге. Вот я и допущена в город. Босые ноги ступили на стертые камни мостовой, над головой сомкнулась тень широкой, локтей в семь, арки ворот, проплыла, мрачнея с каждым моим шагом, и угрюмым сторожевым псом легла за спиной, отгораживая напрочь от ясного и спокойного августовского дня, а вместе и от ставшего родным Риана, от далекого мохового болота, напоенного туманом утреннего леса, прогретой пыли равнинной дороги.

Мир приугас, потемнел и исказился, зажатый в тесных городских закоулках. Вокруг закопошились как зудящие навозные мухи чужие страхи, заботы, завистливые и злобные пожелания, корыстные интересы. Ниже клубился большой страх, накрывающий боль и безнадежность. Выше мелькали редкие детские радости, дружеские приветствия, чьи–то нежданные удачи. Слишком мало, чтобы дышать нормально. Я невольно вжала голову в плечи и, с трудом пропихивая в легкие затхлый перегретый запах города, обреченно зашагала по грязноватой улице, огороженной рядами серых домиков в один–два этажа. Квартал стражи. Надо держаться крепостной стены.

Очевидный вопрос: как я оказалась в Дарсе совсем одна?

Сама виновата. Ловко сбежала, да еще украла смирную рыжую кобылку, отпущенную с миром недавно, верстах в десяти от города. Доберется и одна домой, дорогу знает. Римах и Дари, само собой, порывались меня проводить, но первому не до чужих забот, сына женит на днях. Всем селом спешно достраивают молодым дом и готовят пир. А Годею одному здесь и вовсе не место, мало ли как все обернется.

Платежеспособного и достаточно честного лекаря мне советовали искать левее от ворот, куда и ткнул пальцем сонный страж. Жил Торитт в верхней зажиточной части города, расположившейся между впустивших меня восточных ворот и южных, более оживленных и торговых. Миновав пыльные улицы квартала городской стражи, я убедилась, что в городе встречаются и парки, и небольшие уютные садики. Знать селилась просторно и со вкусом, к ней льнули крикливо богатые и пестрые купеческие улицы, ниже и севернее, судя по рассказам, расположился рынок, за которым теснились ремесленные слободки.

Рабы Дарса удивили меня больше хозяев. Сытые, нахальные, охотно гнущие спины перед своим господином и способные злобно травить любого слабого – от нищего до собаки. Мне, одетой не лучше купленных на торге, охотно и шумно хамили. Средних лет илла вынесла грязную воду и прицельно плеснула в идущую мимо нищенку, которую ставила много ниже себя.

Я по наивности думала спасать рабов от произвола Карна, но, оказывается, многих спасать поздно и даже не нужно. Да, они желали подняться повыше по лестнице власти, но о настоящей свободе и не мечтали! Там, в их степи, голодно и трудно. Тут, в городе, сытно, безопасно, спокойно. О куске хлеба, одежде и наградах за хорошее поведение пусть думает хозяин. Даже отвечать за свои слова и дела не надо. Появятся, к примеру, у меня претензии к хамам в ошейниках – буду разбираться с их владельцами.

Пережить открытие оказалось непросто, а новый гвоздь в крышку гроба моей наивности забили на соседней улице. Отступив к стене, я пропустила закрытые носилки знатного господина, внесенные четырьмя рабами в ворота ближнего дома. Ворота еще не закрыли, когда молодой вельможа раздвинул шторки и шагнул на дорожку, ведущую к дому. От дверей к нему тотчас подбежал мальчик лет семи в ошейнике, упал на колени и принялся целовать ноги. Он делал это с собачьим восторгом. А хозяин виновато морщился, отодвигался и просил прекратить. Кажется, ему в происходящем было почти так же неприятно участвовать, как мне – смотреть. Пока господин шел к дверям, пацан бежал следом, у входа привычно пал на колени, помог снять сапоги и вымыл хозяйские ноги. Мой дар утверждал, что мальчик вовсе не дурачок, как показалось вначале. И он действительно счастлив услуживать и унижаться, он родился и всегда был вещью, и искренне считает себя вещью, полезной и забавной. Отними у такого рабство – возненавидит. Створки ворот сошлись с легким стуком. Очнувшись от резковатого звука, я пошла дальше. Любой мир не прост, и этот тоже. Но ведь его запутанность – не повод бросить все и бежать жаловаться и плакаться к Риану. Вот уж кому по–настоящему тошно! Ладно, попробую найти для него и для себя хоть толику хорошего в гнусном Дарсе.

Ближе к вечеру, разгрузив короб вполовину, с заметно потяжелевшим кошельком, я покинула верхний город, где почти все рабы смотрели на мой убогий пропыленный наряд с презрением, свысока. Чутье, к моему облегчению, успешно заменило умение торговаться и необходимость ориентироваться в ценах. Просто надо дождаться, какую сумму назовет покупатель (или продавец) и взвесить монетки на его же внутренних весах выгоды и жадности.

Лекарь мне не понравился, и это очень мягко сказано. Не подумайте превратно, в травах понимал, сам составлял сложные и действенные мази и настойки. Платил вполне честно.

Обширная и благополучная клиентура уважала этого специалиста совершенно заслуженно. Одна беда: людей он не любил и не ценил. Шансы на выздоровление сильно зависели от толщины кошелька и положения в обществе. Меня лекарь принял весьма надменно, заставив стоять во дворе у порога, откуда молоденький раб передавал хозяину в лавку травы на пробу и обратно мне – деньги и свою долю презрения. Последние три монеты и вовсе бросил в пыль, захлопнув тотчас дверь. То есть сельской травнице место указать не поленился, получая от того немалое удовольствие.

Я приняла игру обоих без обиды, даже монетки подобрала. Но Торриту, не без ответного удовольствия, отомстила. Правда, бедняга так об этом и не узнал. Просто ни сребролиста, ни других уникальных трав из моей котомки он даже не пощупал. Для других людей поберегу. Чудеса природные на золотые монеты сухого аптекаря менять противно.

Найденный мною с заметными усилиями в тесном и кривоватом лабиринте улочек, вопреки советам не слишком добрых людей и насмешкам нищих и рабов, проход к городскому рынку открылся, наконец, за очередным поворотом постепенно расширившейся улицы. Солнышко красило серые стены переливчатыми розоватыми бликами. Духота и пыль потихоньку оседали, суета торгового дня сменялась вечерним запустением. Большая часть лавок уже закрылась. Продуктовые ряды стояли пустые.

Я шла и глазела, как настоящая провинциалка, забирая постепенно к хорошо заметным по пестрым вывескам постоялым дворам, разместившимся у дальнего края площади. Пора искать место ночевки. От постоянно сдерживаемого дара в голове отчетливо звенели залетные комары, доводя до окончательного отупения. Мысли стали плоскими, серыми и убогими, подстать городу. Завтра пройдусь по скотным загонам, будет о чем поговорить с Дари. Может, еще загляну к дешевым рыночным лекарям. Да, обязательно с утра куплю сандалии. Босиком топтать заплеванные мостовые просто омерзительно.

Мои ленивые размеренные соображения о предстоящем дне резко оборвались, когда под руку скользнула худенькая детская фигурка, вывернувшись из–за угла лавки. Я покачнулась и еще не успела обернуться, чтобы рассмотреть толкнувшего меня ребенка, наугад пока выбирая варианты от хулиганства до воровства, когда за спиной раздался вскрик и звук падения, а прямо перед носом из–за того же поворота возникла волосатая грудь, достойное украшение упомянутых скотных рядов и размером, и запахом. Рожденный ею рев был соответствующий, на низких частотах и совершенно нецензурный. Пока дикий бык на двух ногах сметал меня к стене лавки, я узнала детально собственную позорную родословную и все ужасы короткой оставшейся жизни.

Спина уже нащупала острый кол, на каких крепили веревки с товаром в ряду с вяленой рыбой. Тут бы и окончилась очередной раз моя новая бурная жизнь, а с ней и безнадежная затея по спасению мира, если бы не Риан с его клубками воспоминаний. Тело невозможным образом вывернулось, забыв предупредить меня о своих намерениях, кол, чуть перемещенный мягкой рукой, заплел бугаю ноги. В грохоте и хрусте мы осели наземь, ломая то ли деревяшку, то ли кости. Рев стих. С двух сторон разом стали слышны торопливые, срывающиеся в бег, шаги и голоса перекликающейся рыночной стражи, спешащей к месту потасовки.

Зрелище им представилось очень занятное.

Я сидела на брюхе заросшего двухметрового дикаря, уперев колено ему в грудь, и самозабвенно орала. Возражений не было. Кто же возражает с кинжалом у горла…

– Только посмей еще слово сказать о моих родителях, мерзавец! Стража!!! Да есть в этом городе порядок, в конце концов, по рынку средь бела дня не пройти, бестолочи вонючие убить грозят, мало того, чести лишить прилюдно!

Что я несу? Ладно, главное, громко и вдохновенно, за все обиды минувшего дня. Вот и стража прониклась. Стоят, слушают с интересом, сочувствуют кому–то из нас. Только вот хватать пока моего трофейного быка не торопятся. Я убрала кинжал в ножны на поясе и перевела дух. Сломался все–таки дрын, а гороподобный обладатель железных костей постыдно прикидывался бессознательным. Его, наконец, подняли и встряхнули. Ага, открыл глаза. Продолжим требовать возмездия, пока он не пришел в себя. Кто первый высказался, тот и прав. Я прислонилась к стене и, не сдерживая вполне настоящей дрожи в руках, всхлипнула тихонько, жалобно. Пусть сочувствуют.

– Он из–за угла набежал, кричал страшно, что убьет меня. Ла–адно, я травница, с детства по лесам да дорогам, ко всякому привычная. А другую бы до смерти зашиб. Душег–у–уб!

Бугай, кажется, меня только теперь и заметил, выпучив глаза от изумления. Потом лихорадочно покрутил головой и уперся взглядом во что–то чуть в стороне, ткнул туда обличающе пальцем и принялся торопливо лепетать неожиданно высоким, сорванным от шока голосом.

Он честно купил на постоялом дворе комнату и девку, а та укусила, потом пнула его и бросилась бежать. Ее, рабыню бесстыжую, на всю ночь запроданную, он и собирался жизни лишать. А девка совсем строптивая, у нее и на рубахе красный да белый клоки на спине, чтоб не сбежала. Потому воспитать ее должен, забить до покорности надлежащей. Право имеет, а штраф хозяину по утру заплатит. Дрянь проучить надо непременно, повторял он в сотый, наверное, раз, обращаясь к страже и забыв думать обо мне. В доказательство предъявил охране руку с синеющими уже следами зубов. Здорово она его, до крови.

Я обернулась и наконец смогла рассмотреть виновницу переполоха, принятую мной то ли за воришку беспризорного, то ли за рыночного шутника. Проклятый город. Искала настоящих несчастных рабов? Вот и получай. Захотелось тихонечко выть, как в день, когда я впервые услышала историю Карна.

Девчонка запнулась о палку, такой же кол, что я изломала, тормозя бугая. Падая, она о камни разбила лицо и лишилась половины переднего зуба. Щека заплывала синью, почти незаметной на перепачканном кровью и грязью лице. Но и в таком виде я прекрасно разглядела, что ей от силы лет десять–одиннадцать. Худая – одни кости. Серая ветхая рубаха, единственная ее одежда помимо кожаного ошейника с бляхой хозяина, разорвана впереди сверху донизу, висит клочьями, почти не прикрывая щуплое грязное тело.

Смотрела рабыня на нас прямо, в упор, так и не поднявшись с мостовой, потому что это уже не имело значения. Глаза – огромные, темные, с неправдоподобно длинными ресницами, совсем как у Иртэ, оказались совершенно спокойными, наполненными густой вязкой безнадежностью и осознанием скорой и мучительной смерти. Сделать больше ничего нельзя, она это знала. И ждала приговора.

– Ну и сладкая жизнь у тебя, мужик, – зло оскалилась я, – купил мелкую девку, не совладал и не уговорил, так забить можно. Что ты руки к ней тянешь, со мной не рассчитавшись! Мои проблемы побоку, или как? Да здесь одних попорченных трав на пять золотых! А про обгаженных твоим языком несдержанным моих родителей и угрозы вообще разговор отдельный.

– Много хочешь, сопля безродная, – огрызнулся он в ответ, но поддержки не встретил. Орал дурак, налетев на меня, громче громкого, слышали все. А в цене трав ничего не понимал, да и не врала я. Пришлось, поскрипев извилинами, сменить тон: – Чего хочешь–то? Денег при себе нет, потом могу…

– «Потом» – это не твой случай. Денег с тебя мне не получить, тут и думать нечего. Но вот ночь я тебе, родной, попорчу славно. Ведь… куда она тебя пнула? Ох, бедняжечка, так и есть! Тебя с такой жуткой воительницей в одной комнате все равно оставлять нельзя. – Я деловито указала пальчиком на рабыню: – Мне эта раба без надобности, но и тебе она не достанется. Иди, в одиночестве укус зализывай.

Кто–то из стражи захихикал одобрительно. Месть моя им показалась забавной, а отсутствие дополнительных претензий давало возможность замять происшествие без шума. Бугая отпустили. Ворча невнятно, он потоптался на месте, плюнул в утраченную собственность, промазал, от огорчения озлился вконец и понесся прочь, взяв резвый старт. Низкий рев мы услышали уже с другого конца рынка, из безопасного, далекого от стражи места. Пусть покричит. Убедившись, что порядок восстановлен и претензий никто больше не высказывает, охрана продолжила обход, прежде посоветовав мне поскорее найти спокойное место для ночлега.

Маленькая рабыня уже встала на ноги и покорно замерла, ожидая распоряжений новой госпожи. Ее заметно колотило, то ли от пережитого шока, то ли от обыкновенного голода. Бежать–то ей в городе некуда, запоздало поняла я. От отчаяния бросилась прочь, дороги не разбирая. Смерти искала? Вполне нормальный выход из безвыходного положения.

– Откуда ты взялась? – я обернулась к своей неожиданной «добыче», сунула ей платок, торопливо смоченный водой из фляги.

– Мой хозяин владеет корчмой «Радости ночи», тут совсем рядом.

– Да уж, радости… – я устало примерилась поднять котомку. – Там свободные комнаты есть? С ужином, а еще лучше – чтоб и помыться по–человечески.

– Да, госпожа. Вы получили меня до утра вместе с комнатой. Можете обменять ее на более дорогую, тогда будут ванна и ужин. Две медных деньги за все доплатить…

Я кивнула, мысленно советуя неведомому Крёйну приезжать сюда почаще и рубить головы, хоть бы и лично. И некоторым – обязательно тупым топором! Тут еще работать и работать, если остались такие вот девочки, отданные в полную власть мерзавцам. Даже с правом убивать.

Илла шагала впереди, заметно прихрамывая на левую ногу. Значит, прилично колено разбила. Терпеливая она от обреченности, ко всему привычная. Кровь с лица толком не вытирает, разговаривать старается внятно, хотя губа должна болеть нещадно. Даже не морщится.

Веселая корчма встретила нас свистом кнута. Я почему–то не удивилась. Празднуют они тут, похоже, однообразно, но регулярно. Пора выбираться из города, пока я еще могу дышать. Илла разом сгорбилась и прижала к лицу платок. Она знала, кого бьют и за что, без труда догадалась я. Увы, распростертый на земле наказуемый уже почти не опознавался моим крепко сдерживаемым, но все же вполне надежным на таком расстоянии чутьем, он явно у грани потери сознания. Зато стоящий над ним… Лучше бы и не чуять, и не видеть. Душа его давно разложилась и сгнила, а тело полнилось молодой злой силой. Хозяин. Неспешно, не без удовольствия потянулся, смотал влажный от крови кнут, пропуская через горсть, кивнул второму сытому ублюдку, с жадным любопытством наблюдающему за избиением.

– Вот ведь какое дело трудное, корчму–то держать, уважаемый Икмарил. Вы у нас частый гость, да и в рабах понимаете, вы сами жизнь мою горькую день за днем видите. Ни просвета, ни отдыха.

– Что, совсем трудный случай? – хохотнул тот, кивая на забитого кнутом.

– Не то слово, – вздохнул нашедший сочувствие страдалец, – эти двое – моя ошибка. Купил дармоедов за хорошие деньги, думал, и получу с них нормально. Парня вовсе расписывали – он, де, и охранник, и кузнец, и конюх знатный, и на кухне поваром может. А толку? Кормил, одевал. А до сих пор вложенного не вернул.

– Здоровый мужик, хорошенькая девочка – что же не так? – усмехнулся знаток, оборачиваясь к нам и бесцеремонно изучая маленькую рабыню, даже отдернул левый лоскут грязной разодранной рубахи девочки: брезгливо, двумя пальцами. – Многие ценят упрямых милашек. Через пару лет я и сам не прочь, если цену завышать не станете, уважаемый Харим. К тому времени как раз немного пообломаете. Южная кровь, хороший товар. Вот разве смотрит зло, неприветливо.

– Зло смотрит? Тупые и строптивые, ваша правда, хуже баранов. Мерзавка ведь почему вывернулась и так далеко убежала? – он крепко пнул в бок запоротого мужчину, чьи руки были толстыми ремнями прикреплены к специальным кольцам на пыточном месте. – Этот кусок дерьма клиента в дверях задержал. Ничего, выбью… Эй, шваль, иди–ка сюда.

Шагнул нам навстречу, постукивая кнутом по бедру. Мельком отметив мой убогий, не обещающий платежеспособности, вид, обратил все внимание на маленькую рабыню, разом еще глубже вжавшую голову в плечи. Завтра он ей подробно объяснит, как бегать со двора, с тоской подумала я. Ошиблась. Хозяин задумчиво глянул на кнут, явно уже испробованный на узенькой спине моей илла, чуть усмехнулся, коротко свистнул, и из дверей показался еще один раб, образцово–услужливо склонившийся перед хозяином. Чуть помолчал, вдавливая девчонку в землю взглядом. Упади она в ноги – может, и пощадит, подумалось мне. Покорности ждет. Илла упорно стояла, даже рук не подняла запахнуть рваную рубаху.

– Ямин, сейчас же отведи дрянь в квартал храмовников, пусть достойные слуги жрецов от души развлекутся. На неделю, если она протянет столько. Потом пусть забирают нищие, им завсегда калеки нужны, – он выговаривал страшные слова медленно и внятно. Потом всем корпусом обернулся к девочке, ткнул ей кнутом под горло, в свежий синяк, и тут же метко наступил сапогом на дернувшееся запястье избитого раба, с хрустом вминая каблуком пальцы в щебень, и рявкнул: – А этого на короткую цепь!

– Да, хозяин, – угодливо закивал Ямин и не тронулся с места. Он знал, что это лишь крик. Попугают непослушную девку – и отошлют назад, в общий зал.

– Эй, шваль, я и простить могу, если толком услужишь моему почетному гостю, – лениво усмехнулся хозяин, выдержав паузу. Ткнул кнутом в затихшего на земле раба. – И тебя, и этого. Правда, ты девка здоровая, что тебе? Глядишь, и не сдохнешь за неделю, если повезет. Зато будь уверена: его я сегодня, теперь же, сам и запорю, твердо обещаю. Попрощайся напоследок, уже не встретишь тут, как назад приползешь.

Хозяин медленно выпустил из горсти петли кожаного кнута, и они легли у ног девочки. Та всхлипнула и плотнее уткнулась в мой платок. Харим понял по–своему, усмехнулся довольно. «Почетный клиент» с новым интересом шарил взглядом по распахнутой дырявой рубахе. Кнутовище дернулось, как удочка опытного рыболова на подсечке, и илла судорожно кивнула, уронив платок. Я с тоской подумала, каково в Дарсе приходится Годею. Хорошо, что я сбежала одна из Агриса. Сейчас эта девочка встанет на колени и для нее навсегда погаснет солнце.

– Вообще–то я получила права на рабыню и комнату, – меня окутала ватная тишина незнакомого, рассудительного, очень трезвого и холодного спокойствия. К храмовникам ее не поведут, а любимый клиент пусть подавится. Через мой труп, как принято было говорить в прежнем мире. Только там эти слова ничего не значили. А здесь девочку я не отдам, что бы ни было, да и парня, его ведь точно забьют насмерть.

– Права свои можешь себе…

– Стража! – негромко позвала я, не дав ему закончить. Сознание уже трудилось, изобретая варианты спасения мелкой. Спасибо вовремя пришедшему на ум Дари, познакомил с местными новыми законами, да про старые подробно рассказал. Я отыскала нужные сведения и охотно прибавила громкость: – Стра–жа, держи вора!

– Ну что еще? – нехотя обернулся ко мне хозяин, знаком отсылая услужливого Ямина.

– Я получила права на рабыню при свидетелях, трех рыночных стражниках, – совсем тихо продолжила я, намеренно растягивая внятные слова, пусть сам попробует, каково это. – Продажа товара разом двум клиентам называется мошенничеством, уважаемый. И оно уже имеет место, да к тому же при свидетеле, так что рабыню я, оплатившая первой, могу забрать, не спрашивая согласия бывшего владельца. То есть Вас. Я ее забираю, или все же сперва пригласим стряпчего торговой гильдии?

– Пусть берет, – резко посоветовал слишком впечатлительный «почетный клиент».

– Не–ет, – владелец рабыни явно вошел в раж. – Я вовсе и не продавал ее второй раз, при чем тут мошенничество? Бери комнату и любую другую шлюху. Эту я сегодня примерно накажу.

– Славно–то как! – уже не скрывая улыбки, кивнула я под тихий стон бочком отодвигающегося прочь Икмарила. – Вот теперь мы уже зовем гвардию, потому что публичное и чрезмерное наказание рабов – целиком по их части. Я не помню, что там за провинность? Кажется, быстро бегает, да? Тяжкий грех, они оценят. Зато я точно помню, что при разбирательстве жалобы гвардией Вам нужен пострадавший, а его поблизости нигде и не видно.

– Харим, не лезь в это дело, – напряженно бросил Икмарил, отступая еще на шаг. – Я тебе не помогу. Даже повторю, что тут слышал, до единого слова. С людьми князя шутки плохи, ко всему прочему они принимают свидетельства рабов. Дай этой ловкой вымогательнице, что потребует, и прикрой заведение на недельку.

– Да кто она такая, чтобы требовать? Та же шваль, нищенка бездомная, – усмехнулся хозяин корчмы, пряча за наглостью сомнение. – Не на того напала, я не из пугливых, да и защиты есть у кого запросить.

– Так и я не ищу ссоры, вы сами ее создаете. Не люблю, когда злят, и без того день не задался. От почтенного Торитта едва выбралась, все и пошло криво. Зато здесь до гвардейских казарм рядом, моя новая рабыня мигом сбегает, – вздохнула я, за плечи подтягивая к себе вплотную дрожащую всем телом девочку, обнимая тощие руки и деловито поправляя лохмотья. Управившись, мягко улыбнулась бывшему владельцу и предложила быстро: – А «шваль» берешь назад?

– Ага.

Он глянул на меня с растущим ужасом, словно пыльная рубаха прикрывала знак тайного шпиона князя или профессионального доносителя. Впрочем, он и думал именно так. Осторожный Икмарил уже почти бегом спешил прочь. Я испытала мгновенную уверенность: одним клиентом в «Радостях ночи» стало меньше. Хозяин думал о том же, тоскливо глядя на мои грязные босые ноги: так проглядеть беду… Обреченно вздохнул, велел рабыне «сидеть тихо и не дергаться». Сквозь зубы пригласил вымогательницу пройти в ближний отдельный покой, как раз доставшийся мне вместе с рабыней, выпить вина и выслушать извинения. Я погладила девочку по голове и деловито посоветовала умыться и напоить парня, забитого кнутом. Она согласно кивнула. Харим зло зашипел: еще толком не понятно, чья теперь рабыня, а уже чужачку слушает.

За хлипкой дощатой дверью обнаружилась грязная комнатка. Я с отвращением осмотрелась. Тут вот и собиралась ночевать? Убогое ложе с парой грязных шкур, облезших еще при жизни носивших их паршивых овец; грубый стол у окна, лавка, кривой табурет, заплеванный земляной пол. Брал бы за постой с блох да тараканов – озолотился бы… Смахнула с табурета крошки и пыль, села так, чтобы видеть иллу. Интересно, они весь год живут тут с дырами вместо окон, или на зиму закрываются от света глухими ставнями?

Корчмарь с кислым видом принес кувшин, пару глиняных грубых кружек, и мы сели за деловой разговор. Такой же мерзкий и фальшивый, как предложенное за счет заведения пойло.

Я нудно, глядя ему в подбородок, без выражения объяснила, что ценные травы достаются тяжелым трудом. Посетовала, как совсем невозможно найти в моем деле напарника; втолковала, что только правильно прирученный раб не предаст хозяина, поскольку не сможет присвоить выгоду от знания моих тайных «травных» мест. А времени на поиск живого товара нет, надо выбраться из города до дождей, аралию копать (едва ли он знает, что копают ее под снег, на исходе осени), ведь знатные клиенты лучших лекарей нуждаются в моих редких травах.

Илла между тем уже освободила руки раба, помогла ему сесть и поила водой из щербатой плошки. Мне было видно, что теперь она горбится сильнее, плечи вздрагивают – обреченно и тихо плачет, уткнувшись в мужское плечо, заматывает его раздробленные пальцы обрывком рубахи. Раба мне было видно со спины и зрелище открывалось жуткое. Его что, каждый день бьют?

Харим кривился, наблюдая безобразие во дворе, и слушал вполуха мой речитатив, одновременно пытаясь оценить предстоящие потери. Разобрав, что я бываю в Гнилом лесу, хозяин разом заинтересовался и преисполнился демонстративного уважения. Он уверился, что страшный лес небось быстро подзакусит нахалкой. И все станет по–прежнему.

– Госпожа желает получить девку в пользование? – предпринял он последнюю наивную попытку спровадить меня без потерь.

– Нет, – ласково объяснила я, – рабыню я забираю в полное владение, как плату за ваши грубости и глупости. Позовите свидетелей и перебейте бляху. Без стражи, без гвардии и без вмешательства больших людей. Идет?

– Да. – Он сдался, это чувствовалось в голосе. – Что еще?

– Я намерена прикупить раба, которого вы изволили пороть.

– Что, на сладенькое потянуло? Он не только по кобылам мастер, – грязно намекая, презрительно оскалился он и зло бросил, чеканя слоги: – Пять–де–сят золотых.

– Говорили, своего не вернули, убыток один, – капризно напомнила я и передразнила, изо всех сил поддерживая уверенный, даже насмешливый тон: – Од–на ме–дяш–ка. Вы кого хотите обмануть? Мы же так хорошо, мирно беседуем, без обид. Давайте и разойдемся по–доброму. Торговаться не стану. Я дам за него три новенькие полновесные золотые деньги, это вполне нормальная цена для обоих. Он ведь скоро сдохнет.

– А ты и впрямь лекарка, – недовольно скривился Харим, впервые глянув почти уважительно. – Давай. И проваливай, пока не передумал. В городе не только стража и гвардия решают кому и как жить. Особенно по ночам.

Мы ударили по рукам, и Харим собственноручно перебил знаки на бляхах ошейников, пригласив двух положенных по закону свидетелей прямо из общего зала корчмы. Он уже постепенно приходил в себя и был почти доволен сделкой. По лицу отчетливо читались его мысли: девчонку, прикидывал он, если даже сломается сегодня, потом еще и еще пороть, упряма непомерно, а раб действительно не жилец, ему ли не знать. Принял деньги, проверил каждую монетку, отвернулся, шагнул в проем и с треском хлопнул дверью перед моим носом, напоследок мстя хоть так.

Лучше камни грузить с рассвета до заката, чем провести день в городе. Как мне привыкнуть?

Я обернулась, ноги дрожали, запоздалый страх прокалывал спину. Ох и ловко я не привлекаю внимания! Говорили мне, не лезь ни во что. А как же тут не лезть?

Они стояли чуть поодаль, мои рабы. Лицо девочки вызывало ужас, про спину парня я пока старалась не думать. День еще не кончился, оказывается.

Пара, кстати, подобралась презабавная: голодные до обглоданных костей, оборванные до непотребной наготы. Стоят на ногах с трудом, но смотрят одинаково прямо, почти с вызовом. Таких любому нормальному хозяину хочется бить просто за взгляд, для профилактики.

Девочка, сама не замечая, вцепилась пальцами в большую мужскую руку у локтя, как клещ. Синяки будут, но ему тут не привыкать. Стройная, тоненькая, волосы темно–коричневые с неожиданным багровым отливом, заметным даже в сумерках, клоками выстрижены, не мыты отродясь. Типичная илла, впрямь южная кровь. И совсем не мертвые у нее глаза. Во взгляде недоверчивое удивление: ее и правда спасли или это совпадение? Даже любопытство. Поживет в Агрисе, вырастет у Римаха вторая красотка не хуже Иртэ. Только, пожалуй, гораздо упрямее. Будут Тамил с Мирахом опять женихов сестриных гонять лет через пять.

Впрочем, один–то брат у нее уже есть.

Я перевела взгляд, поднимая голову. Рослый, сухой и таким волком смотрит, аж озноб волнами по спине. Вот и довелось увидеть арага. Глубоко сидящие холодные и, вместе с тем, бешеные глаза цвета чищенного серебра с нехорошим пристальным прищуром. Волосы пыльные, полуседые, плечи костлявые, но широкие и знакомо покатые. Воин. Стоит цепко, на кинжал мой искоса глянул разок и больше не замечает. Да, нашла с кем в лес на прогулку собираться. Руками горло порвет, а уж с оружием…

– Я Тиннара. Как мне вас звать?

– Как пожелаете, хозяйка, – конечно, девочка взяла переговоры на себя. Теперь уже держится за «брата» обеими руками. Или его держит? Зря, этот волк явно не раз травленый, умный, на людях хозяйку душить не станет. Дождется леса.

– Хорошо. Давай спрошу иначе, – устало кивнула я на парня, – как он тебя зовет?

– Митэ, – она чуть запнулась и добавила: – А я его Наири, хозяйка.

– Уже что–то. Мне нужно найти постоялый двор, – я задумчиво глянула вверх, в отгоревшие закатом пепельно–серые сумерки слоистых облаков. Хоть глазам дать отдых. – Как они говорили? «Бычий хвост»… Нет, это рядом.

– «Золотой рог», – догадливо подсказала она. – В «Рог» не пускают с «ночными грелками», хозяйка. У них даже знатные семьи останавливаются, купцы богатые тоже. И там, я слышала, очень строго и ужас как дорого.

– Грелками? – я тихо выдохнула слово, уже догадываясь о его значении.

– Когда меня продали тому человеку, – тяжело вытолкнула пояснение она, – поменяли ошейник на широкий, с белым узором, как у всех, кто согревает и развлекает хозяев.

– Понятно. Веди, на месте разберемся.

Она послушно заковыляла впереди, припадая на разбитую ногу сильнее прежнего. На голой спине арага целой кожи почти не осталось, его мотало из стороны в сторону, но упрямец все равно бережно придерживал девочку, обнимая за плечи левой рукой. Правую ему раздавили весьма основательно, повязка уже пропиталась насквозь.

В быстро густеющей темноте мы брели по пустой площади. «Золотой рог» обнаружился у восточного ее края, как и говорил мне Римах. Заведение в два этажа с очаровательной мансардой и завитыми северным виноградом балкончиками примыкало к пустым сейчас конюшням и загонам для племенного скота, отделенное от них лишь своим более примитивным дешевым соседом, подслеповатым и обшарпанным «Бычьим хвостом».

«Рог» имел аккуратный игрушечный заборчик затейливой ковки: даже в сумерках угадывались бычьи головы и узорные луговые цветы. Зеленая щетка кустарника ровно подстрижена, охватывает нарядные стены и поднимается двумя колоннами вокруг внушительной дубовой двери с прихотливым литьем медного кольца, оставляющей с обеих сторон от высокой арки входа по четыре широких окна, закрытых безумно дорогими мозаичными кубиками цветного стекла в тяжелых переплетах. И никакой вывески.

Рабы замерли у порога. Мне, очевидно, предлагалось одной проверить, права ли Митэ. Я вздохнула и толкнула дверь. Уютный полутемный холл открывался проемами в два зала справа и слева. Один был темным и пустым, в другом, за занавесом из полупрозрачной ткани, тонко вышитой знакомыми бычьими головами и цветами, уютно горели свечи. Подле дальнего окна солидный господин беседовал с невидимым мне сотрапезником и наслаждался молочным поросенком, запеченным целиком. В бокале играло рыжеватыми бликами выдержанное вино.

– Что угодно госпоже? – неспешный басок вернул мое внимание в холл. Как же я его, такого массивного, не заметила с первого взгляда? Типичный родич Римаха, огромный и рыжий, устроился с удобством в необъятном кожаном кресле напротив входа и смотрит на меня со спокойным вниманием.

– Комнату. Только есть такое дело, при мне два раба неожиданно оказались, и их надо крепко пролечить, лоскуты понадобятся чистые и много воды.

– Кто посоветовал ко мне идти? – с любопытством уточнил рыжий, чуть хмурясь. – Ты ж не из местных, а мое заведение без вывески, в темноте и не найти, не знаючи.

– Римах, – улыбнулась я, используя рекомендацию.

– Как он? – оживился хозяин «Рога». – Неплох, раз опять взялся советы раздавать. Ждал его, вроде к лекарю староста наш ехать собирался.

– Так… – я запнулась, понимая неоднозначность ситуации. Скажу здоров, а он и спросит, с чего такое улучшение резкое. А, была не была! – Сына женит. Полегчало старшему.

– Да ну? – обрадовался собеседник недоверчиво, деловито прихлопнул по доске столешницы, едва ни прогибая дуб. – Стоящая новость. Трудновато поверить, но ведь вчера меня голубем в село вызвали? Вызвали. Тоже хороши, туману напустили, ни слова толком! Да они вечно темнят, медведи непутевые. Ладно, тащи своих рабов. Поселю в пристройке, три серебряных деньги. Там воду носить сподручнее, а уж тряпок Глишка тебе натаскает гору. Ужин берешь? Утка знатная, с овощами да южным рисом диковинным. Это еще десять медяков. Глиша!

– Спасибо, – я отсчитала требуемое. В «Радостях» просили пять медяков за комнату с ужином. Что же там за ужин? Хотя, пожалуй, достойный комнаты.

– Проводи гостей двором в пристройку и лоскутов льняных набери для госпожи поболее, – задумчиво буркнул он огненно–рыжей румяной девахе, вынырнувшей из глубин дома. – Да позови мужа, пусть посидит здесь. А я пойду медведям подарок удумывать. Ишь, свадьба! Могли б толком написать. Все ж бывший наш женишок, хоть и давний.

Глишка рассмеялась, юркнула в дверь и повела нас вокруг дома. Митэ и араг тащились в хвосте, явно из последних сил. Наша провожатая не оглядывалась и не любопытствовала, на ходу показав колодец у пристройки. Кивнула на просьбу принести крепкого самогона и жаровню с углями. У двери она деловито пообещала доставить ужин «быстрехонько» и прислать еще одну служаночку с лоскутами. Я кивнула благодарно, сунула ей монетку и коротко осмотрелась. Не иначе, за имя Римаха тут делают скидку. Пристройка, доставшаяся нам, состояла из уютного зала, разделенного на гостиную и спальню толстыми плюшевыми шторами, и небольшого коридорчика, выводящего как раз во двор, к колодцу. Три серебряных монеты оплачивали окна того же узорного цветного стекла, камин, глянцевый дубовый пол, добротную резную мебель, свежие цветы в вазах и льняные простыни с затейливым узором.

Со счастливым вздохом я уселась с ногами на добротный диван, застеленный пушистым шерстяным ковром с целым ворохом шелковых вышитых подушек. Оглянулась. Войдя в нашу комнату, рабы остались стоять у двери. Некоторое время я тупо смотрела на них, прислонившихся к стенке и бледных до синевы, пока не поняла: хозяйка должна распорядиться. Ужас. Во что я ввязалась!

– Наири, если можешь, принеси воды. Два ведра.

– Я схожу, – вскинулась Митэ, но араг коротко качнул головой. Вот кого она слушается и без слов. Сникла, глянула на меня неодобрительно.

– Ты сядешь тут и будешь слушать очень внимательно, – пояснила я, вытряхивая довольно неаккуратно содержимое короба на диван. Отложила в сторону лекарский набор, подсунутый в последний момент предусмотрительным Рианом. Принялась торопливо расставлять и раскладывать свертки и туески с травами. Дверь стукнула о стену: араг невероятно быстро принес полные ведра. Правое висело на сгибе локтя. Я усмехнулась: и у этого вода стоит вровень с краем, не плеснет. Знакомая повадка. Потом мне подумалось, что он не хочет оставлять мелкую без присмотра. – Впрочем, раз есть вода, лучше вымойся сначала. Тебе полить?

– Сам сделаю.

Вот и поговорили: голос арага звучал невыразительно, глухо и довольно низко, с болезненной задыхающейся хрипотцой. Здорово его избили, но дело тут в ином. Принеся воду, он буквально почернел. Да что же это?

– Сиди, – сердито бросила я, вытаскивая со дна короба запасную рубаху. – И рассказывай толком, что у тебя за болезнь такая странная? Уже поняла, дело не в порке, к этому безобразию ты отнесся на диво безразлично. Давай, меняю подробную историю на одежку для Митэ.

Принимая сделку, араг серьезно кивнул и уселся, или, точнее, свалился на пол в углу. Оттуда он и принялся негромко рассказывать, временами задыхаясь и смолкая ненадолго. Тогда свое слово мигом вставляла неугомонная Митэ, «братец» сердито косился на нее и снова нехотя принимался говорить.

Его били с завидной регулярностью, последнее время чаще всего за попытки защитить маленькую рабыню, появившуюся в заведении пару лет назад. Это привычно. Настоящую проблему он показал, повернувшись спиной: две относительно небольшие симметричные багровые припухлости у нижних ребер. Я потребовала новых подробностей. Он холодно блеснул белесыми радужками и очень честно объяснил, не забывая приглядывать за моими руками, поливающими из ковшика мелкую. «А ведь привидится ему что, на месте шею свернет», – пробежал по спине холодок. Как же он бугая упустил? Впрочем, если поискать по канавам, может, там уже кто лежит со свернутой шеей. Илла взрослеют рано, в свои голодные одиннадцать лет Митэ выглядела уже не ребенком, а подростком. Наверняка зарились. Я глянула на арага с опасливым интересом. Не каждый станет спину свою день за днем подставлять из–за чужой девчонки. Еще труднее было осознать, осуждаю ли я его спокойную готовность в любую минуту забрать чужую жизнь. Жутковатая, отталкивающая черта, сохранившая девочке способность улыбаться до сегодняшнего вечера. Он усмехнулся, по–своему оценив мой взгляд, и продолжил рассказ.

Араг был безнадежным существом с точки зрения любого хозяина. Рано или поздно, один или в компании, он обязательно совершал побег. Его ловили, били, морили голодом, ему ломали кости ног, вынуждая ползать. А он все равно бежал. За четырнадцать лет, не считая многочисленных совсем неудачных попыток, этот упрямец совершил десяток почти успешных побегов. Ключевое слово – «почти».

– Ты ведь воин, и не из последних, – удивилась я. – Неужели из Карна так невозможно трудно бежать?

– Как видишь, – нехотя признал он.

– Разговорчивый ты.

– Да.

– Не тратьте на него время, хозяйка, – пискнула Митэ. – Он всегда такой. У вас что, никогда не было своих рабов? Похоже! Вы ведь с нами так нелепо возитесь! Бежать очень трудно. Любой раб на улице ночью будет пойман и доставлен в помещение стражи. Через ворота раб может пройти только с хозяином. Одевают нас, которых строптивыми считают, – сами видите, вполне приметно, да и кожа на шее, если снять ошейник, гладкой и загорелой не станет. Внешне мы отличаемся от жителей Карна, и все такие, как мы, – рабы. Отпущенные на свободу араги и илла ходят с грамотами в кошеле и носят особый браслет с княжеским знаком.

– А вне города?

– Нас пристегивают к телегам, лошадям, кольцам на придорожных столбах. А в селе – к плугу, например. И там сбежавших травят собаками. Ная не раз травили. Но он все–таки однажды добрался почти до степи.

– Митэ! – сердито одернул болтливую сестру араг. Вздохнул и нехотя буркнул: – Есть «говорящая черта» окаянных. О перешедшем ее беглом рабе узнает видья ближайшего храма. Таких линий не заметить глазом, но они прочерчены вокруг городов, это я уже знал. Но про другие, близ границы… Я пересек черту здесь, на северном тракте, и на другой день они нашли меня, словно меченого. Впрочем, теперь я уверен: есть и метка. Окаянным только дай сотворить гадость.

Я замотала девочку в большое полотенце и усадила рядом, кропотливо разбирая спутанные густющие космы.

Араг чуть помолчал и продолжил рассказ, глянув на лежащую рядом рубаху.

Харим приобрел его два с лишним года назад. Наири как раз поймали близ границы и продали случайному купцу, который ловко сбыл порченный товар в «Радости ночи». Араг на новом месте вел себя идеально, был послушнее собаки и приносил неплохие деньги. Две недели. Усыпив бдительность владельца, он, естественно, покинул корчму. Его вернули. Полгода спустя сбежал снова. Хозяин, все еще надеясь на прибыль, применил крайние меры. Довольно дорогие, но исключающие повод для беспокойства.

Личинок туурда доставляли в небольших количествах купцы, приводившие караваны от далекого Полуденного моря, где и покупали крошечных белесых червячков у черных корабелов с немыслимого, запредельно далекого юга. Туурд – паразит, его можно подселить под кожу человека и добиться полного контроля над строптивцем. Нет, не послушания, а только контроля. Личинка размещается на спине раба, откуда быстро уходит под ребра, добирается до почек и живет на их поверхности, практически недоступная для изъятия, поскольку срастается с живой тканью. Человек ей мало подходит в качестве пищи и вовсе не годится для продолжения жизненного цикла. Зато пораженный туурдом теряет способность долго бегать и даже быстро ходить, совершать безнаказанно любую тяжелую работу. Наказание – сводящая с ума боль, которая через некоторое время гасит сознание. Так что уже два года Наири физически не мог сбежать, хотя это не означает, что он не пробовал. Туурд, кстати, долго в теле человека не живет. Обычно гибнет в течение трех лет, забирая и жизнь раба.

Все это он мне рассказал очень спокойно. Напоследок добавив, что хозяин меня сильно обманул с ценой, поскольку жизни арагу осталось совсем немного, как и способности приносить пользу. Кажется, его сильно забавляло положение дел. Впрочем, не мне обсуждать странное отношение к жизни. Я–то всегда была свободной.

Пока отмытая до врожденного золотистого загара илла смешно трясла расчесанными волосами и примеряла новую рубаху, я разложила Наири на полу и прощупала злобные личинки, чуть приотпустив на волю дар. Накрепко впившиеся в почки, разросшиеся, окруженные нарывами и гниющей плотью, но вполне извлекаемые, учитывая перешедший ко мне богатый опыт Риана. Благо, получивший место в гербе Карна за свою уникальность, сребролист способен творить чудеса. Он врачует поврежденные ткани, фактически обновляет, и залечивает почти любые раны. Правда, действует лишь при свежих повреждениях. Я предложила Наири удалить паразита, но ценой разрезания обоих нижних подреберий. Предупредила, что будет больно и после специального травяного настоя. Араг посмотрел на меня с неподдающимся расшифровке сомнением и, понятно, согласился. Даже прямо сейчас.

– Ой, эк его измочалили, – сочувственно вздохнула за спиной Глишка, вернувшаяся с подносом. Утка оказалась огромной, и возмутительно, непередаваемо вкусно пахла. К ней подали здоровенный чугунок с рисом, два вида соуса и хрусткий теплый каравай, выложенный на стол в полотенце. Так называемый самогон оказался прозрачным и подавался в узорном цветном стекле. – Я тряпки принесу скорешенько, вы кушайте пока. Жаровню сеструха мигом доставит. Да вот и она!

В четыре руки служанки, в которых я не без основания заподозрила дочерей хозяина, мгновенно накрыли на стол и исчезли, прикрыв дверь. Премудрый хозяин явно выдал порцию на троих, даже тарелок принесли именно такое количество. Прав Римах, это лучшее место в проклятом городе. Две пары глаз – белесые и густо–чернильные – смотрели на ужин, словно в мире не существовало ничего, кроме этой утки. Еще бы, интересно, когда они в последний раз ели?

Наири был так страшно голоден, что, утратив каменное выражение лица, мучительно сглатывал тошноту пополам со сгустками слюны и желчи. Митэ, видимо, кормили чаще, она быстро отвлеклась от утки и теперь смотрела, как и я, на арага. Потом на меня. Еще на колени вот–вот бухнется, испугалась я и прикинула, можно ли кормить пациента перед операцией. Опыт Риана задумчиво развел руками: «как знаешь», – ехидно предлагая выбор между отравлением и голодным обмороком. Сребролист – средство очень быстрое, может, и обойдется.

– Наири, садись и ешь, только самогон не трогай, он для дела. Но учти, я не гарантирую, что еда сочетается нормально с вырезанием этих личинок. Может затошнить или хуже…

– Да ему и так хуже некуда, – торопливо вмешалась Митэ. – Пусть ест.

– Ужин подают хозяевам, – он слегка замялся, теряя остатки показной безразличности к происходящему.

– Я буду только травяной чай и хлеб, потом. Митэ оставь половину.

Снова покосился на меня с сомнением, но уточнять не стал. Резко поднялся, дотащился до стула, свалился мешком. Поделил утку пополам и, неловко орудуя двузубой вилкой, едва ли выдаваемой обычно рабам, принялся за еду с отменно здоровым аппетитом. Потом еще раз глянул на нас и отложил вилку в сторону. Мне понравился хруст костей на его крепких зубах. Самый приятный звук за день.

Глиша приволокла ворох льняных тряпок, следом сестра внесла пирожки и большой кувшин с квасом. Оставив все на столике у порога, девушки попрощались до утра, уточнив, что мне больше ничего не надо.

– Митэ, садись, прежде будем тебя лечить.

Я принялась набирать травы в чашку, предварительно поставив на огонь котелок с водой, принесенный вместе с жаровней. По ходу ругалась тихонько: бугаю я объявила ущерб в пять золотых, отстаивая Митэ. А тут пойди разберись, что с чем перемешалось! Пять золотых убытка, как же! Все деньгами меряют, стервецы.

Девочка следила за моими руками с интересом, иногда помогала, когда понимала, что надо делать. Спрашивала про ту или иную травку и радовалась, угадав название. Откуда только знает, в городе ведь росла. Наири не переставал работать челюстями, то и дело сердито косясь на названую сестрицу. Словно, болтая со мной, она нарушает заведенный порядок. От хозяев он добра не ждал, разве что необходимой передышки до следующего неизбежного обмана. На меня не смотрел, наверняка считая мерзавкой, намеренно задабривающей наивную девочку. Да и его самого. Не на того напала. Интересно, кому, кроме маленькой иллы, он доверяет?

Пришло время доставать из набора Риана иглы, нитки, пинцет и тонкий рабочий нож. В лесу я бы все сделала иначе, но тут город, окаянные не дремлют, я их и теперь чую обеих.

Ладно, пора начинать.

Араг медленно доедал хлеб, явно растягивая удовольствие, когда я закончила работу над травмами иллы. Коленка была разбита тяжело, но не опасно. Лицо удалось спасти, даже швов не останется, кроме небольшого на губе. Им и зубом займусь в другом месте. Наири не морщась, безропотно, выпил омерзительный настой, томившийся над жаровней. Я собрала травки и для снятия боли, и для создания неприятностей туурдам. Риан, по счастью, знал и о них! Интересно, он бывал так далеко на юге? Спрошу как–нибудь позже, при случае.

Теперь Митэ внимательно слушала меня, невозможно серьезная и важная. Еще бы: когда я стану лечить арага, уже снова разложенного на полу, она будет помогать. Убедившись в ее отменной памяти, я посадила девочку ужинать, продолжая инструктировать. Малявка с первого раза запоминала названия инструментов и свои обязанности, все более удивляя меня.

Прирожденная лекарка и травница!

Провозились мы часа четыре, и, закончив, сидели у окна, усталые до полуобморока и настолько же довольные собой. Дохлые туурды, раздавленные Митэ для полной гарантии их кончины, валялись в грязных, заляпанных кровью тряпках, которых за эту ночь накопилась гора.

Наири постанывал в дурманном забытьи. Я зашила обе раны, истратив на их обработку почти весь запас сребролиста. Потом принялась собирать из осколков костей и рваных жил руку. В это время илла, пыхтя от усердия, бережно наносила на изодранную кнутом кожу мазь на основе того же сребролиста, делая это на удивление профессионально. Интересно, все пальцы сохранят подвижность? Я старалась, но случай трудный. К тому же руку ему портили и прежде. К утру все зарастет, а на ребрах образуются свеженькие мозоли. Травку не зря покупают в сухих листьях не на вес, а на объем золота. Или в порошке, но уже минимум по семикратной цене. Под восстановленные ребра арага уместилось не меньше восьмидесяти золотых, столько же монеток устилало спину. Накладное дело – содержать рабов, мне явно не по карману. Допив остывший травяной чай с привычным уже мерзко–сладким послевкусием, я покосилась на арага.

– Митэ, давай я постелю на диване, а ты тихонечко нашепчи ему на ухо – пусть туда добирается. Он сейчас уже может двигаться и еще не спит.

– Как пьяный, да? – фыркнула она. – Так пусть тут дрыхнет, нам без разницы. Все не на камнях.

– Ему будет приятно проснуться на нормальной кровати, вот сама посмотришь.

Она серьезно кивнула, заинтересованная моей идеей. Было очень занятно смотреть, как заботливая илла укладывает послушного и неловкого братца, гладит по пыльным волосам, укутывает одеялом. Неужели этот безмерно длинный день заканчивается? Вот и мы наконец отправились спать, напоследок чуть не в драку поделив с обнаглевшей Митэ широкое одеяло и место на необъятной кровати. Последней осознанной мыслью было: завтра, то есть сегодня, надо ей купить хоть что–то из одежды.

Разбудили меня бодрые после вчерашнего лечения пациенты.

Они активно шептались, устроившись на диване, отданном арагу, и опустив штору, разделяющую зал. Правда, щель оставили, чтобы за мной приглядывать. Говорили совсем тихо, но я же снавь, мой слух вполне отчетливо разбирал и слова, и интонации. Подслушивать было стыдно, лишать их возможности поговорить – гадко. Вот я и лежала бревном, да еще подло подсматривала из–под ресниц.

– У–у, как на тебе заживает! Спина здорово болит? – девчонка устроилась сбоку от арага и робко трогала сухие струпья шрамов.

– Нет, – он лениво полулежал, упихав под бок ворох шелковых подушек, щурился довольно от забытого покоя здорового тела, а Митэ осмелела и деловито изучала розовые тонкие нити шрамов на спине, ногтем сдирая сухие корки. Между пальцами правой, изувеченной и пролеченной, руки Наири мелькала вилка. Проверяет мою работу.

– Най, прекрати, ты так с хозяевами разговариваешь. Мне одного слова мало, понял? Должен нормально отвечать, я же переживаю, – она пребольно пнула его локтем в бок, заставив задохнуться. – Тут болит?

– Нет.

– А тут? Вот здесь? И тут? – кулачки умело находили цель.

– Отстань, нигде не болит, – сдался он, сгребая обидчицу в охапку, усаживая на колени и шепча в самое ухо: – Я совершенно ненормально, полностью, до самых ногтей, здоров. Повезло нам с лекаркой. И вообще – отсюда бежать удобно, горы недалеко, а дальше сразу степь.

– Ага, я там еще ни разу не была.

– И нечего тебе там делать, – тяжело вздохнул араг, явно измученный проблемой как дальше быть с девочкой? Он понимал, что бежать для нее смертельно. Погладил вымытые волосы, стоящие дыбом. – Если бы в мире нашлось хоть одно место, где можно быть илла и жить свободно…

– Ты меня бросаешь? – она почти плакала. – Предатель!

– Разве рабы решают, где и с кем быть? – усмехнулся Наири без признака радости в голосе, неприметным движением пальцев загнал вилку в доски ближней стены до основания зубьев, обнял мелкую обеими руками: – Клади голову на плечо, спи. Мало ли что будет днем. Отдыхай.

– Ты очень уютный, когда не злишься.

– Это оттого, что сытый, – хмыкнул он, завозился, делясь одеялом. Вздохнул: – Больно смотреть, какая ты стала хорошенькая, когда хоть чуток отмылась. И в белом ошейнике, будь проклят Карн. В этот раз обошлось, а толку… Как думаешь, она нас откормит и продаст за приличные деньги? Или чего другого хочет?

– Она нормальная, я точно знаю.

– Тэ, рабам и друг к другу привыкать нельзя, потом очень больно. Я вот влип с тобой, сестренка, дальше некуда, даже бежать не могу, как ты одна здесь останешься? А к хозяевам привязываться – псом стать. Лучше смерть.

Они затихли, и я задремала. Ненадолго. Скоро неугомонные разбудили меня снова, уже окончательно: за дверью, в крохотном коридорчике, араг повторно отмывал иллу и мылся сам ледяной колодезной водой. Она пищала и лупила его, довольная сверх меры. Пришлось вставать. Поплотнее сдвинув шторы, я тоже разделась возле кровати и быстро ополоснулась, они великодушно оставили мне целое ведро воды. Оделась, застелила кровать и диван, с интересом рассматривая свежий утиный скелет. Позавтракали! Рядом, от щедрот, оставили для меня, глупой сони, кусок хлеба и полную плошку отвара. Принюхалась. Надо же, ничего не перепутала, и впрямь врожденная травница, талант. С первого раза запомнила мой полезный до безнадежности чай.

Я еще допивала бальзам Риана, когда они, возбужденные и бодрые, возникли в дверях. И разом погасли, глядя на хозяйку. Надо же, у Наири такие забавные волосы, светло–пепельные, а сам он весь устало–выцветший. Ему бы загореть, обветрить да откормиться. Тогда подобреет и станет очень симпатичным, наверное. И где он добыл эту ветхую рубаху? Глиша дала вместе с тряпками, не иначе.

– Спасибо, Митэ, – я чуть приподняла плошку. Глянула на арага: – Ты теперь будешь вести себя идеально целых две недели, да? Я рассчитываю на это. Но, обойдемся без иллюзий, едва ли дольше.

Он несколько смущенно пожал плечами: мол, вылечила – спасибо, а бежать обязательно постараюсь. Иной реакции я бы очень удивилась. Он, в свою очередь, спокойно, деловито, не без скрытой иронии сообщил, что за завтрак придется доплатить.

Светлоглазый хам! Я в очередной раз удивилась про себя: как он выживал все четырнадцать лет с таким–то характером? Потом усмехнулась, глянув на чуть сгорбленные плечи. Трудно. Ему ведь тридцать два, судя по вчерашнему рассказу, а с первого взгляда я дала все пятьдесят. После двух уток, целого набора трав и настоек в сочетании со сном я согласна была убавить лет пять–семь. Все равно выходит год за два, и это учитывая его железное здоровье.

Митэ получила необходимую сумму и убежала рассчитываться за завтрак. Наири, едва дождавшись пока закрылась дверь, метнулся ко мне и… упал в ноги. Как идеальный раб, лбом на хозяйские стопы. Умеет он удивлять людей, не то слово! Я сперва прямо окаменела, потом резко дернула его за руку вверх.

– Слушай, давай договоримся, – выдохнул он торопливо, еле слышно, косясь на дверь, – я буду тебе псом верным до конца дней, без обмана, только купи мать Митэ. За нее совсем недорого попросят. Она теперь бесполезная, надолго тебя не обеспокоит. Но мы… я отработаю.

– Она здесь?

– В городе. Карис нищие купили, побираться. Только для этого тоже здоровье требуется. Забьют ее, денег–то не приносит.

Я толкнула его к стулу. Ну вот, участвую уже во втором заговоре. Когда Митэ вошла, мы сидели на прежних местах. Девочка вопросительно глянула на арага. Потом на меня.

– А что, вы так тут и сидите?

– Тебя ждем, совет нужен, – пояснила я бодро. – Скажи, где бы можно поискать селян из Агриса кроме этого постоялого двора?

– Возле пустых загонов, – усмехнулась Митэ, – а по жилью… «Бычий хвост», если победнее. А побогаче… так скорее всего, здесь, где еще?

– Завтра уходим из города, – вздохнула я, тоскливо глядя на кошелек. – А пока поброди тут, Глише помоги да между делом и поспрашивай, не приезжали ли дети старосты из Агриса? Их не перепутать с местными, огромные, рыжие, шумные, зовут Мирах и Тамил. И купи нормальное платье, я дам денег. Только далеко одна не ходи, бугай этот вчерашний…

– Ничего, я бегаю быстро, – фыркнула она.

Увязав в тряпичный узелок несколько серебряных и медных монет, гордо развернулась и вышла, резко закрыв дверь. На нас даже не обернулась. Наири усмехнулся. Тоже заметил, что попытка скрыть наш с ним разговор рассердила маленькую, но далеко не глупую илла. Нам собирать было нечего, поэтому вышли мы сразу следом.

– Расскажи о матери Митэ, – попросила я, когда мы миновали рынок и углубились в узкие затхлые ремесленные переулки. Я запоздало вспомнила, наступая на что–то мерзко осклизлое, что собиралась купить обувь. – Только ответь сначала, тут нельзя добыть сандалии или сапоги?

– Это кожевенный квартал, – пожал плечами араг, сворачивая в ближайшую калитку. – Так сандалии или сапоги?

– А что дешевле?

Через пару минут у меня были сандалии, грубые, но вполне добротные. Главное – очень дешевые. Мой усердный раб, оказывается, отменно умел торговаться. Идти по мостовой стало куда приятнее. Я думала так, пока не навернулась в третий раз, чувствительно подвернув ногу. Кожаные жесткие подошвы скользили по влажным – не хочу думать от чего – камням, как по льду. Кстати, араг ловил меня с неизменным успехом, радуя окружающих поводом обсудить одинокую молодуху, то и дело падающую в услужливо открываемые рослым рабом объятия. На нас, как на случайных клоунов, уже высовывались посмотреть из окон второго этажа, передавая весть от дома к дому. Толстый хозяин лавки, оставшейся по правую руку, довольно проследил мой двадцатый или тридцатый и, безусловно, самый впечатляющий, пируэт, сложил ладони рупором и гаркнул на весь квартал:

– Тирх, ставлю пять медяков, он ее загребет еще десять разов до поворота.

– Десять! – Тирх показался в дверях лавки слева. – Неинтересная ставка, кум, потому как согласный, десять, а то и двадцать. Да я б тоже помог, девка вполне гладкая. Токо батька ейный дура–ак, раз молодке такого проворного ловца прикупил. С душой держит, стервец. Бережет, значит.

– Дык не чужая, чай. В прошлом годе вот Фимку с седельного ряда возчик тоже подсаживал дюже вежливо, как на торг в южный Римас отправлялись. А теперя, смотрю, мама родная! Приехали днями, двух кучерявых да смуглых с воза и снимают. Отец ее…

Мы наконец свернули за угол, так и не дослушав историю. Наири больше не отпускал меня, твердо придерживая за талию. Его заметно трясло от сдерживаемого с большим трудом смеха. Хохота, скорее. Смех он маскировал под кашель, но не слишком усердно. Выздоровел, лось! Я сердито остановилась и поискала глазами место, пригодное чтобы сесть. Да вались оно все боком! Лучше босиком по грязи, чем на месяц стать главной темой сплетен для всей слободы. Народ памятлив на такие шутки, а мне их память как бы боком не вышла, и вчерашнего хватает сверх меры. Араг отдышался, решительно оторвал от ветхого подола раздобытой поутру рубахи пару полосок и ловко перевязал подошвы моей замечательно дешевой обуви. Я стояла на одной ноге и следила за его ловкими руками, опираясь на жесткое плечо. Потом сделала несколько пробных шагов. Теперь нахалу точно хватит ума раздобыть новую рубаху, а за деньгами отправить к хозяйке. Но – потом.

– Наири, а почему у тебя нет знака на руке, как у других? Его вроде при рождении всем ставят.

– Клейма, – усмехнулся он. – Скот принято метить каленым железом. В моем роду детей не считали скотом. Мы жили очень трудно, прятались.

– Попался случайно? А я уже привычно посчитала, что тебе тридцать два, раз тут маешься четырнадцать лет, – невесть с чего пояснила я.

– Почти тридцать четыре, – пожал он плечами. – И что это меняет?

– Ничего. Просто спросила. (Еще чуть–чуть, и я начну извиняться за свое любопытство!). Итак, мама Митэ…

– Я в Дарс прежде попадал с одним из хозяев лет десять тому назад, – кивнул он без промедления. Экий стал мягкий и разговорчивый! Настораживает меня благодушие в его исполнении. – Видел я ее тогда первый раз, очень красивая, танцовщицей была в дорогом заведении, для знати и купцов богатых. Полукровка, илла с примесью северных брусов. Кожа как топленое молоко, волосы темные вьются до пояса. Глаза густо–синие, с мелкими песчинками серебряными, раз увидишь – не перепутаешь. Тогда она стоила страшно дорого. Князей родичи к ней ходили, городской голова, золотом платили. И с Митэ тогда же познакомился, ей года не было, она и не знает… – Он чуть помолчал. – Рабынь в дорогом доме долго не держат, в этом деле они быстро меняются: одни портятся – других из степи подвозят, помоложе, подороже. Да Карис еще и привыкнуть никак не могла чтоб угождать, хоть и тихая была. Били ее. Потом на рынок продали. «Ночной грелкой», так это называют. Дальше прямая дорога на кухню, посуду мыть. А пару лет назад она заболела по зиме, ослабла совсем. Вот и сбыли нищим. Дочку, я спрашивал, отобрали, когда той три годика не было, уже мать такой не нужна. Пристроили к делу, при богатом доме игрушкой. Особо не обижали, подрастет – от красивой матери ухоженную рабу в «веселый дом» продать можно дорого. Только малышка вырастать стала, приметили, что внешностью выходит почти обычная илла. Вот и отдали в дешевый кабак, чтоб зря не кормить. Я ее узнал сразу, как хозяин привел с торга. Они с матерью похожи, только это не всякому видно. Сама Митэ мать не помнит.

– Митэ знает, что ее мама здесь?

– Нет, я на Карис случайно набрел, с год назад. Еду иногда носил. Она просила не говорить девочке, – он усмехнулся невесело. – Ты, наверное, не то подумала. Не люблю я ее, и Митэ мне чужая, просто больно смотреть. К девочке вот привык, как сестра стала, а для нас это нельзя. Теперь совсем выходит худо. Убегу я, а с ними что будет? Продашь?

– Съем обеих, – буркнула я, чтоб не заплакать.

Он не принял шутку. Замолчал, ускорил шаг. Улицы становились все грязнее, уже. Дома щерились слепыми мелкими окошками, народец выглядел откровенно вороватым. От арага шарахались, спокойная пустота светлых глаз ничего хорошего не сулила, и ему сразу верили. Я вприпрыжку скакала сзади, чувствуя себя забытым хвостиком. Наконец мы повернули на совсем кривую, засыпанную мусором, тупиковую улочку. Я дернула Наири за жалобно треснувшую ветхую ткань рубахи и панически зашипела, опасаясь говорить громко, для чужих ушей:

– Я не знаю, что делать и говорить.

– Сам все устрою. – Он, не задерживаясь, направился к низкой двери. – Главное, кивай иногда. Будут хамить – наглей, у тебя получается. И деньги только на улице, после того как бляху перебьют, это уж не забудь. Больше пяти монет серебром не давай, а по делу и одной много. Войдешь – сядь.

Дверь он распахнул настежь и, обернувшись, переломился в глубоком поклоне, пропуская меня вперед. Шаткие доски с хрустом впечатались в стену, жалуясь на грубость.

Считай, позвонили в колокольчик, хозяев вызывая. Я вдохнула поглубже, словно готовясь нырнуть, и перешагнула порог мрачного вонючего полуподвала, с трудом выискивая ногами ступени убогой лестницы. Араг шел следом, поддерживая меня рукой.

Темно–о. И они думают, что я их не вижу. «Приемную» от остального помещения отгораживала дощатая стеночка хлипкого вида и два драных полога по бокам. Трое хмырей самого уголовного вида примостились на грубой лавке у стены. Очень качественные лохмотья, накладные язвы, натуральный дефицит зубов. Ладно, играем по правилам, раз их знает хоть один из нас.

Вот и обещанный стул, несколько кривоватый, но, похоже, крепкий. Я демонстративно пощупала воздух и наткнулась на спинку. Села, сложила руки на коленях, подобрав в ладонь кошель. Наири встал совсем рядом, плечо ощущало его тепло. Хорошо, так гораздо спокойнее.

– Хозяйка изволят купить у вас рабыню.

– Пущай на рынок двигает, – средний шевельнулся, почесал брюхо, сипло кашлянул. – Али денег опосля твоей закупки не осталося?

– Нужна именно эта рабыня. Одна.

– Нам самим крепко нужны рабыни, – хихикнул второй, мелкий, желтоватый и скользкий, как гриб в засолке. – Дешево не уступим. А кого хочешь–то?

– Старую Карис.

– Пристроил, значится. Думаешь, мы тута и не знаем, кто ее кормит? – визгливо обличил заговоривший первым, все более вдохновляясь. – Чиво наврал? Красавица тож, и с князьями знакома… А мне потом скандалу расхлебывай, делу убытки, крах энтой… репутайции?

– Заткни его, – попросила я арага негромко. – Зря тратит мое время.

Наири охотно дернулся вперед. Поверили. Я горько пожалела, что не вижу сейчас его лица. С моим арагом работать в паре – сущее удовольствие. И, кажется, его тут отлично знали. «Грибок» без усилия исчез под лавкой, словно впрямь проскользнул, и крупно дрожал там, будто уже схлопотал свое. По крайней мере, выл он натурально. Подлежащий затыканию вскочил на мигом исцелившиеся «увечные» ноги и прытко сиганул в угол, побросав костыли и вереща вполне содержательно. Третий, кажется, и впрямь впал в паралич, изображаемый прежде очень ненатурально.

– Да забирайте, добрая госпожа, нам мертвяки не нужные, давно ее удавить бы по делу–то, да этот гад вечно трется, глазищами светит, угрозы строит, будто рабам слово можно говорить. А вы все одно знайте, болеет мерзавка. Две ничтожные монетки серебряные отжалейте убогим и уносите. Она неходячая, честно предупреждаю. Потом этого бешеного сами казните, коли помрет бесполезно старуха–то.

– Все по правилам, – строго и веско сообщил араг, – два свидетеля. Женщину ведите наверх, сделка на улице.

Наири склонился, подал мне руку, помог встать. Я гордо удалилась по знакомой шаткой лестнице, практически вынесенная заботливым рабом на руках. Здесь хозяйке падать нельзя, не тот случай.

Как же хорошо на воздухе, даже городском, после этого подвала с ядовитыми пауками!

Карис вытолкнули через пару минут, араг ловко поймал ее и усадил возле стены. Пока подхромали свидетели и выполз–высунулся из своего логова хозяин, я успела бросить взгляд на бывшую танцовщицу. Сколько ей сейчас? Да почти как Наири, что–то около тридцати. Если в это можно поверить. Из грязного тряпья выглядывало мосластое плечо, торчали острые углы коленей, ниже – обтянутые желтой дряблой кожей сухонькие старушечьи ножки. «Концлагерь…» – тоскливо подумала я, всеми силами стараясь держать лицо под контролем.

Потом вынырнула тоненькая дрожащая лапка, отвела с лица полуседые засаленные космы. И я увидела ее глаза. Действительно, не перепутаешь. Мутные, гноящиеся, со слипшимися редкими ресницами, почти слепые после подвального сумрака, но все равно очень крупные и красивые, в мелких брызгах серебряных солнечных зайчиков. Сколько она провела в страшном подполе, не видя света? Я поморщилась, стараясь не заплакать. Она испугано дернулась, посчитав мое движение за вполне предсказуемый отказ. Хозяин довольно хихикнул.

Свидетели наконец разместились положенным образом. В третий раз за последние сутки для меня была произнесена предписанная законом фраза продажи, подтвержденная кивками пары пройдох. Бляху перебили, повесили на прежнее место, впереди на покрытом стертыми белыми узорами ошейнике. Я развязала кошелек, следя, чтобы не дрожали руки. На ощупь поймала две подходящие монеты и протянула арагу, кивнув в сторону продавца. Вот и все.

Под внимательным взглядом белесых глаз улица опустела в считанные мгновения. Я подумала с тоской, что отпускать его уже совершенно не хочу. С ним и в городе удивительно спокойно. Встряхнулась, возвращаясь к реальности.

– В «Золотой рог», хозяйка? – уточнил образцово–вежливый раб, терпеливо ожидавший указаний, смиренно склонив голову и усердно сутуля спину.

– Ну ты скажешь. Не в таком виде, правда? Надо вымыть сначала, переодеть, – я тоскливо смотрела, как Карис пытается встать. – Ты уж бери ее на руки, что ли. И пойдем отсюда поскорее.

Мы добрались до постоялого двора к обеду. Карис в новой рубахе, причесанная и вымытая, заметно помолодела. То есть смотрелась как мои вчерашние больные до лечения. По дороге мы все молчали, я глотала слезы, они привычно не затевали разговор первыми. Хозяйка как никак. Уже на пороге я резко затормозила, араг по инерции почти втолкнул меня в холл «Золотого рога».

– Где мои мозги раньше были? Наири, надо что–то делать с этим ошейником Митэ. Как я ее в город одну вообще отпустила?

Карис тихо охнула, вцепившись слабыми пальцами в плечо так и тащившего ее на руках арага и сникла, лишившись сознания. Мы с ним еще раз переглянулись, обменявшись без слов нелестными мнениями друг о друге в целом, и нашем такте в частности. Ладно, ошейник не главное. Я шагнула за порог, разыскивая взглядом хоть кого–то, способного помочь обнаружить нашу малявку. Искать не пришлось! За большим столом левой залы, в уютно отгороженном для дорогих гостей красном углу, Тамил и Мирах гладили по голове и усердно кормили мелкую, уже обряженную в новенькое платье милого деревенского фасона. За спиной понятно кто тихо выдохнул сквозь зубы: не любит он, когда здоровенные мужики задаривают и гладят маленьких хорошеньких девочек.

Ну и дурак, в данном случае. Я направилась к столу, на ходу весело начиная скандал.

– Ты, жених хренов, чтоб тебе здоровым вовек быть и брату тоже, что в городе делаешь? Там все село бессонно бражку варит, лес корчует для домика, а он чужих девок виноградом дорогущим неспешно балует!

– Тебя, поганку, ищу с рассвета по всему городу! – гаркнул этот медведь, ничуть не смутившись. Ну папина кровь, прямо от сердца отлегло. – Свалила ночью, кобылу рыжую смирную свела со двора как воровка последняя, следы даже замела, не поленилась. Спасибо брату меньшему, он и хитрого зверя не упустит!

Митэ весело блестела глазами, наблюдая наш скандал, и торопливо доедала невесть как попавший в Дарс крупный южный виноград вместе с косточками, давясь и глотая ягоды целиком. Очевидно, в первый раз попробовала и оценила. Наконец сыто вздохнула над пустым блюдом, вытерла рот перепачканным рукавом. Мирах умильно взирал на обжору, исподтишка двигая на освободившееся место здоровенную миску с яблоками, сухофруктами и орехами. От другого края стола ползло блюдо с пирожками. Копченую форель, я полагаю, умяла эта же милая девочка, больно ловко скелетик обглодан. Куда там помещается? А еще удивительнее то, что хватило одного утра в компании лоботрясов, – и она уже не дергается и не встает при виде хозяйки.

– Я платье не купила, дядя Мирах сказал, что тогда мне совсем голову открутит, и тебе тоже, он сразу сам такое вот смешное выбрал, – радостно сообщила малявка, напрочь забывшая про «вы» и «хозяйка». – Я думаю, он открутит, он может. Ну не драться же им с Наири! И потом дядя Тамил велел выметаться из комнаты и собирать вещи, я сюда перетащила твой короб. А Глиша мне бусы подарила, вот!

– Да что тут, в клоповнике душном, делать? – пожал плечами грозный дядя, изучая сунутые ему под нос цветные стеклянные бусы. – Про скот, про ярмарку и цену загонов мы все выяснили, телега на дворе. Загружай всех, и домой… Хорошие бусы, носи.

– Кстати, Годей велел, если больше троих с собой притащишь, тебя пешком до реки наладить, – довольно прогудел младший медведь. – Уложилась в обрез, повезло. Эй, клещ, а ну собирай еду в мешок!

Митэ споро упаковала деликатесы со стола. Тамил подхватил мой короб, стоящий за лавкой, Мирах закинул на плечо визжащую малявку вместе с мешком еды. Оба, прогибая половые доски, дружно зашагали в глубь зала, на ходу перебрасываясь басовито гудящими голосами о месте ночевки. Я пожала плечами и побрела следом, оглянувшись с интересом на арага, до сих пор успешно изображающего на пару с Карис монолитный соляной столп. То ли еще будет!

Город мы покинули через по–прежнему пустые восточные ворота. Кони, похоже, были те же самые, невысокие и спокойные, но выносливые. Правда, добавилась вторая пара, делавшая выезд просто роскошным. А пятой была запасная кобылка под седлом, привязанная позади телеги. Памятливые селяне поймали у переправы и взяли с собой знакомую смирную рыжуху, что я так успешно своровала недавно. Сказали, специально: раз нравится, они рады стараться. И смотрели так пристально, будто надеялись, что я покраснею. Ага, сейчас!

Простодушные дети старосты телегой звали замечательный подрессоренный экипаж на мягком ходу – колеса обиты многослойной кожей, никаких признаков скрипа, борта искусно собраны из лаковых досок и толстых, узорно сплетенных прутьев. Гнедая четверка тянула немалый вес бойкой рысью, с интересом. Чуяли, что оглобли повернуты к дому. На тракте рыжие селяне замотали вожжи на ладно скроенную переднюю резную скамью, предоставив лошадкам полную свободу выбора дороги и скорости, и улеглись, удобно вытянувшись на коврах, покрывающих свежее сено. Через пару минут оба сладко спали. Митэ привалилась под бок очаровавшего ее Мираха, от которого не отлипала ни на минуту, и дрыхла за компанию.

Я развязала мешок с припасами и выставила его посередине, приглашая перекусить бодрствующих. Карис тут же принялась за еду, то и дело нервно поглядывая на Митэ. Я тоже набросилась на булочки и фрукты. Араг рассеянно подкидывал на пролеченной вчера ладони несколько орешков, неизменно ловя их все. Он выглядел совершенно потерянным и как–то обреченно озирался по сторонам.

Вечерело, повлажневшая от обильной росы дорога почти не пылила, одуряюще пахло сеном, сырой пылью, поздними вечерними цветами. Кузнечики сходили с ума, празднуя начало последнего летнего месяца. Солнце склонилось к закату, окончательно смазав на горизонте далекий город. Мы плыли в тумане, глушащем звуки и поднимающемся все выше из лощин. Время остановилось, только пофыркивали гнедые, дружно подталкивая дорогу под колеса. Хорошо–то как!

Бывшая танцовщица ела уже не так жадно, рассматривая неспешно плывущий за бортами незнакомый, стершийся из памяти, мир с проснувшимся интересом. У нее даже глаза потеплели, заблестели синевой, сразу делая лицо моложе и красивее.

Я встала в рост, глянула вперед. Ходкие кони, верст десять уже от города, вон и развилка с дорогой на Тэйкарн. Упряжка уверенно пересекла пустой тракт, ведущий в столицу, и прибавила на мягком травянистом склоне, полого уходящем вниз, плавно прижимаясь к густеющему в вечернем сумраке на востоке Гнилому лесу. Я пошепталась с туманом, это умение пришло недавно. Он охотно отозвался, вокруг никого на многие версты. Хоть с повозки не слезай. Ладно, останемся осторожны. Я с наслаждением стащила сандалии. Успели–таки натереть обе ноги. Достойная покинутого города обувь.

– Бежать когда будешь? – с издевкой уточнила я, нарушая застоявшуюся тишину, и подтолкнула под спину клубок из овечьих кудрявых шкур. Бедняга Карис резко вздрогнула. – Город уже далеко.

– Завтра, наверное, – пожал бледноглазый плечами, не усомнившись, что вопрос адресован именно ему, и добавил задумчиво: – Странные эти твои знакомцы. Митэ с ними останется?

– Ну точно не со мной. Дел много и без вас всех. Время теряю, а теперь от свадьбы не отвертеться. Они без меня, похоже, и не поженятся. Вот семейка! Пристали, как репьи, а главное: один прицепится, считай, все тут. Упрямые, – я хихикнула. – Ты еще невесту не видел. Она ими без кнута так помыкает, твои хозяева всем скопом сдохли бы от зависти. И вообще, знаешь, завтра бежать – это правильно. А то свалишь сегодня, да от любопытства поутру сам назад вернешься. Пешком телегу догонять неудобно.

– Так лошадь запасную возьму.

– Не–а. Я раньше ее заберу. У нас с Карис дела, будем к утру, пусть медведи не шумят.

– Куда? – разом вскинулся он.

– К лекарю, – буркнула я, распутывая фирменный узел илла, фиксирующий повод рыжей кобылки. Спасибо, Дари показал секрет. – Притормози наших неутомимых коней, да и Карис подсади в седло.

Он растерянно послушался. Потом долго стоял у телеги, глядя нам вслед. Наконец колеса тихонько скрипнули, и копыта застучали в ускоряющемся темпе. Я не обернулась, продолжая рысить к лесу рядом с теплым конским боком, придерживая стремя и кончик повода.

Мы двигались в наползающую от древесных стволов ночь, главное время лошадиных страхов. Да и людских тоже. Танцовщица тихонько завозилась, поправляясь в седле. Когда лес сомкнулся за спиной, погружая мир в непроглядный для нее мрак, лошадка перешла на бодрый шаг, я переместилась к голове и коротко взяла ее под уздцы. Рабыня наконец решилась спросить тихим дрожащим голосом:

– Это ведь Гнилой лес, хозяйка?

– Во–первых, меня зовут Тиннара, коротко Тин. Во–вторых, – да, именно он. В–третьих, неужели здесь тебе хуже, чем в том подвале?

– Нет, – она вздрогнула, передернув плечами. – Только говорят ведь люди про этот лес разное, и всегда плохое.

– Зато заведения для отдыха знати пользуются хорошей репутацией, – зло бросила я и тут же раскаялась. – Извини, сорвалась. Ну зачем тебе бояться леса? И к чему верить в чужие глупые байки?

– Смею ли я надеяться еще раз увидеть Митэ?

– Завтра утром вернемся. Я хочу, чтобы она увидела тебя другой. Сколько тебе лет?

– Тридцать.

– Вот завтра тебе будет ровно тридцать, и никто, взглянув на тебя, не даст и годом больше. Тогда все ей расскажешь. Поэтому не бойся, все станет лучше.

– Так не бывает, – она устало усмехнулась. – И зачем мне молодость? Опять танцевать для богатых гостей? И дочь этому ремеслу учить?

– Мы едем на свадьбу. Можешь и станцевать, если захочешь. А таких богатых гостей, о которых ты говоришь, в Агрисе не жалуют. Кстати, приехали, ручеек рядом. Сползай.

Она обреченно огляделась, убеждаясь, что никакого лекаря нет. Ну что с ними делать, хоть плачь. Сидит и смотрит на меня, почти как ее дочь вчера. Спокойно, с застарелым отчаянием сбывшейся смерти. Я чуть улыбнулась. Нет, Митэ бы уже давно убежала, она–то боролась до последнего. Когда я привязала кобылку пастись на длинный повод и подошла, женщина даже не шевельнулась. Легким движением отослав Карис в сон, я пристроилась рядом. Это кто еще завтра будет трупом смотреться. Тут не лечить требуется, а влить в нее все силы, сколько есть, как в Риана возле избушки. Назад молодость вернуть – дело не шуточное. Как еще я завтра буду выглядеть? В целом–то знаю ответ.

Знать и испытать на практике – большая разница.

Утро началось с моего унылого стона. Голова ожидаемо гудела разбитым кувшином, боль переливалась в каждом осколке, позволяя ощутить все многообразие своих оттенков. Когда же мне хватит мастерства, чтобы добиться после большой работы эффекта умеренного, здорового похмелья от хорошего вина?

Аккуратно встав на четвереньки, я всхлипнула и, стараясь не качаться и не дергаться, плавно повезла голову к воде. Шагов двадцать, страшная даль, полдня ползти можно. Да еще непередаваемый желчный привкус во рту. Боги, ну неужели ничего нельзя изменить в лучшую сторону? В ответ на мои невысказанные вслух причитания сверху обрушился целый водопад. Ледяной, прямо на голову, шею, спину. Хорошо–о.

Карис нагнулась и подала мне плошку с водой. Со второй попытки удалось сесть и обеими дрожащими руками удержать верткую мисочку. Выпив, я получила еще. И еще. Мир постепенно проступал из мути опустошенности. Пели птицы, шумел легкий ветерок, розовые ранние лучи путались в густых и длинных шоколадных кудрях танцовщицы.

Значит, все удалось. Радость пуховым шаром защекотала гортань, тихо потекла по жилам, наполняя их теплом и силой. Ай да я!

Вот теперь шмыгнула носом уже от удовольствия и потянулась. Рядом виновато переминалась с ноги на ногу молодая Карис. Я тихо хихикнула. Пластические хирурги моего прежнего мира сдохли бы от зависти. Рубаха, купленная вчера старушке, не сходилась на поднявшейся груди и вызывающе топорщилась на бедрах. Не могу понять, как это возможно, продавать живых людей. Тем более таких удивительных красавиц. А уж превращать это кроткое совершенство за десяток лет в убогую старуху…

– В такое ведь нельзя поверить, – прошептала она виновато. – Тебе очень плохо?

– Уже хорошо. – я поднялась, опираясь на ее руку, и заковыляла на затекших ногах к лошади. Под коленями и в стопах бегали иглы, прокалывая мышцы мучительной судорогой. – Залезай в седло, если хочешь. Мне надо пройтись.

Она больше не спорила, но и не стремилась тупо исполнять указания. Двигалась неуверенно, словно не могла привыкнуть к новому, расправившему плечи гибкому и молодому телу. Глаза отрешенно следили за мной, а мысли были где–то далеко. Впрочем, в такое действительно нельзя поверить запросто. Пройдется, подышит, осмотрится. Пока она в своеобразном шоке, даже благодарить не стала за свое излечение. Мне и не надо, но судя по ее мягкой и доброй натуре, можно ожидать утомительной пожизненной признательности. Хоть бы в святые не произвела! Как тогда с ней общаться?

Отвязав и заседлав довольную качеством лесной травы кобылу, мы тронулись в обратный путь. Карис, конечно, в седло не полезла, она шла рядом и иногда тихонько принималась что–то напевать, видно, почти забытое. Мотив путался, она сердито встряхивала головой, каштановый водопад бликов переливался от макушки до бедер, и начинала сначала.

Ноги постепенно освоились, пошли легче, и мы обе забрались в седло, пустив лошадку рысью от опушки. Обратная дорога всегда короче, особенно ясным утром, в хорошей компании и приподнятом настроении. Я принялась рассказывать о Митэ, как девочка замечательно лечила своего «братца» и какая она смелая. Карис молча слушала, радовалась и почти совсем отвлеклась от мелькнувшей в сознании идеи моей святости. Может, обойдется?

Они ждали нас там, где я их и почуяла. Рыжие проснулись на гаснущем закате и сразу тормознули телегу до прояснения ситуации. Оба уже снова спали, и опять рядом с младшим приткнулась Митэ.

Зато араг усердно нарезал круги, хорошо заметные по напрочь вытоптанной за ночь траве, вовсю изводя себя красочными ужасами. Я приготовилась к интересной сцене, предположительно немой. Везет мне на этой дороге на излечимых больных и эмоциональные реакции.

Он не подвел. Отпад челюсти мы наблюдали вдвоем с Карис. На каменно–безразличном лице Наири эмоции смотрелись совершенно гротескно, даже неестественно. Глаза с расширенными зрачками потемнели, обнаружив неожиданный ярко–голубой, с вплетенными золотистыми нитями, оттенок. Где этот шелковый цвет до сих пор прятался? Впрочем, в «Ночных радостях» над рабами солнце не всходит, а небо всегда тоскливое и серое.

Никак, стук челюсти и последовавший хриплый вздох разбудили братьев. Иначе чем можно объяснить их рыжие всклокоченные головы, синхронно поднявшиеся из–за борта телеги. Как они смотрели на помолодевшую танцовщицу… Наверное, только в Агрисе и есть мужчины, способные так смотреть: в жизни своей она не знала, что можно быть красивой и видеть в мужских глазах такое искреннее восхищение, а не масленую пресыщенную похоть.

О женщины! Вчера еще она готова была умереть и говорила о своей красоте, как о большом зле и причине несчастий. А сегодня так мило розовела под изучающими взглядами братьев, суетливо поправляла тесную рубаху. Чуть потупившись, благодарно косилась на Наири из–под ресниц. Я даже почти завидовала ей. Ну не умею я носить себя так, с полным осознанием совершенства. Это тоже дар.

А потом она резко замерла, забыв обо всем.

Из сена вынырнула заспанная мордашка Митэ. Синяк за ночь почти исчез, опухоль на губе спала. Девочка приветливо улыбнулась Карис, совсем не удивляясь переменам, выбралась из телеги и закрутила головой, высматривая флягу с водой. Я возмущенно уставилась на арага, требуя известно чего. Он без звука указал в сторону матери – мол, она велела молчать. Карис зажмурилась, умоляюще затрясла головой, требуя времени хотя бы отдышаться. Мирах почесал в затылке, с растущим интересом наблюдая коллективное выступление мимов.

И решил все по–простому, как принято у них на селе.

– Эй, клещ! Эти олухи что, до сих пор не сказали, что мамку твою нашли? Да ты сама уж большая, при таком сходстве могла и догадаться.

– Я и раньше знала, – тихо ответила мелкая, ни на кого не глядя и усердно перебирая пальцами по ремню фляги. – И куда Най ходит, и что еду носит. Следила за ним, и ее я видела. Только мне не хотят говорить. Наверное, считают что так лучше. Вот я и молчу тоже.

Она бросила наконец флягу и села, закрыв лицо руками. Тамил что–то неодобрительное пробормотал про дураков и их дурацкие страхи, легко кинул свой немалый вес через охнувший от резкой нагрузки борт. Сгреб девочку в охапку и отнес Карис, сунув прямо в руки. Убедился, что теперь ревут обе, разом прижавшись друг к другу, кивнул и пошел запрягать коньков, приведенных Мирахом. Я развернула своего арага спиной к женщинам и лицом к повозке, и посоветовала помочь братьям. Нечего глазеть, и без нас разберутся.

В шесть рук коней запрягли мгновенно и повозка тронулась дальше. Гнедых, отдохнувших за ночь и готовых к новым подвигам, подрыкивая, сдерживал Мирах, пристроившись у головы переднего правого, с характерной белой стрелкой на лбу, более норовистого и явно ведущего в четверке. Я присоединилась к нему, ощутив приглашение к разговору. Зная мой дар, они так звали меня без слов уже несколько раз.

– Слушай, а зачем ты их купила? – спросил агрисский охотник, воровато косясь на спутников и смиряя громкость голоса. – Отпускать будешь али как?

– Римах говорил, вы ошейники в реке топите, а до переправы смотрите, стоит ли человека в село пускать, – уточнила я.

– Этих, понятно, пускать нужно, – облегченно кивнул он, – Только вижу я, что мужик не с ними и в селе не останется. Не крестьянин он, а места себе пока не нашел.

– Ну и?

– Нравится она мне. И клещ ее тоже, – он шумно вздохнул. – Вчера обеих забрать решил, с братом уже прикинул, чтоб на двоих и погулять зараз. Вы не слышали, мы и тихо говорить коль надо умеем. Даже обдумывать принялся, где дом ставить. А сегодня смотрю – не по нашему селу такой княгинюшке ходить–то. Хороша, аж страшно. Что ей скажу? У меня ведь ни кола, ни двора, все было ни к чему. Это Тамила в старосты прочили, он у нас разумный да обходительный. Мне лес милее, вот и брожу сколь пожелаю.

– А откуда мы ее притащили знаешь? И про ошейники с белым узором, про «веселые» корчмы да нищие подвалы?

– Не теленок, чай, понимаю. Я ее ведь помню, забитая была, голодная. Все одно танцевала она так, что подумаю – сердце обрывается. Лет пять назад по осени мельком видел, на базаре, потом как в воду канула. А вот встретил опять и…

– Больно быстрые вы тут, – фыркнула я и обернулась, выискивая мать с дочкой. Бредут сзади, далеко. – Пойду поговорю…

Он тяжело вздохнул и принялся похлопывать конскую шею, глядя вперед. Я развернулась и решительно пошла к женщинам. Араг ничего не понимал, но тревожно следил в оба, полулежа на телеге. И смотрел снова так странно, будто что решал про себя.

Карис, увидев мою целеустремленную походку, разом остановилась, испуганно обняв дочь. Ничего хорошего она не ждала. Мы – свободные. Хозяева. От нас все зло. Словно не было ночи, когда она проснулась молодой. Как же ей за эти годы досталось! Я на ходу обнажила кинжал, и она заметно вздрогнула, побледнела разом и закусила губу. Митэ, наоборот, смотрела с растущим интересом, она мне поверила с первого раза. Она вообще умела замечательно точно определять тех, кому стоит верить. Дар? Ну, пока еще слишком мала, а там посмотрим.

– Кого из нас вы продали, хозяйка? – выдохнула мать.

Я молча просунула пальцы под ее обтрепанный ветхий ошейник. Оттянула его и перерезала снизу вверх одним движением. Хороший кинжал Риан дал, спасибо ему. Танцовщица охнула и осела. Заправив ошейник за пояс, я проделала то же со вторым.

– В общем, так. На том берегу рабов не держат. Ошейники принято снимать только на переправе, если бывшему рабу согласны дать место в селе. Это правило Агриса. Но вас они примут, можешь не переживать, – я не знала, что ей говорить, и слышит ли она меня сейчас. – Я не могу сказать тебе того, о чем просил Мирах, пока ты в этой дрянной сворке.

– Он просил за нас, – довольно кивнула ничуть не удивленная мелкая, заботливо собирая мамины волосы на затылке и сплетая в косу, чтоб не лезли в глаза. – Он хороший, хоть и страшно большой. Я его сперва сильно испугалась. А теперь уже знаю, зря. Мирах добрый, почти как Наири, если его не слишком доставать.

– Он хотел откупить твою маму лет пять назад, но не нашел, – задумчиво ответила я. Интересно, у Митэ это странное бесстрашие врожденное или приобретенное от общения с арагом? Вот уж совсем не в маму, тихую, робкую и забитую.

– Зачем? – она уже второй раз спросила, я отвлеклась и теперь поплатилась синяком, маленький острый кулачок ловко влепился в бывший «хозяйский» живот. Нет, без Наири дело не обошлось. Бьет просто таки отменно.

– Чтоб жила свободно. Зачем еще, – я зашипела, согнулась и потерла будущий синяк. Потом посмотрела на синеглазую в упор. – Вчера он думал вас к себе жить позвать. Женой и дочерью. А теперь считает, что не достаточно хорош для тебя. У него дома толком нет, да и в семье Мирах младший. Вдруг ты, теперь уже свободная красавица, захочешь богатого и знатного мужа?

– Он не понимает… – Карис замотала головой, совсем как утром, и скорчилась, вжавшись в землю. – Не понимает, кто я. Мы обе.

– Я спросила. Он все знает и говорит, ты так танцуешь, прямо душа радуется. Я понимаю, подобные дела не решаются враз. Но хоть пойди, поговори. Не бойся, вас примут в любом случае. И жить будет чем.

– А если она не хочет женой, – резко дернула меня за штанину мелкая, явно проверяя прочность ткани. – Ну Тин, это же про нас обеих, я же спрашиваю совсем серьезно! Меня одну в дочки возьмет? Я согласная, еще вчера, и готовить почти умею, два раза помогала Наю тесто месить. Я буду с ним на охоту ходить. За утками там плавать, за гусями.

Я фыркнула, развела руками и пошла к телеге. Ну что еще надо было сказать? Не знаю. Вон Тамил будущий староста, пусть он и говорит умные слова. Старший брат сидел на многострадальном тележном борту и смотрел то на младшего, то на Карис. Заинтересованно так смотрел, с характерной папиной хитринкой во взгляде. Я догнала еле ползущую телегу и пошла рядом, бросив ему оба перерезанных ошейника. Поймал, аккуратно свернул и положил на дно телеги.

– Если к камню привязать и в реку бросить, – поучительно прокомментировал он свою хозяйственность, ни к кому не обращаясь, – то верное гадание выходит. Потонет тихо – приживется человек. Уйдет с бульком – не отстроится домом на селе. Тиннара, а что мой младшенький? В надежде остается или как?

– Слушай, ну дайте вы девке хоть в себя прийти! Вчера ей семьдесят – сегодня тридцать. Вчера умирать собиралась – а сегодня замуж зовут. Мало дочуры слишком умной, так еще поклонник этот… экономный.

– Почему экономный? – уточнил обиженно Тамил – Он пять лет назад у отца все деньги выгреб, хотел свою зазнобу непременно выкупить. Говорил, заморят ее. Каждый год, почитай, искал, только никому не говорил. А Годея–то не обманешь.

– Потому что жениться хочет за твой счет, – рассмеялась я.

– Так то хозяйственный, а не жадный.

Тамил выпрямился, гордясь своим братом. Я же наконец обернулась, чтобы выяснить отношение к происходящему своего теперь уже единственного раба. А он лежал и смотрел в высь, такой непривычно мирно–задумчивый, и глаза опять были другими, ясно–голубыми, этим безоблачным небом наполненные. Пусть его. Довольно уже на сегодня странностей, аж голод пробирает от переживаний. Хорошо хоть фрукты не все поели без меня. Тамил догадливо протянул руку, помогая влезть на повозку. Видимо, разобрал активный интерес к продуктам в моем взгляде. Проверю мешок, а то эта мелкая плодожорка наверняка всю ночь хрустела втихую. Точно, орехов совсем нет. Яблоки нового урожая оказались кисловатыми и некрупными, зато сочными.

Мимо телеги, запинаясь, прошла Карис и пристроилась рядом с Мирахом. К мешку с продуктами ящеркой скользнула мелкая, серьезно подмигнув рыжему вознице: мол, я прослежу, все будет нормально. Теперь мы грызли вдвоем, наперегонки, а скоро сочный хруст соблазнил и Тамила.

От конских морд послышался дрожащий голосок танцовщицы, пытающейся напеть тот же утренний мотив. Мирах кивнул и принялся что–то говорить, а потом повторил мотив, тоже негромко, но уверенно. Уже кое–что. Я облегченно вздохнула – и замерла с яблоком в зубах, пребольно получив острым локтем в живот от довольной сверх меры Митэ, кувыркающейся в сене. Видимо, Римаху предстоит–таки пережить двойную свадьбу. Да еще с готовой внучкой. Будет ему помощь в рыбной ловле, живое воплощение пожелания «ни хвоста – ни чешуи».

Отдышавшись, я скосила глаз на безразличного Наири, всмотрелась удивленно, заинтересованно переместилась поближе, приглядываясь, нагнулась к лицу. Довольно скоро он перестал равнодушно обшаривать взором небо. «Допекла–таки», – с некоторым удовольствием подумала я. Ох, не нравится мне его настроение, пусть хоть разозлится чуть, что ли.

– Тамил, а почему у него нет бороды? И усов… – я с упорством игнорировала и способность арага говорить.

– А почему у меня спрашиваешь? – хмыкнул старший медведь, явно знавший ответ.

– Он все равно говорит только «да» и «нет», – вздохнула Митэ горестно, с восторгом включаясь в забаву и пиная «братца» в бок. Увернулся и ловко спровадил мелкую через борт, вроде бы случайно. Та фыркнула, ничуть не обидевшись, мигом забралась снова в повозку: – Ну вот, когда совсем молчит, еще хуже. Сами видите.

– Понятно, убедила. У чистокровных арагов почти не растут усы и бороды, порода такая, – пояснил умный старостин сын. – У них есть, само собой, даже легенда отдельная, чтобы странности объяснить. Ну, как водится, спустился с неба к их первой женщине первый мужчина, и он был такой вот, безбородый и безусый. И с тех пор араги, кроме прочего, живут подольше, чем другие. Бред, конечно. Но вот этот будет выглядеть неизменно так, как теперь, лет до пятидесяти, а то и дольше. Пока в степи текли реки, почитай, все араги бодро перешагивали столетие, так наш травник утверждает. Они очень живучие, хоть и немногочисленные. Брусы совсем вымирают, а эти приспосабливаются. Упорные.

– Ничего себе! – выдохнула я. – А у того предка глаза были темные с серебряными нитями?

– Я его вообще не видел, имей совесть, – возмутился Тамил.

– А я, возможно, видела, – задумчиво пробормотала я. – Или его родича.

– Приедем в Агрис, сходи к лекарю, – посоветовал он со смешком.

– Вот расскажу Риану про ваше сельцо, и ты увидишь, – обиженно откликнулась я. – Он айри. Тебе это что–то говорит? Знакомая порода?

– Нет, – признался он чуть расстроенно. – Главное, чтобы на княжну не работал, тогда милости просим.

– Ручаюсь!

Он серьезно кивнул. Наири вновь принялся усердно искать облака в прозрачной предвечерней синеве, я устроилась на дне повозки, незаметно для себя задремала, убаюканная нашим тихим ходом. И спала, пока спустившееся солнышко не пристроилось шаловливо пробивать рыжим лучом ресницы, словно приглашая поиграть. Араг по–прежнему смотрел в небо. Мне совсем не понравились его глаза – сухие, с лихорадочным блеском. Митэ тихо сопела, устроив голову на «братовой» руке. Заботливый Тамил соломинкой гонял от девчонки мух. Я привстала, глянула на пару впереди и тихо рухнула в ковры, сраженная зрелищем. Дела–а…

Мирах по–прежнему придерживал давно успокоившегося гнедого и что–то негромко говорил. Слов я не разбирала. А Карис… Она шла рядом, крепко вцепившись левой рукой в его пояс и то и дело оборачиваясь, чтобы заглянуть рассказчику в лицо. Иногда улыбалась коротко, неуверенно, или поправляла рыжему ворот рубахи. А он на пальце крутил прядь ее волос.

Я проморгалась и вопросительно посмотрела снизу вверх на старшего из братьев. Тот развел руками, довольно ухмыляясь. А что тут скажешь? Потом с хрустом потянулся и окликнул Мираха:

– Меньшой, таким ходом мы все одно никуда сегодня не добредем. Вороти коней к озеркам, поедим вечерком горячего. Рыбы наловишь?

– Легко, – пробасил Мирах и, обернувшись к своей, уже наверняка, невесте, добавил деловито: – Ты коней во–он туда веди. Левее холма откроется лощинка неприметная, двухсот шагов не будет до старого кострища. А я скоренько, только воду вскипятите, с рыбкой буду. Места знатные, озеро большое рядом, может, угря привезу.

Забрал с повозки свой мешок, вскочил на кобылку и запылил в сторону недальних курчавых орешников. Митэ сладко и звучно зевнула, щелкнув зубами. Удивленно тронула передний, утром еще щербатый, глянула на меня и довольно погрозила пальцем: мол, знаю, чья работа. Лощинка открылась действительно неожиданно, а в ней – рощица старинных узловатых ив, окаймляющих тихий берег. Наири без слов стек с борта и пошел рядом. Тамил порылся на дощатом дне под сеном и выудил топорик. Кинул арагу, указав на могучий сухой ствол, наполовину искрошенный прежними ночевщиками.

– Ты, парень, дровами займись. Тин, бери мою… хм–м, невестку, распрягай коней и веди поить–купать. А мы с… – он опять хмыкнул, – с племянницей, получается, да, шатер малый тут поставим, для вас, девок.

Солнце заспешило к закату, румяня тихую теплую воду. Мы только–только выкупали коней, когда к разгорающемуся огню подъехал рыбак, гордо тряхнув еще живым, вьющимся черным угрем в два с лишним аршина длиной. Митэ от неожиданности взвизгнула, но тут же рассмеялась звонко и азартно. Охотно отзывавшаяся на «клеща» девочка получила в свое распоряжение удивительную змею и вдвоем с «папой» – она уже всерьез пробовала его так звать, деловито присматриваясь к реакции Карис, – отправилась чистить и потрошить диковину.

– Карис, почему ты на нее смотришь, словно спасти уже не можешь? Вы обе будете жить свободно, в замечательно добром и тихом месте.

– Я всегда мечтала ее увидеть, как младенцем тогда отняли. Одна бедняжка выросла, и ведь такая славная, веселая, смелая. Людям верит, – она улыбнулась, но губы кривились жалко, как от боли, по ресницам одна за другой покатились слезы, она совсем тихо быстро зашептала: – Митэ одиннадцать лет. На меня еще в караване рабском, что в Карн шел, белый ошейник надели. Ее отец ведь окаянный, степь предавший илла. Всем говорил, проверяет, есть ли у меня дар, а это, мол, требует времени, особый случай. Полгода с собой таскал, танцевать заставлял, а у меня ноги отнимались. Насмотрелась всего, потом уже и страшно не было. Как забирают одаренных, издеваются, клеймят. И как их пьют, до смерти высушивая душу, да выбрасывают. Руки на себя наложить хотела, едва о ребенке от этого зверя узнала. Потом ее увидела первый раз, такую кроху славную, радость мою единственную, и стыдно мне стало за прошлые мысли. Никому не рассказывала, и в селе не скажу, тотчас выгонят, а ее вовсе забьют. Так часто бывает, сама видела. Нам с ней в лесу только и жить, от людей подальше.

– Вот еще глупости! Ей друзья нужны, семья нормальная, сестры, братики. В девочке ничего злого нет, я–то чую, – почти сердито отрезала я, – и в Агрисе детей не забивают. Скорее она всех изведет своим упрямым непоседливым характером. Знай, у Митэ большой талант, она будет травницей и лекаркой, если даже дар не проснется.

– Дар? Может, и так, она не в меня, сильная, – вскинулась Карис, явно гордясь дочерью, и снова сжалась. – Я даже с ней не могу решиться поговорить о прошлом. Как подумаю, что ее в корчме… Сама года два проданная жила неподалеку, в «Пенной кружке». Может, Най говорил, таких, как мы, «ночными грелками» зовут. Кем я была, что с ней сделали, Мираху надо все сказать про нас обеих. Какая свадьба, пусть хоть служанкой берет, хоть «грелкой», все одно потом–то одумается, да и добрые люди найдутся, еще много всякого подскажут. И как сын о нас уважаемому старосте скажет? А соседи? Он славный, но…

– Он все поймет. И Мирах твой, и папа его, они удивительные, они тебя больше никому не позволят обижать, никогда, – я тихонько гладила ее по волосам, успокаивая больше своим даром, чем словами. – Ты поговори с женихом, не копи в себе. И еще. Твою строптивую дочь лупили, хотя араг и заступался как мог. За лохмы нечесаные таскали, кормили через раз. Но продать на ночь пробовали в тот день впервые. Бугаю, которого она покусала и, спасибо Наири, от него сбежала. Дело ограничилось разбитой коленкой и щербатым зубом. Уже, кстати, исправленным.

– Правда?

– Ты знаешь мои способности, ошибаться я не могу. Но с Мирахом прямо сегодня поговори. Только не проси прощения, не плачь и от свадьбы по глупым поводам не отказывайся, – я деловито умыла ее, чуть встряхнула. Впустить в эту душу хоть немного света и надежды оказалось труднее, чем вернуть молодость телу. Меня буквально шатало. – Ему жена нужна, а не рабыня, изволь уважать будущего мужа и ценить его отношение к вам обеим. Да хоть себе признайся, младший медведь тебе очень нравится, ведь вижу!

– Да, – синеглазая смущенно пожала плечами, – Я его еще тогда в толпе заметила, когда на площади танцевала. Глаза у него не жадные.

– Ну и думай себе о хорошем. Он, бедняга, тебя расстроить или огорчить каждую минуту боится. Княгинюшкой зовет. Я знаю, для него танцевать, – это совсем особый случай. Ты ведь соскучилась по музыке.

Она вытерла слезы и еще раз пристально посмотрела на меня, в упор. Потом робко улыбнулась. С купанием кобылы, потрясенной нашим усердием, мы закончили уже в глубоких сумерках, когда туман липким киселем размазался по озеру, полностью скрыв воду.

Костер прогорел, копченый угорь был съеден подчистую за считанные минуты. Готовил Мирах, деловито посвящая в секреты притихшую внимательную девочку. Старший только усмехался, наблюдая суету заботливого брата, выбирающего для Карис и «клеща» лучшие куски, кутающего обеих в теплый плащ. А после ужина сразу залег спать, оставив посуду на «молодых». Араг свалил за сушняком, из глуховатого тумана слышался частый треск. Наверное, ему было странно и даже неосознанно обидно, что у мелкой теперь так много надежных защитников. Выходит, он и не нужен больше. Ничего, помашет топориком – развеется, дров впрок наготовит. Его заботами и так на две ночи уже припасено.

Когда поленница пополнилась, Митэ давно спала, а мойщики посуды, убрав плошки, удалились в неизвестном направлении. Я улыбнулась, красивая пара. Хорошо, если он решится хоть за плечи обнять свою княгиню, ведь громкое слово сказать боится, руку резко поднять, чтоб не спугнуть, напомнив прошлое.

Не спалось, луна взбиралась все выше, цепляясь за удобно изогнутые ивовые ветки. Летучие мыши свистели о своем, путаясь в тумане и картинно зависая на светлом фоне. Я побрела вдоль берега прочь от огня, убедившись, что пара выбрала другое направление. Голова ныла не переставая, словно в виске поселилась оса, гудящая и жалящая без перерыва. Погруженный в туман мир рисовался оттенками холодного серого, проступая вблизи и стаивая за спиной. Картины казались зыбкими, оторванными от незримой почвы, я почти растворилась в блеклом мареве, теряя чувство времени и места. Вот и прошел страшно напряженный, но в целом хороший день. Девочки пристроены, все здоровы. А на дне души больно и тяжело, словно вчерашние беды, покинув их, скопились во мне. Потому что город полон такими же несчастными отчаявшимися людьми в ошейниках, с мертвыми при жизни глазами без тени надежды. И другими, уже не нуждающимися в свободе, которые еще жутче. А скоро, через месяц–другой, подойдут новые караваны из степи: «свежее мясо» для «веселых домов», целые еще спины под кнуты. Новые сытые храмовники, отрекшиеся от рода. Готовые истязать и уничтожать вчерашних друзей и близких.

Куда идти?

Надо в столицу, где ищет новую одаренную невесту Катан–Го, а его загадочный старший брат налаживает мир с Архипелагом и ждет покушений. Стоит взглянуть и на север, где за Тучегоном исчезает вода, питавшая прежде болота и реки брусов. А еще огненные рвы с юга, их я тоже должна увидеть. Риан далеко, даже совета не у кого спросить. Как тревожно одной!

Туман дрогнул, взволновался от беззвучного движения за спиной. Араг, – тихо успокоило меня чутье. Еще более встрепанный и потерянный, чем днем. Он буквально бурлил странным внутренним напряжением, оставаясь внешне безразличным. И еще – он не спал уже третьи сутки, от самого нашего знакомства, я–то знаю, травяной дурман не в счет.

Подошел, замер так близко, что я ощущала тепло его кожи через тонкую рубашку. Я вспомнила светлые глаза, от взгляда которых стремительно расползались по норам трущобные пауки, и снова ощутила кружащий голову азарт того момента. Как все ладно, когда не одна, когда за спиной стоит тот, кому веришь. Оса в виске разом затихла, давая возможность услышать ночь.

Он неуловимо подался вперед, согрев мою кожу, и накрыл ладонями плечи, словно расслышал последнюю мысль. Оказался выше на полголовы. Ладони мягко, как бархатные, в одно касание, спустились до бедер, скользнули на живот и двинулись вверх вместе с моим дыханием так…

Только когда пальцы накрыли грудь, я очнулась, собрала в галдящую кучу разбежавшиеся мысли, призвала их к порядку и сразу выбрала для его действий одно–единственное слово, облившее меня мертвым холодом отчаяния:

…так профессионально.

Я закусила губу, пытаясь убедить себя, что все мои догадки – глупая ошибка. Он пришел не к хозяйке платить за девочку и танцовщицу, за сбывшиеся желания вчерашнего и сегодняшнего дней, он вовсе не выполняет забытое мной обещание «быть псом верным до самой смерти и отработать». А просто искал, потому что уже поздно, согреть хотел, потому что пожалел. Он наверняка заметил, как я замерзла, устала, сгорбилась и дрожу.

Я резко обернулась, уже не надеясь ни на что, заглянула в его глаза. Сейчас тускло–белесые, по–звериному блеснувшие ржавой сталью в ломком холодном лунном свете. Совершенно мертвые. Ему было бы проще себе руки отгрызть, чем так вот обнимать меня, предлагая хозяйке услуги покорного раба. Но за два срезанных ошейника он, корчась, выворачивался наизнанку, ломая хребет собственной гордости. Выходит, никому он уже не верит.

Ноги дрожали, отодвигая меня назад, на шаг от этого взгляда, режущего душу. Слова прилипли к языку, дышать стало невозможно. Кричать на него бесполезно, да и нет голоса. Наири понял по–своему, тихо опустился на колени, склонил голову, окончательно подтверждая господские права. Мне, наивной, мнилось, он солнцу радуется, в небо глядя, а он прощался со свободой, оставшейся хотя бы у души. Сам делал то, чего не добились от него все прежние хозяева за четырнадцать лет унижений, страха и боли. Он же погибнет, задохнется в клетке, своими руками созданной, обреченно подумала я. Сам говорил, лучше умереть, чем псом стать при хозяйке.

Кинжал скользнул в руку, легко поддел толстую кожу, засоленную потом с нагрубелыми от крови кромками, и вспорол ошейник одним движением. Привыкла рука к оружию за последние дни, движения Риана получаются все увереннее. А араг опять даже не посмотрел на кинжал. Вот, значит, как…

Подобрав ошейник, я слепо побрела прочь.

Ну какие у меня причины считать себя преданной или обманутой? Что он мог вообще про меня думать, если разобраться? Молодая одинокая девка спасла из беды и купила за гроши двух дорогих ему доходяг и пристроила по его же просьбе. Даже больше сделала, чем оговорено: волю дала, здоровье. А с него ошейник не сняла. Вывод очевиден – отработать пора.

Хуже всего, что слез не было, в груди сухо хрипело. Мир больше никогда не станет снова таким ясным и простым, каким он вдруг показался на миг, со светлоглазым Наири, стоящим за спиной.

Ноги подломились, боль косо ввернула кинжал под ребра, заставила сползти на колени и согнуться, опираясь в мокрую траву слабыми руками. Чтобы суметь первое время просто дышать.

Вдох–выдох. Пройдет, ничего, будет легче.

Вдох–выдох. Я просто устала.

Из мутного тумана прорисовалась знакомая кошачья морда. Ероха заботливо затащил мне на колено здоровенную крысу, разом переправив мысли в новое русло, и потерся об руку, беспокойно заглядывая в глаза. Я осторожно смахнула подарочек, пискнув от реальности этой серой, голохвостой, тяжеленной и еще теплой неожиданности, подгребла полосатого, обняла, почесала за ухом. Стерпев глупые ласки, он мявкнул и гордо вывернулся, победным знаменем поднимая свой восхитительный хвост. Блеснул зеленым фосфором глаз: ты в порядке?

А то! Конечно в порядке.

Я выпрямила спину и присмотрелась к меняющемуся рисунку тумана, с удивлением опознавая еще одну призрачную фигуру.

– Риан?!

– Кот твой привел, – кивнул он. – Не спрашивай, как. Вы с ним очень необычные. Трудный день?

– Город посмотрела. С хорошими людьми познакомилась. Достигла глубокого взаимного непонимания, – я усмехнулась невесело. – Мне очень больно, Риан. Мои спутники – они простые и цельные, уверенные, готовые собой жертвовать для других. А я совсем не герой, я слабая. Не хватает мне выдержки, мудрости, да и веры в себя, чтобы идти одной, не зная толком даже куда.

– Эк ты хватила! Всего не знает никто, а тебе вот подавай, и даже в один день. Терпи, учись. А не можешь и не хочешь – вернись в свой мир, раз сил никаких, еще получится, – тихо и чуть насмешливо посочувствовал он. – Ты ведь жила иначе, и привычнее, и стабильнее. А для снави здесь, увы, покой – пустая иллюзия. Я не зря говорил, путь и жизнь Говорящих – не великое счастье, а сплошное служение, порой неблагодарное. Иногда тяжелый груз.

– Сегодня очень тяжелый, – кивнула я виновато. – Только я сама сюда невесть как добралась, по своей воле в этом мире осталась. Не стоит лукавить, я знала, здесь все всерьез, кровь не бутафорская. А вот, похоже, заигралась. Убегать в прежнюю жизнь поздно. Как смогу там дышать, оставив умирать дорогих мне людей? В Агрисе ведь ни для кого спасения нет, только отсрочка.

– Нигде нет. Я могу тебе помочь?

– Уже помог, а то поговорить не с кем. Ты явно привык, что такие наивные девчонки бегут к тебе плакаться? – невесело усмехнулась я. – Сегодня выяснилось, что нет для меня места за широкой спиной. Я им и защитница, и последняя надежда. У меня дар, во мне где–то глубоко запрятана сила, хотя искать ее очень трудно. Впрочем, грех жаловаться, мир помогает мне.

– Вокруг снави, сильной снави, – мир обязательно меняется. Люди получают дополнительные возможности пересмотреть свою жизнь, если приложат усилия. Больше того, уже две недели погода необычайно хороша. В конце лета здесь год за годом шли дожди, сырость гноила урожай. А над тобой солнце светит. – Риан кивнул в сторону нервно бьющего себя хвостом кота и перешел на телеграфный стиль: – Мне пора. Не отчаивайся и не требуй от себя всего и сразу. Помни, я всегда выслушаю и пойму тебя.

Кот успокоенно и вроде безразлично отвернулся, растворился в замечательно уютном маскировочном тумане, почти сразу погасла и фигура таинственного болотного жителя.

Я вздрогнула, озираясь: а был ли разговор? Крыса, по крайней мере, здесь. Тиной гнилой воняет мерзостно. До топей идти – лосю далеко. Хотя, что я знаю о способностях этого конкретного кота и его приятеля?

– Тин!

– Тиннара!

Ясно. У арага посветлело в голове. Он перебудил всех, и теперь меня усердно ищут. Наверное, давно. Нашарив в траве оброненный ошейник, я заткнула его за пояс. Спорим, утонет с бульком? На пять медяков? – припомнила я кожевенную слободу и улыбнулась. Ведь я так и не купила ему новую рубаху, мелькнула виноватая мысль. Отряхнула прилипшую траву с промокших штанин, пошла на голоса. Похоже, заходят от озера.

Из тумана вынырнул старший Римахов сын, сгреб меня в охапку и поволок к костру, не затевая душеспасительных бесед. По дороге он победно ревел фамильным басом рассерженного медведя, собирая остальных. У огня нас ждала Митэ с очередной порцией моего фирменного чая и искренним сочувствием во взгляде.

Потом набежали остальные. Даже деятельный гнедой конек с белой стрелкой сунул свою приметную морду в круг света. Меня укутали в пару толстых одеял и заставили выпить вторую плошку отвара.

А потом к костру бочком придвинулся из тени совершенно потерянный Наири. Измятый, запыхавшийся, с запавшими глазами больной собаки. Карис укутала одеялом и его, погладив ободряюще по плечу.

– Тин, тебе па рассказал, как Дари, ну то есть Годей, к нам попал? – спросил Тамил, щурясь на арага.

– Придушил старосту, но неудачно, – кивнула я.

– По мне, знаешь ли, вернее звучит «удачно не придушил». Это начало истории, – радостно хмыкнул рыжий. – Итак, па его выкупил, и дохленький малыш Дари тут же, в ночь, попытался прирезать недобитого хозяина. Сам еле дышал, а до кинжала добрался. На полпальца левее – и мы бы осиротели двадцать лет назад.

– Удачно не попал. И что?

– Свобода дается человеку при рождении, за ее возвращение не просят плату. Это закон Агриса, – поучительно сообщил Мирах. – Если раб пытается вернуть волю сам, не разобравшись куда попал, у нас за это не карают. Бывает, до большой крови доходит. Но отвечать за содеянное может только свободный человек. Батю три месяца выхаживал лекарь. Дари от его постели не отходил и до сих пор за ту рану себя казнит.

– А па сказал ему, мол, «сам будешь ребят до переправы таскать, чтоб меня не зарезали, тогда береги уже свою спину и не жди благодарности», – закончил фамильную историю Тамил.

– Наири, иди–ка ты баиньки, – мирно предложила я. Он дернулся, упорно рассматривая стеклянными слепыми глазами угли. – Третьи сутки маешься без сна. Туурдов я вырезала, травками тебя опоив, но отдыха они не дают, я в этом разбираюсь. Если не отоспишься, завтра никому жизни опять не будет. А нам еще две свадьбы выдержать предстоит. Ведь две, синеглазая?

– Да. Мы поговорили обо всем, – Карис вконец смутилась, дернувшись к Мираху. Скороговоркой добавила: – Если уважаемый староста позволит сыну взять в жены женщину рода илла, да еще и…

– Двум сыновьям – двух илла, – кивнул Тамил. На него с удивлением обернулись все мои бывшие рабы. – Вы же не видели мою Иртэ. И потом, я знаю, как все будет. Он отменно пошумит для порядка, это как водится. Не он ведь невесту выбрал, даже совета мудрого, отеческого, не дал. Но сам обрадуется: па вконец отчаялся нас женами обеспечить, практически сбывал деток во все избы без разбору, да не в нашем только селе, по округе уже прошел, за девок из «Золотого рога» и то сватал. Приспособились и мы. Если сговаривает для брата, – я оглоблей сватов стращаю, если мне девку подбирает, – значит, наоборот, меньшой. Знамо дело, к вечеру вся улица подтягивается посмотреть, как па гоняет нас двоих. Потом Дари зовут или ждут, когда Иртэ отлупит без разбору троих рыжих полотенцем. Говорят, три медведя–одинца рычат из берлоги, а только все одной девки чернявой боятся.

– Бабы его умаслят, – беззаботно поддержал тему младший, обнимая, наконец, невесту за плечи и подтягивая за ухо «клеща». – Ну живо, все марш под одеяла! К обеду надо у переправы быть, а вы зеваете. Сперва–то он нас чуть не убивать станет, это еще перетерпеть надо, не все ж тут привычные.

Улеглись быстро. Митэ заснула мгновенно, ее мама чуть позже. Братья проверили коней и тоже рухнули. Я вслушалась. Чутье успокоенно отметило, что и араг засыпает. Значит, полегчало ему, бедняге. Я виновато припомнила свою напрасную обиду, поворочалась, устраиваясь на теплой шкуре. Прикрыла глаза, медленно всплывая из яви в свой мир, где не бродила уже давно и по которому соскучилась, как по родному дому за долгое пребывание на неласковой холодной чужбине. Стало сразу легко и радостно, уже проступили берега озера, качнули приветственно тонкими серебряными струями ветвей плакучие ивы, зазвенел ветерок в сухих стеблях далекого ковыля, тронул чашечки ночных фиалок. Но, видимо, эта ночь была предназначена не для покоя.

Меня грубо вернули в реальность руки Тамила. Отчаявшись растрясти соню, он хлестко врезал по обеим щекам. Помогло. Я разлепила веки и увидела в его взгляде такую безнадежность, что мигом очнулась и спрашивать не решилась. Молча выскользнула из шатра, стараясь не растревожить остальных. Огляделась. Мирах стоял над телом Наири. Мое чутье вмиг уверилось, что именно над телом. Да что же за ночь!

– Не понимаю, – нервно передернув плечами, зашептал младший, – я проснулся, когда его выгнуло дугой. Охотник, вот и дремлю вполглаза. Яд? Сердце прихватило?

– С ним бывает, пройдет, – пискнула вездесущая Митэ, выворачиваясь из–под полога. – Раз в сезон. Бьется, будто душат его, а потом лежит совсем мертвый. Скоро задышит. Тин посмотрит и вылечит.

Сказав все что хотела, мелкая развернулась и поползла досыпать. Ее убежденность успокаивала. Я отослала по лежакам и братьев, оставшись дежурить рядом с арагом. Митэ права, они тут не помогут. Луна скрылась за всплывшим клоком тумана, размечтавшимся о высокой судьбе облака. Ветер досадливо стряхнул нахала в цепкие ивовые силки. Листья дрогнули, принимая арестанта, и замерли. Холодок пробежал по спине, знакомыми иглами льда беспокоя шею. Откуда он здесь, в яви? Иглы впились глубже, я дернулась к лицу Наири. Надо успеть увидеть, хотя не может быть!

Воздух над арагом колыхнулся, выгибаясь, втянулся в замершие легкие и вырвался тихим кашлем. Живой. Задышал ровнее, открыл еще незрячие глаза, затянутые ледком смерти, медленно подтаивающим от острой иглы зрачка к радужке. Я всматривалась в черное дно сна через эти проталины, ловя обрывки чужого сознания. Вот, значит, как…

Осмысленность взгляда стала заметна. Наири виновато вздохнул, уже догадавшись, что подняло меня из–под одеяла.

– Прости. От меня одни неприятности.

– Я видела, – выдохнула я недоверчиво, почти без звука, все еще под гнетом его мучительного сна. – Давно ты роешь этот сухой колодец?

– Сколько помню себя, – вздрогнул он. – Я ищу воду. Рою, ломаю ногти, стираю руки. А потом меня засыпает песком, когда вода уже вроде бы рядом, и я умираю. Каждый раз очень страшно, к тому же неизбежно. Четыре смерти в год.

– Скажи, когда тебя забрали из степи, вас проверяли окаянные?

– Да. Так всегда делают, – он удивился вопросу. – Искали одаренных. Потом еще дважды, они обходят города каждые пять–семь лет.

– Ни хрена они не видят, – буркнула я. – Да и я хороша, могла уже присмотреться и догадаться. Правда, я такого прежде не видела. Никогда.

– Чего они не видят, а ты не искала? Какой хрен?

– Травка такая с крупными листьями. Слезу вышибает.

– Знаю. Зачем окаянным хрен? – он тихо шалел от моей логики. То ли еще будет!

– Не хрен, а дар. Твой дар.

Зрачки прыгнули до самой кромки радужки, на миг сделав его глаза черными. Поверил. Сел, нервно натянул на плечи одеяло и задумался. Потом решительно покачал головой:

– Я бы видел сны. Так же должно быть, это даже все малыши знают, и взрослые тоже. Менял бы в них, что пожелаю. Я совсем не хочу умирать, задавленный песком.

– Ты никогда не пытался менять сны, с пустыми мечтами у тебя слабовато. Ты слишком земной и упрямый, сразу захотел менять явь, – усмехнулась я. – Оказывается, и так бывает. Степи нужна вода, а найти ее ты не можешь. Тратишь все силы души и умираешь там, вычерпав себя. Потому окаянные не видят дара, истраченного до самого дна. Откуда возьмется сияние, что они стремятся различить? Ты же серый, весь погасший, измотанный.

Он попытался что–то возразить, но передумал и промолчал, обхватив голову руками. Не каждый день такое про себя узнаешь, сочувствую. Я тоже в свое время сильно поразилась. Но мне было легче – тогда и мир этот казался игрушечным, и я в нем не жила, а забрела на денек «понарошку», в отпуск.

Для Наири родной Релат не был доброй сказкой. Он был злой жизнью, обгрызшей мальчика до костей голодом и жаждой мертвой степи, а потом бросившей в мясорубку рабства. Я с новым уважением посмотрела на его сухие руки, оплетенные под кожей веревками мышц, без грамма жира, испещренные следами ожогов, бичей, клинков… Все же он будет стоять за моей спиной. Если я не справлюсь, теперь уже есть кому доделать дело. В человеке, не отказавшемся от попыток выкопать колодец за страшные четырнадцать лет в Карне, я могу быть уверена гораздо больше, чем в себе самой.

– И что теперь? – он невесело усмехнулся – Стать окаянным? Потому что, как ты знаешь, Говорящих с миром больше не осталось.

– А ты у нас, оказывается, редкий тугодум. Даже маленькая Митэ давно догадалась, – фыркнула я, внезапно развеселившись. – И мама ее тоже. Вот скажи мне, кто мог вернуть старушке молодые годы?

– Ты сказала лекарь, – раздраженно ответил он, бешено блеснув своими странными глазами, и вдруг понял. Правда, по–своему: – В лесу была… Настоящая?

Я погладила его по плечу. Зашептала глупые обещания все рассказать потом, успокаивая, как ребенка. Уложила, закутала в одеяло. Ну что мучить человека, едва вернувшегося с того света? Завтра подышит, силы восстановит хоть немного. Он ведь умница, сам все поймет. А пока пусть спит. И так заря уже примеряется, где провести горизонт.

На моем предплечье защелкнулся капкан. Кажется, даже с хрустом.

– Что? – оборачиваться не имело смысла. Я и так знала, что.

– Ты?

– Я.

– Проведи меня туда. – Он рывком сел, требовательно и жестко поворачивая меня к себе лицом. – Сейчас.

– Никогда не пробовала. Но, как я понимаю, тебя пытаться переспорить – последнюю надежду на предутреннюю дрему потерять. Ложись на правый бок. Глаза закрой, расслабься и плыви, куда понесет. Я поправлю.

Он опустился на лежанку, кося бешеным глазом. Когда это он плыл по течению? Потом вздохнул, послушно сник. Я устроилась на широком предплечье, снова ощутив спиной его дыхание, удобно укрылась сразу и тяжелой левой рукой упрямца, и одеялом. Стало тепло и очень уютно. Мои ладони обхватили его запястья, и мы неожиданно легко, в одно дыхание, оттолкнулись от кромки яви и поплыли в зыбкий взвихренный сумрак, на другом берегу которого уже рисовалась знакомая призрачная колоннада. Там я отпустила его запястья и показала рукой на колеблющийся в странном ритме серый поток меж колонн. Усмехнулась. Прав Риан, как всегда. В измененном мире Наири возник в кожаных штанах и удобной рубахе незнакомого кроя, с длинным мечом, уложенным за спину. Воин.

– Тебе туда. Дойдешь до зеркала. Если отразишься, просто проснешься в мире. Если нет, что скорее всего, постарайся не истратить три своих вопроса на глупости. Удачи.

Наири серьезно кивнул и молча двинулся по указанному пути. Да пустят его, куда они денутся. Араг растворился в тенях.

Я присела на берегу, одна, разом задохнувшись и запутавшись. Когда мы добирались сюда, души так странно переплелись, что нас было и больше, и меньше, чем двое. Интересно, так всегда с провожатым и посвящаемым? Может, я еще узнаю, если встречу другого одаренного. Едва ли все повторяется одинаково. Просто в этом человеке есть то, чего не хватает мне – совершенное спокойствие и тренированная уверенная сила, готовность идти до конца, ценить без меры и жертвовать последним, уверенность в себе и неколебимые жизненные ценности. Он ушел, а отсвет внутри не угас, и я чуяла его движение и ведала, что его уже пропустили. Прямо породнились, улыбнулась я и сразу же грустно вздохнула: он, пожалуй, не так впечатлен увиденным в моей душе, там сплошные потемки и сомнения. Посидев на неведомом берегу еще немного, я ощутила, как зовет просыпающаяся под розовеющими облачными прядями, расчесанными гребнем ветра, утренняя явь. И правда, пора. Хорошо бы все рассказать Риану, но можно и чуть позже.

Разбудил меня громкий писк назойливой пуще комара малявки.

Может, зла в ней и нет, зато сколько первосортной вредности и едкости! Бедный мирный Агрис, держись. Я с наслаждением представила истерзанную бороду старосты, им же собственноручно выдранную крупными клоками.

– Теперь Наю тоже прям сегодня жениться положено, они тут ночью одним одеялом укутались и ворочались, я сама видела. А он ее еще и по голове гладил. Вот дела… Ма–ам, ну ты же все интересное проспала!

– Митэ, помоги маме собирать шатер, не бездельничай.

– А Най, наверное, теперь в бега совсем свалил, чтоб не жениться, – серьезно продолжала вещать несносная девчонка, забросив дела. Ее распирало от важности момента и собственной способности рассуждать взросло, так, что все слушают с вниманием. Какое там, слова ловят, побросав свои занятия! – Бедная Тин! Он ее бросил, насовсем. Брат вообще на женщин смотрит косо. Как–то говорил, они, то есть мы, беспомощные, неуверенные, а все равно хищные и еще змеи скользкие. Обидно, правда? Вот хоть мы с мамой… А я ему тогда сразу врезала, чтоб не обижал зазря. Как учил, точно так и стукнула. Он мне сразу новый прием показал, страсть как больно было!

Я вздохнула и открыла глаза. Она не замолчит. Мирах споро собирал завтрак, пряча в усах улыбку. Его старший брат уже привел коней, запряг и теперь возился с кобылой, недовольно изучая заднее правое копыто. Митэ пыхтя добралась с тяжеленными скатанными пологами до повозки и подробно поделилась наблюдениями с ним. Порадовала, можно сказать, от души. Бедняга забыл про копыто, чем рыжуха немедленно воспользовалась. Еще и хвостом отходила сына старосты по щекам. Так неуважительно к хозяину получилось…

Пришлось сесть, скатать одеяло и вмешаться. А то белоглазый услышит, поймет криво и будет опять весь день думать, а что еще удумает…

Хотя это уже его проблема, если разобраться. Свободные люди отвечают за себя сами.

– Папаша, вы бы хоть за хвосты неровные дочку оттрепали, а то умна не по годам. Или подстригли дитя перед свадьбой, нашли чем гостей–то пугать. Можно наголо, хуже не станет. Зато спрячется до поры и притихнет, если сильно повезет. Давно свалил наш покойник?

– Подстричь бы надо, это правда. До зари ушел–то, молчком, – охотно пояснил он, не делая и вялых попыток воспитать ребенка. – Вид имел живой и бодрый, но притом будто крепко выпивши. Я как раз утку подстрелил, Митэ вроде как ощипала, уже и печь налаживали. Он заботливо так тебя укутал и вдоль берега рысью рванул. Подлечила ты его славно, совсем ведь не дышал. Что за хворь редкая, непонятная?

– Не хворь. Скорее, решение одних проблем и начало других. Все мои планы опять перепутались. Думала в столицу подаваться, а теперь надо назад, на болота. Дар у него, очень сильный и необычный. Пошел первое солнышко смотреть, а потом меня вернется со свету сживать.

– За беспомощность али за скользкость? – довольно уточнил рыжий нахал. – По мне так, с ошейником или без, а клещ похуже моей малой. Ты от него едва ли отцепишься, тем более теперь. Как окаянные проглядели?

– Случай особый. Вот будь у Дари способности, он бы тоже снов не смотрел, а прямиком рванул степь обустраивать. Дар вообще сложная штука, он очень разный бывает, как я начинаю понимать. Окаянные видят самый привычный, со снами. У Карис тоже дар, тебе ли не знать, только с ним мир иначе меняют. Все в танец впитывается, оттого и душа у хороших людей радуется, наполняется. Разве это не чудо? Обидно, из города так заспешили, теперь на свадьбу у нее даже платья нет…

– Иртэ подберет, – беззаботно махнул рукой горе–жених. – А перстенек я, грешным делом, давно прикупил. Все думал – вдруг да встречу. И серьги к нему, с синими камнями.

Новоявленный обладатель дара вскоре подтянулся к костру по росистой траве. Шел неспешно, задумчивый до отрешенности. Хуже того, он улыбался, отчего выглядел непривычно, совсем не диким и даже – страшно сказать – милым. Больше всего меня удивили глаза. Они снова поменяли цвет, подкрасились болотной зеленью с проблесками золотистых лучиков. Впрочем, у некоторых волосы цвет меняют, это похлеще глаз, с долей испуга подумала я. Надеюсь, больше кошмар не повторится. Что там еще осталось? Рыжие. Ужас! И совсем черные. А хуже того – не существующие в природе синие, зеленые или переливчатые. От одной мысли мутит, прямо выворачивает.

Наири молча сел у огня, тоскливо глянул на дымящуюся утку. Значит, не одной мне от мяса тошно.

– Доброе утро, – кивнул всем. И с прежним цепким прищуром обернулся ко мне: – Что теперь?

– Свадьба, – объявила я мрачно, и араг смутился. Значит, Митэ его подробно ознакомила с долгом порядочного мужчины сразу, еще до рассвета. Выходит, это от своей неуемной «сестрицы» он тогда припустил подальше бодрой рысью. А пусть помучается за вчерашнее, улыбнулась я хищно, держа тяжелую паузу. – Всех илла скопом отдаем замуж. Берем пару коней взаймы, без отдачи, и скачем быстро через болото куда надо.

– Верхами в болоте? – он усомнился в моем рассудке.

– Кони пойдут посуху. Правда, твоя голова к вечеру будет болеть несносно. Зато как я отдохну! Стану покрикивать и критиковать.

Наморщился, но смолчал. Получил для пропитания плошку фирменного настоя Риана, окончательно погрустнел с первого же глотка и оттого особенно ревниво понаблюдал, как бездарные счастливцы с азартом делят жирную утку. Вчера им двоим куда более крупной едва хватило. Да и сегодня половина сразу досталась Митэ, и после того провожающей чужие куски голодным жалобным взглядом и тяжкими вздохами. Впечатлительные братья отдали ей хлеб и сыр. Теперь мелкая сидела неестественно прямо, не в силах больше проглотить и крохи, но намертво вцепившись в добычу. Хлеб в правой руке, сыр в левой, мешок с яблоками зажат в коленях. Настоящий клещ.

Сегодня мы собрались в дорогу споро, и отдохнувшие кони приняли с места бодрее прежнего, наверстывая потерянное время.

Спешили не зря.

В послеполуденном знойном мареве на берегу реки нас ждал злющий староста собственной персоной. Помирившись с сыном, он с новыми силами принялся за организацию свадьбы, превратившей этого спокойного и рассудительного человека в крупногабаритный вулкан, извергающий потоки совершенно неконтролируемой энергии на всех вокруг.

Любые варианты казались недостаточно хорошими для обожаемой доченьки: уже три раза переделывали платье; дважды проверяли качество бражки; у почти достроенного дома молодых высадили целую аллею выкопанных со всего села по личному указанию Римаха лучших цветов; наспех повторно отлакировали торжественный экипаж, с сохнущих бортов которого теперь вся детвора гоняла мух; молоденькие илла сбились с ног, без конца меняя коней, подбирая самых красивых и заново перевязывая бесконечные ленты; список блюд и гостей тоже пух час от часа. Римах неосмотрительно запланировал возвращение детей с «добычей» – то есть мной – на вчерашний вечер, а сегодня гости уже собирались к столам, зазванные на свадьбу по всем правилам, заранее. Тот же владелец «Золотого рога» прибыл еще с утра, так и не узнав, что в минутах разминулся в городе с женихом. В общем, суматоха стала просто несусветной.

Мы приближались к реке, чьи берега вытаптывал Римах, на диво стремительно, поскрипывая досками днища и колесами, подпрыгивая на ухабах, дружно вцепившись в стонущие борта. Митэ то и дело пыталась подняться в рост на повозке и лихо понукать коней визгом. Ей было весело и совсем не страшно, в отличие от нас, поочередно дергающихся ловить сносимую к борту невесомую малявку. В конце концов Наири не выдержал, легко прошел по пляшущей повозке, будто заранее зная каждый ее рывок, сгреб «клеща» и забросил на спину. Затем отвязал кобылку и прыгнул в седло, посадил впереди довольную девочку, теперь требующую отдать ей поводья. Поводьями и получила, у него терпение далеко не бесконечное. Сразу стала тише.

От самого гребня холма, едва различив вдали старосту, и до кромки воды я все более подозревала, что Римах носится по берегу, вовсе и не думая о свадьбе. Какое там, уже третий день подбирает имена для внука и внучки. Кажется, Тамил подумал о том же, втягивая голову в широкие плечи по мере приближения к реке. Обнадеживало одно: компанию мечущему громы и молнии всевластному агрисскому божеству составлял неизменный Дари, с любопытством наблюдавший за необычным поведением друга. Он, конечно же, заметил нас первым и приветливо махнул рукой. Поднялся и потянулся лениво, а затем принялся демонстративно считать пассажиров. С нарочитым удивлением изогнув бровь.

– Всего трое? Удивила, редкая для первого визита в Дарс осмотрительность, с твоим–то полным неумением отказывать людям… – Он глянул на братьев, арага, маму с дочкой. Развел руками: – Мирах, ты ее нашел? Невероятно!

– Заводи коней на паром, чтоб вас овода закусали, косоруких, – зарычал староста, требуя прекратить лишние разговоры и лично принимаясь за дело. – Дожди в кои веки кончились, жара, бражка киснет, а олухи мои лошадей не гонят, боятся заморить. Ты, отцов позор, отчего не спешил к невесте? Аль уже и эта нехороша стала, как в город съездил?

– Батюшка, – тяжело вздохнув и снова забавно сутуля тяжелые плечи, начал «позор отца», сосредоточенно глядя в землю, – я к тебе с делом, да каким! Брата меньшого сосватал, можно сказать. Вот, хочу тебя с невесткой будущей познакомить. Ну, чтоб хоть до гостей–то вперед все знал. И слово свое отцовское тоже сказал. Карис ее звать. А малую Митэ.

Староста бросил повод и, перебирая руками по сбруе, двинулся к телеге, агрессивно вздыбив бороду. Митэ торопливо сползла с коня и юркнула к матери – ободрять и защищать.

Мелкие голубые глазки Римаха из–под сошедшихся на переносице бровей блестели колюче, не давая возможности понять, сердит ли он и насколько. Танцовщица разом прижалась к боку жениха, испуганно замерла, не ожидая хорошего от взъерошенного и оттого еще более массивного старосты.

– А ну, ссаживай обеих, – мрачно велел тот, оправдывая худшие опасения.

Его указание было исполнено. Когда понурые мать с дочкой оказались на земле, староста обошел их кругом, придирчиво рассматривая со всех сторон и все более распаляясь. Я мельком глянула на Дари и успокоилась, тот выглядел совершенно довольным. Значит, обойдется.

– Ты их что, в работницы берешь? В услужение? Не кормил, одел кое–как, босиком привел, малую и не подстриг даже. Ни приданого, ни платья, а про дом я вообще молчу! Бестолочь, одно слово, – тяжело и весомо подвел итог глава семьи. – Вы, обе, младшенького по своей воле выбрали или ради выкупа? Так я вам и денег отсыплю, и дом отдам, хоть мой забирайте.

– Он не бестолочь, – сердито вывернулась малявка вперед, глядя снизу вверх решительно и осуждающе. – Он хороший, он мне новое платье купил, а на прочее времени не было. И еще уткой нас кормил, и змеёй страшной, но тоже жуть какой вкусной. А к маме вообще не приставайте, она у меня совсем робкая. Да и куда она денется? Нравится он ей, я–то вижу! И это… вы мне теперь вообще кто? Дедушка?

Дари отвернулся, братья закашлялись, я рухнула на дно телеги. Вот привалило Римаху счастье! Эта тебе не Иртэ, молчать и плакать не станет. Похоже, сам он пришел к тем же выводам. Тряхнул головой, рыкнул невнятно и потащил обеих на паром пешком. Велел стоять впереди и залез на телегу обсудить детали с сыновьями уже тихо, деловито. Дари завел и успокоил коней. Наири присмотрел за кобылкой.

Обычно плот тяжело шел через мощную реку, сперва на шестах, а выбираясь на глубину – управляемый рулем и веслами. «Мутная» не очень глубока, зато течет широко, противоположный берег отсюда почти не виден, снести плот должно далеко вниз, к ночи поспеть в деревню можно и не мечтать. Ее родители – Радужный водопад и глубокая подгорная река – создают мощный и холодный поток, перебарывающий любые усилия гребцов.

Но со снавью на борту все обошлось проще. Я вообще осталась бодра и довольна. С рекой договаривался разом побледневший араг, а мы тихо болтали с Годеем.

– Откуда ты взяла второго Говорящего с миром? Да еще и воина.

– Купила, к малявке впридачу сторговала. Все замечаешь!

– А то. За Мираха спасибо. Думал, так и помрет одинцом. Теперь смотрю, не зря он сох, такие женщины один раз встречаются. Больше того, будет подходящая ему жена, тихая, домашняя, от такой в лес надолго и великие охотники не сбегают. Станет веревки из рыжего вить, как пообвыкнет, – Дари усмехнулся. – Сама видишь, упрямые у нас медведи–то, если что в голову себе вобьют, не своротишь. Вся порода у них такая. Я еще деда застал, вот был кремень! По молодости, до меня, у него окаянные хотели ребенка с даром из села забрать, да не смогли. Сунул девку в мешок и утопил на середине реки, на глазах у всего села. Потом вернулся, говорит, хотите жгите меня, а только по–другому не будет. Нам, мол, твари эти без надобности, коих без клетки и держать опасно. Так и ушли, только штраф указали заплатить.

– Как перехитрил?

– Они дар слабо видят, особенно если ребенок еще не подрос. Мешок на мелком месте лежал, девка через камышину дышала. Вечер уже поздний был. Ночью забрали, на болото увели. Замерзла, правда, но все же отходили.

– Пару лошадок можно у вас забрать? Мне да этому бледноглазому.

– А то. Я уже подобрал на всякий случай, и как раз пару, чтоб выбрать какой глянется. Мелкие, не больно красивые, но двужильные и резвые. В степь?

– Нет. Пока нет. Ему надо второе посвящение проходить, а потом видно будет. Я думала к Тучегону ехать. И в столицу очень надо.

– В степь тебе нельзя, страшно там. Он свой, да к тому боец, пусть едет, как с прочим разберетесь.

Рыжие еще не успели обсудить место, где младшему избу ставить, когда бревна днища заскребли по песку. Староста вывел кобылу, кряхтя влез в седло. Деда изображает, усмехнулась я. За спину ему подсадили невестку. До нашего приезда Римах рассчитывал переодеть ее и организовать хоть какой угол для второй пары молодых. Гулять собирались дня три, а то и дольше.

Мы с Наири уехали следующим утром, по бодрому прохладному предзорью. Провожал сонно зевающий Дари. Я протянула нашитые за ночь пять узких платяных мешочков и сверток с мелкими камешками:

– Береги. Надеюсь, не пригодятся.

– Что это?

– В каждом мешке по пять десятков болотных огоньков. Развяжешь, руку опустишь, в кулак сожмешь и вынимай, да потом завязать не забудь. Скажи куда пройти надо и открой ладонь. Мимо любой топи выведет. Один действует три дня, но под ярким солнцем видно его плоховато. Если вдруг окаянные или кто еще…

– Понятно, уйдем. А камни?

– Чужие кони ближе ста шагов к ним не подойдут, хоть убивай. Все на тот же случай. Можно и посильнее что придумать, но этого окаянные не распознают, тем и хороши вещицы.

– Спасибо. Прощаться не буду, наверняка скоро увидимся. Удачи, – усмехнулся, мельком глянув на арага, – Най, я все передам Митэ, не смотри так растерянно. Ей сейчас ни до кого, мамку замуж отдает. Она ж у них глава семьи, судя по бойкости.

Наири кивнул смущенно. Нехотя забрался в седло и пустил коня прочь, явно очень стараясь не оборачиваться. Я тоже покидала Агрис с надеждой вернуться. В тумане раннего утра он казался сказочным. Тут и там из белесой ровной пелены темными горбами поднимались вершины холмов, крыши домиков. Любопытные кони следили за путниками, по холку утопая в сырой дымке. Потом мы спустились с холма, оставляя позади черный силуэт Дари на его макушке и погрузились в загустевший туман с головой.

Двигались быстро, попеременно силой дара торя тропу и страдая головной болью. Тело, унаследованное от Мэйджи, помнило верховую езду, разум привыкал с трудом, понукаемый спешкой и дельными, но резковатыми советами Ная, говорившего со мной, кажется, только по необходимости, будто через силу. Видно, моя душа на том берегу яви его не впечатлила. Если и правильно, то все одно – обидно.

Потом я задумалась о Риане, читавшем десятки, если не сотни душ Говорящих с миром. Пусть сколько хочет твердит, что он «самый обычный», но видит он куда глубже. Не зря уже много раз отвечал на мои незаданные вопросы. Мысли читает? Зачем, если и так знает нас наизусть? Каким же страшным для него было одиночество прошедших веков, когда рядом не осталось никого родного, читаемого. Наири ему понравится.

Мои способности выращивать тропу, обретенные не вчера и уже немного оттренированные, усиленные к тому же вторым посвящением, позволяли двигаться быстрее и намного увереннее. Но араг был невозможно упрям и не уступал, чем в первый же день довел себя до полного изнеможения. Дальше болела уже только моя голова, с удвоенной силой, а он, виновато вздыхая, хлопотал на привалах.

Послеполуденным жарким маревом плыл над гулко шумящей головой четвертый день пути, мир виделся мутно, пятнами. Тошнота уже не отпускала. Мы перевалили островок, вздувшийся прыщом над болотом, выехали на берег бочага. Кони зло хрипели, не понимая, за какие грехи их отдали таким несносным торопыгам. Тяжело облокотившись на высокую луку седла, я стерла пот с лица и позволила Наири напоить себя.

Ненадолго стало легче. Прояснившийся взгляд зашарил по смутно знакомому мшистому холму вдали, уперся в низкую крышу избушки.

– Приехали, дом Риана, – хрипло сообщила я.

В ответ ближайший куст багульника хрустко спружинил вниз, возмущенно взмахнув ветвями, будто потерял равновесие. Испуганные кони шарахнулись, но поздно. Ероха уже победно пел на моем колене, пребольно вцепившись в ногу сквозь штаны. Все–то он знает!

Араг мигом призвал к порядку лошадей и теперь с интересом глазел на моего зверя. Полосатый хулиган выгнул спину, потоптался и, сочтя дело сделанным, соскочил вниз, растворился в зарослях аира. Еще несколько секунд мы видели кончик пушистого хвоста.

А когда снова глянули в сторону дома, к нам по тропке уже спешил Риан. Точно, у них с котом заговор.

– Привет. Он еще не научил тебя ловить мышей?

– Пока нет, но кто знает? – он глянул на меня пристально и сменил тон. – Ты совсем не умнеешь. Слезай, пешком погуляешь – голова проветрится. А я травок хороших наварю.

– Это Наири.

– Араг, явно живший в Карне. И с таким даром его никто не заметил? Если бы не привык, что с тобой все необычно, и не поверил бы. Давно ты его провела в сон? Молчи, вижу сам.

Най догадался, что сама никак я не спешусь, скользнул наземь и без церемоний снял скрюченную в узел спутницу, поставил, твердо придержал. Напрасно – горизонт не желал оставаться в равновесном положении, правый край ощущался заметно тяжелее. Риан подпер плечом с опасной стороны и повел к дому. Сзади скрипнули ремни подпруг, звякнули удила – араг сноровисто расседлывал коней. Нас он догнал в избе, я уже довольно лежала, прикрыв глаза, а Риан замечательно уютно ворчал, помешивая терпко пахнущий настой. Най сел рядом, положил мне на лоб холодную мокрую тряпицу.

– Ты собираешься всегда сюда заявляться в состоянии развалюхи? – поинтересовался хозяин избы. – Нравится, когда вокруг бегают, жалеют, сочувствуют?

– Ну есть немного, – виновато согласилась я, открывая один глаз. – До ночи спешили добраться. Черный мор меня беспокоил. И совет нужен – как нам Ная в Радужный запихнуть?

– Араги обычно прекрасно лазают по горам. Ты как? – Риан неопределенно указал пальцем вверх, чуть хмуровато глядя на моего спутника. Сердится? Не с чего, да и не умеет он. Присматривается?

– Куда лезть?

– По скале, вдоль водопада. Чтобы время не терять, пошли покажу. В твоем распоряжении вечер, ночь и все утро. Потом передохнешь, пока жара спадет. Пойдешь опять вверх, еще раз до полудня. Если ловок, успеешь до гриба добраться, место приметное, удобное, – почти скороговоркой пробормотал Риан, уже откровенно рассматривая арага. – Оттуда можно прыгать в водопад.

– И что?

Риан недовольно посмотрел на меня. Действительно, что это я молчу? Невкусно лечит мой эльф, но очень быстро и надежно. Боль прошла, стало очень хорошо. Легко, тепло. Желеобразно спокойно. О чем они там?

– Извините, забылась, – я сонно потянулась, тряхнула головой. – Собственно, высшее посвящение… ну, дело дурацкое не хитрое. Подходишь к краю и – бульк вниз. В водопад то есть. Растворяешься в нем – почти как я сейчас в чашке с настоем. Внизу мы тебя приводим в сознание и резво тащим домой, обязательно успеваем до заката.

– Прыгнуть со скалы? – уточнил араг. – И она прыгала?

– В том и загвоздка, – кивнул Риан виновато. – Далеко не все могут прыгнуть. А из способных это сделать единицы сумеют и успеют расслабиться и слиться с потоком. Да еще с нижнего карниза… Иначе разобьешься, хоть ты и снавь. Ника, ты уверена, что стоит пробовать?

– Не прыгала я, – пришлось признаться. Вдвойне обидно, что спрошено не у меня. – Добрые люди нашей княжны расстарались, спихнули. Правда, я была «за», но все равно, помогли. А этого спихивать не нужно, да и удерживать бесполезно. Най, меня обнадеживает то, что ты очень легко попал в сон. Тут требуется точно то же: плыви по течению и верь миру, он добрый. Главное – доверие и открытость. Не сумеешь – я опять останусь единственной снавью, никто не исправит моих ошибок, не поможет, не проведет других. Ты уж постарайся.

Он серьезно кивнул.

Риан счел разговор завершенным и полез в свой бездонный сундук, скрывшись там почти целиком. Позвенел металлом, повздыхал, бормоча невнятно, перебирая сокровища. Наконец Най получил моток тонкой веревки, несколько крюков, кожаный поясной кошель с пудрой, очень похожей на тальк, явно с трудом оторванный от многострадального сердца долгожителя, и пару недлинных ножей. По словам Риана, это был лучший из возможных наборов для скал. Араг согласно кивнул, радостно проверил кошель и с уважением примерил оружие по руке, рассмотрел лезвия, заулыбался. Ну ребенок, что с него взять. Еще сдерживает себя, в Агрисе приплясывал, до того обрадовался сапогам, выбранным старостой, и новой рубахе, принесенной Иртэ. Я тогда виновато подумала, что невыразимо и непонятно для свободных, как это важно – заполучить свои вещи, удобные, добрыми руками переданные. Особенно тому, кто подарков не видел отродясь, зато сам четырнадцать лет считался вещью.

Я проводила их, запретив себе нервничать, и решительно завернулась в плед. Надо отдохнуть. Отогнанная травами боль стремилась вернуться, дергая мышцы и загоняя неглубоко, на пробу, когти под ребра. Милосердный сон пришел сразу, без картин и цветов, похожий на стену летнего спорого дождя. Накрыл, зашумел, наполняя тело новыми силами, напаивая душу покоем, смывая страхи и заботы минувших и предстоящих дней.

Пробуждение было легким и приятным, солнышко нежилось в редкой облачной сетке–гамаке, обильно и в то же время мягко заливая золотом сосновый пол, на котором четко обрисовалась тень хозяина дома, расположившегося отдохнуть на пороге. Я с хрустом потянулась, пропустила пряди волос через пальцы, имитируя причесывание. Подхватила полотенце и, кивнув Риану, побежала к роднику умываться. Крошечный ледяной ключ на склоне холма сохранился со времен прежнего мира, и жил, огражденный древней силой, даже на этом болоте. Вода удивительно свежая, сладкая и искристая, действительно живая. Я долго сидела у ключа, играя с наполненными солнцем струями.

Вернулась в дом лишь когда случайное облако погасило солнечные зайчики, прервав нашу игру.

Риан сидел на прежнем месте, пристально глядя в сторону Радужного змея. Я ощутила его напряженное беспокойство. Эльф, как бы он не отпирался от этого прозвища, видел лучше меня на порядок. Отсюда он, я не сомневаюсь, мог наблюдать за Наем, ползущим вверх по скале. Как обычно, он отозвался на невысказанное предположение.

– Хорошо идет. Упорный парень, но без глупой лихости. Страхуется где надо, отдыхает вовремя, маршрут выбирает отменно. Может, расскажешь, где нашла?

Я села и рассказала. Наверное, только к возрасту Риана можно научиться так слушать. Мне не хотелось сперва говорить про смрадный подвал, мерзкие мысли, наполняющие город, про хозяина трактира, которого очень трудно было оставлять в живых. Но все сказалось само собой.

Потом я так же рассказала и про дорогу. И про ту ночь, когда Ерохе пришлось меня успокаивать, от сердца отрывая жирную крысу ради уже не самой любимой хозяйки.

Агрис его потряс. По ожившему лицу айри я поняла, что посещение села уже запланировано, а гидом выбран Годей. Вот и славно, пусть прогуляется.

Наконец история недолгого путешествия подошла к концу.

– Я кое–что смыслю в разных делах, – начал мой скромный собеседник издалека. – И могу тебе точно сказать, что этого мальчика нам послали боги в добрый день. У него действительно нет клейма права на воду. Это значит, он из вольного племени, выбравшего смерть в песках, лишь бы не продавать детей. Он явно воспитывался с рождения как воин и попал в рабство случайно. Там поняли возможную выгоду и доучивали, есть в Карне большая мода на бои рабов. Тренировали его славно, пока не осознали, как же он безнадежно упрям. У него в движениях так странно смешаны школы степи, которые обычно не посещают одни и те же ученики… Не знаю, как его взяли. Переупрямил? И карнские приемы боя видны, уж я в этом кое–что смыслю.

– Вы что, уже подрались?

– Я многое примечаю лучше людей. И без драки способности вижу, – поморщился он, как всегда недовольный своей уникальностью. – Думаю, он вполне может пройти за Тучегон. И да, ты права, туда обязательно надо идти. Есть только одна проблема.

– Боишься, он разобьется? – задохнулась я.

– Очень. Он слишком мало добра видел в жизни, чтобы поверить миру. Первое посвящение дает возможность управлять даром. Это для него просто, дисциплина и собранность, решительность и упорство – он будет расти как снавь быстро. Второе учит совсем иному: слушать мир и действовать мягче, не ломая и не разрушая. Слишком важные и глубокие струны яви может задеть ясная снавь. Она обязана помогать, следовать течению жизни, лишь по необходимости убирая преграды и исправляя огрехи. Просить, а не приказывать. Ты со временем сможешь делать невероятное и почти не будешь расходовать силы. В тебе есть гибкость, такт, умение слышать. Вера в мир.

– Он слишком несгибаем, да?

– Ты отпустила его на скалу. Надеюсь, в том было достаточно наития, чутья и понимания этого человека, ты ведь его чувствуешь. А не только убежденность, что удерживать невозможно.

– Не знаю. Я так легко упала со скалы… Думала, это и другим просто. Най очень упрям, но он умеет меняться и признавать свои ошибки. Он верит мне. Кажется. – Чем больше я говорила, тем отчетливее леденела где–то в животе запоздалая паника, ознобом прощупывая позвонки. – Только бы обошлось! Я себе не прощу.

– Скорее уж я. Идея отослать его туда сразу, без раздумий, была не твоя. Да и про риск ты толком не знала. Кстати, я сделал настой, прими и ложись спать. Завтра ты должна быть в совершенно идеальной форме. Я почему–то уверен, что это крайне важно.

Настой вернул меня в забытье без снов, откуда после заката я перебралась в свой лес. Там шелестел перламутровый под косыми лучами предвечернего солнца дождь, привидевшийся вчера. Поверхность озера стала шершавой, листья промылись и глянцево зеленели свежестью. Посидев у воды, я поднялась и побрела без цели, слушая пение капель.

За ивовым занавесом оказались сосны, пронизанные снопами встречного света, почти осязаемыми на словно зависших в воздухе каплях дождя. Золотым контуром горела каждая игла стелющегося можжевельника над розовой плотной дерниной цветущего вереска. Утренний бор, без сомнений. Может, если мы сделаем невозможное, он вернется в мир? Такой был бы подарок Риану! Я села у нагретого ствола, впитывая теплое влажное дыхание хвойного великолепия, бывшего явью двести лет назад. Идти дальше не хотелось, там, чуть впереди, в низине должен открыться древний алтарь. Я почему–то точно знала это и не желала проверять свое знание. Именно на белом камне рассыпалась прахом Сиртэ, невольная виновница появления Адепта и его первая жертва. Почему жутковатое место перекочевало в мой сон? Не знаю. Как не понимаю и недосказанности в истории Риана. Ведь не могла гибель одной из нас привести к таким жутким последствиям – оползням, ливням, засухам. Что тогда случилось на самом деле? Рано или поздно я найду более говорливого знатока древности. А пока вот могу сидеть и любоваться на утраченный мир Релата. Может, это добрый знак – увидеть сегодня мир в лучшие его годы? Я позволила себе так считать.

– Вставай, пора.

Голос Риана оказался непривычно тревожным и глухим. Ему дорого далась ночь. Я же после дождя в Утреннем бору не могла ждать дурного от нового дня. Мы шли по болоту, а мне чудился предгорный лес, даже запах хвои вился поодаль неуловимо. Солнышко играло, Радужный выгибал свою чешуйчатую спину, взрыкивая все громче.

Когда мы подошли близко, и я уже различала озерное зеркало, рев заполнил все существо, питая силой и вызывая восторг. Мы однажды были единым целым, и вернувшись, я осознала заново это невероятное родство. Вот и кромка берега, где я впервые увидела свой нынешний облик, откуда меня позвал Риан. Он уселся у воды, тревожно перебирая мелкие влажные камни. Интересные у него шрамы между пальцев. От чего? Будто веревкой прорезаны… Хотя и не шрамы вроде, край ровный. Спрошу – точно не ответит. Да и не больно это важно сейчас.

Остается только ждать. И недолго.

Я прошла дальше, на узкий мыс, вдающийся в озеро, и остановилась по колено в воде, мокрая насквозь от тяжелых крупных брызг. Чутье расправило крылья, поднимаясь в облаке теплого восходящего потока. Над озером, вдоль серебряного бока Змея, вверх, ощупывая скалы. Я осознала присутствие Ная, он уже собрался, увязал подарки Риана в плотный мешок и сбросил вниз, не без огорчения расставшись с оцененными по заслугам ножами. Теперь стоял на площадке, полукруглой и действительно похожей на древесный гриб. Я позвала, но он меня не ощутил.

Плохо.

Стоял на самом краю и не слышал мира. Воин, говорил ведь мне Риан! Он пришел все отдать за победу. Вот только здесь ждали не жертвы, а взаимопонимания.

Сосредоточенно осмотрел скалы внизу, примечая острые уступы. Я буквально поймала его быстрый внимательный взгляд с характерным серебряным прищуром. Как он собран! Я же говорила – доверие, просила – откройся миру… Ох, как плохо.

Время замерло занесенной над обрывом ногой.

В следующий миг он качнется вперед, камнем полетит вниз, сминаемый непомерной силой Змея. Я это падение почти видела. Нет времени, нет возможности докричаться, нет второй попытки. Как же я отпустила его одного…

Мы шагнули разом.

Озеро рухнуло на меня, разрывая и сминая пространство. Горизонт исчез, воздух кончился, ледяной холод копьем ударил в позвоночник.

Больно.

Оглушительно больно. Камни рвали тело, стесывали кожу, ломали кости. Я в прошлый раз осознала мудрость Змея, а теперь сполна ощущала его ярость и неодолимую силу.

Глупо. Утром нас было двое, Говорящих с миром. А что завтра? Почему я все делаю не как принято? Сознание уже гасло, когда знакомые руки обхватили мои разбитые плечи, прижали, укрыли. Темнота, опустившаяся на мир, оказалась неожиданно уютной и не тянула меня вниз, на стертые ступени. Она ласково обтекала тело глупой снави, вечно лезущей куда не надо. Я долго оставалась во мраке и встретила там…

Память гасла, образы распадались, сознание дремало, успокоенное мягким восходящим течением, подхватившим меня как пушинку, питающим силой, исцеляющим, поднимающим к поверхности. Удивительно добрый мир.

– Ты, старый интриган, не мог дать ей нормальное снотворное? Зачем потащил к Змею, ведь знал, не будет стоять чинно на берегу, – это Най. Голос дрожит, срывается. Не подумала бы, что его каменное спокойствие можно пробить так основательно.

– Да с самого начала все неправильно, – покаянный вариант Риана звучал не лучше. – На скалы тебя погнал. Она не знала, но я–то должен был понимать. Старый дурень, на везение понадеялся. Она ведь невозможно везучая.

– Ага, заметно…

Я осторожно открыла глаза. Лежу опять в избе, закат уходит, напоследок подсвечивая небо тусклой нечищенной бронзой. Вкусно пахнет свежеиспеченным хлебом. Вечер прохладой сочится через щель приоткрытой двери. Далеко, у разъяренного Змея, щупает покинутый снавями берег проснувшийся черный мор, опасливо обтекая бешеную пену Радужного. Сегодня злой туман останется голодным.

Я опять жива, и снова чудом. В прежнем мире меня никто не заманил бы прыгать со скал, наверное. Спонтанное решение, необдуманное и принятое за один миг, наитием. Здесь все так переменилось… и мир, и я в нем. С каждым возвращением я все больше верю в доброту того безмерно могучего существа, что наблюдает за мной и направляет. И все больше сливаюсь с миром, в чем–то становясь менее человеком. Уж точно менее Никой и более Тиннарой, о которой, похоже, и сама знаю далеко не все. У меня прежней была слишком холодная логика. Я примечала, анализировала, строила прогнозы. Боялась неудач и высокой платы за них. А теперь все больше становлюсь похожа на перелетную птицу, определяющую путь без всяких умозаключений. Даже страх мой изменился, стал веселее и злее. Впрочем, сейчас я плохо помнила, что такое страх. В сознании и глубже колыхался покой. Все удалось. Все правильно. Все живы.

У меня на животе сонно щурится Ероха, внешне безразличный к непутевой хозяйке, но довольный ее пробуждением. Он знал, что я уже здесь и все более прихожу в себя. Он сквозь щели век наблюдал: уже шевельнулась, теперь попробовала погладить – значит, его присутствие больше не требуется. Нахал увернулся и бесшумно исчез за порогом, в подступающем тумане.

Я подняла голову, осмотрелась. Мужчины сидят спиной ко мне, у низкого стола, придвинутого к закатному окну. По сгорбленным плечам видно, как дорого им дался сегодняшний день.

А хлеб, резко укололо воспоминание, по обычаю арага, может быть и поминальным. Что удумали, что натворили? Я вполне живая, и даже, насколько это возможно, в своем небольшом уме… Тогда кто? Резко села, сбрасывая покрывало, кашлянула деликатно.

Оба подскочили и обернулись с одинаково текучей грацией и не обещающим добра прищуром. До чего они похожи иногда! Молча придвинулись, наводя на нехорошие мысли острым блеском глаз.

– Э–эй, вы что? – получилось очень робко и тонко.

От их взглядов мне захотелось заползти в уголок и укрыться с головой чем–нибудь плотным. Риан бесцеремонно дернул за руку, вытащил на середину комнаты и принялся рассматривать со всех сторон, простукивая легкие. Най с тем же упорством изучал смятое покрывало.

– Эта живая, – с издевкой сообщил первый, на глазах молодея лицом, – а где тогда труп?

– Тут точно нет, – в тон ему ответил Най, бросая на кровать покрывало. Спелись, голубчики.

– Вы кого–то убили? – охрипла теперь уже я.

– Мы – нет, – совсем радостно сообщил мой эльф. – А вот ты и разбилась, и утопилась. Успешно, заметь. При двух безутешных свидетелях. Ни одного признака жизни, а к тому еще кости будто вывернутые, страшно нести было. Слушай, у тебя вообще хоть иногда получается делать глупости менее зрелищно? Я так долго не выдержу.

– Сами хороши, – вскинулась, выдергивая руку. Ну почему опять выхожу виноватой именно я? А вот оправдываюсь же, значит, есть за что. – Прыгают невесть откуда, ничего не слушая, а мне, выходит, стой и смотри, как они о камни бьются. Да чтоб я отправила на подобную казнь еще кого! Ну что вы смотрите так…

– Ника, снизу, из озера, в Радужный войти нельзя, – проникновенно объяснил Риан, – За мою жизнь и все прежние, что хранит память, этого не случалось. Были попытки страховать посвящаемых, но сверху, от горной долины. Обычно неудачные. Теперь я в полной растерянности. Най, по всему судя, не сделал ничего как надо, разбился, но он жив и признан Радужным. Ты вообще… Ты где была?

Я вздрогнула, молча подошла к столу и нащупала стул. Села, придвинула ополовиненный ржаной каравай и нахально ободрала с него хрустящую корочку. Этот мрачный араг еще и хлеб умеет печь. Даже завидно.

Где я была? Кажется, можно объяснить, хоть скользкие воспоминания и выворачиваются из–под пальцев рыбьими хвостами. Но вот с чем я встретилась там?.. Ведь встретилась, и память хранит самые малые подробности, но отдавать не желает.

– Риан, все слишком сложно. Вот я – если разобраться, это то, что в сознании, мои мысли, устремления, память, опыт, интуиция, привязанности, дар, ощущения. А ты воспринимаешь только малую часть. Очень несущественную – лицо, рост, голос, манеру держаться. А потом, когда узнаешь ближе, кое–что из моего внутреннего, настоящего, существа. Ты – больше других, но все же только часть.

– Издалека заходишь, – усмехнулся болотный житель, двигая второй стул. – Садись, Най, это будет не быстро.

– И я вижу малую часть мира. Во снах я ощущаю его ближе, словно мы становимся ненадолго едины. Но у мира тоже есть свое сознание, то, что недостижимо снави, за вторым порогом. И есть посредник. Нет, не то. Порог точно есть, и за ним… Люди туда не попадают, хотя он видит и знает нас. Даже во снах я ощущаю лишь малую часть того, внутреннего, мира.

– В моем народе есть легенда о душе мира, – тихо кивнул Риан. – Она живая и непознаваемая. Говорят, она прекрасна и способна к перерождению.

– Да, – я улыбнулась, нащупывая в прошлом мире аналогию, память чуть поднапряглась и выпустила часть образов. – В прежнем мире, где я жила, была легенда о Фениксе. Можно применительно к нашему случаю описать его как душу света, часто являющуюся людям в образе огненной птицы. Он бессмертен. Если Феникс гибнет от старости, болезни или козней зла, он возрождается из пепла, более могучий и обновленный.

– Похоже. Ладно, пусть будет Феникс… Да. На моем языке название длинновато. Давай дальше.

– Дальше… Он умирает. Темно. Больно. Релат в агонии, люди затапливают своим отчаянием дно мира. Окаянные язвами разъедают его сущность и не дают даже сгореть, чтобы возродиться, – я тихо накрыла голову сплетенными в замок руками. – Мало времени.

– Ты была там?

– На пороге. Память очень трудно приходит. Это так нечеловечески далеко.

Риан тяжело вздохнул, кивнул, двинул в мою сторону кружку с водой. Жадно выхлебав ее, я чуть успокоилась. Руки еще дрожали отголоском боли, но это пройдет. Время нашего отдыха кончилось.

Най сидел рядом, сочувственно глядя на меня. Ждал. Он уже понял, что наши дороги расходятся, и был готов ехать сейчас же. Милый мой железный человек.

Наири, все как планировали. Ты поедешь на север степью. Больше пары дней дома, в своем роду, не оставайся, только откопай, наконец, тот колодец. А лучше источник. Пусть проводят тебя, отдашь в предгорьях обоих коней. Дальше – на Тучегон. Я уверена, болота можно наполнить. Облака туда всегда приходили с севера, северо–запада и востока, теперь их что–то заставляет проливаться дождем раньше, в пути. Надо выяснить что. Только не торопись и не вычерпывай себя досуха. Второй раз никто не вытащит, а мне одной будет совсем плохо.

– Я стану терпелив.

– К зиме подтягивайся, если все начнет получаться, в Амит. Только не спрашивай, почему. Откуда я знаю? Вот чую, что там или встретимся, или дело тебе найдется. А я пойду через Агрис, правым берегом Мутной, к столице. Не хочу Дарс видеть снова, лучше уж диким лесом.

– Береги себя тоже.

Иногда он меня удивляет. Вот и теперь – сказал так, словно ничего важнее для него нет. Приятно.

Риан со вздохом порылся в бездонном сундуке и достал для арага меч, отдал молча, не глядя. Мы доели хлеб, улеглись подремать до рассвета. Най сидел без сна и выглаживал пальцами лезвие, примерял по руке, подгонял на спину ножны. Шептал что–то, будто разумному новому другу.

Расстались без долгого прощания, до рассвета. Араг заседлал коней, с благодарностью принял припасы, подготовленные Рианом, ставшим враз до смешного суетливым. А потом всадник резко развернулся и стал удаляться. Я тоже вскинула на плечи привычный короб, опять набитый под крышку. Вот и разошлись. Спиной я долго еще ощущала взгляд Риана. Словно он в чем виноват и не знает, стоит ли рассказать о своем преступлении.

Проводить меня по сметанно–густому туману, враз пропитавшему волглым ознобом ткань одежды, пошел один Ероха. Сделав несколько шагов, фыркнул, потряс мокрыми лапами и длинными, комично–высокими прыжками умчался в сухую избу вылизываться и досыпать.

И снова вокруг на трое суток – топи, гнилые бочаги, тощие чахоточные стволики ольхи, ломкий хвощ, строенные листья побеждающей лихорадку трифоли на воде, рогульник, уже подрумянивший плавучую зелень в ожидании прихода осени, отцветающая таволга на кочках, сладко пахнущая медом. Я спешила, загоняя себя, и двигалась быстрее, чем вдвоем с арагом, по дороге к Риану. Куда спешила? Ладно, на месте будет ясно.

В Агрисе разжилась свежими сплетнями и отдохнула душой. Староста ушел на большую рыбалку с мелкой, уже не отцепляющейся от деда. Избу охотнику решили строить в зиму, из толкового леса. Пока же Карис с мужем жили у Римаха. У танцовщицы обнаружился очень приятный голос, на время уборки ее пристроили к детям, приглядывать, учить петь и танцевать.

Главной сельской сплетней была я сама, и к этому надо было бы отнестись более внимательно. Следствие потери бдительности обнаружилось утром.

Собираясь по привычке уже до зари тихонько покинуть гостеприимный кров трех медведей, я обнаружила у порога целую очередь местных (и не очень) болезных жителей. Чахоточных, помятых медведем, покусанных волками и собаками, со слепыми бельмами, отболевших болотной лихорадкой, страдающих артритами. Чуть в стороне сидел Дари и довольно скалил свои безупречно белые зубы. Единственный здоровый в поле зрения. Странно, если не он это безобразие организовал. Попробуй уйди сегодня, снавь!

Не стоило пробовать. К вечеру я казалась единственной больной в пышущем здоровьем селе. А от переправы бодро скрипели несколько телег с пополнением рядов дармовой клиентуры.

Вечером, когда с полей подтянулись усталые жнецы, под безоблачным небом щедрые селяне накрыли столы и отметили удачную уборку хлеба, мой визит и – повторно – две медвежьи свадьбы. Я лечила всех без разбора еще день, и опять вечерами пела Карис, с визгом перекликались по перелеску молодухи, не слишком резво убегавшие от парней, старый травник сухими легкими руками перебирал содержимое моего короба, откладывая с неизменной благодарностью травы в сельский запас, где их заново ревниво перебирала вездесущая Митэ. А над нами с бархатного неба позднего августа, расшитого алмазными стразами, падали звезды. И я монотонно загадывала желание – пусть так же замечательно станет везде. Вот есть же в мире по имени Релат место, где илла могут жить свободно. Пока – одно, но пусть потом так будет везде…

Когда праздник уже стихал, а столы опустели, меня отозвал в сторонку встревоженный Мирах и шепотом сообщил, что охотники видели ниже по течению отряд храмовой стражи и двух окаянных в сопровождении нескольких рабов, тайно переправившихся на наш безлюдный берег. Стража вернулась и разобрала плоты. Окаянные ушли, по всему судя, вниз по течению, к слиянию Мутной и Карниссы, где на скальной возвышенности растет древний Седой бор. При них пара коней, но идти будут с малой скоростью, рабы пешие и места неудобные. Куда они направляются не мог понять никто, лесистый берег пуст и безлюден.

На том и кончился мой сельский отдых. Вездесущий, хлеще Митэ, Дари из рода Годэй уже стоял рядом, держа на плече короб. Мне попытались всучить еще одного коня, с трудом удалось отказаться. Первый день идти удобнее и быстрее, спрямляя путь через вязкие тяжелые болота, то есть – пешком. Ведь трогать дар близ окаянных без нужды и всерьез нельзя.

Закинув на привычные уже плечи лямки короба, я споро зашагала холмами, держась недалекого берега. Взошла луна, серебря росистую траву, наполняя туман перламутровым волшебством. Августовские ночи коротки, а такие замечательные и вовсе пролетают незаметно. Особенно когда идешь, чутко примечая восход от самого его рождения.

Местные болота меня совсем не впечатлили после топей вокруг домика хранителя памяти. К полудню они высохли до состояния уютного мохового ковра, не слишком подходящего конному и замечательно удобного для пешего. Была бы умная – взяла б коня и провожатого из Агриса, вздохнул рассудок. Отсюда–то еще идти и идти, и куда быстрее конному…

Окаянные опережали меня более чем на сутки, это беспокоило. Впрочем, снавь я или нет? Полчаса поисков, деликатных уговоров – и царственный лось, полтора моих роста в холке, с огромными сросшимися лопатами рогов, снисходительно подогнул передние ноги и принял всадницу, удовлетворенно прикончив в качестве аванса крепко посоленный ржаной ломоть.

Двигался он плавно, вроде даже чуть лениво и на удивление быстро. Еще до заката болота остались далеко позади, холмы подросли, кое–где проявились скальные лбы. Сосны наступали, вытесняя влажный низинный лес. Ночной ход великана был тише, но мы уже и не торопились. А на утренней заре расстались, вполне довольные друг другом. Правда, он выклянчил всю соль и хлеб до крошки. Надо как–то пожестче с попрошайками, даже обладающими таким огромным, три с лишним аршина в холке, обаянием. Я пожелала ему побед в осенних турнирах. Он презрительно взревел вполсилы, намекая, что ему достойных соперников нет.

Окаянные теперь чуялись отчетливо, в каких–то пяти верстах впереди. Что они ищут? Пошепталась с туманом. Помимо двух обугленных в группе обнаружилось трое рабов, все с богатым даром. Шли они медленно, одна девушка была совершенно без сил. В десяти верстах, на грани чутья, еще не доступного опознанию этими тварями, шевелились смутные образы еще одной группы людей. Сколько, с чем пришли в лес – не сказать отсюда.

Я прибавила шаг. В послеполуденный жаркий час, возле поляны, на которой устроились беспечные незнакомцы, я догнала окаянных. Оказавшись у них в тылу, сразу горько пожалела о своей глупости. Отсюда почти невозможно защитить четырех охотников, устроивших привал и явно ставших дичью. Мне было бы куда проще, встань я между двух отрядов. Но как пройти тридцать саженей, учитывая выход из–за их спин, да еще по низкой стелющейся траве, и все перечисленное – на глазах этих тварей?

Кстати, упомянутые твари не собирались ждать, пока я поумнею. Они выехали из леса, прикрывшись нагнанной на жертв рассеянностью, примитивным методом, вполне успешно работавшим шагов пять. Потом стало и не нужно. Сидевший в центре рослый темноволосый мужчина с усталым лицом чуть приметно вздрогнул, наконец осмотревшись вокруг и обнаружив приближающийся отряд. Помрачнел, напрягся, но даже не пытался напасть или бежать. Знал их силу. Сидящий рядом рванулся прикрыть, – старший молча остановил коротким повелительным жестом: не позорься!

– Ваша све–е–етлость, – насмешливо протянула более рослая дрянь, словно продолжая старый разговор. С издевкой кивнула. Ох дура я… Вот кого они ловили! Стоп. Дура? Интересный образ, вполне нелепый, может, и получится. Я тихо заскользила вдоль кромки кустарника, смещаясь левее, обходя поляну. Боги, пошлите нам с князем болтливых окаянных!

– Ну, попробуй еще разок: «Обе – вон»! – хихикнула вторая, явно передразнивая. – Может, мы сразу и подчинимся, как тогда, на причале. Все же не абы кто, а сам, милостью богов наш князь Карна, просит. Умоляет.

– Не за себя, так за друзей – давай попроси, в ножки упади, – посоветовала первая. – Время еще есть. Мы можем кого–то и отпустить, если пожелаем. Наша госпожа просила передать тебе перед казнью, что предал тебя твой новый любимчик, молодой Пирх.

– Бедный мальчик, я ведь не поверил Лемару, сюда сунулся, – виновато вздохнул князь. – И чем она взяла?

– Как сам просил, жизнь за одну ночь.

Меня теперь отделяло пять десятков шагов от дичи, до охотниц почти такое же расстояние. Будем надеяться, не одна я на поляне дура. Громко треща ветками, я полезла из кустов. Грохнулась с ходу на колени, угодила на здоровенный узловатый корень, и, громко подвывая от боли, поползла к князю. После скачки на лосе штаны походили на грязную тряпку, стирка в ручье не помогла их внешности, да и запах еще давал о себе знать. Босиком – это уж как водится. Простоволосая, лохматая, в убогой рубахе. Надеюсь, такой и должна быть в их представлении типичная деревенская дура.

– Кормилец! Отец родной! Князь–батюшка! Не для себя, от людишек всех прошу, уж дозволь сказать! Не оставь детей сиротами, не погуби убогих! Всей деревенькой слезно молим, не попусти–и–и…

Карие глаза князя широко распахнулись. С душой выла, старалась. И вот оно – признание: один из спутников Карна заслушался так, что уронил нож. Окаянные, тоже позабыв о казни, тупо глазели на представление. Еще десять шагов. Я картинно бухнулась лбом в траву, повторила это зрелищное упражнение для наглядности и поползла быстрее, завывая еще громче и чаще, причитая с нотами истерики. Лишь бы никто не успел перебить и спросить, в чем дело.

– Богами заклинаю: помоги! На тебя надежа наша распоследня–йа–а–а! – перебор, это уж прямо боевой клич, а не причитание. Сбилась, простите зрители, опыта маловато.

Вот и сапоги. Не промахнулась, точно макушкой в венценосное колено. Бедняга вздрогнул от неожиданности, с трудом усидел на бревне. Впрочем, он уже приходит в себя, как и окаянные, но теперь не важно. Можно и обернуться.

– Это еще что за игры? – тихо спросил «кормилец», зверея на глазах. – Меня казнить – еще понятно. Но дур деревенских в лес везти на потеху? Даже для сестрички моей слишком мудрено.

– Да кто ее, блажную, знает, как попала сюда, – почти невольно оправдываясь, пожала плечами более говорливая, рыхлая тетка с блеклой лошадиной мордой. Быстро они отцветают в тенечке! – Мне без разницы, скольких жечь.

Я всем телом развернулась к ней и улыбнулась. Медленно встала в рост. Без разницы? Так попробуй. Тусклые серые глазки выгоревшими углями под слоем пепла нацелились в мою щуплую фигуру, губы дрогнули презрительно. Да что она может увидеть? А вот я …

Видимо, посещение гибнущего у корней мира Феникса даром не прошло. В клетке мне теперь мерещился не просто огонь, пламя дробилось на переливчато–рыжие струи, чем–то похожие на перья. Или мне так хотелось думать? Жутко. Ведь не перья – жизни, загубленные ради роста и пополнения силы.

Вычерпнув несколько яростных перьев, тварь бросила их в нашу с князем сторону. Огонь взревел, стремясь обрести свободу, коснулся моих рук и потек по ним, ласково и послушно. Обе вздрогнули, переглянулись и потянулись к дару рабынь. Я тихо покачала головой, перерезая возникшие каналы. Голодайте, пиявки!

– Не выйдет. На вас и так жизней погубленных – не отмоешься. Ты вот выпила двенадцать хороших людей. Начала с ребенка, ему не было десяти лет. Это когда ты сделала выбор и стала окаянной, да? Потом две илла, разом. В порту корабли жечь собиралась, ведь так? – я говорила совсем тихо, пальцами деловито оглаживая огонь и собирая его в клубок. Обе балахонистые фигуры горбились, дергаясь при каждом моем точном попадании в свое прошлое. – Тебе всех назвать, или сама помнишь? Старого мастера мебельщика…

– Ты кто?

– Глупый вопрос, когда знаешь ответ. Нет, я тебя убивать не буду. Их двенадцать, тобой загубленных. Они все еще здесь. Я их просто отпущу. И семерых твоей подруги – тоже.

Шар огня, выпущенный из рук, поплыл обманчиво–медленно. Разросся, обтек обеих, не беспокоя коней. И опал вниз тонким пеплом с пустых седел. За моей спиной сдавленно охнул кто–то. Рабыни разом устало опустились наземь. Молоденькие, все бритые наголо, с крупными уродливыми клеймами во всю голову, заходящими на лоб до глаз. В неудобных высоких ошейниках, с цепочками, пристегнутыми к специальным кольцам на луках седел. Их ценность не в красоте, а в даре. Такими одаренным никуда не убежать, не спрятаться.

Самую тоненькую бил озноб. В первую минуту они показались мне одинаковыми под слоем пота и грязи. Теперь стало можно присмотреться. Две уроженки Карна и слабенькая, почти теряющая сознание, бруса. Ее клеймо выглядело совсем свежим, не старше недели. На губах пузырилась кровь, коростой покрывающая подбородок. Серые огромные глаза смотрели слепо, ребра лихорадочно вздрагивали в мелком частом дыхании.

Минуту спустя я сидела рядом, торопливо уложив на колени голову брусы и обхватив ладонями слабые запястья. Тоньше, чем у Митэ, кажется. Лечить с каждым разом получалось все удачнее, спасибо сельской практике. Еще несколько ударов сердца – и девочка спала, уютно свернувшись в клубок. Шрамы исчезали, мертвая кожа слетала шелухой, обнажая розовую и целую, на макушке уже топорщился ежик светлых волос. Я вздохнула и откинулась назад, разгибая спину.

Сильные большие руки укутали брусу плащом, осторожно подняли, чтобы отнести к кострищу, на постель из покрытой пледами хвои. Я устало выпрямилась, глянула на помощника. Князь. Молодец, надолго в шоке не задержался и все понял правильно. Даже сразу лицом посвежел. Только брови хмурит недобро.

Потом пришли другие мысли. Я быстрым движением отправила оставшихся рабынь в сон. Спутники князя, повинуясь его жесту, отнесли обеих к кострищу и почти сразу сами заснули. Так будет правильно. Больше ушей – больше проблем. Князь уселся, кивнул на спящую брусу:

– Да, лучше всего не иметь свидетелей. Вот и девочке потому вырезали язык. Так сестра обычно поступает с теми, кого перед обрядом отдает на потеху своему близнецу. Конечно, до того, как головы обреют и заклеймят. Красивая девочка, – князь вздохнул виновато. – Он сильно ненормален, а те, кто молчат, уже не расскажут об этом, даже случайно. Ведь пойдут среди дворни сплетни – не отмоешься. С благородными–то девицами он ласков и добр. Если б иметь свидетельство, можно прикончить мразь. А так…

– Да, ей долго оживать. Но, надеюсь, есть для нее утешительница и место подходящее.

– В Карне? – усмехнулся владыка и покачал головой. – Тут только отчаяние. Хотя… Как возможно, что Говорящая с миром нашла меня в такой момент? Чуть опоздай, и правила бы Катан–жи за спиной моего глупого брата. Прими благодарность Риннарха Тарпена Карна.

– Заслуга невелика. Видимо, так угодно миру. Меня зови Тиннара.

– Боюсь, и мои заслуги перед миром малы. Хотел отменить рабство, укорот дать окаянным, соседям голодающим помочь. А почти ничего не смог. Сила зла велика, страх перед Адептом огромен, мне не удалось найти достаточно весомое ответное средство. И идею тоже, а без нее люди не шевельнутся. Чем могу тебе помочь?

– Для начала – о простом. Ты сумеешь объяснить, как они погибли и куда исчезли рабыни?

– Да, это просто. Скажу – заметили на подходе, расстреляли издали. Сестра не удивится. В этом году покушение уже третье, – он пытливо глянул на меня. – Однако многое мне самому непонятно. Прежде снави не побеждали в прямом конфликте, ваша сила, говорят, не для удара.

– Потому и не побеждали. В лоб если, я ничего не смогу им противопоставить. В той войне, как я понимаю, Говорящие были бессильны против вполне еще неплохих людей, обманутых и запутанных злом. Таких сжечь рука не поднимется, и дар откажет. К тому же – сам говоришь, издали стрелами. Или из засады. Так и гибли. А эти не зря прозваны обугленными, души у обеих были совсем без света, без доброты. Сами выгорели. К тому же нынешние окаянные лишь слабое подобие прежних: на подпитке от видящих сны сила не та, это вовсе не Говорящие с миром. Дар исходно – всего лишь возможность для ребенка при определенных условиях стать снавью. Из трех девочек, поверь мне, две – точно не снави.

– Но они…

– Да, видят сны. Играть куклами и растить живых детей – тоже совсем разные дела. Не каждый возьмет на себя бремя ответственности за очень трудные решения. Приходят фантазерки молодые на другой берег, смотрят в мир и поворачивают назад. Чувствовать чужие боль, смерть, горе, отчаяние очень трудно, и, добавлю, – не все можно изменить. А к тому же для всех хорошо не сделаешь.

– Если там возьмет верх страх, они станут просто людьми и утратят дар?

– Не обязательно страх. Еще важно верить в добро, не бояться быть преданной, не утратить способности удивляться. Да мало ли что! Потому снавей всегда было немного, хотя одаренные дети – дело почти обычное, считай, в каждом крупном селе найдутся.

– Ты одна такая? Кто же провел тебя?

– Сама я вообще не местная, – припомнилась дурная присказка. – Миру, видно, очень нужны были Говорящие. Длинный рассказ, не ко времени. И пользы не принесет никакой. Пока нас двое. Сегодня станет трое, одна из них проснется снавью, а две – обычными женщинами.

– Знаешь, кто? Обычно ведь это не угадать… Ох, не простая же ты, Тиннара.

– Не то чтобы знаю, но надеюсь. Чувствую, что двое не хотят такой судьбы сами. Они устали и ищут покоя и защиты. Для Говорящих нет ни того, ни другого. А третья… Надеюсь, хотя это поистине удивительно.

– Только не говори, что маленькая бруса, изуродованная моим братцем, верит в добро и готова к борьбе.

– Очень славная девочка. Я на нее надеюсь. Мой дар открылся случайно и выбор был не совсем осознанным. Най прошел второе посвящение вообще не по правилам, он слишком хороший воин. Сколько еще будет привыкать говорить с миром, а не требовать, добиваться, прорубаться с мечом. Мы – первые, подвернувшиеся под руку судьбе. А вот она – она будет выбирать по–настоящему. Мы проводники, она – снавь. Если все сбудется.

Я устало пошарила взглядом по вещам охотников, князь догадливо выудил из вьюка кружку и плеснул в нее из темной пузатой бутыли.

Вино! Белое, сухое, очень в стиле немецкого рислинга покинутого мира. Пожалуй, последнее, чего мне не хватало на Релате. На несколько минут я выключилась из разговора, дегустируя. Риннарх усмехался в усы и подливал. Потом сходил к ручью за новой бутылкой, разжился сыром, придвинул себе вторую кружку. Попробовали. Мускат, и очень достойный.

– Дочь Кормчего Индуза, прекрасная Силье, предпочитает красное, лучше всего домов Тэлия, как это, или Римас, – вздохнул князь, прерывая затянувшуюся паузу. – У нее дар. И думаю, капитанша не испугается мира. Верить в хорошее она тоже умеет.

– Хочешь, чтобы я ее провела? Нет, мои пути кривые. Лучше бы девочка. Повторю, мы проводники. Мне думается, мы призваны вернуть мир к порядку. Я вот, оказывается, способна испепелить двух тварей и пить вино без комплекса вины. Не смейся, и правда занятная вышла фраза.

– А она?

– Наверное, тоже. Но ей и так досталось. Хочется найти брусе мирное местечко. Эдакий пансион для благородных девиц, – я усмехнулась, используя слова из другого мира. Здесь они ничего не значат. – Теперь представление о Говорящих очень смутное, я и сама разбираюсь в даре постепенно. Мой наставник говорил как–то, что прежде прошедших первое посвящение звали «озаренными», потому что они поклонились солнцу и признаны им. Прошедших второе – «ясными» снавями. Некоторые из ясных говорят с миром, то есть не только слышат и чувствуют его, но и могут спрашивать. Я – ясная по этой иерархии.

– Что я могу для тебя сделать?

– Расскажи мне про Карн. Я тут совсем ничего не знаю и не понимаю. Прямо от правления Атирас–жи.

Он кивнул, откинулся на спину и заговорил.

Карн не так уж велик. Жил он прежде торговлей. С севера сюда везли пушнину, мед, самоцветы из–за Тучегона. С юга и востока – пряности, шелк, коней, заморские диковины. А флот всегда ходил под охраной конвоев Архипелага. Кормчий Индуза – правитель островов, его владения огромны и прекрасны, а власть в океане неоспорима. От материка Индуз получает часть съестных припасов, лучший корабельный лес, оружие – да мало ли что еще.

Мы не знали войн. Снави умели решать споры миром, а зарвавшихся наказывали. Когда в незапамятные времена горные жители изобрели порошок, способный взрывать скалы, и создали оружие, бьющее издали смертью, снави запретили это оружие под угрозой полного иссушенная земель ослушников. Секрет был захоронен. Знала бы ты, как искал его Атирас–жи! По счастью, безрезультатно.

Но войны все равно разразились, когда их пожар некому стало гасить. Умирающая степь год за годом стремилась отвоевать воду.

Архипелаг уничтожил в один день весь флот Карна, окаянные не успели даже попасть в порты.

Ирнасстэа отказала в праве прохода караванам рабов и была сожжена. Виноградники так пострадали, что многие лучшие сорта навсегда утрачены.

Первые лет пятьдесят, пока жив был Атирас–Жи, мир заливала кровь. Потом все утихло – занявший престол внучатый племянник этого демона оказался, по счастью, существом слабым и неспособным на новые походы, бездарным. Случилось так, что сам первый Адепт принадлежал к роду Карн, именно поэтому наш род сохранил верховную власть. Ему не пришло в голову передать ее окаянным, княжеская кровь взыграла. Именно по его слову никто не стоит выше князя, а убийство принадлежащего к роду Карн уничтожит исполнителя и больно ударит по заказчику, таково веление, подкрепленное силой. Хоть раз указание мерзавца Атираса пришлось кстати! Потому я князь, а Катан–жи не получит полной власти.

Но и мне приходится не легко. Катан – самая юная из принявших звание Адепта, ее дар сравним лишь с ее жаждой власти, поистине безмерной. Но и без того уничтожить Адепта почти невозможно: его сила во много крат превосходит возможности любого жреца. И приходит после смерти прежнего носителя звания. Обычные средства в борьбе со жрецами против нее бесполезны. Она угадывает намерения, читает ложь, распознает заговоры. Она способна создать защиту, непроницаемую для оружия. А для прочего есть Эрх, но о нем – позже. Теперь ты понимаешь, как мы живем. Она не может убрать меня своими руками или по прямому приказу под угрозой неотвратимой кары проклятия первого Адепта. Я пока не нашел способ хотя бы сменить ее кем–то, поскольку эта змея слишком изворотлива.

Итак, вернемся к истории. Постепенно влияние в Карне неизбежно разделилось между князьями и Адептами. Первые управляли страной, вторые искали одаренных, обращали окаянных, следили за огненными рвами, держали в повиновении степь. Они со временем назвались видьями и попытались лечить и судить, пользуясь памятью о Говорящих с миром. Потом снова захотелось большего, возникли храмы и жрецы, собирающие пожертвования. У Адепта появились свои земли и рабы, своя гвардия – храмовники. Суд по делам веры – браки, опека, даже порой наследование прав – фактически отошел к ним. Храмы теперь творят чудеса по праздникам. Власть моей сестры сравнима с княжеской, особенно учитывая ее происхождение. Многим не нравится сила окаянных, не несущая блага. Земля скудеет, погода вышла из–под контроля, люди болеют.

Амит, княжество севернее Карна, отделенное от нас узким горным перешейком, восстало после смерти очередного Адепта, не признавая правды в делах назвавшихся видьями. Скалы плавились от гнева окаянных, но перевала они не миновали. Как это случилось – непонятно. Но так или иначе, Амит и свободный жил очень трудно: он оказался замурован в горах. Их земли окончательно превратились в болота и топи, столица скрылась под водой, как и все пахотные угодья. Жизнь севера нам оставалась неведома многие десятилетия, пока Амит не пришел просить руки Карна над собой. Это уже мое время.

Пятнадцать лет назад юная княгиня Милада прибыла ко двору и пала мне в ноги. Голод косил ее подданных, и девушка забыла о гордости ради них. У нее был дар. Новый Адепт, принявшая плащ у недолго жившей преемницы убийцы моей семьи, выслушала формулу покорности вместе со мной. Я думал, как спасти людей, – год был тяжелый и для нас, увы, я чуть промедлил с ответом. Катан–жи воспользовалась паузой. Этой хитрой твари тогда было всего семнадцать, она погодок Милады.

Амит славен родом Гродов, наследными телохранителями своих правителей. Им нет равных в бою и охране. Сестра сказала: «Ты имеешь дар и будешь нести клеймо, как велит закон. Сгниешь в клетке, уродливая и вонючая, хуже нищей дурочки. Или одичаешь, ожидая смерти, которая придет, когда мне потребуется выпить силу. Но я могу решением Адепта вернуть тебе право жить дома и даже позволю по слову брата быть наместницей Карна в Амите. Пусть твой Грод станет рабом за тебя». Милада промолчала. Так сестра заполучила Эрха. А я, увы, не обрел союзника на севере. О чем можно говорить с испуганной девочкой?

Итак… Амит больше не голодает, наладили там хозяйство. В Ирнасстэа теперь живут снова богато и сыто. Запас зерна готов на голодные времена. У нас мир с югом и морем. Знать поддерживает меня. Есть гвардия и достойное войско, не подчиненное окаянным. Рабов запрещено публично казнить и уродовать. Это было очень трудно. И всего сделанного мало, ничего всерьез не изменилось.

Еще я сумел отослать своего единственного сына и наследника в Индуз, где он недосягаем для сестры. По чести, мне казалось, что такое положение дел сделает мою смерть для Катан–жи бессмысленной, но зря.

Он смолк. За рассказом мы незаметно угодили в поздний вечер. Зябкий, пробуждающий мысли о скорой осени. Князь очнулся, торопливо набросал в кострище свежих дров, подготовленных заранее. Я разожгла. Сразу стало уютнее. В неровном свете пламени наша тихая беседа особенно напоминала тайную встречу заговорщиков. Думал ли Годей, как разрастется несуществующий заговор за один месяц! Вот и князь в его рядах.

– Кто такой Эрх? Чем он так важен?

– Он непобедим, – усмехнулся Риннарх. – Думай обо мне что хочешь, но я без колебаний убрал прежнего Адепта. Растянул выборы нового на три года, уничтожил еще одну тварь… Потом приложил немало усилий, чтобы и сестра на этом месте не засиделась. Эрх – стена, которую не пробить. И Катан–жи неуязвима благодаря ему. Самое грустное, он достойный воин и хороший человек. Но в его роду не нарушают клятв, данных единожды. А к тому, наверное, Адепт умеет заставить хранить верность слову, произнесенному раз.

– Много ли окаянных?

– Немногим больше сотни. Десятка два во дворце, по паре постоянно в каждом крупном городе. Еще по десятку на огненных рвах и несколько приглядывают за покорными Карну провинциями, Амитом и Ирнасстэа. Наконец, остальные в храмах, посольствах, при караванах и в отрядах смотрителей в степи. При них больше двух сотен имеющих дар – в том жалком виде, какой был у этих рабынь и даже хуже. Я думал, все они снави. Только разбудить…

– Нет, далеко не все. Единицы. Но ты сделал очень много, зачем себя обижать. А одолеть этих тварей в бою я не вижу ни силы, ни смысла. Ты ведь и сам знаешь, что будет потом. В моем прошлом мире это называлось гражданской войной.

– Именно так. К тому добавь, рабов вернуть в свободную жизнь не всегда возможно. Степь голодает и вымирает, она своих не может прокормить. Я устроил так, что в безводье гонят отбракованный и больной скот. А под это дело отсылаю и вполне годный. Но воду в бурдюках не привезешь, – он махнул рукой безнадежно. – Есть рабы вполне довольные своей жизнью. Они говорят: ошейник – нормальная плата за сытость. Таких много. Что же нам делать?

– Мне – собирать информацию и слушать мир. Тебе – выжить. Наю – отыскать воду для северных болот. Не спеши, все уже меняется, только видно перемены будет не сразу. Давай решать малые задачи и не рисковать напрасно. Мир добр. Все наладится, вот хотя бы погода.

– Она обнадеживает. Что делать с девочками?

– Они все уже были там, на другом берегу. Их проводили. Уже точно могу сказать, одна прошла, двое вернулись. Я отправлю их в спокойное место. Только жаль времени. Хотя… – я усмехнулась, – хочешь, попробую провести в сон и тебя? К любительнице красных вин, у тебя так много мыслей о ней, что нить хорошо заметна и доведет куда надо, не оборвется. Поговорить с ней сможешь, если она захочет тебя выслушать. Я не пробовала так делать, но почему–то уверена: получится. Может, просто ночь удачная.

Он вскинул удивленно брови. И чуть смутившись, кивнул. Оказывается, наш строгий сухой князь может нервничать и даже краснеть. Думает небось, мне не видно в темноте. Пусть думает. Приятно ощущать такое трепетное тепло в его душе. Повезло Карну с князем, а князю – с пираткой. Им есть о чем поговорить до утра. А мне есть чем заняться без лишних глаз. Придержав запястье Риннарха, я уложила его тяжелую сонную голову на плащ.

И улыбнулась, повторно уловив чутьем интересное движение, пока вдалеке от нашей поляны. Значит, пора будить брусу.

Девушка легко открыла глаза в ответ на прикосновение моих мыслей. Улыбнулась доверчиво, села, кутаясь в плащ. Провела своей прозрачной рукой по голове, с удивлением ощущая отросшие волосы. Сейчас она плохо осознает, когда этот добрый сон начался и где заканчивается. Обернулась, пристально посмотрела на меня.

– Я Лиаса, – она зажмурилась, лицо дрогнуло. – Скажи сразу, я больше не принадлежу Адепту?

– Ты Говорящая с миром и ты свободна. Можешь вернуться в степь, если хочешь этого. Кстати, я Тиннара, коротко – Тин.

– Нет, – она открыла глаза, ясные, пробудившиеся ото сна. – Ушедшие с караванами Карна не возвращаются. Нас отпевают, как умерших. Мой жених надел траур до осени, затем он выберет себе другую жену. Там знают, что красивых брус в Карне ждет только позор. Он сразу сказал, что готов убить меня, и это было бы лучше. Но тогда взяли бы мою сестру.

– Лис, послушай меня. И прости, я говорю то, что причиняет боль. Если твой жених любит тебя, не забудет и не оттолкнет. Позор – это согласиться быть окаянной и предать степь. Ты так не поступала. – Я подняла руку, прерывая ее возражения. – Вопрос в другом. Любишь ли ты его и нужен ли тебе этот брак.

– Мне? – она пожала плечами. – Да меня об этом даже старейшины не спрашивали. Таков выбор рода.

– Снавь не принадлежит дому. Ты будешь много ходить по миру, помогать людям. Не сможешь жить прежней жизнью, быть тихой и послушной женой. Да и дома у тебя не будет. Может, долго, а может – никогда. – Я лукаво глянула на нее, вспомнив Риана. – Правда, еще не поздно отказаться от дара. Я усыплю память о пережитом ужасе. Твой молодой муж получит непорочную девицу без единого шрама, с зареванными глазищами и историей о счастливом побеге.

– Так нельзя, – выдохнула она недоверчиво.

– Нельзя что? Забыть мерзавца, растоптавшего твою честь, или обмануть драгоценного породистого жениха?

– От мира отвернуться нельзя, я буду снавью и сделаю то, что должна. Разве можно согласиться жить слепой, если хоть минуту была зрячей? И то, что со мной случилось, было. Дело не в позоре, да и не того он сильнее всего хотел. Этот Катан–Го еще хуже, он получает удовольствие, ломая людей. Как меня и иных, многих. Всех по–разному, кому что больнее. Я не стану забывать, чтобы такое не случалось с другими. Очень постараюсь, – тихо вздохнула она, вздрагивая. И медленно нехотя продолжила: – Я сохранила рассудок только потому, что человек, который провел меня в покои, дал зелье. От него все сделалось нечетким, будто в мутном тумане. Сплошное безразличие, даже боль стала слаба, я себя почти не ощущала.

– Раб княжны?

– Эрх. Его все одаренные ждут, потому что мы во дворце не люди, даже хуже рабов. К клеткам и не подходят, там запах. Эрху я жизнью обязана. Он часто приходил, лекарства носил, одежду, еду. А еще не могу забыть ту девушку, в ночь моего страха. Красивая, знатная, совсем молодая, одета богато. Не рабыня, и сперва все не могла поверить в происходящее. Когда ее ввели в покои, обещали, что будут необычные танцы. Потом двери закрыли, и Адепт все подробно объяснила и показала – кнут, крючья и прочее. Она была в их обычном балахоне, вся укутанная, будто пряталась. Го девушке с улыбкой руку поцеловал да сразу пристегнул к цепи, закрепленной за кольцо в полу, обнял, усадил в кресло и велел смотреть. Княжна из–за спины наклонялась, приглядывала, чтоб глаз не закрывала и не отворачивалась. Брат князя прямо счастлив был и смеялся, когда она стала просить за меня. В ноги упала, плакала. Близнецам покорности добиться надо было, и от нее гораздо более, чем от какой–то жалкой рабыни. Меня даже не стали уродовать сильно, она ведь на все согласилась. Так – кнутом отходили и показали, что еще можно сделать. Она умоляла, унижалась, просила прекратить. Ей смотреть было страшнее, чем мне – корчиться от боли. Княжна сказала, невеста этого монстра. Требовала от девушки в обмен на отмену очередной пытки с кем–то познакомить, людей рекомендовать, письма написать… Потом меня клеймили при ней и сказали, обе назад вернемся, и я мертвым позавидую, если она хоть слово об этой ночи проронит. Вот только обманули сразу же. Ее отпустили, а меня назад привели, до самого утра оставили, кажется: уже было вовсе безразлично, зелье до конца сознание погасило, – Лиаса судорожно вздохнула. – Мне хоть можно умереть, а ей замуж, видеть его каждый день и улыбаться.

– Невеста? Как ее звали, не вспомнишь?

– Эмис, кажется. Адепт ей сказала, что надо знать свое место. Нет, так оставлять все нельзя. Не буду я забывать.

– Вот ты и выбрала. Пусть теперь выбирает этот твой… Как его зовут?

– Саймир, – бруса опустила голову. – Только все одно – от грязи не отмоешься. Когда меня заклеймили, стало легче. Я думала, что теперь никто не посмотрит, и что умру скоро.

Я рассмеялась тихонько. Она обижено вскинула голову, проследила мой взгляд и удивленно выдохнула. Еще бы. На границе света костра рисовались три фигуры. Два рыжих великана, фирменный продукт генетики Агриса, и совершенно неуместный рядом с ними брус–полукровка, почти хрупкий на столь внушительном фоне. Лица прибывших отражали сложную гамму чувств: от облегчения – я жива и здорова, до глубокого разочарования – еще бы, битва за добро уже закончилась, список героев закрыт, даже подобраться незаметно не удалось.

Тамил огласил претензии:

– Ты, хренова заноза, вечно нам покоя не даешь. Рванула, ничего не объяснив, – горит ей! Тащились дураки–дураками через лес, коней чуть не заморили, и все зазря. Да знала б ты, что я из–за тебя да этого похода пропустил!

– А то! Страшная потеря, – язвительно заметил Дари, присев у костра и деловито развязывая мешок с припасами. – Слушай внимательно, это же история века!

Тамил хмыкнул, ткнул брата локтем и пошел привязывать коней. Мирах без видимых усилий подтащил здоровенное бревно для удобства прибывших и занялся готовкой. Годей наконец приступил к обещанному рассказу.

Началось дело тому дней десять. Сухо, распогодилось, надо хлеб убирать. Медовый месяц побоку, все в поле дотемна. Карис одну по слабости не пустили, с детьми оставили. Ну, она в вечер и устроила женскому населению баньку. Есть у нас бабий бережок, туда мужики не ходят под угрозой страшной мести, потому что девки там моются, голышом бегают. Карис, ее Карюшкой прозвали, камней натаскала, даром что слабенькая. Накалила за день, войлоками каркас из палок укрыла – вот и баня. А потом еще массаж стала делать, да с маслами, что Митэ у травника похитила. Бабы говорят – хотим завтра опять. Пожалуйста, она рада быть в пользу.

Утром бабы в поле – и ну болтать. Спины расправили, не болят кости, не ноют. Благодать. А где научилась так спины мять? В «веселом доме». Они и удумали – не только ж массаж делать ее в этот доме учили. Ага. Вечером все выпарились, накупались, расселись, ее, бедолагу, в середину выпихнули. Говорят: Карюшка, душенька, надо старосту спасать, загибается мужик во цвете лет. У нее, понятно, глаза круглые, уже и слезы рядом.

Это пока не объяснили, в чем дело.

Римах, как жену похоронил, на женщин и не смотрит. Однолюб он, у них в роду почитай все такие, сама небось заметила. А только вдовице Милае всегда воду носит, лошадей одалживает да крышу чинит. Выделяет. Она его и спрашивала уже прямо, – нет, говорит, свою дорогую Любань не забуду, только с ней душе тепло было.

Бабы и постановили: старосту срочно женить, раз дети его пристроены. Да только как? Через соблазн! Вот мол, говори, Карюшка, чем мужиков охмуряла. Учи Милаю, дуру деревенскую.

Карька сбежать пыталась, поймали. Вразумляли, даже дочуру к уговорам подключили. А чего добились? У бедняги крик да слезы, она как есть им все и рассказала. Про жизнь страшную, честь поруганную, ужас беспросветный… Ночь, мужики по избам аукаются – нет баб во всем селе. Они на бережку пару жбанов браги опрокинули, судьбу Карькину горькую оплакивая, даже Митэ налили. Потом спели. А к утру наша Карис во хмелю в свахи и заделалась.

Милаю и Иртэ с поля утром прогнали. Весь день они втроем старосту обсуждали, слабые места искали в нем. А подробности, что как действует, Клещ им доставляла – она к деду шпионкой приставлена.

И пошла потеха.

Перво–наперво оставили его в полном одиночестве: Иртэ обожаемая не заглядывает, Тамил уехал к стадам, Карька с мужем спешно в лес подались, всей семьей на охоту. Дома – хоть вой, никого, даже Митэ заглядывает редко, хлеб без нее, мол, и не уберут! Тут тоска старосту и скрутила.

А у баб хитро дело поставлено. Заговор. То там случаем речь о вдове зайдет, то здесь, то слово кто про Милаю обронит при старосте случайное. Хлеб убрали – гулянья. Невеста держится по–новому, волосы подкрасила, одежду переменила, говорит тихо, все указания свах выполняет. Уже и танцевать подучилась, и светится вся, словно человек другой. По селу сплетню пустили, мол, сватают нашу Милаю. При таких новостях староста глаза разул: баба–то хороша, да только раньше сама на него смотрела, а теперь, хоть с уважением и ласково, но всё стороной ходит.

В общем, одна седьмица только и прошла, а наш Римах уже сам не свой, Милаю до дому провожает, к мужикам чуть не в драку ревнует. Сыновья его знали с начала. Еще бы, жены их главные заговорщицы. Он уже у братьев вчера совета спрашивал – хороша ли мачеха. По плану бабьему сегодня к ночи староста на приступ пошел. А мы тут…

Я тихо подхохатывала, представив солидного Римаха в любовном угаре. Рыжие уточняли детали. По их словам, уже несколько дней половина мужиков в селе знала о коварном заговоре. А некоторые удумали всей семьей идти к Карюшке – просить своих девок великовозрастных пристроить. Правда, прикинув так и эдак, решили чуть обождать и нагрузить заботами Милаю. Она и сама всех знает, и женщина солидная да обстоятельная, и побойчее тихой жены Мираха. Наконец, кому на селе ведать такими делами, как не старостихе?

Лиаса сидела, ошарашено хлопая длинными ресницами. Вот уж вовремя селяне – слов нет.

– Тамил, Мирах, Дари, знакомьтесь, – наконец дошла и до меня очередь рассказывать новости, – это Лиаса. Она снавь, и поедет с вами в село. Поживет, молочка попьет. И не лезьте девке в душу, отдышаться ей надо. Пусть Карис присмотрит.

– А из какого рода? – тихо уточнил Дари. Я опять была готова поспорить, что он знает ответ.

– Раньше наши места Поющими ручьями звали, – ответила бруса.

– А рядом было большое селение, Серебряные ивы, – кивнул Дари грустно. – Мама моя оттуда родом. Только их совсем не осталось. Ни деревьев, ни людей. Тин, мы присмотрим за ней, не волнуйся.

– В нагрузку возьмете еще двух девиц, они явно сельские, приживутся. Я им память немного затуманила, поскольку знать то, что было здесь, этим трусихам незачем. А вам Лис расскажет. Лошади есть, правда, только пара. Из–под окаянных, за реку их не водите, искать будут. Собирайтесь, вам с охотниками знакомиться ни к чему.

– Тин, – безоблачно улыбнулся Дари, – князя своего подданные обязаны всегда узнавать. А лошадь у него нельзя без знакомства свистнуть? Это была бы высокая честь для нашего скромного села.

– Я с Дари поеду, – тихо прошептала бруса. – Не надо уводить коня, он хозяина любит.

Подзакусив и напившись травяного взвара, мои любимые заговорщики уехали. Правда, Дари, внезапно расчувствовавшись, вручил мне уздечку. Явно его работы, узорная, с серебряной чеканной отделкой. То ли хотел сделать подарок, то ли таким образом еще раз советовал свести–таки коня. Наверняка второе, но все равно приятно. Я осталась одна, легла, растянувшись в рост, и задумчиво наблюдала за мерцающими звездами.

Хоть одна ночь тишины. Может, для разнообразия вспомнить про логику, наплевав ненадолго на чутье? Вспомнила. И почти сразу начала нервно и торопливо будить князя. Риннарх просыпаться не хотел, мычал и отбрыкивался. Во сне ему было хорошо. Кажется, они все еще пили и болтали, закончив с делами. Интересно: это полноценное общение? Или часть слышат – часть вспоминают… Пойди разберись! Сон – это вам не телефонная связь. А я – не коммутатор. У Риана бы спросить! Но мой странный эльф далеко и дергать его каждый раз едва ли правильно. Иначе, как шепчет чутье, однажды и не отзовется. Князь снова заворчал и плотнее натянул на голову плащ. Пришлось сходить к ручью за водой и применить крайние меры.

Как он ругался в полудреме!

А как извинялся, проснувшись!

– Милый князь, – начала я, – девушек пристроила. Не надо спрашивать куда, они не в игре, а Лиаса сама проявится. Кстати, она сказала, что у ночного кошмара была свидетельница, некая дама высокого происхождения по имени Эмис, кажется. Вроде бы невеста твоего братца. Ее привязали к креслу и заставили смотреть. Хорошенькая будет у девочки семейная жизнь.

– Эмис? Сестра совсем с ума сошла… С этим я разберусь.

– У меня есть буквально один еще вопрос. Ты, часом, не можешь дать знать сыну о делах Карна? Ведь наверняка продумал способ.

– Да, через доверенного человека. Он рыбак.

– Вот я так и полагала. И подумала, что если тебя убивают тут, то…

– Его вызвали? – тихо охнул князь, разом подтвердив мою догадку. Потом покачал головой: – Невозможно. Знают про этот способ связи в деталях всего трое. Я, мой друг и гонец.

– То, что известно троим, известно всем, так говорят. Вот и рухнули в очередной раз мои умные планы. Раньше твоего отбытия на охоту дело не могло начаться. Считай, есть ли еще время?

– Мы тут второй день, плюс переправа – всего четвертые сутки. Ох, как же неудачно… Ну, конечно, поддался ей гонец, после Пирха я и не удивляюсь. Еще ворчал на Лемара, что ему в последнее время всюду заговоры чудятся. Эта змея умеет жалить насмерть и проникать в самые невозможные секреты.

– Где рыбак?

– Места безлюдные, к северу от дельты Карнисы, в стороне от портового города Гирта, дорог крупных нет, не зная и не найти. Отсюда… переправа и там дорогой кривой – опять же самое скорое суток четверо. И от столицы те же четыре дня, если средним ходом. Поздно? – он на глазах сник, свет, лучившийся во взгляде после встречи во сне с пираткой, угас.

– Не думаю. Ты забыл, что рыбак должен дать знать на Архипелаг. Оттуда опять же приплыть время потребуется. Силье ничего про тревогу не говорила?

– Нет. У них все спокойно, сына определили учить парусное вооружение. Он при адмирале назвал кливер кривым полотнищем, – усмехнулся князь, дурные предчувствия чуть отпустили его. – Был бит тяжелой вельможной рукой Кормчего.

– Окаянные галопом носятся редко. Заметными быть не захотят, поостерегутся. Видно, судьбе угодно меня с твоей любительницей красных вин познакомить. Дорогу я найду, не переживай. Окаянные меня не видят, но я–то их прекрасно. Вот и приведут, куда надо. Все одно: теперь, если придуманное правда, только догонять.

– Правда. – Он не обольщался. – Очень в духе сестры. Даже странно, что я сразу не подумал о таком развитии событий. Увы, я тебе едва ли хороший попутчик, как это ни больно признать. Все сразу обнаружится, а там помощи не собрать. Да и во дворце теперь надо быть срочно, пока о смерти не объявлено. Возьмешь хоть коня? Егерь старший стоящий человек, он проводит.

– Коня возьму, самого неприметного. А человека – нет. Пусть спят, так вернее. И помни, я ничего не могу обещать. Ни успеха, ни большой надежды. Если будет бой, от моего дара пользы немного. Но я постараюсь.

– Если кто опознает рыжего, скажи, подарил вельможный Тринн за услуги врачевания. От Борза многие избавлялись, он несколько своенравен. Но я надеюсь, вы поладите. И береги себя.

– Спасибо, – вот уже второй человек желает мне этого. К чему бы? Пора прощаться, а значит, хватит «тыкать» князю. – И еще, знайте, ваша светлость, – моего лица вы при встрече не вспомните, как и ваши спутники. Так будет лучше. И если сочтете меня врагом или шпионкой, потом не вините себя. Это издержки нашего внезапного заговора. И… берегите себя.

Он грустно кивнул, усмехнулся возвращенному пожеланию и пошел седлать коня. Спустя несколько минут рыжий Борз уже нес меня мощным махом к озерному берегу.

***

25 августа – 7 сентября, Наири

Наири каждый день радовался, что дорога на восток досталась ему. Не по женским силам она. А по его милости Тин и так досталось. Шутка ли, с того света вернула…

Болота к западу от домика Риана уже на второй день сменились невозможно странными местами – голые каменные гривки тут и там рыбьими спинами выплескивались из блеклой темной воды. А между ними глубина порой была такой, что обладающему чутьем арагу становилось не по себе. Его беспокойство вполне разделяли и кони. Самым жутким впечатлением утомительного и медленного продвижения вброд–вплавь от камня к камню стала вязкая тишина, в которой без всплеска и эха гасли все живые звуки. Мир вокруг словно вымер – ни птиц, ни рыб, ни зверей. Какое там! Комары исчезли. Древнее зло запирало долину впереди, перекрывая воде привычную дорогу, и мертвая печать его дымилась незримым тлением, разъедая саму основу мира. Даже дозоры Карна не бывали здесь, ощущая страшную давящую нагрузку проклятия. Кони неохотно ступали в воду, пропитанную злом. Наири усмехнулся, вспоминая свое намерение бежать из рабства и пройти тут. Наивный!

За два дня араг вымотался вконец, он ни минуты не спал и трясся в лихорадочном ознобе сырости, тревоги и спешки. Чутье уверенно твердило – отсюда нельзя выбраться, если хоть раз остановишься.

На закате третьего дня впереди встала стена густого смертного мрака, и Наири принял к югу, обходя древнюю печать первого Адепта. Спускаться по козьим тропам с двумя конями оказалось непросто, но тут уже чуялся степной горячий ветер, он пел в ухо о свободе, просторе и солнце.

Пятый полдень араг встретил в узкой долинке у подножия кряжа, плотно укутанной диким терном и шиповником. Жуткого беззвучного падения узкого водяного клинка в спеченный желоб окаянных отсюда видно не было. Наири устроил привал на рассвете и основательно выспался, пока кони объедали лопушистую зелень у крохотного родничка. Их хозяин, с хрустом потягиваясь, согнал дрему и достал меч. Он не работал с оружием уже два дня и был собой недоволен, потому гонял теперь обленившееся со сна тело до седьмого пота.

Рубаху, подарок Иртэ, снял заранее и разложил в сторонке. Приятно иметь собственные вещи, теплые, добрыми руками подаренные. Карис невесть когда сплела тетивы для лука. Рыжая семейка старосты обеспечила удобными мягкими сапогами, штанами тонкой кожи и широким поясом. Дари подобрал седла, незнакомые молодые парни принесли добротные уздечки, отделанные шитым узором и нарядными медными бляшками. Красивая дородная женщина, кажется, Милая, отдала отличный теплый плащ. Митэ насобирала травок для мерзкого пойла, которое все, увы, считали очень полезным. Только Тин ему ничего не подарила. Правда, у нее самой вещей–то нет. Даже обуви. Сандалии зеленоглазая отдала Карис, посетовав на их скользкий характер. И угодила, подошли для танца.

А вот Риан вручил меч, равных которому и представить невозможно. Будто не людьми созданный, и в то же время словно под его руку выкованный. Живой. Най поймал солнечный блик на крестовину и согнал его по лезвию. Хватит на сегодня.

Вымывшись и напившись, он позволил себе, наконец, поздний обед из кисловатого терна и почти сухого спелого шиповника. Телом и чутьем он знал, что сыт, но крепкие зубы по–прежнему помнили и предпочитали жареное мясо. Ну, чего нет – того и нет. В степи еще спасибо своему дару скажешь, утешался он, там с разносолами туго. Отсюда предстояло двигаться ночами, прячась от патрульных отрядов Карна, стерегущих воду и границу.

На закате отдохнувшие кони были заседланы.

Араг сразу взвинтил темп, вызывая законное негодование ленивых агрисских коньков, привыкших к сладкой сельской жизни. Ничего, уже отвыкают. Жир с боков в безводье плавится, как свечной воск. Впереди чуялись сторожевые разъезды Карна, патрулирующие подходы к долине печати. Под копытами темно–гнедого Ужа к утру звонко зазвенела сухая степь. Трава на глазах теряла сочность и становилась все ниже, суше и реже. Чутье вело в коридоры между отрядами, заменяя разведку и сохраняя время. Зато необходимость затирать следы все более ощутимо давила на череп изнутри.

У Тин от использования дара всего лишь похмелье, завистливо вздохнул Най, который к полудню едва держался в седле. Голову буквально рвало на части, глаза уже вылезли из орбит и теперь, кажется, висели на ниточках, пребольно качались. Мир слоился, дробился на бессвязные фрагменты. Но зону пограничья надо проехать как можно скорее, здесь слишком опасно. Когда сознание во второй раз удалилось на отдых, он вынуждено позволил себе привал. По счастью, недалеко нашлась подходящая лощинка. Полуденный зной араг переждал на самом дальнем от гор, наверное, сочном зеленом лугу, побаловав напоследок коней. Сон накрыл измотанный разум горным обвалом.

Пробуждение наполнило тело болью, словно обвал случился наяву. Более или менее проснувшись, Най осознал, что солнце едва начало спуск к горному кряжу, а еще, что боль – не его, чужая. Далеко, в десятке верст от лощинки, умирал человек. Еще не до конца выбравшись из сна, араг четко видел удаляющийся сторожевой отряд и изломанное побоями тело пленника, оставленного недобитым. Они называли это – «дар солнцу». Най зло сплюнул и принялся седлать Ужа, толком не отдохнувшего и голодного, но послушно подставляющего спину. Гнедой наловчился понимать настроение хозяина и знал – сейчас точно не время для капризов.

Закат едва успел сменить тона в рисунке пиков Змеиного кряжа, когда прямой, как полет стрелы, путь привел Наири к месту недавней драмы. Юноша лежал на спине, с широко раскинутыми руками, привязанный веревками ко вбитым кольям. Ноги были неестественно вывернуты, кожу под драной одеждой пятнали синяки и кровоподтеки, разбитое лицо покрыто сплошь кровяной коростой.

Удивительно, но он оказался в полном сознании. Прозрачно–серые глаза смотрели в бледнеющее небо. Потом нехотя скользнули вниз, слепо нашаривая прибывшего. Видимо, бедняга ожидал увидеть кого угодно, но только не крепкого вооруженного арага при запасном коне. Брови дернулись, губы изогнулись, пытаясь выдохнуть слова. Когда Най слетел с седла и двумя движениями срезал веревки, ему в ладони легли обмякшие сухие запястья уже беспамятного умирающего. Как там говорила Тин, когда учила врачеванию? Расслабиться, слиться… вот пропасть, да легче догнать тех ублюдков и положить всех в один ряд, в дар восходящей луне, чем вытащить одного этого!

Солнце трогало ресницы, намекая, что пора вставать, когда арагу удалось собрать черепки своей больной головы в единый сосуд, способный вместить рассудок. Повозившись и обвыкнув, рассудок посоветовал поискать коней, поскольку причина казни спасенного вчера незнакомца неизвестна. А вдруг конокрад?

«Найду и ноги поотрываю», – успокоил Най рассудок, тяжело поднимаясь на локтях и обводя окрестности мутным взглядом.

Нет, не конокрад. Рядом спит, дышит тихо, спокойно. Видно, через пустыню шел – кости сквозь кожу светятся, почти прозрачный, даже после лечения будет под ветром качаться. Волос цвета светлого песка, кожа бледная даже под загаром. Брус? И что он тут один делает, в десяти днях конного пути от ближайшего их поселения? Араг тяжело сел, продолжая осмотр. Кони расседланы, напоены, обоим подвязаны сумы с кормом. А себе даже рубаху запасную не взял, гордый. «С этими брусами мороки не оберешься», – хмыкнул Най, скрывая удовольствие от увиденного. Дельный парень, с таким в пути не трудно.

Спасенный зашевелился, открыл глаза. Улыбнулся доверчиво своей жуткой маской из сухой крови и грязи.

– Да прольется над вами дождь, господин, – вежливый незнакомец уже сидел, по обычаю приложив правую ладонь к сердцу. – Примите мою благодарность.

– Ты ел? – Най не удивился отрицательному жесту. – Ну хоть пил? Вот бестолочь, лечить таких – себя попусту гробить.

Распотрошил вьюки, торопливо кинул спасенному флягу, отрезал сухого сыра. «Мяса бы ему», – тоскливо вздохнул рассудок. Най в пустыне, мальчишкой, был отменным охотником. Теперь он еще помнил детский яркий азарт выслеживания, засады, погони и переживал утрату права на охоту так же непросто, как отказ от мяса. Но убивать, ощущая смерть животного почти как свою, мерзко, он уже пробовал и помнил тяжелый опыт. Впрочем, он выдержит, и пустыня тоже, ну, одной змеёй станет меньше, не мировая трагедия. Зато теперь он может изжарить добычу без костра, почти мгновенно.

Спустя несколько минут брус уже поедал печеное мясо, удивленно хлопая длинными ресницами. Он бы многое спросил, но голод радикально лечит от назойливого любопытства. Араг дождался, когда новый попутчик насытится, упаковал остатки мяса и повторно напоил сероглазого. Вздохнул, потряс флягу, оторвал от подола пыльной рваной рубахи бруса клок, смочил и протянул – утрись.

Вот теперь можно и рассмотреть его. Славный парень, если откормить, подумалось вдруг. Брови темно–русые, лицо скуластое, жесткое, с упрямой линией неулыбчивых губ. Плечистый, рослый, тощий, но на диво крепкий и совсем молодой, хорошо, если двадцать лет уже исполнилось.

– И что ты тут делал?

– Шел.

– Хороший ответ, – кивнул Най, собирая и упаковывая вещи. Вздохнул, бросил спутнику запасную рубаху. – Куда?

– В Карн, – упрямо буркнул брус, не поворачивая голову, но рубаху натянул.

– А имя у тебя есть, путник?

– Тебе на что? Помог – спасибо, а только у меня своя дорога.

– Так я уже оттуда, – серьезно сообщил Най. – Могу все рассказать, что тебе интересно. Потому как ни арагам, ни брусам там не обрадуются, ты и сам знаешь. Может, моих слов хватит?

– Нет.

Псих встал и, поклонившись, развернулся на запад. Най устало глянул в небо, призывая солнце в свидетели своих мучений. Солнце ехидно намекнуло, что он себя вел иногда не лучше. Поделом, мол. Может, и так, но ему надо спешить на север, пока погода хороша. Хотя бросить молодого дурня тоже невозможно. Пришлось заседлать коней и ехать следом.

– Там заставы, ты не прошел и первую, – попробовал он еще раз обратиться к рассудку юноши. – Потом черные проклятые озера, а дальше – болото. Непроходимое, слышишь? На много дней пути только болото. Топи гнилые, трясины, открытая вода без дна. Ты не пройдешь.

Упрямец дернул головой, отгоняя разумные мысли. Его, конечно, удерживали всем поселением, подумал Най. Теперь сказанное воспринимается как отзвук тех бесполезных уговоров. Ну ладно, я тебе не добрый старейшина, вразумляющий словами по немощи.

Пару минут спустя тощий брус был надежно связан и закреплен в седле Леща, получившего кличку за рослую худобу и забавную костистую морду. Со своим новым прозрачным всадником он сможет успешно изображать призрак пустыни, прикинул араг.

Парень глотал злые слезы, которые он, взрослый мужчина, не сдержал, обнаружив, что оба коня, покорные воле хозяина, рысят теперь на северо–восток, к покинутому дому. Он знал свою силу привычного к молоту помощника кузнеца, никем в поселении не оспариваемую, и страдал вдвойне от полной беспомощности против чудовищной мощи сухого арага, внешне – почти одного с ним роста и сложения. Да и по возрасту… Ну сколько этому гибкому зверю? Двадцать пять? По гладкой коже – может и так. А если счесть светлые полосы шрамов – то, глядишь, и все пятьдесят. Дышит ровно, смотрит с хищным прищуром за горизонт. Настоящий белоглазый демон, жуткая сказка песков – непобедимый, неутомимый, неумолимый. Так и не повернув головы к спутнику, страшный человек неторопливо продолжил прерванную мысль.

– А если южнее брать, то попадешь в горы, что даже хуже. Дальше лежит тракт, по нему гонят рабов. Тебе на шею быстро найдут запасной хомут. Четырнадцать лет назад, в такую же осень, я там прошел. Поверь, малыш, на западе от гор для тебя нет ничего хорошего. И спасти ты никого не сможешь, – Най искоса глянул на невольного попутчика. Не пробирает. Ладно, дорога длинная, а поговорить с самим собой, человеком по определению умным и рассудительным, всегда приятно. – Звать меня можешь Най или Наири, если поговорить надумаешь. Я угодил в эту кашу по нелепому случаю. Наш род не платил детьми за воду, жили совсем плохо, скрывались все время. Я от учителя возвращался и напоролся на смотрителей. Увел их от рода, но сам попался. В караване рабов я первый раз в жизни напился досыта. Кормили там лучше, чем дома. Мясо давали ежедневно. Правда, не всем, а только послушным, но и это различие многим нравилось, хорошей еды не хватило бы на всех. Путь до Карна неблизкий, а голод лучше кнута ломает. Особенно когда еда рядом, – только восславь доброту хозяев и жри на четвереньках, низко кланяясь, хоть до рвоты. Нашлись девки, которые себя страже предлагали за хороший ужин. А сопляки сапоги чистили. Потом привыкли, даже вылизывали.

– Врешь, – глухо выдохнул упрямец.

– Покорный раб на торгу стоит несравнимо дороже, – поучительно заметил араг. – Меня редко продавали с выгодой. Первый хозяин был содержателем призовых бойцов. Я у него жил долго, почти два года. Там учили драться и мне это подходило. У хозяина имелась жена, сморщенная старая змея, полезная своими деньгами и связями. Он не таясь покупал молоденьких девиц, а змея развлекалась с нами. Всегда отменно кормила, отличное жареное мясо, вино, фрукты. С ней было по–своему приятно иметь дело. Все без обмана.

– Ты… – мальчишка вздернул голову, не в силах смолчать. – Ради мяса?

– Хотел идти в Карн? Вот и запомни, у раба нет чести. Слабый не сбежит, я копил силы, отъедался, – Най усмехнулся круглым глазам спутника. – У меня был славный первый побег. Почти удачный, три дня ловили и, может, не поймали бы, знай я точно, куда идти. Молодой был, еще не знал.

– Поймали?

– Тогда еще были разрешены публичные казни, потом их князь запретил, он неплохой человек, говорят. Только Карн в одиночку не переделаешь. Поймали меня, шкуру на базарной площади спустили и ноги переломали. – Най гордо хлопнул себя по бедру: – Сам в лубки собирал, все срослось правильно. Потом продали в «веселый дом». Челюсть подбери, впечатлительный! Золотарем, а ты что подумал? На меня в тот год и старуха бы не польстилась! Дальше рассказывать, или поедешь домой без веревок, своим ходом?

Брус промолчал, свесив голову. Вот и ладно, пусть подумает, такого ему дома не говорили. Наири усмехнулся. Ведь я тоже ничего особенно больного пока не рассказал. Страшно – когда предают вчерашние друзья, с которыми вместе собирался бежать. Когда смерти хорошего человека радуешься и говоришь: отмучился. Еще страшнее – потом, когда уже никому не веришь, и мир становится окончательно мрачным и беспросветным.

Он всегда считал неизлечимо ущербными тех, кто возвышался в собственных глазах, унижая слабых и подневольных. Разве важно, сколько при рождении досталось денег и власти? Счастливым они не сделают, одна морока – охраняй, приумножай, следуй фамильному предназначению. Самый несвободный по рождению – князь, его судьба предрешена еще до появления на свет: круг знакомств, дозволенные друзья детства, стиль общения, будущая жена… Золотой ошейник, который не снять. И злобные, завистливые убожества, стремящиеся ограничить себя не меньше князя – в выборе друзей, дома, слуг, вкусов. Таким хочется нацепить ошейники и на чужие шеи, чтоб получить хоть иллюзию свободы и напиться досыта ядом власти.

Он пытался примириться с неизбежностью своего положения, но смотреть, как они унижают беззащитную, доверчивую и удивительно смелую малышку Митэ… В «Радостях ночи» он трижды лишь за последние полгода разбирался с клиентами, сально глянувшими на иллу. Один упал неудачно, виском на камень, второго конь лягнул, у третьего отказало сердце. Все вполне достоверно, Най этому давно научился, опыт имелся богатый. Он порой пытался поискать в глубине души то, что безнадежно добрая и тихая Карис звала «тяжестью содеянного», опасаясь за его сон и покой. Не нашел. Разве то были люди? Обидевший ребенка жить не должен.

Тяжестью давило знание, что названую сестру он никак не убережет, и все равно надо без надежды пытаться. Хоть ее. Наири недовольно нахмурился, припоминая метнувшуюся мимо девочку в разодранной рубахе. Повезло им встретить Тин в этот именно вечер. Матери иллы он в свое время ничем не помог.

Если не считать гибели кровного отца Митэ.

Ублюдок вернулся, заподозрив дар у дочери. Скорее даже, решил проверить из самомнения: его ребенок должен быть особенным. Хозяин Ная был в «веселом доме», где держали Карис, а араг – он тогда изображал полное подчинение, готовя очередной побег, – на темном дворе при конях.

Илла приехал один и спешился рядом, он довольно ухмылялся, почуяв дар. Может, его, Ная? А может, и Митэ, Тин права, у девочки явный талант. Красивый был ублюдок, дочь на него внешне сильно похожа. И еще этот странный багровый оттенок волос, редкий признак илла, живших на берегу южного океана. Окаянный уже открыл рот, чтобы позвать слуг, да так и умер со смятым горлом и сломанной шеей. Наири с тех пор знал, что убить тварь можно, если действовать достаточно быстро. Даже ожогов не получил, по которым обычно сразу находят убийцу. Позже, когда становилось совсем худо, он вспоминал ту ночь и радовался своему знанию. И тому, что его так и не поймали. Хозяин развлекался до утра, араг успел давно припасенным подобием ключа отомкнуть свою цепь и основательно упрятать тело, – через две недели лишь нашли, на другом конце города. А коня он вернул к коновязи у казарм храмовников, там еще позже разобрались. Лошади–то храмом были закуплены на Дарс все одной масти, темно–рыжие, седла и сбруя казенные.

Почти месяц городские жрецы и храмовники, так и не объявившие о происшествии, – ведь окаянного нельзя так просто уничтожить, это подрывает страх, – искали убийцу без шума, но основательно. Но город шептался, такое не спрячешь. Най узнал об этом едва непоследним в Дарсе: он сперва в беспамятстве лежал на центральной площади со спущенной в очередной раз за неудачный побег шкурой, потом голодал в тесной клетке, а Карис его почти каждый день кормила. Ее били за отлучки, но робкая танцовщица все равно носила еду. И как–то виновато прятала свежие синяки. Она всех жалела, кроме себя. Но об этом он брусу не станет рассказывать.

Араг скосил взгляд на юного упрямца. Толковых мыслей от спутника Наири не ждал, но на более спокойное и содержательное продолжение разговора рассчитывал. Хотел понять причины, толкнувшие мальчишку на длинный и безнадежный переход по пустыне. Такое редкое упорство заслуживает внимания.

– Я не могу вернуться, – наконец тяжело выдохнул брус. – Меня смотрители не забрали два года назад, болел, сочли бесполезным. А вот Лиасу увезли в начале лета. Говорили ей, что лучше смерть, но только это одни слова. Разве на нее можно руку поднять? Старики сказали: Саймир, ты здоровый, по осени выбери другую невесту, твоя Лиаса умерла. Надо семьей жить, род продолжать. Тогда я ушел.

– Тебе не нужна другая? – улыбнулся араг. – Почему ее забрали летом?

– Дар, окаянные сказали, очень яркий. Она вообще удивительная. Такая ясная, светлая, к ней душа тянется. И очень красивая.

– Плохо. Врать не стану, хуже некуда. Девочку повезли наверняка в столицу, может, даже к черной княжне. В Карне страшнее Катан–жи нет зверя.

– Что они сделают? – губы дернулись болезненно. – Заклеймят и в клетку?

– Она светловолосая?

– У Лиасы волосы цвета степного молока, нагулянного на полыни, – улыбнулся парень, наконец дернув вверх уголки губ. – Тепло–белые, с таким ясным блеском – вроде даже голубоватым. А что, это важно? Необычные волосы, я думал, найти ее легко будет.

– Считай, всех красивых беловолосых брус и арагни в столице забирает один перекупщик, – неохотно пояснил Най, все больше жалея о начатом разговоре. – Это, конечно, только слухи. Больше о них никто ничего не знает. Правда, опять же ползут сплетни…

– Говори, я и так уже все самое страшное передумал, – кивнул парень. – Два месяца с лишним прошло, разное могло случиться.

– Младший княжич без ума от блондинок. Для него половина придворных девиц осветлилась. Говорят еще, сестра его любит все держать под контролем и конкуренток в управлении своим глупым родичем не терпит. Именно она, по слухам, снабжает Катан–Го рабынями и подогревает его странные наклонности.

– Странные?

– Я был недолго у купца, который торговал дорогими женщинами для знати. Старая илла им убирала волосы и красила лица. Она служила много лет во дворце и рассказывала мне раз шепотом, что в покоях Го иногда страшно кричат ночами, а утром немые рабы его сестры затирают кровь. – Най торопливо продолжил, заметив посеревшие губы спутника: – У твоей невесты дар, ее не убьют. Если слухи правдивы, ее, возможно, лишат языка. Но жить будет.

– Правдивы, – брус ответил почти неслышно. – Я не смог спать пять ночей назад, впал в тупое оцепенение и почудилась такая жуть беспросветная… Лиа всё звала, ей было больно, страшно. Невозможно плохо. Я и раньше слышал ее голос во сне, но никогда не испытывал беспросветного отчаяния. А потом стало темно, пусто. Или она умерла, или не хочет жить.

Най устало стер с лица песок, брошенный ветром, заодно прогоняя и тени прошлого, так навязчиво преследующие его сегодня.

«Не хочет жить». Он тоже не хотел, было время. Но ему досталось меньше. Молодой, сильный, здоровый – воин. Всегда оставалась надежда сбежать, наполнявшая жизнь смыслом. Правда, он дорого оплатил свою свободу. Разучился видеть хорошее и перестал верить людям.

Больше всех своих хозяев вместе он тогда возненавидел Тиннару. С первого взгляда. Потому что в ней был свет, на который нет права у покупающих людей, как скот. Он сразу решил убить ее, едва травница покинет город. Сперва лишь чтобы облегчить побег, а потом и прочее накопилось. Уверенность в своей правоте росла с вечера, и в первое утро он уже хотел взять плату с хозяйки за глупую доверчивость отмытой и приодетой Митэ, за легкое согласие помочь без предъявления особых условий, за возвращенное здоровье, за свою благодушную сытость и отдельную постель с настоящим чистым бельем, за разговор на равных. Так обманывают самые подлые. Так больнее всего, потому что ей хотелось поверить, и незнакомое тяжелое сомнение в своей правоте толкало на торопливые решительные шаги: еще неделя – и он будет хвостом вилять не хуже Митэ. Как пес.

Но первую ночь он провалялся в забытьи, во вторую Тин не было рядом. А про третью думать до сих пор тошно. Карис говорила, можно простить все. Только не то, что он натворил, любая слепота должна иметь границы.

Он так и не признался травнице, что пришел тогда на берег вовсе не предложить себя. Отвлечь, приласкать, увести подальше от места ночевки и, свернув шею, забрать оружие. И ведь понимал уже, что все неправильно, но остановиться не мог, слишком давно он настраивался на побег. Уходить в дикие места без кинжала глупо, он и топорик уже прибрал. Когда все вышло не по задуманному, и спутники метались по берегу, искали пропавшую в тумане Тин, араг торопливо раскладывал по местам заранее собранные продукты, снаряжение, топорик, расседлывал кобылку.

Братья потом проверили, подозревая нечто подобное, но не нашли следов. Он давно научился помнить все в мелочах и разложил вещи безошибочно, не сместив и на волос. Все же Мирах так подозрительно, тяжело глядел на Ная, рассказывая о давнем поступке другого раба. А он сидел, тупо рассматривая угли, и отрешенно думал, каким же чудом все обошлось. Он не Дари, перевес сил был подавляющий, да и давно уже Най разучился промахиваться.

Араг тяжело вздохнул, достал нож и освободил руки спутника. Отцепил ножны, скривился, отдавая бесценную вещь бестолковому юнцу.

– Хочешь ехать – не держу. Коня даже отдам. Но знай, твоей Лиасе хуже смерти будет знать, что ты рабом стал. А на другое у тебя ни злости, ни умения не хватит.

– Что же делать? Назад мне дороги нет. Ты куда едешь?

– Домой. Там едва ли кто меня помнит, пустыня быстро старит людей и хоронит до срока. На день или два задержусь, может быть. Потом на север, к Тучегону. Надо понять, почему дожди не доходят сюда, в степь.

– Понять? – брус так удивился, что даже, наконец, воспользовался головой по назначению. Потер лоб, усиленно гоняя под черепом ленивые от жары мысли. Вспомнил свое вчерашнее состояние, забормотал с нарастающим удивлением: – Нашел ты меня слишком уж удачно. А как вылечил? Точно помню, что ноги не работали, я их даже не чувствовал.

– Спину тебе перебили, потому не чувствовал.

– Вот и я о том, – кивнул довольный своей сообразительностью брус. – Это не лечится. Уж точно не за пару часов, если…

– Именно. Потому и еду. А раз ты у нас поумнел, давай руку и хорошенько представь свою Лиасу. Может, получится посмотреть, как она там. Начнем? Хорошо думаешь, тепло, – усмехнулся араг, уложив сухую кисть парня на правую ладонь и прикрыв левой. – Живая. Правда, еле–еле. Говорить с тобой не хочет, тяжело ей, очень больно. Она в дороге, окаянные совсем близко… Слабо чую, где они. Река. Да, рядом река. Знакомая, я там был, помню ее. Змеем рожденная – Мутная.

– Это далеко?

– Как сказать. Птице – так не особенно. Через хребет Змеиного кряжа перевалить – и вниз, в долину, миновать болото и лес. А бескрылому далеко. Видно, окаянные дурное дело затеяли, раз в безлюдном месте малым отрядом идут так спешно. Только народец там не простой. Заметят их. Пустынные призраки! Из–за тебя, брус, и я теперь не буду спать спокойно.

– Почему?

– Потому что одна маленькая женщина, даже не боец, против двух – а их две, я чую – окаянных, да при ее жутком упрямстве… Не знаю. Шансы средние. Но Тин и правда везучая. Если все обойдется, девочку твою можно считать удачно пристроенной. Там село, люди добрейшие, откормят до весны – не узнаешь. Да не дергайся так, никто ее не обидит, Саймир.

– Зови меня лучше Тамран, или Тар, это мое подлинное родовое имя. Хотя разве это важно?

– Ладно, запомню.

– Покажешь, где село–то это? – выдохнул Саймир.

– Я еду к Тучегону. Оттуда, если все будет нормально, на запад, отрогами Змеиного кряжа в Амит. Из княжества, если двинуться на юг, болотами, то можно добраться к твоей невесте. Но не скоро, зимой.

– Меня с собой возьмешь?

– Как говорила Тин, от репьев не отцепишься. Правда, не про тебя сказано, но разница невелика. Кинжалом разживешься – этот вернешь. Он дареный, не хочу передаривать. А пока бери палки и стругай пару мечей. Буду тебя гонять, а то жиром заплывешь.

Тар согласно кивнул, не оценив шутку, и затих, ощупывая полученные из рук запасливого арага деревяшки. Потом принялся за дело, самозабвенно погрузившись в работу. Рядом с бледноглазым юноша чувствовал себя удивительно спокойно и уверенно, словно плохого теперь не могло случиться ни с ним, ни с бедной Лиасой. Два месяца нервного напряжения и последние дни беспросветного отчаяния остались позади, простая работа помогала расслабиться и вернуться к тихому размеренному течению времени. Он был так основательно сыт и напоен, как, пожалуй, никогда прежде. Он ехал на отличном коне. А еще – впереди сияло большое настоящее дело, сулившее перемены к лучшему для всей степи. Воинское мастерство, свершения, подвиги, спасение любимой – что еще может грезиться в двадцать лет?

Най держал ровный темп и не прятался по лощинам, хотя в полуденном безоблачном пекле их было видно за многие версты. Значит, вокруг все спокойно. Когда жара стала совершенно нестерпимой, араг пожалел коней и свернул в жалкую коротенькую тень скал, похожих на кости земли, прорвавшие высохшую мертвую кожу. Стек с седла, словно не слышал о том, что за полдня пути ноги дубеют, не разгибаются, и устроился на отдых, предоставив спутнику все хлопоты привала. Кажется, он даже задремал.

Тар старался не шуметь. Привязал и вычистил коней, доел остатки мяса и тоже лег в тени, в тупом утомлении наблюдая, как все дальше отползает граница, отделяющая его от жары. Скоро вечер. Недавно он считал себя выносливым и опытным ходоком. Но этот демон был откован из неизвестного сплава, в сравнении с которым теперь Тар казался себе тряпичной куклой. В прошлый раз он был связан, не получив даже синяка. Куда там, не заметив, как и когда все случилось. Бережно и деликатно, как несмышленый младенец. А укушенный спеленутым капризником араг, кстати, даже не изменился в лице, словно не ощутил боли. Пойди вот пойми, спит он или просто замер, да так, что дыхания не заметно.

Мгновением позже Най стоял, пристально глядя за горы слепым взглядом потемневших от предельного расширения зрачка глаз. Потом каменное напряжение спало, араг выдохнул сквозь зубы и устало сел, нашаривая флягу рукой.

– Обошлось, слава богам, – тихо сказал он, сделав несколько глотков. – Жива твоя милая и даже свободна. Можешь не беспокоиться, она скоро окажется в самом тихом, сытном и спокойном месте нашего одичавшего Релата. Еще пожалеешь, вылечили ее, станет снова болтать без умолку.

– Там тоже снавь? Но вас же нет в мире!

– Уже есть. Больше того, кажется, твоя Лиаса одна из нас, – насмешливый серебряный взгляд пригвоздил бруса к камню. – Ну, жених, может, пора домой? Начнем с того, что спасать невесту больше не нужно. Дальше, проку от такой жены – скажу я тебе… Чужих людей лечить время у нее есть, родного мужа обиходить некогда. По свету уйдет бродить, не удержишь в доме. Обед не приготовит, обстирывать откажется. Наконец, ценить и привечать станут выше тебя. Говорить: «Этот? Да знаем вроде, прекрасной госпожи Лиасы, нашей снави озаренной, муж».

– Пусть. Только тебе придется учить меня драться по–настоящему.

– Мужиков гонять ревниво?

– Для вас покой в мире не скоро наступит. Лиа у меня такая слабенькая, тонкая… Ей и так страшно больно сделали. А из меня защитник, сам сказал, никакой.

– Ну вставай, коли хочешь помереть героем, – хохотнул араг. – Куда деревяшку тянешь, горе репейное? Если боги будут добры, за меч у Тучегона допущу браться. Ты же ни стоять, ни тем более падать небось не умеешь.

В сумерках от души развлекшийся демон закинул в седло ученика, неспособного самостоятельно взобраться на коня. Привязал деловито. Почти ласково пообещал отпустить на все четыре стороны по первой жалобе.

Последующие дни Тар плохо помнил. Ночью Лещ тащил сонного бруса, порой сползающего с седла и недобудимого ни тряской рысью, ни подзатыльниками новоявленного наставника. А днем соленый пот ел глаза, а насмешливый голос советовал поплакать и позвать мамочку. Казалось, демон сам не спит вовсе и получает удовольствие от скачки, полуденной жары, сухого обжигающего песка и ночного холода, пробирающего до костей.

Здесь, в песках, араг почти разом загорел, утратил одному ему заметную рыхлость сытой жизни Карна, посвежел и даже помолодел. Он возвращался домой. Четырнадцать лет, почти не веря в реальность своих упрямых попыток стать свободным и увидеть степь, он мечтал пройти по этой дороге. Пересечь высохший в дальних мертвых песках, где почти не видны западные горы, желоб на месте русла Вьюлы. Миновать барханы и с последнего увидеть свой дом. Кто бы там теперь ни жил, просто увидеть.

Матери было тридцать семь, когда он не вернулся домой. До пятидесяти в пустыне доживали редко, он не надеялся.

Однако когда чутье подсказало, что Уж взбирается на тот самый, последний, бархан, рука дрогнула и ослабила повод. Чутье могло рассказать многое, но слушать его сейчас никто не собирался. Конь хитро скосил глаз и, воспользовавшись случаем, сбился на неспешный шаг. Следом резко осел на круп Лещ, разбудив седока. Тар закрутил головой, удивляясь сбою в ритме движения. Рассвет пока лишь вяло и неубедительно намекал на жару, заливая розовым светом холодные серые пески, остывшие за ночь.

Брус повернулся к спутнику, собираясь узнать причину задержки, и замер на полуслове. Его бы все равно никто не услышал. Най упорно смотрел на срез бархана, наплывающий шаг за шагом, приближая вплотную рассветную кромку горизонта, нагретую в горне ленивого кузнеца до первых признаков красного свечения.

Это был самый длинный бархан в его жизни.

Потом он кончился и впереди открылась долина.

Араг потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. В низинках струился редкий туман. Огромные верблюды сонно жевали колючки на дальнем склоне, их парные горбы гордо возвышались, до отказа забитые запасами жира. Круглоспиные овцы брели вдаль, их было немного, но и они казались довольными жизнью.

Его дом стоял на прежнем месте, только выглядел гораздо прямее и просторнее, с новыми пристройками и добротным сараем.

Уж втянул воздух и довольно всхрапнул, чуя воду. Взбодрился, попросил повод. Пританцовывая, чуть боком стал ссыпаться вниз, ускоряя ход. Песок почти не пылил, укрепленный тонким, но крепким каркасом из травяных корней. Когда до дома осталось две сотни шагов, из двери выскользнул мальчишка лет десяти, воровато вжал голову в плечи и шмыгнул к сараю. Замер на полпути, с интересом рассматривая всадников. Время спокойное, смотрители уже покинули дальние степи, бояться некого. Да и различить в конных арага и бруса за две сотни шагов глазастый не затруднился. Скорее, уже за полторы.

Почесал встрепанный затылок, подтянул драные штаны и двинулся к дому. Правильно, взрослых предупредить о нежданных гостях надо обязательно. Дверь открылась ему навстречу и крепкая женская рука отвесила неслуху заслуженную еще до рассвета дневную порцию воспитания.

Сто шагов.

– Най, негодный мальчишка, когда ты научишься…

Наири тихо охнул, прошептал что–то. Женщина проследила взгляд ребенка, да и конские шаги в утреннем воздухе звучали гулко и отчетливо. Она обернулась. Смуглая, статная, с густыми седыми волосами и глазами такого странного светлого серебра, что порой они кажутся белесыми, а иногда – голубыми, особенно когда в них отражается небо. Она, кажется, почти не удивилась. Просто стояла, откинувшись на косяк двери, и смотрела, как кони приближаются. Тар приметил, что серебряные глаза блестят слишком ярко и часто моргают, грузя ресницы тяжелыми каплями. Уж встал, почти уткнувшись лбом в любопытную мордашку пацана. Наири неловко сполз из седла и шагнул вперед, опускаясь на колени. Женщина смахнула глупые слезы, улыбнулась и обняла тяжелую голову, клонящуюся в пол.

– Най, негодный мальчишка, когда же ты научишься возвращаться вовремя! – рассмеялась она, повторяя начатую для другого фразу. – Иди домой, горе мое. Оба неслуха – домой! И ты заходи, путник.

Брус тяжело упал из седла, привычно выполняя работу младшего. Расседлать, почистить, стреножить. Гнусный голосок глубоко в сознании шептал: «Мы бы тоже не отдавали детей, если б жили так». Он строго выговорил себе за малодушие и постучал в дверь, бессильно волоча по земле вьюки.

Младший Най открыл и помог занести поклажу. Потом повел к столу.

Старший сидел, все еще с трудом принимая окружающее за явь. А их мама сияла и смеялась, рассказывая блудному сыну о счастье, обрушившемся на род.

– Я сперва сильно плакала, молодая была, глупая. Потом сказала: мой мальчик жив. С месяц прошло, как ты пропал, когда в старый колодец стала вода приходить. Сперва немного, только сырость по стенкам. Потом больше. К весне нам удавалось каждый день досыта поить детей. Все знали, ты этот колодец углублял, надеялся оживить родник. Так я и решила, раз вода есть, ты вернешься. Осенью нам хватало уже на всех. Я младшего родила, назвала Никари, а все одно, как звать начну – Най и Най. Старейшины хотели воду соседям продавать, я запретила. Пришла прямо на Совет и сказала: «Сына колодец, вода для всех, продавать не позволю. Высохнет, если хоть каплю на деньги разменяете». Испугались, старые бараны! Переупрямила я их. И еще нас больше никто не находит, будто не видят этого места дурные люди. А хорошие прибиваются, обживают склоны. Лет пять, как к нам перебрались илла из вымирающего рода. Славные люди, у меня семья живет, как отец твой ушел к предкам. Дом подновили. Это их верблюды на горке, – она снова рассмеялась. – А пол–луны назад степь и вовсе в рост пошла. Трава песок крепит. Вот я и решила, ты скоро домой вернешься.

Женщина сноровисто хлопотала по дому, собирая на стол. В пустыне стол – огромная роскошь. В этом доме он был довольно большой, ловко набранный из мелких склеенных дощечек, на низких ножках. Сидели вокруг на добротных чистых коврах, не облезлых. Наири заворожено следил за мамой, все еще не веря в произошедшее. Выходит, не зря он умирал, засыпанный песком в старом колодце своих снов. Не такая уж и страшная цена за невозможное чудо. Сидеть дома и смотреть на маму, почти не изменившуюся за прошедшие годы. Только волосы посеребрились. В его памяти остались голод и каждодневная жажда. Теперь воды хватает даже умываться. Риан говорил, что мир вокруг снави меняется к лучшему. Вот и случайности стали так интересно подбираться одна к одной. Най–старший улыбнулся и тихо спросил:

– Ма, а брусы у вас не гостят? У меня есть хороший друг, его мама родом из Серебряных ив. Говорил, там жизни не оставалось почти.

– Слышали про их беды, – кивнула хозяйка. – Мир, говорят, тесен, но уж не настолько. К нам не заходили. Бродят слухи, подались на север, к Тучегону. Хотя там надежды нет.

Продолжить она не успела. В комнату с поклоном вошел пожилой мужчина, следом – две гибкие девчушки. Хозяйка степенно села рядом с сыновьями, уступив заботы младшим. Она светилась радостью и гордостью. Мужчина расположился напротив. Он был илла, невысокий и легкий, с широким лицом, короткой полуседой бородкой, чуть раскосо поставленными темными глазами. И прищур знакомый, цепкий. Таков, наверное, станет Дари к старости. Глава рода.

– Вот, почтенный Мойри, сын вернулся. Только Вы и не считали меня вконец сумасшедшей, а другие не верили. Молчали, но я же знаю.

– Нежданная радость велика, но такая долгожданная ценна вдвойне, добрая госпожа Ринай. Если кто и заслужил ее, то это Вы. Возможно ли узнать, как сложился путь достойного Наири?

– Он был длинным, господин, – поклонился Най, пряча улыбку. Отвык он от важных степенных бесед со стариками степи. – О плохом говорить не буду, прошло и осталось позади. Я получил свободу недавно и сразу направился домой. Правда, я не надеялся здесь застать родных людей.

– Давно ли Вы вступили в степь и как миновали отряды стражей нечестивого Карна?

– Мы двигались очень быстро. Восьмой день пути еще не закончен. Конечно, я не беру в расчет болота и горы.

– Невозможно, – илла утратил хладнокровие. – Если путь оказался столь краток, я даже не спрошу, как удалось не загнать коней. Но разъезды Карна? Но дорога, по ней все еще движутся караваны нашего позора? Их не обойти.

– Я шел через болота, мимо печати зла. Мы оставались в седле от заката до рассвета и даже днем.

– Мимо печати, где я не был сам, но говорил с нашими охотниками, посланными осмотреть дальние окрестности, пройти человеку нельзя. Даже в виду водяного столба, падающего без звука, людей и коней охватывает ужас. Там нельзя дышать.

– Все так, почтенный. Но с некоторых пор я не совсем обычный человек.

Най сложил руки лодочкой, словно черпая воду, бережно поднял, вытягивая перед собой, и резко раскрыл ладони вниз. В короткую эту минуту за окном нахмурилось небо, и по сухой крыше простучали первые за бессчетные годы засухи тяжелые капли грозового дождя. Серебряные глаза сухо блеснули, и за окном ответно полыхнул отсвет, хлестко ударил, никем, кроме Наири, в жизни не слышанный гром. Розовые с золотом струи, подсвеченные восходом, соединили небо и землю. В комнате запахло незнакомой сырой свежестью. Ринай гордо кивнула, довольная своей правотой. Если кто и знал, что у самого упрямого ребенка в селе есть очень странный дар, то, это конечно, она. Мальчик вырос и вернулся не с пустыми руками.

Потом мать тяжело вздохнула и поникла. Значит, ненадолго вернулся. Мойри торжественно встал и поклонился. А дети уже визжали на улице и восторженно звали глупых сонных взрослых подставить лица струям дождя и ощутить чудо.

– Выходит, барана резать нет смысла, – деловито уточнил Мойри.

– Теперь я вижу, не зря илла зовутся мудрецами, – рассмеялся Най. – Увы, это самый тяжелый для меня груз. Грешен, очень любил баранину. Вспоминаю о ней с тоской.

– Значит, многое будет меняться. Это хорошо. Что я могу сделать?

– Вы, наверное, посылали людей не только на запад. Скажите, можно ли конному пройти севером, отрогами, на Амит? – задав вопрос, Най ответ так и не успел получить: внезапно грохнула дверь и в комнату ворвался Тар, мокрый с головы до пят и восторженный. Но под белесым взглядом арага он быстро приугас.

– Сай, если ты не заметил, уже рассвело и пришло время работать. Но ты можешь отдохнуть. Для лени всегда достаточен и малый повод.

Брус тяжело вздохнул, глянул мельком на обильный стол и вышел во двор. Когда–нибудь он научится всему и будет очень сильным. Тогда можно спорить и даже бунтовать. Еще непременно стоит взять ученика. Тар блеснул глазами, светлея лицом от приятного видения. Даже предписанный урок перестал казаться каторгой. Ничего, придет и мой день. Вот так же сяду со старейшиной… лучше с Лиасой, на кой мне старейшина? Сяду в своем доме за стол и скажу неумехе– юнцу (слова надо запомнить!): «Для лени всегда достаточен и малый повод».

День Тамрана прошел в обычном уже соленом поту. Но его наставнику пришлось много хуже. В дом приходили люди, кланялись, чинно пили и ели, вели умные беседы. Ни минуты с мамой, без этих утомительных седобородых индюков. Он был кроток и вежлив из последних сил. Терпел до полудня. А потом взорвался тихо и страшно, так, что от одного холодного светлого взгляда гости вмиг рассыпались по домам. Даже зауважали сильнее – гневается Говорящий с миром. Вышел, попросил вежливо и стали приходить лишь больные и увечные.

К ночи Най вполне ожидаемо свалился без сил.

Мама тихо сидела рядом и гладила его по голове, совсем как прежде, в забытом детстве. Сон на мягких лапах подкрался ночным хищником и забрал добычу в одно касание. Ринай удобно устроила голову своего мальчика на коленях и поправила фитиль в плошке с маслом. Она посидит рядом. Так больно снова отпускать живого и сильного сына в большой мир. Конечно, Наири вырос. Но и дела его теперь велики. А ей опять останется только ждать. Она умеет ждать, но все же порой это так трудно.

Ох, нет уже сил пусть будет ночное светило, пополневшее за последние дни до широкого серпа, высеребрила пески, словно ранним инеем покрывая землю. Все дома спали, лишь в ее окне теплился слабый свет. К этому привыкли. Ринай всегда ждала своего мальчика и держала на западном окне огонек для сына.

Большая ладонь накрыла ее руку.

– Ма, ты у меня замечательная.

– Спи. Устал за день.

– Ничего, я теперь быстро отдыхаю. К утру нам надо уходить. Скоро погода сменится, будет большой ветер, – он извинялся, но без малейшего шанса на перемену решения. – Ничего, мы будем иногда сниться друг другу. Говорить. Ты ведь поймешь, когда сны живые, ты всегда знала.

Он сел, потряс тяжелой гудящей головой и с благодарным кивком принял кувшин воды. Ринай вышла и разбудила бруса, шепотом велев снаряжать коней. Подняла одну из дочерей Мойри и попросила приготовить припасы в дорогу, набрать воды.

Ная она застала уже во дворе.

– Мама, я думал еще один источник устроить, мне Тин советовала. Там, в низине, прежде бил ключ, я чую. Пойдем покажу. Только вода будет первое время мутновата.

– Отвык ты в Карне от большой жажды, – усмехнулась Ринай. – Очень тяжко пришлось?

– Лучше, чем многим другим. Я жив, здоров и свободен.

– Сбежал? Ты у меня страшно упрямый. Вот учитель Агимат никогда не брал детей, «испорченных этим бестолковым Юллом, который в мечах меньше ящерицы понимает», а тебя не выгнал.

– Выгнал, – рассмеялся Най, признаваясь, наконец. – Это я из бахвальства врал. Раз двадцать, да пребольно. Потом устал колотить и выпроваживать. На год оставил. И еще на год, и еще. Дальше велел добыть меч, я пошел домой… Кто же думал, что дорога за своим мечом получится такой кривой и долгой. Убегал от хозяев я часто, а убежать не смог. Меня выкупила Тиннара, она первая снавь, пришедшая в наш мир. Так страшно получилось… Я ее хотел убить.

– О, если мой сын хочет кого–то убить, все не так просто, – рассмеялась Ринай. – Она красивая?

– Да. Мам, не смотри так! Я знаю, сколько ты приложила усилий, чтобы я не был одинок в восемнадцать, ведь порядочному сыну нашей сухой степи положено привести жену много раньше.

– Ты тогда ценил лишь учителя, – снова рассмеялась Ринай. – А теперь вспомнил первым иное имя. Не запутывай сам себя.

– Я знал очень красивых женщин, и тут совершенно другой случай. Я же не ребенок! Да и подумай с другой стороны – я для нее плохо знакомый человек, случайный попутчик, если разобраться. Бывший раб, со всеми проблемами прошлого и тяжелым характером. Тебе ли не знать! Я уважаю ее, мы очень… связаны. Она открыла мой дар и провела через второе посвящение, рискуя жизнью. Не по прихоти или из любви, – мир нас позвал, он страшно болен. Нам лечить и нам же платить по счетам. Шансов дожить до того дня, когда степь расцветет, у первых снавей очень мало. Прости.

– Но ты уж постарайся, ладно?

Най кивнул, усмехнулся. Постарайся дожить или разобраться? Ма всегда умела говорить загадками.

Вот и лощина. Корни трав тут плелись плотнее и гуще. Вода билась рядом голубой ниткой пульса, он позвал – и ручей откликнулся легко, без боли в висках и тошноты, словно ждал давно и радовался обретенной свободе. К зиме благодарные люди выложат дно узорными камешками, пустят ручей в сухие пески. Там он сразу затеряется, но оставит след – озерко в форме узкого серпа.

Назад шли молча. Тар сонно ворчал у заседланных коней, перевязывая набитые вьюки. Маленькая илла затаилась у двери, обняв за плечи дрожащего со сна Никари. Ринай приметила, как медленно сын разбирает повод и хмуро проверяет вьюки, бессмысленно оттягивая время отъезда. Шагнула вперед, коротко обняла его, толкнула к коню.

– Делай, что должен, и помни: я буду ждать тебя в любой день. Иди, не оборачивайся.

***

2 – 4 сентября, Адепт, Катан–жи Ранх Карн

Катан–жи Ранх Карн стояла на северном балконе в праздничном черном наряде с глубоким вырезом. Пепельный шлейф из бесценного южного шелка мерцал, затканный серебром, расшитый невозможно дорогим в Карне морским жемчугом, черным и голубым. Высокую прическу и длинную шею украшали столь же безупречные жемчужины.

Закат отгорел, мир стал безопасным для несущей в себе огненную клетку. Ветерок приятно освежал разгоряченное счастливое лицо. Княжна смотрела на столицу, Тэйкарн, лежащий послушным темным псом у её ног под слабым призрачным сиянием звезд и народившегося вчера месяца, тонкого, как волос. Если все пройдет по плану, завтра город поклонится брату, и её власть станет абсолютной. С захватом Архипелага цена жемчуга упадет. Сегодня, усмехнулась Ранх, последний шанс блеснуть великолепием пока еще баснословно дорогих украшений. Она введет моду на густо–синие сапфиры Индуза. Уже скоро.

Надо лишь дождаться голубя.

Верные люди отправят птицу, едва заметив на дороге к городу её посланниц с конем князя. Игреневый будет подарком Го, дурачок любит игрушки старшего братца. А она узнает о своей победе на час раньше прибытия огненных. К утру найдется время выслушать приятные подробности. Следом за рассказом, еще до рассвета, собранная на совет знать получит скорбную весть. Черный цвет ей к лицу, все пройдет сдержанно и пристойно. Можно даже всплакнуть.

Конечно, тут же отправят за наследником, сыном Риннарха. Но, она улыбнулась, несчастья ходят стаями. Бедный мальчик вот–вот утонет, перевернувшись в лодке на большой волне. Недосмотр Индуза, возможно, даже намеренное утопление – прекрасный повод для мести. Месть будет объявлена и объединит её сторонников с людьми покойного Тарпена.

Тихо шевельнулся незримый в тени колонн Эрх, выдвинулся вперед. Шорох крыльев. Пусть на лапке будет черная лента!

Грод бережно взял птицу из воздуха, словно голубь висел неподвижно. Протянул госпоже. Черная. Ранх тронула ленту недоверчиво. Смяла в пальцах. Рассмеялась. Вот и не нужен ей больше Эрх. Опасный, смертельно опасный раб, силу которого она знала и ценила. Вот только в верности сомневалась. Его желание убить хозяйку никогда не ослабевало. Вот сейчас стоит за спиной и смотрит на шею, так жадно… Ничего, все теперь в её руках.

– Иди к купцу Имаду. Приведи ту дикую тварь, что содержится отдельно. Захвати трех… Нет, четырех стражей и жди меня у покоев брата.

– Осмелюсь напомнить, вы уже отослали княжичу рабыню, – глухо молвил Эрх.

– Я не страдаю потерей памяти, раб. Исполняй. И помни: еще один только раз посмеешь заговорить без моего разрешения, и княгиня Милада сдохнет. Я и отсюда до её дара дотянусь.

Грод молча удалился. Катан–жи усмехнулась ему в спину. Она не дотянется отсюда. Он подозревает, но проверить не решится. Иначе давно бы свернул своей госпоже шею, даже вопреки клятве, даже зная, какой ценой будет оплачена её смерть. И без того следует сохранять осторожность: не зря она стоит в двух шагах от перил. Отсюда столкнуть не успеет. Он как–то пытался, надеясь тем обмануть данное слово. А может еще и другим подсказать…

Завтра надо послать в Амит огненных с поручением доставить девицу в клетке, с ошейником. Прежняя партия, разыгранная с этой упрямой наместницей, и раньше казалась слишком сложной, а новому князю она там, в Крепи, не нужна.

Жи, пританцовывая, прошла в свои покои, написала несколько записок и разослала с рабами. Пора готовить утреннее представление. Нужны достоверные и убедительные факты, подтверждающие случайную гибель брата на охоте. Они есть, давно подготовлены. Даже выживший чудом под клыками разъяренного кабана свидетель, паж доверенного человека брата.

Напевая под нос, княжна направилась к покоям близнеца. Дурак должен быть ей сегодня благодарен, он получит особый подарок и на радостях утром сыграет свою роль без отступлений. Договориться с безумцем можно только одним способом – потакая его пороку.

У дверей ждал Эрх, как обычно в подобных делах, чернее тучи. Первый раз увидев забавы Го северянин едва не убил княжича. Едва – потому что сам почти задохнулся, скованный и обожженный даром своей хозяйки. Пришлось долго вбивать в тупую голову мысль о том, что его сопротивление ничего не меняет, а мнение – не должно высказываться. Теперь Эрх молча провожал девиц и стоял у дверей. Сегодня этим дело не ограничится. Не только брату нужны забавы.

Рабыня, которую Имад якобы купил на зимнем торгу, обошлась в невозможную сумму. Собственно, её привезли из степи под заказ. Вдобавок мерзавку пришлось содержать под особой охраной более полугода, та еще морока. Но и случай особый. Такие привлекают мужчин – дикая, прекрасная и бесконечно опасная. Одному из стражей свернула шею, дрянь, – прищурилась Катан, припоминая сообщения Тени. Польстился и подошел очень близко.

Гибкая, как змея, упругая и смертоносная, как ирнасский клинок. Она сама с удовольствием глянет, как Го будет ломать девку. Даже поможет, есть способы.

Рядом с массивным Гродом рабыня казалась совсем маленькой и худой. Она стояла, гордо выпрямившись, и смотрела на княжну с нехорошим спокойным интересом. Ранх еще раз оглядела подарок. Сильное стройное тело, отменная фигура, высокая грудь. Плечи могли бы быть чуть уже, но это издержки тренировок. Зато ноги хороши, брат оценит. За полгода её откормили до вполне аппетитного вида, отмыли. Под полупрозрачной тканью обычного для ночных девиц княжича шелкового покрывала тонкие ремни – это что, вместо белья? Го будет заинтересован. Волосы чуть темнее привычного для товара Имада тона, пепельные, зато длинной до бедер, густоты невозможной, сплетенные в забавные тонкие косички с бусинами на концах. Тени говорили, её мать полукровка южных илла, живших в оазисах близ океана, смесь с брусами, рожденная в маленьком вымирающем поселке. Девку почитаемому в степи мужу привезли в подарок. Кажется, он так и не признал её женой. Чем не рабыня?

Жи усмехнулась. Эти дикари еще обвиняют Карн в насаждении рабства! Тогда почему в степи ослабевший род охотно и быстро растаскивают в услужение другие, многочисленные и богатые, низведя до положения скота? Она знает, это обычная практика, её жрицам отдавали вместо родных детей «ничейных» брусов в состоятельных родах илла, арагов – у брусов и так далее. Адепт поощряла замены, поводок может быть разной длины для разных псов. Немногие спасшиеся от неволи бежали от своих же соседей на безводный север и, само собой, пропадали в бывших болотах. Рабство так естественно для людей, полагала Жи, оно следствие стремления к власти, лежащего в основе человеческой природы. Князь считает брата безумным. Ей ли не знать, – ведь именно её Риннарх обвиняет в разжигании порока. Неправда!

Го, как и она сама, просто умеет ценить свое положение в обществе. Естественное право первым отрезать любой кусочек пирога.

Покорных, полезных для услужения, всегда много. Сытость Карна смиряет дикарей надежнее ошейника. А вот этих, возомнивших себя по праву рождения равными князьям, надо ставить на место. Их подчинять – это очень интересно. Тем более, таких ярких и необычных. Полукровки часто бывают особенно хороши, и эта не исключение. Глазищи удивительные – раскосые, удлиненные и при том крупные, бирюзовые в глубоких темных тенях ресниц; брови черные, тонкие, взлетающие к вискам. Длинная крепкая шея, узковатое лицо. И взгляд дикой пантеры. Хороша, брат за такую игрушку все сделает. Довольная Жи толкнула двери и вошла в покои. Первую ночную забаву уже унесли, следы замыли. Катан–го не спалось, он лежал в глубоком кресле и скучал. Увидев сестру, удивленно вскинул бровь. Потом заглянул за её спину и заулыбался.

– Ты добра ко мне, младшенькая! – рассмеялся Го, вскакивая и обходя введенную рабыню по кругу. – Впрочем, ценный товар ты без платы не отдашь. Что надо?

– Утром будет сообщено о смерти нашего любимого князя. Несчастный случай, знаешь ли.

– Я устрою бал!

– Ты получишь девку в обмен на все признаки искренней и глубокой скорби. Траур, скупые слезы, надрыв в голосе и отказ от претензий на венец в пользу его сына, – отчеканила Ранх. – Понял?

– Я возьму её и так.

– Бери, – княжна рассмеялась, устраиваясь поудобнее. – Попробуй. Думаешь, ты, один из лучших фехтовальщиков и борцов столицы, справишься с малышкой один на один?

Го фыркнул презрительно. Он более чем на голову превосходил девчонку ростом. У него имелись богатейший опыт укрощения рабынь и свободные руки. Запястья маленькой злюки стягивали вплотную широкие медные браслеты со знаком храма. Он подошел со спины и провел рукой по волосам дивного тона, отливающим серебром, сплетенным в такие удобные косички. Примерился намотать их на руку…

Мир странно вывернулся, рухнул и погас.

Го пришел в себя на полу. Рядом молча корчилась рабыня, кожа её коленей скрывалась под бархатным тонким покровом огня, Адепт все еще не убирала свою любимую арканную петлю, наблюдая за девчонкой. Улыбнулась брату, наконец гася пламя. Пара волдырей, даже шкуру товара не попортила. Вставать Го было трудно, легкие неохотно вбирали воздух через смятое горло. Княжич дотащился до кресла, рухнул и дрожащей рукой принял из рук искренне веселящейся сестры кубок с разбавленным вином. Выпил, отдышался, откинулся на расшитый шелк подушек.

– Интересно, – голос прозвучал хрипло. – Но недостаточно. Мало ли строптивых девок?

– Девок много. Но родная дочь арага по имени Юлл всего одна. Ей двадцать, полное обучение, занималась как мастер с младшими учениками школы. Я хотела получить её для воспитания боевых храмовников Кумата, но дикарка считает, что именно за ней право решать, кого учить, а кого душить. Ты уже на себе опробовал, что второе у неё получается неплохо.

– Верно, – улыбнулся Го, с новым интересом рассматривая добычу. – Юлл… хорошо знаю. Ты и впрямь знакомила меня с её братом, что теперь учит Теней на юге. Почтительный и воспитанный слуга, неплохой боец. Эта мерзавка намного лучше, того я уложил без труда. Не жаль отдавать? Или все же подделка?

– У неё татуировка школы на плече. А у меня – вот, возьми – браслет семьи Юлл, который она прежде носила на правой руке. И наконец, тебе не довольно одного обморока в полное подтверждение? Она из рода Юлл, дорогой, без сомнений, я заплатила слишком серьезную цену. Её доставили под заказ мои Тени. Отменно дикая тварь и к тому же хорошенькая. Отдавать жаль, но мы с ней уже обсудили все возможности – совершенно не хочет служить храму. Бери, пользуйся.

– Сильное предложение, повод для торга у нас теперь действительно есть. Сколько дней траура?

– Четыре, скорее даже – пять. Потом придет новость о гибели наследника.

– Одна девка не стоит стольких условий, даже породистая.

– Попробуй снова. И, знаешь, эту Юлл придется ломать не одну ночь. Она до последнего будет стараться убить. Отменно гордая, прекрасно обученная, с настоящим талантом бойца.

– Ладно. Пять дней. Потом я устрою бал.

Мы будем оплакивать наследника недолго, всего только день. Я пришлю еще одну хорошенькую пташку, попроще. Потом начнется война с Архипелагом. Можешь тогда устраивать свой бал.

– Мы так похожи, младшенькая, – рассмеялся Го. – Только мне довольно одной рабыни для потехи, а тебе подавай забавы покрупнее. Горящие корабли, да? А потом горящий Архипелаг.

– Приятно, что ты меня понимаешь, новый князь Карна.

Го кивнул, снова подошел к рабыне. Правда, не вплотную. Он знал, что огонь адепта куда болезненнее и опаснее обычного ожога, он действует иначе. Следов нет, но едва ли она сможет подняться на ноги. Лицо девушки побледнело, на лбу выступил пот, но голубые глаза смотрели с прежним холодным вниманием. Го довольно усмехнулся. Интересная дичь.

– Что ты сделаешь с ней? Тупая или послушная мне не нужна.

– Мне ли не знать! Уж не обижу, старшенький. Есть на севере интересная зверюшка, от её укуса человек не теряет сознание и не перестает ощущать боль. Силу и гибкость тоже не утратит. Только скорость. Постепенно, довольно медленно. Смерть наступит через трое суток.

– Идет. Пять дней траура за старшего и один – за младшего. Со слезами и дрожью в голосе.

Катан–жи коротко щелкнула пальцами. Немой раб внес клетку с маленьким гибким зверьком в наморднике. Минуту спустя он удалился. Об укусе напоминал лишь крохотный прокол на плече рабыни. Жи выждала положенное время, довольно потянулась. Пора.

– Эрх, сними оковы! – Когда приказ был выполнен, Грод шагнул к дверям, но Ранх с удовольствием добавила, – и подержи ей руки, брат ведь один не управится. Для начала он лишь пристегнет девку к кольцам и выпорет. А ты пока огонь разведешь, жерди накалишь. Хватит уже решать за меня, какие приказы тебе подходят.

– Нет.

– Я ждала такого ответа, – пропела княжна. – Ты куда забавнее девочки. Считаешь себя незаменимым, да? Надеешься под кнутом отлежаться? Напрасно. Князь–то сдох, заговорам и покушениям конец, ты больше мне не нужен. Поблажки кончились. – Повторяю: раб должен выполнять любую волю хозяйки, если хочет сохранить жизнь себе и своей бывшей госпоже. Старые договора скоро потеряют смысл. Привыкай.

– Я утратил честь, присягнув тебе, но я обещал лишь хранить твою жизнь от покушений, – устало ответил Эрх, выпрямляясь. – Я выполнял мерзкие поручения. Но это слишком. Ни моя жизнь, ни жизнь моей госпожи не будут куплены такой ценой.

– Ты ничего не изменишь. Но если говорить о цене… Я для первого раза назначу другую.

Огненная петля захватила лоб Грода и поползла вниз, на глаза. Эрх охнул и резко осел. От полной слепоты его отделяли считанные мгновения. Дверь тихо скрипнула. Огонь угас, княжна зло выругалась…

На пороге стоял её старший брат, живой, хоть и усталый с дороги, за спиной князя разместился его неизменный первый капитан Лемар и… нет, только не это! Сэй Вальмит, наместник Ирнасстэа, отец Эмис, однажды так некстати напросившейся на месть Жи.

– Все развлекаешься? – уточнил брат безмятежно. – Заметь, публичные казни я запретил. А пытки в присутствии Адепта, княжича и иных лиц, тем более знатных и удерживаемых силой, относятся именно к такой категории зрелищ.

– Ты не посмеешь…

– Не посмею что? Я всего лишь хотел показать светлейшему господину Вальмиту, что за зрелище превратило его веселую дочь в отчаявшийся исхудалый призрак. Девицы радуются удачному браку, а ей такое счастье хуже могилы. Теперь расследование окончено. Мы, князь Карна, рассматриваем дело об оскорблении чести высокородной госпожи Эмис, – отчеканил Риннарх картинно. – И как князь, не находим причин для снисхождения кровному брату. Смерть первой рабыни уже подтверждена лекарем, как и характер увечий, доказывающий пытки.

– Ты и меня задержишь? – Жи мельком глянула на руку Грода, нехотя ползущую к мечу. Стоит князю попытаться обвинить её, угрожая жизни и безопасности, и давняя клятва вынудит раба убить повелителя. Неплохо было бы, неплохо.

– К Адепту не будет выдвинуто претензий, – с легким раздражением ответил Риннарх. Идея одеяния рядовой жрицы и шелковой полумаски была недурна, ваше Сиятельство. Никто из нас не сомневается, что вы присутствовали при пытке, но подтвердить это, узнав Адепта в лицо, госпожа Эмис не сможет. Дозволяю удалиться, как только будет задан один вопрос Эрху.

– Я приказываю…

– Нет, только я приказываю любому в Карне, – чуть повысил голос Риннарх. – Эрх Грод, я требую ответа: от какого купца доставлены рабыни?

Имада из города Кумат, он держит заведение на улице Роз, господин, – без задержки ответил раб.

– Можете идти, сестра. Лемар, девочку в мои покои. Гвардию к Имаду. Рабынь на мой двор. Имущество описать, самого купца выпороть и завтра выставить на торг, – Риннарх на мгновение прекратил раздачу коротких и резких приказов, обернулся к Наместнику, чуть поклонился: – Капитан Ларх, возьмите троих и сопроводите княжича, куда пожелает светлейший Вальмит. Он волен определить любое наказание за оскорбление дочери. По весне дело, как я помню, дошло до официальной помолвки? Исходя из этого имущество брата в случае его кончины переходит невесте, госпоже Эмис. Есть ли иные претензии к дому или княжеству Карн у высокородного Вальмита?

– Я полностью удовлетворен, Ваша Светлость, – церемонно поклонился наместник. – Вопросы чести оплачиваются кровью. Дочь утром сопроводят к Вам для вступления в имущественные права.

– На Совет, наместник. Пусть все будет в соответствии с правилами. После оглашения воли князя никто не посмеет спросить высокородную Эмис о причинах моего решения и предшествующих ему событиях.

Княжна отвернулась и пошла прочь, отрешенно слушая ровный стук своих каблуков, рождающий эхо в пустом темном коридоре. Позади, в спальне, ревел и визжал брат, схваченный гвардейцами князя. Звал её. Нет, милый, сегодня свою бы шкуру сохранить. Убить Адепта почти невозможно, но вот заменить… Риннарх уже однажды преуспел. Собственно, он и число претендентов сократил изрядно. Ей ли не знать!

Следом двигался почти беззвучно полуслепой Эрх, только ногти скребли стену. Надо было не спешить с играми и отпустить его на обычное место, за дверь покоев. Очередная попытка добиться покорности обошлась слишком дорого, – усмехнулась Жи одними губами.

К утру её имя изменится, – просто Катан Ранх. С казнью брата приставка «младшая» отпадет. Вот и все результаты такой пьянящей, полной надежд ночи. Без Катан–го ей никогда не получить венец. Правда, у неё все еще есть потрепанный Эрх и слабая надежда на гибель сына Риннарха. А вот о поддержке знати Ирнасстэа, которой она добивалась уже давно, придется забыть. Ну кто мог подумать, что глупая Эмис решится все рассказать? О том, что девчонке пришлось увидеть и испытать той ночью, обычно молчат. Жи была убеждена, Эмис попадет целиком под её влияние, связанная страхом и тайным позором. Ведь ноги целовала, на коленях ползала… Надо было задуматься, когда она отказалась писать под диктовку, что опозорена Крёйном и требует его казни. Теперь и прочим письмам пропадать, да и людям. Троих лучших Теней из младших она отправила в Ирнасстэа с рекомендациями, безропотно подписанными наследницей рода Вальмит. Один должен был попасть на Архипелаг. Все напрасно.

Риннарх проводил сестру взглядом, дождался, пока коридор опустеет и заспешил в свои покои. Следом Лемар нес на руках закутанную в плащ рабыню. В малой приемной князя ждал лекарь. Быстро осмотрев пепельноволосую, он обработал ожоги и огорченно развел руками.

– Тарпен, больше ничего не смогу. Противоядия нет, настой, ослабляющий действие яда лирны я дал, но тут все сложно. Есть только один надежный рецепт. Будет двигаться, пока не переборет судороги – наверняка выживет. Но двигаться ей теперь очень больно.

– Она нас слышит? Говорить может?

– Да по обоим вопросам.

– Иди, спасибо. Посмотри глаза Эрха. Жаль беднягу, хоть и служит он сестре. – Риннарх обернулся к рабыне: – Почему тебе дали яд?

– Чтобы я не убила подонка, – тихо прошипела арагни. Она говорила на языке Карна почти без акцента, даже теперь, с трудом выговаривая непослушными губами слова. – До слез обидно. Могла прикончить, но оказалась неготовой к боли. Окаянная обожгла мне ноги, я его недодушила.

– Мне нравится эта девушка, – тихо рассмеялся Лемар, бросая рабыне бесцеремонно вынутую из шкафа рубаху властителя Карна.

– Тебе все девушки нравятся, – проворчал князь, сердито отмечая, что Тэйлан отдал новую тунику бесценного «солнечного» шелка, голубую. Не абы что взял, лучшее выбрал и под цвет глаз. Экий он внимательный сегодня. – А братца моего удушить и воину обученному нелегко. Как хоть зовут, голубоглазая?

– Зачем ночным радостям имя? – оскалилась рабыня.

– Вообще–то, – князь усмехнулся, – я интересуюсь только одной дамой, и она далеко отсюда. Правда, тоже драчлива не в меру. Лемар наш от поклонниц уже прячется, ему ночные радости – дом твоего купца погромить, но там без него обходится развлечение, более всех повезло сегодня Крёйну. Знаешь что, заключим договор. Дать тебе свободу прямо сейчас нельзя: к утру будешь отвечать Адепту за оскорбление к тому времени уже покойного брата, надо ей хоть на ком злость сорвать. Если хочешь, весной тихо отошлю в степь, когда больной скот погонят.

– И чем свою свободу оплатит Яниза? – заинтересовалась девушка.

– Для начала выживи. Пойдешь с Лемаром в зал тренировок и будешь гонять его, если сумеешь, пока не пересилишь судороги, как лекарь велел. Потом… да назло сестрице, обзаведусь телохранителем. Давно сплетен во дворце по моему поводу не слышно.

– До весны я в ответе за жизнь князя.

– Весной по слову князя уедешь в степь. И пошли вон, подданные, в конце концов я невозможно устал, а утром Совета не миновать. Лемар, оденешь девушку и вооружишь.

– Ты безмерно жесток! – заныл Первый привычно. – Как ты можешь приказывать, чтобы я наедине, ночью, такую дивную красавицу, – и не раздел, а одел? Знаешь, вот чем дольше смотрю, тем больше уверен, что предпочитаю именно серебряные волосы у милых дам. Все думал, думал, и понял!

– Значит, у неё есть причины лупить тебя, не жалея, – довольно улыбнулся князь. – Приступайте.

Яниза тяжело поднялась на ноги, охнула, закусила губу и зло зашипела на капитана, попытавшегося ей помочь. Риннарх проводил их до дверей, с интересом наблюдая за странной парой. Лемара пока никому не удавалось гонять. Если девочка его хоть раз достанет, и правда пропал очаровательный Тэйлан. Он прежде умирал по строптивым девицам, предпринимая длительные осады гордых крепостей и изобретательные методы штурма. Кажется, выбросившие белый флаг форты его переставали интересовать еще до получения наград. Но куда им всем до этой ядовитой змеи? Она же не знает, что такое белый флаг.

Когда дверь закрылась, улыбка быстро погасла. Почти двое суток сумасшедшей скачки, тяжелая переправа и мерзкий маскарад в душных плащах окаянных, отобранных у храмовых служек. Надо отдохнуть.

Стащив сапоги и отстегнув оружие, князь рухнул в кровать поверх одеяла. Мысли упорно стремились на побережье. Он уже знал, туда уехали восемь окаянных, в том числе две приближенных к Адепту твари, наиболее опасные после сестры. Сопровождали огненных храмовые стражи, числом не менее полусотни. Слишком много. Душа с трудом удерживалась на самом краю бездонного колодца отчаяния.

Тарпен прикрыл глаза и заставил себя дышать спокойно, шаг за шагом уходя в тихий целительный сон. На уныние и слабость у него права нет, свой приговор он узнает на днях. На добрые вести с побережья князь не рассчитывал.

Утро началось омерзительно рано, до восхода солнца, когда в спальню ввалился взмокший и шумный Лемар. Рухнул с грохотом на ковер, привычно изображая любимого шута его светлости, и принялся выкрикивать, с трудом выталкивая задыхающимся, загнанным, но полным детского азартного восторга голосом почти бессвязные обрывки фраз. Тарпен в качестве «почти отца», как шутил он сам, знал обо всех подружках Тэйлана – от дочери наместника до трактирной служаночки. Лемар был влюблен непрерывно, и каждый раз по–настоящему, взаимно, и всегда с долей шутовства. Его обожали, даже расставшись, ему сообщали самые недосягаемые тайны столицы походя, его кормили и поили бесплатно в любой корчме. Молодой красавец, любимец князя, имеющий полную власть в Тэйкарне, единственный наследник древней фамилии, равной по знатности роду Карн и родственной ему.

Только Риннарх знал, что его мальчик на самом деле ужасно одинок. И что девиц порой он почти презирает, отлично разбирая в улыбках интерес к имени, которое достанется молодой вдове обреченного умереть очень скоро вельможи, в томных взорах – внимание к положению при дворе, в кокетливом смехе – склонность к мимолетной интриге с самым модным шутом города. После гибели княгини он редко бывал прилюдно серьезен и позволял себе выглядеть взрослым и несмешным лишь с Крёйном, кажется. А сегодня голос звучал неподдельным звенящим весельем. Князь сел в постели, заинтересованно ожидая более подробного и внятного пояснения.

– Она бесподобна, ослепительна, – слегка отдышался Лемар. – Почти убила меня тридцать девять раз. Да, и один прямой удар в сердце, я смертельно очарован.

– Разве так положено будить мою светлость? – картинно приоткрыл глаз Риннарх. Потом повозился, усаживаясь более удобно. – Где убийца?

– Я распорядился наполнить для неё бассейн, девчонка визжала от восторга. У них в степи вода – роскошь. Хочешь посмотреть? Есть на что, из белья буквально пара кожаных ремешков, очень пикантно. – Лемар сел, изобразил руками фигуру и застонал, потом потер ушибленный локоть, приложил к шикарному синяку под глазом серебряную капитанскую бляху, перевел дыхание. – В общем, она залезла в воду и назад, на сушу, – никак. Мы так славно ругались… эти дурни услышали, встряли.

– Какие дурни?

– Твои служивые, кто еще? Ребята вернулись из города, когда я пришел с полотенцами. Ну, кто–то из них, кажется, назвал её рабыней и даже в шутку предложил пройтись с ним… Она, знаешь ли, совершенно шуток не понимает, час уже идет форменная бойня. Любимая гвардия твоей светлости обращена в позорное бегство. Скользкая, как угорь, и очень быстрая. Бесподобное зрелище. Так, знаешь, бодрит.

– Пошли. Ты подобрал ей одежду и оружие?

– Когда? Говорю же, чудовище! Ты вырубился, мы пошли в зал. Сперва я даже не потел, но когда её отпустило, так стал погибать раз за разом. Ну, дальше я сдуру решил угодить даме. И вот…

С последними словами Лемар распахнул двери и обличающе ткнул пальцем. По периметру малого бассейна обнаружились гвардейцы, то и дело поминающие самые неожиданные обороты площадной брани вперемешку с комплиментами. Они сидели, стояли и лежали, – вернее, падали, ползали и поднимались – в зависимости от болезненности и свежести полученных травм.

И кто? Князь захихикал ребячески. Высший егерский состав. Злые до потери рассудка здоровенные мужики, украшенные цветастыми синяками и глубокими царапинами, вымокшие, вооруженные чем попало, от мечей до тазиков. Неуклюжие вдвойне на скользком мраморе. Пол залит водой, в беспорядке разбросаны и затоптаны клочья одежды, черепки, фрукты, полотенца. Яниза скупо и точно движется, почти не сходя с позиции в центре всего учиненного безобразия, мраморно безупречная, по грудь в воде. Спокойная, посвежевшая, с внимательным холодным взглядом, вооруженная одним коротким стилетом. Пепельные косички вьются вокруг стройного тела, как живые водяные змеи. Риннарх отыскал взглядом случайно уцелевшее полотенце, подхватил и звонко хлопнул в ладоши, мечтательно и сонно улыбаясь. Больше никакие нахалы в его спальню будить до зари и не проникнут. Неожиданно удачное решение с охранницей, похвалил он себя. И счастливый случай, избавивший эту необычную девушку жалкой участи добычи безумца.

Егеря виновато затоптались, выстраивая подобие линии. Молчат, приходят в себя. Яниза фыркнула и одним движением, без плеска, выметнулась на кромку бассейна. И не скользко ей на мраморе? Похоже, нет. Приняла с коротким кивком предложенное полотенце, неспешно укуталась. Риннарх нахмурился: шею девушки по–прежнему окольцовывал рабский хомут. Пожал плечами, снял цепь с княжеским знаком и надел через мокрую голову. Потом одним движением срезал ошейник и бросил в угол.

– Вот как, господа егеря познакомились с моей новой телохранительницей, – обвел притихшую гвардию взглядом, язвительно добавил – Позор, что я еще могу сказать. Площадная брань при даме, покой которой вы грубо нарушили ночью. Яниза, следуй за мной. У тебя совершенно нет времени учить этикету моих дурней. Пока нет.

Величественно развернувшись, князь покинул погруженные в молчание покои, сопровождаемый завернутой в полотенце девушкой. Закрыв двери, он тихонько рассмеялся и, приобняв спутницу за плечо, быстро повел коридорами.

– Развлеклась?

– Да… хозяин, – она чуть дернулась под тяжелой рукой, но не отстранилась.

– Мои люди зовут меня одним из имен, какое больше им нравится – Риннарх или Тарпен. Обращаются на «ты», это привилегия приближенных. За господина буду бить. За хозяина – бить зверски. Ты предпочитаешь одежду дамы или костюм воина? Что надо из оружия? Думай быстро, нам надо успеть на совет.

– Воина. Кинжал и меч. Хорошо бы еще кнут.

– Знать пороть в этом княжестве нельзя, дорогуша, размечталась! Сам бы иногда очень хотел… Запоминай: ты на Совете молчишь, стоишь за левым плечом. Смотришь в подбородки, не выше. Незнакомым людям говоришь три фразы: «Да, господин», «Нет, господин» и «Я служу его светлости». Ни имени, ни оскорблений, ни этого твоего шипения с фырканьем. Поняла?

– Да, господин. Вы… Ой!

– Еще раз начни, – хихикнул князь, отвесивший ловкий подзатыльник новой охраннице. – Заметь, ты заработала по–честному две оплеухи.

– Да, Тарпен. Кого я могу считать знакомым?

– Пока – Лемара и подмоченных егерей. А вообще… смотри сама. Я верю своим гвардейцам, но за последние недели уже трое оказались в сетях милой сестры. Надеюсь, ты меня ночью не заколешь, чтобы её порадовать?

– Я не убийца.

– Кто тебя учил? Первый раз вижу такую необычную девушку из степи. Клейма права рождения у тебя нет. Случайно попалась, змейка?

– По глупости, – тяжело вздохнула Яниза. – Мой кровный отец – мастер открытой руки Юлл. Меня опоили сонным зельем и отдали в оплату вместо своих детей те, кого я считала друзьями семьи. Теперь мне кажется, Юлл знал. Уж точно, что меня не искали.

– Бывает и так. Ну, хватай, что под руку попадет, и быстро! Потом вернешься, подберешь с толком. Я скажу Лемару, он покажет дворец, а то заплутаешь.

Князь толкнул высокие створчатые двери в оружейную. Невесть откуда возникший слуга получил короткое указание подобрать одежду. На Совет князь успел. Впрочем, сестра позорно не явилась, лишив затею смысла и остроты. Струсила, затаилась. Риннарх знал: ненадолго.

Все собрание заняло полчаса, если отбросить длинные протокольные церемонии. Сэй Вальмит привел дочь и кратко изложил произошедшее, сообщив под конец о состоявшейся казни. Знать зашевелилась, новость оказалась совершенно неожиданной. Карн ввел Эмис Вальмит в права имущества и попросил задержаться. Остальные ушли, откровенно глазея на пепельноволосую милашку с мокрыми волосами и княжеским чеканного золота знаком на шее. В отличие от никем, кроме глупых по молодости лет девиц, не любимого и к тому же покойного княжича, она была жива и очень оригинальна, давала повод для ярких сплетен и пересудов.

Дочь Сэя Вальмита Риннарх не видел с весны и поразился страшным переменам. Бледно–соломенные, высветленные ради Го, кудри потускнели и распрямились. От румяной хохотушки не осталось и следа – усталая, разом повзрослевшая больная женщина с отчаянием в затравленном взгляде. Сплетен ей не избежать, с грустью подумал князь. Уедет в глушь – совсем сгрызет себя. А тут подруги ох как помогут, еще быстрее укушают. Лемар говорил, у девочки добрая душа. Да другая и не стала бы унижаться и просить ради неизвестной рабыни. Мало ли их в Карне, забитых и изуродованных хозяевами, вопреки всем трудам Крёйна, жестоко и методично устанавливающего и контролирующего новые законы. Везде, только не в родном для Вальмитов Римасе, там и рабов–то нет. Занять бы её чем…

– Милая Эмис, у меня к Вам большая просьба. Постарайтесь помочь, я не могу рассчитывать на других, дело очень тонкое.

– Боюсь, я мало теперь могу сделать, светлейший Карн. Силы оставили меня, но Ваше вмешательство позволяет хотя бы смотреть в глаза отцу. Я постараюсь быть полезной.

– Княжичу Катан–го поставляли рабынь. Девушки сейчас в покоях слуг на моем подворье. В степи им делать нечего, да и доставить их туда не вижу возможности. Я полагаю разумным освободить их и пристроить, – в угасшем взгляде Риннарх с облегчением заметил слабую искру пробудившегося интереса. – Положим, в качестве княжеских воспитанниц. Мне одна знакомая говорила, это можно назвать, как же там?.. Ах, да – пансионом благородных девиц. Вы могли бы взять дело на себя? Дом в столице, хорошие учителя, званые вечера. Это вопрос не только денег, но и готовности тратить время, силы, использовать свое влияние и происхождение…

– Я получила достаточно в наследство от этого мерзавца, чтобы создать условия для тех немногих, кто избежал его лап, – взгляд Эмис стал вполне осмысленным и даже цепким. – Дом и людей я подберу за два дня. Как можно забрать девушек?

– Помнится, вы знакомы с Лемаром, – усмехнулся князь, дождался кивка. – Первый капитан передаст все необходимые бумаги. И, Эмис, мои гвардейцы несколько грубы порой, но не забывайте приглашать и их. Если будут проблемы – обращайтесь к Янизе. Она, похоже, вполне способна обучить остолопов вежливости. Да, знакомлю вас, пользуясь случаем, – моя новая телохранительница. Она тоже из числа пострадавших от брата. Будьте добры, расскажите ей о порядках во дворце и помогите подобрать одежду, подобающую статусу. Деньги у того же Лемара можно получить.

– Казенные расходы умерены, – усмехнулась Эмис, осматривая свою подопечную с живым интересом. – Мы лучше сами разберемся.

– День Яниза проведет в Вашем распоряжении, пусть поможет в хлопотах. Сейчас сестре не до интриг. Но, учитывая прошлый случай, пусть заодно и присмотрит. Завтра Лемар подберет Вам толковую охрану, и не спорьте.

Князь поклонился и покинул зал Совета. Из–за дальней колонны бочком выбрался Лемар. Свежевыбритый по моде южного Карна, в отличном костюме, подчеркивающем стройность его фигуры и глубокий зеленый цвет глаз, глянцевые темные волосы расчесаны и тщательно уложены. Многоцветие синяка усердно затерто и прикрыто высоко поднятым букетом невесть где набранных в это время года линимских фиалок.

– Высокородная Эмис позволит и мне поучаствовать в выборе костюмов для своей подруги? – решительно сообщил он, превращая вопрос в утверждение. – К вашим глазам, дорогая, идут именно эти фиалки. Ваши любимые, я не путаю?

– Наглец, – довольно забирая букет, кивнула дочь наместника. – Ты еще посмотреть примерки не забудь. Помню, предлагал подержать юбки милой дурочке Эрмиль.

– Но я отговорил её от такого безобразного наряда! Яниза, выслушай опытного человека. Во дворце неприлично ходить без украшений, ну никак. Пришлось спасать престиж князя и срочно подобрать на свой вкус. Восхитительным арагни так идет бирюза в серебре! Вот эта.

Голубые глаза удивленно раскрылись. Первый капитан, воспользовавшись мгновением замешательства, одним движением фокусника извлек сверток, раскрыл, защелкнул на тонком запястье широкий браслет и уронил на средний палец перстень. Эмис хищно вцепилась в длинные серьги. Изучила, бесцеремонно вдела в уши окончательно ошарашенной жертвы. Кажется, происходящее все более нравилось бывшей невесте княжича, на глазах оживляя её и раскрепощая. Яниза, красивая и экзотическая телохранительница князя, главная сегодняшняя сплетня столицы, заслуживала внимания. Князь весьма мудро передал её на попечение Эмис, рассчитывая, что знатная госпожа вспомнит свою прежнюю привычку знать все о моде и быть модной. Одевать такую куклу – отменная игра, новая и совсем не злая. Можно и по лавкам походить, и от прошлого отвлечься, скрашивая ужас вчерашней ночи для той, кто пережил не меньше самой Эмис…

– Вещицы очень редкие и дорогие. Хотя на другой я их и представить не могу. Хороша–а… Мар, а ведь ты влюблен, – улыбнулась попечительница. Стукнула шутливо по руке арагни, попытавшейся снять браслет, но не сладившей с незнакомым замком. – Не глупи. Мар никогда не просит благодарности за свои подарки. Вот только обычно девушки сами бегают за ним и дарят, дарят… Я вот тоже бегала.

– Эмис, надеюсь, это воспоминание не из мрачных? – обеспокоено уточнил капитан.

Нет. Хотя… в качестве мести пойдешь с нами. Мне будет полезен твой безнадежно льстивый треп.

– Как можно, ни капли лести, златовласая…

– Идем. Дом я выбирать не стану, свой девать некуда. Люди тоже найдутся, девушек заберут и без нас, я распоряжусь. Потому сегодня мы займемся вплотную внешним видом Янизы. Такая бирюза ко многому обязывает.

Ближе к вечеру Лемар оставил дам, сославшись на занятость. Он выглядел огорченным, арагни упорно не желала общаться с ним, равнодушно взирая на все попытки капитана быть интересным и охотно поддерживала беседу со своей попечительницей. Проводив гвардейца взглядом, Эмис набросилась на девушку.

– Ну что тебе, слова доброго для человека жаль?

– Нет.

– Не–е–ет, – передразнила белокурая. – Не обижай его, слышишь? Мар очень хороший человек. И очень несчастный, а тебе он, между прочим, подарил бирюзу своей матушки, я–то знаю. Северная бирюза, таирские сапфиры… Да на один этот перстень нетрудно особняк купить. Могла бы хоть спасибо сказать.

– Рабыне – в первый день знакомства? – Яниза удивленно рассмеялась. – Я выросла среди мужчин, у Юлла… моего отца, одна из двух на всю степь знаменитых школ боя. Они вечно ходили, домогались, дарили, просили. Так утомительно. Приходилось лупить всех без разбора. Но чтобы мамины вещи дарить в день знакомства? Такого точно не припомню.

– Значит, решала только ты, бить или ласкать? – чувствительно толкнула арагни в бок любопытная Эмис. – С папашей по тону все поняла, а мама?

– Ма ушла рано, тогда я еще была ребенком. А ему, ты права, казалось важно, чтобы я не уронила воинскую честь. Он не слишком ценил женщин, которые созданы для устройства быта и продолжения рода воинов. А меня вовсе ставил гораздо ниже братьев, рожденных от первой жены. Так, прислуга бессловесная.

– Не увиливай! – рассердилась Эмис. – Я спросила, ты хоть кому–то не отказала?

– Позапрошлой весной у нас совсем не было воды, – невыразительным тоном ответила Яниза, глядя на свой новый перстень. – Сын старейшины крупного рода южных илла, которому по зиме я основательно пересчитала ребра, узнал о беде и привел десять верблюдов. Так и отдал, с полными бурдюками и знаком Карна на право брать воду до осени. В оплату велел Юллу привести меня в шатер… За сговорчивость великий Юлл, которому тоже надо пить, пообещал признать Янизу дочерью, это казалось тогда очень важным. Маму он всегда называл служанкой, а меня до того дня – только гризз, то есть ничей ребенок. Все, что случилось в шатре, я не хочу повторять по своей воле. Гораздо приятнее этого илла бить, чем ласкать.

– Он тебя продал, – брезгливо процедила Эмис.

– Наверное, можно и так сказать, особенно вдали от степи. Тогда я думала иначе. Все малыши, приводимые в ученики – от четырех лет и до семи – уже давно на моем попечении. Юлл не любил возиться, как он говорил, с неумехами визгливыми. Некоторые так иссохли, бредили, казались вовсе плохи. Жажда страшнее пытки, да еще когда дети… Они у меня были такие славные, их даже Юлл уже не испортит. – Яниза наконец перевела взгляд с перстня на собеседницу. – Я сразу согласилась, и еще спасибо тому свину разжиревшему сказала. В моем родном краю толстые люди – редкость, а он был уже очень тучным в свои неполные тридцать. Есть такие поселения, там живут не лучше, чем здесь: презирают законы степи, рабов держат. И соседей со свету сживают, чтоб их детьми за воду заплатить. Не все рождаются сильными и щедрыми, чтоб девчонке безродной свои постыдные синяки простить. Он мне за прежнее отомстил, но ведь и спас тоже, и моих мальчишек… Потом приезжал снова, чтоб в свой род увезти, вроде бы даже женой. Выторговывал, как лошадь породистую. Юлл не отдал, я так обрадовалась, думала – мы семья, а выходит, просто нашлись и побогаче купцы.

– Чего же тогда стоило признание дочерью? Обман?

– Не скажи. Он здорово поднял цену, дочь Юлла стоит много дороже ничтожной гризз, она интересна даже самой княжне Карна и её брату, – грустно закончила голубоглазая, вздохнула. – Ну, и отчего капитан несчастный? Выглядит очень веселым, даже слишком.

– Он последний из славного старинного рода, правда, небогатого. Его отец обвинил жену в измене, пошел в храм к окаянным, и бедняжку прокляли.

– Что это значит?

– Матери окаянные отмеряли жизни до рождения ребенка. А тому – до двадцати пяти. Он всегда знал, хотя обычно от детей такое скрывают. Знал, и жил, словно ничего не определено.

– И вылечить что – никак?

– Нет, князь советовался со всеми, даже к сестре ненавистной ходил. И я ходила, я ведь с её братом была обвенчана. Сами окаянные едва ли могут снять проклятие, сохранив носителю жизнь и рассудок, – бывшая невеста Катан–го судорожно вздохнула. – Госпожа Аймис умерла родами. Потом люди Риннарха, тогда еще старшего княжича, выяснили, что мерзавец хотел таким образом получить наследный титул. Его казнили. Мальчик остался совершенно никому ненужным, жил впроголодь, волчонком диким, его по доброте приютила жена нашего Риннарха. Марну спалили окаянные, а наследник выжил только благодаря Лемару. С тех пор руки у капитана остались сожженные, кожа такая пятнистая, лоснящаяся.

– Поэтому он Первый капитан?

– Риннарху он скорее сын, чем капитан. А так… Умен, предан, ловок. Знает все, что происходит в столице и провинциях. Большую часть покушений князь пережил только благодаря ему. К мечу приучен с младенчества. Драчлив, щедр, влюбляется всегда искренне. А какой у нас был красивый роман, – вздохнула мечтательно Эмис и добавила почти ревниво. – Но фамильных камней не отдавал никому, я их и вижу–то впервые. Пойми правильно, Мар подарил тебе очень ценную вещь и в один день все решил.

– Что – все? – сощурилась Яниза сердито. – Здесь за меня любой решить может, я сама вещь, у которой не спрашивают, можно ли её использовать!

– Матушкин перстень только невесте дарят, дурочка, – вздохнула Эмис уже с отчетливой завистью. – Глупо получилось, поспешно, это да. Все потому, что времени у него осталось невозможно мало: только и хватит попросить признать за тобой родовое имя, чтоб дать свободу. А свадьба и прочее – уж не взыщи, его день рождения через три дня… и день смерти тоже. До шатра дело и не дойдет. Действительно ты его задела за живое.

– Заденешь его, как же! Гонял всю ночь меня, да при оружии, как глупого щенка, – она сердито нахмурилась. – Он–то болен? Не подумала бы ни за что.

– Будь с ним помягче, прошу.

– Вот еще. Извинюсь и верну камни, тут и вся доброта.

– То есть не будешь ни бить, ни ласкать? – разочарованно вздохнула Эмис. – Странно. Обычно к Лемару люди не так равнодушны. Уж если не дружба, то ненависть.

– Я подумаю, – блеснула глазами Яниза. – Вечер впереди длинный…

Утром князь дремал сладко и долго. Никто не будил его, никто не падал с воплями на ковер. Благодать, когда есть телохранитель. Одевался Риннарх всегда сам, презирая помощь слуг в простых делах. Приведя себя в порядок, князь выглянул на балкон. Потянулся гибко и удовлетворенно, шагнул к перилам – и замер. Солнце прыгало по стройным рядам пик дворцовой стражи, по салютующим парадным мечам готового к смене караула. Вот–вот пробьют полдень?

Такого с ним не случалось уже много лет. Тарпен стремительно вышел в гостевую залу – никого. Пересек, толкнул дверь, и, начиная нервничать, осмотрел приемную. На дальнем диване сидел, бесцеремонно забравшись с ногами, непривычно сонный Ларх, снаряженный и одетый в дорогу.

– Где Лемар? И эта…

– Тело–хранительница, ага. – Рысь закивал догадливо и многозначительно. – Первый капитан дремлет, она ревностно охраняет тело. Все при деле.

– Чьё тело?

– Слушай, ну ты один не знаешь, что ли, опять проспал? Наш Первый подарил даме фамильную бирюзу.

– Дурак.

– Как сказать. Она вечером решила вернуть… или не вернуть, кто их разберет. Ночная стража ходит с опущенными забралами.

– Она дорогу у них спросила? – князь даже присел рядом с Рысем, втягиваясь в историю.

– Ага. Что эта милая девушка затем спросила у нашего Мара, я вообще не представляю. Но вопрос был по существу: покои разгромлены до последней щепки. Грохот был такой – все сбежались, даже горелый Эрх приполз и непривычно для него оживленно хихикал. По коридору было не протолкнуться – егеря, ночная стража, Тени, придворные, которым почудился конец света… Дверь приоткрыли, глянули.

– Ты заглянул?

– Вот, – Ларх гордо ткнул пальцем в ссадину на щеке. – Пух, обрывки ткани, штукатурка – это я хорошо видел, аж глаза засыпало. Еще разобрал, что вроде у Мара второй синяк на морде, нос разбит, левый рукав порван вместе с рукой. У девицы скула синяя, спина до кости распорота о разбитую мебель, нога попорчена. Он рычит, она шипит, щепки летят… Потом эта дикая потащила со стены алебарду, я вспомнил, что дарил Тэйлану боевой топор, и мы закрыли дверь поплотнее. И, поскольку влезть в драку никто не захотел, быстро разошлись.

– Это все? – князь выглядел разочарованным неполнотой информации. – Сколько знаю мальчика, ни разу не устраивал таких душевных драк. Может, зря я дикарку оставил при дворце… К Эмис надо было её, на воспитание.

– По уму разобраться, так не в его положении тянуть с ухаживаниями, раз уж это безобразие можно счесть за флирт. Я еду на побережье, если помнишь, из–за того, что он вернуться уже не успеет, даже используя подменных лошадей.

Князь резко кивнул.

День рождения Лемара из рода Тэйлан через два дня. Дорога галопом лучших скакунов его конюшни в один конец. Он всегда знал и год, и число. Только очень хотел их забыть. Сердце тоскливо сжалось.

По коридору простучали быстрые шаги, дверь непочтительно грохнула о стену. Отчаяние князя рассыпалось сухим смехом. Смотреть на пару было и больно, и забавно. Оборванные остатки костюма Лемара с радостью забрали бы побирушки для промысла, заодно скопировав прическу его спутницы: часть косичек была срезана на разной высоте и лохматилась стоячими витыми прядями. Синяки у обоих сливались в обширные цветные пятна, отражая географию ночного побоища. Зато фамильная бирюза была надета полным комплектом, а глаза смотрели весело – и голубые, и зеленые. Даже с вызовом.

– В наше время так трудно уговорить даму принять нескромный подарок, – вздохнул Лемар, притворно виновато пожимая плечами. – Вот, несколько опоздал с докладом, пока управился. Ты как, гневаешься?

– Собираюсь с силами. Для начала выгоню девицу со службы. Даже освобожу, зачем мне отвечать за её выходки?

– Мудрое решение, твоя светлость, – согласно кивнул нахал и добавил. – Заодно уж признай её права на родовое имя Тэйлан. Ну не к окаянным же мне с этим идти!

– Оба уверены? – они кивнули. Князь вздохнул и скороговоркой произнес старую ритуальную фразу. – Словом и властью князя земли Карн свидетельствую ваш союз и право Янизы, дочери рода Юлл, на имя Тэйлан для неё и детей. Довольны? Знает ли высокородная дама, что шалопай не удосужился обеспечить её поместьем и состоянием?

– Знает, – рассмеялся Лемар, – Как дела с указаниями подданным?

Есть указания, во имя спасения остатков дворца, – князь чуть усмехнулся. Глупая надежда, тоньше гнилой соломины. – Отправляйтесь подальше, на побережье. В ссылку, немедленно – переоделись, на коней и в путь.

Последний представитель рода Тэйлан дурашливо–глубоко поклонился, стащил с шеи подруги золотой княжеский знак и коротко махнув рукой, покинул комнату. Он никогда не любил прощания. Риннарх тяжело вздохнул. Увидеть любимца живым он больше не надеялся. Но все же…

– Ларх, догони и забрось во вьюки этим… погромщикам пару бутылок выдержанного из поместья Тэлия.

– Красного, – кивнул Ларх уже на ходу.

– Белого. Может, там получится передать кое–кому, – глядя в расширенные зрачки своего капитана, Риннах с удовольствием признал, что только что породил совершенно уже загадочную сплетню о своих сердечных делах.

***

1 – 14 сентября. Тиннара

Борз оказался не просто борз, конь был нагл, самоуверен и убежден в своем полном превосходстве над любым седоком. Про иных четвероногих и говорить не стоит, само собой.

Меня он поставил на место сразу же, на переправе. Убедившись, что покорное моей воле бревно не перевернуть, пока оно мчится поперек течения, он благоразумно и терпеливо дождался мелководья. И там гордо покинул плот, вымочив до нитки меня, седло, вьюки – все. Спасти удалось лишь короб с травами. Хорош подарок, нет слов. Не сомневаюсь: вельможный Тринн вздохнул с огромным облегчением, не обнаружив поблизости строптивого жеребца. Я разозлилась и отпустила его на все четыре стороны, посоветовав вернуться к князю. Лучше я лося уговорю. Или куплю нормальную лошадь.

Раньше разговор с конем сама сочла бы за признак душевного расстройства, но теперь все иначе. Да и кони бывают разные, знаете ли. Вот этот красавец с косо разрезанными карими глазищами явно понимает слишком многое. Нет, он не отвечал словами, я не храпела и не ржала. Но мы неплохо поняли друг друга. То есть сошлись на том, что я – снавь, а он – скотина, и ему, гордому и чистокровному, на это наплевать.

Удивительно, но в полуверсте рыжий догнал меня и извинился. Мысль о замене его кем–то была невыносима для той самой гордости. Он же незаменим.

Повторно заседлывая и вьюча Борза, я предложила ему разделить сферы влияния. Я отвечаю за наблюдение и определение общего направления. Он выбирает точную дорогу и скорость. На том мы и ударили по храпу – это когда он решил для проверки бдительности укусить меня за плечо при посадке в седло – и помирились.

Самомнение оказалось единственным недостатком коня. Он был резв, вынослив, умен, красив (очень гордился моим мнением) и, сразу видно по статям, происходил от лучшей линии крови южного Гриддэ. Сухой, но мускулистый, рослый, длинноногий, с характерным мягким атласом шкуры, тонкой слабой гривой, проявляющей рисунок гибкой шеи во всей красе. Идеальный, что еще скажешь.

Откуда знаю? От долгожителя, конечно. Риан рассказывал, что приморские соседи илла держали в указанной местности коней, почитаемых членами семьи. Когда пришло безводье, скакунов увели в Карн. Выжили немногие жеребята, поскольку взрослое поголовье так и не приняло пищу и воду из рук злодеев, убивавших любимых хозяев.

Назвать неприметным огненно–золотого, с изящной звездой во лбу и при аккуратных белоснежных чулках скакуна невозможно, но в сравнении с игреневым князя и золотисто–соловой парой его егерей – это был лучший выбор.

На высказывание князя о четырёх днях пути, переданное мной, Борз презрительно фыркнул. Что он, кляча? Три, и это максимум. Мы уже на северном берегу Карнисы. Он постарается.

И ведь как постарался!

Прежде я никогда не испытывала такой пьянящей свободы и радости, как теперь, верхом на золотом смерче, под безоблачным небом, навстречу ветру, треплющему волосы и бросающему в лицо солнечный шелк гривы. Галоп сделал нас почти единым существом: мир открылся совершенно по–новому, в сочности травы, легкости прыжка, надежности почвы на крутых склонах, комьями взрываемой с сухим хрустом, высоко летящей из–под копыт.

Отдыхал он на легкой рыси, так и не устроив нам привала до темноты.

После тщательной, но бережной чистки пришел в благодушное настроение и зерно похвалил, но веревку и путы гневно запретил. Сам не без ума. Когда я приготовила фирменный чай, пришел проверить, попробовал и – одобрил. То есть выхлебал ковшик до дна. Я удивленно «причуялась» и заметила старый ожог на шее, полученный от огня окаянных. Боевой конь!

Пришлось в знак признания заслуг сварить новое зелье, дополнив рецепт необходимыми травами. Он снова одобрил. Я чуть повозилась, залечивая старую рану и закончила вечер крепко посоленным ломтем ржаного хлеба.

Выполняя обещание постараться, Борз усердно разбудил меня задолго до восхода, укусив за ногу. Ехидство было такими огромными буквами выписано на наглой морде, что комментарии не требовались. Из лучших побуждений старался – не к чему придраться.

И снова скачка через молочный туман, поднимающийся к почти уже осеннему полудню, сквозь редкую сетку дождя, делающего камни предательски скользкими. Закат указал край океана, приветственно плеснувшего золотом нам, притормозившим на высоком холме. Верилось с трудом, но впереди были окаянные. Мой рыжий вихрь достал их в неполные два дня!

Трое, как всегда сопровождаемые одаренными рабами и до странного малой охраной в пять латников. Борз презрительно фыркнул: сам всех потопчу. Я напомнила о шраме, он не унялся: все одно его клячи не догонят.

Прикинув так и эдак, я согласилась на партизанскую войну. Опыт Риана и предусмотрительность князя обеспечили меня умением стрелять и самим луком. Спасибо, небольшим – и так для натягивания тетивы пришлось использовать дар, гнущий дерево лучше руки.

Истратив три стрелы на проверку усвоения чужих талантов, я осталась довольна результатом и заодно определила наши с луком возможности по дальности и скорострельности. Перчатки берегли руки, но недостаточно. С непривычки гудящее напряжение тетивы заставляло вздрагивать. Спасибо еще раз опыту Риана, я хотя бы не попортила руку.

Задумчиво рассмотрела стрелы. Вполне достойные, все же для князя сработаны. Но против окаянных этого мало. Уселась, прикрыла глаза и, прихватив в руки пяток, взялась их гладить и вдумчиво изучать. Вот они какие – острые, целкие, холодные. Очень острые… очень холодные, легко прорвут огненный щит и не сгорят. И цель найдут. Постепенно я осознала: действительно так будет. Чуть успокоилась. Не слишком я верю в свои способности бойца, даже усиленные клубком памяти долгожителя. Он мог выпустить три стрелы издали, целиком реализуя потенциал лука, и так быстро, что окаянные бы и не разобрались, и защиту поставить не успели. Мне на подобное не стоит рассчитывать. Зато и для них теперь огненный щит – не спасение.

Взобралась на Борза, погладила теплую атласную шею, и ловкач заскользил в сумерках беззвучно, как профессиональный ниндзя. Мерзость трех пустых выжженных душ у костра в версте от нас оказалась сильнее даже, чем у покусившихся на князя девиц. О судьбе рабов я старалась не думать. Они ценны, их не должны убить.

Мы замерли за кромкой света. Борз ждал сигнала, неподвижнее изваяния. Я слушала разговор, щупала настроения и прикидывала порядок работы. К моему облегчению, латников и рабов, вымотавшихся за день, удалось усыпить, не возбуждая подозрения тварей. Три стрелы – и они без звука легли, все три попадания в горло. Первая не поняла ничего, вторая успела нелепо–панически вскинуть руку. Третья оскалилась и нашла меня за кромкой света, готовя удар и взращивая гудящее пламя заслона. Но стрела не подвела, неслышно зазвенела льдинкой, пронизывая огонь. Она уже горела, обугливалась, найдя цель. Но холода все же оказалось чуть больше, чем жара. Рука предательски ныла, щека дернулась: чуть не заработала синяк по моей милости. ладно, обошлось.

Я осторожно разбудила рабов, перерезала ошейники и выдала обоим – редкий случай, два мужчины с даром! – по седлу. Они охотно выбрали коней и кивнули на мой совет следовать к побережью указанной дорогой. Спокойные ребята, и свободу приняли легко. Наверное, как и Наири, давно строили планы и ждали случая, а того вернее – много раз снимали ошейники во сне, где невозможное возможно. Теперь почти не отличают происходящее от ночного видения. Ничего, еще разберутся и порадуются.

Решать судьбу стражи я предоставила им. Короткий хрип переходящих один за другим в иной мир охранников достиг моих ушей и чутья уже в седле златогривого. Вырвало чуть позже, в версте от костра. До утра мы не сделали привала, так и двигались шагом, меня трясло, не отпуская. Даже если они уже не люди, убивать из засады и резать сонных, грубо и обыденно, оказалось невозможно жутко. Пожаловалась Борзу, но у него было свое мнение об окаянных. Поплакала – наглец крепко цапнул за колено, возвращая к реальности.

Он прав. Но получить в воспитатели коня – это уже перебор, не правда ли? Впрочем, Борз так не считал…

Трое окаянных были резервом, основные силы прошли раньше, это я узнала из разговора. У них снова почти сутки в запасе, но хуже всего то, что Адепт решилась–таки послать сюда вестника, когда князь был еще в столице. Подхода корабля ждали сегодня. Борз тяжело вздохнул и принял вызов. Теперь мы мчались по следу, ясному мне и, через меня, рыжему. Он вел в скальный проход, на невысокий перевал, открывающийся в узкий морской канал.

Солнце преодолело перевал почти одновременно с нами, залило спуск светом, выбеливая рифы парусов черной галеры, замершей у самого скального бока. Борз устало повел темными от пота боками. Я расправила тонкую сеть своего чутья, недоступную для восприятия окаянных.

Тропа сбегала вниз, оставляя узкий залив левее и южнее. Местами она почти нависала над обрывом, но потом резкой петлей падала в северную долинку, плоскую и довольно обширную. Оттуда снова поднималась к узким южным воротам меж скал, огибала горный бок и выбиралась к мелководью, где и замерла галера. Десятков пять вооруженных конников стояли беспечным лагерем как раз в долине, незаметные с перевала. Они, в свою очередь, не видели бухты, хотя могли доскакать туда буквально за несколько минут. Малый дозор следил за дорогой, по которой ехала я. От воды проблем не ждали – там расположились окаянные.

Пятеро, в окружении трех еще живых рабов и четырех досуха выпитых мертвых тел. У берега на воде качалась лодка, к ней двое мечников из личной охраны окаянных неспешно волокли связанного пленника. Княжича, уверенно предположила я. Топить будут? Видимо, сценарии у княжны однообразны. Отец случайно гибнет на охоте, сын – в море. Кроме перечисленных у воды был лишь один человек, уже почти не опознаваемый чутьем. Сознание стремительно гасло, я видела в нем только боль. Галера, окруженная прозрачным, но непроницаемым огнем, излучала черное отчаяние, бессильную ярость и скорбь.

Борз переступил с ноги на ногу, дернул повод. Чего ждем?

Я хлопнула его по шее, успокаивая. Положим, дозор меня не заметит, дело не хитрое. От входа в долинку перевалить через скальную холку и ссыпаться к причалу – работа на пару минут, если бросить коня. А там будет видно. Борз обещал устроить шум, если я велю или подойдут часовые.

Дозор, к моему облегчению, разместился на той самой холке, беспечно не убрав приставную лестницу, словно специально для меня. Наверху их оказалось всего двое, храмовых стражей, усевшихся возле кромки скал. Дорога в Карн увлеченных казнью совершенно не интересовала. Я разобрала из обрывков фраз, что старший твердил, мол, первым сдохнет капитан галеры Архипелега, умирающий от полученных ран на берегу, а второй ставил на смерть княжича – полновесный золотой. Богато живет стража.

Пришлось прикрыть на миг глаза, чтобы позволить опыту Риана сделать все без помех со стороны моей нежной натуры. Один кинжал – два горла. Ни единого звука. Глубоко в сознании с грохотом захлопнулась дверь московской квартиры. Все. Отпуск кончился, туда я никогда не вернусь. Запах крови вызвал спазматическую тошноту. Но руки уже вытирали кинжал, крепили лук одного из дозорных, вязали веревку и направляли тело вниз, спускаться по отвесному скальному боку.

Они увидели меня, когда первая стрела нашла горло стража, запрыгнувшего в лодку. Сознание вяло усмехнулось – у Риана была стойкая привычка целить над срезом доспехов. Вторая клюнула толкавшего лодку менее удачно, он пригнулся. Выжил бы, но включились окаянные, одним огромным факелом выжигая пленника, его палачей и лодку.

Почти сразу еще одна рабыня ткнулась лицом в песок, замерла, погасив с неслышным стоном слабый изломанный фитилек своей жизни. К ней всхлипнув, наклонился подросток, теперь нити жажды тянулись к его дару. Перерезанные, они звонко лопнули, больно ударив скрученными упругими хлыстами жадных до чужой силы пауков. Пламя вокруг галеры с шелестом опало, весла под дружный рев гребцов выгнали хищный корпус на мель в несколько ударов.

Я, наконец, выпрямилась и посмотрела на окаянных. Прошедшая ночь что–то изменила во мне. Не будь тех двоих рабов, не будь спущенных с тетивы стрел, не используй я нож Риана… Но все это было, и теперь я знала очень твердо: лишать жизни страшно. Снави не созданы для этого. Но я способна и должна – иначе умрут другие. А раз так –гнев не стоит гасить. Пусть горит, даже такой темный и мучительный. Они видят меня и почти опознали, и я – одна, а их много.

Пятеро. Трое стоящих во второй линии меня не впечатлили, но первый ряд подобрался отменный. Отдельное спасибо случаю за возможность снова увидеть рожу главы Совета, твари, отправившей меня–Мейджу в Радужный. Забавно, что они задали уже знакомый нелепый вопрос.

– Ты кто?

– Для вас – солнце, – тихо усмехнулась я, выплескивая в них яркую радость тепла на коже, бьющих в глаза лучей, слепящего полуденного сияния.

Четверо беззвучно вспыхнули, раскрылись цветками огня и опали тонким пеплом. Снави так привыкли беречь жизнь, что я уверена – в давние времена не все решились даже попытаться преодолеть запрет на её отнятие. Это больнее и страшнее, чем шагнуть в бездну Радужного змея.

Мой гнев опал, как мгновенно пожравшее хвою пламя. Пятый окаянный, задавший вопрос, стоял на прежнем месте, он словно прикрылся от меня щитом из своих же окаянных соседок.

– Вот как, – улыбнулся он с явной радостью. – Это удивительно здорово. Выпив тебя, я точно стану Адептом. Сила Первого выбирает самого мощного по дару…

Не знаю, чем закончилось бы наше стояние, но моряки ждать не собирались. Четыре стрелы – в грудь и шею – оказались для претендента на место Катан–жи вполне смертельными. Привык бездарных в расчет не принимать, стоя под охраной лучников и окаянных низшего звания. Вот и поплатился, все внимание мне одной уделяя. Не думаю, что кто–то заметил, что этот мерзкий тип пытался меня задушить, используя огненный шнур. До сих пор душно и жутко, силен был и опытен. Обошлось, спасибо ребятам с галеры.

Самое время отдышаться и сделать себе зарубочку на память, он сказал что–то важное об их темном даре. Потом вспомню и разберусь, пока же надо решать неотложные вопросы. Я резко обернулась, осматривая подкрепление. Навскидку – десятка четыре очень злых и отменно обученных парней. Они молча выбирались на берег, строились, проверяли оружие. Двое старших уже шли ко мне, широко и счастливо улыбаясь.

– Архипелаг искал Говорящих с миром все эти непосильно долгие годы, – поклонился тот, кого я сочла помощником капитана. – И мы счастливы, что искали не напрасно. Это честь, приветствовать вас, госпожа.

– Спасибо, подробнее разберемся позже. Если хоть один из прибывших на берег уйдет отсюда, будут большие проблемы, – сказала я, внутренне ужасаясь смыслу слов. – Над тропой устроен дозор, туда надо посадить лучников. Веревка висит во–он там, наверху пока никого. Дорожка на запад узкая, на двух конников. В долине человек пятьдесят.

– Сделано, – кивнул один и отвернулся, негромко выкликая людей и раздавая указания.

– Ваш капитан еще жив. Мне нужен один помощник, много морской воды и отсутствие боевых действий на берегу. В долину ведет тропа, там тоже узко, больше трех человек пешком едва ли пройдут.

– Удачно, – кивнул второй. – Лекаря тебе оставлю. Хрос! С ней будешь. Воды с моря принеси.

Крепкий квадратный парень подкатился и замер рядом. Отключившись от всего лишнего, я побрела к лежащему на плоском камне умирающему. Хрос возник возле тела с невесть откуда взятым ведерком, наполненным водой. Глянул мельком на капитана.

– Крови потерял много и печень проколота. Хуже, вроде, некуда.

– Пойди посмотри второго, в лодке. У него должен быть здоровенный ожог спины, с такой бедой ты управишься. Меня потом не лечить, только отпаивать холодной родниковой водой.

Он покосился непонимающе на чужачку, внешне вполне здоровую, но кивнул. Значит, сделает. Вот и славно. Я села возле капитана, аккуратно срезала мешающие лохмотья одежды, пропитанной темной кровью. Выманила тонкий стилет, загнанный в печень, остановила кровь. Чуть переместив тело, погрузила сгиб ватно–послушной руки в ведерко и принудила сосуды пить соленую воду. С потерей крови справились, уже хорошо. Но не достаточно.

Пришло время использовать дар. Я ощущала критическую неправильность решения, слишком много вокруг крови и смерти, слишком велико моё собственное смятение. Но позволить совсем молодому парню, которого любили и уважали на корабле все – уж это я чуяла – уйти вниз, имея хоть малый шанс отсрочить последний невозвратный путь, я не могла. Глянула в осунувшееся серое от боли лицо. Красивый юноша, светлоликий, темноволосый, с ясными синими глазами, уже совсем неподвижными. Тонкие усики, недавно пробившиеся. Удивительно, ему и восемнадцати, наверное, нет, а надо же, капитан. Пальцы впились в каменное крошево, сминая его, словно так можно заглушить боль.

Вздохнув, я потянулась к дару и тихо охнула. Последнее время плата за врачевание стала почти посильной, я не ожидала столь сокрушительного шока. Боль обрушилась, разом выбросив сознание в вязкую тошнотную темноту. Я не могу объяснить, когда успела вырвать, вытолкнуть на поверхность погибающего раненного, когда отдала ему силы, достаточные для исцеления.

Уходя в глубину, я видела его бесконечно далеко вверху, на поверхности, уже дышащего и сознающего себя. Потом темный водоворот втянул мое сознание. В жуткой мути вихря мешались обрывки эмоций и ощущений – ярость, отчаяние, темная мертвая кровь, хрип сминаемых ребер, мстительная злоба, холодная жажда забирающей жизнь стали.

Пробиваться к поверхности оказалось невозможно трудно, потому что рвали мои легкие, кромсали мои кости, протыкали стрелой мое горло. Мир стал недостижимо далеким, и я не могла представить, чем оправдать свое в него возвращение.

Нельзя убивать и лечить в один день.

Нельзя, но очень надо.

Когда дышать стало наконец возможно, я чуть шевельнулась, пробуя тело. Нормальная боль, как от трудной работы. Обошлось. В щели век проник вечерний свет, бледно–розовый и удивительно мирный. Потихоньку вернулись спокойные живые звуки. Рядом пофыркивал Борз, он не отходя стерег мой сон. Волны лениво перебирали прибрежную гальку. Галера недовольно шевелилась и ворчливо поскрипывала на мели. В костре плясали огоньки на прогорающих узловатых поленьях, щелкая костяшками сухих сучьев. Лагерь спал.

Так толком и не собранная паутинка чутья шептала, что рядом стоит второе судно, и там отменно весело ругаются. Что почти все живы и серьезных ран нет. Что ошейники рабов срезаны, выживших тощих одаренных – мальчишку и пожилую женщину – кормят на палубе черной галеры, кутая в теплые плащи.

Я стряхнула уютное одеяло, укрывающее меня от макушки до пяток, погладила успокоившегося коня и привстала, опираясь о камни руками. Заботливые ребята – постелили мне несколько шкур, сидеть оказалось неожиданно мягко и приятно. Только все сильнее хотелось пить.

Рядом зашевелилось второе одеяло, сперва не замеченное мною. Взъерошенная голова Хроса вынырнула из–под сероватой шерстяной кромки.

– Живая? – он спросил с отчетливой тревогой, словно я могла оказаться и зомби. Впрочем, заботы в голосе было не меньше.

– Вроде. Пить очень хочется.

– Мигом, – он метнулся к берегу и принес флягу, устроенную ожидать своего часа в прохладной глубине. Все запомнил. Пока я жадно пила, уточнил: – Сутки прошли с лишним, мы уже и отпраздновали встречу с Говорящей, все приходили возле тебя сидеть, до последнего юнги. Жалели. Крепко тебе досталось. И все одно – капитан наш того стоит, он славный, хоть и молод еще. Ох и будет ему от Силье за этот поход!

– Она здесь?

– Уже с полудня. Вызвала к себе на «Чайку» и кэпа, и его приятеля. Да вон бригантина, у берега.

Проследив направление, заданное широким жестом корабельного лекаря, я с интересом принялась рассматривать суда, вставшие на якорь в узком заливе, похожем на привычные мне северные фьорды. Более чем органично тут смотрелась галера, совершенно не античного типа, очень «продвинутая», больше похожая на мое представление о скампавее, служившей верой и правдой в прибрежных конфликтах «моего» мира флоту Петра I. Черная, хищная, низкая, с малой осадкой, плоским дном и двумя солидными мачтами, вооруженными косыми парусами, скамьями для гребцов на единственной палубе. Полтора десятка пар весел позволяли маневрировать в штиль, буксировать другие суда и высаживать десант.

Переведя взгляд, я удивленно присвистнула и почти забыла о головной боли. Бригантина. И не убогая пиратская, из незапамятного средневековья, а самая что ни есть современная, двухмачтовая, с великолепным парусным вооружением, стройными стремительными обводами. Жемчужно–розовая на закатном фоне. От одного её вида мне становилось все лучше, скоро я весьма решительно поднялась на ноги, и, не слушая возражений, направила к берегу свои заплетающиеся ноги. Мне, кстати, Хрос предлагал лодку, но было невозможно глупо отказаться от первой возможности почувствовать кожей здешнее удивительно чистое море. Точнее, океан. Да и Борз ревниво оттер доброжелателя, чтобы проводить лично, даже сплавал со мной до опущенного трапа. Тонкая рябь дробила отражение стремительно темнеющего неба, волны были слабыми, очень длинными и ленивыми. Вода дышала, я чуяла в ней дельфинов, играющих с косяком рыб у самого горизонта, трепет подводного леса, распустившего свободно косы зеленых лент, полет крылатого ската, далекое движение сытой стаи хищников. Океан полнился жизнью и силой, солнечным теплом, накопленным за день и сочащимся из глубин неизменным холодом ночи. Могучие течения огибали материк широкими реками, берега которых ведомы немногим. Ну зачем мне лодка?

В распахнутую дверь каюты я честно постучала, стесняясь ступить на ковер в промокшей насквозь одежде.

Но они бы и пушку не услышали. Все еще несколько зеленоватый капитан и второй пленник, неестественно румяный от ожогов, сидели боком ко входу и в основном молчали. Их жалкие попытки вставить слово гасли, как слабые капли редкого дождя над большим жарким костром.

Гневом полыхала восхитительно красивая девушка с распущенными черными волосами и мечущими опасные молнии фиолетовыми глазами на пол–лица. Я улыбнулась. Князь, скорее всего, еще не видел свою Силье в таком сокрушительном бешенстве, он бы оценил.

– Кто вам позволил идти к берегу? Нашли, тоже мне, морские волки, повод удрать из–под опеки! С половинным составом команды, ночью. Я даже не спрашиваю этого безответственного обгорелого идиота, не способного отличить кливер от тряпки. Вот горе, его отец позволил мальчику выучиться читать, он и прочитал письмо! Думать–то научиться труднее, а уж поставить в известность о своей глупой поспешности хоть кого из вменяемых людей – это подвиг! Молчать! Он уже все сказал, теперь будет отлично рассуждать на берегу, под замком. Да для него обрезка кустов слишком серьезное поручение! Но ты, почти взрослый, вроде бы разумный человек, капитан, подбивший на смертельную авантюру одну из лучших команд флота. Я «Акулу» тебе доверила!

– Но, сестра…

– О чудо! Вспомнил наш Сантал о кровном родстве! Жалости захотел, мышь мокрая? Славно, подумай теперь о папе–кормчем. Он будет рад с тобой побеседовать. Уже намекал, что на двухвёсельных прогулочных лодочках в лебедином пруду недобор капитанов. Зеленый, как жаба, и еще оправдывается! Тебя не спасать надо бы, а вторым ножом угостить.

– Не надо, – я наконец решила их прервать. – Второй я уже не вытащу. У вас водички холодной нет?

Силье резко остановилась. Виновато развела руками, разом остывая. Сгребла с дивана разбросанные вещи, протащила меня туда, замотала в одеяло и усадила. Торопливо наполнила бокал, передала мне.

– Спасибо.

– Мне? – она рассмеялась, пружинисто скручиваясь в сидячее положение на покрывающих пол коврах. – Это тебе спасибо, хотя поверить трудно. Добро пожаловать на мою «Чайку». Одна из самых красивых бригантин Индуза, кстати. И я знаю, кому не бывать её капитаном! Ладно, вспомним о нормальных людях. Снился тут князь, говорил о тебе, но я засомневалась. Он, значит, действительно жив? Этим торопыгам окаянные, на берегу стоя, сказали, Риннарх умер.

– Жив. Уже, наверное, во дворце. У него намечается большая разборка с братом, повод появился. Вам стоит задержаться и дождаться его людей – через пару дней кто–то появится.

– Можно. Кормчий чуть остынет, – усмехнулась Силье. – Как бы сгоряча Его Могущество не сократил число глаз у моих родственников. Отец в гневе ужасен.

– Тарпен просил тебя провести, – я наполнила бокал повторно. – Когда еще случай будет. Если скандал окончен, прогони этих цветных, ладно?

Они исчезли сами, едва почуяв возможность покинуть страшное место, и зеленый капитан, и малиновый княжич. Довольно быстро мне удалось изложить события последних дней и запинаясь рассказать о своих первых покойниках. Силье посоветовала смотреть на мир проще и не пытаться спасать ядовитых змей от их собственного яда. Достала объемистую бутылку красного и плеснула по бокалам. Под первую, вторую и третью порцию я рассказала ей о себе и других снавях, даре, посвящениях, трудной судьбе мира. Допили за хорошую погоду.

Вторая бутылка пошла легче, несмотря на скудость закуски. Мы начали с тоста за трудное расставание с шашлыком. Потом Силье принялась усердно и успешно прививать мне любовь к красным винам. Я честно дегустировала и находила напиток все более приятным. В благодарность исполнила для неё переложение на местный стиль песенки про отважного капитана.

Прикончив бутылку, мы в четыре руки нашли еще одну, выпили за Кормчего и Князя. Потом вышли на палубу – заметно штормило – и Рыбья кость со знанием дела сообщила, что крепчает северный ветер. Мы на всякий случай посчитали многострадальные кливера, сошлись на том, что разница в полтора–два при пересчете – вполне нормальна и, кажется, вернулись в каюту.

По крайней мере, проснулась я там, поздним утром, в давно вожделенном состоянии легкого похмелья от хорошего вина. Новая подруга уже умылась и довольно хрустела последним шашлыком, предоставив мне салат с гарниром из зависти. Я съела, запила новой порцией красного, уже в чисто лечебных целях.

Силье скороговоркой сообщила, что трупы врагов рано утром галера вывезла в море. Акулы довольны. Погибших в схватке похоронили в огне, чтобы отвезти прах домой. Еще отыскались рыбак и княжеский гонец, оба мертвы. Им роют могилы в скальной осыпи за долиной.

– Раненые есть?

– Серьезно – пятеро, остальные так, поцарапаны. Мы потеряли троих – невероятное везение. Храмовые стражи серьезные бойцы, но у них не оказалось лучников. К тому же они сразу утратили боевой дух, поняв, что окаянных кто–то положил, стали глупо прорываться на западную тропу. Их из гнезда на скале укладывали, одного к одному. Конечно, отдельное спасибо твоему странному коню. Что сказал рыжий их лошадкам – один он знает, но те практически обезумели.

– Действительно удачно.

– Тяжело лечить? Вроде, вчера совсем трупом смотрелась. Знаешь, зеленое лицо в сочетании с рыжими волосами – очень страшно.

– Рыжими? – Я ошалело тряхнула головой, выдернула прядь от макушки и принялась её изучать. – Ну тебя, я коньячная.

– А пахнешь, как винная, – фыркнула нахалка. – Да вы с этим хамским конем в одну масть. И что тебя не устраивает? Модный в Карне цвет.

– Только не говори, что у меня веснушки!

– Не, веснушек нет. Ты же, эта… коньячная. Нормальный цвет кожи, все путем. Нос красноват, веки тяжеловаты, но это скоро пройдет. Не переживай. Всю жизнь так жила – так и помрешь.

– Спасибо, только я всю жизнь была кофейная. И один день – блондинка, потом каштановая недели две–три, а теперь рыжая. Куда катится мир?

– Да в правильную сторону, подруга. Если никто не заметил – то и грустить не о чем.

Видимо, посветлела немного после второго прыжка в Радужный. Риан не сказал, Най промолчал – ну, ночью и понятно. Так в Агрисе–то… Хотя они там все рыжие, кто не илла.

– Взбодрись. Иди на палубу, посмотри, как люди работают. Полегчает.

Я пошла. Галера стояла рядом, борт в борт, ночью снятая с мели и уже вернувшаяся с прикорма рыб. С двух сторон от неё, на берегу и нашей палубе, толпились зрители. На бригантине самые любопытные висели на вантах.

На совершенно пустой палубе Акулы, заляпанной кровью с трупов, перевезенных утром в дар тезкам корабля, возились двое. Капитан и княжич. В драных штанах, с голыми спинами, взмокшие и утомленные. Им громко и разнообразно сочувствовали. И еще помогали, с размаху поливая водой и спины, и палубу.

– Придем в Индуз, скажи кормчему, что мыл полы–ы, слышь, сухопутный? Он тебя за борт небольно отправит, правда, надолго.

– А капитан–то наш хорошо трет! Детство вспомнил, когда на Упорном ходил юнгой. Какие там были палубы – чудо. Батюшка – добрый: его, что ни день, к работе усердно приучал. Вот, значит, и пригодилось.

– Эй, Карн, пройдись под той толстой палкой, что из пола растет, её еще мачтой иногда называют.

– Капитан, ночью девки хором пели, что улыбка – она заместо флага. У тебя, выходит, с флагом ба–альшие проблемы.

Мне особенно понравилось то, что оба наказанные трудились действительно усердно и отшучивались без злости. Хотя палуба была обширная, а грязь трудно выводимая. Я усмехнулась. Силье придумала славное развлечение, чтобы спасти обоих от гнева отца. Публично парни уже наказаны, и второй раз кормчий их казнить не станет.

Раненые лежали в каютах, я спустилась к ним, оставляя другим выгодное место у борта.

Разобравшись с последним, все–таки потеряла сознание. И очнулась в знакомой капитанской каюте, перед кубком холодной воды и вскрытой уже бутылью – на запив. Опять был вечер, и в каюте кроме Силье ждали моего внимания бывшие рабы. С некоторым удивлением я обнаружила обоих мужчин, обеспеченных свободой, оружием и конями после удачной ночной охоты на отставший отряд окаянных. Добрались, значит.

– Решила, с них надо начинать, – пояснила подруга. – Намучились.

– Я уже говорила, дар может и проснуться, и уйти. Да, мальчика проводить рано. Уверена, что именно поэтому рабов из степи забирают в восемнадцать. Чтобы дар не спугнуть.

– Ладно, окуня костлявого юнгой возьму, – кивнула Силье. – Как палубу драить, он уже знает, так что к делу годен. Представляешь, пролез, паршивец, на Акулу и взялся остолопам помогать. Говорю – пшел вон! А он – руки в бока и гордо заявляет, что он свободный человек, благодаря моему брату, и спасителю в помощи не откажет. Так и не прогнала. Теперь другое дело. Марш на берег, юнга! Дежурить у костра до полуночи.

– Слушаюсь, капитан, – пропищал тощий конопатый юнец и гордо удалился.

Вы готовы? – спросила я у пожилой жительницы Карна и обоих бывших рабов–илла.

Она смущенно кивнула, парни подтвердили согласие более уверено. Несколько минут спустя все трое ушли в сон. Дар покинул их почти сразу, мне было хорошо видно. Один илла, кажется, задержался на том берегу, но в самом удачном случае он мог стать неплохим лекарем. Хотя и это немало. Силье удивленно вскинула брови.

– Но почему? Всем троим давно не восемнадцать.

– Клетки, ошейники и клейма придуманы первым Адептом. Не поверишь, но я убеждена, предназначение их – именно удержать дар.

– С одаренными обращаются хуже, чем со скотом.

– Да. Жизнь кончается, как только обнаружен дар. Семья, работа, друзья, привычная жизнь – отнимают все. Остаются только сны и воспоминания. Там живы родные, цела честь, возможна нормальная жизнь. Почти все одаренные рабы не пройдут в сон. Они хотят покоя, возврата в прошлое, именно таков замысел Адепта. Снавей из них не создать.

– А из меня?

– По бокалу – и спать. Утром узнаем.

Утром я очнулась с восходом. Действительно, на тот берег проводник доставляет каждого по–разному. Кое–что я узнала о них, как и они обо мне. Но это и отдаленно не напоминало волнующего память единения душ, случившегося в прошлый раз. Дорога для Лиасы и двух одаренных девушек не в счет, я тогда слишком спешила и была занята мыслями о минувшей схватке. Да и бруса после пережитого казалась наглухо замкнутой в своей «раковине».

Силье обнаружилась на юте, где эта пиратка встречала рассвет. Она, конечно же, прошла. Не желая мешать и подглядывать, я уплыла на берег. Будущий травник тоже смотрел на солнышко, и его исстрадавшаяся душа тихо пела. Вот и славно.

Борз встретил меня ревниво. Еще бы – целый день шлялась невесть где, а ему никакого внимания. В долине мне послышался ручеек, и, взобравшись на золотистую спину, я направила коня к пресной воде. Борз счел мой деликатный шлепок по шее за приглашение немного побеситься.

Камни смазались в полосы, грива хлестнула по глазам, забила рот, и мои протесты не состоялись по уважительной причине. Вылетев на верхнюю точку тропы, мы замерли ненадолго, рассматривая пологий залитый солнцем спуск к лесу на востоке. Я, наконец, выплюнула гриву, но возражать совершенно расхотелось. В конце концов, мы с ним, оказывается, одной масти, не удивительно, что мне тоже захотелось слегка побеситься.

Борз скакал испуганной косулей, делал свечки и прыгал боком, он летел вперед, вспарывая утренний туман золотым лезвием и победно гарцевал на вершинах холмов.

Все мысли покинули мою голову, сметенные встречным ветром, и пылью осели далеко позади. Кроме одной – этого коня я князю не верну, пусть хоть на коленях просит. Самовлюбленная скотина довольно ржала, сознавая мою привязанность. Да, он несравненный. Он такой один.

Обратно мы возвращались плавной неспешной иноходью, Борз владел аллюром в совершенстве. На крутой тропе я притормозила его, не желая рисковать белоногим. Надо же, полдень миновал, а мы все гуляем. Вот они, мои назойливые мысли, полезли в голову одна за одной, словно в засаде поджидали. Пора вернуться к реальности. И благоразумной предосторожности. Я со вздохом осмотрелась по сторонам, прощупала ближние тропы.

И вздрогнула.

Сзади, пока еще издалека, на нас надвигалось нечто, опознаваемое мною чистым холодным злом, шевелящимся черным змеиным клубком, ядовитым и смертельно опасным. Передернув плечами, я направила коня к ручейку. Что делать – непонятно. Ясно лишь, что движется ЭТО сюда и меня не минует. И что меч, лук и прочие стальные игрушки не для данного случая придуманы. Что сможет мой дар? Разберемся, а пока хоть коня успею выкупать и вычистить.

Когда пропыленная вспотевшая шкура снова засияла закатным атласом, на тропе, ведущей в долину от берега, захрустели по мелкому каменному крошеву торопливые шаги. Силье.

– Эй, подруга, что там за дрянь к нам ползет? У меня прямо мороз по коже, и очень хочется крикнуть, чтоб рубили якорный канат.

– И давно? – я усмехнулась. Смелая девушка, не боится признать свой страх.

– Только что! Зачем, думаешь, я тебя ищу? Коня твоего кусачего на галеру как будем затаскивать?

– Никак. Мы с Борзом остаемся. А вот всех остальных лучше и правда затаскивай. Ты чувствуешь зло, а я еще и боль. Очень большую. И рядом много чего другого. Люди в беде, и кроме снави им помочь некому.

– Тогда я остаюсь, – усмехнулась она, упрямо тряхнув иссиня–черными кудрями. – Вдвоем не так тяжело.

– Силье, послушай, – я, невольно подражая ей, тоже тряхнула головой. – Да что там, страшно, конечно. Вот полное ощущение, что это ловушка для таких, как мы. Вдвоем в неё попадаться глупо. Ты оставайся, но если у меня не получится, не пробуй исправить. Просто посмотри и пойми, что я не так сделала. И запомни, а делать что–то будешь, когда сумеешь. Все же я прыгала в Радужный и прошла второе посвящение, а ты пока нет. Твое дело будет не тут смерти искать, а идти к горам, дальше в верховья Мутной, через болота, в домик Риана. Он сам встретит, он нас замечает издали, снавей.

Она кивнула и села на плоский горячий камень. Я пристроилась рядом. Борз посмотрел на нас своим раскосым карим глазом и ушел к ручью.

Ждать было жутко, а молча ждать – вовсе невыносимо. Я помаялась и вспомнила о том вопросе, что донимал меня уже довольно давно. Полагаю, Силье может знать ответ.

– Сэль, а не появлялся ли у вас на островах этот странный отшельник, Риан? Он мне твердил, что безвылазно сидит два века в болоте, но кто же в такое верит!

– Два века? – рассмеялась она чуть нервно. – Есть только одно существо, известное на Архипелаге и живущее так долго. Демон океана, издревле знакомый роду Бэнро, как говорят легенды. Вполне настоящий, его многие видели. И не злой. Выглядит как человек, безбородый, глаза очень пристальные, лучистые. Клинок у него необычный, вроде бы живой. И драться с ним не рекомендуется, страшен в гневе. Только у нас его зовут Вэрри.

Я хищно улыбнулась: попался, голубчик! Как же, дома он сидел и тосковал, вспоминая прошлое. Молча, ага.

Силье убедилась, что меня интересует именно этот демон, и довольно продолжила. Оказывается, род Кормчих в ночь, когда сгорел флот, выжил лишь благодаря демону. Эскадра Архипелага двигалась к берегу двумя большими флотами. Южный должен был попытаться захватить гавань Гирта и уничтожить корабли Карна, накопленные там для удара по островам. Северный же флот шел в гавани туннров, исконных союзников Индуза. Там появились окаянные и надо было срочно вывозить людей. Адмиралом был старший сын предка нынешнего Кормчего, и его корабли подстерегли недалеко от того места, где теперь сидим мы. Несколько галер, ничего серьезного на первый взгляд. Вот только очень некстати упал штиль, и гребные верткие суденышки все до единого несли окаянных. И потому флот был обречен. Демон возник на палубе флагманского барка. Мокрый, серьезный и очень спокойный. Мельком глянул на галеры туннров, довольно кивнул. И направился к Адмиралу, его никто не пытался остановить.

А может, и пытался, – хмыкнула Силье, – кто ж признается задним числом, что синяки заполучил не от врага? Точно известно, что Вэрри посоветовал брать большие парусники на буксир и отводить подальше от берега, пока он займется галерами Карна. И занялся. Нырнул в темную воду, как плыл и куда – не видели, дело было вечером. Только галеры одна за одной стали крениться и тонуть. Много позже жители Архипелага узнали: у всех были прорублены днища. Силье сделала страшные глаза: демон, одно слово. Чем он их рубил – непонятно.

– Вернулся усталый и шумный, – добавила капитанша. Велел туннрам разворачивать все гребные суда и спешить в Гирт. Только поэтому удалось спасти большую часть нашего флота и поход окаянных на Индуз не состоялся.

– И он вернулся молчать на болота, – фыркнула я.

– Ага, щас, – насмешливо возразила она. – Лет тридцать спустя тип с очень похожими привычками и таким же клинком объявился в Амите, когда тот восстал против окаянных. Эти твари камень в ущелье спекли в монолит, а до Крепи так и не добрались. Говорят, им досталось на редкость крепко. Вот только сухопутного демона звали Альв.

– То есть у Адепта не сложился и поход на север, – улыбнулась я.

Силье кивнула и вздрогнула, невольно бросив кисть на рукоять кинжала. Клубок змей уже был совсем рядом, в начале спуска. Вздохнула, виновато пожала плечами, сцепила пальцы в замок. Теперь и ей чуялось гнусное шипение, донимавшее меня уже полчаса. С этого момента мы сидели молча, ждали. Уже недолго. Стал отчетливо различим перестук конских копыт.

Борз оживился, в несколько прыжков добрался от источника к нам и заржал приветственно. С тропы отозвались. Я вскинула голову. Вот и дождались княжеских гонцов – знакомая соловая пара выбралась из–за камней в долину. Они подъехали и спешились, невысокая пепельноволосая красавица арагни из северных предгорий, совершенно здоровая, но с тяжелым отчаянием в голубых глазах. И её спутник, в груди которого жили змеи. Силье зло выругалась. Бирюзовые глаза прибывшей раскрылись и гневно блеснули. Но мужчина тяжело осел, почти сползая по конскому боку, и арагни забыла о своем гневе, бросилась к нему.

– Ну, подруга, что будем делать? – сквозь зубы выдохнула Силье. – К нему же подойти нельзя. Теперь вижу, ловушка. И парень не виноват.

– Сиди, где сидишь. Девушку бери на себя. Только драки не устраивайте тут, кошки дикие.

– Кто–о? – она царственно возмутилась, потом фыркнула и резко успокоилась. – Удачи.

– Я Тиннара, Тин. Как тебя зовут? – я села рядом с арагни, держась в стороне от её спутника.

– Я служу его Светлости, – отчеканила голубоглазая с явной ноткой истерики и отвернулась.

– Яниза, не глупи. Тин, я Лемар, Первый капитан гвардии Карна. А это Яниза, – тяжело прошептал темноволосый носитель змей, пытаясь сесть самостоятельно. И горько усмехнулся. – Моя вдова.

– Раз ты знаешь, что с тобой, расскажи мне очень коротко, кто, когда и как проводил обряд.

– Смысл? – он устало прикрыл глаза, боль все усиливалась. – Ладно. Примерно на третьем месяце беременности мою мать привели в храм и опутали нитями. Точно не знаю, я же не могу помнить то, чего не видел. Это называется проклятием неверной жены. Она умерла родами. Мне отпустили обычные для детей греха, как они таких сироток зовут, год за полную неделю оставшегося до родов срока.

Будь добр, попроси свою дикарку не мешать мне и тихо сидеть возле госпожи Силье.

Яниза…

– Да, – она резко кивнула. Кажется, она сейчас согласилась бы на любое его пожелание. Вот и славно.

– Еще мне нужен мел, наверное. Боги, знать бы, что с этим делать! Но другого я уже не придумаю. Времени у нас до заката. Уберите лошадей к ручью, и мелкие камни надо отгрести вот отсюда.

Силье уже шарила под скалой, бормоча себе под нос очередное на редкость цветастое и подробное пожелание окаянным сдохнуть как можно более мучительно. Я бы послушала, будь времени побольше, у неё всегда здорово получалось. Яниза торопливо хлестнула коней по крупам и принялась быстро и усердно, не замечая сорванных ногтей, счищать щебень со скального основания по кругу от нас. Дочь Кормчего довольно выпрямилась, кинула мне кусок камня. Не мел, но тоже сойдет.

Я торопливо начертила жутко кривой «круг», отделяя носителя змей от мира. И, начиная от восхода, принялась по солнцу рисовать знаки, непонятно зачем вспыхивающие перед внутренним взглядом. Зато я знала, откуда они происходят. Опять память долгожителя. Именно для него еще существовал древний символьный ряд – жизнь, рождение, свет, солнце, рост, преодоление. Я рисовала, все менее вникая в смысл торопливо выводимых знаков. Последним возник символ смерти, рядом с жизнью. Круг замкнулся. Чернильными жгутами развернулись нити, до того смотанные в груди Лемара в тугой комок. Теперь они занимали все пространство контура. Мужчина побледнел еще сильнее. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, выпотрошенным. Вырвавшись из тела, нити разрушили незримые оболочки и теперь человек умирал, его жизнь вполне зримо для меня вытекала через разрывы.

Яниза смотрела с ужасом, ей виделась только мрачная слоистая муть, заливающая фигуру дорогого человека. Силье вглядывалась жадно и внимательно, она чуяла больше, хотя змей осознавала лишь смазанными, слишком быстрыми для восприятия движениями. Еще бы, у меня все же и второе посвящение, и некоторый опыт, мне куда легче. Ничего, Силье быстро научится, она упорная. Хотя лучше бы никому из нас в такой круг не вступать ни сегодня, ни позже. Тем более наспех, не понимая происходящего и не имея времени подумать.

Лемар скорчился и затих, сознание не могло сохраняться в яви дольше. Змеи нашарили край контура и упорно в него тыкались, атакуя стену и стараясь добраться до нас. Жутковато: они чуяли всех, но более прочих интересовались Янизой. Дара у неё нет, так в чем же дело? Ладно, позже разберусь, хватит искать поводы задержаться вне круга…

Я стиснула зубы, невольно вжала голову в плечи и пересекла черту, шагая внутрь. Это вам не в Радужный прыгать. Холод прорезал тело, минующее грань, восприятие резко сузилось, отсекая мир от того крошечного тесного клочка, что я обвела кривой чертой. Змеи на миг замерли, оценивая новую дичь. Словно по команде, метнулись ко мне, оплетая, спутывая, целясь ужалить. Ловушка сработала.

Верный расчет первого Адепта – снавь неизбежно постаралась бы спасти проклятого, живи она в мире. Он предусмотрел оба варианта, натаскивая своих змей: не помогут ни решительная молодость, ни приходящий с возрастом опыт. Окажись Говорящей с миром лет меньше, чем отведено приговоренному, она сунется по глупости, наскоком, и едва ли сумеет победить, слишком молода. Но и в самом удачном случае возьмет приговор на себя и умрет очень скоро, в оговоренный для проклятого срок, такова плата. Если же она старше, то погибнет немедленно.

Одна беда. Я нервно хихикнула, почти сочувствуя змеям. Мейдже – моему телу – семнадцать. Нике – то есть сознанию – тридцать пять. Бедные змеи нас даже толком нашарить пока не могут. Как же казнить? Вот вам и третий случай. Надежды он не дает, только время. Хотя что сейчас может быть ценнее? Пока черные веревки–тела путались и плелись, мое чутье следило за их движениями.

Всего лишь тонкая нить, твердила ему я. Одна нить, а не много, всё остальное тут не настоящее, кроме одной нити. Надо найти кончик. Хвост мелькнул на миг, мои пальцы ловко подцепили его. И чуть не отпустили от изумления.

Нить не несла зла.

Её плела в невозможно давние времена – более двух сотен лет назад – одна из нас. Я так не сумела бы. Ничего, еще научусь, какие мои годы. Прикрыв глаза, я почти видела сухие пальцы немолодой женщины, ловко скручивающие кудель, и смутно слышала простой напев. Те же руки сплели из трех готовых ниточек единую, наполненную силой дара – осторожно, бережно, с большой любовью к миру и людям, чтобы женщина, носящая ребенка, не болела и родила легко, а ребенок появился здоровым и вырос крепким. Чтобы жил долго и счастливо.

Я улыбнулась. Распутывать леску – это вполне мое дело, сколько я их пораспутывала еще ребенком, после очередной братовой супер–рыбалки! Практически, мне в этом нет равных. Надо только делать все очень спокойно и терпеливо, без резких движений, не дергать нить и не тянуть её резко.

Время словно заснуло, я стояла в мутном кривом контуре, свет постепенно менял окраску от дневного к вечернему, клубочек рос. Наконец расслышался тот старинный мотив, и я тихо замурлыкала его. Нить сразу стала послушнее. Виток за витком, петля за петлей, рассмотреть сложные узелки, ослабить – продеть – придержать – смотать – разобрать. И еще раз, снова, опять, до бесконечности с прежним терпением.

А потом разом остался совсем короткий кусочек. Черный, сочащийся ядом проклятия, привязанный к нити двойным узлом и после почти вплавленный в её тело. Голова змеи. Я оторвала её одним коротким движением, сожгла и сдула с ладони пепел. Всё?

Контур раскрылся цветными лепестками, опал и растаял. Нить уютно свернулась в ладони, грея руку. Силье и Яниза, встрепанные и раскрасневшиеся, сидели на камне плечом к плечу и жадно смотрели на меня: ну, как?

И действительно. Я осторожно глянула вниз. Как там наш капитан?

Он спал, свернувшись клубком. Беспробудно. Жизнь медленно, неуверенно, вроде бы нехотя заполняла тело, и в явь он вернется точно не сегодня.

– Сэль, его надо отнести на корабль. Укутать поплотнее и потеплее, прямо целиком, с головой. До утра не будить. Позови своих головорезов, а? – я села и потянулась. – Меня тоже не будить.

– Ну уж нет, подруга, – она совершенно по–пиратски свистнула в два пальца, подзывая моряков. – Отнесут, и неудавшуюся вдову проводят, если она согласится. А ты не уснешь, пока не объяснишь, что это было! У меня тоже нервы, знаешь ли! Так что говори по–хорошему!

Яниза сбегала к соловым, давно расседланным и вычищенным, мигом вернулась с двумя бутылками. Глаза её хищно горели. Понятно, чего уж там. Пока я с клубком возилась, бессовестные девицы и подрались для интереса, и, убедившись, что дело движется в нужную сторону, окончательно спелись. Теперь будет происходить грубый шантаж меня, несчастной, отличным белым вином, пересланным нашим памятливым князем. Я мстительно прищурилась.

– Ладно, идем на Чайку. Там разберемся.

– Идем, – не менее воинственно заявили нахалки хором.

Закат залил океан сиянием, на котором двумя тонкими силуэтами рисовались Акула и Чайка. Команды гуляли на галере и берегу, отмечая окончание наказания любимого капитана. Силье без выражения буркнула, что в обед Санталу и той «сухопутной крысе» тоже вернули одежду и знаки отличия. Правда, свое слово еще не сказал неведомый мне Кормчий. Ну не зверь же он, в конце концов!

Лемара устроили в каюте на носу: от нас на корме обычно слишком много шума. Мы прошествовали в знакомый мне зал с неиссякаемыми запасами красного вина и узорчатыми коврами, особенно приятными после выпивки своими мягкостью и толщиной.

Брюнетка вскрыла первую бутылку доставленного Янизой белого и наполнила мой бокал. Понюхала, с сомнением пожала плечами и плеснула себе. Обернулась к новой знакомой. Пора.

– А ей не наливать, – сообщила я довольно. – Ты бы могла и сама заметить. Ты уже целый день снавь.

– Не больно и хотелось, – фыркнула Яниза обиженно.

– Дорогая, я говорю серьезно. Спроси у капитанши, вон у неё глаза как округлились.

Силье неопределенно повела бровями, сделала сложный жест ладонями, словно собираясь станцевать. Внятно объясняет. Теперь и голубоглазая смотрела с интересом, забыв обиду. Арагни был вручен бокал с водой, действие сопровождалось невнятным хихиканьем и хлопаньем ресниц. Отрастила, аж ветер по каюте!

– Яниза, наша гостеприимная хозяйка имеет ввиду, что у них, на островах, тоже не дают спиртного беременным. Пей водичку, привыкай. Почему–то у меня ощущение, что вы с Первым капитаном знакомы недолго, но надолго. Как вы так успели, а? Хотя бы вкратце.

– Ну надо же, три дня замужем, и вам уже мерещится ребенок, – голубоглазая и не думала удивляться. – Он мне сразу жутко понравился. Я имела несчастье заинтересовать княжну. Тарпен спас меня, а Лемар донес до покоев князя, к лекарю. Нес и шептал – потерпи, маленькая, все будет хорошо, воробушком называл. Думал, я не слышу. А на следующее утро подарил фамильные драгоценности.

– И ты взяла? – хмыкнула удивленно Силье.

– Ловок больно! Вечером пошла вернуть, посмотрела на него и передумала. Сидит, бумаги старые разбирает и жжет. Серый весь, усталый. Кому же хочется так вот – умирать по чужой прихоти? Я решила ему улучшить настроение. Сказала, что благодарю за дорогой подарок и поинтересовалась, где можно выгодно продать камни в городе, когда он скончается.

– Да, деликатная девица, – хмыкнула Силье. – Слышь, подруга Тин, как надо настроение–то поднимать хорошим людям? Учись!

– Он сразу понял, что я издеваюсь, сильно озлился, тихо так и неприятно пообещал, что попросит князя снять ценную вещь с глупой рабыни. Ну я и…

– И он тоже, – кивнули мы хором, чокаясь. Фиолетовые глаза загорелись азартом. – Что в комнате уцелело?

– Ничего, – гордо заявила сухопутная пиратка. – Даже стол порубили в щепу. Хороший был, дубовый. Он бесподобный боец, мой Лим. Когда вконец разозлился и перестал меня беречь, сразу загнал в угол. Оттрепал и сказал – пошла вон, вытолкнул в коридор и грохнул дверью.

– Ты пошла? – снова хмыкнула капитанша.

– Ну да, за ним следом, мы ведь и дверь здорово попортили. Я прежде замечала, ценят то, что недоступно. Думала – бросит капитан рабыню утром, он же охотник, а я – уже добытый трофей.

– Артен, сын Риннарха, часто говорит о нем, – улыбнулась Силье. – Твердит, что всегда мечтал о таком брате и очень скучает. Что Лемар единственный из всех знает, что такое верность, у него золотое сердце.

– Да, наверное. И он единственный, рядом с кем я хочу просыпаться. Каждый день, даже когда буду совсем старая. Лим шутил, что не оставляет мне наследства, потому что всегда знал, что умрет молодым и не копил на старость. Так страшно – все знать и смеяться вместе с ним. Он засыпал, я плакала. Никогда прежде так не плакала, – голубые глаза подозрительно заблестели. – Теперь он будет жить, ведь да?

– Тин, не томи!

– Будет, – я вздохнула. – Но все очень плохо, девочки. Я впервые увидела то, чем владеют не окаянные, их–то не стоит слишком сильно бояться. Жрецов и стрелы прекрасно берут. Я узнала силу – краешек силы – Адепта. Против неё нам не выстоять.

– Княжна? – хищно подалась вперед Силье.

– Адепт. Любой, кому переходит наследная сила первого, того безумца, который разрушил прежний мир. Один из сгоревших на этом берегу окаянных сказал: сила выбирает самого одаренного. Это, видимо, тоже придумка первого демона. Адепт страшен. В любом столкновении и противостоянии он выпьет нас. Как только узнает, что мы есть. И я не представляю пока, что вообще можно сделать. Но очень прошу: Силье, никогда не подходи к берегам Карна. Первый, по счастью, так и не прибрал к рукам море.

– И что?

– Все самое опасное зло окаянных, как я теперь вижу, – вывернутые наизнанку, изуродованные творения таких, как мы. Нити, вот эти, у меня в руке, плелись для спасения беременных женщин, слабых и больных. Кстати, передай своему новому лекарю, они хоть и древние, и окаянными были опоганены, но теперь снова вполне рабочие, он разберется, – я нехотя передала удивительный шелковисто–теплый клубок. – Плелись впрок и хранились всегда у травников, ведь снавей слишком мало. Нас никогда не было достаточно, чтобы избавить мир от всех бед – может, и к лучшем. Нельзя все красить в один ровный розовый цвет и лишать людей необходимости выбирать.

– Сейчас выбора тоже нет, – усмехнулась Силье. – Адепт красит – и исключительно в черный.

– Итак, о наших придумках, подобных этим нитям, – упрямо продолжила я, пока мысли не убежала, запах вина и так слишком хорош и отвлекает. – Нити давали силу, лечили и ограждали от зла. Попали в руки адепта. Теперь ослабляют, отравляют и убивают. Я уверена, это не единственный случай, он так действовал во всем. Через тебя могут подчинить океан, тут есть наши творения, древние и сильные. Они станут монстрами. Хочешь увидеть Риннарха – зови его выходить в океан на встречу.

– Ладно, разберусь, – проворчала она недовольно. – Пока я думаю плыть на запад, а потом к берегам Туннрёйз. Течения сильно переменились, надо понять, почему. Теперь я смогу. Зараза ты, подруга. Всю выпивку мне испортила. Давай укладываться.

– Я пойду караулить Лима, – непререкаемо заявила арагни и удалилась в каюту на носу.

Мы молча допили бокалы и разбрелись по кроватям. Я долго ворочалась. Беспокойство не отпускало. Мы бросились спасать мир, в точности как говорил Риан – не разобравшись, босиком. Он мог бы рассказать и про нити, и про другие умения моих предшественниц. Но времени выслушать не нашлось. Я вывернула из–под головы подушку и зашвырнула в угол. Упрямый Наири поехал на север, к Тучегону. Там наверняка тоже изуродованный черным злом монстр, бывший прежде чем–то полезным и добрым. Как он управится? Будем надеяться, там не надо распутывать узелки. Я хихикнула, представив озверевшего от нелепого занятия арага с ма–аленьким кривым клубочком. Най сопел, нитка путалась, клубок крутился, и сон все дальше уносил мою усталую вымотанную трудным днем душу, открывая вход в мирок с туманным озером, серебряными пологами ив, сосновым лесом.

Утро началось до зари, ведь пора что–то делать с гонцом князя. Мы с Силье встали, как по команде, быстро оделись и позавтракали. Я еще хрустела яблоком, наблюдая гримасы новой снави над целебным чайком, когда дверь тихо открылась, являя зрелище печального Артена, одетого в черное, на фоне столь же мрачного Сантала. Оба решительно вошли и сели, собираясь затеять явно неприятный разговор. Начал княжич.

– Госпожа Бэнро, ставлю вас в известность, что я намерен уехать на несколько дней в Тэйкарн. Один или в сопровождении вашего брата, но сама поездка не обсуждается, так сделать необходимо, вопрос чести.

– Сэль, успокойся, – я едва успела рывком вернуть её на диван до достижения точки кипения. Ну и характер, бедный князь. Хотя, если вспомнить Лемара – скучно обоим не будет. – Мы сами виноваты. Он собирается на похороны, ты что, не видишь?

– Какие? Ах, да, – она виновато пожала плечами. – И правда, что это я. Надо было вчера позвать обоих. Неловко как вышло…

– Что вышло? – тихо удивился Сантал нашей беседе. Глаза потемнели, выдавая в мальчике семейный характер. Интересно, что бывает, когда родня Кормчего собирается в одном месте? Наверное, посторонних вывозят подальше заранее. – Вы про нас не забыли? А хоть бы и так! Мы действительно намерены ехать на похороны Лемара Тэйлана.

– И кто будет его убивать? – поинтересовалась Силье, не удержавшись. Видимо, она слишком живо представила себе реакцию благородной дамы Янизы. – Вас его милая женушка разделает обоих и сушиться шкурки вывесит. Она поклонница трофейной охоты.

– Он умер вчера, – неуверенно пояснил Артен дрогнувшим голосом, почти обиженно. – И нет у него жены, я бы знал.

– Только не говори, где они, сунется с воплями – будет изувечен, а у Чайки появится свежая пробоина в борту. Вы тут все слишком решительно переходите к рукопашной, как мне кажется. А если Яниза не одета, бить будут вообще вдвоем, по семейному, – зашипела я. – Пойду сама тихо позову. Попробуй пока объяснить, что и как.

– Я этого не переживу, – прошептала она. – Малая гостевая каюта… Там же мрайсское стекло прошлого века. И гобелены.

Силье замерла, представив пострадавшую Чайку. Зрелище было, наверное, ужасающее, судя по тяжелому стонущему выдоху, догнавшему меня в дверях, – бригантина затонула. Я покинула каюту в тишине, уже с палубы расслышала взволнованный голос, нервно, но достаточно связно, излагающий события минувшего дня.

До небольшой каюты на носу я добралась быстро. Нарочно громко прикашливая и стуча костяшками пальцев по ступеням трапа, спустилась вниз и поскреблась в дверь. Внутри вовсю шипели, ругались и возились, приводя себя в пристойный вид. Я решила поговорить отсюда.

– Эй, разрушители дворца, каюта цела?

– Вроде, – неуверенно фыркнула Яниза.

– Вот одевайтесь и бегите к Силье, которая уже почти видит гибель едва ли не лучшей бригантины Индуза. Она одной мысли о крушении князю не простит, поторопитесь. К тому же Артен подтянулся на поминки.

Дверь распахнулась и они дружно попытались преодолеть порог. То есть комингс (хорошо, Кормчий не слышит мои сухопутные мысли). Я торопливо взлетела вверх, подальше от энергичной парочки.

– Пропусти мужа.

– Щас, я теперь высокородная дама, уступи дорогу, нахал.

– Ха, у нас на двоих состояние в пять золотых, так что сдуйся, дама.

– Значит, оставишь меня за спиной с кинжалом?

Видимо, аргумент был сильным, потому что Яниза выбралась на палубу первой. Демонстративно поправила фамильное колье и гордо двинулась вперед. Лемар улыбнулся ей вслед. Обернулся ко мне, поклонился. Как же здорово видеть его живым! Даже солнышко заиграло ярче: все же я не совсем бесполезно провожу тут время.

– И что я могу, кроме как сказать спасибо? – он виновато пожал плечами, – Не представляю, как жить дальше. Всегда знал, что умру молодым, а тут жена, дети. Моя дикарка уже собирается разгромить степь и перетащить сюда своих мальчишек, которых где–то за горами портит мерзкий Юлл. Их там десятка два или три… Куда я их всех дену?

– Но ты же не против?

– Ей возразишь, как же, – проворчал он нежно. – Слишком все было бы хорошо. Но пока есть Адепт, такое невозможно. Янизе никак нельзя возвращаться в Карн. Наша чернейшая ей ничего не простит, я эту змею знаю слишком хорошо.

– Я тоже думала об этом.

– Мне, наоборот, надо туда, князю одному совсем плохо придется. Она последнее время совершенно не дает передышки, покушение за покушением. И эта история с Юллом. Я уже второй год пытаюсь понять, зачем ей воины из степи? Ведь старший брат Янизы учит не только храмовников, но и жрецов.

– Возможно, это расширяет набор приемов боя, как обычных, так и включающих огненную силу. Я подумаю и поспрашиваю.

– Как–то можно объяснить окаянным, почему я выжил?

– Вполне. Скажи, заплатила жена. Мол, отдал её морю. Тверди, что чувствовал ребенка, так бывает, когда у детей врожденный дар. Очень редко, но случается. Проклятие могло перейти на нерожденного и убить Янизу мгновенно, вчера был именно такой день, день смерти.

– Ужасно, я и не знал. В такое княжна, пожалуй, поверит. Хотя она та еще тварь.

– Поверит. Почувствовал себя плохо, спешился, от боли потерял сознание. Пришел в себя только утром, все было кончено. Отдал жену морю. Это не ложь, она почувствует. Не говори – умерла, тверди – ушла. И вообще, как можно меньше упоминай о случившемся. Трудно будет тебе без неё.

– Очень, – он улыбнулся как–то очень тихо и по–доброму.

Вздохнул и пошел следом за Янизой. Я навестила кока и попросила накормить нас всех. К моему возвращению в каюте успели помириться, порадоваться и перейти к стадии нормального для всех присутствующих живого скандала.

Силье добивалась от брата объяснений по поводу глупого плана посетить Тэйкарн.

Яниза требовала позволить ей ехать с мужем или хотя бы в степь.

Лемар пытался заставить всех поторопиться и отослать его, княжеского гонца, еще до полудня.

Мы уехали вместе.

Борз гордо выступал, на полголовы опережая соловых. Усилий тут не требовалось никаких – Лемар то и дело оглядывался, хотя оба судна уже снялись с якорей и галера бодро вела парусник к большой воде. Видеть свою жену на корме Чайки он не мог, но знал, что Яниза по–прежнему стоит там и смотрит на опустевший берег. Силье уже представила её команде как нового наставника рукопашного боя. Веселые времена теперь наступят на Чайке.

Капитанша лично упаковала и отнесла в трюм любимое мрайсское стекло. С верхней точки тропы мы еще раз глянули на запад, в синюю, совсем летнюю еще, морскую даль. Бригантина уже ставила паруса, белым цветком распускаясь на мелкой прибрежной бирюзовой воде. Вот и разошлись дороги.

Кони двигались легким тротом. Я неспешно рассказала о событиях на берегу, о гибели окаянных и наказании, придуманном Силье для приплывших без спроса капитана и княжича. О бывших одаренных, отправившихся на галере к новому месту жительства, в Индуз.

Лемар говорил, жестко усмехаясь, о постигшем Катан–го давно заслуженном возмездии, для которого наконец нашелся повод. О проигрыше его сестры и жестоком увечье Эрха. Рассмешил меня княжеским почином в организации пансиона благородных девиц. А думал он только о Янизе. Я не читаю мысли, но когда они так отчетливо написаны на лице – не заметит только слепой. Пришлось организовать ему возможность видеть жену во снах. Мало, но хоть что–то. Князь не зверь, будет посылать любимца с поручениями в океан, а там, глядишь, что–то и изменится. Не зря ведь мы все призваны в мир.

Вечер начался очень спокойно: у костра, за ленивым обсуждением завтрашнего расставания. Мой путь лежал на юг, мимо Кумата, к ближнему из огненных рвов. Дорога Лемара после переправы отклонялась к востоку и вела в столицу. Первый капитан усердно наставлял меня по поводу удобных путей проезда и коварства осенней погоды. Еще один милый человек заделался в доброжелатели. Знаю ведь – ни единый мой план пока не исполнился, как задумано. Но опять слушаю, благодарю, киваю. От души ведь старается.

В прохладном воздухе уже густела сиреневая ночь, когда из низины ударили торопливые копыта. Скоро на наш огонек заглянул крупный «мотылек» на удивительном бело–перламутровом коне, сияющим видением подплывшем в свете позднего заката. В моем покинутом мире такую масть звали изабелловой. Здесь – розовый жемчуг, как пояснил Лемар. Он же представил мне всадника, не способного пока говорить от изумления, Второго капитана Ларха, едва не ставшего Первым. Убедившись, что покойный жив и здоров, Рысь засиял не хуже своего удивительного коня.

Ларх Крёйн, которого мне описали в Дарсе как мрачного и опасного человека, рабски преданного князю, оказался совершенно не похож на свой протрет. Он выглядел заметно старше улыбчивого ясноокого Лемара, основательнее, спокойнее и холоднее. Риан говорил, как мало выжило людей на родном Крёйну скалистом побережье, некогда спорившем корабельным мастерством с Индузом. Хорошо хоть, многих принял Архипелаг: у них дома теперь жуткие топи, ветра и болезни.

Туннру княжество Карн не было родиной и, очищая тот же Дарс, он давил родовитых и безродных мерзавцев, не разбирая древних заслуг и новых привилегий. Зато немногих дорогих людей ценил и берег цепко, отчаянно, самозабвенно. На чудом живого Тэйлана рыжий Рысь смотрел едва ли не со слезами, что не помешало ему жестко и решительно заставить Мара бросить отдых и немедленно скакать в столицу, где метался, погибая в черной неизвестности, князь. Не зря видимо, владетель Карна послал к побережью не просто еще одного гонца, а того единственного из оставшихся, кому верил безоговорочно. Благородный Тэйлан, уже не совсем последний в роду, виновато оглядываясь на меня, засобирался. Они торопливо перекусили, невнятно простились и ускакали, благо, соловые от нашего трота не устали, а луна обещала очень светлую ночь. За переправой их ждали сменные кони, князь разместил гвардейские конюшни на всех крупных трактах. Обрадованный Ларх так и не успел спросить, кто я такая и что тут делаю. Впрочем, он явно знал, когда уместно любопытство. Едва увидев Лемара, спросил: «Как?». Тут же приметил заминку с ответом, кивнул и сменил тему. В конце концов, ему важнее результат.

Вот и славно, привычно приговорила я, слегка остужая воспоминания обоих. Познакомимся потом заново, в более спокойное время.

Когда стихли шаги и голоса, Борз вынырнул из тумана, вопросительно фыркнул: что мы, хуже этих неумех? Да я на юг за два дня!

Но у меня были свои планы, в которые отъезд спутников вписывался наилучшим образом.

Рыжий недовольно всхрапнул и удалился – обиженно пастись, подглядывая хитрым глазом. Было на что! Я стала усердно вытворять глупости: скрести деревяшку ногтями, пищать мышью, шептать «киса–киса, иди сюда, толстый серый крысоед»…

Луна с интересом выглянула из–за облака – доподлинно убедиться, что снавь спятила. Испробовав все способы, я и сама уже почти согласилась с ней. В конце концов, этот кот никогда не делал того, о чем я просила. Он у нас гордый, он у нас важнее Борза, а теперь еще и не зависит от меня в пище.

И все–таки он пришел.

Не сразу, выдержав приличную паузу, позволяющую думать, что это было его собственное решение. Точнее, его и Риана. Заспанный болотный житель недовольно тер исцарапанную руку. Увидел меня, улыбнулся, присел на корягу у туманной границы болота и поляны.

– Теперь я знаю, почему тебя на время последней битвы, две сотни лет назад, отослали на север, – пояснила я, рассказав о случае с нитями. – Ты знаешь возможности и тайны снавей. Ты мог дать безумцу больше, чем любой другой.

– Наверное, они думали именно так, – кивнул он задумчиво. – Значит, звала меня спросить, что встретит Най на севере. Думаешь, одно из изуродованных воплощений дара? Тогда Врата солнца. Странно, что я раньше не подумал о них. Это лучший способ остановить затяжные дожди. Или даже наводнение. Очень древний, очень действенный. Правда, нужна ясная снавь – как ты, второго посвящения – и с приличным опытом. Солнечные врата запирает змей, призрак Радужного. Открыть ворота солнца Наири сможет, он Змеем признан, но что там на самом деле? Думаю, монстр окажется покрупнее свернувшихся в груди проклятого ниток. Поговори со своим арагом, общаться во сне ты уже научилась.

– Почему это с моим? – фыркнула я чуть недовольно.

– Твоим, – кивнул он. – Не я его выкупал, а потом в водопад за ним прыгал.

– Ну и что, – я вскинула голову, уже почти сердито добавляя, – он мне со дня посвящения слова лишнего не сказал. Либо – да, либо – нет. Хуже немого, честное слово. Ему видеть меня тошно, и нечего тут хихикать и кивать с умным видом, будто…

– Все же я жил слишком долго, чтобы ошибаться в таких вопросах, – уже отчетливо усмехнулся всезнающий эльф, временами беспардонно непререкаемый. – И вполне достаточно, чтобы не лезть не в свои дела. Ведь из озера у подножья водопада тебя выловил именно он. Уж не знаю, как, нельзя это было сделать, но выловил! Такие странности наводят на интересные мысли. Ты посиди, подумай, а нам с котом пора, спокойной ночи. Надумаешь – тогда сама со своим арагом и разбирайся.

Встал и ушел. Ероха последовал за новым хозяином с самым независимым видом, не забывая недовольно дергать кончиком хвоста. Его–де не спросили, пора ли уходить. Меня тоже! Долгожитель, чтоб ему и дальше не болеть, оставил за собой последнее слово.

Значит, мне надо искать «своего» арага. Пришлось сердито завернуться в одеяло и зажмуриться. Потом со вздохом стереть с лица раздражение, успокоиться, расслабиться и простить несносного, но все равно обожаемого и замечательного, Риана. Не пускает сон сердитых снавей, нельзя нам это.

Слоистый сумрак укрывал междумирье, шаги глохли в нем, как в вате. Неуютно. Я поежилась и жалобно позвала Ная. Не без удивления легко почуяла отклик и торопливо, сбиваясь на бег, бросилась через туман. Он кончился, как отрезанный ножом. Впереди лежала пустыня, сухая, холодная и плоско–серая под луной. Хорош сонный мирок. Ни души, ни звука. Ну как тут можно жить, чему учиться? Нет даже слабой травинки, родничка. Звезды, и те острые, как сухая верблюжья колючка.

Араг сидел на камне, нахохленный и сонный. Подойдя ближе, я заметила, как он похудел и потемнел от загара. Волосы и глаза по контрасту с кожей теперь казались совершенно седыми. Интересно, сколько дней я бы продержалась в степи? Лучше не знать, меньше наживу комплексов.

– Как у тебя тоскливо, – пожаловалась я, присаживаясь рядом. – И холодно.

– Да.

– Неужели тебе тут ничего не хочется поменять? Ну хотя бы ручей, небольшую полянку зеленую устроить. Или ковыль…

– Нет.

– Най, а ты другие слова знаешь, кроме «да» и «нет»? – вздохнула я обиженно. – Что ты на меня вечно сердишься?

– Не сержусь, – он, кажется, удивился. Даже сделал над собой усилие и продолжил фразу, – день трудный, мы из моего дома уехали сегодня.

– Все плохо? – виновато спросила я. С этим арагом я вечно в чем–то виновата.

– Нет, – он усмехнулся, поймав себя на слове. Продолжил, постепенно оживляясь. – Мама жива, у меня брат растет. Там есть вода. Только уезжать оказалось больно. А еще у меня появился собственный репей, называется то ли Саймир, то ли Тамран, он еще и сам не решил, похоже. Ты, кажется, его невесту встречала.

– Ага, в Агрис отослала. Потом я на побережье встретила проклятого окаянными человека. Думаю, я знаю теперь, что ждет тебя у Тучегона. Можно мне в твоем мире похозяйничать?

– Да.

Ну что с ним делать, с разговорчивым? Я вздохнула и поднялась с камня. Рассказывая во второй раз за вечер историю Лемара, пригнала тучи, разожгла утро. Неплохо получилось. Мрачно, но красиво. Предложила Наю представить, что местность залита водой и надо спасать урожай. Он попытался, сперва с трудом, но потом вспомнил Агрис и дело сдвинулось. Дождь хлестал над нами, не переставая. Тучи перли с упорством стада диких быков.

Я вычистила небольшой прогал в серой пелене. Хлынули золотые полуденные лучи, косыми столбами упираясь в густо испятнанную лужами расплавленной багровой меди бывшую пустыню. Тонкой сетью соткался узор створок, и радужный змей запер их, свиваясь цветными кольцами по решетке, положил свою тяжелую чешуйчатую голову внизу, у порога. С другой стороны врат сердито громыхали тучи, стучась в запертые створки и торопливо выливая похожие на сплошной водопад дожди. Скоро вода уже стояла высоко, упираясь в незримую преграду, способную удержать и могучий поток, и невесомый влажный туман.

– Вот и все, – выдохнула я, стирая пот. Даже в сонном мире мне пришлось несладко, потруднее лечения. – Это Солнечные ворота, то есть Врата. Теперь, пока их не откроет снавь, настоящего дождя не будет. Так, капли случайные, не больше.

– Но я вызвал дождь дома, – удивленно сказал араг. – Было не трудно.

– Сильный, долгий?

– Нет.

– И хорошо, а то вычерпал бы тебя этот дождик до донышка. Что там вместо ворот – не знаю, но змеюка выглядит и в моем варианте жутковато.

– Все лучше, чем клубок распутывать, – он погладил рукоять меча. – Ты куда теперь?

– На юг, рвы огненные посмотреть.

– Понятно, – он кивнул и разогнал резким движением руки и тучи, и дождь. Ворота стерлись, истаяли дымком. Снова ночная унылая пустыня.

– Ну давай я хоть родничок устрою, – жалобно заныла я. – Смотреть тошно.

– Нет, – двинул плечами почти виновато. – Он будет не настоящий.

– Ладно. Тогда я тебе сюда пересажу серебряную иву, точно как росли в селении Дари. Годится?

Пока он собирался ответить, я торопливо «пристыковала» свой мир к пустыне Наири. Теперь он сидел на камне, а я – чуть левее, уже в удобном изгибе ивового ствола у своего любимого пруда. Выглядело сонное двумирье дико до невозможности, но очень интересно. Граница разных сознаний–снов иногда становилась едва заметной, как колышущийся прозрачный полог. Араг с любопытством изучал мой лес. Присматривался к ивам.

– А за ними что?

– Утренний бор. Я почти уверена, он был именно таким раньше, до окаянных.

– И дальше?

– Я туда не хожу, – получилось очень резко, пришлось объяснять. – Не знаю, там, кажется, для меня плохое место. В настоящем мире. Ну, берешь иву?

Араг тронул подушечками пальцев грань снов, проследил за рябью на прозрачной пелене и неуверенно шагнул в мой лес. Осмотрелся. Придирчиво изучил деревья, поглаживая прохладный шелк лиственных пологов. Тронул ствол, недоверчиво ощупал до самого корня. Смех с ним – будто коня выбирает. Потом окончательно решился и приласкал ладонью бархатный, совсем молоденький побег.

– Этот.

Едва ли не до самого утра мы возились, выкапывая и пересаживая малышку иву. Упрямец решительно возражал против «ненастоящих» быстрых способов лесоводства. К рассвету возле камня в его пустыне был свой прудик, совсем крошечный, затененный скалой, ручей и маленькая ива. Трудная ночь. Нет ничего утомительнее озеленения снов упорного ценителя настоящего.

По ходу работы мы, что удивительно, ни разу толком не поругались. Может быть потому, что араг усердно размышлял над вопросом Лемара: зачем окаянным нужны степные школы боя?

Наконец он бросил каторжную и глупую переноску воды в бурдюках (!) из моего озера на полив своей ивы и достал меч. Я тотчас упала на плоский камень, тяжело дыша и радуясь своей сообразительности. Пока воин совершает свой урок, я могу тихонько наполнить прудик простым и совершенно «ненастоящим» способом. Дело пары мгновений. А потом смотреть, как он мягко движется, невесомый, бескостный, единый с оружием. Красиво. Спасибо опыту Риана, я хоть вижу и понимаю, что он делает. Сон вокруг шел рябью, и я отчетливо сознавала, чем эта рябь обернется в яви. Не знаю, на что способны окаянные после убогого обучения, но встретить этого типа темной ночью на узкой дорожке я бы никому не пожелала. Да и днем, на широкой…

– Най, а кто такой белоглазый демон? – не удержавшись спросила я, едва он убрал в ножны меч. Его так, помнится, назвал Дари, и мне очень понравилось.

– Это легенда, очень старая. Еще до окаянных, – нехотя пояснил он. – Говорят, он лучший из всех бойцов, и горе тому, кто обидит караван в пустыне, от побережья Безбрежного океана и далее на юг, до диких земель Обикат. Однажды грабителя застанет на ночном привале всадник на седом долгогривом коне, с серебряным взглядом и светлыми волосами. Предложит держать ответ за причиненное зло. И нельзя будет упросить о пощаде, одолеть или сбежать.

– А ты не бывал на юге?

– Да ну тебя, – на редкость беззлобно отмахнулся он. – Вот послушай: если окаянные получат опыт школы Юлла, едва ли кто из снавей сможет отразить их атаку, не будь он воином, и из стоящих.

– Белоглазым демоном? – нахально повторила я с самым невинным видом.

– Да, – он чуть склонил набок голову. Оказывается, и этому можно польстить. – Демон принадлежал к школе Агимата, если верна легенда. Точнее, знал оба стиля. При определенной практике он бы мог противостоять обученным окаянным.

– А кто, кроме тебя, знает оба стиля? – не унималась я.

– Насколько я понимаю, только Риан, – вздохнул он. – И я бы не рискнул с ним встретиться, ограбив караван. Даже всей шайкой, независимо от числа бойцов. Так что, если возьмешься искать демона, адрес тебе известен.

– А если окаянные получат знания школы Агимата? – не унималась я.

– Будет очень плохо, – буркнул он. – Но учитель скорее умрет, чем даст им хоть крупицу опыта. Я уверен.

– Тогда у него большие проблемы, Най. Я убеждена, что Адепт разыскивает школу.

– После Врат я попробую найти мастера, – уверенно пообещал Наири. – Пора, рассвет дышит. Раз уж пробралась сюда, не пропадай.

– И сам наведывайся, – кивнула я. Ну просто соседи по снам, что за странная жизнь! И замечательная. Поговорили и стало спокойнее. Только голова ноет от создания врат и легкие горят после полуночного земледелия.

Я проснулась с так и не прошедшей головной болью и обнаружила над собой морду Борза. Он мне искренне сочувствовал, даже не укусил, хотя заря уже отцвела и вылиняла, уступая место серому пасмурному дню.

Скоро осень.

Мысль меня взбодрила. Мы пойдем на юг и сможем оценить всю красоту сухой еще золотой поры, когда лес многоцветен, а воздух прозрачен. Насвистывая под нос, я заседлала своего неунывающего коня, единственный яркий мазок цвета в сером поле тумана, и мы резвым солнечным бликом заскользили по боку холма вниз, в долину, снова вверх и вниз – к переправе через Карниссу.

Брод прошли после полудня и направились совершенно пустым трактом к Гирту. Обычно оживленный путь был перекрыт чуть восточнее гвардией князя, нас предупредил Ларх. До выяснения судьбы сына Карн не желал предоставлять людям сестры возможностей для передвижения и сбора сведений.

Я вдруг захотела повидать портовый город, где стояла церемониальная галера Карна, описанная мне в самых забавных и нелепых деталях Силье и веселыми моряками с Акулы. Правда, они именовали это торжественное судно «плавучий катафалк», «тупая свинья» и совсем уже просто – гнилое корыто, убожество, старье, хлам… Надеюсь, князь не узнает.

Да и впечатление от Дарса хотелось по возможности разбавить, – не могут все города быть такими же серыми и мрачными. К тому же после гибели окаянных, покусившихся на князя, Гирт оказался временно лишен их личного присутствия, что вдвойне приятно.

Дорога почти не пылила, промытая недавним дождем. Берег Карнисы все время оставался совсем рядом, то скрываясь за холмами, то выплескиваясь обмедненной вечерней синью. Река двигалась широко и спокойно, ветвясь многими рукавами, тут и там бахромчатыми пестрыми узорами вплетались в её течение острова, многие обжитые, с пристанями и изящными богатыми строениями на макушках холмов.

Предместья открылись нам с горба очередной складки дороги, широкие и живописные. Деревья уже демонстрировали первые рыжие подпалины, за низенькими изгородями дозором стояли высоченные подсолнухи. Дикий северный виноград уютно заплетал фасады домиков, в его пятипалой листве, лениво машущей одинокой путнице, мелькали приветственно нарядные фиолетовые ленты. Вдали рассыпал ореолом почти встречные солнечные лучи медный шпиль городского совета, а еще дальше туманным синим маревом лежал океан с редкими розово–белыми лепестками парусов. Борз одобрительно фыркнул и пошел показной гарцующей иноходью. Пусть все смотрят, какой он замечательный.

Со слов Лемара я знала, что Городской голова – человек незнатный, из торговых, пробившийся снизу и укрепивший свое положение удачным браком. Начинал он в далекой юности с нелегального сплава леса и очень ценил хорошие отношения с Индузом, крепко державшим слово и щедро платившим золотом. Свое место получил от князя и ценил как расположение Риннарха, так и его деловую хватку. Когда мир с Кормчим наконец удалось заключить, вельможный Гимат на радостях отпустил большую часть своих рабов (меньшая уперлась насмерть, особенно дряхлая кормилица, отлупившая неразумного благодетеля), закрыл невольничьи рынки города и ревностно следил за соблюдением указов об умеренном наказании. Жизнь и богатство Гирта – это порт, а в океане на рабство смотрели, мягко говоря, с неодобрением. Даже одаренные в городе жили относительно спокойно, в отстроенном за счет Головы доме, под охраной городской, а не храмовой, стражи. Тем более понятно, до чего неприятен был князь обеим окаянным бабищам, собиравшимся казнить его в Седом бору практически из личной мести.

Занятая своими мыслями я совершенно перестала следить за дорогой, привычно доверяя рыжему, поэтому резкая остановка едва не выбросила меня из седла. Тряхнув головой, я подобрала поводья и осмотрелась. Мы уже были под самыми городскими воротами. Правее, по обочине, неторопливо тянулись редкие телеги селян, приехавших из пригородов пораньше на осеннюю ярмарку. Борза возмутили не они.

Навстречу нам, из ворот, двигался броско отделанный открытый экипаж. Вороная пара тянула исправно, но вот привязанная сзади, видимо, только что купленная, золотисто–рыжая кобылка упиралась всеми четырьмя. Рядом с ней бежал смуглый мальчишка лет восьми в грубом ошейнике, он тщетно пытался успокоить лошадь. Да только как, если взбешенный сопротивлением владелец то и дело охаживал кнутом и её, и пацана. От ворот на шум уже спешили двое стражей. Борз тоже явно собирался поучаствовать.

– Почтеннейший, вы так и мальца, и лошадку загубите, – попробовала усовестить я, еще короче подбирая повод зло взвизгнувшего на замах кнута жеребца, норовящего укусить мерзкого обидчика лошадей. Не вышло, и он, впустую клацнув зубами, затанцевал от досады, сделав пару коротких стремительных кругов почти на месте, пробуя встать на дыбы.

– Пшла, деревенщина, не твое дело.

– Господин, в Гирте не принято публично пороть рабов, – поддержал меня один из стражей ворот. – Кнут сдайте.

– Город ваш поганый я уже покинул, – нервно оскалился «господин». – Одни убытки от него. Два десятка золотых за дрянную порченную конягу! Она же дурноезжая! Пеной исходит, значит от неё и потомства толкового не жди. Теперь сбыть за пять монет – уже удача, и на то надежды не имею.

– Я дам пять монет, – тяжело вздохнула я, прощаясь с золотом. Только что мое благополучие превышало размер состояния славного семейства Тэйлан, ехидно шепнул счетовод–рассудок, подводя неутешительный итог предстоящей расплаты. – За лошадь и мальчика.

– Вот как? – он явно жалел о названной при свидетелях сумме. Взгляд обшарил мою пыльную убогую одежду, пристально задержался на статях Борза. – Десять.

– Сейчас придет старший караула, и пойдете вы, господин, в штрафную тюрьму, за неуважение к властям, – строго заявил второй страж, подмигивая мне почти неприметно. – А лошадку мы на городские конюшни отведем. До полного завершения дела.

Я быстро отсчитала пять монет – было бы что считать, золота в кошельке не осталось. Он воровато принял деньги, отвязал повод, нагнулся, дернул бляху раба – перебить. Я покачала головой и, соскочив с коня, срезала ошейник. Так быстрее. И вот уже мы все стоим в оседающей пыли, поднятой резвым стартом вороных, и не без интереса слушаем удаляющиеся вопли о моей жадности и подлом сговоре грабителей и продажной стражи.

– На ярмарку? – поправляя меч, с показной строгостью вопросил старший из состоящих в сговоре стражей.

– Да, – я монотонно затянула старую песню. – Травница я, в городе хочу цену за собранное получше взять.

– Кони, сама и парнишка при тебе, итого подорожный сбор – два медяка.

– Вот. Где можно заночевать, чтоб конюшня хорошая и недорого? – решила я еще раз испытать добросердечие стражей.

– А хоть у брата моего, – прищурился усатый здоровяк, пугавший «господина» конфискацией. – Мы сменились как раз, вот и провожу. Заодно жену его болезную посмотришь, а там и моего младшенького. Не зазря же ты золото получала, помогло видно лечение кому–то? Тем постой и оплатишь. А вольный браслет от Головы я твоему пацану сам добуду. Вроде, есть в доме запасной, в Гирте их ведь у стражи часто спрашивают.

Я благодарно кивнула. Обернулась, фыркнула. Борз гарцевал перед дамой, картинно поставив голову и раздувая ноздри. Понятно, это же он прогнал подлого человека с кнутом. Наш могучий, наш непобедимый! Золотистая кобылица усердно отворачивалась, не забывая искоса поглядывать на ухажера. Дурноезжая, как же! Упрямая, цену себе знает, восхищения ждет. Гриддская кровь, они все с характером, – знакомая по моему нахалу история. Бывший раб, перехватив мой взгляд, торопливо закивал: лошадь толковая, но очень любит уважение. Говорил он почти правильно, хотя слова забавно коверкал, назвался Зимиром и сообщил, оглаживая красавицу по боку и шее, что от своей(!) Гир–дэгэ никуда не уйдет. Деловито собрал все поводья и пошел за нами следом, продолжая шептать ласковые слова в точеное ушко. Борз ревниво фыркал рядом.

Стражника звали Ермилом, знакомое имя сразу согрело слух. Жил он недалеко от ворот, на тихой боковой улочке, в одном с братом обширном двухэтажном доме, где разместились внизу – конюшня и корчма, а вверху – гостевые и хозяйские комнаты, разгороженные стенкой и имеющие отдельные входы.

Зимир устроился в одном стойле с обожаемой кобылой, а я, подхватив короб с травами, поднялась в хозяйскую часть дома. Не откладывая дела, Ермил провел меня в комнату больной невестки. По дороге сообщил, что Милетта, а коротко – Мила, её так все и звали, появилась у них недавно. Она родом из бедной рыбачьей слободки, приносила в трактир креветок да рыбу. Брак стал для неё настоящим счастьем, муж ввел в дом хозяйкой, жили душа в душу. Приветливая и работящая Мила уверенно вела большое хозяйство, ладила с торговцами, привечала гостей. Её любили и уважали. Своих, отца со второй женой и сестер, разбогатев, не забывала. А потом в одночасье все изменилось. Бедняжка потеряла ребенка на раннем сроке, не встает уже две недели, очень слаба.

Она действительно была бледнее подушки, с воспаленными, сухо и лихорадочно блестящими глазами. Сознание женщины плавало где–то рядом с реальностью, спутанное и темное. Её лечили, и вполне профессионально, оттягивая неизбежное. И, кажется, понимая безнадежность прилагаемых усилий. Хоть боли сняли, и то хорошо. Чутье уверенно твердило, что без яда дело не обошлось. Помявшись, я рассказала Ермилу о своих подозрениях. Он, к моему удивлению, согласно кивнул, тяжело вздыхая. Потом оживился, радуясь быстрому и точному диагнозу, заговорил свободнее. Знали в доме и отравительницу, сводную сестру больной, и лекаря, продавшего зелье. Первая повинилась сама, ужаснувшись столь радикальному результату, и была отослана в далекую деревню, к чужим людям в работницы, без права вернуться домой. Второй ответил перед городским судом, по ходу спорого разбирательства выяснилось, что яд он делал не первый раз, – и отравителя казнили. Муж звал лечить свою ненаглядную и сельских травников, и дорогих городских лекарей, но все без пользы. На меня Ермил тоже особо не надеялся, но случай упустить не решился.

– Вот и славно, – усмехнулась я. – Дело–то может и сдвинется. Только времени уйдет немало. Уход будет нужен, чтобы сидел тут человек постоянно.

– Мама моя, Ладия, и так от неё не отходит, посидит, сколь надо. Сейчас звать?

– Зови.

И не стыдно мне бессовестно врать? Нет.

Знала, что делаю глупость, но пересилить себя не смогла. Мила мне глянулась сразу. Тоненькая, светлая, не обремененная злобой или корыстью. Золушка, для которой в этом просторном доме сбылась и мечта о вполне зажиточном принце, готовом носить любимую на руках, и, увы, оборотная сторона сказки. Бледные поганки и в моем прежнем мире развитой медицины означали смерть, тем более – когда присутствуют в специальном сложном яде. А ведь с момента отравления прошло более двух недель. Удивительно, что она еще жива, даже противоестественно. Дверь за Ермилом закрылась, я быстро подошла к кровати. Как и следовало ожидать, угнетенное дыхание, сердечко едва управляется, печень на исходе. В общем, обнадеживающего сказать совсем ничего нельзя. Видно, девочка действительно очень хорошая, раз меня сюда так неожиданно случай привел. Еще пара–тройка дней, и даже моя сила ничего не даст. Или вернутся окаянные. А теперь беда еще исправима.

Я сделала все необходимое, пока он ходил за сухонькой пожилой женщиной со строгим и усталым лицом. Видно было, что «доченьку», иначе она Милу не звала, в доме любили. Глянув мельком на больную, матушка сразу заметила перемены, быстро и профессионально тронула тонкую руку, лежащую поверх одеяла. Коротко глянула на меня – и отослала сына. Потом вздохнула, еще раз недоверчиво покосилась на Милу и обернулась, деловитая и собранная. Врать дальше не пришлось, она не дала мне и слова сказать, решительно подняла руку.

– Кому другому мозги порть, а я и сама травница не из последних, не зря она еще жива. Травками Милетту с того света не вернуть, а ты в пару минут управилась. Дело хорошее, но рискованное. Хоть окаянных в городе нет, а слух пойти может. Я, конечно, про жив–траву сказочку расскажу и себе припишу заслуги, как иначе, – она усмехнулась. Добавила серьезно: – Спасибо, деточка. Денег или еще чего…

– Знаете же, не возьму.

– Знаю, знаю, сама не люблю за монеты здоровье отмерять. Вот что, травки у тебя толковые есть? Хорошо. Человек вчера приходил, помощи просил, а у меня нужного ему не сыскалось. Ехать за море, при больной дочке, сама понимаешь, не смогу. Завтра тебя провожу, он до безобразия богат, тут и кошель взять не грех, ему кошель – не деньги. Да и на корабль, может, напросишься? След потеряется, если искать станут. Больно кони у тебя приметные.

– Ваша правда, напрошусь.

– А уж коли случится попутный ветер, – усмехнулась снова Ладия, – меньше, чем через неделю будешь в Ирнасстэа, у них с черной княжной всегда было большое немирье, там концов не найдут.

– Спасибо.

– Про лечение, что ты посоветовала, я сама с три короба наплету, не трать времени. Встанет она скоро?

– В полное сознание вернется к утру. Подниматься начнет через пару дней, а хозяйством займется в полную силу к зиме, не раньше. Отдых ей нужен. Очень больно с её–то чистой душой такую гадость про близких людей узнать.

– Точно, доченька совсем у нас беззащитная. Что сестра виновата, так и не смогла толком поверить. Твердила: может, ошибка. – Она деловито поправила одеяло, погладила мягкие золотистые волосы Милы. – Внука моего смотреть станешь? Учти, глядеть не на что, он в синяках постоянно. Лошадь его, любопытного, приласкала, дух чуть не вышибла. Полежит пару дней, а все одно не поумнеет. Шебутной: отец его такой же, и ходит какой год в старших стражи, до большего не дорос, хотя с нашим Головой знаком. В прежние–то времена где нынешний градоправитель, не вельможный еще тогда, Гимат моряков привечал? В старой нашей корчме, на берегу.

– Да чего там, раз уж все известно, – безнадежно махнула я рукой. – Можно побыстрее мальца поднять, тут никто дурного не заподозрит, и труд не велик. Завтра зато найдется мне проводник, город толком покажет.

Утром Милетта, как и было обещано, очнулась.

От бурной радости, охватившей весь дом, мы сбежали еще до рассвета, – я, приодетая не слышащей возражений Ладией до «приличествующего девушке вида», получивший обновки и дочиста отмытый Зимир, а с нами и награжденный по случаю выздоровления внеплановым профилактическим подзатыльником сын Ермила.

Гирт мне очень понравился.

Здесь трудились, дружили, обсуждали дела, спорили. На улицах смеялись, не боялись стражи и не прятали глаз. Рабов я совсем не заметила – видимо, кормилица Головы одна и осталась на особом положении. На прибрежных улочках звучала незнакомая островная речь, мелькали странные нездешние лица. Зимир долго глазел на узкоглазого плосколицего северянина в диковинных шкурах. Споткнулся, растянулся на булыжнике – и, не помня боли, уставился на еще более странного жителя юга, темно–бронзового, пожилого и степенного, с выкрашенной огненным цветом курчавой бородой. Наш провожатый зашептал, что этого гостя привез корабль с Таира, а сам он, судя по всему, из сказочно далеких пустынь Обикат. Там всегда жарко и сухо, а еще водятся смертоносные змеи, яд которых бабушка Ладия иногда покупает для мазей.

Мы облазали причалы, рассмотрели, хоть и издали, пресловутую галеру. Я даже обиделась за князя. Ну, может кому и свинья, зато краска свежая и золото внушительное. Да и узоры по бортам вполне оригинальные, – это я отметила как бывший дизайнер.

Потолкались в утренних рыбных рядах, шумных, характерно пахнущих, богатых местным говором. Позавтракали в настоящем морском кабаке, куда мальчишки без меня и не сунулись бы, да и я без них – пожалуй, тоже. По раннему времени в зале было почти пусто, но нам для долгих восторгов хватило колоритного боцмана небольшой шхуны, прибывшей вечером с грузом знакомого мне по ужасам Силье мрайсского стекла. Говорил он уже невнятно, но полноту недовольства хрупким грузом и сварливым купцом мы осознали.

А потом был базар, особенно яркий и праздничный в начале осени, при необычной для этого времени сухой и ясной погоде.

Ладия отловила меня, как и условились, в послеобеденный час и проводила в один из самых дорогих постоялых дворов города. Тогда я и поблагодарила её за свой приличный вид. Лечение требовалось для внезапно утратившей сон и покой жены наместника Ирнасстэа, госпожи Бирс. Мне стало искренне жаль маму Эмис, о делах которой я знала, наверняка, больше сидящего напротив вельможного Дамита – управителя того самого поместья Римас, столь славного своими виноградниками. Не плыть стало просто невозможно, тем более, знаменитый винный край, где теперь отдыхала благородная дама, лежал рядом с дорогой на Кумат.

Энергичный и деловитый Дамит явно ценил лекарский талант Ладии и принял её рекомендации с полным доверием. А я еще раз удивилась своей счастливой звезде, подарившей встречу с этой неординарной женщиной. Поздно вечером мой личный обоз, мальчик и два гриддских скакуна, вызвавших законное восхищение управителя, без шума погрузился на стройный барк. С востока подтянулись облака, напитывая воду масляной чернотой, по которой золотыми рыбками плескались закатные блики. Душа пела. Покидая бригантину Силье, я тайком страдала по несостоявшемуся выходу в океан. Всю жизнь мечтала хоть раз – под парусом, на настоящем живом судне, собранном руками мастеров. Этот барк превосходил все мои самые смелые надежды – а также робкие несбыточные мечты…

Личный корабль наместника Ирнасстэа, «Песнь ветра». Дуб, золотая сосна, кедр из северных земель княжества Вендир далеко за Амитом, корень ореха, лак на выглаженных специальными тяжелыми плитами до блеска палубах. Моих коней вели в трюм по коврам, – даже Борз признал прием достойным своей красоты.

В поздних сумерках растворился порт, свежий северо–восточный ветер, почти тот, какой не в самом трезвом виде предрекала Силье, наполнил паруса.

Дамит окончательно потряс меня, пригласив на ужин в роскошную каюту наместника. Видимо, на юге от Карна живут гостеприимные и некичливые люди, раз им приятно принимать за великолепным столом скромную малознакомую травницу. Капитан Краз, крепкий невысокий южанин с лихим прищуром и невозможно густой пиратской черной бородой произнес подкрепленный ромом тост: «Да не высохнут океаны во веки веков!». Мы поддержали, убедившись в отменном качестве муската. Краз порадовал меня забавной манерой смотреть на рослого управителя покровительственно, почти сверху вниз. Странно, но у него получалось, несмотря на разницу в росте не в его пользу. Наверное потому, что в океане мы – сухопутные – не можем быть выше настоящего моряка.

Капитан довольно глядел в крупные иллюминаторы, забранные непомерно дорогим мрайсским полированным стеклом, и обещал доставить лекарку госпожи в порт Римаса за шесть дней, если неожиданный попутный ветер не переменится. Я попыталась восстановить свои слабые познания в мореходных качествах парусников и совместить их с географией Карна, хранимой заемной памятью долгожителя. Удивленно пожала плечами, капитан заметил мое движение и обернулся, ожидая вопроса.

– Уважаемый…

– Детка, можешь звать меня просто кэп, я всегда вижу, кому корабль действительно по душе, – прогудел он.

– Кэп, спасибо за доверие. Мне кажется, ваш крылатый барк при таком ветре вдоль берега пройдет и быстрее трех дней. Хотя я не могу этому радоваться, потому что вынуждена буду сойти на берег.

– Да, он крылатый, – гордо кивнул Краз, потом помрачнел. – Ты с севера, и на суше мало кто знает ту беду. Первый из окаянных сжег виноградники, это все твердят, не досчитавшись на столе и в погребах наших лучших вин. Но прежде, чтобы флот Индуза не помог нам, или мы не оказались слишком подвижны, в океане близ берега, где проходит дорога от Римаса на Кумат, поселил монстра. Там узкое место, граница с Карном, тракт идет меж горами и морем, местами проезжий пологий склон сужается до версты, если не меньше. Тварь выползла и напала на нас одновременно с воинами окаянных, вот тогда Ирнасстэа не устояла.

– Я думала, его монстров нет в океане, – грустно отозвалась я. – Знала только про рвы и загубленную реку.

– Мы стороной обходим окрестности Кумата, выбираемся далеко в океан, почти прижимаясь к прибрежью Архипелага, а затем с запада, а порой и юго–запада, берем курс на Римас, – грустно продолжил капитан. – Раньше сухопутный северный тракт, шелковая южная караванная нить от Безбрежного океана и близость Архипелага делали и Римас, и Кумат очень важными торговыми городами, большими портами. Но – все в прошлом. Кумат почти вымер, это уже давно призрак города. Там только окаянные, стерегущие покорность Ирнасстэа да встречающие караваны рабов из степи. Порт закрыт.

– Тогда мне вас Боги послали, – улыбнулась я. – Не хотела бы я идти сушей, пустым трактом. Окаянных лишний раз кому ж приятно встречать.

Боги иногда шутят недобрые шутки, – нервно бросил до того молчавший Дамит. – При восточном ветре тварь порой выходит далеко в океан и топит наши корабли, страдает и флот Индуза. Так что сегодняшний ветер хорош для скорости, но опасен. Один румб к востоку – и будет именно тот, что мы зовем Злым духом Карна и еще – Погонщиком смерти. Надеюсь, нас минует беда. Не принято поминать тварь в этих широтах, да еще и к ночи…

После ужина я устроилась на полубаке и заворожено смотрела на тонкую ленту заката, тонущую в темном глянце океана. Когда запад остыл и помрачнел, принесенные с севера тучи стали одну за другой глотать разгорающиеся звезды, и пользуясь удаленностью берега, я проредила облачность. Из серого войлока выпутался пополневший за последние дни месяц и густо посеребрил длинные волны, подсвечивая дышащий ночной океан.

Подумала о Силье, ведущей Чайку на север. Кажется, сперва она планировала отойти к западу, а затем уже двинуться берега, изучая течение… Интересно, как у неё с ветром? И что будет, если пути двух желающих комфорта снавей пересекутся? Нехорошо использовать дар в столь мелких целях, всякому понятно. Впрочем, ловко оправдалась я перед своей совестью, мы почуем друг друга заранее, – разберемся. Наконец, внесенные изменения невелики и неопасны.

Виновато вздохнув, я оставила ветер прежним, оправдывая поведение заботой о Борзе, его даме и – сильный аргумент – необходимостью скорее помочь матери Эмис.

Потом меня одолели совсем уже теоретические и исторические вопросы: почему у них, то есть у нас, уже есть стекло, рессорные экипажи, барки наиболее прогрессивного образца – и совершенно нет того, что принято называть техническим прогрессом? Со слов Риана я знаю: порох под запретом. Возможно, закрыты и некоторые другие вредные для природы и людей сведения. Но не наука же как таковая!

Хотя – какая может быть наука у вымирающих от жажды жителей степи? И зачем наука окаянным, склонным к традиционности и воспитывающим именно дремучее невежество, укрепляющее суеверия и страх? Выходит, две сотни лет украдены у технологии. Если удастся разобраться с окаянными, надо будет вбить в голову князя, склонного к нововведениям и неглупого, идею Академии. А что? Хорошо звучало бы – Карнская академия наук. И филиал Изящных искусств. Я бы им про дизайн рассказала…

Попытки выстроить структуру местной науки постепенно превратились в полусонные бредни о полузабытой химии, племенном животноводстве, агротехнике и биологии. А потом – в здоровый сон.

Утром меня, задремавшую прямо на палубе, разбудили и проводили на завтрак в знакомую каюту, которую хотелось назвать бальной залой – и за размер, и за удивительный узорный многоцветный паркет. Поеживаясь со сна, я думала о гостеприимстве, ставшем совсем уже необычным. И снова меня ждали за огромным столом лишь двое, и снова они отослали кока и его подручных. Везет мне на заговорщиков, что ли? Мы выпили за попутный ветер в парусах, дальше разговор ушел в утренний туман очень невнятными для меня переменными галсами. Вышли мы на чистую воду почти внезапно.

– Да, Кумат… Говорят, красивый был город. Две сотни лет назад там пытались развести гриддских коней, силой отнятых у прежних хозяев, – вздохнул Дамит. – Наверное, ты знаешь итог.

– Знаю, – кивнула я. – Мой Борз – лучшее и нагляднейшее пояснение причин неудачи. Он никогда не потерпит и не простит хозяину мысли, что может быть продан, как вещь. Эти кони требуют уважения и остаются верны лишь тем, кого сами признают – не владельцем, а другом.

– Еще бы, – ехидно заметил он. – Вельможный Тринн был так зол на строптивого коня, что решил сбыть его с рук, подарив князю. Думаю, подарил. Уверен. Как же я был удивлен, обнаружив на пристани упомянутого дурноезжего и строптивого Борза, – смирного, как ягненок. Пошел после ужина в трюм и еще раз осмотрел его. Очень характерная звезда о семи счастливых лучах. Тиннара, ты полна сюрпризов. Украсть коня у Тарпена Карна невозможно, как и купить. Подарить его может лишь сам князь. Почему–то мне кажется, и имя благородной госпожи Эмис тебе знакомо. Может ли быть так, что я получу от тебя свежую информацию, еще не достигшую Римаса до нашего выхода из порта? Не стоит осторожничать, здесь собрались далеко не шпионы черной княжны.

– Но люди очень проницательные и осведомленные, – рассмеялась я, наконец понимая причину званого завтрака. – Беда в том, что я не знаю, можно ли говорить о некоторых деталях… До какого времени распространяется ваша информация? Полагаю, госпоже стало плохо в ночь за пять–семь дней до наступления сентября. У неё чуткое сердце.

– Точно, с 25 на 26, наместник был в страшной тревоге, – удивленно кивнул Краз, задумался и резко бросил вельможному интригану. – Ладно, что там. Девочка одна, на моем корабле. Неуютный получается завтрак. Она имеет право на некоторую информацию, причин для доверия нам у неё никаких, Дар.

– Информацию… – кивнул Дамир. – Принимаешь условия, Тиннара? Тогда спрашивай.

– Попробуем: наместник отбыл в столицу по особой причине. Можно ли узнать её? – Моё чутье теперь глубоко внедрилось в их сознание и ловило малейшие изменения, отсекая вранье, выискивая полуправду, а также выверяя эмоции. – Полностью, настоящую причину.

– Интересный выбор вопроса, – кивнул Дамир, помолчав. – Хорошо. За день до беды с госпожой уехал Теневой служитель Адепта, он надзирает за Ирнасстэа. Мерзавец не меньший, чем княжна, её преемник в случае смерти. Отбыл на север в сопровождении двух подручных и полусотни храмовых стражей, оставив побережье без окаянных. Наместник Вальмит тотчас ускакал в Тэйкарн, предупредить князя. Он знал, что Тарпен собирается на охоту, хоть это и большая тайна. И полагал, что она раскрыта, а во время отсутствия повелителя готовится нечто очень грязное. Едва ли господин Вальмит успел. Парой дней позже вслед проскакали с малой охраной еще трое окаянных из Эстны, нашей столицы. Мы отплыли в первый день осени по настоянию жены наместника. За лекаркой и, еще важнее, с тревожной информацией для Индуза. Тракт перекрыт, и о дальнейшем мы ничего не знаем. Не знает даже вельможный Гимат, Голова Гирта и мой хороший друг.

– Спасибо за откровенность, – расслабилась я, он ни в чем не солгал. – Если можно, еще один вопрос, простите, если странный. Мне достаточно односложного ответа. Вы служите окаянным?

– Нет, чтоб тебя!

– Никогда, и это очевидно.

Я улыбнулась. Их ответы различались точно так же, как предпочтения в напитках – решительный и крепкий отпор капитана и вежливое, сдержанное возмущение умеющего сохранять спокойствие придворного. Такое богатое на скрытые интонации и обещающее порой очень долгое послевкусие. Оба напитка – то есть ответа, – продегустированные моим чутьем, не были подделками. Удивительно везет мне на хороших людей. И не везет – ну как теперь им врать?

– Вам, полагаю, знаком Лемар? То, что мне известно о госпоже, я узнала с его слов, – вздохнула я, сдаваясь.

– О да, и это хороший выбор имени, – с явным облегчением рассмеялся теперь уже Дамит, потом нахмурился. – Был знаком.

– Тут я ступаю на скользкую почву. Рано или поздно вы узнаете и о том, что он, слава Богам, выжил, – оба слушателя вскинулись недоверчиво, а я торопливо добавила: – Причины и обстоятельства хочу оставить в стороне. Итак, в двух словах. Покушение на князя не удалось. Получившее доказательства оскорбление, нанесенное Катан–го госпоже Эмис, привело к его казни ночью на третье сентября по решению наместника Ирнасстэа.

– Н–да, странные в Гирте лекарки, – выдохнул Краз. – Такого и не придумаешь, а представить еще сложнее. Сдох, значит. Что он сделал с девочкой? Учти: она моя нареченная дочь, я имею право знать правду.

– Вот даже как. Заставил по наущению сестры смотреть на то, как проводит время с белокурыми рабынями, – я опустила глаза, вспоминая Лиасу. – Обычно еще до утра девушки умирают. Чудо, что госпожа Эмис не лишилась рассудка. Полагаю, спасло то, что ей некое успокоительное средство дал Эрх, но утверждать не берусь. Она вне опасности, и уже вполне пришла в себя, князь придумал ей хорошее занятие, вполне целебное. В её случае очень важно быть при деле и не углубляться в одинокие страдания.

Оба долго молчали.

Капитан хлебнул рома, недовольно глянул на бутылку, тяжело поднялся, отошел к бару и принялся возиться там, хрипло и почти беззвучно ругаясь. Дамир наоборот, выпил воды, отщипнул пару ягод от кисти винограда и медленно прожевал. Долго смотрел в синюю даль стеклянными сухими глазами. Потом опустил голову в ладони и глухо продолжил разговор. Голос оставался совершено спокойным, но я–то видела и ведала, скольких седых волос обоим стоила моя новость.

– Кто перекрыл тракт тоже знаешь?

– Гвардия. До выяснения Лемаром того, жив ли Артен. Мы встретились у переправы через Карнису, когда уже было известно, что жив.

– Ну да, – усмехнулся Дамир, почти срываясь. – Он рассказал все тайны Карна, уже точно полные сутки безусловно мертвый, – тебе, первой встречной травнице на заброшенной дороге, которой никто не пользуется. Зато я, представь себе, знаю, куда она ведет, та дорога! Надо выпить чего–то покрепче и основательно подумать, вешать тебя или благодарить? Потому что точно – одно из двух. Ясно, что недоговорила ты девять десятых правды.

– Потому что целиком правда убьет меня, но не вашими руками, – вздохнула я. – Пойду проведаю Борза и вздремну, думы–то ваши – долгие. Ужинать не зовите, ладно?

– Да.

Выйдя на палубу, я перевела дух. Ну как щенок против двух заслуженных волкодавов. Может, стоило все сказать? Хотя нет, сколько можно. Да и не только мои тут секреты.

Огляделась. Ветер дул неровными порывами, с берега прорывался могучий сухой восточный вихрь. Пришлось отменить все мои капризы, плавно вернув право выбирать погоду природе – такой массивный поток летней степной жары перебивать слишком утомительно. Я постояла еще минуть десять, наблюдая, как тают навеянные утренней прохладой туманные клочья, иссушаемые и отгоняемые горячим степным погонщиком.

Когда я спускалась по трапу, рулевой уже перекладывал штурвал, а рык капитана, подтвержденный свистком боцмана, погнал команду наверх. Наш ход замедлится. Хотя разве это плохо? Пойду, расскажу Борзу, чем плоха качка и почему он, гордый конь, не должен её бояться. А потом – спать. Хватит романтических бессонниц под звездами.

Я очнулась до рассвета от острого, физически болезненного чувства беды.

Ветер снова был почти попутным, мы шли в океан, удаляясь от опасного берега, но даже из каюты я чуяла в свисте и гуле порывов злую волю. Молодой сильный корабль вздыхал и вздрагивал, зарываясь в волну, точно осознавал угрозу. Чутье потянулось за корму, вдоль пенного следа, к берегу – и в ужасе отпрянуло.

Я уже сидела на койке, торопливо перерывая свои нехитрые пожитки в поисках старой походной одежды. Натянула штаны, торопливо заправила рубаху, застегнула пояс, проверила кинжал, снабдив рукоять припасенным Рианом темляком. Подумала, убрала волосы в хвост, перетянув его неровно отхваченным обрывком ленты. Второй клок повязала на лоб. Вздохнула, унимая невольную дрожь, встала и заторопилась на мостик.

Краз был, конечно же, там. Меня пропустили по его кивку, косясь на странный костюм. Капитан зверел молча, из последних сил ожидая объяснений. А ведь некогда рассказывать.

– Вы пойдете не меняя курса.

– На этом корабле…

– Не меняя курса и не замедляя ход, иначе я ничего не смогу. Пожалуйста. Поздно для подробностей. Сейчас он голоден и занят детенышем косатки, но бросит охоту с минуты на минуту ради главного. Если что – учтите, на всех действуют разные средства, мне становится лучше от обычной холодной воды.

– Что за бред, девочка? – он пригляделся к моему серому лицу, встревожился и отбросил исходный зверский тон.

– Смотрите, – я с трудом расцепила пальцы рук, сжимающие локти, и невнятно ткнула предательски дрогнувшей ладонью в горизонт за кормой. – Такое можно увидеть только раз в жизни: морская собака на травле. Бывшая морская собака, конечно. На облако смотрите, еще не виден… сам.

Он обернулся и охнул, резко нависая над леерами. Сухой предутренний восточный ветер отчистил ночное небо до ясности бледного металла с отливом пепельной розы по нижней кромке. На ней, над самой водой, шевелилось подобное кляксе многолапое нечто. Вывернутая тень, отраженная вверх. Страх, идущий впереди смерти. Краз тихо выругался. Как можно не узнать Тварь, даже не видя её ни разу?

– И что ты можешь? – усмехнулся он, как–то сразу успокаиваясь, прекращая шуметь и спешить. Прав: только паники на корабле ему не хватало! – Даже гарпуны или катапульты не дадут ничего.

– Не знаю, – на меня капитанское спокойствие подействовало наилучшим образом, дышать стало куда проще и свободнее. – Но не мешайте, пожалуйста. Мне и так очень страшно, – виновато призналась я, с трудом, но все же унимая дрожь.

Торопливо спустилась, прошла до кромки фальшборта и одним движением взлетела на планшир. На миг замерла. В пропасть за кормой ухнул страх, оставляя меня легкой, как пушинка, и наконец–то отрешенно спокойной. Капитану тоже страшно, но наш Краз держится. Я снавь, и у меня обязанностей не меньше. Иногда очень полезно – отвечать за кого–то. Много хуже стоять и ощущать бессилие изменить неизбежное.

Кажется, кэп что–то крикнул, но тело уже скользило вниз, с борта, по все более крутой дуге. Когда она стала почти отвесной, черная улыбчивая морда прорвала волну и принялась чертить встречную линию. Косатка приняла меня на затылок, удобно подставляя под скользящие руки плавник. Умница.

Мгновение спустя мы хвостатой иголкой ныряли и взлетали, сметывая след барка с океаном. Скоро я видела уже не только тень, но и отбрасывающее её тело, темным стремительным силуэтом летящее под самой поверхностью, то глубже, то ближе, изредка вспарывая гигантской лобастой головой пленку волн. Почти призрачное: то, что удалось рассмотреть, было вдвое длиннее барка, хотя бескостные «ноги» я угадывала по движению и струистым следам в водоворотах едва ли до середины. Становясь тонкими, они совершенно терялись, неразличимые в воде.

Морских собак, мне это уверенно подсказала память Риана, снави придумали для подъема затонувших кораблей и спасения экипажей и груза с гибнущих. Все же чужая память – не своя, грустно усмехнулся рассудок. Нужные знания есть, бережно хранятся на полочках, а «описи» содержимого с адресами под рукой в нужный момент не оказывается, уже который раз. И брожу я по темному и огромному складу чужих драгоценных и полезных воспоминаний – с мятым листочком и старым фонариком…

Что нашла и рассортировала заново – то уже моё. Вчера ночью я искала именно это, про море. И почти успела перерыть и просмотреть записи. Наспех, кое–как, но все же – успела.

Обычно морских собак делали из мелких безобидных скатов и осьминогов. Это просто: достаточно надеть на подходящую морскую живность тонкий многозвенный ошейник, заготовленный заранее одной из нас – Говорящих с миром. Сохраняя форму оригинала тварюшка вырастет, покрытая гибкой почти непробиваемой пленкой, накачанной медузоподобным полупрозрачным желе, и станет послушно исполнять указания того, чьи руки застегнули замок.

Скаты, вырастая, просто выносили на себе судно или становились его второй обшивкой на время. Осьминоги умными сильными щупальцами могли производить и более сложные операции, вплоть до ремонта. Ошейники хранились у капитанов кораблей. А один – очень хочется верить, что именно один – попал на сушу, в Карн, это уже понятно. Вот только как его снять? Риан не знал. Прежде морские собаки никогда не были опасны.

На пробы и ошибки мне дали одну попытку.

Детеныш косатки был уже вне опасности, собака вернулась на след барка. Нас она игнорировала, мы казались мелкой дичью. Может быть, потом, для развлечения. Она проснулась от жаркого дыхания ветра–охотника, подавшего привычную команду: «фас»! И гнала свою главную добычу. Врага хозяина. Достать, порвать, смять и не оставить следа. Даже малой шлюпки.

Косатка ловко взлетела рядом с чудовищной головой полупрозрачного осьминога, на миг вырвавшейся на поверхность. Я соскользнула с надежной спины и осталась совсем одна. Облитый первыми лучами солнца клинок Риана вспыхнул и взрезал упругую шкуру. Конечно, не гарпун. Но и я не китобой, а специалист по таким вот морским собакам. Имею одну неполную ночь теоретической подготовки, то есть гораздо больше, чем все остальные в целом мире.

Нож, усиленный моим даром, пробил шкуру, и в расширяющейся прорехе шевельнулась дрожащая вялая плоть медузы. Собака взрыкнула, уходя в инфразвук. По моей спине скатились крупные мурашки. Ну и голос!

Теперь она готовилась нырнуть, слабая боль от укола лишь озлила и подхлестнула. Я торопливо перехватила поудобнее кинжал, пристегнутый ремешком к руке. До чего же Риан предусмотрителен! Спасибо ему опять. Порывисто вздохнула несколько раз, по возможности запасая воздух. Рванула вниз, на глаза, лобную повязку и нырнула в тушу. Кожа отозвалась острой зудящей болью на первое соприкосновение с прозрачной водянистой полью, затем, словно обваренная, потеряла чувствительность, судорогой сводя мышцы. Медуза, что с неё взять, – твердила я своим скрюченным пальцам. Большая медуза. И продиралась сквозь её мертвое, холодное, бесконечно мерзкое разросшееся тело, ощущая в нем единственный живой комок.

Далеко. В темнеющей глубине, почти за пределом моего запаса легких. Кровь все сильнее шумела в ушах, легкие судорожно стремились вдохнуть. Попади в них «желе» – и мои шансы на выживание станут нулевыми, это для чутья совершенно точно. Кожа кое–как терпела пытку – я все же снавь и пока сознаю себя, могу сопротивляться ожогу.

Я уже не верила, что доберусь, когда ладонь нащупала настоящего маленького осьминога, испуганно впившегося в мое плечо при первом же прикосновении, обвивая руку целиком всеми своими конечностями, крепясь присосками насмерть. Он отчаянно боялся окружающего кошмара и жаждал спасения – от бесконечного неутолимого голода, от бьющего хлыстом приказа неведомого хозяина, от стремительного злого полета, от окружающего липкого болота, из которого нет выхода. Оплетенная, скрученная рука, – как назло, правая, – отнялась окончательно. Левой я неловко и поспешно шарила у основания щупалец, где вертким угрем крутилась неуловимая цепочка. Поймала. Перебирая тонкие звенья, нащупала замок, – петлю и крючок с фиксатором. Согнулась, прожигаемая мгновенной болью. Коснувшаяся крюка ладонь, кажется, плавилась. Вопль вырвал из легких остатки воздуха. Потом пальцы сделали последнее отчаянное усилие и, отведя упор заглушки, поддели крюк. Еще мгновение – и собака перестала быть, прозрачный мешок лопнул. Желе темнеющей кляксой отравы расползлось в воде, освобожденный осьминог метнулся в глубину, подальше от безумных людей. Будь у меня силы, усмехнулась бы. Рекордный долгожитель, две сотни лет – это не шутки. Всплыть я уже не могла, хотя сквозь веки ощущала вверху свет, медленно и жутко удаляющийся. И ничего уже не могла изменить.

Смутно помню толкающий снизу широкий лоб косатки. Видимо, я все же вдохнула, потому что сознание уже не контролировало тело. Стало окончательно темно и, что замечательно, совсем не больно.

Дурноту заново разбередил солнечный луч, упрямо пробравшийся под сомкнутые веки.

Эй, снавь, ты жива?

Жива. Никогда не решилась бы поверить, что стала в этом мире такой везучей. Зато глупо лезу проверять свое везение – раз за разом… и пока удачно.

Даже дышать могу, хотя получается хрипло и болезненно. Глаза целы, раз щурятся на свет. Шевелиться и проверять общее состояние не хотелось. Для начала можно просто посмотреть и послушать. Вверху обнаружился знакомый потолок зала званных ужинов и завтраков, по светлому полированному дереву роем носились собратья наглого солнечного зайчика, растормошившего меня. Интересно, сколько времени прошло? Аккуратно пошевелила правой рукой, служившей насестом для осьминожка. Нормально, болит потихоньку. Попытка сдвинуть левую чуть не вернула меня в темноту. Зато усилия оказались замечены.

Зайчиков на потолке заслонил и распугал наш замечательный кэп, собственной персоной. Убедился, что я смотрю вполне осознанно, и решительно, одним движением, усадил в кровати, ловко придерживая сожженную левую руку. Пристроился рядом, деловито подпихивая бессчетные подушки под ослабевшую спину. Наконец остался доволен результатом и чуть отстранился.

– Живая, смотри–ка, – загудел он, виновато развел руками. – Подниматься надо. У нас, видишь, опять не все ладно. Лошадка твоя морская совсем помирает. Чем вы обе потравились, не знаю. Но ей, видно, досталось куда как сильнее.

Встать он мне не позволил, вовремя поймав на попытке, сгреб в охапку и понес на палубу. У борта и на вантах собралась едва ли не вся команда. Молча смотрели вниз, на воду.

Ждали развязки, не в силах теперь праздновать собственное спасение. Им, совсем не склонным к сентиментальности, было до слез жаль косатку, спасшую «Песнь ветра». Не только из–за почти осиротевшего плачущего детеныша или жестокой боли в её сожженной спине. Могучая хищница боролась не за свою жизнь, а за наши. Она помогала людям и теперь сама была в праве ждать ответной услуги, за которой и приплыла из последних сил. Вот только сделать ничего нельзя, если не считать помощью нацеленный гарпун, последнее милосердие, оказать которое ни у кого не поднялась рука.

Она лежала на боку, глянец спины вздыбился ноздреватой коркой, спускающейся сплошным панцирем от губы, через сожженные слепые глаза, ниже спинного плавника. Лежала и жалобно охала, а рядом суетился её довольно крупный детеныш, ничем не способный помочь, но довольно опасный в своей панике. Моряки отвлекали его, приманивая рыбой.

Больную снавь бережно усадили в шлюпку.

Заскрипели в напряженной тишине тали, и вот уже борт стал расти, заслоняя половину океана. Ну и пусть, я смотрела не туда. Штиль усердно шлифовал волны, уже доведя их до состояния мелкой ровной ряби. Вытолкнувшая меня к поверхности косатка почти не шевелилась. Она попала в тот же студень, которым благодаря ей не надышалась я, получив лишь порцию сильно разбавленной водой жижи, не разрушившей даже горло. К тому же у подобных мне достаточно жизненных сил и возможностей противостоять обжигающей злобе окаянных. А в ней было только желание до конца поддержать и спасти Говорящую с миром, попросившую о помощи. Такой вот, выходит, ценой.

Лечить оказалось не только просто, но и удивительно приятно.

Под пальцами короста легко сползала, из шлюпки плескали водой на черную шкуру и кричали наверх о наших успехах. С борта радостно орали в ответ, сперва хвалили, потом обнаглели и уже скоро сыпали «умными» советами.

Детеныш, уловив новый спокойный тон свиста матери, прекратил метаться и целенаправленно канючил рыбу, с разгону вырываясь из воды целиком, словно хотел заглянуть на палубу.

Наконец пациентка перевалилась на очищенный здоровый бок, затем заняла нормальное положение, ехидно скаля повеселевшую морду и заинтересованно оглядывая нас вновь прозревшими глазами. Защелкала, совестя обнаглевшего отпрыска. Фыркнула и сделала пробный круг. Нырнула, разогналась, выпрыгнула, обдав брызгами верхнюю палубу и демонстрируя свои три с лишним сажени от носа до хвоста, и все – без единой царапины и болячки. Обрушилась в воду боком, на прощание едва не потопив шлюпку, и понеслась вдаль. Ей вслед кричали, наверное, все. А потом, без перехода, начали праздновать.

Тут я поняла, как кстати пришлось мое жалкое состояние – кое–как обошлось без подкидывания в воздух и звонкого хлопанья по спине. Кэп принял мокрую пассажирку на руки и отнес в знакомую каюту, где уже ждал стол. На сей раз – для расширенного состава, включающего офицеров барка.

Только к вечеру мы остались втроем. И вернулись к скользкой теме моего отмененного повешения.

– Быстро ты оклемалась, детка, – довольно кивнул Краз, оглядев посвежевшее лицо и почти выпрямленную спину. – На свою беду.

– Точно, – весело кивнул Дамир. – И теперь не уйдешь от ответа, хоть ты и снавь. Приятно произносить это слово в старом звучании. И… я про девять десятых правды, помнишь? Ну хотя бы восемь.

– Больше, чем знает князь? – притворно ужаснулась я.

– Почему бы нет?

– А совесть?

– Где? – он поискал вокруг, даже перевернул тарелку. – Ладно. Расскажи хоть про Артена. И про то, куда делись пять десятков храмовников.

– Ладно, – передразнила я. – Расскажу хоть про Артена. Князь Риннарх выжил, понял, что на сына тоже заготовлена ловушка и отослал княжичу … известие. В долине возле бухты Артена поджидали пять десятков храмовников, но непосредственно на берег ловцы вышли малым числом. И не справились. Скажем так, их порешил экипаж галеры, именуемой Акула.

– Силье Бэнро тоже в деле? – хмыкнул кэп. – Вряд ли ты знаешь, детка: Кормчий больше всего злится на простенькую шутку. Мол, однажды островами станет управлять дочь – и это при трех взрослых сыновьях… которые её дружно опасаются.

– Галеру из порта Индуза свели Артен и её младший брат, за что потом драили палубу целый день. В этом деле их наставляла как раз Силье. Она, кстати, тоже снавь. Ну хватит уже, пора мне выставлять условия!

Я попросила высадить наш чересчур приметный конный отряд на пустынном берегу, никем не посещаемом из–за козней морской собаки, «одичавшей» по милости Адепта. Травки для жены наместника были подобраны, как и подробные указания по их приготовлению и применению. Хотя, уверена, больше ей помогут новости, если и не слишком хорошие, то обнадеживающие.

Вмешиваться в память моряков не пришлось, с этим прекрасно справился непререкаемый кэп. Он торжественно построил экипаж и огласил полную оценку похода в Гирт. Приняли молча, с удивлением, разошлись думать и быстро поняли, что к чему.

Уже к ночи все твердили с самым искренним видом, что мне и моей буланой кобылке повезло попасть в самый спокойный рейс барка. Ни шторма, ни Твари, ни даже маленького дождя. Дамир довольно кивал, слушая через открытый иллюминатор болтовню боцмана, твердившего самому тупому юнге, что меня успешно ссадили в порту Римаса, а к опасному берегу не приближались, как можно на такое решиться! Да и не дуют тут ветры с запада в это время года, а раз так, как бы мы успели до темноты подойти к во–он тому мысу?

От себя управитель обещал упрочить забывчивость, немедленно отослав «Песнь ветра» с грузом вина для уважаемой госпожи Бэнро в саамы дальний порт северного Индуза.

Он добросердечно уложил во вьюки пару бутылок моего любимого белого. В благодарность внимательно выслушал довольно запутанные воспоминания о процессе шампанизации – у них игристое как–то не прижилось пока. Скоро появится: Дамир ушел в каюту, забыв попрощаться. Явно бросился записывать незнакомый рецепт.

Коней спустили как груз, на талях. Нас с Зимиром, седла и короб доставили на берег шлюпкой. Пока упорный малец вываживал рыжих, ворча себе под нос сердитые глупости про запал и простуду, я стояла у кромки воды. Левую руку мне бережно обработали мазями и она почти не болела. Правда, еще денек придется подержать её подвязанной к шее «косынкой». Но я снавь и выздоравливаю быстро. Так что – это мелочи.

Я стояла и думала, как же мне удалось с моими–то осторожностью и осмотрительностью бывшей жизни влипнуть в опасные приключения так основательно? Видимо, моя нынешняя бесшабашность накопилась постепенно. Словно кто–то давал задания с нарастанием сложности и риска. Спасти старосту – выручить рабов – защитить князя… А дальше – новый уровень опасности. Едва ли я смогла бы хоть что–то разумное и сознательное сделать на побережье, защищая Артена, окажись там на второй день пребывания в Карне. Да и морская собака потребовала всех моих сил и невеликого пока опыта общения с миром.

Что же дальше? Странно, но бояться я больше не хочу. Загадывать вперед – тоже. Зато копится желание поговорить с теми, кому доверяю. А кому я доверяю? Смешно – но пока одному Наири. В нем нет слишком уж грустной и мудрой недосказанности разговоров с эльфом–Рианом. И обреченности князя с привязкой всех интересов к одному лишь Карну – тоже нет. А еще я наверняка могу дозваться его сегодня же вечером. Или завтра. Скорее – завтра, пока рука болит нудно и мучительно, да и озноб слабости еще пробирает. Могу добавить: другие снави на мои ночные призывы не откликаются – пробовала, и не раз.

Итак, поговорю с Наири, – улыбнулась я. Взглянула на берег, целиком возвращаясь к реальности.

Шлюпку уже подняли, розовые под вечерним солнцем паруса большого корабля поймали легкий северо–восточный ветер, вполне удачный для барка, идущего без происшествий в родную гавань – в Римас. Борз наконец вырвался из–под утомительно–бережной опеки и подошел, фыркнул в ухо. Он считал, что пора двигаться. Он всегда так считал, с его–то неутомимостью.

В теплых сумерках мы покинули берег. Зимир галчонком крутился на спине Гир–дэгэ, весьма довольной тем, что повод в руках настоящего друга, а не глупых злых владельцев. Кобылица терпеливо сносила суету малыша и покровительственно пофыркивала иногда, самостоятельно выбирая дорогу. Мальчик не замечал. Он давно бросил повод – Дэгэ умная! А сам верещал и размахивал руками, иллюстрируя свой длинный и довольно живописный рассказ. Впервые с нашего внезапного знакомства у меня образовалась возможность с ним поговорить.

Вернее, послушать. Рабом малыш разговаривал только с лошадьми – и те не возражали и не перебивали. Он привык. Теперь я ощущала, что придется приспособиться и мне. В бурный и звонкий, как горный ручеек, монолог Зимира вклиниться было невозможно. Оставалось лишь поддакивать в нужные моменты, демонстрируя повышенный интерес к какой–то мысли.

В Гриддэ потеряли девять десятых поголовья коней в первые же годы засухи. Большую часть отбили и угнали злые северяне, «совсем они плохие были, да и есть теперь сплошной сволочь». Из оставшихся выжили немногие. Без воды, без привычной сочной травы, в иссушающем вечном пекле, они уходили с любимыми хозяевами в горные ущелья, где никто не подумал бы искать лошадей, там и козы не всегда тропу найдут. Но у гриддских скакунов были стальные копыта и большое доверие к своим хозяевам–друзьям, выбравшим тяжелую дорогу.

Спустились позже, когда их совсем перестали искать. Мертвое теперь селение Гриддэ оказалось отрезано горным перешейком от проложенного восточнее русла, где продавали воду за покорность. О нем почти забыли. Лишь иногда воровавших ночами воду жителей ловили и отправляли в Карн. А потом проводили длительные и тщательные облавы. Бесполезные – за водой выбирались далеко, чтобы не навести на родное селение. А близко к Гриддэ не подходил ни один страж Карна, ведь там поселились огненные птицы, несущие смерть. Гридцы звали их Хаттрами, или «обращающие в пепел». Жили мерзкие отродья над единственным уцелевшим горным ручьем, словно карауля драгоценную воду. Правда, ночами нехотя пускали к водопою скот, взимая порой посильную плату – одного–двух баранов. А вот конных не выносили, особенно если скакун имел золотистую масть. «Кругами носятся дико, злые совсем–совсем, рычат и визжат ужасно, дышат огнем, а когти их сильно огромные, я видел, страшно–о!»

Любимая Гир–дэгэ, кобылица линии «золотых» гриддских коней, почти утраченной за долгие годы, была сокровищем рода Иттэ–Гир, жеребенком, воспитываемым дедом Зимира. Двух неполных лет от роду под легким седлом с невесомым наездником – шестилетним внуком, – дед вывел кобылку на пробный забег. Её заметили птицы и погнали в дикую пустыню. Потом невесть отчего улетели, бросив почти загнанную Дэгэ близ опасного караванного пути. Так они и попались. Окаянные оценили кобылицу по заслугам и выгодно продали на весеннем торге в Райсе. С тех пор прошло полтора года, и маленький конюх–раб сменил много хозяев, не сумевших поладить с золотой лошадью.

– Значит, вам пора домой, – предположила я. – Дед небось с ума сходит.

– Мы живые уже никак не дойдем, – покачал головой обстоятельный малыш. – Там совсем–совсем нет воды, зато есть Хаттрами и много злых огненных стражей, слуг Карна. Дэгэ теперь шибко сильная, но этого не хватит. Без малого сто семьдесят ваших верст злой сухой пустыни, всегда день прячься, ночью ноги ломай в камнях. И вдруг надо станет бежать от окаянных? Совсем трудно! Но пока я считаю длину дороги только от злого пламени земли, да еще по прямой.

– Я провожу.

– Зачем? – он удивленно вскинул голову. – Нет, нельзя! Не поведу я, наша долина – очень важная тайна.

– Я и так знаю, где она, – рассмеялась я. – Только тот, кто мне рассказывал, помнит её зеленой и живой.

Зимир, единственный из всех на корабле, ничего не знал о морской собаке, а значит, и о том, кто я. Он все ночи спал в стойле кобылы, качку вообще переносил плохо и на палубу не выходил со дня погрузки. А, поскольку рейс решением капитана прошел без приключений, рассказать ему не смогли. Значит, потеря командой памяти действует, – подумала я.

– Как зеленой? – дернул меня за рукав малыш, не дождавшись продолжения.

– Ну, он необычный человек, живет очень давно. Он мне рассказывал про Гриддэ, описывал ваши породные линии лошадей – золотых, ханти, гюлиш. Говорил про озеро Дис.

– Ханти больше нет, а синее водяное озеро высохло. То есть лучших коней почти совсем нет, – виновато поправился он, глянув на Борза. – Кроме твоего достойного Борзэ, вовсе их убили злые огненные слуги Карна, наверное. Они всегда были самыми–самыми лучшими, их сразу забрали, первыми. Уцелело поначалу три жеребенка, они не вернулись с гор, слабенькие были, шибко маленькие.

– Я видела еще одного. Игреневый, любимец князя, – я хлопнула беспокойного Борза по шее. – Но не лучше тебя, конечно, ты бесподобный, ну знаешь же! Краса–авец, у–умница, только слишком кусачий иногда…

Борз затанцевал, требуя новых комплиментов. Ага, так мы никуда не доедем! Получил кончиком повода по боку, зло взвизгнул и впечатал в грунт задние копыта, поднимаясь на дыбы, Извернулся винтом, тут же вскидывая круп. Не вышло, я его уже достаточно изучила.

Замерев на мгновение, Борз недовольно глянул на по–прежнему занятое седло и взял с места в галоп. Пусть пробежится, вся дурь от застоя. Гир–дэгэ пристроилась рядом, деликатно отставая от восхитительного жеребца на полкорпуса – это любовь…

Рыжий смерч чуть успокоился лишь к утру, слегка притомившись скакать по камням подступившего с юга кряжа и, в гораздо большей степени, жалея менее выносливую даму. Дэгэ, конечно, не меня же.

За ночь мы удачно объехали призрак Кумата, где мое чутье не заметило окаянных. Трудное время у княжны, раз до сих пор не готова замена Теневому служителю. А может, она все еще не знает о судьбе своей засады на Артена? Зато князь в курсе, Лемар уже давно в столице. Вот черной княжне и новый повод для недовольства.

От Кумата рабский тракт забирал севернее, поскольку ров можно было пересечь лишь в одном месте, где рана земли достигала скал и смыкалась. Мы собирались принять южнее, как только позволит рельеф, хотя мой галчонок не раз повторял, что это бессмысленно. День после ночной скачки тянулся противно–вязкий, выворачивающий челюсть зевотой и склеивающий веки. Останавливаться близ тракта не хотелось, форма и рельеф долины не позволяли надежно спрятаться. Мы ехали, тревожно озираясь, задремывая в седлах и вздрагивая при очередном пробуждении. Наконец скалы справа отступили, давая возможность перевалить в соседнюю дикую лощину, плавно поднимающуюся к горному хребту, все дальше от опасной торной дороги. Лемар рассказывал, тут есть тропка, ею пользуются доверенные княжеские гонцы и разведчики. Он подробно описал ориентиры и даже отдал мне перстень–пропуск, обеспечивающий право прохода без объяснения обстоятельств.

Заметив первый из указанных знаков – скалу в форме орлиной головы, смотрящей на закат, я объявила привал. Зимир принял коней и занялся любимым делом – обсуждением моей бесчеловечности, грозящей трещиной драгоценного копыта, растяжением плеча или запалом, от которого Борз, по моим прикидкам, мог пострадать лишь на корабле, в результате затяжного – не менее чем двухмесячного – плавания, от сырости и отсутствия нагрузок. Стоит ли говорить, что свое мнение я оставила при себе? Нет, конечно же. И так понятно – Зимиру оно не интересно, Дэгэ во всем слушает маленького хозяина, а Борз, предатель, не спорит с красавицей–кобылицей…

Впрочем, мне этот конь дорог, а для Зимира рыжий – ожившая легенда двухсотлетней давности. Я представила себе будни бесподобного в Гриддэ: разномастные кобылы, бои с конкурентами, купания в песке, бараний жир на закуску, расшитая попона, экскурсии почитателей, победы в скачках… Друзей не бросают, но можно ли просить их выбирать одиночество и риск, когда на другой чаше весов – покой, счастье, продолжение рода, воздух родины… Может, там его место? Посмотрим.

Устроив ночлег пары лошадей лучшим образом, маленький конюх торопливо поужинал сам и улегся спать. Устал, скачка не шуточная. Мои глаза тоже слипались. Распустив сеть чутья и настроив её на предупреждение об опасности, я удалилась в сон.

По берегу моего озера бешеным вепрем курсировал Най. Опять траву вытоптал! Заметил, подошел, рявкнул, прожег бешеным белесым взглядом.

– Где тебя носит?

– Здравствуй, называется, – обиделась я, отодвигаясь. Умеет он людей пугать, что тут скажешь. Так и заикой недолго остаться. – В чем моя вина теперь?

– Я второй день, тьфу, ночь, брожу здесь призраком. Что случилось в море? Днем в пустыне и так паршиво, да еще и невесть где эта беспамятная помирает! Мир она слышит, а я тут сутки ору во весь голос – пользы чуть.

– Морская собака случилась, но все обошлось, – я действительно ощутила свою вину. – Извини, конечно. Не сказала. Да сядь уже, голова от тебя болит. Слышала я, слышала, но мы спешили отъехать от города и тракта, где могли быть окаянные и привала вчера в ночь не делали. А как ты узнал?

– Короткий ответ! Случилась, значит… Как узнал? Обычно, – он буркнул почти успокоено, потом снова завелся. – Можно подумать, я не снавь. Второго посвящения, кстати.

– Ты просто устал. Еще раз извини, виновата. Не злись.

– Да ну тебя! То я злюсь, то обижаюсь – что за глупости? Еще пожалей! И не устал я вовсе, – он разом выдохнул и погас. – Ладно. И жива, и не образумилась. Пойду, больше выяснять нечего.

– Наири, погоди, – я догнала его, усадила на уютный пригорок. – Какой ты упрямый, араг! Вобьешь себе в голову что–нибудь и становишься невозможно несгибаем и непрошибаем. Даже для здравого смысла. Это опасно.

– Не умничай.

– Вот прошлый раз: и знал, что я тебе не враг, а все равно чудом не убил ведь! – Он дернул меня за локоть, впиваясь в руку так, что кости, кажется, хрустнули. – У–у, отпусти, железный человек.

– Ты знаешь? – он с трудом разжал пальцы. Опустил голову на руки, потом резко вскинулся, заговорил совершенно другим тоном, в котором на фоне удивления читалось несказанное веселое облегчение. – Вот дела… мучился, не представлял, как сказать. Очень трудно носить такую вину, я совершенно извелся. Выходит – напрасно?

– Не убил напрасно?

– Может, и так, – буркнул он. – Интересно небось, скольких до тебя туда спровадил? Признайся, сильно обо мне мнение поменяла, как додумалась?

– У меня не так много иллюзий, как ты считаешь. Полагаю, использовать хозяйку ради получения пищи или убаюкивания бдительности ты мог, не задумываясь. И опыт соответствующий имел. Мнение… На тебя возле этих гнусных «радостей» разок глянуть – и готово мнение. Сам говорил: «буду псом верным до конца дней», – я усмехнулась, он согласно кивнул. – До конца моих дней, ведь так? Клятва без обмана, но насквозь фальшивая.

– Да.

– Дотянулся бы до кинжала…

– Да.

– Опять за старое?

– Да, – он поднял голову, светлые глаза смеялись. – Я очень рад, что не дотянулся. И что ты меня понимаешь. И что не держишь зла.

– Вот и ты не сердись. Как степь?

– Паршиво, – ссутулился разом, устало стер с лица пыль, словно снова очутился там, в полуденном загорном безводье. – Иногда не проходим и по тридцать верст в день. Трещины, ямы, жара, смерчи. Вчера влипли в дымное облако, земля внутри выгорает, бывшее болото. Местами корка висит – на вид прочна, а внутри пропасть. Кони еле живы.

– Далеко еще?

– Пару дней, думаю, промучаемся. Плохо, если больше. Воды почти не осталось.

– Ты уж постарайся не заставлять меня так вот метаться по твоей пустыне, ладно? И будь повнимательнее, мир тебе шепчет, не отмахивайся.

– Тебя саму доброжелатели не раздражают?

– Сильно.

– Так какого хрена, как ты любишь говорить?

– Переживаю, – виновато развела я руками. – Ты уж поаккуратнее.

Он кивнул и молча ушел. Я вздохнула и села, надувшись. Пойди пойми – то не скажи, этого не скрой. Не я же его убить пыталась, а сижу опять кругом виноватая. Между прочим, зря он думает, что я его понимаю. Мне очень интересно, убил бы он меня или пощадил, зайди все дальше. Может, я сама его только что чуть не прибила. Прежних хозяек небось обихаживал не с такой кислой рожей. Что я, уродина какая? А на лице было написано крупными буквами, как далеко от моей спины ему хотелось оказаться той ночью.

Нахал! Вдвойне, поскольку умеет быть замечательно милым.

Я пристроилась подремать и снова вскочила. То он одергивает – не лезь с советами, то чует невесть откуда, то злится на каждое слово. Траву мою до пыли вытоптал! У озера покоя не видать, это понятно. Пришлось идти к вишням, устраивать весну и тихо любоваться цветением. Помогло.

Утро началось с очередной порции визгливых и цветастых стонов Зимира. Страшно нудный мальчишка, невыносимо. Полагаю, надо быть лошадью хороших кровей, чтобы поладить с ним. А я не лошадь – я подлая мучительница бесподобного Борзэ… ага, еще и не способная оценить своего безмерного счастья каждодневного общения с рыжим.

Пришлось вздохнуть и поискать в маленьком зануде что–то хорошее. Это не так уж сложно: он расторопный и деловитый. Кони уже заседланы, вещи собраны.

От головы орла мы двинулись к косой колонне, далее – в узкую щель, вдоль ручья, тропой светлых камней. Удивительно памятливых людей держит гонцами князь! Я уже начала путаться в порядке примет, когда из–за очередной скалы нам неласково посоветовали «стоять и не дергаться». Моя радость от встречи их сильно удивила. Впрочем, в лагерь нас проводили с характерными каменными лицами.

Фирменный стиль у них такой: капитан гвардейцев оказался смугл, сух, почти стар и словно выточен из монолита спокойствия. Мягким движением он пригласил меня сесть, внимательно глянул на мальчика.

– Молодой воин может отдохнуть, – монотонно предложил–приказал, указав взглядом в сторону дальней палатки. – После обеда я позволю ему включиться в дозор, обходящий верхние посты.

– Благодарю, – гордо поклонился Зимир и покинул нас. На меня он даже не взглянул.

– Вы шли по нашим знакам, госпожа, – так же утвердительно продолжил воин, в котором я с полным основанием подозревала кровь илла. – Мои люди следили с полудня. Кто указал?

– Я нуждаюсь в помощи, – не ответила я, протягивая перстень. – Хочу взглянуть на ров вблизи, а затем мы с мальчиком двинемся в степь, провожу его домой.

– Перстень Первого капитана, – кивнул воин. – Он отдавать таких вещей зря не умел. Вопросы не предполагаются, но все же: Вы, возможно, знаете уже, кто теперь Первый?

– Лемар. Только не спрашивайте, как он выжил. Знаю, но не скажу, он и сам теперь в столице невесть что твердит.

– Приятная неожиданность, – он даже улыбнулся уголками губ. – Мне всегда казалось, он слишком любит жизнь, чтобы уйти так рано. Могу я узнать другие новости?

– Приятные? Пожалуйста. Катан–го казнен по решению наместника Вальмита, – я все отчетливее замечала в лице капитана слишком знакомые черты. Не может мир быть так тесен! Хотя этот – может.

– Вас смущает мой вид? – усмехнулся он, замечая назойливое рассматривание. – Не любите илла?

– Просто невозможное сходство… Вам знакомо имя Годей?

– Мне знакомо мое родовое имя, – он стал сух и насторожен. – Вот откуда оно известно вам, госпожа? Я обязан задать этот вопрос и имею основания требовать ответа.

– Тиннара, или Тин. Если в прежней жизни у вас были жена, бруса из селения Серебряные ивы, сын и репутация лучшего мастера седел и сбруи, то я просто не знаю, что и сказать.

– Все было, – сухо усмехнулся он. – Ничего не осталось. Ни жены, ни сына, ни дома, ни людей, знавших о них.

Я поднялась, извинилась и покинула палатку. Свистнула Борза, он тотчас прискакал, с явным удовольствием и без видимых усилий таща на узде одного из гвардейцев. Здоров, забавник мой! Узду я сняла, а рыжего напутствовала поощрительным шлепком по шее. Мол, прав, чужих кусать и таскать не запрещено. Видели бы вы «обломки» каменного спокойствия гвардейца – сами бы пришли в восторг!

Я насладилась зрелищем – увы, мимолетно. Быстро вернулась в палатку, села и молча положила на войлок рядом с Годеем подарок Дари. Сперва он не понял, потом поднял, присмотрелся, дрогнувшие пальцы пристально ощупали кожу, рельеф серебряных бляшек, уверенно пробежали по швам. В положенном месте нашарили клеймо. Я довольно кивнула.

– Ваш сын, славный Годей, счастлив более, чем многие другие. Он удачно бежал близ Дарса, едва не погубив случайного селянина. Был продан тому дешево, что оправдывалось правом мести.

– В чем же счастье? – хрипло спросил Годей, теряя остатки спокойствия. – Его рабство пришлось на одно время с гибелью жены. Тогда я и остался один. Пошел мстить, а оказался нежданно тут.

– Я не говорила никому названия, но вам скажу. Агрис. Это единственное селение в Карне, где бесполезно искать рабов. Дари выплатил свою цену, как у них принято: бывший раб по первой осени устраивает праздник и кормит все село. У вашего сына большой дом, пять десятков голов только крупного скота и отличные кони. Жена – местная, из Агриса. Детки, трое, две девочки и младший, сын. Пожалуйста, не бойтесь верить в мои слова. Ваш Дари не сделал бы такой узды в рабском ошейнике. Тем более – не мог бы отдать дорогую вещь мне в подарок.

– Агрис, – он повторил задумчиво. – Слышал раз. Кажется, довольно далеко отсюда на севере, у Мутной.

– За Дарсом, еще немножко проехать на север, через большой тракт и вдоль Гнилого, как его теперь зовут, леса. Потом через реку. Вы мне предоставите узду взамен этой?

– Конечно, – он порывисто смотал повод, прибирая подарок. – Действительно, мир тесен. За рекой искать не придется?

– Его все знают. Лучший друг старосты, мировой судья и Боги одни знают, кто еще. Только будьте осторожны, не привлекайте внимания окаянных к селу. Жителям, если что, бежать некуда.

– Значит, не скоро я там окажусь, – он снова принялся рассматривать узду. – Мне от княжны приговор за убийство окаянной – смерть. Меченый я, войду в Карн – сразу ближайшая видья прознает. Один раз Первый капитан, еще прежний, до господина Тэйлана, спас. Второго случая может не быть, слишком приметный я для них. Но уж не более, чем такая наглая снавь, конечно.

– От вас трудно скрыть что–либо – это фамильная черта, – рассмеялась я. – Но как?

– Больше ничто не могло спасти Лемара. Да и коня ты позвала еще из палатки, уж в лошадях меня не обманешь. Наконец, кому еще интересно смотреть на ров? – он почти развеселился. – Идем, покажу эту язву. По дороге и поговорим спокойно.

На выходе из палатки я снова обнаружила Борза, картинно несущего голову и парадно фиксирующего каждое движение короткой рыси, словно в манеже. Он, как заправский телохранитель, гонял от палатки всех, даже случайно идущих мимо. Увидел, подобрался, встал живой картинкой, кося бесовским глазом. Хорош я? «А то!» – как любит говорить Дари…

Ох, нельзя поощрять дурные наклонности скакуна. Двое поодаль явно ожидали капитана, но повторить попытку пройти мимо моего рыжего стража не решались. Один тер укушенную руку, второй тихо шипел, прижимая ладони к животу. Пришлось усовестить расшалившегося хулигана и обратить его внимание на дальний луг, где паслась Гир–дэге, раздраженно поглядывая на пару местных коньков, слишком назойливо ухаживающих за пришлой красоткой. Мы с Годеем пронаблюдали короткое побоище с заранее известным результатом.

Дэгэ тоже смотрела, иначе для кого он так старался?

Дождавшиеся капитана коротко доложили свои дела, и мы двинулись узкой северной тропкой, крутым серпантином ссыпающейся меж скал. Миновали наблюдателя, одолели второй, почти отвесный, обрыв, страхуемые гвардейцами. И двинулись дальше, по более пологой и приятной дорожке, видимой одному Годею. Без него я бы тут ноги переломала!

Притормозив и дав мне время отдышаться и обвыкнуть прыгать по камням, он продолжил разговор.

– Сын не пытался вернуться в степь?

– От семьи–то? Нет. Говорил, в степи жизни нет, да и заставы миновать не просто. В Агрисе очень хорошо, там много илла, есть и брусы, и пара арагов. Живут дружно. Староста Римах замечательно добрый человек и умница.

– Староста? – рассмеялся илла. – Тиннара, я при дворе жил совсем недолго, когда учил парному и групповому вооруженному бою гвардейцев стражи. Но даже мне известно, что существует род Агрейн, издревле имеющий права на земли у гор. Римах – имя не для селянина, тебе самой не послышалось созвучие с княжеским? Да и Агрис – сама понимаешь, что означает название. Усадьба рода Агрэйн, именно так. Их и не трогали особо, чтоб с родней Карна проблем не затевать. Все же и для окаянных есть разница: селянина пожечь или князя в двадцать – невесть каком – колене…

– Вот медведь скрытный, – обижено буркнула я. – Хоть бы словом обмолвился. Да и ваш сынок, уважаемый, не лучше. Интриганы деревенские! Хорош седельник, я сразу оценила, как он кнут держит.

– Да, он воин, – гордо кивнул Годей. – Я ведь двоюродный брат нынешнего Агимата. В степи две школы боя, если слышала.

– Слышала, господин Агимат работает с оружием.

– Агимат – это не имя, это титул, – поучительно сказал мой спутник. – Означает «клинок дракона». Древняя школа, по легенде её основал чуть ли не сам дракон, живущий уже много веков среди людей. Как и школу Юлла, – он тогда разделил свои познания. Учитель спустился с гор Драконьего кряжа, а потом люди все забыли и глупо зовут горы Змеиными. Даже водопад ваш священный, он имеет подлинное имя «Радужный дракон», так говорят старики в степи. Правда, окаянные хоронили легенду последние две сотни лет с удивительным упорством. Раньше многие помнили, а теперь – единицы.

Я споткнулась и тупо уставилась на камни. Нос разминулся с ними благодаря проворству Годэя. Повисев в полусогнутом положении, прихваченной за шиворот его сильной рукой, я кое–как отдышалась и выпрямилась. Эльф. Ага, он живет долго. Он, видите ли, «кое–что понимает» в боевых искусствах и оружии. Задушила бы скрытного гада, но едва ли управлюсь…

Мысли метались, как перепуганные куры. От шума в собственной голове я даже зажмурилась. Риан – дракон! Дожили. И где его хвост? Клыки, крылья… что там еще полагается иметь нормальному дракону? Изворотливость? Любовь к золоту? Умение летать и дышать огнем? Н–да, странный дракон, не соответствующий общеизвестным в моем прежнем мире приметам…

Боги, сжальтесь, пошлите хоть одну умную мысль!

Я хихикнула. Ящер недобитый! Как же он ловко уворачивался от расспросов. Вдох–выдох. Ночью заловлю во сне и изругаю, как пожелаю. Спорим, он там бывает, да еще и тайком от меня?

– Этому дракону патлы бы его сивые повыдергать, – мстительно прошипела я, наконец обретая дар речи. – Я горожу глупость на глупость, твержу про Феникса, про корни мира. И что? Он молчит, как на допросе. Будто имени Радужного не помнит. «Оно слишком длинное». Ага! А я, опять же, ломаю голову: почему Дари, Яниза, Лемар, Наири и наверняка вы, уважаемый, имеете сходные приемы боя и движения. Да еще те же самые, что он вбил в мою голову! Уж не говорю про поклон!

– Ты его видела, – он остановился, обернулся и произнес с нехарактерным для себя священным трепетом. – Учитель жив.

– Жив, что ему сделается. Сидит в своем болоте и молчит, самый упертый интриган! Небось теперь уже и не сидит, в Агрис двинулся, был у него такой план. А Лемара наставляли вы?

– Да. Здесь школа капитанов гвардии, – он продолжил путь, снова становясь спокойным, и заговорил размеренно. – С него начинал, мальчику лет шесть было, когда князь привез. Его окаянные совсем со свету сжить надумали, Тарпен Карн прятал обоих – и родного сына, и этого… приемного. Четыре года он прожил тут, иногда выбирался в Римас или в степь. А теперь учеников стало больше, но таких, увы, нет. Ладно, и других гоняю по сухой степи, смотрю, кто чего стоит. Учу доверию и преданности. Работа очень тонкая, сложная, но князю нужна помощь и я делаю все возможное. Не думал, что стану уважать «повелителя Карна», а ведь сам принес ему присягу. Три года назад я искал в степи Агимата, но с ним беда. Говорят, окаянные буквально охотятся на родича. Он исчез, скрывается. А еще я навещал Юлла, пригнал ему баранов, привел пару коней. Просил помощи в обучении, но он отказал. Спесив, заносчив, самовлюблен. На золото падок безмерно. Губит школу, требуя почитания и возвышения себя, великого и непобедимого. Сыновья не лучше, все трое. А вот девочка – другое дело. Кстати, её имя Яниза. Говорят, окаянные давали Юллу за дочь в качестве наставницы храмовников неограниченный доступ к воде и деньги, сумма непомерная. Он не продал только потому, что считал её бесполезной. И правильно – девочка не станет работать с дрянными людьми. Отослал недавно сына, тот передает мастерство боя храмовым стражам в Кумате. Добровольно.

– Выходит, Юлл позже продал дочь, Потому что мне точно известно: она попала в руки княжны и готовилась для утех её ненормального братца по особому поводу, – я добавила, поясняя. – Князь спас, а Мар умудрился жениться на следующий день. Говорят, пока они выясняли отношения, пострадал дворец. Официально Лемар будет утверждать, что жена погибла, но все несколько сложнее.

– Давно меня никто не удивлял так сильно и многократно, – улыбнулся Годей. – И приятно. Теперь я спокоен за школу Юлл. Да и за мальчика. Женщины всегда крутились вокруг красавчика Мара, но он их почти не замечал. Девицы знали, что он обречен на смерть, и что беден – тоже, да к тому и княжною преследуем. Он умница, не таит злости на людей за их слабости. Насколько я знаю, наша чернейшая была в свое время без ума от Лемара, отсылала цветы, писала ему, изводила девиц, глянувших на этого зеленоглазого хулигана. Года два надеялась на что–то. А с тех пор люто ненавидит.

– За безразличие к своей красоте?

– И за то, что совершенно не поддается влиянию. На её горящий взгляд и достойные люди летят, как мотыльки к огню. Без памяти, без разумения, не надеясь уцелеть. Себя предают, друзей отдают на муку, клятвы нарушают, – тяжело вздохнул Годэй. – Мар князю сказал, что обязательно сходит к Жи на свидание. Чтобы знать, стоит ли он места капитана. Риннарх аж рычал от злости, не пускал. Потом смирился. Правда, Рыся своего любимого чуть не под дверь запихнул. Боялся, мальчик её совершенно разозлит, и, в общем, был прав. Тэйлан сказал ей, что обожает, кажется, рыженьких. А Эмис по весне твердил, что без ума от брюнеток. Шалопай.

– У Янизы такие удивительные волосы, пепельное серебро. Теперь он уверен, что нашел свой цвет.

– О да, помню, – глянул он с хитрым прищуром. – Значит, и её видела. Кстати, мы почти пришли. Я не хотел бы выходить из–за скал, зрелище угнетает душу. Может, ты увидишь больше, чем пламя во рву, попробуй. Буду ждать тут.

Я кивнула, невесть зачем поправила пояс и проделала оставшиеся шаги в одиночестве. Рядом с Годеем сознанию было так удивительно спокойно, что теперь я ощутила себя беззащитной и голой.

Рельеф скал резче обозначился, затем потек багровыми всполохами, с каждым шагом все более тревожными и угрожающими. Наконец я вышла на кромку каменной равнины, плоско выструганной сразу за воротами скал. Ров кривым шрамом пересекал лысую долину, упираясь на севере в невидимую отсюда гору. Над ним клубился темный дымок и чувствовалось то характерное, угнетающее сознание отчаяние, о котором говорил Годей.

А еще тут ощущалась печать зла, в которую Адепт вложил свою непомерную силу. Мне было больно смотреть на ров, невозможно тяжело подойти к его краю. Змеи Лемара или изуродованная морская собака были шуткой рядом с ЭТИМ. Наверное, он так же опечатал реку. Только там его умысел не давал воде пробиться на волю, а здесь – не позволял огненной язве зарубцеваться, срастись, отпустить в глубины огонь недр.

Впервые я ощутила полное бессилие исправить и изменить хоть что–то. Ни в одиночку, ни объединив усилия, снави не смогли бы распечатать его проклятие и погасить злую волю. Я задумчиво постояла на краю, надеясь найти хоть какое–то решение, но тщетно. Пошатываясь, побрела обратно. Провал жадно пил мои силы, вытягивая их помимо воли. Печать жила своей жуткой жизнью.

Я буквально свалилась на руки Годея и почти не помню обратный путь. Остаток для прошел в тусклой болезненной мути полузабытья. С закатом я отослала Годея на встречу с сыном, хотя бы во сне.

А сама, почти бодрым от растущего веселого бешенства шагом, направилась искать в измененном мире этого бессовестного партизана, обозвавшего для конспирации драконов непонятным словечком «айри». Нашла, конечно же. Он, видите ли, не снавь, он, знаете ли – шипела я, – по чужим снам не шляется. Ага! Он кота за шкирку – и некогда мой, некогда гордый и независимый серый–полосатый на задних лапках… исполняет. Вообще–то я подозреваю, этот тип и без кота может. Хуже того, сегодня я начинаю догадываться, кто меня дозвался – не считая Мейджи. Наивно, маловероятно, бездоказательно – но если найду партизана в своем сне…

А ведь пришлось искать – и усердно.

Он не думал отзываться на крики и угрозы.

Молча и задумчиво устроился у древнего алтаря за моим сосновым бором, там, куда я не любила ходить в своих снах. Сидел и вслушивался в нездешнее. Спрошу в чем дело, ведь ни слова не скажет по существу!

Я сердито фыркнула. Бродит, где захочет, потому и с котом моим сошелся. Вот устроился в лесу моего сна, и за руку его сюда никто не доставлял. Он и не снавь, и даром не владеет, и никуда не ходит… только бывает везде и знает все. Попробуй из него это «все» вытряси! Потому я и подозреваю его невесть в чем. Не люблю тихушников. Но – его Наири уважает, а это чего–то да стоит…

– Старый ящер? Привет тебе от учеников.

– Что? – он вздрогнул, удивленно глядя на меня. – Ты тут откуда?

– Я? Откуда ЗДЕСЬ я? Это мой сон!

– Ты редко ходишь в эту его часть, – вздохнул он. Знает. – И тут не сон. Тут моя память, таким был Рассветный бор. Я наблюдал большинство деревьев с их рождения. От шишки, с проростка желудя… Вот и забредаю иногда полюбоваться. Стариковское, знаешь ли. На воспоминания тянет. Взять хотя бы тот дуб…

– Ага, сейчас всхлипну и забуду, зачем искала, так? Не надейся! Про дуб в другой раз расскажешь. Я въедливая.

– Но попробовать стоило, – прищурился вредный эльф, то ли радуясь моей догадливости, то ли расстраиваясь срыву своих планов отмолчаться по–простому.

– Попробовал. Поехали дальше! Как некрасиво лгать, дедушка, – укорила я его, возвращая разговор к прежней теме. – В этом мире сказок нет и единорогов нет. И колдунов нет.

– Нет, – удивленно кивнул он, изо всех сил не понимая меня. – Тиннара, а где ты так руку сожгла?

– Опять? – я уже готова была душить его, а мой эльф лишь насмешливо щурился, явно изобретая новый способ отвлечь меня. И ведь у него может получиться! Ловок, ящер. – Единорогов, говорю, нет. А драконы?

– Скоро, наверное, не будет, – сокрушенно вздохнул он, сразу грустнея. – Кто рассказал?

– Кузен Агимата. Как ловко ты меня провел – «айри», значит.

– Извини, но нас действительно так зовут. Это не обман. Хорошо, не шипи так шумно. Это почти не обман. Айри уже не драконы. Мы ими были раньше. Скажем так, в первой части жизни. Я хотел как лучше.

– Догадываюсь, ты по–другому и не можешь. Риан, вот поясни мне, убогой, как вообще возможно жить в мире драконов и ни разу их не заметить? Ладно я, но все остальные?

– С нашими глазами? – вздохнул он. – Ты и солнышко видишь как желтенький кружок, а оно совсем другое. Я помню. Сам видел, пока жил крылатым… ящером. Драконов можно рассмотреть, лишь когда они хотят этого. А они никогда не хотят, им люди не интересны. Особенно с тех пор, как появился Адепт, исказил многое, его зло накрыло мир внизу пеленой. Драконы отшатнулись в отвращении и удалились в незаселенные пустоши…

– Подробнее, пожалуйста, с самого начала. Где твои крылья, где хвост и что там еще полагается?

Он долго держал паузу, чтобы убедиться – отмолчаться не получится, и наконец виновато пригласил меня сесть. Вздохнул, словно опять оттягивая разговор, посмотрел по сторонам. Поводов для смены темы не нашлось. И тогда этот скрытный тип нехотя сдался и начал говорить.

С незапамятных времен драконы, айри и люди жили, не пересекаясь, будто в разных измерениях. Век дракона насчитывает от пяти–семи сотен лет и выше – предел трудно определить, все зависит от многих обстоятельств. Молодой дракон имеет крылья, непробиваемую чешую, клыки – все как в сказке. К тремстам годам или чуть раньше он взрослеет и делает выбор. Жить дальше ящером или стать таким, как Риан.

Дракон неуязвим, он воспринимает мир совершенно иначе, богатыми и разнообразными органами чувств, он летает, он может даже покидать атмосферу и довольно долго жить там, в холоде и мраке. Он обладает разумом и памятью, но ограничен в их развитии.

Айри, покинувшие по своей воле каменеющее тело ящера, лишаются многого. Неуязвимости, полета, уникальных органов чувств. Но обретают огромное долголетие, взрослый разум, полноценную память и способность к развитию. Обычно молодые выбирают жизнь айри. Сходство с людьми только внешнее, общих интересов нет. Айри не пасут стада, не выбирают правителей и не интересуются торговлей, они не болеют, не страдают от засух. Их очень мало, живут они несколькими поселениями в горах Драконьего кряжа. У айри есть наука, давно вернувшая им возможность летать. Есть удивительные технологии.

Только сами они другие, закрытые и холодные, будто погасшие после потери драконьего полноцветного восприятия мира и его яркой и веселой жизни, полета и любопытства.

Очень редко кто–то из айри приходит вниз, в мир коротких жизней. И удивленно находит тут богатство, неведомое прежде – дружбу, верность, любовь, надежду, забытое любопытство. Долгожители, как уже говорилось, очень скупы на эмоции. Наверное, многое объясняет их бесконечный век.

А потом айри, пришедший в долины, начинает ощущать присутствие души мира, более склонной замечать проблемы бурно живущих людей, чем собственных холодных соплеменников. Тогда он остается в долинах.

В горах о душе знают, зовут великим драконом Релата, иногда просто Великим. Говорят, он управляет обстоятельствами, говорит с Богами и распоряжается судьбами людей. Для этого и проходят посвящения снави, избранные им и получившие доступ к обучению в сонном мире, где сознание изменено, грани яви и нави тонки, и можно сполна ощутить приближение к Великому.

Именно он выбирает среди детей, видящих сны, тех немногих, кто действительно готов помогать прочим живущим, не требуя платы, не рассчитывая на благодарность и не желая славы. Некоторых допускает менять мир самостоятельно и всерьез, но лишь прошедших второе посвящение, порой уносящее жизни.

– Великий сам может умереть? – спросила я в лоб.

– Все приходят и уходят в свой срок. Но этот уже умирает, и спасения или замены ему не будет, он отрезан от мира, – грустно ответил Риан. – Драконы не слышат моих просьб о помощи, я слишком долго жил внизу, они забыли и сочли чужаком. А ведь могут изменить все к лучшему! Только им под силу проникнуть в заточение Великого и вернуться. Отсюда, из сна, чуть ближе. Я пробовал несколько раз добраться… невозможно.

– А попросить помощи?

– Ты туда дорогу не знаешь. Айри способны уговорить драконов, но не хотят. Хуже того, строят корабль, называемый ими «Средоточение жизни», чтобы покинуть Релат, им до других дела нет, пусть хоть все вымрут. Только айри нет жизни в ином мире, я знаю. А они не верят. Говорят, применена совершенная технология.

– Боги быстро выветриваются из головы ученых, – кивнула я. Задумчиво перебрала наши прежние беседы, выискивая недосказанности. – Значит, оползни после гибели Сиртэ были вызваны не её смертью, а изоляцией Великого.

– Дотошная ты, аж противно, – сморщился он. – И памятливая. Да.

– Ты сразу ушел в горы и обратился к родичам в первый раз. Какое облегчение! Не сердись, но я тебя подозревала одно время невесть в чем. Ты сильнее и опытнее прочих – и выжил один из всех. Мне показалось, это могло быть не случаем, а чем–то…

– Осмотрительность и осторожность не грех, а благо, – улыбнулся Риан. – Доверчивость для снави – куда опаснее. Сиртэ была наивна. Очень добрая, молоденькая и уверенная, что в людях нет зла… Моя вина, не стоило допускать её ко второму посвящению.

Он задумался и смолк. С тоской глянул на горы у Радужного. Я только теперь рассмотрела их за туманом у кромки сонного мира. И окончательно убедилась – он прав. Не сон это, а память. Так подробно придумать нельзя. Тут каждое дерево – живое.

Я сидела, боясь пошевелиться и спугнуть разговорчивость моего обожаемого скрытного эльфа. Так приятно не выдумывать себе более глупостей о нем! Мол, раз не человек, раз живет почти вечно – мало ли, каких хитростей способен наплести. Стыдно. Хотя – он прав. Ощущая все полнее в себе силу снави приходится быть осторожной. Я и в прежней жизни не уважала фанатизма и слепой веры. Теперь я уверена: последний бой, после которого лес погрузился в болото, Риан пропустил, пытаясь докричаться до драконов и навещая родичей. Если бы его выслушали и поняли – не было бы боя.

Пауза затянулась, и я заподозрила, что наглый эльф уворачивается от разговора. Все же он ловок в умалчивании. Отвлекусь – встанет и тихонько уйдет…

Я пересела поближе, и Риан фыркнул, явно читая на моем лице все перечисленные подозрения. В его возрасте и телепатия не нужна. Не так я и сложна для оценки, если разобраться.

– Жду.

– Заметил, – улыбнулся он. – Итак, мои родичи. Да. А они отказали. Твердили, что если не уйдут насовсем в новый мир, то уж наверняка успешно переживут катастрофу вне Релата. Спасибо сказали – за то, что предупредил, – он тоскливо глянул вдаль, на древний лес. – Когда умрет Великий, станет совсем невозможно выжить, и так будет долго. Огненный ров разойдется, сюда хлынет море. Будут извержения, горы станут разрушаться, пепел и пар убьют землю. После огня придет холод. Если кто и уцелеет, не ближе хребта Ака. Я все просчитал.

– Ага, ты у нас очень умный, всезнающий даже, – кивнула я. – Только скрытный. Если припомнить прошлые слова, выйдет, ты недоговаривал по крайней мере трижды, но более всего… Старый ящер, что за тайну мне не положено знать про жемчуг?

– Это очень грустно.

– Риан, уже и так грустно. Я видела ров, и мне с ним ничего не сделать. Ни мне, ни нам всем вместе. Я посмотрю на княжну, но тоже не надеюсь на лучшее.

– Посмотри. Может, обойдется, – он выглядел совсем потерянным.

– Ладно, – я поняла, что большего из него по этой теме уже не вытянуть. – А у тебя там, в горах, есть семья?

– Мы создаем семьи еще драконами, и то редко. Жизнь айри совсем другая. Может, это и делает нас такими холодными и безразличными, – пожал плечами он. – У меня была жена тут, в нижнем мире, давно.

– Так и возникли араги, – мой голос прозвучал повествовательно.

– Глупости! – возмутился он вполне искренне, прямо ожил на глазах. – Хотя в их жилах явно течет кровь айри, но это началось задолго до меня. Моя жена, кстати, была арагни.

– Значит, не совсем глупости, – довольно кивнула я. – Ты так хмуро глянул на Наири при первой встрече… Я невесть что подумала. Мол, не родня ли?

– Нет. Все мои ушли задолго до появления окаянных. Удумаешь такое, что другим и в голову не влезет, – он уже успокоился и ворчал привычно, без раздражения. Вздохнул тяжело. – Нет конечно, и – да. Похож он на моего старшего. Такой же упрямый и светлоглазый. Юллин основал школы и додумался разделить мой опыт боя надвое, малыш не особенно верил людям. Имел основания: он однажды, путешествуя далеко на юге, чуть не потерял семью. А еще он говорил, что мне будет легче без них, если останутся хоть «школы дракона». Так они и стали в шутку соперничать – он и Агимат, единственный настоящий друг. А принявшие школы оставили имена основателей за новыми учителями. Сперва добавляли «второй Агимат», «третий Юлл»… а потом перестали. С веками многое забылось.

– Нынешний Агимат все помнит.

– Знаю. Я чувствую его, и второго тоже, старшего брата. Зато принявший школу Юлл оказался ничтожеством.

– У него есть дочь, утешься. Та еще девица, учит пиратов Индуза, команду Силье Бэнро. Она тебе понравится, – я зажмурилась и усердно представила Янизу. Риан довольно усмехнулся, явно бессовестно считывая образ. Ладно, тогда и мне можно повыспросить еще пару глупостей: – А как айри ты кто? Ну, историей занимался в горах, картины рисовал…

– Совсем не угадала, – довольно усмехнулся он. – Я мастер, хотя там это называлось иначе. Рассчитывал основы движения и силовую установку для корабля, который эти убогие потом назвали «Средоточение жизни». В них осталось слишком мало любопытства, зато накопился непомерно большой страх преждевременной смерти. Ценят свое долгожитие, хладнокровные. А я хотел увидеть новые миры. Собственно, так мы и разошлись постепенно, и меня дорога вывела в долины.

– Да, вот уж никак не ожидала… Кстати, у меня тоже техническое образование, хоть куда мне до звания мастера! Работала в том мире дизайнером.

– То–то память подозрительно цепкая и логика слишком для художника в порядке, – скривился он. – Тебе трудно недоговаривать. Да и я так долго молчал, что почти разучился…

– И не тошно тебе тут, среди дикарей?

– У всех разное представление о дикости, – буркнул он. – Хотя порой действительно не хватает собеседников. Зато я от скуки научился ковать, хотел восстановить и продвинуть мастерство, используя знания айри о металлах. Этого показалось мало, пошел смотреть, как работают мастера долин. Какие уж там дикари! Вещи айри холодные и пустые, а у них в клинки душа вплетается. Увлекся я оружием, прямо заболел. А потом дело захватило, и у самого они живые со временем стали получаться, не всякому и отдать можно. Мои клинки не остаются у наследников, их принято возвращать.

– Такие можно доверить только белоглазым демонам, – подсказала я. – И первым так назван был, конечно, твой Юллин.

– Привередливый он оказался, – кивнул Риан. – Дважды возвращал мне заказ в переделку, небывалый случай. А третий принял сразу. Юлл говорил, когда его клинок в большом бою поет, время останавливается. Еще говорил, что меч до темной крови жаден, и звал его Жнец. Правда, потом этот меч никому уже не отзывался. Я пробовал давать нескольким новым Юллам – не ложился им клинок в руку… тоже – привередливый.

Я притихла, не решаясь прервать повисшее молчание. Риан ушел куда–то глубоко в себя, явно в прошлое, даже выглядел изменившимся и вроде выцветшим. Впрочем нет, просто морщинки у глаз почти стерлись. Сон позволял приметить, что стал он отчетливо моложе, волос явно потемнел. Поймав мой оторопелый взгляд, долгожитель чуть усмехнувшись тряхнул головой и стал прежним, привычным. Зато я все моргала, ошарашенно пытаясь поймать ускользающее видение: на миг мелькнувшего у края сознания светловолосого арага, очень напоминающего известно кого. Только взгляд более спокойный, внимательный. Хотя араги, а тем более – дети дракона, живут долго. Может, и бешеный Най со временем остепенится.

Я снова пригляделась–вчуялась, окончательно убеждаясь, что сон, конечно, мой, но вот яркое, зримое воспоминание чужое – Риана. Не зря он так хмуро на Ная смотрел!

– А как ты выбираешь оружие для воина? – подозрительно уточнила я. – Вот тому же Наири, порылся в своем сундуке в потемках и раз – достал…

– Какое в руку прыгнет, ошибки случаются редко. Особенно когда пришедший и как боец хорош, и человек стоящий, – пожал плечами долгожитель, с подозрением рассматривая свою ладонь. – Только с вами обоими все чудно получается. Кто твоего арага первый назвал белоглазым демоном?

– Дари, кажется, – я попыталась восстановить родословную. – Сын брата нынешнего Агимата.

– Не кажется, – почти сердито бросил он. – Я этого Годэя долго выспрашивал, как до Агриса добрался, всерьез он сказал или так, сравнил–польстил. Твердит – всерьез. Вот я сижу теперь, как ты сказала, старый ящер, и думаю: до какой степени всерьез, если мне Жнец в руку лег? Так и отдал, не глядя, только потом посмотрел мельком и понял, что его. Поздно было отнимать. Думал, сам вернет, не придется по руке… но – снова вышло не по–моему, а совсем наоборот.

– Ой–ой… – удивилась я, он кивнул и отвернулся. Пришлось виновато сменить тему. – Значит, ты у нас мастер… хорошо, удачно. Выходит, именно ты обязан внедрить в голову Карна идею Академии, если Великий вернется! Ну, особого места, где из молодых дикарей делают мастеров. Даже не спорь, дело решенное, будет тебе, с кем поговорить. К тому же у людей с любопытством все нормально, хватит уже на телегах кататься. И довольно темнить, ты ведь постоянно читаешь мои мысли?

– Нет, только общие картины, образы… Как иначе можно говорить с драконами? И читаю, и посылаю. Правда, я давно не говорил с крылатыми родичами и отвык от мысленной речи. Они слов не хотят слушать, языков не учат, но обладают огромным талантом понимания сути. Да и другие существа… – замялся он. – Это тебя обижает?

– Нет. Меня зверски злит то, что временами из тебя надо клещами вырывать даже незначительные фрагменты ценных сведений. И обидно, и стыдно. Вроде я злодейка, с ножом к горлу лезу…

Он насмешливо прищурился, разворачиваясь ко мне. Ага, нашла, кого пугать ножиком. Зато позабавила – это видно. Он явно оттаял и окончательно убедился, что скрыть нечто самое–самое удалось. Вижу – и не могу вытянуть. Хоть плачь. Впрочем, глупости. Не стану я истерики закатывать, раньше надо было практиковаться в этом женском искусстве. Засмеёт…

– Ладно, разобрались, – грустно признала я срыв нового этапа допроса. – Как кот?

– Отлично, ему–то что. Изгнал выдру.

– Ты не переживай слишком, хорошо? Загадки, тайны, совпадения – пусть их, не страшно. Сам говорил, я везучая.

– Слышала?

– Да. Смотри на все проще, обойдется. Не стоит так изводить себя. Тот же Най все это время думал, как сказать мне, что чуть не убил у озера. А ты будешь думать, как не сказать…

– Я постараюсь, – он чуть улыбнулся. – В прежнюю жизнь не тянет?

– Нет. Даже странно, но – нет. Там было очень много людей вокруг. Таких чужих, безразличных, по шаблону скроенных. Мы не успевали друг друга рассмотреть и уже бежали дальше, жили очень торопливо, наспех. И в то же время рутинно: день за днем, один маршрут, одно расписание. Я уже и не всматривалась в окружающих. Здесь все меняется ежедневно, и с утра нет уверенности даже в сегодняшнем вечере, но люди куда ярче и живее. Это подарок вашего дракона, научившего меня видеть то, что раньше оставалось незамеченным и неоцененным?

– Да, подарок, – вздохнул он неопределенно, принимаясь за прежнее, то есть явно напуская свеженького тумана. – Ты же снавь.

– Тут у меня так быстро образовались и друзья, и близкие люди. – Покладисто не заметила я его недомолвки. – Целый Агрис родичей, заботливых до…

– Был, знаю, – охотно кивнул он. – Закормили, задарили, даже нагрузили советами.

Мы посидели еще немного, перебрасываясь ничего не значащими фразами, я рассказала про морскую собаку. Наконец пришло время прощаться. Риан отпустил меня с явным облегчением. Я пошла прочь, напряженно размышляя, кто, кроме этого интригана, хоть что–то может знать про загадочную жемчужину в кармане моих «сонных» джинсов? Он недоговаривать разучился, пожалейте бедняжку и упустите еще одну тайну!

Подарок, как же! В своем стиле наш айри: тяжко вздыхает, туманно намекает – и замолкает.

Наверное, ответ знает только Великий, но как к нему–то попасть на прием? Риан точно не скажет, хотя сам, ясное дело, вовсю пытается пробиться туда, в неведомое и жутковатое заточение. Не зря ведь устроился на этом алтаре, используя без спроса мой сон и мой дар. Не зря он сказал, что дорогу я не знаю, следы путал. Ведь я тоже однажды была совсем рядом – когда второй раз угодила в Радужный. Может, все действительно упирается в правильный выбор места? Тогда это место мне известно. Но пока надо доставить мальчика к родным.

Утро уже вздыхало, потягиваясь лучами к горизонту, когда на мою поляну вывалился полумертвый араг. Беда с ним, да и только.

***

14 – 20 сентября. Наири.

Наири проснулся в холодный предрассветный час, нехотя вплетая сознание в реальность. Исчезли ива у пруда, ночной дождик, свежесть прибитой пыли. Снова вокруг тяжелый запах гари, прокалившей воздух и вынуждающей дышать вдвое чаще, не дающей голове ни минуты отдыха. Тупая боль упорным червяком роется в черепе близ левого виска, временами прокалывая сознание совсем уже невыносимо. Режущий глаза дым с вечера копится в ямах и поднимается к стоянке, заставляя лошадей искать спасения на верхушке холма.

Днем, когда придет духота, станет намного хуже. Пора выступать. Араг привел коней, скупо отмерил обоим из жалких остатков воды, заседлал, приторочил похудевшие мешки, словно от жара пустыни ссохся и их груз. Глянул на тревожно дремлющего спутника. Не только груз: Тар сбросил набранные было несколько фунтов, хотя после ежедневных жестоких тренировок выглядела его худоба неплохо. Наири скупо усмехнулся. Дожили! Вес он теперь меряет в карнских единицах. Привык…

Он снова глянул на спутника. Тяжеловатые мышцы кузнеца удлинились и стали менее рельефны. Быстро меняется Тар. Крепкий парень, с хорошими задатками, приличной подготовкой и замечательным характером. Ни разу не заспорил и не пожаловался. Вот и теперь, стоило чуть тронуть за плечо, молча поднялся и стал собирать вещи.

Наири дождался, пока брус поест и сделает пару глотков. За это время он разогнал дымку в узком коридоре, ведущем на север. Близость испорченного злом места чувствовалась – силы уходили невесть куда от малейшей работы. Вчера он попробовал вызвать слабенький дождик – прибить гарь – и едва не рухнул без сознания. А ночью назвал Тин срок в два дня, но сегодня присмотрелся, подумал – и полагал, что врата ближе, слишком уж сильно они выкачивали дар.

До рассвета двигались верхами, вялой рысью. С приходом жары повели коней в поводу. Идти было легче, чем в предыдущие дни, древние болота обмелели, под тонким слоем высохшего мха и торфа чуялась незыблемая скала, отросток близкого Тучегона. Горные спины, сперва пологие, согнутые усталостью, а вдали встающие в полный рост, просматривались сквозь сизую дымку справа, на востоке и чуть левее, на севере. Впереди висела невнятная хмарь, скрывающая виды и от зрения, и от чутья. Вчера он счел её продолжением дымного облака, теперь изменил мнение. Врата. Совсем не похожие на ночное творение Тин, не золотые, плетеные восхитительной вязью, укрепленные на столбах света. Другие люди их ставили и с другой целью. Уже к вечеру он узнает гораздо больше.

Солнце выбралось из–за гор и принялось яростно выжигать остатки влаги из звонкой глиняной корки земли. Будто так можно одолеть зло заклятия Адепта! Увы, получалось – опять же по его воле, – хуже только вымирающим степям. Темная поверхность припорошенного пеплом грунта, смешанного с каменной крошкой, быстро прогрелась и заиграла искажающими зрение обманными струями жара. Пойди пойми, что близко – что далеко. Одно Най и Тар знали точно: вода вокруг, в сотнях маленьких озер, увы, не настоящая, всего лишь злая шутка этого вечного пекла.

Наири шел и думал о том хорошем, что будет после Врат, не вечно же продлится пустыня. Он доберется в Амит. Там большие синие озера, дающие начало Карниссе, главной реке княжества Карн. Осень, скоро пойдут дожди, замечательно прохладные и свежие, обильные, встающие сплошной серой стеной.

В Крепи он, возможно, встретит Тиннару, так она обещала, прощаясь на болотах у Риана. Или увидит её позже, когда спустится рекой в Карн. Он упорно считал ночные разговоры во сне ненастоящими. Надо потолковать с ней вживую, а то и не разберешь, что было, а что примерещилось. Или сперва обсудить все с Римахом? Вот уж обстоятельный человек, он–то поймет.

Приятные монотонные мысли прервал Тар, толкающий в плечо. Вздрогнув, Наири осознал, что уже некоторое время идет, не разбирая дорогу. Остановился, тряхнул гудящей головой, в которой снова проснулся червяк. Сознание почти обрадовалось боли, настоящей, родной, не навеянной чужой волей. Нездоровая дрема, опасная, вязкая, как древнее болото. Пришлось смочить тряпку и протереть лицо.

Очнувшись окончательно, араг заметил зеленоватую бледность спутника, в глазах которого мерцал отчетливый лихорадочный огонь безумия.

– Там вода, – радостно твердил Тар, хрипло и сухо задыхаясь от смеха. – Там настоящая вода, я сбегаю, подержи коня. Я быстро.

– Спасибо, друг, – усмехнулся Най, движением пальцев усыпляя спутника и бережно перевешивая расслабленное тело через седло. – Чуть мы оба не пропали. Ворота–то не простые. Говорила мне Тин, будь внимательнее, слушай мир. А я вот не слушаю, уже в который раз.

Леща и Ужа Наири стреножил и оставил на высоком холме, заодно связав и сонного Тара. Мало ли что выкинет с очнувшимся парнем вымороченная явь. Хмарь впереди стала такой плотной, что висела осязаемой сетью, ловящей и гасящей солнечные лучи, звуки, мысли. Тупая серая мерзость без просвета.

Най достал меч, поклонился древней неяркой стали, перехватил рукоять, поднимая клинок и, поймав луч на его острие, спустил блик до крестовины. Сталь тихонько, на грани чутья, запела, отзываясь. Интересно, как Риан сумел вот так, одним движением, достать из сундука именно этот меч? Наири едва тронул ножны – и мгновенно понял, что на другой уже никогда не согласится. Правда, коварный клинок оказался на редкость требовательным и даже – странно такое сказать – капризным. Не терпел перерывов в тренировках и малейшей небрежности в движениях. Не допускать работы в полсилы, с ленцой. Деловито подстраивал арага под себя и даже, кажется, доучивал. Что бы на это сказал мастер?

Агимата он помнил и чтил.

Учитель вбивал в его непутевую голову идеи внутреннего покоя, ответственности и самоконтроля. Не только их, но и с этими основами, первейшими и незыблемыми для воина, возникали проблемы. Тогда он был молод, порывист и поспешен… а еще – свободен.

Отсылая двадцатилетнего Наири за мечом, хмурый мастер назвал его своим самым неудачным учеником и «технически совершенным дураком». Без интонаций, ровным голосом. Най усмехнулся, вспоминая, как одиноко брел через осеннюю ночь и жалко всхлипывал, чувствуя себя мальчишкой. А пожаловаться было совершенно некому, и тогда он почти неосознанно свернул с пути, ведущего домой, и направился к презираемому Юллу. Вернее, к его жене, единственной, кто всегда верил в него. К Лимире. К ней, тайком кормившей сына нищего рода, не удостоенного места за столом первого в его жизни учителя. Пусть госпожа рассудит! Она мудрая, и её слово по праву решит судьбу. Ведь именно она однажды пришла и сказала: «собирайся и уходи, ищи себе настоящего учителя, ты перерос Юлла».

Он не стал искать, и так известно, кто настоящий. Он был тогда самоуверенным и неопытным мальчишкой, а Агимат раз за разом отказывал с одними и теми же словами: «Зря пришел, если хочешь стать великим воином, ты, самовлюбленный, как все почитатели глупого Юлла. Я учу совсем иному.» Позже звал танцором, павлином, бездарным шутом…

Идти назад, к Лимире, было очень трудно. Най нашел настоящего, лучшего из всех, учителя, но вот нашел ли мастер его – достойным? Он «технически совершенный» или «совершенный дурак»? Чем дальше в степь, тем очевиднее ему казалось верным второе сочетание слов, бесконечно обидное.

Ладно, какой есть.

Не убирая насторожившийся меч в ножны, Най двинулся в мутное пятно неопределенности. Шаги становились все глуше, мир съеживался до крохотного, все более компактного, кокона обзора. И ничего настоящего, отчетливого, в поле зрения – сплошные серость, ровный неяркий свет, обманчивая тишина, фальшивая неподвижность. Только возле меча хмарь вихрилась, словно распадаясь лентами от режущего её плоть лезвия. Кстати – ставшего гораздо более ярким, хранящим единственный в этом мирке солнечный блик.

Потом впереди послышался слабый шум, и Наири заскользил на настоящий звук, кое–как улавливая направление в обмане множественного слабого эха, стремящегося запутать и увести в сторону, закрутить. Не вышло. Уж что–то, а упрямство у него имеется. Хмарь разочарованно проредилась, раздалась, образуя подобие большого купола. От его кромки Най увидел бой. Усмехнулся. Мальчишка, очень похожий на него лет шестнадцать назад, танцор. Пока пацан держался неплохо, давая удивительно полезную возможность оценить противника.

Змею. Он ожидал чего–то другого. Даже почти разочаровался: примитивный дождевой червь–переросток. Правда, очень уж крупный. Мальчишка удачно рассек тело едва не в локоть толщиной – и оно легко распалось… на двух змей. Срезы стали быстро приобретать форму сужающегося заостренного кончика веретена. Вот тебе и червяк: наруби себе врагов, сколько сможешь. Рано или поздно их станет слишком много.

Най прикрыл глаза, утомленные беспросветной серостью, и обратился к чутью, куда более надежному в этой пелене обмана.

Да как ни смотри – червяк! Несколько сердец в переднем сегменте. Наверняка погибнет, если рубить точно, вспарывая вдоль. Правда, червь не один, уточнило чутье – их очень даже много, – как неожиданно много и воинов. Старшие грамотно отступают единой группой, они оценили превосходство врага и, скорее всего, выйдут без потерь. А этот юный гордый «павлин», наверняка «технически совершенный», решил всех порезать в одиночку. Потому что – еще и дурак… Как же это знакомо!

Потом будет твердить про разведку боем и то, как отвлек на себя врагов. Если выживет.

Чутье дрогнуло и напряглось. Дальше, за полосой червяков, шевелится нечто иное, куда более неприятное. Но внимательно разобраться следует чуть позже, когда воины окажутся в безопасности.

Най аккуратно вспорол ближнего слепого уродца, пересекая мечом зону множественных кольцевых сердец, развернулся, продолжая движение, и выпотрошил второго. Левой рукой схватил за шиворот удивленного пацана, только теперь заметившего незнакомца. Молча и быстро потащил к методично работающей поодаль группе. Там купол был покрупнее, а положение дел радовало глаз. Хотя бы потому, что змей не рубили поперек, а его сразу заметили, убивать не стали, зато грамотно разомкнули линию, пропуская за спины мальчишку. Одной заботой меньше.

Теперь, освободившись от обузы, Най двигался по широкой дуге, выкашивая атакующих группу змей. Длинные вспоротые тела еще долго извивались на сухой корке грунта. Теряли отчетливость, постепенно растекаясь широкими и отменно скользкими лужами мерзости.

Наири двигался мягко, удивленно прислушиваясь к голосу клинка, ставшему сейчас звучным и отчетливым. Необычный меч дал ему Риан! Надо еще посмотреть, кто их них двоих бешеный. Араг в бою становился холоден и сосредоточен, – а его клинок закипал яростью. Даже заметно теплел, теперь это уже очевидно – не показалось, рукоять ощутимо греет ладонь. К такому надо привыкнуть. И, похоже, у него теперь есть и время, и возможность.

Закончив обход, Наири развернулся и двинулся обратно, расширяя радиус, снова сменил направление. Очень методично, очень спокойно. И – иногда с издевкой вспоминал о ловушке–клубке, распутанном Тиннарой. Нет, змеи лучше, без сомнения! Отдельно он был благодарен неизвестным воинам, не пытавшимся помочь. Они явно измотаны, слишком слабы и делают теперь все очень правильно: слаженно, одной группой, отступают к холму. Пересекли границу хмари почти одновременно с облегченным вздохом арага – червяки кончились. Впрочем, араг не обольщался. Эти твари выползали из земли, – утверждало его чутье. Так что скоро следует ждать пополнения. Видимо, их задача вымотать сильного опытного бойца и помешать ему в более серьезной работе, ожидающей за пеленой серости. Надежная ловушка. Будь у него на руках хоть пара слабых, вроде того парнишки – и пришлось бы худо.

Наири медленно и внимательно двинулся вперед. Хмарь постепенно поднялась, а потом и вовсе осталась позади, выпуская на широкий светлый участок, простирающийся до стеклянно–глянцевой стены вдали. В центре подсвеченной площадки внушительная фигура неподвижно ожидала противника. Приближаясь, Най рассмотрел её достаточно детально.

Серо–серебристая шкура хвоста сливается с грунтом, ближе к голове становясь подобием кожи. Змеиное тело от бедер и выше перетекает в человеческое. Высота от опирающегося в пыль витка хвоста до макушки – без малого сажень. Змеи волос шевелятся, словно под неощутимым ветром. Мышцы не рельефные, но отменно развитые. Три пары сильных рук держат клинки, довольно длинные, плавно изогнутые. Тонкое красивое лицо, равно возможное для молоденького воина и девушки, хранит совершенное спокойствие, хотя длинные, крупные, косо разрезанные глаза с вертикальным темным зрачком – самым настоящим змеиным – следят за пришедшим.

А в груди переливается ком тьмы. Если некогда исходное творение и служило добру, оно утратило память о тех временах. Во вполне разумном сознании змеи, поставленной охранять Врата, Най чуял холодную жажду убийства, оттренированную в бессчетных схватках. Тварь привыкла побеждать и воспринимала каждый новый бой, как редкое и занятное развлечение. Наверняка в первые десятилетия засухи сюда добирались многие в поисках воды и выхода из умирающей степи. Приходили – и, увы, оставались навсегда, целыми племенами. Тварь методично вырезала воинов, отдавая неспособных драться на корм своим червякам.

Незачем искать сложных путей, некого спасать. Змею предстоит просто уничтожить. Клинок согласно дрогнул, плотнее укладываясь в ладонь.

Убедившись в верности цели своей работы, араг мягко заскользил, обходя тварь сбоку. Нападать первым он не собирался. Змея зашипела и сделала сложное слитное движение клинками, пугая, выманивая и обманывая одновременно. Шесть полумесяцев заплясали, выплетая невероятный узор. Най чуть отступил, всматриваясь в движение. Темп пока был откровенно низким, да и руки довольно заметно мешали друг дружке в замахе. Зато змеиные кольца хвоста вились, формируя пружину. Тварь, наверняка, еще и перемещается молниеносно. Надо иметь ввиду.

Тонкогубый рот раскрылся, выпуская сухой свист. Кончик хвоста мелькнул, закачался, приманчиво дразня взгляд ярким полосатым золотом, и она – или оно? – прыгнула.

Тотчас же тварь отпрянула, изворачиваясь и сердито щелкая. Полосатый обрубок остался лежать чуть поодаль, конвульсивно вздрагивая. Не червяк, при сложной организации отсеченные части не выживают. Уже хорошо. И снова каждый из бойцов пристально следил за противником.

Еще раз зазвенели клинки. И снова.

Они двигались по кругу: змея чуть ближе к центру, араг по более длинному радиусу, наращивая темп и прощупывая друг друга. Тварь усердно старалась переместиться на широкую внешнюю дугу. Пока Най не понимал, зачем, но противился вроде бы выгодной для себя смене позиции. Одна из «нижних» рук недавно почти висела, от плеча вспоротая неяркой сталью клинка Риана. Теперь уже снова двигалась. Змея стремительно восстанавливалась. Значит, загнать её и взять измором невозможно, скорее она преуспеет в такой тактике.

Наконец хвостатое существо устало – или разозлилось? – от монотонности боя и применило то, ради чего стремилось загнать врага в центр.

Странно извернувшись, тело почти мгновенно распалась на три собственные подобия, но уже двурукие. Движение отвлекло тварь и дало Наю возможность атаковать и даже удачно зарубить двух из трех змей. Отпрянув, он с удивлением увидел всех троих – вполне боеспособными.

Ком тьмы несла лишь одна, не пострадавшая при атаках. Вот, значит, как. Все три будут живы, пока цела хоть единая? Ком в груди средней змеи сплющился, как повернутая ребром монета, и тут же расправился уже у соседней. Ловко.

Работать с тремя двурукими бойцами стало не в пример тяжелее. Они двигались гораздо увереннее, лишившись мешающих одна другой «лишних» рук. Они стремились заключить противника в плотное кольцо и делали это слаженно и безошибочно. Приходилось активно перемещаться, расходуя и так прилично потраченные пустыней силы. Най снова отступил. Вот если бы удалось заблокировать, удержать мерзкую тьму в одной из змей!

Усмехнулся, ругая себя. Лишь бы мечом помахать, он же снавь. Чутье пустилось искать связи трех тварей, составляющих в его видении единое целое. Меч Риана легко и охотно сек нити, разделяя все более беспокойных «близняшек». Когда с тихим хрустом лопнула последняя, две змеи заметно выцвели, постепенно становясь и менее подвижными. Прикончить обеих теперь не составило труда. Араг снова отступил, с удовольствием наблюдая, как осели твари, пропитывая темной кровью каменное крошево. И не поднялись снова.

Третья была великолепна, безошибочна в движениях и, с утратой двойников, удивительно стремительна. Так и он ведь – «технически совершенный», хоть и не слишком поумнел за дюжину с небольшим лет. Да и меч Риана вошел во вкус и сам толкает руку. Или тормозит мгновения? Кто знает, на что он способен – настоящее живое оружие, полузабытая легенда степи?

Когда клинок наискось, снизу, вспорол грудину и жадно добрался до сгустка тьмы, тварь выронила клинки. Тьма распалась, истаяла, разом погасив и блик гнева на лезвии. Серая сталь живого меча освободилась, довершая замах, вычертила петлю и вернулась, срезая голову змеи. Этот клинок всегда делал работу основательно и наверняка. Араг выдохнул сквозь зубы. И что бы он смог, даже будучи снавью, без живого клинка Риана? Даже с редким для степи знанием обеих её сильнейших школ, укрепленным и пополненным приемами и опытом бойцов Карна… Воины, сражавшиеся с выползками, подручными змей, были отменной выучки, к тому же весьма многочисленны. Но их мечи не убивали безглазых червей. А оружие арага – уничтожало! Так, что повторно выбраться на поверхность черви то ли не решились, то ли просто не смогли – по крайней мере, достаточно быстро.

Най опустил клинок и осторожно отступил на пару шагов. Кто знает, что еще припасено у окаянных. Блеклая хмарь медленно оседала взбаламученной пылью пополам с пеплом. Сверху постепенно стали пробиваться лучи вечернего солнца, прорезая мглу яркими косыми колоннами света. Твари лежали неподвижно, чутье надежно подтверждало их гибель. Подняв голову, араг наконец рассмотрел Врата, к которым так долго и упорно шел.

Хрустально–прозрачные, на золотых столбах сияния, выплетенные тонким узором бликов. За створками на недосягаемой высоте – явно более шести саженей – светилась подкрашенная вечерним перламутром поверхность воды. Удивительно странно оказалось смотреть на неё снизу, стоя на иссушенной вековой жаждой земле. Там колыхались водоросли, мелькали крупные тени рыб. А здесь, совсем рядом, он не ощущал и дуновения, запаха прохлады и влаги.

Най протянул руку, но тут же отдернул. Если открыть Врата немедленно, волна смоет и его, торопливого и неразумного, и неизвестных бойцов, ожидавших где–то позади.

Араг улыбнулся, вытер затихший, мирно спящий меч и убрал в ножны. Развернулся, зашагал к холму. Усталость навалилась разом, сгибая плечи и подкашивая ноги. Путь лег на запад, и он улыбался красному солнечному яблоку, катящемуся все быстрее с небесного блюда за скалы Змеиного кряжа. Дар вливался с закатным сиянием, более не отнимаемый злой волей, чистый и могучий. Лучше любого отдыха. Наири одолел полосу заклятой дымки, севшей в пыль, и побрел вдоль темного бока холма, не желая уходить в тень. Здесь, в низком солнечном свете, куда уютнее. Опять же – считанные минуты остались до заката – для восполнения дара. Он достиг красного ковра солнечных бликов и двинулся вверх. Усмехнулся. Расправляя плечи, поднимая голову и вслушиваясь в шум впереди.

На самой вершине сидел, непрерывно изворачиваясь и дергаясь, в окружении недвижных вооруженных незнакомцев, злой до остервенения Тар. Его лохматая голова четко рисовалась в боковом свете, отросшие линялые волосы горели бледной медью, такой неожиданной и неуместной в окружении сплошь темноволосых, стриженных коротко или вовсе бритых воинов илла. Все еще связанный…

– Ты предатель, – кричал брус обиженно, и злые слезы звенели в голосе. – Я не пацан безголовый, чтобы от меня избавляться. Ты унизил меня, я вовсе не шпион, а они, подлецы, не верят!

– Кричи громче, – вяло кивнул Най. – Отошлю домой, как обещал, по первой жалобе.

– Это не жалоба, – разом остыл брус. – Но я оскорблен.

– Зато жив, – пожал плечами Най, устало поднимаясь по склону.

– Позволю сказать, мы в ловушке, господин, – воспользовался наступившей тишиной невысокий смуглый илла, совсем молодой, но явно почитаемый за старшего. – Тварей вы погубили, это великое дело. Но впереди стена, а за нами идут окаянные, семеро, с ними храмовники и слуги.

– Далеко? Одаренные рабы есть?

– Утром достигнут этих мест. Одаренные не вынесли переходов.

– Храмовники?

– Четыре десятка.

– Почему вас преследуют?

– Им нужен мастер, способный учить непобедимых воинов, – виновато развел руками илла. – Учитель не согласился, мы много раз меняли места, надеясь сбить их со следа. Но нас неизменно находили. Думали уйти за горы, потому что отдавать им школу нельзя. – Юноша судорожно вздохнул. – Я выбрал этот путь, моя вина. Дороги–то совсем нет… западня.

– Чудно говоришь, – усмехнулся Наири, пристально рассматривая смутно знакомые черты юноши. – Непобедимых у нас готовит Юлл, а он, мне ли не знать, и с окаянными поладит.

– Я повторил слова наших преследователей, – вздохнул илла. – Мастер Агимат учит совсем другому.

– Он здесь? – голова арага пошла кругом. Не обознался.

– Уже и не сказать точно, умирает.

– Надеюсь, не от старости? – хмыкнул араг. – От неё я не лечу. Развяжите Тара, пока он не вывернулся от злости наизнанку, никакой он не шпион. А ты – веди.

Носилки обнаружились на закатном склоне холма. Най помнил учителя совсем молодым, лет тридцати пяти. Память сыграла с арагом злую шутку, наивно утверждая, что теперь, когда арагу самому тридцать четыре – они ровесники. Тем страшнее ударила болью явь.

На уходящее солнце смотрел дряхлый старик, высушенный вечной пустыней, измотанный дорогой, непосильно трудной и для здорового. Страдающий мучительно–жаркой неснимаемой болью нанесенного окаянными глубокого ожога, спалившего до гниющих костей левую руку и часть груди. Най знал – такие раны остаются у тех, кто пытался убить окаянных. Видьям достаточно прожить одно мгновение после удара, чтобы прихватить с собой противника. Но сильнее боли, он чуял это, Агимата давили отчаяние и вина за гибель учеников. Скольких они потеряли в жутком горящем торфянике, прочном с виду и подламывающемся под ногами бездонными жадными пропастями? Без еды, почти без воды, пешие.

Темные усталые глаза изучали пришедшего, выглядящего против алого солнца темным силуэтом без лица.

– Надо же, самый неудачный ученик. Самый упрямый, – прохрипел Агимат. – Все же ты получил меч.

Араг кивнул, кое–как глотая комок.

Говорить он не мог, да и времени не оставалось совершенно. Сзади кто–то охнул, когда учитель опустил веки и задышал ровно, тихо улыбаясь, а его страшные раны стали на глазах стягиваться, зарастать, покрываться сохнущей коркой, в трещинках которой виднелась тонкая молодая розовая кожа. Потом пергаментные складки дрогнули, расправляясь, потекли, теряя глубину рельефа, меняя черты лица. Может, и не ровесник. Но в пятьдесят – уж само собой не старик…

Най этого уже не видел. Проваливаясь во мрак бессильного ознобного забытья, он успел виновато подумать, что обещал Тиннаре не вычерпывать себя до дна. А вот вычерпал, иначе учителя было не вернуть. И это плохо. Надо быть расчетливее и думать про завтрашний день. Рядом окаянные, Врата заперты… Значит, придется искать силы, но сначала – вынырнуть в реальность и разобраться со срочными делами. Если он все же сумеет освободить воду, на опасных склонах не должно остаться учеников.

Первым признаком реальности стала уже привычная головная боль, источником которой, кажется, был особенно резкий в ночном сухом холоде и слишком хорошо знакомый голос, зудящий и бубнящий над ухом. Тар, кому же еще. Раз малыш заговорил, теперь его так просто не уймешь, – подумал без особого огорчения Наири.

Ого, он даже умудряется критиковать наставника! Прогресс.

– Лезет куда не попадя, а я потом воду у всех в драку отбирай. Упертый, как все араги. Демон белоглазый! – голос стал ближе, одеяло плотнее укутало плечи. – Вон, не поймешь, дышит или нет, а очнется – опять Тар во всем виноват. Эх, неплохо быть великим–то воином, вот уж истинно! Не лежал бы бревном целый день, да еще при охальниках чужих.

– Сдам тебя учителю, – тихо пообещал Наири. – Агимат любит из великих воинов дурь изгонять.

Араг с трудом уселся, поддерживаемый невнятно бурчащим Таром. Восток уже светлел, намечая тропу солнцу. Пока же в неожиданно большом лагере, раскинутом споро и грамотно, почти все спали. Тамран виновато признался, что раздал небогатые припасы съестного из тощих вьюков Ужа и Леща подчистую, потому что ребята совсем голодные. А воду не дал, он уже усвоил, что для спутника вода очень важна при плохом самочувствии. Най огляделся.

А ведь они побросали дома все, – подумал он. Собрались внезапно, застигнутые очередной раз неотступными окаянными ищейками и пошли налегке. Пледы и плащи в пробирающую холодом до костей ночь нашлись лишь для совсем маленьких, лет до десяти. Старшие дети и взрослые воины грелись, тесно сбившись в кучу. По разбросу возрастов судя, пришлось бежать не только школе, но и тем, кто некогда был её толковыми учениками, способными теперь передать мастерство.

Что за долговременные планы у черной княжны Карна? Мало ей опоганенного дара, захотелось получить еще и обученных бою воинов–жрецов, как и говорил Тиннаре капитан Карна. Видно, искала эта упырица настоящих учителей давно, не один год.

Не ладит с братом Риннархом, а силой переломить не может? Или затеяла войну? Кто поймет расчетливое безумие окаянных…

Наири нехотя заставил себя подняться и побрел искать вчерашнего парнишку, распоряжающегося в школе вместо больного учителя.

Знакомый илла пристроился у чадящего на камнях торфяного костра. Он задумчиво, со странной для столь молодого лица застарелой усталостью, смотрел в синевато тлеющие угли. «Наверное, куда более удачный, чем я, ученик,» – усмехнулся Наири. Выпил сбереженную Таром воду из фляги – досуха и подошел к огню. Успокоенный брус завозился, устраивая себе ложе близ лошадок, вздохнул и затих. Ему ночь тоже далась не просто.

– Они будут тут к восходу, – поежился юноша, напоминая о преследователях. – Надо идти, но малыши не смогут. Устали мы от бесконечного бегства. Крепко устали. Я пробовал их поднять, бесполезно. И куда идти, если впереди стена, как и говорили те брусы?

– Вам помогали?

– Последний раз нам дали чуть отдохнуть в вымирающем селении, они живут возле западных отрогов. Но им и самим нечем кормиться, разве дело – еще и врагов наводить на хороших людей? Вот и пошли мы сюда, о погоне проведав. Мой был выбор и вина моя. Только не вижу и теперь других путей, более верных. Широка степь, а нет в ней для нас укромного местечка…

– А по–моему, лучше и не подгадать. Я вас удачно встретил здесь, а иначе нашел бы слишком поздно. Как отец?

– Спит, выглядит замечательно отдохнувшим. Больно ты глазастый, – усмехнулся илла. – Вроде в роду Годэй, к коему принадлежит мастер, нет совсем уж особых примет. Да и рода уже почти нет, двое нас… А он часто про тебя вспоминал, бледноглазый. Все же любимый ученик.

– Какое там, – смутился Наири, с трудом пряча проснувшуюся незнакомую гордость, распирающую его изнутри. – Я ушел от мастера, помнится, названный «совершенным дураком».

– Мне он и того пока не сказал. Я всего лишь «позор семьи», не густо, правда? Еще «Химри – слабые ноги» и лентяй, само собой.

– Не так уж мало, – обнадежил араг. – Хоть не танцор. И с руками, выходит, уже все нормально. Один мой знакомый староста скоро передаст все дела сыну, которого упорно зовет «отцов позор». Может, это высокий наследный титул и у достойного Агимата?

– Что ты с ним сделал? Будь у тебя дар, окаянные бы рассмотрели, ты ведь был в Карне. Я до сих пор не верил в детские сказки про волшебство.

– Ну и дальше не верь. – Наири осматривал холм, прикидывая его высоту. – Лучше делом займись, оно спешное. Всех надо поднять к вершине, до линии камней, видишь? И убери людей с восточного склона.

– Сделаю. А окаянные?

– Лодку бы, – тоскливо сморщился Най.

– Тут нет воды, – осторожно уточнил сын Агимата.

– За Вратами её очень много, будет волна. Представить не могу, сколь высокая и опасная – не видел ничего подобного. К западу торфяные ямы, храмовников туда унесет. Думаю, не имеет значения, выживет ли кто, да и шансов не много. Хотя трупы нас устроят больше, не люблю слухов. Жаль, у меня почти нет сил, дорого обошелся вчерашний день.

Най виновато вспомнил обещание рассказать о Вратах Тиннаре, попросил младшего Годэя разбудить к рассвету и торопливо ушел в сон. Добраться до её пруда с ивами по хмари навьего мира удалось кое–как, сил ни на что уже не было.

Она дремала у воды, но сразу услышала – и умудрилась рассмотреть его плачевное состояние до первых слов. Спасибо, хоть шуметь не стала, сил выслушивать упреки – никаких. Таким разбитым Наири себя помнил всего–то пару раз, после «удачных» побегов, сполна оплаченных болью. Впрочем, может, тогда было чуть полегче. Теперь сам себя должен загонять и казнить непосильной работой – и это он делает отменно, куда лучше любого надсмотрщика…

Рыжая Тин как–то очень уютно засуетилась, усадила, умыла, сердито и жалостливо вздыхая.

– Ага, знаю, «молчи, женщина», – фыркнула насмешливо.

– Какие слова! – восхищенно вздохнул араг.

– Молчу… – уставилась выжидательно. – Жду.

– Перебил я змей у Врат. С утра открою, там вода. Все.

– Все – это твое состояние? Оч–чень точно!

– Я честно берег силы, но к ночи встретил учителя Агимата, он был при смерти, пришлось срочно лечить застарелые тяжелые ожоги, причиненные окаянными, – Наири оправдывался и огрызался одновременно, удивляясь самому себе. – А скоро подойдут они сами – окаянные, да еще и с храмовниками. Не очень у меня там ладно.

– Времени нет, у меня горный восход, ранний, вот–вот солнце выберется, – задумчиво, с сомнением, вздохнула Тин. Потом глянула пристально, предупредила с явной угрозой. – Одна глупость, хоть слово – и я вообще за себя не отвечаю!

Най не успел спросить, почему. Она уже деловито обдирала с ошарашенного арага рубаху, скороговоркой рассказывая новости своего дня. Провела теплыми ладонями по голой напряженной спине, сгоняя усталость, обошла, нагнулась к лицу и села, опираясь на плечи, почти обнимая. Колени скользнули вдоль бедер каменеющего от удивления Наири. Теперь он чувствовал её тело совсем рядом, совершенно сбитый с толка, ошарашенный, жалеющий все сильнее о слишком скором восходе. Осторожно отвел с лица пряди рыжеватых волос, когда почти неправдоподобно горячая маленькая ладонь спустилась на живот, а вторая твердо поправила его послушный затылок. Зеленые глаза сосредоточенно смотрели в упор, губы уже приоткрылись, выдыхая в него силу.

Теперь араг с легким разочарованием осознал, что вторая рука всего лишь контролирует поток через солнечное сплетение. И почувствовал себя обманутым.

Удивительно красивые глаза, которые он лишь теперь и рассмотрел толком, вблизи, закрылись, голова вяло уткнулась в широкое плечо, он ощутил её растущие слабость и усталость. И свой дар, расправляющий крылья в теплом потоке подаренного могущества. В следующее мгновение мир стал таять, он невольно приобнял тонкие плечи, успел расслышать смеющийся слабый голос, шепнувший: «Хреновый из тебя убийца!».

Потом угас солнечный отблеск далекого утра на её волосах. Араг остался один, все еще ощущая запах озерной свежести, тепло рук – и злость, растущую вместе с благодарностью. Ну что он, окаянный, чтобы пить её силу? Да еще и слова не скажи. Вздохнул, опуская руки, еще помнящие форму её плеч.

Огляделся. В пустыне было удручающе одиноко. Может, все же устроить озеро? Как то, по дороге в Агрис, очень даже уютное и памятное место. Вполне настоящее.

Сердито тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Солнце придет на холм довольно скоро, пора просыпаться.

Он открыл глаза, уже зная, что над лицом склонились оба Агимата – нынешний и будущий. Приятное пробуждение. Наири уже и сам знал, что они хотят сказать: окаянные внизу, почти у подножия холма. Самый удачный момент.

В отдохнувшем теле бродила пьянящая сила, он поднялся одним движением, довольно окинул взглядом собранный лагерь. Химри расторопно и толково сделал все, как велено – люди плотно устроились в безопасной зоне, Тамран крепко держал заседланных коней.

Най повернулся к Вратам, коротко поклонился и вытянул руку, направляя на змея раскрытую ладонь. Огромная голова поднялась, блеснули золотистые в рассветных лучах глаза, с любопытством рассматривая так давно ожидаемую снавь, – и тело ловко стекло в почву, впитываясь кольцо за кольцом, освобождая замковые петли створок.

На дне лощины под холмом закричали, осознавая гибель и пытаясь ускорить подъем, но это уже не имело значения. Золотая вязь створок вспыхнула и растаяла, колонны света мягко угасли, гладкий водяной срез взбух, дрогнул – и обрушился в пепел древнего болота, растекаясь по ширящейся поверхности, обрастая пеной бешеной злобы.

Внизу стихли. Знали, что они для водяного зверя – законная и долгожданная добыча. Араг испытал мгновенную азартную убежденность: не выживут, только не в этом потоке. Вал уже шел на добычу, вырастая классическим таранным клином, готовя сокрушительный удар. Внизу коротко взвыли, потом пришел грохот потока, огромный, перекрывающий все звуки.

Корабль, доставивший Тиннару на юг, назывался «Песнь ветра», чуть улыбнулся Най, разрезая своим окрепшим даром пенный гребень и направляя его вдоль каменных бортов холма. Тяжелые многоведерные брызги перелетели незримый щит и окатили всех с ног до головы. Он впервые видел столь непередаваемо огромную массу воды. Глянцевое тело потока лоснилось бликами. Его сила и красота потрясли воображение арага. Теперь он знал, что не успокоится, пока не посетит хотя бы берег океана. Неужели бывает такое – когда не видно земли? Для жителя безводной степи странно подумать о подобном! Не то чтобы Най сомневался в словах Тиннары, просто не мог представить столько воды в одном месте. К тому же – соленой? Удивительно.

Пена опала, вокруг камней мчался мутный поток, но опасность уже миновала. Вот Ерш и Лещ думали так же, требуя повод. Тар, повинуясь короткому кивку–разрешению повел пляшущих от нетерпения коней к столь желанной воде.

В щербатый разрыв скал, прежде запечатанный гигантскими вратами, недоверчиво заглянуло тяжелое облако, протиснулось, волоча темное брюхо по камням, разбухло, словно вспоротое их острыми кромками, и прижало взметнувшийся над водяным языком пепел первыми за два века каплями настоящего осеннего дождя, разрезавшего мир надвое, и грань стремительно заспешила на запад. Холодный порыв ветра принес незнакомую зябкую влажность, мешающуюся с жаркой духотой пустыни, а потом тяжелые капли приблизившегося вплотную дождя взбили пыль у самых ног. И следом за ними обрушился ледяной ливень. Надо ждать большой грозы.

Араг обернулся, его серые, впитавшие мрак облаков глаза смеялись. Вокруг прыгали дети, недоверчиво спускались к воде взрослые воины, подставляли ладони под упругие струи.

Агимат стоял на том же месте, где запомнил его пробудившийся Наири, и смотрел на движение туч, уже выстроившихся в плотную очередь, переругивающихся громами и толкающихся за место в скальной теснине. Дождевая вода стекала по его лицу, не давая оснований заподозрить причину слишком яркого блеска глаз и частого моргания. Потом острый взгляд обратился к самому неудачному ученику. Чтобы увидеть такое выражение на лице учителя араг готов был снова прожить все четырнадцать лет кошмара. Смущенно пожав плечами, он шагнул к невысокому мастеру.

– У тебя дар дракона, – чуть склонил голову тот и добавил: – И его меч, я не могу ошибиться, описание живого клинка сына дракона помнят все учителя. Я и надеяться не смел, что такое случится при моей жизни.

– Еще у меня много новостей, учитель, – рассмеялся Най, поддаваясь всеобщей радости. – Хороших.

Они сели, и араг торопливо, взахлеб, рассказал о Годее, живущем в горах далекого юга, о его сыне, о вернувшихся в мир снавях. Агимат задумчиво слушал, чуть кивая. Его внимание было сосредоточенным и все менее эмоциональным. Агимат привык оценивать события очень спокойно и точно. И пока первые выводы выглядели слишком спорными. Власть окаянных оказалась не полной, что уже замечательно. Но сколько еще надо сделать, чтобы изменить к лучшему жизнь не в одном месте и не для нескольких десятков людей? И что принесет открытое противостояние с окаянными, которого не избежать? Как одолеть Адепта? Прошлый раз сил было больше, но их оказалось недостаточно.

Впрочем, стрела изменений уже сорвалась с тетивы ожидания – теперь они обязательно узнают ответы.

– Произошедшее – только начало, и время не на нашей стороне, – сказал мастер наконец. – Я удивлен выбором брата, присягнувшего Карну. Возможно, он мудрее меня. Нельзя называть чужака врагом, основываясь на домыслах. Жаль, я едва ли успею к нему до того, как события сильно переменятся. Куда ведет твой путь?

– В Крепь Амита. Прежде надо открыть вторые врата, удерживающие северные и западные дожди, но будет гораздо проще, я уже знаю, что встречу там. К тому же у нас есть вода. Придется ждать здесь, может даже пару дней, пока схлынет наводнение, – это слово применительно к степи рассмешило Наири. – Если не удастся соорудить плот. Получится – и до врат окажется всего два дня пути, пока есть высокая вода. Там еще раз будет волна, опять подожду.

– Говоришь, в твоем роду есть вода и пища? Я хочу отослать детей.

– Да, и мама будет рада вам.

– Я не собираюсь зимовать, утешая твою маму рассказами о прошлом, – усмехнулся Агимат. – Пойдем в Амит, а за учениками присмотрит сын. Думаешь, затормозят тебя пешники?

– Нет. Конному в Амит пробиваться – одна мука, – с неожиданным облегчением ответил Най. – Думаю, опять вы будете гонять меня до седьмого пота, уважаемый учитель. На радость Тамрану, увязавшемуся со мной от самого входа в степь.

– Хочется, само собой, посмотреть, насколько ты обленился за эти годы, – усмехнулся Агимат. – Где получил меч дракона?

– Так… выходит, у дракона, – протянул Наири, растерянно припоминая торопливое шипение Тиннары, звавшей Риана «старым ящером» и «бескрылыт гадом». – Странно, что я не понял… Да, конечно! И, если мы спустимся из Амита на юг болотами, то вы его встретите. Он живет возле Радужного водопада.

– Ты говоришь так спокойно, словно знать дракона – это что–то обыденное.

– Но я не знал, кто он. И потом, Риан очень милый и гостеприимный человек, то есть нечеловек. Боги, если я так при нем скажу, он мне все кости пересчитает, – покачал головой Най. – Занятная идея…

– Собирать шишки – это твой любимый метод обучения, – усмехнулся Агимат.

А потом Най учил мальчишек ловить рыбу в мелеющих ямах на склоне холма и с интересом наблюдал в пол–глаза, как молодой Годэй глотает горькие слезы, получив давнюю мечту – одобрение отца и даже место наставника младших. Увы, сейчас он хотел иного. И отдал бы все, что угодно, за право идти с отцом в северное княжество Амит, на настоящий бой с окаянными. Но спорить не стал, переломил себя, послушно совершил ученический поклон и молча удалился на сырой берег – гордо и одиноко страдать. Даже кони, приведенные в подарок по слову арага таким же хмурым и молчаливым Тамраном, не смогли до конца исправить настроение сына Агимата. В итоге мученики – брус и илла – сели рядом, найдя друг в друге благодарных, понимающих и сострадательных слушателей. Не из старших, перед которыми следует выказывать взрослость и почтение.

Наири усмехнулся: он понимал, что Тар уже наверняка считал Леща своим и грезил, как гордо приедет к Лиасе на славном боевом коне. Про мертвое сгоревшее болото по эту сторону гор, а так же полноводное и опасное – по иную, про Драконий хребет, скалы с расщелинами и осыпями, лежащие между конем и невестой, он успешно позабыл. В мечтах так бывает – горы по колено… Ничего, еще насмотрится своими глазами, и не в грезах, Тогда и высоту сполна оценит, и накопленной усталостью тела куда точнее её измеряет и ощутит.

Най тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, и отправился устраивать близ холма, в одночасье ставшего островом, ловушку для проплывающих коряг.

К вечеру в сети, сплетенные его даром, набилось достаточно крупных стволов и пней, чтобы соорудить вместительный плот. Сопровождать арага в Амит учитель отобрал с десяток действительно сильных и опытных бойцов. Прощально пристрожил сына, хотя было заметно, как он отчаянно переживает за остающихся в степи, особенно – младших: шутка ли, переход почти в три сотни вёрст!

Наконец плот отвалил от острова и стремительно поплыл, пеня воду, под углом к основному потоку, забирая на северо–запад. Най гнал суденышко, стянутое ремнями, веревками, поясами и, само собой, даром. Хмурился и, не обольщаясь, заранее планировал скорую головную боль. Ничего, поболит и пройдет. Главное – время не истрачено впустую. Если бы не Тиннара, сидел бы дня два, собираясь с силами. Интересно, во что ей обошлось переливание дара? Молчит, на душе относительно спокойно. То ли пока нет беды, то ли слишком далеко, то ли рыжая Тин прячет мысли. Пойди разберись, когда нет ни опыта, ни наставника. Одни ощущения и предположения. Най их не очень уважал, предпочитая более внятные и ощутимые способы обучения, общения и воздействия.

Не уважал – но использовал. Воин обязан знать любое новое оружие, попавшее к нему. А дар, с точки зрения Наири, был именно оружием. По крайней мере пока, до исчерпания списка живых окаянных…

Ночью, устроив короткий привал, араг основательно изучил способы передачи силы. Он пробовал почти вслепую, используя свой «сонный» мир, как однажды Тин – выстроившая тут Врата света. Про наитие и прямое обучение во сне ему твердили и Риан, и Тиннара. Теперь араг хмурился и упрямо пробовал. Сперва казалось, с наитием у него совсем никак. Но постепенно упорство взяло свое и дело сдвинулось с мертвой точки.

К утру твердо знал, что примененный в его случае – наиболее быстрый и самый опасный. Фактически он, получатель дара, не мог остановить передачу, даже если видел, что отдающий на грани гибели. Араг внутренне возмутился еще сильнее: делать такое, находясь далеко, очень рискованно. Если бы Тиннара не успела закончить работу до рассвета, он тянул бы её силы весь день, вымотав полностью.

Еще он вызнал, что перелить силу напрямую можно лишь близкому человеку, когда не только доверяешь сполна, но и чувствуешь напарника.

От мысли, что ему доверяют, становилось тепло. От её продолжения – ведь выходит, Тин прекрасно знает, что именно он сам тогда чувствовал, – неуютно и смутно на душе. Она сделала то, что было необходимо. А вышло – в несколько коротких мгновений дала ему, – как она любит говорить, железному, – заново ощутить однажды мелькнувшее. И усердно, изо всех сил, забытое. Най улыбнулся. Когда она провела его в первый сон, не стоило так судорожно восстанавливать стену уединения вокруг своей души, на миг ставшей пугающе не–одинокой.

Тиннара права, и мама права. Ничего не вышло бы из его хладнокровного плана зарезать хозяйку под видом соблазнения. Ничего смертоносного.

Тин любила повторять, что надо доверять миру, быть мягче. Пока у него все лучше получается доверять ей, вот и силу двух посвящений он принял очень легко и полно, – из её рук. Значит, обманывать себя дальше не имеет смысла. Выдумал невесть что: списал беспокойство за девушку и твердое знание того, грозит ли ей сейчас опасность и даже где она, на торопливо указанные матери причины – слишком уж высокие и призрачные типа спасения мира.

Хотя пока ничего другого им просто не остается, как этот мир спасать.

Врата близ Амита удалось открыть через два дня, поскольку роль движителя плота удавалась арагу все лучше. Они плыли даже ночью, в стремительно мелеющей воде. Потом бежали, пока были силы. И, наконец, устало брели через лужи, то и дело проваливаясь и промокая до нитки.

Ничего нового там араг не увидел. Те же черви, разве их оказалось побольше. Тут места были прежде населены плотнее, вот и защитили их поосновательнее. Та же многорукая змея. Едва ли победимая чем–либо, кроме клинка дракона. Второй настоящий бой этим оружием озадачил Наири еще сильнее первого. Меч охотно принимал дар и использовал его – то есть создавался загадочным кузнецом не просто живым, но предназначенным именно для воина–снави. А говорили, одаренные только лечат… Впрочем, не все болезни можно излечить травками и шепотом. Надо узнать у Риана: часто ли снави получали этот меч? – задумался араг. Чутье твердило – редко. Неужели он такой особенный? Скорее уж меч смирился, подчиняясь воле дракона. И Наири был благодарен странному клинку. Тот пел в бою, и – теперь нет сомнений – время замедляло бег для владельца драконьего булата.

Врата Най открыл на рассвете.

Вторая волна получилась выше и злее, не зря говорили в Карне, что Амит залит гнилыми топями поверх крыш старого города. Сутки все путники сидели на крошечном скальном уступе, отпаивая настоем трав больного Ная и наблюдая бушующую воду. А с рассветом снова поплыли, и утомленный дар с огромным трудом преодолевал течение. Лишь к полудню появились сухие высокие холмы, и опытный Агимат мигом приметил, что вершина одного из них курилась слабым, ловко замаскированным, дымком. Места здесь выглядели пустыми и труднодоступными, встретить жилье никто не рассчитывал, поэтому набиваться в незваные гости голодные путники двинулись весьма резво. Голод – он располагает к общительности. Даже когда ты прекрасно понимаешь, что в глуши чужака вряд ли примут с радостью.

Тот, кто прятал редкий слабый дымок очага, гостей тем более не ждет. И не приветит, особенно – невесть каких, из дикой степи вышедших и похожих на оборванный сброд. Пусть. Двенадцать бойцов упорно лезли по скользкому склону, страхуя друг друга. Они так перемазались, что к концу подъема даже учителя узнавали лишь по голосу. Двигаться по относительно сухой верхушке холма оказалось приятно, люди сразу повеселели и зашумели.

Домик открылся им неожиданно, на крошечной полянке, ловко укрытый в зарослях ивняка. На пороге сидел высокий строгий старик с удивительно живыми и молодыми серыми глазами. И замечательным мечом темной стали. Узор знаменитой северной ковки прятался под широкими рукавами рубахи.

Агимат чуть подвинул Ная и вышел вперед, опускаясь на колено. Араг усмехнулся. Он знал это приветствие воинов севера – так кланяются старшим и самым уважемым. Выходит, кое–кто очень даже хорошо понимал, куда спешит. И кого тут может встретить. Потому и дымок искал столь настойчиво, и углядел его, неприметный. Учитель таков: лишнего не скажет. Но с ним удивительно спокойно и надежно. Даже когда ты отвык от самой мысли о том, что можешь нуждаться в защите и помощи. И, тем более, на них рассчитывать…

– Удивительные пришли времена, славный мастер Радмир, – голос учителя звенел радостью. – Я обрел давно потерянного и оплаканного ученика, а теперь вижу столь же давно утраченного друга. Твой меч ныне у моего сына. Ты выковал его, проспорив мне в прошлый раз. Помнится, я еще раз бился с тобой об заклад. Мол, что ты дотянешь до восьмидесяти и будешь по–прежнему способен заставить плясать этот клинок.

– Ты умеешь выигрывать споры, – улыбнулся в ответ сероглазый, на диво легко различая знакомые черты под коркой грязи. – Кажется, по условиям очередного проигранного заклада я задолжал уважаемому Агимату целую кружку воды. Второй раз я выбирал цену осмотрительнее.

Оба рассмеялись, илла пересек лужайку и удобно устроился рядом с другом, представляя по очереди своих спутников. Когда были названы все имена, по жесту Радмира из зарослей возникли двое – мальчик и девочка, ладные подростки с плавными движениями и одинаково настороженными взглядами. Собственно, найти у двойняшек отличия казалось невозможно. Они двигались как единое существо. И Най готов был поклясться, что в бою доставили бы немало проблем даже очень опытному взрослому воину.

– Мои ученики, – гордо сообщил старик. – Пожалуй, лучшие. В четырнадцать с половиной лет никто еще не достигал взрослого мастерства, как Эрхад и Гилара.

– Я бывал в Тэйкарне и мельком видал… – Наири замялся, не смог удержаться. – Будет ли ошибкой отнести этих юных воинов к числу Гродов? Простите моё любопытство, возможно, слишком назойливое. Но имя и сходство…

– Ты видел отца? – охнул мальчик, мигом забывая про оружие.

– Предпочла бы именоваться по линии мамы, раз некоторым не под силу быть хоть каплю добрее к ней, через столько–то лет, – вскинула голову девочка. Значит, есть у близняшек и различия.

– Видел. Лет одиннадцать назад, давно. Благодаря ему я не прошел отбор храмовников, и знаю наверняка, это спасло мне жизнь. Я в свое время тоже был рабом. И на месте Эрха, услышь я такое, воспринял бы отречение дочери как предательство. – Най чуть пожал плечами. – Мастер Эрх даже для раба очень одинок и совершенно разочарован в людях, так мне показалось. И он лучший боец из всех, кого я встречал в Карне.

– Что привело вас в Амит? – Радмир резковато прервал явно не обсуждаемую в семье тему.

– Дар княгини, – коротко ответил Агимат. – Наири может его разбудить.

– Значит, это ты открыл дорогу водам, – довольно кивнул старик, с новым интересом рассматривая арага. Поднялся неожиданно легко для своего возраста и оказался высоким, сухим и плечистым. – Я ожидал интересных гостей с того момента, когда вечное болото всколыхнулось и вдруг пошло на убыль. Это великий день для Амита, что бы ни случилось дальше. В Крепь пойдем все, ваше прибытие наверняка изменит порядок вещей. Увы, лодки теперь бесполезны, поток обезумел и рвется на восток, а нам в обратную сторону. Сорок верст до дамбы, там всегда есть подменные кони, табуны княгини пасутся на склоне гор.

– Сорок верст я еще, может статься, выдержу, – тяжело вздохнул Най, предвкушая сокрушительную головную боль. – Собирайтесь. Плот большой, места–то точно хватит всем.

Закат они встретили уже в седлах.

Наири то и дело заваливался на Агимата, бережно придерживающего своего рослого ученика. Голова исправно – то есть в полном соответствии с ожиданиями – трещала, грозя рассыпаться в мелкие осколочки. Но спровоцировать отдых ей, увы, не удалось: ехать пришлось спешно. Гонец из столицы встретил путников на дамбе, и арагу пришлось наспех лечить жалкими остатками дара полумертвого от усталости воина. Прежде, чем потерять сознание, тот прохрипел, что окаянные уже вторые сутки не покидают тронного зала дворца в Крепи, где заперта княгиня. Войти или узнать, что происходит, невозможно из–за серого непроницаемого полога, перекрывшего все двери и окна. Советники послали весть сюда, чтобы вызвать Радмира и одновременно спрятать детей.

Сквозь вязкий ил усталости араг усмехнулся: вот, значит, кто у них мама! Мог и раньше догадаться. А потом рассудок утратил последюю цепкость, упустил слабую ниточку связи с реальностью, – провалился в забытье. То есть добился–таки отдыха для себя, даже и без привала…

Северные кони – крупные, мохноногие и широкогрудые – всю ночь неутомимо расталкивали вязкий туман, упорно пробиваясь к столице узкими каменистыми верхними тропами, проложенными о склонам гор выше болот.

Наири проснулся, а точнее – очнулся, перед рассветом и потребовал привала. Голова даже не пытается не–болеть, сокрушенно признался он! А в столицу следует прибыть способным к бою, накопившим хоть малый запас сил, там явно есть работа не только для меча, но и для дара. Араг дождался солнышка, рассмотрел его лучи, один за одним пробивающиеся из–за гор. Теперь Врата не мешали дышать и копить силу. Наскоро позавтракав, отряд двинулся дальше, сменив уставших коней на княжьей заставе.

С восходом стало заметно, как изменился заболоченный, залитый водой рельеф. За ночь обнажились сырые низины, гниловатые, заполненные древесными трупами и илом, безрадостные на первый взгляд. Но Радмир улыбался: по его словам, плодородные земли целы, а люди и не такое могут расчистить за несколько лет. Будет хлеб, будут пастбища, воскреснет древняя столица у Бирюзового озера.

Старик мечтал увидеть старый каменный город, ушедший в топи до самых шпилей. Сам он помнил белокаменный замок лишь по рассказам деда, в детстве вывезенного из умирающей Крепи. Город, огражденный дамбами, упрямо держался после закрытия Врат, принесшего нескончаемые дожди, долгие годы. Но вода все прибывала, и однажды его пришлось покинуть. Князь основал новую столицу на высоких скалах близ верхнего горного озера, сохранив за деревянным детинцем имя Крепь.

Радмир говорил неспешно, бережно подбирая самые весомые слова. Араг улыбнулся: близнецы слушали молча и внимательно, хотя наверняка знали историю наизусть. Они всегда смолкали при первом слове непререкаемого и обожаемого Радмира.

Крепь показалась после полудня. Город был невелик и выстроен на скорую руку. Хорошие времена для Амита кончились слишком давно и, как думалось многим, необратимо. Голод сжимал кольцо осады, и крепость не могла помочь её выдержать. Еще и поэтому деревянные стены были невысоки, башни редки и слабы. Зато каждый клок земли, годной под посев, ухожен и обработан наилучшим образом. Увы, земель в горах не хватало не то что для сытости – даже для самого скромного прокорма.

Княгиня Милада обратилась к врагу в безысходном отчаянии и получила помощь и новые надежды, оплаченные слишком тяжелой ценой. Карн – край двоевластия и двуличия. Князь Риннарх не позволил себе искренности и не предложил дружбы, он оказался избыточно осторожен в подборе союзников, и трудно его за это судить. Молчание княгини, её вроде бы легкий и однозначный отказ от Грода, переданного во власть Адепта, он оценил как слабость. Милада же поняла, что слишком многого ждать от Риннарха Карна не стоит, власть князя не особенно прочна. А сила Адепта, увы, безмерна и неоспорима…

Так и жили – не доверяя, опасаясь, подозревая.

Стражи скромного дворца неохотно пропустили угрюмых чужаков. Сразу видно – лишь из уважения к Радмиру, чье влияние здесь огромно. Отряд едва спешился, когда от дальних дверей стремительно подошел советник и торопливо сообщил, что в южной долине замечены движущиеся от перевала карнские храмовники. Отряд, по словам дозорных, невелик, но в числе прочих – двое окаянных. Будут у ворот города через полтора–два часа.

Наири кивнул, попросил увести детей и сопроводить его до тронного зала.

У дверей, окутанных мглой, переминались растерянные стражи. Радмир убедил их встать в резерв, уступив основное дело ученикам Агимата. Сам быстро и деловито пояснил воинам, каков зал изнутри, где удобно прятаться, откуда ждать нападения.

Араг презрительно скривился, закончив изучение пелены и порвал её серую ткань одним резким всплеском дара. И, не давая времени находящимся внутри понять произошедшее и опомниться, вступил в тронный зал.

Внутри, на светлом полу, немногочисленные стражи Крепи, состявшие при княгине, лежали без признаков жизни. Их кровь уже высохла и почернела, впитавшись в ковры и глянцевую древесину паркета у самого порога. Следы огня окаянных были заметны на стенах, в воздухе остро пахло мокрой гарью, сожженной разлагающейся плотью.

Десяток карнских храмовников из охраны окаянных довольно беспечно устроился в богатых креслах местного Совета. Брезгливые, усмехнулся Наири: разместились поодаль от трупов. И нерасторопные, ни один так и не успел подняться и обнажить оружие. Ими занимался лично учитель, и Наири было трудно ни разу не обернуться, мастера в настоящем бою он никогда не видел. Кажется, храмовники тоже ничего толком не рассмотрели…

Араг, не отвлекаясь на храмовников, беззвучно и стреимтельно двигался к трем фигурам окаянных у дальней стены. Женщина, лежащая на ступенях, была жива, но чутье твердило, что дело плохо и надо спешить. Главное – подойти как можно ближе, пока его не заметили. Окаянные уже осознали вмешательство и торопливо переговаривались, пытаясь понять его природу и выработать план действий. Полагали, у них есть время – понадеялись на охрану? Или просто никогда не знали поражений и уверовали в свою неуязвимость…

Первым обернулся на растущий шум рослый мужчина. Наири зло выдохнул – бывший раб, его соплеменник из северной степи, а теперь жрец высокого ранга. Араг–воин взял верх над снавью: Най, почти не помня о даре, воспользовался более привычным и надежным оружием. Давний опыт ночной казни окаянного, кровного отца малышки Митэ, обещал успех именно быстроте и внезапности. Использованный как копье меч Риана вошел в грудь так и не успевшего ничего сделать окаянного, хрустнул ребрами, вздрогнул, глубоко впиваясь в бревна стены. Выпил жизнь в единое мгновенье и оставил висеть на крестовине стынущее тело. А нерастраченный дар арага уже был готов принять атаку двух соседок жреца.

Женщины ударили огненными плетями, самым простым и излюбленным приемом начинающих огненных. Лишенного дара плети не убивали сразу, но уродовали страшно. Однажды араг попробовал их на своей спине, такое не забывается. Видно, нормальных людей в окружении княжны искать не стоит. Тем проще. Он рывком перехватил огонь и вернул к пославшим. Пусть сами испробуют своих же забав. Короткий визг прервали метательные ножи илла.

Со смертью окаянных серая непроницаемая пелена на окнах стала стремительно редеть, таять, рваться. Солнце ударило в светлый пол. Най позволил себе обернуться. Ученики Агимата деловито выносили арбалетчиков, устроившихся в засаде в углу – и так и не сделавших ни единого выстрела…

Стражи дворца уже накрывали тканью тела погибших товарищей, новая смена занимала свои посты. Хорошая выучка, – довольно подумал Най.

Радмир распахнул створки высокого окна, впуская в покои свежий воздух и шум листвы. От дверей уже бежала неизвестно кем пропущенная Гилара. Хотя кто их с братом сможет удержать, если Радмир здесь? Точно, вон и Эрхад.

Наири снова отвернулся к княгине. Вздохнул, изучая землистое лицо с запекшейся глубокой ссадиной у виска. Это, – прикинул араг, – отметина от удара старшего из окаянных, явно опознается след от приметного перстня. Вот того, он и теперь на пальце правой руки жреца. Кажется, некий знак Храма, смутно припомнил Най. Он вроде бы видел похожий однажды, еще когда был рабом в столице Карна. Доверенный человек Адепта? Скорее всего…

«Был,» – довольно прищурился араг, извлекая меч и отталкивая тело жреца в угол.

Най присел рядом с княгиней, бережно приподнял тело, устроил поудобнее, тронул пальцами виски, настраиваясь на лечение. Уже мельком отметил: а руки Миладе наверняка связали и спалили позже. Гнусно и аккуратно, выше локтя, под рукавами, чтоб осталось незаметно для посторонних. Восстановить полностью быстро не получится. Не самое опасное – руки, куда важнее пролечить сожженную гортань. Видимо, с этого и началось, она пыталась позвать стражу и ситуация вышла из–под контроля. Посланники Адепта привычно взялись за дело грубо, не заботясь о последствиях. Вспомнили про тайну миссии и князя Риннарха, который наверняка узнает и точно им сделанного не простит, когда стало уже поздно заминать дело. И тогда жрецу осталось лишь закрыть доступ в покои и добиваться полного согласия женщины на свои условия. Чего же от неё хотели?

Ох, ошибся князь, считая Миладу слабой. Не многие могли бы сопротивляться, перенося такую боль. Бесконечные часы, одна против всех, без помощи и надежды. Ничего, все поправимо. Главное – она жива. Рядом всхлипнула девочка. Краем глаза Най видел, как Гилару уводит советник с лицом более бледным, чем у госпожи.

Кожа щек княгини постепенно порозовела, дрогнули веки. Дар – великая сила. Каждый раз Наири радовался, как ребенок, возвращая человеку здоровье, молодость, полноценную жизнь. Даже если сам делаешь чудо, оно не становится обыденным. И плата за целительство никогда не казалась ему чрезмерной.

Княгиня открыла глаза и внимательно изучила склонившееся над ней бледное, болезненно–усталое и совершенно незнакомое лицо. Най снова восхитился выдержке госпожи – совершенно спокойный взгляд, без паники или страха. Осознанный, разумный, уверенный. Милада чуть улыбнулась и попыталась подняться, араг подхватил её на руки и перенес в кресло.

– Они ушли? – хрипловатый после скороспелого лечения голос оказался тоже очень спокойным, хоть и слабым.

– Из этого мира, – удовлетворенно кивнул возникший рядом Радмир. – Да, госпожа. Все преступники мертвы.

– Даже окаянные? – она ответно кивнула опекуну своих детей, удивленно огляделась снова. – Бывают добрые чудеса и в Амите, оказывается. Я действительно слышала голос дочери?

– Да, мы приехали все вместе, – подтвердил старик. – Что им было нужно, госпожа?

– По сути – то же, что обычно, – устало ответила она. – Амит. На сей раз мне предложили брак с полезным человеком, одним из высших жрецов. Говорили, он скоро подъедет. Твердили, так велел Риннарх Тарпен Карн.

– Значит, стоит разобраться с гостями на улице, – тихо предложил Агимат, появляясь рядом так же беззвучно, как Радмир. – Они уже в Крепи, их без помех, весьма вежливо, пропустят до внутреннего двора. Там нет лишних глаз, Радмир распорядился. Най, тебе окаянных, нам прочих. У госпожи есть намерение допросить кого–то?

– Нет, – она внимательно присмотрелась к арагу. – Ты умеешь убивать окаянных?

– У меня и без дара неплохо выходило, – усмехнулся тот. – Вообще–то это не главное дело снави. Утром вы сможете почти все то же, не нуждаясь в моей помощи, если я прав. Я вас проведу к дару. Но – чуть позже. Извините, нам пора. Не поднимайтесь, пусть вас отнесут в покои. Что возможно за несколько коротких мгновений, я сделал, но травма сложная, и мой опыт мал. Требуются время и отдых.

Милада кивнула, поискала взглядом советника и подозвала. Араг улыбнулся – первый случай такой мягкой реакции на сообщение о присутствии Говорящего с миром. Интересно, что может разрушить внутреннее спокойствие княгини и вынудить её хотя бы сильно измениться в лице?

Он узнал ответ перед закатом.

После гибели второго отряда окаянных все получили приглашение на ужин. Милада поймала арага в галерее и отозвала в сторону. Конечно, она и не подумала отдыхать. На бледном лице не осталось и следа дневного покоя. Глаза блестели сухо и лихорадочно.

– Эрхад сказал, ты его видел, – прошептала она. – Значит, он так и не простил меня. Впрочем, это понятно, все вышло мерзко. Одна минута слабости – и вся жизнь пошла так… ужасно. Сколько ни старайся, не искупить. Говорят, он совсем плох, теперь еще и глаза. И не отвечает на мои попытки связаться, грубо гонит посланников.

– Ваш муж жив. Это уже немало.

– Его жизнь хуже смерти.

– Пока он жив, все поправимо, не стоит звать смерть, госпожа, – покачал головой араг. – Я был рабом в Карне, и почти так же долго. Если ваш Грод уцелеет и получит свободу, он пересмотрит свое мнение. А пока… Поймите, дело не только в обиде. Он не может позволить себе верить кому–либо, даже вашим гонцам. Особенно рядом с черной княжной. Скоро все станет меняться, и прошлое не будет так давить. Вечером я провожу вас в сон, госпожа. Амиту нужна сила снави. Земли не скоро очнутся без этого.

– Ты открыл Врата, Радмир рассказал, – княгиня снова выглядела спокойной, её спина распрямилась. – И мой долг перед страной мне известен. Жаль, мы так и не поняли друг друга с повелителем Карна.

Удивительные птицы прилетели в Крепь, когда княгиня уже спала. Наири изумленно смотрел на огненные сполохи в ночном дворе и слушал тревожные и вместе с тем торжественные мысли златокрылого сына старейшины пернатых. Взять они могли лишь пятерых, – твердил вожак, радуясь обретению понимания.

***

9 – 18 сентября. Эрх Грод.

Подданные Риннарха Тарпена Карна серыми мышками сидели по покоям–норкам, борясь с желанием забиться в уголок шкафа или пробраться на конюшню, вывести первого попавшегося скакуна и гнать подальше от города, пока конь не падет. Ну, а тогда – пешком, и опять же, поскорее да подальше.

В бешенстве, холодном и оттого еще более страшном, князя видели редко, но помнили долго. Разве забудешь кошмар тех дней, когда молодой Карн лишился семьи! Ему тогда исполнилось двадцать два. Столь неопытной молодости простительны шок, тяжелый одинокий траур, отчаяние невосполнимой потери. От правителя ожидали смирения и закономерного признания главенства окаянных, так сокрушительно доказанного силой. Жену Риннарх выбрал вопреки всем династическим условиям, мнению советников и стонам знати. Стройная синеглазая северянка не обладала связями при дворе, состоянием и не принадлежала к уникально древнему роду. Хуже того, она была на два года старше своего мужа. Тарпен считал, что это не делает менее интересной мягкую, добрую и неглупую красавицу, случайно встреченную семнадцатилетним княжичем, тогда еще вполне беспечным и не принявшим полную власть.

Венец власти лишил многих радостей, вынуждая иначе смотреть на Карн. Не позволяя более отгораживаться от проблем. Собственно, Тарпен и не отгораживался. Его защищали по мере сил старшие – в первую очередь отец. Он–то опасался за сына вполне осознанно, зная за тем неплохие, но опасные качества, – упорство и неумение кланяться, признавая чужую злую волю. Став полновластным хозяином Карна, Риннарх ужаснулся новому для себя знанию. Пока он забавлялся на балах, охотился в Седом бору и шутливо собирал сторонников, именуя их «личной гвардией», страна умирала. Урожаи падали год от года, прибрежные районы – самые благополучные – обезлюдели. В море выходить стало опасно – Архипелаг уже не разбирал среди жителей Карна правых и виноватых…

Еще того страшнее выглядели отчеты одного из самых тихих и неприметных советников отца. Позже именно он стал первым из Первых капитанов новой гвардии. Именно он аккуратно учел доходы казны князя и храма Адепта. И весьма смело предположил: еще несколько десятков лет – и Карн станет собственностью окаянных. Часть личных земель семьи князя уже теперь заложена. Но пока еще есть шанс изменить многое. Правда, следует действовать быстро и грамотно – что весьма непросто.

Риннарх был молод, он верил в свою счастливую звезду, в людей и в страну.

Адептом же тогда была пожилая и весьма хищная предшественница Катан–жи. Грузная, доведенная нескончаемой мигренью до приступов опасного безумия, мнительная и расчетливая. А еще – опытная, именно она «воспитала» отца Риннарха двадцать лет назад. Адепт очень быстро осознала, что пришло время разобраться и с излишней самостоятельностью сына. Сперва она старалась приучить Риннарха. Испробовала самые разные приемы – договор о разделе интересов, подачки золотом – на потехи и балы, запугивание родных.

Не подействовало. Выслушав очередной отчет о неудаче, Её сиятельство, – бледная, изведенная затяжным приступом мигрени – велела храмовникам перейти к самым крайним мерам. Не вышло по–хорошему – пусть иначе узнает свое скромное место во дворце, – проскрипела Адепт. Время показалось ей удачным: Риннарх как раз отбыл по делам далеко на юг. Туда, куда ему и ехать–то не полагалось, по мнению Храма… Может, именно поэтому жрецы постарались сделать «урок» вдвойне болезненным: старшему сыну князя едва исполнился год, а девочке не было и месяца, отец видел её лишь однажды, мельком. Уехал налаживать отношения с Ирнасстэа… и вернулся слишком поздно.

Он потерял женщину, которую не только любил, но и глубоко уважал. Не только её – всю семью. Ведь жив ли сын, Тарпен по приезде не знал. Храм полагал, что удар окажется сокрушительным для молодого князя.

Реакция Карна оказалась пугающе скупой и холодной.

Риннарх даже не посетил склеп, куда отнесли обгоревшие тела. Едва узнав о трагедии, он закрыл город, опустил ворота замка и провел до жути методичное и тщательное расследование. Тогда и выяснилось, что малыш жив. И что, увы для Храма, у князя есть живой свидетель произошедшего. И сказать «погибли при невыясненных – пусть и понятных каждому – обстоятельствах» – не получится.

Пятилетний Лемар Тэйлан, сам едва живой от ожогов, лежа в бинтах и повязках, прямо с носилок хладнокровно опознавал и описывал участников заговора по внешности, голосам, одежде и характерным фразам. У мальчика уже тогда была отличная, совершенно взрослая и цепкая, память.

Выслушав единственного свидетеля, Тарпен оценил произошедшее очень точно – как вызов. «В Карне будет только один князь,» – сказал он, и положил две сотни бойцов, чтобы доставить в подвалы участвовавших в деле трех огненных жриц. Там же нашлось место и для храмовников, сопровождавших окаянных в день убийства княгини. Потом в дело вступили палачи. Это был первый и единственный в княжестве случай пыток, примененных к окаянным. Считалось, что такое невозможно. Но Карн оказался изобретателен. Если нельзя резать, можно топить, – пожал плечами он. А потом нашел и иные варианты. Ходили слухи, что в подвал запускали голодных крыс… Слухов вообще в тот год было много. Но совершенно точно и достоверно известно главное: Адепт дрогнула, от растерянности заперлась в покоях. Князя хранила от прямого покушения защита самого Атираса–жи первого Адепта, оградившего повелителя из рода Карн. Это страдающая мигренью пожилая женщина помнила. А еще она отлично знала: её такое же заклятие не спасет от «случайной» смерти. Храм – это дикая стая, охотно и с любопытством наблюдающая, как молодой претендент рвет горло старому ослабевшему вожаку. Она совершила ошибку. Стоит ли сомневаться – скоро появится этот самый молодой и сильный, готовый на все ради самого высокого поста в Карне.

Жрицы выли в подвалах, истратив силы и отчаявшись получить помощь. Храм наблюдал, ближайшие сподвижники Адепта строили планы и создавали альянсы за спиной госпожи. Стража у её покоев стояла без дела, не получая распоряжений… Время оказалось упущено. То, что должно было уничтожить князя, сильно ослабило веру в могущество самого Храма.

Пока заикающиеся от ужаса горожане гасили пожары, недавно созданная гвардия князя планомерно посещала дома и усадьбы выявленных сторонников и соучастников заговора. По слову князя описывали имущество, доставляли в подвалы, сажали под домашний арест, ссылали в северные болота, клеймили и выставляли на торг.

Три дня от гибели княгини до её похорон изменили столицу.

Многие особняки близ дворцового парка стояли пустые, иные вовсе превратились в обгоревшие руины.

Но самые серьезные изменения произошли не в облике города, а в сознании его жителей. Именно тогда подданные, и в первую очередь знать, смогли увидеть и почувствовать, что этого князя можно предать только раз. И что всем придется выбирать сторону в конфликте двух властей княжества.

Теперь было, кажется, еще хуже и непонятнее.

Началось с внезапной ночной казни княжича и жестокой расправы с купцом. Потом были аресты на улицах, Крёйн методично вычищал из города Теней и их помощников. Чуть позже неизвестным образом распространился слух о гибели наследника Артена. Город замер, самые худшие предположения подтверждались наглухо запертыми покоями сестры князя.

Провожаемый беспокойными пересудами, невесть куда умчался Лемар с молодой дикаркой. «И назад, если верить проклятию, ждать его нет смысла, а ведь для князя он ближе отосланного за море сына,” – шептались в городе. Чуть позже кое–кто расслышал, как по пустому предрассветному городу простучали копыта гриддского скакуна Ларха Крёйна, которого уже заочно именовали Первым капитаном. И над дворцом повисла предгрозовая тишина, нарушаемая лишь регулярными сменами караула и цокотом когтей Ринка, любимого черного овчара князя, не отходящего от хозяина.

Лавки стали закрываться к обеду, базар выглядел необычайно тихим и малолюдным. Гвардия лениво отирала углы, присматривая за домами возможных жертв княжны, таких, как высокородная Эмис Вальмит. Закат заливал багрянцем пустые улицы, в сполохах вечерних бликов многим чудилось предвестие скорых пожаров. Ожидание день ото дня становилось все невыносимее.

Густеющие сумерки очередного тихого вечера прорезал стремительный гулкий галоп – гриддские кони, в попонах конюшни гонцов, два всадника, плащи гвардии. От конюшни шаги заторопились вверх по лестницам, к покоям князя, минуя бесчисленные уши и глаза, прижатые к замочным скважинам. Овчар Ринк, не поворачивая головы, дернул хвостом, зато широким зевком улыбнулся вошедшим. Князь стремительно обернулся, сорвался с места и обнял обоих, словно не веря глазам. Еще бы, первый за два века случай несбывшегося проклятия!

Лемар молча передал письмо от Силье, крошечный клок бумаги.

Князь недоуменно раскрыл записку, способную вместить лишь пару слов и замер. Потом успокоено улыбнулся и уже неторопливо, ленивым – явно напоказ – движением присел к огню. Лист соткался из воздуха, видимый ему одному, обширный, плотно исписанный убористым энергичным почерком. Еще до чтения Риннарх узнал главное: близкие живы, а дар Силье перешел в новое качество.

Когда испуганный город погрузился в глухую и опасную ночь неизвестности, Риннарх знал все. С заметной неохотой он сжег бумагу, прошелся по кабинету, задумчиво глянул на капитанов.

– Устали?

– Что мы, кони? – привычно начиная препирательсво, хмыкнул Лемар. – Они бежали, мы сидели. Ты давай, приказывай, раз надумал. Добрый с перепугу, что ли? Или я теперь на особом положении? Вот была бы жизнь!

– Мар, я тоже почти поверил, что нас отпустят баиньки, если мы слезно пожалуемся, – поддержал Ларх.

– Некоторым идти особенно некуда, – довольно втянулся в перепалку Риннарх, – они от неудобной мебели уже избавились, от всей, махом.

– По молодости, по глупости, – вздохнул Лемар. – Ну, стены–то целы, и то ладно.

– И чтобы в последний раз! – очень отчетливо и строго нахмурил брови князь. – Я велел все привести в прежнее состояние. Бедняги мебельщики от усердия еле живы, но успели в срок. Так, мы сейчас навестим мою сестру. Она пока ничего не знает, на заставах отловили с десяток её людей, троих сняли уже возле дворца. Думаю, мы должны помочь ей найти врагов на западе.

– Кровожадные пираты ужасны, – вздохнул Ларх.

– И пиратки, – кивнул Лемар. – Ну до того ужасны, я готов немедленно начать расследование, выйти в море на утлой лодке…

– Мар, изволь соответствовать траурному облику вдовца, – резко бросил Риннарх. – Если не хочешь…

Он не договорил, но был прекрасно понят. От того, насколько Адепт поверит в предложенную братом версию, зависит слишком многое.

Князь направился к двери, сделав знак обоим гонцам сопровождать свою светлейшую особу. Втроем они стремительно миновали ряд коридоров и галерей, оказавшись в конце концов перед входом в покои Катан.

Прямо на полу, откинувшись на створку, сидел Эрх. Кажется, он намеренно пародировал побитую собаку у хозяйской двери, голова все еще не освободилась от многочисленных бинтов. Риннарх усмехнулся: Грод ждал их. Этот человек умудрялся знать все, что касалось безопасности ненавистной хозяйки. Поднялся беззвучно, чуть дрогнул бровью, рассматривая Тэйлана. С обычной безмолвной вежливостью поклонился, толкнул створки, придержал и повел гостей в каминную залу.

Катан вскинулась, не в силах скрыть замешательство от внезапного визита и, тем более, – состава гостей. «А ведь он знал, но ей ничего заранее не сказал» – отметил Лемар, еще раз косо глянув на Грода и уже сгибаясь в изысканно–вежливом поклоне.

– Темной ночи, ваше Сиятельство, – кивнул князь, сметая вещи с дивана и падая на освобожденное ложе. – Я с хорошими новостями. Что, думаю, утра ждать, дело–то семейное, тихое.

– Приветствую вашу Светлость, – ответно кивнула княжна, напряженно всматриваясь в Лемара. – Чудом хвастаете? Готова послушать.

– Мой капитан в трауре, он потерял жену, – нахмурился князь. – Ваши проклятия всегда не отличали правых от виноватых. Но повторная трагедия с беременной женщиной в роду Тэйлан, осиротившая моего друга… Я должен бы требовать разбирательства, но словам ваших людей доверия нет. К тому же благородный Тэйлан отвечает только перед князем. Поэтому я предлагаю разобраться в более важном деле. У вас, сестрица, сегодня фактически день рождения.

– Слабнет память?

– Увы, нет. Мы тут без церемоний, все свои, я не буду сложно намекать, скажу прямо. У меня сложилось обоснованное мнение, что ваш преемник готов был занять пост Адепта в ближайшие дни. Мои люди пару раз общались с ним, не скрою. Он уточнял, будет ли поддержан князем в случе успеха. То есть когда станет новым Адептом, – князь уловил почти неразличимый кивок Грода. И это знает! – Утопив моего сына, он вернулся бы в столицу во главе пяти десятков ваших лучших бойцов, напившись свежей силы. Я правильно излагаю?

– Видимо, это не вопрос, – тяжело выдохнула княжна, нервно дернув шарф. – Допустим так, если требуется подтверждение. Но он не посмел бы. И не смог. Я наверняка сильнее. У меня…

Катан резко смолкла, осознав, что почти оправдывается перед князем. Поправила шарф, села поудобнее и перевела взгляд на угли в камине. Проклятая усталость. Которую ночь донимает неизвестность. Люди пропадают, вести гибнут в пути, планы рушатся. Мерзкий брат жив. И его гнусные капитаны – оба! Пожалуй, это худший год для Храма со времен неудачного покушения на княгиню. И брат прав. Ей ли не знать: он тогда преуспел в замене Адепта. Ловко все устроил. Хоть и чужими руками, а все одно – грязи не побоялся.

Не хочется признаваться даже себе: эта ненависть к старшему родичу замешана на страхе. Он умен, он порой видит её насквозь. И оттого становится еще жутче, мороз пробирает насквозь. Катан зло глянула на неизменно спокойного Грода, замершего в стороне. Знал, что придут. Он все знает! Смолчал и теперь забавляется, ему в радость страхи хозяйки. И даже не отомстить, до чего же тяжело. Незаменимый, тварь эдакая. Опять – незаменимый. Не будь его рядом, один из псов князя постарался бы её загрызть. Им обоим жизнь не особенно дорога, охотно сгорят. Адепт хмуро рассмотрела бешеные искроки в глазах Рыся и ленивое сожаление – во взгляде Лемара.

Пока Грод рядом – им наверняка не успеть. А напрасно сгореть не хотят, умные псы…

– Ты все сказал? – усмехнулась Катан, в снова голосе звучала холодная уверенность. – Недостоверно. К тому же дела Храма – это мои дела, не лезь.

– Вот и разберись в своих делах, – весело посоветовал брат. – Пока цела. Наивность – это твоя любимая маска, но ведь не для меня же, мы так давно знакомы! Лемар, твое слово.

– Перед смертью, уже с четырьмя стрелами в груди, жрец, то есть ваш драгоценный Теневой служитель, так ведь произносится его полный титул, – шипел, что все было бы иначе, обрети он силу Адепта, – охотно подтвердил капитан. – Мне известно со слов младшего сына Кормчего, который был на берегу. Он все слышал и видел сам.

– Вот как, – усмехнулась княжна, вновь буравя взглядом ненавистного любимца брата. – И даже не лжет…

– Вы чудом выжили, дорогая сестра, – прочувствованно вздохнул князь. – Благодаря неожиданной подмоге Индуза. Разве пять десятков бездарных храмовых бойцов, почти предавших вас к тому же, – большая плата за вашу же безопасность?

– Значит, предлагаешь мир, – усмехнулась она холодно. – С чего бы, когда счет в твою пользу?

– Лемару еще полагается быть в трауре. Твой Грод болен. Я устал от ожидания сегодняшних новостей, пусть и не худшими они оказались. Ты, полагаю, тоже выдохлась.

– Подлечить псов и отдохнуть, – кивнула Катан. – Знаешь, сегодя и впрямь ночь примирения… братец. Сними кордоны с западного тракта.

– Ларх распорядится немедленно. Но есть одно встречное условие.

– Одно? – рассмеялась она. – Скромно.

– В Гирте окаянных больше не будет. Там храм не пользуется успехом, а порт – моя территория. Ты ведь знаешь, как я не люблю предателей. Именно жрицы Гирта пытались убить меня. Ларх?

– Её светлость ничего не потеряет, у них личный остров близ гавани. Он вне города, и в договор не включается, – поклонился капитан, чуть запнувшись, уточнил: – Пока там нет одаренных и окаянных, лишь храмовники. Я распоряжусь приглядеть за их поведением.

– Это все? – она дождалась кивка князя. – Забирай свой поганый город.

Забираю. Спокойной ночи, ваше Сиятельство.

Но если Гирт настигнет кара богов без защиты моих жриц, ты уж тогда – не взыщи.

Последние слова были сказаны совсем тихо, уже в спину уходящему князю.

Угроза, отложенная ненадолго. Месть, обещающая большие перспективы. Катан резко дернула широкий плащ с кресла и закуталась в него, стараясь избавиться от запоздалого озноба ненависти. Не стоит спешить. Не стоит давать проклятому Риннарху новый шанс своими нелепыми ошибками, – уговаривала себя Адепт. Все понять и продумать!

Перемирие жизненно необходимо, чтобы собрать информацию и осознать, как такое стало возможно – потерять десяток сильных опытных жрецов в несколько дней. Смутное беспокойство, плохой сон, предчувствия – все это грозит перерасти в банальный страх. Катан уже теперь изнывала в неизвестности.

Завтра она разошлет новых шпионов, получит вести от уцелевших и начнет плести иную сеть. Князь ни слова не сказал о Силье Бэнро, но без этой Рыбьей кости такой суп бы не заварился. Ох, не зря он просит порт. Ничего, пусть пока поворкуют.

Братец тешится, обхаживая упрямого деревенщину Гимата, Голову гнусного Гирта. Но торгаш запоет совсем иначе, когда порт закроют – и не окаянные, а некто менее склонный к переговорам! Хватит морскому демону баловаться, отваживая корабли от Кумата, пугая моряков сказочками о Погонщике Карна. Будет им Погонщик, во всей красе! Вальмитам придется еще раз подумать о выборе друзей, когда Гирт станет её вотчиной. И главным портом.

Обратный путь князя проходил по ночному дворцу, разительно преображенному и буквально ожившему. Чутье придворных сродни дару Говорящих с миром, – хмыкнул про себя Риннарх. Получаса не прошло – а они уже выползают из убежищ и твердо знают, что сегодня поле боя за князем. Даже рискуют попадаться навстречу и загадочно улыбаться, словно участвовали в деле на его, конечно же, стороне.

И надо держать спину, величаво–небрежно кивать. Хотя силы уже покинули, напряжение последних дней каменной плитой легло на плечи, мышцы лица с трудом складываются в благожелательную гримасу.

Спать. Хоть до полудня, один–то день черная княжна ему даст.

Рухнув в постель, князь еще некоторое время слышал треп в личной приемной, неугомонный Крёйн деловито выяснял, когда и у кого будут званые вечера, кто отряжен в караваны рабов – следить за новыми законами, что изменилось в казармах храмовников. Он всегда в курсе. В двадцать девять можно быть неутомимым, – притворно–обиженно вздохнул Риннарх, сладко потягиваясь. Ему вот довольно того, что оба живы. Невозможная удача, которую он даже не узнает в лицо при встрече. Рыженькая, кажется? Они с Борзом были одной масти, с трудом припомнил князь.

Когда Риннарх уже спал тихо и глубоко, в покоях княжны о дреме и не мечтали. Адепт собрала своих доверенных людей, первых и самых надежных в Гильдии сведений, созданной одной из её неглупых предшественниц. Напротив княжны сидел глава Теней, неприметный, сухонький и серенький старичок. Мало кто подозревал о его существовании, единицы видели в лицо. Да и те – узнают ли? Весь он такой обыкновенный, не запоминающийся, блеклый.

Разговор затянулся до утра, прерываемый время от времени визитами осведомителей.

– Я хочу знать всё, до мелочей, – раздраженно выдохнула Катан, в сотый раз пересекая мягкий ковер, затканный стилизованной картой княжества. Сегодня она ходила вдоль берега, от Кумата к Гирту и обратно, не вступая даже мыском туфельки в ненавистный северный порт. Вчера маршрут был другим – от Дарса к океану и назад. А мысли теми же. – Скольких мы потеряли Теней, Минокин? В деталях.

– Семерых из числа особо доверенных уже наверняка, госпожа, – повторил в третий раз глава храмовой гильдии сведений. – Мы утратили знания о передвижениях князя от берега у дамбы. То есть саму переправу, охоту – перемещения по Седому бору, встречу с жрицами. Мы кроме того не можем выверить весь его обратный путь к столице до храма, где он позаимствовал обманувшие дозорных плащи. На неделю Тени утратили контроль за побережьем. Там погибли наши люди, и их точный счет мне пока неизвестен, но речь пойдет как минимум о пяти доверенных. До сих пор вне поля зрения Гирт, там новые порядки, будет сложно.

– Он не мог послать людей на берег, мы бы знали.

– Одного–двух мог. Там работали люди Бэнро, по следам видно, – это достоверные сведения. Вечером я получил вести с голубем, все осмотрено и изучено. Гвардия не была в деле.

Катан еще раз метнулась по ковру, фыркнула, дойдя до Гирта, развернулась и упала в мягкие диванные подушки. Она знала, что все плохо. Но чтобы настолько? Спокойнее, – одернула себя Адепт. Одна её предшественница уже позволила себе необдуманную поспешность. Но умереть в шестьдесят – это избавление от мигрени. Ей нет сорока, ей еще предстоит дожить до мигрени. Говорят, все жрицы старшего возраста нездоровы – это следствие жизни без солнца. И плата за удержание в подчинении огня силы.

Её пока болезни обходят. Она молодая, она умнее и изворотливее всех. Никаких ошибок, ни малейшей слабости.

И – странная удача – князь сам себя перехитрил! Теневой служитель был силен. Его уважали воины Храма, он изучал новые премы боя. С ним было бы трудно бороться. Теперь не придется. Катан усмехнулась приятной мысли. Даже чуть успокоилась. Вполне достаточно, чтобы снова слушать сосредоточенно, не отвлекаясь на скороспелую злость. Еще не время. Месть – это не порыв, это искусство. Неспешное, кропотливое – как вышивание.

– Он не мог спастись в лесу. Егерей сопровождения было слишком мало для отражения двух жриц. Туда, в Седой бор, не входили лишние люди, Минокин?

– Мы не контролировали запад и восток за Карниссой, – виновато признал старый шпион. – Считали, там нет дорог и людей. Из Амита никто не выезжал, это уже проверенно. Сейчас леса изучить невозможно, князь закрыл охотничьи угодья. Там егеря. Полторы тысячи, все сделано основательно.

– Именно. Кажется, тот, кто ему помог, человек вне наших расчетов. Ищи детали. Переверни Дарс, он у реки. Мне нужен список одежды и драгоценностей нашего венценосного охотничка до и после Седого бора. Все – плащи, седла, кони, шкуры, стрелы – поштучно. Если человек случайный, его отблагодарили, князь для этого достаточно глуп и щедр. Ты хорошо понял? Он унизил меня, уничтожил брата и навязал условия. Мне! Навязал! – снова тяжело прошипела Катан, еле сдерживая гнев. Обернулась к камину, и огонь взвыл, метнувшись до самого потолка. У ног княжны тени сжались в испуганном поклоне. – Такое не забывают. Второй день я не могу не только ответить, но даже понять, как меня обошли.

– Через десять дней…

– Неделю. Не заставляй меня думать, что ты слишком стар для своего места, Минокин. Как Грод?

– Легче быть в курсе дел рода Бэнро за океаном, чем уследить за этим рабом. Иногда я думаю, что он ходит сквозь стены. Ни с кем не встречался, хотя дважды был в городе. Посещал лекаря, смотрел ряды оружейников. Ходит более уверенно, в форму придет через пять–шесть дней. Вы ожидаете чего–то конкретного?

– Предательства. Он не предупредил меня о визите брата, это месть за потерю глаза. Мне уже рабы осмеливаются мстить!

– Он ведет себя совершенно так же, как всегда. Продолжить слежку?

– Нет. Бесполезно. Он не посмеет, раз стерпел в первые дни. Тэйлан?

– Я только что общался с нужным человеком. Заперся в покоях. Крёйн уже дважды ходил, говорил с ним через дверь. Заставил открыть и принять поднос с едой. Слуга, передавший пищу, утверждает, что капитан сильно осунулся и по прибытии сразу наголо обрил голову в соответствии с траурным обычаем севера, откуда родом его мать. Одет в старые штаны и рубаху некрашеного льна, – старик замялся. – Крёйн уволил слугу и выставил из города. Заметил у нас или просто слишком осторожничает…

Катан кивнула. Надо же, вывернулся мерзавец! Погрустит и успокоится, его и лысого бабы не обойдут. Небось в душе рад безмерно, что сумел расплатиться со смертью.

Расплатиться…

– Говоришь, Грод поправится через пять дней?

– Ваш лекарь уверен.

– Два добавим для верности, заодно и траур кончится. Даже три: наш славный вдовец не сможет не быть на вечере у мерзавки Эмис. Обратно пойдет один, засиживаться тоже не станет. Крёйн?

– В обозначенный вечер на дежурстве, ваше Сиятельство.

– Пора кончать с Первым капитаном. И не забудь – это он готовит на меня гнусное покушение. Улики есть?

– Будут. Грод их получит вовремя.

– Для страховки потребуется два десятка храмовых стражей, мечники и арбалетчики. Все произойдет случайно. Оригинальничать не стоит, пусть отбивает рабыню, – княжна хихикнула, приходя в приятное настроение исполнения мести. – Девки в ошейниках ему нравятся, глядишь, перед смертью позабудет про свой усердный траур. Я ведь добрая, я его хочу порадовать.

Благородный Тэйлан не изображал траур, без Янизы все само валилось из рук. Придворные красотки раздражали даже сильнее, чем восстановленный кабинет, не сохранивший следов такого славного семейного погрома. Унесли сломанную алебарду, сменили постельное белье, выбросили драный костюм Янизы. Временами Лемару казалось, что жена действительно ушла навсегда. Ни единого предмета не осталось, нет даже запаха.

Так было с мамой – ему не исполнилось четырех, когда сожгли дом. Разоренный род задолжал всем в округе, и соседи пришли, взяли, не спрашивая, и отомстили самим стенам. Старого конюха, ходившего за «господином» без всякой платы, из доброты, – выгнали. А мальчика не тронули, просто оставили умирать от голода. Потому что детей греха не стоит жалеть, они все равно обречены…

Кроме мокрых углей ничего не напоминало о некогда жилом доме. Не уцелели ни записи, ни вещи, ни даже портрет мамы. Он ползал по залитому серым дождем пепелищу и искал, сам не ведая, что. День за днем. Иногда его подкармливала добрая жена скотника. Но в памяти остались лишь холод, бесконечный дождь и отчаяние полного одиночества. А потом по дорожке от покосившихся ворот имения к бывшему крыльцу, лежащему квадратом углей, подкатила карета. Восхитительная, сказочная, сияющая золотом и белизной. И грустная красивая женщина с глазами цвета теплого летнего неба укутала мальчика в свой затканный серебром плащ и увезла в настоящий дворец. Он иногда звал её мамой. Марна смеялась и обещала, что именно он станет названым отцом её старшего сына, потому что такой серьезный и смелый мальчик сумеет защитить и ребенка, и его непутевого отца, слишком молодого, горячего и доверчивого.

Добрая княгиня нашла и откупила фамильную бирюзу, заложенную тем грязным человеком, которого он вынужден считать отцом. И отдала ему. По просьбе Лемара она разыскала конюха, обеспечила его средствами на старость.

Марна часто приходила по вечерам, сидела у кровати и рассказывала о маме. Говорила, что Аймис была очень красива, стройна и темноволоса. Вспоминала, какая она была добрая и мягкая, умела ценить людей и прощала им ошибки. Убеждала, что он сильно похож на мать, особенно взглядом, разрезом глаз. Но слова не давали ощущения реальности, не раздвигали занавес прошлого.

И все же – целый год мальчику казалось, что у него появился новый дом, надежный и теплый. Новая семья, дружная, веселая и приветливая. Год у него было то, что называется «счастливым детством».

Марну сожгли в библиотеке, девочку она держала на руках, а сына успела оттолкнуть в сторону. Лемар действительно спас младенца, как и обещал названой матери – вроде бы в шутку. Вырвал буквально из самых протянутых к нему рук окаянных, уже окутанных пламенем.

Прижал к груди, гибкой ящеркой проскользнул сквозь книжную полку, смахнув старинные документы. Упал, пережидая огненный вихрь, прополз, прикрываясь нижними рядами книг, добежал к старому, забытому взрослыми, выходу на узкую лестницу и выбрался, затерялся в пустых коридорах дальнего крыла пристроек. Спрятался на время там, где селили иногда незначительных вельмож.

Потом Тэйлан не раз шутил, что его детское проворство обошлось Карну в половину истории династии – окаянные выжгли два ряда добротных дубовых стеллажей со старинными свитками.

Лемар до сих пор помнил слова Марны и оберегал князя. Тогда это обещание помогло ему выжить и найти смысл дальнейшего существования. Правда, потеряв жену, Риннарх перестал быть горячим и доверчивым. С тех пор его лицо редко отражало яркие эмоции. Зато Тэйлан дурачился за обоих. Должен же хоть кто–то напоминать князю, что в мире есть не только окаянные и их храмовники.

Теперь Лемар гораздо лучше понимал безголосое отчаяние похоронившего Марну князя. Янизу он помнил до последней складочки кожи. Удивительно, как много места она заняла в душе – за несколько коротких дней… Голубоглазая разрушительница дворца не погибла, но увы, утешение оказалось слабым. Слишком далеко, недостижимо, невозвратно она затерялась. Теперь опустошенная душа болела, не желая уступать прошлому эту женщину. Его жену.

От снов, где Яниза изредка появлялась, не становилось легче. На Чайке жили весело и просто – дрались, вкусно и сытно ели, радовались попутному ветру. Дни жены, усилиями мудрого капитана, оказались так плотно расписаны, что она не ощущала тоски, просто жила и дышала синим безбрежным океаном, самым большим и невозможным чудом для девочки, родившейся в безводной степи.

Понимал своего любимца только князь, чьи страдания были связанны с тем же стремительным парусником. Понимал и требовал не замыкаться в себе, развлекаться, бывать в свете. Даже пригрозил сместить с поста – кому нужен Первый капитан, забросивший дело, не знающий сплетен, не способный следить за событиями?

Исключительно по настоянию Риннарха Лемар высидел до полуночи в пансионе Эмис. Девушки–воспитанницы дичились, слишком неожиданно их ввели в столичную жизнь, где все непривычно и ново. Гвардейцы вели себя тоскливо–пристойно, умеренно пили, танцевали с подругами высокородной госпожи Вальмит, шутили. Верный Ларх, увы, был на дежурстве. С трудом дождавшись удобного повода, Тэйлан откланялся и с облегчением покинул особняк. Эмис проводила его, тайком смахивая слезы. Она помнила Янизу, и охотно приняла бы её в свой круг, как новую подругу, куда более настоящую и искреннюю, чем многие иные. Но – увы, еще одна смерть на совести Адепта.

Говорить правду Лемар не мог, а молчать оказалось тягостно. На улице он остался один и сердито встряхнулся. Хватит хандры! С утра он возьмется за ум и займется наичернейшей. Пусть она хмурится и нервничает.

Разбухшая луна, только что миновавшая свой расцвет, подкрашивала туман нездоровым лихорадочным тоном. Одинокие шаги звучали громко и грубо, но их шум стремительно гас в плотном войлоке сырости. Окунувшись в ночь, Лемар зябко поежился, невесть зачем проверил меч и быстрым шагом, едва не срывающимся на бег, направился ко дворцу. В душе шевельнулось смутное предчувствие беды, делая взгляд цепким и обостряя слух.

Крик настиг его в квартале от торговой площади. Отчаянный, придушенный туманом, срывающийся в плачущий стон. Призрак несчастья встал во весь рост, требуя внимания и осторожности, а ноги уже несли к месту, откуда донёсся звук, рука высвободила клинок из ножен. В другое время он позвал бы гвардейцев, до патруля две минуты ходу. Но сегодня все шло криво, мысли были заняты далеким, а тело просило разрядки – хотя бы такой вот ночной стычки. Свернув в узкую боковую улочку, Тэйлан сделал несколько шагов, углубляясь в обрезанную острой гранью дома чернильную тень. Когда глаза привыкли, он замедлил шаг, а потом остановился. В тупичке, созданном из навала пустых бочек и досок, удобно устроились арбалетчики. Рядом трое храмовников азартно лапали молоденькую рабыню, раздевая её понемногу. Готовили развлечение на остаток ночи, когда его уже не будет. Так уверены? Лемар даже чуть обиделся. Стоит ненадолго уехать из города, как такая вот пришлая шваль перестает тебя узнавать, бояться и помнить свое место. Одному придется несладко, но поводов для спокойствия у людей княжны он пока не находил.

Затем в их глазах что–то изменилось, будто порыв сырого ветра загасил костерок азарта. Девчонку разом отпихнули в сторону и сами поползли за бочки, молча и испуганно. Он не услышал шагов и не ощутил движения, но обернулся. Потому что теперь даже арбалетчики не смотрели на свою мишень.

Между лунным светом и тьмой стоял, словно разрезанный этой гранью, тот, кого храмовники знали отлично и боялись – панически. Лемар тихо вздохнул, поднял меч и отсалютовал своей отсроченной ненадолго смерти. Впервые со дня возвращения он был рад, что Яниза так недосягаемо далеко.

Грод качнулся и двинулся вперед, почти неохотно и очень медленно. Он выглядел усталым и нездоровым. Когда до противника осталось чуть более сажени, Тэйлан с удивлением обнаружил во всегда безразличном взгляде почти упрек. Действительно, так глупо подставляться! А еще он осознал, что впервые смотрит в упор на этого человека. Раньше не приходилось. В следующее мгновение темный северный клинок повторил его салют, и смотреть опять стало некогда.

Грод был безупречен. Тэйлан знал себе цену, но до этого уровня он поднимется не скоро. Мог бы, проживи он еще лет десять, при хорошем учителе и богатой практике. Увы, у него оставалось куда меньше времени. Сколько именно – решит Эрх, который пока не спешит нападать, ограничиваясь легким прощупыванием защиты. Правда, едва ли это смог заметить хоть один храмовник. Куда им.

То, что произошло в следующее мгновение, Лемар осознал много позже, уже во дворце. Когда, измученный бессонницей, попробовал повторить движение в тренировочном зале. Темный клинок нырнул под узорчатую ирнасскую сталь, легко поправил локоть капитана – и вспорол черную куртку, зрелищно, но безопасно оцарапав бок. Зато послушная подсказке рука Тэйлана довершила удар, с хрустом вламываясь в грудь непобедимого телохранителя. Лемар бросил рукоять, на лету ловя падающий из ослабевшей кисти темный, без бликов, меч противника. Резко развернулся к расположившимся за спиной, вне обзора, очень опасным арбалетчикам. Те оказались на диво проворны. Нет, не в стрельбе. Капитан не успел сделать и двух шагов, а подручные княжны уже с ловкостью тараканов отыскали подходящие щели и лазы, покидая ставшую опасной засаду.

С ближних крыш одиноко свистнула стрела, демонстрируя разнообразие вооружения и подготовленность позиций людей княжны, Лемар метнулся к безопасной стене, добежал до угла, нырнул в соседнюю улочку и заспешил во дворец. Оставлять без помощи девочку и еще живого Грода было противно. Но назад он готов был вернуться только с отрядом гвардии, подозревая присутствие окаянных поблизости. И так красочных определений собственных глупости и беспечности хватило и на дорогу туда, и на обратный путь. Часом позже (быстрее не вышло, поскольку пришлось сообщить о засаде князю), в переулке оказалось пусто и тихо. О коротком бое не напоминали даже следы крови, тщательно удаленные с мостовой кем–то на диво расторопным.

Тэйлан стоял, сжимая удобную рукоять чужого клинка, и понимал, что жив лишь благодаря его прежнему владельцу. Вот только вместо радости победы и яркости красок мира, с которым он чудом не расстался час назад, в душе тяжелым камнем лежала боль. Сложись все иначе, он стал бы учеником Эрха, а не слепым орудием, прервавшим жуткое рабское служение Грода.

Если бы капитан знал больше, камень показался бы ему непомерно тяжелым.

Пятнадцать лет назад, вынудив чужого телохранителя к страшной присяге, Адепт заставила его произнести слова, отдающие в её распоряжение не только силу и жизнь раба, как в случае с Пирхом. Она захотела все, без остатка, до самого донышка души.

Эрх остался лежать на камнях, в расползающейся луже крови, противоестественно живой. Сердце, вскользь задетое клинком, должно было встать сразу, но оно упорно трепыхалось изредка, причиняя мучительную боль. Залитые кровью легкие не давали воздуха, но судорожно пытались поймать его. Сознание крепко впилось в мозг, заставляя воспринимать гаснущий багровый мир. Он знал, что смерть придет, лишь когда рядом окажется хозяйка и заберет последнюю плату. Катан не раз со смехом говорила, что пить души сильных приятно, а такой необычный раб – так и вовсе пир для её огненного дара. Эрх не боялся смерти, но это было во много крат хуже. Правда, каждый раз, выполняя приказы хозяйки, он буквально ощущал, как душа гаснет, становится темной и мертвой. А сегодня пришло ощущение, что убив Лемара, он вконец переродится. Теперь Гроду казалось, что древний тусклый клинок все сделал сам, не желая дольше служить опозорившему его воину.

Ночь становилась все темнее, шаги трусливых храмовников уже не приносили эха. Только маленькая рабыня тихо плакала неподалеку, не имея возможности бежать со страшного места. Её ноги были по–прежнему крепко связаны, от них ползла верёвка, жирной змеёй обвивая заполненный мусором бочонок, и ныряла в кольцо, намертво вделанное в стену. Без ножа не освободиться. Расслышав приближение двух пар подкованных сапог, девочка затихла, сжимаясь в комок. Храмовники прошли мимо Грода, не глянув на поверженного непобедимого и направились к добыче.

– Эй, псы блудливые, марш за носилками, – деловито потребовал голос, заставивший обоих вздрогнуть от неожиданности.

– Две бабы – куда веселее, – хмыкнул старший, рассмотрев хрупкую женскую фигурку, вынырнувшую из–за угла. – Да и не люблю я черномазых илла.

Цвет волос второй девушки был явно светлее, она уже сидела на коленях возле умирающего и торопливо перебирала содержимое объемистого заплечного короба. На храмовников обратила внимание, лишь когда один из них подошел вплотную. Зло тряхнула головой.

– Выпороть бы дурня, да твоя хозяйка что поинтереснее придумает, полагаю, – усмехнулась недобро рыжая нахалка. – Парня вы упустили, так что обо всем будет известно. Да и сам он скоро вернется, такие не сбегают. Людей приведет. Гвардию, полагаю.

– И что? – мысли туго ворочались в массивном тесном черепе.

– Марш за носилками, вот что, – вздохнула незнакомка, утомленная тупостью собеседника. – А второй пусть уж наконец сообщит о провале ваших затей тем, у кого есть мозги и право решать, что теперь делать.

На сей раз они послушались, шалея от наглости неизвестной, взявшейся так безоговорочно приказывать. Значит, имеет право… У Теней везде свои люди. Проследив ускоряющиеся шаги до угла, девушка поднялась, подошла к рабыне, перерезала веревки и рывком подняла легкую илла на ноги. Та вскрикнула, но устояла. Вторым движением нож срезал ошейник.

На мертвых губах Грода появилась слабая улыбка. Он попытался что–то сказать, но сил не хватало. Лишь приложив ухо к самым губам, удалось разобрать – просил отослать девочку к госпоже, чей дом в конце улицы, начинающейся через два переулка отсюда, если идти в сторону южных ворот. Он будет по левую руку, узнать легко, дом велик, имеет сад, светится всеми окнами. Там безопасно. Илла закивала, торопливо поклонилась и захромала прочь.

– Как удачно прошло лезвие, навылет, – довольно сообщила девушка Гроду, с усилием перекатывая тяжелое тело, приподнимая плечо, устраивая на подобранном обломке доски. Кинжал уже деловито резал одежду, обнажая рану. – Еще лучше, что клинок не вынут, крови ты потерял относительно мало. Завтра встанешь, а вот сегодня будет очень больно. Зато мне весьма занятно опробовать этот способ лечения, он весьма древний и давно не применялся. Обычно с раной в сердце не доживают до помощи, но у нас, видимо, случай особый.

Щека чуть дрогнула, он не верил и даже, кажется, обиделся. Больно. Что она в этом понимает? Тонкие руки быстро устроили его тело почти на боку, плотнее подпихивая хлам под шею и поясницу. Из короба были извлечены многочисленные емкости, торопливо вскрыты, одна за одной пахучие травы и настойки собирались в сложный состав. Получилась тягучая клейкая на вид масса. Потом руки легли на крестовину меча и довершили движение Лемара, погружая лезвие в грудь по рукоять. Зрачки Эрха прыгнули, такое лечение казалось ему более чем странным. И – она права, было мучительно больно. Насухо протертое лезвие, – он понял, хоть и не мог видеть, – странная лекарка покрыла только что приготовленным составом. Села рядом, ловко упаковывая распотрошенный короб и поглядывая на клинок.

– Ты Эрх? – спросила с любопытством. Присмотрелась к дрогнувшим ресницам и продолжила: – А я Тин, травница. Везучий ты, кто ж знал, что я окажусь тут сегодня в ночь? Сама до полудня и представить не могла. Везучий, не спорь. У меня есть сребролист, и едва ли он найдется в чьих–то еще запасах, даже у дворцового лекаря. Да они его видели лишь вышивкой на гербе! Когда начну – не дыши, расслабься и не мешай мне. Будем выдергивать в два приема, сперва так, чтобы обмазанная часть лезвия оказалась в теле. Ждем недолго, клей станет размокать, вырываем. После опять не дышать, пока не разрешу. Дальше – по указанию руки. Сколько отпущу, столько вдохнешь или выдохнешь. Все понял? Начали.

Теперь он осознал, что раньше–то особенно больно не было! Когда клинок с противным скрипом пошел повторно пилить ребра, тоже было – почти терпимо. Но позже начали действовать загадочные травки, сводя судорогой сердце, выжигая легкие изнутри, разъедая кости, цепляя крючьями нервы. По сравнению с этим страдание, причиняемое огнем Адепта – лишь случайная искра костра, царапнувшая кожу.

Впрочем, дальше стало совсем худо. Остатки мерзкого зелья девица усердно втерла в кожу лба, обильно пропитав повязку на мутном слепом глазе. Забыв о гордости, Эрх корчился и царапал камни ногтями, даже не осознавая, что совсем недавно не мог пошевелиться, а теперь дышит и даже пытается ругаться. Рыжая, – да так основательно, что и в ночи одним глазом заметно, – довольно пояснила: раны огня Адепта выглядят свежими и потому вполне пригодны к лечению её мазью. Он почти нашел силы усмехнуться. Еще бы, княжна ценит любую возможность добавить красок в его жизнь! Если уж слепота и ожог – не на один день, а длительно, с непроходящей болью. Впрочем, теперь та боль уже не казалась серьезной.

Зато когда вернулись храмовники с носилками, Грод уже сидел, мокрый от пота с ног до головы, и, давясь, судорожно выкашливал сгустки крови, накопившиеся в легких.

Наконец кашель стих, по знаку лекарки крупное тело с трудом поместили на узкую ткань меж хлипких жердей, подняли и потащили в сторону дворца. Рядом шла нахальная травница, умостив свой короб на животе пациента и бесцеремонно рассматривая вынутый из раны меч. Еще она периодически сердито ругалась с носильщиками, шалеющими от наглости рыжей незнакомки. Требовала идти плавно и в ногу. За ближайшим поворотом им навстречу попалась команда Теней, торопящихся уничтожить следы в переулке. Двое отделились и приняли задние ручки носилок, ускоряя темп движения и направляя его в боковой переулок. Сумасшедшая отчитала и их…

Со вторым встречным отрядом, теперь уже гвардейцев, ловко разминулись возле ворот дворца. Эрх об этом не знал, он забылся тяжелым сном, убаюканный ритмичным покачиванием носилок. Все четверо держащих ручки усердно шли в ногу, не в силах выносить брюзжание незнакомки.

Сон не принес облегчения. Снова он выговаривал невозможную, чудовищную присягу, татуировкой позорного долга легшую на шею. Снова молчала Милада, предавая его этим своим невысказанным согласием. И уезжала, не произнеся ни слова. Впивался в спину бич, указывая его место в новой жизни, смеялась княжна, предлагая напиток с ядом злобы, порождающим черные мысли и лишающим воли. Яростно обжигал и душил ошейник при попытке побега. Кричали рабыни за дверью, в покоях безумного княжича. Гнили в клетках одаренные, не в силах благодарить его за еду и одежду, для них любая жизнь не сулит радости. Лемар падал, пронзенный темным клинком. Смерть ехидно усмехалась, отворачиваясь. А глупая травница раз за разом возвращала к жизни, которая хуже гибели.

***

15 – 21 сентября. Тиннара.

Из лагеря Годея мы с Зимиром оказались готовы выехать лишь вечером следующего после посещения рва дня. Отдав силы Наири, я выглядела жалко, тихо грелась на солнышке, пила отвар и не мечтала о подвигах и путешествиях. Не знаю, что подумал Най про мое наверняка аморальное по местным меркам поведение в сонном мире. Хорошенькое дело! Ни с того ни с его тебя принимаются нежно лечить, лезут на колени… и, так сказать, делятся даром. В другое время я бы обдумала свое поведение, разобрала его реакцию, извелась и даже устроила показательную бессонницу. Прежняя Ника бы так и поступила.

Но теперешняя я как–то, знаете, – воздержалась. От бессонницы, ага. То есть отдохнула, и даже вздремнула, из последних сил игнорируя головную боль. Она, зараза, заметила это, окрепла – и разбудила меня…

Ничего, не первый раз, дело привычное. Главное – не концентрироваться на боли. Думать о постороннем. Для начала я ехидно порадовалась, припомнив выражение лица арага – опытного «убийцы хозяек». Вообще–то приятно, что я не в общем списке, так сказать. Потому что он тоже вне всяких там списков… Упрямейший тип. Хмурый, бесцеремонный, дикий, охотно хватающийся по малейшему поводу за оружие – странно, но в его случае перечисленное не удается разместить в разделе «недостатки». Весь раздел занят одним крупным соображением – ох и далеко мы разбрелись! И соберемся ли в одном месте, живые и скоро, никому не ведомо.

Пока мне надо на юг. То есть – еще дальше от Амита, куда я опрометчиво обещала добраться к осени.

Первые практические мысли о дороге посетили мой обленившийся рассудок после полудня, когда головная боль чуть угомонилась и позволила хотя бы осторожно, слегка пользоваться собственным мозгом. До полудня я, как уже сказано, его не беспокоила, вспоминая легкое и приятное – Митэ, оказавшегося князем старосту и его сыновей–медведей, Дари… Милое занятие, увлекательное. Я вынуждена была отрывать себя саму от этого дела, ругая и уговаривая.

Итак, наспех воспитав характер и строго потребовав у него приглядеть за мной же и прекратить безделье под видом болезни, я кое–как доползла до старшего Годея. И принялась по чайной ложечке вливать в сознание сведения о предстоящей дороге. Пожилой илла участливо подливал мне замечательно вкусный горный травяной отвар, усердно потчевал лепешками с диким медом и неторопливо говорил о степи. В сторонке сидел никем незванный Зимир и с обожанием смотрел на брата живой легенды загорья – великого Агимата.

Мальчик так отмылся и отъелся, что стал замечательно симпатичным и даже, кажется, повзрослел и подрос. Он до красноты ушей гордился небольшим кинжалом, выданным ему по слову капитана. Даже не называл больше Карн проклятой землей, поскольку уважал хозяев гостеприимного дома.

Когда стемнело, Годей вывел нас из шатра. Кони уже были заседланы и навьючены, порядок у илла в лагере – достойный восхищения. С удивлением я насчитала в отряде сопровождения полный десяток воинов и приметила запасного скакуна – значит, сам капитан тоже будет с нами.

По холодку кони охотно приняли спорой рысью, выстроившись в организованную армейскую колонну. Только Борз требовал повод и норовил возглавить поход по праву самого–самого во всех делах… Эгоист. Я так ему и сказала, он слова не знал, но все равно обиделся. И вернулся на место, изображая покорную тупость. Пусть, надолго его не хватит, выбранная в этот раз для хозяйки месть слишком уж скучная.

Полная луна освещала горы, заливая тропу ярким холодным светом и резко рисуя углем скалы, трещины, изломы. Плоский контрастный мир казался слишком острым для восприятия, разительно непохожим на дневной. Я держала чутье на коротком поводке, отчасти из–за вчерашней и сегодняшней усталости, отчасти по причине близости рва. Впрочем, и малого обзора хватало, чтобы знать о пещерах, бесконечным лабиринтом тянущихся правее, в пустотелой горной глубине. Там невозможно давно, а может, и вовсе никогда, не бывал никто из людей. Но чутье заставляло изредка вздрагивать, когда на немыслимой глубине проносились могучие тени, едва касаясь сознания. Кто они? Точно не люди, хотя некоторые осознавали мое присутствие, никак не реагируя на него. Злобы я в них не ощущала, скорее какую–то странную, почти пьяную в своей неразумной полноте радость. Не могу описать точнее – они мелькали в долю мгновения. Драконы? Настоящие, молодые, крылатые… Почему бы нет – я для них значила меньше, чем комар, это вполне соответствует описанию Риана.

Увлекшись подгорным движением, я совершенно не следила за тропой. Между тем мы покинули пологие склоны, взобрались на седловину перевала и начали спуск. Или скат? К насущным проблемам меня вернул Борз, уже привычно целящийся зубами в колено – наказать и воспитать. И правильно: только его ловкость сейчас спасала беспечную хозяйку от близкого знакомства с глубинными чудесами. Покатая тропка шириной в две ладони вилась над обрывом, уходящим в непроглядную тьму. Ма–ма–а. Мелкие камни и пыль утекали вниз, шелестели по камням и стихали, не возвращая звука от дна. Может, его и нет?

Наконец тропа стала шире и надежнее, а затем… оборвалась. Мы скопились на ровной площадке, явно расширенной усердными каменотесами. Дальше – отвесная ступень глубиной в три аршина.

Мой рыжий подошел к краю, вытянул шею, изучил перепад. Сердито фыркнул, обернулся ко мне, вполне разумно и возмущенно смерил взглядом. И хозяйке не жаль его красивых ног? Нет, прыгать он не будет! Там скалы, а он герой, но не дурак. Люди Годэя – тоже не глупы, успокоила я умника.

Все быстро спешились, наши провожатые приготовили тали. Вот почему такой большой отряд, – запоздало поняла я. Система удобная, плечо приличное, но всегда лучше подстраховаться. Первым – по веревке – спустился Зимир, он не мог доверить прием своей золотистой красавицы чужим рукам. Следом – еще двое. Час спустя я коротко простилась с Годеем и присоединилась к нервно кружащему внизу Борзу. Перстень Лемара капитан обещал с посыльным вернуть владельцу в полной сохранности. Эта вещица дает право лишь на один визит на горную заставу – у гвардии правила строги…

Я забралась в седло. Рыжий гордо отвернулся от провожающих и двинулся по тропе красивой собранной рысью. Опять выпендривается, бесподобный мой. Не может он иначе. Сзади нам махали руками, желали удачи – и, само собой, тихо восхищались великолепным скакуном.

Я не оборачивалась, к чему затягивать прощание? Путь еще длинный, а тропа не располагает к романтизму: узко, темно, камни острые, трещины – коварные. И мысли, неспокойные и смутные.

Вот и остался позади Карн, единственный известный мне край этого мира, именуемого Релат. Самый счастливый край – благополучный климат с небольшими изменениями – почти не пострадавший от злобы Адепта; жители, не знающие голода и жажды. Впереди – все по–иному, много хуже и непригляднее. Голод, безводье, страх перед стражами Карна.

С каждым часом мы спускались все ниже и к утру оказались в основании широкой долины, охваченной руками–отрогами хребта. Резкие порывы южного ветра несли пыль и сухость. Впереди нас ждала пустыня. Борз довольно фыркнул. Почуял дом? Как же он, теплолюбивый, зимует в Карне, где случаются лютые морозы, особенно на севере? Мне подумалось, что впереди октябрь, и рыжему красавцу в глубокой стылой тусклой осени – не место.

Под первыми лучами восхода его атласная шкура буквально светилась, горела полированной бронзой. Удивительное зрелище. Портило мое настроение только то, что песок становился все глубже, трава – реже и рыжее. Наконец мы обогнули правую руку гор и разом попали в пустыню.

Она начиналась резко, бурым полем с проплешинами скал и камней, упорным южным ветром, выдувающим остатки влаги из кожи, одежды, легких. Мы свернули на юг и пустили коней резвым махом, отчего сухой жар только усилился. С каждым часом я все более удивленно косилась на Зимира – забыл хоть разок, хоть для порядка, пожаловаться на скорый запал и растяжение бесценного плеча.

Мальчик смотрел вперед до рези в глазах, выискивая знакомые приметы и ориентиры. Он возвращался домой, хотя пару недель назад и подумать о таком не смел. А теперь, закусив губу, переживал, жив ли дед, ждут ли его, как мама. Верная Дэгэ понимала нетерпение всадника и прибавляла ход. Мой рыжий вообще чувствовал себя, как на увеселительной прогулке… Так что к полудню взбунтовалась именно я! Потребовала не мучить коней и напомнила про растяжение. Зимир сердито мотнул головой, но спорить не стал. Он, кажется, радовался пеклу, в котором должен плавиться камень. А я – нет, не радовалась. С чего бы? Я тут не родилась.

Кони пошли шагом, остывая, насколько возможно в этом аду. Наконец мой непререкаемый конюх заявил, что разрешает привал. В родном климате, с новым дареным кинжалом при поясе, он сразу ощутил себя не только по–настоящему свободным, но и значимым, старшим. Говорил медленнее и солиднее, смотрел уверенно и – спорил. Дожили, называется. Скорее бы сдать его деду! А то еще пара дней – и я буду конюхом, а он – великим путешественником, главой каравана. Кажется, Риан называл мне слово… да как же он говорил? Ах, да – «дабби» – проводник, определяющий путь торгового каравана. Впрочем, так звали купцов восточнее, по ту сторону степи, на старом Шелковом пути, давно прекратившем свое существование. Окаянные погубили его, увы. Но звучит неплохо – дабби Зимир Гир–Дэгэ. Я сказала малышу. Он расплылся в улыбке и перестал упираться, куда охотнее объявив отдых и обед. Сам засуетился, организуя тень. Видимо, игра в караван ему пришлась по душе.

Мы устроились на войлоке в жалкой тени натянутого полупрозрачного полога. Прожевали половинку сухой лепешки на двоих, запивая водой из фляг.

Когда тени удлинились, двинулись снова в путь. По красной вечерней пустыне, а потом по серой ночной. Именно здесь я оценила Борза по–настоящему. Такой конь имеет право быть капризным! Легкий, мощный, неутомимый, способный без моих подсказок находить лучшую дорогу и держать направление.

За полночь мы все еще были в седлах, правда двигались уже неспешной рысцой. Сияющий Зимир указал на проступающие в светлой ночи скалы справа, за ними начиналась земля Гриддэ. До селения еще верст семьдесят, но уже по родным пескам, прежде бывшим лучшими пастбищами рода. Для него это все меняло. По мне, так родные пески скрипели на зубах так же мерзостно, как бесхозные. Слева из ночной серости вынырнула вторая группа скал, изломанные черными тенями стены начали сближаться, образуя довольно широкий каньон. Мальчик притих и почти беззвучным шепотом выдохнул: чуть дальше и левее начнутся гнезда страшных хаттрами. Ночью они менее опасны, но лучше принять к востоку. Борз презрительно фыркнул: глупости, залягаю и искусаю. Я с ним согласилась. Ночью, вслепую, углубляться в неровные скалистые осыпи, рисующиеся левее, никак нельзя.

Спустя полчаса Зимир указал дрогнувшей рукой на холм с приметной группой камней. Тут их с кобылицей заметили – и погнали.

Любопытство бурлило во мне. Кто они – хаттрами? Порождение окаянных, искаженные творения древних снавей или чудо природы, одичавшее в незнакомом климате? Посоветовав Зимиру ехать к селению, я повернула Борза и двинулась к скалам. Чуть погодя сзади защелкали по звонкой сухой земле копыта Дэгэ. Не бросил. Мужчина.

Рыжий скакун почуял воду и прибавил. Я расправила свою зрячую сеть, ощупывая скалы, и ощутила тех, кого здесь звали хаттрами. В них не было зла и порчи окаянных. Более того: птицы опознали мою сеть и обрадовались, словно ждали встречи очень давно. Сзади сдавленно охнул спутник, когда восхитительные фиолетово–рыжие сполохи гигантских крыльев прочертили ночь, спускаясь к нам по сужающейся спирали.

Он прилетел один – старейший, вожак. Сел, сложил крылья и, чуть склонив голову с отливающими белым золотом перьями, приветствовал меня, коснувшись сознания. Он умел.

Речью наше общение назвать нельзя, слишком беззвучный образный разговор был расплывчат и сложен, я еще не привыкла к такому. Да и он – не человек, сознание иное, чуждое, хоть и довольно простое. Интересно, – мелькнула мысль, – каково это: говорить безмолвно с драконом? Как–нибудь спрошу у Риана. А пока – начну с малого. Хотя бы потому, что драконы куда крупнее хаттрами…

Старейшина назвался именем, похожим в обычном языке на понятие «Жар». Род солнечных птиц испокон века помогал снавям, жившим непомерно далеко, за великим океаном, на склонах хребта Ака. Это я поняла, совместив его образы и память географии Риана.

По слову Говорящих птицы преодолели безбрежную гиблую воду, – сообщил Жар, – и сели тут. Прилетели многие: треть всей взрослой стаи. Привезли всех друзей, умевших звать – снавей хребта Ака.

Люди с золотой кожей взяли коней цвета заката и ушли на север. Так помнил и передал сыну дед Жара, а ему рассказал заветное отец, узнавший еще птенцом от своего мудрого предка… С тех пор они ждали. Двести лет! – восхитилась я преданности птиц, куда более надежной, чем многие слова и договоры людей. Жар подтвердил: долго. И продложил. Злые пленители пламени пытались поймать птиц, не смогли, но озлобили и настроили против двуногих. Да и можно ли жить в мире с теми, кто бежит от попытки разговора и стреляет без повода? Если друзья коней не такие, и все случившееся – только ошибка, Жар готов разделить с ними воду.

Я обернулась к Зимиру, утомленно стирая со лба пот.

– Ты слышал?

– Что?

– Видимо, он может говорить лишь с такими, как я. Это вождь солнечных птиц, его имя Жар. Если люди Гриддэ будут соблюдать мир, он позволит брать воду днем, сколько надо. Правда, от баранов тоже не откажется, наверное.

– Они разговаривают, и ты слышишь? – мальчик с трудом справился с удивлением. – Как же нам заключить мир?

– Жар проводит до селения и попробует поговорить со старейшинами. Я переведу, если не удастся наладить общение напрямую.

К рассвету мы достигли Гриддэ. Селение лепилось к скалам, к тени гор, обосновавшись в низине, на дне бывшего озера. Нас заметили издали. То еще зрелище – два золотых коня сияют в ранних лучах восхода, а над ними парит птица, набирающая цвет горящей меди с каждым мгновением.

Тлевшие ночью огоньками углей крылья сияли. Жар по моей просьбе сел на холме, и мы стали ждать. Честно говоря, я полагала, что в роли старейшины к нам выйдет загадочный дед моего Зимира, везет мне на значимых людей. Ошиблась, но не сильно: достойный Иттэ–Гир оказался советником. Встретил нас именно он тихо всплеснул руками, и, забыв о важности повода, бросился к внуку. Сопровождающие его воины удивленно шептались. Самый догадливый заспешил в селение, позвать отца и мать мальчика.

За полдень мы все еще сидели на холме – Жар, старейшина, советник и я. После пяти часов попыток и проб Иттэ–Гир услышал сознание птицы. Дело сдвинулось с мертвой точки. Спустя полчаса понимал огненное чудо и старейшина. Все трое радовались, как дети. Убедившись в своей долгожданной бесполезности, я побрела к селению. Там крыши, а значит, тень. Борз шел следом, нервно кося на табун, подошедший от гор. Спросив разрешения у воина, взявшегося проводить гостью до дома советника, я расседлала коня и хлопнула напутственно по крупу.

Теперь у них есть вода, а птицы не пустят чужих. Пора мне собираться в путь, чую, что пора. К позднему обеду подтянулся глава дома, и я затеяла с ним неприлично короткий и конкретный для этих мест разговор.

– Достойный Иттэ–Гир, нельзя ли оставить у вас коня?

– Конечно, – он так удивился, что ответил еще менее вежливо, чем я спросила, одним–единственным словом.

– Его имя Борз. Он привязан к прекрасной Дэгэ и признает вашего внука. Со мной ему будет опасно. Да и погода зимы на севере – не для золотых скакунов.

– Вы предлагаете мне единственного на степь ханти, к тому же безупречного, даже по старинным канонам породной линии. Навязываете, словно обузу, – рассмеялся он. – Согласится ли конь? Он будет тосковать.

– Я поговорю с ним. Вожак Жар обещал доставить меня, куда условлено, он прилетит на закате. А пока давайте пройдемся до табуна.

Он кивнул. Мы неторопливо шли по дну озера, местами не сохранившему и следов влаги. Иттэ–Гир рассказывал о селении и конях. Я шарила окрест, разыскивая высохшие ключи. Один был вполне живой, близко к поверхности. Разбудить его оказалось просто, а советник не удивился, не берут в советники лишенных наблюдательности и ума. Старый Иттэ–Гир был действительно мудр. Хитро прищурился, кивнул благодарно, пообещал выложить дно цветными узорными камешками. Будет не хуже, чем в роду Наири, улыбнулась я. Вдвоем мы уговорили Борза остаться. Собственно, он нас не слушал, занятый делами. Кажется, мой рыжий всерьез собирался возглавить табун и имел все шансы. При таких перспективах ему тут скучно не будет.

А мне пора. Нечто внутри – наверное, тот самый мир, с которым я постепенно учусь разговаривать, – требовало спешить. Почему? Не знаю, но уверена: ему виднее. До сих пор чутье меня не подводило.

Жар ожидал на плоской скале у крайних домов. Он уже приводил к селению свое племя и познакомил всех с добрыми людьми, новыми друзьями. Встреча удалась, остатки шкур и брызги крови давали представление о пирушке. Три жирных барана, старейшина не поскупился.

Забравшись на скалу, я подошла к своему крылатому коню и провела по перьям рукой, не дыша от восторга. Вечером они окрасились оттенками бордового и алого, удивительно богато и радостно. Под ладонью тонкий пух менял цвет и лился живым огнем, не обжигая, но завораживая. Птица сердито щелкнула клювом, требуя прекратить глупые восторги. Пришлось разгребать перья и усаживаться, опираясь на основания крыльев. Жар довольно зашипел, сипло заклокотал всем горлом – делаю верно – и одним мощным движением лап и крыльев выбросил тело вверх и вперед.

Я попросила донести меня до безлюдных холмов близ столицы Карна.

Скольких чудес лишили нас в прежнем мире изобретатели самолета!

Мягкими кошачьими прыжками золотая птица взбиралась ввысь, такая надежная, теплая и удивительно уютная. Я утопала в перьях почти целиком, лишь голова была снаружи и высотный холод приятно покалывал щеки, покрывал ресницы узором инея.

Впрочем, если вы не снавь, лучше самолетом, пожалуй. Мы набрали высоту и поплыли в ледяном сухом воздухе, редком и невозможно холодном для дыхания.

Перья на высоте приобрели дивный оттенок стали, кончики взблескивали драгоценными камнями. Назад неспешно перематывалась подробная черно–белая ночная карта мира, такая далекая от нас, все еще парящих в обманчиво–теплом закатном свете. Скользнули и исчезли горы с перевалом Годея.

Испятнанный темной ржавой зеленью ночной Карн, высвеченный почти полной луной, поплыл под крыльями, редкие слабые огоньки едва различались даже моим великолепным ночным зрением. Зато сеть незнакомых созвездий над головой приблизилась и стала такой отчетливой, что хотелось и дальше подниматься к ним, оставив заботы этого сложного мира.

Жар поймал удачный ветер и перешел к мягкому экономному парящему стилю, раскинув блекнущие крылья. Он гасил свой огонь, скрываясь от возможных наблюдателей. В полном беззвучии мы висели между небом и землей, ощущая её вращение, и мир плыл навстречу, уже не давая различить грань реальности и сна. Справа мелькнули блеклые огни – Дарс, догадалась я. Резвы крылатые кони! Наверняка Лемар, скакавший в столицу от побережья, добрался туда всего дней десять назад. А я, благодаря резвости Борза, удачному ветру и мореходности корабля бесподобного капитана Краза, знанию тайного перевала в горах и помощи Годея, проделала за ничтожное время непостижимо длинный путь. И теперь двигаюсь к Тэйкарну со скоростью, незнакомой этому миру. Птицы – настоящее чудо. Интересно, что успела натворить за жалике десять дней черная княжна? И каков он – огонь Адепта?

Вот еще беда: князь и его капитаны меня в лицо не вспомнят без моей же помощи. Как мне попасть во дворец и рассмотреть Катан–жи, не вызывая излишних подозрений? Вопросов много. Ответов пока – куда меньше. А времени, как твердит чутье – совсем нет. Внутри зреет уверенность: только благодаря вожаку Огненных птиц я еще не опаздываю безнадежно. Куда – знаю, в столицу. Но что там не так? Где искать беду? Ладно, доберусь – выясню.

Ночь не склонилась еще к середине, когда Жар резко сложил крылья и ухнул вниз, развлекая впечатлительную всадницу. Я обхватила его шею и зарылась лицом в теплые перья, смеясь и задыхаясь от восторга.

Мы с обоюдным сожалением расстались на холме близ южных ворот Тэйкарна. Редкие сполохи перьев, как бортовые огни, показали мне курс Жара – на юг. Глаза до рези всматривались в далекий силуэт. Наконец он скрылся.

Вздохнув, я потопала пешком к воротам, греясь на ходу. К закрытым среди ночи воротам, естественно. Какая муха укусила меня, занеся в голову лихорадочное, шальное желание сэкономить на входной пошлине? Наверное, не самая глупая и с развитым чувством юмора. Как же нескучно ей было наблюдать неумеху–снавь, ползущую по отвесной стене и осознавшую на середине подъема, что знаний Риана мало не только чтобы подняться отсюда вверх, но и чтобы спуститься без потерь. Необходимость практики, крепких мышц и опыта пока никто не отменял.

В город я ссыпалась мокрая до нитки, вымотанная и злая на собственную самонадеянную лихость. Негромкие колокольчики на башенках богатого особняка серебром отчеканили полночь. Город спал, дремали окаянные, бессовестно дрыхли охранники возле запертых ворот, зевали ленивые городские стражи, самовольно пропуская обход. Только далеко впереди шумел праздник. Знать засыпает рано – обычно еще до рассвета, припомнила я шутку Лемара.

И, подгоняемая тем же невнятным беспокойством, что вынуждало спешить в Тэйкарн, я отправилась рассматривать замерший в ночи город, словно покинутый или погруженный в сон неведомой обидчивой феей. Вот только княжна – далеко не Белоснежка, и горе принцу, опрометчиво разбудившему её. Шаги обутых в мягкие сапожки (подарок рода Иттэ–Гир) ног были беззвучны и легки. Короб привычно оттягивал плечи. Где–то впереди должна быть огромная столичная торговая площадь. Интересно, какова она без привычного дневного шума, без толчеи и пестроты торга? Там, насколько я знаю, конный памятник легендарному прародителю династии нынешнего князя, основавшему Тэйкарн. И, само собой, статуя первого Адепта напротив, у входа в главный храм княжества. К востоку начинается дворцовый парк, аллеями ведущий к парадному входу дворца. Очень красиво, твердили в одни голос Лемар и Артен.

Сонные размышления обрезал лезвием боли крик, отчаянный и такой безнадежный, что я не усомнилась – опять рабыня. Уже на бегу подумала: Риннарх твердил, в столице их не мучают. Впрочем, разве князю уследить за всеми?

Муха, укусившая мене перед воротами, довольно потирала лапки. Вменяемые люди не лезут в чужие разбирательства. Но я сегодня сильно в подпитии – после полета, не иначе. И я самоуверенно полезла…

Пользоваться даром в столице нельзя. Но пока тут ночь, я осмелилась надеяться, что окаянные отдыхают, хотя бы на окраинах. Расправила сеть чутья – и тотчас её устранила. В городе их много, мне для полного отказа от использования своих возможностей на первое время пребывания в столице хватило опознания пятерых ближних: один у городских ворот, трое в храме чуть левее по улице, еще один – дальше, точно не скажу, пока не знаю плана города.

В короткие мгновения полноты восприятия мира чутье распознало рядом знакомого человека. Лемар, о котором я только что подумала, с холодным спокойствием дрался, осознавая свое поражение. Зря: его противник был серьезно болен. Хуже, он совершенно не желал жить, а тем более – отнимать жизнь.

Я погасила дар, усердно припрятала его на самом дне души. И побежала в сторону, указанную последним слабым всплеском своих способностей. Вот тебе и беда, ради которой следовало спешить, – твердила я себе. И неслась по пустым улицам, сворачивая наугад. Видимо, что–то меня вело. Если не чутье, то – везение. Шум был слишком слабым и далеким, чтоб всерьез помогать в поиске места драки. Я выскочила на соседнюю с засадой храмовников улицу – нет сомнений, именно они ловят Лемара, – когда боль вспорола грудь неизвестного бойца, и жизнь его дрогнула и повисла, спутанная непонятным темным заклятием. Как муха в паутине – и мертвая еще накормит хозяина сети. Вернее, хозяйку. Ох, хватит уже о мухах. Сама не лучше, понимаю умом, во что вмешиваюсь. И – не могу остановиться…

Шаги Лемара стихли вдали. Хоть этот жив, уже облегчение.

Я сбросила темп, требуя хоть каких–то существенных предложений со стороны рассудка. Лезть в дела княжны – смерть. Влипнуть в них, не понимая даже правил игры – гарантированная смерть. Это все, что он мог сказать, а чего я еще ждала, если разобраться? Зло зашипев, свернула за угол. Тот человек еще жив, и я могу, если не спасти его навсегда, то хотя бы избавить от скорой жуткой гибели. Рассудок развел руками и гордо удалился: не хочешь слушать – не зови. Остались только обостренные памятью Риана способности травницы и сребролист.

Весы колебались, то отдавая предпочтение жизни, то тяжело заваливая коромысло на сторону чаши смерти. В способность Эрха действительно подняться завтра, как я пообещала ему сгоряча, сама поверила лишь у ворот дворца, когда Грод заснул. Скрываться было поздно и невозможно, дар тут, рядом с логовом Катан–жи, использовать совершенно нельзя. Вот и попала я во дворец, куда так стремилась. Чудом. Знать бы, к добру это – или наоборот, повезло сегодня тем, кто меня ведет и опекает…

Где–то глубоко булькал испуганным истеричным смехом рассудок – он же предупреждал, все плохо кончится.

За нами беззвучно сошлись тяжелые кованые ворота. Далеко впереди разгоралось пламя Адепта. Я обещала Риану взглянуть на это, но кто думал, что исполню свое обещание так скоро? Дар, пригашенный и замаскированный, – теперь я знаю – не исчезает окончательно. Его жалкие остатки подобны слабому зрению человека, оказавшегося внезапно в темной комнате. Постепенно, невнятно, без цвета и объема – но хоть так…

Княжна ждала отчета и желала видеть своего раба. Это понятно и без дара, средствами обычной логики. Лемар жив, план его убийства сорвался. Значит, Катан ищет виновных…

Она была в тяжелом бешенстве и искала хоть кого–то, – кого угодно – способного принять на свою голову месть и гнев, сжигающие её изнутри. Каждый шаг приближал нас к створкам двери, смотреть на которую мне было жутко. Не только из–за угрозы, кипящей проснувшимся вулканом злобы Адепта. Имелся и иной страх: а вдруг она меня вспомнит? Мы уже встречались, я даже говорила с ней. Там, над водопадом, в первый свой день в этом мире, когда я еще была похожа на Мейджу.

Душа позорно уползла в пятки, делая ноги свинцово тяжелыми.

Створки разошлись, впуская нас в роскошную залу. Я рискнула разок взглянуть на неё прежде, чем приступить к изучению ковров на полу, необходимому и из чувства самосохранения, и ради соблюдения этикета. Катан сидела с ногами на диване, такая очаровательная и тихая на взгляд неосведомленного человека. Тоненькая изящная красавица в воздушном серебристом платье из невесомого шелка, с розово–черной цветочной вышивкой и милыми оборками. На губах улыбка невинной юности, в глазах детское любопытство. Первая окаянная из встреченных мною, которой идет даже бледность.

Рядом на полу устроился старичок неприметной внешности. Носилки были опущены перед её ложем, я почти рефлекторно встала на колени, припоминая помимо воли инструкции Риана. Склонила голову.

– Вот как! – удивилась княжна, хлопнув в ладоши, и храмовники дернулись, как от удара. – Сдох?

– Его лечила эта травница, госпожа, – прошелестел один из серых плащей, присоединившихся к нам на обратном пути. – Обещала, что выживет.

– Это уж как я решу, – пропела она. – Ну, маленький, ты, который слева, не молчи, мне ведь все интересно! Что там было?

– Он оплошал, госпожа, – запинаясь, прошептал храмовник. – Проклятый Лемар оказался страшен, как демон. Уложил вашего раба в несколько ударов.

– Тогда к чему его было воскрешать? – она удивленно развела руками и хихикнула, явно найдя виновного. Потом надула губки. – Я не нуждаюсь в бестолковых слугах, они так огорчают. Не захотел убить врага своей хозяйки? Ведь именно не захотел, мне ли не знать… Ну прямо бунт! Раб должен сдохнуть до рассвета, и я получу от этого немалую радость. Повисит между жизнью и смертью, подергается…

– Его вины в случившемся нет, – я с трудом расцепила зубы, голос получился тихим и сдавленным. – Я все видела.

– О, она еще и не немая? – дернула бровью княжна, на миг становясь серьезной. – Ну, дальше, раз не умеешь держать язык за зубами.

– Ваш раб болен, он двигался вполовину своих обычных сил. Он задыхался. Но ни один из слуг храма не помог. Арбалеты не сказали своего слова. Лишь одна стрела покинула тетиву, но и та целила в небо.

– Она лжет, – торопливо запаниковал храмовник, обвинявший только что Эрха. Голос дрожал, невольно подтверждая мои слова. – Эта нищенка…

– Пусть травница продолжит, – мягко попросил серенький старичок. – Смелее, дитя. Мы очень хотим услышать правдивую историю, за неё не казнят. Более того, Адепт щедро награждает преданных детей Храма.

– Я слышала звуки боя. Была рядом, но пересилила страх, лишь когда все разбежались. Подошла к рабу. Эти двое вернулись, прошли мимо него и решили позабавиться с женщиной илла, – слова давались с трудом, их приходилось выталкивать из горла. Придушенный окончательно дар лежал на дне сознания, без него я ощущала себя почти слепой и совершенно беспомощной. – Угрожали и мне.

– Госпожа…

– Дальше, – Катан прошипела, внимательно глядя уже на храмовников.

– Я просила слуг Храма сообщить тем, кто старше и умнее, а также обеспечить носилки для раненного. Надо было делать все очень быстро. Он умирал.

– С чего такая трепетная забота? – мягко уточнил старичок. – Он тебе чужой. К тому же всего лишь раб, не способный оплатить лечение. Неужто скажешь: было так темно, что ты не рассмотрела ошейник?

– Я поклялась единственному родному человеку, который научил меня целительству, что не откажу в помощи умирающему, – знал бы Риан, перед кем я отчитываюсь за ту клятву.

– Лекарь? – тихонечко позвала Катан.

Невзрачный человек скользнул из–за портьеры, коротко глянул на Грода и прощупал пульс. Удивленно тронул края раны, метнулся к голове Эрха, приподнял веко недавно слепого глаза. Отшатнулся, шагнул к диванчику хозяйки и упал на колени, подметая челкой мрамор. Как тут все утомительно–церемонно!

– Госпожа, это невозможно, – он слабо развел руками. – Рана смертельна. Но он жив, шрамы имеют давность трех недель и еще… он снова будет видеть обоими глазами. Я в смятении.

– Странно, действительно. – Её огонь взметнулся, разгораясь и искрами осыпал–ощупал меня. – Бездарна. Что тогда?

– Сребролист, о достойная госпожа, – вздохнула я расстроенно. Подняла голову. – Ваш раб обошелся мне в две сотни золотых по самому невыгодному столичному торгу. Спросить их не с кого: вы не заказывали лечения, он был без сознания. Глупые клятвы обходятся дорого.

– Хорошо сказано, – усмехнулась она, поправила складки платья, наклонилась вперед с любопытством. – Значит, хотела поторговать в столице. И что попросишь с владелицы этого мяса, раз уж хватило ума не ждать денег?

– Мой пациент. Я прошу сперва о возможности долечить его.

– А есть опасность? – ей было вновь жаль терять Эрха.

– Не смею говорить… – действительно, что она подумает?

– Поздно, уже такого ты, глупышка, наговорила, – хихикнула княжна. Что она, девочку изображает? Странная манера. – Ну, давай, давай, я ведь жду.

– Ваш раб не хочет жить, – я решилась сказать правду. – Он бредил, я поняла. Это хуже, чем рана, и убьет его скорее. Я прошу дать ему отдых, а мне – развлечение. Небольшую награду я, возможно, заслужила.

– Развлече–ение? – она наивно захлопала ресницами. – Ух ты! Ну, повеселила ты меня, храбрая селяночка. Что за милая блажь! Значит, днем и ночью под особой охраной. И никто не пикнет. Столица у ног, да?

– Три дня, – выдохнула я, подаваясь вперед. – Уступите его мне на три дня. Посмотреть город, погулять, отдохнуть. С таким сопровождением я получу все, что попрошу. А вы ничего не потеряете.

– Он способен драться? – резко спросила она лекаря. – Не лги, мне хватило вполне прошлого раза. Сельские травницы годны тебя учить, докатились… Ошибешься – заменю.

– Не ранее, чем через неделю, ваше Сиятельство, я уверен, – лекарь смотрелся жалко.

Бери! – она бросила игру и усмехнулась хищно. – Развлекайся. Но помни, тот, кто влез в дела правителей, себе не принадлежит. Я могу и вспомнить о тебе, маленькая рыжая травница. А мастер Теней обязательно выяснит, как ты попала на улицу ночью. Пока иди, можешь жить в конуре моего пса или на постоялых дворах города. Можешь даже выехать с этим больным на пикник в провинцию. Там и развлечешься.

– Госпожа? – мастер Теней вскинулся, предупреждая её обращение.

– Храмовников ко мне, всех, кто был ночью в переулке, – она снова была мила и забавна, она щурилась в задумчивости. Говорила неспешно, радуясь общему слитному страху. Помолчала, сладко потянулась. – В нижние покои. Буду спрашивать: что и как, а то бессонница, знаешь ли. Ты ведь, кстати, сам их подбирал?

– Да, – он дрогнул, склоняясь ниже.

– Проводи селяночку и Эрха, временно сними этот его ошейник и замени на другой, без бляхи. А потом… подходи, пообщаемся. Ночь впереди длинная, осенняя. Будет не скучно.

Последние слова я едва расслышала, мы уже спешили к дверям. Ручки носилок держали незнакомые люди в богатых куртках одинакового цвета и фасона. Слуги, шепнул оправившийся от ужаса рассудок. Мы петляли коридорами, спускаясь все ниже, наконец лабиринт привел в тупик – тесную каморку с грубым топчаном и убогим столом. Эрха переместили с носилок на жесткое ложе, старик возник в дверях и торопливо сменил ошейник, его руки приметно дрожали.

Потом все наконец ушли, шаги стихли, и я устало опустилась на единственный табурет в этом помещении. Жива. Сил не осталось, стол уже казался вполне уютным и мягким для клонящейся головы. Пришлось облить её водой. После умывания стало свежо и даже зябко. С мокрых волос вода текла за воротник, тонкими холодными щупальцами струек щекотала спину, по которой сразу забегали, пытаясь согреться, знакомые крупные мурашки.

Спать расхотелось. Напившись, я подобрала меч Лемара, завернула в тряпку, служившую, видимо, полотенцем, и осторожно выглянула в коридор. Сегодня всем не до меня, сами от гнева её Сиятельства прячутся. Вот и славно.

Стараясь не думать, как потом найти обратную дорогу, я бодро зашагала по ночному дворцу. Пусто, темно, тихо. Одна лестница вверх – и в стрельчатых арках галереи замелькал двор. Я огляделась повнимательнее и разобрала, что рядом конюшни. Характерное строение, я расспрашивала капитанов в свое время из любопытства. Все же занятно, чего лишился мой Борз, покинув службу у князя…

Много, теперь вижу сама. Здесь незначительные и небогатые придворные живут потеснее, чем породистые кони. И у кого больше слуг – тоже, полагаю, понятно.

Я напрягла слух: точно, еще кто–то не спит. Спрыгнула на булыжник и пошла любопытствовать. Потому что очень наделась, что у владельца ирнасского клинка неодолимая бессонница. И, как он мне сам говорил, тренировочный зал размещается недалеко от конюшен, близ казарм гвардии.

Благородный Тэйлан действительно обнаружился в том самом зале, взмокший, задохнувшийся и… лысый. Точнее – гладко и аккуратно бритый наголо… Последний факт так потряс меня, что поближе посмотреть на новый облик мужа Янизы я выбралась, не думая о последствиях. Шагнула из коридора в арку приоткрытых двустворчатых дверей. Он услышал звук и тяжело обернулся, недобро сверкнул глазами, обведенными темными кругами усталости. Не узнал. Правильно, сама старалась, память ему подчищая. И вот добилась результата: незнакомых Первый капитан не жалует. С трудом выпрямил плечи, сгорбленные вовсе не от утомления, опустил клинок и пошел навстречу, спокойно так, пристально и нехорошо – в упор – рассматривая. Совершенно непохож этот настороженный человек на милого веселого Лима, которого я помнила. Опасный. Хотя кто в этом дворце прост и наивен?

– Кто такая? – он не нашел подходящих объяснений для моих внешности и одежды. На привычное шутовство сил тоже не было. – Сюда нет доступа посторонним. Почему бродишь в ночи, как воровка?

– Я скорее с целью обмена, – обидно так, будто отхлестал словами. Кажется, это было заметно в моем голосе.

– И что меняет по ночам милая дама? – усмехнулся он, чуть смягчая тон. –Давай, показывай, а то иные спросят еще менее любезно, чем я.

Я развернула тряпку. Лемар недоуменно уставился на родной ирнасский клинок, снова на меня. Потом на темный меч в собственной руке. Попытался прочесать пятерней отсутствующие волосы… Молчание затянулось.

– Чего только не случается ночами в этом клоповнике, – задумчиво протянул он наконец. – Вот так молча – меняемся? Глупость несусветная! Не тянешь ты на агента нашей чернейшей, а что еще подумать, прямо и не знаю. Оригинальный случай, совершенно вне нормального течения событий. Кто ты вообще, существо? Слишком вид у тебя не столичный.

– Травница я, – от знакомой песни меня разбирал нервный смех. – Первый день в Тэйкарне. И так уж получилось: лечу твоего убиенного врага. С утра он проснется и очень расстроится, клинок–то фамильный утрачен.

– Эрх жив? Вот бы ни за что не подумал… – Лемар неуверенно пожал плечами. Забавно, но он поверил сразу, даже разогнулся, повеселел. Аккуратно принял свой меч, так же бережно завернул оружие Грода. На миг замер в задумчивости. – Погоди, я сейчас.

«Сейчас» растянулось надолго, я даже успела присесть у стены и подремать. Он бесцеремонно разбудил. В руках Первого капитана обнаружилась объемистая корзина с душистыми крупными яблоками. Действительно, чего у них во дворце только не случается по ночам, в том числе на кухне!

Собрал любимому врагу передачку. Тяжеленную. Приняв корзину, я запыхтела по длинной кольцевой галерее, а повеселевший капитан, насвистывая, удалился в самом сонном и благодушном настроении. На меня более не глянул – кому тут нужны сельские травницы… Нет, чтобы девушке помочь тяжести таскать и дорогу заодно указать. Женатый Лим девушками не интересуется, вот в чем беда. И Янизе жаловаться бесполезно: одобрит поведение мужа!

Искать конуру Эрха пришлось одной, трудно и долго, но мне было о чем подумать по дороге. К тому же яблоки оказались сочными и сладкими. Зато мысли – горькими.

Вот и посмотрела на княжну вблизи. И на клетку с могучим огнем, и на то, чего так опасался Риан. Не напрасно опасался! Шею Адепта оплетала короткая золотая цепочка с подвеской черного жемчуга – так это представилось мне, при коротком беглом взгляде. Не думаю, что её способен различить на коже кто–то кроме снави. И не всякой, а только опытной и наверняка прошедшей второе посвящение… Разве что новый Адепт, когда снимет ценную вещь с мертвого тела предшественницы: тот и увидит, и ощутит, словно магнитом притягиваемый к могуществу, накопленному древним амулетом.

За долгие десятилетия жемчуг оброс коркой грязи и копоти с обугленных душ своих хозяев, присвоивших чужое. А под ней – обычная маленькая, как мышиный горошек, капля перламутра, совсем как моя, из мира снов, что лежит в кармане старых джинсов. Трудно усомниться в том, что получил его первый в этом мире окаянный от снави по имени Сиртэ. Обманом, по доверчивости или вовсе сняв с трупа, – не скажу. Зато понимю отчетливо: к делу приспособил, и подлинную власть обрел именно от жемчужины. В течении силы из черного жемчуга – к Адепту, мне чудилось нечто знакомое, один раз уже испытанное.

Я поняла, что именно, переступив порог комнатки Эрха.

Стало совсем жутко. Благое дело – поделиться силой с другом, которому доверяешь. И опасное. Если бы тогда, отдавая часть дара Наю, я не умудрилась успеть до восхода, весь день силы сочились бы в мир, к нему, такими вот вялыми толчками. Обескровливая и медленно убивая меня.

Заснуть долго не удавалось, мрачные мысли плелись невнятным дремотным узором, не принося пользы в виде путей решения обнаруженной проблемы, пусть самых окольных и трудных. Уничтожить жемчуг я не смогу. Украсть? Так он их тянет к себе. Бросить в пропасть, в океан? Глупости. Все перечисленное никак не поможет гибнущему миру и тому «фениксу» – существу, умирающему за вторым порогом, куда людям нет пути. Наконец я забылась, вымотанная пустыми раздумьями.

Утром я просыпалась тяжело.

Знала, как положено снави, что солнышко уже поздоровалось и заторопилось взбираться вверх по куполу неба. Но опухшие глаза не хотели смотреть даже на это замечательное зрелище. Пришлось брать себя в руки и запихивать голову в знакомую емкость с водой. Удивительно стабильный эффект!

Проснувшись окончательно – то есть вынырнув из кадки с водой, – я обнаружила Эрха, задумчиво изучающего свой клинок. Вчерашний труп, хоть и был бледен, вполне уверенно сидел на топчане. И заинтересованно косился на немногочисленные, еще уцелевшие на дне корзины, яблоки, распространяющие по подвальчику медовый нездешний запах. Давно не спит, раз так прилично переработал дары осеннего сада в тощие огрызочки. Хитрый Лемар набрал для уважаемого противника крупные, чуть приплюснутые бледно–соломенные плоды с узкими штрихами розового цвета. Сорт, который можно встретить только в Амите, – шепнула память Риана. Кажется, уцелели лишь сады в Крепи, при новом дворце.

– Доброе утро, – зевнула я. – Враг твой расстарался. Выходит, знал, чем угодить.

– Да, – отозвался Грод. Сказано коротко, без выражения. Знакомая песня… значит, уже причислил меня к списку хозяев.

– Где тут можно добыть кипяток?

– Сейчас.

Он вышел, чуть горбясь и временами опираясь о стену. Еле ноги переставляет. Но гордый, виду не показывает.

Я, мерзко усмехаясь, принялась готовить месть: фирменный напиток Риана с дополнениями и улучшениями. Пусть только попробует сохранить каменное лицо. Вернулся он быстро. Я заварила чай и принялась нетерпеливо бродить кривенькой дорожкой вокруг стола, пока остывает «завтрак».

– Эрх, а что интересно на первый раз посмотреть в городе? Я никогда не бывала в столице. Мне все годится: рынок, дворцы, смена караула, представление какое. Ну пожалуйста, ты же все тут знаешь! – Я подпихнула ему кружечку. – Подумай, а? Хотя бы погребок винный. Ты пей, очень полезно.

Он молча принял травяной настой.

Приятно видеть, как зелье долгожителя вышибает слезу даже из этого кремня. Надо отдать ему должное, и шутку оценил, и оправился быстро. Правда, так и не ответил. Пристегнул меч и пошел себе коридорами, а я привычно по опыту походов в Дарсе моталась хвостиком сзади. Странно, что не араг по происхождению, но поведение выглядит так знакомо, – прямо за жизнь становится страшно. На бегу мысли получались короткие и быстрые, оттого не слишком грустные: «Что мне делать с Эрхом: разозлить, напоить, спровоцировать? Просто так он меня слушать не станет. И в городе не поговоришь, тут кругом любопытные ушки смешливой княжны. Куда он несется, в конце концов?»

Надо же – куда просила. Милый погребок, на вывеске виноградная гроздь, обвивающая бочонок. Мы нырнули в полутемный подвальчик, и я осознала, как же замечательно бродить по городу в сопровождении Грода. Его знали все. Боялись и – удивительное дело – искренне уважали.

Нам мгновенно выделили лучший столик. Принесли моё любимое белое Тэлия и исчезли. С волшебной скоростью Эрх получил великолепный набор бараньих ребрышек, я – несколько сортов сыра. Столица как–то сразу показалась не таким уж безнадежно плохим местом…

Час спустя мы пребывали в гораздо более благодушном настроении. Он даже начал разговаривать.

– Травы можно предложить на продажу в лекарском ряду, на краю площади. Хотя лучше тихо поговорить с дворцовым целителем князя, он больше даст.

– Но это без тебя, – кивнула я понимающе. – Решил на время избавиться от меня? Скажи хоть, где его искать.

– Тренировочный зал гвардии ты уже найти в состоянии, – уверенно сообщил этот умник. – Рядом покои лекаря. Все просто.

Я кивнула. Спрашивать о причинах, по которым мой пациент стремился к уединению, было бессмысленно. К тому же пустой кошелек требовал срочного внимания, и оттого дорога к лекарю выглядела особенно привлекательной. Я двинулась по намеченному пути немедленно, коварно оставив Грода разбираться со счетами за вино и завтрак. Погребок явно превышал возможности моего невесомого медно–серебряного бюджета.

До лекаря я не добралась.

Возле конюшни меня перехватил встревоженный паренек. Молоденький, совсем мальчишка, одет как дворцовая прислуга, на куртке герб князя, а не знак Храма, как у вчерашних лакеев. Впрочем, тут надо быть своим человеком, чтобы разобраться, кто кому служит на самом деле. Откуда он знает, что я травница? Здравое замечание рассудка было мною взято на заметку. Но конюх всего–то и попросил осмотреть жеребца, которому внезапно стало худо. Тревога у парня на лице была неподдельная, голос дрожал и срывался. Надеюсь, в лечении лошади без всяких там попыток использования дара нет ничего опасного. Я кивнула и попросила проводить, немножко расстроившись, что Грод не рядом.

Легкое удивление переросло в большую тревогу, когда в глубине предупредительно распахнутого денника я обнаружила знакомого игреневого красавца, однажды уже встречавшегося мне. В Седом бору как раз его подумывал свести Дари, восторженно цокал языком и хвалил, вызывая законную ревность Борза, тогда еще – не моего, княжеского. Тогда игреневый был великолепно хорош собой и совершенно здоров.

Сейчас я видела совсем иного коня. Дрожащего, понурого, с мутным взглядом, тяжело дышащего и едва держащегося на ногах. Любимого гриддского скакуна князя отравили, тут и чутья не надо иметь, чтобы разобраться. Пена на губах, характерный хрип… Полагаясь на опыт Риана, великого знатока коней, могу утверждать, что это здесь зовется «крапивница». Отравление, ведущее к мгновенному отеку гортани. Яд растительный, дали его с кормом. Следов наверняка нет… Зато есть я, чужая травница в деннике игреневого.

Не требуется великий ум и для того, чтобы понять: меня ловко втянули в очень крупные проблемы. Приторно–милая княжна вчера обещала вспомнить о назойливой травнице. Быстро же она исполняет свои планы!

Мысли неслись галопом, не мешая рукам привычно искать нужные средства в неразлучном коробе. Рановато меня позвали, еще можно спасти коня. Полчаса спустя он лежал на боку, взмыленный и жалко дрожащий, а я довольно сидела рядом, склонившись к морде. И гордилась собой. Уже понятно наверняка: к вечеру игреневый забудет о хвори. Скоро встанет на ноги, его надо будет вываживать. Где, кстати, этот трусливый конюх? Наверное, вот он, – решила я, расслышав шаги в коридоре.

Свет померк, заслоненный крупным силуэтом. Обернувшись, я без труда узнала князя. И похолодела от предчувствия еще большей, чем казалось сперва, беды. Взгляд Риннарха был едва ли не более безумен, чем у его несчастного коня. Чутье шепнуло: дело плохо. Опоили темным ядом, мутящим сознание, он теперь за себя не вполне отвечает, кипит злобой. Ох, как бы ему поскорее и попроще объяснить, что я не в чем не виновата, и что меня надо хотя бы судить?

Тарпен шагнул навстречу мне, поднимающейся с колен, протянул руку, вроде бы желая помочь. Я засуетилась, как–то очень некстати забыла, что сама же исказила его память, что меня он не может узнать. Доверчиво дернулась навстречу. А благородный наш повелитель коротко направил раскрытой ладонью подбородок вверх и вбок…

Смерть удивленно хмыкнула, наблюдая, как опыт Риана опять уводит меня от встречи с ней. Позвонки хрустнули, но устояли, рывок прошел по касательной, все же выбросив сознание далеко, на знакомые полированные ступени, ведущие вниз, в невозвратность. Туда бы мне и топать, не будь я снавью. А так – посижу, отдышусь и вернусь. Если будет, куда, едва ли он остановится на достигнутом. Но даже при сумасшедшем везении – ох и больно будет дышать…

Я села на холодный камень.

Рядом проходит грань, из–за которой нет обратного пути. Я рассуждала громко и внятно: тут подслушать некому, да и звук голоса хоть немного подбадривает. Место уж больно жуткое, последнее.

Здесь стояла Сиртэ и звала старшего княжича, а рядом был младший, – рассказывала я самой себе, уверенно тыча пальцем в две ступень чуть ниже. Потом Сиртэ пошла дальше, а жемчуг, как я полагаю, оказался у Атираса–жи. Тогда еще не черный, самый обыкновенный…

В глубине коридора шевельнулась призрачная тень, переливчатый контур на более темном фоне. Сперва я решила – почудилось. Но тень подплыла ближе, и я различила её черты. Маленькая босая илла в застиранном поношенном платьишке с вышитым узором своего рода стояла двумя ступенями ниже. Её лицо было на одном уровне с моим. Усталая, понурая, с запавшими сухими глазами.

– Ты меня позвала, – тихо шепнула она, благодарно кланяясь. И пояснила, хотя в этом уже не было необходимости, – Я та, имя которой проклято в мире живых. Все, кого я любила и знала, прошли мимо, по этим ступеням, и даже не обернулись глянуть в мою сторону. Мой род погиб. Друзья проиграли сражение, которое не случилось бы, будь я осторожнее и осмотрительнее. Я не надеюсь на прощение, но быть отвергнутой очень тяжело. Первый раз кто–то проявляет милосердие и зовет Сиртэ, чтобы почтить разговором.

– Они не знали, что ты осталась здесь, – покачала я головой. – Риан считает, что ты погибла. Он никогда не проклинал тебя, все, что произошло, это несчастный случай.

– Но он не сказал тебе правды, ведь так? – покачала головой прозрачная илла. – Я нарушила правила, а платить пришлось другим. Кровью, жизнью, свободой, честью, надеждами. И до сих пор возмещение недостаточно, и по–прежнему остается так страшно много открытых счетов! А мне приходится смотреть, и нет им конца, идущим вниз. И сил смотреть уже не осталось. Но права уйти тоже нет.

– Расскажи, – жадно потребовала я. – Может, мы с тобой вдвоем и разберемся, и оплатим старые счета.

– Вместе? – неуверенно переспросила она. Виновато вздохнула: – Велика ли от меня теперь польза? Только и могу, что выговориться. Если это важно – слушай. Еще в степи я безмерно устала, истратила дар до последней капельки и решилась обратиться за помощью к Великому, чтобы спасти княжича. Как любая из нас может делиться силой с близкими, так и он отдает свои тем Говорящим, кому отпущено более других. Ясным, получившим дар дракона.

– Жемчуг?

– Он мог так выглядеть, – кивнула Сиртэ. – Малая искра света души Великого, песчинка из мира моих снов. Я ушла вниз, искать княжича, оставив дар в руках младшего брата, и я в тот момент брала силу дракона. Я знала старшего Атираса и верила ему, но не была достаточно внимательна к Жи, обманулась их внешним сходством. Он использовал полученную возможность. Мы с Го уже почти вернулись, но младший не принял такого исхода. Он ощутил полноту силы, оказавшуюся в его ладони, позарился на власть. Атирас–жи погубил и меня, и своего брата. С тех пор Адепты пьют из источника дракона, а Великий не может ничего изменить. Как я не в силах уйти, ведь моя душа также привязана к амулету. Вот и буду маяться за грехи, пока то, что ты зовешь жемчужиной, не вернется в Золотое море, откуда я получила дар во снах. Но это невозможно.

– Неужели дракон не способен…

– Никак, – обречено покачала головой илла. – Когда печати уничтожили реку и породили язвы рвов, Великий оказался отрезан от мира. Ты была там, на пороге, когда второй раз окунулась в Радужный. Я знаю, это мне ведомо. За порог шагнуть живому – нельзя. Поэтому Вэрри, ты зовешь его Рианом, ничего не стал тебе говорить. Просто бороться теперь бесполезно.

– Вот уж нет. Я так не считаю. Мир снова позвал снавей. Мы живем –и я, и Най, и прочие. Да и твои друзья не зря бились и гибли. Что они хотели сделать, почему так рвались в Утренний бор и почему его затопил Адепт?

– Если бы у кого–то еще обнаружился дар дракона, он мог бы выпустить Великого, заняв его место. Правда, сам бы едва ли вернулся в мир, слишком далеко идти туда, а оттуда – совсем непосильно для человека, – виновато вздохнула она. – Вход именно у Радужного. Только дара больше никто не получил.

Ветерок колыхнулся, словно далеко вверху приоткрыли дверь. В общем–то так и есть, мое сознание пытается вернуться в мир живых. Приятно. Как эта девочка тут существует – в бессолнечной серой неопределенности? Что бы она не натворила, нельзя так долго и страшно платить за это.

– Тебе пора, спасибо, что выслушала, – торопливо шепнула Сиртэ. И добавила, кланяясь: – И что не проклинаешь, вдвойне благодарю.

Она отвернулась и удалилась, становясь все прозрачнее. Я так и не успела сказать, что еще одна жемчужина – мой драконий дар – в мире живых уже появился.

Лестница с хрустом рассыпалась, неведомая сила выкрутила шею в невозможное и мучительно–болезненное положение, ставя позвонки на место. Вновь осознанный мир яви вернулся болью, тошнотой и шумом в ушах. Перед глазами плыли багровые пятна.

Мой затылок нещадно сжимали стальные пальцы. «Эрх, – шепнуло чутье ехидно, нехотя прячась поглубже, как и следует, – лечит он не хуже тебя, и так же тягостно.» Мстительный, зараза. Спасибо ему.

Грод ловко подгреб солому, подпихнул мне под спину попону, соорудил из плаща подушку и валик под шею. Зрение начинало проясняться. Игреневый стоял нетвердо, пьяно тряс головой, недоуменно фыркая и всхрапывая. Осматривался, недовольноый присутствием чужих и поведением знакомых. Но пока счел людские дела маловажными и шагнул к поилке, с интересом кося глазом на ячмень в яслях.

В дальнем углу стойла молча возился на опилках князь, над ним сгорбился Ларх Крёйн. Сперва я решила, что Рысь лишь бережно приобнял помятого господина, но затем поняла – удерживает в болевом захвате. Второй капитан тяжело напрягался, усмиряя мощного и буйного повелителя и притом стараясь не причинить ему серьезного вреда.

– Что за дрянь он выпил, говоришь? – хрипло уточнил Ларх, обращаясь явно к Гроду.

– Рецептом интересуешься? Адепта придумка, её и спроси. Мне пойло не раз давали. Черная злоба так и душит, но я был уверен, что он справится, я ведь пересиливал это, – сообщил Эрх и усмехнулся, холодно бросив уже самому князю, четко выговаривая слова: – Я был лучшего мнения о старшем сыне рода Карн. Непростительная слабость духа.

Потом Грод отвернулся от разом замершего в углу Риннарха и снова занялся мной. Убедился, что дышу и смотрю осознанно, ловко подхватил на руки, и, продолжая поддерживать голову, понес прочь. На галерее мое полудохлое чутье отследило одного из Теней княжны, метнувшегося в темный провал дальней арки. Жизнь во дворце быстро воспитывает. Следующий раз, случись кому–то позвать и сообщить о беде – уже разберусь, врет сознательно, за деньги или честно паникует… А пока спасибо Эрху, как он успел? Добил бы меня добрый князь, ведь точно!

Грод свернул к лестнице и чуть дрогнул уголками губ – тоже заметил Тень. Не удивился и не ускорил шага. Направился в свою убогую комнатку, не пытаясь скрываться. Он сегодня мой раб и делает свое дело, спасая госпожу, так что нет причин для доноса. А были бы – я бы за жизнь соглядатая самой мелкой медной монетки не дала… Нет, вы как хотите, а на мой взгляд дворец – не место для одаренных! Как тут станет жить Силье? Я вспомнила капитаншу – и усмехнулась. Эта – выживет.

Эрх добрался до своей каморки и попытался уложить больную отдыхать, но я запротестовала, отбилась и села к столу, тяжело навалившись локтями на доски.

– Спасибо, уже лучше. Правда.

– Живучие вы, травницы, – спокойно кивнул он. – Нравится развлекаться во дворце, или уже хватит впечатлений?

– На сегодня точно хватит. Водички холодной дай, и пойдем к лекарю. Потому что ночевать я собираюсь в городе, а денег на комнату нет.

Он молча бросил на стол передо мной тяжелый кошель и удалился, подхватив пустой кувшин с полки. Я усмехнулась: странный денёк. Довелось–таки получить за лечение с нашей чернейшей, как зовет её Лемар. Зато от его светлости я дождалась иной платы.

От резкого движения нещадно ноющие при каждом вздохе помятые ребра буквально раскалились болью. Сапогом добавил, не иначе. Челюсть наливалась отменным многоцветным синяком. Хорошенькая получилась встреча с добрым князем! Самое странное сейчас пожалуй то, что я не виню своего обидчика. Мне плохо, горько и мерзко, но настоящей ответной злости нет. Зря его Грод отчитал так презрительно: наверняка в полумраке стойла Риннарх принял меня за отравительницу, нагнувшуюся, чтобы добить коня. Вернее, уже разгибающуюся над мертвым игреневым, оттого и не заслуживающую ни допроса, ни пощады.

Эрх прожил во дворце так долго, что уже ни на миг не верит в хорошее. Разучился. Точнее – отучили… И оттого он судит людей слишком резко и строго. Наверное, слабость этот северянин считает едва ли не самым тяжелым грехом, особенно для свободного и волевого человека. Потому что однажды Милада замешкалась, своим молчанием без боя отдавая его на поругание. Может быть, ждала слов Риннарха, он ведь обязан был сам указать и Катан–жи, и гостям, кто в Карне хозяин. А возможно, ей действительно стало страшно до онемения. В шестнадцать лет, лицам к лицу с Адептом, да еще имея за плечами умирающую от голода страну… Трудно ей пришлось. И выбор невозможный, и условия – страшные. А этот железный человек меряет по себе и никак не решится простить. Может, не чужая она ему, раз так больно?

Кувшин стукнул донышком о столешницу, я вздрогнула, резко вырванная из своей задумчивости. Жадно выпила полную кружку.

– Спасибо.

– Рабов не благодарят, им приказывают, – сухо отметил Эрх и продолжил с почти неуловимо насмешливым почтением. – Какой постоялый двор желает осчастливить своим визитом достойная госпожа? Южная кухня, рыбное меню, традиционные осенние пироги?

– Вина Тэлия, белые, – включилась я в игру.

– Тихий пригород, бои рабов, лучшие мальчики для услуг? – перечислил он без выражения.

– Пригород, и подальше.

– Прислуга из танцовщиц илла или поющие…

– Слушай, мы тут до ночи будем мои вкусы уточнять или уже пойдем?

Он кивнул и распахнул дверь, чуть картинно кланяясь. Я прошла в коридор, довольно отмечая, что двигается Эрх гораздо увереннее, чем с утра. Быстро действует сребролист, удивительно быстро. Особенно при малой добавке моей силы. На пользу ему пошли бараньи ребрышки, и особенно – гарнир, я постаралась. Все же трактир – уже не дворец.

Образцовый раб шел рядом, чуть придерживая меня за плечо. Шикарное зрелище – битый битую ведет…

Мы быстро покинули дворец и зашагали по мостовой, удаляясь от центра. Тень мелькал поодаль, аккуратно отслеживая наш путь. Я неожиданно развеселилась. Погода отличная, город светел и опрятен, от одного вида моего провожатого улица пустеет во всю ширину.

– Эрх, у меня как–то уже был опыт общения с похожим на тебя во многих отношениях человеком. Тоже очень упрямым и таким железным, знаешь ли.

– Рабом, – уточнил он, говоря также тихо, как и я, чтобы Тень не разобрал.

– Я купила его в Дарсе, – кивнула я. – Очень послушный, исполнительный, предупредительный. Говорил односложно – да или нет. За талию держал. Отменно торговался по поводу сандалий. Клялся в верности до самой смерти… А потом чуть не зарезал. Ты тоже планируешь?

– Больно надо! – пожал он плечами, слегка заинтересованный. – Три дня перетерплю и вернусь на основную каторгу.

– Зарезать он меня хотел, потому что хозяева не могут быть хорошими людьми. Если они ловко притворяются, то вдвойне заслуживают наказания.

– Правильно, – кивнул он. Помолчал, но потом все же не удержался от вопроса, – Почему не зарезал?

– Не успел, – вздохнула я с сожалением, вспоминая глаза Наири, отводящего прядь волос с моего лица там, во сне. – До сих пор мучаюсь, зря отпустила этого белоглазого демона. С ним было так спокойно!

– Как сейчас? – уточнил он без выражения.

– Не–ет, – обиженно покачала я головой. – Тебя я уважаю, а Наири…

– Он араг?

– Да.

– Одиннадцать лет назад я встречал одного светлоглазого арага с таким именем, – нехотя буркнул Эрх, – Его собирались купить храмовникам для тренировок. Я отсоветовал, сказал, что порченный материал. И почти не лгал. Никак не думал, что столь упрямый раб проживет долго. У него была возможность умереть, в отличие от меня.

– Тебя цепко держит клятва, – кивнула я. – И от побега, и от смерти, и от убийства хозяйки, все продумано. Сам нужные слова произнес. Думал, переупрямишь… Погорячился, не ожидал таких сокрушительных последствий.

– Не ожидал, – на сей раз его голос дрогнул.

– Травница тебя от клятвы не избавит, – виновато заметила я. – Но если помнишь слова, можно поискать в клятве лазейку.

– Нет её, – резко бросил он. – Пока дышу, пока бьется сердце, я раб. А потом – еще годные дрова для огня Адепта.

– Есть травы, ядовитые или очень неприятные для окаянных. Примешь – и не выпьет она тебя до донышка, побрезгует. А сборы такие простые, даже подозрения не вызывают. И трупом тебя часов на шесть сделать не трудно, ни дыхания, ни пульса.

– Это предложение? – чуть напрягся он. – Что взамен?

– Скорее шанс. И – я подумаю.

– Мы прибыли, госпожа, – куда громче, явно для нашего сопровождающего, произнес Эрх, делая широкий жест в сторону уютного садика по правую руку. – Хозяева сдают особняк. Тихо, уединенно, спокойно. Погреб полон южными винами, ужин могут подать в покои.

– А не слишком? – я замерла и изумленно осмотрелась. Действительно особняк. Парк, клумбы, ажурная решетка отменно высокой изгороди.

– Это место для развлечений знати, – пояснил он. – Я полагал, вы желаете уединения. Даже Тени не пересекут границ, все очень надежно.

Он был по–своему прав. По крайней мере, я так и не нашла подходящих возражений. Мы миновали приветливо приоткрытую калитку, и рослый угрюмый раб, возникший буквально из воздуха, сомкнул створки за спиной. Занятно: раб, вооруженный отменным мечом. И, судя по движениям и сложению, способный им отменно пользоваться. Он же принял у Эрха сыто звякнувший мешочек монет и с поклоном провел по дорожке к дому. Предупредительно распахнул массивную входную дверь. Я обернулась у входа и заметила еще двух таких же неприятных типов, выводящих из пристройки по тройке крупных поджарых псов в строгих ошейниках. Милый домик! Ага, для тех, кто заплатил за съем особняка… Но никак не для случайных гостей.

За дверью начинался светлый коридор – галерея, две ступени вверх, ковры, широкие вазы со свежими цветами. Дальше – внутренний зал, отделенный от «прихожей» сплошными стеклами мрайсской работы в тяжелых медных рамах. Основное стекло прозрачное, полированное, а в переплете цветные вставки, мозаика. Силье мне говорила что–то умное о цене на стекла… Точно не помню, но усвоила главное: к таким огромным, похожим на витрину, лучше близко не подходить, за всю жизнь не расплатишься!

В дальних прозрачных дверях, мягко открытых парой богато и опрятно одетых рабов, нас уже встречала услужливая пожилая дама, очень приветливая и домашняя. Радовалась она так искренне, что даже я поверила. И чутье согласилось. С одной поправкой – не гостям она радуется, а деньгам в мешочке, переданном при входе Эрхом.

Мы вошли в особняк. Грод неспешно обсудил с хозяйкой ужин, пока я бессовестно глазела на роскошный зал с камином, на картины, зеркала, удивительные ковры.

Потом нас проводили в «покои», занимавшие всю центральную часть дома. Показали мне ряд комнат – гостиная, еще более умопомрачительная зала с камином и необъятным ложем, столовая, бассейн. Наконец осмотр был завершен, и дама удалилась, пообещав к закату подать ужин в столовую.

Я рухнула на диван, прикрыла веки и осторожно распустила сеть наблюдения, самую тоненькую из возможных. Все же мы порядочно удалились от центральной площади, стена города рядом, а дворец – неблизко. Окаянных непосредственно возле дома не было, Тени засели близ трех выходов из особняка. Слуги суетились в пристройках, готовя ужин, никто не подслушивал и не подсматривал. Довольная полученными сведениями, я более уверенно осмотрелась, оценивая безупречно элегантную и стильную роскошь интерьера и декора. И отметила: Грод все еще стоял там, где я запомнила его, войдя в комнату.

– Ты бывал здесь?

– Не раз. Хозяйка иногда пользуется особняком для развлечений, все иногда нуждаются в надежном месте без лишних ушей. Полагаю, тут с достойной госпожой ничего не случится. Если я не нужен до заката, хочу просить разрешения на время отлучиться.

– Там Тени у всех трех выходов, – ляпнула я, не подумав.

– Поразительная наблюдательность, – удивленно кивнул он. – Так всегда, знаю. Пусть караулят, это их работа, обеспечивать надежные сведения о нашем месте пребывания. Так я пошел?

Рассеянно кивнув, я подтянула к себе несколько подушек. Пусть идет, мне как раз есть о чем подумать. И лучше – наедине с собой. Чутье проследило Грода, покинувшего дом, до пересечения улиц. Собаки не облаяли его, Тени не заметили. Удивительно неприметным умеет становиться рослый, массивный и отлично знакомый всему городу Эрх, когда считает необходимым.

Вот я и осталась совсем одна.

Нельзя посоветоваться с Рианом, нельзя поговорить с Наири. То, что нашептал призрак Сиртэ, останется между нами. Потому что принимать решение только мне. Я просила о друзьях, о любви и солнце над головой, прежде, чем войти в этот удивительный мир, – и получила запрошенное сполна. Могу сохранить все перечисленное. Частью забрав с собой, частью смотав в клубочек памяти – и жить долго и довольно счастливо, забравшись подальше от Карна, хоть на заокраинный хребет Ака, куда до сих пор мечтают вернуться солнечные птицы. Там, на другом берегу океана, я окажусь недосягаемо далеко для Адепта. Проведу в сон новых снавей и переложу на их плечи бремя ответственности за мир. Сколько можно спасать его в одиночку? Ведь и просто пожить в нем – хочется, и еще как…

Таковы были глупые мысли, которых я стыдилась, но они, увы, нахально бродили в сознании. Очень больно отказываться от настоящего счастья, ведь я всей душой хотела встретить снова Риана, отчаянную Силье, самого лукавого из всех старост мира – Римаха. А более остальных – Наири, но об этом лучше стараться не думать.

Увы, получается иначе. Волна изменений уже катится, её не скрыть и не успокоить. Скоро Адепт будет знать о снавях, пришедших в мир с полноценным взрослым даром, – посвященных. Счет пошел на недели, если не на дни. Я потерла ноющую шею и тронула синяк на скуле. Мне ли не знать: Катан отреагирует быстро и очень решительно. Нас будут выслеживать и уничтожать. И не только нас. Погибнет Агрис, под угрозой окажется гвардия князя, а мой араг ничего не сможет противопоставить мощи Адепта, хоть и будет бороться до последнего.

И никто из них не подумает про хребет Ака – для себя.

Вот и получается, что выбора нет и совет мне не нужен. Ни одним из них я не могу пожертвовать. Значит, пришло время платить за обретенное. Кроме меня ни у кого нет дара дракона, и некому больше вернуть Великого в мир.

Когда я снова приду к подножью Радужного, круг замкнется. Правда, всегда остается надежда, что это не круг, а спираль, и у неё есть новый виток. Какой? Не знаю. Но верить в лучшее – надо. Этот мир до сих пор меня ни разу не обманывал в ожиданиях.

Вздохнув, я принялась писать глупые короткие записки для своих друзей. Хоть на это есть и время, и право. Эрх передаст. Почему–то я была совершенно убеждена, что он выживет.

Хуже всего выходило с парой строк для Наири, я извела всю безумно дорогую бумагу с золотым обрезом и вензелями, сложенную стопкой на маленьком столике, и не смогла выбрать и пары правильных слов.

В соседней комнате звенели посудой, закат мягко плавился, переливаясь в хрустале и цветном стекле барной стойки. Я зло раздергивала очередное ни в чем не повинное перо, казня его за бессилие написать нужные слова. Только кляксы и годно ставить! Ну почему здесь еще не изобрели шариковую ручку? И как эти чернила сушить? Вроде я смутно слышала, что их чем–то присыпают. Чем? Не знаю. Я попробовала дуть на исписанные листки – поочередно. Такую занятную картину и застал Эрх, мягко возникший в дверях. Понаблюдал, подошел, собрал разбросанную мятую бумагу и растопил ею дрова в камине.

– Стол накрыт.

Мы ели молча. Вернее, он ел, а я щипала зелень и запивала её великолепным, судя по бутылке – старинным и коллекционным – вином, совершенно не чувствуя вкуса. Постепенно количество выпитого перешло в качество, и меня чуть отпустило. Приглядевшись к своему спутнику, я заметила, что день оказался тяжелым и для него. Грод выглядел бледным и нездоровым, нервно вздрагивал временами и прислушивался к несуществующим в яви шумам.

Пришлось вновь смотреть на мир вторым зрением. Странная нарисовалась картина и очень грустная. Между князем и Силье тянулись незримые нити, соединяющие души, как и между Янизой и Лемаром. Да и я так легко и бесцеремонно бродила по снам арага неспроста. А вот соединяющие Эрха с севером привязанности и даже воспоминания были безжалостно и многократно оборваны с его стороны, что делало общение почти невозможным. Грод тянулся к далекой и очень родной Миладе, и сам себе запрещал слышать и чувствовать. Снова искал её жадно и любопытно, и снова резал нити, как вены. И губил, обескровливал себя и её, одаренную и вдвойне чуткую к его боли, мукам и презрению. Сейчас его Миладе было невозможно плохо и он это осознавал, хоть и не признавался даже себе самому.

– Что случилось? – я попробовала начать издали.

– Многое, – тяжело кивнул он, глянул искоса, насторожено. – Моя хозяйка ищет женщину с каштановыми или рыжими волосами, которой подарен рыжий гриддский конь по кличке Борз. Этот скакун из конюшен Риннарха. Тебе она устроила проверку с князем, поскольку заподозрила сходство. Девица тоже травница, судя по собранным сведениям. И знает старшего Карна, как и он её.

– Пусть ищет.

– Та травница покупала раба в Дарсе. Арага, приметно светлоглазого. Но она сейчас, по всем раскладам Теней, далеко на юге или на Архипелаге. Впрочем, они умеют искать и всего дознаются, раньше или позже. Вопрос недели–двух. А пока княжна уезжает на восток, завтра. Считает, что в лесу, во время охоты, нашего Карна спасли люди из селения по ту сторону реки, где лежат владения рода Агрэйн. Их сожгут дотла, будут пытать. В её отсутствие через день в столице соберутся не менее пяти десятков окаянных, – все, кого успели вызвать. Они выжгут гвардию: месть за близнеца и укорот князю.

– Зачем говоришь мне?

– Потому что договор о моем рабском подчинении тебе на три дня больше не действует. Я еду с ней, это станет известно рано утром. И я хочу получить твой яд. Назови плату.

– Эрх, ты её не убьешь, но важнее другое. Убивать совершенно бесполезно. Любой, получивший наследство Адепта, станет таким же, и все продолжится, только будет еще труднее. Ты должен жить, ты же им нужен.

– Кому? – усмехнулся он.

– Амиту, Миладе, своей семье.

– Это давно закрытая тема.

– Для таких, как твоя княгиня, жертвовать собой легче, чем другими. Тем более – самым дорогим и родным человеком. Я знаю вашу историю: да, мы виделись прежде с Риннархом, он и рассказал. Милада тогда молчала, давая шанс князю спасти вас обоих, а вот Карн некстати задумался и промешкал. Нельзя всю жизнь винить человека за одно мгновение промедления, к тому же неправильно понятое. Я ведь вижу, ты был ей не телохранителем. Труднее всего простить самых близких, но ей и без твоего презрения очень плохо.

– Я только Грод.

– А я всего лишь снавь. Мне лгать еще бесполезнее, чем твоей хозяйке.

– Вот как! – Он сразу поверил и несколько минут молчал, усваивая информацию. – Хорошо, откроем старую тему. До сих пор именно я кормлю и лечу одаренных во дворце, княжна о них не заботится. Использует по мере надобности, а затем пополняет клетки. Они гниют заживо, такого врагу не пожелаешь. Милада мне жена, хоть этот брак и не был гласно объявлен в Амите. Мы не хотели сообщать до поездки в Карн, нельзя было позволять Адепту знать слишком много… так казалось. Я бы дал любую клятву, чтобы избавить жену от кошмара клетки. К тому же я по глупости считал, что найду способ свернуть шею этой гадюке Катан. Но было бы куда легче жить, не промолчи моя княгиня. Пусть даже это лишь минута слабости, но она закрыла мне дорогу домой. Совсем.

– Дай руку, – я аккуратно прощупала нити, утверждаясь в своем подозрении. – Не понимаю. Ты считаешь, она должна была мгновенно и без колебания согласиться на клетку. То есть просто и не выбирая между тобой и детьми…

– Что?

– Я отчетливо чую двоих, близнецы, мальчик и девочка. Ты не знал? Да в таком положении ей ничего не оставалось, как молча ждать помощи от Карна! – Я перехватила его дрогнувшую руку поудобнее. Собралась с мыслями, потянулась чутьем вдоль неуверенно сплетающихся нитей и продолжила. – Сейчас они едут в Крепь, твои дети, движутся быстро. Очень нервничают. А Миладу пытками вынуждают к чему–то. Возле княгини трое окаянных, их вижу ясно. То ли это важно, то ли день такой… совершенно отчетливо читаю.

Я примолкла, закрыв глаза и ловя ощущения. Нехорошо врать. Отлично я знаю, отчего вижу так хорошо. Ладно, не знаю – догадываюсь. Этот упрямец, столь похожий на арага, всегда слышал и сам себе затыкал уши. А его одаренная жена – всегда звала. Вот и получается крепкая, как канат, связь. Сколько её не рви, тянется и болит. И чем сильнее режут, тем больше боль – и живее жажда снова встретиться. Ага, он бы её не простил! Пусть кому–нибудь другому расскажет. Он бы сам у неё просил прощения через пару минут разговора… Надеюсь, еще попросит.

Позже. А пока мое дело бессовестно подглядывать, пользуясь родством чужих душ. Она очень ждет помощи – особенно теперь. Пусть хоть посочувствует.

– Мужчина из племени арагов и две молоденькие карнские девицы, – описала я жрецов.

– Знаю, второй Теневой служитель. Он уехал на север в первый день осени. Вроде с посольством, – тяжело выдохнул Эрх и почти жалобно добавил: – Разве возможно пытать княгиню в её землях? У Амита мир с Карном.

– Но не с Адептом. Твоя Милада держится молодцом и все будет хорошо, к полудню доберутся до Крепи и дети, и их провожатые. Найдется на окаянных управа, а княгине лекарь. Не одна же я на свете снавь. Там целая группа очень решительных людей. Я их не знаю, кроме одного, Наири. Зато в нем уверена полностью, его и ощущаю. В Амите завтра окаянных не останется, это я обещаю.

– Точно? – усомнился он.

– Еще как. Давай лучше разберемся с платой за яд.

– Давай, – удивленно кивнул Эрх.

– Ты больше никогда не позволишь себе хоть одну гадкую мысль о жене. Если я права, завтра её проведут через посвящение, и тогда Милада сможет услышать твои извинения, – он охотно кивнул, я продолжила. – Там на столе несколько записок, их надо по возможности передать. Не теперь, потом, когда все кончится. Одну я не написала, для арага. Если придется письма отдавать, скажи, что я старалась, но такое не пишут, а говорят при встрече, и потом – он и без писем все знает. Что пока не знает, пусть спросит у Риана.

– А сама?

– Я же на всякий случай, – виновато соврала я. – До Дарса вам день хорошей скачки, со сменой коней. Еще полдня до реки, даже меньше. Из Агриса уйдут, я предупрежу, но времени мало, и благородный староста вполне способен выйти и принять на себя проблемы, чтобы выиграть хоть полдня. Если что, займись сам допросом упрямца. Он не дурак, подыграет. Яд я дам на двоих, уже приготовила. Продолжительность «смерти» – примерно шесть часов.

– Нет, – он тяжело покачал головой. – Я не буду пытать человека даже ради спасения. И потому, что это мерзко, и потому, что она не поверит. Разыграть перед ней такое невозможно. Распознает.

– Что тогда?

– То, чего я не могу сделать все эти годы, – усмехнулся он. – Пробовал, и не раз, да клятва не пускала. Её надо убрать. Ничто другое не даст времени людям Агрэйна. Я все обдумал. Там переправа. Он должен выйти и поклониться жрецам, признать власть и просить о милости. Пригласить в село. Она поверит, ей очень нравится видеть сильных людей сломленными, на коленях. Велик ли плот у переправы?

– Их два. Малый под одну телегу с впряженным конем.

– Вот такой? – он деловито разметил в нашей огромной столовой «плот», обозначив расстояние от стены парой стульев. Поправил их, уточняя геометрию по моим указаниям, дождался кивка – теперь верно. Встал в середине, принялся расставлять незримые фигуры. – Понятно. Места мало, коней Катан не возьмет. Хорошо бы на том берегу имелся на видном месте мальчишка с парой оседланных лошадок, кони на плоту мне помешают. Значит, она, я, двое одаренных тут, возле её ног. Здесь, по бортам, храмовники. Возможно, один из доверенных Теней или двое, тут и там… для страховки учтем третьего здесь. Делать все надо, когда плот уйдет на глубину, и его понесет. На руле будет Агрейн.

– Ты так уверен!

– У меня было время её изучить. Она любит подчинение, а сопротивление Адепту невозможно. Поставит пленника за спиной, чтоб меня нервировать. Попробуй он хоть тронуть Катан, я же его и убью, клятва заставит, – усмехнулся невесело, огляделся. – Обычно я теряю сознание, едва поднимаю на неё меч. Считая от начала движения мне потребуется три удара сердца, чтобы все сделать наверняка. И этого храмовника, правого сзади, должен сразу забрать Агрейн. Ты способна дать мне нужное время? И не спорь, это лучшее, что можно сделать для моей семьи.

– Давай посмотрим. Ошейник снимается без сюрпризов?

Он кивнул, подошел и сел на ковер рядом с моим креслом. Под кожаным ремнем по шее вилась сложная татуировка, выглядящая как свежий ожог. Не сомневаюсь: она и болит так же. Чтобы помнил всегда, чей он. Я осторожно провела пальцами над узором, отдернула руку.

– Нет. Здесь не могу. Она заметит, слишком близко. Если выбраться из города и отъехать верст на десять хотя бы – можно попробовать. Но лучше иметь двадцать верст чистого поля от стен и Хармов.

– Ты не выйдешь из дома незамеченной, – разочарованно вздохнул очередной заговорщик.

– Выйду, рядом нет окаянных, а прочие не в счет, я ведь снавь.

– Отменно. Здесь стена города рядом, а за ней весьма кстати располагаются конюшни резерва гвардии. Раз дар позволяет выйти, украдем пару лошадок у Карна, – предложил он. – Тогда, возможно, обернемся и до полуночи, его кони хороши.

Второй раз меня подбивают воровать у князя. Уздечку Годэя я пристроила по–своему, но теперь решила последовать его совету и согласилась на план Эрха. А нечего было пинать ногами, не разобравшись!

Грод развлекся от души. Меня он буквально перенес через городскую стену, беззвучно посмеиваясь над нашептанным в ухо рассказом о прошлой ночи, когда я зависла на середине подъема. Мне показалось, что стена тут раза в три ниже. Вроде и не карабкались, и не сползали… Вот у кого все в порядке и с опытом, и с силой. Эрх открыл двери конюшни и упаковал охрану в пару минут: тихо, аккуратно, безболезненно. Мы выбрали от полной наглости четырех лучших коней. То есть пару – запас, чтобы возвращаться на свежих.

Чуть более получаса скачки, – и Грод показал мне отменно уединенный холм близ реки. Хорошее место, завтра вернусь и поговорю с птицами. Ночью они слушают не так внимательно, да и силы еще копить и копить. С татуировкой власти Адепта я вымоталась до окончательного опустошения. Клятва была так основательно впечатана в душу Грода, что почти не поддавалась изменению. Тем более такому, которое не будет заметно хозяйке, склонной внимательно приглядывать за строптивым рабом.

Обратно Эрх буквально тащил меня на себе. Не помню ни дороги, ни конюшни, ни стены. В себя я пришла близ особняка, уютно закутанная в большой теплый плащ. Северянин терпеливо ждал, уложив на мой лоб мокрую тряпку и приготовив флягу с водой. Напилась, кое–как пробралась мимо Теней и проделала остаток пути с прежним комфортом, в плаще, на руках у Грода.

Эрх хищно улыбался, и мне было неуютно от его жутковато спокойного и сосредоточенного намерения убить ненавистную княжну. Теперь у него хватит времени. Я надеюсь, даже четыре удара. Не знаю, как он думает управиться на плоту, видела я охрану Катан, совсем не дети. Их младший Юлл учил отменно, но Гроду в таких делах, само собой, виднее. Мороз пробирал по коже еще и от того, насколько мало он хотел выжить. Ничего, это уже наша забота: любая из снавей сможет попытаться вернуть его из небытия до заката. У Наири точно получится, за других не поручусь. Впрочем, я, как уже сказано, странным образом была совершенно убеждена, что Грод выживет. А верить своим предчувствиям я привыкла, что ему и сообщила. Равнодушно кивнул.

Каждый раз наблюдая, как раб чуть ли не радуется смерти, я сжимала зубы и цепенела. Ну какая тут спокойная жизнь на далеких склонах хребта Ака? Впрочем, даже княгиня Милада имеет право на минуту слабости, а я не княгиня, мне и две – простительно. С такими мыслями я была уложена в постель и заботливо укутана. Сон пришел сразу.

Утром Эрх разбудил меня до зари. У ворот нас ждали Тени с приказом княжны. Мне безразлично бросили мешочек с золотом и до лучших времен отпустили на все четыре стороны. Гроду подвели коня. Адепт уже выезхала из дворца и ему приказала догнать её у ворот города.

Я до поворота проследила взглядом крупного мохноногого жеребца амитской породы и его массивного всадника с непривычно прямой посадкой в седле. Удивительно, как может оживить и обнадежить человека обещание отсрочки смерти длиной в три–четыре удара сердца.

Вздохнув, я пожелала ему прожить подольше и выкарабкаться, а сама зашагала к ближайшей конюшне. Говорить с солнечными птицами надо отдохнув, из спокойного места, где вблизи нет окаянных. К ночи они должны забрать Наири и его спутников, отвезти подробное письмо старосте. Да и мне потребуется резвый крылатый конь.

Спасибо Жару, он растолковал, как звать. Сам выдрал перо из крыла. Теперь я сжимала это теплое, слабо светящееся перо в ладонях – и звала, почти не тратя сил.

Покончив с переговорами, от которых слегка ныл затылок, в обед вернулась в город и удачно отловила Лемара, задумчиво и без аппетита жующего куриное крылышко в невзрачной забегаловке близ восточных ворот Тэйкарна. Первый капитан знал о срочном отъезде Адепта и очень беспокоился. В пустом зале кроме него был только верный Крёйн, зато у дверей плотно стояли гвардейцы, не пуская в помещение лишних людей.

Просто удивительно, как удобно иногда быть снавью. Наглой снавью. А чего стесняться? Все окаянные или в отъезде, или заняты. Да и трачу я на отвод глаз – тьфу, почти ничего… Воздействие столь тонкое, никто из окаянных не заметил бы и в пятидесяти шагах.

Зато я прошла незамеченной мимо десятка действительно бдительных стражей.

Тэйлан удивленно воззрился на незапланированную травницу, бесцеремонно шагающую к столу. По его лицу было ясно, что повторно менять клинок он не намерен, обедом за спасибо кормить – тоже, а других интересных идей от меня не ждет. Зато Ларх виновато засопел. Он уже готовил извинения за вчерашний поступок князя, когда мои ладони чуть коснулись рук обоих, и капитаны одновременно ощутили легкое головокружение. Пелена с памяти стекает быстро, но не мгновенно. Я успела налить себе кружку воды, когда очнулся Первый. Не зря его ценит князь!

– Тин? Неужели все еще хуже, чем я думал?

– Княжна уехала громить Агрис, она считает, что Карну выжить в Седом бору помогли именно люди Агрэйна. И в этом есть доля правды.

– Дальше.

– Завтра к вечеру в столицу войдут окаянные, у них приказ уничтожить гвардию. Как я чую, они собираются у южных и западных ворот.

– Знаю. Только что с ними делать, не знаю, – горько усмехнулся он. – Много их. Уже сейчас десятка два, да еще в городе дюжина осталась после отъезда нашей темнейшей. – Мы собрали людей, но они не по нашим зубам в таком количестве. Да еще с трех сторон – от разных ворот и из города.

– Эрх сказал, будет не менее пяти десятков. Завтра рано утром, если все пойдет нормально, прилетят птицы. Крупные. Их надо нормально принять, я советовала солнечному племени садиться в дворцовом парке. Учти, они обожают парную баранину. И будь с ними повежливее, это вполне разумные существа, а не животные.

– Зачем нам птицы? – слегка запутался Лемар. – Даже крупные и разумные?

– Они будут с всадниками. Силье им трудно найти и доставить так быстро, хотя пара птиц попробует, я очень просила. Есть еще две снави – Лиаса и Наири. Девочку берегите, она слабее по дару и не воин. Снави в подавляющем большинстве не созданы для боя, но их дар вполне способен защитить ваших людей от огня окаянных. На это можешь твердо рассчитывать. И на Наири. Он хоть и Говорящий второго посвящения, но вполне смертоносный тип. А к окаянным у арага длинный счет.

– Ты сама будешь не в городе?

– Далеко. У меня другое дело. Травы, весь короб, передай дворцовому лекарю. Боюсь, они понадобятся. И еще. Если князь посмеет обидеть Эрха – на том свете найду. Грод неприкосновенен.

– Я ему жизнью обязан, – обиженно вскинулся Лемар. – Не думай даже, он нам не враг.

– Ты не понял, – усмехнулась я. – Он, как–никак, папа наследника Амита.

Когда я вышла из корчмы, Первый капитан все еще кашлял, основательно подавившись моей последней новостью. В другой день я бы прыгала от радости на одной ножке. Два дня в городе – и знаю тайну, не достигшую слуха Лемара…

Крёйн, пряча улыбку, проводил почти незнакомую снавь до коновязи. Виновато развел руками.

– Не сердись на князя, он жутко переживает из–за своей выходки в конюшне, а когда узнает, кто ты…

– Не сержусь, это случайность, и к тому же предвиденная. И я ему отомстила, кстати. Это мы с Эрхом воровали ночью гвардейских коней из конюшни у стены города, не трать сил на разбирательство. Проследи, пусть Тарпен постарается не лезть в первые ряды, ему надо выжить любой ценой. И вам обоим тоже. Все только начинается. Работы для гвардии, даже в случае полного успеха, станет куда больше. Вот например: задумайтесь про Кумат, там очень неприятные бойцы у нашей темнейшей, не оставляйте их без присмотра.

– Учту. Удачи.

Я кивнула, махнула прощально рукой. Конь, купленный мною утром на дешевой конюшне, неспешной рысцой потащился к воротам.

Вот все и сделано. Предупредила, кого могла. Разослала птиц. Поговорила с Эрхом. Даже простила князя. На знакомом холме за городом меня будет ждать Жар. Но это – к ночи, а пока совершенно некуда спешить. Странно, правда? Времени нет, все висит на волоске – и можно трюхать расхлябанной рысью, характерной для этого дешевого сельского мерина, глазеть по сторонам, хрустеть приглянувшимся яблоком, переругиваться в шутку с бравыми княжескими гвардейцами и не бояться опоздать. Хорошо, что Борз пристроен. В Гриддэ ему будет уютно. Как и Ерохе на болоте.

За воротами тракт постепенно опустел, предвечерняя свежесть ветерка ловко отгоняла дрему, навеянную монотонным шагом саврасого. Я расседлала конька на большом поле, где паслись чьи–то нахальные козы, обглодавшие кустарник до голых корней. Хлопнула по крупу, направляя к густому клеверному пучку, и пошла дальше пешком.

Без короба было легко и непривычно. Погода расстаралась, парадно демонстрируя красу ранней золотой осени. И тепло, и ясно, и небесная бирюза такая невозможно прозрачная и звенящая, аж душа поет. Я села, послушала шелест сухих березовых листьев светлой рощицы, улыбнулась и с раздумчивым сожалением сняла гриддские сапоги, поставила для хорошего человека у дороги. Босиком привычнее.

Так замечательно иметь возможность отстраниться от каждодневной круговерти событий и замереть в покое, посмотреть на течение жизни чуть со стороны. Тем более, я не жалела ни о чем и не стремилась переделать уже совершенное. Все идет, как должно.

Не знаю, насколько я права в своих догадках, но думаю, кое в чем я близка к истине. Великий дракон и наглый молчун Риан – а как без него–то? – вытащили меня сюда не за особые качества, силу духа или талант. Просто каким–то чудом я их услышала, а они – меня.

Руны Мейджи, её отчаяние на грани смерти, моя готовность сменить обстоятельства жизни, странные возможности «кота домашнего» – все совпало и сплелось. И к делу очень подходил именно посторонний человек. Никто другой, рожденный здесь, не прошел бы столь странного, запутанного, петляющего маршрута. Наири стремился домой, в степь. Лиаса отчаялась и ждала жениха. Милада привязана к своему долгу княгини. Силье слишком любит море. Все они хотели в первую очередь изменений для своих родных земель. А я металась, слушая голос дракона и подбирая и выстраивая для него знания, обстоятельства, вроде бы случайные события, людей и не–людей. Правда, и он был со мной честен. Есть и друзья, и Риан, и, конечно, Наири. Вот только жить тут взаймы долго нельзя, нечестно это. Пора врастать в мир насовсем. А уж как и какой ценой – посмотрим. Он и сам не рад, что плата высока, они наверняка похожи с Рианом… Который молчал и скрытничал, сперва не решаясь просить постороннего человека, ничем не привязанного к миру, о неоплатной услуге, к тому же не желая предлагать мне готовое мнение о мире до того, как я обзаведусь собственными впечатлениями. Кстати – был прав, я бы не поверила.

Потом, когда я уже могла поверить, он снова молчал, надеясь хоть как–то смягчить условия или найти иной выход.

Теперь, если Великий выберется в мир, оба будут ломать голову, как меня вернуть. Пусть, я тоже очень хочу иметь небольшую надежду. Не выжить – так родиться заново именно на Релате. Хотя где я второй раз найду этого белоглазого? Вот выловил он меня раз из озера под Радужным, сам дракон не ведает как, пусть уж постарается опять. Он упрямый, уж в нем можно не сомневаться. Вряд ли меня вытащить труднее, чем обеспечить водой свой род задолго до получения возможности управлять даром. В Наири верить легче, чем в загадочного дракона.

Я улыбнулась, поднялась и пошла дальше уже напрямую, не придерживаясь дороги. Трава приятно щекотала кожу, лесистый холм приближался на глазах. Устроившись на его южном склоне, я задремала, бездумно рассматривая тонкие бегучие облака, и даже пропустила прилет Жара. Вожак деловито разбудил меня в сумерках. Я прикрепила письмо для старосты к лапе его соплеменника и проводила взглядом птицу, ушедшую на Агрис. Жар ходил рядом, глядел, хлопал крыльями, деловито свистел и клокотал вслед что–то боевое.

Он был собран и очень серьезен.

Прежние друзья не взяли солнечных птиц, собираясь в последний поход. Они необдуманно предпочли четвероногих глупых коней. В этом Жар видел их главную и роковую ошибку. Теперь все получится, верил он. Я тоже верила, наши сознания слишком тесно сплелись и это было сейчас очень кстати. Мои глупые сомнения и самокопания никому не помогут, а Жар спасал от них лучше любых психотропных препаратов покинутого и полузабытого мира.

Даже странно подумать, что пару месяцев назад я жила там, в совершенно иной реальности!

Я недавно навещала во сне Мейджу, кстати. Она вполне счастлива, встретила замечательного человека и забыла думать о своем опасном женихе из этого мира. Занимается дизайном интерьеров, весьма успешно. Без ума от японских садов. Дружит с моим братом и выполняет все прочие условия, даже довольно нелепые. Вообще, оказалась куда лучше, чем я подумала при первой встрече. Может, просто каждая из нас теперь на своем месте?

Я погладила шелковый пух Жара и забралась в «седло», уже привычно разгребая удивительные переливчатые перья. Могучий солнечный вожак взмыл над холмом и устремился на восток, разом отрезав меня от минувшего дня. Впереди открывалась ночь, тихая, звездная, холодная. И надвигались быстро растущие силуэты знакомых вершин Драконьего кряжа. Мы шли над рекой, повторяя её изгибы. Потом над болотом. Три дня утомительного движения по чавкающей грязи спрессовались в тройку часов неспешного полета.

Внизу явственно для чутья зашевелился Черный мор. Пусть его, сегодня это не опасно. Алтарь мелькнул светлым пятном под саженной толщей воды. Найти будет не сложно. Жар зашел на второй круг, запоминая место, и затем резко свернул к скалам. Ночевать мы остались на том самом уступе, с которого так сосредоточенно прыгал в водопад Наири. Совсем недавно, хотя кажется, с тех пор прошли годы.

Вообще–то можно было попробовать дождаться его в Тэйкарне, я прикидывала по времени: сложно, рискованно, едва ли оправданно, но допустимо. Вот только что я должна сказать ему сейчас, когда впереди так загадочно–пусто? Сиртэ не обещала мне обратного билета из–за второго порога, а врать Наю я не смогу. Он бы меня не захотел отпустить. Да и уходить было бы сложнее и больнее.

Когда до рассвета осталось совсем немного времени, и смертоносный туман уполз в свое логово, Жар спустил меня к алтарю. Я спрыгнула, точно угодив на самую середину. Брызги еще не опали, когда крылатый старейшина резко ушел в сторону, и я подняла вихрь, создавая воронку с собою в центре. Удерживать её без особого напряжения я смогу пару часов, а то и дольше. Стены несущейся мутными спиралями воды стояли вокруг алтаря, оставляя камень почти сухим. На дне этого полупрозрачного колодца было на редкость неуютно. Для страховки я положила рядом пару заранее приготовленных и прямо на месте наполненных воздухом мехов, привязанных под руки. Не то чтобы я надеялась вернуться, скорее боялась не найти дракона с первой попытки.

Холодный камень отчетливо пах гниловатой тиной, был скользким и неприятным. Ничего, если все получится, высохнет. «Когда получится,» – строго поправилась я. В светлеющем небе бледнели звезды, над колодцем их осталось всего две, обе невнятно мерцали, как лампады, в которых масло на исходе.

Можно начинать.

Я вздохнула и припомнила, как ныряла в озеро под водопадом. Закрыла глаза, вызывая то ощущение пути к корням мира и осторожно шагнула в расплывчатое воспоминание, послушно обретающее все более реальные черты. Из невнятной мутной зыби проступили силуэты окружающего – мрачная полузатопленная дорога, тяжелые черные скалы, угрюмо нависающие над головой и заставляющие невольно вжимать её в плечи, ожидая камнепада. Заросшие травой и кустарником, с трудом различимые плиты лежали неровно, тут и там поднятые узловатыми древесными корнями. Здесь давно никто не занимался наведением порядка. Узкая тропка вела к темной пещере. Конечно все не так, но мой разум человека слаб, и сознанию проще цепляться за привычное. Вот и дает о себе знать очередной стереотип – драконы живут в пещерах. Риан, слава всем местным Богам, не слышит. Обиделся бы.

За низким сводом входа начинался лабиринт, в котором сознание бессильно путалось. Слишком все чужое, слишком незнакомое. Не–явь, где я не могу даже понять, что есть запах, звук, а что – прикосновение. Тычусь на ощупь, как глупый примитивный червяк, покинувший привычные подземные ходы.

Слишком много свободы, информации, слишком яркое восприятие. В итоге – шок, погружающий в сумрак перетруженное сознание. Я нашарила свою жемчужину и подняла на ладони, как светлячок. Если она – часть души дракона, то поможет его отыскать.

Осмотревшись, тихо рассмеялась. Здесь и искать не надо. Расстояние – это из моей привычной яви. Я попала куда необходимо сразу, но топталась бессмысленно, не видя никого и не опознавая. Дракона ведь искала! Большого, как гора и, наверное, огнедышащего.

Он оказался очень похож на постаревшего Риана, такой же невнятно седой–светловолосый и темноглазый, с характерными серебряными нитями–стрелами, расходящимися от зрачка к радужке. Лежал навзничь, взгляд был пугающе пустым и потухшим, как тогда, у погибающего на болоте долгожителя. Печати я теперь воспринимала как льющийся холодный клинок с темной раскаленной рукоятью, пронзивший дракона и пьющий его кровь.

Жемчужина светилась неровно, словно считая слабый, срывающийся с ритма, пульс умирающего. Я повела рукой над коченеющим телом, и мой светлячок завис над его грудью, отделившись от ладони. Полдела?

Наверное, да. Остается вынуть клинок. На него и смотреть страшно, но тут мне никто не помощник. Пару мгновений я стояла, прикрыв глаза и уговаривая свое невеликое мужество. Потом дрогнувшие руки сомкнулись на рукояти, обжегшей их до костей жаром и холодом одновременно. И болью. Обиженно всхлипнув, я дернула приросшие ладони вверх, клинок скрипнул, но устоял. Пришлось повторить, и снова, и опять, чуть ли не раскачивая его, плотно загнанный в камень. Вышел он совершенно неожиданно, заставив меня потерять равновесие и жалко завалиться на спину. Оторвался от разом отнявшихся сожженных рук, сделал полный оборот, сливаясь в звенящую дугу, и упал, вспарывая плечо с хищным хрустом, гулко входя в камень пола. Вздрогнул, басовито гудя, и замер.

Теперь я знаю, что чувствовал Риан, ожидая меня у порога своего домика.

Мгновения утекали каплями крови, холод безнадежности подбирался к сердцу, а дракон все лежал в прежней позе, и глаза его оставались пустыми.

Наконец жемчужина стаяла прозрачной каплей и упала, впиталась в рану. Темные зрачки дрогнули, ногти заскребли пол. Минуту спустя он сидел, склонившись надо мной. Молча рассмотрел меч, недовольно покачал головой. И принялся изучать клубок, намотанный мною из воспоминаний и оставленный подле тела. Дальнейшего я не помню, сознание все глубже проваливалось в колодец, свет вверху сократился с размеров большого диска до крохотной слабой звездочки. Задрожал, слабея, и, наконец, вовсе угас.

***

21 – 25 сентября. Наири.

Лететь на солнечной птице оказалось для Наири удивительно радостно. Во–первых, сам полет пьянил и наполнял восторгом, а прикосновение к сознанию птиц дарило совершено незнакомые и удивительные ощущения. Казалось, он сам летит, управляя великолепными могучими крыльями, ловя ветер и различая острым зрением мельчайшие детали внизу, на остывающей ночной земле. Во–вторых, Тин сейчас была в Тэйкарне и, что бы там ни стряслось, вдвоем спокойнее. Как вообще можно было отпустить её одну в логово черной княжны?

Они вылетели позже, чем следовало. Агимату пришлось отобрать троих из числа своих учеников, затем долго и нудно уговаривать Радмира остаться, а когда все вроде утряслось, птицы весьма настойчиво попросили ужин.

Новая задержка подошла к концу, всадники уже расселись, но тут в дверях возникла разъяренная княгиня, которую оставили вне расчетов. Ей, по общему мнению, полагалось тихо спать до утра. И усердно лечить ожоги в ближайшие несколько дней. Сама Милада полагала, что отдохнуть сможет и позже. И переубедить её не удалось…

Младший из воинов по знаку Агимата нехотя уступил место на спине солнечной птицы. Глаза Милады блестели на диво молодо и задорно. Араг заподозрил, что во сне она встретила своего Эрха, хоть на пару минут.

Полночь ссыпалась дребезжащим звоном с невысокой колоколенки, когда птицы наконец расправили крылья и одна за одной поднялись в воздух, резко набирая высоту и разворачиваясь к Карну коротким острым клином. Точной причины спешного полета птицы объяснить не смогли, но передали свою обеспокоенность и тревогу пославшей их снави.

«Агимат оказался прав, – мельком подумал Наири, – время работает против нас. Если бы не дивные птицы, в Тэйкарн нам бы к сроку никак не поспеть.»

Столицу они увидели с первыми лучами восхода. Наири хорошо помнил город и указал сыну Жара приметный парк у белоснежного дворца, предназначенный для посадки. Клин резко устремился вниз, в солнечных лучах перья вспыхнули радужным сиянием, но пустой утренний город наверняка не заметил удивительное зрелище. Люди вообще редко смотрят вверх, особенно горожане.

Их ждали Лемар, знакомый по описаниям Тин, и сам князь, которого Наири видел прежде, хоть и мельком. Оба при оружии и в полном доспехе. Най чуть удивился отсутствию Тиннары, но решил, что у неё наверняка дел полно. Выяснить подробности сразу не удалось, по лицам встречающих сразу стало понятно: дела в столице плохи.

Князь шагнул вперед, подавая руку Миладе, и коротко извинился за свою, как он выразился, непростительно глупую слепоту. Она улыбнулась в ответ, сегодня был день, когда и не такое прощается.

Прибывшие не успели толком поздороваться и представиться, когда сверху почти отвесно упала еще одна птица, раскрыв крылья у самой земли. С её легкой всадницей можно позволить себе подобные вольности приземления. Маленькая бруса поклонилась собравшимся. Араг улыбнулся – вот и та, ради которой упрямый Тар тащился за ним через пустыню. Смешной ежик коротких волос уже заметно отливал тем редкостным тоном голубоватого степного молока, так усердно и любовно описанным женихом. Заставить Саймира–Тамрана остаться в Крепи оказалось особенно сложно, его уговаривали все поочередно. Кончилось тем, что Наири усыпил упрямца. При следующей встрече он рассчитывал узнать о себе много нового, но это лучше, чем оберегать в опасной столице жизнь начинающего воина.

Риннарх все поглядывал в небо, он рассчитывал увидеть еще одну птицу. Поэтому в курс событий их ввел Лемар, пока деловитый Второй капитан, морща лоб от натуги, старался разобраться в безголосом языке птиц и объяснить им, что завтрак ждет на соседней поляне.

Дюжина жрецов Храма в паре верст от южных ворот стояла лагерем в окружении значительного отряда храмовников. По наблюдениям дозорных, их уже теперь до четырех сотен. Туда время от времени по одному – по двое подъезжали новые окаянные, подвозили клетки с одаренными. А вот полтора десятка обугленных в трех верстах от западных ворот стояли скрытно, малым отрядом, почти без храмовников. Всего–то полусотня личной охраны жрецов, и пополнений, похоже, не ожидается.

Наири довольно кивнул и предложил не ждать вечера. С утра до полудня для окаянных самое мерзкое время, так что терять подобную возможность глупо. Лиасу оставили охранять князя, как более опытную: её дар проснулся достаточно давно, и на обучение было время. К тому же в Агрис приходил Риан, он тоже помог.

Агимат с учениками уверенно пристроился возле брусы, – снавям тоже нужна защита. Крёйн, не дожидаясь отдельного указания, собрал у казарм четыре дюжины конных егерей, приготовив лошадей для Наири и Милады.

Бой получился коротким и тяжелым. Окаянные не ожидали нападения, но и подойти вплотную незаметно не удалось, лагерь располагался весьма грамотно, а дозор несли сами носители темного дара. Араг разбирался с их огненными клетками все ловчее, но и объединенная мощь жрецов оказалась серьезной силой. Из–за ловко созданных огненных щитов летели стрелы, хищно потрескивали, вытягиваясь длинными языками пламени, заклятия.

Помогли дальнобойные луки егерей, стрелы которых предварительно прошли через руки Милады и обрели способность прошивать огненные заслоны. Когда конные гвардейцы ворвались в лагерь, Наири с изумлением обнаружил, что милая княгиня в свое время усердно училась у Радмира и, видимо, не прекращала тренировок. Вот значит, почему у них такой грубый разговор получился с послами Адепта. Помнится, его мерзкий соплеменник приметно берег правую руку, – усмехнулся араг.

Жрецов еще добивали, когда сверху камнем упал сын старейшины солнечных птиц – штурм южных ворот уже начался, там прознали про нападение на соседний отряд. Милада коротко кивнула, обещая разобраться с оставшимися самостоятельно и сразу спешить к воротам. Взгляд у княгини был холодный, сосредоточенный, без азартного блеска торжества или яростной слепоты гнева. Наири оценил и успокоился и за женщину, и за егерей, взбираясь на шею птицы и покидая еще не завершенный бой.

С высоты полета он издали увидел чудовищный факел на месте дубовых, окованных металлом створок, смятые и разбросанные страшной силой телеги, трупы, огненные шары и плети, хлещущие по стенам и слизывающие людей с башен. Большую часть самых мощных атак все же удавалось отклонять, снавей внизу было две. Значит, дотошные птицы отыскали корабль.

Опаснее всего выглядел отряд старших жрецов, окруженных полумертвыми одаренными, целеустремленно пробивающийся к факелу ворот. Они не тратили сил на беспорядочные атаки стен, сосредоточившись на защите и высматривая непонятно как возникших в рядах гвардии князя Говорящих, чтобы убрать их – самых опасных –первыми.

Птица уже пошла вниз, когда одна из снавей – кажется, бруса – покачнулась и осела. Шар огня, пойманный её даром и исчерпавший силы до самого донышка, безвредно стек по стене, оставляя темный след копоти и выжигая внизу все, без разбора – некстати подвернувшихся храмовников, кустарник, траву… Наири осознал, что второй удар уже готовится – и наверняка уничтожит женщину. Жрецы внизу сплотились, щит огня побледнел, затраченные на него силы понадобились для атаки.

Най заставил своего крылатого коня резко нырнуть и сбросить седока в середину слитной группы огненных.

Три жрицы в центре отряда формировали защиту, еще две отвлеклись на новое дело. Но сплошной кокон синеватого пламени оставался по–прежнему непроницаем для обычных стрел и оружия ближнего боя. Он выжигал оказавшихся слишком близко воинов и охотно пил их жизни, захваченные жадным движением огненных языков.

Най нырнул в жаркую пелену и прорвал её, ощущая запах собственных спаленных волос и мгновенную сухость кожи. Еще раз усмехнулся: меч в таких делах часто лучше дара. Особенно этот меч! Жрицы даже не осознали его присутствия, легли в жухлую осеннюю траву без единого звука. Падающих сверху бойцов тут никто не мог ждать. Кокон защиты мгновенно погас, мимо плеча свистнула первая стрела, не выгоревшая в пламени заклятой защиты. Храмовники не успели воздвигнуть заслон из обычных, стальных щитов, и теперь их выкашивали со стен прицельно.

Зато двое окаянных поодаль, как раз сейчас пьющие одаренных, наполняя их жизнью создаваемую для снавей гибель, отреагировали отменно быстро. Вплели силу в знакомые движения школы боя мастера Юлла. Они, как верно предположил Наири, готовили атаку на одну из снавей над воротами. И перенесли удар на оказавшегося рядом арага почти мгновенно.

Наири оценил и их опыт, и вложенную в его уничтожение силу. У женщин, недавно миновавших первое посвящение, не было бы шанса, у него – кто знает, сейчас станет ясно… Но огненный клинок внезапно распался на замахе, достигнув меча Риана лишь слабыми сполохами остаточного сияния. Оба жреца осели в пыль, истощенные враз погасшим заемным даром, источник которого иссяк, и вместо него пришлось вливать всех себя, но и этого оказалось не достаточно.

Най раздраженно отмахнулся от третьего огненного, попытавшегося напасть, пока внимание врага отвлечено, и с отчаянием смотрел, как невозможно медленно склоняется вниз сидящий на корточках пожилой одаренный раб. Бледный до синевы, – такими могут быть только тонкокожие веснушчато–рыжие карнцы. Он улыбался мертвыми губами, продолжая вдавливать чей–то оброненный кинжал в распоротый живот. Вот, значит, почему распался занесенный клинок огня, и вот из чьей жизни он был сплетен… Араг осознавал, что здесь, посреди схватки, ничего уже не успеет сделать для человека, которому, очень возможно, обязан жизнью.

Наири никогда не впадал в пресловутое бешенство битвы, презираемое Агиматом, но теперь его явно посетило нечто вроде вдохновения. Он отчетливо увидел весь бой сверху, глазами птицы, и каждую его отдельную схватку – глазами бойцов. Ведал силу окаянных и их намерения. Нити, связывающие этих тварей с одаренными рабами, их планы и замыслы. А еще он был очень быстр. Или это все вокруг стали так удивительно, неправдоподобно неуклюжи? Клинок дракона пел, холодно и стремительно отнимая право жить у тех, кто исчерпал его своей злобой.

Когда жрецы легли в пыль, частью убитые, частью обращенные в пепел, впереди оказались храмовники, и Най метнулся в их порядки, спасаясь от стрел и разрушая строй. Вторая птица упала сверху, бросая по другую сторону ворот Миладу.

Лиаса пришла в себя, и обе девушки, от которых по–прежнему не отходили люди учителя и он сам, обратили все внимание в город, откуда подтянулись новые окаянные и Тени.

Жрецов за воротами оставили на «попечение» арага. И он заботливо и методично, от очага к очагу, вытаптывал их огни, как горящую по весне от случайной искры траву. Араг шел и ощущал, что дара – как воды в колодце – остается все меньше. И ведал, что Лиасе, Миладе и третьей… кажется, Тин звала её Силье – приходится не легче. Какое там, куда хуже. У него есть клинок дракона, он – воин, он и без дара многое может. На этом поле едва ли найдется хоть кто–то способный встать против него один на один. А сегодня, когда меч запел в полную силу, арагу и целыми отрядами подозрительно резво уступали дорогу.

Следом, по очищенному от непосильных врагов полю, двигались люди Первого капитана, отсекая храмовников от ворот, выводя и вынося из боя живых еще одаренных. Пару соловых коней южной крови Най помнил по рассказу Тин. И оттого легко отыскал взглядом упомянутого ею Лемара в гуще боя – и разом за него успокоился. Светловолосая девица к спине Первого никого не подпустит! Неужели Юлл все же сумел воспитать хоть одну толковую ученицу? Надо будет присмотреться попозже, что это за шипящее чудо с косичками.

Князя араг осознал по другую сторону ворот, далеко, на улицах города. Там были Тени и храмовники, но в целом позиции Карна казались вполне надежными, его плотно опекали люди Второго и сам Рысь, расчетливо и внимательно берегущий своего господина и друга.

Атаки на ворота скоро прекратились, окаянным и впрямь стало не до города. Несколько дальних, едва прибывших, отыскали коней и уходили прочь, выжигая своих же храмовников, пытающихся спешить трусоватую подмогу.

Полдень миновал, солнце стало спускаться к далекому океану, желая отмыться от крови этого дня. Увы, пока – не видно конца потоку смертей. Усталость застит потом глаза и гвардии, и её противникам – но скорый вечер не обещает побед никому, битва распалась на отдельные схватки, превратилась в чудовищную резню и в кольце стен, и за его пределами.

Снави бесконечно устали от непрерывного расхода сил: все же их оказалось удручающе мало для столь серьезного боя.

Храмовники вновь покатились к городу, перестроившись и окружая стенами щитов группы окаянных, уже осведомленных о присутствии снавей.

Гвардия тоже подтягивалась и перестраивалась, выбираясь из города через легшие остывающими углями ворота. Люди Крёйна зачистили от Теней улицы близ западных ворот города и дворец.

И снова пепел и пыль превратили день в сумерки, а голоса слились в жуткий единый крик.

Внезапно сквозь эту мглу покатилась волна почти незримого высокого сияния, не затрагивая одних, обжигая и отбрасывая других, превращая в невесомый пепел третьих, – и не повреждая стен и крыш. А потом наступила тишина, словно звук обрезали или все разом оглохли.

Наири уверенно вложил в ножны чистый клинок, словно отполированный удивительным огнем. Врагов не осталось, он это осознал во всей полноте своего сегодняшнего наития. Рядом удивленно охали и вздыхали, оборачивались к полю за кольцом стен, толкаясь и разглядывая невозможное чудо.

У провала ворот, прямо перед потрясенными защитниками города, в лучах солнца, пробивших разом ставший прозрачным воздух, переливался радужный дракон. Могучий, огромный, невероятно красивый.

Он сидел, свив в кольцо хвост и высоко подняв грудь. Гордую голову, вознесшуюся выше стен, венчал переливчатый гребень, переходящий на затылке в удивительную, похожую на перья, гриву тонких золотых лент, спускающуюся до основания длинной гибкой шеи, где пристроился знакомый всадник.

Наири с облегчением подумал, что дракона, конечно же, выпустила Тиннара. Это давало некоторую ясность – значит, скоро появится, только отдохнет, ведь дело не шуточное.

Золотые глаза с вертикальными зрачками внимательно глядели на город.

Потом голова чуть наклонилась, поочередно рассматривая снавей, дольше других взгляд изучал арага.

Наконец дракон вздохнул, расправил крылья и одним движением скользнул в небо, легко и изящно, словно невесомая пушинка. Коротко взревел, заставив вздрогнуть даже камни городской стены, – и растаял вдали. Линия его полета полегла к Драконьему кряжу.

Опустив голову и осмотревшись, Наири обнаружил на месте посадки дракона бывшего его седока – Риана. Айри торопливо шел к нему, на ходу приветствуя коротким наклоном головы. Араг с проснувшимся любопытством взглянул на рукоять легкого клинка незнакомого типа за плечом долгожителя. Судя по хмурому виду и паре прорех на куртке – не только катался на шее дракона. Вот бы спросить, как там…

– Надо отправить птицу к переправе близ Агриса, – резко бросил Риан, не давая открыть рта. – Там понадобится снавь, еще способная исцелять. Адепт скакала всю ночь, меняя коней и достигла реки раньше, чем можно было ожидать. Наш Римах, конечно же, попытался выиграть время для своих людей. Эрх спас его, но сам он плох, не все проклятия можно легко преодолеть. Прочие не опасны, Тин оставила Агрэйну какое–то средство, кони дальше не пошли. Жрецы уже никому не навредят, Великий там разобрался первым делом и все было очень быстро. Най?

– Да, я в порядке, – араг устало кивнул и повел по лицу ладонями, откинул назад встрепанные, местами сильно обгоревшие волосы. – Ты тоже летишь?

– Нет, мне и тут больных хватит, – грустно усмехнулся Риан. – Князь жив? Ты у нас сегодня, кажется, знаешь почти все.

– Жив, – чуть удивленно подтвердил Наири, осознавая, как вдохновение потихоньку покидает его, оставляя усталость и неприятную тяжесть на душе. Словно что–то еще случилось, пока неведомое и недоброе. Особенно его насторожило «почти». Чего он не знает?

Но спросить араг не успел. Риан уже звал для него птиц. За выгоревшим провалом ворот осела наземь Милада, её окончательно покинули силы. Ничего, отдышится. Главное – жива. Совсем рядом устало защелкал знакомый сын вождя солнечных, соглашаясь по просьбе айри еще разок поспешить.

До превратившейся в болото обезводевшей реки, где прежде была переправа и он впервые опробовал дар, направляя плот, араг добрался быстро. Там над бездыханным Гродом сидел, нахохлившись, староста, привычно дергая бороду. Поодаль бродил вожак Жар, ожидая сына. Птицы устали, носить тяжелого мужчину–седока, да еще в доспехе, с оружием, младшему было очень трудно, но солнечные не признавались. Это большой день, а отдохнуть они смогут и завтра.

Эрх оказался почти мертв, проклятие сгинувшей княжны не хотело отпускать свою давно намеченную и столь желанную жертву. Наири пришлось до капли вычерпать порядком потраченные силы, вытаскивая Грода из невозможно глубокой пропасти. Управился он лишь к ночи, а вернулся в явь под утро. Очнувшись, обнаружил рядом Дари, усердно поливающего его водой, и Митэ, сидящую наготове с кружкой мерзкого пойла, польза от которого не способна затмить послевкусие.

Он отлеживался до полудня, с умеренным интересом наблюдая за беспричинно улыбчивым Эрхом, то и дело трущим непривычно свободную шею. Грода уже закормили до отупения и одели с ног до головы склонные всем подряд делать подарки жители Агриса, вдвойне опасные в состоянии глубокой признательности. Северянин заставил арага три раза в деталях обсказать события в Крепи, до мелочей описать детей и почти сердито выпытывал подробности битвы под стенами столицы, без конца уточняя, не ранена ли его княгиня.

Голова Наири была пуста, слова и мысли лениво, гулко и болезненно отдавались в ней. Вчерашнее напряжение отпускало неохотно. Сегодня все вокруг двигались бодро и стремительно, а он словно глядел на них издали, со стороны. И был отрешенно–медлителен. В столицу их обоих отвезли птицы, в тот же парк за дворцом. И улетели, попрощавшись с каждым очень церемонно, с чувством исполненного долга.

В парке обоих – Эрха и Ная – встретил не пропускающий мимо ничего важного Крёйн. Весело пожаловался, что Первый капитан отлынивает от дел – у него, видите ли, семья…

И проводил в залу, где собрались приближенные князя, снави и Риан. Люди сидели за столами, бродили, переговаривались. Эрх немедленно отыскал взглядом жену и, виновато сутулясь, пошел выполнять обещание – извиняться.

Наири остановился, обводя взглядом зал, разыскивая Тиннару. Неужели опять нет? Странно… Все прочие – здесь!

Лемар вдохновенно скандалил с той самой, прикрывавшей его спину, восхитительной пепельной блондинкой, обоим явно нравилось происходящее. Значит, не ошибся он в догадках, вторая птица с океана принесла подругу Силье, про которую он наслышан.

Най попытавшись пройти мимо, разобрал изумленный шепот: «Эри?».

Обернулся, почти не веря в услышанное. Так его звали лишь у Юлла. Давно, еще мальчишкой. Вгляделся. Она оказалась очень похожа на мать, только волосы заметно темнее и взгляд прямой, уверенный. Лимира не могла позволить себе такого, её ставили у Юлла ниже служанок. А с рождением дочери повадились еще сильнее донимать, всячески обижая маленькую гризз, не признанную знаменитым отцом. Когда Най шел домой от Агимата, пославшего за мечом, ноги привели его к Юллу. Не из уважения, тогда от уважения уже не осталось и памяти. Хотел проведать добрую госпожу. Он знал, как ей трудно жилось, но застал и вовсе жуткое. Мастер наказал женщину за неизвестную провинность, выставив с рассвета на солнце. Она уже была без сознания, а рядом зло всхлипывала и шипела светловолосая кроха, все пыталась напоить маму, но старшие дети выбивали плошку и смеялись. Гризз должна знать свое место, так учил Юлл. Голубоглазая, упрямо закусив губу, снова и снова пробовала добыть отобранную плошку и зачерпнуть воды.

Араг улыбнулся, живо припоминая разгром, учиненный у Юлла. Кажется, тогда единственный раз он был в настоящем бешенстве и толком не контролировал себя. Кого он там бил, как, чем… Да явно ничего особенного, все быстренько расползлись и попрятались. Старшие ученики в дело вовсе не полезли, он их разок только и шуганул, – поняли. Най отчетливо помнил, как уложил женщину в её крошечной клетушке, умыл и напоил. Как выволок за шиворот пару учеников и велел позвать лекаря и сидеть подле больной, ни в чем ей не отказывая. А сам пошел к мастеру.

Память хранила бережно, до мелочей, картину прихожей богатого дома, увешанной золоченным оружием, подаренным почитателями. Он усмехнулся, восстановив в сознании огромное усилие, которым отвел свою напряженную руку от притягивающей её ладной рукояти меча. Но загасить бешенство полностью не удавалось, и пальцы охотно погладили кнут. Он все еще боролся с пожаром злобы, когда из покоев донесся голос Юлла, сытый и недовольный, так некстати спросивший не сдохла ли казнимая.

Вот тогда он успокоился, аккуратно закрыл входную дверь, миновал коридор и остался один на один с резко побледневшим мастером в его богатом пустом доме. Вряд ли кто кроме него и узнал, насколько основательно и давно бывший учитель забросил полноценные тренировки, увлекшись беседами с состоятельными посетителями, сытной едой и торгом. Мастер продавал учеников, заставляя их отрабатывать свои годы в школе охранниками караванов, телохранителями и просто наемниками. Наири и ушел–то за три с лишним года до этого дня потому, что понял – Юлл не даст ему больше ни крохи мастерства. Так и добрая Лимира говорила, не сможет и не захочет: любой ученик должен быть много слабее этого «великого» мастера.

– Эри? – повторила Яниза неуверенно.

– Значит, это была ты, – улыбнулся он. – Выросла. Теперь у тебя никто плошку не отберет, пожалуй. А мама?

– Она долго болела и так и не оправилась толком, – покачала головой Яниза. – Но Юлл не рискнул её снова обижать, все было достойно. Он больше ни разу даже голос на неё не повышал, признал женой. И ела она до сыта, и пила вволю.

– Странно, пожалуй, – удивился Наири.

– Нет, – рассмеялась голубоглазая. – Я же следом за тобой потащилась и все видела. Потом ты ушел, а я принесла ему воду, повязки и мази, помогла и заодно пообещала, что расскажу в деталях ученикам, как выгнанный Агиматом непутевый Эри излупил самого мастера до полусмерти. Он всегда боялся оказаться не самым великим бойцом. И еще. Это он вызвал наутро храмовников и рассказал, куда пошел ученик Агимата, достойный их внимания. И про ваш род, прятавшийся в песках и не плативший за воду. Отомстил тебе…

– Вот как, – Наири пожал плечами. – Дело прошлое, да и посчитались мы с ним тогда за все вперед. Я, пожалуй, еще и должен быть благодарен. Не попади я в Карн, не было бы ни воды в моем роду, ни брата у Митэ. Да и снавью я бы не стал.

– Странная мысль, – чуть наклонила голову Яниза. – Может, когда я стану старой, лет эдак к сорока, я попробую выучиться прощать таких мерзавцев. А пока собираюсь вернуться к папочке. Мне еще тогда очень понравилось, какой ты учинил погром в доме. Как говорится, хорошо – но мало… надо бы повторить. Там мои мальчишки, младшие ученики. Их всех пора забирать, и быстро. Вот только муж не пускает.

– Да куда он денется, – тяжело вздохнул Лемар. – Одну не пускает, а с ним и с гвардией – пожалуйста.

– Теперь мимо Дарса можно пройти короткой дорогой, вдоль древнего русла Рельвы, – кивнул Наири. – Возьмите с собой Дари из Агриса, он в степи не чужой, проводит. Повозку для ребят даст.

Лиаса, очень бледная, осунувшаяся, с тяжело запавшими глазами, но вполне живая и бодрая, решительно оттащила в сторону Наири.

– Мне сказала Милада, то есть княгиня, конечно, – тряхнув головой, поправилась она, – что с вами был мой жених, Саймир. Я просила птиц его принести, уже скоро…

– Все правильно, – кивнул Наири.

– Что же тут правильно? – в растущей панике воскликнула бруса. – Не может так быть! В Агрисе бабы страсть какие боевые, в нашем поселении таких нет. Все, что Тин мельком сказала, мне еще много раз и весьма подробно разъяснили. Старостиха их тоже посодействовала, велела самой решать и думать толком. Я подробно все обдумала, когда в себя пришла. Он сын старейшины, брал меня в жены как красивую редкую игрушку. Да и я его не очень люблю… То есть совсем, наверное, и не уважаю, если говорить честно. Душа у него пустая. Не мог этот ничтожный человек пройти через пустыню!

– Ну, ты сперва на него посмотри, – развел руками Наири, удивляясь такому резкому описанию своего случайного ученика. – Вообще–то я нахожу его замечательным юношей, и он очень тебя любит. Дури в голове пока много, но выветрится, если годик–другой у Агимата побегает в учениках. Мы вместе пересекли безводье, это дает представление о спутнике.

– Да он без обеда останется и ноет до ночи, – махнула рукой Лиаса. – Ногу натрет – плачет.

– Слушай, а мы об одном и том же человеке говорим?

– Может, он искал другую Лиасу? – согласно кивнула бруса с явным облегчением.

– Он знал, когда ты попала в беду, да и волосы у тебя действительно голубоватые, редкостные, – покачал головой Наири. – Вряд ли. Хотя, если подумать, на сына старосты он и правда не слишком похож. Может, боялся, что раз не жених, то я его и не потащу с собой? Скоро разберемся. Расскажи, что тут происходит.

– С утра люди князя хоронят погибших. Мы лечили раненых вчера и всю ночь, потом Риан нас лечил и заставлял отдыхать. А теперь князь собирает приближенных, чтобы решить, как жить дальше и хоть немного отметить произошедшее, в узком кругу. Здесь все соседи – Архипелаг, Амит и Ирнасстэа. Да и Крёйна пора учиться звать правителем. Хоть на побережье Туннрёйз почти не осталось его соплеменников, но Рыся выжившие очень уважают. Да и с Архипелага их люди, уплывшие туда несколько поколений назад, собираются возвращаться домой. У туннров князя избирают, и его шансы, похоже, высоки. А снавям надо лечить степь, приводить в порядок подсыхающие болота севера, что–то делать с рабами. Риннарх Карн скоро подойдет. А я пока спущусь, подожду своего почти–жениха во дворе, что ли. Там не так людно.

Най наконец заметил Риана, одиноко и тихо присевшего у окна. Айри имел до странности грустный и потерянный вид. А еще он словно не замечал арага. Нехорошее предчувствие снова больно царапнуло сердце.

Наири пересек зал и шумно упал на скамью рядом с долгожителем. Тот виновато глянул на соседа, молча кивнул и отвернулся к окну.

– Где Тин? – спросил араг, слова слетали с губ неохотно. Он привык чувствовать её, даже на большом расстоянии. Когда в океане на корабль натравили морскую собаку, он знал о беде. А теперь на душе было странно пусто. – Она освободила дракона?

– Да.

– Односложные ответы – это мой стиль, – сердито одернул Най.

– Извини. – Риан наконец отвернулся от окна, заговорил негромко и размеренно, почти без интонаций: – Она одна из вас получила дар дракона и могла спасти его, вернув этот дар. Я надеялся, обойдется и без того. Великий услышит еще кого–то или я дозовусь своих родичей, не рассказывал ей в подробностях, что и как. Да о таком и просить нельзя. Не обошлось. Она и без меня всего дозналась. Печати сняты, Рельва потекла в степь. Утренний бор теперь опять вернулся в мир, и озеро из её снов, и ивы серебряные плакучие. Там, возле моей избушки, где прежде было болото.

– Разве это плохо? – осторожно спросил Наири.

– Очень хорошо. Такой удивительный подарок, и очень дорогой, – без малейшей радости улыбнулся одними губами Риан. – Тот, кто займет место умирающего дракона, не сможет вернуться. Из его пределов людям дороги нет, да и там нет жизни, слишком далеко. Душа и тело человека должны быть едины.

– Я бы знал, если бы она умерла, – уверенно покачал головой Наири.

– Великий сделал все, что мог, даже больше. Боюсь, никому это не принесет счастья. Оттуда может вернуться в мир лишь дракон. Он использовал дар, некогда утраченный другой снавью – Сиртэ, очистив его. Спасибо Эрху, вовремя зарубившему Адепта и освободившему тем «жемчужину». А сила дара самой Тин влилась в мир, поэтому сонный лес теперь живет в яви. Если бы она вернулась, была бы настоящей Говорящей с миром, наш Релат слушал бы её и без дара, и без прочих сложностей. Считай, третья ступень посвящения, хоть нужда в истинных Говорящих приходит очень редко. Живая гостья Великого.

– И что? Она вернется?

– Дракон уже здесь, очень красивый молодой дракон, золотой. Его можно и нужно пытаться позвать прежним именем на взлете, чтобы вернуть на землю человека, если он не захочет стать чем–то иным. Попробовав жизни дракона, никто уже не спускается вниз. С первым полетом прежнее станет полно и прочно забытым, надолго. Я надеялся, она походит по Карну и к болотам вернется, ты подойдешь. С вами обоими и поговорил бы тогда. Кто мог представить, что времени совсем не будет? Если бы ты её позвал, а не я… Но ты остался в столице. Она ведь не знала.

– Еще головой об стену постучи и волосы повыдергай, – сердито скривился Най. – Да все она знала! Потому и не стала меня ждать в городе. Не было другого выхода, кроме меня она могла наверняка вызвать сюда одну Лиасу. А разве на девочку честно вешать бой? Так что мое место Тин знала заранее. И свое – тоже.

– Да, видимо, так. И все же больно признать, у меня не получилось докричаться до неё. Прости, я старался, – совсем тихо и очень виновато прошептал Риан. – В таком возрасте драконы знают и помнят меньше, чем солнечные птицы. Лет через двести–триста станет взрослой и сможет выбрать, жить ящером или стать айри. Тогда восстановится память, почти целиком. А из всего, что она знала и любила, буду жив только я, и то едва ли. Благодарность богов иногда страшнее наказания, как мне теперь кажется.

– И нельзя ничего изменить?

– Драконы – часть Релата, самые удивительные и странные его создания. Почти всемогущие, способные перемещаться невероятно быстро, неуязвимые, меняющие свойства окружающего мира и себя самих. Они живут в детстве впечатлениями: тепло солнца, облака разных высот, океанские глубины. И полет, превращающий мир внизу в сияющие полосы. Изумрудная – лес, бронзовая – пустыня, бирюзовая – океан. Они осознают и слышат людей и айри, но не слушают. Мы для них слишком маленькие и незначительные, слишком медлительные и хрупкие, слепые и убогие. Эмоции наши слабы, а разум им не интересен. И правильно не замечают, таким детям слишком опасно позволять играть с нами, разнесут все, – усмехнулся Риан. – Когда я выбрал жизнь айри, долго не мог привыкнуть к тому, до чего стал бессилен и неповоротлив, как ужасающе выцвел мир. Здесь, внизу, спустившись с гор, я нашел утраченную радость. Души людей многоцветны и удивительны. У Тин была очень славная душа, сложная, красивая, необычная. Золотого дракона пока наполняет одна лишь детская радость, а все, что было Никой, свернуто в клубочек в уголке подсознания, а как со временем это прежнее сплетется с новым существом, самому Великому не ведомо.

– По крайней мере, она жива, – упрямо кивнул Наири.

– Вот и замечательно, о ком бы ни шла речь, – бодро вмешалась Милада. За её спиной возвышался Эрх и потому все теперь могло быть только замечательно. – Наири, ты поедешь к нам в Амит? Пахотные земли надо бы восстановить, сколько удастся до зимы, под посев. Риннарх даст зерно. Затем вместе двинемся в степь, её следует лечить как раз по весне. А Эрх пусть правит, хватит мне одной с Советниками маяться.

– Да.

– Как и говорила Тин, ты умеешь быть немногословным, – пристально глянул Эрх, чуть нахмурился. – Она оставила мне несколько писем, сказала – на всякий случай. Надеюсь, не пригодятся?

– Наоборот, – тяжело покачал головой Риан. – Давай, кому там послания?

– Вот как… – Эрх виновато глянул на арага, передавая бумаги айри. – А тебе она пыталась что–то написать, всю бумагу перемяла, изорвала, и я пустил черновики на растопку. Правда, один припрятал. Привычка дурацкая, дворцовая. Вот, держи.

– Спасибо. Я поеду, пожалуй. Хочу толком повидать и расспросить Римаха, – араг спрятал в поясной кошель мятый бумажный шарик, попробовал пошутить: – Говорят, и он оказался чуть ли не князем, надо поклониться его светлости. Да и на Агрис хочется глянуть. Оттуда – сразу в Амит. Вам здесь задержаться придётся, княжеские дела – не быстрые. А с землями я управлюсь. Что и как делать, мы сами решим с Радмиром, не переживайте.

Араг чуть поклонился и пошел к выходу.

Ему было до головокружения странно видеть всех этих счастливых деятельных людей, течение изменившейся разом жизни, построение планов на будущее, когда Тин больше нет, и это ничуть не пошатнуло мир. Может быть, лишь для него и Риана. «Хотя для остальных она сделала, пожалуй, даже больше,” – мелькнула в сознании тень раздражения. Он едва не столкнулся с сияющим от счастья князем и такой же радостной Силье. Кивнул, старательно улыбнулся, огибая пару. Не получилось.

– О, тот самый подругин араг! – радостно воскликнула капитанша, бесцеремонно цепляя за руку. – Ты мне жутко мешал во время боя, дорогой, я просто должна это сказать! Всюду окаянные, а я, как девчонка, на тебя пялюсь, глаз не отрывая.

– Что? – опешил Наири.

– Никогда не видела такого бойца, ты действительно демон, – вздохнула с непонятным огорчением девушка и пояснила: – Я буквально смята, теперь в отчаянии бросаю оружие и займусь более женским делом, на радость папе–Кормчему. Чтоб не чувствовать себя ущербной, знаешь ли. Омерзительное состояние! Агимат тобой очень гордится. Он просил передать, сам сказать не успел, уезжает в Кумат вместе с Крёйном: Тин просила обратить внимание на местных храмовников. Лемар тоже, он забирает мою боевую наставницу и в Дарс, нищих гонять и последний рабский караван из степи устраивать на зимовку. А я буду одиноко и смиренно заниматься в столице тихой работой, как подобает знатной невесте.

– Клубками? – усмехнулся Най.

– Ну–у… да, – задумалась она. – Хорошая идея, и к тому же мир нам теперь восстанавливать, работа будет тонкая, кропотливая.

– Она хочет сказать, что свадьба через месяц, – пояснил князь. – В Гирте. Мы вас ждем.

И они довольно двинулись дальше, так и не уточнив, где же «подруга». Наири чуть улыбнулся. Глупо обижаться на людей за то, что они счастливы. Ведь ради этого все и делалось. А еще – у Тиннары странный талант устраивать чужие судьбы, подумалось ему. Был талант. Вокруг неё люди удивительно быстро и безошибочно находили свою вторую половинку и сохраняли её от неминуемых, вроде бы, бед. Он был уверен, что внизу застанет еще одну сложившуюся пару и не ошибся. Еще спускаясь по лестнице, расслышал, как Лиаса тихонько смеется, и почти сразу увидел её, ясноглазую, словно разом сбросившую груз усталости и болезни. Бруса в шутку дергала за космы совершенно смущенного Саймира. Увидев арага, она радостно улыбнулась.

– Ну какой же это Саймир? Обычный приблудный подкидыш, у кузнеца нашего подмастерьем от зари до зари. Ты как, отпускаешь его меня повсюду охранять?

– Да, – Наири вновь пересилил себя, улыбнулся обоим тепло. – Надеюсь, у вас все будет хорошо. А учить его и Годей согласен, я спрашивал. И еще. Лис, пожалуйста, не оставляй Риана без внимания, он нуждается в поддержке.

– Что–то случилось?

– Не спрашивай пока, позже он сам расскажет. Я пойду, дела.

И торопливо пересек двор, избегая дальнейших расспросов. От дворца он заспешил к восточным воротам. Тут боев не было, город шумел и жил вполне размеренно, даже буднично. Только гвардейские патрули встречались слишком часто и почти все постоялые дворы оказались закрыты, а рыночная площадь непривычно пуста. Наири шел и думал, сколько изменений произошло за короткие месяцы.

Вот и нет окаянных. Говорят, те, что успели попрятаться, обезумели и погибли. «Дракон гневается на отступников,” – шептались горожане. Многие втихую отпускали самых строптивых рабов, зная крутой нрав князя и справедливо ожидая скорого введения новых порядков. Торговцы живым товаром еще вчера подались в бега, бросив дома и вещи. Люди Тэйлана и Крёйна описывали имущество, распределяли по свободным помещениям бывших рабов, брошенных хозяевами, налаживали питание, следили за ремонтом стен и ворот города.

Сэй Вальмит обещал завернуть в Ирнасстэа два идущих южными трактами осенних каравана новых подневольных слуг Карна и устроить людей на зиму. Перемены так велики, что породят в первое время немало проблем.

Это даже хорошо, что дел предстоит много, – невесело усмехнулся Наири. За делами время идет незаметно, и мысли не так донимают.

О сказанном Рианом думать было невозможно, и он шел, рассеянно глядя по сторонам, кивая невесть откуда знающим его в лицо людям, приветствуя уважительно салютующих гвардейцев… И с легким раздражением подозревая, что они все, одной большой толпой, стояли на стенах и смотрели, как он работает. Впрочем, хуже – они слышали о нем от тех, кто видел тех, кто смотрел. Вон, вовсю шепчутся за спиной. Он, оказывается, вызвал птиц огня, а потом и дракона… ага, и еще он слетал и зарубил Адепта… и спас князя тоже он, уже дважды. А белоглазым демоном его вообще имеет право звать лишь Тин!

Все шансы стать легендой, – раздраженно подумал Наири. Теперь будут донимать восторгами. Если найдут, тесные душные города он и прежде не любил.

За воротами Най круто принял влево, покидая дорогу, и скоро выбрался к речному берегу. Хватит с него людей, уже нет сил носить улыбку. Не виноваты же они, что у него праздник не задался.

Русло Мутной обезводело, сиротливо оголилось на две трети и выглядело удручающе. Крупная рыба отчаянно плескалась в сохнущих лужах. Ушлые селяне из пригородов уже подогнали телеги и собирали легкий улов, с интересом осматривая местность. Нелепая теперь дамба мертвым костяным хребтом перегораживала сушу. Болотистые низины вдоль берегов высыхали на глазах, вода резво струилась к реке, образуя сеть временных каналов. Когда–то здесь лежали лучшие пахотные поля Карна, – припомнил Наири. Нагулявшись и заилившись, они станут еще богаче.

Он все шел и шел, хотя закат уже откатился за море. Потом за горами блеснул новый день. Лишь к обеду араг остановился на короткий отдых. Сложно убежать от своих мыслей, как ни труди ноги. Но думать он собирался не здесь.

И потому упрямо пошел дальше.

Еще день – и впереди показался пестрый осенний бархат бывшего Гнилого леса. Наири довольно кивнул и обратился за советом к чутью. Озеро, возле которого он получил свободу, уцелело. Не зря сыновья старосты говорили, что это древнее место, одно из немногих, не изменившихся за пару веков. Неохватные ивы так же обступали чуть подавшуюся береговую линию, знакомое кострище обнаружилось на прежнем месте. Вот и добрался.

Когда стемнело, огонь уже тихонечко дегустировал сухие дрова. Наири уселся, привалившись спиной к могучей иве, нащупал в кошеле бумажный шарик и бережно расправил лист. Проглядел, улыбнулся горько. Видимо, она уже отчаялась написать письмо и на одном из последних листков царапала истертым пером отдельные слова и фразы: «Ну зачем тебе такая рыжая», «Прости», «Слишком все складывалось хорошо», “ Хоть бы попрощаться», «Митэ явно снавь, и нас почти поженила, а мы такие дураки»… Много фраз, некоторые читались с трудом. И его имя, написанное в самых странных вариантах, иногда вызывающих смех – Наюшка, Нари, даже Ай.

Он скатал шарик снова и убрал в кошель. Действительно – именно здесь маленькая сестренка требовала, чтобы он взял в жены Тин, раз накрывался с ней одним одеялом.

Выходит, он упустил единственный случай.

Наири подошел к воде и почти без голоса позвал: «Тин!». Драконы слышат людей, но не слушают, – сказал Риан. Но, может быть, находятся исключения? Да и не мог он поверить, что Тиннара стала каким–то ящером, пусть даже золотым, и забыла все. Она так любила и ценила этот мир, так восхищалась им, всматривалась в мельчайшие детали, радуясь каждому дню. Что могут дать ей нового обостренные чувства дракона, настолько ослепительно большего и лучшего, чтобы полностью затмить картины, доступные зрению сердца Говорящей с миром?

Сначала он тихо шептал, потом повторял все громче.

Наконец кричал в ночь, почти не слыша голоса, кашляя и задыхаясь. Комок стоял в горле, душил и не давал говорить, дышать, звать. Последний раз он плакал очень давно, в степи, когда учитель прогнал за мечом. Тогда было легче, тогда были слезы. Теперь глаза оставались до рези сухими, воспаленными. Даже у раба есть надежда на лучшее, а у него, свободного и обладающего даром, теперь совсем ничего не осталось. Только долг. Она права, хоть бы попрощаться.

А потом он как–то разом осознал, что она не придёт, и завыл от звериной тоски и боли, запустившей в позвоночник ядовитые когти, бросившей его на колени, разбитого, без сил и последних остатков надежды.

Когда удалось хоть немного отдышаться, когда явь вернулась в звуках и мутноватых ночных образах, он поднял гудящую тяжелую голову и замер.

Над озером, в слоистом тумане, невесомее этого пара над водой, неподвижно висел золотой дракон. Переливчато–медовые глаза смотрели с любопытством на странного маленького человека, невесть почему погасившего на миг детскую радость своим невозможно огромным отчаянием.

– Тиннара?

Дракон шевельнул крыльями, лениво разворачивая огромное ловкое тело, и Най торопливо прошептал уже вслед:

– Будь счастлива и прощай. Спасибо, что навестила.

Усмехнулся. Легче не стало.

Он глупо верил, что она жива прежняя, а теперь понял и почувствовал то, что пытался объяснить Риан. Золотой дракон был совершенно иным существом, а значит, его Тин фактически нет больше в мире. Усталость бессонных ночей и долгого пути разом придавили к земле. Да и спешить уже некуда. Наири устроился у прогоревшего костра, благо, снави мало зависят от погоды и осенний зябкий туман ему не помеха, и забылся темным сном без видений.

Он проснулся после полудня, решительно собрал вещи и зашагал к переправе. Осеннее солнышко лениво сеяло лучи через редкие еще облака, намечающие завтрашний дождь, грозящий перерасти в затяжное ненастье. Оно уже почти не грело, но играло на сухом глянце лиственного многоцветия, давая возможность оценить это великолепие в последний раз.

Дождь смажет краски, ветер раздергает пестрый шелк крон, глухая облачность погасит горящий глянец. Ничего, насмотрится сегодня, а с завтрашнего дня будет много дел, и взгляда станет некогда бросить по сторонам. Сперва надо проверить, что случится с холмами, когда вода уйдет, не нужно ли переносить село, не высохнут ли колодцы. Потом поправить к пахотному делу бывшие болота к северу от Агриса. Глянуть лес, недавно еще гнилой, подняться к старым топям на севере, изучить их. Далее – Амит, там дел невпроворот, хоть бы с самым необходимым управиться до холодов. В зиму он уйдет через западные болота на побережье, там прежде были земли рода Крёйн, кстати. Надо посмотреть, что можно сделать для Ларха и его немногих соплеменников, тех, кто выжил из народа туннров. А весной можно вернуться ненадолго домой, мама ждет и степь тоже.

Работы хватит на много лет. На всю жизнь, и даже не одну, тосковать и грустить будет просто некогда, он об этом позаботится. Когда его Тин станет айри, ей должно быть приятно смотреть на мир без старых язв и болячек.

***

Когда свет погас, я повисла в странной окончательной пустоте. Даже ступеней лестницы смерти тут не было. Предел дракона ускользал от слабеющих чувств, делая окружающее мучительно–расплывчатым. Впрочем, до реальности отсюда и не добраться.

А потом сверху, из невозможной дали, стала падать звезда. И чем ближе и ярче она разгоралась, тем яснее и плотнее становился мир вокруг, проступая из пустоты. Наконец звезда упала на мое лицо каплей дождя, и мир взорвался, с треском раздаваясь, меняясь, выворачиваясь. Я стала крохотной и безразличной, спеленутой вывернутым покровом, а вокруг бушевала радость, полная невозможно ярких красок, незнакомых ощущений, для которых нет ни названия, ни описания. Она захлестнула меня, оглушила, ослепила, а потом поглотила и изменила.

Золотые крылья распахнулись, ввинчивая гибкое тело в водоворот и выталкивая его из узкого жерла колодца. Последняя предутренняя звезда растворялась в светлеющем перламутре междумирья, выпуская дракона в явь. Над миром смеялось высокое лохматое солнце, сияющее всеми цветами спектра, его корона лучилась и трепетала, в небе скользил огромный, радужно–переливчатый Великий старейшина всех драконов Релата, и волна восторга свободы меняла серую явь.

Вода уходила валами, оттесненная в солнечную сторону, радужная волна рушила темные преграды зла, и оголенное гнилое болотное дно скатывалось убогой дерюжкой, на его месте проступали и уплотнялись, врастая в густеющий вереск, золотые, как моя шкура, сосновые стволы.

Утопая в вереске, там, на земле, стоял маленький и забавный айри. Кажется, он хотел поговорить, звал и даже бросил вверх странное бессмысленное слово – «тиннара». Мне? О чем можно говорить с ними, лишенными полета, ограниченными в обзоре кругом близкого плоского горизонта?

Я рванулась вверх, где небо становится сперва фиолетовым, а затем густеет тьмой пустоты, где звезды колют глаза своими лучами, а прохлада приятно освежает чешую, меняющую цвет в яростном солнечном сиянии, не затененном туманами мира.

И упала вниз горящей искрой, пронизывая горную толщу и ныряя в недоступные иным существам туннели под хребтами, где так забавно, где я могу ощутить тепло глубин. Потом пронеслась над бронзовой сушью пустыни и рухнула в океан, пеня волны и приникая к дну, из озорства сшибая хвостом кораллы, загоняя в водовороты испуганных радужных рыб.

Мир полон игр и веселья.

Можно лететь за восходом, ни на миг не отставая, наблюдая его движение над горами, равнинами, опаловым океаном. Или опередить солнце и настичь закат, делая его бесконечным.

Нырнуть в ночь, погрузиться в туман, позволить сиянию высотных гроз украсить крылья. Играть в пятнашки с молниями и купаться в дожде, кататься на узких спиралях морских смерчей или скользить по гребням пенных волн.

Жизнь соткана из радости.

Была.

Пока то же странное слово не настигло меня над снежными хребтами. И ударило болью, которую закованные в безупречную броню драконы не ведают. Поймало и потянуло вниз, к земле. В серую скучную осеннюю ночь, полную невнятного тумана. К плоскому неглубокому озеру, совсем неинтересному и маленькому, к высохшей тоскливой реке.

Он оказался даже не родич, не айри, а просто человек. Странным словом тиннара он называл меня, и в звуках чудилось что–то неуловимо знакомое, ускользающее и оттого беспокойное. Захотелось оказаться подальше, в безоблачном и уютном месте, где много солнца и покоя. Он вслед пожелал мне счастья, которого прежде было вокруг очень много, я в нем купалась. И словно украл весь океан праздника. Не было больше света, достаточно яркого и забав, дарующих обычную радость. Звезды больше не пели льдинками, новые глубины казались похожими на уже виденные, отчего океан выглядел унылым.

Я нырнула в северную метель, шуршащую по шкуре искрами сияния. Проскользнула по застывшей воде, ушла в темные проруби меж глыбами, устроила логово в призрачных пещерах плавучего льда, любуясь танцем красок в темном небе нескончаемой зимней ночи. Бесполезно.

Умчалась на юг, где цветы огромны, зелень переливчата, а перья птиц сияют удивительными оттенками, недоступными убогому зрению айри, водопады поют, а грозы яростны и благодатны. Но радость не возвращалась.

Мир слился в полосы сияния, я металась над ним в поисках места, где спрятался мой утраченный покой, раз уж погасла радость. Но червь смутного сомнения засел внутри, где–то под гребнем, и не давал ни мгновения отдыха. В конце концов он загнал меня к мертвому разлому высохшего озера, некогда большого, но уже давно спекшегося коростой истресканного ила, в изгиб пыльных донных скал под корнями древней береговой линии. Дожди хлестали не переставая и скоро превратили окружающий мир в сплошную взбаламученную грязь, медленно подступающую к лапам. Но здесь, в немолчном шуме капель, мое беспокойство дремало, а при первой же попытке сдвинуться оно вновь царапало, зудело, ныло, лишая и крох удовольствия. Приходилось терпеть и, замерев, смотреть на подступающую воду, находя хоть малую забаву в её подъеме и постепенной очистке. Вот уже хвост накрыли тонкие волны, золотые над чешуей. Лапы расслабились в мелкой воде. Вместе с ней поднимался покой, и я задремала, убаюканная дыханием новорожденного озера.

Мне виделась крупная лунно–белая жемчужина, лежащая в ладонях узорной раковины. Постепенно створки сходились, щель становилась все уже, свет едва пробивался сквозь неё. И уходил вниз, падал на изломанные тени ступеней, по которым в невозвратную даль спускалась, легко пританцовывая, тоненькая девичья фигурка. В ней жила радость, которую я так долго и безуспешно искала.

Створки сошлись, свет угас.

Пробуждение оказалось отвратительным.

Задыхаясь, мне пришлось с трудом прорываться к далеким лунным бликам поверхности, выпутываясь из вязкого донного ила, скользя, в кровь сдирая кожу. Наконец я оказалась стоящей по плечи в воде: грязная, замерзшая, нахлебавшаяся мутной воды, тяжело кашляющая, растерянная. И без малейшего представления о том, как попала сюда, совершенно голая, и куда же, собственно говоря, я попала?

В памяти крошились мелкими хрустальными обломками нелепые и избыточно яркие впечатления, явно чужие. Цветы, облака, птицы, запахи, полет – ну полная абстракция, от которой голова шла кругом.

Пришлось, шипя и ругаясь, выползать по скользкому илу на берег, перемазавшись по пути окончательно. Наконец я присмотрела удобный плоский камень и уселась на нем, щелкая зубами от холода, плотно сжавшись в комок. Мокрые волосы как–то неестественно быстро сохли, обильно заливая спину и плечи щекоткой холодных струек. Ладно, терпимо, потом пожалуюсь, когда найду, кому. Хорошо бы Риану, он так замечательно ворчит и у него всегда есть запасные штаны и рубахи для глупых девчонок!

А лучше Наири.

Итак, что мы имеем?

Молодая луна давала слабый свет, но и его оказалось довольно, чтобы уверенно заявить: я никогда прежде не бывала в этих местах. Повсюду вокруг расстилалась унылая безлесая равнина, рыжевато–сухая с лишаистыми пятнами редкой зелени, мягкими складками стекающая к огромному озеру, заполненному водой на треть своего нормального размера. Истинная береговая линия просматривалась в полуверсте впереди, а справа и слева подбиралась к самому горизонту. Скалы, подобные моему камню, тут и там возвышались над дном. Вдали, на одной из них, вроде бы теплился огонек.

Высохшие волосы шелком рассыпались под легким ветерком, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и тут же тихонечко завыть. Опять?

Не опять, а снова!

Еще недавно я могла сказать, эти неприятности сыплются оттого, что я рыжая. Но теперь… Сбылись кошмары, нечего было загадывать! Волосы оказались теперь темными, мягкими, неестественно гладкими, легкими и густыми. Они переливались странными текучим огнем, совсем как перья солнечной птицы. Я замерла, с ужасом представив, что будет утром. Голая баба с факелом на голове, вот что будет.

Я зло стукнула кулаком о камень, осознавая, наконец, что все случившееся значит: опять влезла, куда не следует. И глубже, чем прежде, судя по всему. Сознание, нащупав направление, остервенело рылось в заваленном хламом пыльном сундуке памяти, поочередно извлекая оттуда блеклые, выцветшие картинки: Эрха с письмами, алтарь, сияющего дракона, крошечную фигурку Риана на далекой, проваливающейся вниз земле. Наконец Наири, шепнувшего мне «прощай». Вот теперь мне стало действительно жутко.

Не важно, в общем–то, где я. Важно – когда.

Если бы эти хреновы драконы хоть чуть–чуть соображали, что такое время! Младенчики многотонные и вместе с тем невесомые. Законы физики не для них созданы… Ох, влипла в историю!

Я, уже не заботясь о холоде и внешности, торопливо сползла с камня и целеустремленно зашагала по грязи к примерещившемуся поодаль костру. По погоде судя, ранняя весна, и к тому же юг. Наверное, это Красная степь. Хорошо, именно она. Этого крылатого младенца могло занести и на другой материк… Что я там думала сдуру про хребет Ака? Не приведи Великий… Я затравленно огляделась. На западном горизонте лежала тень далекой горной цепи. А зрение–то у меня отменное, темно – но вижу. Я чуть успокоилась: вроде бы, Драконий кряж. Если прекратить трепать себе нервы заранее худшими вариантами и подумать… то, конечно он! Дракон заснул, угодив в озеро, именуемое Золотым морем. Ныне высохшее, хотя я бы не сказал. Грязи в нем – по самую макушку. Отменной, свежей грязи. А ведь именно из этого озера получила свой дар Сиртэ. Мое настроение резко улучшилось.

Во–первых, она обрела возможность уйти.

Во–вторых, – и это замечательно хорошо, – озеро не заполнено! То есть времени слишком много пройти не могло. Это было бы лично для меня непоправимо!

Час спустя, в новенькой чешуе из подсохшего ила, успешно замаравшего даже мои многоцветные волосы, я ползла, как распоследняя ниндзя, подбираясь к слабому низкому костру.

У огня удобно устроились вполне знакомые персонажи. По крайней мере, пополневшую и похорошевшую Лиасу я узнала. И рыжую себя – Тиннару, с окончательным изумлением, тоже. А симпатичный здоровяк–брус наверняка муж Лис. Три илла, возможно, сопровождают снавь или сами имеют дар. Не знаю, моя сила уютно спит, и не думая даже по мелким поводам очнуться, рассказывать о мире. Может, вся досталась дракону? Мне не жалко, дело того стоило.

– Запомни: мы его найдем, наверное, уже завтра и пригласим вместе пообедать, со старейшинами пообщаться. Он вежливый, в степи рос, уважаемым людям не откажет, – деловито и размеренно твердила Лиаса «мне» – рыжей, съежившейся, мелко и послушно кивающей. – Ты просто ненароком садись поближе, поговори, поулыбайся.

– О чем? Он великий воин, он легенда Карна… – испуганный голос, совсем детский.

– О погоде, как в прошлый раз, – хмыкнул брус. – Да ничего не выйдет, сколько можно! Оставьте его в покое. Зачем тут вообще эта кукла? Выходит, случись что со мной, ты согласишься на замену, Лис?

– Тар, не начинай опять, – угрожающе стукнула кулачком по колену бывшая тихая рабыня. (Куда что делось, усмехнулась я, сочувствуя мужу). – Мы все обсудили. Нельзя позволять человеку загонять себя до такого состояния. Хоть разозлится и пошумит, тебя слегка погоняет, а все одно – отдохнет. И потом, мы тут по делу. Мы пришли, чтобы его сменить, сколько можно наполнять море? Я сама дожди погоняю, а он пусть хоть к матери сходит, нельзя от людей бегать всю жизнь!

– О да! – потер шею брус, явно реагируя на слово «погоняет». – Вы невесть что придумываете, а я уворачиваться должен. Увернешься от него!

Я потеряла интерес к разговору, заметив в стороне, за камнями, мешки. Штук пять! Настоящее богатство, и лежат удобно. Наверняка там найдется запасная рубаха или хоть полотенце. Пока одни скандалят, а другие с интересом слушают, им не до меня. Расчет оправдался, и от костра я направилась дальше вполне довольная собой. В серенькой косыночке, прикрывающей мои нелепые волосы, ненормально быстро очистившиеся от ила, в коротковатой рубахе. Вот ребята позабавятся с утра, гадая, кто их обокрал так оригинально: в пустыне–то!

А уж о ком они говорили, и гадать не надо, к тому же своего арага я всегда найду, и без дара. Версты четыре к западу, на острове. Живой. И по–прежнему упрямый… Теперь мне есть, куда спешить.

Взбираясь вверх по скалам, прежде бывшим ниже уровня воды, и неловко скользя–срываясь на кручах, я обнаружила с изумлением, что стала конченным мутантом, поскольку… обладаю когтями!

Собственно, я на них повисла, едва не сорвавшись. Удобный новый рефлекс, очень кстати оказался. Надежные, острые, выдвижные, – как у Ерофея. Вот только не вместо ногтей, а в межпальцевых кармашках, по три штуки на обеих руках. Вспомнились очень кстати руки Риана, перебиравшие камни у Радужного. Значит, не шрамы я тогда рассмотрела. Всхлипывая от ужаса, проверила спину и то, что ниже. Я ведь как–то раз позавидовала Ерофею… Хвоста нет, добры местные Боги! Хоть так.

Небо уже чуть посветлело, когда я наконец достигла линии древнего прибоя и по щебенке направилась к логову арага. Пусть ищут Ная, успехов им. Он явно засел тут, зная о группе доброжелателей. И мирно спал, укрывшись возмутительно тонким одеялом, на небольшой полянке, со всех сторон заваленной сухими сломанными кустариниками, завитыми прошлогодним плющом.

Я села рядом и долго смотрела на Наири. Он действительно сильно осунулся, высох, потемнел от загара и ветра. Почти белые волосы смотрелись странно в сочетании с бронзовым цветом пропеченной солнышком кожи. Возле губ появились незнакомые упрямые складки, на лбу пролегла новая морщинка усталости. Видимо, почувствовав взгляд, араг повернул голову и открыл глаза, мгновенно посветлевшие и полыхнувшие знакомым гневом. Не так уж и изменился, все тот же белоглазый демон. Резко сел, тряхнув головой, сильно отросшие волосы упали на глаза, он сердито отбросил их назад.

– Где вас эти интриганки откапывают? Четвертая дурища за пять лет! – пояснил он свою злость, добавил с издевкой. – Ну? Пришла, поговорила о погоде и марш, план спасения выполнен.

– Не четвертая, а первая, – поправила я почти весело. Заговорить было сложно, но теперь я уже разогналась. – А план состоит в том, что я тебя больше на шаг не отпущу одного. Потому что люблю. Хоть и не стоит: кричал, шумел, а теперь от двойника отличить не берешься… Интересно, а я на себя похожа, кстати?

– Новый текст? – поднял он бровь, недоверчиво и удивленно всматриваясь.

– Если бы! Как мне теперь жить? Кому нужна жена с когтями и вот этим еще безобразием? – я поняла, что сейчас опять завою, выпустила свои коготки и срезала узел платочка на волосах. Как и подозревала, они тут же вспыхнули предрассветными дикими оттенками, от розового до золотисто–зеленого.

– Мне, – уверенно заявил он, и я разом оказалась в надежном и плотном кольце рук, согретая и послушная, а Наири тревожно уточнил – Ты насовсем разучилась летать? Точно?

– Да, – притворно сварливо прошептала я, почти задохнувшись от счастья. Теперь он меня нашел и окружил своим даром, больше не потеряюсь. – Твоих нудных криков в конце концов даже дракон не выдержал. Теперь каменный лежит под водой. А из меня получился урод когтистый, с обычной короткой жизнью, а вовсе не благородная айри, как задумывалось. И от дара вроде явных следов не осталось, кроме безразличия к климату и нелюбви к шашлыкам.

– Молчи, женщина, – заявил он, деловито поднимая меня на руки и направляясь вглубь зарослей. Потом улыбнулся и добавил: – С такой гривой можно на дровах и свечах экономить, повезло мне. Сейчас отмою себе жену, а потом уж заодно посмотрю, кого там привезла Лиаса.

– Коварный! Сбегу!

– Помнится, я тебя уже пробовал убивать за плохое поведение, – задумчиво протянул Най. – В очень похожих условиях, но второй раз ты не сбежишь. Я же говорил, до самой смерти от моих забот не избавишься.

Он поставил меня на ноги возле маленького прудика, спиной я чувствовала его тепло и дыхание, бережно обнял, и я опять удивилась, какими бархатными и легкими могут быть его руки.

Первый восход мы дружно проигнорировали, а закат встречали, удобно устроившись под каменным козырьком грота возле древнего берега бухты, где кромка скал обрывалась в медленно возрождающееся далеко внизу Золотое море. Там, под очередным холодным проливным дождем, призванным моим мстительным мужем, упорно топали в нашу сторону через лужи и озерца шесть насквозь мокрых спасателей арага.

Я смотрела и щурилась, планируя кучу важных дел – все «на потом».

Напишу кодекс снавей, нечего нас загонять до полусмерти, тем решая все проблемы и снимая ответственность.

Еще прибью Риана, если Академия не строится. Прибью, а затем усажу за научную работу, пусть готовить местную систему образования.

Ну, еще я запишу по памяти кучу сказок. Про эльфов, и обязательно в одном экземпляре, их тоже оставлю у Риана. Должна же я что–то рассказывать детям! И он – тоже, будет бесплатной сиделкой. Уж в отношении малышни я спокойна, у нас будет отличная семья. Борза заберем, еще пару лошадок – отличный караван… Породистые кони и детишки–полукровки. Хорошо бы белоглазые, как мой араг.

Сам он в это время, кстати, лениво цедил новости минувших неполных пяти лет, то и дело отвлекаясь и забавляясь с моими нелепыми волосами, меняющими цвет и тон от малейшего прикосновения.

Может, сбрить? – перешла я к более насущным и близким по сроку исполнения планам. Хотя кто меня тут спрашивает… да к тому же, пусть только попробуют косо глянуть! Этот бледноглазый тип им быстро объяснит, куда можно смотреть, а куда – нет. Ха. Если останется, чем смотреть… И вообще, у Риана волосы ведь стали обычными, это наверняка дело времени. Спрошу при встрече.

Знал Наири все и про всех, хотя большую часть времени провел весьма уединенно, в тяжелой каждодневной работе по восстановлению израненного мира. Все же он до сих пор единственный из живущих прошел второе посвящение. Мой дар, кажется, почти иссяк, а дюжина молоденьких Говорящих с миром еще далека от права шагнуть в Радужный, да и Риан не хочет слышать о «купании самоубийц», как он выразился. Силье царственно гневалась и шумела, но все зря: и её не пустил. Впрочем, говорят, об этом очень просил заранее прибывший к айри Риннарх. Второй женой князь рисковать совершенно не готов.

Особенно араг позабавил меня столичным планом установить по случаю победы памятник на месте статуи первого Адепта. Исходно обсуждали групповой вариант, так что Яниза устроила погром в ратуше первой, другие участники «группы» намекнули, что активно поддержат шумный почин, и постепенно живых на постаменте не осталось. Меня вычеркнули из списка последней, после повторного разгрома многострадальной столичной ратуши Наем, лично посетившим по столь важному случаю Тэйкарн.

В итоге Голова, едва головы не лишившийся, устроил на опасном месте обыкновенный фонтан. А объединенные общим благим делом доброжелатели с новой силой взялись всем миром развлекать и утешать арага.

Уже четыре с лишним года Наири то и дело «нечаянно» находили и пытались спасти от тоски и усталости самыми экзотическими способами. Ему внезапно составляли компанию, присылали помощников и учениц, сообщали о страшных проблемах в столице, требующих присутствия (балы, как правило), дарили и подбрасывали собак, пытались даже угостить снотворным или напоить вином.

Автора наиболее радикальной идеи случайных встреч с моими рыженькими молоденькими двойниками араг хотел найти особенно сильно, именно с целью спасения от тоски, как он сам охотно пояснил.

Впрочем, никто и так не тосковал.

Князь Риннарх, как уже сказано выше, женился, теперь Гирт – почти вторая столица, ведь Силье не может долго обходиться без моря, а Кормчий – без любимой дочери. По совету памятливого долгожителя Тарпен отстраивает на побережье Академию (не за что мне его бить!), пока толком не решив, что с ней делать. Разберется. Он отослал в Гриддэ на отдых любимого игреневого коня и вернул туда же большую часть золотых скакунов, не нашедших себе достойных хозяев на севере. В ответ ему привели для знакомства старшего сына Борза, такого же золотого и наглого, как папаша. Хоть какое–то утешение для осиротевшего без обоих своих Капитанов князя Карна.

Крёйн уехал на побережье в первую же зиму после гибели окаянных, едва Наири принялся расчищать там земли.

Лемар, покончив с Тенями и разогнав работорговцев, самовольно покинул Карн и уже третий год живет в осушенной наспех древней Крепи, официально представляясь скромным учеником мастера Эрха. И являясь на деле Первым капитаном князя Амита, уже набравшим неплохую команду надежных людей: при дележе освободившихся от воды земель опыт Лемара неоценим. Хотя оценен, у некогда нищего вельможи на севере отличный особняк в столице и угодья на склоне озера. Яниза, пользуясь случаем, самым серьезным образом занялась возрождением фамилии Тэйлан, обеспечив мужу уже трех наследников и на достигнутом останавливаться не намерена, судя по свежим слухам. Как и чему кормящая и пеленающая мастер Юлл учит своих подросших мальчишек, вывезенных в первую же зиму из разгромленного семейкой в мелкую пыль степного селения, судачит весь Амит. Правда, очень тихо, с оглядкой, – поскольку характер благородной дамы мягче не стал.

Гвардией Карна теперь заправляют старший Годэй и княжич Артен, с облегчением ступивший на твердый берег родины. Помня школу Индуза, он довел мостовые городов Карна до безупречно чистого состояния корабельной палубы. Бедняга выучил и парусное вооружение, и рангоут с такелажем, но до сих пор просыпается ночами и бессвязно твердит морские термины. В кошмарах его снова и снова экзаменует лично Лайл Бэнро, грозный, как в день возвращения Акулы после боя с окаянными. Зато в яви успокаивает бедного княжича, по последним слухам, Эмис. Видимо, ей на роду было написано выйти–таки за одного из мужчин династии Карн.

Дари, вопреки ожиданиям и опасениям своих друзей, не покинул Агрис. Отогнал по весне в степь почти весь скот, умудрился безнаказанно подарить небольшой табунок брату Ная, насмотрелся на первое цветение, подышал влажным ветром и вернулся. Сказал, тут и отец ближе, и Римах его не отпускает, и за Рианом присмотр нужен. Лукавит – привык он к Агрису, прижился и пустил корни, вот и не хочет оставлять ставший родным дом.

Не изменился только его светлость Римах Минд Агрэйн. Крестьянствует, нещадно ругает сыновей и гордится внуком в семье Иртэ и второй девочкой у младшего. С завидным упрямством платит малую дань Карну, смущая князя Риннарха. Хотя куда тот денется, если настоящий племенной скот пока есть лишь в Агрисе?

Риан пропадал в горах больше года.

Вернулся в свою избушку и живет очень тихо. Общается в основном с обленившимся и пополневшим котом и до сих пор тяжело переживает мое перерождение, которое упорно считает следствием своей чрезмерной скрытности. Впрочем, уже второй год пошел, как хитрые доброжелатели подсунули ему на воспитание подросшую, но не затихшую ничуть, хулиганку Митэ, пожелавшую стать настоящей травницей. И времени для самоистязания у бедняги теперь не остается.

А Великий разнес в пыль поселение айри и лишил крыльев взрослых драконов, отказавших в помощи своему старейшине. Уцелели лишь хранилища знаний, а от вызывающего кислую мину на лице Риана корабля со «скромным» именем «Средоточение жизни» не осталось даже пепла. Дракон вынудил племя спуститься в долины. Чем это кончится, пока не понимает никто, но Тарпен любезно подарил изгнанным заброшенное пепелище на месте города Кумат. Айри у моря понравилось, пока они с людьми почти не общаются, но самые любопытные уже осматривают окрестности и побывали в Тэйкарне и Римасе, один даже заглянул в пустую недостроенную Академию, долго выспрашивал подробности.

Я слушала и думала, как же замечательно добр этот мир, подаренный мне во второй раз Великим, теперь уже на неоспоримом праве рождения. Здесь у меня нет ничего, столь ценимого прежде: стабильности, дома, сбережений, комфорта. И нам едва ли кто отсыплет денег и подарит особняк: не рискнут они так отчаянно злить моего личного белоглазого демона. Да и не скоро мы осядем на постоянном месте, наверное. Зато теперь я свободна от страхов и бесконечной неуверенности в своих силах и поступках. А еще у меня есть самый родной человек, не способный предать, настоящие друзья и даже учитель. И мне не нужна длиннющая жизнь драконов и айри. Тем более, за мир мы можем не переживать, этот дракон великолепен, но следующий будет еще лучше.

Я довольно откинулась на теплое плечо и подумала, что надо обязательно подбить толковых айри на роль наставников в Академии. Будем устраивать тут техническую революцию!

В конце концов, у Риана всего–то лет триста осталось, чтобы хоть краем глаза посмотреть другие миры. Потом он будет слишком занят этим, родным и единственным – Релатом, которому целиком принадлежит каждый новый Великий дракон.

Докричаться до мира

Ночь со 2 на 3 марта по календарю Релата, планета Хьёртт, Скальное плато Йялл

Людям эта картина показалась бы серой. Их глазам нечего и пытаться различить столь тонкие оттенки. Подлинная красота пустыни – вне тесных границ части спектра, привычно именуемой «видимой». Впрочем, люди пока не выбирались так далеко от своего Релата, мира, расположенного ближе к солнышку, и куда более уютного. Но любой волвек, однажды попавший на поверхность, никогда уже не забудет совершенства родной пустыни.

Ее каменная древняя шкура хранит тень глубинного тепла, и потому кажется им живой. Она дышит, через трещины пополняя слабенькую атмосферу. Пыльный запах Хьёртта дик и необычен. Его с трудом удаляют из герметичных помещений Гнезда многоэтапные системы фильтрации.

Пустыня имеет свой характер, и весьма сложный. Может ласково гладить лохматыми лучами по шкуре, а может и выпустить когти злой песчаной бури, швыряя на скалы могучими лапами ветра острые камни, рвущие кожу.

И красота этого мира, доступная зрению волвека, тоже дикая. Четыре луны, как разноцветные глаза неба, сияют над ним и дарят пустыне свои оттенки. Именно они наполняют игрой ровный – ведь тут почти нет облаков – и какой–то пресный свет довольно далекого солнца, питая его жизнью. Ночью можно иногда, очень редко, видеть все четыре спутника разом, и любоваться кружащим голову хороводом ускользающих бликов. Тогда скалы шевелятся, каждый миг меняя узор теней, а накопленное за день тепло дополняет картину мягкой подсветкой. Кажется, что пустыня потягивается и стряхивает со шкуры пыль, сияя своим истинным, ярким цветом.

Две спутницы Хьёртта не дружат с солнышком, их почти невозможно приметить в дневном небе. Маскируются, скользят над скальным плато призрачными силуэтами по низким орбитам. Зато дежурят над ним каждую ночь, отмеряя время. Особенно упряма вторая, бледно–зеленая, гибнущая в последний день каждого местного месяца, чтобы тонким изломанным серпиком родиться следующей ночью, побеждая саму смерть и начать расти. Собственно, по ней и ведется счет.

Две иные хоть и торопливы, зато не так капризны. Они появляются и днем, бледные, но отчетливо различимые в своих привычных тонах. Светят и ночами, стремительно пересекая небосвод.

Пустыня красива.

И смотреть на нее радостно, потому что ее бескрайность под огромным небом очень похожа на свободу, которой у волвеков нет. Это понимают все, но больнее и полнее прочих – вожаки. Те, кто принимает боль и ответственность за всю стаю. Он как раз из числа вожаков, третий в иерархии. Или просто – Третий. Имен в стае нет, да и откуда им взяться, если Вечные запрещают речь? И как вожак, уже взрослый и опытный, он отчетливо знает, что свобода наверху – лишь призрак. Обман, навеянный радостью бега и отсутствием плотного контроля. Но все равно Третий рад новой встрече с пустыней.

Крупный, сильный, стремительный, способный в этом мире жить и даже дышать без помощи маски очень долго. Чуть сутулая спина горбится под шкурой мышцами, крепкие лапы уверенно ступают по острым камням, по необходимости выпуская на крутых склонах когти, глубоко царапающие камень. Золотые глаза впитывают знакомый и, вместе с тем, всегда новый вид, пасть словно улыбается переменчивой красоте. Короткие кругловатые уши усердно ловят звуки. Таков в мире пустыни он – Третий. Волвек в лучшем возрасте, три восьмика лет и еще небольшой хвостик – короткий, как его собственный. Еще есть время для жизни, есть сила, да и умом он не обделен – вожак, в первом восьмике иерархии дураков не держат. Ведь составляющие ее решают, как жить всем в стае.

Сегодня Третий лениво, намерено неспешно трусил по сухой пустыне, еще не утратившей яркое багровое свечение накопленного за день тепла, оттого особенно отчетливой и объемной. Лучшее время суток – тепло, красиво и безопасно. До поздних сумерек, угрожающих вне купола пыльной бурей, далеко, как и до пробирающего кости невыносимым холодом раннего утра.

Замысловатый узор трещин радовал глаз разнообразием. После монотонных и угловатых стандартных коридоров ненавистного Гнезда пустыня – настоящая радость. Здесь почти нечем дышать, приходится использовать внутренние резервы, что утомляет и ограничивает передвижение. Тут нет пищи и укрытия, ночной холод выстуживает тело до окоченения, а жар полудня плавит сознание. Мелкая пыль забивает нос, заставляет глаза слезиться, оседает в легких, выкашливаясь лишь внизу, в Гнезде, неделями, порой до рвоты мучительно и болезненно. Но все же именно в пустыне он счастлив и бодр – ее цвета изменчивы, рисунки трещин причудливы, небо над головой огромно и ничем не ограничено.

Третий в пустыне – частый гость, с первого дня взрослой жизни он бывал тут регулярно и знал очень многие линии щелей и разломов, у него ведь совершенная память. Особенно он выделял необычные рисунки – вехи, такие, по которым вдвойне приятно прокладывать маршрут. Их секреты ведомы лишь ему. У Первого другие, и у остальных тоже – прошлый опыт каждого уникален.

Здесь, у скального бока, он сидел, ошалевший и восхищенный, озираясь на нежданно огромное пространство мира, когда впервые попал наверх еще совсем щенком. Тогда он думал, это почти свобода. Давно.

Вдоль необычной, прямой, как черта, щели, любил бродить позже, запоминая и укладывая в сознании то, что должен знать он, только что получивший свое новое место в иерархии волков: Третьего, разведчика, изучающего повадки Вечных и их слабости, коридоры и системы контроля. Ему тогда едва пошел третий восьмик лет. И еще казалось, способ добраться до горла Вечных есть, найти его можно в ближайшие годы, – прежние Третьи сделали немало, и он тоже старался изо всех сил. Когда открываешь третий восьмик, мир очень прост. А сам ты – почти всемогущ.

А эту жирную дугу нанесли Вечные. Отсюда он, как и любой высланный в обход наблюдатель, должен внимательно осматривать купол над головой: нет ли трещин и помутнений. Его зрение совершенно, оно находит огрехи лучше и раньше самых точных приборов Вечных. К тому же поверхность купола огромна и двойной контроль более чем оправдан: высота свода – несчетные восьмики метров, периметр – километры, тонкие редкие арки опор столь легки, что удивляют своей способностью выдерживать ветер. Стаю время от времени выпускают в дикую пустыню, далеко, за пределы купола, – именно там он узнал, насколько сокрушительны бывают бури. Редкие и действительно страшные – в последний раз его несло и швыряло по скалам почти километр, и до ворот он дополз со сломанными ребрами. Хозяева знали о буре и специально послали его одного так далеко, в дикий край: таково было очередное испытание на личную выносливость и приспособляемость. Даже лечили после возвращения, так они делают редко. Третий – удачный образец, и потому еще очень нужен.

Итак, трещины. Время их искать. Если случится найти, придется коротко тявкать и утомительно однообразно смотреть строго в обнаруженную проблемную точку до получения сигнала поощрения. Он находил и тявкал пять или шесть восьмиков раз за прошедшие годы. Иногда хозяева по полчаса не могли заметить то, что очевидно для него. И приходилось ждать, замерев в неудобном положении, с задранной головой. Очень противно. Особенно в полдень, когда скалы горячи, или перед рассветом, уже без запаса тепла и сил. Кто убирал трещины – неизвестно, волвеки так и не заметили этих существ. Летающие? Или они умеют ползать по гладкому и скользкому куполу головой вниз?

Отсидев положенное время и ничего не заметив, он поднялся и потрусил дальше, нервно принюхиваясь и чихая. Здесь только что прошла ползучая повозка Вечных. Он слышал и чуял, как они наблюдали за его туповатым усердием сидения на дуге, но вида не подал. В редком холодном воздухе, непригодном для легких его двуногого облика, звуки разносились слабо, недалеко и сдавленно. Впрочем, короткие туповатые уши чутко ловили их, не ошибаясь и не напрягаясь. «Волчий слух», – с завистью говорят Вечные, намекая друг другу, что это–то у них получилось. У них! Если что и радует, так именно бессильная зависть. Получилось – у них, а досталось – волвекам. Как и совершенное зрение, способное без труда отмечать песчинки и тонкие царапины в паре километров – на темном в ночи прозрачном куполе. Или восхищенно созерцать отблески неведомой им, полуслепым, высотной радуги, метящей кромку горизонта свечением, сообщая о скором восходе второй луны.

Помехи второлуния велики, обруч мучительно давит на лоб, но и Вечным в отмеченное шумом время за ним не уследить, уже проверено. Именно он додумался: все второлуние хозяева слепы и глухи. Это единственное, что позволяет мириться с мерзкой зеленоватой бледностью света и трескучим шелестом звучания самой холодной спутницы мертвого мира, проникающим в сознание через обруч Вечных. Когда луна тяжело нависает над горизонтом, пески пыльно вылинивают и блекнут, наливаясь неровным пульсирующим светом.

Второлуние не любил и не любит ни один волвек – тревожное время, смутное и невнятное. Плоский свод блеклого неба давит на спину, угрожает, вздыбливает шипастый загривок, заставляет до предела выпускать когти, словно сама земля может вдруг встать на ребро и сбросить в холодную пустоту небрежного и невнимательного к ее дурному настроению путника. Так никогда не случалось, и причин нервничать нет, – как нет и покоя. Впрочем, сегодня последний день второго восьмика в этом облике, завтра домой.

Прозрачные глаза на миг вспыхнули теплым золотом. Всю прежнюю жизнь – почти три восьмика лет до того памятного дня – он оставался безразличен к месту обитания. В любом облике волвек для Вечных лишь вещь, с рождения сросшаяся с обручем контроля на лбу, послушная и неодушевленная. Он из стабильной серии «йялл» (так они говорили), и он отменно здоров, силен и хорош по данным тестов. Поэтому все еще жив, хотя обычные для «разведения породы» два щенка уже, наверняка, получены, нестабильных и просто слабых одногодков давно забрали вниз, на уровни, откуда никто прежде не приходил назад. А вот «йялл–2’7» продолжает жить, он по–прежнему интересен хозяевам.

Было время, он бунтовал, искал выход, ненавидел, отказывался от пищи. Давно, когда он еще не знал, что выхода из купола нет и быть не может.

Понять внутреннее устройство стаи Вечные не могут, но вожаков отличают, весь первый восьмик в иерархии стаи у них на особом учете. Самые чуткие, умные и сильные, хранящие память и работающие над новым знанием. Для хозяев, впрочем, вариант разделения попроще: умеренно агрессивные, отдающие команды, занимающие лучшие места и явно «доминантные» (есть у Вечных такое слово). Признаки отнесения к вожакам известны, и волвеки дают возможность себя отчетливо классифицировать. Это почти игра – кто кого обучит. Едва ли хозяева наверняка знают, что он – именно Третий, и точно не понимают, что это означает.

Он – один из вожаков, и потому бунты ему прощали, самостоятельность и дерзость допустимы для его породы, так они считают. Это тоже игра: кое–что можно простить, а за другое – наказать. Или даже хуже. Ему однажды показали, что там, за кромкой купола, для него нет ни свободы, ни жизни. Выбросили, столкнув со скользкого металла опускающейся двери ползучего загона: двуногого, голого и разом оледеневшего от холода. И Третий корчился, не в силах вздохнуть, отравленный и жалкий. Защитная реакция организма на опасные внешние условия стремилась запустить трансформацию. Это недавняя новая способность – менять облик бессознательно, для спасения жизни. Ведь волком он в пустыне жить может достаточно долго, но он сопротивлялся из последних сил, отчаянно цепляясь за обрывки сознания. Вечные уверены, что для смены облика необходим изобретенный ими специальный волчий сок. И это их заблуждение должно оставаться незыблемым, оно дает волвекам дополнительный шанс. Особенно потом, когда стая накопит знания и займется хозяевами всерьез.

А Вечные, с головой одетые в странные вторые шкуры, здоровые и бодрые, смотрели и смеялись. Потом подцепили крюком, разрывая спину и ребра, втащили назад, под купол.

Больно, унизительно, безнадежно. Отметина так и осталась, зарастала она очень трудно, много хуже прочих.

Вне купола воздух разрежен и ядовит, он запомнил навсегда. Сжался в комок на дне повозки, привычно закрывая голову от ударов. Они, впрочем, чаще целили в свежую рану на спине: помни, ты ничто, ты целиком наш.

Мучительнее крюка, яда и бессилия тогда оказался свернувшийся до крошечных размеров мир их полного господства. Он лежал, задыхался от боли осознания: все бесполезно, потому что безвыходно. Пригоден для жизни только купол, а в куполе – Вечные, одолеть которых невозможно. Они копошатся шепотком в сознании, отслеживая его действия. Они обручем давят на череп с первого мгновения, когда он себя осознал. Они могут приказать без слов – и тело подчинится им, а не ему. Хозяева способны наказать болью, поощрить еще более мерзким тупым удовольствием. Когда он отказался есть, они заставили тело вопреки его разуму жрать до рвоты и снова смеялись – они находят корчи своих вещей забавными.

А «вещи» учились и ждали своего дня.

Загон он назвал домом, когда получил полвосьмика лет назад новую самку. Прежних сейчас и не вспомнить – после особого сорта волчьего сока, которым поили, и не такое забывается, да и были они обычные. Из дикой породы – «низшие» – как говорили хозяева. Женщин среди «стабильных» почему–то не рождалось и, кажется, это устраивало Вечных. Волчицы, изредка приводимые в стаю, не в счет – совсем бессознательные, глухие к голосу и прикосновению чутья, глупые, контролируемые обручем в каждом действии, пахнущие зверем, примитивные.

А новая – из резерва, так пояснил Вечный своему сменщику, вталкивая девочку в загон. Ее привели на поводке, – зареванную, тихую после их уколов, и невозможно маленькую, почти на две головы ниже него. Он сперва удивленно приметил пару свежих швов – на виске и шее. И, конечно, отсутствие обруча. А еще увидал забавный густой мех, совсем как у хозяев, но гораздо длиннее, на голове малышки. У него в двуногом облике такого нет, у хозяев есть и вроде бы зовется – «волосы». Удивительные. Третий чуть поворачивал голову, ловя их меняющийся непрерывно оттенок. Как лунная рассветная радуга. «Радуга» – слово из чужого и прекрасного мира, тогда он еще не знал его, такого замечательного и приятного. Единственного в языке людей, сполна соответствующего волчьему зрению. Как–то, еще совершенным щенком, он нашел местечко близ кромки купола, где из глубокой трещины пустыня выдыхает пар. Сам нашел, потом показал Первому. Вожак позвал стаю. Они сидели и смотрели, шалея от красоты танцующих бликов. Через час примчались Вечные и взялись разбираться в «аномальном поведении подопытных». Им потребовался огроменного размера прибор, чтобы рассмотреть радугу. Без него, говорили, там – «неприметный белесый туман». Слепые уродцы.

Небось и эти волосы считают белесыми. Разглядывая малышку, Третий вздохнул, снова чуть переместился. Заставил себя прекратить пялиться на красоту – и изучать важное. Сразу осознал, что у странной малышки нет второго, волчьего, облика.

Вечный грубо полез в его голову, приказывая беречь самку.

Вообще–то Третий, как и все называемые «стабильными», давно освоил речь. Ее значение собирали и наполняли пониманием смысла по крохам такие, как он, – вожаки, – много поколений, передавая знания изустно и от сознания к сознанию. Освоили со временем порог чувствительности приборов Вечных, ниже которого звук слышит только волвек, и научились разговаривать неприметно для хозяев. Они многому научились. Стая – единый организм, целиком она может куда больше, чем любой в отдельности волвек. Вожак вожаков – Первый – умеет полнее всех собирать опыт и изучать его. Лучшие из таких некогда научились считывать образы из сознания Вечных – и дело пошло. Сперва они узнали самые простые звуки и собрали в слова, выучились строить их в ряд. Потом выведали более сложные, освоили счет. Третий знал семь из восьми слов в речи хозяев. Понимал – шесть. «Прибор», «импульс» и подобные им – пока оставались знакомыми наборами звуков. Приборы были разные, он их видел и осознавал, но из ряда прочих не смог бы выделить, а тем более – правильно использовать. Этому научатся другие, после него. Всему свое время. За память и речь в стае отвечает всегда Второй, воспитатель. Во многих случаях для младших он важнее Первого – советчика и слушателя.

У волвеков, благодаря усилиям вожаков, три признанных способа общения. Примитивный – жестами, рыком и движением, – принятый в «стае», ведомый хозяевам. Основной – мысленный, чтобы делиться эмоциями и картинами, окликать и командовать. И, наконец, словесный, перенятый у самих хозяев, но используемый лишь с большой осторожностью или в глухое второлуние. О двух последних хозяева практически ничего толком не знают, кто им станет сообщать такое? А уж найти в загонах места, где их не слышат вездесущие уши и не видят механические глаза, вовсе просто – до тех пор, пока волков считают тупыми зверями, конечно.

Очень давно один из его предков, он был Пятым среди вожаков, испытателем, попробовал с разрешения братьев говорить с Вечными. Тогда еще казалось, что их считают зверями по ошибке.

Нет.

Пятого убили на месте, едва признав в нем то, что хозяева зовут интеллектом или разумом. А еще наверх никогда не поднялись оба его щенка, волки не могут ошибиться в опознании своих и чужих детей. После этого случая Вечные долго проверяли всех остальных взрослых на наличие зачатков разума, который, судя по разговорам наблюдателей, относился к числу весьма вредных и даже опасных признаков, усложняющих работу над проектом. И волвеки усвоили: надо оставаться с виду достаточно глупыми.

Потому каждый раз отдавая приказ, хозяева ломятся в сознание, болезненно и убого транслируя туда примитивные картинки. Они вообще крайне слабо владеют способностью мысленного общения. Но считают, что волвеки не могут и того.

Третий усердно изобразил должную тупость и «понял» лишь с пятой или шестой попытки, закивал энергично, оскалился. Хозяин кинул ему вкусный кусочек в поощрение и пояснил сменщику, что таких «человечек» осталось в резерве совсем мало, и потому они ценны. А для вошедшего в охоту зверя малышка очень слабая и хрупкая. Но этот, «йялл–2/7», стабилен, сейчас второй восьмик в двуногом облике, то есть полностью вышел из неизбежного гормонального стресса от приема утреннего волчьего сока, и вообще он – один из самых неагрессивных самцов стаи. Даже слишком пассивен по мнению наблюдателей, не то был бы вожаком вожаков. Йялл потом рассказал братьям и те остались довольны.

Ему отведено место Третьего, и он соответствует требованиям, честно исполняя свою роль. Да и не хотел бы стать Старшим, к которому ходят все со своими бедами. Тяжело слушать и сочувствовать, когда помочь нельзя, можно лишь принять и разделить боль. А быть Третьим – это гораздо проще, он всего лишь разведчик, тот, кто собирает сведения о куполе, хозяевах, лабиринтах. Пока у волков шанса нет, но другие, потом, возможно, окажутся удачливее и найдут управу на Вечных. Да и некому сейчас стать толковым Третьим, его память уникальна и совершенна даже для волвека, она хранит все важное и никогда не дает сбоев. Любое место, где побывал, остается объемным, с полным набором ощущений – тональность звуков, запахи, вибрации, цвет; источники, теплота и яркость света…

Хозяева ушли, дверь скользнула на место, и они остались вдвоем.

Третий с любопытством рассматривал светлокожую девочку, дрожащую от страха, ее переливчато–сияющую лохматую голову, тоненькое слабое тело, на котором стандартная рубаха, выдаваемая всем «вещам», висела ниже колен. Руки–прутики, тянущие ткань еще ниже. Она с трудом решилась оторвать взгляд от своих озябших босых ног и впервые увидела его, растянувшегося на подстилке в углу. Закричала жалко и испуганно, качнулась назад, уперлась спиной в дверь. Третий нахмурился. «Человечка», как они ее называли, явно никогда не знала подобных ему. Она из другой породы – может, близкой и вполне родственной, но иной – не волвек уж точно. По пропорциям тела уже не детеныш, но так мала! Наверное, в их роду и самцы на него не похожи. С лохматыми головами и некрупные. Может, даже светлокожие и тоже без второго облика? Чего только не придумают Вечные! Если так, он, и правда, ей страшен. Чуть не втрое тяжелее, рослый, массивный, тяжелоплечий и длиннорукий, с плотной серо–коричневой кожей и почти круглыми глубоко посаженными глазами желтого цвета, поделенными надвое вертикальным зрачком. Прежде он не думал, как смотрится со стороны – все в стае примерно одинаковы. А теперь осознал, что уж точно он крупнее иных и жутковат даже для своих же младших щенков, всегда вежливых и уступчивых с Третьим.

Что же ему теперь делать? Пальцем ее тронешь – и поранишь ненароком. Выходит, пока только смотреть и думать.

Кожа у бедняжки не способна пить свет и тем дополнительно согреваться. И запирать собственное тепло не умеет. Зато отражает лучи, рассеивает тепло, наполняясь удивительной красотой. Светится. У девочки совершенно непривычное лицо. Волвеки давно усвоили, что в волчьем облике у них морда, а в двуногом – лицо, как у Вечных, хоть и иное, более широкое. Они высокоскулы, коротконосы, с тонкими губами, то есть совсем на нее не похожи, – у девочки глаза удлиненной формы, странного, изменчиво синего цвета с черными точками зрачков, личико узкое, кожа тонкая, прозрачная, с таким удивительным пухом… Губы тоже иные – полные, яркие и, увы, сейчас жалко дрожат. Хуже – она отчетливо стучит зубами и все плотнее забивается в угол, двигаясь вдоль закрытой двери. Волк для нее ужасен, впрямь зверь, каким его и считают Вечные. Он вдыхал ее страх и отчаяние, ощущал в ней острое, даже ему непривычное, чувство несвободы. Неужели она раньше жила в другом куполе, где зарытое в недра скал Гнездо настолько больше этого, что там можно хоть на миг узнать волю?

Синеглазая все смотрела, не в силах отвести остановившийся взгляд, и ожидала от него всего худшего – вплоть до мучительной боли и смерти. «Небось думает, волки едят человечек», – нахмурился из–за совершенно дикой догадки Третий. Впрочем, ей хозяева позволяют быть разумной, понятно из того, как привели. Может, они и напугали. Они любят забавы. Теперь сидят у экранов и смотрят, как волвек будет рычать и ловить, а она – пищать и неуклюже отбиваться. Было бы на что смотреть! У нее реакция плохонькая, а уж сил–то и вовсе нет. Интересно, когда ее последний раз кормили? Третий решил попробовать предложить малышке еду. Благо, подачка Вечных еще цела.

Но едва он поднялся с лежанки во весь рост, синеглазая охнула, тихо сползла на пол, забилась в угол и закрылась своими прозрачными ручками, неправильно, неумело – если бы Вечные стали бить, точно сломали бы кости и повредили нутро.

Стараясь двигаться плавно и спокойно, «йялл–2/7» подобрал подстилку, развернул во всю ширину и закутал кроху с ног до головы, сунув ей в руку еду. Вернулся на лежанку, в дальний угол, заставив себя отказаться от любопытства, и устроился к новой обитательнице загона спиной. Пусть отдышится, осмотрится, так ей будет проще. Вот уже куда лучше – грызет. У нее хоть зубы–то острые? Видимо, не слишком, плитки в четверть ладони хватило на полчаса хруста вперемежку со шмыганьем носом.

Свет потолка пригас, отмечая ночь, странная человечка всхлипывала все реже, но дрожала по–прежнему отчетливо. Он решился тронуть краешек ее сознания, – не отозвалась, даже не осознала попытку контакта, зато Третий ощутил, как она смертельно, жестоко мерзнет. Ох, судя по всему, совершенно не умеет регулировать теплообмен. Ну что за несчастное существо! Замерзнет к утру хуже, чем он – в пустыне.

Вздохнул, поднялся и пошел нажимать на «кнопку дураков», как звали большой яркий шарик волки. На стене засветился квадрат, вместивший сонную рожу смотрителя. Потолок чуть разгорелся, давая тому возможность видеть загон. Третий, снова усердно изображая тупость, показал жестами «плохо», «болеть», «холод» и ткнул в человечку. Вечный хлопнул себя по лбу, выругался – значения слов волки не знали, но смысл и тон поняли давно, – кивнул, угасая вместе с квадратом. Из окошка раздачи пищи вывалилась награда за правильное действие. Почти сразу пол занялся багровым заревом, делающим комнату светлее и греющим стопы.

Третий деловито и бережно выдрал из угла девочку, пискнувшую и разом обмякшую от осознания его силы, несоизмеримой с ее возможностями, перенес на лежанку, устроил вплотную у груди, обнял и заново укутал сверху тканью подстилки. Некоторое время она лежала, замерев и сжавшись в комок, холоднее ночного камня пустыни, напоенная безнадежным ощущением беды и бессилия. Потом успокоено вздохнула, завозилась, устраиваясь удобнее. И заснула. Ее долго и мучительно проводили через опыты, это заметно. Так всегда бывает с новыми, приходящими снизу, – несколько дней братья отсыпаются и отъедаются, залечивают раны, привыкают к стае.

Третий лежал, прислушиваясь к обрывкам чужих снов и удивленно вылавливая незнакомые, сводящие с ума, немыслимые, с трудом воспринимаемые сознанием картины. Нет, она не жила под куполом. Там, в прошлом, была настоящая воля, и столько, что хватило бы на восемь восьмиков стай и все равно безмерно много осталось. Значит, она не родилась в обруче, а позже его надеть не получилось, и они что–то вшили ей взамен. Они умеют, «йяллу–2/7», как и другим, порой резали кожу, рвали мышцы и связки и, как это называют Вечные, «вживляли датчики». Только при чем тут жизнь – сплошная боль. Волк тихонько погладил мягкие волосы спящей. Ей–то каково пришлось, с такой тоненькой шкурой? Судя по ощущениям, боль до сих пор не прошла. Во сне самка ощущала его сознание лучше и глубже и, отзываясь на жалость, всхлипнула, припоминая пережитый страх, грубость равнодушных рук, резкость непонятных слов–команд, боль жгущего кожу виска луча–ножа, стыд наготы. Последнее озадачило Третьего – рожденный под куполом такого и не ведает. Впрочем, ему и холод не страшен, а для нее – гибелен, это и хозяевам понятно.

Он послал ей новую волну покоя и ободрения: завозилась, повернулась, пряча лицо у него на груди и плотнее прижимаясь к теплому телу. Обняла шею обеими своими тонкими ручками, стараясь впитать все его обещанные во сне силу и основательность. Даже улыбнулась доверчиво. Теплая, светится ярко, каждую черточку лица можно рассмотреть. У ее сияния солнечный тон. Разве можно так светить, глупенькая? Мир тут холодный, каждый свою шкуру плотнее замыкает, а не делится бессмысленно самым ценным. Даже Вечные так не горят, хотя регулируют себя куда слабее волвеков.

Бедняжка. Да что может дать в мире купола волвек?

Третий аккуратно подоткнул под спину малышки сбившуюся подстилку и поднял температуру тела, насколько мог, полностью открывая отдачу тепла вовне там, где их тела соприкасались. Завтра восполнит потери так и не съеденной ночной подачкой хозяев и сделает еще что–нибудь умное. Надо непременно заработать пару новых кусков, а пока пусть радуется. Перестала дрожать, уже приятно: не боится, отогрелась, отдала свою боль, огромную для нее и почти неприметную для него, и совсем расслабилась. Запах сразу изменился. Третий уткнулся носом в светлые волосы, жадно и внимательно вдыхая незнакомый аромат.

Мысли выцвели и испарились. Почти не осознавая себя, волк лизнул свежую рану на виске, вслушался в дыхание мягкого тела, придвинулся еще теснее, беззвучно рыкнул в ухо человечки, такой головокружительно желанной и сладкой. Жадно дыша, уткнулся в шею, ощущая губами тонкую жилку ее пульса. Фыркнула во сне – щекотно, сползла с головой под подстилку, и Третий остановил свою ползущую под рубаху по восхитительно гладкому бедру руку, разом виновато очнувшись. Потому она и тянула ткань на ноги, оказывается. Боялась, что он попробует стать для нее хозяином – пусть только внутри загона, но разве от этого ей легче?

«А Вечные, похоже, ставят опыт», – зло оскалился Третий: будет ли волвек подобен им со слабыми?

Ну не зверь же он, чтобы ее снова пугать и, тем более, принуждать. Да и она – не визгливая нестабильная самка, жадная, тупая и бессознательная. Пусть сперва поймет, а потом сама решает. Это все, что он может ей дать.

Непослушные руки пришлось контролировать: одну он сердито сунул под голову, другую осторожно положил поверх подстилки. И, нервно выдохнув, вернулся к сознанию спящей. Тайны ее прошедшего вне купола так же притягательны, как тонкокожее нежное тело. Она говорила и думала на чужом, совершенно не похожем на язык хозяев, наречии. Понять за одну ночь невозможно, но он очень старался. Так много нового разведчик не узнавал ни разу за всю свою жизнь. Нового и дающего надежду.

Мир больше купола, его просто в очередной раз обманули! В мире даже есть такие удивительные места, где тонкокожие человеки живут, не ведая мук холода.

На следующий день он проснулся недопустимо поздно.

Руки непривычно затекли, он продолжал их удерживать в выбранном положении и во сне, судя по всему. В загоне оказалось душно, от желания позавтракать сводило челюсти. Многовато он за ночь ей отдал тепла! Придется подраться с Четвертым и отобрать обед, брат поймет и поможет.

Синеглазая сидела рядом и рассматривала его. Волк долго лежал, не размыкая век, забавляясь ее освободившимся от страха любопытством. Девочка трогала странную для нее плотную кожу кончиками пальцев, наверняка считая, что он не заметит. Точно, не встречала волков! По вибрации пола он отчетливо определяет положение, скорость и направление движения хозяев и братьев за три поворота отсюда, а за два опознает их. И это – если вдруг по рассеянности не признает чутьем издали, читая сознание.

Провела ладонью по гладкому черепу, осторожно толкнула в плечо. Будит? Смелая малышка. Ее лицо оказалось совсем рядом, синие глаза светились интересом. «Йялл–2/7» кинул быстрый взгляд – зона полностью просматривается и прослушивается – сместился к стене, в область плохого обзора, и завозился, вроде бы недовольно порыкивая, раздраженно стряхивая подстилку. Еще бы, теперь в загоне очень тепло, даже жарко. Непривычно, он обязан отметить, а то сочтут умным. Хозяева принимали его рычание за правду год за годом, лохматая голова девочки оказалась не в пример умнее. Могла бы хоть для порядка вздрогнуть! Третий свел брови и рявкнул на пару тонов ниже, она… засмеялась. Тонкий полупрозрачный пальчик коснулся сияющей кожи трогательной длинной шеи, и девочка внятно выговорила «Сидда», повторила еще раз и тронула ладонью уже его грудь. Наклонила голову, ожидая ответа.

Третий не отозвался – просто смотрел на нее внимательно, изучая подробно и пристально. Поняла, уже открыто рассмеялась и встала, покрутилась на месте, снова села рядом, очень близко – смотри. До чего же другая! И дело не только в разнице. Третий себя знает – он разведчик, внимательный и очень спокойный. Не может быть, чтобы любая такая вот человечка в несколько минут лишила его разума, памяти и способности себя контролировать. Вечным пока подобное не удавалось, хотя они пробовали с удивительным упорством. А эта вроде и не старается… Только ему невозможно трудно перестать смотреть на нее или утратить связь со странным чужим сознанием, почти безответным, но очень доверчивым и теплым. А еще он не может запомнить ее, как все другое – с одного взгляда. Чем дольше смотрит, тем сильнее интерес и желание вглядываться. Оказывается, например, что когда она не боится, глаза становятся совершенно иного цвета, густо–синими и блестящими. Еще она непонятным способом расправила волосы и сплела их странным образом, очень красиво и необычно. От рубахи умудрилась оторвать тонкий длинный клок и перевязать им тело в узком месте. Стало еще заметнее, что у нее фигура совершенно не похожа на волчью – такая тонкая над бедрами, даже тронуть страшно, – вдруг да сломается? И Сидда, увы, по–прежнему мерзла. Третий решительно пересадил ее себе на колени и накрыл горячими ладонями ступни, очень холодные и до смешного маленькие. Синеглазая повторно рассмеялась, уткнувшись макушкой в грудь – щекотно.

Как она вообще живет, нервы все снаружи… Ох, не для Вечных с их жуткими опытами подобная кожа! Третий решил отдать ей свою рубаху и обнаружил, что девочка против – даже почти напугалась. Может, в рубахе он не такой ужасный? Или эта хрупкая человечка считает, что он ведает это странное, свойственное ее миру, – стыд наготы? Сколько мыслей, и все новые. К Первому надо идти, хотя тот уже и так прислушивается, чует, что у брата есть необычное на душе.

Ладошка человечки требовательно погладила темную кожу его плеча, дожидаясь ответа: «Я – Сидда, а ты»?

Тогда она еще не знала, что в Гнезде нет имен, зато сразу поняла: ее «зверь» не желает, чтобы хозяева прознали, насколько он не дик. Взяла тяжелую руку, принялась деловито рассматривать и довольно ткнула в выжженную при переводе на верхний уровень, в загоны для взрослых, надпись. Свой номер волвеки с трудом, невнятно, но произносят. Таков предел их разумности, допускаемый хозяевами. Более того, «зверей» учат этому.

«Йялл–2/7», – рыкнул он, окончательно развеселив человечку и тоном, и низким звучанием голоса. Бояться его эта чудная больше совершенно не собиралась. «2/7» в звучании языка Вечных ей не понравилось, длинно и путано, а вот «Йялл» – другое дело.

Так у него появилось имя.

Йяллу дали целый цикл – четыре восьмика дней – на «приручение самки».

И Третий трудился самозабвенно, приручая и обучая, действительно не отпуская малышку из кольца рук. Да она и не вырывалась, словно темные массивные лапы могли огородить от неволи Гнезда. С ним Сидда ничего не боялась, хоть и понимала с самого начала, какова власть хозяев.

Она не умела говорить с его сознанием и очень медленно учила язык Вечных, объяснять который Йялл мог лишь в короткие часы второлуния, когда хозяева слепы и глухи от шипения помех. Зато сам он уже к середине первого восьмика их общего времени освоил ее наречие. Это оказалось просто, горло волвека способно рождать звуки в куда более широком диапазоне колебаний, чем человечье. Да и слов в языке немного, нет там трудных понятий вроде «прибора» или «атмосферы». Непонятных слов, конечно, много из иного мира с его природой – кстати, «природа» – хорошее слово, живое, доброе. Но их он вызубрил наизусть, он умеет с первого раза запоминать почти любое сочетание звуков. А учиться у маленькой Сидды вдвойне приятно, она так замечательно радуется его успехам и возникшему пониманию. Ее сознание светится, как и незащищенная кожа. Греет, радует, делится добротой, – счастливо вздыхал Третий И еще Сидда гордится им, и это очень новое для него и до щекотки на коже приятное ощущение.

В ее покинутом мире тоже имелось разделение на хозяев и других, отданных им в полную власть. Называется «рабство», грустно вздохнула Сидда, рассказывая о своем прошлом. Правда, возникло оно совсем недавно, на ее памяти прежде подобного не было. Все стало ужасно и непоправимо за пару лет, очень быстро, – тогда светловолосая была ребенком.

Йялл фыркнул – можно подумать, теперь она похожа на взрослую, такая–то кроха! Поняла, сердито тряхнула головой, шлепнула ладонью по руке, получилось звонко и очень по–свойски. Вдвоем они мучительно долго прикидывали, сколько ей и ему лет, и можно ли сравнивать годы в куполе и там, в ином мире? Решили, что раз Вечные родом оттуда, годы примерно схожи. Переводить из ее странных «десятков» в принятые в Гнезде восьмики и наоборот постепенно наловчились. Пришлось признать – взрослая, по счету Йялла ей двавосьмь и еще почти три года.

Затем начали разбираться с прочим, и Йялл услышал и прочел в сознании, что рабство пришло в ее степь вместе с жуткой, неведомой волвекам войной, полнящей сознание картинами голода, жажды, смертей, боли. Третий с ужасом осознал из мыслей–образов и позже – слов: люди способны убивать друг друга, унижать и предавать. Хотя там нет Вечных и их всемогущей власти. Он спросил: «Зачем?». Сидда виновато развела руками, – она не знает, но есть, выходит, и в ее племени такие, кто очень хочет стать хозяевами. Позже он рассказал Первому и Второму, и они вместе ломали головы над странным новым знанием. Прежде в стае считали злом Вечных, всех и только их. Но, если принять правду мира Сидды, зло способно проснуться в каждом. Еще более страшное, в спину бьющее, – предательство тех, кому веришь.

День за днем Третий водил свою «самку» по разрешенным коридорам, кормил, оберегал, ревниво порыкивая и гордо скалясь на прочих волвеков и даже хозяев. Сидду забавляло его поведение. Уже на третий день девочка безошибочно знала, когда он серьезен, а когда – играет. Умница. Невозможно представить, – думал он, – как бы все сложилось, если бы Сидду привели в другой загон, или она оказалась иной. Такая хрупкая и слабая – она, пожалуй, не вынесла бы грубости и унижения. К тому же девочка почему–то упорно отказывалась считать себя достойной настоящего теплого и глубокого внимания. Отношение огромного «зверя» ее удивляло и радовало, но верила она новым общим ощущениям с трудом. Для Сидды оказалось проще принять доброту и отеческую любовь Первого, сразу же занявшего в ее сознании место главы рода, куда более достойного и уважаемого, чем безразличный к бедам своих соплеменников человек – «староста», она так его назвала – из ее погибшего в прежней жизни селения.

Йялл был обычно ближе, чем Первый, и его сознание читалось легче. Она охотно отзывалась на покровительство и заботу, но приметно смущалась, осознавая восхищение, внимание и ласку. Третий вздыхал и терпел. Не хорош – отведут к другому, а обижать ее он все равно никому не позволит. В стае он имеет вес во всех смыслах. Кто решит возразить? Разве что Четвертый, но он целиком на стороне Сидды.

Они часами сидели в углу и ворчали невнятно, обычно вдвоем, но иногда и втроем или вчетвером – с кем–то из вожаков. Очень скоро выяснилось, что мир ее воли зовется Релат, и даже что волки – или волвеки, как их порой звали хозяева, – вполне милые, хоть и совсем не похожи на людей. Уж больно велики и сильны, но это не плохо, просто необычно.

И снова они бродили или сидели в уголке, язык давался все легче, он уже свободно строил предложения, радуясь случайно обретенному занию о том, как складываются подобные конструкции, и разбирая с новых позиций накопленные сведения по речи Вечных. К тому же, Сидда постепенно научилась не только слышать его беззвучный зов, но и осознала не без помощи Первого, умеющего будить души, в себе подобную способность – стала отвечать.

Со временем, немного освоив ее речь, он смог подробно рассказать ей про купол, свою жизнь и Вечных. Про то, что здесь никто не знает воли. И зачем ее привели к нему в загон. Наконец признал свое полное бессилие защитить ее от хозяев даже в малом. И повторил про несвободу, данную каждому из них с рождением, наследуемую детьми, которых тут зовут щенками и выращивают где–то в ином месте, на нижних уровнях. В его собственной детской памяти прошлое выглядело до странности невнятно и блекло. Не иначе, так хотели Вечные… Уверенно Йялл мог сказать лишь, что там были старые из стаи, они учили и помогали.

Синеглазая серьезно кивнула, обещала подумать.

Третий получил у хозяев теплую одежду для Сидды, вторую подстилку и даже обувь, в которой никто из волвеков отродясь не нуждался. День за днем ему становилось все интереснее жить, будто незнакомый мир ее прошлого дал и ему кусочек воли. Уж надежду–то точно, теперь братья знали, что однажды соберут достаточно знаний и сумеют оборвать затянувшуюся вечность хозяев. Потому что мир больше купола, и воля – самая великая цель, которая поможет им выжить и дотерпеть. В детской памяти Сидды о Релате воздух сладкий и пахнет землей, травой, дождем. Потом у них началась засуха, но даже она была несравнима с негодным для дыхания и жизни состоянием мира пустыни. У них были деревья, цветы, горы, реки… Столько незнакомых, бессмысленных в куполе слов, которые он шептал срывающимся голосом! Однажды щенки его щенков – нет, дети, у них ведь не будет обручей! – окажутся там, и слова обретут плоть: цвет, запах, звук, вкус, вибрацию души…

В один из вечеров, когда потолок угас, Сидда устроилась рядом, терпеливо дождалась второлуния, когда можно вполне безопасно говорить. Очень серьезно сообщила ему, что дома ее никому не обещали, и, вообще, она не слишком красивая. А вот он замечательный, добрый, умный и очень ей нравится. Очень–очень. Если бы ей разрешили выбирать, она бы осталась с ним, и не только в куполе, но и дома. Только там много женщин куда интереснее, он бы, наверняка, присмотрел себе другую. И что в ее мире живущих вместе зовут «семьей». Смолкла, уткнувшись лицом в ладони, будто говорить ему такие простые вещи было очень трудно и даже страшно.

Второлуние, по счастью, выпало длинное, Третьему вполне хватило времени, чтобы наговориться. Они даже в первый раз поругались, ведь Йялл решительно не собирался кого–то там еще выбирать и считать свою Сидду некрасивой. Как можно держать на руках живую радугу и быть чем–то недовольным? Пусть Четвертый капризничает, раз есть много других, а он уже выбрал. Третий сердито ворчал на низких нотах, почти неразличимых для ее слуха, расстроенный своей внезапной – кто бы подумал! – красотой. Какие глупости порой мешают достичь единого понимания!

Но постепенно дело пошло на лад: Сидда начала четко различать его сознание и открыла навстречу свое, они остались вдвоем, полностью отгородившись от стаи, Гнезда и всего мира. В уединении она смогла вполне отчетливо видеть себя его глазами, пусть и не во всем доступном ему цвете, ощущать тепло собственных рук кожей волвека, и страхи ушли. Никогда она не могла помыслить, что будет для кого–то самой красивой. Единственной, которую ни с кем не сравнивают и которой поклоняются как божеству. По мнению Сидды, такое искупало сполна всю неволю и мерзость купола.

Утром Йялл мучительно долго лежал, не в силах решить, стоит ли говорить Первому, что это такое – то, что с ними уже два восьмика дней происходило и так удивительно перешло в новое состояние минувшей ночью. У самого бока спит его жена. Уже это слово объяснить прочим почти невозможно! Не станет же он открывать для них сознание целиком, выплескивая то, что было предназначено лишь для них двоих. Его жена так же отличается от «самки», как их уродливый купол – от настоящего мира… И нужно ли другим знать, что бывают ласка, нежность, любовь. Множество замечательных слов, полного смысла которых его братья, скорее всего, никогда не узнают. Да и как можно объяснить другим то, что им ни разу не довелось и, скорее всего, не удасться испытать?

Первый разменял восьмой восьмик, он самый старший среди волвеков. Он понял и без слов, как много раз бывало прежде. Пристально глянул на пару, выбравшуюся ко второй еде в общий загон, и чуть усмехнулся. Не сказал ничего, не рыкнул, и даже сдержал мысли. И лишь в очередную их совместную вылазку наверх, в пустыню, долго беседовал с Третьим. Разведчик ради такого случая вскрыл замок и пробрался в загон вожака после приема «утреннего» сока, едва дождавшись глухого второлуния. Внизу, на жилом уровне, замки иные, их отпирать Йялл не наловчился пока. А возле выхода к поверхности он часто пользовался простотой запоров, чтобы поговорить с братьями, не опасаясь Вечных. Принявшему сок волвеку полагается корчиться и выть. Правда – трудно, но они не звери и умеют терпеть. И боль, и накрывающую сознание беспричинную злость, и рвущие жилы спазмы.

Первый тогда уверенно и грустно поделился пониманием того, что женщина людей, или человеков, – возможно, ловушка для волвеков, так как теперь хозяева знают, что он, Третий, не больно–то и зверь. Это очень плохо и опасно для него и для нее, но так уже состоялось, надо принять перемену. Пока пусть живет и радуется каждому дню, ценит свою замечательную жену и дарит ей все время и всю душу. Потому что изменить будущее не во власти носящего обруч.

Так у него появилась семья.

Сперва жена. И недавно, вот уж чудо из чудес, – сын. Вечные не увели ее вниз, хотя этого боялись и ждали все. Пока не увели. Время шло, и страх в Третьем рос и густел отчаянием.

Сидда, наоборот, о плохом старательно не думала и ничего не загадывала, упорно звала его Йяллом, по–прежнему не добавляя номер, он вполне привык. Синеглазая вообще очень уютно заслоняла пустоту жизни купола своими словами. Теперь загон стал домом, подстилки – постелью и одеялом, еда – завтраком и ужином, ее одежда – платьем…

Третий встряхнулся, отвлекаясь от мыслей, и ускорил бег. Зеленоватая луна клонится к горизонту, пора домой. Сидда всегда боялась оставаться в одиночестве и тяжело переносила его отлучки. Но хозяева регулярно вынуждали волков менять облик и жить на равнине. Так они «изучали стаю в дикой среде и собирали сведения о приспособляемости», в этот раз, например, глупо и убого имитировали для «стаи» охоту. Что может быть тупее бега за пыльным куском еды, привязанным на веревку? Они исправно охотились, всей группой, и даже грызлись за «добычу». Третий с Четвертым охотно пихались и дрались даже без повода – они самые здоровые в стае и всегда с радостью мнут бока друг дружке, так и веселее, и интереснее, и для хозяев понятнее. А тут отличный повод – охота. Не худший опыт Вечных.

У них есть опыты много страшнее: пару раз Третий сидел в загоне, где воздух то становился плотным и давил, то разреживался и рвал легкие болью. Снова и снова, до потери сознания. Затем в воздух добавляют яды, сжигающие легкие, или делают укол, меняющий сердечный ритм. Потом короткая, едва отдышаться, пауза – и опять. Он выдержал, а двое слабых в соседних загонах не вернулись на верх. Не самые стабильные, их ниже ценили. Хозяева сказали – вскипела кровь. Он не понял толком, но смерть осознал.

Теперь все позади, и долгие жаркие дни наверху, и пробирающие холодом ночи, и удачная охота. Четвертый снова проиграл ему лучший кусок, Сидда будет хихикать, слушая рассказ.

Лапы стремительно несли к ненавистному куполу.

К любимому дому.

На душе неколебимо лежал массивный острый камень. Для него сын не щенок. А после следующей отлучки мальчика заберут, уже время, он слышал их разговоры. Опыт подходит к концу. Как это переживет Сидда, и что решат Вечные? Она для них – «ценная самка», вполне могут отдать Первому. Брат очень славный человек, точнее, волвек, но разве это что–то меняет?

На рассвете он уже пил «утренний» волчий сок, обеспечивающий, по мнению Вечных, смену облика от волка к человеку. Их никто не разубеждал.

Сутки боли, выворачивающей суставы и маслянистым пламенем сжигающей шкуру. Одежда. Завтрак. Осмотр у наблюдателя. Коридор. За открытой дверью – дом, разом ставший снова загоном. Даже запах Сидды и сына уже едва ощутим, второй подстилки нет, пол темный, тускло–холодный.

Всё.

Третий привычно прошел к люку раздачи еды, ткнул в кнопку «вода». Жадно выпил. Развернулся и покинул загон. Первый на поверхности. Второй здесь, и если что–то известно, он скажет.

Рыжеглазый встретил его тяжелым молчанием. Он знал. Случилась беда вчера, они пришли за мальчиком, и мать не захотела отдать. Второй был неподалеку и всё со–чувствовал . Она кричала, билась и плакала, сладить с ней не получалось, даром что слабенькая, и хозяева сделали укол, потом еще и еще, Сидда затихла. Забрали обоих. Второй внушал, что надо держаться, он лучший разведчик волвеков. Он нужен и должен. Только он узнал все коридоры этого уровня, побывал на соседнем и раз даже зашел еще ниже. Но мысли старшего брата текли мимо опустевшего, как и его загон, сознания.

Третий вернулся в бывший дом и ничком лег на подстилку. Вечернюю еду он пропустил. А утром пришли Вечные, долго обсуждали над его застывшим телом «низкую толерантность стабильного самца к очевидному жесткому гормональному стрессу» и забрали его на поверхность, заново обследовали, напоили «вечерним» волчьим соком. Они сочли, что в зверином облике он проще переживет «вынужденное и неожиданное удаление перспективной самки из стабильной пары».

Ночью он уже сидел в мертвой, сухой и порванной в клочья трещинами, как его разом угасшая душа, пустыне. Смотрел в пляшущее тревожными огнями холодное небо. Луны выстроились парадом – все четыре, переливаясь в прозрачно–желтых глазах оттенками зелени, синевы, багрянца. Сидда говорила, всматриваясь в его сознание, делящееся с ней картинками пустыни наверху, что в ее мире солнышко покрупнее. Зато Луна только одна, иногда почти белая, а порой огромная и медовая. Интересно, что такое – медовая? Теперь спросить не у кого. Зато он знает, почему местом обустройства купола выбрали этот злой мир, не пригодный толком даже для дыхания. Чтобы им некуда было сбежать. А еще тут целых четыре луны, а по мнению людей и, наверняка, Вечных, именно луны управляют жизнью и желаниями волка. В беспокойном небе последним осколком надежды плыла крупная голубая звезда. Яркая, притягательная, живая. Сегодня очень крупная, она росла уже давно. Йялл часто смотрел на нее, выделяя среди прочих, потому что душой ощущал странное тепло, идущее оттуда.

Сегодня тепла не хватало, озноб дыбил воротник, судорогой закидывал голову к спине. Он уже не мог бороться и застонал, разом выплескивая в голубое сияние свое безмерное одиночество, смертную тоску и отчаяние ненавистного и теперь окончательно бессмысленного существования. Снизу, с жилого уровня, и из пустыни к сознанию потянулась вся стая, пытаясь помочь и хотя бы утешить. Прежде волки под куполом не выли, и тем более Третий не мог знать, что на Релате его дальние родичи именно так приветствуют свою единственную Луну. Только он не зверь, и его тоску воем не вытравить и не ослабить.

* * *

Выдержки записей с кристалла

«Черновой вариант энциклопедии Академии Релата», издание 193–го года по единому летосчислению (ЕЛ). Составитель Нирн Карнский, старший смотритель архивов.

Электронная переписка и комментарии рецензентов представлены полностью. Экземпляр для внутреннего пользования. Хранится в сейфе директоров Академии, раздел «Разное».

«Айри, именуемые также драконолюдьми, долгожителями, эарриатирэн и так далее.

Крайне малочисленная раса, населяющая Релат. По современным оценкам, их всего 574 в мире. Единственный вид, помимо людей, обладающий полноценным разумом. Об укладе жизни и обычаях известно чрезвычайно мало. Являют собой второй этап развития дракона, покинувшего примитивную форму ящера с целью обретения взрослого разума. Утратив возможность летать, с первого дня «бескрылой» жизни имеют внешность, характерную для человека в возрасте восемнадцати – двадцати пяти лет. Меняются медленно и незаметно для нас, поскольку живут очень долго. Все являются сенсами, то есть способны передавать и воспринимать образы, также могут в виде т. н. мыслеобразов сохранять записи знаний для прямого обучения имеющих аналогичные способности. Точная продолжительность жизни не установлена, но, по некоторым данным, она всегда в десятки раз превышает человеческую и зависит от многих факторов, в большинстве своем – малоизученных. Например, якобы имеют значение развитие разума и даже духовная организация. С 3–го года ЕЛ живут среди людей, прежнее место обитания – вероятно, горный хребет Драконий, в некоторых источниках именуемый «Змеиный». Из горных поселений изгнаны, по непроверенным данным, решением Великого дракона (см. статью «Великий дракон»). Причина – якобы в нежелании адекватно воспринимать мир, достигшем формы крайнего эгоизма.

Имеют развитые технологии, давшие основу современной общей цивилизации айри и людей, среди них немало крупных ученых. Собственные архивы насчитывают достаточно достоверные данные по истории расы и ее выдающимся представителям за последние семьдесят веков. Люди в них, к сожалению, не упоминаются, что осложняет создание единой датировки.

По сведениям на момент издания этой энциклопедии старейший айри – некий Аэртоэльверриан, живущий обособленно от прочих в местности, известной как Утренний бор, являющейся коллективным владением снавей по решению князя Карна от 5–го года ЕЛ. Указанный айри считается их наставником и учителем. Возраст не установлен, сам он на эту тему говорить категорически отказался, игнорируя прямые запросы. Прочие источники позволяют утверждать, что живет в мире он не менее тысячи лет».

(Пометка директора Академии айри Ялитэ: «Ящер» – слово, непринятое в приличном обществе айри, убрать. Нирн, драконы не примитивны, они просто иные, не добавляй глупости от себя! И абсурдные домыслы по поводу возраста Риана выбрось целиком, он против, как тебе известно. Старейший – и довольно, а для твоего сведения – ему тысяча триста девяносто восемь лет, и отшельник просто старается спастись от усердия Лиммы в праздновании юбилея.)

(Пометка Лиммы: «Спасибо, дорогой, теперь уж не отвертится».)

(Пометка Риана: «Эгоизм – неточное определение. Желательно убрать всю фразу. Я уже пояснял Нирну. Айри принуждены жить единой цивилизацией с людьми, поскольку именно в этом их предназначение. А вне развитого и многообразного общества бескрылые драконы построили бессмысленную, мертвую модель взаимоотношений. Это жесточайшая иерархия, лишающая младших права и возможности самостоятельно развиваться, взрослеть, вообще – мыслить и чувствовать».)

«Великий дракон – Бог полета, душа мира, анн–айри–тэ и т. п.

Мифическое существо, якобы управляющее наши миром, Релатом, в части судеб, климата, организации жизни и так далее. Легендарный основатель рода драконов в форме ящера, якобы воспитывающий снавей и наделяющий их даром во всей его полноте. Единственное упоминание свидетелей, якобы лично видевших его, относится к периоду последней войны, ориентировочно 3–1 годы до ЕЛ. Существование не доказано. Наука склонна относить его к числу древних суеверий».

(Пометка Риана: «Оставить только первое предложение».)

«Снавь, также используются названия Говорящая с миром, видья (устаревшее).

Человек, наделенный уникальными сенсорными способностями, именуемыми «дар», и умеющий ими распоряжаться в рамках своих возможностей, называемых «силой». Общее число в мире крайне невелико – 219 (данные единого мирового реестра экстренного вызова снавей в случае ЧП от 17.12.192 ЕЛ. Документально подтверждены случаи полной ликвидации снавями моровых заболеваний, лихорадки, неизлечимых недугов, опасных климатических аномалий. В связи с этим, прошедшие отбор по силе дара, именуемые «ясными» (их всего 72 на сегодня по данным того же реестра), постоянно находятся на связи с общим координационным центром и обязаны носить браслеты экстренного оповещения.

«Ясные» снави имеют особое право отменять решения любого Совета нашего мира по причине своей т. н. прямой связи с душой мира (см. «Великий дракон»). Современная наука делает их роль в обществе менее полезной и заметной, постепенно оттесняя из своих прогрессивных областей.

Вокруг т. н. ясных снавей существует немало легенд, многократно преувеличивающих их таланты и заслуги перед человечеством.

Наиболее невнятным и надуманным выглядит т. н. обряд посвящения, якобы позволяющий обрести полноту силы и проводимый для самых перспективных дважды. Первое посвящение дает звание «озаренных», второе – упомянутых выше «ясных». Весьма сомнительно их умение предвидеть будущее, поскольку якобы дар невозможно использовать в ходе эксперимента, он просыпается лишь при наличии реальной угрозы. Еще более сомнительно наличие у некоторых из них, вроде бы – очень немногих, на настоящий момент – по–видимому, двух, т. н. дара дракона, некоего артефакта, позволяющего заметно увеличивать силу и глубину дара, осуществлять невероятные действия. Например, легендарное и ничем не подтвержденное пребывание одной из живших в период последней войны снавей (Тиннара, истинное имя Ника) в течение ряда лет в теле дракона и последующее ее перерождение, позволившее избежать верной смерти, но не обеспечившее ей долголетия айри. Документальные свидетельства и даже описание артефакта отсутствуют.

Многие действия снавей определяются «Кодексом», составленным уже упомянутой выше Тиннарой Ринай. Текст сохраняется фактически неизменным уже полтора века и, увы, для энциклопедии не предоставлен.

(Пометка Лиммы Энзи, декана лекарского Акада: «Зря я ему перелом срастила, вот бы славно он на костылях полгода топал к светлому научному будущему! Статьи «Снавь», «Великий дракон» и «Айри» отослать на просмотр Риану. Позже я перепишу первую. Ко мне на лекарский прием Нирна более не пускать, даже если наш отшельник ему все ребра сочтет».)

(Ответ Риана: «Лимма, да нужны мне его ребра! Привози дурня на чаек, познакомлю я его с Великим. Старик любит шутки».)

(Пометка «Важно для всех рецензентов», директор Ялитэ: «Уважаемые рецензенты! Задача состояла в том, чтобы исправить ошибки, неточности или целиком переписать отдельные статьи. Нирн, конечно, уже засох в своем архиве и слегка покрылся пылью, но раньше он хоть документы выдавал по первому требованию! А что теперь? Мне надоели его многочасовые молитвы Великому дракону, архивом невозможно пользоваться, а поющий заика – это вообще слишком. Лимма, дорогая, имей жалось хоть ко мне, пролечи его и немножко вразуми. Ты же умеешь, ну не может не петь – так пусть делает это хоть в нерабочее время».)

Предисловие к изданию составителя, Нирна Карнского

«Перед вами труд целого коллектива авторов и рецензентов, консультантов и добровольных помощников. Пятнадцать лет все мы усердно возводили это здание – первую всеобъемлющую энциклопедию, позволяющую охватить взглядом не только Академию, но и весь наш Релат таким, каким мы его видим в год издания – 193–й от принятия ЕЛ.

Работа над энциклопедией позволила не только собрать и систематизировать разрозненные сведения по истории, философии, религиям, современной научной проблематике. Она дала нам всем – и мне в частности – шанс оценить и переосмыслить свое видение мира.

На страницах и в файлах – наше знание о мире. То, что может быть изучено и осмыслено, подвергнуто научному анализу. Оно будет меняться и уточняться в последующих выпусках и регулярно обновляться, дополняться и редактироваться в электронном варианте.

Я прошу читателей помнить, что помимо доступного познанию, есть и иное – посильное лишь вере и питающее не разум, а душу. Надеюсь, мы подошли к изложению этого раздела достаточно бережно и он останется неизменным, как неизменно пребывает с нами в этом мире Великий дракон, душа Релата, чье сердце отдано целиком всем нам, живым, и болит за каждого. Потому очень важно, развивая знания, не увеличивать печаль Дракона своими гордыней, жестокостью, равнодушием и безразличием. Иначе однажды вы рискуете осознать свою полную несостоятельность и будете вынуждены начать путь жизни заново с того места, где произошла ошибка».

5 марта – 14 марта 203 ЕЛ, Релат, Академия, западное побережье княжества Карн – Хьёртт, 8 марта, «Птенец»

Ника

– Увы, некоторые неумные люди и не–люди наивно и безответственно утверждали, будто бы у пилотов стальная непробиваемая стрессом психика и нервы–канаты, – вздыхал надо мной Эл, пряча беспокойство за насмешливым тоном. – Снимут тебя с полетов, и, надеюсь, надолго, так и знай. Сам сегодня же посоветую управителю Ринтэю.

Мог бы и промолчать. Я – ясная снавь, Говорящая с миром второго посвящения, людей и не–людей чувствую крайне остро, а он – айри, и, следовательно, тоже вполне успешно копается в моем сознании и подсознании, как все долгожители. Конечно, целиком мыслей не читаем, но и образы бывают вполне красочны для понимания. Впрочем, уже давно мы двое – почти одна душа, так что и насчет мыслей я немного лукавлю. Часто мы обходимся без слов. Но сегодня он переживает и оттого пытается выглядеть бодрее себя самого. Смешно. Меня даже чуть отпустило.

Открыла глаза, осмотрелась. Больничное крыло лекарского Акада, капельница, полный кувшин родниковой воды, которой обожают отпиваться больные снави. Вода – основа жизни. Мы, одаренные, к ней крайне восприимчивы.

Датчик на пульсе. И серый, помятый от бессонницы Эл у изголовья. Значит, давно валяюсь…

– Третий день пошел, – кивнул он уже вполне серьезно. – Тебя смотрела снавь. Точнее, лично твоя наставница и наша непререкаемая академисса, госпожа Энзи, и нашла опустошенной энергетически, словно ты черный мор в одиночку излечила или ураган усмирила. Так что – водичка, глюкоза и забота окружающих. Тогда, по ее словам, рано или поздно мы узнаем, что это было.

Я нахмурилась, пытаясь ноготком ковырнуть краешек воспоминания. Бо–о–льно. Он уверенно подхватил под плечи, усадил и сунул в руки наполненный стакан. Выхлебала, отдышалась, получила второй, отпила несколько мелких глотков. Не поленился, слетал к Риану. Воду из Утреннего бора ни с чем не перепутать. Она живая.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – он глянул искоса. – Ты от слабости такая вежливая и покладистая? Или свершилось великое чудо?

– Ну тебя! В твоем возрасте пора повзрослеть. – Я привычно понаблюдала его тоскливое возмущение.

Двести пятьдесят один год без крыльев – для айри он совершенный ребенок, просто не все долгожители любят, когда им указывают на возраст. Особенно, если это делает совсем не чужая и даже чуть в тайне от себя любимая человеческая девушка. В тайне от нас обоих, ага. Потому что он уже Риану плакался, да и я тоже. И Энзи в курсе, что я ее избегаю, тетушку мою, не умеющую оставаться в стороне от «чужих» дел. Как я им объясню, что не хочу быть «любимой третьей, кажется, сейчас припомню точнее… ах, четвертой, – давно это было, тому лет пятьсот! – женой». Ему еще жить столько, сколько я и удумать не в состоянии. Вот и пусть живет, без меня в качестве эпизода бурной юности. Я, конечно, из народа арагни, почти чистокровная, и точно дотяну до ста двадцати, мы живучие. Без зубов, лысоватая и дрябленькая. А он будет таким же замечательным. Легким, гибким, как хлыст, меднокожим и обжигающе черноглазым, лет тридцати на вид. Спокойным, расчетливым, насмешливым, уверенным.

Может, выставить его за дверь и поплакать? Не–ет, пусть сидит тут, иначе через полчаса я сама пойду, пошатываясь, искать изгнанного. Он так замечательно тепло переживает, прямо сразу все болезни исчезают. Кроме одной. Упрямство, он сам мне не раз намекал, у меня застарелое и неизлечимое.

Влюбиться с первого взгляда, да при моей достаточно стабильной психике прирожденного, так все говорят, пилота! Впрочем, мы, снави, склонны примечать сразу притяжение душ, это ведь большая редкость, и она для дара – очень яркое явление. Добавлю, я тогда была семнадцатилетней дурой, не способной даже осознать его природу айри, – не вполне трезвой, проще говоря. А точнее, вполне нетрезвой… И к тому же дико провинциальной: первый день в Академии, второй раз в жизни в большом городе, когда буквально натолкнулась на этого типа, перегородившего собою газон метрах в пяти от дорожки, за клумбой. Как тут было не натолкнуться? И началось: «Эй, ты, эльф, у которого в глазах утонуть можно, кто меня должен был у парковки мобилей встречать? Я чуть не сгинула в страшном городе без провожатого!..»

Меньше надо было пить у тетушки Юлл, но она так умеет угощать, тем более – день рождения! А во хмелю, как оказалось, я необычайно прямолинейна. Или криволинейна, от тропинки–то я отклонилась, сама того не приметив… Ну мешала мне его спина, не обойти! Бедный айри прилип к газону, его в жизни никто не окликал столь беспардонно, к тому же пиявкой вцепившись в руку. «Эльф» – наше семейное словцо, малопонятное посторонним. Сказка из мира моей трижды прабабки Тиннары, рожденной не в Релате. Впрочем, дело давнее и забытое, к чему я? К тому, что это уж точно дурацкое определение для академика, да к тому же бессменного уже более века декана нашего технического Акада. Последний разросся и занимает три четверти всех площадей Академии, да плюс филиалы – так что мало кто в нашем мире решается не узнавать господина Эллара.

Он попробовал вывернуться, довольно ловко изымая руку из обращения, но действовал рассеянно, просто отмахнулся. Я рефлекторно настояла на своем, используя довольно простой, но эффективный прием, и мы дружно рухнули. Все же Риан – лучший из учителей, да и мастер Юлл меня именно за технику боя без оружия хвалил. Кнейрский «Снежный закат», редчайший гибрид этих красивейших и капризнейших роз, устойчивый к зимовке, высаженный впервые в том сезоне перед главным зданием Академии, быстро отмучился, бедный, не дожидаясь кошмара заморозков.

Когда мы снова оказались на ногах, я чуть более осознанно и внятно извинилась, потирая ушибленную кисть, к тому же основательно исколотую мстительным гибридом «закат» перед гибелью. Думала, что шипы розоводам удались, слушала нудный шум в ушах и убито соображала, насколько сейчас красна и смешна. А он стоял напротив, морщился от боли в плече и смотрел с таким же странным прищуром, как теперь. И мои слова под внимательным взглядом все плотнее слипались на языке, превращая речь в бурчание–мычание.

«Допустим, не встречал я тебя, сама нашлась. И не эльф, но уж все одно – грех дать сгинуть столь ловкой особе, – деловито сообщил он, закончив осмотр и разминая плечо. – Куда поступаешь?». Я ответила, он, понятное дело, развеселился окончательно. Уверенно сообщил мне, что необходимый мне декан с утра был точно по ту сторону экватора, и в Академии его скоро не ждут. Так что до пятницы я совершенно свободна… Я с сомнением покосилась на шутника: эльф – слово из лексикона старшей Ники, откуда бы? Но меня уже тащили и забалтывали. Он это умеет.

Два дня, забросив все дела, водил и возил по городу и Академии, периодически под ловкими предлогами пополняя градус спиртного в организме своей будущей студентки. На нас не просто косились – от нас шарахались, а потом с перекошенными лицами пялились вслед и шептались. Меня даже не убил самый главный садовник – академик и любитель роз, прибежавший хоронить свой «закат» во всеоружии. Так и замер с занесенной тяпкой, едва Эла опознал. У декана до того дня была вполне сложившаяся репутация солидного, холодного и суховатого ученого. И весьма искушенного политика, а как без этого удержать в руках Акад?

Точнее, я позже узнала, что шарахались и шептались, и что репутация… а тогда не заметила, у него действительно оказались очень глубокие глаза. И уж не знаю, что он рассмотрел в моих белесых, но предложение сделал в первый же час знакомства, и я решительно согласилась. Все было невероятно, неправдоподобно хорошо. Даже слишком.

Потом я как–то враз отрезвела, поняла, что он вовсе не человек и, тем более, не мальчишка лет на пять–семь старше меня. Так сказка кончилась. Выходить за вечно юного я не хотела, а он наотрез отказывался легко соглашаться на меньшее. Мы дружно убедили себя, что это минутное увлечение, все само пройдет со временем, мы упрямые, и если что решим… Десять лет без малого минутному увлечению, и плевать ему на мое упрямство. Ругаемся, миримся, бегаем друг от друга и друг за другом. Но женой? Это, выходит, на всю жизнь – мне и один маленький отрезок вечности – ему? У моего декана впереди тысяча лет, наверняка, не меньше.

– Ник, прекрати. Я ведь не виноват, что родился таким, – он резко отобрал стакан и брякнул донышком по столешнице. – И не смей сердиться, да, я опять отлично знаю, что ты думаешь, у тебя на лбу аршинными буквами подробненько изложено. Не Вечный же я! Может, сильно повезет и скоро разобьюсь или утону…

– А говорят, айри умные, – на него нельзя сердиться.

– Не все, – утешил он и заговорил иным тоном, весьма деловым. – Раз тебе полегчало, будь серьезной и ответственной снавью и вспоминай. А то Совет Академии рвет и мечет, кто–то от особенно большого ума счел случившееся едва ли не нападением. В княжестве Карн, на территории которого мы, если помнишь, вообще–то находимся, третий день пытаются понять, есть ли у них еще гвардия, и если есть, что с ней теперь делать. Я более–менее в курсе… И даже немного занимался этим, но без твоего рассказа картина неполна. Ты так кричала – нечеловечески. Я почуял даже от Риана, а это, сама знаешь, далековато отсюда.

– Нечеловечески. Потому что тот, кто кричал, не вполне человек. Вполне не–человек, уж так будет поточнее. – Я поежилась и даже не стала спорить, когда он обнял, устроил мою голову на плече. – Слушай и пиши на кристалл для Совета. Я бы и сама назвала это явление «Крик», хотя, по сути, оно много сложнее, глубже и являет собой чуть не стоившее мне рассудка отчаяние чужой души. Прием детализированный и подробный, многослойный: события, ощущения, даже крупные фрагменты памяти, ассоциации. Перехватил Крик сам наш мир, Релат, и я оказалась своеобразным приемником–громоотводом. Даже не обуглилась, не надо так переживать. Лучше уж ты мной гордись: самая одаренная ясная снавь в подходящем для сброса сигнала районе… Лимма ведь была в отъезде?

– Гостила у императора Анкчина, на открытии филиала лекарей Акада. Вернулась утром, как раз к переполоху.

– Так я и думала. Поэтому именно мне и спустили его, а в Крике я разобрала недоступное мне, снави, и вам, айри. Не только картины и образы, но и полноценные мысли, оформленные в слова – на вашем древнем языке. Кстати, произношение малознакомое, очень старое и без принятых теперь сокращений. Итак… Там была ночь, в небе ненадолго парадом выстроились четыре цветные луны. Мелкая, багровая, впереди, следом зеленовато–лимонная, вполовину нашей по ощущениям, затем блеклая с синевой, процентов на двадцать крупнее нашей, и замыкала процессию совсем темная. Я не возьмусь описать ее цвет, он за пределами моего нормального восприятия – нечто за–фиолетовое, хоть тогда, чужим взглядом, отчетливо видела. Он был волк, но сознавала я его как одаренного человека…

Говорить пришлось долго. Эл, видимо, не только писал, но и транслировал. К концу рассказа в палату набежали наши замечательно молодые на вид академики–айри и солидно седобородые академики–люди. Не знаю, что они услышат на записи потом, кроме себя самих, сопящих, топающих и бубнящих скороспелые комментарии в спину уже определившихся оппонентов.

Боги Релата добры: очень давно академики не носят посохов. В начале нашей истории науки посохи были, они теперь выставлены в музее. Дубовые, резные, украшенные камнями, золотом и еще невесть чем. С родовыми гербами у знатных людей и точеными скульптурами драконов в прозрачных шарах раннего примитивного слоистого пластика у айри: вся красота, кстати, ловко стилизована для удобного удара. Таким шаром по голове огребешь – и сразу изменишь точку зрения. На горизонтальную от пола, ага.

Прежде, по слухам, на особо глубоких закрытых диспутах и старцы, и юноши азартно дрались, а потом неделями «отдыхали на море» до полного осветления синяков… Массовое побоище зафиксировано в архивах – это легенда Академии, одна из старых и памятных, ей уже сто тридцать лет, и до сих пор она передается в деталях изустно, поскольку айри тогда проиграли, а они, долгожители наши, все по–прежнему живы и преподают, так что распространять и собирать слухи – дело опасное.

Кстати, мой декан посох не сдал. Хранит как реликвию. У него «укороченная модель повышенной убойной силы убеждения», по словам вреднющего Риана. И правда, скорее, жезл. Увесистый, с металлическим оголовьем красивой чеканки. С секретом: поворот шероховатой рукояти – и у нашего боевого декана уже обе руки вооружены. Сердечник жезла выходит из трубки, получается трехгранная и чуть заостренная снизу палка с удобной рукоятью. Я рассмотрела оружие с опаской и как–то сразу решила: декан был в диспутах силен.

В общем, вернусь к теме: состоялось памятное «бурное обсуждение» при обсуждении унификации систем счета и мер. Айри пытались отстоять свое и ратовали за восьмеричный счет, куда более для них привычный. Айри было мало, людей много, при том некоторые предлагали свои локальные системы мер и весов, прижившиеся издревле в их местности. Итоги побоища куда более значительны и серьезны, чем перечень травм и синяков. Айри, по слухам, затаили злобу на Ялитэ, довольно быстро принявшего сторону людей из вполне объективных соображений и ставшего, в итоге, не временным, а бессменным директором Академии. Еще сильнее они были в обиде на Эллара, недоросля (ему и было–то едва за сто двадцать лет в тот момент), получившего окончательно звание декана из рук тех же людей и слишком уж успешно оборонявшего их предложение. Ходят слухи: он кому–то там из своих что–то крепко сломал или проткнул. А может, и то, и другое. В результате, потом долго сидел в Академии безвылазно, пока Риан все не утряс. Вот уж точно: этот и без посоха опаснее огнедышащего монстра из сказок!

Люди и айри тогда едва не рассорились всерьез. Но, по счастью, еще жив был Най, вполне непререкаемый для людей, ведь его роль в окончании последней войны зрима и велика. И жила еще в мире его жена, моя трижды прабабка, Ника–Тиннара, безусловный авторитет для айри, поскольку четыре с лишним года просуществовала в образе дракона, и – страшно сказать! – видела нашего Великого лично. Именно она, кряхтя и задыхаясь, воспитала всех без разбора, помирила и потребовала изъять у дурней посохи.

И вот – результат. Пихаются локтями и шумят, но все вполне здоровы. К тому же теперь, если бы они пошли в драку, разобрать, кто на чьей стороне, я бы не взялась. Вот хотя бы мелькнувший рядом айри Ниэст: его толкают в спину свои, а прикрывают – люди. Сжились, нас теперь делить трудно.

Молчали в общей буре голосов лишь оба наши директора – как заведено с основания Академии, – человек и айри. Нехорошо молчали, со знанием темы. Когда рассказ кончился, айри Ялитэ посоветовал мне отдыхать и набираться сил. А Гимир ворчливо пригласил коллег остепениться и покинуть палату больной. Потом нехотя буркнул, чтобы «декан Эллар зашел к нему в кабинет и изложил соображения».

Меня они вообще сочли мебелью, наверное. То есть лежи и не дергайся, на иное не годна. Эл улыбнулся ободряюще, пообещал вернуться к вечеру – и исчез.

На три дня!!!

Я лежала слабая и обиженная, потому что болеть скучно, а болеть без свидетелей и сочувствующих – это смертная тоска. Попробовала встать, оказалось непосильно. Убедилась с огорчением, что меня надежно избавили от экрана и книг – напрягать глаза вредно. Расстроилась, сердито отодвинула кувшин, тем наказав его за отсутствие Эла, и взялась сверлить взглядом двор за окном. Во–он там, напротив, через полянку, главное здание деканата технического Акада, владения Эла. Бюрократ! У него отделений развелось – память ноет заучивать. Многие покушались развалить слишком уж крупное образование, но приглядывались – и тихонечко отползали в сторонку. Тот объем работы, который тянет в одиночку уважаемый Эллар, никому не нужен. Надо договариваться со знатью и Управителями, выбирать и поддерживать перспективные направления, делить ресурсы и время, отбиваться от желающих пристроить своих людей и не–людей, менять программы обучения, вести кучу собственных кусов, воспитывать любимчиков и будущих преподавателей…

Зато идти ему до моей палаты недалеко, чтобы больную проведать.

Лежу, и нет ему дела до меня, потому что ничто и никто мне не угрожает. Вот если бы хоть ногу сломать… Года два назад он умудрился пересечь поляну с рекордной резвостью. Это когда его очередной любимчик защищал квалификационную работу на должность руководителя направления одного из филиалов. Труд был по нестандартным методикам спуска высотных пилотируемых модулей. Вроде все про нас с деканом знают, но самым языкастым я шеи начистила, и теперь сплетен поубавилось. Может, потому что этот, учившийся не здесь и работавший в степи безвылазно несколько лет, не знал и додумался, дурак, ляпнуть…

Мол, есть и совершенно уникальные случаи. Буквально пару дней назад пилот группы МД – макета двигателя для выхода на высокие орбиты – одаренная, выжила при катастрофе двигателей, сформировав своей силой дара сложной формы стабильный воздухоток, подобный «подушке», который и погасил основную энергию падения, всего–то пара переломов да несколько ожогов, и это из верхних слоев атмосферы, хотя системы безопасности модуля… Эл мягко уточнил в вязкой тишине, все более смущающей молодого докладчика, имя пилота. Аккуратно сложил мантию на кресле и рванул в окно. Там был второй этаж, для айри уж вовсе не высота. Я сидела в пустой аудитории напротив, на четвертом, как красна девица из сказки, ведь ожог со щеки еще не сошел, и зубрила у оконца анатомию. Переломы Лимма срастила, но болели они нещадно. Можно понять, сколь интересна в моем тогдашнем положении была третья глава – «строение скелета»… Все снави обязаны получить лекарское образование, таков закон.

Его страх и боль за меня, пострадавшую, я почуяла сразу – так что видела и прыжок, и стремительное преодоление лужайки, и взлет по вертикальной стене: декан добрался до красной девицы без всяких сказочных крылатых лошадей. У любого айри есть когти, надежно спрятанные в межпальцевые кармашки. Я до того дня и не знала, как безупречно Эл ими умеет пользоваться. Перемахнул подоконник, замер, глядя на меня, и потом тихо обнял. Правильно я ему ничего про тот случай не хотела говорить. Обошлось – и ладно.

А теперь три дня – ни слуху ни духу!

Может, собраться с силами и попробовать сознание потерять? Не с моим здоровьем, кто поверит! А тетка еще догадается сказать Риану. И наш отшельник меня живо воскресит, он симулянтов не уважает. Ко мне вообще придирается по сущим пустякам, я же родная, не имею права на дозволенные иным слабости.

Вернулся декан, как и говорил, к вечеру, правда, третьего дня, но в таком беспросветно измотанном виде, что я не только отказалась от придуманных со скуки претензий, но даже прикинула, как выигрышно на его фоне буду смотреться в возрасте лет эдак ста. За время отсутствия Эла я отменно отоспалась и отъелась, нервы опять канаты. Почти. Ну как на него смотреть, черный же весь! Усадила на кровать, под бурные протесты сняла усталость и пролечила головную боль. Ага, щас, он боится, я в обморок рухну! Да первым туда свалится… И коварно усыпила. Знает ведь, со снавями связываться – покоя не знать. Великий дракон дар отмеряет, как любит шутить Риан, «чистым сердцем и тронутым разумом». Хотя другие едва ли согласятся всю жизнь заниматься чужими бедами: безотказно, безоплатно, до полного исчерпания сил. У меня сил много, меня минутной мигренью не проймешь. Утром разберемся, на две свежие головы.

И разобрались.

Он провел меня в пустой директорский кабинет, хозяйски отомкнул хитроумные замки сейфа и не глядя бросил за спину янтарный шарик. Я всегда ловлю, отменная реакция у нас фамильная. Еще от трижды прадеда Ная, человека редкостно мирного и уживчивого, поскольку доводить его – себе дороже. О чем говорит хотя бы прозвище трижды–пра: «белоглазый демон». Ная мой обожаемый наставник Риан поминает по всем поводам и без таковых. Наверное, потому что считал едва ли не сыном, а я на него чем–то похожа – светловолосая, загорелая, светлоглазая. Отталкивающая внешность, это мнение многих. Им в мои слегка бешеные серебряные глаза смотреть, видите ли, неприятно. У одаренных не слишком приятный взгляд: он ощутимо давит, когда мы хотя бы немного читаем сознание собеседника. Вообще читать не принято, но порой сдерживать себя сложно. Многие заранее усердно закрываются и от нас прячут взгляд. Добавим к сказанному: у меня и репутация соответствует взгляду. Я женщина слабая, беззащитная, со мной всерьез и до прямого конфликта уже давно никто не связывается, лет шесть. Был случай. Неприятный. И я до сих пор не решаюсь уточнять у Ялитэ, выжил ли тот айри, поскольку додавить мразь стоило, но сознавать себя убийцей я не желаю. А директор молчит, мир айри – очень сложный и закрытый, они слишком долго живут и слишком иные, чем люди. Кроме Риана, он–то понимает и их и нас. Старейший удивительный, самый добрый и, порой, очень жесткий в решениях. Я у него на воспитании оказалась с четырехлетнего возраста, родителям все было недосуг, ученые – люди странные. А потом их не стало. Так что синяков я набралась на тренировках с оружием и без – по полной программе, и жаловаться оказалось некому. Впрочем, я наловчилась жаловаться Риану – на Риана. Он привык.

В общем, никто о том скандале шестилетней давности ничего не должен знать, дело глубоко секретное… то есть все в курсе, у нас же Академия – здесь стены проницаемы для слухов. Вот и говорят, что глаза у меня неприятные, слишком давящий взгляд. У трижды прабабки были зеленые, очень красивые, по словам Риана. И она умела смотреть на мир и людей легко и открыто. Но мне от нее досталось только истинное имя. Хотя теперь традиция давать ребенку два, для семейного круга и внешнего мира, уже умерла, у меня оно единственное, и для близких, и для чужих – Ника.

Янтарный шар в моих руках – явно из архива древних айри, живших в горах. Еще до того, как им пришлось спуститься и признать, что люди вполне разумны и как соседи неплохи. Шары такого возраста пока читать умеют лишь сами айри и еще мы, Говорящие с миром, то есть снави. Я и создавать умею. Не такие, янтарно–красивые. Попроще на вид – клубочки из воспоминаний и опыта. Это не технология айри, а «дикое знахарство», как сердито бубнят наши академики. Любая ясная снавь способна делиться с другими, мы всегда это умели. Айри тоже мотают клубочки. Немногие, в основном друзья Риана, у которых души потеплее, без эдакой драконьей холодности–избранности. Мой Эл клубки делает бесподобно, он очень организованный.

А вот оборудование для универсальных и общедоступных записи и приема мыслеобразов погибло, новое наши умники пока никак не отстроят, «у опытных образцов помехи безобразны», заметил как–то едкий Эл.

Этот шарик вообще довольно необычный. Его содержание – не размышления или знания. Он лишь предоставляет возможность вместе с первым наблюдателем внимательно изучитьдокумент, напечатанный на древнем наречии айри. Я их язык знаю, так что вполне читаемо. Только нудно, слова у древнего – по десятку слогов самые коротенькие. Посмотрим…

Проект «Технобог»

Цель

Восстановление полноценного уровня восприятия мира утратившими крылья айри в широком диапазоне частот и энергий волн: цветность по всему спектру, ночное, подводное и прочее зрение, дально– и макро– видение; тонкое тактильное восприятие; звуковая чуткость, так называемый звериный нюх, полнота работы вкусовых рецепторов. Возможно дополнительно – развитие сверхспособностей: регенерация, чувство опасности, высокая толерантность к неблагоприятным условиям жизни и агрессивным средам. В отдаленной перспективе – восстановление второго облика, драконьего, либо аналогичного ему.

Описание работ

Выведение подопытного вида короткоживущих – условное название «волвеки», – объединяющих лучшие качества исходного материала и способных существовать в обоих своих обликах, меняя их сознательно. Основа: так называемые люди (или человеки) и мутировавшие волки. Виды выбраны, исходя из внешнего и генетического сходства первых с утратившими облик драконов айри и тонкости чувств вторых, дополненной отменной выносливостью. Позитивным фактором считаем стайность волка, облегчающую контроль популяции и быстрое падение уровня сознания до примитивной культуры, в перспективе – фактически бессловесной. В качестве сырья взяты модифицированные волки с массой тела взрослого самца в 2/4 – 2/6 эгран…

Я тупо уставилась на незнакомое слово. Ага, они же считали тогда иначе… получается, вроде бы, сто десять – сто тридцать килограммов… Это если я ничего не путаю, само собой. Ладно, декана выпотрошу, он–то точно знает!

Что там дальше? Пока дышим и не нервничаем, просто дочитываем.

…длительностью жизненного цикла не менее 2/0/0 лет…

Вот мало их били посохами! Опять эта хрень с собственным летосчислением айри! Как же они считали–то, помоги Великий сообразить! Промучившись с этими их восьмиками, я пришла к выводу, что по–людски тут должно быть написано: сто двадцать восемь лет. Ладно, сочтем себя умной, найдем полку с пирожками и вознаградимся. Потом.

Я вернулась к чтению документа, далее ловко подменяя чужие значения их близкими аналогами из нашей современной системы тех самых мер и весов. Итак, не мене ста тридцати, грубо говоря, лет…

… усовершенствованными органами чувств. Итоговая совместимость доноров по основным параметрам дает основания рассчитывать на успех гибридизации. Стартовые генокарты обоих видов прилагаются, как и программа гибридизации.

Плановая протяженность

Первый этап. Промежуточная задача – достижение стабильного генокода нового вида с постоянным контролем потомства, пополнением материала и отбраковкой. Не менее пятидесяти–семидесяти поколений, после четвертого десятка без ускорения роста детенышей, влияющего на их развитие. Начиная с двадцатого–двадцать пятого стабильного поколения необходим выборочный контроль за процессом возрастных изменений, требующий содержания наиболее ценных единиц до их естественной смерти.

Примечание : Дополнительный рабочий геноматериал должен быть собран заранее. Хранение в неактивной фазе резерва, использование по факту необходимости.

Второй этап. Выявление механизмов формирования различных уровней восприятия органами чувств двух обликов, оценка возможности, формирование технологии и апробация обретения полноты восприятия мира в первом поколении без патологий – так называемое второе рождение. Прогнозировать затраты времени сложно, поскольку будут задействованы многие необъективные и неизвестные факторы.

Сроки и место проведения

Замкнутая система, желательна стопроцентная изоляция от подобных видов. Тип «Скальное гнездо». Программа с точной датировкой прилагается.

Я устало откинулась на подголовник кресла, брезгливо оттолкнула шар, заполненный старыми, местами будто истертыми, нитями памяти, и зло выдохнула.

У нас игры с генами разумных под полным запретом, да и прочее строго контролируется. Директор Ялитэ давно пытается усилить генное направление, там есть интересные перспективы, но мы – в смысле, снави – против. Тетушка Энзи упрямо посещает все заседания по новым темам работ и, лениво прикрыв веки, ликвидирует девять из десяти. Как–то ее не позвали, надеясь на чудо: не узнает и все обойдется. Ага… Без чуда не обошлось. Бедный наш розовод, который совершенно ни при чем, лишился нового гибрида, тотально неустойчивого к крупному граду. Розу Лимма выходила, а академиков–заговорщиков ласково так, почти нежно, пообещала удавить. И ей поверили, теперь приглашают первой, с посыльным конверт доставляют, во избежание проблем. Она принимает, посещает, выслушивает и снова запрещает, своим замечательно тихим и мягким тоном поясняя причины: рано, нет механизмов контроля, нет модельного потенциала, велики побочные эффекты… Лимма редко ошибается. Директор Ялитэ знает, но оттого страдает не меньше. Он отчетливо видит перспективы, а мы, по его словам, лишь смутно чуем проблемы. Которые уже где–то, оказывается, во всю развиваются.

Две сотни лет люди и айри живут одним домом, а скелеты в древнем шкафу не переводятся… Их по–прежнему ловко маскируют и хранят впрок. Как и то происшествие со мной, так и не получившее огласки и ясного разрешения. А мне оно могло стоить жизни, пришли–то тогда убивать. Не знали, насколько я Риану родная и как долго и безжалостно у него воспитывалась. Обычный человек для айри не соперник один на один. Они сильнее и куда быстрее, у них зачатки чутья и дара, позволяющие ощущать намерения противника. И отменные когти, я на своей спине проверила. А еще у этих подлых ящеров – огромный опыт, накопленный за многие века.

Ох уж эти айри… почти Вечные, мудрые, отрешенно спокойные и одновременно холодные, расчетливые, высокомерные и жестоко тоскующие по своей прежней жизни. Еще бы! Быть неодолимым и яростно–веселым драконом, самой красивой и правдивой сказкой нашего Релата. Ощущать мир во всей его полноте пару–тройку веков – и, подобно бабочке, нимало не похожей на гусеницу, сбросить прежнее могучее чешуйчатое тело, в одночасье остаться на плоской грустной земле бескрылым, жалким, слепым, глухим, убогим. «Получается, вовсе не из гусеницы в бабочку, а наоборот», – усмехнулась я.

Пока Великий дракон, полубог мира Релата и единственная общая легенда людей и айри, не решил, что пора его родичам жить в долинах, те людей ставили немногим выше скота. Собственно, айри и спустили с гор за излишнюю заносчивость и замкнутость на своем величии. Но чтобы писать и думать так?

Понятно, отчего шарик с древним проектом хранится в особом сейфе директората Академии. Такую правду принять смогут далеко не все. Я вот сгоряча с наслаждением бы врезала за всех уродов с длинной жизнью так удобно сидящему на расстоянии одного движения и виновато вздыхающему – как его там целиком? – Пэйлитаринэллару, кажется. Бедные ученики по полгода тратят на зубрежку имен наставников, чтобы к тому времени их успешно сократить до прозвищ. Эл на свое суперкороткое не обижается. Впрочем, сегодня не его очередь требовать извинений. Хотя и отвечать за убожество древних айри он не может, разве это честно?

– Ты их хоть знаешь, этих ваших генетиков недобитых? – вздохнула я, смиряя тон до брезгливо–расстроенного. Может, есть кого по делу отлупить? Не зря я лучший пилот, до моего уровня реакции айри и те не дотягивают. Кроме Риана, рядом с которым я чувствую себя медлительной неумехой.

– Нет, конечно, – Эл с облегчением пожал плечами, понимая, что гроза прошла стороной. – Не застал, этой записи четыреста семь лет по датировкам. Я тогда еще умел летать, если помнишь. Теперь уже неделю нудно и длинно выясняю детали у каждого айри, поголовно. Нас не так много, и все до единого не знают ни–че–го. Их, недобитых, как ты замечательно определила, судя по всему, вообще нет на Релате. Были, вроде даже имена всплывают. Многовато пропавших для нашего замкнутого мирка бескрылых драконов, чтоб скрыть следы полностью. Но – сгинули. Никто не помнит – куда, когда, каким образом. Ясно лишь, что пришлось все безобразие на время отсутствия Великого в мире. То есть в две последние сотни лет до нашего спуска с гор. И что они не вернулись.

– Ладно. Этот вид, волвеков, они собирались заселить туда, где условия не слишком хороши?

– Они собирались вернуть себе абсолютное зрение и прочие радости жизни «настоящего» дракона, – нехотя буркнул Эл. – Я тоже не знаю, что это за цвет: за–фиолетовый, хотя прежде его наверняка наблюдал, еще будучи крылатым. Когда ты сказала, даже поймал кусочек образа и почти вспомнил. Очень красиво. А как поступают мои родичи с использованным подопытным материалом – догадайся сама.

– Что сказал Риан? – Вот уж единственный настоящий, живой и не тоскующий о прошлом айри. Его мнение считалось неоспоримым не только для меня, но и для Совета.

– Он убежден, что если проект «Технобог» и запустили, то сделали они это не на Релате. Великий бы, вернувшись, их живо вразумил, он и мысли–то такие терпит с трудом. А уж дела… В общем, отбыли тайно и почему–то не вернулись, вестей о себе не подали.

– Куда – прикинул?

– Так и вариантов нет: сама видела–чуяла четыре луны, стабильная планета нашего типа, близкая по массе и даже имеющая остатки атмосферы, – он почти сердито нахмурился моей недогадливости. – Слушай, а кто тебя, такую безнадежно малограмотную, экзаменовал по астро…

Он знал ответ.

Я даже прикрыла глаза. Приятное воспоминание. Весной мы только–только помирились, год не разговаривали после моего решения стать пилотом–испытателем МД, взбесившего обычно спокойного Эла. Как раз разбился один из наших ребят, и декан ходил сам не свой от ужаса: вдруг и я сгину? Надавил на управителя верфей Ринтэя, и мне отказали, якобы по здоровью. Я выяснила реальный повод и второй раз разгромила деканский кабинет, потом еще и Риан примчался, всех отлупил… Мне разрешили летать. С полгода я гордилась собой, а потом сил задирать нос не осталось. Этот черноглазый бессовестно не звонил и не появлялся. Зачем? Ему регулярно отсылал записи сам управитель. И со стартов, и случайные, любительские, с нашего отдыха, всей пилотской группой.

К зиме я уже ревела в подушку, чувствуя себя окончательно брошенной. Сдавать проклятую астрографию явилась полуживая. Дисциплина сложная – включает астрономию, звездную навигацию, кое–что из основ физики и ряд иных разделов. Из–за серии тестов МД мне разрешили пропустить два семестра лекций и сдать все необходимое по программе экстерном. Этот интриган умудрился назначить мне иное, чем прочим, время, ждал с самым своим деловитым и безразличным видом. Глянул на часы, сердито сообщил, что я очень некстати: разве что на ходу проэкзаменует нерадивую, ни разу не являвшуюся на занятия. И пошел. Я топала следом, красная и несчастная, почти как в день первого знакомства. До мобиля. В полете все еще что–то нелепое твердила про звездную навигацию. А этот ящер молчал и щурился, весьма успешно пародируя манеру Риана.

В общем, мы уже стояли на веранде, когда я устала бормотать и исчерпала свои довольно скудные сведения по теме, особенно невпечатляющие для имеющей возможности прямого обучения через шары айри. Я очумело осмотрелась: насыпной остров в гавани Римаса, самый дорогой вид нашего побережья, потому что ни один иной закат с ним не сравнится.

И перепутать нельзя: сама часами рассматривала у Риана картину. Живое золото осенних кленов, багровый виноград, черепица крыш, белоснежный древний замок. Эл знал, что я всегда хотела увидеть оригинал, но остров невелик, и попасть на него очень сложно. Это владения князя провинции Ирнасстэа, куда допускают исключительно по его личному приглашению.

Эл вообще обо мне, кажется, знает все. На картине была осень, а он предложил мне весну, и она оказалась еще лучше. Тысяча оттенков молодой зелени в закатном свете, делающем ее цвет невообразимо ярким и радостным.

И он еще смеет спрашивать, кто меня экзаменовал!

– Ты, – довольно вздохнула я. – Как сейчас помню. Вечер, свечи, белое выдержанное вино дома Тэлия, тишина. Самый симпатичный декан Академии на коленях, мечта любой студентки. К утру я согласилась…

– У меня провал в памяти? – приятно удивился айри, бесцеремонно хватая и рассматривая мою руку. – Вроде то кольцо ты в море еще вечером отправила, о упрямейшая из нерадивых студенток.

– На оценку «хорошо» я согласилась, а кольцо с большим трудом, но утопила. Ладно, давай вернемся к волвекам. Что нам всем делать–то?

– Совет Академии сейчас как раз решает, – медленно выдавил Эл.

Понятно. Пока меня занимают шариками, они там все и обсудят, и заболтают, и засекретят. Дабы не рушить межрассовый мир. «И, если разобраться, уважаемые господа… – я прямо услышала рассудительный и авторитетный тон директора Ялитэ, нашептывающего мысли, – к чему нам монстры? Жили спокойно и дальше волноваться не станем…»

Волвеков объявят плодом моей больной фантазии или неразумными мутантами. Я бешено оскалилась и выскочила в коридор прежде, чем бедный мой айри успел обернуться. Впрочем, он явно дал мне фору. Ничего, догонит, я его знаю.

Но остановит вряд ли.

Во–первых, он и сам не в восторге от осторожности Совета, а во–вторых, в таком состоянии я слишком опасна для попадающихся на пути, и не зря он меня нацелил на Совет. Моему трижды прадеду было хорошо за семьдесят, когда князья осмелели и решили назвать именем моей трижды прабабки исследовательский корабль, первую подводную лодку нашего мира. Уродство, более всего похожее на разросшуюся до неприличия винную бочку, ее до сих пор хранят в музее, пугая впечатлительных студентов. На дощатом борту собирались красочкой написать «Ника». Ужас… Не знаю, что было бы с рыбами, если они смогли прочитать там «Дельфин». Зато точно известно, что было с учеными. Говорят, Най их так вразумил, что его имя до сих пор поминают в Академии только шепотом. Да и на мое, понятно, от кого унаследованное, кривятся, как на отвар аира с одуванчиком, приправленный хиной. Ничего. Ничего… Я уже отучилась, и мой декан на это имя всегда реагировал иначе. Эл позади усердно отставал, но демонстрировал для случайных свидетелей поспешность и мысленно просил меня не выходить из себя сверх меры, не разобравшись.

Интересно, Лимма там? Если да, можно разворачиваться и ни о чем не беспокоиться. У нее замечательная способность добиваться от любого Совета всего и фактически без боя. Куда им против нашей львицы! Энзи – самая талантливая из живущих сейчас одаренных, и едва ли найдется на Релате хоть один человек или айри, не знающий ее имя. Владения Эла последнее время на основной территории не прирастают, а лекарский Акад буквально пухнет год от года. Как же не познакомиться с деканом Энзи, спасшей нас от стольких напастей?

Прежде остановить черный мор удавалось лишь ценой огромных усилий и потерь. Когда Энзи взялась за дохленький лекарский Акад, практикующий примитивное траволечение и похожую на пытки хирургию, вокруг многие «умники» твердили – снави от века безнадежных лечили, и менять ничего не надо, живем же. Живем! После мора полувековой давности степь голодала два поколения. Лихорадка выкосила двадцать семь лет назад едва не половину жителей земель Анкчин, к югу от хребта Ака, пока снави добрались туда в достаточном количестве и смогли хоть что–то сделать. Энзи именно там вычерпала себя до дна и долго не могла даже ходить. Злые языки шипели: взялась за Акад, утратив дар, чтобы чувствовать себя значимой и уважаемой. И разом замолчали, когда похожую волну лихорадки на юге удалось погасить за пару месяцев. Одаренных там было всего двое, плюс три дюжины студентов, совсем молоденьких и неопытных учеников Энзи из лекарского Акада. Тогда мир впервые услышал про сыворотки от моровых болезней. Конечно, в этом успехе основа – знания айри, извлеченные из архива и пущенные в дело. Но извлекла–то она, и наладила работу – она, и добилась того, что сейчас у нас достаточно много вполне оригинальных и сильных собственных разработок – тоже она.

Теперь уже наши неугомонные «доброжелатели» зашептали, что как раз снави больше не нужны, пора ограничить их непомерные полномочия. Мало кому по душе наше право отменить любое решение любого Совета, пусть даже применяемое крайне редко. Твердили, что дар непредсказуем, Говорящие с миром капризны и самолюбивы, а наука – наше светлое и близкое будущее. Но львица уже набрала силу и научилась давить таких как мелких насекомых.

Она созвала единственный на памяти моего поколения Большой круг. Это своеобразный высший орган управления Релата, объединяющий все его значимые силы, ресурсы, народности и территории. Собрала и объяснила на понятных примерах, каковы возможности лекарей. И в чем они и инженеры никогда не заменят нас, Говорящих с миром. Доказала, что наука и дар не противоречат друг другу, лишь позволяя подавляющему числу одаренных не умирать ради спасения жизней других задолго до старости, а приносить неизмеримо большую пользу.

Именно пятнадцать лет назад был принят закон об обязательном полном лекарском обучении для всех снавей. И мы действительно стали меньше гибнуть и даже получили возможность выбирать себе профессию. Не будь Лиммы, я не смогла бы стать пилотом, носилась бы по диким краям, гася вспышки мора и выматывая себя. И первого орбитального двигателя не было бы, потому что вся группа пилотов – одаренные снави и айри, пока только у нас хватает скорости реакции для управления чудовищно нестабильным прототипом и чутья, чтобы его вовремя покинуть перед катастрофой. Да мало ли еще чего мы не получили бы… Хоть тот же пилотский костюм, одна из первых оригинальных идей людей, восхитившая даже айри.

В общем, если Лимма в зале, – я буду тиха и ограничусь банальным детским подслушиванием. На пару с деканом, само собой. Так что створки зала – нет, не надейтесь, – вовсе не ударили в стены с грохотом. Я лишь тихонечко и воровато прижала ухо к щели, одновременно обшаривая зал чутьем. Кстати, шаги декана удалились. Ох, многовато он мне недоговорил! Главное – он умеет. Знаю его, чую, мы почти единая душа, и все равно этот тип умудряется плести интриги без моего ведома. Потом и с ним разберусь, а пока… Слух снави гораздо более чуток, чем у любого бездарного. А Лиммы–то, кстати, в зале нет. А она, между прочим, как уже сказано, академисса и декан лекарского Акада и член Совета!

– …таким образом, ресурсы и технологии не на нашей стороне. Кроме того, речь идет о генетически мутировавших уродах, а не о людях или айри. Едва ли можно идти на крайний риск ради несформированного вида, разумность и жизнеспособность которого под большим сомнением. Обнародовать без изучения произошедшее слишком рискованно, поэтому необходимо отложить любые активные действия до окончательного прояснения ситуации. – Директор Гимир сделал внушительную паузу. – Прошу ознакомиться с итоговой резолюцией. Время дорого, мы по общей готовности переходим к голосованию. Пяти минут хватит?

– Полагаю, все уже прочли, – ускорил график еще сильнее Ялитэ. – Начнем?

Я медленно кивнула. Ну, и в чем я ошибалась?

Могу поспорить, что Эл меня направил сюда, точно рассчитав время. Я же женщина слабая, беззащитная, взгляд у меня приветливый, полчаса Совет уж точно могу морочить без особых усилий. Зачем ему эти полчаса?

Створки дверей с хрустом вмялись в стены, пропуская меня и стонущим вихрем сходясь за спиной. Невежливо и очень эффектно. Какая тишина установилась! Чего я и добивалась, собственно. Скромно потупившись, прошла к первому столу и села на пустующее место, просматривая на ходу утянутые из–под руки незнакомого пожилого академика листки «резолюции». Еще бы, ни одну из нас, снавей, они позвать не решились.

Оба директора усердно проигнорировали меня. Уткнувшись носами в бумаги, они бегло проглядывали листы и переворачивали их. Интересно небось почитать то, что недавно сами и написали? Может, обнаружат пару забавных ошибок на первой же странице. О, Гимир заметил опечатку, он терпеть не может небрежности и теперь молча страдает, щекоча ногтем «палнету». Надеется, буквы не устоят и сами перепрыгнут на нужные места?

Прочие даже не пытались скрыть любопытства, разом согнавшего с Совета сонливость. Все же удачно, что теперь не ходят с посохами.

Я неспешно читала, доводя директоров до белого каления. Увы для них, это мое право снави – выяснить, что за решение готовится на Совете.

– Вы удовлетворили свое любопытство? – почти сердито рявкнул Гимир, огорченно убедившись, что «палнета» к щекотке устойчива. – Нам всем приходится ждать одну нерасторопную девчонку! Это минимум невежливо.

– Хочу выразить свое скромное удивление в связи с отсутствием Говорящих с миром на этом Совете, – мягко посетовала я. – Это и вызвало заминку, нельзя ведь что–либо решать до прояснения обстоятельств. Конечно, не в моих силах заменить старших и опытных, но, увы, другого выхода сейчас нет. К тому же, я единственная восприняла и считала Крик души неизвестного нам создания. Могу отметить сразу, что волвек был не зверем и не уродом–мутантом, вполне отчетливо воспринимался как разумное и страдающее существо. И свое состояние я не готова признать неадекватным, как следует из вашей резолюции. Но я готова уточнить все детали, если это необходимо. Подробно.

– Мы не принимаем решений, потому и не сочли необходимым… – Ялитэ явно с большим удовольствием выпил бы бутылочку–другую уксуса. Концентрированного.

Многострадальные створки повторно грохнули в треснувшую штукатурку стен. Наша добрая лекарка справилась не хуже меня. Правда, я руками, а она – силой дара. Безмятежные бирюзовые глаза обещали яд, а не исцеление. В хрустальной тишине, не замутненной даже слабым вздохом, Лимма грациозно процокала на своих обычных невозможно высоких каблуках к соседнему с моим креслу, из которого богами явленным способом, без звука и мгновенно, рассосался секретарь Совета.

Удобно устроилась, уютно откинувшись на еще теплую спинку. Величаво обвела взглядом Совет. Дивное платье под цвет глаз, а фигура точеная и восхитительная настолько, что этих самых глаз не отвести. Хотела бы я так выглядеть в пятьдесят с лишним! Хотя мы, арагни, долго сохраняем молодость, но куда мне до нее… Надо все же научиться носить платья и заполучить в гардероб парочку. Может, тогда декан меня отвезет и на скалу у берегов Таира, южного островаАрхипелага, где лучший на побережье рассвет? Островок принадлежит Гарту Бэнро, кормчему Индуза, у них с деканом не просто теплые отношения, а настоящая дружба, редкий для знати случай. Впрочем, Бэнро вообще замечательный древний род. Пригласит, надо только подумать усердно и повздыхать. У Эллара неисчерпаемый запас колец нужного размера и достойное куда более взрослого дракона терпение. Я хоть и трепыхаюсь, но уже наверняка знаю, кто из нас упрямее. И кому без этого черноглазого выть постоянно хочется.

Удрученный Ялитэ уронил голову на руки. Второй директор нахохлился, утопая в воротнике и вцепился в спасительные бумаги. О, нашел еще ошибку в титульном листе, скривился, перевернул.

– «Резолюция Со–света…» – прочла, как есть с ошибкой, на титульном листе златовласая академисса, успевшая на ходу отобрать листки у кого–то и теперь добивающая Гимира. – Ничего, пара красивых ошибок всегда найдет себе местечко. С этого света резолюция, как вам кажется? Так я ее похороню. Не сразу, почитать ведь надо для соблюдения протокола. О–о–о, какой изящный слог! Сам писал, рученьки свои трудил, наш вечно юный интриган и перестраховщик. – «В связи с неполнотой и бессвязностью видения, более похожего на бред переутомленного полетными перегрузками и избыточными тренировками сознания… малопонятные указания на место и общая фантастичность картин… недоказуемость наличия потенциальной возможности приема на расстоянии…».

– Это черновик, – не выдержал бледный перестраховщик. Я с наслаждением отметила, с каким огромным трудом он подавляет защитный рефлекс айри – выброс когтей при угрозе жизни. Позорный животный инстинкт, так считают многие и, наверняка, наш воспитанный директор.

– Я просто зачитываю вслух, – промурлыкала она совсем нежно. Тоже заметила! – Забавно: место зарождения Крика неизвестно, а расстояние до «палнеты» указано весьма точно, и даже в динамике, на момент приема и текущее. В спешке все готовилось, да? Столько дел, даже приглашения на Совет не до всех своевременно дошли. Впрочем, с Говорящими такие оплошности не опасны, мы внимание ощущаем кожей. И издалека, дорогой.

– Уважаемая коллега, мы рады, что вы нашли время в своем плотном графике и откликнулись на наш торопливый вызов, – попытался бодрым тоном исправить ситуацию Гимир. Зря он, я еще промолчу по молодости, а наша львица…

– Ах, пустое! – Беззаботно рассмеялась она, снова потягиваясь в кресле и пощелкивая по столешнице радужными накладными ногтями устрашающей длины. – Случается порой и куда большая спешка.

«Заранее знала», – окончательно поняла я. Не могла прийти раньше, и дала им поиграть в Богов. Меня подсунули сюда из–за риска ее опоздания. Те же мысли я прочла в усталой морщинке на лбу Ялитэ. Ох как все интересно, и без Эла не обошлось, я из него подробности вытрясу, не отделается от разговора. Он этим «немного занимается», он, так сказать, почти в курсе, что гвардия точит ржавые алебарды. Редкий случай: Ялитэ моему декану учитель, у айри это святое звание, и пойти против него – значит, решиться на крайние меры. И у них точно есть целый план действий, уже запущенный и работающий.

Почему знаю? Энзи не только снавь, но и бесподобный хирург, ногти всегда стрижет под корень, значит, не для нашего жалкого Совета так вызывающе расстаралась. Послушаем!

– Я поставила в известность Большой круг. Поэтому все, собственно, уже могут покинуть зал, кроме директоров и Ники. Круг назначен через полчаса, здесь. Я, кстати, и Академии посылала сообщение, но оно, возможно… затерялось. – Лимма уронила листки на столешницу и ободряюще улыбнулась окаменевшим, словно статуи, директорам. – Бывает, сами знаете, такая невероятная спешка.

Грохот отодвигаемых кресел и торопливый звук устремившихся к выходу шагов заглушили слитный стон обоих выходящих из шока руководителей. Или погружающихся в него еще глубже? Большой круг – это слишком серьезно. Собирается он, как известно, редко, и выглядит необычно и пестро. Я ни разу не наблюдала подобных встреч, как правило, все успешно решается внутри Советов или на Малых кругах, когда присутствуют лишь заинтересованные напрямую и некоторые наблюдатели от прочих. Наш мир живет странной жизнью последние два века, все так резко изменилось при жизни моих трижды–пра, – по воле Великого, вынудившего вконец отвернувшихся от мира родичей–айри спуститься и жить рядом с людьми. Последствия сказываются до сих пор, вот хотя бы наше пестрое многовластие.

Академия имеет огромные права и возможности: за ней воспитание ученых, лекарей, пилотов, учителей, инженеров, она же сохраняет за собой право на новые технологии и ограничивает их передачу управителям.

Управители внедряют технологии Академии, развивают их на практике и получают выгоду в соответствии с вложениями и усилиями.

Древние семьи по–прежнему в силе и если и не владеют, то распределяют и контролируют потоки ресурсов своих земель. Они же отслеживают развитие территорий и соблюдение законов. Прежние княжества утратили изначальный смысл, но сохранились как традиция. Теперь это, скорее, районы единого большого Релата. Одни заселены активнее и живут чуть богаче, другие обделены природой и пока пустуют, третьи поздно влились в общую жизнь, не нашли пока еще места – но голодать у нас давно никто не голодает.

Говорящие с миром, подобные мне и львице Лимме, наделены даром и силой для решения нерешаемых иными способами проблем. И чутким сердцем, иное не примет дара. Мы – четвертая сила, не входящая ни в один Совет и способная отменить решение любого. Кость в горле и последняя надежда. А то еще все эти пестрые и значимые люди и не–люди без нашего присмотра живо передерутся и растащат Релат по кусочкам. Управители несколько жадны и себялюбивы, знать чуть заносчива и не слишком уважает право и беду чужих территорий, Академия порой такое устраивает… – вот как сегодня. А мы, снави, мирим, советуем и уговариваем, разъясняем скрытые последствия и неучтенные интересы. Не даем их худшим задаткам реализоваться в полную силу и стать основой для принятия решений. Мы – последняя инстанция, потому что в наших руках исцеление, предвидение и реализация воли Великого. Когда боги так близко, как наш всемогущий дракон, с их законами не забывают считаться. Как и с нашей силой.

Без нас сын князя Ясмигра не выжил бы после катастрофы мобиля, жена управителя Ринтэя никогда не имела бы детей, айри Тимани лишился бы зрения в результате неудачных опытов биохимиков – и так далее.

Ялитэ тоскливо проводил взглядом последнего коллегу и резко поднялся, прошел вдоль столов, нервно собирая «Резолюции Со–света». В жалобно скрипнувшие створки бочком протиснулся Эл, нагруженный, на вид, неподъемной для хрупкого айри кипой новых бумаг. Вот ящер! Спорить можно на что угодно: у него в бумагах нет и одной малюсенькой опечатки. Дотошный. Приятно видеть его к тому же и отоспавшимся, сам отдыхать не умеет, но я–то приглядываю.

Я вздохнула и с тоской подумала, что он знал мою трижды прабабку, первую Нику. Живут же не–люди ! Эл первым добрался до Академии две сотни лет назад, когда здесь был дикий берег и несколько рядов камней кладки основания самого старого здания. В те времена мой Эл был совершенным мальчишкой по меркам долгожителей. Самый молодой из признаваемых тогда взрослыми айри, самый энергичный и любознательный, не нашедший себе места и охотно берущийся за все новое, проживший большую часть своих недолгих лет среди людей. Он заразил Академией Ялитэ, нашего бессменного обожаемого директора, замечательного вопреки всем его ошибкам, сложностям шестисотлетнего характера и нападкам недоброжелателей. Он кропотливо выведал у Тиннары–Ники все, что она знала о системах обучения своего покинутого мира, записал и сохранил кучу терминов, пригодившихся позже для обозначения нового. Те же мобили у айри были давно, но их двадцатисемисложное (!) название на древнем языке, включающее общий принцип действия, даже привыкший в ранней юности к древней речи Эл произносить ленился. Как вообще они жили в горах с таким непомерно затянутым способом общения? До–о–о–л–го, пока не наговорятся.

– Материалы готовы, с исходниками и расчетами. Они прибывают, – сообщил Эл, адресуясь к Лимме и усердно игнорируя изливаемое на него без слов холодное бешенство Ялитэ. – Кухня трудится из последних сил, закуски поданы в большую столовую. Торжественный ужин планируется к девяти вечера. Повара сказали: умрут, но сделают. Я распорядился сначала делать, а потом умирать. После получения премиальных. Сейчас принесут напитки, а минут через пять подтянется распорядитель протокола, может, и не один. Его выдрали из постели, воспаление легких. Ваши студенты уже пролечили, но он доставлен без церемониального костюма и теперь у бедняги нервный шок. Отпаивают. Расстановка столов и прочее на нем. Студентов я уже припряг, запускать?

– Ты настоящий дракон, Эллар, – усмехнулась Лимма благосклонно. – Когда успеваешь, а? И даже отдохнул!

– Пришлось, – он не слишком сердито покосился на меня. – Вынудила обманом.

– Вот кстати, Ника, деточка, давно хотела с тобой поговорить. Время неподходящее, дело у нас трудное и не терпит, а только потом станет вовсе некогда, – тепло и многообещающе улыбнулась она, переходя на опасно–воркующий тон любимой тетушки и по–прежнему глядя на Эла. Я поежилась, ощущая, что теперь радужные накладные коготки впились в меня. – Хватит донимать мальчика. Пожени тесь уже вы наконец, смотреть тошно! Встречаетесь – будто воруете. И о детях пора подумать, а это серьезно, тебе уже не семнадцать, самое время.

– Так.. – вздохнула я убито. – И…

– Деточка, – недовольно прервала она мое односложное бормотание, прекрасно разобрав надежно скрытый от прочих смысл. – Что за первобытные глупости про возраст и старость! У меня такие дремучие комплексы погасли именно лет в семнадцать. Потому сейчас в архиве три вполне интересных мужа, и второй по списку – этот вот юный директор, как ты, конечно, знаешь. Чтобы умереть у кого–то на руках, глупенькая, надо еще дожить до этого дня и не отбить конечностей благоверному. У меня характер отменно тяжелый, Ялитэ терпения хватило на пять лет, мы очень вовремя расстались, вполне довольные и друг другом, и фактом развода. А я и четвертому супругу лапки–то отдавлю, уже знаю наверняка. Твой характер не лучше, все же родная кровь, так что и ты рискуешь немногим. Давай так: разбираемся с проблемой, и вы приглашаете меня к Риану на скромный праздник. Учти, я займусь выбором платья завтра же. Ника, немедленно сделай глаза нормального размера, мне на эти блюдца смотреть аж завидно! Теперь выдохни, вдохни, а то совершенно посинеешь… Вот и умница. Мы больше ни–че–го не обсуждаем, я уже все за всех решила, я это умею, ты же знаешь. Просто позже уточните дату.

Я обреченно глянула на бывшего мужа госпожи Энзи. Айри усмехнулся и развел руками. Едва ли и через невесть сколько веков он забудет свою бывшую жену. Почему это меня вообще беспокоит? Мысль, что я могу не только согласиться носить обручальное кольцо, но в дальнейшем и развестись с Элом, голову никогда не посещала, и теперь она бессмысленно топталась где–то на задворках сознания, чужая, незваная и диковатая. Зато мне стало очень интересно – а правда, что будет лет через десять? Может, мы и впрямь еще не надоели друг другу лишь по причине редких встреч и общей занятости? Сомнительно, но проверить надо. Эл церемонно поцеловал радужные коготки академиссы и покинул зал Совета, не удостоив меня взглядом. Выходит, есть и другие разделы плана, не менее масштабные, чем Круг. А что с ним может сравниться, кроме, само собой, моей уже неизбежной свадьбы?

Его поведение растянуло мои губы в одобрительную улыбку. Ловко нашел себе союзницу, против этой и не пикнуть! Что я, весь Круг приполз на полусогнутых: лучшая лекарка – и как диагност, и как хирург, и как наставница. Моя в том числе. Львица, у которой под обманчиво мягкой на вид лапкой распределение всех медиков, контроль производства препаратов и оборудования и непререкаемое слово для нас, одаренных. Как выясняется, даже в глубоко личных делах.

А возражать, если честно, не больно–то хочется. Я решительно восставала против похожего на фарс брака студентки и декана. Потом – против оформления в серьезные отношения редких визитов с испытательного полигона в Академию. Скоро и им конец, Лимма меня слишком активно и успешно агитирует за работу в ее Акаде.

Задумчивость с грохотом разрушили студенты, управляемые тремя активно пахнущими валерианой распорядителями. А настойка–то спиртовая… Глаза блеском, а движения размахом выдают проблемы с дозировкой. Ладно, лишь бы айри и знать рассадили без ошибок, а прочие не так памятливы. Зал обычно готовят, по крайней мере, за три дня, а тут на все минут десять! Кошмарный сон знатока протокола, ставший явью. Впрочем, они профи: столы задвигались быстро и ловко, выстраиваясь в замысловатый узор. Кресла вообще летали, таблички с именами сыпались звонким золотым дождем.

Хрусталь бокалов еще хранил слабый звук, когда через многострадальные створки, распахнутые и удерживаемые наспех принаряженными в парадные мантии студентами, размеру глаз которых могла позавидовать и я, в зал стали один за другим торопливо входить гости и быстро рассаживаться под опекой распорядителей, накачанных настоечками так, что им, кажется, и протокол по колено. А вот потрясение студентов можно понять. Еще бы! Этих людей и не–людей вживую, в одном месте, за последние пятнадцать лет никто не видел.

Смуглые, глянцево–кофейные, лимонные и бледнокожие. Одетые в строгие костюмы, национальные наряды, старомодные платья с фамильными драгоценностями. Совершенно не готовые к большой встрече, вырванные из пляжного или горного отдыха, нервно одергивающие кофты и рубашки с чужого плеча поверх веселеньких маечек. То есть сообщению о сборе не более суток? Ой–ей, что же творится? Я и не думала, что Лимма настолько непререкаема. Сказала – и они тут.

Гости еще рассаживались, когда госпожа Энзи коротко кивнула и более не возражающий Ялитэ обреченно склонил голову и поставил на воспроизведение запись моего рассказа о Крике, сделанную три дня назад Элом. Прослушали внимательно и без особого понимания. Зашевелились, пытаясь разобрать бумаги и обменяться мыслями.

Золотоволосая встала в разом погасших шорохах голосов. Ей не привыкать по живому резать…

– Первый раз я воспользовалась правом Говорящей на экстренное оповещение и признательна всем за найденное для этой встречи время, – голос лился ровно и чуть вкрадчиво.

Мою спину посетила целая стая породистых мурашек – крупных и резвых. Беззастенчивая и полномасштабная обработка даром: на внимание и приятие! А дело–то плохо, мы так не имеем права действовать, даже и в случае крайней необходимости. Влияние на волю первых лиц, тем более скрытое… Это грозит полным лишением статуса с пожизненным проживанием где–нибудь в самых неуютных удаленных уголках Релата, под наблюдением.

– Причина проста, и я изложу ее очень коротко, – между тем продолжала Лимма. – Мы знаем место: четыре луны слишком приметны. Это соседняя с нашим Релатом планета Хьёртт – так она зовется на языке Севера, и она же Викатими – на одном из распространенных наречий Юга. Крик достиг Релата, когда наши миры сходились, завтра они уже начнут отдаляться, и потому времени невозможно мало, если мы решим что–то делать. Достоверность сообщения я гарантирую, лично осматривала одаренную Нику Ринай, присутствующую здесь, после его получения. И, заранее отвечая на вопрос ваших лучистых черных глаз, уважаемый Дирги, она не лучше и не чутче прочих, дальность для любой из нас, Говорящих, запредельная. Крик принял сам Релат, счел крайне серьезным знаком и направил той, которая была в этот момент наиболее выгодно расположена и настроена для его восприятия. А кроме того, могла эмоционально выдержать, не сгореть, это испытание не для слабых.

– Лимма–Энзи–Ясс, – поклонился кофейный гигант, поднимаясь из облегченно вздохнувшего кресла.

Она благосклонно кивнула. Я тоже порадовалась, вспоминая: леса Тимази–Нгаво, экватор. Мы обе гостили там почти год, когда в одночасье погиб зараженный урожай и болотная язва стала косить людей. И своим даром лечили, и сыворотку на месте собирали и опробовали. С тех пор мы с ней обе стали Ясс, благословенные. И говорит этот некогда дикарь очень свободно. Еще бы! У него на родине не только красивейший первозданный лес, уже второе поколение – уникальные лекарства, и два десятка лет – огромный филиал Элларова Акада, металлурги и технологи биополимеров. А это – лучшая сталь, и редкие сплавы для пробных спутников на орбите и нашего первого корабля, «живые» ткани.

А какой там город, это же чудо! В лесу, зеленый, легкий, восхитительный. Лучшая экваториальная обсерватория, небоскребы, ажурные фермы для парковки мобилей. Узорные мозаичные тропинки, парки, цветники. Поющий сад, куда мечтают попасть все романтичные девицы: и не зря, у Тимази есть шаманы. И, даже если вы в них не верите, то иначе ничем не объясните готовности птиц жить в наполненном людьми парке и петь без умолку. Да ладно птицы, настоящую оторопь цивилизованных северян вызывает луг для вызова и остановки дождей перед дворцом рода Тимази. И зверинец, где территория крупных хищников обозначена цветущим вьюнком. Люди не пересекают границ из чувства самосохранения, а тигры, леопарды и львы? Как говорит главный шаман, «уважают соглашение»…

«Послушаем», – улыбнулась я. Этого дикаря нашими снавьими штучками не пронять, он сам многое может. Но явно готов принять участие в заговоре. Или уже принимает?

– Здесь нет тех, кто поставит ваши слова под сомнение, Ясс. Беда очевидна. Но они жили так уже очень давно, почему ситуация сочтена совершенно экстренной? Быстрые решения грозят ошибками.

– Логичный вопрос: зачем спешить. Но сперва еще одно замечание, они жители нашего мира, украденные у него и лишенные свободы. Они разумны и глубоко страдают. Это грех и стыд тех, кто не решился на подобное преступление здесь, прекрасно зная реакцию Великого и Говорящих с миром. Вы уже просмотрели первый документ, копию записи лет из архива айри давностью в четыре сотни. – Бирюзовые глаза нашли скучающее лицо управителя с островов. – Нет, Акрио, это не проблема и не вина айри, как написано на вашем лице. Копните прошлое и найдете за людьми не меньше грязи, которую мы не станем выливать тут друг на друга.

– Я и не думал…

– Конечно. Вы вполне охотно пользуетесь общими знаниями рас, переданными нам в основе именно айри, и ежегодно требуете все новых специалистов, исключительно тех, кого обучали Ялитэ, Ниэст и Эллар. Все трое – не слишком люди, да? – Кивнула Лимма с приятной улыбкой. Погасла и продолжила. – Итак, почему срочно? Покинувшие Релат айри, неверящие в разумность и одушевленность своих подопытных, не пытались вслушиваться в их сознание, да и не смогли бы. Они наверняка почти утратили мысленную речь: души у вырожденных ученых плоские, ничтожные, да и чуткость их сильно зависит от близости родного мира, как мы полагаем. Но такой мощный и эмоциональный Крик они едва ли могли пропустить. Вот в чем мой страх. Госпожа Ринай?

– Да, ослепительно больно и слышно даже глухому, – я вздрогнула и забормотала, неловко и торопливо. Странно слышать, что родная тетя называет меня по родовому имени, да и говорить под множеством взглядов совсем непросто. – Память этого существа хранит гибель его родича и всего потомства за первое подозрение в разумности и одушевленности. Возможно, на сей раз они затратят некоторое время на осознание услышанного и исследование феномена. Но потом можно ожидать сколь угодно страшных шагов.

– Полное совпадение с прогнозом наших психологов и систематиков, деточка, – грустно отметила Лимма, привыкшая звать меня так еще в Тимассе, столице тропического рая рода Тимази. – По предварительным оценкам, у нас не более месяца. Самое очевидное для этих Вечных решение проблемы – ликвидация опасной группы, то есть, возможно, всей взрослой популяции волвеков. Следующее схождение планет на приемлемое расстояние ожидается, как вы понимаете, гораздо позже оставшегося до их гибели срока. Наши возможности, увы, ничтожны в сравнении с опытом и знанием древних, но к тому времени ничуть не возрастут ни технологически, ни в плане массовости экспедиции. Итак, предоставлены все наличествующие и необходимые для дальнейшей работы Большого круга исходные данные, уважаемые господа и дамы. Мы не можем рассчитывать на оказание полноценной помощи этим существам, но обязаны хотя бы выяснить, что там происходит. Даже если не сумеем вмешаться.

– Прекраснейшая из Говорящих, – без тени иронии поклонился явный соискатель места пятого академического мужа, очень знатный и невероятно рыжий житель предгорья Драконьего кряжа. Бедняжка, титул князя – заведомый и окончательный приговор отношениям. Лимму от этикета бросает в дрожь, я–то знаю. – Ну что за игры! Дальнейшая работа… Времени нет, так раздайте нам указания, коротко и ясно. Это случай, когда значение имеют только право и чутье снавей, а у нас рецепты спрашивать бесполезно. Я не приложу ума, что вообще можно тут поделать.

– Да, явно, речь о «Птенце», – тоскливо вздохнул подозрительно догадливый управитель верфи. Интересно, а кто кроме меня и Ялитэ не входит в число заговорщиков? – Мы его готовы отдать, мой род в степи до последней войны рабство знал. Тут ведь не выгоды вопрос, своих и впрямь бросать нельзя. Но слыханное ли дело: без полноценных пробных полетов! Маршевые мы вообще с экипажем не запускали! Людей угробим, такой грех я на душу брать вовсе не хочу, а лишаете не только корабля, но и пилота! Кроме вашей «деточки» его уж точно никто не посадит, я консультировался с группой. Так ни разу не было даже нормального старта, мы только–только вылезли из больших проблем со сбоями систем и готовили его на конец весны! И добавлю: второго «Птенца» мы соберем и поднимем не раньше, чем через год. При полном общем участии. И где я возьму нового пилота, если их в группе – неполный десяток?

– Он ведь семиместный? – тихо уточнил желтокожий правитель земель близ заокеанского хребта Ака.

– Трех, при такой–то дальности и в расчете на дополнительное оборудование и годичные запасы, – быстро уточнил Ниэст, явно заменяющий сейчас Эла и состоящий при раздаче материалов. – Мы не можем рассчитывать на посадку, но добраться и осмотреть место с орбиты – это вполне реально. При посадке наши шансы близки к нулю, а в остальных случаях ситуация куда лучше выглядит, выкладки у вас есть.

– Список экипажа тоже уже есть? – неприятно сощурился незнакомый мне человек, явно заменяющий не успевшего сюда Управителя–айри.

На табличке – точно имя айри, длиннющее и слишком мне хорошо знакомое в предфинальной части. Не хочу рисковать конечностями перед стартом, предлагая на пари руки–ноги на отсечение, но и без того можно смело утверждать: его намеренно задержали наши заговорщики. Я обшарила взглядом зал – еще четверых айри нет, сидят их заместители. Любой сенс, то есть каждый бывший дракон, сейчас осознает обработку Лиммы… И все сидящие здесь – удивительное дело – молчат. Те бы не молчали. Да что вообще происходит?

Я покосилась на Ялитэ, бледного и несколько потерянного. Видимо, он пытался избежать именно такого развития событий, затевая малый сбор Академии. Он – из старейших, есть такой внутренний «совет» айри, явно по их общему решению директор и «закрывал» тему. Неохотно, под давлением, но – действенно. Гимира убедил: старик последнее время помешан на дисциплине и порядке, а генные мутации – полностью запрещенная тема. Он толком не разобрался даже, охотно пошел на замалчивание всего происшествия. Впустую, теперь дело зашло чересчур далеко.

И наш Ялитэ крошит когтями подлокотники своего кресла и смотрит на Лимму. Обреченно, но с пониманием.

– Да какой там список, – устало уронил голову бессменный директор, принимая игру. – Ника одна может попытаться посадить корабль, она же наверняка поднимет, таково общее мнение руководителя пилотской группы и управителя Ринтэя. Это, конечно, если она согласна.

– Да.

– Я бы полагала себя… – осторожно начала моя наставница.

– Нет, – я виновато уткнулась взглядом в стол. – Думаете, я настолько бездарна, что вашего больного позвоночника не «слышу», сама по косточке год назад собирала. Да и не знаем мы, много ли вне Релата возможностей и сил у одаренных. Там нужен хороший специалист в древних технологиях айри, желательно практик. Или уж, простите, псих талантливый, способный к нестандартным решениям, вроде вашего студента, уважаемый директор Гимир. Не создаст новое, так уж действующее всегда отключит. Как его… Ньяллад Хо. Желателен второй пилот, навигатор плюс инженер… уже перебор, а я только начала считать. Простите за вмешательство.

– И закончила, – усмехнулась Лимма, пряча совсем уже странную радость. Что я такого полезного сказала? – Хо мы вызвали вчера, он дал согласие. А инженер–навигатор и чуть–чуть пилот со знанием древних технологий только один из всех айри поблизости. Есть ли у кого–то из собравшихся желание отклонить предложенное?.. Спасибо за тишину. От себя могу добавить, у меня нет однозначного прогноза дара Говорящей по итогу полета. Но я не ощущаю ни полного и легкого успеха, ни сокрушительной катастрофы.

– Иди, Ника, поужинаем мы и без тебя, и без аппетита, – усмехнулся рыжий аристократ. – Как все нелепо торопливо…

– «Птенца» уже заправляют, – управитель верфей нехотя признался в глубине своего участия в заговоре. – Припасы и прочее загружено по моему усмотрению. Шанс догнать в приемлемые сроки Хьёртт будет неплох при вылете в течение трех–пяти часов. Самоубийцы, чтоб вам хоть долететь! Какое там – стартовать! Ника, мой мобиль тебя доставит на площадку, курс «Птенца» считают. Так что вперед, убиваться – и бегом… Связь будет в полете стабильная, мы вас всех до макушки указаниями засыплем.

Я кивнула, резковато поднялась, чуть не сбив кресло, и торопливым шагом покинула зал, в коридоре срываясь в бег. Позади мягкий голос Ялитэ начал деловито развешивать на уши собравшимся солидные технические термины. Что бы он ни планировал раньше, Лимму будет поддерживать до последнего.

Наш «Птенец» – странная смесь наскоро выдуманного нового и основательно забытого старого. Древние айри летали вне атмосферы, и вполне успешно. Но потом все пошло криво. Сначала Риан уничтожил свои же записи по технологиям и конструкции маршевых двигателей, уцелел лишь работающий образец на большом корабле. Восстановить утраченные сведения нелетающие ящеры пробовали, но напрасно – Риан и в более молодом возрасте умел продумывать детали. Потом Дракон спустил айри вниз, к людям, и прилично погромил их старый город наверху, выборочно уничтожив опасные знания и целиком – корабль. Иногда причину ликвидации того или иного раздела информации мы понять не в силах, но вот уже двести лет пытаемся восстановить целостность картины древней науки и развить на ее базе новую. Местами дело идет хорошо. Местами – никак.

Эл последние сорок лет качает ресурсы в развитие металлургии и полимеров, у нас есть все материалы для корабля. Риан сдался под непрерывными уговорами лет двадцать назад, сел за восстановление своих же записей и управился за неполных восемь лет. С тех пор у нас есть маршевые – работающие вне атмосферы – двигатели. Сведения о системах управления уцелели, они близки к схеме контроля высотных мобилей. С планетарными двигателями мы возимся уже давно, даже запустили спутники, один до сих пор работает, и скоро будет ему компания. Беспилотники пробно поднимались на низкие и средние орбиты. Есть и первый пилот, официально открывший нам космос, очень уважаемый на Релате айри, ему всего–то лет сто пятьдесят. Хороший парень, мы его всей группой уговаривали «поработать» кумиром. Потому что пусков было пять, почти одновременных, в течение недели, и из нас пришлось одного отдать на пожирание толпе поклонников и поклонниц. Для айри слава не так обременительна, «он молод и ее переживет» (очередная шуточка Эла, решительной деканской рукой вычеркнувшего из списка троих снавей сразу и себя – четвертым, в большом раздражении – как вообще там его имя оказалось?). Уважаемый Эллар, и правда, почти не пилот, старт был двухместный и последний в серии – Эл интересовался работой систем синхронизации двигателей. Отвратительной, кстати.

В общем, корабль есть. Новый, со стапеля, второе поколение. Не опробованный и вполне перспективный. Но лететь очень далеко, в дикой спешке, под кивание пустоглазых членов Круга, не способных до сих пор стряхнуть с себя готовность благосклонно принять и одобрить любое слово мудрой и восхитиельной Лиммы?

Кто сказал бы неделю назад, куда и каким образом я отправлюсь, не поверила бы ни за что. И сейчас не верю. Кому–то риск и авантюра, а мне – внезапно сбывшаяся безнадежная мечта. Да кто бы меня туда пустил? Это вам не МД, взлет–падение. Иное нам, первой группе, не светило. Не в этой жизни…

Пилот управителя умудрился с хрустом посадить мобиль у самого трапа «Птенца» через час сорок от взлета. Судя по блеску глаз, он все знал и тоже считал подобное самоубийство мечтой. Молодец. Я уже разделась догола и прямо из кресла нырнула в пилотский комбинезон, поджидающий тут же в паре с техником. Точнее, комбинезон сам обтек и расправился: «пиявка», как его зовут все, игнорируя мнение обиженных разработчиков, потративших на благозвучное определение долгие бессонные ночи.

В неактивном состоянии – удобный для хранения компактный куб невзрачного серо–грязного оттенка. Стоит снять верхнюю пленку и поставить голые стопы на материал, как он начинает тонкими нитями подниматься по телу, сплетаясь во вторую кожу, отслеживающую каждый изгиб первой. Быстро – если знаком с организмом, долго и неуверенно – при первой встрече. Этот меня знает отлично.

«Пиявка» – не просто вторая кожа, неощутимая и удивительно надежная. Материал частично «живой», способен к регенерации, дышит и перерабатывает отторгаемое телом – излишки тепла, пот, взамен греет и охлаждает, защищает от магнитных и прочих полей, поглощает или отражает свет, по необходимости пополняя собственный запас энергии, ощупывает мир своими датчиками. Он смягчает удары, закрывает раны, добавляет мышечную силу, обостряет реакции. И имеет всего один недостаток – риск привыкания. Я знаю несколько случаев категорического отказа снимать пиявку, над которыми уже третий год бьются наши психологи. Говорят, у снимающего костюм обнаруживается «синдром острой беззащитности». Не знаю, не испытывала на себе. «Пиявка» – для полета. Ходить в этом по Академии? Лимма мне такой синдром учинит… А уж про реакцию Риана лучше не думать.

Мы вдвоем с техником торопливо дополнили «пиявку» необходимой сбруей для работы в стартовой капсуле, застегнули, защелкнули и проверили все, что положено, прямо на ходу, поднимаясь лифтом в «Птенца». У люка я остановилась и разом успокоилась.

Уютно устроившись на полу, меня ждал Риан. Как всегда кстати, и глаза привычно–спокойные, серьезные и внимательные, он неизменно знает больше других. Иногда я вообще сомневаюсь, есть ли на Релате то, о чем он не имеет понятия. Улыбнулся, поднялся мягким движением, шагнул навстречу.

– Ник, в этом деле тебе с Релата не помогут. Слушай сердце и положись на нашу фамильную удачу. Глупости делать известно кто не даст. Для прочего – возьми, вдруг да пригодится. Верь ему, он лучше тебя знает, на каком свете место тому или иному из нас, – он передал мне на вытянутых руках длинный сверток. – За «Птенца» не бойся, пустотные двигатели я сам восстанавливал по своим же старинным записям, а стартовых хватит на один взлет. Сядешь, если что, и аварийно, будет жестко, но это мелочи. Только не слушай советы умников про баллистический спуск, в слабой атмосфере вы не погаситесь до приемлемых скоростей, да и парашюты там мало полезны. «Птенец» хоть и глупый, но крепкий и толстобрюхий. У тебя дар, а первый бак будет пустой, если что – пойдет на усиление «подушки». Назад не спешите, вас при необходимости постараются забрать. Есть тут один… вариант. Толковых средств дальнего обзора и наблюдения у айри там нет, за это отвечаю, садись спокойно. Переживать буду я, а тебе на эдакую роскошь и времени не хватит. Хотел бы с вами, но в этой команде я лишний. Здесь, боюсь, тоже дел хватит, и именно для меня.

Он виновато улыбнулся и за плечи вдвинул меня в люк. Чуть толкнул вперед, и массивная плита позаботилась о первой ступени герметичности корабля. Второй люк. Сверток был узкий и жесткий, он приятно оттягивал и грел мою чуткую руку.

Зачем пилоту древний меч? Впрочем, я мечтала получить его лет с пятнадцати. Поющий, звенящий, разговаривающий с бойцом. Лучшее творение Риана, уникальное, одушевленное и технологичное. Наши металлурги – айри и люди – стонали и плакали над сплавами отшельника. Он ничего не скрывал, что обидно вдвойне. Видимо, научить вкладывать, вплетать душу в работу невозможно. Раз за разом инженеры со щенячьим визгом тащили в его избушку новые заготовки – и тихие до отрешенности уносили их назад располовиненными или, хуже, насмешливо раскритикованными в пыль еще до пробы. Вот развернусь, напою меч силой дара и ка–ак разнесу люк… Клинок насмешливо дрогнул. Мы оба знаем, шутки ради Жнец трудиться не станет. Жнец создан для боя, и лишь в серьезном бою он становится в полной мере живым, разумным и наделенным своими странными и страшными способностями.

«Птенца» начали строить, именно когда я возжелала этот меч, служивший лучшим воинам моего рода в двух поколениях, разделенных веками. Вбила в свою упрямую голову девчонка неполных пятнадцати лет, что заслужит в третий раз то, что приносило славу ее предкам. Риан усмехался и ворчал, что возраст самый подходящий для чрезмерного самомнения: повзрослею – пройдет, у нас в роду жажда славы не приживается. Мол – переболею, успокоюсь…

Мечта о мече в значительной мере определила и мое стремление стать пилотом: тот самый Риан, один из древнейших и наиболее загадочных айри Релата, тосковал по небу. Он, как уже сказано, – создатель корабля, разрушенного Великим. Вполне оправданно: надо было додуматься – вместо исследования замыслить спасение с гибнущего, пока Великий дракон был в заточении, Релата. А потом – организовать абсурдную попытку спешного бегства от гнева вернувшегося в мир прародителя крылатых. Айри–беглецы уцелели, а корабль на старте осел пылью, развеялся в ничто.

Мы лишь недавно смогли разобраться в общих расчетах, совместить старые и новые знания и технологии, восстановить навигацию и прочее утраченное две сотни лет назад.

Семь лет новый корабль–пробу просчитывали, конструировали на бумаге и в пространстве объемного моделирования. А я училась в Академии по ускоренной программе – только для одаренных и айри, способных воспринимать знания напрямую, – и добивалась права стать пилотом на МД–1. Жуткая штуковина: обшивка, обнимающая крохотный одноместный кокон – и громадный ненадежный двигатель. Стартовый, для выхода за пределы атмосферы. Мы потеряли троих из пилотской группы, доводя его до ума, и не особенно преуспели. Но инженеры хищно тянули средства и ресурсы, торопливо готовя «живого» «Птенца», первую настоящую пробу сил вне атмосферы – но уже для двух разнотипных двигателей в связке с полноценными жилым и исследовательским блоками.

«Птенцом» блекло–серую махину несколько пренебрежительно прозвал Риан, увидев впервые и остро разочаровавшись. Он сумел, как обычно, в нескольких словах разнести энтузиазм наших мастеров, высокопарно утверждавших, что «гордая птица домчится до края Вселенной». Посчитали. Согласились. Больше никто не планировал для него серьезного полета. Подскок – неловкие трепыхания почти у грунта – подскок… типичный желторотый птенец. Средство отработки технологий на близких орбитах. На крыло для дальнего полета собирались ставить последующие поколение «птиц», я бы для роли пилота к тому времени оказалась старовата, пожалуй.

Зато теперь «Птенцу» придется отправиться неожиданно далеко, туда, куда не могли рассчитывать попасть мы оба. Я любовно погладила сверток, закрепила в нише и зашагала в рубку.

Там первым делом рассмотрела мельком виденного в Академии тощего смуглого пацана Хо. Подобно полудохлой мухе, он вяло трепыхался в жутковатых для непосвященного объятиях стартового кресла. Роль нашего потенциального гения в полете удручающе никакая: то есть сидеть, дышать сперва с плитой перегрузки на груди, затем без нее – и нервничать. Он уже приступил к последней части своей работы, вполне успешно.

На второе кресло я не глянула. Этого почуяла еще на подлете к верфям и до сих пор не знаю, обрадовалась больше или расстроилась. Хотя другого я тут и не ожидала увидеть. В нашей компании детей и упрямых девиц должен был оказаться хоть один солидный, уважаемый и опытный человек. То есть не–человек. Вот уж кого я не хочу ронять и разбивать при посадке.

– О, капитан! – продемонстрировал Эл свою наблюдательность. – С повышением! Курс готов, до взлета двадцать семь минут, обратный отсчет идет вполне мирно, проверяемся повторно по системам, пока без сбоев. Я обещал Хо, что когда мы проберемся за облака, станет спокойнее. А с запуском маршевых все страхи и вовсе останутся позади. Риан лично три дня змеем ползал по гнезду, то есть верфи, когда узнал о возможном полете. Это очень обнадеживает.

– Да взлетим мы, куда нам деваться, – я рухнула в недра пилотской капсулы. Расслабилась, позволяя «Птенцу» опознать меня и обмерить, сплетая противоперегрузочный кокон, налаживая наши связи и подстраивая управление. – Хо! Пожалуйста не дергайся, просто лежи и дыши. Кресло тебя не убить пытается, а спасти от проблем. Расслабься.

– Стараюсь, – сипло и виновато сообщил он. – Горло захлестывает, как удавкой.

– Эта система дублирует подачу воздуха и страхует позвоночник, ей требуется контакт с кожей, очень плотный. Потеряешь сознание на старте – без нее, возможно, и не выживешь, нам про твою подготовку ничего не известно. Терпи, будет еще один неприятный момент, когда лицо станет оплетать маска. Открой глаза и смотри перед собой. Думай о хорошем. Без маски в глазах будет совершено черно, а с ней пойдет прямая трансляция на зрительные центры мозга, рассмотришь все в деталях. Твоя, кажется, разработка.

– Ну, только частично, – вздохнул он с явной гордостью, разом успокаиваясь.

Руки ощутили контакт с «Птенцом». У всех пилотов он приходит по–разному, у меня обычно с кончиков пальцев – будто первое прикосновение, и далее, от вдоха к вдоху, все шире и ярче. Я пошевелила кистями, и по спине пробежала волна слияния. Приятная.

Быть душой МД–1 куда противнее. Он несуразный, уродливый и бессмысленный. Мне всегда казалось, что макет порождает массу комплексов в нас, пилотах. После посадки я день–два ощущала себя больным чудищем с нарушенными пропорциями, пьяной координацией движений и общей грацией слона в посудной лавке. Месяц промучившись, пошла к психологам и призналась. Они так обрадовались! Как же, во–первых, подтвердили мою правоту, во–вторых, нашли себе новые объекты для изучения. Обычно–то ни айри, ни снавь в кролики подопытные к ним ничем не приманить, а тут – целая группа.

«Птенец» превзошел уродца МД, он вполне уютный, лишь заметно неуклюжий. Милый, восприимчивый и довольно послушный. Сработаемся. Сознание коснулось корабельного мозга и замерло у черты контролером и управителем. Чутье солнечным светом заполнило тело «Птенца», оживляя его и дополняя ощущениями информацию датчиков и приборов.

Мы бились пять последних лет над проблемой пилотирования внеатмосферных кораблей в критических ситуациях не–айри и не–снавями, пока безрезультатно: на определенных скоростях, получивших название «порога сознания», слияние становится необходимо. Это доработанная технология айри, у них не было проблемы бездарных, то есть не–сенсов, а свой вариант пилотирования у нас пока слишком слаб.

Секунды задрожали пульсом.

Над макушкой разлилось небо, лапы плотнее уперлись в основание стартового стола. Легкий боковой ветер огладил борт. Облачность – два балла.

Металлическим привкусом растаяла на языке первая капля топлива, достигшая дюз. Нахохленный «Птенец» завибрировал, накапливая силы для отрыва от земли. Почти бесцветное пламя слизало пыль, отбросило волнами расширяющейся сферы вихря. Короткие серебристые крылья дрогнули. Отрыв.

Долю мгновения мы висели в восходящем мареве жара дюз, словно не решаясь покинуть привычный плоский мир. Приятно: на МД–1 я глохла от грохота, едва не теряя контакт с кораблем, а тут изоляция иного порядка. Пламя стало соломенным и окутало «Птенца» по пояс, и он испуганно и тяжело рванулся вверх, поджимая обожженные лапы.

Релат впился в ускользающую свою часть перегрузкой, удушая в объятиях и не желая отпускать. «Птенец» стал ощутимо приплясывать, срываясь с расчетной дуги. Посадить, как же… Тут бы дотянуть до второго облачного яруса, там обычно наши уродцы стабилизируются. Теперь он прибавил мне забот, демонстрируя впечатляющее рассогласование тяги по вертикальной оси, стремящееся закрутить нас волчком. Шея заныла, рефлекторно сопротивляясь повороту. Вроде стабилизировались, но теперь по корпусу ползла вибрация, иногда обрываемая острыми толчками и ударами. Не люблю я это дело, сейчас что–нибудь да…

Накаркала, датчики третьего бака… сброс, чтоб ему. Самый объемный, в нем был наш второй взлет. Заколдованный, что ли? Почти в каждом моем старте третий идет на отстрел. Хуже, что туда же пришлось отправить и резервный. Идем на втором, и ничего другого в запасе нет…

Высотные облака. Мы проткнули их, как тончайший листок, и скользнули вверх, туда, где небо наливалось чернотой, проступало звездами. Я позволила себе облегченный вздох.

Сознание деловито трудилось, контролируя укладку неуклюжего кораблика на изящный росчерк линии курса. Неужели удалось?

Да. Мир отдалился и как–то разом вывернулся, на глазах превратился в упругий шар, словно отпихивающий нас прочь, вовне. Сюда мы добирались на МД–1, дальше не бывали. Это почти предел для стартовых, они жрут топливо с уникальной жадностью.

Прошли верхние орбиты спутников. Не наших, мы так пока не умеем, это «консервы» айри. Летают исправно, но никому не служат. Не помним мы про них толком ничего.

А вон там, на горизонте, – наш. За него что ни день дерутся физики, топографы, геологи и прочие. В конце списка, всегда забытые, они себя туда сами вписали – погодники–негодники. Метеослужба у нас есть, но эти пытаются отстоять космические прогнозы как основу нового типа предсказаний – более точного и долгосрочного. Они все пока на третьем–пятом курсах и толком не могут сформулировать свои очень глубокие мысли. Их гоняют и третируют. Если бы не декан Эллар, усердно закрывающий глаза на ораву лоботрясов, выставили бы окончательно из Академии. Но Эл полагает, они во многом правы. И терпит: ждет, пока поумнеют. Ходят слухи, они что–то там натворили вместе с Хо… надо повспоминать на досуге.

Релат оживился, зашипел в ухо знакомыми голосами: шлет поздравления и указания. Интересно… они, выходит, не получили от автоматики данные по отстрелу баков? Не получили, команда была моя, в состоянии слияния она прошла напрямую, и они поймут все несколько позже, с полной расшифровки. Тогда нам прикажут возвращаться, как будто второй раз смогут гарантировать удачный старт. Не случится уже второго раза, мне ли не знать. Хьёртт уйдет чересчур далеко, одурманенные управители очнутся, недобравшиеся айри прибудут…

Я упорно следила за падением плотности забортной среды. Скоро выйдем из зоны риска и сможем опробовать пустотники. До слез жаль топлива, нам еще садиться!

Головокружение чуть отвлекло сознание, и, словно воспользовавшись этим, дюзы погасли. Мы с «Птенцом» беззвучно ахнули, запуская маршевые и восхищаясь обретенными свободой и силой. Чувствуется разница в классе! Их стыдно ставить на один корабль, ей–ей. Отличие технологий в десятки поколений… Расчеты утверждают, что пустотники по–настоящему хороши лишь вне планетарных систем, на воле, для которой и создавались. Здесь, на ближней орбите, маршевый двигатель нашего «Птенца» чувствует себя, как чистокровный скакун в путах. Если продолжить аналогию, то стартовые – призовая скачка на больной старой трехногой собаке…

Разом оледеневшие пальцы отметили разрыв контакта. Теперь наша «птичка» вполне уверенно держит курс и без меня. Двадцатая минута полета, еще пару я истратила на контроль, собрала кратенький отчет и метнула вниз, на станцию слежения. Вот и кончились формальности, тонкие змеи кокона расползлись по гнездам, освобождая тело. Кресло приняло мое любимое положение, помня заданные на тренировках настройки. Экипаж уже довольно давно освободился от заботы корабля и исправно бездельничал.

Слева Хо забавлялся с модифицированным зрением.

Справа Эл полулежал, удобно закинув руки за голову и ждал моего «всплытия». Нахал, даже не изволит нервничать, будто я наверняка должна управиться! А согласно общему мнению, айри просто обязан безмерно беречь свою длинную жизнь и дрожать над каждой угрозой ей, драгоценной.

– Вполне приятно взлетели, – обозначил он мое присоединение к ним. – Расход топлива стартовых систем тридцать восемь процентов, поясняю для Хо – у нас есть в запасе нормальная посадка и, возможно, взлет, если не будем прыгать с орбиты на орбиту. А Рианов пустотник – вообще монстр, я и не смел надеяться: съем мощности смешной, чуть менее двух процентов… Или мы слишком маленькие для него, или слишком медлительные. Я кое–что прикинул и, пожалуй, пересчитаю курс. Две недели висеть без дела противно, там вообще боги не ведают, что происходит, лучше помучаемся и будем на месте в три дня. Двигатели позволяют, Риан был не против идеи, он ее и подкинул, курс просто идеальный, проскочим по кратчайшей дорожке на сближении миров. Хо, согласен? Мы–то привычные, на тестовых запусках головой досыта намаялись, а тебе будет очень несладко.

– Перегрузки? – тяжело вздохнул зеленоватый гений. У него явно есть свое мнение о нашем взлете, крайне далекое от понятия «приятно».

– Не совсем. Будто из тебя душу вынимают, тянут, дергают и на палец мотают, – невнятно, но очень точно объяснил айри. – Это называется пространственная рябь. Говорят, проблема ее гашения решаема, но мы утратили это знание. Хочешь, подкину исходные данные? Когда работаешь, она не так давит.

– Кидай, – хищно прищурился худенький Хо, на глазах обретая уверенность движений и характерный золотистый оттенок загара жителя предгорий Ака.

Я усмехнулась, вспоминая мгновенную невольную радость на лице сидящего за одним из столов Большого круга императора страны Анкчин при известии о включении Ньяллада в группу. Он для своей родины – хуже лихорадки, урагана и мора, вместе взятых. Пять лет назад мальчик погасил столицу, забавляясь с системами контроля. Как добрался? Пока они разбирались, Хо отключил диспетчерский центр мобилей дальнего радиуса и влез в модельное пространство метеослужбы. Полумертвых родителей отпаивали лекари, ведь император прислал счета и молнии своего божественного гнева. Смирения старшим Ньялладам хватало, но вот средств… Они трусливо отреклись от мальчика, четвертого ребенка в бедной семье, отдавая его на расправу. Спасибо Академии, Гимир оплатил все и забрал опасное дитя, надеясь на верность решения. Пять лет назад Гимир не так преклонялся перед порядком. Впрочем, ему восемьдесят семь. И годы, увы, берут свое. А другого директора на подходе толком и нет. Чтобы не–айри, с управителями ладил, в свежих разработках разбирался, был уважаем и просто приемлем для всех…

Итак, родные и власти отослали потенциального гения в Академию с отчаянной просьбой, более похожей на приказ, – «назад никогда не возвращать»! Потом, правда, смягчились, настраивать систему модифицированного зрения для пилотов пустили. Даже оплатили серию учебных курсов и гордились успехами, но все больше издали, из укрытия, если угодно.

У Гимира парень на удивление быстро повзрослел, стал солиднее и ответственнее. Шалить не перестал, но теперь все обходилось, по большей части, вполне невинными в сравнении с прежним размахом, выходками: трансляцией закрытых заседаний Совета в сеть Академии, отказом систем опознания свой–чужой при работе глубоко уважаемого учеником директора Гимира с кристаллом библиотеки, выборочным отключением горячей воды в жилом корпусе…

Все от безделья! Хо чудовищно работоспособен и страдает, когда нет интересного занятия. Эл умница, занял неугомонного, не то наш гений за две недели от скуки «Птенца» так ощиплет – не обрадуемся. Да и за три дня… Пусть лучше над проблемой гашения ряби бьется. Лукавый декан солгал и не поморщился: она считается нерешаемой. И всегда относилась к указанной категории. Правда, бессовестный Риан туманно намекнул, что он–то проблемы не видит. И добавил, с насмешкой наблюдая, как хищно дернулся мой Эл, – не собирается на нее смотреть еще лет сто. Может, и сто пятьдесят… декан очень по–детски обиженно засопел и отвернулся. Но смолчал. Он знает, как Риан не любит дарить готовые решения. Только пути и подходы, и то лишь когда сочтет нас, убогих, готовыми. Когда Эл злится, зовет наставника снавей младшим Великим драконом, и на это невозмутимый Риан шипит хуже взбешенного кота.

Я снова глянула вправо–влево. Хо буравил слепым взглядом обшивку, отгородившись от нас наушниками и своим модифицированным зрением. Эл ждал.

– Что со стартом?

– Да все нормально, – вздохнула я. – И по топливу было бы удачно. Только третий бак и резерв там, внизу. На третьем выявлена угроза течи, а про резерв и не спрашивай, чутье сработало. Что там было – «Птенец» не знает, и я сама тоже. Итого у нас остаток топлива – на раз понюхать.

– Риан настоятельно просил снять резерв, – нахмурился Эл. – По его мнению, именно в этом баке проблема. Не сняли… Пойдем на посадку по баллистике?

– Не знаю, но тот же Риан против. И вообще, ты явно намерен садиться, Риан твердил о том же, а Круг – вовсе не при делах?

– Пусть спят спокойно, – усмехнулся Эл.

– Взлета, сам понимаешь, у нас нет, – уточнила я очевидное.

– Ожидаемо, – кивнул он. – Релату я полетные данные сбросил, им пока не до нас, ссорятся. Столько больших людей в одном месте, а каково опоздавшим, они уже на подлете… «Птенца» я вывожу на скорректированный курс. Рябь на новом курсе будет сильная, то есть связи – никакой, отозвать нас они не смогут. Заход на удобную высокую орбиту я прикинул, нам надо с полсотни витков, а то и больше, чтобы рассмотреть их купол. Древние айри должны были выбрать место, подобное их любимым предгорьям по расположению. К тому же я оценил положение планет на момент Крика и вероятную зону его зарождения. Мирок так себе, не больно уютный, сезонность фактически ноль, зато суточные перепады впечатляют. Я все посчитаю еще раз для контроля. Может, выскочит пара подвижек по орбитам, на это остатков топлива хватит. И там должен быть корабль, Ника. Они точно не вернулись, хоть кто–то из нас знал бы и не смолчал. Хьёртт хранит наш древний корабль на своей поверхности – или его обломки на орбите.

– И ты явно устроил полет в расчете на целый и невредимый. Есть причины? Мне слишком уж нравится первый вариант, с действующим кораблем.

– Мне тем более, капитан, – он помялся, очередной раз нехотя выдавая тайну родичей. – Есть старейшие айри, которых я опросил по проекту «Технобог», и они явно солгали. Знаю, в чем, и полагаю, верно догадываюсь о причинах утаивания правды. В общем, там должен быть корабль, откуда иначе взяться волвекам? Мы с Лиммой на него и рассчитывали, затевая все. И спешили. Я очень не хочу, чтобы на Хьёртте оказались чуть позже другие люди и, хуже того, другие айри. На Ялитэ и так постоянно давят, за него не более трети от нашего общего числа. Это очень неприятная тема… Иди, вздремни. Я разберусь с курсом – и тоже отдыхать.

Я покладисто кивнула и пошла. Тихушник, как все долгожители, хоть столько выдавить из него удалось. Ничего, попозже дожму. Рябь догнала в коридоре и накатила мерзостью. В голове закопошились вязкие нудные мысли.

Последнее время у нас появилось много книг о будущем. Там гордые капитаны стоят на мостиках могучих космических фрегатов и смотрят в загадочную и манящую звездную даль. Героические, седовласые. Мои волосы светло–пепельные, я вполне подхожу. Но – увы, у них стереоэкраны, объемный модельный мир, хрустальная прозрачность обзорных площадок… Ага. Везет же героям! «Птенец» врожденно слеп, ни намека на иллюминатор или приличный большой экран. Датчики, камеры – такое есть. Вижу я при взлете и посадке очень многое и благодаря его возможностям, и своему чутью. Но вот сейчас до слез обидно: постоять бы на мостике, которого нет, и глянуть вдохновенно и задумчиво в звездную даль.

Стоп, это рябь давит.

Подышали, успокоились, насмотримся еще. Вон, фильмы есть, там даль качественно прорисована. Скажи спасибо, без невесомости рейс. Вот бы пришлось с Хо возиться – подумать тошно.

И снова о тошноте… Каково сейчас внизу, на Релате, моей наставнице? Не зря она хотела свалить с нами!

От запрещенного воздействия госпожи Энзи уважаемые люди и не–люди уже отошли и теперь шало соображают, на что они сгоряча согласились. Сколько стоит «Птенец», кто даст ресурсы на второй, почему все кивали и не спорили? Кто утвердил наш дурацкий экипаж? Есть ли у декана… опять запамятовала… ага, Пэйлитаринэллара, они уж точно не произнесут, хоть какой заместитель и чего этот заместитель стоит? На чем мы собираемся перемещаться по Хьёртту, если сядем вопреки плану? Надо ли сообщать об экспедиции во всеуслышание, или до поры сведения целиком засекретить? Как тогда засекретить взлет, дело–то шумное! Вопросы хоть завтра можно выпускать толстыми книжными томами, но увы, – ответы к ним не прилагаются вовсе. Ох и веселый у них ужин в Академии! Почти семейный: Ялитэ на первое, львица на второе. Я, сидя за столом Круга, успела скосить взгляд в выкладки Эла. Шансы стартовать и добраться до места – менее пятидесяти процентов. Вероятность возвращения первого экипажа в случае посадки – ниже достоверной погрешности. Это позитивный прогноз, кстати. Но в моей семье все везучие. А прогноз не вполне точный, он и им недоговорил очень многое.

Риан сейчас наверняка спешит к Лимме, ей совсем худо. Такое страшное и невозвратное, как полет практически без надежды на выживание, решить в одиночку непосильно тяжело. Эла она с детства знает и уважает, меня любит как родную. И винит себя до сих пор за гибель подводного корабля, ушедшего восемнадцать с лишним лет назад во впадину океана вместе с моей семьей. Энзи тогда одна настаивала на смене сроков и негативном прогнозе по чутью, но ее не послушали. Львица запомнила, что в критических случаях просить нельзя. И рассчитывать на понимание не стоит. Надо давить и вырывать, брать когтями, зубами, весом. Как сегодня.

Много лет назад от семьи осталась только я, деточка нашей Лиммы. Точнее, двоюродная племянница, – обожаемая, богато одаренная, капризная, самая родная, сегодня без колебания отправленная на верную гибель львицей, не жалеющей себя и других ради большого дела. Уж ей–то декан сказал куда больше о скрытности своих мерзких родичей. И догадываюсь, кого именно. Я его видела шесть лет назад. Наверняка.

Ночью Энзи снимет шпильки, сотрет косметику и будет плакать взаперти, пока никто не знает и не видит, как ей одиноко, страшно и плохо. Почти тридцать лет назад она истратила весь дар, спасая людей. А себе помочь уже не могла, ребенок погиб. Первый муж ее тогда оставил, обвинив в обычном для снави грехе: чужие дороже своих… Ялитэ буквально на руках носил, ведь ходить не могла. Лекарским Акадом ее от безделья занял, но вряд ли думал, чем увлечение обернется. «Два академика – это не семья, а ученый совет» – так шутили студенты. И накаркали, чтоб им!

Четвертый муж академиссы мне показался неинтересен сразу, самой Лиммой он тоже явно запланирован к сдаче в архив. Возле таких могучих, как она, трудно строить тихое счастье. Ей бы кого и умного, и дико–неколебимо упрямого, чтоб слова поперек ни–ни возразить и на руках сидеть пригревшись, когда лелеют и ни в чем не отказывают. Сильным женщинам очень нужно иногда быть слабыми, вот только где найти ей такого – нежного, несгибаемого и самого родного? Для одаренных, которых ласковыми, но пустыми словами не обмануть, вдвойне трудная задача.

У нас давно царит напряженный мир, время компромиссов и соглашений. Даже Риан порой тоскливо сетует, что люди измельчали и легко стали размениваться на деньги и власть. Потому он так мечтает о небе, иных мирах, расширении горизонтов, способном вернуть в мир настоящих, наполненных светом и готовых на все ради большой цели. Без вдохновенных безумцев Релат превращается в болото…

Та–ак, опять достала меня рябь. Говорил же Эл: спать. Койки на «Птенце» мерзко узкие и казенные, их сюда впихнули не иначе как вчера, узнав о срочном полете. Но все лучше, чем ничего. Закрыть глаза, расслабиться и выбросить глупости из головы. Да хоть шторм, я свой отдых сегодня заработала.

Мы летим!

* * *

Выдержки из «Правил общения с низшими»

Пособие издано малым тиражом, предназначается строго для последователей ан–моэ Грийена. Секретно. Год выпуска первой редакции – сотый от катастрофы.

«Все мы должны отчетливо понимать, как возникли и чем опасны нынешние условия недифференцированного общества.

Давайте уговоримся: мы, высшие, можем позволить себе называть вещи своими именами, без глупых поклонов в сторону фальшивых авторитетов.

Тот, кто обманом и коварством захватил полноту власти над расой айри и именуется ныне Великим драконом – не более чем выжившая из ума дряхлая ящерица–переросток. Его возможности огромны. Но разум – ничтожен! Этим воспользовались люди. Мерзкие отродья – снави – утверждают повсеместно, что своим бескорыстным служением они раз за разом спасают мир от чудовищных бед. На самом деле, эти твари захватили контроль над сознанием старого ящера. А идейным вдохновителем столь чудовищной акции, прекрасно спланированной и, увы, грамотно и успешно реализованной, является самый черный и коварный айри нашего времени – Аэртоэльверриан. Он гений, приходится признать очевидное. Но талант его не служит целям расы айри! Не помогает нам, наиболее мудрым и рациональным, владеть миром, как следовало бы по праву знания и силы.

Желая возвеличиться превыше совета старейших, указанный преступный айри ушел из горных поселений и долго исследовал возможность нанести удар.

Когда Великий дракон оказался на грани гибели по вине ничтожных людей, Аэртоэльверриан имел возможность и время – целых две сотни лет – на реализацию своего чудовищного плана. Как вы знаете, старый ящер предоставлял снавям всю полноту своего дара влияния на наш мир по их особому требованию, выраженному в использовании артефакта – «жемчужины», выдаваемой по его выбору самым подходящим. Люди пожелали использовать дар постоянно и фактически погубили Великого.

А потом возродили его якобы ценой жизни одной из снавей, именуемой Тиннара.

Еще раз подчеркиваю: вся акция спланирована Аэртоэльверрианом! Не зря он имеет наглость утверждать, что указанная снавь породнилась с неким Наири, являющимся дальним потомком кровосмесительной и недопустимой связи данного айри и низшей, женщины из рода людей. Таким образом, сам преступник не отрицает, что захватил власть над миром и разделил ее с низшими «родственниками».

Вернувшийся из небытия ящер, заявляю я, ан–моэ Грийен, – уже не Великий. Его разум искалечен. Именно этим объясняется уничтожение архивов с ценнейшими знаниями расы айри в горах в первый же год «нового» времени. Этим же объясняется наше изгнание из гор и абсурдное требование делиться достижениями с ничтожным человечеством. Учить этих дикарей, годных лишь для проведения опытов – в качестве рабочего материала – да еще, пожалуй, для простейших забав.

В указанных условиях нам, высшим, грозит полная деградация. Наши исконные ценности забываются. Наша власть слабеет. Технологическое лидерство сокращается. В связи с выше изложенным предлагаю следующее:

1. Аэртоэльверриан должен быть ликвидирован. Не он один, список предателей велик и растет с каждым годом! Но начинать следует с зачинщика бед. Задача предстоит трудная. Предатель прекрасно владеет техникой боя, умен и осторожен. К тому же явно находится под опекой обезумевшего Великого. Но мы будем стараться, год за годом.

2. Следует препятствовать вовлечению молодых айри в контакты с людьми. Они не должны обучаться и обучать в «Академии», этом жалком заведении низших. А мы просто обязаны проникнуть туда и занять в структуре высокие посты, сместив гнилого и вечно колеблющегося в решениях Ялитэ, по недосмотру вошедшего в совет старейших.

3. Промышленность и банковская система должны принадлежать айри. Ресурсы у нас есть. Прочее – дело времени и настойчивости. Получив эти два рычага, мы сможем поставить на место любого зарвавшегося правителя людей.

4. Необходимо вербовать активных помощников из числа людей. Всегда есть низшие, готовые на все ради денег и порванной глотки конкурента.

5. Следует активно сокращать число снавей. Например, создавая и запуская в густонаселенные районы обитания низших вирусные и бактериальные препараты. Борьба с одной эпидемией, по моим оценкам, уносит жизни трех–пяти гнусных тварей.

6. Важно неуклонно стремиться к восстановлению нормального положения вещей, то есть к разделению нашей цивилизации и низших. Одно из важных направлений в такой работе – воссоздание технологий и материалов, необходимых для постройки космического корабля. Не зря его уничтожил Великий в безумии своем, тем самым обрекая нас на жалкую участь окончательно бескрылых, лишенных столь ценного средства господства и разделения.

Важно также добиваться всячески физического подавления групп людей и целых стран, возомнивших себя развитыми…»

Ночь на 9 марта, Релат, Академия

Лимма Энзи

Лимма брезгливо оттолкнула тонкую книжечку, присланную ей в конверте без обратного адреса. Уже который раз так происходит. Не иначе, в окружении господина Грийена завелся айри или человек, не готовый открыто сменить «хозяина». И тайно ненавидящий его. Снавь еще раз с отвращением глянула на серую мягкую обложку. Старую, с многими надрывами у краев, засаленную, покрытую пятнами. Еще бы! Столетней давности «пособие». Одно из первых. Тогда еще печатали, используя кассы для набора текста из отдельных букв!

Больно и мучительно тяжело признавать: она потеряла в юности немало друзей в тех жутких эпидемиях, внезапно охвативших мир. Снави гибли от истощения сил. Сама она едва выжила, потеряв неродившегося ребенка. Да не вернулась бы, не добралась в живой мир, не осилила отчаяние, если бы не Ника. Племянница, упрямая и талантливая. Самая родная. Любимица Риана… «Коварного предателя рода высших». Лимма горько усмехнулась. Гения – даже подлец это признает! Еще бы. С банковской системой у него ничего не вышло. Да и с промышленностью – так, отдельные фрагменты.

Особого внимания заслуживает план по ликвидации Риана. За сто лет этот пунктик Грийена оброс в закрытой среде айри не просто слухами – анекдотами! И, во что труднее поверить, зная мягкость и доброту наставника, – трупами самых разных и одинаково невезучих охотников за головой отшельника. Всех их подстерегли нелепые случайности. Падение с высоты собственного роста с переломом шеи, например. Ей ли не знать. Все же – бывшая жена Ялитэ, старейшего из их гнилого общества… До сих пор душа плачет по погибшему, разрушенному внешними обстоятельствами браку. Потому что на ней вина за распад семьи. Тэ любил и берег, как умел. А она… Хотела большего. Но разве можно было просить его отказываться от своего народа и положения старейшего? Тогда, по молодости, требование казалось допустимым. Потому, что любил он. А сама львица – хоть теперь можно признать очевидное – уважала, преклонялась, ценила помощь, восхищалась. И не более. Тэ вернул ей возможность ходить на своих ногах, помог найти место в жизни. А сам в новую жизнь не вписался… Риан говорил, убеждал, ругал – все зря. Теперь она сама говорит, убеждает и ругает Нику. Нельзя беспечно отталкивать свою судьбу! Для нее, больной и брошенной, Тэ был лишь «костылем», хотя стыдно и тяжело признать такое. А Эллар для Ники – именно судьба.

Лимма уронила лицо в ладони, ссутулилась за столом. Как она могла отправить деточку в холодную темную пустоту, откуда нет возврата? Эллар просил – и она поддалась на уговоры. Риан тоже добавил умных доводов… Они взлетели. Большой круг в полном составе восторженно выпил шампанское за удачный старт. А полчаса назад пришла расшифровка: возможности посадки–то у «Птенца» нет! Потому что не осталось топлива. И вернуть корабль не получилось. Декан Эллар чудовищно, воистину по–драконьи, предусмотрителен! Ушел с заранее обозначенного курса. Увеличил скорость. Оказался вне возможности обнаружения, не то что связи…

По темному пустому коридору деканата лекарского Акада зашуршали тихие шаги. «Наверное, Риан», – решила Лимма. Чутье отказывалось помогать. Когда снавь в отчаянии, оно молчит. Потому что Великий не уважает это «настроение слабых духом».

Дверь открылась тихо и тотчас захлопнулась. Лимма подняла голову и вздрогнула от удивления. Затем откинулась на спинку кресла и потерла ладони друг о дружку, пробуждая утомленное чутье. Доигралась с отчаянием! Не опознала пришедшего и не позвала вовремя тех, кого следует. А ведь Тэ предупреждал. Риан предупреждал. И Эллар…

Грийен на пороге кабинета, молчаливый, замерший в оскаленном и почти неконтролируемом бешенстве, смотрелся ужасно – и, вместе с тем, комично. Однажды его до полусмерти перепугала Тиннара. Вроде бы этот тип хотел ее то ли шантажировать, то ли убить. По намекам, добытым неугомонной младшей Никой из бездонных недр всезнающего молчания Риана, второй раз – через день – Грийен едва не лишился жизни. Потому что его недостойным поведением заинтересовался Наири, муж Тиннары. Он–то был и снавь, и воин. Да еще ко всему прочему – любимый ученик и чуть ли не родич Риана. После беседы с Наири, если можно назвать беседой бег без оглядки, Грийен утратил интерес к визитам в Академию на сорок лет. Зато приобрел весьма характерный шрам на шее. И второй – на руке.

– Это не сойдет тебе с рук, – тихо прошипел Грийен. – Я знаю, что ты сотворила с Кругом первых лиц. Внушение! Я мог бы найти свидетелей и начать дисциплинарные слушания. Одна беда: моего гнева эти меры не уймут. Тебя просто сошлют в степь. Откуда вернут через некоторое время под благовидным предлогом. Так что я вынужден пойти на крайние меры. И, надо признать, делаю это с наслаждением. Умирать ты будешь долго. Я всегда ценил забавы с низшими. Они позволяли мне внести пару новых страниц в пособие для воспитания молодых айри.

– По–твоему, со снавью моего уровня такие забавы возможны? – удивилась Лимма.

– Сейчас – да, – уверенно отозвался айри. – Ты пила чай. Мой человек его готовил. Как ощущения? По лицу вижу – заметила. Ты до утра не снавь, а просто слегка пьяная женщина. Слабая, старая и беззащитная.

Лимма чуть пожала плечами. Значит, дар ушел не из–за отчаяния. Интересно, кто предал? Чай готовил ее новый ученик, хороший мальчик из хорошей семьи. Ирнасстэа, благополучная провинция… Кто бы мог подумать? Впрочем, сейчас не это главное. Важно тянуть время и искать выход.

За дверью что–то сползло по стене и мягко упало на пол. Грийен оскалился, вздрогнул, обернулся, оставляя Лимму за спиной. Отбросил длинный плащ, до сих пор занимавший обе руки. Стало видно – в левой парализатор. В правой – меч.

«Дикое зрелище, средневековое», – отстраненно подумала Лимма, оживляя панель связи и отсылая вызовы Ялитэ, Ниэсту и паре снавей, находящихся поблизости, в Академии.

Дверь без звука открылась – и ощущение нереальности происходящего усилилось еще более. За порогом, в коридоре, стоял Риан. Вполне обычный, спокойный, даже чуть сутулый. Устал он за день. В правой руке доброго наставника снавей удобно покоилась рукоять легкой сабли с малой кривизной лезвия. Это оружие Лимма видела впервые. Как и холодную, совершенно драконью, улыбку, на миг промелькнувшую в глазах Риана.

– Жить ты, как обычно, хочешь, – спокойно сообщил отшельник своему родичу. – Иди. Обоих своих охранников оставь тут. Ялитэ все устроит. Очередной несчастный случай, полагаю, упали. Неудачно так, шеей на стекло…

– Ты подлец, предавший свой род, – испуганно вымолвил Грийен, подбирая плащ и пряча под ним меч. Парализатор он бросил на пол, точно туда, куда велел кончик сабли. – Чего хочешь, убийца?

– Жизнь тебе спасаю, – дрогнули уголки губ Риана. – А ты – убийца… Сам–то сколько денег извел, меня заказывая? Я в курсе суммы последнего контракта. Знаешь, впечатляет. И размером, и глупостью. Итак: ты убираешься на свои заводы. И сидишь там тихо, как карась в пруду. Никаких дисциплинарных слушаний. Всё отменить сегодня до рассвета. Иначе я вспомню адрес и навещу тебя. Мне, вот ведь как обидно и несправедливо с твоей точки зрения устроена жизнь, никого нанимать не надо. Я сам справлюсь с проблемами.

– Не посмеешь, грязный подонок, – тихо, с дрожью в голосе, вымолвил Грийен, пробираясь к двери.

– Судя по голосу, говоришь ты совершенно не то, что думаешь, – предположил Риан. – Иди. Постарайся сохранить рассудок ясным. Припомни, кому и что велел сделать. Тогда, наверняка, сможешь смотреть на рассвет открытыми глазами, осознанно. Опять же – тебе не будет стыдно за свои грязные дела. Сам все исправишь. Глядишь, Великий оценит, как первую слабую попытку раскаяния…

– Да чтоб вы оба сдохли! – взвизгнул Грийен, осторожно протискиваясь в дверь совсем рядом с острием сабли и быстро удаляясь по коридору.

Риан проводил айри взглядом и мягко, своей беззвучной походкой крадущегося кота, вошел в кабинет и скользнул в кресло. Бережно протер темным платком саблю. Лимма отметила характерный запах крови. Съежилась и виновато пожала плечами.

– Ты предупреждал…

– Просил держать дверь закрытой на замок, – поправил Риан. – Спасибо, мальчик не подвел. Чай сделал, как велено. И мне позвонил, как договорились. Впрочем, я знал, что этот прийдет сюда.

– Что дальше? – спросила Лимма, постепенно восстанавливая душевное равновесие.

– Дождемся Ялитэ. Он прекрасно оформляет «несчастные случаи», – усмехнулся Риан. – Потом я провожу тебя домой. Прослежу, чтобы приняла снотворное. Ты взрослый разумный человек. Ты отменно провела очень сложный день, уломала Большой круг и убедила Ялитэ. Я сам не сделал бы лучше. И допустила такой промах! Лимма, я не вездесущ. Изволь просчитывать чужое поведение более аккуратно и – отдыхать. Потому что Грийен в кабинете – это результат усталости и потери хладнокровия. Я не просто недоволен. Я разочарован как твой наставник.

– Прости.

– Простить могу, – грустно кивнул Риан. – Оживить не в силах. Береги себя.

Лимма кивнула. Судорожно вздохнула и позавидовала Нике. Бесцеремонная племянница уже ревела бы в три ручья, уткнувшись в рубашку Риана. А перед этим порезала бы Грийена на мелкие ломтики. С ее–то подготовкой бойца и уникальными данными по реакции!

В коридоре застучали торопливые шаги. В проеме возник Ниэст. За ним появился Ялитэ, бледный и явно готовый к худшему. Прикрыл веки, кивнул благодарно Риану и снова открыл глаза – уже спокойные. Взгляд, достойный невозмутимости старейшего…

– Все сделаю сам, – коротко молвил он. – Лимма, иди отдыхать. Утром я займусь организацией охраны.

– Спасибо, – отозвался Риан за львицу. – Теперь ты понимаешь, о чем я говорил вчера.

– Да. Прости.

Риан улыбнулся, ловко убрал саблю в темные старые ножны, закрепленные на поясе. Решительно шагнул к столу Лиммы, отодвинул ее кресло и бережно поднял львицу на руки.

– Никогда не поступаешь так, как умница Ника, – отругал он, гладя по голове. – Давно пора снова научиться плакать. Хорошее женское дело. Полезное. Может, попробуешь?

– Не знаю, – смутилась Лимма.

– Все, прикрой глаза. Вот так, отберем куртку у Ниэста, она теплая. И начнем отдыхать. Я понимаю, как страшно не иметь сил сопротивляться и ждать, что сотворит этот выродок. Страшно, не дергайся. Ты знаешь, я терпеть не могу тех, у кого отключено нормальное чувство самосохранения. Это не героизм, а глупость – не бояться, когда опасность велика. Ладно. Давай по–другому, – хитро прищурился Риан, убедившись, что львица не закрыла глаза и не отдыхает. – Я, дракон, согласен ответить на три твоих вопроса. Учти: заветных желаний не исполняю. Заветные исполнял лишь в молодости и только для одной женщины.

– Три вопроса? – заинтересовалась Лимма, отвлекаясь от тяжелых мыслей. – Почти как при посвященни снави, да? Отменно.

– Первый ты задала, – ехидно сообщил долгожитель. – Отвечаю: да, почти как при посвящении.

– Ну ты и верткий тип! – восхитилась Лимма, плотнее кутаясь в куртку. – А если… Нет, это не вопрос!

– Жаль.

– Так… Ох, я правда устала. Того и гляди спрошу глупость. Очень хочется узнать про твою жену. Но или это – или две других важных темы. Так… Не торопи и не ехидничай! Я думаю. Первое: на что они рассчитывают? Возможности посадки–то у них нет!

– Процентов десять топлива осталось, – безмятежно сообщил Риан. – Ника прекрасный пилот. А внизу, как ты понимаешь, имеется новый шанс на взлет. Эллар прав, он там. И наверняка цел.

– Скрытный ты, ни единого лишнего слова вслух, – улыбнулась Лимма. – Точно сядут? Ой…

– Я не изувер. Не зачту оговорку за третий вопрос, – подмигнул Риан, открывая дверь квартиры Лиммы. – Иди в душ. Я сделаю тебе хороший успокоительный напиток. Вернешься, выпьешь и спросишь. У тебя останется полчаса на то, чтобы сонно и благодушно выслушать мой ответ.

Десятью минутами позже, забравшись под одеяло прямо в толстом мягком халате, Лимма выпила теплый отвар. И лежала, прикрыв глаза, ощущая, как уходят, растворяются в спокойной глубине полусна тревоги и заботы длинного и страшного дня. Риан сидел рядом, положив ладонь на ее лоб, и оттого было особенно хорошо. Может, он не вездесущ и не всемогущ, как любит повторять. Но успевает и справляется – раз за разом…

– А если не в зачет, – попробовала поторговаться Лимма, пользуясь своим несчастным и больным видом. – Одно ма–аленькое желание, а?

– Глупая львица! – почти всерьез отругал Риан. – Если бы ты умела капризничать – хоть десять! Не заветных, а так, просто одолжений… Заказала бы, например, любимые духи, которые невозможно купить или добыть.

– У тебя есть? – Лимма заинтересованно распахнула глаза. – Точно, хочу!

– Поздно, – дрогнул бровью отшельник. – Я сам предложил этот каприз – и сам должен его исполнить? Нелепость! К тому же слишком простая. Запасной флакон Эллар спрятал в моей избушке. Ника простит мне одну маленькую кражу. Вон они, на столике.

– Спасибо.

– Не за что. Ты–то хотела загадать чудовищную по своей серьезности глупость, – нахмурился Риан. – Полагаю, полную редактуру неудачного перевода «Основ регенеративной медицины», адаптированной электронной версии содержимого трех шаров знаний древних айри. Автор – мой пропавший без вести приятель и твой кумир в лекарских делах, Тиэрто.

– Точно, – сокрушенно призналась Лимма. – Не можем разобраться, уже пятый год бьемся. Возьмешься?

– Сейчас не время, львица, – устало улыбнулся Риан. – Мир айри стоит на пороге настоящего раскола. Я очень занят. Но позже я постараюсь припомнить твое пожелание. Итак, второй вопрос. Видишь, какой я добрый, и первую твою глупость с вопросом простил…

Лимма прикрыла глаза. Рядом с Рианом очень легко почувствовать себя маленькой, беззащитной, капризной и наивной. Настоящим ребенком. Потому что отшельник – по–настоящему мудрый, опытный и сильный. Никто не обидит. Никто не посмеет даже обеспокоить без серьезной причины. И духи…

Приятно получать подарки просто так. Как гостинцы, которые достаются детям от старших. Без единой задней мысли. Без намека на ответные хорошее отношение, поддержку, внимание или благосклонность. А еще и сказка на ночь. Лимма улыбнулась. Ну как тут спрашивать о серьезном?

– Почему старшая Ника, Тиннара, не стала айри? Она ведь была драконией. Летала.

– Это хороший вопрос, – похвалил Риан. – Как раз для вечера. Ника родилась в ином мире и попала к нам, в общем–то, чудом. Ты знаешь историю. Когда Тиннара появилась у нас, на Релате, Великий умирал. Уже две сотни лет люди пили его силу, использовали во зло. А порвать канал и освободиться он не мог. Очень грамотно заблокировал потоки тот злодей, четыреста лет назад дорвавшийся до власти в мире людей. Погубил брата и снавь, пытавшуюся его вытащить из состояния, как мы сказали бы теперь, клинической смерти. Замкнул силу в контур изуродованной природы. Уничтожил всех вас, снавей, и отрезал доступ к водопаду, где вы проходите посвящение. Иногда я думаю, что ему помогли. Очень редко я позволяю себе заподозрить Грийена в организации той ловушки для Великого дракона. Потому что он отказал мне в праве позвать на помощь Великому взрослых драконов. Выстроил под себя весь совет старейших айри. Сразу же начал реализацию проекта «Технобог», который был бы невозможен при живом и полном сил Великом. Много совпадений, не находишь?

Риан говорил неторопливо, задумчиво, словно общался в основном сам с собой. Слушать его было сложно. Настой уже действовал, отключая интерес к сложным умственным упражнениям. И настраивая на безмерно благодушный – как и обещал отшельник – покой. Лимма зевнула и устроилась поудобнее. Риан понял, усмехнулся и отвлекся от размышлений.

– Впрочем, ты спросила про Нику. Она пришла в мир, испоганенный темной, искаженной силой. И сделала очень многое для его спасения. Она одна тогда слышала Великого, даже не осознавая, что слышит. Это было похоже на наитие, как я полагаю. Тиннара помогла людям собрать силы для борьбы с Адептом, распорядителем искаженного, но по–прежнему могучего дара дракона. Нашла и провела через посвящение новых снавей. И вросла в этот мир. Полюбила его всей душой. Научилась смотреть на него взглядом самого Великого… Радоваться каждому дню.

– А потом она спасла Великого и сама погибла при этом, – сонно пробормотала львица. – И дракон возродил ее, одарив крыльями. Я просила правду, а ты мне пересказываешь сказку на ночь.

– Это и есть правда. Дракон взлетел. Он мог бы прожить две сотни лет и стать взрослым. Выбрать жизнь в небе или удел айри. Но Тиннаре захотелось вернуться к нам. И остаться человеком. Во многом ради своего мужа, Наири. Это такие странные вопросы, львица… Можно ли пожертвовать жизнью ради спасения мира? Стоит ли длинная жизнь и великое знание утраченной земной любви, потерянных друзей… Ей хотелось менять тот мир, который она спасла. День за днем, чтобы видеть, как он возрождается к нормальной жизни. Отдать нам свое знание из иного мира, позволяющее избежать каких–то ошибок. Обезопасить Великого от повторения той ошибки, выстроив грамотную систему контроля силы и каналов ее передачи.

– И что? – почти капризно уточнила Лимма.

– Она умела капризничать, в отличие от тебя, – рассмеялся Риан. – Великий возродил драконию. А Тиннара отказалась от этого красивого подарка и вытребовала себе другой. Великий ей не отказал… Дан вообще любит исполнять капризы.

– Великого зовут Дан? – заинтересовалась сквозь сон Лимма.

– Да. Это был третий вопрос, – мягко усмехнулся Риан.

Спорить и возмущаться оказалось поздно. Сон уже накрывал сознание мягкой пуховой пеленой. Уносил прочь, в тот особый слой на грани реальности, куда могут пробираться лишь снави. Чтобы учиться, отдыхать, искать ответы на вопросы или просто общаться.

Сегодня Лимма не общалась и не училась. Просто отдыхала.

А утром она проснулась в превосходном состоянии звенящей веселой бодрости. Потянулась, слушая, как на кухне уютно бормочет Риан, готовя завтрак. Принюхалась: отшельник пек творожники, обожаемые Никой. Точнее, обеими Никами, и старшей, и нынешней.

– Вставай, соня! – обозначил свою осведомленность по поводу пробуждения Риан. – Сегодня ты улетаешь к Тимази. Я уже договорился. На неделю, и не смей спорить! Если в мире есть место, куда не полезет со своими законами ни один дракон, даже самый обезумевший от злости, то это именно леса Тимази–Нгаво.

– Знаю, – зевнула Лимма, выбираясь из–под одеяла. – Риан, а вот третий вопрос…

– Был уже! – шутливо возмутился отшельник.

– Я проспала ответ, – нагло, подражая племяннице, соврала Лимма. – Слушай, ну ма–аленькое одолжение. Просто любопытство разбирает. Эллар мне сказал, что ты лучший боец Релата. Я не поверила. Ты у нас пожилой и вообще – миролюбивый.

– Ну? – недовольно буркнул Риан, возникая на пороге спальни с подносом.

– Как приятно болеть, – обрадовалась Лимма, двигая к кровати столик на колесиках. – Ммм, вкусно. Спасибо. Если ты – лучший, то кто просто очень хороший?

– Эллар, – усмехнулся Риан. – За последние сто лет, после Наири, он мой любимый ученик. Прочие похуже. Разве что наш дикарь Тимази… Ты поедешь к нему. И, раз спросила, – с поручением. Я отковал для рода вождей ритуальное копье. Отвезешь.

Лимма представила эффектное зрелище: она, такая маленькая и изящная, в парадном платье и на шпильках, выбирается из мобиля с копьем наперевес… Фыркнула и кивнула. Потом стала куда серьезнее.

– А если наладится связь с «Птенцом»? Без меня…

– Не ранее, чем через неделю, – твердо пообещал Риан. – Я все просчитал. Отдыхай и кушай фрукты. В Тимассе лето. У твоей любимой аспирантки Нгалы, дочери нашего замечательного вождя Тимази, отпуск.

– Ты все предусмотрел, – рассмеялась Лимма.

– Да. И не надейся, что я вам предлагаю тихо провести время. Металлургический комплекс Грийена стоит на границе лесов Тимази–Нгаво. Требуется снавь, чтобы посетить там кое–кого тихо, без лишних формальностей. И уточнить на месте, проходили ли заказы на вот такие сплавы, – отшельник извлек из кармана довольно длинный список. – Ответ я знаю. Но мне, а точнее, нам с Ялитэ, нужны копии с официальных бумаг.

9 марта, «Птенец» – 14 марта, Хьёррт

Ника

Первое утро, а точнее, пробуждение в похожей на пыточное кресло кровати на «Птенце», лишило меня остатков восторженности. Ноги затекли, руки невесть зачем мертво вцепились в спинку кровати. От кошмаров удерживают? Ненадежно. Всю ночь я бегала от стаи клыкастых голодных управителей из Большого круга, стремящихся отменить полет и поужинать экипажем. А убежав, покусанная и избитая, хромала к ржавому МД–1, тяжело взлетала и потом садилась на незнакомую планету без радаров и камер, вслепую, по баллистической траектории, имея в качестве единственного средства управления… весло. Отлепляя пальцы по одному от слегка изогнутого металла того, что ночью послужило «прототипом весла», я задумчиво рассуждала: это как же надо было грохнуться, чтоб так вцепиться? Не дай бог в яви узнать!

Волосы дыбом, пот на лбу.

Так ведь жара… тропики отдыхают.

Почему, кстати? Спасибо «пиявке», снять которую вчера не хватило сил: пустынное пекло ощущается лишь лицом и ладонями. Если это Хо начудил, убью гения, и мне, вопреки всем возражениям, воздвигнут внушительный памятник на его многострадальной родине. Да точно он – в коридоре–то нормально, прохладно.

Юноша обнаружился в моем (!) пилотском кресле. Сидел, сопел самозабвенно и пытался выудить из недр гнезда змею контакта с датчиком пульса. Не–ет, не зря я вцепилась в кровать.

– Милый мальчик, а кто тебе сказал, что я обожаю юг? – Восторженно улыбнулась я. – Спасибо, родной! Отдохнула чудно.

– Ну–у–у…

– Хо, я ведь снавь, мне врать бесперспективно, – голос окреп и уже призвякивал злостью. – Знаешь, как мы поступим? Я закрою тебя, туриста недобитого, между люками, в шлюзе–переходнике. И пойду искать пакости по всему «Птенцу». Найду – открою внешний люк. Не найду – впущу и извинюсь. Идем. Далекая родина ждет твоей кровушки.

– Я согласен, – неожиданно закивал он, цепляясь за меня. – За люк. Быстро.

В коридоре стоял Эл, очень тихий и решительный. Такого я его и сама боюсь. А малыш сегодня неоригинален: у меня юг, у айри север. Вон ресницы смерзлись. Убить не убьет, но покалечит наверняка. Вспомнит, что он декан и что лет сто назад студентов пороли кнутом за неуважение и леность.

Хуже, если припомнит более древние привычки. Я совсем недавно узнала, что наша Академия в дикие годы – лет сто пятьдесят – сто семьдесят назад, имела крепостную стену и собственную не очень маленькую армию. Время было неспокойное, а тут в одном месте: княжеские наследники – мечта вымогателя, шестнадцатилетние девочки на любой вкус, айри с полезными знаниями, лучшие лекари, которых многие желали заполучить только для себя, деньги, книги, дорогие вещи… Эл тогда деканом не был, он был мастером боя – обучал студентов и преподавателей, всех поголовно, и отвечал за охрану. Архивы утверждают, что наши стены всерьез осаждали раз десять и всегда бывали биты, и что из Академии единственный раз успешно похитили и вывезли довольно далеко ученика, но банду догнал некий Тарин и больше этих многочисленных и очень нехороших людей никто не видел…

О сказанном мало кто помнит, а уж тем более никто из нынешних студентов не знает, что забытое имя Тарин образовано от того же отменно разнообразного и протяженного полного, что и Эл–Эллар, просто по другим слогам. Я, например, целенаправленно вытрясла указанные подробности из архива, просидев там безвылазно две недели после памятного преодоления невысоким и почти хрупким на вид айри вертикальной стены Акада лекарей. До сих пор вспоминаю и восхищаюсь: одним рывком с газона до четвертого этажа. Столько лет думала – милый, образованный, воспитанный, и такой тихий, рассудительный, спокойный.

Айри слишком долго живут, чтобы не накопить тайн в своем прошлом.

Эл мягко заскользил коридором. Приметная походка, Рианова выучка. Вечно с айри так: вроде знаешь его десять лет и, на тебе – снова сюрприз. Выучка Риана, а стиль–то на сей раз явно незнакомый. Не зря он у шаманов Тимази задерживается месяцами. А, кстати, еще у горцев хребта Ака…

Хо вздрогнул и пополз из кресла мне за спину. Осознал. Я вывернула руку заголосившему хулигану, демонстрируя приоритет своих прав на жертву. Темные глаза, особенно холодные под инеем ресниц, наполнились разочарованием. Хо послушно заспешил к люку, Эл хищно следовал за нами. Плита встала на место, отрезая зарождающуюся в узком помещении волну причитаний жертвы и оставляя корабль в нашем полном распоряжении.

– Как думаешь, до вечера поумнеет? – с сомнением уточнила я.

– Никогда не поумнеет, – обречено пролязгал зубами айри.

– Пошли, я климатические настройки восстановила, но пока у меня в каюте ужас как тепло, – обнадежила я несчастного. – Я «пиявку» наконец сниму… поможешь? Наверняка еще одно кольцо припас. Место удачное, забросить толком и то некуда.

Стук зубов стих.

Айри демонстративно недоверчиво ущипнул себя за плечо и кивнул. Зря он подвоха ждет. Если мы вернемся на Релат, нас там Энзи неизбежно поженит, а если нет – разница в возрасте окажется совершенно неактуальной. К тому же с нашим гадским МД–1 я удручающе намаялась за последние полгода, когда и ела через раз, и спала урывками, и до Академии ни разу не добиралась: то есть так сильно соскучилась, что заметно растеряла свое остаточное упрямство. Наконец, после ночной посадки с веслом, я твердо решила выслушать и одобрить официальное предложение еще до подлета к Хьёртту.

Декан замечательно единообразен в своих предложениях. Он всегда встает на колено, как древний рыцарь, и очень серьезно спрашивает одно и то же. Только айри может так основательно относиться к делу! Я села на пол напротив и деловито изучила колечко, не прикасаясь к нему. У него целая связка с собой, наверняка. Эл недовольно закрыл ладонь и показал мне кулак.

– Обманщица!

– Нет, вымогательница! – гордо уточнила я. – Почему моя тетка знает о полете больше, чем, я? Капитанша, между прочим, мне вообще на борту нельзя лгать! Как вы провернули этот дикий номер? Свадебное путешествие невесть куда за счет Большого круга! Она же всех просто запрограммировала на нужный вам ответ, как последняя мошенница. Узнают – предложат на выбор смену места жительства со средней полосы на тундру или пустыню, как она там выживет на своих шпильках…

– Никто не возражал, не заявлял о внушении? – нервно уточнил сообщник.

– Нет, она же лучшая, восприняли с энтузиазмом. Тимази точно все понял, он достаточно дик, чтобы чуять, наш восхитительный верховный шаман. Но поддержал.

– Я с ним говорил три дня назад, – тяжело выдавил из себя еще одну порцию сведений Эл. – У них уже год идут странные заказы от… не важно, от пары управителей. Металлы, полимеры, иные сложные материалы. Если собрать полную картину – кто–то строит второго «Птенца». Знаю, что невозможно, – он сердито дернул головой на мое традиционное «ой–ей». – У Ринтэя увели пару инженеров. И еще у него копировали материалы проекта. Я декан, мне ли не знать.

– А пилот?

– Слушай, у меня и без того от мыслей за прошедшую неделю голова лопается, – взмолился он. – Не изучал тему. В группе пилотов есть айри, вот и рассчитывали их убедить. Может, на себя надеялись. Риан в курсе, он обещал заняться этим лично. Кто еще способен понять всех моих соплеменников и заодно вовремя отлупить?

– Он такой, – поддержала я. – А с Круга ты куда дел своих самых мерзких родичей? Минимум, четверых старейших! То есть даже пятерых! И почему этого пацана Хо впихнули на корабль еще до решения Круга?

– Потому и впихнули, – Эл скривился, словно говорить правду было больно. – Он влез в систему метеорологов, я его сам просил. Ну ладно, вынудил, не свети глазами! Управителям лететь издалека, а им дали такой прогноз, что нормальный айри с места не тронется. Что айри! Мобили посадили принудительно, теперь небось ищут грозовой фронт на десять баллов, полосу смерчей и еще какие–то редкостные по масштабу гадости. Найдут, не сегодня, так завтра, место ввода ложных данных. И за сделанное люди его выгонят из Академии… А мои родичи, скажем так, будут несколько более нетерпимы.

– Особенно некоторые, – усмехнулась я. – Те, кто тебе угрожал из–за меня.

– Отсюда поподробнее, – чуть отстраняясь, выговорил он. – Что, не только мне?

– Грийен, есть такой айри. Один из старейших, по моему мнению. На Круг не долетел. Увы, для Ньяллада, – трудный враг…

– Не думал, что вы знакомы, – он нахмурился, отбросил формальности и сел рядом, обнимая за плечи. – Ты меня пугаешь. Он едва ли не худший из всех, Ник.

– Не пугаю, а сознаюсь. Давно, шесть лет назад, под весну. Он пришел в мою комнату, не постучал даже. Хотел выключить с первого удара, – я довольно отметила, как его рука дернулась, плотнее накрывая мою спину. – Ты–то знаешь, ваши вообще не верят, что я настолько быстрее айри. Я намеренно слабо, вроде случайно, блокировала на смягчение и отлетела в угол, он решил, что справился. Почти не способен читать сознание, кстати. Принялся вслух бормотать (я же отключена), что вколет мне «удовольствие» и тебе покажет, чем я тут занимаюсь с другими айри. Достал кристалл записи и инъекцию…

– Ну, небылиц ты нагородила достаточно, хотя общий смысл ясен. Почему мне сразу не сказала? – голос стал неприятно–тихим. Понятно, опять в нем Магистр Тарин проснулся. – Я бы разобрался с этим.

– Эл, сама управилась. Отменно излупила и вколола дозу. Сильная штука! Он просил оказать милость, предлагал хоть замуж, называл самой удивительной и достойной крыльев. То яростно, то униженно и смиренно. Под запись. Я его потом привела в сознание и дала кусочек посмотреть, где он плачет на коленях и руки целует, заодно отрекаясь от прав старейшего по полной форме. Сказала, что оригинал уже хранится в надежном месте и я оставила указание тиражировать и доставить каждому айри мира, если что–то случится с тобой или со мной. Он кивнул и с зубовным скрежетом признал, что это сильный повод для шантажа, и больше я его не увижу. Больше и не видела. Запись у Риана.

– Мы с тобой отменно врем друг другу для успокоения, – усмехнулся Эл. – А уж как недоговариваем заботливо…

Потом долго сидел молча и смотрел в стену совершенно слепыми глазами. Грийен – имя из прошлого, и за ним не одна неприятность. Мне ли не знать! До сегодняшнего вечера я не решалась произнести это слово, все было не так легко, как я говорила. И очень страшно, до того дня меня никто не пугал настолько серьезно, смертельно.

На самом деле он прибыл с подручным, дождался, пока я включу душ, вскрыл замок и прошел в ванную комнату. Хотел шокировать и уничтожить, но чуть просчитался. Дал оценить серьезность своих намерений. К тому же я была в мыле с ног до головы – поди удержи. Драку мы учинили отменную, я первый раз отбивалась от айри, твердо решивших забрать мою жизнь. А что им оставалось? Репутация богатого управителя и доброго мецената не вяжется с тем, что творилось в моей комнате. Второй айри, имя которого я так и не выяснила, наверняка погиб. Его унесли на носилках, когда я была занята шантажом, потому не знаю наверняка. Конечно, в шею я ему всадила всего лишь острый конец расчески, но уж на совесть, меня не зря учили.

Без подготовки, которую мне дали Риан и Юлл, и после исключения второго, явно более слабого, противника, один на один со старейшим, все кончилось бы в пару мгновений. Грийен слишком опытен, чтобы не уметь драться. А так – у него на память остался перелом руки. Он на пару миллиметров не достал до сонной артерии… Я все же вырубила его и связалась с Ялитэ, дела драконов и решать должны они, люди тут лишние. Наш директор прибежал белее бумаги, благодарил запинаясь, что не потеряла головы и не вмешала посторонних в историю. Выслушал, сам же велел вколоть дозу и записать реакцию. Дословно наговорил мне то, что должно сказать Грийену, потом выбрал фрагмент для просмотра. Он же отвез запись Риану, вызвав ко мне Лимму. Тетка–академисса лечила, сказав всем, что «деточка» гостит в степи у Юллов.

Эл усмехнулся горько, он всегда знает, когда я пытаюсь скрыть от него проблемы. Понял, сколько недоговорено. Я клятвенно обещала Ялитэ не упоминать его имени и некоторых деталей. Спасибо, Эл и спрашивать не стал, зачем? Он всегда недоговаривает больше – «настоящий дракон»…

– Моя вина. Я сообщил своим официально, что намерен жениться, а у нас подобное, мягко говоря, не одобряют.

– Знаю. Общепринятая версия – разница в сроках жизни, я на нее попалась при первом знакомстве с тобой. Потом порылась в архивах, поспрашивала, сплетни собрала. Очередная ваша драконья заморочка с избранностью.

– Ты всегда умела работать с информацией, это у вас фамильное, – кивнул он. – Выражая идею словами Грийена, «хочешь женщину – купи, не хочет – возьми так, она потом еще и спасибо скажет». Он мне посоветовал.

– Вы же трогательно переписываетесь через доверенных лиц! – хмыкнула я. – Неужели сам, ножками, притопал?

– Все–то ты знаешь, – забеспокоился декан. – Именно. Лично явился и с порога начал речь старейшего, как будто я в принципе согласен с ним общаться.

– Ему было очень больно потом? – полюбопытствовала я.

– Да. Давно прошло то время, когда он мог мне пытаться указывать. Жаль, что и я изменился, надо было его не бить, а убивать. Ведь знал, не простит, меня в конце зимы того года дважды пытались убрать, – нехотя признался он. – Я даже у нашего отшельника жил некоторое время. Думал, ты в степи, туда они не доберутся, это внутренние дела. Ты же не айри, тебя не должны были трогать. Потом прилетел Ялитэ и сказал, что все улажено. Я полагал, его силами.

– Внутренние дела! Кстати, о них, давно думала спросить. В другой раз ты точно не расскажешь. Слушай, Эллар: лишился ты крыльев, сидишь на камушке голый и замерзший. Как дальше? Встретили, обучали, ввели в общину? Теперь–то все проще, даже мобиль высылают из Академии. Жить селят сразу, обеспечивают стартовыми средствами. – Я хищно впилась в его лицо взглядом. Если честно, я довольно подробно знаю ответ, но не от Эла, и прочувствовать его состояние напрямую желала бы.

– Да, теперь все без случайностей, спасибо Ялитэ, – он ответил на удивление спокойно и мягко. – Сидел я на камушке, Ник, совершенно так, как говоришь. Было холодно, осень, горы, снег…. Дурак дураком, слепой, глухой, замерзший. Своих родичей сознанием услышал и пошел к ним. А навстречу, представь себе, Грийен со свитой. Он любил новеньких встречать, всем говорил одно и то же: ты никто, грязь, я тебе теперь и хозяин, и бог. Хочешь жить – слушай старшего… Я послушал–послушал, развернулся и побрел прочь. Не сразу, прежде чем отпустить, меня как следует отходили, но мы очень живучие. Оставили подыхать, он мне так и сказал. Пастухи подобрали, мы ведь людей тоже неплохо опознаем, я побрел на отзвук мыслей, но не добрался. Собака учуяла, привела их. Отогрели, подлечили, жил там года три. Хорошие ребята, племя илла, бежавшее в горы от рабства, тогда у людей тоже не сладко жилось. Они не знали, что я айри, да и какая разница? Учили глупого говорить на своем языке, пасти стадо, готовить еду, сыр варить, шкуры выделывать. А потом меня отыскал Ялитэ, забрал в наше поселение. Он тоже из старейших, хоть и далеко не самый значимый, к сожалению. Учил, в обиду не давал. Лет двенадцать все было нормально, пока Грийен не вернулся из каких–то своих странствий.

– А этот тип злопамятен!

– Очень. С ним связываться учителю было некстати, а мне тогда – совершенно не по силам, пришлось уходить снова. Так я попал к Риану, вот уж у кого замечательно! Первое место, где я почти перестал жалеть, что лишился крыльев. У нашего отшельника в сундуке отменная библиотека, три яруса мелких шаро знанийв. И это – базовый курс, как он говорил. Мне хватило на следующие десять лет. С его пояснениями и бесконечной тренировкой, Риан не уважает слабых. Он был так добр, что создал для меня меч, ведь ох как немногим свои клинки делает, тем более – малолетним айри. Правда, когда вручил и убедился, что я им вполне сносно работаю, сразу отослал смотреть мир, на юг, до океана, через пустыню и дальше, куда глаза глядят. Считай, выгнал. А может – выпустил.

– До тропиков добрался?

– Добрался, но в основном жил чуть севернее, там меня довольно скоро сочли загадочным чародеем, я немножко лечил, увлекался стекольным делом, алхимией от скуки, пряностями, кулинарией, оружием. Много всякого, даже был недолго советником одного правителя.

– Пацан! Льстило небось поклонение мудрости великого Эллара?

– Это слишком по–человечески, – покачал он головой. – Должен же я был где–то жить. Там оказалось неплохо, родичей рядом – ни одного. Уже приятно. Только я тогда звался Пэйлит, это начало имени, уж потом оно обросло другими слогами. В порту встретил корабли Архипелага, у капитана были проблемы в городе, я помог, он пригласил плыть с ним. Это был средний сын кормчего из рода Бэнро, того Лайла, при котором кончилась последняя война. Тогда вас, снавей, в мире не было, и он искал уцелевших, как искали другие до него. Мы вернулись на побережье, когда все уже разрешилось.

– И застали совершенно потерянных, лишенных своего достояния и имущества айри, согнанных из гор божественным Великим драконом за непомерную гордыню и презрение к миру и людям.

– Цитируешь дословно Нирна Карнского, «Черновой вариант энциклопедии Академии»… У Риана видела, да?

Я кивнула с некоторым облегчением. Давно хотела поговорить о том случае, наконец решилась. И мой добрый Эл не слишком расстроился и не особенно изругал меня. Замечательная удача. Осталось задать пару глупых вопросов, например, кем же стал в долинах Грийен? Я знаю, но люблю иногда похлопать глазами. Да и Эла моя «наивность» забавляет. А как иначе выяснить, насколько мои догадки близки к истине? Ходим, строим домыслы, интригуем. А можно и так, по–простому.

Он усмехнулся понимающе и кивнул – правильно все угадала, зовут его теперь Йендо, он управитель большого комплекса заводов на юге. Впрочем, это имя – для людей, а в кругах айри по–прежнему в ходу прежнее – Грийен.

Разговорчивый до удивления Эллар на сказанном не успокоился и раздумчиво добавил: Грийен сразу же ушел на юг, когда драконов изгнали из гор. Там не было конкурентов, и он устроил довольно замкнутую жизнь для своих уродцев из свиты, почти подобную прежней. Принялся восстанавливать науку по обрывкам уцелевшего, таясь от прочих.

Лет семьдесят его было и не слышно. Думал, окажется всех умнее и сильнее, вернется и подомнет иных, перекроит порядок в мире под себя. А на деле пропустил самое важное – Академия выросла без него и младшие айри достались Ялитэ. Как и уважение людей. Попробовал изменить ситуацию в свойственной ему манере, гнусно и быстро, исподтишка, стравливая врагов и обещая каждому поддержку, организуя нелепые слухи, подтасовывая факты, пуская в ход деньги. А тут как раз наметился большой раскол из–за нестыковки различных систем измерения. Если мне интересно…

Я торопливо закивала, Эл рассмеялся моему усердию: остатки прически погубишь, узнает тетушка Энзи… Я замерла и охнула. Точно, убьет. Сколько сил она истратила впустую, прививая мне нормальные женские манеры и навыки! А как боролась с любимыми пилотскими ботинками, пробуя заменить «ужасное уродство» на обожаемые ею шпильки. Удивительная она. Всегда причесана, аккуратно одета и выглядит княгиней. А ведь у того же Тимази во время эпидемии ей досталось куда больше, чем мне. Я лечила, вытаскивала наших, ушедших слишком глубоко в крайнем утомлении, гоняла по лекарским делам местных. А ей пришлось общаться с важными людьми, настоящими кровопийцами, у которых надо было вырвать ресурсы и средства для умирающего леса, не дав нажиться на его бедах. Это куда сложнее. Один Грийен чего стоит, он хотел получить права на рудники за оказанную поддержку. И добился бы своего, но Лимма не допустила. С тех пор гниденыш переписывается уже с двумя деканами в Академии – Элларом и Лиммой, не желая разговаривать с обоими. И единственный человек, выигравший по–настоящему от склоки – я! Директор Ялитэ со страдальческим видом регулярно звонит мне и просит отнести записку «того господина» тетушке. Я соглашаюсь и обязательно читаю по дороге. Он догадывается, она тоже. Но я человек маленький и на свои скромные детские интриги тоже имею право.

Эл выслушал и усмехнулся.

– Жаль, не знал прежде, стоило бы не просто читать, а еще мне заносить, – вздохнул он. – Ладно, вернемся к старой гнусной истории с массовой дракой. Тогда язык княжества Карн, предоставившего для Академии земли и обустроившего новый город айри, признали официальным человеческим для обучения, построили общую систему мер и весов, согласовали десятичный счет.

– В чем же подвох? Вроде обошлось наилучшим образом, и ты стал деканом.

– Очень плохо было, Ник. Этого нет в архиве. Погибли трое весьма значимых людей и один наш, из старейших. Все шло к полному расколу. Мы бы не докатились до такого безобразия без «добрых» советов и «помощи» этого типа. А потом в сопровождении Риана появились твоя милая трижды–пра и ее муж. Най с людьми разбирался, она – с айри. Так, знаешь, пальчиком старейших поманила – и пошли они, как на поводке. Для всех айри Тиннара–Ника была совершенно особым существом. У женщин–драконов есть над нами гораздо большая власть, чем у старейших. Это закрытая тема.

– И подробностей мне из тебя не вытянуть, – хмыкнула я понимающе. – Поищу более говорливого айри. Что она им сказала?

– Я не старейший, о чем они целый день разговаривали, закрывшись отдельно от всех, не знаю, – пожал он плечами. – Могу только добавить, что у нее был жутковатый для многих дар, особенно яркий в поздние годы, – безошибочное предвидение. Та еще шутка Великого. В общем, вышли наши айри очень тихие и задумчивые, сели за общий стол. Все, кроме одного. Догадываешься, кто отказался? Уже к двери подошел, и она ему лениво в спину бросила: когда следующий раз ты затеешь подобную склоку, помни – она тебя уничтожит. И тебя, и прочих, истративших долгую жизнь айри во зло.

– А он?

– Обернулся, рассмеялся. Мол, Ника не настоящая женщина драконов, раз состарилась в один век и к тому же выжила из ума. – Эл уселся поудобнее, ему явно было приятно вспоминать старшую Нику. – Она задумчиво так посмотрела на него и тихо пообещала: «Следующий раз будет тебе настоящая, коли сам захотел. Только уж тогда не выживешь, не обессудь, сотрет из мира окончательно, без права на возрождение.» Я стоял возле Ялитэ, и могу точно сказать: у нее глаза стали ненадолго золотыми, драконьими, с узким зрачком. Ни разу не видел, чтобы Грийен так резво выскакивал из помещения. Приятное зрелище.

– Не везет ему в Академии, – посочувствовала я. – То пугают, то бьют.

– Не везет, – охотно согласился Эл. – Вообще–то он теперь постоянно использует иное имя, а прочие о том, что было, молчат, не хотят нашу грязь выставлять на общее обозрение. Дело–то прошлое. Он сказочно богат и вполне доволен своим объемом власти, строит мобили, осмелел, давит на Ялитэ, требуя разрешения генетических исследований. Свита при нем, и не все там дураки. Старейшие поголовно добились высокого положения и стремятся нас вынудить следовать традициям.

– Из–за генетики Лимма и поссорилась впервые с мужем. Грустно все это. Ялитэ боится гаденыша?

– Ник, мы все чувствуем друг друга, а когда нас много в одном месте, это подобно единому сознанию. Оно давит, диктует, навязывает, а может и покалечить или вовсе уничтожить. За Грийеном сила, его сдерживаете лишь вы – снави, Риан, с которым не станет спорить ни один айри в своем уме, и Великий. У Ялитэ сторонников куда меньше. Меня решили убрать из игры, потому что не могли иначе добиться контроля над Академией, ты стала просто поводом. Вопиющее нарушение традиций, хочешь жениться – уходи в дикий лес… А мы пока нового, своего декана подсунем, ведь никого из свиты Грийена в числе преподавателей нет. Со временем это изменит ситуацию, но мы слишком долго живем, у нас так мало молодых! – он вздохнул и снова разжал ладонь. – Ну? Я сегодня и так говорлив не в меру.

– Не ну, а давай сюда, – радостно сдалась я. – Знаешь ведь, «да, согласна», куда я денусь? Без тебя никак, даже полное имя уже вызубрила для церемонии.

– Лимма говорила, давно надо было тебя увезти еще разок куда–нибудь на остров и там поспрашивать попридирчивее, – усмехнулся он.

– Рассветная гавань Таира, – торопливо заказала я, пользуясь случаем. – Сезон – осень.

Про пленника мы вспомнили не скоро, поскольку точно нашли надежный способ борьбы с эффектом ряби, в отличие от отчаявшегося Хо. Он к тому времени уже не просился и не плакал.

Обратно в «Птенца» его запускал Эл, благодушно пообещав при обнаружении очередной неожиданности обрядить в скафандр и вывесить на пару часов за борт, произвольно регулируя процент кислорода в смеси. Хо побледнел и стремительно удалился в сторону грузовых трюмов, явно намереваясь обезвредить сюрпризы. То ли не знал, что при работающих пустотниках люк заблокирован, то ли допустил возможность их отключения ради ТАКОГО случая. Интересно, что же должно было нас безмерно потрясти? Впрочем, лучше не знать.

Утро третьего дня полета было ознаменовано общим сбором и зачтением пассажиру его скромных прав. Потом мы в два голоса попытались вразумить ребенка: «Птенец» – не игрушка, Космос – не детская площадка; нас хоть и не ждут, но другой надежды у загадочных волвеков нет; потому отныне пусть все свои пакости копит врагу на погибель… И так далее.

Пообещал. Вид имел убитый, твердил про помутнение и осознание, всем своим одаренным чутьем отвечаю – искренне. Простили. То же чутье усмехнулось: вы с ним еще хлебнете!

Собственно, благодаря ускоренной программе полета, наше безделье подошло к концу. Хо пришлось быстро обучать основам наблюдения, поскольку найти купол непросто. Бортовые системы едва ли помогут отыскать столь незнакомое. Пока я все отстроила под сортировку и выявление точных геометрических фигур. Купол – он наверняка круглый, в сознании волка – точно был круглый…

Хьёртт нас сразу не вдохновил. Серо–бурый, в слабых разводах дохленькой атмосферы, холодный и неприветливый. Для моего чутья – пустой, сухой, мертвый. Зато безопасный. На границе смены дня и ночи бывают бури, но для настоящего размаха стихии плотности атмосферы не хватает. Кстати, в отношении бактериальной угрозы можно полагаться на опыт жителей купола, гулявших по поверхности в видении неизвестного существа в масках и тонких костюмах с подогревом. Да и шлюз у них явно примитивный, а вот живы до сих пор, так что и мы после посадки выживем. Надо только сесть.

Орбита, на первый взгляд, чиста, лишь малая группа спутников, а вот обломков корабля нет. Вдруг Эл прав, и он внизу? Мой айри с третьего витка уверенно указал на основной район поисков: предгорья, идеальные с точки зрения его родичей – ровный скальный стол на многие сотни километров. Кручи с Севера, обрыв южнее.

На пятнадцатом витке мы наконец обнаружили купол: крупный радужно–прозрачный пузырь, отчетливо видимый в лучах заката. Еще три витка мы торопливо решали, как близко стоит садиться и заметят ли нас. Эл наспех посчитал орбиту и выбросил новый, уже наш, спутник связи. Три дня на Релате пьют валерьянку вместо чая и что посерьезнее – на второе. Скоро получат сигнал и временно успокоятся.

А потом автоматика опознала еще одну правильную фигуру в сотне километров к западу от купола, и спор тотчас прекратился.

Тор корабля выглядел на малом экране вполне целым и очень чужим: то ли сухой тощий бублик с кляксой посередине, то ли тележное колесо. Его будто прятали, разместив в узком горлышке скал, вплотную к северной гряде. Я обреченно вздохнула, вспомнив про жалкие остатки топлива, почти бесполезные в редкой атмосфере тормозные парашюты и ширину скального стола к югу от корабля в жалкую пару километров. Да, баллистика тут – себе дороже, без плотной атмосферы Релата мы не погасимся, тяжелы слишком. («И весла нет!» – шепотом посочувствовал Эл. Зря я ему рассказала…).

Мы вдвоем упаковали заранее зеленого Хо, до последнего не верившего, что посадка состоится вопреки всем приказам Релата. Впрочем, он не упирался, прекрасно зная, что назад ему спешить незачем. Эл рассказал, что застал юношу у открытого сейфа директоров, так что и до истории с прогнозом ужасной нелетной погоды для Хо все было отменно плохо.

Проверив надежность систем кресел, мы остались вполне довольны. Впрочем, это – примитивное самоуспокоение, будто они хоть раз подводили. Еще раз обсудили возможности реверсных дюз. Потом Эл ловко подхватил на руки и устроил в кокон своего капитана, поцеловал в макушку и пообещал в случае удачной посадки по возвращении исправить «хорошо» по астрономии и даже навигации на «отлично». Всегда говорит глупости, когда переживает за меня.

«Птенца» жалко.

Я завозилась, устраиваясь, подключаясь и запуская механизмы кресла. В любом случае кораблику, похоже, предстоит стоять на серой унылой равнине до конца времен. Памятной вехой, если обшивка выдержит. Или нашим надгробием, если прочности не хватит или удар окажется слишком тяжел для хрупких человечков, и кресла подведут… Но я постараюсь избежать худшего, и «Птенец» – тоже.

Слияние удалось легко и очень полно. Разом вспыхнули цветами луны Хьёртта, скалы внизу заиграли оттенками, прежде неразличимыми для глаз. Мир, каким его мне однажды показал волк, был еще ярче, но и таким я его наконец узнала. Вот она, вторая луна, ненавистная и очень полезная для волвеков. Действительно, мертво–зеленая, шипящая помехами. Откуда они берутся? Может, мы еще поймем.

Снова мелькнул купол, теперь движение казалось мне медленным и очень плавным. Посмотрю полноценным зрением пристально несколько витков, вроде есть хорошая дорожка с небольшим уклоном к востоку, ее Эл углядел и счел искусственным сооружением. Точно. Длинная, явно дело рук айри, ведет строго на восток, к куполу. Ровная. Узкая, но это решаемая проблема, попаду. На запад она плавно продолжается скальным гладким боком.

Маршевые я погасила ниже допустимого, когда нас стало буквально выворачивать наизнанку. У меня и по чутью, и по датчикам выходило: корпус едва не «потек», теряя форму. Зато как мы славно замедлились! Атмосфера слабо подсветила «Птенца», почти не гася скорость и даже толком не грея. Самая малая тяга, держим нос… закапали наши жалкие проценты остатка…

Я тронула свой дар, явно с трудом принимаемый этим мертвым миром, но вполне действенный. Посмотрим, что я выжму из тормозных парашютов. Смерч не смерч, а воздушные «подушки» повышенной плотности – могу. И даже защиту днища на касании и пробежке – могу. Только угол должен быть очень острым, а дорожка – чудовищно длинной.

Кромка плато.

Удар получился замечательно точным, нас даже не подбросило, лишь стало остро и решительно стесывать корпус сквозь «подушки». Короткие крылышки «Птенца» дрогнули, принимая полную мощность реверсов. Даже не закрутило. Хорошо идем, и силы еще есть, топлива три процента… два… один… Вой оборвался разом.

Из ватной тишины освоившийся слух снова выловил звуки – хруст камня, стон металла. И полная, до боли осознанная и окончательная неспособность хоть что–то еще добавить к сделанному! Топлива – ноль, сила дара вылита до капли.

«Птенец» клюнул носом, жалобно завизжал, сминая еще почти целый лоб, завалился на крыло… и встал. Вот теперь – действительно тишина… Сознание заметалось, прогоняя тесты основных систем.

Корпус герметичен, спасибо Тимази и его дикой доченьке… имя не вспомню, но кличка у нее – «горький шоколад», и она точно один из лучших химиков металлургического филиала Акада моего Эллара. Люк в рабочем состоянии. Бортовые живут.

Я не зря говорила: у нас в семье все везучие. Кресло отпустило меня, разрывая контакт.

Справа довольно трясет больной головой Эл. Слева…

– Это называется посадка? – живой, уже всем приятно, но явно не ему. – Я мертвый был бы целее! Спина разбита, ног не чую. Эй, вы скоро меня спасете?

– Никогда, – обнадежил Эл. – Сам соглашался на полет, я тебе не нянька. Ник, где мы?

– Не поверишь – два километра до их, то есть почти нашего, корабля. Я сама не верю.

Сил встать не нашлось. Видимо, я и смотрелась соответственно, раз картинно стенающий Хо притих, бочком выполз из кресла и похромал за водой. Приволок аптечку, сунул новому большому начальнику. Славно–то как, мы на твердом грунте, и я теперь не главная, пусть у него голова трещит! Капитанша разжалована до лаборанта. Эл явно думал о том же, не глядя вкатив мне дозу стимулятора. Он теперь снова Магистр, как в древние времена Академии, обнесенной крепкими стенами. Глаза блестят холодно, весь незнакомо–собранный и совершенно сухой, явно уже решает, когда и с кем идти к кораблю.

– Я смотрела и зрением, и чутьем, в корабле активных живых нет. Это странно. Как и то, насколько запущена дорога, по ней не ходили и не ездили веками, пылью занесло и следов сознания нет.

– Ты уверена в безопасности выхода?

– Биологически – насколько возможно, да. Контейнеры биопроб пусты, хотя лично я в них не верю. Датчики молчат. Чутье уверенно твердило, пока не сдохло, что мир мертв и безвреден. В общем, раз твои родичи выжили, и мы сразу не подохнем.

– Оптимистично… Хо, ты насколько плох?

– Да я пешком до купола!

– Ник?

– Магистр, я всегда с тобой.

– Ладно. Раз все умные остались на Релате, пошли.

И мы пошли.

Глупее и обыденнее это не могло выглядеть: трое шалых инопланетян, пешие, в горбатых неудобных скафандрах, ни разу толком не испытанных на практике, топают по засыпанной пуховой пылью древней дороге. Можно подумать, для нас застелено, если не оглядываться. Позади «Птенца» плиты стоят дыбом, взломанные, как слабый весенний лед.

Тор древнего корабля оказался огромен, его гладкий матовый борт нависал над нами, с каждым шагом все более впечатляя. И удивляя. Если мы, убогие, добрались, что могло помешать вернуться ему? Может, айри и грязные типы, особенно местные. Но этот корабль… Он великолепен! Вся моя душа уже любит его и радуется. Его создавал Риан, не может быть иначе. Кажется, а даже слышала раз от нашего отшельника о «малом испытательном проекте», вроде бы – свернутом и заброшенном. Если это и есть малый, каков же был большой?

Дорога привела прямиком к люку. Естественно – кто стал бы ее укладывать от иного места? К высокому, наверняка грузовому, неприметному, плотно закрытому на протяжении несметных лет, но без сомнения – люку.

Эл уверено смахнул пыль с глянцевого участка в ладонь размером, приметно выделяющегося из общего фона борта, удобно расположенного на уровне груди. Охнул, отшатнувшись, я стремительно дернула его за плечи назад и вниз, обхватила руками голову, блокируя удар. Прежде о таком мне рассказывал Ялитэ.

В архиве айри подобным образом защищали секретные сведения: берет некто, не знающий кодовых образов, заблокированный шар знаний, касается его сознанием – и получает отчетливый приказ на остановку сердца, сосудистый спазм или другое крайнее средство от любопытства. Чаще защиту делают двух– или трехступенчатой. Сначала боль и шок, потом травма и, наконец, гибель.

Здесь стоит двухэтапная, я как снавь говорю. Смешно: от испуга за Эла мой дар взбодрился. Лечить пока не надо, но если что – я смогу немножко помочь.

Эл довольно быстро отдышался сам, без помощи, и поднялся на ноги.

– Интересно, – хрипло сообщил он. – Обычно код полностью закрыт, а тут содержатся и наказание, и подсказка. Приятно то, что я в общих чертах знаком с разделом знаний, запрашиваемых как ключ. Но хватит ли этого? Ник, ты меня можешь хоть ненадолго закрыть от удара?

– Да, на меня ваш код действует слабее, минуты две дам.

– Давай, – обреченно вздохнул он, снова касаясь панели.

Я приготовилась к худшему, и напрасно. Нас впустили. Люк, словно его последний раз использовали только что, без усилия и звука исчез в борту, дохнув нам навстречу чуть более высоким давлением в переходнике. Недавно я собиралась закрыть Хо меж двух таких вот плит до выяснения степени его вины. Эл явно думал о том же.

– Я пойду с тобой, не спорь, – торопливо сказала я, пока он не успел ничего решить, он же упрямее меня. – Блокировать ваши коды ты один не сможешь. Хо пока подождет нас тут. Не надо про ценность пилота, Эл, у нас все равно нет корабля! Пока нет.

– Хо…

– Понял, жду. Эту дрянь трогать не стану, честно!

Люк за спиной снова вздохнул, формируя монолитную стену, люк впереди дождался нормализации давления и без капризов впустил в грузовой ангар. Я гордо улыбалась, забыв думать об опасности. Эл мне не возразил ни звука! Может, он наивно полагает, что из нас двоих я упрямейшая? Приятно–то как, дает почву для размышлений. Но – потом, пока не до них, вокруг столько нового!

В ангаре стояли чужие мобили, довольно грубые, но вполне рабочие. Мы прошли мимо, и я была благодарна Элу, устроившему руку на моем плече. Мертвый корабль гулко жаловался на свое сиротство, шелестел отзвуками наших шагов по длинным коридорам. Я испросила у Магистра разрешения снять скафандр, он чудовищно неудобный, и остаться в «пиявке». Эл виновато кивнул – гадкая вещь, надо переделывать. Поиграл пальчиками на наручном анализаторе. Я запыхтела завистливо. Вещица не нашей убогой работы, это ему Риан выделил. У отшельника, если поискать, и небольшой звездолет близ избушки прикопан, наверное. Декан расслышал мысли и усмехнулся. Он тоже поражается запасливости нашего старейшего. Благодаря которой может уверенно сказать: корабль работает без сбоев по жизнеобеспечению до сих пор. Воздух не затхлый, кислород в норме, влажность подобрана безупречно, как и температура. Эл быстро стащил сбрую, помог мне и облегченно вздохнул, радуясь свободе движений.

Мы поднялись выше и довольно быстро попали в центральный коридор, нерв этого тора. Горизонтальный кольцевой лифт охотно распахнул прозрачные створки. Будто соскучился без дела!

Эл безошибочно выбрал остановку, потянул меня от холла у выхода к внешним помещениям. Читать надписи и знаки на древнем языке айри было непривычно, в таком количестве я их никогда не видела. Фыркнула: из–за непомерной длины слов и понятий стационарных табличек не наблюдалось, все «живые», волной прокручивающие надпись при приближении. Интересно, датчик движения или отклик на сознание? Потом разберусь. Эл чуть заколебался, опять выбирая. Толкнул дверь.

Сбылась ночная мечта! Вот тебе рубка, огромная, наверняка с объемными экранами. Есть и прозрачная стена от пола до потолка. И седовласый капитан, навсегда оставшийся смотреть в звездное море. На полу у его ног я заметила узкую трубку. Яд? Чем можно довести айри до решения о самоубийстве?

– Эл, стой там.

– Что? – он послушно замер, напряженно наблюдая за мной. Знает, когда я переживаю всерьез. Чувствует.

– Пиран.

Самое короткое слово их древнего наречия. Рецепт, полученный очень давно, почти случайный побочный эффект генных опытов. Хотели, как обычно, снова стать драконами. И получили то, что едва не уничтожило их три тысячи лет назад. Пиран фактически не опасен для человека, но в генном коде айри он запускает процесс бурного искажения. Прогнозировать последствия заражения невозможно, варианты самые разнообразные и одинаково страшные – уродство, паралич, необратимая утрата способности читать сознание, быстрое старение. И всегда сводящая с ума боль, угнетение, потеря сна, деградация рассудка. Древние айри оценили силу пирана, но не полностью. Его попробовали ограниченно применять для наказания, одновременно проводя опыты на своих же собратьях. Тогда бездушным умникам казалось, что есть противоядие. Этика айри – тема отдельная, и не мне и не здесь ее обсуждать. На деле противоядие обернулось блокировкой мутации, к тому же временной. Спохватились, как всегда в таких случаях, поздно.

Кстати, именно из–за пирана я работала в древних архивах щитом сознания Ялитэ, стремившегося вскрыть записи тех опытов, ставшие недоступными после утраты кодов. Некому оказалось помнить: в горном поселении древних тридцать веков назад пандемия выкосила две трети населения.

Мы докопались, вскрыли сведения, хотя оказались к тому времени сами едва живы под рушащимися на сознание ударами хранящих тайну приказов, требующих умереть, вскрыть вены, броситься с обрыва… Я была тогда совсем девчонкой. Ялитэ коварно использовал мой дар в тайне от Совета Академии, запретившего опасный поиск. Вот только и не искать было невозможно, потому что пиран–то уже сам собой нашелся. Трое погибли сразу, еще десяток лежал в ожидании неизбежного.

Нас вычислила Лимма, и скандал был отменный. Меня сразу выгнали в степь, лечить нервы у доброй тетушки Юлл. Директора вернули в Академию, бледного и похудевшего. Гордиться поначалу оказалось нечем, древние сами слишком мало знали о том, что создали. Минувшие восемь лет Лимма вела работу совместно с нашими химиками: научились блокировать воздействие полностью, очистили от этого жуткого яда мир и исключили каналы заражения. Все десять айри, пострадавшие от пирана, до сих пор живы и ничуть не изменились, ни внешне, ни генетически. Правда, им приходится еженедельно вводить сыворотку, и так будет до тех пор, пока не получим настоящее противоядие – или до их нескорой естественной смерти.

Я аккуратно собрала страшное вещество, вытягивая его своим утомленным даром из мумии, которой стало тело капитана за минувшие века. Выжгла, проверила заново – чисто.

– Иди, вроде все. То есть точно все, Магистр.

– Откуда он здесь? – Передернул плечами Эл, пересекая помещение. – Пиран – не природное вещество.

– В куполе полно психов–генетиков. Времени прошло многовато, но я и по скелету вижу, что мутация зашла достаточно далеко, ее блокировали лишь частично и избирательно. Эл, они ставили опыты не только на волках и людях.

Магистр молча тронул пальцами янтарный шар, на который я сперва и не обратила внимания, прокатил задумчиво по столу, вдвинул в неприметное углубление. И мы увидели возле стола второго капитана, живого, сидящего совсем рядом с собственным высохшим телом. Запись оказалась столь совершенна, что я ловила отголоски его боли и обрывки сознания, могла рассмотреть мельчайшие морщинки одежды, оттенки цветов.

Капитан был болен давно и мучительно, худ и утомлен. Но смотрел спокойно и грустно, будто уже отрешившись от боли. Трубка лежала на столе возле его руки, пустая.

– У меня мало времени, – голос оказался слабым и тихим, с присвистом, выдающим тяжелое поражение легких. – Я привел этот корабль сюда, погубив экипаж и допустив ужасное извращение сути науки и души ее творящих. Мне пора платить за свою наивность, не подобающую капитану. Не знаю, когда и кто просмотрит эту запись. Поэтому расскажу с самого начала. Нас направил сюда приказ старейшего. Он требовал доставить ученых и весь необходимый материал, оказать содействие в строительстве базы и полностью подчиняться главе миссии. Целью обозначались исследования природы, ради которых и строился наш «Тор–а–мир». Мы дважды возвращались за новым грузом и запасами. Все оказалось обманом – приказ, цель, миссия. Пираном экипаж был заражен, едва мы осознали ложь.

Он тяжело откинулся на спинку кресла, замер ненадолго, лицо дрогнуло в судороге боли. Он любил корабль и ценил своих спутников. Капитан считал, что предал их, но едва ли мы готовы были его хоть в чем–то обвинить.

– Генетики говорили, что заражение произошло случайно, что здесь они смогут найти противоядие так же успешно, как и дома. Я поверил вторично, мы остались и построили базу. Два восьмика местных лет, которые мы приняли равными обычным без учета положения планеты, ушло на купол и ярусы жилого Гнезда. Еще пять мы помогали им в исследовании мира и его обеззараживании. Я не знаю, с какого момента осознал, что мы стали рабами миссии, зависящими день за днем от ампулы с дозой временного блокатора мутации. Слишком много накопилось боли, слишком сильно было желание жить, слишком мы верили в наше родство… Все кончилось очень резко. Я был на отведенных под опыты ярусах и теперь знаю, что такое миссия. Назад, на Релат, я корабль уже не доведу, второго пилота нет. Да и как можно решиться возвращаться, зная, что этот яд способен сделать с моим миром? Если вы, пришедшие читать это сообщение, сами из проекта «Технобог», то можете отключить запись, вам дальнейшее не интересно.

Он чуть помедлил, снова борясь с болью, тяжело склонился к столу и положил локти на светлый полупрозрачный материал. Я отметила, как изуродованы фаланги пальцев. У капитана невыносимо ныла спина, словно сорванная тяжелой работой. И, кажется, он уже почти не чувствовал ног.

– Странно удивляться желанию и готовности айри уродовать живых и разумных, ведь и мы – часть опыта. Прервать его не в моих силах, нас пятеро и мы умираем, а их более чем в двавосьмь раз больше и они все здоровы. Зато я могу отключить связь этого гнойного купола с миром, перевести основной спутник наблюдения за поверхностью в режим жестких помех и изолировать «Тор–а–мир» от всех генетиков до последнего, – он хмуро усмехнулся. – Что и сделал. Уж в двигателе корабля никто из них разобраться не способен. Это хороший код, как мне думается. Экипаж вы, возможно, застанете живым, они в камерах глубокого ледяного сна. Но будить их и трогать там что–либо без противоядия едва ли оправданно. Планы корабля и Гнезда я оставляю. Хотел бы продолжать верить, что не все айри таковы, как эта миссия. И что тем, кого они уродуют в куполе, еще можно помочь. И, как любой капитан, я хотел бы сохранить экипаж и вернуть его домой, если такое возможно. Прощайте.

Он ушел, осыпался тонкими искрами гаснущего света. Я вцепилась в Эла и плакала, жалобно и бессильно всхлипывая. Магистр молчал. Нехорошо, спокойно и очень сосредоточенно. Потом отнес меня в свободное кресло и усадил, сам устроился рядом на полу.

– Надо пригласить Хо сюда, – спокойно сообщил Эл, когда я притихла. – Пиран ведь разлагается в воздухе?

– Да, полностью. Наиболее опасны живые ткани, но и мертвые его хранят, особенно костные структуры. Эл, корабль чист, я «прочуяла» по полной, теперь голова болит от усердия. Только тела экипажа, даже камеры в порядке. Капитан сделал все необходимое, полная дезактивация. Мы можем сохранить его тело?

– Я схожу в лаборатории, ты приведешь Хо. Пожалуйста, объясни ему, что такое военное положение и насколько по–настоящему я его накажу за первую же глупость. Шутки кончились, или он работает, или составляет компанию экипажу и тихо спит, не создавая проблем.

– Да, Магистр.

Местный вечер мы встретили тихо и мрачно, в роскошной рубке «Тор–а–мира». Корабль оказался великолепен и полон всего того, чего нам так не хватало. Здесь стоял рабочий транспорт, имелись почти бесконечные запасы энергии и пищи, отличная операционная, полноценные лаборатории. Погибший капитан установил систему наблюдения за куполом и даже отслеживал многие ярусы Гнезда, хотя там его камер на плане значилось вроде бы немного.

Разобраться в обретенном богатстве – вот проблема! Начнем с восьмеричной системы счета, той еще шутки древних айри. Добавим слабое знание Ньялладом их мучительно длиннозвучного и сложного языка, особенно в старом произношении, мою полную неспособность понять оборудование лабораторий и даже операционной. Не лучше дело обстояло с оружием, найденным в грузовых трюмах, с приборами и связью. Корабль мог говорить с Релатом, но мы, дикари, пока не знали, куда надо нажать, чтобы последовал вкусный подарок, а не болезненный удар…

Эл понимал больше остальных, но и он вырос среди людей, древние технологии знал только со слов Риана и из сохранившихся записей.

В багряном отблеске первой луны рубка казалась залитой кровью, да и высохший труп капитана добавлял эмоций. Мы ели молча. Когда мне пришла бредовая мысль, и не скажу. Но пришла.

Все методы быстрого обучения, как известно, не дают полноты опыта, лишь знакомят с образами, понятиями, способами работы, моторикой. Например, я потратила на анатомию месяц, вызубривая названия и составляя целостную картину организма, и с ужасом поняла, что стою в самом начале пути. А потом Эл на час вытащил из закрытого архива кристалл с полным курсом. Закрытого – потому что удар по психике обеспечен, айри во времена создания шара данных считали людей неразумным видом и изучали соответствующими методами. Но я удар пережила и получила замечательный месяц свободного времени, мы успели слетать на острова до очередного срочного вызова: его – в Акад, а меня – на усмирение погоды, прицелившейся градом по элитным виноградникам. Вообще–то недостаточный повод для того, чтобы беспокоить ясную снавь. Но вина из Ирнасстэа – наша семейная слабость. Непогибший виноград перебродил удачно, сезон был один из лучших, у меня до сих пор припрятана пара бутылок. Точнее, у Риана, иначе бы я измыслила подходящий повод для их ликвидации. А так – пойди отними у этого насмешливого долгожителя! Сама сказала, вскрыть строго после того, как Эл меня переупрямит. По спине проползла холодная струйка сомнения – а вдруг уже вскрыл? Он же все знает наперед… и пьет теперь с Лиммой. Ой–ей!

Нет, долой малодушие. Вернемся к шарам айри и понадеемся на лучшее: итак, анатомия в теории – лишь справочная база, и она идеально подходит для записи в мозг методом копирования чужого опыта. Умение находить зависимости, логику, аналитику и практику так не запишешь, и я намаялась по полной, вернувшись к Лимме. А если снять такую же «теорию» со спящих членов экипажа?

Что даст нам «удар по психике» Хо? Точно я не знала, тем более способностей снави у мальчишки нет, но надеялась на усвоение общего представления о корабле, расположения и включения простейших механизмов, структуры помещений и так далее.

– Эл, где эти холодильники для хранения драконов?

– Первый уровень, сектор «йит», если ты про камеры сна.

– Пошли. Я не пробовала, но, говорят, так можно. Хо у нас прилично больной на голову, его и будем приносить в жертву науке. Он молодой и обладает необходимой гибкостью…

– Э–э–й… – поперхнулся наш «гибкий». – Не надо меня в жертву, а?

– … гибкостью сознания. Надо. – Виновато развела я руками. – Опыт, записываемый в подсознание и выше, должен быть чужим, иначе начнется жуткая путаница, так что я вне игры. Элу к телам подходить нежелательно, пока есть вероятность, что они содержат следы пирана, хотя риск и мал. Я перепишу тебе в сознание память одного из членов экипажа. Столько, сколько смогу. Это будут, конечно, не сами знания, а их обрывки, картины и действия. Он статичен, спит, образы как бы лежат послойно. Мы тебя тоже уколем и сделаем статичным…

– Да вы психи, – он уже почти плакал. – Статичным меня и дома бы сделали, не Гимир, так эти знатные айри. И вы туда же!

– Я уже говорила, не могу полноценно переписать на собственный мозг, понимаешь? И с тобой – один шанс из трех на усвоение, но надо попытаться. Пошли, это не очень рисковано. Дурнее, чем есть, точно не станешь. Зато ты будешь знать не только основы языка айри, но и махать руками с пользой, ничего, если повезет, не разрушая.

Он тяжело вздохнул – и согласился.

Утром мы имели двух «статичных», меня и Эла, вымотанных окончательно ночным бдением. И подвижного, отлично отоспавшегося Хо, пьяно несущего чушь на диковинной смеси языков.

К полудню мы научились его использовать. Подводили к непонятному и наблюдали действия и намерения. Он включал свет, открывал комнаты, запускал системы, задействовал экраны. Всегда – случайно и спонтанно, все более хмелея с каждым новым открытием.

На ночь мы его привязали к креслу. Кому ж охота проснуться на пути к соседнему созвездию, например.

Проснулись мы от речи внятной, но непечатной. Он хочет есть, пить, сжить нас со света, посетить туалет, вторично пополнить память, это же «прикольно». А мы – лентяи, садисты и мерзавцы – подло и беспробудно спим. Вот краткое изложение воплей и визгов. Старался он, похоже, давно, даже сорвал голос. Пришлось восстановить ему связки до звонкого нормального звучания и выполнить все прочие желания. Повторно мы с некоторой опаской выбрали другого айри для переписывания. Хо принял память куда легче и полнее и «прожевал» за пару часов, уже частично осознавая себя. К вечеру мы знали гораздо больше. Внешние камеры теперь постоянно показывали купол близ ворот, ведущих на нижние уровни Гнезда. Эл следил за экранами и одновременно просматривал записи журнала корабля, мы нашли систему чтения и архив. Я сидела рядом, жевала белковое псевдо–мясо и гордилась своим айри. Он умеет одновременно делать несколько дел и все – полноценно. Магистр различал мое настроение и усмехался, ему нравилось выглядеть замечательным в глазах будущей жены.

Волвеков мы видели несколько раз, мельком, когда их вели по коридорам самого верхнего яруса. Всех – в зверином облике, камеры давали вид сверху–сбоку, неудобный для рассматривания. Точно могу сказать одно: не волки. Крупнее, мягче в движениях, с массивной грудной клеткой, тяжелой крупной головой, короткомордые и почти бесхвостые. Вот и все наши первые наблюдения…

Магистр остался у экранов, а я тем временем устало и чуть нервно выдирала из новой памяти Хо подробности работы лаборатории. Сыворотку против пирана я знала досконально, эти опыты начались при моем участии и без него уже не обходились. Составить ее до смешного несложно, вот только в их лаборатории все так криво и непривычно! Названия половины веществ мне знакомы смутно, да и перевод размерностей и долей из одной системы счета в другую – не сахар.

Хо давно придремывал в уголке, когда я наконец отчаялась всего добиться за день. Он сам предложил подменить Эла и ночью остался дежурить у экранов. Мы проспали часа четыре. На рассвете Хо возбужденно растряс и потащил в рубку, и его нервно–испуганный вид не предполагал с нашей стороны капризов и возмущения.

Прежде пустая территория близ выхода из Гнезда кипела. Волки и айри вперемешку, неразбериха. Шум. Хо настроил за ночь звук, и теперь мы с трудом, но разбирали слова и обрывки фраз, произносимые близ камеры.

Сперва они казались непонятными, но затем Эл расслышал то, от чего мы разом сели в рядок и тяжело задумались: «Охота!». Хо кивнул на приказ Магистра и судорожно сорвался с места, бросился искать приборы дистанционного общения, оружие, аптечки…

Мы сидели, пытаясь выловить хоть несколько дополнительных подробностей, увеличив громкость и напрягая наш слух – неплохой у айри и не менее тонкий у меня, к тому же я сносно читаю по губам. К полудню данных оказалось достаточно: охота пойдет по равнине на запад, к нам. Начнется на закате. Стаю, выведенную на поверхность, уничтожат полностью. Часть расстреляют, прочих загонят насмерть – «тест на выявление предела выносливости», так этот кошмар научно называется.

– Магистр, что делать? – жалобно спросила я. – Оружием их мы пользоваться за пару часов не научимся. До стаи хорошим ходом транспорта, если он быстроходен, по незнакомым местам полдня, дорога известно в каком состоянии после нашей посадки. А в пустыне трещины, и порой широкие.

– Хуже всего обручи контроля, – сухо сообщил он, резко вылавливая суетящегося Хо и усаживая рядом. – Ты их сможешь выключить? Сиди, думай, подбирай приборы, смотайся за недостающим на «Птенца». Общее представление о дистанционной связи айри у тебя есть, как и о системах контроля, я отлично знаю, не изображай косоглазие. Три часа даю, делай что хочешь, но решение должно быть. Иначе всех прочих волвеков они вырежут уже сегодня, до единого. Понял?

– Да. Я разберусь, ломать – не строить… Магистр.

– Мы возьмем малый мобиль, он явно быстроходнее и удобнее для маскировки. Надо выбрать место перехвата, все подготовить заранее, уничтожить собственные следы. Встречаемся тут, – Эл ткнул в точку на объемной карте, недавно накрывшей стол капитана (Хо выудил из обрывков обретенных воспоминаний айри, как ее вызвать). – Ты обязан добраться сюда в начале второлуния, когда станут активны помехи. Не забудь: нам потребуется большой транспорт.

– Да.

– Ник, ты снавь. Только ты можешь устроить на них засаду и остаться незамеченной и для приборов, и для сознания. Там будет приблизительно два десятка айри и точно – пара мобилей. В транспортах тесно и кучно, – он тяжело поднял голову. – Риан научил тебя неплохо работать мечом, но не убивать. Мне жаль, что второе неизбежно. Я не хочу тебя в это бросать, но рискую при ошибке не нами, а ими.

– Я постараюсь отложить истерику на потом.

– Постарайся. Меня замаскировать сможешь?

– Если не далее пары метров от себя – да, полностью.

– Не далее, я сделаю основную работу, а ты прикроешь спину.

* * *

Из комментариев к проекту «Технобог»

«Люди, или человеки, – вид примитивных прямоходящих млекопитающих, возможный побочный результат работы древнейших ученых, исследовавших проблемы, аналогичные взятой в основу проекта. Живут общинами, неразумны и лишены логики более, чем звери.

Так, один из наблюдателей посетил стаю этих существ, терпевшую голод. Пожалев диких, он просчитал их шансы на выживание и, давая сильным возможность развиваться, убрал из состава племени наиболее бесполезных и обреченных – троих младших детенышей и двух стариков, уже не встающих на ноги. Прочие пытались убить его, не понимая принесенной пользы, и вызванному по сигналу критического сбоя дыхания подкреплению пришлось полностью уничтожить сбесившуюся стаю.

Имеют низкую выносливость, тусклое сознание, не способное к общению, слабо иерархичны. Не создали единой системы отношений и структуры, повторяемой достоверно в различных стаях.

Отличаются животным набором инстинктов и стимулов. Самцы и самки часто образуют стабильные пары, потомство не оценивается стаей с точки зрения жизнестойкости, как уже указано выше.

Внимания заслуживают лишь потому, что опыты подтверждают их полную совместимость с генокодом айри. От внедрения в клетку самки необходимого материала всегда развивается жизнеспособный и годный для дальнейшего получения потомства плод, но полностью – человеческий, убогий и короткоживущий, что лишает смысла дальнейшие эксперименты по гибридизации.

Зачатки разума примитивны, что объясняется крайне низкой продолжительностью жизни и неумением воспринимать знания от сознания к сознанию. Имеют не индивидуальный, а социальный характер обретения сознания, изолированные от общества вырастают окончательными зверями.

Второго облика лишены, хотя в так называемых «сказках» неоднократно упоминаются «оборотни», способные произвольно перестраивать структуру тела. Парой к человеку обычно выступает зверь, признаваемый сильным и опасным в данной местности – медведь, лев, волк и так далее.

Ночь на 13 марта, Хьёртт, купол Вечных – 16 марта, Хьёртт, «Тор–а–Мир»

Первый

Первый лежал ничком, уткнувшись в подстилку и впившись в нее ногтями. Он уже на восьмом восьмике лет, хотя пока тело не чувствует и малых признаков усталости. Он – старший из общины, хранитель живой памяти четырех поколений, сменившихся у самых нестабильных, – и слушатель.

Утомление дают именно беды своих же братьев, которые он может и должен выслушать, выстрадать, разделить и принять, со–чувствуя. Обычно это посильно, хоть и больно. Но мысли Третьего уже давно остались далеко вне его понимания, мальчик был так непостижимо счастлив со своей Сиддой! Невозможно и представить столь беспечного и радостного волвека в куполе. Да и девочка его смеялась и ходила в кольце рук, свысока глядя даже на хозяев. Будто беды не про них придуманы. Старший волвек часами смотрел на обоих, играющих, словно щенки, дурашливо рычащих то ли для хозяев, то ли ради шутки… таких разных и таких родных. Йялла, очень рослого даже для волвека, сухого и мощного, опасно бросающегося на свою пугающе тонкую слабенькую жену. Она в ответ тоже охотно нападала и всегда побеждала. А потом гордо каталась по загону на массивных плечах… Дети, что с них взять.

Первый усмехался: он следил и боялся каждый день, и все сильнее и отчетливее, много больше чем за себя и прочих.

Еще он видел, как появление Сидды изменило всю стаю. Волки удивленно рассматривали ее, задумывались о том, что прежде для них и не существовало. Стали внимательнее к младшим. Очень ценили Третьего за его умение оберегать свою жену. И тянулись к ней, такой непохожей, замечательной. Четвертый девочку обожал. Гладил по тоненькой руке, забавляясь дрожащей синей жилкой: у волвеков кожа плотнее, сосуды расположены глубже и не так заметны. Недоверчиво трогал ее странные длинные волосы, пахнущие чем–то нездешним и очень уютным даже после многих месяцев жизни в куполе. Угощал вкусными подачками Вечных. Потом вовсе – принес ей подстилку из своей комнаты и отдал, пусть не мерзнет.

Само собой, после этого они в очередной раз подрались с Третьим, нечего чужих жен высматривать! Стая ворчала и переживала, а малышка весело следила за сражением, даже азартно дергала сжатыми кулачками, болея сразу за обоих. Она считала Четвертого своим обожаемым братом, это скоро распознала вся стая. Только глупые Вечные с их приборами снова не догадались, не уловили главного, довольствуясь длинными странными словами «доминантность», «поведенческие стереотипы», «статус самки в стае»… Звуков много, смысла – совсем нет. Впрочем, так для волвеков лучше. Нечего хозяевам знать главное: что у Третьего – семья, что он счастлив. Даже скалится веселее прежнего. И не скалится – улыбается…

Вечным важнее всего то, что используемый для опыта самец активен и зол. Как обычно, пришли и следили за дракой, делали ставки. Первый уже усвоил их примитивный обычай спорить по поводу исхода боя на нечто ценное в мире хозяев.

Нелепо. Понятно и щенку, что победит Третий. Куда интереснее смотреть – как.

Первый наблюдал схватки и гордился разведчиком. Йялл на редкость точно и экономно двигается, умело предвидит удары, безупречно читает рисунок боя! Хороший будет вожак, если Вечные сочтут Первого старым и бесполезным. Вот только как бы все не пошло криво, ведь явно что–то назревает в их холодном и злом мозге.

Когда в семье Третьего появился малыш, Первый уже буквально стонал от дурного предчувствия, лишающего сна. Скоро все рухнет, он осознавал неизбежность драмы. Хуже того – чуял, что Вечные в большом недоумении и даже замешательстве, такое обычно угрожает новыми жуткими опытами.

А вот Сидда гордилась ребенком. Первый знал, она любила своего Йялла безмерно и считала, что он лучший, даже слишком для нее хороший. После появления младшего чуть успокоилась: кроха похож на папу и тоже замечателен, он совершенно во всем настоящий волвек! Не уродец, как почти год твердили в предвкушении хозяева. Их мысли и слова слышали и Первый, и сам Йялл. Не слабый мелкий человечек, а полноценный сын волвека! Будет большим и сильным, как папа. Станет разведчиком и перехитрит всех хозяев! Йялл с женой часто сидели и шуршали в уголке вдвоем, нахваливая сына, а Первый беззвучно стонал поодаль.

Третий ему не чужой, щенок брата. То есть сын. Самый отчаянный в общине, везучий и чуть диковатый. Даже хозяева прощали ему бунты и злость. А еще Третий чудо как наблюдателен и умен, он открыл время второлуния, безопасное для бесед, умудрился распознать и перехитрить систему запора в загонах, где братьев держали, напоив волчьим соком. В лишенные наблюдения часы разведчик оттуда сумел пробраться на второй уровень, пониже основных загонов. И один раз даже на третий! Он видел там и старших и младших щенков.

Третьего они со Вторым давно готовили на место вожака вожаков, видя косые взгляды Вечных: стар Первый, пора менять. Мальчик бы справился: он яркий, живой и преданный общине, его все любят и уважают. И он неравнодушный, смог бы слушать братьев и забирать их боль. К нему и теперь многие ходили, не желая выматывать вожака.

Но все сломалось и пошло криво, когда забрали Сидду.

Йялл вынес бы чужое горе, но не эту пустоту, обернувшуюся Криком. Небывалым. Третьему, почти не сознавая себя, ответил сам вожак, и, уже совсем невольно, обратился к прочим. Позволил всем со–чувствовать Йяллу, помог вплести в стон многие сознания. Некоторые, с нижних ярусов, Первый никогда прежде не слышал и не воспринимал. Куда ушел их Крик? Ведь ушел и не рассеялся, уж он–то знает, он – Первый…

Йялл сорвался – и потом, очнувшись, бросился виновато и отчаянно искать вожака, чтобы все исправить. Да что исправишь? Вечные слышали. Впрочем, вожак с самого начала ожидал от хозяев чего–то подобного. Сидда не тупая самка, и ее отдали наиболее восприимчивому из «стаи» не зря. Для своего очередного дикого опыта, несущего волкам только беды. Теперь они знают, что Третий не зверь, и станут его резать на кусочки, выискивая отличия от прочих. Или уничтожат всех махом. Второй говорит, так уже было. Мол, обозначение «2/7» у Йялла – это номер поколения, два полных восьмика и еще семь. А они, волвеки, помнят лишь последние два восьмика. Семь предположительно стабильных поколений исчезли… стерты.

Нет, Сидда и Крик ни при чем.

Ее отдавали, наверняка, рассчитывая на подобный исход. Иначе, окажись все не по плану хозяев, сразу перевели бы к другому в загон или вовсе убрали вниз, откуда и подняли. Прежде стабильных щенков получали без того, чтобы позволять одному из вожаков, и даже не Первому, жить своим домом.

Все начало складываться плохо гораздо раньше, тяжесть гнета зреющей беды вожак ощутил очень давно. Вечных понять трудно, их цели неясны. Два восьмика поколений без особых перемен – и вдруг что–то необычное. Значит, хозяева достигли задуманного и обновили свои задачи.

Первый вернулся вниз, в загоны, позавчера вечером, он слышал и ощущал, как коридором мимо провели Третьего. Вниз, туда, откуда никто не возвращается. Мальчик даже успел на ходу проститься и попросил прощения. За что? За свое обреченное заранее счастье и сменившее его неизбежное горе? Глупо. Первый и сам бы отдал жизнь до одного дня, чтоб хоть встретить такую, с которой и под куполом жить не страшно. Даже от отзвуков общения этих ненормальных у братьев души пели. Не у всех. Второй давно советовал сломать спину «дирту–1/5», нестабильному, неперспективному и завистливому. Первый раскаялся в своем мягкосердии по–настоящему, когда осознал жадность «дирта» до Сидды. Да и место старшего, Первого, этому огрызку часто снилось. Если в мире есть предательство, то и среди волвеков предатель найдется. Правда, «дирт» говорить толком не умеет, секретов общины не знает и опасного хозяевам не расскажет.

Его пришлось оставить топтать загон, чтобы спасти другого щенка, обозначенного Вечными как «ним–3/2» и приведенного в паре с «диртом–1/5» снизу. Жизнью «дирта» оправдали спорное право уцелеть для «нима»… Тот рос слишком слабым и в стае не выжил бы. В дикой и глупой стае ум не слишком ценят – а он умен и памятлив, мог бы стать хорошим Вторым.

Уже не важно.

Первый лежал, горящей кожей спины ощущая занесенный удар беды. Потолок посветлеет, и они придут. Сейчас спят, а вчера вечером решили, что ему и другим не следует дольше жить. Так говорит сердце. Первый слишком давно в куполе и ощущает Вечных так ясно и подробно, как никто другой. На этом уровне, на втором и третьем, иногда примечая и тени сознания с более глубоких ярусов. Сегодня всюду – только азарт и предвкушение. Незнакомое, радостное, победное. Страшное для волков, смертельное и неодолимое. В этот раз им вожаков не выбирать. Память погибнет, новым придется все делать с нуля. Сколько поколений ушло на язык! На простейший счет и понимание этого самого «нуля». На изучение лабиринтов. Неужели опять зря?

Он ошибся, они пришли еще затемно и повели наверх, напоили «вечерним» волчьим соком. Сутки боли Первый перетерпел, с растущим ужасом осознавая в соседних клетках присутствие лучших из стаи–общины. Более пяти восьмиков! Почти четверть взрослого поголовья.

Их накормили досыта, напоили и вывели в пустыню.

Для слабых глаз Вечных волки на поверхности – неприметные серые шкуры на блеклой пыли. Но хозяевам вещи сегодня были интересны. Забавны. Вот они и бродили кругом, весело переговаривались, смеялись. Щупали загривки, пинали в бока. Щелкали бьющими током бичами. Первый в полноте ощущал их пьяную радость, острую и нездоровую, как даримое обручем контроля удовольствие. Столько хозяев сразу он никогда не видел. И еще идут…

Вожаков сбили в особую группу, отдельно собрали сильных молодых волков. Пришедшие снизу принесли краску и стали распылять на шкуры, делая мех блестящим и ярким. У вожаков – красным, у сильных – белым, у прочих – желтым.

К полудню из особых ходов выползли обманчиво тяжелые повозки. Хозяева то уходили в нижние уровни, то возвращались, суета росла. Что она означает, Первый понял, лишь когда все Вечные вернулись, разделились на две группы и стали устраиваться в повозках. И ружья, и луки он видел прежде. Этим угрожали стае, выпуская в дальние пробежки вне купола. Верная смерть, быстрая или мучительная – уж как решит хозяин. Обычно Вечные выбирали второе. Например, стрелы имеют наконечник, бьющий при попадании, как бич. От пронизывающего все тело удара, когда он приходится в ствол спины, надолго отнимаются задние лапы. Если же целят в шею, то волк падает, не в силах более шевельнуться и обычно умирает, ведь дышать он тоже почти не способен. Но гибнет медленно и трудно. Так забавнее.

Охота.

Знакомое слово, часто повторяемое этими двуногими зверями. Просто он никак не мог поверить, что это на них, на волвеков, пойдет охота. Не хотел поверить. Зачем? Их мясо Вечные вроде не едят, а шкуры не ценят. Тем более – слипшиеся, облитые мерзкой вонючей краской. Тогда – зачем?

Рядом встал Четвертый – голос Первого и охранник закона общины. Мало ли что вздумают нестабильные, пока старший спит? На Четвертого разок посмотреть – глупости из головы исчезают сами.

С чем пришел? Тоже знает про охоту. Скалится, надеясь уйти, советует держаться в середине и обещает прикрыть, все будут стараться. Куда уйти? Вне купола жизни нет, дышать нечем да и еды в пустыне не отыскать. Впрочем, Вечным охоту испортить – уже дело. Самое последнее в жизни.

Их снова накормили и напоили в свете вечернего тусклого солнца, дали надышаться густым сытным воздухом и велели двигаться на закат. Стая пошла ровно, довольно резво. Ворота, ведущие вниз, к уровням загонов, уже скрылись из вида, когда грунт принес вибрацию тронувшихся повозок. До стены купола в эту сторону таким ходом менее часа. Что потом? Да не будет этого «потом»…

Первый остановил стаю, вынудил всех валяться в пыли, гася яркость еще чуть липкой краски, чтобы вновь стать менее приметными целями. Затем разбил волков на малые группы и рассеял по пустыне. Две повозки всех не накроют одним ударом. «Ним», которого он хотел видеть Вторым, бежал чуть правее. Слабый. Сегодня ноги ценнее головы, хотя и они не спасут. До второлуния обруч рассказывает хозяевам о каждом – и где он, и что видит, и насколько устал.

Вибрация чуть приблизилась. Солнышко стояло уже совсем низко и ласкало лиловыми лучами морду, радуя напоследок. Лохматое, сияющее, теплое, будто шкуру гладило: терпи, волк, будет и тебе надежда. Откуда? Но все равно приятно, Первый даже оскалился и рыкнул в ответ: спасибо.

Бликующий купол впереди оборвался… дырой. Для охоты пробили, вот даже как. Не нужен больше, а служил из поколения в поколение, не зря на нем требовали искать даже малые трещинки. Прежде и ничтожной царапины боялись, заставляли смотреть, торопливо заделывая найденные дефекты. Он наблюдал: уже через пару часов трещины пропадали, словно сами собой затягивались. А теперь – дыра, огромная…

Он, вожак, снова прав в своих догадках, да только нет от сознания правоты ни малейшей радости: цели у хозяев теперь иные.

Стая сжалась в плотную массу у пролома, сзади настигала вибрация. Охотники. Закат по своему обычаю угас резко, оставляя пустыню на попечение первой луны, сегодня неполной и мутноватой, переливающейся огнями на меченых красным шкурах. Выходит, их так испачкали для ночной охоты. В перволунье выбьют старших, а второлуние подсветит иные цвета. Мудрено все у Вечных, убивают, и то не по–простому.

Волки миновали пролом и снова рассыпались редкой цепью. Далеко позади зудели повозки. Обручи горели и заполняли болью головы. Так бывает всегда, когда хозяева слишком пристально следят за своими вещами. Хотят не упустить ни одного до второлуния, когда следить будет некоторое время невозможно. Тем более сегодня, ведь зеленая луна уже много ночей взбирается к зениту и разбухает: пришла ночь ее полноты. Второлуние будет долгим.

Стая шла ровно, а Первый все больше беспокоился. Их слишком просто отпустили и слишком неспешно преследуют, прямо в спину, всерьез не пытаясь нагнать, обойти. Невыгодно и наивно. Плохо, что нет Третьего, он разведчик и в таких делах куда как полезен, понял бы уже давно…

Вожак рыкнул, подзывая Четвертого.

Брат охотно согласился – там, впереди, засада. Если бы обручи не мутили сознание столь основательно, наверняка получилось бы учуять и расслышать раньше. Но и сейчас надо пробовать. Волки замерли. Первый поднял морду и тоскливо бросил вверх стон, чем–то отдаленно похожий на Крик Третьего. Точно – засады. Две, и почти рядом! Далековато стая забежала в дикую пустыню, а выхода все одно нет. Сзади повозки и узкий пролом, их сюда загнали по единственной дороге.

Столько лет волки надежно прятали свой разум! И теперь должны либо умереть, тупо подставляясь под удар, либо попытаться выйти, спастись от явной и смертельной угрозы, разом рассказав о себе хозяевам всё.

Вот зачем эта охота.

Четвертый коротко охнул, соглашаясь. Стая уже мертва, но щенки в Гнезде еще живы. А может, повезет, даже Второй уцелеет… Глупая стая – живые дети, простой выбор. Значит, им только вперед.

Теперь бежали резво и кучно, зло пихая вожака в середину, пряча за спинами. Слабые чуть приотстали. Вторая луна лизнула горизонт, когда сухо свистнула в редком воздухе стрела и нашла первую шкуру для трофея хозяевам. У них есть оружие, убивающее надежно и наверняка, но это – забава, так интереснее. Пока лишь пристрелка, в крестец, чтоб позже добить. Или бросить? Кто поймет этих Вечных. Старший уже не пытался. Он бежал ровно и мощно, считая выстрелы и примечая намеренные промахи. Нет, вожаков не собирались выбивать первыми, только пугали, злили и провоцировали – умней, зверь! Ты же лучший. Ты же не зверь…

Еще двое желтых почти разом споткнулись и затихли, с разбега перекатившись через голову. Повозки шли сзади совсем близко, можно было разобрать смех и свист хозяев. Срезался на бегу белый. Засады теперь располагаютка как раз сразу справа и слева, но обе – молчат! Стая удивленно миновала их и понеслась дальше. Повозки притормозили, подбирая новых охотников. Значит, снова Первый прав – это не только охота, но и злой опыт, объединенный с забавой. Опыт, возможно, закончен. А забава – только начинается.

Теперь повозки нагнали быстро и пошли с обеих сторон от стаи, чуть раскачиваясь и мягко обтекая неровности. Пустыня тут гладкая, наверное, потому и пустили охоту на закат. Вторая луна зеленым ядом залила пыль, повозки глухо заворчали и вырвались вперед. Оттуда удобнее выцеливать? Вечным интереснее смотреть, как падает идущий впереди, и как его затаптывают свои же… Или не затаптывают? Ним споткнулся, резко укоротил бег и отстал, закашлявшись. От повозок, и правда, многовато пыли. Но Первому это пока не мешает, а Ним слабый, уже едва дышит. Занятно: сзади теперь спокойнее. Поди пойми, кто дольше протянет. Стрела глубоко впилась в белый загривок, волк с визгом покатился под лапы братьев. Другие наконечники, не шок, а боль. Все у них для смерти продумано, и ничего – для жизни. Еще один волк лег в пыль, желтый.

Пристрелялись.

Старший отрешенно подумал, что от Гнезда в центре купола уже больше двух часов хода. Легкие горят. Они все мертвы, даже те, кто еще дышит и бежит: назад не добраться. Собственно, счет пошел на минуты, слабые скоро начнут задыхаться и падать.

Пятый резко метнулся к повозке слева, прыгнул и умер еще в полете. Нет, хозяев им не достать. Беда с этими Пятыми. Вечно лезут вперед. Хотя – уже не важно. Это последний этап опыта, бег на выносливость. Справа предназначенную вожаку стрелу принял Седьмой. Старший тоскливо повел мордой, осматривая стаю: четверти братьев нет.

Может, именно благодаря повороту головы он и приметил то ли краем глаза, то ли кромкой чутья невнятное движение близ левой повозки.

Блик? Силуэт? Тень? Вожак рыкнул недовольно: прежде в этом облике он на зрение не жаловался. А на чутье не жаловался и вовсе никогда! Но что–то там было. Хоть и не ощущается более никак…

Еще мгновение – и оно проявилось. Криком охотников, острой волной их страха, на долю мгновения опережающего незримую смерть. Волки удивленно встали. Отличные неподвижные мишени, нимало не интересные для правой повозки, разом сбросившей ход, свернувшей и тупо ползущей к своему двойнику, замершему слева.

В ухо охнул Четвертый. Он тоже насчитал восьмик смертей и еще две, чуть позже. Вечных убили? Разве такое бывает? Первый оборвал гвалт стаи и потребовал забрать отставших и убитых. Молодец Четвертый, все делает правильно, вызвал самых крепких и еще не задохнувшихся. Быстро он их увел, вот уж кто умеет работать без задержки. Мог бы стать Старшим, если Третий утрачен, – но не хочет. Уже все с ним говорили, твердит свое: буду беречь Первого – это мое место. Упрямый. Знал, что Первому вернее оставят самку – и переживал за Йялла. Он не желал менять своего отношения к человечке. Друг, брат – но не более. Если Сидда и ценила особенно кого–то в стае, то его, веселого, вечно пихающегося с мужем и «заигрывающего» с ней. Умная девочка, она их всех понимала. Даже научилась чуять и говорить без слов, хотя прежде Первый считал, что это умение – врожденное.

Поредевшая стая смотрела на мертвую повозку, а Первый упорно выискивал блик–силуэт не там, а возле еще живой. Вот он! Даже два блика. Один по–прежнему невнятный, а второй вроде более ощутимый, и в нем есть нечто неуловимо знакомое… Кажется, вглядись попристальнее – и станет все ясно… Но странное сознание ускользает от чутья вновь и вновь. Ловко, мягко, уверенно. Будто играет!

Нет, не понять. Еще несколько мгновений, ставших последними для еще живых хозяев – и кроме волков и странных существ в зеленоватой пустыне под ползущей вверх второй луной, способных дышать, похоже, не осталось.

С повозки вниз метнулась–упала тень, становясь, наконец, нормально, полноценно видимой и осознаваемой. Будь луна ниже и шум в голове потише, приметил бы раньше. А так – снова он лишь следует чужому плану. Непонятному: эти существа почти неощутимы и совсем незнакомы.

Первый неспешно, мягким скользящим шагом, пошел навстречу неведомому. Может, он в стае и старший, но пока не утратил ни силы, ни выносливости, ни рассудительности. Враги наших врагов – они кто? Может, друзья. А вдруг просто местные хищники, из–за которых Вечные столь ревностно хранили целостность купола?

Не хищники.

В пыли сидела и сквозь зубы всхлипывала самка… то есть, конечно, женщина. В шкуре и маске, обычных для Вечных. Как и Сидда, тоже человек без второго облика. Только эта, пожалуй, не дала бы самому Йяллу легкой победы. Теперь Первый воспринимал ее сознание отчетливо, как и неожиданно мощный отклик на свое прикосновение к мыслям. Девочка раньше никогда так страшно не убивала, и теперь с трудом держит себя в руках, – понял вожак. Справится, она сильная.

Главное – она не враг. Она пришла помочь. Она и ее самец…

Нет, так невозможно! Надо срочно сменить облик, пока его не приняли за окончательно дикого! Волчьи мысли короче и наивнее человечьих, особенно в обмене с незнакомым, не из стаи. Братьев он изучил слишком хорошо, чтобы понимать безошибочно и трактовать их намерения и действия в любом облике. А новые читаются очень примитивно. Первый от раздражения рыкнул негромко, тотчас пригнулся, припал на передние лапы, опасаясь волны испуга, рождающей опасное непонимание. Но незнакомка ободряюще кивнула, крикнула что–то, явно адресуясь наверх, на повозку. Второй чужак там, и есть в нем что–то, от чего щетинится загривок. Нет, надо быть спокойнее и не спешить с выводами.

Не глядя поймала запрошенное. Ловка!

Такие маски носили на поверхности все хозяева. Первый понял, что ему советуют менять облик и сразу надевать маску, не вдыхая опасный воздух. Рыкнул, усмехаясь. Хозяева их поили волчьим соком, «облегчая» трансформацию. Точнее, растягивая ее, наполняя болью и делая невыносимыми еще несколько дней, пока странное напряжение и беспричинная злость не улягутся. Без сока ему достаточно пары минут. Знали бы они! А девочка, похоже, как раз знает…

Третий всегда ходил вниз волком. Чутье богаче, зрение лучше, слух и нюх тоже, само собой. Да и когти неплохи: от обнаружения Йялл много раз прятался, впившись в стену или потолок.

Гнусно пахнущий хозяевами намордник ему надела незнакомая человечка, бдительно уловив первое подходящее мгновение. Теперь можно сесть и попробовать договориться. Ох и холодно в пустыне этому телу! Ничего. Терпения волвекам не занимать.

– Я Ника. Ты из вожаков? – отчетливо выговаривая слова, спросила она на языке хозяев.

– Я Первый, – удивленно кивнул волвек, снова ежась от холода. Что еще эта странная человечка знает и может? – Откуда знаешь о нас так много?

– Потом, времени мало. Нас двое, и второй – не человек и не волк. Он айри.

– Вечный? – сознание наконец согласилось принять очевидное и страшное. Второй из группы, тот, что еще на повозке, – из породы хозяев. Если и это очередной опыт…

– Нет, мы не из купола, – резко вскинула она руку, обрывая бурю мыслей и догадок. – Я прошу верить нам, и мне, и ему. Ты можешь обеспечить нормальное поведение своих… да как же сказать–то…

– Братьев, – подсказал вожак, не в силах рискнуть всем и поверить. Хотя, если принять во внимание обстоятельства: они решением хозяев уже наверняка мертвы. И дышат лишь благодаря вмешательству странной пары. А сами Вечные не дышат. Первый кивнул, повторяя движение незнакомой человечки: – Да, верю. Но я жду пояснений.

– Там, где есть воздух, поговорим. Эл, ты как, не ранен? Его зовут Эллар, кстати.

– Запоздалая забота, но приятная, – вроде чуть лениво усмехнулись сверху. – Нет. Я прыгаю.

И уже стоит рядом, невысокий, по меркам волвеков, на удивление спокойный. Совсем не Вечный, у них подобных глаз не бывает – внимательных, глубоких и ясных. Хозяин не стал бы переживать за девочку, ему своя шкура дорога. А этот бережет человечку. Смотрит так настороженно, двигается замечательно мягко. Хорош, всех держит в поле зрения. Боец. Первый одобрительно заворчал. Названный Элларом коротко кивнул, убедившись в безопасности Ники, бросил в руки одёжку одного из убитых Вечных. Первый снова заворчал, уже недовольно.

– А где я тебе другую одежду возьму? И так штаны самые просторные и вполне чистые, да и куртка тоже неплоха. Имей совесть, это же моя самка… ой–ей, – айри ловко отскочил из–под удара рыкнувшей не хуже волка Ники. – Да кому еще она такая драчливая нужна, если разобраться? Не хочешь – ходи так. Только без шкуры ты замерзнешь в несколько минут!

Прав. Первый вздохнул и принялся натягивать незнакомую гадость – штаны. Тесные, неудобные. Нет, эти двое точно не из купола. Теперь он убедился. Кто из Вечных станет ему помогать встать, например? Или станет заботливо предлагать куртку… Ника тем временем поспешно бормотала что–то под нос. Первый прислушался: язык незнакомый, лающий, слова короткие, говор очень быстрый. На наречие Сидды не больно похоже, но куда ближе к нему, чем к языку Вечных. Впрочем, вожак и слышал–запомнил пару слов из речи жены Третьего, не более.

– Убью гада! – малопонятно, но очень выразительно, сообщила человечка, переходя на знакомый, хозяйский.

– Понравилось, как потренировалась на Вечных резать горло? – Поднял бровь айри и пояснил волку, впервые повернувшись к стае спиной и пристально осматривая горизонт на западе. – У нас есть еще один человек, звать Хо, он должен быть тут. Но его нет, а луна довольно скоро зайдет. И тогда нас увидят и услышат.

– Повозка идет с заката, волки сказали, – кивнул вожак. – Близко уже. Там.

Первый скривился, ощущая примитивность своей речи в сравнении с новыми знакомыми. Еще раз прокрутил в сознании события. Прикинул, как с ним общаются: стараются не говорить сложных слов, не спешат, усердствуют с произношением. Но даже так лишь половину удается разобрать, не более. Что можно подумать о волках? Ясное дело: дикие, глупые. Неприятное ощущение. Даже не обидно, иначе. Горько – потому что с этими двоими не надо притворяться зверем, а на полноценного человека он пока не тянет, себя–то Первый не может и не хочет обманывать.

– Вижу, спасибо, – кивнул Эллар. – Итак, сообщи своим. Нового человека зовут Хо, он еще молод, почти ребенок. Этот язык пока только осваивает, сознание слышит хуже нас, так что терпите, будьте внимательнее и мягче с ним. План такой. Вы все забираетесь в повозку, приносите ближних раненых и трупы. Дальних нам не забрать, времени осталось полчаса–час. У нас несколько масок с хорошим воздухом. Дышите по очереди, я покажу, как подать воздух. Хо погасит обручи. А мы с этой девицей сожжем тут все до полной невнятности.

– Погасит? – тихо охнул Первый.

– Ну, отключит… сломает… вырубит, – забормотала Ника, чуть успокоившись. – Хо у нас почти все может довести до нерабочего состояния. Главное – постараться не оставить своих в пустыне.

– Я уже послал братьев. Потороплю. Но мы заберем всех. Мы успеем.

– Хорошо, – светлоглазая снова поежилась и жалобно глянула на айри снизу вверх. – Эл, Магистр мой обожаемый, напомни мне, я должна на корабле устроить истерику. Поплакать и повыть. Очень плохо.

– Напомню, – серьезно пообещал он, поднимая на ноги жену – теперь Первый был в этом вполне уверен, именно жену – и одновременно обнимая. Знакомо, совсем как волвек, делясь с ней своей уверенностью. – Ты молодец, все сделала правильно, иначе было нельзя. И перестань дрожать, рано расслабляться. Нам еще мобили взрывать. Конструкция на редкость глупая, скажу я тебе! Как они столько лет ходят? Развалюхи. Смотри: во–он там фильтр, я его надрезал. Пыль взрывоопасная, все посчитано. Этим бортом я бью…

– Ты вообще близко не стоишь! – разом вскинулась она, переставая всхлипывать и дрожать. – Бери мечи, бичи и прочее что нужно, тащи гнусного родича на наш транспорт. Первый, одного из хозяев мы не добили, хотим расспросить в удобном месте, пусть волки тоже не догрызают и хорошенько присматривают.

– Скажу.

Айри уже ловко метнулся вверх, прямо по стене, то есть борту. Так хозяева никогда не двигались. Неужели умеют? Надо спросить.

Ругаясь и бормоча, Эл завозился в недрах повозки, радостно хмыкнул. Борт пошел вниз, удобно лег краем на пыль. Пара волков заинтересованно нырнула внутрь, следом прошел Первый. Остановился, передернул плечами. Хозяев буквально порезали на куски, кровь повсюду: не удивительно, что Ника так дрожит. Волкам, и то не особо уютно. Только айри спокойно и деловито собрал полезное, сунул полный мешок в зубы ближнему брату. Пинком отметил живого врага, предлагая Первому помочь с переноской. Вечный был в сознании, и своего родича опасался куда сильнее, чем даже бывших подопытных, получивших свободу. Он сидел, будто забыв речь, тихий, послушный.

Странное ощущение: держать хозяина за шкирку. Долгожданное. И не вызывающее тех чувств, которые мерещились много раз в предвкушении – ярости, желания немедленно убить и осознания своей власти. Слишком он жалкий, бывший хозяин. Владеть этим? Смысла нет, вот уж точно. Убить? Усталость погасила гнев. Одна гадливость шевелится в душе, словно рука держит грязь и сама пачкается об нее.

Несколько минут спустя рядом остановилась большая повозка, точно такая, какие используют хозяева. В нее забрались все волвеки, затащили раненых и погибших. Первый уточнил для Ники: надо дождаться еще троих, уже бегут, будут скоро. Девочка согласилась ждать без возражений, даже не стала уточнять, насколько совпадают понятия «скоро» для нее и вожака.

Братья удивленно озирались, изучая странное место. Юркий Хо, совсем щенок, то есть ребенок, деловито ощупывал обручи, звенел непонятными предметами – наверняка «приборами» – и трещал на чужом языке, не переставая. Первый коротко покосился на говорливого мальчика: это он от страха, не нравятся ему волки. Сидда тоже сперва боялась. Привыкнет.

Вожак сел, поджав замерзшие до судороги босые ноги. Вздохнул, радуясь сытному воздуху маски, и задумался. Удивительно разные все трое незнакомых. Девочка порывистая, светловолосая и светлоглазая, айри очень спокойный и почти привычный по виду и восприятию Вечных, волос темный, лишь глаза странные, густо–черные. А мальчик и вовсе – почти одного с волвеками в облике людей окраса, коричневатый. Суетливый, нервный и ускользающий от восприятия: слишком он много и сложно думает, бормочет невнятно, да еще на трех, а то и более, языках. Ощущаются все совершенно по–разному…

Хо радостно присвистнул и чуть толкнул волка, обреченно терпевшего все это время копание в короткой щетке меха на голове: следующий. Пока малыш отключал обручи, айри метался от стены к стене, не отводя взгляда от пустыни, где его Ника, которая отспорила–таки право взрывать повозки, заставляла двигаться одну из них, привыкая к управлению. Интересно, что такое «взрывать»? По звучанию судя – рыть, быстро копать лапами. И как она с таким управится? Да и зачем самой рыть, если можно волков попросить, они куда лучше взроют.

Незнакомое слово, наверняка звучание у него обманное, – с сомнением вздохнул вожак. Со сложными словами это довольно часто случается. Надо внимательно наблюдать: может, станет понятно.

Он увидел через пару минут.

Вспышка, короткий треск, две повозки, ставшие разом единой бесформенной грудой. Вот уж точно, до полной невнятности… Кто из Вечных поймет произошедшее здесь, ведь остались только обломки, тела и выгоревший остов.

Нет, как айри Эл, хозяева двигаться не умеют! Едва осколки застучали по борту, метнулся высоким длинным прыжком наружу. Хорош боец, Четвертый подбежал только что и завистливо рявкнул: ему тоже нравится. Удачно, все в сборе, даже мертвые не останутся в пустыне, брошенными. Вожак снова обратил все внимание на новых знакомых.

Когда Ника успела выпрыгнуть? Ловка, не зря напросилась «взрывать». Одна ссадина на бедре. Первый довольно рассматривал пару. Айри ругался на быстром наречии и тащил на руках свою жену к повозке. И совсем не сердился, лишь прикрывал шумом свой страх за нее.

Светлоглазая села возле открытого борта. Эл резко смолк. Первый охнул: пыль по воле девочки зашевелилась, спрятала следы людей и лишние перемещения волков. Теперь стая, судя по рисунку на линялом ночном листке пустыни, ушла вдаль, не остановившись, а правая повозка перечеркнула ее след и неловко ударила левую. Ошибка того, кто управлял. Он, волвек с чутьем и опытом, сам поверил бы, изучая отпечатки в пыли и даже тени сознаний. Вот только как она это делает? Совершенно неясно, зато видно: вымоталась, разом осунулась и потемнела. Эл виновато вздохнул и пошел туда, где эта повозка управляется. Скоро они скользили над серым потресканным миром. Странное ощущение – ехать, а не бежать. Прежде не доводилось сидеть в повозке хозяев и смотреть за борт. Теперь волвеки охотно глядели и удивлялись, впитывали новое.

Зелень второлуния угасла, но Хо уже управился, последним выключив обруч вожака.

Первый напряжено следил за все более трудным дыханием волков, которым сам он, Ника и Хо давали по очереди «глотнуть» воздуха из масок хозяев. Обычно братья возвращались к воротам каждые два–три часа, да и воздух под куполом был чуть поплотнее. И бегать в полную силу не приходилось, движение в пустыне стремительно сжирает запас сил.

– Уже скоро, минут десять до места, – Ника расслышала беспокойство и пересела ближе. – Пусть потерпят, ну что тут поделаешь… Мы сами еще не знаем толком, как работает транспорт. Не разобрались, как подать сюда воздух. У нас был воздух во втором мобиле, малом. Но Эл умудрился найти там режим автопилота и отослать его к кораблю… Ох, извини, поняла, слова не те. В общем, повозка ушла без нас, своим ходом. Первый, а где Йялл? Я правильно называю?

– Правильно, – еще больше удивился вожак. – В Гнезде. Его забрали вниз. Но откуда…

– Я приняла Крик. Нас очень немного в мире Релата, способных… чуять, но Третьего услышали. И мы почти не умеем пока строить корабли, это такие очень большие и быстрые повозки, чтобы добраться оттуда сюда. Но мы тут, хотя я до сих пор никак не поверю, что выжили при посадке. Ваш Йялл славный, а вот его Крик меня едва не убил.

– Я тоже участвовал, понимаю: это больно принимать. Значит, вот он куда докричался… Немыслимо. Туда не могли уходить даже хозяева. Далеко. Что теперь?

– Мы останемся здесь, пока можно рассчитывать спасти других. А потом обязательно полетим домой, на Релат. Вам понравится другой мир, он живой, воздух есть везде. Степь, горы, море и очень много людей, айри, и еще птицы, звери…

– Я не понимаю почти все твои слова, но звучит действительно хорошо, – вздохнул Первый.

– И самки, – фыркнула Ника. – В большинстве менее злобные, чем я. Их даже немножко больше, чем мужчин. Вот уж твои волки–то погуляют… Вас же все будут знать. В моду введут. Конечно, не сразу, сперва станут бояться и пытаться отгородить от прочих, но это вы переживете.

– Страх – вполне объяснимая реакция, осторожность тоже. Главное, не быть вещами. Йялл говорил: дом, семья, дети, – с трудом выговорил чужие слова Первый, отчаявшись разобрать все, что ему говорится. Слишком много нового.

– Язык северного загорья, – сообщила Ника непонятно и добавила: – Там родина его жены, судя по наречию. Сидды, да? Надо что–то делать с вашими номерами. У нас все имеют имена, данные родителями или воспитателем.

Как кстати мысль! Хо уже минут пять без дела, он в таком состоянии опасен.

– Милый Ньяллад Хо, иди сюда, убивать не стану…

– Ну–у?

– Напиши список имен для наших волвеков. Длинный и разнообразный. Управишься?

– Ну…

– Иди, дитя игривое, иди и пиши, имена выбирай короткие и звучные. Знаю я твои тупые шутки – «Димаритай Ясмигр Семнадцатый». За такое буду бить.

– Понял.

Ника замолчала. Первый полнее ощутил своих братьев. Пять восьмиков и еще три вышли из купола. Восьмик и еще один лежат, холодные и тихие навсегда. Пятеро стонут на грани слышимого. Плохи.

– И как тебе свобода? – тихо спросила Ника.

– Я отвечаю за всех. Мои остались в куполе и я с ними. Первый всегда слушает братьев.

– Да, у нас это называется «дар». Я тебя тоже слышу. Ты лечишь своих?

– Как?

– Ты принимаешь боль души. А боль тела?

– Никто не пробовал… – вожак удивился очевидной мысли. – Ты умеешь так?

– Когда есть силы – да. Сейчас я пуста, совершенно окончательно и надолго пуста. Для моего дара бой очень тяжел. Утром кое–что смогу, но один из них не дотянет, потому и спрашиваю. Я объясню и научу, но дать силу не сумею. Не теперь, Первый, не торопись, там, на месте. Смотри: это наш дом до возвращения на Релат, его имя «Тор–а–мир». Он построен айри, и капитан был бы рад вам. Его убили Вечные.

– Родича?

– Да. Грязные души есть в любом народе. Не держи зла на айри, они не так уж и плохи. Мы живем в мире две сотни лет… То есть восьмик восьмиков трижды, будь неладен этот древний счет!

– Триввосьмь, – вздохнул вожак, поправляя. И подумал, что теперь ему и братьям учить новый счет. Ничего, это не трудно. Учить новое – всегда интересно. И теперь в знаниях недостатка не будет, он уверен.

– Корабль, Первый. Он тут лежит и это наша общая удача. Живой, с воздухом и пищей, целый. Без него мы бы вам ничем не помогли. Мы не умеем так строить. В нем хватит места для всей стаи и еще, наверное, стольких же волвеков… Сама не знаю точно. Он красивый, удобный и умный. У вас будут свои комнаты. У всех.

Первый слушал ее и смотрел на стену умело глотающего лучи тусклого металла, уходящую в обе стороны, нависающую над головой. Невообразимо огромную и могучую. Повозка постепенно замедлила ход, затем встала. Вожак заметил, что волки клонят морды к полу, стена их давит и пугает. Привыкнут. На миг снова мелькнула грустная мысль: вчера ему казалось, они умны и много знают. А ведь даже маленький щенок Хо несравнимо сложнее! Трудно признать себя диким.

Наверное, и Вечные оценивали волвеков именно так не совсем без причин. Впрочем, хозяева их не оценивали, а делали дикими, ограничивая во всем. Чего стоило хотя бы овладеть речью! Обруч запрещал ее полностью, и каждого щенка Первый и Второй учили своим сознанием и «даром», как это назвала Ника, преодолевая сопротивление воли Вечных. Очень утомительно и трудно. Многих учили внизу старые, доживающие там свой век, он знал. Третий смутно помнил их, и некоторые другие тоже. Первый наставника знал хорошо, и до сих пор ночами слышал отголоски его мыслей в памяти. Добрые, теплые, внимательные.

Эл подошел к стене и тронул рукой самый гладкий ее участок. Ворота, вот тут что. Знакомое дело: камера, как в Гнезде. И внутри – уровни.

Йялл знал разницу между домом и загоном, он бы теперь всех напоил радостью. Первый пока не ощущал ни свободы, ни покоя. Все смутно похоже на прошлое, оставленное за спиной.

Он удивился, когда Эл пинком сбросил Вечного в пыль, оставляя снаружи. Впрочем, айри прав, идти тут некуда, а охранять внутри своего дома врага – силы нужны. Да и не пускают врага в дом, – осознал новое вожак. Хозяин пополз за повозкой, визжа от страха, лицо под маской жалко исказилось.

Стена отрезала звук. Минуты на загустение воздуха, еще один рывок повозки, – и можно снять намордник, он уловил согласие Ники на свой немой вопрос.

Вдохнул, жадно ловя новые запахи – и захлебнулся… Какой у них тут воздух – густой, вкусный, даже виски ломит! Слишком легко дышать, до головокружения. Рядом закашлялся волк, освобождая легкие от пыли, тоже резко втянул запахи – и обжегся. Припал к полу, жалобно взвизгнул. Еще бы, с непривычки больно. Первый коротко бросил своим: дышите пореже, вполсилы, и все станет нормально. Вкусно ведь?

Зафыркали согласно: еще как!

– Так, Хо! – айри явно у них старший, и это почему–то не расстроило вожака. – Возьми троих. Одежду со склада, питание на всех в большой зал второго уровня, но прежде расселить людей… экипаж, уж так точнее, по каютам. Сектор «эйм», второй уровень, ближний к шлюзу и столовой. Покажи коридоры и расскажи, где опасно или не изучено, а где можно передвигаться спокойно. Объясни про душ, кровати, туалет – ну, ты меня понял, все подробно. Они скажут прочим.

– Да.

– Первый, – айри сбавил тон и чуть поклонился, – пусть братья ждут здесь, трое – с Хо. Они вернутся и расселят остальных по комнатам. Со мной те, кто отнесет трупы в особое помещение. Хоронить тут, наспех, я никого не позволю, мы всех вернем на родину. Раненые и сопровождающие их – за Никой, ты тоже. По мере возможности соберемся на завтрак.

– Да, – вожак чуть усмехнулся, повторяя слово подчинения.

Все же не купол. Там их просто хватали за загривок и вели, обмотав шею бичом, нацепив рвущий горло клыкастый ошейник, угрожая сделать боль невыносимой. И тут можно бы, таких диких и глупых.

Ника уже ушла довольно далеко вперед, и старший тронулся следом. За спиной он слышал движение волков, несущих своих на загривках. Второй ярус. До чего же чисто! Отвратительно и неловко пачкать новый дом. С короткого ворса и волчьих лап осыпается пыль, оставляя на пружинистом, но гладком полу разводы–следы. Вожак приметил, как идущие цепочкой волки стараются ступать в уже испорченные пылью места, дружно не желая увеличивать ущерб от вторжения.

Куда дальше? Понятно: странная комната, способная двигаться. У хозяев он не раз бывал в такой, но эта едет вбок, а не вниз. И скользит куда более плавно. Добрались: холодный зал, полный чужих запахов. Столы, на таких их резали хозяева. Волки заворчали протестующе, и ему пришлось одернуть братьев. Могли бы давно сменить облик и не рвать пол когтями. Упругий – вот и забавляются украдкой. Фыркнули виновато, принялись за дело. На столы он раненых разложил сам. Ника уже торопливо натягивала перчатки и по ходу давала пояснения.

– Сперва обработать раны, только потом лечить своим даром. Руки у нас грязные, твои братья могут погибнуть от грязи на ране. Вымой, как я, протри этим. Перчатки. Запоминай названия…

Он слушался автоматически, с трудом разбирая смысл некоторых действий. Удивило то, что братья не ощутили боли. Вожак до сих пор знал, что всякий укол несет яд, но, оказывается, и это знание ошибочно. Ника быстро и ловко – как она сказала? – обработала раны. Первый чуял, что стало лучше. Много лучше.

Двоим уже и помощь не нужна, волки крепки телом. Фыркнув на возмущение Ники, спрыгнули на пол и стали меняться. Ну вот, новые кучки грязи и спекшейся крови.

Трое остались лежать без движения. Первый снял перчатки, бесполезные теперь, и подошел к самому слабому. Ним… Вот уж кого терять не хочется!

Тонкие пальцы легли на виски старшего волвека, и его душа расслышала чужой уверенный покой. Ника ведала: сил хватит, у него получится. Забавно! Его, Первого, боль и сомнения кто–то забирает, ему, слушателю стаи, со–чувствуют . Небывалое дело. Теперь уж и не скажешь, чужая ли она, эта Ника. Сознание открыто, читай и воспринимай, ничего ей не жаль. Хорошее сознание, теплое, доброе, только слишком уж усталое.

Ладони вожака, послушные подсказке, осторожно потянулись к волку, легли на шкуру, прошлись над ранами… почему он не понял сам, что может это?

Ним приоткрыл глаза и улыбнулся во всю морду. Зевнул, щелкнув зубами, и утих. Спит. Два оставшиеся брата и вовсе поднялись после лечения! А Первый стоял, шало глядя на свои руки. От проделанного труда здорово качало, словно воздух опять сделался редок и недостаточен для нормального дыхания. Перед глазами мельтешила серая муть, мешая смотреть и вынуждая щуриться. Лечение, оказывается, куда полнее и быстрее лишает сил, чем бег по злой пустыне. Но он и больше бы отдал за жизни братьев.

Первый удивленно пронаблюдал появление слага: такие есть и в Гнезде, знакомое слово и известный каждому волвеку облик. Слаги – очень злобные и опасные неживые, это понимают даже щенки. И вот, пожалуйста, снова ошибка. Странное создание суетливо возится, возмущенно жужжит и ноет над кучкой грязи, не обращая внимания на волвеков и Нику. Успокился, пополз прочь, и позади нет больше грязи… Опять привычное оказалось ошибкой: слаги не злые. Они лишь исполнители.

– Первый, есть хочется! – капризно заныла Ника, тормоша и толкая в сторону коридора. – Операционный стол подвижный, мы его с собой укатим. Только бережно, да?

– Да.

Он кивнул, огляделся. Все прочие давно ушли. Куда? Явный запах Четвертого, увел в загоны. Как всегда быстр. Ах, да, в комнаты. Снова поездка, и за прозрачной глянцево–переливчатой стеной – дорога вдоль пути повозки, которую зовут лифт. Коридор. Дверь.

Вожак удивленно осмотрелся. Это и есть комната? Мягкий пушистый пол, высокая просторная лежанка, картинки на стенах, смутно похожие на воспоминания Сидды о ее нездешней жизни. Пахнет приятно, очень тепло. А это? Ах, кресло, слово слышал, но предмет увидел впервые… и стол, хоть одно знакомое понятие. Рядом: штора, шкаф, полка… хватит пока. Первый сел в кресло: просто не удержался, любопытство заставило. Ощупал стол, тронул подстилку. Ах, одеяло? Конечно, разве можно это называть подстилкой!

Ника устроилась рядом, устало потерла лоб. Вздохнула, удивленно призналась: она ожидала со стороны волвеков отчетливого шока при встрече с кораблем. Страха, изумления, нервного неприятия, бешеного азарта, неконтролируемой радости…

Для нее «Тор–а–мир» – чудо. А для волвеков он – совершенно новый мир, полный неизвестного. Первый вслушался в сознание, уточняя для себя ее малопонятные опасения. Честно признался: он не знает, что такое суеверия или страх перед новым. У волвеков нет подобного. Да к тому же купол похож на корабль во многом: технологии, приборы, транспорт – привычны. Непонятны, но это вызывает лишь желание поскорее разобраться, уж никак не страх. А неконтролируемая радость… При вожаке и Четвертом? Со стороны взрослых волвеков? Не ранее, чем удастся вытащить из купола всех остальных.

– Устали вы сегодня, – посочувствовала бледная до синевы Ника.

– А ты – нет?

– Очень, – призналась она. – Но до отдыха еще далеко. Времени у нас очень мало. Ты прав, мы–то здесь, а должны думать про тех, кто пока в Гнезде. Идем?

Нима они оставили на большой лежанке. Первый нехотя вышел, последний раз оглянувшись на спящего. Нахмурился, поймав свое несбывшееся ожидание щелкнувшего позади замка. Нет, тут двери не запирают. Ника разобрала его напряжение и хихикнула: еще как запирают, но изнутри, чтобы соседи не донимали и не мешали отдыхать. Изнутри? Совсем странная идея!

Соседняя комната. Очень похожая. Его дом. Первый сел на лежанку, называемую кроватью, и снова огляделся. «Если хоть один назовет это загоном, изобью», – лениво подумал он. Ощутил, что безмерно хочет остаться наедине с собой и впасть в ту самую «неконтролируемую радость», хоть ненадолго. Ощупать все поверхности, обнюхать, рассмотреть… Но неугомонная Ника уже снова тащила к двери. Их ждут? Да, конечно, он знает, что уже утро.

В коридоре почти сразу навстречу из бокового коридора вынырнул айри, подхватил девочку на руки, уютно и ласково прижал, понес вперед, на ходу негромко рассказывая Первому, что времени нет. Надо много сделать, а для начала разобраться, кто к чему склонен. Есть способы очень быстро учиться, наверняка подходящие для волвеков, он покажет. А Ника спала.

Первый устало и слабо удивился новому большому залу со столами и креслами, вместившему всех. Свету, приятному и яркому. Высоким потолкам. Незнакомой разнообразной еде, разложенной в тарелки для каждого, на столе. Своим братьям, чудно одетым и странно пахнущим. Под куполом им редко позволяли мыться – вода ценная, незачем столько тратить на вещи. А на людей? Они же теперь – «экипаж». Хорошее слово, хоть и непонятное пока.

Эл устроился в уголке, по–прежнему придерживая свою спящую Нику. Щенок Хо встал в середине зала и торжественно раскрыл большой лист. Имена, – вспомнил Первый.

Хо косо глянул в угол, на Нику, вздохнул и начал.

– Эрим… Ринк.

– Красиво, – пожал плечами Четвертый. Неуютно ему в одежде, но в целом брат очень доволен. – Беру.

– Вообще–то еще бывают родовые имена, но у вас их пока нет, – виновато пояснил Хо. – У детей уже будут. Так… Лайл.

– Беру, – Первый сам удивился резкости своего голоса. Хорошее слово, короткое и волчье, будто зевнул.

– Риан…

Эл охнул и попытался тихонько пересадить спящую, выражение лица у него стало совершенно зверским. Волки, угадав недовольство айри, почуяли: что–то не так. Но промолчали. Хо чуть попятился и, на миг усомнившись, все же совсем тихо добавил следующее слово:

– Най…

Одновременно с этим коротким выдохом, только что мирно спавшая Ника взвилась и одним движением перелетела стол. Хо, явно ожидавший и опасавшийся чего–то такого, уже развернулся и собрался метнуться к двери, но куда ему, не та реакция…

Вожак сам едва примечал ее движения. Хо коротко охнул на полу, рука ненормально вывернута, список у сидящей верхом самки. Точно, волчица! Коротко глянула в лист. Ноздри недобро дрогнули, но айри уже накрыл ее плечи руками, разом успокоил, предотвратил неизбежную трепку глупого детеныша. Забрал бумажку, помог встать и торопливо задвигал бровями, советуя Хо убираться с опасного места. Сам сел в свободное кресло, не отпуская Нику. Вздохнул.

– Видите ли, у всех есть имена. Вы их выберете детям, они тоже – своим детям. Тогда имена становятся родными. А если кого–то из вас будут знать и очень уважать, его именем могут начать называть детей совсем чужие люди. Это нормально, но в то же время и чуть обидно. Например, когда глупый щенок предлагает вам выбрать имя не своего, а чужого предка, ничего не объясняет толком и считает это шуткой. Най – очень известное имя, к тому же сокращенное по–домашнему от полного, Наири. Его уважали. Он один из тех, кто спас наш мир много поколений назад. И имя постоянно пытаются использовать для разных названий, а Ника злится, он ведь был против. Не обижайтесь, ладно?

– Мы не будем его выбирать для себя, – кивнул Лайл. – Но для детей – я подумаю. Красивое, и если решу, пойду и спрошу у Ники.

– Спасибо. Кстати, Ник, ты в курсе: Ринком звали любимого пса князя Риннарха Карна. Давно, в годы последней войны. Да, к вашему сведению, князь – это такой вожак у людей. А Ринк, его охранник, тот еще был зверюга! Черный и здоровый, очень похож на Четвертого. Несколько покушений князь пережил только благодаря ему, мне Най рассказывал.

– Приятно, – сощурился новый Ринк. – Это точно мое имя, все верно.

– Называю дальше? – айри удобнее перехватил листок. – Сэй. Хватит уже родовые княжеские–то выкликать. Хо, я, как декан, обязательно проверю, что у тебя за оценка выставлена по истории Карна. Видимо, «отлично». То есть – не повезло нам… Нет, ирнасских князей мы не станем злить, лучше уж пусть будет – Сай.

– Мне.

– Это… длинновато, пропущу. Хо, ты что, историю последней войны решил в подробностях вспомнить? О, и мое приплел старенькое – Тарин. Злое имечко. Ньяллад, я тогда ох как кнутом студентов порол… за лень и глупость. Вашему Второму бы подошло. Щенков учить.

– Ну и пусть его дождется, – кивнул Сай, бывший Седьмой. Да, имя куда удобнее.

– Пусть. Так… Хо, дорогой, давай я сам тебя убью, не больно, но быстро. Юлл – это родовое имя учителя боя, должен знать. Нынешний сильно звероват, а уж если проведает его милая тетушка…

– Да понял уже, – тяжело вздохнул Хо. – Извини. Думаешь, легко пять десятков имен написать, простых и не повторяющихся?

– Нимар…

Они ели, пили и слушали. Лайл усмехнулся – ему более не хотелось зваться Первым. Место вожака он уступит рано или поздно, это не имя, а звание, он уже осознал. А Лайлом останется на всю жизнь. Стало очень уютно. Комната Лайла, дом Лайла, семья Лайла… Все же он покривил душой, сказав Нике, что остался с теми, кто пока под куполом. Скорее, болезненно поделился на двоих: свободного сытого Лайла и тоскующего Первого, чья стая далеко и по–прежнему в беде. Наконец имена кончились. Точнее, все выбрали себе подходящие из списка и не стали слушать до конца. Волки не любят менять решений и тратить время впустую.

Айри охотно отложил лист, указал на яркий шар в углублении стола и пригласил Лайла подойти и взять его. Внутри бился в ладонь чужой опыт, накатывал, обдавая жаром и отбегал, оставляя смутное стремление броситься в погоню.

– Так учат. Садись в кресло, бери в ладони и слушай. Должно получиться, вы все очень чуткие. Я принес девять… будь неладны эти числа! У нас считают иначе, я потом попробую объяснить. Восьмик шаров и еще один. Эти два, покрупнее, похожие на смотанные нитки, сделала Ника. Давно, для обучения одаренных. В них произношение и смысл для языка айри и нашего, короткого, принятого в Академии (это место, где учат младших). На одном самые основные слова, на следующем продолжение. Всем надо просмотреть. Далее – маленькие клубочки, моя работа: письменная грамота, тоже пара шаров. Тоже всем, но не срочно. Больше двух в день брать не старайтесь, с непривычки устанете. Впрочем, я знаю одного айри, который их глотает в любом количестве и не страдает головной болью.

– Потому что он Риан, старейший проводник и учитель, – сердито фыркнула Ника, снова прожигая взглядом Хо. – И гений к тому же.

– Я тоже их читаю неограниченно, – почти обиделся Эл.

– Магистр, ты у меня вообще неподражаемый, – смиренно извинилась она.

– Принято, – голос айри явно потеплел. – Так, что осталось? Этот золотистый берегите: на нем последние слова капитана «Тор–а–мира» и план Гнезда, всех ярусов под куполом. Очень важно выучить наизусть, хоть он и старый, многое могло измениться. Так… помеченный значком «ти» – общие понятия лекарского дела. Пара полупрозрачных: один – костюмы и вооружение, мы запись сами недавно нашли, как и вторую – управление транспортом. Последний – общение на расстоянии, рация.

– Лайл, двое должны постоянно следить за экранами в рубке, днем и ночью, – добавила Ника. – Мы именно так узнали про охоту. Меняться через три часа, не реже, постепенно глаза устают, внимание слабнет. К столу капитана близко не подходить, мы пока не знаем, как его тело сохранить до Релата. Может рассыпаться в пыль от прикосновения, он тут очень давно сидит. Вроде все. Эл, я пойду. Сыворотка почти готова, и я, кажется, знаю, как ее доделать.

– Иди. Уже утро, сон сегодня, уж извините, отменяется, некогда отдыхать. Мы с Лайлом займемся хозяином, который скулит под дверью. Хо, мне нужна полная информация по нашему оружию и запасам. Вечером, сегодня. Задание Ники ты тоже знаешь.

– Ага, понял, – задумчиво буркнул Хо, и Лайл чуть нахмурился: мальчик ответил невнимательно и небрежно. Он бы за такое отношение к делу оттрепал волчонка, да и взрослого не пожалел. Порученное старшим – свято.

Допрос не затянулся.

Хозяин ныл и стонал, просил и грозил. Но знать он толком ничего не знал. Да, были планы уничтожить взрослых, но не обязательно всех, и точно – не всех сразу. Да, Третьего увели вниз, кажется, на пятый или седьмой уровень, там лаборатории. Его сначала будут проверять по стандартной программе, на ее прохождение запланирован один восьмик дней, то есть пока три у стаи в запасе. Потом Йяллу придется худо – вот, в общем, и все знания хозяина.

Эл чуть задумался над судьбой и полезностью родича, но Лайл – нет. Коротко свернул хлипкую шею и, оттащив тело в сторонку, спихнул в глубокую трещину. Откуда знать не бывавшим в Гнезде, кто этот хозяин? Лайл же отлично помнил на своей шкуре: тот, который раздает волчий сок и режет на столах. С болью, явно забавляясь ею, стараясь выдавить стон из вожаков, хотя можно и совсем иначе, оказывается.

От шлюза Эл ушел по своим важным делам, а вожак отправился в свою комнату. Поиграл с замком двери, изучил пол, шкаф, кровать, стены… Заставил себя отвлечься от занятного и бессмысленного дела, усердно вымылся и взялся надевать новый костюм, раздумывая, куда пойти. Незнакомая свобода давила бездельем. Прежде он не мог покинуть загон, но теперь все иначе. Потеряв столько лет, надо очень спешить узнать новое. Шары?

Лайл вздохнул и пошел в лабораторию, к Нике. Ее умение лечить завораживало и удивляло. Застал светлоглазую уже в дверях.

– Как кстати! Поможешь оживлять?

– И это умеете?

– Нет, увы, просто случай особый. У нас есть четверо айри, они спят ледяным сном, как спала Сидда в резерве у Вечных. Очень больны, их болезнь опасна для Эла. Смертельно. А одной мне трудно управиться. Тяжелые, – она виновато улыбнулась. – Поможешь?

Он кивнул. Хорошо быть полезным хоть для переноски тяжестей. Но девочка говорила о другом, просто слова опять обманули слух и понимание. Это выяснилось очень скоро. Вдвоем они собирали тем чутьем, которое она звала «даром», яд из холодного тела. Действительно – тяжело. Потом сожгли, этому Лайл научился сразу и запросто.

Когда закончили, айри уже не казался комом холода, незнакомые приборы вели его от сна смерти в жизнь. Удивительно! Веки дрогнули, распахнулись крупными ярко–синими глазами. Красивый мальчик. Глянул удивленно на два очень разных лица, склоненные к нему, улыбнулся.

– Точно не из Гнезда! Вы по их души?

– Да кому они нужны, такие вонючие, – махнула рукой Ника. – Мы за всеми остальными, только дикие мы для вашего «Тор–а–мира». Поможешь?

– Я болен и опасен для айри, – серьезно предупредил синеглазый. – И вам смогу быть полезен не более трех восьмиков дней, это все, что мне осталось.

Лайл виновато подумал, что недавно считал всех айри хозяевами. Так проще, и от его простоты невесть что могло случиться. Теперь вот стыдно за первые не слишком теплые мысли о том, кто смог сказать так о своей скорой смерти. Не попросил ни жалости, ни сострадания, даже не заскулил, давая понять, как ему безмерно больно. А ведь Лайл ощущал кожей, сколь велико страдание. И желание жить. Но другое оказалось сильнее: готовность помочь и стремление доделать давнее дело.

«По их души», – сказал он, и на дне глаз старшему ясно увиделся приговор куполу. Айри очень ждал возможности предъявить счет и окончательно разобраться с родичами. Увидев волвека, сразу понял, кто это, и как близка к осуществлению его заветная месть. За свой ледяной сон, за пленный корабль и за капитана, навсегда оставшегося в рубке. Ника уже объяснила на ходу, что усыпивший остальных не мог сделать того же и для себя. Просто уже не дошел бы, он пострадал сильнее прочих. Все время истратил, устраивая помехи второлуния, очищая от яда корабль и блокируя его от возможного проникновения хозяев. Капитан на корабле – Первый, он отвечает за всех. И, похоже, в рубке остался сидеть очень толковый капитан. Жаль.

– Мы уже сталкивались с пираном. Восстановить до исходного я тебя не смогу, уколы блокатора – мы зовем все подобные препараты сывороткой – будут обязательными каждые семь суток по времени Релата. Я надела тебе браслет с часами, чтобы отсчитывать и указывать время приема сыворотки, в нем размещены пять доз, стартовую я уже ввела. Лайл! Ты, само собой, и айри не лечил? Забавно, когда все – впервые?

– Да.

– То есть я буду жить? – приятно удивился айри. – И вы притом якобы дикие. Странно изменился мир. Капитан?

– Ты сам знаешь.

– Да, конечно. Просто не хотелось верить в худшее. Он был удивительный, лучший из нас. Остальные?

– Я пока могу делать десять доз в день, восемь и две, то есть. Это обычных, а стартовая одна пятикратна. Ваша лаборатория для меня – хуже пытки, все незнакомое! Как вообще можно жить, считая восьмиками! – Ника зло зашипела, айри от удивления сел, перемогая боль.

– А как надо–то?

– Мне вполне удобно, – Лайл обиделся не меньше айри.

– Да как удобно, так и считайте. Древнейший счет айри – семеричный.

– Да, жуткая морока, – охотно кивнул медленно розовеющий от тепла и действия сыворотки айри. Я всегда считал восьмиками.

– А люди – десятками, восьмик и еще два, – тяжело вздохнула Ника. – Вас мы можем вытаскивать отсюда по одному в день, потому что лечить трудно, ты весь такой искаженный, а у меня нет сил, не накапливаются они так быстро… Сиди, мы попробуем. Лайл, просто старайся убрать неправильное и, если что сомнительно, лезь в мою память, не стесняйся.

Они попробовали. Айри веселел на глазах, удивленно смотрел, как садятся на место опухшие суставы, крутил шеей, шевелил пальцами. Лайл улыбнулся: лет этому щенку немерено, а все одно – ребенок. Ника косо глянула на помощника и задалась тем же вопросом.

– Ты из молодых айри.

– Мне триввосьмь без семи.

– Ага, ввосьмь – это шестьдесят четыре… тогда, похоже, тебе сто восемьдесят пять по–нашему. А Элу, если считать по вашему, получается без пяти четыреввосьмь. Как нам тебя звать, размороженный? Лучше сразу оставь от полного имени слога два–три, я все равно больше не выучу, уж не сердись.

– Тимрэ, – улыбнулся вновь синеглазый. – У меня полное имя такое вот коротенькое, зря переживаешь. Я врач и распорядитель грузовых палуб.

– Врач, то есть лекарь, – кивнула Ника. – Хорошее слово. И занятие полезное, нам очень нужен врач. Ты опять же не сердись, как хозяйство свое смотреть станешь, беспорядок на корабле. Столько народу без дела бродит по грузовым палубам… Пошли лучше в лабораторию, там погром не слишком жуткий.

Синеглазого айри пришлось почти нести на руках, он с трудом переставлял затекшие ноги, даже после лечения пока что ноющие в каждом суставе, и заметно страдал от своей неловкости. Даже спросил, не тяжело ли волвеку его вести, рассмешив всех троих. Лайл уже привык к лифту. Усвоил, что знаки отмечают адреса перемещения, и сам нажал на тот, который обещал приблизить лаборатории. Ника довольно кивнула. И разом утратила утомленное благодушие: у дверей лекарского отсека сидел на коленях Хо и самозабвенно издавал бессмысленные ритмичные звуки. Съежившись на полу, малыш копался в узкой норе, образовавшейся после снятия неприметной плитки.

– Лайл, – неприятно ровным голосом начала Ника. – Что у него в левой руке?

При первых же звуках Хо вздрогнул, как от удара, поднялся на ноги, серовато–бледный и заранее испуганный. Будь он щенком стаи, Первый бы научил его слушать приказы быстро и куда как более грубо. Он считал, что иногда сила необходима при воспитании, и проявляться она должна ярко. Зря мальчика не оттрепали за шутку с именем. И совсем уж напрасно позволили небрежно слушать приказ. Теперь придется наказывать вдвойне, а это не слишком хорошо. И, кстати, очень правильный вопрос: что он тут такое странное делал?

Приглядевшись, Лайл заметил нечто белесое, зажатое в худеньком кулаке, и явно необычное. Тимрэ оперся о стену, давая провожатому свободу движения. Разжать кулак оказалось просто, но вот понять, что он хранил, – невозможно. Неживое, мягкое, явно сделанное наспех и – мохнатое!

Сзади сдавленно захихикал–закашлял айри. Он знал, что напоминает странная белая вещь. Тяжелый вздох правее доказал и полное понимание со стороны Ники.

– Решил напугать мышью единственную женщину на корабле. Смешно. Три часа ты истратил, чтобы сделать ее и обнаружить надежный способ спрятать. Наверняка, она способна двигаться… Я даже найду шутку милой, если услышу «да» в ответ на один простой вопрос. Хо, я велела взять людей, то есть волвеков, и доставить с «Птенца» мои лекарские запасы, «пиявки», продукты и библиотеку. Это сделано?

– Ну–у–у… пока нет, – мальчик сжался, разом становясь совсем маленьким и жалким. – Но я успею до вечера, Ник.

– Сожалею. Магистр Эллар предупреждал, что будет в случае нового доказательства невозможности вести себя разумно. Мы не дома и твои шалости, ворующие время, оплачивать придется не родителям и учителю, и не деньгами. Иди в холодильник и жди меня.

– Ник… пожалуйста! – он без сил сел на пол.

– Тебя оттащить за шкирку? – она презрительно фыркнула. – Будешь визжать и плакать? Так и сделаю, не сомневайся. Я согласилась на твое участие, считая взрослым, талантливым и полезным. Я учла твою работу над модифицированным зрением и малый вклад в другие проекты. Но думать надо было про сердечный приступ Гимира после истории с душем.

– Как?.. – лицо Хо пошло пятнами.

– Обычно. Ты шутки ради настроил подачу на кипяток, по ошибке, надеюсь. Был шок, травма кожи, падение, перелом руки, сердечный приступ. Три дня я его вытаскивала, этого никто не знает, он с меня взял слово. Тебя бы самое меньшее – вышвырнули из Академии, а наш Дед не выдал.

– Я не знал…

– Что он дотянется до коммуникатора, и я так кстати окажусь у себя в комнате? Не знал. Если бы не дотянулся, прожил бы менее двух часов. Иди в холодильник, Ньяллад Хо. Плакать будешь дома, когда проснешься. Твой полет закончен.

Хо тяжело поднялся, обошел вдоль стены всех троих и, пошатываясь, двинулся к лифту. Оказывается, щенка можно оттрепать и без клыков, а выйдет куда больнее, – задумался Лайл. Мир вне купола странный. Прежде никогда не приходилось объяснять младшим, что есть грань дозволенного. Они жили на грани всегда – день за днем, и такие вот «игруны» быстро уходили вниз. Или очень быстро учились. Йялл был шутником, Ринк не прочь поиграть в свободное от дел время. Но оба всегда знали меру. А еще никогда не стремились задеть других, причиняя боль. Скорее, усердно избегали такой возможности, слишком очевидной при их жутковатой силе. Лайл еще раз покосился вслед мальчишке. Пожалуй, обычной трепке тот бы сейчас сильно обрадовался. Синяки пройдут, а с позором слабого, предавшего дело, ему жить всегда. Поздно взрослеют в спокойном мире без больших и явных угроз, поздно и не все.

– Лайл, у тебя есть хоть один такой матерый волк, которого этот щенок никак не сумеет втравить в свои игры? – тихо и устало спросила Ника.

– Ринк. Он вожак и очень ответственный, но с ним Хо будет неуютно.

– Зато я смогу спать спокойно! Мальчик совершенно не способен думать о последствиях, он нас всех подведет. А если Эл узнает про мышь и решит вмешаться, дело будет совсем плохо. Он, с виду, может, и мягкий, а в душе очень даже стальной.

– Я заметил. У тебя интересный муж, – кивнул Первый. – Он ответственный, волвеки такое уважают. Мог бы быть куда жестче, пошло бы на пользу, но бережет нас, я не знаю слова для этого.

– Он воспитанный и деликатный. Вежливый, – набросала Ника слов, усердно обдумывая их смысл. – Значит, Ринк.

– Я уже позвал. И, пожалуй, именно деликатный. Вот только с Хо он больше возиться не станет, ты права, а ведь нельзя его в холодильник, дома жизни не станет. Все–таки щенок. То есть ребенок.

– Знаю, спасибо. Вы все решите сами? Считай, этот теперь из… стаи. Твоих Эл наказывать не станет, воля Первого выше.

Лайл кивнул. Интересно, как ему здесь растить щенков, которых они обязательно спасут? Впрочем, с волвеками проще. Они в облике волка – и впрямь стая, вожак там воспитает любого. К тому же для Первого открыто сознание каждого брата. А вот с людьми? Он уверен, что мальчик не плох, просто с ним никого нет, он один уже давно и страдает от недостатка внимания. Вот и удумал столько глупостей. Четвертый ему скучать не даст.

Лайл зашагал прочь. Ринк его зов слышал и обещал ждать у лифта. Знак «эйм» – именно там комнаты отдыха – вожак запомнил сразу и без труда находил на кнопках движущейся комнаты.

Вожак мягко двигался по коридору и улыбался. Странный народец эти айри. Вот корабль – настоящее… как там говорила Ника – чудо? Именно. Живой, теплый, уютный. Пол чуть пружинит под ногами, приятно разгружая позвоночник. Волвеку это вдвойне заметно: в зверином облике его спина отдыхает, а в человечьем сжата и нагружена. Когда подросший ребенок впервые меняется, встает на все четыре лапы, примеряет шкуру волка, он радуется легкости движений. Иная скорость, иные возможности. Но главное – удивительная гибкость и свобода поясницы. Лайл много раз наблюдал: малыши первым делом тянутся, прогибаются, стараясь утопить когти передних лап в поверхность. Да и позже трудно удержаться, настоящее наслаждение.

В Гнезде полы жесткие, ходить по ним босиком сразу после трансформации мучительно больно, словно иглы впиваются и прошивают тело от пяток до шеи. Позвонки только–только нехотя привыкают к неудобному зажиму в вертикальном замке, а если Вечные к тому же надевают ошейник и гнут, вынуждая сутулиться и дополнительно напрягать спину, – вовсе хоть вой. Здесь ходить приятнее. Да и бегать по этим полам одно удовольствие.

Не меньшее наслаждение – воздух.

В куполе он – застоявшийся, с тяжелыми запахами гнили, слежавшейся пыли, давно немытых тел и последствий забав и опытов Вечных: бичи при перегреве выделяют острый тон металлической гари, вводимые волвекам препараты добавляют свои характерные для чуткого нюха оттенки. До первого выхода на поверхность он не знал этого, привык, принюхался с рождения, усвоил, как неизбежный фон. А вверху изведал иные запахи – пустынного ветра, редкой ядовитой атмосферы, поднимающихся из трещин паров Хьёртта. Как приятно знать имя этого мира, – улыбнулся вновь Лайл. И вздохнул: вернувшись из первой прогулки в купол, он понял, как тяжел запах неволи. Интересно, Вечные не чуют, сколь мерзко воняет их Гнездо? Или не могут этого изменить? Надо спросить у Эллара, наверняка сообразит.

И про воду тоже разузнать.

Завораживает возможность коротким движением вызвать мощный поток, способный для него одного наполнить… – как там Ника говорила – ванну? Вроде бы такое слово. Он наполнил и долго сидел у бортика, осторожно трогая поверхность воды кончиками пальцев: такой он не видел прежде и не ощущал. В куполе вода сероватая, маслянистая, пропитанная добавками для «обеззараживания», он помнит это длинное мерзкое слово. В нем, как и в воде из Гнезда, чудится сильный привкус ржавчины. А здешняя – искрится, прозрачна и имеет незнакомый удивительный запах чистоты.

В ванне воды помещается много. Можно погрузиться с головой, он так и сделал. Долго лежал, наслаждаясь удивительной легкостью тела. Слушал ожившие и загустевшие звуки, словно в воде с ним общался весь огромный корабль. Когда день закончится, Лайл обязательно снова полезет в воду, он уже предвкушал это счастье. Пока вожак предусмотрительно оставил ванну наполненной. Кто знает, как часто можно так ужасающе расточительно расходовать великолепную жидкость, она ведь еще очень чистая. Впрочем, Эллар наверняка и это знает, айри умница. Первый вздохнул: как тут быть вожаком, когда не можешь ответить для стаи на очень важные вопросы? Ведь и остальные думают теперь о том же.

Вон Ринк стоит и сердито рассматривает свой новый комбинезон, уже испорченный. Год назад в куполе Нимар, то есть тогда еще «ним–3/2», совсем мальчишка, только что приведенный снизу, порвал выданную ему рубаху. Вечные не заметили сразу, и Четвертый, всегда умеющий хитроумно исправить непоправимое, устроил щенку показательную трепку. Не слишком больно, но весьма зрелищно. Прибежали хозяева, долго и охотно глазели. Наконец, спохватились и обездвижили Ринка, «озлобленного неадекватным поведением младшего». У них много нелепых слов. Именно тогда и обнаружили разрыв ткани. Виновнику за порчу ценной вещи всю спину бичами разодрали. Нимар сидел и всхлипывал, словно бич над ним свистит. А Ринк морщился, но рычал довольно – с его здоровьем трепка не страшна, а вот возьмись они всерьез за малыша… Тяжелое воспоминание.

Похоже, сегодня Четвертый неловко задел за что–то и порвал рукав. Рубаху Вечных не жаль, а этот красивый комбинезон свой, дело совсем иное. Как быть? Ринк усмехнулся, уловив со–чувствие старшего.

– Странно здесь! Пошел к Элу, сказал: рукав испортил, извинился. Он спокойно так пожал плечами, посоветовал не переживать по пустякам и взять новый костюм, то есть комбинезон. А этот выбросить. Целиком, представляешь? Хотя он тоже чистый и хороший. И воду из ванны вылить – грязная. Ругался, велел всем объяснить, что тут воды достаточно. Многоступенчатая фильтрация действует, – гордо сообщил незнакомые слова Ринк и продолжил, весело скалясь: – Потом Эл показал мне пену. Она сухая, но когда попадает в воду, это что–то! Все наши, кто не занят, сидят в ваннах, визжат и лупят по поверхности. Пузыри – потрясающая вещь. Я тоже закончу с делами, стану лупить. И визжать.

– Это нормально, потому что мы дикие, – махнул рукой Лайл, повторяя жест Ники. Удобное движение, емкое. – Пока не привыкнем к новому, будем вести себя, как дети. Но они молодцы, не обижаются, не одергивают и не мешают радоваться. Идем, дел накопилось. А пену ты и мне покажи вечером, ладно?

Они вдвоем направились в лифте к холодильникам, их знак старший тоже выучил. Письменное обозначение слов волвеки освоили всего три поколения назад, это был труд самого Лайла, и пока запись слов известна только для простейших коротких понятий. Ничего, на днях все изменится, как только удастся изучить шары знаний. А пока…

Четвертый с интересом выслушал свои новые обязанности. Честно сказал, что щенка бы, пожалуй, здорово погрыз за злую игру, поставившую на грань гибели старшего. Но некоторые люди такие мелкие и слабые, их грызть–то стыдно! И что лучше до смерти загрызть, чем опозорить ледяным сном. Домой все вернутся, исполнив дело, а Хо? Нет, пусть уж его там лупят и грызут родители, если сочтут нужным, но сами–то старшие позора вроде не заслужили. Пока же – да, он берется приглядеть за щенком и выбить из него дурь. А заодно толком разузнать про странные емкости на полке в ванной.

Хо сидел на полу у стены, состоящей из камер сна. Тихий, жалкий и потерянный. Он даже не поднял головы на звук шагов.

– Мы пришли, чтобы ты мог выбрать, – нарочито серьезно сообщил Ринк. – Спать или быть моим щенком и принадлежать стае. Учти, братьями зовут старших. А ты пока никто, у тебя еще нет настоящего разума, чтобы отличить хорошее дело от плохого, опасного. Я знаю про старого по имени Гимир. По мнению людей, ты учителя не убил, и это меняет дело. По моему мнению – убил, и уже поэтому тебе будет со мной плохо. Но Магистр не вмешается, мы решаем свои дела сами.

– И меня не усыпят? – Хо наконец поднял голову. Глаза красные, нос раздут. Явно плакал, пока никого не было.

– Нет, – Лайл насмешливо прищурился. – Если сам не попросишь. Жить будешь в комнате Ринка, своя щенку не нужна. Слушаться его во всем, выполнять любые пожелания старших братьев. О каждом действии сообщать и просить разрешения. Пока Ринк не сочтет тебя взрослым – и здесь, и на родине – у тебя не будет имени. Мы живем в комнатах на уровне «эйм», так и станешь называться.

– Да.

– «Да, старший», – резко поправил Ринк, голос понизился на несколько тонов, даже дверь дрогнула, вибрируя. Хо пригнулся и перестал шмыгать носом. – Так, голову нагнул. Ниже, отчетливее.

– Да, старший.

– Что тебе велела Ника? Выпрямись, щенок. Я уже понял, что ты меня слышал.

– Идти на наш малый корабль, взять десятерых и собрать то, что указано в списке. Понадобится транспорт.

– Эйм, мы успеем до ужина?

– Да.

– Малыш–то глуховат, – посетовал Лайл. – Спроси погромче.

– Да, старший, – торопливо поправился Хо, снова сгибаясь.

– Хорошо. Иди к люку и готовь транспорт. Я приведу волков. Что стоишь? Щенки должны кивать и бежать. Кивать глубже, бежать – быстрее!

Хо резко прибавил шаг и скоро скрылся за поворотом коридора. Волвеки тихонько смеялись ему вслед, но люди и впрямь глуховаты, такого звука Хо не смог бы расслышать, даже стоя вплотную.

– А почему он нас так боится? – поинтересовался Ринк.

– Мы же дикие. Покусать можем, или хуже того: ужинаем человеками. Сидде именно так Вечные говорили, – назидательно пояснил Лайл. Волвеки уже вышли в коридор и вожак аккуратно прикрыл дверь в зал с камерами сна. – Ты разобрался, сколько это – десять? Вот и молодец. Ринк, не пугай его слишком. Забьешь – толку не выйдет.

– Я вообще ни одного щенка из молодых пальцем не тронул, ты–то знаешь. Мы оба с Йяллом для драки слишком крупные. Вот если набраться наглости и попросить о трепке Эла, когда у него найдется свободное время! Он бы мне славно шишек набил, а то без Третьего тоскливо.

– Унизить можно и без драки, но ты не станешь, – Лайл развеселился. – Зато он–то не знает…

– Пойду. Ребята уже внизу, – Ринк усмехнулся. – Надо на него порычать, а?

Лайл безнадежно махнул рукой.

Во что превращается его община? Ринк, самый преданный и строгий, охранник Первого, готовый принять на себя любую пакость хозяев, закрывая вожака. Спокойный, уверенный, злой и тихий, он и вправду дрался только с Йяллом, всегда всерьез, красиво. До крови и глубоких ран, на волках заживает быстро, а болью под куполом никого не удивишь, привыкли.

Они «играли вражду» самозабвенно, по два–три дня игнорируя друг друга, оттирая боком, глухо ворча и тяжело зыркая исподлобья. Хозяева любили их стычки, приходили смотреть – оба высоки, массивны, собраны из сухих мышц, быстры и непомерно сильны. Младшие тоже оторопело глазели, пугаясь и сторонясь. Взрослые азартно ворчали, выбирая победителя. Вожаки усмехались. Грызня необходима для хозяев, им полагалось видеть, что Четвертый активен и хочет подняться на высокое место в стае, понимать, какой он злой и крепкий. А Йялл и Ринк получали удовольствие, играя и тренируясь.

Старший знал, насколько его волки другие внутри. И что Ринк больше прочих тоскует по своим ни разу не виденным щенкам – тоже знал. Четвертый так вдохновенно возился с голубоглазым малышом Йялла в загонах! Вот и пусть дальше отводит душу на чужих, а там, глядишь, свои найдутся. Вечером Эл обещал собрать всех, чтобы решать, что делать дальше. Вечер скоро, можно пойти в зал пораньше и…

Двери лифта распахнулись, выпуская Нику и Тимрэ. Лайл обреченно признал, что сегодня он до шаров знаний не доберется, разве что ночью. Помочь лечить второго айри из спящих, поскольку сыворотка готова, время есть, но Ника совсем устала? Да, конечно. Если объяснят, что такое мышь, и почему ее боятся только женщины.

Объяснили.

Понятнее не стало. Впрочем, женщин он пока, считай, и не видел, не все же они похожи на Нику, которую мышами трудно запугать. Она и волвеков с самого начала не испугалась, а они куда крупнее того белого мохнатого комочка… Наверное, в этом дело.

– Ой, Тим, пользуясь случаем: мне никто толком не хочет объяснять, почему среди айри нет женщин. Будто это закрытая тема, – светлоглазая серьезно ждала ответа, явно не раз уже замолчанного.

– Еще какая закрытая, – вздохнул айри, ловко настраивая свои диковинные приборы. Ника утром возилась куда дольше. – Драконии, как мы их зовем, конечно есть, но их очень мало. Когда я еще летал, было три. По–моему, так всегда. Знаешь, никому не хочется признать, что его народ – он вроде колонии муравьев. Мы, бескрылые айри, – рабочие. Не нужны ни на племя, ни для спасения рода. Можем все уйти из мира, и род драконов этого не заметит.

– Глупости какие! Вы нам очень нужны, людям, – Ника искренне расстроилась. – И Великому вашему вы нужны. Сами себе невесть чего наплели! А ты очень полезен и дорог еще и волвекам.

– Могу подтвердить, стая будет рада тебе, – согласно кивнул Лайл.

– Спасибо, – Тимрэ слегка смутился от неожиданного предложения. – А я не мелковат для волка?

– Повыше Эла будешь, – обнадежил Лайл. – А на корабле он за старшего, мы все пока глупы и годимся лишь на роль щенков. Но Эл хороший старший.

– Выходит, мы очень давно тут спим, – улыбнулся Тимрэ. – Забавно мир перевернулся. Мне нравится. Думаю, мне и в стае понравится. Ладно, вернемся к дракониям. Зачем нашим женщинам становиться бескрылыми? Любая из женщин ценит свою уникальность. Драконии царят и выбирают нас, а мы считаем за высшее счастье просто полетать с ними рядом. НаЗемле, став айри, мы уже почти ничего не ждем, кроме возвращения крыльев. Живем, как те самые рабочие муравьи. Изучаем, строим, тащим в свой домик. Слышим сознание друг друга, часто вообще не желая и не пытаясь думать самостоятельно. Тем более – решать. Довольно противно, если разобраться: получается сплошное доживание. Те, кого почтили вниманием драконии, становятся старейшими внизу, вроде как по привычке. Они не всегда стоят права быть высшими, Ник. Прочих они обрабатывают под себя. Часто мы не выбираем, чему учиться и кого считать учителем. А некоторые умеют лишь подчиняться, так намного проще. Но теперь, возможно, все повернулось иначе. Твой Эл явно думает сам, и других таких ты знаешь?

– Да, молодые все такие. Даже разучились ценить свою длинную жизнь выше всего на свете. У нас в пилотской группе пять айри, очень славные ребята. Вернемся – познакомлю. В твоем времени вы не создавали семьи внизу?

– На моей памяти, очень редко, единицы. Выбрать жену, всерьез и по–настоящему, – в глазах старших отказаться от прежнего поклонения и обрести презрение рода. И наверняка – изгнание. У капитана была жена на Релате. Она, кажется, погибла, и Хиннр вернулся в горы. Ему трудно жилось, старейшие шипели от злости, но заменить–то стало совершенно некем, он последний знал, как устроены и управляются двигатели пустоты. И согласился принять корабль, его дома ничто не держало. Конструктор–то нас давно покинул, уничтожил свои записи и ушел в долины. Они очень дружили, Хиннр и Вэрри, хотя это редкость для айри. Я сам несколько раз видел Вэрри. Жаль, не довелось с ним пообщаться толком. Очень хотел бы у него учиться.

– Значит, вот почему именно знанием о двигателях был запечатан корабль.

– Да.

– Грустно, что капитана больше нет, – Ника лукаво глянула на Тимрэ. – Риан расстроится. Как же его полное имя–то, конструктора вашего и нашего? Единственное на мой вкус красивое длинное имя у айри – Аэртоэльверриан.

– Ты его знаешь? – Тимрэ потрясенно остановился и обернулся. – Вот уж приятно!

– Еще бы, и есть большая вероятность, что я его очень дальняя родня, – рассмеялась Ника, добивая айри. – Толком мы не можем восстановить всю родословную. Но есть меч, который он создал для сына. Он особый, зовется Жнец., и этот меч никому больше не шел в руки, кроме того самого Ная, именем которого сегодня шутил Хо, и меня, его прямой наследницы.

– Риан так и живет в долинах?

– Да, сам проектировал и строил двигатели для «Птенца», и они бесподобны, но пока у нас проблема с дополнительными, планетарными.

– Про них и я много помню. Странно, что это утрачено, было широко известно. Разберемся, если все получится. Погоди, я отойду к двери. Знаешь, боюсь этой дряни, – виновато пояснил Тимрэ. – С тех пор, как мы заразились пираном, жизнь стала невыносимой. Не думал, что снова буду ходить на своих ногах.

– Да уж, стой там. А про Гнездо ты много знаешь? Из чего собирали генокод волвеков? Ведь, судя по всему, на них хотели моделировать вас самих.

– Не уверен, что там вообще был волк в числе доноров, не видел полные данные. По нюху, разве что… и то, возможно, собака. Может, их брали ради стайности? Рысь или нечто подобное, кое–что по зрению от птиц… Человек и айри, это точно, прочее я наверняка не знаю. Вообще ничего не должно было выйти, слишком разные виды, мешанина разрозненных полезных свойств. А уж со сменой облика – полная неразбериха. Я видел в Гнезде, еще до сна, наброски отчетов и клетки с первыми вариантами. Жутко это было, Ник. Стерильные уроды, практически нежизнеспособные. Какой уж там разум… Но вот ведь – получился совершенно оригинальный и стабильный по передаче генов в поколениях волвек.

– Время плюс упорство. А потом, возможно, над теми уродами сжалилась сама природа, она сильнее любого генетика. Мне забавно, что женщин, похоже, очень мало и среди волвеков, и у айри, Тим. Это явно ваш признак. Как и восприимчивость к чужому сознанию, да и двойной облик.

– Пожалуй. Хотя я бы не делал выводов при таком сильном недостатке информации. Возможно, их интересуют мужчины, как материал для опытов, – именно по причине своей собственной ситуации. Или стаю так легче контролировать. Лайл, а ты не против, если мы немножко тебя поисследуем? – осторожно уточнил айри. – Занятно прикинуть степень родства. Или я тебе расскажу все и сам посмотришь, но это дольше намного, да и одно другого не исключает.

– Учи, – буркнул волк. – Исследуй. Но потом, на пару с этим родичем. Начали, Ник?

– Да.

Второй айри оказался стар и высок. Пиран изуродовал его куда сильнее, чем более молодого Тимрэ. Лечить пришлось крайне долго, до истощения сил, – и не рассчитывая на благодарность. Юнтар с холодным презрением в светло–серых глазах смотрел на все усилия волвека и «человечки», смущая младшего родича.

Да, он вынужден быть признателен. Да, будем работать вместе и обязательно вернемся домой. И да, вы мне неприятны, жить я уйду в свободный сектор тора, близ рубки. Понадоблюсь – зовите, отказа не будет… Нет, общий ужин не посещу, там слишком много низших.

Так и сказал – «низших». Лайл усмехнулся, отмечая в душе странное уважение к упрямому старику. Он все точнее чувствовал людей и не–людей и был убежден, что Юнтар повел бы себя иначе, случись ему спасти корабль и волвеков. Это позволило бы великодушно смириться с их присутствием на «Тор–а–мире», разрешение на пользование кораблем он бы охотно дал.

Но наглые чужаки сами захватили каюты, рылись в грузовом отсеке и, хуже того, вылечили двух айри, виноватых в этом мире во всех бедах. Утративших корабль, что непростительно и позорно. Быть навсегда обязанным жизнью короткоживущим и полузверю? Жалкая доля.

Он гордо удалился, прихрамывая, тяжело горбясь и высоко задирая подбородок. В душе бурлило любопытство, невысказанная благодарность жгла, боль утраты капитана давила темным и горьким грузом.

– Тим, он замечательный, не оправдывайся, – рассмеялась Ника на отчаяние айри. Пошли ужинать, я страшно голодна. Только на несколько минут заглянем в лаборатории, ладно?

В столовой припозднившихся ждало необычное зрелище. Весь «экипаж» сидел на одной стороне стола и усердно поглощал ужин, а по другую сторону Ринк исполнял свою мечту и с упоением собирал синяки. Точнее, черняки, под плотной шкурой волвека метины от ударов казались совсем темными. В паре с Элом он смотрелся странно – еще более огромный и массивный волвек возле очень сухого и невысокого айри. Оба «думали» демонстративно громко, явно по просьбе остальных, жадно следящих за каждым движением. Все учились. И уже давно, судя по тяжелому дыханию бойцов.

– Эл, ты покушал? – забеспокоилась Ника.

– Нет, – выдохнул айри, останавливаясь. – Мы пока лишь деремся за во–он тот кусок белка, в большой отдельной тарелке.

– Тогда садись и ешь, здесь еще полно, он же не последний, – с наигранным недоумением возмутилась она. – Я расскажу Ринку про мечи, он явно и это хочет знать. Даже дам пару шариков на ночь, пусть забавляется. Технику владения – у меня есть базовый курс, палка и шест, если Хо принес с «Птенца» все необходимое.

– Хо? – картинно удивился Ринк, деловито – явно подражая манере Эла – разрезая приз надвое. Себе он честно забрал меньший кусок: чистый проигрыш. – Кто это? Если ты про моего щенка, то пока его никак не зовут, мал еще. Откликается на кличку «Эйм», по месту проживания. Мы вас ждали, потому и заняли время игрой, про мечи я узнаю завтра. Что делать с куполом, вот общий вопрос.

– Знакомьтесь – это Тимрэ, он знает все про груз корабля, его оборудование и устройство. Умеет лечить. Вы назоветесь и поговорите потом. Очень прошу быть внимательными и уважительными ко второму айри, его имя Юнтар, он в преклонном возрасте и тем более имеет право на свое отношение к нам, нагло захватившим здесь место. Желательно кланяться и говорить не «ты», а «вы».

– Обойдусь, – старик стоял в дверях, сутулый и нахохленный. С явным усилием он сделал шаг вперед, под взгляды чужаков, добрел до ближнего от входа кресла. – Чем кормят?

– Эйм! – рыкнул Ринк.

– Да, старший.

Хо торопливо собрал на тарелку содержимое разных блюд, с поклоном поставил ее перед старым айри и отошел в сторонку. Юнтар тяжело вздохнул и попробовал пищу. Сморщился.

– Паршиво кормят. Консервы. У нас есть и крупы, и иная нормальная еда. Сам займусь этим. Вы все делаете паршиво. Почему капитан не упокоен?

– Мы пока не нашли способ… – виновато начал Тимрэ.

– Я нашел. Пойдите, заверните в ткань, приготовленную на столе, и положите тело на кровать в его каюте, это возле рубки, первая дверь. Дверь закрыть!

– Рой, Лэл, – тихо сказал Ринк.

– Хоть бегать умеют, – вроде бы более довольно продолжил старик, проследив взглядом метнувшихся к двери волвеков. – Экраны контроля купола включены только внешние. Это очень плохо. Переведите наблюдателей в большой зал, я им показал, там отображаются теперь все пять десятков камер, и идет запись. Придумали еще со счетом глупость, недоросли! В моем–то возрасте – и переучиваться!

– Я прослежу, – Ринк мягко удалился.

– Про купол и само Гнездо я знаю больше всех. Я инженер, я их строил. Между десятым и одиннадцатым уровнями, если считать сверху, имеются крупные скальные пустоты. Там нет толкового шлюза и дублирующего аварийного туннеля, эти придурки торопили со стройкой. Если уйдет воздух, нижние ярусы будут полностью отрезаны, так сработает автоматика безопасности. А при обрушении породы у них и связи не станет. Если вызвать вниз центральный лифт, загнется и он. На дне холодильники, инкубаторы, ясли и самые гнусные лаборатории. И еще туда, на пятнадцатый, есть резервный вход с поверхности. Я рыл его на всякий случай. Они и не знают.

– Он цел?

– Я не делаю работу паршиво. Надо пройти незаметно до лифтов, подняться на одиннадцатый, заложить заряды и ждать. Потом убрать лишних мерзавцев и вывести остальных. Все правильно посчитать и сделать смогу только я, я строил купол, – он повторил это упрямо и с нажимом, явно виня себя в том, что строил недостаточно «паршиво» и других слабых мест нет. – Вы отвратительно все организовали, никак! Вы устали и хотите только спать, но сидите, не имея данных, лупите красные глаза, строите заведомо глупые планы…

– Он во всем прав, – убито склонил голову Эл, чуть заметно подыгрывая.

– Доедайте, слушайте заодно мое ворчание по бытовым вопросам, а затем идите спать. Вставайте поздно, я подам нормальный обед сюда к полудню, вызову по центральной связи. Потом снова расскажу про уровни, попроще, для самых диких, и все объясню. Ночью пойдем и отрежем у Гнезда дно.

* * *

Отчет о состоянии купола

Высочайшему моэ Гринхо, смотрителю купола, от старейшего Роллди, сектор контроля (547 год от изоляции. Гнездо, Хьёртт)

Высокочтимый моэ Гринхо, представляю на Ваше рассмотрение очередной отчет по жизнеспособности Гнезда и всего купола в целом. К сожалению, прогноз полностью подтверждается: жизнеспособность колонии мы сможем поддерживать в режиме строгой экономии всех невосполнимых ресурсов не более дваввосьм годовых циклов. Увы, при постоянном снижении качества жизни. Наихудшее положение сложилось с обеспечением воздухом. На данный момент закачанные в скальные пустоты резервы сократились до четверти от исходного объема. Нами обследованы емкости, трещин нет, слой изобта, из которого отлиты стены резервуара, в рабочем состоянии и не показывает признаков старения материала. Естественные утечки диффузией, через неплотности трубопроводов или вентильные узлы, на которые Вы изволили указать, ничтожны, – за весь период работы купола не более одного процента резерва. Основная проблема, как и предполагалось мною, – использование шлюзов при работе со стаей подопытных волвеков. При сохранении текущего расточительного режима: в среднем два шлюзования за условные сутки, мы приблизимся к ситуации острого дефицита воздуха уже через три восьмика лет. Дополнительным фактором угрозы куполу является обратное шлюзование, когда незначительные объемы атмосферных газов этого ядовитого мира просачиваются в купол. Наши системы фильтрации очищают их при первичной обработке недостаточно. Повторный цикл нагружает резервные группы фильтров и резко сокращает их срок службы. Системы содержат сменные элементы, включающие материалы, воспроизводство которых в лабораториях купола невозможно.

В связи с указанными обстоятельствами мною уже принято столь нелюбезно встреченное Вами решение об организации двойного контура воздухоснабжения. Уровни с седьмого по первый (счет к поверхности) переведены на воздух класса очистки «условно–годный, с низкой циркуляцией». Это не убьет и не отравит подопытных, они выносливы. Но потребует соблюдения контролерами сменности: айри такой воздух показан без ограничений по здоровью, при условии не более семи суток непрерывного пребывания. Кроме того, я вынужден перевести жилые уровни на более низкий класс очистки. Все это позволит удвоить доступный нам период предела автономности. Прошу Вас рассмотреть возможность сокращения числа подопытных хотя бы наполовину и частоты шлюзования – втрое. Указанные меры в сочетании с уже принятыми существенно повысят автономность (расчет прилагается).

Состояние запасов воды чуть лучше, но и здесь имеются проблемы. Подопытные переведены уже достаточно давно на класс очистки «низший технический» (их питьевая вода – класс 4+), что обеспечивает практически замкнутый круг без потерь. Группа фильтров со сменными элементами по сути уже исчерпала себя, и через восьмик лет мы сами неизбежно получим воду класса очистки «условно питьевую», как это ни прискорбно.

В связи с изложенными обстоятельствами прошу снова рассмотреть вопрос обеспечения доступности большого корабля. «Тор–а–мир» – наш единственный шанс вырваться из изоляции. Конечно, его обшивка не может быть даже минимально повреждена доступным оборудованием, повторные проверки проведены, результат однозначный. Но есть спящие в резерве инженеры–айри, вывезенные сюда в качестве генного материала. Возможно, они смогут наладить связь с нашим миром или создать оборудование для вскрытия люков корабля. В противном случае, эксперимент будет завершен без нашего на то согласия, и самым плачевным образом.

Резолюция Гринхо

Помощнику Гридье. Данным о состоянии купола присвоить гриф «Особо секретно». Недоумка Роллди вывезти в пустыню и там высадить, для этого хама эксперимент окончен. Благо, у него есть вполне грамотный помощник, который к тому же знает свое место в иерархии старейших и не принимает решений без ведома моэ айри.

Сигнал от ан–моэ Грийена пришел, нас отсюда снимут очень скоро, уже начаты работы над восстановлением технологии и материалов корабля. Столько мы продержимся.

Инженеров разбудить выборочно и передать в сектор Шинойта, он умеет уговаривать, пусть думают, я люблю иметь запасные варианты. Для наблюдателей установить дополнительные системы очистки воздуха в их контрольных комнатах на опасных уровнях. Шлюзование сохранить в прежнем объеме, я обсудил тему со старейшими из сектора основного генного проекта, им виднее, как содержать подопытных. По их требованию восстановить на уровнях содержания подопытных классы очистки воздуха и воды, минимально приемлемые для т. н. «человеков».

Существенное сокращение потребления обеспечить в течение ближайшего восьмика лет за счет ликвидации популяции нестабильных и отказа от низкоперспективных линий волвеков, необходимых исключительно ради побочных опытов.

Для комфорта проживания вскрыть аварийные резервы воды, использовать только на медианном уровне.

3 – 17 марта, Хьёртт, Гнездо

Йялл

Крик не облегчил души Третьего, но его странная мощь почти испугала и разом вернула сознанию холодную ясность.

Он все испортил! Это слышали и свои, наверняка, до второго уровня, а то и глубже, – они откликнулись и попытались облегчить боль, – и хозяева. Глухие бы услышали, как он вообще умудрился так крикнуть? И что теперь делать?

Йялл резко сорвался с места. Первый здесь, ну почему он сразу не обратился к вожаку! Первый умеет слышать, он понимает все и способен разделять самую большую боль братьев.

Потому и не обратился. Боль оказалась такой огромной, что ею страшно грузить чужой загривок, а уж самый родной и уважаемый… Потерю семьи он не мог разделить. Это его семья, никто вообще не представляет, что такое иметь семью, растить ребенка. Никто даже не знает, почему у его сына голубые глаза. То ли это – мамино наследство, то ли позже пожелтеют. Теперь и он не узнает.

Первый сидел у самого свода купола, круто падающего в пыль пустыни. Очень давно волки пробовали копать, искали выход. Хозяева не мешали, даже приезжали смотреть и смеялись. Купол везде, его не преодолеть. Вожак чуть повернул крупную голову, блеснул глазами. У Первого они светлые и с легким оттенком зелени. Ясные и очень печальные сегодня.

«Я виноват», – показал Третий. Под наблюдением говорить нельзя, да и не для волчьей пасти речь. И не в пустыне… Он лег и ткнулся носом в лапу старшего.

«Нет. Они все подстроили, ты просто угодил в ловушку», – сердито фыркнул Первый и коснулся сознания младшего. Мысленно погладил глупую голову и обнял, принимая боль. Тяжело вздохнул, бессильно уронил морду в пыль. Теперь оба заново переживали Крик, и Третий снова подумал, как невыносимо трудно приходится вожаку. Сам Йялл не сумел бы понять, но Первый – понял. На душе стало чуть легче, он даже не сочтен предателем стаи, хоть и не может снять с себя вины. Предателем Третий жить не стал бы.

Они лежали долго. Луны угасли, дышать сделалось трудно и больно, холод пронизал тела насквозь. Идти к воротам не хотелось, оба ждали беды. Но идти надо, они должны все делать в точности, как обычно. Вдруг хозяева глуше самых глухих?

Их никто не ждал. Поели, подышали, разошлись в недоумении. Третий чуть отбился от стаи и бродил в одиночку, но постепенно поведение его стало более привычным. Йялл даже сделал над собой усилие и начал задирать Шестого, оттирая от вожака. Вяло, но все же достаточно убедительно.

Прошел еще один день. Еще, и еще…

Он мучительно и безуспешно пытался гнать мысли о Сидде. Как она, где? Жива ли, и что за уколы ей сделали? Укол – всегда боль, а она такая маленькая и слабая! И еще она мерзнет. Когда нервничает, то очень сильно, и ее надо греть, а кто станет заботиться о синеглазой? Она для глупых хозяев – всего лишь «перспективная самка». Если приведут Первому, хоть можно будет ее видеть иногда, к тому же вожак не обидит девочку.

Третий отчаянно мучился, понимая, что не готов отдать жену и самому уважаемому и достойному из стаи. И не сможет смотреть, как другой окружает ее плечи руками, гладит волосы, ласкает кожу. Потому что ей тоже будет плохо. Или хорошо? Чего тогда он боится?

Под красной луной пятого дня он признал свое отчаяние, готовое вцепиться в горло вожака из–за жены. Ни волк Третий, ни волвек Йялл не желали терять ее, делить и отдавать. И тогда он снова ушел из стаи и лег в дальнем краю купола, под стеной. Он будет дышать, все равно заставят. Он станет есть, Вечные неизбежно найдут способ управиться с упрямым. Но будет ждать. Потому что сердце уверено – она еще жива.

Первого забрали вниз в положенный срок.

Почти сразу увели и его, прихватив за загривок. Пихнули в отдельную клетку, напоили соком утра, и привычная боль не заглушила отчаяние. Сомнений больше нет: Крик слышали. Они знают и будут что–то делать. Хорошо если с ним, сам виноват – тут все понятно. Но вдруг и прочие пострадают? А сын?

Третьего спустили на жилой ярус, провели в незнакомый загон. Он слышал, как разводят по углам остальных, вернувшихся сверху. Закончили. В тишине ночи, задушенной блеклым отливом потолка, он издали разобрал звук идущей снизу повозки. Шаги трех пар ног. Ближе. К его загону.

Задержались в дверях, внимательно разглядывая, как нечто новое и необычное. Он поднял голову и тоже стал смотреть. Двое незнакомые, их он прежде на жилом уровне не видел, и запах чужой; третий – низкий и вечно потеющий наблюдатель от ворот. Тот, что любит делать укол в ствол спины, вынуждая корчиться от боли. Прежде Йялл считал его одним из худших хозяев. Но холодные глаза новых еще неприятнее.

Ему знаком приказали снять рубаху и встать. Обошли кругом, ткнули хлыстом боли в спину, заставляя поднять руки, повернуться, потом встать на колени. Придирчиво осмотрели обруч. Прежде он не знал, что значит быть голым, но теперь смутно понял ужас Сидды. Бедная девочка! Стояла вот так же, и они смотрели, вынудив опустить руки вдоль боков, почтительно склонить голову и терпеть страх. Трогали, дергали, обсуждали. Он прежде не думал над тем, интересны ли хозяевам самки, считают ли Вечные его Сидду красивой. Они ведь знают, что жена разумна, и про ее ужас знают. Такая вещь им особенно любопытна. Наверняка, смеялись и снова трогали, гладили тонкую кожу, забавляясь дрожью и слезами. А если пробовала закрыться, отстраниться – били. Когда она попала в загон Третьего, синяков было более чем достаточно.

Вот его бить неинтересно. Он сильный и привык.

Один из новых достал тонкий ремень и надел на шею, шипами внутрь. Дернул вверх, понуждая подняться, шипы впились в кожу и ударили резкой болью. Так же обжигает хлыст. Он знал, это для удобства. Волк – глупый и должен следовать за Вечными, поворачивая в указанные коридоры. Правда, есть и второе объяснение, более занятное. Йялл выше самого рослого из них почти на голову, гораздо шире в плечах. И много сильнее. Им стоять рядом очень страшно! Поэтому всегда потеет наблюдатель, дающий боль, потому и новые двое так скованы в движениях. Интересно, кого боятся: волка или обнаруженного в его шкуре человека? Последнего, судя по грустной истории давно сгинувшего Пятого. И это означает, что теперь наверх уже и не выйти. Жаль, из Шестого можно сделать разведчика, но он будет хуже прежнего. Не так чуток, не так везуч. И вообще – он другой, хороший вожак для своих волков, но не разведчик.

Йялл шел коридорами, впереди хозяев. Так они решили, необычно, как все, что происходит сегодня. Перед каждым поворотом ошейник глубоко впивался в кожу и заставлял выбрать нужное направление. Пустые загоны кончились, теперь они шли через пространство, отведенное волвекам. Третий быстро уловил рядом вожака и совсем тихонько, самым краешком сознания, попрощался. Повозка ухнула вниз, пролетев знакомый второй ярус и однажды посещенный третий. На четвертом по счету створки дверей разошлись. Хлыст посоветовал выходить. Тут было гораздо теплее, воздух казался совсем затхлым и застоявшимся. Остро пахло болью, совсем как в комнатах наблюдателей, где стоят столы и волков режут для опыта.

Его провели в огромный гулкий загон, заполненный какими–то незнакомыми предметами. «Приборами», – решил Йялл. Поставили на колени в самом углу и пристегнули за ошейник к кольцу в стене, сразу же рывком оттянули это самое кольцо вверх, так, что пришлось чуть привстать, ослабляя боль от шипов ошейника. Отошли, и сверху упали прутья, создавая две недостающие стороны клетки.

– Завтра займешься по обычной программе, – впервые заговорил один из новых, самый рослый, адресуясь к наблюдателю. – И без твоих любимых игр, разбирать его будут внизу.

– Что, совсем без забав? – неохотно уточнил тот. – Скажи еще шкуру не портить.

– По возможности. Кстати: переведи на половинный рацион, этот «йялл–2/7» слишком опасен. Я отсмотрел данные по физическим кондициям. Здоровый зверь, прямо на редкость… Но завтра – без игр. Сегодня мы посмотрим иную забаву. Тебе понравится. Этот к утру и так на ноги не встанет, проверено. Тест на выносливость. Простенький, но результативный. Иные задыхались до утра, но этот – едва ли. Зато станет куда смирнее и спокойнее.

И они ушли.

Третий оценил «тест». Ошейник душил и тянул к стене, вынуждая принимать на редкость неудобное положение. До утра он и правда вымотается. Вряд ли так, чтобы не встать, но подустанет прилично. Что у них за забава? Ох, ничего хорошего. Двери на этом уровне такие толстые, что гасят любой звук. Ушли – словно сгинули.

Ночь по капле вливает боль в шею, когтит спину, выкручивает плечо.

Сколько до утра? В темном холодном загоне время лежит старой пылью, и не думая двигаться. Да и чем его может порадовать утро?

Мимо загона сейчас поведут волка! Йялл отчетливо осознал его и даже опознал – «дирт–1/5», самый примитивный из стаи. Жалкое создание, не способное менять облик без волчьего сока. Его, помнится, Второй требовал исключить из числа живущих.

Этот огрызок, без ошейника, скулящий от радости и азарта, косолапый в походке и чуть сутулый, – он буквально стоит перед внутренним взором. Хорошо! Знакомое легко отследить: вот «дирт–1/5» уверенно движется по здешним коридорам, внюхиваясь и подтявкивая.

Йялл, единственный кроме Первого, давно научился ловко и неприметно «цепляться» за сознание братьев и следовать за ними, ощущая большую часть их восприятия. «Дирт» прост, его мысли коротки, следить легко. К тому же он рядом. Вот идет мимо, с ним тот наблюдатель, что завтра будет проводить опыты с Йяллом. «Дирт» пригибается, взвизгивает и пытается льнуть к боку, настаивая на своей полезности и праве на подачку. Получил корм, залаял благодарно, трется о ладонь, брезгливо отводящую слюнявую морду. Прошли, дальше – правее – еще поворот, опять правее… То есть там соседний коридор, и теперь волка ведут в обратную сторону? Да, точно, и вот уже дверь.

Еще хозяева, их «дирт–1/5» знает, уже встречал, радуется вниманию. Вечные говорят, он лает в ответ – коротко, зло, убого. Мысли полностью слышать Йялл не мог, но эти образы знал – сплошное «хочу»: быть Первым, порвать горло Второму, загрызть Третьего, вынудить Четвертого ползти на брюхе.

Хозяйская рука треплет загривок, обещая дать запрошенное. Не все, но многое. Очень многое.

Йялл разом забыл про боль и ошейник, потому что туда, в комнату хозяев, ввели его Сидду. Как можно было так глубоко влезть в сознание глупого волка, чтобы не расслышать ее? Впрочем, он давно слышал, но не думал, что так близко.

Он увидел ее глазами «дирта–1/5» – сладкую чужую самку, добычу, бывшую собственность ненавистного врага из первого восьмика вожаков. Остро пахнущую страхом, слабую, дозволенную Вечными. Те уже расселись вдоль стены и настраивали свои приборы. А «дирт–1/5» у их ног визжал и рвался, прихваченный за загривок хозяйской рукой, деловито крепящей что–то на обруче.

Пальцы разжались, и «дирт» прыгнул, разом сбивая женщину с ног, сдирая с нее рубаху. Сидда сжалась на полу, закрывая голову руками, и он ударил снова, в живот. Рывком поднял и кинул к стене, чтобы встала, и можно было начать бить снова, ему так удобнее.

Йялл глухо зарычал, впервые до конца понимая, насколько же он не готов делить ее, тем более – отдавать этому зверю. Ошейник больше не причинял боли. Корчилось сознание, а шипы – всего лишь шипы. Цепь тонкая, слишком тонкая, чтобы удержать. Он уже стоял, быстро и уверенно пробуя прутья. Добротные, толстые, упругие. Будь он в своем уме, и пытаться бы не стал. Вроде один чуть дышит, поскрипывая далеко вверху. А внизу? Просто стоит на гладком полу. Так только зверей огораживать. Хуже, если они смотрят. Но нет, они все теперь заняты. У них забава.

Третий прощупал прут до самого пола, удобно уперся ногами в два соседних и резко рванул. Потом еще и еще. Длинный стержень загудел, едва ощутимо подался и упруго вернулся на прежнее место. Сидда снова на полу и ей плохо. Очень плохо. Попробовал тянуть непрерывно, срывая спину и хрустя… нет, это пол. Йялл даже не сразу поверил, что прут царапнул пол и подался, не стремясь более вернуться в свою отметину – проплешину на тонком слое пыли В глазах было совсем темно от прилива крови, но он не отвлекался и тянул.

Если бы «дирт–1/5» попытался приласкать и получить чужую самку, это было бы хоть как–то понятно. Красивая, сладкая, притягательная. Но он просто убивал ее, топтал и уродовал. Любой щенок понял бы хрип «дирта», требующий лечь и ползти на брюхе. Но она человек, и звериного обычая не знает, как и наречия.

Иногда руки чуть вздрагивали и увеличивали нажим. Потому что там, за соседним коридором, светлые волосы опять мели пол. Лицо у нее разбито, и сознание младшего щенка пьянит запах крови. «Дирт–1/5» был в стае слабым, но сегодня он нашел существо намного слабее себя и получил над ним власть. И теперь вот так эту власть утверждал, наслаждаясь каждым мгновением.

Почему? Первый не позволял не то что рвать – обижать слабых, они жили совершенно так, как остальные. Говорил Второй: «дирт–1/5» не руками слаб, а душой. Второй умел видеть, старший тоже, но все надеялся исправить… теперь попробует Йялл. Одно короткое движение, и все станет окончательно правильно. Если он доберется, то очень постарается успеть прежде, чем хозяева очнутся и вспомнят про обруч контроля.

В какой–то момент Третий, кажется, потерял сознание, поплыл и очнулся на коленях, лбом в зазоре меж прутьев. Судорожно ощупал выгнутый, недоверчиво охнул. Получилось? Щель оказалась узкой и неудобной, прут спружинил, острая грань впилась в шею, срывая шкуру. Стесала до кости плечо, хрустко сосчитала ребра.

Дверь. Он очень надеялся – не запертая, раз его дважды огородили, ошейником и клеткой.

Не запертая!

Хоть раз в жизни хозяева смогли сделать ему настоящий подарок! Йялл мягко потек по коридору, беззвучный, напружиненный и быстрый. Никого? Правый поворот, запах «дирта». Еще раз поворот. Сидду привели оттуда, из дальнего коридора. Дверь. Он замер, отчетливо зная, что в комнате ему не дадут ни мгновения. Трое смотрят, они левее и в стороне. «Дирт–1/5» спиной, почти в противоположном от двери углу, куда он ударами загнал свою добычу. Удобно, – движение по прямой.

Дверь мягко пошла вбок, никому не интересная. Мало ли на этом уровне любителей забав? Еще один вот нашелся. Отчетливо расслышался холодный и чуть скучающий голос рослого, недавно указывавшего наблюдателю на пользу ночного «теста».

– Как видите, доминантность для данного самца ведет к неконтролируемой агрессии, самая примитивная реакция нестабильного. Полностью ошибочно было выбирать его на роль вожака. Как и сохранять линию в целом, я давно это говорил. Даже в отсутствие старших и более сильных, которое мы, возможно, обеспечим до конца цикла, его или загрызут всей стаей щенки, или он их при нашей поддержке передавит. Скука, а не забава. У нас слишком мало человеческих самок, чтобы дать ему добить эту. Она молода и годится для дела.

– Ставишь на старого, Шинойт? – недовольно буркнул наблюдатель. – Дозволь отметить, он у нас вызывает сомнения и возраст уже не самый оптимальный…

Йялл прыгнул наверняка, из последних сил выждав, пока открылась широкая щель, достаточная для его плеч. Тело послушно распласталось, одним движением давая руке достать «дирта», удобно захватить пальцами под челюсть и рвануть, выдергивая подбородок вверх и вбок. Третий услышал замечательно сочный хруст, голова безвольно и неестественно завалилась назад, следуя за замахом руки Йялла и жутко выкручиваясь. Он даже увидел стеклянный глаз «дирта–1/5», когда оба волвека начали оседать. Колени Третьего резко смяли сутулую спину врага, направляя движение мимо лежащей рядом женщины. Ребра – под левым коленом, стволовая кость – под правым, и тоже не выдержала. В падении, странно замедленном и ощущаемом очень подробно, он счастливо выдохнул, с низким рычанием впечатывая в пол тело первого в их породе предателя. Все–таки успел! И даже хватило времени увидеть, как распахнулись удивленно синие глаза жены.

А потом хозяева наконец осознали его действия и торопливо погасили мир.

Ненадолго.

Он очнулся в приятном состоянии удачного завершения трудного, рискованного дела. Боль была платой, и вполне посильной. Хозяева его предсказуемо и ожидаемо обездвижили, обруч дает им такую возможность.

Тот же загон. Замечательный запах мертвого «дирта». И Сидда, которую все в суматохе забыли в углу. Украдкой гладит ставшую чужой и непослушной руку, всхлипывает и боится шевельнуться. Правильно, вспомнят – уведут. Он усмехнулся. Уже второй подарок хозяев за день! Дали побыть с ней рядом.

«Глупая моя, ну почему она ничего не боится, когда рядом?» – счастливо подумал Йялл. И услышал сверху голос рослого, сказавший совсем уже невозможное: «Бросьте обоих тут до утра. Хоть какая–то уверенность, что найдем на том же месте. От своей самки этот странный волк, похоже, никуда, а нам еще предстоит разбираться, как он сюда вообще попал, и надо делать все очень быстро».

Они ушли, замок запечатал дверь, в тело начали одна за другой медленно вползать длинные, витые и острые иглы боли. Так всегда бывает после удара обруча по сознанию. Пройдет. Потом мышцы станут мягкими и бессильными, но к утру он будет почти в норме.

Сидда уже не плакала. Она, оказывается, нашла разлитую одним из хозяев воду. Хочет собрать на рваную ткань своей рубахи и вытереть ему лицо. Глупая, ну зачем так тратить время? Йялл охнул, подзывая ее, с огромным трудом оторвал тряпичную руку от пола, накрыл прижавшуюся к груди лохматую голову. Кости целы, убедился он с облегчением. Уже хорошо. Такие прозрачные, тонкие, а ведь выдержали! Все считали наверху, что Третий играет с женой, бросаясь на нее и вынуждая к защите. Он учил, и Сидда все правильно запомнила. Как закрывать голову, беречь живот, перекатываться, смягчая удар. Йялл всегда боялся, что ее обидят.

– Говорил, ничего для меня не сможешь… – шептала она одними губами. – Ты их всех перепугал. Ты меня от зверя спас. Мой единственный, замечательный.

Он молча слушал. У нее славный голос, ясный и звонкий. Даже теперь, когда звук ему лишь мерещится – шутка сознания. Жена умудряется не картинки передавать, а совсем нормальные слова, и даже с их звучанием. И слышит его, вот ведь как хорошо.

Она вся такая легкая и маленькая…

Что бы ни было, Сидду больше не обидят. Отдадут в стаю, наверх. Внутри росла странная уверенность, что так и станет. Кому–то из первого восьмика вожаков, наверняка. Второму, про которого, скорее всего, и говорил рослый. Это особенно хорошо. Старый немножко знает язык Сидды, а еще он знает, что она сильно мерзнет и обязательно будет греть, это дает надежду. Йялл с ужасом вспоминал время, когда его жена совсем застыла, пока он был наверху, в пустыне. Стала кашлять, опасно задыхалась, горячая и бессознательная. Он надел на нее обе рубахи, завернул в подстилки и грел, а она дрожала и бессвязно лепетала непонятное. Потом целый цикл почти не могла ходить, качалась от слабости.

Душа успокоилась. Глупо он удумал, не желая ее отдать другим. В куполе слабый нуждается в помощи, и наверху ей помогут. Привыкнет ко Второму, он добрый. Главное – чтобы жила и была здорова.

А его смешная и снова беззаботная жена устроила на своем плече вторую коричневую руку, совершенно безвольную, изуродованную. Довольно вздохнула и продолжила твердить свои замечательные глупости. Он, оказывается, вообще все может, и, значит, их обязательно спасет. И ее, и сына, и остальных волвеков. Она обещает быть сильной и терпеливо ждать. Что бы ни случилось – всегда.

Йялл лежал, вдыхая ее родной запах, снова без примеси страха, теплый и домашний. Отрешенно пытался вспомнить, как управился с шеей «дирта». Правой рукой? Но она ведь явно не работает, еще прутом клетки мышцы срезаны до кости, к утру уйдет много крови, хотя Сидда и перевязала его, как умела – и довольно удачно. Ничего, на волках раны закрываются легко. С этой он быстро справится.

Хозяева вернулись, едва посветлел потолок, и застали волка в прежней позе.

Рослый рванул Сидду вверх, поднимая на ноги. Резко прихватил за волосы, вздергивая лицо… И сразу отпустил, чуть отодвинулся, наткнувшись на спокойный взгляд желтых глаз с вертикальными узкими зрачками. Теперь Йялл отчетливо осознал страх хозяина. Тот не был уверен, успеет ли убить зверя прежде, чем лишится головы. Третий и сам наверняка не знал. Но готов был провести такой… «тест».

– Ты еще наверху говорил, что этот самец неагрессивен, – недовольно отчитал рослый наблюдателя.

– По всем записям – да, о старейший. Не забывайте, позволю себе отметить, он из вожаков, за место загрызет, а за единственную в стае самку – тем более. Что вы на нее смотрите, позволю себе спросить?

– Так… больно уж страшненькая. Тощая, плоская, грязная, блеклая, уже не девочка по годам, сутулится. Волосы облезли… Морду ей вчера разбили, пара шрамов останется. После родов брюхо вон не утянулось толком. За таких уж точно не умирают и горло не рвут. А поди ж ты, клетку испортил.

– Может, в чем другом хороша? – усмехнулся наблюдатель.

– Станешь проверять?

– После волка? Я брезгливый.

– А я предпочитаю молоденьких. Возможно, впрочем, было бы занятно, но слишком уж тоща… и воняет. Этот Йялл ее наверху часто бил?

– По записям – никогда, о моэ. Мы затеяли опыт, чтоб проверить, будет ли поведение сходно волчьему или человечьему. Так смешно вышло, он на брюхе ползал, жрать ей лучшее отдавал, только что хвостом не вилял, слюнями исходил, пока она его не выбрала. Более того, это она его била, и сильно, но никогда не получала в ответ.

– Пришли мне записи из загона, весь набор шаров, начиная с первого дня. Хочу глянуть, как приручал. Значит, стабильная пара… занятно. Я показал прут клетки инженеру, он говорит, так выгнуть руками невозможно. Мы для проверки дали задание слагу, и тот не согнул.

– Слаг не согнул? Выходит, волчара и дверь может снести…

– В состоянии аффекта может. И заметь – стандартные тесты ничего не выявили. Не выходит пока поменять всех вожаков… значит, повторим опыт. Под полное наблюдение самку, все отчеты мне.

– Кому, поясните недостойному?

– Да ясное дело, старому, нет там остальных. Сперва тащи эту рухлядь наверх, на си–восьмой. Прогони через тесты – и ярусом ниже, к самцу. Вымой обязательно, а то запахов почует слишком много. Полы нагрей и проследи: если станет бить, сообщишь.

Сидду увели, и тело, отвечая приказу обруча, снова почти отказалось слушаться. Оставшись с Третьим в загоне один на один, рослый явно запаниковал. Йялл же наоборот, на него пока не обращал внимания, внимательно проследив сознание жены до повозки, поднявшей ее наверх. Хорошо.

Пришел второй хозяин, неприятно жирный и пахнущий незнакомо, принес широкие кольца, в которые уложили и закрыли запястья, стянув их вместе за спиной. В этом положении порванное плечо болело нещадно, но кого подобное интересует? Еще на Третьего надели новый ошейник, двойной, с куда более длинными шипами, постоянно впивающимися в горло, сбивающими дыхание. Рослый приметил это и довольно рассмеялся, резко дернув поводок. Пришлось вставать, отрывая от пола непослушное, непривычно вялое и тяжелое тело.

– Стандартные тесты, моэ? – деловито уточнил жирный.

– Смысл? Он их проходит. И это наводит на интересные соображения… Тащи вниз, на второй уровень. Сегодня не до него, завтра тоже, у нас ведь большая охота. Жаль, я занят на контроле и не пойду с наблюдателями. Еще день отведем на просмотр записей, я с этим зверем хочу повнимательнее познакомиться. Пусть пока посидит в клетке, пожрет досыта и отдохнет. Вымой его, воняет. И не забудь – прутья под ток.

Так Йялл узнал, что хозяева ведут счет уровням снизу и всего их – без одного двавосьмь.

Второй уровень был напоен невнятной жутью. Тихий, очень чистый, со стертыми старыми запахами, пустой и нежилой. Неприятно холодный. Но ужас не в холоде, а в боли, ощутимо для сознания пропитавшей стены. Третий не мог представить, чем способно так глубоко впечатать боль. С бегущим по спине холодком догадывался, что скоро узнает. И добавит свою к прочим, оставшимся тут навсегда.

Новая клетка оказалась просторной, лежак широким, подстилка – толстой. Еды дали необыкновенно много и очень сытной. Йялл отчетливо понимал, что уже не поднимется наверх, но, удивляясь себе, усердно ел. Старался окрепнуть и залечить раны. Будто собирался выжить. Усмехнулся: это все глупости Сидды, наслушался и поверил. Не сознанием, а чем–то более глубоким и древним. Каждый живой умирать не желает и цепляется за надежду, сколь угодно малую и нелепую. Вот хоть повязка на руке – ее рубахи клок, пахнет так знакомо и приятно.

Три дня в загон не входили хозяева. Странные неживые, именуемые «слаг», приносили еду. Он усердно вычищал миски, отчего заметно поправился. Раны затянулись и почти не беспокоили. Хуже оказалось со сном. В жизни своей волвек не знал, что бывают кошмары, а теперь маялся, не в силах их избежать. Чужая боль рвалась в пустую ночную тьму, расцветала смутными видениями, непонятными, но пугающими.

Чье–то прошлое, оборвавшееся здесь. Его будущее, которое однажды тоже станет мешать отдыхать новому обитателю загона.

Рослый хозяин пришел, едва разгорелся потолок. Он выглядел осунувшимся, встревоженным и тоже – невыспавшимся. А еще очень сосредоточенным, последнее Йяллу не понравилось особенно. Остановился совсем рядом, отделенный прутьями, внимательно рассмотрел с ног до головы. Щелкнул пальцами, подзывая слага, отключил способность двигаться. Осторожный.

Холодный неживой слаг переместил волвека на наклонную лежанку, опутанную тонкими нитями, надежно зажал в обручи руки и ноги, корпус, шею. Хозяин присматривал. Довольно кивнул, подошел и принялся крепить к обручу нити. Затем резать кожу и устраивать новые датчики, некоторые глубоко и больно, прочие сверху. Отошел, повозился с незнакомыми устройствами. Слаг принес кресло, так его назвал хозяин, когда запросил. Вот и еще одно слово получило смысл.

Кресло было установлено так, чтобы хозяин сидел рядом с волвеком, лицом к нему. Рослый устроился удобно, вразвалку и явно надолго. Помолчал, снова разглядывая жертву.

– Ну, начнем? Я вчера истратил на тебя весь день. И не зря! Ты дурил нам головы очень давно и ловко. Теперь уже не выйдет. Пока я никому не говорил, такое требует проверки, полноценного опыта и доказательств, но сомнений нет, а прочее я получу сегодня. Или завтра.

Он потер руки от удовольствия, даже раскраснелся, глаза заблестели азартом. Чуть шевельнул пальцами, оживляя большой квадрат, показывающий нездешнее. Йялл сразу узнал обжитой загон, себя и Сидду. Их первое утро, когда девочка назвала имя и хотела услышать ответ. Потом сразу – вспышкой – сменился рисунок, и стало годом позже, они сидят и ворчат в углу. И снова смена, они опять сидят, обнявшись и шурша почти беззвучно. А вот Сидда его окликает, и он оборачивается. И еще – когда уже был сын и они сидели втроем.

Свет истаял, хозяин обернулся к волку.

– Я знаю, что ты понимаешь многое в моей речи, отпираться бесполезно. Обруч отслеживает сложные реакции, и я отлично знаю, что вы разговаривали, а не ворчали. Это непонятно – вне того, что называют обществом, любая тварь, не способная к мысленной речи, должна оставаться дикой. Ты всю жизнь исключительно жрал, спал и дрался за место в стае, как положено зверю. Но ты не дик. И я хочу знать, велико ли ваше… общество, кто тебя таким сделал и как. Вот мое предложение. Ты соглашаешься по доброй воле помогать, – говорить и рассказывать, участвовать в опытах. Все, что я спрошу и велю, волк! Я за это верну тебе твою тощую самку, щенка, дам большой загон наверху и место вожака. Время, когда нам была нужна глупая стая, кончилось. Сейчас стоят другие задачи, вы просто обязаны поумнеть и дать нам наконец завершить нашу работу. Мы возьмем свое и так, но с глупой стаей это отнимет лишнее время и окажется гораздо сложнее, – он усмехнулся. – И ты мне все скажешь, даже не желая того. И потом – поможешь. Просто будет больнее и дольше. Ненамного дольше и намного больнее. Это честное предложение, думай, раз умеешь. А я пока позабочусь о втором варианте. Чтоб не терять времени, поскольку сразу ты наверняка не согласишься.

Йялл прикрыл глаза. Он ожидал чего–то подобного.

Хозяева странные. Неужели они полагают, что хоть один волк, кроме подобных «дирту» нестабильных зверей–уродов, поверит в предложенное? Вообще–то подобных ему и нет в стае, он был такой один, вроде очередного опыта. А прочие? Да даже получив все обещанное разом, еще до своего первого слова, кто же согласится предать стаю? За всех сказать трудно, но вожаков отбирал старший, в них сомневаться глупо. Никаких общих планов и дел у волка и хозяина не может быть. Их связывает только обруч, мешающий свернуть тощую вечную шею.

Третий лежал и неспешно думал, что так встревожило хозяина, и почему здесь, в загоне, он единственный волвек. Где Первый, которого должны были спросить еще раньше? Вторым они поначалу не заинтересуются, щенков пока отдать некому, его оставят напоследок. Но Четвертый, любимый «враг», с которым так приятно грызться, потому что силы почти равны, он–то где? Чутье упорно твердило: на всем ярусе пусто, никаких волвеков. Можно предположить, что стая погибла. Но он сразу исключил этот вариант, твердо зная, как безразлична смерть волков хозяину. А произошло нечто очень небезразличное, полнящее устроившегося в кресле страхом и сомнением. У него даже руки временами вздрагивают!

Рослый закончил свои непонятные приготовления. Обернулся, чтобы коротко убедиться в молчании волка. Йялл отчетливо сознавал, как Вечный желает получить ответы не сразу, а после многих отказов. У хозяев это и называется – забава. Вечный улыбнулся почти нежно, не обнаружив в «собеседнике» намерения общаться.

Забава началась.

Йялл не предполагал, что боль может быть настолько мучительной и разнообразной. И что она может так остро бить, а потом мучительно длиться, не гася мир, словно теперь и его сознание целиком принадлежит Вечному. Бесконечный день. И нудно–спокойный методичный хозяин, деловито объясняющий, что будет дальше и время от времени спрашивающий, не передумал ли волк. Нет? Точно нет? Пару раз Третий чуть не попался, готовый словами или движением подтвердить отказ.

Хозяин вообще оказался многословен. Например, он охотно и подробно разъяснил, что это помещение зовется ла–бо–ра–то–ри–я. Дважды повторил, понимая, что слово трудное. Здесь делают опыты и работают с сознанием. Потому что очень важно понимать, как волк реагирует на угрозу, каковы его возможности по скорости, четкости восприятия, способности прогнозировать ситуацию. И как это самое сознание контролировать. Говорил рослый явно для себя, любуясь красотой фраз и тренируя голос для других слушателей. Хотя едва ли они будут внимательнее Йялла: разведчик запоминал дословно, привычно впитывая новое. Вечный деловито пояснил, что, когда наберет достаточный материал по реакциям волка на слова и фразы, будет знать, насколько понят, и без ответа. А еще будет со временем угадывать ответ, невысказанный Третьим.

Вечер на миг погасил потолок, вновь вспыхнувший по воле Вечного.

– Ладно. Нормальный зверь давно бы визжал и лизал мне руки. А ты только смотришь, и как–то очень недружелюбно и спокойно. Не жаль, значит, себя. Какой же ты тогда зверь? Попробуем иначе.

Хозяин вышел. Тело устало расслабилось, благодарно принимая отдых от боли. Сознание сжалось в недобром предвкушении беды. Кого ему будет более жалко, чем себя? Опять Сидду? Истрепанное за день сознание с трудом цеплялось за хозяина. Прошел коридором, радостно потирая руки. Повозка отвезла его наверх, но недалеко. Боль помешала следить, порвав контакт. Третий устало вздохнул. Глупо нервничать, когда ничего не решаешь. Да и не разведчик он больше. Кому он все расскажет? Не хозяину же!

Кажется, он ненадолго забылся, потому что услышал шаги, лишь когда хозяин уже миновал дверь. Удивленно распахнул глаза, не понимая тех, кого чувствует: не люди, не хозяева, не братья… Они стояли в дверях, обе на поводках, прикрепленных к слагу. Две волчицы. Настоящие, таких никогда не доводилось встречать, не глупые самки из загонов. В другое время он бы развеселился. Женщины, очень красивые, именно таких рядом с ним представляла себе, наверное, его глупенькая Сидда, сомневающаяся в себе до сих пор.

Хозяин резко схватил их за загривки, вынуждая поворачиваться в разные стороны, давая возможность толком рассмотреть.

Стройные, молодые и удивительные. Повыше Сидды, но не намного, с сильными и красивыми телами. Головы мохнатые, мех начинается чуть выше бровей, сперва мягкий, тонкий и слабый, почти пух, а выше роскошный, густой и глянцевый. От макушек к затылку пряди особенно длинные, а на шее снова пух, узкой полосой спускающийся между лопаток. Глаза у обеих обычные для волвеков – желтые, с вертикальным зрачком, у старшей широкими штрихами проглядывает ясная прозелень. И она – более рослая и темношкурая, с пестрым светло–желтым мехом в ярко–рыжих пятнах рисунка, черными тонкими линиями на висках; длинные волосы на затылке рыжие. Грязная, без рубахи, в старых и свежих синяках и шрамах. Стоит спокойно, ей стыд наготы, столь болезненный для Сидды, уже давно неведом. Тело крепкое и чуть суховатое, талия – он знал это слово в языке Сидды – не очень тонкая, бедра не слишком широки, зато ноги сильные и очень стройные, отменно длинные.

Вторая ниже, тоньше и моложе. Мех неправдоподобно плотный, темный, спускается волнами волос с макушки до бедер, и по нему плетется узор – еще темнее, отчетливо заметный при малейшем движении. В ее фигуре меньше прямых линий, вся из плавных восхитительных изгибов. Высокая полная грудь, очень тонкая талия, широкие бедра. Мягкая, нежная, светлокожая, испуганная до слез. Чистенькая, в тонкой красивой одежде, полупрозрачной и коротенькой. Таким знакомым и бесполезным движением тянет рубаху вниз… Нет, он бы не променял на них свою жену, и сравнивать не стал бы. К чему? Его душа срослась с Сиддой и принадлежит ей.

Жаль, что Четвертый не видит женщин. Йялл почему–то глубоко убежден, что любимый «враг» с первого взгляда прирос бы к рыжей. Почему? Глупый вопрос. Может, именно оттого и пытались его учить на Первого, что знает сразу такие вот странные вещи.

Вечный оценил внимание волвека к женщинам по–своему, куда более просто.

– Красивые самки? – усмехнулся хозяин. – Не для вас кормим. Мы получаем щенков из их материала и из вашего, но используем иной способ, более удобный и надежный, чем вынашивание матерью. А самих держим на уровне, где живем. Пока они молодые и интересные, конечно. И не всех, только самых симпатичных и умных. Рыжая – моя. Послушная девочка, я ей все объяснил. Тут же, на твоем месте. Сперва упиралась, гордая была и в своих силах уверенная, а потом стала очень славной. Руки мне лижет, все команды выполняет. Она – щенок вашего, как я полагаю, основного вожака, линия «эйм». А вот черненькая… Смотри внимательнее, может, найдешь фамильное сходство. Вы из одного выводка, «йялл–2/7». И я начну с нее. Рыжая и так на все согласится, она стара, ее пора менять, знаешь ли. А эта прослужит мне следующие пять лет. И для опытов хороша, и для забавы.

Хозяин смотрел весело и спокойно. Он знал, что новое средство сильнее прежнего. Обездвиженного Третьего с лежака снял слаг, закрепил поблизости ошейником и обручами. Девочку, всхлипывающую и жалкую, хозяин раздел и толкнул на теплое еще место, прогретое широкой спиной. Рыжая попыталась отвернуться, когда в пока еще не знавшее шрамов тело впивались датчики, но хозяин подошел и ударил ее, коротко и резко сбивая на колени. Кровь потекла по лицу, но рыжая больше не порывалась двигаться, замерев в указанной ей неудобной позе. Сознание Йялла металось в лабиринте страха. Спасти женщин невозможно, отдать на расправу немыслимо.

Третий дышал часто и трудно, следя за руками хозяина, крепящими тонкие нити, режущие кожу плачущей девочки. Его, Йялла, сестры.

– Я дам тебе время подумать, – вкрадчиво и негромко усмехнулся хозяин. – Сам понимаешь, уродовать свою новую самку мне не слишком интересно. Но если ты не уступишь… там еще четыре есть, и тоже неплохи, хоть и попроще. Их привели на отбор, весьма кстати. Согласишься – одну отдам тебе. Рыжую, ее ведь пора убивать, а так еще поживет. Неужели не жаль ни старую, ни девочку?

Вечный притворно вздохнул и устроился в кресле.

Время, прежде лежавшее пылью, взметнулось вихрем и полетело, не давая ни единого шанса. Пульс стучал в висках, выгоняя пот. Черное отчаяние давило, лишая выбор смысла. Он все равно предаст. Или стаю, или этих двух волчиц. Иного не дано, и хозяин знает. Вздохнул опять с притворной жалостью, снова обернулся к Третьему.

– Волчиц мы сами учим говорить, у них не заблокированы речевые центры, да и развитие разума мы стимулируем. Ручные самки должны уметь принести тапки, накрыть на стол, сделать массаж, приготовить ванну, угодить в прочем, что вынуждает тебя тосковать по человечке. А у вас все выключено. Должно быть выключено, понимаешь? Обруч для того и надевается, не только для контроля. Но вот оно пробилось, и я не знаю, как. Но узнаю, ты мне поможешь. Она умеет говорить и тоже будет просить. У нее приятный голос.

Хозяин тронул пальцем шею молодой волчицы, забавляясь ее страхом.

Девочка жалко всхлипывала и шептала невнятно: «Пожалуйста, не надо». Пыталась отстраниться, отвернуться.

– Слабенькая. Рыжуха по молодости славно шипела и плевалась. Загрызть меня хотела. Однажды ночью едва не удушила, чудом выжил. Так умело прикинулась покорной! Но потом все пошло на лад, она привыкла, я стал осторожнее. А уж когда я полгода назад младшего из ее детенышей, которому мы пока разрешаем жить, сюда принес и показал… А старший оказался нестабильным и его пришлось убрать. Она смотрела и знает, что я могу так и со вторым. Но не делаю. Раз в месяц даже дозволяю смотреть на щенка, если я доволен. Самка, номер твоего отродья, быстро.

– «Сиэ–3/4», добрый господин, – тихо и очень внятно ответила рыжая.

– Правильно. Что я должен сделать за то, что ты хотела отвернуться и плакала?

– Наказать неразумную, – она смотрела с отчаянием во взгляде. – Если за оставшиеся дни текущего восьмика самка не заслужит прощения, ее щенок будет оставлен голодным. Она постарается, добрый господин.

– Видишь? Стала в уход за своим хозяином душу вкладывать, даже жаль усыплять, – усмехнулся Вечный. – Приступим, пожалуй. Я покажу тебе, волк, как делаю вас послушными. Боль и поощрение, все просто. Каждому разное: своя боль или чужая, для тела или сознания. Как ты внимательно слушаешь, если верить приборам! Думаешь, больше будешь знать – сможешь справиться? Нет. Здесь то самое место, где такие, как я, по–настоящему становятся хозяевами таких, как ты. Итак… время вышло, а ты молчишь. Тогда послушаем, как она визжит.

Короткий удар пальцев хозяйской руки по столику – и волчица действительно закричала. Но не младшая, а старшая. Йялл отчетливо ощущал, как она принимает на себя боль девочки, и как эта боль выжигает ее сознание. Рыжая «эйм» делала это не хуже Первого, даже в чем–то полнее. Третий прикрыл глаза, отгораживаясь хоть на миг от ожившего кошмара.

И открыл их в глубокой, ничем не нарушаемой темноте, лишь тела светились теплом.

Тяжелый грохот прокатился вверху, осел рябью волн, наполняющих тело неосознанным страхом, рассыпался в новую, глубокую и опасную, тишину. Сознание рыжей волчицы погасло, кажется, безвозвратно. Замершая на лежаке девочка дышала слабо и ровно, хотя тоже ушла далеко в черную пустыню обморока. Йялл рванул в разные стороны руки, неожиданно легко отпущенные звякнувшими обручами, раскрывшимися без попытки сопротивления. С лязгом треснул двойной ошейник.

Волвек довольно и намеренно шумно зевнул, всем телом и сознанием ощущая, что услышан и понят. По загону прокатился чужой страх, впервые так остро и радостно приятный, а еще хозяин потел и дрожал. Ослепший и утративший остатки своего наигранного хладнокровия, он без конца нажимал кнопки, и Йялл знал, зачем. Третий усмехнулся с облегчением: маленькая коробочка, вот что так звонко катилось по полу. Та самая, висевшая прежде на запястье хозяина на длинной красивой петле. Она контролирует обруч. И теперь недоступна, в темноте на полу не найти, а Вечный уже готов упасть на колени и шарить! Еще бы, последняя надежда обездвижить, напоить болью, совсем убить волвека, – хоть как–то сделать безопасным.

Вечный держал в руке короткую и очень опасную палку, наугад, комично–резко водя ею из стороны в сторону. Но темнота не желала помогать, насмешливым эхом разнося хриплое сбитое дыхание, прервавшееся коротким визгом, когда Йялл неспешно провел ногтем по взмокшей от пота хозяйской шее. Чуть сместился, уходя из–под удара палки и давая врагу полмгновения, чтобы ощутить себя хоть раз подопытным, бессильным и несвободным. Рисковать дольше он не стал, и звук оборвался хрустом.

Вот и всё. Слабый, трусливый, мерзкий и уже больше не Вечный.

Тело Третий отбросил в угол, чуть перестарался сгоряча, услышал повторный хруст. Ничего, так надежнее. Можно забыть о рослом хозяине и все внимание уделить волчицам.

Рыжая задыхалась и хрипела, не приходя в сознание, ее горло задирал вверх чересчур короткий поводок, рвал острыми шипами ошейник. Йялл торопливо подставил плечо, поднимая безвольное тело, ощупал звенья, нашел их слабыми и ненадежными. Бережно, стараясь не причинять новую боль, растащил два шипа, сломав их связку, снял звякнувшее железо. Шагнул к темноволосой и стремительно, на ощупь, распутал идущие к обручу нити. Сорвал упрямые кольца, удерживающие руки даже в темноте, отвел прочие, сдавшиеся без боя. Обнял, поднял на руки бессознательно–послушную, легкую, отнес и уложил на полу.

Теперь обе женщины были рядом, одинаково тихие и мягкие. Черноволосая успокоилась, рыжую гнула прежняя боль, вернее, ее тень. Йялл присел возле, погладил пушистую голову, стараясь принять на себя часть страдания, понять мир волчицы и войти в него, как делал Первый. Стало очень тоскливо: в жизни волчицы не было и крохи радости. Она давно уже знала лишь отчаяние и спасалась от него, по мере сил облегчая мучение других. Первый бы ею гордился.

В сравнении с участью волчиц он, Третий, как и вся их «стая» наверху, всегда был свободен. Он ведал радость бега по пустыне, общение с братьями, четыре года жизни в настоящей семье, рождение сына. А волчицы были не просто вещами или объектами опытов. Они были рабынями, это слово ему долго объясняла Сидда и оно оказалось самым мерзким в ее наречии.

Наконец волчица чуть успокоилась, Йялл устало откинулся на стену. Удивительно то, что особого страха в ней нет, скорее, именно усталость и обреченность. Кроме них – только готовность принимать чужую боль и тоска.

Третий поднялся, внимательно ощупал стену, запоминая место, и двинулся вдоль нее, разыскивая дверь. Куда идти – непонятно, но здесь оставаться нельзя. Наверное, надо попробовать к повозке, спустившей его вниз.

Дверь рукам не поддалась, удерживая добычу Вечных и без их света. Он попробовал снова, и опять неудачно. Впрочем, хозяева сами сказали: Третий может выбить дверь. Значит, выбьет. На миг Йялл прижался всем телом и лицом к холодной стене, давая отдых себе, вымотанному за день болью сильнее, чем бегом или иной работой. И услышал шаги. Уверенные, легкие и стремящиеся прямо к нему по коридору. Приближающееся сознание «поймало» его и приветливо улыбнулось, как старому знакомому. Совершенно чужое, спокойное и со–чувствующее . Откуда это существо его знает? Йялл рванулся навстречу, ощущая того, за дверью. Вернее, ту – человечку, но совершенно незнакомую, ярко делящуюся образами и очень уверенную.

– Ты Йялл? – звонкий голос на странно искаженном языке хозяев задал совершенно немыслимый вопрос, гулко отраженный коридором.

– Да, – говорить громко было непривычно, губы не слушались.

– Ура, нашелся! Я Ника. Отойди от двери. Замок справа? Ага, поняла. Подальше отойди, – она обратилась к кому–то далекому, шипящему ей в ухо «говорящим шариком» Вечных. – Я его нашла, нашего крикуна, тут трое живых, в остальном ярус пуст. Дед когда свет обещал дать? Ладно, у лифтов. Да кто меня тут обидит, уймись уже! Дообижались, ага… Сам поосторожнее.

Нечто непонятное беззвучно и стремительно рассекло дверь, удивив сознание всплеском яркой и острой силы. Уверенная рука толкнула створки, делая тонкую нитку света широким проемом, на короткий миг ослепляя. И потом, когда глаза привыкли, он увидел ее. Среднего, пожалуй, для их племени роста, неожиданно светлоглазую и светловолосую при довольно темном лице, – кажется, именно это его Сидда называла «загар». С ярким лучом, укрепленным на плече, с тонкой узкой полосой живого и опасного железа в руках. Сосредоточенную, настороженную, ощупывающую окружающее сильным и умелым чутьем, в остро пахнущей свежей кровью одежде. Значит, Вечных стало приметно меньше. Запах жирного хозяина Йялл отличил сразу в числе прочих.

– Женщины плохи?

– Да.

– Ты сам–то…

– Стою. Нормально.

Он резко оттолкнулся от стены, с трудом принимая происходящее за реальность. Прут света обшарил загон, незнакомка довольно хмыкнула, на миг задержав внимание на теле хозяина. Плавно и стремительно обернулась, одним движением превращая слага в пару крупных обломков и раскатившихся тут же множеством мелких. Йялл и движение–то с трудом уловил, но про себя довольно отметил: ну быстра!

Свет упал на волчиц. Назвавшаяся Никой резко опустилась на колени, Йялл осознал, как она прощупывает лежащих чутьем.

– Какие красивые! Жить, похоже, будут, но ох как повозиться придется со старшей. Не здесь, конечно. Йялл, возьми на столе ткань, вроде там была подходящая, да? Закутай их, у обеих озноб. Донесешь двоих? Иди сразу следом за мной. Тут слаги попадаются разные, есть очень даже неприятные, так что держись рядом, чуть левее. Лево – понимаешь?

– Да. И остальное понимаю.

– Прекрасно. Если что – два шага назад, к левой стене и резко присесть, чтобы я не думала, где ты. Пошли. Тут недалеко, потерпи.

И они пошли. Женщины висели на Третьем и уже не казались легкими. Ника трижды рубила пополам явно агрессивных слагов своим непонятным железом, очень быстро и точно. Иногда она начинала бормотать на чужом торопливом языке.

Коридор очередной раз свернул, обещая скоро вывести к повозкам, и Йялл наконец понял, что они и есть «лифты». Трудный день, мысли не хотят ворочаться в голове. Ноги не желают двигаться. Чутье отказало полностью. В глазах муть… Выходит, и он может быть слаб! Идея даже чуть развлекла.

Впереди, за очередным поворотом, оказалось светло от пары фонарей. Третий замер, он ожидал чего угодно, но не того, что увидел: двоих живых, нервно меряющих шагами расходящиеся в разные стороны коридоры… Первого, своего вожака. И хозяина рядом. Одетых одинаково и совершенно так же, как его провожатая, Ника. Оба разом замерли, обернулись, облегченно вздохнули и зашумели.

– Ты не могла быстрее? И работать не молча, а с пояснением своих действий, я же так поседею на триста лет раньше времени!

– Ника, мы волнуемся…

– Лайл, снимай комбинезон, будешь без него успокаиваться, хватит с тебя «пиявки». Йялл не так здоров, как пытается показать, и уже прилично замерз. Эл, ну я же старалась… все хорошо.

Третий снова с трудом осознал, что видит и слышит точно то, что происходит на самом деле. Подобно рыжей волчице, не ждущей хорошего от жизни, он уже почти верил, что все это – бред изгрызенного болью сознания.

Его тормошили, силой одевали, спрашивали, хлопали по плечу…

Потом беззвучно, сжигая глаза, вспыхнул в полную силу свет потолка. Лифт ожил и пошел вниз, раскрыл свою пасть, выплевывая на ярус знакомых волвеков, непривычно одетых, странно пахнущих, возбужденных и говорливых, зовущих друг друга непонятными словами, в которых Третий довольно скоро осознал имена. Последним вынырнул Четвертый, счастливо рыкнул и вцепился в любимого «врага». Сегодня он мог бы завязать Йялла узлом, но ничуть не радовался этому. Впрочем, куда внимательнее, чем на Третьего, глянул на женщин, нахмурился, прощупывая чутьем – живы?

Удивляться больше не было сил, их вообще не осталось. Йялл совершенно спокойно воспринял появление еще одного хозяина, называемого Тимрэ, выскочившего из лифта при следующей его ходке. Потом пронаблюдал спор без единого понятного слова прибывшего с Никой и то, что его и женщин принялись накачивать уколами, не несущими ни боли, ни отупения или иного вреда.

Четвертый суетился и усердно помогал, уделяя особое внимание женщинам, пока его не прогнали. Двое слабых, человечка и хозяин, выставили этого зверюгу за дверь. Так легко справились? Хуже, он их считает старшими и безусловно слушается!

Мир так обезумел, что свое место в нем Йялл искать пока даже не пытался.

Кругом уже снова суетились и шумели, заразившийся общим настроем лифт носился вверх и вниз. Все хорошо понимали, что они делают, очень старались и спешили. А Третий сидел и смотрел. Под бок уткнулась рыжая, она уже иначе, совсем мирно и глубоко, дремала. Маленькая темноволосая лежала, обнимая во сне плечи подруги и улыбалась.

Рядом присел Первый, которого теперь надо заново привыкать звать, как он сказал, Лайлом. Хоть кто–то помнит о каждом из своих волвеков и готов рассказать, что тут творится. Вожак знает, когда нужно тратить дорогое время на слова.

– Слушай. Я во всем ошибался, видимо, старею. Крик твой оказался очень полезным, и, похоже, он один нас мог спасти. Его услышала Ника, и они с Элом увезут нас домой, всех, кого мы вытащим. В мир по имени Релат, откуда родом твоя Сидда, да и все наши предки. Вечные – такие же разные, как и мы. Не все враги и не все плохие. Их род зовется айри…

Лайл говорил довольно долго, опустив голову и огорченно глядя на девочек, словно их боль – его вина. Потом смолк, вынырнул из размышлений, прищурился, пытливо вгляделся: понят ли?

– Лайл, значит… хорошее имя, – Йялл сидел, пригревшись в хранящем тепло вожака ком–би–не–зо–не, он уже усвоил это длинное занятное слово, и чуть улыбнулся. – Хозяин сказал, это твоя дочь. А вторая – моя сестра, и он не врал, я уверен. Лайл, у тебя очень красивая дочь. И сильная, вся в тебя.

Третий чувствовал себя глупо, произнося почти незнакомые слова и тихо радуясь их смыслу. Первый неуверенно тронул светлый пятнистый мех, нагнулся, заново изучая спящую. Посидеть и осознать не дали: его дергали поминутно. Наконец вожак зло рявкнул, признавая свою полезность в работе и взлетел вверх с очередным ходом лифта, оставив разговоры до дома.

«У них что, есть дом?» – запоздало удивился Йялл, но ответить Первый уже не успел…

Было больно оттого, что Сидда далеко, наверху, все еще у хозяев. Его странная жена сказала правильно, что муж обязательно придет за ней и заберет домой и ее, и сына, и остальных. А он не верил, считал жену глупенькой, хотя сам не больно умен. Третий попытался сказать об этом Нике, но она, оказывается, давно исчезла. Рядом сидел только необычный хозяин, вовсе не похожий на Вечных из купола, Тимрэ. Йялл пересилил свои предубеждения и заговорил с ним. Бесполезно, в ответ он получил массу совершенно чужих звучаний: взрыв, блокада, маршрут… Айри понял свою ошибку и виновато уточнил более простыми словами: наверх, к стае, отсюда больше нет пути. Все пришедшие и спасенные уйдут из Гнезда до рассвета, пока хозяева их не заметили на камерах внешнего обзора купола. Так надо, чтобы не рисковать жизнями остающихся в плену, контролируемых обручами.

Когда волки будут готовы, они вернутся. Йялл глазами, нюхом хорошо ощущал сознание собеседника, вовсе не похожее на привычную холодную пустоту Вечных, и понимал, что тот уже не вызывает у него ненависти. Как можно дурно относиться к тому, кто лечит? От уколов по телу ползла волна жара, плотная и не слишком приятная, но явно целительная. Ноющая, тянущая усталость сохранилась, но силы постепенно прибывали. Йялл почувствовал, что уже может встать и хочет тоже делать полезное. Словно подслушав мысли, – да так и есть, – рядом возник называемый Элом айри, коротко велел нести женщин в лифт, на нижний ярус и далее – в масках – до транспорта и на корабль. Слова понимались плохо, но что следует делать, Йялл осознал.

Уровнем ниже, на самом дне купола, творилось совсем уже немыслимое. В начале коридора, как неоспоримый вожак, свирепо рычал старый беловолосый айри, которого никто не боялся, зато все слушались с полуслова. Даже с полумысли, он умел думать четкими приказами. Йялла одним движением пальца определил к теснящимся у стены коробкам, в которых пищали младенцы, полтора восьмика визгливых волчат в пеленках. Их нервно укачивали старшие волчицы, совсем потерянные и затравленно озирающиеся. Братья носились, как будто пол обжигал ноги, наперегонки с послушными слагами, перенося к большим воротам непонятные вещи. Там уже не пойми как возник Эл, он коротко и толково командовал, направляя партиями груз в ворота и раздавая указания выныривающим оттуда.

Наверх Йялл попал довольно скоро, с очередной группой волвеков, бережно несущих малышей. По наклонному туннелю их подняла еще одна повозка, наверняка, не лифт, названия он не успел запомнить. У выхода ждала другая, очень большая, знакомая по жизни в куполе, ее именовали «транспорт». Йялл удивленно миновал шлюз и уложил девушек, а затем вместе с остальными пошел вниз, за новым грузом, и снова вверх… Быть свободным оказалось страшно утомительно.

В блеклых предутренних сумерках Третий наконец сумел отдохнуть.

Транспорт сорвался с места и плавно скользнул прочь от купола.

Третий никогда не бывал здесь, и удивленно изучал наметившиеся вдали горы, быстро растущие прямо по курсу. То, что это называется именно горы, ему сказал Ринк, севший рядом еще от самого купола. Бывший Четвертый болтал без умолку, сыпал новостями и не отводил глаз от рыжего меха на затылке старшей волчицы. За широкой его спиной переминался чужой щенок. По–видимому – человеческий? Мальчик, конечно. Да, запомнить не трудно. Тогда почему у всех имена, а у него кличка Эйм? Потом объяснят… хорошо, потом.

Усталость почти вытравила любопытство, но не могла погасить нервного возбуждения. Третий озирался, ловя ставшие вдруг незнакомыми, с совсем новым выражением сосредоточенного спокойствия, привычные лица. Удивительно быстрое мелькание уносящегося назад узора пустыни. Отрывистые переговоры Эла, ведущего транспорт, с далеким и по–прежнему грозным Дедом, так все звали старого айри. И еще он – дышал. Удивительный у волвеков в новой жизни воздух, сладкий и целительный. Такой помнила его Сидда, она долго плакала, не в силах привыкнуть к спертости и тяжелым запахам Гнезда. Кашляла, задыхалась, терла глаза. Ее даже Вечные осмотрели по этому поводу. Потом вода, правда, в загоне стала гораздо вкуснее. Но с воздухом чудес не случилось. Сидда же приспособилась спать, уткнувшись носом в плечо мужа. Говорила, так легче, и Йялл глупо гордился собой, способным сделать ее неволю чуть светлее и лучше.

Теперь он дышит полной грудью, а жене совсем плохо…

«Но ненадолго», – уверенно пообещал себе Третий. Он вернется и исправит это, теперь получится. У них всех, вместе. Йяллу стало весело: мир не сходит с ума! Наоборот, он медленно и со скрипом обретает нормальные черты. И оттого голова чуть кружится и гудит.

Впереди наметилась и быстро выросла стена, названная Ринком «корабль».

Ворота без усилия проглотили огромный транспорт. Йялл сморщился от россыпи новых слов – ангар, отсек, рация. И резко очнулся, будто его ударили знакомым – лаборатория. Нести туда девушек? Зачем? Но его уже не слышали. Ринк подхватил обеих и умчался, его щенок Эйм устало вздохнул, переминаясь рядом.

– Идем, так Ринк велел. Тут без нас разгрузятся. Старший распорядился тебя поселить.

– Посели, – покладисто кивнул Третий. – Что–то странно мне видеть человека в подчинении волвека.

– Меня хотели усыпить за очень злой и глупый поступок, до самого Релата, – тяжело выдавил Эйм. – Лайл дал мне еще один шанс. Теперь я здесь, на правах младшего. Твоя комната. Душ.

Йялл торопливо попробовал воду, зачерпнув в сомкнутые ладони полную горсть. Улыбнулся – и вода в новом доме сладкая. Сидде здесь будет хорошо. Человек возмущенно ударил его по рукам, выплескивая воду: – Эта хорошая, но питьевая лучше, подается отдельно. И для нее есть стакан, само собой. А для мокрых рук – малое полотенце. Другое, большое, для тела. После душа надевают халат. Вот ванна… – быстро посвятил Йялла в тонкости непривычного быта Эйм.

Третий зажмурился от восторга: малыша можно будет купать. Сыну хватит этой «ванны», чтобы плавать. Сидда рассказывала, что это такое – плавать. Наверняка, сыну понравится. Между тем Эйм продолжал объяснять. Он говорил подробно и просто, явно повторяя уже вязнущие в зубах слова, которые приходилось втолковывать каждому дикому, пришедшему из купола. Йялл слушал сонно, монотонная речь все глубже вгоняла в дрему. Наконец Эйм затих.

– Ты куда теперь? – зевнул Третий, впрок выпив второй стакан замечательной воды.

– К Ринку. Я должен всегда быть при нем.

– Знаешь, сегодня ты ему точно не нужен, – Йялл чуть усмехнулся, припоминая, как бережно Четвертый унес рыжую. И нехотя поставил на стол красивый пустой стакан. – Ночуешь у меня в… доме. Утром расскажешь про завтрак, покажешь на корабле, что нужно и можно, а с Четвертым я поговорю, все будет нормально. Ведь с ног валишься!

– Валюсь, – благодарно вздохнул Эйм.

Йялл устроил мальчика на странно широкой и мягкой подстилке, именуемой с полным правом кроватью. Сидду бы сюда, вот где все ее слова стали настоящими!

Слаб этот Эйм для волчонка, уснул – будто обручем его выключили. Йялл накрыл малыша одеялом, пощупал ткань. Постоял задумчиво. Открыл дверцу шкафа, погладил ладонью халат, совсем тихо порыкивая и повизгивая. Хорошо, люди такой звук не могут расслышать: а то совсем уж несолидно, щенячий восторг… И пошел искать лабораторию.

Корабль спал, опознать расположение нужного места оказалось нетрудно. Третий прощупал окрестности, нацелился на приметного Лайла и еще более «громкую» Нику. Побрел вдоль бесконечного коридора, опоясывающего корабль. Как же тут все далеко, неудобно! Зато красиво. И пусто, никто не видит, как дикарь–Третий щупает стены, трогает рамки картин, простукивает ногтем прозрачный пластик перегородок.

Он знал, что лаборатория не может оказаться похожей на страшное место, покинутое недавно, но не мог успокоиться, бросив волчиц беспомощными в неизвестности. Тем более – сестру. Он ее толком рассмотреть–то не успел. Вот бы их с Сиддой познакомить! У него, выходит, настоящая большая семья!

Дверь оказалась приоткрыта. У порога его сердито поймал Ринк, обозвал раз пять грязным и поволок на «дезинфекцию». А уж воды извел на мытье – всей стае в Гнезде на месяц доставалось меньше. Потребовал выбросить комбинезон – «вонючий». Сам скалился, притом весело и нарочито, привычно нарываясь на драку. Будет ему. Похоже, тут и кормят отменно, и учат без ограничений: отъелся, умничает, словами сыплет. Диким так опять три раза обозвал.

Вытерпев все непонятные про–це–ду–ры, Третий, наконец, был допущен к волчицам. В загоне, то есть палате, их оказалось четыре. Одна – незнакомая – лежала без сознания, в соседней кровати спала сестра, над ней склонилась вполне здоровая и тоже чужая старшая, озираясь задумчиво, удивленно. «Только что из купола», – усмехнулся Йялл, приметив, как волчица тайком мнет в пальцах ткань простыни.

Видимо, с этими больными уже все решили, и теперь умеющие лечить беспокойно суетились возле рыжей, по–прежнему не пришедшей в сознание в плотном и растерянном окружении пытающихся помочь. Йялл присмотрелся.

Взъерошенный Лайл мечется из угла в угол.

Ринк стоит в сторонке и смотрит на всех по очереди, но больше – на рыжую.

Эл сидит в уголке и не лезет в общий шум, изредка успокаивая Нику.

Светлоглазая, явно с трудом удерживаясь на ногах, опять ругается с Тимрэ. Заметила Йялла и решительно набросилась. «Еле стоит, а вцепилась основательно», – с уважением отметил Третий. И удивленно всмотрелся, лишь теперь признавая, что женщина немного похожа на его Сидду. Такие же светлые сияющие волосы, кожа с голубыми жилками. Глаза очень крупные. Только не синие, а радужно–ясные. Правда, от усталости их блеск помутнел, но это ничего. Отдохнет, главное – жива и свободна.

Ох, никакая она не родня его жене! Сидда теплая и ласковая, а эта до оторопи колючая… И очень уверенная. А ее сознание читается замечательно отчетливо, как у вожака.

– Еще один бессонный! Ну, иди сюда! Твою чернявую сестру могу разбудить, с ней все благополучно, но лучше пока оставить тут, пусть присмотрят. А вот эту мы никак не достанем. Что она учудила?

Йялл подробно объяснил. Сердито выдрал из ленивой сонной памяти слог за слогом непонятные слова хозяина про «прибор, внушение, нервный резонанс, болевой порог» и прочее. Его слушали очень внимательно. Ободряемый кивками, Йялл рассказал, как крепили нити к обручу, и как боль сестры приняла дочь Первого. Тимрэ и Ника дружно кивнули, сели и задумались.

– Понимаешь, нам надо дать ей хоть что–то, что подтолкнет ее к решению вернуться сюда, – виновато вздохнул айри. – Женщина совершенно не желает жить, у нее здесь ничего не осталось.

– У нее есть щенок, сын. Маленький, младше года, – Йялл припомнил слова хозяина. – Она его очень любит и не оставит. Если он здесь, конечно. «Сиэ–3/4».

Дверь коротко стукнула. Йялл почти без удивления отметил: Ринк. Надо же, не Лайл, а именно любимый «враг»… Мало ему одного чужого щенка на воспитании, выходит. Четвертый вернулся неожиданно быстро, бережно и неумело держа сонно чмокающий сверток. Попытался отдать Нике.

– Что я вам, нянька? – фальшиво–сердито буркнула та. – Неси, сам отдавай, раз такой шустрый.

Четвертый жалобно оглядел собравшихся. Вздохнул, осторожно подошел к кровати, чувствуя себя слишком крупным и массивным. Обнял волчицу за плечи, пытаясь как можно аккуратнее и ловчее усадить безвольное тело. Ему советовали наперебой, явно забавляясь. Потому что все разом поверили: от этого писклявого комка их безнадежная больная уже никуда не денется. Они ощутили, как ее душа дрогнула и потянулась к сыну. Сознание постепенно вернулось, подчиняясь требованию сонного младенца, не желающего терять маму. Затаилось, пытаясь понять непостижимое: волков и странно непохожих на себя хозяев вокруг, чужое место, новые запахи, незнакомые и явно добрые руки, бережно обнимающие плечи, держащие ребенка… Йялл чувствовал, как ей страшно открывать глаза. В загоне, где хозяин издевался и сжигал болью, было не так тяжело. Хотя бы привычно. Если все хорошее здесь – ненастоящее, то разум просто не выдержит. И даже если настоящее…

Щенок проснулся, завозился, осматривая по очереди всех незнакомых и примерился заплакать, выражая протест против нарушения размеренного режима его жизни. Пискнул разок на пробу.

Желто–зеленые глаза открылись, руки уверенно перехватили сверток, прижали, баюкая и утешая. Пока еще безымянный «сиэ–3/4» окончательно опознал маму и тотчас успокоился, возвращаясь к прерванному сну. Волчица робко, исподлобья, оглядела собравшихся. Ринк уже почти беззвучно шептал ей в ухо, пытаясь наскоро объяснить странное зрелище. Рыжая подозрительно спокойно и даже доверчиво слушала, так и не подняв голову с его плеча.

Собравшиеся вокруг кровати больной как–то разом вспомнили, что уже глубокая ночь, всем пора по домам. Даже Лайл, чуть помаявшись, решил проводить Третьего, ничего не знающего о горизонтальном лифте. Оказывается, в корабле всё рядом, если ты не дикий, конечно.

* * *

Объявление декана Эллара

Вывешено на центральном информационном сервере технического Акада Академии, Релат.

«Вниманию тех, кто не планирует в ближайшее время самоубийство или длительный пеший поход в дикий лес. После памятной и позорной истории с кражей студентами имущества наставника снавей, айри Аэртоэльверриана, довожу до сведения выживших и по–прежнему не поумневших, а также их знакомых и незнакомых последователей, следующее.

1. Если ребенку советуют не открывать головой, с разбега, двери – то делают так не ради прихоти, а с целью спасения этой самой головы. Студенты! Воровать – плохо. Даже брать на время и в сугубо научных целях. Да, Риан относится к вам недопустимо хорошо и бережно. Он вас ценит и любит. Он даже произвел настройку охранных систем и особых силовых контуров, созданных снавями так, чтобы вы могли бывать в его избушке в любое время и по самым нелепым поводам. Но, увы, некоторые сочли указанный режим весьма удобным. И воспользовались добротой наставника.

Сообщаю: система опознавания свой–чужой изменена. Впредь вы сможете попасть в домик Риана, только предварительно созвонившись с ним или оставив заявку в деканате на мое имя и получив разрешение. Вещи из избушки вынести станет возможно лишь в сопровождении самого Риана.

Желающих убедиться в серьезности всего сказанного прошу брать с собой мощную рацию и сухой паек. Утренний бор большой, а станция спасателей далеко.

2. Как серьезный злой дракон предупреждаю: впредь порча имущества и оборудования лабораторий при проведении опытов, не санкционированных вашими научными руководителями, будет оплачиваться за счет студентов. Или, ввиду отсутствия денег у начинающих гениев, подлежать компенсации в натуральной форме – то есть простым физическим трудом. Розарий, господа студенты, регулярно требует жертв. Список таковых на текущий сезон находится непосредственно под данным распоряжением.

3. Попытки изучить содержимое моего кабинета тоже принесут пользу науке. Так, господину Ньялладу Хо предписывается до окончания обучения в Академии ежедневно полировать парадный жезл академика, который он, вскрыв сейф, попытался вынести и продемонстрировать своим друзьям. Таким образом, желание юноши станет исполняться регулярно, в девятнадцать ноль–ноль по местному времени (для зрителей, интересующихся процессом полировки, вход свободный, как и выход).

15 марта, Релат, Утренний бор

Риан

Он сидел на пороге самой древней деревянной постройки Релата, используемой в качестве личного жилья, если верить мнению историков–людей. Когда живешь недолго, появляется, видимо, своеобразная страсть к точности датировки. И любопытсво – что было до меня, прежде? Айри, живущие много дольше и знающие людей – как сам он и иные учителя, наставлявшие снавей древности – к датам равнодушны. Важно ли понимать, когда построен дом? Как изменились технологии кладки стен за век или десять веков?

Куда существеннее иные вехи. Войны, которых удалось избежать, например. Или еще более редкие и воистину огромные чудеса: перемены в человеческом сознании. Не единичном, а общем. Люди быстро учатся строить по–новому. Но мучительно медленно и неохотно взрослеют. Все вместе, как человечество. Привыкают хотя бы находить и видеть общие задачи. И даже порой умудряются прилагать совместные и скоординированные усилия, чтобы их решать. В этом смысле полет «Птенца» – событие удивительное и достойное занесения в свод великих дат его, Риана, памяти.

Поставить милосердие выше корысти и разобщенности. Согласиться помогать, отложив на потом споры и недоразумения. И кто смог? Первые люди мира. Самые прагматичные, холодные, расчетливые и консервативные, в общем–то…

Конечно, их подтолкнула Лимма. Само собой, над нынешним составом Круга много лет трудился Эллар, стараясь объединять интересы, знакомить, приучать к тому, что сотрудничество выгоднее вражды, и человечность – не только важный ход в саморекламе. Но и свойство души… Ялитэ тоже немало сделал. По–своему, но весьма упорно. И сам он, Риан, пусть далеко не Великий, старался воспитывать снавей не фанатичными служителями, не слепыми орудиями воли высшего существа. А просто более талантливыми и ответственными людьми. По–настоящему взрослыми.

Может, когда–нибудь историки людей научатся вести и эту летопись – учтут даты по–настоящему важных событий, изменивших души и всколыхнувших сознание. А пока не начали – он им не скажет ни слова про возраст избушки. Пятьсот лет! Вообще–то на самом деле заметно больше. Он сам строил. А жена разговаривала с каждым венцом сруба, требуя никогда не гнить и вообще – не расстраивать ее личного дракона.

Потому самый красивый восход именно здесь. Он самый памятный. И ни слова не скажет он историкам, даже тем, которых упорно водит в гости неугомонная Лимма. Начни говорить – потянутся новые вопросы. Про «быт средневековой семьи», например. Гадость научная…

Риан улыбнулся, подмигнул солнышку. Быт! Когда у него была семья, когда около этого домика бегал карапуз с именем Юллин, никакого быта не наблюдалось. Сплошное счастье. Увы, оставшееся в прошлом. И все–таки… целых сто лет настоящего счастья. Рядом был Хиннр. Навещал вместе со своим безупречным во всех отношениях боцманом, если исключить то, что он, Юнтар, обожающий именовать себя космическим боцманом, всегда прав.

Уже зарождалась династия Бэнро, правителей Архипелага, удивительно последовательных в передаче из поколения в поколение своего фирменного «штормового» характера. На севере жили друзья. Регулярно захаживали в гости неугомонные туннры – подраться, выучить пару новых приемов, рассказать о делах на побережье, спеть одну из своих бесконечных песен о подвигах предков. Угостить копченой рыбой и – просто на всякий случай – убедиться, что у обожаемого дракона все в порядке. Приводили своих коней жители оазиса Гриддэ, полагая, что никто лучше дракона не знает, как их следует выращивать, и которого счесть безупречным. И за океаном жили друзья…

Быт возник позже. Черствое, заплесневелое и сухое слово для одиноких.

Двести лет назад, когда Великий дракон умирал, а с ним погибал весь мир, быта имелось – вдоволь. Потому что не было друзей и настоящего дела. Теперь снова налаживается жизнь. Сперва по древней лужайке так замечательно ползали, норовя выдрать с корнем хвост у любимого стареющего кота Ерохи, дети Ники и Наири. Потом были другие снави и их дети. И новые друзья. Теперь, когда мир наконец–то стал единым для драконов и людей, жить в нем сделалось куда уютнее. Конечно, не для всех и не сразу.

Первым среди айри принял перемены Эллар. Тогда еще Пэйлит. Обрадовался, взялся восстанавливать отношения с бывшим своим учителем Ялитэ… Сам проектировал здания Академии, сам участвовал в стройке. С мягким и неисчерпаемым спокойствием настоящего бойца объяснял родичам, что люди – не низшие и не дикари. Что жить внизу можно, а новое и странное устройство мира со временем станет нормой. Тем быстрее, чем больше они, мудрые драконы, приложат усилий…

Было трудно. Первые пятьдесят лет значительная часть айри, спустившихся в долины далеко не по своей воле, пребывала в состоянии тяжелой апатии. Старейшие разделились на группы и твердили наперебой несовместимые в одном сознании «истины». К тому же сами они временами перебегали из одного лагеря в другой – искали признания, сытости, почтения, комфорта, безопасности…

Помнится, Грийен первый раз посетил избушку на восьмой год нового счета времени. Предлагал забыть прежние обиды и создать некий союз высших. Звал на место старейшего над старейшими. Мол – скажи ты, что люди ниже нас, айри. Что следует узаконить почтение к нам и саму власть драконов. Даже сформировать единую систему платы за знания. Золотом, ресурсами, рабами. Ведь можно найти пользу и в убогих возможностях людей. Улыбался Тиннаре, именовал с поклоном драконией. Твердил, что снави тоже вполне имеют право зваться высшими. Важно лишь грамотно очертить круг избранных…

Риан тихонько рассмеялся. Замечательное воспоминание! Тин, особенно после плотного знакомства с Великим, стала изрядной хулиганкой. Додумалась натравить своего толстого кота на Грийена, едва успевшего изложить первую часть большого плана.

Эл всегда старался угодить обожаемой «маме», он и раздобыл далеко на юге, за пустыней Обикат, очаровательную серую кошечку с синими глазами доброй богини и «кротким» характером голодного тигра. Серо–полосатый Ерофей шипел и воинственно выл, готовя атаку, когда синеглазая привела детей с первой большой охоты.

Три годовалых котенка и пара их взрослых родителей… Более нелепого и позорного боя в долгой жизни Грийена не случалось, вот уж точно! Старейший удалился обозленным и исцарапанным. А еще изрядно напуганным. Тин сказала ему вслед: «Одни дороги ведут к величию, иные – к гибели. Твоя выглядит очень мрачной. Дай себе время оглядеться и подумать. Может, еще есть шанс все переменить?»

Грийен рассмеялся и назвал ее… Собственно, выговорил он пару букв. Посмотрел внимательно в глаза своего старинного врага Риана – и ушел. Увы, для некоторых имеет значение лишь сила. Она пошла на пользу. Тогда удалось выиграть время, образумить наиболее упрямых старейших и сократить их власть. Резко и излишне жестко делать этого не хотелось. Нельзя ведь заставить людей или айри стать по–настоящему иными. Можно лишь постепенно, исподволь, очень медленно и последовательно перевести их через пропасть непонимания. Из одиночества высших и подозрительности низших – в общую жизнь. Интересную, свободную, новую. И вот все готово повториться. В иных условиях и на ином уровне. Снова Грийен и подобные ему хотят раскола. Снова убеждают: люди помеха. Из–за них уничтожается пресловутая самобытность культуры айри. А вдобавок малограмотные снави ограничивают перспективные исследования. Те же генные разработки…

В сознании пробежала тень тревоги: кто–то пересек дальний контур системы защиты и оповещения. Еще Тиннара старалась, ставила. Она и сохранила свободный доступ для студентов, по просьбе Эла. Позже «дыру» в защите заделала вторая Ника, младшая.

И теперь Риан знает точно, кто направляется к его жилью, когда бывает дома. А когда он в отъезде, сюда, на полянку, могут выйти лишь те немногие, кого признают настоящими друзьями. Прочие возвращаются на опушку. Или плутают по лесу до окончательного, смертельного, отчаяния. Последний злодей, наивный житель далеких земель, получивший контракт на ликвидацию «пожилого беззубого отшельника» бродил в зарослях трое суток. Смешной был убийца, городской. Спортсмен. С шикарным арбалетом из самых современных материалов. Оптический прицел имелся, датчики движения, бинокль, пара модных боевых ножей. И, само собой, – план операции. На которую предполагалось истратить часа три… Еще бы! Такое вооружение! Отличная курточка – «хамелеон», дорогие ботинки, про которые реклама твердила год без устали – «стопроцентно непромокаемые». А вот спичек у мальчишки не было…

Снег только–только сошел, и бедняга так замерз, что пришлось его отпаивать чаем, кормить и снабжать нормальными теплыми сапогами и обычной курткой с подстежкой из верблюжьей шерсти. И объяснять ему, жалко всхлипывающему злобному дураку, что выбрал скверное ремесло. Может, слова и не принесли пользы. Только убивать людей – невыносимо тяжело. Все они в чем–то дети. Иногда злые, жестокие, даже безумные – но дети. Прожив много веков трудно видеть их по–другому.

Ялитэ выбрался из назойливых объятий орешника и сердито тряхнул головой. Недавний дождь явно испортил ему не только костюм, но и настроение. Впрочем, не только дождь.

– Когда это случится? – чуть насмешливо спросил Риан, двигаясь в сторонку от середины порога и давая место гостю.

– А что, я вхожу в малый внутренний совет высших? – сердито огрызнулся Ялитэ, устраиваясь на шерстяной подстилке. – Не знаю! Лучшие добытчики сведений у нас ты и Эл. Ты сидишь на болоте. Он молчит и вообще невесть где находится. Я решил слетать и спросить: когда это случится? Что, зря?

– А просто навестить старого больного наставника? – жалобно уточнил Риан.

– И чем болеешь? – поинтересовался директор Академии.

– Шишка на языке вскочила, – посетовал Риан, усмехаясь. – Прикусываю его часто, чтобы лишнего не сказать. – По моим оценкам, у нас имеется еще две недели. Завтра Лимма привезет копии отчетов металлургов. С ними ты и поедешь к нашему другу, весьма уважаемому моэ– Данрэ.

– Не любишь ты полные имена, – поежился Ялитэ. – Просто «Данрэ» звучит страшно невежливо в понимании айри… И никакой он не друг. Симпатизирует Грийену и его свите.

– Лет семьсот назад, – припомнил Риан, – мы вместе работали над планетарными двигателями. Потом я забросил дело, а он довел его до логического итога. Увы, все чертежи и выкладки уничтожены Великим, восстановить их не удалось.

Риан тяжело вздохнул. Ялитэ покосился на учителя и рассмеялся, утрачивая ненадолго свою извечную серьезность. Данрэ нуждался в костылях для памяти – то есть в записях своих старых разработок и выкладок. Риан – никогда. Он, само собой, отлично помнил о планетарных двигателях все, что следует. И мог их восстановить в любой момент. Но отказался. И, надо полагать, на этой почве поссорился с давним знакомым. Моэ пришел, предложил продолжить проект – и получил отказ. Чудовищное оскорбление для высшего существа мира айри…

– Почему ты не хочешь их вернуть к жизни? Планетарники, я имею в виду, – быстро уточнил Ялитэ, заметив на лице Риана намек на ехидное и намеренное непонимание.

– Рано. Не люблю дарить готовое. Ты знаешь ответы, зачем спрашиваешь? – рассердился наставник. – Главную причину тоже понимаешь. Нельзя нам неосмотрительно открывать технологии, пока где–то существует «Тор–а–Мир». Доберутся прихвостни Грийена первыми – мало никому не покажется. Но теперь обнаружение корабля – забота Эллара.

– Согласен… Так что с моэ?

– Как ты думаешь, Данрэ примет с восторгом сообщение о том, что последний образец нашей общей разработки присвоил Грийен? Украл, если по–простому говорить. Я вот полагаю, желчный старик зубами станет клацать и плеваться. Так что не переживай за свой костюм. Завтра он будет смотреться еще хуже. Моэ не станет твоим другом. Мне он никогда не простит статуса главного разработчика. Но воровство личных идей для айри – куда более тяжкий грех.

– А полную патентную защиту предоставляют лишь законы людей, – усмехнулся Ялитэ. – Занятно. Не знал, что это его разработка. Может, уговорю Данрэ поработать в Академии?

– Возьми с собой управителя верфей Ринтэя, – посоветовал Риан. – Пусть наш обстоятельный илла слезно пожалуется, какой я мерзавец и как мало помогал в отладке «Птенца». Вознесет до небес имя Данрэ и предложит ему статус научного руководителя проекта и долю в финансах.

– Для успеха мне надо доказать, что двигатель украден, – предположил Ялитэ. – Копий заказов металлургов маловато.

Риан благосклонно кивнул, пошарил рукой под шерстяным пледом, брошенным на порог в качестве подстилки. Выкатил два клубка воспоминаний и подгреб к ним стопку фотографий.

– Я наведался на верфи, которых нет. Грийен ведь строит исключительно мобили и ничего другого… Покажи Данрэ этот интересный мобиль. Очень, очень занятный. Так сказать, перспективная модель вертикального взлета.

– Все–таки он существует и весьма похож на «Птенца», – удивленно отметил Ялитэ, быстро просматривая фотографии. – Каюсь. Не поверил ни Эллару, ни тебе. Спрятать такое!

– Мерзавец! – картинно возмутился Риан.

– Почему ты сегодня такой странный? – забеспокоился Ялитэ. – Шутишь непривычно и вообще – явно пребываешь в раздражении. Правда приболел?

– Потому что до сих пор не знаю, все ли хорошо у Эла, – отозвался Риан. – И боюсь за него все сильнее. Потому что нам будет очень трудно удержать айри от настоящей резни, когда все соберутся вместе. И еще оттого, что нас очень мало. Каждый должен, просто обязан, жить и приносить пользу миру. Каждый имеет время, в отличие от людей, раскаяться, измениться, повзрослеть, осознать свою отвественность и свое предназначение. А мы плетем нелепые интриги. Подсылаем друг к дружке убийц. Развращаем людей, представляя зло в самом привлекательном виде. Скрываем знания, защищая их патентами и не допуская к ним людей. Мне нужен Тиэрто, этот старый ящер с холодной кровью! Я не могу без него помогать Лимме в переводе его книг, потому что все права отойдут к соавтору разработки. Знаешь его, да?

– Знаю…

– Мне нужны очень многие пропавшие без вести айри. И я надеюсь из последних сил, что хоть некоторые там, на Хьёртте – живые, пусть и несвободные. А больше всего я хочу верить, что жив Хиннр. Хотя это неправда.

Риан отвернулся и стал смотреть на высокое уже солнце. До рези в глазах. Он, конечно, не снавь. Но гибель лучшего друга ощутил. Давно. Невыносимо давно и очень страшно. Это была долгая боль. Она совпала по времени с началом бед у Великого, четыре сотни лет назад. Снавей рядом не было, самого Дана, старейшего дракона – тоже. А душа болела и плакала по невозвратному…

До сих пор тяжесть лежит там, на сердце. Хиннр был единственным на памяти Риана драконом, по–настоящему свободным и счастливым. Его не донимала проблема утраты крыльев. Над ним не властны были предрассудки и законы старейших. Он был капитаном. И корабль стал единственным осколком мира айри, где не было ни унизительной иерархии, ни ограничения в познании. А еще на корабле жил Юнтар, старый, ворчливый и самый родной. Тот, кого можно было назвать если не главным и первым учителем, то – наставником. Как все это объяснить Ялитэ, едва знакомому с экипажем капитана Хиннра?

И как ему рассказать, что в последнее время на душе творится вовсе уж непонятное. Груз боли уходит. Словно мертвые способны возвращаться к жизни…

– Я помню его, – тихо сказал Ялитэ. – Не так плохо, как ты думаешь. Я жил у него пять лет, пока не подрос и ко мне не утратили интерес иные «наставники», жадные до бесправных айри, не достигших первого порога совершеннолетия. И я летал с ним. Потом он высадил меня на равнине близ этого бора и велел искать тебя. Потому что ты лучший из учителей.

– Оказывается, и я не все знаю, – порадовался Риан.

– Я не сказал. Глупо злился на Хиннра, потому что он не оставил меня в экипаже. Хотя он был прав. Мое место здесь. Я предпочитаю жить в обществе, ограниченность корабля не для меня. Но я очень переживал. Не представляешь, как. Он высадил меня, а мальчишку–врача оставил. И мне захотелось доказать невесть кому, что я тоже чего–то стою. Стать старейшим, войти в состав верхушки нашей нелепой иерархии, – Ялитэ теперь усердно смотрел туда же – на солнце. – Глупые ложные цели уродуют жизнь. Учитель погиб, а я научился улыбаться и тем, кто устроил его смерть. Я же политик, на мне вся Академия… Докатился.

– Ой! – заинтересовался Риан. – Занятно–то как. Ты до сих пор любишь госпожу академиссу. Лимма, помнится, просила все бросить и уделить время ей.

– Просила. Какой смысл теперь об этом вспоминать?

– Если бы была жива Тиннара, – задумчиво предположил Риан, – она сказала бы что–нибуть неподражаемо малопонятное, изучив твои страдания. Бабушка Тин в последние годы знала очень много.

– Давай, перескажи своими словами, – заинтересовался Ялитэ.

– Да проще некуда! Лимма – не твоя дракония. Если бы было иначе, ты бросил бы и Академию, и старейших, и весь Релат… Ты еще очень молодой дракон, господин директор, – подмигнул Риан с легкой насмешкой. – Учись уважать мир и видеть его красоту. И однажды она прилетит. Не обязательно на крыльях. Может быть, всего лишь на пассажирском мобиле общего пользования.

– Вредный ты, – расстроился Ялитэ. – Сплошной туман и ни слова толком… Риан!

– Да. Что ты хочешь спросить настолько серьезное, что начинаешь с имени?

Ялитэ сосредоточенно кивнул. Некоторое время молчал, по своей привычке – точнее и короче формулируя вопрос. Скорее, даже вылавливая самый важный из целого роя гудящих в голове уже который день…

Решился, выпрямился, совсем как тогда, невозможно давно, едва примерив на себя ученичество у настоящего живого Эрто – гения мира айри. Который все знает и, наверное, почти все может. Видимо, почтение до сих пор не погасло.

– Зачем он это затевает? Великий не допустит раскола. Так почему…

– Не допустит? – изогнул бровь Риан. – Милый мой, наивный мой директор Академии! Дану совершенно и окончательно безразличны айри, убившие собственную душу. Он старается сохранить в достойном виде и развивать весь Релат. И не намерен лишать кого–либо свободы выбора. Даже самого ошибочного и опасного. Грийен это понял. По–своему, и, как обычно, неверно… Он полагает, что Дан стар и подбирает себе, скажем так, заместителя. Само собой, сильного, решительного и влиятельного.

– А он в своем уме?

– Дан? Полагаю, вполне.

– Прекрати шутить, у меня и так голова кругом! Мы, айри, не важны для дракона? И гнилой ан–моэ Грийен жаждет сам стать Великим… Риан, я должен как–то переварить эти мысли. Я уже не верю ни тебе, ни себе.

Риан кивнул и отвернулся. Переварить! Хорошее и простое решение. Как можно переварить идею свободы воли? Он вот который век пытается. И не может решить для себя, где заканчивается свобода и начинается произвол. Даже Великий, пожалуй, не знает точно. И на сей раз решил позволить родичам решить всё исключительно своими силами.

Это, вроде бы, логично и правильно… А как быть с младшими, несамостоятельными и пока не готовыми выбирать? Как быть с единым сознанием, способным согнуть и вполне крепкую волю. К тому же имеются личные привязанности, обязанности учеников перед учителями, обиды, сомнения.

Сплошная мешанина мыслей и устремлений – это болезнь, охватившая все общество айри, хотя многие не осознают ее и не видят симптомов. Только мелкие сиюминутные обиды и выгоды…

Что есть сейчас? Частично разрушенная иерархия старейших, ставших таковыми не по причине опыта или заслуг, а по праву вхождения в узкий круг, подтвержденному уже занимающими в нем места. А еще – непонимание большинством права и возможности не опираться на чужие суждения, оценки, мнения. И упрямо, дотошно разбираться, учиться, смотреть – чтобы создать и отстоять свое… Пока независимость мышления и духовная свобода – огромная редкость для старших айри. Условия изменились. Конфликт созрел. Он может помочь создать новое, более современное общество. Или разрушить весь мир айри. Заодно уничтожив физически и духовно значительную его часть.

Жить среди людей тоже надо уметь. И это наука трудная, тяжелая. Череда потерь и находок, разочарований и радостей, обид и примирений.

Риан улыбнулся и положил руку на плечо своего ученика. Вполне взрослого и далеко не самого худшего.

– Он не мог отвернуться от нас, – упрямо сказал Ялитэ.

– Конечно, нет. Это мы сами, очень многие из нас, упрямо стоим спиной и к Великому, и к миру вообще. Пора обернуться. Давно пора!

* * *

Первый год изоляции

Экстренное сообщение, совершенно секретно (Архив Гнезда).

Помощник Гритиш – моэ Гринхо

Увы, этот выродок среди айри – Хиннр – пробрался на третий уровень и затем ниже. У нас шесть трупов, еще двое годны лишь в генный материал: помощники его упустили, охрана тоже. Я займусь их воспитанием, но и своей вины не снимаю. Мы не могли представить, что он еще опасен. Стадия поражения пираном четвертая, а то и пятая, даже по визуальным признакам, и двигаться–то не должен бы… Полагаю, они получили собственный блокатор, хотя мы рассчитывали, что их врач весьма молод и не справится.

Мерзкий мальчишка к тому же невосстановимо уничтожил основные лаборатории агрессивных сред. Серьезно пострадал сектор исследования нервных реакций, будут проблемы и с изучением работы мозга, там уцелело менее трети оборудования, полный список представлю завтра. Все это очень помешает контролю над подопытными, особенно в части сложных реакций и сознания. Технологию уничтожения проработал их инженер. Старик неуправляемый по натуре, но, увы – талантливый. И, надо помнить, основной проектировщик Гнезда. Наши потери – его вина, Юнтар привел слагов. Судя по уцелевшим данным наблюдения, именно они уничтожили охрану: никому в голову не пришло опасаться сервисных слагов корабля, таких же в Гнезде полно, совершенно неотличимых по виду.

Мы полностью лишились летательных средств, главного ангара больше нет как такового. Взорвано буровое оборудование, ряд иных агрегатов. Полагаю, тем самым они исключили для нас возможность повреждения обшивки корабля и сделали недоступным центр тора с планетарным катером, оборудованным автономным передатчиком.

Худшее из случившегося то, что эти ублюдки уничтожли полностью систему прямой связи. Они, судя опять же по остаточным данным уцелевших камер, отослали на Релат отчет о якобы гибели купола под метеоритной атакой, заявили о полной разгерметизации. Кажется, готовил данные бесполезный «планетолог», и они вполне достоверно смотрелись. Полагаю, со спутника в это время шла картинка взрыва ангаров.

То есть, с точки зрения ан–моэ Грийена, мы более не существуем.

Я займусь выводом из сна инженеров и активирую работы по сборке нового передатчика, пусть хоть самого примитивного, радио. Но старый мерзавец лишил нас еще и склада запасных агрегатов, невосполнимых в местных условиях материалов и компонентов. Работа по восстановлению связи займет не годы, а в лучшем случае десятилетия.

Примите, моэ, мои униженные извинения. Делалось все возможное. И, если Вас утешит хоть это, они уже мертвы – весь экипаж. Повторное воздействие пирана, это мы успели.

Резолюция Гринхо

Второму помощнику Гридье. Секретно.

Поздравляю с повышением, Первый помощник. И прошу учесть: я не уважаю в отчетах слова «кажется», «не могли представить» и так далее. И не терплю неудач такого масштаба. Гритиша и группу в полном составе сдать в генный банк, опыты по мутационным процессам еще идут. Рассчитываю, что там он научится различать четвертую и пятую стадии поражения пираном. И займись оценкой лояльности прочих. Сам понимаешь, время трудное. Следует сочетать страх и рациональность: иных айри нам здесь не получить, надо отобрать из имеющихся тех, кто не замечает даже вполне очевидного и готов работать. Проект должен двигаться.

Вниманию старейших

Информация от моэ Гринхо. Секретно.

Экипаж «Тор–а–мира» предал проект и попытался коварно и внезапно уничтожить купол, всех нас. Единственное, что мы успели и смогли предпринять в ответ – это активация баллонов с резервным запасом пирана. В итоге мятежники мертвы, но корабль заблокирован, недоступен. Однако Гнездо и мы с вами – живы. Прошу принять как данность затянувшееся на неопределенное время пребывание здесь. Наш великий ан–моэ помнит о проекте и не бросит своих верных. Через восьмик дней жду планы по реорганизации программ в условиях замкнутого жизнеобеспечения. От инженерной службы требую полной инспекции запасов и состояния купола.

Остановка работ или паника среди старейших караются на общих условиях.

Распоряжение моэ Гринхо

Для общего прочтения

Несчастье, поразившее нас, внезапно и непредвиденно. Экипаж корабля заражен пираном, источник поражения нам неизвестен, развитие болезни было стремительным. Это случилось в трех сутках пути от планеты, в открытом Космосе. Срочная помощь была запрошена, группа лучших медиков выслана навстречу, в зону вынужденной посадки, более чем в двух часах хода от купола. Но, увы, поздно. Они погибли, а корабль оказался необратимо поврежден при посадке: его люки заклинены, автоматика не реагирует на воздействия, связь нарушена. Попытки спасения гибнущих привели к заражению пираном медиков, мы вынуждены были ликвидировать подвергшийся угрозе транспорт и даже целые помещения, дабы локализовать бедствие и затем его преодолеть. Теперь угроза полностью позади.

По причине указанных страшных обстоятельств мы временно ограничены в перемещениях и привязаны к куполу, утрачена связь с основным поселением. Однако это никак не меняет основной цели нашего пребывания. Реализация проекта должна продвигаться в рабочем режиме.

Имеется второй корабль, нас спасут, как только удастся наладить связь.

Для сохранения порядка предписываю установить протяженность дня в три восьмика стандартных часов Релата. Один отводится под сон и обозначается гашением всего света, кроме аварийного и необходимого для экстренных работ, это позволит поддерживать режим отдыха и не терять ощущения времени. Годичный цикл установить безразлично к местным условиям равным 1/4 условных месяцев, каждый по 4/0 дней. Разница с Релатом невелика и допустима, а равная протяженость месяцев удобна для учета работ. Согласование местных условий с принятыми в куполе поручить технической службе. Ведение архива и хранение данных и дубль–версий передать в сферу ответственности моего личного помощника.

Будут строго караться перерасход любых ресурсов, неплановое пользование оборудованием, небрежное, ведущее к преждевременной порче, использование генного материала.

Любые высказывания панического толка приравниваются к измене и грозят ликвидацией статуса, вплоть до лишения имени и перевода в разряд подопытных.

15–24 марта, Хьёртт, «Тор–а–мир»

Ника

Корабль древних айри нахально влез в мое сознание и назвался домом. Словно он – разумный и имеет право так называться. Я – Ника, а он – «Тор–а–мир», очень приятно. И правда, приятно! Я еще сопротивлялась обаянию странного полуживого существа, пока к нам не присоединился седой Юнтар, инженер корабля и специалист по дальней связи. Старший, непререкаемый в давние времена для всего прежнего экипажа. Когда он очнулся и ворчливо запричитал, именуя наглых пришельцев низшими, их присутствие – захватом, планы – глупостью, еду – мерзкими помоями, быт – дикостью… тогда корабль и стал бесповоротно родным.

Юнтар мне сразу показался душой «Тор–а–мира», и выглядел он для чутья незыблемым, как скальное основание под кораблем.

Очень старый даже для айри, обстоятельный, скрипуче–несносный. Бесконечно надежный, незаменимый и почти всезнающий. С того момента, как он шагнул в нашу столовую, пересилив свою старомодную гордость долгожителя, мир наполнился уютом. Пустыня больше не казалась серой и мертвой, а наше безнадежное дело – таким уж обреченным на неполный и отдающий жесткой болезненной горечью полууспех.

Он спокойно и уверенно говорил то, что у прочих не получалось высказать вслух. И нерешаемое замечательно легко улаживалось.

Главная проблема и основа многих недомолвок – сами волвеки. Я увидела их впервые в пустыне и была совершенно потрясена.

Их живучестью, прежде всего: чем они там дышали? Как жили в чудовищном холоде и при критически низком давлении? Ну, я–то понятно, в «пиявке», маске и к тому же снавь. Айри тоже довольно выносливы, но без воздуха и тепла мы здесь загнемся в пару минут! А они уверенно мяли пыль тяжелыми лапами, утомленные, загнанные, потрясенные – и вполне живые.

Не менее живучести впечатлял четвероногий облик огромных зверей. Называть их волками смешно и глупо, сходства никакого. Слишком крупные, могучие и уверенные. Если не смотреть чутьем, то рядом и встать–то жутковато. Шерсть очень короткая, бархатной щеткой, хвост куцый, будто обрубленный, уши широкие, низкие и скругленные. Окрас невнятный под тускло–серой коркой пыли, на массивных плечах воротник более длинного меха, у многих – на тон темнее или светлее основного. Внушительная грудная клетка, длинные ноги, крупная голова с глубоко сидящими глазами различных оттенков – от бледно–лимонного до рыжего, – глядящими холодно и решительно. Да, для полноты картины – клыки. Оч–чень внушительные и, с первого взгляда очевидно, отменно острые.

Я помнила по Крику отношение Третьего к несравненному и обожаемому вожаку – доброму, мягкому, готовому слушать, мудрому, внимательному, рассудительному… Ага, и еще пожилому, с точки зрения Йялла!

От стаи мягко подплыл, ступая настороженно и беззвучно, перекатывая под шкурой крупные рельефные мышцы, и сел напротив зверь. На голову выше меня, опустившейся на колени. Когда он блеснул зеленоватым льдом глаз и низко рыкнул, я с трудом усидела на месте. Зато почти забыла о только что проделанной жуткой работе по выкашиванию хозяев, которая опустошила мой дар и привела сознание в тяжелое шоковое состояние.

Не думала, что уничтожать их так страшно. И не хочу вспоминать, как мы с Элом это проделали, и как впервые по–настоящему у меня на глазах этот воспитанный и милый декан резал живых, не меняясь в лице и почти не оставляя мне случая использовать меч. Собственно, я тогда и поняла в полной мере, что меня Риан учил лишь танцу с клинком, тренируя реакцию и гибкость. А вот Магистр Тарин получил полную подготовку бойца и имел в этом деле отменно обширную практику.

Ой–ей, что же он натворил с мерзавцем Грийеном, сунувшимся в деканский кабинет! Занятная мысль. И тревожная, ведь такие, как старейший гаденыш, не забывают обид.

Мой Эл прекрасно знал, как мало от меня будет пользы в бою. Только надеялся, что его спину я все же прикрою, если что. Хорошо хоть на это самое «если что» меня хватило. И на маскировку, само собой. Эл на время первого контакта с волвеками остался во втором транспорте, мы так решили заранее. Все же я – человек и не вызову резкого неприятия, а он внешне – типичный Вечный. И сидел мой Эллар на кромке борта, впившись отменно острыми когтями в металл и мучительно страдая: ведь жуткие волки полукругом охватывали беззащитную «деточку», пока он отдыхал наверху, в полной безопасности.

Стать видимой и сидеть возле вожака – а кто еще возьмется изучать новое – оказалось действительно трудно. Ни с первого, ни со второго взгляда я не поверила, что он, скорее всего, тот самый Старший и обязан быть вполне разумным. И даже мудрым… Рука невольно плотнее сжала рукоять меча, презрительно дрогнувшую в ответ. Риан прав, этот клинок намного умнее своей новой хозяйки. Он явно отказался считать волка врагом, и мне стало чуть легче.

Ненадолго.

Когда Первый лег в пыль и его тело вывернула судорога, обдирая мех и натягивая плотную коричневато–серую кожу, я с трудом перенесла немыслимое зрелище. И снова ожидание человеческого лица не оправдалось, он и в двуногом варианте оказался совершенно иным. Чужим. Инопланетянином, полноправным жителем этого мертвого и незнакомого для меня мира. Вожаком, наделенным даром, проявившимся в человекоподобном облике с полной отчетливостью, ярко и плотно связанным с Хьёрттом. Я едва не упустила момент, кода уже пришла пора надевать волвеку маску.

Потом он устроился поудобней, ловко копируя мою позу, заговорил, и все пошло проще. Голос оказался глуховатым и чуть невнятным, к тому же Первый нервно принюхивался к хозяйскому запаху маски и мучительно старался поскорее притерпеться к ее плотному прилеганию, но знакомый язык и вполне уверенная речь сразу сделали его ближе, понятнее.

По–настоящему познакомиться и свыкнуться со старшим волвеком я смогла лишь после общего опыта лечения, когда его сознание оказалось открыто целиком, как и мое. Третий прав – Лайла нельзя не уважать и не любить. И Сидда права – волвеки не похожи на людей, но они очень красивы и самобытны. Вопреки моим опасениям, они вовсе не выглядели все на одно лицо. Хотя были во многом подобны: высокие, с широкими вислыми плечами, длинноватыми руками, гладкими черепами и тяжелым внимательным взглядом. Это вообще свойство одаренных, не научившихся или не стремящихся укрощать свои способности к передаче и приему сознания. Нашла, на что жаловаться: им–то мой взгляд переносить не легче.

Из нашего первого сомнения – они непривычные – вырисовывалось постепенно и все сильнее нервировало меня новое, весьма неожиданное. Эйма–Хо в стаю приняли сразу, якобы в наказание. Я бы туда уже через день вступила сама и с радостью. Может, позовут потом? А то прямо зависть к шкодливому щенку берет.

Второе сомнение посетило нас на пару с Тимрэ.

Волвеки – они, как хотелось бы думать, самодостаточная раса, наравне с людьми и айри. Или все же случайная краткосрочная мутация, находящаяся в непрерывном развитии, опасная и непредсказуемая? То есть требующая жесткого ограничения в потомстве, карантина и прочих ужасов, мало похожих на свободу…

Это даже не мой вопрос, его уже обдумывают и скоро будут задавать управители и ученые там, на Релате. Если второе мнение победит, будут ли счастливы наши новые знакомые дома? Или сменят один загон на другой, более просторный и удобный?..

Я уверена, что они, как говорят хозяева, «стабильны». И что жена и сын Йялла – как раз один из способов проверить и подтвердить сказанное. Но доказать что–либо ученым и властям мы сможем, лишь получив в свое распоряжение полный архив проекта. Как, если неизвестно, где он?

И еще одно сомнение. Наше общее уже с Элом – начальником экспедиции.

Почти четыре десятка чужих, отменно крепких диковатых мужиков, ростом и плечами не про всякую дверь, рыча, визжа и охая, ввалились на корабль. Как нам их принимать и расценивать? И возможно ли без конфликтов управлять новым экипажем, обучать его, а для начала просто допускать к свободному перемещению по «Тор–а–миру» и позволять действовать без присмотра хотя бы в простых делах?

Но с этим оказалось уж совсем просто. Лишившие их права на примитивную культуру первобытности Вечные оказали нам неоценимую услугу. Волвеки не обожествляли корабль, не страдали от суеверий и не стремились ограничить свои возможности стереотипами. Они давно желали узнать, что делает хозяев сильными. Они уверенно считали, что ничем не хуже и вполне могут постичь знание и перенять навыки. И жадно желали учиться. Еще волвеки совершенно не хотели быть дикими и пытались приспособиться, стремились сразу правильно вести себя в новых условиях. Да и любое слово Лайла исполнялось еще до произнесения, а если задержка достигала пары мгновений, в дело вступал Четвертый.

Я толком рассмотрела его лишь в грузовом ангаре, что, пожалуй, к лучшему. Он уже был «человеком», с сопением и рыком натягивающим незнакомый комбинезон, хмуро зыркающим на собратьев, еще не сменивших облик и по–волчьи деловито обнюхивающих помещение.

Уже знала: не зверь, а подвинуться в стороночку все равно очень потянуло. Он заметил и позже со смехом пояснил, что Йялл вообще–то еще здоровее. Для Хо, надо добавить сразу, с лихвой хватило габаритов и голоса Ринка. Младшенький в стае ходил сперва возле воспитателя пригибаясь, жители Анкчин не очень высоки даже по меркам людей. А уж с новым «братом» у них разница в росте – под сорок сантиметров. Но детеныш подозрительно быстро разобрался, насколько миролюбив громадный волвек. Хо спешил, стремясь ни на шаг не отставать от «наставника», гордый причастностью и уверенный в своей полной защищенности. Щенок, что с него взять…

И все же, пока мы не обрели Юнтара, корабль с волвеками на борту сильно беспокоил меня.

Слишком различны наши мысли, оценки событий, жизненный опыт и привычки. А прийти к согласию можно, лишь подробно разъясняя свои позиции. Часто это трудно, и особенно сложно – начать разговор и задать ему верный тон. Все же они не люди, и как воспримут указания и распоряжения чужого лидера, а вовсе не признанного и обожаемого Первого? Особенно, когда надо рассказывать совсем очевидное, невольно намекая на уже упомянутую дикость. Эл страдал от своей деликатности, Тимрэ мучительно осознавал косвенную причастность к созданию купола и Гнезда. И недосказанного уже к вечеру стало многовато – но тут проснулся наш бесподобный старый ворчун, и все сразу и полностью наладилось.

Юнтар не выбирал мягких слов для обозначения ситуации.

Если он счел поведение волков «свинским», то не просто назвал его так, но и подробно разъяснил понятие. Хотя бы на примере состояния ванных комнат после исследования свойств пены. Юнтар говорил неспешно, громко, спокойно, простыми словами и чуть насмешливо. Даже пообещал отъявленных дикарей содержать на поводке, а то и в клетке. Воспитанный Эл ёжился, Лайл довольно усмехался, бывший Хо, теперь именуемый Эймом, вжимал голову в плечи и плотнее двигался к Ринку, опасному, но обещающему полную защиту, даже и от Юнтара, пожалуй. А прочие в считанные минуты обрели к айри непомерное уважение. Первым же вечером на любое его слово, на малейшее невысказанное, но осознанное чутким волчьим рассудком намерение, вскакивали, говорили с поклоном коротко «да, старший» и бегом неслись выполнять.

К их бегу я тоже привыкла не сразу. Идешь себе коридором – и вдруг мимо плеча пролетает ядро на сотню с лишним кило, стремительное и беззвучное до оторопи. Первое время я останавливалась и затравленно озиралась, отскочив к стеночке, – да пусто уже, ищи его! Потом привыкла. На второй день бегать начал Тимрэ, он вообще от наших волвеков без ума, к тому же принят – на зависть мне – в стаю. Днем позже я и сама заметила, что двигаюсь быстрее обычного…

Утром Юнтар ждал нас в столовой, недобро глядя на дикарей из–за вкусно парящего котла. Они внюхивались и жадно глотали слюни, почуяв приятные изменения в рационе. Готовил айри по старинке и новомодных методов не признавал. Чуть смягчился, лишь когда сытый до стадии неподъемности Лайл попросил в четвертый раз наполнить его тарелку. Небольшую для волвека, пожалуй, но ведь не настолько!

Мой Эл хихикал, как мальчишка, наблюдая поедающих кашу волков. Он редко так раскрывается, я крайне удивилась и обрадовалась. Впрочем, после вечернего боя за мясо с Четвертым уже и не знаю, чего дальше ожидать! Прежде декану стоило огромных усилий хотя бы ненадолго выбраться из самим им созданных тесных рамок корректности, сухого вежливого внимания и чуть намеченного язвительно–холодноватого юмора. Эл замечательно умеет слушать других и помогать им учиться, расти, двигаться по ступенькам лестницы карьеры и искать свое призвание. Он умеет выбирать и ценить друзей, может, потому их у Эллара немного. Зато каких! Его высоко ценит Риан, безмерно обожает Лимма, хмурясь, признает равным Ялитэ, почитает за соплеменника неподражаемый Тимази. Вот только для себя мой Магистр ничего не ищет и не хочет. Я знаю, я же часто смотрю почти его взглядом, и это до слез грустно.

Если представить, что солнышко заливает наш мир радостью, то мой настрой – почти полдень. А его – поздние сумерки в горах: несколько самых высоких вершин ловят последние отблески света, а внизу есть долины и пещеры, куда лучи никогда не заглядывают. И еще есть тоска. Он очень молод для айри и переживет всех, кого любит и ценит. Один за другим погаснут блики света, наступит холодная ночь. Потому что никто не сравнится с ушедшими.

Я знаю причины его отчаяния – мир бескрылых родичей встретил его слишком жестоко. И еще знаю, что с этим очень долго и усердно боролась старшая Ника, которую он уважал и обожал. До сих пор с Элом постоянно занимается Риан, я стараюсь изо всех сил. И все равно время от времени он буквально срывается и начинает избегать нас, отгораживаясь работой, дел у него всегда очень много. Этот гадский декан может пахать в своем Акаде месяцами, отдыхая по три часа в день, пока мы не возьмем «крепость» его кабинета штурмом и не учиним очередной скандал.

А волвеки, не прилагая и малых усилий, сдвинули время в его настроении на пару–тройку часов – до вполне еще мирного и приятного раннего вечера. За одно это я готова лично передушить всех Вечных, чтобы вытащить остальных членов общины. Может, тогда Эла не надо будет все время спасать, поскольку Лайл со своей стаей управится лучше всех нас? Общение с жизнелюбивыми и яркими братьями действительно меняет мир. Для каждого из нас. Уже теперь мой айри стал куда более открытым и теплым. К тому же ему некуда убежать от стаи в бесконечные и затягивающие хуже болота проблемы Акада: да здравствует удаленность от родичей и должности декана!

И – да здравствует Юнтар.

На кратком воспитании диких он, кстати, не остановился.

Хихикал Эл недолго, старый айри нахально сделал ему замечание. Потому что после каши нам было предложено внимательно выслушать целую беседу о поведении за столом, вежливости и чистоте: постыдное появление мусора в коридоре подтверждалось двумя тонкими обрывками бумаги.

Под пирожки с белковым «мясом» прошла доводящая до мучительного кашля, еще более образная и берущая за душу, беседа о непростительном запахе пота, демонстративном почесывании в поисках несуществующих блох, о требующих регулярной стирки грязных комбинезонах, беспорядке в комнатах, неумении содержать туалеты в чистоте и закрывать краны в душе. Старый с утра бесцеремонно обошел комнаты и теперь коротко отмечал взглядом самых диких. Те покорно исчезали из столовой, сутулясь и поскуливая, чтобы вернуться опрятно одетыми, заново отмытыми и виновато сплетающими в замок непоседливые руки.

Даже волвеки, избежавшие позора громкого и унизительно подробного признания грязными и вонючими, сидели совершенно убитые, мяли широкими лапищами салфетки, неумело пристраивая их на коленях, постанывали беззвучно и, кажется, уже верили, что столь глупых и невоспитанных дикарей на Релат просто не пустят. А если пустят, вожак буквально умрет от стыда за стаю!

Довольный успехом Юнтар на достигнутом не остановился и энергично принялся за пока еще довольно веселых, но быстро скучнеющих – Тимрэ и нас с Элом.

Тимрэ получил самый короткий и отменно злой нагоняй за грязь на грузовых палубах, неразбериху в лабораториях, полнейшую неготовность лечить новый вид – волвеков – и глобальный общий непрофессионализм, никак не оправдываемый его юностью.

Я легко и охотно признала пятью минутами позже, что мои отношения с Элом дважды ненормальны в условиях присутствия стаи молодых волвеков, и покорно согласилась именоваться отныне женой Эллара и сегодня же переехать в комнату разом еще более повеселевшего уже почти законного мужа.

Эл, безнадежно благодушный с внезапным обретением странно покладистой жены, покорно подтвердил, что за годы мира размяк, утратил хватку и многого на корабле и в Гнезде еще не знает. Так что не сможет достаточно внятно объяснить задач предстоящей вылазки каждому, и значит, Юнтар должен возглавить нас.

Что он и сделал.

Старый без подсказок и обсуждения отлично понял, что в отсутствии архива проекта волвекам на Релате придется туго, все допустимые опыты станут повторять. И до чего еще додумаются тамошние ученые и, хуже того, юристы – неизвестно.

Но он–то знал, в отличие от нас, что и где искать! Мы с Тимрэ и Эймом получили подробное описание резервной библиотеки и путей ее вывоза. Эл в то же время подобрал для волков наиболее полезные вещи из имущества «Птенца» и «Тор–а–мира» и знакомил их с работой всего приготовленного: «пиявок», грузовых тележек, шлюзов, раций, бьющих током хозяйских бичей – и так далее.

Больше всего досталось самим волкам, которые до сумерек торопливо и усердно учились упаковывать груз и обращаться с перечисленными новыми вещами.

Седой ничего не делал паршиво, что правда, то правда. Зато указанное слово отлично подходило для описания состояния его загнанных подопечных, в сотый раз повторяющих свои действия. Старший разбил их на группы в соответствии с планом и рекомендациями Ринка, с которым подозрительно быстро нашел общий язык, и каждая получила место на ярусах Гнезда и задачу, заученную до автоматизма.

Дед не успокоился на достигнутом и заставил их тренироваться работать в группах в темноте грузового ангара, время от времени выпуская и натравливая на обучаемых корабельных слагов, довольно болезненно бьющих током и очень быстрых.

Он дал нам получасовой отдых лишь перед выходом. Суеверно уселся рядом сам, «на удачу». И расстроенно пояснил: на «Тор–а–мире» очень мало слагов, они использовали резерв в прошлую вылазку в Гнездо, когда взрывали лаборатории и ангары. К тому же все только сервисные. Хорошо бы взять с собой в Гнездо хоть пяток, чтобы не рисковать живыми, но нельзя, это лишит корабль автономности. Юнтар чудовищно предусмотрителен.

На закате три больших транспорта покинули корабль. За ночь мы должны были сделать по две ездки и забрать все полезное – архивы, приборы, имущество. И, конечно, остававшихся пока там волвеков.

Лайл мне еще на корабле виновато – как будто он отвечает за купол – говорил, что воздух в жилище Вечных грязен. Я отмахнулась: нижние уровни для них важны, там должно быть сносно.

Когда мы спустились по наклонной шахте, активировали древний шлюз (автономный, гордо отметил Юнтар: вне общего режима наблюдения, даже воздух подается из отдельного резервуара) и сняли маски, первый вдох оказался шоком.

«Холодный яд», – так можно было бы назвать спертый воздух, наполненный запахом вековой прелости, жженой электропроводки, пораженных грибком стен, застарелого пота… Я вытолкнула его из легких, не позволяя реализоваться рвотным спазмам. Рядом предусмотрительный Лайл уже гладил спину Эйма, успокаивая его кашель. А Ринк смущенно закрывал малышу ладонью рот, глуша звук, мы ведь тут пока не можем распоряжаться. Глаза, кстати, тоже жаловались. Слезно.

Я сердито зашипела на свою изнеженность, обернулась, высматривая Эла. Мой декан был безмятежен, словно этим ему вполне удобно дышать. Магистр, одно слово. Он хитро сощурился, обнял и шепнул в ухо – скорее политик, они и не таким дышать умеют, с кем общаться–то приходится иногда. Ясно, про Грийена вспомнил. В сравнении с таким… тут горный курорт. Я вдохнула снова. Не могу утверждать, что отсутствие одного когтистого урода заменяет респиратор, но все же. Вон и Эйм уже взял себя в руки. Мы в сборе. Пошли.

Юнтар вызвал наверх, к зоне взрыва, «самых сносных»: Лайла и Ринка с их группами, Эла и даже меня. Приятно оказаться сносной! Не надеялась, честно говоря. Так ему и сказала.

– Спасибо за доверие, Дед.

– Что? – он, кажется, даже ощетинил свои седины.

– У нас в Академии Дедом зовут директора Гимира, – охотно пояснил Эл. – Он так же непререкаем и обожаем.

– Щенки подлизливые…

Он проворчал и смолк. То ли понравилось, то ли рассердился, но так и остался Дедом: волки любят короткие и емкие слова.

Нижний уровень Гнезда встретил нас затхлостью, холодом и нежилой тишиной. Тимрэ остался следить за погрузкой архива генного материала, резервной копии библиотеки Гнезда и немногочисленных тел проспавших все четыре без малого сотни лет жителей Релата, прямо с блоками камер «холодильника». Там были и люди, и даже пара айри.

Прочие пошли к лифтам.

Подъем вверх. В холле каждого этажа мы оставляли дежурную группу. Ночные коридоры были тихи и пусты, но рисковать едва ли стоило. Мы для себя приняли счет снизу, и потому верхний ярус именовали пятым. Дед мигом отыскал ремонтный тоннель, ведущий к пустотам меж пятым и шестым уровнями, с удивительной скоростью распределил взрывчатку, вроде бы мельком глядя на стены и небрежно уклеивая их тонкими полосками. Рявкнул, отзывая вниз всех нас. Судорожная волна, мнущая вверху камни и стены, прокатилась мимо, осыпав пылью и запоздалым холодком опасения. Потолок яруса не прочертила ни одна трещина, Дед все сделал отменно – в очередной раз. Группа Ринка осталась с ним, требовалось запустить приготовленные на случай беды самим же Дедом еще при строительстве купола резервные системы, обустроить новый «потолок» для лифта, дающий ему возможность работать для нижних ярусов Гнезда. Я с восторгом следила пару мгновений, как волвеки четко реагируют уже и на совершенно бессловесные указания Деда, расчехляя, перетаскивая, вскрывая, сдвигая…

В заполнившей коридоры опасной темноте Лайл повел своих по пятому ярусу, где мы предполагали найти ясли и инкубаторы. Хозяев, Вечных, тут оказалось всего двое, и они так и не поняли произошедшего.

Четвертый, сервисный, этаж оставили в первый момент без внимания, его мы ожидали застать пустым.

Третий, жилой уровень, где размещались, по прикидкам Деда, постоянные пользователи лабораторий исследования мозга и нервной системы, достался нам с Элом. Волки в большинстве слишком остро и зло реагировали на хозяев, едва не теряя голову. Мы же были спокойны, и даже вдвойне: я – за спину свежеобретенного мужа, а он – за мою. Кстати, мечи нам велел взять сам Дед, презрительно забраковав более современное оружие, опасное в темноте, слепое и не умеющее выбирать цель.

Шли быстро, почти бегом. Мое чутье не ошибается, Эл в темноте отменно видит, едва ли хуже волков. Частично это способность айри, частично – его личная особенность, обретенная и натренированная в неспокойные времена, когда он был Магистром и воевал очень успешно и много.

Хозяевам было хуже: нас в «пиявках» они фактически не осознавали и не видели. А если обнаруживали Эла, то не торопились пугаться – всего лишь айри с другого уровня. Пленных Магистр брать не собирался, слишком мало времени, слишком велик риск. К тому же его отношение к родичам – это его дело. Я не айри и не мне их судить. Вдобавок мы никак не могли исключить из рассмотрения наличие у кого–то личного и продолжающего работать автономного канала связи с верхними ярусами. Трижды нам попадались хозяева и все три раза – со стороны Эла, они ложились на пол молча и тихо, поддержанные заботливым и педантично аккуратным Магистром, не терпящим лишнего шума. Я виновато не вмешивалась. Резать вслепую врагов – не самое приемлемое для снави занятие, но и выбора нет. Чутье брезгливо обтекало трупы.

Четвертый раз Вечные оказались с моей стороны, трое, за дверью. У дальней стены я осознала взрослого и нескольких детей, еще одного ребенка отдельно – на полу, явно жестоко избитого, умирающего. Чутье больше не морщилось, мы пришли к общему мнению о хозяевах, которые давно исчерпали свое право жить. И меч Риана охотно с нами согласился, хищно принимаясь за дело. Второй раз разбираюсь с хозяевами и это, жутко признать, уже получается почти привычно и профессионально. Даже Магистр мною остался доволен.

Затем два фонаря осветили просторную комнату. Эл зло выругался на старом наречии пустынного Юга, почти незнакомом мне. Интересно: это привычка молодости или осознанное нежелание выражаться грубо при мне? Не знаю. А вот причины его злости вполне понятны.

Волчица средних лет, полуседая и сгорбленная от ужаса происходившего тут еще до нашего прихода, не поднимая головы прижимала к себе трех девочек, совсем голых и прячущих лица на груди старшей. Четвертая лежала на полу возле Вечных, я четко осознала ее боль. Рука неестественно вывернута, ребра сломаны, вмяты, живот почти раздавлен, по первым оценкам чутья явно порвана селезенка, дышит уже с трудом, неровными слабеющими толчками.

Мы заранее договорились не выплескивать дар в Гнезде, опасаясь внимания Вечных, но до корабля она уже никак не дотянет. Даже до погрузки. Я села, решительно принимаясь за дело. Эл негромко спросил волчицу, что здесь было. До того спокойно и уверенно, что женщина не усомнилась в его праве задать вопрос.

– Самка старая, хозяин пожелал заменить, – спокойно пояснила та. Ужас предстоящего ей, не появись мы тут вовремя, не отразился в голосе и тоне волчицы. Видимо, Вечные этого не любили. А может, смерть здесь – далеко не самое страшное. Речь давалась женщине легко, и я удивилась краешком сознания, что волкам наверху говорить не дозволено. – Владелец самки велел привести четырех младших для выбора. Глупая «ним–3/3» укусила хозяина и была наказана.

– Эл, она говорит о себе не напрямую, в третьем лице.

– Сам понял, лечи, не отвлекайся. Девочкам же лет по пятнадцать, не больше, ну что за мерзость! Старшая, а с вами–то что и с теми, кого не выберут?

– Хозяин спрашивает странное, – удивленно дернулась волчица, наконец поднимая голову.

Только теперь она увидела лежащие достаточно кучно тела хозяев, вспоротые моим мечом. «Жнец» его имя, и он явно предпочитает косые удары, почти, а то и полностью, делящие корпус надвое и оставляющие жуткое месиво, на которое я смотреть остерегаюсь. Дар приходил неохотно и болезненно, кровь для него – плохой сосед, а смерть – тем более, лечение выматывало до крайности.

Зато волчица смотрела на тела охотно и долго. Ей зрелище очень понравилось. Эл не вмешивался в молчаливую и страшноватую радость женщины, он принялся деловито обыскивать тела убитых Вечных. Ключ от ошейников оказался прост и нашелся быстро.

– Ты очень похож на них, но не хозяин, – удивленно добавила женщина, потирая свободную шею, присела возле трупов, недоверчиво тронув один и чутко принюхиваясь. – Прежде не слышала запах их крови, даже не поняла, что случилось, когда вы вошли. Как вы их быстро успокоили. Так никогда не бывало прежде. Мертвые хозяева! До чего я дожила… кто бы подумал. Умереть должны были сегодня не они, Вечные, а мы. Все, кого они не выберут. Я больше не нужна, а дети лишние, у них уже взяли материал для опытов, сами не пригодятся.

– Другие волчицы или Вечные на уровне есть?

– Здесь живут шесть хозяев, уровень почти пуст. Сегодня пришли еще трое к старшему, они должны…

– Именно их, полагаю, мы уже видели, – кивнул Эл. – И успокоили.

– Двое исчезли насовсем три ночи назад, их волчиц увели, обеим велели пока следить за щенками, кажется, это пятый ярус сверху. Трое лежат в этом загоне, из них два – наблюдатели, им не полагаются личные волчицы. Шестой, он старший, ушел вниз и увел двух своих самок, старую и новую. Недавно. Одну он убьет, а вторую будет приручать. Очень опасный и злой хозяин, – она глянула с проснувшейся надеждой. – Если поспешите, возможно, еще застанете их обеих живыми.

– Ник…

– Молчи, глупости я сама говорить умею, – я тяжело поднялась на ноги. – Ты ее донесешь до лифтов, а я – нет. Зови Лайла, пусть долечит. Пойду вниз. Не смотри так, я буду крайне осторожна. Одеть бы девочек, а?

Старшая волчица кивнула, уверенно скользнула в темноту коридора и вернулась с одинаковыми убогими рубахами. Мы разминулись в дверях, она указала мне коридор, которым можно быстро выйти к спуску на нижний уровень. По замыслу Юнтара путь далее вел Эла на четвертый, а меня – на второй уровни. Забавно, но мы по–прежнему довольно точно следовали его плану, хоть и по иным причинам. Исходно мы не ожидали застать живых ниже третьего яруса, лаборатории после «гибели» значительной части стаи и приличного числа хозяев должны некоторое время пустовать.

Они не пустовали.

Боль кого–то внизу я ощутила еще между ярусами, волна достала меня в тесном и темном лазе ремонтной лестницы. Чья? Дар был слаб и отказался ответить, пришлось брать себя в руки и выполнять обещание, данное мужу. То есть идти очень осторожно. Не спешить оказалось трудно, но близ лабораторий слаги появлялись дважды, и я в полной мере оценила их опасное и вполне прогрессивно вооруженное проворство.

Шагах в десяти от двери, позорно поздно, я опознала стоящего за ней. Именно он вломился в мое спящее сознание на Релате и заварил всю эту кашу. Без сомнения, там «йялл–2/7». Живой! Возможно, самый везучий из волков. Интересно, везение у него случайное или тоже врожденное? Натворили генетики – и сами не ведают, что. Академия на волков будет облизываться. Такой материал! Я представила гневно–спокойную Лимму и разом успокоилась, там их никто не обидит.

Жнец разрезал дверь без усилия. Порой меня пугает его жадность до дела. И разумность: на тренировках он исправно отражает удар, не тупится и не ломается. Но резать сталь, как воду? Такое – только для большого дела.

Йялл оказался действительно очень высок и тяжел, даже крупнее жутковатого Четвертого, но вызывал он не испуг, а сострадание. Боль выпила все силы этого гиганта, кожа выглядела серой от слабости и усталости. Но двигался Третий удивительно мягко и уверенно, с поистине звериной легкостью и совершенно невесомой грацией. Невесомой! В нем, пожалуй, килограмм сто десять, а то и больше… а если откормить?

Утомлен, измотан, но по–прежнему непомерно могуч. Я совершено не удивилась, обнаружив хозяина в углу, с небрежно смятой шеей и разбитыми в крошку при ударе о стену ребрами. Одной проблемой меньше. Две оставшиеся мне заботы – те самые волчицы, приведенные сверху, – лежали тихо и ощущались с трудом, и старшая, и младшая. Особенно мое стонущее от переутомления чутье обеспокоила рыженькая, с выпирающими ребрами, провалом вечно пустого от недоедания живота, бледная и грязноватая, с жалко свалявшимися волосами, темными отметинами кровоподтеков и синяков, наполненная мучительной болью и усталостью. И все равно – удивительно, неправдоподобно красивая. Я невольно подумала про свою наставницу, невесть с чего решив, что для нее эта девочка могла бы стать той, много раз оплаканной так и не родившейся очень давно дочерью. Они похожи до странности – гибкая легкая фигура, взлетающие брови, полноватые губы, солнечная бронза волос. И тепло дара, которым обе щедро делятся с другими, вечно забывая оставить себе хоть уголек на растопку. Как мне ее вытащить? Остались бы силы, попытаться стоило бы немедленно, но в пропитавшем лабораторию вековом отчаянии невозвратно гасли последние крохи способностей.

Я устало перехватила ставший довольно тяжелым меч, Йялл послушно завернул девочек в ткань и вскинул на плечо. Сам еле идет, но двигается привычно тихо и точно держит заданное место – левее, чуть сзади. У лифтов я почти свалилась в руки Эла, такие родные и теплые после боли мертвого яруса.

Всю обратную дорогу я спала, спасибо Лайлу, истратившему на мое лечение остаток своих немалых способностей. Он знал, что делает. Нам еще волчиц уговаривать вернуться в мир живых, а они не слишком хотят сюда.

До больничного отсека меня, похоже, донес Эл. Бережно и мягко разбудил, виновато притих в сторонке, ничем более не в силах помочь. Ночь давно кончилась, солнышко примерялось перешагнуть полуденную черту, тупая от затянувшейся бессонницы голова не желала думать, чутье было с ней полностью солидарно. Мы – Тимрэ, Лайл и я – упорно боролись с собой, пролечив девочку с третьего яруса, «ним–3/3», затем сестру Йялла, которую уже кто–то надумал звать Яли.

Тимрэ пристроил к уходу за больными старшую волчицу, прежде присматривавшую в Гнезде за девочками. И настало время браться за дело, которое мы так усердно оттягивали. Потому, что почти не верили в его успешное разрешение.

Минут через десять мы знали, что точно ничего не сможем.

Рыжеволосая не желала больше жить в мире пустыни, где радости нет настолько же, насколько нет жизни, воды или годного воздуха. Главное – хоть капли свободы. Она уходила охотно, с сознанием исполненного до конца долга, целиком отдав силы сестре Йялла, обеспечив для подруги возможность перенести самую тяжелую боль и все же выдержать, уцелеть, не сломаться.

А потом самый расторопный и заинтересованный из нас – Ринк, с восхитительной и достойной уважения скоростью рассмотревший в рыжей все, что стоило рассмотреть, – принес малыша, о котором рассказал умеющий помнить важное разведчик волвеков, и сразу стало замечательно просто и хорошо.

Наш потраченный дар, с трудом копимый заново на донышке души, не понадобился, Четвертый прекрасно обходился и без того. Он неспешно и обстоятельно рассказывал ей о Релате, о корабле, волвеках, айри, спасенных детях. И пока она сидела, прижав ребенка, в надежном кольце смуглых рук, ей было легко верить в хорошее. Йялл довольно улыбнулся, вспоминая свою Сидду. Он засобирался уходить одним из первых. Лайл тоскливо глянул на дочь и кивнул – провожу, расскажу, на лифте–то жилой сектор рядом. Тимрэ устроился дремать на свободной кровати, он корабельный врач, он отсюда не уйдет, пока есть хоть один больной. Вечер едва наметился, но мы даже не стали ждать ужина. Я опять заснула и очнулась уже поздно утром, удручающее одинокая, но отлично отдохнувшая.

Мы с Элом на Релате виделись реже, но зато теперь, каждый день вместе, для себя не могли наскрести и пары свободных минут. Если так пойдет дальше, он вообще не заметит, как я постарею. Вот – опять вызван Дедом. У Юнтара, к несчастью, типичная старческая бессонница, отягощенная комплексом полной ответственности за нас, неразумных. И на сей раз его посетила идея восстановления связи с родиной. Эл черкнул мне пару строк, привычно коротко и сухо: «Юнтар нашел местные спутники работоспособными, вторая группа, на орбите Релата, до сих пор тоже цела. Скоро не жди, мы думаем. Отдыхай.»

Я привычно метнула подушку в стену, представляя, как она попадает в затылок задумчивого Деда и со звоном встряхивает в его голове тесно прижатые друг к дружке умные мысли. Думают они!

Перспектива безделья–отдыха меня мало радовала. Впрочем, затянулся он недолго, я едва успела выбраться из душа, когда в дверь неуверенно заскреблись.

Открыла.

Обнаружила рыжую волчицу, нервно кутающуюся в полотенце, с ребенком и без Ринка, что более чем странно. Я даже выглянула в коридор и осмотрелась. Она поняла.

– Не спал всю ночь, я, видимо, кричала, – виновато вздохнула пришедшая, переминаясь на пороге. – Он умеет снимать тревогу, но это тяжело дается, знаю. Теперь отдыхает, я тихо ушла, решила с тобой поговорить. Еле нашла, тут запахи плохо держатся.

– Его накормила, а сама? – почти сердито спросила я.

– Я тут пока ничего найти не могу, волк сам ночью сына накормил и еще еду оставил на видном месте.

– И тебя бы накормил. Его, кстати, зовут Ринк.

– Мне обязательно надо успеть поговорить, пока он спит. Удачно, что и твой хозяин ушел. Есть время, – она наконец подняла голову, и я окончательно убедилась: сказанное вчера Ринком прошло мимо усталого сознания, значение имели лишь тон и голос. – Он тебя даже не запирает. Тут вообще нет закрытых дверей. В этом лабиринте хозяева куда хитрее, не ломают, а ловко приручают нас. Так искусно, что я уже и не чувствую сил сопротивляться.

– Что же ты хочешь знать?

– Чья я теперь и как часто могу видеть сына? Как нас используют и как вести себя с хозяевами? Кто хозяин Ринка и можно ли мне навещать волка, будут ли его за это наказывать? Где младшая, «йялли–2/7», если она жива? У меня много вопросов, – она виновато сжалась.

– Одевайся, бери малыша и пошли. Ты знаешь, что у твоей младшей есть брат, вчерашний…

– Да. Они похожи, если уметь смотреть. Очень внимательные, чуткие и любопытные, только девочка мала еще, она на вид тихая и послушная, а он и внешне дикий, куда непокорнее меня. И сильный. С ним почти так же спокойно, как с… Ринком. – имя ей далось тяжело.

– Йяллу ты сына оставишь ненадолго? У нас дела.

– Ненадолго, – совсем жалобно кивнула она.

Йялл в своей комнате спал у двери, чутко и вместе с тем глубоко, свернувшись по–звериному на ковре. Нас приметил при повороте ручки, мягко сел, потянулся, весело блеснул глазами и демонстративно щелкнул зубами в глубоком зевке. Он ни в чем не сомневался, с оптимизмом думал о скором воссоединении семьи и был полон отдохнувшей веселой сытости. Эйм явно все рассказал про одежду и прочее в комнате. Но именно мальчик сейчас и занимал кровать, потому–то Третий вполне уютно и устроился на полу – с подушкой, запасным одеялом и в халате. Судя по всему, от последнего Йялл был в полном восторге, то и дело поводя плечами, поправляя воротник и теребя пояс.

– Где Четвертый? – спросил он у рыжей. – И как мне тебя звать, самая красивая чужая волчица? Утром я напару с Лайлом долго пинал Эйма, щенок так хотел спать, что с ходу придумал тебе хорошее имя. Рила. И от Ринка есть малость, он малыша вчера вовремя приволок, не то хоронили бы тебя. И от Лайла, все же Старший тебе отец. Ну как, берешь имя?

– Мне имя… еще и отец… – рыжая села у порога, почти плача. – Да что у вас тут творится?

– Берет, – успокоила я волвека. – Посиди с малышом и скажи Ринку, мы скоро будем. Пусть не нервничает. И еще: Йялл, не вздумай с ним пока драться, он подстраивает ссору специально. Шариков наглотался, от Эла синяков нахватался и ждет легкой победы. Разнесете тут коридор или столовую, а Дед потом устроит нагоняй, только не вам, а бедняге Тимрэ. Жаль его: наш врач и так от ветра качается. Шары по поводу драк вот, держи. Хо… то есть Эйм, знает что к чему. Корми ребенка и жди нас. Все.

Я потащила Рилу по коридору, она часто оборачивалась и уже не задавала вопросов, их стало слишком много. Мы добрались до лифта, прочертили дугу в треть тора и торопливо поднялись в рубку, где вдохновенно думали наши бессонные красноглазые айри. Я им мешать не стала, протащила мимо разом смолкших и запутавшихся в размышлениях умников сжавшуюся в комок при виде хозяев волчицу и поставила перед прозрачной стеной. Она смотрела спокойно, не понимая смысла увиденного. Картинки были и у прежних ее владельцев, только размером поменьше. Я молча ждала. Лайл сегодня вывел волков гулять, все хотели посмотреть на корабль и горы, а мудрый Первый желал напомнить стае о ее втором облике. Зверем быть неплохо, они славно побегают, растратят свою непомерную силу и вздохнут свободнее – хоть серенькое, но небо, не коридоры, подозрительно похожие своей ограниченностью и замкнутостью на ненавистное Гнездо. Время я высчитала точно.

Стая показалась минут через пять, и Рила впилась в нее взглядом, отказываясь понимать происходящее. Картинка может быть движущейся, но чутье–то не обмануть! Она прекрасно отличила вожака и даже позвала. Бегущий впереди волк резко встал и обернулся, бледно–зеленый взгляд нашел наше окно. Хвост чуть дрогнул, отклик тепло коснулся сознания Рилы.

– Это не лабиринт. Мы на поверхности и вне купола. Тут нет хозяев. Все перечисленное тебе вчера твердил Ринк, и он очень расстроится, что не был понят.

– Кто тебя сюда звал, наглая белоглазая девчонка! – возмутился, наконец, Дед. – Ника, рубка – моя территория. Пошла вон!

– Ага, твоя, – фыркнула я, не оборачиваясь. – Все равно пилота у нас пока нет, так что хожу, где хочу. Я вообще почти капитанша. Еще кто кого отсюда выгонит!

– Сейчас уши оборву!

– Дед, зачем тебе уши моей жены? – серьезно спросил Эл, вздохнул, поднялся и на всякий случай подошел ближе, прикрыв и спину, и упомянутые уши. – Не отдам. Она мне целиком больше нравится.

Рила кончиками пальцев тронула прозрачную стену, охнула, отдернула руку и шагнула назад, потом еще и еще, пока не уперлась спиной в стол капитана. Ей с трудом удалось оторвать взгляд от пустыни внизу. Губы дрожали. Дед понял все быстро, усадил волчицу в кресло и принялся успокаивать, гладя по голове и отпаивая водичкой, как маленькую девочку.

Она смотрела и слушала, снова не слыша. Стеклянные глаза блестели, взгляд бегал, ни на чем не задерживаясь подолгу. Разве что на моих все еще целых ушах.

– Как же так? – Она выпила второй стакан воды, чуть успокоилась и уже почти сердилась. – Вы оттуда забрали меня, отца и еще некоторых. Отмыли, накормили, вылечили. А остальные? Кто нас сортировал?

– Случай. Попали на нижние ярусы – оказались здесь. – Дед придвинул второе кресло и сел рядом. – Нас мало, мы слабы и должны таиться, чтобы твои прежние хозяева не успели уничтожить прочих. Волвеки в Гнезде живы, пока о нас ничего не знают. И мы за ними вернемся. Научим вас самому необходимому, узнаем как можно больше про купол. Подготовимся и пойдем за остальными. Пошли бы сейчас, но ваши обручи дают слишком большое преимущество хозяевам. Чтобы занять Гнездо, и в лучшем случае нужны многие часы. А чтобы нажать кнопку и уничтожить всех подобных тебе – один миг.

– То есть у меня больше нет хозяина, – удивленно и недоверчиво вздохнула Рила, снова обличающе глянула на нас. – А почему у нее есть?

– Вот вернешься к Ринку голодная, пропадавшая целый день неизвестно где, вся в чужих запахах, и задаст он тебе хорошую трепку, – неторопливо и повествовательно предположил Эл. – Веришь?

– Еще как верю. Заслужила.

– И что, он тогда – хозяин тебе? А ведь будешь слушаться, оправдываться и извиняться.

– Буду, – она чуть пожала плечами, попробовала улыбнуться. – Он того стоит.

– Надеюсь, моя жена думает что–то подобное обо мне, – вздохнул Эл мечтательно. – Ник, давай я тебе устрою трепку, а? Все равно со спутниками у нас полная неразбериха, связи нет, голова болит, мысли все как есть закончились.

Идея была неплоха, но нам в очередной раз помешали. По стеночке в рубку пробрался Тимрэ, бледный от бессонницы и едва стоящий на ногах. Зря Дед его так отчитал, парень совершенно не отдыхает с тех пор. Рухнул в кресло, опустил шар в гнездо, и над столом поднялась сплетенная из нитей абстракция. Мы дружно полюбовались.

– Красиво, что дальше? – буркнул Дед. Я учуяла: он уже выкликнул кого–то из волков и потребовал еду для Рилы и нашего врача.

– Это из архива со дна Гнезда, – глаза Тимрэ, обильно прочерченные красными прожилками утомления, блестели лихорадочным азартом. – Полная генная карта волвеков. Активная модель, начинается с пятьввосьмь седьмого поколения и до самого молодого, к которому можно отнести сына Рилы, то есть тут весь стабильный код с момента становления. Ну, вроде их общего генеалогического древа. Кто кому родня, когда и сколько жил, с кем имел общих детей, удачно – продолживших род, и неудачно – уничтоженных по причине врожденного дефекта. Еще много прочего, на связанных с этим шарах: данные тестов по физическим и умственным способностям, динамика развития от младенца до взрослого, положение в стае, сведения по структуре ДНК, анализы крови, объемные изображения, снимки скелета… Куча информации, пока я разобрался лишь в малой ее доле. Это, по сути, и есть проект в его развитии. Я могу по карте точно сказать, сколько вчера в куполе осталось взрослых обоих полов, детей и подростков. И даже примерно – где кто содержится, тут есть подробные записи о перемещениях. Красные ветки – здесь, на периферии – это тупики и нестабильные, их планомерно ликвидируют. Видимо, стадия опытов по таким закончена. За прошедшие полгода погасили почти все маячки – вот, смотрите.

– Убили? – уточнила Рила.

– Да. Увы…

– Ты их не видел, – жестко усмехнулась она. – Если и есть те, кого я ненавидела сильнее хозяев, то именно они. Не жалей. Мой владелец изучал их, искал полезные признаки. Силу, послушание, чутье, выносливость, даже ум. И сказал, что они себя исчерпали. Точнее, не оправдали. Потом интересовался лишь их реакциями на стимулы, это его забава. Не спрашивай, не надо! А желтые?

– Желтые – куда интереснее, – покладисто кивнул Тимрэ. – Их пока всего двое, в актуальном слое, вот, рядышком, наши «йяллы». Для них в общине нет пары по продолжению рода. Йялл – этот, смотри – один из лучших по заданным качествам, но он родственен всем линиям и не может иметь от них стабильных, как говорят хозяева, детей. Глядите: оба сына погашены, врожденные генетические дефекты, тяжелые, их метят лиловым. Вот еще три пробных потомка, девочки и мальчик, и тоже безуспешно. Потому ему и дали женщину из резерва, а заодно устроили дополнительный опыт, из любимых твоим прежним хозяином, на выявление поведения.

– Почему не может быть здоровых детей? – Рила спросила совсем тихо. – А у других?

– Лайл – вот ваша с отцом линия «эйм», – ему родня во втором поколении. Ветка «сиэ» пересекается в третьем и пятом. Ним – четвертое, восьмое и далее опять. Юмм – родич во втором через смежную ветку, далее шестое, девятое и снова… и так все. Кстати, для вас, «эймов», желтым будет любое следующее поколение. От близкой родни не рождаются здоровые дети, так и у людей, неизбежны генетические сбои. Вас слишком мало, купол на грани вырождения. Ограниченная популяция себя полностью исчерпала, корабль недоступен, новый материал с Релата получить невозможно. Выходит, хозяева – в тупике. Доигрались…

Он говорил и говорил, число непонятных для Рилы слов стало подавляющим, но наш вдохновенный врач и не заметил. Его охотно слушали Эл и Дед, постепенно включаясь в беседу, айри склонны к умным разговорам. А когда они думают втроем – это вообще что–то. Сейчас оба «питают» Тимрэ и настраивают его сознание на полноту и точность оценок. О, Эл запустил запись, декан мой обожаемый, бесподобно предусмотрительный. Ученые, чтоб им хоть отоспаться! Могу, кстати, с этим и помочь… Эл уловил мое намерение и сердито показал кулак.

Рила наших разборок не заметила, она глядела на цветные объемные нити с растущим ужасом. Я подошла, внутренне усмехаясь шутке вожака, приписавшего Хо себе в дети. Кто ж его обидит в стае теперь, да еще и на воспитании у хранителя закона? «Эйм, по месту проживания».

В странные игры играет судьба, мы все и в любом смысле живем на территории Лайла, если разобраться. Хьёртт – его земля, мир волвеков. А уж сектор «эйм», случайно избранный для расселения на корабле – тем более… Та–ак, что у них наплетено в генетике? Я деловито отодвинула Тимрэ вместе с креслом и тоже принялась рассматривать узор. Выжженные на руках интересующих меня волвеков номера и буквы я помнила, здесь использовались они же. Вглядываться в объемную модель оказалось непривычно, но постепенно я разобралась.

– Рил, они так могут часами говорить, пошли отсюда. Тимрэ накормят, а мы о себе должны позаботиться сами.

– Да, конечно, – она вышла, не оглянувшись, странно понурая.

Обедать мы устроились у меня.

Хозяева научили своих волчиц есть, пользуясь столовыми приборами, и Рила делала это весьма изящно, я смотрела даже с легкой завистью. У нее очень красивые руки, двигается женщина плавно, мягко и естественно, спина прямая, голову держит очень высоко, шея длинная, золотые волосы высохли и вьются крупными волнами, окутывая плечи. Я порылась в своих невеликих запасах личного имущества и раздобыла заколку, убрав их в пучок на затылке. Так ей идет, да и есть удобнее.

Впрочем, будь я вполовину так голодна, как она теперь, ела бы руками, торопливо и жадно. Хотя, с другой стороны, только Юнтар умеет создавать вместо консервированной или синтезированной гадкой вечно–годной еды нечто вкусное и полезное.

– Хозяин учил меня послушанию много лет, – усмехнулась она, ощутив мой взгляд. – Я была еще мала для самки, когда он застал меня в лифте, пробралась тайком и хотела сбежать. Думала, наверху свобода. Он привел к себе и начал воспитывать. Сперва доброго наставника изображал, я была глупа и верила. Училась и старалась. Потом все в один день изменилось, он мне указал на место самки в Гнезде.

– Он тебя бил?

– Хорошо бы. Это легко перетерпеть, – усмехнулась она. – Умная нужна была, чтоб помогала в опытах. И строптивая, забава тогда ему не скучной казалась. Говорил, для каждой есть свой ошейник. Искать его – и есть главная забава. Меня отдавали самым нестабильным, оставляли задыхаться без воздуха, не кормили. Сжигали сознание. А потом он придумал показать сына и делать больно ему. И я стала лизать руки.

– Рила…

– Да ладно, я уже большая девочка и не жалуюсь, – снова усмехнулась она. – Плакала я в возрасте «йяллы», когда еще жив был страх, потом разучилась. А теперь вот свободна и мне, представь себе, очень–очень плохо. Так плохо и хозяин бы не сделал.

– Говори.

– Я нужна была послушная для опытов, потому что умная, сильная, привлекательная и выносливая. Когда он на меня нашел управу, ради малыша я на все соглашалась, разные тесты, опыты и забавы. Откачивал воздух и требовал, чтобы я описывала ощущения. Погружал с головой в странную жидкость и проверял, могу ли я дышать. Заставлял вдыхать нечто, вызывающее сны наяву и делающее очень послушной, резал нервы. Я во всем помогала и говорила правду. А еще отдавал многим нестабильным волвекам и совсем жутким зверям. Я – яркий стимул, и он говорил: этого злить, того приманивать, к иному ползти на брюхе. Смотрел, как они ведут себя. Приборы, обручи, нити, датчики… Он знал все, будто в голову влезал. И ко мне, и к тем, кому я была предложена. Они были разные, разумные и дикие, очень сильные и крупные, мелкие и неспособные менять облик. Но для меня – совершенно одинаковые. Привели в загон, значит, самка, вещь хозяина, игрушка, слабая. Мысли чуть отличались, действия тоже. Неразумные причиняли боль, демонстрируя свою силу и состоятельность, разумные презирали и унижали, это порой еще страшнее. Я их отношение отлично научилась читать, еще до первого рычания или жеста, не глядя. По прикосновению сознания, а уж по взгляду, запаху, голосу только разбирала подробности очередного своего черного дня. Без всяких приборов, и много лучше и быстрее хозяина. Первый, кто меня стал считать живой – Йялл. Но ему было просто жаль меня, нас обеих.

– А Ринк…

– Да, – она сжалась в комок и глубоко забилась в кресло. – Детей у меня уже не будет, хозяева всех своих личных самок лишают этого права, их порода не должна мешаться с нашей, грязной. Но теперь новый айри пришел и так уверенно и легко говорит, что Ринк мне брат. Это больно слышать.

– Тимрэ всего лишь указал, что для твоих детей в стае нет дальних родичей, и не более того. Для тебя, я специально посмотрела, есть четыре чужих линии. Одна оборвана, что–то у них не сложилось. Вторая существует в твоем поколении только в женском варианте. Третья – один из вожаков, погибший недавно на охоте, Пятый. Сын у тебя от него.

– А четвертая? – она не слишком хотела знать, кажется. Действительно умна – прикинула шансы и сильно огорчилась.

– Могу написать номер, – делано–безразлично прищурилась я. – Придет – сверь. Его Йялл как раз сюда тащит, сама знаешь, то есть чуешь. Только учти, про детей твои хозяева полную глупость сказали. Случай простой, я еще вчера поняла, в больничном секторе: любой из нас, снавей, – на полчаса работы. Но лучше лечить на Релате, там тебе восстанавливаться окажется легче.

Она не стала уточнять номер. Серьезно глянула на меня, убеждаясь в правоте своих предположений, получила кивок в подтверждение. Уверенно придвинула еду и взялась за дело с нормальным волчьим аппетитом. Когда гости, наконец, нахально и без стука ввалились в комнату, Рила уже держала отменно крупный и жесткий белковый пласт, убого имитирующий мясо, в обеих руках, и грызла его весьма агрессивно.

– Как у вас хорошо, – оживился бурно дышащий Ринк, усаживая малыша на кровать. – Пока Дед не видит, я, пожалуй, тоже чуток одичаю. Ничего нет ужаснее и глупее обеденной вилки, как я теперь полагаю. Как хозяева нам не учинили такой пытки? Не каждый бы выдержал.

– Ника, а Яли уже ходит! – гордо выдохнул Йялл. – У меня замечательная сестра. Правда, нас оттуда быстро выгнали. И вот еще что: мне тут Четвертый сказал, что волки по деревьям не лазают, – продолжил он не менее загнанным голосом. – Я, понятно, разозлился, чего мы оба давно ждали. Но, если честно, совершенно не разобрал смысла, да он ведь и сам не знает. И, спасибо за шарики, у нас ничья.

– Опять, – сердито покачал головой Ринк, падая на пол возле кресла и устраивая подбородок на колене Рилы, явно в поисках сочувствия. – Все надежды пошли прахом. Сколько лет я делаю вид, что хочу его загрызть! Привык уже. И снова неудача. Он – Третий, а я…

– Зато он Риле двоюродный брат, а ты – нет, – утешила его я, потрясенно слушая их речь. Как можно так быстро научиться связно строить сложные фразы? – Йялл вообще всем родственник, поголовно. Ему все волчицы – сестрицы.

– Вот уж радость–то для стаи! – глубокомысленно выдохнул Ринк. Вообще–то ему было безразлично, его уже усердно жалели. – Он мне чуть шею не свернул. Больно. И левое плечо ноет.

Шею пожалели, левое плечо тоже. И оттого воодушевленный вниманием Ринк с еще большим энтузиазмом взялся за одичание, униженно выпросив и заполучив из рук рыжей самый крупный кусок фальшивого мяса. Риле пришлось держать пищу, а дикий волк так и грыз, зубами, время от времени легко прихватывая пальцы и довольно рыча. Этот наглец за пару дней научился находить приятным смеяться над своей зверской внешностью. Он вообще оказался на редкость необидчив и склонен к простым шуткам, совершенно не похожим на злые розыгрыши Хо. Ведь шутил он чаще всего над собой. Мясо кончилось, и по–прежнему голодный зверь принялся вылизывать пальцы «хозяйки», поскуливать и выпрашивать новую подачку. Йялл на миг нахмурился, ему не нашлось места в игре. А Сидда была пока далеко и в беде.

– Ты видела, что в больнице творится с утра? Весь молодняк под дверью точно так же нудно скулит, старшая время от времени выходит и лениво лупит их. Мальчики хотят проводить Яли и остальных до столовой, – усмехнулся Третий, стряхивая тяжелые мысли. И задумчиво спросил, меняя тему, – слушай, а правда, что такое дерево?

Объяснить оказалось неожиданно сложно. Я думала для них, делясь образами, показывала старые картинки из корабельного архива, рассказывала, как поссорилась однажды с Элом и полезла к нему в комнату – мириться – по толстенному дубу, растущему во дворе со времен основания Академии. Ночью, в дождь, с разбитым после неудачного старта плечом… Само собой, поскользнулась, чуть не сорвалась. И описала, как наш декан, к радости своих мигом проснувшихся студентов, меня снимал оттуда. Где–то в архиве даже есть запись – второкурсники успели сделать.

Про дуб я зря, все тут же началось с начала. Они удивились несказанно, обнаружив, что у деревьев не только нет в нормальном для них представлении самцов и самок, но бывают очень разные породы…

Эл осторожно приоткрыл дверь, явно сомневаясь, туда ли он через нее попадет: визг и грохот в его комнате не предполагались. Как и он сам: беднягу совсем не заметили, главным дубом к тому моменту после очередной потасовки назначили Йялла, по нему я учила ползать сына Рилы. А мамаша усердно пыталась взобраться на шею Ринка, доказывая, что по деревьям волки не лазают, зато волчицы – пожалуйста. Последний кусок белкового мяса мы умудрились подвесить к потолку, он должен был стать призом. Декан в прежние времена от возмущения шипел бы. Грязь, шум, беспорядок! Но так было до появления волвеков.

Айри некоторое время задумчиво наблюдал за безобразием, вслушиваясь в бурлящее дикой и буйной радостью сознание присутствующих, потом прищурился, огляделся еще разок, прыгнул с места, как всегда точно и уверенно, оттолкнулся от подлокотника кресла, воспользовался шеей Йялла – и уже сидел на кровати, стремительно вгрызаясь в быстро уменьшающийся приз.

– Тебе поесть сегодня не удалось, дракончик? – догадалась я.

– Волчицы тоже не умеют лазать по деревьям, – тяжело вздохнула Рила, очередной раз поднимаясь с пола и уминая в кресло покорного, как тесто, Ринка, чтобы затем сесть к нему на колени. – Трудна жизнь на Релате. И там айри первыми получают мясо.

– Не обязательно, но это же мое логово, значит, мое мясо, – деловито сообщил Эл, облизывая пальцы. – Я и правда ужасно хочу есть, Дед никому не дает отдыха. А проклятый спутник нас не слушается. Ник, пожалей меня, а?

– Вот еще! Который вас не слушается? – я пристроилась сзади на коленях, наскоро промяла ему плечи и начала лечить головную боль.

– Их целая куча, то есть орбитальная группа, – вздохнул он, довольно расслабившись и пристроив голову на мое плечо. – Над Релатом. Не–ет, левее, возле виска… ох, отпустило. Спасибо. Мы их видим, временами картинку получаем, но в обратную сторону – никак.

– А пожалуйста?

– Есть за что? – он явно оживился. – Я ведь могу и за мясом сходить.

– Сиди уж. Полгода назад Гимир гонял по твоему Акаду молоденького погодника, – сжалилась я. Хотела придержать новость до утра, ведь знаю, чем она обернется. – Приятеля Хо, само собой. Эти мерзкие типы нащупали канал и берут со спутников картинку, к своему–то ты их не подпускаешь, там из нормальных глубокоуважаемых людей и айри очередь на год расписана. Если наш Ньяллад не испоганил и тут хоть малость… эй, ну я же только начала лечить! Четвертый, пошли ловить декана. Прибьет он твоего Эйма.

Не прибил.

Хо обнаружился под нашей дверью, отменно тихий, послушно ожидающий своего Старшего. Мой декан так умилился, что перешел к спокойному и вполне мирному тону. Парой минут позже мы знали, что именно натворили погодники, следуя советам милого мальчика. И повели упирающегося ребенка к Деду, на второй допрос. Повели все вместе. Ринк опасался за младшего, Рила не собиралась лишать себя общества Четвертого, Йялл тащил следом впервые забытого мамой малыша, я без большой надежды пыталась уговорить мужа отложить допрос, намекая на постыдный срыв обещанной с утра трепки.

Дед чуть не вывалился из кресла, обнаружив в дверях рубки новую шумную толпу нарушителей покоя. Хотя чего уж тут нового? Просто нас стало больше, разгильдяев. Впрочем, Эйм торопливо все пробубнил с самого порога и был понят старым айри.

– Тогда это решаемо, явно наша же старая блокировка, и я знаю наверняка, как ее отменить, – довольно кивнул старый. – Надо для начала связаться по случайному каналу, который они открыли, с любым вменяемым специалистом на Релате, и они по моим инструкциям восстановят полный контроль. Вечером займемся.

– Уже вечер! – заныла я и быстренько перешла к угрозам. – Дед, я требую развода, зачем мне муж, если я с трудом его узнаю в лицо? У него какие–то спутники крутятся возле левого виска…

– А почему у меня требуешь? – слегка возмутился он.

– Ты же нас поженил!

– Ага, – Юнтар цепко глянул мимо меня, на Ринка. – Уговорила, утром займемся спутниками. А потом мы распишем план вторжения в Гнездо, а то Йялл меня обещал загрызть. Почему меня, а не своего вожака?

– Его тоже, и меня заодно, – кивнул Ринк. – Еле уговорили чуть поумнеть до начала активных действий. Обещал дать нам несколько дней жизни. Отравленной его вздохами, само собой.

– Несколько дней – это хорошо. Итак, планы на вечер, раз нахалка меня случайно навела на правильную мысль. Этих надо срочно поженить. И толком, не как вас, дурней паршивых. Я испеку торт. Забирай девочку и тащи ее делать платье. Там система свободного моделирования одежды, знать бы, кто и зачем ее впихнул на корабль? Не иначе, Вечные, чтоб им, пассажирам нашим недобитым! Сектор…

– Знаю, Тим говорил. Я даже от любопытства шарик с инструкцией просмотрела.

– И туфли. Я настаиваю! – Седой стал капризен и комично–серьезен, будто и впрямь приходился дедом обоим волвекам, жениху и невесте. – Эллар, займись Лайлом, он должен понимать свою роль. И этими двоими дикими самцами, кстати. Я пойду и подберу младших девочек нести хвост…

– Чей? – глаза Рилы стали очень крупными и испуганными. Впрочем, Ринк с Йяллом тоже отчетливо вздрогнули, вслушиваясь.

– Твой, конечно.

– У меня нет хвоста, – жалобно сообщила она, двигаясь в сторону Ринка. Четвертый прикрыл спину невесты, и она чуть успокоилась. – Мы же не умеем менять облик, только мужчины…

– Рила, да не слушай его, – хихикнула я. – Это такое платье, сзади очень много ткани и ее несут, получается красиво и торжественно. Дед, я буду стараться управиться за два часа.

– Полтора! И забери Яли, будет подругой невесты, без хвоста.

– А невесту ты спрашивать не собираешься, как у них с планами…

– В моем возрасте такое и без глупых щенков знают, я все уже сам рассмотрел и решил. Марш, время пошло.

И время пошло…

Мы так вообще побежали! Я на ходу пыталась представить, что будет, если моя наставница Лимма и Дед не сойдутся во взглядах на серьезный вопрос. Обнаружила, что ответа не могу даже предположить, как и вопроса. В голову лезли глупости типа длины уже моего шлейфа и сорта цветов. Успокоилась и перестала заглядывать так далеко вперед. Лифт распахнул двери возле больничного блока, Яли осторожно вошла, не понимая нашего встрепанного вида. Она слышала зов и ждала, но не такого, конечно. Рилу слегка трясло. Женщина невнятно и нервно бормотала про хвост и все прочее непонятное – туфли, прическу, платье, торт…

– Зачем так сложно? – всхлипнула она, не выдержав. Мы уже миновали коридор и добрались до нужного зала. – Поселилась в другой комнате – и ладно.

– Зато красиво. Всем нужен праздник, а вы – повод погулять и развлечься, – назидательно сообщила я. – И вообще правильно, разве годится такое – бегать из комнаты в комнату? Вроде сегодня у тебя Ринк самец…

– Он мне гораздо больше, чем… – возмущенно начала она и поняла. – Ну да. Именно муж, и всем лучше знать сразу.

– И вам самим тоже. Вот мы с Элларом сразу не уговорились и уже десять лет – никак. Вернемся домой, будешь подружкой на моей свадьбе. Мы тут летаем, а там моя наставница тоже занимается платьем. И, судя по их с Дедом сходству, можно ожидать шлейф, то есть хвост… Ладно, вытерплю. Раздевайся!

Дед сильно рисковал, доверив мне платье на том примитивном основании, что я женщина. Да я в юбках понимаю куда меньше, чем он, Тимрэ или же Эл! Как–то не пришлось выбирать и носить, – то степь, то тренировки у Риана, то тропические леса с лихорадками, то полеты… У меня шикарный набор отговорок, Лимма их очень не любит выслушивать.

Но сообщить о своих сомнениях Риле я не могла. Она еще вчера была на грани гибели и умудряется сегодня выглядеть довольной, энергичной, полной надежд на лучшее. Волвеки – удивительно крепкие существа. И жизнелюбивые. А еще трудно поверить, но эти двое вовсе не наспех решили свои отношения. Все же я снавь и отчетливо вижу: они действительно пара, настоящая. Их состояние сейчас так приятно напоминает мой «запой» при первой встрече с Элом! Потом будет всякое, и Риле еще не раз прошлое помешает спокойно спать и жить без оглядки. Тем более – ей без надежного и обстоятельного Ринка никуда.

Когда я встретила декана, он уже надежно укрылся от угроз и боли мира, возведя за две с лишним сотни лет толстые стены и обустроив глубокое убежище, откуда и наблюдал непрерывный серый вечер. А Рила пока ничего подобного не имеет и, если я хоть немного знаю Лайла и Ринка, не заведет. Потому я просто обязана найти способ обеспечить ее действительно достойным платьем!

Я подумала и пошла по простому пути. Скопировала столь памятное одеяние Лиммы в день нашего отлета. Вплоть до бирюзового цвета, добавив к прежнему лишь оттенок зелени и непомерно длинный шлейф. Для Яли вспомню другой наряд госпожи Энзи, благо их много и все хороши.

Рила в бирюзовом – богиня, и вырез на спине, пожалуй, слишком глубокий даже для такой взрослой и решительной невесты, ей очень понравился. Собственно, под давлением рыжей его и пришлось углублять, и мы с большим трудом достигли согласия по поводу того, где же остановиться. Видите ли, мех, у основания затылка переходящий в золотой пух, по ее представлению должен прослеживать на бронзе кожи весь позвоночник. И это действительно красиво, но негуманно по отношению к гостям. Почему–то мне кажется, и я высказала свои подозрения, что пристальное изучение покроя будет иметь для многих тяжелые последствия в виде синяков, учитывая характер и размер лапы жениха – крупных… Она была полностью согласна: разок за нее можно подраться, даже нужно. А уж несколько жалких ушибов лишь украсят и оживят праздник. Она дочка вожака, можно даже устроить один перелом, наверное.

Я попыталась пристыдить ее дикостью нравов и обнаружила – не действует! Да, она дикая, но очень красивая и такая вообще одна. Капризная? Хорошее слово. Ах, это уже слишком, и называется стерва? Ну, придется Ринку привыкнуть. К тому же платье ему понравится, она не сомневается. Яли довольно кивала рядом, полностью разделяя взгляды рыжей нахалки. Хорошо, что в стае пока немного женщин! Впрочем, не такая уж она и вредная: слишком все у них быстро, вот и получается через край.

Волосы – вторая проблема, их я невесть чем уложила в сносное высокое «гнездо», и убедила себя (благо, Лимма не видит, иначе не дожить бы мне до разрезания торта!), что смотрится результат приятно. Вот и все, теперь на очереди «подружка без хвоста».

Яли в длинном, без плеч и бретелек, на косточках, серебряном с фальшивым янтарем шелке оказалась диво как хороша и довольна собой. Правда, ревниво вытребовала разрез почти до талии, раз уж нет на спине, много фигурных звенящих застежек и цепочек. Дикарки, ну что с них взять? Понимаю Эла, который смотрит на стаю и учится улыбаться.

Из глянцево–вороной гривы удалось наспех соорудить локоны, которыми она теперь непрерывно встряхивала и довольно фыркала. Про сходство с породистой кобылой я решила умолчать, на объяснения времени нет.

Та–ак, и по времени… Час? Да я гений, слов других нет.

Волчицы думали иначе.

То есть пока они, с трудом натянув сидящие плотно по фигуре непривычные наряды, застегнув и расправив их, визжали возле зеркал, все шло отлично. В следующие полчаса настроение обеим испортили две пары туфель, воссозданных опять же по мотивам обуви моей наставницы.

Когда Тимрэ пришел нас звать, он ошарашенно задохнулся от вида преображенных женщин. Некоторое время стоял молча и просто их восторженно рассматривал. Отмечу: уделяя слишком много для айри внимания разрезу Яли и голой спине Рилы, благо жених далеко. Потом принялся подхихикивать – обе ослепительные красотки, вцепившись друг в друга, покачивались на каблуках и тихонечко, но непрерывно подвывали и излагали мне свое общее нелестное мнение об обновке. Двигаться с места обе отказались наотрез. «Пытки хозяев», – хором сказали на мое усердие в демонстрации должной походки. Добрый айри посочувствовал и разрешил снять шпильки, пообещав принять удар дедова гнева на себя. Ага, принял: у меня позади – полтора часа работы, истерзанная память, истощенная фантазия, насквозь больная голова, разнос от Деда в перспективе, а перед глазами – две неблагодарные девицы, наперебой целующие этого сообразительного и очень довольного собой типа! А мне хоть одно спасибо? Ну уж нет, долой мучеников! Последним усилием я наспех соорудила еще две пары обуви, попроще и без каблука. Примерили. Кивнули снисходительно – сойдет.

И зашуршали по коридору. Рила, как ребенок, то и дело оглядывалась на ползущий из–за поворота шлейф, словно боялась его потерять. Яли опять мучительно завидовала. И хвосту, и еще более – туманному золотистому шарфу.

Дед встретил у лифта жилого сектора, критически осмотрел обеих.

– Не так паршиво, как могло бы быть, – буркнул он. – И даже почти вовремя. Рила, пока стой тут: тебя поведет отец. Идешь медленно, помнишь, что девочки сзади несут шлейф. Споткнешься – прилюдно выпорю! Яли, следуешь правее и чуть сзади, остановишься возле брата. И хватит трясти своим кобыльим хвостом! А эти двое посторонних, даже не волвеки, они совершенно ни при чем, пусть убираются прочь и сядут с гостями. Марш!

Мы с Тимрэ вздохнули и послушно ушли.

Настроение резко взмыло ввысь: из уст седого «не так паршиво» – просто окрыляет! Значит, действительно хорошо, и даже, наверное, замечательно.

Столовая оказалась сильно преображена, явно и Лайл не дал отдыха никому. В центре наспех созданного слащавого безобразия из бантиков, фальшивых цветов и лент мучительно потел и нервничал Ринк, снабженный обручальным кольцом из несметных запасов Эла, за последние годы так и не потерявшего надежду пристроить хоть одно на мою руку и теперь охотно сбывающего лишние. Понятно – его извечная запасливость опять кстати, будет выделять стае остатки по мере надобности. То есть довольно часто, пожалуй, если мы преуспеем в захвате Гнезда. Волвеки – народ решительный, своему чутью они доверяют вполне.

Взять хоть Яли: на нее смотрят с восторгом, но до странности отстраненным. Я сперва решила – брата опасаются. Потом причуялась: нет, просто она не их волчица. И, ей–же–ей, уже кого–то выбрала. Только кого? Я поискала взглядом бывшего Хо, малыш наверняка в курсе… но занят. Эйм, привычно выполняя указание Старшего, нянчил сына невесты. Мне показалось даже, что маленький волвек ему нравится еще больше крупных. Ладно, потом разберусь.

Ринку в зале ничуть не сочувствовали: выбрал лучшую из немногих, получил ее согласие, молчаливое одобрение вожака и подтверждение Тимрэ о допустимости брака как неродственного, – терпи и страдай, другим на зависть.

В стороне светился огнями торт, титаническое произведение Деда, огромный и до желудочных спазм соблазнительно пахнущий. Ну когда он успел?

Йялл чуть демонстративно облизывался и недвижно состоял при женихе, временами хмурясь – снова и снова думал, как бы здесь понравилось Сидде. Но – увы – он второй день свободный волвек, а она там, ей очень плохо, страшно и одиноко. А еще холодно. Он уже успел рассказать, как жена болела и кашляла. Третий о ней говорил много и охотно, глядя на собеседников – Эла, Деда, Тимрэ – с отчаянной мольбой. Ведь предлагал же еще вчера, едва отоспавшись: пойдет в Гнездо и поживет там незаметно, как разведчик, до подхода прочих. Но его не пустили, пока не отдохнет и не научится обращаться с «пиявкой», рацией, транспортом и остальным набором полезных вещей, список которых составил Эл. Кончится праздник, и Йялл возьмется за дело. А пока честно стоит и даже улыбается, Четвертого он обожает и торжество портить не станет, как бы внутри ни страдал. К тому же у него есть теперь сестра, Яли. Они едва знакомы, но уже нашли общий язык и даже поселились в соседних комнатах. И добрая Яли больше всех выслушала о замечательной жене Третьего и его лучшем в мире сыне. По возрасту мальчик мал, и мы сперва надеялись найти его среди грудничков, как кроху Рилы, но – увы. Старшая из женщин сказала, маленькие дети есть на других ярусах – кажется, она имела в виду четвертый сверху. А может, он с мамой? Скоро выясним.

Пока же Лайл деловито курсировал от двери к торту и обратно, приглядывая за сохранностью кулинарного чуда, отменно довольный и буквально лучащийся радостью, отложивший на завтра все заботы и проблемы.

Эл – вот чудо из чудес – скалился не хуже волка и деятельно отстаивал два незанятых соседних места в середине стола, весело раздавая оплеухи самым нахальным волвекам, недовольным своими креслами с краев. Для меня и Тимрэ постарался, молодец!

Дед учел дикость вечно голодной публики и церемонию не затянул. Сперва музыка – Лайл сам выбрал, стая слушала оркестр впервые и потрясенно. Затем выход невесты, стая смотрела еще более потрясенно. Я тоже, Ринк так просто окаменел, – Йялл его для надежности плечиком подпер. Она действительно редкостная красавица, и со стороны это особенно заметно. Тем более – теперь, совершенно счастливая, с сияющим взглядом, в дивном платье с пресловутым хвостом…

Бедняга Ринк, бережно толкаемый в спину «врагом» невнятно прошипел что–то, недоуменно глядя на кольцо в руке, златовласая довольно кивнула, уверенно пристраивая яркий ободок на пальце, Дед повторил нужные слова для самых глупых, Лайл рыкнул для диких, Яли с братом деловито сказали – «да, подтверждаем». Волчонок добрался до банта на стене и очень кстати счастливо взвизгнул: ленточка послушно развязалась и упала в ручки!

Потом они резали торт в четыре руки и раздавали всем по очереди, Ринк к тому времени как раз обнаружил, насколько всем нравится спина жены, и ловко развернул рыжую лицом к стае, оставляя лучший ракурс для себя одного. Торт оказался на вкус еще лучше, чем на вид. А Дед никому не мешал есть его любым способом, хоть лизать с тарелки, хоть мять в руках. Вот уж действительно умница. Первая общая радость у волвеков, и праздник как–то разом изменил нас всех и сделал не полудикой стаей, а нормальными жителями корабля. Почти общиной, которая скоро расширится и научится жить мирно.

Молодняк увивался возле немногочисленных девочек. Старшая волчица сидела и тихонечко всхлипывала, проняло… «Ним–3/2», которого теперь звали Нимар, обнимал слабенькую племянницу, по подобию имен названную Мара, помогая ей приподняться и смотреть, он привез ее из больничного отсека вместе с кроватью и капельницей. «Завтра соберемся с силами, подключим к лечению Рилу и поднимем эту кусачую девочку на ноги», – мельком пообещала я себе.

Эл уж вовсе непривычно разулыбался, разошелся, вспомнил очередной период своего «темного» прошлого, когда, оказывается, любил засиживаться в винных погребках южного предместья Римаса, наблюдая местную публику и подбирая подарки для старшей Ники, обожавшей сухие белые вина этого региона. В общем, мой декан начал говорить тосты. Без вина, конечно, не то, но для первого случая все и так смотрели и слушали совершенно пьяные, охотно запивая чаем.

Хороший получился вечер. Ринку, наконец, позволили взять жену на руки и унести, и мы долго наблюдали, как с шорохом выползает из зала бесконечный шлейф.

Потом Тимрэ вздохнул и заторопился в лабораторию, с утра нам будить остальных айри. Прочие вспомнили, как много всего нового Дед им велел до завтра выучить, и тоже стали собираться. Я посмотрела на мужа и решила отложить трепку до возвращения домой. Военных действий нам и так хватает, один вечер мирного сосуществования будет куда как хорош.

Он мои мысли, как всегда, расслышал, охотно сгреб жену в охапку и унес домой. Даже не пошел к Деду и, чутье не обманешь, забыл думать про спутники. Все было так замечательно, что я решила высказать ему еще один кусочек правды про свои упорные отказы идти замуж. И кое–что еще, свеженькое.

– Спорим, что Грийена точно выбирали ваши драконии.

– Ник, ты меня снова пугаешь. Недавно и не думал, что вы знакомы. Тем более – настолько основательно. Я тут порылся в памяти: он лет шесть назад руку ломал на горном курорте…

– Предплечье.

– А еще в то же время приключился несчастный случай на полигоне, его любимый прилипала сдох. – Эл покачал головой: – Ты опаснее, чем я полагал, «деточка». И в степи ты пропадала месяца два. Сильно тебе досталось?

– Нормально, – вспомнила я удобное определение, услышанное как–то от Йялла. – Повезло, пара ушибов.

– Ладно, пусть будет пара ушибов. Я бы тоже не признался, – честно вздохнул он. – Итак, откуда ты знаешь, что его выбирали, и вообще про драконий? Кстати, это точно так, могу подтвердить.

– Когда я пригляделась к волвекам, то кое–что заподозрила и про вас. Ваши женщины выбирают далеко не лучших и не самых сильных. Ты, Риан, Тимрэ или Дед их не могут заинтересовать, вы же здоровы душой. У драконов нет проблем вырождения, естественного отбора и прочего, вы почти боги, пока летаете. Я полагаю, драконии, как говорит вожак, со–чувствуют и пытаются вылечить больные наклонности самых плохих и неудачных. Это их роль в вашем странном роду. Совсем как у упомянутого Лайла, выслушивающего и дающего облегчение и надежду слабым, принявшего в стаю Хо на исправление. А вы все перепутали и признаете за лидеров этих отъявленных уродов.

– Может, ты и права. Уж насчет уродов – точно права, – он сильно призадумался. – Это угрожающее заявление, оно может окончательно перевернуть наш мир. Тем более в твоих устах. Как известно, Тиннара, первая Ника, была драконией, хоть и недолго. А ты ее наследница.

– Это знают, и отчасти потому твой брак так нервировал всех.

– Иногда меня расстраивает то, что ты знаешь об айри больше других, – вздохнул он, крепче обнимая меня. – Да, категорически нервировало. Даже Ялитэ…

– Директору позволили взять жену, а потом…

– Я не буду говорить на эту тему, – резковато бросил он. – Чужие семьи не стоит обсуждать. Разве одно замечание – Ялитэ из старейших, ему никто не указ, но вот понравилось это немногим.

– Эл, а у тебя были другие жены? Я не про женщин вообще… про любимых.

– Все ждал, когда же ты спросишь! – рассмеялся он. – Нет, глупая. Айри очень трудно выбирают себе пару, души так просто не сплетаются. Почти всегда – одаренных, с которыми можно общаться без слов и получать отклик. Тебя вот я чувствую постоянно, и ты меня тоже. Это большая редкость. Скорее – чудо, у нас двоих очень много общего и еще больше разного, мне не хватает того, что есть в тебе и наоборот. Еще мы постоянно подстраиваемся друг под друга. Ты меня изменила сильнее, чем все прочие, кого я знал и уважал. Последнее время уже стало сложно поссориться. Но я тебя разглядел сразу, а ты…

– Носом в газон въехал и почувствовал, какая я заноза, – усмехнулась я. – Не глядя. Ты, кажется, меня и рассмотрел–то толком уже гораздо позже. Еще морщился, удивили глаза серебряные, да?

– Больно они колючие, когда ты злишься. Уж скорее стальные, и выглядит это жутковато. И ты не заноза, а настоящее стихийное бедствие. Разгромила мне кабинет на третий день знакомства!

– А кто виноват? Сам привел опоздавшую на все собеседования дуреху к уважаемому декану устраивать, с мятой бумажкой–записочкой от Риана. Все сплетни про себя изложил, новые выслушал, пока мы твоего же приема под дверью час дожидались! «Вечно он опаздывает, этот Эллар!» – вот что ты твердил. А потом вошел в пустой кабинет, по–хозяйски уселся в кресло и так бесцеремонно меня рассмотрел… Да я тебя убить была готова!

– Не надо было кричать, что сушеный айри тебе не пара, – пожал он плечами без тени раскаяния. – Ты тоже все знала с самого начала, когда в первую встречу нахально впилась в мою руку, со спины подошла, вцепилась и сказала, что у меня глаза глубокие. Но ты же лица не видела!

– Вообще–то… да, – я чуть удивлено припомнила заново обстоятельства. – Так я же снавь!

– Настолько навеселе? Пить надо меньше, чтобы сохранить дар работоспосбным! Ты меня вообще не почувствовала как айри. И вообще, такое творила! Вэинэри, нашему лучшему специалисту по растениям, основателю ботаники и академику, кстати, – с глубокими слезными соболезнованиями вручила уцелевший цветочек растоптанной нами розочки. Он тяпку выронил! Ты хоть догадываешься, чего некоему декану стоил после пьяной выходки твой успешно сданный экзамен по лекарственным травам?

– Ладно, добил. Признаюсь. Ты и со спины, и по росту, и по цвету волос совершенно не похож на того, кто меня должен был встретить. Да, как всегда ты прав, не могла я не подойти. Рядом с тобой я стала, как стрелка компаса. И никуда более двигаться не могла. Причем тут бокал вина у Юллов! Ходила за тобой, дура дурой, и в нас двоих вслушивалась. Почти музыка, до сих пор не могу привыкнуть. Остальные, они и нот–то не знают, а ты мой маэстро и меня научил почти всему, чем я стала.

– Украла у меня десять лет, прекрасно понимая все это, – он тяжело вздохнул. – Кто из нас собирается жить почти вечно, упрямая девчонка?

– Ты?

– Я–то временем не разбрасываюсь. Хоть бы разок подумала, легко ли знать, что я, возможно, останусь потом один, если угораздит жить долго, – он почти всхлипнул, голос дрогнул и погас. Не знала, что мой Эл вообще умеет плакать. – Но один навсегда я останусь не сегодня.

Утром я нашла на подушке записку. Неизменной его каллиграфической мелкой скорописью, совершенной на всех языках, понятия не имею, сколько он их знает: переводчиков рядом с Элом я пока ни разу не замечала. Все понятно, да? Проклятая дальняя связь снова осиротила меня до рассвета…

Я так не сказала ему еще одну, самую последнюю, причину своих отказов выходить за него. И самую серьезную – тот самый страх оставить его одного. Объяснить сложно, и начинать надо издалека.

Айри живут очень долго и не имеют в своей второй, бескрылой, жизни, ряда глубоких подсознательных устремлений и инстинктов людей – продолжения рода, выживания вида и прочих. У них первичны накопление знаний и личная безопасность. Весьма противоречивые мотивы. Первый побеждает не у многих, второй ведет порой к крайнему эгоизму, отягощенному манией величия, – к возникновению подобных Грийену.

Зато из чутких сознанием и неравнодушных со временем, хотя и невероятно редко, вырастают имеющие право на последние слоги имени «Риан» – «проводник на дороге судьбы». Последние, поскольку они нашли себя и далее не меняются.

Имя айри растет вместе с ним, отражая врожденные особенности и профессию, а, поскольку живут они долго, обычно меняют и первое, и второе неоднократно. Сперва слогов мало, обычно один. У Эла до встречи с Рианом – «Ит», начало он приделал к имени потом, заменив утерянное. Так оказалось привычнее именоваться на Юге. Ит, иногда еще Лит, – ученик мастера. Высшее звание творца, открывшего совершенно новое – То, а способного к тому же создавать это на практике – Эрто, что снова возвращает нас к полному имени Риана – Аэртоэльверриан. Не зря мы теперь ходим по кораблю, приводимому в движение его пустотниками. А еще у Эла хороший слог – «Ри», в его сочетании – учитель и защитник младших, проводник на пути знания. Кстати, «Гри» – ограничивающий знание…

Упоминая иных: Тим – врач, и он как выбрал с самого начала, так и не меняется, дополнение «рэ» – вроде нашего академика. Неплохо для неполных двух веков жизни.

Про смысл слогов немногие знают, имена айри – тайна, как и их внутренние взаимоотношения. Я Риану не чужая, вот и выпытала потихоньку. Потом долго думала, что может быть противоположно его имени, и насколько оно должно выглядеть жутко? Узнала – Грийен – «стирающий судьбы». Вся его свита лишена не только мнения и голоса, но и сути айри, свободных исследователей.

А вот «Юн» – одно из самых редких имен айри, оно значит – «живущий в радости». Большинство айри ее утрачивает вместе с крыльями, и дальше существует скупое на эмоции, серое и холодное.

Именно эмоциональная бедность – мой главный враг в отношениях с Элом. Он знает проблему, ставшую, например, для Ялитэ причиной полного разрыва отношений с женой. Очень переживает и старается меняться, за последние годы – особенно заметно. Прежде декана никто не видел улыбающимся, а теперь, особенно, когда появились волвеки, он стал шутить и даже охотно и вполне удачно участвовать в общих забавах.

Года три назад я едва не бросила все. Мы уехали в горы на неделю, было чудесно, я уже уговорила себя закончить с глупостями и даже собралась сама всучить декану колечко. Но постоянно ловила фоном его мысли о теме исследований нового ученика, странную скованность и знакомую тоску, куда более сильную, чем обычно. Сперва терпела, пыталась его развеселить и отвлечь, а потом… потом он уехал, не сказав ни слова, среди ночи. Оставил на подушке такую же короткую и спокойную записку, как сегодня, и надолго исчез. Я поревела в упомянутую подушку, покидала ее, ни в чем не виноватую, в дальнюю стену единственной комнатки хижины, порвала в пух. Всхлипывая, собрала вещи и бросилась к Риану, жаловаться на жизнь и сообщать о готовности к полному разрыву отношений. Он выслушал. Усмехнулся невесело.

– Знаешь, почему у твоего Эла глаза черные?

– Нет, – умеет удивить, я даже плакать перестала. – Это сейчас важно?

– Думаю, да. Мы, айри, скупы на эмоции, но можем, как правило, сильно меняться. Не видела ты Тоэля, еще не Вэрри и тем более не Риана, лет семьсот пятьдесят назад! У меня в долинах было прозвище – «черный человек».

– Не–е–т…

– Да–а–а! – привычно передразнил он. – Когда дракон лишается крыльев, он теряет свою радость, а с ней – значительную часть связей с миром, способность видеть и ценить красоту. Но потом мы меняемся, привыкаем. Особенно, когда встречаем свою вторую половинку, – улыбнулся невесело. – Мы вас выбираем и любим совсем иначе, чем люди. Не ради привлекательной внешности или молодости, не ради детей, брака, удовольствия. Вы ограждаете нас от ужаса безразличия и одиночества, позволяете научиться жить совершенно иначе, ярко и полно. У нас почти нет художников, поэтов, музыкантов. А те, кто наделен даром творить, получили его от своих жен. Это настоящее чудо. И оно, увы, обычно неповторимо. Пока я не встретил свою жену, мир был мне неинтересен, а она научила его видеть заново. Вы – наши крылья, Ника.

– При чем тут черные глаза? – я уже не сердилась.

– Я видел его еще Юнлитом, его так звали, малыша лет пятнадцати, совсем еще наивного и глупого. У мальчика были синие глаза, это уникальная редкость и признак тех, кто способен радоваться. Даже не синие, невероятные… – вздохнул Риан.

– Знаю, голубые с золотой кромкой, – нехотя буркнула я. – Когда первый раз его встретила, так и рассмотрела вроде, и потом раз – черные. Я даже слегка испугалась, решила, мерещится невесть что.

– Ты его рассмотрела, он тебя. Жаль, вы не решили все сразу, – вздохнул он опять. – Но и не могли. Мы приходим в нижний мир и первые несколько часов переживаем шок. В это время идет адаптация психики к ужасу беззащитности, слабости, прикованности к земле. Потом – до двух лет – мы меняемся физиологически, пока не утратим странный цвет волос. Нервная система устанавливает связи в обретенном теле и привыкает к новому уровню восприятия. Психологически и духовно мы становимся айри еще лет через двадцать.

– Именно этот возраст определен как «порог совершеннолетия» для новых бескрылых в современных законах.

– А прежде, когда мы жили в горах, до двадцати малыша мог взять в ученики любой старейший, – тот, кто встретит внизу, обычно. Вот так… Через пару лет после нашей первой встречи, Литу тогда было неполных семнадцать, в жуткую метель, ко мне ввалился бледный полумертвый Ялитэ. Сказал, что был в отъезде, за ученика тем временем принялся один из старейших, и он ничего не смог сделать с этим, решение подтверждено прочими. Ялу тогда не исполнилось четырехсот, он еще был слишком молод для создания авторитета, связей и влияния. Просил спасти.

– От чего? – мне стало холодно, в голову полезли мысли о Грийене, единственном «черном» айри, с которым я имела несчастье познакомиться. – Или кого…

– От него, – кивнул Риан, привычно проглядывая мои мысли. – Пока Ял обнаружил беду, спустился, пока нашел меня… этого никакой мобиль не может ускорить. Времени ушло много. Зато в поселок мы добрались быстро, и Грийен с ближними сразу исчез, у нас с ним счеты очень старые. Свиту ему пришлось основательно подновить, я в те времена не оставлял жить тех, кто практикует подобное. На, просмотри. Эла успели провести через первый том полностью и второй… в значительной мере.

Он порылся в своем знаменитом сундуке и бросил мне крошечный шарик. Я согрела поверхность в руках, позволяя знанию медленной капелью впитываться в меня, резко отбросила его, задохнувшись.

И сейчас я вспоминаю тот шар с ужасом. На «Птенце» Эл так буднично сказал «пришлось уходить снова», а за сказанным – почти месяц кошмара, изобрести который могли лишь педантичные айри, за свои бессчетные века доводящие знание до идеально шлифованного совершенства. Даже пытки. Точнее, куда хуже. Они используют боль, как способ ослабления сопротивляемости сознания, и постоянно давят на него, еще очень молодое и податливое, требуя подчинения. Сидят, собравшись необходимым числом, объединив свои пустые души, и гнут непокорного. От этого нет спасения ни в снах, ни в беспамятстве.

Риан тогда брезгливо подобрал с пола брошенный мною шарик, спрятал, прикрыл крышку сундука и усадил меня за стол, отпаивать водичкой.

– Вообще–то в его возрасте все со своей участью, подтвержденной старейшими, соглашаются. А несогласных ломают этим способом, такое терпеть невозможно. Признают мерзавца своим владельцем за пару–тройку дней, – хмуро вздохнул он. – Эллар невозможно упрямый, и всегда был таким, он не согласился. Но на мир уже не смотрел по–прежнему. Будто его загнали в яму или пещеру, куда и свет не проникает. По сути, так и есть. Я очень подробно поговорил со старейшими и был… скажем, понят. Эла они отпустили по–хорошему, без угроз и обязательств в выборе учителя. Но глаза у него стали совершенно черными, и за первые пять лет жизни у меня мальчик не сказал ни слова и даже в лице не менялся. Словно умер, хотя усердно учился, тренировался, ходил по лесу за мной, будто слепой или на поводке. Потом начал оттаивать потихоньку. Заговорил, стал различать время года и обращать внимание на свой запущенный внешний вид. Я отослал его на Юг, где тогда был мир. На Юге краски ярче… Но улыбаться он научился много позже, и не у меня. Он очень любил старшую Нику.

– Я долго переживала, насколько ему важно мое родство с ней.

– Глупости ты славно умеешь выдумывать, – кивнул он. – И – да, Эл ее безумно любил. Как самую замечательную и лучшую в мире маму. А ты на нее ничуть не похожа.

– Академия – ее затея, – кивнула я.

– Да, и Пэйлит, его уже так звали, весь загорелся, просто смотреть было приятно. Уговаривал, умолял, убеждал, угрожал. Начал с родичами–айри общаться, хотя прежде на них и смотреть не хотел. Единственный раз на моей памяти он плакал на ее похоронах.

– А я сейчас начну, – всхлипнула я.

– Ты–то запросто! – насмешливо кивнул Риан. – После ужина – хоть всю ночь. Только подумай заодно, как много ты в Эле изменила. И можно ли требовать всего и идеального от бедняги. Он очень старается жить для тебя.

– А что будет, когда он меня переживет? – этот вопрос я до сих пор боюсь себе задавать. – Если мы не поссоримся раньше, а это вряд ли.

– Не поссоритесь. Я тебя знаю: хотела бы все порвать, не ко мне бы прибежала сейчас, – насмешливо прищурился Риан. – Он именно этого и боится, остаться в одиночестве. Разве такой страх – повод делать себя одиноким лет на сто раньше? Мало ли как все сложится! Не загадывай. Просто прими то, что есть.

– То есть предлагаешь учитывать: не знает, чем пахнут мои волосы – зато не ревнует…

– Уж точно! – рассмеялся Риан. – Увы, мы не люди, голову в большинстве своем терять не умеем, особенно Эллар. Просто не путай это с безразличием, он тебя очень любит. Поговори с ним.

Я поговорила. Даже скандал устроила, доведя декана до полного ступора. Он извинился и обещал хоть иногда выбрасывать учеников и дела из головы. Старается, а проклятые записки преследуют меня по утрам на всех подушках, независимо от места пребывания, выдавая прежний неизбывный страх перед будущим. То ученый совет, то проблемы в лабораториях, то срочная работа, то вызов в филиал, то дипломатия с неким управителем, имя которого я и выговорить не могу, а вот декан – ночью разбуженный – помнит. Пришлось смириться и привыкнуть постоянно вымещать гнев на несчастных подушках. В этой комнате наверняка стенка скоро приобретет характерный помятый вид. А подушка уже ничего не приобретет, пора ее менять, набивка в прорехи лезет.

Дед нас поженил, а мой декан по–прежнему полон боли, хотя кругом такие славные волвеки.

Риан мне показал, довольно ярко и живо, как умеют лишь одаренные, день, когда Эл познакомился с моей трижды–пра. Это было смотанное в аккуратный клубок воспоминание самого Эла, такие иногда делают айри и снави. Изредка – для передачи знаний и навыков. А чаще вместо семейного архива, хранящего не только изображение, но и настроение.

Он тренировался с мечом в Утреннем бору возле избушки отшельника. Была середина лета пятого года от начала нового счисления времени. В избушке как раз поминали Нику – именно в эти дни она невесть откуда свалилась буквально на голову Риана, чужая миру, потерянная и очень решительно настроенная во всем разобраться. А еще – ясная снавь, единственная в тот момент на всем Релате. И ведь разобралась, и других с даром нашла, и дело у них пошло замечательно, без большой крови.

Только вытаскивать Великого из того жутковатого междумирья, куда он неудачно угодил за две сотни лет до упомянутых событий, пришлось именно ей. И умирать – тоже, хотя дракон сделал все возможное, подарил ей еще один шанс, вылепив из того самого «артефакта», существование которого Нирн Карнский не соглашался признать, для Тиннары жизнь крылатого дракона. От которой не отказываются, взамен теряя себя.

Вот они ее, потерянную навсегда, и поминали второй день, вежливо и не особенно трезво попросив Пэйлита не беспокоить.

Потому он увидел Нику раньше Риана – с мужем, к которому она и вернулась, плюнув на вечную жизнь. С наглым рыжим конем: из–за необходимости забрать этого четвероного хулигана оба задержались и не добрались до избушки раньше, чтобы не мучить друзей неведением. У Ники на солнце переливались волосы дикого, радужно–изменчивого цвета, какие бывают только у драконов, недавно лишившихся крыльев. Пэйлит так и сел от изумления. Драконий и с крыльями–то редко увидишь, а такую – бескрылую и совершенно счастливую? Их не бывает! Она заметила его удивление, рассмотрела незнакомца внимательнее и улыбнулась.

– Дракончик, совсем молоденький, Най! – пояснила мужу и добавила, обращаясь к Пэйлиту: – И очень грустный. Ты совсем не веришь в этот мир, даже не приглядываешься к нему. Неужели так плох?

– Я тоже не верил, – усмехнулся светлоглазый за ее спиной. – Он же пока один.

– Ничего, встретит, кого надо, – неожиданно хмуро бросила Ника. – Эти подарки Великого, чтоб ему не болеть! Ну зачем мне знать, кого, когда и с каким результатом? Слово неосторожно скажешь, и тянется ниточка… Варианты уж больно чудные. Най, пошли Риана доводить. Не скажу я пока этому ничего. Может, и не надо.

Подошла, обняла за плечи, устроила голову сбоку от головы Лита и в ухо шепнула: «смотри, все не так уж плохо». Он вздрогнул – мир на короткое мгновение показался совершено другим, ярким и радостным. А странные незнакомцы уже ломились бесцеремонно в двери избушки. Мужчина с серебряными глазами кричал: «Отшельник, бросай пить за упокой, я женился!». С поминок с оханьем высыпала пестрая толпа скорбящих – и последним сам Риан, онемевший от изумления.

Лит стоял и смотрел, и мир уже не был совершенно серым, как в минувшие годы, хоть и потускнел. Наверное, она и впрямь осталась самую малость драконом. Вот только одного не знаю: что она хотела сказать Литу, который теперь Эллар и встретил меня. Интересно, она именно это предвидела? Или я еще не то, что на роду Магистру написано, а просто внеплановая заноза? И поделилась ли трижды–пра предвидением более детально? Риан на указанную тему молчит так сердито, что я один разок спросила и повторять не решаюсь.

Все айри хоть немного интриганы.

С этой достойной внесения в книгу абсолютной истины мыслью я швырнула подушку последний раз, для профилактики.

Уже под душем уныло подумала, что Ринк, зверь эдакий, от своей Рилы по утрам никогда не станет сбегать. И он точно знает, чем ее волосы пахнут. Только мне–то что? Мне все равно нужен только этот тип со спокойными глазами, слишком глубокими и родными. Что–то я не так делаю, раз они все еще черные, а? И как вообще можно поменять взрослому айри цвет глаз?

Ладно, вернемся к более простому и будничному.

Злорадство, по слухам, сладкое дело, я даже бровь подняла от оригинальности новой идеи. Пойду и отберу жену у новобрачного! Пусть знает, каково это – жить на свободе, в окружении кучи неотложных дел, отнимающих семейное время. Мысль не принесла радости, и я виновато убралась в комнате, сходила на завтрак, посетила рубку, усердно оттягивая неизбежное. Потом меня сердито отчитал Тимрэ и пришлось–таки портить им утро. Они уже ждали. Сидели, совершенно как Йялл и Сидда в его воспоминаниях: маленькая женщина в кольце могучих рук. Он нехотя расцепил пальцы и отпустил ее. Праздник кончился, дел и впрямь очень много, а нас слишком мало.

Третьего айри мы будили и лечили всей группой ярко одаренных: я, Лайл, Йялл и Рила. Она училась отменно легко и быстро, восстанавливалась тоже куда активнее нас, этот мир любил упрямую волчицу. Признавал своей. Выманивая яд, я впервые подумала, что Хьёртт станет тосковать без волвеков, он вовсе не мертвый мир, а они ему родные. Поздние дети. Впрочем, уходим не навсегда. Раз будут корабли, мы вернемся. Вряд ли они смогут легко забыть пустыню, где возникли, и на которую, кстати, имеют полные права владения. Если за Хьёртт взяться, станет вполне жилым и даже уютным, пусть и не скоро.

Айри открыл светло–серые глаза, осмотрел нас, чуть сморщил лоб, что–то прикидывая. Тоскливо вздохнул. Лечение он перенес спокойно, без восторгов и недоумения, почти как должное. Мысли были далеко. Наконец ему позволили встать.

– Если коротко – я Сим. Спасибо за помощь, но смотреть на вас нерадостно, моему делу вы не станете помогать. Умом я могу принять такое, но уж приязни не ждите. Пришли, осчастливили: чужие, увлеченные своими заботами. Спасители! Я этих мерзких экспериментов не начинал и своей вины за их исход не вижу. Едва ли вы лучше придурков–генетиков, погубивших наш корабль, и вряд ли поможете мне в работе. Так хоть не мешайте! – он проговорил все разом, решительно и чуть заносчиво, с внутренней убежденностью в бесполезности общения.

– А что за работа? – поинтересовался Лайл.

– Я планетолог! – устало и безнадежно сообщил новый айри. – Вам это ничего не говорит, не так ли? Айри тоже, они все слишком нелюбопытны, им бы только крылья отрастить! Я прилетел сюда исследовать мир, а получилось вот что. Сколько я спал? И все это время приборы работали, там уникальный материал… Ну зачем я это говорю, кому вообще теперь нужно то, что я делал, без Хиннра! Только капитан слушал и помогал, а его, как я понимаю, уже нет. Ужасно…

– Сим, сколько надо людей? – я спросила осторожно, не желая обнадеживать странного чудака.

– У меня был планетарный катер, он укреплен в центре тора. Пользовались? Угробили?

– Не трогали даже, – обиделся Тимрэ. – Забыл я про него!

– Ладно, – чуть успокоился сероглазый. – Для загрузки образцов и съема показаний – хотя бы трое. И один усердный аккуратный помощник, сортировать и архивировать. Ну? Много?

– Сам обучишь? – поинтересовался Лайл. – Мы шибко диковаты, пла–не–то–лог. Таскать или грузить – пожалуй, а сортировать…

– Яли возьмется, – улыбнулась Рила, – она очень аккуратная.

– То есть вы мне дадите людей? – он не поверил.

– Людей – нет. Волвеков, – прищурился Лайл. – Я позвал, забирай. Но учи их толком, а не как грузчиков. Может, из Нимара получится тоже этот… пла–не–то–лог.

– Спасибо! – логика старшего сразила Сима. – И что я должен взамен?

– Отчеты в архив полярной, экваториальной и островной обсерваторий, справку по минералам для филиала в Тимассе и, конечно, полный отчет для Академии, с картами, пробами и прочим, – вздохнула я. – Они тебя на руках носить будут, хоть один в экспедиции полезный для науки айри среди нас, занятых глупостями с точки зрения высокой теории. Давно средства выбивают на собственный Акад, теперь получат. Еще и деканом заделаешься. Как же, астрономы по утрам вместо приветствия солнцу зачитывают цитаты из трудов Тарлосима.

Он поперхнулся и утратил напускную заносчивость. Значит, угадала! Эл, интриган мой дорогой и неисправимый, «хорошо» по астрографии нерадивой студентке в памятный вечер выставил с одним условием. Зато каким весомым! Он потребовал перевода из формата шара знаний в читаемый для людей электронно–бумажный вид труда «Основы строения миров» этого вот самого, удивленно озирающегося, планетолога. Тогда на Релате полагали – трагически погибшего… Из–за этого и потому, что мы утратили часть знаний, мне вменялось в обязанность помимо прочего вытрясти необходимое из Риана. А лучше вынудить его нытьем и вздохами к редактуре «Основ». Кстати, дело повернулось неожиданой стороной: Риан выслушал мой рассказ о вечере в гавани Римаса. Вызвал к себе Эла. Забрал шарик, сухо сообщил, что книгу вернет к осени, готовую. И велел задохнувшемуся от счастья декану отвезти меня на неделю в горы.

Так что мне ли не знать трудов Тарлосима! Второй раз гадскую астрографию я сдавала самому Риану. Ужас. Зато декан мне сочувствовал и помогал.

– Цитаты? – планетолог окончательно сник, раздавленный своей внезапной полезностью. – Релат так сильно изменился к лучшему, похоже… Обсерватории, архивы, отчеты, ученые. А кто такой декан?

– Ну, эдакий старейший в данной области науки, – задумчиво предположила я. – Ты будешь деканом Симрэ, когда защитишь звание. Станешь учить молодняк на астрономов и планетологов. Мой Эллар устал до судорог от дополнительных курсов по астрографии и прочему, отдаст с радостью.

Сим откашлялся и сел, не веря в услышанное. Осторожно уточнил: кого учат деканы? Людей, айри и вообще всех, кто готов учиться… Хорошо–то как!

Пока будущий декан тихо радовался, в дверях возник Нимар, он уже понял, что дело совсем новое, и горел любопытством. Из–за его плеча выглянула Яли, еще более кудрявая, чем вчера. Усердно тряхнула дико вздыбленными волосами, ушибла затылок о стену и чуть смутилась. Сим впился взглядом в обоих, обнаружил полное внимание, расплылся в счастливой улыбке и потащил ребят прочь. Вот уж кому совершенно безразлично, кто они по происхождению и как выглядят. Лишь бы слушали его бесконечный рассказ о солнечном ветре, атмосфере, местном нестабильном и «рваном» магнитном поле, климате, остаточной сейсмической активности… Наверное, никогда его так внимательно и серьезно не воспринимали. Я рассмеялась.

– Академия с ума сойдет, получив с корабля готовых ученых–волвеков. А он из них за пару месяцев толковых студентов сделает. Люди не умеют учиться быстро, считывая данные напрямую, как айри, а эти смогут.

– У вашей Академии будет много поводов для удивления, – кивнул Тимрэ. – Главное, вытащить остальных из Гнезда. Ну, второго родича осилите, или завтра вернемся?

– Осилим, – весело кивнула Рила и, подражая подруге, отчаянно тряхнула золотыми волосами, взметнув их сияющим кругом. – Какие вы все разные, Тим.

Очень разные.

Когда последний спящий открыл глаза, меня посетило холодное и тяжелое предчувствие беды. Пыльно–спокойный взгляд был одновременно пуст и внимателен. Он без выражения скользнул по нам, как по мебели, задержался лишь на Тимрэ. Ему айри улыбнулся, как почти равному.

– Значит, блокатор стал лучше. Я был уверен, что болезнь временная, и они справятся. Этих можешь отослать. Все же наши родичи сделали из них сносных зверушек, – усмехнулся он.

– Может, обратно усыпить? – задумчиво предложила я Лайлу. – Он мне не нравится.

– Мне тоже. Тимрэ, ему не вредно еще чуток отдохнуть, до Релата?

– Увы, – искренне смутился врач. – Повторное погружение не ранее, чем через месяц по времени корабля, соответствующему родному, на Релате. Его зовите Йонах, это распорядитель пассажирских отсеков. Стюард, так это у вас теперь называется, да?. Он не так плох, как можно подумать, просто несколько несамостоятелен в суждениях. Я все ему объясню, Дед поможет.

– Они разговаривают? – шепотом выдохнул стюард. – Небеса, да как же это? И даже думают. Ох, неловко получилось, господа, мне, право, придется извиниться.

И извинился, вгоняя нас в тяжелую тоску. Чем ласковее и мягче становился тон, тем отчетливее я опасалась подобных речей и мыслей. Этот никогда не станет считать нас чем–то большим, нежели взбунтовавшимися вещами хозяев, твердило чутье.

Но что сделано – то сделано.

Он оказался по–своему полезен, взяв на себя распорядок дня, хранение и выдачу волвекам упакованных в шары знаний, работу с обслуживающими корабль слагами. А после долгой беседы с нашими айри начал заметно и отчетливо изменяться, становясь куда проще в общении. Я припомнила, как Тимрэ рассказывал о муравьях. Этот и правда – всего лишь рядовой рабочий. Думает мало, неохотно, легко принимает мнение и взгляды старшего, наиболее авторитетного родича. Выслушав Деда, он некоторое время мучительно колебался, уходя от прежних оценок к новым, но постепенно привык. Стал даже шутить, здороваться с волвеками, отличать Лайла, как равного Деду, подчиняться его указаниям. Мы обреченно махнули рукой на Йонаха и занялись своими делами. Он оказался весьма незаметен и, по крайней мере, никому не мешал.

Днем гордый Сим высвободил катер из креплений в сердцевине тора, поднял, опробовал и лихо «припарковал» у грузового люка, где его команда визжала и прыгала от восторга. Айри делал вид, что не слишком рад их дурашливости, но сердиться напоказ у него получалось плоховато. Ребят Сим полюбил сразу и вполне взаимно. Всем четверым нравились причастность к большому делу, серьезность и вдумчивость наставника, его готовность и умение отвечать на любые вопросы, равенство ролей в группе. Их действительно не грузчиками позвали, их будут учить.

Сим начал с выяснения уровня письменной и устной грамотности, выдал первую порцию общих и специальных шаров–сведений и до вечера объяснял, что такое его приборы, как с ними обращаться, что значит снимать данные и какая именно накопилась информация. За обедом айри только что не светился, заявив Лайлу, что его молодые волвеки отменно умны и толк из них будет, и что в столь юном возрасте – самое время учиться.

И получил новое пополнение команды планетологов – то есть всех до единого наших подростков.

Дед кивнул с усмешкой, он Лайла понял лучше других.

Первый отдал помощников охотно, пристроив к полезному, интересному и безопасному занятию. Нимар был старшим из них, но даже ему едва исполнилось семнадцать; Яли, судя по данным генной модели, без месяца шестнадцать по местному счету. Не тащить же детей в купол, воевать с Вечными! Вот потому вожак и вручил планетологу, едва не упавшему от неожиданности, полное право распоряжаться временем всех молодых, их ведь и осталось–то не вовлеченных в дело немного – три девочки (Мару мы подлечили, и она теперь пищала возле Сима вместе со всеми) и два мальчика. Те тоже немедленно повисли на новом вожаке, требуя рассказать и им все интересное, что он знает.

Сим понял, во что его втравили и… обрадовался. Может, зря он вообще подался в планетологи, а не в воспитатели? Хотя кого было воспитывать у древних айри, в большинстве надменно–взрослых с момента утраты крыльев, не желающих в массе признавать себя младшими и выполняющих без размышления лишь волю старейших, слишком часто подобных Грийену. Особенно, в прежнее время. Впрочем, что я знаю о нынешних, раз Эла пытались убить? Не зря Риан сказал мне, что ему и на Релате дел хватит. Я на миг задумалась, мог ли Эл выяснить все про древнюю экспедицию на Хьёртт у родичей, раз этого не хотели старейшие. Нет, пожалуй. И есть ли у них действительно корабль? Еще нет, думаю. Но, возможно, действительно скоро будет.

Зато теперь мы далеко, их влияние сюда не распространяется, так что узнаем подробности лишь по возвращении. Пока же мне надо снова учить наших одаренных лечению, объяснять Риле основы работы с оборудованием больницы. А сверх того выкроить пару часов для тренировок бойцов, отобранных Ринком и Йяллом.

День кончился очень поздно.

Мы с Элом как раз сонно обменивались накопившимися новостями, когда в дверь тихонько постучали. Чутье ошарашенно опознало Юнтара. Впустили. Старый айри выглядел совершенно непривычно растерянным. Плотно прикрыл дверь, подозрительно изучив коридор, нервно рухнул в кресло, сильно просевшее после памятного визита Ринка. Удивленно дернул жалобно скрипнувший подлокотник, вывернутый вбок.

– Ребята, я в отчаянии, – виновато признался он. – Хоть прячься, да я и так прячусь!

– От кого? – усмехнулся Эл, и я поняла, что он, мягко говоря, подозревает ответ.

– А то не знаешь! – Дед обреченно махнул рукой куда–то в сторону. – От Яли. Сейчас она сидит под дверью моей комнаты. Вчера она была там же, пришла после ужина и просидела до утра, там и спала. Йялла позвал, он отнес ее домой. Я с Рилой пытался говорить. И с Лайлом.

– Что они советуют? – вновь усмехнулся Эл.

– А что взять с дикарей? – тоскливо вздохнул Дед. – Лайл сказал, можно завтра поженить нас. Рила сообщила, что, по ее мнению, Яли взрослая и, раз для нее в стае мужа нет, только близкие родичи, я вполне гожусь. Это уже не корабль, а полный кошмар, все встало с ног на голову с вашим появлением! Хуже, вывернулось наизнанку.

– Погоди, – тряхнула я головой. – Тебе она не нравится, так скажи ей, и все. Яли умная девушка, она поймет. Поплачет, к брату сходит, с Лайлом поговорит…

– Я сказал.

– Она не поверила, – гнусно хихикнул Эл. – Даже я не верю, а у девочки–то есть дар, правда, пока только просыпается, но будет не хуже, чем у Рилы. Она его вранье сразу обнаружила и требует теперь правды. Ник, Дед без ума от маленькой Яли. Она – золотоглазая дракония его мечты. И даже больше, ему в стае нравится. Лайла он считает своим персональным Великим, пусть и не вполне драконом.

– Ты, щенок малолетний, хоть понимаешь, сколько мне и сколько ей? – застонал наш седой, не споря с прочими высказываниями. – Мне без малого шестьдесят пять ее коротеньких жизней. И я, в лучшем случае, протяну еще лет семьдесят, полной развалиной.

– Тебе повезло, в отличие от меня! – уже всерьез рассердился Эл. – Проживешь вашу общую последнюю жизнь не один, и уйдете вместе, а мне на такое рассчитывать едва ли приходится. Ну что ты упираешься? Скажи, что не хочешь торопиться, пусть подождет, на Релате разберетесь. Там народу полно, найдет кого – Первому в плечо волком повоешь и чуть успокоишься, нет – значит, судьба. Но прятаться от девчонки? Дед, до чего ты дошел! Ты же скала!

– Была скала, осталась одна пыль. Она не хочет ждать. И она действительно золотоглазая и так далее… – устало покачал головой айри. – Ребята, ну я ведь старый уродливый козел, ворчливый, у меня мерзкий характер. Я ничего не знаю на вашем новом Релате, я там совершенно чужой. У меня ничего нет. Я ей не нужен, это обаяние самого умного и главного на корабле, которому легко и на Лайла прикрикнуть. Она во мне потом разочаруется.

– Вот–вот, забыл сказать, она дикая и глупая волчица, выбравшая своими первобытными инстинктами сильного вожака, – кивнула я, включаясь в обсуждение. – Или еще веселее: ни слова не понимает из твоих инженерных знаний, в дальней связи – ноль. У вас нет общего, вот что ты еще можешь попробовать упомянуть для новых отговорок.

– Это грубо, – покачал он головой. – Я уже давно разучился уважать и ценить за количество знаний. У наших генетиков было очень неплохо с мозгами, но души не оказалось. Яли теплая и добрая, а словам умным она быстро научится, ей это интересно. Будьте вы людьми, проводите меня до комнаты. Иначе стану спать тут, в кресле. Кстати, кто его так сломал? Вот слоны!

– Мы с Ринком, – гордо сообщил Эл. – Он упал, когда дрался с Йяллом, а я потом сюда вот, на подлокотник, ногой…

– Целый корабль детей, – усмехнулся Дед. – Ты, ногой. Начальник экспедиции. Этот, как тебя… декан. Малолетка, ученик недоросля.

– Не трогай Ялитэ, – вяло возмутился Эллар. – Он давно вырос, в отличие от меня.

Мы переругивались нехотя, сонно. Эл тем временем нашел тапки, я пошарила под кроватью и выудила пояс от халата. Дед довольно кивнул, вышел в коридор. Мы следом, нахохленные и зевающие с риском травмировать челюсти.

Юнтар по–прежнему обитал в своей старой комнате, близ рубки. Лифт сердито выплюнул поздних пользователей, погасил огни и затих, засыпая. Стали слышны негромкие шумы живущего своей жизнью корабля.

И голос из рубки. Женский, довольно низкий и угрожающе–ласковый, совершенно здесь невозможный. Я буквально споткнулась об его звучание, упала на колени и замерла, прислушиваясь. Надо мной так же внезапно окаменел Эл, нагнувшийся поймать и поднять.

Не может быть!

– Хо, гаденыш, и тут шаловливые лапки приложил! Сам невесть где, не дотянуться, а на экране – только гляньте, в одних штанах стоит модель идеального мужчины для госпожи академиссы. Украшение одиноких бессонных ночей, как я полагаю?..

– Эл, связь работает! – наконец шепотом догадалась я, резко дернула вниз, ухватив за пояс, еще стоящего на ногах Деда. – Кто в рубке, не томи! Эл, ты как представляешь себе идеал для Лиммы?

– Спроси чего попроще, – фыркнул мой айри. – Ну не Сим же! Дед, правда, кто там? Вот ночка!

– …кто ему сказал, что мы уже развелись? Ника, и та пока не в курсе! – бушевала в тишине своего пустого кабинета львица. – Пусть только вернется живым!..

– Вообще–то я собрался подремать часа три, выглянул в коридор и застал Лайла, они с Йяллом тайком ходили в дальний сектор, подраться старшему захотелось, а будоражить своих не стал, хоть и не дикая, а стая, – скороговоркой прошептал Юнтар, покачнувшись и вцепившись в стену. – Так что модель только что из душа и, правда, в одних штанах.

– Куда удрали эти гнусные погодники, будут им и град, и шквалистый ветер, – не унималась госпожа Энзи. – Толком не могут на завтра прогноз составить, а нос дерут – словно будущее прозревают! Я бы у них перед казнью уточнила, с кого такую красоту лепили, – задумчиво добавила она. – Мало того, что сложен, как бог, так еще и взгляд нечеловечески умный. Даже проникновенный… не мог так хорошо начудить Хо…

– Так вот, попросил Лайла посидеть у экранов, – закончил Юнтар. – Он обещал менять параметры сигнала согласно схеме и позвать, если вдруг что–то проявится.

– Схема – это порядок перебора кодов, вскрытых приятелями Хо, – уточнил на всякий случай Эл для меня. – Они, по словам мальчика, переместили центр нелегального приема после скандала с Гимиром в лекарский Акад, и ночами берут картинку облачности. У Энзи, похоже, бессонница. А идеал точно – наш Лайл? Ух ты!

– Молчи, хоть раз что толковое подслушаем, – зашипела я. – Она развелась со своим виноделом. Где я теперь буду бутылки на халяву добывать? Погреба – лучшее, что я находила в их браке. Помнишь ирнасское купажное «Бархат Эстны», урожай 157 года?

– … вернется Эллар, и с него шкуру спущу, нашел кого пригреть, дверь кабинета вскрыли, стол изгадили, – перешла Лимма на более жесткий тон. – Я им на завтра найду непыльную работенку, влажную уборку всех десяти этажей…

– Вообще–то у меня есть запас вин, – шепотом обнадежил недобитый пока декан. – Надарили. Там на всю стаю хватит. Даже указанное тобой. И это, и еще урожая 169 года, оно вообще бесподобное, князь прислал.

– Ой–ей, и ты молчал?

Эл хмыкнул, запоздало сознавая: у него, оказывается, был еще один неплохой шанс для шантажа с колечком. Впрочем, он воспитан в старых правилах, желает получить осознанное согласие, данное без принуждения и не ради корысти. Зря, – чуть огорченно подумала я. Интересно, сколько у него бутылок «Бархата»? Можно было устроить многоэтапный взаимовыгодный шантаж. Мы бы весь остальной архив вин исследовали, вдумчиво и с удовольствием. Это ж такая прелесть: перебирать, сдувать пыль, читать этикетки и предвкушать.

– Ты, конечно, львица, – Лайл наконец вставил свое слово, обрывая и мои фантазии, и разом иссякший поток одинокого возмущения Лиммы, свободно изливаемого у горящего в ее пустом и полутемном кабинете экрана. – Не думал, что женщины людей бывают красивее волчиц.

– Ух ты! – теперь уже Дед впал в восторг. – Во дают наши вожаки! Еще кто у них чей идеал…

– Так, – Лимма резко смолкла, судя по звукам, села, постучала по столешнице ноготками, и после паузы продолжила другим тоном. – Я должна, очевидно, разобраться спокойно, что тут происходит. Этого вообще не может быть! Зря я разогнала мальчишек столь решительно.

– Попозже разберемся, – явно поморщился Лайл. – Первый случай такой реакции: на меня смотрит неподготовленный человек и находит интересным. Обычно нас сперва хоть немного боятся. Приятно быть… идеальным. Хорошая тема для разговора, когда мы все же разберемся с делами и попадем на Релат. Увы, это не теперь, я понимаю. Итак, ты без сомнения Лимма, наставница Ники. Я Лайл, старший волвек на этом корабле. И у вас нет о нас никаких сведений с момента старта, то есть, по крайней мере, двенадцать ваших дней.

– Именно двенадцать. Так трудно поверить… Глупо держать речи от имени прочих, а от себя лично – я очень рада буду встретить волвеков здесь, на Релате, – она с трудом включалась в реальность происходящего. – Где Ника и остальные? Они должны еще быть в полете, так говорит Ялитэ. А Риан твердит, будто бы на месте давно. Все–то он знает!

– Спят, у нас тоже ночь. Хотя… эй, вы там что, в коридоре притаились? – он распознал нас и удивленно обернулся. – А, понятно, Деда от девицы спасаете.

– Директор–то тут при чем? – Лимма вконец запуталась, припомнив кличку Гимира, рассмотрела нашу группу в дверях и снова сменила тон. – Ника, деточка, ты цела, слава Великому, и Эл в порядке. Про Хо не спрашиваю, вы паршивца в обиду не дадите. Здравствуйте, наконец! Та–а–ак! Совершенно распустились, в мятых халатах ходите. Ника, что у тебя на голове? И где вы, кстати? Ведь не «Птенец» же так разросся… Эллар, ты был настолько прав, что это пугает. Я имею в виду прочие наши мысли, ты понимаешь. Боги, мне ведь надо позвать кого–то, но вы совершенно неподобающе одеты!

– Утром, мы никуда не денемся, раз нашлись, – усмехнулся Эл, впервые, наверное, наблюдая потерянную и смущенную Лимму.

– Почему я слышу и вижу вас без малейшего запоздания?

– Это наши старые спутники, – вздохнул Дед. – Хорошая была работа, спасибо Хиннру, основательная и оригинальная, служат до сих пор. Запишите данные по каналу, завтра принимать нас будете с любого экрана. Кстати, это я – Дед. Эл, изложи все покороче для Лиммы.

– Стоп! – Она полностью поверила в происходящее и взяла ситуацию в свои руки, обычное дело. – Риана–то я мигом вызову. Пусть пишет данные, ему объяснять не надо долго, а мне они все равно непонятны. Минуту, он тут, поблизости. Вчера в ночь прилетел, будто знал. Как обычно, впрочем, и звать его не надо, все уже выяснил…

Cамый замечательный айри – по которому я, кстати, уже изрядно соскучилсь – буквально влетел в комнату. Еще бы! Он явно поймал мысль Лиммы. Давно я не видела Риана таким усталым и встревоженным, и тем более приятно наблюдать, как морщинки у глаз собираются в привычную полуулыбку. Кивнул Деду как старому знакомому, получил в ответ сдавленный хрип. Ясно, и впрямь отлично знакомы. Мельком глянул на цифры, снова кивнул.

Эл вздохнул, неторопливо встал в позу декана, выступающего с важным докладом, и начал отчитываться. У него хорошо получалось даже в халате, я прямо гордилась своим мужем. Энзи слушала благосклонно, более чем довольная тем, что мы все живы и даже здоровы. Риан чуть щурился, как сытый кот. Еще бы, он их держит возле избушки постоянно, и только полудиких, серо–полосатых, отъявленных хулиганов и мышеедов. Вот и набрался дурных повадок.

Время от времени Лимма поправляла волосы и искоса поглядывала на Лайла. Он, кстати, тоже получил слово и рассказал коротко о братьях и крикуне Йялле, куполе и нашей первой вылазке. Риан одобрил все сделанное и велел поменьше болтать о деталях с умниками из Советов, нам же будет проще, а чуть что – ссылаться на помехи. Я подозрительно и обреченно взирала на привычное – косые переглядки айри, знающих много больше сказанного. Вот и Эллар сразу высох, подобрался. Кивнул значительно, обещал лишнего не говорить «кому не надо». Опять интриги…

А Риан, уже уловивший мое недовольство, торопливо посоветовал пока установить пару коротких сеансов, ограниченных по времени, а уж он устроит так, чтобы прием требовал слишком значительного расхода энергии. Оглядел нас всех снова, чуть наклонив голову, – он так думает. И неожиданно предложил прямо сейчас просто поболтать, обещая пару часов выделить на треп, пока у экранов все свои, и еще не стартовала большая игра. К утру ограничения вступят в силу, поддерживать сигнал с Релата станет очень дорого и весьма заметно… Так что – важного не обсуждать, ночь на дворе, время для глупостей. У нас ведь есть женские темы? Энзи возмущенно охнула, но опытный долгожитель, отменно знающий, когда надо уворачиваться из–под камнепада, уже исчез. При этом коварно подмигивая нам и намекая: пошли вон. Еще один эксперт по устройству чужого досуга!

Женские… почему бы нет? Я торопливо высыпала на Лимму горох новостей, а напоследок приволокла из коридора исправно сидящую в полудреме под дверью Деда волчицу, вызвавшую своим видом серию охов, сюсюканья и визгов у сдержанной обычно академиссы. Предъявила на изучение наставнице чудовищные кудряшки сестры Йялла, торчащие во все стороны.

– Сестра того самого крикуна, зовут Яли. Лимма, мы все очень хотим спать, тебе ее в качестве источника женской информации до отключения канала хватит? У девочки, как видишь, тяжелая проблема с выбором прически, Тут от меня пользы никакой, тебе ли не знать.

– Ты очень безответственная, Ника, это влияние Риана, он слишком любит полагаться на случай. На что мы тратим первый сеанс, которого ждали, выхлебав все запасы успокоительного? – вздохнула она, с растущим интересом изучая Яли. – Идите, отдыхайте. Они вас завтра будут жарить на медленном огне. А что, могу разок и я побыть вполне безответственной. Такой камень с души! Лайл, вы… ты тоже посидишь?

– Да. Никогда не слышал разговора на женские темы, львица.

– Это не слишком интересно мужчинам обычно. Но может, бывают исключения? Итак, деточка, разберемся с твоей безобразной внешностью…

Мы вышли из рубки и побрели назад, в свою комнату. Памятливый Эллар вцепился в Деда и потребовал отчета, как прошла схватка вожаков. Оказалось – практически на равных. Он ожидал именно такого ответа и легко отпустил Юнтара, успокоено скользнувшего по коридору, щелкнувшего замком двери. Сегодня он избавлен от настойчивости Яли.

Было невероятным облегчением услышать и увидеть Энзи, чуть похудевшую и осунувшуюся от переживаний, но по–прежнему царственную. Обошлась–таки без последствий ее выходка с зомбированием Круга первых лиц. Как же я боялась худшего, даже говорить на эту тему с Элом не решалась, суеверно опасаясь затрагивать вопрос вслух.

И надо же так уметь: взгляд, пара слов – и готов еще один кандидат в пятые мужья.

– Откуда ты знал, что Йялл не справится со старшим? – ткнула я в бок сонного Эла. – Он же огромен, быстр и молод.

– Лайл опытнее, у него отменная реакция, Первый чует намерения противника порой раньше, чем они сформируются в действия! – важно сообщил мой умный айри. И добавил более нормальным тоном: – Хоть они и не дикая стая, а вожак слабым быть не может. Йялла–то он читает до подсознания. К тому же мне проходу не давал, пока не получил несколько уроков. Вчера вытащил до рассвета и гонял, пока я не взмолился.

– Тебя же Дед позвал…

– Деда он попросил подождать, – фыркнул Эл. – Юнтар считает себя членом стаи, он с Лайлом уже не спорит по таким вопросам. И, кажется, позже он тоже что–то рассказывал и показывал Первому.

Добравшись домой, я тщательно заперла дверь от разных попрошаек. Пусть хоть обстучатся, мы слишком устали. Даже двужильный Эл, способный, как все толковые айри, полноценно отдыхать и восстанавливаться за три–четыре часа, если это необходимо, свалился буквально замертво. И не ушел на дедову каторгу до рассвета. Мог бы давно усвоить, как я люблю просыпаться возле него.

Утром мы тщательно оделись, мой айри милостиво занялся парадной прической жены, столь коротко и жестоко раскритикованной вчера Лиммой. В двух с лишним сотнях лет его возраста есть своя прелесть: он умеет решительно все. Часом позже, сытые и красивые, мы сидели в рубке: Эл, Лайл, Дед и я, задвинутая в уголок в качестве секретаря пестрого собрания. Как же хорошо было, оказывается, без связи, не зря Риан стремится ее ограничить! Мы просто не ценили того, чем обладали – покоя и самостоятельности в решениях.

С той стороны большого экрана шумела целая толпа важных людей и не–людей . Я опознала лишь Гимира и Ялитэ, да и смотреть было некогда, я отвечала за запись и протокол, будь он неладен. Но Эл знал, похоже, всех. Как и они его. Экипажу и новым для Релата участникам экспедиции, которых представляли Дед и Лайл, пришлось нудно и подробно отчитываться, с той стороны экрана пытались наскоро понять «картину в целом» и даже давать нам первые, вполне абсурдные, указания. Больше–то от них на таком расстоянии ничего не дождешься!

Потом нас заставили собрать всех, сами они тоже торжественно выстроились с той стороны и напыщенно приветствовали волвеков от лица «большого Релата». Морока, срыв всех дел, пустая трата времени! Они пытались растянуть торжество, но Эл, не слушая возражения Совета и управителей, решительно отпустил экипаж и оставил лишь меня, фиксировать беседу. Еще через полчаса на Релате поняли, что управлять господином Элларом на таком расстоянии не проще, чем в Академии. Итогом беседы стал график связи, отводящий на все их советы и наши запросы час в день за два сеанса – утренний и вечерний. Они пытались возражать, но были попросту отключены.

– Ужас! – выдохнула я, останавливая запись.

– А мне понравилось, – рассмеялся Эл. – Как они замечательно растеряны, не владеют информацией, даже не создали пока блоков по интересам. Мои родичи вообще выглядели бледно, у них там явно внутренние проблемы. Ниэст мне делал страшные глаза – не иначе, двойник «Птенца» все же нашелся, известно у кого… Но это забота Риана, не наша. Все хорошо, Ник, мы отбились, вечером будет вполне рабочий разговор. Пошли, надо строить план взятия купола. Время, как понимаешь, снова не на нашей стороне. Мы с Дедом очень боимся, что они разберут верхние сбросы грунта под шестым снизу ярусом и выйдут на идею спровоцированного обвала. Мы считали: до настоящей угрозы обнаружения нас не более десяти дней. Все же два маловероятных события, одно за одним – гибель транспортов и обрушение скального горизонта.

– Дед сказал, они вынуждены будут неделю угробить только на новый шлюз для запуска работ в завалах.

– Три дня уже прошло. Мы надеемся, волвеков на работы вниз не погонят: рядом жилой ярус хозяев, рискованно. Будут использовать только слагов. К тому же там тесно, разгребать и убирать камни окажется неудобно. Может, еще дней пять в запасе… И все, пропали волвеки. Лайл, Ринк и Йялл вчера опросили всех и собрали полную картину наших знаний о том, каков купол поярусно. Старшая из женщин очень помогла, она знает третий сверху ярус, часто бывала на пятом сверху и работала в складах и оранжереях седьмого. Рила припомнила про лаборатории пятого и шестого сверху. Девочек держали на восьмом некоторое время. Тимрэ отметил, где находились все живые в момент последнего слива копии генной модели в архив. Дед снял данные с камер, волвеки на наблюдении тоже все отслеживают и фиксируют. Хо, то есть Эйм, сидит не разгибаясь, отрисовал эти области целиком, теперь вносит все прочие данные.

– Ты умница, Магистр. У нас есть шанс их вытащить?

– Если обручи заблокируем – да. Вечные в шоке от произошедшего, это видно на камерах. Старейшие, если все по–обычному для айри глупому порядку, засекретили информацию и думают тайком в узком кругу. Прочие пока живут по старому расписанию, латают самодельную дыру в куполе, пробитую для охоты. Значит, Второй и прочие точно живы и у нас есть надежда. Идем.

В столовой сидел Лайл. Он явно ждал нас. Поднялся, достал для обоих разогретый обед. Старший умеет расположить к себе, мне сейчас ничего иного не надо, я такие вот глупо истраченные на препирательства с официалами нервы охотно «заедаю». Он тихо выждал, пока мы доберемся до чая. Налил себе.

– Я и не думал, что грызня без клыков так занятна, Эл. Отдай их мне по утрам, а? Надо учиться, не то мне как вожаку и показаться на Релат станет невозможно.

– Бери. А что ты хочешь получить на первый случай?

– Многое. Мы должны быть полноправными с людьми и айри в том мире, и я хочу этим серьезно заняться. Я оценил их торжественную речь, никто нас пока не готов признать, напрямую ко мне даже не обращались. Все следует обсудить до прибытия и получить там надежное место для волвеков. Лимма в ночь до их глупого сборища сказала именно так. И еще, после недавней серии засух Красная степь пустует, она никому не нужна, вот что львица советовала учесть. Мы бы не вызвали ссор, поселившись там. Ваш первый космодром рядом. Я глянул картинки, чуть похоже на этот мир, легче привыкать, нам ведь почти безразлична погода. Ника, «в разводе» – это как? Ее муж умер или она его…

– Загрызла, – кивнула я. – Грызня без клыков бывает и в семьях. А у тетки Лиммы отменные когти…

– Люди живут странно, – огорченно вздохнул Лайл. – Вы не стая, вы все – одиночки и потому несчастны, лишены поддержки. Кто вам со–чувствует , когда совсем плохо? Хотя бы твоему Эллару: в его роду еще хуже дела обстоят. Как они могли не оценить этого… Риана? Я его сразу увидел, а они – нет. Впрочем, у такого сброда, как айри, пусть меня простят члены экипажа, я бы тоже не согласился быть вожаком. Через одного надо воспитывать, а кое–кому и спины ломать. Противно. За других жизнь не построишь и не проживешь.

– А ты говоришь: почему Йялл не одолел Первого, – поучительно заметил для меня потрясенной откровениями вожака Эллар. – К делам. Госпожа Энзи всегда знает, что надо предпринять. Она обещала помочь?

– Да, полностью.

– Кстати, в тех местах у меня остались хорошие связи, я поговорю с нужными людьми. Получить земли в дар гораздо легче…

– Эл, там и так земли моей семьи. Это и имела в виду Лимма, мы с ней сами можем все решить, мы вдвоем владеем ими, – вздохнула я. – Почти две сотни лет назад коренные жители, племена народа илла, подарили Наю и Тиннаре право на побережье, где затонула драконья шкура Ники, и обширную область степи, уже тогда бесполезную. Мои «пра» наверное потому и не отказались.

– Ты, оказывается, богатая госпожа! – рассмеялся айри.

– Ага, крупнейшая песковладелица. Поговори, чтобы там устроить и планетолога с его наклевывающимся Акадом, и погодников, их никто не любит. Может, получится сдвинуть еще и школу пилотов, которой тоже пока нет, один проект. Волвекам надо не только жить, но и участвовать в жизни мира. А они, уж наверняка, будут отменными пилотами. И надо начинать строить дома. Хотя бы времянки.

– На стройку я разорюсь, – усмехнулся он. – Управители мне сильно задолжали за пару интересных технологий, пусть выкручиваются, отдают работой, им так даже удобнее. Вечером сброшу официальные письма. Лайл, я тебе про это подробно расскажу, не дергайся, вдвоем составлять сядем.

– Спасибо. Пошли к Эйму?

И мы пошли.

Объемная модель Гнезда уже выглядела очень живой и подробной, малыш не терял времени зря. Ринк, к моему изумлению, тоже, он отменно разобрался в технологии работы и «строил» свой кусок картинки. Оба кивнули нам деловито, завершили начатые действия и уселись, довольные собой: почти готово, дело лишь в мелких деталях. В дверях возник Юнтар, он расслышал зов Лайла на совет «вожаков». Я устроилась в сторонке, прикрывшись Элом: он у меня настоящий вожак, и стала всматриваться.

Счет ярусов шел от пустыни, с поверхности, потому что входить мы будем оттуда. Самыми крупными по площади были верхние, от первого до четвертого, где стены, выгрызенные при строительстве, фактически вертикальны. Далее оно сужается, как настоящее гнездо; «срезанное» нами донышко – самый скромный фрагмент конструкции, его диаметр по границе обвалов вдвое меньше, чем на первом уровне.

Нулевой: поверхность, три шлюза с воротами, ангар с транспортами и комнаты наблюдателей. Отмечены входы, камеры наши и хозяйские, известные маршруты обхода помещений Вечными с указанием времени по сведениям волвеков из группы наблюдения.

Первый: пять входов к сервисным лифтам и мертвый теперь ствол запертого внизу центрального, вспомогательные лестницы, они точно прочерчены через весь рисунок, до нижних ярусов, помещения с указанием дверей и назначения, коридоры. Обрушенный сектор, где оказались два лифта: здесь были помещения дальней связи, ангары планетарных катеров и большой склад. Юнтар довольно усмехнулся, отмечая изолированную область: он сам рассчитал в далекие времена вылазки экипажа к Вечным силу взрыва. Как и предполагалось, стены не дали трещин, но доступ в завалы едва ли пробовали расчищать. Даже если пытались – не преуспели. Он же ничего не делает паршиво!

В уцелевшей части яруса – лаборатории с примерным описанием их назначения и оборудования, загоны, где волвеков поили волчьим соком, комнаты наблюдателей. Ярус восстановили по памяти Йялла, тут все точно, у него в сознании раз увиденное отпечатывается навсегда, он прирожденный разведчик. Ориентировочная численность «населения» – три Вечных на контроле. Волвеки могут быть, если их готовят к выходу на поверхность или отсутствовать вовсе, что более вероятно.

Второй ярус: загоны для постоянного проживания взрослых волвеков, их общие помещения и разрешенные коридоры. Лифты, лестницы, пустующие комнаты, контрольный зал с экранами наблюдения, резервные загоны для передержки поднимаемого снизу молодняка и уходящих на опыты и усыпление старших. Тоже восстановлен Третьим и прорисован отменно, до цвета стен, отдельно в восприятии людей и волков, и указания последнего известного рисунка не просматриваемых хозяевами зон. До десятка хозяев и более ста тридцати взрослых волвеков, наша главная цель с точки зрения численности спасаемых. И место, где Йялл надеялся найти свою Сидду, конечно же.

Третий: загоны для старших щенков, зона подготовки пищи для двух верхних ярусов, лаборатории, коридоры. Возможно содержание остатков поголовья нестабильных, но место нам неизвестно. Хорошо заметно, что там знает Третий, эти части отменно подробны; видно, что смутно вспомнили волчицы и где не был никто. Три–четыре в Вечных и, по оценкам Тимрэ, четыре с лишним десятка волчат в возрасте от восьми до пятнадцати лет.

Четвертый: мы его знаем очень плохо. Тут держат совсем маленьких, на периферии – сектор, вымерший с уничтожением большинства нестабильных. Почти треть уровня нежилая, разрушенная и заблокированная: это еще один итог давнего похода в Гнездо команды капитана Хиннра. В отвалах – самые гнусные лаборатории, при помощи оборудования которых можно было бы осуществлять тотальный контроль над сознанием. Напротив – тоже лаборатории, там детей проверяют, принимая решение: жить ли им дальше. Рядом операционные, где однажды был Пятый, но он погиб, осталось лишь воспоминание о разговоре в сознании Йялла. Здесь еще пять десятков малышей от полутора–двух лет до восьми, восемь пожилых волвеков, приглядывающих за детьми и пять хозяев. Отдельно – загоны для приводимых сверху пожилых волвеков и постаревших женщин, их до трех десятков, содержатся при лабораториях. Предположительно – они очень плохи и нуждаются в помощи, скорее всего не все способны даже ходить.

Пятый: здесь все довольно резко меняется. Размер уровня меньше, сюда сверху доходят лишь три вспомогательные лифта, окружающие ствол отключенного главного. Четко прорисованы коридоры, где бывал Третий. Довольно детально – известные Риле лаборатории. Здесь волвеков проверяли на соответствие заданным параметрам вида – выносливость, реакцию, стойкость к ядам и нагрузкам… На периферии – пустой теперь, похоже, сектор генных разработок, где их начинали четыре века назад. Там, по мысли Деда, контрольный центр обручей и главное хранилище записей со всех камер. Рядом – жилые помещения наблюдателей. Число волвеков минимально и неизвестно, хозяев до пяти–шести в разное время.

Шестой: загоны старших и младших девочек, лаборатории, комнаты наблюдателей. Об этом уровне мы почти ничего не знаем. Тимрэ оценил число юных волвеков в четыре десятка старших и до шестидесяти – совсем маленьких, плюс полтора десятка взрослых женщин на их обслуживании и до десяти Вечных. Здесь же инкубаторы, которых никто из нас не видел.

Седьмой: склады, системы жизнеобеспечения, источники энергии, аварийный запас воздуха. Оранжереи, где ненужные больше хозяевам волчицы выращивают свежие продукты для стола бывших владельцев; автоматы, производящие биомассу для питания волвеков, системы переработки отходов. По меньшей мере, три, а то и четыре восьмика – их обычно считают и содержат именно по восемь – пожилых женщин в оранжереях. Один хозяин постоянно дежурит на контроле.

Восьмой: жилой уровень хозяев. Его помнили девочки, – там тепло, высокие потолки и много света – увы, они сообщили лишь это. На восьмой приходит два сервисных лифта, он снова чуть меньше верхних. Здесь, по мнению Деда, находится более двух десятков Вечных. Те, кто отдыхает от дежурств. Тут же, как утверждает схема Тимрэ, содержатся пять волчиц, личных игрушек старейших.

Девятый: снова глубоко загадочный уровень. Дед сказал, там зона отдыха хозяев, есть даже парк и фонтаны, но этого никто не смог подтвердить. Мы не ожидали застать тут волвеков.

Десятый: снова неизвестные лаборатории. Там не был никто из нас. Дед предполагал, что уровень инженерный. На нем размещены склады и мастерские для ремонта купола, зона обслуживания и зарядки слагов. «Пара глупых мастеров–недоучек» – так сказал Юнтар, намекая на инженеров Гнезда. Общее число хозяев Дед по памяти оценил почти в девять десятков, мы вычли случайные смерти, большую охоту и захват нижних уровней. Осталось десятков семь, что вполне совпадало с оценками поярусного их размещения. Число слагов и их расположение учесть невозможно, об уцелевших нестабильных, диких, мы тоже ничего не знаем.

На изучение плана ушло не слишком много времени. Его вполне хватило для появления в зале Йялла, Сая и Лэла. Собственно, больше нам ждать некого. Что мы имеем? Наш немногочисленный «молодняк» сразу решили исключить из рассмотрения и оставить в «Тор–а–мире». На борту – тридцать четыре свободных волвека, из которых пятеро – как раз мальчишки, отданные на воспитание планетологу и не предназначенные для захвата Гнезда, им просто не сладить с хозяевами–айри один на один. Да и против слагов их никто выставлять не желал. Вернее, четверо. Нимар, учуяв наш «заговор,» еще утром сообщил Первому, что пойдет с ним, и это окончательное решение. Он уже достаточно взрослый, чтобы быть учеником Второго, значит, и для остального годен.

Пять групп, которые Дед и Эл задумали еще в прошлый визит в Гнездо, остались прежними – Лайла, Ринка, Лэла, Сая и Йялла, которому отошла личная команда Деда. Добавим меня, Эла, Тимрэ, Эйма–Хо и Юнтара. Йонаха никто не стал упоминать, его, с мягким хребтом, прогибающимся под любого сильного, к айри–Вечным нельзя и близко подпускать. Зато пришлось учесть Рилу и старшую из наших женщин, Бит. Они тоже не собирались менять решения.

План задумывали Эл, Дед и Йялл.

Основой идеи стал мертвый центральный лифт, шахта которого пронизывала все ярусы. Его холлы пусты теперь, когда двери заблокированы. Вариант полного отключения энергии мы не рассматривали: дышать всем надо, а системы взаимосвязаны, да и вероятность намеренной и быстрой ликвидации волвеков в случае глобальной аварии велика.

Было продумано три точки входа групп: второй, пятый и седьмой уровни.

Дед, по замыслу, начинал работу, ему предстояло спуститься на седьмой уровень с группой Ринка, которого старый ценил и выделял, они отменно чувствовали друг друга, сработались в прошлый раз.

Итак, Дед, по возможности, отключит подачу энергии лишь для восьмого, девятого и десятого ярусов, заблокирует систему герметизации отсеков, способную разделить Гнездо на изолированные сектора выживания, а затем попытается нарушить систему связи. После обрушения это вполне могут счесть аварией, мы очень надеялись на такую логику со стороны Вечных. К тому же на уровне минимум три восьмика, – волки часто сбивались на прежний счет, – женщин. Они содержатся практически без охраны. А способность волчиц убивать хозяев не оставляет сомнений, как и готовность делать это. Их присутствие на седьмом ни у кого не вызовет подозрений, там их место, определенное Вечными. А мы замаскируемся от хозяйского чутья, не способного глубоко разобраться в числе и особенностях волвеков, лишь кое–как отслеживающего их присутствие. Бит мы отправили туда же, немного усилив группу. Как–никак снизу, с жилого уровня Вечных, может подойти до трех десятков хозяев. Вряд ли сразу и очень организованно, но мне ли не знать, насколько айри могут быть опасны в бою!

Страховать Деда должна была и группа Сая, сразу же выходящая на ярус и блокирующая лифты.

Эйм, Эл и команды Йялла и Лайла начинали в момент отключения, им предписано занять комнаты наблюдателей на пятом ярусе. Оттуда волвеки сразу разделятся, Йялл пойдет вверх, где держат волчат, а Лайл спустится вниз, к девочкам. Эл, Тимрэ и Хо должны блокировать третий, не доходящий до уровня семь, лифт. После этого все они следуют в центр контроля.

В центре контроля предстоит обезвредить обручи. С этого момента мы можем действовать более уверенно. На случай проблем наш «великий выключатель» Эйм задействует помехи, аналогичные шуму второлуния, если отключение обручей не пройдет или мы задержимся с ним дольше планируемого. Он обещал нам создать устройство, генерирующее мерзкий шум в самом широком диапазоне приема и действующее во всем Гнезде, даже с запасом. Энергии помехи жрут много, но Эйм обещал продержать их минут десять автономно, даже если не получится запитаться от ресурсов Гнезда.

Последняя группа – Лэла – совместно с Рилой и мной, входит сверху, зачищает ангары, шлюзы, первый уровень и добирается до основного жилого блока. Там ждет сигнала об отключении обручей и двигается к загону Второго, далее – вниз, навстречу Йяллу, уже с новыми силами.

Был ли наш план разумен и достаточно продуман? Не знаю. Просто другого не нашлось. Мы исходили из расположения волвеков и хозяев на ярусах, из необходимости захвата центра контроля и отключения десятого яруса, где предположительно задействуют и заряжают слагов.

У нас было немного оружия, Релат слишком давно не воевал, и мы его фактически не создавали. Слагов корабля Дед отказался использовать – нужны тут, у них особая программа, заменить корабельную обслугу нечем. Так что идем сами и берем с собой то, что досталось от Вечных – оружие хозяев, пригодное, прежде всего, для управления рабом, было низкоэффективным и имело малый радиус действия. Но – что есть, то есть. У них, по крайней мере, положение не лучше. А Дед к тому же пообещал «крепко подумать».

Вечером Эл ничего не рассказал о планах Релату. Он не слишком доверял своим сородичам, я – тем более. Мы говорили про работу планетолога. Сетовали на трудности с кораблем из–за демонтированного слагами по указанию капитана пилотского кресла, вернее, двух – и основного, и для дублера, что временно превратило «Тор–а–мир» в неподвижную груду металла, разучившуюся взлетать и вообще воспринимать команды пилота. Тимрэ начал передавать некоторые генные материалы, получив ожидаемый осторожный запрос по волвекам.

Ночью, добравшись до своей комнаты, мы сонно обсуждали накопившиеся за день проблемы, не в силах отключиться от забот. Потом умница айри предложил пойти и испытать пену, от которой все в таком щенячьем восторге. Замечательная мысль…

Да есть у них совесть, у дикарей когтистых?

«Нет!» – уверенно рявкнул из–за двери Лайл. Знает, что любим и уважаем, даже не изволит смущаться по поводу позднего времени. Значит, это важно.

Я обреченно вернула баночку с пеной на полку. Эл, что называется, утешил:

– Странно, что ты удивлена. На Хьёртте еще ни один наш личный план досуга не сбылся, я и не рассчитывал…

– Лучше бы ты не планировал, – хмуро буркнула я. – Нет в тебе спонтанности.

– И рычать я не умею, – покаянно вздохнул он, изучая вибрацию двери.

Лайл басовито разгневался: ну что мы возимся?

Открыли.

Вожак в махровом халате и тапочках для меня был внове, даже настроение улучшилось. Он заметил, фыркнул и прошел в комнату, по–хозяйски устроился в покалеченном кресле. Снова сердито рявкнул, уже не нам. И в дверях возник–таки совестливый – смущенный тем, что ночью беспокоит нас, утомленных и ни в чем не повинных, – Нимар, явная причина визита Первого. Лайл кивнул, уловив догадку, и уточнил. «Малыш» весом в восемьдесят пять кило, оказывается, устроился под нашей дверью и смиренно ждал утра, подперев ее для верности плечом. У него вопрос, а тревожить отдыхающих старших в стае не принято. А уж утром он выяснит важное, все равно иначе нам комнату не покинуть. Вожак знает все про свою стаю, он услышал, проснулся, обдумал возникшее положение и вмешался. Решил потревожить то есть. Хмуро глянул на парня, требуя излагать причину бессонницы.

Нимар помялся и раскрыл ладонь, прежде прятавшуюся в кармане вместе с флаконом туалетной воды. Такие стоят на полках ванной комнаты каждого. Он бережно снял колпачок и нажал на головку, страдальчески жмурясь, но направляя спрей в лицо. Вопросительно глянул на нас: все правильно? И оглушительно чихнул. Мое чутье опознало, насколько для волвека мучителен столь резкий концентрированный запах на спиртовой основе. Тем более бедняга брызгал прямо в нос.

– Эйм сказал, гадость вонючая используется так для… – Лайл снова зарычал, – приятности. Глупее объяснить невозможно! Никто не понял, многие попробовали и задвинули дрянь подальше. А малыш вот не унялся, что–то ему запало в душу. Брызгает, чихает и мается. Вон, глаза красные, слезятся. Он упрямый, доводит себя постоянно и точно не успокоится. А мне перед штурмом невыспавшиеся щенки не нужны. Я уверен, столь странное объяснить можешь только ты, Ника.

Я кивнула. Задумалась. Сердито покосилась на декана, уютно устроившегося в уголке подремать, раз он не нужен. Растолкала и предъявила целый список необходимого. Он умница, покорно побрел к столу и начал перебирать содержимое личного наручного кристалла памяти, зевая и качая головой в такт звукам в наушнике.

Когда волвеки внимательно изучают непонятное, у них глаза становятся очень занятные – почти круглые, с пульсирующим зрачком: шире–уже. Кажется, что золото радужки то наливается светом, то бледнеет. Сейчас так дышали взоры обоих. И неотступно следили за нами. Лайл взял под контроль действия айри, а Нимар «пас» меня. Оба при этом сформировали своеобразное единое восприятие – это я как снавь говорю. У меня от их способностей голова кругом! Странно видеть собственную комнату с четырех точек зрения, нас тоже включили в обзор, да еще при частичном захвате обрывков сознания. Меня быстро замутило. А Эллару понравилось. Он умеет сразу делать несколько дел, и так видеть ему интересно.

Полчаса зевков, бормотания и нытья, – и я готова объяснять, что это за дрянь: туалетная вода. То есть мне кажется, что готова. Вот еще проблема на пустом месте!

Я достала из запасов трав и настоек, попавших на «Птенец» в очень ограниченном количестве и только благодаря предусмотрительному Риану, с пяток флаконов, три сухих листка, пузырьки с маслом и разложила–расставила на столе.

– Думаю, вы не понимаете запах по двум причинам. Слишком резкое воздействие и незнание его основы. Я бы описала духи или туалетную воду, как вариант со–чувствия . – Лайл довольно хмыкнул, значит, верно объясняю. – Или искусства. Тот, кто создал сложный запах, хотел передать настроение, впечатление и даже образ, наверное. Люди живут в мире Релата, зная с рождения запахи, звуки и образы того мира. Вы не были там. То есть надо объяснять с нуля. И на ином примере, достойном вашего тонкого нюха по своему качеству.

Лайл снова благосклонно кивнул. И мы начали. Я растерла сухой мятный лист, рассказала о растении, чае и настроении, повторила с розой и душицей. Потом мы разбирали по очереди миндаль и сосну на примере масла, сандал, присутствующий в мази, лотос в виде спиртовой настойки… Эл, оживившись, добавлял от себя отрывки музыки, когда я уставала говорить. Вечер у него обозначает любимая запись свирели северных бороев, племени, живущего за Тучегоном. Полдень – официальная музыка рода Тимази, у них барабаны вместо гимна. Утро – скрипка–рояль. Н–да, хорошо, что я попросила именно его подобрать музыку. Хо обожает современные композиции, они похуже одеколона будут для неподготовленных волвеков. Гарантирую – для Хо утро ассоциируется с воем поющих (или пением воющих?) металлургов, он их фанат.

Наконец мы выдохлись, травки–флакончики закончились. Я достала из сумочки – поясной, с которой вышла из зала Большого круга еще на Релате, она теперь хранится в ящике стола – духи. Мне их Эл подарил на острове близ древнего порта Римаса, где мы смотрели весенний закат. Не пользуюсь, но с собой всегда ношу, уже который год. Декан–то и не знал! Заулыбался, растрогался.

Духи я в очень скупом количестве нанесла на кожу тыльной стороны волвечьих ладоней. Запах создал наш единственный на весь Релат айри–творец, Юнэр. Очень одаренный юноша, на сто лет младше моего Эла, отчаянно синеглазый и какой–то беззащитный. Не знаю точно, что их связывает с деканом, но есть основания полагать, мой Эл избавил парня от роли младшего у одного из мерзких старейшин. И духи эти – именно впечатление от гавани Римаса, разовый подарок княжескому дому Ирнасстэа. И моему Элу. Точнее, как мне давно надо было самой догадаться, Элу, мне и до кучи – князю. Кстати, они сто ят больше, чем мне, как снави, полагается в виде годового содержания, да и добыть их невозможно. Вон, полфлакончика «испарилось»: происки тетки Лиммы, она без ума от «Ирнасского заката». Я тоже. Трону пробкой запястье и сижу, нюхаю и вспоминаю. Реву потом: острый приступ сентиментальности. И теперь уже начинаю шмыгать носом.

Эл заметил, обнял, устроил на коленях. Мы дружно вспомнили тот вечер.

Волвеки тихо сидели, вдыхая запах и наши воспоминания. Нимар осторожно взял флакончик и щупал его, смотрел на свет, гладил недоверчиво. Флакон тоже делал Юнэр. Он очень тщательно продумывает даже мелочи, а форму не относит к их числу. Это важная часть образа. Нимар считает так же…

Поставил на стол и поднялся, по–прежнему молча поклонился и как–то слепо двинулся к двери. Я возгордилась: проняло! Объяснила, хоть почти не надеялась, это же неподъемно тяжело, растолковать неощутимое и неведомое. Лайл так же беззвучно пошел следом. Улыбнулся, поманил меня пальцем от двери.

Выглянув в коридор, я задохнулась. Там сидела едва ли не вся стая. На полу, тихо и неподвижно. В полумраке, зажигающем их пульсирующие взоры теплым огнем. Рила всхлипывала, вцепившись в своего Четвертого. Ей очень понравилось на острове, волчица тоже оказывается, сентиментальна. Я милостиво вынесла ей флакончик, без слов потребовав вернуть утром, и обязательно не пустым. Закрыла дверь.

– Эл, что это было? – спросила я шепотом много позже, когда мы уже улеглись, в темноте. – Лайл их ведь не звал. И я не думала так громко.

– Спи, глупая снавь, – зевнул он. – Они стая. Тебе Лайл сто раз повторял, и пока все зря, наверное. Они единое целое. Иногда. А ты безответственный ребенок. Утопила колечко в море–океане и рыдала, как теперь выясняется, ночами над воспоминанием о своем несокрушимом упрямстве. При мне, живом, в соседнем корпусе Академии, при куче неутопленных колечек. За такое покусать надо.

– И оттрепать, – напомнила я.

– Завтра Ринк с Йяллом займутся, у вас занятия по рукопашному бою еще до обеда, – сонно сообщил негодяй. И совершенно уже невнятно добавил: – У Нимара явный талант художника замечать то, что иным неважно. Только время для этого наступит позже, когда мы всех, наконец, спасем.

Утром мы уже жили по новому графику.

Полдня я и Эл тренировали группы для боя, рукопашного и с оружием, оставшееся время их гонял Дед, подбирая всем удобное для них оружие и имитируя в грузовых уровнях коридоры Гнезда. Эйм сидел и кропотливо собирал устройство для создания помех, проверяя полноту перекрытия спектра и способность «пробивать» стены и обшивки «Тор–а–мира». Рила пропадала у Тимрэ, она училась лечить и оказывать первую помощь. Дар хорош, но не бездонный же он!

Двенадцать часов с короткими перерывами на питание. Потом дополнительное обучение, работа с рацией и управление транспортом. У нас в это время – сеансы связи.

Мы трудились с полной отдачей. На подготовку Эл отвел всего пять дней, потом контроль и выход к куполу. Йялл ушел на две ночи раньше, он обещал устроить проход, ведущий в шахту лифта вне контроля хозяев, отработать маршрут и проверить двери на нужных ярусах.

Я отвезла нашего разведчика до границы купола в очередное второлуние и долго смотрела вслед крупному буроватому волку, замаскированному «пиявкой» точно в тон пустыни, уверенно бегущему к ангарам. Камеры беспомощны в час помех, но все же…

Мне жутковато, а в нем одна веселая лихая злость до давно ожидаемого дела. На подходах к воротам злость погасла, сменившись покоем и глубоким вниманием. Молодец. И – точно пройдет, Йялл действительно лучший.

Он мне рассказал про согнутый ради спасения Сидды прут решетки, морща лоб и опасаясь, не была ли и это слишком уж хитрая затея хозяев. Волвек долго выспрашивал у нас с Элом, как получилось сделать невозможное? Пришлось признать: чужая боль открыла и усилила дар, а с его помощью порой странное удается. Йялл довольно кивнул. Если дар поможет вернуть семью, он хорошее продолжение немалых возможностей Третьего. Другой бы гордился или даже хвастался своей силой, этот – нет. Он в ней просто вполне твердо уверен. Глупо ведь гордиться тем, что есть уши или руки? Они достаются при рождении. Если Третий и желал что–то с гордостью показать – так только своих домашних, Сидду и сына, И шел теперь за ними.

Он оставит нам след – запах, ощутимый и объемный для братьев. Он встретит на нулевом ярусе и уточнит цели. Он предупредит Второго, если получится.

Двое суток один, в Гнезде, заполненном хозяевами. На спине – компактный вьюк с едой и оружием, поверх шкуры – тонкий вариант «пиявки», у нас таких всего три. Под «пиявкой» – Йялл, когтистый и очень умный, вполне уверенный в необходимости завершить вечность хозяев как можно скорее.

Сами такого создали, сами и расхлебывайте…

* * *

Проект «Технобог»

Отчет по финалу второй стадии

Волвеки. Информация для общего ознакомления.

Исходные проработки примитивного короткоживущего, полученного путем сложной мутации и доведенного до стабильного генокода, без сбоев повторяемого в потомстве, полноценного в двух своих разнородных проявлениях – полукровки–айри и волка, оказались несостоятельны.

По сути, волвеки живут, размножаются и обладают способностями неограниченно пребывать, развиваться и образовывать подобие сообщества лишь в своем двуногом айриподобном облике. Стадия волка возможна только для взрослых особей мужского пола и, хотя не ограничена в длительности постоянного пребывания, является, по сути, «муляжом», не формирующим полноценного выхода организма из «фантомной» стадии, когда исходная структура клеток и органов заменяется на новую целиком.

Волк получает совершенную возможность жить в зверином облике и даже формирует новые оригинальные органы и системы, повышающие его жизнестойкость.

Ему присущи: возможность регулирования температуры собственного тела в диапазоне – втрое более широком, чем у двуногого варианта; способность менять кровяное давление в условиях критически низкого и высокого внешнего атмосферного, в том числе при резких перепадах уровня. У подопытных отмечена уникальная стойкость к ядам и опасным веществам, им свойственна на порядок лучшая регенерация органов и тканей. Дополнительно отметим удвоенную в сравнении с айри чуткость в восприятии мира всеми органами чувств. Уникальной особенностью вида является наличие резерва богатой кислородом и высокоэнергетичной «крови», позволяющей существовать в непригодных для жизни условиях до трех часов, переходя на наполнение легких из этого резерва. Подтверждена также опытами способность жить без воды до пяти суток.

Вместе с тем, подопытный в стадии волка не имеет полного набора признаков пола, гормонально нейтрален, лишен ряда базовых инстинктов, характерных для его дикого аналога – зверя. Так, согласно данным наблюдения, он проявляет низкий интерес к охоте, не стремится обустроить логово, лишен полноценного инстинкта выживания, обладает крайне слабыми зачатками интеллекта. Наконец, самостоятельный выход в стадию волвека и обратно невозможен.

Трансформация организма происходит исключительно под влиянием препарата, получившего условное обозначение «волчий сок»: «вечерний» дает переход от двуногой стадии к четвероногой, «утренний» обеспечивает обратное превращение.

Влияние состава изучено пока не полностью. Для нестабильных генетически образцов его воздействие по скорости и полноте сильно зависит от времени суток и лунного цикла.

Для рекомендованных к стайному выращиванию линий со стабильным генокодом суточные или иные циклические колебания действенности волчьего сока не выявлены, а протяженность трансформации практически неизменна и составляет сутки. Побочным явлением использования «вечернего» сока является частичная потеря «короткой» памяти – последних полутора–трех часов; «утренний» создает для организма тяжелый гормональный шок, растянутый на двое–трое суток. Выявлено существенное повышение раздражительности всех особей. (Данные по агрессивности вожаков в указанный период – в Приложении).

Добиться трансформации без воздействия сока и в более сжатые сроки невозможно, поскольку процесс затрагивает все базовые системы организма, полностью меняет состав крови. Без внешнего воздействия запустить его своими силами волвек не способен. Органов для его самопродуцирования не обнаружено. Таким образом, вид полностью зависит от внешнего контроля и самостоятельно не может существовать.

Указанные условия не позволяют рассчитывать на этот вид в полной мере при анализе трансформации айри в сверхсостояние, являющееся целью проекта, которое должно быть безусловно стабильным и полноценным.

Работы могли бы быть продвинуты на новый уровень при наличии достаточного разума у волвеков и их готовности сотрудничать в проведении опытов.

Однако действия по формированию в их среде примитивной культуры первобытного типа были прерваны на начальной стадии в связи со сложностью контроля и содержания такой общины, проявлениями неконтролируемой агрессии в адрес наблюдателей и даже скоординированных действий по их сознательному уничтожению. Взрослая популяция полностью ликвидирована, и в дальнейшем, в следующих поколениях, для опытной группы введена принудительная нейроблокада речевых центров, исключающая социализацию детенышей с последующим развитием простейшего «общества» в среде взрослых. Дополнительные факторы усиления стайности – это вывод из режима общего содержания в отдельные загоны детенышей и изоляция самок, по ряду причин не представляющих глобального интереса для проекта в целом. Мотивация изложена в Приложении, здесь можно лишь указать тот факт, что волчицы не имеют второго, звериного, облика и уже потому непригодны для ряда значимых тестов. В связи с чем их выращивание производится лишь до взросления и получения необходимого для работы инкубатора материала, с последующим сокращением численности до размеров минимальной контрольной группы, отбираемой и используемой по усмотрению старейшин.

Текущее состояние проекта неудовлетворительно и требует скорейших корректировок, поскольку численность популяции критически низка, а создание новых линий стабильных волвеков в настоящее время не представляется возможным. В связи с вышеизложенным предлагается вывести из резерва часть человеков обоих полов и проверить их совместимость с новым видом, как генетически, так и поведенчески. Возможно, гибридное потомство, выращенное отдельно и частично социализованное, будет более пригодно для сознательного содействия в проведении новой серии опытов.

В ближайшей перспективе предполагается сокращение взрослой группы до минимума за счет вывода наиболее агрессивных самцов из ее состава, с заменой лидера на максимально контролируемого и готового к сотрудничеству. Гибридные щенки, предположительно, будут слабее полноценных волвеков и, по некоторым оценкам, в стае не выдержат конкуренции.

Первая проба заложена в инкубаторы на базе линии «ним», результат аномален, поскольку оба щенка – волвеки в генетическом плане, самец прошел все стадии развития и приобрел способность к трансформации. Физические параметры чуть ниже средних, что, скорее, определяется избыточно активными тестами на стойкость к вирусным и бактериальным угрозам в раннем возрасте. От самки, выведенной чуть позднее, судя по первым результатам тестов, возможно получение здорового потомства.

Приложение 1.

Вариант клонирования материала был изучен на ранних стадиях проекта и сочтен малоперспективным, поскольку не дает возможности рассмотреть генную картину в динамике, не отражает внутривидового многообразия и не способствует выявлению и закреплению полезных признаков. Кроме перечисленного, этот путь для проекта тупиковый ввиду ограниченности размера популяции, которая и так на грани вырождения.

Приложение 2.

Второй гибридный щенок получен в ходе опыта по созданию стабильной пары в линии «йалл», демонстрирующей выдающиеся параметры по диапазону восприятия всеми органами чувств, физическим кондициям, положению в стае. Результат требует более глубокого изучения и, возможно, пересмотра ряда выводов. Щенок, также как и в первом случае, волвек без отклонений от нормы, развитие дает незначительную избыточную динамику. Возможно, сказывается его особое положение – выращивание в первые месяцы жизни в «семье», общение с человеческой самкой, обладающей речью и примитивным сознанием. Изъят в лаборатории шестого уровня для полного тестирования способностей и принятия решения о перспективности данного подвида в целом.

24 марта, Хьёртт

Йялл

Йялл двигался к воротам купола спокойно и неторопливо, оставив позади свою злобу на хозяев, брезгливое презрение и неизменное возбуждение в преддверии большого дела. Все это мешает при работе разведчика. А в куполе он – снова Третий. Надо же, как все повернулось!

Только теперь на другом уровне. Он знает хозяев, чует их, прекрасно осознает силу и возможности, средства и угрозы. Сам же Йялл – невидимка. Два дня он будет наблюдателем, скользящим по коридорам, высматривающим в приоткрытые двери, слушающим небрежно брошенные слова. Он умеет помнить. Он выучит Гнездо и отдаст память другим. Ника объяснила, как это сделать.

Теперь датчики Вечных почти ничего не видят, «пиявка» укрывает голову до самых глаз, делая его фактически неразличимым. Да и убогие зачатки чутья хозяев не разберут ничего – он не только холодный снаружи, темный, поглощающий свет, но и очень спокойный. А уж во второлуние…

Йялл двумя прыжками взлетел на стену ангара и пополз, глубоко загоняя когти в рукотворный камень. Камера не вечная, она вполне может выйти из строя. Дед объяснил, что ее провода, если оголятся от времени, долго не прослужат. Есть умный датчик, стоит очень далеко и следит. Голый провод – сигнал для прибытия слага. Хозяевам даже не сообщат, система автоматическая, это не проблема, а нормальная рабочая процедура. К тому же камера должна через две ночи показывать пустую площадку перед воротами, и Эйм пояснил, что для надежности нужна запись с той же точки. У Йялла есть все необходимое и еще почти сутки, чтобы создать запись. При подготовке он в волчьем облике затратил немало времени на приладку второй камеры под сыплющимися непрерывно насмешливыми комментариями Эйма и Ринка по поводу его неловкости.

Он научился быстро и надежно крепить устройство и не реагировать на шутки, задевающие порой больнее хозяйского бича. Они, видите ли, специально старались – создавали условия, подобные реальным, «моделируя отвлекающие факторы», умно пояснил Ринк. Правда, потом Йялл сменил облик, расправил затекшие плечи и с наслаждением отходил обоих. Или они его? Синяки были, точно, у всех, и Рила очень рассердилась: скоро штурм, а они дурачатся! С этими уроками Эла рано или поздно он проиграет наглому Четвертому, отрабатывающему бой в паре с дохленьким, но быстро набирающим опыт и силу человечьим щенком. И хорошо, ведь потом, очень скоро, наступит мир, и драться они станут только для тренировки. А пока – стачивай ноющие когти о камень, трудись и цепляйся.

На трех лапах удержаться на вертикали – не всякому и под силу.

Он специально подполз сверху, от крыши, хотя это невероятно трудно. Вот вам голый провод, вполне аккуратный, и следов когтей даже вблизи не разглядеть. Готово, идите, ремонтируйте.

Слаг приполз быстро, не прошло и получаса. Деловито вытянулся вдоль стены и принялся восстанавливать провод. Йялл следил с интересом, – он не ожидал от неживого таких сложных манипуляций. Усмехнулся – накопил сложные слова, так и лезут, а еще сердился, что Ринк умничает. Волвеки давно переросли свой запас перенятого у хозяев и голодали, жадно выхватывая крохи знаний. Теперь в этом недостатка нет, и братья блаженствуют. Рила тоже – пришла одновременно с Йяллом и уже уверенно чувствует себя в больничном отсеке, удивляя Тимрэ. Брови добрейшего айри последнее время так и взлетают в удивлении, стоит рыженькой что–то спросить. Кто же знал, что она может проглотить столько знаний и переварить их, ничего не упуская!

Слаг закончил ремонт. На месте царапины остался ровный камень, Йялл уже не отличал его от прочего своим совершенным зрением, тот быстро остыл, слился с массой, лишь вибрация стены могла проявить неполное отверждение. Слаг ждал, посылая волны и отслеживая их движение. Все, монолит.

Они вместе забрались в шлюз: слаг ремонтный, ему волвек не интересен, да и не умеет он видеть все вокруг, нашлись мертвые зоны. На корабле ремонтники такие же, он их внимательно изучил под руководством Деда.

Мимо комнаты контроля Йялл прополз уверенно и быстро. Всего один наблюдатель – чай пьет, пока мониторы гонят от края до края рябь помех.

Коридор, немногочисленные загоны, комната отдыха Вечных – все давно не используемое. Лифты лишь до четвертого уровня, недалеко – лестница. Дверь к ней давно заперта, хорошо, значит, тут безопасно.

Первый ярус.

Трое утомленно бездельничают на контроле: видимо, братьев пока наверх не водят, слабовато у хозяев получается ремонт купола. Еще бы! Дед им регулярно новые трещинки организует, уже четвертую ночь. И, как он сам сказал, в литьевой состав «плюнул» пару раз. Видимо, удачно, он вообще не умеет делать работу плохо.

Так что волчий сок киснет без дела, запахи стертые, выветренные. Йялл деловито отметил пару подходящих комнат для временного укрытия, исследовал лифты. Сюда выходят, помимо мертвого центрального, три рабочих, идущие до седьмого уровня. И один явно не используется. Хорошо. Теперь боковые лестницы.

В жилой уровень он спустился к концу второлуния, стремительно обследовал пустые коридоры, коротко и почти неодобрительно глянул в полуприкрытую дверь комнаты наблюдателей – ну что за организация охраны! Четверо, тоже пьют, но не чай. Глаза блестят пьяно и бессмысленно. Отследил еще троих в зоне отдыха, дремлют. И это – в слепое и опасное время…

Презрительно фыркнул и нахально переместился в жилой блок, уверенно опознавая камеры слежения и на всякий случай обходя их. Спасибо Деду за неоценимый опыт: он гонял Йялла по складам двое суток, поясняя, когда видит и насколько хорошо. Уж этим до старого далеко по наблюдательности!

Загоны.

Дышать стало разом куда труднее. Здесь братья. Спят или отдыхают, а в воздухе витает боль – они знают, что вожак не вернулся и уже не придет. И про лучших из общины, оставшихся навсегда в пустыне, – тоже знают.

Поворот, лифт до четвертого уровня, выше заблокирован, там старые завалы, результат прошлого визита Деда к Вечным. Может, из–за завалов им явно никто не пользуется. Кстати, рядом пустой загон. Хорошее место, отметить в памяти. Второй короткий лифт? Тоже стоит, уже, по крайней мере, два дня. Три длинных, вокруг мертвой шахты? Действуют. Смены наблюдателей используют этот, а два другие, по мнению нюха, задействовались от случая к случаю. Видимо, когда основной занят. Отметить и запомнить.

Ноги, вопреки осторожности и рассудку, переступили неуверенно и, преодолев сопротивление осторожного рассудка, понесли все быстрее по длинному прямому коридору, слишком хорошо и подробно наблюдаемому. И остановились лишь у двери загона Второго. Спит? Нет, думает. Ему тоже горько и тяжело. А вот Сидда укрылась «одеялом», подкатилась под теплый бок и тихонько, спокойно дышит. Жива!

Волк, сливаясь с полом – благо, «пиявка» позволяет – подполз к двери и замер. Запах почти не слышен, хозяева не любят «вони волков», в коридорах хорошая вентиляция и слаги регулярно убирают помещения. Йялл «причуялся», уложил голову на лапы, блаженно и беззвучно раскрыл пасть в улыбке. Хорошо–то как! Ее греет Второй, и жене совершенно не холодно. Почти не ощущает боли, и синяки уже сходят. Она здорово окрепла в стае, не зря же лупила его, толстокожего. И ее неплохо кормят, сыта. А еще – как обычно в последние месяцы, после рождения сына, – почуяла мужа раньше соседа волвека, завозилась во сне. Она очень талантливая. И родная. Жаль, того мерзавца на втором уровне нельзя убить дважды, – как он вообще посмел говорить, что Сидда некрасивая, слепой и глухой урод? Она удивительная! Вот рядом пристроился – и уже стало хорошо. У нее душа чистая и мысли уютные, домовитые. Еще у нее глаза, всегда наполненные радостью и обращенные к нему, Третьему, кожа тонкая и шелковая, волосы ниже талии… Нет, еще немного – и он отсюда уже не уйдет. А ведь надо, и будить жену пока никак невозможно. Он не имеет права окликать ее сознание, Сидда едва ли сумеет сдержаться, перебудит хозяев и привлечет внимание. Это для нее смертельно опасно.

Йялл сел, зло рявкнул без звука: будь проклята конспирация!

Второй за дверью едва не подпрыгнул от неожиданности. Тоже оказался почти не в силах справиться с собой, хотя его изумление не сравнить с вероятной реакцией Сидды. Метнулся к двери, прижался, вслушиваясь и ощущая: нет никакой ошибки, рядом живой и бодрый Йялл, которого даже жена не надеялась увидеть, хоть и храбрилась.

Третий устроился в относительно безопасной зоне и беззвучно передал Второму все, что смог. Первый жив, вас придут спасать, еще два дня – и все будет по–другому. Ждите, очень скоро мы будем тут. Лэл, то есть Шестой, и иные, наши друзья. Люди и айри, – другие, совсем не Вечные, хотя некоторые похожи. Слушайте сознание – и поймете. Вам дадут оружие, научат, поведут вниз, всего тут десять ярусов, то есть восемь и два, которые надо очистить от Вечных.

Йялл торопился, тревога гнула шею вниз: нельзя так долго сидеть на одном месте, второлуние уже редеет, приглядятся и заметят. Стремительно бросил Второму главное – где должны быть по плану Гнезда дети, где лифты и как их задействовать, какие верхние лестницы выглядят безопасными. И, простившись, заспешил прочь, преодолевая внутреннее сопротивление, сравнимое с ураганом пустыни. Он не хотел уходить! И зло отчитывал себя. Девочке так плохо, а он с ума от скрытности сходит! Пару мыслей–то мог бы… Впрочем, хватит прошлого раза, с Криком. «Утро не за горами», как любит говорить Тимрэ, а еще надо успеть спуститься на третий ярус.

К изумлению Йялла, там обнаружилось немало «спящих» камер. Эйм умудрился подключить к переделанному обручу свое модифицированное зрение, вернее, его фрагмент, отвечающий за контроль питания приборов. Теперь Йялл мог, приглядевшись, точно определить, задействована ли та или иная система. На третьем «спали» два огромных сектора! Прежде здесь держали нестабильных, но их загоны уже так давно опустели, что запах полностью ушел.

Он отметил спокойные участки и торопливо двинулся дальше. Комната контроля. Двое наблюдателей спят, двое лениво болтают. Хороша охрана!

Дети – вот его главная задача. И пусть утро уже настоятельно требует искать убежище, но их Третий должен услышать сегодня. Теперь же! Прежде он был здесь, возле главного лифта, и ощутил сознание одного из волчат, вполне взрослое, разумное и удивленное. Мальчик его опознал как родича и приветствовал, ничем не выдав. Они недолго общались, и Йялл от него узнал, что детей хорошо учат, где–то рядом живут два старых волвека, один из них, бывший Второй, уже очень дряхлый и ослабевший, но далеко не такой глупый, как сочли беспечные хозяева. Оба приглядывают за юной «стаей».

Мальчик оказался по–прежнему в отмеченном его безупречной памятью загоне. Проснулся, довольно и уверенно откликнулся. Подрос, и чутье у пацана отменное – под стать Первому со временем станет! Выслушал торопливое сообщение. Умница, даже позы не сменил! Улыбнулся, Йялл отчетливо ощутил радость, и попросил следовать к старшим и поговорить с ними. Указал дорогу. Йялл простился и потрусил дальше, все ниже припадая, чутье требовало таиться и спешить.

Загон старых оказался не заперт!

Их на ночь оставили в шипастых ошейниках, коротко пристегнув к кольцам в стене. Как однажды его, неудобно и намерено больно. Бывший Второй задыхался, проколотое горло булькало, и Йялл понял, что до прихода Вечных старик не дотянет.

Камеры. Спят?! Ну, знаете…

Он неуверенно вполз в загон. Грязно, сыро, вонюче. Старики в лохмотьях, голодные и даже без подстилок. Кругом мятые ящики, коробки, мусор. Чуть дальше – контейнеры и люк сброса. Помойка это, а не загон. Потому и открыто. Дед говорил, такие люки ведут в каналы, пронизывающие уровни от первого до седьмого, там – накопитель и переработка.

Принюхался. А хозяева сюда ходят, лишь когда надевают старым ошейники на ночь. Вот их дорожка следов – всегда одинаковая по рисунку и короткая. Значит, у него минимум полчаса неподконтрольного времени до включения света. Может, чуть больше. Йялл отщелкнул вьюк и стряхнул со шкуры «пиявку». Пять минут. Сменил облик, вогнав сознание еще способного ощущать мир старого в ступор. Еще три – и он на ногах.

Торопливо подтолкнул ящик под колени умирающего, нашарил в аптечке стимулятор, ввел двойную дозу. Хуже не станет, некуда. Воровато озираясь, оттянул ошейник и слегка отпустил дар, заращивая проколы в горле. Его способностям далеко до Рилы или Лайла, но на подобные мелочи хватает. Не заметили? Да кому эти двое нужны, если разобраться… только щенкам, не зря же мальчик просил идти сюда, ведал беду. Второй закашлялся и разлепил почти голые, без ресниц, веки. И Йялл его вспомнил окончательно. Своего детского наставника, тогда еще куда более сильного и крепкого. Первого, кто дал речь и разум. И кто учил его не злости к Вечным, а уважению к братьям. Может, он и Сидду смог понять и увидеть лишь благодаря старому. У учителя такая большая и щедрая душа. Тело устало и состарилось, а она прежняя.

Йялл неуверенно улыбнулся и понял: его признали. Стало замечательно легко и тепло.

– А, крикун… И даже живой, вот ведь как. И свободный. Что, перехитрили мы их? – обрадовался старик хрипло. – Не думал, что это случится при мне.

– Помогли нам, теперь все будет хорошо, – почти без звука ответил Третий. – Еще два дня. Здесь можно пересидеть светлое время?

– Хоть вечность, – усмехнулся более молодой, устало опираясь на стену, он сменил затекшую руку. – Никто не придет, только утром нас с поводка спустят, загоны убрать и корм раздать. Вечером пристегнут опять. Видно, со свету сживают. День за днем все выше ошейники крепят.

– У меня есть еда.

– Дурак ты, Третий, – усмехнулся пролеченный старик. Заметил удивление и пояснил: – А кто еще может тут шастать, как не разведчик? Не о нас думай, а о щенках. Сам ешь.

– О них и думаю, – огрызнулся Йялл. – Кто их спасать станет? Я сюда оставлю след для братьев, вас быстро найдут. Быстро, но не сразу. До прихода прочих вы одни и можете помочь детям. Дам оружие, короткий жезл, бьющий током. У меня их пара во вьюке, один уже, считайте, ваш. На загонах стоит умный замок, я проверил. Его легко сжечь, одно касание жезлом. Затем детей следует сразу же вывести и запрятать в любой пустой сектор. Можете начинать, как только зашумит второлуние, я вечером послезавтра зайду и сниму ошейники.

– По такому случаю мы постараемся еще два дня не подыхать, – согласился старый учитель, жадно вгрызаясь в концентрат. – Иди и сиди за ящиками до темноты. Пора.

Йялл устроил себе логово в коробках, вполне уютное и неприметное. День затеплил потолки светом, но Третьего это беспокоило мало, он дремал, как умеют только волвеки. Слыша и чуя окружающее и, в то же время, прекрасно отдыхая. Пришли хозяева, деловито отстегнули стариков и чуть удивились живучести Второго. Пинками погнали обоих к щенкам. Пора кормить молодняк.

Потом старые возвращались еще не раз, убирали мусор, затаскивали новые мятые коробки, перебирали и сортировали содержимое, засовывали в люк. Оба устало задыхались, их ослабевшие руки дрожали и действовали неловко, но старые упорно возились весь день, вызывая в Йялле чувство вины. Он, бесконечно здоровый и молодой, сделал бы все за пару часов. Но увы, лежит и отдыхает, устроился не хуже хозяина какого–нибудь. Ничего, он им и это припомнит. Если представится возможность, познакомит с помойкой и люком хоть одного. Мысль вызвала усмешку и чуть успокоила.

Вечером хозяева привычно пристегнули обессилевших стариков на прежние места и ушли, поленившись даже плотно закрыть дверь.

Йялл выбрался из логова и деловито осмотрел ошейники. Пару таких волвеки прихватили во время рейда на дно Гнезда, и Эйм научил всех снимать шипастые железяки без ключа и застегивать снова. У мальчика странный дар вмешиваться в чужие изделия и менять их не в лучшую сторону. Ринк так и сказал, а Эйм вздохнул виновато – еще бы, знает и сам. Старики удивленно крутили свободными шеями и благодарили. Утром обещали самостоятельно застегнуть, это очень просто. Сегодня оба нормально отдохнут, хорошо.

Старый Второй хитро прищурился и уточнил, видел ли он свою жену, все ли у нее в порядке. И такое он знает! Старик улыбнулся: просто это самое важное, у некоторых так на глупой морде написано. Йялл виновато пожал плечами и кивнул. Для него – самое, чего уж там. Уже и колыбельку вытребовал у Тимрэ создать А еще много полезных мелочей, даже красивые погремушки, их Яли с Дедом мастерили. Кажется, они тогда первый раз что–то делали вместе. Второй вслушался счастливо и снова кивнул. Негромко сказал: очень хорошо, что у стаи есть теперь более важное в жизни, чем злоба на Вечных.

Третий согласился и почти виновато простился, нет пока времени поговорить. Сменил облик, терпеливо перенес неприятный момент: ему остро не нравилось ощущать движение «пиявки» по шкуре. Второй помог укрепить вьюки, и волк деловито двинулся дальше. Ночь не слишком длинна, а внизу – семь незнакомых ярусов.

Четвертый уровень охранялся камерами удручающе плотно и бдительно. Йялл сумел оценить число наблюдателей и отметить расположение загонов, но не более того, слишком опасно. Темная шахта сервисных слагов – еще один путь, указанный Дедом на крайний случай, – привела его, спасающегося от обхода Вечных, на пятый ярус. На четвертом много камер? Глупости. Вот здесь их не просто много – они везде! Любой шаг фиксируется, любое движение примечается. Йялл до самого второлуния сидел, скорчившись и впившись в металл когтями, находя последнее утешение в их отменной остроте. Хозяева на ярусе расположились в одной большой комнате, все пятеро, и отдыхали, пережидая помехи. Обходы? Зачем, они просто заблокировали ярус. Йялл кивнул довольно. Годится, ему надо лишь осмотреться, своих тут нет. Пробежал стремительно и уверенно коридорами, глянул на лифты и лестницы. Вернулся к шахте и пополз вниз.

Шестой уровень. Когда составлялся план Гнезда, про этот ярус говорили Рила, Бит и девочки. Они предполагали, что выросли именно тут, но, к сожалению, кроме загона и пары ближних к нему коридоров, ничего не помнили.

Йялл усердно отметил в памяти занятые детьми секторы и чуть в стороне помещения старших – нянек. Два небольших загона, соединенные вместе, тесные и душные. Пожилых хозяева совсем не берегли, таких легко заменить. И почти не охраняли, скупясь даже на камеры, требующие дополнительных наблюдателей. Считали забитыми до должной покорности и слабыми, к тому же утратившими свою полезность для опытов.

Две женщины болели, тяжело и виновато кашляя. Их мучило то, что другие не могут спать и даже не пытаются сердиться.

Замки? Простые, открываются снаружи одним движением, они и когтистому волку посильны. Контроль срабатывания? Согласно дополнительному зрению Эйма, сюда вообще питание не подходит. Третий усмехнулся: побыл на корабле всего ничего, а глупостей от церемонных айри нахватался. Неловко лезть к женщинам в шкуре, а голым еще противнее. Дожили… волк, называется.

Йялл «причуялся»: рядом никого нет, комната Вечных на другом конце сектора, и там все отменно сонные. Последние крохи внимания сосредоточены на мониторах загонов старших девочек. Стряхнул «пиявку», сменил облик и снова влез в темную ласковую шкуру, облегающую с ног до головы и приятную отвыкшему от холода телу двуного куда более, чем зверю.

Замок открылся без звука, но внутри все сразу напряглись. Ночью хозяева сюда не ходят, потому от необычного ждали большой беды. Но не настолько большой: смотрели ему в грудь, почти под ребра, где, видимо, помещался подбородок хозяев. Глаза выше поднимать волчицам не дозволено, ему девочки рассказывали. Вот и эти, с трудом осознавая рост вошедшего, медленно отслеживали его взглядами и не верили, что вот так, среди ночи, к ним может заявиться здоровенный до неправдоподобия родич. Да кто ж поверит–то? Наконец взгляды нерешительно миновали его настоящий подбородок и робко добрались до желтых глаз. Многие волвека в жизни не встречали и глядели потрясенно.

Йялл сел у порога, придерживая плечом дверь. Дал им время себя рассмотреть.

– Здравствуйте, женщины, – начал он, ощущая себя полным дураком. – Пожалуйста, не шумите. Я здесь один, как разведчик. Кто старшая?

– Я, – приподнялась бледная до серого тона кожи больная волчица с пегими спутанными космами. – У нас точно не бред? Бывают газы и вводимые в пищу добавки. Но при таких опытах все одно и то же не видят, обычно разное… и уж не то, что сейчас, я уверена. Ладно, представим, ты действительно разведчик. И что теперь?

– Завтра ночью, когда наступит второлуние…

– Что такое второлуние? – нахмурилась старшая.

– Вы никогда не были наверху, – виновато кивнул Йялл. – Рила первое время очень боялась того, что мир огромен и не имеет стен. Потом ей стало в пустыне нравиться. То есть Эйм… не помню я ее номер, девочки. Да и едва ли это важно.

– Отчего же, – тихо улыбнулась старшая. – Рыжая «эйм–3/3», моя лучшая ученица. Больше восьмика лет назад ее забрал себе самый мерзкий хозяин. Очень давно я была его забавой, потом «риэ», затем она. И ты не мог ее видеть, непослушная самка должна была умереть, раз он приходил за новой. Да и вниз не пройти, там есть место, которое миновать с некоторых пор невозможно. Ступай, хозяйский волк, мы тебя выслушали.

– Он приходил за «йялли–2/7», – кивнул Третий. – У меня очень красивая сестра, это точно. Правда, девочка последнее время чудит: волосы – а они у нее чернее мрака и неправдоподобно густые – укоротила наполовину. Мы жутко поссорились, как можно такую красоту состричь! Впрочем, тебе нужны серьезные доказательства? Смотри.

Тимрэ предлагал удалить клеймо с руки, и многие согласились. Но не Йялл, которому оно напоминало не всегда плохое. Для него это – имя, полученное от Сидды. И каждый изгиб букв и цифр много раз обведен ее прозрачными пальцами… Разве такое стирают?

Пегая с трудом поднялась и проковыляла к двери, поддерживаемая двумя женщинами. Недоверчиво глянула на буквы, выжженные очень давно и чуть искаженные на выросшей, натянувшей иначе кожу, руке. Такое наскоро не подделать. Тронула шрам, будто все еще не веря в его реальность. Кивнула, признавая свою ошибку.

– Пожалуй, ты прав, и тебе можно рискнуть поверить, – пожала она плечами. – Разведчик… чей же? Никогда не встречала говорливых волвеков, да к тому же огромных. Ты такой не один?

– Здесь шестой уровень Гнезда. На втором похожих штук сто двадцать, не меньше… ох уж мне этот счет! Начинаю понимать Нику, хоть вой. На третьем – щенки, мальчики, на четвертом тоже. Пятый не для нас. Там все непроходимо и глухо. Здесь вы и девочки. И еще четыре яруса вниз, их я не видел пока.

– Больше.

– Уже нет, глубже теперь обвалы. Завтра ночью мы займемся Гнездом, сюда спустятся во второлуние, это когда обруч шумит. Помогите им вывести девочек. Идти надо к лифтам, отсюда вправо, я оставлю след. Расскажите мне теперь про уровни внизу, что знаете. Пока есть время.

– Пока?

Он кивнул, деловито перерывая аптечку в поисках чего–то подходящего. Рила ему все по десять раз объясняла и «надумывала», но лекарства – слишком незнакомое дело, на которое времени не хватило. Память уверенно толкала глупую руку, следуя чужому знанию – это, бери. Все равно другого, более полезного, с собой нет. Три укола – стимулятор, обезболивающее и снижающее жар – после них надо лежать до утра. И второй женщине – то же самое. И немного поводить руками по спинам, прогоняя кашель. Почему–то это рассмешило наблюдающих со стороны женщин. Нет, ну о чем они думают?

Обе больные удивленно нахмурились, не дождавшись привычного мучения после укола. Послушно добрели до подстилок, легли и стали говорить и вспоминать, зажигая в сознании картинки. Прочие помогали, дополняя своими знаниями. От их прошлого Йялл тихо зверел. Как могут в одном народе появиться Элы, Тимрэ, Юнтары – и твари вроде здешних «хозяев»?

Зато теперь он понимал, почему муж Ники не брал пленных на нижних уровнях, не пустил в корабль ни одного из хозяев ради знания их планов. Он–то в полной мере ведал, на что способны устроители купола.

Старшая задремала быстро и спокойно, даже чуть улыбалась во сне. Она успела рассказать о седьмом уровне, описав и показав комнату наблюдателей и залы, где работают волчицы. Еще Йялл узнал довольно много о восьмом, куда забирали молоденьких девочек, красивых и смышленых. Их держали, как помнила одна из прошедших через это, в комнатах старейшин, Третий отчетливо разобрал, где и как искать нужный сектор. Увидел и помещение наблюдателей. Женщин хозяева не считали опасными и охраны ниже пятого уровня, по всему выходит, практически никакой. Еще бы, действительно опасные, вроде вожаков, – на втором. Там замки иные, двери тройной толщины и камер куда больше, а Вечные на дежурстве при полном вооружении. Новичков и первые четыре восьмика – самых крепких и умных – всегда рассаживают на ночь в «одиночки», чтобы исключить общение и совместные попытки вскрыть дверь в ненаблюдаемый период помех.

Вот и все, они большего не знают.

Йялл виновато простился и прикрыл дверь. Ему робко помахали руками в ответ. Они будут готовы, хоть и не сильно верят в свободу. Убедительнее всего женщинам показалось тихое дыхание старшей, и слушая его, волчицы улеглись и стали ждать. Всего–то день. Они скажут девочкам. Все будут внимательны.

Добравшись до пустого сектора, Йялл сменил облик и с беззвучным рычанием взялся за крепление вьюка. Надо было не выпендриваться, а попросить волчиц! Культура, чтоб ее, эти салфетки дедовы, тарелки–вилки, запах пота и поиск блох… Въедается, зараза, уж Первый–то постарался! Общее сознание «стаи» всегда корректирует и настраивает вожак, тот, кому безоговорочно верят. Они принимают его управление по доброй воле, открывая сознание для изменений. Он же, в свою очередь, принимает их боль и беды – тоже по доброй воле, бессменно, никому не отказывая. Сейчас Лайлу тяжело, братья нервничают и ходят к нему целыми группами, черпать силу и уверенность. А где их берет сам Первый? У хранителя закона.

В вечер отбытия Йялла с корабля к Гнезду Лайл так вымотался, что едва дышал. Братья ждали встречи с родными, переживали за знакомых, страдали по Второму, надеялись увидеть своих детей. А он все это слушал и принимал…

Потом пришел Ринк и лениво расшвырял всех, у него свои действенные методы вселять уверенность. Закрыл дверь комнаты Лайла снаружи на замок – здоровенный, висячий, где только раздобыл! И насмешливо велел потрясенному заточением вожаку, даже протестующему как–то робко и неуверенно, спать, пока он – Четвертый – не разрешит подъем. Ключ же демонстративно повесил на шею хихикающей рядом Рилы. Подхватил ее на плечо и унес. Тут–то все разом и поняли: подъем не скоро…

Эйм, бедняга, выпросил у Третьего разрешение спать в его комнате, наставнику теперь младший – помеха, зато щенку ой как не скучно, малыша на ночь уже который раз отдают ему.

Верткий фиксатор вьюка наконец щелкнул, и волк поднялся, облегченно вздохнул, встряхнулся, удобнее размещая груз, и затрусил к лестницам. Сегодня он непременно досмотрит ярусы, надо успеть. А завтра – вверх и ждать своих. Скоро они должны сюда вернуться и добиться успеха.

Йялл деловито и стремительно обследовал седьмой уровень, отметил безопасную тропку для братьев к системам, которые ему описал Дед. Нахально сунулся на восьмой и тотчас – обратно: в доме хозяев тесно от камер и слагов, не слишком похожих на сервисных. Желают отдыхать спокойно, а страх–то не проходит уже который век. Подозревают, что за сделанное однажды заплатят. Интересно, кого они боятся сильнее – подопытных или родичей? Йялл призадумался – и поставил на внешне не слишком внушительно выглядящего Эла. Надо сказать братьям, чтобы берегли его и Деда, их будут стараться уничтожить первыми. Число хозяев он определить затруднился – точно более двух десятков. Может, и более трех. Зато выходов наверх немного, блокировать здесь Вечных легко. Вот только что тогда станет с женщинами? Хотя едва ли в суматохе про них сразу вспомнят, не до запертых и слабых станет завтра хозяевам.

Девятый уровень.

Сюда Йялл пробрался, впервые использовав шахту мертвого главного лифта. Осмотрелся удивленно. Деревья, не сойти с места! Не дубы, конечно, но тоже зеленые и живые. Нос жадно вдыхал незнакомые и замечательные запахи. Земли, травы, влаги. Сидда называла ему слова, но он не мог взять их толком из ее памяти, чутье волка слишком другое, много богаче и ярче. Воровато озираясь и чувствуя себя мальчишкой и глупым щенком, Третий мягко пополз на ствол, протыкая послушную кору, впиваясь в древесину когтями на полную их длину. Улыбнулся счастливо: волвеки–то умеют лазать по деревьям!

Ствол качнулся, Йялл недовольно заворчал, спрыгивая и прижимаясь к мелкой щебенке дорожки, не хранящей следов: нельзя так отвлекаться и увлекаться!

Хозяева? Никого. Свои? Вроде, как минимум один старик, спит в загоне. Йялл сделал туда тропку и заколебался: внизу еще остается целый уровень. Там братьев нет, чутье уверено. Хозяев двое, как и говорил Дед. Идти? Времени в обрез… нет, риск велик.

Нехотя развернулся, страшно расстроенный неполнотой картины, и заспешил вверх. Главный лифт требовал осторожности, пытаясь гулко разнести малейший шорох. Но вел к верхним ярусам напрямую и нуждался в изучении. Йялл прошел его медленно, примечая все ориентиры, отрабатывая удобный маршрут, площадки отдыха и отслеживая ярусы. Отдыхать он устроился уже в середине дня, не ощутимого здесь, усталый до дрожи в ногах. Волком, прямо в «пиявке» и с вьюком. На узкой приступке первого яруса, где размещались механизмы, уже не способные работать, там, где и советовал всеведающий старый айри. Дед умница. Его ловкость в обращении с неживым и умение создавать новое завораживают. Когда опустеет Гнездо, надо обязательно напроситься в ученики к Юнтару, он поворчит для порядка и согласится. Куда ему деваться от назойливого брата Яли? Пусть другим рассказывает, что она маленькая девчонка и это неправильно, у Третьего чутье работает отменно. И не только оно.

Когда сестра уснула у двери Деда, ее уносил домой именно он, а старый вслед такое шептал, не подумав про остроту волчьего слуха! Стоит у Ники спросить, как это называется правильно – муж сестры, и надо ли принимать его в общину?

Йялл зевнул, уткнулся носом в лапы и задремал.

«Вечер» – шепнуло ему чутье.

Сонливость ушла мгновенно, оставляя тело бодрым и отдохнувшим, а сознание – готовым к большому делу. Пора? Уже гасят потолки. Пора! Свои будут через два часа, времени мало, работы много.

Он торопливо, следуя вчерашним меткам, сполз на шестой уровень, заодно проверяя тропу. Удобно. Открыл двери лифта, как научил Дед, и осмотрелся. Опять дрыхнут сторожа, женщин охранять им неинтересно. Перевел «пиявку» в режим поглощения света, остудил снаружи до температуры стен и заскользил коридором. Комната старших. Открыл, сунул в ноги ожидающей у порога пегой короткий жезл, бьющий током, – оружие хозяев. Старшая женщина сегодня выглядела почти здоровой и очень бодрой.

Ему теперь верили, его ждали и встретили вовсе не так, как прошлый раз. Поскуливая, Йялл снес общее хихиканье и фамильярное поглаживание по ушам, почесывание шеи, дерганье за лапы – со стороны самых молодых и расшалившихся. Это у них от предвкушения свободы. Попробуют повторить потом, на корабле, уж он не спустит! Волчицы слышали суровые мысли–угрозы и не верили. Хуже того, самая нахальная дернула за хвост! Покусать бы их, бессовестных, но ведь на ногах и так едва стоят!

Йялл лишь торопливо отпрыгнул, укоризненно покачал тяжелой головой, вздохнул и потрусил прочь, а самки… женщины, будь они неладны, эти короткие мысли волка, остались ждать второлуния.

Хорошо, что он вчера надел «пиявку», заглядывая к этим бессовестным особам!

Сервисный туннель слагов, три яруса вверх. На третьем тоже приятная тишина. Старики ждали его, уж они восприняли предстоящее дело куда серьезнее женщин и пообещали сделать все быстро и осторожно. Час на отдых. Он сменил облик и уселся рядом со старыми. Второй попросил рассказать о тех, кто пришел спасать волвеков. И слушал, ни разу не перебив. Йялл ошарашенно чуял – Второй понимает все слова и образы. Ох, куда ему до учителя, вот уж кто не дикий! Глянул своими блеклыми глазами куда–то вдаль, сквозь стены Гнезда. Далеко, Йялл так пока не умеет.

– Хороший у стаи новый дом. Имя у него красивое, и какое–то знакомое. Уютное. Чудится от старости невесть что, – усмехнулся Второй, качая головой. – Я бы хотел увидеть корабль. Очень.

– Завтра увидишь, – забеспокоился Йялл странному тону старшего.

– Вчера ты прогнал мою смерть, – вздохнул Второй. – Но она по–прежнему голодна и бродит рядом. Я очень старый волвек и знаю это, я последнее время многое вижу. Например, что у нас все получится. Не настолько будет просто, как ты надеешься, но обойдется. Береги ваших… как ты их назвал? Айри, да? Вот их, и еще эту девочку, которая тебя нашла и вывела. А о детях мы позаботимся. Иди, спасибо, что задержался и рассказал.

– Ты уж поаккуратнее, – еще сильнее занервничал Йялл.

– Иди, Третий, – рассмеялся старик. – Я очень рад, что учил тебя правильно. Теперь уже знаю, что именно так. Это большое дело, и я спокоен за стаю. За Первого рад, за его дочку. Интересно станет вам жить теперь, когда в стае есть женщины. И ох как нескучно!

Йялл тяжело вздохнул: и правда, пора. Потоптался, привыкая к вьюку. Второй сердито отвесил подзатыльник: не теряй времени! Йялл пошел прочь.

Нет, в чем–то хозяева были правы, когда решили содержать самок отдельно, виновато подумал он, торопливо карабкаясь стволом лифта к ангарам и обдумывая подаренную Вторым мысль. Во что эти проказницы превратят их слаженную, живущую единым сознанием, общину? Растащат братьев по комнатам и станут ими управлять, да еще за хвост дергать безнаказанно!

Идти вверх трудно, не шуметь – еще сложнее. Зато в свободную от работы голову лезут самые нелепые воспоминания. Вот хоть та же милая и умная Рила, до какого униженного скулежа доводит Ринка, серьезного и сдержанного волвека, – лязгнул зубами Йялл, зависая на двух лапах. Нащупал опору, отдышался и двинулся дальше.

Дня четыре назад она капризно пожелала, чтобы муж приготовил ужин, ведь умеет же делать пищу вкусной Дед. И Ринк не просто пошел к старому – побежал. Весь молодняк хихикал, наблюдая редкостное зрелище. Двухметровый Ринк жалко и стесненно топчется по кухне…

Рила тоже смотрела.

Она во всеуслышание заявила, что Четвертому, если еда окажется невкусной, придется в наказание катать ее по всему тору корабля, коридором вдоль главного лифта, на своей глупой лохматой спине. Даже Дед признал, было вкусно, а катания это не отменило. Самое противное – Ринку понравилось… Лайл смотрел, морщился и бормотал, что нет на свете волчицы, способной вынудить его на такое позорное безобразие. Только внутри он сильно сомневался и даже чуть завидовал хранителю закона, на спине которого, накрытой тканью и перетянутой для удобства ремнем, сидела рыжая дочка и с упоением дергала щетинистый загривок, выбирая направление.

О чем только не вспомнишь, чтобы вытравить из сознания беспокойство за старшего Второго, Сидду, сына и всех малышей скопом! А переживать и нервничать уже нельзя. Он должен справиться. Этой ночи их стая ждала невыразимо долго: утром они будут свободны. И живые, и даже погибшие. Весь этот мир станет иным, когда исчезнет Гнездо с его грязными Вечными.

Ангары.

Двое наблюдателей, тишина и расслабленность, сорок минут до второлуния.

Йялл сменил облик, натянул «пиявку» и устроился в уголке. Две минуты тупого повторения непонятных действий, заученных наизусть – и камера уже должна показывать вчерашнюю пустыню перед воротами, кто бы ее ни топтал сегодня. Остается надеяться, что Эйм все рассказал толком, а сам он ничего не перепутал. Теперь – тонкая трубка, выданная Тимрэ. Ее надо сунуть под дверь комнаты контроля, нажать, выждать три минуты. Действует! – оба сторожа заснули сладко и быстро. Хоть в этом он уверен, сознание подтверждает.

Вошел к ним, разблокировал ворота, как учил Дед, открыл оба шлюза – грузовой и малый, который для волков. Вышел через второй, надев позаимствованную у Вечных маску и поискал своих чутьем: группы рядом, уже движутся от кромки купола. Еще пять минут, и транспорт встал у задней стенки ангара. Ника заровняла след, как умеет пока только она, хотя пробовали и Лайл, и Рила – увы, не выходило без огрехов…

Все здесь, быстрым бегом в коридор, к запертой лестнице на первый уровень. Ника вошла последней и снова убрала следы. Эйм деловито вернул на мониторы обзор с настоящей камеры.

Пять минут до второлуния.

Эйм открыл замок холла запасной лестницы без затруднений, спуск. Группы на первом ярусе разделились с замечательной четкостью. Йялл повел к мертвому центральному лифту всех, кроме Рилы с Никой и ребят Лэла. У того шесть бойцов, двое людьми и с оружием, четверо – волками. Уходящие вниз имеют похожее соотношение: когти хороши при движении в шахтах, не всем же везет, как айри – и в двуногом облике, и отменно цепкие, когтистые.

Створки сошлись за последним, разведчиком.

Второлуние застало их на уровне третьего яруса. Еще две минуты – группы Лайла и Йялла замерли возле ворот пятого.

Прочие двигались вниз. Начинать Деду.

Йялл ощутил вибрацию: Вечные задействовали лифты, от восьмого яруса вверх, два сразу! Обе ночи не случалось подобного!

Он предостерегающе рыкнул. Причуялся: полтора десятка хозяев, не меньше. Трое сошли на седьмом, еще двое – на пятом, прочие двигаются вверх, со странным азартом, настороженные и опасные. Йялл, усиливая возможности вожака, отдал тому свое сознание, вдвоем они проследили Вечных до ангаров. Ощутили, что все вышли наверх и удаляются. Глянул на Лайла – старший кивнул, тоже недоволен.

Эл шевельнулся рядом, наклонился к уху Первого.

– Они знают, Ника передала, – выдохнул тихо и расстроено. – Что–то пошло криво. Уходить нельзя, но и работать будет очень трудно. Берегите Эйма, он младший. И Тимрэ, он врач.

– А ты? – усмехнулся Лайл.

– Мы с Никой из вас самые опасные, – усмехнулся Эл. – Нам просто не надо мешать. Я… если что, все объяснения подготовлены заранее, в нашей комнате. На всякий случай запомни: там лежат два письма, проследи. Это важно, официальные бумаги…

Прозвучало как–то нехорошо и очень встревожило чутье. Но – увы, на разъяснения времени не осталось, Дед на седьмом, готов. Эл шагнул вперед, Лайл и Йялл разом распахнули створки дверей. Вроде тихо… По знакомому отмеченному следом коридору к комнате контроля. Айри недовольно сморщился, замер.

– Старший, не ходите туда. Смотри: если нас захотят отрезать, оттуда не выбраться. Слагов нагонят – и все дела. Третий со своими направо, в комнату отдыха, замок сломать. Лайл с остальными – блокировать шахты и туннели слагов. Эйм поможет, надо заваривать и заклинивать. Берегите его, он один сумеет поставить помехи после конца второлуния или при нашей неудаче в комнате контроля. Со мной Тимрэ. Все.

– С тобой еще и Йялл, без группы, – буркнул Лайл коротко. – Прочее в силе. Удачи.

Первый поворот, пусто. Впереди второй – и дальше сразу вход в комнату с предательски прозрачными стенами. Йялл заворчал, ощущая Вечных в боковом коридоре. Точно, ждут. Трое. Эл кивнул, принимая знание, не стараясь быть очень тихим, пошел в сторону засады. У двери, уже готовой распахнуться, резко повернулся, вонзая в металл клинок, и тотчас еще раз. Этого никто не способен понять – как сквозь воду… и хрип с той стороны. Двое падают, последний отпрыгнул, разом вызывая слагов из помещения напротив. Одного из них снял Тимрэ, остальных Йялл – Дед выдал несколько странных устройств, способных парализовать неживых. Увы, он успел таких собрать и приготовить довольно мало, велел беречь для крайних случаев. Теперь как раз не стоит экономить: обручи они отключить обязаны, и быстро. Ведь Вечные что–то знают и ждут атаки.

Эл уже снова в коридоре, еще один хозяин стих. Йялл указал еще троих – чуть дальше, похожая засада. Эти двигались куда проворнее и доставили больше хлопот, но Йялл чуть усмехнулся – хрупкий невысокий айри прав, он из идущих к комнате контроля самый опасный. Без Эла им бы тут и не пройти, пожалуй. В узких лабиринтах его необычный меч куда как хорош, хоть и старомоден, по словам Деда. Выходит – «оружие диких»? Сзади послышался шум, группы встретили кого–то и вступили в бой. Лайл негромко отослал сигнал: порядок, справляемся, идите.

Второй поворот, – и пустой зал контроля. Йялл недовольно нахмурился: на уровне было, если как в прошлый раз, то пятеро, да еще двое добавилось, а убрали шестерых… Где же еще один? И почему в зале пусто, будто нарочно…

Третий настороженно замер у входа, вслушиваясь и всматриваясь, тут он пока не помощник. Эл и Тимрэ шагнули внутрь. Двинулись вдоль стены с приборами, деловито обмениваясь короткими фразами. Наконец врач кивнул, указывая на кресло и панель против него. Тут.

Эл уже протянул руку, коснулся панели… и резко бросил тело в сторону, одним движением закручивая и разворачивая Тимрэ, вышвыривая его в коридор. Так стремительно и мощно, что врач ударился о стену и сполз вниз, потеряв сознание. Дверь упала, отсекая зал. Йялл на миг уловил странный, чуть различимый запах затхлости… или, скорее, чего–то незнакомого, но схожего. Он даже не обеспокоился – ловушка, ясно, но Эл–то вполне равнодушно ее воспринял, он жив и ощущается привычно, только более собран и холоден, будто отстранился.

Вокруг – никого, а сам айри, похоже, отлично понимает проблему: осмотрелся, наклонился, отключил небольшой прибор, стоящий отдельно, досадливо покачал головой. Присел в кресло, уверенно разбудил панель контроля, пальцы летали над ней стремительно и легко. Довольно кивнул, перехватил меч и по рукоять вогнал в то, что позволяет убить всех волвеков разом, используя обручи. Йялл довольно рыкнул: хороший способ отключения. Надежный.

Рядом завозился Тимрэ, поднялся, губы разбиты, во взгляде безнадежная тоска. Так плохо?

– Идите, – голос Эла через дверь звучал едва слышно, но спокойно. – Тут полная герметичность, Тим, не переживай. Йялл, он, похоже, в шоке, забирай его и тащи отсюда подальше. Можете не тратить силы на этот уровень, двигайтесь на смежные выше и ниже, точно по плану. Учтите, есть переносные устройства контроля обручей, их действие хотя и локально, несколько метров, – но вполне опасно. Идите же.

* * *

Отчет о состоянии купола, дополнительные сведения

Высочайшему моэ Гринхо, смотрителю купола, от старейшего Таргроя, сектор контроля. (561 год изоляции. Купол, Хьёртт)

Довожу до Вашего сведения, что мы исчерпали запасы агрегатов для ремонта слагов, даже с учетом разобранных на комплектующие запасных и вышедших из строя. Часть подверженных износу элементов мы освоили в местном производстве. Но износостойкие покрытия на порядок хуже, нет необходимого материала. Склоняю повинную голову, высочайший, но вынужден признать наше бессилие, достойное кары. До трети слагов уровня «йит» выйдет из строя в ближайшие годы. Это опасно хотя бы с точки зрения ослабления конвоев сильных особей стаи при проведении болевых опытов. Группа инженеров пытается переделать и настроить сервисных слагов на новые режимы, но это половинчатое решение задачи.

Увы, падаю снова в прах у Ваших ног: наш транспорт на грани необратимого старения. Корпуса имеют трещины и утрачивают герметичность. Силовые установки работают с половинной эффективностью, шасси изношены. Фильтры взрывоопасны, это заведомо неудачная конструкция, уже был один несчастный случай, погубивший наблюдателя.

Мною проведена полная инспекция, и я почти готов изложить меры по улучшению ситуации.

И снова припадаю в отчаянии к стопам. Мы исчерпали ряд невосполнимых в условиях этого мира компонентов ремонтной смеси (прозрачного изобта) большого купола. Список прилагается. Смею предложить своим скудным умом небольшой рейд в глубь пустыни. Волки способны чуять тонкие запахи. Может, они найдут требуемое по образцу?

Наконец, исполняя Вашу высочайшую волю, сообщаю о состоянии энергообеспечения Гнезда. Установка стабильна и ее состояние не вызывает опасений. К сожалению, лишь первый старейший сектора знал создателя комплекса, ничтожного Юнтара, предавшего нас и заслуженно отмеченного ранней гибелью в муках. Прочие не имеют полного понимания сути работы системы, утаенной мерзким инженером с умыслом и злобностью. Но мы надежно пребываем в безопасном коридоре значений, автоматика безупречна. По сути, блок контроля может быть запаян, и даже это не нарушит системы, хотя лишит нас возможности ее настраивать.

Снова кланяюсь и умоляю не гневаться на дерзкий расход Вашего драгоценного времени на чтение этого жалкого доклада, ничтожного плода моих одиноких досугов.

Резолюция Гринхо, помощнику

Выдели жирному куску гнили молоденькую самочку, а то он уже слюнями изошел. Пусть сам выберет – это ведь награда. Спинка у него гнутая навсегда, не дернется и так, мозги сухонькие, но с делом, вроде, справляется. Так что – самочку и покои на медианном уровне в секторе старейших, он ведь больше не помощник ничтожества Роллди, пусть занимает его место, радуется повышению и усердствует в работе.

Слагов осмотреть, отобрать годных полностью и законсервировать на случай неожиданных проблем, естественно, с заряженным оружием. Хранить в резервном тоннеле.

Прекратить использование моего личного малого скоростного транспорта и также поставить на консервацию. Великий Грийен, которого все мы смиренно ждем, должен иметь возможность передвигаться по этой пустыне с комфортом и без риска поломок.

26 марта, Хьёртт, «Тор–а–мир»

Йонах

Когда Йонах пришел в мир бескрылых, он сразу понял свою ошибку – непоправимую, окончательную и безнадежную. Шкура дракона лишает бои сути – она совершенна. Радость дракона наполняет его время смыслом.

А что теперь?

Он желал того, что обещал вкрадчивый голос в сознании – великого знания, власти над миром, почтения слабых, признания сильных. Причастности к единому сознанию, ткущему судьбы.

Внизу его встретил именно тот, кто и соблазнил. Глянул насмешливо и победно. Настоящий дракон, и здесь ни на каплю не утративший силы и влияния, неуязвимый и в тонкой коже, уверенный в своем могуществе, древний, обладающий властью во всей ее полноте.

Черный лед его глаз разбили радиальные зеленовато–серые трещины, изменившие привычный вертикальный разрез драконьего ока на круглые зрачки, наблюдающие мир, вполне подвластный Старейшему даже без крыльев. Глаз дракона видит ярче, но ему не ведомо зримое Грийену, читающему страх и беззащитность нового айри с полной отчетливостью. И его судьбу на века вперед: служение без права возразить, покорность слову лидера, радость от разрешенной малой власти и покой безнаказанности под защитой большой.

Йонах склонил голову и кивнул. Голый, слабый, покорный, уже ждущий права стоять рядом с лидером, как те двое, за его спиной, и смотреть однажды на нового так же насмешливо. Боль неведома дракону и Йонах не желал ее узнать теперь. Он слышал однажды, летая над долинами, что это такое. Со стороны – забавно. Но если будет корчиться и кричать он сам? Нет.

Холодные глаза блеснули усмешкой. Стоящий слева шагнул вперед и, вцепившись в волосы на затылке, ударил под колени, заставил упасть на камни, прижал спину ногой, впечатывая в кожу шипы подошвы. Острая щебенка породила малую боль. Так он осознал подчинение.

– Тебя будут звать Йонах, – молвил второй, правый. – Так решил старейший моэ. Благодари и получишь одежду, дающую тепло слабому телу. И пищу, позволяющую ему жить.

Он благодарил.

И был принят в свиту. Долго его не замечали, используя лишь по мелким поводам. Учили тому, что считал полезным старейший. Проверяли, хорошо ли усвоен урок. Жизнь сделалась проста, монотонна и безрадостна, но таков мир бескрылых. Ошибку исправить невозможно, выхода нет.

Потом однажды Грийен покинул поселение и бросил своего забытого младшего дома. Одного, без пищи и указаний. Йонах боролся с голодом и страхом, сколько мог. Потом звал и просил о помощи: двери оказались заперты, окна забраны решетками и прикрыты ставнями, а снаружи никто его не знал и помочь едва ли решился бы. Айри не любили бывать у дома старейшего.

Он уже совершенно ослаб и отчаялся, когда дверь взломал высокий незнакомый айри, со светлыми до белизны волосами и глазами в бликах золотого света. Молча подхватил на плечо полумертвого, отнес в свой дом и стал выхаживать.

Хиннр не верил во власть Грийена и не подчинялся ей. Он жил иначе, и теперь для Йонаха это впервые обнаружилось – оказывается, все же и внизу, без крыльев, можно иначе. В маленьком и уютном доме Йонаха считали гостем, бывает, оказывается, и так. Кормили, не требуя благодарности и оплаты. Учили без ограничения. Лечили, не выставляя условий.

А еще у Хиннра собирались друзья, такого почти не бывает в мире айри. Они спорили, смеялись, обменивались мыслями, строили планы. Спокойные, сильные, свободные. Младший смотрел на них, подкравшись из своей комнаты по темному коридору, и плакал. Если он войдет в круг света и сядет с такими, как Хиннр, за один стол, обратного пути не будет. Рано или поздно за свободу придется ответить, он все отлично понимал. Грийен возьмет сполна – болью, страхом и унижением. Он сказал об этом своему новому почти другу. Тот кивнул и согласился, усмехаясь с чуть брезгливой жалостью к сломленному и слабому родичу, который некогда – вот уж трудно представить! – тоже умел летать.

Да, выбор непрост, но он есть. Все, кто приходит в дом Хиннра, свой сделали. Свобода – трудное решение, требующее жертв и не всегда несущее радость. Пока же его дело отдыхать, а все прочее будет позже. Отдыхать, набираться сил и думать.

Однажды он проснулся, чувствуя тепло солнца на коже, и ветер дышал свежестью, а далекий водопад пел. Это была свобода? Он вдруг поверил, что не станет кланяться старейшему.

Грийен вернулся три дня спустя. Лед его глаз мгновенно остудил кожу, обласканную солнышком. Йонах склонил голову и упал на колени, так привычно и просто, даже не успев осознать саму возможность сопротивления. Мир стал прежним, только двери дома Хиннра закрылись для него. Нет, светловолосый не запретил приходить. Просто сам айри не мог более осмелиться переступить порога, за которым остался самый лучший кусочек его души, оказавшийся слишком маленьким. Не все мы бойцы. Некоторые не решаются даже на пробу сил.

Однажды Хиннр ушел в долины. И со временем воспоминание о коротком и странном периоде, прожитом в его обществе, потускнело и заросло, как зарастает травой дорожка к ветшающему без хозяина запустелому дому. Иногда Грийен уезжал по делам, и Йонах ночами выбирался к дому Хиннра, вздрагивая от каждого шороха, чтобы выкосить траву, протереть пыль или укрепить ставни. Зачем? Он и сам не знал. Как не ведал того, что вынудило уйти беловолосого. И куда он мог исчезнуть так основательно и надолго.

Горизонтом интерес и полет крылатого дракона не ограничен, а упавший в плоский кружок горной долины Йонах сократил свой обзор до ничтожных размеров, разрешенных ему старшими. Он не решался нарушить многие запреты, и этот в том числе. Потому, лишь прожив в мире айри почти четыреввосьмь тоскливых лет, Йонах однажды обнаружил, что и для бескрылого дороги могут оказаться длинны и разнообразны, а вне горной долины, внизу, лежит иной, – огромный, дикий и странный мир. Его населяют полузвери, очень похожие внешне на бескрылых драконов. Правда, их сознание глухо к мыслям и примитивно. Но тела пригодны для опытов, что и сделало их со временем полезными для старейшего. Тогда Грийен позвал и предложил – он любил играть в право выбора, зная неспособность младшего к решениям, – участвовать в новом проекте. Задание выдал, не дожидаясь согласия, зачем впустую расходовать свое время?

Надо идти в долины и привести годных для опытов самок и самцов племени человеков. Всего работу выполнять будут пять групп, каждая приведет при первом рейде по дваввосьмь тех и других, все группы возьмут опытные партии из разных мест, отбирая обязательно не больных, молодых и крепких. Отбор – за врачами. Младший из свиты должен лишь приглядывать и платить. Полузвери охотно торгуют своими же, обменивая их на золото и красивые камни. Это для них нормально.

Так Йонах стал впервые старшим и получил власть. Он гордился ею, довольный самим фактом старшинства, и даже не требовал бить слабых, купленных внизу. Тень Хиннра все же стояла за его плечом, и радости от унижения голодных оборванцев получить не удалось. Но он привел всех, столько, сколько требовали, не думая, кому и зачем они нужны. Чуть отъевшихся за дорогу, вполне годных. Вечером Грийен принял его в своем любимом каминном зале, у ног старейшего расположились человечки, молоденькие и очень красивые, отобранные из числа приведенных. Податливые, ласковые, гладкие, пьяно и звонко хихикающие. Одну Йонах получил в пользование, ведь он управился с заданием раньше других. Грийен сказал, это женщины – то есть пародии на драконий, и с ними забавно. Еще на них можно выместить обиду за несостоявшуюся крылатую жизнь.

Йонах привычно поблагодарил, увел девку в комнату, ожидая чего–то удивительного, подобного радости встречи с крылатыми. Увы, это оказалось неинтересно и куда более примитивно. Да и могло ли быть иначе?

Драконы – не люди, их не толкает к поиску пары инстинкт продолжения рода, их истинные женщины крылаты, совершенны – и увы, остались в недостижимом прошлом, до глупого выбора двуногой судьбы. Убожество сознания девицы вполне мерзко дополнялось ее лживой радостью, тупой покорностью и презрением к тому, кто не менее раб, чем она сама.

Раб. Это слово он шептал, оставшись в одиночестве, и плакал.

Утром дом Хиннра оказался занят вернувшимся хозяином. Он один мог поднять корабль – «Тор–а–мир», собранный на основе запасного двигателя, созданного одним из давних друзей Хиннра. Его Йонах помнил плохо, тот слишком давно жил в долинах. Оказывается, беловолосый – единственный капитан айри и вернулся ради полета. Оставил все и пришел, хотя и позвал его непримиримый враг. Возможно, не согласился бы, но в долинах что–то грустное и непоправимое произошло с его семьей. Йонах узнал об этом из разговора старших свиты. Хиннр о случившемся ни разу не обмолвился ни с ним, ни с друзьями, снова приходящими в маленький дом с гостеприимно распахнутой старенькой калиточкой и всегда незапертой дверью.

Старшим на корабле был назначен тот, что всегда стоял за левым плечом Грийена, и его насмешливый взгляд многое поведал Йонаху о его месте в экспедиции. Ведь должен кто–то быть ковриком под ногами Гринхо, чей шипастый ботинок и теперь слишком памятен спине. И скоро опять займет свое место…

Это было так страшно, что Йонах решился и пришел в дом Хиннра. Поклонился единственному айри, не требующему от него поклона, и попросил взять с собой, в прямое подчинение, чтобы хоть там, далеко от долины, не служить «левому» и «правому», управляющим пассажирами корабля.

Хиннр усмехнулся, понимая, что это не выбор, а лишь бегство, задумался ненадолго. Но потом кивнул. Сказал лишь, что предательства не потерпит, и получил обещание, цену которому знали оба. Может, беловолосый просто заметил, что трава выкошена и ставни прикрыты? А может, понадеялся, что проживший так много лет однажды решится стать взрослым и хотя бы попробует свои силы. Тем более – вдали от Грийена, умеющего ломать и куда более крепкие крылья.

Когда их постигла болезнь, Йонах узнал, что такое страдание.

Увы, выбора ему не предложили, не стало вдруг выбора. День за днем боль съедала остатки души. Он смотрел на капитана, остающегося прежним, на его друзей, один из которых младше в полтора раза самого Йонаха. Все терпели и работали. Он не смог. В камере сна Йонах оказался раньше других, его снисходительно пожалели.

Лед сковывал тело, будто из неведомой дали до него дотянулся взгляд Грийена, холодный и ведающий все тайные помыслы. От прошлого не уйти.

Когда он очнулся, капитана уже не было в живых, эта мысль читалась в складке на лбу Тимрэ.

Странные звери и полузвери сновали, деловито и уверенно помогая врачу управиться с холодом и болью. Дикие, оказавшиеся равными айри во всем, кроме длины жизни.

Они приняли его в свой мир, отделенный от прошлого пропастью лет и стенами корабля. Они не знали его прежней слабости и неизбывного трепета жалкого существа, не имеющего и малой силы. И Йонах привык жить не кланяясь, ему даже понравилось. Слушать указания желтоглазого волвека оказалось легко и не унизительно. Тем более, что его взгляд так напоминал о золоте драконьего прищура! А душа была свободна и не знала страха, будто носит он не кожу, а совершенную и неодолимую броню.

Йонах почти поверил, что и сам обрел свободу без трудного выбора и жертв, без новой боли.

Яли он увидел впервые за ужином, в общем зале. И не смог на нее смотреть, как не умел и отвести взгляда.

Она была прекрасна, как ни одна женщина долин.

Она была золотоглаза и наполнена светом говорящего с душами сознания, как окрыленная дракония. Правда, медовый взгляд принадлежал только одному из сидящих за столом, и проследив его, Йонах удивленно вздохнул: старик, которому осталось недолго даже по меркам людей. Чем он лучше более молодого Йонаха?

Уважение к Деду, обретенное еще в поселении айри, попыталось бороться, выискивая капли лучшего в слабой душе. Айри даже привел себе доводы: драконии всегда выбирают мужчин сами, и их выбор неоспорим и непонятен никому. А женщины долин недолговечны, как цветы. Бронзово–закатный шелк лепестков ее щек ссохнется и сморщится раньше, чем Йонах успеет ощутить радость сполна. Так стоит ли завидовать столь краткому мигу? И скоро приведут других, возможно, не хуже, он выберет одну из них…

Однажды он проиграл своему страху. Вполне реально воплощенному в трех палачах, умеющих и желающих причинять жестокую боль.

В первую же ночь после пробуждения от ледяного сна Йонах проиграл снова. Собственной жадной зависти к чужому счастью, ревности и желанию стать первым. Никто не пинал его в спину шипастым ботинком, но Йонах до земли склонился перед новой целью. Женщина с именем Яли будет сидеть у его ног и пьяно хихикать. Нет, она не посмотрит на него так, как глядела на Деда, это получают лишь избранные. Но остальное достанется ему.

Зато она не посмеет презирать, потому что Йонах уже не раб, он будет, как Грийен, – владеть и распоряжаться.

Он выбрал.

Как теперь достичь заветного?

Утром их всех собрали в зале наблюдений и ответ глянул с экрана ледяными черными глазами стоящего в уголке, за спинами прочих айри, самого неприметного и молчаливого из них. Впервые Йонах не испугался холода этого взгляда, приветливо улыбаясь в ответ. «Полночь» – условный знак Грийена он различил без труда. Легко подчиняться, когда это тебе в радость.

Он усердно ждал возможности пять дней. Рубка всегда была не пуста, там дежурили волвеки Лайла. Он отчаялся и попробовал давать им снотворное, но на этих зверей оно почти не действовало, пришлось увеличить дозу, потом еще раз, но лишь для нового разочарования: ощутив тягу ко сну, наблюдатели звали сменщиков.

Они ушли в Гнездо на закате.

Четыре транспорта, все, что могло двигаться в ангаре «Тор–а–мира». На борту остались лишь Йонах, Сим и дети. Лайл, оказывается, так глуп, он считал ребенком восхитительную женщину с золотыми глазами, высокой развитой грудью, стройными широкими бедрами, черным шелком волос! Что ж, тем лучше. Награда достанется ему сразу.

И легко, теперь уж рубка точно в его распоряжении. Через десять минут сменится мальчик Ном.

Яли он застал в секторе лабораторий, где устроил себе базу планетолог, она устало и упрямо сидела за работой, разбирая и сортируя последние данные, безотказно и кропотливо выполняя задание безумного Сима. И благодарно согласилась уступить ему ночное дежурство у дальней связи, ей и так еще слишком многое надо доделать. Улыбнулась трогательно и ласково, взмахнула ресницами, а он стоял рядом и смотрел на ее шею, открытую высокой прической. Тонкий темный пух сбегал по позвоночнику, и смотреть на его путь было приятно. Скоро он изучит ее во всех подробностях, и эта «девочка» будет покорнее младенца. Он ведь знает – ее уже пробовали дрессировать и, кажется, преуспели.

Еще всего лишь час с небольшим. Короткое ожидание, волнующее и вполне радостное. Ему никто уже не помешает, все сильные корабля – далеко.

Так Йонах попал в рубку, и теперь пальцами гладил и грел поверхность панели управления, неотрывно глядя на часы. Все указания старейшего надо исполнять точно, и желанное сбудется. Цифры лениво мигали ему, медленно сменяя друг друга, тая и выгибаясь в придуманном кем–то странном, нервно щелкающем ритме. Наконец четыре нуля уравновесили точку, делящую минуты и часы. Рука торопливо усилила нажим, оживляя экраны.

Грийен ждал и резко потребовал краткого отчета.

Йонах заспешил, сбиваясь и путаясь под тяжелым взглядом. Он сказал лишь то, что знал наверняка – ушли к куполу, интересуются центром контроля обручей. Их немного, волки, начальник экспедиции айри Эллар, человечка Ника и еще двое айри из старого экипажа.

– Ты повзрослел наконец–то, – одобрительно усмехнулся Грийен. – Нашел себе интерес в этом деле?

– Женщина. Желтоглазая, как драконья. Чужая, дикая и нетронутая.

– Простая цель, но ее называли мне многие. Что ж, заслужишь – бери и пользуйся, я лишь против слишком сильных привязанностей, ведущих к нелепым обязательствам. Но – потом. Вот чего хочу я, и немедленно. Свяжись с куполом, до вашего сегодняшнего времени помех всего пять минут. Скажи им, что на уровень контроля попытается попасть айри, он опаснее прочих. Его надо убить, и я хочу, чтобы это было больно, он давно заслужил. Скажи моэ Гринхо, которого видел за моим левым плечом, если сможешь застать: весьма мучительно и не сразу. И добавь: он крайне опасен как боец, им не по зубам, пожалуй. Лучше всего подойдет пиран в очень высокой дозе, его можно синтезировать прямо в зале контроля. Прочие без указаний айри не устоят, они лишь звери. Вот разве его бешеная девица, но она смерти своего женишка не выдержит, ей, снави, чужая боль хуже своей. Пусть генерируют пиран и на уровне энергоснабжения, там риск слишком велик, Юнтара я знаю, полезет в систему, он не глуп и еще крепок. Скажи далее, пусть вышлют группу к кораблю, для начала десяти бойцов хватит. Сам теперь же откроешь люки. Окончив передачу – можешь брать желтоглазую. Отбой. У тебя три минуты, пиши код моего личного канала для старших в куполе…

Он записал и передал, едва успев договорить важное.

Шипение помех угасило экран.

Обернулся на отзвук сознания и обнаружил Яли, стоящую в дверях рубки. Усмехнулся холодно, впервые понимая, как же здорово управлять. Растерянность и удивление, отчаяние позднего осознания. Это пока. Потом будет много другого. А в конце – покорность. Ей даже понравится, как нравится теперь Йонаху.

Пальцы прошлись по панели, отпирая люки. Чуть подумав, он заблокировал сектор, где сейчас отдыхали Сим и младшие волвеки, затем и грузовые палубы, склады.

– До оружия тебе теперь не добраться, а через пару часов тут будут Вечные. Иди и переоденься. За тобой приглядит слаг, до комнаты и обратно, – негромко приказал он. – Говорят, у тебя есть платье. Я хочу его увидеть. Ты все поняла, самка? Сперва увидеть, потом снять, и ты будешь хорошей девочкой, если не хочешь назад, в загоны.

– Да, хозяин. Яли не хочет в загоны, – ее глаза наполнились слезами.

– Твой номер, дура. Имя выбирать буду я, если пожелаю.

– «Йялли–2/7», хозяин.

– Иди, я жду.

Она слепо развернулась и пошла прочь на негнущихся ногах, отслеживая пальцами стену. Сервисный слаг двинулся следом, его задача – проконтролировать маршрут. Как все оказалось просто! Грийен прав, не стоило сомневаться. Одни приказывают, другие сидят у их ног. Когда она высохнет и сморщится, он, возможно, найдет другую, не будет ни обязательств, ни привязанности.

Женщина вернулась быстро, восхитительная до онемения в своем серебряном платье. С волосами, по–прежнему поднятыми высоко на затылке, открывающими длинную шею с узкой полоской темного пуха по позвоночнику. Разрез открывал ногу снизу почти до талии, ограничивая вверху расхождение ткани цепочками у бедра и продолжаясь выше шнуром из золотых янтарей.

Подошла, замерла, склонив голову.

– Повернись.

Он приблизился со спины и огладил бедра по–хозяйски, уверенно – и приласкал, и обыскал. Яли задрожала, но смолчала. Опустил руки ниже, рванул разрез. Ткань не поддалась. Может, когтем?

– Самка все сделает сама, добрый господин, – почти беззвучно выдохнула она, сжимаясь и обхватывая руками плечи. – Только не бейте.

– Там посмотрим, – усмехнулся он, втягивая длинные острые когти медленно, напоказ.

До чего же хороша! Чуть толкнул ее, отстраняясь. И замечательно послушна. Она повернулась лицом, влажные дорожки сбегали от глаз к шее, а на изгибе длинных, часто смаргивающих ресниц дрожали новые слезинки. Расстегнула нижние цепочки, шире развела разрез, распустила янтарный шнур, с легким звоном застежек освобождая охотно ползущую назад ткань, глянула с отчаянием и, подчиняясь кивку, уронила платье к ногам. Айри довольно вздохнул, прослеживая пальцами рельеф от подбородка до живота, и плотнее привлек теплое послушное тело. Бронзовое, упругое, без единого изъяна. Та, которую ему давал старейший, и женщиной не имела права называться. Эта ниже айри на полголовы и слаба, как младенец. А боится не меньше, чем он в первую встречу с Грийеном, такая же жалкая, голая и беззащитная. Когти лениво прорезали кожу на спине: пусть знает, насколько он силен и полновластен. Охнула, прильнула и принялась торопливо гладить плечи. Шею, волосы, виски… Всхлипывает, дрожит, но ведь так старается! Скользнула за спину, обняла, торопливо расстегивая срывающимися непослушными пальцами комбинезон у шеи.

Глупый Хиннр! Сильным бескрылого делает не преодоление страха, а подчинение ему. Йонах подчинился до конца – и теперь силен и владеет наградой. Он прикрыл глаза от удовольствия.

Навсегда.

Ночь с 26 на 27 марта, Хьёртт

Яли

Яли перерезала горло одним движением, очень уверенно и резко, точно как советовала Рила. Старшая ей всегда твердила: если хочешь убить хозяина, не рассчитывай на свою силу, он сильнее, и на реакцию не надейся, он тоже быстр. На ум не полагайся слишком, он хитер. Будь покорной и сломленной, раз ты нравишься, обязательно поверит и отвлечется. Будь слабой, и делай это искренне. Плачь, тебе есть о чем.

И, когда выберешь момент, действуй только наверняка, второй попытки никогда не дадут.

Яли вытерла тонкий нож о комбинезон лежащего, убрала в замысловатую прическу, одну из многих, описанных замечательной Лиммой, и подошла к панели контроля. Первым делом надо закрыть люки, восстановить доступность складов и разблокировать комнату учителя.

Слезы не желали высыхать, мешая работать. В Гнездо ушли все, кто ей дорог, и она их предала, наивно и бездумно уступив место в рубке хозяину, обманом пробравшемуся в новый дом волвеков. Шорох помех не даст ничего изменить, сообщить о беде. Они уже возле купола, уже спешат к ангару, где тропу разметил брат. Спускаются вниз, в ловушку: брат, вожак, Рила, Ника, Эл… и Дед. Рубка перед глазами снова стала нерезкой от слез.

Она сердито прикусила ладонь. Не время плакать. Задумчиво глянула на скребущего когтями пол, все еще не затихшего, айри. Снова достала нож, перерезала вены на руках Йонаха и всадила клинок в грудь, помогая всем весом. Чутье отпрянуло, пугливо отмечая смерть.

Бегом добралась до своей комнаты, торопливо бросила платье и натянула комбинезон. Заспешила к учителю, застегиваясь на ходу. Все дети отдыхают, их работа должна начаться чуть позже, когда доберется первый транспорт с волвеками из купола: новых соплеменников надо расселять, одевать, объяснять устройство незнакомой жизни.

Только транспорт, похоже, не придет.

Сим открыл не сразу, он тоже долго сидел над данными и заснул. Глянул коротко, отметил кровь на руке, нахмурился.

– Йонах?

– Он передал в купол все, что знал. Я виновата, уступила место в рубке. Сюда идут Вечные, им нужен корабль.

– Девочка, ну ты–то в чем виновата? Его смена следующая за твоей, кто мог представить, что так обернется. Хорошо, что жива осталась, – вздохнул Сим. – Уж скорее я, ведь знал, что за тварь этот бесхребетный, сам Хиннру твердил: змею тащишь на борт, и вот, поверил в его безобидность. Сделанного не изменишь… Точнее говори, что слышала, кто идет к кораблю? Сядь, успокойся и рассказывай с начала.

– Я вдруг вскочила, будто толкнули в спину, и побежала к рубке.

– Это дар, ты почуяла беду. Дальше.

– Стала слушать чутко, еще от лифтов: он говорил с куполом. Сказал, надо убить Деда и Эла, чтобы было очень больно, – она снова задрожала, сердито смахнула слезы. – Сказал, с ними сбежавшие из купола волки, немного. И что какой–то Грийен велел десятерым на транспорте следовать к кораблю. Потом его начали спрашивать про число волвеков, но помехи уже погасили сигнал. Он увидел меня и повел себя, как Вечный. Я его убила.

– Мы живучи.

– Тело в рубке. Я проверила.

– Буди всех, веди туда. Сколько уже прошло времени? Минут десять с начала второлуния, не меньше. Итак, я сразу к катеру. Надо усадить его на место, в центр тора, они никак не доберутся туда. Повторно блокируй люки внешнего периметра после моего выхода, я вернусь со стороны ложа катера, там есть запасной шлюз. Тело этого гада временно убрать в холодильник.

– Второлуние сегодня короткое…

– Ни слова в эфир, поможешь хозяевам. Свои уже внутри и нас не слышат. Сначала обезопасить катер, потом – остальное. Они возьмут быстроходный транспорт и будут скоро. Десять… впрочем, не вижу проблемы, если ты сумела обмануть одного.

Сим едва успел закончить перевод катера, отнявший почти сорок минут, когда вдали, на одном из недавно оживших экранов обзора, удалось рассмотреть транспорт. Совершенно непривычный – низкий, маленький и очень быстрый, оставляющий высокое пылевое облако за кормой. Периодически транспорт буквально взлетал над пустыней и тяжело рушился вниз, но хода не сбрасывал.

– Слушай меня, Яли, – планетолог говорил мягко, явно страясь поддержать уверенность в успехе: и свою, и детей. – Они запросят рубку. Ты ответишь. Сильно плакать не стоит, просто веди себя, как послушная…

– … самка, – усмехнулась она. – Что сказать?

– Что твой… ну кто он там, не знаю, вышел встречать подкрепление к шлюзу. Велел тебе нажать кнопку и открыть грузовой люк по требованию, чтобы сразу запустить транспорт. Поняла?

– Поняла, сделаю, и они поверят, но тогда Вечные попадут в ангар!

– Нет, малыш, только в шлюз. И я надеюсь, у них хватит наглости влезть туда всем скопом.

Пыльный вихрь лизнул борт «Тор–а–мира» пятью минутами позже, быстро и мягко ссыпался вниз. Из транспорта неспешно вылез один хозяин, подошел к стене металла, стукнул ногтем в поле вызова внутренней связи.

– Йонах, готовь спину под мой ботинок, – лениво посоветовал уверенный голос. – Если, конечно, заставишь ждать.

– Владелец «йялли–2/7» приказал глупой самке передать, что встречает вас у ворот, добрый господин, – дрожащим голоском пролепетала Яли. – Владелец показал глупой самке, где надо нажать, чтобы открыть достойному вход, добрый господин. Еще он приказал самке развести других в комнаты для хозяев. Они наказаны и понимают свою безмерную вину. Они хотят жить.

– «Йялли–2/7», я тебя запомнил и лично придушу за болтовню! Фройинн, давай к шлюзу, все нормально. Открывай, дура!

– Да, добрый господин, – совсем тихо выдохнула Яли, сорванным от ужаса голосом, деловито оборачиваясь к учителю.

Люк мягко скользнул вбок, и отлично видимый на мониторах внешнего наблюдения транспорт вполз, пеший айри догнал его уже в шлюзе. Сим довольно кивнул, возвращая люк в исходное положение и отключая связь.

– У тебя редкий талант к притворству, – признал он. – Шлюз может быть заполнен воздухом, и тогда они попадут в корабль. Но есть и другие возможности, не все знают. Они – пассажиры, вот и думают, тут как в Гнезде, простенькие воротца.

– Ну! – она сердито тряхнула головой, вспоминая недавно приобретенную привычку.

– Можно откачать – и они лопнут, как пузыри. Можно наоборот, нагнетать…

– Я сидела в такой камере на пятом ярусе, это в программе стандартных тестов Вечных, – довольная пониманием, кивнула Яли. – Откачивать, так наверняка. Хозяин Рилы говорил: закипание крови для всех смертельно. И это будет быстро. Чуять гибель очень тяжело, пусть они и Вечные, но все равно – живые.

– Откачивать, – согласился Сим, подтверждая слова движением пальцев. – Рив, останешься за капитана, один на корабле, тебя Лайл хвалил за самостоятельность. Открывать шлюз ты умеешь.

– Да, старший.

– Никакой дальней связи! Никаких переговоров в эфире! Впускать в шлюз только после опознания. Если в поле зрения у транспорта нет меня, Яли или других учеников, требовать хотя бы пятерых волвеков в зоне видимости. Убедись, что они с оружием и отвечают на твои мысли. Если что–то не так, ты не открываешь люк, что бы ни происходило внизу, даже если там будут убивать Лайла. Ты отвечаешь за шлюз до самого утра, когда я вернусь и подыщу тебе смену. Проверять каждый транспорт! И даже мой катер. Понял?

– Да, старший.

– Яли, ты сможешь разобраться с их транспортом? Там сейчас жуткое месиво…

– Да, думаю, справлюсь, Дед и Ника меня научили, – кивнула Яли. – Я запомнила.

– Бери ребят, трупы Вечных надо выбросить в пустыне. Полным ходом – к куполу, ждать меня за его пределами. Пока я выведу катер, пока то да се, – будем почти одновременно. Катер способен отслеживать работу систем. Мы поймем, есть ли наблюдение и тогда начнем что–то делать.

– Да, старший.

– Иди, с тобой все мальчики. Я заберу кое–что из оружия, и – следом. Мара, ты летишь со мной, пять минут даю на сбор препаратов первой помощи. Там наверняка есть раненые.

Более часа занял путь до купола. Транспорт подпрыгивал, тяжелый и жесткий, прикладывая пассажиров об углы до кровяных ссадин, будто мстя за гибель прежних своих владельцев. Они разминулись почти у цели пути со знакомым большим транспортом корабля, идущим к «Тор–а–миру». Яли коротко, сквозь зубы, рыкнула – свои, чую.

Сим не ждал их. Только хмурая, осунувшаяся Мара. Сказала, прибыли довольно давно, убедились, что системы наблюдения купола не действуют. Потом переместили все большие транспорты, стоящие вне черты обзора, к ангарам, вплотную под ворота. Она лечила, помогала Риле. Первый транспорт уже ушел, там много раненых. Во второй потрепанные волвеки из группы Лэла сейчас торопливо грузят детей, прямо без масок, которых не нашлось для маленьких – о них хозяева не задумывались, а созданные в расчете на взрослых малышам не подошли. Просто требуют вдохнуть, зажимают им рты и носы, буквально одним прыжком вбрасывая из ворот в люк. Пятеро разом проходят внутрь, обратно – снова и снова.

Яли с отчаянием огляделась. Катера поблизости уже не было, учитель только что повел его обратно. «Забрал незнакомого врача, опекавшего нескольких едва живых», – вздохнула Мара, и от этих слов Яли почему–то стало очень холодно.

Ненадолго. С очередной группой ее и Мару запустили в Гнездо и поставили в цепочку вывода детей. Для этого использовали один из тесных сервисных лифтов, и он поднимал их с третьего, а затем и с четвертого ярусов, группу за группой, растерянных, тихих и совсем маленьких. Детей собирали возле шлюза, успокаивали и грузили.

Транспорт ушел через несколько минут. Пока перегоняли следующий ко входу, чутье отчаянно искало брата. Нашло – жив, внизу, запредельно далеко и занят. Нику – нет, не откликается. Лайла – внизу и тоже очень занят. Деда – нет, как и Эла. Пустота рвала душу, но она обещала, что отложит свои проблемы на потом. Старшие мальчики из Гнезда – видно по грязным стандартным рубахам вещей Вечных – молча подошли, встали в цепочку. Малый транспорт, позаимствованный у хозяев, подполз из глубины ангаров, в него грузить оказалось удобнее, все делалось прямо в помещении. Теперь передавали самых младших.

Невесть откуда вынырнул сердитый Ринк, с перевязанной рукой, сильно хромой, обожженный и вполне живой, в сопровождении неразлучного Эйма–Хо и незнакомого, грязного и худого айри. Ругаясь как минимум на трех языках и хором подрыкивая, они втроем на удивление ловко наладили рукав–переходник для больших транспортов и сгинули, спустившись вниз с одним из лифтов. Погрузка пошла намного быстрее.

Потом настала очередь девочек, они содержались глубже, оттуда вел иной лифт, и к нему выстроили дополнительную цепочку, ярусом глубже, ведь та шахта выше не поднималась. Детей приходилось пересаживать из этого лифта в уже знакомый, идущий к ангару.

Яли потеряла представление о времени, принимая и накапливая у дверей группы по четыре–пять волвеков, осматривая, перевязывая, успокаивая, передавая провожатым. Один раз лифт открыл двери и выпустил… слага, явно чужого и агрессивного, девушка сама удивилась тому, откуда в ее руке взялся хлыст хозяев. Но – вовремя. Дед говорил, при грамотном ударе в верхнюю часть корпуса разряд «временно гасит системы управления». Видимо, получилось очень удачно, слаг затих, набежали старшие, прикончили его и принялись почему–то укладывать и осматривать Яли. Лишь пару минут спустя она согласилась поверить, что потеряла большую часть своих роскошных волос, сожженных прошедшим над головой ответным ударом неживого. С трудом убедив всех, что ей гораздо лучше, чем может показаться по виду, вернулась в цепочку и уже не убирала далеко удобный для ее руки бич. Боли она почти не ощущала, голова и так горела от тяжелого предчувствия беды. А дети все шли и шли, теперь вместе со старшими. Она и подумать не могла, что Гнездо так велико и содержит столько соплеменников! Где пришедшие с корабля? Что внизу?

Йялл вынырнул с очередным лифтом, неожиданно оказался рядом, обнял на миг, радуясь встрече, обдал жутковатой смесью запахов и ощущений – крови, смерти, горелой кожи, холодной расчетливой злости, пота и усталости, – сунул в руки двоих грудничков в пеленках и снова исчез. Она даже не видела толком его лица, лишь заляпанный кровью и грязью явно чужой комбинезон, вспоротое и небрежно зашитое плечо, которое уже почти не могла затянуть истрепанная «пиявка», принявшая слишком много ударов – не везет брату с правой рукой. Или наоборот, везет? Живой ведь!

С грудными детьми стало еще сложнее, но тут невесть откуда возник Сим и торопливо увел к шлюзу. Ника потребовала, чтобы она, Яли, немедленно вернулась на корабль. Катер был переполнен, и ее сунули под ноги стоящим плотной стеной детям.

Взлет, торопливый и короткий, сминающий ребра. Движение на пределе скорости. Рукав переходника, ангар, лифт, больничный отсек…

Раненых действительно оказалось много. Рила и Тимрэ торопливо осматривали прибывающих, Бит тоже была здесь, более похожая видом и состоянием на тяжелого пациента, но еще способная присматривать за другими. Трое незнакомых айри, явно болезненных и утомленных, работали вместе с остальными.

Нику удалось рассмотреть последней, обессиленную, с сине–черными тенями, жутковатыми вдвойне под светлым серебром глаз, зрачки которых сжались до размера неприметных точек. Слишком спокойную. Она быстро прошла через зал, взяла Яли за руку и повела через палаты дальше, куда ни разу еще не приходилось попадать. Шлюз, отдельная лаборатория. Несколько баков непонятного назначения, два задействованы, дышат теплом. Дар, едва просыпающийся у слишком юной для его использования Яли, утомленный бесконечной и беспросветной ночью, только теперь позволил ей осознать, что происходит, и Яли слепо споткнулась, но была сердито вздернута вверх, обретя стоячее положение.

Неизвестный хозяин Йонаха просил сделать как можно больнее двоим, и его просьбу исполнили до конца. Яли недавно умоляла мир сохранить жизнь Деду, но не такую…

Ника снова резко дернула ее, теперь вниз, сажая в кресло и требуя внимания.

– Слушай меня. Ты будешь сидеть тут и просить их обоих остаться, особенно Деда, он меня слабо воспринимает. Я приду потом, в больничном отсеке без меня умрут слишком многие. Сиди и проси за нас двоих.

– Они уже покинули нас, – прошептала Яли неслышно. – В таких телах нельзя жить.

– Будешь сидеть и просить, – тихо и зло, с нажимом, повторила Ника. – Не покинули, и я никого не отпущу, пока считаю, что есть хоть один шанс. Станешь обоих толком слушать – им покажется жить не так больно. Правда, тебе будет… паршиво.

От любимого словечка Деда на миг пришло облегчение. Она потянулась к почти угасшему сознанию двух айри, согнулась, охнув от боли, и почти сразу почувствовала, как им стало, и правда, чуть проще удерживаться на грани жизни. И что они оба там рядом, как умеют только айри и ее родичи, и втроем будет можно еще чуть–чуть побороться. Нет, вчетвером, поскольку Ника мыслями по–прежнему была рядом, хотя и ушла в общий зал. Даже не дала времени спросить, что это за неведомый шанс?

Они тоже хотели бы знать, и тоже не видели обратного пути. Яли села поудобнее, откинулась на спинку и прикрыла глаза. К боли хозяева ее, как и прочих, приучали долго и основательно, и если там терпеть приходилось для глупых и злых опытов, то неужели она не выдержит здесь, когда причина неизмеримо важнее? Один шанс из всех, какие только бывают.

Но пока он есть, и это замечательно.

Хьёртт, 27 марта, штурм купола

Йялл

Йялл нахмурился, понимая, что тон стоящего за прозрачной дверью в комнате контроля Эллара не обещает ничего хорошего. И что надо следовать полученному приказу. Айри старший и прав – работа только начинается. Что случилось? Чутье не замечает угрозы, а Тимрэ буквально не в себе.

– Эллар, ты с нами? – решился спросить он, уже подозревая ответ и не понимая его причин.

– Тут пиран, это прямо наше проклятие, не иначе, – невесело усмехнулся Эл. – Он в воздухе нестоек, минут через десять станет безопасно, и я разблокирую двери. Сумею сам, наверное, потом зачистить ярус. Иди, время дорого. Твоя группа уже приняла бой.

Последние слова он произнес более жестко и требовательно. Йялл нехотя развернулся и двинулся прочь, уводя за собой часто оборачивающегося Тимрэ, торопливо снявшего и оставившего на видном месте свой неизменный браслет с сывороткой. Врач дрожал и с трудом дышал, явно всхлипывая. Они несколько раз натыкались на слагов, но айри даже не замечал их, и Йяллу приходилось работать за двоих. Группа оказалась на прежнем месте, а Эл – как всегда прав.

В коридоре густо и вонюче дымил пластик. Слаги ползли целым отрядом из своих шахт и явно стремились к залу контроля, но айри предложил удачное место для засады. Ребята работали четко, не зря Дед потратил на их обучение долгие утомительные дни. С подходом Йялла, истратившего еще один парализующий слагов кругляш на подобравшееся сбоку подкрепление, стычка пошла на убыль. Через несколько минут в напряженной тишине все перебрались через завал из неживых, более не способных двигаться никогда, и заторопились к лифтам.

Третий велел группе найти Лайла и ждать там. Приотстал, дернул Тимрэ, разворачивая к себе лицом.

– Что происходит? Все живы, мы пока идем по плану, а ты ведешь себя…

– Не все, – устало покачал головой Тимрэ. – Эл…

– Что Эл?

– Он меня выбросил и блокировал дверь. Пиран для айри – смерть, Эл уже, в общем–то, обречен. Доза, по прикидкам, огромная, и моя сыворотка с браслета ничего ему не даст. Продлит жизнь на пару часов. Только кому нужна такая жизнь? – глаза Тимрэ стали совсем пустыми. – Ты же нас чувствуешь. Он пока «закрылся», но скоро блокировка перестанет действовать. Тогда поймешь. Это даже нельзя описать как боль, Йялл. Куда хуже.

– Ты врач!

– Если от тебя останется клок шерсти, что я смогу сделать? Вот мы имеем такой случай. Попробуй пробиться к сознанию Ринка, Деда надо бы предупредить, вдруг еще не поздно.

– Наверняка, уже поздно, и он все равно сделает то, что запланировал, его сменить некому, – устало покачал головой Йялл, слова айри не оставили и тени надежды, но Эл прав, время против них и надо идти. – Пошли, наше место на четвертом уровне. Там дети. Ты врач и ты должен работать.

Тимрэ кивнул. Вверх они добрались на одном из лифтов, блокированном группой Лайла, второй почти одновременно увез вожака вниз, его группе пора двигаться к шестому уровню. Два шага от дверей, сошедшихся за спиной, – надо дождаться еще пары своих, которые поднимутся тотчас. Три сходящиеся у холла коридора разом ожили.

Их ждали. Из–за каждого поворота показались морды тварей, которые никогда не станут волвеками. Рила о таких рассказывала, морщась от мучительного воспоминания о разбитых ребрах и смятых костях. Почти неразумные, чудовищно злобные, огромные и быстрые. На поводках, которые хозяева готовы отпустить в любое мгновение. Йялл огляделся – трое довольно усмехающихся хозяев и семь зверей, по паре в боковых коридорах и на одного больше в центральном.

– Думаю, это последнее, с чем я могу помочь, – голос Эла ничуть не изменился, он говорил уверенно и негромко, но блокировка и правда ослабела, Третий отчетливо ощущал его боль, ползущую из–под плотно закрытых ворот сознания. Говорил он на языке людей, незнакомом хозяевам. – Берите на себя тех, что слева, Насколько я понял, оттуда до детей добираться быстрее. Лифт не блокировать, я вернусь и застопорю его на пятом. Удачи.

Йялл кивнул, задвинул за спину охнувшего Тимрэ и повел плечами. Рядом встал Рой, пара волков в шкурах чуть растянулась в стороны. Три створки, удерживающие все семь ошейников нестабильных, щелкнули, спуская зверей. Те взвизгнули, разом прижимаясь к полу и делая первый шаг. Тотчас волки легко перемахнули боковую и центральную группы диких, в высоких прыжках когтями отметили их спины и вторым движением достали хозяев, никак не ожидавших подобного. Даже охнуть не успели, так и легли, обеспечив опору для нового прыжка, метнувшего крупные ладные тела дальше, за угол и к комнате контроля яруса. Так действовать велел Йялл, учуявший поодаль еще двух Вечных. Удобно: ему для приказа речь людей не нужна, а низкий рык кроме своих никто и не разобрал.

Второе движение диких, замешкавшихся от странности поведения врагов, совпало со слитным шагом Третьего и Роя, давших Тимрэ возможность пользоваться бичом и принявших на себя первый удар тяжелых лап. Эл не зря учил их менять направление прилагаемого усилия – обе твари, хоть и отметили рваными царапинами его руки, но тут же отправились навстречу стенам. Айри хлестнул крупного, у левой стены, и высоким голосом крикнул «гийях», известную Риле команду подчинения для этих отродий. Знакомые крик и боль обожгли и озадачили, давая еще одно мгновение, стоившее крайнему перерезанной шеи. Второго Йялл и Рой добили вместе, оборачиваясь вправо, помочь Элу.

Третий вздохнул и удивленно качнул головой: пять копошащихся гор плоти. Как надо двигаться, чтобы их так положить? И не только их: последний хозяин хрипел с мечом в груди. Айри, устало сутулясь, обернулся и побрел к лифту. Короткий бой сжег остаток сил и обострил болезнь: сдерживать боль ему становилось все труднее, лицо сильно осунулось и потемнело, руки приметно дрожали.

Теперь уже Тимрэ дернул волвеков, направляя в коридор: вдалеке послышался звук грызни, и их место, конечно, там.

Комнату контроля охраняли слаги, против которых волки не сильны. Их оказалось, по счастью, немного, и преимущественно сервисных, менее опасных, чем иные, предназначенные для охраны и помощи в опытах. Десятью минутами позже в Гнезде стало еще на двух Вечных меньше, а волки группы потеряли первого бойца и еще одного вынуждено оставили возле загонов детей, раненного и слабого, но годного для охраны младших.

Помещение со стариками обнаружилось неподалеку от загона молодых, их оказалось больше, чем на третьем ярусе. Шестеро вовсе седые и дряхлые, двое – еще вполне способные драться. Они примкнули к группе после торопливого разъяснения обращения с оружием хозяев. Им выдали короткие обжигающие палки–жезлы, ведь для использования настоящего хлыста и бича требуется навык, а оружие дальнего боя в группах не прижилось, его на корабле и в Гнезде слишком мало. Безошибочно целиться пока умеет лишь Тимрэ. К тому же Дед возражал – есть риск попасть в своих или повредить кабели и системы Гнезда. А ему виднее, в это свято верили все волвеки.

Первый час второлуния почти истек, когда группа подошла к холлу, куда сбегались три коридора, отсюда, согласно плану Гнезда, можно перейти на смежные ярусы по ремонтным лестницам, да и лифт недалеко. Разведчик–волк, едва шагнув в холл, вздыбил загривок и отпрыгнул назад. Двери двух загонов напротив щелкнули, сместились и исчезли в стенах, открывая проемы. Теперь Йялл смог хорошо рассмотреть диких, они неспешно выходили в холл, четыре взрослых зверя. Из коридоров снова донеслись тихие звуки отпираемых загонов, стало теснее. Восемь выродков.

Почти вдвое крупнее волвека в шкуре, с непомерно длинными когтями, уродующими при движении даже очень прочный пол, задние лапы кривы и коротковаты, передние же огромны.

Массивные челюсти чуть ли не в половину морды, вздыбленный тяжеленный загривок, взблескивающие злобой налитые кровью глаза…Чуть поодаль шевельнулся на ступеньках лестницы хозяин, тот самый, наверное, которого недосчитался Йялл на пятом уровне. Нестабильные внюхивались и рычали, тяжело перекатывая массивные мышечные узлы загривков и плеч.

У диких нет стаи и нет сознания – только жажда убивать и голод. Не будь тут группы волвеков, восемь уродцев начали бы разбираться друг с другом, не зря их всегда держали поодиночке или на бьющих болью поводках, так говорят отчеты Гнезда. Но расчет не подвел Вечного, и теперь он довольно усмехался, ожидая интересной забавы.

Йялл пригляделся и вчуялся: не из молодых и явно – весьма крупная фигура в Гнезде. Третий уже научился оценивать богатство одежды, холодное высокомерие мыслей и привычку брезгливо руководить низшими. У этого все перечисленное есть, да и не из наблюдателей он, запах и сознание незнакомые, как и внешность. Как неудачно…

Йялл приказал осторожно отступать и искать подходящее для боя место, поскольку позади Вечного, в коридоре, с легким шелестом начали оживать слаги, и, увы, не сервисные. Он навскидку насчитал десяток и всерьез обеспокоился за детей в соседнем секторе. А ведь где–то рядом еще и старые, которых забирали вниз и, как утверждает Тимрэ, еще не убили, они тоже попадут под удар. Плохо.

Но тут уже Вечный перестал улыбаться и жалко скривился, закрутил головой, явно пытаясь отыскать пути к отступлению: слагов мяли деловито и не считаясь с болью и потерями. Подошедших Третий знал: загоны наверху выпустили взрослых волвеков. А диких, с невозможной для живого существа легкостью и скоростью, убирала Ника, появившаяся, кажется, прямо из воздуха в центре их группы. Умение маскироваться она пыталась передать одаренным, но пока получалось так же криво, как со стиранием следов.

Йялл воспользовался паникой и насел на ближнего дикого, ощущая хлыст Тимрэ на шее второго, рванул горло, прыгнул, сгибая самого рослого и почти доставшего обладательницу меча. Ох, говорил ему старый Второй, береги девочку и айри… А он, похоже, слушал невнимательно! Но уж теперь постарается.

Дикий привычно выбрал более массивного бойца как самого опасного и развернулся, вспарывая когтями уже мертвой лапы плечо волвека. Светлоглазая, не задерживаясь, метнулась к хозяину, визгом отметившему свое расставание с правой рукой, попытавшейся включить некий прибор. Лезвие клинка хищно дрогнуло у шеи.

– Умрешь быстро и легко, если будешь отвечать, – тихо и внятно пообещала она. – Нет – отдам старшим волкам. Или… волчицам. Понял?

– Да, – кажется, последнее его особенно напугало.

– Травили пираном?

– Да. Пятый и седьмой уровни от поверхности, как велел Грийен. Доза…

– Знаю. Надо же, и здесь достал, подлец. Как отключить слагов?

– Ди–восьмой уровень. Точнее не знаю.

– Ясно, десятый в нашем счете… блокатор?

– Восьмой, лаборатории «Тигг». Мы можем договориться, я знаю немало ценного и полезного о куполе.

– Второй, я обещала, что он сдохнет быстро. Займешься?

Знакомый волвек, одно присутствие которого дарило уверенность, кивнул и вбросил хозяина в ближайший загон, вошел следом, прикрыв дверь. Учитель не хотел демонстративных смертей, даже теперь. Они не мстят, они спасают, а Вечные – не враги даже, просто дикие и бешеные твари, которых надо сделать безопасными. Визг оказался очень коротким. Ника отвернулась, безупречно спокойная и собранная. Йялл понял, что она уже вполне отчетливо читает боль мужа. Виновато вздохнул Тимрэ за спиной.

– Первый ярус чист, ангары, полагаю, тоже. Второй условно в порядке, слагов держит Лэл, но там трудно. Ближний лифт должен быть уже разблокирован, отправляйте детей, да и старшие на этом уровне есть, я чую. Они плохи, надо спешить, – приказала она коротко. – Йялл, проводи меня вниз. Группу есть кому отдать?

– Рою, Тимрэ.

– Хорошо. Нам, для начала, на восьмой.

– Да.

– Мои привычки помнишь?

– Слева сзади, если что – вниз и страховать. Бери правее, коридор выведет к нужным лифтам.

– Не оглядывайся на Второго, жива твоя красавица. Удар ножом, потеря крови приличная, но все будет хорошо, Рила свое дело знает. Если бы не Сидда, не жить бы вашему учителю. Хозяева решили его убрать, когда узнали, что мы тут, им Йонах сообщил, я уверена.

– Загрызу. Здесь левее и осторожно, шахта слагов.

– Далеко он, надейся на Сима и прочих в корабле.

– Тут вниз, мы не блокировали этот лифт. Он идет до седьмого.

– Поняла. Рила грузит раненых, транспорт уйдет через десять минут, даже если не получим знак с корабля. Будем верить в лучшее.

– Ринк на седьмом, чую его. Близ лифтов. У них бой.

– Засада, как на пятом, поставлена на айри, – поморщилась Ника. – Дед плох, насколько я понимаю. Выходим, пригнись. И не пытайся меня все время рассмотреть, затрудняешь маскировку!

Двери пошли в стороны.

Она метнулась, неощутимая и почти невесомая, лишь ветерок чуть тронул щеку. Миновала слагов, Йялл считал мгновения. Потом донесся короткий вопль отчаяния и растерянности, стремительно гасли жизни Вечных. Третий прыгнул, целя бичом в корпус ближнего слага, уклонился от второго и достал уцелевший заряд Деда, который надежно и мгновенно превратил схватку в тишину. Угасшие слаги рухнули вниз, образуя завал, неприятный, но вполне безопасный.

Стало слышно, как в боковой комнате зло ругался и лупил в дверь кулаками Эйм: его, похоже, отпустили из группы Лайла с подкреплением к любимому наставнику и с началом серьезного боя заперли, оберегая. За поворотом шипел и взвизгивал Ринк. До Четвертого уже добралась вездесущая Ника, а она сейчас не церемонится с лечением. Брат может и потерпеть, раз прочие терпят. Йялл проверил оба коридора и вернулся. Тихо, и похоже, так на всем ярусе. Выпустил Эйма и повел к Четвертому. Усмехнулся: щенок уже заготовил целый скандал и проглотил его, увидев состояние поврежденной ноги наставника. По мнению Йялла – обнадеживающее, кость уже зафиксирована, ткани более не кровоточат, «пиявка» заращивает зону поражения, оставляя на поверхности сукровицу и мелкое костное крошево. Эйм счел иначе и упал на колени, отстегивая аптечку, безошибочно нащупал обезболивающее и стимулятор. Глянул на Бит, спрашивая без слов – еще можно добавить или уже и так доза велика? Можно, и даже нужно – кивнула волчица. Ее запас лекарств иссяк давно.

Лицо Ники уже приобрело знакомый землистый тон, исцеление после боя – очень трудное дело, но перелом ноги Ринка надо убирать, она права. Четвертого явно достал слаг, кости у волвеков прочные, и так распахать ногу – от щиколотки до пояса – почти невозможно. Жив, спасибо «пиявке», реакции и теперь – Нике. Она уже встала, чуть покачиваясь, побрела к Деду. Йялл и сам ощутил его боль, льющуюся из–под опущенной двери отсека управления.

Присмотрелся, покачал головой. Вот, значит, чем они гер–ме–ти–зи–ру–ют отсеки. Омерзительно длинное слово и опасное: одолеть такую преграду волвекам не по силам. Разведчик группы, волк в шкуре, попробовал когтями металл, уважительно рыкнул: и малой царапины нет. Не заблокируй Дед такие двери, и конец их штурму настал бы еще до его начала…

– Открывай, все опасное в воздухе уже давно разложилось, упрямец! – устало потребовала Ника, почти повиснув на удобном завале из трех слагов. – И Вечные передохли.

– Точно? – голос хриплый, странно невнятный.

– Еще бы. Всю запасную сыворотку использовал с браслета?

– Да. Ник, свет внизу не удалось выключить, они, безграмотные дикари, запаяли систему контроля в изобт. Небрежно, под большим давлением. Что за команды ушли с сенсорных панелей ручной настройки, не могу установить. Что удалось, отменил. Но этого мало, панель – основной орган управления. И неразбериха команд убьет Гнездо в течение суток, по моим оценкам. Идиоты! Система идет в разнос.

Толстая плита шлюза отошла в сторону и слилась со стеной. Третий нервно передернул плечами: хороша дверь! Толщиной в локоть. Ее ничем не одолеть. «Ох и умница Юнтар!» – невольно подумалось. И построил это, и теперь обезвредил. Вон дверь по ходу движения смахнула с десяток слагов и сплющила, не приметив. Страшная сила. В другое время он бы во все глаза смотрел, а теперь отметил лишь мельком. Не до того… Вот сидит Дед, и страшно – это про него. Серый, очень старый, сгорбленный, с глубоко запавшими блеклыми глазами безнадежно, трудно умирающего, больного. Дышит прерывисто, воздуха ему отчаянно не хватает. Смотрит слепо, мимо лиц. Руки сильно попорчены: явно полез в открытую щель, где вьются кабели, и сжег пальцы, отключая то, что нужно. А теперь даже не может потерять сознание, не сообщив важное.

Третий скрипнул зубами. Лучше бы его, глупого волвека, каких тут сотни, убивали. Дед уже умирал однажды, и что – снова погружается в вязкую боль без надежды на исцеление? Несправедливо. Выть хочется, а лучше порвать хоть одного Вечного. Говорить Юнтару теперь – отдельная пытка. И ведь сам устроил себе пытку, внятно и подробно рассказывая важное. Они же дикие, без пояснения не разберутся. Даже в этом не облегчат его участь.

– Фильтрация отключается, группа за группой. Через три–четыре часа откажет отопление, большую отсрочку я создать не смог. Ник?

– Слышу.

– Зато связи уже нет, как и наблюдения. И шлюзы, позволяющие герметизировать отсеки и полностью разделять их, я поднял и заблокировал окончательно.

– Ты у нас гений, умеешь ломать, почти как Эйм, – очень мягко и ласково сказала она, склоняясь над старым айри. Подозвала Хо. – Малыш, посиди с ним, одному ему очень плохо. Я скоро. Дед, мы идем вниз, там есть блокатор. Жди.

– Чего? – усмехнулся тот, уже не в силах скрывать гримасу боли.

– Меня, понял? Я решаю, имеет ли право жаловаться Эл, а твои права будет рассматривать Яли. Заткнись и терпи, старый козел.

– Понял, – он так удивился ее злости, что даже заговорил чуть бодрее.

Мальчик устроился рядом с Юнтаром, взял его за руку. Йялл это уже не видел – чутье подсказало. Он спешил за Никой. Вниз, к лаборатории «Тигг», за единственным шансом облегчить боль айри – блокатором.

Йялл ожидал от восьмого уровня непроходимой мощи обороны и массового присутствия Вечных. И ошибся. Их встретили слабо и неорганизованно, с испуганным удивлением – как они могли добраться сюда, дикие глупые волки? Боевые слаги нелепо суетились в узком коридоре, не получив нормальных вводных, и легли все сразу, у Ринка уцелела одна из игрушек Деда. Она лежала в секции пояса, сорванного слагом, едва не лишившим Четвертого ноги. Пояс улетел к дальней стене и там валялся, недосягаемый во время боя. Как оказалось – очень кстати. Йялл нервно передернул плечами – шестнадцать боевых слагов! И всех Дед умудрился выключить одним шариком. Сам лежит полумертвый, а его оружие продолжает спасать волвекам жизни. Наверное, воздух тут был получше, чем в загонах наверху, отметил Йялл, принюхиваясь. Но теперь позади чадит пластик, а воздушные фильтры и правда более не действуют, да и циркуляция прекращается, дым уже поднялся до колен. Волки в шкурах стараются держать головы выше, им достается куда больше грязи. Чихают и скулят. Надо бы не задерживаться.

Лифты доставили еще с пяток вялых, неживых, их выжигали поштучно и аккуратно, пока вымотанная до неспособности нормально ходить, но по–прежнему очень собранная Ника, у которой маскировка выходила с каждым разом хуже и небрежнее, резала хозяев, морщась и все более бледнея, хотя вроде уже дальше некуда.

Йялл подумал, что ее пора выводить из Гнезда. Для одаренных лекарей бой мучителен, да и раненым она куда как нужнее: одна из лучших в выхаживании безнадежных. Теперь, когда враги почти иссякли, появилось время присматриваться к самому виду уровня и его оформлению. Коридоры восьмого яруса завораживали взгляд изысканной простотой оформления, высокими светлыми сводами, живой зеленью, журчанием воды. «Такая вода струйками называется фонтан,» – гордо шепнул знающий редкое слово Ринк. Дышалось здесь полегче, Ника плотно закрыла дверь переходника в жилой отсек, отдавая во власть дыма коридор к одному из лифтов. Мельком пояснила: там герметичная зона, она задраила шлюзы шахт слагов, доступ кислорода нулевой, горение должно прекратиться.

Уже не важно, назад они поднимутся вторым лифтом. А пока – мягкие ковры гасили звук шагов, картины на стенах притягивали взгляд, свет лился сверху незнакомый и удивительно приятный, золотисто–радостный, изменчивый. Иногда Йяллу хотелось поднять голову и убедиться, что там, вверху, точно не пробегает легкомысленное облачко, ничуть не похожее на клочья пыли редких, но злых бурь Хьёртта.

Ринк хромал рядом, иногда опираясь на плечо любимого «врага». У бедра бежали волки: пара чуть впереди, презрительно кривя губы на хозяйские загоны, третий сзади, возле ног шедших в человеческом облике замыкающих членов группы. Все комнаты приходилось отпирать и проверять. Вскрывала их Ника, одним универсальным движением своего невероятного клинка. Волки ныряли, следом шли двуногие. Хозяева жили неплохо, каюты корабля по имени «Тор–а–мир» устроены куда скромнее и компактнее. А здесь – просторно и светло, интерьеры – Йялл только теперь понял смысл слова – разнообразны и несут в себе настроение. Они наполнены красивыми вещами, явно созданными руками больших мастеров. Третий сердито морщился, понимая, как мало красота, наверняка, созданная усилиями Деда, нужна и понятна хозяевам. И как нерадостна для женщин, которые и сами тут на положении вещей, декоративных и легко заменяемых. В комнатах было удивительно пусто, хотя они миновали уже пять десятков дверей довольно сложной системы коридоров.

Стеклянная перегородка, шлюз – и еще более роскошные комнаты. В третьей по счету волки нашли женщину. Знакомая картина – стянули руки за спиной и оставили задыхаться в шипастом ошейнике, пристегнутом слишком высоко для ее маленького роста. Она оказалась, к счастью, еще живой. Спустя пару минут, стоивших Нике способности передвигаться своими ногами, она была почти здорова. Йялл поднял светлоглазую снавь на руки, неумело делясь силой.

Ринк бросил спасенной брюки и рубаху хозяина, уверенно опознав шкаф с одеждой. Та приняла, кивнула, не выказывая удивления. Оделась, деловито обшарила небольшой стеллаж, достала хлыст.

– Я подслушивала, когда хозяину сообщили о нападении на Гнездо, за что и наказана, – голос еще хрипел, но звучал уверенно. – Женщины на этом уровне живы, они в комнатах, я укажу где, хозяева все ушли. Что вы ищете? Я помогу, если знаю. Только, пожалуйста, выведите и тех, кто похож на Вечных, они не враги, они нас лечат. Это направо по коридору, в лабораториях, там всего три двери, не ошибетесь.

– Я за женщинами, – тихо сообщил Ринк. – С Йяллом пойдет Нимар.

Третий кивнул, одобряя выбор, и покинул комнату. Он бережно нес теперь и Нику, и ее странный клинок, удивленно отмечая, как неудобна в ладони рукоять. Впрочем, снавь предупреждала, что это оружие служит только тем, кому доверяет сполна, а он, увы, для меча чужак. Его законная владелица на руках сидела без возражений и благодарно впитывала силу, ей уже чуть полегчало. Нимар трусил впереди и справа, деловито внюхиваясь и всматриваясь. Когти он убрал и ступал беззвучно, легкий и поджарый, как все щенки. Способность к смене облика получают лишь взрослые, именно она позволила этому наглому щену отспорить свое право на участие в захвате Гнезда. Третий усмехнулся – взрослый, как же! Мех еще толком не пробился, лапы здоровенные, голова крупная, а сам тощ и костляв. Ни силы, ни выносливости в помине нет. Но опять выжил, как и на охоте, – довольно отметил Йялл. Один шрам на спине, мелочи.

Нимар негромко рыкнул – впереди айри. Может, хозяева, а может, те, другие, за кого просила волчица.

Ника соскользнула на пол, постояла неуверенно, кивнула. Подхватила из рук Йялла меч, вскрыла очередной замок. Все трое разом шагнули в проем – и остановились. На роскошном восьмом уровне эта комната казалась немыслимой: грязь, полумрак, душный запах немытых тел. И айри за перекрывающей всю ширину прохода решеткой. Бледные и тощие, в стандартных рубахах, выдаваемых «вещам» хозяевами. Йялл насчитал десяток пленников, все в ошейниках, на длинных поводках, ведущих к кольцам в стене. Судя по состоянию кожи, ошейники снимали редко. На вошедших айри смотрели сперва удивленно, потом – скорее, обреченно. Они не ждали от свободных волвеков помощи, прекрасно зная размер долга хозяев и свое неотличимое сходство с ними. Кто возьмется слушать и разбирать проблемы устройства жизни в обществе бескрылых драконов, стоя с оружием в двух шагах от явного и ненавистного врага? Пожалуй, только волвеки, особенно вожаки. Для Йялла нормальные айри и выродки–Вечные не схожи ничуть, ведь он воспринимает живых не только убогим зрением, но и сознанием, сердцем, чутьем.

Нимар тоже быстро определился и заулыбался, припадая на передние лапы и приветливо подрыкивая. Третий виновато пронаблюдал откровенную оторопь на лицах и еще раз огорченно подумал, как порой трудно добиться взаимопонимания. Волк ведь вежливо здоровается, а вовсе не угрожает.

– По–моему, у этих Вечных большие проблемы с головой, Ник, – задумчиво пробормотал он. – Родичей не жалеют!

– Очень большие, – кивнула Ника, двумя движениями вырубая «дверь» и укладывая прутья так, чтобы при падении они не тронули прикованных. – Нимар, прекрати скалиться, это со стороны мало похоже на вежливость.

– Может, и не похоже, зато я ни с чем не спутаю меч, который уже однажды видел! – удивленно отметил пожилой айри, кивая смутившемуся и присевшему волку. Обернулся к Нике. – И в прошлый раз он был в руках такого же светлоглазого арага, уж поверьте памяти старого Тиэрто. Разве случаются подобные совпадения? Или Вэрри нашел–таки свою жену, снова пришедшую в мир?

– Увы, нет. Зато тебя он искал и часто вспоминал, – негромко вздохнула Ника. – Но это – потом. Кроме тебя врачи есть?

– Четверо, – кивнул тот же айри, на вид почти ровесник Деда. Чуть запнулся, когда клинок, на миг коснувшись кожи, тронул охотно распавшийся ошейник, и продолжил: – Еще химик, пять инженеров и биолог, он же ботаник. Двое из нас сейчас на десятом, мы дежурим там, чтобы получать блокатор для больных.

– Где препарат?

– Соседняя дверь, это медицинская лаборатория.

– Мне нужен хороший врач и блокатор. У нас двое тяжело пострадавших, я провожу.

Йялл чуть присел от беззвучного крика нескольких сознаний, пришедшего сверху – во всю старались Рила и Сим, неумело помогала Мара. Ника улыбнулась, впервые с момента их встречи на четвертом уровне. Если планетолог здесь и так шумит, корабль в порядке. Одной бедой меньше, и огромной – ведь Гнездо скоро погибнет, Дед ошибиться не мог. Айри тоже расслышали и удивленно переглядывались: они не приняли сигнал во всей полноте, но родича опознали. Йялл приметил, как старый айри хмурится, вслушиваясь уже в сознание Ники и боль своих родичей. Наконец он виновато покачал головой.

– Мы едва ли сможем их вытащить. Доза, похоже, заведомо гибельная. Но сделаем посильное. Открой лабораторию, надо собрать необходимое.

– Не только для них. Бери блокатор, мы вдвоем вытаскиваем своих с седьмого и пятого ярусов, – подвела итог крика светлоглазая. – Прочие врачи сразу поднимаются наверх, уровень ноль, то есть пустыня. Там в ангарах грузят раненых. Берите все, что найдете из препаратов для обработки ран и реанимации, даю пять минут. Йялл, как наш Ринк?

– Все женщины с ним, будет тут скоро.

– Далее: надо отключить слагов. Кто проводит?

– Лит, – поднялся на затекшие ноги сидящий с краю, совсем мальчишка, и это имя почему–то больно ударило Нику, Третий был уверен. – На десятом сейчас пусто, и на девятом, похоже, почти также. Пара наших… родичей и три старых волвека, они за лесом присматривают. Сервисный лифт безопасен, если ехать сразу на десятый. Он ведет в комнату дежурных инженеров.

– Йялл! – она не стала продолжать, да и не было смысла.

Третий кивнул, подставил плечо под слабую руку своего нового провожатого, голодного малыша–айри, и рыкнул Нимару: следуй за мной. Вниз они добрались без приключений, если не считать очередного испуга пары инженеров при виде улыбчивого щенка весом в восемьдесят килограммов. Сервисные слаги стали безопасными уже через пару минут, но айри не рискнули гарантировать полноту контроля над боевыми. Любой хозяин мог приказать им напрямую. Йялл кивнул. Он видел своим сознанием, что дети уже движутся вверх, что уровни до шестого снизу фактически пусты. Сказал об этом айри, и вместе они решили подниматься и постепенно осматривать помещения и блокировать умершие отсеки Гнезда. Лестницу за лестницей, шахту за шахтой, лифт за лифтом. Дело длинное, но необходимое. В гибнущем куполе не должны остаться потерявшиеся волвеки или уцелевшие хозяева.

Йялл шел и думал о Сидде.

Дома он заготовил для жены несколько платьев, уговорив Нику их сделать по сохранившимся в памяти картинкам из первой жизни Сидды. Она часто думала про то, что была бы очень симпатичной в голубом с вышивкой. Такого у нее никогда не было, но перед мысленным взором оно часто мелькало, и Йялл подсмотрел. Теперь будет. И бусы. Замечательная женская глупость – стараться стать еще красивее для него. Скоро он вернется на корабль, разберется с неотложными делами, отыщет ее в больничном блоке и отнесет домой.

И сына найдет. У них все теперь будет замечательно.

Хьёртт, ночь с 26 на 27 марта, штурм купола

Ника

Будь трижды неладно чутье снави, когда оно вещает беду.

Вечером, перед штурмом купола, все предательски валилось из рук, Эл сочувственно посмеивался, утешал. Еще час – и мы двинемся в Гнездо. Ничего отменить невозможно, будь я хоть десять раз одаренная снавь второго посвящения и с самым мерзким, отчетливым и обоснованным предчувствием неминуемой беды. Оно жило во мне давно, пожалуй, со дня первого сеанса связи и построения плана штурма. А сегодня переросло в настойчивый марш ледяных игл по спине – то вверх, то вниз, без передышки и все острее.

Я попыталась осторожно выяснить настроение Лайла, чутью которого доверяла, как своему. Он уверен в успехе. Рила? То же самое, и вполне достоверно, я в таких вещах разбираюсь. Собственно, остаются два варианта, не исключающие друг друга – либо беда минует нас чудом, либо она адресована не всем, а только мне и тем, кто мне дорог. Уж лучше мне, но из–за себя я едва ли так стала бы убиваться.

Мы уже оделись, проверили оружие и сидели в одном из транспортов, в том, который предстоит вести Элу. Я глупо вцепилась в его руку и жалко, монотонно, без надежды на успех, просила остаться в корабле. Он сочувствовал, ругался, уговаривал прекратить истерику, обещал быть осторожным и даже самым пугливым–трусливым айри в куполе, клялся не отходить от Йялла, такого большого и сильного, что все враги от страха разбегутся сами. Эл был, как обычно, совершенно спокоен и собран. Вернется завтра домой – придушу его за это свойство айри! Путь только вернется.

Дед спустился и принялся проверять свой транспорт, от ворот ангара на него смотрела Яли, не решаясь подойти ближе, и в ее глазах я читала такой же отчаянный переполох, который донимал мои мысли. Интересно, у нее глупое детское неумение собраться побеждает здравый смысл – или она уже выросла настолько, что ощущает своим проснувшимся даром угрозу дорогому человеку? Не–человеку, какая разница! Если так, то беда выбирает из всего нашего отряда только айри. Это плохо. Я снова дернула Эла за плечо и потребовала быть бдительным, он безропотно кивнул в сотый, наверное, раз. Как–то уж слишком покладисто, если разобраться. Ну я ему устрою разборку, пусть только вернется!

Волвеки спустились в ангар и стали рассаживаться по местам, каждая группа отдельно, проверяя снаряжение и настраиваясь друг на друга. Они отменно работают, соединяя сознания и действуя как одно целое. Волками в группах идут лучшие по чутью и наиболее опытные в наблюдении, людьми – умеющие работать с оружием и освоившие приемы боя в более полной мере. Я виновато простилась с Элом и пошла на свое место водителя, то и дело требуя про себя: пусть вернется. Жуть поднималась от стоп и сгибала дрожащие колени. Вот отвернулась – и больше его не увижу. Никогда…

Десять минут до старта.

Лайл на всякий случай попрощался с Рилой, которая уже второй день как привыкла звать его «папа», уверенно зашагал к своим. А ведь за него и дочь, и Яли спокойны, царапнуло меня чутье. Совершенно! Впрочем, как и я, вожак будет жить.

И Ринк тоже уцелеет, это знаем и я, и Лайл, и Рила, шутливо оттрепавшая мужа за ухо и устроившаяся в соседнем с моим кресле. Она неплохо водит транспорт. Настолько, насколько это вообще возможно при обучении, ограниченном жалкой парой часов. Теперь будет всю дорогу сидеть и сосредоточенно следить за моими движениями и мыслями. Жадная она до информации и цепкая, даром что без когтей.

Дед сердито вынырнул из недр транспорта и торопливо удалился. Парой минут позже притащил за шиворот сонного Сима, который пытался увернуться от неизбежной торжественной церемонии. Открытия для нас, уходящих в пустыню, ворот. Это можно легко сделать и из рубки, а можно с наручного контрольного браслета любого водителя. Но следует, по мнению Юнтара, вести себя только так: открыть, постоять, провожая, пожелать удачи, махнуть рукой и непременно закрыть, лично проверяя запоры. Я усмехнулась. Дед – чудо среди айри, он не только слишком живой и эмоциональный, но и до смешного суеверный и приверженный традициям. Ритуал проводов изобрел еще Хиннр, и придерживаться уклада надо свято, раз так делал первый и лучший капитан «Тор–а–мира». Яли не выдержала и все же метнулась к транспорту, уткнулась в куртку Деда и принялась всхлипывать и уговаривать его быть осторожнее. Ее бережно отвел в сторону Сим. Наш старший упрям, он отказался от «пиявки» и стандартного комбинезона в пользу формы первого экипажа корабля. На мой взгляд – менее удобной, но Деда не переспорить.

Время.

Транспорты герметизированы, мы их еще раз проверили и вывели в шлюз по одному. Первый, конечно, Лайла, волвеки вчера хихикали – вожак должен пешим бежать впереди стаи, возглавляя боевой поход. Он величественно не слышал глупых щенов, но теперь сидит рядом с Элом и блаженствует – вот он, впереди, а как иначе? Это его община, и скоро она сильно вырастет. На Релате уже все согласовано, им выделили земли у Золотого моря, наши с Лиммой, и еще от щедрот прирезали здоровенный кусок Красной пустыни с востока, до самых отрогов гор, никому сейчас ненужной и сухой. Ялитэ обещал поторопить управителей со стройкой города.

Мой транспорт вне корабля встал в колонну вторым и пополз, набирая скорость, сердито кряхтя и встряхиваясь, – гонят его, пожилого и скрипучего, в ночь, невесть куда, да еще считай порожняком…

Вырос чуть в стороне тенью «Птенец», силуэт знакомый, но словно уже и забытый, за минувшие недели я привыкла считать настоящим кораблем «Тор–а–мир». А теперь глянула – и на душе потеплело. Ведь сели же мы, хотя просто обязаны были разбиться. Что мы вообще собирались тут делать, без мобилей, без толковой лаборатории, без связи, в тесных нежилых отсеках? Тимрэ добавил бы – обреченные на скорое вымирание. Он сделал всем троим прививки от местных бактерий и вирусов с учетом вида, человек или айри. И обещал обновлять их раз в три месяца, а как иначе? Мы тогда даже не задумывались. Глупо, наивно, безнадежно – и вот, живы. Риан прав, я везучая. А раз так, то и Элу должно повезти. Он вернется.

Взломанная посадкой полоса кончилась, мы выбрались на ровный, спеченный в древнюю дорогу, песок и прибавили до предела ход. Рила деловито пихнула в бок – подвинься, дай потренироваться. Пришлось уступить. Ее муж ростом куда выше меня, гора–горой, и то с рыжей не спорит. Хуже, он ей поклоняется. Самая красивая, самая умная, самая добрая… самая капризная, вздорная, хитрая, упрямая, несносная, непоседливая. И все перечисленное, с его точки зрения, – сплошные достоинства.

Даже когда эта мерзавка принялась считать мужу зубы.

Я фыркнула и сразу почувствовала себя лучше. Семейка Ринка любила устраивать подобные глупости, развлекая общину, и эта была из памятных. Началось все невинно – Тимрэ не смог ответить на очередной вопрос рыжей непоседы: сколько зубов у волвека в звериной шкуре. Он полагал, что тридцать два, но проверить? Да хоть сейчас, радостно заявила она. Дело было в столовой за ужином, и вполне сытый, то есть вдвойне безропотный, Ринк вздохнул, аккуратно сложил ненавистную салфеточку и вышел. Пару минут спустя волк вернулся, покорно позволил деятельной и безнаказанной Риле затащить себя за загривок на стол, разложить поудобнее.

Потом эта особа ловко вцепилась в волчий язык и принялась считать – громко и неспешно, все глубже запуская пальцы в пасть. Он терпел, давился и поскуливал, наглый молодняк советовал счесть повторно, вдруг да закралась ошибка? Рила кивнула и предложила для успешной проверки использовать Тимрэ, раз он такой малограмотный и толком ни в чем не уверен. Йялл включился, привел – уж точнее принес – несчастного айри и устроил его руку в пасти, само собой, мигом захлопнувшейся…

Наш наивный синеглазый врач и просил, и уговаривал, и даже на всякий случай извинялся. Без толку, капкан работал отменно, не портя руку и не выпуская ее на волю. Всем слишком нравилось происходящее, чтобы легко расстаться с развлечением. Даже Тимрэ – его не зря уже приняли в стаю, Лайл уже объявил.

Потом пришел припозднившийся на общий ужин Дед и тихо спросил, с трудом пряча улыбку, что делает грязное животное на столе для приема пищи?

«Грязное?» – ужаснулась Рила, торопливо раскрыла пасть благоверного и вытащила оттуда руку врача… Обернулась к Йяллу, требуя ее вымыть и срочно продезинфицировать, пока она будет разбираться с основной угрозой здоровью корабля. Вцепилась в многострадальный загривок и увела «угрозу», с которой, похоже, усердно боролась до самого утра, поскольку их больше никто в коридорах не видел, а малыш в очередной раз остался на попечении Эйма.

Кстати, Йялл полушутливо обещал младшему скоро предоставить право на отдельную комнату и сразу отдать на воспитание и своего кроху, как только вернет его и Сидду. Эйм обреченно кивал, спорить с волвеками он так и не научился. Со всеми своими странностями и диковатыми повадками они мальчику все равно слишком нравились. Даже совсем маленькие, как сын Рилы.

Я прикрыла глаза, расслабляясь и отыскивая в душе покой, необходимый в преддверии серьезного дела. Хватит уже нервничать, будет то, что будет. Я не имею права подводить Лайла, а уж тем более – Эла, все же он начальник экспедиции и для всех волвеков – самый старший. Они вообще уважают наших айри безмерно. И Йялл, я могу быть уверена, приглядит за Тимрэ.

А моего Эла тут и спасать–то не от кого. Я теперь это знаю. За десять лет общения на Релате мы ни разу не пробовали сил друг друга на мечах. Сперва я не знала его возможностей, как и он – моих. Потом мы дружно решили, что и не хотим знать. Я видела, как он вполне равноправно работал с Рианом, он видел, как отшельник гонял меня. Достаточно. Какой смысл пытаться драться с тем, кого осознаешь полностью, до едва зарождающегося намерения? И кто безнадежно поддается, не желая причинить даже случайную боль. К тому же для меня тренировка – всего лишь способ отработать реакцию, необходимую пилоту, а бой – неизбежность. Снави рождены лечить и помогать живым, а не отнимать дар богов.

Жнец лежал рядом, в старых истертых ножнах, и я погладила чуть теплую рукоять. Он знает, что впереди большая работа. И ждет ее совершено иначе, чем я. Для него бой – предназначение, короткие минуты подлинной жизни в серых буднях тренировок и еще более неприятном вековом сонном оцепенении ожидания мастера, достойного слияния с ним.

Сегодня как раз ночь клинка.

Купол показался вдали, вынуждая притормозить. До второлуния чуть менее десяти минут, мы в графике, можно двигаться, если Йялл заблокировал камеры обзора. Я коснулась сознания Лайла – он искал впереди своего Третьего. Нашел, уверенно кивнул Элу: можно.

Транспорты встали в лощинке, удобно притененной в это время и расположенной в стороне от нашего маршрута. Вообще–то это не лощина, а воронка. Почти четыре сотни лет назад капитан Хиннр уничтожил расположенные ниже ангар и склад, чьи ворота на поверхность были именно здесь. Грунт просел и создал удобное для нас место парковки.

Йялл вырос у ворот, спокойный, большой и надежный. У него все готово, мы во время. Спуск на первый уровень, короткий сеанс проецирования новых знаний разведчика о куполе тем, кто умеет их принять, то есть одаренным, айри и лидерам групп. Он двинулся к лифтам последним, загораживая всех прочих идущих вниз своей широкой и удивительно надежной спиной, в том числе Эла, которого я так и не рассмотрела в группе, хотя очень старалась, снова измученная беспокойством.

Лэл тихо рыкнул, выстраивая нас. Сам впереди, у левой ноги волк–разведчик, я чуть сзади, затем еще двое с оружием, потом Рила и два волка – замыкающие. Нам надо двигаться по следу Третьего на второй уровень и ждать минут десять вероятного отключения обручей. Второлуние гасит связь, но для команды на уничтожение стаи есть дублирующие ретрансляторы близ загонов, очень мощные. Дед так сказал.

Второлуние накрыло своим тревожным шумом уже в комнате отдыха, присмотренной для нас Йяллом в пустом секторе Гнезда. Я его не слышу, но воспринимаю чутьем через беспокойство волвеков. Пора?

Ой–ей! Рядом ожил и завибрировал лифт, наполняя меня тревогой, которую подтвердила кивком Рила. Плохо, значит, угроза для всех. Мы с ней плотнее придвинулись, касаясь ладоней друг друга и пользуясь общими возросшими возможностями: большая угроза. О нас знают, я кинула новость Элу, он меня слышит и без громкого крика, и воспринял сообщение на удивление легко, словно ждал подобного. Рила так же оповестила отца. Лэл кивнул, уловив опасность, и вскинул бровь: будем ли теперь ждать? Отследили движения Вечных поблизости: выходят из своего помещения, их пятеро, и идут к загону Второго. «Убивать» – тяжело шепнула Рила наше общее понимание. Значит, ждать больше нельзя. Меч с характерным хищным шелестом на грани слышимого вышел из ножен, укрепленных за спиной. Он готов. И мы двинулись к загону, где нас, наверняка, ждали. Они не могли видеть следов, но теперь это, увы, ничего не меняет.

Ждали.

Бичи обвивали шею Второго, о роли которого в стае они догадывались слишком хорошо, потому и вывели в холл при слиянии двух коридоров, устроили в середине своей группы, на коленях, под угрозой верной гибели. Рядом беззвучно корчилась Сидда, ее сбили на пол ударом ноги и добавили хлыстом, она, похоже, сама пошла за ним и показалась хозяевам лишней. А теперь и вполне безопасной – женщина едва дышала, удар тока рассчитан на сопротивляемость волка, а не человека.

Из–за поворота вышли в зону видимости врага лишь наши волки, вдруг они не ждут большего? Я задействовала маскировку «пиявки», добавила к ней невидимость дара, скользнула мимо разведчиков, вдоль стены, подбираясь к пятерым хозяевам. И, подойдя вплотную, сполна осознала, что не успею, потому что бичей даже не два, а три, закреплены они в натяг, и, по крайней мере, один обязательно задействуют, даже мертвой уже рукой. Держат плотно, стоят настороже. Правда, тут и впрямь ждали волков – засмеялись, вскрикнули коротко и высоко, привычно требуя от своих «вещей» привычного подчинения. Три волка послушно поползли к ногам, повизгивая и опуская морды. Они просили Второго не делать глупостей, а хозяев не спешить, но разве те знают язык стаи? Сидда чуть отдышалась, с трудом сдерживая дрожащие руки и сжимаясь в комок.

Я вспомнила, что женщина умеет слышать мужа, и попробовала попросить о помощи. Сейчас лишь она была в круге и могла хоть на миг отвлечь старшего, стоящего за плечам прочих, чей бич мне достать труднее всего. Это казалось подло – что может она, слабая, избитая, почти раздавленная болью и страхом? То, чему учил Йялл – извернуться, из последних сил резко вскидывая тело, и вцепиться в руку указанного Вечного. Он отпустил бич от неожиданности!

Кто у них в семье волк, если разобраться? Длинная мысль, ее хватило для смерти двух владельцев бичей и порванного горла их соседей, поскольку волки уже ни о чем не просили, подойдя на расстояние прыжка. Пятого и последнего, того самого старшего, добил Второй, ловко крутнувшись на коленях.

Следующим движением он обернулся к жене Йялла, бережно подхватывая тоненькое слабое тело у самого пола. Нож бросили из бокового коридора, и мы не успели ничего сделать, теперь туда метнулись волки, примечая след бежавшего и направляя меня. В ловушку, тут и думать не приходится. Одна беда: они волков ловили, а поймали невидимку с клинком. Жнец срезал три жизни и остался вполне доволен – эти не имели права избегать встречи с ним. Сильно меня перекроил Хьёртт. Движения стали более скупыми и точными, ни следа показного танца с клинком. Магистр был бы доволен.

Сил поддерживать невидимость не осталось, я покинула комнату контроля – понятно по обилию экранов – отчетливо опознаваемая для глаз и чутья. Йялл показывал нам десять хозяев на втором уровне. Получается, минус восемь? Что–то быстро. И два недостающие – вот они, глаза покрупнее плошек будут. Еще бы! Увидеть на необитаемом и негодном для дыхания Хьёртте, в Гнезде, невесть как далеко от долин Релата, дикую человечку с мечом – это не каждый осилит. Они даже глупо захихикали. Почему–то ни один айри не способен даже на миг представить, что я могу быть быстрее и опаснее, скажем, курицы. Другая бы обижалась, а я радуюсь: только курицу и можно подпустить безнаказанно на расстояние удара! А уж хихикать, имея за спиной пару волков, – это вовсе странно. Чего только не сделают с осторожными и безмерно берегущими свою жизнь хозяевами четыре сотни лет полной безнаказанности и абсолютной власти…

Предоставив дело клыкастым, я забросила меч за спину и заспешила к Сидде. Конечно, рыжая – лекарка прирожденная, но случай трудный, и вытащить в мир живых кусачую жену Йялла будет непросто. Я увидела ее сразу за поворотом. Совсем маленькую, без рубахи еще более тощую, чем казалось, с длинным метательным ножом под нижними ребрами. Рила ждала меня, сложив руки у раны, сдерживая боль и кровь. Второй виновато обнимал голову и гладил мягкие светлые волосы, уже не надеясь на лучшее.

Зря. Если кому и будет скоро паршиво, как любит говорить Дед, то только мне. Вздохнув, пришлось браться за неизбежное. С недавно убивавших снавей дар берет высокую плату за попытки исцеления. Когда края раны сошлись, я сидела, не видя ничего, кроме пелены серого тошнотного сумрака, и Второй теперь сочувственно придерживал мои охваченные ознобом плечи. Выбираться в жизнь из междумирья оказалось мучительно трудно. Но я почти справилась, когда осознала, что, в общем–то, и незачем. Точнее, не к кому, поскольку донимавшее с утра еще ожидание беды оборвалось болью, острой и безнадежной. У Эла – на пятом уровне и почти одновременно – ниже, у Деда.

Стало тихо и страшно, как никогда прежде.

Почему–то первой мыслью оказалось осознание того, что так давно твердил мне Риан – очень немногие айри решаются выбирать жен, поскольку их смерть непосильно трудно пережить. «Будто лучшую часть твоей души, самую теплую и радостную, отрезают по живому,» – говорил он. Оказывается, слишком спокойный и скупой на эмоции декан, который, кажется, и мир–то видел не больно подробно и серо, и есть лучшая и самая теплая часть моей души. Неужели нельзя было окончательно выяснить это для себя как–то менее болезненно и страшно?

Но мне никогда не приходило в голову, что я могу его пережить. У него еще тысяча лет впереди. Или полчаса? Я уверена – это пиран, мы лечили подобное, боль знакомо растет толчками, отвоевывая себе новые участки только что здорового тела. Судя по динамике, дело совсем плохо.

Рила склонилась, испуганно встряхивая меня, достала флягу, открыла и влила в горло пару глотков воды, заставляя кашлять и дышать.

– Что случилось? Я ничего опасного не чувствую! – виновато призналась она.

– Похоже, из наших айри теперь по–настоящему жив лишь Тимрэ, – тихо пояснила я, удивляясь спокойствию голоса. Хотя что плохое со мной теперь может случиться? – У остальных счет пошел на минуты. Если учесть сыворотку, то на часы. Лэл, вы тут управитесь дальше без меня?

– Да, – коротко кивнул он. – Ключи есть, нужные загоны мы знаем, все предупреждены Вторым еще вчера. Оружие Вечные хранят в своем помещении, там его достаточно. Комната контроля наша. Очистим первый ярус и ангары, выставим заслоны у лестниц и лифтов, заблокируем отмеченные Йяллом, потом пойдем ниже. Рила отберет группу для осмотра третьего уровня, Йялл сообщал, там старые, им надо помочь.

– Второго я у тебя заберу, – вздохнула я, тяжело поднимаясь и опираясь на стену. – И еще пару десятков здоровых бойцов. Когда я бываю возле смерти, вижу многое. Например, диких на четвертом ярусе, которые сомнут Йялла, если ему не помочь. Там основательная засада.

Волвеки умеют все делать быстро, общее сознание – способность интересная, нам с ней еще долго и подробно разбираться дома. «Айри обзавидуются», – отстраненно подумала я. Они, соединяя мысли, судят и давят, а эти умеют и вместе оставаться личностями, делать большие дела.

Ну, что я говорила: Второй чуть дрогнул бровью, и несколько здоровенных «младших» метнулись в комнату Вечных за оружием, пока прочие меняли облик или привыкали к «пиявкам», у нас с собой имелся небольшой запас. Какие–то три минуты, и он кивнул мне, давая знать: готовы. И уже усвоили порядок движения: лохматый разведчик с тонким чутьем зверя впереди, пара двуногих, еще волк, я и вожак, замыкающие, чуть отставая. Позади – вторая группа. Волвеки, шедшие в облике людей, на ходу осваивали незнакомое оружие. Мы спустились сервисным лифтом из числа коротких, предварительно «прочуяв» холл внизу, блокировали кабину и двинулись по пыльному коридору нежилого сектора. Прежде тут содержали нестабильных, но, как и говорил Тимрэ, их полезность для проекта иссякла, загоны постепенно опустели. Волки стремительно обследовали боковые коридоры и возвращались, Второй приказал им появляться в поле зрения своих напарников каждые две минуты. У этих куцехвостых еще и чувство времени развито безошибочно! Прямо вид без недостатков, только слишком малочисленный. А уж лучшие из них, вроде Йялла – вовсе безупречны.

Как же он не уберег?

Не виню и не упрекаю, просто очень больно. Знаю ведь, он старался, но что волвек знает о пиране? Ничего. Это была безотказная ловушка: выключать системы под силу только Элу и Деду, и они свою работы выполнили. Моя задача тоже ясна. Они живы, а пока это так, обязательно есть хоть один шанс. Надо его найти и не упустить. Еще работая с Ялитэ, я получила доступ ко всей базе сведений по отравлениям пираном. По сути, если и есть на Релате эксперт в указанном вопросе, то Лимма, а здесь – я, и с теми же знаниями.

Пиран – не яд, а средство, снимающее «замок» с генетической структуры организма. Идея исходно состояла в том, что его дозированное воздействие позволит получить в первом же поколении полное перерождение этого самого организма под иные параметры, известные заранее детально и неконфликтные для вида в целом. Собственно, этим и занимаются в Гнезде все четыре сотни лет: собирают параметры того супер–айри, который может быть получен в первом же поколении из любого Вечного.

Пиран они, наверняка, использовали в опытах, а не только при угрозе нашей атаки, потому и сумели так быстро его задействовать. Первые «прототипы» волвеков реагировали на это вещество, даже нынешние нестабильные поддаются его воздействию, как утверждает архив Гнезда. Десятилетиями хозяева собирали из обрезков генных цепей уродцев, начали еще на Релате. В Гнезде они занялись генами разумных, весьма неудачно, а потом – буквально в три поколения – что–то изменилось, и никто из затеявших эксперимент не смог понять и объяснить, как удалось получить стабильные линии – Эйм, Йялл, Сиэ, Ним и так далее. Они пробовали повторить «свой» успех – и ничего не получилось. Один из старейших, фактический основатель научной составляющей проекта, написал в отчете панические строки о спящих богах этого мертвого пустого мира, потревоженных незваными пришельцами и страшно гневающихся теперь. Написал, сопроводил детальным перечнем нетипичных опытов со стабильными линиями, предрек гибель каждому из пришедших на Хьёртт Вечных – и повесился. Небывалый для айри случай. Лишил себя жизни, которую они считают первейшей личной ценностью! Прочие старейшие, кажется, ужаснулись, отчет засекретили, смерть представили как несчастный случай, и новых опытов по доработке линий уже не проводили.

Разведчик, шедший впереди, резко остановился и чуть пригнул голову.

«За углом большая угроза», – сообщал он. Рыкнул, уточняя детали.

Я восстановила в памяти план Гнезда: там должен быть холл при слиянии коридоров. Второй достал хлыст и чуть притормозил своих, отсылая волвеков обойти соседним коридором и возвращая назад, за наши спины, волков. Тут слаги, они – противники для вооруженных.

Я задействовала маскировку «пиявки» и добавила что могла со стороны дара. Жидковато вышло, слаги насторожились и даже попытались отследить движение, разворачивая свои датчики. Молодцы, что тут скажешь! Подставились под удар бичей.

Дикие меня впечатлили! Махины в бронированной серой шкуре, тупые и могучие, наполненные чистой злостью без примеси иных, пусть даже животного уровня, инстинктов или зачатков рассудка. Даже голод пока дремлет – их недавно специально кормили. Реагировали они стремительно и активно, но все же опаздывали, спасибо Йяллу, который и быстр, и умен. Жнец жадно потянулся к горлу хозяина и тот сжался, на миг осознав природу клинка и ужаснувшись. Чтобы просто убить, мне придется бороться со своим собственным оружием: меч настроен резать неглубоко и болезненно, растягивая гибель. Вон руку снес точно по нерву. И не зря: этот Вечный хотел, дрянь такая, взорвать коридор…

Мельком глянула в холодные глаза: а ведь он из старейших! Все же я везучая – и про лаборатории знает, и про слагов, и говорит охотно. Неужели волчицы, которыми я его припугнула, страшнее Жнеца? Получается, именно так. А еще ублюдок надеется выторговать жизнь. Зря. Второй выполнил обещание и прикончил Вечного быстро.

Вернулся, кивнул мне. Он уже понял, что дальше мы идем разными путями. Ему надо вытаскивать детей, а мне – искать хоть крохи жизни для умирающих айри. Йялл пристроился слева сзади, прослушивая сознание и занимая самое удобное положение. С ним приятно работать в паре.

Мы добрались до лифта и заскользили вниз.

Я проглотила за прошлую неделю почти весь архив исследований Гнезда, каждую ночь засыпала под отчеты Вечных.

Волки – и едва ли их можно считать волками, название условное, – последняя из разработок второго облика. Начинали айри с птиц и мелких летающих ящеров, уцелевших на Релате с древнейших времен. Мечтали о крыльях, их можно понять. «Доноров» исследовали задолго до «Технобога» и признали негодными: иная костная структура, неподходящее соотношение размера и массы, малый объем мозга. Потом пробовали ряд видов, отбракованных по самым разным соображениям, вплоть до эстетических. Они думали и о водных обитателях – дельфинах, но отказались от идеи из–за удаленности от моря привычных айри гор Драконьего кряжа. Повезло плавающим. Хотя кожа волвеков специфична и, как мне думается, сделает их вполне «рыбами» в воде. А уж учитывая способность внутреннего, резервного, дыхания, так и дельфины обзавидуются…

Итак, не найдя готовый вариант, взялись его конструировать. Генетику решительно кроили из всего, что попадалось под руку и казалось перспективным. Когти должны убираться, как у айри, зубы обязаны быть острыми и крепкими, шкура – позволять переносить любую погоду, сердце – справляться с непосильными нагрузками, и так далее… Многие поколения жутковатых мутантов. Они назвали итог «волком». Твари первично походили на нестабильных, которые только что встретились нам: тупые, уродливые и почти нежизнеспособные во втором–третьем поколении. Что случилось, когда их слили со вторым обликом – на девять десятых генным двойником айри с примесью человека? И как их слили?

Неизвестно. Единственный, кто, возможно, знал ответ, молча полез в петлю, уничтожив важную часть архива. Трудно и страшно признавать себя далеко не высшим и, хуже того, истратившим всю безмерно долгую жизнь во зло. Подло и глупо казнить себя, отказав в помощи созданным тобою же разумным. Он ведь повесился на третий день после уничтожения Пятого, пытавшегося говорить с Вечными.

Часть утраченных документов удалось восстановить. Старейший Гринхо серьезно работал над идеей «второго рождения» – перехода взрослого айри в новое сверхсостояние. Он травил подопытных родичей, низведенных до положения рабов, сверхдозами пирана и пытался контролировать мутацию. Всегда безуспешно, и причиной он называл «барьер смерти», – неспособность организма выйти на очень высокий и стабильный энергетический уровень и перенести трансформацию. Хотя сам процесс начинался вполне успешно – он отследил перерождение «базовых» клеток. После этого все выходило из–под контроля.

Лифт затормозил, обрывая воспоминания.

На седьмом уровне шел бой, и дела Ринка выглядели далекими от успеха. Вечные окопались тут основательно и успели подготовить оборону, зная о нашем приходе. Вызванные ими слаги ползли отовсюду, Четвертый потерял пять волвеков группы и сам едва удерживался на пороге смерти. Часть женщин так и осталась заперта в загонах, другие помогали, неумело пользуясь хозяйскими хлыстами. Они, увы, гибли чаще других. Бит жива, это очень удачно, у нее аптечка и лекарский опыт, так что раненые под присмотром.

Маскироваться вышло уж вовсе паршиво, лучше дедова и не придумаешь слова для описания. Дар стонал от обилия смертей и крови, «пиявка» приняла уже несколько касательных ударов слагов и зарядов бичей, приметно истончилась и даже грела неохотно. Для еще одного хорошего удара ее хватит, а дальше – посмотрим.

Я прошла слагов и на миг замерла удивленно: как Ринк с Саем вообще держатся? Тут, похоже, все способные к бою хозяева с восьмого уровня! Половина пытается вскрыть двери, за которыми укрылся Дед. Сами его загнали туда, отравили, а теперь сидят, голубчики, без запасного выхода с уровня, в глухой блокаде, и гонят на волвеков своих слагов. Потому ребята еще и держатся. Наши Вечные слишком боятся за свои драгоценные жизни, чтобы драться, сидят себе тихо и дрожат за заслоном.

Досиделись, точнее. Я вполне согласна с мужем – пленные нам не нужны.

Первым делом мы со Жнецом отключили того, кто управлял слагами, а потом и прочих. Спасибо Йяллу, запасливый и расчетливый Третий использовал заготовленный Дедом накопитель энергии. Одна вспышка – и цепи контроля половины сектора в состоянии плавления. Он даже проследил безопасное расстояние от лифта, ну одно удовольствие воевать в паре с нашим разведчиком. Всегда точен и всегда прав.

Я рухнула на колени возле Ринка. Человек с такой раной уже давно бы изучал деяния прежней жизни на весах богов, а этот еще упорно скалится, цепляясь за краешек реальности. Вытащить его оказалось не проще, чем Сидду, и второе пребывание у кромки смерти дало мне понимание того, что оба айри уже вошли в критическую зону. Или они получат блокатор в ближайший час, или наш последний шанс погаснет.

Дед открыл ворота шлюза, лишь когда поверил, что так нахально ругаться на него могу только настоящая я. И даже обещал потерпеть еще немного, забавляясь из последних сил моей памятливостью – сам же назвался «старым козлом». Впрочем, мы знали, насколько все фальшиво – и просьба, и обещание. Какое там «немного»…

Обычно пираном травят в твердой фазе вещества.

Например, обеспечив краткий контакт с кожей или вводя его микродозы в пищу. Первый способ дает медленное развитие болезни с типичными поверхностными поражениями, такие я и обнаружила у экипажа «Тор–а–мира». Суставы, максимальная деформация на руках. Прием внутрь дает иную картину, вполне очевидную – первыми страдают система пищеварения, лимфа, кровь.

При вдыхании результат ужасен и слишком скор. К утру у обоих не будет легких. Я работала с одним из тяжело пострадавших на Релате. Младший, из самых упорных и одаренных студентов Лиммы. Ему теперь нет и шестидесяти, и даже после прошлого случая парень не научился ценить свою длинную жизнь, как подобает истинному айри. Последние два года он был лекарем нашей группы пилотов. А тогда – нас было пятеро, одаренных и вполне сильных, не вымотанных боем или усталостью. Доза ему досталась несравнимо ниже, но легкие мы восстанавливали трижды из состояния, несовместимого с жизнью. И каждый раз – полное переливание крови. Мы впятером провели безвылазно месяц в реанимации, превратившись фактически в полутрупы. Нас хотели подменить, но настроить новых на его состояние – долго, а угроза рецидива была непрерывной.

Правда, тогда не было итогов работы этого старейшего из числа Вечных, и не было волвеков. Не нашлись еще записи трудов друга Риана, получившего право на дополнительные слоги «Эр–то» в имени как раз за разработку уникальных целительских основ современной медицины айри. Зная все перечисленное, одаренные с тем случаем управились бы вдвоем и за пару недель, пожалуй.

Восьмой уровень с полумертвой волчицей привел меня в состояние, которое моя трижды–прабабка Ника описывала как тяжелое похмелье.

Кстати, спасибо ей, именно первая Ника серьезно занялась подготовкой нас, снавей. Она систематизировала знания о даре, практику его применения и способы восстановления сил. Риан, который знает о нас больше любого другого – он приглядывает за снавями уже лет пятьсот – вспоминает их общую работу со странной смесью ужаса и гордости. Ужаса – от объема и темпов работы. Гордости – потому что до сих пор ее никто не переделал, все вполне основательно и современно, без дикого шаманства или убогих знахарских домыслов.

Благодаря сделанному тогда, мы теперь можем расходовать силы гораздо экономнее, управлять даром сознательно и без угрозы для жизни окружающих принимать их помощь и поддержку. Прежде передача части дара могла убить дающего, это и загнало в междумирье Великого, неосмотрительно поделившегося не с тем, кто силу заслужил… И заплатившего страшно дорого.

Йялла, которому пришлось–таки меня нести и «кормить» своей здоровой энергетикой, такое расточительство могло бы в прежние времена убить. Но теперь – не прежние времена, и я внимательно контролировала поток. И уговаривала без слов свой меч, оказавшийся в руках волвека и возмущенный подобным самоуправством. Спасибо, что Жнец сразу понял: не по злому умыслу взят. Клинок капризен и чужих рук не любит.

Вот, к примеру: пять лет назад наши металлурги, экспериментаторы–недоучки, проникли в отсутствие Риана в его избушку, вскрыли сундук и выбрали из всего обилия накопленного там оружия Жнеца. Хотели изучить сплав – вдруг да утаивает что–то Риан. Чудес ведь не бывает, тем более в наш рациональный век. Новые датчики, совершенные приборы, прогрессивные технологии… «Вот сейчас спектральный анализ структуры металла сделаем, тестируем всесторонне, и узнаем, что в наших сплавах не так», – предвкушали они.

Я почуяла возмущение меча даже из корпуса лекарского Акада. Бросила дела и побежала на его голос, в котором все меньше оставалось снисходительности к дуракам и все больше проявлялось дикой ярости жестоко оскорбленного достоинства ветерана. Пока Жнец был не слишком сердит, он лишь увязал в полу, резал кабели при неловком движении и соскальзывал с совершенно ровного опытного стола. Потом стало хуже.

К моему появлению один из дурней кричал непрерывно, он получил ожог от совершенно холодного, если верить датчикам, лезвия. А двое лежали уже совсем тихо – без сознания. Первый, перехватывая клинок, вспорол себе руку до кости. Второй бросился ему помогать и непонятно как наткнулся на лезвие, разрезав начисто сухожилия и сосуды.

Я вбежала, ощущая чутьем яростный звон за гранью слышимости, и увидела клинок, нервно дрожащий на полу и нацеленный на ближайшего еще здорового похитителя. Последнего, не покинувшего лабораторию, кстати. Он боялся сойти с места и был, в общем–то, прав. Взяла ножны, села в обычную позу ученика, поклонилась Жнецу, извиняясь за глупых людей. Он затих и позволил обнять рукоять. Удобную. Прежде я считала, что он чуть тяжеловат для женской руки, но лишь до того дня. А с тех пор я знала, что мы не совсем чужие друг другу. Раненых лечили ученицы Лиммы, они возникли в дверях на пару минут позже меня. Дар – великая сила, я позвала – и они откликнулись.

А мы со Жнецом тотчас покинули ненавистную лабораторию и выбрались на солнечный двор. Как раз вовремя, чтобы встретить Ялитэ, бегущего навстречу. Бедный директор! Будто мало ему было секты Нирна Карнского, уже который год вечерами поющей хором гимны Великому в архиве.

Кающиеся металлурги переплюнули тихого библиотекаря, восхваляя Дракона на рассвете, куда более звучными молодыми глотками, в чудовищной стихотворной форме собственного сочинения. Директор плакал, ежедневно слушая их, потом сменил место жительства. Эл зверел не хуже Жнеца, ведь сила голосов никак не подкреплялась поэтическим дарованием и слухом. Правда, декан умел находить нестандартные решения и не делал ничего сгоряча. Он отказался наотрез выгонять ребят с курса и взамен пригласил хорошего учителя музыки, а еще устроил для усердных сектантов дополнительные занятия по стихосложению и истории искусств. Год технический Акад просыпался без будильников, вслушиваясь во все более приятные голоса и стихи, увы, по–прежнему очень громкие. А потом группу талантливых дипломированных инженеров отправили по первому запросу управителя дальних южных заводов по производству мобилей. Обычно требования с его стороны рассматривались неохотно, и только в последнюю очередь, но ради наших сектантов было сделано исключение. Думаю, Грийен оценил ежедневные концерты в честь не слишком любимого им Великого, и еще более омерзительное, с его точки зрения, преклонение ребят перед Рианом. И внес несколько новых пунктов в список долгов декана Эллара, которому именно металлурги сообщили о краже чертежей «Птенца» и поставках стали от Тимази…

Декана–то мне надо еще умудриться вытащить с того света. Без него мне это будет не серым казаться, а совершено черным. Уже кажется, ведь время утекает необратимо, а надежда не прибывает.

Я впервые заподозрила, что наш шанс действительно может существовать вопреки всему, когда увидела тощего старика–айри с ошейником раба Вечных. Друга Риана, розысками хотя бы следов жизни или гибели которого отшельник занимался до сих пор. Поверить было просто невозможно, но он сам назвал имя – Тиэрто. Создатель медицины айри, лично. Лимма на него только что не молится!

А затем, почти сразу, сверху пришел Крик Сима, и я позволила себе поверить в наше запоздалое везение. Корабль доступен! Там мы поместим обоих в капсулы выживания, созданные именно Тиэрто, способные поддерживать снабжение тканей кислородом без легких, дублирующие сердце, очищающие и меняющие кровь. Блокатор есть, катер рядом. Получается, мы их довезем. Все вместе это означает, что мы получим еще три дня на поумнение – только потом начнется распад нервной ткани, клеток мозга и процесс станет полностью необратимым.

Им будет очень плохо, но уж три дня можно потерпеть. Мы с Яли поможем.

Ринк ворвался в лабораторию парой минут позже. Оживленный, чуть встрепанный, почти не хромающий, с удачно затянувшейся раной, укрепленной стараниями «пиявки». Сопровождаемый соблазнительным гаремом из пяти очаровательных молоденьких девиц, поглядывающих на вожака с явно избыточным и опасно похожим на обожание интересом. Еще бы – спаситель, гигант, красавец, победитель Вечных и непререкаемый лидер. Их поведение приметно раздражало Четвертого своей назойливостью. Может, поэтому он и догадался занять руки женщин обширным набором одежды для пленных. Удивленным айри предложили все, что бывшие рабыни нашли интересным и практичным в гардеробе своих владельцев.

Пока врачи выбирали необходимые препараты и инструменты в соседней лаборатории, инженеры сильно преобразились. Так сильно, что Ринк нахмурился – их могут принять за врагов. Я отвлекла его от размышлений.

– Ринк, наверху грузят детей. Инженеры наверняка знают, как стыковать наши транспорты со шлюзом напрямую. Еще они знают, как блокировать сервисные туннели слагов.

– Понял, тройками будем работать, волк–волвек–айри, – кивнул он и не без ехидства добавил: – Сай рядом, он охотно отведет наверх женщин. Кто со шлюзом знаком?

– Стинт, – кивнул невысокий айри. – Идем, я готов.

Женщины завздыхали, демонстративно смахивая слезы, – они не желали терять такого замечательно надежного Ринка. Впрочем, в дверях уже стоял Сай, вполне внушительный и куда более внимательный к их красоте.

Тиэрто вынырнул из дальней двери с занятным старомодным чемоданчиком. Торопливо натянул брюки, передал мне в руки свою бесценную ношу и на ходу принялся надевать взятую из кучи наугад куртку. Ринк дернул засмотревшегося на «гарем» Эйма, чуть тронул плечо Стинта, и мы заспешили к лифтам. Уже по дороге я принялась торопливо и чуть нервно – сказывалась усталость – проецировать врачу знания архива Гнезда. Он морщился от избытка и поспешности информации, но принимал, не требуя передышек.

Эйм остался у лифта на седьмом, Ринк пошел с нами. Бережно и без видимого усилия поднял Деда, плавно понес в кабину. Уже на пути к Пятому ярусу Тиэрто взялся за дело, поэтому он не пошел искать Эла, предоставив нам и бег по коридорам, и пару суматошных стычек с полудохлыми слагами.

Я увидела его сразу и чуть не задохнулась от новой волны отчаяния.

Не думала, что Эл так страшно изменится за какой–то час. Он едва дышал и не сразу признал нас, лишь изредка выныривая из небытия. Ринк виновато вздохнул, поднимая легкое тело и ощущая, как этим причиняет дополнительное страдание. Я взяла непривычно вялую и очень холодную руку, чуть сжала в ладонях, согревая и принимая его муку. Веки дрогнули и позволили мне увидеть глаза, еще более темные, чем обычно. Ему не нравилось умирать так, причиняя своим видом и состоянием дополнительную боль мне. Еще он думал о том, что нелепо бросил меч на четвертом уровне. Ринк кивнул – найду и принесу в транспорт. Он тоже поймал тень огорчения и даже примерное место, где надо вести поиск.

Мы торопливо двигались к лифту, а я твердила ему: потерпи. Все будет хорошо, мы тебя вытащим. Он не верил, но покорно терпел, чтобы не расстраивать меня еще сильнее. Вроде уже некуда, но в его сознании я ясно разобрала очень старую уверенность в том, что с Хьёртта я вернусь одна. Он, кажется, думал так еще до старта! Вот вылечу и припомню нахалу очередную тайну от уже–жены . Он разобрал и эту мысль, чуть улыбнулся уголками губ моей уверенности в наличии таких далеких и соблазнительных перспектив скандала. Было бы здорово.

Сознание оба окончательно потеряли где–то между третьим и вторым уровнями. Я нашла уже близкую Рилу и попросила готовить катер. Она все знала, заранее отправила волвеков навстречу. Ринк довольно кивнул, увидев носилки и ребят из пополнения, только что выпущенных из загонов, ожидающих нас у лифта.

Это хорошо, кивнул он, переходник подождет. Четвертый решил сперва найти меч. И я была ему за это очень благодарна.

Второй лифт, ангары и разом потемневший от взгляда на лица умирающих Сим. Катер, стартовавший очень мягко и бережно. Нам даже не подгрузили иных больных, только тех четверых незнакомых волвеков при носилках.

Дорога до «Тор–а–мира» заняла минут десять, не больше. Впрочем, и этого хватило, чтобы Тиэрто привык к моему умению передавать образы, устроился в кресле пассажира и одним рывком подмял мой разум, въелся в сознание, как червяк в яблоко: глубоко, нахально и основательно, выбирая самое «вкусное» и не думая о чужом – то есть моем – комфорте. Он перебирал данные архива хозяев, рылся в сведениях, добытых на Релате совместно с Ялитэ, отсматривал истории болезней наших тамошних пациентов и способы обработки экипажа корабля, вглядывался в информацию об исследованиях Лиммы. Впервые я встретила айри, способного, кажется, читать мысли, а не образы и настроение. Это было больно, утомительно и противно до рвоты. Еще я знала наверняка, он и сам никогда не встречал полностью открытого читаемого сознания и рылся бесцеремонно, не осознавая моей боли.

Он понял ее, лишь когда сознание не выдержало.

Я очнулась в ангаре «Тор–а–мира», на руках у жилистого и страшно возмущенного Сима. Врач шел рядом и виновато рылся в аптечке, не глядя под ноги. Нащупал стимулятор, ввел двойную дозу. Сильно он меня выпотрошил, если уже освоил и это!

– Извини, я не встречал таких, как ты, – почти сердито буркнул он. – Вэрри твердил о вас, но я не верил ему. Хотя и он обещал меньше. Очень больно досталось?

– Нормально, – вздохнула я, не делая попыток покидать руки Сима. До чего удобное определение нашел однажды Йялл! – Хоть с пользой?

– Не так быстро, я должен все обдумать. Много нового и, пожалуй, противоречивого. Но в одном ты права: три дня у нас есть, если вы их своим даром на краю смерти удержите. Сим, вернешься в купол – найди вторую и тащи срочно сюда.

– Яли? – уточнил Сим.

– Да. – Я вспомнила, что старый айри не знает ее имени.

Зато он отменно знал другое – как работают капсулы выживания, где на корабле плазма крови и что надо делать срочно, в первую очередь. Я повторяла его движения, как марионетка, поскольку червяк снова сидел в мозгу. Сим увел новых волвеков, которые с ужасом смотрели на нашу работу через полупрозрачную дверь отсека. Они решили, кажется, вернуться в Гнездо и помогать там. Мы толком и не заметили, поскольку быстро и сосредоточенно подключали тела, уже несущие на себе отчетливые внешние признаки жутких перемен, к системам жизнеобеспечения. Катетеры, зажимы, датчики, мышечные стимуляторы, дублирующие органы…

Он управился чуть раньше и стремительно проверил мою работу. Довольно кивнул и собрался включить заполнение.

Я отрицательно покачала головой. Занятно – мы совершенно не разговариваем! Собрала остатки дара и вытянула из тел следы пирана – все, что еще посильно и возможно. Он отслеживал мою работу через сознание и остался очень доволен. Даже подкатил один из операционных столов и помог сесть, отчетливо понимая, что ноги меня уже не держат. И включил заполнение капсулы. Серое лицо Эла скрылось под слоем питательной жидкости, крышка встала на место. Если мы ничего не придумаем, живым я его видела сейчас в последний раз. Кажется, это должно было вызвать если не истерику, то хотя бы боль. Но во мне уже не осталось своих эмоций и даже своей боли. Дед и Эл висели грузом почти непосильным, но снять его было совершено невозможно. Врач ушел, деловито уточнив, где архив, вынутый из нижних ярусов Гнезда.

Первый транспорт подойдет через час, с ранеными на борту особо не разгонишься. Пока я могу хотя бы лечь и дать отдых мышцам. Руки, неловко путаясь, отцепили Жнеца и устроили его на соседнем столе. Полчаса я тупо смотрела на меч, мучительно ожидая хоть каких–то изменений в состоянии двух бесчувственных тел. Все же введенная еще в Гнезде доза блокатора огромна, в питательной жидкости сейчас – куда более совершенная сыворотка, зараженная кровь полностью меняется, да и снабжение кислородом идет полноценно.

Первым вернулся Эл. Не то чтобы пришел в сознание, но стал гораздо ближе к жизни, чем прежде. Мы даже почти могли общаться. Настолько, что он умудрялся сердиться за отнятую боль и считать, что его часть ноши куда легче. А еще я точно знала – они там вдвоем, Эл и Дед рядом, и так им проще.

Я вздохнула почти успокоено и взялась за Жнеца.

Плохо мне или хорошо, но это не повод заводить на его лезвии ржавчину. К тому же работа монотонная и привычная, она помогает отвлечься и отдохнуть. А потом больничный отсек стал угрожающе быстро заполняться. Их было куда больше, чем мне бы хотелось. Сперва Сим привез катером первых, самых тяжелых, в сопровождении Тимрэ и еще двух врачей–айри, пообещал вторым рейсом доставить Яли, ее уже ищут, стоит где–то в одной из цепочек сопровождения детей. Почти сразу подошел транспорт. Жнец сиял первозданным металлом и был мною вполне доволен. Его ночь на исходе, но она удалась.

Я виновато погладила крышки капсул и вышла из лаборатории. На корабле лишь одна ясная снавь, и мой дар нужен слишком многим. Бит, у которой разорваны мышцы спины, но она все равно пытается помогать другим, то и дело теряя сознание. Лэлу, умудрившемуся закрыть детей от слага и даже выжить после этого. Женщинам седьмого яруса, державшимся там вместе с Ринком и доставленным наверх при первой возможности. Старшим мальчикам, на которых вышел еще один отпущенный Вечными дикий. Одному из двух их учителей, чудом выжившему. Волвекам второго яруса, принявшим оружие без подготовки и вынужденным учиться на ходу, слишком высокой ценой. Кстати, именно они отбили детей. Второму, напоровшемуся на четвертом уровне близ загонов стариков на повторную засаду, и вообще непонятно почему еще живому при таких–то ожогах…

Очнулась я в лаборатории, обнаружив наконец за Тиэрто способность разговаривать. И даже ворчать – удивительно беззлобно и очень похоже на Риана. Стимуляторы на меня уже не действовали, но древний приятель отшельника умудрился найти в каюте капитана ставшие почти трухой за века травки и соорудить из них нечто, похожее на любимый целебный напиток снавей, мерзкий на вкус и очень полезный. Мне стало настолько лучше, что я сама с трудом в это верила!

Потом чутье заметило Яли. Ее обгоревшие до корней волосы на фоне ран прочих смотрелись вполне безобидно, а умение принимать боль дало мне наконец возможность действительно разогнуться и снова заняться больными. Лайл ругался и требовал беречь себя. Я терпеливо выждала, пока он замолк и ушел, вернулась к лечению. Хватило ненадолго, от повторного обморока меня спас уже Тимрэ, вытащивший к капсулам за шкирку. Он велел отдыхать и я честно последовала совету. Второй транспорт привез детей, раненых прибавилось совсем немного. Третий не пополнил наши палаты трудными пациентами. А прибытия четвертого и последующих, челноками двигающихся между кораблем и Гнездом, я толком не помню. Яли уже спала, придвинув операционный стол к капсулам. Я порой пыталась пристроиться и подремать рядом, но меня снова и снова будили, когда самым слабым становилось плохо.

Мне казалось, что этот день никогда не закончится. А потом пришли Йялл и Ринк. Они меня накачали снотворным и, не воспринимая сопротивление всерьез, уложили на одну из свободных кроватей в общем зале. Оказывается, день уже давно кончился, начался второй и подошел к середине. Я слушала возмущение волвеков сонно и мирно.

Хьёртт, 27 марта, штурм купола

Ринк

Для Ринка штурм Гнезда оказался тяжелым и непрерывным боем без надежды на выживание. Деда он не уберег, и это давило на сознание неснимаемой страшной виной. Юнтара он любил и ценил, его мучения угнетали и доводили до отчаяния своим скачкообразным ростом, силой и невозможностью хоть как–то помочь.

Их осадили в коридорах слаги. Сперва сервисные, а когда дедовы заряды иссякли, хозяева пустили в дело боевых. По счастью, удалось соорудить подобие заслонов. Помогли женщины, работавшие на седьмом – они рассказали и показали, куда можно отойти и организовать оборону, без лишних вопросов разобрали оружие. И встали рядом, хотя их терять было куда больнее, чем самим принимать удары.

Слагов оказалось много.

И некому было уже заклинить и заварить шахты, как планировал Дед, группа Сая еле удерживала коридор к шахте главного лифта. Ринк понимал, что без этого все кончится слишком быстро и страшно. Когда пришел и пробился к своим Эйм с парой волвеков группы Лайла, они вместе решили попробовать. И даже преуспели. Правда, это стоило Ринку ноги и, почти наверняка – жизни, поскольку помочь тут по–настоящему ему никто не мог. Зато Четвертый еще до ранения ловко упрятал малыша в безопасную комнату. Потерять еще одного члена экипажа «Птенца», прилетевшего невесть откуда спасать их, Ринк не мог, и так все ужасно.

Бой кончился неожиданно. Ринк не видел всего, что делала Ника, он к тому времени уже едва осознавал мир. Но она управилась быстро и напомнила о реальности, торопливо и почти грубо собирая обломки костей, ловко сращивая их и едва не падая от усталости. Над Никой, тоненькой и светловолосой, возвышался Йялл, хмурый и сосредоточенный. На миг он встретился с Ринком взглядом – Третий казнил себя не меньше, он не сумел сохранить жизнь их капитана. И теперь ходил за Никой, как тень, потому что ее Гнездо убить не должно. Он второй раз не оплошает. Женщина же спешила добраться к лекарству для айри – знала, что Эллар умирает. Как и Дед. Ринк не нашел в себе права и силы утешить. Она и не нуждалась в этом, она еще надеялась.

А потом Ринк собрал уцелевших, отослал наверх раненых, оставил Сая заклинивать немногие еще действующие шахты слагов и захромал следом за Йяллом на почти здоровой после лечения ноге, воспринимая боль с радостью – раз болит, значит, цела – и удивляясь возможностям дара светлоглазой и ее упорству. Он слушал не без удовольствия всхлипывающие претензии Эйма, живого и даже не раненного. Оказывается, можно быть недовольным и своей целой шкурой! Щенок… Теперь совсем родной, чего уж там.

После восьмого яруса боев почти не было, хозяева передохли в массе, а слагов удалось отключить. Он проводил Нику наверх, забрал клинок капитана. Это оказалось легко, меч лежал у самого лифта. И снова пошел вверх, налаживать переходник. Оказывается, при погрузке можно и не выходить через шлюзы, так долго и неудобно. Инженер–айри ему очень понравился: молодой, активный и не капризный, на приказы голоса не тратит, сам работает наравне с прочими. И не считает себя, как некоторые иные, избранным. Четвертый передал меч одному из старших детей, сопровождавших больных, и велел положить на корабле у двери его, Ринка, комнаты.

И снова устремился вниз. Еще в лифтах, которые пришлось менять трижды – из–за блокировки части отсеков и коридоров – Ринк обсудил положение дел с айри и Эймом. Бои фактически иссякли, но Гнездо умирает. Значит, надо делить свою поредевшую группу и остатки волвеков Сая, оказавшихся на восьмом уровне. Формировать новый порядок движения: впереди волк, следом – волвек, рядом с ним – грязный голодный айри. Молодцы, никто не пожаловался и не запросился наверх. Хоть волвеков и восприняли по– разному.

Группы двинулись, предельно внимательно вслушиваясь, всматриваясь, напрягая чутье. Захват Гнезда окончен, их группы–тройки закрывали ярусы. Комнату за комнатой, коридор за коридором, осматривая и отмечая полезное и пригодное для скорого демонтажа и вывоза, заклинивая либо запирая все прочие двери.

Даже странно представить такое. Четыре сотни лет тут были воздух, свет, жизнь, пусть и страшная. А теперь Вечные перехитрили себя и убили купол.

В корабль Ринк попал с одной из последних партий волвеков, покинувших «Тор–а–мир» вечером для штурма. Вел транспорт Эйм, его работа еще на много часов – рейсы туда и обратно. Сай остался в Гнезде и будет координировать вывоз ценного, а новенькие – таскать и грузить. Для них уже заготовлены теплые комбинезоны, Эйм увез целую гору одежды.

В ангарах «Тор–а–мира» Ринк обнаружил вывезенных ранними рейсами волвеков, сидящих плотными группами, тесно жмущихся друг к другу, как они жили в Гнезде. Чуть в стороне устроились немногочисленные женщины. Поодаль – дети. Все, кто должен заниматься стаей, или в Гнезде и вывозят имущество, или тут и лечат раненых: Лайл, уже почти бессознательный от выплеснутого без остатка дара, Рила, Яли и Йялл, Ника, врачи–айри из числа рабов Гнезда, Сим…

Он вздохнул тяжело. Нога мучительно и все более настойчиво требовала внимания.

Потерпит.

Ринк – хранитель закона, защитник Первого. Вот только теперь защищать надо иначе, полнее и активнее. Лайлу сегодня не хватит сил на новую, выросшую в численности, стаю. Право и место вожака должен объяснить и отстоять он, Четвертый. Еще он должен разместить всех прибывших, представить им корабль и изложить правила жизни, рассказать про стаю, Первого, айри…

Много дел.

Ринк рявкнул, подзывая вожаков второго уровня иерархии. Подошли, деловито кивнули, радуясь окончанию неразберихи. Некоторые все еще в рубахах, вонючие, грязные, избитые и израненные, голодные. Хмуро озираются, изучая новый, похожий на Гнездо, лабиринт коридоров. Для них это еще не свобода. И пока не дом. Ничего, скоро освоятся, дышится–то тут совсем иначе.

Ринк быстро отобрал пятерых наиболее здоровых и повел в жилой сектор. Показал комнаты, рассказал про их устройство и объяснил, где можно наскоро поесть и как размещать волвеков, грамотно заполняя ярус. Велел после получения комнат мыться, переодеваться и спать до побудки, отослав в ангары группу для встречи транспортов и еще одну – в больничный отсек, объяснил, как распределить смены дежурства протяженностью в два часа для остальных. Показал часы. Кивнули и занялись делом.

Он вернулся к женщинам. Их оказалось удручающе мало, не более трех с половиной десятков. Младшие его знали и улыбались, изо всех сил стараясь наспех привести в порядок волосы. Вздохнув, Ринк нашел взглядом пожилую пегую волчицу, которую Йялл ему показывал в сознании, как старшую. Кивнул ей, сел рядом и принялся говорить.

Про стаю и Первого. Про корабль и его погибшего капитана, про новый порядок жизни, айри, Релат, больничное крыло…

Женщины слушали молча и внимательно, ближе подошли дети.

Пегая уверенно со–чувствовала им и тепло принимала слова Ринка. Потом кивнула, признавая всех женщин частью стаи. И сноровисто взялась за работу: устраивать своих подопечных в комнаты, распределять детей, кормить, одевать, делить на здоровых, способных помогать в больничном отсеке, и раненых, кого надо принуждать к отдыху. Потому что все желали помогать.

Беззвучно возник рядом один из вожаков – стая размещена, запрошенные Ринком дежурные по ангарам здесь, будут ждать транспорты, встречать и разгружать их. Четвертый обернулся. Молодцы. Одеты, отмыты и сыты. Уже не сброд, а почти экипаж. И хмуриться перестали, им теперь очень интересно. Сверху по лестнице устало сполз Йялл, бледнее полотна и слабее щенка. Долечился Третий…

– Ты знаешь? – спросил он, мешком падая на пол.

– Про Деда и Эла? – тяжело уточнил очевидное Ринк. – Да. Уже?

– Нет, – усмехнулся Йялл. – В них Ника вцепилась так, что смотреть страшно. Я бы не решился умирать, когда так держат. Хотя им очень плохо. Рила твоя просила передать, с ней все в порядке, только устала. У нее новое увлечение назревает – деревья.

– Как твои?

– Яли плачет во сне. Сидда все еще без сознания, но выживет. Мой сын цел, я его нашел и отнес к маме, – расправил плечи Йялл. – Я к тебе по делу. Давай кашу сварим на вечер, как Дед учил. Ну что они жрут концентрат, словно подопытные в Гнезде… Ты же умеешь.

– Умею, – согласно кивнул Ринк. – Ты у нас очень умный, Третий. Я столько сил положил, чтобы всех устроить, а до самого простого и нужного дела не додумался. Конечно, их надо собрать на ужин, как нас собрали в свое время! Только слишком много волвеков теперь, не поместимся в столовой.

– Я Сима уже попросил, он с ребятами де–мон–ти–ру–ет переборки, – чуть насмешливо выговорил сложное слово Йялл. – Будет место.

– И каша будет.

Ринк тоже усмехнулся: веселая шутка Рилы, потребовавшей от мужа умения готовить, оказалась совсем не шуткой. Мог ли он тогда представить, что среди способных помочь и обустроить новую жизнь не будет Эллара, их нового капитана, признаваемого равным Первому, как бы айри ни морщился на попытки так называть его. Не станет Деда, без которого и корабль–то – не корабль. Не окажется рядом Ники, измотанной настолько, что чутье уже отказывается ее отслеживать. И даже самого Лайла, которого Тимрэ ловко накачал снотворным – без пары часов отдыха вожаку не выдержать этот день.

Он еще возился с котлами, а снизу уже поднялся нетвердо стоящий на ногах Эйм, его место в транспорте занял Рой. Малыш кивнул на просьбу привести в порядок столы, организовать расстановку посуды и объяснить всем, как едят кашу не–дикие. Женщины обещали тоже помогать.

Йялл ушел с кухни: дети плохи, беспокойно сообщила пегая. Они плачут и отказываются выходить из комнат. На глазах у мальчиков звери порвали старого Второго, их любимого учителя, успевшего заблокировать загон и тем спасти прочих. Иные видели, как раненого волка, охранявшего малышей, почти сжег слаг. Девочки тоже насмотрелись, к тому же в одном из загонов хозяева пытались прикрываться младшими, из–за этого едва не погиб новый Второй, да и Лэл до сих пор между жизнью и смертью…

Йялл пошел к малышам.

Кто бы мог подумать – такой огромный и страшный Йялл, ему все самые рослые дети по пояс. Ринк проследил и успокоился. Может, кому и страшный, а они сразу в него поверили. Оказывается, Третий умеет с ними общаться. Детям тяжело со–чувствовать , они несколько иные, чем взрослые, их беды сейчас огромны, они заполняют собою весь мир и кажутся окончательными и непереживаемыми, погасить такое очень непросто. Но Йялл, Ринк буквально слышит его, рокочет своим «голоском», от которого при самом спокойном тоне стены чуть подрагивают, заинтересованно слушает, серьезно обещает помочь, уверенно говорит о тех, кто выжил, о семьях. У каждого будут папа и мама, пусть и приемные иногда, у многих – братья и сестры. Волвеки не имеют права бояться. Худшее позади, а то, что случилось – важно помнить и уважать, даже смерть. Когда они сами вырастут, будут защищать младших, мало ли что может произойти? И тоже себя не станут жалеть. Второму бы не понравилось их поведение. В конце концов, сбылась его мечта! Они постараются хорошо учиться, вырастут умными, и однажды станут Вторыми, самые лучшие.

А уж как хорош корабль! Тут нет запертых дверей, коридоры длинны и бегать никто не запрещает, и их обязательно пустят в больничные палаты к старшим – вот сами и увидят, живы многие из тех, кого считали погибшими. И помогут им лечиться…

Лайл добрел до Ринка, когда кашу в столовой уже доели во второй раз и опять потребовали добавки.

– Ты молодец! – благодарно вздохнул вожак. – Всех собрал?

– Кроме грудных детей и трех женщин при них. И, само собой, обитателей больничного отсека. Йялл привел в столовую малышей минут десять назад. Вот он – молодец. – Ринк усмехнулся. – Мы можем и подраться за это звание, только уж завтра, отоспавшись. Сай сосчитал новых. И погибших. Нас всего было в Гнезде четыреста пятьдесят семь, с грудничками и грузом инкубаторов. Погибли тридцать два мужчины и еще девять женщин. Эла и Деда я пока не считал. В общем, на борту живых волвеков – триста семьдесят шесть и три десятка щенков в инкубаторах. В столовой – двести семьдесят девять относительно здоровых, то есть способных хотя бы ползать и держать вилку. Еще двенадцать новых айри, пятеро охотно едят кашу с нашими. Для остальных я распорядился накрыть отдельный стол.

– Добавка готова?

– Готова. Чуть не пригорела, Дед бы меня отлупил за такое. Может, повезет и еще отлупит?

– Завтра уточним у Ники. Пошли.

Лайл шагнул в столовую, и головы поднялись от тарелок. На него смотрели, в него вслушивались, его принимали. Все. Ринк облегченно вздохнул – самое трудное – это когда вожаку приходится доказывать свое право. Не когтями и кулаками, это больше игры для хозяев. Стая воспринимает его душу и сознание, соглашаясь их впитать и отдать свои – или отказываясь.

Лайла сразу приняли все новые. И ему открыли себя.

– Спасибо! – коротко кивнул вожак. – Уже близок вечер, и вам нужно сегодня отдохнуть. Завтра и во все последующие дни будет очень много работы. Уже понятно, что дети желают заявить свои права на самого крупного волвека…

В углу согласно запищали на разные голоса – да, это их собственность. Нет, его не отдадут старшим ни за что! Он умеет рассказывать и с ним спокойно, Йялл очень сильный и добрый. Третий смущенно переминался с ноги на ногу.

– Второй, его новое имя Тарин, скоро поправится, и станет проще. Пока младшими будешь заниматься ты, а помогать – Сим и его ученики, – подвел итог писка Лайл, вызвав его новую волну, вполне счастливую. – Далее. Эйм, встань, пусть на тебя посмотрят. Мальчик из рода людей принадлежит к общине. Он охотно поможет и объяснит все, что касается вашей жизни на корабле – про комнаты, одежду и распорядок дня, это его роль на первое время. Еще Эйм умеет выбирать имена. Малыш, сочувствую – почти четыре сотни коротких и звучных. Думай.

– Постараюсь, старший.

– Погибло пятнадцать волков из групп, вошедших в Гнездо. Я хочу, чтобы эти имена остались в стае за толковыми волвеками. Эйм их назовет вам, кому отдать – решите сами. Далее. Ринк, Сай, Рой: все, кто еще на ногах из лидеров групп, бравших штурмом гнездо. Вижу, их уже знаете. Будут заниматься вами, на них первичное обучение. И, как я понимаю, старший – Ринк, вы все это отменно громко думаете. Утром мы займемся распорядком дня, вы должны привыкнуть к жизни на корабле, его имя «Тор–а–мир». И он принадлежит волвекам полностью, по праву размещения (есть такое понятие) и по воле его первого экипажа. Их было пятеро, айри, посадивших корабль в этом мире. Один предал себя и нас и не заслуживает упоминания. Капитан погиб, и вы его должны запомнить, его звали Хиннр, он закрыл корабль для Вечных и создал второлуние с помехами, спасительное для нас. Тимрэ – врач, вы почти все его уже знаете. Сим – встань, пусть знакомятся, – учит наших детей и уже давно часть общины. Юнтар организовал оба рейда в Гнездо и благодаря его уму, мужеству и чутью мы тут, живые и свободные. Он между жизнью и смертью и нуждается в помощи.

За столами закивали. Молоденькие волчицы особенно активно, они сочли айри по имени Тимрэ весьма симпатичным. Лайл чуть усмехнулся – ну нет покоя девицам! Ринку лезли помогать с кашей, Йяллу – с детьми, Саю – с подсчетом общины. Уже два часа как они знают, что Рила захватила права на бесподобного Четвертого, а восхитительный Йялл принадлежит некой человечке до последней завалящей мыслишки. И желают не упустить прочих вожаков. Впрочем, их настроение подстать драчливости Третьего и Четвертого: чуть напоказ, и в основном от опьянения свободой.

– Теперь коротко о нас всех, – продолжил Лайл. – Мы волвеки, нас создавали Вечные, стремясь усовершенствовать себя самих. То, что мы стали не глупыми зверями, а полноценным родом, не их заслуга. Мы дети этого мира пустыни, планеты по имени Хьёртт. Она помогла нам выжить и сформироваться, она приняла нас. Исходно тех, кто дал начало роду, привезли сюда из иного мира – его имя Релат, он родной для айри и людей. Он живой, зеленый и полный воздуха. Мы туда отправимся скоро. Но мы вернемся сюда, это тоже наш дом…

Его слушали молча и внимательно. Лайл устал, делиться сознанием было довольно сложно, но ему помогали Йялл и Ринк.

– Йялл был в отчаянии, потеряв семью, и он позвал. Вы слышали и формировали Крик.

– Все вместе, – тихо прошептала пегая волчица. – Первый раз мы были общиной именно тогда, старший. Прежде нас убивали и мучили, но никто не мог так. Он не для себя звал. Для всех, мы отчаянно нуждались в помощи.

– Его услышала в мире Релата женщина по имени Ника, она в больничном отсеке, лечит, многие из вас ее уже знают. Их единственный корабль – он маленький, вы его видели в пустыне – был отправлен к нам на помощь. И это заслуга другой женщины, ее имя Лимма, и она встретит нас на Релате. Они убедили всех вожаков того мира, Лимма и наш капитан, айри Эллар. Он сейчас между жизнью и смертью.

Эйм охнул и сжался. Не знал, надо же. Его отчаяние поползло по столовой, рассказывая о капитане лучше слов. Волвеки слушали и вздыхали. Чужой и совершенно незнакомый айри, у которого нет никого родного в стае, оказывается, умирает из–за них. Тот, кто привел помощь и вытащил их из купола.

– Мы позвали и они пришли, – голос Лайла чуть дрогнул. – Мы потеряли в боях одного из восьмика–и–трех волвеков. Это больно, но очень немного. Мы и не надеялись на подобный исход. Он оказался возможен, потому что Эллар отключил обручи, хотя это его почти убило. А Дед – мы так зовем Юнтара – уничтожил связь Вечных друг с другом и не дал им отгородиться от штурма на уровнях могучими дверями, каждую из которых нам бы не удалось одолеть и за целый день. Они пришли ради нас, малым числом, они себя не жалели и пострадали куда больше. Вечные стремились уничтожить именно их, как самых опасных и умных среди нас. И вы правы, это не их схватка. Была. Потому что я не стану впредь считать их и нас отдельно, все, кто ходил в Гнездо – община. И если мы можем хоть как–то помочь выжить раненым – мы это сделаем. Я не желаю видеть на корабле другого капитана. Это все на сегодня. Отдыхайте, завтра будет трудный день. Свобода – штука утомительная.

Лайл развернулся и ушел. Его по–прежнему ждали раненые, сегодня умеющие лечить едва ли смогут выспаться. Йялл уложит детей и тоже пойдет в больничный отсек.

Ринк убедился, что все наконец–то сыты, и наскреб себе каши со дна котла. Подгоревшей, но ему уже все равно сегодня. Тем более – сейчас. Торопливо проглотив кашу, волвек бегом бросился по коридорам. Чутье, дремавшее в нем долгие годы, еще во время штурма Гнезда решило проснуться, и теперь вещало новую беду.

Тимрэ нашелся именно там, где его «засек» своим сознанием Ринк.

В пустом секторе близ рубки, в комнате Деда, запертой до окончания неразберихи по приказу Первого. Айри сидел в углу, забившись за кресло и сжавшись в комок. Он устал безмерно, вытаскивая с того света волвеков, а собственная толком не обработанная рана на бедре ныла, разбитая рука требовала вмешательства лекаря.

Но это излечимо. Хуже его внутреннее состояние, загнавшее обычно веселого и жизнеолюбивого Тима в угол комнаты Юнтара. Последнего из тех, кто был по–настоящему дорог и близок из прошлой жизни. Потерянного вместе с самым дорогим в новой – Элларом.

Ринк сгреб плед с кровати Деда и укутал маленького врача. Сел рядом, взял в ладони его руки и закрыл глаза, вслушиваясь в сознание, затопленное отчаянием по самую макушку. Там была вина: Эл вышвырнул его из комнаты, а не он – Эла, хотя как врач должен был разобраться первым; досада – надо было предусмотреть все и взять запасную сыворотку в Гнездо; раскаяние – он знал, что Йонах слаб и позволил ему остаться в корабле, с детьми; боль – он и теперь ощущал страдание обоих; обреченность – их уже не вернуть; тоска – жить дальше без них невозможно…

– Мы что, чужие тебе? – почти сердито отчитал Ринк айри, выдирая его из прострации. – Тоже выдумал дело, сидеть тут, голодным и разбитым. Жив твой Дед, и Эл жив. Я тебя лично загрызу за преждевременное отчаяние. И даже если умрут, минимум отлуплю. Тоже, нашелся тонкокожий! Мы все переживаем гибель близких и продолжаем ценить и любить мир.

– Я, похоже, не смогу, – виновато выдавил Тимрэ. – Только не их.

– Тебе слишком мало лет, чтобы рассчитывать на иное. Переживешь обоих, так или иначе. Я вот переживу Лайла. И не собираюсь плакать на его похоронах. Он против! И к тому же надо иметь совесть, Тим. Что за бесконечное детство: не переживу… Ты уже сам дорог другим и для них – старший. Хватит брать у Деда, Лайла и прочих.

– Брать? – Тимрэ удивился.

– Брать. Ты ищешь помощи, поддержки, уверенности и избранного общества. Не могу сказать точнее, – сердито тряхнул головой Ринк. – Но ты уже сам для многих старший и избранный. Думай о них. Тебя любят и уважают. Вожаком быть труднее, чем щенком. Больнее, утомительнее, иногда – до совершенного изнеможения. Но это удел сильных. Если не станет Лайла, кто–то должен будет занять его место и постараться быть этого места достойным. Если не станет Деда – ты должен многое взять на себя из его дел. Поешь, отоспись и учись быть вожаком. Стая жива и нуждается в тебе, а ты – «не переживу». Стыдно?

– Стыдно! – удивился Тимрэ. – Ринк, а ты, кажется, тоже учишься?

– Лайл весь черный от усталости, у меня нет выбора.

– Выбор всегда есть, просто мы иногда его не умеем видеть. И не хотим. – Тимрэ завозился, выбираясь из пледа. – Проводишь до больничного отсека? Я и правда устал.

– Провожу. Ногу мне посмотришь, не желает больше ходить, хоть Ника ее и уговаривала. А там, как я чую, вокруг жены чужие самцы увиваются…

Тимрэ фыркнул, не выдержав. Он отчетливо рассмотрел, что скоро сделает с наглыми конкурентами Четвертый. Вот только ногу подлечит – и обеспечит врачу группу травмированных собратьев на утренний прием.

26–27 марта, Релат, Академия – Драконий кряж

Риан

Ночь оказалась ужасна. Бесконечна, безнадежна и черна…

С обеда и до вечера он сидел в пустом кабинете декана Эллара, перебирал записи Эла, припоминал свои мысли по поводу того или иного фрагмента плана. Созванивался и советовался с Ялитэ. Общался со старейшими айри. Напряжение висело в воздухе, подобное мрачной и душной тишине последних минут перед неминуемой бурей.

Само собой, всех айри оповестили о необходимости прибыть завтра в полдень на место древнего поселения бескрылых драконов в небольшой высокогорной долине Драконьего кряжа. Памятной и родной для многих старших. Заброшенной и пустой уже две сотни лет. Впрочем, системы «отпугивания» дикарей–людей, созданные еще во времена раздельного существования рас действовали – бывает же так – до сих пор. По крайней мере, работала ее главная составляющая – низкочастотные генераторы на засыпанных обвалами тропах, ведущих к поселку. По давнему замыслу, они должны были создавать непреодолимый животный страх и тем самым поддерживать у обитающих поблизости и случайно наведавшихся в «опасную» местность легенды о «Черной дороге смерти», ступив на которую человек обязательно погибает. Надо признать – действовало. Ничего ценного для средневековых княжеств в горах не нашлось. Плодородных земель и непуганого зверья хватало и на равнинах, и в безопасных нижних предгорьях. Вверх, к острым, как зубы хищника, снежно–белым пикам кряжа, никто не ходил. Тайна поселения оставалась надежной много веков.

Генераторы ставили не худшие айри. Юнтар – и тот приложил свою руку к их созданию и размещению. Потому что лучше безопасные для жизни и здоровья генераторы, чем куда более радикальные идеи охраны с помощью боевых слагов и лучевого оружия.

Теперь низкие частоты давили на изощренно тонкий, обостренный тревожным ожиданием, слух самих айри. Оборудование начали спешно разыскивать и демонтировать еще неделю назад. Получилось, как обычно, не без заминки. За дело на диво охотно взялись сторонники Грийена. Их отзывчивость и готовность бескорыстно работать на общее благо так потрясла остальных, что вынудила отправить наблюдателей в каждую группу. В итоге, как в самом дурном анекдоте людей, для нажатия одной кнопки потребовалось пять айри. Один жмет – остальные внимательно смотрят, а затем вместе, подозрительно щурясь друг на друга, заливают контрольную панель быстротвердеющей массой. В которой утоплены пять меток различных старейших. Все сложности предусмотрены. Чтобы притаившийся в кустах – а вдруг он и правда есть? – шестой айри не включил генераторы снова во время собрания и не повлиял на общее настроение драконов…

Люди не могли не замечать, что творится неладное. Еще бы! Из своих жилищ и с работы исчезли практически ВСЕ айри. Пока не спешат в горы лишь те, кто уверен: успеет добраться за несколько часов на мобиле. Эти устроились в Академии, гостят у знатных семей людей в предгорьях или нервно скребут когтями столики кафе на престижных горнолыжных курортах. В основном – старейшие. Их два десятка. И почти все друг друга видеть слишком близко, часто и долго – не в состоянии. Последний раз в достаточно полном составе они собирались, припомнил Риан, еще при жизни старшей Ники. В главном здании Академии, на знаменитом диспуте по поводу единой системы мер и весов…

И кончилось собрание тяжело, удалось обойтись без большой крови и окончательного разрыва отношений едва ли не чудом.

Которое придется повторить. Все главное и самое трудоемкое для этого уже сделано. Старейшие в ранге «моэ», готовые общаться с ним, Рианом, с Ялитэ или кем–то еще из доступных и понимающих ситуацию айри и людей – общались. Выслушали, обещали принять к сведению и обдумать. Само собой, нашли возможность удобной для торговли по поводу ресурсов и знаний. А еще припомнили массу старых и не очень старых обид. И приготовились слушать новых гостей, стали планировать собственные визиты. Уже две недели все сообщество айри находится в непрерывном движении. Каждый ищет себе сторонников, выслушивает чужие предложения о создании альянса – хотя бы временного, пытается оценить силу врагов… Лжет, недоговаривает, обещает, отрекается от своих слов. Назначает повторные встречи и начинает заново длинный нудный разговор об уступках и планах.

И все перечисленное – лишь вершины, пики горного кряжа под названием «мир айри». Ниже облаков, в сплошной мути молчания, отговорок и лжи находится большинство бескрылых. Те, кто не входит ни в один совет и занимает низшие позиции в иерархии. И те, кто отказался вообще считать иерархию для себя обязательной. Когда все соберутся в одной долине, именно мнение этой загадочной массы из четырех с лишним сотен драконов самого разного возраста будет значимым. Сформирует общее сознание и обеспечит окончательный ответ.

Риан устало прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Удобного рабочего кресла. Эллар никогда не ценил вещи, созданные ради престижа и утратившие функциональность. Потому сидеть и думать в его кабинете столь замечательно. Обычно. Но – не сегодня.

Никто на Релате, наверное, кроме него, Риана, не знает, что штурм Гнезда уже, возможно, происходит. Сегодня полночь по корабельному времени «Тор–а–Мира» соответствует примерно десяти часам вечера по времени Карна. Вчера Эллар умудрился условными жестами на общем сеансе связи указать время для дополнительной беседы. С утра этот короткий разговор состоялся. Эл передал на Релат записи из архива Гнезда, в которых указаны имена айри, доставленных на Хьёртт не по собственной воле. Имеются весьма подробные пояснения относительно их статуса фактических рабов у своих же сородичей. А еще есть данные о проведении опытов над айри, окончившихся их смертью. Весьма своевременные сведения, важные для завтрашней встречи в горах.

Передал их Эл быстро, в своей обычной манере сухо и по делу откомментировал. И попрощался еще раз. Мол – знал заранее от Тиннары, что назад не вернусь. Очень рад, что пока мы справляемся, береги Нику, не переживай… Как будто можно спокойно слушать, как лучший твой ученик, которому надеялся передать воспитание снавей, собирается умирать. Нет, он будет действовать в Гнезде весьма рационально и осторожно. Постарается быть вдвойне внимательным и если не уцелеть, то обеспечить успех общего дела, принести наибольшую пользу.

Любой боец знает: нельзя начинать схватку, имея в сознании эту странную, спокойную и отрешенную предопределенность своей смерти. Риан спорил и уговаривал… Но Эллар – не только лучший ученик, но и самый упрямый из ныне живущих драконов. Он мягко соглашался, обещал собраться и настроиться. И смотрел так безмятежно, как никогда прежде. Все важное сделано, Ника, корабль и его экипаж – Эл уверен, так говорила «мама» Тиннара – вернутся на Релат невредимыми.

Риан еще раз горько усмехнулся. Так и не удалось вернуть малышу способность по–настоящему ценить жизнь и радоваться каждому ее дню. Жаль. Большая ошибка. Что–то весьма важное он, учитель, делал и говорил неправильно. Впрочем, бабушка Тин твердила: все обойдется, загадочно улыбалась и отказывалась уточнять. Мол, ты, старый ящер, всего лишь учитель. А ему нужна настоящая дракония… И ругала: не будет Эл наставником снавей! Не для него это дело.

Да пусть занимается чем угодно! Лишь бы жил.

В дверях беззвучно возник Ниэст. Коротко кивнул и сказал всего два слова. Собственно, он уже пятый день неотлучно следит именно за этим, сознавая тяжесть возможных последствий.

– Был эфир.

Риан кивнул, на миг прикрыл глаза, встал и пошел за учеником Эла, аккуратно заперев дверь кабинета. В дирекцию, к Ялитэ. Суетиться, бегать и ловить того, кто умудрился–таки тайком от всех связаться с Хьёрттом, уже поздно. Важно понять, что сказано и насколько это опасно. Ниэст шел молча и быстро.

У самых дверей кабинета Ялитэ он остановился, пропуская вперед бледную, подбежавшую от лифтов, Тамику, подругу и заместителя Лиммы. Сам замер снаружи. Обычные для айри «игры» в таинственность. Важно быть уверенными, что разговор не подслушают. На сей раз – действительно важно.

Директор Академии сидел у конференц–стола. Рядом уже разместились трое его доверенных. Тамика села напротив, сам Риан занял соседний с ней стул.

– Больше никого не зову, ловить поздно, обсуждать тоже особенно некогда, – мрачно бросил Ялитэ. – Запись есть, последние две минуты. В целом передатчик работал три минуты десять секунд. Он грамотно рассчитал все. Да, мы успели засечь всплеск расхода энергии, пусть и замаскированный заранее под плановый опыт в лабораториях физиков. Но отключить канал мы смогли лишь спустя указанный промежуток времени. Смысл сказанного во время сеанса связи таков: айри по имени Йонах, член прежнего экипажа «Тор–а–Мира», получил распоряжение сообщить в Гнездо о штурме. Полагаю, он успел это сделать. И почти уверен, что рубка у него под контролем. Если не весь корабль. Вот запись.

Две минуты видео – обрывок разговора Грийена и Йонаха – прослушали и просмотрели молча. Тишина повисла мрачная, и Риан отстраненно подумал, что Эл, возможно, попрощался не зря. Трудно придется в Гнезде. Вслух он ничего подобного не сказал. Не хватало еще поддаться чужой обреченности и проиграть второй бой. Здесь, на Релате. Такого права у него нет. Значит, следует верить в лучшее и готовить возможные и посильные варианты помощи. А еще приводить Ялитэ в пригодное к предстоящей встрече в горах боевое настроение. Надо же! Директор, оказывается, изменился сильнее, чем можно было предположить. Переживает за Эла и его экипаж так, что губы дрожат.

– Тэ, твоя логика безупречна, – спокойно улыбнулся Риан. – В первой части. Он сейчас в рубке. Прочее – сплошные домыслы. Не время тренировать фантазию и портить себе и нам нервы возможными последствиями. Оставь проблему тем, кто находится достаточно близко от рубки, чтобы хоть как–то вмешаться. Запись нам нужна, она даже в чем–то кстати. Теперь можно с полным основанием заблокировать канал связи до твоего личного распоряжения.

– Уже сделано.

– Что из этого варианта событий следует? Нам нужен для подстраховки корабль.

– Ни один айри не может сейчас заняться этим, – мрачно отозвался Ялитэ. – Даже ты.

– И не надо, – кивнул Риан согласно. – Нам с тобой не хватает только обвинения в захвате и присвоении чужой собственности! Все будет делаться строго в соответствии с законами Релата. Данрэ ведь подал иск о защите его прав на разработку и действующий образец двигателя?

– Три дня назад, как только перестал ругаться и пытаться войти в долю известно с кем, – отозвался глава Акада права. – Все документы безупречны, я проверил и сам отвез. С пояснениями. Сегодня утром мне сообщили: подтверждена достоверность сведений о расположении объекта иска. Я просил не начинать активных действий по изъятию до прибытия представителя Академии.

Ялитэ заинтересованно посмотрел на Риана и академика права. Усмехнулся, пожал плечами. Буркнул, ни к кому не обращаясь: «тихушники».

– Кто же наш представитель? – чуть громче спросил он. – Я ведь должен это знать, как директор.

– Лимма, – отозвалась Тамика. – В таком деле нужна снавь, и весьма авторитетная. Некоторые проблемы можно устранить, лишь используя наше право на отмены решений высоких Советов. Она там с самого утра.

– Опасно ведь, – расстроился Ялитэ.

– Тимази обещал, что окружит ее заботой и вниманием, – успокоил Риан. – Парочка айри из свиты Грийена наверняка на верфях. Да и охрана там отменная. Но идея расположить верфи в столь далеком от цивилизации месте, в стране дикарей, как изволит полагать Грийен, может оказаться его большой ошибкой. Итак, я звоню.

– Не рано?

– Тимази шаман, – улыбнулась Тамика. – Он умеет вызывать такую ужасную погоду – я пугаюсь и завидую, хоть я и снавь с довольно приличными способностями. Через час после звонка Риана связи во всем районе не будет. Гарантирую. И ни один айри не заподозрит подвоха. Нас, снавей, за работой вы еще как–то, хоть иногда, можете отследить. А черный шаман из Тимассы вне обычных представлений и вне возможностей чутья.

– Тогда звони, у них на все про все двенадцать часов, – кивнул Ялитэ, уточнив время. – Когда отправляемся в горы?

– Через час, – сообщила Тамика. – Мы вас проводим до места. Лимма велела. Сказала, мало ли что. Случаются ведь, например, необъяснимые отказы двигателей мобилей. Особенно в такие вот дни… Обычно все обходится, если на борту снавь.

Собственно, чаще всего под присмотром снави благополучно добираются до места, поскольку не садятся в неисправный мобиль. Тамика придирчиво осмотрела три, щурясь, вздыхая и недовольно качая головой. Вызвала общественный – и тоже не нашла пригодным. С пятой попытки ее устроил довольно потрепанный экземпляр, позаимствованный у хранителя архивов.

Нирн, известный многим вне Академии как составитель первой по–настоящему масштабной энциклопедии, охотно отдал ключи и от всей души пожелал заступничества Великого в нелегком деле.

Директор Ялитэ смиренно склонил голову, соглашаясь. Уселся на заднем ряду кресел и молча дождался взлета.

– Дожили, – усмехнулся он, когда территория Академии осталась позади, и внизу замелькали огни города, обнимающего оба берега реки Карниссы от самого устья вверх на сорок километров. – За меня будет молиться дракону этот… архивариус.

– Не худший вариант, – утешил Риан, вводя в старомодный автопилот последние данные. – Все же они знакомы. И, как мне кажется, до сих пор иногда общаются.

– Нирн готовит к выпуску вторую часть энциклопедии, – предположил Ялитэ. – «Религия и мифология Релата от древнейших времен до наших дней». Тема тонкая и сложная, без консультаций тут не обойтись.

– Тэ, какой ты серьезный! – возмутился Риан. – Консультации… Ты еще у Дана автограф попроси! Поверь мне: они сидят на берегу, пьют красное ирнасское и обсуждают сбрую и стати боевых верблюдов.

Ялитэ уронил приготовленные для просмотра бумаги и поперхнулся кашлем. Некоторое время сидел и смотрел сквозь стекло вниз, за борт. На темную воду, в которой танцевали сотни узких и рыжих, как смеющийся драконий глаз, бликов фонарей городской набережной. Потом вздохнул и стал собирать рассыпавшиеся бумаги. Риан заинтересованно наблюдал за директором. И улыбался. Нужного эффекта он, безусловно, добился. Теперь организованный и слишком серьезный Ялитэ довольно долго будет думать про верблюдов и Нирна, а вовсе не про предстоящий день. И к лучшему. Иначе его не особенно боевой настрой перегорит раньше времени.

– А что понимает Нирн в верблюдах? – осторожно полюбопытствовал Ялитэ.

– Пока почти ничего, – рассмеялся Риан и добавил красок. – Но слушает он намного лучше, чем, например, я. Потому что я спорю. По моему мнению, гриддские кони – безупречны. А Великий является сторонником верблюдов… Это наш с Даном глобальный и неразрешимый конфликт. Вот увидишь: Нирн не предъявит энциклопедию в срок на рецензирование и просмотр. Принесет вместо нее нечто тяжелое и убийственно солидное. Типа «Трактата о возрождении легендарной утраченной породы двугорбых скаковых верблюдов, именуемых орхоями». И приказным тоном потребует издать во имя Великого.

– За что мне такое наказание? – спросил Ялитэ, обращаясь в основном к потолку мобиля. – Сначала гимны без рифмы, исполняемые безголосыми. А теперь эти верблюды. Учитель, ты шутишь, да? Я иногда плохо понимаю шутки.

– Я необычайно серьезен, – твердо заверил Риан. – Как только все успокоится и наладится, сам возьмусь помогать Нирну. Отберу группу аспирантов–животноводов. Скрещу их с генетиками и буду возрождать породу.

Ялитэ несколько демонстративно застонал и прикрыл глаза. Повозился, устраиваясь по возможности удобно на сиденье и сообщил, что собирается дремать все время полета, до самого места. Риан из вредности стал вслух, совсем тихонечко, считать верблюдов. Догадливая Тамика беззвучно зашептала те же слова, усиливая их сонную монотонность за счет своего дара снави. Парой минут позже пассажиры мобиля отдыхали. Все, кроме Риана.

– На тебя не действует, – расстроилась снавь.

– Когда мне надо подумать и собраться – нет, не действует. Как там наша Лимма?

– Я только что смотрела сводку метеорологов. Шторм в океане от побережья Мзиари и южнее, девять баллов. На скальном плато, где верфи – ветер не просто сильный, но еще и шквалистый, к тому же ливень с градом. На черном континенте черная ночь без единого проблеска электричества, если не считать молний. Энергетики уже объявили чрезвычайное положение. Вызвали десять ясных снавей из ближних районов. Сейчас обещают к утру усмирить непогоду. Не получится, я всех наших обзвонила и предупредила: улучшение должно наступить не раньше второй половины дня.

– Никто не пострадает?

– Корабли у побережья в опасной зоне оповещены заранее, полеты отменены, две главные наземные трассы вчера встали на ремонт. Уж в своем родном лесу и у соседей Тимази порядок обеспечит.

– Вот только пользы нам от кораблика размером с «Птенца» – никакой, – грустно вздохнул Риан, покосившись на спящих. – Так, самоуспокоение и предварительное гашение возможных проблем. Плюс лояльность Данрэ и его сторонников. Впрочем, не важно. Остается ведь в запасе еще и семейное везение Ники.

– А ваша страшноватая встреча в горах? Может, дождаться и как–то…

– Нет. Ты собрала моих любимых учениц, как я просил?

– Конечно. И что делать – помню. Риан, неужели это может сработать? Мы ведь не айри. Нас не услышат.

– Сегодня особый день, – пообещал Риан. – Услышат. Именно вас. Давай–ка тоже отдыхай. Нечего хмуриться. Все продумано, предусмотрено и подготовлено. Спи.

– А ты?

– Буду глядеть на звезды и думать о хорошем. Каждый отдыхает по–своему.

Тамика послушно кивнула, свернула кофту в валик и устроилась дремать на переднем сиденье.

Старый мобиль летел медленно и низко. Скоростной, какими располагают управители, добрался бы до гор за полтора часа. А этот устало жужжал и ныл на одной ноте, полз в светлеющем тумане низких слабых облаков. К рассвету пересек княжество Карн с запада на восток. И повернул на север, чтобы взобраться в высокогорье по самому пологому маршруту, над седловиной перевала.

Ялитэ проснулся от бьющего в глаза солнышка. Тряхнул головой, решительно поправил костюм и проверил время. Час до полудня!

– Мы что, опаздываем? Ну и корыто! – возмутился он.

– А ты напиши докладную записку на имя директора Академии, – негромко и доверительно посоветовал Риан. – Мол, глубокоуважаемый жадный дракон, обвивающий хвостом здоровенную кучу золота! Имей совесть, выдели Нирну новый мобиль ввиду столь полного износа прежнего, что его помощники Грийена даже не взялись портить…

– Точно! Сочли списанным и негодным, – усмехнулся Ялитэ. – Ладно, напишу. И добавлю сверху резолюцию – «утвердить».

– Мудрое решение, – похвалил Риан. – Вот мы и прибыли. Кстати, без опоздания. Полагаю, кое–кто нас уже и не ждет…

Тамика рассмеялась, чуть потянула на себя руль, отключая автопилот. И стала высматривать внизу местечко для посадки. Большая внешняя долина близ места сбора айри предлагала весьма скромные возможности для парковки. Ее от края до края заполняли мобили. Поскольку в большинстве своем драконы на недостаток средств не жаловались и личный комфорт ценили, зрелище сильно напоминало выставку новинок техники – ярких, глянцевых и шикарных. В центре композиции презрительно щетинил свои короткие матово–серые крылья большой испытательный мобиль с верфей Ринтэя – на нем явно добрались сюда приятели Ники, вся команда пилотов МД–1 и – в перспективе – «Птенца». Когда на верфи заложили первый большой корабль, этот, именовавшийся официально «Альбатросом», стали шутливо называть «Микроб». Рядом с «Птенцом» он и правда выглядел крошечным… А здесь успешно затмевал великолепие летающих лимузинов старейших. Просто потому, что существовал на данный момент в одном пригодном к полетам экземпляре и потому не имел никакой, даже выраженной в самых чудовищных цифрах, цены…

Старое корыто Нирна ловко пристроилось у самого борта «Микроба». Тамика от души пожелала удачи и долго махала вслед рукой, шепча что–то свое, снавье.

Риан шел, на ходу натягивая любимую теплую куртку. В верхних горах погода, надо признать, великолепная для этого времени года. Довольно тепло и ясно. Ветер минимальный. Даже в узком горле скального прохода, ведущего к месту сбора.

Один изгиб тропы и…

… и стали видны стоящие с самым наглым видом поперек дороги те самые приятели Ники. Старшему, поганцу, нет и ста пятидесяти. А поди ты, – заинтересованно отметил Риан, – нагло щурится и не думает кланяться.

– Кнопки на генераторах мы все понажимали, – ехидно сообщил пилот. – Теперь стоим тут, вон наши наблюдатели, греются на солнышке и делают вид, что они ни при чем. А мы проверяем прибывших.

– Обыскиваете? – возмутился Ялитэ. – Все–таки я старейший, хоть и не часто использую этот титул.

– А нам, увы, без разницы, – покаянно вздохнул нахал. – Все равно куртку туда и руки вверх. Завтра отругаете, если что.

– Стипендии лишу, – пригрозил Ялитэ, припомнив, что этот айри, похоже, в третий или четвертый раз учится у него в Академии. Кажется, теперь у химиков…

– Лишайте, – не огорчился студент, усердно прощупывая брюки от самых ботинок в поисках ножа или иного оружия. – Эл вернется и восстановит.

– Как вас вообще признали айри, – буркнул Ялитэ, раздраженно отбирая у второго пилота куртку. – Недоросли.

– Нас сюда поставили, чтобы мы не могли видеть и слышать лишнее, – охотно пояснил третий. – Сказали, что мы позор рода и бельмо на глазу. Мы ходили по долине и мешали раздавать вякие интересные материалы.

– Каким образом? – полюбопытствовал Риан.

– Брали каждый по три комплекта и утилизировали, – усмехнулся самый рослый из ребят. – И потом просили еще. Идите, если что не так – извините. Только нам Эл инструкцию оставил по поводу этого собрания. Мы исполняем досконально. Через двадцать семь минут установим контур оповещения и закроем все коридоры. Запустим группу сервов на патрулирование с командой всех выпускать и никого обратно не впускать… Так что вы очень вовремя.

Ялитэ возмущенно встряхнул куртку, надел и двинулся дальше по тропе быстрым шагом. Мрачно, искоса, глянул на Риана.

– Какой Эл, откуда инструкция? Что за чушь? – прошипел директор едва слышно, дергая учителя к себе поближе. – Твоя работа?

– Я только передал инструкцию, – развел руками Риан. – Ты что, не выспался? Или так основательно вошел в роль старейшего, что обижаешься по пустякам? Оно и понятно. Сейчас тебя запихнут в кокон. Будешь светиться от собственного величия.

Директор застонал и пошел еще быстрее. Про кокон он, само собой, помнил. Нелепая часть старого обряда полного собрания. Кокон внешне напоминает плотный плащ с нелепым широким, торчащим во все стороны, воротником. По сути же он – сложная система защиты от всяческих воздействий. Позволяющая в том числе несколько ослабить влияние общего сознания на разум и волю старейшего. Ялитэ полагал – и не без причны – что завтра, независимо от исхода встречи, в котором не хотелось, впрочем, сомневаться, фото директора в коконе будет украшать сайт Академии… Ялитэ фыркнул и раздраженно подумал о помятой куртке. Затем о своем опоздании, граничащем с невежливостью. О неудачно подобранной к костюму рубашке.

Мелкие мысли и пустые переживания – не просто мусор в сознании. Это полезный мусор. Риан долго тренировал ученика создавать такую вот многослойную шелуху глупостей, не отвлекающих от серьезных мыслей. Но формирующих куда более надежную защиту рассудка от влияния, чем пресловутый кокон.

Тропа еще раз свернула и золотисто–зеленой ковровой дорожкой травы и щебня развернулась вниз, в долину. Там, впереди, шумела и шевелилась толпа. Только айри могут собрать в одном месте, вот так, запросто, всю свою цивилизацию. Ничтожно малочисленную. Обладающую огромными, по меркам Релата, знаниями и возможностями. И до сих пор не понимающую, что же делать со своим «золотом». Сидеть на нем в сырой и тоскливой пещере самоизоляции, подобно драконам из сказок, питаясь рыцарями в ржавых латах. Или все же рискнуть и выйти на свет солнца, за порог…

Пока, по мнению Риана, айри стояли именно на пороге.

Ялитэ резко выдохнул, выпрямился и пошел к возвышению, где размещались коконы старейших. Это – его бой, отметил про себя Риан, не без гордости наблюдая за учеником.

Айри снова задвигались, разбредаясь по долине, находя для себя удобные места, чтобы сесть. Почти всегда – поодиночке, чуть в стороне от прочих родичей. Дрогнул воздух, становясь даже для взгляда чуть менее прозрачным. Внешние звуки ушли, утратили важность. Прохлада горной весны сменилась невнятной и вполне комфортной «никакой» температурой. Общее сознание строило все более плотную сферу, замыкая в ней себя. И делая целым. Точнее – пока лишь смесью крупных разрозненных фрагментов в тягучей среде ожидания и сомнения. Позже, когда решение созреет, – оно станет единым. И обязательным для всех.

Риан усмехнулся. На примере единого сознания айри можно успешно объяснять работу миксера. Вот клубника, вот яблоки, вот киви. Нажали кнопку – и получили однородный коктейль. Вкусный, если повар хорош. Или непригодный в пищу, даже отравленный…

Первым говорил один из верных Грийена. Готовил настроение для выступления своего хозяина. Потом второй. За ним – старейшие, не имеющие точного мнения. Наконец, сам ан–моэ. Ничего нового и оригинального, – отметил Риан. По–прежнему в основе – теория старости Великого, которому нужна замена. Идея иждивенчества людей. Вина снавей за помутнение рассудка Великого… Наконец–то: вот и основной сюрприз. Корабль и новый мир, где можно все делать по–своему. И – смешно слушать из его уст – свобода воли! Впрочем, пропорции хороши, акценты расставлены верно. И финальное обвинение его самого, подлеца Аэртоэльверриана, выглядит доказательным и логичным. Теперь очередь Ялитэ. Почти сразу. Потому что обвиняемый имеет право на несколько слов в свою защиту.

Риан чуть кивнул, когда старый айри в центральном коконе предоставил ему слово.

– Я расскажу вам легенду, раз получил право и время говорить, – улыбнулся он. – Это древнейшее предание черного континента. Оно передается шаманами из века в век почти без изменений. Язык Тимассы – он ведь, фактически, исконный…

– Вы не сможете отклонить обвинения, если истратите время на сказки, – сухо предупредил старейший.

– Мы здесь решаем вопрос жизни и развития всего рода, а не судьбу одного айри по имени Риан, – кивнул отшельник. – И я скажу то, что считаю важным.

Итак, когда созданы были небо и твердь, когда возникли леса и наполнились дичью, когда рыбы заселили воды, а птицы – небо, Бог привел в этот мир человека. Семью мужчины Аззи. Жил он долго и имел детей от жены своей, Моо. Мир был диким и опасным. Духи вод угрожали потопом. Духи недр сжигали огнем поля. Звери…

– Что за чушь! – возмутился Грийен.

Тишина поглотила его реплику. Перебивать говорящего при общем внимании – невозможно. Это одна из «шуток» единого сознания… В данном случае – весьма полезная.

– Я не мешал вам городить ваши детские нелепицы, – улыбнулся Риан. – И вы не торопите старика. Аззи погиб. Шаманы не помнят, что погубило его. Да это и не важно. Жена человека – Моо, пошла на высокую северную гору, чтобы говорить с Богом. Она предложила Высшему свою жизнь, как плату за безопасность маленьких и слабых детей, которых иначе ей, женщине, не вырастить одной в столь опасном мире. Но Бог сказал: мне не нужна твоя смерть. И детям она не поможет. Но слова твои правдивы, мир опасен, а люди – слабы. Выбери себе нового мужа, из числа моих ближних. Будь ему верна. Расти его детей, и, если ты воспитаешь их в уважении к миру и людям, они защитят твою прежнюю семью. Муж станет беречь тебя и почитать…

Моо огляделась: вокруг возникли огненные духи, и каменные, и воздушные… Одни умели лишь плавать и не защитили бы людей на Земле. Иные летали – но боялись воды. Для третьих, жителей пещер, было мучительно Солнце. В стороне Моо увидела ящера. И решила – он сильнее огня, поскольку его чешуя отразит жар. Он крылат, и переборет ветер. Он способен жить в воде и ползать по пещерам. Когти его остры, а зрение безупречно. Моо стала женой ящера по имени Аййа. И первой из драконий.

Риан чуть помолчал, с интересом изучая недоумение на лицах родичей. Сказанное достигало их сознания – почти единого и совершенно потрясенного – медленно и неохотно. Сказка? Очередное оскорбление величия айри? Или все – правда, пусть очень странная и иносказательная…. Риан дал сородичам время на размышления и продолжил свою странную речь, так мало похожую на оправдание и защиту.

– Мы не Высшие. И даже не старшие дети этого мира. Мы потомки ящера Аййа и женщины людей Моо. Нам от начала времен полагается защищать слабых детей от первого брака нашей общей матери – драконии. Это удел взрослых крылатых. Их мало, потому что они сильны и способны обеспечить защиту. Бескрылые же – мы с вами, айри – по доброте матери возвращены в большой мир, чтобы иметь равные со старшими ее детьми права – не только служить и защищать от внешних угроз, но и просто жить. Кстати, именно поэтому наши дети от «человеческих», так сказать, женщин – люди.

Это все, что я хотел сказать. Старикам свойствена привычка к глупым историям о давно ушедших временах. А умные слова, относящиеся к нашим дням, пусть произнесет старейший, который еще не высказался.

– Ни капли смысла, – снова насмешливо вымолвил Грийен.

– Не совсем так, ан–моэ, – отозвался Риан. – Вы мечтали узнать секрет обретения права и силы Великого? Я только что открыл его вам и вообще – каждому айри. В любом мире, старшие дети которого страдают и нуждаются в помощи, вы можете принести клятву служения и защиты слабых. И станете Великим. Иного пути нет. Потому что удел Великого – именно служение.

На сей раз тишина повисла надолго. И Риан с огромным интересом наблюдал, как молчание постепенно сменяется гулом одобрения, а настрой многих свидетельствует о переходе от неприятия к осознанию и размышлению. Почти общему, в чем–то уже согласованному.

А еще Риан сочувственно глянул на Ялитэ, которому предстояло говорить теперь, после столь необычного выступления своего учителя… Конечно, прежнее настроение, созданное Грийеном и его ближними, сломано, но ведь важно еще и создать новое! Основанное не на гневе, обличении или ненависти. Потому что решение единого сознания просто обязано быть позитивным – нацеленным в будущее, а не в прошлое.

Директор Академии едва приметно благодарно кивнул, осознав сочувствие и поддержку. И начал весьма мягко и осторожно – перечислил всех старейших, отдавая дань уважения каждому. Выбрался из своего кокона и поклонился ему, опустевшему, называя еще одно имя. Длинное, полное, как и подобает при упоминании высшего. Айри зашептались удивленно и насторожились – с чего вдруг вспоминать погибших?

– У меня есть все основания считать этого достойного айри живым, – торжественно заверил Ялитэ. – Я получил во время сеанса связи с экспедицией на Хьёртте сведения из архива так называемого Гнезда. И там упоминается указанный старейший. Правда, он не принимает участия в проекте, как его руководитель. Только как подопытный – извините меня за дословное цитирование документов архива – «материал».

Тишина стала окончательно ватной, в ней погасли даже звуки дыхания собравшихся. И все остальные слова Ялитэ говорил очень спокойно. И знал: ему верят. И он уже почти победил. Вряд ли айри согласятся воспользоваться предложенными Грийеном кораблем и «свободой воли» на новой родине, где старейших используют в качестве рабов…

Речь директора была длинной. Итогом ее стало желание очень и очень многих судить уже не Риана, а того, кто его обвинял.

– Бумажки от металлургов, фотографии с верфей и домыслы малолетки Эллара, переданные через его учителя, – рассмеялся Грийен, когда взоры обратились к нему. – Вам нечего мне предъявить. Хорошо, я даже соглашусь и признаю сам: да, мы строим новый корабль и захватили старинный. Да, я не спросил согласия старейшего на участие в проекте. И да, я не считаю людей ничем иным, кроме как годным к доработке генным материалом. Но разве это – преступление? Если не хотите уходить – сидите здесь, в одной вонючей дыре с низшими, именуемой Релат! Я уйду. Считайте это изгнанием, если пожелаете. Сами, многие из вас, в разное время творили такое – только начни вспоминать! Так что вы мне не судьи, да и я – не преступник.

– Давай спросим у той, кто может дать окончательный для любого айри ответ, – негромко предложил Риан. – Я просил позвать ту самую, о которой говорила в свое время Тиннара. Надеюсь, это удалось. Ее имя Альтэ. Может быть, ты еще смутно помнишь хотя бы это.

Грийен чуть вздрогнул и невольно огляделся. Он помнил слова Тиннары, сказанные в Академии. Мол, встретитшь драконию, если окончательно запутаешься, продолжишь творить зло…

Ничего хорошего для старейшего, это он помнил точно, встреча не предполагала.

Второй раз Грийен вздрогнул, обнаружив драконию. Она сидела у самого края туманной сферы, сформированной единением сознаний айри. И выглядела как самая обыкновенная женщина. Невысокая, молодая, светловолосая. Сидела на траве, огорченно качала опущенной головой. Ощутила внимание, поправила волосы и задумчиво изучила собравшихся. Глаза оказались настоящими, драконьими. Солнечно–рыжими, с тонким штрихом зрачка.

Айри повели себя очень по–разному, обнаружив рядом драконию. Одни кланялись, другие глазели, третьи на всякий случай упали ниц и даже прикрыли голову руками.

– Ничего он не помнит, – голос драконии оказался довольно низким и звучным. – Так и не перерос свою злобу. Больно смотреть, какой он весь черный и изломанный… Что ж, если вас интересует мое мнение, вот оно: нарушил все древние законы жизни драконов. Стремился к власти и не гнушался любыми средствами. Даже однажды помог людям. Посоветовал первому Адепту четыре сотни лет назад способ надежно изолировать от мира Великого. Не получить дар – нет, сперва все было нелепой случайностью. Но год спустя, когда возникли печати зла – случайностей не осталось. Мы все, и взрослые драконы, и матери рода, были выброшены в междумирье и утратили связь с пластами реальности. Но есть на его совести и худшее преступление. Целый мир, превращенный в темницу для своих же детей, волвеков. Казнить за такое не вижу смысла. Сохранится память, – грустно усмехнулась дракония. – Лучше стереть. Я исключу для него возможность возрождения в разумной форме. А вы исключите упоминания о нем из любых источников информации, доступных вам.

Альтэ неспешно поднялась на ноги, выпрямилась и еще раз осмотрела айри вокруг.

Риан не смотрел на драконию. Он внимательно изучал стоящих поодаль – низших. Опору власти Грийена. Тех, кто читал его «пособие» и полагает, что можно безнаказанно именовать Великого «дряхлой ящерицей». Потому что он стар и слаб, а вот Грийен – истиный бог.

Нож кинул совсем мальчишка, сосредоточенный, зеленовато–серый от страха. И все же – исполнивший волю своего хозяина, выраженную в коротком движении его ладони.

Поймать оружие оказалось несложно.

Альтэ тихонько рассмеялась.

– Вы не меняетесь, мои милые драконы! Нелепо угрожать мне ничтожной железкой, не способной принести вред. Столь же излишне защищать меня от несущественной угрозы… Все же спасибо, Риан. С тем, – дракония указала на Грийена, – разбирайтесь сами. Я исполню, что обещала. А малыш, кинувший нож… Пусть попробует поумнеть, дайте ему время. Труднее и важнее всего – думать своей головой и слышать свое сердце.

Альтэ шагнула назад, почти скрылась в тумане – и вновь вынырнула из него. Огромная, крылатая, с чешуей белого золота. Глянула сверху вниз, с высоты своего истинного – драконьего – роста на толпу.

– Кто не сможет научиться думать и чувствовать, утратит рассудок, – голос тоже изменился, обрел глубину и силу. – Вы должны помогать миру, а не становиться угрозой для него.

Крылья распахнулись и одним движением подняли узкое гибкое тело в небо. Риан сокрушенно подумал: опять ему не везет! У других есть время увидеть едва ли не самое красивое зрелище – полет драконии… А он, глупый ящер, бежит, расталкивая всех и смотрит исключительно вперед. Кинувшему нож Альтэ просила сохранить жизнь. Но это успели услышать и осознать не все.

Те же низшие Грийена, минуту назад служившие своему богу, обрели нового. И во имя его, а точнее – ее – делают привычное. Убивают…

Мальчишку удалось вытащить из общей кучи рычащих айри не сразу. Спасибо пилотам, приятелям Ники, что вообще удалось. Риан с некоторым удивлением рассмотрел свою разорванную куртку. Руку, распоротую от запястья до локтя. Вывод прост и напрашивается сам: били парнишку, а убивать собирались именно его, Риана. Так сказать, последняя попытка. Точнее, – усмехнулся Риан, – очередная. Люди не меняются быстро. А уж драконы и подавно!

Грийен, к огромному изумлению отшельника, по–прежнему стоял в своем коконе. Хотя ему следовало бы воспользоваться суматохой и сбежать.

Один из пилотов, усердно бинтуя руку, хихикнул.

– Мы слегка поправили настройку этих штуковин. Выбраться из них теперь очень сложно. Надо совершить рукой кодовое движение. Он не знает свой код.

Старший член совета старейших код знал. Покинул кокон, прошел через поляну и подобрал нож. Показал его Грийену.

– Можешь закончить жизнь так. А можешь попробовать взлететь, – зло усмехнулся старейший. – Ты ведь рассчитывал стать Великим…

* * *

Справка из энциклопедии Академии, Релат

Хьёртт – четвертая планета системы нашего солнца. 1,1 массы Релата, 1,2 диаметра, период обращения 403 дня. Имеет четыре крупных естественных спутника. Согласно теории основателя современной звездной навигации айри Таэрльхиннра (принятое сокращенное имя Хиннр), прежде Хьёртт имел несколько иную орбиту и являлся системой из трех объектов, двух планет и спутника. В результате катастрофы – виновник, предположительно, комета или иной космический объект – планетарная группа оказалась разрушена. Хьёртт потерял большую часть атмосферы, до шестидесяти пяти – семидесяти процентов по оценкам того же автора, и стал непригодным для жизни. Вторая планета системы оказалась разрушена, один из ее осколков – луна Релата.

Теория находит все больше сторонников и подтверждений. Очевидно, дополнительного изучения заслуживает тот факт, что наш Релат в катастрофе уцелел. Это необычно и пока не имеет объяснения. Современный Хьёртт – мертвый мир, его атмосфера недостаточна для дыхания, ядовита. Планета посещалась кораблем древних айри, часть отчетов уцелела. Для айри периода раздельного с людьми существования это редкий случай проведения заинтересованных и полноценных исследовательских работ. (см. например, материалы, хранящиеся в Архиве Академии, доступ для преподавателей открытый, внешнее использование по согласованию с деканатом технического Акада: «Частично–стабильное магнитное поле: есть ли потенциал для восстановления?» – шар с размышлениями айри Тарлосима, ориентировочная датировка 265 год до ЕЛ; «Отчет. Состав атмосферных газов, пробы грунта, общая география и климатические особенности Четвертого мира»; «10 км над уровнем моря: слой атмосферы Релата, по многим параметрам – аналогичный поверхностному Хьёртта», тот же автор, 224 год до ЕЛ; «4–я планета как космическая база для дальних полетов: преимущества и строительные технологии», «Реконструкция катастрофы: модель в реальном времени», шар знаний, 257 год до ЕЛ, работы инженера Юнтара; «Умирающий мир: живое тело и сожженная кожа», эссэ, Таэрльхиннр, 297 год до ЕЛ; «Обратима ли потеря жизнеспособности планеты? Размышления и теоретические выкладки.», тот же автор. Отдельно можно упомянуть и глобальное исследование, датированное 219 годом до ЕЛ, совместный труд капитана Таэрльхиннра и наставника Аэртоэльверриана, серия шаров знаний (16) и отчеты, изучение которых жестко ограничено: материал насыщенный, объемный, чтение сознания обоих авторов требует высокого уровня базовых знаний и таланта. К тому же некоторые разделы теории утрачены. У неподготовленного айри или одаренного может вызвать перегрузку сознания. После инсульта у одного из руководителей филиалов технического Акада в 191 г. ЕЛ выдается по итогам личного собеседования у Аэртоэльверриана, с первичным изучением в его присутствии, строго под контролем состояния здоровья со стороны снави второго посвящения.

28 марта, Хьёртт, «Тор–а–Мир»

Ника

Сколько надо больных волвеков, чтобы отключить снавь?

Оказывается, очень много. Похоже, мир Хьёртта принял меня и охотно наполняет силой, иного объяснения нет. Должна бы уже лежать дохлая, а я все копошусь…

И даже отоспалась до заката вполне сносно, несмотря на боль наших айри. Потом опять лечила и дремала.

Разбудили нас с Яли на рассвете неразлучные «враги» – Ринк и Йялл. Они приготовили вполне сносную кашу, уже второй раз, первый общий ужин мы пропустили. Совершенно такую, как учил Дед, я попробовала и подтвердила. Оба возрадовались и теперь весело впихивали ее в нас с удвоенным энтузиазмом, жутко зевая, сверкая желтыми глазищами и рассказывая новости. Удивительные они – волвеки. Одни остались на корабле, и все у наших дикарей в порядке. Ринк выглядит очень довольным, он явно приложил лапу к дисциплине.

А Йялл дурашлив сверх меры. Спросила – наш «главный дуб» теперь обвешан детьми, все малыши общины на нем, а их – в возрасте от полутора лет и до пятнадцати – сто сорок с лишним. Молодая у Лайла стая!

И полные тарелки событий.

Вожак практически здоров и вместе с прочими старшими учинил на корабле невозможный порядок: все моются, ведут себя вежливо и соблюдают режим дня, Деду бы и полумертвому сразу пришлось по душе. Дети, как и взрослые, уже сегодня начнут учиться, у волвеков просто феноменальная тяга к новому.

Тимрэ по просьбе Лайла организует на днях научно обоснованное переселение, все скоро станут жить семьями. Это удобно, дети присмотрены, родичи не заглядываются на своих же, да и на условия загонов совершенно не похоже.

Дальнюю связь пока отключили, до окончания работ с Гнездом и его полной консервации. Там становится все холоднее, воздух уже плохо годится даже для дыхания выносливых волков в шкурах. Все архивы вчера за день вывезены, некоторые полезные приборы еще демонтируют наши счастливо обретенные инженеры.

А единственный биолог успешно получил ожог от слага и благодарен за него судьбе: в больничном отсеке он нашел не только исцеление, но и поддержку программы озеленения Хьёртта в лице Рилы, любимой дочери Первого. Которой, кстати, усердно поклоняются теперь слишком многие. Их легко отличить по крупным синякам, приобретенным при пояснении главным поклонником более чем скромных прав прочих претендентов. Например, права не разгибая спины копать грунт под ее руководством, – айри добился–таки спасения леса с девятого уровня Гнезда. Конечно, не полностью, самые крупные деревья не вывезти. Но прочие грузят. Они, по словам биолога, такие же мутанты, как волвеки, – создавались для жизни на Хьёртте и, как он надеется, когда–нибудь станут тут свободно расти.

Сидда пока спит, и Эйму, добровольному воспитателю детей волвеков, есть чем заняться. Ее сына нашла группа Лайла, а на корабле его в первый же день разыскал беспокойный папа. У Йяллов замечательный щенок – то есть полноценный волвек, что снова удивило врачей–айри. Они ожидали, что от подобных браков будут рождаться только люди.

Риле теперь тоже работы хватит, поскольку у ее мужа двое почти взрослых детей, старшему девять, младшей пять. И, как назло, мама одного из них – бойкая золотисто–русая особа с восьмого уровня. Вечные наворотили, а теперь Лайлу расхлебывать…

Каша меня взбодрила, новости развлекли. Ненадолго. Вчерашняя усталость быстро сморила, да и боль айри выматывает не хуже боя.

Так и получилось, что я только после обеда пошла искать Тиэрто, по–прежнему с кротовьим усердием роющего данные в архивах Вечных. Яли осталась с братом, который сидел рядом, баюкал и помогал терпеть боль. Волвеки, оказывается, уже и график составили – они очень организованные – кому когда «болеть» возле капсул. Каждые три часа смена, и в деле участвуют все богато одаренные: Лайл, Рила и старая наставница девочек, которую Йялл встретил на шестом уровне – у нее теперь замечательно красивое имя Виана, Ринк и даже еле живой Второй. Куда он денется, если у них с Элом общее имя – Тарин?

Яли сидела и ярко радовалась, ее уверенность в успехе лечения передавалась нашим больным. Моя надежда куда меньше. И чуть в стороне, где они уже не могли читать сознание так подробно, я стерла с лица утомительную и несколько фальшивую улыбку.

Пока мы еще ничего не сделали. А время идет, первые сутки миновали давно и у обоих положение – хуже некуда. Волвеки пока не читают показания приборов айри, оплетающих тела и капсулы. В отличие от меня, для которой в их языке тайн нет. К Тиэрто я шла за надеждой и поддержкой. Но старый айри сидел удрученно–задумчивый, и остатки моей бодрости растаяли, как случайный рой весенних снежинок. Так хотелось верить, что он уже нашел решение. Потому что он – безусловно лучший, Эрто, – признанный гений.

– Совсем плохо?

– Плохо, – кивнул он. – В прежнее состояние после такого поражения нам их не вернуть.

– Знаю. Я смотрела показания и снимки. Легких нет, работа сердца нестабильна у обоих. Прочее – даже хуже исходного графика.

– Именно так. Остается то, что Вечные и затевали, – контролируемая мутация. Тимрэ уже сделал необходимое, мы подобрали двойников по максимальной совместимости крови и прочим важным параметрам. Волвеков, тут ты права. Обоим объяснили ситуацию, они полностью согласны и уже сдают кровь, базовые клетки и так далее. Хорошо хоть их способность к восстановлению много больше человеческой, а то и говорить было бы не о чем. Сколько крови из людей за неделю накачаешь? А нам требуется еще и отменное состояние здоровья донора, это важно.

– Кто?

– Лайл и Йялл. Можно было взять из второго ряда, но эти более стабильны по данным Вечных, если хочешь знать. Тоже может быть важно, хоть и некрасиво звучит. Процесс понятен, и я его просчитал. Даже смоделировал. Все бы было отменно здорово, три недели в минимуме, очень быстро. Только они первый раз в модели умирают на пятый день от ввода программы, а второй – на восьмой, хотя это уже неточно. А по сути и не важно. Потому что первая смерть гарантирована. Вечные прогнали через похожий процесс десять моих родичей в разное время, и все они погибли. Отчеты здесь. Впрочем, ты их уже смотрела. Энергетику клеток не удержать на нужном уровне. Ты с моими старыми работами знакома, понимаешь, о чем речь.

– Да, – я села в сторонке и принялась рассматривать слепым взглядом модель, красивую и невнятную пока для сознания, бьющегося в немой истерике. Он оценил мой потерянный вид по–своему и упростил модель, оставляя лишь проблемные показатели. Я чуть выровняла дыхание за это время. – Разобралась, спасибо. Провал идет по уровню и по стабильности изменения.

– На отдельной клетке зародыша мы бы могли надеяться на успех процесса, – он усмехнулся. – Слава богам, у вас эти шутки под запретом. Наши айри состоят гораздо более чем из одной клетки, хоть на их случай запрет и не распространяется. Процесс будет развиваться скачками и вроде бы уже обновленная ткань станет снова пищей для мутации там, где не хватит энергии, или породит бурный клеточный рост при ее избытке. А скорее всего, случится наверняка и то, и другое. Вот так… Извини.

– Ты не учел меня! – неуверенно выдавила я. – У меня дар. Еще у Рилы, Лайла…

– Учел. Лайла не упоминай даже, он в буквальном смысле обескровлен. Прочие – вас не хватит. Именно в указанные дни и не хватит. К тому же процесс контроля не передать от одного другому, и настоящая снавь тут только одна, – ты. Смотри сама.

– Дар не моделируется.

– Глупости. Я знаю, что ты делала вчера, и могу оценить по интенсивности. Очень внушительно и даже невероятно! Тарина, сгоревшего до костей, ты фактически оживила. Но разницу, минимум в четыре порядка с требуемым, я вполне способен прикинуть. И дело не в разовом выбросе, а в полноценном контроле всего процесса, до последней клетки. Задача нерешаемая. Я буду еще думать. Пока сама смотри – стоит их мучить дальше или отключить теперь же. Обоим очень больно.

– Мне–то зачем объяснять?

– Извини. Забыл. Значит, запускаем процесс?

– Запускаем.

– И Яли ты ничего не скажешь?

– Нет. Если они будут жить – это ее заслуга, если нет – моя вина. Не убивай еще и девочку таким ужасным грузом, как ответственность за смерть любимого человека.

Он уже почти собрался добавить, что Дед – не человек, но смолчал. И на том спасибо. Я вышла и отправилась искать Лайла. Не люблю гениев. Этот айри имеет полное имя Эннлитрэтиэрто, если не ошибаюсь, то есть безусловно гений и умница, который рос от ученика к мастеру и выше, брал упорством и блистал талантом. Он в несколько часов осознал и сконструировал то, что я бы с огромным трудом и куда хуже сделала за отведенные нам три дня. И то – не наверняка.

Только больше я никогда не перепутаю его ворчание с уютными сетованиями Риана. У Аэтроэльверриана слоги гениальности далеко в начале имени. Впрочем, он такой вообще один. А – немыслимая первая буква для имени айри, универсальная. Дальше сразу – высокий талант и следом много позднего и более существенного для него, раз оно вошло в имя – умение слышать мир, то самое со–чувствие , совсем как у вожака волвеков, и редчайшее право вести по дороге судьбы. Риан свой великолепно тренированный и усиленный наитием рассудок перерос долгие века назад и стал просто мудр. Это совершенно иное, уж поверьте снави. Мудр – способен видеть большее, нежели модель процесса или расчет его по стадиям. Он бы никогда не попытался учитывать в цифрах дар. Я и без расчетов знаю, что у нас всего один шанс. И чтобы его реализовать, надо пробовать. Эл и Дед простят мне ошибку и боль. Но отказа от попытки – не простят.

В общем, я все рассказала Лайлу.

Старший сидел в парке, устроенном в соединенных наспех комнатах пустого сектора тора. Он уже начал сдавать кровь и выглядел бледным, но ничуть не менее активным и деятельным. Он даже отдыхал в полную силу, счастливо сливаясь с крошечным островком зелени. Волвеки перенесли сюда грунт, аккуратно расстелили почти не потревоженный дерн с травой, для скорейшего приживления укрепили к шестам деревья и лианы. Получилось очень уютно, настоящий парк, они даже дорожки сохранили прежними, отсыпанными из мелкого цветного гравия.

Лайл меня выслушал очень спокойно, не перебивая и не выспрашивая, не лез в сознание и не копался в памяти. Просто со–чувствовал , полно и глубоко, как умеет только он. Потом мы еще долго молчали. Вожак смотрел на парк и радовался: его община узнала, что есть деревья, зелень, трава. И услышала запах живого мира. Еще он думал, что волвеки обязательно вернутся на Хьёртт и посадят эти деревья на воле. Они связаны с пустыней незримыми нитями и рвать связи не согласятся.

– Ник, ты знаешь, что мы потеряли старого Второго? Я его помню, но увы, в ночь штурма даже не застал живым в Гнезде. Лучший был из нас. Он понимал всегда то, что мы осознали лишь с появлением Сидды. Теперь стая считает старшим учителем Деда, – он усмехнулся. – Мне нравится иногда считать нас стаей, знаешь ли. Все равно волвеки не люди. И не айри. Дед тоже не айри, он и родился–то среди них по ошибке, не иначе. Или все остальные у них крупно ошибаются, за столько веков не научившись толком дышать, слушать, смотреть? Эрто, кстати, – он слишком уж умный, на мой взгляд. Так недолго и Вечным сделаться. Начнешь с ним говорить, вроде все путем. А чем мозг активнее работает, тем мысли становятся к живому более безразличны. После его очень грамотных рецептов народ тайком бегает к Тимрэ. Не дают бедняге выспаться, я к его двери ночью Ринка приставил. У парня есть надежные способы лечения бессонницы – низкий рык и висячий замок.

– Тимрэ тоже из стаи?

– Само собой, уже давно! – уверенно кивнул Лайл. – И Эл, и ты, и Сим. Этот чудной биолог, слегка на голову нездоровый, он постоянно с деревьями разговаривает. У них, зеленых, только представь, даже имена есть. Самое большое он погладил и извинился, срезал черешок и пообещал возродить. И полагает, что они слышат и отвечают… Впрочем, с кем еще в Гнезде было общаться? Затем пара инженеров, новый врач, совсем молоденький, Тирн. И химик, хотя он сам еще не верит, что наш и родной. А прочие – они айри. Гордые и далекие от жизни, с большой головой и маленькой душой. Может, мы их подлечим… Не делай такие глаза! Знаю. Твой Эллар очень тяжело вживается в мир, его слишком сильно обидели когда–то давно. Небось очередные Вечные, только быть тяжело и надолго раненным и от рождения ледяным – разные состояния.

– Все–то ты знаешь.

– Я вожак, – прищурился он лениво. – Мне положено. Я даже знаю, что отдам стаю не Йяллу, а Ринку. Сам сижу и удивляюсь, что из Третьего собирается вырасти учитель. Это все Сидда, она нас так невероятно изменила, беззащитная маленькая жена Йялла. Меня, наверное, больше прочих. Я как–то и не понимал, что люблю свою стаю. Не просто со–чувствую , а жить без них не могу. Только ради них, как Йялл – ради детей. Уж больно он для малышни ростом здоров, как думаешь?

– Мы с Рилой его назначили «главным дубом», когда играли в лес. Дети, наверняка, в восторге.

– Так что я и говорю… – вроде бы вернулся он к оборванной мысли, которую забыл озвучить. – Нимар лепит памятник. Представляешь? Откуда мысль такую выискал, ума не приложу. Вернулся на корабль, бегом рванул в дальний сектор, от всех отгородился и работает. Меня звал недавно, вот я и видел в его сознании – на плите будут стоять, возле твоего «Птенца», и смотреть на него. Двое – капитан этот умерший давно, чтобы корабль хозяевам не достался, а у нас было второлуние с помехами, и прежний Второй, волком. Я для Нимара с утра битый час думал, какой он был – чтобы узнаваемым делал, а не абы как. Человеком его Нимар с детства помнит, а вот в шкуре – нет. Теперь донимает Тарина, тот знал Второго, воспитавшего его. Нашего лучшего Второго, это я тебе еще раз совершенно точно говорю. Сильная боль, тяжелая потеря. И больше мы тут никого не оставим. Прочие все живы и увидят Релат. Поняла?

– Поняла. Спасибо.

– И не ходи с вопросами к этому Эрто. На пятый день, на десятый… не выдержат, невозможно… Боги может и знают, кому еще дать шанс, а кому уже не давать, мне про них твой Эл говорил, а врач – всего лишь старый айри. Сиди возле мужа и делай, что сердце велит. Ты же снавь, вот и брось эту дурную ме–ди–ци–ну. Все, что можно, уже сделано и делается. А что нельзя – от нее не зависит. От тебя, от стаи, обоих всем сознанием и сердцем принявшей, и от Яли, само собой.

– Спасибо.

– Я и сам иногда не знаю ответы, но этот правильный. Куда сложнее понять, стоит ли нам сейчас говорить с Релатом? Гнездо закроют через час. Сигнал вызова с их стороны горит непрерывно. Беда в том, что я не хочу говорить за всех. Без Эла, без Деда… И не решаюсь тех, далеко, заставлять снова мучительно и долго ждать.

– Я могу пойти с тобой.

– Ладно. Ненадолго, и марш к мужу. Договорились?

– Да, старший.

Он довольно усмехнулся и поднялся. Погладил листья странного дерева – плотные, узкие и сероватые, проследил, как поднимается трава, слишком устойчивая и несминаемая для обычной, и зашагал в рубку.

Мы сели рядом, за стол капитана. Лайл резковато ткнул в панель, принимая вызов. Удивленно нахмурился, рассматривая возникшего по другую сторону стола объемного и почти осязаемого собеседника, доступного в некоторой мере и для чутья. Значит, канал полностью отладили. И не только. Я никогда не видела Риана таким уставшим и измотанным.

– Так, – вздохнул он, явно сбросив с плеч огромную тяжесть. – Все же вы справились.

– Ты всегда все знаешь, – улыбнулась я. – Что, худо на Релате было в минувшие сутки?

– Необычно, – покачал он головой. – Айри собрались вместе. Позвал их Грийен, только в итоге ему это стоило жизни. И еще троим старейшим. Хотел объявить отделение от мира людей наших «высших», как он зовет бескрылых драконов. Только все уже привыкли жить внизу, упустил он момент. А потом прилетела та, которая его избирала и сообщила, что для некоторых из нас больше нет права жить, а иные лишатся права сознавать. Говорила ему старшая Ника в свое время, – доиграешься, не лезь… Не видела пока безумных айри? Мороз по коже.

– И ты ни при чем, как всегда. Как Ялитэ?

– Отлично, Академии отошли все ресурсы погибших. С утра никак не осознает свое положение самого состоятельного директора мира. Его Гимир успокаивает, Деда ресурсами не проймешь. Хотя последнее время он меня сильно беспокоит, эти глупости с порядком и полной дисциплиной… Стареет, наверное, или ему кто–то на ухо шепчет отборные гадости. Ринтэю отдали корабль и верфи айри, лишенного права жить. Теперь наши поющие металлурги его донимают. Впрочем, у них совпали музыкальные вкусы, бывает и так. На стапеле практически готовый «Птенец–2». У кораблика отменные планетарники моей старой конструкции, без проблем на взлете. Ринтэй просто счастлив, «двушку» во всю гоняют пробно, вся твоя обожаемая группа пилотов в деле. Что еще? У волвеков будет прекрасный городок. Стройка идет полным ходом, уже никто не мешает, – он чуть нахмурился. – Как Эл? Насколько у тебя все плохо?

Я рассказала коротко и без деталей. Он усмехнулся, узнав, что нашелся Тиэрто. Кивнул, подтверждая слова Лайла о моем месте на корабле.

– И что ты тут делаешь, хотел бы я знать? – добавил вслух для верности, почти сердито. – Иди, сиди там. Ти ужасно умный, и, действительно, стоящий врач, и айри толковый, только не жди большего. Вернешься – сдай старого умника на воспитание Лимме. Или сбежит в горы, или научится быть помягче, к людям внимательнее. Так, Лайл, я вызываю Ялитэ и мы начинаем думать, кто из учителей вам нужен. Здесь у здания дирекции скоро драться начнут за высокое право давать уроки Хьёртту и посмотреть хоть так на живых волвеков. Я немного знаю «Тор–а–мир», у вас можно транслировать сигнал на несколько помещений, чтобы учить одновременно. Разберемся, полагаю. Твои уже обдумали, кто к чему склонен?

– Вполне, сброшу запрос до вечера.

– Ограничения с канала я снял. Кстати, именно ограничения дали нам отследить ночной вызов Грийена. Закончим с делами, зови своих семьями, будут смотреть дома и подбирать отделку. Мороки на месяц хватит. Зато вселятся в жилье, а не в пустые стены. Сколько вас там?

– Четыреста шестнадцать голов! – гордо сообщил Лайл. – Правда, три десятка пока еще в инкубаторах, женщин совсем мало и следующее поколение надо почти поголовно с людьми мешать. Мы слишком близкая родня друг другу, как говорит Тимрэ.

– Мешать? – Ялитэ, ворвавшийся в зал связи и теперь падающий в кресло, смотрелся не лучше Риана, с темными тенями под глазами, но был непривычно жив и весел. – Госпожа Энзи уже замешала, не расхлебаешь!

И он рассказал, почти не давая вставить слово хоть кому–то. Странно видеть Ялитэ таким возбужденным и издерганным. Он уже не так молод, чтобы испытывать проблемы с контролем эмоций. Лимма как–то сердито отметила: у директора, скорее, проблемы с самими эмоциями, а вот поди ж ты, вскакивает, руками машет, шипит…

Риан наблюдает с интересом. Даже благосклонно, пожалуй. И молчит. Ничего, я его разговорю, не в первый раз. Месяц–другой поупирается и начнет делиться. Поймал мой хищный взгляд, улыбнулся понимающе, пожал плечами. Значит, не месяц, раньше зимы не стоит и начинать любопытствовать. Интересная у него ссадина на руке: я бы сказала, пролеченная снавью серьезная травма. Ага, одернул рукав. Ох и трудно будет добыть правду! Ладно, послушаем пока то, что можно. Благо, Ялитэ необычайно говорлив.

Итак, моя бесподобная тетушка утром двадцатого марта посетила первый официальный сеанс связи, вернулась к себе в деканат и вызвала на казнь перепуганных «погодников». Ребята сразу пришли в старых штанах и майках, с тряпками, ведрами, запасом трудового энтузиазма, показным раскаянием на лицах и настоящим страхом в душе. Отделаться неделей–другой каторжных работ – пустяки: все же не шалость, вскрыт кабинет декана, зафиксировано проникновение в систему Акада… Дело серьезное, да и Лимма улыбается многообещающе.

Львица воркующим тоном предложила оставить орудия труда – не помогут – и пригласила всех в тот самый деканский кабинет, закрыв дверь на замок. Парни позеленели: значит, как минимум, верное отчисление. А спасти их может лишь Эл, который далеко… Все сидели молча и ждали.

Чего угодно, но не разноса с требованием никому ни–ни о ее ночном сеансе связи с экипажем «Птенца» и общении с запрещенными пока к демонстрации их замечательной внешности волвеками. Такая информация сама по себе стоит изгнания в дикую пустыню, но если они будут умными мальчиками и сохранят тайну… Ребята стонали и дергались, забыв про угрозу отчисления: они, оказывается, такое упустили!

А премудрая Лимма все бушевала, настаивая срочно сдать попавшую к ним незаконно запись. Которой у них, само собой, никогда не было, но что может быть слаще тайны? Тем более наставницу снавей срочно вызвал по внутренней связи Ниэст. Настолько неотложно, что госпожа Энзи забыла обо всем и ушла, не выгнав их в коридор. Кабинет немедленно подвергся повторному пристальному осмотру. Нашлась и запись со встречи, и несколько крупных фото волвеков, и материалы по Хьёртту.

К вечеру тайну честно хранили все студенты. Через три дня Гимир обнаружил это, заглянув в комнату своего ученика, где всю стену занимал снимок Йялла, свеженькая распечатка. Скоре всего, он, – пока там плохо различают лица волвеков. Потрясенный директор вызвал Ялитэ, и оба пробежали по коридору, наугад открывая двери и выслушивая разнотонный визг пятикурсников, пойманных за поклейкой новомодных обоев.

Ситуация тупиковая: отчислить всех или закрыть глаза и махнуть рукой?

Ялитэ махнул, айри уже затевали свою большую склоку с отделением «высших».

Гимир учинил расследование. «Погодники» осознали неизбежную угрозу разоблачения и пошли сдаваться, теперь уже в кабинет директора, в тех же майках и с теми же швабрами. Их со слезами провожала вся Академия. Дед выглянул в окно: внизу топтали газоны его любимчики. Гимир тяжело вздохнул и отослал хулиганов к Вэинэри, на высадку нового стойкого к заморозкам розария перед главным зданием дирекции. Говорят, хорошо получилось, негодникам усердно помогали.

Ялитэ вздохнул.

– Лимма хоть и делает невинный до святости вид, бросала материалы по Хьёртту где не надо, это очевидно. Гимир безмерно зол, он вообще панически боится всего, что связано с генетикой. Но может, и обойдется, – добавил директор, чуть успокаиваясь. – Тут девицы уже за право встречать вас в рукопашные ходят. «Погодники», заразы, что еще учудили: поставили сигнал с официального приветствия на просмотр по внутреннему каналу, закончив с цветником, теперь моют–таки полы, и опять в дирекции. А толку? От портретов волвеков нам не избавиться. Уже на майках печатают. Вчера занятия отменили, женская часть второго курса лекарского Акада объявила траур, узнав о том, что у Йялла уже есть жена. Сегодня парни с третьего курса побрились наголо, целая группа, и их сразу стали считать очень красивыми. Тренировки с холодным оружием проводить невозможно, – в зале толпы. Лайл, вас будут рвать на куски и растаскивать на сувениры. Тренируйте нервы!

С тем я и ушла.

Возле капсул было тихо и очень спокойно. Яли сидела и пила чай. Брат принес из больничного блока Сидду, одетую в знаменитое голубое платье моего изготовления: лен с вышивкой в стиле древних узоров племени брусов. Ей, и правда, идет, к тому же женщина так ценит внимание мужа, что буквально засветилась от радости. А этот гигант, еще более раздуваясь от гордости и важности, деятельно знакомил ее с сестрой. У него самая удивительная и смелая жена, у него бесподобно красивая и умная сестра, потом наоборот, Сидда – красавица, а Яли – самая смелая…

Обе хихикали, таким они Третьего никогда не видели. Он ничуть не смущался и охотно повторил все глупости для меня, в развернутом и дополненном виде. Потом важно потребовал после завершения оживления больных айри устроить ему нормальную свадьбу, чем он хуже Ринка? Только шлейф должен быть длиннее, – ехидно добавила Яли.

От дверей ее замечание расслышала Рила и пообещала припомнить. Рыжая смотрелась восхитительно: свежая, отдохнувшая и победительная. Она разогнала конкуренток, как настоящая волчица, без всяких там жалоб или походов к вожаку, и теперь еще не истратила весь боевой задор. Впрочем, глянув на обожженную голову Яли, успокоилась и отпустила всех Йяллов гулять. Сегодня им выбирать себе дом, первыми. Я мысленно посочувствовала той дизайнерше, которая все утро извела на макияж и прическу для Йялла, «настоящего дикого волка». Я, уже выйдя из рубки, краем уха слышала директорские сплетни. Она не видела волчиц, с которыми даже Йяллу едва ли удастся соревноваться в массовости поклонения. Слишком уж красивая община у Лайла.

Я села возле капсул и принялась думать для айри – про собрание на Релате, про памятник, парк на корабле и их заочный прием в стаю. Сегодня им было куда как менее больно и новости прошли на ура. Дед так серьезно воспринял свое назначение Вторым, что уже никуда не собирался уходить. Он деловито обдумывал план обучения, и я готова поручиться, был в полном сознании.

За него я не особенно волновалась. Дозу исходно рассчитывали для обоих примерно одинаковую, но помещения–то разные. На седьмом уровне – внушительный цех, масса механизмов и, возможно, именно от их работы, – я приметила сразу же, едва войдя, – там отчетливо прослушивался озоновый аромат, гарантия стремительного разложения пирана. Соответственно, добавила позитива и дополнительная система фильтрации воздуха, приборы ведь не любят пыли. А на пятом – замкнутая герметизированная комната малого объема. Что из этого следует? Десятикратная разница в практически полученной дозе яда. Поэтому Дед уже с нами и скоро начнет скучать, ему мучительно безделье. Эл же очень далеко и по–прежнему без сознания. Я придвинула кровать так, чтобы рука касалась капсулы, улеглась и задремала.

Во сне до ушедших добраться проще.

Он сидел на ступеньках лестницы, уходящей вниз и теряющейся во мраке. Той же самой, на которой я однажды ждала Лимму, в очередной раз истратившую все силы и уже не способную найти дорогу в мир без помощи другой снави. Ступени впитывали свет и тепло, оставаясь непроницаемо–матовыми, призрачными и чужими. Ветерок чуть тянул снизу и шевелил темные волосы Эла. Его взгляд был прикован к провалу мрака впереди и уже принадлежал тому пути, с которого не возвращаются. Но мой айри упорно цеплялся когтями за кромку ступени, заставляя себя не вставать и не идти прочь. Он ведь обещал потерпеть и дождаться. Я села рядом и осторожно приблизила плечо к его плечу. Это правило – сначала ощущение, потом касание. Здесь все так зыбко, что поспешность может сорвать его вниз, откуда уже нет возврата.

Эл чуть качнулся ко мне, рука была совершенно холодная и сведенная судорогой. Проклятый упрямец умудрился–таки оставить боль при себе, почти всю, и я осознала ее сполна лишь теперь. Зато он чуть вздохнул и шевельнулся, отрывая, наконец, взгляд от мира теней.

– Пошли домой! – жалобно попросила я. – Там хорошо. Риан привет передавал. Твои студенты в волвеков играют, Ялитэ гневается напоказ. Лимма мое платье дошила.

– До чего же ты упрямая, – он, наконец, вспомнил, как надо двигать губами, хотя речь пока удавалась плохо, голоса почти не осталось. – Как ты нас держишь, не пойму. Там от тела уже ничего не осталось. Я удивляюсь, что у меня может болеть?

– У тебя пока вполне прилично работает сердце, – успокоила я.

– А потом? – он заинтересовался, с трудом отдирая когти от ступеньки и разминая руки.

– Будем делать из вас айков. Йялл с утра придумал слово. Нравится? – Я подставила плечо, помогая ему встать, и потащила вверх, туда, где дышит наш живой мир. – Доведем проект Вечных до конца, такой вот абсурд. Будешь помесью айри и волвека.

– Облысею, что ли? – он уже неплохо шел, почти не спотыкаясь. – Тебя близко к науке подпускать нельзя. И как у меня с шансами?

– Паршиво! – честно сообщила я. Воздух заметно потеплел, руки мужа тоже. – Тиэрто говорит, вы точно не выдержите. А Лайл говорит, не слушай старого айри, он не из моей стаи.

– А я? – он развеселился, представив антинаучный диспут легендарного врача с безразличным к званиям вожаком.

– Ты из стаи, можешь не сомневаться.

– Тогда слушай Лайла! – милостиво разрешил он, почти поверив в возможность вернуться, даже начал думать о нормальном, мелочном. – Где–то в Гнезде я нелепо бросил меч… Если даже и выживу, Риан наверняка добьет по возвращении.

– Ринк подобрал, сейчас пойду и вычищу.

– Ага, займись.

Я стояла на самой первой ступеньке и смотрела, как он поднимается по зеленому холму. Сегодня удалось. Что будет завтра – решим завтра. Пока же меня бесцеремонно встряхнули, разбудили и усадили.

Ринк. Опять кормить будет? Он, похоже, разобрал смысл вздоха. И сегодня он до странности иной, грустный и встревоженный. А еще – чуткий. Прежде дар Ринка не читался так явно. Растет Четвертый, прав Лайл.

– Нет, с кашей покончено. Готовить теперь будет Сидда, – сообщил он значительно, и даже чуть повеселел. – Третий раздулся от гордости еще сильнее, того и гляди лопнет! Всем ужин очень понравился, вот у него какая жена! Хотя готовил я, она только пальцем показывала и пробовала. Большое дело, когда на кухне такой шеф–повари. Ее Рила полечила удачно, скоро домой отпустит.

– Уже вечер? Я спала долго, выходит.

– Поздний. А я принес меч.

– Мне только что велели его отчистить.

– Я чистил, – он продемонстрировал. И правда, неплохо. – Он куда удобнее твоего в руке, я знаю. Подавал Йяллу и чуть не выронил. Почему так?

– Мой капризен и признает лишь того, кого выберет. Этот младше и не так упрям, к тому же ты его вернул владельцу, уже не враг и не чужой. Дом выбрал?

– Нет, сегодня была очередь Йяллов, там из–за них целый скандал. От одного вида Яли дизайнерша на том конце канала связи чуть не устроила истерику. Потом Йялл вежливо спросил ее, почему у бедняжки лицо такое грязное, в три слоя разноцветной пылью вымазано. Может, у них воды нет? И она все же устроила истерику. Пришла Лимма, фыркнула и выгнала дуреху. Теперь с нами будет работать единственный на Релате айри–художник, он совсем мальчишка, сильно на Тимрэ похож, всем сразу понравился, потому что чувствует нас. Говорили, он капризный и может отказаться от работы или запросить непомерно, ему платят там любые деньги.

– Он попросился в стаю.

– С тобой разговаривать неинтересно. Да, уже уговорился с Лайлом и строит себе студию на берегу. Нимар от него не отлипает со своим памятником. Вроде у малыша хорошо получается, – он цедил новости без привычного живого интереса. – Знаешь, у Йяллов нашлась бабушка, правда двоюродная, и еще племянник…

– Ты вообще многодетный… – я нащупала причину его беспокойства.

– Вот потому я здесь, – деловито и напряженно кивнул он. – У Рилы, правда, все будет хорошо потом, дома? Она переживает, я вижу. Может, поговорить тебе с ней, не для Лайла тема. Вожак хоть и умница, но про внуков что ни день думает. Ей очень больно. Невыносимо, понимаешь?

– Невыносимо? Это серьезно. Так… в ближайшие дни у Эла и Деда все должно быть нормально, восстановлюсь до кризиса. Тащи всех, будем лечить.

Он молча исчез, как умеют лишь волвеки, и то не все. Только что рядом дышали сто десять кило – и пустота. Ни звука, ни дуновения, ни тени. Магия, наверное. Точно могу сказать другое – он отчаянно ждал именно того ответа, который получил. Не для себя даже, для нашей рыжей умницы. Вон, стоит в дверях, глаза совсем красные. Плакала? Руки дрожат, мнут платок, плечи одеялом укутаны, мех на шее дыбом… нет, дело плохо. Что могло довести ее до настоящей истерики? Рила ведь сильная и уверенная. Рядом сердитая Яли – утешала и ругалась с кем–то…

Прошла, села спиной к капсуле и замерла, слушает, как спят наши айри. Успокоено улыбнулась, сознавая возвращение Эла. Его боль легла теперь на ее плечи, освобождая мое чутье для новой работы.

Большой и трудной.

Я бессовестно врала Риле, когда говорила, что случай простой. Не вполне безнадежный – уж так куда точнее. И плакала она, похоже, именно ощутив своим растущим даром, который особенно быстро прогрессирует при постоянной работе лекаря, насколько все непросто. Я глянула внимательнее – ах вот как, ходила консультироваться к Тиэрто, не желая беспокоить близких и меня, вымотанную до крайности. Рила виновато кивнула и снова всхлипнула. Яснее ясного – он честно сказал, что медицина бессильна. Может, будь у бескрылых женщины, он бы и изучил подобные проблемы детально, а так – лишь оценил общее состояние. И привычно склонил голову перед делом рук высших, своих же соплеменников – хозяев. Они айри, они все рассчитали правильно, когда уродовали «самку». Я сжала зубы – Рила не прятала сознание. Значит, резали как всегда, без наркоза, она и теперь боится даже воспоминания, а этот гениальный червь залез в ее память и рылся бесцеремонно. Заставил все пережить заново. Тогда у нее не было ни желания жить, ни свободы, ни Ринка, на которого смотрят с восторгом все наши женщины. И отца не было, замечательного, чуткого и мечтающего о внуках. Второй раз пережить кошмар оказалось куда страшнее: ей теперь есть что терять. И пожалуй, утрату она могла счесть невосполнимой. А себя – ненужной и даже вредной для близких. Ее изуродовали, лишив Ринка того, на что он безусловно имеет право – наследников. Четвертый очень любит детей. Она это чувствует и мучается. Ну кто тянул за язык нашего гения!

Когда еще мы доберемся до Релата…

Прав Ринк, надо работать сейчас, не откладывая ничего. Я могу и не справиться, но тогда ею займется Лимма, после возвращения, мы ничем не рискуем. Куда важнее сохранить у Рилы остатки веры в лучшее.

Второго–Тарина привез Йялл, прямо на кровати, с капельницей, в свежих повязках. Тиэрто хороший врач, именно он создал в свое давнее время «вторую кожу», клеточный препарат, способный восстанавливать обожженные зоны до исходного состояния. Я любимого учителя волвеков вызвала с нижних ступенек лестницы, уже почти силком втащила в мир живых, а прочее – медицина Тиэрто. Дней через пять Тарин встанет. У него тоже семья: дочь десяти лет и сын почти совершеннолетний, уже лысеет.

После потери волос волвеки–мужчины считаются взрослыми, они получают способность к смене облика. Мне Лэл рассказал, когда я лечила его в ночь штурма. Кстати, сбылась и моя нелепая, как наваждения, навязчивая идея: погладить шкуру волка. На вид очень мягкая и уютная. Я долго маялась, а в больничных палатах двадцать седьмого марта оказалось куда больше, чем хотелось бы, и волвеков в человечьем облике, и волков. Обгоревших, изнуренных, отравленных гарью. Они терпели боль с каким–то действительно нечеловеческим упорством, вцепившись зубами и когтями в жизнь, и ждали помощи. А я старалась и спешила. Тоже с упорством, достойным этой замечательной стаи. Теперь уже и моей тоже. Кстати, шкура у них и правда невероятная. Выдерживает удар электрического бича с зазубренными иглами–пилками на конце. А покрывающий ее пух нежнее и тоньше бархата.

Итак, мы все в сборе.

Я вздохнула, не без дрожи сознавая, как буду плоха через несколько минут. Сообщила каждому его часть «операции» – давать силы, удерживать сознание – мое и Рилы, – ограждать нас от капсул, их поселенцам ничего плохого знать и чувствовать не стоит.

Сознание управилось с делом из последних сил и погасло так основательно, что я не стала пытаться его будить. Уже вечер, утром и так проснусь, даже вполне отдохнувшая.

Утро. Одна. Яли ушла завтракать, оставив мне порцию сладкого и чай. Сидда удивительно вкусно готовит. К чему это может привести – подумать страшно. Ее Йялл весил сто шестнадцать килограмм без капли жира, а на такой кормежке… Да мы не взлетим!

Я усердно поедала завтрак, мысленно дорисовывая вожакам щеки. Дед приглядывался с ехидством к моим затеям и без голоса брюзжал, что все это глупости. Лайл не допустит, чтобы его стая утратила форму, это же не глупые безответственные люди или айри. Волвеки в лабораторию не заглядывали, не хотели беспокоить. Впрочем, стоило о них подумать, как через пару минут в дверях возник Лайл. Следил и был поблизости. Я допила чай, жадно догрызла пирожок и подумала о добавке. Он улыбнулся одобрительно.

– Сидда отменно готовит, новенькие толстеют на глазах. Мы ведь быстро восстанавливаемся. Иди, я тут посижу, а тебе дадут добавку без боя.

– Это как? – приятно удивилась я.

– Йялл с Ринком забавляются. Сперва подрались прилюдно – разбирались, кто из них «молодец». Потом встали у раздачи: чтобы получить добавку, надо мимо них пройти. Парни сперва пускали свободно женщин и детей, не драться же с ними. Те обиделись на неравенство условий, объединились и напали с тыла, теперь кипит сплошное побоище. Скучает народ, пусть поиграют. Наконец стае хоть удалось сообща обоим нашим переросткам по синяку поставить. Событие. Уже просили Сидду испечь победный пирог в честь такого случая.

Я кивнула и вышла.

Вообще–то есть хочется не сильно. Дар потихоньку прибывает, к вечеру буду в норме. А пока все заняты, надо зайти к Тиэрто. Разговор есть, и серьезный. Он устроился обособленно, в комнате сектора, содержащего архивы и приборы Гнезда. Встретил меня спокойно, даже с легким недоумением.

– Я уже запустил программу, идет предварительная обработка данных. По остановке сердца будем менять кровь и стартовать. Судя по данным приборов – не сегодня, как я исходно полагал, а завтра. Или передумала?

– Вопрос в ином.

– Как–то неприветливо! – удивился он.

– Любому, кто живет теперь на Релате, я бы ребра вывернула за то, что произошло вчера. Но ты можешь не знать законов и проблем. А самому подумать – сердце мелковато.

– Как ты смеешь?

– Смею. Копался в моем сознании – ладно. Это было очень больно, грубо, унизительно, ты рылся без разбора и такта, влезая в личное, но для дела. Я понимаю, и я не сахарная, могу потерпеть.

– Что, стыдно признать, что муж не так пылок, как волвеки? – недобро усмехнулся он. – Убогие человеческие инстинкты таишь от всех? Глупо. Я твои проблемы к другим напоказ не носил, а мне они неинтересны. Пошла вон.

– Ваши уроды–старейшие Элу жизнь сломали. Он почти не может видеть мир в цвете и радоваться ему. Живет через силу и очень старается, но без цели, без праздников и в угнетающем одиночестве. Он мой самый родной, и мне тоже больно. А ты приплел инстинкты! Вот уж с чем проблем нет… – Я грустно усмехнулась. – Смотрю на Ринка и радуюсь, у него каждый день наполнен. А твоими усилиями Четвертый может стать подобен Элу. На Релате законом запрещено глубоко вмешиваться в сознание. Это сделали после гибели двух добровольцев, участвовавших в эксперименте. Они покончили с собой, в отличие от меня. Комплексы и подсознание – не игрушки для холодных чужаков. А ты, надеюсь, не хозяин из Гнезда.

– Вон!

– Рилу пытали унизительно и больно. Ты вынудил ее пережить некоторые самые глубокие страхи заново. Еще больнее то, что ей лезли в сознание – как ты, да еще с приборами, для точности. И лишая права иметь детей, ее резали без наркоза, издевательски поясняя, что именно делают. И вчера она пережила этот кошмар снова, пока ты любопытствовал. Куда тяжелее – надо было скрывать свою боль от близких, чтобы не мучить их. Она была еле жива вечером. Мне все показала Яли. Ты лишил женщину надежды, и она пошла к Нисе, которой нравился Ринк, сказала, что ему будет плохо одному, и попрощалась. Хорошо, в стае полных уродов нет. Та сразу докричалась до Яли. Ринк молодец, и пришел вовремя, и выслушал, и принял боль, и успокоил. Он ее просто вытащил с того света.

– Она всего лишь сказала, что устала и не может уснуть ночами, попросила сильное снотворное! – Тиэрто тяжело уронил голову. – Я дал. Одну дозу…

– Название. Она остальное сама взяла из больничного шкафа, давно не дикая, нашла. Рила уже умеет синтезировать простые препараты, кстати. В общем, не одна была к ночи доза. И наша рыженькая сидела над ампулой с беспробудным сном и рыдала. Уходить нелепо, а оставаться – обожаемого Ринка радости лишать, бездетным делать. Ты очень хороший врач и неплохой айри. Только очень прошу: учитывай, мы все живые и хрупкие. Мы не для игр. Сломаешь – как еще сам переживешь такое? – я вздохнула и поднялась. – Поговори лучше с Рианом, а я пошла. Извини, если я была груба, мы только что общались с Лайлом, и я приметила, как ему отчаянно плохо из–за дочери. Но все обошлось, и мы станем умнее и осмотрительнее впредь.

Он промолчал, и я вышла, аккуратно прикрыв дверь. Где вы, остатки хорошего настроения? В столовой! Я ускорила шаг. Не знаю, сколько там наготовила Сидда, но волвеки прожорливы, и я рискую застать лишь группу уборщиков.

Ух ты! Не угомонились.

Я влетела в двери и остановилась. Не люди, уж точно. Дерутся все, вопли и визг оглушительные, от рычания вожаков посуда мелко вздрагивает, а синяки некрупные и лишь у сильных. Никто не заигрался и не использовал случая, чтобы отомстить за тайную обиду. Ниса так и вовсе объединилась с Рилой и гоняют они почему–то не Ринка, а Сая…

Сидда одна подозрительно скучает у кастрюль. Умные волки не просят добавки, они просто резвятся чуть в стороне, нагуливая аппетит. Так что я получила пирожки, чай, блинчики, даже тянучий сахар совершенно без боя. Сколько сил эта смиренная бруса потратила на кормление оравы волвеков! Не зря они ценят ее безмерно, она и правда удивительная. Как Йялл говорил? Теплая и тихая. На Хьёртте с его климатом, в стае, охваченной ненавистью к Вечным, это должно особенно поражать. Да и теперь рядом сидеть уютно, она для всех старается, не умеет просто в сторонке оставаться. Вон пирожок мне греет, стул двигает. Подушечку где–то раздобыла. Переживает.

Я устроилась возле светловолосой и принялась жадно жевать, рассматривая ее. Маленькая, тоненькая, все еще бледная после ранения и, действительно, – грустная.

– Не тяжело в нашем странном мире? – спросила я. – Ты ведь из племени брусов, да? Моя соседка, получается. В одной степи уродились.

– Уж в том, что ты арагни, сомнения нет, вы все очень яркие, красивые и уверенные! – кивнула она, радуясь возможности поговорить на полузабытом родном языке. – Здесь хорошо. Только они слишком быстро меняются. Йялл такой умный теперь! А я даже ваш новый язык никак не освою, через слово запинаюсь. Он помогает, конечно, и не сердится, что я глупее прочих. Пока еще не слишком заметно.

– Очень заметно! – обнадежила я ее. – Где ты так ловко научилась себя не ценить? Ты спасла Второго. Ты умеешь готовить лучше всех и вести хозяйство – тоже. Твой Йялл самый аккуратный, дети тебя обожают. Впрочем… давай, еще осталась главная глупость, ты же некрасивая, да?

– Да, – она согласилась со вздохом, очень спокойно, привычно и подробно пояснила. – В селение в далекой первой жизни, еще до ледяного сна, пришли враги и нас сделали рабами. Они себе выбрали женщин, а прочих продали. Меня дешевле всех. Я страшненькая, так и сказали. Тощая и блеклая. Злой хозяин из Гнезда, что увел вниз Йялла, тоже говорил – невзрачная, из–за таких не стоит умирать. Там я была Третьему нужна, а тут… он порядочный и очень добрый. А я из прошлого. Так будет недолго.

– Много ты понимаешь в зрении и вкусах волвеков! Лучше бы попросила Йялла соединить сознания и рассмотрела толком для начала хотя бы свои волосы его глазами. Они, к твоему сведению, почти не понимают, что у людей означает «белый». Тиэрто с Тимрэ второй день убитые наповал ползают, – я вынуждено перешла на карнский диалект, все наши новые научные термины из него или из языка айри. – Спроси у умников про многоканальное и мультидиапазонное восприятие. Если смогут – объяснят, они сами половину не понимают. Вкратце: твои волосы для любого волвека настоящее радужное чудо.

Она удивленно распахнула глаза. Синие, глубокие и ясные, – единственный кусочек неба Релата на корабле, не считая взгляда Тимрэ. То ли еще будет, когда и впрямь посмотрит! Я пояснила попроще: это как снег. В пасмурную погоду он белесый и невзрачный, почти серый, так видят люди. А для волвеков солнце всегда светит: их восприятие того же снега – искристое, многоцветное, праздничное. Уж само собой, он не белый и не серый. Играющий всеми цветами, переливчатый, подобный россыпи драгоценных камней. Сидда задумалась, перекинула косу на грудь. Загрустила вновь. От прежней–то густоты волос мало что уцелело, – догадалась я. И отметила для себя: надо ей срочно пролечить кожу головы и подрастить волосы. После Гнезда с его гнилым воздухом и ядовитой водой они сухие и ломкие. А пока она думает, я, радуясь успеху, продолжила убеждать.

Нимар, как мне сообщил Лайл, с утра в волчьем облике усердно смотрел для наших ученых, он видит ярче прочих и отменно передает. А ее дорогой Йялл, кстати, на пару с Тарином обеспечивал айри настройку на восприятие. Тиэрто слишком рационален и рассмотрел малую долю, то есть остался в своем уме, чуть потеснившемся по милости очень сильной головной боли.

Зато Тимрэ, развеселого в зюзю от увиденного, час ловили в центральном коридоре! Он бегал и лазал по стенам с удивительным проворством. Он метался, умудряясь уворачиваться от двух десятков встревоженных волвеков–ловцов, счастливо убежденный, что снова обрел крылья и летает. Ведь так видят мир только настоящие драконы! А еще Тимрэ кричал, что любит Хьёртт, что волвеки тоже драконы, и притом замечательные, но теперь они далеко внизу и оч–чень маленькие.

Протрезвел, смущенно сидит в комнате и переживает недостойное поведение. Нимар его и утешает, и хвалит: потому что смотреть на мир надо именно так, взахлеб, а если на первый раз вышло чересчур, то виноват–то он, Ним, ведь так и показывал…

А Лэл, увлеченный уже неделю химией, пока что приметно хромой и по–прежнему обмотанный повязками, сбежал из больничного отсека и до сих пор усердно ремонтирует порванную когтями айри обшивку. Научился и тоже радуется, по–своему. Явный будущий инженер.

Я уверена: синие глаза Сидды в восприятии ее мужа содержат молодую бирюзу и еще целое море красоты, даже тот загадочный за–фиолетовый оттенок, что я помню по Крику. И волосы у нее совершенно не белесые и блеклые, как говорили слепые люди–недоумки. Даже я, снавь, вижу их иначе, отливают теплом и шелковой искристостью. А при полном зрении, да еще в четвероногом облике если, – там настоящее сияние, невероятное зрелище, – заново повторяла я.

Пока я говорила, а Сидда хмурилась, не решаясь поверить, Йялл деловито избавился от очередного «врага» и уже тревожно смотрел на нас. Подошел, обнял жену. Зарыл нос в ее волосы, недовольно вдыхая сомнения и горечь. Глянул на меня растерянно, давая понять – это не в первый раз. И что делать, он не знает. Уже все ей по сто раз говорил и думал, никак не успокаивается.

– Йялл, она у тебя очень тихая и домашняя. Слишком даже, – недовольно отметила я. – Для тебя или других на нож нарывается, а для себя только плачет. Могла бы с Рилой погонять вожаков и отлупить, но сидит возле кастрюль. Ты целыми днями не говоришь ей, какая она замечательная, и не смотришь толком, привык, что всегда рядом. Ты бросил с ней заниматься драками. Давно не бит женой.

– Я слишком увлекся болтовней с инженерами, – виновато вздохнул он. – Я исправлюсь.

– Твоя жена не уверена, что вы останетесь вместе в новом мире.

– Тарин, Второй то есть, умнее меня и лучше, – тяжело кивнул Йялл, повергая жену в изумление. – Жаль, что мы не дикие. Загрыз бы, и все дела.

– Видишь, Сидда, твой муж ничем тебя не умнее, – довольно сделала я вывод. – Он тоже глупый и некрасивый.

– Слишком крупный, – вздохнул он согласно. – И страшный. Шкуры у нас невзрачные, по умному такое называется: с высокой поглощающей способностью. Мы, как врачи говорят, через кожу питаемся энергией напрямую. В общем, из–за этого блеклые. А я удачный по признакам породы, то есть самый блеклый. Ой, беда, если с Тимрэ сравнивать или твоим Элом…

Сидда тихо засмеялась. Довольно уткнулась в массивную, как скала, грудь «страшного», погладила его больное плечо. И со вздохом честно признала – красивый, умный и даже слишком, она вот не такая… Я успокоилась, им разговоров на весь день хватит. Рядом уже бурно дышала Рила, вполне веселая и довольная жизнью. Слезы высохли, а боль, которую так легко не сотрешь платком, она спрятала. Пройдет, да и Ринк с Лайлом помогут. Ниса тоже подошла, светло–золотистая и яркая, с темными бровями и угольными ресницами.

Я усмехнулась – и не захочешь, получишь комплекс неполноценности среди таких красоток. Впрочем, мне это не грозит, я несравненной теткой Лиммой с детства тренирована. А Сидда… Златовласка Ниса тяжело вздохнула, завистливо тронув пальцем косу брусы.

– Она мне раз десять и думала, и объясняла, все без толку, – грустно признала и эта обиженная судьбой, – руки–крюки, так еще мой владелец говорил. Да и волосы так себе, в один цвет. У нее вон переливчатые, красотища. И хожу я страшнее дикой, мною детей пугать можно. Грива дыбом, комбинезон велик. Ногти обломаны. Как в таком виде найти себе мужа? Загнать–то мы его загнали, и свалили, и отлупили. А его еще регулярно кормить надо! Вон, кроме Сидды с ее пирогами им никто не хорош. Прилетим на Релат и каждый вечер все мужики будут выть от голода под окнами Йяллов. Кошмар!

Бруса снова рассмеялась, уже ничего не понимая в своих и чужих страхах. Я отказалась от мысли делать из нее психолога, для стаи должность бесперспективная на фоне Лайла, и пришла к новому решению. Пусть учит женщин быть домашними. Тоже – дело, и надолго. Она расслышала мысль, согласно и серьезно кивнула.

– Завтра пойдешь и поговоришь с Лиммой, она перешлет тебе информацию по покроям, прическам, домоводству и прочему. Тимрэ расскажет, как работает система моделирования одежды. – Я была собой очень довольна. – Тошно на вас смотреть в комбинезонах, одинаковые до безобразия. Кстати: дома–то вам строят невысокие. Во что вы газоны превратите? А цветники?

За сообразительность мне дали еще два пирожка. И добавили по рукам, когда я потянулась за третьим: волвеков много, а пирожки некрупные. Я отнесла ополовиненную по дороге добычу Яли, отдала и сменила ее. Пусть отдохнет. Когда дверь закрылась и шаги удалились, подошла к экранам и нервно обшарила их взглядом. Пока живут, что тут еще скажешь. Процесс чуть стабилизировался, теперь распад замедлился и уверенно обещал еще одну ночь до начала того, что никто пока не делал и едва ли решится повторить. А я по–прежнему не знаю, цел ли наш шанс на выживание. Чутье молчит, отдыхает. Не идти же снова к Лайлу? Ему и так страдальцев хватает.

Вот – еще один. Внеплановый!

Вожак втащил Тиэрто, усадил и накинулся сердито на меня. Я грубая, бестактная и ничего не понимаю в айри. Он все знает и Ринк тоже, дочь призналась, и что теперь, доводить еще одного человека? Не человека, какая разница! Он так уютно кипел и злился, что даже айри слушал с растущим любопытством. Иссяк, махнул на нас рукой и ушел.

– А ты поймал мое впечатление от волвеков, самое первое? – заинтересованно уточнила я.

– Да! – Тиэрто дернулся, как от боли. – Кто же знал, что вы так плохо воспринимаете чтение? Это моя особенность, я умею – другие нет. Я и сам не знал. Пока до твоего сознания не добрался.

– Риан тоже читает. Но очень бережно. Мне интересно, ты сам их как воспринял? Сначала?

– Намного хуже, – буркнул он. – Дикие, могучие и тупые звери. Я и женщин их считал самками, каюсь. Даже думал, им не мучительно унижение, и так удивился, заглянув в ее сознание, что стал рыться. Стыдно, конечно.

– Любишь новое.

– Люблю. Что мне теперь, прятаться? Ей и правда очень плохо, и помочь в таком случае ни один врач не может. Все проверил – никаких шансов.

– Ага, кроме двойни! – серьезно кивнула я. – На что спорим? О, знаю на что: пойдешь к тетке Лимме и попросишь мне на свадьбу туфли на плоской подошве. Она тебе не решится возражать… наверное.

– Как тебя Вэрри терпит! Риан то есть.

– С трудом. У волвеков дети рождаются как и у людей, через девять месяцев?

– По данным Гнезда чуть позже, недели на две. А что?

– Улетать надо, пока не обзавелись мы тремя, а то и больше, дамами глубоко в положении. Сидда – это раз, и я прямо уже жду, когда. Ниса, она успешно охмурила себе вожака, даже со сломанными ногтями. И Рила с ее гарантированной двойней. Интересно, она сама когда почует?

– Лечила своим странным даром… – он не спрашивал. – Уйду я из медицины. Ничего уже не могу сказать наверняка. И про туфли – забудь, вот еще глупости!

– Про двойню я вообще–то не уверена. Но Рилу надо наблюдать.

– Зачем меня наблюдать?

Рила стояла возле порога. От их бесшумной походки я скоро начну вздрагивать. Задумчивая и глядящая мимо айри, руки снова зябко и нервно обнимали плечи. Он тяжело вздохнул и попросил ее уделить время. Кивнула нехотя и вышла, разговор не для чужих ушей. Я натянула одеяло и устроилась спать. Чутье поднатужилось и сообщило – помирятся, и даже, может быть, станут вместе работать. Она очень любит новое, он – тоже. Хорошее начало для знакомства с нуля. Ведь Тиэрто больше не считает волвеков дикими. Даже пошел в отчаянии к Лайлу. Куда мир катится! Эйм у них стал серьезным, и этот подобреет и оттает, того и гляди.

Сердце Эла встало в пять утра.

Приборы переключили его на внешнее, но это уже ничего не меняло, тянуть дольше со стартом программы нельзя. Я бы охотно запустила процесс раньше, чтобы не изводить обоих болью, но без данных и крови в нем мало пользы. Яли сидела рядом с огромными испуганными глазами и слушала Деда. Он продержался на полчаса дольше. К тому моменту уже прибежал Тиэрто, и мы начали.

Полное переливание, основа – плазма волвеков, полученная у всех годных, пока мы не трогали малый запас двух основных доноров. В нее введены дополнительно вещества, чем–то похожие по действию на пиран, но более мягкие, «медленные» и контролируемые. Именно они помогут нам выполнить программу модификации организма. Первые часы смотрятся отменно хорошо – структура отстраивается стремительно и уверенно – нервы, кости, ткани, органы.

К полудню мы запустили сердца, а вечером перевели обоих на частично самостоятельное дыхание. Этот этап у Вечных описан как «фаза фантома». Структура клеток неопределенна, ткани слабы и существуют без деформации лишь в плотной жидкой питательной среде, частично принимающей на себя несущие функции. Постепенно фантомом станет весь организм, и тогда начнется вторая фаза – «активная волна», то есть собственно трансформация.

Именно ее пока никто не переживал.

Чем глубже поражение – тем продолжительнее построение фантома, ведь требуется восстановить все, что утрачено или повреждено. Исходно окончание «ремонта» мы планировали на пятый день от запуска процесса, но данных было явно маловато – все шло не в том темпе и чуть иначе. Тиэрто лично дал старт программе, и теперь метался с горящими глазами: ученый снова взял верх над прочим и требовал впитывать знания. Иногда он виновато косился на меня и Яли, потом встряхивался и снова бежал к приборам.

Сознания обоих айри спали так глубоко и полно, что мы их почти не слышали. Но спали спокойно, больше не было и следа прошлой боли. Хоть это радует.

Мы с памятного утра уже не покидали лабораторию и дремали по очереди, а к нам то и дело наведывались волвеки – знакомые и пока незнакомые, здоровались, сидели рядом, рассказывали новости, заставляли сытно есть, приводили детей и приносили совсем маленьких. Рила как–то сказала, что Тимрэ часто стоит в коридоре, но не заходит. Он переживает вероятную утрату Деда, как свое самое большое и непосильное горе. Юнтар был и остается его другом, наставником и единственным, кто по–настоящему дорог и близок. Лишиться его невозможно, это обрывает жизнь самого Тимрэ. Он боролся, занимал себя больными, возился с определением родичей и расселением семей, готовил отчеты для Релата. Вот только почти не спал. Его обманом и силой поили снотворным и также скандально кормили, почти не оставляли одного. Яли переселилась в комнату Деда и свою отдала Тимрэ, так что его соседи – Йяллы, те еще упрямцы и занозы.

Мы тоже спали очень плохо. Все время казалось, что кризис застанет нас неготовыми и айри уйдут, пока мы глупо дремлем, уйдут невозвратно. На четвертые сутки Тиэрто последний раз запустил процесс переливания крови, используя ту, что сдали основные доноры. Я тихонько приняла стимулятор, мне упустить момент нельзя. И на пятые сразу же запасла вторую дозу, но она не пригодилась.

3 апреля, Хьёртт

Сидда

Первая ее жизнь была хороша, но теперь вспоминалась с трудом. Слишком давно то прошлое исчезло, рассыпалось сухой пылью в памяти. Зеленая степь, хлебные поля, родители, старший брат. Они жили дружно и весело. В достатке, тогда казалось, иначе и не может быть: все работящие, земля богата, свой скот есть. А к тому же мать известная мастерица, ей кружево на год вперед заказывали знатные купцы для северного торга в столице бороев.

Не каждому дано прожить и одну жизнь, она узнала это очень скоро. В ее родной деревне засуха погубила немало младенцев, укоротив отведенный им срок до ничтожных месяцев, наполненных слезами и болью.

Жажда страшна, доказала вторая жизнь. Сидда помнила не только ее. Сначала пришла весть о большой беде и войне. О безумии, охватившем соседей на западе, лишивших степь воды. Почти половина мужчин деревни ушла отвоевывать жизнь для них, в первую сухую весну мимо проходили большие отряды. Только никто не вернулся. И хотя кровь впиталась в землю, над степью не упала ни одна слеза дождя.

Осенью хлеб не собирали впервые за ее коротенькую жизнь. Потому что колосья не налились, стояли сухие и мертвые, а поля трескались под напором небывалой жары. И тогда на запад уехали сын и брат старосты. Молча, не сказав никому ни слова ободрения. Почему? Это стало понятно, когда они вернулись: не для деревни искали жизнь и воду. Для себя, и в том преуспели.

Теперь староста звался «местоблюстителем достойного повелителя княжества Карн». Он выделял право на воду, он решал, кому выжить в зиму, а кому стать платой за это. Каждый третий ребенок старше восемнадцати должен быть отправлен к новым хозяевам. Три сына старосты в указанное число не попали, и дети его брата тоже. Зато Сидда вполне сгодилась.

Их погнали по старой дороге вдоль гор, как скот. Пощелкивая кнутами, покрикивая из седел на усталых рабов. Обсуждая цену за тот или иной «товар». Ее не надеялись продать с выгодой. Тощая, с трудом пережившая свое первое сиротское лето: ее отец и брат ушли с оружием, когда позвали. Мама не осилила зиму. А она зачем–то уцелела.

Купцы на брусов нашлись прежде, чем горный хребет стал пологим и наметил седловину перевала, ведущего в земли новых хозяев. Люди с уверенными манерами, толстыми мешочками золота и взглядами, прокалывающими ледяным страхом. Она сразу поняла: для этих рабы даже не скот. Случатся, видно, и похуже. Их осмотрели и разделили на две неравные части. Странным купцам не были нужны красивые или сильные. Только молодые, здоровые и обязательно из разных мест, желательно не слишком дорогие. Она как раз сгодилась – и просили дешево, и жизненных сил в худой изможденной девушке нашли еще достаточно.

Вторая жизнь была короткой. Лютая зима, смерть родных, бесконечное страшное лето, путь на юг вдоль гор в ошейнике, торг, поездка в странной повозке без окон, тесной и душной. Непривычное и малопонятное место, где их снова осмотрели и одного за другим погрузили в сон смерти. Она все видела, была последней в очереди к страшному столу. Людей на него укладывали, привязывали и прижимали к плечу нечто непонятное. А потом краски жизни уходили с их лиц, искаженных страданием. Бледных и неподвижных увозили и упаковывали в длинные блеклые ящики, которые тотчас находили свое место в стене. Высокой и ячеистой, как пчелиные соты. Она тоже заснула, став чьим–то запасом. Последнее, что Сидда запомнила во второй жизни – безразличный взгляд одного из новых хозяев, от которого ей стало окончательно страшно. Потому что с полной отчетливостью бруса поняла: однажды ее вернут и заставят снова жить. И та жизнь будет страшнее этой, полной потерь и отчаяния.

Третья жизнь началась в точном соответствии с опасениями.

Она очнулась от страшнейшего холода, словно сила полузабытого взгляда оледенила воздух. Не только: еще и отравила. Первый же вдох обернулся спазмом, ее вырвало желчью, ведь желудок был уже давно пуст. Она вдохнула снова, почти против воли, и застонала. Теперь даже желчи нет, только мучительная боль и ощущение вывернутого наизнанку естества. Дышать невозможно, не дышать тоже. Сознание несколько раз проваливалось и снова всплывало к поверхности кошмара, который теперь был ее единственной реальностью. Легкие постоянно горели, судорожно сжимаясь и гоняя почти не дающий надышаться бесполезный вонючий воздух, его нехватка отдавалась стуком молоточков в висках, сделала мир серым, вполовину убавив возможности зрения. Но постепенно Сидда смогла осознавать себя: привязанную к железной кровати, голую и грязную. Желчь стекала по шее тонкой струйкой.

Рядом стояли хозяева и смеялись, не думая помогать. Им было забавно смотреть, как она корчится. Отстегнули, рванули за волосы, поднимая. Ударили наотмашь бичом, когда попыталась вцепиться в прутья кровати, не найдя равновесия. Затем один из хозяев снова рванул за волосы, развернул, указал кончиком хлыста на рвотное пятно. И выпорол. Каждый удар прожигал кожу и цепенил тело. Она насчитала всего–то три, прежде чем сознание отключилось. Здесь бьют куда больнее, чем в прежней жизни. Очнулась, хозяин стоял и ждал. Снова рванул за волосы, застегнул на шее шипастый обруч. Дернул, срывая кожу и удушая, повел в клетку, где уже ждал корм: брошенные на пол непонятные брикеты и выплеснутая в выемку грязная вода. Привыкай быть никем, вот что все это означало, она поняла.

День за днем существа, похожие на людей и явно считающие себя чем–то иным, высшим, причиняли боль и знакомили с ролью рабыни: подчинением, унижением, страхом. На пятый, как ей казалось, день Сидда окончательно осознала – это не жизнь. В новом мире нет солнца, неба и тепла. Просто когда–то раньше она, сама того не помня, совершила нечто ужасное и за грехи угодила сюда, в ледяной край демонов. На шестой день один из хозяев пришел и заговорил на понятном языке. Ее ждет новая кара, пояснил он: отдают дикому зверю, который любит рвать живое мясо человеков. Сказал и рассмеялся знакомо – сухо, будто закашлял. Сидда обреченно подумала: может, и к лучшему, отмучаться сразу, а не умирать под бичом каждый день. Холод сковал тело, ноги едва слушались, рук она не ощущала давно. Ее тащили и снова били, потом осознали бесполезность угроз и просто волокли.

Она именно так представляла себе демона: с желтыми звериными глазами, огромный, могучий, опасный. Совершенно не человек. Впрочем, в ледяном мире все оказалось наизнанку. Желтоглазый ее накормил, согрел и пожалел. Рядом с ним существовало то единственное в мире без солнца место, где никто не мог ее обижать. Когда на следующий день Сидда споткнулась в коридоре, хозяин привычно размотал кнут. Но удар пришелся по широкой спине ее нового защитника. Второй попытки наказать не случилось. Кажется, ее демона всерьез боялись даже вооруженные владельцы ледяного мира. А она не боялась. Потому что сразу поняла: страшный, могучий и опасный – для других. Для нее же просто самый лучший. Он вернул ей все, что невозможно вернуть, и дал еще больше. Общину – ее приняли, и странный мир стал родным. Близких: едва она научилась различать «демонов», как нашла одного из них похожим на своего погибшего брата.

Со временем у нее появилась семья. Настоящая. Ее Йялл, рядом с которым жить радостно и легко. Возле мужа воздух свежее, вода вкуснее, тепла больше. И не только от тела, всегда готового для нее стать настоящей грелкой. Он умел делать ладони такими горячими, что казалось, еще немного – и обожжешься. Учил ее уворачиваться от ударов и смягчать их. Но важнее и ценнее иное: у волвека оказалась замечательно добрая душа, целиком принадлежащая ей, готовая согревать и оберегать от любых бед.

Его удивительно острое зрение различало недоступное ее глазам. И не желало замечать, что волосы теперь грязны и висят сосульками, что коса вылезла от ужасной гнилой воды и напоенного болезнью воздуха, превратившись в жалкие хвостики, с трудом прикрывающие лопатки, что без солнца ее лицо стало бледным и желтоватым, а глаза потускнели. Сидда удивленно осознавала: так любить не умеет больше никто. Да еще и благодарно, Йялл полагал, что научила его любить и жить семьей именно она. И это самое главное открытие всей его жизни – умение быть не злым и сильным разведчиком Третьим, а Йяллом, заботливым, счастливым вопреки всему, мужем.

Ночами Сидда иногда просыпалась и думала, тихо глотая слезы. Потому что ей никто больше не причинял зла, а Йяллу и прочим доставалось от Вечных. Они умели переносить боль, но куда страшнее и для них была безысходность. Ледяной мир замкнут, Сидда додумалась до этой идеи быстро, выслушав всю историю Гнезда от мужа. Если даже хозяева дышат тем же гнилым воздухом – значит, выхода нет. Очень трудно так думать. И неправильно. Со временем Сидда научилась верить в иное, куда более светлое: ее Йялл, демон, называемый правильно волвеком, просто не осознает своей силы полностью. Но когда поймет ее, обязательно спасет всех. Он умный и замечательно добрый. Он постарается и придумает. Как научить его, Сидда не знала. Маленькая бруса могла лишь жить целиком для своего Йялла.

Но, кажется, ему и этого хватило.

И потому однажды Сидда удивленно обнаружила себя, не погибшую вопреки всему от ножа и кнута хозяев, уже в четвертой жизни. Здесь была свобода, воздух снова оказался чист, вода – вкусна, а ее, теперь уже нелепо сомневаться, искренне считали очень важной, умной и ценной для общины. Женщины вздыхали почти завистливо (впрочем, в стае никто не умеет завидовать черной завистью) – красавица, домовитая, лучшая. Мужчины уважали, а к тому же косились восторженно: везет Третьему! Дети липли к ней и звали мамкой, все до единого. Лайл заглядывал, чтобы отечески порадоваться семье Йялла и посоветоваться с ней по поводу воспитания младших.

И муж был рядом, и сын. А еще у нее появилась сестра Яли, тоже замечательная. И даже бабушка, добрая и приветливая. Сидда ходила в подаренном мужем красивом платье, достойном княгини. Жила в удивительной комнате. Волосы все более густели, не без усилия Ники, хотя едва ли они станут прежними, как в детстве, до колен, но разве это важно? Главное – и в новой жизни уцелели их семья и их любовь.

Сидде даже неудобно казалось чувствовать себя такой окончательно счастливой, ведь рядом погибают те, кто откликнулся на зов Йялла и спас их. Она снова плакала ночами и крепче обнимала мужа. Он замечательный! Обязательно придумает, как спасти хороших айри. Только ему надо торопиться: не сегодня, так завтра станет поздно.

Вечерний сон высушил слезы.

Вообще–то ей не снилось ничего уютного и мирного про Релат со дня расставания с родным миром. Сидда обрадовалась: хороший знак, скоро вживую увидит все это – родную степь, высокие холмы, горы у самого горизонта, знакомую реку. Правда, возле нее странный поселок, таких она не помнила. Но времени–то сколько прошло, подумать невозможно!

Трава молодая и свежая, там теперь весна. Птицы поют, она уже забыла их голоса из далекого детства. И удивленно узнавала заново. Присела на высоком холме над рекой, вздохнула полной грудью, погладила ершистый ковыль, еще не отрастивший мягкие длинные метелки, не вылинявший до серебряного взрослого цвета. Вечернее солнце золотило волосы. Ветерок причесывал, заботливо вплетая в пряди запахи первого цветения. Хорошо–то как, дома опять есть вода, степь живет и дышит. Пожалуй, куда зеленее прежнего стала. И дома красивые, большие, добротные, а люди в них живут уютно и мирно, она это чует наверняка.

Улыбнулась, приветливо кивнула: рядом пристроился незнакомец. Из прибрежного поселка? Нет… почти такого она видела в рубке, во время сеанса связи с Релатом. Риан, она сразу запомнила имя, как можно иначе, при таких–то добрых и ясных глазах.

– Здравствуй, Сидда. Наконец–то ты услышала меня, – улыбнулся он в ответ.

– И вы будьте здоровы, господин Риан, – вежливо поклонилась она.

– О, Риан пока так ходить в чужие сны не умеет, издалека добираясь, – рассмеялся айри, – она уже не сомневалась, что именно к этому народу принадлежит незнакомец. – Меня снави обычно зовут Дан, если мы встречаемся во снах или в яви.

– Очень приятно, – вежливо кивнула снова Сидда. – Вот только я не снавь.

– В понимании Релата? Может, пока и не была. Хьёртт обустраивает иной дракон. Он видишь как все перевернул: дар вложен у вас в каждого, насколько сможешь быть его достойным, столько и получишь. Но разбудить настоящий может лишь снавь. Та, у кого душа теплая. Ты для Хьёртта – первая настоящая снавь, умеешь искать и выращивать лучшее в душах. Ты изменила всю общину, девочка. Раньше они жили, в первую очередь, злостью, таили месть. Может, даже не осознавая этого. А с твоим приходом научились ставить выше иное, чего прежде и не знали. Ты все отдала Йяллу, и он принял дар. Третий бы не докричался до Релата. А волвек с именем Йялл, стремящийся спасти родных, – смог. И Лайл ему не отказал в помощи, он ведь тоже тебя любит по–своему. Настоящая любовь на Хьёртте значит даже больше, чем у меня на Релате. Может, он и прав, ваш дракон.

– А Ника? – забеспокоилась бруса. – Тоже настоящая и вот, все у них пока плохо.

– О, эта нахальная девчонка получила немало, да и отдавать она умеет, не сберегая про запас, – вздохнул Дан. – Как и твой Йялл. Они признаны двумя мирами. Я зашел сказать, что и ты тоже.

– То есть вы дракон? Вы болели, когда нас украли из мира, мне Ника рассказала, – распахнула глаза Сидда, наконец признавая очевидное. – Вы Великий и так далее… учитель.

– Насчет и так далее – не знаю. А вообще, это твой сон, – развел руками Дан. – Как решишь, так и будет. Только выкать больше не смей, и «господин» – тоже не для меня слово. За айков не переживай, Ника упрямая, она их вытащит. Всех, кого надо, позовет ребят спасать. Главное – ты очень постарайся докричаться до вашего дракона. Он еще молод, толком себя не сознает, ему трудно успевать всюду. Зато, я полагаю, ты одна и знаешь, кто он.

– Мне так показалось, – смутилась Сидда.

– Постарайся уверенно разбираться в том, что говорит тебе дар. Впрочем, пока ты только в начале пути. Отдыхай, у вас будет трудная ночь.

Сидда снова улыбнулась – и проснулась. Рядом пульсировал взгляд Йялла. Она долго не могла привыкнуть к его умению видеть в полной темноте. Даже стеснялась, смешно вспомнить, суетливо прихорашивала грязные сосульки волос. Лишь постепенно осознала, что переживает по иному поводу: она для него всегда открыта, полностью, до последней мысли. Души соединились, и такое куда сложнее принять. И отдать. Вот теперь ее Йялл знает сон так, словно сидел на холме рядом.

Обнял, уткнулся в макушку, знакомо взъерошил носом волосы. Усмехнулся и повел плечами. Понятно, опять по привычке греет ее, а здесь уже нет нужды, в комнате тепло. Когда у него ладони такие горячие – и жарко, пожалуй. Правда, она тоже привыкла и вечерами специально настраивает погоду в комнате попрохладнее, Ника научила. Йялл приходит, принюхивается к опасному холоду и начинает опекать и согревать. Боится простуды и кашля, он заботливый. Конечно, муж знает ее маленькую хитрость, но усердно не замечает, ни разу не поворачивал регулятор к теплу.

– Красивый ковыль, – сообщил Йялл то, что разнюхал в ее волосах. – Только почему он считает, что я не знаю нашего Великого? Старый Второй, который погиб в Гнезде. Его Нимар лепит, мы все знаем.

– И Второй тоже.

– Как же так, – возмутился Йялл, плотнее устраиваясь у бока жены и знакомо подрыкивая от наигранного возмущения. – Хитрющая моя Сидда, ты опять знаешь больше прочих. Не зря к тебе драконы во сны прилетают. Чужие, я даже забеспокоился сперва. Из нашей подушки делать посадочную площадку, вот еще новость!

– Волвеки настоящих любимых жен не ревнуют, – назидательно пояснила Сидда.

Завозилась, тряхнула головой, извлекая свою расплетенную косу из–под одеяла. Поделила волосы надвое и, довольно хихикая, связала «веревки» на затылке мужа. Все же здорово, что волосы не вылезли окончательно в жутком Гнезде Вечных. И спасибо Нике, истратившей немало сил на восстановление косы. Арагни умница, сама догадалась, как это для Сидды важно. Йялл для вида подергался в путах, сдался и смиренно погладил ее пальцы. Не получилось пошуметь – он тихо раздобудет нужное. Вот, например, можно для начала поцеловать мизинец.

Сидда фыркнула и потянула к губам ухо любознательного волвека.

– Я думаю, дракон жил в стае всегда. Жил, умирал, возвращался. Я знаю, потому что сама живу уже четвертую жизнь, самую счастливую. Он менял вас, уговаривая богов не отворачиваться от тех, кто погибает в жестоком рабстве. Ему было тоже больно. Как тебе, когда ты докричался. Душу отдавать кому–то целиком – дело серьезное. А он отдавал, даже не зная еще, кому. Всем волвекам.

– Я тебя укушу, – нервно пообещал не слишком терпеливый Йялл. – Что, все Вторые? Не томи, я в таком состоянии опасен.

– Не знаю. Только наш Великий – тоже дракон. Бывший, – она пискнула и уверенно всадила маленький кулачок под железной прочности ребра. – Не кусайся, уже давно не дикий!

– Хочешь, извинюсь? Сползу и перецелую мизинцы на твоих вечно замерзающих задних лапах.

– И так уже говорю. Нимар умеет видеть, он необычный, вот и лепит двоих. Первое и последнее из живших в мире воплощений дракона.

– Я пополз. Потому что ты права, о мудрейшая. И мне очень жаль нашего дракона, ему досталось с нами. Что, велено звать к айкам?

– А то не слышал! От тебя тайком и одной мысли подумать не удается. Ну куда ты ползешь, одевайся. Скоро звать, а ты у нас особо крикливый, пригодишься. Да, как управимся, пойдем тесто месить, так что надень старую майку, обязательно извозишься. Все дети стаи так не пачкаются, как их воспитатель.

– Я по другому поводу ползу. Ты ночами с залетными драконами болтаешь, вот, пожалуйста, постарайся с пользой: чтобы второй у нас была девочка. Волки, конечно, это хорошо. Но хотелось бы еще одну ма–аленькую сиддочку. Сиддочурку. Ар–р, не лягайся. Могу озвереть, я серьезно…

Ночь на 4 апреля, Хьёртт

Ника

Сигнал о сбое процесса прошел ночью, когда корабль спал. Тиэрто ушел к себе, Яли всхлипывала в навеянной снотворным дреме.

Я отключила тревожный звук и вздохнула глубоко, разводя руки и выпуская чутье. Вот и дождались самого страшного.

Это было похоже не степной пожар. Минуту назад шелестела под ветром трава, свежая, зеленая и живая, небо было безоблачно, день полон покоя и жизни. И вот – случайная искра, сухой треск и взметнувшееся пламя, подхваченное только что мирным и враз взбесившимся ветром, оставляющее позади черную мертвую пустыню.

Только что айри жили и дышали, расслабленные и вроде бы вполне здоровые, кажется, позови – и они проснутся. А теперь отдельные «голодные» клетки разгораются очагами, сжигая здоровые ткани вокруг, и вся структура колеблется, явно переходя в крайне нестабильное состояние. Еще несколько мгновений – и процесс полностью изменится, из преобразования отмирающего в живое станет себе же обратным – уничтожением уже созданного. Рельеф энергетики, прежде ровный и вполне здоровый, рвался узкими щелями и воронками, опадал до опасного уровня границы жизнеспособности. Я наполняла провалы, заращивала их, но слишком медленно и частично. Не успеть. Не осилить. Я почти задыхалась сама, пламя в сознании шло навстречу и росло, захватывая и слизывая все вокруг, превращая в пепел и смерть.

Тиэрто прав, дар тут – как капля воды над пожаром. Дома я бы попробовала попросить мир и Великого. Отсюда до них очень далеко.

И тогда проснулась и включилась в дело стая. Лайл говорил, что мы – ее часть, но я не понимала, насколько. Я вообще ничего не понимала из того, что он мне говорил. Даже самого простого, что они именно стая, единое существо в самые трудные минуты. Они стая, а Первый – вожак. Волвеки не просто приходили день за днем, взрослые, дети и старики, не зря приносили совсем маленьких и смотрели на меня и Яли, вслушивались в айри, ощущали и принимали нас. Волвеки запоминали, осознавали, роднились.

Первым я ощутила Лайла, потом с большим удивлением Сидду – надо же, я и не углядела, а у брусы–то настоящий дар. Вот и Йялл, Рила, Ринк, проснувшаяся Яли, Тарин, Мара, Тимрэ, Лэл, Сай, Бит, Рой, даже Эйм–Хо, – приходили все новые, постепенно тормозя стену огня и делая ее все ниже и слабее… Они стояли, и в выгоревшей части степи, вокруг каждого сохранялся крошечный кусочек зелени. Очень маленький, слишком. Отчаяние затопило мое сознание и я крикнула, уже не понимая, кого прошу и о чем, просто это было невыносимо тяжело – потерять то, что мы, все вместе, терять не желали. И уже почти спасли, нам совсем немного не хватало сил и времени.

Когда Йялл позвал на помощь, он не услышал ответа. Все досталось мне – и обморок с нервным истощением, и головная боль, и слепок его отчаяния и памяти. Теперь было иначе, пришел именно ответ – сила, и очень разная. Та, которую породил мир залитой светом четырех лун пустыни, не могла пока возродить умирающих, но она погасила огонь. Остальное доделала другая, куда более привычная мне и совсем незнакомая волвекам. У нее едва ли получилось бы гасить пожар, но выращивать живое удалось отменно, и вдвоем они справились.

Я открыла глаза в оглушительной тишине, между двумя ударами сердца – до прошлого был пожар, а со следующим мир станет обычным и чудо иссякнет. Звенящего в ушах беззвучия мне хватило, чтобы понять – те, кто в прошлый миг были айри, меняются, но они по–прежнему здесь.

Потом вырос звук испуганного дыхания Яли, вернулись шорохи ночного корабля, слабый фон работы приборов, движение воздуха в комнате, дальний стук дверей. Мучительно болели руки, спина отказывалась оставаться прямой, ноги стали киселем и потекли, роняя меня на замечательно ровный и надежный пол, очень темный и упругий, затягивающий в себя. Сила ушла, я стала ее пустой, дряблой оболочкой, слабой и уже бесполезной. Следующий удар сердца выключил свет.

Ненадолго.

Они уже знали, что меня надо отпаивать водой и даже заранее оставили емкости в парке – там деревья, там воздух живой. Конечно, не родник Утреннего бора, но куда лучше корабельной безвкусицы. Я пила, вяло изучая плывущие перед глазами клочья редеющего сумрака. Рядом ощущалось так много знакомых, что сознанию стало тесно. Они шумели, и довольно громко. Не громче плачущей и причитающей от запоздалого ужаса Яли, но куда более бодро и разнообразно. Они уже знали, что все хорошо.

Советовали: полить меня с головы до ног – воды много, вдруг я, пока не очнулась, скажу что–то новенькое из числа фраз, хоть и не принятых в приличном обществе, но отменно звучных и занятных; дать глупой Яли пряник, который вчера испекла Мара – тогда будет хоть не зря рыдать, такое кулинарное чудо достойно самых горьких слез; выгнать совместными усилиями Йялла и позволить всем утешать его очаровательную сестру по очереди; пнуть ногой Тиэрто – ну что он там возится и мычит; дать в руки Тимрэ венчик, пусть не только бесполезно дрожит, но и взбивает сливки, уже утро на подходе, есть всем зверски хочется…

До чего же свою некогда серьезную стаю распустил вожак! Кстати, где он–то? Сидит, держит меня за руку и смотрит очень серьезно. Он лучше прочих сознает, что мы справились и теперь точно все доберемся домой. И счастлив – он же обещал, что больше никто не умрет.

Тиэрто устало рухнул на мою передвижную кровать, сминая руку. Сердито привстал и отпихнул меня в сторону.

– Ничего не понимаю! – пояснил он свое раздражение. – Говорила мне эта синюшная, что дар не моделируется. И что? Ладно бы дар! Весь процесс идет спонтанно, разброс значений не соответствует заданным рамкам, если наскоро, не оценивая многомерную подвижную матрицу, рассматривать ряд динамических…

– Мы уже давно поняли, что ты умный, – усмехнулся Лайл лениво. – Так что давай попроще–покороче, для диких. Сидде печь большой пирог или очень большой?

– Очень! – буркнул Тиэрто. – Они проскочили ту фазу, которая обычно длится до недели и всегда приводит к гибели. Последняя не опасна, оба просто будут спать и меняться, точнее, настраивать себя под новое тело. Сколько – не знаю. Уже не берусь прогнозировать… неделю, две, три. Сидеть тут бессмысленно. О скором пробуждении станет известно минимум за три часа, я наладил оповещение.

– Ник, ты живая?

– Смотря для чего, – лежать было приятно и удобно.

– Помоги Сидде с пирогом, а? Они же все отравительницы, наши волчицы, – сморщился Первый. – А девочка уже так устала одна готовить на стаю! Мы очень много едим. Завтра я займусь рационом и нагрузками. Йялл с трудом в двери пролезает, ты заметила?

И я пошла помогать. Тем более, у меня много причин поговорить с Сиддой. Вот уж кто полон сюрпризов! Тихая наша, домашняя, в себе неуверенная. Кому они кричали вдвоем с мужем? И ведь докричались, значит, знали, что делали. Ага, вот и Йялл, одет, подтянут, бодр. В старой майке для кухонных работ, словно заранее знал о ночном событии, наш лучший тестомес. Сидда не любит доверять машинам работу в важных случаях. Этот пирог – очень большой и угрожающе важный, будут вдвоем с Ринком потеть. Хм, а семейка Третьего мне ничего не скажет, знакомые переглядушки. К тому же впереди кухня, там замерла в почтительном ожидании толпа помощников и помощниц. Я фыркнула, рассмотрев торжественного Ринка с выглаженным хрустящим передничком Сидды на вытянутых руках и гордого Сая с ее белым поварским колпаком. Оба усердно кланялись и восхищенно вздыхали: Шеф идет! Сама, стройтесь, а то оставит без добавки!

Лайл меня включил в борьбу за пропитание явно не ради пользы дела, а для профилактики самокопания и нервомотания. Ну и прав, спасибо ему.

У капсул остался Тимрэ, пусть он переживает, ему это на пользу. Выходя, я видела: недоверчиво смотрел на приборы, молчал и сиял детской улыбкой.

Лайл не ограничился пирогом. За завтраком он деловито развернул много раз склеенный по кромке и сложенный длинный листок – еще, еще и еще – почти до пола. И сообщил, что это краткий список моих обязанностей на неделю–две. Или три, если не управлюсь. Писали все, будь проклята недавно обретенная поголовная грамотность волвеков!

Вверху значились пилотские кресла «Птенца», которые предстояло оттуда изъять и передать инженерам–айри вместе с информацией по совместимости технологий для установки в «Тор–а–Мире». Далее – обучение новых пилотов, в группу подался тот же неугомонный Йялл – а где обходилось новое дело без него, прирожденного разведчика? И, само собой, его любимый «враг». Потом следовали курсы для одаренных, тут и не откажешься, особенно теперь.

Зато ниже – разными почерками – просто ужас!

Рила настаивала на ее обучении передвижению в «тех жутких необычных туфлях».

Ниса требовала себе платье – и со шлейфом, понятно, Сай просил для нее того же и самого лучшего, волки со своими обожаемыми женщинами спорить не умеют.

Ринк желал возобновить тренировки и одолеть Третьего.

Нимар требовал побеседовать с ним на тему истории искусства Релата. Еще он нуждался в особом сорте пластика, не подверженного старению и полупрозрачного: Риан дал все вводные, а работу по синтезу повесил на меня.

Бит – вот уж от кого не ожидала, такая серьезная пожилая женщина – настаивала на удалении почти незаметной седины с волос и «уродующего ее лицо страшного шрама». Видела я его, пол–сантиметра, не больше, и рассмотреть удается с большим трудом. Выходит, кто–то рассмотрел… Еще неделя – и она потребует шлейф, уж точно.

В одном из отсеков «Тор–а–мира» нашли и задействовали зону отдыха с бассейном, и потому хором настаивали на обучении плаванию.

Они сидели довольные и веселые, в полной уверенности, что теперь я никуда не денусь и скучать не смогу. Когда проснутся айри, вернее, айки, от меня, ясное дело, будет мало пользы некоторое время. К тому же Дед – распорядитель брачных церемоний в общине, а Эл – владелец все более полезного и довольно ограниченного запаса колец. А день после их пробуждения уже отведен под эти самые церемонии…

У меня было еще одно дело. Каждый день я ходила к Элу и думала для него. Не знаю, нужно ли это и полезно ли, но я так решила. По часу в день.

На второй сеанс нахальный Йялл без спроса приволок своих младших воспитанников – от трех лет и до семи примерно. Рассадил, и все они стали слушать, потребовав, чтобы я думала вслух. Воспитываемые в общине дети уже теперь обладают задатками дара, а в инкубаторах – вообще немыслимо, старшие откликаются на ласку и внимание дежурных «мамок». Это совершенно неожиданно для всех нас, и никто не понимает пока, какими станут эти дети, когда вырастут. Супер–волвеками или просто более счастливыми созданиями? Пока волчата просто сидели и читали образы.

Я вспоминала для Эла самое хорошее из того, чем для меня был Релат. Маленькое и очень теплое.

Бабочку, которая летала в Утреннем бору и я – лет пяти от роду – бегала за ней полдня. Я ее так хорошо помню! Огромная, кобальтово–золотая, с пушистым тельцем и длинными усиками, она порхала сложным и затейливым образом – вверх – кругами – вниз – чуть вбок – и снова кругами… Был солнечный день, и Лимма ждала меня у порога.

Первую встречу с Радужным драконом – водопадом, где снави проходят посвящение. Он прекрасен и способен петь, принимая нас. В горах у его истока есть площадка. Там танцуют радуги, и я видела даже лунную, совершенно невообразимо красивую.

Красную степь, на границе которой живут Юллы. В ней поют ветры и серебряный ковыль долин окружен сухими склонами со слабым покровом. Там пасутся кони, бесполезные в век мобилей – и обожаемые. Разве все решает польза? Юллы владеют табуном, и я часто уговаривала нахального вороного вожака покатать любопытную недоросль. Он был не менее дик, чем мастер Юлл, но детей любил и до моих просьб снисходил. Огромный, глянцевый, стремительный.

Облака. Я любила их всегда и особенно – когда стала пилотом.

Не знаю, что слышал Эл, но мне очень понравилось думать для него и малышей. Они охали, требовали продолжения, задавали вопросы, смеялись. И мне приходилось думать и вспоминать уже только для них – про котят у избушки Риана, совсем крошечных пушистых игрунов; про почти ручного дельфина, живущего возле пляжа на Архипелаге и возомнившего себя лекарем, к нему возят отовсюду больных детей с отставанием в развитии, и он справляется лучше снавей иногда; про дракона – я видела одного в горах, изумрудно–золотого и очень большого, видимо, из старших.

Через два дня в нашу компанию добавился Нимар. Он начал брать уроки живописи, и учителя из художественного Акада его очень хвалили. Для малышей Ним по собственному почину взялся рассказывать о красках и рисовать. Тем более это давало возможность целый час «слушать» мои воспоминания о Релате. А после истории с запахом духов Нимар их ценил. Извлеченные из памяти и «обработанные» общим сознанием котята – рисование началось с них – получались немного странными, но очень живыми и симпатичными. Со слишком круглыми ушами и очень знакомыми клыками, короткохвостые, всегда радикально желтоглазые. Зато дельфин у Нима вышел лучше живого, хоть неуловимо напоминал Йялла. Драконов мы представляли плохо, даже я видела мельком лишь одного, и то – в полете. Так что в изображении дружно усомнились и позвали Тимрэ оценить первую зарисовку. Синеглазый остался доволен, у него, оказывается, в свое время был именно такой цвет чешуи. Отредактировал форму головы, крыльев и шеи, хвост, общий контур туловища, немного лапы… То есть, как оказалось, только цветом чешуи наша первая зверушка и напоминала дракона. Но Тимрэ забрал себе в комнату именно ее. Сказал, она теплая. И влился в коллектив. Через день врач раздобыл для нас большой щит – заменитель мольберта, много бумаги, даже синтезировал неотличимый от настоящего холст, а заодно и краски, осчастливив Нимара. Мы возгордились собой и приступили к монументальному триптиху «Большой дуб». Триптиху – поскольку работали тремя группами. Ним трудился в сторонке, маслом и очень серьезно. Он прежде не делал портретов и очень старался. Тимрэ его настраивал, как умеют айри, и ободрял. Старшие щенки на обеих сторонах щита, красками на основе воды, старались угадать, как выглядит живой зеленый дуб. Довольно неплохо, по крайней мере, ярко и весело.

А младшие использовали в качестве холста учителя Йялла и самих себя. Добрая мамочка Сидда наварила разноцветного густого сиропа и разрешила всем пачкаться целый час при условии: потом сами выстирают вещи, уберутся в помещении и отмоются.

После дуба мы рисовали коня, а точнее, целый табун, пока Йялл катал желающих, ради такого случая явившись на урок на четырех лапах, в шкуре. Он позировал в качестве модели, вставал на дыбы и усердно выводил волчьей глоткой «Ар–ир–гох–го–рр». Стоит ли говорить, что лошадь получилась несколько мутировавшая – короткохвостая, желтоглазая и подозрительно напоминающая дуб и дельфина, а ведь прежде мне казалось, у них нет ничего общего…

Но разве это важно? Дети, которые после Гнезда долго не решались улыбаться, забыли страшное. Спрашивали наперебой, визжали, прыгали, смеялись, смотрели на рисунки Нимара во все глаза. И охотно замирали на пару минут, давая возможность набросать еще один эскиз. Портреты Ниму, определенно, удавались. Особенно детские.

У маленьких волвеков, кстати, глаза самых разных цветов – зеленые, золотые, карие, синие, бирюзовые. Чем старше, тем ближе к желтому взрослому оттенку. Но всегда – ясные и любознательные. Йялл с ними счастлив. Он вытребовал у Релата кипу сказок и читает своей мелкой стае каждый вечер в лицах, очень забавно. Ему все чаще помогает Сидда, ей самой нравится, а кроме того, с изображением женских голосов у Третьего серьезные проблемы. Зато у нас не возникло ни малейших трудностей с рисованием избушек на куриных лапах (очень когтистых), принцесс (все сильно напоминают Сидду), чудовища с пугающе настоящими зубами. От лохматых бабочек с лихо закрученными усами, сидящих на дубе размером с одуванчик (их выбрал Нимар себе в комнату), чуть не утратил способность говорить учитель–график на Релате. Отдышался, уточнил, сколько лет художнику и видел ли он бабочек. Четыре и ни разу… А где ребенок, почему его не привели на урок? Лично он готов принять в Акад обоих, и Нима, и его протеже!

Впрочем, наши рисунки имели успех и на родине, в общине волвеков. И уроки нравились. Картины малышей расходились на ура: счастливые родители и воспитатели вешали их в комнатах. На пятый день работы «школы рисования» Лайл изучил наше творчество, нашел успешным, посоветовал вывесить лучшее в обеденном зале и уговорил Сидду допустить детей к украшению пирожных.

Впрочем, воспоминания, рисование и рассказы – лишь полтора часа из длинного дня. Прочее время занято иными делами.

Через девять дней усердного демонтажа, разработки сложных и оригинальных транспортных решений, рычания над схемами сборки контрольных механизмов, мы вытащили пилотские кресла из «Птенца», сильно попортив его коридоры и необратимо – люк. И установили их в рубке «Тор–а–Мира».

Все прошло довольно удачно, пришло время монтировать, совмещать наши новые системы, стандарты и технологии с древними. Спасенные из Гнезда долгожители все еще путаются в счете, перескакивая с десяток на восьмики и обратно! Я приглядывала за работами и гнусно хихикала: айри–инженеры теперь рычали и ворчали не реже волвеков. Эти оба, кстати, из старших, полны предрассудков и прежде сидели за отдельным столом. Ох, ненадолго их ледяного спокойствия хватило! Устроились за очередным завтраком рядом с погодками учеников планетолога Сима и уже приглядели себе любимчиков, желающих стать инженерами. Почти сразу удивленно обнаружили, что жить стало куда интереснее, чем среди бывших драконов. Они готовились нудно и монотонно настраивать системы кресел, да к тому же общаясь с коллегами из Академии, у которых незнакомая речь и непривычная терминология. Оказалось – не нудно и даже весело. Рядом юнцы крутятся, восхищенно улыбаются, заглядывают через плечо и счастливо слушают чуть снисходительные пояснения. Впитывают знания, учатся и умеют быть благодарными, небывалое для айри дело!

Спасибо Хиннру: мы это говорим постоянно, уже привычной скороговоркой, по целой куче поводов. На сей раз – из–за систем контроля корабля, которые буквально одним движением пальцев Юнтара еще до похода в купол переключились на десятичный счет. Капитан жил в долинах и привык к такому, вот и завел на корабле ностальгический порядок, два варианта. Как говорил Тар, и капитану, и моему обожаемому Риану все равно, в какой системе думать и считать: они Эрто… Зато навигация у нас общая с Релатом, и показания приборов в режимах тестирования – тоже понятные.

Итак, когда кресла оказались готовы опознать пилотов и обеспечить им доступ к управлению кораблем, сидеть вне общины, отдельно, остались лишь трое. Косились и вздыхали завистливо, из последних сил убеждая себя – они высшие, а мы дикари. Я давно приглядывалась к их столику. И постепенно пришла к окончательному убеждению: пожилой айри, сидящий спиной к залу, – точно из старейших. Двое сотрапезников подчеркнуто–вежливо кланялись ему, не начинали есть, пока он не возьмется за вилку. Не заговаривали первыми. Не боялись и не раболепствовали, они ведь в Гнезде все были на одинаково униженном положении и по–своему сроднились. Уважали и берегли. Ему у нас трудно. В прежней жизни этот айри с удручающе длинным именем отвечал за общину родичей, и делал это вполне осознанно, старательно. Наверное, неплохой старейший, раз Вечные его привезли сюда рабом: там он мешал им. А здесь? Все решения принимаются Лайлом, которому он даже толком не представлен. Я–то знаю, у них по поводу знакомства в прежние времена имелся целый ритуал.

Старейший – слишком значимая фигура в мире айри, поистине высший и вершитель судеб. Мы уже и с Лайлом обсудили тему, но решения не нашли. Тиэрто прижали к стенке: врач виновато буркнул, что не может представить вожака, он в обществе бескрылых драконов не имел должного статуса. Тупик. Все смущенно смотрели порой на прямую спину пожилого айри и гадали, как скоро мы их несчастный столик расформируем. Прогнозы предлагались самые разные, вплоть до «никогда». Мол, прилетим на Релат и больше их не увидим, уйдут молча к своим, забудут наше дикое общество, как страшный сон.

Может, так бы и получилось.

Но однажды утром рисователь бабочек забрал свою тарелочку, чтобы устроить ее рядом с прибором старейшего. В четыре годика и не такое можно себе позволить – ему не возразили. Сидда подхватила подушечку, уложила на выбранный стул и помогла малышу усесться. Виновато развела руками и удалилась.

Зеленоглазый представитель линии Йур уютно расположился на новом месте и кушал отнюдь не молча. Он очень вежливо и грустно попросил рассказать, почему учитель на далеком Релате назвал его бабочку чудовищем, пусть и оригинальным. Дядя жил там, он должен знать, какие они, настоящие бабочки. Малыш сопел и всхлипывал, и старейший обнаружил с ужасом, что ему куда легче нарушить традиции, чем довести–таки мальчика до слез своим молчанием. Чуть позже он выяснил совсем уж странное: говорить о бабочках с детенышем – интересно… Из столовой старейшего увел все тот же сосредоточенный художник: показывать свою бабочку и разбираться, что с ней не так. Айри был занят проблемой до обеда, а после, когда Йялл увел детей на уроки, маялся, вздыхал и задумчиво топтался в коридорах, подозрительно часто оказываясь близ рубки.

Не знаю, чего ему стоило войти туда.

Понятия не имею, какой толщины была стена предубеждений, взломанная за это время. Но он и вошел, и представился, и обратился к вожаку. Зато я уверена: обоим сразу стало легче. Десятью минутами позже они уже пили чай и вполне нормально разговаривали. Точнее, Лайл обстоятельно рассказывал. Было о чем. Малыш происходит из линии Йур, у них нет старших, это пока единственный такой случай в общине. У прочих живы хоть какие–то родичи второго порядка – дяди, племянники, кузены… У зеленоглазого нет никого ближе троюродной бабушки, живущей в большой семье Милтов и числящейся по татуировке на руке именно как «милт–2/5». Его папу забрали вниз год назад, генная карта обозначает «йур–3/0» как «погашенного», то есть – уничтоженного. Дядя мальчика погиб при штурме Гнезда, троюродную сестру тоже не удалось обнаружить в числе живых. У всех остальных линия обозначена не как «йур», но скоро появится брат, он пока в инкубаторе. Зовут с недавних пор Йура – Ясень, Эйм написал очень много имен, освоился, научился и привык, уже без глупостей подбирает красивые и звучные, короткие и со смыслом. Разве можно предлагать плохие имена таким замечательным волвекам? Для малыша сообща и выбрали сразу одно, именно это, свойственное северным бороям. Потому что он, и правда, удивительный, трогательный и открытый. Зеленоглазое чудо обожают все и опекают – тоже все.

Вожак вздохнул и добавил с легкой улыбкой: а сам Ясень, очевидно, взялся опекать айри, «потому что у него тоже никого нет и он грустит». Так сказал учитель Йялл, который сегодня выяснял у мальчика причину выбора нового места в столовой. Если это неприятно… Старейший почти обиделся и потребовал не мешать малышу опекать его. Тоже попробовал улыбнуться: его за всю долгую многовековую жизнь никто не опекал.

Утром следующего дня мы узнали, что грустного айри можно звать Витто, – решился–таки сократить устрашающе длинное имя ради малыша. И наш Ясень церемонно представил старейшего всей общине волвеков. Оказывается, по мнению Витто, у малыша для этого вполне достаточно прав. Столик развернули и подвинули к общему ряду. И оригинальный праздник «большого плюха», объявленный в обед, мы отмечали уже все вместе.

«Плюх» и правда событие: кресла зафиксированы на своих местах в рубке, все тесты завершены, подключения и настройки в порядке. В полдень коконы пилотских систем с тем самым «плюхом» первый раз приняли Йялла, раскормленного до ста двадцати семи кило, и Ринка, который отстает от соперника на скромные два килограмма. В общем, звук был очень внушительный…

Зато «Тор–а–мир» снова способен летать.

Был большой пирог и обожаемые нашими гурманами взбитые сливки. Айри по собственной инициативе взялся повязать салфеточку Ясеню, а потом они снова начали разговаривать, не слушая наши гомон и визг. Тема очень серьезная: мальчик переживает, дадут ли им с нерожденным пока братом в новом поселке собственный домик? Если нет, это неправильно, они ведь отдельный род, а если вдруг – да, как им управляться и вести хозяйство? Айри очень долго живут в мире, они умные, может, дядя придумает, что надо делать в таком трудном случае?

Ой–ей… Лайл разобрал слова и мысли сквозь гвалт и замер с занесенной вилкой, чуть не подавившись вопросом Ясеня. Вся стая полагала, что проблемы не существует, мальчика готов принять в семью любой, пусть только выбирает. Вон он у Нимара днюет и ночует… следом за вожаком проблему расслышали и осознали все. Только Йялл в общей густеющей тишине невозмутимо пилил блинчик и улыбался. А Сидда подозрительно пряталась за его широким плечом. Ясно: и эти подались в интриганы, волвеки ведь сильно родственны крылатым любителям напускать туман.

Витто отдышался после приступа кашля и обещал подумать.

У него есть время. До взлета еще далеко, до Релата – тем более. Здесь легко думать, вдали от родичей и традиций. Я нагло воспользовалась случаем и попросила помощи в синтезе пластика для памятника. Нимар меня уже извел своим совершенным зрением, ему невозможно угодить с оттенком. А «вит» – я–то знаю – слог очень частый в имени химиков. Старейший покорно согласился и даже уточнил, его специализация – полимеры. Пришлось сделать глаза того размера, которому завидует тетка Лимма, и охать: тот самый Огийшилитарэривиттонойх, чьи труды так ценит мой Эл! Да химики же считают его своим единственным гением и основателем всего направления! Правда, мы не смогли адаптировать большую часть работ и пока, увы, далеки от их уровня… Он, кажется, смутился.

Я ощутила веселость Лайла. Вожак слышал, как я полдня учила имя, шипя и порыкивая, выводя заодно и Риана по ту сторону экрана из равновесия неверным произношением, искажающим смысл. Остальное сказанное – чистая правда, химики уже стонут от восторга и тренируются в произношении усерднее меня, но выговорить пока никому не удается. А я справилась! И теперь мы точно сделаем пластик, матовый снаружи после шлифовки и играющий искрами в слоистой массе, отзывчивый к спектру всех лун. Вон, этот Огий – (короткое звучание «й», проглоченное) – ши–и… ло… нет, ли–ит… тьфу ты, как же я выговорила это?

Витто разобрал мои мучения и махнул рукой – не переживай.

Надо же, с таким именем, старейший, а вполне нормальным существом оказался! Так вот: он уже что–то про полимеры детенышу объясняет. Кажется, Ясень готов слушать. Значит, одним хмурым и двумя грустными у нас стало меньше, таких теперь в стае ровно двое – я и Яли. Потому что айки еще спят. Потом и мы порадуемся.

Пока же Йялл или Ринк сидят часами в запасных креслах, – некогда их занимали на «Птенце» Эл и Хо, – и учатся слиянию. А дети то и дело пищат под дверью, требуя вернуть им обожаемого воспитателя, немедленно и насовсем.

Стук каблуков по коридорам постепенно достал всех – волчицы к концу второй недели пребывания айков в стадии «куколки» поголовно завели шпильки, и обязательно «со звоном», едва рассмотрели Рилу в обновке. Конечно, теперь они не могут подкрасться и удивить своим присутствием, но не всегда исполнение моих глупых желаний ведет к радости. Они ведь на шпильках бегают! Грохот такой, что волки шарахаются, не в силах привыкнуть. Правда, потом обязательно смотрят вслед. Вздыхают и отказываются от идеи пожаловаться Лайлу.

Учить волвеков плавать не пришлось. Они в воде – настоящие дельфины.

Сим вернулся к полетам на катере и сбору данных, он даже задействовал на полную спутники для построения точных карт Хьёртта и его недр, так что Яли основательно загрузили сортировкой информации и отчетами. Йялл отвел планетолога к разлому, где стая видела радуги в восходящем токе воздуха. Это, и правда, оказалось важное знание, там теперь каждый день работала группа – и волвеки в костюмах, и волки, у которых нос лучше любого прибора.

Жизнь налаживалась, одним словом. Больничный отсек опустел. Все учились, работали и собирались домой, они уже привыкли считать Релат второй родиной. А я уставала безмерно и дремала на ходу, где придется, чаще всего возле капсул. Так что добралась до нашей с Элом комнаты «в сознании» лишь на пятнадцатый день. И обнаружила на столе два конверта.

Тонкий я вскрывать не стала. И так вижу – завещание. Пусть сам рвет, когда очнется. Хотя – может, он прав. Айка легализовать как декана Эллара? У него с деканом неизбежно не только внешность несхожей окажется, но и прочие признаки – отпечатки пальцев, кровь, рисунок сетчатки… Так что пусть полежит конвертик.

Второй, вмещающий маленькую шкатулку с клубком памяти и письмом, я решила изучить. В конверте лежала короткая записка – айри просто не умел иначе. Все сухо, спокойно и по существу. Он извиняется за то, что не рассказал мне раньше известного ему уже очень давно, но разве это что–то меняло бы? Для него – нет, с Рианом он еще до старта попрощался. А мне с волвеками будет легче пережить его отсутствие, Лайл поможет. И еще он оставляет клубок воспоминаний – я ведь всегда хотела увидеть свою трижды–пра. От нее все и узнаю, как он в свое время.

Вот так. Оказывается, Эл был совершенно убежден еще до старта, что на Релат не вернется и поставил в известность отшельника. А сам, выходит, будто груз с души сбросил: ему не придется пережить всех своих обожаемых друзей. Он же сам говорил, не все айри умные…

Клубок оказался очень компактным и аккуратным, как все, что делал Эл. Я согрела его в ладонях, потянула кончик нити и откинулась в кресле, закрывая глаза и с легким головокружением осознавая себя–Эла на Релате. Он сидел на камне у самого берега моря, там теперь парк перед парадным зданием дирекции Академии. А тогда был дикий галечный пляж.

Осень продувала тонкую одежду аж до озноба, небо казалось особенно серым и плоским, море – безрадостным. Потому что рядом сидела старшая Ника–Тиннара, он ее давно не видел и нашел совсем постаревшей. Я не могла рассмотреть толком лица, он упрямо глядел в песок и мял в пальцах мелкие ракушки. Ника положила руку на его нервные пальцы, очень сухую маленькую ладонь, и стряхнула крошево.

– Вроде все тут в порядке, и Академия у вас очень живая, и мерзавца этого вытурить удалось без проблем, а вот за тебя я не могу быть спокойна, – вздохнула Ника. – Ну как можно себя грызть без конца! Посмотри: где ты нашел серый день?

Ладонь крепче сжала его руку, и влажный галечник расцвел оттенками косых солнечных лучей, море стало многоцветно и полнозвучно, хмуроватое небо украсилось могучим восхитительным облачным гобеленом. Эл судорожно вздохнул и кивнул.

Краски стремительно линяли: он думал о том, как быстро люди уходят и как скоро он останется на этом берегу совсем один. У него есть дело и друзья, его уважают, мир меняется в лучшую сторону. Только без Ники все снова будет серым. Целую вечность, отведенную ему судьбой айри. Ей вот удалось отказаться от жизни дракона. А у него выбора нет.

– Ну что мне с тобой делать, новоиспеченный декан? – вздохнула она огорченно. – Кому сказать – засмеют. Все у тебя есть, а радости нет. Думаешь, это из–за продолжительности жизни? Риану не говори, отлупит. Ты же знаешь, сколько ему лет.

– Знаю, – кивнул Эл. – Больше всего я боюсь того, что он тоже уйдет однажды.

– Он? – Ника рассмеялась. – Улетит, так точнее. Великому дракону нужна смена. Не хлопай глазами, я–то наверняка знаю. Но никому не скажу, даже ему, и это еще нескоро, изволь и ты молчать. Ладно, не вздыхай, выболтаю еще один секрет. Хотя бы потому, что сама отказалась от долгой драконьей жизни. Может быть, ты нашего Риана и не переживешь.

– Правда? – явно заинтересовался Эл.

– Если встретишь свою половинку и с ней вместе покинешь Релат, то не переживешь, – уверенно кивнула она. – Глядишь, оно и к лучшему…

Теперь я отчетливо видела взглядом Эла лицо старшей Ники. Кожу прокалило солнце, у глаз, по–прежнему ясных и радостно–зеленых, собрались тонкие морщинки, волосы выбелены временем до полного обесцвечивания. Он все равно видел ее очень красивой. Айри смотрят иначе, чем люди, да и правда, она была удивительно светлой и счастливой. А еще – лукавой. Как Риан: знает куда больше, чем говорит. Эл ждал скорого продолжения напрасно, она уже глянула вдаль.

– Странная игрушка – дар дракона. Мне он дал больше иных, и теперь я вижу скрытое очень отчетливо и все больше молчу, чтобы не рассказать слишком много. Зачем знать то, что может сбыться? Это твоя жизнь, я не хочу в нее вмешиваться.

– Разве я способен встретить кого–то? – усмехнулся Эл. – Я же не вижу мир. И людей не вижу.

– Глупости, все ты видишь. И кроме того – это же стихийное бедствие, а не женщина, – усмехнулась Ника. – Само на тебя обрушится. Я не всегда знаю наверняка, но тут случай особый. Даже могу описать и назвать имя.

– Правда?

– «Пра–авда?» – передразнила она весело. – Да. Но не назову, ты же знаешь. Просто имей в виду, если покинешь Релат с ней, назад ты – айри Пэйлит и так далее – уже не вернешься. И очень уж долгой, драконьей, твоя жизнь не будет.

– А она не пострадает?

– Нет, самый заботливый и предусмотрительный из бескрылых драконов. Ничуть. Именно, если отправитесь вы двое – нет. Зато твои глаза…

– Что глаза? – вконец запутался он.

– Думаю, она будет знать, как и я, какого они у тебя на самом деле цвета, – фыркнула Ника. – И ты даже научишься видеть мир, если повезет. Только не отказывайся от него сам, ладно? Если будет совсем плохо, все равно не отказывайся. Это важно. Важнее всего. Обещаешь?

– Обещаю.

Берег погас, кресло скрипнуло.

Получается, моя трижды–пра была на старости лет законченной интриганкой, кровь драконов сказалась, не иначе. Впрочем, если это хоть немного помогло удерживать Эла на краю жизни – спасибо ей. Он же обещал, что от мира не откажется, и слово сдержал. Он вообще очень надежный. Слушал бы лукавую бабульку внимательнее, понял бы больше. Я вот призадумалась: айри не вернется. То есть ты–то, может, и вернешься, но не как айри. Значит, у нас все получится! Я и так уже давно не сомневаюсь, но приятно получить столь странное и безусловное подтверждение. Насчет глаз она права. У настоящего Эла они должны быть бирюзовые в золотой кайме, я сама один раз видела. А прочее – узнаю очень скоро. На днях.

Сигнал пришел ночью.

Браслеты–приемники были лишь у меня и Яли, дело семейное, мы тихо и стремительно бросились в пустой медицинский отсек. Столкнулись у дверей лаборатории, дружно пролезли внутрь, нервно пихаясь локтями. Автоматика уже удалила питательный раствор, отключила системы контроля и подняла оба тела наверх, сдвигая крышки баков. Они были в странном подобии пленки, оплетенные датчиками, невнятно и необычно выглядящие.

Каждая из нас свистнула своего заранее приготовленного слага и перегрузила «добычу» на стол, чтобы увезти домой. Кому приятно просыпаться в лаборатории?

Я только в душевой, куда моего нового Эла дотащил опять же слаг, отмыла тело и рассмотрела. Тихонечко вставила на место челюсть, придержала для надежности и устроила мужа на кровати. Три часа – хороший запас времени. Уже полтора? Тоже неплохо. К такому надо привыкнуть.

Старшая Ника целиком права, айри по имели Пэйлит, Тарин и даже Эллар потерян безвозвратно. Стоит ли огорчаться? Не знаю, я к нему вообще–то за десять лет привыкла.

Почти прежним остался цвет кожи, эдакий золотисто–медный загар. И когти, они на месте, по три штуки на руке, в межпальцевых кармашках, как у нормального айри. Еще у него нет второго облика волка, что ожидаемо. В этом Тиэрто не ошибся. Все остальное неузнаваемо и ново.

Он теперь на голову выше меня, не так массивен, как волвек, но куда шире себя прежнего в плечах. Шея толще и чуть короче привычной. Лицо вроде бы узнается – но все же оно иное, например, тоже явно шире. Глаза посажены глубже, они пока закрыты, но выглядят почти как у волвека, наверняка, круглые, довольно крупные и разрезанные чуть косо, к виску. Ресницы мохнатые и короткие. Скулы выделены резче, линия губ совершенно новая. Брови густые, черные, над ними почти нет гладкой кожи лба, как и у волчиц, сразу начинается пух, густеющий к линии волос. Меха, скорее. Мой айк – черно–платиновый с почти белыми кончиками волосков и светлым рисунком штрихов на висках и по шее. Красиво.

Погладила неуверенно его плечо, по–прежнему с трудом веря, что это – Эл. Я хотела его вернуть, и мы сделали невозможное. Теперь вот осталось понять, насколько молодой айк, невероятная помесь волвека и айри, остался моим мужем, без которого душе холодно и одиноко при любой загруженности дня делами и глупостями.

Я осторожно потянулась к его сознанию – спит.

Ну дрыхнет, чтоб ему жить долго! Еще почти час по таймеру. Нет, я его, конечно, чувствую и опознаю. Но от того пользы, извините, как от дегустации элитных вин при тяжелом насморке. Вкус ощущается наполовину, а запах никак. Результат – не всегда белое от красного отличишь. Так что надо ждать полного выздоровления, то есть пробуждения, чтобы хоть что–то толком понять.

Я устроила голову на незнакомом по форме и оттого вроде бы неудобном плече. Поерзала, привыкая, пару раз переместила его послушную руку. Ну как я могу поверить, что он – это он? Тело прохладное, все волвеки в глубоком сне снижают температуру на пару градусов. Дыхание спокойное и довольно редкое, сердце у него – отменно здоровое и мощное. Я снова прикрыла глаза, сосредоточенно прислушиваясь к сознанию. И заснула.

Все же не Эл.

Этот не стал оставлять записок на подушке и бежать куда–то по делам. Хотя, если разобраться, месяц без него пропадает Акад, а уж на корабле–то дел у начальника экспедиции накопилось! Он про них и не подумал, надо же… Зато меня, уже почти проснувшуюся, предельно внимательно рассмотрел, даже обнюхал и очень бережно поцеловал. Сознание оказалось знакомым – и совершено новым. Будто моего серьезного не в меру Эла раскрасили шаловливые дети. В нем переливалась радость, губы явно улыбались, тело нежилось на покрывале. Слух ловил мое дыхание, шумы корабля, шелест воздуха – я и половины доступных ему звуков не воспринимала. Мне стало хорошо и уютно. Он не волк. Уж скорее действительно дракон, которому чудом вернули все утраченное, кроме крыльев. И последнее его ничуть не расстроило.

Я осторожно приподняла веки и задохнулась.

На меня смотрели с таким знакомым прищуром яркие сине–зеленые глаза с вертикальным зрачком и золотистым ободком у кромки. Он наклонился вплотную, укутал руками, удивленно рассматривая и улыбаясь, как никогда не стал бы улыбаться Эл – широко, уверенно, радостно.

– Ну, рассказывай! – голос оказался много ниже привычного нам обоим, и он рассмеялся, уронил голову в подушки, встряхнулся и сел, поднимая меня. – Кто раскрасил мир? Кто каюту переделал? И почему ты такая странная?

– Я? – это было уже возмутительно. – На себя посмотри!

– Вот еще, это не интересно. У тебя волосы мягкие и пахнут душицей. Странно, а чем раньше–то пахли? Ух ты, переливчатые… У меня что–то с памятью, Ник. Там все ужасно серое и пустое. Почему я не помню последнее время?

– От какого момента?

– Мы сидели на лестнице. Стоп, это мне, похоже, снилось. Мы были тут и ты убедительно просила не ходить в Гнездо… Только как же было не ходить? Ага, точно: мы туда добрались и потом – всё, – он озадаченно взъерошил волосы совершенно незнакомым жестом, удивился, даже осмотрел собственную руку, еще сильнее усомнился в ее принадлежности декану Эллару и замер. – Я же погиб! Довольно долго там, в междумирье, сидел и бродил, боль, сны, потом вообще не пойми что… Ник, я здоров? Может, просто очень удачно и в нужную сторону сошел с ума?

– Как тебе сказать, – улыбнулась я. – Ты был на пятом уровне Гнезда и отключал контроль обручей волвеков. Тебя отравили. Вылечить не удалось, доза пирана была слишком большая, и я решилась на эту глупость. Ты – удачный результат проекта «Технобог», поздравляю. Айри, которому вернули утраченное, кроме крыльев, конечно.

– Айк, – он снова улыбнулся. – Помню, ты говорила. Все это невозможно и не важно. Почему ты другая? Ты и раньше мне была родной, но не так. Стала намного красивее, если это возможно вообще, и ближе. И нужнее. У меня такое глупое ощущение, что я тебя совсем плохо знаю. Иди сюда, не мерзни.

– Я точно такая же, только злая от недосыпа. Ты другой. Врачи вчера брали очередные пробы тканей и говорят, ты вряд ли проживешь теперь жизнь айри. Может, лет сто пятьдесят, точно не больше, как обычный волвек. У тебя другой рост, волосы, цвет глаз. И мне так больше нравится. Но вот с юридической точки зрения Пэйлитаринэллар умер, зря я имя зубрила. И ты, безымянный айк, уже не декан даже, хоть и мой муж.

– Хорошо, что не наоборот! – он опять не расстроился. – Пошли, где тут зеркало? Наговоришь незнамо чего!

Он глядел долго и удивленно, дергал себя за волосы, вертелся, рассматривая мех воротника. Утыкался носом в стекло, изучая глаза. Наконец, пожал плечами, состроил глупую рожицу, оскалил зубы и порычал. Определенно, от черноглазого айри осталось немного, и я никогда не пожалею об утраченном. Спокойный, сосредоточенный декан, живущий по расписанию и внимательно изучающий, как можно мне угодить. Он все делал правильно и очень старался. Усердно менялся, изучая мои привычки. Айк меняться не будет, он вполне самодостаточен. И думать не станет, как нам лучше организовать свое время. У него уже куча идей в голове, и никакой научной организации досуга. Зато совершенно первобытный энтузиазм.

Пять утра. Еще полно времени до подъема, два часа. У Лайла все живут по графику. Декан сейчас оделся бы торопливо и бросился в рубку, отчитываться перед Релатом. Он рассмеялся, когда я ему описала ожидаемые действия. Оказывается, ради каких–то там дел айки жен по утрам не бросают, тем более когда соскучились и вообще толком не помнят многое важное. Например, у меня глаза не серебряные, как твердил глупый айри, а все же зеленые, теперь он уверен. Очень светло–зеленые, удивительный цвет. А волосы…

И тут нас позвал Дед, пребывающий в глубоком отчаянии.

Эл со вздохом отпустил неизученные толком пряди и влез в штаны невнятного фасона – недавнее изобретение Сидды, от которого поочередно отказались все волвеки и по «доброте душевной» подбросили новинку дизайна мне. Забавная вышла цепочка: Йялл с облегчением обнаружил – маловаты, но вдруг сгодятся Четвертому? Ринк великодушно подарил Эйму. Тот был почти согласен, он и рассказал Сидде про актуальные тенденции молодежной моды (потом прятался от Лайла и Ринка у Нимара, а точнее – у Мары, что наводит на размышления). Эйм утонул в штанах и огорченно отнес Саю, который задумчиво покрутил подарок в руках и передал с младшей дочерью для Лэла, тот, наверняка, не решится расстроить девочку… Дальше не знаю – мне их просто подкинули под дверь. Сине–серые, мешковатые и звенящие при каждом движении бессчетными пряжками и молниями. Кто бы мог подумать, что бруса, жившая на Релате в незапамятные времена, так живо воспримет современную моду? Лайл, волвек вполне способный к широким взглядам, иногда морщился от ее дизайна. У девочки есть вкус, но порой решения слишком неожиданны. Как эти штаны.

Декан бы возмущенно взвыл от одного их вида, этот тоже взвыл – ему очень понравилось. С восторгом натянул, влез в опасно потрескивающую майку прежнего Эла, дождался меня, усердно шнурующей любимые «пилотские» ботинки. И мы побежали по коридору. Он на ходу учился двигаться в незнакомом теле, вполне совершенном, но непривычном. Спотыкался, рефлекторно цеплялся когтями за стены, шипел, рычал, смеялся – но двигался все проворнее и скоро уже догнал меня, предложил – наперегонки. Лифт ему, видите ли, неинтересен…

Дед сидел под дверью собственной комнаты, захваченной Яли.

Смешно уже само по себе – прежде было, помнится, наоборот.

Он был рыжий до красноты, чем еще активнее улучшил наше настроение. Порода Эймов сказывается, зашипела я в ухо мужу, намекая на золотистую гриву Рилы. Впрочем, кое–что уцелело и от Юнтара – он был почти знакомо сердитый и непререкаемый.

– Где вас, щенков глупых, носит столько времени? – рыкнул и вздрогнул. А чего он хотел, Лайлова кровь? Тот еще голосок, стены вибрируют! Добавил почти шепотом, опасливо оглядывая коридор: – Ника, она там заперлась и плачет. Я ее даже не видел толком, что у вас за беда?

– Разберусь! – пообещала я. – Эл, сидеть!

И он со звоном и хрустом обрушился на пол рядом с Дедом. Декан бы, пожалуй, возмутился, а новый доволен игрой. Я стукнула костяшками пальцев в дверь и потянулась к ее сознанию. Яли узнала, прошла, открыла и втащила меня в комнату, резко щелкнув замком. Глаза красные, вид помятый, на полу валяются тряпки, накопленные после общения с Сиддой и отдельно – старое серебряное платье в сухих пятнах крови. Я ту жуткую историю знаю.

«Рила! Рила, просыпайся, у нас проблемы»… Услышала вроде.

«Сидда!!!» Ох и криклива я по утру!

– Я отсюда не выйду! – решительно сообщила новоявленная затворница. – Не могу носить это платье, мне про то, что было, думать тошно. Остальное смотрится… паршиво для данного случая. Почему я заранее не попросила длинное и торжественное у Сидды! Да потому что сама я еще хуже, с обгорелой головой. Лысая! Вот и все. Катастрофа. Полная и окончательная.

– Понятно.

– Эй, открывайте! – задохнувшийся голос рыжей. – Ринк, отстань, сядь к остальным.

Еще одна порция грохота в коридоре. Шаги. Голосок Сидды с аналогичным требованием и совершенно сокрушительный звук «посадки» Йялла. Пока я впускала женщин, волки и айки усердно грызлись и жаловались на жизнь.

«Они все сегодня как пьяные», – подумалось вдруг. И понятно: к идеальному зрению еще можно притерпеться, отсидеться с прикрытыми веками, если невмоготу. Но прочее – слух, обоняние, чутье, осязание… Так много информации, так ярко восприятие, что их основательно зашкаливает. А наглые волвеки и рады, до побудки в хорошем обществе побеситься – куда как приятно. Ринк вон учит Деда искать блох, благо, у того мех густой, на зависть лысым. И Юнтар его внимательно слушает? Ну, знаете ли…

Впрочем, Йялл пошел дальше и предложил моему не–декану повыть хором. И тоже не получил отказа. Дверь хлопнула, замок щелкнул, потрясенная Яли замерла на полуслове, проглотив половину жалоб, сраженная тоскливым и вполне музыкальным воем в четыре отменно крепкие глотки. Ясно, Эйм ознакомил–таки волвеков с творчеством группы металлургов! Интересно, хоть кто–то на корабле еще спит?

Вот так они и докричались до Релата…

– Они там что делают, а? – уточнила Яли очевидное.

– Воют! – вполне буднично пояснила Рила, фыркая и пожимая плечами. – Одичал твой Дед, ведь в дом бедняжку не пускаешь. Показывай свою страшную лысину.

– Вот, на том же месте. Ника и то говорила: глубокий электрохимический ожег, на фоне угнетенной психики он не лечится ускоренно, – вздохнула наша слишком умная Яли.

– А с чего вдруг угнетенной? – фыркнула уже Сидда, деловито подбирая вещи и развешивая в шкафу. – Отрастите ей хоть пару сантиметров, – я сделаю остальное. Прическу, в смысле.

– Остальное – это еще и платье, – пояснила я, принимаясь за голову больной и одновременно перечисляя. – Не серебряное, не белое, не золотистое – они ее нежную слабую психику жестоко и необратимо травмируют. Не черное, слишком мрачно, не зеленое – она считает, что будет смотреться деревом и, что гораздо страшнее, такое было у Рилы, и вдруг ее окажется хуже? Не голубое, лучше чем новое с вышивкой у самой Сидды – не получится. Не коричневое…

– Жуть! – выдохнула Рила. – Может, проще Деда с Ирэн познакомить?

– Убью обоих! – мрачно предупредила Яли. – Он на мне сразу обещал жениться, как только проснулся. И не серое. Ну, как лысина?

– Отсутствует. Пошли Лимму будить.

Вой оборвался мгновенно. Они просто задохнулись, наблюдая нас, ведущих «травмированную» под большим полотенцем. Дед мучительно закашлялся. Эл скорчил новую рожу – ему это занятие, похоже, понравилось. Йялл попытался пробиться к сестре, намекая на свои особые права ближайшего родственника, и был наспех побит. Даже Сидда участвовала, у них последнее время отношения стали куда живее. Ринк пожал плечами и позвал вожака. Напрасно – Лайл уже и так торопливо шел к нам. Замер ненадолго, рассматривая айков. Заулыбался.

– Хоть не мелкие получились, а то за стаю было бы стыдно. Ринк, Йялл – готовьте зал. Прочих по потребности зовите сами. Дед, пеки торты. Не разучился? Это радует. Эл, проводи женщин и поздоровайся с Релатом, пусть тоже развлекутся. Ялитэ вчера до ночи рыдал: ты же неразрешимый юридический казус, по его словам. Живой труп декана при исполнении, после полной остановки сердца, зафиксированной приборами, да еще посмертно пребывающий в должности начальника экспедиции. Да, доставай свои кольца. Я лично отберу молодняк таскать хвосты. Значит, чтоб два раза не обжирались наши толстяки на торжествах: Ниса, Бит, Аля, Виана и наша кормилица – принцесса Сидда. Отдельно Яли. Дед же не может вести свою собственную церемонию. Три часа на сборы.

Вожак величественно кивнул на хоровое заявление «да, старший» и удалился. Я чуть отстранилась от ядра группы, ведущей Яли, и задумчиво посмотрела на Эла, все прочие бодрой рысью рванули выполнять указания, дисциплина в стае не хромает, волвеки – тоже.

– Эл, исходя из мнения авторитетных психологов Релата, ты должен испытывать тяжелый стресс от резкой смены внешности. Мне прислали инструкции по реабилитации. Принудили перевести в бумажный, то есть пластиковый, формат. Там толщина такая – убить можно. А от чтения я чуть сама не загнулась. Неуверенность в себе, ошибочная самоидентификация, раздвоение личности и так далее. Чернобурый мой, ты как, испытываешь?

– Не дождешься! – гордо сообщил он, ловко выхватывая меня из группы. – Я себя и чувствую совершенно иным, стресс был бы, останься внешность прежней. И потом, ты же довольна, я – всего лишь наша половина, так что не могу спорить. Слушай, давай того, для массовости, тоже шлейф?

– Только в присутствии Лиммы! – строго отрезала я. – Она уже второй месяц над деталями думает там. Одна, в стрессе.

– Удавит, – согласно вздохнул он. – Ладно. А когда взлет, капитан?

– Отпразднуем и завтра же встанем на карантин. Полная герметизация корабля, дезинфекция, вакцинация и так далее, все ужасы штатной предполетной подготовки в комплекте с переселением в новую среду обитания. Уже полная программа расписана, препараты заготовлены. Пять дней на Хьёртте и семь вверху – до орбиты и на ней.

Мы дружно ввалились в рубку, занятую Тиэрто, изливающим безмерные страдания на скучающих и покорных слушателей – Риана, Ялитэ и Лимму. Он жаловался на свою бесполезность – снави лучше, упоминая еще и бестактность, неумение строить модели, неуживчивость и прочие многочисленные несовершенства. Слушали, и правда, внимательно и не перебивая, но очень по–разному. Риан радовался возвращению старого знакомого и терпел его сомнения и вздохи привычно. Лимма восхищенно наблюдала своего кумира в лекарском деле, которому можно все простить. Ялитэ хищно надеялся пополнить штат Академии, пока прочие айри не влезли в дело и не умыкнули гения на свои нужды.

А гений заметил нас и смолк.

Ялитэ охнул, Лимма совершенно несолидно взвизгнула, Риан рассмеялся. Эл выпрямился, картинно поклонился, покрутился на месте.

– Даже лучше, чем я мог представить, – отметил Риан. – Что ж, мои дела в Академии завершены, поеду домой. Или еще нет… Разберусь.

– Мутант! – мрачно выдохнул Ялитэ. – Как мы его легализуем? А студенты уже чуть не плачут: им никто другой, видите ли, не хорош. Впрочем, хоть бриться перестанут. Я уже шарахаюсь от целых глянцево–лысых групп на занятиях. У нас к тому же теперь модно рычать, не Академия, а зверинец.

– Скоро начнут помимо прочего краситься прядями, – уверенно предположила Лимма. – Значит, дата прилета запланирована. Деточка, я вас жду. А что там, в полотенце, за чудо припрятано, да еще и с безупречными ногами Яли?

– Она и есть, у нас такая трагедия… – притворно вздохнула Рила. – Спасай.

– Так, уважаемые, марш, займитесь делами, – госпожа Энзи понятливо кивнула и направила к дверям обоих безропотных айри. – Эл, ты что застыл там? Тоже марш! У нас чисто женские вопросы.

Он вздохнул и ушел. На Релате щелкнул замок зала связи.

Мы заперли рубку, сняли с Яли полотенце и изложили беду. Лимма кивнула – она ожидала именно такой проблемы. Потребовала вызвать Эйма, чтобы перенастроить связь на зал моделирования одежды.

Полчаса спустя мы заперлись там. Раздели невесту и представили пред очи львицы. Та смотрела долго.

– Знаете, я думаю, надо заблаговременно принимать закон, запрещающий волчицам появление на пляжах! – задумчиво пробормотала она. – Ходячий комплекс неполноценности для всех дам. Особенно эта, везет же айкам, однако! Яли, девочка, а против красного ты не возражаешь?

– Нет! – она сразу заулыбалась. – Если длинный хвост и большой вырез на спине. Хотя… впереди тоже, и еще разрез сбоку.

– Она мне будет ставить условия! – покачала головой львица. – Вообще не будет выреза, ребенок. Мол–чать! И разреза не будет, хватит этого добра у других. Сидда, дорогая, ты в кружеве как, разбираешься?

– Плела, – закивала наша бруса. – Что, полностью из него? А за нее не подерутся там?

– Пусть дерутся, – милостиво разрешила Яли.

– Это будет пошло, – поморщилась Энзи. – Красное кружево полностью – нет, не надо. Коралловое в рыжину, верх, декольте, спина и рукава. И накидка, вместо этого хвоста, я о них уже слышать не могу. Ника, деточка, я так устала от шлейфов, что уже дважды укорачивала твой.

– Спасибо. Очень вдохновляет.

Час спустя мы ее одели. Рила тяжело вздыхала, радуя сестру Йялла своими чисто женскими муками. Лайл прислал девочек для переноски хвоста – то есть в нашем случае накидки, – их тоже одели в нужный цвет. Потом под дверью обнаружилась очередь из нервно переругивающихся волчиц: все желали сделать торжественную прическу у Сидды.

Массовое гуляние состоялось в большом зале, который получился из столовой после демонтажа переборок еще нескольких соседних помещений.

Прошлый раз нас было три с лишним десятка, а теперь – более трех сотен, считая детей, стариков и айри. Витто вчера окончательно сдался, – гордо сообщил мне Лайл, выкроив минутку. Оказывается, вечером старейший пришел к вожаку и попросил разрешить ему жить в поселке, раз мальчик так решил. Докатились… теперь айри сидит на празднике за детским столом и выглядит очень забавно. Такой серьезный, ответственный и важный. Ринк сообщил мне по секрету, что знает, о чем они говорят с Ясенем. Пришлось его разочаровать – и сама не глупее волвека, ясное дело – о бабочках. Этот тип обещает наловить малышу любых, и обязательно осторожно, ничуть не повредив их хрупкие крылья. Бабочки – они разные бывают, и по цвету, и по форме, а еще дневные и ночные…

Большинство о таких дальних перспективах не рассуждало, наблюдая настоящий праздник впервые в жизни. Целиком ему отдавая себя, впитывая радость. Для них это было удивительное и незабываемое зрелище.

Я сидела, устроившись поплотнее у бока своего айка, и потрясенно слушала то, что впервые ощутила ночью, когда чуть его не потеряла.

Общее сознание стаи. Наше общее сознание. Радость волвеков ничем не похожа на людскую, и мир до встречи с ними было, как и сказал Эл, серым и пустым. Оказывается, для меня тоже!

Все вместе, общиной, они гордились и удивлялись, слушали, смеялись, поздравляли, плакали, умилялись, планировали устроить для себя такое же позже. Каждый был свободен думать и действовать по своему выбору, совершенно не как айри, которые вместе лишаются значительной части индивидуальности. В чем–то подобно нам с Элом, у нас ведь почти одна душа на двоих, что не мешает и ссориться, и думать разное, и спорить. Просто полностью не понимать друг друга мы не способны.

Их общая душа – Первый, слушатель, умеющий понимать и со–чувствовать , настраивающий всех и объединяющий в целое. Лайл.

И я, самая глупая снавь мира, это поняла лишь теперь, и запоздало кляла себя за слепоту и за то, что позволила ему идти в Гнездо, рискуя собой. Они бы все осиротели! Впрочем, не мог не пойти, он мне с самого начала пытался все объяснить, сказав, что остался с теми, кто в куполе. Он всегда с теми, кому хуже и труднее. Сегодня редкий день, когда он спокоен, свободен и отдыхает. Все счастливы, все вместе и объединены уже самим праздником.

Лайл прав – волвеки никогда не станут подобны айри или людям, они другие. Нам просто очень повезло, что они теперь есть. Всем повезло, – с ними Релат изменится, станет лучше и чище.

Но и сами волвеки тоже станут иными: как малышня Йялла, растущая в семье и сознающая себя и общину уже теперь. Не представляю, как и чему их учить, чтобы утолить голод к новому и не лишить детства? Лайл разберется, он – наш вожак.

Изменятся люди, которые получат совершенно новый опыт. И соседей, куда более живых и деятельных, чем айри. Хотя и не менее одаренных и умных. Что начнется уже к осени в Академии – подумать боюсь.

Но более иных ощутят изменения айри. Потому что те из них, кто сейчас в этом зале, – не страдают более по своим крыльям и не одиноки без всех генетических ухищрений Вечных, такие, как есть. Они обязательно будут учиться у стаи Лайла. Медленно, трудно, со скрипом, – слишком уж сильны в долгожителях традиции, – но с пользой. Если уж не самых простых в общении Тиэрто и Витто пробрало, не устоят и прочие. Это замечательно.

Эл чуть морщил лоб, вслушиваясь в мои мысли. Удивленно пригляделся к старейшему, пришурился хищно. Понятно, завтра начнет сманивать в Акад. У него и правда труды Витто на особом счету. Сейчас бы занялся этим, но не получится: кто ему даст отвлечься от забот застолья? Памятливые волвеки потребовали тостов и получили их, даже куда более разнообразную и веселую подборку. Видимо, айк обречен быть распорядителем праздников общины и вполне доволен своей участью. Как и Дед, до смешного молодо выглядящий в новой рыжей шапке меха, огромный, счастливый и еще более непререкаемый. Старший Второй – учитель и наставник.

Хьёртт, «Тор–а–мир»

Эллар

Быть айком оказалось замечательно. Впервые в жизни он чувствовал себя совершенно счастливым. Хьёррт принял его и раскрылся. Прекрасный, удивительный, родной и ни с чем не сравнимый. Теперь он понимал Лайла. Вожак приходил в рубку ночами и сидел у прозрачной стены. Просто сидел и смотрел в пустыню. Иногда человеком, а порой – волком. Эл наблюдал визиты почти невольно, дежуря на вахте или обдумывая неполадки дальней связи, обсуждая с Тимом и Юнтаром иные проблемы.

Лайл приходил тихо, а уходил и вовсе незаметно. Никому не мешал, ни с кем не заговаривал. Когда он входил, в нем кипела энергия прожитого дня. Заботы стаи, идеи, планы, новые мысли и знания. Желто–зеленый взгляд устремлялся в ночь и горел все ровнее. Этот странный ритуал значил для Лайла куда больше, чем он пытался показать. Вожак сидел, смотрел в неоглядность пустыни и роднился с ней. Отдавал ей свой день и наполнялся тишиной и покоем для следующего. Советовался, вслушивался, чуть нагнув голову. Следил за движением лун. А потом вздыхал и тихо исчезал за дверью. Незаметный – ведь теперь его мозг был спокоен и пуст, а душа наполнена ночью.

Первый день айка оказался ярким и отчетливо нетрезвым. Краски обретенного заново мира кричали, звуки теснились, ощущения сводили с ума. Да еще и праздник. И Риан с кучей новостей. И Ника, которую теперь стало еще труднее отпустить от себя хоть на минуту, такую новую и замечательно родную.

Но прежде, чем уйти в свою комнату, он пошел в рубку. Лайл уже сидел там. Усмехнулся, кивнул на соседнее кресло. И они стали вдвоем глядеть в ночь. Эл ощутил, как покидает его безумие перегрузки впечатлениями, как расправляется душа, сжатая и скомканная суетой. Виновато покосился на вожака – а тому–то каково, всех слышащему и всем со–чувствующему ?

– Именно, – ворчливо ответил на невысказанное Лайл. – Иногда бывает очень трудно. Зато когда я попал на корабль, осознал его. Того, кто меня слушает. Наш Хьёртт живой.

– Теперь понимаю. Странно вспомнить, я видел пустыню серой. А она сияет светом и течет, танцует. Каждый миг меняется. Первый, как мир останется без нас? Один.

– Нимар отлил памятник. Утром ставим, – гордо сообщил Лайл. – Там, видишь? Уже скалу подготовили, площадку выровняли. Будет смотреть точно на «Птенца».

– Двое, да? Капитан и учитель. А ты вроде про одного говоришь.

– Сидда первая поняла. Все, кто смотрит глазами, видят двоих. Волка и человека. А я – душой – вижу одного. Полагаю, он самый настоящий айк. Так что никуда мы не денемся, вернемся, и он знает.

– Капитан и учитель, – недоверчиво кивнул Эл. – Ты его давно слышишь?

– Он погиб в Гнезде, – вздохнул Лайл. – Наверное, это трудный путь, от насильственной смерти жалкого тела, вмещающего лишь малую часть его души, к тому состоянию, новому, в котором его станет возможно звать Великим драконом. Он идет. Точнее, постепенно осознает себя в новом состоянии. Первый раз он по–настоящему очнулся, когда помог Йяллу крикнуть и позвать Релат. Я тогда еще не умел понять всего. Второй раз я его услышал, когда Великого звали Йялл и Сидда, чтобы вас с Дедом вытащить. Но и теперь он еще далеко. Мы улетим, будем жить в том мире, готовить экспедицию, учиться. Вернемся, выстроим новый поселок. Он как раз доберется сюда. В явь, так это называет Ника. Начнет обустраивать Хьёртт осознанно. Риан сказал, у тебя надо вытребовать шары знаний с общими идеями – его и Хиннра – по восстановлению жизнеспособности Хьёртта.

– Хранились у меня в сейфе. Их кое–кто очень искал, и я передал в более надежное место. Шаманам Тимази. Говорят, и оттуда пытались забрать, и один похититель даже выжил, дает показания. Ничего не скрывает, редкий для айри случай, – Эл рассмеялся. – Ему объяснили, что тигры хотят кушать регулярно.

– Обязательно познакомлюсь с этим Тимази, – благосклонно кивнул Лайл. – А пока – время есть, мы можем улететь спокойно. Ждать здесь нас станут куда позднее, мы успеем в срок. Пока разберемся в замыслах Великого, начнем строить свои скромные планы… Не с пустыми же руками возвращаться. Лет пять уйдет, а то и больше. Но я не допущу, чтобы душа этого мира чувствовала себя одинокой.

– Зато ты будешь на Релате одинок без него.

– Я? – Лайл покачал головой. – Ты же знаешь, я собираюсь жениться. Да и стая мне покоя не подарит. А вот ты будешь без него чуть–чуть грустить. Не особенно, Ника не даст, да и дел много. Но он вам с Дедом отдал очень много, чтобы удержать в мире. И это славно, ты с нами, можешь устроить все наилучшим образом для нового поселка. Так что сиди, слушай и делись. Возвращай долг. Йялл отдал тебе кровь, а наш Великий – кусочек души, жизненную силу. Поэтому я знаю, мой народ не вымрет и не затеряется на Релате. У нас есть дом. Это, если хочешь знать, окрыляет.

Эл задумчиво улыбнулся. И стал снова смотреть, как растекается в пыли загадочный за–фиолетовый свет последней луны, такой странный и неописуемый словами людей и айри. Проникающий в верхние слои потрескавшейся сухой почвы Хьёртта, позволяющий видеть ее почти прозрачной. Очень давно, – он теперь не только знал это из прочитанных еще на Релате трудов Юнтара, Хиннра и прочих, но и ощущал, – нечто чудовищное и опасное поразило этот мир. Оно обеднило атмосферу, лишив возможности наполнить легкие. Опалило кожу, сломало хребет единого магнитного поля. Оставило по себе память – четыре спутника.

Мир умирал, непригодный для жизни. Долго, мучительно и страшно.

Но теперь у него снова есть душа. И есть свой народ – волвеки, умеющие выживать в невыносимом холоде пустыни, под жеским облучением, которое Хьёртт пока почти не может гасить, в редкой отравленной атмосфере, негодной для нормального дыхания. Не просто выживать: признавать этот мир родным домом и лечить. Одна снавь Релата может одолеть черный мор. Несколько – остановить ураган или создать на месте пустыни пригодный для жизни людей климат. Волвеки все имеют дар. Они жизнелюбивы, активны, безмерно влюблены в свой Хьёртт и упрямы. И у них есть вожак, Первый.

Эл снова улыбнулся. Потребуется чудовищно много времени и сил, а про ресурсы и технологии пока лучше даже не думать. Но этот мир будет жить. И он, попавший в должники к Великому, приложит свою лапу. Академия богата, а он декан, и весьма опытный в грызне без когтей, да и с когтями тоже. При его жизни, очень короткой, всего не восстановить. Но создать основу он успеет. Это будет большое и важное дело. Настоящее, главное. Говорила ему старшая Ника – найдешь еще, для чего и для кого жить. Тогда и станет мир цветным. Теперь он нашел.

Утром полупрозрачный матовый памятник занял свое место.

Волвеки стояли, восхищенно наблюдая игру света в материале. Фигуры, кажется, жили и даже двигались. С их появлением пустыня перестала смотреться пустой.

Лайл довольно кивнул и рявкнул, требуя возвращаться на корабль. Он изволил явиться на церемонию в шкуре, использовал последнюю возможность подышать скудным воздухом Хьёртта, запомнить его запахи, ощутить ветер. Наполнить желтые волчьи глаза сиянием восхода, нестерпимым для людей, вынужденных надеть темные фильтры.

За завтраком вожак, уже в человеческом облике, важный и очень официальный, сообщил: памятник находится в центре будущего поселения. Именно здесь совершит посадку «Тор–а–мир», когда стая вернется на Хьёртт. Здесь волвеки начнут строить новый город. Частично – на поверхности, а частично – в скальном основании, подобно Гнезду. Юнтар уже начал работу над проектом, Сим обеспечил данные по почвам и недрам. Хорошее место, монолитная плита, подходящее скальное основание. Они вернутся достаточно скоро. Так что пассажирам «Тор–а–мира» уже сейчас пора всерьез готовиться к большой и важной работа. Получать базовое образование. Дополнять его специальным по указанному в списке перечню, обзаводиться степенью в Академии Группа будет невелика, вожак лично займется отбором.

Волвеки зашумели, теряя аппетит. Они все хотят вернуться. Кое–кто даже соглашался остаться и жить здесь, пусть и в разрушенном Гнезде ненавистных Вечных. Как это – немногие? А прочим что делать? Жить на Релате и умнеть, набираться опыта… понятно. Они постараются, старший, – сокрушенно согласились дисциплинированные подопечне Лайла…

Эл усмехнулся, наблюдая непререкаемого вожака. Так приятно и спокойно знать, что ты уже в списке. И братец Йялл тоже, куда без него. Мысли прервал рыжий Тар. Вошел, кивнул старшему и доложил: люки задраены, шлюзы заблокированы. Корабль переходит в полностью автономный предполетный режим. По команде капитана – айк покосился на Эла – будет дан отсчет времени до старта.

Эллар пробежал пальцами по браслету.

– Внимание, пассажиры. Сегодня прошу всех пройти инструктаж по бортовым расписаниям и режиму у старшего стюарда, сбор в пятнадцать ноль–ноль в общем зале, сектор «эйм». Экипажу собраться в рубке в шестнадцать часов. Информирую, что завтра в десять ноль–ноль по времени, синхронизированному с Релатом, мы начинаем 120–ти часовой отсчет готовности. Сегодня же всем приступить к исполнению распорядка «Карантин». Экипажу обеспечить исполнение расписания.

Они все откликнулись голосами и сознанием – «да, старший». И Эл кивнул, принимая их ответ. Капитан Хиннр гордился бы новым экипажем своего «Тор–а–мира». Корабль в идеальном порядке, все расторопны и знают дело. Да и пассажиры у него лучшие в мире.

Они даже рутину превратили в праздник. Весело и стремительно крепят все, что требуется, в ангарах, каютах, коридорах и на складах. Проверяют системы. Усердно терпят прививки и вакцины, даже самые маленькие дети. И, конечно, спасибо Деду. Это он учит исполнению обязанностей экипаж и пассажиров по различным расписаниям – Юнтар все их знает и помнит.

7 мая, Хьёртт, последние часы и старт

Ника

У памятника мы плакали всем женским составом, как распоследние сентиментальные дурищи. Мужчины молча завидовали, изо всех сил сохраняя твердость. Удавалось им не очень–то. «Какое там, совсем паршиво», – признал Юнтар, доставая платок.

Хуже всего то, что эти не–люди не говорят речей. Просто думают и чувствуют вместе. Сейчас они дружно уважали Капитана и Учителя, скорбели и готовились вернуться и сделать Хьёртт живым миром. Очень основательные мысли, мороз по коже от их решимости и уверенности. Да еще вожак в волчьем облике, серьезный и задумчивый, нервно осматривающий горизонт, запоминая этот день, пустыню, нас и наши мысли. От не–сказанного при его участии уже нельзя отречься. Это куда крепче человеческих клятв.

А потом мой Эл своим новым низким уверенным голосом, к которому я очень легко привыкла, объявил карантин и скорый предполетный отсчет. Мы стали не стаей, а пассажирами и экипажем.

Привыкали заново к комбинезонам, в полете свободные формы одежды – неуважение к «Тор–а–миру», так решили вожаки. Кстати, корабль теперь – полная и неоспоримая собственность волвеков, коренных жителей Хьёртта, как по праву его обнаружения и заселения, так и по причине согласия Риана, фактического разработчика и владельца технологии. А еще из–за вступления всех членов экипажа в общину. Айри Релата еще не вполне осознали чудовищную новость: как можно признать себя существом другого, явно низшего, вида и отказаться от всего прежнего? Но решение вполне законно, это с огорчением подтвердили и айри, и люди Релата, вынужденные прекратить дележ еще не прилетевшего к ним «Тор–а–мира».

Экипаж «Тор–а–мира» невелик.

Меня, вопреки протестам, пытались назначить капитаном, но одумались и понизили до первого пилота. Капитан у нас Эл, хотя он сопротивлялся еще активнее, настаивая на старшинстве Первого. За что и поплатился – получил прямой приказ и со вздохом сказал: «Да, старший». А Лайл, довольно скалясь, записал себя пассажиром. Юнтар – бессменный инженер, Тимрэ – врач, Сидда к окончательной и безмерной гордости мужа – старший стюард, сам Йялл заведует грузом. Вообще–то он должен был стать вторым пилотом, но Ринк довольно скоро примет должность младшего Первого, хоть пока и не желает знать об этом. Община неизбежно разделится, и часть вернется на Хьёртт. А вожаку пилотом–испытателем летать не пойми где нельзя, его место в стае, то есть другого полета у бывшего Четвертого не случится, и Лайл за него попросил. Наконец, Эйм отвечает за дальнюю связь. Вот и все.

Кстати, мальчику попытались вернуть имя Хо, но едва не довели этим до истерики. Не желает он выходить из состава семьи Первого! Бились долго и бросили – пусть живет, как хочет. Лайл величественно заявил, что отныне Эйм – взрослое имя, и все остались довольны.

Утром в день старта я проснулась до рассвета, непривычно нервничая. Все же скоро поднимать огромный корабль, почти незнакомый. Я уже неделю с ним сливаюсь и даже дважды трогала с места – на несколько сантиметров. Но вверх, на орбиту и дальше… Удивительно! Да еще с целой общиной волвеков, самых родных и замечательных. Ответственно.

Капитан бережно поднял свою «пилотку» – нахал, клички взялся изобретать! И отнес к «пиявке». Деловито проверил костюм, дополнил необходимыми датчиками для соединения со старыми системами айри. Вздохнул сочувственно, погладил по голове. До сих пор привыкает к моему облику, утверждая по–прежнему, что я изменилась сильнее, чем он. Мы изменились, уж так точнее. Я теперь гораздо больше ценю своего мужа – просто точно знаю, что значит его потерять и как это страшно.

– А ведь тебе его еще и сажать, – притворно посочувствовал он, выводя мои нервы на новый уровень беспокойства, и строго добавил: – Будешь плохо себя вести – заменю на Ринка!

– Он же лысый, – отмахнулась я. – И Рила будет против.

– А раньше, кажется, именно я обычно говорил глупости, когда нервничал, – с наигранным сомнением вспомнил он.

Я смолчала. Можно подумать, смена жены на этого двухметрового громилу – умная идея. Так ведь он только и ждет начала спора! Прежде все думал, что из сказанного меня обидит или будет понято неправильно, а теперь успокоился. Айк из него получился восхитительный. Поймал мою мысль, обрадовался и поцеловал жену в макушку, пообещал пока не менять на Ринка. Обманывает, коварный. Мне ли не знать, что он обязательно отдаст корабль в управление второму пилоту в спокойное время. Нельзя же оставить Четвертого без полноты ощущения полета!

Каюты – теперь мы так должны называть комнаты, отсчет последнего получаса до старта уже пошел, – все закрыты, коридоры пусты, пассажиры «находятся на местах согласно стартовому расписанию», так Сидда сообщила минуту назад по общей корабельной связи. Мы оказались последними пользователями лифта, и Дед его заблокировал у рубки, как положено. Проводил до кресел, подключил и проверил системы, устроился на своем месте, рядом с Элом. Релат пожелал нам успеха и отключился – представляю, чего им это стоило, но слать указания Элу сейчас бесполезно, они знают. А уж теперь, когда он научился рычать…

Тор–а–мир вздохнул, охотно позволяя мне, пилоту, стать своей частью и посмотреть на Хьёртт полноценным, объединенным с его системами, зрением. С ночи, когда мы спасали айков, объединив сознание, я больше не считаю этот мир мертвым и серым. Мы обязательно вернемся, мы все уже скучаем по нему. А он будет нас ждать.

Корабль оторвался от пустыни мягко, словно бы чуть неохотно. Плавно пошел вверх, точно и уверенно, ни кренов, ни вибрации, он само совершенство. Четыре сотни лет без движения – и ни малейшего сбоя в работе систем. Двадцать пять минут подъема без перегрузок и прочих «радостей», мы пока толком не знаем даже, что за принцип заложен в его планетарные двигатели. Эл вчера спросил Риана, а тот не расслышал. Потом посетовал – стар он, слух слабеет, память никудышная… Вот если бы нашелся толковый инженер, пара физиков, еще пяток молоденьких умненьких людей или там – волвеков, чтоб глупости старика в его любимом лесу выслушивать и обдумывать… Знакомые игры, мой декан тоже оживился и заулыбался. Риан не любит отдавать знания готовыми, разжеванными. Помочь – пожалуйста, указать на ошибки в работе – с удовольствием. Определить общее направление поиска – тоже.

Исключение он сделал лишь однажды, вернув нам пустотники. Не просто модель или конструкцию, а полную теорию и результаты тестирования ранних версий. У него хранились «уничтоженные» в древности архивы, наши айри как узнали, чуть не лопнули от злости! Столько веков они охотились за этими знаниями, и не достигли успеха.

Я знаю, почему был сделан подарок: ему старшая Ника велела, а с ней отшельник не спорил в последние годы. Трижды–пра указала пальчиком на Эллара и сказала: «Когда попросит, не жадничай, он сумеет распорядиться этим правильно, людям надо летать».

И мы летим.

Стартовые Риан так запросто не отдаст, он явно уже говорил с Тимрэ и Юнтаром. У обоих полнейшая потеря памяти по указанной теме. Значит, будем постепенно разбираться. Кораблик Ринтэя тоже не облегчает дела. Его двигатель – припрятанный одним из старейших, прототип, полное восстановление технологии у них не сложилось. Но кое–какие материалы есть, и умные волвеки найдутся, я не сомневаюсь.

Однажды мы построим нечто, умеющее передвигаться, как «Тор–а–мир». Ни намека на невесомость или перегрузки! Если, конечно, не попросить, но Лайл рыкнул – и стая просить не решилась. Это переселение, а не игра.

Спутники остались ниже. Блокировка, установленная капитаном Хиннром, позволяет отключить генераторы помех второлуния только из космоса, но мы ничего не стали менять, это решение Первого. Вроде еще одного обещания вернуться, адресованного миру.

– Пилот, передайте управление дублеру, – потребовал Эл. Я же знала! – Ринк, мы делаем один виток в плоскости экватора и выходим на курс. Действия понятны?

– Да, капитан! – Ох уж мне эти волвеки, будто у них нервов и нет вовсе. – Принято, один виток по экватору и на курс.

Его учили, его тренировали – но все же так спокойно и буднично?.. Нет, это и мой последний полет, кончено. Готова спорить, что отныне все наши лучшие пилоты будут лысыми и двухметровыми. Пока до кресла не доберутся волчицы, само собой.

Пустотники подключились безупречно, корабль лег на курс с абсолютной точностью, это подтвердили приборы, и отчеты ушли на Релат. Семь дней – значит легкая «рябь» и почти никакой скуки. Релат и Хьёртт прилично разошлись уже, но и «Тор–а–мир» – не «Птенец», он куда более удачно продуман.

Эл вызвал по внутренней связи Сидду и отменил расписание старта. Освобожденный лифт принес Сима и Яли, теперь рубка в их распоряжении, как и соседний зал наблюдений.

Семь дней без малейшего дурного происшествия.

Если не считать приступа праведного гнева у Лайла и прочих вожаков при просмотре присланного с Релата подробного сюжета о… волках. Они никогда не думали, что эти мелкие и склонные к уродливой сезонной линьке твари – и есть «волки». Да у них зрачки не вертикальные! Да они грызутся не по делу! Да…

В общем, меня и Эла вызвал Лайл и потребовал официального запрета на именование волвека в шкуре – волком. От названия «волвеки» они не отрекаются и женщин не запрещают звать волчицами – ну не «волвечицами» же! Только без унижения второго облика! Ладно, официально можно и не такое насочинять. А как звать? Спросила на свою шею!

«Лайл, Ринк, Тарин, Йялл, Сай, Лэл, Рой» – целая свора – хором и поодиночке стали рычать то, как они зовут себя в четвероногом облике. Со злостью и нажимом, я почти оглохла. От нас требовалось подобрать слово, которым они будут называться заместо оскорбившего их «волки».

Два часа предложений, визгов и рыков! То есть довольно быстро, если разобраться, – и они стали «гроллами». Гролл – простое и короткое слово, мне самой вполне понравилось. Но что было с Релатом… Они уже речи написали, всех оповестили, все согласовали. Бедные распорядители протокола! Бедная «валериана лекарственная», поредели твои заросли снова.

Эллар всерьез взялся за планомерное разрушение своего технического Акада. Вообще – давно пора. Он решил разбить его на несколько более мелких разделов, невозможно так все концентрировать. Весь полет сидел по паре часов ежедневно в компании Тиэрто, Витто (уже согласившегося принять химиков и биохимиков, выделяемых в самостоятельный Акад, но не раньше, чем подрастет Ясень), а еще Деда, Тимрэ и пары новых инженеров. Очаровательная компания! Мой декан, ощутив общее восприятие идеи, вдохновенно делил: часть химиков с биологами под крылышко старейшего, восторженно щупающего «пиявку» (ему Эл показал ее в первый день полета и изложил общие принципы и проблемы, которые мы пока не смогли решить). Теперь Витто не выпускает кубик неактивированной «пиявки» из рук и часами беседует с ребятами на Релате, совершено забыв о церемонных представлениях. Кажется, через полгода–год наши «пиявки» станут подключаться к системам корабля сами, он обещал.

А пока айри и айки делят Акад, копаются в голове моего Эла, подбирая себе кадры и даже грызутся. Витто уже не хочет отдавать «своих» химиков в соседний Акад, к физикам. Зато не претендует на теоретиков от математики, хоть это радует, их быстро и согласно поместили отдельно от всех, настругали еще несколько прикладных направлений, требующих самостоятельного развития… Я видела – у них на столе наброски основательного официального документа, масса пометок для утряски и согласования с важными людьми и айри. Эл – очень опытный в больших играх мастер. А теперь еще и азартный.

И, кажется, айк не желает больше трудиться вдали от стаи. Он, видите ли, капитан, и, того и гляди, мы вернемся на Хьёртт, разделив стаю надвое. Лайл тяготеет к пустыне. А Ринк, видимо, примет на себя роль слушателя и со–чувствующего поселению на Релате. Хотя это мои домыслы и надежды.

10 мая, полет

Тиэрто

Он полагал, на корабле айри, в полете, станет легче. Знакомое окружение, никакой рядом пустыни, вызывающей в душе странное смятение, лишающей сна. Он не мог слышать шорох песка на внешней обшивке в часы бурь, столь тонкий звук различает сквозь многие слои изоляции лишь ухо волвека, и то – в зверином облике. Но что–то мешало и раздражало, тревожное и смутно знакомое. То ли дыхание, то ли голос…

Риан еще месяц назад, когда айки плавали в забытьи в физрастворе и безумный опыт по их трансформации только начинался, выслушал сбивчивые сетования старого приятеля и со свойственной ему полуулыбкой вздохнул – это называется совесть. Самый опасный для дракона хищник: если дотянется до кончика хвоста – всю тушу обглодает, надо брать себя в руки и бороться. Шутил? Пойди пойми его! Выглядел серьезным и даже озабоченным, велел поговорить с Лайлом и занять себя делами. Уделил бы больше времени и внимания, но у него явно не так все ладно на далеком Релате, как это говорится «Тор–а–миру». Вон опять не спал и глядит остро, он таким Риана видел всего–то раз.

Тогда, в день большого сбора старейших четыре сотни лет назад.

Вызвал их именно Аэртоэльверриан. Он уже три века не жил в общем поселке с родичами и для многих был плохо знакомым чудаком. Усталым, пропыленным и больным. Дождался общего внимания и сказал: древний дракон умирает. Он в одиночку пробовал докричаться до старших крылатых, но те заняты собой и не смотрят вниз. Надо срочно вместе звать и просить о помощи. Иначе мир пострадает настолько тяжело, что жить в этих горах станет невозможно. Да и вообще не будет более рода драконов.

Старейшие вежливо дослушали – все же Эрто, хоть и слегка помешанный – и дружно решили: никого не звать, поскольку Великий – не более чем легенда. А вот корабль для эвакуации подготовить, Риан ведь в прогнозах до сих пор ни разу не ошибался. Сам Вэрри тогда и просил, и объяснял, и уговаривал, и грозил. Но общее сознание айри осталось глухо.

И он ушел. Серый, усталый, сразу постаревший. Ялитэ догнал и долго брел рядом. Уговаривал остаться хоть на короткий отдых. Тиэрто взял транспорт и тоже догнал. Ведь видно – болен. Риан усмехнулся: не болен, просто ожег. И перелом тоже, да. Так некстати, накостылять бы старейшим по–простому, а вот – рука совершенно не работает. Внизу война, ему тоже досталось. Это ничего, айри живучие. Так даже легче, душа меньше ноет, пока кожа заново нарастает. Вдвоем они кое–как усадили упрямца в транспорт и отвезли назад, в поселок. А он все бормотал, почти не сознавая себя – жаль, не собрать им самостоятельно круга для общения со старшими драконами. Он и это просчитал, надо минимум двенадцать опытных айри, а их нет. Ялитэ прикинул и грустно согласился. Против уже оглашенного решения старейших никто не пойдет, а друзей – и десятка не набрать с нужным опытом. Вэрри отлежался, пролечил руку и ушел, хотя его уговаривали остаться. Внизу ведь никого больше нет близких, да и война… Тогда впервые Тиэрто услышал про страшного хищника под названием совесть, который рвал когтями душу Риана. Там, внизу, в долинах, погибли друзья. И теперь еще хуже, целые княжества на грани голода и разорения. Надо хоть как–то помогать, он не Великий, само собой, но все же многое может. Спасти, вылечить, защитить, предупредить, взрывом закрыть перевал…

Больше они не встречались на Релате. А вот когтистая совесть, которую прежде ученый считал всего лишь красивым словесным оборотом, успешно пробралась сюда, на далекий Хьёртт, и принялась терзать Тиэрто. Да, именно он создал основу генетики как науки. Он же выстроил изящную теоретическую конструкцию перестройки организма в соответствии с заданной схемой. И, собственно, все. Риан, тогда, почти шесть веков назад он уже звался Риан, – особенно рассердившись и сочтя разговор важным, – явился в поселок и устроил форменный скандал с криком и хлопаньем дверьми. Они оба были Эрто, гении, равные в признании и почти одинаково сильно нелюбимые родичами за «неприручаемость», как это называл умница Хиннр.

Который, кстати, первым попросил прекратить генные разработки. Сперва мягко, случайно заметив шар и просмотрев при очередном коротком визите в поселок, он тогда уже редко спускался с орбиты. Потом куда более резко и почти зло. А когда и это не помогло, Хиннр разыскал и привез Риана, единственного живого Эрто среди всех айри, кроме самого Ти. Его врач не мог не выслушать.

Тиэрто отлично помнил ту ночь, полную сомнений и гнева. Сперва гнева, потом сомнений, так точнее. И чем тише ворчал первый, тем громче шелестели вторые. Утром он пришел к Хиннру, застал ожидаемо – обоих, и извинился. Кажется, тот раз и был первым случаем полного и искреннего признания неправоты с его стороны. Технически выкладки безупречны, и, увы, очень опасны для холодных в своем безумии старейших, не способных ценить жизнь.

Он уничтожил записи. И почти забыл о них, занятый иными проектами. Годы тикали в часах жизни айри, складывались в века. Он занимался темой регенерации кожных покровов, потом обновлением и даже выращиванием поврежденных органов, иммунологией, природой вирусов… мало ли было дел!

Лишь проснувшись в вонючем угаре Гнезда осознал: поздно уничтожил. Уже скопировали, не зря приходили и восхищались, не зря пили чай и шептали комплименты, косясь на полочку с записями. Риан был прав. И Хиннр – вдвойне. Он, создатель генетики, стал обряженным в вонючее тряпье объектом опытов с кодовым номером вместо имени. Все знали, кто такой «зийх–2/7», источник ценого генного материла и чернорабочий медианного уровня. И некоторые его нынешним положением искренне забавлялись. Но даже тогда он не чувствовал, насколько неправ.

Наука иногда ошибается. Ее плоды попадают в грязные руки. Что с того? Он лишь выращивает плоды, и делает это профессионально, как лучший садовник мира. Взять хоть волвеков – удались, ничего не скажешь.

Первый скандал после спасения из Гнезда ему учинила наглая человечка Ника. Громко, резко и безжалостно. Так возмутительно безразлично к званиям и уважительно – к людям, умел говорить только один айри. И его воспитанница порой почти копировала даже жесты старого дракона, сама того не замечая. Зато Тиэрто удивленно отметил – и скорость движений у нее подобная, почти невоспринимаемая зрением. Сперва он был зол, потом смущен, наконец, наполнен почти забытыми сомнениями.

Он извинился давным–давно перед Рианом за резкость и неготовность слушать. Но так и не смог услышать сказанное другом. И почти дословно – бывает же такое – повторенное этой несносной девицей. Даже не Эрто! Далеко не Эрто!

Живые не могут быть материалом. Они хрупкие, и ему, если он не хочет устроить новое Гнездо, надо научиться их ценить. И уважать. Потому что иначе будет очень больно самому. Так больно, что станет трудно найти оправдание для дальнейшей жизни.

Риан предупреждал: если дракон возьмется жевать кончик своего хвоста, он сожрет себя целиком. Слишком много времени в распоряжении раскаявшегося в содеянном айри…

Когда стало понятно, что Рила после разговора по поводу невозможности иметь детей выжила чудом, он всерьез занялся своим «хвостом».

Ему помешали. Пришел Лайл и сердито велел найти более полезное для стаи дело и прекратить грызть себя. Мол, если что, у волвеков зубы острее, только попроси. Шутки шутками, а дело не клеилось. Он чувствовал себя бесполезным старомодным теоретиком. Пока требовались выкладки – он Эрто. А при работе с живыми помощниками – ничто. Да и пациенты его спокойного и рассудительного врачевания избегали, тайком посещая Тимрэ. Мальчишку, не имеющего и сотой доли его знаний и опыта.

Тиэрто сделал над собой новое усилие и по просьбе Релата попробовал затеять проверку ряда выкладок Вечных. Хоть теперь, в полете, когда шорохи Хьёртта остались позади. Можно начать, например, с выглядящего весьма спорно утверждения о способности выживать в водной среде без всплытия более полутора часов.

Он попросил у Лайла группу и занялся привычным: датчики, приборы, программа исследования. Вроде дело сдвинулось? Загнал «контрольную группу» в шкурах на дно бассейна и уселся на бортике ждать всплытия и следить за приборами. Трое молодых когтистых хулиганов развлекались от души, гоняя друг друга, пытаясь оторвать плитки со дна и подраться, не всплывая. Тиэрто хмурился и вздыхал, удивляясь своему новому таланту разнообразно отзываться о бездарности Вечных. Оказывается, те колоссально ошибались! Отъевшиеся симулянты просидели три часа в воде и вылезать не хотят! Между тем легкие у них, согласно данным приборов, заполнены водой, нормальное дыхание, мягко говоря, не наблюдается, а процент кислорода в крови падает угрожающе медленно.

Полная чушь…

Которую помог уничтожить малыш Тимрэ. Подошел, глянул на приборы, усмехнулся. Подмигнул заговорщицки учителю и громко посетовал, хитро щурясь и пряча смех:

– Того и гляди, останутся без ужина, – сделал паузу, наблюдая замерших на дне статуями волвеков. И добавил: – Сегодня Сидда обещала жаркое. Оно и холодное ничего, но не сравнить со свежеприготовленным.

И кислород упал. Рухнул! Двумя минутами позже все трое всплыли и имели вид несчастный, убедительно полудохлый. Риск голодания вынудил их сознаться: вода хороша, не то, что в Гнезде. Вкусная и сытная. Но с ужином в сравнение не идет, конечно. Даже такая, ведь Рик ее состав чуть–чуть изменил сегодня. Если бы уважаемый врач померил процент кислорода в самом бассейне, он бы понял, что подопытные были, мягко говоря, нечестны.

– Да, у водолазов скоро начнется безработица, – посочувствовал жителям Релата Тим. – Эрто, вот вам и польза от статистики Гнезда. Я же предупреждал, не специалисты они, а уроды. Кто умеет больше иных угодить старейшему – тот и академик.

– Интересно, как легкие с жидкостью работают, – задумался несгибаемый ученый. – Завтра утром затащу их в лабораторию. Обеспечу герметичность и буду мониторить состав воды… Ты прав, наши родичи про волвеков ровным счетом ничего не знают. Даже стыдно. Мало того, что опыт был мерзкий, так еще и непрофессиональный.

– Они и теперь не любят быть объектами, – тихо вздохнул Тим, когда волвеки скрылись в коридоре.

Тиэрто задумался. Если разобраться, он вел себя как ученый из Гнезда. А как надо было? У Риана спросить… у Лайла… глупости. Один туманно намекнет, второй отшутится. А где, кстати, белоглазая нахалка? Уже поужинала?

Он поймал Нику в коридоре и почти без слов вывалил на нее свои сомнения, не разбавляя их жалобами или даже фактами. Вообще–то он уже дважды пробовал советоваться с ней, у девочки оригинальный взгляд на мир. И людей она чувствует, в отличие от него. Снавь кивнула и сощурилась, наморщила нос, подражая новой привычке своего мужа. Вот и он, их странный капитан. Лишился большей части долгой жизни и радуется, как дитя. Даже непонятная зависть берет. Все они, стайные, знают, зачем живут и как это надо делать правильнее и веселее. Даже айк, который, если разобраться, вполне Эрто, по крайней мере, в сфере организации Академии и управления ресурсами науки. Да и собственные работы у мальчика неплохи, чего уж там.

О, знакомое движение Третьего, то есть Йялла. Что он там вынюхивает в макушке у жены? Обнял, устроил на груди и сердито глянул на вредителя–гения: моя жена, мой вечер, не рассчитывай украсть! Сейчас еще зарычит…

– Вон тот, из столовой выходит – видишь? Это Рик, – вполне нормальным голосом сообщил капитан. – Твой сегодняшний подопытный. Шутник тот еще. Интересуется медициной и биологией. Мечтает поступить в лекарский Акад.

– Рик, – кивнул Тиэрто, запоминая. – И что мне это дает?

– Занятие для мозгов, чтоб чужих жен не отвлекал, – подмигнул наглый кэп и унес добычу. – Акад–то лекарский, и для поступления, скажем, сразу на второй курс, надо бы зачетную работу с него спросить, – донеся голос от поворота.

– Ти, объекты используют, а с учениками общаются и сотрудничают, – добавила Ника уже из–за поворота.

Он кивнул задумчиво и ушел занимать мозги, как велено. Добрался до каюты, принял душ и заснул. Приятно понимать, что завтра он попробует нечто новое. Может, несущее избавление от попыток снова погрызть хвост. Ведь, в общем–то, все понятно. Можно приступать.

Утром он вызвал Рика к себе в лабораторию.

– Меня уже воспитал Лайл, – вздохнул тот. – Вожак все знает, он такой. Мы станем честно сидеть в воде.

– Мне это больше не интересно, – безмятежно улыбнулся Эрто. – Хватит над моими сединами измываться. Я впредь буду умнее. Пусть некоторые попробуют поступить в лекарский Акад, не выполнив программу работ. И что я сижу над приборами, как этот… лаборант–недоучка, если можно гонять и лохматых, и лысых. Я вчера согласился на должность декана, но это пока тайна.

– Да, старший, – опасливо покосился на него Рик.

– И если некоторые все еще намерены попасть сразу на второй курс, запихнув в свою глянцевую голову все доступные шары знаний и не имея даже представления о практике, не владея приемами анализа, они будут разочарованы. Имели бы больше шансов, выполнив квалификационную работу по теме «Базовые показатели организма волвека в водной среде». Хотя бы на примитивном уровне: собрать статистику, – Эрто задумчиво рассмотрел шкатулку с кристаллами Вечных из Гнезда. – Сравнить с неполными старыми данными. А затем, поговорив с учителем, оценить зависимость параметров от состава жидкости, давления… Даже выстроить собственную теорию по основам снабжения кислородом.

– А Вы меня будете по–настоящему учить, как Сим своих? – жалобно уточнил Рик.

– И гонять, – ласково пообещал Тиэрто. – Кто там еще собрался в лекарский?

– Все трое мы и собрались, – вздохнул малыш весом в девяносто килограммов. – Из младших.

– Вот и зови остальных.

Тиэрто улыбнулся. Ему стало очень уютно и тепло. Там, на Релате, у него будет целый Акад таких вот мальчишек. Настоящих, не объектов для опытов. И он займется тем, на что намекал Риан. Почему–то ему казалось, очень туманно. И будет учиться у Эллара. Потому что в умении отдавать знания он никакой не Эрто. Деканом решился стать, не умея учить! «Самонадеянность», – ему так и Риан сказал. Правда, решение одобрил и обещал помогать если что.

Не только плоды надо выращивать, но и следить за руками, которые к ним тянутся. Кому–то скамеечку подставить, иного приметить вовремя и учить на садовника, а некоторым грязные ручки принудительно мыть. Или укорачивать.

Лайл называет последнее грызней без когтей. Что ж, не самое сложное дело. В горном поселке он выжил, и тут справится. Есть Эл, рядом тот же Риан, да и Ялитэ вполне солидный айри, очень повзрослевший за четыре сотни лет. А учить ему точно понравится, уже теперь понятно. Как глупо было сидеть со своими знаниями и молча думать, окружая себя одиночеством избранности!

Ничего, от этой болезни тоже есть лекарство. Белоглазое, горькое и вполне надежное, кажется.

15 мая, Релат

Ника

Посадку нам запланировали на восходе солнца в степи, чтобы красиво и заблаговременно, весь день под официоз, вечер – под празднование. Эл отдал Ринку выход на орбиту и маневры на ней и первую фазу снижения, почти до границы атмосферы. Остальное – мне. Нам выдали координаты нового космодрома, обычной дикой степи, с наспех установленным домиком контроля на горизонте и огромной толпой мобилей, заметной из Космоса невооруженным человеческим взглядом. Пока мы шли над побережьем, я успела рассмотреть новый город – аккуратные светлые дома, садики, извилистые дорожки, причалы, несколько яхт, поодаль – высокие шпили нового Акада, приемные антенны и радары, туда уже готовы пригласить Сима и начать уговаривать его быть деканом. Все сбылось, как я и говорила.

Еще школа, станция мобилей и многое другое. Красиво, Гимир и Ялитэ ничего не пожалели – ни сил, ни ресурсов, ни времени самых лучших дизайнеров и архитекторов. Когда они все успели?

«Тор–а–мир» снизился, его ставшая четкой тень пересекла море мобилей и нацелилась на примитивный посадочный стол – скальное основание со следами торопливой шлифовки неровностей. И снова касание без толчка, он лишь чуть вздохнул, устраиваясь на новом лежбище.

Люк мягко утонул в борту.

И мы спустились на поле. Три с лишним сотни – все взрослые, а с ними и старшие дети общины Лайла, капля в окружающем нас море встречающих. А ведь тут лишь те, кто умудрился получить приглашение! Общее сознание блаженно ловило кожей ветер с запахами весенней степи, вглядывалось в синее небо, примечало облака и далекие силуэты птиц, не различимых более ничьим зрением, вслушивалось в звуки, удивлялось разрозненности сознаний людей и их числу, впитывало все новое и предвкушало, как еще тут много замечательного и неожиданного. И обещало устроить на Хьёртте такой же славный мир, – они памятливые, мои новые родичи.

Лайл и Эл пошли вперед, оставляя нас за спинами – к Большому кругу. Вожаку волвеков надо занять в нем свое место, ему уже деликатно указали на пустой квадрат отменно одетые и уверенные мастера протокола. Уж в этот раз им дали достаточно времени на протрезвление от успокоительного!

Эл прошел ближе к центру Круга и церемонно сдал отчет о нашей экспедиции. Приняли не глядя, куда там – их глаза поедали айка, зрелище невиданное и невозможное. Юридический казус, который только что перестал существовать: у него приняли отчет именно как у Эллара, и тем признали живым.

Потом протокол с треском рухнул. Известный дикарь нашего дорогого Релата, глава рода Тимази, «кофейный» и почти такой же огромный, как Лайл, в убивающей мастеров протокола хуже палицы национальной плетеной юбочке, сорвался с места и заспешил обнимать меня, все же я по–прежнему Ника–Ясс, самая дорогая гостья в его лесах. Про повязку я знала заранее – он же хоть и почти академик, а шаман изрядный, и обещал для Лайла и общины исполнить настоящий танец дождя. «Суеверие!» – буркнули возмущенно академики полноценные – тем не менее поголовно захватившие зонтики.

Прочие «вожаки» людей и айри охотно воспользовались случаем и стали доламывать протокол, растаскивая общину. Ялитэ недоверчиво осматривал подросшего декана, астрономы поймали Сима и поклонялись ему во всех смыслах, ведь по–другому им бы еще невесть сколько ждать средств на Акад. Айри церемонно двинулись к Витто и образовали колоритную скульптурную группу «Глубокий шок», наблюдая его полнейшее безразличие к их важному виду и миссии приветствия старейшего. Некогда! Они с Ясенем дружно распихивали толпу, пробираясь в степь. Ведь наверняка имеются поблизости хоть какие бабочки!

Хитрющий Тимази отвлек от зрелища: он уже рокотал в самое ухо требование познакомить его любимую младшую дочь – «шоколадку» Нгалу – с во–он тем симпатичным воином, если он свободен. Вообще–то я и сама не понимаю, почему Лэл еще свободен. Но ненадолго. Если кого и можно спутать с женщинами общины фигурой и повадками – именно девочку Тимази, изводящую весь их восхитительный город безумными выходками. Ее можно понять: что должна делать нормальная дикарка с двумя высшими степенями Академии – по медицине и химии – с женихами, не блещущими умом и не способными к тому же толком метать копье или просто отбиться от невесты в рукопашной? Уж точно не терпеть их попытки прикинуться больными и записаться на прием, отнимая впустую время. Поэтому если пришел с переломом – изволь предъявить. А то добрая лекарка и обеспечить болячку поможет, и, потом уже, если повезет, вылечит…

Лэл возник рядом, беззвучно и неожиданно, тем еще более радуя вождя. Он слышал мой зов и охотно согласился пообедать с незнакомым гигантом, единственным, на его взгляд, нормальным человеком в окружающей их мелкой и пресной толпе. Бывший Шестой так и сказал – ужасно тут скучно, а община давно нацелена толком покушать.

Добрейший Тимази профессионально подстерег и уловил распорядителя, строго потребовал немедленно прекратить мучения женщин, страдающих жаждой на солнцепеке. Яли, в новой версии коралловых кружев, с обожаемым волчицами вырезом непомерной глубины, послушно изобразила легкое недомогание, и убитый наповал распорядитель исчез исполнять.

Мы уже начали обсуждать, кружева ли его сразили, вырез или падение протокола, когда меня резко, одним рывком, вызвал Лайл. Потребовал готовить катер.

Он был – я такого и не припомню – в ледяном и страшном бешенстве.

Нашла взглядом. Кивнула и побежала исполнять. Отметила мельком, что стоит он рядом с Рианом, и мой родной айри тоже предельно мрачен.

Пять минут спустя Лайл сидел в кресле пассажира, мы стартовали из сердцевины тора, аварийно отстрелив фиксаторы катера.

– Куда?

– Академия! – он почти прошептал это слово, и я поежилась.

Летели молча и на пределе скорости. Катер хорош, меня два месяца назад доставили за полтора часа от Академии к стартовой площадке «Птенца», а теперь мы уложились в тридцать минут, хотя лететь пришлось дальше. Правда, обшивка нагрелась и дышалось плоховато, но это детали. Мы зависли над газоном главного здания дирекции. Плюхнусь – и останется на память о нашей спешке выжженная плешина. Не везет ему: то я Эллара здесь в клумбу роняю, то Хо портит систему полива, то доведенная до бешенства педантизмом директоров Лимма нечаянно устраивает локальный град…

– Кто нужен? – я подозревала ответ, ее не было среди встречающих. – Лимма?

– Зал дисциплинарных слушаний.

– Ой–ей…

Я торопливо уронила катер, уже не жалея газон, и мы бегом миновали двор, шало шарахающихся к стенам студентов, пару хмурых академиков, буквально распластавшихся у окна; пустую пыльную лестницу, гулкий переход, галерею, вторую лестницу…

Меня прилично трясло. Я знаю этот зал, в нем пытались осудить Хо, когда он начудил с системой внутренней связи. Холодное и неприятное помещение. Два десятка кресел, стол председательствующего. Место у стены для судимого – это особая тема. Зал сохранился со времени древней Академии, когда внутренний суд был почти всесилен, а наша территория считалась едва ли не отдельным княжеством. Тогда здесь решали вопросы «нарушения этики». Это когда академик передает тайны и знания на сторону в интересах третьих лиц, берет подношения за прием бездарей, перекладывает свою работу на чужие плечи, подрывает престиж Акада. Мало ли проблем.

Решаются они в присутствии хотя бы одного из директоров, десяти академиков и представителей, по крайней мере, двух знатных семей. Если вопрос касается одаренного, а на моей памяти такого не случалось. Последний раз подобное было лет пятьдесят назад, когда одна из нас взялась предсказывать финансовую динамику рынка. Безошибочно, само собой – потому нам и запрещено работать в бизнесе. Ее, как и полагается, доставили, накачав инъекциями, аналогом алкоголя, для подавления способностей. Кстати, отказ от предназначения снави – помощи всем, кто в ней нуждается – и выбор сугубо корыстных мотивов за основу жизненного пути даром не прошел: она утратила способности годом позже.

Лимма могла попасть туда лишь по одной причине, кто–то все же подал прошение о расследовании вмешательства в сознание Большого круга. Но кто и почему теперь?

Впрочем, понятно. У нас своих гадов достаточно, как в любом крупном людском коллективе. Лимма слишком большую власть взяла в руки, и последние решения, как и вся история с волвеками, многим поперек горла. Сегодня Ялитэ далеко, все значимые люди и не–люди тоже, Риан же улетел отсюда лишь позавчера, задержавшись по просьбе Ринтэя, а завтра совсем станет поздно судить. Эллар в новом варианте опаснее прежнего, а они и того боялись, он кого угодно загрызет.

Лайл резко замер у дверей.

– Стой тут! – его голос уже был спокоен. – Я быстро.

Он бережно толкнул ручку двери вниз, двумя пальцами, опасаясь своего гнева. И мягко вошел в помещение, прикрыв дверь. Зачем ему травмировать штукатурку, когда им и одного вида волвека хватит? Со зрачками, превратившимися в тонкие гневные щели…

Тишина упала на зал, и я принялась за старое – рухнула на колени и привычно отыскала замочную скважину. Да здравствуют старомодные двери!

Лайл бесшумно плыл по старинному паркету. Обычно – скрипучему, но волвеки вообще существа немножко волшебные, я уверена. Его и доски расстроить не решаются, нашего бесподобного вожака. Молчат…

Подобрал листок со стола шарахнувшегося в сторону младшенького одного из знатных родов, просмотрел. Кивнул, сминая бумагу и брезгливо бросая на пол. Лимма стояла у стены, бледная и какая–то помятая, ее придерживали двое айри, представители истца и заменители одаренных, призванные читать сознание. Наставница была очень плоха, она вообще отвратительно переносит подобные препараты.

Гимир, неузнаваемо серый и странно выпрямленный, молча сидел в кресле председателя собрания. Чудны дела нашего мира: Лимму обвиняли во вмешательстве в сознание, а директор–то под этим самым влиянием. Уж поверьте снави.

– Есть имена, которые не должны произноситься на Релате, – тихо начал Лайл. – Тот, от чьего лица выступают малоуважаемые мною истцы, сдох и стерт из мира. На его совести более тысячи жизней людей, отправленных на Хьёртт для запрещенных опытов. И три десятка айри. О судьбе многих поколений моих родичей и говорить здесь не стоит. Как возможно, что вы дошли до подобного позора?

– Вы не академик и не имеете права тут высказываться! – с заметным испугом зачастил один из сидящих возле Гимира. Вот дурень, полемику решил учинить! – Давайте сперва разберемся, насколько вообще оправдано пребывание потенциального дикаря…

– Вполне. – Лайл чуть усмехнулся. – Это моя жена и я, как настоящий дикарь, запрещаю ей находиться в вашем слишком уж умном обществе. Мы – стая, и мои решения для моих подопечных не подлежат обсуждению. А вы все можете сидеть здесь и дальше, с полным и неоспоримым правом. Вами займутся чуть позже.

Он коротко приложил к стене обоих айри и вынул из–за стойки почти бессознательную Лимму. Развернулся и вышел прочь, я едва успела отскочить от двери. Молча прошел коридорами – волвеки всегда помнят те места, где хоть раз бывали. У входа в главное здание мы столкнулись с пестрой группой «спасателей», куда менее решительных, чем мы, они только собирались с силами. Закон Академии требует, чтобы их набралось не менее того числа, что заседает… Пока было меньше. Ниэст, любимчик Эла, сердито торопил остальных, не отклеивая ухо от телефонной трубки. Если бы в зале не сидел Гимир, все бы давно были там. Но Деда любят, и, хотя этого его решения не понимают, идти против не очень стремятся.

Наше появление встретили потрясенно, проводили внушительную фигуру волвека взглядами до катера. Я обернулась и нашла в числе переминающихся неуверенно академиков только что подошедшую подругу Лиммы, Тамику. Явно торопилась на торжественную посадку «Тор–а–мира» и вернулась с полдороги.

– Директор Гимир находится в тяжелом состояни из–за внешнего недружественного воздействия. Ему очень плохо, – коротко сообщила я ей через головы прочих. – По моей оценке – препарат атро–группы и глубокое внушение. Посмотри, но наверняка срочно под капельницу и надолго. В его–то возрасте.

Кто–то охнул, и группа наконец решительно двинулась с места.

Катер поднялся и нацелил нос на «Тор–а–мир». Домой.

Лайл уже лечил, и вполне успешно. А я беззлобно сердилась на Риана. Мог все решить без нас, наверняка. Но это на него похоже: я намекну, а вы уж разбирайтесь сами. Позволил заговорщикам чудить по полной и создал, по его мнению, для госпожи Энзи отличный вариант знакомства с окончательным мужем.

Лимма зашевелилась, тяжело задвигала непослушными руками, промассировала лоб и виски. Плохо понимая происходящее, осмотрелась и совершенно недоуменно осознала себя на коленях у Лайла, того самого вполне живого волвека, которого она увидела на экране монитора впервые во время несанкционированного сеанса связи с Хьёрттом. Не расстроилась, надо признать, ничуть.

– Тетушка, лихо ты свою помолвку проспала, – захихикала я, переводя катер на автопилот. – Лайл сказал, что ты его жена и не должна шляться невесть где в дурном обществе. А в нашей стае железная дисциплина.

– Он прав! – неожиданно покладисто кивнула Лимма. – Хуже всего быть одинокой львицей в диком обществе людей. Сама защищайся, сама на охоту, сама детенышей воспитывай, добычу отстаивай… Ухожу в волчицы. Пусть Акадом Тиэтро руководит, надоело. У стаи сто семьдесят шесть детей, включая грудных, и все – одаренные. А я отменный детский лекарь. И наставница вроде неплохая.

– Еще три десятка нерожденных в инкубаторах, и женщины настроены очень решительно на пополнение нашей общины, – довольно пророкотал Первый. – Как трудно не сломать никому спину, ну уж сильно противные они там. И хлипкие. Риан просил не срываться, а это тяжело. Лимма, душа моя, ты в курсе правил общины? Насчет шлейфа, это прямо срочное дело – несолидно вожаку быть несемейным при замужней дочери и внуке. Уже почти при трех внуках, если разобраться, Рилочка–то, гордость моя рыженькая, как отцу угодила…

Моя тетка послушно кивнула. Ну надо же, есть и те, с которыми она не спорит… И понятно, Акад уже построен, там ей скучно и душно: зависть, интриги, бюрократия. А в стае все одаренные, совершенно новый материал для работы, неожиданные перспективы. Дети с полноценным даром – вообще дело небывалое, их надо не только изучать, но и растить, неравнодушно и грамотно. И, само собой, здесь Лайл. А еще Рила, они последние дни много разговаривали, им вдвоем интересно.

Мы вернулись на побережье, очень удачно пропустив официальную часть, которую пришлось вместо вожака вести Ринку. Подозреваю, никто и не заметил подмены, для лишенных дара волвеки, которых сегодня видят вживую первый раз, на одно лицо. Зато мы успели на праздник. Был фейерверк, танцы, устрашающее обилие всевозможной еды.

И очередной конфуз. Волвеки с удовольствием ели на корабле синтетический белок, имитирующий мясо, и отказались поголовно от белка натурального. Обычное дело для ярко одаренных, мы тяжело воспринимаем смерть во всех ее видах. «Тонкая духовная организация,» – притворно вздыхали наши айки, с восторгом наблюдая ужас на лицах окончательно раздавленных мастеров протокола: шашлык семнадцати сортов, на любой волчий вкус, лежит и стынет нетронутый.

А подначиваемый женой Йялл уже привычно задирает Ринка из–за быстро ставшей дефицитом клубники со сливками…

Праздник длился до утра. После бессонной ночи волвеков стали приглашать и развозить в гости. Они же остро модные, весьма декоративные и диковинные. А уж высший шик – заполучить еще и волчицу на торжество, к огорчению всех прочих дам. Полторы сотни наших разлетелись по Релату с управителями и знатью, не понимающими еще своего легкомыслия. Эл заранее отобранных «агентов» пять дней на корабле коварно инструктировал, демонстрируя портреты «жертв» и подробно уточняя их привычки и слабости. Он детально и почти нудно расписал – кому, куда и с кем лететь, что просить и выторговывать для стаи у временно беспечных и щедрых напоказ управителей и князей, как на месте фиксировать договоренности. Декан Эллар хоть и айк теперь, но все равно отменно практичный и – куда без этого – опытный интриган…

Мы, айки с семьями и вожак с женой, посетили банкет у Ялитэ и прием у князя Карна, на территории которого и стоит Академия. Обязательный минимум, так сказать. Потом, правда, всей компанией отправились в «произвольную программу», на Индуз. Островной князь умница, старый приятель Эла. А имена Лайл и Рила – древние, и принадлежат его роду. Так что вожак теперь почетный уроженец Индуза, у него там есть тезка, дядюшка правящего князя, который на радостях от такого числа модных гостей, к тому же интересных, подарил вожаку свой личный учебный парусник и право на стажировку трех волвеков в Высшей морской школе.

Эл несолидно хихикал. Хитрый ход – теперь Лайл неизбежно отправит сюда своих волков. И сам станет наведываться, от идеи и вида как парусного, так и более современного флота вожак пришел в полный восторг. Юнтар сентиментально завздыхал – капитан Хиннр любил море. И домой мы полетели вдвоем с мужем, оставив богатую добычу в лапах Гарта Бэнро, правителя Индуза, еще не понимающего своей участи. Лайл желает открыть по совету декана Центр исследования моря: волвеки не нуждаются в сложном оборудовании для глубоководных длительных погружений. Они нуждаются в финансах для запуска проекта. И Гарт их обеспечит, куда он денется, прозванный «золотым» за свою состоятельность кормчий, с его–то любовью к океану?

Добирались до поселка волвеков мы на корабельном катере, вел Эл. Я вынуждено бездельничала и, забавляя мужа, жаловалась на шаткую, проклюнувшуюся свежими мозолями, жизнь. Меня общими усилиями волчиц еще вчера изловили, вытряхнули из любимого комбинезона и впихнули в платье, наспех созданное Лиммой. Тетка с неподдающимся описанию выражением глубокой хищной радости вышвырнула мои пилотские ботнки в люк утилизации. Я боролась, как могла. Но эти бессовестные женщины позвали Сидду, а обижать маленькую брусу никак невозможно, они знали! Пришлось смириться.

Сознание Лиммы стая приняла сразу, и волвеки начали охотно кланяться даже на мелкие советы и указания, говорить «да, старшая», признавая едва ли не равной в правах с вожаком. Быстро осознали тонким волчьим чутьем двусмысленность этого комплимента даме и теперь сменили формулировку – она не «старшая» а «ясная», это принятое обращение к нам, снавям второго посвящения. Правда, детеныши сбиваются и зовут ее «мамка», но это только к лучшему.

Кстати, именно по приказу львицы меня, босую и несчастную, задушенную узким корсетом, «вооружили шпильками», так это назвал Эллар. Оно и понятно – ногу–то я ему попыталась еще до посадки в катер проткнуть. Лимма вынудила меня ковылять и качаться на этих самых «шпильках», не позволяя отсиживаться на приемах в уголке, – к ехидной радости Рилы и Яли, припомнивших свою первую примерку на Хьёртте подобных. Тетушка сказала, пора тренироваться, скоро торжество.

Выбравшись из катера, я в знак протеста против этого орудия пытки и средств наращивания мозолей пошла смотреть город босиком, одарив «шпильками» пустой мусорный бак. Солидарный айк в великолепном костюме – сам моделировал, все наши мужчины от восторга выли, а потом в очередь заказывали себе обновки к банкету – тоже разулся. Ему теперь все равно обувь не нужна. Шкура толстая, стопы камней не замечают, удачно он у нас получился.

За две недели его грива отросла и теперь выглядит очень внушительно. Аж зависть берет, ей–ей. О, расслышал, усмехнулся, пообещал не стричься.

Мы неспешно шли по набережной, осматривая пустые пока дома: никто еще не вернулся с «задания». Наши веселиться умеют.

Город устроен в тихом заливе, с запада его ограничивает золотой серп пляжа, там причалы, даже есть небольшой маяк. Полагаю, скорее для красоты, чем ради пользы. На скальном островке, тонкий, ажурный.

Набережная широка, вымощена диким камнем грубой шлифовки, в цвет пустыни Хьёртта. У воды есть несколько уютных домиков. Один – на острове чуть в стороне от пляжа – мне особо указал Эл. Там теперь живет Юнэр, еще одно пополнение стаи. Устроился художник на зависть всему миру: в южных окнах видны купающиеся волчицы. А от северных изгибается мостик к дому Йяллов. Они так еще в первую встречу решили, айри буквально влюбился в семью Третьего. Мой айк прислушался и уверенно сообщил – и теперь у них, приглядывает за малышом.

У пляжа – дорожки мелкой цветной гальки. Изогнутые прихотливо прогулочные маршруты светлой плитки среди деревьев, укрепленных на новых местах распорками. Целый парк, и весь он разбит за неполный месяц. За парком дома, в первой линии невысокие, коттеджного типа, дальше – в пять–семь уровней, многоквартирные. А за городом на три стороны степь. Сначала зеленая, постепенно рыжеющая и сохнущая. В сотне километров к востоку начинается пустыня. Волвекам это тоже очень нравится.

Мы все шли и шли, удаляясь от центра уютного городка. Широкие глянцевые веранды из северной лиственницы грелись под солнышком в ожидании хозяйских лап и ног. Кустарник с разнотонной листвой нервно выбрасывал редкие соцветия, расправляя потревоженные пересадкой корни. Зато абрикосы у дороги считали климат подходящим и готовили достойный внимания стаи урожай. Дикий виноград ощупывал усами столбики беседок, намереваясь завить их еще до осени сплошной зеленой тенью.

Город волвеков – лучшее место на Релате, грустно вздохнула я. Жаль, что моя комнатушка далеко, в Академии. Может, к тетке напроситься в постоянные гости? Айк погладил по голове и посоветовал звать Лимму к нам. Во–он туда, если мне, конечно, нравится бордовая черепица.

Так я выяснила, что Эл за время карантина на Хьёртте успел выбрать для нас и дом, и его обстановку. На самом берегу, в стороне от центра поселения, едва ли не крайний. В милом старомодном стиле предместий Римаса, с широким притененным балконом вместо веранды, двухуровневый и очень просторный, на первом этаже каминный зал, он же кабинет декана. Я недоверчиво рассмотрела картину работы нашего синеглазого Юнэра, который рецепты духов кое–как соглашается продавать, а полотна последние лет пятьдесят только дарит друзьям. Зачем ему еще больше денег? И так девать некуда, заказы на дизайн расписаны на десять лет, а то и больше. Эл добавил: все парки поселка именно Юн оплатил и устроил. Мотивировал тем, что вокруг новой студии все должно быть в его вкусе. Теперь, правда, оказалось, более прочего в его вкусе стряпня Сидды и вообще семейство Йяллов. Прилетел вчера, сбежал с банкета, рисует годовалого сына Третьего и учится печь пирог по рецепту Сидды.

А нам достался парусник, не хуже учебного, подаренного Лайлу. Настоящий барк Индуза, синий с серебром, идет при легком волнении на всех парусах. Мой Эл счастливо заулыбался, комментируя подарок: на таком он вернулся с юга две сотни лет назад и почти сразу познакомился со старшей Никой. Первая дорожка в его жизни, которая легла так удачно, привела сперва к Академии, а теперь вот, наконец, сюда.

Наш домик небольшой на фоне прочих – во многих семьях по три поколения волвеков, еще и косвенная родня, и обширные планы на рост населения. Милтов набралось аж семнадцать голов – и они гордятся тем, что так многочисленны. Три дома на общем участке!

Я нервно дернула его за рукав и уточнила: выделили ли домик Ясеню? Точно ведь знает, он у меня такой! Выделили, – охотно кивнул айк. Захихикал довольно: я права, Витто из числа старейших, при том особо уважаемых, тех, кого именуют «ан–моэ», и теперь прочие в прострации.

Во–первых, надо отдавать права на присвоенные известно кем, ныне убиенным, технологии. Полимеры – целиком работа Огийшилитарэривиттонойха. Ужас, он это выговорил с легкостью! Да еще насмешливо щурясь: попробуй, повтори… потому что имя сокращенное, а полное для старейшего, используемое в церемониях, примерно втрое длиннее. Ага, щас, я укороченное–то могу один раз в жизни произнести, а он декан, ему положено быть красноречивым. Выслушал, кивнул благосклонно. Даже соизволил не терзать мой слух полным именем и вернулся к сплетням. Ой–ей, Ясень теперь один из самых богатых не–людей Релата, вот дела… А другой наш богатей – Ялитэ – уже обсудил с Элом распределение прав и доходов по полученным Академией предприятиям и патентам дохлых заговорщиков–айри.

Во–вторых, айри убивает то, что Витто – старейший – никак не может быть волвеком, а этот уже готов. Уточнил у Лайла, можно ли считаться полноправным членом общины, чтобы воспитывать мальчиков. Миропорядок драконов трещит по швам! А мой айк и рад, ясное дело. Добавил: домик Ясеню дали сразу, Лайл назвал число семей при планировании строительства, учитывая не только малыша, но и нас, и Деда с Яли. Позже он расширил требование еще на сорок зданий квартирного типа, поскольку есть взятые на воспитание двоюродной родней дети без мам и пап, они подрастут, есть одинокие пока взрослые волвеки, а еще есть заложенные в инкубаторы Вечными зародыши, и они скоро появятся, уже готовы ясли для таких. Он предусмотрителен. Сам поселился отдельно от Рилы. Пока у него живет Эйм, «младшенький», в остальном дом удручающее пуст. Гордо добавил: наш–то обжитой, Ниэст заранее привез вещи. Даже дрова для камина имеются. Я обещала проверить завтра, потому что на сегодня событий уже слишком много, и меня пока интересует лишь направление движения к кровати.

На следующий день я, проспавшая едва не до полудня, выяснила, что айк хоть и не прежний педантичный декан, но вполне предусмотрителен. Все вещи из моей старой комнаты по его просьбе не только перевезены сюда, но и развешены в шкафах. Пойти похвалить?

Пошла. Занятное зрелище: на кухонном столе покоится пугающе объемистый подарок тетушки – поваренная книга. Над ней нервно щелкает зубами мой чернобурый.

– Лимма эту дрянь заказала через общую сеть доставки, – застонал он, заметив меня. – Верну со скандалом. Жаркое из кролика, бараньи ребра в соусе кальдэр, оленина а–ля… тьфу ты, ну ничего пригодного. А уже триста девяносто седьмая страница! Она же снавь, ну как можно так шутить, убийственная кулинария. Хоть бы почитала оглавление, так нет, обложка ей глянулась! Там на картинке единственное немясное блюдо из перечисленных, как я полагаю.

– Голодаешь? – Виновато посочувствовала я.

– Нет, нервно изучаю картинки, – усмехнулся он. – Сидда уже была здесь и принесла нам пирог. Она добрая. Сказала, пока снабжение не очень хорошее, так что готовила на корабле. Все сыты и на нее молятся. Садись, присоединяйся. Витто выловил полсотни разных бабочек, дети в восторге, сам он, кажется, тоже, и очень этому удивляется. Да, Ринк сбегал на охоту – гроллом – и приволок зайца.

– Как это?

– Как, как… – он налил мне чай и подвинул пирог. – За уши. Бедное животное такого страшно–странного зверя впервые видело. Теперь бабочек запомнили, зарисовали и отпустили, а косого еще мучают. Гладят, кормят и рассматривают. Слышишь визги?

– Куда мне, это ты у нас интриган и сплетнесборщик.

– Гроллий слух! – гордо выпрямился он.

И продолжил излагать. Лайл вернулся недавно, Бэнро от его планов в таком восторге, что сегодня же начнет осаждать Ялитэ, требуя открыть на соседнем с Индузом острове – Мрайсе, где удобнее всего наблюдать течения, филиал Акада. Юнтар задержался у него и уже что–то там проектирует. Яли утром зарегестрировалась в общем реестре снавей. И лечит, на островах подозрительно много, с точки зрения ее рыжего ревнивого мужа, больных. «В основном, сердечники», – сочувственно вздохнул Эл и предположил, что скоро у страдальцев будут наблюдаться осложнения: крупные гематомы.

Лайл полагает, что раз я вылечила Рилу, то он может попросить стаю объединиться и постараться для его жены. Лимма не хочет даже думать о том, что у нее могут быть дети, это больная тема и тетушка не желает заводить напрасные надежды. Но и не возражает. Понятно: я тоже с ним спорить не умею, он наш персональный Великий.

Риан гостит у вожака с вечера, занял комнату еще до возвращения хозяев домой, и доволен жизнью необычайно. Тимрэ щенком прыгает вокруг отшельника и мучительно выбирает – переселяться в избушку или жить в стае? Но, кажется, выберет все же избушку и частые визиты в гости к Эймам.

Кстати: бывший Хо поймал «погодников–негодников», попытавшихся забраться в «Тор–а–мир» и там чудить. Отлупил(!) и вышвырнул вон. Растет, что тут скажешь! Серьезный стал. Караулил люк до рассвета, сдал дежурство Рою и ушел отсыпаться.

А вот сердечные дела Эйма и Мары – полная глупость, как я до такого додумалась? Она с рассвета, кстати, изучает управление яхтой. Средненький сынок Гарта проник в город и умудрился набрать себе исключительно женскую команду, едва волчицы вернулись с банкетов. Нет, не один. Ниэст развесил наши вещи и теперь там же, а еще один из пилотов, снавь. Во–он они, парус у самого горизонта. Нет, место, куда я смотрю, гораздо ближе к берегу. Но тоже интересное: действительно мелькают на воде две головы, но никто пока не тонет. Это Нимар и Рик добираются до яхты вплавь. Как доберутся – начнут тонуть княжич и его подельники, но их наверняка девушки спасут, волноваться не стоит.

Я слушала ленивые сплетни Эла, который и правда в курсе всех дел общины. И думала, как мы пойдем в гости к Риану. У волвеков есть корабль, пока единственный такого класса, и Риана мы собираемся все вместе уговорить поработать на Лайла. Не может быть, чтобы не согласился. Уж задержится точно: на днях мы хороним тела Хиннра и остальных, а потом покажем отшельнику памятник на Хьёртте и предложим его навестить. Труп Йонаха, кстати, сожгли и выбросили в космосе, мы даже ради этого выключали пустотники. Такому нет места в обоих мирах, сочла стая.

Лайл прожил всего–то день на Релате и уже планирует основание колонии на Хьёртте. Состав заговорщиков очевиден – он и айки. Вроде бы мы должны все подготовить лет за пять для пробного полета и разметки места. Академики делили каюты «Тор–а–мира» еще до его посадки на Релат, Ниэст обещал нам с Элом запись с закрытого заседания. Говорит, бесподобное зрелище. Ялитэ дошел до того, – анонсировал скорый просмотр мой айк, – что позаимствовал раритетный жезл Магистра Тарина и гонял самых жадных по залу. Интересно, его тоже Риан учил бою? И сколько академиков теперь отдыхает на море, пряча синяки?

Еще занятно, что станет с Ялитэ, когда он узнает о намерении моего декана развалить технический Акад на несколько частей и оставить себе лишь филиал вне Релата. С одной стороны, терять Эла ему будет нежелательно, с другой – слишком крупный Акад давно уже беспокоит директоров, формируя странное двоевластие. Возможности и ресурсы Эла часто выше, чем директорские. План реорганизации огромен и растянут на тридцать лет, так что у Ялитэ хватит времени на осознание всех «плюсов» и «минусов». Пока же он еще не пережил предстоящую смену руководства у лекарей, официально объявленную несколько часов назад. Надеется все утрясти, непривычно решительно для себя наказав участников судившего Лимму сборища. Обоих дурней–айри услали в горы, знать своих двух представителей уже публично стерла в пыль, а академики, в количестве десяти штук, выгнаны в полном составе без права восстановления и найма по специальности…

Гимиру стало заметно лучше, и новость он воспринял стойко – ведь вернуть госпожу Энзи не надеется: куда Акаду бороться с обаянием стаи и ее вожака! Зато велел притащить в палату самый большой экран из возможных и лежа беседует с молодняком волвеков, планируя их осеннее поступление в Академию. Коварно пользуясь нездоровьем, с утра вызвал к себе сонного Эйма–Хо с Ринком, нехотя отказавшегося от поимки второго зайца. Директор верно рассчитал, что малыш не посмеет отказать Деду, а двухметровый брат увяжется с воспитанником. Гимир вполне доволен жизнью: его лечат, его уважают, и не многие на Релате могут похвалиться таким большим гостем, как Четвертый.

Сперва я думала, что волвеков очень мало и они могут просто раствориться на Релате в массе людей. Или сменить свой уклад жизни, формирующий общее сознание и Первого. Они так охотно менялись на корабле, утрачивая «дикость»… вдруг да продолжат и перестараются? Было бы ужасно.

Но с дикостью покончено, и они не стремятся дальше себя переделывать под Релат и его обычаи. Трое приглядели себе пару в день прилета и потащили девиц к Тарину. Советоваться, приучать к стае. Потому что сами они из поселка выбираться не желают. Когда волвеков меньше определенного числа, общее сознание становится слабым и многим это неприятно и непривычно.

Еще обнадеживает то, что, по оценкам Тиэрто и его учеников, – а в этом ему можно верить – 7,93 ребенка (волвеки хихикали над долями в учете детей, хоть и понимают их суть) из десяти рожденных в смешанных браках, будут полноценными щенками, остальные – обычными людьми. А вот появления так называемых «полукровок» он не ожидает и уже готовит по этому поводу в соавторства с Рилой угрожающе весомый и фундаментальный труд.

Пока, увы, наша стая очень мала. Хотя и такая она сильно меняет Релат. Волвеки ярки и вдохновляют на подражание. Они имеют сильную и устоявшуюся – ведь ее основа Лайл – систему ценностей: надежны в делах, преданы в дружбе и любви, работоспособны, жадны до знаний и безразличны к роскоши, уважают старших и дисциплину, ценят живое и понимают его. Стая неизбежно изменит мир, пусть сначала несильно, но им торопиться некуда.

Эл согласно кивнул, вздохнул – да, стая пока очень мала. Грустно.

– И? – я заподозрила подвох.

– Надо что–то делать, – пафосно заявил он. – Йялл старается, Ринк обещал, что заселит еще два дома, и уже начал – у Рилы будет двойня, ты оказалась права. Лэл очаровал «шоколадку» – Нгалу. Она сегодня учит его метать копье и что–то одновременно объясняет из общего курса химии. Дикое зрелище, говорят. Впрочем, не более чем Тимази и Лайл, напару танцующие «дождь».

– Ну?

– Дед был единственным суеверным айри. А теперь он – единственный рыжий и очень ревнивый айк. У них с Яли отменно большой дом, навырост. Она – волвек, он – полукровка, так что дети будут исключительно лохматые.

– И? – что–то я сегодня не слишком говорлива. Знаю ответы, но не хочу лишаться их словесного варианта…

– У нас дом двухэтажный, тоже просторный, – терпеливо сообщил мне несвежую новость айк. – Есть комнаты для волчат.

– Ты будешь приглашать волчиц или я – волков? – приятно быть глупой. – Мы же сами–то не волвеки.

– Мы будем развивать поголовье айков! – поучительно растолковал он. – Я не хочу быть вымирающим видом.

– Ты не вид, а случайная единичная мутация.

– А вдруг полезная? – понадеялся он. – Ты больше не пилот, я твое намерение уступить кресло Йяллу понял, Лимма уже отспорила у Деда длину шлейфа и дату, что еще может нам помешать?

Я отговорок не нашла. Он был вполне логичным айри, а уж в качестве айка просто не оставляет мне и малых причин спорить. И если мой муж считает, что айков должно быть много – их будет много. А если они окажутся подозрительно похожи на обычных волвеков – мы не расстроимся. Лишь бы они смотрели на мир с настоящим щенячьим восторгом в голубых, с золотой каймой, глазах.

P. S.

Две недели все было просто замечательно, даже слишком хорошо.

Потом – встало на свои места. Меня, как обычно упустившую много интересного, снисходительно поставили в известность, что Тиэрто дал согласие на предложение занять должность руководителя лекарского Акада еще в полете с Хьёртта, и выставил одно небольшое условие. Я, видите ли, должна быть его консультантом по всем вопросам, связанным с использованием дара (и не только) в должности заместителя. Так что гениальный «червяк» счел мои мозги вкусным «яблоком». Пережить это оказалось трудно, я никак не решалась расстроить своего отошедшего от дел мужа. И в тоже время – не хотела отказываться.

У меня, каюсь, есть собственные планы в отношении Акада. Как снавь, я отчетливо вижу, что семьи волвеков меняют входящих в их состав, особенно – людей. Лимма обычно–то выглядит неплохо, но рядом с Лайлом она приметно молодеет. Сидда выдержала четыре года в Гнезде, непригодном для выживания людей, и более того, родила здорового ребенка. Дочка Тимази пятый день пытается понять, куда исчезла ее врожденная проблема с плечевым суставом. Волвеки рассчитаны на долгую жизнь, если условия не столь экстремальны, как в Гнезде Вечных. По мнению Тиэрто – лет на сто пятьдесят. И я самым ненаучным образом полагаю, что, согласно традиции детских сказок, их настоящие семьи из двух нашедших друг друга половинок будут жить долго и счастливо, чтобы уйти в один день. Позже, чем свойственно людям? Раньше, чем отпущено волвекам? А если одна из «половинок», не приведи Великий, погибнет, что станет со второй? Как помочь ставшему внезапно чудовищно одиноким? Очень странная, долгая и сложная тема исследования. Напрямую касающаяся нас с Элом. Мы ее уже и с Лиммой обсудили, она считает – надо работать.

В общем, мучилась я, пока не узнала вторую новость: там же, на корабле, и в тот же день, мой чернобурый интриган получил уведомление от Гимира о настойчивом желании последнего видеть его «вице–директором», поскольку Эллар более не айри и удачно сочетает в себе авторитет в научных кругах, умение работать с самыми разными партнерами и к тому же отличается «уникальной причастностью ко всем разумным расам Релата». Это статус переходный, он означает, что через год айк станет полноправным директором.

Оно и понятно – корабль волвеков нужен Академии, а сама она – стае. Хорошее поле для «грызни без когтей», не находите?

Айк вот нашел и сразу охотно согласился. Уже обустроил нам домик и там, в Академии, тоже на берегу. Нагло заказал Юнэру второй парусник, а Нимару – портреты Лайла и братца Йялла. Так что вряд ли мы будем жить уж очень спокойно… Хотя разве это плохо?

Москва, 2009

Рисунки:

Максима Поповского («Альфа–книга») и Натальи Серовой

Семь легенд мира

Книга I Утраченные крылья

Легенда первая. Демон Кэбир

Старики рассказывают, что в те далекие времена, когда одинокий воин, полагаясь на свои клинок и удачу, мог стать шейхом и повелителем целого народа, жил в пустыне Кэ–рабих древний демон. Говорят, тот демон умел строить дворцы и превращать сухие пески в зеленый и живой мир. Был он могуществен. Был ли зол? Возможно, да, а может – нет. Разное говорят старики.

Встретил его в песках молодой купец, пообещал одарить золотом и камнями – и получил воду, а еще в придачу бесценное умение прослеживать путь по звездам. Встретил юноша, ищущий славы лекаря, и получил знания и травы, за которые позже должен был десятикратно воздать учителю.

Но люди и в те давние времена не умели держать свое слово, а глаза их горели жадностью. Купец более не водил через черные пески свои караваны, а юноша повзрослел и стал лекарем при дворе великого шейха. Оба познали богатство и славу, оба забыли об их источнике.

И вот однажды, много лет спустя, миновав морем опасные черные пески и потеряв на этом три месяца, купец вышел с караваном в дикую северную степь. Там его ограбили разбойники – жилунгэ, увели всех верблюдов, угнали коней, пленили слуг. Их было не более дюжины, захвативших караван. И взмолился купец: «Как же вы одолели мою охрану, откройте мне хоть перед смертью свою тайну?» Рассмеялись разбойники и сказали, что за половину денег от продажи каравана и его добра наняли самого Кэбира, который давно желал повидать своего должника. Указали своими кривыми саблями на черного всадника, недвижно замершего поодаль. Плача и раздирая лицо ногтями, подполз ставший нищим в тот день богач к копытам вороного скакуна, столь совершенного, что конюхи шейха пали бы замертво, увидев его, а сам шейх лишился бы рассудка от неотступного желания заполучить дивное животное. Во всаднике купец узнал демона, ничуть не изменили его лика прошедшие годы. И тогда понял, что плату за свою жизнь и тайное знание все же отдал сполна, хотя мог бы вернуть ее раньше, и не столь ужасно. Демон усмехнулся и молвил: «Я дам тебе еще раз флягу воды и немного золота, чтобы твоя семья не оплакивала тебя, глупый человек. И добавлю совет, не требующий оплаты. Слово – дороже золота, а честь превыше жажды наживы. У тебя теперь хватит времени обдумать мой второй дар».

Лекарь великого шейха добился полной славы, ему не было равных. Но возжелал еще больше денег и могущества. И когда восьмой сын повелителя пришел и попросил изготовить для отца и братьев яд, который уничтожит правителя и иных наследников, после чего власть перейдет в его беззаконные руки (а мудреца возведет в ранг первого советника и поставит над всеми людьми страны, и детей его сделает равными среди вельмож и шейхов), – лекарь создал яд, незаметный и смертоносный. Шейх угасал быстро и мучительно, страшные боли донимали и его, и старших братьев нечестивца. Не осталось времени позвать лучших лекарей мира – снавей, способных поднять умирающего, – оказались они слишком далеко. Ведь снави не живут при дворе, они помогают каждому, независимо от его достатка, таков их удел.

Когда же настали последние часы повелителя, у его дворца возник конь, сводящий с ума всех знатоков своей статью, черный, как безлунная ночь. Всадник спешился, прошел в покои шейха. Никто не посмел его остановить, ибо многие слышали о силе демона. Кэбир поднял шейха с ложа смерти. Вылечил и наследников. И предложил ученику выбор: выпить собственный яд или рассказать о причинах его составления. Лекарь рассказал все, и обоих заговорщиков казнили в тот же день. А демон взял с шейха плату, которую обещал ему ученик, и ни монетой больше.

Много есть историй про этого демона, ибо он не стареет и по–прежнему бродит по миру людей. И до сих пор он могуществен. Стал ли он с древних времен более зол или добр? Возможно, да, а может – нет. Разное говорят старики. Но в одном они сходятся: слово, данное однажды, следует держать, демону оно дано или человеку – не важно. Оно дороже золота.

* * *

Закат в тот день не удался.

Непривычные и чужие для юга слоистые облака ползли узким клином с тусклого востока, темные и блеклые, в рыжих разводах поздних отблесков света. Будто нерадивый воин после боя не вычистил свой меч, и теперь, спустя изрядное время, сталь покрылась позорной и неопрятной бахромчатой ржавчиной. Смотреть противно. Он бы шею свернул за такое отношение к оружию.

Еще вечер плох потому, что за пологим холмом, одним из последних, еще довольно полно и надежно скрепленных чахлыми стелющимися травами, начинается гиблая, опасная и мертвая на многие недели пути пустыня Кэ–рабих. Для него – начинается. А для идущего с восхода под клинком туч каравана, едва показавшегося на гребне этой долины, которую он пока не видит, но прекрасно представляет, как раз заканчивается. Верблюды давно рассчитывают на толковый отдых у воды и сами прибавляют шаг, благо жара нескончаемого дня пошла на убыль. Погонщики утомлены последним и оттого весьма длинным – кому нужна еще одна ночь в мертвых песках – переходом. Они сегодня слишком беззаботны. Напрасно: ржавую сталь небо кажет не спроста – предупреждает внимательных и опытных в чтении подобных примет.

Самое время снарядить лук и перевести коня на шаг. Пусть отдохнет, хоть Актам и не из тех жалких созданий, что способны легко утомиться. Но не стоит быть небрежным – пусть вороной неспешно взберется вверх по бронзовому склону, залитому закатом, кося хитрым глазом на опустившего повод седока и выхватывая на ходу редкие, почти сухие стебли. Пока еще длится спокойное время тишины, и не к чему его торопить.

От вершины он глянет вниз и решит – стоит ли продолжить прямой путь и вмешаться. Или обойти стороной то, что неизбежно разорвет тишину вечера. Здесь, в низине, близ кромки пыльно–серой ночной стороны холма, бронзовый бок которого топчет Актам, и подсвеченного закатом склона соседнего, он никому и ничего не должен и лезть в чужие дела едва ли станет. Люди так многочисленны и схожи, что их убогие драки за юктасский шелк или пряности с берега Эргис ничего не изменят в мире. Как и их смерть. Караван поджидают не новички – подготовились они отменно. Следы он приметил давно – конные прошли, как и он, с заката. Большой отряд, свежие лошади без поклажи. Долинка испокон века – место засад. И что с того? Верблюдам все равно, кто поведет их к воде. А ему? В общем–то, тоже. Почти.

Вороной распробовал, насколько трава подобна старому сену, и потерял к ней интерес. Он, уж без сомнения, достаточно хорош, чтобы претендовать на лучший ужин. И прекрасно знает себе цену. Вскинул сухую голову, подобрался и прибавил шаг. Сзади недовольно всхрапнул заводной, хромой полуторагодовалый жеребенок. Еще одна забота – нахмурился седок. Глупо было его брать, тем более – за полную цену взрослого коня.

В последнее время он вообще делает много глупостей. Вот хотя бы: что он вообще хочет увидеть с гребня? Невелик интерес смотреть на обычную резню разбойников, еще не получивших достаточно золота, чтобы снарядить караван, с более успешными соплеменниками. Он слишком много знает о происхождении достатка купцов, чтобы лезть в драку. В большинстве – это ожиревшие и по–прежнему жадные пройдохи. Некогда сами выбившиеся из лихих людей, но уже накопившие достаток и вместе с ним – страх за свою жизнь, ставшую удобной и размеренной. Или спесивые богачи, мечтающие породниться со знатью и оттого заранее окружающие себя толпой слуг с гибкими спинами. А еще – холодноглазые скупцы, ради выгоды загоняющие насмерть и скот, и людей.

Гребень придвинулся вплотную.

Ржавая сталь облаков окрасилась темной кровью позднего заката. В долине тишину разорвал визгливый сигнал рога. Коротко свистнули стрелы. Вот докатились и конский храп, гомон голосов, а теперь и звук соприкоснувшейся стали. Хорошей стали, особенно певуч один восточной клинок, даже на слух заметно, издали. Впрочем, оружие – его давняя слабость, оттого и вслушивается внимательно, и оценивает безошибочно.

Наконец вершина холма.

Караван оказался велик и богат. Огромные ухоженные верблюды, десятки! Они всё еще выходят в долинку от перелома дальнего холма, красные в закатном свете. Всадники из охраны, толковые воины, отлично вооруженные и при хороших конях. Все это зря. Ждали именно их, нет сомнения. Первая дюжина охранников уже выведена из строя, кони хрипят и бьются с пробитыми шеями и переломанными ногами. Короткая выйдет схватка и очень кровавый догорит закат, мрак ночи напитается сполна черной остывающей кровью.

Он приметил погонщиков, умело управляющихся с усталыми, ошалевшими от ран животными. Владелец каравана, «дабби–эшти», как таких именуют по ту сторону пустыни, скачет на породистом айгирском светло–соловом коне, в общем строю с охраной. Не трус и не жирный боров, и людей на гибель бросить не спешит… Нагнулся, подхватил ребенка из–под копыт лошадей, ловко направил солового в сторону и бросил малыша в руки догадливых и расторопных погонщиков. Не такой уж и плохой караван. И клинок у дабби хорош. Более того, знаком.

Актам зло впечатал глянцево–черные копыта в пыль и взвизгнул, требуя повод. Вот уж кто непрочь спуститься вниз и включиться в потеху…

Он сменил десятки коней на дорогах нижнего мира. И с некоторых пор все они – вороные из селения Гриддэ, почти всегда происходящие из одной породной линии. Вороные – потому что в селении безмерно ценят золото в масти и более охотно расстаются со скакунами, его не имеющими. А сам он предпочитает сохранять стиль, выбранный единожды. Гриддские – потому что им нет равных под солнцем. Сорок лет назад он вернул в род Иттэ двух кобылиц и жеребца, выкраденных ловкими чужаками. Его тогда наняли, но он оказался достаточно умен, чтобы вместо золота в оплату взять обещание дружбы. И с тех пор не жалеет о сделанном. Без своих обожаемых хозяев из селения кони гибнут, они горды и не берут пищи и воды у врага. Позже он еще дважды отбирал жеребят у ночных воров. В последний раз отвадил их, кажется, на целую череду поколений. Нашел покровителей конокрадов и положил пять десятков воинов, ловко заманив их в узкую лощину. Все закончилось в несколько минут, до прибытия прочих. Он ждал на холме. Один, как обычно, и под седлом в тот день был отец Актама. Прибывшие осознали гибель своих родичей сразу и решили, что сделать подобное человеку не по силам. Люди суеверны, и, сочтя его демоном, обрели должный страх. Демонам не мстят, ими пугают детей. С тех пор в Гриддэ никто не ездит без приглашения его жителей. И кони не пропадают.

Но скакунов по–прежнему мечтают заполучить, чтобы хоть немного улучшить кровь своих, местных. Гриддские резвы, выносливы, умны и преданы. Их не спутать с иными никогда, увидав всего лишь раз. Узкая морда с характерной горбинкой профиля, крупные, чуть косо разрезанные глаза, слабая грива, шея удивительной формы и змеиной гибкости. Длинноватый корпус, сухость конструкции, обманчивая легкость, маскирующая силу и неутомимость.

Не поддается маскировке иное: скакуны самолюбивы и своенравны, уверены, что их мнение в любом деле имеет решающее значение. Раньше он несколько раз возвращал строптивцев, не находя с ними общего языка. Гриддских коней «ломать» бесполезно, тем более – лучших. Но именно они не предают избранного седока и выносят его из беды, даже и ценой жизни. Люди куда менее надежны и достойны уважения. А вот коней уважать он со временем научился. Актам у него шестой год и имеет право на свое мнение. Кровью оплаченное право. А если так… Заводной устало вздохнул и встал, едва повод провис, сброшенный в пыль. Не с его хромотой лезть в драку.

Вороной уже азартно летел вперед, не опасаясь крутизны склона и сыпучего песка, ему не привыкать. И только стрелы хозяина обгоняли его, крылоногого, чтобы добавить багрянца в закат. Все, как одна – жутко и точно срубая шеи сквозь самую малую щель над срезом доспехов. Это приметили внизу лишь с седьмой или восьмой смертью – и охнули. Закричали, опасливо закручивая коней, чтобы успеть хотя бы мельком углядеть ужасное и почти невозможное – его. Того единственного, кто бьет на скаку без единого промаха и стал «легендой без лица», ведь враги ничего не успевают толком рассмотреть. Лишь силуэт одинокого лучника, черного на фоне склона. И гудение лука. А потом – темный тусклый меч придвинувшейся вплотную смерти, чуть наотлет, в опущенной правой руке. И в левой – еще один, более короткий (повод брошен на луку седла).

Когда нападающие повернулись лицом, целиться стало еще удобнее – в открытое горло. Занятно. Он не устраивал тут значимых драк лет сорок, но его еще помнили, вот уже отчетливо прошелестело над песком слитной дрожью разом севших до шепота голосов: «Кэбир». И Черный меч – старое имечко. Трусливые отродья – их семь десятков с лишним, за минусом числа израсходованных стрел в его колчане. Все при оружии, он – один и пока довольно далеко. Караван уже забыт. Их, побежденных лишь именем и страхом, мнут сзади люди дабби.

Вороной разочарованно взвизгнул и прибавил прыти: как они смеют уклоняться от боя, не отведав остроты его зубов и мощи копыт? Уж в резвости–то с Актамом им никак не тягаться. Жеребец опытным глазом выбрал вожака, в несколько прыжков достал, сминая грудью. Впечатал копыта в бок соседнего коня и уже рвал рыжую шею следующего, не поднимая высоко головы, словно специально, чтобы дать полную свободу черному мечу хозяина.

Схватка вышла куда короче, чем полагали разбойники.

В несколько мгновений они разделились на тех, кто успел выбраться на пустой и довольно пологий северный склон – и прочих. Мертвых.

Актам зло визжал, обзывая трусами уходящих прочь бешеным махом коней и их жалких седоков. Он бы всех легко достал, но хромой жеребенок – его сын, бросать малыша одного не дело. И так бедняга спотыкается, неловко скользит по песку вниз.

Пришлось вороному всего лишь демонстративно повернуться хвостом к беглецам, игнорируя недостойных. И сосредоточить свое внимание на соловом конкуренте на роль лучшего в долине коня. Айгирские – кони шейхов, славная порода. Их, гордо несущих сухие головы на лебяжьих шеях, тоже не спутать с иными. Впрочем, к раненным Актам благосклонен. Тем более этот – боец, и со стрелой в плече не предал седока.

Дабби соскочил наземь в двух шагах от гостя, по восточному обычаю низко склонился, складывая руки на груди. Выпрямился, пытливо изучил незнакомца. Без страха, скорее с любопытством: немногие могут взглянуть в это лицо – и выжить. Очень спокойное лицо. Обычное, в общем–то, как и сложение всадника. Чуть выше среднего роста, суховат и не слишком внушителен, лет тридцати–сорока на вид. С довольно светлой кожей, выдающей северянина, с темными глазами, прорезанными расходящимися от зрачков веерами светлых нитей, наполняющих их сиянием. Оттого взгляд – пристальный и цепкий. Ведь нельзя совсем не интересоваться человеком, который считанные мгновения назад был почти мертв. А не переступил последнюю черту лишь благодаря жутковатому и спасительному на сей раз случаю с твоим именем.

Хорошо, что не переступил. Дабби умел не прятать взгляд и презирал суеверия. Рослый, сухой, явно изрядно за сорок, с веселой хитринкой в больших темных глазах, короткая борода пробита первой сединой. Одет скорее удобно и практично, чем богато. Вот и сбруя солового не светится золотом и камнями. Зато легка и отлично пригнана.

– Приветствую нежданного спасителя, посетившего нас столь своевременно и оказавшего неоценимую помощь. Мы вынуждены разбить лагерь здесь, надо поскорее заняться ранами моих людей. Соблаговолит ли достойный гость принять мои расположение и дружбу, разделить скромный походный ужин и отдохнуть в шатрах каравана? И могу ли я называть его именем Кэбир?

– Пожалуй, я поужинаю охотно. Задержусь и отдохну у вас, уважаемый, – кивнул «гость». – А звать меня будет правильнее Тоэль. Таково мое настоящее имя на это время. И, если ваш клинок не менялся на золото, то он должен находиться в руках мужа из рода Багдэш.

– Именно, дабби Амир Багдэш к вашим услугам, – кивнул хозяин каравана, принимая повод вороного и восхищенно оглаживая шею загарцевавшего коня, падкого на восторги истинных ценителей. Сочтя приветствие завершенным, дабби перешел к иному, более мягкому и домашнему тону общения: – Кое–что не меняется в мире. Мой дед говорил о тебе. Всадник на лучшем из скакавших когда–либо под солнцем вороном коне, однажды подаривший ему жизнь и меч. Я не верил.

– Ты мне льстишь, а я на лесть не откликаюсь, в отличие от Актама, моего коня. Столь же славного, сколь и тщеславного… – усмехнулся Тоэль, спешиваясь. Он без усилия принял предложенный тон. Дружеский. – Я в ту пору еще брал плату за подобную работу, и твой дед меня всего лишь нанял. Я стоил очень дорого, а он был честен и не стремился свалить на меня все беды за свое золото. Мы отменно поладили.

За время короткого разговора в десяти шагах вырос шатер. Тоэль приятно удивился расторопности людей дабби, явно искренне уважаемого всеми вокруг, такое не подделать. И отметил про себя, что вполне доволен вечером. Этот караван куда правильнее оставить в руках рода Багдэш, нежели уступить грабителям.

От верблюдов подошел, не поднимая головы, мальчик – тот самый, которого дабби бросил погонщикам, спасая из гущи боя. Щуплый, совсем маленький, в запыленной одежде. Впрочем, это следствие боя. Если приглядеться, шаровары добротны и не видели пока заплат, а рубаха – из мягкого хлопкового полотна, тонкого, украшенного цветными нитями узора. Да и сапоги отменные.

Малыш на миг странно замешкался, будто прислушиваясь, затем решительно двинулся в сторону, к жеребенку Актама. Подобрал повод, уверенно хлопнул по боку, принялся прощупывать левую переднюю ногу сверху вниз. Задержал пальцы возле самого копыта. Тоэль следил с растущим интересом. Едва ли он признается дабби и самому себе, что вмешался в бой прежде всего из–за тощего сопляка, выхваченного из гущи схватки. В караванах купцы редко рискуют своей жизнью ради таких вот, не стоящих ничего, легко заменимых. Амир проследил взгляд и, чуть щурясь, всмотрелся в жеребенка.

– Ты изменился не только в имени, бывший Кэбир, – покачал он головой. – Этот голенастый жеребенок так же похож на обузу, как крошка Мира. Но оба нам очень дороги и не так просты, как может показаться. Прежде ты, по словам деда, ценил золото выше жизни.

– Наверное, так. Уже довольно давно я не вижу в золоте смысла, его у меня накопилось слишком много. Глупый металл, куда менее интересный, чем сталь, – кивнул Тоэль. – Мальчик разбирается в лошадях.

– Девочка, – усмехнулся дабби и привычно проследил удивление. – Многие сперва брови поднимают и недоумевают. Так сложилось… Ей десять лет, с моим караваном ходит с неполных шести. Сама прибилась. Пришла и нахально пропищала, что требует места и работы. Я бы прогнал, но было хорошо видно, что идти ей некуда. Если бы оказалась зрячая, все равно бы отказал, пусть ищет другое место, поспокойнее. А так – не смог.

– Ты тоже не сильно похож на своего деда, – рассмеялся Тоэль. – Он был практичнее, дал бы убогой денежку и, пожалуй, от большой доброты пристроил в хорошем доме, где поспокойней.

– О, я практичен, достойный гость, – весело возразил Амир. – Только не сразу это осознал. Мира – лучшая в уходе за любым скотом. Да и при раненых она незаменима. Я иногда сомневаюсь в ее слепоте. Девочка отменно ориентируется и даже помнит пути каравана. Если жеребенка можно вылечить, то только ее руками. Мира! Что скажешь о малыше?

Она подошла, по–прежнему не поднимая головы. Хромоногий доверчиво топал следом, жалобно вздыхая лекарке в затылок. Тоненькая, с выгоревшими до белизны волосами северянки и бронзовой кожей, прокаленной солнцем за годы пути. Уверенно потянулась к шее вороного Актама, прощупала неприметный старый шрам. Тронула плечо солового, подошедшего к ней пожаловаться на жизнь. Подняла, наконец, голову. Улыбнулась приветливо. Тоэль увидел ее лицо. Совсем детское, очень узкое и худое, с довольно темными бровями и жуткой пустотой сухих провалов навсегда закрытых, ввалившихся и сросшихся век на месте глаз.

– Хороший жеребенок. У него большое сердце, правильное сложение, славная порода и душа победителя, – уверенно сообщила девочка. – Должен вырасти удивительный скакун. Только за копытами всю его жизнь надо очень бережно следить. Постоянное лечение. И с нагрузками первое время поосторожнее.

Тоэлю сперва показалась забавной ее решительность. Сказала не «может вырасти» – а «должен». Очень по–взрослому сказала. Даже – слишком. Как будто ошибаться она не способна. И, смешное дело, – он поверил.

– Что, будет бегать? – удивился бывший Кэбир вслух. – Я его отспорил у рода Иттэ–Орт. Хотели на мясо пустить, сочли безнадежным. Но мой Актам был сильно против. И я сделал эту глупость, выкупил его. Наглые лошадники обобрали меня до последней монеты, такая у нас странная дружба. Тащу третий месяц малыша в поводу и думаю: зачем? Амир, если я подарю коня девочке, это не помешает ей? Корм стоит денег, и малыш медлителен, требует внимания и лечения. К тому же капризен, у них весь род с характером. Его хозяева растят жеребят в семье. Они не табунные, привыкли к ласке и вниманию.

– Мира вечно возится с теми животинами, что требуют внимания. А в большом караване таких неизбежно найдется хоть пара. Я плачу ей достаточно, чтобы прокормить коня, если общее для всех прочих питание этому гурману не по вкусу.

– Мира, ты его возьмешь?

– Господин шутит, – рассмеялась слепая. – Жеребенок и теперь стоит половины каравана. Он способен выиграть большую амги–байгу ста племен. Лет через пять, правда, не раньше. Когда в силу войдет. Но к тому времени он будет оцениваться уже в невозможном для понимания количестве золотых денег. А у меня есть всего два десятка монет.

– Байга – злое место, – нахмурился Тоэль. – Детям и жеребятам там делать нечего. А в остальном… Ему будет с тобой хорошо. За деньги я его не готов отдать. Если Актам позволит, забирай так, это же его сын. Договоришься?

– Попробую, – снова заулыбалась Мира. – Я пока уведу обоих, их надо чистить и кормить, а славный Зирах, скакун нашего дабби, требует лечения.

– Расседлаю – и…

– Я все сделаю, я сильная, – снова рассмеялась она. – Иди с Амиром, он тебя явно хочет ужином накормить. Вещи я отнесу в твой шатер. У нас очень спокойный караван, ничего не пропадает.

– Знаешь, малыш, у меня уже – не упомню сколько лет – ничего не пытаются украсть, – усмехнулся Тоэль. – Хоть такая польза от дурной репутации.

– Странно. Разве ты плохой? Я редко ошибаюсь в людях.

Тоэль поймал себя на том, что пристально смотрит в узкое детское лицо и пытается представить его – зрячим. Но не может. И, более того, не готов счесть Миру слепой, убогой, неполноценной. Она так ловко двигается, так взросло и решительно рассуждает. И явно очень старается быть полезной каравану, ценит уважение дабби. Верит, что люди, приглянувшиеся ему, – обязательно хорошие и добрые. А может, и сама разбирается? Поди пойми, чего ждать от странного ребенка…

– Я даже не человек, – заговорщицки прошептал Тоэль в самое ухо слепой. – Честно. Я из рода айри, но тебе это ничего не скажет. Мы другие, очень долго живем и еще многим от вас отличаемся. Например, у меня есть когти.

Прекратив исследовать странность своего сегодняшнего поведения, Тоэль выкладывал тайны – не заботясь ни о чем. Пусть порадуется маленькая Мира. Развеселится, как подобает ребенку. Ну что она стоит, удручающе серьезная и взрослая?

– Ух ты! – Она удивленно прощупала один из трех когтей левой руки, выпущенных в доказательство из межпальцевых сумок. Улыбнулась иначе, задорно и весело. – Настоящий, и такой острый… прямо маленький кинжал.

– Вполне настоящий. Так что не стоит меня слишком рьяно вносить в число хороших людей.

– Пусть так, – покладисто согласилась Мира и сморщила нос. – Только ты все равно не плохой. Можно, я приду вечером и поговорю с тобой? Я люблю слушать о чужих краях. Гости Амира добрые, и обычно что–нибудь рассказывают мне. А ты, пожалуй, много должен знать. Раз живешь долго.

– Приходи.

Она снова заулыбалась и погладила коней, послушно замерших по бокам. Вороной – под правой рукой, его сын, густо–серый – под левой. И оба послушно пошли за ней, забыв думать о хозяине. Следом устало хромал соловый. Тоэль усмехнулся: надо же, и впрямь как зрячая, не спотыкается и не шарит руками в воздухе. А уж кроткий Актам, следующий за чужим человеком, – вообще зрелище невозможное. Вороной своим нравом доводил конюхов всего света. Он кусался, лягался, брыкался, развязывал и раскусывал узлы, грыз попоны, открывал запоры загонов, чтобы увести на прогулку чужих кобылиц. Впрочем, хозяева кобылиц чуть в обморок от счастья не падали. Как–то раз ему пригнали на следующий день две дюжины молоденьких золотистых лошадок, отобрав лучших со всей округи, стоило вороному выгулять одну рыженькую. Тоэль наблюдал зрелище из окна своей комнаты на втором этаже. Вороной требовательно вскинул сухую горбоносую голову: «Хозяин, мы ведь никуда не спешим?» И они задержались на пару дней…

Хулиган и забияка, убежденный в своей безнаказанности и уникальности. И правда – ему все прощалось. Не потому, что оценен дороже своего веса в золоте. Род Иттэ племенных коней не продает, только отдает на время друзьям. Лучшие гриддские скакуны – не слуги, а побратимы. Актам безмерно верен другу и пойдет с ним в мертвую пустыню и в безнадежный бой. Может ли в таком случае считаться большой бедой испорченная попона или покусанная рука недостаточно восторженного и внимательного конюха? Нет, конечно.

А вот одно касание тоненькой ладошки слепой Миры ему показалось достаточным признанием собственной уникальности. Столько интересного и необычного Тоэль от каравана никак не ожидал. Хороший вечер, обещающий если не радость, то уж покой и отдых. На земле вообще мало радости. Но уже скоро семь веков, как он прикован к ней, бескрылый и одинокий. Всегда одинокий, а с тех пор, как ушел из гор – вдвойне. Небо больше не желает принимать его.

Тоэль глянул с застарелой тоской в темнеющий свод, уже без признака ржавых облаков, с разгорающимися кострами далеких звезд. Поежился: и даже глаза звезд с некоторых пор холодно, насмешливо и отчужденно взирают на него. Вздохнув, повернулся к маякам Вселенной спиной и шагнул под полог шатра дабби.

Чуть улыбнулся.

Его принимали как очень дорогого гостя. На ковре из того самого юктасского шелка, что он вспоминал по пути. С золотой вышивкой, сделанной руками лучших мастеров, и горами подушек. И тут же, на подносах и в сосудах – фрукты, редкое вино далекого западного Римаса, сыры, которые почти невозможно сохранить в пустыне от высыхания. Орехи, мед, курага, дыни…

– У тебя удивительная память на мои странноватые вкусы, уважаемый Амир.

– Дед говорил, ты не слишком жалуешь мясо. Зря, есть ягнятина и она хороша. Как и конина, увы, вполне свежая. Недавно я покупал страже пару молодых жеребцов, и совсем не на мясо. Хорошо хоть, у разбойников кони неплохи, мы отловили всех, что остались без седоков… Я бы себе не отказал в ребрышках или побаловался вырезкой. Не возражаешь?

– Отчего же.

– Отменно. – Амир щелкнул пальцами, кивнул расторопному повару, мелькнувшему у полога. – И к делу. Не люблю портить пищу недосказанностью, хотя многие считают это торопливым и невежливым способом ведения дел. Что я должен тебе за свою жизнь и жизни своих людей? Не скрою, я ими дорожу. И отдаю себе отчет: если бы не ты, мы бы до последнего человека сегодня остались в этой долине, вот только и без шатров и навсегда. Сзади был второй отряд, мне уже сообщили. Они ушли без боя, услышав твое имя. Шесть десятков бойцов.

– За испуг суеверных бестолковых дураков и десяток–другой стрел? Прямо и не знаю. Вот разве – послушай мои глупости. Давно ни с кем толком не говорил, а ты вроде умеешь слушать.

Амир согласно кивнул и откупорил вино. Тоэль принял бокал и задумчиво прищурился, пробуя напиток и размышляя. Обычно его звали и угощали после боя. Но почти никогда не признавали истинного вклада в дело – слишком дорого, лучше уж повздыхать, пожаловаться на скудость средств. А то и сообщить решительно, что без его услуг все обошлось бы вполне удачно, вот и ехал бы дальше стороной. Потом «хитрецы» догадывались почти снисходительно предложить деньги за обучение стражи и выставить условие: раз хочешь золота, дойди с караваном до самого западного торга, там и рассчитаемся. А коли случится большой барыш, то и с премией… Разговоры, не просто портящие аппетит, но оставляющие стойкое желание свернуть шею богатому и шельмоватому прохвосту, непонятно зачем еще живому благодаря случайной помощи.

Все сегодня идет необычно. Стандартное продолжение нудного торга – расспросы типа: «Как вообще можно выцелить наверняка разбойника в гуще схватки?». Он и их ждал уже привычно. Когда кипит ближний бой, обычные лучники бесполезны: надо знать точно, где окажется выбранная шея, и когда откроется щель в доспехе за пару–тройку мгновений до этого момента, короткого и непредсказуемого. Он, спускаясь с холма, не ошибся все семнадцать раз. Столько стрел поднять в полет за короткие секунды – это тоже может он один. И лук такой дальнобойности, пожалуй, тоже один. Потому и помнят имя до сих пор, в нем слишком большой страх. И понимание того, насколько же он – не человек.

Караван «Золотого змея» Омара Багдэша шесть десятков лет назад Кэбир охранял в этих же землях. Старик умел спиной чуять беду и знал точно, что его удача застит свет слишком многим. Он нанял обладателя черного меча, не торгуясь. Честно сообщил, зачем: его хотят убить и лишить всего достояния. Точно так же, без возражений, Омар купил все затребованное и уговорился об оплате с воинами, выбранными новым охранником.

И не пожалел о своей щедрости. Их ждали в двух переходах к востоку от этой долины. Без малого три сотни воинов: старший Багдэш вез не только пряности, но и бесценные рубины горного Тигара, алмазы и шпинель из Шорха, жемчуг южного океана, огромный, как птичьи яйца, и цветной – розовый, черный, лиловый.

Помимо упомянутого еще он продал в степях илла две сотни коней, чьи седоки так и не добрались до содержимого добротно упакованных тюков. «Золотой змей» оглаживал свою рыжую бороду, выкрашенную хной, и блестел совсем не старческими крепкими белыми зубами, хищно улыбаясь барышу и посрамлению врагов. Он отдал половину денег, вырученных за коней, Кэбиру, хотя это и было сверх прежней договоренности. «Их тоже оказалось больше, чем я ожидал, но ты сохранил мою потрепанную годами жизнь», – пояснил купец. И получил меч Кэбира – чтобы жизнь и дальше была под надежной охраной…

– Мира еще не просила тебя поговорить с ней? – Амир снова задал неожиданный вопрос.

– Уже.

– Может, позвать? Девочка умеет слушать. И, я вижу, ты сразу разглядел, сколь ласково светит наше слепое солнышко. Я пошлю за ней?

– Да. Это даже правильно. И расскажи пока, где ты ее нашел? По лицу и прочему – она северянка, из предгорий к западу от Серебряной степи.

– Из рода арагов, что живет у кромки ковыльных равнин. Отсюда – твоему Актаму поболее месяца скакать, сперва на запад, а потом к северу. Я вел тогда караван именно на север, за перевал. У бороев и вендов осенью можно славно расторговаться пушниной. Далековато, но иногда хожу из забавы, ведь скучно не менять маршрут. Кстати, ты меня навел на удачную мысль. Знаю, чем отплатить за «десяток стрел». Но – позже. Мира жила на постоялом дворе небольшой деревни. Из дома ее отец выгнал, говорил – неродная, подкидыш демонов, грех матери… Вообще–то ее правильное имя – Миратэйя, но оно сложновато для моих людей, чужое слишком.

– Как ты решился принять в караван ребенка?

– Я расспросил хозяина корчмы, когда она пришла за местом в караване. Даже сходил в ее родной дом и поглядел на отца. Он гнусный человек, и к тому же свел жену в могилу. Это был редкий для племени арагов союз по решению старейшин. Мать Миры рано осиротела и нуждалась в крепком плече. Так говорили. Могу лишь добавить, что южные араги общаются и роднятся с илла, а степняки некоторых родов женщин ценят куда ниже хороших коней… У матери Миры было много земель под пахоту, скот, добротный дом и, увы, никакой родни. Вот имуществом и распорядились, отдав ее в жены младшему сыну старосты. Оспорить решение оказалось некому. Бил он жену. Видно, тем и ребенка еще в чреве так тяжело покалечил. Весь достаток отошел к его новой семье. Девочку кормили от случая к случаю чужие люди. Я долго думал, всю ночь.

– Обуза.

– Да что за место для шестилетней девочки – караван? Потом решил: лучше, чем постоялый двор. К тому еще – мое имя Амир, а ее – Мира. Вроде, почти такое же, как указание. Я не стал спорить с судьбой и не пожалел. Не обуза. Она – наша радость, Тоэль. Хоть и слепая, а светит солнышком и глядит в душу. Потому и зову ее слушать тебя. От меня меньше проку. Вот моя главная польза: мы шли в тот год на север и миновали перевал Семи ветров. Оттуда тропа спускается в земли народа бороев. Красиво у них, хоть и чуждо: леса высоки, в озера дожди намывают синь неба, а зимы люто–белые от снега и стужи. Я застрял на три с лишним месяца в обратном пути, насмотрелся. Жил под самым перевалом, в малом селении со смешным именем Брусничанка. У них имеется кузнец по прозванию Старый медведь.

– Ты все про меня знаешь. Точно! – впервые улыбнулся гость не хмуро и без усмешки. – Я и правда ищу мастеров по оружию. Необычных.

– Он не слишком стар, вопреки имени. Зато ворчливый и упрямый. Хуже, да простят меня Боги, самого гнусного и упертого барана. Я хотел сторговать пару мечей, но старик их совсем не продает. Говорит, живые. Я сперва не поверил, но он показал. Это то, что ты ищешь. Твой клинок, подаренный моему предку, бесподобен. И он, уж прости, много хуже самого негодящего из кузни Медведя.

– Учту. И – верю, я свои возможности как оружейника знаю, и ведаю их предел.

– Он не отдал мне ни золотника металла. А вот Мире всучил чуть не силой нож. Тонкий, лекарский. Посмотри. Она с вещицей не расстается. Кстати, вот и наше солнышко.

Мира успела переодеться в чистое и умыться, привести в порядок волосы. Кивнула вежливо, ловко нашла руку Амира и уселась на указанное место. Сухие крепкие пальцы осторожно пробежали над блюдами. Тоэль за это время более пристально рассмотрел девочку. Видимо, действительно ей досталось еще до рождения. Словно ее лепили вполне толковые Боги, но потом бросили свое дело на середине, отвлеченные чем–то более важным. Ноги получились вполне удачно – стройные и сильные. Стан крепкий и гибкий. А вот выше… Неровные плечи, кривоватая посадка головы и несколько сутулая осанка. Лицо слишком длинное и узкое, приметно неправильное.

Зато душу непутевые Боги вложить успели, и очень яркую. Амир прав – рядом с девочкой сидеть приятно и тепло. Необычное ощущение! Словно она и не чужая вовсе, впервые и мельком примеченная сегодня. Видно – в караване ее любят и ценят. Одевают в лучшее, опекают. Потакают. Кому еще из женщин позволили бы ходить так, простоволосой, с двумя тощими короткими косицами, сплетенными по обычаю севера? А ей и это можно. Прощается даже нелепая челка, кривоватая, длинная, падающая на пустые глаза.

Амир с притворной сердитостью дернул именно за челку.

– Сколько тебе говорить – обгоришь! У тебя кожа к пустынному солнцу не приспособлена. И заморских нелепых шляп из соломки накупили. И женских покровов шелковых, тонких и красивых, а ты опять за свое.

– Я же говорила, они шумят, и мне плохо слышно, – привычно дернула головой Мира, отстаивая челку. – А без слуха я вдвое хуже понимаю окружающее. Амир, можно мне сыр?

– Да. Сейчас.

Странный караван: сам дабби усердно накладывает лакомства для приблудной безродной девочки. Такого не доводилось еще видеть ни разу. Тоэль устроился поудобнее, подпихнул под спину несколько подушек, придвинул блюдо с курагой, выбрал лепешку. Плеснул еще вина в тонкое чеканное серебро бокала.

Почему он вдруг решил поговорить с этими людьми, незнакомыми и совершенно случайными в его жизни? Может, просто устал молчать. Или собственные мысли его не устраивают более как самые правильные. А еще наверняка дело в том, что караван – что правда, то правда – слишком мало похож на многие и многие иные, с которыми ему приходилось странствовать.

Лет сто десять назад, покинув родичей, он спустился с гор в долины. И насмотрелся на людей, которых сперва счел очень интересными. А потом обнаружил, как часто, увы, они оказываются внутри не настолько хороши, как с виду. И как легко сталь их мужества и чести ржавеет с годами.

Айри легко научился бою, сделался отменным оружейником, охотно бродил по свету, нанимаясь в охрану караванов, или подолгу оставался в одном месте, изучая города и поселения. Чего он хотел достичь в странствиях, что искал? Оказывается, ответ неизвестен ему самому.

– Тоэль, ты мне обещал рассказать про чужие края, – напомнила девочка. – И про себя расскажи. Пожалуйста.

– Расскажу, и с самого начала. Шестьсот семьдесят три года назад я спустился в мир. Ты слышала сказку про драконов, хоть одну?

– Много! – обрадовалась Мира. – В одних это добрые летучие волшебники, а в других – злые похитители несметных сокровищ. Они даже поедают маленьких девочек.

– Я был драконом до того, как пришел в мир. Не добрым и не злым. Это как раз сказки, что драконы интересуются людьми. Живущие внизу крылатым безразличны. Быть драконом… Да как это описать–то? Амир, представь себе, что ты выпил три бокала отличного вина, получил лучшего в мире коня и скачешь через весеннюю степь к своей невесте, прекраснейшей из всех девушек и самой желанной. Душа поет, день ярок и полон красок, ты глядишь на него на всем скаку и вдыхаешь радость…

– Неплохо, – улыбнулся Амир. – Почему же ты спустился вниз? Это было неизбежно?

– Нет. Просто век за веком летишь, и мир несется навстречу, такой огромный и удивительный, что однажды приходит желание его рассмотреть в деталях. Раз он прекрасен, то вблизи должен быть еще лучше! Я спустился, изменился внешне и внутренне. А он погас – вся радость, все краски, все опьянение жизнью пошли на убыль. Драконы – они, в общем–то, дети. Я, увы, вырос и совершенно не знаю, что должен делать и чем жить теперь. Шесть веков без малого я провел в поселении себе подобных. Мы очень умны, знаем тайны строения мира, накопили большой опыт в его изучении. Я тоже изучал мир, был даже признан одним из гениев, гордился этим. Я создал возможность для нас летать без крыльев на кораблях. Даже отправиться к звездам. А потом понял, что прочие не хотят знаний и лишены любопытства. Они спустились сюда по иным причинам. Быть высшими, окруженными поклонением. Владеть миром. Познать покой. И я уничтожил созданное. Ушел из горного селения. Для моих родичей опасно владеть слишком многим.

Тоэль смолк и задумался. Тонкая ладошка Миры нащупала его руку и погладила ее. Так мягко, бережно. Наверное, как при уходе за больными, – отметил Тоэль. И – нелепое дело – он ощутил облегчение. Оказывается, иногда приятно получать искреннее сочувствие. Столь редкое и среди людей, и в обществе айри.

– Ты теперь совсем не умеешь летать? – расстроилась Мира. – Как же тебе помочь–то? Нельзя ведь так, ты весь разбитый. Я чувствую. У тебя душа болит. Плохая болезнь, сложная и запущенная. Трудно лечить. Прямо не ведаю, как взяться…

Она задумалась так серьезно и грустно, что Тоэль смутился. Дожили! Дети в караване берутся спасать демона Кэбира от душевной боли. Куда катится мир? Айри глянул на дабби и усмехнулся. Амир наблюдал происходящее с живой веселостью во взоре. Кажется, он не первый гость богатого шатра, растерявшийся до немоты от слов и действия маленькой слепой арагни.

Тоэль вздохнул и взялся за вовсе уж непривычное: стал оправдываться и успокаивать себя и лекарку.

– Я могу летать на кораблях. Малые и теперь на службе у моих родичей. Но в этом нет больше радости, как нет смысла в моей взрослой жизни. Не ведаю, что я искал внизу и почему теперь говорю о себе. И я рад, что не ошибся в вас – вы мне верите.

– Полагаю, ты изучил все глупости людей по теме смысла жизни, – кивнул Амир. – То, что зовется «философия». И загружает мыслями мозг, не давая, опять же, ни ответа, ни радости.

– Именно. Я не столько хочу понять смысл, сколько найти его в себе. Внутри, дающий силу и стремление развиваться. И направление, само собой. К тому же вы проживаете одну короткую жизнь и совсем иначе. Вы можете найти себя в детях, в продолжении рода, в обретении славы, богатства, власти. Мне это не подходит. Я попробовал деньги – и нашел это скучным. Власть мне стала противна еще в горах, это самое окончательное одиночество из всех возможных. Слава? В какой–то мере до сих пор не избавлен от нее. Каюсь, не научился ценить жизнь людей в должной, как у вас считается, мере. Зато я умею убивать. Это удручающе легко, я слишком быстр, силен и опытен. Я – Кэбир, Ладимэ, Карадос, демон Ригг и так далее. Тот еще набор – то Черный меч, то Черный человек, то Демон полуночи… Можно подумать, я выкосил целые города.

– Неправда! – возмутилась Мира.

– О, я так не думаю, – согласился с ней Амир. – Я видел, как бежали от тебя. Но, не стоит скромничать, ты мог бы выкосить целые города. Слава Богам, ты сменил имя и не стремишься к этому.

– Тоэль – мое настоящее имя на сегодня. Имена айри (таково название рода бескрылых драконов) меняются и растут вместе с нами. Я был Ай, когда спустился – любопытный юнец, желающий знать все. Потом я стал Аэр, – создатель нового знания о мире. Затем – Аэрто, воплотивший знание в новое мастерство, возродивший для нас полет. Потом я ушел из рода и был никем. Осознав, что ищу чего–то иного, я уже Тоэль – ищущий новое место в мире.

– А твои мечи?

– Я высоко оценил мастерство воина и неплохо овладел боем. Меч – душа воина. Так говорил мой лучший учитель. Еще он говорил, что я не стою звания воина, поскольку моя душа пока не наполнена, а сталь в руке безразлична к делу. Я решил поработать с оружием. Сплавы – моя слабость еще в мире айри, и я в них неплохо разбираюсь. Для существа с пустой душой, само собой. Может, здесь мне и надо искать себя?

– Странные слова, – задумчиво вздохнула Мира. – Ты просто очень несчастный и совсем один. Тебе, наверное, не везет. На встречи, на людей, на обстоятельства. Вот я – другое дело, я очень счастливая.

– Ты? – Тоэль удивленно окинул взглядом кривоватую нескладную фигурку слепой.

– Да. Я могла вообще не родиться, но я родилась и выжила. Меня приняли в том постоялом дворе, кормили и не обижали. Мне повезло встретить Амира, и я живу в караване совершенно на равных со всеми. Ты подоспел, когда у нас не было уже шанса выжить. Никто из людей дабби не погиб сегодня. Раны есть, и тяжелые, три коня умерли сразу, семерых пришлось добить. Еще потеряны пять верблюдов. Но мы уцелели. Я ужас какая везучая.

– Точно, – сердито кивнул Амир. – Когда передовых верблюдов и коней охраны расстреляли, сея панику, эта ящерица выскользнула невесть откуда и принялась успокаивать уцелевших. Ее слушаются все животные, даже полумертвые от боли и страха. Только поэтому нас не смяли в первые мгновения. Под копытами выжила и мне удачно под руку попалась. Везучая!

– Может, и так. Я не пробовал смотреть с этой стороны, – виновато вздохнул гость. – И что ты думаешь про меня еще, ящерица?

– Я ничего не понимаю в оружии. Но если ты хочешь его изучать, иди к Старому медведю. Он мне подарил нож. И у этого ножа есть душа, я знаю. Возьми, глянь.

Она доверчиво протянула ему свое сокровище. Как другу – рукоятью вперед. Тоэль принял нож в раскрытые ладони и долго рассматривал сизое лезвие в сложном плетении узора, трогал кончиками пальцев. Щелкнул по кромке ногтем и, нагнув голову, щурясь, вслушивался в звон на грани восприятия. Кивнул, бережно вернул нож владелице.

– Да, я так не умею. И я ему не слишком по нраву. Нож создан для лечения. А у меня рука воина. Выходит, не надо мне идти через пустыню на восток. Актам будет доволен, он куда больше любит степь.

– Ты можешь с нами пойти пока, мы на запад двигаемся, – обрадовалась Мира. – Недолго. Я хочу послушать про горы и полет. Ты даже должен!

– Арагни все упрямы и своевольны. Даже маленькие, – рассмеялся Амир. – В их укладе женщина практически равна в праве мужчине. По ту сторону пустыни моим людям из охраны приходится сопровождать Миру в городах. Она порой такое говорит – местные за ножи хватаются.

– Настоящая дочь арагов, – развеселился и Тоэль. – Мой конь куда быстрее каравана в движении. Но я останусь на пару дней, раз задолжал Миратэйе. Я ведь так и не выбрал имя для сына Актама. Нельзя оставлять его безымянным! Иди и отдыхай, упрямая. Завтра я буду целый день говорить все, что ты пожелаешь узнать, пока язык не отсохнет.

– Я услышала тебя, – довольно кивнула Мира и поднялась. – Уж не отвертишься, так и знай. Добрых снов и спокойной ночи, тебе, дабби, и тебе, гость.

Она ушла.

Амир усмехнулся, провожая девочку взглядом. Потянулся к кувшину с вином, налил гостю и себе. Попробовал, остался доволен. Щелкнул пальцами и кивнул повару, по–прежнему возникающему у полога по первому звуку, мгновенно. Какой же ужин без хорошего чая? У него есть красный и черный, зеленый и золотой, серебряный из высокогорья – только выбирай. И со степными травами есть, конечно.

– Я слышал, живут в мире людей лекари, которым нет равных, – нахмурился Тоэль. – У них дар помогать другим.

– Да. Ты о видьях, именуемых также снавями и Говорящими с миром. О тех, кого зовут при тяжелой засухе или моровом поветрии. Я искал их помощи для Миры. Давно, еще в степи на севере, когда лишь принял ее в караван. Близ перевала Семи ветров жила одна. Старая, ворчливая и очень талантливая. Я показывал ей девочку.

– И что? Говорят, они поднимают безнадежных.

– Ничего. Если бы девочка была раньше зрячей и утратила эту способность потом, все бы оказалось поправимо. Но она не знает иного мира, кроме такого, без способности видеть. Она не страдает по неутраченному и не стремится его обрести. Так мне было сказано. Я спорил, нас выгнали. Старая карга! Сказала еще, что у самой Миры возможен при взрослении дар снави, оттого к ней люди и тянутся, тепло сознавая. Но слепые его не могут получить, для них обычно дорога в междумирье закрыта.

– Может, она выжила из ума? – С сомнением предположил Тоэль.

– Мне нравится так думать. Если представится случай, я спрошу у другой. Иди и отдыхай, гость. Завтра тебя ждет трудный день. Мира любопытна и въедлива, а ты дал ей обещание слишком неосмотрительно.

– Пусть. С ней легко, я давно так не отдыхал. Спасибо тебе за заботу и пищу. И за внимание.

Айри вышел из шатра и двинулся к своему месту ночлега, провожаемый одним из слуг дабби. Усмехнулся, глядя вперед – он ожидал подобного. Неугомонная Мира сидела возле шатра. Ждала. И сообщила очень серьезно, что полночь миновала, а этот день, согласно обещанию, целиком принадлежит ей. Тоэль вздохнул, усаживаясь рядом и накрывая плечи девочки теплым плащом. Айри спят мало, и ему для отдыха ночь длинна. Почему бы не уделить часть девочке? Та довольно зарылась в ткань, завозилась, устраиваясь надолго. И потребовала рассказать про горы.

Он долго молчал. Потом с сомнением глянул на малышку.

– Говорят, у тебя мог бы быть дар.

– Вроде. А что с того?

– Айри умеют открывать сознание тем, кто способен его читать. Я давно не пробовал и почти забыл, как это бывает, не с кем делиться. Дай руки. Глупо говорить – закрой глаза… но тогда – отстранись от себя и двигайся сознанием в мою сторону. Что я творю, о Великий!

– Так?

– Вроде… и у тебя точно есть дар, малыш. Я попробую думать про полет дракона.

И он попробовал.

Забытое и яркое, наполняющее сердце болью невосполнимого и навсегда ушедшего. Он давно не решался вспоминать, как некогда летал. Дракон из прошлого был огромен и сиял закатной бронзой, переливался радугами в каждой крохотной чешуйке. Его крылья легко раскрывались, обнимая мир. И складывались, ввинчивая тело в вертикальное падение с высоты самых недосягаемых облаков – через бьющийся крупными хрустальными осколками поверхности грохот – в темнеющую глубину океана, а потом – пещерами – в горы – и снова к небу.

Мира сидела рядом и дышала все чаще, потом она вскрикнула и обхватила руками голову, сворачиваясь в комок боли. Тоэль охнул и открыл глаза. Доигрался!

– Нет, ничего, все нормально. Я в порядке, – совсем тихо зашептала девочка. Почти виновато, явно боясь напугать его и лишиться чуда. – Еще! Я буду осторожнее. Пожалуйста!

– Что вообще случилось?

– Ты не заметил? Я видела. Одно большое замершее мгновенье – видела. Не знаю, что это было, меня ударила боль. Потому что мне нечем смотреть, я не привыкла. Но это надо повторить. Очень надо. Мне больше никто не сможет так показать.

– Ладно. А я не испорчу тебе жизнь? Послезавтра я уеду, насовсем. И показывать станет некому.

– Ничего, я и так отлично различаю мир. Хочешь посмотреть?

Он пожал плечами и кивнул, не задумываясь, может ли она видеть его движение. Но она поняла согласие. Перехватила руки айри и, вздохнув, стала думать для него, как недавно он – для нее.

Это оказалось странно. В сознании Миры не копился тягучий мрак слепоты. Там жили объемные звуки и запахи, ощущения ветра на коже, оттенки чужих сознаний. И там оказалось тепло и ясно. Тоэль виновато усмехнулся – кто из них двоих слепой? Он, видящий мир зрением айри, куда более острым, чем человеческое, или девочка, чья безглазая Вселенная полна радости и доброты?

– Давай я буду думать то же самое, что в прошлый раз, и ты мне дашь знать, когда мы станем смотреть вдвоем . Идет?

– Идет, – серьезно кивнула она.

И снова дракон цвета бронзы взлетел и, достигнув облаков, стал складывать крылья, победно обвел взглядом синь небес, темнеющую вверху и проступающую звездами…

– Вот это, – уверенно сказала она. – Я его знаю и теперь – вижу. Большое. Теплое, живое, пушистое. Как оно неукротимо и ласково… Молчи, я смотрю. Не мешай. Я уже поняла, что едва ли смогу различить так легко остальное. У прочего есть непонятное мне – цвет, оттенок, блеск или матовость. А оно ослепительно и потому мне подходит. Я всегда его хотела узнать – солнце. Спасибо.

– Не за что, – тяжело выдохнул Тоэль, моргая почти слепыми глазами, словно и правда минут пять глядел без отрыва на полуденное светило. – Мне тоже было интересно. Я его таким и не помнил. Так что – тебе спасибо. Иди спать.

– И пойду. Но с утра… берегись, гость, – рассмеялась она и, сбросив плащ, убежала в ночь. Уверенно, и по–прежнему не спотыкаясь и не обшаривая руками воздух.

В шатре было уютно, ему предложили все лучшее – мягкую постель, простор, уединение. За тонкими пологами стен ворочался во сне караван. И маленькая слепая девочка Мира все возилась с ранеными людьми и животными. Интересно, она что, вообще не спит? А ведь никто не принуждает, наоборот – гонят и требуют отдыхать. Может, ему и правда не везло прежде на людей и встречи? Или он не желал смотреть и даже не слушал своих умных коней, которые могли бы выбрать нужную дорогу?

Завтра будет еще один хороший день. На редкость хороший.

Его разбудил до рассвета человек дабби и пригласил на утренний чай. Тоэль рассмеялся – остаться в караване и неспешно идти с ним хоть несколько дней хотелось все сильнее. Чай дабби, достойный княжеского стола, – еще один к тому повод.

Амир ждал его. Наполнил пиалу и с поклоном подал, чуть излишне церемонно, поблескивая веселыми внимательными глазами. Широким жестом предложил завтрак с расставленных на знакомом юктасском шелке блюд.

– Ты чуть не лишил меня сна, бывший дракон, – пожаловался он капризно. – Я все думал – каково это, жить век за веком и не знать смысла в своем бесконечном пути по миру. Без близких, без рода и без спутников. Наши представления о смысле жизни, и правда, для тебя не особенно подходят. Даже наша вера, говорящая о воздаянии и наградах. Сколько можно ждать того, что за гранью безмерно долгой жизни? Но я кое–что надумал и потому выспался вполне удачно.

– Рад за тебя.

– Я знал многих, кто стремился к власти, золоту и славе. Ты не сильно на них похож, но дело не в том. Цель сама по себе обычно со временем становится не более значима, чем путь до нее. А часто – куда менее этого пути желанна и важна. И путь меняет людей много сильнее, чем цель. Одни готовы для нее предать и растоптать святое, другие откажутся от достижения заветного ради спасения друга или рода. Вот я и подумал: мы еще детьми придумываем цель, часто ложную и бессмысленную. А потом путь создает нас, таких, какие мы есть. Потому что в каждую минуту мы его выбираем и становимся чуть иными. Более взрослыми.

– Интересная идея. Мой путь уже довольно долог, но я пока не сознаю себя взрослым.

– Но ты делаешь то же, что делаем мы. Отказался от рода и уважения, даже от полета, ради покоя совершенно незнакомых тебе людей, кому могли повредить неведомые мне летучие корабли. Выбрал новую цель и идешь к ней. Вот хотя бы к мастерству оружейника. И путь меняет тебя: во времена моего деда ты бы не поднялся на гребень холма, этот бой не оплачен, он тебе ничего не обещал в приросте славы или опыта. А еще тебя в прежние времена могли нанять наши убийцы, будь у них довольно золота.

– Не знаю. Я никогда не любил слепой найм и учитывал не только цену, но свое отношение к нанимателю. Хотя, если разобраться, к купцам я не сильно расположен, при должном обхождении и лет шестьдесят назад… Все могло быть, ты прав.

– Ты вчера не знал нас, не знал Миру. С гребня холма это был всего лишь караван, каких много. Чужой и вполне безразличный, – вздохнул Амир. – Ты мог развернуть коня и уйти, но не сделал этого.

– Конь не захотел, – признался Тоэль чуть ворчливо. – Благодари Актама, он умнее меня. Гораздо.

– Путь выбирает всадник, и коня – тоже. Ты меняешься, Тоэль. Все, что я могу тебе посоветовать из опыта своей недолгой жизни, – пусть и впредь цель не кажется важнее дороги к ней. Смотри по сторонам и не упускай случайных, вроде бы, встреч. И еще я хочу тебя попросить об услуге и готов ее оплатить, если укажешь цену. Не теперь, а когда и если она возникнет.

– Вот как?

– Да. Это странная услуга. Если Мира выскажет тебе просьбу тихо и без обычного своего веселого упрямства, исполни ее. Я все оплачу – и время, и усилия. В девочке – сердце каравана и его удача, я знаю. Мы не потеряли ни одного человека за прошедшие годы и даже ни разу не торговали с малой прибылью. Мы угодили в песчаный ураган, утратили тропу – и все же выжили. Она, представь себе, поладила с диким темнокожим племенем рихлонов, которое обычно убивает караваны, случайно зашедшие на его земли. Там, далеко на юге, за пустынями Обикат.

– В чем твой интерес в деле, пусть она и хороший человек? – Удивился айри. – Ты наверняка скоро отдашь караван детям, и тогда многое переменится. Пусть они думают о дальних и странных просьбах, цена и срок которым неизвестны.

– Я последний Багдэш, водящий караваны, – хмуро вздохнул Амир. – У меня четверо сыновей, они выбрали себе иные пути в жизни, не стали дабби, и я не спорил. Думал, внуки или поздние дети… Но внуки мне оказались чужими, хоть они еще малы. Наследники знатных и богатых родителей, слишком церемонные и зажатые в рамках традиций. И дорога не зовет их души. А поздние – одна дочь, и для нее мое ремесло не годится. Это тяжелая мужская работа.

– Она живет по ту сторону пустыни?

– Джами Багдэш едва ли менее упряма и своевольна, чем Мира, – усмехнулся Амир. – Они внутренне схожи и охотно общаются. Эта несносная девица давно живет на берегу, в портовом городе у западного океана, его имя Кумат. Там у меня свой двор, лавки, склады и даже место в порту. К зиме увижу негодницу. Представь себе, она еще в детстве лупила старших братьев, а теперь имеет наглость без мужчин в доме торговать и вести дела. Даже в Кумате на это безобразие смотрят с укоризной, но там не Восток, и потому подобное допустимо. Она очень красивая и умеет ладить с нужными людьми, ее уважают. Я перестал водить караван на север: она берет товар дешевле и лучшего качества, у малышки связи. В неполных двадцать лет, куда катится мир…

– Не похоже, что ты расстроен, – рассмеялся Тоэль. – А твоя жена, если я не затрагиваю недопустимое?

– Хуже дочери, – гордо улыбнулся Амир. – Захра – дочь моего друга, он был неплохой купец, и имел неосторожность брать ее с собой еще ребенком в дорогу. У ее матери северная кровь бороев. Я увез обеих десять лет назад с обжитого места, она не поладила с родичами по линии своего старшего брата. Дом оставил сыну. А мои женщины обжили новый. Приходится признать – их доход велик. Я даже не кормлю более семью, уважаемый гость. Если родня узнает, на мою голову падет позор.

– Не замечаю в голосе признаков раскаяния или беспокойства. Если не достаток и не дела рода, то что иное заставляет тебя вести караван?

– Я люблю дорогу. У меня в караване достойные люди, они тоже любопытны и охотно протаптывают новые тропы. – Амир поднялся. – Ну что ж, нам пора, все шатры уже сложены, кроме этого. И кони заседланы. Тебя ждет трудный день, Мира уже зовет – слышишь?

Она не просто звала. Арагни сидела верхом на хромом жеребенке, укрыв его спину потником и овечьей шкурой, гордая и довольная собой сверх всякой меры. Серый нескладный недоросль, еще толком не сменивший клочковатый и пушистый детский ворс на атласный глянец шкуры взрослого коня, гордо выгибал шею и фыркал рядом с довольным Актамом. И почти не хромал. Тощий, голенастый, с еще не сформированной статью.

– Я полагал, этот жеребенок не заезжен, – брови Тоэля вновь взлетели, как вчера, при сообщении о том, что Мира не мальчик. – И безнадежно хром.

– Он умный, – вроде бы невпопад ответила Мира. – Я объяснила, что хочу покататься, и он согласился. Только уздечку не одобрил, кому железо во рту по душе? Обещал слушаться и так. И хромать он скоро окончательно перестанет, я же говорила. Ты его не отберешь у меня теперь, убедившись в этом?

– Нет. – Тоэль устроился в седле Актама, непривычно тихого и расположенного неспешно брести чуть в стороне от верблюдов.

– Тогда выполняй обещание. Расскажи про горы!

Айри вздохнул, глянул на серый сумрак запада впереди, еще не тронутый светом зари. Как говорить о горах для слепой? Совершенно слепой, никогда не ведавшей зрения. Рассказывать, что они синие далеко на горизонте, подобные облакам. А вблизи – могучие, несущие снеговые шапки, упирающиеся в фиолетовое небо высокогорья… Все будет звучать бессмыслицей! Но упрямая малышка ждала, и расстраивать ее, такую хрупкую, было совершенно невозможно.

Тоэль снова вздохнул, бросил повод на луку седла и закрыл глаза. Что в темноте осталось от гор? Многое. Айри стал негромко говорить, вслушиваясь в свою память.

Горы огромны. Западные, отделяющие долины приморья, где стоит Кумат и живет Джами, тянутся сперва почти точно с севера на юг, и каравану потребовалось бы немало дней, чтобы пересечь занимаемое ими место и по равнине. А уж перевалами – год пробираться можно. Но чем жарче, тем дальше горы склоняются к западу. Словно их туда оттеснили ветры, бьющие век за веком в каменную грудь Драконьего кряжа, несущие в себе сухой жар Красной степи. Они как будто проплавили брешь в горной цепи, шириной в добрые пять десятков верст, и потому караван благополучно доберется к Джами еще до начала глубокой осени. Попутные для каравана ветры, хотя это едва ли приятно, гонят пыль и песок. Они упорно дуют от внутреннего Золотого моря на запад все лето, а осенью приходит влажный холод с севера и поит степь.

Драконий кряж высок и могуч, он щитом заслоняет дорогу сухим колючим ветрам, сохраняя приморье зеленым, приятно теплым и плодородным. Сам же он широк и подобен смятому листу пергамента, есть высокие сгибы и глубокие изломы. Самые высокие острые складки – пики гор – холодны, там весь год лежит снег и оттуда бегут в долины звонкие быстрые ручьи и реки. Они поют голосами весенних льдинок, разговаривают и смеются. А собравшись в потоки, более опасные, чем дикое стадо южных буйволов, ревут и ворочают огромные валуны….

Тоэль говорил, впервые не ощущая в себе боли утраченных крыльев. Оказывается, он нашел внизу, на земле, немало хорошего, просто не думал об этом, привык видеть мир день за днем. А теперь, в темноте опущенных век, снова открывал его для себя – совершенно иначе. Потому что Мира умела слушать и понимать, и ее понимание наполняло рассказ красками, светом, теплом. А если бы девочка смогла видеть, как бы украсился мир тогда!

К полудню камень тропы прокалился, а затем солнышко середины лета выпарило из тела остатки влаги, голос окончательно охрип, сошел на сиплый шепот с частым кашлем, язык стал шершавым и сухим, горло мучительно саднило от пыли. Его спас Амир, объявивший привал на пару часов самого злого пекла. Опытный караванщик знал поблизости узкую лощину, дающую даже немного тени от крутого юго–западного склона, и свернул туда. Тоэля поили чаем с молоком и медом, сердито укоряя Миру за издевательство над дорогим гостем. Напрасно. Едва караван двинулся в путь, «издевательство» повторилось. Она хотела знать, что такое море…

Когда день угас, и шатры пестрыми ночными цветами украсили склон у первого ручья после пустыни, он рассказал девочке о небе. Он придумал, как ей объяснить, еще днем. Раз Мира смогла понять солнце, осилит и звезды.

– Они такие же, как наше солнышко, но очень далеко. Так далеко, что уже не греют и сами малы, как острие иглы, в них остался один тонкий луч. Их много, и между ними в ночи нет света, только пустота и тишина. Я буду смотреть, а ты попробуй тоже, вместе со мной. Ладно?

– Давай.

Они смотрели долго, у Тоэля заболели глаза – небывалое для выносливого айри дело. У Миры – голова. Но потом она, кажется, все же поняла и увидела. Не так, как он, зрячий, но – увидела. И ушла спать молча, задумчивая и очень довольная.

Чтобы утром бесцеремонно растолкать его и потребовать новый рассказ. Она хотела непременно знать, что такое полет. Тоэль истратил полдня и остатки голоса, но настоящего успеха не добился.

– Я понимаю, – Мира утешала его без особой радости в голосе. – Только горы я с тобой отчетливо видела, пальцами ощущала, слышала. И даже пила их воду. А вот полет едва понимаю, и то – лишь умом.

– Не думал, что он так трудно дастся нам.

– Это потому, что я вдруг очень захотела его испытать, – тяжело вздохнула Мира, совсем тихо и непривычно грустно. – Тебе больно было утратить полет, я сейчас осознала. В нем счастье, ты его лишился и потому стал грустным. Вчера я почти поняла полет, когда увидела солнышко. Почти. Ты завтра уедешь?

– Сегодня вечером. Актам устал от неспешности каравана, он любит бежать, обгоняя свою тень. А ночью хорошее время, нет жары.

– Ты к нам больше не заедешь?

– Не знаю. Может, поищу вас лет через пять, когда жеребенок станет настоящим скакуном. Ты уж сама выбери ему имя, ладно? Это ведь твой конь.

– Он у меня на воспитании, – серьезно возразила Мира. – Пока буду звать Норимом.

– Северным ветром? Почему северным?

– Он станет с годами совсем седым, как снег, мне рассказывал подробно о зиме Старый медведь, давно. Ты обязательно приезжай посмотреть, мы будем возле Золотого моря. Я уверена.

И он обещал.

Потом долго и для самого себя неожиданно тепло прощался с Амиром, расспрашивая, как найти его милую и взбалмошную дочь Джами в городе Кумат, если придется. Да, пока его путь лежит на север, но потом – кто знает…

Он лгал. Боги! За все годы жизни в мире без крыльев – лгал едва ли не первый раз и не понимая толком, зачем. Мира просила объяснить и подарить полет. Это стало их тайной, не требующей оплаты или чужого участия. И у девочки будет полет, даже если для этого ему придется сражаться с Богами, в которых Тоэль не слишком верит. Век Миры короток, она ждать не может. А мечи – они железные и пока совершенно мертвые. Они подождут. И Старый медведь подождет, незнакомый северный мастер. Не последний же он в мире!

Очень давно айри слышал о птицах, огромных и могучих, живущих далеко за западным океаном. Если они существуют, то найдутся и согласятся поднять Миру в облака. Он станет настойчив. С точки зрения Тоэля, жизнь слепой девочки нельзя назвать счастьем и удачей, как бы она ни стремилась наполнить себя и даже весь караван радостью. Зато айри уже не решался говорить – «я несчастен и одинок». За два неполных дня гордые слова стали глупостью и неправдой.

Актам простился с сыном без огорчения, оставляя малыша в хороших руках. Вороной охотно обогнал караван и прибавил шаг на пустой тропе. День с его плавящим скалы жаром далек, ветер стих. Ночь пахнет прохладой, травами близкой степи. Можно бежать и радоваться приближению равнин, где звенит серебряный ковыль, журчат ручьи и бредут сытые разномастные табуны. А у самых западных гор, в селении Гриддэ, на берегу озера Дис, живет род Иттэ–Орт – древние друзья уже во многих поколениях. Почти кровная родня. Скорая встреча с ними наполняет бег смыслом. Лучшие гриддские кони уникальны во многом. Например, они владеют всеми аллюрами и выбирают безошибочно тот, что наиболее хорош к каждому случаю.

В дальнем забеге нет лучше иноходи, мягкой и экономной по силам, резвой и ровной по ходу. Актам стлался над равниной, неведомым людям чутьем ступая в темноте на надежные участки скалы, камня, песка, почвы и обходя ямы, трещины и осыпи. Он собирался бежать до заката следующего дня, это ему не трудно. Седок спешит и едва ли будет возражать, он не глуп и достоин понимания и дружбы. Он даже лучше людей рода Иттэ, едва не погубивших по ошибке любимого сына. Его сына, потомка вожака любого подходящего табуна. И если Черный человек спешит, вороной ему поможет изо всех сил, и даже сделает чуть больше. Он – лучший конь Гриддэ, и осенью напомнит об этом всем конкурентам. Будь у них шкуры хоть трижды золотыми, они все останутся бродить в стороне от его кобылиц, залечивая раны.

Дарги Иттэ–Орт, его учитель и первый друг, не зря тренировал Актама для дальних забегов, приучал переносить жажду и скудный корм, к непосильным нагрузкам. Род Иттэ никогда не ставил своих коней на большую байгу – к чему портить праздник ста племенам, отбирая приз фактически без боя и соблазняя и без того усердных конокрадов? Скакуны родов илла могут смотреться мощнее, казаться резвее – на первый взгляд – и внушительнее. Но они – жалкие полукровки, впитавшие крохи гриддских линий, и не самые лучшие.

Актам способен победить на короткой дистанции. Он легок в маневре и хорош для конных игр. Он двигается мягко и экономно, гибко и низко стелется над поверхностью, не растрачивая впустую силы на глупые зрелищные «прыжки антилопы». Но он прыгуч, если надо. И с ним можно пробовать тягаться. Но до тех пор лишь, пока расстояние не перевалит за двойной дневной переход среднего степного коня, способный этого коня убить при предельной резвости. И всего лишь приятно прогреть мышцы Актама.

С малышом в поводу они шли до пустыни три с половиной месяца, с ранней весны. Обратно вернутся за один. Степь еще не пожелтеет от засухи, когда его накроет тень гор. Или он – не сокровище рода Иттэ и не стоит имени скакуна Гриддэ!

Двух с половиной десятков дней вполне хватило Тоэлю для того, чтобы толком разложить свои мысли по полочкам и выверить действия. В первую же ночь в караване его тоска и боль утраты крыльев слились в сознании с крохотной слепой девочкой, наивно доказывающей себе и миру, что она может быть счастлива и таковой. Еще до рождения изломанная, растоптанная и обреченная на одиночество и отчаяние.

Это его боль и память требовали полета голосом Миры. И у малышки будет полет.

Он понял это во вторую ночь. Мира в его сне обрела крылья и полетела, и тогда в его душу вернулась радость. Ненадолго, но было так хорошо и светло!

Он все уже распланировал. От Гриддэ до горного перевала его проводит сын Дарги, там айри оставит коня и пойдет в горы пешком. Заберет из своей ближней пещерки золото и камни, хоть какая–то польза выйдет из его нелепого и огромного богатства. Много возьмет, с хорошим запасом, для найма крепкого и быстрого корабля. А с выбором помогут Джами и Захра, им можно рассказать все. Он почему–то уверен, поймут и помогут.

Видимо, пока он выполняет просьбу Миры, ее странная удачливость не оставит айри, он теперь точно знает, что и как следует делать. Впервые за жизнь внизу – знает! Ему повезло на случайную встречу, прав Амир: надо верить дороге.

Кумат встретил одинокого путника на наемном экипаже ранними в этом сезоне осенними дождями, зарядившими в середине августа. Стража ворот дремала, обсуждая торг, который начнется через пару месяцев или чуть позже. Все зависит от того, распогодится ли и доберутся ли с юга торговые галеры черных от огненного жара их родины корабелов Обикат. С севера тоже доносятся дурные вести: прибрежья северного Амита после затяжных дождей стали непроходимой топью. Как еще проберутся челны бороев из рода Куницы с пушниной, пенькой, медом и северными каменьями. Опять же, хочется знать: придет ли с восхода караван «шелкового князя» – Багдэша. Мирно ли настроены жители Туннрёйз, владельцы гребных судов, смешно называемых северянами «ноффер». Без их груза – жира и шкур тюленя, северного костяного рога – ярмарка не та…

Особенно много сплетен накопилось про молодого правителя, объединившего три острова Архипелага под штандартом северного – Индуза. Вроде бы он окончательно разогнал обнаглевших пиратов и налаживает сообщение с островами, где добывают медь и синие сапфиры…

Тоэль почти силой впихнул лодырям плату за въезд в город и, едва сдерживая скорые на расправу руки, вытряс без серьезных травм сведения о расположении купеческого подворья Багдэш. Добрую госпожу Захру в городе знали и, что правда то правда, уважали.

В сумерках айри постучался в добротную дверь, окованную медью, и выслушал короткое, солидное и неоспоримое предложение быть вежливым гостем от серых северных волкодавов – неподкупных охранников этого богатого двора. Потом прошелестели шаги, звон и стук запоров прокатился и стих, дубовая дверь мягко подалась, выпуская на продуваемую ветром, неуютную и мокрую улицу теплый свет масляного фонаря.

Фонарь держала рука Джами, он понял сразу. Отец не лукавил, называя ее красавицей. Невысокая, гибкая и легкая, с кожей золотистого оттенка и синими сапфирами глаз, крупными, яркими и глубокими, как озера в краю бороев. Она шагнула назад, давая пришедшему место под навесом и одновременно приглашая его в круг света. Пристально и без тени смущения вгляделась в лицо гостя. Кивнула и приветствовала незнакомца на языке княжества Карн, частью которого и является Кумат, – без малейшего акцента, словно здесь родилась. Вопросительно изогнула высокую темную бровь, ожидая объяснения позднего и нежданного визита.

Тоэль улыбнулся: стоило раз удачно спуститься с холма, доверившись гневу Актама, – и его везение на встречи и людей стало исключительным. Эта девочка – как хороший клинок, в ней и на ноготь не найдется ржавчины порока и слабости. Странно лишь, что на ночь глядя одета по–дорожному и невесть с чего ершиста. Так и колет взглядом, думая о своем и рассеянно кивая, резковато откликаясь.

– Я нуждаюсь в совете и помощи для того, чтобы выполнить запрошенное у меня Мирой, достойная госпожа Джами Багдэш, – не стал растягивать дело гость. – Твой отец любит решать важные вопросы еще до еды, я тоже тороплив.

– О, ловко ты напросился на ужин! – рассмеялась Джами. – Входи, гость, давно видел моих? Далеко?

– У кромки пекла Кэ–рабих, еще до излома лета.

– Ты стремителен, путник. А вот отец упрямее барана, да простят меня Боги! – рассердилась непочтительная дочь. – Его дважды пытались там грабить. Злое место и злое время. Ну чем ему плоха Красная степь или юг – дорога за Обикат, где Миру чтят как святую? Нет, опять пожелал проведать моих братьев и, уверена, у них были проблемы с деньгами. Не удивлюсь, если однажды они укажут кому не надо время и место для засады, чтобы решить свои бесконечные затруднения.

– Ты не любишь родню.

– А они не любят работать, – по–прежнему зло отрезала Джами. – Отец спит и видит, как передать лентяям караван, я ему не хороша! Вот если бы без гривы и с усами, то – да. А пока внуки – вся наша глупая надежда…

– Уже нет, так он сказал. И караван прошел в степь благополучно, упрямейшая и прекраснейшая из женщин Востока, осиротившая его своим отъездом.

– Я – только упрямейшая, – лукаво блеснула глазами Джами, с поклоном приглашая гостя из двора в дом и проводя коридорами. – Прекраснейшая – моя мама, сам увидишь. Она все еще на балу у городского головы, и эта нудная муть с политикой и денежными интересами под музыку затянется надолго. Там полезные люди, важные люди, лучшие люди города – вся дрянь, одним словом. Вот и сижу дома, чтобы не приставали. Надоели!

– Предлагают сердце в обмен на пополнение кошелька? А не слишком ли ты много гостю выболтала?

– Точно, предлагают. Навязывают! И я знаю, кому и что говорить, не ребенок. Если человек достаточно глуп, чтобы нестись через полмира ради желаний Миратэйи, – можно в словах не стесняться. Она еще ни разу не ошибалась в людях. Есть пирог, сыр домашний и вино в погребах. Заказывай, что жарить: имеется неплохой окорок…

– Ничего не надо, а из вин – красное, сорта исбир дома Тэлия, выдержанное, если можно.

– Можно. – Она уже деловито выставляла все обещанное на стол. – Камин сам растопишь? Я пока – за вином. Есть пара кувшинов хороших лет. А в этом урожая не будет вовсе, одни дожди. У меня такой заказ срывается!

– Зато уксус выйдет неплохой, – утешил ее Тоэль. Смех раздался из коридора, легконогая Джами двигалась удивительно быстро: уже бежит с вином!

Они сели за стол лицом к лицу и принялись наперегонки уничтожать содержимое блюд. В медном чайнике уже закипала вода. Джами сердито отказала ему в чае – после дождя и сырости лучше кофе. Понятно, почему отец вывез ее сюда, – усмехнулся Тоэль. Девица слишком уверена в себе и смотрит, не думая стыдливо опускать глаз. А спорит весело и решительно, отстаивая свое мнение вопреки воле незнакомого мужчины, принимая его к тому же в пустом доме без присмотра старших и слуг – мыслимое ли дело!

– Что за беда с Мирой? – вернула его синеглазая к основной теме вечера.

– Я рассказывал ей про полет, – виновато вздохнул Тоэль. – Она хочет летать.

– Скромное желание, – кивнула Джами без удивления. – Ты не мог рассказать ей про что–то более простое?

– Так получилось. Я слышал – далеко на западе, за океаном, живут птицы огня. Они огромны и способны поднять седока. Давно слышал, но уверен, не легенда. Вроде бы они служат Говорящим с миром того берега.

– Нужен корабль, – понятливо кивнула Джами. – Осень на носу, погода дрянная, и не знаю, кто согласится плыть в океан, невесть как долго и далеко. Разве что Риэл Тайрэ. Ему все равно, куда плыть, лишь бы подальше отсюда. Знаешь наши новости?

– Нет.

– Он – сын владетеля южного из островов Архипелага, Таира. У знати дело дошло до большой крови, когда род Бэнро решил объединить земли вне материка. Явились те самые – Говорящие с миром, хоть и без птиц, а добрались быстро. И всех хорошенько встряхнули, дурь из голов выветривая. Они умеют. Кому же хочется сидеть без помощи лекарей или вообще – под печатью голода. Думаю, из–за гнева снавей до сих пор и идут дожди, а уж что творилось месяц назад! Просто жуть. В общем, пинками собрали в кучу знать и велели решать миром, как дальше жить. Отец и дядя Риэла Таирского погибли еще до перемирия. А он ушел сам, добром отдал остров роду Бэнро, но не захотел жить там наместником. Кровь пролита и, хотя впрямую это не вина нового их правителя, такое забыть трудно, – вздохнула Джами и резко сменила тон. – Хочешь, оладушек испеку?

– Спасибо, сыт. Деньги у меня есть…

– Ха! Нужны ему твои деньги! – азартно стукнула ладонью по столу Джами. – Гулять так гулять, гость. Миратэйя моя подруга. И коль ты взялся сдуру исполнять ее желание, как самый глупый сказочный дракон, польстившийся на белокурую княжну, мечтающую о луне с неба, признаешь и мое условие.

– Ну, если как дракон, – окончательно развеселился айри. – Чего желает от глупого ящера вторая, черноволосая, княжна?

– Я плыву с вами. Молчи, все сама объясню, – быстро добавила она. – Меня сватает сын головы. Их род знатен, но у младшего с деньгами все весьма неудачно. Если останусь в городе – нас с мамой сотрут в порошок или уговорят еще до листопада. Так что надевай свой мокрый плащ, я черкну Захре пару строк, и мы бегом отправимся в порт. Другие варианты не рассматриваются.

– А что скажет госпожа Багдэш?

– Что я несносная девчонка, и она сожалеет, но голова должен понять и разделить ее тревогу и скорбь, что ей дурно и надо послать за лекарем, что меня необходимо искать по всем дорогам… Что ей не жаль золота, и что отец, вернувшись, будет убит горем… – Джами весело блеснула глазами, закончив писать. Принесла из коридора готовый мешок с вещами. – И что я молодец. Ты удачно застал меня, гость. Не сегодня, так завтра точно сбегу. А морем надежнее, и вдвоем – веселее. Я толком этого князя Тайрэ не знаю и даже не видела вблизи. Но он несусветно древнего и знатного рода, желает покинуть порт и наверняка согласится выслушать глупости про твой обет и несбыточное желание больного убогого ребенка. Я могу и слезу пустить, мы же почти сестры! Ларитт! Где тебя, ленивого, бесы носят!

Прибежал чуть не оглохший от крика здоровенный мужичина, явно местный, рыжий, рослый и кудрявый. Рассмеялся густым басом – про подготовку тайного побега в доме, судя по всему, отлично знали. Бережно принял в свою лапищу записку, обстоятельно изучил и обещал к полуночи начать поиски, даже рыдать в голос и рвать бороду «аж до полного облысения». Потом пожелал Джами удачи и попросил гостя беречь девочку.

Тоэль кивнул, удивленно хмурясь: как ловко удача Миры впутала его в новую историю! Странную, но полезную. Хорошо ли отпускать маленькую упрямицу в бега – одну? Она слишком красива и беззащитна, то есть уязвима вопреки своим сильному характеру и уму. Позарятся, станут донимать… Только не за спиной бывшего дракона, взявшегося вдруг спасать «принцесс». И ему уже почти нравится! Не скучно, а огонь бешеного характера Джами изгоняет тоску о прошлом без следа.

Пока мысли айри бродили в туманной дали, девушка уже выволокла его за руку из дверей и потащила почти бегом по улице, нырнула в подворотню, стремительно и уверенно увлекла в грязные узкие ходы каменного, а потом и деревянного, лабиринта города. Спорый дождь заглушал шаги и смывал следы, разгонял путников и даже упихивал под навесы «пьянь и рвань», как охарактеризовала ночных бродяг Джами.

К порту они вынырнули внезапно, сразу окунувшись в запахи подгнившего дерева, несвежей рыбы, отмокших шкур и мусора. По словам Джами, именно здесь располагалась глухая и бедная часть пирсов, где швартуются случайные гости города. Следовательно их, беглецов, некому высматривать! – Такая вот оказалась опытная и предусмотрительная дочь у Амира, – хмыкнул про себя Тоэль.

Ему было приятно вновь увидеть океан и услышать его спокойное ночное дыхание. Очень давно он впервые взглянул на воду без берегов с мостика корабля и заболел ею.

«Морская болезнь» – это когда все, что волновало вчера, исчезает в дымке за кормой вместе с берегом. И люди на борту – лучшие в мире, надежные, родные. И шторм – личный вызов тебе, почти всемогущему в мире айри с их возможностями. Ничтожному и маленькому здесь, на утлом кораблике, бессильном одолеть гнев океана. Он хотел дать так много людям соленой воды, он так на них надеялся! Но увы. Внимательнее надо было всматриваться. В тот день мир повторно померк, а его одиночество казалось особенно непосильным. Давно, тому уже лет сто…

Легенда вторая. Морской демон Ладимэ

В далекие времена, когда деды наших дедов еще не сносили молочные зубы, а может, и того раньше, случилось это. Так давно, что главная мачта флагманского фрегата Его Могущества еще была молоденькой сосенкой, а вовсе не самой крупной корабельной, как надо для дела. И росла в далеких северных лесах, еще не ведая о своей высокой судьбе.

Он приплыл на Архипелаг на ладье северных диких мореходов с берега Туннрёйз. Сошел в порту и остался, потрясенный красотой карвелей Индуза. Князь милостиво и благосклонно принял чужака, назвавшегося именем Ладимэ. Из разговора стало понятно, сколь необычны и велики познания этого странного человека. И тогда род Атро предложил ему свои покровительство и полное содействие.

Ладимэ отдали верфь, все его заказы и требования выполнялись без промедления. На обучение к нему поступили самые знатные и разумные дети Индуза, и даже несколько сыновей правителей других островов, как настаивал сам чужак.

Старики говорят, он желал отдать свое знание всем, но род Атро понимал, какова цена тайны. Князь дал слово не скрывать сведений, но их прятали всеми силами, и долго удавалось оставлять Ладимэ в неведении о судьбе его знаний. Карты, составленные им, хранились в сундуке под замком. Чертежи корабля в единственном экземпляре держал у себя лично князь. Лишь компас и секстант не удалось утаить от детей, взятых в обучение, от будущих капитанов.

И вот наступил день спуска нового корабля на воду.

Никто из живущих теперь его не помнит. Говорят, был он велик и скроен иначе, с узким хищным корпусом, созданным для полета. Говорят, его мачты из золотой сосны имели чуть ли не пять стеньг! А паруса закупались на заокраинном востоке и были из чистого шелка.

Корабль был готов и вышел в первое плаванье, на борту разместился род Атро, княжеских детей иных родов оставили на берегу. А для чужака подготовили достойную награду: яд и кинжал. Тайны надо хранить, – считал последний князь этого рода, опозорившего Архипелаг. Ведь он хотел использовать новый флот для захвата всех островов, а затем и портов материка!

Продумали все: экипаж ничего не знал, охрана князя была наготове, берег уже кутался в туман, делая происходящее на борту неразличимым. Но Ладимэ оказался не человеком, не зря он знал столь много. И предавшему слово пришлось оплатить полную цену. Демон, гибнущий от яда и ран, принял свой истинный облик, а как иначе мог бы он уничтожить и выбросить за борт две сотни людей – от князя до последнего юнги?

Князь Атро и его свита сгинули в пучине, проклиная свою жадность.

А демон Ладимэ сжег корабль и уничтожил свой дар, использованный во зло: чертежи в сундуке исчезли без следа, а замок князя стал пеплом. Так ушло из мира великое знание, которого оказались недостойны наши предки, проявившие жадность, коварство и вероломство. И с тех пор правит на Индузе род Бэнро, поклявшийся никогда не огорчать морского демона, отказываясь от правды и чести.

Малый карвель Риэла Тайрэ стоял в стороне от основных пирсов, на рейде. Такие корабли называли еще бригго – охотники за пиратами – за их маневренность и скорость. Или коротко – бриг. Джами лихо свистнула и замахала руками, приглашая к беседе. Ее заметили и – вот чудеса – спустили шлюп. Получасом позже девушка и ее «дракон» уже сидели в приемной комнате каюты капитана. Небольшой, отделанной корнем ореха и золотой сосной, очень чистой. А еще – до нежилого вида пустой. Голые стены, стол без единого предмета на нем, иллюминаторы без шторок или ставней. Одинокая свеча в принесенной матросом медной плошке. До их визита капитан, похоже, не нуждался в свете.

Глаза Риэла оказались так же пусты, как его каюта.

Он не слушал и не слышал гостей. Несостоявшийся владетель, а затем и наместник Таира был высок, смугл и крепок телом, его кожа знала ветра океана, а руки явно умели держать клинок. Но все осталось в прошлом. Привычка к вежливости заставила принять гостей, неосознанно кивнув на сообщение об их визите. И даже одеться в чистое, хоть и безнадежно измятое, платье. Но интереса к жизни и живым в мужчине не осталось. Оказывается, чтобы сломать крылья, не обязательно лишать полета, – с грустью подумал Тоэль. Руки капитана неподвижными колодами покоились на столе. И едва пробившаяся – явно за время отчаяния – бородка совсем не красила его, лишь подчеркивая усталую впалость щек.

Джами деловито оглядела сперва собеседника, а потом и каюту, на глазах наливаясь веселой злостью. Небрежно бросила в угол плащ и приступила к делу. Нахально принялась обследовать пустые полки шкафов, шумно фыркая от возмущения и нарочито звучно хлопая дверцами. Хозяин каюты отвлекся от созерцания невидимого ночного дождя за стеклом, что, похоже, от него и требовалось по замыслу хитрой правнучки «Золотого змея».

– Слушай, у него даже выпивки нет! – возмутилась гостья, игнорируя господина Тайрэ со всеми его титулами. – Я замерзла хуже ящерицы по осени, сейчас стану малоподвижная и залягу здесь, в углу, в зимнюю спячку. Тоэль, я погибну во цвете лет на рейде Кумата, если не согреюсь. Ну нет вина горячего с травами – так уж хоть ром нашелся бы! Ты, как дракон, обязан исполнить три моих желания. Это – второе!

– Ничего я не обязан! И хватит уже звать меня драконом!

– Ром? – обретая интерес, уточнил капитан. – И много?

– Бутылку, – сердито пожала плечами Джами, выдирая из–за спины окончательно потрясенного хозяина каюты висящий в углу штормовой плащ, прижатый креслом, и укутываясь до глаз. – Каждому, раз бокалов и рюмок нет. Иначе достану лязгом зубов, пока изложу свое дело! По рождению я южанка, мерзну я, понял?

– Понял, – он нашел в каюте самый интересный объект и уставился на гостью, вернее – на кокон, внутри которого она бушевала и дрожала одновременно, подперев подбородок кулаками. – Боцман!

– Да, кэп. – Нечто темное и массивное заслонило дверной проем, недоверчиво вглядываясь в ожившее лицо капитана из мрака бороды, сросшейся, кажется, с бровями. – Звали? Неужели что–то наконец надо?

– Девушка желает рома. По бутылке каждому, – с явным интересом пояснил Риэл. – Если у нас нет подогретого вина и бокалов. Я, честно говоря, уже и не помню, что куда выбросил. Хоть ром–то есть? И пару свечей добавь, пожалуй.

– Обижаешь, – вздохнули из бороды неподобающе панибратски. – И вино есть. И посуду ты не всю утопил и перебил сдуру. Госпожа желает ром или вино?

– Капитан желает видеть, как я пью ром, это и слепому видно, – заявила Джами. – Значит, ром, исполню его прихоть ради выживания. И жратвы хоть какой. Я когда замерзну и разозлюсь, даже покусать могу. Так что берегитесь все.

– А есть другие цели визита, кроме выпивки и укусов? – осторожно уточнил потомок рода Тайрэ. – Кстати, я Риэл, некогда Таирский, наследник рода Тайрэ, к вашим, то есть твоим, судя по тону разговора, услугам. Чем могу быть полезен помимо плаща и рома?

– Я исходно собиралась здесь горько плакать и убиваться, – серьезно сообщила Джами, усаживаясь за стол напротив сраженного новостью капитана. Тоэль ловко подвинул ей кресло. – Княжеские отпрыски любят наблюдать истеричных девиц, вызывающих сострадание и жалость. Могу начать прямо сейчас. Хотя глупо – или ром, или истерика… В общем, так. Я – Джами Багдэш, нахальная девица из рода купцов. Мы с мамой чуть не разгромили жилище родича, когда отец был в отъезде и нас решили потеснить, поскольку на моей родине слово женщины стоит недорого. Так мы попали сюда. Увы, меня многие находят симпатичной, а мой дом – богатым. И потому здесь меня опять хотят лишить кровно нажитого, словно я золотой ключик к сундуку папочки. И я вынуждена свалить, пока сундук цел. – Она томно вздохнула, усердно затрепыхала ресницами, изображая флирт и косоглазие одновременно, добавила слез в голос и закончила: – Укради меня пожалуйста, а? Направление не имеет значения, но с якоря надо сниматься, пока поиски не достигли порта. Тоэль, твоя очередь.

– То есть вы здесь даже по разным поводам? – капитан почти развеселился.

– Меня зовут Тоэль, и, раз тут все решили говорить правду, я дракон. Бывший, конечно.

Айри смиренно переждал шумные визги и охи Джами: «Кэбир, чтоб мне лопнуть», «Мира–то не дура, нашла, кому загадать», «Все снова получили по рогам, клянусь копытами священного жеребца» и так далее. Убедившись, что Джами закончила излагать свои восторги, он продолжил:

– И я должен попасть на другой берег океана. То есть предлагаю плыть прямо на запад, а там – как получится.

– Ром, – коротко сообщил боцман, устанавливая на столе три бутылки и столько же рюмок, серебряных и несколько помятых, и добавляя к ним подсвечник на пять свечей. – По поводу состояния посуды – вопросы к капитану. Я за дверью, если что надо. Ужин вроде готовят. Пытаются уж точно.

– Бикар, мы снимаемся с якоря и идем в Римас, грузиться припасами, – сообщил капитан, с сомнением изучая рюмки, вмятины на которых ему ровным счетом ничего не напоминали. – И далее морские демоны не знают куда, но в целом – на запад.

– Наконец–то, – вздохнул Бикар с облегчением. – И дурни еще говорят, что женщина на корабле к беде! Так ли понял, две каюты для гостей?

– Да. Я поднимусь на мостик…

– Сиди уже, без больных управимся, погода тихая, у магистра Тиссэ бессонница. Он прекрасно выведет «Лебедя», фарватер знакомый. У тебя же гости.

Тоэль присел в третье кресло и, выпустив когти, ловко вскрыл ближнюю бутыль. Джами снова радостно завизжала – про Кэбира, меч прадеда, хваткость слепой Миры и удачу отца. Риэл удивленно следил за движением когтей, пока они не исчезли, втянутые на прежние места.

– То есть – и правда, дракон, – довольно подвел итог своих наблюдений капитан, разливая ром по рюмкам. – Нелетающий и без чешуи. А что это дает, кроме когтей?

– Тоску по полету, которую ничем не вытравить, – вздохнул Тоэль. – Очень долгую жизнь, одиночество, умение работать с мечом, склочный характер. Кажется, ты должен знать одно мое старое имя – Ладимэ.

Джами выпила ром и довольно прикрыла глаза, окунаясь в долгожданную волну тепла. Риэл закашлялся, подавившись очередной новостью. Он, само собой, знал имя. И теперь ловил ртом воздух, заново изучая внешность гостя. Почти сто лет назад Тоэль, как и некоторые айри до него, решил передать людям часть знаний своего рода. И начал благое дело под именем Ладимэ. Он не просто взялся учить моряков обращению с компасом и вручил им секстант, но свел в единое руководство опыт навигации по солнцу и звездам, дополнив его грамотными картами и планом размещения маяков. А когда его знание попытались сделать тайной одного рода, впал в бешенство, как гласила легенда. И, как помнил он сам, на этом передача знаний была закончена: стало очевидно – еще не пришло время. Да и способ выбран неудачный.

– А ты, правда, выбросил всех за борт с нового карвеля Его Могущества, который вроде бы желали назвать фрегатом? – отдышавшись, уточнил Риэл и добавил нараспев: – Они умерли в страшных муках, проклиная свою жадность, запоздало отрекаясь от порока, но никогда более не вернулись в мир.

– Это не тонет, сказал тогдашний правитель твоего острова, а у Его Могущества сгорел, действительно, фрегат, – рассмеялся Тоэль. – Людей выловили с лодок, живых, но сильно избитых и помятых, кажется. И даже кое–кому я кости прилично переломал, это точно. Их было много, я – один. В итоге получилась глупая легенда, сплошные суеверия. Так что в мир они очень даже быстро вернулись. Жадность так легко не лечится, увы… Кому ты оставил остров, с горя разбив и помяв всю толковую посуду?

– Сестре и ее мужу, – очень тихо ответил Риэл, разом гася улыбку. – Двоюродной, она потеряла отца, как и я. И лишилась бы большего, не стань наместницей. Ее дом сожгли дотла, корабли тоже. Самое чудовищное – не северянин с Индуза, а мой единокровный брат поднял мятеж знати и заплатил пиратам. Город горел, наш замок горел, корабли горели, поля.

– Братья – та еще головная боль, – согласно вздохнула Джами, хмурясь и сердито шевеля бровями для Тоэля. Нашел, что спросить: капитан–то опять впадает в тоску! – Я бы удавила двоих, так мне казалось лет двенадцать назад. Хорошо, не пришлось.

– Страшно это, – без выражения бросил капитан, почти не слыша ее.

– Наливай, во–первых, – сердито двинула рюмку Джами, удачно выводя Риэла из задумчивости. – А во–вторых, мне было семь лет. Не так страшно, как трудно! Как бы я удавила бугаев, младшему из которых было шестнадцать? Пришлось просто поджечь дом старшего. Проигрались в кости, обкурились дряни, и шли избавляться от нас, пока в городе нет старших мужчин рода. И, само собой, намеревались поделить богатства семьи Багдэш, объявив отца умершим. Я очень боялась не успеть основательно раздуть пламя и вызвать верных людей. Братья жадные, бросились свое добро спасать, а потом мы уже были готовы. Нет, он безнадежен, Тоэль, налей сам.

– Джами, – попытался одернуть ее айри.

– Слушай, Риэл: я тогда была маленькой и глупой, хотела убить обоих, но не сделала этого, – резко бросила девушка, допив ром. – Не смогла. Ты прав, было бы слишком жутко. Я перед поджогом проверила, нет ли в комнатах детей, но несколько лет просыпалась в ужасе. В моих снах в одной из неосмотренных случайно кладовок погибал ребенок, я не успевала его вытащить. Я знаю, что это лишь сон, никто не пропал и не погиб. Сестренка Мира подтвердила, а ей виднее. Но с тех пор я перестала уважать месть, узаконенную у меня на родине. Хотя год спустя живые братья вынудили нас покинуть город. А что происходит в твоих снах?

– Я принимал прошения от подданных отца в городской ратуше утром и потому собрал людей и почти успел в порт. – На сей раз отрекшийся от правления князь ответил гостье совершенно сознательно, пусть и неохотно, будто говорить оказалось физически больно. – К порту ведет улица почти без поворотов, с холма под уклон, и я видел, как смяли людей отца, и почти сразу – дядю, он привел лучников, и никто не успел занять позиций. Без заслона мечей эти легли еще быстрее. Нам навстречу вверх пошла волна мерзавцев с факелами, поджигающих дом за домом. Их вели двое: Сойдэр, пират, именем которого на островах пугают детей, и рыцарь в крепких сплошных латах. Именно он доставил нам больше всего хлопот. Отменный боец, рубил собранную мной гвардию и небрежно отмахивался от ополчения. Я долго не хотел верить, что убил именно его, пока не поднял забрало и уже не мог дольше сомневаться.

– То есть тебе повезло меньше, чем мне, – тяжело вздохнула Джами. – Говори до конца, раз уж начал. Твой брат, да?

– Он был старшим из нас и прекрасно владел мечом. Мой брат, наследник княжеского жезла, вел от порта этих мясников и говорил им, где могут прятаться люди, и какие склады жечь в первую очередь, лишая город пищи. – Риэл закрыл глаза. – А потом пришли снави и полил дождь. Их было, кажется, семь, небывало много. И на город легла полная «печать воздаяния». Никто из поднявших мятеж и ворвавшихся из порта более не мог удержать в руках оружия и даже не смел попытаться спастись бегством от гнева жителей. Хотя под печатью и гнев оказался смирен. Выродков связывали и запирали до суда, не было ни одной расправы. Я расселял погорельцев и хоронил погибших. Снави лечили раненых и обожженных, впавших в крайнее отчаяние и спасали то, что еще можно было спасти.

– Что за печать? – тихо уточнил Тоэль.

– Они нечто сотворили с самим воздухом. И с сознанием людей – тоже. Не знаю что, но стало очень тихо и пусто в душе. Все угасло: боль, отчаяние, гнев, страх… Каждый делал только то, что необходимо, и все знали, кому что следует делать и где находиться. Старики, дети и раненые ушли в дома и не выходили, пока не кончилось странное время. И город снова не стал обычным. Тишина печати растаяла к ночи, мы услышали дождь и смогли быть собой. Многие плакали. Я пошел в порт. Вода уже смыла пепел и кровь с мостовых. Я осознал, что мое время на Таире истекло, когда увидел у пирса корабль рода Бэнро, синий с серебряным дельфином под бушпритом. Он пришел не захватить остров, как легкую добычу, а помогать. Его флот уничтожил лодки и малые суда пиратов. И когда я это понял, сразу отдал свой Таир этому Игану Бэнро, прямо в порту. Он оказался лучше людей моего рода. Он никогда не звал пиратов резать безоружных на улицах родного города.

– Ты просто был утомлен сверх сил, – жалостливо вздохнула Джами.

– Мне говорили – ты прав, ты спас остров, ты их остановил, – пожал плечами Риэл. – Род моего дяди напрямую в нашем позоре не замешан, и я все оставил его дочери. И свои земли, и замок, и дом. «Лебедь», мой бриг, оказался цел. Из восьмидесяти шести членов экипажа я похоронил двадцать, прочие упрямо потащились за мной. Так от прошлого остался только «Лебедь». И имя. Родовое, княжеское – сестра Рила, я – Риэл. От этого я тоже не смог отказаться.

– Лучше бы он пил, – глубокомысленно заявила Джами. – Опять впадает в шок, вот ненавижу высокие страсти благородных господ. Ах, он в отчаянии! А я подожгла дом и рванула улаживать дела этих дурней и платить их долги. Мне даже плакать было некогда! Я из презренного рода торгашей, у меня все слезы – по высокому тарифу. Зато я гостей не пою дрянным ромом!

– Что, совсем плохой? – очнулся капитан, уже вполне сознательно попробовал, сморщился. – И правда, не очень. Может…

– Только не предлагай мне дрянное вино! – отчаянно замотала головой Джами. – Это вообще запредельно. Вино можно пить только хорошее, даже в полном отчаянии. Я лично куплю в Римасе то, что следует.

– Риэл, ты уж запри ее в каюте, раз похитил, – посоветовал Тоэль. – Девицу жених искать будет по всей стране, он, как я понимаю, князю Карна близкая родня, девятый в списке на трон, если ничего не изменилось. А она собирается носиться по городу и закупать вина у знакомых. Я сам займусь. И где, наконец, ужин? Пойду посмотрю.

– Кажется, наш кок сошел на берег еще на Таире, – смущенно припомнил капитан.

– О Боги! – Воззвала Джами без надежды быть услышанной. – Где этот… камбуз, да? Ладно, молчи, найду по вони горелого, это совершенно не трудно. Как здесь еще кто–то жив, людей кормить надо, капитан! Кормить хотя бы три раза в день, даже у знати с самыми высокородными кровями и тучей предков, известных поименно, желудок требует жратвы! – она бросила на дракона насмешливый взгляд. – Я сама займусь. И будет, наконец, ужин.

Риэл виновато пожал плечами, провожая взглядом девушку. Штормовой плащ улетел в угол, составлять компанию ее промокшему дорожному. И несостоявшийся наместник наконец рассмотрел свою пассажирку. Пасмурную синеву ее глаз, мечущих голодные молнии. Широкий пояс с длинным кинжалом на удивительно тонкой талии. Гриву волос, небрежно перевитую лентой. Крепкие маленькие руки, рванувшие дверь.

– Ладимэ, а я уже почти рад, что похитил ее, – задумчиво сообщил он айри. – В других обстоятельствах живым никак не подойти к этой поджигательнице. Боюсь, убив очередного назойливого поклонника, она и слезинки не роняет. Все до единой на счету и стоят немалых денег, я уже слышал. А что вас связывает?

Тоэль вздохнул. Вот незадача, надо снова рассказывать свою историю. Иначе столь серьезное отношение к просьбе слепого ребенка не объяснить.

Он говорил долго и довольно подробно.

Риэл оказался хорошим слушателем. И – вот радость – капитан знал о птицах! Слышал от одной из снавей: такие, и правда, есть на западе, непомерно далеко. И если пассажиры туда хотят попасть – он только «за». Его на берегу ничто не держит.

– Может, я привыкну к своему прошлому и даже смогу потом побывать дома, – вздохнул капитан. – Сестра очень плакала, когда я сообщил, что не останусь. Но та моя жизнь сгорела дотла. А другую начать все не хватало сил. Ребята меня берегли, это ведь мой бриг. И команда – моя личная гвардия, а не наемные случайные людишки. Они далеко не все хоть сколько–то знатны, но мы очень давно вместе, срослись, вот они и терпели эти глупости с затворничеством в каюте, погромами посуды и мебели. Пока на нас не обрушилась эта… Джами, да?

– Теперь ты знаешь, почему ураганам дают женские имена, – усмехнулся Тоэль.

– О да! Она, точно, умеет готовить?

– Она из славного рода Багдэш, их караваны торили тропы в пустыне и горах еще полторы сотни лет назад. Что бы ни говорили про иных купцов, эти всегда отменно кормили людей и скот. И ценили жизнь тех, с кем выпало выйти в дорогу. Я встретил караван у кромки пустыни, после тяжелого боя, а видел бы ты стол в шатре отца Джами! Восточная сказка. Я думаю, у него есть кувшин с ручным демоном для мелких услуг. У девушки, полагаю, тоже найдется.

Бриг уже некоторое время ощутимо покачивало, теперь характер волнения изменился. Риэл довольно кивнул: они покинули бухту и легли на курс. Ветер слабый, почти попутный, волны невысоки, путь до Римаса легок и, если все сложится удачно, завтра к вечеру они увидят виноградники на склонах гор. Тоэль думал о том же. И снова удивлялся – как странно изменилось его везение, стоило выпустить из рук повод судьбы и довериться ее бегу.

В коридоре звонко рассмеялась Джами, ей кто–то вторил. Дверь распахнули услужливые руки магистра Тиссэ, знатного владетеля замка с удручающе – для запоминания – длинной родословной, обожаемого наставника младшего сына правителя в морской науке, наблюдении звезд, а в свободное время и фехтовании. Сухой и несколько чопорный, невысокий, угрожающе прямой и резковатый в движениях почти седой вельможа под шестьдесят, отменно выглядящий для своего возраста, – вот портрет Григона Адри Тиссэ.

Неузнаваемого теперь, рядом с Джами. Он склонялся в почтительных и чуть комичных поклонах, сыпал комплиментами, от души смеялся и оберегал супницу в руках девушки, как главное достояние древнего рода. Следом протиснулся уже знакомый боцман Бикар, молча и торопливо устроил на столе блюдо с тушеными овощами и сыром, плавящимся на гренках. Сгрузил тарелки, торопливо грохнул приборами и вышел, прикрыв дверь.

– Сынок, тебя здесь уже никто не помнит и не любит, – пояснил спешку боцмана Григон. – Маленькая восточная принцесса накормила всех, и люди на нее молятся, обретя такую невероятную пищу богов, и сейчас приступят к уничтожению добавки. Мои дворцовые повара – ничтожества, уж поверь на слово.

– Ха, пусть лучше проверит, – гордо подбоченилась «принцесса». – Я бы на месте экипажа давно устроила голодный бунт. Кроткие, как овечки. Жалко ребят. Тоэль, налей капитану еще рома, пусть наедается и спит, авось поумнеет к полудню. Все глупости от голода. Суп рыбный, все будут есть?

И все стали есть. Джами довольно кивала на похвалы и подливала в рюмку капитана ром. Она уже слышала от Григона подробности о бессоннице и кошмарах Риэла и полагала, что за вечер он не сопьется, зато согреется, расслабится и отоспится. Джами ходила с караваном отца почти пять лет и многое умела и знала. Риэла не сделать веселым и спокойным человеком в одночасье, но первый шаг важен. Как бы она теперь ни расписывала свое поведение двенадцатилетней давности, в жизни все было иначе. И со слезами, и с ощущением бессилия перед неотвратимой угрозой, и со страхом и раскаянием. Но – отпустило, осталось позади. Так что за время пути на запад она займется Риэлом вплотную, магистр обещал помочь.

Капитан заснул над гренками, которые то и дело воровато двигал к себе все ближе, и, в конце концов, обнял блюдо и уложил голову на его край. Сон был глубок и спокоен. Джами сбегала, принесла чистое белье, привела отряженного боцманом матроса с пуховиком, одеялом и подушками, стремительно устроила постель и попрощалась с мужчинами до утра, лукаво пообещав на завтрак кашу и оладушки. Сказала намеренно громко – в коридоре, реагируя на услышанное, мечтательно вздохнул боцман, явившийся лично проводить гостью до ее каюты. Тоэль вдвоем с магистром быстро раздели беспробудного наследника рода Тайрэ и уложили в постель.

– Я боялся, мы его потеряем, – признался Григон, бережно поправляя одеяло. – Он совершенно непригоден для дворцовой жизни. Слишком открыт душой. А девочка так много сделала за один вечер! Кстати, она обещала рассказать мне о способах определения путей в пустыне, это совсем новое знание для нас, живущих вдали от песков. И почему–то твердила, что вы, уважаемый господин, и есть Ладимэ и еще какой–то демон, или вовсе дракон… не помню.

– Она умеет выбирать, что кому сказать, хотя может показаться, что говорит без особого смысла и слишком уж много, – развел руками айри. – Вот вам поверила. Удобнее бы говорить – тебе. Все же я довольно долго живу и знаю, как неприятно, когда сперва ребенок говорит «вы», потом взрослый – «ты», а становясь стариком, ждет ответного вежливого обращения. Ладимэ – старое имя, теперь я зовусь Тоэль.

– Вот как… Удивительно все меняется, стоит на старости лет покинуть замок. Либо я наивен, либо выжил из ума, – но я вам обоим верю. И значит, ты, как и полагается существу волшебному, исполнишь мое желание.

– Вы что, сговорились? – почти испуганно охнул Тоэль. – Да не волшебный я!

– И все же ты мне поможешь дописать книгу по навигации, которую сам же начал с моим пра–прадедом! Я захватил из замка только ее черновик и меч, когда получил сообщение о пиратских судах, замеченных близ бухты. И все равно не успел помочь старшему Тайрэ. Его людей, наспех собранных для первого заслона, смяли в порту. Если бы не они, нам бы не удержать город. Это был черный день, наполненный слезами и пеплом.

– Книгу мы допишем, время будет. Уф, хоть не луна с неба, я уже испугался… Пока же надо спать и видеть во сне только оладушки. Это грёза всего экипажа сегодня.

Когда Тоэль проснулся, оладушками пропахло все вокруг. Джами шумно и весело гоняла матросов, униженно выпрашивающих «еще хоть чу–чуточку». Экипаж брига – шесть десятков крепких молодых парней, пять офицеров и боцман с магистром, даже на слух полусонного айри, был убийственно сыт. Голодные так не стонут, ведь стены дрожат!

Последняя порция, донимавшая их жадное воображение и тренирующая голосовые связки, жарилась для пока еще спящего капитана. Беззаботного пассажира–айри завтрак ждал на столе каюты.

Тоэль быстро прикончил пищу, оделся, вышел на палубу. Безупречно чистую, глянцево–гладкую, с горящей медью поручней. Под специально устроенным навесом в кресле сидела Джами, безупречно женственная и прекрасная в блузе тонкого лимонного шелка и темной юбке до пола. Она мелкими глотками пила обещанное вчера вино с травами. У спинки пристроился магистр и, отдавая должное тому же напитку, деловито пояснял что–то очень морское про вместимость трюмов, мореходность, осадку, корпус… Понятно – деятельная натура привычной к дороге дочери дабби желает разобраться, что за «верблюд» служит основой ее нового каравана. Хороших ли он кровей, и насколько можно такому доверять свою жизнь и жизни прочих людей. И, само собой, груз. Айри наскоро огляделся и обнаружил столик с напитками и сладким, специально поставленный для Джами. Тоэль лениво подумал, наливая себе вина, что девушка уже сегодня, через несколько часов знакомства, могла бы продать парням Риэла за золото даже дохлую крысу. Ее обожали, слушали и слушались. Может, это и есть секрет рода Багдэш – особая торговая жилка. Или она просто очень хороший человек и умеет ладить с другими? Не такое тихое и ясное солнышко, как малышка Мира. Но – тоже источник света. Затмивший явление капитана экипажу.

Джами к тому времени усердно считала, чего и сколько надо взять из провизии в долгое плавание и во что это встанет, советовалась с опытными людьми, то и дело робко намекающими на свои версии ближайшего обеденного меню.

Риэл был, по мнению Тоэля, неузнаваем. Он извел бороду, причесался и нашел где–то в недрах не изрубленного и не выброшенного за борт шкафа или сундука отменные брюки тонкой кожи, белую рубашку с кружевом. И даже – не иначе как припрятанный бережливым боцманом, – добротный пояс с кортиком. Еще он разогнулся и отчетливо помолодел лицом. Вчера айри готов был приписать капитану возраст, близкий к сорока, а сегодня смущенно скинул лет пятнадцать. Он редко ошибался так существенно, – конечно, младшему сыну покойного владетеля Таира не более двадцати пяти. И в нем есть забавное сходство с Джами: глаза принадлежат северу, а кожа – югу. Под полуденным солнцем море имеет почти тот же тон, что и взгляд капитана. А вчера ночью были едва ли не черными – и взгляд, и море…

– Приветствую госпожу Джами, выставившую меня из порта в десять минут, – поклонился он, пробираясь к креслу. – И напоившую меня до потери памяти. Небывалые дела творятся! Магистр, где мы вообще находимся? Из всего вчерашнего вчера отчетливо помню только гренки, которые кто–то бессовестно доел без меня.

– Десять миль до Римаса, прямо по курсу.

– Рада видеть князя Тайрэ и так далее, до окончательной скуки, сколько у тебя там титулов и предков, – недовольно буркнула Джами. – Что это ты с утра не помнишь, а? Обещал идти на запад, как только мы распихаем все необходимое в трюме. Ты хоть в курсе, что спьяну похитил меня? Голова Кумата с ночи мается головой в отчаянии: «ах, наши денежки уплыли», мама дома усердно плачет, а голос у нее звонкий…

– И тоже слезы по тарифу? – Прищурился насмешливо Риэл.

– Не только, – вздохнула Джами. – Мы всю жизнь отца провожаем и ждем, это трудно. А теперь ей ждать двоих, и я вернусь не скоро. Добрый дядюшка Григон обещал отослать к ней нарочного с письмом. Ну напишет, что и как, – ты вроде человек приличный, он тем более, – так что пусть зря не волнуется за девочку.

– По–моему, надо за нас волноваться, – вздохнул без тени огорчения Риэл. – «Дядюшка»! Вот дожили!

– Мы тренируемся, – терпеливо пояснил магистр. – В Римасе девочка сойдет на берег, как моя сводная племянница Криста, твоя троюродная кузина, кстати. Мы уже и прическу ей подобрали, и в хороших манерах разобрались. Явное сходство хоть замечаешь?

– В манерах? Да Криста прямо в лицо смотреть не умеет, ее взгляд вечно искоса так подкрадывается, мягко гладит и намекает, аж тошно. Она тиха и благовоспитанна с виду, улыбается не разжимая губ, льстит шепотом, дышит с охами – чистая патока.

– Я запомню, но пока до берега далеко, – обнадежила его Джами, улыбаясь указанным способом и вздыхая всей зоной декольте. – И, по плану магистра, липнуть патока будет к тебе. Капитан должен делать закупки, а в торговом деле ты… Ну, скажем, младенец. Садись, читай список продуктов.

– А что мне за терпение будет?

– Жаркое из ягненка.

– Это за вздохи, а за патоку в целом?

– Он не безнадежен, – приятно удивилась юная Багдэш. – Пара лет тренировки, и сможет сносно торговать. Слушай, не наглей уже, тебе даром загружают корабль продуктами – причем под завязку. Тоэль платит.

– До тебя мне далеко, – рассмеялся Риэл. – Рассчитаться без обмана чужими деньгами – хорошенькое дело! Это надо суметь. Джами, почему я не просто терплю этот жуткий тон общения, но и сам на него перешел? И магистр, вот никак не мог подумать, туда же! Это ненормально. Все–таки я, хоть и лишенный власти, а князь. «Моя светлость», «моя милость», «мое владычество» и прочее в том же духе. В крайнем случае – просто в третьем лице, и обязательно – «От ничтожной и недостойной созерцать»…

– Ты другим рассказывай, что прежде на корабле тебя хоть когда звали этой самой «милостью». А я – не дура, давно все уточнила. Тебя звали…

– Нет! Они не могли…

– Они мне все выболтали за два десятка оладушков, наперегонки, – хищно прищурилась Джами: – величают они тебя бродяга Тай.

– Предатели.

– Угорь.

– Я их убью.

– Нельзя, ты их уже морил голодом почти месяц, так что смиренно терпи ответное издевательство. Не расстраивайся, я ведь совсем не принцесса. В караване меня звали Гашти, есть такая ядовитая змея. И еще – Верблюжья колючка, но это длинно на вашем языке, и потому не звучит. И я тогда была совсем тощая, черная от солнышка. А вот добрая малышка Мира называла меня Ширали – одинокий цветок вьющейся розы.

– Розы? – Усомнился Риэл.

– Ее плети поднимаются по деревьям и решеткам на две–три сажени и создают сплошные колючие заросли. Вот если цветок один и на самом верху, это и есть Ширали, – спокойно пояснил Тоэль, отбирая у капитана список припасов. – Нечто уникальное и трудное в достижении. Всю одежку изорвешь, руки исколешь, а цветок будет очень далеко и так же красив. А на первый взгляд казалось – до него пара шагов. Миратэйя умеет давать имена, хоть и слепая. Так… на какое время рассчитывала запас, Гашти?

– Полгода кормежки на убой и еще два месяца резерва, – сердито буркнула девушка. – Обидно. Я вот ядовитая, а он – просто скользкий. Как тут обзываться?

– Морские угри южных рифов ядовиты, их еще называют змеями соленых вод, – обнадежил Джами магистр. – Я впишу в лист закупок пергамент для своей книги и хорошие чернила.

– И лимонный сок, смешанный со спиртом, – добавил Тоэль. – От болезни, расшатывающей зубы и покрывающей язвами ноги.

Магистр заинтересованно кивнул, внося новую запись.

И проследил насмешливый взгляд айри. Пара «змей» – морская и пустынная – прогуливалась по палубе, привыкая к роли троюродных родичей. Получалось у них подозрительно хорошо. Григон с тоской подумал, что как бы мальчик ни отрекался от имени, он князь, и теперь – последний в роду. Раньше хотя бы числился младшим и имел право чудить, доводя невест до полного отчаяния. Он презирал весь их список – от указанной под первым номером Кристы до значащейся восьмой Айрис. Глупых, вздорных, лживых – и достаточно знатных по праву рождения для княжеского альянса. Если бы настоящая Криста имела хоть малую толику обаяния этой странной девушки, которая покорила их бриг за один вечер! Да что бриг, – и старое сердце Григона, которое он считал давно усохшим до размера фасолины и таким же жестким.

Криста и прочие семь, увы, теперь потеряли остатки своего глянца на фоне Джами. И по–прежнему остались единственным возможным выбором того, для кого Таир – родная земля. Рила, его сестра, не приняла документов на замок и прочее имущество. Она вытребовала себе право сидеть не в кресле наместницы, а ступенькой ниже, «исполняя обязанности в отсутствие его светлости Риэла Миттора Тайрэ». То есть рано или поздно кровь потребует от Риэла еще одной жертвы. Его слишком любят дома. И это он тоже знает, хотя вроде бы не желает помнить. Тоэль прищурился, разбирая во взгляде Григона его размышления.

– Зря ты заранее переживаешь, – мягко шепнул айри. – Я с некоторых пор стал больше полагаться на случай. Если люди делают то, что должно, многое меняется в их жизни.

– Только не говори, что настоящий отец девочки – незаконнорожденный брат Игана Бэнро. Это бы, и правда, все меняло, внесли бы кого нужно в список за девятым номером.

– Нет, конечно. Но мы еще не начали нашего пути. И я не знаю, что будет иметь значение в обратной дороге, а тем более – по возвращении. И даже доживем ли мы до того времени.

– Так или иначе, приятно видеть Риэла живым и способным общаться с нами совершенно нормально. Смотри: потащил «розу» на мостик. В Римасе превосходная гавань, всегда тихая, при любом шторме. Но восточный вход довольно узкий, и фарватер надо знать до мелочей. А мальчик помнит все порты побережья наизусть. «Лебедя» спустили на воду девятнадцать лет назад, он Джами ровесник. И княжич плавал под моим началом семи лет от роду, он был отменным юнгой. Потом – лоцманом. Самый молодой лоцман Таира, и, пожалуй, лучший. Он чувствует корабль, течение, ветер. И словно видит дно сквозь воду.

– А еще он отменно плавает, – добавил Тоэль догадливо.

– Да. И хорош на мечах. Знает восемь языков, легко сходится с людьми. А еще к нему ходили без страха и не считали просьбу – унижением. Риэл помнит добрую половину горожан чуть не по именам. Кому–то он помог купить лодку, иным устроил ссуду на дом. Или дал обеспечение под товар начинающему торговцу. Нашего боцмана достал из долговой ямы, дрянная была история, но все обошлось. Все перечисленное не сделает его счастливым правителем. Но именно потому его безмерно любят. Такое отношение накладывает обязательства.

– А он очень ответственный?

– Именно так. Ты видел Римас с моря хоть раз?

– Нет.

– Тогда смотри, он за скалами. Полагаю, капитан намеренно провел бриг, вплотную прижимаясь к мелководью, чтобы бухта открылась с лучшей точки и внезапно. Вечер начинается, и это – сказка. Город парит над портом, днем белый, потом – золотой, и постепенно тон уходит в лиловые сумерки. Думаю, мы пойдем к пирсам медленно, чтобы ничего не упустить.

С мостика донеслись восторженные визги и охи Джами. Тоэль был готов поддержать ее. Он и прежде знал, что Римас в переводе с ирнасского наречия – «вечерняя отрада». Теперь понимал, насколько это верно. Со дня утраты крыльев ни разу он не находил для глаз столь совершенного, сияющего вида. Белый город строили настоящие мастера, знающие, что его будут наблюдать издали, с воды. И все дома, даже самые маленькие и скромные, были вписаны в единую картину. Улочки создавали прихотливый узор из цветного булыжника. Богатые особняки украшали ажурные шпили и галереи. А над всем склоном парил замок князя Ирнасстэа, владетеля этих земель. В зелени парков, золоте и багрянце дикого винограда, прихотливо завившего стены, в мягком сиянии отделки и ярком радужном – крыш.

Тоэль вздохнул полной грудью, благодарно принимая подарок судьбы – красоту бухты, которую удалось увидеть в лучшее время и с лучшей точки. Затяжные дожди укутали порт легким туманом и оторвали от земли видение дивного города, медленно меняющее цвет, как перламутровая раковина. От сияющей горячей белизны дня к многоцветию вечера.

Вот только, увы, в тихой бухте Римаса не оказалось ни одного крупного судна, откуда хоть кто–то еще смотрел бы на лучший закат всего побережья. Купцы пока лишь добирались с юга, даже те немногие, кто решался на риск пути на север, где стало пугающе много охотников, жадных до чужих богатств. Пока еще никто не знает, что пираты и их подручные – контрабандисты – сгинули. Тех и других планомерно вылавливала эскадра Бэнро, заходя в порты лишь пополнить припасы. Некрупные гребные нофферы с севера, из глубоких узких заливов Туннрёйз, тоже участвуют в деле, проверяя мелководье и заливы, так что и этих моряков здесь пока не ждут. Жаль, вся красота досталась экипажу «Лебедя». Жаль? Кому как: Джами довольно потирала руки, рассчитывая сбить на торге цену, покупателей–то иных нет, а продукты лежать не могут слишком долго, не теряя в цене и качестве.

Тоэль покорно выслушал ее нелепые и торопливые доводы об удачной маскировке, насмешливо глядя в блестящие азартом глаза, когда решался ненадолго отвести взор от ежеминутно меняющегося города. Пусть гуляет по городу и забавляется. Капитан ее в обиду не даст, не зря берет с собой в неотлучное сопровождение свиту из десятка крепких и не слишком похожих на тонкокожую знать моряков. Айри отдал круглый от обилия монет кошель с золотом и проводил до шлюпок всех, кто собрался развеяться. То есть экипаж целиком – за вычетом вахты. Магистр желал лично заняться запасами пергамента и чернил. Он уже бормотал сосредоточенно, что на улице Лоз есть вполне достойная внимания лавка с книжными футлярами. А возле рынка, если припомнить толком и не спеша, так и вовсе – продают карты, тоже следует просмотреть и поговорить с книжником. А еще важно попытаться раздобыть кока, и у магистра есть один на примете, он не без странностей, но готовит отменно и к своему теперешнему месту вроде ничем не привязан, одинок и не имеет собственного дела.

Айри остался на борту.

Он не стремился сегодня к новым впечатлениям, желая досмотреть закат до самого последнего луча. А потом отдохнуть в тишине. С утра же самое время чуть поразмышлять, пристально изучить детали предстоящего пути. Все ли учтено, нет ли в сроках и планах ошибки? Да и бриг следует осмотреть до похода. И лучше – пока капитан и боцман на суше и не воспримут с обидой его чрезмерное любопытство, лишенное должной восторженности в адрес «Лебедя».

Судно, на взгляд айри, выглядело довольно примитивным, хоть и крепким. Еще в роли Ладимэ он начинал исследовать конструкции лодок, галер, малых и средних парусных судов, боевых и торговых, флагманских кораблей Архипелага. И нашел немало возможностей их усовершенствовать. Ладимэ был недоволен сто лет назад обводами корпусов, не обеспечивающими хорошего хода; малой площадью парусов и их примитивным набором, делающим крупное судно почти беспомощным при ветрах, близких к встречному; само управление парусами тоже оставляло желать лучшего. Кое–чем поделился, хоть и весьма второстепенным, и уже заметил – они запомнили и используют его советы. Но прочее осталось невысказанным. Хорошо хоть, он успел рассказать им про стекло, как простое, так и прочное. Мастера Мрайса сохранили только для себя секрет производства, но, может, так и лучше? Архипелаг не богат и нуждается в уникальных товарах. Темные каюты с крохотными оконцами, забранными слюдой, были ему памятны. В этом отношении «Лебедь» вполне хорош.

Вахтенный нашел Тоэля после полудня в трюме, за вдумчивым изучением состояния набора корпуса. И попросил подняться и принять гостей: «этих» он не решился заставлять ждать капитана. Тем более, сегодня все снова ночуют в городе, уже оповестили запиской, переданной с офицером сменной вахты. Айри заинтересованно кивнул и поднялся на палубу.

Их было трое, удобно устроившихся у мачты. Две женщины и мужчина. Все одеты добротно и по–дорожному, с легкими мешками опытных путников. И с ярким даром Говорящих с миром, зачатки которого айри приметил у Миры. Именно так, зачатки. Странные люди, именуемые снавями, буквально лучились от своей способности видеть мир и быть его частью. Удивительно… Как он мог не ощутить их раньше? Наверное, не прислушивался и не всматривался.

Ему кивнули приветливо и чуть удивленно, воспринимая как необычного – не–снавь, но при том умеющего общаться на уровне сознания. Старшая из женщин, северянка лет шестидесяти, рослая и крепкая для своих лет, поднялась и шагнула навстречу.

– Приветствуем тебя и просим нас выслушать. Деяна мое имя, а это Фрисс и Ками.

Она указала на младшую из женщин, явно из народа степных илла, смуглую и маленькую, а затем – на мужчину с очевидным присутствием восточных кровей, темного, сухого, невысокого и отрешенно–спокойного. Оба продолжали сидеть, полностью предоставив вести разговор старшей. Тоэль вгляделся – одежда в грязи и пыли, лица выдают утомление долгого дня в пути.

– Идемте, у нас осталась каша с утра. Вы ведь, как мне говорили, не любите мясные блюда? – он дождался подтверждающего кивка. – Еще есть хороший чай. Капитан не обидится, если мы устроимся в его каюте, раз есть дело, там две комнаты, и первая – для серьезных разговоров.

– У нас именно такой, – вздохнула Фрисс.

Вахтенный согласно кивнул на поворот головы Тоэля – все слышал, сделаю. Хороший экипаж на «Лебеде», неравнодушный. Гости прошли в каюту и расселись по креслам. Ели они быстро и жадно, пили чай с удовольствием и уже не спеша. Деяна нехотя отставила в сторону пиалу, пережившую буйство князя не без потерь – щербатую, и откинулась на спинку кресла. Ей было трудно начать разговор.

– Не знаю, есть ли смысл в нашем визите. Нам слишком уж необычное нужно.

– Только не надо про волшебство дракона, – предусмотрительно и опасливо ограничил их запросы айри. – Я решаю лишь посильные людям вопросы.

– При чем тут Великий дракон? – Дрогнул бровью Ками. – Он проводит нас по пути обучения, но не оказывает иной помощи. Так заведено, люди сами в ответе за свои дела и судьбы. То, в чем мы нуждаемся, посильно людям, если ты и правда человек, в чем я сомневаюсь.

– Я айри, это иное племя.

– Нам надо попасть на западное побережье за океаном, о айри, решающий посильные вопросы. – Без дальнейших проволочек изложила дело Деяна. – И мы, увы, за это не сможем заплатить, но дело срочное. И если…

– До завтра–то терпит? – рассмеялся Тоэль. – На ночь глядя я никого на борт уже не соберу. Даже до послезавтра: пока загрузим припасы, воду и нового кока, пока всё проверим и разместим. Раньше и не надейтесь.

– На что? – тихо уточнила Деяна.

– Уже полтора месяца я с удивлением привыкаю верить в судьбу, маскирующуюся под случайности. Я не успел толком рассмотреть ворота Кумата, как уже покинул город с девицей, спасающейся от неудачного брака на бриге князя, умирающего от обострения родовой чести. Им уже лучше. Мы все собираемся плыть на запад, я ищу Огненных птиц, потому что обещал одной девочке, что она сможет испытать чувство полета. И тут появляетесь вы!

– У тебя есть основания верить в судьбу, – рассмеялась Деяна. – И я подумаю, не загадать ли тебе еще парочку желаний. В расчете на приписываемое сказками драконам волшебство. Хоть ты и не дракон.

– Загадай каюту, – посоветовала Фрисс. И добавила мечтательно: – И ванну, ведь равно невозможно то и другое.

– Давайте по очереди, сначала ванну осуществим, а потом – каюту? То есть вернемся в порт, и я вас поселю на постоялом дворе, где сегодня отдыхает почти весь экипаж. Познакомлю заодно с капитаном, а то неудобно получается, это же его бриг. Пусть выслушает дело с самого начала и сам примет решение.

Спустя пару часов, в быстро густеющем тумане позднего вечера, Тоэль с трудом обнаружил «Сплетение лоз» – постоялый двор в верхней, наиболее богатой и тихой, припортовой части города. Конечно, ему говорили многие, где и как искать – Джами, Риэл, магистр Тиссэ, даже бесподобный боцман. И, само собой, у всех были разные приметы и ориентиры. Зато сами они, все, кроме Бикара, сидели за одним столом и, вполне предсказуемо, слушали очаровательную синеглазую «ядовитую змею»…

– Восточные сказки? – уточнил Тоэль, придвигая дополнительные кресла и рассаживая своих новых спутников.

– Не мешай! Я рассказываю, как мы с Мирой потерялись в самом центре ужасной пустыни Кэ–рабих, пока ты опять кого–то, кажется, спасаешь…

– Вроде того, и даже почти спас. Уже придумала, кстати, как вы потерялись? – догадался Тоэль по тревоге на лицах слушателей.

– Верблюд взбесился, его укусила змея, – неуверенно пожала плечами Джами, поняла, что этого слушателя ей не провести, блеснула глазами. – А что, было ужас как ужасно!

– Страх как страшно! Сколько времени потребовалось Мире на лечение верблюда от твоего укуса, о ядовитейшая Гашти? – хмыкнул Тоэль.

– Я же ей полностью поверил! – Искренне возмутился Риэл.

– Зря. Если бы эта змея укусила верблюда, его бы уже никто не спас. Капитан, вот еще три пассажира, им надо на тот берег, как и мне: Деяна – Фрисс – Ками. Возьмешь?

– А куда я денусь? К тому же я уже имел честь встречать госпожу Деяну ранее, и многим ей обязан, – чуть напряженно добавил он. – Но и без того, Говорящим отказывать не принято, их дела слишком серьезны.

– Князь? – Женщина встала, вежливо кланяясь, и неуверенно села вновь, более пристально присматриваясь к лицам сидящих, которых прежде почти не заметила, утомленная до предела долгим днем. – Магистр Тиссэ? Вот уж чего совершенно не может быть. Я вас искала, его светлости нельзя было уходить в плавание в таком состоянии. Мы все боялись, это дурно закончится. Но ему стало много лучше без всяких усилий снави, – она обернулась к айри и уверенно добавила: – Чудеса – ваша специализация, господин Тоэль?

– В данном случае нет, просто Дж… Криста, когда замерзнет и проголодается, способна и полумертвого сделать гостеприимным, – рассмеялся Риэл. – У меня не было выбора. Меня напоили, накормили, обругали и вообще до сих пор относятся к моей светлости крайне непочтительно. Некоторые еще по привычке обращаются к Григону на «вы», но и это – удивительно. Так что привыкайте.

– Что случилось на том берегу столь плохое и опасное? – негромко уточнил магистр, воспользовавшись паузой. – Вы все собирались из столицы Таира вернуться в Карн, а затем уйти на восток, вроде бы в степи…

– Все так, но почти от самых гор повернули назад, – кивнул Ками, смущенно ощипывая зелень с расставленных на столе блюд, посуда для прибывших не спешила появиться на столе. – Нам неведомо, что произошло за океаном, но там погибли снави. Кажется, четверо, а прочие не отзываются даже нашему наставнику. Передать сообщение он смог лишь нам троим, иные далеко, заняты или полностью лишились сил и узнают позднее, восстановившись. Война на островах нас вымотала и исчерпала. Слишком много крови, слишком тяжело отчаяние людей и велика их боль. Да и вызывать дожди и затем приводить природу в порядок – не шутка. Но мы не надеялись найти помощь так быстро. Один корабль в порту – и он уже готов в дорогу.

– Еще нет, завтра загружаем припасы, – деловито отметила Джами, она уже с опасной ловкостью голодной тигрицы метнулась к служаночке и, решительно оттеснив ту от стойки, лично выбрала вино и три бокала. – Я их научу быть расторопными! Ишь, пять минут ждете внимания, учту при расчете. Эй, хозяин, слышал? Умрут с голода гости – я и тебя добью! А не умрут – по миру пущу, каждый купец будет знать, что ты вороват, а знать заподозрит, что вино разбавлено, так и запомни! Слухи – наша семейная игра, и мы в них играем отменно. Я уже выхожу из себя…

– Не надо, благородная госпожа Криста, умоляю. – Хозяин возник буквально из воздуха. – Вы и без того пустили меня по миру, лишив повара. Вот посуда. Закуски несут, основные блюда готовят. Что еще изволите?

– Кажется, есть две пустые комнаты, я их даже оплатила, чтобы никого не селили кроме нас. Так?

– Память снова не подвела вашу милость.

– Знаю, – чуть смягчилась Джами. – Тоэль, Ками, вы селитесь наверху, там гнусно и жарко, терпите.

– Вы несправедливы! – в отчаянии возразил хозяин заведения. – Один вид из окна…

– …и позволяет брать хоть малую плату за этот тесный уголок пустыни, – насмешливо закончила «Криста». – Они к жаре привычные, выживут. И если надумают мыться, смогут спуститься во внутренний двор, там все приготовлено. Женщин селим внизу. В комнате вполне сносно, обеим – немедленно приготовить ванны. Нормальные, не ту пиалу, в которую вы осмелились попробовать запихнуть меня! Полотенца тоже должны быть крупнее носового платка. Гораздо крупнее.

– Да, госпожа, все будет исполнено, – он более не возражал.

– Всех троих переодеть. После ванны люди не трясут старую пыль дорог. Вещи выстирать и почистить. Мы же хорошо поняли друг друга?

– О да. Я немедленно сам распоряжусь и лично прослежу.

– Извольте, – Джами проводила дрожащего хозяина совершенно неподражаемым взглядом княгини, обнаружившей во дворе замка приблудного беспородного щенка. И жаль убогого, и удавить–то надо непременно, нагадил ведь… – Магистр, как мы могли остановиться в этом клоповнике? Я знаю массу приличных заведений в Римасе.

– Но повар–то хорош.

– Да. Завтра у гостей не останется последнего повода наведываться в эту дыру. Итак, еще трое, – задумчиво кивнула она, изучая снавей. – Я должна добавить вас в расчет припасов. Тоэль, мы славно сторговались, список исчерпан, а твой кошель еще довольно пухленький. Наша «милость», князь, изволили оказаться скользким типом, явно могли бы далеко пойти в торговом деле.

– Джами! – фальшиво возмутился магистр. – Разве пристало так говорить о его светлости, милости и так далее?

– Я вообще–то была близка к этикету: в третьем лице и с должным завистливым унижением, – отмахнулась она и насмешливо фыркнула. – А вот вы назвали меня не тем именем. Позор падет на вашу еще не слишком седую голову! Меня, свою дорогую Кристу, близкую родственницу, не узнали, дорогой дядюшка!

– И правда, нехорошо, – пожал плечами магистр, пристально изучая глиняную бутыль. – Полагаю, это означает, что вино здесь все–таки не разбавляют. Пойду–ка я. Желаю приятного вечера, господа.

И он ушел, напоследок с усмешкой осмотрев еще раз странную и пеструю группу за столом. Снави торопливо ели. Смуглая Фрисс улыбалась и вздыхала – ей очень хотелось принять ванну, а мечта, как выяснилось, так близка к исполнению! Деяна недоверчиво косилась на князя Тайрэ, которого помнила черным от боли и сломленным как предательством брата, так и гибелью родных. Ками из–под ресниц наблюдал за айри, примечая его необычную манеру двигаться – мягко, легко и вроде бы медленно. Тоэль углядел и усмехнулся.

– Ты родом из–за гор Лэй’ян. И потому видишь отчетливо, что я проходил там обучение в свое время. Да, так и было.

– Вот что меня беспокоит, – кивнул Ками, – ты его проходил у мастеров, школу и технику которых мы утратили два поколения назад. Основатель почти не брал учеников. Его последователи поступали, увы, так же. Меня учил последний из них. Но снави не принадлежат себе, я вынужден был покинуть родину слишком рано. Потом вернулся, а его уже не стало. Я мечтал завершить обучение. Всегда, и вот – вижу тебя теперь, когда так нелепо сбываются невозможные пожелания. Неужели и это станет явью, куда более трудное, чем бессмысленное требование луны с небес?

– Я не получил от Бир’ги право учить, – вздохнул Тоэль. – Он говорил, моя душа не наполнена. Но, возможно, твоя полнота Говорящего с миром искупит нарушение его воли. К тому же ты из родного ему племени ш’ати. Наш путь долог, и время найдется.

– У него тоже есть к тебе вопрос, даже почти желание, – вмешалась в беседу Джами. – У нас двоих с айри. Девочку зовут Миратэйя, ей десять, она слепа от рождения. Лишена глаз, так точнее: только сросшиеся пустые веки. Но у нее, мы уверены, есть дар снави. Что в таком случае вообще можно сделать?

Ками долго молчал. Потом стал говорить, и его время от времени дополняли женщины. Говорил он тихо и неспешно, бережно подбирая слова не слишком привычного языка княжества Карн.

Он начал жизнь у озера в горах. Ничтожный подкидыш, не знавший родителей, слабый и больной. Может, потому его и оставили у тропы. Там редко бывали люди, и мальчик, еще не умевший толком даже ползать, был обречен. Но учитель нашел его и подобрал, истратил дюжину лет на лечение травами и иглами, гимнастикой и массажем. Не выгнал и позволил изучать мастерство, закрытое для прочих. Неполный год он, пятнадцатилетний Кха’мии, пробовал даже работать с оружием, когда пришли Говорящие и сказали – ты должен выбрать. В тебе дремлет дар, позволяющий помогать людям, но он не обещает ни легкой жизни, ни славы, ни достатка. Только непосильный труд и дорогу. А еще – спасение для многих, кто гибнет от засух, наводнений и смерчей, мора, лихорадки, врожденных уродств. Сейчас можешь решить: жить здесь и быть прежним – или отказаться от всего и получить дар целиком.

Он не хотел оставлять учителя, уже слишком старого для своего одинокого житья. Он, что уж там, порой думал о славе бойца и достатке. Но учитель отказался от этого, и остался лучшим. И учитель хотел видеть его помогающим людям, а не убивающим их во славу школы или ради золота. А еще кто–то должен помогать иным детям, брошенным недобрыми людьми на обочине жизни. Потому он принял дар и все его ограничения. Не жалел об этом, нет. Столько, сколько увидел с тех пор Ками, иные не рассмотрят за десяток жизней. А так видеть мир не сумеют и через сотню. Не встретят подобных друзей и не научатся исцелять от неизлечимого.

Выбор дал ему первую, ученическую, ступень владения пробудившимся даром. Прочее он получил от второго своего учителя, живущего в мире так долго, что его знали все поколения снавей, наверное. И, кажется, нечеловека, люди так долго не пребывают в теле живых, даже святые.

Потом он начал работать, как все, – спешил туда, где зовут из последних сил в безысходной беде. Такой горькой, что снавь слышит голос их душ издалека и отзывается.

Он лечил и больных слепотой. Однажды, лет шесть назад, пробовал исцелить женщину, от рождения незрячую. Безуспешно: она начала различать свет и тень, но рассудок отказался от непривычного и сознавал зрение, как мучительную и непроходящую боль. Женщина не смогла научиться видеть мир, хотя очень старалась. Ее глаза пришлось усыпить снова. Еще он лечил мальчика, младенца не старше полугода. И все получилось. Ребенок плакал несколько дней, но постепенно дело пошло на лад, год назад Ками видел исцеленного: совершенно здоров и уже подрос, бегает.

Деяна кивнула – ее опыт говорит, что вернуть зрение можно лишь детям до полутора–двух лет. Увы.

Ками чуть помолчал и неуверенно продолжил свои мысли. Если девочка имеет зачатки дара, ее можно попытаться провести через посвящение. Первое даст ей немного, но есть и второе, которое он прошел пять лет назад.

Оно раскрывает дар очень глубоко, позволяет существенно переоценить свои взгляды на жизнь и точнее найти в ней место. Более того, меняет человека внешне, полностью соединяя его с миром и создавая облик, точный и естественный для нового сознания. И он полагает, что если внутренне Миратэйя видит мир, она сумеет открыть глаза. Но сказать, так ли это, способен по–настоящему лишь учитель снавей, древний Рин. Тот, кто чувствует всех Говорящих с миром и кто направил их троих за океан, где гибнут носители дара.

– Значит, раньше шестнадцати, а скорее всего, даже восемнадцати лет, она не сможет стать одной из вас, – кивнула Джами. – Хоть какая–то ясность, спасибо за рассказ.

– И вашего учителя мы едва ли решимся беспокоить иначе, как решив проблемы на том берегу океана, – добавил Тоэль.

– Славная госпожа Криста, все исполнено по вашему слову, – отлип от стены хозяин, терпеливо ждавший там паузы в общей беседе. – Одежда приготовлена, ванны наполнены, я раздобыл восхитительную вытяжку из мыльного корня с ароматом кнэйрских роз, дивные полотенца с мягким ворсом петельками – чудо из чудес. Еще имеются масла для массажа, халаты тонкого мягкого льна с узором, костяные гребни, удобная дорожная одежда и…

– Я учту и халаты, и гребни тоже, – кивнула Джами. – При окончательном расчете и в разговоре со знакомыми. Если мои спутницы будут довольны, само собой. И… более сегодня я вас не задерживаю.

Он удалился, униженно кланяясь и рассыпаясь в извинениях и пожеланиях. Фрисс торопливо встала и, едва кивнув всем, почти бегом заспешила навстречу мечте. Ками уточнил, где двор, и есть ли там полотенца, и тоже ушел. Неугомонная Джами, за день превратившая «клоповник» в приличное заведение, где умеют ценить гостей, решила лично убедиться в качестве ванн. Риэл устало улыбнулся, удивляясь неисчерпаемой энергии девушки, и пожелал остающимся за столом двоим – Тоэлю и старшей снави – спокойной ночи.

Деяна качнула головой, поставила локти на стол, сплела пальцы и поместила на них подбородок. Ее серо–зеленый взгляд, нацеленный на Тоэля, оказался тяжел и задумчив. Женщина спокойно и сосредоточенно искала контакта с его сознанием. Нащупала, и снова качнула головой, словно не вполне охотно соглашаясь с обдуманными ранее идеями.

– Я убеждена теперь, что наш учитель тоже айри, – совсем тихо сказала она. – Он слушает, как и ты, и понимает нас без слов. Хотя его сознание теплее, полнее и старше твоего, молодой дракон.

– Не скрываю причастности к роду крылатых, – вздохнул Тоэль. – Я – бывший дракон, уже почти семь веков, как разучившийся летать. И пока еще не повзрослевший, ты права.

– Иначе бы знал, что разучиться летать невозможно, – улыбнулась снавь. – Куры от альбатросов отличаются не размахом крыльев. Просто одним надо ловить ветер и обнимать крыльями мир, а другим вполне достаточно ловли червяков и высоты ближайшего плетня для полного счастья.

– Вот я и чувствую себя еще хуже, чем курица, – смущенно кивнул Тоэль.

– Ты, глупый недоросль неполных семисот лет, точно не курица, – рассмеялась она. – Ты стриж. Слишком большие крылья, очень короткие лапки – всегда должен быть в воздухе. Стрижи с плоской поверхности не могут подняться сами и гибнут, однажды угодив на землю. Чтобы взлететь снова, тебе нужна помощь. Я не знаю, как и кто может тебя поднять на крыло. Ты сам разберись, ладно?

– У меня получится?

– Уже получается: ты оказываешься там, где нужен, раз за разом. Вот хотя бы – я была уверена, что князь умирает, а он возмутительно весел и безнадежно крепко здоров. Месяц назад погибал от истощения сил – и физических, и духовных. К тому еще я пролечила у него довольно тяжелую рану с большой потерей крови.

– Как это было?

– Брат Риэла решил поссорить всех и дождаться, пока война сожжет сильных и согнет прочих, – усмехнулась Деяна. – Он все делал тихо и гнусно. Несколько лет выкармливал пиратов, давал деньги для найма новых головорезов и строительства судов. Подстраивал гибель знатных и уважаемых людей и бросал тень подозрения на соседей. Бэнро едва поспевал охранять свои гавани да приглядывать за самыми основными путями купцов вдоль берега. В общем, уже минувшей зимой никто никому на островах не верил и каждый искал вокруг лишь врагов и повод для усобицы. Дополняет картину странная болезнь старшего князя Тайрэ, якобы случайное отравление рыбой, очень тяжелое. По сути, юг островного края остался без присмотра правителя, на что и был расчет. Риэл спас, не побоюсь сказать так, весь Архипелаг. Никого другого они бы и слушать не стали. Он умудрился вернуть в здравое состояние рассудка семнадцать знатных родов из двадцати, твердо стоявших за войну. Это более семи десятков замков, больших и малых. Один, с малой свитой из своих безумных матросов, готовых идти за ним к демонам океана, он просто приезжал или приплывал к каждому и разговаривал. В каменные мешки пяти–семи, а то и десятисаженных стен, под стрелы, нацеленные из всех бойниц. Его принимали по–разному, порой пытались выгонять и даже унижать, потом все же слушали. И признавали правоту. Ему верили на слово – если прошлое забыто, значит, забыто. Если Риэл обещал нечто сделать, это сделано. Род Тайрэ в его лице снова признавали своими правителями и отказывались от участия в страшном и позорном, ведь пираты никому не могут принести пользы. Замок за замком, порт за портом. Его предки от начала памяти правят на Таире, но и соседний Кимиз, и мелкие острова – их исконные вассалы, а Мрайс разобщен внутренним раздором и никого не слушает. Его выслушали и там.

– Архипелаг фактически надвое поделен между Бэнро и Тайрэ, я знаю, – кивнул Тоэль, медленно приходя в себя после странного разговора о птицах, когда он твердо осознал: женщина напротив в десять с лишним раз младше его и во столько же раз мудрее, – бывает, оказывается, и так.

– И наконец наступил жуткий час, когда тайное вскрылось, перед рассветом к гаваням подошли пираты и сторонники его брата, не сумевшего заполучить всю власть. И решившего для начала взять под контроль юг, вернуть себе поддержку былых сторонников войны, а уж затем приняться за Бэнро не таясь. Пожар войны разгорелся в полную силу. Мы вмешались поздно, я в этом себя часто корю. Должна была почуять беду раньше.

– А в чем винит себя он?

– В том, что не сумел разглядеть чудовище под забралом лжи, прикрывавшем мысли и дела брата. И что не сумел опознать брата в закованном в латы монстре – тоже. И добавлю: Таир оказался очень жесток к своему обожаемому князю. Они обязаны были отпустить его, убитого горем, хоть и на время, но не смогли. Сестра испугалась, что ее не примет знать. Знать и того сильнее испугалась, что любой другой правитель припомнит, кто кого поддерживал и подначивал до большой крови. Они требовали, давили, угрожали, умоляли его, совершенно изведя. А еще бессонница из–за тучи бед более простых людей, потерявших всё. До них в первые дни, кроме Риэла, никому дела не было. Он и расселял, и кормил, и выслушивал. В ночь после похорон отца и дяди князь Тайрэ исчез без следа, оставив завещание на имя сестры.

– И забился в дальний вонючий угол чужого порта, где его и обнаружила наша змейка Гашти, лучшее лекарство для душевных ран.

– Пока – да, – согласилась Деяна. – Но я с трудом верю, что эти двое могут остаться просто друзьями, как это выглядело сегодня. Она далеко не «торговка», хотя временами намеренно ведет себя слишком резко. Это привычка и маска. Там, где мужчине достаточно лишь положить руку на кинжал, слабую заведомо женщину послушают лишь после подкрепленных чуть ли ни кровью угроз. Она умеет быть убедительной. И достойной восхищения. Вот он, полагаю, однажды и окажется готов никогда не возвращаться домой, лишь бы сделать возможным то, что никто не простит князю.

– Так уж и не простят?

– Увы. По мужской линии – он последний в роду Тайрэ, сестра – приемная дочь дяди от первого брака его жены. И, как правящий наследный князь, он может взять в жены лишь женщину, имеющую весьма знатное происхождение, или хотя бы – что на грани приличия – уроженку Таира, но обязательно по личному соизволению Бэнро, нынешнего верховного правителя Архипелага. Лишиться родины для него очень страшно, это значит предать свой долг. Так или иначе, но любое решение сделает его несчастным.

– Вот страсти–то на ночь глядя! Ванна остывает, кстати.

– Ты прав. Но я еще не загадала своего желания, а ты все–таки дракон, и прочим уже помогаешь, – лукаво блеснула глазами Деяна.

– Давай, – обреченно кивнул Тоэль.

– Придумай способ дополнить имя отца нашей Багдэш званием магистра, это сделает их семью равной в правах с уроженцами островов. Джами не слишком нужна торговля. А мальчику очень важно хоть немного расширить список из восьми знатных дур. Магистр – не родовой титул. Его можно получить лишь за особые заслуги. Вернемся – ты к тому времени и прикинь, чем Багдэши смогут заслужить, а? Уж больно хорошо эти двое смотрятся рядышком.

– Я жалею, что никто не запросил луну, – усмехнулся Тоэль, – было бы проще.

– Спокойной ночи, стриж. Хотел бы жить, как проще, – не сидел бы с нами.

Он кивнул и вышел в темный внутренний двор. Пустой и тихий, плотно выстланный во много слоев теплой прелой влагой тумана, пахнущей старым сеном и факельным дымом. Сел возле многочисленных емкостей с водой, умылся и задумался надолго. Что может дать Архипелагу уникального и бесценного славный дабби Амир Багдэш? Он прекрасный человек, его дочь совершенно очаровательна, умна и добра, у нее сильный характер. Увы, этого мало, как и денег, услуг или подарков. Возможно, Деяна права, решать задачу вообще рано: еще ничего не случилось, и пока капитан и его гостья вполне мило и невинно дружат. Он понимает свой долг. Джами вполне отчетливо осознает, как ей далеко до претензий на место княгини, да и не мечтает она о родовом замке! Вот только дело не в месте, а в человеке.

Еще недавно Тоэль не решался всматриваться в души пристально, а теперь попробовал и удивился. Сверху он видел мир и любовался его красками. Здесь, внизу, он получает не меньшее удовольствие, оказывается, от созерцания душ. И началось все с маленькой Миратэйи, показавшей ему свое видение окружающего. Слепое, но полное доброты и внимания.

Он ковал клинки, думая о составе сплава, легирующих добавках и форме, о закалке и отпуске стали, о полировке. Но не о руке и душе будущего владельца. Каким был бы клинок, решись он создать оружие для Джами? Тоэль устроился поудобнее, откинувшись на стену дома. Прикрыл глаза.

Конечно, сабля. Легкая, упругая, и с хорошо защищенной гардой. Северного типа, с узорным лезвием почти ровной ширины по всему клинку, относительно небольшой кривизны, как у конников народа…

Нет, не то. Он и прежде делал оружие для красоты и прочности. Любой девушке сложения Джами – невысокой, хрупкой, тонкой, – он бы предложил именно саблю. Но ведь сейчас он думает про бесподобную Джами Багдэш, а не какую–то незнакомку, похожую на нее внешне. Трудно представить иную – и похожую… Кто такая Джами и от чего ей нужна защита? Или для «одинокого цветка розы» первично нападение?

Словно подслушав мысли, синеглазая возникла рядом. Не замечая Тоэля, устало прошла через двор, опустила руки в воду по плечи, выбрав глубокую бочку, окунула лицо. Резко выпрямилась и встряхнулась, тихонечко рассмеялась. Ей нравилась новая жизнь: бриг, люди капитана, обожающие своего «бродягу Тая» и готовые оберегать его; безмерно знатный и совершенно не кичливый магистр; снави, так неожиданно пришедшие, и очень простые в общении; личный дракон, решивший помогать маленькой сестренке – Мире. Здесь ей было легко и интересно. Куда интереснее, чем за столами таверн, где обсуждались сделки, в лавках купцов, показывающих диковинные чужеземные товары, даже в караване. А еще ей очень нравилось море.

Джами зябко вздрогнула и обернулась, осознав постороннее присутствие – то ли в своем сознании, то ли во дворе. Подошла и пристроилась рядом.

– Снави добирались сюда без отдыха, – сказала она совсем тихо. – Очень трудная у них жизнь. Я бы не смогла отказаться от всего ради чужих людей.

– Неблагодарных, – добавил Тоэль.

– Увы, да. Семь лет назад в Кумате был мор, и их звали, как последнюю надежду. Клялись все отдать за спасение. А потом даже к столу городского головы на праздничный ужин в честь спасения от недуга не позвали. Он – голубых кровей, князю родич. А у девчушки, лечившей нас, не было даже толковых сапог. Ее от слабости качало. Голова бросил в осеннюю грязь кошель и ушел. За деньги сыну жизнь купил, вот как он решил. Женишку моему, который весь в папу, – душу–то ему купить забыли.

– Ты ее хоть накормила?

– Мы с мамой. Накормили, одели, в дорогу собрали. Уговаривали зиму переждать, но она спешила. И, совершенно как Мира, не желала огорчаться из–за людской глупости. Говорила: дети живы – значит, все удалось. Нет, я бы так не смогла и не стала. Я другая.

– Снавей и не может быть много. А прочие должны жить иначе. Хлеб растить, скот пасти, править, голове вашему мозги на место вставлять, раз сердца нет. Или его выставлять из города. У тебя есть иной дар, ты умеешь людям помогать, даже когда они делают вид, что в помощи не нуждаются. Как та снавь без сапог или наш князь, попытавшийся отвернуться от жизни. Ты замечательная, Джами Багдэш. И я рад, что мы поплывем вместе.

– Спасибо.

– А пока – иди спать. Завтра целый день грузить и крепить, таскать и размещать. Ты же станешь приглядывать и опять не отдохнешь.

– Я выносливая. И мне очень нравится «Лебедь». Он красивый и быстрый. Не зря он здесь ценится, как хороший конь в степи, не на золото, а как кровная родня…

– Именно так, флот для Архипелага – это… идеальное решение нерешаемой проблемы! Вообще–то их корабли весьма убоги и медлительны, что нам на руку, – Тоэль рассмеялся. – Именно так. Джами, гонец к матери уже уехал?

– Утром отправляется. Бикар сам из экипажа выбрал юнгу, мальчишка чуть не плачет – без него поплывем.

– Пошли. Ты должна помочь мне описать отцу один маршрут, который обязан остаться для прочих тайной. Мне следует кое–что поручить Амиру, и очень важное.

Письмо он писал долго. Сперва Джами усердно зашифровала маршрут со всеми ориентирами в понятную лишь их роду систему обозначений. Прочее Тоэль дописал потом, в одиночестве, проводив девушку до комнаты и поднявшись в свою. Там и правда было жарко, и к тому же влажно, под самой–то крышей. Но Ками духота спать не мешала, люди народа ш’ати вообще весьма легко переносят превратности погоды. Айри испортил несколько листов бесценного пергамента, подбирая слова и наиболее грамотно и точно составляя инструкции. Времени мало, едва ли у них получится, но все же! Вот вернется обратно – и узнает. Будет интересно поглядеть! А уж как удивится Деяна…

Утром начался нормальный «ужасный ужас» по определению Джами, единственной из всех – абсолютно спокойной и собранной в водовороте дел, несущем крупные бревна опасных проблем и еще более противные мелкие щепки ссор, спешки, путаницы, неразберихи и суеты. Невысокая, способная яростно спорить и ехидно доводить собеседника, она потрясла экипаж иным, неожиданным и редкостным, умением: знать о погрузке все и замечать даже ничтожные проблемы. И держать в крепких руках весь процесс, оставаясь вопреки любым склокам и неприятностям совершенно ровной в поведении.

Нанятые дополнительно грузчики работают небрежно. Кто старший? Немедленно заменить тех троих, они кряхтят за шестерых, а грузят неполную меру одного. Нет, не надо говорить, кто и при каких обстоятельствах способен исправиться, за святость она не доплачивает, только за перемещенные мешки, тюки и бочки.

Вместо коричневого риса предложили шлифованный белый, он куда дороже, в чем же недовольство? Заменить, или через час рис будет получен у иного торговца, с хорошей памятью. Нет, муку такого качества она тоже не могла оплатить. Мешки должны быть плотные и с целыми швами. Иного размера, она точно помнит, что и где видела вчера, эти с другого склада.

Чеснок прошлого года в таком количестве подойдет, но не этот, в верхних частях косиц явная гниль. Нет, синий плоский лук не нужен, хоть он и сладкий, очень плохо хранится. Заменить, это еще вчера оговорено. Пряности пусть проверит Тоэль, ему можно доверять.

Что тут делают моряки, которым пришло время обедать? Еда заказана, и голодные, щелкающие зубами попутчики ей не нужны. Уже вызвана смена, марш в трактир!

Да, бочковые вина именно такие, все подвезено в соответствии со списком. Спасибо, если есть еще три бочки – она возьмет и доплатит. Ром пересчитан Бикаром, хорошо. Он следит за загрузкой и развесовкой?

Солонина вполне аппетитна, устраивает. Проверять? Она еще не сошла с ума и знает, за кем не требуется приглядывать, уважаемый Литропос всегда исполняет свои обещания. Копчения – в дополнительную упаковку, обязательно.

Ящики в верхние трюмы, отдельно.

Если капитан прекратит шуметь, он скорее будет понят. Да, это подозрительно похоже на товар: шелк, фарфор, цветное стекло, пряности, несколько клинков, пушнина. А с чем он, князь, собирается показаться на берегу, если придется общаться с местными властями? Нет, можно не извиняться, вид и так жалкий.

Посуду грузить отдельно, бережно, сдать коку эту и еще ту. Серебро? Да, тоже на корабль, это она вечером прикупила у знакомого мастера для каюты князя, стыдно пить из мятого. А сам–то так уютно молчит, и спасибо: не его деньги истрачены…

Паруса заиграли сиянием послеполуденного солнца.

В это никто не верил, но Джами умудрилась загрузить совершенно пустые трюмы за несколько часов. И теперь устало переругивалась с князем, забавляя снавей и магистра. У них нашелся такой интересный повод!

Риэл обнаружил на борту собаку.

Зачем ему морской пес? Мелкий, злобный и уродливый! Ловить крыс и воспитывать очень грубого капитана… ну, если так, то ладно, но кормить его будет Джами из своей доли припасов. Деяна дождалась окончания очередной порции извинений и, пока не высказаны новые претензии, включилась в разговор. Она предложила использовать дар для ускорения путешествия: паруса наполнять не слишком трудно. Когда ветер будет уходить от нужного направления или ослабевать, снави помогут. Можно уже начинать? Хорошо.

Снавь уселась с полным удобством на носовой надстройке, вроде бы лениво изучая горизонт неспешно перемещающимся по синей кромке моря и неба взглядом. Через несколько минут ветер усилился и чуть сместился, вливаясь в паруса всем своим потоком. «Лебедь» с шелестом раскрыл все дополнительные «крылья», набирая ход.

– Двенадцать узлов! – гордо сообщил боцман.

– Для своей конструкции «Лебедь» неплох, – сдержанно кивнул Тоэль на оптимизм капитана.

– И насколько лучше мог бы сделать конструкцию Ладимэ? – понятливо прищурился тот.

– По ходу – вдвое, полагаю. Но меня куда более беспокоит примитивность нашего парусного снаряжения, его площадь крайне мала, а размер паруса, наоборот, велик и затрудняет работу с ним. Далее: избыточная валкость и рысканье, низкие мачты в три стеньги. Впрочем, глупые опасения, когда на борту одаренные.

– Я бы хотел увидеть настоящий корабль с таким ходом, – вздохнул князь.

– Ты, кажется, последний, кто мне еще не загадал желания. Как дракону, – лукаво уточнил Тоэль. – Это оно и было?

– Почему бы нет, – задумался Риэл. – А пока что я сам расскажу о нашем путешествии. Я почти ничего не знаю о водах вне прибрежной зоны. Но обсуждал нашу цель с Ками, а он прежде общался со снавями того берега. Птицы переносят их через большую воду, сильно забирая к югу, там есть длинные цепочки малых островов, их Ками назвал как «жемчужную нить дня», поскольку тянутся от восхода к закату: птицы и знакомые им снави считают от своего берега. Птицы делают даже с седоками четыре–пять сотен миль в перелет, огромное расстояние, нам на такой путь потребуется неделя при среднем ветре. И одолевают океан за пару недель, посадки и отдых я исключил для простоты подсчета. Зато добавил рифы, вроде есть по словам Ками, отметил наше незнание пути, случайности. Итого – самое малое три месяца.

Тоэль кивнул согласно. Он с любопытством наблюдал, как крепко сбитый уродец на четырех коротковатых лапках обходит поочередно вахтенных, боцмана, рулевого, Ками – и постепенно приближается к капитану, бочком, умильно щурясь и пытаясь заискивающе растянуть уголки губ. В зубах рыже–черный малыш сжимал два крысиных хвоста, трупы тащились по палубе. До самого княжеского сапога. Короткие рваные уши гордо встали, тощий хвостик–нитка, укороченный в драках наполовину чужими стараниями, приветливо дрожал.

Джами подобрала это пятнистое безобразие возле мусорной кучи. Погладила, нарекла Рифом и принялась спасать: жалкого, голодного, порванного более крупными собратьями в неравном бою – схватке одного чужака со всеми местными. Ками вылечил. Фрисс накормила. А хозяином в итоге оказался избран – вот чего только не случается в жизни – капитан, недовольный своим беспородным пассажиром. Риэл долго смотрел на крыс, затем нагнулся и потрепал их убийцу по тощей – ребра видны – но мускулистой, спине. Хвост заработал в полную силу, вовлекая в движение все тело Рифа.

– Боцман, трупы «пиратов» выбросить за борт, – строго распорядился князь. – Пса зачислить в экипаж и поставить на полное довольствие.

Следующие два часа Риф блаженствовал, устроив морду на облюбованном левом сапоге хозяина. Затем бушприт «Лебедя» уперся в закатное солнышко, подталкивая его дальше, на запад, и утомленная Деяна отпустила ветер до утра.

Бриг замедлил ход. Джами пригласила офицеров и пассажиров на вечерний грог.

Три месяца день за днем будет так или почти так, – лениво подумал Тоэль. Утром он станет заниматься с Ками под хищными взглядами магистра и капитана, которые рано или поздно присоединятся к урокам. Неплохие бойцы. Князя не зря прозвали Угорь, явно имея в виду морскую змею, – гибок, текуч, силен и мягок в движении. У него длинные мышцы опытного пловца и отменная реакция. Опасный боец, обманчиво легкий и неспешный на первый взгляд.

После тренировок, спланировал дальше свой день Тоэль, – пара часов общения с благородным Тиссэ, упорно пишущим книгу по навигации. Интересное дело, нужное. И человек подходящий, этот не станет скрывать знания и делать их достоянием только своей семьи. Отдаст Бэнро в переписку для всех капитанов и морской школы в столице Индуза. После обеда – пара часов на свои дела и мысли. Потом еще одна тренировка – и день окончен.

Закат. Он привыкнет смотреть закаты день за днем, всегда разные и удивительные. Особенно приятно: смотреть он будет не один, а напару с Джами, уже накрепко влюбленной в океан. Даже осенний, с быстро остывающим хлестким ветром, пасмурный, он будет великолепен. Пустыня вод куда как изменчива, пески не могут тягаться с ней в капризном разнообразии тонов, узоров и фактур. Деятельный характер Джами очень сродни морю. С утра солнышко блестит на мелкой ряби, затем из тонкого штриха далекого облачка возникает шквал и уходит, оставляя потрясенных и не верящих еще в свою удачу уцелевших моряков смотреть на дивный закат и ловить в его цветах и формах намек на завтрашнее настроение погоды, не напрасно причисляемой к женскому роду.

Он не ошибся в ожиданиях. Плыть на «Лебеде» оказалось приятно и интересно. Фрисс и Деяна отдыхали, им было непривычно иметь столько времени для себя. Они уверенно поддерживали ветер и ловко выводили бриг из зон плохой погоды, предвидя штормы и шквалы осени и порой смягчая их.

Джами, неугомонная и часто замечаемая разом в двух или трех местах, пекла пироги и блины, собирала травяные настойки на основе рома, подначивая к этому безобразию снавей и используя их лекарский запас. Еще изучала хорошие манеры с магистром и даже танцевала с офицерами, училась работать с парусами и взбиралась на верхний рей. Риф деятельно таскал крыс, упорно укладывая их на левый сапог хозяина, а ночами – под дверь его каюты. Постепенно Риэл пришел к неутешительному выводу о засилье серых «пиратов» на своем корабле, с которыми бороться способен лишь один член экипажа, достойный, наверное, офицерского звания. Пес оказался настоящим сокровищем: он не лаял и не выл, знал место и охотно забавлял матросов, прыгая на задних лапах, выманивая подачки с умильным видом, охотно и легко обучаясь самым нелепым командам. А еще был драчлив, обладал убийственной хваткой и уникальной прыгучестью.

Все были при деле и довольны. Холодало медленно, погода словно решила вернуть тепло, не отданное за лето, и побаловать солнышком, усердно прятавшимся за облаками весь июль.

Берег они увидели на восемьдесят седьмой день пути. Его появления ждали: уже приметили альбатросов, чаек, мелких птиц, уже цвет воды изменился, несколько раз показывались поодаль острова и скалы. Говорящие с миром снова и снова советовали чуть подправить курс, ориентируясь на свое чутье, упорно ведущее к месту, где последний раз их учитель воспринимал сознание погибших. Ночами хоть один обладатель дара постоянно дежурил на палубе, вслушиваясь в мир: темно, нельзя упустить мелководье. Ночи ноября холодны, хоть за время плавания бриг сместился к югу даже относительно теплого климата Римаса. Но зима и здесь готовилась установить свои порядки.

Неведомый край оказался приветлив и открылся ранним утром, в солнечный день. Он встретил гостей поздним блеклым золотом незнакомых деревьев, светлыми скалами из мягкого песчаника, зябким и очень красивым туманом. Деяна уверенно указала на юг – там есть город, недалеко, неделя морского пути. Потом одаренные образовали круг, соединили ладони и вместе принялись искать здешних снавей. Тоэль подошел и встал четвертым. Хоть всего он и не умеет, сейчас нужен каждый, кто способен помочь.

Он же порвал кольцо рук.

– Не понимаю, – нервно вздохнула Деяна. – Один поблизости, но нас не осознает, просто присутствует. И есть нечто иное…

– Айри, – тихо пояснил Тоэль. – И они нас, то есть вас, могли опознать.

– Они помогут? – неуверенно уточнила Фрисс.

– Если спешишь на тот свет – то да. Охотно, – скривился Тоэль. – Капитан, в скалах есть узкий проход, я успел рассмотреть, когда наши сознания объединились. Там бухта, надо срочно спрятать корабль. Это возможно?

– Так сразу – спрятать? – нахмурился Риэл. – «Лебедь» вполне крепкий, у нас есть оружие. И сами мы не дети.

– А они – не люди, – еще более хмуро добавил Тоэль. – Одного я узнал. Уж скорее нелюди. Сто тридцать лет назад я почти убил его. Жаль, оттащили… Я не входил в наш высший свет, в свое время сам не захотел, когда звали, тошно это. Он – как раз собирался туда попасть. Хотя был молод, неполных двести, но уже вполне хорошо разобрался, насколько ему не нужны крылья. Деяна, помнишь историю про альбатросов и кур? Так вот, этот – крыса. Как его крылья–то носили! Да разворачивайте посудину, ради всех Богов, драконов и демонов!

– Я помогу, – коротко кивнул Ками, и течение подтолкнуло бриг в корму.

– Покажу дно, – добавила Фрисс.

– Шлюпки на воду, заводите канаты, – согласился князь. – Готовьте кранцы, шесты, страхуйте борта, скалы пройдут близко.

– Деяна, – поймал ее Тоэль. – Я правильно понял, что ваш не отозвавшийся друг в горах? Чуть к северу и довольно далеко.

– Да, по моим оценкам – три–четыре пеших перехода.

– Мало. Мы не успеем, – резко бросил Тоэль. – Они быстро доберутся, за час, не более. Увидят бриг.

– Туман? – предложила она. – Можно проливной дождь и «жуткую жуть», как говорит Джами. Все условия по погоде есть.

– Самую «жуткую жуть», – чуть более спокойно кивнул Тоэль. – Быстрее!

Час спустя, промокшие насквозь и продрогшие до костей, моряки зло и стремительно крепили нервно ворочающийся бриг врастяжку на якоря в узкой бухте. Серая пелена задевающих макушки туч истекала ледяным ливнем, ветер крепчал и рвал с плеч куртки.

Тоэль вдруг резко поднял голову и указал князю на странное движение в прогале водяных смерчей и струй. Двигалось непонятное: подобное капле, матово–стальное, неживое. Скользнуло и пропало без звука и следа. Айри устало сел.

– Не заметили, – выдохнул он. – Всё, ушли. Не вернутся, я их услышал и понял.

– Они тебя?

– Нет, чем ты более крыса, тем хуже воспринимаешь сознание. Полчаса – и можно разгонять «жуткую жуть», Деяна! Уж больно удачная она получилась.

– Не смогу, – виновато вздохнула снавь. – Перестаралась. Условия погоды располагали к шторму, я его с ночи придерживала. А затем усилила и ускорила. Успокаивать погоду надо втроем. Можно пытаться погасить, но едва ли получится. Зато нас смогут снова услышать.

– Ладно, – кивнул Тоэль, – раз так, я пошел. Два дня туда. День на изучение. Два дня обратно. Ждите.

– Мы пошли, – мягко уточнил Ками.

Айри вскинулся спорить – и не стал. Ками умеет ходить по горам, он силен и быстр, а его дар ярок. Вдвоем будет вернее. В каюте их уже ждала тихая и серьезная Джами, с сухими вещами, продуктами, оружием, штормовыми плащами, веревками… Она успела продумать, собрать и принести все необходимое для двоих. Неоценимый человек в трудные моменты. Даже грог у нее готов. Переоделись, согрелись, уговорились о встрече и действиях в случае невозвращения.

Риф торопливо запрыгнул капитану на колени и вертелся, выискивая врага, тихо и зло урча. Что почуял он? Может, их общее настроение. Но Риэлу суета маленького защитника пошла на пользу – князь чуть успокоился и обещал не делать ничего пять дней, считая от полуночи. Шлюпка отвезла айри и его спутника на берег и мгновенно исчезла в сером потоке воды, льющейся из переполненных небесных озер, покинувших берега туч. Тоэль довольно кивнул: бриг никто не увидит здесь. Хорошее место.

Они разобрали легкие мешки, укрепили оружие и проверили снаряжение. Первым вверх по скале пошел Тоэль, для его сильных и опытных когтистых рук подъем по иссеченной, глубоко разрушенной ветром, круче был делом простым и быстрым. В сумерках оба уже стояли наверху, пытаясь разобрать дорогу. Над бухтой начиналось плато, изломанное трещинами и разделенное провалами. Без дара Ками искать проход пришлось бы долго. А так – они относительно легко миновали прибрежье и начали подъем в горы. Тучи лежали на самой поверхности океана, прижимая волны своим брюхом, и четырьмя десятками саженей выше уже оказалось не так сыро и мерзко. Можно было бы отдохнуть и вздремнуть. Но останавливаться близ брига обоим не хотелось, и они упрямо ползли все выше. Пока не увидели чистое небо позднего вечера и не осознали, как мучительно мерзнут. Ками молча указал направление: там пещерка, пустая. Плащами завесили вход. Достали почти насильно втиснутый в мешки упрямой Джами древесный уголь и разожгли его, спасибо еще раз дару, рождающему пламя. И дочери дабби, впихнувшей в мешки белье из невесомого тончайшего пуха. Часом позже оба спали, уже в относительно сухом. И в тепле. Под скалами хрустко охали молнии, кроша камень и зло споря с сезоном, совершенно не подходящим для гроз. Сквозь дрему Тоэль отметил: непогода, благодарение небу, упорно стоит на месте. Очень удачно, никто ничего не заметит. А потом будет легче: он хотя бы попытается понять, что же здесь происходит. Почему его сородичи, безразличные к миру, но обожающие комфорт, в гнусный предзимний сезон покинули свои привычные горы ради этих, незнакомых. И насколько велика вина айри в гибели снавей.

Полночь принесла с собой ужас, острый, как лезвие. Сон распался под его клинком болью свежей раны.

Тоэль тяжело встряхнул гудящую голову, вынуждая ее к бодрствованию. Сознание было мучительно раздвоено и затуманено, ему стоило немалых усилий прорваться в явь. Пещера, сумрак, боль в основании черепа, духота. Сам он в паре шагов от расстеленного плаща, на камнях, в странной позе уклонения от удара, мешок раскрыт, вещи разбросаны… И, что гораздо хуже, – Ками рядом нет. Вообще в пещере нет. Даже мешка Говорящего не оказалось. Убедившись в неприятном, Тоэль окончательно пришел в себя. На затылке обнаружилась причина тупой боли – здоровенная ссадина. Если бы он не жил среди людей так долго и не привык к их мерзкому обычаю убивать спящего «демона», сегодня бы и не проснулся, пожалуй. Морщась, ощупал рану. Трехгранный кинжал, оружие ш’ати? Нет, всего лишь острый камень. Срезана кожа и довольно глубоко проколота шея у основания свода черепа.

Больше айри не торопился, аккуратно промыл и обработал рану, остановил кровь. Осмотрел пещеру повторно, пользуясь светом лучины. Внимательно проверил снаряжение, оделся, заново собрал и укрепил на спине свой небольшой груз, убедился в удобстве расположения рукояти меча. Он умеет видеть след и на камнях. И двигаться быстро тоже умеет. А волнение и спешка – роскошь непозволительная. Ну вот, он готов, в путь!

Ками следа не прятал. Видимо, он шел, так и не очнувшись от сна, который правильнее назвать кошмаром. Спотыкался, падал, ронял вещи и уже не нагибался их подобрать. Бросил свой короткий клинок… А вот и его ножи.

Впереди наметился спуск в долинку, Тоэль прибавил шагу. С верхней точки, у перелома рельефа, он различил далеко внизу фигуру Ками, с нелепой слепой поспешностью бредущего по камням вниз. Вот он не удержался у опасного поворота тропы, упал на колени, пополз, ощупывая путь. Сорвался и посыпался, даже толком не группируясь, руки опасно раскинуты. Тело замерло у подножия скал, неподвижное и бессознательное. Тоэль мягко прянул вперед. Он вырос как бескрылый именно в горах, и умел двигаться по камням с удивительной скоростью. Пару минут спустя он уже склонился над разбившимся человеком.

Жив, слава Богам. И, даже лишившись сознания, пытается ползти куда–то, цепляясь разбитыми пальцами за мелкие выступы камня. Айри уже сбросил мешок, открыл его и теперь доставал на ощупь, привычно, лекарские принадлежности, мази, повязки… а сам внимательно прослеживал взглядом направление, которого придерживался бессознательно его спутник.

Когда ночной бархат вытерся до серой прозрачности предзорья, Ками затих, прекратив вялые попытки двигаться невесть куда. Его раны под повязками уже не кровоточили, швы на разорванном камнями боку и вспоротой руке легли удачно. Кости оказались достаточно прочны, а два ребра – мелочь. Он снавь, восстановится быстро.

С первым лучом восхода Ками очнулся. Улыбнулся солнышку, кривясь от боли, поднял раскрытые ладони, приветствуя день, как делают все снави по утрам, если имеют хоть несколько мгновений. За время морского пути Тоэль не помнил дня, когда все трое Говорящих не поднялись бы на палубу встретить зарю. Ками совершил привычный ритуал и лишь затем до конца очнулся, словно солнышко прогнало туман из его сознания. Снова прикрыл глаза, вслушиваясь в себя.

– Что со мной было, Тоэль? – прошептал он.

– Сам жду ответа от тебя. Ты ушел из пещеры в полночь. Кажется, даже приложил меня здоровенным камнем в затылок, чтоб я не помешал. Спасибо, не мечом хоть. Куда шел, а вернее, куда тебя вели?

– Был зов, – Ками непонимающе уставился на свои перебинтованные руки. – Кто–то умирал далеко и нуждался в помощи. Еще он желал, чтобы мне никто не помешал в пути. Мне впечатали в сознание идею: кругом враги, надо вырваться и бежать, спасать… И требовалось еще отозваться и указать свое место. Я не знал места, оказался в странной непроглядной темноте, совершенно не мог сориентироваться. Но пошел в его сторону… Сильно я тебя?

– Я – как спящая собака, которая успевает вывернуться из–под тележного колеса, – фыркнул Тоэль. – Полез бы с мечом, вышло бы хуже. Во сне я и убить могу, не разбирая, кто напал. А так – откатился и врезал тебе по лицу, не просыпаясь. А может, ты меня все же достал, и я некоторое время был без сознания. Точно могу сказать: бил я на выключение зрения, это в таких случаях моя нормальная реакция, ты на некоторое время буквально ослеп. Вот и не отозвался им. Повезло нам обоим, что ни говори. На бриге могли слышать это безобразие?

– Да.

– Женщин остановить было некому. Плохо. Идти можешь?

– Я почти в порядке. Ребра на ходу подлечу. Назад?

– Вперед. Не уверен, что Фрисс и Деяна еще у берега. Они наверняка отозвались и свое место смогли указать. Если так, их забрали. Далеко ли до источника зова?

– Нет, кажется. К вечеру будем там.

– Хорошо бы. Вторую ночь ты переживешь труднее. Может быть, они включают эту дрянь регулярно. Подобных вам зов буквально сводит с ума. Я и сам его разобрал, жутковато звучит в сознании.

Ками кивнул, мысленно извиняясь и виня себя в слабости. С поклоном принимая меч и ножи. Покорно и еще более пристыжено позволил Тоэлю взвалить на плечо оба мешка. Поднялся, морщась и шипя от боли, неловко сделал первый шаг, второй, третий. Айри хмуро и одобрительно следил за упрямым спутником, двигающимся все увереннее и свободнее. О передышках Ками не просил.

К полудню они первый раз остановились на привал, напились и поели. Ками уже мог почти нормально дышать и говорить, его ребра начали срастаться. Пища отвлекла от боли, отдых чуть восстановил силы. И чутье снави, способное видеть мир более полно и глубоко, изучая скрытое от глаз, вернулось к привычной работе. Немедленно сообщило: есть новости, и, увы, неприятные. Впереди, несколько южнее, Говорящий ощущал мертвое поселение. Некоторое время спутники решали: посетить или обойти? Договорились чуть уклониться в сторону и потерять час, но глянуть, что там случилось.

Каменные домики оказались невелики, но устроены грамотно и умело. Мягкий песчаник в ровных блоках образовывал стены, глиняная черепица веселых тонов охры и багрянца осенним листопадом покрывала двухскатные крыши с неровными «плечами». Под длинным помещался вход в жилье, обращенный к улице. Широкой, мощеной булыжником. С аккуратными клумбами, но давно не знавшими полива, сухими. Погибли и огороды за высокими изгородями, выложенными за долгие годы из собранных с участков камней. Много поколений люди трудолюбиво очищали землю, откатывали валуны, выбирали до последней крохи мертвый щебень, корзинами носили ил с дальних низинных ручьев. Удобряли почву, поливали ее. Теперь все осталось без хозяйских рук и погибло.

Ками озирался, невольно опуская плечи и горбясь. Его сознание мучило эхо боли погибших. Их убили здесь, одного за другим, жестоко и расчетливо. На небольшой площади в центре поселения звенел ручеек. Единственный живой голос в некогда шумной деревне. Путники напились и умылись.

– Видишь оплавленный камень? – Тяжело вздохнул айри.

– Да. Молния?

– Мои родичи. У нас есть такое… Не думал, что из него сделают оружие. Всех, кто стал не нужен, сожгли. Давно, я полагаю. В начале лета.

– Да, их поля засеяны, но до прекращения полива даже не отцвели толком. Месяцев пять назад тут было вполне мирно и благополучно. Когда здешние снави были тоже живы и мы занимались Архипелагом. Двое прилетали с этого берега.

– Полагаю, хотя сказанное – лишь домыслы, тогда еще не было создано фальшивого и злого зова, безотказно действующего на вас. Говорящих сюда заманили, чем–то отравив или заразив деревню. Жители позвали и им пришли на помощь… Потом селение уничтожили, знать бы почему. Впрочем, своих соплеменников я давно не понимаю, а это – их рук дело, без сомнения. Можешь попробовать понять, снави здесь лечили?

– Не могу, – виновато покачал головой Ками. – Слишком много смертей. Почему уверен, что твоим родичам понадобились именно одаренные?

– Потому что ночью именно вас и звали. Это как раз очевидно. Идем, здесь уже ничем никому не помочь. Но я впишу деревню в счет. И я найду того, кто этот счет оплатит.

Ками согласно кивнул. Впервые ему не показалась дикой и неправильной мысль о неизбежном пролитии крови. И о мести. Хотя как можно мстить тем, кто убивает так хладнокровно? Они – нечто вроде мора или урагана, от таких надо лечить мир. Обычная его работа.

В сумерках долина осталась позади, и с гребня окружающих ее скал открылся вид на широкий длинный каньон, прорезающий горы в направлении с запада на восток, к океану. По его дну змеилась некрупная речушка, на ее зеленых берегах росли низкие изломанные деревья и невысокие кусты. В нескольких верстах от ближнего склона начинались шатры и пологи временного лагеря – огромного, на две–три тысячи человек, окруженного стадами скота, изрядно вытоптавшего зелень. У окраинных шатров было заметно бурное и организованное движение.

В центре лагеря, наоборот, оказалось безлюдно. Здесь разместилось странное и непривычное глазу Ками сооружение – подобный гигантской белесой и пухлой шляпке гриба шатер, матово, неярко лучащийся в ранних отсветах скорого заката. Айри вид не удивил. Тоэль лишь тяжело кивнул, соглашаясь с ожидаемым.

– Временное жилье моего народа, своеобразный навес, – пояснил он. – Точнее – шатер, он же наверняка каркасный. Внутри… скажем так, двор, склады, комнаты для отдыха и проведения работ, помещение для летающих… пусть зовутся лодками, что ли, раз невелики. У вас пока нет слов для такого средства передвижения. Ты отсюда снавей не ощущаешь?

– Нет. А вот люди в лагере воспринимаются очень странно. Словно они нетрезвы. Слишком много радости, гнева, восторга, исступления и нет простых повседневных мыслей и мягких тонов в настроении. В сознании читается прямо–таки горячечный бред. Возможно, ночью я был на них похож. И еще. Полагаю, в подобном состоянии долго находиться опасно, они буквально выгорят за несколько месяцев, а то и недель. Не понимаю, что они тут делают, такая толпа?

– Их собрали, чтобы помешать подобным тебе пройти к центру лагеря незаметно или пробиться с оружием, если вы сможете понять угрозу и объединиться. Видимо, мои сородичи понимают, что снавей немного. И что бессмысленное убийство – не ваш путь. Губить людей только за то, что они обмануты и пьяны, вы не сможете. Между тем, их очень много и они критически опасны в нынешнем состоянии.

– А если усыпить? Не с помощью слишком приметного дара, совсем по–простому. У меня есть нужные травки и вытяжки. Не могут же они не есть и не пить.

– Не могут. Смотри–ка, значительная часть лагеря снимается. Не хочу оказаться слишком уж догадливым, но полагаю, они пойдут к берегу и станут искать нашего «Лебедя». Если женщины пропали, Риэл высадится и начнет их пытаться обнаружить. Плохо.

– И меня отправлять назад нельзя, я ночью опять за себя не возьмусь отвечать, – вздохнул Ками. – Князь человек неглупый, будем рассчитывать на лучшее. Корабль в море горцам не по зубам. А своих родичей ты, надеюсь, найдешь чем занять. Я их почти не ощущаю, но уверенно могу сказать – их немного. Полагаю, три–пять.

– Уже что–то. Я схожу гляну, что у них с охраной. Не спорь, мой опыт больше, и я здоров. Ты пока выбери место поближе и поудобнее, устрой времянку, чтобы отдыхать и, если придется, ночевать в тепле и сухости: того и гляди, дождь начнется. И приглядывай: как суета уляжется – мы узнаем, сколько горцев остается в лагере.

Ками согласно кивнул, принял оба мешка и указал на холм, где собирался пробовать строить логово. Айри запомнил, на ощупь проверил еще раз снаряжение и попросил снотворное для горцев. Вдруг да пригодится?

Пятью минутами позже, хмурясь от сложной информации по расчету дозировки, полученной вместе с мешочками и склянками от не желающего нечаянно навредить людям Ками, он спускался к реке. Люди лагеря, и правда – странные. Первый дозор он ощутил раньше, чем рассмотрел, хотя не мог похвалиться чуткостью снави в опознании живых на дальнем расстоянии. Аккуратно обошел, подкрался с тыла и пристроился рассмотреть жителей иного берега океана.

Люди оказались невысоки, смуглы и темноволосы. Издали они сильно напоминали сложением и лицом Ками – сухие, легкие, гибкие. Вблизи чуть отличались разрезом глаз, более длинным и узким, тоном кожи, более золотистым, даже желтоватым. Пожалуй, еще формой носа – чуть плоского и широковатого. Говор их был несколько криклив, в нем преобладали высокие ноты. Хотя кто знает – может, это следствие их состояния? Вблизи особенно отчетливо была приметна их болезненно–нервная болтливость, чрезмерная суетливость. Руки их непрестанно перебирали стебли травы, то и дело без необходимости оправляли одежду, трогали без конца рукояти кинжалов. Видимо, пьяное состояние диктует свои правила поведения, и они сильнее воинской выучки. Сами дозорные полагали, что сидят тихо и незаметны с двух шагов. Это айри тоже осознал вполне отчетливо.

Второй замеченный Тоэлем дозор был неотличим от первого – пьян, шумен, и тоже пять воинов – двое приглядывают за местностью, трое отдыхают.

Третий оказался еще беспечнее: он ведь внутренний, откуда здесь могут появиться враги?

Следующий дозор оказался иного типа: группа из семи всадников на низкорослых горских лошадках с непривычно мощными задними ногами и приподнятым выше холки крупом. Тоэль мельком подумал, как меняют представление о правильном сложении лошади условия жизни. Высокий круп – это вечно перегруженные передние ноги, слабая выносливость и далеко не лучшая резвость. Но именно благодаря ему лошади обладают хорошей прыгучестью и способностью к работе в горах, на неровных тропах, особенно при подъеме с грузом на холмы. Еще айри подумал, как приятно, что пока нет собак с их нюхом и зрением. И запоздало вздрогнул: а вдруг у них не собаки, которых он высматривает по привычке, а, положим, свиньи или хорьки? Вроде бы таких не видно… Но расслабляться не стоит. Пьяное сознание караульных и его самого, как выяснилось, настроило на избыточную самоуверенность.

Помощники караульных оказались похожи на хорьков или даже – крупных белок.

Он рассмотрел их чуть позже, в пятом или шестом дозоре. Гибкие, пушистые, относительно некрупные и длиннотелые, на коротких лапках, пышнохвостые. С отменным нюхом и зоркими глазками на крысиной мордочке. Его присутствие «хорьки» заподозрили довольно быстро, но – без пользы для дела. Верещания, треска, щелчков и писка своих друзей, прирученных еще до прихода сюда, в сознательной жизни, люди слушать не желали. Пьяная бодрость требовала глядеть поверх голов и реагировать лишь на очень, ну о–о–чень явную и серьезную угрозу. А где, скажите на милость, сотня страшных великанов и морское чудище в придачу? Нет их! Вот и не нойте, паникеры!

Хорьков жестоко драли за хвосты, били по мордочкам и трясли за лапы, принуждая к молчанию. Самого крупного и бдительного зверька владелец ткнул в спину ножом, не сумев заставив молчать иными способами. Брезгливо сбросил с седла скулящего малыша, скрученного болью в петлю. И ускакал прочь, не обернувшись на отчаянные визги верного до конца любимца, так и не укусившего руку, кормившую его прежде. В лагере горцы забыли о прежней дружбе. Новая полнила их радостью и сознанием силы.

Когда дозор скрылся, Тоэль подобрал пушистого караульщика, дрожащего, перепачканного кровью, жалобно и обиженно всхлипывающего. Уже обреченного – ведь широкий нож разорвал верткое тело почти надвое, перебив позвоночник.

– Ничего, Крыс, – утешил его Тоэль почти беззвучно. – Ками тебя соберет, вот увидишь. Он умеет. А пока я тебя устрою здесь, лежи тихо. Ты умница, ты уж дыши, постарайся. Дождись меня, я быстро.

Крыс покорно затих и слушал, повернув ухо и стараясь приподнять мордочку, чтобы рассмотреть и обнюхать нового знакомого. Тоэль устроился в овражке, перевязал малыша, как смог. Уложил тельце в подобие лубка, наскоро собранного из куска коры, стянул края раны. Еще раз успокоил себя: Ками кроху наверняка вылечит. Пока можно лишь надеяться на его живучесть, опустить на траву и погладить, снова успокаивая и обещая не бросать в беде. Коричневый бисер глаз закрыли золотистые бархатные веки. Малыш любил ласку и привык к ней, ведь прежде хозяин никогда не обижал своего друга. И теперь умирать стало вдвойне обидно: чужой человек, наверняка враг, перевязал нанесенную хозяином рану и пожалел. Двигаться не было сил, и зверек остался лежать там, куда устроили добрые руки.

Тоэль приметил место. На обратном пути надо забрать раненного.

За непродолжительное время, пока он обходил дозоры и возился с Крысом, лагерь изменился до неузнаваемости. По крайней мере, три четверти людей свернули свои пологи и теперь строились в небольшие походные отряды по два–три десятка. Такими группами они уходили на восток. Тоэль разобрал: до трети каждого отряда составляли носильщики без оружия, более мелкие по сложению и с относительно светлой кожей. Их пинали и грубо подгоняли. Слуги? Пленные? Так или иначе, пьяны не менее, чем остальные, и попыток бежать не предпринимают. А еще странно и достойно внимания то, что в лагере почти нет женщин и совсем нет детей и стариков. Мужчины в большинстве молоды, крепко и ладно сложены, привычны к оружию. Примечательны их плотные шерстяные плащи, окрашенные в разные цвета и отделанные в разных стилях. Признак племени? Вывод напрашивается сам: здесь собрались воины нескольких вождей. Что же, пришли они сознательно и по доброй воле? Ох, слишком трудно все понять за несколько часов.

Вдоль русла реки поле оголилось, на месте пологов и шатров темнели проплешины вытоптанной земли. Тоэль поморщился. Как живут? Осень, сырость, горы – того и гляди, снег сорвется. А они спят на голой земле в холоде. Привычные? Скорее, пришли давно, еще по теплу. Вон и одеты кое–как. Перемрут они здесь через несколько недель, а божки и не поморщатся…

Все пологи оказались собраны в объемные вьюки, занявшие место на спинах носильщиков. И те начали свое перемещение к побережью. Число оставшихся в лагере Тоэль оценил в три сотни. Пока он приглядывался и считал, отряды перебрались за реку, окончательно освобождая путь почти до центра лагеря. Он улыбнулся вполне радостно, замечая, наконец, одну из намеченных целей разведки и принимаясь ее изучать. Кухня! Три огромных котла с пищей для оставшихся возле «гриба» – жилища айри. Варево кипит непрерывно. Люди подходят один за одним, им безразлично выдают одинаковые и явно очень небольшие порции. Молча и не глядя плюхают половником в чашки, взятые из горки посуды. Голодные торопливо и жадно жрут, выхватывая куски руками и обжигаясь. Ставят посуду в стопку, и в те же плошки, не мытые неизвестно как давно, жирные и заросшие грязью, снова плещут варево, и руки новых голодных тянутся к кипятку. Люди грязные, тощие, со спутанными неопрятными волосами и синюшно–бледные. Ушедшие на восток выглядели куда лучше. Эти, скорее всего, здесь давно, и близки к тому, чтобы «выгореть», как и предупреждал Ками. По мнению Тоэля, некоторые не дошли бы живыми до берега. Они дышали через силу, не закрывая рта, кашляли надсадно и горбились, обхватывали себя руками, стараясь унять озноб. Их стертые в кровь ноги много раз промокали и покрылись нарывами и язвами, руки непрестанно дрожали. Жалкое и страшное зрелище.

Тоэль вжался в землю. Вот и сородич. Совсем молоденький, лет сто, как без крыльев – отметил опытным глазом разведчик. Бога из себя строит, недоносок. И ему действительно поклоняются! Голодные и сытые вперемежку, побросав плошки, на коленях ползли к чужаку, пытаясь целовать ноги. Выкрикивали невнятное слово, катящееся одним вздохом над толпой: нечто вроде «уго–йхо».

Молоденький айри подошел к одному из котлов, уже почти пустому. Знаком приказал вылить на землю остатки варева, с насмешкой проследил, как голодные дерутся и лижут вытоптанный грунт, через силу глотают смешанную с остатками пищи пыль. Котел не стали мыть, торопливо наполнили заново. Айри высыпал в холодную еще речную воду содержимое небольшого мешочка и пошел прочь, к своему жилью в центре лагеря. Ему снова кланялись, кое–кто бился в истерике восторга.

Тоэль скривился и пожал плечами. Вполне нормально для айри счесть себя высшими и использовать прочих, как скот. Живут, и ладно. Сдохнут от холода и недоедания – им найдется замена. Очевидно: не этими людьми здесь занимаются, не ради них установлен временный лагерь.

Они пришли сами. Некто – вожди, правители, князья, – прислали своих людей, и не просто так. С посольством, дарами или в обучение. Хотя спустившемуся на землю божеству можно отдать лучших воинов и по его требованию, дабы спасти прочих. Судя по деревне за скалами, гнев свой и силу боги уже проявили, наказав непокорных. Насилие – более простое и эффективное средство контроля, чем разумная договоренность и доброта, особенно для толпы. Ему ли не знать! Скольких он лечил и спасал, а помнят и уважают лишь наказание. Кэбира помнят, о нем слагают песни и легенды. Его восхваляют: ужасного, непобедимого, жестокого, вызывающего трепет – и восторг. Когда–то он не мог простить людям того, как легко они воспевают зло, возводят на пьедестал коварство и уважают кровожадную мстительность. Теперь успокоился. Слабым надо уметь прощать их слабость. А для дружбы выбирать сильных. Не мышцами, а духом. Вряд ли маленькая Миратэйя, Риэл или Джами станут поклоняться местным жестоким божкам. Даже безумие поддавшегося зову одаренного длилось не более нескольких часов. И, находясь в его власти, Ками не взял в руки меча, отведя непокорную руку и подсунув ей вместо оружия камень, куда более безопасный. А потом и вовсе выбросил меч и ножи, явно борясь с одолевающей его чужой волей.

Но здесь собрались пустоглазые. Готовые поклоняться грубой силе, обработанные давно и полностью. Хотели контролировать долину глазами своих марионеток? И сделали их зрение бесполезным. Смешно, хоть и сквозь слезы! В наползающих сумерках Тоэль решительно вздохнул, поднялся, одернул куртку и нагло пошел к котлам.

Пусть все смотрят. Он – айри.

Пусть ползают и поклоняются, очень кстати. Высших не спрашивают, почему они оказались тут и что собираются делать.

«Уго–йхо», – послушно вздохнули люди. Склонились, усердно приникли к вытоптанной земле, потянулись дрожащими руками к одежде, чтобы прикоснуться к его могуществу хоть кончиками пальцев. Благодарно закивали, скаля больные десны, у многих – беззубые. Торопливо наклонили котлы для удобства «уго–йхо» и принялись торопливо помешивать варево, куда он решительно высыпал сонные травки и вылил вытяжки, не напрягая память и мозг расчетом дозировки. Как ее считать, не зная режима питания, размера порции и числа людей в лагере? Хуже горцам не станет, они уже и без того на грани гибели, и многие перешли черту, за которой обратная дорога в жизнь слишком длинна для идущего.

Тоэль уверенно развернулся и зашагал прочь, в серую влажную тьму речной поймы. Ему не препятствовали и не смели идти следом. За божками не подглядывают.

Пушистый крысеныш еще дышал. Тоэль подобрал его, укутал в куртку и заспешил к Ками, опознавая сознание снави довольно близко. Говорящий явно решил устроиться не на облюбованном ранее дальнем холме, а у ближней группы деревьев, правильно оценив убыль людей в лагере. Ками всплеснул руками, увидев раненного, и кивнул – можно вылечить. Не заметят, расход сил очень небольшой. Пока он работал, Тоэль коротко изложил свои наблюдения.

– С дозировкой ты явно перестарался, им не очнуться и завтра к обеду после такого, а при полном истощении, боюсь, кое–кто вообще не выйдет из сна. Заснут самое большее через полчаса от приема пищи, – недовольно сообщил Ками, почесывая нос счастливого малыша, свистящего что–то приветственное и ободряющее: пусть хозяин не расстраивается! – Но это пока не худшая из проблем. Что дальше?

– Темно уже. Можешь нахально занимать крайний шатер. Этот Крыс очень хорош в охране, учись его слушать. Я попробую посетить родню. Не хочу еще раз получить по голове к полуночи, знаешь ли. И за наших женщин переживаю.

– Будь осторожен. Их пьяное сознание подначивает на глупости. Да, учти, я решительно против того, чтобы такую милую мордочку звали Крысом! Лой’ти – «пушистый малыш». Хорошее имя?

– Хорошее. Я буду осторожен, и ты – тоже. Сам не вполне трезв, раз на имя Крыса обижаешься. Жди. Если до полуночи…

– Не переживай. Лой меня укусит, и я буду колодой лежать полчаса. Он, к слову, ядовит. Вернее, способен парализовать жертву, так что будь повежливее с его именем.

– Оба вы ядовиты, – ворчливо отмахнулся Тоэль, критически изучая куртку, перепачканную кровью Крыса. – Пойду.

Он вернулся в лагерь уже глухой ночью, безлунной и хмурой, как и положено поздней осенью. Люди спали. Кое–кто нервно и неглубоко дремал после обхода, а прочие уже приняли свою порцию вечерней еды и успокоились на сутки.

Матовый «гриб» жилья айри приближался и рос. После визита в лагерь он казался больше похожим на вздувшийся нарыв, требующий скорейшего вскрытия.

Такие поверхности выдували и гнули из особого полимера. Легкие, прочные, возводимые за пару часов, непроницаемые для звука, сберегающие тепло, почти не поддающиеся разрушению примитивным оружием людей. И запертые на стандартный «замок сознания». Знаешь код – и пройдешь без проблем, чуть коснувшись контактного прямоугольника. Тоэль не знал. Но упорно шел к раздвижной двери и наивно верил, что ему обязательно повезет. Последнее время случайности стали так ловко подбираться в цепочки везения! Надо лишь не упускать своего шанса и не отступать.

У прямоугольника двери на коленях стояли несколько местных. Покорно, устало и неподвижно. Ждали? Тоэль замедлил шаг, а потом и остановился в непроглядной тени последнего полога.

Дальше – кольцо холодного голубого света, происходящего из другого мира. Там, в кольце, – его прошлое, где живут замечательные и умные технологии, а айри… они только перемещаются в пространстве с холодными и пустыми глазами. В горах его сородичи в полном и истинном смысле слова не живут, лишь существуют. Сам он едва не замерз там от бездушия окружающих. Главный стержень их мира – сухой иерархичный порядок. Старейшие управляют общиной, ученые развивают то, что сочтено перспективным, младшие подчиняются и не задают вопросов.

Он задавал.

Сперва ему объясняли, потом били, наказывали, выгоняли. И в конце концов обреченно смирились, спасибо учителю. Впрочем, он тогда уже умел драться и был признан имеющим редкое право на странности – все же гений, заслуживший право именоваться тремя уникальными в своем сочетании слогами А–эр–то: «универсальный – гений теории – воплощающий идеи в практику».

Позже дозволили и брать учеников, такое не часто допускают для айри, не входящих в число старейших. Но он – основоположник всех трех различных принципов полета, известных айри. Простейшего, для малых высот до восьми–десяти верст. Тьфу ты, привык – километров, само собой! Того самого, что поднимает в небо летающие лодки, подобные каплям. Низкоорбитального, сугубо вспомогательного, без сожаления сданного в доработку и практическое воплощение иным мастерам.

Ему и без прочих забот едва хватало сил и времени на продвижение и развитие третьего и любимого, – рассчитанного на дальний космос.

Пять сотен лет работы! Это было замечательно, пока жил в горах учитель. Но со временем все хорошее иссякло. Он думал тогда, наивный, что железными крыльями вернет себе полет. Напрасно. Звонкая радость дракона умерла, застыла камнем, как и его прежнее тело. Настоящий полет – в душе! Деяна увидела это с первого взгляда, а он, «гений», истратил на понимание простой истины семь сотен лет без малого. Триста лет назад стало совсем плохо. Его старый добрый учитель, главный свет для Аэрто в мире айри, ушел неизвестно куда. Друзья – да полно, бывают ли у айри друзья? – они оказались лишь шпионами старейших. Кроме двоих– Хиннра и Юнтара. Но Хиннр в последние годы жизни в горах слишком редко спускался с орбиты, он безмерно обожал свой корабль. А второй друг – тот и вовсе предатель! Ушел, можно сказать, вспоминая бриг Риэла, в боцманы к единственному звездному капитану народа айри. Уже полторы сотни лет Тоэлю остается лишь смотреть в небо звездными ночами, надеясь приметить огни их корабля. Характерные и яркие – два золотистых и мигающий пульсом лунно–белый. Сегодня смотреть некогда, да и небо с его звездами и золотой луной далеко, за многими ярусами холодных туч.

Внизу, в лагере – лишь бездушный синий свет прошлого перед ангаром.

Дверь скользнула вбок, выпуская знакомого уже недоросля–айри. Снова он задержался, с ухмылкой явного удовольствия принимая поклонение. Наверняка, ученик, сам перед старейшим спину гнет. А здесь – вот радость для ничтожества – ему целуют ноги. И снова к котлам? Нет. Замер на кромке светлого поля. Ждет.

Минуту спустя подъехали конники. Отчитались перед божком на незнакомом языке, привычно падая в ноги и бессчетно кланяясь, снова и снова твердя хором «уго–йхо». Отползли прочь, в тень. Айри развернулся и величаво двинулся к матово–белой стене. Когда опытный мастер касается контактного поля, уловить его мысль невозможно. Но этот – не мастер, а по чуткости сознания – тем более ничтожество.

Тоэль превратился во внутренний слух, мягко прикрыв глаза и повторяя ощутимый чутьем, как свой собственный, жест сородича, вплоть до порядка касания пальцами поверхности. Большой – основание ладони – мизинец – легкий удар тремя остальными… и образ–ключ. «Тайная для старейших», если он разобрал верно. Или «от старейших»? Осталось пойти и проверить. Ключ сознания, если прост, терпит многие неточности и небрежности. Еще когда он был Аэрто, порой забавлялся, обманывая коды и наблюдая белеющих от бешенства старейших. «Ах, здесь было заперто? Я так задумался, что и не заметил, простите, право, неловко вышло…»

Круг света опустел, люди разбрелись по своим холодным лежакам. Значит, прочие божества обычно не появляются в это время.

Тоэль уверенно миновал пространство, отделяющее его от стены, и быстро мазнул пальцами по контактной плитке, повторяя старую шутку. Отданные наспех, в задумчивости о большом и важном, приказы–образы старших обычно воспринимаются охотно и при наличии большой погрешности, система очень старая, многократно отлаженная, гибкая, ей невесть сколько веков. Вот и подстроилась к наиболее умным и распоряжающимся ею привычно, с полнотой права.

Он думал о полете, вроде бы мельком вспомнив необходимость указать ключ. Он не сомневался в своем праве на вход, у него слишком большой счет ко всем, кто вырастил здесь этот гнойник. И его впустили.

Ангар внутри был теплым, ярко освещенным и чистым. Аккуратным рядком выстроены три «капли» готовых ко взлету лодок. А за ними вторая стена, вертикальная, и дверь в основной блок. Тоэль миновал двор, на миг остановился, проверяя, есть ли иные айри поблизости. Ками прав, их тут немного, всего четверо. Незнакомые, молодые и довольно примитивные в своем сознании. Ученики кого–то из старейших. Обычное дело: кто встретил на земле только что утратившего крылья, тот его и считает своим подмастерьем до срока. Впрочем, иногда срок не наступает вовсе, если нет таланта, характера, способности и желания отстоять свое право жить независимо. Тоэль уверенно толкнул дверь и мягко ступил в коридор, стараясь не разбудить уснувшие на ночь звуки. Двое отдыхают, они дальше и левее. Там, похоже, жилой отсек. Один копается на складе, его тупое монотонное шевеление без единого блика творческой мысли заметно издали. Другой сидит и составляет некий отчет. Уже хорошо… Хоть в общих чертах понять бы, что здесь творится.

Тоэль скользнул вперед. Снова замер у двери, прислушался. Ученик так занят, что даже сопит от усердия. Вошел, в несколько беззвучных длинных мягких шагов достиг кресла и погасил сознание младшего. С кем не бывает? Устал, забылся сном. Даже сам потом не подумает иного. Одно легкое касание в нужной точке, любимая хитрость старого мастера Бир’ги.

Шар, на который ученик писал отчет, лежал в контактном гнезде – это старый способ передачи знаний айри, хранение образов и данных во внешней памяти, делающее их доступными каждому, умеющему такую запись читать. В гнезде шар пока молочно–желтый и матовый, то есть фактически пустой. На полке выстроились в рядок две дюжины ярких, прозрачно–искристых, заполненных. Разница внешнего вида – не более чем зрительный эффект, упрощающий возможность отличить использованный от незанятого.

Итак, посмотрим.

Тоэль устроился в соседнем кресле, бережно извлек первый по порядку шар из ряда и согрел в ладонях. Под прикрытыми веками знакомо замерцали блики, разбегаясь кругами волн и достигая берега его сознания. Некоторые, и набравшись опыта в восприятии подобного знания, не могут прочесть в день более двух–трех шаров. Их подводит не желающая напрягаться и впитывать новое ленивая память, вялый и разучившийся мыслить мозг устает, чуткость падает ниже порога приема, сознание двоится, цепляясь за бессмысленное и отыскивая в записи отпечаток личности ее создавшего. Тысячи отговорок, маскирующих недостаток усердия в работе над собой. Он сразу заставил себя читать много и сортировать информацию грамотно и быстро. А память – штука вполне тренируемая. С тех пор всегда глотал информацию жадно и не морщился, ожидая последствий. Две дюжины шаров – вполне приятно, мозг устал без нагрузки. Что тут? Дневник работ… данные, убогие выводы с кучей детских ошибок в логике и фактуре, выкладки первичного анализа, описание экспериментов во всей их мерзости… Ага, вот и зов, его вариации и схема сборки. Можно улучшить, если не быть убогим, разучившимся думать и искать. И, слава Богам, здесь собрались исключительно неумехи. Страшноватое знание, опасное и вредное умение, что тут еще скажешь!

Получасом позднее он знал точно: ключ на входе – все же именно «тайна от старейших». И для секретности есть основания. Личная свобода младших в поселении айри довольно условна. А если научиться контролировать сознание прочих, то она станет недоступной роскошью для всех, кроме группы избранных. И править миром его сородичей начнет тот самый ублюдок, до сих пор носящий на шее память об их, мягко говоря, споре. Самый молодой из живущих ныне старейших. Мразь, быстро набирающая силу. Он прилюдно мог забить ученика едва не до смерти, а прочие лишь смотрели и молчали. Аэрто не стоял. У него и тогда было свое мнение о праве сильного. И опыт жизни в мире людей, пусть небольшой, от случая к случаю, но тоже имелся. С тех пор он и Илгри не разговаривали ни разу. Старейших Аэрто убедил ограничить волю учителей разумным пределом, это была большая и трудная работа. Он говорил о блокировании жестокостью таланта, снижении общего потенциала младших при грубом и невнимательном к ним подходе, отсутствии грамотной и обоснованной методики подачи базовых знаний… Нудно, умно, доказательно. Несколько лет ушло на пробивание глухой стены нелепых и злых традиций.

Пяти секунд стычки с Илгри хватило, чтобы основательно познакомить того с болью и свалить, вопреки усилиям медиков, в постель на несколько месяцев. Смешно: общество древних и очень технически грамотных айри отменно отреагировало на самые простые и зрелищные методы убеждения, обычные для Кэбира. С того дня стоило ему появиться в селении, как все наказания младших прекращались сами собой. Практически того же эффекта и тем же методом добился чуть позже Хиннр. И оба не смогли ужиться с родней. Один забрался на орбиту, второй – покинул горы и спустился в мир людей.

Итак, шарики закончились. А для воспоминаний он найдет более спокойное время и место. Пока можно коротко подводить итог.

Илгри и его ближние занимались в безлюдной долине тем, что он не хотел выносить на общее обозрение старейших. Кажется, это касалось манипулирования сознанием и, похоже, дела двигались вяло. До тех пор, пока случайность не привела в горы снавей. Двое одаренных навестили побережье после снежной зимы, когда стали грозить бедой ползущие вниз селевые потоки. Природные аномалии удивили айри и вынудили к более пристальному наблюдению за «дикарями». Двоих необычных людей среди прочих обнаружить оказалось совсем просто, как и оценить их способности, а затем сонными доставить на базу. Позже он пополнил группу еще одной пленницей.

Чего Илгри ждал от снавей, оказавшихся в его распоряжении? Довольно–таки многого. Узнал этот червь об их способности воспринимать и менять сознание иных людей, скорее всего, тоже случайно. И сперва заинтересовался лишь этим свойством дара, используя пленников как своеобразные природные усилители мысли для формирования ярких команд–образов, подчиняющих сознание. Потом ситуация вышла из–под контроля, Говорящие сумели выбраться из полубезумного состояния, в котором их держали, и обрести свободу. Ангар пришлось строить заново после их побега. Увы, снави не понимали совершенно, с кем имеют дело. Не позвали иных Говорящих немедленно, не применили всех своих возможностей, чтобы скрыться. Просто не могли представить невероятных для людей способностей айри – умения летать и мощи оружия дальнего боя.

Они погибли четыре месяца назад. Тогда старейший встретил неожиданные проблемы: преследовать и убивать случайных подопытных оказалось весьма непросто, хотя свой перевес в технологиях и возможностях он справедливо оценивал как абсолютный. Если ничтожные полудикие люди могут совершать такое, решил он, что мешает ему возвыситься по–настоящему и усилием мысли рушить стены, сжигать врагов, ускользать из ловушек, становясь невидимым, вынуждать противников принимать его мнение и служить своему новому господину? Надо лишь раздобыть несколько новых дикарей с похожими способностями. Как – он уже догадывался.

Охота началась.

Он собрал первичную информацию по языку и обычаям, горным тропам и перевалам, путям движения вдоль берега. И начал обрушивать на жителей гор бедствия, требующие призыва снавей. Записывал на шары, хранящие мысли, отчаяние, усиливал его, используя новых пленников, отстраивал сигнал. А вожди уже спешили к новому гневному божеству с подношениями, просили покровительства, усмирения напастей и притеснения соседей, у которых и луга зеленее, и скот жирнее.

Он обработал и их, собрав собственную небольшую армию. Ее воины гибли, не выдерживая постоянного давления на сознание, в неполные три месяца. Но на их место находились новые. Кто–то по доброй воле, желая получить кусочек власти. Иные под принуждением. А многие приходили издалека слепо поклоняться могучим чужакам, едва узнав об их существовании. Все оставались, впитав пьяную радость с пищей и ночным голосом, умеющим теперь не только нести снавям чужое отчаяние, но и шептать обычным людям о покорности и счастье служения. Те и служили, забыв себя.

Сейчас в бессознательном состоянии в ангаре находятся девять Говорящих с миром. Где? Это еще предстоит узнать, но позже. Тоэль заторопился. Везение не может быть вечным. Скоро полночь, надо помнить об этом.

Он покинул комнату, с сожалением оставляя на местах все шары с записями. Прикрыл дверь, торопливо миновал коридор, пересек двор и вышел из ангара. Лагерь спал. Травки Ками оказались угрожающе могучими. Айри миновал голубой свет, кольцом опоясывающий жилище сородичей, и со вздохом облегчения погрузился в холодный мрак ночи. Усмехнулся. Мир людей с некоторых пор стал ему ближе прежнего, родного.

Вовремя он выбрался: несколько минут спустя с неба упала серебряная капля–лодка. Тоэль похвалил себя за расторопность и продолжил путь к шатру, занятому Ками и Крысом. То есть Лой’ти, надо привыкать. Не то, и правда, укусит.

Звереныш пискнул почти неслышно, опознавая нового друга. Он выглядел вполне довольным жизнью: вычистил испачканный кровью и грязью мех на боку и спине, привел в порядок восхитительный хвост, темно–бурый, с тонкими более светлыми штрихами. И, кажется, поужинал. Облизывались уж точно оба – и Ками, и его приятель. Говорящий щедро поделился пищей и с айри: Лой’ти оказался ловким добытчиком и утянул из запасов лагеря орехи в мешочке и сушеные фрукты. Немного, он же и сам невелик. Но зато охотно проводил хозяина безопасной тропой к складу, где есть и иные богатства, а глупые злые люди спят. Полный мешок съестного стоял в центре шатра. Голодный айри охотно присоединился к дегустации меда, лепешек и сухого копченого сыра. С набитым ртом делиться новостями трудно, но он очень старался. Лой’ти пищал рядом, деловито выкладывая на подставленную ладонь золотистые поджаренные орехи. Он усвоил мгновенно, что такие другу нравятся более всего, с удивительным проворством отыскивал их в припасах и чистил своими ловкими крошечными лапками. Четыре пальца были подобны человечьим и имели коготки, более похожие на безобидные ногти. Зато пятый, расположенный ближе к основанию ладони и короткий, оказался оборудован крупным когтем. Прямо–таки кривым кинжалом, в одно движение вскрывающим прочные орехи. Тоэль улыбнулся: и правда – не крысеныш. Уж скорее белка, пожалуй. Большая умная когтистая белка, обожающая быть центром всеобщего внимания. Хороши когти: скорлупу рвут – только так!

Он благодарно погладил малыша по шерсти, любуясь переливами коричневого ворса и золотистым узором–маской на мордочке. Лой’ти довольно заурчал и свернулся клубком, перебирая лапками мех собственного хвоста.

– Понятно, – кивнул Ками, дослушав историю. – Если бы первые погибшие осознали серьезность происходящего, они бы могли вызвать остальных и даже обратиться к Великому. У прочих не хватало ни сил, ни времени, их всех сгубил зов. Наши женщины там?

– Нет, представь себе. Видимо, капитан Тайрэ очень большой умница, и нам несказанно повезло. Их присутствие вчера ночью заметили, раз на поиск выслали почти все население лагеря. Но пока ни следа, ни самих Деяны и Фрисс у айри точно нет. Скоро полночь, кстати.

– Знаю. Я хочу попробовать с этим справиться. Если оплошаю – Лой’ти знает, что делать. Но, думаю, второй раз будет проще. Я уже понял, что зов фальшивый.

– Смотри сам, тебе виднее. И, раз у нас появилось время, расскажи–ка мне толком, кого ты все время зовешь Великим?

– Ты, дракон, не знаешь о его существовании? – откровенно изумился Ками. – Ладно, слушай. Я расскажу легенду, какой ее в свое время поведали мне.

Ками чуть помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил неторопливо и несколько даже напевно. Именно так на его далекой родине излагали предания. Сейчас он использовал даже родной язык: ведь айри знал его отменно.

В нашем мире живет немало чудесных существ, – начал Ками. – Но превыше всех и удивительнее – Великий дракон. Может, жил некогда первый человек, но кто его помнит и кто ведает, отличался ли он от прочих умом или талантами? Были ли лучшими и несравненными первый тигр или первый орел? Мы не помним.

Но дракон, именуемый Великим, был всегда. И он – первый среди своего племени, старейший и уникальный.

Он так долго живет, что впитал всю мудрость мира.

Он так давно смотрит на нас, что научился болеть душой за каждого.

Он столь могуч, что способен помочь в самой безнадежной беде.

И он помогал, слушал беды и делился мудростью. Но не стало от его трудов ни легче, ни лучше людям. Слабые сделались еще слабее, надеясь на защиту. Трусы не обрели мужества, рассчитывая отсидеться за могучей спиной. Мудрецы не пожелали думать, рассчитывая на чужое знание. Лекари отказались лечить, – ведь дракон может все.

Когда дракон увидел это, его душа наполнилась печалью. И он отвернулся от мира, не желая делать живущих в нем – детьми неразумными, не отвечающими за свои поступки, слабыми и ничтожными. В бедах не только угроза гибели, но и основа роста. Сильные куют характер в кузнице трудностей и проблем. Слабые обретают веру в себя, а трусы – шанс стать смелее. И еще понял дракон, что засухи и ураганы не ведают, накален ли горн или уже от всей кузни не осталось и щепки. Значит, не помогать людям тоже невозможно.

Великий решил отдать право решать проблемы мира живущих – им самим. Не всем, лишь самым сильным и добрым. Тем, в ком он находил отзвук своей большой и яркой души. Их со временем стали звать Говорящими с миром, хотя поначалу говорили они и с самим драконом. В давние времена все было проще и ближе. Но и теперь снави могут позвать своего покровителя в самый трудный день, когда мир находится под угрозой, неодолимой без помощи свыше.

Но всегда они должны помнить: он придет лишь в самой тяжкой и непосильной беде, угрожающей всему живому. Прочее – их удел. Может быть, с риском для жизни, и на грани исчерпания сил. Но для того и даруется особая благодать дракона, право быть Говорящим с миром. Право спорить с судьбой и помогать там, где иные бессильны.

Ками вздохнул, погладил замершего столбиком и внимательно слушающего Лой’ти и поднял взгляд на айри. Тоэль сидел очень задумчивый и даже чуть отрешенный. Вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей.

– Красивая легенда. Мы его знаем, но говорим проще, называя основателем рода. В горах считают, что древний прародитель давно спит и нами не интересуется. Оно и понятно, на айри Великому смотреть тошно. Терпит, наверное, из последних сил позорную родню… Почему его не позвали?

– Ну, трудно как решиться, так и докричаться, – покачал головой Ками. – Более или менее прямо с ним могут общаться лишь наш учитель по имени Рин, тоже айри, как мы теперь понимаем. Он нас сюда направил, не сообщая о беде Великому. Деяна может его позвать. Она, как ты наверняка заметил, мудрее и сильнее нас с Фрисс, – и по способностям, и по характеру. У нее есть частица души дракона, его дар в особой форме. Но мы не знаем, имеем ли право, и настало ли время. Гибель людей – тяжкое преступление, но его разбирать следует нам самим. Убийство снавей – трагедия. Но миру в целом ничто пока не угрожает. Нельзя перекладывать на чужие плечи свои заботы только потому, что так можно разогнуться и отдохнуть. Иначе однажды он не станет более помогать. Я не решаюсь пробовать звать. У нас пока есть шанс и есть ты, Тоэль. Дракон, хоть и не Великий, но вполне талантливый.

– Понятно. Я во многом с тобой согласен. И, может быть, знаю, что надо делать. Здесь бесчинствует один из наших… скажем так, князей. Младшенький. И метит он на место правящего. Такой вот вырисовывается внутренний конфликт. Если айри отвезти домой и сдать со всеми их записями, произошедшее уже никогда не повторится. Общее решение Совета наших старейших – штука жуткая. Оно блокирует сознание сородичей, попытка преодолеть его ведет к гибели. Весь раздел знаний о подчинении сознания окажется под запретом и будет вычеркнут из их памяти. Если же план не сработает, будем звать Великого. Потому что потеря свободы воли – очень серьезная угроза, и не нескольким племенам, а всему миру.

– Полночь миновала, – отметил Ками чуть нервно. – Зова не было. Только мерзкий шепот о подчинении и служении – для одурманенных горцев.

– Я слышал и, признаться, на это надеялся. Влияние на вас, скорее всего, будет ослабевать с утратой внезапности нападения. Они попробуют найти женщин силами горцев, а обнаружив, подключатся к делу сами. Как ты ощущаешь айри в куполе сейчас, кстати?

– Спят, полагаю.

– Славно, я чувствую то же самое. Пошли. Зубы Лой’ти – наше главное оружие. Его не услышит даже самый бдительный из моих сородичей, зверек мелкий и вполне безобидный, я и сам его так воспринимаю. К тому же он умеет замечательно бесшумно двигаться, подойдет вплотную. А меня этот Илгри, увы, опознает наверняка. Старые счеты, знаешь ли.

– Хочешь добавить новые? – усмехнулся Ками.

И они пошли.

Лой’ти, гордый своей значимостью, сидел на плече нового хозяина и победно подпрыгивал время от времени, норовя перебраться на макушку. Тоэль двигался впереди, вслушиваясь в сонный лагерь. Ключ сработал, дверь впустила их. Айри облегченно вздохнул. Он более всего опасался, что код могут обновлять каждый день.

Пушистый малыш справился с работой безупречно. Через час пять связанных айри скрипели зубами и ругались сквозь тряпичные кляпы во ртах. Мстительный Ками подобрал для «князей» самые грязные и вонючие тряпки из лагеря.

Тоэль был почти уверен, что так непотребно вонять могли только обмотки с ног, пораженных язвами почти у всех горцев. И, кажется, айри думали о том же, давясь рвотными позывами. Тоэль подобрал необходимые шары с записями и уничтожил прочие, несущие опасную информацию. Пояснил: не все сведения можно восстановить. Данные опытов этого гнусного лагеря будут утрачены теперь полностью, а сохраненные выводы примитивны, во многом ошибочны и годятся лишь как доказательство для старейших. К утру удалось разыскать и пробудить от похожего на смерть сна всех девятерых пленников. Им пока предстояло есть запасы, добытые благодаря Лой’ти, и отдыхать.

Пленных айри Тоэлю пришлось вдвоем с Ками на руках переносить в умеющую летать лодку. По оценкам Тоэля, добираться до долины его рода предстояло через океан, и при самой высокой скорости на перелет в один конец ушло бы не менее десяти часов. Сколько надо истратить сил и времени на разговоры со старейшими, айри вообще не брался предсказывать, и от своих мыслей все более мрачнел. Где–то в горах идут к берегу полторы тысячи одурманенных людей. Рядом, за полимерными стенами ангара, медленно переходят из затянувшегося сна в смерть еще три сотни. Судьба «Лебедя» и его экипажа неизвестна, девять Говорящих едва способны дышать…

– Ками, ты тоже полетишь, – предупредил Тоэль. – И Лой’ти, само собой. Эти типы опасны, за ними надо приглядывать.

– Понял. Занятно – я увижу ваш поселок. А там нет лекарей, умеющих помочь Мире?

– Желающих помочь уж точно нет. Но я и сам хочу поговорить со своим знакомым, он лучший из наших лекарей. Готов?

– Вполне. Я никогда не летал. Можем мы истратить немного времени и пройти над побережьем? Я бы попытался окликнуть Деяну.

Айри согласно кивнул и разбудил лодку, наполняя ее чуть приметным шелестом механической жизни. Лой’ти пискнул предостерегающе и взлетел на знакомое плечо. Мало ли что, надо сообщить хозяину – а он явно тяготел к Ками в своих симпатиях – о непонятном и быть рядом! Получил заслуженную ласку за бдительность и просьбу внимательно следить за врагами. Охотно перепрыгнул на связанных айри и защелкал со злобным присвистом, потом деловито напоил парализующим ядом длинные крайние когти на передних лапках и забегал, принюхиваясь, вглядываясь и щекоча носом вену на шее то одному, то другому. Кажется, все пятеро не сомневались, этот малыш способен вскрыть ее одним движением зубов или когтей. Ками охотно пояснил: вообще–то Лой’ти имеет в распоряжении два вида ядов. А когда тот, что на когтях, смешается в крови с тем, что в полых передних зубах… Он сделал длинную трагическую паузу и закончил фразу: смерть жертвы станет неизбежной, но не слишком быстрой. Ни крика, ни движения, полный паралич. И боль, час за часом, до двух суток, – вздохнул Ками отворачиваясь от связанных айри и усмехаясь презрительно. Его выслушали, понятное дело, внимательно. И замерли, прекратив ругаться сквозь тряпки и дергаться.

Тоэль чуть приподнял лодку и начал ее выводить из ангара, приноравливаясь к полузабытым приборам и с трудом сохраняя на лице спокойствие. Как же, два яда! Мог бы и третий приплести. От одного описания предстоящих мук сородичи так приятно зеленеют и замирают в неподвижности! Пусть и маленькая месть, а очень занятная.

Вот и ворота. Тоэль удивлено вскинул бровь и заставил лодку снова лечь на грунт. За кольцом голубого света метнулась фигура, ничуть не похожая в движениях, а тем более сознании, на обитателей лагеря. Лой’ти свистнул, забавно всплеснув лапками, и столбиком замер, глядя вслед тени горца. Ками одновременно дернулся, намереваясь просить о посадке.

– Их не более дюжины. Все очень осторожны и явно удивлены сном лагеря, – пояснил свой жест Говорящий. – Лой их опознал, его племя.

– Поговорим?

– Я не знаю их языка.

– Он был расшифрован айри и для подобных мне записан под прямое подключение к памяти. Хоть и довольно примитивно, но я могу попробовать общаться. Идем?

– Стрелять начнут, – поморщился Ками.

– В меня не попадут, а о себе ты, надеюсь, позаботишься. И я полагаю, они не станут воевать со снавью. Лой, стереги этих гадов!

Короткий решительный писк подтвердил намерение пушистого караульщика не упустить случая применить яд. Вздох Ками чуть позднее – его согласие с планом. Тоэль в два движения заставил двери обоих бортов скользнуть вбок и втянуться в стены, оголяя проемы. Пару стрел айри поймал почти сердито, короткое копьецо отбил, а потом рядом из пустоты возник Ками, своим даром вынудивший еще три стрелы неуклюже клюнуть грунт, и нападение иссякло.

После короткой заминки, наполненной воплями и щелканьем Лой’ти, возмущенного вероломством напавших, горцы выбрались из тени. Двое. Хмурясь недоуменно, сложили на видном месте оружие и подошли вплотную. Одеты они были в брюки и куртки из мягкой кожи, невысокие сапоги на гибкой подошве, короткие плащи из тонкой темной валяной шерсти. Вооружены длинными кинжалами. У старшего имелся также короткий клинок сабельного типа, с довольно широким кривым лезвием. Тоэлю понравилась работа мастера–кузнеца и не менее – изготовителя ножен, украсившего кожу сложным тиснением и узором нитей. У младшего набор дополнял длинный мощный лук, уложенный наземь с явной неохотой. На плече невысокого, легкого и гибкого юноши верещал родич Лоя, интересуясь у пушистого обитателя летающей лодки новостями и ничуть не отвлекаясь на уговоры друга, уже пару раз дернувшего его за хвост, пытаясь восстановить свой благопристойный образ «горца в разведке».

Старший воин, куда более рослый и широкий в кости, с усмешкой наблюдал за спутником. Он верил хвостатому хулигану, в полном восторге прыгающему на макушке несчастного и окончательно смущенного разведчика, и уже знал: их ждут не враги.

Тоэль вздохнул и принялся складывать чужие слова в корявые фразы.

Он приветствует гордых детей гор. Он зовется Тоэль и спутник его – Ками, оба пришли с миром и желают помочь, а более того – сами нуждаются в поддержке и информации.

Воин вскинул руку открытой ладонью вперед, подтверждая понимание. Уже что–то! Развернулся и коротко бросил таящимся в темноте: выходите. Их оказалось, как и предупреждал Ками, двенадцать вместе с уже знакомыми двоими. Точнее, пятнадцать, – нельзя ведь не считать родню Лоя! Двое немедленно бросили хозяев и оказались на шеях пленников, ничуть не обрадовавшихся столь пристальному к себе вниманию. Третий шумно ругался с владельцем лука, требуя немедленно отпустить его хвост. Церемония встречи все более утрачивала рамки приличия. Владельцы зверьков уже сунулись в проемы и теперь трещали громче своих питомцев, делясь с оставшимися снаружи, в неведении, впечатлениями от необычного вида пленников. Прочие с детским любопытством щупали материал корпуса и дверь ангара, крутили головами, изучая источники голубоватого света…

Старший воин тяжело вздохнул, недовольно тряхнул головой, но не стал мешать младшим. Пришла его очередь говорить.

Он зовется Ргиро и происходит из рода гвинов, живущего выше в горах. Он управляет остатками воинов общины. Злые нелюди уго–йхо взяли в плен более половины жителей его селения, угнали скот, опустошили запасы. Под его рукой две сотни уцелевших мужчин, хотя настоящих бойцов и разведчиков – не более трех десятков. А еще в скалах их женщины, старики и дети. Холод грозит гибелью, скорой и неминуемой, ведь всю пищу забрали, и поселок сгорел дотла.

Уже месяц воины следят за лагерем, но чужаки сильны и многочисленны. И они поят ядом сознание людей, губят даже одаренных. Лишь сегодня удалось застать их спящими, теперь он понимает, почему. Он готов помогать, но новым союзникам стоит помнить, сколь безрадостна предстоящая зима, отягощенная войной и голодом. У него теперь появилась небольшая надежда, потому что один из пришедших – одаренный и он, возможно, сумеет хоть что–то изменить. Никто не желает напрасно убивать безумных слуг уго–йхо, еще недавно бывших нормальными людьми. Соседями, друзьями, родными…

Ками кивнул, ловя торопливый перевод. Он и без того многое понял, благодарно вслушиваясь в открытое сознание айри и на ходу заучивая самые простые слова. Как только наберут силу прочие одаренные, можно попробовать разбудить сознание людей лагеря – пообещал Ками. Если бы удалось позвать Деяну, но это далеко, к тому же она не отзывается и даже, странное дело, не опознается…

Тоэль зашипел от обиды – ну почему он не подумал раньше! Просто забыл среди людей, что такое дальняя связь. Одичал, можно сказать! Айри бесцеремонно выдернул из кресла пилота самого любопытного горца и пробежал пальцами по контактной пластине.

Экран оставался серым несколько томительных минут. Потом вспыхнул, ожил, вызывая охи и ахи любопытных жителей гор, старающихся не упускать ничего нового.

Космический боцман, некогда его друг, променявший спокойную старость и уют своего домика на корабль и ежедневные ссоры с Хиннром, принял вызов не глядя. Он сидел, презирая весь мир бескрылых своей широкой спиной. Зовут? Пусть говорят, что им надо, и проваливают. Разве у мелких дурней, не способных ценить настоящие дела, могут найтись серьезные вопросы к экипажу?

– Юнтар, ты мне нужен здесь через полчаса, посадка по пеленгу. Тут очень, очень много голодных, тебе понравится.

Тоэль счастливо пронаблюдал стремительное движение кресла и полный набор вариантов недоумения, столь непривычных на сдержанном и чуть хмуром обычно лице. Седой боцман был пожилым даже для айри. И всегда оставался возмутительно незыблем в своих убеждениях. Он пережил шесть сотен лет их общего прошлого, не меняя имени и позволяя его сокращать до короткого «Тар» слишком немногим. Он ценил порядок и регулярно доводил обожаемого капитана нравоучениями на указанную тему. Он был непростительно суеверен для уважающего науку айри. И еще он умел готовить, так что любой спор на борту неизбежно стихал к ужину. А еще Тар замечательно организовывал любое дело. Вот и теперь, одним взглядом оценил невообразимую картину – десяток грязных дикарей, рамкой оформляющих экран, зеленых от тошноты и страха за свою драгоценную жизнь пленников, победно щелкающих и свистящих родичей Лой’ти. Его самого, умильно взирающего на экран, сложив лапки на груди…

– Паршивая манера выражать свои мысли невнятно! – посетовал боцман, придавая лицу привычное выражение хмуроватой сосредоточенности. – Пеленг есть, и то спасибо, от большого ума ты вечно все путаешь. Сколько голодных? На какой период их необходимо обеспечить жратвой? Я не намерен без серьезного повода сажать эту, чтоб тебе одичалому было понятнее, демонически здоровенную штуковину, вызывая абсурдные сплетни местного населения. И вообще, три часа – наш минимум по срокам, так и знай.

– Думаю, до весны надо продержаться… Выживет тут до полутора тысяч, а если повезет, и две… – начал прикидывать Тоэль, изучая потолок на предмет внезапного озарения, и чувствуя себя очень маленьким и ребячливым, – У нас сейчас конец осени…

– Чушь несешь! Никакой подготовки, никакого владения ситуацией, паршиво у тебя все, – снова возмутился Тар. – Ладно, капитана я уже вызвал. Сядем мы, не ищи благих знаков свыше над экраном, там только обшивка, и наверняка грязная. Учти: я открою люки при условии, что ты приведешь себя в порядок, оденешься, как нормальный айри и станешь чистить зубы и причесываться. А этих, нахальных, с грязными лапами, я на борт не пущу! Ни хвостатых, ни бесхвостых!

– Да, непререкаемый.

– Уже лучше, – усмехнулся Тар, – пригляди, чтоб на месте посадки дурни не околачивались, всякие бараны и коровы – тоже, подсвети нам хоть чем ориентиры, корабль–то не маленький. По координатам выходит, предгорья… Уже неплохо, скальные площадки предпочтительны.

– Слушаюсь.

– Не сиди столбом со сладкой улыбкой больного на голову, найди наручный коммуникатор и марш работать! Сядем через три часа сорок две минуты, погрешность в три минуты, я все посчитал. Конец связи.

Экран погас, Тоэль остался сидеть с той самой блаженной улыбкой беззаботного дурачка, окончательно вскипятившей гнев далекого Тара. Ками искоса поглядывал на него, удивляясь странному тону разговора и непривычному поведению друга.

– Что это было? – осторожно уточнил он. – Помощь?

– Они прилетят на восходе, – встряхнулся айри. – Тар тут всех построит и заставит мыть головы и чистить грязь из–под ногтей. Его будут бояться до судорог и обожать до трепета, это неизбежно. И он накормит всех, на борту имеется белковый… Ох, что это я! В общем, по–простому если, еда будет.

– Хорошо. А «Лебедь»?

– Ргиро! – позвал Тоэль.

Воин возник рядом с люком, он уже подобрал свой клинок и прилаживал на пояс. Морщась от невнятности произношения айри, выслушал предложение очистить ровную площадку в верхней части долины от людей и скота и разложить три костра на холмах. Склонил голову, подтверждая понимание. Вообще–то в его роду принято в знак согласия со старшим складывать на груди руки, чуть сжимая их в замок, но привычку чужих кивать, подтверждая слова, он уже уловил и перенял. Еще Ргиро верил: Говорящие с миром всегда помогают и не просят лишнего и неправильного. Значит, надо исполнять, а уж выяснить, зачем с удобного луга требуется немедленно сгонять скот, он постарается позже.

Повторно и куда более охотно Ргиро кивнул, принимая пленных на попечение трех своих лучших разведчиков. Их маленькие друзья – упчочи, как их зовут в народе гвинов, будут караулить и укусят при первом подозрении, они очень внимательны. Вождь позволил себе истратить время на вопрос, уточняя, как попал к новым хозяевам Онг, которого слепым малышом подобрала его дочь и до свадьбы отдала в дом жениха, как принято. Тяжело вздохнул, прикрыв глаза, с трудом веря в ответ. Ему казалось, обидеть упчоча горец не может. Это священное животное, дарящее дружбу немногим и никогда не предающее выбранного хозяина. Но Онг отзывается на новое имя – Лой’ти – и деловито лезет по куртке на плечо снави, гордо утверждаясь на законном месте, деловито цепляясь за ухо человека и ласково подергивая его за волосы. Значит, все правда…

Вождь стоял, провожая взглядом странную летающую лодку и гадая, что лучше – живой жених дочери, оскорбивший упчоча или он же, но мертвый и сохранивший честь? И как сказать матери о поступке ее сына, который трудно будет оправдать затуманенным сознанием. В его собственной семье родилось три дочери. Боги, насмехаясь над гордыней первого воина племени, не дали сыновей, а потом еще и отняли старшую и любимую девочку – Бьер. Но средняя, Кьенс, их запоздалое прощение, стоит рядом, лучшая лучница рода. Она, бывшая хозяйка Онга, тоже ела отраву и слышала вкрадчивый голос злых духов уго–йхо, но нашла в себе силы перебороть его и уйти в горы. И никогда не помышляла поднять оружие на малыша, почтившего ее дружбой. На этого, отданного ей женихом.

Ками слышал обрывки размышлений Ргиро уже в полете. Почесал шею своего Лоя и пообещал ему найти по возможности прежнего друга и разобраться, как случилось столь неприятное и недопустимое. Да и Ргиро сейчас нельзя огорчаться попусту, ему и без того хватает забот. Воин обещал устроить своих людей во дворе ангара и оберегать полуживых снавей, если лагерь начнет просыпаться. А пока надо смотреть вниз и искать бриг.

Полет ощущался слабо, мягкая обшивка гасила шум ветра, прозрачных элементов в лодке не было, а экраны показывали непонятное.

– Шли мы от берега чуть не два дня, а долетим обратно за полчаса – сообщил айри, проводя кораблик по пути их пешего движения к лагерю. – Скучные у нас летающие лодки. Ни окон толковых, ни вида из них. Ночь, тучи, дождь повсюду. Разве это – полет?

– Признаю, я ожидал большего, – сознался Ками. – Что это за пятна на стене?

– Экран. Показывает то, что под нами, режим ночного зрения. Вот тут, смотри – мертвое селение. А дальше склон, с которого ты сыпался вниз, сломав ребра.

– Непривычно выглядит и как–то незнакомо, – пожаловался Говорящий. – Плоско и серо.

– Зрение людей и айри чуть различается. Для меня экран цветной. Мы вообще не склонны делать красивое, зато все работает надежно, – оправдал детище айри Тоэль. – И двигается быстро. Скоро океан. Полагаю, одурманенные горцы до него еще не дошли, это очень хорошо. Бриг не можешь засечь?

– Попробую, – Ками прикрыл глаза и охнул, хватаясь за голову.

Деяну, бесцеремонно, в полную силу своего дара, ломящуюся в сознание, расслышал даже айри. Она нервничала и шумела во всю. Лой’ти тоже услышал и ободряюще пискнул в ответ, гладя висок друга: он на страже, если что – всех врагов положит. Он – охранник! Тоэль покосился на малыша и представил полнейшее истребление крыс эффектной парой – Рифом и Лой’ти. Нет сомнения, пушистого зачислят в состав экипажа без колебаний. Впрочем, здесь, на берегу, его дом… А капитану пока не до серых «пиратов», оказывается…

Перекличка снавей закончилась, о ней напоминал лишь шум в ушах и неприятное осознание своей глухоты и убогости. Он понял не более десятой части их торопливого общения. Над кромкой берега уронил лодку к самой воде и прибавил скорость, уверенно выбирая направление. Ками согласно указал рукой на юг. «Лебедь» должен обнаружиться через пару минут. Живой, со знакомым экипажем.

– Деяна сказала, что Риф плох, но выживет, как я понял. И наш капитан тоже очень плох. Подробностей не знаю. Горцы на берегу, они весьма агрессивны. Пока их немного, передовой дозор заметили заранее и вывели бриг из бухты. На «Лебеде» полагают, что горцы ждут подкрепления. В океане бриг в безопасности.

– Фрисс очень переживает?

– С тобой трудно недоговаривать. Что еще понял?

– Если бы в беспамятстве за оружие взялась Деяна, бриг бы пошел ко дну, полагаю. Ты прав, она необычная. Ей наверняка хватило небольшого толчка, чтобы сбросить с сознания захват зова. Кто углядел беду?

– Мы общаемся образами, это не слишком похоже на разговор. Деталей…

– Слушай, ну хватит уже. Риф их поднял всех, да?

– Зачем спрашивать, если знаешь сам?

– Предполагаю. Лой’ти осознает ваше общение, Риф тоже внимателен к настроению своих друзей. И ты сказал, он плох.

– Во–он тот серый силуэт на твоем экране – это бриг? Как мы на него попадем?

– Зависнем рядом с палубой, над водой, лодка так может, и укрепимся на… ну, пусть будут якоря для простоты. Она умеет хорошо держаться возле нужного места.

Ками уважительно кивнул. Слепая лодка, не слишком красивая, но действительно – удобная. Ему не очень нравилось признавать вещи айри стоящими. Пятеро пленников вызывали неприязнь ко всему, чем владели мерзкие «божки», и что послужило их злому делу. Кто знает, может, именно с этой умной лодки и убивали одаренных, четыре месяца назад сбежавших от сородичей Тоэля. И были они именно таковы для охотника – серые пятна на экране, различимые безошибочно даже ночью. Хорошие мишени, крупные и легкие в опознании.

Тоэль виновато вздохнул, улавливая суть размышлений и настроение спутника. Защищать соплеменников ему нечем, сам с ними не ужился. А некоторым и горло рвать пробовал. Айри молча пришвартовал лодку к борту «Лебедя», надежно соединив ее с кораблем гибкими захватами и создав трап для перехода. Открыл люк.

На палубе их ждал Бикар. Мрачный и подавленный. В руке – масляный фонарь.

– Как он? – тихо уточнил Ками.

– Дышит, – скривился боцман. – Деяна вас ждет. Говорила, вы появитесь неожиданно, и оказалась права. Может, вдвоем–то поднимете его?

Боцман говорил на ходу. Открыл дверь каюты, пропустил обоих и прикрыл ее снова, оставаясь на палубе. Погода так и норовит устроить новую пакость, к югу замечены рифы, назревает прилив, воды незнакомые – экипажу хватало забот.

Деяна сидела за столом у иллюминатора и смотрела в ночь, на том самом месте, где впервые Тоэль увидел капитана «Лебедя». И руки ее лежали так же – колодами, безнадежно и устало. Она обернулась к вошедшим, и Тоэлю стало окончательно жутко – женщина, кажется, постарела за недолгое время их отсутствия лет на десять, впалые глаза были мутными и больными. Плечи горбились бессильно, как–то очень по–старчески и обреченно.

– Ками, сядь, – тяжело выдохнула она в спину дернувшемуся пройти во вторую комнату мужчине и добавила совсем тихо: – Бесполезно. Все, что нужно и можно, я уже сделала, прочее решаем не мы. Хотя уже один камень с души, вы оба целы. Ты оказался сильнее нас, это приятно.

– Нет. У Тоэля хорошая реакция, – покачал головой Ками. – Я его камнем по затылку собирался приложить, да сам и получил. Вот: синяк на виске только начинает проступать. Как Фрисс? Что было?

Деяна безнадежно уткнулась лицом в руки. Она долго молчала и слушала тишину в соседней комнате. Потом заговорила.

К полуночи первых суток у берега, когда Ками и Тоэль ушли в разведку, капитан Тайрэ последний раз проверил бриг и якоря, неодобрительно погрозил небу и нырнул в каюту. Его ждали Риф и Джами. Риф – с очередной добычей, мокрый и продрогший, но гордый собой. Крысу он не нашел, но на палубу так кстати выбросило некрупную рыбеху! Джами малыша не расстроила, отбирая изжеванную «дичь», она была слишком занята, сердито потроша неиссякаемые запасы сухой одежды для приходящих с вахты. Неиссякаемые, так казалось вчера. В ночь все изменилось, и отапливаемые помещения наполнились душной влагой сохнущих плащей, брюк, курток. Продрогший Риэл получил горячее вино с медом и изучил труп несчастной рыбки, которая ничем не угрожала запасам муки и круп. Зато подняла настроение капитану. Десятью минутами позже его светлость вернулся из второй комнаты в сухом, благодушный, готовый шутливо трепать короткие уши обожаемого пса. И пить вторую и третью кружки в приятном обществе. Он устроился в мягком кресле, закинул руки за голову, позволяя Рифу вертеться на коленях, сонно слушая сердитое фырканье Джами. Девушку ничуть не устраивали темные отметины лап на светлой рубашке. Капитан же пребывал в приподнятом настроении: все удачно, завтра распогодится, они смогут внимательно…

Риф подпрыгнул под потолок и упал на стол, истошно визжа на высокой ноте. Скользя по гладкому дереву когтями, рванулся к выходу, толкнул девушку, опрокинувшую кружку с вином. Заметался, норовя допрыгнуть до ручки или даже выбить дубовую дверь, все видом подтверждая: беда, большая и страшная беда там, на палубе, и скоро все станет непоправимо! Риэл метнулся к выходу. Джами на миг задумалась и бросилась следом, лишь прихватив со стола пару мешочков. Испуганный неизвестной напастью дождь замер, даже ветер утих ненадолго. Полночь кричала голосом беды, слышным лишь снавям и Рифу…

Первой на палубу выбралась Фрисс, более молодая и принявшая приказ–зов без оглядки. Женщины южных илла с рождения привыкают жить, не поднимая глаз и подчиняясь. Может, старая привычка так некстати сработала и теперь. А может, беда в том, что она уже спала, не сумела проснуться, двигаясь на зов быстро, но слепо.

Риэл в первое мгновение не понял происходящего. Лишь осознал, что женщина не одета для холода осени и, он помнил это всегда, совершенно отвратительно плавает. Скорее уж способна пару минут пробарахтаться в тихой теплой воде. Но вот сейчас двигается к борту, явно готова шагнуть и дальше. Он поймал ее за плечи и попытался удержать, Фрисс вывернулась, как змея. Изогнулась, разворачиваясь к капитану лицом. И ударила его снизу вверх, из–под своей широкой цветной рубахи, метнувшейся вокруг тела, спрятавшей движение рук.

Она никогда не носила оружия на «Лебеде», была едва одета – кто мог ожидать подобного? И она использовала дар, ускоряющий движения, наполняющий их силой. Широкое лезвие вошло под ребра снизу, разрубило почти полностью позвоночник. Вторым движением Фрисс собиралась добить капитана, но Риф уже висел на ее запястье, сминая кости и выбивая оружие.

Словно не сознавая боли, женщина с размаху приложила раздробленной рукой пса головой о борт. Рядом уже двигалась Деяна, но что собиралась делать она – никто так и не узнал. Потому что Джами тоже была рядом. И успела сыпануть обеим в лица двумя горстями содержимое мешочков – жгучий перец, который Риэл почему–то любил добавлять в ром и даже – в небольших количествах – в горячее вино. Теперь, после памятной ночи, добавлять нечего, мешочки почти пусты…

– Я очнулась, едва вдохнув этот пожар, – закончила Деяна. – Погасить его было просто, привести в себя Фрисс – тоже. Но капитана мы от грани смерти так и не можем оттянуть, он без сознания и ушел очень далеко во мрак. Фрисс еще держалась, пока мы лечили, и казалось, всё поправимо. А потом и ей стало совсем плохо. Заперлась в каюте и твердит, что после такого жить нельзя, она недостойна и прочее подобное. Пока выхаживает пса и ждет, что Боги решат в отношении его хозяина. Я безмерно благодарна Джами. Ведь начни я чудить, тут бы мало что уцелело. Сегодня ночью нас привязали и караулили, заготовив остатки перца.

– Что мешает вернуть князя? – Уточнил Ками. – Раз жив – мы с тобой его вытащим.

– Я остановила кровотечение, восполнила потерю крови и зарастила раны. Позвоночник – это серьезно, и там картина не идеальная, но ты можешь поработать, да разве в нем дело? Допустимо и позже восстановить.

– Что тогда?

– Нам с тобой он больше не верит, – виновато вздохнула Деяна. – Я ходила туда, где живой мир перетекает в иной. Звала, и все напрасно. Я впервые столкнулась с невольным злом, наносимым снавями. Оно ужасно. Все связи разрушены, все дороги уничтожены. Туда мне не пробиться, и тебе тоже. Пробовала обратиться к Великому, но после всего, что мы тут наворотили, сил нет совершенно, я буквально погасла. Вырваться из этой сферы, пропитанной нашей болью и отчаянием Фрисс, вообще почти невозможно. Не знаю, как мне удалось тебя расслышать.

– Ты была весьма громкой, – удивился Ками. – И тебе надо набраться сил, чтобы глянуть на лагерь, я ума не приложу, как вернуть сознание его людям.

– Мало что от меня осталось, – совсем тихо шепнула Деяна, так и не подняв головы. – Если вы здесь и живы, уже не все потеряно. Я отдохну немного. Простите.

Она смолкла и обмякла. Тоэль сел рядом, Ками опустился в кресло напротив, бережно обнял руки женщины и стал неспешно отдавать ей свои силы, вливая их по капле, как лекарство для самых слабых, уже не способных глотать. Лой’ти посидел тихонечко у хозяина на плече. Спустился на стол, испуганно и нервно перебирая пальчиками пух хвоста, скользнул на пол. Друзьям не до него теперь, у них трудное дело. Лой прошмыгнул в соседнюю комнату. Внимательно обнюхал руку капитана, потерся мордочкой о ладонь Джами, которая даже нашла силы погладить малыша и сказать ему срывающимся в слезы голосом, какой он замечательный. Он и сам знал, но все равно зажмурился и пискнул от удовольствия. Есть беда, в которой он может помочь хозяину! Только он и может, уж так точнее.

Упчоч – священное животное, и не напрасно горцы верят в него. Если утомленная женщина с могучим даром и даже его новый хозяин, спасший от боли и гибели, не могут попасть в сны умирающего и позвать его, не стоит отчаиваться! Надо лишь найти того, кто может. Горцы бы так и посоветовали: отыскать дорогого капитану и дорожащего им, усадить рядом с больным и позвать Лой’ти. Если тот согласится и сочтет правильным, он и проводит, и присмотрит. Есть обходные тропинки на случай закрытия главных перевалов в горах. Упчоч – это ведь «проводник за хребет жизни». Тот, кто может устроить встречу с духами предков или помочь узнать причину гибели родича. А еще он всегда знает, живы ли дорогие его хозяевам люди.

Мужчина на постели – уже мертв, но женщина, сидящая рядом, его найдет и вернет, если ей указать дорогу. Потому что она совершенно не желает отпускать этого человека, и она сильная. Упчоч таких уважает.

Лой’ти снова потерся о руку Джами, взобрался ей на плечо и устроился там, согревая шею. Аккуратно отвел волосы и слегка царапнул полыми зубами нужную точку на ухе. Путешествие через хребет похоже на сон. Девушка мягко опустила голову на плечо больного, Лой устроился рядом, обнял ее руку и прикрыл глаза. Все трое более не видели каюты, не слышали голосов людей и скрипа снастей. Не ощущали времени и прохлады угасающего камина. Это очень опасно, уходить далеко за перевал солнечного края, но Лой – опытный проводник. К тому же он был там, когда за ним, уже почти безвозвратным, пришел новый хозяин. Так что – выучил все тропки.

В соседней комнате охнул Ками, осознавая странные изменения рядом. Очнулась Деяна, ей стало чуть лучше, и северянка почти сердито выясняла, какие еще глупости задумали прибывшие, пытаясь сделать невозможное. Все трое приоткрыли дверь, глянули осторожно и снова вышли.

– Слушай, Тоэль, – задумчиво подперла рукой подбородок разом помолодевшая Деяна. – А как у тебя получается всегда иметь под рукой то, что жизненно необходимо?

– Я понятия не имел! – отмахнулся айри. – И я до сих пор не понимаю. Что там творится?

– Не знаю, – без доли огорчения ответила Деяна, – только мы там не нужны. Так, давайте займемся иными делами. Как вы сюда добрались? Что теперь делать?

– Ой, – скривился Тоэль, – если не вернусь к посадке в долину, с меня Тар шкуру спустит. Нудно и медленно, на радость впечатлительным горцам. Зови магистра, офицеров и боцмана. Ками им все расскажет, он же на пару с Лой’ти будет вразумлять Фрисс. А мы с тобой двинемся назад, опытным глазом глянешь на лагерь. Что делать с людьми подскажешь. Там куча Говорящих, аж девять, но все пока… как бы это помягче сказать – не очень живые, что ли…

– Уже неплохо звучит, – обрадовалась Деяна. – На солнышко поутру глянут – оклемаются. Я готова, пошли.

Она подпоясала куртку и вытолкнула айри на палубу, шагнула следом, торопливо прикрывая дверь и сберегая тепло каюты. Удивленно вскинула бровь, рассматривая непривычный силуэт летающей лодки, на которую глазели, кажется, все свободные от вахты. Улыбнулась им, обещая выздоровление обожаемого капитана. Ее поняли и завздыхали облегченно.

Магистр ссыпался с мостика и обнял Тоэля, послушно закивал на просьбу пока держаться подальше от берега и ждать. Несколько минут спустя капля лодки обрела свободу, выпустив из захвата борт, и заскользила прочь. Деяна уютно дремала в кресле. Все чудеса мира не разбудили бы ее. Тепло в салоне и удобство сиденья сделали свое дело, позволив расстаться с грузом боли, отчаяния и безнадежности борьбы минувших часов, когда она боялась спросить себя – что натворили бы, не догадайся Джами захватить на палубу перец. А еще было очень трудно переносить чувство вины, особенно тяжелое от того, что никто не обвинял. Их не считали предательницами или злодейками, в их лица вглядывались с тающей час от часа надеждой на спасение капитана. Фрисс пытался утешить почерневший от горя Тиссэ, старый магистр опасался оставлять ее без присмотра. Боцман рыдал, не стесняясь, устроившись над подстилкой Рифа. И обещал лично переловить всех оставшихся крыс, лишь бы малыш выздоровел.

Теперь все будет хорошо.

Они сели в центре лагеря, по–прежнему погруженного в жутковатое оцепенение сна. Тоэль с удовольствием отметил, что горцы уже перегнали скот и освободили луг, и даже заготовили дрова для костров. Глянул на часы, убеждаясь: осталось менее часа до приземления корабля. Проводил Деяну к снавям, накормленным и укутанным в теплые одеяла, сонно устроившимся в тепле ангара. Усадил Ргиро в летающую лодку, согласно кивнул на умоляющий взгляд лучницы, мечтающей лететь с отцом. Усмехнулся: что–то он совсем поглупел, приняв с первого взгляда эту девушку за молодого воина. Ладно еще Мира, тощая кривоватая нескладеха переходного возраста. А этой лет семнадцать, и не рассмотреть ее красоту просто–таки трудно. Разве что волосы острижены коротко, – не время косу выхаживать. Сидит, счастливо улыбается полету, блестит ясными карими глазами, очень крупными для ее племени, хихикает в рукав, перешептываясь со своим упчочем.

Костры зажгли по сигналу ее горящей стрелы.

И в светлеющем утреннем тумане смотрели восхищенно, как опускается невесомый, сияющий огнями шар корабля. Не шар, скорее чуть сплюснутая тыква. С мягким рельефом «долек» из незнакомого людям глянцево–золотистого материала, чуть бархатистого на вид. Айри и сам успел забыть, как корабль красив. Его делали долго, и корпус – работа учителя. Как по материалу, так и по форме. Первый, учебный, был попроще, матово–серебристый и похожий на бублик с пустой серединкой. Где он теперь? Вроде бы на орбите, уже нерабочий, законсервированный. Этот – куда совершеннее. Старейшие время от времени пытаются присвоить его, глупо именуя «Средоточением жизни» и намекая на особые планы… Но пока обходится.

Шар завис над лугом, выпустил щупальца и принялся устраиваться в их сплетении, формирующем уверенную поддержку. Вес ложился на грунт постепенно, и его поддерживали все новые витки опор. Тоэль не любил эту систему, считая ее слишком уж странной и сложной. Но – что сделано, то сделано.

Люк распахнулся, щупальца замерли, окончив плетение трапа. Наклонный лифт скользнул вниз и распахнул двери у самого борта лодки.

– Не знаю, что это такое, но оно – настоящее чудо, – вздохнул рядом Ргиро.

– Повозка для очень дальнего пути, – пояснил Тар, выныривая из дверей. Он, само собой, уже просмотрел шарик с языком гор, копию с того, что имелся у Тоэля. – Так, займемся делом, вождь. Мне надо знать численность людей, их размещение в жилищах типа того белесого полога в центре лагеря. До весны, я верно понимаю? Значит, компактное проживание – женщины и дети отдельно, в тепле близ корабля, семьями не расселю.

– Хоть как, – удивился напору прибывшего Ргиро. – Лишь бы выжить.

– Красавица пусть отдаст лук папе и займется полезным делом, – продолжил Тар. – Мне нужны группы умных и сообразительных, способных к пониманию нового, пятерки. Для сбора куполов, их потребуется… да, семь групп. Иди, набирай, после рассвета я вами займусь. Папа с луком, вечером люди должны быть разбиты на группы для расселения, по восемь в комнате, и таких комнат в куполе – тоже восемь. Понятно?

– Да.

– Вот и хорошо, спускай с холмов народ и дели на группы, – Тар проследил обоих, уже послушно исполняющих его приказы. Обернулся наконец к Тоэлю. – Так и не переоделся, наглый тип! И все равно я рад тебя видеть, даже лохматого и помятого, вот незадача! Марш наверх, Хиннр ждет. Долина сложная, он еще отсматривает осадку грунта, – скалы не монолитные у русла реки, есть пустоты и трещины. А вес корабля – сам знаешь, не детский. Паршиво, когда приходится серьезное дело решать в спешке. Но я тебя еще воспитаю до весны, время будет.

– Я тоже рад тебя видеть, – вставил Тоэль хоть несколько слов в ворчание старого айри. – И спасибо, что так быстро.

– Не за что. Мы тебя, дурня, искали–искали, а все попусту. Шляешься невесть где! Но уж никак не пришло бы в голову, что тут, на другом куске суши. Ты вроде наших родичей далеко послал, как без них добирался?

Тар бормотал и рокотал, за плечи двигая приятеля по забытому лабиринту коридоров, лифтами, – в рубку. Хиннр рассмеялся, наблюдая странную помесь заботы с конвоем, обычную для боцмана. Он уже закончил рассмотрение отчетов по грунту и коррекцию «подушки», удерживающей корабль в покое. Поднялся, тряхнул светлыми волосами, которые вечно норовили упасть на глаза, но упорно не стриглись короче, и пошел навстречу.

Тоэль подумал, что не был так спокоен и радостен с незапамятных времен, когда они только строили первый корабль и еще казалось, что простой полет вернет им полноту жизни. Впрочем, именно тогда жизнь была по–своему полна. Учитель освещал его душу, друзья неразлучно были рядом, и их объединяло общее дело. А старейшие могли ныть и нудить, сколько им влезет, кто их вообще слушал! Когда получалось слишком уж противно, Тар выступал с ответной речью. Обстоятельной, подтвержденной фактами и ссылками, снабженной комментариями и цитатами древних, славных и ныне покойных. Десятикратно нудной и безупречно выверенной.

Удивительно: неужели они построили этот корабль? Не одни и не за одну жизнь людей, но ведь управились! Вот только полет не дал желаемого. Хиннр полюбил холодную пустоту звездного неба больше мира внизу. Тар тяжело наблюдал некоторое время, как прочие донимают друга, вынуждая использовать корабль для нелепых экспериментов, пытаясь выведать его конструкцию и особенно – получить доступ к знаниям о двигателях. Эту информацию ловко вывел из общего архива Аэрто, тогда еще не Тоэль.

Хиннру приходилось несладко, и Тар ушел в боцманы. Должен же кто–то прикрывать спину слишком уж доверчивого и прямого капитана, не понимающего подлости своих же родичей? Должен! И еще некто просто обязан кормить этого самого капитана не абы как, а три раза в день и всегда вкусно.

Так Аэрто остался в горном поселении совсем один.

Он улыбался, рассказывая о всех событиях минувшего года и нескольких десятков лет до него по порядку, и благодаря без слов судьбу за старое счастье, вернувшееся к нему на одну зиму. Если бы еще найти учителя!

Он едва закончил говорить, когда снаружи пришел требовательный вызов Деяны. Хиннр удивленно обернулся на ее окрик.

– Я не думал даже, что люди могут так чутко реагировать и столь решительно нами распоряжаться. Пошли, погляжу на эдакое чудо, – охотно поднялся он. – Заодно решим, что делать с сородичами. Я думаю, их надо возвращать, лишь закончив дела здесь. От мнения старейших у меня все время кровь норовит свернуться, до того нудны. Пусть пока не участвуют в деле, они ведь точно будут против, что бы мы ни предложили.

– Да в холодильник паршивцев, – спокойно посоветовал Тар. – Поспят до весны, как настоящие зверьки–зимовщики. Охрана не нужна и покой полнейший. Я займусь, как только бригады дурней в перьях начнут ставить ангары не слишком уж криво. Нашу паскудную родню пока стерегут толково?

– Вполне.

– Арти, шел бы ты спать, – сочувственно предложил Хиннр, припоминая одно из сокращений от имени друга. – Мы пока сами. У тебя синяк в полспины, а к нему вдобавок – полнейшая бессмысленность во взгляде, я–то вижу. И соображу, с кем говорить и на каком языке, я все же капитан, и вполне могу разобраться с любым экипажем по таким примитивным проблемам, как размещение и кормление. Не терплю споров на борту со стороны кого–либо кроме этого чудовища – Тара. Иди. Каюту свою помнишь?

– Да, – Тоэль смутился, более не желая спорить. Он и впрямь только теперь решился признаться себе, насколько устал. – Спасибо.

Уже развернувшись и удаляясь по коридору, Тоэль разобрал ехидное продолжение фразы: оказывается, теперь–то капитану никто не помешает знакомиться с девушками. Боцман умница, ловко отобрал лук у самой симпатичной. А учить безоружную кареглазку ставить ангары будет он, Хиннр, предоставив своему помощнику общение с крикливой и слишком уж решительной особой по имени Деяна. «Вот сойдутся характерами, и всех нас построят до удручающего порядка», – подумал лениво Тоэль, закрывая и блокируя дверь каюты.

Так или иначе, на пару часов отдыха он имеет право.

Проснулся Тоэль в блаженном состоянии тихой радости. Принял душ, счастливо вспоминая подзабытые блага цивилизации. Неспешно изучил свой костюм дикаря, разложив рядом для сравнения корабельную форму. И со вздохом признал: дикарем привычнее. Сочетание пары кинжалов, огнива, датчика пульса и системы терморегуляции – немыслимо. А выбирая между ними, он явно предпочитает кинжалы. Жмурясь от удовольствия, влез в одежду, вычищенную за время сна угодливым кораблем.

Неспешно прошел коридорами, замер на площадке возле люка. Драконы, великие и не очень, ну и здоров же он спать! Внизу, освещенные послеполуденным солнышком, ровными лучами расходились от корабля улицы ангаров, уже частично заселенные. Дети мгновенно освоили новую игру: кто выше залезет на подушку, сплетенную корабельными щупальцами, и ловчее с нее скатится. Женщины их уже воспитывали, внося свою лепту в шум и гомон странного лагеря.

Вдали все еще строили новые «грибы» зимнего жилья. Еще дальше сгоняли скот, сортировали и осматривали. А совсем рядом, под наклонной стеной шара, на оставшейся свободной поляне, лежал тонкий и ладный катер–разведчик, любимая игрушка капитана. Рядом разместился большой «гриб» – не жилой, скорее всего. Тоэль вызвал лифт и спустился, оказавшись рядом с приметным строением, более крупным, чем прочие.

Сразу ощутил присутствие одаренных, все они устроились там. Как и экипаж корабля. И, ничего удивительного, – те и другие уже нашли общий язык, позволяющий отменно деятельно ругаться.

Тоэль толкнул лишенную запоров дверь и выпустил на волю гвалт голосов. Из девяти местных снавей четыре были девушками, как на подбор – невысокими, тоненькими и хорошенькими. Эти устроились – случайно, само собой, – возле Хиннра. Можно сказать, он их отвлекал от участия в более серьезном разговоре, явно непонятном для девиц, тем невольно помогая Деяне. Северянка собрала старших – четырех мужчин и сухонькую старушку – и, не без содействия боцмана, пыталась найти решение проблемы потерявших себя горцев. Все три сотни людей в старом лагере по–прежнему спали, ему подтвердил эту грустную информацию Хиннр. Айри недавно вернулся с облета побережья, куда отряд за отрядом продолжали двигаться посланные на поиск брига, – озлобленные, голодные, замерзшие и глухие к попыткам переговоров. Пока они пересекали покрытое трещинами плато, но не позднее завтрашнего вечера должны спуститься вниз и осесть на кромке холодного прибоя. Добровольные помощницы капитана тоже летали на катере и усердно смотрели, вслушивались в сознание, изучали. Затем, изложив свой отчет старшим, перешли к игривому и визгливому обсуждению прелестей полета. Тоэль расстроил их несказанно, выведя друга на улицу. Зато под пологом наступила относительная тишина.

– Поздравляю, твоя серебряная грива имеет успех, – сообщил он очевидное.

– Зря стараются, – рассмеялся капитан. – Я глохну от их визга. Проказливые, аж страшно. Так нахально лезут в сознание! Пожаловался бы Деяне, но ей и без моих глупостей не сладко.

– Точно. Но со временем мы справимся.

– Ты привык жить среди людей, Арти. И они тебя очень уважают. Пожалуй, тебе тут и правда лучше, чем в горах. Я вижу в тебе куда больше жизни и света, чем в нашу прошлую встречу. И глаза твои снова полны внимания и радости, так не было очень давно.

– Хочешь попробовать спуститься и жить внизу?

– Нет, – виновато тряхнул своей популярной челкой Хиннр. – Я прирос к кораблю. Его без меня загубят. И знаешь, я не так общителен, наверное. Их ужасающе много, людей. Разных, иногда очень глупых и полных предрассудков. Ты всегда был талантлив, а теперь вот научился видеть в них хорошее и находить таких удивительных, как Деяна. А я ближе к металлу, и инженера Тара мне более чем достаточно для компании.

– А лучница? – усмехнулся Тоэль.

– Я очень удивлен их способом жизни – семьями, – признался Хиннр задумчиво. – Это достойно уважения, как минимум. У дочери Ргиро был жених, и он сейчас у кромки океана, с безумным взглядом ищет врагов. Ей очень трудно. Деяна сказала, что у спящих она ощущает потерю части личности. Их отшлифовали, словно морскую гальку, избавив от острых углов характера и рельефа воли. Исчезла часть памяти, способность к критическому восприятию и анализу. Те, кто устоял, сейчас находятся в нашем лагере – или погибли. У прочих в душе, как ни печально, что–то сломалось. Люди тоже могут становиться неисправными. Впрочем, некоторые айри уродливы от рождения, и лезут играть с живыми…

– Ты мудришь.

– Я преклоняюсь перед Деяной, – вздохнул Хиннр. – Легче полностью отстроить корабль заново, чем взять ответственность за восстановление одного чужого сознания. Но она и возьмет, и сделает. Если однажды я надумаю оставить корабль, то спущусь в долины, потому что снави потрясли мое воображение. Даже эти смешливые девочки, вроде бы наивные и простенькие. Они тоже будут бороться за каждого спящего. Молодец ты, спасибо за вызов и наше приземление. Что делать без корабля с такой голодной оравой в зиму – и думать не хочу. Кстати, я прикинул прогноз погоды, снег здесь упадет не позднее, чем через две недели.

– Бриг видел?

– Мельком. Его надо уводить на юг или ставить в сухой док. Здесь воды зимой ненадежные, у побережья могут быть льды. У меня есть «паук», заведем под днище. Сплетем подушку по типу корабельной – и к катеру его. Далеко тащить не возьмусь, но выше приливной зоны поднять можно.

– Когда берег от пьяных очистим.

– Да. Я пойду, пригляжу за стройкой. А ты посиди с Деяной, у нее совершенно не осталось сил, и помочь ей некому. Ты умный, придумай что–нибудь.

– Уже думаю.

Тоэль усердно потер лоб и вернулся в ангар. Деяна молча пила травяной настой, хмурая и потерянная. Прочие отдыхали в полусне. Один восход солнца не восстановил их сил, лишь позволил держаться на ногах. Айри уселся рядом со снавью и занялся выяснением вопроса, который донимал его с ночи.

– Деяна, я очень хочу понять, почему вы все трое поддались ложному зову. Это, как мне кажется, важно. Ками получил указание, подобное распоряжению его покойного учителя. Но это шутка его собственного сознания. Фрисс – того занятнее. Я убежден, она спасалась с брига, полного врагов в ее искаженном восприятии реальности. Она была полуодета и могла расценить захват со спины…

– Занятно, – кивнула Деяна. – Ее не хотели отпускать из племени. Считали, девочка с даром – их собственность. Должна лечить только своих, сородичей. Ее собирались спешно выдать за сына старейшины. А я, если тебе интересно, «получила» в ту ночь прямое указание от Великого – утопить бриг, прибывший к чужому берегу с опасным грузом. Вроде то ли в нашей крови, то ли у крыс – уж не вспомню – спит моровая язва, смертельная для жителей гор. И я бы его утопила, не окажись Джами умнее нас всех.

– То есть каждый делал, как лучше. Забыв себя и отказавшись от убеждений ради большого и настоящего, – вздохнул Тоэль. – Прочие поступили так же, полагаю. Только вы бы очнулись самое позднее – на заре, а у них нет сил и желания возвращаться в реальность. Большая часть людей этого берега не могла оказаться конченными убожествами и подонками, просто в них нет должной самостоятельности. Кто думает сам и уверен в своих силах – вернулся. Вождь устоял, как и его строптивая дочь.

– А ее жених сдался. И сын сестры, уповающий на традиции… Что же ты предлагаешь?

– Можно ли убедить всех этих безумцев, что великое дело, позвавшее их на служение, – исполнено? Враги погибли, бриг затонул, чужаки изгнаны, божки довольны и так далее. Словом, каждому показать удачно завершенной его личную навязчивую идею.

– Спящим – точно можно, и даже не особенно трудно, – осторожно обрадовалась Деяна. – Мы попытаемся сейчас же. Интересная идея. Спасибо.

Час спустя над старым лагерем прошел мелкий дождь, теплый, летний и короткий. Его создали и удерживали все девять Говорящих с миром. А Деяна тихо шептала слова «исполнения», творя очень простое по сути действие, требующее от снави изрядного опыта. Так лечили от тяжелых кошмаров детей, наполняя их сны силой, добром и светом. Обретя однажды поддержку, малыши сами одолевали своих выдуманных чудовищ и более не находили ночной страх всемогущим. Тоэль держал за плечи снавь, осознавая, как дорого ей обходится вразумление трех сотен взрослых, так и не научившихся думать, слушать сердце и решать очень важные вопросы самостоятельно. Предпочитающих бездумно подчиняться мнению более значимых, принявших на свои плечи бремя ответственности.

Деяна уже почти висела у него на руках, когда гаснущий дождик все же раскрасила низкая плотная радуга. Она держалась недолго, но выглядела удивительно близкой и осязаемой. Горцы заулыбались, они верили, что добрый знак поможет вернуть родных, что цветная дуга – блик на чешуе Великого дракона по их поверью – принесет полное исцеление. Тоэль с усмешкой вслушался в возмущение Хиннра: Деяна всю душу вложила, а этим странным подавай знамения! Но люди есть люди. И зримое для них – ярче незаметного глазу. Северянку пришлось нести на руках до жилья. Пока айри втроем хлопотливо укладывали Говорящих, отпаивали травками и вводили инъекции витаминов и стимуляторов из аптечки корабля, Деяна ловко поймала Тоэля и вынудила сесть рядом.

– Дракон, ты помнишь наш уговор? – спросила она очень серьезно. – Про Джами и князя.

– Да.

– Так вот, пора думать над его выполнением, – она прикрыла глаза, принимая даримый травами и лекарствами, а более того удачной работой, покой. – С того света чужих не вытаскивают. Если Риэл жив, то, уж поверь моему опыту, он не сможет смириться со своим дурацким долгом. Но кровь – штука серьезная, и особенно в правящих династиях. Плохо ему будет, а нашей «змейке» уже несладко. Так что старайся, пока я луну с неба не попросила.

– Луну хоть сейчас требуй у Хиннра, – ехидно посоветовал ничуть не испугавшийся Тоэль. – Отвезет и покажет, безмерно гордясь кораблем. А для нашей одинокой розочки я уже сделал все, что мог.

– Уже? – Деяна села, забыв о слабости. – Ну, знаешь!

– С некоторых пор я полагаю, что мир полон маленьких чудес – удивительных встреч, уникальных возможностей, озарений, счастливых спасений и полезных советов. Но прежде я в них не верил и не желал замечать. Я сам решал свою судьбу. И промахивался мимо самого лучшего – буквально на волос, считая себя умнее Великого и расчетливее всех Богов и их посланцев. В нескольких минутах я умудрялся разминуться с теми, кто меняет судьбу. Толкал под уклон повозку, упираясь изо всех сил, и не мог сдвинуть. А надо было очень часто лишь убрать стопор. И оставался слеп, несчастен, измотан, но горд своим одиноким страданием. Пока маленькая Мира не научила меня смотреть сердцем. Точнее, она так умеет, а я только пробую.

– Шутник ты, – Деяна улеглась снова. – Усыпить меня решил болтовней. Все мы меняем мир вокруг, если позволяем и ему менять нас, когда выходим на свой путь. А меняться – трудно и иногда больно. Ты взялся за дело просто фанатично, и куда можно прийти с твоим усердием, ума не приложу. А еще у тебя образуется постепенно гадкое свойство не отвечать на вопросы, забалтывая собеседника до зевоты.

– Я ничего особенного не делал. Просто написал письмо отцу Джами.

– Интриган, – довольно кивнула Деяна, прикрывая глаза. – Надеюсь, талантливый.

– Увидим, когда вернемся.

Между сном и явью оказалось удивительно уютно.

Джами сперва мучительно устала, сбила в кровь ноги и задохнулась. Ее сон вился тропой через высокогорный перевал. Не основным трактом, а неторной боковой дорожкой, пригодной лишь для шустрых зверьков незнакомого вида. Именно такой оказался ее проводником. Он торопил, дергая за волосы и прикусывая мочку уха, шипел, щелкал, свистел, верещал… Трудно представить такое разнообразие звуков! Постепенно Джами странным образом научилась их понимать. Малыш требовал ускорить шаг: когда солнце взойдет, перевал закроется, и те, кто вчера ушел очень далеко, уже навсегда останутся вне яркого мира нового дня. Очень мало времени, а тропы завалены, и есть лишь этот неудобный обход.

Больше Джами не спорила.

Ей становилось все труднее дышать, горный ледяной воздух был редок и сух. Он не давал телу силы, вызывал одышку и закрывал тусклый ночной мир дополнительной пеленой. Но она не собиралась останавливаться и отдыхать. Идти куда проще, чем сидеть без надежды. Ее деятельная натура охотно стремилась вперед. Она давно знала: если есть хоть тень возможности, надо цепляться и бороться. Впрочем, за некоторых людей нужно бороться и без надежды.

Она увидела их внизу, у горного ручья, в зеленой тихой лощине. И удивилась: как можно было ни разу за дорогу не подумать про крошку Рифа, сделавшего куда больше прочих для спасения своего хозяина? Предателя, переметнувшегося к Риэлу. Подобранного ею из жалости, и с первого взгляда рассмотревшего, кто по–настоящему владеет и распоряжается бригом, припасами, экипажем – так ей тогда казалось. А вот выясняется, не только этим капитан распоряжается.

Отправляясь за покупками в Римасе, она беспечно отдала Риэлу кошель. Не глядя ссыпала туда свои запасы, мешая их с золотом айри. Дело–то общее… Потом долго искала счастливую монетку, полученную от Миры и обещающую большую удачу.

«В торговле?» – глупо уточнила Джами, выслушав невнятные речи девочки. Нет, ей вообще не слишком подходит роль дабби, – вздохнула слепая, не желая ни расстраивать подругу, ни врать, ни говорить больше уже сказанного. Она все же расстроилась и твердила, расчетливо всхлипывая и выклянчивая у мягкосердечной малышки ответ. Что, если потеряю, так и не узнав, в чем удача? Вот будет обидно–то!

Мира морщила носик и вздыхала: случайно не потеряешь, а как найдешь – так и узнаешь про удачу. Джами поплакала еще, громко и почти искренне. Но опытную и чуткую слепую фальшивыми слезами обмануть и прежде не удавалось, так что со временем пришлось прекратить капризы и расспросы. А монетку засунуть за подкладку кошеля. Миратэйя иногда говорила и делала странное, и сама не могла объяснить своих же слов. Рассказывают, так случается с одаренными до обретения полноты дара.

Монетка была приметная, тонкая, с ажурным плетением листьев незнакомого вьюнка по ободу, светлого золота со странной примесью, дающей зеленоватый оттенок, с крошечным синим камешком в сердцевине цветка, чьи лепестки покрывала жемчужная эмаль. Отец привез диковину из южного каравана, ходившего за пустыни Обикат. Возвращаясь, он всегда ссыпал странные монеты в особый кошель дочери. Перебирать их было забавно: каждая прошла через многие руки и совершила путь в тысячи верст. У каждой – своя судьба. Удачные сделки, залоги, сон в темном сундуке ростовщика, переплавка и повторная чеканка, полет из прорехи кошеля в пыль или со щедрых пальцев – в шапку нищего, и снова обмен на товар…

Пропажу Джами обнаружила в первый же день плавания, получив кошель в свое распоряжение и учтя расходы. Вечером она привычно полезла за подкладку – и удивленно ойкнула, не найдя свою монетку. Еще неделя ушла на поиски по всей каюте, затем последовал тщательный осмотр коридоров, палубы… Она бродила и вглядывалась, сердито обнаружив, что глупое суеверие сидит очень глубоко, и терять призрачную удачу удивительно неприятно. В ее, Джами Багдэш, душе, презирающей глупые приметы и вполне способной в жизни обходиться рассудком, поселилось беспокойство! И сомнение: она прежде полагала, что увидит монетку при очередной сделке и познает особенную удачу торга. Теперь стало окончательно ясно, слепая имела в виду нечто иное, торг на «Лебеде», в открытом море – дело нелепое и невозможное…

Дней десять назад тонкую золотую пластинку ей вернул капитан, смущенно сообщив, что случайно нашел вещицу в своей каюте. Врать он не умел совершенно. По глазам сразу видно: нашел не в каюте и не случайно. Просто брать чужое он умел еще хуже, чем врать. Дочь дабби так и сказала, ничуть не жалея беднягу. Мол, на память о своем единственном торговом дне решил прихватить? Тот убито кивнул и сознался во всех грехах: видел, как она ищет пропажу, и не смог спокойно смотреть.

Монетку Джами, усмехнувшись, ему подарила. Потом долго стояла, чувствуя себя полной дурой и вспоминая лукавый вид подружки Миры. Удача! Разве она может так выглядеть? Или – только так и может…

Развернулась, фыркнула и ушла к себе, запираться и реветь в одиночестве. Даже Рифу можно быть беспородным, криволапым, мелким, помоечным – и все же принадлежать капитану. А ей нельзя. И знала ведь, и говорила себе, а что толку от доводов ее рассудка? Хватает пока лишь на то, чтобы никому не портить жизнь своими глупостями.

По ту сторону перевала, где никогда не всходит солнце, можно всё.

Там становятся равными нищие, пахари, князья, купцы…

Она торопливо спускалась вниз, к ручейку, и думала, как славно тут остаться жить. Нет, не жить, но хотя бы быть некоторое время. Поговорить, и то дело. Прямо сейчас, спустившись. Несколько минут ничего не изменят, время чуть–чуть потерпит…

Достигнув зеленого луга, Джами с ходу пинками разбудила обоих – капитана и его пса, обозвала их безответственными и слабовольными негодяями… и погнала вверх. В общем, поговорить удалось! Князь ошарашено молчал, все еще заторможенный после долгой дремы, а она себе не отказывала в праве выражать мысли самым вольным образом. Даже пушистый проводник иногда замирал, удивленно и заинтересованно вслушиваясь в звонкую ругань за спиной. При особенно удачных оборотах речи Лой всплескивал лапками и обнимал хвост, восторженно прикусывая его мех. Времени было мало, тропа тяжела, и он сперва очень боялся не успеть. Напрасно!

Люди обычно так нелепо тратят время на пустые разговоры, ничего не меняющие в их жизни, но расходующие последние крохи невозвратного времени. Только не в этот раз, нет! Удивительно, как быстро удалось пройти невозможный для многих путь, слишком длинный, трудный, начавшийся непозволительно поздно.

Наконец, когда рассвет отрезал явь от серого мира, в который уходят рано или поздно все, Джами улеглась и задремала. Вот тогда и оказалось: между сном и явью удивительно уютно. Ей снилась Мира, лукавая, с длинной челкой, падающей на пустые глаза, очень довольная своей догадливостью и удачей подруги. Ее руки ловко подбрасывали и ловили монетку.

В яви другие руки, куда больше и крепче, осторожно гладили спящую по волосам, и оттого просыпаться не хотелось совершенно. Потому что стоит открыть глаза – и все вернется на свои места. У наглого щенка Рифа снова будет куда больше прав на князя. Если бы все измерялось лишь числом пойманных крыс, она бы очень, ну очень постаралась…

Глаза, само собой, пришлось открыть. Хотя бы для того, чтобы убедиться: князь жив. И не просто жив!

Риэл выглядел невероятно хорошо для человека, сутки назад зарезанного широким боевым ножом. Она так ему и сказала, решительно поднимаясь, растирая ноги, затекшие от долгого сидения на коленях у постели. Потребовала исчерпывающего и достоверного отчета о самочувствии. Капитан послушно кивал и качал головой, забавляясь от души: да, здоров, нет, спина не болит. И живот не болит. Ничего не болит, только уши, нельзя постоянно шуметь! Ах, если так, он симулянт? Ну, знаете…

Неизвестной породы зверек из сна сидел на груди «симулянта», знакомо сложив лапки, и внимательно слушал. Когда Джами серьезно поблагодарила его за помощь, радостно закивал и защелкал, жмуря золотистые веки. Он такой, да! Очень, очень полезный и вообще замечательный. И красивый – тоже, и умный, да.

– Лой, ты бессовестно напрашиваешься на лесть! – рассмеялся с порога Ками, и зверек мигом очутился на его плече. – Я все слышал из коридора: его светлость – симулянт. Вставай, одевайся, мы ждем в соседней комнате, завтрак там же.

– Давно бы так! – согласно кивнул князь и удивленно пригляделся к Говорящему.

Джами тоже ушла, бормоча нечто весьма занимательное про завтрак. Риэл еще немного полежал, прикрыв глаза, попытался вспомнить свой сон. Не получилось: зеленая лощина с иного склона хребта жизни уже забылась напрочь… Смутно мелькали в сознании лишь возмущенные причитания Джами, требовавшей двигаться быстрее. И болезненная усталость, покинувшая князя с пробуждением. А еще он помнил довольно подробно рассказ девушки о событиях на бриге. Сведя воедино все свои воспоминания, Риэл встал, с хрустом потянулся, заново удивляясь своему здоровью, принялся торопливо одеваться, общаясь через дверь.

– Кстати, как ты вообще тут оказался? – уточнил у Ками капитан, натягивая сапоги. – Бриг в океане, Джами мне все новости по дороге с того света выболтала. На берегу дикари какие–то жутко злобные.

– Прилетел.

– Понятно, – кивнул Риэл, которому уже хватило произошедшего, чтобы новым чудесам не удивляться. К тому же его мысли были заняты иным. – Как Фрисс?

– Плохо.

– У себя? – капитан уже стоял в дверях.

– Да.

Он коротко кивнул и нырнул в коридор, обещав вернуться скоро, разговор–то не особенно длинный. Любопытные – два человека и один упчоч – молча двинулись следом, не отставая.

Дверь каюты одаренной была не заперта, этого несколько часов назад добился магистр. Фрисс сидела, обнимая Рифа и со счастливым недоумением рассматривая его, совершенно живого и активно недовольного. Пока глупая женщина его тискает и не отпускает, накопились неотложные дела: капитан не оповещен о восходе, крысы не пуганы, палуба сутки без пригляда, да и карманы боцмана наверняка полны сухариков!

Снавь отпустила пса, вздрогнула и неуверенно обернулась. Коротко глянула на капитана, столь же невозможно живого и здорового, как и его пес, сжалась в комок и снова виновато потупилась.

– Ну, прости дурака, – покаянно вздохнул князь. – Мог бы сообразить, что хватать со спины за плечи полуодетую сонную илла, – дело распоследнее, но вот не догадался! Надо было всего лишь позволить тебе прыгнуть за борт. Водичка ледяная, бодрит необычайно, располагает к скорейшему пробуждению. Все бы и обошлось. Спасибо хоть Джами умнее меня оказалась. Только представь: без нее вышло бы совсем позорно. Безответственный князь Тайрэ впал в панику и угробил свой последний корабль, приставая ночью к девице.

– Я во всем виновата, не надо меня беречь, – не слушая и не слыша, всхлипнула Фрисс, – дар во зло применять нельз–зя–я.

– Пошли завтракать, – бодро предложил Риэл, обнимая за плечи илла и вытаскивая из угла. – Видишь – не умнею, опять пристаю к пассажиркам… Но ты тоже не умнеешь, сколько можно плакать, и без того сырость во всех каютах! Ну, успокойся! Все хорошо, Деяна даже не утопила наш бриг, хотя могла.

– А я не проломил голову Тоэлю, – гордо добавил Ками. – У него слишком хорошая реакция.

– Вы сумасшедшие, – уже почти без слез, но также убежденно, сообщила Фрисс. – Меня судить надо и потом прилюдно казнить.

– Встань в очередь, будешь аккурат возглавлять первую тысячу раскаявшихся, – посоветовала Джами. – На берегу желающих свернуть шею ближнему очень много, все со временем очнутся. И потребуют казни. Они уже такого натворили, что подумать страшно. Не каждому везет встретить в нужный момент зубастого Рифа и меня с мешком тертого в пыль перца! Хотя лучше бы наоборот, сперва меня, обошлось бы перчеными слезами без травм. Больно тебе от Рифа досталось? Кстати, я его только что видела, где пес?

– Они с Лоем ушли за крысами, – уверенно сообщил Ками, вздрагивая от звука падения трюмового люка. – Думаю, к вечеру бриг избавится от последнего «пирата».

– От мрайсского стекла он уже избавился, – Джами хладнокровно определила причину нового звука. – Ага, изучили коллекцию оружия… обследовали верхнюю винную полку, по коллекционным идут, на дешевки не размениваются… запас посуды основной кладовки кока… и, наконец, ром. Дальше ничего бьющегося, кажется, нет. А чем питаются эти, пушистые?

– Упчочи? Орехами, сухофруктами, творогом… Джами, он деликатный и воспитанный, без спросу не возьмет, – неуверенно крикнул вслед девушке Ками. И добавил тише: – Наверное, не возьмет, сытый ведь. Только не ругай его и не дергай за хвост, укусит и вообще обидится! Он такой ранимый…

– Джами тоже, хотя это не всегда заметно, – вздохнул князь. – Ей несладко пришлось. Пусть идет, при ее характере погоня за крысами, псами и упчочами должна оказаться неплохим отдыхом. И не станет она дергать малыша за хвост, она его очень уважает. Скорее всего, сама и познакомит с запасами сладкого. Фиников–то мог и не пробовать раньше… Ладно. Фрисс, Ками, вы мне нужны. Хочу понять, что происходит, и много ли я пропустил.

К полудню бриг стоял на якоре у скального мыса, чуть южнее плато, которое пересекали все новые отряды горцев, отсюда выглядящие мельче и безобиднее колонии муравьев. То есть удаленные на расстояние, обеспечивающее экипажу безопасность, по крайней мере, до вечера. Моряки пользовались затишьем, приводя в порядок пострадавший в ночном шторме у скал такелаж, начищая до привычного глянца палубу, полируя медь поручней, хрусталь иллюминаторов. Мрайсское стекло, хранимое в трюме для торга или одаривания местных князей, веселыми брызгами радуги высыпалось за борт.

«Та еще гадость», – сообщила Джами без тени сожаления вслед осколкам, которые утонули под заявление о «кислятине забродившей, противнее уксуса». Бикар окончил уборку, отправив в воду останки трех массивных бутылей рома, единогласно признанного низкосортным и недостойным внимания.

День выдался холодный, но сухой, солнышко даже пару раз раздвигало облачную вату и приглядывало в полглаза за побережьем. Но и под плотными многослойными тучами настроение экипажа не теряло праздничности: капитан жив и здоров.

Риф и его новый приятель выложили у мачты в рядок дюжину серых тушек матерых врагов и крысят–недорослей, а сами скромно устроились поодаль, принимая многочисленные и вполне заслуженные похвалы. Риф слушал, привычно устроив морду на левом сапоге хозяина. А объевшийся до неподвижности Лой’ти возлежал на вышитой подушечке и давился очередным незнакомым и вкусным кусочком, наугад извлекаемым из мешочка его ловкими пальчиками. Джами обеспечила любимца орехами, финиками, изюмом пяти сортов, инжиром, яблоками, курагой… Фрисс стояла рядом на коленях, укутав священное животное в пуховую шаль и ожидая его новых капризов, требующих немедленного исполнения. Она уже знала, что именно благодаря Лою капитан жив, и потому можно позволить себе сидеть здесь и смотреть в глаза людям, с трудом принимая заново собственное право находиться на борту. А еще ее грело снисходительное прощение, дарованное псом. Риф женщину из рода илла не избегал и не считал врагом. Обнюхал ее порванную руку, наспех залеченную даром и сохранившую свежие шрамы – след его зубов. Вздохнул, пару раз примирительно дернул хвостом и попробовал дать лапу, не вставая. Свалился на спину, дурашливо улыбнулся и заполз обратно на сапог, для верности прихватив зубами декоративную шнуровку.

Риэл маялся бездельем. Он выслушал все новости, вытерпел гулкое выстукивание спины лапищами боцмана, принял отчеты сияющих вахтенных и офицеров, безропотно надел плащ, принесенный заботливым магистром Тиссэ. Выпил грог и закусил пирожками, над которыми трудились кок и Джами…

Время тянулось лениво и медленно. Бриг на якорях чуть поводил боками и вздрагивал, как застоявшийся породистый конь. Главные события сейчас происходили где–то далеко, вне поля зрения, вне области, доступной для утомленного чутья одаренных. Любопытство и беспокойство вынуждали то и дело осматривать горизонт над берегом и хмуриться. Бикар восторженно рассказывал об удивительной невесомой лодке Тоэля, Ками нехотя признавал – хороша и быстра. Так где же она?

В ранних сумерках, когда Джами уже исчерпала разумные и вежливые варианты убеждения и сердито требовала от капитана «не быть ребенком и немедленно вспомнить о своем здоровье», то есть покинуть палубу ради обеда, ожидание оказалось вознаграждено. Даже с лихвой!

Риэл обнаружил сперва яркую точку в закатном пожаре над темным силуэтом гор. Точка быстро выросла в незнакомое серебряное тело, красивое и стройное, ничуть не похожее на описание летающей лодки. Крупное – когда катер устроился рядом, он оказался равен в длину с палубой. В борту висящего над водой чуда образовалась щель, растянулась до размеров дверного проема, от нее сплелся трап. Риф нехотя отпустил шнуровку и подался вперед, приветственно дернув хвостом: свои.

Первым на палубу спрыгнул с борта Тоэль, следом спустились еще двое, – незнакомые, но сразу признанные князем за айри. Лой завозился, выискивая завалившийся на дно мешочка финик. С тяжелым вздохом поднялся и неспешно, переваливаясь, зашагал к своему спасителю, для которого и берёг вкусненькое. Тоэль бережно поднял его, усадил на плечо и лишь затем улыбнулся капитану.

– Риэл, приветствую! Ты, слава Богам, живой, и даже вполне здоровый. Вот уж радость! Сегодня был длинный день, все снави спят беспробудно. Три сотни людей, чье сознание затуманено, постепенно возвращаются к нормальной жизни. Их кормят, моют, одевают и расселяют. Многие ничего не помнят из времени покорности. Некоторые начинают припоминать, что творили в минувшие недели и месяцы. Им трудно, больно и стыдно. Но – придется смириться с произошедшим. Я рад, что Ргиро убедил своих людей не устраивать судилищ. – Тоэль чуть помолчал, обнял плечи своих спутников. – Это мои друзья, Тар и Хиннр. Они помогают с зимним расселением и питанием. А для вас есть особое дело. Надо плыть на юг и там закупать скот, зерно и прочее необходимое ранней весной. Капитан, возьмешь еще пассажиров? Мы привезли десяток горцев, которые сопроводят обозы.

– Ты мне подсовываешь все новых гостей с того дня, когда я имел неосторожность согласиться принять на борт тебя и Джами, – вздохнул князь. – Возьму. Куда плыть – они знают?

– Дочь Ргиро, вождя племен, собравшихся в долине, происходящего из рода гвинов, вполне способна в этом разобраться, – кивнул айри. – Ее зовут Кьенс. А Ками сумеет понять ее речь, он общался прежде с жителями гор и к тому же усвоил их язык, используя возможности обучения айри. Он и вас научит. Так что торговаться будешь ты, не переживай, радость у тебя не отнимают.

– Я?

– И Джами. Я не готов вынуждать местных жителей расстаться с последними деньгами. Беды их известны в долинах у подножья гор, на несчастье уж наверняка захотят нажиться. Да и золото мое отошло к Джами без надежды на возврат, так что – тратьте, у них этот металл тоже в цене. А в оплату моей щедрости ты возьмешь на борт еще одного пассажира. Хиннр очень заинтересован бригом и будет донимать тебя расспросами.

– А ты? – князь сохранил стиль коротких вопросов.

– Деяну одну оставлять в чужом месте нельзя, она совершенно не умеет отдыхать, а дел здесь непомерно много. Летом погибли двое одаренных. Позднее – еще трое, мы выяснили недавно. Прочие истощены, а ведь здесь оказались практически все Говорящие этого берега! Я, как общепризнанный демон, буду за всеми приглядывать и страшно гневаться, если что не так.

– А мы? – Джами насмешливо передразнила капитана. – Все ведь от голода помираем! Марш в каюту, обед–ужин остывает. И дайте мне и Бикару расселить пассажиров. Одиннадцать штук, да? Идите уже!

В глянцево–влажных сумерках, отполированных мелкой пылью осеннего дождика, катер поднялся и уплыл к берегу. Его провожали взглядами, махали вслед. Тар вел, не оборачиваясь. Единственный пассажир – Тоэль, наоборот, не отрываясь глядел на бриг внизу. Впереди – длинная и сложная зима. Он будет бродить по горам с поисковыми отрядами, собирая остатки племен, прячущихся в пещерах и ущельях от страшных уго–йхо. Тар станет кормить всех, используя на полную мощность белковый синтезатор корабля. Отопит ангары его энергией. Ргиро соберет мастеров и начнет восстанавливать селения. Снави станут лечить и утешать тех, кто потерял родных. И иных, кто собственными руками разрушал свою жизнь и убивал близких, не ведая ужаса происходящего. Не всё можно забыть и простить. Не все были полностью беспамятны и подконтрольны. Кое–кому очень нравилось пинать низших из соседнего племени и удерживать в руках хоть небольшой кусочек власти.

Трудная будет зима, холодная, снежная, суровая.

Непрощенные уйдут в мертвую деревню, покинув свои прежние долины, это уже решено. Да и род Ргиро не намерен возвращаться на старое место: речная пойма людям пришлась по душе. Их община вырастет за счет тех племен, в которых, увы, теперь осталось слишком мало людей для самостоятельной жизни. Сложная зима.

Но потом перевалы откроются, солнышко согреет склоны, возрождая зелень. Горцы начнут пахать новые поля и поглядывать на тропы, спускающиеся с южных перевалов. Оттуда придут обозы с зерном, припасами, оттуда пригонят скот.

Айри усмехнулся: последнее время ему стало очень просто угадывать некоторые вещи. Размеренное течение жизни племени понятно, и оно быстро войдет в свое русло. Непредсказуемы лишь те, кто всегда в пути. Способные расти, меняться, внимательные к миру и людям. Они же – наиболее интересны и чаще всего нуждаются в его помощи и поддержке.

Снег первый раз тронул темные склоны гор четыре дня спустя. Мягко, едва касаясь, мелкими медленными пушинками он ощупывал скалы, оседая каплями влаги на их темнеющих лоснящихся боках. Тихая теплая погода, кокетливые улыбки солнышка сквозь кружевную занавесь туч, еще не тронутая заморозками зелень склонов – ничто не обманывало разом погрустневших горцев. Ргиро хмурился, ловя белый пух на ладонь: он рассчитывал успеть сделать куда больше до морозов.

– Завтра будет злой день, – вздохнул вождь. – После такого вот тихого первого снега часто случается буран, перекрывающий тропы и перевалы. Мои люди ушли на поиск уцелевших без должного запаса пищи. Плохо.

– Есть катер, – утешил Тар. – Я выдал всем рации. В эту зиму твои люди не будут гибнуть.

– Но те, кто затаился в пещерах, могут и не пережить первого бурана. Пищи нет, холод, – вздохнул вождь. – Одна радость: племя Стервятников сдохнет. Уже скоро три века, как они нас донимают! Неуловимые, хитрые, сильные, злобные. Подлые.

– Впервые слышу о таких, даже от тебя, – заинтересовался Тоэль, только что подошедший от катера. Он привез один из отрядов, разыскавших небольшое поселение и вызвавших его при первых признаках скорой непогоды. – И не верю я в заведомо плохих людей. Чтобы целое племя – и без единого нормального человека?

– Стервятники воруют в горах женщин. Говорят, для некоего темного ритуала, – тяжело молвил вождь. – Ни одну мы позже не находили, ни одна не вернулась домой. Сестру нашего прежнего вождя похитили сорок лет назад, и мою старшую дочь Бьер в десятый раз будем оплакивать по весне. Ее искали месяц, а когда надежды не осталось, я пошел в урочище Отчаяния и звал их. Это особое место – сказанное там разносится далеко. Они услышали.

– И пришли?

– Да, в самом начале осени я охотился в горах, и они окружили меня. Ночью застигли, ветреной и злой, – оскалился вождь. – Два десятка воинов, и – словно из камня вышли, не заметил я их заранее. Обидно, поймали как мальчишку. Подстерегли, словно глухого и слепого калеку. Велели бросить оружие и сидеть тихо, ждать их вождя. Он пришел, сел у костра – будто гость. Дров подбросил. Его одного я и видел отчетливо. Рослый, чуть старше меня годами. В чертах лица чем–то похож на вас, пришедших с другого берега. Глаза крупные, невозможного цвета – фиолетовые. Волос тоже странный, волнами да завитками узорными. Прочих видел плохо. Могу лишь сказать, что они выше людей моего народа, сухи и гибки, непомерно сильны. Эти твари, насколько мне известно, презрительно зовут нас жителями «нижних» гор. Мы иногда видим их разведчиков. Но на моей памяти никогда и ни одного не брали в плен, хоть и устраиваем облавы регулярно. Они способны взбираться с огромной скоростью по голым отвесным скалам. Прятаться так, что лучшие из следопытов не отыщут. И передвигаться с невозможной быстротой.

– Экие сказки, впору их демонами звать, – заинтересовался Тар.

– Они и есть демоны. Неуловимыми люди быть не могут. И столь лживыми – тоже. Их вождь сказал, что дочь моя живет теперь в его роду и счастлива. Что Бьер не хочет вернуться.

– Может, правда так? – предположил Тар.

– Почему тогда не пришла с ним? – Возмутился доверчивости айри вождь. – Я просил: покажи её, дай поговорить. Оказывается, она и этого не хочет… – Ргиро поник и отвернулся, глядя с прищуром на шапки гор, одетые в вечные снега. Справился с собой и продолжил более спокойно: – С тех пор я ее более не жду. Зато очень надеялся все эти годы, что Кьенс сумеет однажды подстеречь хоть одного Стервятника, раз мне не удалось. У девочки отменный глаз и лук превосходный. Сама сделала. Месть Стервятникам – общее дело всех племен. Но после того, что было в горах этим летом, думаю, беды окончились. Если они служили демонам, то уже погибли. Если нет – им не выжить в зиму.

– Дурно желать смерти от голода, даже и врагу, – подошла Деяна, с ходу вмешиваясь в разговор. – Как я поняла, вы с этим племенем ни разу не сумели толком поговорить.

– Они не желают общаться, – упрямо покачал головой вождь. – Я тогда, ночью, у их вождя пытался узнать, где они живут, и как повидать дочь. Сразу же получил по затылку за любопытство и очнулся лишь к утру. Один, само собой. Больше я их не видел. Надеюсь, мы впредь и не услышим о Стервятниках.

Он смолк и ушел в большой ангар, отведенный под некое подобие Совета племен. Там жили снави. Там же, в просторной общей комнате, собирались люди, у которых накопились неразрешимые без вождя и одаренных беды. Тар недовольно буркнул про «упертых упрямцев» и пошел следом. Тоэль шепнул на ухо Деяне уточнение, нащупанное в сознании боцмана – «баранов». Снавь фыркнула, соглашаясь. И предложила тоже посетить дом, где можно неплохо пообедать. Самое время.

Очень скоро все сидели за большим столом и привычно хвалили новый суп Тара. А потом – новую кашу. Крупы старый боцман выгреб из трюмов «Лебедя».

От похвал травяному настою и пирогу вынудил воздержаться визит дочери вождя. Младшей и, само собой, самой любимой. Ей едва исполнилось шестнадцать, но черноглазую Сьерк уже считали первой красавицей племени. Как некогда – ее старшую сестру Бьер, похищенную Стервятниками. И потому очарование девушки не радовало отца, наполняя его душу новым беспокойством.

Сегодня Сьерк была непривычно серьезна и решительна. Она подошла к столу и встала напротив Ргиро, поклонившись ему.

– Я к вам с просьбой, вождь, – очень мягко начала она. – Это необычное дело. И я рада, что здесь есть снавь и наши друзья айри. Они помогут вам выполнить мою просьбу.

– Малыш, у тебя щеки горят, – встревожился отец ее тону. – Словно в бреду вся, и меня будто не узнаешь…

– Я здорова, – сердито тряхнула головой девушка. – И прошу тебя принять одного человека. Точнее, двоих – отца с сыном. Выслушать, не хватаясь за оружие. Просто дать им сказать важное. Пожалуйста.

– Я пригляжу за твоим папой, – улыбнулся Тоэль, догадываясь о предстоящем. – Обещаю. Тащи своих «человеков», наверняка оба замерзли и есть хотят. Они с упчочами?

– Да, – удивилась Сьерк. – Ты точно демон, все знаешь.

– Неси орехи, зови гостей, – кивнул Тар. – Никто их не обидит.

Девушка кивнула, заулыбалась и выскользнула в коридор. Зашепталась там с кем–то. В щель двери сунул мордочку крупный упчоч светло–серого, почти зимнего, окраса. Принюхался к пище, скользнул в комнату, осмотрел всех ее обитателей и нашел вполне приятными. Взлетел на стол одним прыжком, желая познакомиться поближе. Защелкал радостно, когда Тар подвинул на середину свою кашу, и деловито уселся возле чашки, загребая пищу лапками, жадно ее глотая, то и дело оборачиваясь ко входу.

Шепот за дверью стих, а сама она скользнула вбок, давая возможность рассмотреть гостей. Вернее, одного из них, рослого и широкоплечего, настороженно замершего на пороге и прикрывающего собой второго, явно не вполне согласного с происходящим.

Ргиро зарычал и вцепился в кинжал. Точнее, ощупал пустые ножны, так как кинжал уже лежал на столе, проворно извлеченный чуть ранее – рукой Тоэля. С той же издевательской ловкостью все более звереющий вождь лишился пары метательных ножей, длинного клинка и даже ложки. Он на мгновение замер, возмущенно изучая ряд своих вещей, выложенных чуть в стороне на столе. Потянулся к кинжалу, опять исчезнувшему из–под самой руки, – и откинулся на спинку стула, сдаваясь.

– Ты и правда демон, – тихо и зло отметил вождь. – Человек не может быть и вполовину так быстр. И человек не стал бы мне мешать. Этот, в дверях, – Стервятник. И он жив до сих пор.

– Я вот не демоница, но тоже не готова позволить бессмысленное убийство, – мягко возразила Деяна. – Тоэль, мне понравилось, как ты обращаешься с оружием. Это подобно игре. У нас, на севере, есть легенда о Черном человеке…

– Я, – нехотя подтвердил Тоэль.

– Приятно познакомиться, – рассмеялась Деяна.

– Их НАДО убить, – вернул всех к действительности Ргиро, снова метнувшись, но теперь уже к клинку, и снова не дотянувшись. – Они – зло.

– А жених твоей Кьенс изуродовал упчоча. И, вопреки закону, еще жив, – сердито возразила Деяна, собирая со стола оружие и сваливая его кучей в дальнем углу комнаты. – Хотя за такое в горах полагается казнь на месте. Уж поверь снави, в том человеке больше зла, куда больше, чем в двух этих. Ну, не стойте в дверях, проходите.

– Обедать будем, – согласно кивнул Тар, доставая новую пару чашек. – И потом слушать, как просила умница Сьерк. Вы ведь этот язык понимаете?

– Вполне отчетливо, – ответил второй гость, отодвигая, наконец, стоящего в дверях воина. – Не ожидал, что нам удастся просто и без помех высказаться, о демон! Вот уж правда, зло всегда ищут в привычном, и слишком часто ошибаются. Мой сын прошлым летом убил подобного тебе в наших горах. Точно такого же, с когтями меж пальцев. Ходячее зло без проблеска света и доброты. И мы наивно полагали, что все беды в вас, демонах… Ронг, да сядь уже, никто нас здесь не будет обижать, не коли людей взором. Я зовусь Ларн. И я от души признателен вам за немыслимую возможность быть гостем в этом доме.

Он подошел к столу и сел, с поклоном принимая тарелку с кашей. Дождался, пока его спутник устроится рядом.

Этого времени всем хватило, чтобы рассмотреть так называемых Стервятников. Действительно – рослые и крепкие. Правда, явно истощенные и уставшие сверх меры. Старшему под шестьдесят, волосы уже полны серебра. И лежат непривычными для гор волнами на плечах. Глаза почти черные, с явным оттенком синевы. Фиолетовыми, – как и рассказывал Ргиро, – радужки оказались у младшего из гостей.

Ели оба быстро, но не быстрее упчоча гостей, который справился со своей порцией и уверенно направился к молодому воину, сел возле его чашки и запустил туда обе ручки. Когда каша кончилась, по–настоящему сыт из прибывших был именно он. Встряхнулся, счастливо вздохнул и пошел вперевалку через стол, поглаживая животик. Прямо к Ргиро, опознав в нем знакомого – горца. Уселся возле руки, дернул за мизинец, защелкал, требуя внимания. Вождь скривился, сердито зыркнул на потешающихся «демонов» и погладил малыша. Обижать священное животное невозможно…

– Имя упчоча Тирр, он старший брат того, что дружит с уважаемой Кьенс, – пояснил Ларн. – Ваша дочь Бьер, достойный Ргиро, хотела хоть так сохранить связь с домом, передав священное животное сестре. Очень давно мы с вами встречались и не поняли друг друга. Но я говорил правду, Бьер ушла в род Хранителей по доброй воле. Иначе не бывает.

– Ложь, – холодно процедил Ргиро. – Что могут хранить Стервятники?

– Это наша тайна, и мы связаны ею со своими друзьями, – горько вздохнул Ларн. – Но они покинули нас, и я полагаю, обстоятельства таковы, что я могу здесь рассказать всё. Мы храним гнездовье Огненных птиц. Единственное в северных горах. Есть еще племя на юге, которое хранит летний дом крылатых. Так продолжается очень давно. Против коварства и алчности людей крылатые беззащитны. Каждый правитель прежде желал получить в свои загоны крылатого золотого «зверя» из племени Торш. Они нанимали людей долин и горцев, чтобы воровать яйца, птенцов и подранков. Делали это, ничуть не беспокоясь о том, что птицы Торш разумны и чутки, они неизбежно гибнут в неволе. Огненные просили о помощи снавей, те, согласно легенде, передали просьбу кому–то высшему. Так появились Хранители, люди с особым даром воинов. Птиц более никто не беспокоит, наши предки первое время жестоко карали грабителей. Постепенно искать гнезда перестали. «Добудь птенца Торш» – это ведь пожелание смерти, все горцы знают. Мы оберегаем тайну своей долины. Именно поэтому мой брат был слишком поспешен и невежлив, когда вы, уважаемый, спросили о дороге к нашему дому. Но он понес наказание за вашу разбитую голову, если это может хоть как–то утешить вас.

– А в чем провинилась моя дочь? – с некоторым сомнением, но по–прежнему враждебно буркнул Ргиро.

– О, это наша беда, – вздохнул Ларн. – Может, дело в дружбе с крылатыми. А может, в самой долине, где расположен поселок. Но на три, а то и четыре, полных руки малышей рождается у нас лишь одна девочка.

– Одна из двух десятков? – удивился Ргиро, на миг забыв даже свою враждебность. Правда, обращался он не к Ларну, а к упчочу его сына. – Всегда?

– В моем роду уже двенадцать поколений не рождалось ни единой женщины, – грустно кивнул Ларн. – И что же нам делать? Расположение долины – тайна. А жить в ней одни воины не могут. Мы старались искать жен в селениях у подножия гор, где девушек отдают мужу за выкуп. Есть такие племена. Но юноши находят горских красавиц куда более интересными – умными, независимыми, верными, неунывающими. Да и не нельзя брать жену по принуждению или воле ее рода, а тем более – за деньги. Вот и не прекращается горе: женщины покидают дом и не могут рассказать о себе близким.

– Мерзавцы, – буркнул Ргиро. Тирр виновато вздохнул и сел поближе к сжавшейся в кулак руке, успокаивающе гладя ее. – Воры.

– Многие женщины гор знают, куда уходят их сестры, – виновато развел руками Ларн. – Они не столь агрессивны, как мужчины, с рождения получающие в руку кинжал. Не верят в кровную месть и не желают воевать с нами. И хранят тайну очень надежно, что даже удивительно для этих болтливых и своенравных особ.

– Сьерк! – взревел вождь. – Иди сюда, негодная девчонка!

– Да, папа, – она возникла в дверях немедленно.

– Ты никуда и не уходила, – догадался Ргиро. – Что делала?

– Подслушивала, – убито вздохнула младшенькая. – Вдруг станет совсем уж плохо…

– Ты знала всё?

– И я, и Кьенс, – опустила голову девушка. – Я же говорила тебе: у Бьер все хорошо.

– Да, тебе все время что–то снилось, – возмутился вождь. – Глупости вроде семьи, детей… Сколько тебе там снилось? Четверо? А нормально рассказать было трудно?

– Нельзя же! – Она всхлипнула и уткнулась в плечо Деяны, уже подошедшей утешать заговорщицу. – Я и так все раз–бол–та–а–ала… меня Кьенс потом отлупила! Бо–о–ль–но.

– А я добавлю, – зловеще пообещал папа. Поднял голову, впервые глядя на гостей прямо. – Почему моя дочь не пришла тогда с вами?

– Она ждала ребенка и боялась, что вы не сдержите гнева и проклянете, а тяжесть расплаты ляжет на ребенка, – вздохнул Ларн. – Глупые суеверия. Мы уговаривали ее. И я, и сын. И моя жена…

– При чем тут ваш сын? – снова почти рассердился Ргиро.

– Пап, ну ты сегодня совсем от гнева голову потерял, – Сьерк сердито вынырнула из–под ладони Деяны. – Ронг и есть его сын, который увел мою сестру. Уже все поняли, кроме тебя. Я маленькая была, но отлично помню, как он красиво за ней ухаживал… Они с осени встречались, возле самого селения. Бьер все дела забросила… Потому твоя обожаемая Кьенс очень сердилась. Их было трудно выследить, Ронг очень внимательный, но мы уж постарались! Если бы ты вечно не пропадал на охоте, вовремя задумался бы, откуда у Бьер берутся «серебряные снежинки», которые не цветут в нашей долине и вообще встречаются лишь на отвесных скалах под самыми вечными снегами. И тоже последил за дочкой, а не за очередным трофейным бараном с витыми в два оборота рогами!

– Было дело, – нахмурился Ргиро. – Если вспоминать толком, цветы у нее с зимы стояли очень необычные. Редкостные. Я даже удивился, но за ней ведь все ухаживали.

– А еще шаль, – напомнила постепенно наглеющая дочь, уверовавшая в отмену наказания. – Тонкая, как паутинка. У нас такие не плетут. И ожерелье, и…

– Ладно, понял я. – Ргиро чуть толкнул упчоча в плечико и недоверчиво спросил у него: – То есть твой друг и есть мой зять? И у меня целых четыре внука? Все мальчики?

Тирр серьезно кивнул, уловив согласие хозяина. Вздохнул и осмотрелся. Он счел свое первое в новом доме знакомство установленным и решил переместить внимание на пару демонов. Не злобных, в отличие от того, что они с другом выследили летом в горах. И даже…

Упчоч всплеснул ручками, сразу становясь до смешного похожим на Лой’ти. Восхищенно заверещал, одним движением взлетая на плечо Тоэля, по–хозяйски вцепляясь в его ухо. Не может быть плох тот, кто носит в кармане орехи для угощения! Вкусные, спелые орехи. Упчоч ел их один за другим, уверенно вскрывая скорлупу и счастливо жмурясь. Ел и не отвлекался более, чтобы слушать и смотреть, как люди с трудом пробуют договориться. Как Ргиро учится напрямую, без пушистого посредника, общаться со Cтервятниками. Как посылают за вождями иных родов, больших и малых, пришедших зимовать в долину. А Тоэль весело разоружает все новых мстителей, радуя зрелищем воинов, уже прошедших эту унизительную процедуру.

Вечером катер привез в долину много новых жителей. Тоэлю пришлось перевозить племя Ларна в семь приемов, с заката до серых рассветных сумерек. Их встречали все: никто прежде не видел так близко загадочных воинов, чье полное превосходство в бою, разведке и знании гор было признать очень трудно и, пожалуй, еще более того – неприятно – для самолюбия. И еще потому, что почти каждый род, устроившийся на зимовку в ангарах при корабле айри, обрел на удивление много давно утраченных и новых близких. И, если люди возле гнездовья Огненных птиц радовались рождению девочек, то чуть ниже с восторгом приняли именно мальчиков.

Смотреть на гордого Ргиро, для которого внезапно и четырехкратно сбылась мечта о наследнике–воине, любопытные горцы ходили еще несколько дней. А если кто–то не пришел сам, он немного потерял – вождь повадился таскать с собой по любым делам хотя бы одного из старших внуков, то и дело порываясь сообщить всякому собеседнику, сколь силен, умен и ловок его обожаемый мальчик.

А утром почти все мужчины рода Хранителей ушли в буран, не сочтя погоду достаточно плохой для того, чтобы отсиживаться в тепле. С запасами еды, в добротной зимней одежде, да к тому же при рациях – не это ли идеальные условия для поиска потерявшихся в горах! Тех, кто не может ждать оттепели и затишья. Искать сородичи Ларна умели: Тоэль вымотался, целыми днями отвечая на вызовы и свозя в долину новых и новых людей. Одичавших, отчаявшихся, оборванных, испуганных, больных. Или же вполне организованных, живущих трудно, но сохранивших подобие рода.

К тому времени, когда снег лег крепко, забелил все склоны, и морозы взялись за поселок всерьез, Ргиро, забавляя ехидных «демонов» еще более, начал всерьез гордиться… зятем. Кто еще нашел столько людей? Кто пригнал целое стадо полудиких и отвыкших от пастухов овец? Кто, наконец, лучший охотник всего их разросшегося поселка? А уж как он свою жену любит – дочь с ним по–настоящему счастлива. А как его слушаются мальчики…

Впрочем, Ргиро был не одинок в своем отношении к бывшим ненавистным кровникам. Когда выяснилось, что никакого жуткого ритуала они не исполняют, «пленницы» домой не готовы вернуться ни в какую, с живыми и соседствующими за одним столом Хранителями примирились вполне. Еще недели две–три синеглазых сторонились, а потом кончилось и это отчуждение. К середине зимы их привыкли уважать: все же единственный род, чьи люди не оказались в позорном подчинении и не исполняли приказов новых божков. Да и птицам они – достойная защита.

Ларн со временем рассказал, что Огненных его воины успели предупредить, издали приметив ведущую поиск летающую лодку. Птицы покинули долину, улетели на юг. А люди остались, их слишком много, чтобы устроиться на спинах крылатых, хоть те и предлагали спасаться вместе, и даже не хотели бросать друзей. Но их отправили прочь, убедив: охота идет именно на летунов, они в опасности. А людям ничто не угрожает, хватит времени спрятаться. И были почти правы: все семьи удалось укрыть. Разгневанные демоны нашли долину пустой. Мстительно сожгли дома и уничтожили скот, спекли в стеклянную корку поля, плодородную землю для которых носили из нижних долин многие поколения. И ушли.

Люди не интересовали гневливых демонов. Те уже отлично поняли: в горах нельзя выжить без пищи, и племя, столь ловко перехитрившее их, теперь обречено умирать от голода или идти на поклон к своими врагам. Так и вышло, осенью жить стало совершенно нечем. Когда положение оказалось отчаянным, пришел Ронг, один из лучших разведчиков рода, и рассказал о добром чуде, случившемся в долине реки.

Они шли к ненавидящим их и зовущим «стервятниками», не надеясь уцелеть. Рассчитывали лишь спасти от голода и холода женщин и детей, которых бы наверняка приняли их прежние семьи. Уж тем более люди Ларна не ждали уважения и даже оглашенного для всех вождем Ргиро нерушимого запрета как–либо выведывать расположение тайной долины. И не предполагали встретить помощь Тоэля, единственного, кому они открыли доступ в долину. Ведь именно он вывез оттуда людей! Айри летал в высокогорье еще неоднократно, притащил, дождавшись тихой погоды, на подвеске под брюхом катера новую почву взамен спеченной, а потом – материал для домов. Он обещал так же доставить по весне скот и самих жителей.

Последнему обстоятельству обитатели «нижних гор» втихую радовались. Друзья птиц оказались людьми приятными и интересными. Но с их появлением добиться хоть крохи внимания горских красавиц для прочих стало почти невозможно! Молодежь к весне уже открыто роптала: когда «стервятники» воровали девиц, было куда лучше. Хранителей не так уж много, репутация племени испорчена, общаться с жуткими существами согласится далеко не каждая. Да и лишиться навсегда связи с домом не всякая девушка согласится. А теперь? Красавицы хором вздыхают по рослым парням, забросив прежних ухажеров. И как не вздыхать, если племя Хранителей так удачно скроено! Ловки, сильны, хороши собой, склонны исполнять самые глупые женские капризы, ведь в их долине девушки отличаются удручающе придирчивой разборчивостью. Оно и понятно – ближайшей весной всего две невесты выберут себе мужей – из четырех–то десятков претендентов в возрасте от семнадцати до сорока! При таком выборе и зимой серебряные снежинки в букете – не диво…

Причин для волнения юношам «нижних» гор добавляло поведение обстоятельных седобородых старцев, которые, насмотревшись на Ргиро, окруженного четырьмя красивыми и умными внуками, хищно высматривают и себе подобное счастье, отваживая от дома прежних женихов.

Скорее бы уже кончилась зима! Пусть себе живут в неведомой долине, подальше от глаз! Да и теперь, в общем доме, надо совесть иметь: выбрал невесту – и на прочих не смотри! Именно с таким смешным в своем однообразии требованием ходили к вождю Ларну дети родов «нижних» гор. Он улыбался, выслушивая очередного просителя, требующего унять несносных синеглазых хулиганов. Привычно обещал разобраться. Извинялся за расшалившихся молодцев, впервые получивших возможность днем и наравне с прочими ходить по поселку. Даже более того: присылал для выяснения подробностей и исполнения приговора Ронга, сына и наследника.

Того самого, на которого смотреть жалобщикам особенно тошно. За зиму сын вождя отъелся на сытной пище и отоспался – ведь караулить гнезда и следить за соседями нет более нужды. Он превратился в настоящего горного барса, обманчиво ленивого в движениях. Чуть насмешливого, не скрывающего ни своего превосходства, ни своих приемов.

Ронг приходил и молча ждал, пока изложат проблему. Говорить, и то становилось неприятно. Ведь сочувствие будет высокомерным, фальшивым… Ах, юная красавица спросила у его сородича, как можно забраться на эту скалу? И потому трое получили ушибы, не справившись с задачей. Грустно, – вздыхал Ронг, щурясь от сдерживаемого с трудом смеха. – Воин счел бы это не ушибом – царапиной, но дети имеют право и поплакать, коли нет мочи перетерпеть малую боль. Для таких особенно важно, что снави рядом и готовы помогать всем без разбора. С такими смешными ушибами – это не к нему, это к Говорящим. Ах, показать, как же туда, на отвесную скалу, вообще можно залезть? Тоже не к нему. Старшему сыну уже девять, он как раз осваивает это умение и охотно покажет. Скала–то детская…

И тогда, натерпевшись унижения сверх меры, парни шли жаловаться не к вождям уже, а к самому демону Тоэлю. Доброму демону: он никогда не отказывался излупить обвиненного в спесивости Ронга. В конце концов, среди людей не так уж много противников, достойных внимания айри. Этот именно таков. Оба получали немалое удовольствие от очередного поединка. А вечером обсуждали приемы и хвалились синяками, всегда под неизбежное ворчание Тара о том, что готовящийся перевалить на восьмую сотню лет айри должен иметь хоть немного солидности, а уж не разделаться с малышом в полчаса – вовсе несмываемый позор.

Ларн обычно присутствовал при разборе боя и внимательно слушал. Вождь сам учил лучших воинов рода и очень много интересного находил в науке демона.

– Первые снави прибыли в горы, прознав про беду погибающего рода. Они летели на спинах крылатых друзей, всегда готовых оказать такую услугу Говорящим этого берега, – сказал Тоэль как–то, закончив объяснения приемов боя. – Птицы огня обладают сознанием и зачатками дара, достаточными для общения без слов со своими седоками. Они исстари в дружбе. Как слышите и зовете их вы, не имеющие дара Хранители?

– Мы владеем им, но в иной форме, – вздохнул Ронг, открывая еще одну тайну. – Это и делает нас Хранителями. Мы выращиваем птиц с того дня, когда отложено яйцо в гнездо. У каждого в моем роду есть в друзьях тот птенец, первый. Мы просыпаемся однажды и знаем, что он пробил скорлупу и смотрит на горы. С этой минуты всегда ведаем речь и мысли птиц. И бываем признаны ими. Мой первый птенец – молодой вожак стаи. Старший, увы, погиб летом. Когда снави бежали из плена, их сожгли вместе с летунами. Три птицы не вернулись в гнезда у вершин гор. Трое в нашем роду видели их смерть. Больно было смотреть. Они падали и горели, все еще пытаясь спасти ходя бы седоков. Мой друг почти дотянул до земли, но девочку все равно не спас. Совсем молоденькая была снавь, мы принимали ее год назад в поселке, когда мой младший только–только родился. Он болел, и птицы принесли ее. Я хорошо запомнил того, кто добил Говорящую, вожак еще мог видеть его, хотя уже и не дышал.

– Ты пошел выяснять, кто новый враг, – кивнул Тоэль. – И разбираться с этим моим сородичем.

– Да. Я был очень осторожен, покрутился здесь, толком изучил долину, ангары и демонов. А еще стадо безумных людей, – нехотя кивнул Ронг. – Почуял большую беду. Я позвал своего первого друга, просил взять еще троих летунов, и мы двинулись на юг, искать снавей. Так велел отец. Месть отложить было очень трудно.

Вождь племени Хранителей согласно кивнул: удержать сына от мести за гибель снавей было нелегко. Но куда важнее казалось спасти еще живых от угрозы плена и гибели…

– Мы уговаривали снавей не идти на зов, но нас не послушали, – вздохнул Ларн. – Ронг сделал все возможное. А потом исчез, не сказав никому ни слова. Кроме жены, но она была полностью на его стороне, как всегда. Сама вещи собрала заранее и потом нам головы морочила более суток, давая ему время уйти.

– Тирр этого мерзавца нашел, упчочи умеют чуять сознание издали, а от него буквально пахло смертью, – кивнул Хранитель. – Он снова убивал, а мы с Тирром опять опаздывали помочь. Зато и улететь тот демон уже не успел. Никуда не годился как боец в сравнении с тобой, Черный человек. Мне было трудно, но я управился. Он еще долго оставался жив, много мне рассказал, поскольку позорно боялся боли… Говорил без умолку про планы своих сородичей, про желание найти гнезда птиц, про невероятное оружие–стержень, про рацию и способ издали узнать о приближении лодки через браслет на руке. Я взял браслет, оружие и заспешил домой, надо было уводить птиц.

– А он? – уточнил Тоэль.

– Я проверил, как работает заключенный в стержне огонь в отношении демонов и способен ли он сжечь летающую лодку, – усмехнулся Хранитель. – Вот потому прочие имели много причин сжечь наш поселок. Первую лодку, достигшую перевала, я тоже сжег. Она была пустая, демон говорил про такие – «автопоиск». Слово я не понял, но зато усвоил: начиненные смертью подобия первой лодки прибудут еще до заката.

– Ронг так шумел, что никто даже не пытался возражать, – улыбнулся вождь. – Мы успели спрятаться. По счастью, они добрались к нам под самую осень, когда птенцы уже оперились и испытали в деле свои крылья, могли улететь со старшими, хотя бы до ближней своей стоянки на островах.

– И первый раз союз Говорящих с миром и птиц дал трещину, – вздохнула Деяна, давно слушавшая в сторонке разговор. – Я спрашивала снавей. Когда фальшивый зов беды наполнил ужасом сознание способных его слышать, птицы покинули привычные места на островах Жемчужной нити полудня и улетели на юг, не откликаясь более на призыв одаренных. Они не предали прежней дружбы, но ушли, сочтя происходящее опасным безумием. И, надо признать, были во многом правы. Вот только теперь ни одна снавь западного берега океана понятия не имеет, как и где искать крылатых. Сходятся в одном: птицы и прежде предпочитали откочевывать зимой к югу. Так что по весне надо искать их там, где–то в теплых краях, как туманно советовали мне, виновато вздыхая, одаренные.

– Их зимние гнезда на горных кручах иного хребта, у самой кромки нашего мира, – кивнул Ларн. – Мой сын весной должен пойти на поиски. Он, уважаемый крылатыми Хранитель, передаст, что мы ждем птиц и здесь снова спокойно. Я рад, что ему не придется проделать столь долгий путь одному.

– Спасибо, неожиданная помощь. – Приятно удивился Тоэль.

– Это ваша – мне, в пути на юг? – чуть насмешливо не понял его Ронг. – О да, неожиданная. Но я бы хотел узнать наконец, почему тебя зовут где–то на далеком севере неведомой мне земли Черным человеком. Ведь, как гласит легенда моего рода, – наши предки пришли из–за океана. И в том мире они не знали демонов.

– Кровь народа Туннрёйз, – уверено хмыкнула Деяна. – Я так и думала. Те и с гребными судами управляются отменно, и по скалам лазают не хуже коз. Ну от кого еще эти странные рослые горцы могли получить в наследство синие глаза и свои кудри, сводящие с ума всех местных девиц?

– Да, – охотно согласился Ларн. – Наши предки звали себя туннрами. Есть легенда – они приплыли с восхода и спасли из воды раненую птицу. А потом птицы выручили их, когда скалы разбили лодку. Так было положено начало дружбе, а чуть позже – дана клятва беречь Огненных птиц во веки веков. Мы уже давно единое целое, ведь они дарят нам особые способности, с ними мы обрели счастье полета и полную свободу. А еще имеем в жизни цель, мы – Хранители.

– Приятно сознавать, что этот берег оказался для вас домом, – улыбнулась Деяна. – Слушайте историю про Черного человека, раз уж попросили. Но – предупреждаю – это довольно нелепая легенда.

– Давно это было, – скривился Тоэль. – Молод был, глуп, людей не знал… Я тогда не жил в долинах. Так, мимо летал, увидел огни… Стыдно вспомнить, сколько суеверий я наплодил на севере за пару часов присутствия! Мельники с демонами – родня, пожевав на ночь конятника, можно подчинить беса, а пять костров его надежно вызывают. За одну старую золотую монету демон покупает душу у красивых девиц, исполняя их заветное желание… Ужас!

Легенда третья. Черный человек

– Давно это было, – охотно кивнула Деяна, принимая предложенное начало легенды. – Тому две, а может, и три сотни лет. Далеко на севере земель бороев, у истока могучей реки, которую по ниточке собирают в единый поток ручьи моховых болот, возле малого её притока, звонкого и говорливого, жил бедный мельник. Всего–то и достатка у него было – стертые жернова и слепой старый мерин, с трудом способный тянуть хомут. Впрочем, и сам он был стар и слеп, этот мельник. И мечты его были – слепые и мрачные. Сухие ручки щупали камешки, катали на ладонях, и растрескавшиеся губы твердили: «Станьте золотом, сделайте меня князем!» И был у мельника сын, слабый и болезненный мальчик, которого отец звал своим наказанием.

У мельника, правда, было и настоящее сокровище – дочь, светловолосая красавица с синими глазами холоднее и ярче северного неба. Она умела улыбаться, обещая добро и тепло, но стоило отвернуться, и во взоре мелькали те же камешки, горящие отблеском золота. Была она колдунья. Говорят, привораживала мужиков, согласных терпеть отвратный помол, лишь бы еще раз глянуть в синь ее взора. А еще говорят, ходила она ночами в лес и жгла там в безлюдном глухом урочище костры большим кругом, призывая могучих демонов ночи к себе в услужение. Только демоны не шли, смеялись дикими ночными голосами леса над ее глупым усердием. Пока однажды девица не выведала тайну черного корня у умирающей старухи.

И вот, жуткой осенней ночью, когда новая луна была тоньше волоса, так слаба, что ничуть не могла развеять мрак ночи, натерев настоем черного корня тело, и прожевав стебли, молодая мельничиха снова разложила огни и позвала. Демон пришел в образе Черного человека. Одежда его не отражала света, лишь впитывала его, сама же была – мраком. Лицо его не выражало никаких чувств, и холодны были темные глаза. Так холодны, что устрашилась девица и пала ниц, умоляя не губить ее душу. Демон спросил бесцветным голосом, тихим и сухим, как шелест осенней опавшей листвы: «В чем твоя беда?» И, уверовав в свою власть, девица поднялась и потребовала денег. Золота, способного сделать ее княгиней. Демон сказал: «Будет, как просишь, лишь принеси мне хоть немного того, что желаешь получить».

Девица прибежала домой на утренней заре, разбудила отца и все ему рассказала. Старик довольно кивнул. Он уверенно сказал – демон глуп, его легко обмануть. Как мужики с зерном, он пленился твоей красотой. Дай ему монету, одна есть у нас, лежит под старым пустым сундуком, зарыта на черный день.

Рассмеялась красавица: не день, а ночь черна! И правда: в полночь демон ждал на прежнем месте. Он внимательно рассмотрел монету, вернул. А еще молвил – будет тебе полный сундук таких, возвращайся домой спокойно, конец бедам. И не обманул.

Месяц спустя женщина переехала в город и наняла слуг, оделась в дорогое и новое. Она давала приемы и блистала в золоте и камнях. Ей признавались в любви знатные господа, и один из них, богатый владетель земель и замка, получил согласие синеокой на брак, оплаченное немалым числом монет приданного. Они стоили друг друга, и золото стало копиться в сундуках, а спины мужиков согнулись от нужды и непосильного бремени податей.

Старый же мельник по–прежнему бедовал. Зиму он с сыном перебивался с хлебной пыли пустого амбара на воду, по весне ел крапиву и лебеду. А к лету пал мерин, последняя надежда на доход, последняя возможность выжить. Следом ушел в землю и мельник. Сын поклонился его могилке и отправился к своей сестре – больше у него не было никого в этом мире. Но колдунья рассмеялась и послала его в урочище, к демону. А прежде велела выпороть прилюдно, чтобы забыл дорогу в ее дом.

Мальчик вернулся к мельнице, горько плача. Дождался ночи и пошел в урочище, а куда ему было еще идти? Демон явился под утро. Выслушал рассказ и тем же бесцветным голосом бросил: не идет людям впрок его золото. Велел просить иного. Мальчик согласился – к чему золото? Ему бы коня молодого и сильного, да новые жернова, зерно молоть! Демон кивнул и велел приходить завтра. Он дал мальчику чертеж новой диковинной мельницы, жернов которой ворочает вода, А в придачу немного золота на закупку материалов и найм работников и. С того дня не знал бед молодой мельник.

А демон? Демон чуть позже явился к его сестре и спросил: исполнено ли ее заветное желание? «Нет!» – нахально ответила та, ведь она еще не княгиня. И снова упала в ноги демону, отвлекая его криками и мольбами, пока муж готовил заговоренное оружие, собирал воинов и подтаскивал клетку. Ее прутья и замки были смазаны в несколько слоев, без единого пропуска, соком черного корня, покоряющего и усмиряющего существ иного мира. Ведь только свой, находящийся под рукой каждый день, демон способен дать полную власть! Воины напали на него с трех сторон, все разом. Но черного одеяния, мраком покрывающего тело демона, им так и не удалось коснуться. С невозможными для человека скоростью и силой он забирал у воинов оружие, втыкая его в стены и потолок, и даже посмеивался сухо и негромко. Его развлекла неловкость воинов. А мельничиху от этого смеха прошиб холодный пот.

Когда воины, все до единого, легли на мозаику пола, заполняя багрянцем белизну мраморных плит, демон обернулся к ней и сказал своим тихим шелестящим голосом: «Золото я сделал из пыли, пылью оно и станет к утру, иного ты не стоишь».

– А дальше все как обычно, в легендах, Тоэль. – Деяна рассмеялась. – И закричала злая колдунья, и лишилась она рассудка, а стены нечестивого замка, само собой, тотчас рухнули…

– Ужас! – Тоэль сморщился. – И самое обидное – почти точно так и было, кроме моря крови и прочих ужасов. Полным дураком себя я хорошо помню, мерзкое состояние. Как же! Беда у девушки, надо помочь, плачет–то горько. Мальчик вот разве попался хороший, толковый. И не жадный.

– Ему достались земли сестры и замок, чьи стены почему–то не рухнули, вопреки легенде, – кивнула Деяна. – Он строил мельницы, сделав чертеж общим достоянием своих земель. Лишь брал долю с помола в уплату за знание. Не мучил людей непосильными податями. А титул уже потом появился, через три поколения. Графом назвался его правнук, Дэйн Залесский.

– Не знал, – приятно удивился Тоэль.

– Мой предок в одиннадцатом поколении, – добила его Деяна. – Ну как, приятно ощутить себя снова – полным дураком? Или для этого мне надо разложить с пяток костров и поплясать, а потом выпросить у тебя еще один сундук золота?

– Буквально помолодел лет на триста, – рассмеялся Тоэль. – Ты на колдунью, и правда, чем–то похожа. А деньги у меня и без плясок отобрала Джами, поумнеть я не сумел. Хотя… теперь мое золото не становится пылью. Умница Багдэш обратит его к пользе, закупит много–много молоденьких овечек, доски, копченое мясо, зерно. Кстати, мельницу надо и здесь устроить. Только ветряную, горная река ненадежна. А вот в долине Огненных птиц поработает вода, там есть подходящий поток. Зима еще не отступила, и рассказать о мельницах я успею. Ларн, кого пришлешь слушать?

– С добрыми демонами и зима не скучна, – довольно кивнул вождь. – К старости время бежит все быстрее, а по твоей милости я вовсе холодов не приметил. И сам послушаю, и еще пару толковых людей подберу, из своих да и из долинников тоже. Здесь низко, воздух плотный, скалы льдом не застужены, тепло приходит рано и охотно. Им первыми строиться. А наше высокогорное лето еще мерзнет в трех шубах… До середины апреля мы останемся тут, никак не меньше.

В марте зима сдалась, нехотя отступая шаг за шагом к кромке вечных льдов горных вершин, и зеленеющие склоны речной долины наполнились радующим глаз пушистым теплым снегом овечьего меха: нижние перевалы открылись, впуская обращенное в товар золото дракона по имени Тоэль. Обозы тянулись один за другим, сопровождаемые переселенцами. Многие ушли из родных гор, когда злые божки потребовали дани – людей и скота. Теперь возвращались, узнав о пресечении зла.

Кьенс привела последний торговый обоз.

Тоэль сидел в ангаре, отведенном для сборов старейшин племени и снавей. Он видел, как невысокая и очень решительная лучница прошла от двери, коротко поклонилась отцу и, не пытаясь упростить или смягчить сообщение, изложила всё по порядку. По словам Кьенс, люди с брига не позволили ей оплатить ни единого клочка ткани в обозах, ни даже ягненка. Скот выбран самой Джами Багдэш, самый лучший. Есть договоренность: будут к осени еще стада, будет новый лес для домов. Хитрый Хиннр оплатил товар, изложив мастерам секрет изготовления стекла, Ргиро кивнул, собираясь с силами для ответного отчета, – о событиях в долине.

Не все они радостны для его семьи. Он знал свою упрямую дочь. Прошлой осенью вышло время ее помолвки с сыном старейшины соседнего поселения, Гниртом. Помолвки, в ходе которой по традиции будущие муж и жена принимают на время в свой дом упчочей друг друга, чтобы священные животные оценили, хороша ли пара. Само собой, такое возможно лишь когда у одного из молодых или у обоих есть друзья–упчочи. Именно так Онг, выросший у Кьенс, попал к человеку, явно не нашедшему с ним взаимопонимания. А позже и ранившему малыша. К одному из тех, кто ушел при первых оттепелях в мертвую деревню, что лежит в соседней долине. Ее дома целы и приняли горцев, которые не сумели вернуться в свои семьи, или тех, кого эти самые семьи отказались принять, как случилось и с Гниртом. Слишком многие помнили, как ему нравилось служить чужакам. А еще люди отметили: он убивал много раз и не пробудился, как это случалось с иными, сильными, пролившими кровь сородичей и преодолевшими после этого сон безволия. С теми, кто бежал из лагеря в горы и вернулся лишь зимой, полубезумным от голода и одиночества, отнятым у верной смерти следопытами рода Хранителей, умеющими, похоже, отыскать в горах даже блоху.

Как сказать дочери, кем оказался ее суженый?

Говорить не пришлось. Кьенс коротко перевела дух и упрямо продолжила, не давая вставить и полслова. Она еще осенью сочла, что свободна от прежних обязательств. Теперь у Онга иное имя и иной, куда достойней, друг – Ками. Более того, упчоч не собирается возвращаться к ней, вырастившей малыша. Если отец признает Ками, будет в долине одной семьей больше. А нет – так ей найдется место на диковинной лодке чужаков, способной плыть за бескрайнюю воду, на восход.

– Одаренные – не слишком простой выбор для брака, – вздохнул Ргиро без тени огорчения. – Будет пропадать по полгода невесть где. Ни поле вспахать, ни скот выпасти. Чем станете жить?

– Я буду вести торг с южными городами и впредь, – уверенно улыбнулась Кьенс. – Меня научила женщина по имени Джами. Шерсть и пух – хороший товар, но мы его продаем бестолково. Как и иные ценности, лежащие без дела, которые стоит пустить в оборот. Их много, мы просто не умеем смотреть. Самоцветы, серебро в пластах породы, горючий камень для отопления домов.

– Уго–йхо пришли и ушли, их скоро забудут, – кивнул Ргиро. – А мир изменился необратимо. Мы живем в одном поселении с прежними заклятыми врагами из рода Ньялд, их осталось совсем немного. А Хранителями уважительно именуем тех, кого прежде презрительно обзывали Стервятниками.

– Ух ты! – обрадовалась Кьенс. – То есть я могу признаться наконец, что лук мне подарил Ронг на совершеннолетие, я сама такого бы вовек сама не сделала!

– Он мне рассказал, – кивнул вождь. – Вот и выходит: прошло время кровников, им более никто не предъявит счет. Да и встречные счета закрыты. Ньялды нахально сватают Сьерк – и она как–то слишком вяло возражает.

– На осень назначили помолвку? – деловито уточнила лучница, улыбаясь и усаживаясь на стул. – Уф, как здорово, что ты не сердишься!

– Я глупо мечтал вырастить из тебя воина для мести. А теперь не нужно, да и внуки мои – воины. Торгуй, всё лучше, чем отказаться от тебя и услать в неведомые края, безвозвратно. Хватит с меня одной похищенной дочки.

– Благодарю, о вождь, – торжественно согласилась покорная дочь, получив всё запрошенное. – Поселение–то какое здоровенное выросло за зиму! Дома каменные, прямо город.

– Да, самое большое в наших горах, – гордо согласился Ргиро. – С первыми обозами пришли люди низин, пожелавшие жить здесь, их уже более трех тысяч. Своих мы собрали по пещерам. У реки сейчас живет почти девять тысяч горцев. Кое–кто уйдет в лето… Но это ничего не изменит. Я прямо в замешательстве – мы действительно строим город. Место хорошее, один перевал до южных долин, и он вполне удобен и надежен. Внизу океан, говорят, там неплохие гавани. Я еще в этом не разобрался, но постараюсь освоить. Пока я чуть–чуть приспособился понимать строительство, за что спасибо мудрому айри по имени Тар, создавшему для нас план расселения и объяснившему, где река по весне и в непогоду опасна, а где – нет, как грамотно заложить фундамент, как рассчитать прочность перекрытий. Сложное знание, но очень ценное. Мы осваиваем соседние долины, организуем нормальные тропы и размечаем дороги.

Тоэль грустно улыбался, почти не слушая все более вдохновенные речи вождя.

Вот и стало на бриге одним пассажиром меньше. Точнее, двумя. Зимой Тоэль не раз думал: хорошо ли увозить с родины Лоя? Конечно, у него есть друг Ками и приятель Риф. Но пушистый – не просто зверек. Его душа привязана к родным горам, где ей ведомы перевалы не только между долинами, но и между мирами живых и ушедших. Можно ли отрывать проводника от его предназначения?

Глупые размышления!

Лой’ти остается в родных горах. И хозяин его остается. Здесь люди похожи на тех, живущих на другой стороне мира, где родился Ками. И климат похож, и горы. Выходит, уже не зря плыли: пристроили сироту, брошенного еще младенцем на обочине жестокого мира. Теперь у него свои род и дом.

Айри вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, – Кьенс стояла рядом и вежливо ждала возможности заговорить.

– Прости, задумался. О паруснике нашем и его людях.

– Бриг с именем «Лебедь» вернется не скоро, – улыбнулась она. – Капитан решил доплыть до крайнего острова Жемчужной нити, называемой также «Ожерелье полудня». Говорят, там по осени видели Огненных птиц. Куда дальше поведет след птиц – неведомо никому. Твой друг, тоже не из людей, просил отдать этот пергамент, который поможет их найти. И сказать: его время в «нижнем» мире закончилось, пора взлетать. Я же прошу тебя сообщить моему будущему мужу, что жду его домой не позднее начала осени. Наша семья пока не так богата, чтобы тратиться на две свадьбы.

Тоэль с поклоном принял пергамент. Короткую записку с координатами и указанием времени, когда их будут ждать. Скоро, через пару недель. Он чуть нахмурился, признавая с сожалением, что размеренная жизнь в долине подходит к концу.

Хорошее было время.

Тар, почитаемый превыше Богов, научил горцев строить дома куда быстрее и грамотнее прежнего, отобрал группу «не самых дурных» и пару месяцев им втолковывал основы горной добычи и обработки руд. Тем временем Тоэль говорил с Ргиро и другими вождями о строительстве дорог и управлении жизнью городов, о законах, торговле, ремеслах. Он сильно подозревал, что поколения через три–четыре потомки Ргиро станут князьями, а поселок и прилегающие долины, если не весь хребет, вырастет в самостоятельное государство. Сперва – небольшое и бедненькое, а потом – как получится. Спасибо снавям, обижать малочисленных и слабых горцев они не позволят.

Еще Тоэль был убежден, что корабли Архипелага вернутся к этому берегу. Люди островов любознательны и умеют ценить новое. Они наверняка найдут и интерес, и пользу в общении с новым миром, открывшимся за океаном. Впрочем, к чему гадать? Вот доберется до брига – и узнает из самого верного источника – от князя.

Две недели после возвращения дочери Ргиро прошли в непрестанной беготне. Тоэль перевозил в тайную долину род Хранителей. А Тар с виноватым видом, вздыхая и почти извиняясь, уничтожал ангары. Это отработанная технология айри – достаточно облучить материал специальным «светом», и прочные стены станут снова пылью, из которой их и плавили по осени. Старый айри внутренне раздвоился. Он верил сам и знал со слов Тоэля: нельзя давать непонятное и приучать людей к жизни за счет даров, становясь своеобразным добрым божком на месте изгнанных злых, своих же сородичей. И то, и другое почти одинаково вредно. Еще он знал, что за лето поселение успеет отстроиться, сам завез катером с побережья пласты мягкого туфа для домов, сам помог их резать на удобные для кладки блоки.

Но люди привыкли к теплым ангарам, которые помогли им пережить страшную зиму, – холодную, голодную, снежную. И смотрели на пустое поле, где проплешины еще хранили память о расположении ангаров, со слезами – второй раз в году их согнали с насиженных мест. Только Ргиро хмурился задумчиво, но одобрительно. В поселении он – вождь, и с уходом чужаков с их могучими чудесами и волшебным всесилием люди станут жить привычно и полагаться на себя. А еще – полнее оценят и примут власть правителя. Он будет помнить и чтить помощь, оказанную в самый тяжелый час.

И очень постарается, чтобы впредь его люди обходились своими силами, не полагаясь на ненадежные чудеса, которые едва ли возможно вызвать по заказу. Свои–то руки – они куда как вернее. Из всех даров айри Ргиро более всего ценил знания: как делать стекло, как обустраивать и мостить дороги, как строить повозки, мягкие на ходу и берегущие груз, как быстро и ровно ткать полотно… А этого уходящие волшебники не отняли и из памяти не исключили, как бывает в грустных сказках. Мол, видел герой чудеса, был там во сне, с мудрецами беседовал – и при пробуждении толком ничего не вспомнит, в пору слезы лить, а не восхищаться пустому перечислению дивных картин непонятного!

Золотой корабль айри невесомо воспарил над скалами на закате, яркий и лучистый, как второе солнышко, заблудившееся и уходящее в ночь – на восток! Ему махали прощально все жители. Нестройные отголоски их сознаний вызвали улыбку у Тоэля. Там, внизу, уже теперь слегка сомневались в истинности зимних чудес. Может, это очередной морок могучих снавей? Проще верить в привычное, даже если это – чудо.

Тар сидел в кресле второго пилота и знакомо кривился и брюзжал, воспитывая Тоэля, исполняющего обязанности капитана. Деяна, Ронг и его неразлучный упчоч Тирр – пассажиры, – разместились чуть поодаль в креслах. Пушистому тоже выделили место, даже с особой подушкой, и он, гордясь собой, прилежно сидел, сложив ручки и искоса поглядывая на хозяина, у которого уж точно есть орехи. Вот перестанет восхищаться невесть чем и сразу поделится. Можно вздохнуть, изображая голод или вообще прикинуться мертвым, пугая друга. Тогда точно не оставит без подарка!

Деяна сперва попыталась деликатно остаться в каюте, пересилив почти нестерпимое любопытство. Кто знает: может, взлет – не для ее глаз, вдруг у айри есть свои ритуалы и тайны? Тоэль давно приметил деликатность старшей одаренной, порой переходящую в щепетильность и напоминающую о воспитании в очень хорошей семье. Да и понимание княжеских традиций Таира давным–давно должно было навести на определенные мысли. Графиня, вот ведь как! Это знание мешало порой говорить прямо. Спасибо, вовремя налетел Тар и, догадавшись о причине спора, сердито выговорил за «паршивую вежливость, которая портит жизнь», проводил, усадил в третье кресло.

Традициям корабля космический боцман Юнтар все же сделал одну уступку: от момента закрытия люков айри общались на родном языке, извинившись перед гостями, так привычнее и удобнее, пока корабль на связи и ждет команд. Те не спорили, целиком поглощенные зрелищем, открывающимся через прозрачный свод купола над головой и экраны, дающие обзор вниз и в стороны.

– Дикарь ты конченный, все забыл, паршиво работаешь! Руки твои кривые, ну шевелись же!

– Я тоже по тебе буду скучать.

– Да нужен ты мне! Посадочные шлейфы втягивай, ну что мы висим, уродливее медузы, кишки по ветру полощем, засмеют! Ох, спасибо Древнему дракону, Хиннр не видит, он бы тебя выпорол за такой взлет. Из шлюза вышвырнул, крылья искать!

– Он добрее тебя, глядишь, и простил бы.

– Потому и страдает. Что ты вообще нашел там, внизу? Они неплохие ребята, но ведь совершенно дикие! И, при их ничтожной продолжительности жизни, подобны нам станут в своих знаниях через много веков, даже, может, и твоей долгой почти–вечности не хватит. Разобщенные, лишенные мысленной речи, слабые, медлительные. Жалко их. Да еще и болеют!

– Мне с ними интересно, – покачал головой Тоэль задумчиво. – Может, и не слышат сознание друг друга, зато каждый сильный – самостоятельная личность, интересная и неповторимая. Живут недолго, это, и правда, грустно и больно. Но ведь не копят предрассудки и нелепые традиции веками и тысячелетиями, костенея в их плену. И ошибки они умеют исправлять и признавать лучше нас. А еще у них есть Говорящие с миром, которые мне чем–то напоминают наших крылатых драконий. Особенно Деяна.

– Да, она удивительная, – искоса глянул на пассажирку Тар. – Только не стоит меня подначивать. Драконии на земле не водятся. Настоящие женщины драконов золотоглазы, прекрасны, умны, а еще чудовищно упрямы, капризны… Такие могут только летать. И с утратой крыльев мы их потеряли. Прошлое не вернуть.

– А если вдруг попадется нелетающая? Я сам не уверен с некоторых пор, что можно без семьи провести всю жизнь. А уж с твоей основательностью и склонностью всех воспитывать! – Тоэль весело прищурился. – Что, уползешь в каюту, запрешь дверь и будешь твердить: «Не бывает такого» – и надеяться, что она недостаточно упряма?

– Не бывает! И стар я для подобных глупостей, – буркнул Тар нервно. – Да вообще, брось твердить нелепицы, золотоглазые на земле не водятся, так что могу и впредь жить спокойно. Отстань! Следи за высотой.

– Чудной ты айри, Тар. Все тебе недостаточно хорошо, все кругом делают работу «паршиво». Ворчишь не переставая, а окружающие тебя и такого вредного – обожают. Как подумаю, что через пару–тройку часов вы опять надолго исчезнете из моей жизни, прямо таки плакать тянет.

– Дурням слез не жалко, – усмехнулся боцман. – Возьми коммуникатор и не реви попусту. Брось в надежном месте, чтоб не таскать с собой. Если что – сигнал дойдет, спутники я отладил. Не обещаю, что снова повезет застать нас на орбите, но и из системы мы пока выбираться не планируем. Старейших космос не волнует. Мы же шастаем по ближайшим планетам, крутимся, зонды запускаем и смотрим. Кто знает – может, тебе мы еще разок пригодимся в качестве великих волшебников – отопителей и кормильцев… Вечно ты влипаешь в истории.

– Возьму, спасибо. Небось уже приготовил?

– Само собой. О вас, бестолочах, надо думать заранее, все делаете в последний момент и потому – паршиво, – ввернул снова любимое слово боцман. – Да, сородичей пленных мы с Хиннром и без тебя старейшинам доставим. Свежеохлажденными после зимней спячки, в лучшем виде. Я умею говорить с нашим Советом, выслушают и ужаснутся по полной программе. Их, бесподобных, пытались лишить свободы воли! Славный будет скандал. Длинный и отменно нудный. Так что – ищи своих птиц, раз катер для полета тебе уже не хорош, а про это не думай, разберемся.

– Спасибо.

– Не спасибо, а снижайся! Вон автоматика уже парусник нащупала, пока ты тут улыбаешься с полоумным видом счастливого дурачка. Зависай над водой, без касания, а то их волной унесет.

– Ох и любишь командовать! Как тебя Хиннр терпит?

– До еды – с трудом, потом гораздо более благодушно. Вон, кстати, и он сам, третий экран. На мачту влез, паршивец! Так я и знал, дитя пятисотлетнее, в кораблики играет… – пробурчал Тар, с явной нежностью глядя на своего капитана, и перешел на язык Карна: – Деяна, Ронг, вы уж простите, заболтались мы. «Лебедь» показался по курсу.

– Вижу, – улыбнулась снавь. – И не стоит извиняться, вас интересно слушать. Я так увлеклась миром внизу, что ловила разговор лишь краем сознания. И, странное дело, поняла его вполне отчетливо. Вы активно общаетесь без слов, люди так не умеют. Мне очень уютно рядом с вами, это выглядит как полноценный разговор одаренных. А мы редко встречаемся и с трудом находим время для бесед. С учителем, разве, так он и сам – айри… Но вот что мне безмерно странно: удивительная красота – и сам этот корабль, его прозрачные купола и экраны, и мир вокруг. А вы ворчите и не смотрите по сторонам. Привыкли, полагаю? Люди тоже привыкают ко всему и разучиваются видеть совершенство в обыденном и радоваться ему. Но подобная привычка обедняет восприятие.

– Хиннр ничуть не привык, – гордо отметил Тар. – Он вечный ребенок. И я очень обеспокоен его беззаботным видом: вот поругается наново со старейшими и уйдет на морской корабль – плавать, бросив все. Ему явно очень понравилось внизу. А что я буду делать один в нашем скучном поселении?

– Возьми себе ученика из младенчиков–дракончиков, – пробормотал Тоэль, выравнивая корабль над самой водой и радуясь, что на океан так кстати упал штиль. Потом он подозрительно глянул на Деяну. – Штиль – твоя работа?

– Нет, Ками постарался напару с Фрисс, – улыбнулась та. – Она заметно выросла за зиму, талантливая девочка. Приятно смотреть на работу, очень уверенно и грамотно получилось. Можно сказать, больше я ей ничего и не дам. Была ученица, стала полноценная снавь. Это не всегда удается, я за нас обеих рада. Мы перейдем на «Лебедя» и золотой корабль улетит? Я имею в виду, пора прощаться?

– Не уверен, – вздохнул Тар. – Этот мальчишка что–то больно оживленно думает там, и явно глупости очередные. Открываем люк, так что скоро выясним.

– Уважаемый мудрец Тар чего–то не знает заранее? – фальшиво удивился Ронг.

– Знаю, – скривился Тар. – Дурень собирается катать князя. Два капитана – оба играют в щедрость подарков, – чтоб им! Один, похоже, уступал место на своем капитанском мостике другому, второй собирается делать нечто подобное. Мне только собак и новых упчочей на борту не хватало! Потеряются – за год не найдем. Мы – их, а они – крыс, вот будет гонка… Комедия, а не звездный корабль. Дожили!

– Тар, я жуть как жутко соскучился по твоему ворчанию, – рассмеялся капитан, врываясь в рубку. – Так, ты уже все понял, все знаешь?

– «Лебедя» пусть ставят на якоря в бухту, двенадцать морских миль к северо–северо–востоку, пустынный островок, удобный вход, приемлемые глубины, – тоскливо заскрипел неподражаемый боцман. – Собак и прочих зверей держать на руках…

– И в грязной обуви на борт – ни ногой! – передразнил Хиннр, движением брови извлекая понятливого Тоэля из кресла капитана.

– Шалопай.

Оставив за собой последнее слово, боцман удалился с видом гордым и независимым. Пару минут спустя он возник на внешних экранах, сердито раздающий приказы. Как всегда – по делу. И как всегда – исполняемые немедленно, без глупых расспросов.

Пока «Лебедь» добирался до бухты, Хиннр удивлял пассажиров, радуясь их искреннему восхищению. Он движениями фокусника оглаживал панель контроля, убирая переборки и превращая и без того немаленькую рубку – в поистине огромную. Непонятные существа, явно неживые, сновали, крепя кресла для гостей. Капитан охотно пояснял свои действия, временами морщась от невозможности рассказать полно и понятно до конца. Зато он вполне определенно изложил главное – маршрут. Тоэль усмехнулся: больше у него никто на «Лебеде» не станет просить «луну с неба». Это – к Хиннру, всем понятно.

Светловолосый закончил работы и сорвался с места, встречать гостей. Потом вернулся задумчиво: сами доберутся, с ними Тар. Глянул на Тоэля и присел рядом.

– Арти, я прекрасно провел время на борту брига, – вздохнул он. – И много думал о тебе. Не знаю, как вы все оказались на «Лебеде», но говорят, это твоя затея.

– Вроде того, – кивнул айри. – Хотя мне кажется, события гнали меня, как ветер – осенний лист. Слишком все быстро меняется.

– Нет, ты упрощаешь, – снова вздохнул Хиннр. – Я уверен, ты научился чему–то новому, пока тебе самому до конца не понятному. Мир вокруг тебя меняется. Даже время вроде бы уплотняется, наполняясь событиями. И люди подбираются – не случайные. Замечательные люди. Я буду скучать без них.

– К чему клонишь? – прищурился Тоэль.

– Имя мне твое не нравится. Тоэль – «ищущий свое место». А мне думается, ты его уже нашел или скоро найдешь. Окончательное, настоящее место, – серьезно произнес капитан. – Ты умел и прежде отказываться от многого, даже являвшегося для тебя смыслом жизни долгие годы, века… Как знание о полете или постройка двигателя, выход за пределы атмосферы, звездная навигация.

– Не приписывай мне своих дел! Уж навигация–то…

– Не мелочись, – рассмеялся Хиннр. – Я не о том, сам знаешь. Ты куда сильнее нас с Таром, мы слишком влюблены в корабль и застряли на этом этапе. А ты ушел дальше, ты всегда умел смотреть за горизонт. И не боялся начинать с чистого листа, отвернувшись от всех прежних дел и достижений. Ты понял уже тогда, что наш поселок – мертвое место. Я думал сперва, ты ничего не найдешь внизу, мы слишком сильно отличаемся от людей. Но ты опять оказался прав. И значит, пора менять имя. Подумай, ладно?

– Ты умеешь удивлять, – признал Тоэль. – Всегда умел. А еще ты бессовестно плохо говоришь о себе. Я отлично знаю: ты регулярно бываешь в поселке и наводишь там порядок вместо меня, чтобы старейшие окончательно не загробили молодых.

– В какой–то мере, – кивнул Хиннр. – Но с этим справится и Тар, в одиночку. Я не дорос до отказа от всей прежней жизни. И подумал об этом лишь на «Лебеде», когда увидел своими глазами, что можно получить взамен нашего умного рационального поселка, отказываясь от его технологий, от языка, общения через соприкосновение сознаний… От всего, что я прежде ценил, даже не сознавая до конца своих привязанностей.

– Традиции, – улыбнулся Тоэль. – Это влияние Тара. Он – твоя вечная нянька.

– Учитель, – серьезно поправил Хиннр. – И друг. А свои особенности есть у каждого.

– Извини. Вы оба друг за друга стоите. Экипаж…

– Очень маленький, – вздохнул Хиннр. – Правда, у нас есть еще пассажир с недавних пор. Совершенно для поселка нелепое существо, его никто и слушать не желает. Молоденький. Интересуется строением миров. Зовет себя планетологом. Старейшие ноют и когти точат, но – молча.

– Кто же захочет выслушивать пояснения Тара, коротенькие, суток на трое, – понятливо фыркнул айри. – Итак, твою любовь к традициям поколебали парусники.

– Да. Оказывается, крошечные и примитивные деревянные корабли в некотором смысле ничем не хуже этого, а их капитаны живут удивительной жизнью. Однажды я, может статься, построю толковый кораблик, – признался Хиннр, вскинул голову и заговорил решительным тоном. – И потому на правах твоего друга настаиваю: ты просто обязан вернуть им то, что сжег некогда в гневе, о демон Ладимэ! Даже за одну зиму я понял, как много можно изменить в деревянных судах к лучшему. Риэл – умница, он не станет держать твои знания в секрете от прочих.

– Отдам, не переживай. Я занимался парусниками без отдыха лет сорок, – мечтательно вздохнул Тоэль и заговорил, мешая слова княжества Карн с языком айри, подозрительно мягким тоном, словно товар расхваливая. – Пять типов судов, полная реализация в динамической модели. Чертежи, пропорции, подбор материалов. Добротная работа. Кстати, там есть отменный фрегат, четырехмачтовый. Настоящий покоритель океана. Скажу даже более того: я с собой упорно таскаю шарик с записью всего проекта.

– И сейчас? – Оживился Хиннр.

– Да, – улыбнулся Тоэль, снимая с шеи небольшой мешочек на кожаном ремешке и пряча за спину. – Отдам тебе на доработку при одном условии.

– Каком же? – Удивился Хиннр, хищно рванувшийся к добыче и замерший на середине движения.

– Он нашел дракона, которому может загадать желание, – тихо рассмеялась молчавшая до той минуты Деяна. – И снова это будет не луна с небес.

– Правильно, – довольно кивнул Тоэль. – Не луна.

– Не тяни! – Сердито тряхнул волосами Хиннр.

– Ты много общался с Джами, это заметно: и жесты ее, и словечки, – вроде бы не слыша, отметил Тоэль, – «жутко», «не тяни»…

– Если бы уважаемый капитан не думал о шаре, понял бы его затею, – вздохнул Ронг, вмешиваясь в разговор. – Кто предложил сменить имя – тот пусть и назовет новое.

– Прямо сейчас? Сразу? – ужаснулся Хиннр.

– Не сразу, – смилостивился Тоэль. – Есть еще минут пять до прихода гостей. Но я тебя знаю отлично: не придумал бы имени, не затеял бы разговора. Только ворчун Тар зовет тебя «шалопаем», ты на самом деле ужасно основательный. Внутри. Глубоко.

Хиннр тяжело вздохнул, присел снова в кресло, из которого вскочил, обнаружив янтарный шарик знаний в руке коварного друга. Обернулся к Деяне, спрашивая совета. Да, он давно придумал имя, но одно дело – предложить, посоветовать и обсудить, и совсем другое – дать. А вдруг он не прав? Деяна кивнула ободряюще – и прав, и разговор ко времени. Такое дело не стоит откладывать до иной встречи, нескорой и неопределенной.

Хиннр снова вздохнул, покосился на Ронга, глянул на его упчоча – и сдался.

– Придумал, и давно. Зимой еще. Только ты не совсем для него поменялся.

– Да говори уже!

– Вэрри, – тихо выдохнул Хиннр и обернулся к Деяне. – В нашем языке слово очень многозначное: «чуткий к окружающему, наблюдающий мир, идущий по пути…» Много всего.

– Хорошее имя, – успокоила его снавь. – Подходящее. Забирай шарик, пока он еще чего не удумал за него вытребовать.

Но Тоэль – то есть уже Вэрри – даже не пытался. Он сидел, задумчиво обкатывая на языке имя и вслушивался в него, чуть наклонив голову. Шарик был извлечен из безразличной ладони, а рубка уже наполнилась шумом голосов и смехом.

Громче всех визжала, понятное дело, Джами, восторженно протыкая пальцем призрачные «экраны» – висящие в пустоте объемные фрагменты мира, лежащего вокруг корабля. Рябь коротко сбегала по кадру, словно разумный и чопорный корабль морщился проделкам нелепых на его борту дикарей, а затем вид восстанавливался, наполняясь накопленным за века покоя терпением, готовый к новому издевательству.

Имя ему – Лой’ти.

Упчоч пришел в полнейший восторг от обилия незнакомого и чудесного. А еще более – от присутствия обожаемого спасителя Тоэля, по которому соскучился за зиму. Малыш отличался замечательной памятью на добро. Вот и теперь он, предполагая встречу, приволок с собой финик. Точнее, половинку и косточку – все, что удалось отстоять благодарности у собственного же здорового аппетита. Деловито залез на колени айри, дернул его за палец, отвлекая от мыслей. Защелкал, радуясь вниманию. Вручил липкий подарок, уселся поудобнее и взялся за привычное дело: приведение меха в идеальный порядок. Прикрыл золотистые веки, слушая с удовольствием лестные замечания о себе.

– Лой, да ты же вырос! – искренне восхитился Тоэль–Вэрри. – И растолстел, кажется. Ах, это мех! Роскошный, не сомневайся. И хвост выше всяческих похвал. Тебя Фрисс кормила?

– Ха, все его кормили, – Джами решительно упала рядом, прямо на пол. – Привет, рада видеть и так далее. Он деликатный, сам без спросу не возьмет, Ками прав. И гордый, просить не станет. И зачем? Просто еще до рассвета эта парочка голодных – он да Риф – садилась под дверью Фрисс и принималась скорбно стонать и шуршать. Ну, вроде у них животы с голодухи сводит… Так что к общей побудке у обоих брюшко – круглее шарика и туже барабана. А финики он почти все уничтожил – один!

– Иди, о ядовитая наша, – отвлек девушку светловолосый капитан. – Твое кресло там. Взлетаем.

– У–у, скучный корабль, – сморщила нос Джами. – Ни тебе парусов, ни беготни по реям. Вот прямо в кресло – и сиднем сидеть до самой Луны?

– Жуткая жуть, – хором вздохнули несколько голосов, подсказывая продолжение.

– А она светится лимонным светом? – не унялась Джами, явно знающая ответ. – И прозрачная, как льдинка, да? И мне дадут кусочек на память?

– Дадут, – утешил ее капитан, надежно пристегивая. – Ну почему Тар считал, что на борт не стоит брать животных? От них–то никаких проблем. Сидят, молчат, вежливые и уважительные…

– Ох и спелись вы! – удивился Тоэль. – Хиннр, ты мне столько городил глупостей про восхитительные и достойные внимания корабли, а сам–то собираешься вниз спускаться из–за хорошеньких пассажирок.

– Да, пора ему подобрать партию, – не успокоилась Джами, деловито дергая «умные» ремни, фиксирующие ее в кресле. – Мы с мамой можем посоветовать…

– Мол–чать! – тихо и серьезно оборвал ее Тар, которому совершенно не понравилась тема. – При взлете капитана нельзя отвлекать.

И его снова послушались. Как всегда, впрочем…

Тоэль не смотрел на экраны. Он помнил и корабль, и полет, и Луну. Память его вообще редко подводила. Просто то, что некогда казалось самым главным и интересным, теперь утратило и блеск новизны, и яркость чуда.

Он действительно изменился, Хиннр прав. Вэрри не интересовался миром вещей. Его занимали живые, те, кто сидел вокруг. Люди, такие разные и замечательные.

Магистр Тиссэ, серьезно изучающий экраны и уже пристроившийся писать заметки только что полученной ручкой на удивительной белой поверхности полимерного листа, заменившего истраченный за зиму пергамент, деловито щурился и торопливо конспектировал заметки Хиннра для нового труда по навигации. Пожилой лорд всю зиму пытался поверить, что мир – это шар в пустоте. Воображения не хватало, хотя вычисления курса подтверждали доводы капитана–айри. Теперь ему помогли поверить в странное новое знание собственные глаза. Выходит, у князя Бэнро скоро появится необходимость повторно присвоить и так безмерно уважаемому Григону Адри Тиссэ звание. Что там у них после магистра? Кажется, сразу адмирал с правом ношения синей ленты…

А вот Бикар куда как проще. Он всего лишь счастлив, что его «сынок», пусть и самых княжеских кровей, а все одно – родной кораблю, сумел разобраться в таком чудовище, как машина айри. И управляет им. Боцман всегда знал, его Риэл лучший моряк, лучший капитан, и вообще – эх, ну разве может кто другой водить «Лебедь» в таком трудном и длинном пути?

Да и сам князь Тайрэ – тоже счастлив по–детски. Трое снавей устроились возле него, помогая включиться и ощутить корабль, принимающий и передающий образы, недоступные лишенному дара. И сейчас Риэл видит и слышит мир как никогда прежде. Он сам – частица золотого корабля и его сознание. Он ощущает сияние солнца, ветер, прохладу высотных облаков, шелест непонятной полетной информации, услужливо передаваемой капитану по мере необходимости кораблем, мощь двигателей, послушных малейшему его желанию, даже не оформленному в слова.

И Ронг сияет: он летал на Огненных птицах. Это – иное, но не менее удивительное чувство. Корабль ему нравится, люди ему интересны, мир восхитителен. так замечательно ощущать, что он – огромен! Вот уж кто не боится оказаться маленьким и слабым. И умеет гордиться не за себя, а за свой дом. Потому что он один из всех здесь ощущает сейчас что его дом – весь этот мир.

Только Джами не выглядит радостной, вопреки собственным немалым усилиям казаться оживленной и бойкой. Да, ей интересно, все здорово и ново. Но этот полет означает, что Хиннр скоро покинет корабль. Хиннр, умеющий быть замечательно тактичным и умным. Ее друг, тот, кому можно рассказать все. Он вообще очень надежный. А еще – центр внимания всего корабля, самый любознательный, отчаянный и веселый демон, какой только может быть в мире. Всю зиму он притягивал к себе взгляд Риэла. И ловко, вроде бы невзначай, оказывался возле капитана, когда тот задумывался некстати о том, что не стоит обдумывать. Джами уже все выяснила, расспросив магистра.

Это знал и Тоэль: рожденная вне Таира не может стать женой князя. Никогда. Он знал и природу запрета. Таир – самый южный из островов. Ему куда менее прочих повезло с соседями: торговые морские пути уходят в земли Обикат, к пустынникам междуморья. К тем, кто совершенно чужд Архипелагу культурой и укладом жизни. Потому чаще всего смешанные браки разных народов приводили к взаимному непониманию, ссорам и даже трагедиям. И князей решили огородить от подобных бед. Тем более на Таире не желали меняться, внешне все сильнее отличаясь от прочих островитян. Они и так куда смуглее и стройнее коренастых жителей Индуза. А уж облик князя – дело тем более важное… Глупые традиции, уже лет сто вызывающие у рода Бэнро рычание. Север не противился бракам с уроженцами Карна, Туннрёйз или Амита. Там смотрели на мир проще. И чтили превыше всех иных одну простую традицию: род Бэнро – кормчие, они правы, в их руках штурвал… Как верховный правящий князь Иган Бэнро может пожаловать титул магистра кому угодно, даже выросшему вдали от океана Амиру Багдэш. Но и тогда брак возможен лишь при его прямом указании и согласии сестры князя Тайрэ, самой ярой из всех сторонниц традиций на острове. То есть – снова никогда.

Джами поняла это и усердно, со свойственной ей организованностью, принялась избегать внимания князя. Потому что так лучше для всех. И скоро ей станет куда труднее, Хиннр улетит.

Но пока светловолосый айри здесь, Риэл занят им полностью, и можно сидеть и смотреть на князя. Уже завтра у нее не будет и этого права…

Тоэль поймал взгляд Деяны. Снавь думала о том же и сердито хмурилась, пытаясь понять: каким же чудом дракон собирается разрешить неразрешимую проблему? И сколько ей ждать ответа, и как бы его узнать заранее? «Разложи костры и потанцуй», – ехидно посоветовал ей Вэрри, не разжимая губ. И позабавился, впервые наблюдая настоящее аристократическое бешенство в светлых глазах урожденной графини.

Он знал ответ и был в нем уверен.

Давно и аккуратно высчитал срок: не раньше начала лета следующего года «Лебедь» имеет право вернуться домой. Никак не раньше, иначе и опытному дракону с чудесами не поспеть! Поэтому птиц надо искать внимательно и вдумчиво. Сперва вдоль цепочки островов, потом южнее, расспрашивая жителей побережья. И только к середине июля Ронга должно, наконец–то, осенить: надо идти к южному хребту! Там Хранитель их дозовется, вот уж в чьих способностях не стоит сомневаться. Вожак будет счастлив видеть друга. И, само собой, согласится довезти Ками домой к нужному сроку. А «Лебедь» доберется туда же куда позже, в середине зимы.

Потом они еще немного отдохнут, закупят припасы и дождутся весеннего прилета Огненных в любимую долину. Поговорят, условятся о месте встречи возле крайних к востоку островов Жемчужной нити..

Итак, июнь. Хорошее время.

Вэрри вздохнул, завершая складывать в сознании план. Улыбнулся, возвращаясь к реальности и с удовольствием наблюдая братьев–упчочей. Они усердно пихались на подушечке Лой’ти, добиваясь внимания Фрисс. Тирр желал попробовать финики, очень–очень сильно желал. Он даже подпрыгивал от настойчивости и шипел, сердито дергая младшего брата за хвост. Как можно было сохранить для сородича лишь бесполезную косточку? Ну как?

Финик целиком он получил уже на борту «Лебедя», когда тихий от избытка впечатлений экипаж прощально махал вслед золотому кораблю айри, навсегда уносящему из их жизни двух очень хороших, пусть и не–людей.

Джами всхлипывала, Риф жался к ее ногам, не зная, чем еще утешить хозяйку. Ведь и план дракона, и его итог – это пока лишь иллюзия, которую воплощают в реальность очень далеко от этого берега. А его хозяева здесь и так обидно редко общаются. Неужели это сложно для глупых двуногих – разобраться в том, кто кому нужен и дорог? Ведь он–то, например, все знает уже очень давно.

Риэл сдался год спустя, в июне.

«Лебедь» стоял в уютной бухте самого восточного острова Жемчужной нити, ожидая птиц. Дивная погода выманила экипаж на берег, напоив всех свободных от вахты пляжной ленью беззаботного отдыха. Джами осталась на борту, привычно помогая коку. Вернее, заменяя его, устроившего основную кухню на берегу.

Она готовила для вахты. И, когда все привычно похвалили обед и разошлись, одна добралась до своей каюты. Где с удивлением застала терпеливо ожидающего ее капитана.

– Я думала, их светлость изволит нарушать строгий этикет и чернит кожу загаром, валяясь на песочке, – усмехнулась девушка. – И полагала, что их милости хватило одного случая с Фрисс, дабы впредь не лезть к девушкам в каюты без спросу и не допекать их иными невежливыми способами.

– Моя светлость изволит нарушать этикет и делать глупости, – серьезно кивнул Риэл – Еще какие! Брак с чужеземкой пострашнее загара. А моя будущая жена даже не происходит из соседних с Таиром княжеств. Только я с этим ничего не могу поделать, наглая девица из рода купцов. Я украл твою монетку, а ты похитила весь мой покой.

– Ты князь, – сердито бросила Джами, отворачиваясь к сундуку и принимаясь довольно бессмысленно перекладывать в нем вещи. – У тебя есть список невест. Там, в трех днях пути отсюда. И долг перед Таиром, где тебя обожают. Но этой глупости они не простят даже тебе. Потому мы закончим бессмысленный разговор и не станем к нему возвращаться никогда.

– Глупый маленький цветок колючки, – мягко усмехнулся Риэл, вынуждая ее закрыть сундук и сесть рядом. – Я тебя похитил, если помнишь. И не намерен отпускать. Даже если для этого надо проплыть мимо Таира. Ты мне очень нужна, Ширали.

Она всхлипнула сердито и выдернула руку, вскочила, слепо нащупала дверь и выбралась на палубу. Уткнулась в оказавшееся так кстати рядом плечо Тоэля, которого уже привыкли звать новым именем.

– Вэрри, мне опять надо бежать, – отчаянно пожаловалась она. – Очень надо.

– От себя на сей раз? – догадливо огорчился айри, вручил Джами платок и принялся тихонько гладить ее волосы. – Я думал, ты у нас взрослая, и слезы проливаешь лишь из деловых соображений, по тарифу. А сегодня счет открылся слишком уж крупный, судя по состоянию платка.

– Как можно быстрее и дальше, – кивнула Джами. – Пожалуйста.

– Утром, – кивнул айри покладисто. – Я шел сказать, что прилетели птицы. Пять птиц, а с ними упчоч по имени Тирр, его друг Ронг и даже жена Ронга. Представляешь? Эти сумасшедшие горцы решили устроить заодно с выполнением моей просьбы о полете для Миры семейное путешествие на родину предков, в Туннрёйз.

– Ну и молодцы, – Джами наконец вытерла слезы и чуть успокоилась, отстраняясь и почти сердито рассматривая насквозь мокрый платок. – Почему утром?

– Сейчас я хочу написать письма и отослать птицу на Архипелаг. Утром мы получим ответ, – задумчиво глянул на восток Вэрри. – Это важно. Потом можем отправляться. Капитану будет о чем подумать, если я верно все спланировал. Он даже не заметит нашего отлета.

– Все–то ты знаешь! – подозрительно прищурилась Джами.

– Подозреваю.

– У–у, скрытный! Точно улетим утром? Обещаешь? – она перешла к более привычном для себя тону.

– Обещаю. И более того, никто не узнает о птицах до самого рассвета. Скажи мне, Ширали, ты не жалеешь, что поплыла на этом корабле? Ведь сейчас тебе плохо.

– Нет, – покачала головой она и попробовала улыбнуться. – Как можно! Если и жалею, то о своих глупо истраченных желаниях, о дракон. Побег, вино для согревания… Что я еще просила – и не припомню. А вот о невозможном я тебя просить не решилась. Теперь уж поздно.

– Кто знает, – неопределенно пожал плечами Вэрри и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Джами удивлено фыркнула и, свистнув Рифа, ушла думать на кухню. Вэрри наспех исписал клок пергамента. У борта его ждала Деяна. Она первой – что понятно, ведь дар не обманешь, – приметила приближение Огненных. И, в обмен на просьбу не показываться до утра, переданную ею птицам и их седокам, потребовала себе «лучшее место в заговоре». Самое важное. Тотчас получила желаемое: именно она должна в ночь доставить кормчему Архипелага Игану Бэнро письмо с вестью о возвращении «Лебедя». Лично в руки, так велел Вэрри, щурясь и посмеиваясь.

Улетела Деяна немедленно, ее понес к Индузу сам вожак.

А утром он вернулся без всадницы, зато с двумя письмами. Одно прочитал Вэрри – и остался доволен. Второе, со сдвоенной лентой синего и серебряного тонов, скрепленное устрашающих размеров гербовой печатью, вскрыл князь Тайрэ. Коротко пробежал глазами, нахмурился и помрачнел. Отдал магистру и ушел в каюту, ни на кого не глядя. Григон через минуту удивленно вскинулся, изучив труд усердного дворцового каллиграфа.

– Нам приказано идти в порт Интар, столицу Индуза, – медленно сообщил он, с трудом веря в прочтенное. Виновато глянул на Джами. – А князю, небывалое дело, практически впрямую выдано распоряжение о помолвке. Это не похоже на Бэнро. Возможно, политика… Имя невесты мне ничего не говорит – некая Амила Розалия Данн Лонтиаз, что еще более странно, она дочь магистра. Я не слышал о заслугах владельцев этого замка – Данн Лонтиаз. Он, как мне казалось, пустует и вообще относится к личным владениям Бэнро на Таире… Ничего не понимаю.

– Может, так даже лучше, – вроде бы невпопад ответила Джами. – И нам уж точно пора, Вэрри.

– Джами, все это неправильно. Я поговорю с Иганом, – сердито скомкал свиток магистр. – Риэл уж точно не согласится…

– Даже когда мы улетим? – невесело усмехнулась она. – Кто знает! Дядюшка Тиссэ, вы–то отлично понимаете, меня на вашей родине никто не примет. Традиции…

– Глупые, – сердито нахмурился Григон. – Конечно, будет очень много проблем. Но вдруг все удастся утрясти? Рила любит брата.

– Его все любят, – совсем грустно кивнула Джами. – И постараются спасти от ошибки. Вы бы тоже постарались два года назад… и даже полтора. Ведь так?

– Не знаю, – тяжело покачал головой магистр.

– Вы странно живете, – грустно улыбнулась Джами. – Одни правила для корабля и совершено иные – для суши. Так все раздвоено и непросто! Здесь мы все на «ты» и почти одна семья. А там, на Таире, я или Вэрри едва ли пройдем дальше ворот вашего замка. Ведь чужеземцев принимают вне родовых стен, чтобы помнили свое место.

– Ты меня внимательно слушала, – невесело усмехнулся магистр Тиссэ. – Так и есть. Но Риэл начал менять правила. Да и война могла многое ускорить. И наш новый кормчий – Иган – не терпит глупых церемоний. Не стоит делать поспешных шагов, малыш. Вэрри, ну хоть ты–то…

– Насколько я поняла из второго письма, полученного Вэрри, моя семья тоже нашла мне партию, – чуть резковато оборвала его Джами. – Так что каждому – свое место. Мне было очень приятно путешествовать с вами всеми. И я знала давно, что не увижу острова на обратном пути. Прощайте.

После коротких сборов две птицы унесли седоков.

Впечатлительный боцман вздыхал, Риф тихонечко выл, упчоч сидел рядом и чесал за ухом у пса, пытаясь хоть так его утешить. А что делал капитан в каюте – не знает никто. Он не выходил до самого порта, поручив «Лебедя» заботам магистра Тиссэ.

Григон хмурился все сильнее. Идти против воли кормчего – значит, покинуть Архипелаг навсегда. Согласиться с его требованием тоже немыслимо. В первом случае капитану придется сойти на берег в дорожном платье, не взяв с собой ничего. Во втором – уже сейчас усердно выбирать достойное помолвки праздничное одеяние, дополненное парадным оружием и драгоценностями.

То и другое плохо. Потому что выбор надо сделать прежде первой же возможности нормально поговорить с Бэнро. А без этого разговора предсказать его реакцию невозможно, характер Игана тяжел, и он может совершенно неправильно понять отказ от помолвки. Хуже того, кормчий почти никогда не меняет своих решений, даже принятых сгоряча и неоправданно жестких, если не жестоких. И что еще удумает, увидев дорожный костюм, помыслить страшно. А в том, что князь выберет именно этот вариант одежды, лорд Тиссэ не сомневался.

Все началось в ту хмурую ночь, когда Риэл мрачно сидел в своей каюте, а Джами тащила Тоэля, тогда еще не получившего новое имя – Вэрри, через весь город к порту. К самой грязной и бедной его части, где пирсы подгнили, а запах тухлой рыбы не дает вздохнуть… Даже сам Тоэль не знал еще, что уплывает, оставляя в городе неоконченные дела и непринятое пока обязательство перед Деяной – совершить чудо.

Захра Багдэш вернулась с бала у городского головы Кумата глубоко за полночь. Дождь, ставший с середины июля ежедневным и почти непрерывным, продолжал напаивать прелой сыростью воздух. Казалось, весь город разбух, раскис и превращается в слякоть.

Скользкие улицы, словно нарочно выворачивающие стопы прохожих, давая работу костоправам и знахарям.

Скрипучие перекошенные в проемах двери, неохотно, с руганью и оханьем досок пускающие хозяев в собственные в дома.

Темные унылые крыши и стены в лишайнике плесени, создающие эффект осыпавшейся штукатурки и на новых строениях…

Город гнил и дурно пах. Захра полагала, что причина не в погоде, а в городском голове, который давно и много брал со щедрого богатого порта, с приходящих по суше караванов, с приезжающих на отдых из столицы гостей…

Так много и так нагло, что поток людей стал редеть, а некогда натоптанные тропы – зарастать белесым гнилым мхом. Купцы уже говорили с интересом про южный Римас и северный Гирт, устав от зеленовато–плесневого взгляда головы, способного испортить самую солнечную погоду. Голова брал от щедрот города, но, удивительное дело, его долги росли вопреки усердию в изъятии средств из казны.

Жизнь семьи Багдэш он отравлял уже второй год. Когда Захра стала поставлять ткани, пряности, вина и пушнину в столицу, ее точеная фигурка попала в сферу интересов маркиза Дамита Коммитэн–и–Тэй. Самым привлекательным качеством в старшей из женщин рода Багдэш голова находил ее растущую состоятельность. И незамужнюю дочь, через которую можно добраться до сундука с фамильным достоянием. Это оказалось, к изумлению маркиза, непросто. Захра практически не зависела от Кумата и легко могла сменить место жительства, а ее связи и возможности оказались слишком серьезны. Но маркиз не сдавался, поскольку долги требовали активных действий.

Романтическая история любви знатного юноши к прекрасной, но лишенной достойного происхождения девушке в конце концов растрогала не слишком сентиментальную матушку князя Карна. Вероятнее всего пожилая дама, именуемая в определенных кругах «паучихой», решила: сын маркиза только для торговки и хорош. Так или иначе, младший Коммитэн–и–Тэй получил высочайшее соизволение на брак. Фактически такое «соизволение» для подданных равносильно приказу, и Захра это отлично понимала. Теперь она шла домой с торжества, где и было оглашено разрешение, в назойливом сопровождении хозяина праздника и его сына, желающих немедленно поговорить с будущей родней. Можно сказать – в радостном ожидании скорого праздника. А можно и проще – фактически под конвоем. Ей было тяжело и до слез обидно. Чего стоило сохранить спину прямой, взгляд дежурно–приветливым, а голос уверенным! Багдэши – род купцов, но дочерью они торговать не собиралась. Слишком много в этом торге горьких «если».

Если бы к знатному происхождению головы города, маркиза Дамита Коммитэн–и–Тэй, прилагалась хоть малая доля порядочности.

Если бы дочь могла без гримасы тоскливого омерзения, прикрытого натянутой улыбкой, смотреть на рослого молодого хама, жадно раздевающего ее глазами.

Если бы, наконец, этот хам и его папаша ценили именно Джами, а не ее деньги. Если бы ждали от брака хоть чего–то нормального, человеческого, вроде детей и семейных радостей! Но нет. Дочь торговца – не партия для настоящей столичной жизни. Значит, брак наверняка окажется непродолжительным и распадется скандально…

Она, Захра Багдэш, знает цену и обещаниям знати, и самой этой мрази голубых кровей, скопившейся в Кумате.

Впрочем, для Захры отношение к знати – дело семейное. Ее мать была младшей, шестой, дочерью не слишком богатого казной и землями князя западных бороев. Красивой, но лишенной видов на наследство, никому не нужной иначе, как для «улучшения породы», то есть вплетения в чью–то родовую вязь линий голубой крови. И вот однажды восемнадцатилетнюю Ладу Канэмскую отослали со старухой–кормилицей и могучей охраной, состоящей из одного хромого ветерана–кучера, на старых санях в дальний замок. Зима уже второй месяц вязала для елок пуховые шали, мороз был крепок, дни коротки. Но отец сказал – так надо. И правда, надо: в княжеском взоре отчетливо читался упрек. В ее возрасте уже пора выскочить хоть за какого завалящего вассала, сколько можно на шее у родителя сидеть? А еще взгляд отца был непривычно снисходителен и почти весел. Значит, все уже решено. И до места ей не добраться. Тяжелое предчувствие беды сжало тоской сердце. Осело невысказанной тяжестью на дне души. Разве ее спрашивали, хочет ли ехать? Надо…

В первом же глухом лесочке их догнали. Зевающие от скуки наемники пристроились на сытых конях по бокам от толстого мерина, с натугой тянущего неудобный княжеский экипаж. Все оговорено с папой–князем, никаких погонь и нервов.

У невесты на глазах принялись деловито имитировать нападение. Сердце старухи–кормилицы не выдержало всего ужаса происходящего. Очень кстати: ей целили в спину уже мертвой, ведь у жестоких разбойников, похитивших княжну, должны быть жертвы, а не лишние свидетели, не желающие держать язык за зубами. Единственный охранник сразу бросил бесполезный меч, обещал молчать, принял дрожащими руками мешочек с мелкой медью и торопливо ушел в лес от греха, не желая делать картину нападения еще более достоверной и кровавой.

Отец и дядя жениха не скрывали лиц. Хороший род, им чуть–чуть не хватало числа и знатности предков, чтобы сидеть за первым столом на пирах. Оба смеялись, довольные легкой добычей: скоро сядут во главе стола. Княжна Лада сжалась в комок и ждала своего приговора. Дождалась: назвали имя мужа и честно добавили, что ее согласие не требуется. Пойдет по доброй воле, глядишь, ему и достанется. А нет – довезут до ближайшей охотничьей избы и сами молодость вспомнят, потешатся. Кровь рода течет и в их жилах, а прочее значения не имеет. Главное – через год предъявить младенца, повиниться и золотом заплатить за ущерб княжьей чести. Цена уже оговорена.

Лада не плакала: давно знала, что тем рано или поздно кончится. Князья по любви не женятся. Но все же она надеялась, что для нее брак обойдется без унижения и гибели единственной родной души – кормилицы.

Конька взяли под уздцы и неспешно повернули на узкую южную дорожку у ближней развилки. Отойдя с полверсты, наемников отпустили, а ее пересадили в крытый возок, перед тем уверенно содрали шубу и платок, бросили вместе с санями. Возок теплый, а без меха в мороз и полная дура бежать в лес не надумает. А решится – там и останется, уже никому ничего не скажет. «Сваты» велели кучеру ехать шагом, у них долгий разговор, до дома надо все обсудить и получить от невесты полное и безоговорочное согласие. Сели с обеих сторон, тиская и обсуждая, стоит ли доверять серьезное дело мужу, слюнявому недорослю. Уверенно обещали, гладя живот, что ей понравится быть в роли породистой и оттого вечно «брюхатой кобылки», они постараются. Вон она какая гладкая, первая красавица на столицу, хоть и без единой монеты за душой, все золото, что есть, в косу заплетено. Будет упираться – можно и отрезать. Нет бабе большего позора. А еще среди дня такую провезти по городу и вернуть отцу на двор, вот смеху–то! От разбойников, мол, отбили, да поздно. А что на них указывает, так понятно – со страха в уме повредилась, кто ей поверит.

Можно еще язык упрямой отрезать, задумчиво предложил новый вариант отец жениха. Тоже неплохое решение, надежное… Получалось мерзко, унизительно, и, что еще жутче, обыденно. Они того и хотели: пусть привыкает к новому положению молчаливой и согласной на все прислуги, которая никогда не возразит и сегодняшнего своего кошмара не посмеет упомянуть вслух даже много лет спустя. Ведь может быть куда хуже. Они рассказывали ей подробно, насколько основательно готовы испортить жизнь. Говорили уверенно и деловито, а сами расплетали волосы, дергали завязки рукавов и со смехом наблюдали, как она их снова стягивает дрожащими пальцами, помогая себе зубами.

Спас ее дедок–охранник, как это ни удивительно.

Добрался до ближайшего постоялого двора и застал там запоздавший с торга караван дабби Рагроя Джабрала. Отозвал в сторонку купца и честно все рассказал, смахивая старческие бессильные слезы. Жалко девочку. Стыдно, что деньги взял, а только и по–иному было нельзя. Все одно, сделанного не изменишь, княжеская воля… Дабби рассмеялся, он был молод и зол до драк. А еще он хотел посмотреть, что это за красавица такая, про которую весь торг в ухо зудели местные купцы, гордо оглаживая свои бороды. Мол, есть у нас в городе девица, всех в мире краше, а чужаку и с его непомерной удачей в торговле на нее глянуть не удастся за все его золото.

Более дикого похищения невесты север не знал.

Джабрал держал в охране каравана десяток боевых верблюдов, родичам горе–жениха хватило одного их вида, издали, в сочетании с хриплыми криками на чужом языке и злым лаем пятерки волкодавов, одолженных у хозяина постоялого двора. Едва обнаружив нежданную погоню, родичи жениха покинули возок, торопливо вскочили в седла и со всем своим благородным мужеством решительно… спаслись бегством. Слуги последовали примеру хозяев.

Дабби досадливо стукнул кулаком по колену, осознавая полный срыв драки. Он был рожден на юге и постоянно мерз в землях бороев. Хоть бы погреться, мечом позвенеть, перед девушкой покрасоваться, но – не случилось. Спешился, заглянул в возок и решил, что купцы были правы. Ее волосы куда ценнее и ярче золота монет. Вот только серые глаза не должны больше никогда становиться такими безнадежно–тоскливыми и мертвыми.

На ломаном языке севера Рагрой предложил красавице вернуться к отцу под его охраной или идти с караваном на юг, поскольку ему нужна кухарка на оплате в пять монет помесячно. Место он готов незнакомке выделить без проверки ее таланта готовки, коли ищет она новый путь для жизни. Женщин у него не обижают, слово дабби.

Лада выслушала самое странное предложение, какое может получить княжна, и заплакала. Навзрыд, за весь ужас этого дня и отчаяние предшествующих ему месяцев и лет. А незнакомый спаситель уже кутал ее в захваченную предусмотрительно шубу, усаживал на своего огромного диковинного зверя. И, с трудом выговаривая слова чужого языка, объяснял, блестя отменными зубами, как много людей в его караване, и как их важно хорошо кормить. Еще сетовал, что так сильно плакать могут только северяне, не способные ценить воду, не ходившие через черные пески… Много глупостей наговорил, лишь бы она выплакалась, отвлеклась и успокоилась.

Такое облегчение – плакать на надежном плече о страшном, оставленном навсегда позади. И понимать, что тебя утешают и жалеют искренне, не рассчитывая на оплату и не помышляя о знатном происхождении. Кстати, кухарка из княжны получилась хорошая, в первый же месяц справедливый дабби увеличил оплату вдвое. Потом это перестало иметь значение: они поженились у перевала, открывающего путь в чужие для бороев степи. По обычаю ее земли исполнили обряд, и даже отправили весточку князю. Вдруг хоть мало, да переживает о судьбе младшей дочери? Пару лет спустя узнали: брак на севере не признали, сохранив все случившееся в тайне. Княжну объявили убитой лесными разбойниками, дабы не казнить откупившийся золотом род ее несостоявшегося жениха и не позорить самого князя, упоминая мужа–южанина, презренного торгаша.

Дочь свою Лада назвала выбранным дабби именем его родины – Захра, и про северную родню никогда более не вспоминала. У торгового люда свои «князья». Не зря среди купцов первой гильдии Карна и Амита слово и имя Захры уже давно ценятся по высшей мерке. А кровную знать торговцы при первом разговоре негласно равняют с мелкими местными лавочниками, нищими, вороватыми и не способными держать данное однажды слово: торгуют на условиях оплаты до получения товара, в долг под честное слово не верят, ссуд без поручительства и бумаг не дают.

Так может ли внучка Лады повторить ужас судьбы бабушки, став «брюхатой кобылкой», везущей в дом мужа если не породу, так золото? Голова считал: должна! Золота у торгашей с востока много, с его помощью сын легко доберется до столицы и наладит там иную жизнь. Надо лишь не упустить свой шанс.

Захра улыбалась из последних сил и не спешила его разубеждать. Сперва надо глянуть, дома ли дочь. Еще собираясь на бал, она заподозрила, что подготовка к побегу завершена.

Управляющий Ларитт встретил ее слезами, рухнул в ноги всем своим немалым весом и затрясся в причитаниях и вое, усердно выщипывая бороду и за болью пряча смех. Еще бы, таких лиц у головы и сына еще никто не видел. Их горе было искренним и глубоким, сравнимым лишь с размером долга маркиза первому десятку крупных ростовщиков города.

Захра не стала облегчать ситуацию и упала на радостях в обморок, аккуратно прицелившись на руки почти–родственника. Потом была вдохновенная женская истерика с рыданиями и стонами. Трясущиеся руки, серое лицо и ужас в глазах: скоро вернется муж и наверняка зарежет ее, не сумевшую сохранить честь семьи от скандала.

К утру голова слег, убитый крушением планов и оглушенный звонкими воплями Захры, низким ревом ее управляющего, многоголосыми причитаниями слуг, заливистым лаем поддерживающих общее усердие псов. Даже жеребцы на конюшне участвовали в панике. Город восторженно внимал, жители соседних улиц уже собрались у дома Багдэшей. На рассвете сын маркиза спешно покинул город, получив от безутешной Захры немало золота на организацию поисков дочери. Точнее, на оплату процентов по долгам. Искать же семье Коммитэн–и–Тэй предстояло, главным образом, новые источники благосостояния.

К полудню шум стих.

Захра удалилась в свою комнату, все домашние твердили на расспросы соседей, что «госпожа при смерти». Слухи уже расползлись и размножились: Голова украл и убил дочку купца, и не сегодня–завтра его, наконец, казнят. А безутешную мать девушки жестоко отравили! Захра с усмешкой выслушивала очередную порцию сплетен от своих домашних. И деятельно рекомендовала к распространению новые версии произошедшего.

Слухи – это милая женская забава, и если голова еще не понял, сколь умело их движением управляет его несостоявшаяся родня, ему же хуже. Не пройдет и месяца, как весь знатный Карн откажется от общения с выродком, уморившим невесту сына ради денег. И любые оправдания маркиза будут только усугублять картину преступления. Ведь всплывут подробности прежних его грязных дел. Случайно, само собой, а как иначе? И даже не здесь, не в Кумате.

Например… Захра ненадолго задумалась, перебирая накопленные на Дамита материалы, кивнула. Хотя бы и в Дарсе, подальше от моря и юга. Именно там он продал пройдохам пару фальшивых родословных. Двоюродного дедушку–покойника не пожалел, приписав ему бурный роман на стороне и незаконнорожденного сына. Восемь лет назад эта сделка дала средства на покупку благосклонности нужных людей, ставшей ключом к двери усадьбы головы Кумата. Пора старым секретам выбираться из сундука.

«Безутешная» запечатала конверт и отдала своему компаньону, стряпчему торговой гильдии города. Вот уж кому безмерно надоел Дамит! Пожилой уроженец Карна глубоко поклонился, молча убрал письмо и удалился, не в силах скрыть промелькнувшего на обычно бесстрастном лице выражения недоброго торжества. Он лишился по милости головы половины своего дела в городе. И давно ждал возможности вернуть долг.

Госпожа Багдэш проводила взглядом стряпчего и удобно устроилась в любимом кресле у камина, налила себе отменного вина, выслушала подробный рассказ своего управляющего. Вдвоем они выпили за успешное разрешение трудной проблемы и за удачу в пути для Джами. Рыжий Ларитт получил указания на день и отправился по торговым делам. Захра внимательно изучила короткую записку дочери и задумалась. Не одна ушла, хорошо. С другом мужа – и того лучше. Но куда? Ищут ведь в полную силу, ее люди стараются по–настоящему, знакомые купцы помогают, стража не дремлет. Нет даже малого намека на след!

Ответ прибыл десять дней спустя, когда Захра уже извелась.

Целых четыре письма!

Первое адресовано ей, явно от дочери, знакомый почерк сразу принес в душу тихую радость. Когда Джами в беде, она не выводит буквы столь усердно и красиво, да и язык предпочитает незнакомый для посторонних. Так и есть: короткое и веселое. У нее все жуть как замечательно, люди кругом уж–жасно восхитительные, в общем, скоро не ждите, занята. Привет папе и отдельно – Мире от ее дракона, сестра поймет.

Второе – мужу, надежно запечатанное. Пусть его дождется. От Кэбира? Брови Захры чуть дрогнули, поднимаясь выше. Интересно.

Третье – снова ей, брови продолжили движение вверх. От их светлости наследного князя острова Таир, Риэла Миттора Тайрэ и лорда замка Эри Тиссэ, магистра Григона Адри Тиссэ. Чего только не бывает… С уверениями в полном почтении и готовности принять все меры к безопасному и удобному путешествию ее дочери, именуемой совершенно серьезно – толковым партнером в делах, надежной и интересной попутчицей, опытной путешественницей. И не без иронии «упрямейшей из прекраснейших», «занозой» и «штормом, который всегда на борту». Значит, у них и правда весело и приятно. Можно успокоиться: в океане нет лучше корабелов, чем жители Архипелага. А младший Тайрэ ей однажды попадался на глаза. Приятный молодой человек, воспитанный и без спеси. Морское дело знает и девочку не обидит.

Четвертое послание адресовано опять же ей, от какого–то Тоэля. Захра вскрыла его, успокаивая брови. В ее возрасте уже надо внимательно следить за лицом, к чему ускорять появление морщин? Путь даже она смотрится лет на пятнадцать моложе своего подлинного. И считается в городе едва ли не первой красавицей, с темной бронзой волос без признака седины, золотистой кожей и огромными серыми глазами. Внешность – это единственное наследство матери, и другого она бы себе не пожелала.

Итак, Тоэль. Почитаем.

Письмо оказалось на редком для Карна наречии западных бороев, ведомом матери Ладе и ей, Захре. Умно. Незнакомый спутник дочери коротко и внятно описал положение дел. По его мнению, независимо от того, изменятся ли чисто дружеские – пока что – отношения Джами и князя, в Кумате девушке делать нечего. А с ее внешностью и характером хорошее имя и достойный покровитель не помешают. Поэтому Багдэшам следует перебираться на Архипелаг, покупать разоренную войной верфь, он указал предполагаемую цену и точное место. И, получив его записи и готовые чертежи судов нового поколения, строить их. Все данные в письме, ожидающем Амира. Владелец верфи – один из лучших мастеров–корабелов, он поможет. А вообще на островах следует держаться рода Бэнро, у них подлости в крови нет. Зато есть право наделять титулом магистра любых чужеземцев за заслуги, сочтенные важными и ценными.

Брови непослушно двинулись снова вверх, и Захра сердито потерла лоб. Ну что за день! Столько новостей… И сразу не понять – к добру ли они, надежны ли? Вот, например, этот Тоэль. Невесть кто, а к середине письма вполне понятно: тот же демон с сотней имен и бессчетным сроком жизни. Женщина уверенно нашла конверт от Кэбира и сравнила почерки – само собой, совпавшие. Неглупый демон, и явно к ее дочери настроенный очень тепло и по–человечески. И, ко всему прочему, исполняющий волю снави по имени Деяна. Знакомое имя. Хороший человек. Но как же все неожиданно и необычно!

Что там дальше в письме? О, еще одно настоятельное предложение заняться судьбой Джами. Надо же: малышка выбрала себе князя. Будто не было у мамы и без того проблем! И если этот князь еще до плаванья зовет ее «прекраснейшей», да еще и «штормом», «занозой» и так далее – то мамочке и правда надо серьезно подумать о будущем строптивого ребенка. Все считают ее дочь очень сильной и уверенной. Вон, в караване звали Гашти, и было за что. Девочка умеет за себя постоять. Вот только душа у нее для купеческого рода слишком уж бабушкина, ранима и нежная. Кто кроме мамочки будет оберегать эту розу?

Захра вздохнула и улыбнулась. Выходит, пока Джами плавает, ее родители просто обязаны обеспечить дочери все необходимое на суше – дом, имя и хорошую репутацию. Таир разорен войной, и сейчас помощь может сломать самые глупые традиции его знати вернее приказов кормчего.

Захра согласно кивнула.

Плесень Кумата давно пора стряхнуть с себя. Через пару месяцев скандал вокруг имени маркиза разгорится в полную силу. И ей, приложившей больше прочих усилий к его воспламенению, лучше быть далеко, вне досягаемости. Амиру тоже самое время осесть, она устала его вечно ждать, душа болит. И соскучилась, чего уж там! Можно подумать, она бережет лоб от морщин для головы Кумата и его гостей, а не для своего Амира. Конечно, чтобы добиться желаемого, потребуется вся ее изворотливость, очень много золота и основательно проработанный план. А еще связи. Не только торговые, но и иные. Благо, и они есть. Прочее же – дело техники, а с этим разберется Амир. Он умеет ладить с людьми и подбирать их для дела. Материалы? Шелк для парусов в караване найдется. Значит, нужна золотая сосна, кедр и прочее, это она устроит.

Управляющий, рыжий Ларитт, с потрепанной бородой, без удивления выслушал сообщение о скором переезде: ему Кумат тоже надоел. Обещал дождаться каравана и передать письмо господину Багдэшу. А еще сообщить голове, что Захра подозревает дочь в побеге и отбывает на поиски лично. Надо спасать девочку!

И это – чистая правда.

Таир открылся взору Захры утром, когда он, по общему мнению, особенно хорош. Если Римас – отрада вечера, то бухта Рассветного бриза – утреннее чудо. Едва оторвавшись от горизонта, низкое солнышко, встающее из–за кормы судна, идущего к островам от материкового Карна, делало скалы юго–западного мыса бухты рельефными, красило их в тона чайной розы и бледного золота. Виноградные лозы, по большей части – декоративных сортов, многоцветные, с ажурной узорчатой листвой, богато завивали фасады домов в глубине тихой розовой бухты. Утренний свет делал траву на склонах вдвое сочнее и зеленее, а осенний пожар древесных крон наполнял бесчисленными тонами живого огня.

Так было еще совсем недавно.

Но после далеко не праздничного черного пожара войны, охватившего побережье еще летом, спалившего немногочисленные деревья до черных пней, все усилия безоблачного теплого утра по украшению берега оказались совершенно бессмысленны. Грязные скалы еще хранили следы сажи и копоти. Язвы выжженных полей остались свежи и не затянулись даже первой зеленью. Некогда увитые багряным виноградником каменные домики уныло сомкнули веки заколоченных окон, чтобы не смотреть на остовы своих деревянных соседей.

Порт, от века кормивший окрестных жителей, стал причиной их бедственного положения. Пираты и лорды–мятежники выжгли побережье дотла, уничтожая именно порт с его гарнизоном и складами. И край стал умирать. Лишившиеся нажитого за долгие поколения труда люди ушли еще летом с привычных мест в поисках хоть какой–то работы. Перебрались в глубь острова, к родне. А свои разоренные дома с тяжелым сердцем сбывали за жалкие медяки, чтобы пережить близкую и очень страшную почти неизбежным голодом зиму.

Кто покупал? Жадные падальщики, в большинстве – чужаки, которые прибывали целыми стаями из Карна на острова с первых же спокойных дней после резни. Те самые, кто создал традицию ненависти к рожденным вне острова. Они хищно хватали всё, лишь бы цена оказалась мала: уничтоженные огнем имения, опустевшие таверны, разоренные склады, иные потенциально ценные владения. Нет, не для восстановления, всего лишь с целью последующей перепродажи. Ведь рано или поздно сюда вернется нормальная жизнь. Правда, по их вине – скорее уж поздно, ведь прежние хозяева оказались в итоге нудного торга совершенно нищими, а их еще способная послужить после толкового ремонта собственность догнивала без пригляда под осенними дождями, не давая работы каменщикам и плотникам, готовым почти даром восстановить разрушенное. Тоже – голодным и нищим во всеобщей безденежной обреченности побережья.

Конечно, не всё на острове сгорело. Но западные ворота Таира, его лучшая верфь, крупный грузовой порт и еще три города рядом, принимавшие купцов, погибли. Отчаявшись вернуть их, власти спасали в первую очередь то, что еще можно было спасти. И старались пореже думать о судьбе утраченного.

Причалы превратились в неровные ряды торчащих из воды головешек, запах старой гари еще висел в воздухе, почти неуловимый и притом совершенно неотвязный, как застарелая усталость, которую не излечить коротким отдыхом.

Редкие каменные домики у берега смотрели на воду красными от недосыпа глазами наспех затянутых бычьим пузырем окон. Небывалое дело для Таира, прежде жившего богато и привычного к стеклу. Оборванцы у домиков выглядели дикарями. Да, в общем–то, ими и были. Захра поморщилась, осматривая с низкого борта быстро приближающийся берег. И слушая нестройный гомон пьяных голосов, визгливый смех трактирных девок, усталые, заученные наизусть причитания нищих. Таковы худшие кварталы Кумата. Но порты Таира до подобного прежде не опускались…

Серые глаза недобро сузились: маркизом и его сыном она еще займется. И этот пункт к счету добавит. Не может быть, чтобы знатный урод не вложил заемных денег и в обнаруженное здесь безобразие. Ну слишком на него похоже! Вонь, мерзость и запустение…

Получасом позднее управляющий порта, хорошо знакомый ей по Кумату лизоблюд головы, проходимец, купивший у маркиза титул и имя своей преданностью в самых грязных делах, с усмешкой принимал гостью в единственном почти не пострадавшем доме.

– Ах, госпожа Багдэш, – оскалился он, хищно и нагло изучая ее фигуру. – Горе вас не сделало менее красивой. И менее предприимчивой. Чем могу быть полезен?

– Мне нужна верфь.

– Мой господин купил ее вместе с бухтой за тридцать серебряных карвелей, – честно признался тот. – Смешная у них тут манера – называть деньги по типу корабля на орле монеты. Но я уже привык.

– Сколько хочешь запросить при перепродаже?

– Сколько? – Он рассмеялся. – Да разве такие ничтожные деньги стоит растить? Горелые деревяшки и вам не сильно нужны, скучный получится торг. Пусть я запрошу вдвое, даже впятеро: велика ли радость. Куда забавнее быть головой, пусть и мертвого, но города. Я здесь хозяин, вот и управляю. Казню, милую, награждаю. У нас простой закон: я сильный, у меня есть оружие и люди, если что – за меня поручится маркиз.

Он смолк надолго, с новым интересом изучая сидящую напротив женщину. Волосы, убранные в косу по обычаю севера. А точнее – ради удобства путешествия. Дорожный костюм тонкой шерсти, любимого ею цвета прелой зелени. Замшевая безрукавка–корсет, подчеркивающая безупречную фигуру. Небрежно брошенные на стол перчатки. Пальцы, унизанные по восточной привычке перстнями, вызывающими не поддающуюся лечению мигрень у женской части куматской знати. Каково это – наблюдать игру несравненных камней и задыхаться от зависти при виде тонкости работы нездешних мастеров–ювелиров. Впрочем, эти перстни и мужскую половину донимали не меньше: достать такие же предлагалось именно им! А сделать это можно лишь через управляющего все той же госпожи Багдэш, рыжего Лоритта. Человека черствого, грубого, не умеющего верить в долг и входить в сложные семейные обстоятельства.

Взгляд снова скользнул от кистей рук вверх, по нешироким плечам, к гордой длинной шее, любуясь удивительно молодой упругой кожей цвета светлой меди.

Весь Кумат из года в год гадал, сколько госпоже лет. Говорили, у нее трое взрослых сыновей остались на далеком востоке. И вроде бы есть уже внуки–подростки. Да и дочь – не девочка. Но разве это может определить возраст, если у самых расчетливых и пресыщенных компаньонов и партнеров внешность госпожи Багдэш неизменно вызывала странную рассеянность в важных денежных вопросах! И она это знала, и бессовестно пользовалась своим обаянием. Даже теперь.

А между тем, она совершенно одна. И сидит в его доме, в его городе, на острове, где до ближайшего представителя местных лордов или княжеского гарнизона – три дня пути.

Пути, который, кстати, никто не готов проделать ради собственных умирающих подданных: ведь не в одних этих городах беда. Но чужеземка, которую никто не готов защищать, все же сидит напротив с мягкой улыбкой наивной девочки. И что бы про нее ни говорили, иначе и не описать ситуацию. Надо быть полной идиоткой, чтобы сунуться сюда!

А раз так, зачем церемониться?

– Так вот, о милости, – улыбнулся управитель, меняя тон. – Говорят, ты умеешь отменно готовить кофе. Иди и свари. Тридцать серебряных карвелей – неплохая цена за бессонную ночь для немолодой безродной купчихи. Я баронет и готов оказать тебе честь и даже оплатить сполна. Утром верфь – твоя, я, Грантэн, младший сын знатного рода, даю слово.

– Ну, даже у доброго ростовщика, если такие бывают, твое слово будет оценено подешевле истертого медяка, – еще мягче улыбнулась Захра, откинувшись на спинку без признака удивления или замешательства во взгляде. – Знаешь, козлик, все развлекаются по–своему, и чаще всего весьма предсказуемо. Как ты мог подумать, что я пришла сюда без сопровождения? И не разобравшись в делах. Наобум, словно дурочка наивная.

– Просто все козыри у меня, тут и думать нечего, – пояснил он уверенно.

– Все? Ты даже не озадачился вопросом, как я попала в город… Прелесть!

– Сегодня пришла шхуна с материка, – пожал он плечами, – что тут думать?

– То есть извиняться, пока не поздно, ты не готов, – печально вздохнула Захра. – Это был последний шанс, все же ты еще молод, мог бы при определенных обстоятельствах поумнеть и набраться порядочности. Мне, наивной, так казалось.

– Иди на кухню, – холодно бросил баронет. – Я вежливо попросил кофе. Пока – вежливо.

– Кофе я делаю для своих гостей и друзей, – покачала она головой, – Вот хотя бы для старого лорда Кирана Данн Жерр. Мы мило поладили, я нанесла ему визит в день прибытия на Таир. Обычная вежливость: эти земли исстари под его защитой. У господина Жерр много спеси и «голубой крови», но он настоящий лорд и умеет себя вести. Мы быстро нашли общий язык. Да, помимо вежливости у меня были другие, вполне практические, цели визита. Я обменяла груз зерна двух пузатых шхун на один маленький клок пергамента. И стала особой важной, на службе Таира состоящей, неприкосновенной. Глупая сделка, ты так полагаешь, правда?

– Вполне, – презрительно бросил баронет. – Мне его бумаги не указ. Я и сам достаточно знатен, чтобы торговать пергаментом. К тому же у меня есть послание к княгине Тайрэ от маркиза, подтверждающее статус лица, оказывающего здесь безвозмездную помощь именем княжества Карн.

– Все вы, считающие купленное или унаследованное происхождение более важным в жизни, чем честь, а уж тем более – рассудок, полагаете себя неуязвимыми, – терпеливо кивнула Захра. – А я привыкла крепко думать прежде, чем оскорблять, необратимо разрывая последнюю возможность договориться. И заранее просчитывать подобные ситуации. Даже смешно, ну знаешь ведь мою отвратительную репутацию мстительной рыжей стервы. Знаешь – и хамишь! А уж намекать женщине, что она немолода, вообще смертельно опасно.

– Не здесь, – рассмеялся Грантэн. – В своем доме я могу тебя назвать хоть старухой, хоть потаскушкой. И не выпускать, пока не станешь сговорчива и покладиста.

– Ой, как страшно… глупо, – искренне восхитилась Захра, – только дурень может трепать поганым языком, так основательно не зная положения дел. Объясняю: я сейчас сижу в своем доме и в своем городе. А тебя еще до заката запорют насмерть за оскорбление назначенной лордом Жерр новой управительницы. Меня будут мучить кошмары дня два, совесть и прочее, но пойми сам, иначе поступить нельзя. Завтра утром ни одного ублюдка–перекупщика на этом берегу не останется. Я даю тебе слово Багдэш, так будет. Ведь, чтобы сократить кровопролитие, лучше всего убрать одного–двух прилюдно, насмерть перепугав прочих, они сгинут по–хорошему сами.

– Охрана! – С сомнением в дрогнувшем голосе позвал «козлик». – Охрана!

– Не так надо, ты же сам не веришь, что докричишься. А уверенность, как известно, залог успеха. Вот, смотри, – почти весело пояснила Захра и коротко щелкнула пальцами.

Дверь беззвучно открылась, впуская в комнату трех светловолосых воинов земли Туннрёйз. Баронет тихо охнул и сполз на пол, принимаясь истерично бормотать извинения. Даже очень глупые и безграмотные жители далеких от побережья земель с младенчества знают, что воинов–туннров нанять нельзя. Как нельзя и купить или силой вынудить к союзу. Они служат лишь своему избранному князю. И чтут старые договоры. Например тот, что требует взаимопомощи в трудные дни между их народом и людьми Архипелага – по первому слову рода Бэнро или наоборот, их князя.

А еще каждому соседу северян точно известно, что затевать ссору с туннрами очень, ну очень не рекомендуется. В семьях этого народа все – воины, такова традиция. Воины рослые, сильные, хорошо вооруженные и отменно подготовленные. Удручающе для противника расчетливые, спокойные и методичные. Уж тем более эти, с одинаковыми чеканной меди массивными бляхами поясов в форме птицы, оплетенной морским змеем и рвущей его когтями и клювом. Люди князя…

– Объявить по городу о его казни немедленно и сообщить, что в вину вменяется воровство и насилие в отъеме имущества, а это равносильно пиратству. Заклеймить как преступника, оставить на час у позорного столба, пусть город смотрит. Потом сотню кнутов, прилюдно, – негромко велела Захра. – Прочим из шайки воздавать по своему усмотрению. Как тебе город, Тарсен?

– Отмоем мостовые, и станет видно, – бросил сердито вождь воинов, чей пояс украшала золотая бляха с перламутром. – Все заплевано и залито, мягко говоря, грязью. Пьяни и потаскушек с берега навезли, последние деревья на дрова изрубили. У нас за подобное отношение к своему дому шкуру спускают. А если гость в чужом свинячит, его считают врагом со всеми последствиями, то есть по обстоятельствам – изгнание или смерть. Мы и заняты теперь определением меры вины каждого. Он грязь–то развел?

– Он.

– Приятно иметь с тобой дело, Захра, – серьезно кивнул воин. – Обычно те, кто заваривает такую кашу, успевают сбежать. Ищи их потом по всему берегу… Годами ведь вылавливать приходится! Одного мой род преследовал почти полвека. У нас есть песнь о той погоне. Длинная, будет время, – ребята споют. И что натворил, и как выслеживали, и, само собой, про казнь.

– Тебе нужна верфь, – предпринял последнюю попытку поумнеть и выжить баронет. – Я отдам и ее, и всё прочее. Все отдам, понимаешь? Здесь закладные. Я подпишу, только отмени казнь. Умоляю. К ночи я уплыву и более никогда…

– Ух ты, он условия ставит! – рассмеялся туннр. – Смешной покойник.

– Вы пожалеете, я доверенный человек маркиза, – всхлипнул Грантэн, – и я знатного рода, меня пороть и князь не имеет права!

– У нас простой закон. Я теперь сильная, у меня есть оружие и люди, если что – за меня поручится лорд, – рассмеялась Захра, возвращая баронету его же надменные слова. – А про маркиза лучше уж молчи, с ним я еще разберусь. Попозже, когда руки дойдут. Уведите.

– Умоляю! И уже пишу, – всхлипнул баронет, торопливо царапая пером пергаменты, один за другим, вывернув толстую кипу из сундука. – Всё тебе, благородная и милосердная. Всё отдаю, и смею лишь о малой милости просить. Ведь тебя… вас совесть замучает, вы же добрейшая женщина. Я просто глупо пошутил. Ума лишился от вашей красоты и вот – невесть что наговорил. Умоляю. Это же недоразумение.

– Малую услугу и милосердие? – задумчиво протянула Захра, нагибаясь и подбирая документы. – Это можно. Тарсен, я полагаю, восьмидесяти кнутов будет довольно.

– Обычно не выдерживают и тридцать наших ударов. Так что не вижу смысла оспаривать оказанную милость, – коротко кивнул туннр и бросил своим воинам брезгливо: – Взять его! Захра, если буду нужен, я на набережной. Кого казнить, кого отпустить – мы уж разберемся, но прежде материковые и островные свиньи всем стадом город отмоют и визг этого ублюдка послушают.

Визг Грантэна и правда слышался с набережной еще долго. Захра успела изучить документы, разложила их в стопы по важности и даже кратко просмотрела отчет, так и не отправленный голове Кумата. Серые глаза стали двумя узкими щелями, из них исчезли последние признаки жалости к баронету: нет сомнения, всё здесь скупалось на ее деньги. Те самые, что были отданы для розыска дочери. Истраченные ужасным способом.

Судя по записям, большинство жителей выгоняли из домов, силой принуждая к продаже. Захра сердито фыркнула: что же за власти управляют островом, коли допустили подобное? Конечно, уважаемый Жерр пояснил ей ситуацию. Поля лежат мертвые, скот болеет, люди в отчаянии, в двух городах севера к весне, а то и раньше, созреют голодные бунты. А побережье близ сгоревших грузовых портов почти безлюдно, кто может спешить с помощью к его немногочисленным жителям? Дойдут руки и до этой беды. По весне, когда вымрут уже владельцы скупленного, и право новых хозяев станет невозможно оспорить: свидетельствовать против них станет некому.

– Захра, я признателен тебе за вызов сюда, – серьезно сказал Тарсен, широкими шагами пересекая комнату и опускаясь в кресло, недавно принадлежавшее баронету. – Но должен признать, наш долг перед родом Багдэш остается неоплаченным. Ты однажды помогла князю Туннрёйз, и сегодня снова решаешь не свои проблемы с моей помощью. Так что – услуга за нами остается.

– Как вы любите считать услуги, – усмехнулась она. – И весьма странно у вас выходит. Я постоянно в выгоде.

– Ты? – возмутился Тарсен. – Наше присутствие здесь было вопросом чести. Мне стыдно, что именно ты нам напомнила о старом договоре. Дядя наивно счел, что выловил пиратов и тем завершил необходимую помощь Бэнро. Это ошибка. Беды не отступили, а Иган остался совершенно один.

– Да, трудно у них сложится зима, – задумчиво кивнула Захра. – Какой гарнизон необходим порту Тампа?

– Я полагаю, людей с одного ноффера довольно. Их восемь десятков. Я привел пять кораблей. Два боевых ноффера и три пузатых торговых куннра, вроде обоза. Тебе нужны?

– В Ирнасстэа наверняка залежался товар, Таир ведь ничего не способен купить в этом году. Я напишу компаньонам и они без долгих разбирательств по цене и иным условиям загрузят предъявителю пергамента содержимое складов. А оплату получат с моего Амира, на берегу, чуть позже. Надо теперь же перевезти всё, что готовы отгрузить.

– Сделаем. – Тарсен улыбнулся коротко и чуть резковато. – Ты странная купчиха. Не вижу в деле и тени выгоды.

– Даже покойник говорил, я добрейшая женщина, – вздохнула Захра. – И, добавлю по секрету, собираюсь жить на этом берегу.

– Давно пора, – обрадовался туннр. – Море тебе понравится. И Архипелаг – тоже. Здесь славные люди. Надежные. Чем станешь торговать?

– Мы с Амиром будем строить корабли, – удивила собеседника Захра. – Совершенно новые. И это – тоже тайна, я хочу удивить самого Бэнро. Помоги мне найти для первого судна экипаж и капитана. Я пока никого здесь не знаю.

– Ладно, тайна, – задумчиво кивнул Тарсен. – Сделаю. Познакомлю, объясню, доставлю всё, что потребуется. Зимую тут и на лето останусь, на веслах мои люди, так что всё посильно. Но учти: я хочу видеть, как строят первый корабль.

– О, это будет не скоро, под весну начнем, – грустно пообещала Захра. – И то лишь в одном удачном случае из всех: если старый мастер Пригор Трай жив и здоров. – Видишь, он тоже подписал купчую. И на верфи, и на дом. Не уверена, что добровольно.

– Еще до заката на веслах мы придем к его бухте, хоть ветер и не благоприятен, – коротко обещал Тарсен. – В путь?

– Конечно, – кивнула Захра.

Вечером смуглая женщина с уверенными и чуть странными манерами, более подходящими княгине, а не купчихе, сидела в маленьком доме мастера и пила кофе. Она действительно умела и любила его варить. Но, само собой, лишь для стоящих того людей и разговоров.

Старый мастер Трай удрученно рассматривал свою подпись на пергаменте. И виновато излагал беды, приведшие к позору ее появления. Добровольного, если допустимо так сказать. Вряд ли можно считать всерьез доброй волей отчаяние безысходности, вынудившее его к попытке выручить хоть ничтожные деньги за выжженный берег, еще недавно бывший лучшей верфью Архипелага. Заложил верфь отец полвека назад, когда Пригор был еще ребенком. Подросший и освоивший ремесло мастер позже сам строил ее, вложив всю душу, небольшое семейное состояние и доходы от многочисленных заказов. А еще те средства, что получил в свое время от рода Тайрэ, ведь почти сорок лет назад старый князь был первым, кто по–настоящему поверил в молодого мастера. Как иначе расценить договор о закладке «Черного жемчуга», до последнего времени – лучшего корабля этих вод… Первого большого карвеля, чей корпус набран из досок встык, а не внахлест, как прежде, создавшего славу верфи и сгинувшего в огне в один с ней день. На верфи стояли готовые к спуску корабли, два больших трехмачтовых галеона, заказы Индуза и Мрайса. Галеоны, новый тип судов, прославивший имя мастера. Как раз таков флагман Игана Бэнро, изображение этого судна отчеканено на крупных золотых монетах Архипелага. Которых в казне островов теперь, после войны, удручающе мало… Потому и нет надежды на помощь. Нет заказов, нет работы. Только ужас пожара, оставивший от всех надежд семьи – головешки пепелища.

Корабли горели, превращая ночь в полдень, высушивая капли редкого дождя в полете… Жена мастера слегла, не выдержав кошмарного зрелища. Потом стало худо с подвозом продовольствия и заболел младший сын. Уже месяц они все ели солонину, не имея иной пищи, и мастер подозревал скорое ухудшение состояния больных. Сперва предательская слабость, потом краснота десен, язвы, отеки ног, пятна, нагноения. Он знал эту болезнь и ведал, что она уже пришла на Таир. Страшная, смертельная, более характерная для отрезанных от берега в долгом путешествии моряков, но порой навещающая и сушу. Коварная спутница голода, зимнего скудного зеленью рациона и тягостного настроения.

Все это Пригор изложил гостям, ничуть не приукрасив положения дел. Он упрямо и мрачно твердил о бедах и просил наивную красавицу, ничего не понимающую в морском деле и постройке кораблей, бросить бесполезную затею, не тратить денег и здоровья впустую и вернуться в сытый Карн. Верфь мертва, от нее остались лишь головешки и купчая. Окрестности опустошены. Леса нет, парусного шелка нет, пеньки нет, даже убогих сараев для работников нет. Зато есть голод и зима, есть перекупщики, которые хуже пиратов. Мир вроде бы и наступил, но жизни нет, а весной, коли Боги будут добры, его, старого мастера, чья жизнь сгорела в один день, тоже не станет. Светлый пепел погибших кораблей лег на еще недавно темные волосы. Он–то нелепо гордился, что ему удалось избежать седины в таком преклонном возрасте…

Новая хозяйка «головешек» сидела в уютном – ведь его протопили впервые с прихода ночных холодов – домике мастера Трая, деловито кивая на каждое новое сетование и внося своим аккуратным почерком в список очередной пункт для закупки. И сотый раз втолковывала старшему и лучшему из корабелов, что она лишь временно распоряжается правами на верфь. И даже на этот дом, господина магистра Трая никто вовсе не выгоняет с места. Верфь будет работать. Да, она наивная женщина и ничего не понимает в море и кораблях, зато знает, как оживить погибающее дело. И она очень богата, желает заслужить на Таире доброе имя и будет ради этого тратить свое золото, потому со временем охотно вернет верфь во владение рода мастера. Правда, оставив себе не менее половины прав. Ведь как иначе вкладывать деньги в больше дело? Надо же иметь хоть далекую надежду на выгоду.

К утру кофе пришлось заварить в седьмой раз. А упрямого мастера уже ругали и уговаривали все – от решительного Тарсена, сердито рубящего воздух ладонью, как секирой, до слабой, но уверенной в правоте чужестранки жены корабела, на радостях поднявшейся с кровати. И он постепенно начал сдаваться под натиском. Нахохлился, уселся в любимое кресло у огня, охотно возвращенное владельцу Захрой, стал думать. Дрова, кстати, тоже пришлось везти из города, и камин стал первым важным аргументом в пользу реальности нежданного поворота к лучшему.

Чудо или дурость? Госпожу Багдэш, честно признавшую свое полное незнание корабельного дела, Пригор не счел глупой. Деловую хватку мастер Трай чувствовал и уважал. Но мыслимое ли дело – заново создать в считанные месяцы то, на что он истратил всю жизнь? Хотя, если даже немыслимое – чем он рискует, потеряв все?

Мастер вздохнул и согласился работать, делиться опытом и надеяться.

И увидел – чудо.

Странная женщина, кажется, вообще никогда не спала. Она, по мнению многих, бывала замечена не раз одновременно в нескольких местах. И находила решения, о которых никто и не ведал прежде. Начиная с тех же пергаментов–купчих, расторгнутых в пользу прежних владельцев при условии внесения единой платы в одну медную монету. Вот только следовало эту самую плату внести лично, в присутствии семьи и до заморозков. Та же медная монета немедленно возвращалась пожелавшим работать на верфи. Остальной задаток выдавался дровами, скотом, продуктами, оплаченной работой плотников и каменщиков по восстановлению домов, необходимыми для ремонта материалами. Простая уловка, потребовавшая немалых денег и вернувшая на берег нужных людей.

За ней последовали многие иные хитрости и куда большие деньги. Обитатели окрестностей Тампа привыкли к новой жизни и новым присказкам. Например, «с этим только к Захре» – означает, что добыть требуемое обычными путями нельзя. Еще популярным стало выражение «остаться без кофе» – что значит, испортить настроение госпожи, и мало что может быть страшнее… Несговорчивые соседи и поставщики с островов и материка заново привыкали или вспоминали: пожелания сероглазой госпожи Багдэ (на островах упорно не желали шипеть в окончаниях слов) следует исполнять. Ее тон мягок ровно до того опасного момента, когда пальцы нервно сплетаются в замок, а ресницы опасно опускаются, пряча бешенство потемневшего взгляда. Увы, оборотной стороной тихого голоса и теплой улыбки оказалась совершенно змеиная холодность с теми, кто сочтен врагом.

Не научившиеся вовремя уважать и ценить госпожу Багдэ уже к зиме привыкли вздрагивать при ее имени. Милая женщина оказалась крайне опасным человеком. Она без колебаний выбросила на улицу попытавшегося воровать работника, выявив кражу ужасающе быстро, и выжила из города тех, кто купил краденное. Она изгоняла мастеров с верфи по первому очевидному признаку лени или безразличия к делу. А еще Захра получила пергаменты, утверждающие за ней право управительницы еще трех ближайших портов. Правда, соседям рода Жерр, отчаявшимся навести там порядок, пришлось самим добираться к чужестранке и просить о приеме. Небывалое дело, неслыханное: знать в одной приемной с купцами и плотниками!

А за дверью, охраняемой парой хмурых туннров, даже не жительница Таира…

Но – деваться некуда – стерпели и дождались, чтобы свалить и со своих плеч заботу о входящей в лордские владения части побережья…

А затем еще более тяжело и снова молча переживали известия о вынужденной, но жутковатой жестокости туннров, полностью поддержанной госпожой Багдэ. На побережье теперь казнили за воровство, клеймили за малейшую попытку перепродажи скудной пищи, раздаваемой по мерке погорельцам, и пороли за грязь на мостовых, не разбирая званий. Правда, плюнувшего под ноги лорда хлестал лично Тарсен, предварительно представившись. Но разве от этого легче?

Мастер Трай к наступлению устойчивых холодов простил Захре и мстительность, и способность едва ли не дружески ладить с самыми неприятными людьми, если они полезны, и редкие вспышки опасного для окружающих гнева, и даже возмутительное незнание моря. Верфь возрождалась!

Мертвые черные угли – трупы нерожденных кораблей – были убраны в первые же несколько дней. Месяц спустя пустой берег шумел голосами, полнился стуком топоров, скрипом повозок. Восстанавливали причалы, сараи, дома мастеровых людей.

Знание океана – это наживное, недоверчиво улыбался мастер Трай, ловя на ладонь первые снежинки и наблюдая завоз древесины. Для него, получившего звание магистра за постройку самого быстрого и маневренного корабля Архипелага, корабела, признанного лучшим на всех островах и материковом берегу, всегда было непосильной проблемой получение леса высшего сорта. Северяне за золотую сосну всегда ломят цену и, даже получив до поставки желаемые деньги, привозят под заказ не всегда то, что нужно. Рубят дерево летом, сушат небрежно, пилят коротко, сплавляют реками без пригляда или портят еще сотней способов, одинаково варварских. И почти никогда не позволяют смотреть на месте, пусть даже и склады, а не сам лес. Но в конце сентября сын Пригора Трая уехал в Амит к лучшему поставщику выбирать товар. Как уже готовый, так и с разметкой под зимнюю вырубку. Выбирать! Нет, определенно Захра хороший человек, и еще научится понимать море. Ведь сумела она оценить, насколько океан лучше пустыни или гнусного Кумата, уныло лежащего на плоском берегу. А что несколько жестко обходится с дурными людьми, так это тем более понятно. И, возможно, она даже в чем–то права…

Лес успели завезти до ледостава на реках. Немного, но для хорошей шхуны достаточно. На Таире сгорели почти все суда, и спрос на новые будет огромным, – потирал руки Пригор Трай. Можно строить. Но Захра ждала мужа и некие загадочные чертежи. Зачем?

Он узнал ответ в январе, изведя к тому времени нытьем и ворчанием всех мастеровых. Десятилетия его жизни спрессовались в недели упорством и непомерными деньгами одной женщины. Так в чем теперь заминка? Не женщины, а семьи Багдэш, – с улыбкой поправляла его Захра, привычно высматривая парус.

Ее муж понравился Пригору с первого взгляда. Он обладал не менее кипучей энергией, чем сероглазая красавица, но имел характер куда более веселый и незлобивый. Интересовался более насущными делами, не пытаясь менять уклад жизни голодающих городов. Или хитро приводить лордов к идее не задевающего родовую честь – ничем не похожего на подачку или одолжение, иными словами – обмена никому не нужного пергамента с печатями на зерно, жизненно необходимое людям Таира. Он просто строил верфь. И рядом дом для своей семьи. А Пригору торжественно вручил доставленную очень бережно, упакованную в несколько слоев кожи, странную черную трубу. И с церемонным поклоном попросил разобраться без спешки с ее содержимым. Ведь именно согласно этому указанию следует строить новые корабли. Сперва мастер сердито фыркнул – степняки и пустынники будут его учить корабельному делу!

Потом гордо удалился, с трудом пряча любопытство. Уселся в любимое кресло, освободил стол и бережно развернул слой за слоем кожу. Несколько минут изучал незнакомый замок трубы, кивнул, разобравшись. Черный футляр оказался тонким и легким. Он распался на две более короткие части. Одну из них Пригор осторожно стащил, освобождая верхние кромки заполняющих футляр свернутых в трубку тончайших листов белого и прочного материала. Уж точно не пергамента, а иного названия никто не ведает!

Мастер дрогнувшими руками вынул листы и расправил их на столе. Теперь он уже не сомневался, что Амир Багдэ передал ему настоящее сокровище. Чье? При первом же осмотре Трай приметил в углу каждого листа знак демона Ладимэ, который он видел однажды в архиве рода Тиссэ. От одного этого открытия Пригор лишился надолго дара речи. Потом он всмотрелся в чертежи.

Более недели мастер не мог не только говорить, но даже нормально спать и есть. Дрожащие пальцы не выпускали ни на минуту бесценных листков. В его руках – записи самого Ладимэ, утраченные в давние времена! Бесценные и удивительные. Легендарные. Те самые! Сожженные вместе с кораблем, именуемым «фрегат», который так и не удалось восстановить по воспоминаниям очевидцев, поскольку мерзавец, правивший тогда Индузом, погубил всех мастеров. Но тайна неведомым путем воскресла из пепла и стала неоспоримой собственностью рода Багдэ. С помощью этих чертежей можно не просто возродить одну ничтожную верфь из разрухи. Весь Архипелаг будет неузнаваемо изменен со временем!

Захра усердно варила кофе, готовила обеды, топила камин и беззвучно смеялась сердитому и неразборчивому бормотанию магистра. Через пару дней она наловчилась понимать слова его невнятной скороговорки: оказывается, тайны Ладимэ доверены дурню старому, утверждавшему в своем безумии, что эта удивительная женщина не знает моря! Да сам он ничего не понимает, судя по всему. Строил много лет убогие корыта, выдавая их за способные плавать корабли. Он, создатель флагмана Индуза. Позор. Ведь так очевидно – вот как надо было. Ничего, он еще не выжил из ума, и больше не станет портить бесценный лес, превращая его в плавучую рухлядь. Он еще построит настоящий корабль! И оставит детям настоящую верфь. И большое дело.

Через десять дней после получения футляра мастер заговорил. Теперь он был уверен, спокоен и собран. Трай вытащил из угла свою любимую трость – подарок самого адмирала Бэнро, – и сидел, утвердив руку на спине серебряного дельфина, ее набалдашника. Он говорил отрывисто и быстро, отдавая приказы. Злился, если его не понимали с первого раза или не успевали записать, – как можно тратить время теперь, когда оно дороже золотых монет! Весна угрожающе близка, а дело бестолково топчется на месте!

Начнут они с малой прогулочной шхуны – двухмачтовой, легкой и изящной, как рожденная жить в полете птица. Это удобно: можно опробовать чертежи в деле и привыкнуть к новому. Тем более, парусного шелка мало, а требуется его для таких кораблей несоизмеримо больше, чем для прежних. И, вопреки доверию к легендарному Ладимэ, парусный набор тоже требует проверки в деле. А еще – обучения команды с нуля, это уже очевидно.

Пригор перевел дух и хищно впился взглядом в туннра. Именно он должен убедить людей Риэла Тайрэ стать командой шхуны и молчать о деле до нужного момента.

Потом мастер вызвал Захру и стал требовать кормить его людей не просто сытно, но и вкусно, – чтоб с настроением работали. И пороть лентяев сильнее, не корыто строят! Обязаны понимать…

Имя для шхуны уже есть, о нем попросил сам Ладимэ. Хорошее имя. И есть лес в отменном состоянии, бесподобный шелк для парусов, а новые рангоут и такелаж – как по материалу, так в значительной мере и по устройству – уже завтра будут в работе. Мастера краснодеревщики сидят без дела и охотно возьмутся за внутреннее обустройство. Это будет роскошная шхуна, а не просто проба сил.

И пусть Бэнро наконец съест адмиральскую шляпу, коли нашел себе на беду такую неудачную поговорочку!

В середине июля Иган Бэнро выбрался в океан.

Проклятый дворец, гнусная политика, мерзкие отчеты советников о потерях от неурожая и опустошения торговых путей, – все осталось на берегу. Дела Архипелага были беспросветно плохи. Люди голодали, скот косили болезни, поля безнадежно замокли, погубив посеянное под зиму зерно, амбары с запасами выгорели дотла. Потрепанный флот нуждался в ремонте, а лучшие верфи лежали холодным пеплом.

И почти не осталось золота, того волшебного металла, который способен сделать невозможное возможным. Например, обеспечить доставку зерна с отложенной оплатой или хотя бы выторговать приемлемый по условиям заем под закупку материалов для ремонта портов. Правда, непонятным чудом порты северного Таира восстанавливались, кажется, без внешней помощи и поддержки. Но не могут же чудеса продолжаться вечно! Даже когда за ними отчетливо читается помощь туннров, у которых и собственные дела не больно–то хороши. Кормчий отправил старшего сына к их князю с благодарностью – и потрясенно узнал: туннров вызвала некая «глубоко уважаемая леди, которой у северных скал отказа быть не может». Она же привела в порядок порты и вышвырнула с его островов слизней Карна. Иган слушал сына потрясенно. Женщины, тем более посторонние, не управляют решениями князя Туннрёйз! И он с трудом может представить себе деньги, истраченные на организацию зимовки людей. Сам видел год назад: в указанных городах ничего не уцелело!

Он обязан посмотреть на порты снова и понять это чудо, и не только его. Говорят, на Таире с зимы постоянно живет какая–то девочка, чуть ли не снавь, и у них больше не болеет скот, люди тоже вполне благополучны. А еще там возмутительно чисто и безопасно, настолько, что с соседнего большого острова Кимиза и с иных малых, имена которых перечислять можно весьма долго, уезжают туда жить и работать, ведь теперь там всем находится дело. Непонятно! Еще невозможнее то, что порт Тамп уже начал прием кораблей. Хотя там выгорели все склады, все причалы. Это надо увидеть. Вот и плыл кормчий, радуясь ясной погоде – и все возрастающей удаленности хмурых советников.

Серебряный дельфин сиял, неизменно улыбаясь под бушпритом. Его настроение не зависело от политики и состояния казны. И пела измученная душа Игана, сейчас не кормчего и даже не князя, как зовут островных лордов в Карне, на берегу, а лишь капитана лучшего карвеля флота Архипелага. Трехмачтового, построенного по новейшему проекту мастера Трая, именуемого галеоном. Того самого, чье изображение украшает крупные золотые монеты… увы, почти исчезнувшие из обращения на островах.

Иган шел на юг, ветер благоприятствовал движению, низкое волнение радовало, солнышко любовалось синим флагманом и его опытной командой. Скоро пролив, а там и берега Таира. Единственное облачко на горизонте…

Не облачко.

Когда вахтенный доложил, непривычно заикаясь, что их стремительно достает неизвестная шхуна, капитан привычно бросил: «Я съем свою шляпу в позорный день явного проигрыша по скорости». Десять узлов при этом–то средненьком ветре, это вам не шутки! Вахтенный, зараза, его же средненький сынок, вот и правда – зар–раза, ехидно предложил для облегчения пищеварения соль, перец и ром. Неужели все так плохо? Иган вышел на мостик и задумчиво ощупал шляпу. Хорошо хоть кожаная, все не войлок жевать…

Шхуна, если можно так назвать незнакомый по всему своему виду корабль, летела, кажется, над самыми гребнями легких волн с северо–востока, при сложном боковом ветре, уверенно и легко. Немыслимо быстро: она делала никак не менее шестнадцати узлов!

Она вся была – немыслимая. В пятиярусной громаде прямых и довольно узких парусов, дополненных значительным по числу и косых, устройство и сама геометрия которых оказались с трудом понимаемы глазом. С диковинным стремительным и тонким силуэтом корпуса. Самое невероятное из чудес мира. Такое близкое!

Очнувшись, Иган заорал на своих бездельников и ротозеев, требуя убрать паруса, просигналить требование остановки для неизвестных и готовить спуск шлюпки. Шхуна с именем «Стриж» уже меняла курс и замедляла ход, даже и не дожидаясь указаний. Конечно, можно, и более того, необходимо по этикету, потребовать от незнакомцев посетить его карвель. Но тогда как он увидит вблизи, пощупает, ощутит сполна, поверит до конца в реальность бесподобной причины для поедания шляпы?

«Стриж» замер рядом с высоким и – Иган даже поморщился – неуклюжим бортом цвета индиго, маленький и восхитительный. А на его палубе стояла женщина, существо окончательно невозможное в океане. Рыжая, как все колдуньи из сказок, и такая же неправдоподобно красивая – видно и без подзорной трубы. Ее за талию обнимал типичный житель пустыни, смуглый и темноволосый. Да как могли они оказаться не там, в пустыне, а на лучшем в мире паруснике? Несколько исправляло ситуацию лишь присутствие мастера Пригора Трая, сухого и хищно нахохленного над своей неизменной тростью. Вот уж кого не спутать и издали! Иган уже без удивления принял присутствие племянника князя туннров. Его расстраивало лишь одно: сам он пока не на борту «Стрижа». Но это легко исправить.

Бэнро стремительно взлетел на палубу, пристально, чуть щурясь, изучил ее, с новым удивлением отмечая знакомые лица моряков команды. У князя Риэла Тайрэ уцелел «Лебедь», а эти ребята из экипажа его обожаемого флагмана, сгоревшего карвеля «Черный жемчуг». И, можно есть вторую шляпу, нет ни одного аргумента в голове, допускающего для них привлекательность найма матросами к чужакам. У Роя Моршэ, например, есть титул, замок, поля. Недавно был десяток своих парусников разного водоизмещения, и уж точно по–прежнему есть сестра Айрис, самая глупенькая и хорошенькая из невест южного князя. Но вот он сам, стоит на мостике и нагло скалит зубы. Наемный капитан, судя по форме, чтоб ему! Зар–раза…

– Уел я тебя, достал на раз. И обогнал бы, не будь ты – наша обожаемая светлость, которого нельзя так расстраивать! – радостно подтвердил очевидное Рой. – Пошли, обед накрыт. Шляпа в меню первым блюдом.

– Зар–раза, – озвучил–таки свою мысль Иган. – Пошли, знакомь. Чья это «птица»?

– Ваша, – мягко улыбнулась колдунья, мгновенно исполняя его заветное желание. – Хотя мы все надеемся, что вы подарите ее князю Тайрэ после его возвращения. Пригор Трай уже заложил фрегат, готовый принять под бушприт серебряного дельфина.

– Фрегат? – уточнять было глупо, но это слишком приятно звучало. – Старинное слово из легенды о демоне.

– Иган, он чуть побольше твоего нынешнего синего «сундука», – кивнул мастер. – И побыстрее раза в два. Пока госпожа Захра Багдэ, мы чуть переиначили имя, так привычнее произносить, без шипения, не купила головешки моей верфи, я строил только «корыта», «бочки» и «сундуки». А потом ее муж, вот этот вот, рядышком стоящий, достойный Амир Багдэ, привез чертежи и записи. Самого демона Ладимэ чертежи, уж поверь, я смотрел. Такое люди сделать не могли, не руками начерчено. И не на пергаменте.

– Вот зар–раза… Пошли есть шляпу, – кивнул деловито кормчий.

Час ушел на рассказы. Иган обрадовался несказанно, узнав о благополучной судьбе Риэла и его «Лебедя», долго выспрашивал про записи Ладимэ, совершенно живого, вот уж чудо! Смеялся над тортом в форме шляпы, возмутительно вкусным и так удобно решающим проблему неудачной присказки. Потом кивнул, привычно завершая этим движением короткую задумчивость. «Стриж» явно вместил всех, кому он обязан нынешним состоянием портов Таира. И даже чужую для моря женщину, которую беспрекословно слушаются туннры. Оказывается, такое бывает…

– Вы обязательно останетесь на Архипелаге, так решено, все же я кормчий, что равнозначно сухопутному званию верховного князя, и мое слово – закон. Вопрос лишь в условиях. Что если я предложу замок, звание магистра для господина Багдэ и контракт на полную перестройку флота? – серьезно спросил Иган. – С поэтапной оплатой, само собой.

– С вами трудно торговаться, – рассмеялся Амир. – Мы даже не успели ничего попросить. С чертежами Ладимэ нам перешло несколько условий по их использованию. Знание в разделе общей теории устройства корабля не может быть тайной Архипелага более пятидесяти лет, оно останется под надзором моего рода первые три поколения и не должно продаваться за деньги. Прочее нас более чем устраивает, хотя я не понимаю, что делать с замком.

– Данн Лонтиаз стоит пустой на берегу над бухтой ваших верфей, что с ним делать? Жить там! Зато я не понимаю, как вы получили золотую сосну? Зар–разы из Амита не дают ее и пощупать, чтоб им всегда везло с погодой, коли там растет это дивное дерево.

– Я имею определенную известность и связи на севере, – мягко улыбнулась Захра. – И, пока мужчины строили, я договаривалась, покупала. Мы только начинаем работу, отсмотрели материал для десятка кораблей, но действительно стоящий. Мастер Трай отправил сына приглядеть за выбором. Мне неловко портить вам настроение мелкими и суетными делами, князь, но попутно мы подгрузили кое–что полезное для Индуза на мой выбор. Это почти ничего не будет стоить, нам всё равно постоянно требуются корабли для транспортировки леса. У вас нет племенного скота, на Таире сгорели склады с посевным зерном, да и не только там…

– Зная состояние казны, мне бы точно отказали без оплаты заранее, – тяжело вздохнул Иган. – Уже проверено. Или указали такие проценты, что лучше сразу начать голодать. Что они содрали с вас?

– Так, пустяки. Право на продажу пряностей последнего каравана. Нам только на руку, дела на материке пора закрывать, – махнул рукой Амир. – Не думал, что могу влюбиться в море. Правда, почти треть своих верблюдов я вывез на Тиар, привык я к ним. Прочие ушли с караваном, у которого теперь новые владельцы, мой друг и управляющий жены. Такая смешная пара – тонкий смуглый малыш и рыжий громила. Надеюсь, у этих дабби все пойдет удачно. Я заказал им парусный шелк. А жена упорно занимается коровами, овцами, зерном и еще невесть чем. Ей, видите ли, неприятно смотреть на пустые поля.

– И грязные города, – впервые вставил слово в разговор туннр, – мои воины ввели порядки нашего края с разрешения госпожи на всем восточном побережье острова. За выплеснутые помои – пять кнутов. За первую попытку воровства – десять, повторно – изгнание с острова. Хорошо стало к весне, как дома. Тихо, уютно, чисто.

– Рила Тайрэ что говорит? – вскинулся Иган.

– Пожаловались на меня слезно и массово еще в зиму, – довольно усмехнулся Тарсен. – Она, надо отдать должное, сгоряча ничего не стала решать. Поговорила с родом Жерр, выяснив, что история с них началась. Потом приехала сама по весне к мастеру Траю в гости. Вокруг корпуса «Стрижа», само собой, побегала, с людьми потолковала, поля осмотрела, склады. Порт новый. С тех пор у бедняжки Захры совсем стало туго со временем, на нее свалили снабжение всего острова припасами, закупки для погорельцев, ремонтные заказы городов на материал и мастеров. Это называется «полный княжеский патент».

– Торговый? – ревниво уточнил Иган.

– Да, – кивнул Амир. – Но с дополнительными возможностями. Например, жена распоряжается гвардией двух восточных провинций по необходимости и имеет неоспоримое право разбирать все проблемы с системой наказания Туннрёйз, введенной Тарсеном, в том числе жалобы знати. Нашу семью княгиня Рила Тайрэ распорядилась числить среди уроженцев острова с этой же целью.

– Захра, как князь я требую от своей новой подданной помощи и поддержки, хватит уже опекать один Таир. Архипелаг состоит из десятка крупных и семи сотен мелких островов, некоторые по виду – совсем крохи, но и там люди живут. И порой бедствуют, – прищурился Иган. – Пока магистр строит, вам и впредь найдется дело. Правда, придется принять в дар еще один бесполезный и довольно заброшенный замок близ моего дворца на Индузе, куда я вас намерен немедленно вызвать. И это воля правящего князя, она не обсуждается. У меня нет ни сил, ни средств на ремонт, погибает отменный парк. Жена его очень ценит, он смыкается с дворцовым. Синий «сундук» возвращается в столичный порт, «Стриж», пожалуй, тоже. Неужели небеса сжалились надо мной и избавили от невнятных отчетов о падении удоев, сезонной стрижке шерсти и последствиях низкой урожайности? Я ведь все равно ничего в этом не понимаю.

– Пергамент кончился? – осторожно предположил Моршэ, знатность которого всегда с избытком дополнялась наглостью.

– Почти, – со вздохом признал Бэнро. – Осенью караваны с товарами пойдут как на север, так и на юг берегом. Дурную славу пиратского моря за год не изжить. Так что о доходах от морского пути можно забыть надолго. С прочим нас тоже прижали, почуяв слабость.

– О, я берусь решить проблему за месяц, – рассмеялась Захра, очередной раз удивляя князя. – Правда, потребуется «Стриж» и немного золота. Золото – с меня, «Стриж» – с вас, ваша милость. У меня в этом деле свой интерес.

– То есть мне опять ничего не надо делать, колдунья, – счастливо уточнил Иган. – Да, раз уж тут все свои, на борту я не терплю именования титулом и прочих протокольных гадостей. Это новая традиция Архипелага, и вы уже его часть, подданные. К тому же господин Данн Лонтиаз – лорд. Привыкайте. Как же всё решится само собой, у тебя есть личный демон для услуг или волшебное зелье, принуждающее к согласию?

– Демона увез Риэл, если уж на то пошло. Но к чему в таком простом деле демон, – Захра весело блеснула глазами. – Слушай. Я беру «Стрижа» и покупаю… да, через два дня, не позднее, тогда успеем наверняка! Так вот: покупаю все лучшие пестрые, багряные и черные розы в срезке, со стеблями почти по сажени, которые удастся заполучить. Такие есть лишь на юге Ирнасстэа, и красивейшие – в садах их князя близ городка Кнэйр, так?

– «Стриж» дойдет? – ревниво уточнил Бэнро у капитана и заулыбался. – Ладно, дальше.

– Там честно всем говорю, что это твой подарок матери князя Карна на ее именины, их будут справлять через неделю от завтрашнего дня в Гирте. Свежие розы в срезке – очень эффектный дар для пожилой госпожи, безмерно ценящей цветы, недоступные для севера. Их невозможно довезти свежими. Точнее, было до сих пор невозможно. Она ездит с официальными визитами на первое цветение, я уточняла в свое время, желая ее повидать.

– «Стриж» успеет в Гирт? – уже окончательно потрясенный Иган снова разобрал кивок Роя и впал в полнейшее счастье. – А потом?

– Больше ничего не потребуется, – со значением улыбнулась Захра. – «Стриж» мгновенно станет главной обсуждаемой сплетней побережья, розы увидят все, а они – неоспоримы. За месяц слухи доползут до Амита на севере и Обикат на юге. Все, кто отказался от морских караванов, вернутся, чтобы спустя пару лет их не вычеркнули из числа друзей Индуза. Я, кстати, намекну кому следует – про растущий гнев и природную мстительность правителя островов. При новых скоростях вычеркнутым останется лишь поскорее продавать свои дела на суше. Им уже никуда не успеть, да и грузовместимость трюмов не чета возможностям телег и вьюков. Да, еще: старая княгиня от роз будет в восторге, а Карном–то заправляет она. У нас есть своя, чисто женская, тема для беседы, это дела моей семьи. Хочу поменять городского голову в Кумате, даже если не получится просто срубить.

– Ты опасная женщина, «паучиха» оценит, – усмехнулся Иган. – Она сама такая.

– И хорошо, тем вернее я маркизу жизнь испорчу, он давно этого заслужил, не будь я Захра Багдэш! То есть теперь Багдэ, конечно. А для Индуза… Вообще–то к северу от столицы Карна есть некоторое количество золотой сосны в княжеских охотничьих угодьях, и ее могут нам подарить. Думаю, за цветы и обещание постройки небольшой прогулочной шхуны, денег любительница роз не потребует.

– Захра, ты будешь на меня работать, – уверенно заявил Бэнро, выходя из задумчивости. – Женщина с такой красотой, умная и воспитанная, изворотливая и способная к политике, решительная, наконец – имеющая связи, просто обязана на меня работать. Иначе я точно рано или поздно убью кого–то из владельцев замков, я с ними не в состоянии порой обходиться одними лишь словами, а рука у меня тяжелая! И для общения с соседями я слишком груб. В общем, или я безумен, или вы, ваша светлость, – Иган без усмешки поклонился Захре, – рождены с куда более полновесной долей дворцовых талантов, чем многие другие. Откуда это в крови – не знаю, но мне важен результат, а он восхитителен.

– От матери «голубая кровь», – мягко улыбнулся Амир. – А изворотливость, связи и характер со стороны отца, полагаю. Захра – мое главное сокровище.

– А Джами? – гневно фыркнула «ее светлость».

– Джами, душа моя, надеюсь, будет скоро уже не нашим сокровищем. Для того и стараемся.

Бэнро не слушал. Он мечтательно щурился, уже готовясь согнать несносного Роя с мостика. Долой дворцовые интриги, да здравствует море! Он лично посетит карнскую «паучиху» (иначе княгиню и не зовут) на ее именинах в Гирте. Захре потребуется поддержка в обществе знатных материковых крыс. А год спустя он выйдет в плавание с новой эскадрой, пока очень небольшой. Надо обучать экипажи. Верфь, само собой, получит лучших мастеров, но дело ведь не только в них. Дерево не любит спешки, да и старый Трай не станет строить копии одного корабля по чертежам, он будет развивать полученное, не зря он – мастер, и это тоже потребует времени. Придется подождать. Зато потом…

Его корабли вернут морю полную безопасность и станут возить груз во много раз быстрее прежних. Выйдут в южные воды и доберутся до неведомых земель, открывая новые пути и страны. Плавать туда пробовали и прежде, но ветра неблагоприятны, а потери времени слишком велики. Теперь это почти не будет иметь значения.

Его люди смогут жить в достатке и покое.

Всего–то год, и многое станет лучше. Благодаря внезапной доброте демона Ладимэ и трудам колдуньи Захры, которую он не отпустит из столицы.

Эта женщина завораживает без магии, – отметил Бэнро, снова приглядываясь к ней. Ожившая бронзовая статуя богини – совершенная, соразмерная, с открытой и яркой душой. Мягкая и податливая, расчетливая и спокойная, готовая уничтожить оскорбившего ее одним движением и бережно взращивать и лелеять дорогое сердцу. Вот и пусть заботится об островах и давит тех, кто не способен оценить их красоту. «Голубая кровь», зелья, золото – всё это лишь средства, у госпожи Багдэ есть куда более важное – талант, обаяние, ум, чутье. Он съест все свои шляпы, если она не является тем единственным существом, которое уже оказалось способно усмирить неуправляемого Роя Моршэ, состоящего в ссоре со всеми без исключения соседями по причине своего поганого языка. А в будущем колдунья поможет всучить зерно гордому и голодному лорду Оттрэ, уговорить упрямую сестру Риэла принять Таир под свою руку без глупых условий и капризов, наладить общение между пребывающими уже более века в ссоре древнейшими родами Мрайса и Кимиза, убедить глупых лордов обустроить нормальные дороги единого стандарта между городами, нельзя во всем полагаться на корабли и случай… А разобраться, кто есть кто в знатном и двуличном – а как иначе – Индузе, ей поможет княгиня Бэнро. Славная его, любимая, добрая. Слишком уж мягкая и склонная всем всё прощать и тихо плакать от обид и сплетен. Не для дворца рожденная. Теперь Ларину обижать в отсутствие мужа поостерегутся.

Все будет по–новому, и это увидит каждый житель островов…

И действительно – стало по–новому.

Это оказалось отчетливо заметно год спустя, когда огромная огненная птица принесла письмо, сообщающее о долгожданном приближении «Лебедя». Она пролетела над аккуратными полями, засеянными отборным зерном, над пока не слишком многочисленными, но породистыми, стадами коров и овец, над свежими насыпями дорог, большей частью пока лишь размеченных, то и дело упирающихся в недостроенные мосты. Над мачтами «Стрижа», застывшего на рейде главного порта Индуза рядом с новым флагманом Архипелага, серебряно–синим «Миром». И опустилась перед дворцом. Птица принесла на спине снавь.

Женщину по имени Деяна встретили и проводили к Захре Багдэ, как она и просила, добиваясь приема у князя. Ведь всем отданным делам временем Игана распоряжается эта милая и очень, очень опасная в гневе колдунья, – шепотом пояснил лакей известную всем здесь дворцовую тайну.

Снавь долго смеялась, обнаружив новый облик и статус жены караванщика Амира. Потом признала, что действительно имела неосторожность высказать свое желание тому, кто зовется на островах Ладимэ, и оно слишком уж удачно сбылось. Рассказывать о приключениях «Лебедя» и его людей ей довелось самому князю, его жене и сестре Риэла, а не одной Захре. Иган с удовольствием слушал долгожданные новости.

– В общем, все живы и здоровы, – закончила рассказ снавь. – Но не все радостны. Князь готов бросить всё и водить караваны, лишь бы дома его ждала женщина по имени Джами. А эта «змейка» что ни вечер рыдает в три ручья, заперев дверь каюты. Собирается сбежать на днях, уже нашего дракона Вэрри подговорила. Не хочет портить жизнь его светлости, он без моря и своего Таира погибнет.

– Я бы хотела с ней повидаться до прибытия брата, – решительно сообщила Рила. – Мне не всё равно, кто станет женой брата. Если Джами хоть в чем–то похожа на свою замечательную маму, я буду рада. В конце концов, не все традиции заслуживают столь долгой жизни, какую им обеспечила знать Таира.

– Договорились, – довольно кивнул князь. – Пишу два письма. Риэлу – объявляющее мою непреклонную волю женить его по «расчету». И я вполне серьезен, Таиру будут на пользу средства и связи рода Багдэ. И если он откажется от брака, пойдет против меня, пусть забирает Джами, несогласным лордам я пасти лично позатыкаю. Полагаю, решение поругаться со мной – достаточная проверка его отношения к девушке. Второе письмо будет для Ладимэ с просьбой быть здесь как можно скорее с этой крошкой Джами, воспользовавшись помощью птиц. Я кладу на путь «Лебедя» от его нынешнего нахождения до нас не более трех суток, коль на борту есть снави. Так что – полтора дня на знакомство, Рила.

– Спасибо.

– Князь, я не могу удержаться от вопроса, – удивилась Деяна. – Вас ничуть не смущает происхождение невесты? Я ее люблю всей душой, она прекрасный человек, но как это воспримут непривычные к чужакам?

– А нормально, с интересом, – беззаботно махнула рукой княгиня, опережая реакцию мужа. – Захру люди обожают. А знать… Отец невесты лорд, хоть и без должного числа предков. Брак на грани допустимого. Но, само собой, никто не вздумает портить отношения с леди Багдэ, это весьма опасно. К тому же ее малышку неизбежно сочтут внебрачной дочерью моего Игана и будут очень уважать. Захра говорит, девочка синеглазая, что весьма характерно для породы Бэнро. Последнее время меня перестали обижать пустые дворцовые сплетни. Мы с Захрой даже вошли во вкус, запуская время от времени новые и оригинальные. Эта будет неплоха. Надо лишь понять, где мой Иган встречался со своей возлюбленной двадцать с небольшим лет назад? Иначе нам не поверят. Эй, возлюбленная, думай давай.

– В Красной степи, – охотно предположила Захра. – Ближе к берегу я тогда не выбиралась.

– Не годится, – расстроил их Иган. – Не был я там ни в это время, ни в любое другое. Дорогая, ты стала куда веселее и бойчее под крылышком у Захры. И в моей защите уже не нуждаешься, даже обидно. А по делу – только Римас подходит.

– Отец покупал вина у Энтипоса, как сейчас помню, – оживилась Захра. – Так и скажем: мол, я их покупала. Рила, ты уж содействуй.

– Да ну вас, сплетниц! – сердито отмахнулась наместница Таира. – После истории с верблюжьим молоком я больше не хочу позориться. Почему мне досталась самая первая и уродливая шаль?

Деяна недоуменно качнула головой. И ей всё рассказали.

Род Дэсст с острова Мрайс беспокоил княгиню Бэнро давно. Их дочери – две милые и неглупые девушки – могли стать хорошей партией и для сыновей Игана, и для князя Риэла. Если бы не их рано овдовевшая матушка, утомительно и убийственно откровенно расхваливающая красоту и происхождение дочерей и ведущая наглый и глупый торг родословной. Девушек предлагали всем состоятельным соседям: замок–то нуждается в восстановлении, корабли давно распроданы или на берегу в вечном ремонте, скот болеет, казна пуста. Набор поводов для брака никого из претендентов не вдохновлял, как и внешность и характер будущей старшей родственницы, что не удивительно. Для полноты картины стоит добавить: мамаша Дэсст страдала от жестокого кашля, который она наивно полагала фамильным неизлечимым недугом их рода, что не забывала рассказывать каждому, требуя жалости к своим нежным девочкам, которым «быть может, и жить–то недолго осталось, бедняжкам».

Год назад Захра Багдэ и Ларина Бэнро впервые организовали небольшой заговор именно из–за Дэсстов. Было решено удалить матушку на безопасное расстояние хотя бы на три–четыре месяца. Девушек вызвать в столицу, приодеть, обеспечить жильем и деньгами на милые женские мелочи, вывести в свет и ждать неизбежного и скорого удачного брака. Мамаша Дэсст к тому времени уже обошла всех убогих знахарок, отдавая последние деньги за «надежные» приворотные зелья, исчерпав прочие методы. Ее начали бояться как отравительницы, усердно избегая любых контактов с семьей.

Захра прибыла на Мрайс с письмом от Ларины и включила одного из местных лордов в заговор. Старшая Дэсст и раньше подозревала, что новая фигура при дворе – колдунья, и теперь легко и охотно поверила в слухи. Да, именно так, и она сильна!

Пару дней спустя благородная Дэсст пригласила Захру в гости. Упала в ноги и стала умолять устроить девочек. Хорошее зелье, хоть несколько капель – и дело сдвинется с мертвой точки. Она готова душу продать, замок свой покосившийся подарить, земли уступить, ну что еще ценного для колдуньи есть у рода Дэсст? Ведь без зелья девочек никто не берет, на них порча неснимаемая, злыми соседями наведенная. И пригожи, и добры, и воспитаны – а никому не нужные дома сохнут…

Захра выслушала с важным видом. Опрокинула чашечку с остатками кофе и долго вглядывалась в узор сохнущей гущи, сокрушенно кивая и указывая на тот или иной комочек – несомненную причину всех бед. Нет, в таком деле зелье уже ничего не даст, – тяжело вздохнула она. Поздно.

Что тогда? Последнее средство: мать девушек должна одна, темной ночью, отбыть в чужой край, никому ничего не говоря. Когда ее от дома отделит соленая вода, следует поселиться в горах и ежедневно пить молоко молодой белой верблюдицы. Еще надо двух маленьких верблюжат назвать именами девушек и подзывать их несколько раз в день, кормить и гладить, повязав на шеи шелковые платки дочерей. Но и этого мало! Беды уйдут от людей окончательно, лишь когда ею, матерью проклятых, будет спрядена нить из шерсти все той же белой верблюдицы, связана узорная шаль и отдана первой же встреченной зеленоглазой женщине с искренним пожеланием удачи и здоровья.

Белая верблюдица потрясла воображение пожилой госпожи и огорчила ее до слез. Это же за край света надо забраться! Она готова, но как оставить детей одних, где взять денег на дорогу, у кого узнать путь… По счастью, у влиятельной колдуньи имелась нужная живность рядом, на Таире. Той же ночью женщина уехала, решительная и собранная. Да хоть десять шалей! Она искренне любила своих девочек, но, увы, помогала им до тех пор слишком неуклюже.

Со старшей дочери Дэсст «проклятие» оказалось снято уже через пару недель. Младшую избавил от страшной порчи лично сын князя, сделав ей предложение двумя месяцами позднее. Маленькая Миратэйя почти полгода выхаживала от кашля старшую Дэсст, усердно отпаивая ее молоком с медом и ругая за убогую веру в колдовство. «Фамильный недуг» сгинул окончательно после ремонта насквозь продуваемого ветрами замка…

Деяна слушала и улыбалась.

Все снави со временем находят для себя место в мире, где остаются жить. Их зовут в чужие земли, но это совершенно иное дело – когда есть, куда вернуться. Она очень долго ходила по дорогам без приюта. С того самого дня, когда ворота родового замка закрылись у нее за спиной. Графиня может быть кем угодно, но не бродяжкой без крова и положения! Так сказали ей родные. И она ушла без права бывать дома и даже считать замок – домом. Нет, она никогда не жалела о выборе, но свой уголок – великое дело. Кажется, на островах найдется место для пожилой Говорящей с миром. Было бы хорошо.

Между тем Бэнро быстро надиктовал письма и рявкнул на слуг, назначая большой бал через неделю. Если все выйдет, как должно, к утру почта достигнет брига. Завтра седоки крылатых будут здесь. И он наконец–то увидит своими глазами настоящего живого демона Ладимэ и ту девочку, с которой так повезло молодому Тайрэ. Это будет славная шутка. Нельзя ее испортить. Главное – точный расчет.

Птица покорно позволила Деяне привязать к лапе письма и, наскоро пообедав курятиной в княжеском парке, взлетела.

На закате следующего дня уже две птицы упали в дворцовом парке, меж костров, разложенных для обозначения места приземления. Вэрри хмыкнул – костров было пять, разложенных ровным кругом, совершенно как в старой легенде про Черного человека. Шуточка графини Деяны: намек на то, что заклятие по–прежнему действует на него, старого демона ее рода.

Бледная Джами недоуменно наблюдала, как ей и Вэрри восторженно кланяются. Хмуро уточнила, почему они прилетели сюда, а не отправились сразу в Кумат, к маме? Айри туманно передернул бровями и пожал плечами. Поклонился птицам, благодаря за полет. Ни к кому не обращаясь, предположил, что до Кумата лететь далеко и птицы устали. Джами сердито фыркнула – глупости! Но задать новый вопрос не успела, расторопный слуга сообщил, что Первый министр их примет, хотя сегодня трудный день, график расписан до полуночи. Полчаса на аудиенцию, несказанная милость! Вэрри согласно кивнул и, отвернувшись от спутницы, двинулся за провожатым.

Джами, все более злясь, заспешила следом, нудно приставая по дороге к спутнику, забегая вперед и требуя пояснения: на кой ей этот «министер»? Да таких слов на Архипелаге пару лет назад и не водилось! Она уж знает. Зря, что ли, магистра Тиссэ слушала? И все громче и разнообразнее шипела, получая в ответ лишь очередные пожатия плечами, движения бровями и вздохи. Их провели через сад, затем пустыми гулкими коридорами – в рабочую часть сонного дворца. Вэрри довольно отметил, что парк стал куда более ухожен с его последнего визита на Индуз, а поведение слуг приятно напоминает незыблемую корабельную дисциплину. Да и полы так блестят, что идти по ним в пыльных сапогах стыдно… Он уточнил у проводника, почему в столь ранее вечернее время дворец так тих? И услышал о намеченном через неделю большом бале, ради которого сейчас заново оформляется зала, и потому весь нижний этаж закрыт для доступа посторонних. Только покои министра действуют, ведь государственные дела не могут ждать.

В ярко освещенной приемной томились люди, от великолепия их одежд и серьезности лиц Джами замолкла. Зато у нее за спиной пополз отчетливый шепоток лордов – еще бы, тайная дочка князя! И похожа–то как, похожа… Даже характер, кажется, целиком в папу! Двери распахнулись, пропуская неожиданных гостей под завистливыми и заинтересованными взорами ожидающих своей очереди.

Джами охнула и остановилась. Вэрри с удовольствием пронаблюдал, как с лица девушки исчезает печаль, сменяемая гаммой сложных и ярких эмоций.

– Мамочка, здравствуй, ты жуть какая красивая сегодня. И я соскучилась стр–р–рашно. Да, я здорова, и в порядке. Ух ты, сапфиры… Тебе идет, но мне, синеглазой, они подошли бы еще больше. Вообще–то индиго – официальный цвет дома Бэнро, а? – быстро выпалила свои наблюдения вежливая дочь, на миг запнулась, озираясь по сторонам. – Я ужасно рада и всё такое, но что ты тут делаешь? Где злобный «министер»?

Подходить ближе к сияющей драгоценностями женщине в великолепном платье княжеского синего цвета Джами не решилась. Все равно понять такое невозможно. Захра устало прикрыла глаза. Стряхнула утомление дня, поднялась и подошла сама, обняла наивную дочь.

– Не паясничай. Впрочем – делай что хочешь, я так рада видеть тебя! Ты еще больше похорошела за эти два года, розочка моя. Даже не сильно похудела, и вид здоровый, хоть и невеселый. Это поправимо.

– Едва ли. Что – ты – тут – делаешь? В синем! И что за попугаи собрались там, в соседней комнате?

– Работаю на кормчего. Только что мирила во–он того, у двери стоящего, владетеля замка Эри Моршэ с его уважаемым соседом, упрямцы снова на ножах. А после вашего визита буду обсуждать долю участия рода Виттэ в южном караване следующего года. Он желает продавать свои сапфиры, но, увы, не умеет, – и, само собой, этого не признает. Отдает сырьем, за бесценок, обрабатывают и даже сортируют их уже на материке. Я прикупила серьги, браслет и колье, хочу ему показать и намекнуть, что они обошлись мне на материке в его трехлетний доход от всей шахты. С ювелиром толковым познакомить, я уже перевезла с берега целую семью, три поколения, уважаемые люди. Не все мастера своего дела строят корабли, пусть хоть попробует это понять. Иные гранят камни… Там они никто, а тут, глядишь, вырастут до магистров. Благосостояние острова ценится кормчим и создающие его – вознаграждаются. Да, кстати: глянь поближе камни, пока от любопытства не задохнулась. – Захра снова опустилась в кресло, сняла браслет и небрежно бросила на столик. – И затем идите спать, вы устали. Завтра день на отдых тебе, Тоэль–Вэрри, Иган ждет возможности показать «Стрижа». А у Джами примерка платья, это будет долго и нудно. Но – повод стоящий.

– Какой еще повод? – Отмахнулась сердито Джами. – Я не хочу платье. Я вообще тут не задержусь.

– Вот еще глупости! Дам колье поносить, если будешь хорошей девочкой, – привычно вступила в торг Захра, наблюдая хищный блеск в глазах дочери. – Даже завтра подарю, я эти камни тебе купила, для дела можно было просто взять в пользование. Но как я буду организовывать твою помолвку без хорошего платья и камней к нему?

– Я вообще не собираюсь ни за кого, буду с папой водить караван.

– Мы сперва хотели ничего не говорить ни тебе, ни… возможному мужу, – аккуратно избежала имени Захра. Усмехнулась, наблюдая гнев в мгновенно потемневших глазах. – Но потом я поняла: ты снова сбежишь, даже с острова. Пусть уж второй из вас развлекает его светлость своим глупым видом в одиночку. И я не хочу тебя огорчать, змейка моя.

– Сбегу, – чуть насмешливо прищурилась Джами. – Обязательно. К папе.

– Папа, да будет тебе известно, теперь живет на Таире, строит корабли, – развела руками Захра.

– К дедушке! – Еще более угрожающе свела веки вплотную Джами.

– Увы, дорогая, он тоже уже второй месяц на Таире, как и бабушка, – рассмеялась Захра, снова обнимая дочь и усаживая на диван, по восточному обычаю заваленный подушками. – Мама моя здесь счастлива. Она хлопочет, у нее масса дел. Ремонт вашего с будущим мужем сгоревшего замка – не шутка. Кажется, после этого ремонта все возьмутся за переделку своих имений, у Лады вкус к красивым вещам и оформлению вообще. А мой папа Рагрой вполне доволен тремя десятками верблюдов, горным пастбищем в качестве развлечения и, что куда важнее, ролью первого поставщика двора князей Таира. Ему отошел мой полный княжеский торговый патент.

– Тогда…

– Ты, само собой, теперь вспомнишь, что у меня есть еще и брат? Так вот, к своему дяде Джабралу–младшему ты убежать не можешь, он преподает фехтование в столице того же Таира.

– Вы все тут? – Джами испуганно зажмурилась. – Ужас. А как же караван? А я? Я все равно не стану делать того, что мне противно!

– О, это мне известно. Но я полагаю, против Риэла Тайрэ в качестве жениха ты возражать не станешь, – шепнула в ухо упрямой дочери Захра.

– Похоже, мама, ты всё же кое–чего никак не можешь понять, даже при своей новой «министерской» должности. Он же князь, – наивно вздохнула неразумная дочь, выговаривая страшные слова с убитым видом. – А я из рода торгашей, уж прости, но это так. Его должны сватать за какую – то там… не помню. Противное имя и жутко длинное. Уродину знатную, и наверняка дуру, но зато уж самых жутко «голубых кровей». А ты как будто нарочно меня дразнишь!..

– Леди Амила Розалия Данн Лонтиаз, дочь благородного магистра Багдэ, владетеля верфей бухты Утреннего бриза, пожалованного замком и титулом за неоценимые заслуги перед Архипелагом. Таково полное имя «уродины» по записям книги благородных семей Таира, и это только по линии отца, – кивнула Захра, весело наблюдая знакомое движение бровей вверх на лице дочери. – По линии матери у недогадливой дурочки, до сих пор хлопающей своими жуть какими жутко длинными ресницами, в родне – Захра Данн Лонтиаз о–Эри Вальдэ, Первый министр Архипелага. Чтоб этому гаду Игану не болеть, как же он ловко спихнул на меня свои проблемы! Шутник! Он изволит отдыхать третий день, читая собранные под шелковым переплетом свежие сплетни, а я не выхожу даже в парк, бледнею и чахну за работой. Приемы, отчеты, жалобы… Женщина должна сидеть дома и варить кофе, а мы с Рилой как каторжные трудимся при очень свободных от дел князьях.

– Мама, – шепотом позвала Джами, – повтори для недогадливой дурочки, кто там у меня в родне, и почему это у меня такое нелепое имя? Или у тебя есть еще одна дочь?

– Нет, и я этой вполне довольна. На поимку двух князей у нас, бывших Багдэшей, не хватило бы средств. При том, что, пожалуй, если на троих счесть золото – твоего папы, мое и деда, – мы самые состоятельные купцы этого края, – снова рассмеялась Захра. – Не представляешь, как это дорого, обустраивать остров после войны. Даже в малом: восстанавливать родовой замок твоего Риэла по указаниям вспомнившей княжескую юность бабушки Лады. Кстати, она собирается жить с вами.

– Ты все равно что–то путаешь, – всхлипнула Джами. – У них же кошмарно строгие традиции, мы тут чужие. Нам никто не простит южной крови. Они гордые, а мы с рождения моря не видели. Даже дядюшка Григон ко мне два года привыкал. А он – умница и учитель Риэла. Мам, не шути так зло.

– Два года я приучала их к нам, – согласно кивнула Захра. – Это было трудно. Я очень устала. Но я должна признать честно: все началось как борьба за твое счастье и месть маркизу. А теперь продолжается, как моя собственная вполне счастливая жизнь. Что бы я там ни твердила сгоряча, мне тут хорошо. И мне очень, очень нравится быть «министером». Хотя это утомительно, и вокруг полно сплетен, недоброжелателей и завистников. А еще Иган с его несложным характером боевого тарана…

– Кормчий? – Вскинулась Джами. – Хорошо же ты о нем!

– Ха, он меня прилюдно зовет колдуньей, – усмехнулась Захра. – И именно благодаря его упрямству ты, дорогая моя, будешь принята всей знатью. Кто решится возражать этому вепрю? В гневе он страшен. Хуже меня. Зато отходчив и милостив. Ты, Ширали, теперь Амила Розалия, он присвоил тебе пару местных имен. И, уж поверь маме, внесена в список княжеских невест его широким почерком сутки назад. Никто и не пикнул.

– Амила Розалия… – скривилась по–прежнему недоверчиво Джами. – Меня будут звать «милочка». Ужас. Мам, а что сказала сестра Риэла?

– Что желает познакомиться. Она славная, папу твоего очень ценит и Ладу обожает. Просто будь собой, и вы подружитесь. А с теми, кто хоть слово вякнет, я быстро разберусь. В это–то ты веришь?

– Тебя уважают здесь, – гордо отметила Джами, с новым интересом подбираясь к браслету. Она не рисковала визжать от радости в покоях министра и приплясывала молча. – И я правда получу князя? Целиком и без всяких для него напастей и неприятностей?

– Получишь, – милостиво кивнула Захра, расправляя платье и усаживаясь в свое кресло. – Князя, замок, шхуну и долю из остатков золота нашей семьи. Слово Захры Багдэш. И будешь зваться Амила Розалия Тайрэ, к огорчению папы. Он очень страдает оттого, что внуки получат имя по мужу. Требует еще одного наследника. В мои–то годы! Вчера целый вечер досаждал уважаемой Деяне слезными просьбами помочь в нашем новом семейном горе. А меня, покорную жену, никто и не поставил в известность… Спасибо хоть, во дворцах все стены с ушами, а я умею дергать за эти самые уши. Ну, ты уже освоилась с новым своим положением, леди Данн Лонтиаз?

– Немножко, – вздохнула Джами, скользнула на пол к ногам матери и уткнулась в синюю ткань лицом. – Спасибо. Ты жуть какая жутко замечательная. Так просто не бывает.

– Учись обходиться в кабинете министра без своих словечек, – притворно–сварливо усмехнулась та, гладя темные волосы дочери. – И прости меня, сегодня твоя мама занята. Очень много дел. Видишь, сколько людей ждет в приемной? Они считают, что я могу решить любой вопрос, я у князя «в большом уважении». Вот и идут, не только с делами, но и с семейными неурядицами и вовсе нелепыми суевериями. Я, ко всему прочему, по слухам судя, придворная колдунья. Вроде бы – не сильно злая. Рой, что там в сплетнях свеженького?

– Говорят, кормчий тебя безумно любит, ты его опоила зельем еще в юности, – охотно включился в разговор «лакей». И даже – у вас есть общие дети, штук пять. И что ты берешь очень дорого за решение личных вопросов.

– Точно, – тяжело вздохнула Захра. – Несут, везут и катят. Подарки для госпожи министра. Я на днях ввела новую службу для их приема и сортировки. Чтобы хоть с пользой пристраивать к делу, а то дворец завален подношениями под крышу, беспорядок жуткий! Вчера приволокли павлина. Тебе не нужен?

– Зачем? Хотя давай, сестре подарю, пусть радуется. Она любит диковины, а нам еще предстоит мириться.

– Эй, а как там моя помолвка? – деловито уточнила пришедшая в себя Джами, дергая министерскую юбку.

– Бэнро желает разыграть твоего Риэла, отдавая ему незнакомую девицу. Пусть попробует отказаться от исполнения воли правящего князя! Кстати, он пробовал?

– Да, пробовал, – охотно подтвердила Джами. – Я не допустила. Я же у тебя умная, зачем человеку своими капризами жизнь портить? Ему без этих островов нет счастья. И без моря – тоже.

– Вот и молодец. Идите, аудиенция окончена, меня пять жуть каких жутко важных людей в приемной ждут.

– Мам, а ты правда этот… министер? – Еще раз уточнила Джами, упираясь из всех сил мягкой, но неодолимой настойчивости оттеняющего ее к дверям айри.

– Министр, перестань паясничать. Тебя папа ждет, идите, – величаво кивнула Захра. – Рой, ну впускай уже, лоботряс! Будешь весь вечер лакеем работать, лордов забавляя. Драться он удумал! Честь сестры! Да кому она нужна, твоя Айрис, чтобы ее воровать ночью, если и днем всё решить можно? Еще говорили, она дурочка! Ничего подобного, род Жерр – хорошая партия, а старшего лорда этого дома я уважаю искренне и глубоко. Хоть бы подумал толком, что правда в ее речах, а что выдумка, у девицы язык–то без костей.

– Не подумал, ваше лордство. Виноват. Каюсь.

– Теперь забавляй жениха, все же единственный наследник замка и земель. Стоит за углом, смотрит?

– Стоит. Он хоть согласился?

– Твоя сестра красива, он – молод и упрям. Обещал завтра вечером украсть ее, раз девчушке неймется. Ты, понятное дело, это обнаружишь и бросишься в погоню. Так вот: догонишь – я тебя со свету сживу при полном согласии кормчего. Страшным образом, пожизненно списав на берег. Прими убитый вид и зови очередного.

– Не догоню, больно надо, – скривился Рой, бывший капитан «Стрижа». – И готовьтесь, я впускаю следующего. Лорд Виттэ, прошу. Двадцать минут.

Джами округлила глаза и пискнула, окончательно осознавая – ее мама теперь, страшное дело, знатна! Вот бы понять… Но девушку уже выставили за дверь, оставляя без ответов огромный рой вопросов, готовый сорваться в полет. Лорд гордо прошествовал в кабинет Захры. Створки сошлись. Вэрри с любопытством наблюдал фамильную реакцию рода Багдэш – теперь Багдэ – на невероятное и способное раздавить менее стойкого изменение в жизни. Джами довольно улыбнулась, гордо вскинула голову, временно усмиряя гудение пчел–вопросов в своем сознании, и величаво обернулась, кланяясь ему. Даже поняла, кто затеял переселение и возвышение ее родителей, вот хитрая змейка!

В глазах – азарт. Она уже готова включиться в игру и немножко помучить своего князя. Совсем чуть–чуть. Все же порой она по характеру ядовитая Гашти куда более, чем нежный «одинокий цветок розы».

Лакей проводил новоявленную леди в ее покои. А Вэрри добрался к тому времени до малого зала приемов кормчего, где застал основательно прогретую грогом и, в гораздо большей степени, сплетнями в шелковом переплете, пеструю компанию: самого Игана, почти переселившегося на Архипелаг туннра Тарсена, магистра Трая, бывшего дабби Амира, теперь тоже магистра и, наконец, мужа Рилы Тайрэ, лорда Гриммо.

Его приветствовали с изрядной долей любопытства, почти собрались с мыслями для начала давно намеченных расспросов. Но тут старый Пригор наконец обрел дар речи.

– Ах ты, ну не знаю как и сказать, скользкий ты и хваткий… спрут, чтоб тебя!

– Неожиданно, интересно, – похвалил начинание Иган. – Но пока непонятно.

– Да чего уж там! – тяжело вздохнул Пригор, вскочивший при виде Вэрри и теперь упавший снова в кресло. – Знаю я этого типа. Тот еще проходимец! И точно – демон. Сорок лет назад он аккурат так и выглядел, только в глазах холода поболее было. А может, я тогда был моложе и горячее? Он привел старого князя Тайрэ на нашу верфь, а сам остался и еще долго крутился, носом водил, выспрашивал. И ведь пришлось его в мастера брать, князь так пожелал. А что я мог сделать? «Черный жемчуг» – то он чуть ли не по совету этого типа взялся заказывать, лучший мой карвель, первый… Вот же змей! Что получается: я за жизнь и шага сам не ступил?

Вэрри улыбнулся задумчиво.

Он всегда любил острова. И, как честно признался Хиннру, много лет думал над конструкцией нового корабля. Сперва один, опираясь на возможности айри по вычислению и моделированию. Которое оказалось хорошим в теории и далеко не идеальным на практике. Ведь замечательный проект надо совместить с примитивными материалами мира людей, их простейшим рабочим инструментом, недостаточными знаниями. Он попробовал однажды и был неприятно удивлен результатом. Фрегат отменно смотрелся и так же показал себя в пробном плавании. Он помнил то чувство счастья, испытанное на палубе корабля. И разочарование помнил. Острый глаз айри быстро рассмотрел, как грубо эта самая палуба обработана, как наспех и небрежно собраны мачты, как мало похожа обшивка бортов на ту, что он заказывал. Он, конструктор, понял почти с отчаянием: все будет хорошо лишь до первого серьезного шторма.

Сто лет назад мастера, принимавшие его знания, были иными. Служили князю, усердно кланялись и исполняли, что велено. Ни один из них не имел въедливого упрямства Пригора, готового докапываться до сути, его неизбывного сомнения в непререкаемых авторитетах. Вопреки всем восторгам окружающих Трай не принял чертежи самого Ладимэ как окончательную истину и, уж в этом Вэрри не сомневался, проверил все до последнего штриха. Он и в молодости был таким же, только куда более горячим и резким. Ссорился до полного разрыва отношений с полезными людьми, грубил заказчикам, настаивающим вопреки здравому смыслу на ускорении сроков и использовании заведомо плохих решений и материалов. И сидел со своими знаниями и замечательным гибким и живым умом, с золотыми руками, на мелких делах, не дающих ни денег, ни известности, ни развития. Внезапно прибывшего с большим заказом князя принял без униженного почтения и достоинства своего не ронял. Старший Тайрэ с сомнением осматривал небольшую верфь, а Пригор сердито шел рядом и пояснял, как она хороша. Тайрэ усмехался и кивал. Он в этом деле ничем не рисковал. Странный человек, пригласивший его сюда, восхищенно описывал новый тип обшивки корпуса, даже обещал оплатить все расходы, если корабль окажется не так хорош, как следует из его слов. И взамен просил лишь одного: возможности работать на постройке «Черного жемчуга».

– Наоборот, – виновато вздохнул Вэрри. – Это я у вас, мастер, многому научился. И сами вы внесли немало в корабельное дело. Прежде толком и чертежи до начала работ не делали: все по наитию, каждый раз словно впервые. Вы корпуса стали считать и промерять. Форму сильно обновили, да и с оснасткой поработали. Вы стали грамотно сопрягать прямое и косое парусное вооружение, увеличили высоту мачт и разрезали непомерно огромный главный прямой парус на три яруса. Сократили ширину реев, затрудняющую управление. Полностью разработали нынешнюю систему обустройства сборных мачт. «Лебедь» весьма неплох для судна своих размеров, он оказался куда устойчивее и маневреннее, чем я полагал поначалу.

– Льстишь, – вроде бы сердито буркнул магистр Трай, расплываясь в довольной улыбке. – Давай дальше, старики любят похвалы.

– И, что куда важнее, вы умеете искать новое и не боитесь его. И это тоже не всё. Я пока не способен сам делать вещи, душу в них вкладывая. А вы это могли и тогда, и по сей день не разучились. Чертежи в футляре не старые, а новые. Я после трех лет на вашей верфи ох как много в них переделал, подсмотрев и приметив! Почти украл, выходит. А долг столько лет вернуть всё не удавалось. Тот фрегат, что сейчас создан, много лучше древнего корабля Ладимэ. Я уверен.

– Переделал он, – совершенно довольно кивнул магистр, недоверчиво косясь на гостя. – Я тоже за тобой переделал. Кое–что, не особо и много. Покажу потом. И, надо сказать, еще переделывать стану. Потому как на последней мачте мне косые паруса милее. И команда для такого корабля нужна поменьше, и управлять им удобнее. Это будет зваться барк, мы так с туннрами решили. Их словечко.

– Я Захру уговариваю новые монеты в чеканку пустить. – Кивнул довольно Иган. – Золота у нас вроде должно стать поболее к следующей осени. Гриммо обещал у себя чеканить, чтоб никто заранее не прознал. Я люблю шутки с подданными шутить, особенно не шибко злые. Мы уже и матушку Ладу к заговору подтягиваем. Она княгиня–то единственная из этих Багдэ настоящая, да и в чеканке понимает, и в геральдике. Обещала сделать рисунок для орла монеты. Барком и назовем, слово короткое и приятное. А то прежние корабли мы разбирать будем, а на золоте они красуются. Неправильно это. Ты к нам надолго хоть, демон неуемный?

– Нет. Мои дела здесь почти завершены. Осталось лишь исполнить желание Миры, оно стало началом цепи событии, собравшей всех нас в этой комнате, – улыбнулся Вэрри. – И должно ее завершить. Амир, как солнышко наше, где?

– Лечит скот, на сей раз вроде бы на Кимизе, все как обычно, – вздохнул чуть расстроено бывший дабби. – Неужели уходишь? Мы к чудесам уже привыкли. Жаль.

– Смешные вы, ну что я сделал такого волшебного? – рассмеялся Вэрри. – Захра и Тарсен спасли Таир от голода и мародеров. Ты привез чертежи и дал золото. Трай создал корабль. Вы и без меня будете отлично делать чудеса, хоть каждый день. Вы сами колдуны. А я всего лишь старая легенда. Меня не должно быть слишком много, а то привыкнете.

Айри подошел к столику и взял рисунок барка–монеты. Рука у старой княжны оказалась на редкость уверенная. Линии не двоились, контур не толще волоса шел по идеально правильному кругу. На более крупном изображении, тушью в два цвета, стояли пометки для мастеров, которые станут делать формы. Здесь можно было разобрать, что Лада ни разу не ошиблась и в изображении корабля, пусть и стилизованного должным для монеты образом. Его пропорции и оснастка были безупречны и не оставляли сомнения: это не просто некий образ барка, но рисунок конкретного корабля, который уже в работе, на верфях.

А еще заметно, что Лада хочет по северной манере уговорить князя на выпуск коллекционных монет с камнями и эмалью, есть малый эскиз в сторонке, варианты разной парадности и цены. Наверное, уже обсудила перспективы с Захрой, ведь для отделки выбраны сапфиры. Сколько же будут стоить редкие барки? Пожалуй, этого кормчий пока не может себе представить. Но у него есть министр, способный объяснить новое. Вэрри положил рисунок на место и искренне признался, что барк хорош. И сам корабль, и монета с его изображением.

Иган гордо кивнул.

– Ты уж иногда приходи, – попросил Амир, не поддавшийся на попытку сменить тему. – А то не все доживут до новых чудес. Как вспомню нашу встречу у кромки пустыни Кэ–рабих, прямо душа звенит. Красиво это было, хоть и страшно. Миратэйя тоже не каждому верит, а твое имечко у нее с языка не отлипает. По всем поводам найдет, где ввернуть хоть разок – «Тоэль бы сделал, Тоэль бы сказал, помог, спас…» Я прежде очень опасался – она станет с возрастом такой, извини за некрасивое слово, блаженной. Дар ей большой дан, и в слепоте он слишком уж хорошо развивается. Детство у нее ворует, вот как я думал. Иные кукол мастерят, в мамки–дочки играют, шалят. А она всегда при деле, и дела ее взрослые, большие. Пока Джами с караваном ходила, было чуть лучше, они хоть шалили вдвоем. А в последний наш поход стало просто жутковато. Будущее видит, а вокруг происходящее все хуже замечает. Даже улыбаться она стала как–то иначе, вроде бы отстраненно. Но ты ее повернул к жизни, уж не знаю как. Только в один момент: наскоро устроила больных и ужинать да разговаривать прибежала, так на нее это не похоже было.

– Это как сказать, – улыбнулся Вэрри. – Я полагаю, она меня изменила не меньше, чем я ее. До встречи с Мирой я на людей смотрел иначе. Отстраненно – правильное ты слово выбрал. А поговорив с ней, научился иному. Точнее, понял, чему надо учиться. А про блаженную – даже думать не смей! Она нормальный ребенок, хоть и слишком для своих лет разумный и взрослый. Просто ей с вами иногда тяжело. Хоть сколько зови себя счастливой, но слепая жизнь – трудная. Вы улыбку видите, а ей порой плакать хочется. Оттого, что простое для иных ей сложно. Мира гордая, не умеет просить об одолжении и жаловаться на свою слабость.

– Никогда не жалуется, – подтвердил Тарсен. – Мои ребята ее обожают. И жалеют, само собой, и берегут.

– Лишь дракон не жалел Миру даже в глубине души, считая равной и способной учить его, – добавил бывший дабби. – И тем покорил окончательно.

– В десять лет самое время в драконов верить и невесть о чем мечтать, – буркнул Пригор негромко. – Чего тут странного–то? Мой сын заявлял, что вырастет и станет защищать леди Тайрэ, Риэлову мамку, уже пяти лет от роду. Кинжалом для важного дела сразу обзавелся. Деревянным, правда.

– А Мира сделала недавно прическу, то есть совсем привела в порядок свою челку, – усмехнулся Амир. – Как ты уехал от нас, всё и началось. За собой стала следить, одеждой интересоваться, даже подаренные Джами бусы да перстеньки носить, – задумался дабби уже менее радостно. – Впрочем, пусть ее. И впрямь похорошела.

– Это и правда замечательно, – кивнул Вэрри. – Она ведь милая девочка, особенно если приглядываться без вашей человеческой спешки.

– Вот именно – милая, попробуй сказать иначе, – весело и охотно согласился Тарсен. – На Таире одного глупца, купца карнского, моим ребятам пришлось до самого порта провожать и даже на борту охранять. Правда, пока охраняли, пару–тройку ребер повредили, но я того сам не видел. И что мне его ребра?

– Наш Тарсен девочку больше прочих ценит, – кивнул Гриммо, – если разобраться, у туннров долг есть перед Захрой. А у семьи их верховного ванда – перед маленькой леди. Она этого шумного типа, с кнутом дружного, пять лет назад с того света вытащила.

– Кто стрелу пустил – много позже разобрались, – кивнул Иган деловито. – И, насколько я знаю, разобрались окончательно.

– У нас не принято оставлять счета открытыми, – согласился Тарсен. – Впрочем, я и сам изрядно виноват в покушении. С одной стороны, обычная политика. С другой – моя глупость. Молодой был совсем, языком трепал да на силушку свою рассчитывал. Дядьку с князем Амита тогда только Захра и смогла примирить. Не то горела бы их бесценная золотая сосна высокими кострами… Я позже для Миратэйи по всему Туннрёйзу искал костоправа. Не нашел, уплыл далеко на север. Там и уговорил деда, знаменитого у всех угреев, резчиков по кости моржовой, в корабельные лекари идти. Семью его к нам перевез, сына к морскому делу пристроил. И не жалею о потраченных усилиях. Уймак занимался весь минувший год спиной малышки и добился того, что плечи у нее почти ровные стали. Мы все радовались, и тут аккурат подвернулся купец, про которого я начал рассказывать. Приплыл, крысеныш, покрутился, приценился к тому–сему. Уже и пеньку продал, и пивом сделку обмывал, с покупателем в таверне сидя. Чуть не хозяином островов себя числить стал. Вроде у них большая жизнь, а здесь – глухое захолустье, дикий край. На Миру издали посмотрев, с улыбочкой так, нагленько, сказал: «Какая у вас в сельце снавь убогая и страшненькая, а уж подрастет…» Хотел еще что–то мерзкое добавить, да не успел. Его били все, кто услышал! А прочие, едва узнав причину, помогали, вместо того, чтобы разнимать. Денежки в пазуху запихнули, да к Таиру подходить запретили впредь, если не хочет висеть на том, что из пеньки вьют. Малышка так много для людей делает, что ее научились видеть такой, какова она внутри, в душе. И страшно обижаются на чужаков за их злую слепоту, способную оценивать лишь внешность.

– Выходит, тут ей неплохо, – улыбнулся Вэрри. – Я очень боялся думать, что девочка станет подрастать и ее будут донимать мысли о неполноценности. Пока их нет, но случиться может всякое.

– Только не здесь, – успокоил его Иган. – Если Захра кого за доченьку в порошок по недосмотру не сотрет, я сам займусь. И прочие помогут. Мы ее очень любим и никому не позволим обижать. Впрочем, она стала бойкой в последнее время. И глупостей не слушает.

– Деяну к ней приставить надо, – задумчиво предложил самому себе идею Вэрри.

– Первым охранником у нее, надо признать, твой Норим, – отметил Гриммо. – Девочка ходит и опознает окружающее очень уверенно, ведь конь у нее вместо глаз. Знаешь, он для неё смотрит, это просто удивительно! А маленькая леди гордится им: Норим самый лучший, неподражаемый. Избаловала, спит возле него. Серебряный красавец изволил гулять по дворцу Захры, когда Мира приезжала в столицу. И вместо того, чтобы выгнать коня на конюшню, наша мудрая «министер» велела сшить кожаные накопытники. Он носился по бальному залу, выходил на балконы второго этажа и бегал по лестницам. Кушал яблоки с серебряного подноса, то еще зрелище! Норим не терпит отказов и ограничений. И никого, кроме своей хозяйки, не слышит и не слушает.

– Все лучшие гриддские скакуны однолюбы, – улыбнулся Вэрри. – И умеют к себе привязать. Если и есть кто–то, о ком я часто вспоминал в пути, так это именно мой Актам, отец Норима. Боюсь, он меня покусает за длительное отсутствие. Тот еще капризник.

– Итак, хватит с нас лошадей, когда рядом дракон. Ты сменил имя, – прищурился Амир, вспомнив намеченную заранее для подробного выяснения тему. – Значит, нашел то, что искал? Очень было бы интересно узнать, что составляет смысл столь длинной жизни.

– Понятия не имею, как живут остальные, – развел руками Вэрри. – Я же с некоторых пор, как мне посоветовал один умный человек, дабби большого каравана, вижу смысл в самом движении по дороге жизни. И во внимательном отношении к тем, кто рядом. В какой–то мере вы все и есть мой смысл жизни. Такие разные и замечательные.

– Вот и не покидай нас надолго, – грустно улыбнулся Амир. – Мы тоже находим немалую радость в общении с тобой. Но, увы, не можем ее продлить: драконы куда капризнее даже гриддских коней. И непредсказуемее.

– А в день встречи Риэла уж изволь быть на пристани, – ворчливо добавил Иган. – Дела у него завершены! Вот бросит «Лебедь» якорь, тогда и будут по правде моря окончено ваше путешествие. Садись наконец, ну что ты стоишь столбом и отчитываешься, словно дворцовый распорядитель перед нашей Захрой? Давай грога налью. Демоны пьют грог?

– Пьют, – охотно согласился Вэрри.

– Славно. Горло промочи и рассказывай толком, как у тебя образовалось новое имя.

Айри кивнул, послушно принял бокал, уселся и начал рассказывать. На душе было непривычно тепло и уютно. И – щекотно от сдерживаемого смеха. Первый раз он, демон с сотней имен, сам о себе рассказывал историю, которую наверняка запишет один из сидящих в этой комнате и даже, того и гляди, сделает легендой. Странные пришли времена! Но очень славные. И конец приключений брига по имени «Лебедь» еще не вписан в историю, Кормчий прав. Он ждет своего часа. Хотя все лица и реплики уже предусмотрены шутником Бэнро, держателем жезла кормчего.

«Лебедь» показался в виду порта сутки с лишним спустя, под лучами полуденного солнца. Гавань была пуста, на берегу усердно мели и расправляли дорожки синего бархата. Каждый знает: после визита на Таир Иган пришел в полный восторг от чистоты мостовых и ввел систему варварских наказаний, принятую у народа туннров – кнуты за мусор и грязь – на всех островах. Полгода подданные стонали и жаловались. Еще год ворчали и ныли. А теперь, удивляя даже князя, требовали неукоснительного исполнения нового закона в отношении своих же провинившихся родных. Так приятно гордиться глянцем улиц без грязи и мусора! Захра уже обдумывала новый закон со страшными карами за вырубку деревьев – на островах удручающе мало леса. И лорды ее поддерживали.

Встречающих «Лебедь» оказалось немного: четыре гвардейца в парадной форме статуями замерли у самой воды, придавая хоть малое подобие официальности встрече. Чуть дальше устроились лично кормчий с женой и удачно отловленным по случаю младшим сыном. Княжичей рода Бэнро трудно застать в замке, все приписаны к кораблям. Во втором ряду стояли Захра с мужем, несколько лордов из близкого окружения, мастер Трай, княгиня Рила Тайрэ и лорд Гриммо. И на заднем плане, достаточно плотно прикрытая от взглядов прибывающих, в розовом шелке – «жуть каком жутком», по никому толком не понятному (нравится или нет?) мнению самой Джами – она, тот еще подарочек для князя. Вэрри устроился в сторонке, дабы не портить сюрприза. Увидев его, Риэл неизбежно заподозрит и присутствие своей Ширали.

«Лебедь» приближался быстро, из точки на горизонте превращаясь в отчетливый силуэт. Его явно вела Фрисс, уговаривая ветер. Еще несколько минут, и юнга Бэнро запрыгал нетерпеливо, указывая на видимое лишь ему. Еще бы, «Мир» – фрегат, на котором он ходит уже третий месяц, и кому же легче всех рассмотреть корабль, как не его матросу? Вон он, крохотное белое облачко, чьи паруса наполняет Деяна. Иган страстно желал повторения истории со своей шляпой. Пусть упрямец Тайрэ рухнет от изумления!

«Мир» вошел в гавань.

Вэрри ощутил, что сбылась мечта не Риэла, чуть небрежно и не слишком всерьез пожелавшего однажды увидеть замечательный корабль, который много лучше всех известных. Исполнилось его, айри, старинное и заветное желание. Сто лет назад в этой гавани, там, где теперь движется «Мир», Ладимэ в гневе сжег его почти точную по виду копию. Потому что фрегат предназначали для боя и смерти. И не смог айри за долгие годы простить себе уничтожения столь красивого новорожденного корабля. Лучше было удавить мерзавца–князя, но в праве ли он решать жизнь и смерть других без крайней нужды? Тогда подумал – нет. Пусть сами выбирают. Вот они и выбрали сперва новый род кормчих, передав жезл Бэнро. А Иган без колебаний и сразу – что вполне в его характере – определил имя новому кораблю, первому в его эскадре. И спасибо ему за это. Хорошее имя, и жизнь у фрегата будет славная.

Серебряный дельфин под бушпритом знакомо рассмеялся в лицо потрясенной и на время утратившей способность действовать осознанно и слаженно команде «Лебедя», ставшего разом старой кургузой уткой рядом с этим гордым красавцем. Ну и пусть. Все же именно «Лебедь» первым прошел через океан, и потому Бэнро запретил его разбирать.

Бриг оставят учебным и будут беречь.

Команда Риэла Тайрэ очнулась от созерцания чуда и вернулась к работе.

Еще несколько минут – и шлюпка доставила хмурого молодого князя, одетого в простой дорожный костюм, на берег. Даже фрегат не затмил для него утрату Джами. Права была Деяна, хорошая пара. На руках Риэл держал своего обожаемого Рифа, давно рассмотревшего – а точнее унюхавшего – хозяйку и усердно дрожащего куцым хвостиком. Сам же Риэл был мрачен и глаз не поднимал. Его заметно тяготила роль «главного блюда» в меню развлечений правителя. Два года назад Тайрэ и Бэнро были практически равны в своем положении. Он сам отдал власть и теперь пожинал плоды сговорчивости. По крайней мере, именно так все выглядело с борта «Лебедя».

Риэл нехотя опустил пса на дорожку. Бэнро гулко хлопнул родича – ведь все князья именуют друг друга «брат мой» – по спине. Коротко поприветствовал и, не желая затягивать мучений Тайрэ, потащил к избраннице. Его звучный бас разносился по всей пристани.

– Подобрали мы тебе розочку. Хорошая сделка, мне – корабли и министра, тебе – жену и денежки, ей – титул и мужа. Своевременно, практично и выгодно, девушка до неприличия богата, к тому недурна собой и отличается отменным здоровьем.

Рила всхлипнула, уже не в силах сдерживать смех, и уткнулась в плечо мужа. Знакомые аргументы, излечиваемые лишь длительным приемом верблюжьего молока. Она была счастлива видеть брата. А еще она целое утро одевала Джами, и женщины замечательно поладили, ругаясь и обмениваясь сплетнями. Будущая жена брата вполне устраивала его сестру. Даже более того, пожалуй, так искренне и ярко княгиня давно не веселилась.

– Вот он, кстати, привыкай, – продолжил Бэнро, сердито оттирая в сторону согнувшуюся от хохота Рилу и выпихивая вперед более сдержанного Амира Багдэ. – Отец невесты, лорд и магистр. Шхуну тебе отстроил, замок после пожара восстанавливает. Столицу Таира в порядок приводит – это всё тоже ее папаша, средств не жалеет. Сестра твоя его уже любит и ценит.

– Рад за нее, – голос Риэла звучал чуть глуховато, он резко остановился, не замечая веселья сестры и шепота лордов. – Прости, твоя светлость, ну не получится никогда из меня нормальный князь. «Лебедь» я вернул домой. Но здесь не останусь, что и собирался сказать. Еще раз извини, с «розочками» ты уж разбирайся сам.

– Ладно, – покладисто согласился Иган, пихнул Риэла в бок, заговорщицки пророкотал в ухо: – Тебе же хуже. Мимо будешь проходить – глянь хоть, а?

– Как это мимо? – не выдержала «розочка». – Куда это мимо? Я, можно сказать, полный день изображала подушку для игл в жутком платье, пока его подгоняли, а он потопает мимо, не оценив моих усилий. Риф, укуси этого слепого на оба глаза наглеца! Да я буквально сейчас упаду в обморок, пока не придушила его, плюнув на этикет! Не поймает – ему же хуже! Можно подумать, я слабее мамочки умею со свету сживать всяких нахалов!

Он поймал. Правда, вид имел совершенно потерянный, с трудом понимал, что вокруг происходит, и как это вообще возможно. А Иган – бывает и так – упустил всю красоту немой сцены. Кормчий восторженно склонился, едва не встав на колени, и целиком ушел в изучение малыша Рифа. Черно–рыжий уже деятельно волок к ногам хозяина новую крысу. Огромную портовую зверюгу, откормленную на зерновом запасе и наглую безмерно. Она сидела и смотрела на князя и всю его свиту, не прячась средь белого дня!

Женщины в блистательном окружении Бэнро оценили усердие пса по–разному. Рила потребовала у мужа «завести такого же криволапого немедленно, а лучше двух». Ларина сдавленно ойкнула и отгородилась от мертвого, но по–прежнему ужасного, серого монстра Захрой, – министр уж наверняка и с крысой разберется. Захра брезгливо и недовольно глянула на крысу. Ее задумчивостью воспользовался Амир, весьма культурно, через носовой платок, прихватив труп за хвост и переместив в ближайшую бочку с мусором. Теперь такие были на каждом углу.

Иган присел на корточки и погладил рваные уши крысолова.

– Никто, вот зар–разы, никто не рассказал мне толком о самом лучшем «человеке» на борту «Лебедя», – виновато сообщил он Рифу. – Этот бестолковый капитан тебя хоть произвел в офицеры? Ты ж ему и жизнь спас, и груз уберег от расхищения. Да и в порту, как я вижу, со временем наведешь порядок.

Риф удивленно тявкнул и сел.

– Нет, не произвел? – возмущенно пророкотал кормчий. – Сгноить его мало! Ничего, малыш. Я восполню это позорное недоразумение.

Он снял с шеи широкую синюю ленту, вытканную серебром, и повязал Рифу вместо ошейника. Довольно разогнулся, любуясь результатом.

– У князя Тайрэ пес – адмирал, – восторженно отметила Рила. – Интересно, а кто теперь будет выбирать курс?

– Вот девушка из обморока вернется, и узнаем, – предположил Гриммо.

Вэрри довольно улыбнулся. Здесь для него больше дел не осталось. Он просил Захру в старом письме, отправленном еще в Кумат, обязательно удержать Миру на островах, так что малышка теперь рядом. Должна была сегодня стоять на причале, но не удалось. Лечит чьих–то больных коров на Кимизе, как и говорил Амир. По словам Захры, девочку обожают здесь все, и она совершенно счастлива. Настолько, насколько это вообще возможно, – вздохнул Вэрри.

Он отвернулся от группы первых лиц Архипелага, сегодня необычайно улыбчивых и приветливых. Риэл наконец поверил в происходящее и тоже улыбался, на всякий случай покрепче прижав свою склонную слишком уж удачно и ловко сбегать Ширали. А от подошедшей к причалу второй лодки сердито спешил решительный и мрачный Григон Тиссэ, он еще ничего не знал, что давало шанс на продолжение шутки.

Вэрри смотрел в небо.

Его зрение куда острее человеческого, и птиц он различил давно, а теперь видел уже вполне отчетливо. Снижаются. Все три, вожак впереди. А вот и две, доставившие его и Джами, – присоединились к стае. Еще пара минут…

Они подняли целый вихрь на пристани, даже синюю дорожку смели в воду.

Ронг мягко спрыгнул наземь, подхватил жену на руки, сняв со спины второй птицы, и бережно поставил рядом. Благодарно поклонился вожаку и обернулся к встречающим.

Что бы он ни собирался сказать, это не удалось. Потому что Тирр увидел ленту на шее Рифа. А Лой’ти – Вэрри потрясенно рассмотрел его на плече у жены Хранителя – опознал своего обожаемого спасителя. Когда братья упчочи хотят высказаться, прочим надо смиренно ждать своей очереди. Священные животные убеждены: их слово – главное. Тирра утешила княгиня Ларина, подарив ему шелковую ленту из своей прически. А Лой успокоился сам, привычно вцепившись в ухо приятеля.

– Приветствую вас всех, да будут тропы легки, а склоны надежны, – поклонился Ронг. – Птицы в твоем распоряжении, Вэрри. Я тоже, если нужна помощь. И я хотел бы высказать просьбу. Мы с Бьер мечтаем погостить на островах и потом посетить Туннрёйз. Даже язык выучили хоть немного, спасибо усердию Ками. Такое возможно?

– Здесь можете жить сколько пожелаете, Ларина будет рада, я тоже. А к Тарсену пойдете на корабле, – кивнул Иган. – Лучше даже на новой шхуне. Вообще–то я ее собирался подарить молодому наглому Тайрэ. Но гордец невежливо миновал моего министра без поклона. И добавлю: племянник вождя туннров тоже нуждается в нашем княжеском внимании. Полагаю, он для Архипелага сделал достаточно, чтобы получить «Стрижа». Риф со мной согласен?

Пес коротко тявкнул, признавая за басом князя полное право отдавать команды.

Риэл довольно кивнул – ему вполне достаточно Ширали.

– Почему прилетел Лой’ти? – удивленно уточнил Вэрри, привычно доставая орехи, прочно поселившиеся в его кармане.

– Не ведаю, – нахмурился Ронг. – Он нервничал и метался. Потом принял решение. Попрощался с Ками и залез на плечо Бьер. Кажется, он полагает, что нужен тебе здесь. И еще он уверен, что за ним прилетят птицы по первому же писку. Братья упчочи друг друга слышат во сне, они ведь проводники того мира, да и позвать птиц для него – вполне нормально и привычно.

– Что ж, Лой, буду рад познакомить тебя со своими друзьями на этом берегу, – серьезно кивнул Вэрри. – И, с позволения присутствующих, мне пора. Птицы остаются здесь, Ронг?

– Нет. Как только они перестанут быть тебе нужны, улетят в родные горы. Без седоков для них путь за океан не долог. А мой друг теперь главный вожак стаи, ему надо быть там. Мы позовем их позднее. Если это не в тягость, мы останемся до весны, а то и дольше.

– Теперь я точно знаю причину вашего прилета, – хитро прищурился Вэрри, пристально глядя на Бьер. – Дедушке Ларну не хватает внучки? Удачное время, Деяна здесь. Она умеет разбираться с семейными делами.

Бьер покраснела и кивнула. Ронг рассмеялся догадливости демона. У него тоже были свои планы. Здесь им рады и не станут скрывать знаний, необычных для его берега. Дедушка Ргиро, в отличие от дедушки Ларна, внуками вполне доволен, зато он очень рассчитывал получить поддержку в своих начинаниях. Так что велел внимательно рассмотреть и записать, как тут создают и исполняют законы, ведут дороги, обрабатывают землю, что за скот держат, есть ли интересные товары для его берега, и, наоборот, что может в будущем его долина предложить гостям.

Вэрри устроился на спине вожака. На миг нахмурился: странная пришла жизнь, беззаботная. У него совершенно нет своих вещей, за которыми бы стоило возвращаться в каюту «Лебедя». Пара кинжалов подарена Ками еще осенью. Меч – вот он, украшает княжеский пояс Риэла. Одежда? Так он согласен на любую удобную. Деньги? Несколько монет трется еще в старом кошеле, ожидая размена. А лет сто назад Кэбир весьма придирчиво выбирал себе и оружие, и костюм. Помнится, тогда он ценил роскошь и любил выглядеть состоятельным. Хуже того – несметно богатым. И могущественным. Все ж Амир прав, дорога его изменила и продолжает менять.

Амир обернулся, словно расслышав свое имя, и грустно кивнул–поклонился. Кажется, бывший дабби один из всех и понял, что улетающий не вернется на скорую свадьбу, куда всеми настоятельно приглашен только что. Он отбывает надолго. И теперь Амир стоял, почти виновато глядя вслед птицам. Вэрри тоже смотрел вниз, на удаляющуюся с каждым взмахом крыльев пристань. Люди живут так мало, что порой их оставляешь, уходя вроде бы недалеко и не прощаясь даже. А вернувшись, застаешь незнакомых и совершенно иных – детей покинутого друга или вовсе чужих людей, занявших пустующий или проданный дом…

По указанной причине драконы, а точнее, наиболее чуткие и неравнодушные из них, не рискуют обычно уходить в долины. Тар уж точно именно потому живет в горах или на орбите: ведь упрямый боцман помнит каждого, кого допустил в свое сердце, и по каждому страдает.

Он, тогда еще Тоэль, в свое время пытался действовать иначе, сберегая душевный покой. Отгораживался от людей золотом, тайной или страхом. Пробовал помогать не кому–то живому и настоящему, а абстрактным «всем». Получая от них вполне конкретные кинжалы в спину и яд в пищу.

Нельзя жить наполовину. Это ему, кажется, первый раз доходчиво объяснили Амир и Миратэйя. А потом Джами, Риэл, Деяна, Ками… Их стало много, тех, кто уже не забудется. И больше он не станет оберегать свой покой. Потому что лучше помнить их живыми и счастливыми, как теперь. И знать, что в этом благополучии есть и твое участие.

Птицы летели охотно и быстро. Скоро их дела здесь будут окончены, станет возможной дорога домой. Пора, там давно ждут. Всего–то одно дело осталось! Сознание айри трудилось, разыскивая внизу слепую девочку с ясной и теплой душой. Он безбожно лукавил, утверждая, что вспоминал на борту «Лебедя» своего обожаемого коня чаще прочих друзей.

Мира задела совершенно незнакомую по звучанию струну его души, и звук дрожал и вибрировал, не угасая до конца. Как тоска по уюту и дому. И по радости. В ней было куда больше тепла и радости, чем в нелепых и подернутых дымкой забвения воспоминаниях о далеком времени крылатой жизни. Теперь Вэрри очень хотелось увидеть девочку снова и присмотреться внимательнее. Он много раз корил себя за поспешность прошлого отъезда. И еще более – за свои новые планы, уводящие прочь от Архипелага. Ну не сидится ему на одном месте! Возвращаться в столицу, Амир верно понял, айри не собирался. Чего доброго, наградят, засадят в советники, а еще возьмутся писать портрет, да хуже того – биографию. Особенно магистр Григон, вот уж въедливый и усердный тип! Нет, чутье верно вещает: пора сбегать от заботливых друзей. Но прежде поглядеть на маленькое солнышко и порадоваться. Где–то там, на лугах островных предгорий…

Впрочем, можно было так усердно не стараться вслушиваться в далекое сознание. Белоснежный гриддский жеребец Норим, теперь уже трехлетка, редкостно приметен простому взгляду в центре небольшого горного сельца. Птицы осознали цель пути мгновенно, они постоянно вслушивались в седока, и охотно пошли на снижение, мягко спустились на поляну, стараясь не пугать людей. Они знали, что со стороны для чужих непривычны.

Конь подобрался и бочком, картинно изогнув шею и высоко вскидывая ноги, пошел к Огненным – знакомиться и себя показывать. Он вырос едва ли не крупнее отца и приобрел удивительный взрослый окрас. По сияющему перламутру шкуры на спине потником лежал узор светло–серебряного крупного крапа, который заходил на шею и щеки. Обычная для породы гриддских коней слабая грива у Норима почти отсутствовала, оставляя шею полностью открытой. Гибкую, сильную и поставленную под наиболее любимым на его родине острым «змеиным» углом к корпусу. В степи илла, кстати, таких лошадей не слишком привечали, считая сложными в управлении. Сильная шея и необычная посадка головы осложняют борьбу седока с непокорным скакуном. Илла, особенно богатых южных родов, считали скот тысячными стадами, а лошадей в табунах числили покорными слугами. Норим уж точно – плохой слуга. И хозяйка у него может быть лишь одна, а ей для управления узда не нужна. С друзьями можно и без железа во рту договориться.

Конь по прозвищу «Северный ветер» был в холке почти в рост Вэрри, легок и сух. И он совершенно не хромал! Опознал своего старого приятеля, фыркнул и, вспомнив давнюю привычку, попытался выпросить сухарик. Удивленно рассмотрел конкурента, свистом и щелканьем претендующего на преимущественное право осмотра карманов. Лой тоже недовольно вздыбил воротник и распушил хвост, сердито дернув приятеля за волосы. Неужели конь ест орехи? Тогда это плохая лошадь!

Норим, впрочем, уже отвлекся, откликаясь на невысказанный вслух зов хозяйки. В два прыжка оказался рядом с ней, выходящей из домика старосты. Ткнулся мордой в плечо. Жители сельца вежливо поклонились и отступили прочь, не смея отвлекать госпожу. Вэрри чуть качнул головой, удивляясь: девочку тут и правда уважали, доходя едва ли не до поклонения. Приятно видеть людей, умеющих быть благодарными. Своих одаренных на островах, увы, пока не прижилось. А вызывать с материка по мелким поводам чужих – невозможно. И далеко, и долго, и корабли до сих пор почти все в ремонте. Вот и пришлось Миратэйе управляться одной. Она старалась, порой по несколько суток без сна и отдыха. Ее за безотказность и выгоревшую белизну волос прозвали Альтэ, как рассказал Амир.

Это имя из детской сказки, и принадлежит оно волшебному существу, приходящему на помощь терпящим бедствие в море. Иногда – в виде чайки, порой белым дельфином или женщиной со светлыми волосами. Доброй, всемогущей и очень отзывчивой к бедам людей. Которые уже приметили, что их Альтэ целиком занята незнакомцем, и вежливо удалились. А Мира осталась стоять у порога дома, поглаживая длинными тонкими пальцами конское веко и надглазье. Норим замер, счастливо вздыхая и не шевелясь. Потом уверенно глянул на бывшего хозяина, изучил его упчоча, перевел взгляд на птиц.

Вэрри удивленно нахмурился: точно, этот конь смотрит для неё и делится своим пониманием окружающего, насколько такое возможно в отношении слепого от рождения сознания Миры. Совсем они срослись, девочка и ее питомец. И будущая снавь его под себя переделала, явно наделив толикой необычных возможностей. Как, скорее всего, в незапамятные времена одаренные иного берега точно так же – почти невольно – перенесли поколение за поколением отблеск своего дара на Огненных птиц и упчочей, постоянных друзей, живущих рядом каждый день. Преданных и отзывчивых более, чем многие люди.

Айри улыбнулся, ощущая близкое теперь сознание девочки. Удивительно яркое, светлое и насыщенное. Она и правда изменилась. И радость ее изменилась. Сейчас она звенела в глазах Норима и играла улыбкой на губах Миратэйи, куда более живая и многоцветная, чем прежде. А еще он, айри известный ей под именем Тоэль, больше не был чужим случайным путником, годным лишь для изложения пары забавных историй. Куда там! Он стал членом семьи. Необычное и приятное чувство: родство.

Тоэль подошел ближе, поймал в сложенные ладони протянутую для приветствия руку, словно согреть хотел. Или согреться?

Мира за прошедшие годы подросла, вытянулась и теперь казалась еще более неуклюжей, тощей и костлявой. Ее плечи, впрочем, и правда стали ровными, разогнулись и откинулись назад, позволяя держать голову высоко и прямо. Почти прямо: лицо хранило застарелую усталость, протянутая для приветствия рука чуть дрожала от слабости. Острова уважали ее, но высока оказалась плата за это уважение! Впрочем, она по–прежнему верила в свое счастье, улыбалась радостно, и тепло ее присутствия уютно угнездилось в душе.

– Тоэль! – рассмеялась она. – Вот хорошо–то, я ждала тебя только завтра. И я очень соскучилась. Здравствуй.

– Здравствуй, солнышко, мне тоже хотелось тебя увидеть. Так уж прямо и ждала?

– Конечно, я вообще неплохо опознаю, когда надо ждать близких, а ты мне не чужой. Тебя – завтра, как и сестру Джами. Бросил их и примчался, вот спасибо, я уже здесь управилась, можно ехать домой. – Она уверенно погладила серебряную точеную голову коня, обняла за шею. – Смотри как он вырос! Хорош?

– Лучше не бывает. Его бы показать Актаму, мой вороной всегда верил в малыша. Но – не теперь. Ты все еще хочешь летать?

– Больше всего на свете, – серьезно кивнула она. – Неужели? Те странные, я ощущаю их рядом, они не люди и не звери, очень милые и отзывчивые. Они умеют летать? Захра мне сказала, что ты вздумал исполнить мой каприз слишком уж обстоятельно. Не далековато забрался ради этого?

– По мне, так выбран был очень удачный путь. И он принес куда больше, чем я смел ожидать. Твоя сестренка Джами потеряла свою счастливую монетку.

– Знаю. Я же ее судьбу первая угадала, – улыбнулась Мира, – не купчиха она. Совсем другая, и душа у нее не к деньгам и торгу, и даже не к караванам тянется. Знаешь, сколько я сил на просьбы извела, монетку ей наговаривая? Вот и вышло по–моему. Да и ты изменился. Такой ты еще лучше.

– У меня новое имя, – удивляясь собственной гордости, сообщил айри. – Мой давний друг сказал – я уже нашел то, что искал. И теперь могу зваться «видящим и Идущим по дороге». Вэрри.

– Хорошее имя, – чуть нахмурилась она удивленно. – А слова не слишком верные. Ты и раньше видел свой путь. Правда, кажется, сам этого не понимал. Почти как я: чего–то не вижу, а иное примечаю, другим не особенно заметное. Ладно, я постараюсь привыкнуть тебя так звать. Тебе наверняка сказали – и у меня теперь новое имя. Я не отстаю от тебя, дракон! Тоже меняюсь. Вот только я очень опечалена, что ты так сразу готов исполнить мое желание. Как все драконы, потом исчезнешь. Если бы у меня были глаза, я бы после твоего отъезда долго и горько плакала.

– Не смей даже говорить так, – испугался не на шутку Вэрри, обнимая худенькие плечи и гладя непослушные волосы. – Вот еще удумала! Я подобного никому не обещаю обычно, но тебе скажу: вернусь, куда я денусь от вас всех. Только не плачь.

– Я же говорила, «если бы были», – лукаво рассмеялась она. – А ты попался! Хитрая я, правда? Теперь обязательно приедешь снова. Учти, я буду ждать, ты слово дал. Драконы накрепко своим словом связаны. Один, по крайней мере. А до прочих мне и дела нет. Жаль, я не принцесса, ты бы меня похитил и увез с собой.

– Я не похищаю принцесс! Где я их раздобуду, скажи на милость? – возмутился Вэрри, с облегчением принимая игру. – Они вообще существуют лишь в сказках! Не прижились у вас короли. Лет двести назад были, пытались земли объединить большой кровью и встать над прочими князьями. Еще до меня, я тогда в основном в горах жил. Люди как раз изобрели взрывчатый порошок, позволяющий делать оружие дальнего боя, и знающих тайну он сделал много сильнее прочих. Великий дракон не любит войн, большой крови лить не позволил. А снави порошок запретили и знание до лучших времен укрыли «покровом забвения». Мне Деяна рассказала. Некоторые мудрецы говорят – без королей развитие рода людей замерло. Я думал над их словами. Пожалуй, нет. Просто пошло чуть иначе. Вы научились договариваться между собой миром или, в крайнем случае, малой кровью. Вот, например, Вендир: огромная страна, и выросла тем, что князья повадились родниться и соединять земли. Иначе и торговать бы не могли, три десятка подорожных пошлин выплачивая за доставку товара из конца в конец страны.

– Если разобраться, – серьезно кивнула Мира, до смешного взросло и важно хмуря лоб, – кормчий тоже настоящий король. Он ведь объединил все острова.

– «Ха!», как любит выражать свои через край бьющие чувства Джами, – восхитился ее догадливости Вэрри. – Твоя названная сестра будет женой князя Тайрэ. Выходит, ты – настоящая принцесса. Я подумаю над идеей похищения.

– Нельзя мне, – грустно покачала головой Мира. – Здесь бед на годы вперед накоплено, работать и работать. Они больной скот хоронили возле ручьев, многие источники заражены. Питались неправильно, дети рождаются слабые, больные. Да и голодали последнее время. Прости, не получается из меня пока принцесса. А жаль, правда? Могла бы пожелать похититься прямо сейчас.

– Имей совесть, – возмутился Вэрри, – я еще прошлое желание не исполнил!

– Извини, поспешила. Расскажи о моем полете.

– Эти пятеро – огромные птицы, на другом берегу океана такие помогают снавям, доставляя их до места, откуда люди позвали, оказавшись в беде. Птицы должны скоро вернуться к своим друзьям. Им пора, вот только покатают тебя, и сразу домой.

– Спасибо. Далеко же им по моей прихоти забраться пришлось! Они, пожалуй, рассержены на такую наивную человечью глупость.

– Нет, мы оказались кстати и решили на том берегу одну большую проблему, едва не лишившую их дома. Так что – катайся спокойно, они только рады оказать небольшую услугу. К тому же Огненные от века дружат со снавями. Иди, они все расскажут и не уронят. Я подожду здесь.

Он сел на траву возле копыт Норима, достал из поясной сумки предусмотрительно запасенные сухари и угостил коня. Вернее, поделил сухари между Лоем и Норимом. Прикрыл глаза, улыбнулся спокойно. Одно желание удалось, главное в этом его путешествии. Мира уже шепталась с крылатыми, обнимала их, перебирая мягкие перья, вслушиваясь в сознания.

Конь и упчоч самозабвенно делили последний плесневый (и потому никому вдвойне не нужный) сухарь. Почти невольно Вэрри следил за скандалом, отвлекшись от Миры. Такие разные по размеру и возможностям! И одинаково убежденные в своей исключительности и избранности. Пока айри усмехался и фыркал, увлеченный странным зрелищем, Альтэ–Мира устроилась на спине вожака, мягко и крепко обхватила его шею. Ее веса птица не ощущала, поднявшись в воздух одним рывком лап и крыльев.

Мира рассмеялась, Вэрри резко обернулся, вскинул голову, нашаривая взглядом уходящих ввысь птиц и охнул, неловко заваливаясь на спину. Он всё еще слышал сознание девочки совершенно отчетливо, даже лучше и яснее, чем прежде. И теперь, вместе с ней, – летел. Даже глаза прикрыл, чтобы зрение не мешало и не отвлекало от ощущения чуда: он парил над миром без птиц, кораблей и прочих глупых ухищрений. Как маленькая арагни, не способная видеть, но умеющая постигать суть. Свободу движения, солнце на коже, ветер, высоту, раскрывающийся во все стороны горизонт. И не осталось в нем ни капли тоски и боли прошлого. Все правильно. Нельзя вечно носиться на крыльях. Он знал полет, теперь знает и землю внизу, оттого видит ее куда полнее и ярче.

Когда птица приземлилась, радость не ушла.

Мира долго махала вслед крылатым, освободившимся от обещаний и нацелившимся теперь коротким клином на запад. Потом подошла, села рядом, нащупала его ладонь. Погладила сунувшегося под добрую руку Лоя, удивленно перебирая ворсинки его меха и хмурясь. Незнакомое существо, странное, сложное в понимании и очень интересное. Впрочем, главное – он друг и спутник айри. Умный, почти как ее Норим.

– Спасибо, Вэрри.

– Не грустно на земле?

– Нет, конечно. И тебе не грустно, – лукаво улыбнулась она. – Хорошее было желание. Удачное.

– Ах ты маленькая нахалка! – Вэрри подпрыгнул, одним движением перетекая в стоячее положение и поднимая Миру. – Ты меня обманула! Это же не твое настоящее заветное желание. Ну как теперь верить людям?

– Моё, просто не совсем уж самое заветное. Может, точнее, оно чуть–чуть наше, – поправилась она. – Пойми, я не умею иначе. Так бывает: думаю, что загадала себе, а оно оказывается не только для меня. Я прежде не встречала таких как ты, умеющих делиться сознанием. Вот и запуталась, где чьи мысли. Ну не сердись!

– Оправдалась ловко, – вздохнул айри без прежнего раздражения. – Багдэши бы гордились тобой.

– Они мной и так гордятся, они вообще замечательные. Особенно бабушка Лада. Жаль, вы не встречались. Она такая ласковая и домашняя, без нее Джами стала бы настоящим степным пожаром. Спасибо тебе, летать было удивительно, и я теперь правда знаю, что это такое. Я даже времени счет потеряла, ведь уже вечереет. А мне казалось, прошло несколько минут. Садись на Норима, надо сильно спешить вниз, в гавани с полудня, а то и раньше, ждет шхуна князя, меня тут очень балуют, опекают и доставляют морем. Теперь отвезут на праздник. Поедешь? Ты ведь наверняка не собирался туда.

– Да, если хочешь, я с тобой еще не наговорился, – все еще чуть сердито вздохнул айри, устраиваясь в похожем скорее на мягкую накладку–потник низком седле и усаживая перед собой девочку, невесомую, как пушинка. – И строго при условии, что у тебя найдется новое желание, настоящее, взамен испорченного.

– Исполненного.

– Не спорь!

– Ладно. Тогда не стоит возвращаться в столицу, хотя я тоже очень хочу поговорить и выслушать новые твои рассказы. Ты умеешь раскрашивать мой мир, никто больше не умеет. Но – не судьба пока. Туннры вчера зашли в ближнюю бухту, водой запастись и размяться, как они сказали. Я так думаю, на самом деле видели карнский торговый корабль недалеко, вот и приглядывают за берегом. Сегодня в ночь уходят к материку, и вдоль его побережья поплывут на север, домой. Через неделю их сменят другие люди князя Туннрёйз, которые будут помогать Архипелагу весь следующий год. И снова сменятся, так будет, пока у нас флот перестраивается и чинится. В общем, плыви с ними. Вот чего я хочу: найди кузнеца Старого медведя и передай ему мой привет и просьбу поселить тебя на пару лет. Он звал меня Одуванчиком, я тогда волосы только–только обрезала, и они были белые и торчали во все стороны, как пушинки. Так и скажи, он поверит и не откажет.

– Это опять не настоящее желание. Имей уже совесть! Я дракон, вот ка–к рассержусь…

– Ой, напугал! Пока – настоящее, потом будет видно, – еще более лукаво рассмеялась она. – Тебе от меня легко не отделаться. К тому же я сказала лишь первую его часть.

– Давай продолжение, – покорно вздохнул Вэрри.

– Вторая часть куда как серьезна. И это уж точно не мое желание, но без тебя может все выйти очень худо. Неловко мне тебя и просить, но надо. Бабушка Лада, когда переселялась сюда по весне и ждала шхуну в порту, встретила там говорящих на ее родном языке людей. И узнала, что у них дома беда. Толком я не понимаю проблемы, да и она не ведает. Но что–то сильно плохое. Как бы не очередной желающий стать королем. Насколько я могу понять, ты от этого лечишь лучше любой снави.

– Я посмотрю, что происходит, и решу, нужно ли кого лечить. Не люблю лезть в чужие дела без крайней нужды.

– Вот и прошу о том самом, посмотри. Дело–то темное, мне дурное видится. Как бы не пришлось тебе еще кого от разбойников спасать. – Она чуть сгорбилась, айри пришлось ободряюще погладить узенькую спину. – Кто меня пустит в снави, если вынуждаю тебя ехать и жизни отбирать?

– Больно мрачно, – покачал головой с сомнением Вэрри. – Наверное, бабушке твоей все же удалось узнать чуть больше, чем ты мне рассказала.

– Гораздо больше, чем Лада рассказала мне, – вздохнула Мира. – Я поняла, что она чуть ли не собирается туда ехать. Вот и думаю – дело окончательно плохо. Бабушка замечательная, но это не для нее занятие, князей вразумлять. И еще я как–то очень уверенно знаю, что тебе там надо быть раньше зимы. И что дорога может выйти длиннее, чем ты ждешь.

– Слушаюсь, о принцесса, – усмехнулся Вэрри. – Не смею возражать и жду уточнений. А ты имей в виду: я сам решаю, кому голову рубить, а кому спасать. И сам за свои решения отвечу, когда спросят. Уже очень давно ни деньги, ни пожелания не могут вынудить меня отнимать жизнь, если я считаю ее стоящей. Или сохранять бесполезную.

– Спасибо. В общем, мне и сказать больше нечего. От Брусничанки, где живет дядька Медведь, до границ Канэми конь вроде Норима за двое суток доскачет. Правда, это полным ходом, и если в лесу есть торные дороги…

– Хорошим ходом, в пяти аршинах над землей, помахивая крыльями, как в сказках! – рассмеялся Вэрри. – Я бы положил на путь в их лесах все три недели. Хотя там и правда не более трех сотен верст. Вот только болотами да дебрями. Не фыркай, ты не лошадь и не Джами! Я же сказал, займусь.

– Норим наверняка доберется быстрее, вот я о чем фыркаю, – тряхнула она своей челкой, не ставшей короче с прошлой встречи, но зато куда более ровной и аккуратной, Вэрри даже не удержался и дернул волнистый локон, убеждаясь в его готовности снова лечь на избранное хозяйкой место.

– Красивые волосы, – похвалил он. – Даже у арагни редко встречаются такие светлые и кудрявые, да еще и густые. Ты изменилась, стала время тратить не только на чистку нахального Норима, но и на свою голову. Умница.

– Стараюсь, – смутилась она и снова тряхнула головой, освобождая прядь. – Небось думал всё время, как меня научить видеть мир? И что я этого попрошу?

– Да. Снави говорят, можно попробовать, но года через четыре, когда тебе исполнится хотя бы шестнадцать. Пока же я настаиваю: ты должна познакомиться с Деяной, она будет на празднике, это замечательная снавь. И уговорить ее окончательно остаться на островах, ей тут очень нравится. Эта женщина вечно боится стеснить окружающих и к тому слишком горда, чтобы просить. Но ей нужен дом, а тебе – наставница. Сделаешь?

– Конечно. На Мрайсе болеют дети, настоящая эпидемия. Скот с материка трудно переживает смену климата. Сестра вашего капитана Тайрэ мечтает развести виноградники, но у нее ничего не выходит. У нашего Амира есть свое заветное желание. Я могу много найти самых настоящих и важных причин, и все позволяют устроить хороший кров и потребуют длительного времени. Я умная.

– Багдэши воспитали, ага. Будешь вторым министром.

– Не дразни меня. Ты же знаешь, у меня дар и я буду снавью. И шестнадцать мне исполнится очень скоро, через три года. Это все Амир, у него привычка по обычаю своей родины называть полные годы возраста. Мне было без двух недель одиннадцать, когда ты подарил мне Норима. А он сказал – десять. Будто я ребенок! Вот теперь мне уже совсем много – тринадцать.

– Конечно, ты взрослая, – весело прищурился Вэрри. – По драконьему счету уже не дитя. Никак не меньше, чем второй век, раз берешь второе имя. Я первый раз сменил свое в сто десять лет. Стал Аэр. Ты у нас Альтэ… Сильно искаженное звучание от «лекарь любых болезней». – Он вздрогнул удивленно. – Искаженное – если мужское, а как женское оно вполне даже правильное. Забавно, правда? Я такого имени у своих родичей не помню. Да и быть его не может, женского…

– Значит, она жила внизу, в долинах, – серьезно разъяснила ему очевидное для себя Мира.

– Глупости, у бескрылых драконов нет женщин, – нахмурился Вэрри, без раздумий выдавая страшную тайну своего рода. – Точнее, их только лишь три, наших драконий, и все – крылатые. Оставшись на земле мы еще и поэтому считаем себя бессмысленными и бесполезными. Мы, в отличие от людей, не народ, а обломок мира драконов, этому самому миру для развития и выживания ничуть не нужный.

– Зато людям ты нужен! – ревниво перебила его вздохи Мира. – И Амиру, и кормчему. И мне. Всем!

– И все же я никогда не слышал, чтобы хоть одна дракония отказалась от полета. А еще от поклонения, мы ведь их боготворим. Откуда же имя в сказке?

– Может, они способны жить тут временами, по настроению? – неуверенно предположила Мира, не желая расставаться с восхитительной мыслью, что у нее настоящее драконье имя.

– Не знаю. Но в то, что настроение любой сильной женщины меняет мир, я вполне готов поверить. А неверующих отошлю на воспитание к Захре. Кстати, вполне допускаю, что драконии готовы помогать людям. Малыш, а ты можешь одно мое желание выполнить тоже, пока я занимаюсь твоим? Лучше даже два.

– Само собой, – серьезно кивнула она.

– Обязательно кушай три раза в день и досыта. Ну нельзя так себя запускать, одни кости, и те уже высохли. В твоем возрасте надо хорошо питаться. И расти. А ты от слабости дрожишь и мерзнешь, хоть никуда не уезжай!

– Скучные у тебя желания и подозрительно похожие на требования бабушки Лады, – насторожилась Мира. – Второе, полагаю, это высыпаться и отдыхать.

– Именно. У тебя замечательная бабушка!

– Дракон, ты просишь непосильного! – взмолилась она, – я тут одна, а болеют многие и они нуждаются в помощи. Срочной, понимаешь?

– Деяна останется на островах и вас станет двое. Тогда будешь исполнять обещанное? – сердито уточнил айри. – Я не люблю отговорки!

– Да, – неуверенно кивнула девочка. – Постараюсь.

– Ненадежный ты человек!

– Очень постараюсь, – голос стал совсем жалобным. – Правда.

Ворчать не хотелось. Но и молчать – тоже. Вот они и обменивались лениво фразами, позволяя Нориму легонько качать седло на мягкой иноходи. Обманчиво легкой, горы уходили назад стремительно, а неровности тропы почти не примечались. Вэрри удивлялся скорости: конь и правда хорош. А ведь только три года, почти жеребенок, настоящую силу и выносливость не накопил. За очередным поворотом в вечерней дымке мелькнул залив, приблизился синий борт княжеской шхуны. Конь уверенно ступил на сходни, – явно его возили морем не первый раз. Вэрри разгреб выгоревшие волосы на макушке Миры и поцеловал ее на прощанье. Обещая еще раз, без слов, обязательно вернуться. Она расслышала и довольно засмеялась. А потом шхуна со скрипом и шелестом оделась в паруса и поймала слабый ветер. Закат уже догорел, его остывающие угли тлели далеко за хребтом острова, обращенная на восток бухта по самые макушки скал утонула в сумерках. И сознание Миры все удалялось, такое теплое и родное. От этого ночь казалось особенно темной и зябкой. Хорошо, хоть Лой рядом и сочувственно крутит ноющее от его усердия ухо.

Вэрри фыркнул, представив последствия пяти–шестисотлетней крепкой дружбы айри и упчоча: свое малиновое правое ухо тройных размеров. И пошел знакомиться с туннрами, которых Мира коротко и уверенно попросила за него. Маленькая, но непререкаемая: безропотно приняли на борт, разместили чуть ли не в единственной крохотной каюте–навесе и пообещали разбудить утром. Берег Карна здесь относительно близок, ветер благоприятен, а гребцы устали от безделья и желают вращать весла и петь. Вэрри усмехнулся: нормальное состояние этих странных людей. У туннров он жил долго, лет сто назад, как раз после поджога фрегата. И до сих пор с удовольствием вспоминал то время. Особенно – чудесное ощущение уверенности в друзьях и даже врагах. Кинжал в спину ночью можно поймать где угодно, но не в Туннрёйзе. Там оскорбленный спокойно и неспешно сообщает за ужином обидчику о своем намерении его зарезать, подробно излагает повод и деловито уточняет удобное для обоих время, место и прочие важные детали. Обстоятельные они люди и крепкие в убеждениях. И песни у них обстоятельные. Короткой летней ночи только–только хватит, чтобы вспомнить пару длинных саг о походах и победах дедов.

Устроит ли его, гостя, за которого просила сама Альтэ, пустое песчаное побережье в полутора днях пути от Кумата? Вэрри кивнул благодарно. Чем это место хуже любого иного?

Завтра он проснется и начнет свой путь к кузнецу.

Здесь дела уже полностью закончены. Там – только начинаются. Если он изменился, то и мечи его должны стать иными. Ведь уже давно ему не безразлично, чья рука будет их держать и против кого направит.

Легенда четвертая. Дракон с тысячей имен

Ргиро попробовал кашу, довольно кивнул и уселся возле сердито сопящего малыша. Младшенький был капризным. Точнее, упорным. Если уж он пожелал драконью кашу, то именно кашу по рецепту айри, и требовал до последнего. И теперь довольно молчал и сопел, уже уверенный в своей полной победе над дедом. Внуку только–только пошел третий год, а негодники–родители бросили его, умчались за море добывать вождю Ларну девочку! Ргиро поудобнее перехватил мисочку.

– Ешь, маленький Диргн Юнтар, ешь и слушай новую легенду. Я сперва думал: надо записать всё в хроники, как было на самом деле, но потом мы с твоим вторым дедушкой посидели, поговорили и решили иначе. Люди не любят непонятное, а толком мы случившегося объяснить не можем. Эти айри… куда умнее и старше нас, младших детей этого мира. Как говорить – живут почти вечно, могут почти всё – и сами не Боги? Слишком уж это много вызывает вопросов и совершенно не дает ответов, лишь ущемляет глупую гордость. И мы, мудрые вожди, скажем всем – они почти Боги. А раз так, должны жить достаточно далеко, чтобы их чудеса не стали обыденными. Потому и получается – легенда для долгой памяти куда как хороша.

В общем, давным–давно, когда у тебя еще не прорезался и первый зуб, а твоя бессовестная мамка не смела отходить от колыбели, в наши горы пришла беда. Злые демоны, могучие и опасные, отняли у людей разум и волю. Люди стали слабы духом и покорны. Некоторые справились и вырвались, а иные лишились себя окончательно. И даже добровольно признали власть зла.

Ешь, не сопи, не горячо.

И не плачь, их ведь прогнали! Да, твой папа Ронг и его упчоч Тирр пошли и наказали самого плохого демона. Самого–самого, твой папа такой, он может. Он даже маму украл у меня из–под носа. И ты ешь, будешь сильный, как папа, и красивый, как мама.

Так вот, наказать–то наказали и птиц Торш спасли, и людей помогли увести в убежище вовремя, но и после того было в горах совсем худо. Не стало у людей вкусной каши. Вообще не стало никакой еды. Умирали мы, малыш. Твой дед Ларн считал каждое зернышко, а я, дед Ргиро, уже и не имел хоть сколько–то зерен, чтобы их пересчитать. И мы просили Богов о помощи. Кого еще нам было просить?

Ешь же, не тянись к луку, рано еще. Этот папин, я тебе маленький завтра сделаю. Тихо–тихо, не плачь, сегодня сделаю. Кушай.

Так вот. Небо наши мольбы услышало и позволило вернулся в мир погибшему от руки предателя упчочу твоей тетки Кьенс, Онгу–Лой’ти, возрожденному упчочу с двойным именем. Вот так… А уж он привел с собой доброго демона. Тоже могучего, а как же иначе? Онг – умница, он знал, что без помощи нам не перезимовать, и очень постарался вызвать самого наилучшего помощника.

Демон, само собой, наказал отступников и воззвал к небу вместе с нами. По его мольбе само солнце спустилось на землю. Я всегда полагал, что у огненного бога много повозок. Не зря мы их видим по–разному в разные дни. Летние яростны и горячи, зимние тусклы, холодны и невзрачны. Эта была из лучших, золотая и прекрасная. Наверное, ее по осени уже поставили к небесным мастерам в починку и чистку, но для нас вернули в дело. И все стало замечательно, малыш Юнтар, она спустилась в сиянии своих лучей и свила из них гнездо на земле, оказалась совсем не жгучая, а лишь дарующая тепло. А живущие в солнечной повозке служители богов дали нам пищу. Главного у них звали Тар, а полное его имя Юнтар, я однажды сам слышал от призвавшего его демона, о котором расскажу позднее, особо. Мы тебе имя солнечного служителя дали вторым, крошка Диргн. Все здесь ему обязаны жизнью, уж такое–то надо помнить. Тар вырастил в долине огромные «грибы», и в каждом жили люди, а солнечные лучи упирались в их бока и даровали тепло. Золотая повозка Богов грела нашу долину всю зиму и освещала ее. Да, еще помни: второго служителя звали Хиннр, он ушел из долины и добыл для нас за зиму скот и зерно. Тоже важное и хорошее имя, но какое–то женское, как ты полагаешь? Вот и я думаю, Хьинн или Хьеннр – хорошее имя для внучки, если твои бессовестные родители управятся со своим глупым планом. Ешь, будет у тебя синеглазая сестренка. Красивая, самая в наших горах замечательная девочка. Уж ты вырасти и постарайся, чтоб ее–то у меня не украли бесследно наглецы, подобные твоему же ловкому папочке!

Так вот, твой тезка, великий Тар, не только научил меня варить эту кашу. Он дал нам знание именем Богов. Теперь у нас дома теплые и высокие, дороги каменные и ровные, хотя пока еще только в плане, но ты подрастешь – и они вытянутся.

И еще у нас мельницы, мы их зовем тэльо, если водяные, и вэрьо – ветряные, потому как их нам дал тот, кто позвал служителей Богов, друг упчоча Онга. Самый добрый и самый главный демон, известный нам как Тоэль и Вэрри. А у него немыслимое число имен, мы не приняли в родовые ни одного, чтобы не путаться. Хитрец их то и дело меняет! Ты должен его описание накрепко запомнить, внешность он менять, кажется, не умеет, а уж душу – тем более. Этот демон ходит среди людей, и он добр. Встретив его, жди нового и интересного. А узнать легко, не сопи и не тяни ложку, негодник, ты ж даже своей непутевой мамки упрямее!

Слушай. Он высок и довольно молод на вид. Волос имеет темный, лицом нам чужд, крупноглаз и бледен, бороды и усов не имеет. Глаза у него темные с проблеском. Но главное – не цвет. Они у этого айри, так он себя зовет, очень теплые и внимательные, и смотрят вглубь, как у настоящей снави. Сами же лучистые и серебром затканные, будто лучики бегут от серединки к кромочке. Но вернее всего демона можно опознать, показав его любому упчочу. Маленькие друзья узнают того, кто для них очевидно не человек: он иной, но не враг и не зло. Понял? Вот и молодец. Вырастешь – станешь вождем вместо дедушки и будешь тут за всеми горами присматривать, чтоб и без демонов мы управлялись нехудо. Ты же у меня славный…

Книга II Душа клинка

Запас орехов для Лоя оказался самой дорогой покупкой заглянувшего в Кумат айри. Благо полновесный золотой крэйш, имеющий хождение далеко на востоке, за пустыней, удалось на редкость выгодно превратить в три более мелкие местные карнские деньги того же металла. В придачу Вэрри получил от говорливого менялы пригоршню звонкого серебра и целый ворох занятных сплетен.

Беседа завязалась, когда достойный Мартик обнаружил на крэйше профиль шейха, почившего более века назад. Редкая монета давно требовалась для коллекции, и за нее было возмещено без скупости. Вэрри осторожно намекнул, что у него были где–то и крупные северные червени, но меняла лишь скривился. Это – не диковина. В последние полгода с севера приходят купцы, они переселяются сюда, что–то там неладно, и потому золото да серебро странной и прежде действительно редкой чеканки уже в ходу и коллекцию не украсит. Хотя оно и правда красиво. Достойно возместить он готов лишь за монеты, украшенные самоцветными каменьями и отчеканенные к юбилею старшего князя рода Орланов.

Айри охотно поддержал разговор, желая выяснить подробности переселения. Он с неприятным удивлением осознал: Мира права, на севере дела вовсе не хороши. Увы, меняла толком ничего не знал, а купцы в Кумате не осели. Двое вроде бы живут теперь в Райсе. Но и это – слухи.

Разговор постепенно перекинулся на дела местные, куда более понятные и насущные. К тому же дающие богатую пищу для рассуждений и рассказов. Чего стоит хотя бы такая новость: голова казнен.

А ведь еще прошлой весной маркиз Дамит чудом избежал казни, его связи даже позволили ему еще почти месяц оставаться головой стонущего от возмущения Кумата. Комитэн–и–Тэй до последней золотой деньги дрался за место. Так усердствовал, что лавки к маю закрылись почти все, на складах накрепко утвердились пудовые замки, а гости города поспешно собрались и покинули его. Даже знать, далекая от торговых дел, была взволнована, и в конце концов Дамит неосторожно привлек к своей персоне пристальное внимание самой «паучихи». Говорят, некто весьма влиятельный и уважаемый старухой, явно знатный лорд с Архипелага, ей подсказал, какой из маркиза хозяин города. И скольких денег казна по его усердию в воровстве не досчитывается каждый год. Старая княгиня Нинда Карн со свойственным ей глубоким вниманием к деталям изучила дело лично. И пришла к неутешительному выводу, что «голова голове не идет совершенно». Говорят, это ее дословное выражение, и оно оказалось убийственно точным. Карнская «паучиха» присутствовала на казни, и одним маркизом дело не ограничилось, сын Дамита до сих пор невесть где, дознаватели его так и не отпустили, ведь ее светлость сразу пообещала, что будет неспешно разбирать даже малые детали прискорбного случая утраты фамильной чести. Доверенные люди госпожи разыскали всех тех, кто получил через руки младшего маркиза фальшивые пергаменты с правом на родовые имена. И предложили новоявленным обладателям «голубой крови» выбор: оплатить обман повторно по цене, указанной ее светлостью, или последовать за маркизом в лучший мир, на суд справедливый и окончательный.

Добрейшая Нинда, «да будут ее годы долгими и полными здоровья и счастья», почтительно продолжил меняла, удивляя Вэрри, и прежде считалась подданными женщиной справедливой, хоть и грозной. Но в данном деле ее мудрость выше всяческих похвал. Княгиня собрала с проходимцев деньги, прибавила к ним остатки состояния маркиза – часть дохода с продажи его земель и прочего имущества, уцелевшую после раздачи долгов. Все золото передала по осени городу, назначив распорядителем расходования средств стряпчего торговой гильдии. Достойный Ленод тратил с умом – и это признано теми же доверенным людьми, наблюдавшими за его работой. Уже второй месяц он – полноправный новый голова. И получил дозволение считаться равным знати. Это называется – «вельможный», когда из безродных одной волей князя поднимаются выше, к праву добавить в хроники главной дворцовой библиотеки Карна свой род.

Теперь город совсем другой. Причалы обновлены, мусор выметен, поборы и подарки казенным людям ушли в прошлое. Да и дальняя часть порта, заросшая гнилью и, по слухам, год от года используемая безнаказанно пиратами и их сообщниками, стала чище и безопаснее. Зимой голова без всяких условий и ограничений в праве судить и карать пустил туда прибывшего с парой боевых кораблей и большими претензиями к городу и Карну в целом племянника князя туннров, и темных личностей как–то очень быстро не стало в городе. А их суда, не несущие никаких флагов на мачтах, сгорели или оказались после разбирательства проданы в новые руки, принеся пользу казне города.

Лишь одно огорчает жителей: «паучиха» ничего не делает просто так, без личной выгоды. Говорят, она весьма довольна новым головой и потому намерена отослать его в Гирт, где торговля пока ничтожна. Пусть отрабатывает право быть знатными для своих детей и внуков. Северный порт беден, рядом туннры – те еще соседи, люди непростого характера. Да и с княжеством Амит ладить не каждому удается. Но Нинда любит Гирт и желает видеть его расцвет в этой, а не какой–то далекой следующей, жизни. Выходит, голове придется крутиться и потеть, «паучиха» ведь не молода и достойным Богов терпением не отличается…

Вэрри кивнул согласно, поблагодарил за рассказ и отправился выбирать орехи. Благо, говорливый меняла уже нашел новый объект для обмена как золота, так и слухов.

Рынок айри удивил и порадовал. Точнее, подтвердил правоту Мартика. Ряды были заполнены купцами, покупатели ходили и придирчиво торговались, восторженно изучая подзабытое за годы власти маркиза изобилие. Даже орехов предлагалось два десятка видов, от северных кедровых до крупных и почти незнакомо выглядящих южных, в крепкой скорлупе с узорчатыми перегородками.

Лой ревниво наблюдал за торгом, вежливо брал предложенные на пробу ядрышки, жмурился, щелкал, грыз и деловито вынюхивал товар, счастливо посвистывая над пухнущим мешком с сокровищами. У него дома жизнь хороша, но там орехи мельче. А фиников и вовсе нет, вот ведь страшный недосмотр Богов! Вэрри исправил ситуацию, закупив липкие сладкие плоды.

На сдачу он набрал еды для себя. Айри – не упчоч, он в пище не капризен. Лепешки, сухой сыр, немного меда и кислое молоко. Теперь можно двигаться к горам на востоке. Сперва Вэрри полагал разумным нанять экипаж или взять коня. Но потом передумал. Четыре крэйша и одна серебряная карнская деньга, вот его состояние на сегодня. Значит, надо навестить «пещеру дракона» и пополнить запас золота. А это лучше делать без свидетелей, людей не стоит искушать. Даже самые невнимательные как–то удивительно легко примечают, насколько поправился после прогулки в горах кошель путника, с утра еще бывший уныло пустым.

Да и дорога на восток легка, особенно летом. Актам при должном усердии одолел бы путь до щели в горах, через которую задувает в Карн ветер из Красной степи, в одни сутки. Пешком легконогий айри доберется за три дня. Потом еще день на наполнение кошеля. И можно спускаться по крутому склону в сухую степь, в середине лета прокаленную и выжженную до рыжего песочного тона.

Почти две сотни верст на юг ему предстоит бежать по шуршащей ломкой траве вдоль горных склонов до селения Гриддэ. Это трудный путь, если торопиться и не давать себе поблажек. Тяжелый даже для опытного и выносливого айри. Ранний август в Красной степи жесток и подобен пустынному пеклу, особенно близ хребта, чьи светлые склоны отражают жар солнца днем и хранят накопленное тепло в ночи, наполняя ее душным сухим запахом пыли. Мешок с орехами Лоя тяжел, запас воды скуден, ближние ручьи почти все сухи уже месяц, вода видна лишь в миражах. Ее огромные глянцевые озера маревом дрожат над степью, недосягаемые и ускользающие. Кочевые племена давно отошли к Внутреннему морю – огромному пресному озеру в степи. Там, на его северном берегу, на заливных лугах в пойме двух могучих рек, месяц спустя они начнут свой долгий и пестрый праздник. Будут танцы и песни, большой торг, собирающий купцов из западного Карна и виноделов Ирнасстэа, северян Амита, Канэми, подданных земли Орланов, южных темнокожих выходцев из пустыни Обикат. Придут и верблюды с востока, может быть, даже новый дабби бывшего каравана Багдэша приценится к пушнине и тонко вышитому северному льну. Когда торг будет завершен и чужаки навьючат своих коней, мулов, ослов, верблюдов и пойдут дальше караванными путями, начнется великий осенний ай–тирами, сезон игр. Именно там важные старики степных родов илла обсуждают пути кочевья следующего сезона, оговаривают условия пользования водопоями. И, само собой, высматривают пару молодым, обсуждают выкуп за невест.

Когда и эти дела подходят к концу, остается самое последнее и главное зрелище. Та самая амги–байга ста племен, однажды упомянутая слишком уж хорошо все знающей Миратэйей. Изнурительная скачка, избирающая лучшего коня. А еще – тот род, что станет первым в степи на предстоящий год, будет судить споры и гордиться победой, подарившей ему право на пользование заливными лугами приозерья.

Вэрри бывал на празднике илла и знал жестокие правила. Он ведал, сколько коней не доходит до обвитого лентами копья, обозначающего последнюю черту забега. Видел, как удручающе часто мастерство в подобных скачках подменяется жестокостью. Как насмерть загоняют отличных коней, слишком молодых и плохо подготовленных для тяжелого испытания. Как сажают в седло мальчишек шести–семи лет, требуя гнать и вручая плеть. И как дети возвращаются полуживые от усталости, глубже и страшнее которой только гибель скакуна.

Конечно, знал он и другую сторону байги. Светлую и красивую. Азарт скачки, гордость полудиких коней, готовых лететь, обгоняя ветер, и лихость их седоков, уверенных в своих скакунах. Знал стариков, год за годом готовящих лошадей к байге и умеющих ее чувствовать. И величие того вечера, когда вся степь ждет у незримой черты нового победителя. Коня, которому нет равных от пустыни юга до болотистых предгорий севера. И его всадника, получающего право без выкупа взять на седло первую красавицу илла, даже и просватанную уже раньше за иного, сколь угодно более родовитого и богатого.

Год за годом праздник манил его и увлекал. Красивые и страшные истории переплетались в памяти. Мелькали красные в закатном свете лошадиные спины в хлопьях пены. Шумела тысячегласая толпа. Гнусаво пели трубы, хрипели кони, отчаявшись отстоять право на победу для своих хозяев. Смеялись звонкоголосые девушки, покрывая затканной золотом шелковой попоной ставшего лучшим гордого и усталого скакуна.

А потом в глазах оставалась лишь зелень лугов, дарующая благодатную и сытую жизнь избранным – роду победителя. И примеченный двенадцать лет назад холодный, колючий, как январские ветры зимы, взгляд старейшины племени битри, подобного сухому степному волку хищного и гибкого Апи Битринни, всегда окруженного стаей хмурых родичей. Короткий взгляд, вскользь брошенный на отца Актама, ходившего тогда под седлом айри. Оценивающий и обещающий проблемы. Заставивший тогда айри не спать всю ночь и караулить каурого насмешника Тамиза, сердито коря себя за глупую подозрительность.

Кони битри побеждали уже четырнадцать лет. Его сыновья выбирали новых жен, и мало радости было в этой затянувшейся истории, лишенной чистого азарта и наполненной сухим денежным интересом. Именно теперь черная сторона байги затмила для Вэрри более давние светлые воспоминания. Он слишком долго жил, чтобы верить в случайность предлагаемой лучшим коням иных племен ледяной воды на водопоях. И еще сразу заметил, как странно часто начинают за пару дней до байги хромать самые сильные соперники рыжих коней рода битри. Да какие догадки, ведь он сам выпорол кнутом мальчишку, пытавшегося незадолго до рассвета проколоть сухожилие Тамиза!

Вот, правда, и бил вполсилы, и не выдал парнишку совету племен из глупой жалости. Доказать умысел старого волка невозможно, а мальчику за его дело полагается страшная кара. Бесчестье, искалеченная рука и клеймо. Он забрал восьмилетнего преступника, молча перетерпевшего наказание, с собой, подробно допросил в шатре, зареванного и убитого горем. Оказывается, ценой за неучастие Тамиза в байге было счастье старшей сестры. Что оба они – сироты, и лишь по «доброте» Апи, принявшего их скот в общее стадо, пережили зиму, а теперь могли бы получить право стать частью большого и богатого племени, имея постоянную долю в стаде и свой шатер. Только тогда девушку год спустя сговорит в хороший род сам Апи, он и это пообещал. Тоэль – тогда его так звали – увез и ее. Он обменял свой отказ от амги–байги на обоих детей, старейшина согласился охотно. Ребят поселил в Гриддэ, у бездетной вдовы погибшего в горах Амроха Иттэ–Гира. И насмешливо пообещал вырвать руки, если снова застанет за недостойным делом. Его грозному тону не особенно поверили. И каждый раз в домике старой Нивит Иттэ–Гир ждут как самого дорогого гостя. Уже старой… ну да, летом ей исполнилось шестьдесят пять. Его единственный не–вороной конь был из семьи Иттэ–Гир. И тоже – ханти, лучшая кровь Гриддэ. Предмет вечной ссоры родов Гир и Орт за право назвать своего скакуна первым. Кстати, отдавая Актама ему, демону, старый Орт буквально светился от счастья. Если Кэбир выбрал, то нужны ли иные доказательства: его ханти нет равных под солнцем!

Вэрри улыбнулся, замедлил бег, а потом и вовсе остановился. Воспоминания и мысли – хороший способ сократить путь. Как он твердил себе: две сотни верст, далеко, жарко… А вот уже и каменные колонны, причудливо подобные природным маякам или дозорным башням у входа в горную лощину. За ними – зеленые луга Гриддэ, полого спускающиеся к озеру.

Айри вздохнул, медленно снял заплечный мешок, расправил плечи, потянулся и устроился в тени. Под этой скалой он отдыхал всегда, добираясь в селение пешком. Оброс привычками! Лой отцепился от гудящего правого уха и ловко прыгнул на почти вертикальный бок колонны. Защелкал, обещая вернуться скоро: вот только наверх проберется и осмотрится, он любит все знать. Вэрри согласно кивнул и сел поудобнее, разминая уставшие плечи. Мешок с орехами худел удручающе медленно. Впрочем, сам виноват, нечего было столько покупать! А что до испорченной злобой и жадностью байги – если разобраться, тоже его недосмотр. Грязная игра давно требовала внимательного разбирательства, но все руки не доходили. Да и не илла он, чтобы лезть в их дела! Что, слепы разве вожди иных степных племен? Молчат и принимают ложь.

Он точно знал, когда вмешается неизбежно. Стоит седому Апи Битринни тронуть хоть одного жеребенка из Гриддэ, и демон вспомнит старый договор с коневодами. Кажется, примерно те же соображения удерживали от этой глупости старейшину. Однажды жадность пересилит здравый смысл. В степи с ее простором конь – это жизнь. А такой, как его Актам – куда более, чем просто жизнь. Настоящее счастье. Свобода передвижения, родовая честь, достаток, воплощенная гордость. Несколько дней он бежал сюда в поту и пыли. Зато обратно Актам доставит играючи. Может быть, за один переход, даже с полным запасом корма себе и поклажей седока. Теперь ему десять, конь в самой силе. Интересно, каковы его жеребята? Помнится, кроме Норима тогда в Гриддэ была лишь темно–гнедая кобылка, одногодок. Теперь наверняка есть новые малыши. Вэрри усмехнулся: уж точно вороные. Должен у коней этого рода быть хоть один недостаток.

Род Иттэ–Орт придирчив в выборе кобылиц и сводит коней, подбирая по стати, характеру и даже масти. Вэрри знал: много лет его друзья из Гриддэ мечтают получить в линии Актама настоящих огнешкурых жеребцов, которых зовут «ящерицами» за изящную тонкость сухого корпуса. А рождаются упорно – вороные, с точки зрения породы по масти и сложению не слишком характерные и удачные. Очень крупные, несколько грубоватые в конструкции и безмерно самолюбивые. Несравненные в скорости, выносливости и понятливости. Одним словом – лучшие, что бы там ни думали люди. Не зря линия «ханти», никогда не продавалась вне селения. Да, эти скакуны и их седоки служили гонцами владык, охраняли караваны. Но всегда возвращались домой вместе с хозяином…

Ханти – причина плохого сна и тягостных вздохов всех владык востока, где давно мечтают впустую, без активных действий по захвату или воровству недостижимого, поскольку помнят: тронь одного такого, и увидишь скоро и неизбежно, самое позднее через несколько лет, их покровителя, ужасного демона Кэбира, пришедшего за конем и расплатой. А ведь все легенды не без основания утверждают, он берет не золотом, а кровью…

Своего Актама айри узнал с трудом.

Коня ему показал младший сын рода Орт. Виновато и печально объяснил по пути к пастбищу, что любимая кобылица вороного пала зимой, когда его увели в загоны, ведь старый Дарги согласился свести коня с выгодной парой из линии «золотых». Погибла и она, уже жеребая, и годовалый старший малыш. Было очень холодно, пастухи вели коней в укрытие и не уследили. Восхитительная Шай–Мирзэ отстала, жеребенку заданный темп оказался непосилен. И ей пришлось встретить волков одной. Когда люди и собаки подоспели, ничего уже нельзя было поделать. Ее и узнать оказалось сложно, только приметная стрелка на лбу уцелела без рваных ран и крови.

Актам с того дня буквально взбесился и трижды вырывался, пытаясь уйти в дикую степь. Его с огромным трудом ловили и держали до весны в путах. А конь счел такое отношение предательством. Год уже никого к себе не подпускает, совершенно одичал. Старый Дарги болеет, глядя на медленное угасание своего лучшего коня, не оставившего к тому же ни единого потомка в мужской линии.

Кинче Иттэ–Орт тяжело вздохнул и признал: зря они не сохранили старшего сына Актама, хоть у того и были больные ноги. Для скачки плох, но на племя, может, и сгодился бы. Вэрри кивал, не спеша радовать коневода новостями о судьбе жеребенка, выкупленного им по невозможной цене у Дарги, еще два года назад – излишне заносчивого и гордого…

Айри недоверчиво смотрел на склон, спускающийся к горному озеру. Там, далеко в стороне от прочих коней, пасся Актам. Пепельный от грязи и пробившейся едва намеченными подпалинами блеклой седины, худой, ступающий неуверенно, нервно и зло следящий за людьми.

– Я забираю его, – сообщил он Кинче. – Сейчас.

– Мы знали, что ты будешь гневаться, демон, – тяжело кивнул житель Гриддэ. – И надеялись, поспеешь застать его живым. Он плохо ест, совсем измаялся. Я приготовлю корм коню, запас пищи тебе и твоему диковинному пушистому зверьку. Старое седло мы сберегли, и все прочее тоже цело. Хоть бы он тебя согласился признать. Наша вина слишком уж велика.

– Готовь, я уйду сразу же, дела. Не вини себя, так случается и у достойных уважения людей. Однажды Актам поймет, что надо прощать невольные обиды, – добавил Вэрри. – Я не держу на вас зла. Просто больно его видеть таким.

Айри ободряюще хлопнул юношу по плечу, сочувствуя и утверждая сохранение прежних добрых отношений. И отвернулся, целиком сосредоточив внимание на Актаме. Вороной заметил его, но все так же неподвижно стоял на прежнем месте. Два года назад конь бы оказался подле своего друга в одно мгновение. Он был горяч и гневлив тогда. Теперь хорошо уже то, что погасший взгляд недоверчиво, но без укора, следил за приближением хозяина, а ослабевшие ноги не стремились унести прочь.

Вэрри подошел вплотную, обнял крупную голову и потянул ее к своему плечу. Актам тяжело вздохнул и тонко заржал–всхлипнул, жалуясь на свою судьбу.

– До чего ты дошел, мечта всех шейхов! – грустно усмехнулся айри. – Ну, прости меня, я тебя больше так надолго не брошу, даже у друзей. Мы пойдем теперь на север, вместе. Не спеша, чтобы ты мог окрепнуть. Я буду рассказывать про твоего малыша. Помнишь его? Вырос, стал красив и силен. Помнишь Норима? Его у тебя выпросила в друзья и воспитанники девочка Миратэйя.

Конь вслушался в знакомый голос и неуверенно опустил голову ниже, требуя чесать лоб. Он и прежде это занятие очень уважал. Теперь попробовал вспомнить старую привычку. Точенные уши стояли чутко, ловя каждое слово знакомого голоса. Может, он разобрал имя Норим. А вернее того, просто согласился выше нанесенных людьми обид признать ценность их общего прошлого, растянутого цепью следов копыт на многие тысячи верст. Глаза стали спокойнее и яснее, Актам послушно пошел за хозяином к воде. Лой уже деловито устроился на холке коня, как и подобает знающему свое походное место упчочу. И теперь выбирал из гривы мусор и репьи, сердито щелкая и жалостливо гладя пальчиками пыльную шерсть. Он участвовал в купании коня и его чистке, не щадя своего бесподобного меха. В итоге возле села выглядел почти так же убого, как Актам – мокрый, маленький и взъерошенный. Зато очень бодрый. Лой’ти уверенно развязал узел походного мешка айри, который считал и своим логовом, и кладовой, скользнул внутрь, шипя и внюхиваясь. Довольно щелкнул, найдя финики, отобрал в темноте мешка парочку самых сладких и покинул «кладовую».

Он, конечно, любит вкусно поесть, но уж точно не жаден и не зол, нет. Лучшие свои припасы Лой’ти предложил голодному и несчастному жеребцу, усердно протягивая обеими лапками вверх. Актам благосклонно пригляделся к стараниям малыша, нагнул голову, изучил странное лакомство и попробовал один финик. Пару минут спустя конь и упчоч поладили. Теперь Лой сидел почти между ушами вороного, усердно вцепившись в слабую гриву и деликатно – в шкуру возле уха. И свистел–шипел–щелкал на все лады, рассказывая что–то очень интересное. Актам слушал внимательно и охотно. Вэрри тем временем оседлал коня и навьючил, забросил узду в одну из переметных сум, – он и прежде отлично обходился с этим конем командами голоса и жестов. Хлопнул вороного по выпирающим ребрам, предлагая двигаться, и пошел рядом. А Лой все твердил что–то свое, явно относящееся к судьбе Норима, куда более плохого коня, хоть и очень красивого. Одна беда, дурно воспитанного и падкого на чужое угощение, к тому же – без спроса! Нахального, да–да! Плесневый сухарь, и тот надо отстаивать с боем…

Вэрри, самостоятельно выдумавший перевод жалоб упчоча на человеческий язык, усмехнулся: мало ему людских проблем! Теперь еще и любимая больная лошадь в паре с самовлюбленным упчочем, который, кажется, считает себя вправе выбирать дорогу и вообще – вести малый караван. Говорила ему умница Миратэйя: путь займет много больше времени, чем задумано и загадано. Его прежний Актам за неделю прошел бы без напряжения отсюда до северного отрога хребта Тучегона, все девять сотен верст жаркой сухой степи. Короткая дорога трудна, на ней мало источников и почти нет жилья. Не зря купцы предпочитают караванную тропу, на треть более протяженную, но изобилующую родниками и петляющую по селам арагов и брусов.

Отощавший и слабый конь двигался куда медленнее, первые дни исключительно шагом, постепенно заравнивая впадины меж ребер. Неделю спустя он кое–как добрел до перекрестка караванных путей. И догадливо выбрал северный маршрут, даже не глянув на запад, в сторону Карна или на восток, где за степью и горами лежит пустыня. Вэрри по–прежнему шел пешком, целиком уступив седло Лою, ползающему беспрерывно: от хвоста к морде, под брюхо по подпруге, на вьюки, вниз, на траву и снова вверх, чтобы встать столбиком на лбу коня и рассмотреть оттуда всю округу. Вороной, кстати, усердно тянул шею и держал морду горизонтально, помогая любопытному приятелю. А когда свист и щелчки требовали, приподнимался на дыбы и, толком еще не окрепший, неуклюже гарцевал. А Лой тянулся еще выше и жадно рассматривал очередной далекий караван, идущий на запад, – ведь приморский торг впереди, до него почти месяц – и полторы сотни верст.

Еще неделю спустя Актам отдохнул настолько, что стал сердито требовать ускорить шаг, сменить аллюр хотя бы на рысь и вообще – занять седло. Подъем к Тучегону он одолел легко, уверенно ступил на ведущую к перевалу тропу. Теперь конь выглядел почти здоровым и принимал нагрузку охотно и с удовольствием. Вэрри улыбался, наблюдая с каждым днем все более неутомимое усердие вороного. Прикидывал, когда его друг войдет в свою настоящую форму. К весне? Может быть, хотя гриддские зиму не жалуют, у них дома климат помягче. Но при хорошем корме Актаму мороз не страшен.

Айри полагал, что увидит эти горы в разгар лета и легко перемахнет перевал. Но вышло иначе: северная осень уже вступила в свои права, а за седловиной хребта наверняка теснятся тучи, сеют дожди и копят густой туман предзимья. Ничего. Брусничанка рядом, там теплые избы из неохватного дуба. Крепкие скотные сараи, высокие стога мягкого лугового сена, почти незнакомый выращенному на ячмене Актаму северный овес, настоящее конское лакомство. И как раз начинается время, свободное от летних забот. Урожай собран, свадьбы сыграны, запасы на зиму сделаны. Может, кузнец и не рассердится незваному гостю, готовому выслушать истории хозяина, украсить своими рассказами долгие зимние вечера и принять на себя всю работу по дому. До сих пор никто из хороших людей не отказывал Миратэйе в ее просьбах.

Туман с избытком оправдал ожидания Вэрри, укутав пеленой северный склон Тучегона от самого перевала. Семь дней он не выпускал путника из своих мутных дебрей. Сперва холодным блеском оседал на голых боках скал, потом – на тех же боках, но уже более пологих и мшистых. Наконец, на протыкающей снизу его ватную пелену траве, темной и даже чуть гниловатой от обилия влаги. Стук копыт звучал все глуше и мягче. Наконец, скалы остались позади.

Уже второй день Актам с интересом изучал незнакомый ему высокий сплошной лес. Сперва – светлый и редкий. А теперь густой, темный, смыкающийся над головой и подсовывающий под самую морду вкусные тонкие веточки молодых побегов орешника, высокие сочные стебли трав. Вот и клевер за перевалом оказался иной, ничуть не похожий на сухие нити стелющегося степного мелколистья: сочный, рослый, сладкий. Даже теперь, осенью, попадались темно–зеленые мощные свежие стебли с только что распустившимися розетками в гуще пожухлых и сухих собратьев.

Вороной быстро распробовал новую пищу и теперь игриво скусывал красные головки, то и дело отклоняясь от прямой линии движения. Иногда – плавно и несильно. А порой резко, прыжком перемещая в сторону весь корпус. И хитро кося лиловым глазом на седока, непривычно покладистого, потакающего капризам. Вэрри лишь усмехался, радуясь тому, что его скакун возвращает себе прежний склочный характер, свидетельствующий надежнее глянца шкуры о полном выздоровлении и благодушном отношении к незнакомой местности. А вот Лой’ти с каждым днем все более грустнел и приметно нервничал. Первый орешник вызвал у малыша бурю восторга. Второй обрадовал, третий позволил задуматься о запасах. Но это было давно, у перевала. В лесу Лой стал беспокойным и неохотно покидал куртку друга, теплую и надежную. Зная его неустрашимый нрав, айри хмурился. Упчоч от врагов не бегает, а так понуро ведет себя, если чует: бой проигран еще до его прибытия и есть пострадавшие. Видя рост нервозности зверька, айри надел пояс с кинжалом и саблей, достал лук из кокона сохраняющих сухость свертков и предложил Актаму прибавить ход. Лой’ти одобрил приготовления и чуть успокоился. Но когда серый липкий туман запах дымком, упчоч вновь жалобно застонал, да и сам Вэрри вздрогнул: близость жилья, отмеченная этим знаком, не может вызвать такого оцепенения у Актама. Лой окончательно сник, скользнул за пазуху и там свернулся, тихо и тонко плача.

Надо идти, что бы ни было.

Вороной послушно вздохнул и двинулся вперед, более не обращая внимания на клевер, брезгливо отфыркивая пахнущий бедой туман и нервно стегая хвостом бока.

Запах усилился, и айри тяжело кивнул, соглашаясь со своими друзьями. Это не печной дым, а свежая гарь. И значит, ему не придется проехать две сотни верст, отделяющие Брусничанку от границ Канэми, чтобы узнать, велико ли обеспокоившее Миру несчастье. Как и прежде, слепая отлично разобрала то, что невидимо зрячим. Беда уже здесь. И значит, она велика. А еще наверняка можно предположить: не одному ему интересен кузнец с его дивными мечами. И едва ли те, кто пришел с огнем, желали для себя скромной роли учеников мастера.

Туман проредился, ветки разомкнули свои объятия над тропой и дали возможность рассмотреть поле, отвоеванное людьми у векового бора. Дома сразу строили широко и просторно. Скорее отдельными усадьбами, а не единой улицей. Именно поэтому жители смогли спасти то, что избежало прямого поджога. Черным контуром стен лежали угли двух больших изб, кузни и скотного сарая. Прочие три десятка усадеб со всеми пристройками уцелели, лишь кое–где потемнели ореховые плетни, отмечая рубеж, на котором удалось остановить огонь.

Айри припомнил: в Брусничанке отродясь не ставили глухих заборов, делящих подворья соседей. Да и собак тут не учили бросаться на чужих. После внезапной беды псы неуверенно пробовали себя в роли строгих охранников дома не от зверя, а от людей… Глухо рычали, подходя к кромке своих плетней, с сомнением изучали путника у далекой опушки. Вдруг и этот тоже враг? А может, обычный гость, как приходившие прежде, год за годом. Особым богатством деревня не могла похвастать, хотя жили тут крепко и в достатке. Жители охотились, держали скот, пахали землю. Князя или иных «светлостей» и «милостей» в глухом малолюдном пригорье не привечали, эти земли числились пограничными, то есть ничьими. Вот и вели хутора хозяйство, рассчитывая на себя. К мечу и луку приучали с детства. Оборониться от разбойников могли, хотя жил север тихо. Обычно вышедшая в лес на промысел шайка в нем и оставалась, а кем и как успокоенная – дело темное, ветками вековых деревьев надежно укрытое. Впрочем, Брусничанка стояла чуть в стороне от караванного пути и внимания лихих людей тем более не привлекала. До сих пор, по крайней мере.

Собачье усердие дало свой закономерный результат. У крайней избы стали собираться люди, хмурые и приметно растерянные. Мужчины, при оружии. Детей Вэрри вообще не приметил и не услышал даже. Сильно их тут напугали, похоже! А это не так уж просто, живут в Брусничанке вольно, глухого леса не опасаются. Да и вообще, южные борои – народ не пугливый.

Вот и староста.

Огромный мужичина! Такому молотобойцем работать – самое дело. Или медведя мять, а он стоит впереди прочих, сложив на груди тяжелые руки, и смотрит на чужака с непривычной для себя неуверенностью. Бить не за что пока, пускать тоже не больно хочется…

Айри спешился в десяти шагах, вежливо поклонился и подошел ближе, держа руки на виду и двигаясь неторопливо. Староста его не беспокоил, по всему видно, человек он обстоятельный и готовый разговаривать, а вот засевшие сбоку в укрытии юнцы с тугими луками куда как нетерпеливы и горячи, мало ли что могут натворить, толком не разобравшись. Сам–то Вэрри увернется и не ответит, но кто поручится за реакцию Актама? А тем более – упчоча с его неуемным боевым настроем?

– Здоровы будьте, люди добрые, – попробовал он вспомнить речь этих мест, подзабытую за два десятка лет отсутствия. – Зовусь я Вэрри, путь держу с юга, из–за гор. Не со злом пришел, и в беде вашей ничуть не повинен. К чему меня взглядами насквозь прокалывать?

– Беда наша издали приметна, – кивнул староста. – А с юга уже второй год сюда не идут люди. Даже знакомые купцы, из года в год тропу торную ведающие. А ты не купец, мил человек. Вот и ответь прежде прочего старосте Тофею: с чем пожаловал по заросшей дорожке, как нашел ее?

– Длинная история, – вздохнул айри. – Уже лет семь прошло с поры, когда здесь гостил купец Багдэш, припозднившийся уйти на юг до зимы. И тогда его приемная дочь Мира, которую я уважаю и ценю, получила в подарок от Старого медведя лекарский нож. Она мне и посоветовала идти сюда, а дабби Амир Багдэш рассказал про тропу. Это уж совсем коротко о моей дороге. Ищу я кузнеца, потому как хотел к нему в ученики податься.

– Был такой купец, – кивнул староста. – Помню. И девочку помню, только мы ее иначе звали.

– Полное ее имя Миратэйя, а кузнец прозывал Одуванчиком, она светлоголовая и стрижена была коротко. Больше мне нечего сказать в подтверждение своего дела.

– Да уж все поняли, что истину молвишь, – хмуро бросил староста. – Вот только пустая дорога вышла у тебя, Вэрри. – Второй год нет удачи к северу от гор. Демоны завелись где–то в Вендире, после добрались и до Канэми. Мы думали до недавних пор, это глупые сказки. Но они пришли ночью аж сюда, в наше сельцо! И доказали нам, насколько дело серьезно. Кузнеца дотла пожгли своим огнем страшным. Избы, сам видишь, лежат мертвым пеплом, а людей и следа нет, словно их никогда не было. Три дня минуло с той ночи. Как в дурной страшилке детской, сегодня будет ночь третья от пожара, значит, снова беды ждать самый срок. Тем более – вернулся с охоты сын Медведя, и мы полагаем, демоны могут пожелать заполучить и его. Так что в гости звать не пытаемся, самим бы пережить темноту до зари. Не люди они.

– В демонов я не верю, – упрямо покачал головой Вэрри. – И если других причин отказывать мне в ночлеге нет, то определяй на постой. Хоть с поляны не гони! Хочу толком узнать, почему их считаете не–людьми? Да и глянуть непрочь я поближе на ночных бессонников.

– Как верный человек к Медведю придет, так переупрямить его сил у всей деревеньки не достает, – улыбнулся староста. – По нашим приметам выходит, толковый ты гость, даже очень. Третий дом – мой, туда и ступай. И конягу своего нахального на двор заводи. Чего он у тебя на плетень зверем скалится?

– Стращает ваших тайных стрелков, – рассмеялся Вэрри. – Чьи полотняные штаны в щелку видать, бурые, сажей перемазанные. Ты бы унял парней, ведь своего ума у них пока меньше, чем лихости. А Актам и правда зверь злобный, осерчает да начнет гонять – до темноты не уймется, всем девкам на смех.

– Так это ж средненький мой, – всполошился староста, резко разворачиваясь. – Позорник, а ну вылазь из засады своей бестолковой! И марш домой, покуда уши целы. О, полно лукошко дурней, все до единого озорники в сборе! Ничего, домой луки отцовские принесете, вам живо ума добавят. Да так, что на лавку не то что сесть, глянуть тошно будет. Идем, Вэрри, расскажу про демонов толком. Может, тогда поверишь, что не люди. Располагайся покуда, обед на столе небось быстро образуется, девок полна изба.

– Благодарю за прием, – прищурился айри, спустил наземь вьюки и достал притихшего упчоча из куртки. – Лой’ти, займись делом. Я хочу знать, умирали ли в сгоревших домах люди. Были ли здесь… демоны. Такие, каких ты видел дома, помнишь? И вообще, странное поищи. Необычное. Понял меня, вижу. Орехов никому не дам, нет. И фиников не дам, иди спокойно. Видишь, сумки у меня, завязаны надежно.

– Диковинная у тебя белка, – удивился Тофей. – На куна похожа и крупна необычайно. Отродясь таких на мех узорный богатых не видел, да еще и смышленых.

– Он живет далеко на западе, за морем, и там подобные ему считаются проводниками в мир душ. Помогают больным найти дорогу из беспамятства и даже мертвых иногда навещать разрешают.

Староста уважительно кивнул, внимательнее рассматривая упчоча. Вэрри тоже с интересом наблюдал невероятное зрелище. Лой уселся на холке коня, распушил хвост и щелкал, требуя везти себя, важным делом занятого, к горелым домам. Актам удивленно вскинул голову и скосил на приятеля глаз, фыркнул почти сердито: тоже мне, всадник! Потом решил, что так узнает интересное первым, и взял с места парадной короткой рысью, рисуясь перед деревней и давая себя рассмотреть в полной красе.

И деревня, само собой, смотрела.

Айри фыркнул вслед за конем, вскинул на плечо переметные сумки. Благодарно кивнул сконфуженному «стрелку», подхватившему остатки груза. До избы он добрался без приключений, устроил вещи на отведенном месте, умылся, вошел в общую комнату. И споткнулся.

– Знаешь, уважаемый Тофей, если это – сын кузнеца, то я прихожусь ему двоюродной бабушкой, не иначе! Ох и деревенька у вас, люди добрые…

– Ох и много ты знаешь для человека чужого, нездешнего, – передразнил его беззлобно староста. – Вон сын кузнеца, с печи зыркает. Восьмой годок мальцу. А этот – гость кузнеца.

– Я начинаю верить в демонов, – задумчиво протянул Вэрри, вежливо кланяясь юноше лет шестнадцати. – До сих пор я полагал, в деревеньке им искать особо нечего. Разве что мастера, но к нему бы сперва приехали миром просить о своем деле. А вот пожечь тайно двор и бесследно развеять в ночи саму память о вашем присутствии в мире… Это самое подходящее для ночи дело. Багдэш мне говорил, что старый Орлан завещал престол младшему сыну, Всемилу. А ведь до столицы княжества Вендир отсюда семь сотен верст. Выходит, ваши демоны так далеко забрались, ваша светлость? И нечего делать вид, что я не угадал, я давно уже не гадаю. Глаза у всех Орланов характерные: птичьи. Широко посаженные и кругловатые. Приметные, одним словом.

– Да какая я светлость, – грустно вздохнул юноша. – В одном ты прав, демоны наши, вендирские. Видишь, собираюсь уходить. Думал, здесь не найдут, а людей хороших подвел и погубил.

– Свяжем и под лавку упихаем, – серьезно пообещал Тофей. – Кто ж из дому собирается на ночь глядя?

– Вернутся они, если останусь.

– Они все равно вернутся, – пообещал Вэрри. – Толком рассказывай, с чего началось безобразие. Я знаю, что два десятка лет назад твой папа женился на старости лет, взяв девицу неполных семнадцати из крошечного княжества Синегорье. Говорят, красавица необыкновенная и любила его, хоть разница в возрасте у них была огромная.

– Все так, – грустно согласился Орлан. – Мне было четыре года, когда отец умер, мать слегла с горя, да так и не поднялась. Он завещал мне, – кто же знает, зачем, – наследовать венец, опекуном до восемнадцатилетия поставил старшего из нас, сыновей. Яромил смеялся, что когда я вырасту, он забросит государственные дела и поживет в свое удовольствие. – Князь резко поднял голову и глянул на айри почти с отчаянием. – Весной будет как раз три года с той поры, как брат погиб. Говорят, на охоте. Только поверить трудно.

– Ему было, если я верно считаю, сорок три, – задумчиво кивнул Вэрри, выдавая свою осведомленность в делах севера. – Весенняя охота – дело у вас не принятое и странное. И я с трудом представляю себе зверя, способного свалить этакий дуб. Демоны тогда уже были?

– Года два, как появились первые разговоры о них, – кивнул князь.

Вэрри с интересом рассматривал необычного Орлана. Для породы вендирских князей более типичны огромные, вислоплечие медведи с бурой шапкой густых трудно прочесываемых волос, мелкими колючими и цепкими глазами, кругловатыми, серыми или светлой лиственной зелени. Обычно насмешливо прищуренными. Характер северян издавна вызывал у айри некоторое смущение, порой переходящее в оторопь. Такие крупные, обстоятельные и солидные в делах люди! Неспешные, уверенные, плавные в движениях. Не ждешь подвоха! А чуть привыкнут да за своего сочтут, как иной лик показывают. Насмешники, шутники, любители подначек. Вчера еще кланялись вежливо, «уважаемым» звали, а сегодня норовят на смех поднять. Айри редко задерживался в одном месте достаточно долго, чтобы привыкнуть к таким переменам, да и смех переживал не всегда спокойно.

Впрочем, пока здесь никому не весело. Всемил вздыхает, нервно мнет свою куртку, явно с чужого плеча, великовата она ему, и рассказывает о бедах Вендира. Айри запоздало различил в речи князя знакомую обстоятельность, явно перенятую у старших братьев и временами перебиваемую собственным более подвижным и горячим характером. Всемил говорил, внимательно и бережно подбирая слова, способные наилучшим образом объяснить дело и вместить его суть в несколько фраз, без длинных предисловий. Потом спохватывался, вспоминал, что рассказывает чужому и начинал торопливо ввязывать в повествование детали, поясняющие обычаи или обстоятельства, непонятные постороннему для Вендира путнику.

Итак, с полгода до того страшного дня, когда погиб Яромил, демоны начали всерьез беспокоить регулярно своими ночными набегами. Наводили страх на села и поместья, забирали золото. Всегда – только золото. Их многие видели, описывали княжеским дознавателям. Стремительные, темноликие, выражения лиц подобны маскам, застывшие и хищные, одеты исключительно в черное, шума при движении не создают даже самого малого. Непобедимы в бою. Ни одного демона свидетели не видели при свете дня – пленным или убитым. И следов не примечали.

Яромил с первого случая принял демонов всерьез и занимался ими сам, не отмахиваясь и не объявляя пьяным бредом. Он ездил, разговаривал, рассылал своих доверенных людей. Потом забрался в архив и долго рылся там, выискивая некие сведения. Вызывал советников.

А затем сорвался в один день и умчался.

Всемил не догадывался, куда и зачем, не знал он доподлинно, и чем закончился поход. Его отправили по делам в дальнюю восточную провинцию, там удивительно некстати требовался князь для какого–то местного важного праздника.

Новость о гибели брата застала в дороге. Чужие незнакомые вестники сухо сообщили, что Яромил нелепо и случайно погиб на охоте. Его смял вепрь. Вэрри удивленно покачал головой, припоминая старшего из Орланов, который сам напоминал дикого зверя сложением и нравом. Юноша кивнул – и вепря такого представить сложно, и дружина была сильна, и весенние охоты – не в обычае вендов, и брат был не забавами занят. Но сколько он не пытался выяснить истину, все зря. Князь вздохнул и продолжил.

– Наши советники в одну ночь – у нас теперь ночами не только демоны по селам скачут, но и советники ведут княжьи дела – избрали нового опекуна. Моего дядю по линии матери. Синегорского князя. Он сел на престол, соединил земли наших семей и объявил войну демонам.

– Вот и обещанный Мирой король отыскался, ну что за умница, во всем права, – пробормотал Вэрри. – Извини, я слушаю тебя, продолжай рассказ.

– Под видом войны стянул войска, людей в столице нужных расставил по важным местам, сместив прежних, огородился и укрепился. Его сперва очень хорошо приняли, ведь демоны быстро исчезли. Я нескоро вернулся в столицу, узнал про брата… лето и осень вообще плохо помню. К зиме стал замечать, что дядюшка накрепко к трону прирастает. И я ему не нужен. А еще – что демоны чаще всего навещают неугодных новому князю, словно тем их в ошибках и грехах обвиняют. По крайней мере, простые люди стали шептаться, а может, им кто в ухо наговорил? Мол, от князя отвернувшиеся демонам душу продали, ими и пожраны… В общем, уехал я ко второму брату, хотел посоветоваться, да и неспокойно мне в замке родовом возле дяди стало.

– Вот я и собирался спросить, почему Стояр не был в городе, – согласно кивнул Вэрри.

– Женился, – почти нежно улыбнулся Всемил. – От века кто из наших в Канэмь уезжает, там пропадает. Летом этим я у них снова гостил, рассказывал, что узнал про гибель Яромила. Потом ждал брата, он людей разослал какие–то догадки проверить и сам тоже уехал спешные дела решать. Там недавно объявились демоны, подобные вендирским. А дальше совсем уж страшное началось. Ночью замок горел, меня наставник брата вытащил из постели сонного и тайным ходом вывел к лесу. Велел ехать сюда, грамотку сунул, наказал спросить совета у Медведя. Он еще отцу мечи ковал.

– В общем, тебя спасли, – буркнул Тофей.

– Как я теперь догадываюсь, да, – тяжело согласился юноша. – Только я ничего вообще не понимаю. Почти месяц я тут, и каждый день думаю о случившемся. Но не могу обрывочки своих знаний соединить в понятную картину. Плохой из меня Орлан.

– Просто молодой, – улыбнулся Вэрри. – А с делами твоими всё просто. Вот демона одного живого возьмем, и до конца разберемся.

– Они не люди! – Хором выдохнули староста и князь. Тофей продолжил. – Ночью я сам видел. Движутся неизмеримо быстрее нас, только туманные следы в воздухе различаем, когда успеваем, а не контур тела. Стрелы все чистыми на траву легли, а ведь у нас люди умеют целиться! Да и к мечу борои привычны. Но – тоже напрасно. Безлики, тихи и ловки. Ни следа, ни ран, ни даже ветки сломанной или травы примятой.

– Хоть над землей не летают? – одними губами усмехнулся айри.

– Нет, кажется, – не вполне уверенно ответил Тофей.

– Уже приятно. Почему снавей не позвали?

– Да как звать, – виновато развел руками Всемил. – Большой беды нет, погибших и раненых долгое время тоже нет, тела исчезают. Одни слухи и страхи. Думали сперва своими силами в накопившемся разобраться хоть немного. Да и нет Говорящих поблизости, у нас живут мирно и сыто, моров да напастей давно не случалось. За перевалом все снави, я так думаю. Вот и прикидывал, не туда ли мне двигаться теперь надо?

Лой’ти скользнул в открытое окно, хозяйственно раздвинул створки, впуская в комнату морду Актама. Заверещал довольно, разжал свою крохотную ручку, высыпая в ладонь друга прилипший и скатавшийся в неприметный комочек серый порошок. По виду – обычную пыль с тропинки. Вэрри принюхался, всмотрелся, задумчиво размял в пальцах. Лой ждал с важным видом, потом деловито отдал зажатую во второй лапке веточку. Запрыгал, тыча в листья лапками и беспрестанно щелкая. Айри его слушал, с интересом рассматривая повторно и порошок, и ветку. Потом еще более задумчиво положил ветку и оторвал кусочек от мякоти разрезанного напополам каравая. Тоже понюхал, неуверенно лизнул, прикрыл глаза. Усмехнулся и кивнул.

– Прежде всего хочу сказать: Лой’ти смерти поблизости не учуял. А он в таких делах весьма опытен, так что кузнец наверняка цел. Точнее, деревню он покинул живым. Хлеб у вас на всех печет один человек?

– Да, – недоуменно кивнул староста. – И хороший человек, ты глупости–то не городи!

– Я не про человека дурно думаю, а всего лишь про муку с примесью, туда внесенной демонами. Не стоит так сердиться, уважаемый Тофей. Далее: воду вы, как я полагаю, тоже из общего колодца носите. И после полудня не берете. Знаю я ваши странности, утром вода считается легкой и светлой…

– Не странности, а Богов нерушимый завет, – сердито поправил его Тофей. – На рассвете берем.

– Вот они и подмешали этот порошок в воду перед зарей, – довольно кивнул айри. Часов за восемь–десять вы так им напитываетесь, что ночью себя самих толком не помните. В хлебе лишь добавка для пущей верности, ночное зрение после нее никакое. Я вашей воды не пил, хлеба пока не пробовал, так что, уважаемый Тофей, рассаживай людей по домам и двери запирай. Добуду я тебе к утру демона. Один он из всех и останется шумный. Надеюсь, остальных тебе не жаль?

– Что, просто так, в одиночку, станешь на черноликих охотиться? – усомнился князь.

– Уж будьте добры, не мешайте! – сердито попросил Вэрри. – Особенно прошу накрепко упихать под лавки молодых лучников. Как я могу работать, когда надо бестолковых детей спасать?

– Ох и сложный ты человек, – покачал головой староста довольно. И сердито рявкнул, – коня тоже запереть?

– Разнесет дверь, – нехотя признал айри.

– А мы смирнее этого черного зверюги? – староста завелся окончательно. – Нашел овечек! Толком говори, что твой Лой пальчиком в ветку тычет? Я почти уверен, что он не про пустячное дело пищит.

– Противоядие от той серой пыли, что в воду сыпали, – убито признал айри. – Можешь прямо сырой травку есть, можешь в чай заварить, но будет послабее. Пожуешь – скоро заметишь, как иные вокруг сонно и медленно двигаются. Постой, я еще кое–каких трав из короба добавлю, чтоб наверняка.

Староста торопливо, как ему казалось, собрал травки и ссыпал глиняную плошку, плеснул туда кипяток из стоящего в печи медного чайника. Дождался кивка гостя, выхлебал горячий настой, прожевал для верности травки и проглотил. Присел, ожидая обещанного эффекта. Терпения его надолго не хватило, снова вскочил и занялся делом. Поднял две доски пола, усердно порылся внизу и вынул на свет узкий сверток. Сунул, не разворачивая, айри на колени.

– Дурни вроде моего средненького свои засады «работой» не зовут. Полагаю, ты не столь самонадеян, чтобы лезть на демонов, не имея ратного опыта. Вот он тебе пригодится. И еще: коли хотел учиться у Медведя, так начинай. Он как, бывало, говаривал? Мол, сперва надо понять, пригодна ль рука к оружию его особому, не согласному терпеть людишек слабых и уродливых внутри. А потом уж думать, способна ли эта рука ковать. Демоны приходили, чтобы забрать меч, для деда Всемила еще батюшкой покойным нашего Медведя откованный. Этот вот. Он Клинком справедливости зовется, и без него старый князь венец принимать потомкам накрепко заказал, – со значением уточнил Тофей. – Бери и пользуйся, парень молод еще и бестолков для эдакой важной штуки. Коли ты человек верный, клинок тебя не подведет. А коли нет… Это уже не моя забота будет. Живой он.

– Живой, – недоверчиво выдохнул айри, почти робко разворачивая ткань. Пальцами прощупал узор старой кожи ножен. – Признает ли?

– А ты попробуй, ночь подходящая, – язвительно развлекался и дальше бодрый и повеселевший староста. – Ишь как запел, голос–то дрожит, ручонки–то робеют! Слушай, а правда на улице народец истуканами стоит. Да и князь еле шевелится… Хороший у тебя кун, мил человек. Орехи любит?

– Безумно, – нехотя пояснил айри, не желая отвлекаться от клинка. – Полна сумка, развяжи да угости. Он уважает внимание еще сильнее орехов.

Прикрыв глаза, Вэрри сжал рукоять и бережно выдвинул клинок из ножен. Темная узорная сталь тихо зазвенела, просыпаясь. Не слуху различим был звук. И прежде общения с Мирой айри его бы не разобрал, он осознал это вполне отчетливо. Теперь же признал и расслышал. Душа клинка была строга, спокойна и внимательна. Она медленно наполняла сталь незримым светом, бросая отблески его по комнате и рассматривая людей, вызвавших из затянувшегося сна. Почти лениво и без раздражения, потому что не находила в их душах зла и лжи. А еще потому, что ковался меч прежде прочего для церемонии, а не для боя. Это и правда был Клинок справедливости. И сейчас он решал, хороша ли для его рукояти ладонь Вэрри. А еще приглядывался к юному Орлану, представителю того рода, чью честь он, клинок, должен признавать высокой и достойной венца в день вокняжения каждого очередного претендента.

– Они хотели сделать копию с меча, – кивнул уверенно Вэрри, возвращая клинок в ножны. – Булатный узор повторить невозможно, я в этом кое–что понимаю. Каждый клинок уникален и этот имеет наверняка полное описание. К тому же его слишком многие видели и помнят. Даже заготовки из единого слитка под разными руками свой стиль ковки дадут, не что то узор! А уж положить завиток к завитку – дело немыслимое. Именно потому в подделке никто дядю твоего и не заподозрит.

– Кстати, семь лет назад именно Миратэйя строго наказала кузнецу забрать меч из княжеской оружейной кладовой. Сказала, «нельзя орудие выбора хранить у выбираемого»… Наш Медведь, вот уж чудо из чудес, послушался. Да и то сказать – сложные слова для эдакой малявки, необычные, – удивленно отметил староста. – Если б не ее странная прозорливость, им подделать что замышлено было бы проще простого.

– Но если невозможно повторить… – недоуменно начал Всемил.

– Ковать и не станут. Может, протравят, а может, просто кистью покрасят, – предположил Вэрри.

– Князь должен клинком разрубить символ зла, стальной идол, – замотал головой Орлан. – Только этот меч режет сталь, как масло. И то – по важному поводу, а не для баловства.

– А если идол не стальной? Или наоборот, поддельный меч навяжут твоей руке и тем признают тебя недостойным венца? – усмехнулся Вэрри. – Наивность, мальчик, удел твоих подданных. Князю положено быть оправданно подозрительным и смотреть на мир куда более критически. Сколько тебе лет? Точнее, сколько осталось до совершеннолетия?

– Следующей весной я бы приехал за клинком, – ответил князь. – Скажешь, жидковат я для взрослого Орлана? Мамина порода, синегорцы пониже и постройнее. И вырастаем мы в широкую кость позже.

– Скажу, что чудом ты еще жив, – нахмурился Вэрри. – А вернее того, заботами брата, который теперь невесть где, чуть ли не рядом с кузнецом. Ах и умница Мира! Стоило ей заняться выбором моих дорог, как посыпались на меня князья с проблемами в состоянии крайней запущенности. Видно, дважды она права.

– Ты ее поминаешь и того чаще, – фыркнул Тофей. – Одуванчик наша нашла–таки себе игрушку по силам. Она была совсем мала, когда тут гостила. Но говорила такое, что мороз по коже меня, не мальчика, так и жег. И мало кто решался ее слушать без сомнения. Вот Медведю она велела клинок у князя забрать. Одному из заказчиков кузнеца посоветовала прекратить учить бою дурных людей… Много разного. И важно не что, а как. Она говорила уверено и очень решительно, не как дитя.

– О, это я знаю, – рассмеялся Вэрри.

– Знает он, – передразнил староста. – Слушали–то ее по–разному. И сказанное исполнять не спешили. Кто старался забыть опасные слова, а кто не решался менять привычной жизни. А уж чтоб по одному слову невесть куда нестись и не жаловаться… как ты, похоже, сюда к нам сунулся, это получается совершенно уж редкий случай, гость дорогой. Впрочем, я тебя отвлек. В чем дважды права–то?

– В том, что я здесь полезнее снави, – нехорошо усмехнулся Вэрри. – От демонов до крови жадных лечиться – это ко мне.

– Ух ты, экий самоуверенный, – буркнул староста. – А коли они покрепче тебя окажутся умением ратным? И числом их достаточно будет?

– Число меня мало беспокоит. А умение… – Вэрри снова улыбнулся одними губами. – Так они люди переодетые, а я – вполне настоящий демон, многие так говорят. Иногда я им верю. И, кстати уж, чтобы не плодить новых слухов: Богами заклинаю, ну убери ты всех под замки! А сам будешь в деле, с хорошим луком состоять при коне. Глаз у тебя охотничий, и к белкам да кунам интерес подозрительный. А еще собака твоя…

– Ладно, убедил, соглядай бы из тебя был бесценный, – довольно кивнул староста. – Распихаю народец по избам и двери самым ретивым подопру. Не пикнут, они меня знают. С князем что делать? Неудобно связывать парня, а усидеть он не усидит.

– Лой его укусит и будет его светлость мирно спать до восхода. С пользой. Может, среднего брата найдет там, во сне. Про странную смерть старшего толком разузнает. Слышишь нас, Всемил?

– С трудом, – вяло отозвался юноша. – Быстро так говорите, аж голова ноет. И в глазах мелькаете, будто впрямь демоны. Очень невежливые, – нерешительно обиделся Орлан. – Меня при мне же обсуждаете, да еще решаете, как связать и упихать… нехорошо. Впрочем, я полностью согласен, пойду к брату. Хоть узнаю, жив ли Стояр, а то душа болит, что ни день, все злее. Что делать и как его искать?

– Лой поведет и будет рядом, его слушай, – велел Вэрри серьезно. – Я пока меч опробую в руке. Закат близок, дел много. С запада они приходили, Лой’ти тропу указал. Шли след в след, но мы разберем, ты ведь охотник бывалый, Тофей. Не хочу второй раз их пускать в вашу деревеньку.

– Верно, – кивнул староста. – Я мужикам сейчас накажу сидеть тише мышей да лук снаряжу. Пойдем не медля. Коня берешь?

– Тут не особые дебри, он умен, ног не переломает.

– И то верно, а я у князя кобылку позаимствую. Мигом буду, жди.

Когда белесое марево тумана стало розоватым, айри стоял перед избой в темном костюме из замши и кожи, вынутом из глубин вьюка. Старом, изрядно потертом и помнившем много иных ночей, когда дело решалось хозяйским клинком. Не таким удивительным, как нынешний. Но и прежние Тоэля не подводили.

Рядом сосредоточенно озирался Актам. Его круп оплетала тонкая вороненая сетка, шею и грудь защищали полосы кожи со стальными нашивками. За седлом не осталось вьюков, лишь запасной клинок и снаряженный лук с малым колчаном стрел.

Староста одобрительно осмотрел обоих, выводя из сарая темно–рыжую ладную кобылку. И некрупного кудлатого пса, усердно трущегося щекой о хозяйский сапог при каждом шаге.

– Не смотри, что мал и на клыки не богат, нюх у него отменный, – буркнул Тофей. – И брехать не станет. Что, двинулись?

– Да. Актам знает, где Лой’ти нашел след. Он отведет. Дальше – ты.

– Хорошо, что засветло выбрались, – кивнул староста. – А зачем ты по лесу носился вокруг деревни, словно пятки тебе сожгли или хуже того, стрелой куда пониже спины чувствительно попали?

– Выяснял, не приглядывают ли за нами. Вроде, чисто. Я обходил деревья, где удобно посадить соглядая.

– Я ребят просил проверить. Точно чисто, а прежнюю засидку они нашли, и не одну, все брошенные, – кивнул староста. – Мальцы хоть с нашей водички утренней и двигаются медленно, а все ж глазастые. Не пропустили бы хоронящегося вблизи чужого. Да и псов брали на обход. Хороших, хоть и не ровню моему Гляду.

– Здесь след. Листья упали и…

– Вижу. Странно, что прежде не приметил. Хотя – место тихое, от дорог и троп в стороне. Как думаешь, лагерь у них рядом?

– Не ближе двух пеших переходов. Это если по уму.

– У них все по уму, – скривился староста. – След присыпан. Уже и запаха нет, а нюх отбить наилучшему псу запросто можно, до зимы будет бесполезным. И так я скажу тебе, странный человек Вэрри: радует меня их умелость. Потому выходит, прав из нас двоих именно ты: не демоны это. Люди. Что делать станем, когда найдем?

– Убивать, – без выражения бросил Вэрри. – Если вернутся к себе, скоро снова окажутся тут с подмогой, и вашей деревеньке не жить. А так – еще посмотрим. Пока они разберутся, что к чему, я тоже, может статься, разберусь.

– Вот и верно, нельзя их отпускать. Я уж боялся, ты про пробуждение души и раскаяние запоешь, как снави обычно начинают, – довольно кивнул староста. – Пока эти демоны покаяться решат, от моей Брусничанки и углей не останется. На их счету и покрупнее села имеются. И такое они творили порой, что людьми счесть стыдно. Хочешь – у князя спроси. А мы, думаю, по–простому поступим. Всем народом их простим, чтоб дорога в тот мир была не трудна. Главное, их на путь наладить, слышь, всех до единого. А не то с постоя тебя выгоню и не пожалею.

– То–то у перевала разбойнички не шалят, – усмехнулся Вэрри.

– Отшалились, – согласился не без гордости Тофей. – Мы и их простили. Добро из схронов постепенно вытащили, как разыскали, и с купцами в Канэмь да иные княжества по своему разумению возвернули. Уж лет сорок тихо и славно у нас, управляемся. А как забалуют, соседей из Листвени зовем да в Кунью слободу гонцов шлем. Договор у нас с Орланами, чтоб на торговом пути было спокойно до ихних земель за болотиной. За то дани не платим и князя над собой не ведаем. Уж и демонов нам тем боле не надобно!

Дальше шли молча.

Деревня осталась позади, светлый прогал ее поляны давно погас. Сумерки набрасывали на ветки шелковые шали одну за другой, все плотнее занавешивая свет. Звуки тоже глохли и гасли, а невнятные шорохи наоборот проявлялись и крепли, набирая силу. Вэрри следовал за старостой и его Глядом, уверенно примечающими след. И заново удивлялся, как умудряются люди с их слабым зрением и ничтожным сроком на обучение, отпущенным скупой меркой короткой жизни, становиться такими: опытными, уверенными, умелыми. Настоящими. Способными без колебания принимать трудные решения и брать на свои плечи бремя ответственности, за которое спросить могут не только с них, но и с детей, и с внуков. Что у них, время течет иначе? Вот и Орлан малолетний, который в избе остался. Сегодня мальчик. А навести его лет через пять–семь… Или десять. Ведь расправит плечи князь, и не из последних будет, или он, Вэрри, уже совершенно в людях разучился разбираться.

Айри чуть нахмурился – стоит и правда проведать. Или сперва у Миратэйи спросить? Вот лукавая всезнайка! Как она там? Хочется верить, что исправно кушает и отдыхает. Все же Деяна женщина грозная, способная настоять на своем.

Староста пошел медленнее, приметив разделение следа. Айри тоже всмотрелся. Стоянка здесь у них была, хоть и недолгая, – кивнул он согласно на поясняющие жесты спутника. Поодаль трава явно мялась, а дерн в стороне намекает на присутствие коней и чуть дальше – на скудный костерок, позже умело замаскированный. Отсюда, похоже, часть «демонов» ушла с пленниками. На северо–запад двинулись. К основному лагерю? Или дальше, коротким путем в Канэмь? Выходит, знают тропку в болотах. А он еще не забыл, куда эта дорожка должна выходить на севере. Надо подумать вместе с князем, где там искать кузнеца.

Но – позже.

Гляд замер, приподняв переднюю лапку, вытянув свою невзрачную кудлатую мордочку и напружинив куцый хвост. Классическая стойка, надо же! Верно пес приметил: идут. Далеко пока, и даже не особо таясь. До деревеньки неблизко, там все сонные, чего опасаться, зря расходовать силы и время на скрытность?

Айри жестом предложил старосте выбирать место для засады. Отметил с удовольствием, что Актам уже стоит рядом и грамотно повернулся боком, давая доступ к колчану и луку. Нет, сегодня не надо, Вэрри благодарно хлопнул коня по шее. В ночном лесу стрелы стоит уступить охотнику. Сейчас важно выяснить: почему никто не смог противостоять этим разбойникам? Как они получили славу демонов, основанную на слепом и почти безграничном страхе? Ведь жертв немного, борои и венды – сильные и уверенные люди, отнюдь не склонные впадать в панику. И все же позволили себя запугать и отдали огромную страну во власть одного убогого мерзавца и шайки его подручных.

«Предавш–шие правду предков, с–смерти служащ–щие», – прошипел меч, покидая ножны. И напоил ладонь теплом. Айри вздрогнул, вслушиваясь в гнев клинка, на миг показавшийся не безмолвным, осмысленным. Может, его и ковали для церемонии. Но избытком никчемной доброты к врагу клинок не отличался. И был теперь вполне согласен со своим новым обладателем в выборе исхода боя.

Вэрри мягко двинулся вперед, жестом успокоив коня и попросив ждать. Актам понятливо замер в поросли кустарника.

Сперва надо разобраться, сколько их и каким порядком идут. Кто распоряжается и владеет информацией. Чем вооружены, какова цель, о чем говорят. Ведь этим отрядом его знакомство с местными демонами едва ли ограничится.

Демонами! Айри усмехнулся холодно. Почти оскорбление: это ведь он – демон. Десятками лет заслуживавший свое право на звание главного ночного ужаса. А тут без очереди, в неполных пять лет, стремятся обзавестись равной славой! Типичная людская поспешность. Примеряют венец власти, не задумываясь ни о чем, кроме своей неутолимой жажды. Одна из самых тяжелых болезней людей – жажда. Они склоняются перед своими ничтожными желаниями, делаясь их полными и окончательными рабами. В считанные годы становятся настоящими демонами, безмерно жестокими и неуемными. И однажды наступает момент, после которого вернуть в их высохшие души хоть толику света уже не может самая могучая снавь. Нужен лишь он, демон, способный пресечь бездарно истраченную жизнь и силой принудить начать все заново. С первого крика, знаменующего приход в жизнь.

С которой демоны расстанутся сегодня.

Они были одеты в одинаковые костюмы, отменно подогнанные по фигурам. Мягкие высокие сапоги беззвучно раздвигали жухлую траву. Надежные, не промокающие, годные для гнилого болота. Темные штаны добротной кожи. Хороший крой и швы отменно сделаны. Трудно поверить, что такой заказ может остаться незаметным, ведь одевают их всех одинаково, и все же – по мерке. Куртки великолепны. Ночь холодна, и это явно для осени припасенное снаряжение: северная нерпа с ледяного моря внутри и на отделке, а верх – «бесова кожа», непромокаемая, прочная, отличной мягкой выделки, не дающей характерного скрипа при движении. Сколько золота, взятого «демонами», ушло на одежду? Хотя бы маски их необычные взять. Точнее, личины. Темная кожа, вытянутая на болванке по форме лица, с вышивкой, имитирующей брови, усы, рисунок роста бороды, оскал злой усмешки.

Оружие… Вполне очевидное и ожидаемое. Длинные мечи благородных господ в первом десятке. Короткие парные клинки наемников во второй линии, это явно людишки для мелких поручений. Дальше – луки северные, достаточно простые и их немного, зато есть пара толковых дорогих арбалетов. Следом обозники, несут сосуды с маслом для поджога, жерди для переноски пленных, кожаные ремни у пояса – вязать руки. При себе имеют короткие широкие ножи мясницкого типа. Вэрри скользил мимо «демонов» и всматривался. Шедшие последними несли несколько лопат. Значит, не жить Брусничанке, приютившей князя. Останется пустое пепелище, а трупы припрячут в лесу, как много раз до этого прятали. Уже ясно: похоронная команда действительно замыкает отряд. Дальше можно не ходить, все демоны тут. Три десятка воинов и дюжина падальщиков.

Голоса под личинами звучали глухо и невнятно.

Шедший во втором десятке головным коротко бросил несколько слов, требуя внимания. Вызвал двоих из середины колонны–змеи и отослал в дозор. Прочих остановил движением руки. Люди молча замерли, не разворачиваясь, на своих походных местах.

– Дело сегодняшнее знаете, – негромко бросил старший. – Щенка взять живым и целым. Староста тоже нужен, и двое–трое его домашних для облегчения разговора. Полагаю, наш второй заказ у него. В остальном – ни одного свидетеля. Баб не мять, дома купите себе любых, деньги вам уплачены немалые. Прошлый раз чуть одну не упустили, заигравшись. Внимательнее с детьми, они могут ловко прятаться по сараям и даже до леса добраться. Помните: вы получите от наемщика золото, или… Скажем так, его получат более грамотные наемники. Незаменимых среди вас нет. Две минуты на проверку оружия. Дальше идем молча и скрытно.

Вэрри согласно кивнул. Кроме старшего здесь все свое отговорили. Какого раскаяния ждать от тех, кто идет убивать спящих детей и даже младенцев? Клинок нетерпеливо и согласно дрогнул в руке, ощутимо греясь. Он гневался. Его ковали, чтобы рубить в день праздника чучело, фальшивый образ зла. Но булат явно предпочитал работать против зла настоящего.

Последний могильщик миновал айри. Нагнулся, пропуская небрежно отпущенную шедшим впереди ветку. И устало ткнулся лицом в мох. «Первый. Осталось сорок, один нужен живым», беззвучно сообщил клинку айри, ловя ветку и втягиваясь в темп движения отряда. Лишь четвертый оказался достаточно внимательным, чтобы приметить нечто странное позади. Пятый, которого он успел тронуть за плечо, предупреждая, ушел на высший суд так и не осознав угрозы.

Шестой…

Передовой демон достиг засады старейшины, когда падальщики кончились, и айри коротко отослал им вдогон носильщиков снаряжения и масла. Собственно, так он и планировал. Двадцать четыре бойца рядом впереди и где–то чуть дальше еще двое, ушедшие в дозор. Этих он не рассчитывал резать без сопротивления. Другая выучка, куда лучше, они и двигаются иначе. Мельком отметил довольно: Тофей великолепный стрелок, двоих положил прежде, чем прочие успели прянуть за деревья. Иной бы и первую стрелу в такой темноте, до густого киселя разведенной туманом, истратил на пустой испуг, – снова похвалил старосту Вэрри, хмуро укладывая свою пару.

В какой–то мере, воевать с людьми скучно. Они медлительны. А в сумерках еще и видят слабо. Что остается обнажившему меч дракону? Тоскливо и нудно оттачивать технику? Исполниться милосердия и, затянув поединок, сбивать дыхание, чтобы до последней возможности воздействовать на противника тихим словом, призывая к раскаянию? Нет уж, в данном случае исключено.

Можно еще развлекать себя своеобразной дегустацией стилей, это вполне интересно. Он знает большинство школ боя людей континента. И даже встречал почти всех лучших мастеров последнего века, хотя бы в их учениках.

Теперь айри с интересом ловил излюбленные приемы прежних знакомых, опознавал их манеру двигаться. И думал. Потому что было, о чем. Исходные познания и подготовка в ратном деле у разных демонов отличались, но все позже прошли курс у одного из толковых последователей известного на севере мастера меча. Вэрри кивнул, ловя на крестовину парный удар коротких разбойничьих сабель. Один обманный выпад и второй низкий, почти неотразимый для незнакомого с подобной техникой. Обычно если есть на подхвате боец, он страхует напарника и… Точно, в открытую спину ударил, не будь у Вэрри хорошего кинжала и скорости, мог попасть. Должен был: не слишком благородно, но весьма эффективно. Любимая шутка Жариха. Им самим – айри, прозываемым в тех местах Черным человеком – подаренный прием. Сколько теперь мастеру? Семьдесят восемь… Впрочем, глупости. Рих никогда не станет учить наемников. Он патологически миролюбив, что забавно дополняет рослую сухость и достойную дракона быстроту движений.

И всё же!

Вэрри отправил в общую кучу последнего наемника и опустил меч, рассматривая оставшихся на ногах знатных господ, с несколько суетливым изумлением берущих его в кольцо. Тяжело дышащих от возбуждения и – неужели? – страха. Согласных по общей невысказанной договоренности принять предложенную загадочным и внезапным противником минуту на отдых. Правильно: будут пытаться его рассмотреть и понять, кто таков и как с ним грамотно бороться. Пусть смотрят…

Рих был уроженцем Синегорья. Он учил там нескольких знатных оболтусов. Просьба старого князя и дань уважения покинутой в юности родине, как он виновато вздыхал, рассказывая о своих уроках. Помнится, по душевным качествам, устремлениям и характеру его не все юноши устраивали. И, может статься, это и есть те самые ученики или их дети. Обучение гнилых людишек фехтованию – плохая дань уважения дому, поморщился Вэрри огорченно. Ведь предупреждал же и продолжать уроки не советовал! Позже за содеянное приходится краснеть этой самой родине, так он говорил Риху…

Первым затянувшуюся паузу прервал младший, видно и по движениям, и по глупому напору. Второй хитро задумал комбинацию, забыв о старосте. Напрасно. Третий засмотрелся и поплатился. Было на что, Актам никогда не умел ждать достаточно долго. Он боевой конь, а не бесполезная и трусливая обозная кляча!

Круг распался, айри уже не стремился понять стиль боя и найти в нем новое или приметное. То есть больше не давал врагам времени на что–либо. Просто резал, пугающе легко и стремительно. И неприметно морщился от отвращения – он давно уже не убивал так много и неразборчиво. Но сегодня иначе едва ли можно, вот и клинок глухо пел, взвизгивая при встрече со сталью и жадно ломая ее. Разрезая. Вспарывая. Наказывая за глупую покорность злой руке поддельных демонов.

Скоро на полянке остался хрипло дышать среди затихших вояк лишь один избранный заранее для допроса знатный разбойник, лишенный меча вместе с кистью руки. Тот самый, что еще недавно руководил демонами.

Вэрри неспешно вытер клинок и замер над ним.

– Все. Мы управились, – уточнил он для Актама и старосты. – Вяжи его.

– Знаешь, а ты и правда демон, – задумчиво сообщил ему привычную в подобной ситуации новость Тофей. – Давно меня никто так основательно не стращал. И че мне дома не сиделось? Вот по чести тебе скажу: что с порошком ихним обманным серые полосы в глазах вместо людишек, которых я досыта насмотрелся три ночи назад. Что теперь без порошка – одна черная, дак зато вовсе уж на человека не похожая. А временами я тебя и полосой–то не различал… Конь твой мерзкий, и тот больше разобрал. Хоть гляну, кто под тебя подделывается. Личина ловко вышита, и впрямь демон. С виду вроде не человек, а подобен все ж. Снять самое время, как думаешь?

– Позже. Он опасный зверь, вяжи локти туже, ему больше руки не понадобятся.

– Сколько их было?

– Сорок два. И дозорные еще живы. Актам, стеречь! Я быстро.

– Он быстро, – буркнул староста, плотнее стягивая локти пленника. – Хорош демон. Я думал, он дурью мается, утверждая, что число не имеет значения. А ведь положил толпищу и даже дыхания не сбил. Ученичок нашелся Медведю, вот история дурная… А все ж деревеньке в жизнь она пошла, выходит – и не дурная вовсе. Ох беда, с утра–то нам хоронить сколько падали! Лопат на эдакую прорву не напасешься. Может, пожечь их скопом? Вон и масло есть…

– Порядок, лес пуст, – возник рядом Вэрри. – Отволоки его в сторонку, здесь слишком мерзко, не хочу задерживаться.

– Слушай, мил не–человек, а с чего ты взял, что этот демон станет с нами говорить? – задумался Тофей, за ворот куртки перетаскивая пленника, почти вдвое меньшего, чем он сам, как щенка. – К утру тварюка так и так подохнет. А пыток я в деревеньке своей не допущу, думать не моги!

– Да пусть молчит, – пожал плечами Вэрри и голос его стал тише и холоднее. – Как истинный демон я за неуважение отправлю его в самый мерзкий из миров по ту сторону жизни. И на месте его бесы без спешки допросят. У меня времени много. Лет через сто узнаю ответы, навестив те места, срок приемлемый. Если к тому времени не забуду всю эту историю.

Тофей обернулся, почти веря в услышанное и ужасаясь. Голос спутника сухо и деловито шелестел, монотонный и отстраненный. Мертвее колючей поземки. Размереннее капели. Пленник увидел лицо айри и побледнел окончательно. «Поверил», – довольно отметил Вэрри, усердно добавляя безразличия во взгляд. Впрочем, что пленному еще оставалось? Так двигаться люди и правда не могут. И положить здесь их всех, не получив и малой царапины – тем более. Разве вот Ронг управился бы при некотором везении, но и то – случай особый и племя особое.

– Заткни ему рот, – лениво посоветовал Вэрри совершенно потрясенному странными речами старосте. – Начнет ведь сейчас врать или хвастаться, расстроит меня. Лучше пусть умирает молчаливым и гордым. Хочешь, я распоряжусь, и малый бес Лой’ти отведет тебя в черный семижды седьмой мир демонов, глянуть на его пытки? Там лед и смерть. Красиво, спокойно, тихо.

– Не надо, – торопливо отказался Тофей.

– А ты как думал, сдохнет и дело с концом? Он столько лет полагал, что имеет право вершить ночной суд за меня. Это достойно особой кары. – Вэрри глянул в темное небо, с которого лапы деревьев переловили почти все звезды, и притворно задумался. – Может быть, попробовать сперва черные фонтаны игл яда? Или совсем простое наказание, кубок жидкого льда. А уж после стоит взяться всерьез…

Он небрежно ломал бровь и излагал одну из наиболее популярных в Синегорье версий загробных страданий почти канонически. Почти – и небольшие отклонения от завета Богов добавляли словам весомости. Потому что подлинные детали может ведать лишь демон. Настоящий. Староста сглотнул комок и кивнул. То ли соглашаясь с пыткой, то ли обещая соорудить кляп. Айри отвернулся от пленника, зло и беззвучно вызверился на спутника, требуя подыгрывать и не стоять столбом, впадая так некстати в нелепые страхи суеверия. Тофей дрогнул и оттаял. Помолчал, обстоятельно подбирая нужный вопрос, дернул неуверенной рукой пояс, поправил охотничий нож.

– А что ты, душу мою за спасение Брусничанки купивший, от него узнать желаешь, уж позволь поинтересоваться, – серьезно молвил он, почтительно кланяясь. – Все же у нас договор, могу я быть немного любопытным, о демон. Напоследок, а?

– До рассвета, ты пока ничем не рассердил меня, – небрежно разрешил Вэрри. – Жарих четыре десятка лет назад продал мне душу за умение драться. И мне занятно, кто из его учеников распространил знание без разрешения и уклоняясь от оплаты. И кто заказчик, хотя я и так ведаю ответ. Но, есть такая слабость, ценю в людишках усердие.

– Князь Шорнах, – хрипло выдавил сквозь боль и тошноту пленник, окончательно уничтоженный именем мастера. – Он и последний ученик, и заказчик. Купи мою душу. Недорого, за место в ближних кругах проклятого мира.

– Кому проклятого, а кому – родного, – назидательно уточнил Вэрри. – Я заберу ее без оплаты через час, а то и раньше. Ладно. Сегодня я добр, поскольку сыт. Расскажи историю поддельных демонов и ступай в пятый круг, на поля жажды. Срок искупления – десять лет.

Пленник кивнул с облегчением и торопливо заговорил, стараясь успеть высказать достаточно полезного и важного прежде гибели. Ведь по его мнению пятый круг куда лучше сорок девятого…

Вэрри присел рядом и слушал, не глядя на умирающего. Айри прихватил одну из емкостей с маслом и теперь деловито мастерил факел из копья и клоков одежды демонов. Он был внимателен, хоть и казался безразличным. Он копил информацию. И между делом усмехался про себя наивности людских суеверий и их разнообразию. Самый мужественный воин востока, живущий близ черных песков, упадет на колени и станет жалко молить, узнав от демона о своей загробной участи скитальца по безводью. И презрительно усмехнется угрозе красочно расписанной в деталях пытки холодом. Синегорье страдает от свирепых зимних морозов, но не ведает жажды. А то, что не испытал, – не пугает.

Час спустя пленник перестал неразборчиво шептать и стих навсегда.

Он успел сказать достаточно.

Заговор оказался «двуглавым», если можно так сказать. Синегорский князь нашел для себя возможность стать полноправным владетелем огромной страны и даже прирастить земли. Страх и суеверия для этого додумался использовать именно он. Впрочем, не только их. Всегда есть недовольные своим низким положением и обиженные. Есть те, кто полагает себя притесненным на родной земле. Шорнах бережно отыскал их, раздул огонь старых распрей и обид. И, опираясь на наиболее холодных и мстительных, создал план захвата соседних княжеств. Тихого, без большой войны и заметной крови. Ужасающего – у власти после завершения дел останутся лишь те, кто пока зовется демонами. Существа, уничтожившие для себя все нормальные человеческие чувства и привязанности. Те, кто приходил в усадьбы и села, чтобы вырезать их до последнего младенца. Новая знать севера.

Первой и главной большой жертвой нового порядка должны были стать Орланы, весь род. Они от века правили в Вендире. Надо признать, старый князь невольно помог захватчику, признав наследником общего потомка правителей Вендира и Синегорья. А тем самым сделав почти законными претензии дядюшки на престол. Еще больше радости Шорнаху доставил брак среднего княжича, дающий возможность заполучить при должном усердии без боя и Канэмь. Ведь после смерти Стояра его жена может быть взята под защиту родичем. Правда, для этого нужна воля покойного мужа, лично изложенная при свидетелях в надлежащей форме.

И, само собой, не имеет права дожить до своего скорого совершеннолетия Всемил. Ведь он – законный наследник.

Злым роком рода Орланов и второй головой – а точнее, руками и клинками, – заговора стал граф Эйгар Поленский. Доброй душой его и прежде не звали, но настоящим чудовищем признали десять лет назад. Сестра графа мечтала выйти за старшего Орлана, ведь она по праву считалась первой красавицей земель к северу от Канэми. Увы, этого оказалось недостаточно для покорения сердца Орлана, и тем более – создания благоприятного впечатления в глазах дворцовых советников. Все понимали, что мечты графини несбыточны, ведь «невеста» безмерно корыстна, глупа настолько, что не скрывает своих планов и, в дополнение к сказанному, слывет «темной», то есть лишенной ясности ума. Но сама она ждала иного и упорно шила платье к свадьбе, выбирала коней для кареты, писала письма жениху. Даже заказала свой портрет для дворца, – каждый день строила планы. Порой вместе с братом, а иногда в полном одиночестве. Громко, уверенно и весело. Слуги испугано шептались: госпожа теперь совсем не в уме. Лекарей приглашали соседи графа и даже сама старая графиня. Но Эйгар гнал их, не желая слушать ничего. Он был вполне согласен с сестрой: графский титул не для них, пора перебираться во дворец.

Рухнуло все в один день, когда Яромил Орлан оповестил подданных о своем скором браке и назвал невесту, как это и принято в Вендире, на балу в самый длинный день лета.

Узнав о помолвке князя, безумная Поленская оделась в сшитое для свадьбы платье и велела заложить карету. Ее брату снова говорили: дело неладно, и снова – напрасно. Эйгар считал, что поездка в столицу не будет лишней для сестры и даже, возможно, изменит выбор князя. А утром следующего дня пастушок приметил обломки белого экипажа в ущелье. Девицу похоронили, признав смерть результатом ее болезни. Вот только брат полагал иначе. Виновником своих бед он видел старшего Орлана. Того, кто закрыл для сестры дорогу в княжеский замок и тем направил карету на узкую неверную ночную дорожку вдоль обрыва. Слишком узкую.

Эйгар покинул дом, чтобы никогда не вернуться туда вновь. Он увел с собой десяток верных людей, преданных графу и охотно деливших с ним жизнь, полную грязных забав и крепких настоек на меду. Всегда – безнаказанных благодаря деньгам и влиянию рода Поленских в окрестностях замка. Сперва граф попробовал напасть на усадьбу невесты Орлана и потерпел поражение, не собрав достаточно сил. Потом дважды пытался отравить князя, продумывая свои планы все полнее и грамотнее. За ними даже взялись приглядывать, но тут Эйгар сгинул, словно его и не было никогда в мире. Точнее был приглашен на беседу к Шорнаху, это уверено подтвердил пленник, один из тех самых десяти участников пьяной шайки Поленского, в которой каждому позднее достался свой отряд «демонов»…

Староста небрежно бросил на труп содранный с него же плащ, прежде скатанный в небольшой валик и укрепленный за спиной. Вэрри обошел убитых и с трудом выбрал целую куртку почти подходящего размера себе, потом еще одну – в запас, уж больно пошив хорош. Обе снял с демонов, подстреленных в начале схватки старостой, метившим в глаз. Стащил, довольно встряхнул, рассматривая, укрепил за седлом. Подумал и добавил туда же плащ. Тофей между тем развернул кобылку в сторону села. Вэрри пришлось окликать его, чтобы остановить. В лагере демонов еще уцелели трое мерзавцев, там же остались кони и припасы. А еще документы, которые успешно делают демонов людьми, подлежащими суду, потому что уничтожают их тайну.

Староста неодобрительно засопел. Он был уверен, что в темноте поспешность ничего кроме вреда не принесет: кони поломают ноги, места–то неверные. Лес по весне ветром вывернуло, да и старые завалы велики, а в лощинках сыровато, местами вовсе – заболочено. Актам насмешливо фыркнул, кося глазом в сторону далеких изб. Его ноги и на скальном крошеве юга уцелели, а тут куда как мягче и удобнее. Айри сдался, когда староста предположил, что его «охотнички» долго за припертыми дверьми не усидят. И правда – можно ли так жестоко томить неведением? Пора выстраивать новый план. Поспешно, вопреки своей привычке толком обдумать обстоятельства. Но – таковы пути, избранные Миратэйей, странно связывающие судьбу и везение… надо привыкать.

Айри предложил разделить силы: Тофей вернется с более слабой лошадью, соберет людей и устроит демонам похороны. А сам он разберется с лагерем.

– Иди, тебе подмога без надобности, уже понял, – согласился староста. – Слушай, а все ж прежде объясни мне толком: ежели ты не демон, то кто тогда? Ведь иначе первый раз за всю жизнь буду бессонницей страдать по твой милости!

– А точно станет легче? – усмехнулся айри.

– Яснее.

– Вряд ли. Здесь у меня имени вроде не накопилось… Но ты знаешь Жариха.

– Знал. Уже пятый год, как нет его, – поправил староста со вздохом. – Хороший был человек. Миратэйя ему и говорила, не учи…

– Я тоже самое ему говорил, не стоит гниль всякую в ученики брать, и значительно раньше, – кивнул Вэрри. – Скажем так, он был моим… учеником. Может, этого достаточно?

– Для начала сгодится, – крепко задумался Тофей. – Потому как рассказывал он о своем учении мне да Медведю под хорошую медовушку. То ли у дракона, то ли у какой еще тварюки чешуйчатой уроки брал, в друзьях с малолетства числился. Через эту дружбу еще в молодости из Синегорья к Орланам под крыло перебрался. А, дело ясное: выспаться все одно не получится, мысли того туманнее лезут, ни капельки ясности, прав ты. Позову мужичков да вернусь на заре мертвяков прикопать. Лопатой помашу и успокоюсь. Ведь теперь мне мочи нет, как интересно: с чего вдруг у тебя чешуя–то облезла? Болел?

– Ужас…

– И хвост, как видно, совсем отвалился.

– Иди уже!

– А пуще всего, – пробубнил удаляющийся голос несносного старосты, признавшего айри вполне своим и родным, – нас троих еще с медовухи тогда донимало: драконов вынашивают или высиживают?

Вэрри застонал и уткнулся в шею Актама, выпрашивая сочувствия. Всегда ему нравились борои, и всегда – чуть со стороны. А лучше – издали! Потому что суеверий вместе со страхом и почтительностью в них кое–как хватает на десять минут, а ехидного любопытства остается еще на месяц. И это – в лучшее время, занятое важными и срочными делами. А теперь покоя не жди полгода: впереди зима. Долгая и располагающая к неспешности. Нет уж! Айри вздрогнул и передернул плечами. Куда угодно, хоть в логово синегорцев без разведки – но здесь он не останется на зиму! Времени нет… и язык у старосты, на вид такого мирного, весь в колючках. Вэрри нахмурился, припоминая, что под окнами в сумерки кто–то окликал Тофея по невнятным местным делам и звал то ли ежевикой, то ли ежевичным. И как он пропустил мимо ушей опасное прозвище?

Актам тепло дохнул в ухо, предлагая развеяться хорошей пробежкой. Луна распихала облака и прибрала в свой сундук половину сумрачных шалей, накинутых на ветки заботливой хозяйкой–ночью. Поляны посветлели, на небе выступили влажные бисеринки ярких, словно бы августовских, звезд. Хорошее время для движения! Он, верный конь, готов: ночь – время вороных. Вэрри кивнул благодарно и нащупал финик в кармане пояса, липком и жестком от непереводящегося от самого побережья лакомства. Упчоч быстро пристрастил приятеля к сладкому, и теперь каждый сморщенный плод приходилось делить на троих. Ему, айри, обычно доставалась косточка… И право облизать пальцы. Что Вэрри и сделал, воровато обернувшись в сторону давно ушедшего старосты. Увидит – вообще проходу не станет. А если про когти узнает!

Вэрри прыгнул в седло, спасаясь от новой страшной мысли, и вороной с места взял широким махом. Дракону, подзабывшему быстроту своего ханти за время размеренного и нудного пешего движения по степи рядом с больным жеребцом, казалось, что очередной дуб или пень не успеет увернуться, но каждый раз все обходилось. А с его отменной реакцией, да еще и совершенным ночным зрением айри такое ощущение – большая редкость. Актам буквально летел над травой, словно копыта его были зрячи и сами находили тропу без ошибки. Куда расползались камни и как отпрыгивали низкие поваленные стволы? То ли деревья опасаются демонов, наслушавшись далеко разносимых эхом в напряженной тишине мертвой поляны историй про сорок девятый ледяной мир, то ли у них с Актамом уговор…

Вороной предостерегающе всхрапнул, ящерицей ныряя под особенно низкую горизонтальную ветку. Прянул, почти замер, круто разворачиваясь и безошибочно разбирая очередной изгиб звериной тропы. Два пеших перехода до лагеря! Нет, зря он с Мирой спорил: этот конь, и правда, доберется до Канэми куда быстрее, чем за три недели. Лучший его конь, надо обязательно сказать об этом честолюбивому старику Иттэ–Орт, пусть порадуется. Вэрри ободрительно хлопнул по глянцевой шее, не отмеченной пока даже следами пота. Актам фыркнул насмешливо, удивляясь впечатлительности обычно сдержанного седока. И прибавил, – он был не менее честолюбив, чем вырастивший его род Орт, он оценил похвалу. Луна, подтверждая наличие сговора с гриддскими скакунами, вытеснила последние облака за горизонт и теперь усердно прорисовывала самые тонкие веточки и кромки листьев серебряной краской. До рассвета еще ой как далеко, а дымок, примешиваясь к низкому стелющемуся туману, уже намекает на то, что второй переход пеших «демонов» близок к завершению. Актам фыркнул недовольно, переходя на шаг. Только–только, можно сказать, нашел свой темп…

Лагерь демонов оказался именно таким, каким его представлял себе Вэрри. Аккуратным, отменно замаскированным и обеспеченным всем лучшим, что могли дать северные мастера. Особого внимания заслуживали малые шатры из шкуры беса. Загадочного материала, высоко ценимого в Вендире и привозимого с севера в очень ограниченных количествах. Он, тогда еще Тоэль, в свое время бывал на ледяном берегу океана и знал, что бес на деле – житель ледяного края, а шкуры его так обрабатывать умеют лишь дикие ойгуры. Интересно, закупают товар для новоявленных демонов напрямую или через купцов? Вэрри оставил Актама отдыхать у клеверной заросли и двинулся к лагерю, продолжая думать над этой идеей. Если бы он взялся выяснять, кто такие демоны, начинать следовало со снабжения. Такие заказы не спрятать. От океана идет всего–то один толковый торговый путь, вдоль Донницы, там обитает весьма глазастый народ. К тому же – верный и благодарный княжескому дому Орланов, однажды очистившему их земли от всякого сброда. Но расспросы – потом. Пока надо успокоить трех демонов и прихватить хоть один шатер. Актаму не будет в тягость. Да, у них наверняка есть овес для коней, его тоже следует отыскать и погрузить, – напомнил себе Вэрри.

Гостей здесь не ждали. Двое караульщиков спали, третий вяло стерег полянку, в основном уделяя внимание редким осенним комарам и мошке. Одного взгляда хватило, чтобы отнести караульщика к низшему составу – похоронной команде. И понять, что допрос не даст и малой толики полезных сведений. Такие в отряде демонов далеки от секретов.

К восходу Вэрри закончил обыск. Записей оказалось немного, но пара листов пергамента заслуживала интереса. Прочие айри бросил в почти угасший костер. И, когда темная кожа дотлела, залил угли. Если кто–то возьмется разбирать, что случилось в лагере, пусть ломает голову, но начала лесному пожару положить не желает.

Коней оказалось всего два, оба хороших по северному понятию кровей и вороные, что сразу не понравилось ревнивому Актаму, давно закончившему проверку клевера и выбравшемуся на поляну. Теперь он лакомился овсом и неодобрительно рассматривал сородичей, седлаемых хозяином. Слишком, по меркам Гриддэ, массивных, густогривых, длиннохвостых, мохноногих. Далеко не лучших, одним словом. Вэрри усмехнулся, скормил любимцу последний финик из запасов и нашептал в ухо несколько хороших слов. Актам согласно фыркнул: ну, если только как вьючные – то пожалуйста. Пусть несут груз, он не против бежать налегке. Хотя эти бестолковые лошади очень, очень замедлят продвижение…

Вэрри согласился. Задумался ненадолго. Вообще–то он ни на минуту не верил, что пленников поведут коротким путем через болота. Слишком это тяжелый и неверный маршрут, да и осень того и гляди в зиму перелиняет. Значит, надо проверить тракт, он должен быть совсем рядом. И если поискать следы…

Тракт обнаружился в нескольких верстах.

Вэрри сердито зашипел, признавая правоту своего коня: тяжелые вьючные еле плелись, спотыкаясь и жалобно фыркая в старых буреломных завалах. Потом айри задумался. Если кони – пусть эти и худшие из них – так непохожи на бесподобного Актама, а кузнеца увели три ночи назад из дома и того позже из временного лагеря, то стоит ли двигаться в сторону Брусничанки?

До обжитых мест на севере отсюда ох как неблизко.

Он наскоро расседлал бесполезных коней, нехотя бросил почти всю поклажу, оставив за своим седлом лишь овес для Актама, куртки и плащ. Труднее всего было отказаться от шатра, уж больно удачно и добротно сделан. Но – ничего, не пропадет. Староста с Глядом доберется и поймет, что к чему. До тех пор кони не отощают, трава еще густая, а от хищников, надо надеяться, здоровенные копытища им неплохо помогут. Актам одобрительно рассмеялся, высоко задирая голову и скаля зубы. И уверенно развернулся мордой к северу. Ну все–то он знает… не иначе, пошло на пользу общение с Лоем.

Заря застала вороного за любимым делом. Он низкой мягкой иноходью вымерял тракт, бережно покачивал задремавшего седока, выглядывал–выслушивал попутных и встречных. Его друг не любил внезапных гостей. Надо быть внимательным. Хотя, если разобраться, что эти не умеющие бегать черепахи могут сделать вредного?

Вооруженные тяжелыми дальнобойными арбалетами «черепахи» обнаружились к вечеру. Но айри уже не спал, а «демоны» не таились. Они стояли на дороге открыто, как застава. И одеты были вполне по–людски, в простенькие латы вендирского пограничного дозора.

Наблюдая за ними издали, Вэрри некоторое время даже сомневался: демоны ли? Ну, кони вороные, знакомой породы. Часть людей вооружена довольно короткими парными клинками, характерными для наемников Синегорья. Так что с того? Потом из орешника вышли двое разведчиков, окончивших очередной обход окрестного леса, и сомнения исчезли. Уж куртки он хорошо запомнил. Впрочем, пришедшие их тотчас сменили на форму княжеской пехоты.

Обойдя заставу лесом, айри нахально вывел коня на тот же тракт. Почему–то он был уверен: дальше будет пусто до самого преследуемого отряда. Не зря ведь в Брусничанке второй год не видят купцов. Еще он полагал, что к темноте довольный состоянием тракта и качеством овса Актам наверняка достанет ушедших двумя днями раньше. Хорошо, удачно. Ночь – самое подходящее время настоящему демону разобраться с поддельными. Они уже на своей земле, то есть не особенно спешат, и наверняка выслали гонца с весточкой хозяевам. Значит, на закате разобьют лагерь и будут спать. Караульных толковых выставят, само собой. Но вряд ли снять их окажется слишком сложно. Лишь бы пленники были еще живы и здоровы. От ежевичного старосты Вэрри уже знал, в семье кузнеца были маленькие дети. Как их пешком по тракту тащить? Ох, хорошо бы у демонов нашлось достаточно лошадей!

К полуночи жена Медведя, женщина редкой красоты и истинно боройской силы духа, уже суетилась, сердито сортируя не слишком богатые запасы бывших тюремщиков и сетуя на их неразборчивость в еде. У нее дети трое суток не кормлены, а тут нормальной крупы – на один зуб старшенькому. Руки дрожали, выдавая пережитое, но голос звучал уверенно. Дети должны видеть – мама ведет хозяйство вполне мирно и обыденно, страшное позади, всё хорошо. Уже, наверное, почти совсем хорошо…

Зеленые глаза предательски заблестели и снова умоляюще глянули на странного человека, в одиночку так уверенно и быстро вытащившего их из беды. Умудрившегося даже не убивать злодеев при малышах, за что ему отдельное спасибо. Может, и домой доберутся вместе без ущерба? А там всем миром удумают, как беду отвести.

Айри сидел у костра и разбирал новые пергаменты. Одновременно он слушал обстоятельный рассказ кузнеца о ночи похищения, демонах и их планах. Старый медведь, вопреки своему имени, оказался совсем не стар. Как и подобает кузнецу, он был широк, крепок и несуетлив.

В плену Медведь вел себя осмотрительно: то есть примечал мелочи, вслушивался, глупой лихости не выказывал и копил сведения. Ужас того, что ожидало семью, он понимал лучше прочих, но держался молодцом и не позволял голосу или движениям выдать накипевшие в душе отчаяние и гнев. Не ко времени, да и дети рядом, а им и так досталось. Пусть верят, что теперь всё позади. По крайней мере, они в безопасности до неразумной весны, отмыкающую тропы в Брусничанку, всякому, пусть даже и демонам. Но это еще не скоро, и о грядущем взрослые позаботятся. Пока же кузнец говорил обстоятельно, обсказывая для спасителя важное и полезное из услышанного и обдуманного. А сам шевелил затекшими тяжелыми плечами, освобожденными от врезавшихся до темных следов ремней, разминая их и восстанавливая подвижность.

Демонов Старый медведь назвал «гнилыми нетолковыми людишками», которые ничего не делают по–божески: их мыслями правят золото, злоба и вседозволенная безнаказанность. Уверенно подтвердил, что искали князя и клинок, откованный его, Медведя, отцом. А в дополнение желали получить новые мечи мастера, для чего и тащили с семьей в свое логово. Знали: ради спасения жизни и здоровья близких и сильные люди гнутся. Оплотом демонам, указал кузнец, служило смутное болотистое пограничье меж Канэмью и Вендиром.

Вэрри хмуро кивнул. Он знал место. Мрачное и словно созданное Богами для того, чтобы люди смогли заранее изучить облик темных миров. Тех, что описаны в книге вендов и принадлежат по их вере демонам, мучающим грешников после смерти. Гнилые болота близ границ непролазны и обширны. Там есть огромные территории, невозможные для передвижения бескрылых. Безжизненные, смрадные и обманные. Вроде бы трава, мох, чахлые кустики, даже тропка мерещится, кочками, как вехами, размеченная. А под тропкой – бездна, готовая поглотить наивного путника. И жевать его неспешно, слушая в своей одинокой неизбывной скуке крики, все более хриплые и тусклые, и следа надежды не сохранившие в давно севшем голосе. Топь играла с добычей многие часы, если та не брыкалась слишком нелепо и активно. Но никогда не упускала пойманное.

В недрах бездны теплился огонь, прорывающийся наружу следами гари на пожухлых листьях, глубинными пожарами, в сухие годы укрывающими на долгие месяцы тракт и не дающими легким вдохнуть даже малой толики воздуха. Но кашель и удушье могли возникнуть и в дождливую пору. Газы из недр вырывались огромными гнойными нарывами, охающими и стонущими, рычащими и свистящими. Вонючими, лихорадочными, удушливыми…

В самом сердце жуткой трясины имелось скальное возвышение. Целая горная гряда пряталась в болоте, являя взору лишь шипы своего позвоночного хребта. На самом крупном утвердился в незапамятные времена замок, именуемый Блозь. Его отстроили для наблюдения за топями, куда любили забираться лихие люди, спасаясь от суда канэмцев и вендов. Гарнизон Блозя их высматривал, отлавливал, допрашивал. И, как правило, в том же замке оставлял. Топи – хорошее место для обустройства тюрьмы. Стены замка высоки и темны, за многие десятки лет поросли скользким лишайником. А к воротам ведет единственная тропа, проложенная по хребту скрытых болотом гор. Ее давным–давно отсыпали камнем, выровняли щебнем и поддерживают проезжей.

– Блозь, – поежился айри. – Не болтали они, много там теперь пленников?

– Да они, вишь ты, вообще молчуны, – виновато вздохнул кузнец. – Не думал никогда, что в нашей глуши может сплестись эдакий заговор. Сила у мерзавцев накоплена, крепко большая сила. Страх вендов согнул, признали князя нового и от него вряд ли легко откажутся. Моя вина в этом деле велика. И будет того больше.

– Не понимаю…

– А чего непонятного? Учиться у меня хотел? Так я плохой мастер, не в отца пошел. Меч справедливости, что тебе согласился служить, он ковал. Его клинки полную душу имели. Такая работа большого усердия требует, сосредоточенности и вдохновения. Надо учиться неспешно и до большого дела маленькими шажками двигаться. А я по молодости хотел быстро все постичь, чуть не в один день. И наплодил скудных душонок… Потом уничтожать пришлось. Мне было жаль свой первый опыт, так два клинка и уцелели. Мечи те вместе с прочими увезли гонцы куда более проворные, чем наша охрана. Тьфу, ну как я мог? Малышка твоя твердила: если нехороший человек их получит, большую беду учинит. И еще она говорила, будто не человеку разбираться с тем делом придется, не по нашей мерке несчастье копится. А где теперь искать не–человека?

– Что за клинки?

– Одному имя Ярость, – тяжело выговорил кузнец. – Он от крови пьянеет. Так–то неплох, но забывается в бою. А вот другой – тот много хуже. Он мне вполне удался. Да так основательно, что отцу я его и не показывал. Боялся, проклянет. Я, вишь ты, его ковал, как идею… Рисуют же иные демонов да бесов… Хотел тож разок попробовать. Увлекся, со старым охотником, что от разбойников семью не уберег, часто беседовал. Он тех людишек всех выискал и куда следует отправил. Неспешно, с разговорами да большой болью. Два десятка лет на поиски извел, сам стал страшен. Жил после наособицу, с людьми говорил неохотно, будто за нами всеми вину ведал. Мы же спокойно ведем дома, а он – мается. Вот и выковал я с него Месть. Булат весь черный и вроде даже кровью проступает. А душа у клинка – того темнее. Если найдет руку безумца одержимого именно идеей мести… Так что искать, если его повезли главному демону?

– И правда плохо, – кивнул айри. – Но догонять не возьмусь. Теперь у них еще сутки в запасе. И, как я понял, скоро начнутся дозоры.

– Не только дозоров бойся, – скривился Медведь. – В деревнях и крупных поселениях не будет тебе и малой помощи. Теперь в Вендире каждый, как подобает по новому порядку, чужаков примечает и к страже с докладом бежит. Мол, демон выявлен. Нет туда пути постороннему…

– Они вернутся проверить, куда вы исчезли?

– Весной. – Медведь усмехнулся удивлению собеседника. – Да, так нескоро. Небось знаешь про наш ветер осенний, Погонщиком туч прозываемый? Он спешит напоить степь за перевалом, но и нам от той водицы перепадает немало. Довольно, чтобы сделать болото непролазным и тракт затопить на большую часть зимы. Стужа будет лютая, а топей не проморозит, тут место особое, вода нагрета снизу. Так вот, задует Погонщик через три седмицы, и это – самое позднее. А по моим старым костям судя, так и того куда скорее. Не успеют они вернуться сюда допрежь означенного времени. И ты не успеешь, коли на север пойдешь. Дозоры демонов как раз теперь снимаются и уходят на север. Ты застал на тракте один, последний. Это я как раз слышал и понял. Они должны миновать нас к утру.

– Лагерь пуст, мы его аккуратно свернули, нас с дороги не видно. Пусть идут.

Вэрри снова и снова складывал известное о проблемах Орланов в более–менее отчетливую картинку, пытаясь выстроить хоть какой–то план, оставляющий зиму не для безделья. И не мог нащупать подходящего. Так и промаялся до утра. Перед рассветом убедился в правоте кузнеца, когда мимо скрытого в лощине лагеря прошли трактом вчерашние «латники». Усмехнулся: хорошенькая будет головная боль у синегорцев. Кузнец сгинул без следа, как и стерегшие его «демоны». И это – на собственной земле, при недреманных дозорах, ничего не углядевших. Сами заговорщики в нечисть не верят. Чем тогда объяснить странное?

С первым лучами ленивого осеннего солнышка кузнец со всей семьей выбрался на пустой тракт. Шли быстро и молча. Три тяжелых коня знакомой породы везли детей и поклажу. Вэрри примечал с растущим раздражением, что пленных демоны беречь не собирались. Если б не Актам с его резвостью, страшное дело могло получиться. Вон их сколько: сам Медведь, его жена, две меньших дочки, сын с женой и трехлетним малышом. И всех ждал Блозь, если бы они туда добрались живыми. Кажется, приказ был доставить кузнеца и «кого–то из близких». Кто уцелеет? Похоже, так: вытащили из горящих домов полуодетыми, босыми. Кормили кое–как, рук не развязывали. Полночи айри пытался хоть немного пролечить почерневшие запястья младшего Медведя, всерьез опасаясь за его утратившие чувствительность пальцы. Вроде справился. Но глядеть на спины девчонок еще страшнее. Их, оказывается, выпороли кнутом, когда брат попытался сбежать в первую ночь. Отлично знали, что для него смотреть больнее и страшнее, чем свою спину подставить. Вон, парень до сих пор белее полотна, от сестер не отходит.

Айри морщился и понимал, что и он уже не уйдет отсюда, до конца не разобравшись с незнакомым князем Шорнахом, его подручным Эйгаром и всем их заговором. Вот только дело серьезное и не мести требующее, а чего–то куда более трудного и пока неясного. Убери князя, а это он вполне может, и займет его место иной проходимец. Малыш Орлан еще не оперился и едва ли управится с разгулявшимися демонами. Да и вернуть ему венец – ой как непросто!

Вэрри ехал последним, насторожено вслушиваясь в шумливый ветреный лес и не убирая оружия. Он прикидывал, сколько им теперь добираться до Брусничанки таким вот спотыкающимся шагом. Спасибо хоть, не босиком, у демонов нашлись и сапоги, и прочая одежда по сезону. Но кузнец прав, того и гляди дождь зарядит, а девочки явно плохи. У младшей никак не удается снять жар. На привал пришлось остановиться задолго до темноты. Сын Медведя – Милет – молча взял топор и ушел за лапником. Кузнец прихватил второй и занялся дровами. Женщины принялись разделывать подстреленного айри днем зайца. Сам Вэрри расседлал лошадей, установил наскоро один их двух шатров, так полюбившихся ему и наконец–то позаимствованный у демонов. Отнес туда младшую дочь кузнеца и сел рядом, перебирая травки из скудного поясного запаса. Сюда бы Миру или Деяну, ну что он один может! Или хотя бы его вьюк с основным коробом трав, что лежит без пользы в Брусничанке…

Копыта идущего резвым галопом коня во влажном предвечерье звучали резко и отчетливо. Когда Вэрри вышел к дороге, дробный цокот уже разобрали женщины. Сжались испуганно, старшая снова глянула на него умоляюще. Кажется, она считала, что всё благополучие их дома держится теперь на плечах этого чужого человека.

– Всего одни всадник, спешит, конь куда легче этих неповоротливых громадин, – успокоил обеих айри. – Не демон, уж поверьте мне. Скорее, от старосты посыльный.

Обе кивнули с облегчением и вернулись к делам. Зато Актам уже пританцовывал рядом. Если что – он тут, всё мигом сделает по первому жесту, не то что слову. Айри благодарно хлопнул вороного по шее. Почесал склоненный лоб. И снова обратил основное внимание на дорогу. Может, и от старосты человек. Но всё же…

Темно–рыжая кобыла шла тяжелым усталым галопом. Ее слепо гнал всадник, не приметивший до сих пор даже только что запаленного яркого высокого костра и двух шатров у обочины. Он вообще ничего не замечал в своей сосредоточенной гонке.

– Актам, спешь его, – улыбнулся айри. – Загонит лошадушку, вот ведь непутевый Орлан попался нам, а?

Вороной согласно всхрапнул, ловко выждал нужный момент и бросился наперерез торопливому путнику. Кобыла затормозила всеми четырьмя, задирая голову и хрипя, но всё же не управилась и ткнулась в заботливо подставленное широкое плечо гриддского коня. Лой’ти уверенно прыгнул, сменив покрытую пеной рыжую – точнее, уже потемневшую до бурого тона – холку на куда более привычную вороную. Орлану повезло меньше всех: он неловко завалился вперед, потерял левое стремя и запутался в правом. Когда кони чуть успокоились, Вэрри за шиворот поднял князя, осмотрел, убедился в отсутствии серьезных травм и подтолкнул на обочинку, в траву.

– Что за ребячество! Как ты мог, никому и слова не сказав… – Айри был уверен, что именно так, а Лой согласно заверещал, подтверждая предположение. – Как бестолковый пацан, не думая о приютивших тебя людях, без запаса, не заботясь о лошади, слепо броситься в одиночку на тракт.

– Очень спешил, дело неотложное, – буркнул князь, потирая локоть и глядя мимо, поскольку ему было сразу и обидно, и неловко. – И нечего на меня засады устраивать!

– О да, мы были редкостно неприметны на этой открытой полянке! Ну что расселся, иди кобылу расседлывай и вываживай, здесь твой нежный поцарапанный локоть никому не интересен.

– Я должен…

– Еще два слова – и замолчишь надолго, у меня терпение не вечное.

Всемил коротко глянул на айри и вжал голову в плечи. Поверил. Неловко поднялся и молча пошел к лошади. Младшая из женщин тихонько хихикнула, приглядевшись к его понурому виду, старшая сочувственно покачала головой и пальцем погрозила слишком суровому и непоседливому мальчишке айри, не заметившему, впрочем, ее укора. За седлом рыжей был его вьюк! Тот самый, с запасом трав и мазей. Вэрри торопливо распустил узел и достал малый короб, заулыбался, перебирая мешочки и коробочки. Хоть он и не снавь, а с этими средствами девочке станет куда лучше. Может, и права Медведица, зря он так резко отчитал мальчика, кстати доставившего лекарства.

До ужина Всемил молчал, усердно помогая по хозяйству.

Погода напоследок расстаралась для бывших пленников. Солнышко грело, вспомнив свою летнюю привычку, тепло и даже весело клонясь к шелковой подушке древесных крон, расшитых затейливым парадным узором осени. Листва играла всеми оттенками просушенного от туманной ржи золота. Ветерок срывал монетки листьев и осыпал ими людей, как щедрый князь в день обретения венца.

Актам шалил вдвоем с Лой’ти. Упчоч всеми четырьмя лапами сгребал листья в высокий валик у кромки дороги, чихая и щелкая. А вороной разгонялся и несся на залежи лиственного золота, взвихривая их и танцуя в сияющем облаке. Девочки выбрались на шум из шатра и сидели, забыв про свои беды и боль. Такого они никогда не видели. Обе уже визжали и требовали повторить. Старшая буквально через полчаса возилась вдвоем с Лоем, сооружая куда более массивный вал листвы. Младшая сонно моргала, опираясь на ворох лапника и курток, заботливо подсунутых под бок братом, пила очередной настой, терпела мучительную перевязку, но не отрывала взгляд от золотых смерчей. На закате она даже решилась встать и вытребовала для себя право накормить Актама последними корками темного хлеба, щедро посоленного по его вкусу. Медведица смотрела и украдкой сгоняла слезу. И правда, повезло им со странным чужаком: ожила ее кровиночка. Хозяйка вздыхала, переводила взгляд на Всемила, по–прежнему хмурого и взъерошенного, жалостливо подкладывала ему лучшие куски мяса. Хоть и непутевый князь, а лекарство привез.

Покончив с похлебкой, Орлан решил, что пришло время для разговора.

– Правильно, теперь рассказывай, – кивнул заметивший его нетерпение Вэрри. – Только очень спокойно, без пропусков и по существу. Как князь, а не как пацан.

– Твой кун отвел меня в странный мир, где можно звать и живых, и мертвых, – ответил Всемил, снова не решив, обижаться или благодарить за науку. – Там была река, и я убежден, ушедшие от нас через смерть, то есть безвозвратно, на другом ее берегу. А те, кто еще здесь, пусть и без сознания, видятся на нашем, живом краю мира. По крайней мере, так я верю и вижу… Так вот, я встретил и Стояра, и Яромила. Правда, на обычную беседу это ничуть не похоже, я мало понял и еще меньше запомнил. Но оба они на нашем берегу, что непонятно, но радостно. А еще тревожно: старший, кажется, совсем плох, и я думаю, его будет трудно застать живым. Я потому и спешу.

– Блозь?

– Все–то ты знаешь, – покачал головой совершенно сникший князь.

– Так вы с кобылой собирались штурмом брать замок? – серьезно поинтересовался кузнец. – С наскоку, потому и скорость набирали, ничего кругом не примечая. Братья тебя, дурня, спасают, подальше отсылают от беды, а ты лезешь на дозоры, глаза зажмурив.

– Хорошо, я был неправ, – почти всхлипнул Всемил. – Но ведь надо что–то делать! Не хоронить же второй раз Яромила. Он, если уж на то пошло, один из нас настоящий Орлан по уму и породе. И вторых похорон я не выдержу.

– Актаму до Блозя скакать дней пять, если очень спешно и не думая о скрытности, – прикинул Вэрри. – Болотной тропой. До больших дождей она, пожалуй, почти сухая. Твоя рыжуха за десять управится, если не падет.

– Ее имя Белка, – обиделся за лошадь князь. – И она выносливая. А что за тропа?

– Есть такая, – хмуро подтвердил кузнец. – По лету вполне хороша для знающего одиночки. Нас демоны там не потащили, потому что их кони тяжелы, а к тому еще – большой отряд по кромке трясины и в засуху не пройдет, утонет. Надо крепко знать ориентиры и обязательно успевать до осеннего Погонщика туч и туда, и обратно. Близ замка топи так водой пропитываются, что их не одолеть уже на второй день дождей. Вот только стены Блозя и одному штурмовать глупо, и вдвоем.

– И что делать?

– Будешь учиться сидеть в засаде, терпение тренировать, – ехидно предположил Вэрри. – А я займусь прочим. Может, и выйдет толк. Не зря ведь Мира настрого приказала мне быть тут до осени.

– Ты окончательно заговорил всем зубы своим Одуванчиком, – вздохнул Медведь. – С утра пойдете? Мы уж сами двинемся неспешно домой. Коли князь бестолковый по дороге пролетел и никому его стрелой остановить не захотелось, получается, пусто кругом и тихо.

– Утра ждать глупо. Время напрасно терять, – буркнул тихонько Всемил, не желая мириться со своим положением бессловесного младшего.

– Верно говоришь. Если б Белку свою берег, вышли бы теперь же, – без жалости уточнил Вэрри. – А так – по собственной вине жди утра. И изволь выспаться, я тебе травки нужной дам. Мне красноглазые зевающие на разрыв челюстей князья–герои в попутчики ничуть не требуются.

– Не буду настой пить, ты меня обманом в Брусничанку спровадишь, – жалобно заспорил Всемил. – Знаю я вас, чуть что, горазды вязать да под лавку пихать.

– Слово даю, утром со мной едешь, – нехотя выдавил айри. – Путного в тебе пока мало, но удерживать от задуманного силой я не люблю. Беру при одном условии: ты меня слушаешься во всем.

– Да.

– И если с полдороги я скажу вернуться, ты так и сделаешь. Потому что я старше и в деле взятия замков у меня, в отличие от тебя, имеется некоторый опыт.

– Ладно, – менее уверенно согласился Всемил. И совсем тихонько буркнул под нос: –Вот только откуда бы опыт? У нас давно замки не воюют.

Вэрри промолчал. До чего можно дойти, если каждому говорить, что ты дракон? И именно Блозь знаешь весьма неплохо, ведь его по всем правилам осаждал шесть десятков лет назад дед Всемила. Друг и ученик, синегорец Жарих, тогда был совсем мальчишкой, они только–только познакомились. А взятый замок перестал быть тюрьмой и стал просто пограничным постом у болот. Ну почему всё так нелепо и зло повторяется?

Айри мешал травы и запаривал их, готовя на ночь компресс для девочек, хмурился и вспоминал своего бесподобного друга Орлана, огромного и тяжелого. Сегодня ушедший к предкам уже давно почему–то виделся отчетливо, будто стоял рядом и вслушивался в невысказанные мысли. Пару раз Вэрри даже недоверчиво вздрагивал и принимался вглядываться в густеющую ночь. Тихую, щедро посыпавшую звездным песком черный мех неба в кудрявых редких ворсинках облаков. Лагерь спал. Три шатра демонов вместили всех больных и слабых. А прочие не бедствовали и под открытым небом, ночь удалась на редкость теплой и безветренной. Угли охотничьего костра, устроенного Милетом из целиковой сухой ели, переливались синим живым жаром. И взгляд следил за их движением, находя в нем все новые рисунки прошлого. Стены Блозя, взмах клинка Жариха, усмешку князя Милоока. Совсем как тогда, в день штурма.

Сколько было этому чудищу на полторы сотни килограммов, с таким внешне неподходящим кротким именем Милоок? Кажется, под сорок. Вэрри улыбнулся, глянув на спящего у огня правнука того князя. И правда, в мать пошел. Милоок был чуть не на две головы выше и мечу предпочитал боевую секиру. А уж как он этой секирой с заговором разобрался – вспомнить приятно. Окованные добротные ворота Блозя гудели и стонали, а со ставших в одночасье ненадежными стен обреченно смотрели на беспрерывную работу секиры князя осажденные. Милоок ворочался и рычал под тяжелым шатровым щитом, который над ним с натугой удерживали трое крепких воинов. Щепами то, что летело от ворот, назвать трудно. Скорее, крупные дрова, требующие повторной колки. И звонкие обрубки металла. Вэрри снова улыбнулся: вот кто не нуждался в живых клинках для разрубания стали!

Меч справедливости тогда еще не родился, его создали позднее. Для хилых потомков.

– Эк ты лицом посветлел, о нездешнем думаешь, – присел рядом Медведь. – Что так радует, не секрет?

– Начни говорить, многое объяснять придется, – вздохнул Вэрри, нехотя отпуская воспоминания, отводя взгляд от огня. – Впрочем, я ведь в ученики к тебе собирался, так что отвечать обязан. Милоока Орлана как живого увидел. И его секиру припомнил. Меч твой отец ковал, а секира постарше, моей работы. Не живая, но добротная, – я с ней полгода возился. Сплав подбирал, форму пробовал, стиль ковки. Пожалуй, лучшее оружие, что я делал. Записи остались где–то по той работе… Под одну руку секира годна, такие гиганты ведь нечасто рождаются.

– Значит, Жарих мне именно о тебе говорил, – довольно кивнул кузнец. – Я так и подумал. Он тебя описывал, советовал к глазам быть внимательнее. Вот я полный день иду и думаю – прав ли в своих диких догадках. Все ж демонов, даже и поддельных, так воевать не многие могут. Знаю я эту секиру, и действительно она хороша. Металл необычный, звонкий, упругий, гибкий на тонкой кромке, но прочный. Наилучший булат, диво прямо, как ловко ты его проковал. И не вполне уж неживой, зря ты. Я позже немало сил потратил, изучая происхождение сырья и обработку. Ты очень кстати Риху записи оставил «для толкового мастера». Я и есть тот мастер. И записи изучаю который год, булат свой улучшая. Теперь оттуда же вожу материал, что для секиры ты выискал, с западных топей. Чего же ты от меня хочешь, странный ученик? Разве тебе наука какая еще потребна? Я бы и сам про тот булат с большим интересом подробности повыспрашивал, кой–чего я понять никак не могу. И еще займусь этим, так и знай!

– Мои клинки неживые.

– Вот дурень, ну прям ходячее Богов попущение! – всплеснул руками кузнец, прикрыл рот ладонью и сбавил голос до шепота, вспомнив, что семья спит. – Так этому и не учат!

Вэрри недоверчиво нахмурился. Он опасался чего–то подобного. В общении с людьми так случается: они не умеют перелить в слова то, что постигли наитием. Вот и кузнец: «само постепенно приходит, как вырастаешь».

Медведь усмехнулся, как он сам отметил, уксусному виду ученика, вздохнул и продолжил. Неспешно, отвлекаясь и замолкая, чтобы проследить падение очередной звездочки. Как сказал бы не менее обстоятельный айри Юнтар, в этой местности имеется отличная возможность для наблюдения максимального сближения орбит Релата и кромки полевого и метеоритного роя, которое приходится на данный сезон. Менее сухие и прагматичные борои полагали, что души близких навещают их, окончивших летние труды. Теперь самая пора для свадеб, вот они и срываются с неба, отыскав себе новое достойное рождение. С некоторых пор Вэрри полагал веру бороев более правильной. У него накопилось много имен в памяти, которые хотелось произносить снова, окликая живых. И потому айри согласно замолкал и ждал, пока прочертит короткую дугу еще одна звездочка. Может, это и есть Милоок? Или Рих. Знал, что едва ли застанет, но услышал от старосты – и сердце упало. Спасибо Актаму, он умеет удивительным образом спасать седока, уносить даже от погони неотвязных тяжелых мыслей…

Еще одна звездочка оставила след на темном своде. Медведь беззвучно шевельнул губами, предлагая кому–то дорогому вернуться поскорее. Вздохнул и продолжил объяснения. Он не пытался скрыть ничего важного, просто был убежден: кто не дорос, тот не отличит без подсказки живые клинки от мертвой стали. А вот новый ученик сразу заметил их суть, да и Меч справедливости признал его охотно, хоть по характеру капризный и разборчивый. Раз так, надо искать слова, и он искал, облекая свой опыт в короткие и емкие фразы. Замолкал, хмурился и снова заговаривал.

Главное, полагал кузнец, сперва нужно без сомнений признать, что в хорошем булате душа живет. Затем привыкнуть осознавать и различать разные мечи, понимать их характер. Прислушиваться бережно, приглядываться внимательно, руками чуять. А потом мысли и ощущения сами в соответствие придут и рукам подскажут, как ковать. Тогда настанет время искать достойного человека без скверны для создания его стального подобия. И, очистив душу и тело, осторожно пробовать наделять сталь этой душой.

Он вздохнул и сокрушенно выложил главное опасение и важнейший секрет. Сам он поспешил и натворил невесть чего с мечом, именуемым Местью, а надо было двигаться постепенно. Ведь если разобраться, все живые мечи – на самом деле люди, которых коваль хорошо и долго знал. Если б не украли все оружие демоны, – Медведь сокрушенно хрустнул костяшками пальцев, словно перетирая в ковше ладони шею одного из негодных людишек, – он бы обязательно «старосту» показал. Отменный клинок, из поздних, с хорошим балансом и основательный. Отцовская ковка – тоже люди, добавил кузнец. И Меч, лежащий теперь на коленях айри, – как раз сам Милоок. Потому и мысли о нем в голову идут. Разве не узнал?

Вэрри вздрогнул и недоверчиво осмотрел свое оружие.

– Не совсем он, хотя что–то схожее точно есть.

– Клинок – не человек, а только то, что видел в князе коваль. Если бы я ковал, иным бы вышел, и твой от наших бы разнился еще приметнее. Чем глубже и точнее знаешь и понимаешь душу, тем больше жизни впитает под молотом булат. А если сам внутри не готов к работе, да пуще того, к избранному для вживления в сталь относишься равнодушно, может выковаться мертвый меч. Это грех для кузнеца, и мой грех – все та же Месть. Я тебе самое страшное скажу начистоту. Если Месть скрестить с твоим нынешним оружием, я не поручусь, какой клинок будет сильнее. Не хочу оказаться правым в таком неприятном случае… Потому что этот не для боя ковался. А к тому найдется, боюсь, отменно черная душа и в единое существо они сольются.

– Это как?

– Для тебя Милоок – теплое воспоминание. А для демона месть – основа бытия. Повод убивать и средство для уничтожения соединяются – и становятся смертоносны. Видишь разницу?

– Вполне.

– Вот поезжай, коли Блозь знаешь, пробуй тихонько, без всякого шума, князей выручить, на рожон не лезь. И думай. Крепко думай! Выбирай того, в чьей душе тень не лежит, кто тебе по–настоящему дорог. Может, тогда и одолеет твой новый меч мою старую ошибку. Я много про Месть думал. Ни один мой меч не выдержит ее удара. В душе каждого есть отклик для нее и слабина. Коснись злой рок тебя, лиши семьи – простишь, малой кровью решишь или пойдешь дальше и уже не остановишься? Никто не ведает, пока не испытает! Месть страшна и притягательна. Я не нашел от нее заслона и не нашел того, кто сильнее этой напасти. Кто может удержаться от безумия, потеряв близких. Ищи! А булат я достану для этого дела. Как доберусь, сразу и займусь. Кой–чего уцелело от кузни, и припрятано у меня было самое ценное, как чуял. Будет тебе заготовка, наилучшая, по твоему рецепту сваренная.

– Спасибо, я постараюсь найти того, кто нужен, в своей памяти. И скажи обязательно старосте, за Всемилом я пригляжу, пусть не нервничает. Думаю, вас на днях, если даже не завтра, встретят. Тофей наверняка погоню снарядил.

– Ох, деятельный он – страсть, – кивнул кузнец опасливо. – Небось округу баламутит и гонцов рассылает. Вы уж постарайтесь до Погонщика из топей выбраться. Опасное грядет время, гибельное.

– Обязательно.

В холодной и хмурой тишине предзорья два путника покинули наскоро перебуженный маленький лагерь. Женщины сноровисто упаковали с вечера приготовленный и собранный припас. Всемил виновато переобулся в подошедшие ему сапоги демона, отданные не терпящим возражений Милетом. Куда более теплые и удобные, чем прежние, благодарно признал Орлан. Вэрри уверенно выбрал и увязал в запас пару плащей из вьюков вороных мохноногих коней, один малый шатер тонкой «шкуры беса», легкий и непромокаемый. Еще раз проверил невесомые вьюки Белки, чью поклажу снисходительно принял Актам. Соорудил из запасной куртки демона удобное логово для довольного заботой Лой’ти.

И, устроившись в седле, отвернулся от провожающих. Он не любил прощаться, уходя так вот, в спешке и неопределенности. Тем более – когда впереди ждет сложная дорога. Вежливый к старшим Всемил, кажется, говорил «до свидания» за обоих и чуть поотстал. Нагнал, пристроился рядом и теперь нервно молчал. Он чувствовал себя с незнакомым и несколько резким в обхождении спутником неловко.

– Зря переживаешь, это силы отнимает и душу мутит, – улыбнулся Вэрри. – Раз вдвоем уехали, никуда уже ты от меня не денешься, да и я не пропаду. О братьях тоже не думай, будет так, как будет. Мы сделаем все посильное, я обещаю. Правила в походе простые. С людьми не встречаемся и себя никому не даем рассмотреть. Шума не создаем, следов не оставляем. Коней бережем, торопимся с умом. Тропу через топь я тебе покажу и заставлю толком ориентиры выучить, – мало ли что, вдруг отстану, а ты окажешься за проводника? Еще раз повторяю: ты должен слушаться меня. Полностью, понимаешь? И сразу, ничего не переспрашивая. Если скажу ждать в условленном месте – жди и не строй догадки, куда я делся и какие демоны мои косточки доедают. Выйдет срок, иди, куда сказано и опять же от себя дополнений к плану не выдумывай.

– Я понял. А заранее сказать можешь, как будем их отбивать?

– Точно обещаю одно, мы способны лишь попробовать тихо украсть, не влезая в драку. Для иного сил нет, да и рано себя показывать. Я схожу в замок разок–другой ночами. Ты будешь коней беречь у кромки болота. Накануне большого дождя, который неизбежно прольется при подходе Погонщика туч, возьмемся за дело. Главное успеть уйти до ненастья, но так, чтобы не увязалась следом погоня, то есть выводить пленников стану перед самым дождем. Это главная надежда на спасение. Впрочем, не люблю загадывать. На месте разберемся.

Белка оказалась толковой лошадкой и управилась с дорогой за неполных восемь дней, опередив намеченные айри сроки. Теперь она вполне заслуженно отдыхала в частом ивняке под весьма заботливым и даже заинтересованным присмотром Актама. А могучее войско из двух бойцов изучало с опушки подлежащий «штурму» замок.

Блозь вырастал над топями из массивной скалы, продолжая ее не менее прочными стенами, собранными из невесть как доставленных сюда глыб. Щетинился острыми башнями в темной тусклой черепице, щурился подозрительно узкими бойницами. Тихий, опасный, настороженный. Неприступный. Вокруг на пять–семь верст в разные стороны лежала гладкая и насквозь просматриваемая топь с неровными проплешинами открытой воды, огражденной частоколом высокого камыша. Более сухие места отмечали даже на вид довольно ненадежные плесневые кочки старой травы. Редкие каменистые гривки топорщились зарослями болезненно–тощего и низкого кустарника. Как можно кого–то спасти, если и подойти ближе скрытно – немыслимо?

Вид не просто отрезвил молодого князя, но и поверг в бездонное, как топи перед стенами, уныние. Всемил прежде не бывал здесь и даже отдаленно не представлял, что такое Блозь. Теперь увидел и ужаснулся, тоскливо изучая уходящие вверх, в серый туман, стены, словно не имеющие верха в некоторых местах. Мощные башни, тяжелый второй ряд укреплений – внутренние постройки и переходы. Виновато сопел, осознавая бессмысленность и ребяческую наивность своей безрассудной скачки. И с новым уважением припомнил семейную летопись: прадед умудрился взять замок в пять дней. Четыре были отданы подготовке, а сам штурм оказался коротким и неправдоподобно успешным. Блозь сдался, в самом прямом смысле потрясенный секирой Орлана. Войско понесло ничтожные потери. Он читал и слышал это прежде не раз. Скучная история, длинная и требующая нудного запоминания дат, имен и заслуг многочисленных участников. Но тогда он не видел замка! А ведь говорил обстоятельный Яромил: съезди да глянь… Вот и глянул. Всемил поежился и плотнее запахнул еще десять минут назад весьма теплую демонскую куртку. Этот озноб не от погоды.

Вэрри изучал Блозь совсем иначе. Он с удовольствием отметил беспечность новых стражей, не вырубавших с весны ивняк по сухим гривкам. Да и камыш прежде был до самой воды срезан или сожжен пущенным в сухую погоду палом, а у стен ночами горел ряд факелов, помогая дозору. На любое подозрительное движение пускали обмотанные паклей стрелы. У них тогда были заготовлены сухие стожки для освещения опасных низинок, и разгорались они от одной стрелы даже в дождь.

Теперь всё куда проще и беззаботнее. Охраны меньше вчетверо. И что можно в нынешних дебрях рассмотреть даже ясным днем? Вот тогда он действительно намучился, пробираясь по голому гнилому болоту! Полночи полз ужом и основательно разозлился. Они с Орланом заранее определили: секира откроет ворота и решит дело. Сдача станет неизбежна – конечно, если к тому моменту главарь заговорщиков будет мертв, а его гибель не смогут скрыть от рядовых воинов и примкнувшей к мятежу нищей знати. Милоок пообещал прорубиться во внешний двор до полудня, айри взялся исполнить свою часть договора – организовать утренний прыжок мятежного княжича с балкона внутреннего двора и заклинить в открытом положении решетку внутреннего двора.

– Плохо? – безнадежно вздохнул Всемил.

– Еще как, – подтвердил айри. – Спасибо твоей Белке, пока не безнадежно.

– Белке? – Князь понял наконец, насколько разными тропками бредут к замку их мысли.

– Во–он то бледненькое облачко на севере видишь? Как раз над дальним хилым ельником, у самого горизонта, где топь заканчивается. Видишь! И что оно означает, наверняка понимаешь.

– Погонщик будет здесь завтра, – охрип Всемил. И сжался. Это он, венд, должен был приметить беду. Но и тут чужак оказался ловчее.

– Ох и любишь ты приукрашать правду, давая себе поблажки! Сегодня после заката начнет моросить, к рассвету пойдет дождик средней силы. Еще до полудня начнется настоящий шторм. Знаю я эти кудрявенькие невинные подделки под клочья тумана, будет очень дрянная погода. Я наделся, что она нам даст хоть сутки на изучение Блозя. Но – не судьба…

– То есть все пропало?

– Почему же. Просто будет очень трудно. Ты готов не делать глупостей?

– Вполне.

– Уже приятная реакция, без вызова и лихости. Твоя работа такова. До начала вечерней зори присматривай за конями. Потом вычистишь и заседлаешь Белку, как раз солнышко доберется до самой воды. Затем то же проделаешь с Актамом, это займет время и сбережет тебе нервы. Уже знаешь: он ценит вежливое обращение со своей шелковой шкурой. Все вьюки на Белку. Когда упадет сырая морось, жди. Замок укроется туманом и станет невидим. Полностью! Это важно. Не спеши, сумерки должны сделаться плотными.

– Понял.

– Выведешь Актама туда, на левую сухую гривку, и отпустишь. Я размечу тропку, мы с ним так делали не раз. Ты сам никуда не дергаешься отсюда! Держишь Белку в поводу и ждешь меня до рассвета с полным спокойствием. Если я не появлюсь, уходишь той же тропой, что мы пришли. Быстро и без остановок, иначе тебе не миновать топь до опасного заполнения болота водой.

– А ты?

– Мы договорились: слушаешься без вопросов. Не пропаду. Если из нас всех кто и рискует серьезно, так это Актам. Его некому будет вызвать с болота в случае срыва плана. Но я постараюсь что–то придумать. Ты все запомнил?

– Да, и сделаю в точности, обещаю. Не будет глупостей.

– Спасибо. Далее: если дело пойдет нормально, меня опять же не жди. Надеюсь, удастся вывести их в ночь, и очень хочу думать, что они вообще могут ходить. Встречаешь, уступаешь лошадь и сразу же двигаешься той же тропой, не ожидая рассвета. Это всё.

– Ты пойдешь на закате?

– Сейчас, время дорого.

– Так видно же всё со стен…

– Не всё. Жди и будь собран. Вот линия, по последней ивовой поросли, за которую тебе хода нет.

Всемил коротко кивнул. Вэрри усмехнулся неприметно: как же, будет он ждать час за часом с полным спокойствием! Это и опытному воину трудно. В какой–то мере даже сложнее, чем идти в замок. Бездействовать тяжело, от ожидания, глупых мыслей и неопределенности мышцы сводит судорога верней, чем от тяжелой работы. Тем более у упрямого и горячего мальчишки, не привыкшего к ограничениям. И, кажется, довольно сильно избалованного спокойной жизнью за спинами старших братьев. Впрочем, князь неплох: за все дни похода ни разу не жаловался, а это дорогого стоит!

Вэрри тоскливо глянул на такое безобидное с виду облачко, повторно проверил оружие и разложенные по карманам полезные мелочи, потер оттянутое ухо и скользнул в низкие, но довольно плотные заросли кустарника. Лой’ти высунул мордочку из куртки, зевнул напоказ, демонстрируя недоступное князю хладнокровие, и перебрался на затылок. Упчоч полагал, что он лучше прочих знает, как следует пробираться к Блозю. И теперь готовился показать безопасный маршрут. Впрочем, пока движение друга выглядело вполне удачным.

Главные ворота замка смотрели на запад. Именно их бревна, как и прежде скрепленные скобами, упроченные стальными прутьями, дополненные решетками, а поверх того обшитые листовой медью с чеканным узором, некогда крушил Милоок. С запада к Блозю подходила, петляя по узкому хребту скальной породы, единственная проезжая для верхового неширокая дорожка. Туда одинокому разведчику соваться бессмысленно. Вэрри и в прошлый раз вошел через черный ход: узкую неприметную калитку в стене, устроенную для удобства караульных, осматривающих болота и корчующих время от времени буйно разрастающиеся кустарники.

Солнышко довольно близко спустилось к воде, хоть и не приобрело еще вечернего румянца, когда Вэрри добрался до стен. И обнаружил у знакомого и по–прежнему действующего лаза охрану. Двух сонно зевающих горожан, подрядившихся поносить у бедра дешевые казенные мечи: по всему их шумному и петушистому поведению видно отъявленных недотеп. Слабый заслон. Впрочем, скорее лишь дополнительная подстраховка там, где никто не ждет проблем. А еще того вернее – наблюдатели, поставленные услужливо и заранее распахнуть дверь для отряда демонов, если последние окажутся вынуждены некими неучтенными планом обстоятельствами тащить кузнеца пешком через топь. Чужих отсюда не ждут.

Не удивительно: с юга подойти к замку невозможно, трясины гиблые, узкая неторная тропа не позволяет двигаться быстро, лазутчиков неизбежно расстреляют на подходе самые неопытные лучники. Спрятаться–то на окруженной топями тропке нельзя. А если и удастся пройти под стены – что толку? На обратном пути догонят, даже если везучие враги смогут выбраться из замка и отойти на несколько верст. Их неизбежно расстреляют, для арбалета топи – не помеха. А сойти с тропы, опять же, невозможно. Точно так же, как нельзя обогнуть стены, пробравшись сюда от главных ворот или выскользнуть назад на север: топи у стен сменяются скальными обрывами, и все это слишком хорошо просматривается. Да и приводит к упомянутым главным воротам, куда втягивается единственная торная дорога. Приглядывать за ней дешевых наемников не ставят…

Айри еще размышлял, укрывшись в последних кустах, что следует сделать с парой бестолковых вояк, а Лой уже скользнул с плеча наземь и юркнул в траву.

Минутой позднее он завозился у кромки зелени, привлекая внимание часовых. И, не заставив их долго гадать о причине шума, выбрался на утоптанную обходами тропинку, сжимая в лапках крупный орех. Сел, распушил хвост, красиво взбил воротник. Неспешно вскрыл скорлупку и сгрыз ядрышко, жмурясь от удовольствия. Жалобно изучил пустые лапки, обиженно засвистел. Искоса глянул на людей, молча и неподвижно наблюдающих за его действиями, заинтересованно подобрался ближе, принюхиваясь и посвистывая.

– Экий кун редкостный! – восхитился старший из караульщиков. – Отменная бы шапка к зиме вышла, и воротник, как думаешь? Месячного жалования за такую б никто не пожалел.

– Полагаю, на две не хватит, хоть и велик, – расстроился напарник. – А мех и впрямь хорош.

– Подманивай, он почти ручной, у нас как раз хлеб остался и семечки, я пока мешок принесу, – деловито распорядился первый. – Коли уловим вместе, так и разделить сможем без обид. Он крупный, хороший скорняк вполне управится две шапки и два ворота отделать. Глянь, загривок – ну чисто черненое золото! А уж хвост до чего хорош!

Парой минут позже оба тихо сопели, баюкая проколотые когтем ладони и изучая незнакомые сны про далекие горы. Там имелся такой же необычный кун, с роскошным хвостом и золотой маской на злобной мордочке. Сердитый и очень опасный, явно задумавший пошить новый плащик из шкур глупых человечков. Четыре часа кряду караульщики бегали от него, клыкастого, когтистого и стремительно растущего в размере соответственно их проснувшимся страхам. А в ночной темноте с безмерным облегчением очнулись, измотанные и еле живые. И совершенно мокрые – мало нудного и мелкого дождя, так их облили из ведер болотной жижей! Факел осветил лицо десятника, пришедшего менять караул. Черное от гнева, ужасающе реальное. Почему–то воин не поверил в куна, да и опасные отравленные царапины с надлежащим вниманием изучать не стал. Тем более не счел неведомого зверька достойным поводом для сна на посту. Зато этот самый сон оказался основанием для лишения жалования на две седмицы вперед и унизительной порки…

Но это случится позже, когда айри будет в замке. Пока же всё тихо, оба охранника жалобно постанывают и дергают ногами во сне. Вэрри благодарно вручил приятелю финик, подтащил сонных часовых к самой стене, аккуратно сложил ловчий мешок, отнес на прежнее место. И даже признал, что готов дождаться расправы упчоча со сладким угощением. Лой заслужил награду, сработав более чем профессионально. Но, удивительное дело, от финика решительно отказался: они ведь тут по серьезному делу, время дорого. Айри согласно кивнул и направился к двери в стене. Толстой и прочной, с дополнительной решеткой, из прутьев в руку толщиной, опускаемой из помещений за стеной. Крошечный закуток караульной службы пустовал. Внутренняя дверь оказалась открыта. Удивительная и счастливая для него беспечность! А вот прошлый раз пришлось ползти по стене вверх. Благо, когти у айри хороши, а горы – их привычная среда обитания. Но, довольно усмехнулся Вэрри, через дверь все равно и приятнее, и быстрее. Он одобрительно глянул на подготовленный на случай осады запас камней в корзинах под потолком. Одно движение – и они должны завалить и замуровать опасный коридор, проточивший многосаженный монолит основания стены.

Закопченные низкие своды ходов Блозя ничуть не изменились за минувшие годы. Точнее, дошли снова до прежнего неопрятного вида. Узкие и редкие щели под самым потолком пропускали вечерний свет скупо, на иные способы подсветки обитатели замка тратиться не желали, заполняя маслом в лучшем случая одну лампу из десяти, возле очередного поворота коридора. Вэрри усмехнулся: выходит, людей – не густо. И эта часть Блозя на сей раз почти необитаема. Не так уж и много у Шорнаха демонов! Паутина по углам нетронута, пыль лежит толстым слоем, Лой спокоен, свежих запахов и, тем более, людей рядом нет.

Айри выбрался в гулкий обширный зал и устроился возле стены, припоминая расположение башен и переходов. Где они могут держать пленных? По традиции всех темниц, в нижних помещениях. Старые камеры находятся восточнее, в основании двух башен и ходах под ними. А еще – западнее, в жилом корпусе. С чего начать? Лой’ти и гудящее под его пальчиками ухо настойчиво посоветовали взять правее и проверить башни. Вэрри погладил малыша, признавая достойным внимания его чутье и почти беззвучно попросил немного потерпеть. Сперва он решил осмотреть старую конюшню внутреннего двора, это должно быть совсем рядом. Едва ли нужные ему люди могут двигаться достаточно быстро. А тучи уже толпятся на севере и городят закатный черно–багровый вал могучего дождевого фронта, пугающий даже на вид. Сегодня он часовым важнее болота, так и тянет на себя взгляд. Удивительное зрелище! Айри видел его гнетущее и опасное величие раз десять и каждый раз – с дрожью и одновременно восторгом. Закатные грозы поздней осени незабываемы. Сухое рыжее болото вспыхивает бесовским синим огнем первой молнии, различимое до самой тонкой травинки. Свет рисует мельчайшие иглы хвои и отпечатывает на сетчатке глаза висящие в воздухе капли дождя. Пока ошарашенный наблюдатель слепо моргает в рухнувшей внезапно темноте, капли падают, оседая на его лице и отрезвляя своим холодом. Мутную морось мнут порывы колючего холодного ветра, безжалостно рвущего ветхие лиственные лохмотья. Чахлые деревья в отчаянии заламывают руки ветвей, уже голые и замерзшие. Они знают: вал докатится и утопит их до самой верхушки черной гнилой водой, питающей новый слой белесого волокнистого лишайника, разъедающего кору. А когда вода схлынет, придет мучительная долгая стужа…

Пока же вал багрянца ворочается у горизонта, вспыхивает огнями, глухо ворчит и пугает одним своим видом все живое, наполняя мир подавленной тишиной ожидания недоброго и неотвратимого.

Вэрри выглянул во двор. Так и есть: пусто, люди на стенах неотрывно смотрят на север, уже предусмотрительно укутанные в плотные и длинные плащи. Очень удобные, ведь они так замечательно сокращают обзор! В конюшню он вошел, даже не пригибаясь, уверенно и по–хозяйски. Сытые кони лениво оглядели незнакомца. Вороные, массивные, в теплых попонах, отдохнувшие и крепкие. Вэрри мысленно отметил для себя пять стойл самых тяговитых и смирных на вид лошадок, удобно устроенные в углу мешки с кормом. С уважением изучил сухого, ладного сильного жеребца странной для этой конюшни светло–пепельной масти, устроенного в дальнем деннике, вдвое более просторном, чем прочие. Глянул на его богато украшенную золотом и камнями сбрую, хранимую также отдельно, и нахмурился. Похоже, кто–то из старших демонов в замке, а приехал он не таясь, как знатный господин. Большая шишка, надо быть осторожнее, наверняка караулы усилены. Подумал мельком, кивнул самому себе согласно – и снова скользнул в лабиринт внешней линии стен, откуда можно добраться до любой башни, не выходя на открытое пространство.

Темнело стремительно, вал дождевых туч приближался, солнышко спешило укрыться за кромкой горизонта от неизбежной бури. Теперь Всемил уже чистит Белку и нервно кусает губы. Есть у него такая привычка. Видно, что малыш о ней знает и старается перебороть, но в большом волнении забывается. Может, его раньше брат одергивал? Ох, хорошо бы и впредь нашлось, кому по руке стукнуть и шуткой уязвить. А то вторых похорон семьи парень и правда не выдержит, мельком отметил Вэрри, уверенно выбирая коридоры. Теперь рядом оказалась обращенная к восходу стена, уличный свет в редких бойницах восточных окошек давно угас, и жиденького дрожащего огня фонарей едва хватало даже острому зрению айри для понимания изгибов коридора, его ниш, боковых ответвлений. Люди, судя по всему, ходили здесь на ощупь. Вэрри приметил длинные, почти непрерывные, следы пальцев на темной засаленной поверхности стен: так и есть.

Куда идти, он представлял достаточно точно: вернее, Лой’ти сидел на шее и держал в лапках мочки обоих ушей, вполне освоившись с ролью наездника. Вэрри кротко принял на себя долю послушной лошадки. Не имеешь достойного снави чутья упчоча – мирись с его избранностью, сопровождающейся некоторым избытком самовлюбленности.

Лой дернул оба уха резко вниз, отмечая необходимость воспользоваться винтовой лестницей и одновременно усилить бдительность, тут чужие ходят достаточно часто и последний раз – совсем недавно. Вэрри зашипел почти без звука, вжал голову в плечи, скользя по широким у внешней кромки винта–колодца ступеням. Над самой головой давил и сгибал спину каменный свод, толкающий в макушку и трущий плечо, мешающий распрямиться. А Лой все тянул уши, требуя миновать первый подземный ярус и сразу двигаться до следующего.

Они выглянули в пустой коридор одновременно: вскочивший на выдвинутое вперед плечо упчоч и его осторожный друг. Принюхались, осмотрелись и замерли, вслушиваясь. Уличная погода никак не влияла на климат подземелья. Да и звуки живого мира кончились наверху, у первых ступеней, словно мрак лестницы поглотил их. Здесь было очень холодно, камень стен сочился плесневой влагой, застоявшийся воздух полнился душным угаром факелов, нездоровой чахоточной гнилью и сладковатым рвотным запахом трупного разложения. Вэрри отметил: масляные фонари горят все до единого. А за поворотом им помогают гонять танцующие тени несколько факелов. Лой умудрился чувствительно ущипнуть шею обеими задними лапами, серьезно предупреждая: факелы не укреплены в гнездах, их держат в руках.

Вэрри оскалился и отцепил слишком заботливого друга, сунул за пазуху, прижал несильно ладонью. Больше усердие упчоча пока не требуется, да и синяков ему приятель наставил, кажется, вполне достаточно для одного вечера. У самого изгиба грубо вырубленного в скале коридора очень кстати нашлась небольшая темная комната–ниша. Наверняка прежде, когда людей в замке обитало много больше, ее занимали постоянные караульные этого яруса. Айри не дыша добрался до тени и с облегчением в нее погрузился. Отсюда он мог, чуть продвинувшись вдоль кривоватой стены к самому темному ее закоулку, заглянуть за пологий поворот и рассмотреть стоящих там факельщиков. Вполне ожидаемо – демонов, с добротными полуторными мечами, в знакомой форме, легко опознаваемой по приметным курткам, пошитым к поздней осени и годным даже для зимы при хорошей поддевке. Рослых, молодых, крепких. Стерегущих коридор надежно и грамотно. Если бы айри не умел ходить без малейшего шума и не различал мир пляшущих полутеней куда отчетливее, чем люди, примечая малейшие неровности пола и натянутые над ним через несколько метров на высоте ладони сторожевые струны с бубенцами, его бы неизбежно обнаружили. А так – пока обошлось. Вэрри внимательно изучил воинов, отнес их выучку к высшему для людей уровню. Такие невесть кого не будут в коридоре дожидаться. Только очень, очень важного человека. Доверенного посланника князя, например. Айри плотнее прижался к стене, устраивая гудящее ухо поудобнее у самого камня. Слух дракона острее человечьего. Если бы не усердие Лоя, он бы свободно разбирал произносимые за закрытой дверью в двух десятках шагов слова. Но грех жаловаться, без того же упчоча он и не нашел бы нужного коридора за всю долгую осеннюю ночь, а иного времени нет и не будет. Влажный ледяной камень холодил ухо, помогая ему отдохнуть и обрести прежнюю чуткость.

– Вся семья в сборе, поистине трогательное счастье! Видишь, я ни в чем тебя не обманул, милая наивная Арифа. Твой муж, графиня, чудом жив, я тебя доставил к нему. И только от тебя зависит, уцелеет ли он, – с холодной насмешкой гудел, отдаваясь в камне, далекий голос. – И он, и ваша чахоточная дочурка. Я знаю, ты отменная лекарка, вот и займись их здоровьем, короб с травами в углу. До весны вы все должны дожить. Более того, до самого дня рождения младшего Орланчика. Не буду скрывать, потом наш новый князь–король обещал покончить с демонами, выявив их ярых приспешников и даже родственников, я уже собрал необходимые доказательства, да и свидетели готовы сказать нужные слова. Вы и есть родственники, так что лето застать не рассчитывай. Но вы ведь захотите надеяться на лучшее! Вдруг братья спасут? Вот и цепляйтесь за жизнь. Если будете усердны, девочку мы не тронем, на то есть указание самого князя–короля. А коли моя доброта вам не дорога, найдутся иные средства убеждения. Подумайте вместе. Целые сутки даю на большой семейный совет. Вас по случаю встречи даже празднично накормят горячим. Вот только одних не оставят, не люблю рисковать. Это мой лучший палач, а это – писарь. Вам с ними часто предстоит встречаться, привыкайте. А пока – спокойной ночи.

Невидимый демон искренне рассмеялся, чуть помолчал, явно торжествуя и наблюдая, толкнул неожиданно громко взвизгнувшую дверь. Айри смог наконец его рассмотреть: среднего роста, гибкий и красивый, с мечтательными грустными глазами и легкой приветливой улыбкой на довольно молодом лице, правильном, чистом и приятном. Длинные локоны светлых волос тщательно уложены по северной придворной моде, бородка острижена под корень. Зеленый костюм из бархата переливался искусным золотым шитьем, отделку дополняют сложное кружево и бесценный шелк. В голову не придет такого бояться! Наверняка приятный собеседник, умный, начитанный, ироничный. Светский – достаточно приметить, как он легко и изящно, но в то же время с издевкой, поклонился от порога оставшейся в камере графине. Принял у одного из демонов тонкие замшевые перчатки, неспешно натянул их, наблюдая, как прочие бережно снимают сигнальные струны, освобождая ему дорогу. Как задвигают до упора и фиксируют длинным толстым штырем двойной засов тяжелой двери.

Вэрри почти не уделял внимания деталям, сознание отмечало их машинально, по привычке. Он смотрел на меч у пояса вельможи. И ощущал, как сжимается в комок под курткой Лой’ти, чуткий проводник между мирами живых и мертвых. Упчоч старался вернуть ушедших. А этот клинок – отсылал в безвозвратный путь. Далеко не худших отсылал за перевал, всхлипнул без звука Лой’ти. Светловолосый миновал их нишу и легкой походкой заспешил дальше. Он не напрасно вызывал ужас у упчоча. Немногие люди становятся настолько демонами.

Мимо ниши тем временем двигались караульщики, натягивая струны на прежние места, задействуя иные секреты коридора и гася лишние фонари. Истаял в пасти колодца последний отблеск факела. Удаляющиеся шаги, гулко разносимые эхом лестницы, стихли. Айри шевельнулся и судорожно вздохнул. Оказывается, он не позволял себе нормального дыхания с того момента, как распознал меч.

– Вот мы их и встретили, Лой’ти, – шепнул Вэрри непривычно тихому упчочу. – Демона и его клинок, ставших единым целым. Полагаю, это был Эйгар. И точно знаю, что в ножнах у него Месть. Быстро доставили! Как думаешь, можно отковать клинок, который выдержит ее удар? Молчишь… Вот и я пока не знаю, но надо бы разобраться до весны. Медведь прав, не для воина задача. Идем, не переживай так, соберись и покажи, где второй князь. У нас мало времени. Чувствуешь, вверху уже проснулся ветер.

Айри бережно усадил расстроенного проводника на шею, ободряюще погладил и приготовился к новой ушной пытке. Но присмиревший Лой’ти больше не шалил, полностью осознав серьезность их задачи. Он лишь легонько поглаживал волосы друга, направляя его в нужный коридор.

Дверь, выбранная среди прочих упчочем, была во всем подобна остальным – окованная, тяжелая, с двойным засовом и дополнительным штырем. Айри пригляделся, отмечая отсутствие пыли у порога и иные следы регулярных визитов демонов. Открыть камеру без шума оказалось сложно. Но Вэрри знал достаточно о металле, имел опыт ковки и – всякое бывало – вскрытия запоров, а кроме того, обладал завидным терпением. Да и на нервы не жаловался.

В тесной вонючей камере он без удивления обнаружил троих: пленника и его надзирателей. Князь спал на тощей подстилке из старой гнилой соломы. Он очнулся медленно и трудно, пропустив тот момент, когда караульщики навсегда утратили бдительность. И теперь слепо щурился, пытаясь разобрать в плотном сумраке происходящее, непонятное слуху. Душевный Лой уже притащил со стола ломоть хлеба и усердно впихивал его в вялую ладонь исхудавшего пленника. Айри тем временем снял темный колпак с фонаря. Стало светлее. Настолько, что князь довольно хмыкнул, признавая Меч справедливости, перерезавший заклепку ножного кольца, от которого змеилась по полу довольно длинная цепь.

– Говоришь тихо, вопросов не задаешь, время дорого, – выдохнул Вэрри, ловко вытряхивая более крупный труп из куртки, сапог и штанов. – Знаешь ли, кто тут еще находится и кого можно вывести без шума?

– Три камеры всего и занято, – хрипло и слабо отозвался князь, примеряя одежду. – Моя, соседняя и еще одна ближе к лестнице. Это мои наблюдения. Про иные уровни не отвечу.

– Идти можешь?

– Да, даже сапоги впору.

– Нести?

– Постараюсь, – с сомнением прикинул свои силы пленник, дожевывая хлеб и жадно прихлебывая его водой из протянутого айри глиняного кувшина.

– Про струны возле пола знаешь? – Вэрри наспех обрядил один из трупов в обноски князя и устроил на соломе, второй припрятал у дальней стены. – Я посажу тебе на шею… ну, скажем так, куна, он будет дорогу показывать. Слушайся усердно, ему темнота не страшна.

– Понял.

Соседняя камера добавила к их группе двух довольно уверенно стоящих на ногах мужчин. А замок Блозь лишился еще пары людишек самой гнусной профессии. Кто эти новые освобожденные им пленники, айри не стал гадать. Если все сложится толком, найдется время для знакомства. Оба коротко кивнули князю и более не мешали делу, молча и точно выполняя указания. Назад по знакомому коридору шли довольно быстро. Лой вдохновенно драл княжеские уши, заставляя еле волочащего затекшие ноги Орлана переступать струны и обходить прочие сюрпризы тюремщиков, а пленники соседней камеры шли следом, направляемые жесткими и требовательными руками Вэрри.

Палач и писарь так и не доели принесенный пленникам горячий ужин. Айри одобрительно отметил, что женщина даже не вскрикнула ни при его появлении, ни позже. Хотя смотреть на то, как он разбирался с охраной, мирному человеку нелегко. Впрочем, ей было не до того, айри подошел ближе и тяжело вздохнул. Яромила, которого Вэрри помнил юношей в нынешнем возрасте Всемила, оказалось невозможно узнать. Уродился он в прадеда, со времени их последней встречи накрепко заматерел, стал тяжел и широк. Пожалуй, года три назад мог вполне уверенно примеряться к знаменитой секире. Теперь от былой мощи мало что осталось. Худой, высохший, с гниющими ранами, не способный двигаться. Каким чудом и жив–то еще? Вызванный из коридора брат охнул недоверчиво.

– Донесешь? Мне нужны свободные руки, если кого встретим.

– Донесу, – уверенно кивнул Стояр. – Девочку возьмет Полень.

– Пойдем вверх по лестнице, там очень низко и тесно, будь осторожен. После коридорами, везде темно, зато наверняка пусто и спокойно. Когда остановлю, ждете, я смирных коней выберу, заседлаю и приведу. Дальше вы тихо поведете их коридорами, уже близко будет до лаза, проберемся. От стены двигайтесь к югу. Если отстану, Лой проводит и дорогу укажет.

– Лой?

– Так зовут моего друга, невежливо ободравшего вашей светлости уши. В подлеске ждет Всемил, он знает тропу через топи и поведет вас. Я буду либо с вами, либо присоединюсь попозже. Всё, пошли. Очень тихо.

Стояр послушно кивнул, отказавшись от вопросов. За время плена он ослаб, засиделся без движения и к тому же основательно промерз в сыром холоде подземелья, не знающем ни сезонов года, ни смены дня и ночи. Но не только потому оказалось трудно и больно нести брата. Вернее, что осталось от еще недавно сильного, рослого старшего брата, бывшего всегда уверенным, иногда шумным, – самым уважаемым и любимым. Сердце еще билось, Стояр ощущал его слабые неровные толчки под выпирающими ребрами, но мертвые сухие глаза Арифы говорили с пугающей точностью: это ненадолго. Графиня считалась одной из лучших травниц Вендира. Говорят, к ней время от времени снави специально приходили из–за перевала, чтобы пополнять запас редких снадобий. Уж если она не надеется…

Когда беглецы добрались до ниши и по знаку своего проводника остались там, тяжелые мысли покинули сознание князя. В голове остался лишь грохочущий в висках барабанами пульс и тупая злость, требующая идти и тащить. Ведь невозможно, чтобы по его вине брат остался тут умирать. Пока есть время, надо отдыхать. Он сильный, все Орланы таковы, он выдержит. Арифа уже сидела рядом и уверенно перебирала на ощупь травы, мази и пузырьки в своем коробе. Сама из угла ношу взяла, не забыла, сама и несла. Смешала, нашла его руку и вложила в ладонь крошечную чашечку, заставляя выпить. Мир чуть посветлел, и Стояр понял, что способен даже различать лица сидящих рядом. Гул крови милосердно убавил свою нестерпимую громкость набатного колокола.

Вэрри довольно быстро вернулся, привел трех лошадей, чьи копыта были усердно замотаны глушащей звук мешковиной. За седлом самого крупного топорщились два мешка с зерном. Больше коней он взять не решился: они нервничали из–за погоды, пугались гулких сырых коридоров без света, упирались и дрожали. Каждого приходилось уговаривать и задабривать наспех рассованной по карманам морковью, но крупные и неповоротливые животные все равно чувствовали себя в нежилой затхлой тесноте неуверенно. Вопреки прежнему плану айри пришлось, снова задержав в относительно безопасном месте бывших пленников, выводить вороных к караульному помещению по одному. Наконец весь отряд миновал решетку, узкий проход под стенами, толстую внешнюю дверь и выбрался на свободу, – за кольцо каменной кладки Блозя. Лой’ти уже победно сидел на спинах новой пары беспробудно спящих дозорных, сменивших прежних жадных парней – и тоже не устоявших перед соблазном. Упчоч с гордым видом встряхивал и разбирал лапками свой хвост. Пусть в замке расположились весьма нехорошие люди, но зато все, похоже, одинаково высоко оценили красоту его нового длинного меха, густеющего и светлеющего к холодам.

Вэрри неспешно и основательно устроил тяжелое тело старшего Орлана в седле самого сильного и спокойного коня, привязал веревками. Шепотом уточнил: иначе нельзя, тропа узкая, пройти надо очень осторожно и внимательно, точно след в след. Посадил на второго коня женщину, взглядом выбрал самого слабого из мужчин, велел занять последнее седло и принять постанывающую в забытьи девочку. Князь Стояр и тот, кого он назвал Поленем, без дополнительных распоряжений взяли под уздцы первую и последнюю из лошадей.

Актам возник из густой водяной мороси, как привидение – без звука и незваный, по обыкновению вовремя. Опустил морду к хозяйскому плечу, то ли здороваясь, то ли выстраивая мостик для упчоча к своей холке. Вэрри отрицательно покачал головой и отдал малыша Стояру, жестом подтвердив его право на место первого в цепочке. Он не сомневался, что пушистый проводник и теперь свою работу сделает без ошибок. Скакуна пока оставил себе. Если их станут нагонять, больше отбиваться некому, один айри способен драться. Актам поможет вернуться, увести погоню по второй тропе, более короткой, но требующей от седока немалого опыта и полного взаимопонимания с конем. А от последнего – прыгучести, на которую северные тяжелые клячи не способны: на тропе есть участки гнилой бездонной топи в десяток аршин с неверными кромками. Лучше бы не попадать на ту дорожку ночью, но если придется, выбраться из трясины сумеет лишь этот скакун.

Маленький отряд двинулся в путь. Ветер усердно месил водяной туман, делая их движение неразличимым. Да и не смотрели со стен на юг, снова понадеялся айри. Эту часть болота до боли и рези в глазах изучал лишь один взгляд. Вэрри улыбнулся – надо же, и правда все делает, как велено. Не побежал навстречу, не зашумел. Ждет, вцепившись в повод своей Белки, и даже не решается на шаг ступить к северу от проведенной рукой старшего незримой черты. Так и сел в седло молча, резко отвернувшись. Потому что тоже успел глянуть на жену брата и понять про состояние Яромила то, что прочие знали уже наверняка.

Вэрри снова спешил младшего Орлана, от боли за брата забывшего уговор, вручил ему повод головного вороного коня. Белку подвел Стояру и помог тому забраться в седло. Вынул из вьюка пару плащей, отдал один Арифе и второй незнакомому пока мужчине – для девочки. Полень восхищенно погладил шею сердито фыркающего Актама, который с трудом смирился с решением айри уступить его седло этому дохленькому чужаку.

– Вот и собрались, – нормальным голосом, ведь здесь уже нет смысла шептать, подытожил Вэрри. – Пойдем быстро. Всемил, ты первый, с тобой Лой’ти. Прочих предупреждаю: малыш будет бегать по всем коням, прыгать и царапаться. Он прирожденный проводник, если вы станете сбиваться с тропы, он поправит, для этого, по его мнению, у вас и торчат уши. Вы управляете конями, он – вами. Будет выпускать когти – не сердитесь, он ведь для дела… Всемил, к рассвету нам надо быть у еловой рогатины, я показывал. Дойдешь?

– Да.

– Начнешь спотыкаться, замедлишь шаг, – глупой гордости и геройства я не потерплю, этим ты всех утопишь. Признавайся сразу, полчаса отдохнешь в седле, столько пешими уж наверняка могут пройти двое, твой брат и Полень. Я задержусь тут ненадолго, пригляжу за замком, как бы не хватились нас. Потом догоню. Меня не ждать, и так опаздываем и почти наверняка коней утопим, а не хотелось бы.

– Понял. Мы выступаем?

– Да.

Рогатину, а точнее, мертвый ствол довольно крупной для болота ели, они увидели в ранних серых сумерках. Погони не было, айри еще ночью догнал отряд и теперь шел последним, на ходу выправляя себе длинный и надежный шест. Три готовых запасных вез Полень. А Вэрри все вслушивался в нудный шелест дождя, до звона в ушах. То ли еще не обнаружился побег, то ли Погонщика сочли достаточным по силе средством для расправы с пленниками, то ли сработала его примитивная ловушка, обрушившая давным–давно запасенные камни на головы погони и завалившая коридор под стеной. Так или иначе, им снова повезло: ушли без боя.

На крохотном сухом островке у корня мертвой ели Вэрри позволил всем остановиться и, спешившись на несколько минут, наскоро перекусить. Арифа дрожащими руками нащупала у мужа пульс, чуть успокоилась и молча замерла рядом.

– Плохо, – согласился айри, осмотрев умирающего. – Ему нужна снавь.

– Только, – без выражения подтвердила Арифа. – И то – срочно.

– Выберемся из топей и станем думать, – пообещал Вэрри. – Пока нам везет, так что не хорони его прежде времени. Он у тебя счастливый, уже однажды сочтен умершим, а вот, все еще дышит, такие до ста лет безбедно доживают. Поешь и забери на седло девочку. Ей тоже требуется помощь, к тому же так вам хватит одного плаща на двоих, я приметил, что Стояра всё сильнее знобит.

Она кивнула послушно.

Вэрри недоверчиво глянул в серое небо, с растущим удивлением отмечая, что дождь по–прежнему идет довольно редкий, и потому вода прибывает медленно. Да и гроза ворчит далеко на севере, не решаясь ощупать болото пальцами молний: то есть все необыкновенно хорошо вопреки усилиям медлительных и неповоротливых лошадей демонов, то и дело норовящих оступиться, покидая единственную каменную тропку, местами – не шире ладони. Но и на более просторных и спокойных ее участках кони спотыкались и рыскали, вскидывались, пугаясь далекого грома и рычания болотных пузырей. Сразу по самую спину уходили в холодную жижу болота – и дрожали все сильнее…

Из–за их убогости отряд все более отставал от намеченного еще у замка графика, с бессильным спокойствием отчаяния отметил Вэрри. Но к закату даже эти клячи оставили позади самые трудные и гиблые места. То есть почти наверняка спасли людей, обнадежил он себя. Спасибо Лою! Упчоч быстро понял, что дергать усталых седоков не стоит, его команды слишком нескоро превращаются в изменение направления движения. Куда правильнее шпорить коней: ведь у него есть отменные когти! Вороные тоже усвоили, чего от них хочет суетливый малыш, насколько он опасен и беспрекословно слушались. Гром и пузыри далеко, а когти – рядом!

Вэрри поднял людей после второго короткого привала и повел дальше. К полуночи впереди, на еле различимом горизонте, лег непроглядной тенью лес. Густой, нехоженый, буреломный, напоенный влагой и раскисший. Растягивающий путь до Брусничанки на месяц. То есть самое малое – до первых морозов.

Границу смертельно опасных топей на болотной тропе отмечает большая поляна в обрамлении ивняка и орешника. Начиная оттуда цепочку ориентиров высматривать несколько попроще. Точнее, риск ошибки не столь сокрушителен: неверный шаг вынудит выкупаться в грязи, но не отправит сразу в гнилую бездонную топь. Айри вздохнул и повел плечами. Далеко еще до настоящего леса!

Сперва тропа пересекает темный топкий ельник, норовящий своими скрытыми в илистой жиже корнями запутать и переломать ноги. В нем невидимая и нехоженая много лет дорожка снова петляет, иногда прячется даже от опытного глаза. Тропа даст себя толком рассмотреть лишь к утру. Ведь к тому сроку путники просто обязаны достичь более высоких и сухих ольховых рощ. А к полудню покажутся первые дубы. Довольно чахлые, кривые и не слишком рослые, но обещающие надежный кров от дождя и скорый отдых. Сперва их будет немного, на дальних довольно сухих холмах, которые вода не затопит с макушкой и через месяц усилий упрямого Погонщика туч. Там, за последней сложной низинкой, которая вполне способна напоследок коварно погубить ленивых коней, можно задержаться и устроить лагерь. А пока позволять себе отдых нельзя, вода идет по пятам и грозит окружить и погубить.

Вэрри теперь вел коня Яромила, постоянно держа наготове нож, чтобы успеть вытащить из топи пребывающего в беспамятстве князя, если слепая от утомления кляча оступится. Яромил ни разу от самого замка не приходил в сознание. Собственно, как и Арифа, айри сомневался, доберется ли старший Орлан живым дальше дубовой опушки. Вэрри ощущал, как с каждым часом в истерзанном теле остается все меньше жизни. И наблюдал тихое угасание с отрешенной тоской бессилия. Да где все эти снави, будь они неладны? И самое непоправимое и страшное – уже поздно их звать. Ну почему он не попробовал раньше, на что рассчитывал? А рядом Лой – проводник, способный вызвать Говорящих наверняка и быстро…

Привык к своей силе, к неутомимой верности Актама, а о других, куда более слабых, думать не научился.

Днем кони брели уже по брюхо в жидкой грязи, спустившись в ту самую последнюю низинку. Утомленные седоки из последних сил держались в седлах и не поднимали голов. Теперь с плетью познакомились уже все лошади, кроме Актама, уверенно и без заметного усилия идущего замыкающим, как и положено самому сильному. Везущего остатки зерна, вьюки с одеждой и шатром, а сверх того двух седоков, Всемила с Поленем. Единственный пеший – сам айри, – вымотался так, как, кажется, никогда прежде за свою долгую и полную самых разных событий и походов жизнь. Он замерз до сведенных судорогой мышц, отвечающих мучительной болью на каждое движение. Промок до последней нитки, постоянно погруженный в ледяную жижу по пояс, а то и глубже. Но шел и упрямо тянул не способного ускорить шаг первого коня. Лой носился по всему отряду, истошно визжал, снова и снова всаживая свои когти на полную длину в крупы и шеи дрожащих коней. Он чуял, что погода не может быть доброй до бесконечности и сейчас ее терпение на пределе. Одна остановка, всего лишь неверный шаг – и гнилая вода сомкнется над конскими мордами, не слушая запоздалых жалоб и стонов. А впереди долгая дорога до теплых изб, которую люди едва ли осилят пешими…

Вэрри недоверчиво почуял под ногами твердую каменистую поверхность подъема к надежному холму на раннем закате, неразличимом за плотной серой рогожкой дождя. Облегчено вздохнул, рванул повод и выбрался из грязи. Остановился, бросил шест, повел ноющими сгорбленными плечами, с трудом поднял голову…

И рассмеялся с облегчением. Прочие его веселья не поняли. Слабое и вдвойне убогое в сумерках зрение людей еще не могло различить этого.

На высокой плоской вершине первого холма был установлен маленький шатер из шкуры беса, один из тех, конечно же, что уехали в Брусничанку с семьей кузнеца. Рядом горел под защитой кроны огромного дуба небольшой костер. В стороне от огня, под открытым небом, вне крова из плотной еще и надежной осенней листвы, сидела насквозь промокшая и совершенно невозможная тут Миратэйя, неподвижная, сосредоточенная и серьезная. Закинув голову, она подставляла лицо дождю, послушно тихому и слабому.

– Солнышко? – неуверенно позвал айри, примечая, как сел и охрип слабый от усталости голос.

Она резко вскочила, замотала головой, стряхивая с волос влагу, покачнулась и, спотыкаясь, двинулась к огню. Вэрри потрясенно смотрел и не решался поверить до конца своему драконьему безошибочному зрению. Такой могучий тучевой напор в одиночку не всякая взрослая снавь выдержит, насколько он успел усвоить их возможности по рассказам Деяны. Как же управилась эта девочка? Впрочем, отлично видно, во что ей обошлось упрямство: еле стоит на ногах.

Отпущенный на волю ливень сперва неуверенно завис над самыми головами, мрачнея и наливаясь силой, а потом с грохотом вала, прорвавшего плотину, рухнул на болото! В свете первой молнии Вэрри разобрал, как Актам двумя прыжками взлетевший на холм, вежливо замер у поваленного дерева, повернувшись к нему боком, – жалеет своих слабых седоков, помогает спешиться.

Взрыкнул сердитый гром, торопя застоявшиеся дольше положенного тучи, хлестнул их плетью новой многохвостой молнии. Проснулся ветер, порвал облака на косяки и погнал их нестройный табун напролом, под стоны и хруст пригнувшегося леса. Разом потемневший воздух еще более уплотнился, теперь невозможно стало различить что–либо даже в трех шагах. Грязь стекала с одежды, словно айри устроился мыться под струями настоящего горного водопада. Но это уже не имело значения, до сухого кольца травы у корней дуба самой ленивой лошади осталось сделать четыре десятка шагов.

Лой’ти добрался первым, и даже с ходу нашел дупло. Вэрри отметил его счастливый писк краешком сознания, торопливо разрезая веревки, удерживающие старшего князя в седле. Бережно подхватил тяжелое и пугающе холодное тело, понес к шатру. Туда, где сухо и хорошо. Даже, наверное, тепло. Его солнышко, может, еще и не настоящая снавь, но она обязательно управится. Она очень упрямая и неразлучна с удачей, как и говорила еще при первой их встрече! Даже Орланам перепал кусочек ее странного счастья.

– Мне нужна здесь только травница, – непривычно резко бросила Мира, выпихивая его на дождь. – И кипяток, срочно. Займись. Остальные – обходитесь, как можете, случай крайне запущенный и трудный. Во вьюках у костра есть припасы, разберешься.

Вэрри снова рассмеялся.

Как же все может быть хорошо, оказывается! Арифа уже нырнула в шатер, прихватив свой короб. Прочие удивленно переминались. А Всемил – ну кто бы мог подумать! – начал негромко и грамотно распоряжаться, уверенно вскрывая нужные вьюки. Определил, кому приводить в порядок коней, выбрал толковое место для второго шатра, отослал Вэрри за дровами, усадил не способного толком даже шевелиться Стояра следить за закипающей водой в котелке, укутал в плащ, сам взялся ставить полог. Айри ушел, продолжая широко и радостно улыбаться. Потому что новая мысль требовала внимательного и долгого изучения. И рубка дров – подходящее дело, монотонное, не отвлекающее сознание от главного.

Миратэйя не покидала шатра более суток. Арифа несколько раз выходила, выносила испачканные кровью и гноем льняные тряпки, требовала снова и снова кипяток, звала Лой’ти. Лишь несколькими часами позже Вэрри согласился признать очевидное: у него в глазах не двоится, просто упчочей стало больше. Тирр пришел с маленькой арагни, как ее проводник, и заранее занял уютное дупло, выстлал еще до дождя сухой листвой, заполнил орехами. И теперь довольно мирно делит дом с младшим братом. Бедные пленники на Лоя старались вообще не смотреть. У них было куда больше причин полагать, что многочисленные упчочи им мерещатся, но признаваться в своей крайней усталости мужчины упрямо отказывались. Дела ведь не станут делаться сами собой!

Наконец Арифа разыскала айри и, виновато улыбаясь, – ведь теперь муж наверняка будет жить, а его спасительница так удручающе плоха, – попросила вынести на свежий воздух потерявшую очередной раз сознание Миру. Лечение окончено, старший Орлан спит и вне опасности.

Вэрри кивнул, он давно ожидал известия: заранее приготовил любимый отвар Деяны, нагрел отнятую у демонов запасную куртку, уложил ворохом лучший лапник, высушил плащ. Потому что знал наверняка: Солнышко будет бить озноб и с этим надо что–то делать! Мира пришла в сознание довольно быстро. Улыбнулась благодарно, завозилась, нащупывая рукава куртки и устраиваясь в плаще.

– Здравствуй. Я очень невежливая была вчера.

– Зато как кстати появилась! Откуда ты тут взялась? Кстати, отдохнешь и отъешься – выпорю. Тебя уж точно никто не отпускал!

– Помнишь, ты меня почти согласился похитить, а я заупрямилась. Вот и пришлось самой похищаться, – притворно вздохнула она. И добавила уже серьезно: – Лой’ти в первую же ночь, когда издали почуял беду возле Брусничанки, все свои опасения изложил брату Тирру. Мол, плохо у вас совсем, надо помогать. Сказал, что я непременно потребуюсь, да и вообще снави. Очень удачно получилось: мы гостили на восточной границе Амита, поскольку Ронг еще летом просил о возможности посмотреть вблизи горы Драконьего кряжа, а мы только теперь собрались. Тирр разбудил нас до рассвета, от возбуждения перекусал и исцарапал всех, а уж как шипел и пищал – уши болели. Я его толком не поняла, не привыкла еще. Зато Ронг до мелочей послание разобрал, ведь этот человек чуток и своего упчоча очень хорошо знает. Все всполошились, заспорили. Но у нас столько нового, что быстро никто ничего не надумал, да и далеко мы были от дома. К тому же не для спешки дело, слишком серьезное. Мне стыдно, что я тебя сюда так безоглядно отослала, словно ты один должен всех на свете спасать.

– Много с Деяной общалась, – недовольно проворчал айри. – До безобразия взрослые слова говоришь. И убийственно рассудительно.

– Какое там! Пока они думали и рассуждали, я без лишних мыслей заседлала Норима и разыскала себе проводника, чтобы выучить тропу до степи. Дальше положилась на Тирра и коня. Он у меня умница, нужные дороги отлично находит. А степь и горы я помню.

Она порылась в поясной сумочке и достала застиранную и перепутанную нитку, много раз увязанную сложными неопрятными узелками, петельками и бантиками. Ощупала, ловко нашла кончик и принялась монотонно бормотать свои странные для зрячего ориентиры. Вэрри морщил лоб и вяло кивал, быстро утратив малейшее понимание того, что объясняет арагни. Постепенно он впал в странное состояние между сном и явью, однажды уже испытанное при общении с Мирой. Оттуда ее способ запоминать дорогу уже не казался нелепым и странным. Он слушал, все лучше различая, затем уверенно нащупал кончик нити и заскользил пальцами по узелкам, повторяя путь. Улыбнулся: и правда, достаточно точно указан весь маршрут в степи и горах.

Миратэйя победно улыбнулась: ее нитки еще ни один зрячий не признавал полноценной записью дороги. А дракон разобрался! Даже принялся спорить, указывая на явную ошибку, ведь перевал можно пройти куда удобнее. Они еще раз прощупали самый сложный паук кривых мятых хвостиков и переделали его. Мира нервно смотала свои узелки и даже покраснела, виновато оправдываясь. Оказывается, прошлый раз во время перехода через перевал Амир останавливался, чтобы навестить старую снавь, и она плохо завязала то место, неаккуратно. Очень расстроилась из–за приговора строгой бабушки, отказавшей в последней надежде обрести глаза.

Вэрри погладил пушистую голову, посоветовал не слушать выживших из ума сплетниц и торопливо сменил тему, отметив для себя, что у Миры конечно же есть заветное желание. То самое – научиться видеть. Он усердно запрятал мысль поглубже и спросил с самым настоящим, ведь девочку не обмануть, интересом: много ли таких записей у арагни? Оказывается, она вязала узелки на всех караванных тропах дабби Амира. И в узелках не только пути, но и памятные события. Впрочем, теперь она захватила с собой лишь пять пучков, ведущих через Красную степь и еще этот, способный помочь добраться до самой столицы Вендира. А за перевалом на подозрительно пустом торговом тракте, почти у Брусничанки, арагни встретила Старого медведя и старосту Тофея и еще довольно много бороев, сердитых и собравшихся всерьез идти и спасать кузнеца, а с ним и задержавшегося дольше ожидаемого Вэрри. Ее узнали, накормили, снабдили припасами и с наивным усердием описали дорогу до края болота. Само собой, отпускать ее туда никто не собирался, только разве уследишь за маленькой, но настырной, снавью? Мира выслушала пояснения и просмотрела маршруты в сознаниях, навязала своих странных узелков на подаренном Тофеем кожаном шнурке для волос. И со свойственной ей убежденностью в своей удаче доверилась Тирру и Нориму.

– Дома про твой отъезд много ли знают?

– Я Тарсену успела намекнуть, а вот Ронг меня наверняка убьет за кражу Тирра, – поежилась Мира. – Пойми, я правильно поступила, там всем не до нас теперь. Ни до кого, точнее! Захра и Рила с лета стали совсем важные, третья при них неотлучно Бьер, а разговоры во дворце идут исключительно про детей. А уж каковы теперь подарки министру, сам догадайся. Риле требуется мальчик, прочие настаивают на девочках. Амир буквально летает от счастья, ничего кругом не замечая. Кормчий от верфей не отходит, под осень заложили четырехмачтовый барк. Да, в довершение сказанного: наша Деяна теперь живет в столице. Ее мама Захра очень решительно выдала замуж – никто толком не успел возразить или опомниться. Еще и кормчий поспособствовал. За магистра, а еще и адмирала с синей лентой, он учит капитанов и содержит с недавних пор почетный клуб в своем особняке у главной пристани. Не какой–нибудь трактир, а настоящий Княжеский капитанский клуб. Деяна очень гордится мужем и так смешно у него спрашивает, можно ли ей ехать или плыть, когда беда и люди снавь зовут! Во всем его слушается.

– Дожили… Надеюсь, ты не про лорда Тиссэ?

– Не надейся, – сердито запыхтела Мира, еще плотнее кутаясь в куртку. – Тепло–то как, ну до чего ты умный, и отвар заготовил, и очень хорошо его настоял. Спасибо. Что еще на островах? Джами тоже какая–то подозрительно важная стала перед отъездом в Амит, и с нами не собралась. В общем, мне теперь очень–очень без тебя там скучно, все заняты! Я так обрадовалась шипению Тирра, что сразу сбежала. Отнеси меня в шатер и уложи спать, были бы глаза, слипались бы.

– И сказку рассказать? – фыркнул айри. – Хоть поешь немного сперва.

– Завтра, – замотала головой Мира. – Обязательно. А сегодня просто посиди рядом, мне так будет спокойнее и лучше. Ну не спорь, ты же обещал исполнять мои заветные желания! Я и так ем много и веду себя хорошо, даже отдыхаю. Честное слово.

– Не верю, но спорить сегодня не стану.

– Вот и умница, – заулыбалась Мира, зевнула и добавила сонно: – хороший дракон.

Вэрри тяжело вздохнул. Видимо, в Брусничанке его ждет таки вдвойне страшная зима, и никуда не сбежишь уже, болота позади непроходимы. Он наивно полагал, что малышка Мира тиха, к драконам почтительна и не решится изводить его, пусть и беззлобно. Напрасно! А уж вдвоем со старостой…

Он обреченно пожал плечами, принимая неизбежное, укутал мгновенно заснувшую девочку поверх куртки в плащ, посидел несколько минут, вслушиваясь в ее спокойное дыхание, и выбрался из шатра. Рядом перефыркивались Норим и Актам, униженно и явно напоказ выпрашивая у важного Лой’ти, сидящего на хозяйских вьюках, хоть один финик. Тирр тем временем без спроса рылся в запасах брата, его хвост торчал из мешков и дергался с растущим воодушевлением. Повеселевшие Орланы восторженно смотрели новое для них представление и посмеивались. «Мужской» шатер, проехавший все болото во вьюках Актама, с трудом вмещал двоих, теперь была очередь отдыха для Поленя и Грая, – имя последнего айри услышал мельком и совсем недавно. Сам Вэрри устроил ложе у корней дуба, презирая сырость и холод. В конце концов, запасная одежда теплая и чистая, а осенняя погода для выносливых по своей природе драконов не страшна. Да и не хотелось ему теснить измотанных подземельем, бледных и слабых пленников.

Айри уже собрался отдохнуть, но его пригласили к огню, ловко соблазнив травяным настоем. Арифа заваривала их удивительно вкусно, а выпив, Вэрри почувствовал себя бодрым и посвежевшим. Ненадолго, глаза вскоре снова начали слипаться, но голова уже не болела, и то приятно. Он уселся, благодарно кивнул протянувшему нагретую кружку Всемилу и благодушно выслушал извинения смущенного младшего. Оказывается, из вьюков достали не только шатер. Орлан обнаружил тетивы и снарядил лук. Настоящий южный, компактный и мощный. Венды обычно пользовались стрелковым оружием в пешем строю, их луки куда тяжелее, крупнее и проще. Он еще в столице на торге год за годом перебирал такие, но был мал, да и не попадалось нужное. Теперь Орлан не смог сдержаться и опробовал в деле свою давнюю мечту. Вполне удачно: зайца подбил, а потом еще пару куропаток. Перечисленного как раз хватило для раздражения аппетита четверым голодным мужчинам. А ведь они благородно выделили мясо ему и до сих пор сидели, глотая слюни, слушая ворчание пустых животов и с трудом сберегая друг от друга «драконий» кусок.

– У нас так много вопросов! Это почти страшнее голода, – поддержал брата Стояр.

– Айри предпочитают кашу, как и снави, – милостиво пояснил Вэрри, усаживаясь возле костра. – Я сыт. Давайте ваши вопросы.

– Мы сперва не поняли, про какое солнышко ты хрипел в болоте, но теперь уж разобрались, – Стояр торопливо поделил мясо и проглотил свой кусок. – М–м, вкусно, но мало… Разве бывают такие молоденькие снави? Полное безобразие, отлупить надо родителей бессовестных: отправить ребенка одного в глухой лес! Как она не заплутала, ведь совсем слепая, бедняжка.

– Этот ребенок мало кого слушается, – усмехнулся Вэрри. – Зовут ее Миратэйя Багдэ, леди Данн Лонтиаз по отцу, а по сестре с недавних пор – княжна Тайрэ. Как она умудряется делать то, что взрослым не под силу, я не знаю. Она необычная. И я очень больно сделаю тому, кто вздумает ее жалеть и звать бедняжкой. Она куда сильнее и толковее вас.

– Редкостное количество князей собралось на этом затопленном болоте! – Восхитился Стояр, оставляя без внимания не слишком серьезные угрозы айри. – Ты тоже чужеземного древнего рода? Медведь невесть кому меч не вручит.

– О, я как раз невесть кто, – охотно разочаровал Орлана айри. – Брожу, сую нос в чужие дела. Иногда довольно успешно, но чаще с перспективой на новые проблемы, накапливающиеся как раз к следующему визиту. Теперь ты спросишь, как можно было вас так ловко украсть?

– Само собой. Проникнуть в Блозь извне в одиночку и без подготовки немыслимо, а уж ходить там, как у себя дома… лошадок смирных слабосильным пленникам выбирать, корм запасать. Ты точно знал, где конюшня, да и нас нашел с первой попытки!

– Я там бывал прежде. Давно, и нашел изменения в планировке незначительными. – Вэрри вздохнул, читая во взгляде недоумение. – Слушай, так не честно! У меня тоже вопросы.

– Как мы там оказались?

– О нет, куда обширнее. Что вообще происходит?

Стояр кивнул, соглашаясь с обобщением. Айри уселся поудобнее, подвинулся к самому огню, глянул неодобрительно на темный холодный занавес дождя, подталкиваемый усилившимся ветром почти к самому кругу травы, высушенной теплом костра. Погонщик туч пришел раньше обычного срока и двигался стремительно.

Вэрри – тогда еще Тоэль – помнил похожую осень, и тогда она очень быстро превратилась в зиму. Он выехал из столицы вендов под реденьким теплым дождиком. Дорогой с неприязнью следил, как фальшивое до последней монетки золото леса ржавеет и облупляется, обнажая черную и нищую наготу ветвей. Возле Блозя его застали первые заморозки и пришлось пробираться наспех, бросив, – а точнее, подарив, – коня. Тогда он был здесь без гриддского скакуна, на местном, не стоящем воспоминаний и сожалений. И пошел в переполненные стынущие топи, полагаясь исключительно на свой опыт. Вообще–то бездонные трясины, отрезающие пригорье от основного Вендира в такой сезон непроходимы, но для умелого одиночки с хорошей подготовкой и снаряжением они сделали поблажку. Болота дышали через окна бочагов, застекленные хрупкой ноздреватой коркой ледка, хриплым и смрадным туманом, стужа злилась на их упорство и усиливала натиск. Ночи были скрипучими, выстуженный снег сухим, как песок, луна взирала на мир усталым багровым оком, стращая бороев обещанием новых лютых морозов. Надежный лед и прочная с виду тропа ломались под сапогом и затягивали вглубь, мороз нещадно когтил через мокрую одежду. Если быть до конца честным, он не особенно задумывался тогда, хочет ли выбраться из топей. И шел скорее по привычке и из неизбывного своего упорства. Прошел. Его подобрали борои из Листвени, обмороженного и упорно не желающего разговаривать. Впрочем, вряд ли и получилось бы, голос он сорвал еще в болотах. Выходили, снабдили новой одеждой, запасом пищи в дорогу, ни о чем не спросили и не стали удерживать по весне.

Двадцать лет назад…

Тогда ему было безразлично многое. И холод, и цвет луны, и опасность болот. Милоок прожил очень длинную по людским меркам жизнь, 94 года. Только разве от этого ему, дракону, может стать хоть немного легче? Вэрри до сих пор ненавидел северные болота за те воспоминания, и накрепко зарекся бывать близ Блозя снова. Еще он тогда день за днем твердил себе, что больше никогда не сделает такой непоправимой глупости: не будет допускать людей глубоко в душу. Дружба – это чудовищно больно. Он, дракон, должен был с самого начала понимать, что не может избежать ужаса потери тех, кого любит. И что же делать: раз за разом прирастать душой, делиться знаниями, общаться, спорить, рваться в гости, нянчить чужих детей и воевать врагов, давать с умным видом советы, принимать подарки… А потом стоять в полном недоумении над маленьким холмиком и понимать, что это все, что тебе осталось. Люди уходят, стоит лишь на миг отвернуться, отлучиться по делам, отвлечься. Поэтому лучше быть холодным демоном из легенд и смотреть на мир со стороны, чем стать живым почти–человеком. Тогда ему было очень плохо и он много кричал и хрипел булькающему насмешливо болоту. А уж наобещал! И клялся, и зарекался.

Вэрри усмехнулся невесело. Толку–то? Один мучительный стыд, и ничего больше. Его глупая жалость к себе чуть не лишила жизни правнуков Милоока, оставленных без присмотра. Может, сходство старшего с прадедом и не утешение, но как минимум – обязательство. Если он – одаренный долгой жизнью дракон, то должен ценить и беречь не только своих друзей, но и все то, что им было дорого. Хотя бы доброе имя рода, заслуженное к нему уважение, завещанные детям устои, даже покой их земли. На всё перечисленное его сил не хватит, но он будет стараться. Спасибо маленькой Миратэйе, не допустившей непоправимого.

Ветер чуть ослаб и водяной занавес колыхнулся прочь, нити дождя стали почти неразличимы в ночном воздухе. Вэрри вздохнул и вернулся мыслями к сидящим рядом Орланам, слава Великому, вполне живым. Стояр все еще молчал, обдумывая его вопрос.

– Я и не знаю, с чего начать. Так все запутано и сложно… – Признал он. – Расчет, зависть, жадность, старая месть, новые сплетни и глупые семейные легенды, более похожие на сказки. Давай с них и начну.

– Ох не нравится мне это, – нервно завозился айри.

– Мне тоже, но, так или иначе, а в семейных летописях записано, что…

Легенда пятая. Правда Седого медведя

…Когда князь Милоок Орлан был молод и его еще могла нести, не падая с ног на третьей версте, почти каждая крупная лошадь, а Вендир жил спокойно и счастливо, это и случилось.

Далеко на севере, у широкой реки Донницы жил славный и древний, хоть и не слишком богатый золотом, род Снежских. Их терем крепко врос в холм у речной излучины в самом сердце лесов, почти у границ княжества. Леса непроходимы и дики, климат суров, торговый путь к ледяному морю всего один и идет далеко стороной, спрямляя речную петлю.

Земли у границы населены слабо и людишки в ту пору звериными тропами бродили разные. Кто охотой жил и с диким севером торговал, шкуры нерпы в столицу поставляя. А иные приходили тайком и селились тихо, уже так на обжитом юге наторговавшись, что и показаться на люди более нельзя стало, не рискуя головой. Леса неоглядны и в них можно запутать след самого темного прошлого. Есть и толковые села вроде Брусничанки, от века своим укладом живущие. Но их мало, стоят в основном вдоль большого торгового северного пути да у моря. А бароны Снежские обосновались одиноко, ведь у них лучшие охотничьи угодья тех мест, огромные и нетронутые. Орланы, посещая север своих владений, обычно гостят у Снежских по осени. И Милоок гостил, но не на вепрей, говорят, ходил и огромными медведями с удивительным воротником серебряного меха тоже не интересовался. Всё больше по дому старому барону помогал да переживал за вполне отменное здоровье его дочери. Сватов собирался по весне засылать и со свойственной ему основательностью заранее подробности накрепко обговаривал.

Но гости из нас, охотничков заезжих, плохие: одни расходы на хлебосолье. А своевременной помощи во внезапной беде никакой, пока до стольного града докричишься, пока подоспеет подмога, и не дождаться… Так и получилось.

Сгорело их подворье по зиме. И терем сгорел, добротный, дубовый, в два яруса, да и все добро погибло. Коней и то не успели вывести. Остался старый Снежский нищим в охотничьих угодьях своих, и к тому – бездомным. Сыновей у него не было, одна дочь красавица. Редкостная, как и положено в толковой легенде.

Говорят, совсем они погибали, в землянке ютились, из старого погреба переделанной наскоро, до весны дотянуть и не мечтали. Дворовые люди разбежались кто куда. Позже многие нашлись у соседей, вполне уютно пристроенные и на хорошем жаловании. Да и скот там же обнаружился. Может, потому добрые соседи с помощью к погорельцам и не спешили, выторговывая себе и девицу, и титул, и угодья. Всякому гнилому человечку лестно у самого князя невесту увести. Если разобраться, может, и не случайно терем–то сгорел. Мороз да голод делают самых гордых сговорчивыми.

Уже почти вышло по их замыслу. Зима пришла ранняя и злая, метели так спеленали лес, что из жилья носа не высунуть. Барон смирился и уговаривал дочь соглашаться с поклоном встречать соседей, ведь иначе выжить невозможно. Но как раз в ту пору с севера, из диких краев, где промышляют у берега ледяного моря нерпу и пасут низкорослых лохматых оленей, а вместо коней используют собак, выбрался посмотреть на теплый мир ледяной демон Унгойю, которому поклоняются все дикие люди племен ойгуров, пасущие стада в низком изломанном ветрами лесу, ничуть не похожем на наш.

Он заметил одинокий слабый дымок и вышел к Снежским прежде того дня, что соседи для окончательного ответа назначили. Говорят, выглядел Унгойю почти как обычный человек. И пленился красотой девицы совершенно так же, как многие иные молодцы из людей. Вот только кому из нас под силу одолеть метель, за малый срок и без помощников добротный дом выстроить, дичи набить да дров запасти? И пуще того, не требуя награды, не имеющие цены алмазы люди не дарят… В общем, переждав метели, пришли соседи за ответом и услышали совсем не тот, которого ожидали. Да и увидели неожиданное: малый терем, сытого и здорового барона, его дочь в бесценные меха с ног до головы одетую. И самого демона, таким неприятным и пристальным взглядом их в спины от жилья толкнувшего прочь, что жуть взяла многих. Говорят, Снежский пообещал по весне о доброте соседской князю подробно рассказать. Может, и не вернулись бы люди, не скажи он запальчивых слов. Но страх перед гневом Милоока оказался велик. Запоздало поняли соседи, как их спросит суровый князь за невесту. Повиниться и отступиться? Нет, они решили всем миром демона воевать и на него вину за погибель Снежских позже списать, свою последнюю совесть на алмазы обменяв. Добавить князю от себя, что богат был, речи сладкие вел и девице, кажется, по сердцу пришелся. Пошли к новому терему Снежских все «добрые» соседи до единого. Было их так много, что снег на тропе утоптался до самой земли. С мечами пошли, луками и сворой лютых псов. Так их и нашел Милоок, на пути неправом навсегда оставшихся. Он с дружиной прискакал, едва прознал про беду. Все до единого лежали мертвые и холодные, стужей от тлена сохраненные. Многие даже не успели оружие обнажить, тетивы большинства луков ни разу не напряглись, посылая стрелу в демона. Псы не порвали его, мечи не коснулись. Да и следа Унгойю не нашли проводники на тропе…

Человек не мог сотворить подобного.

Еще говорят, девица призналась демону, что другому обещана, и он ушел снова на север, тяжко затосковав. От горя медведем стал и живет с тех пор в чаще, оберегая лес от злых людей. Это теперь нетрудно: Милоок до весны выждал, собрал большую дружину и все пограничье насквозь проверил, от лихих разбойничков очищая. С тех пор север наш окончательно мирный и благодатный стал. А коли заводится там злодей, и без князя на него управа есть. Седой медведь без жалости рвет гнилодуших…

* * *

Стояр чуть помолчал. Вэрри с растущим любопытством размышлял над тем, что, по легенде судя, он теперь имеет почти одинаковое с кузеном имя. То есть тоже Медведь. Седой. Ну чего только люди не выдумают!

– Теперь конец у легенды иной, змеиный язык Шорнаха постарался. Якобы демон Унгойю опозорил девицу, а князя хитрым колдовством заморочил, глаза отвел. Тот и не приметил, как женился на ней, чужое дитя носящей. Вот и выходит, что сын его старший, наш дед, наполовину демон. И оттого пришли в Вендир беды и напасти. – Стояр мрачно добавил: – Как шепчут людишки наемные по углам, всех ублюдков Унгойю надо сжечь, иначе демоны не отступятся. По трактирам бормочут, хмельное отребью ставят, слезы пьяные льют. Сказителями прикидываются, юродивыми. Многие верят. Это Грай выяснил, он занимался странными слухами и искал тех, кто их распространяет. Добрался до самого Блозя по весне. Там его уже ждали и тоже нашли, о чем порасспрашивать. Да так, что еле ходит.

– Что за глупости! – возмутился Всемил. – Прабабушка и демон!

Брат хмуро покачал головой, не поддержав его возмущения. Он слышал от Яромила о странном «друге» их рода, посещавшем княжеский охотничий домик на севере два десятка лет назад, по осени, когда умирал прадед. И знал, что этого гостя молодой княжич считал тем самым демоном, лично видел и даже довольно подробно описывал. Говорил, не особенно высок по меркам Орланов, темен волосом, безбород, имеет пристальный взгляд, необыкновенно ловок с оружием. А еще у демона, это брат помнил из совсем уже детских времен иного визита, был бесподобный конь, резвый и понятливый. Сильный – по слухам, такой же был невесть кем подарен прадеду и возил в свое время в бой Милоока, ничуть не жалуясь на его тяжесть. Караковый Бурелом, основатель лучшей породы севера. Записи и рисунки хранят его уникальные стати для потомков. Сильный был, хотя выглядел стройнее и суше северных собратьев, прыгучий, преданный хозяину. Давно, более полувека назад, а старые дворцовые конюхи его до сих пор вспоминают. Дальняя родня Бурелома – Белка, и теперь заметно отличается от прочих коней, в княжеском табуне неукоснительно ведут линию «ритских». Покупают скакунов из Амита для поддержания породы, а то и заказывают специально через южных купцов коней похожей стати из жарких песков. Почему линия зовется «ритской», никто не знает, так вроде бы именовалась порода их предка. Его как раз привели с юга, из–за перевала.

Стояр смущенно пригляделся к странному спасителю: все признаки фамильного демона… Но разве можно жить так долго и ничуть не меняться? Ладно, еще сам молод, но ведь и конь сохранился прежним! Запутанное дело, невнятное. Он вздохнул и выложил то главное, что успели разузнать его люди до атаки демонов на замок в Канэми. Нет, самое главное – его жена Ладушка жива и в безопасности, она законная княгиня и теперь живет «под охраной» Шорнаха. То есть в почетном плену. И пальцем злодей ее не тронет, пока наследник гостит недосягаемый в далеком Амите. Как раз по весне с наставником и посольством отбыл коней смотреть. Это Стояр, слава всем Богам, устроить успел. Брата из засады тоже вывели, пока он с Поленем и другими отбивался, а вот сам попался. И сидел в каменном погребе, куда Эйгар наведывался снова и снова, нудно и многообразно грозил, предлагал жизнь в обмен на письмо загостившемуся в Амите посольству с приказом вернуться. Даже сулил свободу и тихую семейную жизнь на юге, за хребтом, при полном отречении в пользу Шорнаха. Всё равно им в Вендире уже не править. Кто возложит венец на чело черного ночного демона?

Конечно, поверить в связь рода Орланов с нечистью для подданных трудно, от века князья правят вендами, и рука их не только привычна, но и справедлива. Земли огромной страны Орланы соединили без крови. только общим благом и уважением к роду. Не было случая. чтоб кого из малых князей в беде бросили – будь то неурожай, мор, пожар, мятеж или иная напасть. К чему менять таких на неизвестного пришельца, нахально требующего всё больше влияния, лезущего без понимания и такта в любые дела, гнущего знать под себя, сулящего беды и, наконец, происходящего из крошечного и бедного Синегорья?

Но Шорнах организовал целую армию шептунов, медленно и постепенно разрушающих былое доверие к правящему роду. Старые сказки – это способ напугать самых убогих и наивных. Для более искушенных есть и доказательства. Например, фамильные драгоценности Орланов, приданное жены Милоока: золотая шейная цепь с подвеской, отделанной ограненными алмазами, серьги той же работы, перстень и браслет. Камни совершенны, они не имеют ни единого темного пятнышка, трещины или помутнения. Разрезаны неведомым людям способом так, что многочисленные грани сияют радугами даже в слабом ночном свете, а днем горят сотнями солнечных искр, разбрызгивая их щедрым каскадом. Алмазы объявлены творением высших сил и выставлены на общее обозрение в столице. Шептуны же тихо рассказывают, что не все высшие силу светлы и добры. И надо бы толком разобраться, чем выросшая в глухих дебрях севера княгиня расплатилась за эдакое сокровище? Ведь даром подобное не достается, взять хоть древний сказ про Черного человека и гибель колдуньи из рода Залесских.

Вэрри очнулся от уютной полудремы, будто его ошпарили. Ну вот, и этих приплели! Стоит одному помочь, и тебя так запомнят, что во всех бедах края окажешься виновен. Тот же Милоок с сочувственной усмешкой рассказывал ему, что именно Унгойю, согласно преданиям восточных вендов, натравил на неугодный ему горный хребет Погонщика туч и поднимает его в дорогу год за годом, точа водой камень.

– Я вообще не понимаю, чем можно нерушимый алмаз от корки очистить и разрезать, радугу из него выпуская. – Закончил рассказ Стояр. – И угораздило же этого Унгойю влюбиться так некстати и щедро!

– Да, с алмазами вышла ошибка, – задумчиво вздохнул Вэрри, снова часто и сонно моргая, зачарованно вглядываясь в угли костра. Забормотал совсем неразборчиво и монотонно: – Говорил же толком, как их гранить, учил, объяснял. Выходит, не прижилось знание… Да и гранильщик из Мика, как из меня снавь.

– Вот и прабабушкин демон нашелся, – ошарашено сообщил недогадливому младшему брату Стояр, убедившись в худших подозрениях. – Можешь с силами собраться и у него спросить, люди мы или нет? Я что–то опасаюсь… Мало ли, вдруг Шорнах прав? Ты ночами по лесу с клинком не бегаешь, меньшой?

– Вслух болтаю? – Расстроился Вэрри, встряхиваясь. Глянул коротко на застывших Орланов и виновато развел руками. – Значит, и правда устал. Сплю сидя, бормочу. До чего с гнусным болотом вымотался! У вас была очень славная прабабушка. Веселая, не унывающая, надежная. В остальном легенда – глупая сплетня. Мика она ждала, ни о ком другом слышать не хотела. Умерла бы с голода или сбежала в лес, доберись до них соседи. Я и ее, и барона застал еле живыми. Пока выходил, пока домик выстроил, столько дел… Она не была тогда красивой, худая, черная и очень больная. Кашляла, мерзла, из–под медвежьей полости не выбиралась. При чем тут любовь! Позже гораздо рассмотрел, какую лебедушку выкормил. Алмазы, к вашему сведению, я им на свадьбу подарил, гораздо позднее. С камнями как вышло? Сущая глупость: ваша милая прабабушка была та еще проказница, попросила звезду с неба.

– Теперь ясно, почему ты в нашествие демонов ни на миг не поверил. Только зачем–то назвался в Брусничанке сгоряча моей двоюродной бабушкой, а не прадедушкой, – рассмеялся так некстати памятливый Всемил. – И про Блозь понятно. Я вместе с братом прадедовы записи разбирал. Он упоминает некоего старого друга Уга, крепко помогавшего ему при взятии замка. Яромил раскопал пометку. Он первым стал понимать что к чему, и по весне последнего года прежней жизни рылся в архивах, пытаясь найти хоть какие–то иные упоминания о тебе. Он считал, ты нам можешь помочь, и всё переживал, как же нам тебя искать и звать. Я полагал его затею бредом переутомления. Очнется – извинюсь.

– В общем, получается, и правда демоны исполняют заветные желания, – задумчиво протянул Стояр. – Кстати–то как!

– Да что ж всегда одно и то же! – не на шутку обеспокоился Вэрри. – Не демон я, честное слово!

– Ты не оправдывайся, поздно, – окончательно развеселился князь. – Ни разу не слышал, чтобы Топорщика кто–то назвал Миком! Одно желание ты просто обязан исполнить. Я не отстану, это слишком важно. Семейная честь, знаешь ли. И даже не моя, жены. Я уже извелся, хоть малый след разыскивая. А тут еще фальшивые демоны так некстати!

– Чей след? – Обреченно уточнил айри.

– Княжны Лады, младшей сестры бабушки моей Ладушки, – почти пропел Стояр. – Как старик Канэмский помер, старшие сестры ее начали искать, двоюродную бабушку моей жены. Пять возмущенных женщин, только представь! Он такого наворотил, что до сих пор разгребать приходиться. Канэмь хотел обогатить и чуть не раздробил на три кусочка. Крохобор был и злыдень, это я честно говорю, пока жены рядом нет и она не слышит, уж больно деликатная у меня Ладушка. Так вот, старшую Ладу то ли разбойники украли, то ли злодей южанин силой за хребет увез – неведомо. И жена не успокоится, пока не выяснит. Тогда наверняка потребует ее спасать, а злодеев казнить. Но мне бы хоть намек малый, что с ней, где поиск начинать. Может, знаешь?

– Бабушку не надо спасать, – возмутилась из темноты Мира. – Дед Рагрой вообще самый замечательный человек на свете!

Она вынырнула на свет, устроилась у огня и принялась наскоро, но при том достаточно связно и толково, рассказывать историю старшей Лады, не переставая возмущаться. Бесподобного деда назвали «злым южанином»! Надо же было такое сказать, и как язык повернулся? Да у них тут, на тихом и благополучном севере, от заговоров и злодеев нормальному человеку ступить уже негде стало, а туда же, чужаков в своих забытых грехах обвинять… Мира кипела довольно долго, все более напоминая Вэрри, от удивления полностью проснувшемуся, свою названую сестру Джами. Оказывается, малышка может быть язвительной, шумной и очень настойчивой! А еще она способна быть непререкаемой не только в лекарских делах.

Айри усмехнулся. Ведь голодная, уставшая до последней крайности, иззябшая, а своих в обиду не дает. Кстати, а почему она вообще проснулась?

– Дракон, а ты правда эту баронку сильно любил? – Сменила наконец тему Мира. – Бедняжечка…

– Ребенок, ты будешь спать самостоятельно или мне Лоя попросить о помощи? – Застонал Вэрри. Дожили, теперь он – «бедняжечка», с самого начала подслушивала, точно.

– Я каши хочу, – вдохновенно заныла без тени смущения Мира, окончательно неотличимая в этот момент поведением от Джами. – Я отчетливо расслышала, как ты про нее говорил, и проснулась стр–рашно голодная! А ты баронке тоже кашу варил? Наверное, трудно отказаться от счастья для друга? А волосы у нее были темные или светлые?

– Дочь барона правильно называть баронессой, – поправил арагни Всеслав. – Выходит, ты нам родня?

– Нет, я приблудная, как и дракон, – отмахнулась от князей Мира, устраиваясь поближе к Вэрри и позволяя ему укутать свои ноги уже принесенной из шатра курткой. – Родная внучка Лады моя сводная сестра. Дракон, я так устала, что почти не понимаю, что ты делаешь. Это кашей так замечательно пахнет? Быстро ты управляешься!

– Да, я предусмотрительный, – согласился Вэрри. – Держи осторожно, горячо. И пожалуйста, перестань мне сочувствовать без повода. Из всех Орланов я по–настоящему обожал лишь Мика. А с его женой мы дружили.

– Ты сказал, она красивая, – девочка безошибочно ткнула локтем Стояра. – Очень. А мой дракон ее спас.

– Хватит звать меня драконом! – Взмолился Вэрри. – Мало я исполнял глупых желаний в качестве демона, так уже имеются новые, а с твоей подачи нелепиц станет того больше! И пользы от их осуществления никакой, потом одни проблемы. Ну пойми, я вообще не собирался заводить семью, и теперь не надумал, и много позже не решусь. Это же страшное дело, пережить своих. И к тому добавлю, твоя сестричка Джами очень–очень красивая, я ее украл и увез на другой конец мира. Так прикинь, что будут люди рассказывать, если кто вздумает описать наше путешествие, как легенду? Заявят, что я уплыл с Архипелага до свадьбы, от горя и ревности потеряв голову? Или вообще стал дельфином?

– Вроде бы пока нет, – довольно улыбнулась Мира. – Ладно, верю. Спасибо за кашу, я пошла спать, теперь уже точно. И даже не скажу старосте Тофею про твои острющие когти.

Последние слова она выпалила одним духом и юркнула в тень, довольно хихикая. Вэрри снова застонал и уткнулся лицом в руки. Ну кто мог подумать, что маленькая слепая хулиганка уже рассмотрела и эту его слабость: страх перед злоязыкими северянами? И оставила беззащитного и сонного наедине с парой бессовестных Орланов, успевших досыта наесться и наслушаться новостей? То есть вдвойне опасных.

Когда он осторожно поднял голову, на него в четыре мелких кругловатых глаза хищно смотрели Орланы и ждали пояснений. Даже не мигают, плохо дело… Молчание затянулось.

– Дракон, значит, – задал тему Стояр почти нежно.

– Тофея опасается, – радостно протянул Всемил. – Я его тоже боюсь, Ежевичника нашего. Пусть толком всё расскажет и когти покажет, тогда мы старосте ничего не выболтаем.

– Точно, – кивнул брат.

Вэрри обреченно глянул вверх, без особой надежды на поддержку жалуясь на злую судьбу небесам, усердно прячущимся от таких вот страдальцев за кроной дуба и многослойным покровом облаков. Каждого выслушивать – ушей не хватит. Зато Лой’ти, случайно названный однажды «мелким бесом», оказался куда ближе и охотно внял немой мольбе. В один прыжок оказался на шее Стояра, коротко уколол его, метнулся к удивленно вздрогнувшему Всемилу. Минуту спустя братья спали. Айри благодарно погладил нос упчоча, заползшего в куртку, которая куда теплее и уютнее дупла. Он знал: последние несколько минут до сна выпадают из сознания, если так хочет малыш. И шутка Миры теперь останется без последствий. Пока, по крайней мере. Но почему ее так интересовали его отношения с невестой Мика? Неужели Захра и Деяна решили присмотреть ему партию, дабы «половчее заякорить», как выразился однажды кормчий? А с его министра станется…

Он с содроганием представил себе, что будет, если так и есть. Ведь заякорил же он с помощью того же министра саму Деяну, снавь, и к тому же с достаточно сложным характером.

Мало ему, не особенно юному уже дракону, собственных глупостей, наделанных в первые годы в долинах! Впрочем, тогда он тяготел к более южным местам. И, спасибо забывчивости людской, похождения Айтэша уже не пересказывают. Разве что байки остались. Кого воровал, куда пробирался, чем откупался от стражи… Тогда он был чересчур наивен и еще не умел читать в душах людей. Да и не старался. И всех женщин считал едва ли не дракониями, чьи желания и капризы необходимо исполнять, которые вправе решать и за себя, и за него.

Лишь много позже понял, что для одних сам был игрушкой, а другими играл, не особенно заботясь о дальнейшем. Женщины всегда смотрели на него с интересом, оценивая непонятным ему образом – интуицией – состоятельность, силу, надежность. И строя самые удивительные планы. Вполне успешные, он тогда был щедр и сговорчив. Лишь со временем распознал, как мало общего у людей и драконов в их отношении к семье. Как невозможно по–настоящему любить существо, чье сознание закрыто и чуждо, а время жизни ничтожно. Цветение красоты вообще мимолетно. Что потом? Душа не успевает вырасти, да и разум остается неизбежно убогим и примитивным. Нет, люди должны искать счастья с подобными себе.

Сейчас его мысли целиком занимало другое.

Укутав князей запасным плащом, Вэрри лег возле ствола с подветренной стороны и задремал, как умеют лишь драконы, и то – немногие. Он продолжал думать, осознавал мир, приглядывал за окружающим лагерь лесом и одновременно отдыхал. В этом состоянии душа легка и мысли сами сплетаются в правильные и логичные узоры. Утром надо лишь сохранить слепок и заново его рассмотреть.

Изучение затянулось на несколько дней.

Он щурился, приглядывался к Мире, задавал ей во время общих трапез странные и довольно неожиданные вопросы, подолгу отрешенно молчал, удивляя спутников рассеянностью. Впрочем, время позволяло: лагерь стоял на месте, дождь лил без передышки, Яромил беспробудно спал. Прочие радовались свободе – мылись, стирали и сушили одежду, строили навес от дождя, промочившего наконец крону во многих местах, заново глядели на мир, с которым успели проститься в подземельях Блозя, перешучивались, пробовали удить рыбу, ходили на охоту, усердно отъедались, безропотно пили настои и отвары Арифы, виновато вздыхая, лечились у Миратэйи, бледнеющей и не способной толком ходить после таких занятий. Актам снисходительно уступил сыну право ухаживать за рыжей Белкой, оставив за собой общество Лой’ти и его финики.

Мира, разобравшись со взрослыми пленниками, возилась с простуженной девочкой, выходить которую оказалось неожиданно трудно.

Сам Вэрри нашел во вьюке иглы, жилы, ремешки и взялся за подзабытое кожевенное дело. Три дня он сидел в сторонке, кроил, сшивал, растряхивал, невнятно посвистывая напару с Лой’ти, которому временами подпевал и Тирр. Оба усердно гоняли любопытных. Мех упчочей светлел с каждым днем, наливаясь сиянием снежного серебра. Лишь маска на мордочке сохранила теплый медовый тон, да в хвосте угадывался намеченный тонкими редкими штрихами узор золота. Такие изменения требовали постоянного ухода. И малыши усердно вычесывали и перебирали свой драгоценный мех, избавляя его от более короткого линяющего летнего пуха. Укладывали волосок к волоску, любовались хвостами, усевшись столбиком и соединив лапки.

И снова срывались с гневным свистом на подкравшегося к занятому делом другу любопытного, гнали его победно до края поляны и возвращались мокрые и сердитые, чтобы очередной раз взяться за восстановление нарушенного совершенства меха.

– Миратэйя, иди сюда, – важно позвал Вэрри на закате четвертого тихого и бедного на события дня. – Примерка.

Она прибежала сразу, ведь загадка его занятия донимала всех без исключения. Села рядом и удивленно ощупала полностью перешитую куртку демонов. Заулыбалась, позволила помочь себя одеть, хотя обычно сердилась, если ей делали поблажки. Покрутилась, поднимая руки и нагибаясь. Ощупала кожу, провела пальцами по рукавам, потерлась щекой о мех воротника. Еще более удивленно натянула толстые кожаные штаны.

– Ты умудрилась сорваться из Амита, не прихватив теплой одежды, – строго и почти сердито отчитал ее Вэрри. – Что я скажу Захре, если станешь кашлять?

– И только–то? – Расстроилась она. – Вот пусть она тебя и благодарит, раз для нее шил!

– Нравится? Я очень старался, и исключительно для тебя, глупый заяц, – куда более мягко уточнил айри. – Отличная выделка, кожа совсем не скрипит и не шумит, тебе как раз это важно. Мягкая, легкая и теплая, не промокает. Шнуровками регулируется, длиннее прежнего стала, мех я вшил для красоты тут и тут. Держи пояс, вот.

– Спасибо. Мне никто такой замечательной куртки не шил. И удобной. И теплой. Только почему «заяц»? Тоже, выдумал!

– На целиковое солнышко ты не тянешь, слишком уж мала и худа. Будешь солнечным зайчиком. Доберемся до Брусничанки, я тебе пряжки серебряные отолью, если монеток наберем достаточно. И вытребую у Тофея мех на шапку. Заячий, он мягкий и очень приятный. Подходящий для такой милой девочки.

– Когти ему покажи, – предложила памятливая Мира. – Так обрадуется, на две шапки даст и еще на воротник. Правда, потом донимать станет, но я тебя буду защищать. Я его не боюсь, и тебя научу со старостой воевать.

– Вот спасибо, – фыркнул Вэрри смущенно. – Я его действительно немножко опасаюсь. Языкастый – страсть.

– Отобьемся, – пообещала Мира уверенно. – Он как раз меня оч–чень опасается, я с Джами росла и у нее всякого набралась. Зря ты боишься смеха, нельзя быть всю жизнь страшным и серьезным драконом. Люди разные, и смех разный. В старосте даже маленькой капельки злобности нет. Тебе понравится в Брусничанке, они зимой с Куньей слободой воевать пойдут. Очень весело, я еще с прошлого раза умею крепкие снежки лепить. Научу. Ты отдохнешь, я тоже буду исправно есть и много спать. До весны князьям дела никак не продвинуть, дороги перекрыты. А позже всё наладится. Это я тебе совершенно уже всерьез говорю, как почти взрослая снавь.

– Правда? Приятно слышать. Раз мы стали серьезны, скажи мне еще одну вещь. Только совсем честно, это важно. И извини, если я спрашиваю о том, что больно вспоминать. Ты никогда не хотела вернуться туда, где родилась, и отомстить?

– Я уже отомстила, очень жестоко, – тихо и грустно ответила она. – Я ушла навсегда и отказалась от рода. Маму мою погибшую я чту, просто их теперь у Миратэйи две: родная и Захра. А вот отец у меня один – Амир. Понимаешь?

– Другие мстят иначе.

– Я почти снавь. И ты не представляешь себе, что это такое, когда мы отворачиваемся, – еще тише выдохнула она. – Иногда мне бывает стыдно, что я так сделала. Им теперь никто из нас не поможет, пока они в том месте, что я покинула и забыла. Мы их просто не услышим. Даже Амир не может припомнить, где стоит деревенька, в которой мы встретились, я сама не ведаю. Живут без пригляда.

– Мне их не жаль.

Вэрри задумчиво смотрел на маленькую слепую и думал, может ли получиться то, что он затеял. Кажется, что в ней воинственного? Но ведь бросилась спасать по первому свисту Тирра, о себе не думая. Куда более сильные и умелые не пришли. А она тут и даже сделала невозможное: князь жив, и дочка его жива, и Арифа научилась улыбаться. Да и прочие пленники день ото дня становятся крепче и здоровее, будто не сидели в сыром каменном мешке. Взять хоть Стояра. Старшего он вынес из Блозя на чистом упрямстве, сам еле двигался. А теперь с удовольствием ходит на охоту, шаг стал мягок и уверен, а кожа утратила нездоровую бледность. И это – в такой обложной дождь, без намека на прояснение. Погода, подходящая не для выздоровления, а для болезни. Но им это не грозит, у них под дубом живет свое солнышко.

Если уж Старый медведь велел найти душу без тени – где такая еще имеется? Не зря она светит и улыбается всем. И не имеет понятия о мести, требующей отъема жизни или причинения иного активного зла. Хотя, если разобраться, что может быть страшнее для людей, чем остаться без живого тепла и света?

– Зачем спрашивал? – Капризно дернула его за рукав Мира, возвращая из задумчивости.

– Потому что ты и есть мой клинок, солнышко непоседливое. Буду в зиму с тобой болтать, всматриваться и ковать. Да еще и помощи попрошу. Ты снавь, тебе виднее, верно ли делаю. Похоже ли на тебя то, что мне видится.

– Ответственное дело – клинком быть. Я для этого подхожу? Ведь если по честному, это ты нас всё время спасаешь. И сюда пришел по моей просьбе.

– Очень подходишь, я уверен. Умные клинки тем и знамениты, что сами бестолковому мечнику верную цель находят.

– Тогда у тебя получится, – обрадовалась она. – И я буду стараться, чтобы ты все правильно делал. Помогу, чем сумею. Мне интересно глянуть, что выйдет из меня при слиянии со сталью. Только есть одно условие, дракон. Обязательное.

– Слушаю.

– Я согласна быть твоим клинком, ничьим более. Ты ведь не отдашь его Орланам?

– Никому, – серьезно пообещал Вэрри. – Вся затея в том и состоит, чтобы мы с мечом стали неразделимы.

– Договорились.

Она буквально просияла, рассмеялась и убежала, подзывая Норима. Минутой позже вокруг Миры гарцевали два гриддских коня – вороной и белоснежный, у них на спинах прыгали Тирр и Лой’ти, оба свистели совершенно оглушительно и восторженно. Им всем нравилась куртка, они дружно смотрели для слепой и делились тем, как удался крой. «Что в этом понимают лошади?» – пожимал плечами Вэрри и смущенно ловил в душе поднимающуюся волну нелепой и наивной гордости за проделанную работу. А уж когда к коням добавился Всемил с охами и ахами, запищала, подзывая родителей, маленькая Диля, требуя такую же красивую курточку, выбралась из шатра на ее голосок мама Арифа и всплеснула руками… Даже дождь ненадолго стих, удивленно прислушиваясь к радости людей. Мира гордо крутилась, поправляла пояс и на весь лес снова и снова пересказывала обещания относительно шапочки и серебряных пряжек.

Она замерла на середине движения и резко обернулась к шатру. Настоящая снавь, – улыбнулся с новым удивлением Вэрри. Даже теперь, в большой радости, важное примечает. Арифа проглядела, а его зайчонок знает и видит: очнулся их безнадежный больной, того и гляди выберется из душного тепла на свежий воздух. Значит, утром можно снимать лагерь и двигаться. Мира кивнула, не оборачиваясь: и эту мысль она уверенно расслышала.

– Медведь шатун, – объявила маленькая снавь лохматой макушке князя, едва показавшейся из его логова. – Тощий, любопытный и ужас какой голодный! Вэрри, у тебя есть еще каша? Жидкая, как я просила. Неси немедленно!

– Да, ваше высочество, – согнулся в полушутливом поклоне айри. – Сию минуту подам, не извольте гневаться. Горе мне, один я в этом блистательном обществе безродный! Так и потопаю пешком до Брусничанки, а уж знатные господа верхами поедут, на лакея покрикивая. Ни головы поднять, ни слова без спросу молвить.

– У–у, жалобщик Вэрри, – поддразнила Мира. – А Полень?

– Он племянник Лады Канэмской, жены Стояра, – весело сообщила Арифа, помогая мужу выбраться и усесться. – Троюродный, правда, не особо богатый.

– Грай? – не сдалась Мира.

– Я, вообще–то, барон, – охотно разочаровал тот, выныривая из – за ствола с вязанкой просушенных дров. – Орланам очень дальняя, но всё же настоящая кровная родня. – Рассмеялся ее огорчению и продолжил: – Не переживай, он тебя бессовестно обманывает. Если это настоящий Уг, он еще Милооком Топорщиком пожалован в графы, но с церемонии ловко сбежал, так что пусть не ноет понапрасну. И даже если не он: сомневаюсь, что станет молчать и кланяться. Чего стоит наше происхождение против его меча, тем более в лесу? Да на слабосильную команду тощих князей одного куна для полной победы хватит, а их тут двое, мы уже сосчитали!

– С днем рождения, Яромил, – негромко сказал Вэрри, подходя ближе с обещанной кашей. – Тебе сейчас, пожалуй, и дождь в радость. Когда небо видел в последний раз?

– Не знаю, – признался тот, охотно принимая в дрожащие руки ложку. – Совсем со счета сбился. Поем и подумаю.

Арифа держала миску, Грай устроил из дров опору для плеч, Мира гладила свободную левую руку князя и шептала что–то невнятное и явно лечебное с отрешенным видом. Яромил ел обстоятельно и с удовольствием. Когда жидкая каша, приготовленная на воде и заправленная для вкуса мелко накрошенным изюмом из запасов Лоя, закончилась, он нехотя отдал ложку и откинулся на устроенные под спину дрова, наспех дополненные еще и курткой, сложенной в валик под шею. Отдохнул, внимательно осмотрел окружающих, удивленно кивнул Вэрри.

– Странное дело! Я был мальчишкой и помню тебя таким же. Теперь я иной, братья выросли, а у тебя только имя поменялось. Впрочем, нет, смотришь ты чуть иначе. Вроде, интереснее жить стало на свете?

– С вами не соскучишься, – усмехнулся тот. – Чуть отвернулся, уже целая толпа Орланов ко мне в родню напрашивается и желания загадывает!

– То есть ты, как обычно, в курсе наших неприятностей, – кивнул Яромил. – Про мою глупость наслышан? Сам с малой дружиной к Эйгару в его новое поместье сунулся! Людей хороших положил и попал туда, где смерть благом кажется. Он меня велел живым брать, чтобы не умер просто и легко ненароком. Прадед бы мне уши оборвал за такую беспечность, при его–то лапах – так вместе с головой, и за дело… Хуже всего было сидеть и знать, что демоны к братьям подбираются. И что Аринька моя без защиты осталась. Сколько я времени упустил!

– Три года, – уткнулась в плечо Арифа. – Почти.

– Тогда можно было проще управиться, – вздохнул князь, обнимая ее за плечи. – Я почти разобрался в происхождении демонов. Их число знал, откуда идет снабжение выяснил. Теперь сложнее. Хоть ты и настоящий демон, а один с ними не сладишь. По весне придут за нами, как только сойдет большая вода. Прежде я думал позвать помощь из Канэми, а теперь они и там накрепко утвердились, раз Грай в пленниках.

– Какой ты умный и говорливый с одной миски каши, – обрадовался Стояр, выбираясь из шатра. – И совершенно живой! Глазам не верю. Принцесса Миратэйя, я ваш вечный должник. Чем рассчитываться – понятия не имею. Карманы на штанах, и те не мои. В одном вот разве кошель демонский нашелся, полон мелкого серебра.

– Беру, на пряжки. Ты мою куртку новую заметил? А какова она будет с серебряными пряжками! Он обещал. И еще потребую расчета зайцами для шапки, – практично уточнила довольная Мира. – Нужно две шкуры, беленькие, как мой Норим, обе отдай дракону до холодов.

– То есть у нас имеются дракон и принцесса, – удивился Яромил. – А войска при вас случайно нет?

– Великий дракон против кровавых и страшных войн, – серьезно сообщила Мира. – Постарайтесь обойтись малыми силами. Я обещаю к весне вызвать сюда Говорящих. Точнее, они сами толпой набегут, Деяна буквально в бешенстве. Она мне вчера так страшно снилась, что я думаю, не сбежать ли снова?

Вэрри уже привычно застонал, обнаружив очередной подвох со стороны Миры. Ведь Деяна неизбежно возьмется отчитывать за малышку именно его, тут и гадать нет нужды. А если не застанет на месте саму Миратэйю… Стонов не слушали. Расшалившаяся Мира весело обозвала его «нудным старым ящером» и отправила повторно варить кашу. Вечером лагерь кипел и собирался. Всемил и Арифа наскоро коптили мясо, старшие братья обменивались новостями, Стояр помогал прочим мужчинам сворачивать шатры и паковать вьюки. Мира искала у кромки болота редкие травки в сопровождении Лоя и Тирра. А Вэрри оказался безжалостно выгнан на охоту, как самый добычливый.

Утро огородило дуб серой туманной кисеей, намекая на возможное улучшение погоды. Кони отдохнули и охотно поверили в обещания сытного полноценного питания из лучшего сена, овса и вкусной морковки далеко на юге, куда надо как можно скорее добраться.

Норим первым нырнул в сырую пелену тумана и двинулся к Брусничанке, привычно слушаясь указаний неугомонного старшего упчоча. Он вез Арифу и Дилю. Невесомой Мире досталась нагруженная припасами и кормом Белка. Следом на тяжелых северных конях ехали старшие Орланы и Грай, а более легкий Полень вдвоем с Всемилом устроились замыкающими на Актаме, совершенно недовольном чужаками в его седле. А Вэрри, как и предсказывал, оказался единственным пешим в отряде.

Он шел легко и уверенно, то выбираясь далеко вперед, то чуть отставая. Лой’ти прыгал по веткам и слетал вниз, обнаружив красивый гриб или незнакомую ягоду, срывал и с писком тащил подарок Миратэйе. Слушал ее заключение, нервно вцепившись в хвост, и убегал снова. Бесполезность волчьей ягоды он усвоил с первого раза, калину научился собирать, не давя и не сминая, но некрупные крепкие мухоморы, признанные бесполезными, носил упрямо, уж слишком красивые! Арагни сдалась и стала собирать их в отдельную суму, для средства от ревматизма и еще каких–то полезных мазей.

Здесь, в моховом лесу, двигаться было приятно и удобно. Знатные господа виновато перешучивались и время от времени снова предлагали айри уступить любое седло, но зря. Куда им, еще приметно слабым, до его неутомимости? Тропа сама ложилась под ноги, путь подвигался споро и уверенно. Первая ночевка застала их уже в крепком густом лесу, вторая позволила придирчиво выбирать красивые и сухие холмы со сплошными кронами нескольких дубов, формирующих единую надежную крышу от дождя. Третья была отмечена коротким визитом заблудившегося в тучах месяца, укротившего дождик до слабого еле слышного шороха.

Ходоки из господ оказались такие же бестолковые, как наблюдатели. Ни стоянку выбрать, ни мухоморов по пути насобирать, ни зайца с ходу подстрелить. Именно так ехидная Мира усердно объясняла всем их скромную роль, не предполагающую слов: она ведь обещала, что над ее драконом никто не станет шутить безнаказанно, пусть и с самыми добрыми намерениями! Даже желая тем вынудить его к верховой прогулке и отдыху. Вот пусть привыкают.

А уж коли эти наивные горожане, радостно рассмеялась она, медведя встречают, не приметив, то и вовсе стыдно…

Староста Тофей вынырнул из зарослей тихо и решительно, сопровождаемый обещанным Медведем и еще десятком селян. Вэрри приметил их давно, Мира – недавно, а прочие удивленно вздрогнули.

– Ух и здоров ты князей воровать, – уважительно хлопнул айри по плечу Тофей. – Все туточки, или утопил самых вредных в болотине? Младшенького не тронул, дело. Мы его сами уму учить станем, чтоб шибко не бегал. О, да ты с полным усердием выловил мертвяка из этого пятого мира, про который демону дохлому ночью бубнил, – отметил он, всматриваясь. – И правильно, из Орланов он самый толковый. От меньшого пока пользы – только в праздник речи пустые плести. Ага, девчушку притащил. Вот вредная, я прям язык глотаю от ее вида. Ниток навязала, сна на нас напустила – и ходу. Гляду моему на один зуб, до седла с разбегу не допрыгивает, а от охотников наилучших обманом да коварством бесчестным удрала…

– Значит, такие охотники, – без тени смущения фыркнула Мира. – Куда вам демонов ловить, если одного маленького слепого ребенка всей деревней упустили. Теперь над вами зайцы смеяться будут, в лес постыдитесь показаться.

– Ох, беда пришла, нету мне боле покоя в родной деревеньке, – вздохнул Тофей. – Пищит тоньше комара и нудна–то не по годам. Молчу, молчу, куда мне…

– То–то же, – гордо вздернула носик Мира. – Коней привели?

– Всё как было уговорено, – солидно кивнул Медведь. – Корм наилучший для твоего красавца, одежка князьям и травки на лекарства. Моя Фимия тебе пирожков испекла.

Мира кивнула и совсем довольно объявила привал. Торопливо ссадила со спины Норима Арифу и Дилю, зашепталась с конем, гладя мягкие губы и снимая ненужную более узду, поделила с ним пирожки.

Вэрри отозвал в сторонку кузнеца и развернул его лицом к маленькой снави, наговаривая в ухо свою идею клинка. Медведь задумался. Да так крепко, что молчал до самой Брусничанки, много дней, то хмурясь, то усмехаясь своим мыслям. Когда гостеприимные жители разобрали путников на постой и развели по заранее натопленным банькам, а Мира убежала проверять своего красавца, устроенного в отдельном просторном стойле, он наконец заговорил, отведя Вэрри к самой опушке.

Дождь сеялся редко и лениво, оседал прозрачными кристаллами на куртке и медленно растекался. Не поймешь – уже снег или еще вода? Лес чернел мокрый и сонный. Он–то знал, если это еще и не снег, то скоро гадать не придется. Пора. Земля пропиталась влагой, листья легли, укрывая теплым пологом корни. Трава от давнего последнего покоса уже не выросла высокой, холода не пустили. Рябины клонят к земле тяжелые гроздья, обещая суровую зиму.

Вэрри повернулся спиной к лесу, на который насмотрелся досыта за дорогу. Ему сегодня больше нравился вид деревни. Две новые избы воздвигли взамен сгоревших на прежних местах, золотистые и свеженькие. На крыше дальней еще сидели мастеровые люди и беззлобно переругивались с привычной для Брусничанки издевкой. Одни полагали, что теперь кузнец должен до весны старосте в ноги кланяться за такое проворство, а спасителя своего звать не учеником, а как самое малое батюшкой. Иные сомневались в его добросердечии и советовали пониже дверные косяки опустить, чтоб поневоле на коленях перед соседями из дома выползал. Третьи здраво намекали, что Медведица варит лучший мёд в деревеньке и потому ползать придется им, ведь на днях станут праздновать новоселье. А в оплату за стройку довольно не пускать гостей на поселение к Старому. Пусть сидит один, а все истории вендов достанутся им, без устали топорами махавшим две седмицы.

Дочки кузнеца уже забыли про страшный плен и теперь крутились возле Актама, выведя его из только–только выделенной конюшни, угощая хлебом и наперебой уговаривая потанцевать. Им живо помнился золотой лист, вьющийся по атласу его шкуры солнечным вихрем.

Медведь тоже смотрел и улыбался. Избы вышли просторнее и лучше прежних. Да и кузня новая куда удобнее, скоро дракон оценит. Вздохнув, Старый вернулся к мучающей его теме: конечно, клинок по душе Одуванчика откованный, одолеет Месть. Выбор хороший и необычный. Но чем он закончится для самого дракона? Да и для девочки тоже. Может, не стоит так опрометчиво сплетать со сталью и соединять с собственной рукой судьбу, которая еще не определена? Ведь ребенок, ну как можно…

Вэрри хмурился и требовал уточнения. Медведь рычал, поражаясь его недогадливости и отказывался вслух высказать свои подозрения. Оба остались недовольны друг другом, но сошлись на том, что иного клинка им не выбрать.

– Я не снавь, но скажу тебе сразу, – веско бросил напоследок Медведь. – Это не кончится с возвращением Орланов в столицу. И если девочка пострадает, я внукам завещаю тебя отыскать и со свету сжить. Ей и так досталась непростая доля.

– Не темни или молчи совсем, – огрызнулся Вэрри.

– Сколько тебе лет? – Вроде бы невпопад спросил кузнец.

– Шестьсот семьдесят пять.

– Изрядно. Видимо, шесть сотен лет головой в скорлупу изнутри стучался и все без толку, оттого и не поумнел, – разочарованно вздохнул тот, неприятно напоминая манерой общения старосту. – Или оба вы слепые, или я чего–то не разобрал. Не только Месть к ладоням прирастает… Ладно, делай, как задумал. Может, так и надо.

Ковать оказалось тяжело.

Он испортил первую заготовку сознательно, даже не особо усердствуя. Со второй боролся куда дольше и сдался неохотно. Но булат придирчив и новой попытки ошибившемуся раз кузнецу не дает. Медведь согласно улыбался: нечего торопиться, пусть рука привыкнет к работе, душа успокоится и мысли станут ровнее и глубже. Все же – первый раз живое делать взялся.

Третья заготовка была лучшей из запасов кузнеца. Вэрри придирчиво рассматривал ее и не нашел отчетливых признаков изъяна. Медведь и правда вполне внимательно изучил его рецепт, от формы тигля, состава и пропорций добавок до мелких суеверных глупостей, свойственных каждому мастеру. Когда дождь побелел и стал падать куда медленнее, сухими танцующими снежинками, когда он засыпал избы по самые оконца, айри решился взяться за большое дело.

Правда, прежде перетерпел все полусерьезные–полунасмешливые суеверия бороев. Остатки зла из него выпаривали в бане, используя исключительно утреннюю воду новолуния и веники, собранные в какой–то особенно удачный день. Его переодели во все новое и староста со свойственной ему основательностью осмотрел розовенького айри и отметил, что тот теперь «ну чисто праздничный покойничек, весь обмытый и опрятный, за прежние грехи банщиками добротно излупленный». Миры рядом не было и Вэрри привычно застонал, такого он о себе еще не слышал. Арагни целыми днями сидела возле заготовки и гладила ее, нашептывая невнятное. Знакомилась, как она сама объяснила.

Он знал странное свойство булата, не поддающегося под молотом и не меняющего форму очень долго. Но представить себе не мог, как растянется процесс с живым металлом. Уже морозы окрепли, уже ночами гулко охали деревья, трескаясь в когтях стужи. Уже Яромил сыто и благодушно рокотал рядом, все более напоминая манерами прадеда. И взялся помогать в кузне, возвращая телу навык тяжелой работы. Потом к делу подключился и староста, который не зря показался Вэрри с первого взгляда похожим на молотобойца.

Клинок все привыкли звать коротко – Луч, так он не путался в их сознании с солнышком–Мирой, отспорившей право в любое время сидеть рядом и наблюдать за работой. Она капризно утверждала, что не похожа на нелепый и бесформенный кусок горячего металла, что звенит, не желая меняться много часов, обеспечивая бессонницу всей деревне. Уже третий по счету, и снова оглушает своим сердитым и упрямым голосом. Звучным, низким и сильным, ничуть не напоминающим ее собственный. Правда, иногда арагни шепотом признавалась Вэрри, что у них всё пока получается, только надо еще потерпеть, и довольно долго.

Айри устало и благодарно улыбался. Он почти не покидал кузницу, осунулся и похудел, спал урывками, по полчаса. Металл не терпит перерывов в работе, особенно этот. Айри удивленно обнаруживал все отчетливее, что знает, чего требует от него дело. Люди, помогающие ему, нервничали и сомневались. День ото дня им было все более странно неподатливое упорство булата. И в то же время сам Вэрри успокаивался и избавлялся от суетливых метаний. Все правильно. Разве он раньше не понимал, как бесконечно упряма маленькая Мира? Ведь надо быть очень сильной, чтобы решиться уйти из дома, убедить дабби и просто выдержать в его караване первый долгий путь. Никого не зная, не видя этого самого пути, не понимая толком даже языка тех, кто идет рядом, не позволяя помогать себе и жалеть, тем самым делая неполноценной и признавая слабой. А еще она – настоящее солнышко и потому, имея светлую и нежную кожу, все же не обгорает на самом жарком юге. Вся из невозможных и удивительных свойств соткана. Самая непохожая на иных людей, всех, кого он встречал прежде. Замечательная.

Одно плохо, пока он тут занимается Лучом, некому сшить ей шапку. Тофей обещал заняться, Всемил говорил, что постарается, Стояр уверял, что присмотрит. Но шапку–то ждут от него! И шапку, и пряжки. Она им и мех–то не отдаст! Как можно было заняться клинком, не выполнив обещания? Арагни смеялась, пугающе точно читая угрызения его совести, и обещала за такое стр–рашное преступление выдумать к весне еще два, а то и три, новых заветных желания.

Заготовка «потекла», когда в успех отказывались верить уже все, кроме кузнеца и его ученика. Вэрри помнил этот день. И свое лихорадочное возбуждение, визги Миры, требующей не спешить и делать все толком, охи Яромила. Он не спешил, но и остановиться не мог. Булат менялся и было просто невозможно прервать его движение теперь, когда живая душа и сталь находили общую форму.

Ночью первая часть работы была окончена. Он устроился дремать прямо в кузне, а Мира сидела рядом и гладила по волосам, снимая усталость и помогая накопить силы. Она знала лучше прочих: этот дракон слишком упрям, чтобы бросить важное дело ради отдыха. Сама такая…

Отоспаться по–настоящему айри удалось уже глубокой зимой, когда удачно прошла закалка, клинок сел на рукоять, сын кузнеца устроился рядом мастерить ножны, а сам Медведь выгнал айри из кузни под ехидные поддевки всех трех Орланов и осмелевшего старосты. Старый взялся за полировку клинка, в которой считал себя непревзойденным мастером. Сердито хлопнул дверью, сообщив, что такое ответственное занятие – не для ослабевших рук и красных слезливых глаз. И в нынешнем виде дракон годен лишь пугать супротивника из Куньей слободы, пусть тем и займется. Вэрри благодарно и покорно сдался. Луч, может быть, и содержал частичку души Миратэйи, но его собственной в клинке уместилось не меньше. Но, надо признать, и прочие приложили усилия. Так можно ли их расстраивать?

Он проведал Актама и пошел спать.

Утром рядом снова сидела Мира, и в руках у нее были давно добытые у Тофея заячьи шкурки. Белые с серебряным узором, редкостные. Как раз как просила.

Неделю айри с удовольствием возился, выкраивая для арагни шапочку и поясняя, какой она будет. Мира щупала заготовки, слушала пояснения, морщила нос и требовала внести изменения. Он ругался для порядка и послушно переделывал, как велено. Потом пришло время кошеля с серебром, заранее запасенным на пряжки. Миратэйя настояла на своем и здесь: все пряжки отливались и чеканились разными, хотя обычно так не делают. Но ведь это – ее куртка! Так на рукавах устроились два Норима, справа голова, а слева конь целиком, летящий иноходью. У воротника прыгали Тирр и Лой’ти, четырежды переделанные по требованию несносной заказчицы. Нашлось место и для Актама с Глядом, и для далекого Рифа. Первая проба готовой куртки и шапочки совпала с днем великого побоища жителей Брусничанки и Куньей слободы за «прошлогодний снег на тутошней полянке, соседями негодными до последней крохи по весне уворованный», как объявил Тофей. Соседи грозили кулаками с дальнего края полянки и шумно предъявляли не менее страшные счета наглым охотничкам, потоптавшим лучшие поганки в лесу.

Вэрри скромно устроился с краю, уступая главное место в середине боевого беспорядка селян еще довольно тощему, но уже и теперь опасному и крупному Яромилу. И, может быть, не собрался бы воевать вовсе, вопреки настойчивости Миры, но тут поляну длинными прыжками перелетел Тирр, визжа и щелкая совершенно восторженно. «Куна сманивают» – сердито зарычал Тофей. И тем дал начало потехе.

Айри не помнил, как очутился в ее гуще и как пробивался сквозь ряды союзников и противников. Кажется, вполне успешно: у него была важная цель. Тирр так пищать и радоваться мог только одному человеку. Хотя это и невозможно, перевал закрыт снегом плотно… Навстречу ему не менее успешно двигался гость слободы.

В сумерках два старосты торжественно поделили снег. И, вполне довольные собой, селяне всей толпой пошли и поехали, загрузившись в сани, в проигравшую Кунью слободу «за трофеями»: столы уже с полудня ломились от еды, приготовленной в обеих деревнях. Выиграть слободчане и не надеялись, зная о гостях в Брусничанке. Правда, проиграли с честью, ведь и их войско укрепилось накануне нежданным, но весьма толковым бойцом.

Ронг лишь усмехнулся презрительно, слушая удивленные речи о непроходимом и опасном перевале. В его родных горах род Хранителей такие снега и перевалы опасными не считает. Сложно, само собой, тем более – когда дорогу не знаешь толком, лишь с чужих слов. Но вполне посильно. А чего они ждали? У него из–под носа воруют упчоча и рассчитывают отсидеться за перевалом в безопасности? Мира виновато шмыгала носом и мяла шапку, склонив голову и тяжко вздыхая. Все это она проделала за спиной у обожаемого дракона: пусть–ка страшный Ронг попробует там достать. Напрасные усилия, место надежное!

Расчет оправдался. Ронг ограничился тем, что передал девочке устное обещание Деяны по весне выпороть ученицу настоящими розгами. Впрочем, лукавая надеялась и от этого наказания спастись возле дракона.

Хранитель прибыл за перевал спешно, среди зимы, опасаясь за жизни оказавшихся здесь людей. Он собирался в крайнем случае позвать птиц, чтобы вытащить всех в степь до весны и тем спасти. Но пока не звал, туманно намекая на «обстоятельства». Вэрри смеялся до слез. Наконец и его подловили более ловкие интриганы. Первым добрался, больше всех знает, князей спас – а «обстоятельства» для него тайна. Впрочем, определенные догадки нашлись. Он прищурился, оглядываясь на Миру. Девочка упрямо замотала головой: она, может, как снавь и вычитала в сознании многое, но не скажет. Все же виновата перед Ронгом и его Тирром, вот и будет молчать.

Вэрри покладисто согласился. Ему есть чем заняться. Луч оказался сложным клинком. Он сживался с рукой постепенно и требовал тренировок и усердия, – упрямство булата не улеглось после ковки. Собственно, и сама ковка вышла не так, как он намечал. Айри намеревался, сидя у кромки болота и глядя на Миру – душу меча, – выковать северный обоюдоострый полуторник, вполне обычный для вендов. Но сталь лилась в иную форму, а он не решился препятствовать ей. И получил то, что получил. Нечто среднее между саблей и мечом. Очень малая, почти не приметная, кривизна, заточка односторонняя, длина значительная для сабли. Ширина лезвия довольно скромная, почти равная, без утолщений. Он работал с подобным оружием давно, еще когда учился у мастера из народа ш’ати. И теперь заново отрабатывал приемы, прикрывая глаза и выслушивая мнение клинка, его заставила так поступать неугомонная Мира.

Чем дольше Вэрри работал с Лучом, тем полнее понимал, что тяжелее и массивнее он получиться не мог. Мечи Медведя все имели душу воинов. А эта сабля – маленькая, изящная и немного капризная женщина. К тому же – снавь с собственным странным и довольно необычным даром. Как любая женщина, его сабля полагает себя бесподобной и предпочитает прямой и грубой силе хитрость, мягкие скользящие удары, обманные выпады и скорость. И требует от него именно таких действий.

Он согласился, поменял тактику и дело пошло на лад. Правда, к тому времени, когда солнышко взялось не только светить, но и греть, айри осознал новый каприз своего странного оружия. Сабля и называться Лучом не желала. Притом – категорически. Совет по переименованию: князья, кузнец, Ронг, Тофей и сама Мира, собранный в избе кузнеца, долго ехидничал и усмехался. А потом признал, что понятия не имеет, как можно назвать странное оружие. Миратэйя, молчавшая все время споров, чинно одернула подол своей новой боройской юбки. Узорная шерсть ей очень шла, и малышке нравилось слушать, какая она милая. Вздохнула и сказала веско и важно: эта сабля ей не чужая, и потому останется довольна лишь именем своей родни. А раз так, она согласна отдать клинку свое любимое боройское имя Одуванчик.

Вэрри с наслаждением проследил полную гамму чувств на лицах спорщиков. Они не могли себе представить более нелепого названия для булатного клинка! И все до единого возмущались молча и не хотели расстраивать девочку. Мялись, плели пальцы, крутили миски и ложки, жевали губы. Айри уложил руки на рукоять и ножны. Шепнул почти без звука слово и ощутил, что Мира снова права. Сабля так сроднилась со своим прототипом, что и имя желала иметь схожее. Пусть даже и странное… Айри кивнул своим мыслям и тем согласился с нелепым выбором, порадовав себя новым набором ужимок собравшихся за столом – от возмущения до полного непонимания. Вообще–то он не собирался так называть клинок, но к чему спорить с маленькой Миратэйей по пустякам? У нее есть и иные имена. А к весне можно начать звать девочку «лучиком солнышка». Она и правда такая стройненькая и ладненькая стала, ей понравится. А там, глядишь, и клинок привыкнет.

Впрочем, совет, само собой, собрался не только ради имени сабли. Куда важнее по весне принять бой так, чтобы Вэрри не пришлось оказаться последним выжившим в страшной и безнадежной рубке. Сюда придут демоны, в этом никто не сомневался. Жители Брусничанки и их гости давно знали это, обсуждали, готовились к обороне, теперь самое время соединить разрозненные дела и планы. А также – выбирать место для встречи демонов. Стоит отметить: предложение Ронга о переселении за хребет оказалось единогласно отвергнуто. Со своей земли в нелепую безлесную степь? Да уж лучше тут и лечь, сердито нахмурился Тофей. Детей и семьи по лесам искать не будут, а князей и за перевалом не упрятать. Впрочем, они тоже не готовы бросить свой край. Орланы за Вендир в ответе, – веско пояснил за всех троих Яромил. И пока они живы, демонам и их хозяину покоя на чужой земле не будет.

До поздней ночи все сидели над картой, составленной уверенной рукой айри по собственным наблюдениям и со слов охотников. Две недели, пока карта обрастала подробностями и уточнялась, люди думали поодиночке. Теперь излагали идеи друг другу и искали в них недостатки. Они выбрали и забраковали два десятка мест для засады, пока не нашли наилучшее, устроившее всех. Безобидную на вид поляну, пересекаемую ручьем. Летом тракт минует ее, не замечая. Чужому человеку такое место не покажется подозрительным.

На самом деле с запада вплотную к дороге выползает щупальце болот, миновать которое почти невозможно не только конному, но и пешему. Высокая южная кромка топи позволяет удобно расположить лучников.

Ручей по весне жиреет и заплывает грязью, перейти его до сухого начала лета трудно. Происходит он из скрытого к востоку за орешником и елями озерца, которое едва ли годится для быстрого обхода засады. Но – попробуют, а за озером отменно гнилая лощина. И ее крутой скользкий склон тоже предоставляет немалые возможности засевшим наверху лучникам.

До рассвета князья азартно расставляли силы и придумывали ловушки. А потом сочти свои возможности, сравнили с требуемым и загрустили. Борои могут сладить с разбойничками, промышляющими на тракте. А Яромил еще три года назад числил за демонами десять – точнее, девять с хвостиком благодаря усердию Вэрри, – отрядов по сотне клинков самое малое. А кроме них есть личная охрана Эйгара. Причин, способных надоумить Шорнаха не отсылать сюда всех демонов ради уничтожения сразу трех сбежавших Орланов, не находил никто. Стояр хмуро добавил: его люди полагали, что за последние годы демонов прибавилось. Может, и не вполовину, но приметно.

Ронг спросил, когда станет проезжим тракт. После половодья, – вздохнул староста и задумчиво предположил – не ранее, чем в марте, и это самое плохое время, перевал опасен лавинами. Уходить станет совсем поздно… Хранитель задумчиво изучил столешницу, думая о чем–то своем. Уже собрался сказать, но тут его перебила Мира. Самым своим непререкаемым и взрослым тоном она велела собравшимся «бросить гадать попусту», пообещала, что все изменится через две седмицы к лучшему. И смолкла, торопливо запихнув в рот сорванную с хлебного каравая корку. Хрустящую и большую. Жевала она так усердно, что даже нетерпеливый Всемил понял: большего им от упрямой девочки нипочем не дождаться. Очередные переглядушки зрячих окончились в пользу слепой, и решение отложили на запрошенное ею время.

Ровно две седмицы спустя, ранним утром, едва наметившим розовые штрихи облаков на сером ночном небе, тот же состав страждущих ждал Миру у двери приютившей ее на зиму избы. Маленькая снавь вынырнула из тепла, привычно прихватив для своего бесподобного коня полкаравая, как обычно с вечера оставленные для этого случая на столе мягкосердечной Медведицей. Раннему собранию не удивилась. Даже более того, вцепилась в руку айри и принялась сбивчиво и невнятно уговаривать дракона не позволять «этой стр–рашно сердитой адмиральше» ее наказывать.

– Что–то ты Деяну не по делу приплела, – подозрительно прищурился Вэрри. – До островов далеко.

– А где, по–твоему, уже сутки пропадает Ронг? – заныла в неподдельном отчаянии Мира. – Ну я же для дела старалась, скажи хоть ты ей!

– Тофей, зря мы девочку две недели прожигали взглядами, – улыбнулся айри. – Настоящий заговорщик именно Ронг. Заяц, я тебя стану изо всех сил защищать, только скажи, они когда будут здесь?

– К рассвету, вот–вот, – всхлипнула Мира. – Может, все–таки спастись бегством, а? Захра меня очень–очень жалеет, лупить не станет точно. А Джами вообще не решится ругать, сама сбегала. Поздно, – тяжело добавила она, утыкаясь лицом в куртку айри и указывая варежкой в сторону опушки. – Я ее такую бою–усь.

Вэрри обнял плечи пасмурного сегодня «солнышка» и ободряюще погладил ее по головке. От избы опушка открывалась во всей утренней красе. Синий снег медленно наполнялся свечением утра, тени отступали и светлели. Темная масса леса прорисовывалась со всеми своими веточками и следами на снегу. Тишина переливалась льдистым хрусталем.

Мира засопела и плотнее зарылась в куртку. Вэрри кивнул – и правда, в самой глубине леса родился далекий звук движения. Скрипучий, хрусткий, уверенный, сложный. Нарастающий и различимый всё более полно и объемно. Несколькими минутами позднее его различил Тофей, а потом задвигались, выбирая удобное место для наблюдения, и прочие.

Из–под полога заснеженных веток первым появился Ронг. Он с важным видом восседал на соловом коне амитских кровей. Уж в лошадях Вэрри за свою жизнь в долинах научился разбираться. Этот – из княжеских табунов. Десяток подобных он пригнал в Гриддэ и обменял на того самого Бурелома, что носил Милоока при Блозе. Не ханти, конечно, но из линии «золотых» – наилучший. Время от времени в любую породу надо пробовать вливать свежую кровь, и эти скакуны жителям Гриддэ сразу глянулись. Крупные, выносливые, добронравные, с непривычно густыми гривами и хвостами. Солнечно–соловые и рыжие, это для их мест самая частая и красивая масть.

Вот только где заокеанский наглец–горец раздобыл подобного коня теперь, среди зимы? У тех, кого ходил встречать, яснее ясного… Соловый подался влево, по спину уходя в снег с протоптанной тропы, упрямо толкнул грудью целину и шагнул снова. Его место занял новый конь, такой же масти и стати. Деяна откинула капюшон, встряхнула воротник шубки, осмотрелась. Издали различила скорее чутьем, чем зрением, свою непутевую ученицу и погрозила ей пальцем. Мира снова всхлипнула.

Снавь уверенно провела рукой в воздухе, словно разглаживая тонущую в сугробах тропку. И действительно – разгладила. Снег на дорожке почти в аршин шириной стал садиться и глянцеветь настом. Хрустящая дорожка с узором кристаллов льда побежала к деревне. Мира вздохнула виновато, сдернула варежку и повторила жест старшей почти точно, пуская встречную тропинку. Соловый с явным одобрением следил за их работой. Потом послушно шагнул вправо, уверенно сминая сугроб напротив Ронга. Вэрри поднял бровь. И кого же взялась пропускать Деяна?

Третий конь оказался неправдоподобно рыжим, как южный апельсин. Крупным, разъевшимся на сытном зимнем рационе и очень важным. Он гордо выдвинулся на два корпуса за рамку, образуемую соловыми родичами и лесом, теплеющим и светлеющим в розовом свете ранней зари. Замер, проверяя копытом ледяной наст. Носить князей – ответственное дело, такое не доверяют недотепам: кони светлейших не имеют права спотыкаться, скользить и забавлять зевак. Тем более когда несут на спине самого кормчего, совершенно не уверенного, что наилучший конь может быть даже на суше удобнее и надежнее корабля. Пусть маленького – но настоящего, с парусом, палубой, штурвалом и экипажем…

Рыжий «флагман» счел тропу годной и неспешно двинулся к деревне, лениво изображая парадную рысь. Конь вполне усвоил, что в аллюрах седок не силен, зато тряски не любит. Ему что–то объясняли про шенкеля, и адмирал усвоил главное: чуть что не так – сдавливай бока до хруста и гни шею поводом, потому рыжий, который в иноходи был не силен, от высокой рыси давно додумался отказаться.

Иган нетерпеливо хмурился, наблюдая медленное приближение долгожданного «берега». С обоюдной радостью седок и конь разделились. Кормчий помялся, прошелся, веселея на глазах, кивнул немому пока от удивления собранию и развернулся к лесу, наблюдая движение выбравшейся на опушку колонны конников.

– Гадость эти ваши сухопутные тропы, – пожаловался он всем сразу, не оборачиваясь. – Ни скорости, ни маневра. А уж про горы я вообще – молчу!

– И все же ты здесь, – счастливо вздохнул Вэрри.

– Ну, не думай, что из–за тебя, – почти сердито усмехнулся адмирал. – Я просто сбежал из дворца, это нынче модно. Страшные настали на Архипелаге дни, дракон. Няньки, пеленки, банты, колыбельки, погремушки. Шторы, зар–разы, и те с рюшечками. Пригор забросил дела и строит лодочку для меньшого министра по собственному почину! Я не выдержал. Дети еще не родились, а кроме них уже никто по городу нормально шагнуть не может. Сплетни – и те выродились. Сдал хозяйство Риэлу, он теперь князь–регент, и сбежал.

– Как он?

– Спекся, – хмуро сообщил Иган. – Сюсюкает, учится варить кофе, сливки взбивает, кормит жену с ложечки и вяжет бантики вместо морских узлов. Я на Таир больше ни ногой. Гриммо не лучше, ну слезы, ты понимаешь? Довели мужиков, зар–разы очаровательные. Пришлось хватать за шкирку Тарсена, пока его не окрутили, и ставить все паруса. Первый раз в жизни я бросил столицу на милость победительниц. Слушай, а тут, правда, приличная заварушка? Или зря тащились? Туннры, сам понимаешь, пока не посекут хоть кого, не уйдут.

– Мы уже почти проиграли. Их много, и они придут через месяц–полтора самое позднее. А нас мало, то есть было совсем мало. Зато здесь приятное общество. Вот тот рослый мужчина слева по борту – князь Яромил. А по корме двое – его братья, Стояр и Всемил. Далее староста Тофей и кузнец, с именем которого тебя уже наверняка ознакомила Мира. И, уважаемые северяне, позвольте представить редчайшее для материка явление – кормчий Индуза Иган Бэнро без единого корабля и вдали от моря.

Кормчий резко кивнул и принялся рыться в карманах. Извлек мятый конверт и не глядя сунул Стояру. Вэрри усмехнулся: был в Амите и получил там не только коней и отряд гвардейцев местного князя, но и послание от пристроившегося отсидеться в глуши до лучших времен посольства.

Соловые личной гвардии Амита шли по тропе парно, ровной короткой рысью. Вэрри с любопытством изучал отряд. Он знал цену этим людям. В Амите сотню князя от века учили стоящие мастера. В свое время он и сам кое–чему учился и учил. Давно. Но время было не худшее и воспоминания – тоже. В Амите прекрасно преподавали парный бой, учили владеть копьем, отбирали еще мальчишками на тренировки с двумя мечами или двуручником. Они так и едут: впереди шестеро тяжелых крупных бойцов, наученных прорубать оборону. А дальше – пары легких мечников со знаменитыми амитскими длинными луками. Вот будет Всемилу радость: эти получше даже южных. Как–никак, в свое время Тоэль выложил все известные ему секреты людей разных земель и народов, дополненные знанием айри, очередному любимому ученику. И тот оказался мастером – ничего из сказанного не пропало даром. Конечно, сотню целиком князь Амита не отдал, но и трех десятков таких довольно для многого.

Ронг и Деяна пристроились следом за конными и двинулись к избам.

Из леса уже показалась первая пара пеших. Тарсен на ходу зачерпнул горстью из–под мятого наста влажный снег и взялся лепить снежок. Явно для Миры, уже рассмотрел. Впрочем, зайчонок сегодня играть опасается, спряталась за спину и затихла там. Деяне вежливо помог спешиться Яромил. Снавь улыбнулась, высматривая ученицу. Совсем не сердито – удивленно отметил Вэрри.

– Иди сюда, не прячься, – примирительно позвала она. – Другой раз, видимо, излуплю. Все же я по рождению из вендов, и ничто не заставило бы всех пришедших собраться в путь с такой скоростью, кроме этой безобразной выходки с побегом. Тебя очень любят на островах, солнышко непутевое.

– Правда? – Приятно удивилась Мира, высовываясь из–под руки айри. – Честно?

– Нет, конечно, – рявкнул подоспевший Тарсен, вытаскивая ее из укрытия. – Ну и разберусь я с тобой!

Мира совершенно по–детски счастливо завизжала и повисла на шее нагнувшегося к ней туннра. Вэрри усмехнулся: тут его защита явно не требуется. А из леса выходили всё новые люди, наполняя радостным изумлением деревню. Тофей уже деятельно обсуждал с кормчим расстановку шатров, снабжение дровами и питание нежданного войска. Выбравшаяся на шум Арифа кланялась Деяне, как старой знакомой. Яромил неуверенно улыбался. Он вообще редко позволял себе радость с того дня, как поднялся на ноги окончательно. Знал силу демонов и ведал лучше иных, как для Орланов мала надежда. И теперь ярче прочих оценил внезапное чудо. Ронг насмешливо щурился, Тирр ехидно свистел. Оба добрались до старшего князя.

– Вот и армия нашей маленькой принцессы, – сообщил Хранитель.

– Я до сих пор уверен, что так не бывает, – рассмеялся Яромил. – Я даже не знаю правильного названия земель большинства людей, пришедших сюда. Так, по рассказам купцов и странников. Почему они тут, Вэрри?

– Он тебе не скажет правду, – пискнула Мира, отплевываясь от снега. Она уже потеряла варежки и, не заметив этого, азартно лепила новый снежок. – Он хороший дракон и его уважают, потому и пришли, я здесь не при чем. Тирр, сбей Тарси шапку на глаза, ну же!

Она кинула снежок и попала. Вэрри недоверчиво покачал головой. Он давно приметил, как необычна слепота малышки, но это уж слишком. Если не видит, как прочие – то уж точно различает иным способом. И весьма уверенно. От сараев уже летел Лой’ти, шипя и свистя самым боевым образом. Он явно принял сторону туннра и надеялся выщипать хвост старшему брату. Увы, битва получилась короткой. Подошедшим надо до вечера устроить лагерь, за плечами туннра его лучшие люди. Четыре корабля теперь ждут одинокие и брошенные на далеком берегу. Экипаж ноффера велик – восемь, а то и более, десятков бойцов. И всех надо устроить на новом месте.

Засмотревшегося на размечаемую под застройку заснеженную поляну айри в избу старосты позвал Всемил. Там оказалось тесно и шумно. Иган уверенно рокотал, перекрывая прочие голоса. Он затеял поход с умом и всё спланировал. Начал дело Риэл, и весьма энергично, в первое же утро от побега Миры. Он выслал Ронга «в погоню» с просьбой разметить перевал для снавей и объяснил как это сделать, – усвоил науку от Деяны, с которой последнее время общался много. Сам же направил гонца к Игану, уговорился о времени и месте встречи с туннрами Тарсена и уехал в столицу Амита, чтобы выяснить поточнее, что происходит, и сколько нужно наскоро собрать людей. Канэмские послы, найденные дотошным князем Тайрэ, знали достаточно, и нежданной помощи очень обрадовались. Они подтвердили верность выбора трудного но свободного от врага пути через перевал и оценили число демонов в полторы тысячи. Отправив кормчему и эти сведения, Риэл занялся сбором обозов с продовольствием, которые ушли к горам задолго до войска, они ведь не могут возникнуть в один миг и двигаться быстро. Закончил приготовления Риэл как раз вовремя, чтобы встретить кормчего у перевала, ведущего в степь. И там получил распоряжение вернуться на Архипелаг, расстроился и сгоряча пообещал забросить любые воинские дела, раз ему нет места в боевых порядках, и «вязать бантики».

Чем, по мнению Игана, теперь и занят.

– За пару дней большого войска не собрать, одеждой–едой не обеспечить, да и зима подошла к нашим берегам вплотную, когда я вести получил, – солидно закончил кормчий. – Прикинул и решил, что в крайнем случае с семью сотнями мы у перевала отобьемся. Добавь к тому три с небольшим сотни туннров. Эти бесы чуть заранее не передрались за право повоевать, ну дети!

– Глупости, – насмешливо протянул Тарсен. – Мы люди солидные, пешком пошли, как от века деды завешали. А этот умник на конягу с высокого пенька полез, амитский княжеский двор забавляя. Ему перед тем три дня выбирали самого смирного и рыжего, лошадок–то светлость путает, вот уж кто хуже ребенка. Нашли наконец приметного, назвали Шлюпом для успокоения морской души. Вот только за дорогу он управлять этим «шлюпом» так и не научился. Чуть что – гаркает «лево руля», или еще что похлеще, рыжий аж приседает. Зато мы–то, дети малые, как радуемся! Я у него рулевым вторую неделю состою – при уздечке, значит.

– Идете все вместе? – уточнил Вэрри. – Длинная колонна. Тропки тут по зиме узковаты.

– Тремя обозами, – покачал головой Иган, радуясь смене темы. – Три сотни сегодня подойдут и разместятся, к вечеру их припас подтянется. Завтра в середине дня еще четыре сотни и обоз. А затем и остальные, у них тоже имеются снави, так что с погодой и дорогой у нас все налажено. Хватит на первый случай?

– Мы тут расставляли силы, – довольно загудел Яромил. – Хватит, и даже с запасом.

Он уже принес карту и теперь обстоятельно излагал выстроенный две недели назад план. Вэрри слушал молча, устроившись в уголке. Теперь довольно и князей, и войск, пусть разбираются пока без него. Знакомятся, неуверенно нащупывают общий язык, присматриваясь к местным обычаям. Удачно, что все они знакомы с Амитом и его наречием, переводчик не требуется.

Айри усмехнулся, приглядываясь к повеселевшему и словно разогнувшему плечи Яромилу. Вот кому не составит труда доказать, чей он правнук. Старая секира Милоока еще висит на стене зала больших приемов, почти за троном. И смотреться с ней этот отъевшийся здоровяк будет бесподобно. Не хуже Мика, пожалуй. А в праве того княжить сомневаться немногие рисковали. Надо лишь добраться до замка Орланов. Но прежде – разобраться с демонами. Вэрри нехорошо улыбнулся. Как тогда, ночью – одними губами, глаза остались холодными и сосредоточенными. Эйгара он никому не уступит. Прочие носители масок могут сдаваться в плен, просить пощады или тонуть в болоте. Этот – нет. И черный граф, и его Месть останутся на полянке у ручья.

Весна пришла из зеленой степи за перевал на удивление рано.

Поставленные на добротных деревянных основаниях шатры войска Игана не успели толком заиндеветь, как солнышко взялось греть их бока, выплавляя уже ранним утром из войлока хрустальные капли влаги.

Снег день ото дня приметно оседал и уплотнялся, линял, теряя синеватую белизну. Бурые полосы отмечали тропы, исхоженные непривычно большим для этих мест числом людей. Крупная дичь торопливо уходила на север, нервно вздрагивая от воспоминаний о толпах заезжих охотников, а обнаглевшие пичуги, несъедобные в силу своих ничтожных размеров, верещали над лагерем с самого утра, нагло выщипывали ворс шатров и даже пробовали на прочность вязаные свитера туннров, мирных ко всему мелкому и не способному толком ни вредить, ни сопротивляться.

Имущество от дыр по мере сил сберегали Тирр и Лой’ти. Оба линяли к лету и нервничали из–за своего неряшливого вида. Впрочем, у проводников оказалось очень много иных важных дел. Люди строили помосты для лучников вдоль тракта, заслоны у лощин, схроны на поляне. Углубляли русло только–только вскрывшегося ручейка, размечали и укрепляли тропы для конных и пеших. Все перечисленное требовалось делать скрытно, не оставляя приметных следов. Упчочи полагали, что их совет в подобном случае очень, очень полезен. Тем более когда имеется столько новых ушей, годных для управления…

Потрясенное присутствием четырех снавей небо не решалось хмуриться. Его синева становилась ярче день ото дня. Когда снег закоптился и раскис до состояния грязной дерюги, а болота наполнились талой водой, превратив тракт в реденькую череду островов, пришло время настороженности. Тофей уверенно обещал, что при такой погоде вода станет сходить стремительно, и значит, врага надо ждать очень скоро. Борои теперь ходили в дальние дозоры, благо, подтянулись из Куньей слободы и Листвени опытные охотники.

Весть о приближении демонов прилетела в Брусничанку солнечным тихим вечером. Хриплый крик ворона Вэрри разобрал задолго до того, как его повторили ближние посты, пустив многоголосое эхо гулять меж мокрых стволов, пробуждая озноб ветерка. И правда жутковато: битвы еще не было, а черноперых уже позвали на пир.

Потом лес стих, ожидая недоброе, вслушиваясь в оживший лагерь людей, собирающихся уверенно и без лишней спешки. До выбранной поляны отсюда десять верст. Демоны доберутся туда к полудню, если не разобьют на ночь лагеря. Все полагали, не станут: до цели рукой подать, они многочисленны, приметны и не пожелают дать слабым по их мнению войскам подготовиться и тем более – отступить. Значит, выйдут на поляну усталые и в бой вступать будут с марша.

Туннры уже строились, радуясь окончанию скуки и перекрикивались, здесь еще можно пошуметь. Мира выскочила из избы и уверенно заспешила к шатру Тарсена. Под смешки и подначки окружающих его воинов, охотно нахватавшихся язвительности от бороев, изловила вождя за рукав и строго приказала беречь себя, не делать глупостей и не стремиться по нелепому поверью его народа обрести полноту славы, погибнув в бою. Мол, вчетвером снави всё одно с дороги «вечной славы» вернут, а потом она вообще дракона попросит строго и примерно воспитать непутевого! Тарси морщился и покорно соглашался быть умницей, зло и беззвучно скалясь на насмешников, показывая самым наглым свой немалый кулак. На иные жесты – а у туннров их великое множество, ведь надо же с одного ноффера объяснить соседнему глубину его невежества – Тарсен не решался. Кажется, как и многие другие, он подозревал, что маленькая снавь разбирает невысказанное слишком подробно. И грязно ругаться при ней не желал. Даже когда арагни на достигнутом не успокоилась и громко велела всем остальным беречь замечательного вождя. Они хором пообещали. Мира довольно кивнула и убежала: времени мало, а ей еще надо приглядеть за прочими дорогими людьми. И не–людьми, само собой. Вэрри запыхавшаяся Мира застала уже возле Актама. Вороной был в своей боевой сбруе, айри проверял в последний раз оружие и доспех.

– Ничего с тобой не случится, – уверенно пообещала арагни. – Я точно знаю. Мы все, у кого дар, будем рядом и поможем. Я так вообще стану только тебя беречь. Но ты все равно – поосторожнее, ладно?

– Обязательно, – согласился айри. – При условии, что твой конопатый нос ни разу не покажется в зоне обстрела. Я могу быть в этом уверен?

– Конопатый? – Ужаснулась Мира.

– Ну, не особенно, – ворчливо усмехнулся айри, устраиваясь в седле. – Так, пара веснушек. Заяц, я не умею нормально воевать, когда по полю боя бегает безоружная маленькая девочка. Хватит воспитывать Тарсена, Игана и прочих. Мы с Медведем всем подобрали очень надежные доспехи, оружие проверили. Вспомни о себе, мы тоже переживаем. Ты же мой любимый солнечный лучик, так что имей совесть, сиди тихо!

– Ну, если любимый, – смущенно заулыбалась она. – Постараюсь. Да и не получится высовываться, я Норима отдала Яромилу на этот бой. Князю без коня нельзя, а мой Норри тоже хочет славы, глупенький. Так что я пешая теперь, в обозе, от Деяны ни на шаг.

– Успокоила, – вздохнул Вэрри. – Значит, и за ней присмотришь.

Мира серьезно кивнула. Актам уже разворачивался к лесу, не ожидая команды. И приплясывал, азартно пофыркивая и разминаясь. Айри усмехнулся. Вороному предстояло довольно долго ждать боя в засаде. Ох и не любил он этого, но терпеть умел. Будет стоять или лежать, где велено, ничем себя не выдавая. А пока красуется и искоса высматривает своих малолетних поклонниц, дочерей кузнеца. Вон обе за знакомым плетнем хоронятся. Им уж точно строго велели из дома не высовываться, но разве можно такое пропустить? Большой сегодня день для Брусничанки. Как никак, не деревенька это теперь, а настоящая княжеская военная ставка!

К утру люди были расставлены по местам, накормлены и еще раз подробно проверены на предмет знания своего места в плане боя, сигналов и связи с соседями. Звуки замолкли, все приготовились ждать. Лес вздохнул утренним ветерком, выдувая прочь напряженную тишину и заполняя ее живыми шорохами весны.

Вэрри сидел на бревне у тракта. В самой середине огромной светлой поляны, у берега мутного полноводного ручейка, пока тихого и сонного. Солнышко поднимется выше, согреет склоны и вода заворчит живее, наполнит поток и поднимет его уровень: сейчас три бревна, криво уложенные в потоке, еще видны. Скоро вода их накроет полностью.

Тарсен устроился рядом, довольно изучая тусклое лезвие своего топора. Отточено отменно, Медведь постарался.

– Слушай, ну не могу я поверить, что они купятся на столь глупый план, – недовольно буркнул он. – Это же наивно!

– Куда они денутся, – зевнул Вэрри. – Пока станут разбираться, неизбежно заполнят тот берег. Идут быстрым маршем, стараются не растягиваться. Нам только того и надо. Чем кучнее – тем точнее, как заявил наш развеселый адмирал.

– Мои бы не стали тупо ждать у переправы.

– Твои бы не пошли резать деревню. А эти шага без указания главаря не ступят. Поверь, я подобных насмотрелся. Он будет ждать и слушать. Ты уж постарайся излагать громко и неторопливо.

Тарсен усмехнулся и кивнул.

Солнышко грело луг, черня верхушки холмов и уговаривая первые травинки не стесняться и кучнее выбираться к свету. Зима ушла, воды вдоволь, теплом оно обеспечит. И трава росла, с неуловимым для грубого уха людей шорохом прошивая старую листву, скрипя в песочных кучах, шелестя упруго свернутыми верхушками жаждущих выпрямиться пик. Почки похрустывали: парясь в плотных зимних куртках, листья сердито ворочались, готовые сбросить ненужную более одежду. Ухо айри ловило много больше звуков, чем человеческое. И все они были жизнью. Он тяжело вздохнул. До чего люди нескладно устроены, ну неймется им убивать, в такой–то ясный и светлый день. Выйти из далекого лагеря на севере, двигаться тропой через пробуждающийся лес и ничего красивого и теплого не замечать. Всего–то и мыслей – о деньгах да о сытости. Еще о власти, возвышении и… он почти сердито обернулся к дальнему краю полянки погрозил пальцем невидимой отсюда Миратэйе. Взялась помогать, вот же упрямая! И учуяла демонов прежде айри, небывалое дело. Тарсен понял, кивнул и встал, придирчиво поправляя доспех и одергивая плащ. Бережно устроил топор возле бревна, достал массивный кожаный футляр.

Десятью минутами позже шум движения колонны придвинулся вплотную. Демоны Эйгара предполагали, что уже обнаружены, борои согласно замыслу дали для этого повод. И теперь черные очень спешили, передовой дозор вынырнул на поляну, опережая головного всадника основного строя лишь на пару десятков саженей. Три коня слаженно замерли, их седоки удивлено рассмотрели неожиданное зрелище, торопливо подав сигнал прочим. Как и ожидалось, лишь предупреждение, не остановку. Кто может испугаться двух, пусть и вооруженных, мужчин, устроившихся на пустой поляне у переправы? Если это и враг, то для страха слишком малочисленный. Но – непонятный. Сообщение пошло шелестом голосов вглубь леса, по тракту, к далекому пока Эйгару.

Черная змея конного строя выползала без остановки на опушку, не находила места и скоро стала изгибаться, перестраиваясь в новый порядок, более правильный на широком и просторном пространстве. Вэрри с интересом наблюдал, как конники умело и стремительно формируют коробки по две дюжины и снова раздаются в стороны, уступая тропу новым черным фигурам. Теперь ему казалось, что на северной стороне от ручья солнце приугасло. Слишком там копилось много черного и холодного зла, не имеющего ни малейшего отношения ни к весне, ни к жизни вообще. Он насчитал более сотни всадников прежде, чем на поляне появился их предводитель. На сей раз Эйгар мало напоминал завсегдатая балов. Его конь был привычной для демона вороной масти, да и одежда подстать. Всадники уже выстроили первую линию у ручья, приготовили луки и ждали всего лишь движения его руки, чтобы завершить земной путь беспечных чужаков единым прицельным залпом. Тарсен довольно хмыкнул. Любопытство свойственно всем, даже демонам. Рука их предводителя спокойно лежала на колене, не касаясь даже рукояти меча.

Туннр неспешно развязал ремни и открыл футляр. Вытряхнул из него свиток и развернул. Вторая сотня уже теснила первую, выстраивая свои коробки. Глупый план работал. Тарсен решительно растряхнул норовящий изогнуться кольцом свиток и взялся его зачитывать с подобающей случаю медленной и звучной торжественностью.

«Я, носящий ныне имя Вэрри, известный в землях Вендира также как граф Тоэль Уг, заявляю о своем полном и неоспоримом праве именоваться демоном Унгойю, Черным человеком, Карадосом и рядом иных прозваний, не имеющих распространения в данной местности. Указанное право заслужено мною в боях и не подлежит безнаказанному сомнению. Равно оно не дает основания прочим, кем бы они ни были, претендовать на перечисленные прозвания, использовать их или лежащие в их основании легенды. Не дает оно и права на измышления относительно моих родственных и прочих отношений, привязанностей или обычаев.

Поскольку вами, фальшивыми демонами, подло и злоумышленно опорочены обозначенные выше прозвания, а пуще того, искажены легенды и летописи о моих деяниях, я нахожу ваши действия оскорбительными и не имеющими оправдания или прощения.

Вышеизложенное дает мне основание требовать смертного поединка с измыслившим ложь князем Шорнахом, а ввиду трусливого отсутствия оного – с его наймитом, именуемым Эйгар. Судьбу прочих недостойных, осмелившихся вопреки своей убогой человеческой природе именоваться демонами, отдаю в руки законных князей Вендира. Но не ранее того времени, как сдохнет поправший мое имя пес Эйгар.»

Тишина показалась хрупкой и тонкой, как случайный майский ледок, когда погас последний звук низкого голоса туннра. Ее разбил смех Эйгара – иного никто и не ожидал. Рука покинула колено, пальцы графа Поленского лениво смахнули нелепого противника с тракта, отсылая ему в качестве ответа на вызов рой из полусотни оперенных смертей. Большая их часть неловко клюнула вниз и поразила ручей. Меньшая сгорела еще на взлете, сухо зазвенели порванные тетивы нескольких луков. Вэрри покачал головой – Мира сердится, и потому у нее получается все чересчур даже хорошо. При трех взрослых Говорящих с миром могла бы тихо сидеть в обозе. Но не сидит. Бережет его, как и обещала.

Эйгар подавился смехом и смолк. Обернулся, недовольно отметил, что его демоны уже не строятся, а толпятся на берегу, теряя порядок в тесноте, что передовые кони скользят по глинистому склону у самой воды. Тарсен тоже смотрел, но куда более радостно. В его землях не отсылали стрел в ответ на прямой личный вызов к бою, это несмываемый позор. Считай, стрелок объявил себя трусом. Туннр набрал побольше воздуха и громогласно об этом объявил. Ему всё больше нравилось стоять на берегу, так близко от врага и далеко от дворцовой политики. Что хочешь, то и говори, вот радость–то… Зря он, что ли, три недели учил наречие вендов?

Вэрри фыркнул и воровато оглянулся на орешник. Конечно, Мира уже довольно взрослый ребенок, но уж больно ловко подбирает слова этот глашатай, да и звучности в его голосе с избытком, привык шторм перекрывать! Вон как демонов пробрало, полезли–таки в воду.

Эйгар сердито оскалился. Он теперь полностью осознавал, что это не может быть ничем иным, как засадой. Что переправа на чужой берег без разведки – плохая идея. И что стрелы так уронить может лишь дар Говорящих, а это уже совсем плохо. Он снова стал делать то, чего от него ждали: ни выбора, ни времени на раздумья не осталось. Вернул на места рванувшихся через ручей – мстить языкастому обидчику, отослал дозоры в обход поляны, остановил колонну и попытался развернуть передовые сотни. Снова выпрямился в седле, глядя на пешего и довольно хрупкого на фоне туннра «демона».

– Хорошо, я убью тебя лично, коль речь дошла до обвинений в утрате чести, – пообещал он, надеясь выиграть время. – Вот только ручей пока мешает. Подождешь?

– Давно ждем, с ночи, – обнадежил Тарсен. – Бревна заранее уложены для тех, кому на тот свет пора. Тут иди, левее, будет не глубоко, ага, осторожно, сапоги не промочи. А то ненароком сдохнешь от простуды, нам на огорчение.

Эйгар снова оскалился. Он надеялся обнаружить переправу для конного, но ее, по всему видать, нет. Впрочем, пока не важно. Показательная казнь пары наглецов хороша для боевого духа его демонов. А в себе и своей Мести граф не сомневался.

Вэрри между тем обернулся к орешнику, без слов уговаривая Миру не вмешиваться. Они сами затеяли поединок, и должны быть честны при его проведении. То есть два воина и два клинка, никаких снавей! Арагни нехотя отступила, это было отчетливо заметно для драконьего сознания: мир стал проще и холоднее, эмоции демонов поугасли.

Айри не успел еще обернуться снова к ручью, когда Эйгар достиг берега, взбежал по склону, в одно длинное плавное движение извлек клинок и прочертил им вертикальную темную дугу, пересекающую фигуру еще довольно далекого противника низко, на излете, почти у пояса. Ни тебе приветствия, ни поклона, ни стандартного салюта оружием…

Луч впервые покинул ножны ради боя, а не тренировки. Блеснул светло, радуясь делу и праву упокоить зло, недостойное пребывания в яркой красоте дня. Месть разочарованно взвизгнула, споткнувшись и неловко скатившись острием в мокрый подтаявший наст. Эйгар зарычал. Тарсен уже удобно сидел верхом на бревне, перевернув пергамент. Он достал из дупла запасенное с вечера перо, тем окончательно потрясая демонов, и взялся торопливо записывать, не отрывая взгляда от поединка. Боевые заметки туннров – невнятная непосвященному сеть штрихов, позволяющая отследить рисунок боя. Вэрри сердито показал приятелю кулак: мало ему легенд, еще одна на глазах создается. Да как подробно–то, Великий дракон!

Месть, – Старый медведь не обманул, – оказалась его лучшим клинком. Она была стремительна и коварна. Она позволяла своему носителю двигаться быстрее его природной реакции, видеть всё куда лучше и реагировать почти заранее, разгадывая движение противника, едва оно родилось. Она резала воздух с легким шорохом, черная и опасная. Неуловимая. Эйгар упивался ее силой и своим умением. Он так привык побеждать, что и теперь почти видел поверженного врага. Еще несколько движений. Ни один меч не выдержит прямого удара Мести. Вот сейчас… Странный клинок, слишком легкий для серьезного боя, даже не заточенный по правилам севера с обеих сторон, куда более короткий, узкий и неподобающе тонкий, словно издевался над уверенностью Эйгара. Ловил вскользь, мягко поправлял, уводил, отклонял. А потом все же принял прямой удар озверевшего от нежданной заминки черного графа: лезвие в лезвие, и светлая легкая сабля уверенно зазвенела, а темный широкий росчерк Мести осыпался тусклым хрустом обломков.

Время упруго ударило по сознанию, не способному более воспринимать мир в прежнем темпе. А потом это снова стало возможно. Эйгар видел совершенно отчетливо, в мельчайших деталях, как заваливается набок темнеющий горизонт, как отворачивается солнце, не желая напоследок осветить дорогу. Пальцы судорожно искали хоть малый клок, хоть соломину, чтобы удержаться на краю вставшего дыбом мира. Но под ладонью оказалась лишь жидкая глинистая грязь, и сознание заскользило вниз, в темную безвозвратную пустоту.

Вэрри бережно вытер клинок и убрал в ножны. Тарсен не менее бережно припрятал исчерченный пометками пергамент в дупло крупного бревна, поднял топор и показал дальнему берегу, обещая более не браться за перо в ближайшее время. Но демоны на него почти не обратили внимания. Одни с ужасом рассматривали непобедимого Эйгара, лежащего на боку в рассеченном надвое вороненом панцире, а другие с еще большим ужасом взирали на белоснежного коня и его могучего седока. Норим добрался от орешника в несколько прыжков и теперь картинно замер, дожидаясь не способных так двигаться.

Три Орлана съехались у бревна, вежливо поклонились демону, у которого из собравшихся более никто не был готов оспаривать прав на перечисленные сегодня имена, затем Яромил обвел взглядом черный от курток и коней берег.

– Те, кто желает жить, могут сложить оружие и сесть там, у кромки леса, – указал он рукой. – Доживете остаток дней в Блозе, вам не привыкать. Я не буду сдавшихся казнить, поскольку хочу в обмен на их существование знать, как погибли замученные вами люди и где они захоронены. Не должно вендам лежать в земле без упокоения и присмотра родных. Прочим даю малое время подумать или помолиться, если вы еще в состоянии. Хотя это вряд ли…

Он усмехнулся жидкой поросли стрел, снова бессильно исколовших ручей и берег. Неспешно отстегнул от пояса рог и передал Всемилу. Пусть малыш командует. За ручьем нарастал шум. Одни кони месили грязь, пытаясь добраться до вражеского берега и хрипели, скользя по глине и уходя в ледяную воду по морды. Другие разворачивались и двигались на фланги, в обход поляны. Третьи нелепо топтались, зажатые в давке.

Рог коротко рявкнул.

То, что демоны считали частью холмов с жухлой старой травой, раскрылось дощатыми щитами, выпуская лучников. Они стояли теперь у самой воды в рост, почти насмешливо не прячась и без помех выбирая мишени. Сотня стрелков. После первого залпа все перешли к беглой стрельбе по готовности. С такого расстояния промахнуться и неумехе сложно, а в этом строю новичков не было.

Кони заржали испуганно, топча своих недавних седоков. Группа сидящих у кромки леса без оружия приметно увеличилась. От лощины докатилось эхо боя, обойти поляну попробовали и уже нарвались. Далеко на тракте с хрустом подались стволы и ахнули о землю, отрезая путь назад, на север.

Актам вылетел из леса, уверенно оттер Белку и подставил стремя для айри. Крутнулся на задних ногах, одним прыжком достиг кромки берега и взлетел над ручьем, на зависть всем косулям. Кому–то нужны мост или брод, но не ему! Кому–то надо место, чтобы приземлиться. Вороной врезался в массу конских тел и радостно завизжал, привычно обзывая всех уродившихся по недосмотру одной с ним масти – трусами и обещая догнать и растоптать. Ему хватило места. Перед настоящим – а уже никто не сомневался, отпираться бесполезно, – демоном поддельные расползались и разбегались без оглядки. На очищенную часть берега упали дощатые мостки.

Вэрри не видел, как миновали поток Орланы. Он лишь слышал стук копыт по дереву переправ и рык возмущенного Тарсена, требовавшего иметь совесть и оставить врагов ему на потеху. Айри резал и колол, Актам рвал зубами, давил, сбивая грудью в шипастой броне, бил копытами, толкал.

Длинный день. Страшный. Солнце отвернулось еще, когда сдох Эйгар, оставив бой людям. И они звенели оружием в пасмурной серости, крася землю, последние клоки снега, воду болота, жухлую прошлогоднюю траву в закатный багрянец. Когда пришел обычный природный закат, ему оказалось некуда добавить красного.

В тишине, повисшей над мертвым трактом, перекликались вороны. Самые обычные, не несущие криком вестей о новой армии демонов, – им надолго хватит и этой для большого пира. Вэрри одиноко сидел среди пустого поля на том же бревне, с которого начался этот день, такой мирный и теплый. Он придирчиво осматривал вычищенный клинок. Ни единой щербины, ни малейшей царапины. И в пасмурных сумерках на лезвии по–прежнему переливается ясный лучик.

– Идем, скоро будет дождь, – жалобно предложила Мира, устраиваясь рядом. – Мы уже позвали, чтобы это всё поскорее смыть.

– Иду, – устало кивнул айри. – Я следом, тебе не стоит тут быть, для снавей смерть тягостна. А я сегодня такого натворил, хоть правда в демоны записывайся. Жутко людей резать, солнышко. Даже очень плохих.

– Ты, – она вскочила и сжала кулачки, – глупый старый мягкотелый ящер! Да у тебя такой дар, снави обзавидоваться могут, а вот взялся, ноешь без повода! Нашел, кого жалеть и о ком плакать.

– Дар? – удивился Вэрри.

– Да, – она уселась снова и важно расправила юбку. – Ты умеешь отбирать у самой смерти тех, на кого она уже взглянула. Это невозможно, но ты делаешь. Как нас тогда, близ пустыни. И многих иных – сегодня. Я знаю, что говорю, могу показать людей, которые не должны были выжить, но дышат и ходят. Дай мне руку и идем домой. Тарси обещал обеспечить тебе место в бане. Идем, не сиди с таким унылым видом, все уже в Брусничанке. А здесь только охрана пленных и похоронная команда.

– Ладно, – разогнулся Вэрри, сбрасывая с плеч тяжелую ношу боя. – Только лучше мы на моем Актаме поедем, раз ты сегодня пешая.

Она покладисто кивнула.

Норим нашелся на полпути к деревне, вместе с Яромилом. Старший Орлан выглядел обеспокоенным – он искал Миру и дракона. Их, оказывается, хватились уже довольно давно. Спасибо Деяне, уверенно предложившей встречать на тракте. Светлое серебро шкуры Норима уже было отмыто и вычищено. Орлан сидел на коне без седла, которое тоже нуждалось в чистке, поверх теплой попонки. Его не донимали ужасы боя. Мира довольно ткнула айри острым локотком в живот – вот, поумнее тебя человек. Яромил был светел и радостен. Они почти не понесли потерь, демоны разбиты так основательно, что подземелья Блозя и заселять толком некому. О битве Шорнаху придется узнать не скоро, лазутчиков и гонцов переловили и продолжают высматривать охотники Тофея, взявшие под наблюдение тракт и леса близ него.

Теперь – отоспаться и скорым маршем идти в Канэмь, вызволять из почетного плена княгиню Ладу, а далее снова без отдыха – в родовой замок Орланов. Через два месяца назначена коронация Шорнаха, задолго до дня рождения Всемила, так сказали пленные. Еще известно, что с зимы все трое Орланов объявлены погибшими от рук демонов. Досрочная правда, по мнению этого мерзавца, – усмехнулся Яромил недобро.

Легенда шестая. Свиток боя

В страшное время, когда зависть и ложь правили северными вендами, а исконные князья попали в западню, помощи ждать оказалось не от кого. Соседи не ведали всего ужаса бед, да и сообщить им о страшном стало некому.

Черной одеждой прикрыв мрак своих гнилых душ, наемники и нечестивцы собрались в целую армию. И правил ими князь чужой земли, пожелавший стать королем, и в ненасытности своей захватить все земли, до каких сумеет дотянуться. А служил ему непобедимый воин, закоренелый во зле. И не нашлось коварству зла достойного отпора. Умные не имели силы, сильные – доброты и ясности сердца, добрые – мудрой речи для убеждения. Мрак сгустился над Вендиром.

Только хранитель рода Орланов, именуемый в их землях Уг, а еще – по глупости и злобности языков сплетников, которые бы и урезать не грех, – прозываемый демоном, не оставил землю на произвол зла. Он отспорил у смерти князей, призвал союзников из далеких земель, где правды оказалось поболее, чем у вендов, и отразил армию зла.

А первыми помощниками его были мы, туннры, и наш вождь Тарсен, имя которого сохранится в веках и будет жить в поколениях потомков нашего народа. Он вышел против армии зла рядом с Угом и был его глашатаем. Он защищал спину Уга и не давал отдыха своему боевому топору от восхода до заката. И он же сохранил для нас песнь о битве Уга с воином зла, клинок которого был черен и звался Месть. Сабля же Уга имела имя Солнцецвет.

Старейшины рода Крейн с берега Грозовых скал до сих пор хранят пергамент с записью памятного боя, где указан каждый удар и выпад черного и светлого меча. Но знание это опасно и велико, оно открывается лишь избранным – нашим правителям, чье сердце наполнено светом, а руки крепко держат топор. Правда земли Туннрёйз проста: нельзя быть одному добрым, другому сильным, а третьему мудрым. Вождь обязан объединять в себе все три начала.

Стократ славим имена тех, кто доказал свое право на венец князя. И потому – никогда мы не отдадим его детям славных из уважения к памяти их предков. Каждый должен сам строить свою жизнь и торить тропу своими заслугами, а не именем славного предка.

* * *

Янда, золотой город вендов, прекрасен в любой сезон. Как и положено по Правде Богов, место ему выбирали служители Богов. У слияния двух рек, на семи холмах, знаменующих благополучие и стабильность, обещающих процветание. Высочайший холм у полноводной реки венчал, конечно же, княжеский замок. С него началась столица Янда, он и встречает путников первым – приметным издали белым шпилем с длинным языком узкого флага. Полотнище укреплено к горизонтальному вешалу и сориентировано так, чтобы птица на знамени смотрела всегда на восход, встречая солнце. По флагу можно узнать о столице многое: если он белый с золотой каймой и красной птицей, – значит, князь дома. Если кайма красная, за земли в ответе его наместник. А уж когда флага нет, дело плохо: смерть подстерегла Орлана. Впрочем, и при живом князе флаг снимают единожды: за неделю до дня водружения венца на его чело.

Путники, выбравшиеся из леса в мягком предзакатном свете щедрого апрельского солнышка, на шпиль даже не глянули. Они и так знали – флага нет, князь еще не принял венец. И уже не примет, для Шорнаха лучшим вендским ювелирам заказана корона.

Через пять дней по слову наместника многое изменится. Исчезнет огромное княжество Вендир – уйдут в прошлое и название Синегорье, и имя Канэмь. Единую землю возьмет под свою руку король и даст ей иное прозвание. По углам шептались: наместник желает свое имя дать королевству, а это нечестиво и против завета Богов! Но говорливым быстро укорачивали язык, и порой – в самом прямом смысле и даже вместе с головой… Порочить одолевшего демонов владыку нельзя, так гласит указ. Да и выбора нет, вздыхали совсем тихо сплетники, расходясь по домам и поплотнее задвигая засовы. Флаг исчез со шпиля еще в зиму. Гонец прискакал с юга и привез страшную весть: оба князя из рода Орланов – Стояр Канэмский и наследник трона Вендира Всемил – погибли. Они, как объявлено глашатаями на всех площадях, с малым войском вышли в болота близ Блозя воевать демонов и попали в засаду. Позже по Янде провели серого скакуна Стояра под посеченным седлом, в рваной попоне. Пронесли его сломанный меч. Горожане плакали и верили: нет выхода в страшной беде, без Орланов и Вендиру конец, иного не дано.

К весне Шорнах собрал новое войско и отослал в болота, мстить за князей. Провожали чуть ли не всем городом. Удивлялись, что воины из чужих мест, что кони их черны все до единого, а числом армия невелика, – не более двух тысяч. Но и радовались тоже. Первый раз венды приняли без оговорок волю нового наместника. Нельзя оставить страшное зло без отмщения. По базару загуляли новые сплетни. Говорили, что демоны–то пришли с юга и потому темны ликом. Что живут они за перевалом, оттого и не видно более знакомых купцов–южан, перебили их до единого в степи. Еще толковали, что новый–то король не так уж плох: сперва малой силой за Орланов отомстит и разведает, что и как, а там и за перевал пойдет, силу накопив, – врага в его логове искоренять. Это дело правое и честное.

Вот только сперва надо короновать Шорнаха.

Для того в столицу по мокрой распутице ранней весны и теперь еще, в благодатной апрельской зелени, собиралась знать. Кто–то нехотя, иные с проснувшимся любопытством или даже с надеждой выслужиться при новом дворе. Так или иначе – и для них выбора нет, прежняя династия погибла. Даже малолетний наследник Канэми исчез невесть где. Потому с запада, так объявили уже давно, прибудет сама вдова Стояра, чтобы передать земли Канэми новому королю. Потеряв семью, она не видела более в жизни смысла и желала удалиться в тихий уединенный замок, так говорили. А пока Ладу ждали в Янде. Не одну, это стало известно недавно. С ней шли на поклон к новому королю прознавшие о бедах севера послы Амита и дальних неведомых земель. Вот сколь повсеместно, оказывается, наслышаны про демонов и желают объединить усилия в борьбе с небывалым злом.

«Борцы со злом» и ехали теперь по западному тракту, с любопытством изучая незнакомые земли впереди и окутанный вечерней шалью тумана город. Он и правда казался в это время золотым. Белый замок сиял над господствующим холмом. Узорчатый расписной каменный город праздничным пряником блестел за высокими стенами старого города, крыши лоснились поздним светом, цветные стекла играли лучами, стены каменного града переливались теплыми оттенками. Деревянные слободки с прихотливой резьбой конька, ставен и скатов крыш спускались от стен к самой реке, разбегаясь вдоль дорог далеко, кое–где достигая леса.

Западный тракт предлагал незнакомому путнику трудный выбор из десятка дорожек – к северным небогатым, но добротным даже на вид, постоялым дворам купцов, к обширному подворью у слияния с южным торговым путем, или мимо, вдоль стен к воротам. Ближним, именуемым Луговой гай, соседним севернее – их звали Лесным заслоном, или южнее – эти прозывались Птичьей башней, Поречными вратами…

Для выехавших из леса первыми выбор оказался непосильным. Кормчий осмотрелся, задумался на миг и рявкнул: «Спустить паруса!» Апельсиновый Шлюп прижал уши и испуганно осел на круп. Он так и не привык к голосу адмирала. Тарсен подобрал повод покороче и успокоил несчастное животное очередным сухариком. Тем временем к Игану присоединились четверо южан «из драгоценной и святой Юктассы». Все одеты по сезону в костюмы далекой родины: просторные шаровары тонкой верблюжьей шерсти, сапоги красной кожи с незнакомой вышивкой, шелковые рубашки. Поверх того – куда более практичные в вендирский капризный апрель меховые шубы, выглядящие на чужаках удручающе нелепо. На головах – отрезы златотканого юктасского шелка: по незнакомому здесь обычаю намотаны в много слоев, а свободный край полотна прикрывает лицо, оставляя открытыми лишь глаза.

– Вообще–то я вспомнил, – решил «обрадовать» юктассцев скучающий Вэрри, поправляя свою чалму и откидывая с лица ткань. – Закрывают лицо во время песчаной бури. А полностью, как вы, вместе со лбом, да еще таким плотным шелком – это вариант для замужних женщин.

– Так я и знал, – фыркнул Яромил. – Вспомнил он то, чего не забывал! Сперва объявил нас троих немыми телохранителями своей посольской милости. А теперь выясняется новая пакость. Где, кстати, маленькая хулиганка Мира? У нее вредности, поди, набрался! Чего стоит одно умывание луковой шелухой для смуглости, я уже зверею от ее предусмотрительности!

– Вот и зверей – но молча, телохранители посла всегда немы, им усекают языки во избежание разглашения тайн, – назидательно пояснил айри. – А других вариантов не было: не могу ведь я числить вас женами, например. Всемил еще туда–сюда, а ты совсем не годишься в южные красавицы с такими плечищами. Про среднего я молчу – какому послу нужен «такой неверный жена»? Да и телохранитель, знаешь ли… он от безутешной вдовы не отходит, а посла могут воровать любые злодеи. Кстати, ей уже давно пора начинать плакать, а вам привыкать нерушимо молчать и смотреть под ноги, сделав щель в шелке поуже.

Яромил послушно поправил чалму и замычал невнятно, довольно ловко изображая немоту. С тех пор, как Арифа и Диля остались за толстыми и надежными стенами родового замка Лады, князь стал весел и беспечен. Еще бы – что может угрожать его родным там, под охраной подошедших с запада полутора тысяч моряков Игана, ожидавших по весне, как и было условлено, приказа кормчего у границы Амита. Демонов в Канэми, на первый взгляд, не нашлось, но Грай и Полень остались там и обещали проверить всё досконально. Конт – личная гвардия князя Канэми, пять сотен потрясенных его возвращением и совершенно счастливых бойцов, тоже готова была постараться. Пока же они перекрыли дороги на Вендир позади «посольства», тормозя распространение слухов и затрудняя работу доносчиков Шорнаха, в существовании которых никто не сомневался. Как и в том, что до Янды этим людишкам не добраться в опасный для коротких планов Игана и Яромила срок.

Стояр осадил коня у передовой группы, сердито поправляя «намордник», как ядовито–сочувственно прозвали свободный край чалмы туннры. Уверенно указал на Птичью башню: вдова князя должна въезжать в город там, ее будут ждать и проводят до канэмского дворца, просторного двухэтажного каменного строения в самой богатой части белого города. Одна ночевка – и их наверняка примет нетерпеливый Шорнах, давно мечтающий о сладком пироге под названием Канэмь.

Посольский поезд тронулся по указанной дороге после новой громогласной команды кормчего. Колонна из Канэми вышла совсем небольшая, так и быстрее, и подозрений никаких. Возглавляли поход уже описанные «послы Юктассы», наскоро одетые портными в Канэми соответственно советам Вэрри. Он достаточно точно воспроизвел по памяти костюмы безмерно далекой страны. Правда, крой относился ко времени его последнего визита туда лет сорок назад, но прочие в Юктассе вовсе никогда не бывали, так что беспокоиться нет причин. Кривые сабли – самые настоящие – нашлись в коллекции оружия Стояра, шелк достали из запасов княгини. Рядом с южанами ехал Иган с тремя десятками личной охраны, следом обычно туннры Тарсена в таком же числе. Далее конники Амита, неделю назад избравшие под общий хохот старшего воина отряда «полномочным послом его светлости князя к наместнику Вендира». Ничего незаконного в таком выборе не углядел даже придирчивый к мелочам при построении планов Иган. Если Шорнах не имеет права зваться наместником, то к чему церемониться, отсылая к нему настоящее посольство? Вэрри за один вечер соорудил великолепного качества верительные грамоты с печатями, лучше подлинных, и для амитцев, и для юктассцев. Шрифт впечатлил даже Ладу. (А за право сохранить сафьяновый чехол с тиснением и росписью Тарсен наспех подрался с Яромилом, разгромив комнату. Обоих выгнали во двор и обозвали «дикими кабанами», но они не расстроились.)

По обочине, иногда отставая от «посольства», иногда перегоняя его, ехали Деяна и Мира, усердно «скорбящие» рядом с княгиней Ладой и не менее тщательно охраняющие ее и присматривающие за общим покоем на тракте. Две снави – хорошее основание надеяться, что незамеченными к «посольству» не приблизятся даже самые опытные лазутчики. Впрочем, демоны сняли охрану–конвой с покоев княгини, едва Канэми достигло фальшивое известие о гибели Стояра. «Вдова» уже ничего не могла изменить в игре Шорнаха, да и подкосила ее страшная весть. Когда муж вернулся совершенно живой и здоровый, женщина долго не решалась поверить в такую удачу, не отпускала его и на шаг от себя. Вот и теперь догнала и пристроилась рядом, не в силах соблюдать оговоренный заранее порядок движения. Снави тоже не замедлили присоединиться к группе, оттирая княгиню от «юктасского телохранителя» и усердно уговаривая не забывать о трауре. Город ближе с каждым шагом, дорога уже далеко не пустынна, а она продолжает так некстати улыбаться!

Лада кивала, извинялась и снова смотрела на своего князя. Деяна сердито фыркнула и, не желая по пустякам использовать дар, достала из седельной сумки злющий крупный лук. Завернула в платок и протянула «вдове», глаза которой пятью минутами позже увлажнились и достигли должной степени красноты.

Вэрри вздохнул: Лой’ти обязательно бы высунул свою милую мордочку и поинтересовался, почему кто–то плачет. Но малыш ушел с Ронгом. Хранитель спешил на Индуз, к жене, ей ведь вот–вот рожать! И братья–упчочи дружно согласились с его маршрутом. Значит, пора. Две недели назад айри простился с Ронгом. Оба знали наверняка, что на Архипелаге едва ли встретятся. Хранитель собирался домой по осени, а Вэрри пока не думал о дороге на Индуз. Лой на прощанье грустно погладил друга по голове и решительно оставил Актаму весь скудный запас фиников: пять штук, сильно помятые и надкушенные неоднократно. Себе взял мешочек с косточками. Ронг обещал высадить их на южном склоне теплой нижней долины, устроив заслон от ветра. Он надеялся на успешное укоренение: в конце концов, по ту сторону океана у Лоя есть друг. И не кто–нибудь, а настоящий Говорящий с миром. Неужели Ками не устроит для малыша небольшой садик со свежими финиками?

Княгиня всхлипнула совсем уже натурально–трагически и оглушительно высморкалась. Мира довольно захихикала и отобрала у несчастной луковицу.

Вэрри снова глянул вперед, на высокий шпиль розовеющей в закатных лучах башни. Вечером флаг Орланов особенно красив. И он обязательно будет на своем месте, ждать уже недолго. Кони ступили на кромку удлиняющихся теней последних великанов оставленного за спиной леса. Шкура Актама в полную силу засияла багряными переливами, белизна Норима наполнилась тонами перламутра. Вот уже и выкованная из закатной меди дорога легла под их копыта, звонкая и не пыльная. Камнем в Янде замощены все улочки до самых предместий. Впереди, не далее полуверсты, уже отчетливо различим первый постоялый двор. У коновязи пяток лошадей местной породы, не из худших. А вот и постояльцы с хозяевами вперемешку: высыпали на обочину и смотрят, щурясь против низкого солнца и прикрывая ладонью–козырьком глаза от прямых лучей. Теперь что ни день – вдоль дорог собираются на посиделки. Когда еще можно углядеть столько знатных и красивых господ, как не перед коронацией?

Ладу узнали, виновато помялись и отошли к крыльцу. Княгиню уважали и кланялись ей с искренним сочувствием, было заметно. Бедняжка притворяться не умела и глубже нырнула в свой мокрый луковый платок. Поезд пропустили молча, с интересом рассмотрев четырех диковинных юктассцев. Айри слышал – их обсуждали еще долго. Уже прошли туннры и амитцы, а глупый вид южан в шубах поверх шелковых рубах еще не исчерпал привлекательности для шуток.

Ворота каменного города нависли над головами уже в густых сумерках. Их ждали, холодно–вежливо поклонившись княгине и с неприятным удивлением рассмотрев ее нежданно большое и серьезно вооруженное сопровождение. Типичные демоны, кивнул Вэрри, отвечая на короткий взгляд Яромила: глаза ледяные, лица казенные, оружие знакомого типа. Умница Лада справилась с собой, и не терпящим возражений голосом, чуть охрипшим от слез, приказала готовить комнаты для гостей во дворце. Велела доложить наместнику о прибывших послах и испросить разрешения завтра же представить верительные грамоты. Добавила: эти люди помогут отомстить за ее мужа, она не потерпит задержек в таком важном деле.

Демоны снова поклонились и ускакали вперед, доносить и исполнять.

Стояр тоскливо проводил их взглядом. Сегодня, как ни печально, ему предстоит исправно охранять «посла», а не «вдову».

Мира пустила Норима по самому краю мостовой, с интересом ощупывая камни домов и оград, узорные барельефы. Деяна негромко рассказывала ей про северный мрамор, его сорта и обработку. Про традиции орнамента и героев былин вендов. Вэрри ехал, запахнув полы своей жаркой собольей шубы, и сердился не меньше, чем лишенный права быть рядом с женой Стояр. Не так надо рассказывать, она ведь не видит, ну разве не понятно! Не будь он послом, незнакомым с наречием вендов, сам бы малышке город показал. Он задумался. Сначала бы на рассвете отвел ее на ту башню, самую высокую, чтобы встретила восход. И ощутила ветер, обтекающий бока холмов, трогающий флюгеры, метущий легкую пыль по пустым мостовым. Потом надо сказать про Богов этой земли, про холмы, реки и замок…

Деяна замолчала и глянула на айри. Ну трудно с ними, с одаренными, почуяла его мысли. Усмехнулась: покажешь еще, при новых–старых князьях. А пока – извини, рассказываю, как умею.

Их поселили в ближнем к дворцу Шорнаха крыле. За ужином, коротким и поданным наспех, гонец передал Ладе ответ наместника. Послов завтра ждут. Будет большой прием знати, присутствие столь важных персон, готовых признать нового короля, весьма кстати, Шорнах признателен ей за то, что не задержала их в Канэми. Всех даже допустят на траурный ужин, где будут лишь древнейшие фамилии вендов, там в последний раз вспомнят прежних князей и вынесут из тронного зала старые гербы и прочие регалии.

Вэрри буквально ощутил, как хищно улыбается Яромил под своим плотным шелковым покрывалом. Вынесут, как же! Обязательно. Он еще в Канэми говорил: кое–кого из замка Орланов точно вынесут. По всем правилам, ногами вперед. И ждать уже недолго.

Знать пришла в полный восторг от юктассцев.

Посол владел десятком полузнакомых наречий, сносно объяснялся на языке брусов, живущих близ Тучегона. Он разбирался в оружии, имел свой интерес в торговле самоцветами. Да и происходил, судя по всему, из приличного рода. Немногие могут себе позволить отменно вышколенных телохранителей с оружием, осыпанным тигарскими рубинами, не имеющими цены. А зачтенная на родном языке Юктассы, более похожем на церемонное тягучее пение, грамота вовсе растопила лед недоверия, повторенная торжественно на языке степных брусов, знакомом многим.

Шорнах выслушал гордо и величаво, глаза его светились торжеством. Его сказка про демонов теперь достовернее правды, она уже сама, без помощи черных ночных наемников, собирает союзников и ширит славу короля! Он смутно представлял, зачем ему в ближайшее время могут потребоваться высланные загадочным Амиром, правителем Юктассы, боевые верблюды во внушающем уважение к далеким землям количестве пяти сотен, но счел подарок достойным внимания. Тем более прибудут они, согласно заверенному диковинной многоцветной печатью тонкой работы шелковому, с золотой нитью, письму означенного сиятельного и солнцеподобного Амира, к середине лета. А их воинскому начальнику, эшти Рагрою, велено во всем слушать достойного и сиятельного правителя севера, славного укротителя злых бесов потустороннего черного мира. В неспокойном после гибели Орланов Вендире иметь гарнизон послушных чужаков – это замечательно. А как греет тщеславие помощь туннров и их морских соседей, уверенно обещанная Вендиру незнакомым грозным кормчим и племянником князя Туннрёйз, чья личность не вызывает сомнений. Вон, негодяй, вывернувшийся из западни демонов, – Барза Канэмский, как скривился! Узнал, у них с туннром уже два года немирье по неким личным причинам. Кажется, этот самый Тарсен Нид Крейн то ли кого–то избил из послов Канэми в Амите, то ли самого старого Барзу с лестницы спустил… Темное дело, надо бы соглядаев выслать разузнать поподробнее. А пока – помощь кстати, счастливо улыбался Шорнах, почти не глядя на послов и уже выстраивая новый план. Пора выловить и показать городу настоящих злокозненных демонов и их гнусных подсылов. Эйгар исчерпал свою полезность, пора бешеного выскочку исключать из игры. И теперь это можно попытаться сделать чужими руками. Или сдохнет, или соседей перепугает еще основательнее, к полному союзу склоняя.

Шорнах лично проводил гостей в тронный зал на ужин и, оттеснив родовую знать, указал чужакам почетные места за столом. Тем прилюдно, с плохо скрываемой радостью, мстительно унизил семьи Бровов и Ведомов, отодвинув их подальше от трона, на места за нижним столом. Пусть привыкают: не слишком охотно клонят головы перед наместником, глядят зверовато и неприветливо, смутные речи ведут, так и милости короля будут навсегда и безвозвратно лишены.

Двери зала сошлись, оставляя в покоях лишь избранных. Длинные столы заполнились в подобающем случаю молчании. Только княгиня Лада всё всхлипывала в свой необъятный платок, опираясь о стену в стороне от столов, у окна. Шорнах сердито следил за ней, взглядом требуя взять себя в руки и начать церемонию. Вдова должна сказать первое слово или хотя бы жестом изъявить согласие на вынос герба и регалий. А от этой канэмской дурищи сейчас, видимо, ничего путного не дождешься.

Кэбир, невозмутимый посол юктассцев, все более приятный Шорнаху, понятливо улыбнулся уголками губ, презрительно отмечая чисто женскую слабость вдовы князя Канэми. Почти неприметно шевельнул плечом. Стоящий за его спиной в почтительном полупоклоне телохранитель согнулся еще ниже и направился к княгине. Кэбир же мягко, шелестящим тихим голосом, поинтересовался: что за доспех повешен на чучело там, возле трона? Уж слишком тяжел, да и отдельные латные накладки соединены нерушимо, не выглядят подвижными. Наместник охотно пояснил: его должен был разрубить мечом младший княжич, доказывая свое наследное право на трон. Теперь обычай отжил свое, увы, ведь происками демонов ночи род Орланов иссяк, а меч утрачен… Кэбир склонил голову, прикрыв лицо ладонями и тем отмечая по обычаю своего народа скорбь. Лукаво усмехнулся, опустив руки: а что скажет вендская Правда, если иной воин разрубит доспех? Наместник позволил себе ответную улыбку. Без нужного меча подобное немыслимо, пояснил он: сталь действительно слишком толстая и массивная. Закаленная, лучшим кузнецам города заказ был дан. Сидящий в стороне хмурый князь Харим из рода Ведомов пробасил внушительно: смысл обычая и состоял в поиске чуда, кто разрубит, за тем правда Богов. Ему ли не знать, наставнику погибшего Всемила. Мальчика, которого он растил как родного сына и оплакивает по сей день. И куда более жестко и решительно добавил, что ему неприятен и непонятен отказ наместника испытать свой меч в деле. Пока в Вендире жив закон Орланов, не может быть иного честного пути признания прав на венец, тем более за чужаком из ничтожного Синегорья.

«Посол» улыбнулся презрительно наглым речам сидящего столь далеко от трона пожилого венда. И предложил для пробы дать право старшему из своих телохранителей проверить судьбу и доспех.

– Я даю согласие, – неожиданно твердо сообщила Лада. – Решение в указанном деле за мной, наместник. И право Орланов истолковано достойным князем Ведомом из Огиры верно.

Шорнах нехотя кивнул.

В конце концов, что это меняет? В пустом–то зале на этом доспехе пробовали разные клинки, и даже добытые по осени из кузни самого Медведя. Без малейшего толка!

Воин, тяжелый и до странности подобный в своем нелепом одеянии юга упомянутому зверю заворочался, осматривая зал и выбирая хоть какое оружие подстать руке. Углядел секиру, уверенно прошел, снял ее со стены под заинтересованный и даже испуганный шепот. Подбросил, вроде бы играючи, поймал, тем превратив шорох голосов в нестройный выдох «о–ох». Довольно кивнул – хороша, годится.

Шорнах плотнее уселся на ставшем неудобным троне, толкающем в плечи слишком прямой спинкой, словно приглашая покинуть чужое место, не по праву занятое. Устроил руки на широких резных подлокотниках, оплетая пальцами шеи деревянных птиц, будто стараясь их придушить… Он следил за цепкой походкой огромного чужака с растущим беспокойством. Когда массивная сталь невесомо взлетела, приметно побледнел и даже прикрыл глаза на миг. Почудится же такое! Вниз секира пошла, с гудением разрывая воздух. В рассказах о Милооке описан «голос большого лезвия», но своими ушами его из сидящих никто не слышал, кроме стариков, вроде буркнувшего своим отнюдь не иссякшим с возрастом басом «Любо!» Дарена Брова. Шорнах вжал голову в плечи, не веря тому, что уже знал наверняка.

Скорлупа доспеха и не хрустнула толком, издав настоящий звук лишь в падении, когда две, на взгляд совершенно равные, половинки с гладкими срезами сокрушительно зазвенели–загудели по мрамору пола. В тишине зала их движение пристально и почти недоуменно рассматривали все, не понимая, что теперь делать с невозможным. Когда последний отзвук погас, тот же неугомонный Ведом уверенно припечатал ладонью стол. Он ничуть не растерялся.

– Вот у нас и появился князь, – сообщил он остальным очевидное для себя. – Уж всяко получше этого охальника синегадского будет. Да и хватит ему в наместниках ходить, над нами куражиться! Располовинил начисто, не хуже Топорщика нашего памятного. А при том–то князе заговоры быстро пресекались.

Шорнах удивленно поднял взгляд к галереям, где замерли лучники, не подумавшие даже наказать наглеца за прямое оскорбление его, наместника. Вопреки заранее условленному с охраной и уже дважды повторенному жесту! Попытался что–то сказать, но не успел. Пока все следили за панцирем, разрубивший его воин добрался до занятого наместником трона. Секира взлетела, снова загудела сердито и низко.

– Совести у тебя нет, – возмутился «посол», демонстрируя знание языка вендов не способной оценить этот факт знати, замершей статуями. – Во–первых, кресло испортил, а ему две сотни лет. Во–вторых, и главных, я собирался его зарубить еще на болоте. С вами, медведями, одна морока. Чуть отвернешься и не знаешь, чего ждать… точнее знаешь, и наверняка!

– А что, по–твоему, два раза «траурный ужин» собирать? – усмехнулся Яромил, с немалым удовольствием избавляясь от «намордника» и заодно – чалмы. С лязгом опустил секиру на стол, разметав посуду, осмотрел не способный еще вздохнуть зал. – Извини, дядька Харим, в кои веки ты из логова своего в столицу выполз и на заговор сподобился, а по моей поспешности не пригодилось задуманное. Бердичи, небось, тоже в деле? Я еще как сюда шел, отметил: не худший народ возле тронного зала прогуливается.

– Ага, – почти бессознательно кивнул пожилой Ведом, щурясь и недоуменно рассматривая ожившего князя. Прокашлялся, задумался, снял с головы соболью шапку, надетую ради сугубого неуважения к наместнику. – За дверьми сразу и стоят они, значит… Тьфу на тебя, все мысли в голове дыбом! Что я говорю–то? Ага… с полсотни там верных людей. – Он нащупал хоть одну не успевшую растаять в мутном недоумении мысль и взялся перечислять: – Бердичи все, десять душ, шибко злые и с немалой подмогой охрану у ворот вразумляют. Быковичи тоже здесь, и Снежские, и иные. Не люб нам этот, чтоб ему, король… был.

– Вот и займись, – Стояр наконец усадил свою Ладу, которую прежде усердно прикрывал собственной широкой спиной от лучников, размотал чалму и бросил Ведому. – Тонковат флаг, а пока и этот сойдет. До чего дошел – птичье гнездо на голове второй день таскаю.

– Эк ваши светлости в навьем мире подкоптились, аж бронзовые. – Оттаял, зашевелился и довольно откинулся в кресле сосед Ведома. – Что, князей через речку Смороду в обратный путь отпускают, коль дела не закончены? Всем скопом, что особенно приятно!

– Меня Миратэйя с полдороги вернула, она снавь, и навек наш род перед ней в долгу, – уважительно кивнул Яромил на маленького «писаря» юктасского «посольства». – Теперь вот тоже увязалась, непоседливая, чтоб от стрел беды не вышло. Она их умеет уговаривать безвредно осыпаться осенней листвой. А до навьего царства, добрый Барза, я не добрался, у моста на тот свет, что из Блозя начинается, этот гнилец дохлый три года в подвалах продержал, потешаясь. В лето собирался «демоном» объявить и пожечь тут, в Янде, принародно. Ваши, выходит, лучники на галерее, вон как их приморозило, и без снави стрелы из рук роняют!

Барза солидно кивнул, сосед довольно повторил его движение. Недоверчиво сощурился, потом позволил себе улыбку, рассмотрев, наконец, младшего князя. Поклонился всем троим, подобрался к старшему и довольно неуважительно пихнул его кулаком в бок. Засопел, то ли радуясь, то ли слезу прогоняя, разговорился. Он и Яромила хоронил, зверем выл, а уж как про младшенького узнал, недоучку своего обожаемого… Ведь мальцу еще и за меч браться рано, вон, щупленький, мамкина порода, а она, добрая душа, столь рано ушла, деточку осиротила. Небось, кашлял в зиму?

Всемил виновато потупился и взялся привычно оправдываться: нет, здоров, и вырос, и с клинком его братья до седьмого пота загоняли, и вообще с него теперь спрос малый, пусть брат княжит.

Зал постепенно наполнился шумом, многие вставали и подходили ближе, чтоб наверняка рассмотреть невозможное чудо – трех совершенно живых Орланов. Харим обнял младшего, принялся поворачивать из стороны в сторону бесцеремонно, проверяя, вырос ли, и насколько здоров. Голос старого князя земель восточной Огиры обрел знакомую звучность, мысли улеглись в привычный порядок и речь стала деловой, уверенной. Оказывается, заговор и впрямь созрел. По словам Ведома, всерьез дело началось осенью. В терем Барзов, одного из старейших родов Канэми, ворвались ночью демоны. Их, небывалый случай, – повязали. Воду, как обычно, отравили зельем, тормозящим движение и реакцию. Но, как с усмешкой отметил заинтересованно поглядывая на Барзу Тарсен, у «старого упрямца» на пирах пили что угодно, только не воду. Тот скривился, кивнул, усмехнулся, потирая локоть. Добавил: в зиму пошли разговоры – тихие и очень деловые. К весне дозрело и решение. Лучше запропавший в Амите малолетний князь, сын Стояра, чем виновник прихода демонов. А если и сына Стояра в живых нет, то Шорнаху тем более на этом свете делать нечего.

Яромил кивнул согласно. Спросил, целы ли его туры, – личная гвардия. А как же, – почти удивился градоправитель, седой Кутепа. Как Шорнах их разогнал, в городскую стражу отдельным отрядом приняты. И теперь стоят наготове, во дворе, сигнала ждут.

– Зови, – довольно кивнул Яромил. – А я пока с «трауром» закончу. Двое за этим столом осталось демонов. Ты, попущением Богов к роду Храбров причисленный. Сам ведь ходил Собольков резать, мне с другого берега Смороды их старший докричался и рассказал. И второй демон – сосед твой за столом, на замок Стояра нападение устроивший и ворота черным татям открывший.

Секира проскребла стол, возвращаясь в руки князя. Парой минут позднее знакомый до оторопи голос рявкнул на весь замок, подзывая стражу и пугая теснящихся у дверей тронного зала людей. Они ожидали от своего заговора чего угодно, но никак не этого! Широкие массивные двери затрещали, с трудом впуская всех желающих убедиться в том, что голос им не почудился. Яромил уже вытирал секиру, бережно удаляя грозящую ржавчиной кровь. Глянул одобрительно на своих туров, разметавших от избытка усердия толпу, как ворох листвы, и теперь стоящих совсем рядом, в ожидании приказа. Эти ни в чем не сомневались. Разве что в его гибели, судя по хищной радости на лицах.

Князь велел вынести и сжечь «падаль» и поднять ворота. Большая часть выживших демонов в замке, уверенно сообщил он, и до зари их следует определить на поселение в камеры с надежными засовами или отослать в навий мир. А потом настанет очередь чистить белый город.

Утром люд Янды проснулся и изумленно обнаружил над замком знакомый флаг с золотой каймой и красной птицей. Еще две седмицы туры князя обходили дома и постоялые дворы, разыскивая шпионов сгинувшего наместника. А расправившие плечи венды уже привычно чесали языками – ведь теперь сплетни снова безопасны.

Подначивали друг друга – кто крепче проспал ночную «коронацию».

Говорили о скором прибытии торгового каравана с запада. О том, что называемый кормчим гость князей человек толковый и обходительный, с понятием. Заказал непомерно большую партию курток демонского кроя для своих морских людей, оценив их удобство. И что теперь из–за эдаких деньжищ Кутепа выдрал бороду старику Соболю, пережившему пожар в тереме и гибель половины рода, но не утратившему хватки. Борода пострадала, а кусок заказа так и остался в руках. А к тому, добавляли в золотом ряду, интересно, что люди далекого моря богаты диковинными синими самоцветами, и цена на камни непомерная, но они того стоят. Вон, княгиня Арифа прибыла с охраной и при синих серьгах дивной красоты, ей очень идет. Надо закупать, не иначе, пойдет на камни большой спрос у девиц завистливых.

Про туннров не шептались, о них говорили громко. Эти шутки понимали и были настрого предупреждены Тарсеном: ничего и никого не ломать. Вот и выходит, в целом люди они, по мнению жителей Янды, приятные, но вождь уж слишком буйный: вчера опять шалил с ближними и по бревнышку раскидали гостевой терем Барзов. Вроде бы хотел с дочерью старого князя погулять в садике и не был допущен, а теперь куда они денутся, если и двери не стало, которой перед носом наглеца можно хлопнуть?

Хихикали и звали соседей смотреть, как Залесские чуть не всем родом две ночи на коленях стояли у дворца канэмского князя, лбами прошибая мостовую, и слезно просили прощения за свои прошлые грехи у доброй графини Деяны, снави, изгнанной некогда из родового замка. А поставил их туда трудиться сам Яромил, с которым и прежде спорить решались не часто, а теперь он вовсе заматерел и на прадеда делается угрожающе похож. И многим это нравится: синегорцы, подражая Залесским, набили себе здоровенные шишки, уговаривая Орланов не держать зла и не выделять их земли из Вендира, вместе спокойнее, а Всемил им особенно люб.

Еще тихо передавали невнятный слух: есть–таки один демон не из худших, старинный Орланов покровитель. Его узнал седой Бердич с первого взгляда, еще при Милооке замечал неоднократно. И жизнь побитым на болотище Орланам явно не без помощи волшбы возвращена, да разве ж это плохо?

Вэрри сплетен не слушал. Он с полным усердием показал Мире город. Ее тоже узнавали и баловали, опасливо щурясь на демона, не такого уж и страшного на вид. Про маленькую арагни сплетен не сложилось. Солнышко – оно и есть солнышко, всем светит и тепло дарит. Ей радовались, угощали любимым детьми вендов медом в сотах, яблочными пирожками и пряниками. Задаривали бусами, узорными платками, лентами. Мира смущалась, зато догадливый Норим деловито подставлял бок с открытым заседельным коробом: пригодится.

Времени оказалось маловато, Иган назначил дату выхода в путь, домой, – на десятый день от памятного вечера разрубания доспеха. Накануне отъезда состоялся небольшой ужин для заговорщиков и союзников Орланов. Яромил усердно измысливал способы угодить гостям и хоть как–то, пусть неполно и в спешке, их отблагодарить. Иган обрел полнейшее счастье, получив договор на поставку пеньки, которую прежде втридорога перепродавали через Карн. Не меньше его осчастливил пошив морских непродуваемых курток и обещание ряда иных товаров, о которых не раз говорила Захра, упоминая Вендир. Тарсен, к общему изумлению, на прогулках в садике не остановился и отспорил при посредничестве Стояра право увезти на побережье младшую дочь Барзы.

Деяна помирилась с родней и ехала домой, к мужу, в сопровождении пары отличившихся в заговоре племянников, гордая и очень довольная.

Яромил сокрушенно развел руками, устраивая на почетное место за столом Вэрри.

– Не ведаю, чем угодить демону Угу, – признался он. – Сам не подскажешь?

– Охотно, – серьезно кивнул Вэрри. – Здесь столько князей в одном зале собралось, что грех не использовать случай. Снави лечат ваших людей, спасают вас самих, а живут хуже нищих. Денег за труды они брать не умеют, дар на золото не меняется. Вот и заведите по моей просьбе порядок, чтоб были сыты, кровом и одеждой обеспечены, ног зря не сбивали… В общем, разберетесь, дальше – детали.

– Ты их ничем не лучше, – скривился Яромил. – Для себя, называется, попросил, молодец! Сделаю, но должником останусь, ты еще подумай на досуге.

Деяна поймала короткий взгляд Игана и засобиралась: утром в дорогу, пора, время позднее. Мира нехотя ушла следом за своей наставницей. Кормчий выбрался на открытую галерею и проводил две женские фигурки взглядом. Вышли ярусом ниже, миновали парк, подъемный мост. Им поклонилась стража, и старший отрядил расторопного воина с факелом – проводить, приглядеть и посветить. Огонек удалился, блики отметили поворот, выход на вторую улочку, еще поворот. Там уже канэмский дворец. Когда Иган обернулся, айри стоял рядом и ждал.

– Хотел что–то важное сказать? – уточнил он.

– В таком нехитром деле ты вполне догадливый, – хмуро кивнул кормчий. – А в чем ином… Уеду завтра, а прочие смолчат. Я про обещание Медведя наказать тебя за Миру.

– Вот спасибо, хоть буду знать, в чем моя вина, – серьезно кивнул Вэрри.

– Трудно, наверное, жить среди людей, которые рождаются, взрослеют и стареют по твоему счету устрашающе быстро?

– Я стараюсь.

– И понимать нас иногда сложно, мы же всё время меняемся. Ей было десять, когда вы познакомились, а теперь почти четырнадцать. В пятнадцать Захра стала женой Амира. Я как, достаточно внятно излагаю? – Грустно улыбнулся Иган. – Министра я плачущей впервые видел, когда она узнала, что ее кровиночка тебя выручать бросилась. Думала, сгинешь надолго из нашей жизни, оно и забудется. А тут всё наизнанку вывернулось: ты сюсюкаешь и умиляешься, лезешь со своей сшитой слишком уж ладно курткой и шапкой, одолением черного графа и прочими чудесами.

– Понятно, – потрясенно кивнул Вэрри. – То–то он мне про возраст: тебе шестьсот семьдесят пять, то есть уже шестьсот семьдесят шесть. И что мне с этим делать?

– Не ведаю, – совсем хмуро вздохнул Иган. – Прямо и до конца говоря, – сильно она тебя любит. А вот что в твоей демонской душе творится, и каких женщин драконы считают красивыми – мне не понять. Скажу больше. По весне год назад Тарсен ходил к Захре пить кофе и уточнил, будет ли правильно ему попросить руки Миры. Он полагает, малышке в этой жизни крепко нужен защитник. Хоть и чуткая она, а всё одно без глаз тяжко. А туннр ей жизнь задолжал, знаешь ведь. Потому и не сложился его брак с Барзой два года назад, у него на душе долг висел.

– Насколько я знаю Захру…

– Именно. Велела выбросить глупости из головы: за долги она детей не отдает. Нашей Альтэ исполнится пятнадцать в июле будущего года. Вот и постарайся всё обдумать до того времени. А то мы тебя всем скопом воевать станем, а еще и Деяна присоединится.

Иган невесело усмехнулся, хлопнул потрясенного демона по плечу, резко развернулся и ушел. Вэрри остался стоять, совершенно сбитый с толка. Прав Медведь: ну как можно было не заметить? Головой в скорлупу изнутри стучался, так он сказал. И теперь он, айри, снаружи, вылупился, а сделанного и сказанного не изменить. Да и хочет ли он менять? В голове оказалось удручающе пусто. Известие выветрило последние мысли и оставило одно большое облако тумана над чем–то весьма болотистым и ненадежным. А он еще полагал себя порой едва ли не мудрым…

Единственный обрывок связной мысли гласил: утро разгонит туман, вот тогда и надо смотреть и думать. Вэрри кивнул и решительно заторопился к покоям, отведенным ему в канэмском дворце.

Мира поджидала в саду, очень важная и серьезная.

Она целый день, оказывается, осматривала с Арифой «звезды этой баронки» и теперь, подпрыгивая от радости, желала поделиться своими наблюдениями. Алмазы, восхищавшие весь Вендир, маленькая арагни почти презрительно назвала «пустым баловством и подделкой». Она уверенно улыбалась: подобные дорогим людям не дарят. Так, безделушка. Почему? Они же мертвые и даже не ощущаются ее даром! Вэрри задумался. Камни были не подделкой, всё куда сложнее. Их отбраковал Хиннр из партии искусственных алмазов, созданных для серии опытов Юнтаром. Алмазы высочайшей чистоты, возникшие высоко над их миром – Релатом, в космосе. Настоящая звезда с неба, полагал он прежде. Или, что понятно теперь, безделушка. Смотря кто как умеет видеть.

Мира дернула его за рукав, сердито возвращая к реальности. Ночь ветреная, а она ждала в саду давно и замерзла.

– Так вот, – совсем важно сказала арагни. – Я тоже хочу звезду с небес. Потому что мне надо понять, что ты мне принесешь. Как этой баронке – игрушку, или что иное. За год управишься, дракон?

– Ко дню рождения? – Уточнил очевидное Вэрри.

– Именно. Арагни считаются взрослыми в шестнадцать, вот заранее и хочу всё понять, – выпалила она и заспешила к двери. – Спокойной ночи, дракон. И учти, это мое новое, вполне даже заветное, желание!

– Спокойной ночи, солнечный лучик, – тихо отозвался он. – Я учту.

Утром, еще совсем ранним и сонным, кутающимся в пуховый туман редкой шали–паутинки, Яромил неотступно следил с верхней площадки башни замка Орланов за движением уходящего на запад небольшого отряда. Вот они покинули белый город, миновали предместья, просыпающиеся в светлеющей розовом дымке, подобной пару над горячим настоем. А город и правда до сих пор бурлит. Шутка ли, – демоны оказались людьми, а кое–кому ближними соседями, почти друзьями, компаньонами. Ничего, отстоится – остынет варево, он приглядит, это уже не сложно.

Вот капризный Норим обгоняет общий строй, играя с редеющими под проснувшимся ветерком клочками тумана: налетает, рвет и несется дальше, выискивая новую цель. А Мира ему ничуть не мешает, ей так тоже весело. Звонкий стук копыт отчетливо слышен издали. Люди выходят на порог и машут из окон. Малышку уже и здесь обожают и узнают. Да и Норима – тоже, невероятная ведь стать, его уже ювелиры в белом золоте отлили, Кутепе, до скакунов великому знатоку, на памятное ожерелье. Дивный конь, на таком князю больше не скакать. Неутомимый, резвый, умный, злой до драки. Небось, у самого Милоока поплоше был. В болотной сече князь бросил повод, поудобнее перехватив обеими руками меч, и более не заботился об узде. Норим отлично понимал, что следует делать. С ним Яромил отчетливо осознал всю красоту сказа о кетаврусах – конелюдях.

Теперь пеший и несчастный своей неполноценностью человек стоял на стене удручающе одинокий, словно его душу порвали надвое. И лучшая часть осталась там, с уходящими прочь. С бесподобным Иганом, во дворце которого не посмеет родиться ни один заговор. С Тарсеном, на которого не сердился даже заносчивый Барза, гонявший упрямого туннра из посольского терема, как выяснилось, еще два года назад в Амите. С самой Мирой, слепой девочкой, умудрившейся вопреки всему на ощупь вывести его из мира мертвых. Наверное, даже Арифа не знала, как это было невозможно и непосильно. И неоплатно.

Яромил вздохнул виновато: арагни он так и не нашел подарка. Она до странности не нуждалась в том, что ценили прочие. Правда, браслет с золотым Норимом у Кутепы приняла, хоть такая память о Янде останется, спасибо старому.

Рядом беззвучно возник Вэрри. Вот тоже головная боль – и этому нечем угодить!

– Я по поводу твоего нелепого долга, объявленного так прилюдно, удрученно и шумно, что мне совсем стыдно теперь, – словно читая мысли, пояснил он. – Мне и правда кое–что нужно.

– Приятно слышать, – неуверенно улыбнулся князь.

– На севере Вендира добывают алмазы. Разработки все в твоем личном владении, широкоплечая светлость, я уточнил.

– Верно. Самая бесполезная наша родовая собственность. Гранить не умеем, а в диком виде они недорого стоят. Отдаем на юг, там их кое–как обрабатывают и нам же подсовывают впятеро дороже, – нахмурился деловито Яромил. – В княжьем северном кроме камни корзинами накоплены, по размеру сортированные. Бессмысленные до изумления.

– Давай уговоримся, – довольно кивнул Вэрри. – Я научу толкового ювелира обработке. Ты не станешь из этого способа делать тайну дольше двух поколений, это достаточно, чтобы озолотить Вендир и ювелира. И мне достанутся три камня, которые я выберу. Но предупреждаю: я могу перепортить до половины запасов корзин, объясняя огранку и выбирая нужное для себя. Молчи, не ломи бровь. Мой интерес велик. Мира попросила звезду с небес.

– Нелепые времена настали, – Улыбнулся Яромил куда более радостно. – В сказках драконы воруют принцесс. А в яви сами они легко ловятся и из шкуры лезут, стараясь вернуть невредимую принцессу родителям. Видимо, ты теперь приглашен на ее день рождения. Ох, берегись, заякорят…

Вэрри кивнул согласно.

Его мысли были уже далеко. Как искать в груде камней «звезду» для Миратэйи? Ведь хрустально–чистые алмазы, без единого волоса трещины и песчинки брака, шлифованные в самых современных и немыслимых для людей лабораториях корабля айри, маленькая снавь без колебания сочла убогой фальшивкой. Целую ночь он думал и понял, что для Миры придется делать еще одну живую вещь, и если клинок греет малая искра ее души, то и этот подарок оживить можно лишь тем же способом. Только теперь вращивать в оправу придется себя самого. А еще – крепко думать. Иган прав: она уже почти взрослая, вот и выбрала надежный с ее, непонятной иным точки зрения, способ проверить, как называть то, что их двоих связывает. Сказать можно что угодно, а в камень вживить – только настоящее и сокровенное. К утру он уверенно выбрал для работы алмаз. Не из–за «баронки», которую малышка упорно отказывалась называть правильно, само собой. Просто душа Миры чем–то подобна этому странному камню. Уникально прочному, чистому, хранящему в себе свет. Правда, таковы лишь идеальные алмазы. И их требуется три, он так решил. Сперва серьги. Это его еще ни к чему не обязывает, исполняя высказанное Мирой желание чисто формально. А уж потом… Ну неужели ему не хватит года, чтобы разобраться, что потом?

Вообще–то хватило неполного месяца.

Еще только–только расцвело северное лето, выбросило из сундуков по лугам на просушку узорные платки первого цветения, самого яркого и богатого красками. Яблони стряхнули лепестки снега и задумались, стоит ли в осень трудить ветки, или обмануть людей, устроив себе отдых. Первые колокольчики закивали головками, провожая последнюю массовую волну одуванчикового пуха, разлетевшегося по огородам, готовя трудолюбивым вендам непростую прополку следующего сезона. Листья деревьев, прокаленные солнцем, доспели до своего глянцевого густого летнего оттенка.

Вэрри сидел на свежеструганном бревне у домика, собранного за считанные дни по слову князя для него, уважаемого гостя. Рядом весело звенела обтесываемая сосна избы, возводимой для добравшихся из столицы ювелиров. Солнце вытапливало из древесины смолу, воздух томился ее хвойным взваром. Пчелы солидно гудели о своем: вот дон–н–ник еще не подошел, а ж–жаль…

Айри усмехался и виновато признавал – скучно ему этим летом без маленькой арагни. Привык к ее теплому присутствию за зиму, и не заметил насколько. Она слышала и чувствовала мир очень живо, и с ней сидеть сейчас было бы куда веселее. Ей можно рассказать глупости про говорящих пчел. И выслушивать возмущенный ответ типа: когда это на севере Вендира цвел донник? А вот въедливому и дотошному пожилому мастеру Ясине эти истории без надобности. И услышит, не про донник скажет, а озабоченно посоветует шапку надеть, мысли сберегая от помутнения ума. Вон, идет, облако над головой несет. Весь в заботах, не до погожего дня ему. И мысли у ювелира, как шестеренки в часовом механизме, щелкают ровно и последовательно, без сбоев. Издали слышно: вчерашний чертеж резцов он разобрал, и форму огранки понял, и как углы отслеживать сообразил, но мелочных вопросиков накопил целую страничку в своей аккуратно обрезанной золотой каймой книжечке. Теперь сядет рядом и станет их по одному вычитывать, ничего не пропуская. А почерк у Ясины мелок, будто муравьев на лист насажал. Нет, уж скорее блох! Айри нервно почесал затылок, словно буквы расползлись из книжечки и щекочут кожу под воротом. Если бы Вэрри знал, каков этот мастер, сбежал бы на Индуз вместе с Иганом. Но теперь отступать поздно. Звезду обещал? Обещал! Сиди и терпи, дракон. Потом будет время и про пчел рассказать, и про остальное. Всё равно гранить придется здесь, долго и мучительно, а не на корабле Хиннра. Живое спешки не уважает. Значит, для работы необходимо устроить хорошую мастерскую, и в таком важном деле нудный Ясина – самый подходящий человек. У него не бывает не примеченных огрехов и оставленных на потом недоделок.

Мастер важно отдал поклон и устроился на бревне, постелив себе льняную вышитую тряпицу. Открыл книжечку, устроил рядом поудобнее чернильницу, придирчиво изучил золотое тонкое перо.

– Ну, теперь самое время разобраться, как крепить в захвате, – приступил он к делу. – Есть тут заковыки, их бы нам почистить не грех заранее.

Вэрри обреченно кивнул и стал выслушивать и рассказывать.

Ясина, если уж быть совсем честным, ему нравился. И объяснять не надо по два раза, и дело знает, и мелкие заботы по утряске работ с мастеровыми целиком на себя взял. В иной год они бы стали друзьями, пожалуй. Но не теперь. Прожив почти семь сотен лет, айри обнаружил, что солнышко не всякий год светит одинаково. И теперь оно, удивительно молодое и рыжее, яркое, праздничное – упорно уворачивается, отсылая свои самые теплые лучики далеко на юго–запад. Он поближе придвинул ножны, нагретые за утро, и положил ладонь на рукоять. Стало чуть легче. Луч, настоящий живой клинок, тоже знал про пчел и охотно спел бы над лугом. Ничего, вечером они разберутся с делами и пойдут кроить из тумана узор боя.

А потом снова надо слушать Ясину, чертить, спускаться, накинув душегрейку, в надежный княжеский кром и перебирать алмазы в корзинах. Холодные, шуршащие сухо и чуть насмешливо. Не те! У одного форма плоха, у иного пыль села облачком в самой сердцевине, у третьего трещинка отметила грозящую владельцу неудачу.

Все они родились и росли в породе. Все принадлежат миру Релата и прожили в его недрах свою странную каменную жизнь, рядом с которой долголетие дракона – один день. Все знали чудовищное давление и жар, создавшие кристаллы. Но ему нужны лишь те, что обрели чуть больше. Они и в холоде каменного мешка крома останутся теплыми, хранящими жизнь и свет.

Первый он нашел под осень, и почти сразу – второй, пару к нему. Обрадовался и выгнал из гранильной мастерской всех учеников, надолго заняв лучший станок под беззлобное ворчание Ясины. Ювелир хоть и возмущался для вида, но в душе был доволен: одно дело спрашивать и слушать, иное – смотреть, а этого ему не запретили. Может, странный неприветливый гость князя и демон, как почтительно и чуть насторожено шепчутся по углам мастеровые. А только дело знает так, что ему можно простить любое происхождение. И не на словах в огранке силен, вон как в его длинных чутких пальцах работа горит. Смотреть приятно. И понятно. Над заметками полувековой давности, шутки ради подсунутыми пять лет назад светлейшим Яромилом – «прадеда наследство, глянь» – он провел много бессонных ночей. До бешеного гнева доходил, родных пугая. Может, Топорщик был наилучший князь, легендарный воин: брал Блозь в один день, медведя в объятиях давил, разбойников усмирял. Но так описать огранку – да это же преступление! Он бережно сохранил манеру речи неведомого ювелира в своих записях, а суть процесса между тем затерялась. Ясина таких глупостей великокняжьих не повторит.

Солнце перевалило через незримый рубеж зимы и взялось греть, обещая неизбежную победу над метелями. Затем осадило сугробы, поднявшиеся за зиму так, что конного за ними не видно, до чахлой, по щиколотку ребенку, корки грязного наста, победно пробитого первой зеленью. Лишь тогда Вэрри закончил серьги. Ему было смешно вспоминать свои ночные мысли, в Янде, перепуганные и перепутанные разговорами с Иганом и Мирой: серьги мелочь, а душу–то он потом вложит, после…

Не получилось после.

Камни приняли форму и впитали немало его мыслей. Мира сидела часами возле заготовки Луча и шепталась с булатом. О чем? Он точил алмаз и думал о ее негромком неразборчивом бормотании. А потом, когда расцвела ясной гладью полировки первая грань, он понял. Ему ведь давным–давно всё необходимое объяснила Джами. Ведь Миратэйя некогда ей наговорила счастливую монету. Особенную, к большой удаче судьбу разворачивающую и поворот отмечающую: смотри, не оплошай, не упусти! Значит, и настоящая звезда с небес должна быть не пустой, в цене своей только деньгами измеряемой и парадностью работы, как шуточный подарок невесте Мика. Заветной. И он точно знает, тугодум бескрылый, давно и совершенно безошибочно, в чем тайная мечта арагни. Этого она и ждет. И нужны именно серьги, два камня. С третьим от разберется позже.

Алмазы засветились радугами, восхищая Ясину. А перед айри встали новые проблемы: теперь и не хочется вспоминать, сколько мук пришлось претерпеть с оправой! Зато тот же Ясина прямо сиял, наблюдая метания наставника, несущие ему, дотошному, новые знания. Два типа замка сережек были ему прежде незнакомы и, сердито выброшенные мастером драконом (к тому времени их уже навестил Яромил и кое–что порассказал) после отбраковки очередной идеи, нашли себе место в плоской коробочке, ремешком укрепленной к неизменной книжечке с записями.

А то, что у странного демона, который не обижался на подобные оговорки и сплетен не слушал, получилось в итоге, вообще ни в какие рамки канонов не укладывалось. Ну, делают люди цветы из золота, узоры морозные, листья–веточки, птиц да зверей, по мере таланта и усердия прорисовка получается лучше или хуже… Но это–то что? Вэрри счастливо улыбался, выбравшись из мастерской на свет дня. Он чуть осунулся за зиму и приметно побледнел, редко бывая на улице. Теперь щурил глаза, отвыкшие от шалого весеннего солнышка, и рассматривал снова и снова завершенную работу. А Ясина сопел рядом, накинув на плечи беспечного айри предусмотрительно захваченную в сенях шубу. Глядел искоса и пытался понять – почему эдакая нелепица ему не противна? И золото в два тона, в Вендире так не делают. Узора вовсе нет, а форма – проще убожества. Вроде крошечного солнышка с одним особенно длинным и острым лучиком, дотянувшимся до прозрачной капли алмаза. Обведенной тонким росчерком контура глаза, для которого алмаз – радужка. И на чем держится эта капля, вот незадача? Не видать. Ясина нахмурился, мысленно добавляя еще один вопрос к сегодняшней вечерней беседе.

Вэрри тоже помрачнел. Если он так будет работать, не управится к сроку. Засиделся с серьгами, а на перстень–то камня до сих пор нет! Потому что перстень, это он тоже понял недавно, надо делать не в комплект, как он наивно планировал год назад. У него совсем иная роль.

– Позволь узнать, что за народ столь странно оправляет камни? – осторожно нарушил его задумчивость Ясина. – Незнакомо совсем и по стилю, и по выделке.

– Это не украшение, мастер, – улыбнулся Вэрри. – Скорее уж такая странная молитва, нашему старейшему дракону – самому Великому – адресованная. Я и на словах его просил, и теперь прошу каждый день по утрам, на восходе. Но полагаю, это средство понадежнее. Мире подарю, она наденет и станем ждать, вдруг да сбудется? У нее однажды для сестры получилось.

– И перстень для Великого? – Нахмурился сбитый с толка Ясина.

– Нет, конечно. Ох, мне с ним еще возиться и маяться. Наверное, опоздаю я к малышке на день рождения. Но такие дела на середине не бросают, она поймет и простит. Все же мне уже шестьсот семьдесят семь, солидный возраст для собравшегося жениться, пусть и дракона. А ей пока нет и пятнадцати, дитя еще. Как тут торопиться?

– Про эдакую разницу в возрасте с невестой я еще не слыхивал, – усмехнулся мастер. – И правда, спешка будет не по делу. А что ищешь, не секрет? По два раза все камни перебрал, и похоже, без радости.

– Не секрет, – вздохнул Вэрри. – Сам не знаю толком. Маленькое, теплое и необычное, вот именно чтобы радость в нем жила или душа общительная и без злобы. Не переживай, найду.

Нужное отыскалось в лукошке, содержащем бросовую мелочь. Его велел принести тот же неугомонный Ясина, раз не в размере и чистоте цель поиска, и оказался прав. Крошечный, как просяное зерно, невзрачный осколок. Для лишенных чутья людей – пустая безделица, мусор. Почти непрозрачный, мутный, со странными вкраплениями. Песчинка, пролетевшая невесть сколько миров, едва не выгоревшая в атмосфере падучей звездой и обросшая уже на Релате за долгие века кристалликами. Настоящая звезда с неба!

В июле она оказалась плотно сжата когтями драконьей лапы. Чешуйчатое тело ловко извивалось, образуя обод перстенька. Три прочие конечности надежно держали стебель одуванчика, на перламутре соцветия которого лежала голова ящера. Ясина оглядел вещицу куда более пристально и нашел отменной, порадовав айри. Работа и впрямь тонкая, с детальной прорисовкой. Впрочем, венду не известны все сложности изделия. Например, то, что на точный цвет дракона ушло более недели. Именно такой была давно окаменевшая чешуя того, кто теперь сидит рядом и торопливо проверяет собранные в дорогу вещи.

Актам насмешливо фыркнул, приветствуя запропавшего приятеля. Он чудесно провел год, шкура лоснится чищеным глянцем, в глазах пляшут бесенята: Яромил с братьями приложил все мыслимые усилия для улучшения «ритской» линии коней. Актам тоже постарался. Три жеребенка, все угольно–черные, нетвердо стояли на длинных смешных ножках–подпорках возле гордых кобылиц. Будут князьям верховые, и не хуже Микова Бурелома. Разномастные лошадки тоскливо вздыхали, провожая взглядами неподражаемого вороного. Судя по всему, к осени поголовье ритских еще заметнее пополнится.

Актам их уже забыл, ветреный. И несся вперед, упиваясь движением. До самой столицы вендов Вэрри насмешливо рассказывал своему коню, что его отношение к кобылицам свойственно восточным владыкам той самой Юктассы, послом которой он, седок, притворялся год назад. Одна становится женой, не мешая с интересом смотреть на прочих, именуемых наложницами, – девиц более простого происхождения, чье присутствие во дворце повелителя может исчисляться и годами, и днями. Они приглашены и избраны для забав, молоденькие и веселые, гордые своим правом и приданным, обеспечивающим позже удачный брак. Женой владыки–Актама всегда была бесподобная Шай–Мирзэ, стройная медношкурая красавица с белой стрелкой, прихотливо изогнутой от левого уха до мягких перламутрово–розовых губ. Утраченная и оплаканная.

На пару часов Вэрри задержался в Янде, почти бегом проведал князя и убедился: заговоров более нет и в помине. Город тих, купцы солидно торгуются, бдительный градоправитель Кутепа затевает нешуточную тяжбу с обнаглевшими оружейниками, наловчившимися подделывать рисунок булата и выдавать литье с травлением за «настоящий живой металл, а заготовки – самого Старого медведя работы». Теперь каждый клинок проверяют туры князя и ставят особое клеймо. На меч, если тот согнется в дугу, обвивая пояс, срубит гвоздь и позволит без вреда для себя висеть на воткнутом горизонтально лезвии взрослому воину. Если же нет – то отметина появляется на лавке оружейника…

Две недели спустя этой новости порадовался кузнец. Впрочем, куда более его удивил и осчастливил дракон на перстне, обнимающий цветок. Живой подарок и вполне стоящий, – солидно подтвердил Медведь. Увы, Вэрри спешил и не остался посидеть за вечерним разговором со старостой. Он и так сделал крюк, выбрав для возвращения на Архипелаг эту дорогу: куда прямее через Канэмь на Амит, западным трактом. Но там надо сплавляться рекой, а это не особенно легко предсказать по срокам. Да и знакомых проведать он хотел непременно.

В первые дни осени Актам вырвался в свою любимую степь за перевалом и полетел птицей, не требуя и малого отдыха. Впереди табуны илла, где он не раз грызся с вожаками, и всегда успешно. Зеленые луга у озера, развилка трактов, которую он со своим седоком миновал бессчетное число раз, взвихривая пыль всех дорог поочередно. Густотравный Карн, жаркое пекло Обикат, холмы Красной степи… и, само собой, его родная долина. Здесь он счастлив, знает все тропы и восторженно дышит пряным и пьяным воздухом, все более горячим и сухим день ото дня. Быстрые ноги вороного печатали цепочку следов почти точно на юг. Погонщик туч пока далеко у ледового берега сбивает в осенние гурты свой скот. А здесь – шелест рыжей спелой травы, цикады, легкая пыль. Он любил ночной бег и отдых в знойный солнцепек и был рад неперечливому айри, поддерживающему выбранный скакуном режим. Луна давала много света, заливая равнину серебром, куда более приятным и прохладным, чем полуденная бронза жары.

Лишь однажды облако забрело на темный свод, туманя ночные костры неба и лениво совершая межзвездное странствие, недоступное пониманию не только людей, но и айри. Только что оно коснулось копыт Священного жеребца, – и вот уже протирает мягкой варежкой тумана самую яркую из звезд Сети ловчего. Двинулось дальше, нагоняя тень на сияние Пути Богов. Окутало огни сырым туманом, заставило их зябко и нервно дрожать.

Спокойным и ровным остался лишь свет поднимающегося и пока лежащего у самого горизонта Волчьего ока – зеленовато–золотой яркой и острой звезды, как полагали люди степи. Туннры звали ее Хьёртт, а айри кроме того ведали, что это не звезда, а планета, самая ближняя к их родному Релату. И, увы, необитаемая.

Вэрри удивленно потряс головой. Он, похоже, обознался, что для дракона немыслимо, с таким–то зрением! А уж при его немалом опыте путника… наверное, устал. Во–первых, Хьёртт не может двоиться, следить за путником и, кажется, даже щуриться. Да уж, невероятно сильно и непривычно обознался: не звезда и не планета. Всего лишь костер. Так почему столь яркий и отчетливо видимый издали? И почему нелепого и невозможного для огня оттенка драконьего глаза? Впрочем, он почти точно впереди, скоро станет понятно. Актам охотно прибавил, чуть меняя направление, едва почуяв удивление друга.

У огня, который вблизи уже не двоился и не казался зеленоватым, сидел всего один человек. Рядом щипал траву его верблюд, огромный и восхитительный. Вэрри глянул с невольным уважением: настоящий породистый орхой, гриддским коням в роду верблюдов по цене и стати ровня. Их, кажется, уже лет двести как извели, смешав неудачно породы. Он подобных и не застал, но по описанию теперь сразу признал. Видно, плохо смотрел, невнимательно, живы и необычайно хороши…

Он перевел взгляд на погонщика орхоя, усмиряя бег коня и переводя его на шаг. Не гоже пылить здесь, на привале. Пожилой человек, безбородый, что странно… Волос темный, пробит седым серебром. Цвет глаз, видимо, светлый, в них костер пляшет, играя тонами радужки от карего до медового. Не особенно высок, сложен вполне средне. Вэрри сердито нахмурился: его самого так описывают – без явных примет.

Пожилой ночевщик следил за приближением всадника с интересом, но без тени удивления. Словно ждал! Вон уже заготовил для гостя на узорной кошме пиалу с чаем, сдобренным маслом. Странный он, столь невероятно предусмотрительный и к тому же явно страдающий раздумчивой бессонницей…

Молча дал гостю спешиться, пробормотать сбивчивое приветствие, расседлать коня и устроить в сторонке вьюки. Он отчетливо видел: прибывший понятия не имеет, к какому народу отнести случайного одиночку. И забавлялся, не произнося ни слова, лишь лениво кивая на фразу, торопливо повторенную на трех языках. Наконец вежливый гость сел, поклонился щедрому столу, обнял пиалу ладонями и поднес к губам. Само собой, догадка застигла его очень некстати, – на первом же глотке, дав новый повод к улыбке. Горячий чай облил рукава. Вэрри торопливо вытер ладони и отставил напиток.

Незнакомых людей в этом мире сколько угодно.

А вот незнакомый айри такого возраста может быть только один.

– Назовешь Великим – шею начищу, – весело предупредил тот. – Дан, это одно из моих прежних имен, вполне сносное.

– Шутки у тебя… Дан.

– А что мне, огнем плеваться, чудеса ради знакомства творить? Или ты дракона ждал увидеть? Так я крупноват для нормальной беседы, знаешь ли, – почти сердито ответил Великий. – Сам не совсем уж мальчик, должен думать быстрее, вот и не будет мне так весело, а тебе – неловко. И нечего глазами гневно сверкать, ты меня звал. Год в ухо каждое утро шелестел! Это утомительно, ведь одно и то же, без вариантов, слово в слово…

– Вот и выполнил бы, – окончательно рассердился Вэрри.

– Ну всё у тебя просто! – Усмехнулся дракон. – Ее, будет тебе известно, зрение с ума сведет, тем более вот так запросто возвращенное. Сперва болью, потом невозможностью найти соответствие привычного знания о предметах и людях их внешнему зримому облику. И что окажется страшнее, даже мне неведомо. Я ведь не Бог, а всего лишь очень старый дракон, который кое–чему научился. Ты попросил, ты и возвращай, тоже кое–что можешь, вот и привыкай сам исполнять, пора. Нечего на иных посильные дела переваливать. Ведь начал уже, и в главном разобрался. Глаза ты ей подобрал отменные, даже весьма красивые. Пусть такие носит пока, привыкает. А потом пройдет второе посвящение снави. Выловишь ее из Радужного.

– И?

– Нет бы молча старика послушать, не торопя, – лениво сощурился Великий без тени огорчения. – Она тебе не чужая. Бери ее боль, а ей отдай свое умение видеть. Отлежишься, не помрешь, заново научишься различать мир. За все надо платить. Честно оплатишь – видеть сможет не хуже айри. И учти, пока она будет без сознания, ее надо отвезти к мамке. А ты болей один, нечего девочку донимать наново ценой за ее хорошенькие глазки. Всё понял?

– Нет конечно, но буду думать.

– Именно, дело не вредное. Я твою Миру давно знаю, ей и шести лет не было, как повстречал. Может, рассказал бы поподробнее, будь у нас время. Но его нет, малыш. Я почему здесь тебя жду? В сорока верстах поворот на Карн. А тебе надо не туда. Бери восточнее, к Золотому морю. Не то пока поймешь, что стряслось, будет поздно. Обидят Миру. Сильно и очень хитро. А ты себе не простишь. Всего–то раз опоздал ко дню рождения, а жизнь ее начисто сломана. И Захра не простит, тоже единожды расплакалась не вовремя. И Деяна… да не сиди сиднем, седлай коня. Отдохнул он уже, это я обеспечил, так и быть.

– На байгу подалась? – похолодел Вэрри, торопливо набрасывая попону и расправляя ее. – Отлуплю!

– Сомневаюсь, хотя стоило бы, тебя самого и троих перечисленных – Миру, Захру и Деяну, скопом. Скачи на зеленые луга рода битри. Актама обрядишь в доспех, отобьешь Норима у мерзавцев и дашь обоим лошадкам гулять там по своему усмотрению. Эти кони прочее без тебя сделают. Возьми любого иного оседланного взаймы и скачи к белой кибитке. До второго заката от этой ночи, ты меня понял? Вот наглец, не дослушал… То в ухо шумит, то уезжает, не простившись… мальчишка.

Пожилой айри улыбнулся, аккуратно протер и убрал пиалы, свернул кошму, подозвал верблюда. Костер уже исчез, как ненужная более декорация. А когда Вэрри виновато обернулся, чтобы хоть махнуть на прощанье, не было и самого Дана. А звезды сияли ясно, их более не пугало сыростью шальное облако.

* * *

Все, что Миратэйя помнила из раннего, до встречи с Амиром, детства – это боль и голод. А еще темноту. Потому что в ее понимании светом и теплом было отношение окружающих, а в смешанном селении арагов, илла и брусов близ караванного пути маленькая слепая девочка оказалась совершено никому не нужна. Семья от нее отказалась, назвав «бесовым подкидышем». Соседи брезгливо сторонились грязной и странноватой оборвашки.

В тот день она сидела возле двери сарая совершенно без сил. Корова трактирщика, отбившаяся от стада и потерявшаяся, вернулась недоенной, с опухшим воспаленным выменем. Смур привычно позвал ее, «слепуху», которой и платить не надо. Всё из одной глупой жалости сделает, без оплаты, за «спасибо» да кусок хлеба, и то – если не запамятуют поблагодарить да отрезать от краюхи. А коли и хлеба жаль, довольно пригрозить, что больную скотинку живодер охотно заберет. И посетовать, как будет трудно телят без мамки выхаживать…

Корова довольно хрустела недозрелой свеклой, она уже была вполне здорова и даже сыта. А Мира сидела под стеной, устало к ней привалившись, дрожащая от голода и донимающего который месяц кашля, привязавшегося в зиму. Еще бы – нормальной одежды ей никто не давал, а про сапоги и говорить нечего. Девочку бил озноб и она куталась в драную рубаху, пытаясь сберечь хоть крохи тепла. Мерзла и вздрагивала в тяжелом полузабытьи. Для нее не было четкой грани яви и сна. Чтобы попасть туда, не надо даже веки прикрывать, – их тоже толком–то нет.

Она потому и не поняла, когда Он появился и где – во сне или наяву.

Подошел, присмотрелся, сердито покачал головой. Она воспринимала его действия и намерения очень ясно. И потому сразу догадалась: это не человек. Люди не умеют говорить с ее сознанием без слов и не могут смотреть на маленькую слепую как на равную и достойную внимания. А Он – мог и смотрел. И еще Он странным образом чувствовал вину за ее усталость, неустроенность и голод.

Сел рядом, и ей сразу стало куда теплее и лучше. Задумался, уверенно взъерошив светлые волосы и устроив щуплые плечи под своей большой сильной рукой. Потом кивнул и заговорил. Словами, как обычный человек, но ему было куда легче верить. Потому что она знала и разбирала то, что скрывалось от слуха прочих. Силу странного существа, в котором яркая и теплая душа, подобная солнечному свету, соседствовала с рассудком, спокойным и обстоятельным, как тихий вечер.

– Ладно, что есть – то есть, отсюда и начнем, – виновато вздохнул Он. – Трудно тебе?

– Ничего, я не жалуюсь, – утешила его Мира. – Просто счастье мое где–то запропало, так бывает. Найдется, не расстраивайся.

– Знаю, но я всё равно расстроен. Зато, в общем–то, даже догадываюсь, как его надо искать, – кивнул Он. – Нечего тебе делать в гадком селении, добра не помнящем. Есть другие места и иные люди. Во–он там, на дороге, появился караван. Слышишь?

– Большой! – Подтвердила Мира. – Такие к нам и не заходят.

– Этот зайдет, – сообщил без тени сомнения собеседник. – Его ведет очень хороший человек, дабби Амир из рода Багдэш. Дабби – это звание, вроде старосты. Означает его право и умение выбирать тропы. Не все купцы – дабби, многие проводников нанимают. Но этот и торговать умеет, и о людях своих заботится.

– Амир – имя? – Уточнила она.

– Имя, правильно. Я покажу тебе его. Смотри.

Теперь уже обе руки незнакомца лежали на ее плечах. И вместе они смотрели на длинную цепь усталых верблюдов и всадника, летящего по обочине дороги, внимательно оглядывая их. Мира улыбнулась недоверчиво: и правда, совершенно не такой, как селяне. Уверенный, ладный, строгий и внимательный, этот бы больного коня или верблюда не повел к живодеру просто так, да и люди его не боятся, а уважают.

– Он подъедет сюда, – продолжил с прежней неколебимой уверенностью собеседник. – Ты дождись и скажи, что желаешь уйти с его караваном, что умеешь лечить скот и даже людей. И что дома тебя не ждут. Поняла?

– Да кто возьмет в дорогу невесть кого, из чужого рода, без этой… рекомендации? – Вспомнила Мира сложное слово, не раз произносимое в трактире купцами, – Так не бывает!

– Не спорь со мной, глупый ребенок! – Рассмеялся странный советчик. – А то снова свое счастье упустишь. Удача вообще не любит лишних сомнений. Мне пора. И не переживай, всё станет хорошо. Я буду за вами приглядывать, когда смогу.

Странным образом она не помнила, как Он встал и ушел – ни шагов, ни движения воздуха, ни пыли с сухой утоптанной дорожки. И потому позже стала считать, что видела Его во сне.

Дабби и правда подъехал сам. Выслушал внимательно и не перебивая, хоть и с немалой долей удивления, ее решительную просьбу. Задумался ненадолго, потом уверенно бросил девочке повод своего скакуна.

– Мой Лахниз непонятно отчего стер спину, что никуда не годится. Собственно, это единственная причина нашей остановки здесь. Посмотри, что можно сделать. Мой помощник, дабби–ош, будет рядом, он принесет запрошенные травы и мази, расседлает, подставит пенек, чтоб ты дотянулась, и вообще – сделает, что велишь. Потом поговорим, когда я выслушаю его отчет и гляну снова на спину коня.

Мира кивнула удивленно. Снова улыбнулась. Она уже знала, что Тот странный знакомый был прав – дабби только прикидывается строгим и несговорчивым, а на деле он очень добрый и – вот чудо! – наверняка возьмет ее в караван. Сейчас сразу пойдет и будет спрашивать: чья она, не против ли родители. У трактирщика – вон, дядька Смур уже ждет с лучшим пивом и караваем, трясется весь от радости. Богатые гости, редкие. Спину перед дабби согнул, аж хруст слышен, заговорил с незнакомой мягкой лестью в голосе, текучем, как мёд, и вязком, как болотная жижа.

Дабби прошел мимо, в распахнутую дверь, к столу для дорогих гостей, коротко бросил, не поворачивая головы, несколько распоряжений – накормить скот, обеспечить водой и запасами людей, список нужного у его помощника. Голос Амира был холоден и почти брезглив. Он не любил «болотную жижу» и умел ее различать за медовым звучанием. И глупую лесть жадных трактирщиков, не нашедших в хозяйстве чёрствой корки для слепого ребенка, тем более не терпел.

Вечером дабби вызвал ее к себе.

– Я беру тебя, – серьезно сообщил он. – Детям в караване не место, но думаю, хуже, чем здесь, тебе не станет в самом трудном пути. Пока мы двигаемся на север, кладу в оплату одну серебрушку в месяц. То есть ты будешь считаться моим глупым и бестолковым ребенком, которому оплачивают мелкие прихоти вроде орехов в меду, к тому же тебе будут прощать многое. Стану приглядываться и думать, велика ли с тебя польза. Доберемся на большой торг к северным вендам, там и решу. Если не научишься быть на своем месте нужной и дело знать – оставлю на западе, в землях карнисцев, где живет моя семья. И спорить ты не посмеешь! Всё поняла?

– Да, дабби, – пискнула она, все еще не веря своим ушам.

– Иди с Шогром, дабби–ош тебе выдаст одежду, покажет место в караване и шатер для сна. При кухне вымойся, там уже всё готово. Утром займешься делом, у меня двум верблюдам неможется, глянешь их, – строго велел Амир.

И жизнь пошла совсем иначе, неспешным и неутомимым шагом огромных верблюдов. Счастье прочно утвердилось где–то рядом. А порой Мире казалось, что Его рука по–прежнему лежит на плече.

Это было очень хорошо, но и плохо тоже. Потому что многое перепуталось, стало сосем трудно разбирать, где настоящая явь, а где сон, шепчущий о том, что было и не было. Из–за снов она не могла нормально ориентироваться во времени. И порой – в пространстве. Потому что, уходя туда, не понимала, как долго не ощущает окружающего и насколько далеко продвинулся за это время караван. Она вязала свои узелки, отмечая дорогу, но в спутанных клубках не было места протяженности пути. Время в них размечали приметные и важные события. Встречи, выздоровления больных, праздники. Оттуда, из сна, люди и животные, дороги и дома – всё воспринималось чуть отстраненно и не всегда правильно. Точнее, ее восприятие не совпадало с тем, что видели иные, зрячие. Слишком во многом не совпадало. Они говорили «ясный день», а она нервно ежилась, ощущая скорую бурю. Они ждали бед, глядя на красный диск луны (целая россыпь бессмысленных для нее слов!) а Мира улыбалась, предчувствуя скорое окончание удачного похода и встречу с новой своей обожаемой мамой – Захрой. Ей не верили, ведь жена дабби далеко, живет в городе возле моря! И потом извинялись сконфуженно: должна быть на западе, а вот, и правда, оказалась здесь, рядом, и на север идти не к чему, она уже выбрала для каравана лучшее, чего и на торг не выставляют…

Еще время путалось оттого, что про важное она ясно могла сказать – так будет. Или было уже? Люди испуганно притихали и не решались поправлять: одно уже случилось, а иного сочтут за благо избежать, коли возможно.

Многие слова не имели для нее никакого смысла, как ни старались их объяснить. А порой смысл не достигал сознания. Как–то ее названый отец Амир сказал о хозяйке постоялого двора, где они остановились ненадолго, «интересная», а его собеседник добавил куда более восторженно «редкая красавица». Миратэйя морщила лоб и всматривалась своим внутренним зрением в снующую с подносом напитков хохотушку. Снова и снова – но не находила и малой толики очарования в женщине. Резковатой, постоянно думающей о деньгах и склонной к мелкому обману, неискренней, льстивой, завистливой… Она воспринимала таких, Смурову породу, как старое прокисшее болото. И мягко, и трава выглядит приятной, и ягодник богат – а лучше пройти мимо, подальше от гнилых омутов. Что тут красивого? Не найдя ответа, она дождалась возможности узнать его у названой бабушки Лады. У той, кого считала самой красивой среди встреченных когда–либо за коротенькую жизнь.

Бывшая княжна улыбнулась, погладила тонкие пушистые волосы непривычно серьезной девочки и вздохнула виновато.

– Тая, как тебе с нами иногда трудно! Внешность – это то, чего не видишь ты. Душа – то, что сокрыто для всех остальных. Как еще сказать? Тело – «одежда для души», и мы судим по одежде. Красивая – значит, по сути, богато одетая, с приятной внешностью…

– И Амир видит только мою «одежду»? И ты? – Ужаснулась Мира.

– Нет, глупенькая. И я, и Захра, и Джами, и многие иные – мы сначала смотрим на «одежду», а потом пытаемся разобрать, так ли хороша скрытая под ней душа. И обычно со временем начинаем ее различать. Некоторые лучше, а некоторые – хуже. Это зависит от многих причин. Амир любит тебя и очень уважает. Он умеет смотреть не только на внешнее, и даже с самого начала, с первого взгляда, – он такой. А теперь уж точно видит твою душу и знает, какая ты красивая. Он вообще умеет разбираться в людях. Ведь Амир не назвал ту женщину красивой?

– Нет, – согласилась Мира. – Интересной.

– Вот видишь, ему глянулась «одежда», а душа – нет. Иные же вполне довольны внешним. И, уж поверь мне, это не делает их счастливыми. Столько ошибок, и все от нашей слепоты к тому, что тебе очевидно.

– А у мамы Захры «одежда» красивая?

– Да, моя дочка удивительная. И для тебя она красавица, и для прочих, кто лишь внешнее разбирает.

Мира запомнила разговор. И еще раз убедилась – она и правда сильно отличается от зрячих. Именно поэтому ее считали странной, жалели и берегли даже самые добрые и родные. А показать отличие сна от яви – не умели. Ее проводником в мире без цвета и света была удача, порой странная и капризная, но всегда не забывающая свою маленькую подопечную. Теплая, внимательная и привычная, как рука друга на плече.

Только однажды опекун некстати отвлекся.

Она поняла свое одиночество в ставшем вдруг очень страшным и невозможным для жизни мире, когда стрела напилась крови вьючного верблюда, которого она пыталась успокоить и увести из внезапно вспыхнувшего боя. Огромный старый вожак, которого она знала все годы в караване и очень любила, затих, в опустевшем теле не осталось и капли жизни. И ей стало жутко. Потому что над долиной, вырастая из черных песков пройденной уже пустыни, воздвиглась сама Смерть и высматривала–ощупывала слепым всевидящим взором иного мира тех, кого поведет сегодня по безвозвратной тропе. Колючее внимание поочередно охватывало людей – одного за другим – тех, кого знала и любила Миратэйя. Всех до единого. В яви это не заняло и пары секунд времени, а для арагни прошла целая жизнь. Прошла и почти закончилась, ведь познавший внимание этого взгляда обречен. Уже скоро, пора собираться, ведь Смерть – их новый дабби. Вот только идти с ее караваном этим людям слишком рано, так не должно быть!

Кажется, она кричала. Она очень хотела, чтобы караван жил. В явь ее вырвали руки Амира, бережно и безнадежно старающиеся спасти, укрыть, защитить…

И тут на противоположном склоне холма, на кромке пирога закатного солнышка, уже почти укатившегося за горизонт и остывшего, появилось нечто необычное, настолько удивительное, что она перестала замечать людей вокруг и даже сам бой.

Он был подобен ночи – тих, спокоен и холоден. Он не спешил и не делал глупостей, не испытывал свойственных людям гнева или смятения. Просто смотрел, но Смерть усмехнулась, как старому знакомцу, потеряв интерес к каравану и обратив внимание на тех, других, прежде ею не замеченных: что пришли с оружием и напали. Видимо, Он не впервые отсылал к ней загулявшихся молодцев. Мира охнула и еще пристальнее всмотрелась , удивленно улыбаясь. Конь человека–ночи был – жаркий и яростный полдень, стремительный сухой вихрь, наполненный светом решительности, веселой яростью и жаждой действия.

Покой всадника и неукротимая жажда движения его скакуна некоторое время не находили равновесия, дающего верное решение. Но затем они слились в единое целое и покатились вниз. Все ближе к кипящему в низине бою, отсылая к черной дабби разбойников и сохраняя за людьми Амира право идти дальше с прежним караванщиком.

Руки названого отца давно выдернули ее из путаницы конских ног и бережно передали иным, таким же добрым и заботливым, знакомым и живым, уносящим в более спокойное место, желая спасти и укрыть. А Мира все смотрела своим непонятным прочим чутьем – и улыбалась. Потому что впервые она была совершенно уверена: Его одежда–внешность и душа одинаково хороши, и Его видят сильным и красивым и зрячие тоже. Правда, они полагают, что перед ними человек. А она – не согласна. Он слишком легко и уверенно оплатил счета каравана перед смертью – такое не дано людям.

Он оказался драконом. И не чужим и опасным, из глупых сказок, а своим, настоящим и понятным, ведь Он спас их всех.

А еще Он был первым с того памятного дня в ненавистном селении, кто сумел разговаривать с ее душой без помощи слов. И ответил на многие вопросы, до того не имевшие ответа. Мира так поверила в своего дракона, что приняла его видение окружающего мира и даже себя самой. И осознала, что если ее дракон живет в яви, то надо и ей повнимательнее относиться к окружающему, бросить свои долгие прогулки во снах, где видится далекое и теряется в дымке близкое и простое. («А то счастье свое упустишь», – припомнила и даже почти расслышала она слова Того, тоже без сомнения дракона, из давнего детского сна.)

Пока Тоэль был рядом, она торопливо училась понимать по–новому пространство вокруг. Бескрайность степи, малость и медлительность ползущего через нее вьющейся змеей каравана, себя в нем, совсем крошечную. Время тоже перестало прыгать и путаться. Потому что маленькая арагни уверенно считала: Тоэль и есть ее удача, до сих пор незримо стоявшая за плечом. Обретшая плоть и силу, когда без них спасение стало невозможно. И – вот радость – теперь Он точно приходил не во сне! Жаль, ушел слишком скоро, хоть и оставил ей надежду на новую встречу, а еще подарил замечательного жеребенка. Друга, нуждающегося в защите и помощи. Опекуна, способного рассказать об окружающем мире, расправиться с обидчиком или пригласить погулять и поиграть.

Со дня встречи с Тоэлем Миратэйя стала серьезно размышлять о том, что ее одежда–внешность не должна выглядеть бедно и мешать видеть душу. В конце концов, это неправильно! Вот сестренка Джами давно твердила – причешись, не пугай людей, займись собой… Тому же Тоэлю вряд ли приятно смотреть на чучело, в которое она себя превратила. Он слишком недолго бывает рядом, чтобы успеть приглядеться, как Лада или Захра. Да и почему он должен всматриваться, чтобы найти ее хотя бы интересной? А может, даже красивой.

Хитрый дракон устроил так, что с некоторых пор она жила в новом и замечательном месте, рядом с самыми дорогими – Амиром, Захрой и даже бабушкой Ладой. Архипелаг оказался полон по–настоящему красивых и удивительных людей. Ее больше не жалели и не считали странной, ее видели такой, какая она есть. А еще впереди снова возникла надежда. Став снавью, она, возможно, научится видеть мир. Это теперь особенно важно. Она сможет рассмотреть и маму с отцом, и сестру, и бабушку. И, конечно же, дракона.

После похода на север ее ругали и воспитывали долго и настойчиво, требуя больше никогда так не пугать родных и не пропадать. Она улыбалась и обещала, украдкой поглаживая пряжку пояса. Серебряный рельефный дракон под пальцами тоже улыбался. Пусть ругают!

Она вырастет, станет красивой и научится видеть. И понравится дракону. Она ему уже нравится.

Первый удар по детской убежденности в том, что мир прост, и планы, раз она удачлива, всегда и во всем обязаны сбываться, нанесла, сама того не зная, Захра. Она давно поняла, что значит для девочки дракон. И терпела, сколько могла. Пыталась мягко отговорить от столь непонятного и сложного выбора. Зря.

Захра сорвалась и расплакалась после дня рождения Миры. Она кормила младшего ребенка грудью, плохо спала, много работала и долго нервничала в зиму из–за опасного похода в земли, обидевшие маму Ладу в давней её юности. Всё собралось в единый ком проблем, которые теперь выговаривались в мокрую кофту приехавшей в столицу Лады. А кому еще может поплакаться министр, как не маме? И сказать ей можно всё, до самого донышка. Что Мира пока растет хорошенькая, но не красавица, а дракон живет невесть сколько лет и до сих пор одинок. Может, его племя вообще с людьми не роднится? Что Миру все жалеют, и даже Тарсен, а ей хотелось бы дочку отдать замуж по любви, а не для обеспечения ей надежной защиты от недобрых людей. Что малышка невесть чего у дракона попросила и он, пожалуй, больше не появится никогда, и как Мира это переживет? А она у Захры самая родная, пусть и не по крови, обижать ее безнаказанно и драконам не дозволено!

Много всего. Лада обнимала плечи своей взрослой дочери и мягко уговаривала ее не искать ужасов заранее там, где их пока нет, успокоиться и дождаться хотя бы совершеннолетия Миры, которую по–прежнему звала ласково Таей. Ведь, по обычаю арагов, девочке до времени взрослости еще два года!..

А Миратэйя слушала. Она прибежала из своей комнаты, едва почуяла мамину боль. Ведь совсем плохо Захре, надо помогать, а у нее дар! И теперь стояла в коридоре, темном и пустом, испуганно вздрагивая от каждого нового слова, такого опасного и неотразимого, ведь мама не лжет, а ее правда страшнее любой выдумки.

Второй удар пришел совсем уж нежданно.

Мира только–только уговорила себя, выслушав утешения Лады, адресованные Захре, и повторив их несчетное число раз: не стоит торопить события, важно спокойно дождаться хотя бы Вэрри, он ведь не таков, чтобы пропадать. Он обещал! А пока, решила она, можно попробовать уговорить Деяну провести ее через первое посвящение. Рановато, но наставница добрая, она обязательно уступит.

Уговорила. За месяц до пятнадцатилетия Миры они уселись на широком диване обращенной к морю веранды дома адмирала и задремали. Мира ощущала кожей, как спускается за горизонт солнце, все глубже окунаясь в море, как остывает небо, как на нем проступают одинокие лучи звезд, однажды показанные ей айри, колючие и холодные. Как шумит в парке рожденный дыханием ночного моря ветерок…

И ничего более.

Утром Деяна уверенно и сердито отчитала себя за намерение пробовать взрослое дело прежде времени, обрекая его тем самым на провал. Мира согласно вздохнула – не стоило спешить. Они дружно позавтракали, обсуждая предстоящий праздник, потом пожилую снавь удачно позвали к человеку, поранившему на рыбалке руку, а Мира воспользовалась случаем и тихонечко ускользнула во дворец Захры. Она еле–еле смогла напоказ, весело и беззаботно, согласиться с отговорками не желающей ее огорчать Деяны. Но сама, глубоко внутри, знала совершенно точно: дело не в возрасте, ей просто не открыли заветную дверь. Значит, не быть ей настоящей Говорящей. Следовательно, глаз, способных видеть, не стоит ожидать, как и дарующего их второго посвящения…

Весь июнь она ждала Вэрри, которому можно рассказать всё, он обязательно поймет и поможет. Ну хотя бы выслушает!

То, что день рождения пришлось отмечать без айри, стало третьим ударом.

Она пережила и его, усердно улыбаясь и заставляя себя быть ровной, не портить праздник, который все для нее готовили. Радоваться подаркам и не вздрагивать, оборачиваясь при каждом шорохе, похожем на звук шагов или отголосок сознания.

Надолго ее показного покоя не хватит, призналась себе Мира двумя неделями позднее. И принялась думать. Если все ее планы на будущее так нелепо рухнули, это ведь не повод сетовать на жизнь. В конце концов, она не жаловалась, сидя давным–давно у ворот хлева забытой деревни родичей, а тогда было куда хуже.

Надо всего лишь сделать что–то, способное отвлечь от бед. И она придумала. Заветные желания есть не только у людей. Ее Норим однажды был боевым конем князя. Ему скучно на островах, где почти нет лошадей и совсем нет – достойных сравнения с его великолепием. Пусть повидает сородичей и покажет им себя во всей красе! Помнится, она говорила айри еще при первой их встрече, что этот конь может выиграть байгу ста племен. За полтора месяца она устроит всё так, что их отпустят, сами не зная – куда и зачем. Может, она слепая и маленькая, не особенно красивая и даже не Говорящая с миром, – но ведь и не глупая бестолковая девчонка.

Ее отпустили в Кумат, встретить караван нового дабби и присмотреть Нориму парадное седло. Охотно – у малышки столько неприятностей, пусть развеется. С рук на руки передали новому стряпчему торговой гильдии, давнему другу и компаньону Захры, строго наказали беречь и не отпускать никуда одну. Вот только слова быстро забылись. Может, она и не снавь, но и не бездарна, это точно. И ее легко и беззаботно отпустили одну, в Красную степь, встречать караван на тракте…

Степь позднего лета оказалась забытой и желанной. Здесь она много раз бывала с Амиром. Воздух, настоянный на сотне целебных трав, ветер, поющий о бессчетных тропах, полная свобода и Норим, неутомимо летящий сквозь жаркое марево миражей, дрожащих у самого порога сознания незнакомыми обманными образами.

Серебряный скакун тоже упивался забытой степью своей юности. Он помнил себя хромоногим, обузой могучего отца. И хотел быть лучшим. Он – гриддских кровей, линии ханти, ему нет равных.

Первый илла, с которым заговорила Миратэйя, оказался человеком милым, умным и приятным. Только очень грустным. Он жил один у самых гор, пас овец и не слишком любил вспоминать о прошлом. Но тем лишь подзадорил Миру, способную разговорить кого угодно.

Десять лет назад у Рэнди тоже был молодой и горячий конь, и сам он тогда мечтал о байге. Потому что такую девушку, как Айгэ, за бедного и безродного никто не отдаст. Он сватался, и ему назвали выкуп. Сам Апи из рода битри насмешливо посоветовал – сочти звезды над степью и пригони столько же овец, будем как раз в расчете. Он уже сговорил красавицу за своего сына, мог смеяться сколько угодно, сознавая силу и право. Последней надеждой для Рэнди осталась байга, ведь победитель может выбрать себе любую в невесты, отменив иные предложения и условия. А сама девушка? Рэнди улыбнулся, Мира точно это ощутила: очень грустно и тепло. Она, пояснил собеседник, первая из выслушавших историю спросила, что по этому поводу думала девушка, так принято у арагов, а илла кивают, услышав волю старших, и не поднимают взора. А если бы спросили – да, красавица любила безродного Рэнди.

Только всё зря. Байгу выиграл сын Апи, его конь не хромал и был силен, а гнедой скакун Рэнди в ночь перед байгой стал жаловаться на переднюю правую ногу, он не прошел и половины забега.

Теперь оставалось отчаявшимся последнее средство – бежать. Они всё приготовили и продумали, но старейший шакал рода битри был умен. Он знал и предвидел такое решение, юношу подстерегли и долго били. А потом привели в чувство, чтобы он мог видеть, как Шинай Битринни идет к белой юрте. Как режет скрепляющий полог «пояс невесты» и нагибается, чтобы шагнуть внутрь. Прочее он не помнит – удар по затылку, долгая темнота. Рэнди очнулся в степи, один. Отняли даже коня. Пусть гостья не думает, он не слаб и не сдался. Нашел сына шакала и хотел извести, на поединок вызвал и даже в пыль уложил, шипеть и выплевывать проклятия, лишенные силы. Но тот чуть отдышался и рассмеялся: убивай, тогда по праву жену возьмет в свой шатер брат, ведь уже ребенок готов родиться. И там ей станет еще хуже.

С тех пор Рэнди и живет здесь. Собирает травы, ведь его мама была знахаркой. Делает чаи, за которыми приезжают даже из Карна, – так они хороши и полезны. Скот завел по привычке. Зачем живет и чего ждет? Он и сам не знает. Только уверен: нечего ей, даже не илла, делать на байге. Хорошего не выйдет, а от худого никто не спасет.

Мира упрямо нахмурилась: Норим станет лучшим! А ей достаточно и малого дара, чтобы ускользнуть из ловушек злого Апи! И теперь вдвойне важно посмотреть, что за напасть пришла в степь. Рэнди вздохнул – его невесте тоже снились красивые сны, это лишь увеличивает выкуп и разжигает в старом шакале интерес.

Убедившись, что девочка редкостно упряма, илла вздохнул и попросил подождать. Он соберется быстро, всё бросит и проводит до места общего сбора, передаст на попечение хорошего человека, иначе беды никак не миновать.

Вдвоем они двигались куда медленнее. Рэнди бежал рядом со стременем, смущая Миру. Но сам он полагал такой способ движения вполне удобным, а споров не слушал. Зато охотно говорил, выплескивая накопившееся. Он давно соскучился по общению в своем затянувшемся одиночестве. Мира грустно вздыхала: не вылечить эту боль, скажет важное и снова уйдет в себя. Не все старые раны затягиваются. От прошлого у Рэнди остался всего один друг. Они общались со шкодливого детского возраста, вместе росли, вместе строили планы и потеряли очень много тоже в один год.

– Понимаешь, он по рождению сын Апи, – почти виновато рассказал мужчина вечером, у костра. – Но это ведь не самое главное, кто кому родня. Дари ничем не похож на старшего шакала, он человек, и из лучших. Его мама была первой женой старейшины. И по чести и праву он – наследник рода. Потому и живет, всеми забытый.

Рэнди сердито нахмурился.

Он еще только–только познакомился со своей Айгэ, когда случилась беда у друга. Его мать – Кунгой, некогда первая красавица рода, кочевавшего недалеко от битри, к тому времени была уже сорокалетней, изрядно высушенной ветрами и солнцем женщиной. И Апи давно подбирал повод выжить ее из дома, заодно расставшись и с несговорчивым «наследником». Дети младших жен – а женщин в шатре илла может быть три по укладу степных кочевников, – куда охотнее принимали способ жизни отца. Если для получения пастбищ надо сломать спину чужого коня – не беда, знали они. И даже с седоком особо церемониться едва ли правильно.

Весной Апи вывел Кунгой из шатра и объявил опорочившей кров. Мол, принимала кого–то, вот и пояс мужской, верное свидетельство. Рядом уже смеялись сыновья, заранее притащившие на сворке собак. Неверную жену можно тихо выгнать, а можно и наказать. Апи выбрал второе – пусть все видят и помнят, каков его гнев. Люди охали, женщины торопливо уводили детей, старики хмурились – но никто не сказал и слова против Битринни. Даже сама Кунгой, она–то лучше прочих знала, что за человек ее муж. И бежать не пыталась, ведь бесполезно. Шла понуро, куда гнали, – на край кочевья, подталкиваемая в спину кнутовищами недавней родни. Ей дали отойти шагов тридцать, чтобы у собак был разбег. Пять крупных псов спустили на несчастную. И смотреть на страшное зрелище побоялись многие. Потому и не знали долго, что женщина отделалась порванной накидкой. Все полагали, что Дари уехал на несколько дней проверять стада. А он взял, да и вернулся.

Собаки были крупны и опытны, а Дари тогда исполнилось двадцать три, и слыл он одним из лучших бойцов рода. Но при себе у юноши оказался лишь короткий кинжал.

– Моему другу никто не помог. Он один резал псов, а они рвали его. Потом Кунгой умудрилась вытащить у кого–то с пояса кнут, стала отгонять тварей. Я поздно прибежал, – сокрушенно вздохнул Рэнди. – Тоже не знал, что затевает наш шакал, в степи был. Добил последнего пса. А Дари болел всё лето, и когда в степь ушла байга, которую я проиграл, еще не встал на ноги. С тех пор я его не встречал, вина на мне перед Дари, и немалая. Но мать он отстоял, живут теперь отдельно, вдвоем. Это я знаю, спросил однажды у торговых людей из нашего народа, гнавших проданный скот на запад. Давно, правда, это было, но едва ли что–то изменилось.

Он говорил тяжело и виновато. Мира ежилась, уже сомневаясь в правильности своего намерения скакать. Но храбрилась: ведь должен же кто–то разобраться с большой ложью, и почему не она? Разве Деяне тут было бы проще?

Дари – случай по–прежнему любил маленькую арагни, – вышел на них сам. Тремя ночами позже удивленно возник из смутных шорохов степной ночи, рассматривая дивного коня, утраченного друга и странную девочку–северянку. Он охотился в степи и заметил костер. Толком и обрадоваться встрече не успел, как проснувшийся Рэнди сухо изложил свою просьбу и засобирался: его скот без защиты, волки могут порвать, да и худых людей кругом достаточно. Так и ушел, лишнего слова не молвив.

Сын Апи сел у костра, наполнил свою пиалу чаем и задумался.

– Необычная ты, настоящий сказочный белый ягненок, которому невозможно ни в чем отказать, хоть лишен он силы и защиты, – изложил он свои мысли Мире. – По нашему – Ильсай. Хорошее имя я придумал для такой милой девочки?

– Годится, – согласилась Мира. Ей и правда понравилось: мягкое и теплое.

– Он ни разу от гор не выбирался сюда, а тебя проводил. Я его искал, звал, а этот упрямец прятался в скалах и не выходил. Сколько лет пытаюсь сказать ему, что Айгэ пропала, а вовсе не досталась моему гнусному братцу. Да как пропала! Жениха чуть не убила, она в свадебном шатре с боевым ножом сидела, та еще кроткая невеста–илла. Такая была красивая пара, ягненок!

– Ей снились сны, – кивнула Мира. – Дар?

– Явный, и полагаю, он помог ей сбежать. Еще я думаю, девушке кто–то сказал, что Рэнди погиб. Очень на папочку моего похоже, всем жизнь отравить и собой гордиться, находчивым и ловким.

– У меня есть знакомая илла, она снавь и очень неплохо владеет боевым ножом, – задумчиво сообщила Мира. – Только имя иное. Увижу – расскажу ей про твоего друга, может, будет толк. И, раз мне невозможно отказать, помогай. Хочу выставить коня на байгу.

– Ох, зря, – сокрушенно вздохнул Дари. – Но лучше я тебе помогу, чем одну отошлю, ты ведь не уймешься, а от меня запросто сбежишь, дар я отлично сознаю, иначе слепая бы сюда одна не добралась. Байга через десять дней. Успеем пройти весь путь медленно, ориентиры запоминая. Завтра утром я тебя отведу к Апи, коня покажем и право скачки получим. А пока – отдыхай.

Мира счастливо улыбнулась. Рядом с этим человеком ей уютно: он основательный и очень добрый. Не обидит, не предаст. Красивый, вон как душа широка и многоцветна. Она усмехнулась, радость угасла: в сон, делающий снавью, ее не пускают. Будто так видеть человека можно, не будучи Говорящей! Так почему же не удалось пройти посвящение?

Апи оказался удручающе мерзким существом. Чутье Миры воспринимало его ничуть не менее уродливым, чем наместника Шорнаха. Еще хуже была речь Апи. Ни единой фразы неискаженной и незамутненной правды – это же умудриться надо! – «Он рад ее видеть, он будет честно судить байгу, он поможет советом, он устроит коня наилучшим образом, он…»

Ложь звенела в ушах, мешая слушать сами слова. Гнусная, вязкая, непрестанная.

Апи отпустил новую «байгэш» – всадницу скачек, которой надо показать коня прочим судьям, дать на изучение седло старикам, а девушкам позволить вычесать гриву и хвост. Всё по мудрому обычаю предков, а то бывают умники, заговоренных шелковых нитей наплетут и числят победу у себя в кошеле! На ковре у очага остался ее поручитель. Мира фыркнула – вот кого старому шакалу видеть окончательно противно, и это читается в его медовом голосе!

Но Апи не был бы тем, кем стал, не умей он использовать себе на благо даже ненависть и неприязнь.

– Вот ты и угодил Богам, сынок, как я рад, – улыбнулся шакал. – Такой случай, такая удача! У тебя больная мать и жена–красавица, пятый год бездетная. Гордые эти северные илла, мне не поклонились. А глупенькая девица сама к тебе прибежала, слово отца не уважив, в нищету вашу с рваными войлоками. Оттого небось и мерзнет, оттого и детей нет. И вдруг, в пору бед, из степи является ребенок на дивном коне, чудо и промысел высшего Погонщика! Одаренная девочка, сразу видно. Хоть и не снавь, я прав?

– Мы говорим о скачке. Я поручитель, ты судишь байгу.

– Да, и я не возражаю, и всё будет по правилам, – мягко кивнул Апи. – Она так печальна! Приехала одна. У нее большая беда. Я мудр, и вижу это отчетливо. У меня много сыновей, они охотно предложат малышке защиту. Не кривись, ее дар – наше благо, всему роду от напастей заслон, никто не обидит такую.

– Айгэ уже не обидели однажды.

– Вот и пригляди за этой! – Ласково согласился шакал. – Предложи дружбу, а затем, может статься, и больше. Кто знает, вдруг она ищет новый кров? Спроси хоть, в зиму ей идти есть куда?

– Без шакальих забот разберемся.

– Верно, просто помни: твоя жена не слепая и лицо твое видит каждый день. Страшное, рваное. Моя вина, скорблю…

– Не перебирай, я тебя знаю слишком давно.

– Ладно, – более деловым тоном продолжил Апи. – Просто подумай: ей – защита, тебе – исцеление, жене – счастье иметь детей, матери – внуков. И всё без тени обмана! Предложи, это не так уж и опасно. Нет так нет. Сперва с ней поговори, а перед байгой я соберу стариков. Повторишь при них, ведь и тогда она сможет отказаться без ущерба для чести.

Он много еще чего сказал. И Дари слушал, чувствуя себя предателем, хотя ничего плохого не совершил. Действительно, его лицо после боя с собаками стало ужасным. А уж рядом с женой, которой нет в степи равных по красоте…

Да и дети у них не рождаются, большая боль. Всё правда, и с этим идти к незнакомой девочке стыдно. Тяжелая работа, даже для настоящей снави, он понимает. Но если Ильсай задержится на зиму, то будет время, можно попробовать. Конечно, ему не нужна иная жена, но вдруг ей и правда требуются в холода кров и защита?

Яд слов Апи Битринни впитался и начал свою работу.

Через день опытный шакал осторожно поговорил и с Миратэйей. Предложил помочь сыну, перед которым у него, старого и не слишком доброго человека, большая вина. Снави уже смотрели и отказались, слишком большая работа, а прямой потребности в исцелении нет, Дари же здоров. После байги он соберет стариков и испросит у них для нее, чужой в их роду, права зимовать с племенем битри. Всего лишь зимовать, ничего особенного! Зато как это поможет сыну…

Мира морщилась, с трудом разбирая, что кроется за словами. В сплошной лжи были редко разбросаны зерна правды. Так редко, что выстроить не удавалось ни единой цельной мысли без признака обмана. Но яд подействовал и на нее. Работа со старыми шрамами тяжела и требует сил. А ей, слепой, вдвойне трудно, не понимая и не видя. Бросить хорошего человека в беде нельзя. Мира ходила в шатер Дари, разговаривала с его женой и смущенно осознала – женщина совершенно здорова, хоть и нет у семьи детей. Значит, и ей наскоро не исцелиться, надо жить рядом и наблюдать день за днем коварный скрытый недуг. Что же делать? Если она задержится – дома сойдут с ума от беспокойства. А уедет – здесь будут снова жить без надежды.

Байга утратила всю свою привлекательность. Так долго она думала о славе Норима, так мечтала, что его назовут лучшим и укроют спину вышитым шелком попоны победителя. Уже завтра. Миратэйя чуяла прочих коней и знала – здесь не с кем тягаться, они слабы и медлительны. Не могут бежать от восхода до нового солнышка без воды и остановок, презирая жару, сушь, трудную дорогу, пусть и горную. Норим может. И он сделает всё правильно и легко. Полторы сотни верст по степи до приметной белой скалы, вокруг нее и назад, к селению. Северный ветер будет тут еще до заката, когда лучшие из иных лишь замутят пылью далекий горизонт.

Всё сбылось. И шум многоголосой толпы, и гордая поступь горячего коня, жаждущего славы и готового еще бежать, дождавшись соперников, потерявшихся где–то у горизонта, чтобы услышать новые крики восторга. И попона. Миратэйя ощупала узор, тонкий и точный, вышитый паутинным шелком и бисером: ни одной нити не пропущено, ни одна не легла косо. Шелк мягко, как льющаяся струя, скользит под ладонью, восхитительно легкий. Дорогой, наверняка яркий.

Норима увели.

Апи уверено обнял плечи победительницы, громко объявил ее имя и восславил, обещая до конца недели огласить цену за эту байгу, ведь девушка чужого рода и всех своих прав не знает, ей объяснят, судья честен и проследит.

И позвал на совет стариков. Удивительно, но на сей раз в речах не было и капли лжи. Ее торжественно и важно спросили, готова ли она остаться «переждать непогоду» в шатре Дари? Всего один вопрос. Мира кивнула, осторожно пообещала постараться и вышла, усталая почти до потери сознания. Выпила степной чай на травах, съела немного сыра, принесенного травницей по просьбе доброй старой Кунгой.

Арагни спала всю ночь и очнулась лишь к обеду следующего дня, слабая, с тяжелой головой и спутанными мыслями. Нехотя выпила оставленной для нее в шатре воды, удивительно несвежей и неприятной на вкус. И побрела, с трудом переставляя ноги и почти не понимая окружающего, за пригласившей ее к застолью девушкой, ведь самое время праздновать победу Норима. От пищи не стало легче, а то, что подавали вместо молока, наполнило сознание невнятным туманом. Апи в шатре не было. Мысли путались всё плотнее и гуще, тошнота ползла снизу, из живота, наполняя тело мерзкой дрожью озноба и делая голову тяжелой, мучительно болезненной даже для прикосновения собственных пальцев. Она никогда не пробовала хмельного и понятия не имела, что за напиток готовят кочевники из забродившего молока. Не знала и того, что хмель гасит дар снавей – так задумано драконом. Чего только обычные люди не творят спьяну, а уж глупости, усиленные способностями Говорящих, – это смертельно опасно.

Без дара слух притупился, мир погас и стал далеким, трудным для восприятия.

Смутно и с большим трудом Мира расслышала, как вошел Апи и с победной насмешкой в голосе приказал «уважаемую гостью» отнести в белую юрту. Рассмеялся, громко спросил: не возражает ли невеста? Она очень даже возражала, но язык не слушался. А чтобы позже не зашумела, ей плотно забили рот смоченной в незнакомом настое трав тряпицей. Тело завернули в душную шкуру и понесли.

Это было так непонятно, безнадежно и непоправимо, что Мира не могла поверить в происходящее. Сознание гасло вопреки ее усилиям удержаться хоть на самом краешке реальности. Последний звук, который она услышала, – это возмущенный визг Норима и звук его копыт, резвым галопом удаляющийся в степь. Следом дробно устремились иные кони, много, все свежие…

Апи в то же время ждал непокорного сына. Победно ждал!

– Зачем звал? – Встревожено спросил Дари. Он с полудня искал по шатрам Миру и полагал, что дело плохо.

– Поздравить, сынок, – сладко улыбнулся Апи. – Мы спросили у девушки, чего она желает в качестве приза за победу в байге, и она выбрала высокое право стать частью семьи Битринни. Твоя невеста в белой юрте. Не войдешь к ней до заката – я иного родича подберу. Не держу тебя более, ступай, думай.

– Обманул, – устало выдохнул Дари.

– О благе рода позаботился, – назидательно возразил Апи. – А ты подумай, что с ней сделает Шинай, если упрешься. Он очень на это рассчитывает. И за нож Айгэ одаренная малышка сполна расплатится, и за унижение проигрыша этому ее безродному пастуху. И за руку, помятую бешеным скакуном нашей победительницы. Иди, сынок. У тебя есть время, солнце еще высоко. Вот только выбора у тебя нет.

Апи рассмеялся сгорбленным плечам мужчины и его загнанной вглубь ярости, выбелившей костяшки пальцев. Пусть бесится, смотреть приятно: игра–то проиграна. Станет чудить, девочку оставит беззащитной. Будет молчать – жену любимую жестоко унизит, без единого предупреждения введя в дом молодую. Кстати, надо дать знать красавице, отказавшей его пятому сыну, что тут вытворяет старший, ее любовь вопреки здравому смыслу, воле отца и всем ухищрениям Апи. Самое время!

Дари сидел на пороге юрты и обреченно ждал заката. Он надеялся, что маленькая Ильсай догадается выйти и отказаться, еще можно. Это он не должен пересекать круга войлока и резать «пояса невесты». Такой у илла обычай: разрежет и войдет – признает женой. Как он мог, зная старого шакала, так глупо попасться и подвести девочку.

Шинай со своей сворой подошел на закате. Два десятка бойцов с пьяным азартом в глазах. Они желали крови. А Дари, вот ведь глупость, даже не взял саблю, на празднике не принято звенеть оружием.

– Знаешь, братец, я ее страстно люблю и готов оспаривать в поединке, – высокопарно заявил достойный сын Апи. И добавил с усмешкой: – Моя сабля против твоего кинжала, честный спор.

– Увы, в другой раз, если доживешь по недосмотру, – холодно сообщил неприятно спокойный тихий голос. – Без меня мою невесту воруете? Редкая по безрассудности глупость. Достойная зарубки на долгую память.

Дари вздрогнул. В селении никто не пойдет против Апи. Да и чужие его злой нрав ведают. А этот сидит на спине коня, явно принадлежащего роду битри, и выглядит убийственно спокойным. Даже клинка не достал из ножен. Против двух–то десятков бойцов, и от шатров идут новые люди. Безумие! Но вдвоем быть безумными куда приятнее, чем в одиночку. Он рассмеялся и встал, разминая плечи.

Чужак прищурился, мягко скользнул наземь и буквально исчез. Только воздух взволновался, ведь гость, кажется, при движении не успевал бросить тень, достигающую земли.

Снова стоит, уже рядом, такой же спокойный и неподвижный. Дыхания не сбил…

Зато Шинай медленно садится в пыль, недоуменно глядя на распоротую рубаху. След трех лезвий метит его вспоротую кожу – рваные раны от лба до живота. Глубоко, но не смертельно. И не только его! Да как можно успеть стольких? Завизжал младший из бойцов, боль прорвала преграду изумления и ударила сознание. Второй охнул и неловко опустился на колени, склоняя голову. Третий зашелся криком и подавился им.

Дари глянул на чужака и тоже перестал дышать. Не ножи. Когти, длинные, острые, окровавленные когти на обеих руках. Встряхнул кисти резко, сбросил капли и шевельнул пальцами, втягивая живое оружие.

– Демон, – обреченно охнул самый догадливый из своры Шиная.

– Доигрался Апи с лошадками, – прошептал второй в ужасе.

– Не хочу омрачать покой Миратэйи вашими смертями, – так же тихо и без выражения прошелестел демон. – Но на счет «три» здесь, на всем пространстве, что я могу видеть, оглянувшись в любую сторону или обойдя юрту, должно быть тихо и пусто. Или, – он чуть усмехнулся, – станет просто тихо. Раз… н–да, тихо у них не получается… ты–то как влип в это, мягко говоря, дурное дело?

– Хотел предложить дружбу и попросить о помощи, – обреченно ссутулился Дари. – А этот шакал умудрился всё перевернуть. Небось спросил у нее, хочет ли пережить у нас непогоду. Как я не догадался предупредить!

– Ритуальные глупости для ловли наивных, – кивнул демон. – Второго смысла фразы ей просто не пояснили… Что стоишь, бери коня и домой галопом, шакал наверняка имеет повод мстить тебе.

Дари вздрогнул. Торопливо кивнул, взлетел в седло и умчался.

Вэрри повторно осмотрел пустой лагерь. Имя и страх – великая сила против трусов с нечистой совестью. Не вернутся. Точнее – уж явно не теперь решатся, будут копить силы, наивные. Или Апи попробует его заговорить своим длинным языком ядовитого змея? Ладно, не важно пока.

Вэрри усмехнулся, доставая кинжал и перерезая «пояс невесты». Теперь не отвертеться, и явно выбор времени его визита – шутка Великого, чтоб ему не грустить, вот вредный старик! Устроил любимой девочке помолвку, целое племя в прямых свидетелях. Теперь сложат легенду – неминуемо. Конец известен, все умерли в страшных мучениях, отрекаясь и проклиная свою прежнюю беспутную жизнь. Быстро в легендах люди делаются лучше. А в жизни они, увы, с такой скоростью чаще портятся. Впрочем, поживем – услышим, может, что новое сочинят?

Рука уверенно отогнула войлок полога. Он нырнул в темноту юрты. Охнул жалостливо, торопливо растряс меховой сверток, достал безвольное тело. Срезал ленту, удерживающую тряпку–кляп. Миру вырвало, она задышала резко и неровно, всхлипнула. Ничего, жива, уже хорошо. Успокоилась на руках, заулыбалась. И без сознания его узнает, глупый Одуванчик. Хочешь не хочешь – надо ее беречь всеми четырьмя лапами, сильнее, чем дракон в узоре его перстня.

Вэрри достал флягу, смочил платок и принялся протирать лицо и шею арагни, позвал ее по имени. Бесполезно. Потом фыркнул, вспомнив основной сказочный способ пробуждения спящих принцесс. До чего он дошел, солидный дракон, шестьсот семьдесят семь лет, чудовищная репутация похитителя восточных красавиц – в прошлом, правда, – а ведет себя, как мальчишка… Между прочим, хороший способ: и действенный, и приятный.

– Солнечный мой зайчик, ну разве тебя можно поймать? А ведь поймали, – виновато вздохнул Вэрри. – Очнулась?

– Ты не подумай, – испуганно зашептала Мира, – я никому тут ничего не обещала, они ужасные обманщики. А я, оказывается, очень глупая, дракон. Как ты только успел, я бы умерла к утру. Сильно сердишься?

– Раз «ужасные», значит, тебе полегчало, узнаю словечко Джами, – довольно отметил Вэрри. – Не сержусь, но только на тебя и только пока. Мира, заяц ты мой непутевый, нас с тобой Захра в пыль сотрет. По закону илла ты теперь мне жена. А мама твоя даже не в курсе!

– У нее новое слово – «в фарватере», кормчий научил, – довольно улыбнулась осмелевшая арагни. – Раз ты пока не сердишься, я страшное сразу расскажу. Захра плачет и полагает, я не такая красивая, как Джами, и для дракона совершенно не подхожу. Деяна меня не смогла провести через первое посвящение. А потом я упала духом, когда ты опоздал, и испугалась, что вообще не приедешь. Вот. Не будет у меня глаз.

– Миратэйя, успокойся, нельзя открыть давно открытое, тебя провел через посвящение сам Великий, еще до встречи с Амиром. Ты лечишь людей, чувствуешь этот мир, прессуешь снег и сжигаешь стрелы, и всё это – дар. Вполне взрослый и пробужденный, разве можно такое не понять, – торжественно сообщил Вэрри, наспех проверяя, целы ли кости у счастливо хихикающей девочки (она еще и щекотки боится) и усаживая ее на ковер. – Ладно еще Деяна засомневалась, простительно. Но ты, заяц, ты же встречала дракона и помнишь его!

– Не сообразила, – ничуть не смутившись, вздохнула она. – Я тебя с ним путаю. Ты же все мои глупые желания исполняешь, самые невозможные… да, а где моя звезда с небес?

– Быстро набралась смелости и задрала нос, – с опаской покачал головой айри. – Во что я ввязываюсь!

– Жуткая жуть, – счастливо кивнула Мира. – Я свою звезду Джами покажу. Она так замечательно радуется!

Сперва айри достал серьги, и услышал целую серию визгов и писков. Приятно, вот ведь до чего докатился, тепло и так невообразимо уютно, когда этот заяц радуется. Уткнулась носом в грудь и ждет, пока он закроет плотные замочки. Удивленно замерла.

– А они настоящие, – шепот получился совсем тихий, тонкая рука уверенно указала на полог, – там не темно. Дракон, ты, оказывается, умеешь колдовать? Пошли, я хочу еще рассмотреть что–нибудь. Ты мне однажды показывал звезды!

Она торопливо выбралась из юрты и засмеялась. Принялась сбивчиво и восторженно бормотать: там светло, а тут темно, это же звезда, да? И там светло, лучик колет «глаз», острый–то какой! Ах, яркий? Здорово! Еще, и вон там, и здесь… она дышала все чаще и говорила быстрее, вздрагивая и резко поворачиваясь. Смеялась непривычно громко и даже, пожалуй, пьяно. Вэрри решительно усадил арагни и снял серьги, выслушав новую бурю воплей и писков, теперь уже протестующих.

Он испуганно убрал серьги и покачал головой: прав Великий, как же всё непросто! Даже жалкое подобие зрения сводит Миратэйю с ума. Надо впредь поосторожнее! Слава Богам, он опробовал серьги–глаза не днем, когда свет невыносимо яркий! Мира утихла и виновато вздохнула: она тоже поняла, что серьги не просты и требуют привычки. Пристроилась под рукой, прижалась и успокоилась.

– А я подхожу дракону? Ты ведь еще не сказал, – с отчаянной решимостью выдохнула она. – Хотя звезды замечательные.

– Это всего лишь серьги, из которых потом Великий сотворит тебе глазки. – Улыбнулся Вэрри, усаживая ее на колени. – Красивые, он обещал. А звезда вот, гляди. Только я тебе ее не дам пока носить, сам отвезу Захре и Амиру. Ты ведь не илла, да и я тоже. На демонов обычай с белой юртой не сильно распространяется, придется мне заново просить твоих родителей выдать принцессу за дракона. По поводу решения Амира я почти спокоен, а вот Захра – случай особый. Как думаешь, что она стребует с меня за любимую дочку?

– Красиво, – робко прошептала Мира, не слыша его и щупая перстень. – До последней чешуйки. Знал, что я пальцами вижу, старался, все коготки точно лежат, и грива, и крылья сложенные. Как ты управился за год, ума не приложу. Я постараюсь быть не такой вредной со своими глупыми желаниями, извини. А подержать можно? Ну пожа–а–алуйста!

– Мира!

– А хотя бы саму звезду потрогать?

– Один раз, – с трудом сдерживая смех, разрешил Вэрри.

– Ой–й… здорово. Она шепчет мне и жила не в этом мире, – удивилась арагни. – Она умеет рассказывать сны о странствиях. Ты этому научился за год или раньше мог тоже?

– Научился. С твоей помощью, заяц.

Она совершенно счастливо вздохнула и замолчала.

Сидеть рядом с драконом было замечательно. Возле него все илла с их ядом не страшны. Пусть иным твердит, что он не Великий, она–то знает, – ничем не хуже. Всё теперь будет хорошо!

Стук копыт разбил тишину в мелкие злые осколки. «Дари», – испуганно шепнула Мира. Встала и попросила воды совсем иным, не терпящим возражений взрослым голосом. Значит, плохо. Так уже было, – когда пришлось лечить Яромила.

Илла вернулся на том же коне, взмыленном и шатающемся от непосильных для него резвости и ноши.

Дари почти свалился и бережно снял с седла жену.

Ей не просто сказали о новой свадьбе мужа. Налили дурманного настоя, наплели гадостей и дали нож. Апи умел мстить, и делал это всегда страшно. Мира лечила сосредоточенно и спокойно. Зато Дари дрожал и молча глотал слезы. Послушно приносил воду по первому требованию. С чудовищной легкостью отчаяния выдрал из–под спящих, не решившихся и слова молвить, войлок, когда понадобился он. Потом оставил еще один шатер без подушек и одеял. Дрова послушно принесли незнакомые люди, к тому времени не спал уже весь род битри. Стояли молча плотным кольцом, оставив пяток саженей свободного места для снави и смотрели, как в раннем сером предзорье Мира зовет из неведомой дали тихую и совершенно обескровленную женщину. Как разгорается заря и розовеют губы жены Дари. Как она проснулась, виновато улыбаясь, как с облегчением заплакала на руках мужа.

К глубокому изумлению Вэрри, Миратэйя ничуть не ослабла от лечения. Встала, громко и сердито потребовала привести «шакала Апи». И его привели те, кто вчера боялся даже близко от шатра пройти. Может, он и дракон, но такого делать с людьми не умеет. Создать страх проще, чем его победить.

– Слушай меня внимательно, все слушайте, – решительно сказала Мира и голос ее зазвенел. – Вы так изолгались, что сами себе противны. Но я вас вылечу. Это будет больно, лечение порой труднее болезни. Каждый, кто принадлежит к роду битри, живущий ныне или готовый родиться, до последнего мига не скажет безнаказанно и слова лжи. Не кивнет и не покачает головой, не смолчит и не отвернется, пытаясь нарушить лечение. Любая ложь – это боль. И единственное от нее спасение – правда. И так станет с этого дня по моему слову.

– Проверим, – предложил Вэрри, когда тишина сделалась невыносимой. – Апи, расскажи про игру в лошадки. Тут подголоски твоего сынка обмолвились.

Губы старого шакала шевельнулись, готовя первый звук – и исказились гримасой боли. Он беззвучно визжал, безголосо кричал, стонал и хрипел, корчась. Упал в пыль и забился в судорогах, бледнея, выкатывая глаза и кашляя желчью. А потом затих.

– Неизлечим, – почти испуганно выдохнула Мира. – Дракон, я опять делаю глупость? Ох, ему ведь и снавь теперь не поможет.

– И прежде бы не помогла. Попробуем снова, – усмехнулся Вэрри, находя взглядом вчерашнего болтуна. – Ты! Расскажи про лошадей, что знаешь.

Заранее бледный до зелени мужчина вышел вперед и тихо заговорил, вздрагивая от звука собственного голоса. Четыре зимы назад покойный Апи велел найти рыжую кобылу с отметкой на лбу, форму которой зарисовал. Ее пришлось покупать, и дорого, у дальнего племени. Но выполнить требование удалось в точности. Белая метина, косо режущая морду от левого уха до губ. А еще искали вороного жеребца без отметин.

Парень всхлипнул жалобно и упал на колени.

– Солгу – умру, – рванул он волосы и уткнулся лицом в пыль. – Правду скажу – тоже не выживу, о демон. Твоих коней мы захотели. Апи желал байгу без обмана выигрывать год за годом, чтоб все наверняка. С осени той проклятой случая ждали, чтоб лучшую кобылу забрать. Ее увели в жестокий буран, нам всё удалось, она за детенком своим шла и не упиралась. Следы замело, воровать показалось просто, она еще и жеребая была, теперь здесь, у Золотого моря, троих краденых из Гриддэ стережем. Жеребца тоже пытались забрать несколько раз. Думали, у него масть ровная, легко подобрать, но не всё так гладко на деле, как на словах: он троим головы проломил, а скольким кости крушил и кожу рвал, и не упомню. Злой, неукротимый, мы отступились. Да и искали его хозяева. Держит Апи лошадей тайно, в лощине. Отсюда недалеко, там личное пастбище Битринни. А толку–то? Никого не подпускают, даже рожденный в степи конь. Дикие, дикие они…

– То–то Актама нет до сих пор, – усмехнулся Вэрри. – Занят! Ладно, живи, если он позволит. Все же первым правду сказал. Но впредь к долине Гриддэ…

– Нет, никогда, – отчаянно замотал головой похититель коней.

Люди зашептались: действует лечение.

Жена Дари чуть приподнялась и очень тихо спросила, нет ли ведомой кому причины ее болезни. Нашлась: вскрикивая на каждом втором слове и всхлипывая, когда боль требовала продолжать говорить, а благоразумие советовало смолчать, повинилась местная знахарка. Давала отвар, а он не от простуды. А еще, приходя в гости, капли в воду подливала, сам Апи велел, жизни лишить грозил, детей извести.

Мира прижалась к плечу своего дракона – она только теперь поняла, что сделала. Во лжи жить трудно, но чего они теперь друг другу наговорят? И можно ли будет не передраться до большой крови, выясняя старые тайны? Вон, прорвало плотину – уже не цедят слова испуганно, а кричат в голос. Видно, не всем легко было молчать год за годом и копить в душе гниль. Вскрылся нарыв.

Неделя прошла в непрестанном кошмаре. Погибли еще четверо, Мира испуганно жалась к надежному плечу все плотнее. Дари смеялся и утешал ее: он и не заметил, что должен говорить лишь правду под страхом боли или даже смерти. Всегда говорил, и при Апи страх был куда мучительнее, – не за себя, за родных, это вовсе невыносимо. Обойдется, привыкнут и прочие. Не так уж трудно, зато как полезно!

Потрясенные племена илла расходились по своим кочевым путям, оставив долину опять роду битри. Им пока нельзя менять место, и так слишком много свалилось нового, вздохнула щедрая победительница байги, сообщив старикам степи свою волю. Дари улыбнулся и поклонился – спасибо. Он все–таки унаследовал род и право старейшины. А что оставалось делать битри, если пока один Дари не заикается через слово? Правда, на лечение его шрамов времени и сил не осталось, но Мира туманно намекнула, что есть иные снави, уроженки степи, которым наверняка захочется посетить род битри теперь, в его новом виде. И даже пожить тут, пожалуй. Она постарается и устроит при первой возможности.

Новый асхе–битри, глава рода, опять поклонился и огорченно вздохнул: «маленький ягненок» Ильсай уходит, такой добрый и всеми любимый. «Добыча дракона», – гордо сморщила нос Мира. Если кто и был в эту осень несчастлив в степи, то лишь братья Дари, которым было позволено разделить стада и откочевать. Они не могли остаться. Правда их буквально убивала. А еще насмешки: жены, добытые обманными победами в скачках и угрозами Апи, забрали детей и ушли к родителям, не забыв прихватить и долю скота. Но кого теперь интересовали их овцы и кони, когда по селению носился целый табунок гриддских, отрада глаз и живое воплощение Священного жеребца неба?

Актам гордо выгуливал медношкурую «жену», ничуть не подурневшую в злом плену илла. И то и дело толкал друга в плечо, прихватывал за рукав зубами, фыркал сердито, требуя глянуть на младших детей, не один ведь Норим красавец! Вороному скоро три, и он великолепен. А что будет со старым Дарги, когда он увидит младшего, пока еще голенастого и худощавого двухлетку! Зато шкура его горит долгожданным в линии ханти бронзовым огнем! И какой рослый, выше отца станет с годами. Ведь теперь обожаемый и умный Вэрри не минует долину Гриддэ? Нет?

Пришлось не спорить. Однажды конь уже доказал – он умеет выбирать дорогу.

У самого селения Актам остановился и тяжело вздохнул. Мира виновато шмыгнула носом. Шай–Мирзэ победно заржала. Двуногие друзья хороши, но пора и о доме вспомнить, ведь она вороному не чужая. И она настаивает!

От домиков Гриддэ спешили конные и пешие, дети шумели на все голоса. Дарги подслеповато прищурился из оконца, всплеснул руками и заторопился, прихрамывая. Еще бы, демон пришел и привел погибших коней, да с прибавкой. Неужели и так бывает?

Старый лошадник ощупал своего любимца, проверил с огромным сомнением некогда больные копыта Норима. Недоверчиво погладил медный отлив шеи кобылицы. Почти сердито проследил, как Актам оттирает новое вороное сокровище его рода в сторону айри. Дожили, кони выбирают себе замену, не спросив хозяина, их выкормившего! Двухлетку, он же еще слаб!

Мира наморщила нос и кивнула – она сама поедет на Хафрииме. Нелепое имя? Нет, он брат Норима, Северного ветра. И потому пусть зовется Западным ветром, все правильно. Вэрри насмешливо уточнил: новое заветное желание? Арагни смутилась, но ненадолго, уже понятно. Устроилась в седле очередного не смеющего ей перечить коня, готового угождать одаренной капризнице без всякой там глупой заездки и привыкания к сбруе. И вот уже слепая сидит, не думая управлять молоденьким вороным приятелем, и сердито шевелит губами, подбирая новый вариант его имени, наверняка опаснее прежних. Норим поладил с айри без споров. В конце концов, он боевой конь и охотно будет носить воина. Тем более такого, готового защищать маленькую госпожу, которая пока занята обучением глупого брата. Вот они вдвоем и присмотрят, чтоб никто не мешал и не обижал.

Никто и не пытался. Караваны уже прошли на торг к побережью и тракт был удивительно пуст и тих.

Фрисс они встретили у границы Красной степи и Карна. Женщина устало брела с юга, пешая и черная от усталости. В землях Обикат мор, пояснила она. Был, уже всё в прошлом, она управилась. Теперь хочет навестить наставницу Деяну и немного отдохнуть на островах, там люди к одаренным добры. Да и новый закон Бэнро хорош. Она может жить в любом доме, выбирать вещи по необходимости, пользоваться каютами кораблей его флота для поездок по морю и каретами почты на суше. Все счета оплачивает Индуз, очень удобно не быть в тягость хозяевам приглянувшегося постоялого двора – гостеприимным, но не особенно состоятельным.

Мира ловко пихнула своего дракона в бок, требуя содействия и довольно точно указала на кромку гор чуть севернее, зашипела в ухо: нужны скалы, их Дари описывал, приметные. Уже видны? Хорошее место для привала! Тракт далеко? А пусть Фрисс не распоряжается в чужом караване, по ее – Миратэйи – мнению, очень даже славно отдыхать в стороне от пыли и случайных проезжих, а кони у них быстрые, выберутся на дорогу в пару часов.

Фрисс пожала плечами и перестала возражать: ее везут, кормят, забавляют разговором и лечат – что еще надо? К вечеру Мира вроде бы не слишком уверенно попросила – тут человеку помощь нужна, он живет одиноко и гостей в таком числе не потерпит. Может, конные останутся на холме, а Фрисс одна глянет? Он илла, свою соплеменницу охотнее примет. Ах, Фрисс не ощущает больного рядом? Устала, совсем измоталась, дар подрастратила, посочувствовала лукавая арагни почти искренне. И добавила своим неподражаемым голосом, предназначенным для выдавливания из Вэрри обещания по поводу очередного заветного желания: ну пожалуйста, тут идти–то полверсты… И илла сдалась.

С холма айри, не вполне понимающий затеянную неугомонной Мирой интригу, следил за тоненькой фигурой снави. И рассказывал требовательной заговорщице: идет, спокойна, осматривается. О, занервничала, уже бежит. Надо признать, она славно бегает! Мешок бросила, про целебные травы не вспомнив. И больной довольно резвый, а что за недуг? Мира довольно рассмеялась.

– Всё же я права, и ее звали прежде иначе. Тогда у нее был жених, а этот дохлый шакал их обоих обманул, хуже, чем меня, – важно сообщила она новость. И гордо добавила: – Рэнди хороший человек, но куда ему до моего дракона!

Айри улыбнулся. Приятно, когда в тебя так верят. И когда тобой гордятся – тоже, до чего он дошел, сейчас возьмется задирать нос и наивно радоваться. Есть время, пока дорога не уперлась в ворота города.

Кумат встретил их паникой. Захра плакала в своем старом доме, на сей раз – до ужаса по–настоящему. Риэл метался по улицам напару с женой и нервно выяснял, кто и что видел. Новый голова, не сохранивший малышку в безопасности, молча страдал вдвоем со стряпчим. Бикар с помощниками методично допрашивал неизменно ленивую в этом городе стражу ворот. Амир беседовал с купцами, надеясь хоть что–то выяснить про девочку, ехавшую, возможно, вдоль тракта на редкостном серебряно–сером коне. Похожем на этого? Бывший дабби опустился на мостовую, ноги подкосились. Очень похожем, и даже том самом, по кличке Норим. Амир движением руки отослал гонца к матери.

Мира спешилась, виновато шмыгнула носом – безотказно действует на отца. Тяжело вздохнула и опустила голову, признавая вину – тоже много раз проверено.

– Нет, не пройдет, – устало покачал головой Амир, с трудом сдерживая улыбку. – Выпорю.

– Извини, не позволю, – усмехнулся айри. – Полагаю, теперь я за нее отвечаю.

Мира обрадовалась и бочком подвинулась за надежную спину.

– Ага, даже так, – удивился Амир. – Ладно, тогда пори сам. Через год и после одобрения Захры. Вот упрямая, дракона сборола.

– Заякорила, как говорит кормчий, – пискнула Мира из–за спины. – Почти, пап.

Захру они встретили на полпути к некогда собственному, а теперь взятому в найм на время поисков дому в Кумате. Мама Миры даже не пыталась ругать беглянку, обняла и снова заплакала. Миратэйя виновато вздыхала – лучше бы обещала сжить со свету, а так совсем стыдно. Попробовала успокоить маму, сообщив той, что дракон ее берет в жены по обычаю илла, и теперь просто обязан выплатить выкуп. (Час от часу не легче, – возмутился Вэрри.) Самое время поговорить на важную тему! Женщина недоверчиво глянула на айри. Задумалась, решительно передав платок мужу. Довольно отметила появление – так кстати – уже узнавших о возвращении Миры и её дракона и спешащих домой Джами и Риэла.

– Вы, двое, – звонким министерским тоном распорядилась она, – берите эту бессовестную и тащите кормить. На рынок, в харчевню «Стоялый мёд». И сами пообедайте, набегались по ее милости.

Джами понятливо рассмеялась – значит, подальше и подольше, чтоб без чутких ушек Миратэйи здесь все о важном договорились. Подмигнула своему не менее сообразительному князю Тайрэ и взвизгнула, заметив серьги, которые Мира носила не снимая уже второй день – привыкала. А затем утащила сестру, не обращая внимания на сопротивление, непрестанно сыпля вопросами, шумно и весело скандаля…

Они скрылись, Захра молча развернулась и пошла к дому. Вэрри покорно двинулся следом. Сели за стол втроем – родители и он, проситель. Айри поежился – вот незадача, попал на допрос к министру.

– Два вопроса, – решительно сообщила Захра. – Первый: ты, как и Тарсен, делаешь это из пустого благородства?

– Из корысти, – покаянно вздохнул дракон. – Я себя по–настоящему живым чувствую с того дня, как встретил твою чудовищную дочь. У нее невыполнимые заветные желания, несносный характер, огромный дар и полное отсутствие нормального чувства страха, позволяющего избегать непосильных опасностей. Она достаточно слепа, чтобы не замечать преград, которые иным очевидны и непреодолимы. Я без нее пропаду, окаменею. Захра, твоя Мира – это и есть мой смысл жизни теперь. И знаешь, она очень красивая, дракону виднее, уж поверь. В общем, вся в маму, так что я ее украду даже без твоего согласия. А пока приготовил перстень, пусть до поры у вас полежит.

– Надо же, – неуверенно улыбнулась счастливая мама, забирая золотого дракона, обвивающего одуванчик, и передавая восхищенно охнувшему мужу. – Тогда перейдем к выкупу. Это второй вопрос.

Амир попытался возмутиться и замолк на первом звуке. Когда у его рыжей колдуньи такой хищный взгляд, дело идет не о золоте, хотя легче откупиться деньгами, он–то знает. Бывший дабби сочувственно пожал плечами, развел руками – терпи, твоя Мира и правда вся в маму, – и вернулся к изучению перстня.

– Я дам свое согласие на «похищение» моей обожаемой принцессы при одном условии. Ты сделаешь всё возможное и, надеюсь, невозможное, чтобы обеспечить ей способность видеть.

– Уже делаю. Отсюда, завтра же, мы поедем в Утренний лес. Деяна в городе? – Амир кивнул и Вэрри продолжил, – она тоже нужна. Мира получит то, что я смогу ей дать, я буду стараться. Затем должна немедленно вернуться на Индуз с наставницей и там тихо и спокойно привыкать к своим красивым глазкам. Очень надеюсь, что смогу добраться к вам летом. Буду стараться. Это вопрос цены за ее зрение, и я ничего наверняка не знаю. Скажите зайчонку, мол, работаю у Великого в подмастерьях.

Захра кивнула и поднялась. Такой удачный день надо отметить стоящим вином и отменным ужином. Может, она и министр, но любимые оладушки дракона, – Джами рассказала, – готовит восхитительно. И он их вполне заслужил. К лету, она очень постарается, Мира тоже будет сносно печь. Должны быть у малышки навыки не только снави, но и нормальной хозяйки дома.

Айри ел оладушки, пил бесподобное вино и думал о предстоящем.

Он довольно точно понимал, какова плата.

Радужного дракона – удивительный водопад, дарующий снавям полноту силы, – он увидел на рассвете. Внизу, у озера, еще царил полумрак предзорья. Поток льнул к скальной стене, теряясь в высоте. Там уже горел рассвет и туман мириадов брызг переливался радугами у кромки дня и ночи, спускающейся все ниже по спине водяного змея. Отсюда казалось – это не тень отступает, а дракон взлетает ввысь. Расправил трепещущие крылья радуг и вьется узким телом потока, устремляясь к солнцу.

Свое «маленькое солнышко» Вэрри ощутил у самого края обрыва далеко вверху. Ее проводил некто, называемый снавями учителем. Деяна дала ему знать об их визите заранее, и Рин ждал Миру на ведущей вверх тропе. Он же должен был спуститься и привести вороного жеребенка, гордого своим правом везти в горы девочку.

Прыгать в бездну – испытание посильное не каждому, нервно твердила Деяна от самого Кумата. Мира смеялась: глупости, она слепая и бездны не заметит, нечестное испытание. Слишком простое.

И теперь его «солнечный лучик» стояла наверху. Сомневалась? Нет, просто пыталась чутьем найти внизу своего Вэрри. Приметила, улыбнулась и шагнула. Деяна рядом охнула. Дракон водопада старается принять каждую снавь и уберечь от падения. Но может это сделать лишь для тех, кто доверяет ему. Порой борьба со страхом отнимает слишком много времени и люди гибнут. Иногда слияние с потоком оказывается неполным и они получают лишь малую долю дара и силы Радужного. А эта упрямая и не подумала сомневаться, водопад принял ее сразу и отдал всё, сполна. Запел, наполняясь силой и радостью.

Свое мокрое сокровище Вэрри выловил одним движением, нырнув в воду, едва осознал – она уже здесь, в озере. Подхватил, добрался до мелкого прибрежья, крепко придерживая плотную кожаную наглазную повязку. Усадил на заранее расстеленный коврик.

– Я молодец? – Рассмеялась она и добавила жалобно: – От этих глупых глаз все лицо чешется и нос будто пчелами искусан.

– Молодец, конечно. Не открывай пока глаза.

– Я и не умею!

– Деяна, иди. Позову, когда станет нужно. Мира, держи повязку и не умничай, а то худо будет.

Снавь нехотя удалилась. Арагни послушно прижала мокрую кожу к лицу. Она не боялась прыгать в бездну, а теперь дрожала и чуть не плакала. Глаза точно есть, но только дракон знает, как их оживить. А потерять свою мечту невозможно – это же страшно и непоправимо. Боль копилась и сочилась в сознание через щели в покрове. Большая, мучительная и опасная. Такая нудная, что сквозь ее покров не разобрать, чем занят Вэрри.

И хорошо, – успокоено вздохнул тот. Скоро станет все совсем замечательно.

Боль действительно отступила. Спокойный голос и доброе сознание, почти слившееся с ее собственным, перепуганным, вели Миру. Кто из них – айри или его обожаемое «солнышко» – прикрыл непослушные веки, которые прежде не умели двигаться, кто снял с глаз защиту и позволил им впервые распахнуться? Кто сквозь слезы и резь непривычных к свету окон в мир изучал его и опознавал неведомое, знакомое лишь по бессмысленным словам – небо, горизонт, водопад, листву? Арагни не могла сказать наверняка. Она понимала, что впитывает знание о мире, как прежде, в водопаде. Может быть, даже полнее. Ведь этому дракону она верила больше, чем себе самой, водному змею Радужного или Великому с его тайнами и чудесами.

Один взгляд на спокойное утро, солнечное, позолоченное ранней осенью и украшенное радужной шалью дымки над потоком. Всего один, короткое мгновенье. Потом сознание мягко выключилось, не в силах обработать и усвоить целиком так быстро полученное огромное богатство впечатлений и знаний. Но этот первый взгляд не был бессмысленным, она полностью приняла мир, известный дракону в его цветах, формах и образах. И теперь дремала, плыла в полусне, училась. Привыкала. Доверчиво улыбалась своему сбывшемуся счастью. Всё, что умел различать и когда–либо видел Вэрри, теперь понятно ей. Или скоро станет понятно.

– Деяна!

Голос айри звучал хрипло и тихо.

Снавь прибежала на зов и охнула, всплеснув руками. Торопливо погладила Миру по голове, глубже погружая в сон. Испуганно осмотрела Вэрри. Уточнила – а иначе было невозможно? Нет?

Он отчаянно замотал головой. Кому–то из них двоих надо учиться видеть. Свое зрение айри отдал. А сделать это смог, лишь приняв целиком ее боль. И с ней вместе – отчаяние не умеющих фокусироваться зрачков, неразбериху образов, тяжесть узнавания заново формы, цвета, расстояния.

Тогда, и правда, хорошо, что Мира спит, признала снавь жалостливо: она бы не приняла такого страшного подарка. Клинок, в котором жила часть души арагни, вспорол руку Вэрри от запястья до самого плеча, попортил ключицу, отдавая дракону боль и слепоту Миратэйи. Вэрри шипел и сердито щупал темный воздух. Арагни–то первый свой взгляд выдержала, а вот он – нет. Глаза не желали более служить айри. Ожог роговицы, и тяжелый, – виновато признала снавь, наскоро останавливая кровь и стягивая края раны на руке. Сейчас, она поправит.

– Не получится так быстро, – грустно вздохнул Вэрри. – Мне вместо нее учиться видеть – это надолго. Да и времени у вас нет. Она довольно скоро очнется, и лучше бы подальше отсюда. Чуткая она, услышит мою боль, вернется и начнет переживать. Идите. Мы, айри, живучие. Мне уже к вечеру будет вполне хорошо.

Деяна фыркнула сердито – врет, ей вполне отчетливо заметно. Но – прав, надо уходить ради покоя Миры.

Вэрри, сам не понимая, как еще двигается, помог усадить малышку в седло, хлопнул беспокойно танцующего Норима по крупу, отсылая в путь. И устало сел в траву. Потом лег, замотал голову курткой от непомерно яркого и жестокого света, подтянул колени к животу. Плотнее обнял больную руку, холодную и совершенно чужую. К вечеру он придет в себя, как же! Еще бы знать, когда этот вечер наступит.

Оказалось – черед два десятка дней. И так быстро лишь благодаря усилиям учителя снавей – Рина, торопливо ссыпавшегося уже к ночи по крутой горной тропе напару с упрямым и довольно ловким Бризом. Имя сыну Актама выдумала–таки неугомонная Мира. Это, принятое без неудовольствия даже айри, было чуть ли не сотое из бесконечно предлагаемых.

Вэрри очнулся в уютной постели, под шерстяным пледом. И теперь лежал, наслаждаясь покоем и темнотой без боли. На глазах влажная травяная примочка, руку греют полузнакомые мази. А из соседней комнатушки шелестят голоса, и оба – знакомые и невозможные. Дана он опознал сразу. А вот в том, что учитель снавей и есть его потерянный еще в горах наставник, с трудом и медленно убеждал себя до сих пор.

Оба ощутили его пробуждение и перебрались к ложу.

– И как тебе работа подмастерья Великого? – Вздохнул сочувственно Дан.

– Интересно, – рассмеялся Вэрри. – Не каждому удается взглянуть на мир заново, прожив семь сотен лет. У меня есть шанс.

– Хорошая мысль. Правильная, – обрадовался старейший дракон. – Айри на такое обычно не соглашаются. И, поверь мне, зря.

– Я вот не смог, – покаянно признался Рин. – И остался лишь наставником. Теперь хоть буду жить спокойно, есть кому передать дело. Я ведь удручающе стар, даже для айри. Оказывается, у нас тоже болят кости к дождю и зубы теряют остроту, как и когти.

– Вэрри, – позвал Дан очень серьезно. – Мы тут сидим возле тебя не без повода. Очень редко и тем немногим из лишившихся крыльев, кто добирается до Радужного и становится достоин, я соглашаюсь дать последнее имя. Потому что они себя нашли. И себя, и дорогу, и полный, истинный, смысл в драконьей длинной жизни. Твое имя будет самое редкое из возможных, я его еще никому не давал. Риан – «ведающий дорогу судеб». Лечись, смотри и думай, дракон с полным именем Аэртоэльверриан. Мы еще увидимся, и не раз.

– Спасибо.

– Не спасибо, а «приглашаю на праздник», – капризно уточнил Рин. – Великий наш упрямец меня, старого и больного, гонял в твою ближнюю пещеру за коммуникатором. Вот он. Зови несносного Хиннра, а мы уж заодно, никто и не приметит.

Вэрри, точнее уже Риан, снова рассмеялся, представив пару айри на верблюдах посреди столицы Индуза. Они поймали картинку и тоже порадовались.

Всю долгую зиму Вэрри–Риан учился смотреть и различать забытое. Мир, который он видел снова, был ярче и красивее прежнего. Роднее. Он вырисовывался из темноты линия за линией, и каждый новый штрих радовал и восхищал. Прежде айри не замечал, что ни одна снежинка не подобна другой. Что зимний лес каждое мгновение меняет цвет, подчиняясь капризам света. Что небо не бывает просто «серым», ведь в нем столько оттенков!

Учитель Рин уехал в порт с первыми оттепелями, верхом на вороном повзрослевшем Бризе. Риан остался ухаживать за пещеркой учителя и ждать Фрисс, старый наставник снавей знал, что илла скоро доберется к Радужному. Ее надо позвать в гости, и сделать это должен, само собой, Вэрри. То есть уже Риан. Опять привыкать к новому имени!

Он дождался и неспешно зашагал к гавани Кумата, слушая счастливую болтовню непривычно веселой Фрисс и рассматривая ее молчаливого мужа, беспокойно озирающегося, если илла пропадала из поля его зрения хотя бы на полчаса. Красивая пара. Они почти всю зиму жили в селении битри, и теперь шрамы Дари едва ли заметит тот, кто не знает о них. Тонкие следы красными нитями проявляются лишь когда асхе–битри сердится. Но поводов к тому мало – живут в степи тихо и благополучно. По весне собирались съездить к конникам Гриддэ, извиняться и звать на осенний праздник, гостями.

Вэрри шел и думал о зимних разговорах с Даном. Великий знал всех айри и довольно пристально за ними приглядывал. Искал, примечал важное. Он очень высоко ценил Хиннра, как оказалось. И досадовал, что упрямый капитан не желает жить в мире долин. Словно весь Релат ему не слишком подходит, ищет невесть чего! Вэрри–Риан тогда сказал – познакомится с Мирой и она его рассмотрит. Может, скажет что путное. Дан задумчиво согласился. Оказывается, он ждал случая повидать арагни, чтобы передать некую жемчужину «упрямой крохе». Такие подарки он оставлял лишь самым ярким, чутким и добрым из снавей. Что с ней делать – сама Мира решит. Она вечно придумывает такое, остается только плечами пожимать, – кивнул Риан.

И узнал, что подобный дар есть у Деяны. Северянка им воспользовалась лишь однажды, когда на Архипелаге разгорелась война. Коварный брат Риэла Таирского не только пошел на союз с пиратами. Он подписал пергамент, передающий родной остров в полное право черных купцов Халгоз, торгового сообщества юга, перевозящего товар за пустыни Обикат и далее, в пекло жарких неведомых земель. И новые владельцы Таира шли с немалым флотом, вооруженным куда лучше пиратского, чтобы захватить порты. Не дошли – вызванный силой жемчужины, то есть по сути, – самого Великого, – шторм был ужасающим. В родные гавани добралось всего два корабля. Зато отвлеченный делами Дан не смог приглядывать за маленькой слепой снавью. И она бы наверняка погибла, но тут у девочки нашелся новый защитник. «Нежданный», – усмехнулся Риан. «Долгожданный», – поправил Дан и отказался пояснять свои слова: еще не время.

Айри улыбнулся и снова принялся рассматривать весенний Карн, просыпающийся и зеленеющий вокруг. Тракт от гор к Кумату, по которому они шли, был не из самых крупных, полузаросший травой и извилистый. В иное время Тоэль бы презрительно бросил – глушь, запустение. А Риану здесь было уютно. Возле пыльного и многолюдного главного караванного пути звуки весны робко гаснут. А здесь они звенят в полную силу. Да и снавь рядом, ее чутье читаемо и помогает распознать приметное не всякому, тонкое, самое сокровенное. Фрисс так и не вернулась к своему прежнему имени, но и с новым была теперь счастлива, как никогда прежде. А потому смотрела на мир, почти как Риан, – словно впервые увидела. Вместе они приглядывались и радовались. Наперебой показывали Рэнди маленькие чудеса: как бабочки выбираются из зимних коконов и сушат свои крылья, превращая мокрые комочки в сияющее совершенство прихотливого узора. Как поворачивают к свету головки первые цветы, едва пробившиеся сквозь старую листву, теплую и плотную. Или пробовали рассказать, как корни пьют воду и наполняют жизнью траву и деревья. И он, гордо признавая уникальность своей жены, умеющей видеть необычное, усердно учился. И сам оживал душой, потихоньку отвыкая от затянувшегося одиночества у скал, наполненного болью потери. Теперь его Фрисс сильная, да и сам Рэнди изменился. Второй раз они друг друга не потеряют, поверив злому голосу лжи.

В столичный порт Архипелага все трое уговорились плыть на торговой шхуне. Не звать же корабль кормчего, как советовал Иган в полученном зимой письме! И без них дел полно, не к чему такие церемонии разводить. Вэрри–Риан все плаванье провел на палубе. Благо, путь не долог, тем более ветер попутный. Он улыбался и представлял, как доберется до дворца, встретит кормчего или Захру и выяснит, кому теперь светит его вечно занятое чужими бедами непоседливое «солнышко».

Ошибся. Она всегда знала, когда следует ждать встречи с дорогими сердцу.

Шхуна вошла в обширную гавань на рассвете. Пирсы были неразличимы за легкой дымкой, просыпающийся город зевал и потягивался, протыкая шпилями высоких башен туман и ловя на их острия блики утреннего золота. Монотонную пелену ночного пухового одеяла столицы у кромки воды нарушала одна–единственная яркая искра. Взгляду айри она казалась удивительно приятна. Притягательна. Еще несколько мгновений – и он рассмотрел детали: легкое шелковое платье цвета пламени, белый шарф и приветливо поднятую руку с крошечным путеводным огоньком. Не для заблудившегося корабля, само собой. Для него, непутевого подслеповатого дракона. Теперь, когда у малышки есть замечательные глаза, и не умеющие видеть настоящее люди рассмотрели наверняка, какая она удивительная красавица, счастливо вздохнул айри. Но – поздно. Он вовремя успел уговорить Захру, и выкуп уплачен сполна.

Мира стояла на самом краешке пирса. Потому Риан прыгнул через борт, не дожидаясь окончания швартовки. Всю зиму он очень хотел узнать, какие же они получились – глаза Миратэйи.

Серебряные, как изнанка ивового листа. Прозрачные и ясные, как давшие им основу алмазы. Изменчивые – в них вспыхивали золотом блики солнца, отражалась синева неба, мерцали зеленые луга долин. И плясали веселые бесенята: берегись, дракон, за зиму я столько новых заветных желаний выдумала – вовек не соскучишься исполнять!

Легенда седьмая. Дети дракона

Старики илла говорят, что однажды в род, судивший большую байгу ста племен, пришла девочка с даром Говорящей с миром. Она была маленькой и казалась слабой. Злые жадные люди пожелали завладеть той, что будет нести им одним исцеление и благодать. И лишь у одного человека хватило сердца понять, что девочка – земное воплощение самой Души света. Он помогал ей, чем мог, и защищал маленькую Ильсай.

Может быть, именно потому сокрушительный гнев Великого погонщика не уничтожил тех, кто пытался обидеть светлую душу. Всадник священного жеребца небес послал демона пустыни, чтобы сжечь отступников. Но несущий смерть склонился перед ребенком и отказался от участи жестокого карающего клинка Богов, чтобы впредь всегда беречь от бед маленькую Ильсай. Он выбрал удел человека и прожил длинный и счастливый век. Сын черного всадника известен в степи. Да и далеко на юге, в песках, его помнят. Говорят, темнокожие жители Обикат повторно разгневали Погонщика, решившись похитить первую красавицу северных ковыльных равнин. Но демона Богам посылать не пришлось – всё решил его сын, с тех пор прозванный Белоглазым демоном Юллом. Он не нес в себе непоправимого зла, карая лишь неисправимых злодеев. Зато его кара была неумолима, неизбежна и неодолима. Может, таково наследие отца? Ведь до сих пор в степи помнят клинок Белоглазого, не знавший поражения в боях.

Мужу илла, оказавшему помощь Ильсай, была оказана высокая честь: его сын – Агимат – дружил с Белоглазым демоном, и вдвоем они получили от черного всадника знание о непобедимом искусстве боя, чтобы степь и впредь жила мирно и могла усмирять жадность недобрых людей, не вызывая свирепого гнева Погонщика, убивающего целые племена. Их школы боя живут и сегодня. И каждый илла верит – в учителе воскресает частица души первого наставника, когда он достигает вершины мастерства. А наши соседи, араги, полагают: душа Белоглазого однажды воплотится вновь, когда степь будет нуждаться в ней более всего, когда беда станет неодолима, а Боги отвернутся. И узнать воина станет возможно по его клинку. Илла хранят его описание. Каждый учитель, принимающий звание Агимата, выучивает узор булата и форму меча.

И степь более не боится демона. Если люди не копят в душе зла, то и гнев Погонщика не придет. Надо лишь оставаться достойными его милости.

Эпилог

Последний закат его жизни не просто удался – он оказался великолепен. Риан прожил в мире одну тысячу шестьсот двадцать семь лет, непомерно долго даже для айри. Он видел бессчетное число закатов, но этот – безупречен. Металл накалился в горне небесного кузнеца до нестерпимого сияния и медленно остывал под молотом, выплетая облачный узор булата, твердея, уплотняясь, теряя яркость свечения. Вот уже и кромка вечернего клинка перешла от малинового тона к густому фиолетовому. Удачный будет меч, звонкий, живой. Таков его несравненный Луч.

Риан усмехнулся, плотнее натянув потертую куртку. Стариковская одинокая сентиментальность! Последнее время о нем переживали, приметив признаки ухудшения здоровья. Старость драконов стремительна. Небось, держат наготове палату в лучшей клинике; Тиэрто, несравненный медик Релата, второй раз за год переносит планы визита в далекий Анкчин, опасаясь не успеть вернуться. А чего ему стоило выгнать в город беспокойного ученика! Но хуже нет – умирать на руках у кого–то, прямо театр, а не прощание с миром. Если добавить к «театру» попытки реанимации, получится уже вовсе фарс. Нет уж! Он свое отжил и отчетливо знает это.

А уходить легко. Тимрэ хороший мальчик, на него можно оставлять снавей без тени сомнения, справится. Умирать не страшно: в новой жизни ему, может статься, повезет встретить запропавшую и ни разу не приходившую в явь после их короткого и счастливого века жену. Без нее до сих пор одиноко, ну где этот непоседливый солнечный лучик? Плечо болит – мелочи, а вот душа плачет по ней, это куда страшнее. Зато Релат теперь иной, замечательный. Вон, еще один корабль ушел в небо из Красной степи. Осваивают соседний Хьёртт, непоседы. Дружно, с интересом, все вместе: люди, его родичи айри, волвеки – Хиннру бы понравилось. Жаль, что не дожил. Зато благодаря ему живут волвеки.

Риан оперся спиной о стену вросшей в землю по самый порог избы, выстроенной некогда его руками для них с Мирой. Неизменной благодаря ее упрямому шепоту над каждым бревнышком. Получился дом на все времена, такой же долгожитель, как и сам Риан.

Смеркается. Остыл небесный горн, угли подернулись пеплом тумана. Зябко, плечо опять болит нещадно. Старые кости, дожил…

– Попрощаться на порог выбрался, глупый старый мягкотелый ящер? – Дан с важным видом выехал на поляну. Он обожал присказки арагни и помнил их все до сих пор.

– В век звездных кораблей Великий по–прежнему несносно ехиден и безнадежно старомоден, – хрипло усмехнулся Риан. – Всё тот же верблюд.

– Он лучший. А я постоянен в привязанностях и не так глуп, как некоторые ящеры. Умирать он собрался, гляньте на него! Умирают навсегда лишь драконы, погасившие в себе свет души. Иные рождаются снова и не обязательно крылатыми. А вот Риан – имя нашедшего место. И те избранные, кто миновал долгий путь и нашел свое истинное назначение дракона в мире, покидают круг рождений и смертей. Из него, кстати, не все могут и хотят выходить, на Великих огромная ответственность. К чему я это говорю? К тому, что у тебя, дурень, не плечо болит, а старая шкура трещит по швам, но ты за нее всеми силами цепляешься. По нашему, старомодному, это называется «неумелая линька», – весело объяснил Дан. – Знаю, скажешь как обычно, шутки у меня… и так далее.

– Точно.

– Это еще не самая нелепая. Я везучий Великий, вырастил двух Рианов, небывалое дело. Хотя Хиннру я имя дать не успел… Зато твоя несносная жена подарила ему мой жемчуг и что–то нашептала, она та еще затейница. Не знаю, сколько раз он метался в круге жизни и смерти, покинув Релат, сам был в беспамятстве слишком долго. Но нашел себя, и, представь только, как безмерно был зол твой драгоценный капитан, обнаружив памятник себе в двух обликах на новой родине! Ух и рычал же он… Впрочем, скоро сам увидишь.

– Я вообще перестал тебя понимать. Говори толком!

– Извини, задержаться не могу. Два дракона нашего уровня не живут в одном мире в час линьки, а точнее – взросления. Я почему орхоя вывел и вьюки собрал? Кочевать буду. Во–н туда, третий гвоздик в подкове правой передней Священного жеребца небес, видишь?

– Пусто там, – лениво буркнул Риан, пряча любопытство. (Ясно, не дадут умереть тихо и достойно.) – Я звездное небо знаю отменно.

– Это для умников с телескопами пусто, в век их примитивных высоких технологий. А звезда уже горит. Мое солнышко. Я без нее совершенно извелся. Драконом была и ушла из мира, когда мы едва не погибли. Ей пришлось платить за наше общее спасение. Тогда Хьёртт лишился большей части атмосферы, получил четыре спутника, да и наш Релат приобрел луну. А я чуть с ума не сошел – ну почему уцелел, ведь лучше бы наоборот! Теперь собираюсь домой. На новое место.

– Межзвездный верблюд, – усмехнулся Риан.

– Все это лишь внешнее, видимое, – вздохнул Дан. – Хотя, если разобраться, чем не пустыня? А вдали костры миров. Ладно, пора мне. Сиди тут и линяй.

– Не умею.

– Смотри на верхнюю площадку Радужного водопада. К утру научишься, обещаю. Иначе шею начищу, ты меня знаешь. Освоишься, зови в гости, оладушки я люблю. И, надеюсь, «крылатые зайцы» пекут не хуже бескрылых… А пока – удачи, Великий.

Дан удобнее устроился в седле, прощально махнул рукой, и верблюд важно шагнул, начиная невозможный для понимания путь. Риан сердито показал сомкнувшимся веткам кулак. Умирать расхотелось – исчезло всякое настроение. Любопытство знакомо гнуло губы в улыбку. Вот наговорил! Ничего не понятно, да что там, – туман напускать он и сам неплохо умеет. Зато многообещающе: настоящие оладушки пекла ему только жена.

Когда первый луч солнца нащупал край уступа высоко в горах, воздух стал прозрачен необыкновенно. С порога избы он видел верхнюю площадку, откуда вступали в водопад снави, лишь раз за все века. И то – тускло, в пелене. А сегодня она вырисовывается до мельчайшего камешка.

На золотой рассветный коврик, сплетенный лучами восхода, вышла женщина. Знакомая и совершенно невозможная фигурка. Нашла его внизу, сердито тряхнула светлыми волосами, требовательно поманила – что сидишь, иди сюда! Надо же, по–прежнему у нее, зайца непоседливого, всё в порядке с несбыточными желаниями.

Гибкое тело вытянулось в струну, крылья широко распахнулись, поднимая нового Великого дракона Релата в первый полет.

Прими свою тень

Стая является единым организмом, состоящим из сознательно свободных личностей. Высшая цель стаи – развитие и познание. Высшая цель каждого входящего в ее состав – гармонизация двух своих «я», образующих волвека. Мы дали им имена для своего внутреннего общения. Волк – зверь, дарующий нам силу, интуицию и азарт. Лвек – тонкая духовная структура, позволяющая делать выбор вовсе не по праву сильного… Погубив в себе волка, мы лишимся не только второго облика, но и восприятия яркости мира, восторга слияния с ним. Погубив лвека, мы умрем. Душа должна управлять силой, выбирая для нее и длину поводка, и время свободных прогулок.

Из книги первого вожака свободных волвеков Лайла Энзи «Мы – стая»

Глава перваяМирная прогулка инспектора Йялла

Йялл двигался ленивой походкой по самой середине улицы. Как обычно. И смотрели на него тоже как обычно. Неудивительно: в этом поселении людей, сколько бы оно ни переезжало, изменений не накапливалось даже минимальных. Скучно. Йялл демонстративно зевнул и прищурился. Почесал за ухом, быстро, резко, точно так, как чешут за ухом лапой гроллы – волвеки в своем втором облике. Жест характерный, нарочито подтверждающий дикость, о которой теперь неизбежно шептались в каждом окне, спешно и плотно закрытом шторой или жалюзи. Отгородившись от дикаря, его обзывали гнусным вонючим гроллом, хотя сейчас он был в своем человечьем облике, на двух ногах, одетый приметно, чего стоит хотя бы куртка из светлой искусственной замши. Яснее слов показывает: всего лишь прибыл прогуляться по улице, даже без повода в виде рутинной инспекции.

Возле стеклянной стены бара, расположенного по ходу движения слева впереди, скучали на высоких стульчиках ранние пташки, выбравшиеся ловить случайных клиентов в полдень, когда эти самые клиенты еще спят или только собираются сюда, заранее выведя мобиль из состояния автопилота. Такой адрес ни у кого не хранится в числе постоянных. Не принято.

– Ё‑о‑о, наш любимый зверик в отпадном прикиде, – хихикнула старинная знакомая. В последний раз она была яркой брюнеткой, а сейчас встряхивает выбеленными до неестественности волосами. – Эй, скидку хочешь?

– С твоего возраста? – вроде бы язвительно поинтересовался Йялл, но шагнул с середины улицы ближе к тротуару сразу, без раздумий. – В прошлый раз я давал тебе тридцать один, если верно помню. Могу сбросить еще годик, прекрасно выглядишь. Привет, Лорри.

Лорри исправно оскалилась, морща нос и демонстрируя все свои зубы вплоть до коренных. Изобразила презрение и насмешку. Старая игра во вражду. Потому что здесь ему все не рады. А сам он в лучшем случае скучает. В худшем… Впрочем, если бы он подозревал жесткий вариант развития событий, то не надел бы любимую светлую куртку.

Йялл присел на свободный высокий табурет. Выудил из кармана мятую купюру. Изучил с сомнением. Во всем мире осталось не более дюжины поселений, где еще помнят и активно используют бумажные деньги. Большая часть людей и не знает о таком явлении. А меньшая вполне довольна своим положением в тени, вне внимания Совета. Лорри быстро выхватила бумажку, подмигнула гораздо дружелюбнее:

– Так мало я буду стоить еще лет через десять, когда сделаюсь окончательной развалюхой.

– Длинное предисловие. Ты же знаешь, я интересуюсь, как все вонючие гроллы, только неразбавленной растительной кровью.

– Гнусное животное, – хмыкнула Лорри.

Спрыгнув с табурета, она убежала в бар добывать редкий в этих местах, прямо‑таки эксклюзивный, томатный сок с солью и без спиртного. Все‑таки знакомы уже лет пятнадцать, вкусы выявлены и с тех пор не изменились. Отношения тоже устоялись. Он давно оставил попытки образумить дуреху, не желающую жить нормальной жизнью, она отвыкла лупить злодея‑инспектора по голове подвернувшимся под руку тяжелым и чаще всего стеклянным предметом, обзывая легавым и продажной шкурой.

Йялл вздохнул, глянул вверх, на синее густое небо неродного, но самого любимого Релата, и подумал о том, как тяжело здесь приживаться его родичам. Настоящим, стайным. Недавно пышно и торжественно отметили юбилей – полтора века совместной жизни трех рас: людей, айри и волвеков. Очень старались: забили до отказа все общественные каналы инфосреды программами по истории, с умилением показывали общие ясли и детские садики, поселения людей на Хьёртте – «стремительно возрождающейся к жизни планете наших братьев». Демонстрировали и желтоглазых профессоров из Академии, и влюбленно взирающих на них студентов всех трех рас, излагали перечни общих научных разработок и деловых проектов.

Смотреть было и больно, и грустно. Все в Совете прекрасно знают: единства нет и вряд ли оно когда‑нибудь настанет, полное и окончательное. Давно закончилась эйфория, вызванная обретением братьев по разуму, прошло увлечение оригинальностью волвеков, нового вида разумных, утихла шумиха – вот с тех пор и стали копиться проблемы. Люди поначалу надеялись, что волвеки, побочный и достаточно спорный продукт давнего эксперимента айри, осознают свою дикость, устрашатся малочисленности собственной расы – и примут правила поведения, усвоят ценности и нормы человеческого общества. Перестанут именовать себя стаей, а главу Совета планеты Хьёртт (так его называют только люди) – вожаком и Первым. Представители человечества не без причин считают себя наиболее массовым элементом общей цивилизации и оттого – это сугубо их мнение – главным…

Айри вряд ли надеялись на перемены в характере волвеков, даже изначально. Отношение к ним у различных групп айри не просто неодинаковое – полярное. Да и сама эта раса весьма неоднородна: ее представители объединяются по интересам вокруг мало кому понятных извне ценностей и идей. Есть те, кто сразу или, что более естественно, после долгого размышления включались в стаю – так интереснее. Они, живущие долго, вообще предпочитают не спешить. Молча наблюдают, молча делают выводы и молча им следуют на правах самых умных… Вот уж кто в себе и собственной мудрости не сомневается! Айри мало, зато именно они создали современную науку как таковую. Кое‑кто из них до сих пор полагает, что ум – это больше чем мудрость, а рациональность – выше порядочности. Приверженцы подобных воззрений дистанцировались от «низших», не желая забывать о том, что волвеков вообще‑то создали именно представители расы айри. Древние и несравненные драконы, достигшие стадии человекообразия. Интеллектуально – боги.

Риан, старейший айри Релата, насмотрелся на комплексы родичей, наверное, больше всех. Он посмеивался над чужими предрассудками, возмущался, использовал – когда что удобнее. Ссорил айри, только что договорившихся о единой оппозиции, подначивал сомневающихся, уличал в глупости старейших, торговался по поводу прав на использование родичами собственных идей и разработок. Жестко одергивал надменных, если при нем упоминали «избранность и статус высших». А еще мирил и помогал выработать взаимопонимание. Он раньше иных осознал: необязательно быть одинаковыми, достаточно общаться, принимая соседей такими, каковы они есть.

Йялл вздохнул. Риану‑то что – ему, страшно подумать, более полутора тысяч лет… Это не старость даже, это древность! Тем не менее учитель не слаб и отнюдь не медлителен. Лет двадцать назад, несмотря на столь преклонный и почтенный возраст, Риан накостылял ему, Йяллу Трою, по могучей шее и выгнал из учеников, назвав пригодным к бою и даже слишком драчливым. Сказал, что дальше наследнику гордой фамилии разведчиков стаи следует практиковаться не в крепости мышц и скорости реакции, а в понимании сути вещей. И что для указанной деятельности ему предоставлено все необходимое и природой, и учителем: ум, открытое доброе сердце, непреодолимое упорство, а также синяки и шишки, идеи и воззрения, медленно превращающиеся в жизненный опыт, личную позицию и убеждения. Йялл поклонился и ушел – стараться. Чем и занимается по сей день. Достиг звания шеф‑инспектора. Преодолевает себя. Разжимает кулаки и учится просто разговаривать. До исчерпания самой последней возможности – просто разговаривать. Без ушибов и переломов. Это трудно.

Даже теперь, прожив с волвеками бок о бок сто пятьдесят лет, люди не понимают до конца принципов общения в стае. Люди очень редко могут стать в ней по‑настоящему своими, если не входят в семью и не имеют способностей снави – чувствовать сердцем больше, чем сказано на словах. Волвеки, в свою очередь, не в состоянии осознать пределов людского… скажем так, разнообразия. Им кажутся дикими и непростительными абсурдная ложь и мелкая себялюбивая подлость. Им никогда не вникнуть в смысл вполне типичных для людей, лишенных единого стайного духа, проявлений индивидуальности: как безобидных – стремление к уединению, застенчивость, скрытность, так и весьма неприятных – собственничество, жадность, эгоизм и завистливость. А еще люди бездумно создают семьи, словно по‑детски играют в серьезные чувства. И столь же легко разрушают их… Зато у волвеков до сих пор разрешены телесные наказания и драки. Сломанная рука, например, – не повод для вмешательства инспекции. У волвеков вообще нет привычных и понятных людям систем и силовых структур для поддержания порядка. Только коллективное сознание и вожаки нескольких уровней иерархии. Сломали тебе руку не по делу – отвечающий за поселение сам узнает, сам и вмешается.

А если волвек повредил руку человеку, даже за дело, но это произошло на Релате, где закон другой? То‑то и оно. Общих городов здесь, под синим ясным небом, осталось всего два. С тех пор, как ушел к предкам, в родовую память стаи, первый из Йяллов, разобщенность стала расти. С тех относительно недавних времен, когда покинуло мир живых его поколение, поколение первых свободных волвеков, обе стороны – люди и их новые соседи – противостоят расколу по мере сил, осознавая негативные последствия возможного разделения.

Но если объяснить законы людей волвекам еще можно, то как примирить их с существованием беззакония? Такого, которое день за днем обыденно творится здесь. Для жития в беззаконии и вырос этот городок в сухой степи, никому не нужной и давно задичавшей. Городок, где не желают жить общей со всем миром жизнью: работать, учиться, развиваться… Зачем? Можно и проще добывать хлеб с жирным маслом. Одни торгуют собой, другие промышляют азартными играми, третьи содержат притоны. Многие откровенно бездельничают, тихо проедают всевозможные социальные пособия – здесь ведь можно снять комнату практически даром и не придется выслушивать никаких увещеваний типа «так жить нельзя».

Можно, само собой, это локальное безобразие и иные, подобные ему, прикрыть. Совет по данному поводу уже много раз собирался. Но разве таким способом переделаешь нутро людей? Нет. А если гниль загнать вглубь и замаскировать, станет лишь хуже. Тем более и гнили той – с ноготь. Да пусть живут как им вздумается. Их ведь – и поселений, и обитающих в них людей – за полвека стало втрое меньше… Пусть тихо вымирают города‑призраки, пока не мешают жить остальным и никого не тянут к себе силком. Не в них главная беда Релата. Гораздо хуже и опаснее те люди, которые пытаются активно строить мрачную и чуждую нынешнему миру жизнь: продавать оружие или иные запрещенные вещества и предметы, воровать секреты и наживаться на людских слабостях. С ними как раз инспекция и борется.

Йялл усмехнулся. Он вполне согласен с разумностью доводов людей. Теоретически. Вот только на практике ездить сюда приходится именно ему, недоброму нелюдю с очень хорошей, просто уникальной реакцией. С выдающимся чутьем на неприятности. И внушительными способностями из них выбираться.

Дверь бара скрипнула, выпуская Лорри. Тридцать один! «Сказал, тоже», – усмехнулся про себя Йялл. Он точно знает: Лоране Диш тридцать пять, а выглядит она на все сорок пять под этим жутким слоем боевой раскраски. Маленькая, полноватая, с нарочито наглыми манерами, с излишне громким хрипловатым голосом. На первый взгляд – обычная девка, стареющая и уже никому из трезвых дневных посетителей не интересная. Жалко ее. Неплохой ведь человечек с глупой и трогательной жаждой самостоятельности. Правда, безнадежно напичкана предрассудками о том, что жизнь – вечный праздник, а запреты и ограничения придумали глупые чинуши. И что вот этот город‑помойка и есть настоящая свобода. И что она «никому ничего не должна и не такая дура, чтобы верить в бесплатную доброту».

– Пей кровь, животное, – проникновенно и мрачно предложила Лорри, ставя на стол сок.

– Давай я тебя устрою в Красной степи? – вздохнув, как всегда, предложил Йялл, принимая бокал.

– Да кому я нужна, – без обычного раздражения, вроде бы даже с грустью отмахнулась Лорри. – Нас ведь называют там, в вашем большом мире, носителями вируса разложения общества. Нас предпочитают изолировать от нормальных людей. Прикол, а? Мои клиенты – они «нормальные».

– Скажи, кто предлагает, и я ему шею намну.

– Да начни с представителя Совета на землях нашего полуострова, – усмехнулась Лорри. – Йялл, ты хоть и инспектор, и легавый, и все такое, но ты – человек. – Женщина рассмеялась над странностью своего утверждения. Тряхнула выбеленными волосами, нагло прищурилась: – Ё‑о‑о, ты же вонючий гролл, чего это я? Люди из инспекции за столиком со шлюхами не сидят и сок в этом баре не пьют. У них может пострадать репутация. А ты сидишь. Даже примчался по первому вызову. Один и не в форме. Как будто мало тебя здесь били.

– Так ведь и я приложил лапу к разрушению города, – весело оскалился Йялл.

Взглядом нашел свежий фасад быстровозводимого домика поодаль. Года два назад он прежний снес. Начал лично, своей широкой спиной. Хлипкое было сооружение. И памятный рейд. Люди неисправимо интересны. Наворотят глупостей – а потом, как с похмелья, пытаются сообразить, как это у них вышло, с чего все началось и отчего потом столь жутко обернулось.

– Это мы тебя вызвали, – глядя прямо в желтые глаза волвека, сказала Лорри. – Я и девочки. Очень боялись, что ты окажешься далеко и не успеешь. Но ты опять возник, как призрак. Прибыл быстрее, чем мы ожидали.

Йялл залпом допил сок и кивнул. Девочки его еще никогда не вызывали, хотя он и приложил немалые усилия, чтобы в диком и глупом городе у них было относительно приличное положение. Двух выволок из этой ямы за шкирку и заставил закончить базовые курсы медиков. На свои деньги приобрел для них дополнительный мобиль, оборудованный под медблок. Переломал руки и ноги всем, кто этими девочками тут распоряжался как собственным имуществом. В инспекции о нем до сих пор ходят гнуснейшие сплетни. Еще бы! Волвек, создавший в кочующем Трущобном городе профсоюз продажных девиц. Добавьте: не просто волвек, а одиночка, исторгнутый стаей. Это тоже слух. Люди обожают делать вид, что знают всё. И понимают тоже всё – до донышка.

– Вас что, вывезти в Красную степь?

– Дурак ты, зверик, – хихикнула Лорри. – Мы здешние, не скаль зазря зубищи. А вот Сати… В общем, пошли, расскажу по дороге.

Женщина подхватила свою сумочку на тонкой длинной цепочке и застучала каблуками по плиткам мостовой. Йялл шагал рядом. Смотрел сверху вниз на выбеленную макушку, примечал, как поредели пряди за два года. Кожа стала более рыхлой, бледной. И двигается Лорри тяжело. Обязательные в ее рабочем наряде туфли на высоких тонких каблуках старые, шпильки явно стоптаны, левая нога ступает криво. Колени у нее болят. Одышка изрядная. Да еще на солнцепеке сидела, его ждала – видимо, давно сидела. Йялл почесал за ухом и с сомнением дернул край куртки. Отогнал дурное предчувствие, выговорил себе за мнительность. Это всего лишь визит вежливости, в сообщении так и было сказано: «Есть тема». Когда Лорри переживает всерьез, она выражается иначе. Ну вот, споткнулась. Йялл поймал спутницу под локоть и возмущенно рыкнул:

– Лорри, ты хоть знаешь о том, что в Карне медицина полностью бесплатная? И не только там.

– Мы не в Карне.

– Ну и что? В ваш город регулярно наведываются медики, я сам участвовал в подборе добровольцев. И в стационаре поблизости тоже можно договориться. Документы у тебя есть, претензий у инспекции к тебе нет. Займись собой, не доводи дело до инсульта. У тебя налицо все признаки проблем с сосудами, уж поверь моему звериному чутью. В ушах часто звенит?

– Ё‑о‑о, сколько тебе лет, Йялл? Ведешь себя, как скрипучий дед с бесконечными заумными поучениями.

– Шестьдесят три, то есть для волвека немного.

Лорри неопределенно фыркнула и свернула в узкую улочку. Вцепившись в руку волвека, она едва слышно зашептала, прекрасно зная, что для него и этой громкости довольно:

– Ее привез Тощий Дик. Давно, лет десять назад. Сказал, что никому не нужна и пусть подыхает, а сам с рук на руки сдал старой Томи, которая дурнее всех дурных, даже кошку пнуть не в состоянии. Девочке на вид было годика два. Томи ее выхаживала. Странный ребенок. Вроде такая вся добренькая, наивненькая, миленькая – хоть слюни пускай. Но на деле очень непростая она – и не мягкая, и не покладистая. Мы к ней привыкли. Даже я раскисла: сюсюкала, бантики‑тортики и все такое. И вдруг – облом… Дик сказал, что надо вернуть. Папаша у нее нашелся. Богатый папаша. Знаться с ней не желает, но денег отслюнил и на школу, и на все прочее. Дику денежки и упали в ладошку его загребущую, ясное дело. Тот указание переслал Шмыгу, который спьяну Норме сболтнул, Норма – Томи, а старуха – уже мне.

Йялл поморщился. С возросшим сомнением пощупал рукав куртки. Любимой, светлой. Вздохнул, снял ее и бережно свернул. Сунул в руки Лорри. Брюки не жалко, да и не стаскивать же их тут, посреди улицы. Женщина поняла, захихикала:

– Ты не боись, он завтра собирался Сати увозить. В среду.

– Кто еще тут самый наивненький, – оскалился Йялл. – Я тебе подарю календарик с автоматической подсветкой даты. Сегодня среда и есть.

Лорри споткнулась, прошипела свое неизбежное «ё‑о‑о» и выругалась. Спасибо хоть куртку не уронила. Йялл вдвинул женщину за плечи в узкий проем меж двух заборов. Задействовал коммуникатор и сообщил на базу, что с курткой в частности и поездкой в целом вышла ошибка. Дежурный в ответ заржал. Вот дурень! Не иначе поспорил, будет ли разрушен хоть один дом после мирного визита инспектора Йялла в городок.

– Стой тут, – предупредил он. – Не хватало еще, чтобы тебя сочли наводчицей и помощницей инспекции.

– Йялл… – Лорри выглядела виноватой.

– Ты бегаешь слишком медленно, – привел волвек второй довод. Неоспоримый.

Он отвернулся, резко втянул ноздрями воздух. След по ужасающим духам Лорри мог бы взять, пожалуй, даже человек. Хотя кто их, людей, поймет. Гроллов обзывают вонючими, а сами‑то… По три дня носят одну рубаху. Заливают с утра пятна подсохшего пота пахучими средствами, снова успевают взмокнуть к полудню и ходят в этом ужасном облаке угара.

На бегу мысли всегда получались злыми. Он не знал, почему, но привык. Пропускал их, такие колючие, мимо сознания. Мчался по следу. Прыгал через заборы, перемахивал через урны и мобили, толкал плечом упрямые, некстати торчащие углы домов. Запах казался зримым – его, свежий и стойкий в безветрии, удавалось проследить далеко вперед и выбрать кратчайшие срезки.

Шикарный черный мобиль того, кто был известен Лорри под кличкой «Дик», волвек увидел за очередным поворотом. И сам мобиль, и пожилого обрюзгшего мужчину у задней дверцы, и троих его личных помощников, и пятерых охранников у заборчика перед убогим подъездом дома. Один взгляд. Когда картинка отпечаталась в сознании, сразу же пришел и ответ. Дика он знал. И головорезов его знал, а недавно вычислил и их хозяина, на которого нет прямых выходов и улик. Зато есть точное понимание: зря надел светлую куртку, но вовремя снял. Еще он зря прибыл один. Дело не мелкое и не простое.

Йялл взвился в прыжке над очередным заборчиком, извернулся винтом, встряхиваясь в полете. Из нынешних он один умел так, если не учитывать Горров. Отталкивался ногами еще человек, а падал на все четыре лапы уже гролл. Очень крупный серо‑рыжий гролл. В нем все‑таки сто тридцать килограммов сухих мышц без малейшего намека на жир. Жир себе могут позволить стайные. Он – одиночка.

Из штанов и ботинок удалось вывернуться идеально, своевременно и без шума. Рубашка хрустнула, расходясь на плечах и спине по швам. Люди стали оборачиваться со всей доступной им, скажем так, поспешностью. Вполне профессионально. Уже тянули из‑под полы костюмов тонкие стэки. Запрещенные к использованию, само собой. Потому что эта гадость и для дальнего боя годится, и для ближнего. А Релат – мирная планета. Девяносто пять процентов его населения понятия не имеет, что такое стэк и как он выглядит.

Йялл оттолкнулся от плиток пешеходной дорожки, рванул правой передней лапой стену на высоте двух метров, взлетая на вертикаль. Содрал покрытие еще раз задней правой уже в падении, поправляя траекторию. Отсюда, прямо со стены дома, само собой, никого не ждали…

Волвек обязан контролировать своего зверя, справиться с которым даже вооруженным людям вряд ли по силам. Лет двадцать назад я не решался так резко менять облик и отдаваться наитию боя. Тогда я гораздо хуже читал людей. Путал страх бессилия и страх смерти. Тогда я еще клевал на фальшивое раскаяние, ведь в стае не стремятся ко лжи и не бьют в спину… Был неопытен, не умел осознавать мгновенно и точно, что важнее в данный момент: преодолевая внутренний барьер, причинить вред и даже убить, или пощадить, рискуя чужими жизнями и здоровьем. В меня‑то не попадут. А если и попадут – будет одним шрамом больше, велика ли беда? Но жизни других людей, ввязавшихся в переделку… Два с лишним десятка лет работы в патрулях меня сильно перекроили. Научили прыгать, не тратя время на раздумья. И отпускать зверя без опаски. Цель ясна обоим, и тяжесть отнятия жизни – если придется отнять – посильна. Окупается другими жизнями, спасенными. Потому что я давно не ошибаюсь, читая самых грязных и темных людей…

Две шеи коротко хрустнули. Гролл перекатился, мстительно и точно изуродовал когтями борт мобиля, заодно задевая гнездо зарядки: теперь не взлетят, автоматика не допустит аварии. Самый умный и быстрый охранник Дика уже успел развернуться спиной к врагу, начиная спасаться своим человечьим, точнее, черепашьим бегством. Двое лихорадочно заливали мостовую лучами стэков и готовились активировать второй тип вооружения этой компактной и мощной дряни. С тем, собственно, и отбыли в лучший мир. А может, просто в обморок… Йялл очень старался, чтобы именно туда. Дик и его ближние благоразумно нырнули в мобиль. Гролл замер. Истратил пару мгновений, немигающими желтыми глазами демонстративно изучая людей в салоне мобиля. Спокойно, оценивающе – как дичь. Те осознали, насколько им повезло быть внутри. И практически сразу вспотели, додумавшись до новой здравой идеи: на прочность обшивки надежды нет, если гролл разозлится всерьез… Поспешно подняли пустые ладони, защелкали запорами дверей. Решили дождаться нормальных инспекторов. Без когтей которые, на двух ногах и с полной башкой законов и правил.

Гролл презрительно встряхнулся, отвернулся от мобиля и двинулся по дорожке к двери дома. Сознание волвека не обмануть. Эти больше не бойцы, уже внутренне сдались. Даже в спину не рискнут бить. Можно целиком сосредоточиться на изучении трехэтажного убогого строения. На втором этаже всхлипывает запертая в комнате старуха, знакомый голос, они уже встречались, давно, мельком… Хороший человек, но слишком нежный и тонкий для этого города. Вот и попадает в неприятности, что неизбежно для не умеющих отворачиваться и проходить мимо. Теперь тоже не молчит, бессильно стучит кулачками, умоляя не обижать ее девочку. Йялл шевельнул ухом. Кто ж им теперь позволит обижать…

Шаги трех пар ног – двое мужчин и ребенок – отзвучали эхом на лестнице и затихли. Споткнулись о волну звуков скоротечного и уже угасшего боя, катящуюся запоздалым эхом снизу, от мобиля. Теперь с лестницы раздавалось лишь судорожное дыхание. Его, Йялла, еще не видели, но уже боялись. Гролл метнулся в три прыжка вверх по стене, всаживая когти на всю их немалую длину. Надо спешить.

– Я перережу ей горло! – взвизгнул самый обычный, человеческий, задушенный страхом голос в темном парадном. – Я не шучу, у меня заложница!

Девочка охнула. Не шутит, получается. Впрочем, Йялл и так знал, какова сила человеческих страхов. Наворотят – а потом всхлипывают и трут слезы по щекам, бормочут про аффект и рассчитывают на доброту наивных психологов из мирной иной жизни, нормальной для девяноста пяти процентов людей. Только кому нужно их раскаяние, даже искреннее, что маловероятно? Точно не этой девочке, если она пострадает. Хотя последнее вряд ли произойдет: гролл уже взметнулся до верхнего окошка возле крыши. Каплей, без единого шороха, стек в темный затхлый чердак, заструился по лестнице вниз, втянув когти, неприметнее сквозняка и бесшумнее кошки. Мгновенным движением лапы успокоил охранника за спиной подонка, вопящего о заложнице и своих планах.

– Зарежу прямо сейчас! – рявкнул тот более уверенно: уже сам себя раззадорил и подбодрил.

И осел на ступеньки. Девочка вывернулась из‑под ослабевшей руки. Побежала вверх, мимо гролла. Сперва Йялл решил, что от страха. Потом понял: малышка старается выручить свою названую бабушку. Двинулся следом. Всего‑то пять шагов ее тонких ножек‑палочек в шумно шлепающих туфлях на плоской подошве. Йялл возмущенно оскалился: разве такие туфли можно покупать детям? У людей от них развивается плоскостопие. Гадкая болезнь.

На лестничной площадке второго этажа девочка остановилась перед запертой дверью и обернулась к Йяллу:

– Ты же умная собачка?

Йялл сел от изумления. Он – собачка?.. Ни разу в жизни никто так не называл. Девочка, впрочем, вряд ли умела читать эмоции на морде гролла. Жаль: в шоке его никто не наблюдал уже много лет. Даже в коротком, мгновенном замешательстве. Сати подошла, погладила по шее. Успокаивает, что ли? Вот так невидаль! Девочка важно указала на дверь:

– Умная, я знаю, и смелая. Бабушка там. Сломай дверь, я здесь живу, и я разрешаю.

Йялл невнятно подавился рычанием. Вот так ребенок! Он не оценил сразу намек Лорри про наивненькую и миленькую. Пасть гролла растянулась в широкой улыбке. Когти правой передней лапы снова выдвинулись на всю их длину. Йялл впился в мягкий пластик двери и рванул замок из гнезда целиком – так быстрее и вернее всего. Оттеснил девочку. Принюхался. Когтем срезал растяжку, уже отпрыгивая назад и аккуратно роняя малышку на пол, а точнее, на свои подставленные передние лапы. Хрустнул короткий удар. Обычное дело: прощальная гадость для инспекции. Если и не убьет, то поранить может серьезно. Или хотя бы задержать.

Девочка встала, деловито отряхнула платьишко, вцепилась рукой в складки на загривке гролла – так ей спокойнее. Закусив губу и стараясь не бояться, вошла рядом с ним в пустой проем по обломкам двери. Минуту спустя бабушка Томи уже плакала в голос, обнимая любимую воспитанницу. А гролл злился на себя, собирая внизу у дома ботинки, штаны и обрывки рубашки. Приволок добычу в пасти на верхнюю площадку. Сменил облик, быстро оделся. Мрачно почесал за ухом. Теперь объяснений писать придется – лучше и не думать, сколько. Три трупа и один полутруп плюс разгром и калеки на лестнице. Что ни напиши, все равно объявят маньяком и отправят в Акад к психологам на восстановительное лечение. Если Тимрэ не успеет приехать и спасти. Вся надежда на него. И на…

Сверху, прямо с небес, сразу в полную громкость рухнул звук сирен пикирующего мобиля инспекции. Прибыло подкрепление, даже почти вовремя.

– Всем оставаться на местах! Проходит спецоперация! Внимание! Любые перемещения будут считаться недружественными!

Началось. Спасибо хоть орет сам Ларх, человек во всех отношениях замечательный. Явно рванул сюда, едва узнал о планах напарника, и сообщение диспетчера поймал уже в полете… Может, все уладится и без длинных письменных объяснений с последующими заслушиваниями комиссии? Йялл вздохнул, потрогал голую кожу шеи. Ожог, и здоровенный. Все же один стэк достал его по касательной. Значит, не ошибся – третье поколение, самонаводящиеся. Волвек спустился до второго этажа и усмехнулся. Девочка уже ждала его, сидя на маленьком старомодном чемоданчике из жесткого дешевого пластика. Веселый цвет, розовый с рисунком в виде синих тощих кошек, разнообразно изгибающих спины и хвосты. Бабушка Томи стояла рядом.

– Ты ее не отдашь этим? – жалобно уточнила пожилая женщина.

Одним словом «эти» она объединила и Дика, и загадочного отца Сати, и инспекцию, и Совет, и любые иные угрозы большого мира. Йялл усмехнулся. Теперь он вспомнил Томи. Два года назад видел, в тот самый день, когда снес спиной домик… Вроде бы Ларх потом делал ей документы: выяснил, что непонятно сколько лет Томи жила вообще безымянная и неучтенная.

В душе шевельнулось нечто темное и древнее. Не понять, то ли гролл почуял странное, то ли сама кровь шепнула…

– Вы теперь моя личная стая, это больше, чем семья у людей, – окончательно определился Йялл. – Я вас никому не отдам. Собирайтесь.

Женщина успокоенно кивнула, достала из кармана кофты документы – примитивные, пластиковые, в виде карточки с плоской фотографией. Пожала плечами. Правильно: какое у нее имущество? Миски‑ложки паковать глупо, шмотки – и того дурнее. Йялл с новым интересом глянул на чемодан, а точнее, на пластиковый кофр. Принюхался.

– Вонючий помоечный кот в моей стае, – фыркнул он, весело щурясь. – Дожили.

– Котенок, – обиделась Сати, гладя свой чемодан. – Мне его Лорри принесла. Я попросила, она добыла. Породистый, с синими глазками. У помоечных глаза желтые, точно как у некоторых. Вот.

Ну что за беда – теперь проявилось наконец‑то детское поведение: надулась и быстро отвернулась. Все равно понятно, даже со спины: глотает слезы. Впечатлительная. От обиды плачет, а на затихшего в глубоком обмороке похитителя – ноль внимания. Еще бы: ее «собачка» рядом и присмотрит за врагами. Странно, как сразу установились забытые стайные отношения молчаливого доверия. Обычно с людьми их строить немыслимо трудно, как же…

Додумать идею до логического финала Йялл не успел. По лестнице уже стучали подкованные модные сапоги Ларха. Скоро появился и сам он. Огромный, белокурый, породисто‑синеглазый, аккуратный и улыбающийся. При полной форме. Именно таким он позировал для сюжетов в инфосреде. Живой идеал инспектора: глаза добрые, стэк застегнут в кобуре и скрыт под полой. Ларх в их паре – «хороший». У него ни единого взыскания, все списываются по обоюдному согласию на толстокожего дикаря гролла, у которого нет пока детей и семьи, да и репутация уже не может пострадать – она и так выглядит слишком… яркой. А еще у Йялла, в отличие от идеального синеглазого инспектора, никогда не появится терпение для написания отчетов по полной форме. Ларх подмигнул, бросил приятелю куртку – его обожаемую, замшевую. Значит, Лорри бегает не так уж плохо.

– Ты в своей неподражаемой манере выжил ценой превышения полномочий. Поздравляю. Вдвойне. В багажном отсеке задержанного нами мобиля так много интересного, что по поводу отчета не переживай, не до него теперь. И не хмурься: сам напишу. Хочу повышения и славы, так что ловил ты их с напарником, запомни.

– Один бы я не выжил, – обрадовался Йялл, представив свой жалкий убитый вид на дисциплинарных слушаниях. – Ты славно взгрел правого, спасибо.

– Во‑во, правого от выхода из парадного завалил я, а второго взял живым, – уточнил Ларх. – Я сам напишу отчеты для Борха. Ты вечно путаешься в показаниях и можешь испортить дело. Твои девочки подогнали медицинскую развалюху. Исчезай, пока не прибыли остальные наши. Томи, Сати, привет! Вас больше никто не обижал?

– Мы и прежде никого не боялись, а теперь – и подавно. Мы – стая Йялла, – гордо сообщила Сати.

На браслете Ларха вспыхнул сигнальный огонек. Блондин удивленно повел бровью. Поиграл пальцами. Считал ответ.

– Поздравляю. Ты, шеф‑инспектор Йялл, в одно утро, до обеда, угробил трех типов из списка общепланетарного розыска, взял Тощего с поличным, обзавелся стаей да еще и обнаружил ценного отпрыска королевской крови, Гиркса Пятого, прямого родича самого Горига, неподражаемого семикратного всепланетарного чемпиона породы обикатских короткошерстных… Котенка давным‑давно разыскивает безутешная хозяйка.

Сати в ужасе вцепилась в ручку чемодана. Она первой сообразила, что именно ее синеглазого питомца назвали сложным именем. С отчаянием оглянулась на бабушку. Потом на огромного Йялла, недавно обозвавшего кота помоечным и получившего обидный ответ. Просьба о помощи тоже звучала до смешного отчетливо, пусть и произнесенная без слов. Йялл подмигнул. Хорошо так, обнадеживающе.

В душе расцвело давно забытое лето. У меня снова есть стая. Больше – семья! Волвек всегда осознает свою ответственность, этим он отличается от людей. Но все же так, снизу вверх, при разнице веса почти в сто килограммов, без тени страха или оторопи, на меня никогда не смотрели. Даже пятилетний сын Ларха сперва плакал, увидев «дядю Йялла». Я для людей – смуглокожее чудище с плотной гладкой шкурой, совсем не похожей на человечью, с яркими, словно подсвеченными, желтыми глазищами… Я тогда сутулился, опустившись на колени, пытался настроиться на общность и передать малышу свое настоящее состояние… Но визит в гости все равно оказался испорчен. Правда, потом дружба наладилась. Увы, во мне‑то ожидание отчуждения и неприязни осталось. «Волвеки до неправдоподобия неагрессивны, иначе бы они правили миром», – так сказал Риан, выслушав отчет о походе в гости. Он прав, если подумать. Два облика, сила и скорость, недоступные людям. Умение читать если не мысли, то настроение и намерения. Да и формировать исподволь – тоже, чего уж там… Но это строго запрещено и никогда не практикуется стайными. Риан правильно заметил: разве люди способны поверить в неагрессивность и отсутствие мечты о господстве? Каждый судит по себе…

Но сегодня удивительный день! Сати смотрит снизу вверх, улыбается, одаривая горячей волной доверия и доброты. И ее ничуть не смущает облик волвека. Как до того не удивил и вид гролла, которого люди обычно, увидев впервые, считают воплотившимся кошмаром. Норовят оценить длину клыков…

Оставив на потом сложные мысли и ощущения, Йялл улыбнулся и погладил Сати по волосам. Пушистым, тонким и густым. Как же хорошо перестать быть одиночкой!

– Выкупим, – твердо пообещал Йялл, изучая отчет о котенке на личном браслете. – Он украден из питомника, еще не обзавелся постоянным владельцем, так что все в наших силах. Идем. Скажешь сама тете Лорри, что нельзя воровать в подарок. Нечестно.

Девочка обрадованно кивнула. Подняла чемодан – легкий, это видно по жесту – и затопала вниз по лестнице. Значит, Гиркс Пятый исчерпывает собой список ценностей стаи. «Наверняка он же – самый сытый и ухоженный в ее составе», – грустно улыбнулся Йялл. Сати тощая, как щепка. Словно ее вообще не кормили. Да еще нелепые волосы серого цвета, остриженные кое‑как в полудлинное каре с кривоватой челкой. Смуглая, что вдвойне странно при таком цвете волос. Словом, невнятного происхождения и смешанных кровей оборвашка из этого города, самая обыкновенная и неприметная… Если не присматриваться и не причуиваться. Однако кому‑то она очень и очень важна, раз в деле оказался Дик. Раз ее спрятали на полуострове, который даже не входит в зону опознания идентификаторов породистых кошек. Спрятали, десять лет не вспоминали о ней и не проверяли, жива ли, и вдруг решили забрать. Йялл нахмурился, снова принюхиваясь и причуиваясь. Сати повела плечами, острые лопатки чуть не проткнули ткань платья на спине. То‑то и оно: ощущает внимание. Слишком остро и точно для человека. Тем более – для нетренированного ребенка. Снавь? Рановато просыпаться дару в двенадцать‑то лет, а ей никак не больше.

Вся стая Йялла загрузилась в мобиль. Сам он бросил куртку на сиденье и сел последним. Точнее, тяжело рухнул в кресло боком, оберегая пострадавшую спину. Лорри тотчас принялась ворчать и обрабатывать ожог. Заодно выслушала возмущение по поводу кражи Гиркса, высказанное Сати тихо и решительно. Женщина хрипло расхохоталась в своей обычной нарочито нахальной манере. Когда она так шумит, то прячет чувство вины и неловкости, это Йялл давно усвоил. Кажется, даже Сати знает и довольна: упреки не остались без внимания.

– Ё‑о‑о, ну ты даешь! Как я иначе могла захапать кота? Он же стоит дороже вашей вшивой квартирки. А я, было бы тебе известно, только Йяллу не говори, в юности была воровкой не из последних. Потому и не спешу на лечение в Карн. Должок за мной. Всю жизнь он мне перекроил, этот должок.

– Княжеская библиотека? – Йялл вслух припомнил громкое дело пятнадцатилетней давности. Лорри мотнула головой. Волвек обернулся, не веря: – Что, архив Академии, вскрытый семнадцать лет назад? Лорри, прими поздравления. Чистая работа и по тактике, и по обходу систем защиты, и по глупости. Зачем тебе понадобился оригинал самой старой на Релате электронной энциклопедии?

– Не он… Но знаешь, эти шары – идиотские! Айри их не маркируют, полагаясь на свои способности прямого считывания, вот нелюди! Какой‑то урод переложил шарики в гнездах… или намеренно стырил инфу, оставил пустышку и забрал ценный чужой накопитель раньше, чем я. Нет порядка и в Академии, – сокрушенно признала женщина. Горько усмехнулась: – Тот тип, который свой шар оставил вместо заказанного, или обогатился, или тупо лоханулся… А я оказалась вне закона, без оплаты за труды да еще в должниках у гаденыша похлеще Дика. Он меня и пристроил к нынешнему моему ремеслу. Чего щеришься? Небось думал, что я сюда от родителей сбежала, зверик?

– Шар все еще у тебя?

Лорри кивнула, указала на свою сумочку. Волвек сосредоточенно почесал за ухом. Оскалился, злясь на неистребимую привычку, чинно сложил руки на коленях и стал терпеть. «Жидкая кожа» впитывалась в обширный ожог. Чесалась страшно. Зато скоро завершится этап адаптации и «кожа» станет родной.

– Тогда придется зачислить в стаю и тебя, временно, – обреченно прикинул Йялл. – Отведу прямиком к директору Академии, господину Ялитэ, айри. Будешь слезно каяться, тихим голосом и в пристойных выражениях. Предварительно смыв боевой раскрас и натянув самую длинную юбку, какую мы найдем. Он простит и устроит на работу. Если повезет, не станет сразу, при нас, прыгать и визжать от восторга. Это же его личный шар, там помимо энциклопедии дневниковые записи за двести лет, фотоархив, видеоархив… и так далее.

– Его личный, – задумчиво повторила Лорри и замолчала.

Получасом позже грузный тихоходный медицинский мобиль взлетел от домика Лорри и взял курс на побережье Карна. Следом, чуть выше, шел на автопилоте одноместный легкий инспекторский – Йялла. Сам он сидел к кресле и рычал от злости, пользуясь тем, что остался один и его сокрушительного гнева никто не услышит. Разве что Сати… Полное ощущение того, что она принимает эмоции. Хотя сама читается по первому впечатлению как обыкновенный человек, без малейших дополнительных талантов.

Йялл кое‑как отдышался, прикрыл глаза и стал уговаривать себя прекратить дикое и глупое расплескивание эмоций. Люди в городе‑призраке не особенно хороши, с ними трудно. Но если бы все проблемы межрасового непонимания сводились к наличию среди людей лентяев, жуликов, подобных Лорри авантюристок и эксцентричных недоумков с дефицитом адреналина и порядочности… Эти человеческие вывихи даже стайные рано или поздно понимают и если не принимают, то учатся мириться с их наличием у соседей. Как говорил великий учитель волвеков айк Юнтар: «Если есть мех – заведутся и блохи». Еще он советовал травить блох, а не самого носителя шкуры.

Куда страшнее другие люди. Тихие, вполне мило и ловко живущие «нормальной» жизнью. Отставшие от нее на три – пять поколений. Закостеневшие в древней системе ценностей давно сгинувшего общества, разделенного границами и сословиями… Такова, например, госпожа Дуурх. Животных любит, содержит лучший кошачий питомник. Все в рамках закона, она для инспектора Троя – потерпевшая, она во всем права. Ей сочувствовать надо, а хочется шею свернуть. Медленно и с удовольствием.

– Нет и еще раз нет. – Тонкие губы женщины, расположившейся по ту сторону экрана, сошлись в ровную горизонтальную щель. – Котенок вернется сюда. Он отбракован и подлежит усыплению, я так сказала, верно. Однако его непригодность для племенных целей и для продажи ничего не меняет. Я не оказываю снисхождения преступникам, отбросам нашего прогрессивного общества. Воровка должна понести наказание. Девочка, способная принять краденное в дар, тем более заслуживает показательного урока.

– Ей двенадцать лет, и она не знала о том, каким способом был добыт котенок, – тихо и доверительно уточнил Йялл. – Вы (а‑р‑р, тварь ты паскудная ) должны это учесть, при вашем добром сердце (так бы его и вырвал, сухое и пустое )…

Волвек рычал свои комментарии в звуковом диапазоне, не воспринимаемом коммуникатором. Потому госпожа Дуурх понятия не имела, сколь малую часть высказанного вслух она узнаёт. Женщина победно улыбалась. И бесконечно повторяла «нет». Йялл из рода Трой богат – твердо понимала она, наведя простейшие справки уже в ходе сеанса связи. Еще бы! Котенка стремится заполучить сын того, кого теперь именуют вожаком – то есть, по человеческим меркам, лидером – всей расы волвеков. К тому же Йялл связан по рукам и ногам своей должностью инспектора. Не рискнет даже нагрубить, поскольку этим подведет семью и бросит тень на добрососедские отношения двух народов. Значит, цену можно поднимать бесконечно. И врать, врать, врать…

– Котенок не продается, – снова повторила госпожа Дуурх, алчно щурясь. – Тем более невесть кому. В сомнительную семью без дохода и положения.

Йялл еще разок вздохнул. Проворчал едва слышно нечто невнятное, смолк надолго, удивив собеседницу, и все же рискнул перейти к крайним мерам. Совсем крайним.

– Девочка теперь – часть моей стаи. Вы причиняете ей боль своим решением. Я верну вам котенка, но затем подам ноту в Большой Совет Релата. Публично. Доведение ребенка до нервного срыва и негуманное обращение с животными. – Вертикальные зрачки желтых глаз сошлись в две неразличимые щели. (Тебе, шалава, найдется место на помойке. ) – В вашем достойном окружении ведь не знают, что котят вы усыпляете? Здоровых, маленьких, пушистых котят, пристроенных в хорошую семью. Детские слезы так трогают сердца…

Госпожа Дуурх дрогнула. Покосилась на шар под рукой собеседника: запись идет. На ее лице отчетливо читалась досада: сгоряча сказала, что котят она усыпляет. Это есть в записи. При малейшей шумихе, при первом признаке скандала все станет известно. Соседям, клиентам, партнерам, их детям. Гнусным новостникам, которых хлебом не корми – дай сведения, жареные и с перчиком, о жестокости владелицы чемпиона породы обикатских короткошерстных.

– Вы долго жили среди людей, инспектор? – запоздало предположила хозяйка питомника, скорбно растягивая губы в линию. Не улыбка и даже не пародия на нее – чистое разочарование, без попытки его скрыть.

Йялл кивнул, не желая тратить на ничтожество лишних слов. Он долго жил – всегда. Его мама сама была человеком по рождению. Он знает, кому руки ломать, а кого топить иными способами. Вместо котят…

– Котят в нынешнем сезоне, не отбракованных, я продала в среднем по такой цене. – Госпожа Дуурх усмехнулась, сдаваясь и одновременно завершая торг, вполне успешный, по ее мнению. Простучала длинными безупречными ногтями по консоли делового канала и с откровенным презрением глянула на собеседника – большого, неглупого и все же проигравшего.

Внизу на экране высветилась сумма, реквизиты и мигающее звездочкой приглашение подтвердить оплату. Приличная цена – немалая, но посильная и даже похожая на истинную… помноженную на три, не более того. Йялл задумчиво поморщился, затем с внезапным злым азартом решился, словно его подстегнули, дал пару команд и приложил к своей консоли палец. По правилам Релата, достаточно обычного «да». Он в личном пространстве служебного мобиля, идентифицирован и знаком системе. Однако волвеки, все до единого, предпочитают прямые контакты при покупке у незнакомых людей. Встречу, договор и старомодную подпись. Такое теперь шаткое доверие… Он обжился на Релате, готов согласиться на меньшее: фиксирует сделки отпечатком большого пальца правой руки. И голосом, само собой.

– Да, – рыкнул Йялл.

Звездочка мигнула еще раз, позеленела и красиво рассыпалась объемными шуршащими бликами. Мгновением позже пришло подтверждение списания средств. Госпожа Дуурх теперь отчаянно косила глазом на экран: тоже ждала подтверждения. Улыбнулась куда теплее. Еще бы! Двойная, в сравнении с запрошенной, сумма. Хотя чему тут радоваться? Не иначе она недопустимо мало знакома с расой волвеков, их законами и традициями.

– Вы не знаете наше правило последней сделки? – усмехнулся Йялл. Теперь и он не пытался скрыть презрение, смешанное с неприязнью. – Прощайте. Мирной вам загробной жизни.

Вот так и становятся чуть более людьми: обучаются прелести злорадства и пробуют вкус недоброй и многозначительной недосказанности. Йялл оборвал связь, успев разобрать, как госпожа Дуурх подавилась его словами. Кажется, даже испугалась и попыталась удержать линию – но зря… Йялл еще разок, от всей души, зарычал. Уже без злости, с самым настоящим удовольствием. Ну и пусть Совет стоит на ушах, и пусть координатор поджимает хвост и скулит… Хотя откуда у координатора хвост? На Релате эта должность всегда принадлежит людям. Впрочем, скулить они умеют лучше стайных. Теперь получили к тому повод. Веский!

Все сделки с двойной оплатой по счетам волвеков фиксируются, по каждой немедленно формируется отчет для секретаря Совета. Ведь они – так называемые «последние». Это давний ритуал, изобретенный премудрым айком Элларом и успешно заменяющий смертельную вражду. Сделки завершают общение стаи с тем, кто нанес оскорбление и сочтен ничтожеством. Имени госпожи Дуурх и любого иного партнера волвека в последней сделке, идентифицируемой по двойной сумме оплаты, больше не существует в системе опознания расы волвеков и ее общем сознании. Госпожа Дуурх умерла так же окончательно, как если бы Йялл Трой свернул ей шею своей крупной сильной лапой. Она никогда не сможет учиться, лечиться или отдыхать на территории волвеков. Не посетит, само собой, Хьёртт. Не станет поручителем в делах со стайными. Ограничений гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. О них обычно сполна узнают уже после сделки, прочувствовав на своей нежной человечьей шкуре – голой, лишенной любимого парадного платья людей, именуемого репутацией. Сейчас на Релате живет более трехсот человек, которые, с точки зрения стаи, покойники. Обманули в делах, предали в дружбе, предпочли корысть простому общению. И получили то, с чем теперь познакомится госпожа Дуурх. Месть и официальную смерть. Странные методы, по мнению людей, но ведь никто не обещал, что стая примет их законы.

Йялл рассмеялся и замер, сполна осознав, что его радость разделена и приумножена близким со‑чувствием . Удивленно охнул. Стал озираться, невольно щурясь и принюхиваясь. Откуда дотянулось второе полноценное, способное к общению сознание? И кто вообще мог, он же одиночка, он – не стайный…

Мигнул сигнал вызова. Сразу, не дожидаясь согласия со стороны Йялла, на экране грузно зашевелился в излюбленном кресле старший инспектор Борх. С кислым видом взглянул на своего сотрудника. Лучшего – и худшего тоже. Это смотря как учитывать его дела. По предотвращенным разрушениям – или по произведенным.

– Она приходится родной тетушкой координатору провинции, – тяжело вздохнул Борх.

– Кто? Покойная? – живо уточнил Йялл, имея в виду госпожу Дуурх.

– Именно. Лично для меня – давай ее реанимируем. Отмени сделку. Точнее, даже так: не мешай мне ее аннулировать. Координатор сам додушит, обещаю. Будет синяя и дохлая, уже сейчас такова, даю слово. Только пусть он, а не ты, клянусь зубом мудрости Великого… Ты же знаешь наши с вами проблемы взаимопонимания. Ну нельзя. Сейчас – нельзя. Сегодня это вторая сделка по Релату. Пройдет фиксация, будет заседание Совета и очередной скандал. Координатор Большого Совета и так еле жив. Йялл, первый человек Релата моими устами просит тебя… Не делай вид, что ты глух! Мы знакомы двадцать семь лет. А сколько я простил тебе ненаписанных отчетов…

Йялл сделал тупое, ничего не выражающее лицо. Не пройдет этот шантаж. Не будет отмены. Скандал? Да пусть! Устал он от недомолвок. Один хороший рык и драка со сломанными костями и рваными ранами куда полезнее долгих лет бессильного скулежа Совета. Старые долги закрываются только после объяснений, пусть и неприятных. Волвекам и людям пора немножко встряхнуть отношения. И вообще – пусть сделку отменит тот, второй.

– Не отменит, – догадался о ходе мыслей подчиненного старший инспектор. Помолчал и тихо, одними губами, добавил: – Потому что последнюю сделку час назад оформил Первый – вожак Даур Трой. Он звонил мне только что, едва узнав о твоей, и просил связаться с тобой. Неявно – но я ваши терки знаю.

– «Терки», – скривился Йялл. – В каком баре ты набрался жаргона, Борх?

Старший инспектор довольно заржал, откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. «Уже чувствует себя победителем», – мрачно прикинул Йялл. Без малейшего дара чтения эмоций видит подчиненных насквозь… Йялл потянулся, чтобы почесать за ухом, и плотнее сжал подлокотник, поймав начало жеста. Нервного и непроизвольного. Чего уж там, прав Борх. С Первым никто не спорит. Даже числя себя одиночкой и формально не входя в сферу сознания стаи. Даже двадцать восемь лет упрямо отказываясь признавать Первого отцом. И принимая ответное молчание как должное. Как свою большую победу, требующую уступать теперь в мелочах.

– Значит, была клиническая смерть и дуреху Дуурх откачали, – подтвердил согласие Йялл, снова прижимая палец к квадрату сенсорного блока. – Тогда пусть дарит мне котенка. С полной родословной, ошейничком с сапфиром… чем еще сопровождают легальную продажу детенышей чемпиона породы?

– Шелковый овальный коврик с вышивкой имен предков Гиркса Пятого, паспорт на старинной рисовой бумаге и золотая мисочка с эмалевой эмблемой питомника на донышке, – охотно и чуть ехидно дополнил список Борх. – Получишь по прибытии, я уже отправил срочным курьером в Академию. Ты ведь летишь туда?

Йялл кивнул. Приятно после рычания с уродами общаться с нормальным человеком. Борх стоит многих снисхождений и уступок. Хищный и безжалостный, как тигр, и хитрый, как старейший из айри. А еще нечеловечески порядочный в важных делах. Его уважают все волвеки. Сейчас Борх морщится, явно готовя новый вопрос. Уже не в интересах большой стаи или Совета – от себя лично. Очевидный, в отличие от ответа…

– Ты принял девочку в стаю, – сказал Борх. – Не добавив слова «временно», как мне подтвердили. Что происходит? За все годы нашего общения это первый случай. Мы с Лархом оба не удостоились такой чести, а тут… Говори прямо и без предисловий, канал защищенный.

– Голос крови, – пожал плечами Йялл. – Пока сам не знаю точно. Сейчас ты прекратишь меня донимать расспросами, я вызову Тимрэ и буду сам разбираться, почему так поступил. А то и Риану позвоню, набравшись наглости.

– Она – снавь?

– Спроси уж сразу: она человек? – вздохнул Йялл. Не без интереса пронаблюдал нескрываемое замешательство Борха, зрелище редкое и примечательное. И добавил, не дожидаясь нового вопроса: – Не волвек точно. Не айри. Для моего сознания, если рискнуть поверить ему, она выглядит родной и смутно знакомой. Я ведь застал директора Академии айка Эллара, я даже учился у него.

Борх неопределенно булькнул и перешел из состояния замешательства в состояние откровенного шока. Побагровел, хрипло дернул воротник, отдышался. Пробормотал исключительно виртуозную и нецензурную фразочку про самих генетиков и их родственников. Потер лоб и добавил, что уже вылетает в Карн и оповестит кого следует.

– Ты вообще насколько уверен? – еще раз уточнил Борх.

– Я хорошо знал Эллара, единственного в своем роде айка, существо уникальное, вне пределов нашего понимания. Неповторимое, если не считать Юнтара… которого я знал еще лучше. Ни я, ни кто‑либо еще в мире не видел прежде ни айка‑женщину, ни айка‑ребенка. В чем я могу быть уверен? Меня осенило минут десять назад, прямо перед твоим звонком. Докатилось запоздалое понимание: когда я рычал и ругался с этой тупой Дуурхой, девочка мне со‑чувствовала. По полной. Без всяких там натяжек, детских недопониманий и проблем с настройкой на малознакомое сознание.

– Клянусь пьяным зеленым драконом…

– И его похмельной икотой, – подмигнул Йялл. – Никуда ты не летишь. Береги ублюдка Дика крепче, чем хрупкий межрасовый мир. Нам бы успеть понять, кто поселил эту Сати в городке, пока свидетель жив. Ставлю золотую мисочку Гиркса Пятого и его же ценный шелковый коврик с родословной: в деле замешан хоть один из старших айри.

– Узкий круг подозреваемых, – уныло согласился Борх и добавил еще тоскливее: – И широчайшее представительство лучших адвокатов у них на службе… Не зря говорят: богат, как айри.

Глава втораяУвольнение и наем

Утро начиналось так славно… Кто мог предсказать три часа назад, что он к полудню окажется безработным изгоем? Он, самый молодой и перспективный помощник куратора программ общепланетарной промышленной интеграции, почти член Большого Совета. Всего пара шагов оставалась до этого высочайшего статуса на планете. В тридцать два, на самом взлете стремительной карьеры, он внезапно и необратимо перешел в пике, не предполагающее ничего, кроме катастрофы. Во рту сухо, язык шершавый. Кашель душит. Мысли топчутся в темноте, словно кто‑то без предупреждения погасил свет. Сегодня у него три важных встречи. Были в планах, были… Надо все время добавлять это «были»! Сегодня он хотел основательно подмочить репутацию своего заместителя и в перспективе сменить его на давно подобранного человека с правильными взглядами на жизнь. Куратору не нравится ни кандидат, ни его взгляды. Но утром казалось, что это можно преодолеть. Он умеет управлять подачей фактов… Умел. Все в прошлом.

Почему? Повод ему только что сообщили. А вот причина… Разве опустится до пояснений сам координатор Большого Совета, посетивший ведомство исключительно, чтобы сказать: «Уберите отсюда эту грязь»? Никогда. Развернулся и удалился. Тот, кого он видел вживую в первый и последний раз. Один из самых влиятельных людей планеты. Ничтожество, не понимающее ценности своего поста. Подлец, одним движением уничтоживший его карьеру. Жестоко, без раздумий, прямо‑таки зверски. Публично. Наверняка и без единого шанса на восстановление статуса. Для такого жеста надо иметь веские причины.

Впрочем, причин слишком много, чтобы уверенно выбрать ту, которую удалось выявить инспекции. Нет сомнений: добрались до сведений именно люди Фьена Бо, этого желтокожего обезьяноподобного ничтожества. Генеральный инспектор! Пост высокий, но что с него имеет ничтожный Бо? Головную боль. Ни личной яхты, ни замка, ни острова… Теперь это, оказывается, не модно. Теперь модно иметь постоянное приглашение в гости на Хьёртт, к желтоглазым дикарям.

Бывший помощник куратора зло кашлянул и засмеялся. Скорее всего, именно это и выведали. Да, он – один из лучших в Среде постановщиков сценария «информационной пружины». Он способен так запрограммировать и отстроить вброс сведений в Инфосреду, что в них поверят и на них отреагируют заранее спланированным образом. Взять хотя бы тех же волвеков. Не он начал кампанию по их дискредитации, но именно пять лет его работы позволили существенно подпортить репутацию стаи. И накопить средства на личную, пусть и небольшую, космическую яхту. Были оговорки в официальных сообщениях, информационные программы с неоднозначным подтекстом, ярко поданные конфликтные ситуации, из мелочи раздутые до уровня проблемы. Подкармливал он и «черных» новостников, заказывая у них откровенно провокационные сюжеты. «Шок: гролл загрыз женщину». Или: «Смотреть всем: волвек уродует ребенка». Да, даже так глупо и дешево… Но и это помогало создать нужный настрой. Главное в работе – комплексность подхода и грамотная дозировка информации. Только кому теперь нужен его опыт?

Бывший помощник куратора принял вызов своего агента и поморщился. Голос звучал без прежней приветливости, а в глаза ему и вовсе не смотрели: и там уже все известно… Новости Большого Совета быстро распространяются.

– Продаешь яхту? – усмехнулся приятель – уже бывший. – Обстоятельства, понимаю. Ты тоже должен понимать: мой процент утраивается. Придется продавать в два‑три этапа, отделив от твоего имени. Цена, сам понимаешь, будет низкая.

И дал отбой. Не дожидаясь согласия!

Бывший помощник куратора – а сейчас он и сам не мог называть себя иначе, ужас слова «бывший» гудел в ушах, отчуждение окружающих давило – спустился в роскошный холл особняка своего ведомства. Нехотя сказал «да», подтверждая список возвращаемого служебного имущества и ценностей. Мобиль, квартира в Гирте и так далее. Дежурный курсант, будущий инспектор, принял формкристалл служебного удостоверения и молча отвернулся.

– Мне никто так и не назвал официальную причину увольнения, – разозлился бывший.

– Вы видите несколько вариантов? Я сообщу в инспекцию, и мы продолжим вас изучать. Вот список выявленных на данный момент нарушений, – отозвался без задержки курсант и достал из ящика старомодного, как и весь особняк, стола рисовую бумагу с полным текстом увольнения и размашистой подписью куратора. Передал в руки официально, с явным удовольствием. И добавил, не пряча презрения: – Но есть еще кое‑что. Здесь не указано, но это ускорило прохождение приказа. Час назад вожак стаи Даур Трой перевел вам двойную сумму за сведения, запрошенные им вчера. Фиксация последней сделки уже прошла. Поэтому предупреждаю: через двадцать три часа ваше пребывание в Центральной провинции будет считаться нарушением закона. Метка в ваши личные документы уже внесена. Прошу покинуть помещение.

Бывший скомкал бумагу, выругался и побрел к высокой двери. Резной дуб в позолоте. Лет триста назад в этом особняке размещалась резиденция князей. Теперь не принято строить высокие здания и засорять новоделом древние города. Тем более Гирт, где располагается вся система планетарного управления.

На газоне у самого входа стоял личный мобиль, вызванный еще из кабинета. Небольшой, спортивный. Модель нового сезона… Вряд ли удастся заполучить в зиму такую же модную игрушку в дизайне следующего года. С этой мыслью изгой нырнул в салон, отгораживаясь от ставшего неприветливым города. Вздрогнул: в соседнем кресле сидел пассажир. Тот самый айри, заказавший пять лет назад работу по волвекам. И не только ее.

– Как неосмотрительно вы себя вели, – высокомерно поморщился айри. – Полный провал… Мы истратили на вашу карьеру немалую сумму. Полезность оказалась низкой. С людьми так часто случается: вы слишком самонадеянны, жадны и глупы. Неужели не приходило в голову, что инспекция заинтересуется источником избыточно высоких доходов?

– Я маскировал их. Ваша помощь была ничтожной, я всего добился сам. Вы мне, кстати, еще должны немалую сумму.

– Мы не оплачиваем неудачникам пособия по безработице, – рассмеялся айри. – Но я могу вас пристроить на новое место. Конечно, Трущобный город не так красив, как Гирт, и должность нашего представителя и контролера при обороте ряда запрещенных изделий и препаратов тоже не столь почетна, как место в ведомстве промышленной интеграции. Но проект общепланетарный. Репутации у вас больше нет, а деньги вы не разлюбили. Подумайте.

– Хотите меня довести‑таки до пожизненного места на плантациях кофе в Тимассе, где заключенные мрут в пятьдесят, не выдерживая климата и условий жизни? – разозлился бывший партнер айри.

– Просто предлагаю работу и доход, – пожал плечами пассажир.

– Я пойду на прием к генеральному инспектору и сдам вас, весь ваш нелепый мирок айри, сдвинутых на ненависти к нам, живущим мало, но добивающимся успеха.

– Желаете сократить свой путь на плантации? – лениво усмехнулся айри. – Не возражаю. Сообщите, какое количество сведений по промышленности вы передали и как мы их использовали. Заодно расскажите, как вы трижды добивались своими информационными вбросами масштабных нападений групп молодых недоумков на злодеев волвеков. Как…

– Я, пожалуй, не пойду к Фьену Бо. Но черный рынок… Грязные людишки, риск.

– Приятно начинать новый деловой разговор, – чуть оживился айри. – Сколько вы хотите за риск и прочее? Предлагаю обсудить по дороге. Ваш новый офис на юге. Я уже задал курс. Просто подтвердите.

– Я слышал не раз, что связавшиеся с вами уже не могут порвать контракт, – мрачно отметил бывший. – Но не верил.

– Мы умеем организовывать информацию лучше вас, – любезно улыбнулся айри. – Итак, пять часов полета. Чтобы не скучать, я изложу вам правила работы наших представителей. Начну с главного: мы не отправляем на плантации опасных и неисправимых. Поэтому у нас не воруют, нам не лгут. Мы умеем контролировать сознание своих партнеров. Добросовестность, страх, лояльность, уважение – все тренируемо.

Айри поднял руку и неторопливо выпустил когти, которые есть у каждого представителя этой расы. Острые, длинные и убедительные. Смахнувшие отделку с прочного каркаса передней панели салона демонстративно и без малейшего усилия…

Глава третьяХроника большого переполоха

Четыре часа полета до Академии утомили Йялла сильнее затяжного бега или неравного боя. Он едва успевал закончить, а точнее, оборвать на полуслове один непростой и торопливый разговор – как возникало новое приглашение к общению, и опять от важных людей и нелюдей, озадаченных, недоверчивых и встревоженных. Сати еще не добралась до Карна, но уже стала сенсацией. Одни полагали, что подозрения Йялла относительно девочки – бред. Другие в них верили и потому отмахивались и отрицали такую возможность вдвойне энергично, заранее рассмотрев многочисленные сложные проблемы. Третьи азартно потирали руки: уникальный подопытный образец с каждой минутой все ближе.

Директор Ялитэ нахмурился, сухо кивнул и отключился. Это был самый короткий разговор и наиболее полезный из всех, как показалось Йяллу. Айри, почитаемый опытным и влиятельным старейшиной этого народа, явно знал, кому звонить и где искать прошлое Сати, разгадку ее рождения. Беседа с Тимрэ тоже ограничилась дюжиной слов. Тот понял сразу и пообещал все устроить. Значит, охрана у Сати будет. Не головорезы и даже не снави. Гораздо лучше: статус, при котором запрещено считать ее подопытной и наверняка в придачу – право учиться в Академии.

А еще Йялл пообщался с главой медиков – Тиэрто. Старый айри впал в настоящее бешенство. Он больше других ученых ненавидел опыты с генетикой разумных – сам наигрался и заплатил за ошибки сполна… Он уже с усердием крота принялся рыть архивы биологов и генетиков, пытаясь понять, кто и когда интересовался работами по мутациям, давно закрытыми и заброшенными. Собственно, сразу же после высадки волвеков на Релате было единогласно признано: категорически нельзя пытаться создавать новые виды разумных существ. Как нельзя и модифицировать имеющиеся. И без того люди, айри и волвеки уживаются с трудом. Новые расы и новые проблемы никому не нужны. Или все же нужны?

Йялл тяжело вздохнул, принимая очередной вызов уже на подлете к побережью.

– Посадка у главного корпуса, – коротко распорядился Ялитэ. – Сам встречу.

Это было ожидаемо, и Йялл даже слегка удивился: зачем директор звонит? Но тот продолжил фразу, и все стало ясно:

– Первый… то есть твой отец был здесь и срочно улетел по делам, но его жена осталась и ждет тебя. Уж извини, придется вам встретиться. С ним я разговаривал, мы достигли взаимопонимания. С тобой тоже следует побеседовать?

– Теперь неважно, что было раньше. Я ведь прибываю не как одиночка, а со своей стаей, – гордо отметил Йялл. – Так и передай. Я нашел тех, кому моя душа охотно и полно со‑чувствует.

– Ах да, ты теперь тоже Первый… – задумался директор. – Это вас примирит?

– Мы не ссорились. Но ты прав, это допускает возможность общения. Для него и для нее – допускает. Прежде, как тебе известно…

Ялитэ, само собой, подробности знал и поэтому не стал дослушивать окончание фразы. Времени у него нет ни минуты, а уж лишнего, на пустые разговоры, тем более. Экран погас, точнее, восстановилась прозрачность купола мобиля. Йялл нехотя изучил вид под днищем, настоящий, не через проекцию радарного типа, удобную для навигации. Безоблачное небо, идеальная погода. Панорама Академии открывается – залюбуешься. Вовек бы ее не видеть…

Откуда той же Лорри знать о событиях тридцатилетней давности? О болезненности для него, Йялла, воспоминаний да и самого вида побережья. Наверняка медицинский мобиль специально полетел по более длинному маршруту в угоду Сати. Чтобы оценила красоту Ирнасских гор, потом осмотрела побережье, море – и медленную, плавную прорисовку деталей города Гирта в устье Карниссы. Сперва контур у кромки горизонта, потом яркие пятна черепичных крыш и шпили в веселой полированной меди, покрытой защитным лаком. Зелень парков, причудливую линию прибоя и сложные изгибы стен средневековых замков, что занимают острова в устье. Им, самое малое, по пять сотен лет. И все до единой усадьбы принадлежат или членам Совета, или представительствам провинций, или отданы под штаб‑квартиры всепланетарным ведомствам. Политика любит уединение и иллюзию патриархальной тишины. Так удобнее демонстрировать благодушие и открытость, единство позиций и взглядов. А заодно чувствовать себя обособленно: от любого соседа отделяет хотя бы узкий, но пролив. Свой причал, своя площадка для посадки мобилей, свои системы связи, своя территория, огражденная низенькими, но самыми настоящими каменными стенами.

Главная набережная города, древний порт и старинные кварталы сохранены усилиями директора Ялитэ и координатора Центральной провинции. До сих пор по традиции координатор здесь – всегда из прямых родственников одного из старых родов правителей Карна, Ирнасстэа или иной территории, вошедшей в состав провинции. Центральной – поскольку здесь сосредоточено руководство всем нынешним Релатом. И здесь же находятся старые корпуса Академии, крупнейшего научного и учебного сообщества планеты. Шутка ли – миллион студентов, и это помимо обучаемых дистанционно и в филиалах. Плюс исследовательские группы и обслуживающая структура. В Академии любят говорить в шутку, что директор Ялитэ мог бы требовать статуса координатора провинции. Хотя, если разобраться, зачем ему еще и такой статус в мире людей? Ялитэ и без того – ан‑моэ, один из неоспоримых вожаков народа айри.

Йялл тронул пальцами консоль, изгоняя все намеки на прозрачность обшивки. Посторонние мысли не помогали. Если бы летел один, никогда бы не выбрал этот маршрут.

Тридцать лет назад он был молодым восторженным щенком… Мир казался идеальным. Люди были друзьями и братьями, все до единого. Он стоял там, внизу, у здания главного корпуса, в такой же ясный день. Сжимал в ладони цветы, безжалостно надерганные на ближайшей клумбе. Мама должна была прилететь на неделю позже, вот и не успел подготовиться, найти букет поприличнее. Не пропустил сообщение, примчался, успел до посадки – уже хорошо.

Она возвращалась с западного побережья Обиката, мобиль ожидали точно с такого же, как теперь, маршрута. Он сам смотрел в небо, закинув голову. Долго смотрел. А потом в сознании возникла тень беды. Скользнула темным облачком беспокойства. Сразу разрослась до приступа боли и непоправимости уже случившегося, но все еще длящегося. Рядом охнула мамина подруга, снавь второго посвящения. Шагнула, молча вцепилась в его руку: волвеки умеют делиться даром и помогать. Они вместе пробовали хоть что‑то изменить, но не смогли. Разгерметизация в верхних слоях атмосферы… Мобиль еще падал, а маму уже было поздно спасать. Но они упрямо старались спрессовать воздух, смягчить удар, исключить угрозу возгорания. Надо ведь хоть что‑то делать – немыслимо просто так стоять и ощущать всем своим враз помертвевшим сознанием бесконечно длящееся падение. В черноту, в пустоту, в отчаяние одиночества. Люди умеют переживать такое. Отец говорил, что у людей толстостенные души. Им легче, они не со‑чувствуют ни в жизни, ни в смерти.

Он, Йялл Трой, то же пережил. Вынудил себя суетиться, лично решать бессмысленные и легко урегулируемые кем угодно из друзей и родных вопросы похорон, передачи дел, формальности наследования. Он запрещал себе отчаяние. Больше года не решался менять облик, поскольку знал: зверем перетерпеть проще. Гроллом можно уйти в пески Красной степи и там дать себе волю. Даже выть… А каково отцу? Тут не до простоты. Надо цепляться всеми когтями и тянуть, его‑то, вожака, еще не поздно отспорить у смерти.

Пары волвеков создаются один раз, тем более это верно для Первого. Для вожака, настраивающего весь род и несущего полноту ответственности за дар стаи и, порой ведь думается и так, за ее проклятие – единое сознание. Отец не мог позволить каждому волвеку корчиться от боли, со‑чувствуя вожаку. И перешагнуть через ужас того дня долго не решался. Потому что перешагнуть – значит забыть хотя бы часть прошлого. Он тоже был в мобиле и оттуда – вместе с сыном и подругой жены – старался смягчить удар и сохранить шанс на выживание самой своей дорогой и любимой, матери Йялла. Увы… Волвеки скроены крепко, тем более лучшие из них. Перепад давления, чудовищный холод, удар, довольно длительное пребывание без сознания в воде, огромная кровопотеря, переломы – все это не убило вожака. И было заведомо непосильно для его жены, принадлежавшей к расе людей. Для его первой жены. Он не хотел возвращаться в мир один. Даже к взрослому сыну, даже к стае…

Йялл кое‑как отгородился от воспоминаний и сердито ткнул в консоль, подтверждая согласие с режимом посадки на автопилоте. Дурацкие правила. После той аварии ввели массу ограничений – нелепых, но обязательных к исполнению. Три дня проверяли все высотные мобили, еще полгода собирали по кусочкам тот самый, погубивший маму. Волвеки ныряли у побережья круглосуточно, остервенело рыли донный ил, не доверяя технике. Их чутье действительно сложно заменить самыми современными приборами. И все же тогда не нашли ни малейших внешних причин аварии. Этими словами осторожные члены Совета заменили более рискованное для межрасового мира определение – подозрение на убийство. Отца полгода буквально собирали, сращивали и сшивали заново. Все, кто мог и должен был, прилагали усилия. Но больше иных – Тиэрто, лучший медик тогдашнего и нынешнего Релата; Риан – древнейший айри и наставник снавей. А еще Тайя, снавь, любимая ученица Риана.

Отца спасали всем миром. Я, Йялл Трой, одиночка, спасался сам. И, как понятно теперь, так и не смог до конца изгнать боль, жгущую веки и рвущую душу. Весь полет над побережьем – сплошная боль. Нет полета, только падение. В отчаяние прошлого, в невозвратность утраты, в ужас бессилия. Я, такой могучий и рослый, сын и опора рода, не смог сделать ровным счетом ничего. Только попрощаться и принять последнюю боль. Маме было невыносимо, чудовищно больно. И я корчился, задыхаясь. Как могло такое случиться: здесь, под густым синим небом, в замечательно плотной атмосфере Релата, погибнуть от недостатка кислорода, от чудовищного перепада давления? Там, на Хьёртте с его редкой атмосферой, угроза для людей есть, но приняты все меры в накрытых куполами городах и на внешних пространствах. За полтора века никто не пострадал, хотя над поселениями метеориты пробивают купола не так уж редко. Да и тектоника порой дает о себе знать… Но мама погибла здесь. Ушла невозвратно, и даже в памяти стаи я не могу прочесть ее след. Ведь я – одиночка…

Под днищем мобиля скрипнула мелкая мраморная крошка старомодной посадочной площадки. Йялл заставил себя разжать кулаки, начал приводить по возможности в норму выражение лица, мысли и тем более эмоции. Волвеки отдали свой остров‑представительство координатору провинции Вендир, северной на этом континенте, чтобы не видеть каждый день побережье. Никто из семьи Трой не желал из окон своего дома наблюдать посадку мобилей со злосчастного маршрута. Отец вообще пытался уйти в пески и жить тихо. Но волвеки со свойственным им упорством не допускали даже мысли о возможности смены вожака…

В стенку мобиля, снова ставшую прозрачной в результате исполнения требований по режиму посадки, застучали усердно, часто и резко. Йялл даже вздрогнул от удивления. Разблокировал двери. Подумал мельком, что он явно пропустил торжественную встречу, увлеченный мыслями и старой болью.

– Знакомься, – излучая совершенно солнечное счастье, выдохнула Сати. – Мой котенок. Гиркс Пятый, с документами и вот – с сапфиром на ошейничке, только что доставили. Гиркс синеглазый, видишь? И ничуть не помоечный, как вообще можно так его обзывать! Но я не сержусь. И он тебя простил, ты же просто сгоряча, не подумав сказанул. А на самом деле ты добрый, котят любишь.

Йялл благодарно улыбнулся. Хорошо быть стайным. Он уже забыл, насколько. Нет у стайных черного отчаяния, потому что нет одиночества. Начнешь тонуть в воспоминаниях – прибегут и спасут. Как спасла стая своего вожака Даура. Как сейчас выручает его, вожака Йялла, маленькая Сати. Старается, изливает счастье на него одного. Лечит. Откуда что взялось? Не учили ее, но справляется. Йялл принял котенка в свою широкую ладонь. Небольшого, в дымчато‑сером детском пуху, неуклюжего, смешного, короткохвостого. Месяца четыре от роду, никак не больше.

– И правда синеглазый. – Радоваться получилось сразу и без усилия. – Он уже выучил свою кличку?

– Имя! – важно поправила Сати. – Я раньше звала его Котя. Не могла ничего придумать, он все время рос и менялся, как тут сообразишь? Но теперь у него есть документы и имя. И хозяйка!

Гиркс попробовал облизать большой палец волвека, потерся шеей, оставляя свой запах, высоко и коротко воскликнул: «Яо!» Не мяукнул, а именно высказался и познакомился. Сати рассмеялась, звонко стукнула золотой мисочкой об пол мобиля, безразлично к ее материалу – настоящее золото! – отпихнула в дальний угол и потрясла перед самым носом Йялла бумажным ворохом. Разноцветные гало‑печати в солнечных лучах сверкали и лоснились радугой оттенков. Плоский формкристалл в верхнем правом углу каждого листка то и дело вспыхивал, последовательно выдавая объемный портрет котенка, рисунок радужки его глаза, клеймо в ухе, идентификационный номер вживленного маркера. Сати встала на цыпочки, обняла сидящего Йялла за шею и поцеловала в щеку:

– Ты его отстоял. Ты порвал злую тетку в клочья. Я знаю. Я вообще отчего‑то все про тебя знаю, и мне это нравится. Если очень постараюсь, я рычать смогу, наверное. Ур‑р‑р? Нет, не так. А‑ар‑р!

Голосовые связки у нее были самые обычные, человеческие. Зато слух, как с долей неудовольствия отметил Йялл, явно позволял разобрать то, что не полагается воспринимать людям. Например, не осталось без внимания его негромкое рычание на лестнице во время переодевания. По меркам стаи, не очень цензурное. Особенно то, что отдаленно похоже на «а‑ар‑р».

Совсем рядом гравий без скрипа уплотнился под мягкими шагами. Йялл покинул мобиль и обернулся, сразу, еще в движении, кланяясь:

– Сати, познакомься. Это Тайя Трой.

Зеленовато‑золотые глаза Тайи блеснули радостью встречи, такой долгожданной. Йялл улыбнулся в ответ и охотно открыл сознание, расставаясь с многолетней замкнутостью в себе. Так удобно обходиться без слов! Слов, которые всегда врут хотя бы своей примитивностью усредненного и общего для всех, толкуемого словарями, смысла. Можно отозваться: «Да, рад». И добавить смысл, молча. То есть словами просто и плоско – рад, а сознанием: «Греюсь и отдаю тепло, вижу твою красоту и радость, душой успокоен, вы с отцом стали единым целым и действительно теперь семья, а что может быть дороже и важнее…» И еще добавить: «Я стал наконец взрослым и взял на себя ответственность за новую семью и стаю, я теперь понимаю, что всегда был слишком упрямым, и по природе я одиночка, признаю. Так ведь все вожаки – хоть немного одиночки, трудно нам с отцом было двоим уживаться, а тебе пришлось и того сложнее, уважаю и даже преклоняюсь…» Много всего, как такое уместить в человечье «рад»?

Йялл очень давно не встречался лицом к лицу со второй женой отца. Собственно, с того самого дня, когда привез ее в старейший город‑купол на Хьёртте. Тогда она и невестой‑то еще не была объявлена. Он сам задумал второй брак отца. Чуть ли не силой притащил Тайю в дом семьи Трой и сказал: «Я ухожу из стаи в мир людей, откуда родом моя мама. Я забираю с собой прошлое. Потому что вожак не имеет права постоянно смотреть назад. Он должен двигаться вперед, ради всех нас». Йялл не сомневался в своем праве забрать прошлое, ведь в стае род числится по линии матери, хотя фамилия дается по отцу – чтобы людей не запутывать и не выпячивать лишний раз свою самобытность. Фамилия его Трой, но любой в стае знает, читает сознанием – это Йялл, отец его из рода Трой, а кровь и память матери, подательницы жизни, отзывается именем Ринай. Значит, за ним право взять отчаяние утраты и скорбь.

Только прежде никто не использовал это право так жестко, отказывая отцу в родстве – грубо отнимая память, боль, даже чувство вины. Глуша голос крови. Сказать, что Даур Трой от услышанного пришел в бешенство, это ничего не сказать. Но в комнате рядом с Йяллом стояли те, кому и вожак не мог возразить: родной прадед, первый Йялл, он еще был жив, и учитель снавей айри Риан, обманчиво‑легкий, невысокий и спокойный. Бесконечно уважаемый стаей… Оба не позволили отцу ничего изменить в решении сына. Кроме одного. Даур бросил в спину уходящему слова, о которых позже, наверное, жалел: «Ты одиночка, нарушивший волю вожака. И пока не обретешь тех, кому сможешь искренне и глубоко со‑чувствовать, пребудешь в мире людей». Йялл больше никогда не появлялся дома и вообще на Хьёртте. А Тайя осталась. Она любила Даура без надежды на рождение отклика в его израненной душе. Уговаривала жить и дарила тепло, не получая ответа. Долго. Это Йялл тоже видел и понимал. Ей, если разобраться, пришлось тяжелее всех.

– У меня теперь есть стая. – Йялл положил ладонь на плечо Сати.

– Ты и твой отец – вы оба до безобразия категоричны, – улыбнулась Тайя. – Наконец‑то я могу сказать это, глядя в твои бессовестные синие глаза: ты чудовище. Настоящее, до последнего движения души – в великого предка, на которого похож до самой малой черточки даже внешне. И все же мы встретились, ты преодолел темные годы, и прошлое снова стало общим, как он предсказывал.

– Глаза у Йялла желтые, как у всех вас, – сообщила Сати очевидное для себя.

– По меркам людей, да. Но мы учитываем малозаметные вам оттенки, – пояснила Тайя. – У Йялла – синеватый, особенно по кромке радужки. Вы, люди, не замечаете подобных деталей.

Сати задумчиво прищурилась. Почесала за ухом, усердно копируя жест своего «вожака». Получила от него по руке, хихикнула. Обняла Гиркса, зарылась носом в его мех:

– Все я вижу. У тебя, теть Тайя, глаза зеленые. Вот.

– Точно, – удивилась Тайя. Подала девочке раскрытую ладонь: – Идем. Я покажу тебе главное здание Академии. Расскажу, чему тут учат, и ты выберешь себе занятие по душе.

Сознание жены Первого открылось для Сати мягко и полностью. Так безоглядно распахивают душу только для своих, ближних. Девочка оценила, заулыбалась. Усадила котенка на плечо и сунула ладошку в предложенную руку. Тайя удивленно дрогнула бровью. Вместе с прямым контактом через кожу пришли ответное тепло и расположение. Женщина оглянулась на Йялла:

– Твоя новая сестренка действительно необыкновенная. Мы пойдем к Тимрэ, он ждет.

– Освобожусь – найду, – коротко бросил волвек и заспешил навстречу айри Ялитэ, приглашающе махнувшему рукой и уже шагающему к корпусу ректората.

Вдвоем они поднялись по лестнице на третий этаж, направляясь к кабинету директора. Ялитэ выглядел довольным, то и дело подкидывал в ладони возвращенный Лорри шар, рассматривал его на свет, словно пытался убедиться, что все цело и не стерта ни одна запись.

– Девица хоть и шумная, но в целом интересная, неглупая, – отметил он. – Пристроил в архив. Раз воровать была горазда да еще на беспорядок имеет наглость жаловаться, пусть охраняет и систематизирует. Уже лет семьдесят в архив не удается подобрать такого, знаешь ли, фанатика. Прежде я подобных не ценил, а теперь по ним скучаю. Да, бабушку девочки я поселил на первом этаже ближнего гостевого домика.

– Спасибо. Что‑то выяснилось по поводу Сати?

– Еще как выяснилось! Имея статус ан‑моэ и соответствуя ему, я пребываю в ледяном бешенстве. Официально, – с долей иронии пояснил директор Йяллу, удивленному отсутствием следа означенной эмоции. – Я официально гневаюсь, вам, стайным, такого не понять… В обход меня, без сообщения Совету ан‑моэ, некий низший айри Риттонх, не имеющий даже статуса моэ, открыто заявил о правах отцовства. Тебя именует похитителем, шумит, требует немедленно вернуть ребенка. Утверждает, что его шантажировали, угрожали причинить вред Сати и вымогали деньги. За сердце хватается, капли пьет, общается с юристами. Невероятная история. Заслушаться можно, так трогательно. Плачет в голос. Приобрел с доставкой на дом десяток шелковых платков для вытирания слез. Абсурд!

– Кто же, согласно его версии, мама Сати?

Ялитэ усмехнулся, распахнул дверь кабинета и кивнул, пропуская Йялла вперед. Шагнул следом, щелкнул замком, повозился, устанавливая режим защиты от прослушивания.

– Правильно спросил. Я и сам сразу поинтересовался. Вот тут у Риттонха и началась красочная, достоверная истерика. Сильно пригодился платок: в нем удобно прятать лицо… Полагаю, он будет изображать невменяемость, пока не нащупает подходящий ответ.

– И пока не установит, где сейчас Сати и как много нам известно.

– Не так мало, как он хотел бы. Просмотри это, я пока побеседую с кем следует.

Йялл кивнул, опустился в глубокое кресло и прикрыл глаза. Контактная лента скользнула из подголовника, обняла лоб. Он слышал, само собой, что в прежние времена люди не имели доступа к системам прямого обучения и полагали себя обделенными. Твердили, что дикари волвеки добиваются всего и без усилий, поскольку им удалось перенять таланты айри. В том числе их способность считывать информацию с шаров знаний напрямую, минуя кропотливое заучивание по книгам и иным пособиям. И если бы людям повезло точно так же…

Восемьдесят лет назад им повезло. Системы нейроактивации нового поколения – так назвали разработку – открыли людям и возможность прямого обучения, и полноту ощущений при пилотировании мобилей и космических яхт, требующих так называемого слияния, то есть прямого приема потока информации мозгом. И что? Число гениев не увеличилось. Зато общий уровень обучения стал выше, срок получения образования сократился. Отсев лентяев и бездарей из Академии происходит быстрее и жестче. Да и количество заочных студентов выросло.

– Откуда информация? – уточнил Йялл, морщась от срыва настройки при разделении внимания на два потока.

– Риан оставил на столе полчаса назад и исчез. Откуда он это взял, не знаю. Сам понимаешь, наш упрямец городил невесть что про рацион кормления обикатских короткошерстных, усердно избегая иных тем.

Йялл довольно хмыкнул. Значит, Сати уже знакомится с учителем – самым лучшим айри Релата. Можно спокойно просматривать данные и уделять малую толику со‑чувствия ей, чтобы знать хотя бы в общих чертах, что происходит там, у Риана и Тимрэ.

Сведения, транслируемые в сознание, представляли собой теоретическую научную разработку очень узкого и сложного прикладного раздела генетики. Йялл иногда рычал и шипел, мучительно чесал за ухом. Увы. Не его сфера знаний. Из потока информации лишь малая часть приживалась и рождала понимание. Остальное тупо складировалось. Гора малопонятных чужих умностей росла пугающими темпами, к тому же украшенная выкладками и ссылками на незнакомые первоисточники да старые закрытые архивы проекта по генной мутации волвеков. Когда трансляция закончилась и лента уползла в гнездо кресла, перед глазами плавали зеленые круги, словно он долго и упорно смотрел на солнце и сжег сетчатку. Ничего, пройдет. Поступив в инспекцию двадцать семь лет назад, он ровным счетом ничего не понимал в законодательстве Релата. Выучил за два дня. И еще три дня ходил слепой, глухой и заикающийся: перегрузка мозга. Потом восстановился, зато смог вместе с остальными сдать вступительную работу.

На лоб легла влажная ткань, пропитанная специальным составом. В правую руку был бережно помещен бокал. Йялл блаженно вздохнул. Не отрываясь, выхлебал томатный сок. Ледяной. Лучше не бывает.

– Еще дать, вонючий гролл? Или уже прекратишь шипеть, маскируюсь под змею?

– Лорри, спасибо. Откуда ты…

– Все ушли полчаса назад. Меня оставили твоей нянькой. – Лорана присела на подлокотник, спихнув левую руку волвека. Мечтательно вздохнула: – Классный мужик этот директор. Отругал, запугал и воспитал в пару минут. Я теперь главный архивариус. Головой отвечаю за всю библиотеку. Не пойму только, на кой ляд ему моя голова да еще с этими жалкими остатками прически? Он и на прочее не клюнул. Йялл, ё‑о‑о, как же срочно мне надо лечиться! Не желаю выглядеть развалюхой.

– Лорри, он не человек. Он айри.

– И что это меняет? Лет десять назад у меня было три постоянных клиента из этих, когтистых. Последний отвалил по осени… Ничего особенного. Разве что один из них – тот обожал причинять боль.

– Лорри…

– Ой, ладно, нежные мы, подробности не любим, – хмыкнула Лорана. – Щас вообще как на духу вещаю: ваши к нам в город не наведываются. Девочки полагают, вы вегетарианцы во всех смыслах. При таких данных – и полный облом… А я ради тебя и наголо побриться согласна, имей в виду, зверик. Чего там надо рычать? Мне же Сати объясняла: а‑а‑р? А‑ар‑р?

Наглая девица захихикала, довольная тем, что смогла‑таки довести шеф‑инспектора до низкого басовитого рычания. Ей так и велел незнакомый врач. Мол, расшевели его, пойдет на пользу, он быстрее восстановится. Бессмысленно моргающие желтые глаза с расширенными почти во всю радужку черными зрачками посветлели от бешенства. Зрачки прыгнули, сошлись в узкие вертикальные щели, сфокусировались. Перед носом волвека уже имелся второй бокал с соком, что прекрасно погасило гнев.

– Ты переварил гадость, которую тебе запрессовали в мозги? – куда мягче сочувственно уточнила Лорана.

– Да.

– Поделись, а?

Йялл потянулся, откинулся в кресле и спихнул Лорри с подлокотника, отвоевывая пространство. Судя по положению солнца, клонящегося к закату, из жизни выпало не менее полутора часов. Не так уж и много, если разобраться. Он ведь осилил и сами сведения, и сверх того два курса базовой теории по теме, любезно подгруженные по его запросу локальной обучающей сетью Академии. Лоране как раз хватило времени, чтобы раздобыть приличные вещи и переодеться. Занятно она выглядит в длинной юбке и без своих извечных каблуков. Очки с сиренево‑розовой переменной тонировкой приятно удивляют. Нашла способ добрать солидности. Удачный, кстати.

– Делиться толком нечем. Если очень коротко, то айри реанимировали древние генетические разработки. Кое‑что дотянули. Отказались от идеи хапнуть все, о чем только смеют обычно мечтать эти человекоподобные драконы: то есть и крылья, и фактическое бессмертие, и господство над миром. Просто хотят стать самодостаточной расой.

– А сейчас они что, не таковы?

– Их дети – всегда люди. Потому что превращение из дракона крылатого в айри, дракона человекоподобного, явление разовое. Обретя полноценный разум, они лишаются возможности продолжать род вне сообщества людей. В ином качестве, нежели человеческом.

– Во завернул мозги рулетиком! – поразилась Лорана. – Что у них баб нет, я и так знала.

– Не совсем так. Нет бескрылых драконий. Однако же айри попытались создать нечто очень близкое по сути, используя в качестве основы айка. Как ты, может быть, знаешь, таких айков было в нашей истории всего‑то двое – Эллар и Юнтар. Тех, кому сам Великий помог выжить и измениться. В общем, как я понял, Сати генетически не просто айк. Она самая настоящая родная дочь Эллара. При ее создании повторили старый опыт, запрещенный и принципиально невыполнимый для взрослых организмов.

– Как же они…

– Без особых проблем. То, что запрещено и невыполнимо для взрослых, порой допускается в особых случаях. Очень редко. При обнаружении генетических дефектов, не позволяющих паре иметь здоровых детей. Контролируемое формирование здорового эмбриона. Это делается здесь, все оборудование имеется в Академии. Айри подделали документы для доступа в лабораторию, украли генный материал, в итоге появилась Сати. Пока что ребенок, внешне подобный человеку. Сознанием – айку или волвеку. Но что в ней заложено, я не знаю. И сами они были в больших сомнениях. Часть терминов из отчета я так и не понял, не нашел им соответствия в общедоступных источниках.

– Что теперь станешь делать, зверик?

– Пойду искать Риана. Он наверняка подскажет. Хотя бы намекнет.

– Иди. А я мозги нагружу, – сокрушенно вздохнула Лорана, отказываясь от дальнейшего проявления любопытства. – Надо прекращать безобразия в архиве. И в лабораториях, пожалуй, тоже. Шастают где хотят всякие там… Система старенькая, дыр в ней полно. Разберусь – жулью хвосты прищемлю. Они у меня узнают, где гроллы зимуют. Я им такую дисциплину в Среде отстрою – не вздохнут без моего ведома, подлюки пыльные!

Йялл уступил кресло. Покинув кабинет директора, он удивленно пожал плечами: за спиной щелкнул замок. То ли доверие к новому главному архивариусу выросло сразу до немыслимых высот, то ли система и правда древняя, раз ею без спроса распоряжается, как своей собственной, Лорри.

– Йялл! – подозрительно мягко и вкрадчиво шепнула бывшая воровка через дверь.

– Что еще?

– Я шмотки на твои деньги купила. Пока ты был в отключке. Ну, по отпечатку пальца. Ты уж учти на будущее, способ оплаты совсем тупой, на недоумков. Электронную подпись непосредственного исполнения с отслеживанием характера движения пера подделать в разы сложнее. А подпись вонючего гролла вроде тебя подделать, пожалуй, совсем нереально, у вас движения иные.

Волвек тяжело вздохнул. Мог бы и сам догадаться. Раз сказано через дверь, нетрудно сделать далекоидущие выводы.

– Ты обошлась мне дороже Гиркса Пятого?

– Ё‑о‑о, ну самую малость, – быстро отозвалась Лорана. – Но я верну. У меня теперь оклад, социалка и вообще новая жизнь.

– Тогда считай подарком на новоселье, – буркнул Йялл и зашагал по коридору. Рыкнул погромче, уже на ходу: – Но учти, я тебя, сверхдорогая ты моя воровка, немедленно исключаю из состава своей стаи. Твое время вышло, тебе больше не нужна помощь. К тому же накладно тебя дольше держать в стае.

Он слышал, как за дверью тихо, вполголоса, завизжала Лорри, шалея от новоселья с такими впечатляющими подарками. Пусть радуется. Приятно даже. Жаль, нет времени и возможности отпраздновать сейчас, всем вместе. Не до того. Если верить полученным только что сведениям, если сопоставить их с базовыми курсами обучения, от которых дико кружится голова, то на конструирование и запуск зародыша, ставшего Сати, ушло никак не менее десяти лет. Стоит отмотать назад еще как минимум столько же на теоретические разработки, моделирование процесса и на планирование всей, пока что неясной в своих целях и сути операции. Айри такие, живут долго и не привыкли спешить в важных делах.

Йялл споткнулся, недовольно встряхнулся. Каждому, будь он волвеком или человеком, свои беды, личные, кажутся более значительными и памятными, чем чужие. Может, именно поэтому они так удобно ложатся в новые обстоятельства и выискивают в них слабину? Чтобы опять поднять вопрос неслучайности давней аварии. Мамы нет уже тридцать лет. Все это время айри усердно планируют нечто незаконное. Три десятка лет назад он, Йялл Трой, не числился инспектором. Он был инженером‑двигателистом, тогда еще младшим, в статусе помощника, на новой верфи. И вполне мог, в том числе как сын вожака, стать через пару лет основным кандидатом на место помощника капитана в будущем экипаже «Иннара» и даже капитаном корабельного модуля «Эйм». Вторым кандидатом был айри Литтарим, а сделался в один день единственным: Йялл ушел из проекта после гибели матери. Если бы отец не справился с горем, все волвеки временно приостановили бы работы на верфи, отвлеченные делами стаи. Впрочем, отец и выжил‑то чудом! Не случись рядом снави второго посвящения, не успей она вцепиться в руку Йялла, запрашивая настройку и поддержку, пытаясь смягчить удар… Была бы двойная трагедия. Волвеки выбирали бы нового вожака, долго и тяжело переживая утрату. Забросив дела, оставив «Иннар» на попечение команды айри и людей. Нет, в основном все же именно айри. Ключевые посты были у них. Могли ли планы айри предполагать гибель мобиля с вожаком на борту?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо разобраться в другом. Зачем вообще айри понадобился «Иннар», первый корабль нового типа, достроенный в минимальном ходовом наборе модулей три года назад и проходящий теперь испытания? Вот ведь туча домыслов и вопросов, и все пока – безответные.

Йялл осознал, что уже бежит в полную силу, словно спасаясь от навязчивых мыслей. Дорогу выбирает без участия разума. Окликнул Сати – и тянется к ней, реагируя на тепло знакомого сознания. Когда волвек с его массой и подвижностью тянется – все прочие липнут к стенам. Отвыкли от настоящей спешки. Зажирели в мирной спокойной жизни. Йялл в три прыжка – каждый раз с середины пролета через перила – ссыпался на первый этаж. Миновал длинный коридор, вырвался в парк и наконец понял: не работают важные нелюди. Умилились, потащили Сати на набережную показывать старый город и баловать. Их можно понять. Самое загадочное существо двух миров – Релата и Хьёртта. Генетически прямая наследница Эллара, которого до сих пор считают лучшим из директоров Академии. А Риан полагает еще и своим любимым учеником.

Бежать по набережной оказалось легко. Новые заботы так основательно отодвинули прошлое, что стало не больно и не страшно смотреть в сторону моря. Закат мял легкий шелк волн, играющих переливами текучих красок. Прожектор солнца бдительно целился прямо в него, Йялла, словно отслеживал путь единственного торопыги во всем городе, неуместного и подозрительного в ленивой безмятежности этого безупречного вечера.

Запахи приморской набережной тоже были яркими и цветными. Туман, незаметный людям, тек от воды, зеленовато‑соленый, прохладный и свежий. Ароматические свечи на столиках кафе рисовали тончайший узор нездешних картин. Лиловый штрих масла ирнасской розы, сиреневый пух обикатского ириса, лунную искристую белизну лилии гор Ака… Шипел жир на сковородах. Томился под крышкой любимый Йяллом суп из глубоководных водорослей, остро пахла сырая рыба, смешиваемая с пряностями и перцем. Кофе обещал бодрость, а белый чай медленно распускался в заварниках, настраивая на созерцание и умиротворение. Шелестели пузырьки игристого вина.

Хорошо. И люди сейчас на набережной тоже воспринимались без напряжения. Они смотрели на закат, ужинали, беседовали. Дела остались в сиянии дня. Вечер всех сделал чуть более мягкими и добрыми, отодвинул на время различия. Не давят ложь и холодность. Не бьют болью острая зависть, циничный расчет. Здесь и сейчас люди вполне даже достойные соседи. Дружелюбные, благорасположенные. Сытые…

Йялл миновал длинный ряд причалов с частными яхтами. Выбежал на уходящий прямо в закат узкий мостик, на золотую дорожку бликов. В трех сотнях метров от берега – любимое заведение Риана. Стилизованная копия старинного парусника. Наверняка айри забрался на капитанский мостик, там самый почетный столик. Лучший вид – тоже там.

– У тебя от голода голова болит, – жалостливо вздохнула Сати, вскакивая с места и бережно отодвигая свободный табурет. Тяжелый, из массивного дуба. – Садись, я буду тебя жалеть. Ты вожак, я должна за тобой ухаживать. Мне Риан подробно рассказал про права и обязанности стайных. Р‑р‑р…

Рычала девочка тихо и прямо‑таки нежно. Риан и Ялитэ слушали и любовались зрелищем с невозмутимостью, доступной только айри. Сами создали забавную сценку – сами и получают удовольствие от ее развития. Йялл послушно сел, энергично принюхался и подвинул ближе глубокую тарелку с супом. Старое серебро, легкая потертость, примитивный узор ручной работы: точная копия посуды пятивековой давности из капитанской каюты флагмана еще того, парусного флота. Риан сам консультировал владельца ресторана. Придирчиво подбирал детали, даже мастерил табуреты и сердито поправлял снасти. Он‑то, древнейший, точно знал, как должно быть по‑настоящему. И теперь наслаждался безупречным результатом. Жевал сырник, гладил Гиркса и сыто, по‑кошачьи, щурился на закат.

– Ты безупречный волвек, Йялл, – с отчетливым неудовольствием отметил Риан. – Пока не впихнул в свою голову все доступные сведения, не унялся. Между тем сегодня не последний день существования мира, уж поверь старику.

– Йял хороший, – возмутилась Сати, уловив подначку.

– Очень. Целеустремленный, сильный и умный. Надеюсь, ты научишь его еще более важному, – подмигнул Риан. – Он не в состоянии делать поблажек себе и другим. Не умеет отдыхать. Пока вот держится, здоровья в нем много. Но даже его сил не хватит для немедленного спасения всех и повсюду. К тому же люди должны решать свои проблемы сами, пока дело не заходит слишком далеко.

– А как понять, куда оно заходит? – надулась Сати.

– Это и есть величайшее искусство, – рассмеялся Ялитэ. – Но спрашивать бесполезно. Учитель снова возьмется хвалить Гиркса или иными путями увиливать от ответа.

– Неплохой котенок, – охотно поддержал тему Риан. Мечтательно вздохнул: – За всю мою жизнь лишь один был безупречен. Помню его и теперь.

– Синеглазый? – ревниво понадеялась Сати. – Мышей ловил?

– Длинношерстный, крупный, с зелеными глазищами. Ерофей его звали. Он даже выдру выгнал с болота, что там говорить о мышах, крыс давил до последнего дня. Сам был серый, с такими вот полосками.

Ялитэ издал тихий стон. Про знаменитого кота он слышал много раз. В том числе сегодня уже трижды. И все оттого, что сам он, директор Академии, был наделен сполна ровно теми же недостатками, что и Йялл: излишним усердием и неумением отдыхать. О каком отдыхе может идти речь, если в Академии творится невесть что? А завтра будет Совет. Завтра! На этом настояли, между прочим, айри, в обход мнения директора Ялитэ. Значит, попытаются отнять Сати. Рассчитывают на то, что о ней пока известно мало и ложь Риттонха удастся выдать за правду?

– Прекрати так громко и сухо щелкать четками мыслей, – поморщился Риан. – Ты портишь первый в жизни Сати приморский закат. Это смертный грех. Все необходимое уже делается. Сати, хочешь, я научу тебя гадать на кофейной гуще?

– И что, гадание сбывается? – восхитилась девочка, сразу забыв обо всем.

Риан украдкой показал полувыпущенные когти Йяллу, намекая, во что обойдется продолжение темы завтрашних и любых иных проблем. Безмятежно улыбнулся:

– Не знаю. Меня интересует сам процесс. Это вкусно и забавно. Развивает воображение. Потом сны бывают цветными. Тебе часто снятся красивые сны?

Сати кивнула. Риан махнул рукой официанту. Две крошечные фарфоровые чашечки поплыли к столику на серебряном подносе. Пар танцевал и кружился. Йялл смотрел на закат, темно‑бронзовый с прозеленью, словно антикварный, как и все здесь, на борту старинного корабля. Свечи мерцали в убогих фонарях. Скрипели снасти. Волны поглаживали доски бортов. Мир вокруг перестал быть сложным, тревожным, требующим ежеминутного внимания. Мир отдыхал и готовился к ночи. И Йялл тоже отдыхал. В наилучшем обществе, раскрыв душу, свободно взирая на запад, на море – куда не решался прежде смотреть. Боль утраты впервые за много лет ослабла, отступила в прошлое… Спокойное внимание Риана обволакивало Сати. Оно было подобно стеклу древнего фонаря: не допускало ветер тревоги к ровному огоньку детской радости. Йялл улыбнулся. Он пока что плохой вожак. Он не умеет так – думать о своих родных, отбросив все прочее.

Официант в старинной морской форме принес обязательную и неизбежную клубнику со сливками – любимейшее блюдо всякого без исключения волвека. Йялл взялся планомерно уничтожать лакомство, наблюдая последние всполохи заката. Фонари теперь зажигали повсюду. Волвек обернулся к набережной. Две золотые цепочки огоньков обозначали мостик, ведущий от корабля к большой земле. Блики играли на мелкой ряби спокойной воды. Две фигуры неторопливо двигались к кораблю. Тимрэ и бабушка Томи. Правильно, их явно не хватало для полноты праздника.

– Тим! – обрадовалась Сати, поймав приветствие близкого сознания айри. – Как хорошо! Бабушка, иди, я тебе тут все покажу. Я теперь знаю, как называются все толстые веревочки на мачте.

Риан тяжело вздохнул от столь вопиющего обозначения такелажа, но поправлять не стал. Усадил Гиркса на свой табурет. Встал, глянул на Йялла:

– Нам пора. Йялл еще не познакомил меня с Лорри.

– Жаль, без тебя будет не так уютно, – вздохнула Сати. – Но дело важное, я понимаю. Ты ведь никуда не денешься? Ты мне еще много должен рассказать, с тобой интересно.

– Никуда не денусь, – улыбнулся пожилой айри.

Дождался, пока поднимутся на мостик прибывшие. Поздоровался с ними, усадил бабушку Томи. Хлопнул по плечу Тимрэ. Коротко простился с Ялитэ. И замолчал до самого берега. Йялл шел рядом и дышал ночью, чувствуя себя слегка пьяным ее полнотой и теплотой.

Быть стайным – значит нести ответственность. Люди не имеют общего сознания и потому позволяют недопустимое. Взаимную вражду, уничтожающую время и силы, разрушающую саму возможность настоящего развития и взросления. Вместо этого – нелепые фальшивые условности, ограничивающие понимание и общность. Уж я‑то знаю, наработал опыт как одиночка: хуже всего в людском обычае – именно неумение понимать причастность и нежелание подставить плечо под общую ношу. Как назвать эту ношу? Первый из вожаков свободной стаи, Лайл Энзи, написал книгу, сформулировав базовые идеи стайности. Не для воспитания и убеждения людей, нет… И не написал, если уж быть точным. Создал из идей, образов, настроений, общих размышлений старших, дыхания мира Хьёртта. Оставил навсегда для стаи этот, как любят говорить волвеки, четкий след вожака… Определил и заложил основу и смысл жизни: развиваться и нести ответственность. Это требует каждодневной работы над собой. Люди вот ленятся, и оттого их души утрачивают исходный настрой. Сутулятся, меркнут, обрастают наслоениями обыденности.

Люди прячутся от борьбы, опуская голову и не откликаясь на вызов. Отдают другим право решать, потому что решать – трудно, а отвечать за решения – страшно и больно. Еще люди лгут. Им нравятся кривые тропы. Они склонны собираться в мелкие стайки, поддаваясь звериным наклонностям.

Волвек не имеет права на слабость. Он встает на лапы, только осознав себя. В любой группе или даже паре более сильный – вожак, отвечающий за остальных. А группа, в свою очередь, разделяет его бремя и помогает. Так просто и так правильно… Книгу Лайла на примитивный и лишенный многослойности смысла печатный язык Релата переводили долго: и сам вожак, и Риан, и учителя Эллар и Юнтар. Но люди так и не поняли. Назвали «попыткой создать частично философскую, частично мифологическую теорию, аналог примитивной религии». Какая уж тут теория! Каждый волвек знает книгу. Потому что, не приняв и не осилив, на лапы не встать. Трансформация, взросление, первая смена облика – все увязано на общем сознании и единой идее стайности. Те, кто не нашел в себе мужества и не заглянул в свою душу, объединяющую волка и лвека, не имеют второго облика. Сейчас таких в стае трое… Арра – так их зовут, что переводится как «дети». Арры, все трое, не так уж плохи. И очень хотят стать полноценными волвеками. Взрослыми. Отважившимися нести бремя ответственности и делать трудный выбор, не отворачиваясь и не отступая.

Йялл усмехнулся. Покосился на Риана, шагающего рядом и сыто щурящегося на фонари. Учиться надо постоянно. Это закон стаи. Сегодня он, Йялл Трой, получил занятнейший урок. Избыточная замкнутость на собственной ответственности и серьезности – уже не есть благо.

– Это был хороший урок, – признал волвек, нарушая молчание. – Я буду учиться отдыхать. А потом, когда поумнею, стану пробовать ненавязчиво выяснять у детей то, что они знают. Без тупой волвечьей доверительности. И без рычания.

– Значит, ты понял, почему я спрашивал про сны, – улыбнулся Риан. – Интересная девочка. Если будет время, я стану с ней заниматься. Однако же – именно если будет… Дар у нее имеется, сильный и очевидный. Снавь. Мир она слышит, общается с ним. Воздушных замков не строит, сонных царств не создает – росла в других условиях. Да и память прошлого… Знаешь, я всегда полагал, что гены айри несут в себе не вполне объяснимую долю памяти – это помимо иного, научного и понятного. Она голову наклоняет, как Эллар. Пальцами перебирает по столу. Иногда так знакомо, коротко и пресно, без радости, улыбается, просто отмечая движением губ свое понимание и согласие. – Риан остановился, обернулся всем корпусом к волвеку. Иным, деловитым и ровным тоном продолжил: – Вижу, ты все просчитал и сопоставил. Я согласен, авария могла быть неслучайной. Бери мобиль и полным ходом – к помощнику капитана «Иннара», айри Литтариму. Я вызвал его срочно, скажем так, от имени нашего общего знакомого. Он должен явиться вот по этому адресу. Он уже в атмосфере, яхта покинула орбитальные верфи и сейчас готовится к посадке в Красной степи. На место встречи Литтарим доберется через два часа. Хочешь – учи гаденыша релаксации и гаданию на кофейной гуще. Хочешь – рычи и кости ломай. Методы не заинтересуют ни одного айри в мире. Уж в этом не сомневайся. Нам важен результат. Завтра, еще до начала заседания Совета, мы с Ялитэ должны понимать: зачем его хозяину нужен «Иннар»? Он всего не знает и не скажет. Однако же пусть расстарается и сообщит, когда по плану должен потребоваться корабль.

– Учитель, я пока не понимаю еще вот что… Сати одна такая? Они ведь могли пытаться создать нескольких детей.

– Если бы она была не одна, – мрачно усмехнулся Риан, – вы бы едва ли спокойно долетели до побережья Карна. Я и так, было бы тебе известно, после первого же сообщения Тимрэ переполошился не на шутку. Дошел до того, что упросил взрослых крылатых драконов, до сознания которых и мне докричаться едва по силам, присмотреть за вашими мобилями. Ни единой попытки навредить. Так что Сати одна, Йялл. И ее никто не обидит здесь. Уж это я тебе обещаю, как самый старый и желчный бескрылый дракон из ныне живущих. К тому же страдающий бессонницей.

Йялл оскалился и довольно рыкнул. Кивком простился с учителем и побежал к своему мобилю. Приятно знать, что Сати ничто не угрожает. Потому что, как бы ни любил учитель подчеркивать свой возраст – ему уже без малого шестьдесят… и еще полтора тысячелетия вдобавок, но о дряхлости даже заикаться глупо. Учитель обеспечит безопасность девочки лучше, чем вся инспекция объединенного Релата в полном составе. Хотя бы потому, что Борх насмешливо клянется зубом Великого дракона, полагая легендарного покровителя рода айри вымыслом, а Риан знает этого самого Великого лично. Поди пойми, что он за существо. Зато ясно иное: ни один айри в мире не нарушит прямого указания того, кого Риан запросто именует Даном… Как не оспорят айри и слов Риана, сказанных от имени Великого. Давно, еще лет двадцать назад, Йялл рискнул предположить, что Риан и Великий – одно лицо. Потом изменил мнение. В конце концов, решил он, у Великого тоже должны быть ученики.

– Шеф‑инспектор Трой, – буркнул Йялл, ныряя в свой мобиль.

Подсветка затеплилась, опознав хозяина: голос, сознание, биопараметры. Несколько движений, чтобы задать курс. Наибольшая скорость, высший приоритет – теперь его, одиночку, автоматика контроля полета не сбросит в нижние эшелоны при пересечении загруженных трасс. Расчетное время в пути – девяносто две минуты. Повторное подтверждение экстренного полета: скорость слишком высока, вне любых штатных ограничений. Обязательный автопилот: это условие всех срочных полетов, искажающих общую структуру воздушного движения.

Йялл зевнул, наблюдая, как ремни опутывают тело, фиксируя его в кресле. Автопилот – это замечательно. Можно вздремнуть. Точнее, сперва подумать, а уж потом и отдохнуть полчасика. Не больше. Мыслей накопилось много. И даже воспоминаний. Чего стоит одна короткая фраза учителя: «Хочешь – рычи и кости ломай». А сопровождающий ее взгляд… Брошенный искоса, вскользь, но оценивающе. Усвоил ли он давние уроки, научился управлять собой и понимать намеки? Риан не дает прямых советов и не принимает решения за других. Только иногда, достаточно редко, намечает направление возможных размышлений и следующих за ними действий.

Двадцать восемь лет назад Йялл вернулся с Хьёртта, став в одночасье отрезанным от общего сознания ничтожным и ущербным одиночкой. Прямиком направился к Риану. Околачивался возле его избушки три дня, дожидаясь хозяина. Седой айри появился на закате. Возник за спиной без звука. Подкрался в лесу к волвеку – это тоже был урок для него, заносчивого Троя, возомнившего себя лучшим из молодых! Риан подошел вплотную, не выдав себя ни тенью мысли, ни шорохом движения, ни запахом. Постучал согнутым пальцем по голому черепу вздрогнувшего от изумления гостя. Задумчиво выгнул бровь:

– В ученики набиваешься, слепоглухой неумеха?

– Мне старший из Йяллов посоветовал.

– Хороший рекомендатель, – развеселился Риан. – Идем, поселю тебя на первое время в сенях. Оно, конечно, дом у меня маленький, сени и того ничтожнее… если ты знаешь это старинное слово. Но чердак я тебе не уступлю. Во‑первых, его почти что нет. А во‑вторых и вследствие первого, твои сто тридцать килограммов наверняка шумно падают с лежанки по ночам. Не хочу проверять. Стар я для таких весомых ночных кошмаров.

В сумерках Йялл обзавелся тонким покрывалом и ковриком‑подстилкой – все его имущество на тот момент. От собственной неприкаянности хотелось выть. От боли недавней утраты – вдвойне. Риан заварил чай, нарезал сыр и усадил гостя на пороге. Смотреть на звезды и дышать туманом, так он сказал.

– Меня беспокоят нынешние волвеки, – вздохнул учитель. – Вы стали слишком стайными. Твой отец – умный вожак. Он старается менять устои, добиваясь сближения с людьми. И начал новый этап этой работы с тебя, одиночка.

– Я сам ушел.

– О да, я наблюдал процесс… Он тоже сам тебя отпустил. Сгоряча решился на давно задуманное, – живо отозвался Риан. – Даур был еще мальчишкой и учился в Академии, когда пришел сюда. Жил вот в этих сенях. Мы с ним много раз обсуждали стаю как форму социума. Вы крайне успешны, будучи целым, сообществом. Но важно не утратить и индивидуальность. Твой предок Йялл – одиночка в лучшем смысле слова. Самодостаточный. Он не просто хранит в душе устои стаи. Он сам с юности умел их создавать и менять, принимать и отрицать. Он учился и совершенствовал все сообщество. И, оказавшись в лесу, он не тяготился уединением. Скучал по родным – но это иное.

– Трудно представить.

– Отчего вдруг? Ты такой же. Мы надеемся, что такой. И я, и твой отец, и старый Йялл. Одиночество – тоже урок. Помогает обрести себя, твердо встать на… – Риан прищурился с едва заметным ехидством. – …лапы. И понять людей. Ты ведь из леса выйдешь в их мир. Чтобы быть не осколком стаи и не калекой, лишенным ориентиров без общего сознания, а полноценным жителем Релата. Этому я согласен тебя учить.

– Спасибо, учитель.

– Первое условие: рычать дозволяю пока только на учителя, – усмехнулся Риан. – И драться тоже исключительно с учителем. У большинства людей по сравнению с тобой хрупкие кости и никудышная реакция. Нападение на них будет неравным боем, по сути – заведомо безответным издевательством. Я такого не потерплю.

– Ну а ваши, айри? – заинтересовался Йялл лазейками в новой жизни, излишне скучной без драк и грызни, как тогда показалось. – Твой народ дал нам лучшее, что есть в нас.

– Айри вообще пальцем не трогать ни при каких обстоятельствах, – строго, с нажимом, ответил Риан. – Постепенно, я надеюсь, ты в сущности этого правила разберешься. Сам. Да и в природе айри заодно.

Йялл разобрался. Прошло немало времени, он уже вышел из леса и даже начал работать в инспекции. Осознал, что может быть самодостаточным. Что его убеждения – это не единожды и намертво вплавленный в сознание отпечаток общего сознания и воли вожака. Это добровольно и осознанно принятые правила, постоянно дополняемые и обновляемые им самим в зависимости от среды, обстоятельств, окружения. Что стая виновата в расколе не меньше, чем люди. Она слишком требовательна к вожаку. Между тем в бездумном приятии правил есть своеобразное иждивенчество. Долг каждого, исполняемый сейчас сполна лишь старшими, – обогащать единое сознание. Вносить в него свое «я», активно развивать все сообщество. Учить, а не только брать и учиться… В том числе у людей, таких разных.

С айри и того сложнее. С детства Йялл знал нескольких. Одни были частью стаи. Другие старались закрыть сознание, и грубо лезть в их внутренний мир не позволяла этика волвеков… Йялл проработал в инспекции пять лет, дорос до статуса самостоятельного инспектора. И тогда столкнулся по делам службы с пожилым айри, дом которого ограбили. Бескрылый дракон для открытого сознания Йялла, уже освоившегося в мире Релата, показался вовсе не ближайшей родней волвеков. В нем не нашлось даже малой толики тепла, доброты и щедрости. Только боль утраченного совершенства и тщательно скрываемое презрение к низшим. А еще страх. Айри боялся инспектора Троя. Рослого, сильного, быстрого и умного. Способного, что самое ужасное, читать эмоции и заглядывать в тайники души старика. Мелкой, больной, потрепанной души, отгороженной щитами сознания и уязвимой, читаемой в жестах, мимике, обрывках фраз.

Тогда и стало ясно, почему айри лучше обходить стороной. Непозволительно ударить человека – за дело и даже просто в гневе. Однако если подобное произошло, надо принести извинения, постараться разрешить конфликт. Рано или поздно это удастся, люди не склонны считать волвеков настолько иными, чтобы отказать им в праве на ошибку. Айри же, не все, но многие, исходно и заведомо оценивают бывших подопытных, итог своего давнего эксперимента, как низших, дикарей, генный материал. Если ударить «высшего», даже случайно задеть, извинения не помогут. Никому ведь не придет в голову выслушивать стэк, вздумавший покаяться в своих грехах. Виновен не он, а рука, направлявшая удар. За спиной волвека будут искать его «хозяина», адресовав свой гнев и месть ему, равному. Риану, Ялитэ, старшему инспектору Борху, на худой конец.

И вдруг Риан разрешает все! Даже сам допускает на словах прямое и грубое унижение айри. И не какого‑то незнакомого, а Литтарима. О нем Йялл достаточно помнит по давним временам совместной работы на верфях. Теперь, имея за плечами опыт жизни на Релате, без колебания причисляет к группе внутренне сложных, запутавшихся, больных собственной уникальностью «высших». Инженер не молод по любым меркам, ему более шести веков. Он застал времена обособленности рода драконов и его безусловного технологического господства. Он, как теперь понятно, участвует в реализации некоего тайного плана, призванного вернуть айри их избранность. Что могут дать когти и рычание в допросе такого подозреваемого?

Йялл тихонько рассмеялся. Ничего, если он придет как инспектор и станет выведывать про «Иннар». А если речь пойдет о другом? Тогда премудрый Риан имел в виду и прятал за своим намеком приблизительно следующее: «Ученик, каждому, кто мнит себя избранным, ведом страх. Обыкновенный животный страх. Под его влиянием порой говорят больше, чем хотели бы…»

Гораздо больше! Йялл потянулся, взглянул на экран навигации. Еще полчаса движения, как и ожидалось. Спать не хочется, да и некогда. Пора убедиться в том, что к гостевому домику айри на скале никто не летит и не движется по земле. Само собой, кроме мобиля, заказанного Литтаримом заранее, еще с орбиты, и уже стартовавшего от кромки космодрома.

Слишком все гладко и просто пока получается. Значит, надо быть настороже. Йялл включил экраны, запросил подробную реконструкцию местности. Красная степь. Сложной формы береговая линия пресноводного озера, именуемого Золотым морем. На его восточном берегу обнимает набережными бухту первый город волвеков. А в сотне километров к северо‑западу, тоже на берегу, на высокой, отдельно стоящей скале гордо возвышается современный комплекс отдыха для айри. После посадки кораблей некоторые предпочитают не задерживаться в городе дикарей и прямиком отправляются в более достойное поселение. Десять отдельных апартаментов, конференц‑зал, системы дальней связи, площадка с группой дежурных стандартных мобилей и еще парой – дальних высотных. Безлюдный комплекс. Все сервисные функции возложены на автоматику и слагов. Разных, вплоть до очень редких на Релате, человекоподобных.

Йялл еще раз осмотрел модель скалы. Выбрал удобное место для своего мобиля вне основной посадочной площадки. Задумчиво поморщился. Лезть в чужой комплекс не хотелось. Слишком там пусто и тихо. Йялл вздохнул, достал из хранилища стэк, полагающийся каждому инспектору. Свой он не брал в руки уже года два, совершенствуясь в миролюбии и неприменении силы… хотя бы вооруженной. Спасибо, мобиль сам заботился о зарядке стэка. Йялл отменил автопилотирование и отклонил машину от курса к юго‑востоку. Айри педантичны. Еще они (не все, но «избранные» – точно) до смешного трепетно относятся к своей безопасности. Над водой Литтарим не полетит, если есть путь вдоль берега и время терпит. Проложить предполагаемый маршрут нетрудно. Спрятать мобиль теперь, ночью, и того проще. Тем более он инспекторский, такой можно отключить от службы опознания, отслеживающей все средства транспорта вблизи трассы. Для безопасности отслеживающей, а как же. Случайные столкновения практически исключены, но служба летного контроля состоит из людей с удивительно живым воображением. Может, благодаря их рьяной подозрительности летать на малых высотах теперь безопаснее, чем гулять пешком в собственном огороженном дворике.

Мобиль Литтарима появился через семь минут точно на трассе, намеченной Йяллом. Стэк проследил его движение, настроился и мигнул зеленым. Один раз.

Милая опция шеф‑инспекторских систем: имитация неполадки. Так можно вынудить к посадке в требуемом районе любой подозрительный мобиль. Правда, потом придется писать кучу рапортов. Все сигналы стэка отслеживаются единой системой координации полетов. Собственно, ей и адресуются, а уже оттуда поступает команда указанному мобилю. И его постигает неслучайная случайность…

Йялл дождался второго зеленого мигания, на пару секунд зафиксировал стэк на месте будущей вынужденной посадки. Получил подтверждение прохождения команды и отошел в сторонку, за камни. Двадцать семь лет назад он полагал себя очень умным. Умнее всех! Он рвался на службу в инспекцию, чтобы там найти убийцу матери. Исчерпав прочие варианты организации покушения, он пришел к этому, единственному. Такой же стэк был направлен на мобиль родителей. Вот только неисправность он вызвал неопасную для малых высот, но фатальную для больших… Ни одна система не зафиксировала наличия близ места трагедии мобиля инспекции, как теперь не наблюдается автоматикой и его собственный мобиль, переведенный в режим «особое задание, скрытное слежение».

Стэки, имеющие допуск к инициации неполадок, выдаются лишь шеф‑инспекторам силовых служб, проверенным специалистам с широкими полномочиями. Он добирался по карьерной лестнице до указанного звания двадцать лет. И знает всех людей, имеющих подобное оружие теперь и обладавших им прежде. Проверил каждого. Даже дважды до скандала доходило, он, смешно вспомнить, самого Борха подозревал… Пришлось объясняться. Старший инспектор счел идею интересной и даже помог отработать все варианты, добившись одобрения генерального инспектора, координирующего работы службы на всем Релате. Следствие показало: ни один мобиль службы, ни один человек из ее штата не находился в указанном районе, удалось отследить перемещения каждого. Йялл почесал ухо и усмехнулся. Блохи воспоминаний и подозрений не желают униматься… Между тем пора их гнать: объект уже рядом, снижается.

Стандартная тихоходная машина неуклюже взвизгнула брюхом по острым камням, криво осела, распахнула разом обе дверцы. Литтарим сердито выглянул из салона. Ткнул пальцем в красную кнопку аварийного вызова.

– Дежурный транспортного коридора двенадать‑семнадцать Рой Орри, – вежливо взрыкнул волвек.

Голос характерный, с человеческим не перепутать. Литтарим поморщился. А чего он ждал? Рядом с космодромом Эрра, старейший город стаи на планете Релат, там и находится ближайший дежурный.

– Ваша некомпетентность вызывает изумление, – проскрипел айри. – Вы подсунули мне мобиль без запаса хода. Резервные системы и те пусты. Нет даже нормального канала связи, только экстренная, на автономном источнике. Я добьюсь вашего увольнения с позором. Я опаздываю на важную встречу.

– Сильно опаздываете? – Голос далекого Роя казался расстроенным.

Искренне огорчился, даже оттенок страха за свое место вибрировал в звучании, срывая неокрепший юношеский басок. Йялл одобрительно усмехнулся. Молодец мальчишка. Играет бесподобно. Этот айри уже противен ему донельзя, но ведь проявлять отвращение к попавшему в беду, слабому и паникующему – недостойно стайного.

– Сильно, – огрызнулся Литтарим.

– Тогда я отзываю высланный к вам штатный подменный мобиль, – немедленно и с достойным случая рвением рыкнул исполнительный волвек. – Использую свои полномочия и добьюсь отправки скоростного. Ждите.

Айри взвыл от бешенства. Лететь от города досюда – полчаса, вызывать скоростной мобиль – сорок минут… И надо прибавить еще девять‑десять, необходимые для прибытия на место аварии.

– Тупая скотина! – рявкнул Литтарим, склоняясь ближе к консоли. Но его уже не слышали. Аварийный канал отключился.

Айри мрачно глянул вперед, на невидимую отсюда скалу в сорока минутах полета к северу. Вызвать мобиль оттуда, попытавшись настроить личный канал коммуникации? Признать перед тем, кто тебя вызвал, перед важным айри, свою несостоятельность в решении простейшего вопроса с транспортом? И опоздать… Все равно придется ждать подменный мобиль или объясняться по поводу необоснованного, следовательно, платного использования экстренной связи. Пройдет фиксация инцидента, огласка, лишнее внимание.

Йялл забавлялся, наблюдая смену настроения на лице и в душе айри. Непросто держаться в тени, маскируя свое сознание от обнаружения. Риан учил его дисциплине сознания пять лет и не счел талантливым. Литтариму следовало заметить свое неодиночество сразу после приземления. Он айри, значит, способен читать сознание, хотя бы неполно – если слаб душой и неопытен. Но не улавливает. Все еще источает яд злости и кипит гневом, не проявляя интереса к миру вокруг. Связался с комплексом с личного коммуникатора, изведя за пару минут остаток энергии устройства, не созданного для прямой дальней связи. Убедился, что его пока не ждут. Приказал сервам перенести встречу на час и изложил причину задержки.

Вот теперь – можно. Йялл стек по камням, чувствуя себя невидимкой. За технику движения учитель его хвалил! Волвек обогнул жертву по широкой дуге, приблизился со спины, протянул руку и мгновенным движением двух пальцев смял во избежание потенциальных проблем наушный коммуникатор айри. Литтарим невольно подпрыгнул, осознав присутствие и ощутив на миг касание руки волвека. Тотчас собрался, метнулся в сторону. Споткнулся о камень. Горожанин… Отвык от гор, цивилизовался, забросил тренировки.

– Ночь‑то какая, – ласково улыбнулся Йялл, рывком сажая айри на камень и разворачивая лицом к себе. – Тишина. Звезды. Ветер из степи теплом так и дышит. А тебя знобит. Приболел?

– Йялл? – кое‑как справился с собой айри. – Каким образом…

– Неслучайным, – пожал плечами волвек.

Он чуть сместился и наклонил голову. Теперь его глаза особенно отчетливо светятся холодной желтизной, окаймленной голубоватым кольцом. Особенность, унаследованная от матери. Она ведь хоть и родилась человеком, но в предках имеет очень достойный род стайных. Не зря голос крови проснулся при первом же соприкосновении с сознанием Сати. Мама не чужая была декану Эллару. Хотя и не дочь – куда там, сколько лет прошло, поколения сменились не раз…

Видимо, глаза блеснули удачно. Айри даже задохнулся. Нечеловеческое в волвеках действительно ощущается лучше и полнее всего именно ночью, в пустыне. Когда ты, пусть и дракон по крови, слеп и глух, а твой собеседник зряч, силен и опасен. Желтизна его глаз сияет, наполненная лунным светом и первобытной дикостью зверя.

– Мобиль у меня – вот, – хрипло пожаловался Литтарим.

– Знаю, сам место выбирал, – кивнул Йялл. – Так хотелось пообщаться. Двадцать восемь лет не виделись. А ведь было время, я тебя считал едва ли не другом. Что с меня взять? Щенком еще был. Ума не набрался, в силу не вошел. Не умел опять же без причины ломать кости. Теперь причина есть.

Айри поперхнулся и затравленно огляделся. Кусты, камни, темнота. Внизу справа слышится тихий перебор ряби на воде, рисующей узкую влажную кайму на скальном боку.

– Что тебе надо? – на редкость прямо уточнил айри.

– Я изучил мотивы аварии мобиля моих родителей. И последовательно отбросил почти все из них. Остался один. Ты хотел занять место помощника капитана «Иннара». Я был опасен как конкурент. У нас в стае крайние разногласия равных по силе решают жесткими методами. Они надежнее. Полагаю, если ты невиновен, сможешь уйти от меня. Я дам тебе фору в сто… даже в двести метров. Не охай, дам и триста. Но если совесть твоя нечиста, ноги подведут.

Йялл неторопливо расстегнул куртку и сложил ее, устроил на плоском камне. Сел, взялся расшнуровывать старомодные высокие ботинки. Страшнее волвека ночью в пустыне только гролл, тот же волвек, сменивший облик с человечьего на звериный. Мысли у него короче, чутье острее, сила и гибкость – выше.

– Но это же нелепо, – ужаснулся Литтарим. – Я невиновен. Что за дикость?!

– Честный бег, честная конкуренция, – оскалился Йялл. И стал снимать второй ботинок, выплевывая намеренно короткие фразы. – Ты этого желал? Не знаю, зачем вам, айри, понадобился корабль. Ялитэ хотел понять. Но для меня его дела мало важны. Как и любые иные ваши, драконьи. Ты враг моей семьи.

Йялл стащил тонкую облегающую рубашку. Потянулся, прекрасно зная, что смотрится он, голый по пояс, внушительно. Длинные волокна мышц перекатываются, бугрятся. Темно‑бронзовая кожа слегка лоснится, обозначая еще отчетливее рельеф грудной клетки. Айри, несомненно, полагает, что трансформация запущена.

– Но ты же долетел до Академии без происшествий, – торопливо взвизгнул Литтарим. – И девочка тоже. Потому что нельзя повредить высотный мобиль.

Желтые глаза снова блеснули в лунном свете. Заинтересованно. Айри сжал зубы, унимая дрожь. Он не хотел говорить то, что сорвалось само собой. Или хотел? Отмена сеанса ночной конкуренции с гроллом в беге и борьбе стоит парочки приоткрытых тайн. Вот‑вот сюда доберется подменный мобиль. Еще двадцать пять – тридцать минут надо протянуть. А потом станет проще. Если повезет, он улизнет. Если очень повезет, трусливый мальчишка‑дежурный пришлет мобиль с пилотом, появится свидетель…

Мысли снова до смешного ясно читались на лице, в лихорадочной чехарде эмоций и запахов. Йялл задумчиво глянул на свою куртку. На ботинки. Для народа айри он лишь орудие в руках Ялитэ. Увы, взбесившееся и оттого вдвойне опасное. Вообще подобные игры удобнее вести в паре с Лархом. Добрым, умным, тактичным знатоком законов. Готовым то журить и жалеть подозреваемого, то одергивать своего же зарвавшегося напарника. Ладно, и в одиночку пока получается. Крупное тело качнулось вперед, длинные руки уперлись в камни подушечками пальцев. Он весь – пружина. Хорошая стойка. Агрессия и внимание в непонятном собеседнику соотношении. Еще пару сантиметров вперед – и будет чистая агрессия.

– Ты знаешь про наш полет? Ты часа не провел на Релате и знаешь о моей стае и Сати? – Рычание сдерживаемого из последних сил гнева прорвалось в речь: – Др‑рянь. Продажная трусливая др‑рянь. Ребенку угрожаешь. Тот, кто покусится на младшего, в стае не жилец.

– Я ничего не знаю о ребенке, – торопливо забормотал Литтарим, непроизвольно отодвигаясь назад. – Это другие. Мне сказали, я повторил. Сообщили, что ты прибыл в Академию не один. Что переполох и что завтра соберется Совет. Я больше ничего не знаю. Я все время на верфях, планету не видел двадцать лет.

Йялл зевнул, одним движением сменил позу. Сел, скрестив ноги и выпрямив спину, уложил ладони на колени. Покой и презрение. Люди воспринимают язык слов, айри подвержены воздействию жестов, сопровождающих эмоциональные всплески. Риан объяснил – ученик усвоил. Судя по всему, он молодец и даже талантлив. Литтарим будет говорить. Уже сломался, уже согнулся и дышит неровно, потеет, не отводит взгляда. Так бескрылые драконы реагируют, когда попадают под влияние чужого сознания. Они ведь тоже стайные, только совсем иначе, чем волвеки. Вожак Хьёртта – тот, у кого душа широка и способна принять каждого с его болью и бедой, радостью и сомнением. Вожак убогих «высших» – изворотливый и коварный лжец, сломавший сопротивление подопечных. Навязавший им собственные представления о правилах и целях жизни.

– Кто твой вожак? – Теперь голова Йялла была выше линии взгляда смятого страхом айри. Он спрашивал, как более сильный.

– У нас нет… – Литтарим услышал низкий, на грани возможностей его уха, рык волвека. – Хорошо. Я принадлежу к окружению ан‑моэ Йенхо. Это недопустимо короткое имя, но ты не поймешь иного. Зато осознаешь теперь, как высок мой покровитель и насколько бессмысленно с ним спорить.

– Спорить не буду. Просто спрошу плату за давнее, – усмехнулся Йялл. – Я читаю тебя, мой бывший друг. Вина есть, и она вопит в голос, бисером пота выступает на коже. – Йялл стал говорить с нажимом, не спрашивая, а утверждая. И превратился в слух, чтобы понять, насколько точны подозрения. – Ты участвовал в убийстве моей матери.

– Нет! Нет, никогда. Я даже не был на Релате в то время!

Дрожь в голосе и срыв, сухость в горле, спазм – это явное отчаяние. «Он не лжет», – оскалился Йялл. Просто усердно, из последних сил, недоговаривает. Волвек заставил себя расслабить плечи. Вздохнул, поднял взгляд к звездам. Нельзя срываться. Он сейчас не мстит за маму. Мертвые могут ждать. А вот Сати жива, ей защита требуется незамедлительно и постоянно. Информация – лучшая защита.

– Виновен. Хотя бы молчанием и бездействием. Этого достаточно, – закончил рассуждения Йялл и перешел к насущному: – Теперь ты взял на душу новый грех перед стаей. Еще больший. «Иннар» – дело жизни трех поколений самых светлых умов моей расы. Пяти поколений людей. Высшее достижение Риана, лучшего из вас. Ценность, оплаченная совместно, основа развития всех трех рас. Ты его пытался украсть. Но я, инспектор Йялл Трой, расследовал дело и покараю преступника.

Литтарим закрыл ладонями лицо и сдавленно рассмеялся. Или заплакал? Волвек даже встряхнулся. Нелепая реакция. Рука сама потянулась к уху, чтобы почесать. Вот гадость, подцепил привычку у великого учителя Юнтара. Старик обожал делать вид, что так выискивает в своей роскошной седой гриве мысли‑блохи… Малышня визжала от восторга. Он тоже визжал и чесал – у него еще росли волосы, как у любого волвека до вступления в возраст молодости, допускающий трансформацию в гролла.

– У нас не было выхода. – Литтарим не выдержал затяжного молчания и стал говорить. Сам, выталкивая слова с каким‑то странным облегчением: – Мы не можем жить с вами в одном мире. Вы норовите его… пометить. Да! Вы лезете во все сферы и там оставляете свой след. Вы пиявки, присосавшиеся к нашему великому знанию. Вы воры, уносящие золотой песок из сокровищницы, которую айри наполняли десятки и сотни веков. Не мы воры, а именно вы!

Айри яростно выдохнул и попытался выпрямиться, сесть поудобнее. Наткнулся на взгляд Йялла и снова поник как подрубленный: он привык подчиняться. Сознание волвека было цельным, мощным и не содержало даже малой щели сомнения.

– Истерику закончил? Тогда говори внятно. Я понял – вы хотели уйти. Когда?

– Через десять лет самое позднее, – тихо и без выражения отозвался Литтарим. – Достроить и оснастить корабль, закончить эксперимент с ребенком, завершить изыскания…

Айри осекся, резко выпрямился. Осознал наконец‑то, как много лишнего сказано. Пристально взглянул на волвека. Полуголого, но далеко не дикого, несмотря на темноту ночи и обманный шепот ветра пустыни. Усмехнулся, запоздало понимая, что попался на простейшую игру в глупого подозреваемого и «плохого» инспектора‑дикаря…

– Я недооценивал Ялитэ, приручившего тебя, – холодно произнес Литтарим. – Волвеки – отличное орудие для тайных дел. В конце концов, мы вас создали.

– Нас сотворил великий гролл, – весело оскалился Йялл. Подтянув поближе рубашку и ботинки, стал одеваться. – В прежней жизни он был лучшим из всех айри, так гласит легенда стаи. Не зря мы назвали корабль «Иннар». Капитан Хиннр, безупречный айри древности, памятник которому стоит на Хьёртте, был искателем знания. А наш корабль – собиратель нового. Похожее имя, да еще и из вашего языка. Мы старались… Если бы вы просто сказали, что желаете уйти, вас бы никто не стал удерживать. Ведь вы живете долго. Дождитесь постройки второго корабля и заберите его с полным правом, без воровства и лжи.

Йялл встряхнул рубашку и стал ее натягивать. На короткое мгновение он упустил Литтарима из виду. И тотчас осознал сосредоточенность и спешку, азарт и уверенность сильного, сменившие прежнюю покорность проигравшего, вынужденную и мучительную для айри.

Волвек хорош тем, что действует в критических ситуациях гораздо быстрее, чем думает. «Тело в бою умнее мозга, зверь выживает там, где бессилен человек» – так повторял первый из Йяллов. И его потомок распластался по камню, выворачиваясь из плена рубашки, уходя от удара, источника и природы которого не понимал. И не пытался понять! Поэтому и выжил. Когда верхний слой камня вскипел и потек, Йялл уже скользил в тенях, уходя в сторону. Ощущал острую боль в сожженной спине – во второй раз за сутки! Только гораздо сильнее. Тело требовало трансформации. Гроллы не теряют сознания от болевого шока. У них иной порог чувствительности. И резерв живучести – тоже.

Камень рядом снова потек, брызнул каплями. Йялл зарычал, злясь на себя. Самонаводящийся стэк, многофункциональный, четвертое поколение, как все стэки шеф‑инспекторов. Минуту назад Йялл свято верил, что они действуют только после процедуры опознания владельца. И только в его руке. Поэтому и оставил оружие лежать на камне, под курткой… Наивненький! Слово из лексикона Лорри невесть с чего всплыло в сознании. Йялл разозлился окончательно. Как можно еще во что‑то безоговорочно верить, прожив одиночкой в мире людей и айри двадцать восемь лет? Не подвергать сомнению допустимо, пожалуй, лишь технические описания. Которые утверждают: стэк инспектора очень хорош, но его атака, имеющая задействованную теперь функцию удвоения мощности, жрет ресурсы на редкость стремительно. Даже не вдвое интенсивнее, практически вчетверо. То есть до исчерпания заряда осталось продержаться не так долго. Он должен справиться.

Йялл нырнул под нависающую скалу, в два движения достиг края пропасти, канул вниз, вцепился в отвесный каменный бок. Торопливо переместился вправо. Хорошо хоть он успел осмотреть окрестности. Привычка сохранять настороженность, противоположная доверчивости и наивности. Школа Риана. Как учитель умудрился выжить в обществе айри и не стать одним из них, не опуститься до мести, не одичать? Так ведь он – Учитель. Каждое его дело, каждое слово следует сохранять в памяти и обдумывать, приобщая в копилку осознанного опыта. Вот прямо теперь, когда правая передняя лапа не желает двигаться, от оглушающего акустического удара ломит в висках, а свежая, едва наращенная шкура на шее не успевает затянуть разрыв вены. Ничего. Еще два заряда… уже один.

Все.

Йялл выполз на край каменной площадки, с трудом сохраняя беззвучность перемещения. Лапа подламывалась, от потери крови мутило. Две парализующие иглы в спине, к счастью рассчитанные на людей, тоже добавляли проблем, ухудшая координацию движений. Литтарим стоял рядом, но смотрел туда, где гролл был две секунды назад. Горожанин, спасибо ему за эту беспечность, леность в саморазвитии… Одно движение лапы – и он уже отдыхает. Сработал оттренированный годами самоконтроль: у задержанного обморок, нет ни переломов костей, ни даже сотрясения мозга. Значит, он, Йялл, не худший из учеников Риана. Научился в совершенстве контролировать своего зверя. Даже раненого и разъяренного, даже ослепленного местью за давнюю и новую боль…

Гролл перехватил зубами стэк, слабенько, едва заметно, мигающий меткой «разряжен». Отнес в мобиль, запихнул под кресло неловкими дрожащими лапами. Правая совсем одеревенела, даже когти не втягиваются, клацают по камням. Надо ведь вернуться, притащить айри и сунуть в грузовой отсек. Носом нажать красную кнопку. Как темно вдруг стало… Зрение явно шалит.

– Дежурный транспортного коридора двенадать‑семнадцать Рой Орри, – вежливо, но с явным беспокойством отозвался парнишка.

Еще бы! Два вызова за смену на его трассе, одной из самых отлаженных и благополучных. Как же хорошо, что рядом город стаи! Можно все объяснить и в этом облике.

– Р‑ры, – коротко пожаловался Йялл.

– Мне семь минут лету, – мгновенно отозвался незнакомый малыш Рой. – Ведь так и знал: этот айри затевает нехорошее! Продержишься?

Йялл прикрыл глаза. Как будто у него есть выбор… Каждую совершенную глупость приходится оплачивать болью, особенно в мире людей. Эта глупость была сокрушительной. И полезной – за такой опыт не жаль и расплатиться. Совершенно новое знание и новый подход к вопросу о гибели матери… Если стэк можно переподчинить, тем более мгновенно, нет смысла во всем прежнем расследовании. Нет даже намека на логичность в рассуждениях. Он подозревал в организации покушения на родителей тех, кто имел право на ношение оружия. Следовало искать иных – умудрившихся обойти систему.

Мальчишка примчался через шесть минут. Чуть не разбил длинный и не приспособленный для посадки в скалах высотный мобиль, втискивая его в расщелину со всего хода, без предварительного торможения. Открыл люк тоже еще до полной остановки – и для кого только пишутся инструкции? Выпрыгнул, перекатился через голову, гася остаточную инерцию. С ходу вцепился в сознание, оттягивая на себя боль, рыча от тяжести полного со‑чувствия раненому, но не ослабляя контакта, хотя на глазах выступили слезы.

«Прямо блаженство – быть стайным», – вздохнул Йялл. Его уже лечат. Сразу понятно: крепко стоящий на лапах, вполне взрослый волвек этот Рой Орри. Молча деловито работает, без людских глупостей типа «вас следует поместить в госпиталь». Или, хуже того, «два кубика в вену, завтра поговорим, пока что надо срочно снять шок». Незнакомый до нынешней ночи Рой управляется проще. Остановил кровотечение. Влил плазму – от души, с запасом. Излишек пригодится для восстановления тканей. Жидкая кожа уже обжигает спину.

Как хорошо быть живым. Возвращаться. Взбираться все выше по древней тропе, ведущей от примитивной дикости первичных рефлексов и инстинктов к современному и полноценному духовному развитию, к разумности… Выживает в бою зверь. Но за его действия всегда отвечает волвек. Зверь силен и способен сотворить непоправимое… Именно поэтому встать на лапы способен лишь тот, кто осознает себя целиком.

Йялл блаженно вздохнул. В очередной раз живучесть гролла позволила оплатить глупость, научиться новому – и уцелеть. Зрение в норме, цвет вяленько, но воспринимается. Нюх отключился, и надолго, он вторичен при регенерации. Зато слух постепенно освобождается от нудного звона крови в ушах. Сознание тихо наслаждается. Пальцы парнишки гладят виски, раскладывая бремя боли на двоих.

– Я вызвал сменщика и освободил свое время, – сказал Рой, устало опираясь о стенку мобиля. Боль он принимает честно, не щадя себя. – Куда тебя отвезти? Не напрягайся, понял: Академия. Лежи, сам управлюсь. Я же из службы контроля трассы, полномочия имеются. Сейчас задублирую управление твоего мобиля на свой – и двинемся. Полет займет четыре с половиной часа – я понял, что особой спешки нет, график движения на трассе ломать не стану. Ты пока осторожненько перебирайся в мой высотник, он семиместный, люксовый. Там полный холодильник клубники, представляешь? Угощаю…

Глаза у парня рыжие, бешено‑веселые. Ему – и видно, и ощущается всей шкурой – нравится внезапно свалившаяся на плечи ответственность за спасение старшего. Экий самостоятельный, приятно… Йялл улыбнулся своим мыслям, вытесняющим из сознания боль и слабость едва живого тела. Тяжело поднялся на три дрожащие лапы. Поковылял к высотнику, не наступая на четвертую, окончательно онемевшую. Пронаблюдал, как широченное пассажирское кресло для него разъезжается в плоскую кровать. Заполз, прикрыл глаза и насторожил уши. Мальчишка делал все правильно и быстро. Намерения и советы ловил до того, как они облекались в самое короткое командное рычание. Притащил бессознательного айри, мешком свалил в дальнее кресло и плотно связал, а затем закрепил ремнями. Обыскал, снял все, что может являться прибором или приспособлением для контроля – вплоть до шейного медальона. Вкатил Литтариму для страховки от новых неожиданностей двойную дозу снотворного. Принес стэк, побегал по окрестностям. Виновато показал сильно оплавленный уголок формкристалла удостоверения шеф‑инспектора. И клок кремовой замши. Третья куртка за сезон! Йялл раздраженно заворчал. Не зря в том магазине его встречают как любимого клиента. Не пропадут остатки прошлогодней коллекции.

– Отдохни, – посоветовал Рой. – Я разбужу через три часа. Сливки взобью, клубнику своевременно извлеку из холодильника, она как раз дойдет до комнатной температуры.

Йялл согласно вздохнул, уложил голову на лапы. Без звука позволил накрыть себя одеялом с подогревом. И даже не возразил против укола универсальной питательной сыворотки, неизбежно вызывающей сон. Все правильно. Не может ведь он явиться в Академию гроллом! Надо спешно восстанавливаться до состояния, допускающего трансформацию.

Снов Йялл не видел, но небытие не тяготило пустотой. Первые лет пять своей жизни на Релате, одиночкой, он плохо отдыхал, погружаясь каждую ночь в черный ил потерянности – плотный, скользкий, не дающий опоры и какой‑то мертвый. Вокруг – ни единого говорящего сознания, яркого, выразительного и в то же время деликатного. Только люди, глухие к невысказанному вслух. Глухие – и назойливо, бесстыдно шумные… Не умеющие себя огородить, распыляющие в пространство гнев, презрение, похоть, усталость, пьяный угар веселья, беспричинную депрессию и подавленность. Неприятно и неловко было их читать: словно в щель подсматриваешь. Приходилось учиться ставить усиленный эмоциональный фильтр, так принято называть технику самоизоляции. По неопытности этот барьер отнимал много сил, требовал избыточной концентрации и оставлял рассудок в пустоте, сравнимой своей холодной безразличностью лишь с дальним космосом. Йялл помнил, каково зрячему сознанию волвека приходилось там. Он – один из трех жителей обоих миров, Хьёртта и Релата, побывавший во время испытательных полетов вне родной планетарной системы. Там, откуда солнце выглядит всего лишь одной из звезд, а никак не источником жизни. Подсознание стайного корчилось, металось, искало тепла – и медленно заползало в дальний уголок логова рассудка, чтобы не впасть в отчаяние от бесчувствия. Никого кругом. Ни‑ко‑го…

Три часа сна в высотном мобиле тоже были темнотой без снов, но иной. Пять лет тренировок научили поддерживать фильтр эмоций без усилий и постоянно. Сделали сознание людей привычным фоном всей дальнейшей жизни. Одиночество рассеялось, сменилось уединением. Теплым, как летняя ночь, наполненным движением жизни. А сейчас еще и малыш сиял рядом, подобный костру. Блаженство. Настоящий отдых. Йялл открыл глаза за мгновение до того, как рука Роя коснулась его плеча, готовясь разбудить. Трансформация прошла легко, в двуногом облике ощущение болезни не усилилось.

Рой сунул под руку запасной пилотский костюм, обычный в комплекте снаряжения многоместных мобилей. Молодец – уже подогнал по размеру, насколько смог. Йялл оделся, сел, заинтересованно принюхиваясь. Клубника! Наилучшая. Он такой никогда не пробовал, точно! Парнишка заулыбался:

– Это мой дед выращивает. Поставляет иногда для нужд полетной службы. Сорт «Сердце оазиса». Выведен двадцать лет назад. Уникальная тонкость вкуса. Правда, хранится плохо.

Йялл перебрался к столу. Придирчиво принюхался, двумя пальцами бережно прихватил жесткий, почти черный стебелек самой крупной ягоды. Ничуть не похожа на привычную клубнику: розово‑алая, сплюснутая, с редкими рыжими конопушками семян. Окунул в пену сливок. Откушал. Внук создателя сорта ревниво со‑чувствовал. Еще бы, дедов шедевр селекции пробуют в первый раз. Сознания Рой касался бережно, без назойливости. Держал дистанцию и не торопился следовать за реакцией, имея свое мнение. Без всякого там щенячьего азарта и почтения к старшим, заведомо умным и правым… Йялл удивленно нахмурился:

– Вкусно, ты сам понял. Скажи мне иное. Стая что, так сильно изменилась за три десятка лет? Ты не похож на прежних молодых. Ты почти… самодостаточен.

Любимое слово Риана пришлось кстати. Согрело душу. Оказывается, отец не только сумел преодолеть боль. Он стал куда лучшим вожаком, чем был прежде, – дал стае новое. Научил взрослости.

– И он, – расслышал движение души Рой, – и Тайя. И ты тоже. Не только тебе не хватало стаи. Нам всем было одиноко. Смешное людское слово! Поди объясни им, что целой стае может быть одиноко… Мы увидели проблему, поняли ошибку и искали решение. Все. И человеки искали.

– Кто? Люди?

Рой азартно замотал головой. Хитро прищурился, радуясь, что сумел удивить. Новое слово и новый не высказываемый вслух подтекст. Думал он о людях, подразделяя их на два разных подвида. Вот еще странность… Йялл почесал за ухом и сердито убрал руку под стол.

– Те люди, что живут на Хьёртте, не похожи на здешних. Они гораздо более наши. Называют себя человеками. Придумали так именоваться дети, уже лет двадцать назад. Они выросли, но слово осталось, – пояснил Рой. – Никто из человеков не нарушил неписаных законов Хьёртта. Зато уже двое заключали последние сделки с людьми Релата, будучи частью стаи. Мы становимся единым целым. Они учат нас индивидуальности и гибкости, мы их – общности и ответственности.

– То есть в дни празднования юбилея основания Эрры, города при космодроме, говорили правду? – поразился Йялл. – Общие поселения, общие детские садики. Целые купола людей, живущие без инспекции…

– Человеков, – поправил Рой. – Да, два купола и еще несколько станций контроля на новостройках. А в мир Релата уже пять лет уходят молодые волвеки, чтобы пожить среди людей хотя бы два‑три года. Это воспитывает, но пока мы только пробуем. Я – жил. В горах Ака, работал в службе спасателей. – Рой хитро прищурился. – Наперегонки с поисковой собакой.

– Кто вам помогает привыкать к одиночеству?

– Тебя учил Риан. Потом он общался с Дауром и Тайей. И мы тоже общаемся по мере надобности. Особенно те, у кого хуже получается жить без поддержки общего сознания. А еще нам помогает айри Витто Орри, он стайный, названый родич в семье со стороны моей мамы.

– Значит, все было не зря, – обрадовался Йялл.

И смолк, планомерно опустошая поднос. «Сердце оазиса» таяло во рту, оставляя богатое объемное послевкусие. Наслаждение… Только волвек мог создать подобное – под свои тончайшие возможности восприятия запахов и вкусов. Полный холодильник, как же! Глупости. На один зуб, вот сколько той клубники. Вкусная, потому и не хранится.

– Я едва успел поднять мобиль, а тебя уже вовсю начали искать, – сообщил Рой. – Девочка из твоей новой стаи и какая‑то несносно нахальная Лорри, обманом вытребовавшая приоритетный канал связи с настройкой по пеленгу твоего инспекторского мобиля. Потом к ним присоединился Риан. Всех отругал, ребенка увел отдыхать. Велел тебя не беспокоить.

Йялл усмехнулся, идентифицировался в системе, на мгновение усомнился – ночь глухая, всем пора отдыхать! И вызвал‑таки Академию, Лорану Диш. Соответствующий классу мобиля объемный экран заполнил все пространство над столом и по другую его сторону. Там, в проекции кабинета Академии, ловко и без заметного стыка присоединенной к салону мобиля, возникла Лорри. Она сидела спиной к Йяллу, в высоком вращающемся кресле. Устало терла лоб и ругалась с кем‑то невидимым.

– Архив мой, я тут девятый час как официально главная, хоть ты… то есть вы, треснете. Поблажек не будет. До завершения ревизии каталогов все базы данных переведены в закрытый режим. Приходите и пользуйтесь… Нет! Выкачивать не дам… Ха! Сотрет в порошок он. Нашел, чем пугать. Заходите, пообщаемся. Я про порошки больше вашего знаю. Кстати, жалобы направляйте, соблюдая полноту формы. Иначе вернутся на доработку… Ё‑о‑о, грубо‑то как! А вам, наоборот, самой доброй ночи.

Лорри развернула кресло, потянулась, щурясь и хрустя суставами. Волосы она уже перекрасила в приятный каштановый тон и выглядела на редкость незнакомо. Прямо‑таки солидно. Розово‑сиреневые очки скрывали красноту утомленных припухших век. Косметики минимум, губы сложены в умильно‑скромную, вполне деловую улыбочку… Рассмотрела Йялла, оскалилась иначе, до коренных:

– Привет, дохлик. Я пообещала себе и Сати, что не засну, пока ты не проснешься! Жив?

– Как видишь. Лорри, есть вопрос. Ты никогда не слышала о способах, позволяющих блокировать и даже переподчинять оборудование и оружие шеф‑инспектора?

– Ё‑о‑о, да чтобы я легавому… – возмущенно начала Лорана, расхохоталась, стряхнула очки и азартно зашлепала ладонями по столу, выбивая дробь. – Йялл, ты мерзавец! Всегда такое спрашиваешь – аж жарко делается. Я своих не выдаю. Только я теперь не знаю, где мои. Погоди, щас отдышусь.

Лорри смолкла и подперла ладонями подбородок. Зевнула. Принялась демонстративно шевелить бровями, гоняя ленивые мысли. Рассмотрела Роя за спиной приятеля. Заинтересовалась, начала бессовестно‑подробно изучать новое лицо и всего волвека целиком. Йялл заподозрил, что за этим последует попытка увильнуть от ответа.

– Ты помолодела на три года с этой прической, – заискивающим тоном сообщил он.

– Я щас убьюсь головой об стол, – ужаснулась Лорри, припоминая свой жаргон. – Вонючий гролл, ты же пыль гонишь! Ты докатился в нашем обществе до понимания прелести и пользы наглого подхалимажа. Лжешь, не отводя глаз… вот это прогресс!

Женщина поправила волосы, гордо выпрямилась и согнала несуществующую пылинку с рукава. Подмигнула Рою, восхищенно внимающему ее странной речи.

– Давай так. Йялл, ты искренне назовешь меня красивой и даже интересной при свидетелях: Сати и Гирксе Пятом, их все равно не застать порознь. Потом честно пригласишь меня поужинать на тот бешено дорогой корабль, куда сам таскался только что. Я влюблюсь до беспамятства и…

– Лорри, – насторожился Йялл.

– Не боись, не обижу в темной подворотне, – хихикнула злодейка. – Даже приставать не стану. Просто все тебе расскажу. Если хоть что‑то полезное знаю, само собой. Ну, лады?

– Вслепую? – засомневался в выгодности сделки Йялл.

Еще бы! Ловкая особа так освоилась в Академии за неполный день, что блокировала эмоциональный фон канала передачи, рассчитанный на сенсорные способы общения снавей, айри и волвеков. Ее слышали, видели объемно и отчетливо – но не воспринимали напрямую, сознанием. Поди сообрази, какова настоящая полезность сделки? Знает Лорри хоть что‑то ценное или просто набивается в подружки?

– А директор тебя не готов отвести на корабль? – вяло понадеялся Йялл.

– Он и на большее готов. Обещал город показать. За это я разблокировала для него доступ к архиву из кабинета. – Лорри нагнулась вперед и перешла на шепот: – Я во всей Академии только Риана опасаюсь. Он тихий‑то тихий, а шутить с ним жутковато. Серьезный мужик, я сразу просекла. И даже отпадный, хоть и не молод.

– Мне теперь тоже не до шуток. Дело касается причин гибели мамы. И моей жизни тоже, только что айри пробовал убить меня моим же стэком.

Лорана перестала улыбаться. Виновато дернула плечом, извиняясь без слов. Сняла ограничения с канала. Йялл даже слегка расслабил спину. Гораздо удобнее общаться, воспринимая собеседницу целиком, с настроением, эмоциями и хотя бы фрагментами намерений. Теперь видно: устала до судорожно сведенных болью шейных мышц, до зеленых кругов перед глазами. Вопреки полуобморочному состоянию старается быть полезной на новом месте – рьяно. Переживает за него, «вонючего гролла». До смешного всерьез желает верить, что выглядит молодо и привлекательно. И еще – думает, сосредоточенно ищет некий ответ.

– Я мог бы лет пятнадцать назад наговорить тебе кучу комплиментов от всего сердца, – искренне покаялся Йялл. – Но за полсекунды до нашего знакомства глаза в глаза ты проверила, что прочнее: бутыль игристого вина или мой затылок. Потом я был способен только рычать. Нецензурно выражался, за что готов извиниться.

– Характер у меня убойный, знаю. Так, кто старое помянет… – жалобно вздохнула Лорри.

– Давай не будем еще и «глаз вон», – ехидно оскалился волвек. – Тебе идет эта прическа, два глаза тоже смотрятся уместно. И ты будешь приятно выглядеть, когда отдохнешь. Средства на мой счет поступят двадцатого, так принято в инспекции. На следующий вечер я забронирую столик на палубе «Владыки морей».

– Ё‑о‑о, так мы с Сати выпотрошили твой счет до нуля? – догадливо усмехнулась Лорри. – Обратный перевод по последней сделке будет не скоро, ясен день. Формальности процветают, а ты загибаешься… Прости, зверик. Я думала, семья Трой богата. Среда забита подробностями. Достояние вожака – яхты, дома, производства и патенты…

– Во‑первых, в стае иная модель отношений, далекая от финансовой системы Релата. Во‑вторых, я покинул стаю и утратил право на все, чем она владеет. Благодаря Риану и моему предку, тоже Йяллу, сохранил хотя бы имя, за что спасибо обоим.

Лорана снова виновато дернула плечом. Сердито потерла веки, не желающие более оставлять хоть малую щель для взгляда слезящихся полуслепых глаз.

– Не знаю, много ли от меня пользы в консультировании, – сокрушенно покачала она головой. – Выложи на стол вещи злодея айри. Все мелкие, постоянно носимые при себе.

Рой мгновенно исполнил указание. Убрал поднос с горкой хвостиков клубники. Достал коробку и бережно распределил по столу снятое с бессознательного тела, показывая каждую вещь крупным планом. Лорри молча всматривалась, кивала. Жестом предлагала продолжить процедуру. Оживилась она, лишь когда с самого дна коробки последним было извлечено закатившееся в уголок колечко из похожего на платину металла. Широкое и бархатисто‑матовое, как теперь модно, с дюжиной довольно мелких темных бриллиантов, впаянных в металл. Огранка странная: внешняя поверхность каждого камня плоская, просто крошечный блестящий квадратик.

– Айри обычно не носят кольца, тем более широкие, – пояснила свою реакцию Лорри. – Я точно знаю, у меня были… знакомые из их общества. Их когти… Йялл, ты вообще в курсе, что у них есть когти? Так вот, при наличии такого украшения когти из межпальцевых кармашков неудобно выбрасывать. Но если все же кольцо имеется, то никак не магазинное, среднеценовое для элиты. Только под заказ сработанное и только с личным знаком владельца, такая вот тема.

– Знаю. Но я видел очень похожее кольцо по крайней мере еще у одного айри, потому и не удивился, – отметил Йялл. – В прошлый раз, случилось это во время расследования кражи, я спросил у того пожилого айри, что за вещица. Ты ведь права: они не любят серийное и копируемое. Но мне было сказано, что это и есть знак принадлежности к элите. Камни искусственные, высочайшей чистоты, изготовлены под заказ на орбитальной станции Релата и стоят гораздо дороже натуральных бриллиантов.

Лорри еще раз внимательно рассмотрела увеличенную объемную проекцию кольца.

– Если Паук жив, ему бы показать. Ё‑о‑о, не гони мне туфту про официальную экспертизу, – отмахнулась она от Йялла, уже приготовившегося «гнать». – С вашей системой защиты информации ничего не выйдет по‑честному. Цацку умыкнут до экспертизы. Или выведут из строя, если это не просто кольцо, а нечто иное, более сложное. Эй, малыш, поможешь тете Лорри? – Женщина подмигнула Рою. – Прокатишь на высотнике куда скажу. Там порычишь, охраняя меня. Ну и расплатишься. Только учти: не деньгами! – быстро добавила Лорана. – Паук коллекционирует эмоции. Скачает у тебя из головы бег гролла по пустыне Хьёртта. Я знаю, этого у него нет и он невыносимо страдает от неполноты коллекции. Если тебе неприятно…

– По крайней мере, он не претендует на клубнику, – подмигнул в свою очередь Рой.

Глава четвертаяЕсть ли польза в высоком статусе

– Я Драгна Бунр, координатор провинции Шос’ха, у меня срочное, совершенно неотложное дело к волвеку по имени Ясень Орри, – устало втолковывал человек средних лет уже третьему по счету волвеку.

Первый был диспетчером и дозволил‑таки посадить мобиль в центре города в Красной степи, официально являющегося территорией стаи, то есть закрытого для посещений без приглашения. Второй подошел, выслушал точно такую же фразу, кивнул – и исчез. Словно растворился в ранних предутренних сумерках. Сейчас, прождав час в мобиле и несколько раз прокрутив в сознании странный разговор, координатор сомневался во многом. Был ли второй волвек одет? Он заглянул в боковое окно. Плечи голые. В полумраке эта глыба мышц с сияющими золотыми глазами смотрелась так жутко, что деталей координатор не запомнил. Теперь пытался сообразить: наверное, его встретил дежурный гролл. Сменил облик и заглянул в окно. Если верить бреду, усердно распространяемому через Инфосреду, волвек опасен сразу после трансформации из звериного облика в человечий. Плохо себя контролирует, доверяет инстинктам. На любое резкое движение отвечает агрессией. При его силовых параметрах – может сломать руку. Или порвать горло. В сплетни координатор не верил. Но все же… Все же он разговаривал с темной золотоглазой тенью, не делая никаких движений. Тем более резких.

Третий волвек оказался молод, строен и нормально одет. Рассвет сделал его внешность понятной и даже приятной. Светлые волосы, глаза почти карие. «Еще подросток, не обрел способности к трансформации», – сообразил координатор. Успокоился и рискнул открыть дверь.

– Срочное дело… – задумался волвек, выслушав давно заученную координатором фразу. – Совсем срочное, я четко прочел ваш тон. Идемте, провожу. У него сегодня день приема, но раз неотложно…

Координатор кивнул. Гордо поправил на запястье формкристалл в кожаной оправе. Статус – он и в стае имеет значение. Вряд ли сюда бы позволили добраться без объяснений человеку в более низкой должности. Шагая за провожатым, координатор невольно озирался по сторонам. Город выглядел точно таким, каким его показывали в старых плоских роликах полуторавековой давности. Зеленый, ухоженный, состоящий из невысоких, в два‑три уровня, домиков. За спиной осталось побережье огромного озера, именуемого Золотым морем, ветерок тянул с воды прохладу. Пахло цветами. В городе удивительно много цветов: степных, на нелепых волвечьих газонах, диких, высоких и непостижимо густых. И культурных – в аккуратных клумбах и висячих корзинках.

Мимо, вплотную, пробежал взрослый гролл. Координатор сдавленно охнул. Эдакая зверюга! Прежде он волвеков во втором облике близко не наблюдал. И сейчас был бы рад оказаться подальше. Смотреть жутко, не смотреть невозможно. Мышцы так совершенно перекатываются под бархатистой шкурой. Не волк – правильно в Среде указали на странность названия. Скорее уж рысь, если уместно сравнивать разумного с животным. Движется по‑кошачьи, грациозно и беззвучно. Страшен и красив. Противоестественно и притягательно красив. Словно в нем нет ни капли агрессии. Хотя как можно знать наверняка? Гролл обернулся и улыбнулся во всю пасть, добавив впечатлений.

– Ох и клыки, – невольно запричитал координатор. – Сантиметра четыре…

– Пять, – уверенно поправил проводник. И гордо добавил: – Это мой брат. Он вас встретил первым в городе. Дал мне знать, что надо помочь. Он бы и сам вас проводил, но был занят. Вы не переживайте так, ведь видели: когда он во втором облике, у него нормальные зубы.

– Я понимаю.

– Но не верите, – хихикнул волвек и сердито дернул себя за волосы. – Эх, мне еще почти год до взросления. Знаете, как хочется на Хьёртт, чтобы там в первый раз – на лапы? Только вся семья дежурит в Эрре. Вряд ли меня отправят – работы много.

Мальчик – только теперь координатор решился поверить в его возраст – тяжело вздохнул. Глянул вверх, в синее безоблачное небо прибрежной степи, не знающей летних дождей. Идущему следом, замученному страхами и суевериями взрослому человеку стало неловко. Он нахально и без предупреждения прорвался в мир стаи, чужой и странный. Его приняли, но, увы, он и сейчас не находит в себе мужества расстаться с предрассудками и признать здешние законы нормальными для обитающих в городе и для себя самого. Да и не знает толком этих законов, одни домыслы и слухи в наличии… Тогда зачем стремился попасть? Или бояться, или уже идти. Координатор снова поправил формкристалл и догнал проводника.

– Осенью из моей провинции к вам полетит группа детей на обучение и лечение, – сказал он. – Полагаю, нам потребуется помощник. Работы тоже будет много. Скажи полное имя, чтобы я мог запросить знакомого, а не случайного попутчика.

– Удачно мы встретились, – улыбнулся волвек. – Оба обманываем и себя, и других. Я очень хочу на Хьёртт и выпрашиваю полет с таким нахальством, что даже стыдно, а вы лжете по поводу дела. Хотя оно у вас и есть, но не такое, как вы говорите. Не официальное. Зовут меня Боррд Милт.

– Все у вас с рычанием, – улыбнулся координатор, пряча удивление. Странно, его секрет, видимо, разгадали, но не стали строить препятствий на пути. – Я запомнил имя.

– Хорошо, потому что мы уже пришли, – кивнул волвек. – Вот приемный дом. Видите, какая сегодня толпа? Ждите тут. Люди сердятся, когда мимо них свои же проходят. Они… то есть вы все, на наш взгляд, излишне агрессивны. Особенно в длинной очереди. Я пойду один и поговорю с дедушкой Ясенем.

Координатор присел на удобной скамеечке, где было велено. Из тени плотно оплетенной виноградом деревянной декоративной арки толпа у приемного дома была видна вся. Люди сидели и стояли, топтались, бессмысленно бегали и шумели. Дети разместились под длинными навесами, к ним то и дело подходили волвеки, обычно женщины. Приносили еду и напитки, разговаривали, сидели рядом. На прием к гролльим знахарям – так зовут странных врачей стаи, упрямо не признаваемых официальной людской медициной, – рвутся со всей планеты. Давно и точно известно: принимают они только детей, потому что помочь всем невозможно успеть. Некоторых лечат сразу и быстро. Других оставляют жить в городе на месяц и более. Самых трудных повторно приглашают в гости, уже на свой Хьёртт. Долечивать.

Сегодня приема ждали не меньше семи десятков детей. Их родственники – взрослые, начитавшиеся сведений из Инфосреды, нервничали, а порой откровенно боялись гроллов. И еще больше опасались отмены приема.

– Если сразу не поставят диагноз, не предоставят список препаратов и процедур, я им не оставлю свою девочку, – в сотый раз громко убеждала себя женщина средних лет. – Не оставлю! Мало ли чем тут лечат. Вон, я в Среде видела ролик. Живых червяков есть вынуждают. Издеваются.

– Ты восьмая в очереди? – весело уточнил молодой парень. – Вали, других быстрее примут. А потом еще три года сюда пробивайся. Если время есть.

– Нет у нас времени, иначе бы я сюда ни ногой, – убито призналась женщина и ушла под навес.

Координатор с долей раздражения подумал: «До чего волвеки терпимы к людям». Тут их дикарями зовут, брезгливо утверждают, что ни за что бы не приехали без крайней нужды, руки отдергивают и отступают, когда мимо проходят местные. А ведь за помощью прилетели. С последней надеждой. Определенно, надо разобраться с мусором в Инфосреде. Хотя бы поговорить с генеральным инспектором. Фьен Бо уже дважды запрашивал сведения по теме – и в провинции к его интересу относились весьма казенно. То есть давали ответы по минимуму, не находя вопрос важным. Видимо, зря. До чего дошло! Он сам, вполне взрослый воспитанный человек с высоким статусом, много раз общавшийся с волвеками, боится стайных. Невольно, подсознательно. Но теперь, в городе стаи, страх вылез наружу самым позорным образом. Да и прочие люди в очереди не лучше. А это уже серьезно. Это явный признак обработки сознания. Длительной, грамотной и глубокой. Надо сегодня же лететь к генеральному. Как только удастся устроить сына. Почему‑то в положительном решении стаи координатор не сомневался.

Юноша с нелепым для человека именем Боррд выскользнул из боковой двери приемного дома. Координатор улыбнулся. Волвеки всегда заняты делами и всегда бегают. Словно работа, вопреки пословице, все же волк и ее требуется догнать и изловить.

– Ясень занят, не выйдет до обеда, – сказал провожатый, резко останавливаясь у виноградной арки. – Он вас прочуял. Сказал мне, если дальше врать будете, даже не слушать. Но мальчика в любом случае он берет. Потому что ваши врачи точно не помогут – он запросил данные по здоровью сам, мой брат при первом контакте с вами сканировал ребенка.

– Врать вам мало толку, – усмехнулся координатор и виновато добавил: – Если бы было время, я бы как все – в очередь… Только нет у нас трех лет. Говорят, даже года нет.

Голос предательски дрогнул, выдавая боль. Впрочем, волвеки и без того давно все заметили, – признал очевидное координатор. Боррд жалостливо развел руками и предложил подождать тут: он сам сбегает к мобилю и приведет ребенка, получится быстрее. Ответить не удалось. Видимо, внутренне он и не возражал, раз парень так резво сорвался с места, прикинул обладатель высокого статуса координатора. Ему стало неловко: он‑то хотел сказать, что сын может испугаться вида волвека… Хотя дети умнее родителей – они еще не начитались глупостей и не поверили в них, принимают мир и его обитателей такими, какими видят. Как это у волвеков называется? Верить своему сердцу.

Координатор обернулся на шум. По аллее, ведущей от набережной к приемному дому, двигалась новая пара. Желтоглазый пацан лет двенадцати и – можно не сомневаться – очередной обладатель статуса…

– Посидите тут, – с важным и взрослым видом велел проводник. – Я спрошу у дедушки.

Человек без возражений сел на скамью, заняв свободный ее край. Координатор с интересом покосился на соседа. Лет тридцать, без всяких там манипуляций с продлением юности. И тоже получил право посадки на внутренней парковке города…

– Я хотя бы настоящий координатор провинции, – вслух задумался он. – А ты чем аргументировал посадку?

– Врал про секретную информацию для ихнего вожака, – тяжело вздохнул парень. – Только этих зверюг не обмануть, я сразу просек, как только запарковался. Интересно, они правда ночами людей гоняют, как дичь?

– Вряд ли. Сын или дочь?

– Братишка младший, совсем он задыхается, – не стал дальше упираться «обладатель секретной информации». Сердито потер коротко стриженный затылок: – Как я буду отрабатывать, если примут? С деньгами у меня вовсе зарез. Они наверняка и это просекли. Ух чутье у зверюг! То уважаю, то злость берет. А ну как прогонят?

– Похоже, примут… даже срочно. Беги, не хлопай глазами. Видимо, плохо твоему братишке.

От приемного дома к арке, подтверждая предположение координатора, бежали двое: проводник и невысокая стройная женщина‑волвек. Женщина сердито махнула рукой и без задержки заспешила дальше, к набережной. Парень вскочил и припустился следом. Координатор проводил взглядом всю группу. Попытался припомнить, как зовут женщину. Ведь лицо знакомое, не может быть ошибки при его зрительной памяти. К тому же женщины волвеков по внешности гораздо приметнее лысых, рослых и однообразно‑массивных мужчин. Симпатичны, необычны и приятны в общении. Вся Инфосреда с ее сплетнями не в силах умалить обаяние красавиц.

Координатор потер лоб и нахмурился. Невысокая, молодая, то есть не старше ста лет, волвеки позже начинают меняться и стареть. Темноволосая. А ведь именно она прилетала в Шос’ха три года назад, когда в горах совсем разладилась погода! Снавь, одна из самых опытных – поэтому он и помнит ее в лицо. Кажется, зовут Хэйн. Поди разберись в именах стаи, коротких и странных.

Боррд показался из‑за изгиба аллеи. Шагал неспешно, за руку вел малыша и усердно рассказывал ему что‑то важное и полезное про город. Само собой, ребенок и не думал бояться, ему тут сразу понравилось, на папу ноль внимания.

– Много нас таких, придумавших важные причины для посадки? – спросил координатор, когда провожатый остановился у скамейки.

– Обычно человек десять за день накапливается, – лукаво улыбнулся Боррд. – Ух и смешные придумываются причины! Но количество живых на борту еще диспетчер улавливает, как и состояние беспокойства, оно характерное. Вы хорошо боитесь за своих детей, это мы уважаем. Потому что не страх в основе, а ответственность.

– Зачем твой брат прибегал?

– Окончательно уточнить цель визита, все же было раннее утро.

– Понятно. У тебя уже много приглашений на Хьёртт?

– Одно, – почти обиделся Боррд. – Разве можно просить об одолжениях, которые требуют затрат и осложняют жизнь? Я и так полечу с вашей группой. Хотел заранее познакомиться. Опять же все старшие сегодня заняты. Идемте, Ясень ждет. Только вы не нервничайте так, все будет хорошо. Генетическое заболевание, третья группа сложности по нашему счету. Я на медика учиться собираюсь, так что в диагностике кое‑что понимаю. Тяжело, но поправимо. Месяца два здесь пробудет ваш сын, никак не меньше. Если все сложится спокойно, осенью полетит в моей группе на Хьёртт.

Координатор провинции Шос’ха смущенно кивнул, поймал в ладонь левую руку сына. Правой малыш усердно цеплялся за запястье волвека. Все вместе они пошли к приемному дому, мимо толпы, возмущенно присматривающейся к внеочередникам.

– Все скрывают настоящую причину посещения города? – уточнил координатор.

– Наверное, вам так проще себя убедить, что вас примут, – предположил Боррд. – Вы с Ясенем познакомитесь, тогда уж знайте наперед: если у кого в вашей провинции совсем неотложное дело, пусть не врут. Вы их отправляйте сюда, предварительно дав сообщение хотя бы диспетчеру трассы. Ужас как утомительно вчуиваться сквозь барьеры обмана. То, что мы не всех берем, неправда. Просто многим могут помочь в Академии или в ваших клиниках. Мы уточняем или подтверждаем диагноз, отправляем туда. И три года – тоже не совсем правда. Кто может ждать, тем три. Вас бы приняли самое позднее через месяц.

– А просто в гости к вам можно? – осторожно уточнил координатор уже в дверях. – Живем далеко, ничего толком о вас не знаем. Как‑никак ровно пол‑экватора от вашего города до нашей столицы. Вот и выдумываем себе незнамо что. Я спрашиваю не для себя одного. Для провинции. Наверное, странно такой вопрос адресовать тебе…

– Почему? Всякий в стае может ответить, если общее сознание содержит ясное решение. В гости можно, – кивнул Боррд. – Только Ясень, как мы говорим, все равно сначала отправит клубнику пропалывать, а только потом на стол ее подаст. Он строгий. Сегодня в Академии что‑то творится. Внук Ясеня, Рой, срочно улетел и до сих пор не вернулся. Толком ничего не понятно, но нам уже велено усилить патрулирование периметра города. Горры ждут наготове: вдруг и они понадобятся. Хотя это совсем уж крайность.

– Значит, и мне надо в Гирт, – предположил гость, остановившись посреди коридора и отпуская руку сына. – Видимо, в следующий раз познакомлюсь с уважаемым господином Орри… Все же я настоящий координатор провинции, пусть далеко не самой богатой и густозаселенной. Надо понять, что за беда стряслась. Как видно, она общая.

– За сына не переживайте, я у себя поселю и присмотрю за ним, – пообещал Боррд. – Если увидите Роя Орри, передайте: дед Ясень за него переживает и велит хотя бы позвонить домой.

Глава пятаяСемья Горр

Полуденное небо Хьёртта темное, фиолетовое с холодной прозеленью. Солнце висит пуховым одуванчиком, окруженное многоцветным сиянием, видимым лишь совершенному зрению гролла.

Память стаи живет долго и не утрачивает однажды обретенного знания, она впитала и навеки хранит в себе иное небо: серо‑пыльное, вдвое темнее нынешнего. Тогда еще не начали реконструктивную программу. Азота было всемеро меньше, чем сейчас. А еще имелся избыток углекислого газа и недостаток водяных паров… Зато ненужного – чего тут только не было… Обильные стелющиеся сернистые пары разъедали легкие, хлористые тоже не радовали. Назвать воздухом смесь газов и взвесь пыли мог лишь теоретик и к тому же безнадежный фантазер.

Рой бежал через пустыню, сильно похожую на ту, столетней давности, несбыточную фантазию. Когда волвеки обжили город на Релате и вернулись сюда, в мир, породивший их, поддерживать жизнеспособность в ледяной редкой атмосфере без маски самый выносливый гролл мог не более пяти часов. Стандартных, синхронизированных с системой мер Релата.

Но разве ядовитость атмосферы может отменить любовь к своему миру, родному вопреки всему? Волвеки возникли здесь и жили в неволе, но в этом мир не виноват. Как и в том, что их нынешний облик исходно задумали айри, пытавшиеся совершенствовать себя самих. Стабилизировать двойственную природу волвеков‑гроллов, вызывающую до сих пор недоумение у ученых, помогло еще нечто, то ли случайность, то ли чудо… Мир принял их. Стал родным. И они вернулись на свой Хьёртт, чтобы пустыня больше никогда не выглядела безжизненной.

Первый и лучший вожак стаи, Лайл Энзи, строил город. На поверхности, чтобы жители не ощущали себя запертыми в подземелье. Под защитным куполом, позволяющим поддерживать нужные давление и состав среды. Это было важно – сразу основать удобное автономное поселение. Чтобы начать большую работу. Каждый волвек знает, что фантазеров, называвших ядовитую смесь газов воздухом, было много. И что волвеки к фантазиям не склонны. Они задумывают что‑либо и реализуют замысел упорно, вместе, слаженно. Так долго, как это необходимо, не отчаиваясь и не теряя сосредоточенности. Ныне живы трое начинателей, все они – айри по рождению. Сто с лишним лет трудиться, не старея, пока что посильно исключительно для бескрылых драконов.

Айри Витто, химик, ведет с первого дня программу изменения состава атмосферы, он и сейчас на Хьёртте. Айри Джанто еще во времена несвободы волвеков создал первые растения, способные терпеть ядовитую атмосферу, недостаток тепла и пыльные бури. Он и поныне увлеченно укореняет и распространяет по пустыне колючую темную траву и мелкий плотный кустарник. Айри Риан создал общую теорию восстановления биосферы Хьёртта безмерно давно – и охотно отдал разработки волвекам, помог разобраться в наиболее сложных вопросах. Сам убедил Академию в допустимости и рациональности ряда практических направлений генного конструирования. Только для неразумных видов! И только при сохранении принципов природного естественного отбора, правда ускоренного многократно. Результаты оказались впечатляющими.

Теперь на Хьёртте есть сезоны года. Чуть более теплый зовут для удобства летом. Второй, похолоднее и более ветреный – зимой. Сейчас, в своем воспоминании, Рой бежал через мимолетную, длящуюся всего трое‑четверо суток, весну Хьёртта. Трава, прозванная серебряной сканью за свою склонность стлаться по почве, образуя сложный узор, украсилась мягкими шариками‑пуховками, ее стебли тонкие, темные, с узкими упругими иглами пока что свернутых серебристых листьев. А вот и более поздняя селекция. Ощетиненные бурым мехом‑мхом кочки, цветущие пятилепестковыми колючими гроздьями на высоких стеблях. Называется «гроллья лапа». Цепляется, соответственно… не отодрать.

Рой бежал вдоль ирригационного канала, мелкого, извилистого, проложенного по склонам пологих холмов без нарушения рельефа. Наступал лапами на свою же трусливую тень, заползшую под брюхо, спасающуюся там от сияния полудня, усиленного присутствием двух лун. Из‑за них самая мелкая рябь на воде многоцветна, переливается золотом и багрянцем, как спины вертких хчёл. Рой игриво прыгнул к самой воде, накрыл тенью хчелу – и та мгновенно нырнула в грунт, разыскав неприметную норку. Красивые они сегодня, удачно мимикрировали под сложным многотонным светом. Можно поймать пару и принести детям – пусть радуются, рассматривают. Часа три хчелы под куполом проживут без вреда для себя, они и дольше там могут оставаться, но зачем? Их колония – здесь и вся их жизнь – тоже здесь. Надо возвращать природе то, что является ее частью. Дети обязательно отпустят хчел наружу. И побегут, как обычно, донимать старика Ясеня. Он же мудрый. Пусть объяснит, почему на Релате пчелы летают и жужжат, а местные хчелы стрекочут и ползают, мимикрируют и хранят мед под грунтом, в норах. Этого от них никто не ожидал, улыбнулся всей пастью Рой. Когда ускорили приспособляемость, прогнозировали, что крылья станут большими, годными для редкой атмосферы. А они совсем исчезли… но ловить юрких хчел сложнее, чем их прародителей пчел.

Гролл замер, восстановил дыхание, замедлил пульс. Никто из разумных не охотится на медоносных торопыг. И чего они тогда, спрашивается, боятся? Вон пырей выстреливает метелки с каплями сока. К ночи с ее неизбежными заморозками засохнут, надо собирать немедленно. Вода на Хьёртте до сих пор уникальная редкость, вся подается по каналам, по мере выработки, это затратно и сложно. Облака и дожди – мечта следующих десятилетий.

Хчелы потекли из своих нор сплошными радужными ручейками. Даже ловить неудобно: дела у них… Рой внимательно всмотрелся, нагибаясь ближе к колонне медосборцев. Рыжие глаза впитали их вид. Нос уловил запахи травы, капель нектара, пыли, влаги… Первая хчела‑разведчик добралась до зарослей пырея и застрекотала, помогая прочим сориентироваться. Скользнула по стеблю вверх. Наклонила его, облегчая сбор нектара. Замерла в высшей точке дуги, настороженно шевеля усиками. Сетчатые глаза мерцали: два передних и затылочный. Еще бы, смотреть надо внимательно. Второй десяток лет пошел, как в заросли запустили кунгов. Зелень имеется, ее надо общипывать. Так планировали волвеки, айри и человеки Хьёртта. Кунги неразумны, о своей миссии они не догадывались. Зато быстро выяснили, что мед вкуснее жестких сухих листьев, и стали разнообразить рацион.

Рой осмотрелся, подробнее запоминая рабочих хчел: можно ведь не ловить, а просто передать картинку детям, от сознания к сознанию. Словами пояснить. Тем более что он патрулирует, район большой, времени на шалости нет. Надо бежать и искать щели в водоводах, через которые уходит драгоценная жидкость. Каждый день искать! Говорят, прежде, еще в неволе, гроллы обнаруживали щели в куполе древнего города. Только те щели были случайными и возникали редко. А корни гролльей лапы намеренно разрушают водоводы, добираясь до вожделенной влаги. Жизнь хитрее генетиков. Вроде бы сами ее придумали, все предусмотрели, просчитали – а вот, вырвалась на свободу, стала не похожа на исходную идею. Разумные обитатели Хьёртта уважают гроллью лапу за упрямство и неистребимость. И, выкопав с места преступления, не уничтожают, а пересаживают подальше от канала. Волвеки шутят, что ползать растения, к счастью, еще не научились. Джанто, создатель флоры Хьёртта, ужасно сердится, слыша подобное. Его растения не злодеи. Скоро воды станет больше, тогда и исчезнет потребность так фанатично за нее бороться.

Бежать сквозь жар полудня – наслаждение. Грунт большой экваториальной равнины содержит много слюды. Оттого тоном светел, сияет, отражает лучи и сильно греет воздух. Над каналами висят радуги испарения. Изломы высоких редких скал вспыхивают искаженными линзами цельных слюдяных пластин, отбрасывая на траву узкие языки сияния. И Рой скользит в этой странной ряби света без теней, укрывшихся от полудня. В хороводе полутонов, порождаемых движением двух лун. Бежит и дышит. Теперь можно дышать. Воздух сухой, шершавый, но питательный. Пять процентов кислорода – уже немало. Для гролла достаточно, чтобы без устали патрулировать двое суток, умеренно расходуя свои резервы. Улыбаться клыкастой пастью солнцу, ловить ветер и пробовать на язык. Нырять в тень глубоких щелей‑низин, бдительно втягивая носом стелющийся по дну газ. Вдруг снова южные сернистые грязевые болота задышали, погнали ядовитый пар из недр?

В ухе ожил передатчик, рыкнул голосом одного из вожаков. Предложил принять правее, обследовать мелкие каналы, вспомогательные. Рой заторопился, двигаясь высокими длинными прыжками, взлетая с разбега на каждую подходящую скалу и озираясь окрест. У людей Релата теперь в моде картины волвеков‑художников. Обманные и удивительные. Трудно ведь воспроизвести то, что доступно тебе, ориентируясь на чужой глаз, более примитивный, вырезающий в спектре узкий диапазон видимого света. Картины странные, человеки Хьёртта их критикуют. Говорят, слишком нарочитая красота. Они умные, сами понимают отчего. Тоже любят этот мир и уже научились всматриваться в него с теплотой. А вот люди Релата… Со скандалами добиваются права прилететь сюда. Самый модный отпуск – неделя на Хьёртте, в куполе первого города, с обязательным выездом на каменное плато Хиннра… Осмотр развалин Гнезда, где держали волвеков – еще подопытных и несвободных. Экскурсия к «Птенцу» – первому кораблю людей, севшему на Хьёртт.

Туристов не любят. За ними надо следить: неорганизованные, норовят геройствовать и делают глупости. Приходится их ублажать, выслушивать жалобы, сетования и вздохи разочарования. Где обещанная красота? Где сияние четырех лун, где сотни оттенков цвета, плетущих узор волшебной ночи? Где перламутровое небо полудня и радуга над каждым каналом? Все песочно‑серое, тоскливое и негодное для жизни. Растения однообразные и чахлые. Кунги двигаются столь стремительно, что их нельзя рассмотреть. Хчелы всегда успевают спрятаться. Провожатый их видит, а гости – нет.

«Хьёртт – мир для глубоких и сложных отношений, а не для мимолетных капризов» – так сказал еще вожак Лайл. Планета неторопливо знакомится с гостем. Ищет контакта с сознанием. Роняет в душу крошечное, как росинка на пырее, зерно. И ждет всходов. Не нашли красоту, не смогли переступить через стереотипы – уезжайте. Зато если вы рассмотрите и полюбите Хьёртт, то навсегда. Даже зимние бури сочтете прекрасными.

Рой спрыгнул с очередной скалы и помчался вперед, уже не осматриваясь. Над одним из каналов он отчетливо увидел ослабление радуги. Там воды мало. Там – трещина в дне. Свежая, судя по всему. Вот бы увидеть, что провоцирует ее стремительное развитие? Рой добежал и сел, удивленно тявкнув. Гроллья лапа сама не ползает, Джанто может быть спокоен. Но вот хчелы…

Судя по всему, колония целиком участвовала в акции. Облепив молоденький куст с убранными в кольца корнями, гибкие узкие хчелы волокли его, тянули, толкали, несли на спинках. Крошечные – и могучие своей организованностью. Нет для хчел ничего вкуснее сока гролльей лапы. Только ей надо много воды для цветения. Рой зарычал, сообщая на базу об увиденном. В ответ вздохнул вожак. Пообещал выслать мобиль и передать информацию Джанто. Гролл улыбнулся, лег на вершине холма, пристроил голову на лапы и стал наблюдать. Если обнаруживается новое свойство экосистемы, с ней обычно не спорят. Прилетают, организуют наблюдение и думают. Хотя что тут думать? Прадед Ясень давно ругается с айри и требует делать заводи. Маленькие, мелкие и обязательно под скалами, в тени. Он же твердит снова и снова, что хчел нельзя воспринимать как развитие вида пчел. Что они иные, уникальные и полностью местные, перекроенные под здешние условия и продолжающие мутировать…

Куст гролльей лапы хчелы дотащили до канала. Стали спихивать все ниже. Туда, где уже весело шелестели два похожих, виновники возникновения трещины. Корни коснулись воды. Их кольца восторженно расправились, зашевелились быстро и уверенно. Чуткие уши гролла уловили хруст базальта водовода. Куст укоренялся с поспешностью и упорством, достойными этого сурового мира. Сухие листья глянцевели, на их поверхности проступал узор. На макушке цветоноса столбиком замер разведчик хчел, зацепившись тремя парами лапок и скрутив гибкое тело вокруг стволика. Ждал начала цветения, чтобы дать команду к сбору нектара.

День медленно, без спешки, клонился к вечеру. Тени острыми верхушками прицелились в сторону восхода и стали расти. Жар плыл маревом. Скопившиеся на берегу хчелы нетерпеливо стрекотали. Багровая луна ушла за горизонт. Свет сделался более пресным, белесым. Вдали, в пустом небе без облаков, появилась одинокая точка мобиля.

Рой открыл глаза.

Тот, кого Лорри звала Пауком, блаженствовал в соседнем кресле. Странный маленький человек с сухими слабыми конечностями. Старый, седой, с залысинами, больной. Вороватый, лживый, уступчивый… А вот поди ты, рассмотри каждого целиком. Он, оказывается, способен оценить красоту Хьёртта. Дед так и говорил: «У одних темнота – начинка души, у других – только защитная оболочка, колючки и броня, приобретенные от контакта с недобрым миром людей».

– Неизмеримо больше, чем я мог просить, – тихо признался Паук. – Какой бег… За всю свою жизнь я ни разу не шагнул без костыля. И не надеялся познать, что дано другим. Люди не умеют отдаваться процессу и сохранять память цельной… Давно уплыл в небытие этот день?

– Семь лет назад, тогда еще не ушел в память стаи мой прадед, первый в семье Орри свободный волвек – Ясень‑старший. Почему вы не лечились? – нахмурился Рой.

– Разве от этого лечат взрослых? Медики разводят руками. Снавей слишком мало, на Релате и вовсе единицы, они же ушли к вам… К оставшимся добираются лишь самые упрямые родители. Мои сочли, что проще завести второго ребенка, здорового, – поморщился Паук. – Меня бросили в таком же городе, далеко на юге. Думали, наверное, что сдохну. Но я выжил.

Он скривился, встал, резко качнулся вперед, к своему креслу – высокому, вращающемуся, регулирующему уровень сиденья, самоходному. Позволяющему общаться с посетителями на равных. Лорри прибежала из соседней комнаты, расставила на краю стола разнокалиберные, явно выбранные самым случайным образом, емкости с горячим кофе.

– Волк, как она тебя подцепила? – посочувствовал Паук.

– Я детей не порчу, – возмутилась Лорана. – Щас ты у меня получишь за…

– И сделка отменится, – прервал поток возмущения Паук. Выбрал огромную кружку и подвинул к локтю. – Давай взглянем на итоги… гм… предварительного этапа экспертизы. Хотя взлом – он всегда взлом, есть ли смысл маскировать словами суть моих методов?

Рой стал смотреть. В информационных системах он разбирался самым поверхностным образом. Красиво – вот и все впечатления. Объемная проекция кольца айри Литтарима, увеличенная в разы. Сечения, метки, выкладки, сноски и матрицы анализа. Все цветное, мелькает быстро. И если хоть что‑то удается вырвать в неразберихе – то лишь благодаря сохранению контакта с сознанием Паука. Холодное оно, цепкое и уверенное. Мечется, примечает, трогает узелки, дергает связи… Как целая колония хчел! И знает человек на редкость много. Красивое сознание, определенно. Жаль только, темной боли в нем многовато. Потому что обижали. Люди ведь не только волвеков не понимают. Худшие из них еще охотнее отрекаются от общности со своими же родичами. Унижают и за недостатки, и за достижения. Презрение и зависть – стабильная эмоциональная пара уродливого жителя Релата, потенциального держателя последнего контракта. Пауку всегда завидовали, не забывая его презирать и унижать.

– Логика построения системы не наша, – уверенно определил пожилой человек. Обернулся к Рою: – Работа айри, старая школа. На ней базируется ряд систем общего пользования. Люди полагают их полностью изученными и неприступными. Но я сам делал дыры в таких безупречных щитах. Под заказ, тайно, штучно и очень‑очень задорого.

– Паук, – жалобно вздохнула Лорри.

– Заткнись. Иди на кухню и молчи, – разозлился мужчина. – Могла попросить о помощи тогда, семнадцать лет назад. Но я же урод, да? Я убожество, которое уже ничего не может дать. Ты меня сочла не пауком, а мухой. Ты взяла все, что я по глупости тебе готов был рассказать, и возомнила себя неуязвимой. Ныряльщица, гроза Среды, страх и ужас на уровне мелкого хулиганства… – Паук скривился и замолчал.

– Ты мне отомстил, – сухо напомнила Лорри. – Мог вытащить, но пальцем не шевельнул. Я же потом просила! Тебя одного и просила… Вонючка. Урод ядовитый. Ну почему ты вообще не сдох до сих пор?

Лорри резко хлопнула дверью и принялась бегать по кухне, сопя и втягивая носом воздух гораздо чаще и звучнее, чем можно было ожидать. Паук виновато покосился на дверь. Обернулся к волвеку:

– Мы тебя не шокируем, дитя стаи?

– Я не могу привыкнуть к безразличию, а вспышки эмоций воспринимаю нормально, – утешил его Рой. – Это странное предубеждение людей, что мы не склонны к ссорам. Еще как склонны, и находим в грызне свою прелесть. Но мы не рвем жертве душу так страшно, как вы… Кстати, Лорри действительно страдает. Хочет извиниться и за то, что натворила раньше, и за свой новый срыв. Когда побледнеет нос, вернется и сделает это. Очень решительная женщина. Уважаю.

Паук фыркнул:

– «Побледнеет нос»! – и отвернулся.

Рой смущенно потер затылок. Может, так не принято говорить? А как надо? Ревет ведь, сморкается уже в открытую. Роняет вещи, ругается. Глаза красные, нос вообще клубничиной – он и отсюда ощущает, как горит кожа и болит душа. Трудно не вмешаться.

– Я пойду помогу собрать вещи с пола, – решился Рой, когда нечто грохнуло об пол особенно массивно и звучно.

– Иди, – безразлично согласился Паук. – Еще на час работы, минимум. Но могу сразу сказать: вещица уникальная. Жаль было бы такое упустить при моей профессии. Так что не торопи, делаю не как заказ – с личным интересом.

Рой осторожно проскользнул в дверь, опасаясь первой реакции на вторжение. С людьми такое бывает: при срыве они и ударить готовы, больно, зло, неосознанно. Обошлось. Лорри сидела на полу и сердито собирала ложки, блюдца, чашки. Думала – вот уж сомнений нет – о достоинствах и недостатках небьющейся посуды. Следовало молча пристроиться и помочь. Минут десять тишины. Для настройки.

– Можно я стану немножко со‑чувствовать? – уточнил Рой.

– Больно надо, – не отказываясь напрямую от предложения, буркнула Лорри, усердно нагибаясь вниз.

Как будто можно спрятать следы истерики так вот, в тени. От волвека! Рой отвернулся, унес горку посуды в сетчатой пластиковой корзине и стал аккуратно загружать в мойку. Ровными движениями в неспешном темпе. Монотонность помогает.

Вдох – принять это нелепое одиночество, ощетиненное иглами собственного упрямства, свернувшееся в защитную позу по привычке, ведь люди редко делят чужую боль просто так, без корысти и тайного умысла, без злорадства и неуместного любопытства. Без осуждения.

Выдох – просто покой. Отдых, облегчение, снятие спазма. Пока – мышечного. Еще и еще, чтобы постепенно выровнять дыхание до общего, слаженного. Тогда его осознают и допустят не только к приему и разделению боли, но и к передаче настроения.

Лорри молча принесла вторую емкость с посудой, села на табурет. Прикрыла глаза, слушая дыхание, перебиваемое редким позвякиваньем ложек и вилок, сгружаемых в мойку. Каждый звяк – капля боли. Уходящей, исчезающей.

– Я ждала, что ты вздумаешь меня поучать, – хмыкнула Лорри, когда ей стало лучше и появился голос. – Йялл меня зверски поучал. С рычанием! Иногда помогало.

– Тогда нельзя было иначе. Ты не позволяла настроиться, – вступился за инспектора Рой. – Ты и теперь сопротивляешься. Разве я причиняю вред?

– Лезешь в голову!

– Мысли мы не читаем, это общеизвестно, – напомнил Рой. – Уж скорее я корректирую спинной мозг. Периферическую нервную, сосудистую… Кстати, желудок у тебя в ужасном состоянии. Я бы сказал – открытая крупная язва, но ее уже лет сто как излечивают в начальной стадии на один раз.

Лорри тяжело вздохнула.

– Ты боишься врачей? – поразился Рой. – Вообще не хочешь знать, как все плохо… Кто тебе внушил, что плохо? Мой дед искажения генетики пятого класса сложности лечит, ты совершенно в порядке, по меркам нашей медицины, да и ваша справится…

– Ага, им только дай справиться! Ё‑о‑о, еще хуже тебя лезут, – буркнула Лорри. – Копаются в болезнях, как будто я уже мертвая и мне все равно. А только это им самим – все равно. Не хочу. Я к Джан ходила пару раз. Она нормальная, у нас в городе чуть не единственный врач. Но к ней неловко с мелочами лезть. Потому что ей некогда, народ с делами посерьезнее в очереди стоит.

– Я отвезу тебя в наш город, если врачи не помогут или ты с ними не захочешь общаться. Сдам деду. Он оригинальный дикарь, опытную грядку клубники зверски оберегает от посторонних, – насмешливо прищурился Рой. – Редко соглашается брать в дом особенных, доставленных знакомыми, больных, – только тех, кто ни в чем не спорит и готов слушать про выращивание ягод… Ты слышала про осуждаемые в Среде опасные и ужасные методы гролльего лемкарства?

Лорри усердно замотала головой. Было видно: ей уже гораздо проще общаться. Прежняя искорка чуть насмешливого веселья блеснула во взгляде. И еще – любопытство. Волвек закрыл мойку и нашел для себя второй табурет. Про деда он мог говорить долго, с удовольствием. Дед Ясень, сын первого Ясеня. Дедом в городе его зовут все, но если по‑честному, по‑кровному – как раз Рою он родной. Ясеню уже сто двадцать. Год назад дед утратил способность к трансформации, миновал порог вступления в третий возраст волвеков, чинно именуемый зрелостью. Первые два – это детство, длящееся лет до семнадцати, и длинная столетняя молодость, когда волвеку доступны оба его облика. В молодости сила играет, особенно привлекательно и легко быть стайным и обожать вожака, позволяя многое решать именно ему, без твоего согласия. Кто же не любит простоты?.. Кто не желает избежать ошибок?..

Переход из человекообразного облика в гроллий – это могучая встряска для организма. В молодости полезная. Увеличивает живучесть, позволяет проще и быстрее набрать физическую форму, оттренировать реакции. Наконец, сбросить накипь темных и болезненных эмоций – от простейшего гнева до воистину трагической неразделенной любви.

Зрелость – иное время. Оно для учительства, для личностного роста, подведения итогов и настройки общего сознания стаи. Для поиска преемника в делах. Утратив возможность к трансформации и принятию второго облика, волвек переоценивает многое. От увлечения силой и скоростью отвыкает, уделяя все внимание разуму и сердцу.

– Красиво говоришь, – похвалила Лорри. – Так что дед? Мирный, без когтей и вообще слабенький?

– Отчего же слабенький? – удивился Рой. – Нормальный, повыше меня. Он еще не стар. Волосы разве что на голове снова отрастают, седые, густые и волнистые. Он представительный. Даже величественный. Все волвеки, кому по‑настоящему дано лечить, удивительные, их душа светится добротой. Увидишь – поймешь. Не будет он копаться в болезнях. Но ругать тебя станет. Он чуть‑чуть похож на Йялла. Резковат в оценках. Я могу вежливо намекнуть, что ты к себе относишься плохо и что следует лечиться. Он же обзовет… прости, но скорее всего, прямо так вот – дурой. Или того хуже.

Лорри рассмеялась. Без прежнего истеричного вызова, не напоказ. Ей было действительно весело. Рой наклонился вперед, поймал руку, пытавшуюся нащупать маленькое полотенце, заменившее носовой платок и насквозь мокрое. Волвек теперь смотрел прямо в глаза. Красивые: фон серый, бархатистый. Ободки, внешний и внутренний, карие. В такие глаза приятно вливать покой и уверенность. Сразу видно, что работаешь с человеком, пусть и сложным, изломанным. И все же настоящим, а не с холодной куклой из числа безразличных пустых людей.

– Почему вы так не влияете на всех… неправильных? – удивилась Лорана, расправляя плечи и продолжая охотно и осознанно всматриваться в рыжие глаза с узким вертикальным зрачком. – Даже желудок больше не болит. И спина. И душа…

Она подмигнула Рою и попробовала улыбнуться, благодаря без слов. Волвек устало прикрыл глаза и опустил лицо в ладони. Побегать бы теперь! Сменить облик – и в полную силу. Выгнать из тела злость. Больно ведь каждый раз осознавать, что делают люди с себе подобными. И с самими собою. Несчастные, одинокие, лишенные остатков веры в хорошее. Готовые яростно обороняться, калеча таких же, как они, и самих себя…

– Когда мы только появились на Релате, первое свободное поколение страстно желало породниться с этим миром. Мы увлеченно изучали новое. В том числе ваше сознание. И подсознание. Потом Риан поговорил с вожаком Лайлом. Объяснил, что никто не должен лишать людей свободы воли, даже частично и ради пользы. За такое вмешательство рано или поздно придется дорого платить. Еще сказал, что техника влияния на сознание попадет к его родичам. Это мне рассказал дед.

– Во, точно, – хмыкнула Лорана. – Айри – те еще гниды! Но Риан классный мужик. Самое большое открытие для меня за последнее время: айри может быть классным и замечательным… – Женщина тяжело вздохнула. – Даже два айри.

– Гораздо больше, чем два. Поверь мне.

– Щенок ты, – отмахнулась Лорана. – Ничего ты не понимаешь. Скажи лучше: Паук сильно зол?

– С делами закончил, не ощущаю прежней напряженной работы мозга. Расстроен, насторожен. Ждет, наверное, твоих извинений.

– Тащи сюда бледноносую, – мстительно проскрипел голос Паука в динамике над мойкой. – Я вас давно прослушиваю. Скучно. Хоть бы посплетничали, внешность мою обсудили, мерзкий характер. Жадность, наконец… Все так поступают, удалившись на кухню.

Лорри оскалилась приобретенной в прежней жизни ухмылкой, широкой и зубастой. Вскочила и торопливо прошла к двери, распахнула ее, прямо с порога забормотала извинения, глядя в пол и морща нос. Из услышанного Рой сделал вывод: в свое время она была не просто ученицей странного сухорукого человека – почти дочерью…

– Я, старый бездетный урод и сухарь, однажды поверил, что всерьез зову тебя деточкой, – буркнул Паук, отворачиваясь вместе с креслом. – Теперь пусть волвеки тебя дурой называют, пытаясь воспитать, с меня довольно. У них терпение нечеловеческое. Забирай то, что оплачено, и вали отсюда.

– Не простил, – вздохнула Лорана. – Я же не сержусь, хотя ты меня не вытащил тогда.

– Пробовал, – едва слышно выговорил Паук. – Зря. Настоящим заказчиком кражи из Академии был айри. С целой сворой его ублюдков мне воевать не по силам. Пришли, предупредили. Я внял. Сама же… дура. Влезла в гнилую историю, причем сознательно.

Рой тяжело опустился в кресло, ссутулился даже. Как может волвек постоянно жить среди людей? Все же Йялл Трой – настоящий сын вожака. Столько проблем каждый день решать одному, первым, без оглядки на опыт предков – создавая и вписывая в память стаи новое. Все через себя, с болью и сомнением, без надежды на помощь и поддержку. Каждый случай – уникальный. Это главный итог последних двадцати восьми лет жизни Йялла на Релате: нельзя судить одних на основании действий других. Не умеют люди отвечать друг за друга, совершенно не умеют. И за самих себя порой – тоже. Всю жизнь путают следы, петляют, таятся. Обманывают не только врагов, но и друзей, и себя заодно. Маскируются под милых соседей. Прикидываются друзьями, ожидая лишь выгоды от общения. И хуже: год за годом внушают окружающим и себе, что хотят и имеют право считаться хищниками, как этот Паук. А сами‑то…

Волвек задумчиво прикрыл веки. Йялл Трой был одиночкой, но теперь его опыт постепенно вливается в стаю, потому что любое живое сознание питает ее. И потому, что его всегда помнили и ждали дома. И еще благодаря Тайе, встретившей Йялла в Академии и сразу же восстановившей для него полноту причастности к миру волвеков – силой жены вожака, к тому же еще и снави второго посвящения…

Но сейчас Йялл далеко. Решать надо ему, Рою. На основании невнятного, недостоверного, невысказанного.

– Я хочу заключить новую сделку, – прищурился Рой. – Мы летим в Академию втроем. Лорри совершенно не справляется с архивом. За один день устала так, что дело кончилось нервным срывом. Между тем вы только что сказали: кражу инспирировал айри. Следовательно, архив под угрозой. Что могу я предложить от лица стаи Хьёртта вам, господин Паук, за полный анализ слабых сторон информационных и охранных систем Академии?

– Почему мне? – опешил старик. – И почему архив охраняет стая?

– Решение общего сознания. – Рой без колебаний свалил в кучу правду и ложь, колыхнувшееся в душе наитие, свою личную боль и жалость к двум человекам, которым нужна помощь. – Можете обдумать цену. Вы знаете: мы не отказываемся от своих слов.

Старик постепенно успокоился, вспышка эмоций, целая их буря, утихла. Сперва было изумление, затем гордость и даже мутноватое тщеславие, наконец холодное недоверие и привычная боль предчувствия обмана, скрытой насмешки. Много всего, спрессованного в единый клубок, спутанного и скомканного, осознанного самим человеком лишь частично – у них так почти всегда бывает в критические моменты. Этот же быстро вернулся к обычной здравой сосредоточенности – Рой распахнул глаза. Жадности в нем нет, зря на себя наговаривал, а вот азарт имеется.

– Предположим, – заинтересованно наморщил лоб Паук, – я пожелаю каждый день лазить в твои воспоминания. Как в точности называются эти, которые таскают кусты и стрекочут? Ты их хотел поймать.

– Хчелы.

– Во‑во, они забавные. Стану лазить и слушать пояснения. – Паук погладил длинными тонкими пальцами консоль, сильно затертую, привычную. – Темнишь ты, щенок. Что‑то есть фальшивое в сделке. Уж не пожалел ли ты убогого? Я этого не люблю.

– Чтение памяти – не самая интересная возможность, – уклонился от ответа Рой. – При постоянном общении можно сформировать уверенный двусторонний контакт. Сменить облик и бежать по степи или вдоль моря. И нести на спине. Это очень разное – чужая память и собственные впечатления. Еще пробежки полезны, они активируют спящие нервные окончания и даже возобновляют процесс регенерации нервных клеток, который у людей во взрослости заторможен фактически до остановки… Вы перестанете хромать уже через месяц.

– Не лжешь? – Паук обернулся к Лорри. – Он может лгать?

– Злобно и во вред – нет, – быстро отозвалась женщина.

– Тогда собери тут… – решился Паук. – Сама знаешь, что я не готов оставить.

– Молотый кофе семи любимых сортов и свои запасные мозги, – довольно усмехнулась Лорана, принимаясь сгружать полезные вещи на середину комнаты.

Коммуникатор в ухе Роя прошелестел несколько слов голосом одного из вожаков города в Красной степи. Волвек кивнул, не прекращая бережно укладывать вещи в большой кофр.

– Заседание Совета переносится, айри явно чудят. Господин Ялитэ беспокоится за всех нас. Лично просил вожака Даура обеспечить охрану. Стая не получала подобных просьб уже лет сто.

– Охрану? Нам? – поразился Паук.

– Да. Они здесь, уже прибыли. Так что вы не удивляйтесь. Горры – это то, что позволяет сполна оценить разницу между людьми и нами.

– Горры? – заинтересовался Паук. – Странновато ты их назвал – «то».

– Они – семья. Избраны самой природой с рождения для охраны и розыска. На Хьёртте ведь нет инспекции. В наших городах на Релате – тоже. Зато есть Горры. Вот они.

Входная дверь беззвучно отворилась. В проем скользнул волвек. Крупный, гораздо массивнее легкого, по меркам стаи, Роя. С темно‑бронзовой кожей, длиннорукий. Шеи у волвека не было вовсе, сразу начинались вислые плечи. Ноги казались коротковатыми по критериям людского сложения. Волвек мягко вплыл в помещение, словно не имел веса и был призраком. Тенью за его спиной возник двойник. Тоже вплыл и замер в той же позе, едва приметно поклонившись. И третий.

– Ё‑о‑о, я же вроде не пила, – охнула Лорана. – Все равно троится в глазах.

– Мы похожи. – Губы ближнего волвека дрогнули, двойники скопировали его мгновенно вспыхнувшую и угасшую улыбку. – Мы семья Горр. Ваша охрана. Полчаса на сборы достаточно?

– Ага, – ошарашенно буркнула Лорана.

Спорить со странной семьей не хотелось совершенно. В их присутствии сразу стало неуютно, воздух зазвенел скрытой угрозой. Трое бронзовокожих двигались безупречно. В молчании они собирали, паковали и выносили. Не задавая ни единого вопроса – и безошибочно. Лорана вцепилась в руку Роя и подтащила его, понятного и общительного, ближе к себе.

– Я их боюсь, – шепнула она. – Они даже не назвались по именам. Они какие‑то механические.

– Зачем тебе имена? – шепнул в ответ Рой, поддерживая игру. – Ты их все равно не отличишь. Но так, для сведения… Кофе сейчас пакует Ринк. «Выносные мозги» Паука грузит Рив. Рик снаружи, он деактивирует лишнее коммуникационное оборудование моего высотного мобиля, позволяющее контролировать его извне, например через стэк шеф‑инспектора… Кстати, Рик закончил работу, можем стартовать.

Названный Ривом волвек из семьи Горр покинул комнату, пока Рой говорил. Ринк Горр обернулся. Глаза его были темными, желто‑карими, и оттого не казались яркими. Еще присутствовало ощущение, что волвек смотрит не на собеседника, а сквозь него. И что он по‑прежнему не один в комнате…

– Нельзя выходить, – тихо уточнил Ринк. – Мы обнаружили внешнее наблюдение. Мы этим занимаемся. По оценке нашего сознания, до пяти подозрительных людей поблизости. Дайте нам еще минуту.

– Круто. Щас убьюсь головой об стол, – в своей манере восхитилась Лорри.

– Невозможно. – Глаза блеснули чуть ярче. – В нашем присутствии охраняемые не убиваются. Допустима травма средней тяжести, если вам жаждется пострадать.

Лорана задумчиво кивнула. Снова дернула Роя за рукав куртки:

– Он что – шутит? Отпадно…

Рой не отозвался, встал и чуть подвинул Лорри в сторону двери. Сам шагнул следом. Ринк скользнул и замер позади кресла Паука.

– Вперед. Мы больше не ощущаем активного наблюдения. Рой, автопилот деактивирован. Просим влиться в общее сознание и пилотировать в группе. У нас нет позитивного предчувствия по маршруту.

С двух сторон по стенам вниз, во двор, скользнули бурые тени. Гроллы. Лорри восхищенно пискнула и закрутила головой, рассматривая все вокруг. Не вышло – сзади за плечи держал Рой, направлял и почти нес к мобилю, исключая задержку. Усадил в кресло, застегнул ремни. Ринк помог Пауку занять второе пассажирское место. Убедился, что старая, фактически не используемая людьми последние пятьдесят лет система полностью ручного пилотирования опознала Роя, соединилась с его сознанием напрямую. Удалился. Люк слился с бортом. Лорри извернулась, стараясь рассмотреть странные мобили во дворе. Она слышала о подобных, но никогда не видела. По слухам, на Релате таких не более десятка. Узкие, с массивной защитой, одноместные, со странной двухвариантной посадкой, годной для обоих обликов волвека. Ринк устроился в кресле, как и должно пилоту. Два гролла заняли подобия лежаков: они прошли трансформацию, но в человеческий облик не вернулись до старта. Почему? Лорри не решилась уточнить, да и не было времени на вопросы.

Мобиль стартовал резко. Высоту не набрал и заскользил, повторяя рельеф местности. Лорана, насмотревшись досыта на полосы и пятна, отвернулась от окна – монитора на внутренней поверхности борта. Прикрыла глаза: слишком быстрое движение, детали вблизи не разобрать. Как давно они взлетели? Двадцать девять минут назад. Значит, до Академии еще четыре часа, а то и пять. Или два? Скорость явно намного выше характерной для автоматического пилотирования. Лорри глянула вперед, на спинку пилотского кресла. Общаться с Роем сейчас бессмысленно. В состоянии слияния с управлением мобиля и сознанием Горров он едва ли способен уделить ей внимание.

– Юки, а если я еще разок извинюсь? – попробовала скоротать время Лорри.

– Юки… вспомнила невесть что. Да ну тебя, – совсем беззлобно отмахнулся Паук. – Надоело фальшивые вздохи слушать. К тому же я, надо признать, рад за тебя, деточка. Мне нравится этот Рой. Вся их лысая банда нравится… Мне, смешно признаться, интересно настолько, что и не пересказать словами. Давай дальше – что ты хотела узнать после сеанса подхалимажа? Ты же не умеешь извиняться просто так.

– Что узнать?.. – смутилась Лорана. – Я ровным счетом ничего не понимаю. Глупые игры в охрану. Да кому мы нужны?

– Мы? Совершенно никому на всем Релате, как и прежде. Зато кольцо… его, полагаю, вообще не должно быть. Тем более действующего и в Академии, а хуже того – на Совете, где оно станет уликой. Час назад, когда я закончил работу и стал обдумывать выводы, я не был готов дать за наши жизни и порции кофе. Но эти Горры – они внушают уважение. Я откровенно потрясен. Люди взяли бы исполненный заказ – данные и само кольцо – и ушли, оставив проблемы мне и тебе… Никто и никогда не пытался меня спасти. Да еще и жалеть так странно и искренне, что нет сил злиться. Я сдался, я готов рычать в их стиле и работать просто‑таки даром. За право наблюдать хчел.

Паук погладил плоскую коробочку с кольцом айри. Сперва все было иначе, он брался за небольшую и малоопасную экспертизу… И вот – летит, не надеясь добраться до Академии и не планируя вернуться в свой прежний дом. Паук осторожно улыбнулся: от волвеков даже он, с его опытом в устройстве и получении подвохов, дурного не ждал. Зато перспективы открывались невероятные… Старик откинулся на спинку кресла:

– Я хочу жить в городе волвеков. Не знаю, можно ли попросить о такой цене сделки. Но я попрошу.

– Просьба принята. – Ровный голос Роя звучал напряженно и незнакомо. – Мы снова наблюдаем внешнее внимание. Мы заранее приносим извинения за возможные неудобства. Активирую противоперегрузочные системы.

Лорри нервно хихикнула. Она не сомневалась: последнюю фразу произнес сам пилот. А вот предыдущие – стая. Она прежде не представляла, как верно заметил Рой, насколько волвеки отличаются от людей. Сейчас получила редкую возможность оценить разницу.

Мобиль, который, видимо, надеялись спрятать от обнаружения у самой земли, теперь быстро набирал высоту. За обшивкой рос незнакомый свист. Лорана попыталась прикинуть, насколько скорость должна отличаться от рекомендованной для штатных полетов, если борт так заметно греется, – локоть пришлось убрать, некомфортно. Потом мысли исчезли. Мобиль нырял, резко наклонялся, странно маневрировал. Женщина все сильнее подозревала, что волвеки забыли про пассажиров, которые вообще‑то люди, организмы коих на такие нагрузки не рассчитаны. Шея хрустит, в глазах черно. Ремни, вопреки работе компенсаторов перегрузки, то рвут кожу и норовят перерезать ключицы, то ослабевают до нечувствительности, чтобы ударить снова, еще больнее. Где находится земля, она уже давно забыла. Точно знала лишь, где находится порция кофе – пока в желудке. Кофе тяжелый и жесткий, как крупный камень. Ворочается, рвет острыми гранями проклятущую язву… А вот сердца вовсе нет: остановилось, слабое было. И легких нет – зачем они, когда кончился воздух? Только холодные злые змеи систем мобиля ползут, впиваются в кожу, норовят додушить, прикончить…

Потом сразу стало лучше. Возникла способность осознавать внешнее, как при прямом обучении. Рой присутствовал поблизости и переживал за нее. Точнее, малая часть его сознания, которая могла быть выделена для этого, со‑чувствовала. На нее, бесполезную Лорри, тратили силы, поддерживая сознание на плаву, – именно поэтому вся стая так близко и так понятна. Можно быть рядом, наблюдать, даже угадывать часть зримого. Горры сейчас точно – единое существо. Там, вне большого мобиля, им достаются совершенно иные нагрузки. Чудовищные… Там было нападение. И еще продолжается. Один из гроллов почему‑то падает, его мобиль больше не ощущается. Уничтожен? Но гролл падает, вопреки боли и холоду, спокойно и точно. Рванул когтями нечто, зацепился, полоснул глубже. Дальше непонятно – все слишком быстро и яростно мельтешит в голове. Теперь опять гролл падает или прыгает, снова нащупал опору. Доволен. Потому что внешнего внимания больше нет. Небо опустело. Зато предчувствие стаи копится и крепнет: долетят до цели без новых происшествий.

Кружащее голову ощущение причастности угасло. Собственные глаза обрели способность видеть. «Серое все какое, плоское», – огорченно отметила Лорана. Пошевелилась. Кофе мучительной отрыжкой булькнул в желудке и поднялся изжогой к горлу. Ничего, терпеть можно. Руки нехотя нащупали на подлокотнике кнопку снятия ремней. Кресло поползло, складываясь из состояния защитного кокона против перегрузок до более привычного – с высокой спинкой и без жесткой фиксации тела. В ушах больше не шумело. Зато на шее вздувалась шишка. Интересно, что ей впрыснули, выводя из гадкого состояния полутрупа? Это явно сильное средство.

– Лорри, подстрахуй у люка, – тихо попросил Рой.

Он был по‑прежнему подключен к системам управления, говорил невнятно, с трудом разделяя потоки внимания. Женщина оглянулась на второе пассажирское кресло: Паук без сознания. Жив, уже хорошо. Все в пределах состояния средней тяжести, как и обещали Горры.

– Зависаю, открываю люк по обнулению обратного отсчета, – прошелестел Рой.

Лорана торопливо нащупала ремень. Ярко‑рыжий, сразу видно – страховочный на случай аварии. Просунула руки в лямки, застегнула основной замок, отрегулировала. Счетчик секунд явно торопился, так ей казалось. Только что было пятнадцать – и уже ноль. Люк заскользил вперед, в узкую щель ворвался ветер. Прохладный, но совсем не злой. «Мобиль висит невысоко, хоть и не у самой земли», – догадалась Лорри.

Она увидела рядом горб крыши одиночного мобиля и гролла, лежащего прямо на этой крыше, впившегося в поверхность когтями. На правой передней лапе у него осталось всего два когтя, – успела сообразить Лорана, с каким‑то отрешенным спокойствием высовываясь из мобиля, старательно пропихивая второй страховочный ремень под передние лапы гролла, вокруг тела. Защелкнула на спине. Плотнее, еще плотнее. Рыже‑карие глаза приоткрылись, разбитая морда оскалилась улыбкой. Гролла забавляла суета женщины. И тем более – ее жалость. А еще собственное бессилие, незнакомое и даже смешное. Лорана выругалась, стараясь не смотреть вниз и не думать о высоте. Или думать? Потому что глядеть на гролла страшнее. Как еще жив, в чем душа теплится?.. И как его погрузить удобнее, не добавляя новую боль? Кровь запеклась на шкуре длинными полосами, да так, что по спине уже не определить уверенно масть. Бок порван и сожжен. Грудь дышит хрипло, со свистом. Смятая и странно искаженная. Не иначе ребра пострадали.

Пара минут неумелой возни с погрузочным оборудованием – и гролл уже лежит в салоне. Освободившаяся от груза крыша малого мобиля ушла назад, открывая доступ в крошечный жилой отсек. Ринк повел плечами, потянулся, одним мягким движением извлек и передал кофр, вторым перебросил свое тело в большой мобиль. Люк закрылся.

– Хорошее слово есть у людей – «авось», – устало усмехнулся волвек, раскрывая кофр. – Это я про свой мобиль. Авось долетит до Академии на прямой привязке к нам, Рой постарается.

– Значит, вы не всегда рычите это свое «мы», – обрадовалась женщина.

Говорить с одним из Горров оказалось вполне возможно. Никакой он не механический, просто устал невероятно и за брата ему сейчас больно и страшно. Но повод для радости есть. Гролл дышит, а руки волвека двигаются уверенно и точно. Спасет. Не может быть, чтобы не спас! Худшее‑то позади, а впереди Академия, там врачи и снави… Лорри рискнула осторожно улыбнуться. Пусть стая иная. Пусть эти Горры умеют говорить «мы». Не всегда ведь они так странно и непостижимо едины.

– Я говорю «мы» и включаюсь в общность только в условиях задания, – отозвался Ринк, начиная обрабатывать раны брата. – Рив и Рик делают это гораздо чаще, если не сказать – всегда. Они близнецы, полные. Обоим по сорок восемь лет, мне шестьдесят пять. В стае близнецы, а тем более мальчики‑близнецы и не просто двойняшки, огромная редкость. Мои братья – второй случай в нашей истории. До сих пор толком не знаем, двое их или чуть меньше. Сейчас Рив на грани выживания, он был в зоне поражения взрывной волной, потом разгерметизация, семьсот метров свободного падения, пока не очнулся. После он умудрился еще вскрыть крышу чужого мобиля и навести вместе со мной порядок внутри. Это больше, чем можно требовать и от здорового. Истратил себя полностью, а больно‑то не ему – Рику. И мне. Но Рику несравнимо хуже. Понятия не имею, сможет ли он сменить облик до выздоровления брата. Хромать будет – точно. Когти, пожалуй, и то не втянет. И это оптимистичный вариант.

– Ничего себе «мы», – ужаснулась Лорана.

– Все имеет свою цену, крайняя форма стайности – тоже, – нехотя пояснил Ринк, впрыскивая себе найденный на ощупь препарат: содержимое кофра он явно знал наизусть. – Мы способны на многое. Например, безошибочно отличаем пилотируемые мобили от беспилотных. Можем вынудить первые к аварийной посадке и уничтожить вторые. Способны уйти из‑под удара, осознав его еще на этапе формирования намерения. Мы лучшее, что есть для боя. Но для мирной жизни… – Ринк вздохнул и погладил загривок брата, придирчиво изучил уже закрытый «жидкой кожей» длинный рваный шрам на боку. – Понятия не имею, как разделить сознания Рика и Рива. Мы же загубим род Горров! Мы – замкнутая система. Сейчас мне по‑настоящему страшно.

– И что?

Ринк некоторое время молча возился, соединяя сломанную кость лапы брата, вправляя плечо. Потом рассматривал раны на месте вырванных когтей и залечивал, как мог. Начал ощупывать ребра.

– Первая пара близнецов, они были из рода Милт, – наконец мрачно отозвался волвек, – погибла в возрасте сорока пяти. Один заболел. Второй принял боль. Вся стая с ума сходила, а вместе с ней и Академия: как и от чего лечить совершенно здорового волвека? Он сгорел в течение суток, пока второй находился без сознания. Чужая… точнее сказать, родственная боль бьет страшнее своей. Тот, что был без сознания, так и не вышел из комы. Никто ничего не успел даже понять толком, какая уж помощь… С Риком и Ривом занимались с рождения, нас трое, и мы покрепче. Пока что непосредственной угрозы ухудшения нет, Рик в сознании и контролирует себя. Но я уже связался с айри Рианом. Он обещал встретить и помочь.

– Так ведь Рив выздоровеет, – утешила волвека Лорана.

– Мы не принимаем личные беды в полную силу, пока работаем в интересах большой стаи. Мы способны пережить даже гибель части семьи, пока отвечаем за дело. После приземления работа будет закончена, вы окажетесь в безопасности, – отметил Ринк. – Тогда семья замкнется на своих проблемах.

– Отдохни, – испугалась перспективы Лорри.

– Сперва я приведу в сознание или хотя бы предварительно пролечу человека. Потом подменю Роя, он устал, ему в нашем темпе невербального обмена держаться трудно, тем более при пилотировании в режиме превышения скорости индивидуальной реакции. В общем, некогда мне отдыхать.

– Ты что‑то очень умное сказал, – хмыкнула Лорана.

– Для нас в условиях боя время течет иначе, – пояснил Ринк, снова склоняясь над своим кофром, щурясь и вглядываясь в бледное лицо Паука. – Мы как бы раскладываем его на троих. Этого пока даже ученые толком не понимают. Ну вот, человек жив, серьезных травм нет, три секунды был в сознании, я выполнил контроль состояния сосудов мозга и базовых реакций, все в норме. Я ввел нужные стимуляторы, они дают усыпляющий эффект. Пошли, поможешь мне подключиться к управлению с кресла второго пилота. Потом отключишь Роя, дашь ему этот препарат. И обязательно разговаривай с ним. Его надо индивидуализировать, выводить из‑под нашего воздействия.

Когда Рой Орри очнулся и обрел способность ругаться на Лорану, укоряя ее в болтливости, до посадки оставалось не более пяти минут. Паук безмятежно дремал, Рив стонал и не приходил в сознание. Вспоминая слова старшего из братьев Горр, Лорана начинала всерьез беспокоиться.

А вечернее море далеко впереди выглядело таким безмятежным… Берег приближался стремительно, медные крыши приветственно блестели. Еще немного – и стали видны знакомая посадочная площадка и крошечные фигурки встречающих. Наконец Лорана различила лица. Мобили, большой высотный в середине и пара малых, садились аккуратно, в стороне от встречающих. Первой от группы отделилась тоненькая фигурка Сати. На ее плече привычно сидел котенок. Следом вышагивал, гора горой, Йялл. Он помог сдвинуть люк и вытащил из малого мобиля гролла. Внешне здорового, но, как и опасался Ринк, не реагирующего ни на кого и ни на что.

Сати села рядом. Гиркс перебрался на загривок гролла и замурлыкал, нагло впиваясь коготками в короткий бархатный мех.

– Нечестно, та стая вон какая громадная! Нас с Йяллом хотя бы двое. А у Гиркса вообще никого нет! – по‑детски надула губы Сати и всхлипнула. Решительно дернула гролла за ухо: – Эта Дуурх… представляешь? Она всех его прямых родичей уничтожила. Это называется – отбраковать. Вот так.

Сати поджала губы. Трагичность и серьезность ее заявления смотрелись в равной степени нелепо и неуместно. Но взрослые не возражали. Ждали продолжения. Даже Рой, стоящий за спиной Лорри, замер, не дыша. Ловил каждое слово. Поди пойми волвеков…

– Теперь ты отвечаешь за котенка, – сделала дикий вывод Сати. Нагнулась к уху гролла и повторила громче, прямо‑таки крикнула, как будто ее могли не услышать: – Ты один. Понял? Он осиротел, он нуждается в сочувствии. Я делаю что могу, но ты‑то гролл, ты ему гораздо роднее.

Лорана ошарашенно огляделась. Никто по‑прежнему не мешал Сати городить глупости. Риан умильно взирал, Йялл так вовсе энергично кивал и рычал одобрительно‑басовито. Красивая женщина‑волвек, Тайя, дождалась завершения очередной фразы и, когда ненадолго наступила тишина, нырнула в большой мобиль и занялась осмотром Рива. Подплыла медицинская платформа, раненого гролла загрузили на нее. Следом появилась вторая, забрала мирно спящего Паука.

– Директор, – Лорана нашла подходящий источник информации, – почему все озабочены счастьем котенка?

– Не мешай, – сердито отмахнулся айри. – Мы еще не закончили.

– Опять «мы»? – ужаснулась Лорана.

Риан рассмеялся. Отвернулся от гролла и Гиркса, мурлыкающего у того на спине. Приобнял Лорри за плечи и повел прочь, на ходу расспрашивая про кольцо, Паука и полет в целом. Похвалил за выбор эксперта. Посетовал: его родичи айри обожают интриги, кичатся своей избранностью и не мыслят жизни без заговоров. И каждый раз умудряются сделать нечто, даже отдаленно не соответствующее исходному плану. Потому что вмешиваются особые обстоятельства.

– Ничего не поняла, – честно призналась Лорана. – Ты вообще куда меня тащишь?

– Спасаю остатки сбережений Йялла, – лукаво улыбнулся пожилой айри. – Хочу посидеть на мостике «Владыки морей» в твоем обществе. И не втягивай воздух, готовя вопли про головой об стол и глаз вон. Ты теперь глава архивного отдела. Изволь перенимать хорошие манеры. Попробуй так: «Я признательна».

– Ё‑о‑о…

– Еще разок попытайся.

Вечерняя набережная открылась во всей красе. Как обычно, было людно, но не шумно. Играла музыка, звенели бокалы, закатные волны и блики на них казались ворохом лепестков роз самых разных оттенков. Возле одного из ресторанчиков перефыркивались кони: состоятельные люди любили отдых в старинном стиле. Особенно в Гирте, древнем и богатом.

По длинному, уходящему в закат мостику неторопливо двигалась темная фигурка фонарщика. Он зажигал один за другим самые настоящие масляные светильники, огоньки которых отмечали путь от земли в море и в прошлое, как казалось Лорри. Туда, где еще существуют корабли диковинного вида. Парусные. Как же тут не добавить пару ярких определений к безликому проглоченному «ох»!

– Не так, – поморщился Риан. – Отдышись и заново. Нет, о том, что убиться от счастья можно, даже не начинай. Тренируй выговор. Ты не имеешь права бросать тень на репутацию Ялитэ.

– Он‑то тут при чем?

– А мне откуда знать? – картинно развел руками Риан. – Стар я, зрение слабеет, может, чудится невесть что. Слух тоже подводит. Садись.

– Да лады у тебя со слухом и с гляделками… Прости, поняла. Буду молчать, пока не научусь разговаривать по‑человечески.

– Утром начинай молчать. А пока что изволь любыми словами подробно рассказать мне про Сати. Как она относилась к окружающим и как они относились к ней. Как росла, когда начала разговаривать. Как училась ходить. Почему у девочки именно кот и почему такой? Всегда ли у нее глаза серые с прозеленью?

– Во дела… Прости. Старуху Томи ты допросил?

– Уже все опрошены, Тамила тоже. Меня интересуют детали. Какие – уточнил. И простимулировал твою недешевую память.

– Ладно, – согласилась Лорри, восхищенно изучая блюдо с морскими диковинами. – Я коротко, чтоб слюнями не… э‑э‑э… аппетит не пропал чтобы. Когда она попала к Томи, уже ходила. Хорошо ходила, даже бегала. Говорила – тоже. Странно лопотала на выдуманном языке. В две недели освоила нормальный. Самые простые слова, но точно их использовала и понимала смысл, я уверена. Глаза у нее в младенчестве были чисто серые. Потом вроде позеленели, недавно опять чуток побледнели.

Лорри умоляюще глянула на Риана и подвинула ближе блюдо. Не заметила возражений и замолчала надолго. Ела с аппетитом, столовыми приборами пользовалась неумело – но айри не одергивал и не поучал. Он думал, щурился и даже, кажется, напевал. Сделал официанту приглашающий жест, когда блюдо опустело, – тотчас принесли новое, еще более красивое и непонятное.

– Потрясающе! – вдохновилась Лорана. – Шикарно стимулируешь память!

– Уже лучше реагируешь. Не ответила на два вопроса.

– Как она и мы общались… Хорошо общались, с ней легко. Вот отказать ей – трудно. С детьми она играла мало. Часто просила отвезти ее в пустыню или к озеру. Одна любила гулять. Говорила, что слушает ветер. Что там еще?.. Кот, да? Я хотела подарить ей собачку, маленькую, хорошенькую. Она прознала: всегда догадывалась о несказанном, паршивка! Пришла, глянула на меня снизу вверх, погрозила пальцем. И потребовала непременно котенка, синеглазого, чтоб как в сказке. Еще сказала, что собаки слишком послушные, а кот себе на уме. Бродит в странных местах и смотрит на самое важное. Это я запомнила точно. Ну, я слетала на побережье, свистнула самого толстого и красивого… все.

Риан рассмеялся, выпустил когти, которые есть у каждого айри. Но пользоваться ими не принято – разве что ради развлечения, чтобы эффектно вскрыть бутыль с вином. Пробку айри отдал восторженно взвизгнувшей Лорри:

– Усвой – директор предпочитает выдержанные крепленые. Я их не так высоко ценю, у тебя пока что своего мнения нет. Начнем формировать с его варианта вкуса. Наливаю, пробую, транслирую в твою больную голову… Хоть ловишь? Пообщавшись день в плотном контакте с волвеками, должна настраиваться без проблем и на мое сознание, пока не успела захлопнуться в себе. Сейчас удачный момент: можно без больших затрат сил вывести тебя на новый уровень невербальной чувствительности. Хотя ты и прежде неплохо улавливала настроение близких, как я понимаю.

– У меня от волвеков мозги всмятку, да еще полет с нападением, да сверх того умирающие близнецы. Но я ловлю, как могу. Вся аж плющусь от усердия.

– Пей и слушай. Я скажу несколько фраз. Попробуй сообразить, похож ли язык на тот вымышленный, из младенчества Сати.

Говорил Риан негромко, явно на одном языке, слегка меняя тон и стиль речи. Лорана слушала, энергично кивала и ела. Она и представить себе не могла, что кормить будут так вкусно. Зато теперь бессовестно наедалась и запасалась впечатлениями впрок. Рядом с пожилым айри было удивительно спокойно, словно Рив и Рик в безопасности, а все заговоры мира – это жалкие игры неразумных детей.

– Язык тот самый. – Лорри сыто оперлась на локти, игнорируя неодобрительный взгляд Риана. – Слушай, а ты все знаешь? Вообще все? Ты же мои ответы предвидел еще до того, как задал вопросы.

– Отчего‑то многие милые женщины задают мне один и тот же вопрос. Век за веком, – неискренне удивился Риан, демонстративно поправляя салфетку, лежащую на коленях. – Нет, конечно! Даже Великий всего не знает, а я – не более чем пожилой айри. У меня имеются некоторые предположения, обоснованные и обдуманные заранее. Например, такая идея: создатели испугались просыпающихся возможностей Сати и отправили ее в самое убогое местечко Релата. Туда, где нет ни айри, ни волвеков, ни снавей – где некому научить ее читать реальность во всей полноте. Где нет нормальных школ, чтобы воспитать разум и логику, а нравы в упадке. Они решили: девочка останется никем не замеченной и вместе с тем проще примет чужое главенство. Право сильного, взрослого, умного, богатого…

– Чушь!

Шумно и коротко возмутившись, Лорана подцепила со стола предназначенную для нее салфетку, свернутую самым невероятным образом в подобие цветка. С третьей или четвертой попытки цветок удалось развернуть. Риан довольно кивнул, отмечая размещение салфетки на коленях госпожи Диш, и сделал знак официанту, предлагая готовить перемену блюд.

– Отчего же сразу «чушь»? – вернулся он к прерванному разговору. – История волвеков, самого свободолюбивого народа двух миров, знает примеры удачного обмана детей их хозяевами. Достаточно выставить себя добрым учителем и открыть своей волей прежде запретное – и ты уже на ступень выше и уважаем. Айри ведь навещали ваш городок.

– У меня бывали, – нехотя кивнула Лорри. – Но про Сати никогда не спрашивали.

– Не всегда люди помнят о заданных им вопросах и собственных ответах, – вздохнул Риан. – Тебя спрашивали про девочку, я не просто изложил свои вопросы, но и отследил старые блоки в твоем сознании.

– Ё‑о‑о… не верю. Я бы не стала закладывать Сати. Я не враг ей!

– Ты говорила неохотно, согласен. Ты даже, как я думаю, сделала немало полезного, сама того не ведая: представила Сати простушкой. Благодаря твоей неразговорчивости за ней не пришли раньше. А вот позже за ней не пришли, – Риан усмехнулся, – из‑за меня. Я добыл данные по опытам и искал девочку, это стало известно. Так что мы тут отдыхаем с полным правом. Мы с тобой молодцы, госпожа Диш. Давай повторим дегустацию вина и перейдем к десерту. «Клубничный сюрприз» ты обязана попробовать, иначе тебя не поймут твои знакомые волвеки.

– Я засну, утонув носом в сливках.

– Ничего. Ты хотела сюда попасть, а кто знает, будет ли время позже… Пей. Домой я тебя обязуюсь доставить в целости и с чистым носом.

Лорана охотно приняла бокал, принюхалась и выпила содержимое мелкими глоточками. Крепленое красное ей пришлось по вкусу при первой пробе, а теперь – еще больше. Настораживал лишь вид бутыли: слишком потертая старая этикетка и настоящая восковая заливка горловины с рельефной печатью. Да еще и малая этикеточка на горлышке, а на ней надпись от руки… Сколько такое может стоить, лучше и не думать! И без того понятно: не по карману ей подобный вкус.

– Восхитительно, – самым светским, как ей представлялось, тоном проворковала Лорри. И оскалилась до коренных, исправляя слащавость похвалы. – Риан, а мне можно один вопрос задать?

– Можно задать один вопрос про Рива и Рика. Другие‑то я не расслышу, старость не радость, – привычно посетовал айри.

– Во‑во, годится. Ну и хитрюга ты! Слушай, а вот Йялл – вы с ним давно знакомы?

– Что?

– Давно ли… ах да, уши у тебя глючат, – припомнила Лорри. – Валяй про братьев, пока хоть это в силе. А ты врать умеешь? Ты же не волвек, ты же не тупишь с их кристальной честностью.

– Кристально‑стайной? – порадовался Риан, расшифровывая новое слово. – Нет, я не так… прозрачен. Слушай про близнецов. Но сперва пообещай и мне одно небольшое ответное одолжение. Вот книга, самая модная книга этого года. Изучи на досуге.

– И что потом? – заинтересовалась Лорри, подгребая поближе шар с записью.

– Потом поступай по собственному усмотрению. Ты ведь, кажется, в свое время относилась к числу тех, кого в Инфосреде именуют ныряльщиками за умение добывать ценности в мутных потоках сведений и погружаться глубоко в информационные омуты. У тебя сленг нелепо слоится, в нем и улица, и Среда, и просто глупая поза, и такое занятное творческое желание изобретать слова… Мне даже интересно.

– Порадовал. Я – и вдруг интересная. Может, еще разок на дегустацию напрошусь.

– Поработай над речью, и я обеспечу вознаграждение. Пока же я поговорил со старшим инспектором Борхом. Улику в виде кольца сдать можно и завтра.

– Ё‑о‑о, отпад! – рассмеялась Лорри. – Прости, я имею в виду, что впечатлилась. Давай теперь трави про близняшек.

– Ты понимаешь, что последняя фраза на хорошее вино не тянет?

Лорри покаянно вздохнула и кивнула. Покосилась на бутыль. И предпочла не комментировать рассказ айри, снова рискуя потенциальным вознаграждением.

Глава шестаяУмение читать

Встретив Горров и убедившись: жить будут, дело исполнили и стаю не подвели, Йялл захромал следом за Тимрэ. Признаваться в том, что нога болит, не хотелось. Не первая травма, он привык и справится. Но айри настоял на своем. И не просто айри – любимый ученик Риана. Как с ним спорить? Приходится рычать, чесать за ухом и терпеть чуть насмешливую и очень искреннюю заботу. В конце концов Тим прав – есть повод для подначек. Так глупо, так непрофессионально подставиться под удар! Чудом выжить при встрече с ничтожеством Литтаримом, которого он в честной схватке – одной лапой и не глядя… Правда, честные схватки бывают только среди стайных. Это‑то он обязан был помнить.

Двадцать восемь лет прожил вне стаи. Так долго! Целую жизнь для человека – весь его взрослый и деятельный возраст, если не учитывать возможностей продления юности. Люди вокруг менялись, и сильно. Он оставался для них абсолютно неизменным. До оторопи, а порой и до неприязни. Прежний напарник, до Ларха, отчаянно завидовал силовой подготовке волвека. Старел, терял силы – и все более мрачнел, замыкаясь в отрешенности. Хотя чему завидовать? Человек имеет семью и дом, растит детей и живет в своем мире, естественно вписанный в систему. А волвек‑одиночка?

Первые пять лет были ужасными. Йялл помнил о своей неспособности создать даже малейшую стабильную связь – не только полноценную дружбу, но хотя бы приязнь, ровную и взаимную. Он раскрывал душу и пытался делиться, но люди не понимали порыва, они ведь не могут так – сразу и до самого донышка. Верить, принимать, ценить. Люди сомневаются и осторожно прощупывают почву. Как слепые… Впрочем, в некотором отношении так и есть: не читают в душах друг друга, а словами запутывают все окончательно. Лгут, умалчивают, приукрашивают, искажают. Не обрабатывают информацию, а формируют ее в своих интересах. «Подают под нужным углом зрения» – так они это именуют. Йялл долго не понимал. И каждое непонимание завершалось болью. Когда открываешь душу, боль предательства особенно велика.

Постепенно он научился считывать смысл, скрытый за словами людей. Осознал, как много всего намешано в звуках речи, тусклых и пустых на слух, лишенных объема, даруемого невербальным подтекстом общения стайных. У людей тоже есть подтекст. Почти всегда. Только он неявный, искажающий смысл основного понятия. Как объяснить стайному, что можно не просто дружить – но дружить против кого‑то? Он по наивности умудрился, сам того не понимая, в первые же годы ввязаться в несколько странных и сложных, частично обозначенных обязательств и альянсов. И скоро обнаружил: дружат‑то уже против него! Азартно, слаженно и хитро… Слишком силен, умен и успешен. Чересчур другой и чужой. Высовывается, выделяется из общей массы.

Люди – хищники по своей сути. Это он понял однажды – точно и накрепко. И принял не в качестве обвинения, а просто как данность. С тех пор делал меньше ошибок, научился определять породу зверя, скрытого в душе каждого человека. Да, у них нет второго облика, видимого. Но кто сказал, что нет и иного – незримого? Есть! Он знал немало людей‑падальщиков и людей‑крыс, изучал с брезгливым интересом людей‑шакалов, загоняющих дичь на измор и без жалости. Ознакомился с людьми‑тараканами, охотно поедающими остатки чужих блюд и при первой угрозе исчезающими в щелях. И научился выбирать для общения иных. Гордился дружбой с сильными и достойными. С Лархом – хитрым, изворотливым и несколько заносчивым, изрядно самовлюбленным и слегка корыстным, но надежным и стойким к предрассудкам. Со старшим инспектором Борхом – хищником большого веса и чудовищной хватки. С Лорри – существом одновременно опасным и беззащитным, озлобленным и трогательно‑добрым. Эта двойственность природы людей уникальна и достойна внимания. В них уживается несовместимое. С точки зрения стаи – это невзрослость, неумение читать и корректировать самих себя. А разве можно – таков логичный вопрос для взрослого волвека – мстить детям? И как с ними – опасными, многочисленными, непредсказуемыми – сосуществовать мирно?..

Еще одна грань одиночества, болезненная и сложная, – это отсутствие семьи. После гибели матери и утраты связи с отцом стало дышать‑то трудно… Порой ужас пустоты одолевал, проступал ледяным потом, будил ночами. Вынуждал мучительно стонать и терпеть, сжав зубы. Волвек крепко привязан к своему роду. Он хранит память стаи, копит ее, создает – и впитывает одновременно. «Он похож на побег дерева, единый и неотделимый от его кроны» – так говорил Лайл. Корни – память, ствол – вожаки и учителя, ветви – семьи. Листья – дети… Он, Йялл Трой, долго оставался сухой веткой, он не смог создать семью на Релате. Как родниться, не соединив избранницу с памятью стаи и не представив роду? Как выбирать важное в жизни – спутницу, если весь мир Релата – не вполне родной… Как строить дом, если сердце по‑прежнему принадлежит иному, покинутому – на Хьёртте?..

Йялл лег поудобнее и прикрыл глаза. Возня с ногой – пустяк. Не боль даже, скорее щекотка… «А вот мысли хуже блох, от них никак нельзя избавиться, они чешутся и зудят, кусают и отравляют ядом сомнений» – так говорил Юнтар.

– Ногу я тебе собрал замечательно ловко, – возгордился собой Тимрэ, закончив работу и присаживаясь на край лежака. – Но душу от боли не лечу, да ты и не хочешь исцеления.

– Я думаю про людей, – вздохнул Йялл. – Я вернулся и принес в большую стаю свое понимание и опыт. Вдруг это приведет к еще большему отчуждению? Мы никогда не станем единым целым – расы людей, айри и волвеков. Мы никогда не научимся говорить на одном, не содержащем неясностей языке. Мы думаем по‑разному и формируем разные ценностные и социальные системы. Зачем я позволил идее людской хищности влиться в сознание стаи?

– Затем, что нежелание замечать чужие особенности и даже недостатки не прибавляет понимания. Ты научился смотреть на людей без излишней наивности и без презрения, как на равных и других. Внес свою лепту, добавил подробностей. К тому же доказал, что разница не мешает сотрудничеству, – улыбнулся Тимрэ. – Йялл, еще вожак Лайл, которого я помню и никогда не забуду, говорил: люди и стая – инопланетяне, но никак не соседи. Надо налаживать контакт, а не строить наспех из соломы общинный шалаш. Все равно или сдует ветром, или кто‑то самый хитрый подожжет, чтобы погреть руки… Контакт развивается нормально. Это я тебе как бескрылый дракон говорю. С высоты своего полета, то есть возраста. Я уверен: без вас общая цивилизация людей и айри неизбежно развалилась бы. Давно, окончательно и бесповоротно. Мы – и люди, и айри – не умеем искать общий язык и не обладаем должной мерой великодушия. Мы нетерпеливы и склонны копить обиды. Но вы постепенно воспитываете нас. Медленно, неощутимо для проживающих короткую жизнь. Но я‑то достаточно давно наблюдаю. Не зря возник новый раскол – это следствие страха наших ан‑моэ. Традиции теряют привлекательность, а Совет ан‑моэ – свою власть. Огрызаются и мстят напоследок, как иначе? Они по‑другому не умеют. Даже Ялитэ, лучший из старейших, предпочитает теневые игры и кривые тропы. Но и он меняется.

– Ты меня утешил, – блаженно улыбнулся Йялл. – Нынешнее безобразие с Сати так настораживает, аж загривок мурашками колет. Я чую угрозу и вред. Прямую угрозу, понимаешь?

– И часть вреда тебе поручено уничтожить в зародыше, – развеселился Тимрэ. – Вставай, хватит занимать лежак для больных, ты необратимо здоров. И очень занят! Генеральный инспектор консультировался с вожаком Дауром. Твой папа рекомендовал тебя для большой экспертной работы.

– Рекомендовал? – гордо блеснул глазами Йялл.

– Да. Генеральный инспектор Фьен Бо ждет в соседней комнате. Он прибыл, как только узнал про неприятности в полете, сведенные к минимуму благодаря работе Горров. И теперь хочет закрепить успех. Иди рычи на начальство. – Тимрэ устало прикрыл глаза и пробормотал едва слышно: – Мне надо оперировать Рива, хотя в Академии сейчас всего одна снавь. Тайе будет непросто… да и мне тоже.

Генеральный инспектор встретил своего подчиненного подчеркнуто вежливо. Как представитель культуры, сильно отличающейся от привычной жителям Центральной провинции, он избегал открытой демонстрации эмоций. Сидел прямо, смотрел без выражения и говорил ровным голосом. Зато – и это Йялл всегда ценил в своем высочайшем начальнике – Фьен Бо не тратил время впустую на протокол и церемонии.

– Шеф‑инспектор Йялл Трой, – азартно рявкнул волвек с порога.

И с удивлением ощутил: он, оказывается, и к этой стае привык – к инспекции со всеми ее человечьими странностями. Ему нравится быть частью системы. Порой надо обрести утраченное, чтобы начать ценить то, что прежде казалось незначительным. Например, свою жизнь на Релате – вполне состоявшуюся.

Фьен Бо коротко указал на кресло. На сухом темном лице читалось утомление. В тени коротких и густых ресниц, похожих на волвечьи, копилось раздражение. То самое, деятельное и несуетливое, которого так боятся многие на Релате.

– Вожак Даур Трой отбыл на орбиту, а может, и на Хьёртт… Отбыл, предварительно пообщавшись с координатором Большого Совета, – сообщил Фьен Бо. – Суть разговора здесь не будет обсуждаться, однако факты, приведенные в его ходе, весьма основательны. Вас и вашего задания касается следующее. Нет сомнений, что в структурах общепланетарных ведомств накопилась целая группа людей, работающих не только на благо Релата. Инспекция выявляет их постепенно, собирая необходимые доказательства. Делается это с регулярностью и педантичностью прополки… Но подобный процесс крайне длителен и сложен. Означенных людей прикрывают очень и очень надежно, не жалея сил и средств. В сложившейся сейчас критической ситуации наших прежних действий будет недостаточно. Есть предположение о наличии прямой угрозы как жизни и здоровью важных лиц, так и самой системе взаимоотношений рас.

Фьен Бо ненадолго замолчал, давая волвеку осознать сказанное. Йялл исправно осознал, подтвердив понимание кивком. Чесать ухо при начальстве было бы нелепо и даже невозможно. Хотя руки так и тянулись. Еще бы! Яснее ясного итог сказанного: уже сегодня у него будут широкие полномочия. Видимо, ненадолго, поскольку в Центральной провинции не любят суету. То есть работать надо быстро и четко.

– Вам придается группа инспекторов и экспертов, курсанты для оцепления и сопровождения тоже будут. Предоставляется право… – Фьен Бо извлек из кармана формкристалл и передал Йяллу, на миг прервав речь. – Право активно читать находящихся сегодня в Гирте сотрудников структур координаторов провинций. Отказ любых лиц от содействия будет расцениваться как безусловное основание к увольнению. – Генеральный инспектор сухо усмехнулся: – Всех сомнительных людишек мы не выловим, шеф‑инспектор, я прекрасно понимаю ваш нескрываемый скепсис. Однако задача пока что не столь глобальна. Желательно по возможности избежать проблем на краткосрочную перспективу. Я хотел бы получить больше людей… то есть волвеков, для этой акции. Однако вожак Даур Трой заверил меня, что на данный момент лишь вы способны точно интерпретировать результат чтения сознаний, у вас уникальный опыт жизни в нашем обществе. План обхода ведомств составлен. Прошу ознакомиться и немедленно приступить.

– Речь идет о расследовании и допросах? – уточнил Йялл, подключаясь к Среде и считывая план.

– Нет, только о чтении с последующим объявлением результатов и вежливой беседой, – покачал головой Фьен Бо. – Поймите, шеф‑инспектор, не все готовы принять и такое нарушение прав личности. Я беседовал с координаторами провинций и их помощниками. Противодействия не будет, но и режима максимального комфорта не обещаю. Идите. Ваши полномочия действительны на всей территории Гирта и его окрестностей до завтрашнего полудня. Это прямое распоряжение координатора Большого Совета.

Йялл молча поклонился и вышел в коридор. Рычания генеральный инспектор не мог слышать, но вряд ли сомневался в наличии комментариев. Полумеры! Всегда и всюду – полумеры. Надо найти людишек, это понимают многие – те же айри и особенно их старейшины. Очевидно, перед Советом, собранным по просьбе этой расы, именно ее лидеры будут устраивать грызню… Но даже теперь предписаны вежливость и ограничение прав, фактически сводящее на нет полномочия. Опознать в человеке второе дно несложно. Но собрать сведения по поводу его замыслов даже без права на допрос… Волвек усмехнулся. Похоже, снова случилось неизбежное и печальное. Люди дали ему право читать, имея в виду чтение мыслей. Слухи и сплетни в Среде который год приписывают стае эту способность. Мифическую, зато такую удобную для формирования атмосферы обид, отчуждения и подозрительности.

Сбежав по лестнице и небрежно толкнув плечом дверь, Йялл довольно взрыкнул. Хорошая группа! Его напарник Ларх по привычке полирует нашивку на куртке, безупречно сидящей по фигуре. Пятеро знакомых ребят, отнюдь не худших, лениво переговариваются и зубоскалят с Роем Орри. Тот, уловив всплеск внимания, первым обернулся и хитро подмигнул:

– Меня временно зачислили в курсанты, Тайя всех убедила. Правда, форму не дали и стэк тоже. Твердят, что гроллы и без того ужасны. Начинаем настройку, шеф? Наши мобили уже готовы.

– Начинаем, – благодарно согласился Йялл.

Настройка общности – непонятное людям свойство стайных. Непостижимое даже. «Вроде несоответствия возможностей зрения», – усмехнулся Йялл. Ну не видят люди многих цветов и оттенков, доступных гроллу. Принять чужие способности как данность, удобную и интересную, не хотят. Это их якобы унижает и делает неполноценными. Глупость! Но люди упрямо морщатся, глядя на показания приборов, и намекают: волвеки склонны преувеличивать и даже выдумывать. Нет указанных явлений, их бы давно зафиксировала современная и прогрессивная техника.

С общностью и того хуже. Среди доступных человеку способов восприятия мира нет даже близкого аналога. Разве что дар снавей… Так люди и его подвергают сомнению. Йялл подошел вплотную к Рою, двигаясь мягко, ровно, неторопливо и неотрывно глядя в глаза.

«Мы» – больше, чем «я». «Мы» – общность, соединяющая опыт и талант всех, формирующих ее, а вместе с тем угнетающая недостатки и ошибки каждого в отдельности. «Мы» – больше, чем дыхание в такт. Это простор полета, разум, обретающий крылья. Это ясность ощущений, недоступная одиночке. Полнота вдохновения, близкая к гениальности.

Рой негромко вздохнул‑зарычал, гораздо ниже доступного людям уровня восприятия звуков. Подтвердил полноту приятия и завершил взаимную отстройку. Рой‑Йялл зашагали к мобилям, спокойно и буднично. Рой‑Йялл сели каждый в свой салон в качестве пассажиров.

– Ведомство природопользования, – тихо распорядились оба. – Вызвать курсантов и обеспечить отсутствие перемещения персонала с этажа на этаж. Мы готовы начать.

Йялл, не включенная в общность малая часть сознания, уловил ноющий, испуганный вздох пилота. Пот, пробивший его мгновенно, и страх, столь же стремительно вырвавшийся наружу с этим стоном. Почему люди боятся неведомого? Не все, но многие. Частично по причине действия древнейших инстинктов, требующих стремиться к самосохранению. Частично из‑за своей массовости, допускающей несамостоятельность суждений и перекладывание ответственности на чужие плечи… Так дети боятся темного угла или страшной тени в коридоре. Только одни находят в себе силы проверить реальность угрозы, то есть идут ей навстречу, а другие прячутся от ужаса под одеялом.

Пилот сжал зубы и резко выдохнул. Он прятался от неведомого минуты две. «Совсем недолго», – благосклонно прикинул Йялл, щурясь и рассматривая набережную внизу.

– Вы сейчас знаете, о чем я думаю? – Голос у парня еще немного дрожал.

– Знаем, что пульс у тебя сто восемь ударов в минуту, причем за последнюю минуту снизился со ста шестидесяти семи, что уже неплохо, – улыбнулся Йялл. – Еще знаем, что ты успешно борешься с атавистическим страхом. И что к нам не испытываешь ни особой любви, ни критической неприязни.

– А подробности? – почти расстроился пилот, направляя мобиль к парковке у входа в ведомство. – Про внеплановый отпуск, скажем?

– Мы не читаем мысли, – заверил Йялл. Чуть насмешливо прищурился и добавил от себя лично: – Как ее зовут, я не могу сказать. Но уверенно ловлю несерьезность намерений. Если вы хотите решить сомнения во время отпуска, не советую. Слишком мало теплоты внутри. Лето, солнце и море не помогут согреть душу.

Пилот несколько напоказ рассмеялся, пожал плечами и небрежно уронил мобиль на свободное место, даже обшивка застонала при касании, спружинив.

– Мысли не читаете, – задумчиво подтвердил он, открывая все люки. – Зато ловите то, о чем я не рискую думать. Значит, не стоит спешить с отпуском.

Йялл кивнул, спрыгнул в траву и пошел к парадному крыльцу с белыми мраморными колоннами, не оглядываясь на мобиль, доставивший Роя. Люди не умеют строить общность. Однако двоих волвеков вполне достаточно, чтобы включить их в структуру, пусть и неполно. Сейчас Йялл‑Рой прекрасно чувствуют всю группу, ловят ее настроение и немного, совсем чуть‑чуть – формируют и настраивают. Только в рамках дозволенного: на внимательность и вежливость, на хладнокровие и ровность отношения, на взаимопонимание и взаимодействие.

– Первый этаж, приемные, канцелярия и служба протокола, – сообщил Ларх, пристраиваясь у левого плеча Йялла, на свое обычное место напарника. Толкнул локтем и тихо добавил: – Здесь дивные девушки работают. Давай познакомлю.

Фраза повторялась в неизменной, невесть когда выработанной форме, год за годом. Десять лет вместе! У Ларха уже старшему сыну четырнадцать, и он со свойственной людям поспешностью судит о напарнике и его затянувшемся одиночестве. В шестьдесят три пора уже внуков растить.

– Сегодня девушки даже тебе не будут рады, – усмехнулся Йялл. – Кто любит допросы и гроллье рычание?

Ларх тяжело вздохнул и замолчал. Однако – Йялл отметил привычно и с долей настороженности – своих коварных намерений не оставил. Зря. Сегодня требуется предельное внимание. Только это, ничего иного.

Волвеки скользили по коридору беззвучно и стремительно. Рой заглядывал в двери слева, Йялл обшаривал взглядом и чутьем помещения справа. Люди оборачивались, охали, роняли вещи – и запоздало изучали уже закрывшуюся дверь. Шепотом ругали желтоглазых зверюг, явившихся на миг призраками и сгинувших, укравших покой и оставивших в душе неприятный холодный след пристального и неделикатного внимания. Даже, пожалуй, спешного и грубого обыска…

Общность утомляет. Особенно если строится она с незнакомым, непривычным и неопытным сознанием. Хорошо хоть Рой принял настройку мягко и полно, работает на совесть и прижился в общности как родной, давний и близкий знакомый. И все же от предельной обостренности чувств ломит виски. В ногах возникает непривычная тяжесть и даже слабость. День кажется бесконечным. Да что там день! Этот коридор – нескончаем. Воздух тяжелый и плотный, приходится с силой прорываться сквозь заросли чужих эмоций. Недружественных, темных, мрачных. За каждой открытой дверью сперва вспыхивает испуг или удивление, затем растет обида. За закрытой и оставшейся позади – взрываются презрение и возмущение, они гремят обвалами нелепых домыслов и обвинений. Темным затхлым ручейком струится едва ощутимый, странный стыд. Люди боятся отдать свои мысли на рассмотрение даже на краткий миг. Словно это и ужасно, и больно, и позорно…

Йялл стер пот со лба. Очень утомительно. Если бы люди знали, как неприятно их читать, они бы и на это обиделись. Второй этаж. «Хорошо хоть, – отметил Йялл, шагая по лестнице, – современные ведомства компактны». Говорят, сто лет назад одна структура природопользования занимала три небоскреба и еще квартал вспомогательных высоток. Неразбериха была огромная, как и само ведомство. Хитрые людишки и ловкие айри потирали руки, загребая непомерные деньги в общей нестройной сутолоке. Тормозили решения, перенаправляли приказы и тасовали людей на постах… Тогда документация у людей еще имела бумажный вид и проблемы копились действительно тоннами. Сейчас стало гораздо лучше. Значит, Тимрэ прав: мир развивается, только это трудно рассмотреть вблизи, при малом количестве прожитых лет и узком кругозоре должности шеф‑инспектора. Он‑то имеет дело с худшими представителями Релата. Почти всегда – именно с ними.

– Этого на беседу, – коротко бросил Рой, бесцеремонно указывая пальцем на человека за дальним столом.

– Да как вы… – начал вполне предсказуемую речь уличенный.

Но его не слушали. Дверь уже закрылась. Прочее – дело сопровождения. Ознакомить с правилами, доставить в зал, заранее подготовленный для шеф‑инспектора с необычными полномочиями, охранять и не отпускать впредь до новых распоряжений, собрать немедленно хотя бы краткое досье, пообщаться с коллегами и друзьями.

Еще один этаж. Йялл почесал за ухом. Есть хотелось зверски – это у него на лице написано сейчас крупно и отчетливо. Лорри, добрая душа, давно бы обозвала звериком и выдала порцию томатного сока. Только в ведомстве, вопреки обещанию Ларха, нет милых девушек. Есть красивые – глянцево‑кукольные, опрятно‑милые, соблазнительно‑хищные и просто интересные. Люди так много внимания уделяют внешности – знали бы, как они смотрятся для читающего!

– Тут у нас сам куратор и его помощники, – бодро предупредил Ларх, первым выглядывая в коридор верхнего этажа. – Йялл, я отлучусь на пару минут. Проверю зал, все же вы сгребли десяток перепуганных людей, их надо привести в чувство, убедить в выгодности сотрудничества и успокоить.

– Лети, идеал инспектора, – рыкнул Йялл.

Ларх усмехнулся и побежал вниз по лестнице. Он всегда любил быть «хорошим» в паре. Любил и умел. Без него трудно вести разговор, мало похожий на допрос. Ларх белокур, ясноглаз и по виду наивен, он ставит закон выше даже приказа координатора. Он на стороне подозреваемых и готов ко всяческим компромиссам, презирает своего грубого напарника и вынужденно его терпит… Йялл прищурился от внутреннего смеха. Люди – удивительные существа. Они умеют играть. Порой это плохо, но иногда – очень и очень полезно. Как‑то он сказал Ларху, что тот, при всей своей безупречной внешности, во время допроса – по сути, пиявка. Напарник обиделся и потребовал повышения до более зловредного насекомого. Хотя бы слепня, умеющего пить кровь и впрыскивать яд, оставляя внушительные шишки на месте укусов.

На лестницу попытался пройти невысокий человек средних лет. Брезгливо обогнул Йялла – и замер под его тяжелой рукой.

– С вами я тоже желаю пообщаться, – высказал свое намерение шеф‑инспектор.

– Нет времени! У меня срочный вызов, я первый помощник, и я должен…

– Тогда вам не придется долго ждать. – Улыбка волвека стала ласковой. – Вас проводят.

Получасом позже Йялл отдыхал в салоне мобиля. Пил томатный сок, щурясь от удовольствия и благодарно вздыхая. Пилот оказался не просто толковым – замечательным. Само собой, про сок ему сказал Ларх. Но парнишка успел и найти, и запасти, и охладить.

– Ведомство промышленной интеграции. – Пилот сам назвал адрес и покосился на странного пассажира: – Там уже одного уволили вчера. С позором. С такого высокого поста, что сказать страшно.

– Я вонючий гролл, – поморщился Йялл, вспоминая любимую дразнилку Лорри и заодно соображая, сильно ли он вспотел. – Мне все равно, кого грызть.

– А многие с утра пострадали? – азартно уточнил пилот.

– Трое на днях улетят убирать кофе, – без колебаний спрогнозировал Йялл. – Прочие, их восемь, – по обстоятельствам.

Хотелось закрыть глаза и подремать. После первичной настройки всегда так – притирка, работа через силу и фаза утомления. Если ее перетерпеть, откроется второе дыхание. Смешное человечье слово! Он куда лучше знает настоящий, стайный смысл второго дыхания. Всякий гролл знает. Плотно закрыть ноздри двухсторонними кожистыми клапанами – держат и критически низкое, и избыточное давление – и перейти на снабжение кислородом от внутренних резервов. Нырять и гоняться за рыбами или бежать через сернистые болота родного и не всегда дружелюбного Хьёртта. До рези в легких, до потемнения в глазах, до исчерпания сил… Как хороша такая работа! Но достается она молодым, старшие должны нести более весомую ответственность. И дышать ядовитым воздухом столичных ведомств, отравленных страхом и подозрительностью.

Йялл потянулся к сознанию Роя. Все же мальчишка еще так юн, каково ему? Надо же: весело и интересно… Впрочем, сам Йялл, впервые ознакомившись с причудами людских душ, тоже находил их занятными. Радует иное – малыш умеет быть великодушным. Не огорчается из‑за злости людей, переходящей в агрессию, – от проклятий и ругани до попыток нанести физический вред. Взять хотя бы ту смешную уборщицу, огревшую его, шеф‑инспектора при исполнении, тяжеленной вазой. Как же, ворвался, чуть не сбил на пол два только что доставленных из тропиков уникальных растения…

– Сколько мы сегодня успеем осмотреть? – снова подал голос пилот, на сей раз паркуя мобиль куда аккуратнее.

– Восемь ведомств, – зевнул Йялл.

– Шеф, но завтра уже не будет эффекта внезапности, – заговорщицким тоном сказал пилот. – Надо их брать тепленькими!

– Завтра они будут горяченькие, – подмигнул Йялл. – Страх и ожидание обнажают второе дно.

Ведомство промышленной интеграции своим настроем полностью подтвердило прогнозы Йялла. Здесь бояться и ждать начали еще вчера. Визиту не удивились, на шагающих по коридорам волвеков смотрели без раздражения, с какой‑то грустной обреченностью. Людская гордость – странная штука. Эти так удручены выявлением в своей среде нечистоплотного сотрудника, что готовы терпеть проверки… И даже внутренне их одобряют. «Оказывается, и у других нелады, а не только здесь», – думали они.

После особняка ведомства промышленной интеграции, бледно‑желтого с белой отделкой в стиле поздней неоклассики, был дворец семисотлетней давности постройки – красный гранит и медное литье, медицина и социальная поддержка. Рой восторженно охал, по мере возможности рассматривая неповторимый интерьер. Ларх шевелил бровями и подмигивал девушкам. Тут их имелось немало – весьма симпатичных и чудовищно, воистину по‑медицински, бесцеремонных. Йялл непроизвольно чесал за ухом, когда его рассматривали особенно заинтересованно и норовили транслировать свое внимание. Еще бы! Почти все учились в Академии, волвеками их не удивить.

После визита в розовое здание с уникальными фресками и омерзительным людским составом – ведомство контроля Инфосреды – Йялл перестал обращать внимание на интерьеры. Он ощутил настоящую усталость. Общность всегда неравномерно давит на создавших ее. Он в паре – вожак, он несет бремя, но он же и пользуется в большей мере открывшимися возможностями. Рой – только подпитывает и стабилизирует. С полной самоотдачей, ровно и профессионально, что даже странно в его юном возрасте. «Лет через десять, – прикинул Йялл, – такой партнер может дать в паре больше». Сформировать настоящую структуру многогранного эха, а также идеальную модель для боя, синхронного пилотирования и любой иной экстремальной работы, ограниченной временем и предельно точной.

К тому времени, когда сгустились поздние летние сумерки, выгнавшие с работы даже самых занятых в преддверии Большого Совета сотрудников всепланетарной системы управления, группа Йялла закончила свою работу и распалась, чтобы утром снова начать чтение. Мобили приземлились на центральной площади, где парковка разрешена в течение ничтожных пяти минут. Пилоты высадили всех, попрощались и улетели. Ларх исчез, у него дела, надо писать отчеты. Рой покрутил головой и заулыбался. Девушки из гранитного медицинского особняка ждали возле маленького кафе с приметной вывеской‑картинкой: крупная морда, явно гроллья, рвет клубничину.

– Йялл, ты тоже приглашен, – заверил Рой, прикрыв глаза и цепляясь за удобно подвернувшийся под руку столб освещения: общность распалась достаточно легко, но все же первый миг разделенности надо зафиксировать и проконтролировать. – Хорошие девушки, они на практике у деда Ясеня жили полгода. Поужинаем, порычим.

Йялл покачал головой, формируя в сознании вежливый отказ. У него были свои планы на вечер. Очень давно намеченные и неисполнимые до нынешнего времени, до возвращения в стаю. Даже не планы – своеобразные обязательства, возникшие тридцать лет назад, но так и неурегулированные. Он не успел даже поговорить с Кроном после того случая, и теперь, в теплых сумерках, пахнущих речной влагой и близким морем, побрел от площади к набережной, а затем вдоль парапета, вверх по течению реки Карниссы. От заполненных ресторанчиками и клубами шумных кварталов старого города – к более тихим и удаленным, обслуживающим. Шел и думал: «По крайней мере, Крону здесь хорошо и уютно. Хотя бы так…»

Старинная улица Возчиков, мощенная булыжником, вильнула от набережной влево и запетляла, уворачиваясь от зеленых изгородей, каменных и чугунных оград. Раздалась, выбравшись на простор. Превратилась в широкую дорогу немыслимого для нынешних времен вида. Камни пригнаны ровно, под слабой росой блестят тускло и пыльно – словно сама древность города осела на них, обещая ненадолго остановить время.

Крон, само собой, гостя заметил издали. Открыл дубовую створку добротных ворот и ждал, прислонившись широким плечом к бревнам. За тридцать лет он изменился невероятно. Йялл даже тряхнул головой. Он помнил мальчишку, высокого тощего недоросля неполных семнадцати лет. Казалось – все так и останется, память не ведала иного облика.

Но возле ворот стоял огромный волвек. Йялл задумчиво предположил, что тот выше его самого и явно массивнее. Наверное, все сто сорок килограммов… Странно видеть столь внушительного, обстоятельного волвека – и с роскошной темно‑бронзовой шевелюрой да с кожей, до странности похожей на человечью. Хотя чему удивляться? Таковы все арры стаи, те, кто не смог миновать трансформацию и не обрел второго облика.

– Я очень ждал тебя сегодня, – улыбнулся Крон. – Не надеялся, что выберешься, дел много, понимаю. Но ждал.

– Давно хотел с тобой поговорить, с того самого вечера, – вздохнул Йялл, быстро шагая к воротам. – Но видишь, как все вышло. Я сам натворил невесть что и вернулся к разговору гораздо позже, чем желал бы. Тридцать лет!

– Ты стал похож на отца, – заметил Крон. Играючи качнул тяжелую створку: – Проходи. Только не спеши, я вас должен познакомить.

Йялл заинтересованно принюхался и шевельнул бровью. Едва получив право снова стать частью большой стаи, он запланировал визит к Крону. О его работе и жизни знал и прежде, следил по мере возможности. Уникальная по нынешним временам должность: главный конюх Центральной провинции. Заодно и ветеринар, и зоотехник, и гролл знает кто еще… Все церемонии и протоколы людей держатся на его широких плечах. Ни один парад не проходит без учета его рекомендаций.

Створка подалась без участия Крона. Из тени двора высунулась огромная конская морда. Бешеный лиловый глаз с подозрением блеснул под густой длинной челкой. Конь всхрапнул, решительно ударил копытом по камням, высекая искры и вынуждая землю вздрогнуть. Крон улыбнулся совсем не изменившейся, знакомой Йяллу детски‑счастливой и чуть застенчивой улыбкой. Крепко хлопнул по необъятной конской шее:

– Это мой Лоцман. Как инспектору могу сообщить паспортные данные: тяжеловоз, снежская упряжная порода, класс – элита, мать – Марка, десять высших наград на смотрах и двенадцать безупречных жеребят, этот – лучший. Отец – Лаг, стоит в моей конюшне, уже за мной не ходит – стар, все дела оставил на сына.

– Дела? – весело прищурился Йялл, роясь в карманах. Достал ржаные сухари, запасенные заранее для этого случая, предложил коню. – Знаю я ваши дела… Только ты мог умудриться счесть коней своей стаей. И они тебя опекают. Лоцман на меня прямо вызверился. Защищает и предупреждает.

– Опекают, – без обиды согласился арра, пропустил Йялла во двор и закрыл ворота. – Ты же знаешь, меня долго пытались довести до взрослости. Пока Тайя не разогнала всех и не сказала, что я могу жить так, если не желаю иного. Она меня сюда и устроила. Часто навещает, огорчается, что я до сих пор предпочитаю этот маленький мир большому. А я полагаю, что и в большом нет никого надежнее Лоцмана.

Крон снова хлопнул коня по шее и слегка оттеснил в сторону. Пошел через двор, и огромный жеребец зашагал следом, норовя уткнуться волвеку в ухо или дернуть зубами воротник.

– Не возражаешь, если мы будем ночевать не в доме? – уточнил Крон, беззлобно отпихивая любимца в сторону. Нырнул в добротную дверь небольшого дома и продолжил говорить оттуда: – Лоцман чудовищно упрям. Пять лет назад я улетел по делам, так он разбил не только свое надежное бревенчатое стойло, но и стену конюшни. Каменную. Хорошо хоть мы поработали с генетиками, у этого поколения копыта не трескаются и не нуждаются в ковке. Если бы буянил его папа Лаг, я бы с ума сошел, борясь с трещинами и прочими проблемами, а так отделался скандалом и выговором. Служба сохранения истории озверела, узнав про разрушение стены конюшни, памятника планетарного значения возрастом более восьми веков.

– Сколько он весит? – заинтересовался Йялл, восторженно оглаживая огромного коня.

– Тонну без полусотни килограммов, метр семьдесят девять в холке, – гордо сообщил Крон, выбираясь из дома.

В охапке он держал два пухлых матраца и пледы, на локте висела сумка с припасами. Йялл отобрал сумку и пошел за хозяином в глубь обширного двора, через малую калитку – в сад, затем тропочкой в некошеной траве – к холму, пологому и пустому. На вершине имелся деревянный настил. Там Крон бросил свою ношу и взялся устраивать удобное лежбище.

– Лоцман водит парады, – продолжал он хвалить коня. – Наизусть знает церемониал. Работает без подсказок. Его обожает весь город, у него есть «конюшня» в Среде, очень популярная. Его ценят художники. Лома, малыш, покажи статую!

Конь перестал обнюхивать сумку, отступил на пару шагов, фыркнул и вскинулся на дыбы, аккуратно поджимая передние лапы. Лапы! Иначе Йялл и подумать не мог. Мохнатые от колена, толстые, заканчивающиеся огромными, подобными сковородам, копытами. Гарцевал огромный конь легко, хотя холм от его движений слегка дрожал. Поиграв в статую с минуту, конь опустился на все четыре ноги, всхрапнул, резво развернулся на месте и ускакал к основанию холма. Там начал придирчиво выбирать траву, то и дело поглядывая на любимого хозяина: не обижают ли.

– Значит, ты не изменил мнения, – вздохнул Йялл, усаживаясь на шерстяной плед, брошенный поверх умягченного матрацами лежака. – Как ты тогда сказал? Мой зверь…

– Мой зверь – определенно хищник, – сухо и упрямо согласился Крон. – Очень крупный и опасный. Я не могу его выпустить, поскольку он слишком иной, чем я. Мы плохо понимаем друг друга. Точнее, он меня не слушает и не слышит, приходит ночами и портит сны. Искушает азартом бега и красотой полноценного зрения. Рычит в ухо о пустынях Хьёртта. Но я не сдаюсь.

– Род Энзи славен своей последовательностью, – чуть насмешливо подсказал Йялл. – Ты последовательно упрям. Ты не желаешь быть полноценным единением двух начал. Мой зверь тоже хищник, Крон Энзи. Мой волк, как называл личную тень каждого первый вожак. Зверь ловок, силен и желает побеждать. Он охотно выслеживает добычу, азартно рвется в бой и понимает скрытую природу людей гораздо лучше, чем добрый и наивный лвек, моя тонкая духовная составляющая. Но ведь мир не идеален, просто надо себя знать. И выбирать длину поводка для волка.

– Не стоит, – огорчился Крон. – Мы уже все обсудили. Я не могу дозировать удар. Даже этого не умею. А удар у меня и в семнадцать был – сам помнишь… Я трус, Йялл Трой. Я это знаю и смирился со своей ущербностью. Если на меня нападут ночью в городе, я убегу.

– Бегаешь ты быстро, – невесело прищурился Йялл. – А если ты будешь не один?

– Мои друзья – Лоцман и его табун, – совсем тихо отозвался Крон. – Они бегают еще быстрее. Я не готов рисковать слабыми. Поэтому я здесь и поэтому я один… В Гирте не бывает волнений. Тут полно сотрудников инспекции и нет угрозы неприятностей.

Йялл нехотя кивнул. С болью в душе признал очевидное: Крон внешне изменился полностью и ничуть – внутри.

– Если бы ты был трусом, все удалось бы исправить, – печально заверил друга Йялл. – Но ты ужасающе добр. Ты страдаешь неправильной, бессильной добротой идеалиста. По‑хорошему, тебе надо было бы работать в инспекции, чтобы избавиться от нелепого преклонения перед жизнью во всех ее проявлениях. Не хмурься, я знаю, о чем говорю. Есть люди, которым я готов ломать шею не просто по работе, то есть при наличии прямой угрозы жизни. Я желал бы намеренно их подловить, без серьезного основания. Один раз хрустнуть шеей такой др‑ряни – радость. Чтобы другие люди, нормальные, жили спокойно. В этом смысл. Люди не только сами бывают внутри черны, но тянут в тень иных. Силой и хитростью, болезненно, настойчиво и подло.

– Ты взрослый, и ты вожак, – без малейшего протеста кивнул Крон. – Я понимаю твою правоту и принимаю ее, ты ведь читаешь мое сознание. Понимаю и принимаю… но зверя не могу отпустить. Я тяжелее тебя на семь кило, Йялл. Тренировки не забросил… Не знаю, кто из нас будет лежать мордой в траве, если…

– Ты, – азартно хлопнул по пледу Йялл. – Для драки нужна здоровая злость, в тебе ее нет. Может, проверим?

– Лоцман будет против, – виновато вздохнул Крон. – Хорошая порода. Риан ко мне иногда ходит. Я даже его убедил в совершенстве снежских, хотя сердце он по‑прежнему отдает гриддским скакунам. Для волвека они мелковаты… Снежские – моя большая любовь. Они лучше людей, в них нет даже намека на хищность. Они не предадут и не забудут добра.

Йялл порылся в припасах, щедро разломил надвое большой круг хлеба и щелкнул языком, глянув искоса на коня. Лоцман не подвел: в несколько прыжков одолел холм и замер рядом, толкая в плечо огромной головой. Смешной – бородатой, с высоким, гораздо гуще и длиннее гролльего, ворсом. Скушал хлеб аккуратно, чуть отодвинулся и предостерегающе всхрапнул. Мол, угощение беру, но хозяина и друга берегу неукоснительно.

– Посмотри в его глаза, – предложил Йялл, разгребая длинную челку. – Он тот еще зверь! Он вожак по‑своему, и он не усомнится в праве наказать врага. Нет, Крон, я уверен в своей правоте и в том, что ты ее однажды примешь. Твое одиночество рано или поздно иссякнет. Ты слишком умен и хорош, чтобы сидеть в лошадином мирке и не работать в полную силу на пользу большой стаи. Просто еще не пришло время. Тайя права, не надо торопить события и подсказывать решения. Пока не надо.

В сумке нашлись и засахаренные фрукты, и свежие яблоки, и варенье. Грибное желе, соки, творог. Кислое кобылье молоко, продукт местный, явно изготовленный в этой округе. Лоцман ревниво изучил припасы, угостился цукатами и ушел. Редкий и светлый туман раздавался возле его боков, пропуская великана. Йялл проводил коня взглядом и лег на спину, с восторгом погружаясь в созерцание летнего неба. Крон тоже лег и всмотрелся, охотно формируя подобие общности. Не зря в Академии среди студентов есть такая шутка: вместо любительского телескопа можно позвать в гости пару волвеков, это выгодно. Бесплатно и гораздо более увлекательно.

Хьёртт, самая яркая вечерняя звезда нынешнего небосклона, низко стоял над горизонтом. Близкий, притягательный для взора, родной… И Крон, и Йялл не видели его пустыни три десятка лет. Сейчас оба охотно и с теплотой вспоминали родину. Вдвоем – это уже не тоска и не боль. Просто тихая грусть, по‑своему приятная. Ее можно и нужно выплеснуть в низком и торжественном рыке приветствия ночи.

Лоцман в низине возмущенно всхрапнул, слушая басовитый тяжелый звук, и не только звук – скорее вибрацию тумана. Но развивать свое раздражение конь не стал. Хозяину он мог, видимо, простить все его странности.

– Йялл, а как ты его держишь, своего зверя? – тихо, одними губами, шепнул Крон.

– Никак, – зевнул Йялл. – Ты ведь не удерживаешь Лоцмана и не требуешь от него защиты или сопровождения. Просто вы – пара. И ты в этой паре – лвек, душа… А он – копыта и тонна живого веса. Кстати, он прыгает? Уж больно велик.

– Детей очень любит катать, с него даже самые маленькие не падают, – охотно похвалил коня Крон. – Напрыган идеально на высоту препятствия в полтора метра, выше – только с опытным седоком. Я допек генетиков, и проблемку с прочностью копыт и костей мы в целом решили, заодно поработали и убрали многие сложности содержания этой породы. Мокли у них копыта, подгнивали. Сейчас все ушло. Подвижность выросла, связки стали эластичнее. А характер остался. Сердце у снежских огромное, в них есть благородство отношения большого к малышам. Одна беда с прыжками – ямы.

– Ямищи, – рассмеялся Йялл, показав широко разведенными ладонями обхват копыта.

Он порылся в припасах и достал крепкое крупное яблоко. Хрустнул, решительно кусая полбока. И снова окунулся в созерцание звездного неба, подернутого легкой кисеей тумана, из‑за которого далекие солнца казались перламутровыми, каждое сияло собственным радужным ореолом. Теперь Йялл любовался крупной голубой звездой в созвездии, издревле именуемым народами степи Глазом Скакуна. Крон тоже смотрел с удовольствием. Для него Скакун определенно был не безымянным и принадлежал к северной породе.

Тишина живого мира удивительна. Она облекает собой, как вторая кожа. Соединяет с природой и наполняет душу счастьем. Позволяет найти и обрести то, о чем так долго твердил Риан своему ученику. Не одиночество – но уединение.

Мир странно устроен. Он больнее всего бьет самых лучших, добрых, щедрых и сильных… Особенно мир людей. Но ведь иначе, наверное, и быть не может. Они сами подставляются под удар. Потому что не могут остаться в стороне и не умеют быть зверями даже в нужный момент. Когда остается только рвать – чтобы даже не выжить самому, чтобы других спасти. Хотя это оправдание не снимает тяжести содеянного и не облегчает ношу все той же ответственности, выделенной без мерки, с верхом, вожакам. Еще учитель Юнтар говорил: «Вожак щедр душой и добр, но от этого его когти не утрачивают ни остроту, ни хватку».

Йялл смотрел в глаз небесного скакуна и, осторожно отгородив уголок сознания для личного, думал о Кроне Энзи, родном правнуке первого из вожаков свободной стаи. К сорока семи Крон так и не встал на лапы – это беда, огорчение и боль всей стаи. До сих пор его второй облик – лишь сон. Даже глаза выдают затянувшийся отказ от взрослости, не обрели прозрачной желтизны, остались детскими, какими были в семнадцать. Серовато‑карими. Темными. Йялл подумал, что люди, пожалуй, не всегда и догадываются с первого взгляда, что Крон – волвек. Лохматый, с рыжевато‑бурыми волосами, темноглазый, с характерным выговором коренного жителя Гирта. Наверняка он редко и мало общается с людьми. Только по мере необходимости. Разве хоть один житель большого и неуютного мира может сравниться в обаянии с безупречным Лоцманом?

Тридцать лет назад Крон готовился поступать в Академию. Он интересовался медициной, много общался с Тимрэ и учился взахлеб, его негласно, но уверенно присматривали заранее в кандидаты на место главного врача «Иннара». На Релат Крон прилетел впервые, все ему казалось прекрасным, необычным. Он, как и многие другие стайные, наивно радовался и открывал душу новому. Охотно общался со сверстниками. Не было и намека на проблемы… До той ночи. Йялл поморщился и сменил позу. И сейчас вспоминать противно.

Беззвучный крик Крона расслышали многие – по сути, все волвеки, находившиеся в городе. Он, Йялл, сын вожака, и тогда умел быть быстрым. К тому же находился рядом, примчался на место через полторы минуты.

Пахло горелым мясом и кровью – страшно и резко, он впервые слышал этот запах, такое из памяти не стирается. Крон лежал неподвижно, искаженный, скрюченный, истекающий кровью. Рядом гордо одергивала свою блестящую кофту дочка какого‑то важного человека, работавшего в планетарном ведомстве и, само собой, устроившего кровиночку на подготовительные курсы в Академию.

Девица не смотрела ни на Крона, ни на второго юношу, лежащего у стены. Она торопливо проверяла качество сделанной только что записи. Сама произошедшее и подстроила, чтобы на следующий день выложить отснятое в Среде. «И сразить всех наповал» – так она объяснила во время расследования обстоятельств дела, гордо фыркая и поправляя прическу. Мол, она самая красивая в Академии, всегда мечтала, чтобы за нее дрались всерьез. Люди – слабаки, от них многого ждать не приходится. Город Гирт удручающе тих и не предлагает нужного набора впечатлений. Но она умна и ловка, срежиссировала спектакль от начала до конца. Главным героем должен был стать волвек, он эффектный. Любой волвек – хотя бы Крон, с которым знакома была всего‑то два дня, ничего еще не понимающий в людях и их подтексте понятия «дружба». Его легко было привести в нужное место, ведь «ночью опасно возвращаться домой одной». Влюбленный в девицу парень – человек, ровесник Крона, тоже оказался там, где предписывалось планом. Не один – с приятелями, и не вполне трезвый.

– Для этого и существуют подруги, – твердила нелепая и чудовищно безразличная к содеянному девица.

Для того чтобы накачать людей подозрениями, спиртным и подначками.

Итог: красавица – жертва в лапах грязного волвека. Его чутье нельзя обмануть – но и обманывать уже не надо, ситуация для съемки сложилась. А пьяный человек ничего не заподозрил.

Совершенно банальная история. Похожие, пусть и не столь страшные, случались и до, и после. Излишняя наивность – с одной стороны, и бездушие, непонимание, расчет – с другой.

Увы, на сей раз все окончилось на редкость мрачно. Пьяный ухажер девицы оказался сыном шеф‑инспектора, он не только поверил намекам и возжелал мести, но и явился уничтожать врага с папиным стэком, снятым с режима опознания владельца. Крон это понял первым и успел сделать многое: отстранил за спину спутницу, спасая существо, ничуть не достойное спасения… Попытался доказать отсутствие агрессивных намерений, шагнул к противнику, не делая резких движений и выбирая момент, чтобы изъять оружие. Отстранил с линии удара стэка пьяного приятеля мстителя. Попытался транслировать в сознание окружающих воздействие, запрещенное вне критических условий и направленное на успокоение. Почти успел и почти справился.

Если бы девица не желала боя превыше всего иного, дело ограничилось бы бранью и несколькими неприятными минутами стояния под угрозой оружия. Но вышло иначе: спасаемая толкнула волвека вперед, грудью на стэк. Мститель непроизвольно, реагируя на крик и резкое движение, задействовал оружие… Крон получил тяжелейшую комплексную травму: левое легкое создали заново, как и ребра, кожу, сосуды и мышцы. Непростая операция, возможная лишь при ассистировании двух снавей, но успешная.

Одна беда: едва Крон открыл глаза, ему подробно рассказали о том, что стало со вторым участником ночного инцидента. Нашлись «добрые люди», чью откровенность сполна оплатил отец зачинщицы происшествия. Удар у правнука вожака Лайла и правда был поставлен безупречно. Уже едва живой, пораженный стэком, волвек все же отнял оружие и смял грудную клетку противника, практически прорвал насквозь. Если бы мститель был волвеком, его живучести хватило бы на несколько минут. Один шанс на спасение – но имелся бы… У человека сил и живучести оказалось слишком мало.

Крон, осознав ужас произошедшего, очень надеялся на адекватное наказание. Однако запись, сделанная зачинщицей событий, полностью его оправдывала. Спас девушку, успел локтем оттолкнуть с линии удара стэка пьяного сообщника мстителя. Не допустил активации наиболее опасного вида атакующего воздействия, рассчитанного на массовое поражение, что уничтожило бы всех участников ночного происшествия… Оборонялся строго в рамках дозволенного. Награждать впору! Только как жить после такого? Как, если чувствительность к эмоциям позволяет осознать и воспринять все, что о тебе говорят и думают в отчаянии родители погибшего юноши.

А ведь еще есть Среда и сплетни, есть общее мнение сверстников. Двойственное, причиняющее муки. Одни осуждали и презирали выродка и нелюдя, это больно и тяжело. Но еще страшнее и непонятнее оказались эмоции иных, восхищенных и готовых сделать зверя своим идеалом…

В мире людей жестокость имеет странное и сложное обаяние. Она может казаться притягательной, интересной. Порой так удобно восхищаться простыми решениями и радоваться сильной руке. Пока эта рука не дотянулась до тебя… Я лениво зевнул, заставляя себя погасить раздражение. Мне, шеф‑инспектору, нечего и сомневаться: я сполна наделен отрицательным обаянием. Накопились дела за время службы, репутация сложилась. Приросло… А еще я выработал стойкий иммунитет к чужому мнению. Крон не смог… Его потряс и уничтожил тот факт, что в мире людей доброта не имеет обаяния. Доброту принимают за слабость, за ней обязательно ищут спрятанную и ловко замаскированную выгоду. Доброта своей нормальностью, отсутствием эффектов, боли и ореола таинственности скучна для людей – молодых, быстрых в принятии решений, неразборчивых в оценках, излишне агрессивных…

– Ты опять думаешь о той ночи, – укорил Крон. – Я научился о ней не думать.

– От прошлого нельзя отгораживаться, – возразил Йялл. – Ты все сделал правильно. Точнее, пока ты себя мог осознавать, действовал идеально. А потом… ты смял ему ребра не потому, что ты зверь и хищник. Стэк сформировал непроизвольный мышечный спазм, какая уж тут дозировка усилия… Я знал шеф‑испектора, потерявшего сына. Мы общались. Сначала было тяжело, он пытался отмолчаться, но потом мы нашли взаимопонимание. Он тебя никогда не винил, ни в чем. Только себя. Стэк следует хранить в служебном мобиле, причем в состоянии однозначной идентификации владельца. Он знал… Но не мог и представить, что небольшое нарушение инструкции так страшно откликнется. У людей нет общего сознания, нет обязательных правил простейших рутинных дел, становящихся автоматическими в исполнении. Я здесь тоже разболтался. Самодисциплина ослабла. Стэк раз десять бросал в комнатах и на работе, как игрушку. Ты, наверное, уже знаешь: меня вчера моим же оружием чуть не прикончил айри Литтарим.

– Все слова правильные, мне нечего возразить, – виновато буркнул Крон. – Только во второй раз я не готов попасть в похожую ситуацию. Я стал гораздо крупнее и сильнее, то есть опаснее… Значит, надо держаться Лоцмана.

Йялл мрачно почесал за ухом и промолчал. Почему‑то ему казалось еще утром, что переубедить Крона будет несложно. У других не получилось, но это у других…

– Когда закончится нынешний переполох, я приведу к тебе свою стаю, – начал строить новый план Йялл. – У меня теперь есть сестренка, Сати. Лоцман ее покатает?

– Конечно, – охотно отозвался Крон. – Надеюсь, ты теперь не исчезнешь надолго. Даже по важным делам. Научу твою сестренку плести Ломе гриву в косички, отправлю с ним купаться. Приезжай, здесь хорошо. Спокойно.

Йялл молча улыбнулся, отсылая благодарность. Прикрыл веки, уговорил себя не огорчаться и просто отдыхать. Потому что волвеки из рода Энзи упрямы, но и волвеки из рода Трой ничуть не проще. Если он, сын вожака, взялся поставить друга на лапы – он своего добьется! А пока надо заниматься неотложными делами, отдыхать, копить силы для завтрашнего продолжения инспекции ведомств. Готовиться к допросам айри и людей, пытавшихся уничтожить Лорри и Паука во время полета… В общем, гора дел.

Глава седьмаяТрудно ли выговорить свое имя?

Многие мечтают видеть мир в четыре глаза. Иметь возможность изучать явления и предметы в объеме и с разных сторон. Обладать несколькими мнениями и общаться, даже спорить, всегда понимая доводы оппонента. Быть сразу и обществом, и его частью. Никогда не терять связи с миром и отдыхать по очереди, сохраняя непрерывность течения времени.

Они обладали перечисленным всегда, с рождения. Правда, им постоянно внушали, что их двое и что у целого есть разные тела и сознания, даже для каждого – отдельное имя. Они соглашались с этим, чтобы не расстраивать близких. Они привыкли звать Ривом дневное сознание, более общительное и склонное радоваться солнцу. Риком было ночное, обожающее луну и пустыню. Как можно разделить день и ночь? Остановив вращение мира – не иначе… То есть уничтожив этот мир.

И мир остановился. Буря боли и отчаяния прокатилась, сметая привычное. Надо было держаться, пока длилось общее дело. Держаться, надеяться и ждать. Но задание завершилось, а улучшение так и не наступило. Общее «мы» распалось. Это было похоже на удар широкого топора, разрубившего единое надвое. То, что после удара едва теплилось, страдая от своей неполноценности, не было Риком или Ривом. Всего лишь обрубком – изуродованным, кровоточащим, погруженным в кромешный ужас пустоты. Единственным странным ощущением, удерживающим на краю небытия, оказалось одиночество. Чужое – сам обрубок целого не мог испытывать ничего подобного. Чтобы быть одиноким, надо хотя бы осознавать себя как отдельное существо. Такое имелось рядом. Теплое, крошечное и независимое. Оно преспокойно жило в условиях одиночества. Оно понятия не имело о том, что иное состояние имеет смысл. Оно, бывает и так, находило одиночество нормальным и естественным.

«Когда‑то очень давно учитель Риан назвал подобное самодостаточностью». Это было первое после крушения привычного мира осознанное воспоминание. Чье? Непонятно. Но за ним следом в сознание втиснулось требование: тот, маленький, нуждается в защите. Кто‑то настаивал на своей правоте, вынуждал слушать. Тот, одинокий, детеныш, сам не выживет. Еще тот – сирота, у него нет семьи. Никакой. И стаи нет. Ужасно.

«Как можно существовать в полном одиночестве?» Это была уже мысль. К ней удобно цеплялись обломки утраченного миропорядка. Надо оберегать слабого. Ответственность – это уже работа и задание, ради выполнения которого необходимо жить. А еще пробудилась жалость: тот – совсем один и детеныш. Шевельнулось удивление: как же он выживает и не сходит с ума? Как вращается его мир? Что для него день и что – ночь?

«Кстати, сейчас ночь». Это был готовый вывод. Осознанный. Нечто цельное, дающее право обозначить себя, уцелевшую невесть зачем часть счастливого утраченного прошлого, как ночную составляющую угасшего «мы».

«Я – Рик». Мир и не подумал возобновить вращение. Однако пустота утратила свою безграничность. Надо заботиться о младшем. Надо спасать его от ужаса полного и смертоносного одиночества. И самому спасаться.

Открыть глаза оказалось трудно. Как будто он предавал общность, позволяя существовать этому новому «я», не имеющему связи с угасшим «мы». Никакой связи. Ни эха боли, ни ощущения гибели. Только теплый детеныш на спине. С ним связь есть: он не спит и он голоден. Веки нехотя создали щель, позволяющую убедиться: мир продолжает существовать. Плоский, обрезанный жалким кусочком поля зрения, ведь невозможно теперь видеть с двух ракурсов. Мир еще и замкнутый, нет отклика на зов. Но детеныша надо накормить.

Пришлось поднять голову и осмотреться. Комната. Окно с широким подоконником, стол, пара кресел. Две кровати. Слабый свет старого месяца, закрытого облаками, ложится штрихом на пол в щели штор. Пахнет морем, лесом и цветами. Знакомое место – общежитие при Академии. Вот и еще один стул, совсем рядом. Рик недоуменно встряхнул головой: как он мог не опознать присутствие человека? Маленькая девочка, совсем худенькая, с тусклыми серыми волосами, сливающимися с полумраком комнаты. И глаза серые. Спокойные, большие. Слишком по‑взрослому смотрят на него. Во взгляде – одиночество, нормальное и привычное для этого существа. Как будто можно быть единственным и последним живым сознанием в мире – и перенести даже такое…

– Я и есть единственная, – явно разобрав смятение, отозвалась девочка. Дернула острым плечиком: – Никто не понимает, что я такое. Не человек, не айри, не волвек и даже не вполне айк – это такой генный гибрид айри и волвека. Тимрэ все проверил и честно мне изложил. Но я и сама подозревала подобное. Всегда, с тех пор, как осознала себя. Я пока что половинка, так сказал Риан, он мудрее всех, ему можно доверять. Когда найду для себя нечто недостающее – стану целым, он обещал. Еще Риан сказал, что именно поэтому я выбрала себе кота. Коты самодостаточны. Я у него учусь. Тебе тоже надо учиться. Ты готов, ты ведь уже признал за собой личное имя. Ты – Рик Горр. А я Сати. Котенка зовут… нет, не скажу. Сделай еще одно усилие. Смени облик. У тебя получится, я верю. И тогда мы поговорим. Я расскажу тебе, как обстоят дела у Рива и Ринка.

Девочка встала и быстро вышла из комнаты. Котенок на загривке возмущенно взвыл, спрыгнул и метнулся к двери. Подсунул в щель лапу и стал пытаться оттянуть на себя препятствие. Действовал он сосредоточенно. То и дело шипел, дергал хвостом и высоко, воинственно‑обиженно мяукал.

Рик усмехнулся во всю пасть. Теперь стимулов к самостоятельным действиям накопилось очень много. Без смены облика он не мог выяснить подробности о судьбе семьи. Странная девочка тоже интересна, с ней нужно поговорить, это важно. Да и изучение котенка, независимого до неправдоподобия, хотелось бы продолжить. Трансформация прошла быстро, как и одевание. Некто, по запаху незнакомый, приготовил вещи, уложил в одно из кресел. Стандартные полуоблегающие брюки темно‑зеленого цвета. Мягкая рубашка на тон светлее, с коротким рукавом. Сандалии. Так одеты все студенты‑волвеки, прибывающие на учебу в Академию. Некоторые люди над одинаковыми вещами смеются, советуют строем бегать и хором рычать. Их глупые замечания остаются без ответа. Какой смысл объяснять каждому, насколько жизнь на родном Хьёртте иная? Что все младшие охотно и с гордостью участвуют в работах вне куполов, практически каждый день бегают гроллами‑разведчиками. Выходят в пустыню часто из одного купола, а ночевать добираются в другой. Не тащить же вещи с собой! Вот уж глупость… Любая семья, куда мордой ни ткнись, хоть к волвекам, хоть к человекам в дом, – примет, разместит, накормит. Хозяйка достанет из шкафчика стандартные вещи – и отдаст. Удобно. А красота, мода, стиль – это женские слова. Или семейные. Взрослые волвеки, живущие своим домом, очень ценят уют.

Рик размышлял усердно и неторопливо, заполняя пустоту в душе и отчаяние безответности зова. Никого рядом – это же невозможно! Он в Академии, тут обычно до двух сотен стайных поблизости, а то и больше. Но все сознания молчат. Он людей и то не слышит…

Едва щель открывающейся двери стала заметна, котенок сунулся к ней, шипя и царапая пластик с удвоенным усердием. Выскользнул в коридор, увидел Сати и тотчас отвернулся. «Вот еще, и никого я не искал», – было написано на мордочке. Рик усмехнулся и покачал головой. Зато он – искал. Звал! И не слышал ответа, хотя рядом, на диване, сидят и Сати, и сама жена вожака – Тайя.

– Приветствую, – вежливо поклонился Рик, подошел и сел в предложенное кресло. – Я утратил дар прямой речи и вынужден обходиться словами?

– Временно, – утешила Тайя. – Мы с Сати очень старались, нам помогали многие. Это условие твоего нового задания, очень важного для стаи. Ты обязан научиться жить самостоятельно. Второе твое задание – безопасность Сати. Будь при ней. Оружие и инструкции получишь у Йялла. Теперь он для тебя старший.

– Да, принято, – тоскливо выдохнул Рик.

Жена вожака встала, ободряюще улыбнулась и пошла прочь. Рик проводил ее взглядом. Отчего‑то некстати припомнилось: люди считают Тайю самой красивой женщиной Хьёртта. Он, оказывается, раньше не придавал этим словам значения. И не замечал, что двигается она по‑кошачьи мягко и гибко. А ее короткие волосы светлы настолько, что переливаются радугой неявных оттенков, на кончиках вспыхивая золотом. Неужели в четыре глаза можно видеть хуже, чем сейчас, двумя собственными? Странная идея. Но ведь очевидно: они с братом смотрели как‑то не так. Неужели в общности может скрываться ущербность? Закрытость для внешнего, делающая изучение мира существенно неполным, однобоким.

Сати села на подлокотник, дернула за рукав, привлекая к себе внимание.

– Ты был без сознания полные сутки. Рив в порядке, спит и лечится, – сказала она. – Ринк тоже спит и лечится. Сперва никто не сообразил, что он ранен, и серьезно… Держался, а как вас сдал, свалился. К ним не пускают, но ты не беспокойся, декан Тиэрто вернулся и занимается больными. Я его видела. Такой внушительный айри, он справится, мне сам Риан пообещал. Что еще хочешь узнать?

– Надо накормить котенка, – припомнил Рик.

– Он вымогатель, – сморщила нос Сати. – Он даже у директоров умудряется клянчить, у айри Ялитэ и у второго, который человек. Еще он бегает на пристань и побирается в ресторанах, прямо стыдно, с его‑то родословной на рисовой бумаге, с его сапфиром и гордым именем Гиркс Пятый… Пошли лучше тебя накормим, а? И меня заодно. Глядишь, Йялл нас уже сытыми найдет, он пока занят, но скоро освободится.

Рик согласился. Сам повел девочку в ближайшую столовую, на ходу выясняя, от кого и от чего, собственно, следует оберегать девочку. Сати отвечала охотно, говорила много и эмоционально. С ней оказалось посильно преодолевать тянущую жилы пустоту неполноценности.

Ночью в столовой было пусто, работали только сервисные слаги. Предложить они могли нечто безвкусное и лишенное запаха, предназначенное для длительного – а как предположила Сати, и вообще вечного – хранения. Рик нахмурился, попытался сообразить, есть ли у него, лично у него, счет? Обычно за все платил Ринк, он же старший.

– Да, запущенный случай, – рассмеялась Сати, узнав причину заминки. – Пошли к Лорри. Она все равно, как я понимаю, не спит. Весь день дрыхла, и не просто так – у знакомых медиков Йялла. Ее чем‑то полезным накачали, так похорошела! На человека стала похожа.

– А была? – запутался Рик.

– Тощая синюшная шалава, – вынесла приговор Сати. Покосилась на смеющегося волвека и добавила еще более трагическим тоном: – Сама же она и говорила: «Полкило румян плюс погашенный фонарь – и я еще вполне гожусь для дела».

– Странные у тебя представления о красоте, – задумался Рик, плотнее настраивая связь с сознанием кота.

Отметил заинтересованно: у того отличное ночное зрение, пусть и иного типа, чем у волвека, требующее привычки. Слух… слух тоже неплох. Нюх слабоват, но в целом партнер занятный.

– Представления странные, – передразнила Сати. – Какие есть… Учти: ты обязан сказать ей, что она очень красивая и что ей не дашь на вид больше двадцати двух. Хотя до двадцати двух ей еще дней десять у медиков спать без передышек. Мне Тимрэ объяснил, что люди теперь проходят какие‑то специальные процедуры раз в десять лет, чтобы дольше жить. Методику разработала стая, это совсем надежно и безвредно. И что Лорри еще не поздно, а моей бабушке Томи уже поздно в этом участвовать.

– Да, медики обещали, что теперь люди станут жить дольше и стареть позже, почти как наш народ, – кивнул Рик. – Мы идем в архив?

Без привычного ощущения живых сознаний было неуютно. Ночь казалась опасной и непредсказуемой. Хотелось красться, принюхиваясь и не отпуская девочку от себя ни на шаг. Спасибо, его не отключили хотя бы от одного сознания – от кошачьего! Конечно, приходилось мириться с чудовищной недисциплинированностью этого существа, с примитивностью зачаточного разума животного и неполной синхронностью по слуху и тактильным реакциям. Еще и усы эти странные… Рик даже чихнул от двоения сознания. Не родное, не близкое даже, а все лучше, чем пустота. Вдвоем можно гораздо надежнее охранять объект. Да и привычнее оно – вдвоем…

В десяти шагах от двери архива котенок восторженно воскликнул: «Яо!» – и метнулся в густую траву, предав интересы дела ради старого следа какой‑то никчемной мыши. Рик зашипел от досады, ослабил контакт своего сознания с Гирксом и стал вполне самостоятельно принюхиваться и присматриваться. По всему выходило: архив теперь важнее директорского корпуса. Ночь – а тут толпа!

Лорана Диш, женщина, которую недавно охраняла семья Горр, сидела на диване, поджав ноги и уместив на коленях малую консоль. «И не рассмотреть, похорошела ли», – отметил Рик. Считывала информацию: на лбу широкая контактная полоса, накрывающая глаза, гибкие отростки присосались к коже затылка от макушки и до самой спины. Волвек присмотрелся: точно, дорогущее оборудование полного контакта, раньше в архиве подобного никогда не было. На происходящее вокруг Лорана не реагировала, целиком погруженная в Инфосреду. Пальцы быстро перебирали что‑то не существующее в реальности, но видимое и осязаемое там, в ином состоянии. На среднем – Рик сразу отметил – то самое кольцо с темными квадратными вставками, за которым, судя по всему, и шла охота. Время от времени Лорри на ощупь проворачивала кольцо на пальце, прижимала к гнезду консоли и довольно хихикала. Находясь в Инфосреде, люди контролируют реакции не полностью, так что помимо смеха окружающим доставались и словесные комментарии довольно странного толка.

– Урою, – хмыкнула женщина в очередной раз, пальцы забегали быстрее. – Щас мордой об стол…

– Лорана, – возмутился из глубины комнаты старший инспектор Борх, сидящий за большим столом. – Я тебя оштрафую за недостойное поведение. И отключу от Среды на десять суток.

– Ага, – невпопад согласилась женщина. – Уже почти. Ё‑о‑о, ну отпад…

Борх тяжело вздохнул, поднимаясь из своего кресла. Глянул на Сати, ее провожатого. Жестом пригласил к столу, оставив угрозу штрафа неисполненной. С сомнением присмотрелся к волвеку:

– Ты который из семьи? Вроде в сознании должен быть пока что один Рик, и то едва ли.

– Рик Горр. – Было странно представляться этим именем всерьез, от себя одного, но волвек старался. – Это мы… то есть как раз именно я, вызывали инспекцию во время нападения.

– Вызывал, – поправила Сати, притащив подушки, уложив их в свое кресло и устраиваясь теперь сверху, на одном уровне со всеми. – Садись уже. Хватит искать врагов, тут никто на меня не нападает.

Рик сел, по привычке чуть пригнувшись, плотнее сжавшись в кресле, чтобы не казаться слишком массивным: люди отчего‑то чувствуют себя неуютно в присутствии крупных волвеков. Хорошо тому же Рою Орри, он весит всего‑то девяносто килограммов, его воспринимают адекватно. А когда видят Горров – мрачнеют, замыкаются в себе. Правда, сегодня он один.

– Полет помнишь за всех троих, за это ваше «мы»? – понадеялся Борх, не проявляя признаков мрачности и испуга. Рик запоздало догадался: инспектор привык общаться с Йяллом, который на пять‑шесть килограммов тяжелее любого Горра. – Я пытаюсь установить, что происходило и всех ли нападавших удалось выловить. Рычал ты по моему каналу знатно, я не понял, само собой, ни ползвука. Но записал и передал Йяллу. Шеф‑инспектор разъяснил суть послания нормальными словами. И заодно сам расстарался, выгнал в северные предгорья всех когтистых студентов, задал точные координаты поиска… Клянусь отрыжкой зеленого дракона, так шумно в эфире не было никогда. И так искренне нам, инспекторам, не радовался прежде ни один задержанный. Показания людишки дают наперебой. – Инспектор раскатисто расхохотался и обернулся к сухорукому старику, сидящему справа от него: – Я им сказал: снаружи стерегут воспитанные гроллы, аспиранты‑медики, старшим при них ответственный волвек, профессор и все такое… Мол, надумаете совершать побег – вас будут ловить не больно, с полным знанием анатомии. Они поняли как‑то превратно.

Старший инспектор мечтательно улыбнулся, вздохнул, нехотя прервал рассказ, возвращаясь к основной теме. Он желал восстановить подробности нападения. Рой сообщил что мог, но, увы, он не сумел описать даже точную последовательность событий, сознание хранило лишь рваные фрагменты, словно две трети времени исчезло из восприятия… Борх погладил приготовленный шар для записи показаний, закатил в гнездо. Уточнил, можно ли начинать.

– Конечно, – согласился Рик, усаживаясь посвободнее. Прикрыл глаза. – Мы находились в полете двадцать восемь минут семь секунд, когда возникло ощущение внешнего внимания. Мы стали формировать плотный контакт с Роем, за это отвечал Ринк, он старше и опытнее, к тому же лучше встраивает в нас сторонние сознания. Мы… то есть Рив‑Рик, изучили угрозы по курсу. Было два больших высотных мобиля, внутри сидели люди, всего четырнадцать сознаний с учетом пилотов. Пикировали сходящимися курсами. Вооружение только ближнего боя, ничего серьезного.

– Откуда сведения? – нахмурился Борх.

– Мы же их читали, – пояснил Рик. – Людей в условиях боя мы читаем полностью, айри – хуже, они умеют таить намерения. Рой встраивался двенадцать секунд, мы уже повредили мобили и мы… то есть я… остался их сажать и блокировать люки.

– На ваших мобилях есть вооружение дальнего действия?

– Как сказать, – задумался Рик. – Это стандартные малые МП – не мобили даже, а корабли противометеоритной службы Хьёртта. У нас там дважды в год приходится дежурить над куполами. Атмосфера слабая, сами понимаете, камнепад может повредить города. Орбитальная автоматика обычно справляется, но МП дежурят постоянно, для страховки. Это наша разработка модели корабля, он пригоден только для пилотирования волвеком, зато – в любом из обликов. Защита действует в отношении всех угроз, а вот атаковать на дальней дистанции МП способны только на мертвые объекты, лишенные даже тени сознания. В слиянии с контролем мы не ошибаемся при целеуказании, беспилотник можем убрать всегда, как и обычные метеориты. Против пилотируемых систем действует блокировка. Мы… Я вернулся к охраняемому мобилю Роя на тридцать первой минуте полета. За это время мы, точнее Ринк‑Рив, убрали два беспилотных аппарата. Рив держался ближе к охраняемому мобилю, на вероятной линии огня. Когда появился пилотируемый мобиль, он мог только закрыть охраняемую нами цель. Это было уже на пятнадцатой секунде тридцать второй минуты полета. Я был выше чужого мобиля, я им занимался. Повреждал, сажал, блокировал – все как полагается… Внутри были три человека и один айри. Ринк поймал брата в падении. Когда я вернулся к охраняемому мобилю, мы… То есть они, Рив‑Ринк, заканчивали работу с последним объектом, там опознали семь сознаний, два айри и пятеро человек. Садиться не желали, Риву‑Ринку пришлось их убеждать. Еще один объект находился поблизости. Одиночное сознание, айри, малый мобиль, мы его восприняли, но он сразу ушел. Стало безопасно, мы осознали позитивный прогноз по полету. Могу записать на шар полное воспоминание, но мне нужна стандартная система соединения с Инфосредой, я отключен от прямого общения.

– Пиши. – Борх вложил в руку волвека контактную полосу. Снова обернулся к Пауку: – Теперь я понимаю до конца, почему в их городе не воруют и вообще не шалят… Милая семейка. Мне бы такую в инспекцию. Ну да ладно… У нас нет полной картины передвижения МП даже с орбитальных систем слежения, не успели засечь. Я полагал, что живое существо таких маневров не выдержит.

Старший инспектор с неудовольствием поморщился. Люди, а тем более айри, из любого, самого наилучшего и ясного дела могут при желании создать нечто противоположное. По сути, он, старший инспектор, только что завершил сбор данных для расследования. Обвинить семью Горр решительно ни в чем нельзя, их награждать бы следовало! Однако у мира людей иная логика. Уже сутки Инфосреда забита разнообразными сплетнями и слухами, якобы личными свидетельствами и обрывками записей: волвеки напали на людей, убивали направо и налево, их ужасная стая рыщет по горам и ловит кого‑то. А может, просто охотится.

Глупость? Хуже – сознательная и грамотно подготовленная провокация. Совет, назначенный спешно и так же внезапно отодвинутый по срокам, состоится через два дня. Если слухи будут копиться такими темпами, к тому времени начнется настоящая смута в умах. И кто прав, будет уже неважно. Люди часто не хотят и не умеют докапываться до истины. К тому же кампания против стаи началась не сегодня. Чего стоит хотя бы книга, в продвижение которой богатейший айри Релата вложил немыслимую сумму. Месяц назад была грандиозная презентация. «Пепел сожженных душ» – самое модное и шумное событие года… А утром здесь, в зале древней ратуши города Гирта, состоится встреча поклонников с автором. Неслучайное совпадение в преддверии Совета, тут и сомневаться не стоит.

– Все, урыла, – сыто промурлыкала Лорри, стаскивая с головы похожий на спрута контактный шлем. – Борх, ты, кажется, мне угрожал, да? Мне, такой законопослушной, при окладе и ва‑аще неузнаваемой?

– Ты ругалась при Сати.

Лорана виновато пожала плечами. Энергично помассировала пальцами кожу головы, взбила волосы. Оскалилась в своей давней хищной улыбочке.

– Не в первый раз я при ней ругалась, увы. Но я постараюсь впредь быть корректной. Слушай, выдели мне красавчика Ларха в кавалеры, лады? Мы с Томи и еще одним парнишкой идем встречаться с писателем. Это так важно… будет вообще полное ё‑о‑о, если не явимся.

– Мне казалось, места в зале расписаны заранее, – удивился Борх.

Лорана дернулась было гордо показать палец с широким кольцом – средний. Сообразила, что жест выходит двусмысленный, виновато хмыкнула, сняла ценную вещь и положила на ладонь. Погладила ободок, подмигнула инспектору:

– Эта штуковина вскрывает инфосистемы. Вообще любые, усек? Нам бы с Пауком такую семнадцать лет назад… Мы бы щас правили Релатом. На пару. Твой зеленый дракон утомился бы икать.

– Лорри… – Инспектор обреченно вздохнул, из последних сил сопротивляясь желанию задержать и оштрафовать хулиганку. – Ладно. Будет тебе Ларх. Но учти: еще одно нарушение общественного покоя и порядка…

– Не одно, не боись, подниму пыль до небес, – подмигнула Лорри и принялась отгибать пальцы: – Воровство, нарушение права на тайну личной информации, клевета с домыслами и этими… инсинуациями, прямой плагиат плюс имущественные, как ты любишь говорить, терки.

– Коuда мы перешли на «ты»? – запоздало разозлился Борх.

– Ё‑о‑о, ну хватит дуться, – отмахнулась Лорана. Подмигнула инспектору: – Как подумаю, сколько я буду стоить к полудню – сама себе завидую. Прорвемся… Мне бы ногти наточить и прическу сваять. Не могу же я скандал закатывать в таком виде? Томи опять же требуется подкрасить и встряхнуть. Третьего погорельца встретить, все ему втолковать. Дел – куча!

Широкое кольцо с темными бриллиантами звучно стукнуло по столу, пару раз качнулось и замерло. Лорана последний раз подмигнула окаменевшему старшему инспектору и удалилась, имитируя гроллье рычание усердно, но неумело. Сати помахала ей вслед. И вздрогнула, взглянув на беззвучно встающего из кресла Рика. Растущего – он расправил плечи и оказался огромным, плотным и опасным. Запись воспоминания завершил и теперь пустыми глазами всматривался в нездешнее. Зашипел, оскалился, прыжком метнулся к двери – и сгинул в ночи. Паук сухо зашуршал своим странным смехом.

– Полагаю, Гиркс напоролся на крупную мышь и позвал на помощь, – предположил он. Убрал кольцо в сейф, тщательно запер старомодный, даже не цифровой, замок. – Сати, девочка, тебе надо отдыхать. Детям, даже самым необычным, по ночам полагается спать. Пошли. Я расскажу тебе сказку. Мне ее показал Рой, очень красивая. Про хчел и цветы.

– Лучше объясни, что затеяла Лорри!

– Завтра, то есть уже сегодня, сама увидишь. Идем. Тут такое дело… – Паук невесело усмехнулся. – Людей ведь на Релате много. Почти миллиард. В последнее время численность стабилизировалась, это была большая и малопонятная мне до поры работа Совета… Но – не суть. Стая вне нашей планеты насчитывает семнадцать тысяч волвеков, да еще пятнадцать тысяч людей добавь – получишь население Хьёртта, целиком, со стариками и младенцами.

– Мало, – догадалась Сати, послушно устраиваясь на диване, под теплым пледом.

– Кое‑кто полагает, что именно сейчас выгодно и удобно разрушить мир между расами, – кивнул Паук. Возмущенно фыркнул: – Ладно я… Меня презирали – я отвечал тем же. По мелочи гадил, тут да там, каждый зарабатывает на жизнь и разбирается с врагами как умеет. Но чтобы вредить всем сразу не ради дохода, а по злобе! Редкая гнусь. Закрывай глаза, дальше я буду говорить только про хчел, – строго предупредил старик. Поправил плед. – Мне так хочется их увидеть… Они золотые и гибкие, как металлические змейки. Глаза у них крупные, сетчатые, переливаются радугой, искорками вспыхивают. Передние лапы мощные, копательные. В два сгиба, тонкие, но сильные. Этими лапами они и звук издают. Стрекочут. Так, знаешь: тр‑р‑р… И ползет шелест по почве, далеко слышен. А вверху шевелится солнышко. Пуховое, беленькое, чуть поменьше нашего.

Сати прикрыла глаза. Она уже видела, пусть и смутно, то, о чем рассказывал Паук. Другой мир, где не бывала прежде. Ярких и юрких хчел. Солнышко. Там было хорошо, никто не высмеивал калек и не презирал слабых. Это казалось особенно важным для сухорукого старика. Сати ощущала его жажду увидеть нездешнее и разделяла ее. И еще одну жажду – тоже. Йялл мечтал попасть домой, встретить отца. Было бы замечательно понаблюдать и понять, что это такое – настоящая семья… Сати улыбнулась, уже засыпая. А хчелы сновали, суетились, тащили сухой серо‑пыльный куст к воде. Верилось, что у них все получится, куст напьется и расцветет – значит, будет и мед…

Проснулась Сати поздно и сразу поняла: день уже давно настал. Гиркс сидел у подушки и умывался, совершенно довольный собой. В кресле поодаль щурился Рик, наблюдая за ней и за котенком. Улыбнулся, подмигнул:

– У меня уже хорошо получается говорить «я». Мы с Гирксом тренировались. Гнули спины, точили когти и смотрели на луну. Потом я выяснил все про свой денежный счет, сходил и заказал нам завтрак, мы насытились. И готовы кушать обед. Одевайся.

– Где остальные?

– Паук, то есть Юки, ушел в Среду час назад, его, считай, нет, настраивает систему безопасности и параметры доступа к закрытым разделам архива. Борх возится с задержанными. Йялл недавно присоединился к нему, закончив непонятную мне инспекцию… Тайя у медиков, Рив‑Ринк спят, но нам, то есть им, гораздо лучше. Риан забегал, передал тебе привет, кусочек торта и еще трех больших креветок для Гиркса, их уже нет, но счастья было много… Риан сказал, что занят, они с директором намерены кое‑кого воспитать. Велел записать встречу с людским писателем для дальнейшего анализа, ему не нравится происходящее. В Академии роится туча инспекторов, в столовых их больше, чем мух. Дюжина охраняет нас и архив в целом. Через двадцать два часа состоится посадка межпланетника на ближнем малом космодроме в трех сотнях километров отсюда. Даур Трой будет в Академии завтра после заката. Еще вот важное для нас… и для меня. Скоро в Гирт прилетит наша сестра. У нас ведь есть сестра.

– Я думала, вас, Горров, трое в семье.

Сати так заинтересовалась, что сразу села, пошарила по полу, подобрала сандалии, натянула, поправила смятое платье. Ловко перехватила брошенную Риком расческу, взялась нещадно и поспешно драть свои тонкие, но густые волосы.

– Она сбежала из дома в десять лет, – прищурился Рик, встал, подошел, отнял расческу и стал бережно разбирать и причесывать волосы своей подопечной. – Нам, Рику‑Риву, было семь, и мы ее довели. Мы Вирью попросту не замечали, мы были совершенно несносным существом. Не представляю, чего стоило Ринку вырастить нас. Мы украли у него целую жизнь. Стыдно. Уже час мне очень стыдно. Меня даже Гиркс пожалел.

– Хватит меня чесать, и так хорошо.

– Тогда пошли, буду кормить, – согласился Рик. – И включу запись. Интересно у людей… у них писатели водятся. Врут от начала до конца, а их все равно уважают.

– В стае нет писателей?

– Мало, – ответил Рик. – Сейчас – два. Две. Тайя придумывает сказки для детей. Не как люди, а для полного восприятия, с ощущениями, с фоном. Это очень большая работа. Ей помогают, иногда до двух десятков наших со‑чувствуют, настраиваются. Вторая писательница у нас ничего не придумывает, она постепенно восстанавливает точную историю Хьёртта. Год за годом, кропотливо. Вообще женщины у нас более, как обожает говорить Риан, независимые, чем мужчины. Мы, мужчины – стая, мы гроллами бегаем и проникаемся общими идеями. Они не меняют облик, зато создают и оберегают то, что является духом семьи. Мама влияет на свою семью сильнее, чем вожак. Гораздо сильнее. Мы – Горры, скорее всего, были бы самостоятельнее, если бы нас растил не один Ринк. Нет, ты не подумай, мама жива, но она очень всем нужна, работает на «Иннаре», у нее редкий талант интуитивной отстройки сложных систем. Дома бывает раз в году, и то не каждый год. У нее разница с отцом в возрасте была без малого сто лет, он ушел в память рода, а мама предпочла спасаться от душевной боли работой без отдыха…

Сати умылась, села к столу. Восторженно охнула, когда Рик внес огромный бак с клубникой. Оказывается, Рой тоже заходил, рассказывал о своей работе с Йяллом. Заодно доставил этот подарок, присланный от деда Ясеня. Помимо ягод для позднего завтрака предлагались творог, фрукты и даже запеканка. Правда, подозрительно коричневая, явно плод личного кулинарного усердия волвека. Уточнять Сати из вежливости не стала, просто положила в тарелку небольшой кусочек. Похвалила вкус. Рик заулыбался. Настроил прием из зала ратуши и тоже подсел к столу, стараясь не слишком часто брать ягоды из бака.

В зале шумели и переговаривались, ни одного пустого кресла не наблюдалось, зато люди плотно стояли в проходах и возле дверей. Почти у всех в руках были книги, хотя покупать в бумажном виде – дорого. Уже лет сто издают только в подарочном исполнении, как сказала бы Лорри, «со всеми тупыми наворотами».

Сама Лорана, к немалому удивлению Сати, обнаружилась в зале. Расположилась вальяжно в первом ряду, где ее трудно было не заметить. Волосы перекрашены в светло‑золотистый тон, платье кричаще красное, облегающее и явно дорогое. Ногти тоже красные, длинные – как когти. Макияж яркостью несколько похож на то, что Йялл называл боевой раскраской, но сделан гораздо профессиональнее. Рик подвинул ближе консоль, приблизил первый ряд, рассматривая знакомых поподробнее.

– Не двадцать два, – задумался он, – но все равно замечательно, я ее едва узнал. Справа пожилая симпатичная женщина – кто такая?

– Моя бабушка Томи, – гордо выдохнула Сати. – Она тоже хорошо выглядит. Ей идет брючный костюм, и кружево смотрится… забойно.

– Нехорошее слово, не подходящее для бабушки. У Лорри выучила? – догадался Рик и перевел обзор левее: – Интересно. Этого я знаю, мы зовем его Шейном. Его Йялл Трой направил в стаю шесть лет назад. Сам проводить не мог, он же был одиночка, но оплатил мобиль и сообщил все важное через Борха. Странное существо, обиды по любому мелкому поводу, все через себя, с болью. Опять же легкие у него были негодные, сидел на ваших лекарствах сколько себя помнил. Задыхался, быстро ходить не мог. Весил, страшно сказать, пятьдесят два кило… Его дед Роя три года выхаживал. Этот чудак то вешаться лез, то обвинял всех вокруг в том, что его силой удерживают и мозги ему мутят. Потом каялся и прощения просил. Нервный. Мы – Рик‑Рив, я имею в виду, его два раза в пустыне искали. Уходил умирать, так он объяснял свое поведение. Мы ощущали, что его лекарства не отпускают, вот и бесится. Потом травки поел, какой следует по гролльему чутью, привык к новому месту. Семью выбрал, его приняли. Теперь он Шейн Орри. Полагаю, он и приволок клубнику. Волвек бы по дороге больше съел.

Последняя мысль показалась Рику особенно приятной, он быстро кинул в рот несколько ягод и прожевал их вместе с хвостиками. Пошарил обзорно по залу, разыскивая знакомые лица, но никого больше не обнаружил. Вернул крупный план первого ряда. Чуть помешкал и выбрал вид сверху‑сбоку, позволяющий наблюдать и за пустыми пока креслами у стола – для автора нашумевшей книги и его сопровождающих.

– И что? – дернула за рукав Сати. – Больше этот Шейн не хочет умирать?

– Нормальным человеком сделался, – кивнул Рик. – Весит как полагается – все восемьдесят семь при его немалом росте. За клубнику с Роем научился драться. Сообразил, что это весело. Год на Хьёртте жил, напросился. Мы его любим. Он хоть и не писатель, зато стихи про пустыню начал сочинять. Мы ведь стихов писать не умеем, нет у нас пока что настоящих поэтов. Да и язык этот, словесный, не вполне наш. Первый Ясень, ныне покойный, он умел на гролльем созвучия сплетать. Вот уж за душу берут! Только люди их не понимают… Говорят, мы рычим хором, а кто виноват, что у нас разные возможности связок и слуха? И что люди не воспринимают со‑чувствия, вложенного в звучание?

В зале стало еще более шумно. На задних рядах застонали, зашевелились, вскочили в рост, даже забрались с ногами на сиденья и подлокотники кресел, норовя хоть что‑то разглядеть поверх голов сидящих. Сати мужественно проглотила последний кусочек жесткой запеканки, отхлебнула сок и стала смотреть. Ей никогда прежде не доводилось видеть писателя. На стыке проекции зала и стола уже лежал стильный старомодный справочный листок. Там значилось, что книга Мориза Билле за месяц переведена на три десятка самых распространенных языков Релата, что ее прочли в Инфосреде миллионы раз, что подарочный тираж дважды приходилось допечатывать, пока не исчерпался запас бумажного сырья, поскольку лес для книг рубить сверх лимитов нельзя… Новый тираж будет через месяц, и он весь раскуплен заранее.

После таких ценных и вдохновляющих сведений Сати ожидала увидеть писателя совершенно особенным. Может быть, похожим на Риана? Она задумалась, усвоенным у Йялла жестом почесала ухо. Разочарованно хмыкнула.

Нет, если бы не читать эмоциональный фон передачи – писатель сгодился бы в интересные люди, просто по внешности. Рослый, идет быстро, сам крепкий, гордо держит голову, волосы у него длинноватые и чуть волнистые. Вот и крупный план. Глаза ясные, подбородок широк и хорошо очерчен, брови прорисованы ловко, прямо трагически, слегка неровно…

Сел, тряхнул головой, улыбнулся устало и благодарно. Руку к сердцу прижал, поклонился. Вздохнул, прикрыл глаза на мгновение. Рик азартно сгреб десяток ягод.

– Никогда не смотрел на людей без считывания эмоционального фона, – рыкнул он, облизнувшись. – Потрясающе. Как интересно! Ведь вижу по мелочам, что все вранье, позерство, а в целом – впечатляюсь. Прямо можно с ним в пустыню бежать, вдвоем в патрулирование… строить «мы» и гордиться общим видением.

– Ага, – фыркнула Сати. – Там он тебя и скушает. Он так думает, он ведь тоже не читает. Хотя щас его будут жрать, как сказала бы Лорри. Запись идет?

– Само собой, со всех точек сигнал снимаем, пишем полный объем, как Риан и велел.

Свет в зале потускнел, только кресло писателя оказалось выделено теплым, домашним, золотисто‑зеленым сиянием. Получилось эффектно – как будто он сидит в полумраке, возле камина или лампы… В центре зала появилась полупрозрачная копия кресла и человека в нем, чтобы всем было видно одинаково хорошо: человек этот утомлен, под глазами тени, на лице тревога, даже затаенная боль на красивом, не старом еще лице с решительными складками у губ, с волевым подбородком. Длинные крепкие пальцы сплелись, локти оперлись о край консоли, подбородок тяжело угнездился на сгибе кисти.

– Вот мы с вами и одержали первую победу, – задумчиво‑негромко начал писатель. Чуть помолчал, ожидая, пока тишина в зале сделается прозрачной, идеальной. – Мы – люди… Велика ли моя заслуга? Я думал об этом, когда шел сюда. Знаете, я ведь…

Повисла новая многозначительная пауза, мужчина виновато‑трагически скомкал улыбку, словно проглотил случайную слезу. Покачал головой, прикрыл глаза. Он страдал, сомневался и надеялся. Рик даже хлопнул в ладоши, оценив паузу и послание без слов.

– Я только позволил себе сказать то, что многие из вас ощущают давно, – тихо выговорил Мориз. – Знаете, я вспомнил тот день, из детства… – Он снова смолк и скорбно сжал губы. – Все мы мечтали попасть сюда, в Академию. Все мальчишки пыльного ничтожного городка в степи. Это было как мираж, как несбыточное и яркое, манящее и обманное видение… Академия, лучшие наставники Релата, счастливый билет в большую жизнь. Впрочем, вы же читали. – Он снова улыбнулся, чуть более тепло. – Говорят, благодаря мне многие снова стали читать и думать над словами, вспомнили это древнейшее таинство проникновения в суть сокровенного, скрытого за первым рядом образов. Нет‑нет, я не претендую. Не моя заслуга – время пришло. Время думать и анализировать, время смотреть правде в глаза. Самой горькой и трудной правде, не отворачиваясь и не жалея себя…

Сати фыркнула. Дернула Рика за рукав и указала пальцем на ухо писателя, приблизив его в обзоре. Шепнула:

– Ему диктуют подсказки, сканируя эмоциональный фон зала.

– Сам слышу, не глухой, – буркнул Рик.

Девочка сморщила нос и стала водить пальцем по рядам, переключая обзор. Тут верят – а тут нет. Тут фанатеют дуры, а здесь зло и агрессивно ждут указаний к действию. И наконец, вот подсадной крикун. И еще, и тут…

Возле кресла писателя высветился круг, в нем обозначилась фигура женщины, видимая в контрсвете, силуэтом.

– Серое небо над нами, беспросветное, душное, чадом несбудущегося наполненное. Оно еще впереди, оно еще, казалось бы, может явиться, озарить нашу жизнь. Но не дано, ничего не добиться и не изменить. Борьба – удел сильных, сохранивших надежду… Мы лишь в отчаянии цепенеем, пока горят, горьким дымом иссякают мечты. Боль сжигает сердца. Нет исхода и нет надежды. Мы обречены существовать. Наблюдать, как несбудущееся становится несбывшимся, уплывает в прошлое… Нас сюда сгребли, как сухой ломкий пепел. Сожгли наше настоящее – и освободили пепелище для ярких и сильных, умеющих действовать сообща, ловко размечающих контур своего сбудущегося. Небрезгливых, им не тягостно топтать пепел. Им не больно, они другие. А нас… нас приковали к яви отчаянием поруганности, беспросветностью долгов, бездушием сильных мира. Гордость быстро сгибается и сохнет, остается только ее тень. Глубоко в душе, почти невидимая даже нам самим. В сгоревшей душе, не нужной никому. Когда становится так пусто и черно, прочее уже можно… Посильно и предать, и продать, и промолчать. Посильно…

Голос сошел до едва слышного шепота. Сати резко указала пальцем на кресло в дальнем углу. Оттуда послушно застонала подсадная кликуша. Еще двое в зале всхлипнули вполне искренне. Круг света погас, писатель теперь выглядел еще мрачнее.

– Я пришел сюда сознаться перед вами в своих грехах, – сказал он проникновенно. – Я не писал книгу, лишь обработал дневники. Три дневника – три новеллы. Три несбывшиеся жизни. Настоящие авторы, коим я обязан славой, умерли, вот как все страшно… Даже не так: они погибли, насильственной и мучительной смертью. Их голоса звучали в моем доме, а сами они уже ушли. Их увели силой и до срока… Подобное надо знать. – Мужчина обшарил взглядом лица, убеждаясь в том, что его слушают и поддерживают. Понимают – хотя бы здесь… И продолжил с болью в голосе: – Думаете, мне помогли рассказать вам правду? Нет! Я как сейчас вижу их – тех, кто вершит наши судьбы в Большом Совете. Мне говорили: нельзя. Надуманно, фальшиво, ни слова правды, взято из чужой жизни…

Мориз тяжело задохнулся словами и сник. Сокрушенно покачал головой. Снова собрался с мыслями, гордо выпрямился:

– Они живут в иной реальности, они – наделенные властью. Циники. Перестраховщики. Черви в трупе давно сгнившего закона. Они говорили – нельзя так прямо и грубо рушить межрасовый мир. Они твердили: это трудный вопрос, мы вынуждены сосуществовать, мы зависимы от тех, кто владеет основами нынешнего благополучия. И это – не люди…

Повисла еще более долгая пауза. Писатель с напряжением осмотрел зал.

– Но можно ли обвинить меня в том, что я осмелился, что я говорю устами умерших – ради живых? Ведь молчать невозможно… – Мориз вздохнул, приободрился и заговорил иным тоном: – Я пришел сюда, чтобы познакомить вас с настоящими авторами книги. Планировал встречу, еще не зная, что моя книга уже имеет продолжение, что прошлой ночью снова гибли люди и это опять замалчивается. Что новые судьбы сожжены, людские судьбы… Однако же по порядку. Давайте взглянем в их глаза. Новеллу «Пепел сожженных душ» я создал, обрабатывая дневники Тамилы Дарзи, женщины, погибшей ужасно и трагически. Ее лицо вы сейчас увидите, а настоящий голос – услышите.

В центре зала возникло светлое пятно нерезкости на месте проекции кресла самого писателя. Туман дрогнул, обрел четкость контуров. Сати запищала, ткнула локтем Рика.

– Я продала часть своего дневника за ничтожную сумму, – виновато признала бабушка Томи. – Надо было кормить внучку, по счетам платить… Трудная выдалась в тот год зима. Знаете, я ведь в Трущобный город угодила по глупости. По слабости, так точнее. Приехала, у меня отняли деньги и документы. Заставили подписать дарственную на имущество. Велели молчать. И я молчала, трусиха несчастная. Год за годом. Писала книгу и молчала. Это на словах мы смелые, на словах у нас пепел душ и все прочее – красивое. А в жизни‑то проще и грубее. Если возьмусь переделывать книгу, так ее и назову – «Молчание». Потому что нет большего греха для людей, чем способность не замечать и отворачиваться, сберегая свой личный покой…

Писатель все плотнее вжимался в кресло, наконец стал шарить взглядом по рядам и щупать ухо, стараясь восстановить контакт с тем, кто больше не подсказывал слов. Женщина в центре зала, на проекции, была совершенно не та… И говорила она немыслимые слова, совершенно не по сценарию!

– А вот вторую часть дневника с теми словами, которые тут, фальшиво перевранные, ныла наемная актриса, я не продавала, – гордо добавила женщина. – Тогда я уже научилась быть сильнее. Меня внучка научила. Только, увы, все равно украли мои записи. Украли, присвоили, частично переработали под свой замысел… да меня же и объявили покойницей при жизни. Ничего. Говорят, дольше жить буду. Теперь – точно. Из города меня вывез инспектор Трой. – Бабушка Томи задумчиво улыбнулась. – Тот самый, который в изуродованной книге именуется Дроем и который якобы по ошибке сжег меня своим стэком два года назад во время спецоперации. Вот, кстати, данные архива инспекции по той операции. Как видите, он три с лишним месяца восстанавливался – он ведь меня, глупую, свой широкой спиной закрыл. Совершенно не жалеет себя, рано или поздно это плохо кончится, столько раз говорила его напарнику…

– Выключите запись, это же поперек сценария, – прошептал писатель едва слышно, но звук оказался усилен, сказанное разобрали все.

В зале недоуменно зашелестели голоса. Лорри решительно встала, прошла к писательскому креслу. В новой тишине, глухой и ошарашенной, влезла на расположенный рядом стол, цокая каблуками и невнятно ругаясь. Развернулась к залу лицом – и подмигнула… Зрители оживились. Лорана поправила ткань платья, щелкнула по передатчику в ухе и довольно хмыкнула. Теперь ее слышали все, звук шел в общей трансляции.

– А че вы ждали, наивненькие? Ё‑о‑о, не узнали? Ага, сомневаетесь. Не, я не актерствую. Я натуральная такая, с воспитанием у меня пыльный облом… Зато я, Лорри, единственная из всей книги, про кого ни слова не наврали, кроме того, что я дохлик, как и прочие герои. Меня упоминают два раза в первой новелле. Ну, сперва я танцую на столе. – Лорри сделала пару движений. – Типа так… Потом бутылкой глушу здоровенного легавого волвека. Жаль, дальше текст с настоящего подменили на литературный. Потому что он не говорил: «Вы задержаны». Детей тут нет? Ё‑о‑о, вижу, есть. А то я бы дословно повторила, что Йялл на самом деле рычал.

В зале кто‑то истерично расхохотался, с задних рядов попросили станцевать еще разок. Лорри хмыкнула, погрозила пальцем.

– Все, завязала я с танцами на столе, – сообщила она, спрыгивая. – Тема такая. Мы вам быстро расскажем, что и как. Потом пусть Мориз жжет дальше, по плану, если это кому интересно. Только одно ограничение. Здесь в зале народ по найму работает, с ними мы общаться не станем. Вот пометочки по рядам и местам, я их определила по списанию средств со счета айри с длинным невыговариваемым именем, заказавшего зал и организовавшего представление. Щас включим…

Над креслами вспыхнули огоньки. Тех, кого обозначила подсветка, окружающие рассматривали недружелюбно и заинтересованно. Волвеки, которых исходно предполагалось обвинить во многом, сейчас далеко, к тому же вообще непонятно, насколько они виновны. А эти наемники – рядом, суетятся, нервничают, отчего выглядят еще подозрительнее. Один за другим поддельные поклонники писателя встали и торопливо покинули зал, горбясь, уворачиваясь от тычков в спину. Их места охотно заняли самые расторопные из стоящих в проходах и у дверей.

– Во, теперь все путем, – одобрила Лорри. Указала на первый ряд: – Это дохлая старая Томи, она писала про нас, про меня и девочек. Лет двадцать материал копила: то есть дольше, чем я прожила в городе. Томи, иди сюда. Можете с ней поговорить. Шейн, иди тоже. Это труп из третьей новеллы «Нет следа на камне». Он, если верить Моризу, ушел умирать в пустыню, допекли вонючие гроллы. – Лорри задумчиво глянула снизу вверх на пышущий здоровьем «труп». – Неплохо его там затравили, а? Так, кого не хватает?

В зале зашевелились. «Свет в ладони» явно обожали те самые зрительницы, которых Сати опознала как фанаток. Девушки уже засморкали платки так, что смотреть было неприятно. Теперь всей своей компактной стайкой шмыгали носами на задних рядах и не знали, можно ли верить в происходящее. Самая догадливая улыбнулась. Еще бы! Отвращение к волвекам‑злодеям, отказавшим слепому мальчику в праве стать пилотом, – это детали. А вот сам юноша…

– Он жив? – робко предположила поклонница слезоточивой новеллы.

– Соболезную, – мрачно усмехнулась Лорри. – Дневник стащили давно. С него, похоже, и началась затея. Зря вы хвосты расправили. Все, облом мечте. Женился. Я его нашла, на Релат лететь не хочет. Полный облом, девочки.

– Совсем не хочет? – тихо уточнили с задних рядов.

– Пилотирование забросил, хотя специально для него спроектировали систему ориентации мобиля. Потом его гроллы все же научили видеть, причем как‑то не по‑людски, без приборов и прочей дряни с вживлением, – кивнула Лорри. – Химией увлекается, перестройкой местной атмосферы. Я его жену допекла, вот вам портретик. Так себе, не в объеме даже, плоский. Ё‑о‑о, она же злющая баба, отключила связь на полуслове. Сказала, что по теме фальшивой книги не желает ни с кем общаться.

Лорри прошла к замершему в кресле «автору». Бесцеремонно вытянула у него из прически тонкий стебелек связи с организатором встречи. Показала залу.

– Я в юности, до того как начала танцевать на столе, успешно подворовывала, – спокойно сообщила Лорана. Подмигнула окончательно запутавшемуся в сведениях залу. – Вряд ли кто помнит, но вдруг… Была такая шуточка: дом отключается от энергоснабжения, а потом все восстанавливается, но приходит счет за ремонт. Вот это ваши папы и мамы мне платили. А вы не фыркайте, вы тоже платите за книги и тоже не знаете кому. Наивненькие. Тут адресок… – Лорри указала на стену за спиной, там обозначился адрес. – Я выложила на него чуток подправленные авторами оригиналы двух дневников. Двух – потому что пилот свой не дал, он стеснительный и жена его против. Еще я выложила схему раскрутки книги и цепочку движения средств с ваших счетов. Советы господину Моризу, которые ему до сих пор орут в ухо, не соображая, что звук вырублен, попозже брошу до кучи. Такие дела… Всем пока, мне пора, я теперь в архиве при Академии вкалываю, меня отпустили со службы только на два часа.

Рик одобрительно зарычал. Сати хихикнула. В зале тоже смеялись. Еще бы! Не каждый день узнаешь, что оплаканные тобой герои любимой книги – живы. Ради такого случая можно временно позабыть про автора и его роль в обмане. И про сам обман. В конце концов вот она, Лорри, наглая девица в красном платье, до неправдоподобия похожая на описанную в книге себя же. Трудно не поверить, что такая могла оглушить бутылкой инспектора. И, надо признать, не сильно изменилась. Идет, пританцовывает, скалит зубы в широкой хищной улыбке, стучит тонкими острыми каблуками. Проталкивается к выходу, переругивается с самыми языкастыми из читателей. Остановилась у дверей.

– Ларх, мне за Томи головой отвечаешь! – крикнула через зал. И ушла.

Белокурый рослый инспектор, так похожий на предателя интересов людей и сообщника злодея Дроя из книги, остался – к радости фанатичных поклонниц, только что рассмотревших новый идеал героя. Еще бы! Инспектор ловко выпроводил полузабытого в суете «автора», усадил в кресло Тамилу. Наладил нормальное освещение и замер возле охраняемой особы.

– Бабушка теперь знаменитость, – гордо прокомментировала Сати. – И правильно. Думаешь, была бы я умная при другой бабушке? Она человек, она и правда книгу написала. Вообще‑то у нее три других имеются в заготовках и черновиках. Мне очень нравится последняя, про детей. Я знаю, рылась без спроса.

– Без спроса – это школа Лораны? – предположил негромкий голос.

Сати резко обернулась, рассмеялась и кивнула Риану, подкравшемуся по‑кошачьи, беззвучно и для слуха, и для сознания. Айри выглядел довольным. Подвинул себе стул, изучил уцелевший кусок запеканки. Охотно съел. Прищурился, погасил картинку зала, досмотрев, как растроганной Томи дарят цветы. Ларх уже вовсю сиял своей фирменной улыбкой образцового инспектора. Шейн, немного смущаясь, рассказывал, как его изловили в пустыне во второй раз и насколько глупо он себя вел, создавая проблемы целому городу.

– Мы собирались вызвать Шейна для встречи, – признал Риан. – Только это было слабое решение. Он хороший человек, душа у него тонкая, но в нем нет настоящей пружинки, чтобы завести и убедить зал. То ли дело Лорри – вся из пружинок, даже оторопь берет. Полагаю, архив скоро станет очень популярным местом.

Риан пошарил по дну бака и вытащил последнюю ягоду клубники, утратившую форму и слегка потемневшую. Съел, облизнулся и бросил хвостик обратно в бак.

– Все вполне даже хорошо… Совет меня больше не беспокоит, да и раскола между людьми и волвеками пока не намечается, над этим многие работали, не только здесь и сейчас. Увы, я до сих пор не знаю, куда они собирались лететь. Никто не знает.

– Айри, затеявшие драчку, – догадался Рик.

– Именно. Мои родичи не стали бы нарываться на скандал с последствиями, не имея точного плана по поводу своей дальнейшей судьбы. Что‑то я упустил.

Риан снова задумчиво покопался в баке – но новых ягод на дне не обнаружилось. Пожилой айри усмехнулся и признал: так же пусто сейчас в его голове. Ни единого намека на решение проблемы. Хотя можно пойти по простому пути, как и посоветовал Рик: лично встряхнуть задержанных. Волвек сожалел, что не может содействовать, он охраняет Сати.

– Пожалуй, я вас с собой возьму, – решился Риан. – Сати, давай навестим айри Риттонха, назвавшегося твоим папой.

– Спросим его про маму, – понятливо кивнула девочка и подала руку Риану.

Рик покинул комнату последним. Мысленно позвал Гиркса. Поймал в ладонь, усадил на плечо. Котенок воинственно зашипел, воспринимая общее чувство ответственности за любимую хозяйку. Все время движения по парку он исправно помогал охранять: смотрел вправо и влево, поворачивая голову так, чтобы увеличить общий обзор для Рика‑Гиркса. Принюхивался, шевелил ушами. Правда, то и дело отвлекался на птичек и мух, но вспоминал о деле, стоило волвеку тихонько порычать.

– Первый раз вижу сторожевого кота, – безмятежно улыбнулся Риан, занимая кресло пилота в небольшом мобиле. – Мне, старому, казалось, что кошки не так легко поддаются дрессировке. Тем более не идут быстро и охотно на добровольное сотрудничество, даже дружбу. Хотя обикатские короткошерстные – древняя порода. Помнится, они служили при дворе владетелей пустыни еще в годы моей юности. Оберегали женщин правящего дома от посягательств духов и влияния злых чар.

– Ты веришь в духов и чары? – заподозрила подвох Сати.

– Я верю в кошек, – подмигнул Риан.

Мобиль взлетел и поплыл в теплом летнем небе, невысоко, но достаточно быстро. Внизу вилась река Карнисса, постепенно ее русло изгибалось к северу и сужалось, стиснутое высокими каменистыми берегами. Вдоль восточного все плотнее и ровнее вставали сосны, золотыми колоннами обозначая опушку большого заповедного леса, тянущегося до самых гор Драконьего кряжа. Риан улыбался, вспоминал прошлое и рассказывал Сати, как давным‑давно здесь заготавливали и сплавляли лес для лучших кораблей мира. Тогда ведь корабли были деревянными, строили их долго, исключительно вручную. Пеньку для снастей поставляли с севера, часто по реке, через пороги, дело было трудное и долгое.

– Вы долетели с торопыгами Горрами от провинции Вендир до Академии за два часа, – отметил Риан. – Нормальный мобиль в штатном режиме пилотирования добирается за пять‑шесть часов. В прежние времена такой путь растягивался на недели и даже месяцы, наполненные приключениями и встречами. Людям обязательно надо странствовать, открывать новое. Это учит лучших из них мечтать, добиваться, стремиться вперед.

Мысль была странной и совсем новой. Как можно стремиться вперед – за эфемерной идеей, а не за вожаком? Рик даже нахмурился, недоумевая. Погладил Гиркса и похвалил себя: переработал из опыта Риана совсем новое для стаи знание о людях! Важное, пожалуй. Для людей вожак не личность даже, а идея… У них нет общего сознания, однако имеется явная тяга к нему. Если смотреть на общество с этой точки зрения, то можно многое понять по‑новому. И действовать умно, как Риан. Не только злодеям хребты ломать, но устранять дурные идеи, подобные взбесившимся вожакам людского мира. Озверевшим и лишившимся своего лвека. Обреченным на гибель – и обрекающим на угасание последователей… А еще надо дать людям нормальных вожаков… то есть идеи. Только как? Не силой же впихивать!

– Вперед – это теперь на Хьёртт, – сердито буркнул Рик. – У нас еще полмира не изучено, даже нормальных реконструктивных динамических моделей местности нет, только съемка с орбиты. Руки не доходят, строим купола, почву восстанавливаем, растения укореняем, с метеоритными атаками боремся. А две экспедиции в долину Черных Клыков отложили. Там вулканы, красота невероятная. Магнитное поле шалит, на радость физикам, выбросы газов с ума сводят химиков, тектоника дышит, приборы сбоят, галлюцинации – и то есть мы трое, Ринк‑Рик‑Рив, общим сознанием наблюдали и едва уцелели, так захватывает! Но нет ресурсов… Совет Релата в минувшем году не дал добро на работы, уже третий раз! Не желают люди мечтать.

– Когда Совет принимал решение? – прищурился Риан. – Так, я был в экваториальных лесах зимой, по делам, отсутствовал долго, это знали заранее. Последнее осеннее заседание, да?

– Именно. Вожак Даур вернулся ледяной от злости, – вспомнил Рик. – Вот тогда и сказал, чтобы мы, Горры, постоянно жили на Релате. Мол, экспедиции все равно не будет, но здесь копится беда, мы понадобимся. У него уникальное чутье.

– Та‑ак, – оживился Риан, переводя мобиль в режим автопилота. – Кто же заблокировал экспедицию? Это уже настоящая зацепочка. Посмотрим…

Запросил сперва базовую информацию. Увлеченно взялся ее расширять дополнительными справками и ссылками, постепенно просматривая список имен участников Совета, их доклады, схемы и массивы данных. В пару минут пожилой айри оказался окружен коконом стремительно мерцающего, непрестанно меняющегося и пульсирующего потока информации. Как можно что‑то читать и понимать в этом вихре, Сати старалась даже не думать, и так от смазанного мелькания образов рябило в глазах. Спасибо хоть айри почти сразу изолировал сознание, но и нескольких мгновений наблюдения девочке хватило, чтобы оценить, насколько иной темп восприятия у Риана. А еще – заработать головную боль и душевное смятение: прежде ей не приходило в голову, что сознание может работать так. Выходит, она гораздо более ребенок, чем казалось, когда сравнивала себя с жителями Трущобного города. Получается, до уровня среднего айри ей расти долго и упорно, и обязательно в Академии. До такого непостижимого существа, как Риан, – вообще всю жизнь, если хватит одной жизни… Пока же надо прийти в себя после до сих пор сводящего с ума мелькания мыслей и идей, воспринятого краткой вспышкой того, что волвеки зовут со‑чувствием.

Пройдет. Следует отвернуться и смотреть через прозрачный купол, стараясь отвлечься и успокоиться. Вокруг лето, безмятежность, безлюдье заповедника. Облака плывут чуть выше мобиля тем же курсом, вьются по небу семьей длинных переплетающихся змей. Узор выглядит необычно и завораживающе. В нем чудится внутреннее движение, загадка.

Сати пересела в дальнее кресло, изменила прозрачность потолка, полностью откинула спинку и стала смотреть вверх. Головокружение так и не исчезло. За ласковой синевой летнего неба чудилось иное, холодное и фиолетовое, скрытое высотой и далью. Кажется, всмотрись внимательнее – и уколет глаз звезда, немыслимая среди ясного дня… Вот ведь и блик ее: совсем рядом, в облаке, мельтешащем назойливой занавеской. Отодвинуть бы помеху!

Сати прищурилась, сморгнула. Картинка на мгновение сделалась до неправдоподобия яркой и резкой. За облаком, а точнее в узком разрыве его, отчетливо проступил контур огромной головы, блеснул черный с фиолетовым отливом зрачок золотого глаза, пасть открылась в улыбке. Тонкие, как змеи, радужные ленты оплели гибкую ало‑зеленую шею…

– Прекрати строить глазки драконам, – строго велел Риан, звучно стукнув по консоли.

Повинуясь команде айри, потолок утратил прозрачность. Как будто захлопнулось окно в сказку. Поди пойми, что было на самом деле, а что почудилось. Сати умоляюще глянула на Рика.

– Гиркс его тоже опознал и отследил, – восторженно откликнулся волвек. – Мы были потрясены, мы так хотели познакомиться… Никогда не видели летящего дракона! Я думал, они не интересуются нашими мобилями и трассами. Жаль, я отключен, половину праздника упустил… Он огромный. Красивый.

– Взрослый, – мягко согласился Риан. – Трасса и мобиль ему безразличны, а вот Сати заинтересовала. Как‑никак родня. Дальняя, побочная, но тем не менее.

– Я не айри, – напомнила Сати. – Мне Тимрэ объяснил.

– Дракон тоже не айри, – пожал плечами Риан. И добавил вкрадчиво, чуть нараспев, словно продолжая сказку, возникшую вместе с полетом дракона: – Лет сорок назад у нашего великого медика Тиэрто было озарение. Он во всех подробностях увидел то, о чем долго думал, хоть и сам себе не признавался в подобной крамоле. Он же забросил генетику, опасную и ужасную. И вот дождливой ночью все его умные, но насквозь промокшие мысли прибило к земле. Только невесомый туман плыл над остывающим лугом, и в нем наш медик увидел счастливый сон. Из тумана росло оно – древо познания, ствол самой жизни, объемная карта генетики. – Риан прищурился и погрозил Сати пальцем: – А ты думала – просто дерево? Нет, конечно, он всю жизнь мечтал – и заслужил… Нельзя мне не верить!

Риан напоказ нахмурился, Сати захихикала, довольная представлением. В темных, прорезанных лучиками серебряного сияния глазах айри сейчас не было ни усталости, ни огорчения, ни рассеянности внимания, сопровождающей сложные размышления. Он излагал сказку о том, как врач спал и во сне обнаружил за собой способность великих – не логикой достигать результата, а наитием. Да, он знал много и думал долго, он имел право на прозрение… Только заслужить и получить – это ведь не одно и то же. «Как увидеть дракона», – кивнула сама себе Сати. Многие специально летают в горы, дни напролет смотрят в небо. Но везет единицам. Тем, кто приглянулся крылатым.

– Он встал и записал?

– Досмотрел сон до конца и перевернулся на другой бок, – насмешливо дернул бровью Риан. – И утром помнил впечатление, но не саму карту. Зато с тех пор перестал опасаться генетики, взялся за встраивание кунгов в биосистему Хьёртта. И все у него получилось.

– Не мог он заодно и меня… встроить? – настороженно уточнила Сати.

– Нет, он бы никогда не взялся за недопустимое. Зато именно он изучил твою карту, когда ее построение закончил Тимрэ. Долго смотрел и сказал, что все у тебя будет хорошо, что ты нужна. В тебе он ощущает замысел Великого, а не злые глупости неумех… так что не строй глазки драконам, ребенок. Не то взлетишь – и расстроишь Великого. В этом мире и без тебя дела ладятся.

– Ты сейчас сказку рассказал или все всерьез? – усомнилась Сати.

– Даже я понимаю: он ничего не добавит, – вздохнул Рик, пересаживая Гиркса на колени к хозяйке. – Сати, глянь. Странные глаза у котенка. Левый чуток желтее правого.

– За это его родню и отбраковали, – согласилась Сати. – Подумаешь, глаз желтоватый… раньше я переживала, а теперь успокоилась. У Йялла оба желтые, и все равно он лучше всех!

Мобиль уже снижался. Риан взял управление на себя, назвался, запросил посадку. Пояснил пассажирам: здесь неиспользуемая старая база биологов. На двести километров в любую сторону нет ни одного постороннего человека или айри. Сбежать или, наоборот, подкрасться незаметно, прилететь, не имея приглашения, невозможно. Орбитальные спутники отслеживают район, а саму базу круглосуточно охраняет стая из полусотни гроллов. Сюда свезли всех задержанных по поводу недавних событий.

Впереди, в густой зелени крон, стала видна поляна. Блеснули мобили, аккуратно запаркованные на пригорке. Риан пристроил свой с краю. Выпрыгнул на траву, улыбнулся, с наслаждением вдохнул воздух.

Сати тоже вдохнула. Она никогда прежде не бывала в настоящем лесу, сосновом, первозданном, большом. Сознание радовалось ему, живому и дикому. Густой воздух хотелось пить, как лечебный настой, мелкими глоточками. Чтобы сполна прочувствовать солнце, искрящееся в утренней росе и растопившее ее. Чтобы уловить хвойную терпкость горячего полудня, десятки цветочных ароматов, прелый дух грибов и еще сотни запахов и ощущений, медленно перемешиваемых ветерком. С каждым вдохом‑глотком сознание расправлялось, освобождалось, расширялось. Уже ловило тени гролльего внимания на опушке, суету птиц в орешнике, испуг какого‑то мелкого зверька, для которого стая гроллов непостижима и опасно похожа на хищников, а мобили и двуногие – вообще пришельцы из иного мира. Быть здесь чужой Сати показалось до слез обидным. Хотелось родниться и вливаться в жизнь. Но как? Она стояла по пояс в траве, щеку гладило лучами солнце, яркая букашка упала на плечо и поползла по ткани, пряча большие тонкие крылья под жесткие маленькие, похожие на официальный костюм. Так много впечатлений! Словно мир приходится читать со скоростью, с которой Риан просматривал информацию. Доходя до головокружения. И она опять не успевает, не справляется.

– Йялл! – жалобно позвала Сати. – Йялл, ты где? Ты же вожак, можешь показать тут все…

– Бегу! – весело рявкнул знакомый голос. – Сати, я соскучился по своей стае, я спешу. Ар‑р‑р! Эти гр‑рязные людишки поганят собою лес. Ничего в них нет, кроме страха и гнили. Я сбежал проветрить душу. Но я уже тут.

Йялл вырвался из зарослей орешника одним прыжком. Огромный, великолепный и бесшумный. В коротких штанах до колена, без рубашки и босиком. Улыбнулся, подхватил девочку на руки, закинул на плечо. Мелькнули небо – трава – деревья – опять небо. Дух захватило. Сати рассмеялась, вцепилась обеими руками в шею своего вожака. Такого родного, как будто они и правда семья. В тепле близкого взрослого сознания стало легко смотреть на лес, слушать его, разбирая каждый звук и постигая смысл запахов. Как будто в цветной счастливый день добавили еще больше красок.

Когда Сати наконец отдышалась и успокоилась, она увидела, что Риан все еще стоит у мобиля и с важным видом держит в руках сверток.

– Лорри выбила из директора Ялитэ аванс, – торжественно сообщил айри. – Еще она вскрыла твой счет, господин Трой. Проследила кое‑какие платежи. В итоге велела передать лично в руки. Держи. Как сказала эта неугомонная: «Хапнула последнюю, с боем».

В свертке была куртка. Точная копия сожженной стэком по вине Литтарима. Йялл довольно зарычал, встряхнул вещь, отдал Сати. И сообщил, что теперь в его душе окреп оптимизм, он готов терпеть вранье допрашиваемых еще часок‑другой. Девочка сидела на широком плече, задумчиво сравнивала цвет и фактуру кожи – своей и Йялла. Не без удовлетворения пришла к выводу: она все же немножко волвек. Приятно.

– Давайте сделаем так, – предложил Йялл, шагая к двухэтажному бревенчатому срубу у края поляны. – Я вас накормлю обедом и расскажу коротко, что мы знаем и чего пока не знаем. Не могу вести к генеральному голодными и неосведомленными, все же я – шеф‑инспектор.

– Фьен Бо уже здесь? Тогда кушайте без меня, – оживился Риан. Прищурился, передразнивая Йялла: – Все же я учил его кое‑чему… Пойду посмотрю, насколько испортила генерального кабинетная работа. Подбородки пересчитаю.

– Это будет неутомительно, – поклонился невысокий смуглый человек, открывший дверь дома. – Увы, жизнь на Релате не так спокойна, чтобы я мог зажиреть. Приветствую, учитель. Я сегодня осмелился надеяться на ваш визит. Очень сложное дело, ответственное и тонкое. Я только теперь и понял, учитель, почему вы не согласились ни на одну должность в официальных структурах. Я бы не мог просить консультацию и помощь у айри – члена Совета. У директора Академии – и то сложно, пойдут кривотолки, ему недопустимо пятнать репутацию в рамках системы отношений расы айри…

– Ты не переживай так, – улыбнулся Риан, пропуская в дом Рика, Сати и Йялла. – Айри придумывают невыносимо сложный этикет исключительно для удобства манипулирования партнерами. На самом деле тот, кто достиг статуса ан‑моэ, то есть, по‑волвечьи, вожака вожаков, Первого, может игнорировать многие кривотолки. Ялитэ как раз достиг, уже полвека назад. Теперь одни подчиняются ему из уважения, а другие – по обязанности. Последние время от времени норовят убрать неугодного ан‑моэ… Не зря я попросил Даура предоставить директору крепких помощников. Стайных, из числа моих учеников.

Сати попыталась задержаться в дверях и дослушать интересный разговор, но Йялл унес ее, ловко отцепив пальчики от дверного косяка. Махнул Риану на прощание и удалился.

Смуглый житель провинции Ака прикрыл дверь и повел своего наставника в соседний дом, полускрытый в лесу.

– Но вас, учитель, волвеки не оберегают, – насторожился он. – Может быть…

– Бо, успокойся. Меня никто не пробует убрать уже лет сто пятьдесят. Во‑первых, ты верно заметил, я не вхожу в иерархию айри. Во‑вторых… мы достигли взаимопонимания со всеми ан‑моэ, их сейчас четверо. Я проводник воли и слова Великого дракона. Меня даже в худшем случае предпочитают избегать.

– Значит, Великий – не сказка, – отметил генеральный инспектор. – Хорошо. С тех пор как нас покинули директор Эллар и его жена, воспитавшая лучших снавей минувшего века, над Релатом нет доброго покровительства говорящих с миром. Решения Совета, порой необдуманные, никто не оспаривает, инспекции приходится работать больше. Десять лет я генеральный, и это сложные годы для порядка и законности.

– Любые перемены мироустройства проходят трудно, – согласился Риан. – Снави были древнейшим регулятором мира. Однако для ответственности за миллиардное население их слишком мало – не более трех сотен. Кроме того, и мы много раз обсуждали это с Элларом, люди просто обязаны сами отвечать за себя. Пора учиться, уже пришло время. И поверь мне, прожившему достаточно длинную жизнь, люди неплохо учатся. Кризис минует, ответственности станет больше, понимания своей роли – тоже. А снави будут и впредь помогать, как помогают теперь наполнить жизнью пустыни Хьёртта. Там их дар сейчас нужнее.

– Решив столь глобальные вопросы, можно заняться малыми, – смиренно поклонился Бо. – Материалы подготовлены. Если позволите, я возожгу огонь, пока вы изучаете документы.

Риан пожал плечами и сел в предложенное кресло. Спорить не стал: Бо по праву мог гордиться званием самого упрямого из учеников. Он звал наставника на «вы» вопреки неоднократным возражениям Риана. Следуя древнему ритуалу, перед важным разговором очищал душу, для чего разводил камин, а точнее, возжигал пламя, даже летом, в жару. Носил узкий нож горской работы – реликвию рода, хотя это противоречило форме инспекции. Никогда не пристегивал кобуру со стэком, положенную по инструкции. Склонность к соблюдению традиций странно сочеталась с образованностью – и то и другое наблюдалось в пропорциях и форме, не позволяющих учителю быть недовольным… Риан придвинул блок с шарами записей допросов, отчетами, справками и стал их перебирать, усваивая сведения с доступной ему и непостижимой для прочих скоростью. Одновременно он наблюдал, как генеральный инспектор расстилает коврик и встает на колени, сняв сандалии. Как укладывает дрова единственно верным способом, добывает огонь и кланяется ему, касаясь лбом коврика.

– Вы закончили рассматривать плоды нашего скромного труда, – уверенно предположил Бо, присаживаясь в кресло.

– Да. Труд основательный. Я согласен с выделением по крайней мере четырех дел к производству. Это, во‑первых, организованная дискредитация расы волвеков в целом и попытки устранения ряда конкретных лиц. Совершенно очевидно, вы правильно возобновили в рамках общего следствия и разбирательство о причинах гибели первой жены вожака Даура Троя.

– Пока это наиболее загадочная часть дела, – кивнул Бо. – В остальном оно движется.

Риан отложил в крайние гнезда блока три шара. Он был вполне согласен с определением «движется». Уже десять лет самый упрямый ученик возглавляет планетарную инспекцию. И все эти годы отдельная группа под руководством старшего инспектора, имеющего широкие полномочия на территории всего Релата, изучает любые нарушения межрасового мира – от словесных провокаций в Инфосреде до угроз физической расправы. Известно, кто и как формирует мнение, откуда поступают средства и указания, выявлены исполнители. Именно он, Риан, просил и советовал не начинать активных действий, пока не будет вскрыт самый верхний уровень заказчиков смуты. Впрочем, тогда казалось, что намерения одного из ан‑моэ не столь глобальны и опасны. Потому что не было даже предположения о готовности едва ли не сотни айри – это каждый шестой из ныне живущих! – покинуть Релат окончательно. Риан нахмурился, снова буркнул самому себе:

– Недоглядел.

– Вы не можете отвечать за весь мир, учитель, – попытался возмутиться Бо. – Никто не может, даже Великий, наверное.

– Его зовут Дан, и вчера он навещал меня, тоже переживал и заодно недоговаривал, делая сложные и малопонятные намеки, – усмехнулся Риан. – Все мы увлеклись Хьёрттом. Возрождение к жизни целого мира – это огромная работа. Вот и упустили ненадолго кое‑кого из виду. А сорняки быстро разрастаются… Итак, второе дело.

Он погладил пальцами единственный пока шар со сведениями. Для сознания – колючий от вопросов и эмоциональных реакций тех, кто создавал его. Кольцо с искусственными бриллиантами теперь изучала представительная группа. Прежде всего – отдел инспекции по информационной безопасности Среды, состоящий по большей части из бывших ныряльщиков, склонных проводить вне реального мира, в Среде, значительную часть жизни. Многие со сложным и не всегда благовидным прошлым. Сверх того – дюжина научных светил Академии, впавших в шок при виде первых результатов экспертизы, проведенной Пауком. Наконец директор Ялитэ в качестве координатора плюс пара десятков весело скалящихся волвеков и две опытные снави – Тайя и Хэйн. Пока только стая и снави совместно умеют настраивать то, что вошло в научную практику в последние лет пятьдесят и зовется общим поиском. Это особое состояние объединения способностей и опыта группы разумных, позволяющее добиться своеобразной коллективной гениальности, – еще одного повода для разжигания зависти и ревности к стае… Ведь созданное общим поиском уникально и всегда принадлежит не только Релату, но и Хьёртту, а разве можно что‑либо разделить по справедливости между миллиардом людей и жалкими десятками тысяч обитателей иного мира? Стоит чуть подправить факты, и готова обида, а за ней нередко крадется, прячась в тенях зависти и жадности, отчуждение…

Риан усмехнулся. Сколько сил он положил, чтобы избежать такого развития событий! Теперь придется тратить не меньше, чтобы еще раз осадить людскую мнительность. Волвеки, как убедились люди только что, – хорошие, волвеки помогают объединить усилия и преодолеть грозящую всему Релату беду. Так говорят с самого утра: в Инфосреду просочилась информация по кольцам‑отмычкам. Но теперь, увы, злодеи и враги мира – айри.

– Никто не предполагал, что отмычки используют не для мелочей вроде вскрытия сведений о счетах или личной мести, – отметил Бо и сухо добавил: – Я не ожидал, что мне придется требовать задержания одного из ан‑моэ… небывалый случай. Но, если прав этот странный ныряльщик Юкимад Прим по прозвищу Паук, речь идет о сознательном планировании информационного коллапса планетарного масштаба. Поверить в подобное сложно. Честно говоря, пока инспекторы скорее пытаются не верить. Не могли же мы быть совершенно слепыми? Примерно так думает каждый…

– Ан‑моэ Йенхо хотел покинуть нашу цивилизацию, оставив позади раскол и панику, в перспективе – новое одичание мира, – согласился Риан. – Паук удивил меня своей способностью сразу и полно оценить угрозу. Речь идет в конечном счете о ликвидации накопленных знаний в целом. Даже Ялитэ не поверил, когда я допустил аналогичный вывод. Пришлось самому вызывать Горров для охраны улики, распоряжаться от имени Даура, якобы получившего просьбу директора… Но вожак‑то меня понял сразу. Так что ты все правильно сказал, формулируя обвинение по второму делу. Кольца – часть плана по проникновению в основные системы Среды с целью ее полной деструкции, стирания архивов и баз данных… Это настоящий коллапс, практически невосстановимый. Я бы назвал дело попыткой убийства цивилизации. Совсем новое преступление, не так ли, генеральный инспектор?

– Чудовищно, – согласился Фьен Бо. – Не могу даже записать официально данную формулировку. Нет прецедента, а главный подозреваемый – лицо неприкосновенное, ан‑моэ.

– Я связался с Хьёрттом, едва узнал про Сати. Ан‑моэ Витто прилетит сегодня. Вдвоем с Ялитэ они прекрасно организуют соблюдение… скажем так – этикета при оформлении задержания Йенхо.

– Что бы я без вас делал, – благодарно поклонился Бо.

– Ровно то же самое, о упрямейший из учеников, – ехидно улыбнулся Риан.

Вернувшись к блоку с шарами, он переместил еще один в другое гнездо, обозначая переход к обсуждению третьего дела. Погладил шар, прикрыв глаза. Полный список нынешних обитателей орбитальных верфей, где дорабатывается и тестируется «Иннар», опросы и допросы, отчеты, расшифровка общения подозреваемых с сообщниками на Релате. Если прежний шар был ощетинен недоумением, этот был полон ядовитого холодного гнева. Самое грязное дело из всех. Его до сих пор не решаются назвать сухо и точно: «Попытка кражи корабля». Проблема даже не в том, что корабль огромен и кража его выглядит невозможной. «Иннар» настолько любим, в него вложено так много труда и надежд… Как можно похитить у двух миров мечту о дальнем космосе? В Инфосреде сотни, тысячи реконструктивных моделей корабля. Он там весь, от внешней обшивки до самого малого отсека. Само собой, полностью достроенный, оснащенный и действующий. На нем уже «летают» лет десять: сутками не выныривают из Среды, чтобы лично – капитанами или пилотами – провести корабль до самого края Солнечной системы, куда он пока выбирался лишь раз. А потом, само собой, и дальше. Даже Паук, не склонный к бесплатным сантиментам, виновато признался в ребячестве: создал пару модных ныне имитаций чужих звездных систем, куда прибывают исследователи.

– Дело номер три – кража корабля, – коротко определил тему Риан.

– Обнародуем – подозреваемые не доживут до суда, – тихо отметил Бо. – Я теряюсь в догадках: мне что, охранять каждого айри мира? Я генеральный инспектор и ваш ученик, я рассудительный взрослый человек. И сам едва держу себя в руках.

– Поэтому обнародовать надо в рамках трансляции заседания Совета, чтобы имелось представление относительно общности трех рас в видении событий. В конце концов, людей в краже замешано немало, нечего на айри все грехи валить. И еще: сейчас задержанных не зря охраняет стая, – улыбнулся Риан. – Гроллы умеют точно исполнять указания старшего. К тому же волвеки гораздо лучше людей контролируют эмоции.

Риан вздохнул и отодвинул блок шаров. Последний и трогать нет смысла, повторно просматривая. Он фактически пуст. Для инспекции дело о происхождении Сати кажется малоперспективным и несущественным, особенно на фоне прочих. Его отнесли к разряду нарушений этики в науке, не более того. Долго гадали, кому передать хотя бы на оценку, – и спихнули Тимрэ, лучшему медику Релата из поколения относительно молодых айри, ученику гениального Тиэрто. К тому же близкому другу Риана, воспитателя снавей. Пусть, сочли в инспекции, Тимрэ и Йялл Трой, взявший на себя ответственность за Сати, решают, привлекая необходимых специалистов, как быть с девочкой.

– По делу о запрещенных генных экспериментах подозреваемым проходит Риттонх, – отметил Бо без выражения. – Полагаю, для него это ничего не меняет на фоне прочих обвинений. Он и сам думает так же, от общения с инспекторами отказался полностью. Простите, учитель, но мне дело не кажется перспективным.

– Люди… – дрогнул бровью Риан. – Порой люди так ценят свое, близкое и понятное, что не находят времени взглянуть на мир чуть шире. Именно возможность появления существа с генным потенциалом Сати давала ан‑моэ главный аргумент в привлечении союзников. Эта девочка – ключ ко всем четырем делам, Бо. Ее отправили в Трущобный город на воспитание к пожилой Томи, отчаявшейся слабой женщине, некогда получившей хорошее образование и происходящей из достойной семьи. Мама Тамилы увлекалась старинной музыкой, папа преподавал в художественном училище. Сама она мечтала стать писательницей… Собирала материал для книги даже там, куда угодила в результате несчастливого случая. Сати мои родичи желали видеть неглупой, но лишенной аналитических способностей, послушной и склонной смотреть на многие поступки просто. Ты ведь читал «Пепел сожженных душ»?

– Я обязан читать подобное. При чем здесь «Иннар»?

– Ан‑моэ желал стать единственным лидером нового народа в новом мире. Там он рассчитывал повторить удачный опыт по созданию подобных Сати, построить цивилизацию. Унести все знания этого мира, ведь людей и волвеков ан‑моэ полагает ворами, незаконно присвоившими опыт айри древности. «Иннар» нужен был для переселения. Кольца‑отмычки помогали осуществить месть и исключить возможность преследования – создать на Релате в нужный момент информационный вакуум, а то и породить катастрофу. Уничтожить библиотеки и архивы с данными, систему управления, контроль энергопотоков… даже снабжение пищей. Мы сохранили бы лишь ничтожную часть своих знаний в памяти ученых и на носителях старого типа, не соединенных со Средой. Далее… Полный разлад между людьми и волвеками, запланированный в рамках упадка цивилизации, привел бы к изоляции Хьёртта. Гибель вожака могла ускорить и обострить процесс. У тебя четыре дела. Но идеолог единый, и пружина в них одна – Сати. Айри, роднящиеся с людьми, могут создать лишь общество людей – короткоживущих, как они говорят. Все их дети в смешанных браках – люди… Айри, получившие в качестве основы для производства потомства Сати и ей подобных, способны создать новую общность. Скорее всего, подобных себе, живущих долго. Без генного потенциала Сати весь план расставания с Релатом для ан‑моэ и его последователей лишается смысла.

– Я плохой ученик, – вздохнул Бо. – Я так глубоко не всматриваюсь.

– Ты хороший ученик, поскольку не устаешь учиться. Происхождение Сати – это даже не дело, тут ты прав, это загадка… И к ней сразу добавляется вторая: куда собирались переселяться, украв «Иннар»? – Риан встал, указал на дверь. – Пошли. Теперь мы с тобой знаем одинаково много… и все же недостаточно для понимания сути кризиса. Но последние два вопроса я обещаю обдумать лично. И, полагаю, ответы надо искать вне Релата.

Бо поворошил кочергой угли, убедился, что пожаром деревянному строению они ни в коем случае не угрожают. Виновато улыбнулся учителю: уж какой есть, организованный, предусмотрительный и до самого последнего жеста неспонтанный – за это Риан не раз укорял его. От дверей Бо указал рукой в сторону забора и пояснил:

– Задержанные там, расселены в трех сараях и двух наспех опустошенных лабораторных блоках. Охране, по сути, жить негде, инспекторам – тоже. Спасибо, волвеки в лесу как дома, а люди смирились с временными тентами, установленными на настилах, поднятых над грунтом на подпорках. Рубить лес в заповеднике нельзя, даже мять траву – уже нарушение режима… Как обходиться в таких условиях без когтистых?

Словно подтверждая слова генерального, на поляне двумя шеренгами неподвижно стояли, морда к морде, гроллы. Перерыкивались, щурились, улыбались во всю пасть. То есть сменялись с дежурства и заступали в караул. Отработавшие свое время отчитались и потрусили навстречу Риану и инспектору, неспешно, каждый в своем темпе. Принявшие смену вытянулись в ровную линию и скользнули в лес. Бо шумно, с явным удовольствием, вздохнул:

– Я буду просить вожака Даура Троя выделить инспекции хотя бы два десятка волвеков для постоянной работы. На любых условиях! Йялл, при всех его взысканиях и дикой манере превышать полномочия, наш лучший сотрудник. Вот хотя бы: мы десятилетиями выявляли производителей и поставщиков запрещенных препаратов. Собак дрессировали, детекторы запаха усложняли и тестировали, отрабатывали методы выявления лжи… Зачем? У него все перечисленное встроено в организм! В дополнение к безупречной боевой подготовке и высокой порядочности. Иногда достаточно пригрозить его визитом, чтобы проблемы сгинули, пусть и временно. Его боятся так же сильно, как и уважают. Странная смесь эмоций. Крайне полезная для инспекции, хотя далекая от норм и правил.

– Один недостаток у него имеется, – лениво ответил Риан уже на пороге того дома, где Йялл кормил обедом прибывших.

– Какой же? – насторожился Бо.

– Он вот‑вот уйдет в отставку, – предрек Риан. Сочувственно поддержал споткнувшегося об эту новость Бо, подтолкнул в коридор и закрыл дверь. – А ты как думал? Йялл теперь вожак, Сати – его семья, стая и весь мир. Он взял на себя ответственность, для волвека такое решение превыше любых иных законов.

– Попрошу у вожака Даура три десятка волвеков, нельзя обходиться вежливыми полумерами, – с нажимом заверил самого себя Бо, шагая по коридору. – Настоятельно попрошу!

Сати улыбнулась вошедшим. Она сидела рядом с Йяллом за длинным общим столом, сжимая обеими ладонями литровую кружку с киселем. Гиркс лежал поверх руки Рика, обвив ее лапами, жмурился и мурлыкал.

– Генеральный инспектор, – Йялл поднялся во весь свой рост, одернул куртку, – мы готовы. Рик обещал помочь мне с допросом людишек, Сати выслушала все, что известно про Риттонха. Оставляю ее с вами. Прошу учесть, что через три часа будет подан чай. Ей надо хорошо питаться, в моей стае не должно быть тощих бледных детей.

Сати взглянула снизу вверх на своего вожака с явным обожанием. Кивнула, вздохнула и стала допивать кисель, через силу, но без возражений. Облизнулась, вытерла губы салфеткой.

– После чая мы пойдем гулять в лес, – дополнила она план дня. – Йялл сказал, что мне надо съесть полезную траву. Много разной, и иногда даже с корнями. Так лечат и оздоровляют гроллы. Еще мы наберем травы для бабушки Томи.

По лицу генерального инспектора скользнула тень задумчивости. Риан угадал, как Бо шепнул одними губами, без звука: «Четыре десятка, не меньше». Проводил взглядом Йялла и Рика. Сел к столу, улыбнулся Сати, по‑хозяйски быстро и ловко налившей в кружки кисель для прибывших. Выпил.

– Идем допрашивать? – спросила Сати.

– Вы с учителем. Мне пора общаться со старшими инспекторами, просить директора Ялитэ продлить еще хотя бы на неделю пребывание здесь студентов‑волвеков, вызванных Йяллом для охраны, связываться с важными людьми.

– Ничего, мы и вдвоем справимся, – серьезно пообещала Сати и подала Риану руку: – Пошли?

Лес с первого взгляда, еще от мобиля, привел девочку в наилучшее настроение, общение с Йяллом дало и того больше. Она часто улыбалась, говорила простыми и вполне детскими фразами. Шлепала по доскам пола босиком – вожак разрешил. За дверью, на крыльце, замерла, стала рассматривать все вокруг, охать, пищать, восторгаться. Спустившись по ступенькам в траву, Сати смолкла, двигаясь все осторожнее, а затем остановилась. Колюче, щекотно, непривычно.

– И еще я боюсь раздавить букашку, они же живые, их тут много, – пожаловалась девочка.

– В траве босиком и с твоим весом – даже не помнешь, – заверил Риан. Прищурился, стащил мягкий ботинок, второй. Бросил на крыльцо. – Вдвоем шагать босиком уютнее, правда? Ты, если что, копайся в моем опыте, не возражаю. Всем снавям можно, значит, и тебе тоже. Я много помню про травы, букашек и деревья.

Девочка благодарно кивнула. Снова вцепилась в ладонь плотнее, нащупала подушечками пальцев пульс на запястье пожилого айри, потерлась щекой о его руку. Лес стал гораздо ближе и понятнее. Дальше Сати двигалась по траве без остановок.

Из кустарника у ворот в невысоком заборе вырос тенью крупный серый гролл, приветственно улыбнулся во всю пасть и сел. Выслушал просьбу Риана отвести к задержанному айри Риттонху, рыкнул, дождался, когда рядом появится напарник и займет место у входа, после чего неторопливо затрусил к дальнему сараю. Провел путников до двери, снова рыкнул. Открыли. На сей раз – волвек, молодой, рыжеглазый и, как решила для себя Сати, очень добрый. Он улыбнулся, выслушал Риана.

– Давайте во‑он на то бревно его, что ли, для допроса усажу, – предложил волвек. – И под наблюдением, и на воздухе. Душно в сарае. Задержанных у меня на попечении четверо, помещение маленькое, а страха в них… В общем, сами понимаете. Потеют, животами бурчат – прямо музыкально.

Рыжеглазый подмигнул Сати. Девочка захихикала, согласно кивнула.

Бревно было огромное, старое, вросшее в грунт и бородатое: покрытое сбоку мхом. Сидеть на таком – одно удовольствие. Риан тоже не возражал. Устроился на крупной ветви, опирающейся о грунт одной из трех обломанных лап. Риттонха волвек привел немедленно. Айри оказался молодым на вид, не старше человеческих тридцати, рослым, с породистым классическим лицом, при короткой модной стрижке, подчеркивающей естественную волнистость темно‑русых волос. Глаза, серые с прозеленью, давали некоторый намек на родственное сходство, что особенно не понравилось Сати. Как и щеголеватый городской костюм айри, неуместный в лесу. И тем более – его жесткие туфли, грубо рвущие дерн. То ли дело охранник: босиком, как и полагается в заповеднике. Или вон инспекторы – в сандалиях с гибкой подошвой. Айри неодобрительно глянул на пенек, принесенный волвеком. Достал из кармана платок, встряхнул, расстелил. Сел. Молча, с оттенком презрения, мазнул взглядом по фигуре Риана и отвернулся к лесу. Из‑за дальнего ствола тотчас выглянул гролл и улыбнулся во всю пасть. Айри приветствия не оценил, поежился и нехотя пересел, обратившись лицом к домику и гостям.

– Айри Риттонх, – негромко представил соплеменника Риан. – Из молодых, ему всего двести сорок пять лет. Имя выбрано не по нашим старинным законам, когда слоги отражают статус и профессию. Самомнение взыграло. Перевод на язык людей – «безупречный пилот, ас в воздухе». Звучит особенно глупо теперь, когда его личный, доработанный под заказ, уникально дорогой и недопустимо хорошо вооруженный мобиль без всяких усилий, играючи, посадил Рик Горр.

Айри дернулся, скривился – и снова вернул на лицо безразличие. Сати захихикала, показала «папе» язык. Энергично покачала головой:

– Нет, он мне не родня. Я точно чувствую, Риан. И ты тоже, ты же меня читаешь? Ну к чему мне такой папа? Гадкий, как… как мозоль! Весь из воды состоит, выпирает впустую, не по делу. И весь больной.

– Это она? – Айри искоса глянул на Риана, дождался кивка, дернулся и побледнел.

– Сати, – мягко и неторопливо молвил Риан. – Знаешь, какова роль драконий, крылатых драконий, в обществе подобных нам? Они матери, их решения неоспоримы. По их воле любой айри примет наказание, не возражая и не имея силы воспрепятствовать каре. Я взял тебя с собой, желая проверить на практике, насколько ты – родня драконам.

– То есть стоит мне сказать… – Сати сразу сообразила главное. Нахмурилась, делая вид, что выбирает наказание. – Ладно, я изо всех сил постараюсь, чтобы подействовало, он мне ужас как неприятен. Ведь пытался убить Лорри, когда она летела в Академию с Пауком, да? И брата Рика чуть не погубил. Это серьезно. Надо подумать.

Айри занервничал сильнее, на лбу отчетливо выступил пот. Губы дрогнули, мужчина облизал их, прокашлялся. Поправил костюм привычным автоматическим жестом, надменно вскинул голову – и сник. Торопливо заговорил, обращаясь к Риану, наклоняясь в его сторону и произнося слова отчего‑то шепотом:

– Вы не можете этого допустить! Она ребенок, нельзя уродовать детскую психику. Вы воспитаете неуправляемое существо… Вы неспособны на такое, я знаю про вас, наслышан. Уберите ее, это опасно. В конце концов, пусть суд решает, есть же суд! Я задержан, ко мне нельзя применять подобные методы. Действуйте в рамках закона. Вы меня слышите?

– А как его наказывать? – перебила поток шелестящих причитаний Сати. – Словами и прямо обращаясь – или просто думать отчетливо?

– Меня предупреждали, что тут выбивают показания обманом и угрозами, – охнул айри. – Это незаконно! Дети не могут судить, дети не имеют статуса…

Риан, до сих пор молча гладивший пальцами высокую метелку травы, отвлекся от своего занятия и глянул на соплеменника в упор. Тот осекся на полуслове и стих. Пожилой айри усмехнулся, дрогнул бровью. Невысказанное заставило Риттонха задохнуться.

– Впустую шумишь, – посетовал Риан. – Если хочешь быть услышанным, говори то, что мы готовы слушать. Если нет… Ты ведь в курсе: я способен добиться заключения по твоему делу у одной из взрослых драконий. И не делаю этого пока лишь потому, что отменить сказанного уже не смогу.

– Не надо так, – тихо и подавленно попросил Риттонх.

– Два вопроса. Что ты знаешь о рождении Сати? Что ты знаешь о месте нового поселения айри, куда вы собирались отправиться, похитив «Иннар»? Пять минут жду твоего решения. Или отвечаешь, или молча возвращаешься в сарай. Но тогда решать будут другие. – Риан брезгливо передернул плечами. – Тебе не привыкать. За тебя всю жизнь решают. Тебя не принуждали, не заставляли силой, сам позволил это. Весь изогнулся, запутался в компромиссах и поиске наибольшей выгоды. Знаешь, мне Тиэрто советовал купить у тебя ответы. Скажем, треть прав на мои труды и официальное соавторство в разработке теории возбуждения, формирования и прокола пространственных волн, прямо сейчас могу оформить передачу, это была…

– Половину! – дернулся Риттонх.

– …хорошая шутка, я и сам оценил чувство юмора декана медиков, – безмятежно закончил фразу Риан и подмигнул Сати: – Видишь, какая у него хватка? Гроллам на зависть.

Айри съежился. Сати презрительно фыркнула. Ее сознание уловило мгновенную вспышку интереса к торгу, последовавшее за ней понимание нелепости собственной реакции, обреченности положения задержанного, и стойкую, яркую – вопреки всему – жажду чужой славы. Головокружительной, сладкой, мелькнувшей на миг, но оказавшейся лишь насмешкой.

– Я думаю, он…

– Поосторожнее со словами, Сати, – мягко предостерег Риан. – Время, отпущенное ему для выбора, еще не истекло, осталось три минуты.

Слова отзвучали, над поваленным стволом сгустилась живая лесная тишина. Трава выгибалась и шелестела, ползли по стопе муравьи, ветерок звенел иглами хвои и качал колокольчики. Беззвучнее гроллов скользили тени мелких облачков… В ушах Риттонха оглушительно грохотал пульс, отсчитывая последние секунды, отведенные выбору. Айри никак не мог решиться. Предать ан‑моэ страшно, он силен и отомстит. Но рисковать всем, даже, возможно, жизнью, ради попавшего в немилость покровителя? Риттонх снова поправил костюм. Собственная безопасность выше любых компромиссов и ценнее старых договоренностей. А новые… старейший из ныне живущих айри, Риан, известен как существо крайне опасное, непредсказуемое, опытное и умное. Врать ему бесполезно. Зато и ждать обмана не следует.

– Я не так уж много знаю. – Голос прозвучал спокойно, деловито. – По второму вопросу кое‑что, по первому – сущие пустяки, пару деталей. Этого достаточно, чтобы иметь дело только с судом людей?

Риан молча прикрыл веки, подтверждая согласие на сделку. Отчетливым жестом повернул браслет на руке, активировал запись показаний. И замер, обратился целиком в слух. Сати тоже едва решалась дышать: ее сознание оказалось частично задействовано в оценке эмоционального фона и достоверности получаемой информации.

– Тридцать четыре года назад мне предложили проделать простую работу. Следовало пройти в генный центр Академии, доступ обеспечивал человек, получивший вознаграждение, я нашел его и купил. Мне предписывалось поменять местами содержимое двух ячеек. Кто и как затем работал с материалами, не знаю. Ан‑моэ не допускает излишней осведомленности исполнителей любого уровня. Коды и расположение ячеек я готов показать. Человек, впустивший меня в центр, давно умер. – Айри сухо усмехнулся. – Люди замечательно мало живут. Удобно.

– Он оказал услугу один раз? – уточнил Риан.

– Два, – нехотя прошептал допрашиваемый, удивленно глянув на Риана.

– Больше не давай поводов усомниться в полноте твоей откровенности, хорошо? – почти ласково попросил пожилой айри. И добавил строгим тоном, типичным при общении с невоспитанными детьми: – Иначе накажу.

– Через три с половиной года тот старик работал уже в другом корпусе медицинского Акада, – выдавил Риттонх. – Снова сгодился. Я подменил данные по одному обследованию. И изъял материал. Сделать проще было нельзя – в том секторе Акада исключен доступ к сведениям через Среду, это закрытая система. Могу указать код и консоль ввода, ячейки, где менял материал. Большего не знаю, как не знаю и сути подмененных данных.

На сей раз айри сообщил все, что мог, Сати поняла это сразу по его опустошенности, даже испугу. Словно сказано больше, чем предполагалось, а слова опасны. Риан выглядел довольным: значит, и правда в никчемном обмене фразами есть смысл?

Риттонх тяжело вздохнул, сбрасывая страх. Пнул ботинком кочку. Проследил безмолвное возмущение Сати: разве можно рвать корни травы и топтать зелень, убивать ради ничтожной мести? Да, ей больно смотреть, да, она сегодня впервые в лесу и воспринимает все излишне эмоционально. Это наверняка заметно. Айри ее боится и презирает – за испытываемый и нескрываемый страх, за самим же изобретенную униженность. Но губить кочку?..

– Так живут некоторые айри, – грустно подтвердил Риан, обнял девочку за плечи и усадил рядом. – Пинают ни в чем не повинные кочки, просто чтобы навредить. Увы, не задумываясь о последствиях своих действий, хотя прожили на свете аж четыре долгих человеческих жизни. Как их судить? Они же сами себя наказывают, вот парадокс… Риттонх, ты наказан. До конца допроса будешь сидеть на своем пеньке, ясно?

– Не хватало еще говорить стоя, – возмутился айри.

– Попробуешь встать – я тобой займусь, – строго уточнил Риан. – Продолжай. Я помогу. Двадцать три года назад ты входил в состав небольшой по численности экспедиции, занимавшейся составлением карты тектоники Хьёртта. Это было странное для меня решение Йенхо: помогать волвекам и сотрудничать с Академией. Я не поверил во внезапную перемену взглядов ан‑моэ, насторожился, но не усмотрел ничего опасного. К тому же он получил прямую выгоду, поскольку давно желал изучить жизнь Хьёртта поглубже, но не имел возможности, утратив уважение вожака после одного совета, данного почти полвека назад… Однако не будем углубляться в не существенные сейчас делали. Ты ведь ас, то бишь на нашем языке, Тонх, ты участвовал в экспедиции в качестве пилота‑исследователя.

– Но если вам все известно, – поразился Риттонх, – зачем я тут…

– Не все. К тому же сейчас ты учишься осознавать последствия своих ошибок. Не злиться на девочек и не пинать кочки. Продолжай.

Костюм снова был одернут. Айри мстительно, с удвоенным усердием, вмял носок ботинка в лесной грунт. Повторил это действие дважды, наблюдая, как Сати вздрагивает и моргает, стряхивая с ресниц слезинки. Подмигнул ей – мол, и еще добавлю, погублю все кочки возле пенька…

– У ан‑моэ были некие данные, полагаю, старые и достаточно надежные. Он сразу указал зону поиска. Чудовищное место, там не работали приборы, гасло сознание. Я доставил ан‑моэ к границе опасной области. Мы все, айри из экспедиции и наивно помогавшие нам волвеки, поддерживали защиту разума господина Йенхо. Он был в модернизированном коконе – комплекте защиты, который имеется только у достигших статуса ан‑моэ. Он уходил далеко в расщелину. Раз за разом. Это было утомительно, мы провели десять дней в мучительном напряжении. Потом ан‑моэ сказал, что мы не пробьемся, что упрямство бесполезно. Волвеки расстроились, они примитивны, их легко обмануть. Так хотели полноценной экспедиции к своим Черным Клыкам, что охотно приняли помощь и деликатно не лезли в мысли и намерения… Наивные дикари! Когда они сменялись – с нами по очереди работали две группы – мы незаметно загрузили то, что добыл ан‑моэ. Я поднял объект на орбиту, мне дали местный корабль типа МП, адаптированный для пилотирования представителем нашей расы – айри. Объект я доставил на личную яхту господина Йенхо.

Айри говорил все быстрее, морщился и с опаской поглядывал под ноги. Сати перестала всхлипывать и тоже заинтересовалась кочкой. Риан с характерной для него безмятежностью улыбнулся.

– Рыжие муравьи этого вида, – пояснил он, – любят селиться близ поваленных деревьев. Живут они крупными подземными колониями‑городами. Имеют в пределах колонии превосходную иерархию, достойную уважения любого айри. Солдаты защищают города, рабочие переносят самое ценное, личинки, в безопасное место и восстанавливают разрушенные коридоры. Очень, очень поучительно за ними наблюдать. Кстати, не помню случая, чтобы муравьи взялись вредить снави, гроллу или даже айри, способным проникнуться полнотой гармонии леса… Что же ты замолчал? Продолжай. Сказал не все, далеко не все. Я желаю знать детали и никуда не спешу.

Риттонх попытался вскочить – и тотчас рухнул обратно на пенек. Движений Риана, вынудившего сесть ударом под колени и болезненным рывком за руку, он не заметил. А вот чужие когти, которые есть у каждого айри, но выпускать их без повода не принято в приличном обществе, – когти Риттонх ощущал. Острые, без излишней деликатности вминаемые в ноющую оцарапанную кожу незащищенного горла. Пожилой айри склонился к уху жалобно постанывающего соплеменника.

– Всегда с вами, жадными, одно и то же происходит, – посочувствовал он. – В кочках не разбираетесь, лесу не рады – а туда же, мстить и пинать. Вот до чего может довести самомнение: в дальний космос собрался, новую цивилизацию строить! Ас… Ты в ближайшем лесу трех дней не протянешь, сопляк! Сиди, сказано тебе! Это не так уж больно и совсем не вредно. Будет всего лишь припухлость от стоп и до… гм… макушки?

– До коленей, – оживилась Сати, обращаясь к муравьям. – На первый раз всего не съедайте, ладно?

Риан одобрительно кивнул. Ткнул пальцем в спину Риттонха, на время лишая его способности ходить, втянул когти и сел на прежнее место. Понаблюдал, как допрашиваемый корчится и всхлипывает, утратив показную надменность. Сати толкнула локотком в бок:

– Может, пусть извинится перед городом муравьев и пересядет в сторонку?

– Чуть позже, – предложил Риан. – Не люблю, когда меня считают наивным и недоговаривают столь нагло. К тому же надоело терять время впустую. Мы обязаны управиться до чая, иначе Йялл рассердится.

– Йялл гораздо крупнее муравья, – охотно разъяснила Сати губителю кочек. – У него вот такие зубы, когда он гролл. И я ему не указ, он мой вожак…

Айри тяжело вздохнул и попытался рывком сместиться в сторону. Не удалось. Риан насмешливо предложил поплакать и добавил, указав на сосну поодаль:

– Вот где есть повод для слез! Большой, в половину роста человека, курган из хвои – это город крупных черных муравьев.

Риттонх застонал, осознав до конца, что обречен выполнять условия тех, кто, по его мнению, не имеет прав и полномочий наказывать и допрашивать.

Смирившись, пленник начал говорить быстро и внятно, сквозь зубы шипя от боли, смаргивая невольные слезы и глотая жалобы – не до того.

– Сначала Йенхо думал, что изъял на Хьёртте чужое хранилище информации. Оно внешне было в чем‑то подобно нашим шарам знаний. Я один раз мельком глянул, потому и знаю. Но сходство оказалось лишь внешним. Мне не объясняли, в чем проблема. Только это сложная и серьезная проблема, потому что большая яхта ан‑моэ десять лет дрейфует в поясе астероидов, покинутая. Я дважды доставлял туда, к яхте, наших. Плохое место, и ощущения там точно такие же, что я испытал на Хьёртте: не подойти близко. Нечто давит и даже… – он перешел на шепот, – как будто постепенно убивает. Силы гаснут, состав крови меняется, работа мозга нарушается.

Риан подмигнул Сати и встал. Он выглядел совершенно довольным.

– Чужое, значит. Совсем чужое… Стая не осознала это лишь по одной причине, как я полагаю. Оно было одинаковым для восприятия все время пребывания волвеков на Хьёртте и воспринималось как часть планеты, одна из ее загадок. Теперь у меня есть необходимые данные, чтобы начать интересную беседу с ан‑моэ Йенхо.

– Мы с тобой закончили, – важно сообщила Сати по‑прежнему шипящему и жалко вздыхающему Риттонху. – Извиняйся перед муравьями. Сними ботинки и попроси прощения. Впредь ходи по лесу босиком и никого не обижай, иначе тебя опять накажут.

Риан шагнул к допрашиваемому и провел ладонью по его спине, восстанавливая подвижность онемевшего тела. Риттонх со стоном согнулся, дернулся сбросить муравьев с ботинок – и замер. Опасливо глянув на Сати, стал снимать ботинки мягкими движениями, сдерживая поспешность. Давалось это тяжело: затекли мышцы, опухоль от множества укусов уже наметилась. Кривясь и охая, айри опустился на колени. Поправил дерн на кочке. Недоуменно пожал плечами и начал громко, с выражением, повторять за девочкой слова извинения. Нелепого, как все происходящее, и, увы, неизбежного. От дверей сарая уже спешил волвек, явно – Риттонх не сомневался – пряча ехидство в сочувственной улыбке. Помог подняться и повел, подставляя плечо. Айри зло зашипел: сволочи неискренние! Оказывают помощь, добренькими прикидываются, а за спиной будут хохотать и пересказывать историю его позора соплеменникам и даже инспекторам.

– Его еще кусать и кусать до первых признаков выздоровления, – задумчиво сказала Сати.

– На выздоровление я не рассчитываю, – сухо отметил Риан. – Но незначительное улучшение… Не знаю, у каждого есть шанс. По крайней мере, до некой черты невозвратности духовного обнищания. У него пока что шанс имеется. Идем, тебе пора, Йялл приготовил чай.

– Ты не с нами?

– Пришло время повидать Йенхо. Я желал бы избежать скандала с арестом и убедить ан‑моэ добровольно посетить заповедник.

– Это возможно? – поразилась Сати. – Один мой самозваный папаша от злости три кочки испортил, а ведь в том айри наверняка еще больше вредности.

– Именно так, неизмеримо больше. Но я полагаю, мне по силам переубедить ан‑моэ и без поддержки колонии муравьев. Если я прав в догадках и если некие действия, развернутые еще вчера, достигли цели.

Сати захихикала: так туманно выражаться надо уметь. Риан тоже развеселился и охотно проводил девочку до столовой. Попрощался и зашагал к мобилю, разгребая и гладя траву ладонями. Он улетел совсем один. Странность и даже опасность такого решения слишком поздно насторожила девочку. Сати побежала в дом, нашла Йялла и выпалила все свои опасения разом. Вожак подмигнул ей:

– Учитель знает, что делает. Он не рискует напрасно, и он мудрый. Вот увидишь: наверняка все подготовлено и продумано.

Глава восьмаяСоздательница чегро

Вирья Горр лучше прочих жителей Релата была знакома с ходом неких действий, туманно и вскользь упомянутых Рианом в заповеднике. Она не просто знала – она участвовала. Ради этого пришлось отложить встречу с братом Риком, впервые за многие годы позвонившим, сказавшим немыслимое для него «я» вместо удручающего «мы». И, более того, извинившегося за свои, как он их назвал, «выходки». Вирья слушала Рика уже в полете, получив указания и не имея возможности сменить курс. Когда экран погас, Вирья горько усмехнулась. Оглянулась в уходящую на запад ночь. От предгорий Красной степи до Академии – менее часа полета при максимальной скорости. Риск опоздания к времени старта велик, но на пару минут заглянуть, хоть увидеть, каким он стал – Рик, умеющий говорить «я»…

– Незачем было сбегать из дома так надолго, – и не подумал посочувствовать горю Тимрэ, бездельничающий в кресле пилота.

Как обычно, при выборе высокого приоритета маршрута движение контролировалось автоматикой. И пилоту ничто не помешало портить настроение пассажирке. Вирья прищурилась и зашипела. Как можно высмеивать дела семьи?

– Ты сама начала, – не унимался Тимрэ. – Сбежала из дома и не вернулась, хотя Риан объяснял, насколько неправильно твое решение. И еще втолковывал, что ты нужна братьям. Вожак тоже убеждал, но ты взбунтовалась…

– Я хотела поставить их на место, – холодно напомнила Вирья. – Отлупить всех троих так, чтобы научились меня замечать. Шкуры с них спустить, а‑ш‑ш! Я шла к этому десять лет. А потом…

– Потом ты не смогла остановиться, – кивнул Тимрэ. – Мало отлупить братьев, надо и учителя превзойти, да? Не знаю, кого он припомнил из своего прошлого, дав тебе прозвище Гашти – «черная змея пустыни» на языке древних восточных кочевников. Но ты настоящая змея. Холодная, расчетливая и ядовитая… не шипи, я уже добавляю – в бою. Ну за какие грехи Риан определил меня тебе в наставники? В Акаде не один я медицину преподаю…

– Может, у тебя иммунитет к моему яду? – предположила Вирья. Резко обернулась: – Рив и Ринк вне опасности, все точно?

– Да, точнее не бывает, Рива я сам оперировал. Рик вот‑вот улетит в заповедник, учитель так сказал. Завтра вечером, если все пройдет удачно, можешь туда отправиться и ты, предусмотрительный Рой Орри уже подкупил запасами дедовой клубники волвеков‑дежурных на трассе, тебе дадут приоритет более высокий, чем членам Большого Совета. Станешь в своей неподражаемой манере безнаказанно спешить, шипеть и злиться. – Тимрэ задумчиво глянул в потолок и без выражения добавил: – И Йялл там. Я тебе, кажется, не успел сказать… у него теперь своя стая.

– Точно? – жадно выдохнула Вирья, без сожаления отворачиваясь от ночи, висящей на западе, над скрывающими Карн горами. Дождалась кивка и улыбнулась: – Спасибо, что не стал держать новость про запас, до посадки. Я так далеко от стаи живу, что сознание не восприняло перемен. Это наверняка учли и рекомендовали не информировать?

– Все мы порой хоть чуть‑чуть бунтуем, – заметил Тимрэ.

Он встал, прошел по салону и вернулся с двумя кофрами. Снаряжение не нуждалось в проверке, однако работа позволяла истратить время и отвлечься от монотонности полета. Еще целых двадцать три минуты… Замки кофров щелкнули одновременно. Гладко выбритая голова Вирьи склонилась ниже, сосредоточенный взгляд обшарил идеально рассортированное и закрепленное на давно выверенных местах оружие всех необходимых видов, защитный костюм, коммуникатор дальнего действия.

Двадцать семь лет назад, когда Даур Трой в пятый, кажется, раз прямо и строго запретил Вирье покидать стаю, она не пожелала подчиняться. Но потом пообщалась с бабушкой, с Рианом… И согласилась с правильностью решения вожака. Поверила, что Йялл делает важное для всех дело, учится новому – одиночеству. И пусть это тяжело и даже ужасно, но в то же время необходимо. Нельзя мешать ему. Идти против воли вожака допустимо, отворачиваться от братьев посильно, а вот отказывать Йяллу Трою в праве и бремени исполнения большого дела никак нельзя. Значит, следует найти себе занятие, способное поглотить как можно больше времени. Обучение в Акаде не выглядело перспективным с этой точки зрения. И Вирья решила тоже обеспечить для стаи нечто новое и важное. Чем она хуже сына вожака? В конце концов, ее кровь восходит к не менее славному предку, Ринку, основателю рода Горр, чье имя унаследовал старший брат Вирьи. Предок был героем, имел право зваться защитником первого и лучшего из вожаков стаи – Лайла Энзи, основателя современной колонии на Хьёртте.

Как наследница хранителя жизни вожака, Вирья решила усовершенствовать подготовку волвеков для условий боя. Теперь, в мирное время, думать о смертельных схватках казалось нелепым. Но прекратить подготовку – значит утратить форму, отказаться от одной из граней развития расы. Она нашла решение: надо превратить бой в игру. Сначала идею никто, кроме Риана, не воспринял всерьез. Пришлось опять шипеть и ссориться, отстаивая правоту, а затем и уходить в предгорья Красной степи. Раз игра никому не кажется полезной, значит, идея недоработана, надо заняться ее шлифовкой.

Пятнадцать лет назад Вирья прилетела на Хьёртт и попыталась показать вожаку новый вариант правил. Возможно, ее бы и в этот раз никто не воспринял всерьез, такую колючую и несговорчивую, готовую настаивать, ругаться и дерзить там, где следует убеждать и мягко советовать, выслушивать сомнения и соглашаться хотя бы с некоторыми… Но в дело вмешалась жена вожака. Вирья до сих пор подозревала влияние Риана, как всегда с искренним удивлением отрицающего свое участие в принятии сколько‑нибудь существенных решений. Как бы то ни было, Тайя Трой лично встретила Вирью, заранее шипящую по поводу еще не полученного отказа, отвезла домой и выслушала, проявив всю ту вкрадчивую мягкость, которая характерна для большинства женщин ее народа. Ну зачем, в сущности, кипеть и ругаться, если ты умна, образованна, красива, обладаешь способностью производить благоприятное впечатление и осознавать движения души собеседника? Придет он со своим мнением, а уйдет – с тем, которое выгодно тебе. Счастливый и уверенный в своей победе уйдет… исполнять твой план.

– В вашей семье все странно, – посетовала Тайя, подавая на стол сладкое. – Твой старший брат, Ринк, вынужден растить близнецов и как мама, и как вожак, и как опекун. Ты по недосмотру великого гролла родилась девочкой, а впрочем, возможно, это его милость? Если тебе – да еще когти…

– А‑ш‑ш… Будь я мужчиной, меня бы выслушали, – зашипела Вирья.

– Дорогая, ты накопила эти предрассудки на Релате, – рассмеялась Тайя. – Будь ты гроллом, из тебя, уж прости, давно бы выбили дурь. Будь ты нормальной женщиной, ты бы давным‑давно добилась своего. Хотя тут я неправа. Зачем нормальной, в моем представлении, женщине затевать эти игры? Разве смысл женского существования состоит в демонстрации грубой силы? Стаей управляет вожак, но кто воспитывает его, кто формирует это лучшее, самое взрослое из сознаний? В первую очередь – его мама… Но ты меня опять не слушаешь. Придется мне выслушать тебя.

Тайя поправила браслеты, тонкие, нанизанные на руку в несметном количестве и приятно позвякивающие от каждого ее плавного и точного движения. Еще раз задумчиво взглянула на угрюмо сосредоточенную Горр. Вздохнула. Красивая девочка с правильным лицом, гибкой легкой фигурой, огромными глазами приятного даже для людей, теплого, почти карего, оттенка. Талантливый врач, Тимрэ ее хвалит. Надежная подруга, в Академии, когда она училась, все студенты – хоть люди, хоть айри, хоть волвеки – с серьезными проблемами мчались искать ее. Вирье можно выплакаться, пожаловаться, с ней приятно просто поговорить. Безнадежно справедливая, удручающе прямая и не представляющая себе, что такое компромисс… И вот итог. Совсем одна, живет в пустыне, упрямо делает нечто малопонятное. Ходит в стандартных штанах и рубахе зеленого цвета, голову побрила наголо, от женщины в ней осталось так мало… Ни семьи, ни дома, ни детей. Того и гляди, род Горр погибнет, ведь с братьями все обстоит не легче. А тут еще Риан велел не спорить и помочь в затее, безумной и бесполезной, по мнению жены вожака.

Когда Лайл Энзи создавал свою книгу, он не уделил женщинам стаи мыслей, не решился сам вплести это в общее сознание. Он попросил самых дорогих и лучших – супругу первого Йялла Сидду и еще Нику, снавь и наставницу лекарей – составить отдельную главу. «То, что получилось в итоге, на язык Релата не переведено», – улыбнулась Тайя. Как перевести столь странное и сложное? Как превратить в слова? Женщины стаи – личности, без всяких там восторженных попыток следовать общему настрою. Они предпочитают оставаться в тени и действовать мягко, исподволь.

Люди по ошибке, применяя свои стереотипы, твердят: в стае роль женщин ничтожна. Существует жесточайшее неравноправие: вожаком женщина не может быть никогда! Нелепые заблуждения подслеповатых людей. Вожак управляет разумом стаи и ее волей. А кто тогда наблюдает тени сознаний, тайные движения душ, кто мягко корректирует их? Люди не знают и не задумываются над этим. У них нет аналога подобной работе. Они нелепо полагают, что «личность» – понятие бесполое и универсальное, потому и стремятся к унификации ролей и прав. К жесткому и необратимому устранению естественных и логичных различий, так необходимых для полноценности общности и воспитания младших.

Сейчас жена вожака занималась своим самым главным делом. Мягко и без нажима правила то, что и глазу‑то незаметно. Чуть‑чуть подшлифовывала избыточно острые грани чудовищного характера Вирьи, опасного для нее самой.

– Ты уверена, что хочешь именно такой жизни? – уточнила Тайя.

– Ухш‑ш, почему мне никто…

– Не шипи. Сядь свободно и успокойся. Представь хоть на минуту, что тебе никто не возражает и не отказывает. Улыбнись. И мы с тобой начнем разбираться в деле с самого начала. Только не с этого глупого «я хочу». Детские слова, ты сама слышишь, как они портят впечатление? Придет Даур, он устал, на Хьёртте и без тебя полно «хочу» и еще больше «надо». В городе Семи Радуг критически низкий запас кислорода, была утечка. А в долине Сияния последним метеоритным дождем уничтожены овощные плантации. В Златолунной Радуге болеют непонятно чем дети человеков, а шахта по добыче ценного для Релата сырья встала из‑за проблем с оборудованием, и все это произошло за последние два дня.

– Что же мне делать?

– Сказать Дауру, что ты направляешься в купол Златолунной Радуги. Ты ведь эпидемиолог по первой специализации, так? Займешься детьми. И обдумаешь тем временем, что могут дать стае твои мечтания с играми. Это самый женский путь, дорогая. Сила принадлежит мужчинам, но гибкость – нам… Не надо просить, следует предлагать. Не надо ломать стены, достаточно открыть дверь. Когда ты развернешь все так, что игры сделаются нужными вожаку, получишь необходимое. Но польза должна быть настоящей. А пока убери со стола сладкое и поставь разогреть вот это блюдо. Мне надо переодеться.

Вирья вскочила и занялась уборкой с той неистребимой целеустремленностью, с какой исполняла любое, самое пустяковое, дело. Даур Трой появился в комнате, когда Вирья во второй раз протирала стол. Выглядел вожак утомленным, от присутствия гостьи, склонной шипеть и шуметь, помрачнел еще сильнее.

– Опять игры? – без надежды на разнообразие ответов уточнил он.

– Как можно?! – возмутилась Тайя, возникая на пороге. – Мы немедленно летим в город, где болеют дети. Ты без нас поужинаешь, ладно? Все готово, разогрето. Соседка обещала встретить нашего малыша и приютить на неделю, у них весело, своих детей трое. Можешь хоть когти отращивать, хоть на Релат улетать, хоть рычать на шахтеров, не выбирая выражений.

– Значит, по одной невнятной и сложной проблеме я могу не искать решения, предоставив его вам, – улыбнулся Даур. Проводил до двери, попрощался с женой. Коснулся подушечками пальцев бритого черепа Вирьи: – Девочка, объясни мне, зачем ты уничтожила волосы? Помнится, для вашей семьи характерны густые, волнистые, рыжие с золотом… Такая красота!

В вопросе не было и тени ехидства, в открытом сознании вожака читалось настоящее удивление. Даже опасение: а вдруг ей плохо, вдруг он не уследил и здесь тоже копится беда – не легче, чем с шахтами или теплицами? Вирья виновато пожала плечами. И подумала, что в этой семье она наверняка не выросла бы столь колючей.

– Так удобнее. Я много времени провожу в спецкостюмах, часто бываю на орбите, я ведь дежурный врач на верфях «Иннара».

– Значит, не для кого терпеть неудобства, – с огорчением вздохнул вожак. – Возвращайся, не улетай на Релат сразу. Мне даже неловко, я ни разу не выслушал толком рассказ про эти твои игры. Попробуем разобраться вместе.

Через полгода игра чегро, сильно урезанный и смягченный вариант идеи Вирьи, стала обязательным элементом подготовки работающих на орбите. Чегро, как гласила справка в Среде, представляла собой смешение нескольких стилей и техник движения, применяемых в различном сочетании на сложном объемном искусственном рельефе при разной силе тяготения – от невесомости до двукратной в счете Релата. Тренировки позволяли сформировать наилучшую координацию движений и адаптировать к перегрузкам вестибулярный аппарат. Исключить дезорганизацию персонала орбитальной верфи в случае сбоев в работе. И даже улучшить групповое взаимопонимание. Играли – то есть, по сути, дрались в парах и один против группы – без оружия и не в полном контакте. Однако и такое зрелище смотрелось феерически в построенном на орбите зале, имеющем вид прозрачной сферы, вынесенной в открытый космос. В следующие пять лет играть стало модно и даже престижно, возникли официальные правила, утвердился состав команд. Появились «звезды» и их поклонники. Сформировался спортивный вариант игр. Обычно команда включала двоих гроллов, одного айри и троих людей. Среда утверждала, что новое слово «чегро» образовано от пары «человек‑гролл», поскольку они всегда работают в команде. Неупомянутым айри такой вариант расшифровки, само собой, не нравился.

В полном боевом варианте вожак разрешил отрабатывать технику лишь с небольшой группой молодых волвеков и без широкой огласки. Сказал: «Надеюсь, это никому никогда не понадобится на практике». Понадобилось… Вирья горько усмехнулась. Нет в душе гордости за свою правоту, только тревога. Каждый боец в группе – родной, замечательный и близкий. И сейчас каждый будет вынужден рисковать собой. А вдруг голос его сознания угаснет навсегда, оплатив молчанием гибели победу? Как принять и осилить такое? Она сама затеяла игры, выбрала волвеков и подтвердила год назад, что группа сработалась безупречно. Она отвечает за жизнь каждого. И за успех дела – тоже.

Трудно сформировать то, что принято называть полным контактом – многогранной структурой со сложным эхом намерений и замыслов, с единой волей и общим опытом. Для этого надо родниться долго и крепко, стать семьей. Создать даже не общее «мы» – но почти что «я», новый разум, единый для множества включенных в него личностей. Каждая грань – неотделима, каждый боец – часть твоей души… Значит, и каждая боль – твоя, и смерть… О смерти лучше не думать. Смерть может разрушить не только контакт, но и сами личности, в него вовлеченные. Именно опасаясь подобного, Тайя в течение последних пяти лет часто посещала тренировки и много работала с группой. Нельзя доводить общую боль до предельной остроты. Нельзя становиться близнецами, как Рик‑Рив…

Вирья встряхнулась, прогоняя воспоминания, страхи и мысли. Глупые мысли, упрямо лезущие в голову, в последнее время все назойливее. Тайя, с ее «женскими способами» добиваться своего, недавно прислала в подарок два дивных платья. Явно намекнула этим без слов: отрасти хоть пару сантиметров своих рыжих волнистых волос. Но стоит ли? Вирья зло зашипела, закрыла кофр. Она прекрасно знает, что с кудряшками смотрится слишком уж девочкой, да еще при ее маленьком росте и худобе… Глаза на пол‑лица. Ресницы эти… Она выглядит миленькой и такой, неловко признать, сладенькой. Нет, волосы – это чересчур. Она мастер боя, ее сам Риан называл хорошей ученицей и хвалил за технику. А еще издевался, дразнил змеюкой и вечным ребенком.

– Ежик в один сантиметр осчастливит всех, я тебя уверяю, – шепнул в ухо Тимрэ. – Ну как тебя такую показывать братьям, а? Ринку хватает проблем с близняшками, не добивай его сиянием своей глянцевой головы.

– К вечеру не отрастут.

– В группе снавь второго посвящения, да еще и Фэр нас встречает, итого – двое! Что за сомнения? – поддел айри. – Наконец‑то космодром. Поделишься результатами переклички?

Вирья прикрыла веки. В ее группе, которая все же понадобилась для настоящего дела, полезного не просто стае – целому миру, десять бойцов помимо самой Вирьи. Она стала представлять их одного за другим и тянуться к сознанию. Тимрэ – вот он, у самого плеча, можно ткнуть локтем, мстя за идею с прической. Еще семеро опознаются поблизости, на поле космодрома, они отдыхают и вполне довольны собой. Двое пока в полете, к назначенному сроку успевают.

Само собой, помимо основного состава группы есть и Фэр, но за него можно быть спокойной. Фэр всегда делает работу точно и безупречно. Он уже над Красной степью, снижается. Мягко, штатно, без лихачества и глупого шика. Запросил право на посадку и, можно не сомневаться, имеет вполне будничные обоснования по перелету, убедительные для любого, самого дотошного и подозрительного наблюдателя айри. Не просто так ведь построен их комплекс на скале, в сотне километров от космодрома. Не для конференций и отдыха, это понятно всякому. В первую очередь – для слежения за кораблями. Потому что в городе волвеков и его окрестностях нельзя заиметь осведомителя, подобного иным, контролирующим рейсы в остальных портах Релата. Здесь даже отследить мобили и их пассажиров на трассе проблема, дежурные все до единого волвеки и человеки…

– Фэр сядет через семь минут, – вслух поделилась достигнутым пониманием Вирья. – Прочие успевают в указанную точку сбора. Я подтвердила Фэру десятиминутную готовность старта.

Тимрэ пошевелил пальцами, с торопливым любопытством вороша сведения в Инфосреде. Вот оно: официальная причина посадки «Инки» уже известна и внесена в реестр космопорта. «Прямая экстренная доставка для Ясеня Орри, корабль направлен по личному распоряжению Даура Троя». И приписка дежурного диспетчера про юбилей обожаемого всеми пожилого волвека. Ого, с мрачным дополнением. Мол, кто проболтается о подарке, того он лично загрызет. Тимрэ фыркнул: после приписки уже накопился изрядный набор однообразных ответов волвеков типа «участвую» или «приложу к делу лапу».

Секреты в стае – это отдельная тема для исследования, они свято оберегаются общими усилиями. Как такое возможно? Людям не понять. У людей что знают двое – уже не тайна. У волвеков то, что известно стае в целом, может быть оберегаемо от любого, самого назойливого и изобретательного любопытства… Способов много. И примеров тоже. Риан недавно добавил новый, передав доработанную теорию внепространственных перемещений в собственность и на общее хранение стаи. Сведения впитались в коллективное сознание. Где они теперь? Айри стоном стонут, но понять, а следовательно, и украсть, не могут… Выдвигают теории и все активнее интересуются феноменом единой памяти расы. Общее число волвеков в мире на сегодня – семнадцать тысяч семьсот восемь. Где сведения? У каждого своя доля сведений, один элемент мозаики? Или все у вожака, а стая – ключ? Есть теория, признающая даже реальность великого гролла, который хранит и поддерживает общее сознание… Имеется смутное подозрение, что человеки тоже в деле. Их, по некоторым оценкам, уже пятнадцать с половиной тысяч. Как украсть столь нужные сведения, если неизвестно хранилище? А украсть надо – без знаний о принципе движения и навигации вне планетарных систем «Иннар» полезен и понятен не больше, чем боевой стэк в руке неавторизованного пользователя.

Тимрэ улыбнулся: ответ, точный и обоснованный, достаточно подробно известен Риану. Только получить разъяснения у него еще сложнее, чем у стаи или мифического великого гролла… Впрочем, самому Тимрэ и не нужен ответ. Он часть стаи уже полтора века. Он знаком с закрытыми работами волвеков, в том числе – с понятием губки, впитывающей знания и отдающей их по мере надобности. Объяснить подобное айри, замкнутым в собственной обособленности и уникальности, – нельзя. Они не понимают сотрудничества. И не объединяют, а, наоборот, делят знания, права на них, доходы от их использования.

Айри до сих пор не понимают и экономики Хьёртта, называя ее дикостью, нарушением принципов естественного стимулирования и, хуже того, нелепым сочетанием двух бед: жестокой диктатуры и безмерной анархии. Потому что у Хьёртта имеется глобальный единый центр накопления ресурсов всех видов. А личные счета обретают смысл и фактическое наполнение лишь по прибытии волвеков на Релат. Отражают они непостижимое вне стаи понятие потенциала той или иной семьи. Это еще как‑то можно переварить, морщась и недоумевая. Если не учитывать права любого взрослого волвека в определенных обстоятельствах, вне стаи никому не понятных, распоряжаться практически неограниченными суммами и ресурсами во благо и по решению общего сознания…

Отвлекая от мыслей, лениво текущих мимо сознания и помогающих скоротать ожидание, сверху донесся тягучий вздох. Ощущался он не столько слухом, сколько суммой возможностей по восприятию всех членов группы Вирьи. Восемь гроллов уже видели объект, вели его в объемном общем сознании. Все ближе, через слой тончайших перистых облаков – в тепло густеющей синевы атмосферы Релата. Тимрэ тоже стал смотреть. Посадку этого корабля, в создание которого он внес некоторый вклад, прежде не доводилось наблюдать ни разу.

«Инки» рушился с небес стремительно и отвесно, в странном беззвучии планетарных двигателей нового поколения. Легкий ветерок колыхнул траву, тень накрыла ее, побежала, вырастая и смещаясь к точке касания с грунтом. Огромная радужная капля жидкого металла – так это виделось – упала на поле, подернулась рябью и обрела идеальную сферичность. Корабль‑разведчик, о котором большой Релат пока знал достоверно только то, что в его имени четыре буквы и что на языке айри они, расставленные в указанном порядке, означают сленговый вариант понятия «любопытство». Инфосреда сообщала следующие домыслы: что «Инки» проходит первичные испытания и целиком принадлежит стае со всеми своими технологиями. Что садится только в Красной степи, всегда вне предварительного расписания и неизменно по бредовым, с точки зрения людей, поводам. Как быстро он преодолевает расстояние от Хьёртта до Релата? Существует ли для него понятие «расстояние», когда включаются главные двигатели, и каковы они? Можно ли засечь этот корабль с орбиты, если его пилот не желает быть замеченным, и кто его пилот? Люди не знают ни одного точного ответа… и айри – тоже.

– Обожаю смотреть, как он сажает «Инки», – вздохнула Вирья. – Тим, это самый красивый корабль в мире. И пилот лучший. Одного не понимаю: зачем Фэр возится с нами? Первый пилот «Иннара», вообще единственный, кто стоит того корабля, этого и любого другого. Фэра беречь надо, а не втравливать в боевые безобразия.

– Как много слов! – поразился Тимрэ. – И ни капли яда…

– Гроллы проверяют наличие внешнего внимания, – прищурилась Вирья, игнорируя комментарий. – По их сигналу – бегом к кораблю. Ты, как воспитанный страдалец, потащишь оба кофра, свой и девушки?

– Увы, – усмехнулся Тимрэ, подтягивая второй кофр поближе.

– Ждем. Нельзя, и сейчас нежелательно, – бубнила едва слышно Вирья. Резко зашипев, вытолкнула одним словом приказ, уже прыгая в траву: – Бегом!

Вес оттянул обе руки, бежать пришлось быстро и не отвлекаясь на изучение окрестностей. Внимания только и хватило на то, чтобы разминуться, чуть отклонившись влево, с волвеком из службы космопорта, спешащим к доставившему Вирью и Тимрэ мобилю. Следовало немедленно поднять машину в воздух и увести на основную крытую парковку. Девять секунд – и иллюзия жидкого металла поглотила всех десятерых членов группы Вирьи. Тимрэ на бегу еще раз гордо отметил: он в этой команде единственный неволвек. Если разобраться – высокая честь и большое доверие стаи.

Гроллы стряхнули со спин вьюки. Выстроились ровным полукругом и восторженно, единым взором, глянули на «Инки». Настоящий, скрытый внутри защитной сферической оболочки. Треугольник с плавно скругленными кромками. Помнится, Риан четыре года назад изучил прототип и со свойственной ему безмятежностью – поди пойми, шутит учитель или серьезен – посоветовал написать буквами, где корма, а где нос. Для «Инки» эти понятия не имеют смысла. «Но зачем же все так усложнять? Люди не любят невнятности», – продолжил идею Риан, и в уголках век отчетливее обозначилась улыбка…

В пределы защитной – а точнее, на данный момент маскировочной – сферы бодро вкатился открытый одноместный транспорт. Дежурный диспетчер подвел его к борту «Инки». Задумчиво постучал по упругому материалу, не возвращающему звук.

– Избушка‑избушка, – вкрадчиво попросил волвек, по‑детски восторженно рассматривая незнакомый ему доселе корабль, – повернись ко мне люком, ладно? Я обязан забрать груз для Ясеня Орри и молча, в глубокой тайне, хранить его двое суток, до самого дня рождения.

«Инки» – пухлый треугольник с одинаковыми гранями по двадцать пять метров каждая – поворачиваться, само собой, не стал. Но люк в его монолитной даже для изощренного зрения гроллов обшивке обозначился, раскрылся и позволил выдвинуться гибкому узкому языку пешего пандуса. Фэр сбежал в траву, счастливо принюхался к запахам Релата, таким живым и замечательным. Ничуть не изменившийся с прежней встречи, отметил Тимрэ: худой до сухости, невысокий, с характерным темным «космическим» загаром. Движения странные, перетекающие одно в другое без рывков, неторопливо, экономно и ювелирно точно. Фэр обвел пассажиров взглядом очень светлых глаз, серых с намеком на желтизну. Приветствовал без слов, сознанием. И церемонно, двумя руками, извлек и передал дежурному за уголки… поздравительную открытку.

– Трехминутная готовность, группа. Все на борт. Теперь о юбилее. Вожаку было некогда, да и я на Хьёртте‑то не появлялся уже полгода, если не считать трехминутных посадок. Зато я сам, без подсказок и помощи Даура, нарисовал большую клубничину и двух кунгов, нагло ворующих ее, написал с завитушечками «поздравляю», – похвалился Фэр. – Держи, дежурный, и бережно храни. Сейчас из грузового отсека будут спущены два ящика. К юбилею не имеют никакого отношения, но я забрал попутно. Это от Джанто для биологов. Строгий карантин, как обычно. Указания по поводу получателей и режима хранения он передаст, свяжитесь и уточните.

Пока Фэр говорил, ящики утвердились в траве под днищем, а группа Вирьи взбежала по трапу.

Дежурный торжественно убрал открытку в нагрудный карман, улыбнулся, без слов желая удачи, и стал смотреть, как втягивается пандус и сходится люк. «Инки» вроде бы чуть вздохнул, шевельнулся – и мячиком, без усилия, упруго метнулся вверх. Ветерок повторно шевельнул траву, тень убежала, бледнея и стремительно съеживаясь. Дежурный задумчиво глянул на непримятую траву. Усмехнулся.

– Космодром в нынешнем виде доживает последние годы, – сказал он. – И хорошо, мы тут парк разобьем… Чтобы сразу с орбиты – и в цветник, и чтоб не пылью дышать… Запахи живого мира – большая радость после пустоты и пресности условий орбитальной верфи.

Когда транспорт с ящиками подполз к зданию складов, «Инки» уже покидал верхние слои атмосферы.

Вся группа Вирьи разместилась в центральном круглом зале управления. Тимрэ активировал модель верфей и приготовился рассказывать о цели, ради которой и собрали так спешно группу. Тимрэ говорил, с изумлением понимая лишь теперь, задним числом, сколько событий спрессовалось в ничтожные три дня. И как относительно оно – время… Вроде бы совсем недавно пришел вызов от Йялла. Инспектор сообщил странную новость про девочку, которая кажется ему родной и к тому же воспринимается сознанием как айк. Получасом позже Академия гудела и содрогалась. Тиэрто рычал не хуже волвека, рьяно исследовал архивы генных материалов и запросы на доступ к сведениям и оборудованию. Директор Ялитэ ледяным светским тоном истинного ан‑моэ беседовал с ненавистным ему Йенхо, внезапно выставившим требование по поводу изменения режима использования своих личных патентов и разработок и пожелавшим изъять их из общего архива с обязательным уничтожением всех копий из Инфосреды и с шаров‑носителей. Йенхо собирался прислать группу айри для контроля исполнения решения, уже вроде бы отдал соответствующий приказ… Но днем так никто и не прибыл его исполнять. А к ночи в архиве сидела и скалилась Лорри, имеющая прямое указание директоров Академии – обоих! – никого не впускать и «тупить по полной», как она сама расшифровала деликатное поручение. К утру айри из свиты Йенхо усвоили много новых слов и выражений. То, что их приказы и угрозы всем по барабану, – самое мягкое и понятное из услышанного.

Тиэрто к утру нашел две ячейки с несоответствием кода материала данным в системе учета. Вызвал помощников, поставил старшим волвека и велел рыть до упора. Потому что уже имелись содержательные результаты по генной карте Сати, требующие анализа. И было известно о кольцах‑отмычках достаточно, чтобы Риан предположил то, что прочим сперва показалось немыслимым и невозможным, – попытку разрушения цивилизации через ликвидацию накопленных знаний.

Второй день безумия в Академии Тимрэ помнил плохо. Он оперировал Йялла, а затем и Горров. Следил за состоянием последних, которое до самых сумерек не вызывало оптимизма. Ночью в Академию стали прибывать инспекторы и эксперты разных рангов и ведомств. Тимрэ пришлось вводить их в курс происходящего, сберегая время и силы Ялитэ и Тиэрто. Потом по просьбе учителя общался с Хьёрттом. После полудня, когда Тайя и Сати сидели и ждали пробуждения Рика, чтобы по мере возможности индивидуализировать его, Тимрэ снова работал с инспекторами, помогая составить список потенциально подозрительных лиц, – так продолжилась работа, начатая Йяллом и его группой в ведомствах.

Тогда и выяснилось, что на орбитальных верфях подозрительных намного больше, чем хотелось бы. К вечеру пришла информация о сбое в работе систем связи на «Иннаре» – и никто не удивился, худшего ожидали и опасались. По сути, это означало, что корабль не отвечает на запросы. К общему изумлению, Риан принял новость вроде бы даже с оптимизмом.

– «Иннар» на орбите и оттуда не исчезнет. Ан‑моэ Йенхо никуда не спешит сбегать, он третий день не покидает свой замок в горах, – пояснил причину спокойствия пожилой айри. – Это уже не попытка украсть корабль, всего лишь желание иметь веские доводы в разговоре с Советом. Основание для торга, которое оставлять в руках ан‑моэ никак нельзя.

Риан перекатил по ладони одно из изъятых у айри колец с искусственными бриллиантами. Отдал Тимрэ и уточнил, успел ли ученик освоить основы работы с отмычкой, на тот момент смутно и достаточно условно описанные Пауком. Два представителя Большого Совета раздраженно переспросили: почему никто не рассматривает вариант бегства на «Иннаре» тех, кто сейчас находится на его борту, самого обычного панического бегства.

– Потому что вожак Даур, едва узнав историю Сати, на всякий случай велел стайным демонтировать несколько небольших по размеру, но довольно важных по назначению систем, – улыбнулся Риан. – «Иннар» уже два дня слеп и лишен возможности задействовать двигатели. Его следовало бы временно увести к Хьёртту, но кто же мог предположить столь стремительное и сокрушительное развитие событий? При иных же темпах вызревания конфликта резкое решение Даура Троя люди, с их подозрительностью, могли счесть кражей. Ан‑моэ помог бы рассудить именно так. Тим, рекомендую тебе три часа отдохнуть. За это время я изучу вопрос и проконсультируюсь со специалистами. Потом мы обсудим мои идеи и подключим вашу группу. Раньше завтрашнего утра все равно не получится начать работу: «Инки» сейчас вне орбиты Релата.

Риан неопределенно шевельнул рукой, намекая на значительность расстояния. Представители Совета заспорили о чем‑то сугубо протокольном и нудном, Ялитэ тяжело вздохнул и включился в разговор. А Тимрэ пошел отдыхать. Чтобы ночью выслушать соображения – так Риан обычно называл свои идеи, избегая категоричных понятий «совет», «рекомендация» и тем более «решение». Теперь настало время для Тимрэ пересказать своими словами соображения и сформировать на их основе окончательный план действий.

«Иннар» уже месяц оставался пристыкованным к верфям, шел плановый цикл установки очередного комплекса оборудования. Монтажники – в большинстве своем волвеки – работали бригадами постоянного состава, тонко настроенными на единство сознания. Дело сложное, требует точности и полного взаимопонимания. То есть того, что волвеки именуют сотрудничеством, действие не бригады даже, а единого организма, постоянно ощущающего и координирующего себя целиком, во многом подобного боевой группе Вирьи. Не зря в последние годы монтажников тренируют в рамках игр.

В окончательном виде «Иннар» – это семь модулей, стыкуемых по принципу пчелиных сот. Каждый модуль может являться отдельным кораблем, он автономен. До завершения работ на верфях еще десять лет. Пока же в сотовом соединении насчитывается четыре из семи модулей, действующая силовая установка имеется лишь у центрального – «Эйма», названного в честь первого вожака стаи волвеков – Лайла, его род во время неволи имел обозначение «эйм». В последний месяц монтажники разместили силовые установки в модуле «Янда», имя которого созвучно названию столицы одной из северных провинций Релата и означает «золотой город». Модуль «Торш» проходит этап первичной сборки палуб и отсеков, одна из его внешних граней до сих пор вскрыта в целях облегчения монтажа.

– Таким образом, – закончил теоретическую часть Тимрэ, – имеют атмосферу хотя бы в части отсеков и пригодны для обитания три модуля: «Эйм», «Вит» и «Янда». После исполнения приказа вожака Даура собственные источники энергии корабля заблокированы, на борту невесомость. Системы жизнеобеспечения расходуют резервные запасы, освещение переведено в режим экономии. Рубка выведена из эксплуатации полностью, но это не наша работа. Ее заблокировали либо айри, либо сам корабль… Предварительное расследование указывает, что айри прибыли с верфей, где они работали до сих пор, на трех яхтах, которые сейчас находятся в ангарах модуля «Эйм». Общая численность блокировавших корабль нам неизвестна, однако их вряд ли больше тридцати – сорока. На борту находятся не менее суток. Среди них бортинженер «Вита», старший механик «Янды», второй навигатор «Эйма» и конструктор систем Инфосреды всего проекта. То есть корабль они знают. С точки зрения людей, учитывая объем модулей и число ярусов, обнаружить айри – уже задача, далеко превосходящая сложностью старомодный поиск иголки в стоге сена. К тому же, в отличие от упомянутой иголки, айри перемещаются, намерены активно противодействовать нам и не готовы возвращать корабль. Более того: их непросто найти, но можно исключить угрозу намеренного вывода из строя и даже разрушения «Иннара» или его отдельных бортовых систем.

– Если хотя бы один «Эйм», имеющий силовую установку, стронуть со стабильной орбиты и обрушить вниз, – мрачно добавил Фэр, – можно забыть о существовании провинции, оказавшейся в зоне его падения. И это оптимистичный сценарий, не учитывающий зон со сложной тектоникой и целенаправленного прицеливания в стыки материковых плит. «Иннар» никто прежде не рассматривал как средство для шантажа объединенного Релата. Но в указанном качестве он ужасен. На Хьёртте уже посчитали, пока я был в полете. Подвижку по орбите можно совершить, задействовав энергию резерва. Теперь вы точно знаете, насколько все ненадежно, пока безумцы на борту.

– Хотя айри, особенно из свиты Йенхо, гораздо хуже волвеков опознают внешнее внимание и само присутствие живых рядом, – снова заговорил Тимрэ, – они сейчас настороже и, весьма вероятно, окажутся в состоянии засечь приближение людей и волвеков, не получивших специальной подготовки. То есть на первом этапе нельзя ждать помощи от монтажников или иных представителей стаи, постоянно работающих на верфях. Другое дело – мы. Нас немного, Риан с каждым отдельно и со всеми вместе занимался техникой маскировки сознания. У нас есть «Инки», ненаблюдаемый даже визуально. Есть кольцо‑отмычка, позволяющее, как я надеюсь, вскрыть блокировки системы. Входить будем через модуль «Торш». Коридоры к шлюзам позавчера были подготовлены монтажниками по указанию Даура Троя. На случай негативного развития событий спешно герметизировали три отсека, примыкающие к граням, смежным с «Яндой» и «Эймом». Само собой, входы под наблюдением, но это ожидаемо. После проникновения в модуль «Эйм» следует сразу же обнулить резерв энергии, чтобы сход «Иннара» с орбиты перестал угрожать Релату. После волвеки с верфей блокируют область вокруг корабля. Полное понимание внутренней планировки есть у Фэра, синхронизируемся с ним и учим, прямо сейчас. Детали предполагаемых маршрутов и тактики я добавлю.

– До корабля без спешки ползти полчаса, заходить будем из тени. – Фэр закончил настройку курса и режима движения, прикрыл глаза и пробормотал, уже делясь памятью и опытом. – Успею восстановить привычку к вашей группе.

Внешняя шарообразная оболочка «Инки» – защитная и маскировочная одновременно – перестроилась в режим максимальной ненаблюдаемости. Двигатели последний раз вздохнули, притормозив и точнее сориентировав кораблик, и отключились. «Инки» заскользил по инерционной траектории, выводящей его точно к теневой грани нужного модуля. Отдельные сознания членов группы неспешно строили связи, сплетались в единое целое, сливались и обретали общий холодный и тихий покой готовности к работе. «Мы» группы замкнулось в себе, контролируя составляющие и оставаясь незаметным извне. Пять гроллов удалилась в соседнее помещение менять облик и снаряжаться. Остальные замерли изваяниями, ощупывая пока далекую, темную с яркой кромкой солнечного блика по контуру, громаду корабля в едва различимой паутине объятий верфи.

Когда серая решетчатая конструкция приблизилась, «мы» уже уловило, классифицировало и точно позиционировало в плане переходов и отсеков корабля до двух десятков сознаний айри. Ближних, в холодных темных коридорах недостроенного «Торша», оказалось трое. Захватившие «Иннар» понимали, что этот его модуль могут использовать для проникновения в остальные, и расставили наблюдателей. Волвеки в костюмах вернулись, открыли кофры и стали помогать снаряжаться гроллам, которые по плану шли в «Иннар» без смены облика. Вирья закончила вооружаться и теперь, шипя от возмущения, проверяла костюм Фэра. Пилот выглядел, по ее мнению, слишком легким и сухим для настоящего волвека, готового принять бой. По поводу веса и роста самой Гашти высказываться не следовало, это усвоили уже все в команде. Шутки девушка понимала плохо. Особенно теперь, когда бой сделался неизбежным…

Тимрэ распределял и проверял личное оружие сам, с некоторым недоумением соображая: он один из всех присутствующих участвовал в настоящих боях прежде. Так давно, что успел забыть само ощущение угрозы для жизни и нынешнего своего спокойствия, когда окружающее видится иначе, чуть со стороны… В последний раз он воевал сто пятьдесят лет назад, на Хьёртте, когда волвеки получили долгожданную свободу. Тогда до боя он вел транспорт и впервые ощущал так плотно и точно свою новую общность стайного, роднился сознанием с первым и лучшим вожаком Лайлом, с тем Йяллом, который так непостижимо воплотился характером и внешностью в своем правнуке. С Элларом, чей спокойный, уверенный и чуть ироничный прищур проявляется порой внезапно, пугающе и неуместно на детском лице Сати…

Тогда, на Хьёртте, Тимрэ боялся потерять каждого из друзей. Он еще не понимал, что стая ничего не забывает и никого не утрачивает окончательно. А теперь – видит и гордится причастностью к единому. Поддержкой тех, ушедших, и правом хранить их дружбу. Умением распознать знакомые черты прежних в облике и характере нынешних…

Фэр шевельнул пальцами, распоряжаясь последними мгновениями движения корабля. «Инки» беззвучно канул в черную пропасть недостроенного модуля. Ближайший наблюдатель айри остался в ничтожных сорока метрах от борта – смотреть и слушать то, что он полагал ненарушенной вторжением пустотой. Сфера оболочки дрогнула, на миг блеснула внутренним сиянием, гася проявления короткого торможения. Упруго качнулась вперед, растеклась по стене, маскируя зону посадки, размеченную монтажниками под возможности зрения волвека. Щупальца выползли из гнезд и надежно закрепились на гладкой переборке, фиксируя «Инки». Фэр погладил подлокотник кресла. Это его корабль. Без людских глупостей с отмычками и нелепой Инфосредой общего доступа. «Инки» множеством нитей связан с сознанием своего капитана, примет, предупрежденный против посторонних, только его или родного брата, который уже близко. Торопится доставить вожака на Релат.

– У гроллов пять минут, волвеков хватит на три, Тима – на полторы, он выходит с последней группой, – напомнила Вирья и позволила защитной маске сплестись на лице, завершая построение костюма и исключая на ближайшее время возможность общаться словами.

Защитные костюмы практически не годятся для пребывания в открытом космосе. Но, как и отметила Вирья, их возможностей в сочетании с выносливостью волвеков к перепадам давления и температуры достаточно для короткого перехода из одного шлюза в другой. Три гролла нырнули в шлюз и практически сразу появились снаружи, в поле обзора. Самый крупный точным прыжком преодолел расстояние до переборки, распластался по ней, исключая шум касания. Двое упали рядом, опираясь лапами о спину первого и лишь затем – о переборку. Все они замерли и вслушались, ловя вибрацию поверхности, эхо чужих сознаний, предчувствие угрозы, внешнее внимание. Пусто. Как и надеялись. Малый сервисный шлюз врезан вне исходного проекта, с надежной маскировкой, хоть и спешно. Для них старались монтажники, свои же, стайные, – наемным шпионам айри, если не выявленные еще имеются на верфях, не от кого было узнать.

Гроллы, без звука клокоча горлом – когти не всегда удобнее пальцев, – присоединили систему подачи энергии от «Инки» на автономный шлюз и запустили ее. Один из гроллов вернулся в «Инки». Двое миновали шлюз и полминуты спустя уже ползли по потолку к ближайшему наблюдателю айри, расположившемуся, что вполне естественно, в единственном на этот отсек герметизированном, заполненном воздухом, тускло освещенном коридоре. У люка, ведущего в туннель‑связку модулей «Торш» и «Эйм». Костюмы, исполняя команду гроллов, отключили подачу воздуха, частично освободили морды и ослабили плетение защиты на подушечках лап, давая волю когтям. Пока неиспользуемым – гроллы вполне доверяли присоскам костюмов, надежным и беззвучным в работе. И рассматривали издали айри, оценивали его, бережно касаясь сознания.

Внешне – среднего возраста, по меркам людей, худощавый, то и дело моющий рукой руку или трущий ладони, словно они мерзнут. Замер в кресле, последовательно изучая показания дюжины автономных приборов: датчиков движения и массы, термических сканеров, объемных экранов, дающих вид внешних ангаров и переходов… Айри прекрасно знал, что обмануть приборы не под силу глупому зверю, и отдавал себе отчет, насколько гроллы хитры. Оттого и боялся двигаться, производя звук и рискуя пропустить внешний шум. Он ведь, если верить ощущениям, один на весь коридор, на целый модуль, на бескрайний мир вне его стен. Тишина шелестела эхом сомнений, в тенях блеклого аварийного освещения все отчетливее проступали страхи. Холодом ползло запоздалое сожаление, сбивало дыхание, мешало сосредоточиться. Зачем он отозвался на приказ, как очутился здесь? Внизу, на Релате – Академия, его студенты и коллеги. Мирная жизнь, по‑своему интересная и исключительно безопасная. Уважение, даже почитание… Избранность высшего теперь казалась нелепой и страшной ошибкой. Обещанная ан‑моэ уникальность обернулась жутким, сокрушительным одиночеством тихого до оторопи коридора. Увы, решение принято и последствия его непоправимы. Айри удобнее перехватил стэк.

– Кражи «Иннара» никому не простят, – шепнул он, внутренне ужасаясь проявлению этого знака безумия, бессилию молчать и готовности разговаривать с самим собой, лишь бы разрушить хоть на миг вселенную пустоты. – Моэ Дотрим общался с Релатом, да. Люди нам мстят, зверствуют не хуже волвеков. Хватают даже тех, кто отказался помогать ан‑моэ. Прямых последователей казнят без суда. Литтарим погиб, и Риттонх тоже, и многие другие… Отступать некуда, компромиссов искать не с кем. Мы должны вырвать у них право на жизнь.

Айри ссутулился, несколько раз кивнул, убеждая себя в сказанном, судорожно вздохнул. Снова изучил приборы, дурно отстроенные и ненадежно работающие на слабом питании. Пришел запрос от моэ, и он отозвался, подтверждая словами и сознанием готовность нести дозор и отчитываясь об отсутствии внешних угроз. Снова потер ладони: даже слабо тренированное для мысленной речи утомленное сознание ощущает презрение моэ. Ученики в Академии его не презирали… Там он, горько вспомнить, был куда более уверен в себе, уважаем и свободен.

Айри устало прикрыл глаза, растер лоб, виски, веки и надбровья. Чудилось невесть что. Ночью он уже поднимал ложную тревогу, повторять не хочется. От длительной неподвижности сводило и тянуло мышцы. Теперь и плечо заболело… Айри открыл глаза, на миг вздрогнул: ему привиделся нацеленный в упор немигающий желтый гроллий взор. Сознание поплыло, но айри тотчас взял себя в руки. Уселся поудобнее, морщась от дискомфорта невесомости, вынуждающей крепиться к креслу ремнями. Ничего, он справится. Айри повторил эту формулу самоуспокоения вслух, дважды. Твердо и уверенно осмотрел коридор. Ощутил наконец‑то свою избранность, словно пришло второе дыхание. И нет одиночества, и цель высока, и усталость не одолеет его ни сегодня, ни завтра. Бодрость полнила тело и мозг. Он в дозоре, приборы надежны, врага нет. Не сумеет враг подкрасться, он – айри и все контролирует!

Гролл оттолкнулся от потолка и завис в еще более удобном положении, продолжая в упор глядеть в широко распахнувшиеся зрачки айри. Ему было по‑своему жаль пожилого запутавшегося одиночку. Пусть хоть в грезах, после вдыхания одного препарата и впрыскивания второго, ощутит себя гордым и уверенным. Несет дозор под присмотром, а потом и самостоятельно. Еще три минуты на внушение – и он будет сторожить беспробудно не менее десяти часов…

Второй гролл, пока его спутник обрабатывал сознание наблюдателя, вернулся к шлюзу и подтвердил безопасность входа. Дождался сбора группы в коридоре. Влился сознанием в «мы», точнее определяя положение айри, изучая их, стараясь оценить уровень опасности каждого, род занятий и место в иерархии. Результат вынудил задуматься и скорректировать планы. Не было ожидаемого единого настроя потенциальных врагов, не было готовности следовать указаниям лидера, имеющего статус моэ. Самая значительная по численности группа сосредоточилась в недрах «Эйма», там «мы» стайных ощущало острый конфликт, раздражение, перешедшее в стадию прямой агрессии. Ответное отчаяние, безнадежность, боль… Читались носители этих неожиданных эмоций, их совсем мало.

Был еще один узел внимания, опасный. Там воспринимались наиболее соответствующие ожиданиям сознания айри, объединенные общим делом: сосредоточенные и холодные, уверенные, монолитные в устремлениях. Фэр передернул плечами, опознав зону их пребывания: резервная рубка и узел прямого доступа к мозгу корабля. Все прочие айри выглядели для внимательного «мы» как одиночки‑наблюдатели, рассредоточенные по отсекам, малоопасные. Они – цели для более поздней, вторичной работы.

– Два маршрута, я иду в рубку, – то ли сказал, то ли подумал, помогая себе словами, Фэр. В его голосе и сознании звучала тревога.

Волвек обернулся к старшему из гроллов, закончившему внушать наблюдателю фальшивый покой и присоединившемуся к группе. Именно Фэр и этот гролл обладали полнотой дара говорящих с миром – снавей. Светлые глаза пилота поймали взгляд тускло‑рыжих гролльих глаз, его рука накрыла ладонь Тимрэ. Фэр попытался позвать «Иннар», пользуясь возможностями кольца‑отмычки айри и своим даром. Огорченно вздохнул, едва заметно качнул головой.

– Рубка молчит? – уточнила Вирья.

– Пока да, даже на внутренних, моих личных каналах общения. Ее заблокировали, определенно, – прокомментировал Тимрэ. – Еще бы! «Эйм» даже без капитана способен осознать уровень угрозы Релату в случае своего схода с дальних орбит. Он не допустит этого, пока бодрствует. По крайней мере, так я полагаю, я ведь участвовал в его проектировании. Следовательно…

– Строй два маршрута, Тим, – согласилась Вирья и сердито зашипела, признавая усложнение задачи. – Фэр, с тобой пойдет Шеба, одного не отпущу, это не обсуждается.

Тимрэ запросил и принял содействие обоих инженеров группы, снова подключился с помощью отмычки‑кольца к системе шлюзования «Иннара», стараясь оттуда проникнуть в более общие уровни контроля жизнеобеспечения, до максимально высокого допуска. Исключить наблюдаемость коридоров по маршрутам, открыть нужные шлюзы, разблокировать переборки, сформировать обзор для группы. И еще раз дотянуться до мозга корабля.

«Иннар» не просто набор модулей с единственными в своем роде двигателями и уникальной обшивкой, с технологиями и материалами, по большей части новыми и используемыми впервые. Он в некоторой степени – живой. Не зря его год за годом настраивают волвеки и входящие в состав стаи айри во главе с Витто. Не зря переводят от линейной машинной логики в новую – именуемую «свободной» и чем‑то напоминающую обобщенную память стаи. Алгоритмизированный путь поиска позволяет найти оптимальное, с точки зрения ресурсов, решение. Память и опыт оценивают его иначе, всесторонне, как любит гордо заявлять мама Вирьи Горр. Правда, в полную силу вести себя и оценивать ситуацию «Иннар» способен, только пребывая в контакте с пилотом и капитаном.

– Утраты его сознания я боюсь даже сильнее, чем разрушения двигателей или обшивки, – с болью в голосе шепнул Фэр. – Когда мы начали свободное построение связей вне машинной логики, в «Эйм» грузили потоки мышления наш первый вожак Лайл и иные, кого уже нет в живых. Потерять их труд, отпечаток личности и поддержку – немыслимо.

– Мне они ни разу не отзывались невербально, – пожаловался Тимрэ, поворачивая кольцо и переходя ко второму этапу работ – от сбора информации к внесению изменений в настройки корабля.

И сокрушенно признал без слов: очевидно, что кольца созданы на базе тех же технологий, которые легли в основу нелинейной логики. Под тонкой оболочкой поверхности, имитирующей металл, – слой свободных связей, изменчивых, ежесекундно рвущихся и возникающих в новых комбинациях.

– Ты пока не старший учитель снавей, – утешил Фэр, и Тимрэ, не оборачиваясь, ощутил его ободряющую улыбку. – Тебе сложно уловить их внимание. Это похоже на тень великого гролла, мелькающую впереди, за перегибом рельефа. Глазу не видна, а чутью… как ты сам решишь. Я однажды поверил себе и ему. С тех пор и слышу «Иннар» по‑настоящему, обретя полноту дара. Я его, он – меня.

– Закончил, – отметил Тимрэ, оборачиваясь к Вирье.

Прикрыл глаза и еще раз изучил зримое объемное знание о модуле «Эйм», обретенное группой. Двенадцать основных палуб, вспомогательные блоки. Отсек двигателей в нижней, именуемой «дном», части. Центральный тоннель, пронизывающий весь модуль по его оси продольного вращения. Там обычно поддерживается подобие невесомости, можно свободно перемещаться от верхних палуб до донного уровня энергоконтроля. В аварийном режиме тоннель перекрывают герметизационные диафрагмы. Было опасение, что айри задействуют их. Тогда двигаться пришлось бы очень долго, преодолевая все новые посты контроля, пользуясь сервисными тоннелями… Но «Эйм» не в аварийном режиме, диафрагмы не могут быть закрыты, уже хорошо. Путь свободен. Даже два пути.

– Приступаем, – распорядилась Вирья.

Она отвернулась и заскользила по коридору, легко касаясь стен, отталкиваясь и корректируя движение. «Как обычно», – грустно улыбнулся Тимрэ, пропуская вторую тройку, а затем встраиваясь в третью. Ни одного лишнего слова и ни единой мысли о возможности неудачи. Сосредоточенна, холодна и спокойна. Словно это тренировка. Даже удачи не пожелала: помнит суеверия и традиции, накопленные стаей полтора века назад, когда волвеки участвовали в боях. Опыт первого поколения жив, не зря она упрямо добивалась права учиться у Йялла‑старшего и донимала расспросами своего прадеда Ринка Горра. Шипела, злясь на подначки стариков. Она ничего не желает повторять! Бой – удел неподготовленных и крайний метод решения проблемы. Гораздо умнее и логичнее избежать его, стать невидимкой и обыграть врага. Потому и назвала свое изобретение игрой… Неагрессивная сосредоточенность гролла против жадного азарта человека – это и есть чегро.

Сознание группы внимательно прочло очередного наблюдателя айри. Два волвека скользнули к самому потолку. Гролл, наоборот, удобно уперся лапами в пол, прилип на все присоски и зашагал вперед неспешно, мягко. Костюм делал его практически невидимым для приборов, сбивал даже настройки масс‑детекторов. Но разве это главное? Идею и технику «шага тени» обдумал совместно с Вирьей сам первый Йялл, лучший из разведчиков стаи.

– Гролл, – говорил он, – при должной тренировке выключает в себе доступную анализу, рациональную часть сознания. Он – тень. Призрак зверя, живущего в каждом из нас. Страхи, комплексы, запреты, сомнения и подавленные желания – разве они имеют явный телесный облик? Разве враг, обладающий тенью и не совладавший с ней, готов взглянуть своему второму «я» в глаза? Обычно – нет. Только волвек обладает мужеством и правом, данными ему природой: знать в лицо собственную тень и сосуществовать с ней. С порога взрослости, с первого опыта трансформации, две стороны сознания соединяются, обретают друг друга – и освобождаются, если находят для этого силы и мужество. Тогда и совершается впервые приятие второго облика. Процесс духовный и энергетический, а вовсе не физиологический, как полагают люди… С взрослением приходит время учиться сотрудничать с тенью, принимая ее, но не позволяя ей выбирать путь. Самая длинная тень – у вожака, он ведь в ответе за всю стаю…

Гролл мягко шагал по коридору. Рыжие глаза искали встречи с взглядом наблюдателя. Настойчиво, уверенно. Говорящий с миром сейчас желал наладить контакт с внутренним «я» айри. И не встречал ответной готовности. Наблюдатель рассеянно озирался, хмурился, тер руки, суетливо поправлял защитный костюм. Он мог увидеть гролла. Должен был его рассмотреть – и не смел, подсознательно отрицая подспудный ужас. На внутреннее смятение дежурного откликнулся сам моэ, учуявший панику подчиненного, готовую разразиться истерикой. Голос моэ зашуршал в наушнике, требуя сосредоточиться и успокоиться, не искать угроз там, где их нет: внешний периметр чист. Айри судорожно кивнул, отозвался. Даже рискнул вглядеться в пустой коридор сквозь узкие щели зрачков рыжих глаз, оказавшихся совсем рядом… И обрел покой, точно так же, как предыдущий наблюдатель.

Волвеки нырнули от потолка вниз, несколькими оттренированными движениями перенастроили приборы. Гролл задерживаться не стал, двинулся дальше, презрительно фыркнув в ответ на беззвучный запрос Вирьи. Он не устал. С чего бы? Глядеть в зрачки айри и видеть там полную неспособность принять самого себя и мир вокруг… да, тяжело и неприятно. Сколько веков этому айри? И за все отведенное ему время не решился повзрослеть, принять свое «я» в его полноте. И стыдно, и грустно, и требует длительного сложного лечения. Он, говорящий с миром, мог бы попытаться оказать помощь, но, увы, не теперь. Приходится спешить. Далеко впереди копится беда. Чья‑то жизнь истекает по капле, и запас ничтожно мал.

Обе замыкающие тройки задвигались быстрее, проверяя боковые коридоры, задействуя либо блокируя шлюзы и люки. Гролл теперь скользил длинными прыжками, не жалея обшивку, глубоко и удобно впиваясь когтями для толчка. Следующий наблюдатель увидел его, хрипло взвизгнул и зашелся в истерике. Воздействие прошло избыточно резко… Группа слышала, как ругается откуда‑то издалека, шипит гневом голос моэ в наушнике наблюдателя, скорчившегося на полу и накрывшего голову руками. Как моэ требует сохранять спокойствие и даже соглашается предоставить отдых вне графика. Пост внутренний, по сути, он никому не нужен. Вирья ввела айри дозу снотворного и оставила безвольное тело в кресле, покрепче пристегнув ремнями. Надо думать и о том, что скоро восстановится тяготение, способное причинить новые проблемы не готовым к переменам.

Коридор уперся в главную вертикальную шахту, соединяющую уровни. Губчатая упругая обшивка гасила вибрации и шумы, и тем не менее группа отчетливо различала сознанием и слухом противостояние далеко внизу. Еще недавно, судя по эмоциональному фону, вооруженное и жесткое, теперь же молчаливое, настороженное, выжидательное. Готовящее новую вспышку. Гролл первым мощно оттолкнулся и, сгруппировавшись для наиболее стремительного движения, каплей рванулся к дну шахты. Исчезла необходимость таиться, надо вмешиваться и рисковать, осознал он, единое «мы» согласилось и поддержало выбор. Подушечками вытянутых лап гролл коснулся пола отсека вспомогательных силовых установок, тело сжалось пружиной, гася инерцию. Гролл замер, давая время на спуск группе. А сам уже впитывал, вбирал информацию чутьем, зрением, слухом, самой кожей, обостренным нюхом.

Стены в нескольких местах оплавлены и повреждены, остро режет сознание недавняя боль раненых. Неприятная колюче‑едкая сухость на языке указывает на использование по крайней мере двух наиболее мощных и опасных вариантов дистанционного воздействия стэков четвертого поколения. На полу – путаница безнадежно испорченных контрольно‑диагностических кабелей, явно временных, предназначенных для подключения к системам корабля в обход основных схем… Вот и переносные энергонакопители, пустые, смятые и безнадежно испорченные. Между прочим, практически невозможно случайно повредить их, созданные заведомо для работы в условиях аварии, с многократным запасом надежности. Значит, выжгли сознательно?

Гролл повел плечами и плотнее прильнул к полу, всем телом пластаясь по поверхности. Мгновением позже он не сомневался: огромная масса корабля действительно хранит эхо колебаний вполне определенного типа – взрывных. И если поискать… Гролл низко и требовательно выдохнул. Группа уже собралась за его спиной, Тимрэ и оба инженера‑волвека обшарили взглядами и пальцами стены, молча подтвердили предположение. Имеется след стационарного, кустарно установленного защитного барьера. Рвали этот барьер недавно и очень грубо. Если рядом с ним были живые – они неизбежно тяжело пострадали. Именно их боль слышна и теперь: раненым не оказали даже первую помощь. Двое? Обладатель полноценного дара приятия чужих сознаний тяжело вздохнул и уточнил: трое. Все плохи, в беспамятстве. Четвертый каким‑то чудом еще цепляется за тускнеющее сознание.

Гролл поплыл вперед, скаля пасть и принюхиваясь. Смерть для его сознания мучительна. Недавняя и не одиночная – гролл дернул мордой, указывая на тела, отодвинутые к стене небрежно, словно мусор. Трое, все айри, большего и не сказать: сильно обгорели, лежат лицами вниз… Вирья едва слышно зашипела, и волвек, шедший во второй тройке замыкающим, остался возле тел. Хотя бы понять: кто такие и почему погибли здесь? И убедиться, что шанса на реанимацию нет, даже самого призрачного…

Коридор все тянулся, самый крупный завал, перегораживающий его практически целиком, приближался. Теперь отчетливо видно: создан осознанно и наспех из громоздких накопителей, грузовых платформ, лишенных энергии слагов‑ремонтников, разнообразного оборудования, превратившегося позже в выгоревший хлам. Местами материал и сами стены оплавились: здесь был бой. Недавно закончился, теперь победители шумят за преградой. «Мы» опознает их – айри, большинство активно работают, остальные агрессивно надзирают.

Группа плотнее сплотилась и вчуилась. «Мы» теперь не сомневалось: сам моэ хрипло кричит, шипит ругательства. Только он способен так высокомерно и жестко выплевывать приказы. Гролл оттолкнулся от пола и всплыл, подгребая лапами и всматриваясь сквозь щели в груде поврежденного оборудования: вот он, моэ, всего‑то в двадцати метрах. По виду – обычный пожилой айри, невысокий и худощавый. С подобающей статусу гордой осанкой сидит в кресле, удерживаясь в нем усилием обеих рук. Полукругом, спиной к группе, стерегут покой и ждут приказов ближние служители моэ, самые надежные. Склонив головы, слушают его речь и с беспокойством смотрят в темную глубину большого зала, отгороженную неравномерно‑мутной, клочковатой пеленой защитного экрана. Перед ближними суетливо возятся у компактных приборов несколько инженеров, чьи сознания полнятся сомнениями и страхами. Нет в них радости служения и нет веры в свою правоту и уникальность – совсем как у прежде встреченных группой наблюдателей.

Никто в обоих мирах – Релата и Хьёртта – не может быть лучшим бойцом, чем волвек в любом из обликов. Он силен, способен к регенерации, обладает уникальной реакцией и читает противника… Однако именно волвеки не находят в агрессии и тени привлекательности. Вирья тяжело вздохнула. Еще бы! Как можно стремиться к тому, что неизбежно причинит боль? Ведь чтение – это всегда со‑чувствие. Нет ничего страшнее восприятия чужой насильственной и мучительной смерти. Даже смерти врага… Вот и получается странно и непонятно для людей. Самые сильные и пригодные к бою неагрессивны. Зато слабые вполне готовы воспользоваться своей глухотой к чужой боли, делающей гибель врага победой, праздником, удовольствием…

Вирья жестом предложила каждому найти удобную опору и занять исходную позицию для боя. Волвеки беззвучно прянули вперед, преодолевая ненадежный завал, угрожающий отозваться шумом на любое прикосновение. Замерли, полнее маскируя общее «мы» группы от возможного преждевременного обнаружения со стороны айри, точно так же, как их костюмы маскировали тела.

Тимрэ нащупал взглядом в обшивке стены перед очередной герметизирующей диафрагмой тоннеля неповрежденный узел низшего, базисного контроля состояния отсеков. Снова достал кольцо‑отмычку, подключился и попробовал активировать аварийный режим энергопоглощения, намеренно заблокированный айри. При проектировании модуля «Эйм», основного вместилища мозга «Иннара», безопасности уделялось особое внимание. Вот и предусмотрели систему впитывания всплесков энергии – для устранения последствий аварий, предотвращения повреждений корпуса и систем. Блокировка режима, установленная совсем недавно, – стиль и датировку Тимрэ оценил сразу – запросто отключаться не желала. Пришлось тратить время, досадуя на неполноту знаний об отмычке. А пока – наблюдать и таиться.

«Мы» группы отчетливо читало движения душ айри. Наблюдало с брезгливым сожалением сомнения склонившихся над приборами рядовых исполнителей, прекрасно знающих о наличии раненых и их состоянии. Не готовых помочь, отказавшихся решать самостоятельно: рядом с моэ и его ближними исполнять приказы привычно. Возражать вооруженным надзирателям, уже зная о трупах в коридоре, – неразумно…

Волвеки насчитали в коридоре двадцать шесть айри, включая самого моэ. «Мы» группы оценило его настрой как смесь сомнений, недоумения, презрения, страха, бешенства… Смесь, отягощенную пульсирующей в висках спешкой. Моэ с ужасом осознавал, что воля его хозяина до сих пор не осуществляется надлежащим образом. Пожилой айри страдал от своего вынужденного ослушания и жаждал исполнить приказ ан‑моэ любой ценой. Он даже не проводил новых перекличек наблюдателей внешнего периметра, сосредоточив всю свою волю, все внимание на преодолении досадной преграды. Его безмолвные приказы стегали исполнителей, как плеть.

– Вызывающая некомпетентность, – прошипел моэ. – Уже двадцать семь минут мы топчемся здесь и по‑прежнему не можем войти в зал, хотя вы втрое старше мальчишки. Вы обязаны знать корабль! Я в бешенстве, бортинженер Норгри. До этого мы истратили час и сорок шесть минут для преодоления коридора.

– Вы сами набирали айри для орбитальной операции, – огрызнулся Норгри, отвлекаясь от приборов. – Позволю заметить со всем уважением, моэ, – мальчишку на яхту вызвали именно вы. И его, и тех троих – тоже. И прочих…

– Ваше поведение…

– Ваше поведение приводит меня к сомнениям в правильности пребывания здесь, – отчеканил бортинженер, выпрямляясь во весь свой немалый для айри рост. – Если бы ан‑моэ Йенхо не был моим учителем, а сам я – его должником в старом смысле слова, если бы не клятва и память… я бы назвал наши действия безумием и присоединился к мальчишкам. Не вынуждайте меня забыть о долге и не забывайтесь сами: лично вам я ровно ничем не обязан.

– Я учту. Ан‑моэ будет уведомлен о сомнениях и нарушении его воли.

– Лучше вспомните, что обещали мне, – устало предложил Норгри. – Связь настроена, защита окончательно погаснет через минуту, барьер разряжается. Там раненые, все они айри, наши соплеменники. Их следует…

– Добить, – хищно усмехнулся моэ, уловивший главную новость: бортинженер свою работу исполнил. Можно дать знак ближнему справа от кресла.

Гибкий стебель стэка в руке охранника моэ стремительно поплыл вверх, целясь в затылок Норгри, отвернувшегося к приборам. Время растянулось, звуки спружинили и угасли, впуская группу волвеков в ту фазу игры, которую Вирья полагала нежелательной, крайней. Стэк полз вверх все медленнее и медленнее.

Гролл вытянулся в прыжке, выбросил когти на полную их длину.

Второй, наделенный даром, истратил ничтожную долю мгновения, чтобы впустить в сознание врагов тень безмерного, как пропасть, отчаяния. Снави не причиняют вреда и тем более не наносят душевных травм. Сейчас гролл нарушал величайшую заповедь говорящих с миром, обрушивая всю тьму звериного и подспудного на одних, чтобы дать шанс спасения другим. И изнемогал под тяжестью чужого отчаяния, тормозящей реакцию и делающей его уязвимым.

Охрана моэ опознала «мы» группы и вступила в бой, по мере сил защищая остатки гаснущего сознания, подменяя его лишенной сомнений, отработанной бессчетное число раз реакцией тренированных тел и инстинктами выживания. Айри задвигались быстрее, пытаясь уклониться от удара и развернуться, реагируя на угрозу. Когти гролла ударили в плечо охранника, отклоняя нацеленную в затылок Норгри руку. Заряд стэка бесполезно выплеснулся серебристой кляксой на полотно защитного экрана и угас, впитавшись. Гибкое звериное тело изогнулось, толкая врага вперед и вбок, заслоняясь им от атаки его же соседей и используя остатки инерции движения. Второй гролл срезал когтями часть консоли управления и тоже нашел себе подходящее тело охранника, годное для торможения и прикрытия.

Тимрэ задействовал сначала акустический сигнал стэка, а затем и парализующий, не надеясь на их высокую эффективность: защитные костюмы есть не только у членов его группы, а корабль наконец‑то восстановил режим аварийного гашения энерговсплесков. Теперь обшивка стен жадно глотает все и едва заметно шевелится, перетекает, залечивает себя, используя впитанное. То есть превращает современный бой в самую обычную рукопашную с применением холодного оружия… Группа Вирьи приняла происходящее как норму. Сейчас задача понятна: обездвижить охрану моэ.

Время, отведенное бортинженером Норгри на гашение защитного экрана, сократилось вдвое после активации аварийных систем «Иннара», жадно пьющих энергию. Но эти секунды оказались очень длинными – они вместили, спрессовали в себя весь бой. Когда пелена щита угасла, а звуки темного зала за ним стали, наоборот, отчетливо слышны, Вирья крутнулась юлой, бегло осматриваясь. Возмущенно зашипела: два волвека из ее группы ранены, костюм гролла висит на боку мертвыми рваными нитями, неспособными уже восстановить целостность защиты.

Рыже‑карие глаза девушки прищурились, находя Тимрэ. Без слов Вирья распорядилась: разберись, рассортируй пленных и помоги раненым. Сама поплыла вперед и вниз, оттолкнувшись от потолка и не позволяя себе верить в то, что слышит лишь восьмерых членов группы. Она сама – девятая, вот Тим… Где еще двое? Неужели пришлось за этот короткий бой расплатиться так дорого? Кто? Эхо сознаний металось в гранях единого «я» группы, боль дробилась и множилась, мешая опознать утрату. Да и время еще не пришло опознавать и скорбеть. Надо работать…

– Не входите в зал. – Голос прозвучал тихо и блекло, в нем осталось удручающе мало жизни. – Я же предупреждал. Задействую…

– Тоже мне, герой, – намеренно громко фыркнула Вирья, из последних сил отстраняясь от удушающего отчаяния свершившейся гибели. Работа еще не окончена. Она в этой группе вожак и должна быть сосредоточенна, точна в решениях. Надо наладить контакт с раненым в зале и успокоить его. – Лэн? Это же ты, недоучка, возмечтавший войти в состав команды Академии по чегро. Я лично вычеркнула твое имя из списка атакующей тройки.

– У меня все в порядке со слухом? – задумчиво вопросил самого себя айри в зале, и его голос чуть окреп. – Вирья, это точно ты? Такое шипение им не подделать… Тем более не входи. Я надежно все установил, любое неосторожное движение опасно. У меня было время. Сейчас попробую деактивировать. Только теперь у меня нет сил, да и свет тускнеет.

Голос и вовсе погас. Тимрэ осмотрелся, решительно дернул вверх Норгри, скорчившегося у стены и по‑прежнему переживающего ужас отчаяния, который гролл транслировал всем без исключения, полагаясь на подготовку группы как на достаточную защиту для ее участников. Бортинженер «Иннара» не имел опыта отражения удара черной безнадежности. К тому же сам себя винил за нерешительность давно и жестоко… Кожа бледнее полотна, тело тряпично‑послушное. Сознание сжалось в комок, стонет от запоздалого ужаса неправоты. Цепляется за реальность из последних сил. Опознало Тимрэ, родственного и понятного, готового делиться своей уверенностью. И приказывать – с полным правом.

– Теперь вы – наш новый моэ, – тихо успокоил себя Норгри, с усилием преодолевая волну спазматической боли, восстановления контроля над телом. – Хорошо. Вы все приведете в порядок. Я помогу, только не ждите от меня слишком многого.

– Отключай ловушки Лэна. Ты его знаешь, справишься, – велел Тимрэ, уговаривая себя принять на время ненавистный титул высшего из древней иерархии.

– Конечно, знаю Лэна, – более живо и осознанно усмехнулся бортинженер. Склонился над приборами, тяжело вздохнул, признавая безнадежную порчу главной консоли. – Было трудно затягивать работу, именно зная и понимая… Позволю себе спросить: у моэ имеется рийтис?

Тимрэ на миг задумался, затем снял с пальца кольцо. Рийтис – «универсальный ключ доступа» на старом языке. Нетрудно догадаться. Айри оживился, извлек из кармана короткий цилиндрик – явно вторую часть приспособления, нанизал на нее кольцо и шагнул к стене, нащупывая область доступа к системам корабля.

– Если бы у меня прежде имелся рийтис, – с тоской отметил он, быстро перебирая невидимые глазу элементы Инфосреды, – я бы… Впрочем, моэ, вы меня читаете и знаете, что я стремлюсь найти повод для самооправдания. Вряд ли я снова попаду на корабль в прежнем статусе. И в желанном мною – тем более. Увы…

– Так хотел стать капитаном, что ни о чем больше не задумался? – предположил Тимрэ, вливая уверенность своей души в мятущееся, напоенное болью и склонное ошибаться сознание Норгри. – Не спеши и не думай о прежних ошибках. Сейчас важнее не натворить новых и справиться с работой.

– Я в порядке, моэ. Не тратьте на меня время и силы. Подчиняться я умею, – невесело усмехнулся бортинженер. – И сейчас подчиняюсь охотно.

Тимрэ кивнул. Отвернулся, протянул руку навстречу едва приметно дрогнувшей ладони Вирьи. Вдвоем они отыскали сознание Фэра. Живое, уже приятно. Непривычно возбужденное. Фэр и его напарник тоже встретили наблюдателей. Вирья зашипела снова, судорожно шепнула: «Шеба» – и прикусила губу. Ее любимый ученик, тот, кому она без колебаний доверила самое сложное и важное дело – беречь спину пилота, – все сделал правильно. Вот только там оказалось больше айри, чем ожидалось… И не только айри, судя по отрывочным впечатлениям о чуждости, передаваемым Фэром.

Норгри быстро исполнил запрошенное у него без слов, и объемное изображение вспомогательной рубки возникло, развернулось, обрело яркость и цвет. Фэр без сил сидел в кресле, виновато и устало сутулясь.

– Ты была права и в этом, – тихо сказал пилот. – Они приволокли сюда своих человекоподобных слагов. Ловушек понаставили… Все вне связи с системами корабля, мы не могли ничего заранее опознать. До сих пор не верю, что мы прошли…

– Его можно… – понадеялась Вирья, хотя ответ читала и сознанием, и взглядом – в выражении лица и позе Фэра.

– Нет, – тихо отозвался пилот. – Ушел в память стаи. Моя вина, они уже отключили часть системы, я влился в контроль «Эйма» без остатка, исправляя повреждения и отменяя команды. Он остался один, когда в рубку полезли повторно…

– Ты сам насколько в форме?

– Сменю облик через десять минут максимум, – поморщился Фэр. – Дольше мне сознание не удержать. Я заблокировал опасные отсеки и уже вызвал помощь с верфей. Сейчас открою вам относительно надежный путь в медблок. Обо мне не беспокойтесь, рубка полностью блокирована от внешнего доступа.

– Корабль цел?

Фэр улыбнулся бледными губами, и, вопреки всему худшему, группа уловила радость и гордость в его сгорающем от боли сознании. Фэр прикрыл глаза и обмяк, покинув пределы опознаваемости, угаснув для общего «мы».

– «Иннар» уцелел: и память, и сознание, и настройки, – не усомнилась Вирья. Отблеск гордости пилота за «Эйм» потускнел, девушка добавила, думая о раненых и запрещая себе более мрачные мысли: – Плохо. Подачу энергии восстановим не сразу, поскольку Фэр явно входит в фазу неосознанной защитной трансформации. Лэну и прочим… выжившим нужна помощь.

Сказать это слово – «выжившим» – было больно и страшно. Это подтверждало признание неизменности и окончательности потери. Вирья прикрыла веки и снова ощупала вниманием группу. Резко обернулась, пытаясь найти взглядом того, кто не отозвался. Зашипела.

– Значит, еще и Рогр. Мы потеряли двоих. Меня не следовало прикрывать, – зло и звонко сказала Вирья. И повторила громче, для всех живых: – Вы не имеете права умирать, чтобы я выжила. Я запрещаю. Я не могу этого принять. Это слишком страшно, разве вы не понимаете?

«Мы» группы виновато и ободряюще согласилось. Упрямо не отпустило Вирью, готовую выстроить стену и отгородиться в отчаянии. Согрело, окутало со‑чувствием. Девушка судорожно кивнула. Огляделась еще раз, заставила себя вернуться к насущным делам. То есть думать о доставке раненых в медблок. Хорошо бы энергоснабжение восстановилось в полном объеме… Но стоит ли мечтать о несбыточном? Тем более теперь, когда рубка заблокирована, а Фэр без сознания…

Опровергая сомнения, потолок коридора стал наливаться светом. Яркость прибывала медленно и неровно, повреждения плели по основному фону сложный узор теней, которые постепенно бледнели и растворялись.

– Рийтис больше не действует, корабль очнулся, понятия не имею как. Обошел наши блокировки… – без особого удивления сообщил бортинженер. – Спасибо Фэру, он и будучи без сознания нас не бросил на произвол обстоятельств… Мне корабль пока что дозволяет работать в своей Среде. Не ожидал, что буду так рад пробуждению «Эйма».

Потолок засветился в полную силу, на корабле наступил день, нормальный и вполне рабочий. Подтверждая возвращение штатного режима, у входа в зал возник визуальный двойник волвека. Его черты под взглядом Вирьи, сердито смаргивающей слезы, расплылись и снова обрели четкость, сделавшись до оторопи похожими на внешность покойного Шебы.

– Фэр временно не с нами, но вне опасности, – сообщил призрак. – В качестве дежурного координатора сознания «Эйма» сообщаю: гравитацию корабль восстановит после доставки пострадавших в медблок. Сейчас будет готов маршрут. Контроль безопасности отсеков задействуется.

– Ты кто? – тупо уточнила Вирья.

– Дежурный координатор, – повторил призрак. – Часть сознания «Эйма». Фэр, полагаю, хочет видеть меня таким, он на грани потери сознания, сильно и спонтанно влияет на систему. Это указание было исполнимо и не вызвало осложнений, облик считан из памяти. Тем более сознание ушедшего оставило эхо во мне. Я могу исполнить и ваше желание, придав второму дежурному тот облик, который вызывает страдание в вас. Это достойно и посильно, хотя второе эхо мне доступно в меньшей степени.

– Это точно лучше, чем любой иной вариант уважения к сделанному Шебой и Рогром, – тихо согласилась Вирья. Обернулась к айри, ошарашенно наблюдающим происходящее. – Займитесь делом. Ловушки на входе в зал все еще активны. – Вирья окончательно взяла себя в руки, еще раз изучила призрачного Шебу и отдала распоряжение тройке группы: – Нолт и твоя пара – проверить путь до медблока, активировать и готовить операционные. Хогги с вами, на контроле.

Тройка волвеков и непострадавший гролл‑разведчик молча приняли приказ и удалились.

– Моэ, – выдохнул Норгри. – Ловушки почти деактивированы, еще один тест. Прошу принять к сведению мое скромное… Короче, основные силовые контуры «Иннара» невозможно задействовать. Демонтированы жизненно важные элементы системы. Этот призрак сознания «Эйма» – лишь сбой в системе, временный и эфемерный. Простите за прямоту.

– По праву моэ я отошлю тебя на перевоспитание к Дауру, – прикинул перспективу Тимрэ. – Чтобы научился оценивать обстоятельства своим умом и не добавлять высоты препятствиям, следуя чужим спорным мнениям. Я уже однажды говорил тебе, что «Эйм» – не система в смысле набора модулей с линейными связями. Это организм.

– Не понимаю разницы, – виновато качнул головой Норгри, упрямо оттеснил Вирью и первым пересек зону шлюза зала. – Можно входить.

Тимрэ в два движения добрался до лежащего у дальней стены айри. Того самого Лэна, упрямого недоросля неполных двухсот лет. «Хорошо быть толковым учеником Тиэрто», – мысленно порадовался Тимрэ, принимаясь за работу и ощущая, как уходит, оттесненное заботами на задний план, отчаяние утраты. Он врач и знает, что по крайней мере двоим раненым помочь в силах. А при содействии гролла с полноценным даром и волвеков с их щедростью в передаче здоровья и сил – так и для остальных надежда не утрачена. Пока же надо сделать неотложное. Остановить кровь, справиться с болевым шоком и стабилизировать состояние на любом, самом удручающем уровне. Лишь бы еще чуть‑чуть потерпели. Все четверо. И особенно Лэн. Мальчишка, если учитывать продолжительность жизни айри. Упрямый мальчишка… И всегда таким был. Азартно, даже фанатично, приобретал и отстаивал убеждения и заблуждения, путая по неопытности первое со вторым. Лез совершенно не туда, куда следует, и каждый раз умудрялся набить болезненные шишки. Помнится, сто пятьдесят лет назад он был восторженным последователем прежнего ан‑моэ, затеявшего разделение рас. Яростно, в стиле Вирьи, тренировался, не слушал никаких доводов. Мечтал лично уничтожить Риана, которого всякий заговор айри традиционно причислял к предателям расы. И фанатик Лэн готов был погибнуть, исполняя великое дело…

Редкое сочетание искренности, ослепления идеями, живого ума и безразличия к собственной безопасности. Риан рассказывал: когда все последователи уже отвернулись от ан‑моэ, осознавая его поражение и скорую гибель, этот исполнил последнюю команду подлеца. Не рассчитывая уцелеть, метнул нож в драконию, посетившую Общий Совет народа айри. Покусился на жизнь высшего существа, по сути, священного. А потом его пытались топтать и уродовать недавние союзники, демонстрируя лояльность новым лидерам. Риан отбил, увез к себе, долго лечил. И ругал еще дольше. Потому что учитель не уважает фанатизм в любых его проявлениях и требует думать и чувствовать. Строго спрашивать о правоте решений свое сердце и свой разум. Всегда и обязательно.

Лэн ненадолго вынырнул из бессознательного состояния, открыл глаза, слепо сощурился, не в силах принять яркость света. Коснулся сознания Тимрэ, опознал его, слабо улыбнулся.

– Чему тут радоваться? – задал риторический вопрос Тимрэ, не прекращая осмотра раненых. – Молчи, я твои глупости знаю наизусть. Вирья точно сформулировала: ты герой. Опять захотел спасти свои идеалы без помощи старших. Спасибо хоть сообщение учителю отослал. Уже прогресс. Глядишь, Риан тебя отлучит от обучения ненадолго… лет на двадцать, а то и меньше.

– Я спасал Релат. – Лэн нашел силы беззвучно шевельнуть губами. В присутствии волвеков этого достаточно: совместно расшифровали до должной внятности.

Гролл, наделенный даром говорящего с миром, восторженно зарычал и лег поудобнее, подставляя изуродованный бок для первой помощи, оказываемой одним из членов группы. Гроллу понравилась убежденность нелепого малыша айри. Он даже, кажется, пообещал вмешаться и лично отстаивать мальчишку перед Рианом.

– Великий дракон, мы же зря сюда прибыли и зря теряли братьев! – мрачно усмехнулся Тимрэ. – Ты готовился облагодетельствовать мир, уничтожив отсек с силовыми установками и накопителями. В общем‑то иного от тебя и твоих оболтусов не ждали… По самым приблизительным оценкам специалистов Академии, итогом усилий по спасению мира является направленный взрыв, способный сформировать импульс, достаточный по мощности для разрушения конструкции верфей. Корабль сошел бы с нынешней стабильной орбиты и приобрел чудовищный и фактически неустранимый без силовой установки вращательный момент.

Волвеки, достигшие медблока, сообщили остальным о полной безопасности маршрута. Раненых бережно подхватили и увлекли в коридор. Транспортировать в условиях невесомости удобно. Норгри подставил плечо под лапу пострадавшего гролла. Вся группа ощущала тихую и уверенную радость бортинженера, наблюдающего жизнь любимого корабля и осознающего причастность, пусть и косвенную, к делу его спасения. Вопреки потерям и боли, вопреки гибели родичей и волвеков, главное сделать удалось…

Совсем иначе нынешнее состояние дел оценивал Лэн. Для него невесомость стала кошмаром отнюдь не в физическом смысле, она до жути точно отражала внутреннее мрачное отчаяние существа, утратившего ориентиры. Выстроенный за время обороны отсека с силовыми установками образ собственного подвига, оплачивающего с лихвой старые ошибки и дарующего уважение новых кумиров, пусть даже посмертно, – этот образ лишился веса и основания…

Тимрэ искоса поглядывал на бледное лицо «героя» и усердно закрывал сознание, чтобы не просочились, не стали очевидны накопившиеся там жалость, сострадание и даже благодарность. Мальчишка еле живой, ругать его решительно невозможно. А если хоть один из пока что уцелевших спутников Лэна погибнет, станет и того страшнее: он и эту вину примет исключительно на свой счет. К тому же защита отсека была не бесполезным делом, она отвлекла внимание айри от группы, вынудила концентрироваться на внутренних проблемах, до минимума сократив иную активность. Иначе потери в группе были бы, горько это признать, намного больше…

Тимрэ вздохнул и плотнее сжал губы, опасливо покосился на безвольные тела наиболее пострадавших айри. Две клинические смерти, и время для стандартной реанимации упущено, вся надежда на стаю и его собственный опыт… Ну почему Лэн не способен на действия более обдуманные и менее яркие? Тот же Норгри, как бы ни страдал от своей склонности к подчинению, сделал не меньше младших, неявно для моэ тормозя работы, искажая информацию. По сути, обеспечил Лэну и его последователям шанс выжить.

Вот и медблок. Тимрэ позволил себе короткую радость. Еще две минуты – и он сможет гарантировать, что худшее позади. Дезинфекция, размещение пострадавших в капсулах жизнеобеспечения. Корабль вздохнул над ухом своим любимым и наиболее часто используемым голосом первого из вожаков, ныне ушедшего в память стаи Лайла: «Обратный отсчет, запускаю двигатели. Гравитация допустима?»

– Процентов десять от нормы для начала, – вслух подумал Тимрэ. – Мне потребуется вся группа, также следует поторопить врачей с верфи. Надолго нас не хватит. Норгри, присмотри за кораблем, пока мы заняты. Свяжись с верфями и с Релатом, сделай первичный доклад по обстоятельствам происходящего. Что и как говорить, сам разберешься, уточнять не стану.

– Сделаю. Здравствуй, «Эйм», – шепнул бортинженер. Все волвеки ощущали, как греет ему душу доверие и радует готовность корабля по‑прежнему считать своим, частью экипажа. – Мы снова вместе.

Отсчет секунд стрекотал в ушах хчелиной трелью, столь любимой волвеками и напоминающей родную пустыню. Гролл, имеющий дар говорящего с миром, тяжело и медленно миновал трансформацию. Восстанавливаться после ранения гораздо удобнее в зверином теле, но исцелять и звать из‑за грани жизни уходящих может только полноценное сознание. Треск хчел сделался высоким и особенно тонким, готовым оборваться. Группа замерла за спиной Тимрэ, волвеки стояли плотно, совсем рядом, сориентировались так, чтобы мягко нарастающее тяготение не застало врасплох.

Тимрэ на мгновение заколебался, выбирая между травмой черепа в сочетании с кровопотерей и крошевом из осколков позвонков. То и другое равно плохо и одинаково не терпит… Тимрэ оглянулся на напарника по лечению. Изучил наспех перетягиваемые повязкой сломанные ребра прошедшего трансформацию волвека, бледное обескровленное лицо, мутноватые глаза, плохо реагирующие на свет.

– Варл, выдержишь лечение?

– Двоих мы едва ли вытащим, – нехотя признал обладатель дара и шагнул правее. – Этого точно не вернем, если оставим без внимания. Начинаем, я буду с тобой сколько смогу. Потом… надеюсь, с верфи доберутся быстро. Там три снави, я их ощущаю. Достаточно близко уже.

Тимрэ молча принял выбор Варла. Группа уже настраивалась, волвеки готовились делиться силами и родниться с ранеными, принимая их боль. Вирья заняла место ассистента, Варл выбрал удобную для себя позу: оперся спиной о плечо стоящего позади. Замер, предоставив основное дело врачу. Шлем полного контакта с медблоком накрыл голову, отключая от обычного потока мыслей. Тимрэ позволил себе напоследок всего одну постороннюю: собственно, каждый раз, оказываясь перед неизбежностью подобной операции, он ощущал двойственность отношения к врачеванию. Это его выбор – помогать, его радость – быть полезным и возвращать к жизни, его долг – бороться даже тогда, когда надежды нет… И еще это его боль.

Звать из‑за грани уходящего, ощущать, как умирает часть тебя вместе с ним, испытывать ни с чем не сравнимое бессилие и отчаяние последнего мига, когда ничего уже нельзя изменить, бывает ведь и так, увы… Способные общаться напрямую, от сознания к сознанию, айри редко отваживаются выбирать профессию врача, заранее понимая перечисленное. Только волвеки с их удивительным и достойным уважения мужеством приятия собственных ошибок, с их талантом прогонять одиночество и делить боль, упрямо поступают во врачебный Акад. И рычат на академиков, порицающих полнейшую ненаучность воззрений и методов, практикуемых на Хьёртте, внутри сообщества стайных. Чего стоит одно гроллье знахарство… Впрочем, сейчас это – слишком длинная и сложная мысль, чтобы уделять ей внимание.

Полная картина повреждений уже собрана и предоставлена для анализа. Безнадежная, с точки зрения человеческой медицины, картина. По сути, уже мертвый на момент начала операции пациент… Айри, скорее всего, даже не успел отвернуться от лопающегося силового барьера, от охраны моэ, задействовавшей стэки. Лицо изуродовано – можно сказать, его нет, кости черепа смяты, крошево осколков и застывшие брызги горячего пластика спеклись, покрылись коростой подсыхающей крови… Височная область слева нуждается в полной реконструкции. Душе давно пора отправляться в путь за грань, однако ее упрямо удерживает говорящий с миром. Один – и ему безмерно тяжело бороться. Но душа еще здесь, висит рядом, до оторопи полно и плотно осознаваемая общим «мы» группы. Мешает работать, с детским любопытством рассматривая со стороны собственное тело и постепенно проникаясь жутью свершившегося. Вот уже и свет стал плотнее для уходящего айри, и чудится вдали тень крыльев прародителя драконов Релата… И холод последней ночи пробирает до костей.

Хорошо работать с группой волвеков. В своего загадочного великого гролла верят поголовно – от неразумного младенца до старого вожака, отца Даура, умудренного опытом, седого, с отросшими заново волосами и возрастной неспособностью к трансформации. Верят – и все же готовы спорить даже с ним, обожаемым и почитаемым, за каждую жизнь.

Вирья исполняет свою часть работы безукоризненно: пока врач очищал область воздействия от осколков и необратимо отмерших тканей, ассистент восстановила жизненные показатели тела. Первичная реконструкция тоже шла неплохо. Все же здесь, в модуле «Эйм», лучшая и современнейшая из возможных на сегодня операционных. Ткани мозга, мышцы лица и даже кожу можно вырастить. Но как восстановить связи, разрушенные необратимо вместе с памятью и способностями айри? Собственно, никак… Пока нет нормальных, обоснованных наукой способов. Зато при наличии сил и таланта можно заменить утраченное чужое живущим и цельным своим, из копилки общего «мы» группы. Постараться как можно более полно и точно настроить слияние уцелевшего мозга с новой его составляющей. Приживется или будет отторгнута – заранее неизвестно, но иных вариантов нет.

Тимрэ ненадолго очнулся, разорвал контакт со шлемом, когда операция завершилась и Вирья взялась готовить нового раненого. Слух смог воспринять едва различимый звук дыхания волвеков группы. Хриплое бульканье поврежденного легкого Варла, который сам отчаянно нуждается в лечении и отдыхе, но пока что вынужден терпеть боль, отдавать силы и расходовать дар. Надо же – еще цепляется за сознание и помогает, сжигая себя без жалости… «Как его‑то вытаскивать?» – успел ужаснуться Тимрэ.

И неуверенно улыбнулся. Резко и ярко, шквальной волной, накатило осознание возросшей общности: волвеки и люди с верфей добрались до «Иннара» и прочесывали отсеки, собирая заговорщиков в одну испуганную массу. Врачи уже идут сюда… Вот и голос Норгри прорезался.

– Через пять минут доберутся врачи с верфей и трое говорящих с миром. Если можно отложить…

Тимрэ отрицательно покачал головой и ощутил, что его движение повторил едва способный шевельнуться Варл. Его, оказывается, уже усадили и поддерживают. Нельзя ждать. Сейчас «мы» группы настроено и готово к работе, создать новое с незнакомыми и неподготовленными сознаниями трудно. Да и времени для айри, чей позвоночник разрушен, совершенно не осталось.

Снова пришлось удерживать от последнего шага за грань практически мертвого, собирать из крошева осколков целое и наполнять новым содержанием. Восстанавливать и плести наугад связи, прослеживать реакции. Когда и как закончилась операция, Тимрэ не помнил. Усталость задернула сознание темным тяжелым покрывалом, задушила, одолела. Чудилось сквозь густую, как донный ил, муть чужой боли и собственной усталости нечто странное. Умирающий айри то ли благодарил и радовался возвращению, то ли ругался и требовал изъять из памяти его тела бег гролла на четырех лапах. Он‑то не гролл, и ушами он шевелить не должен…

Очнулся Тимрэ в постели, при нормальном тяготении, в ватной тишине совершенной шумоизоляции медблока. Общее «мы» группы распалось, и остаться наконец‑то наедине с собой было приятно и легко. Нет груза единой ответственности за дело, нет мучительной необходимости наблюдать за окружающей действительностью сразу с многих точек обзора, слышать чужими ушами и даже чуять гролльим носом. Впрочем, и свои уши неплохо различают дыхание рядом. Сиделка при больном докторе – занятно. Тимрэ осторожно приоткрыл веки, поморгал, привыкая к свету. И усмехнулся. В кресле свернулась, обняв ноги и уложив голову на колени, Вирья. Волосы ей уже отрастили. Достаточно длинные, чтобы образовались упругие колечки мелких золотистых кудряшек.

– Все пострадавшие, доставленные живыми в медблок, дышат, – сразу уточнила девушка. И добавила, мешая ответить: – Не смей шутить по поводу волос. А то я их изведу. И так уже достали все, умиляются… отвлекают от страшного. Я пробовала плакать, мы забрали оба тела наших и передали на верфи. Жутко не слышать их сознаний, я ощущала группу как часть себя. Два голоса затихли. Навсегда. Но мне запретили отчаяние. Потому что дел много, я не имею права винить себя в том, на что мы все шли сознательно. Я общалась с вожаком, Даур сказал: тишина сильнее слов, а отданное выше сохраненного.

– Гроллья философия? – заинтересовался Тимрэ.

– Для меня самое то, – улыбнулась Вирья одними губами, просто из упрямства. – В тишине шагов уходящих мы помним их полнее, принимаем сделанное ими и признаем свершившееся. Не знаю, хочу ли я продолжать работу с группой, мне тяжело знать, что новый бой может нести новую утрату и нарастание этой тишины… Но я не брошу дело. Я обязана осознать ошибки и внести коррективы в программу обучения, в тактику и стратегию командной работы. Мне со‑чувствовал Фэр. Полегчало… Кстати, он в течение получаса был в сознании, теперь снова спит, лечится.

– Долго я отдыхал?

– Пять часов. Я тебе вкатила снотворное, как только мы закончили со вторым айри. Варла выключила и того раньше. Остальных раненых и без вас вылечили, с ними не произошло ничего особенно опасного. Лэн уже в сознании. Страдает ужасно, никого не хочет слушать. Почти убедил себя в праве именоваться главным злодеем Релата. Вот неугомонный, аш‑ш…

– Что‑то неладно?

– Ему прибывшие врачи догадались сообщить, что айри, которого ты оперировал первым, ослеп. Сначала Лэн думал, что произошедшее обратимо, глаза‑то мы парню восстановили. Потом ему объяснили, что это не более чем муляж органов зрения.

– Помолчать не могли? – поморщился Тимрэ.

– Аш‑ш, он сам хорош. Вскочил, доковылял, глянул на приятеля. Начал шуметь: лицо совершенно другое, зрачки вертикальные, волвечьи. Мы делали, как могли, никто из группы этого айри до ранения ни разу не видел. Лэн потребовал подправить хотя бы форму скул и надбровные дуги, с глазами поработать. Как будто мы косметологи. Мол, придет в сознание – себя не узнает, он же не волвек… Тут и пояснили про зрение. Аш‑ш‑ш‑ш, додумались… – особенно звучно прошипела Вирья, сузив щель век. – С тех пор я сижу и жду твоего пробуждения. Тим, ты его можешь унять?

Тимрэ молча кивнул. На лице Вирьи коротко обозначилась почти настоящая улыбка, девушка опять зашипела, вспомнив привычку так выражать любые эмоции, выскользнула из кресла и покинула комнату. Быстро вернулась, сопровождаемая едва способным двигаться Лэном. Айри шатался, хромал, опираясь на костыли самого несовременного вида, явно изготовленные наспех. Но двигался, закусив губу и молча перебарывая боль. Рухнул в кресло, прикрыл глаза и замер. Вирья удалилась.

Смотреть на Лэна было больно, со‑чувствовать ему – и того тяжелее. Айри изводил себя с уникальным усердием. Он, как верно заметила Вирья, уже счел собственную вину непомерно огромной. Тимрэ тяжело вздохнул. С подобными случаями безупречно справляется Риан. Но стоит ли сомневаться: учитель хитро прищурится и посоветует взрослеть и тренироваться. Намекнет, что имеет основания доверять, считает опытным целителем. То есть дозволяет лечить не только боль тела, но и куда более опасные раны души… Тимрэ еще раз вздохнул. Да весь его опыт помещается в одну‑единственную фразу: при лечении душ нет готовых рецептов…

– Что ты знаешь о гролльем знахарстве, Лэн?

– Я не волвек. Не верю в знахарство и не разбираюсь в нем, – огрызнулся упрямец.

– Ничего страшного, – ласково заверил Тимрэ. – Еще насмотришься и поверишь. Ты читал новеллу «Свет в ладони»? Она теперь в моде, должен был…

– Не переношу модную ложь, – уперся Лэн, покосился на собеседника и снова сник.

– Там нет ни слова лжи, – отозвался Тимрэ. – Слепой мальчик Гито наговаривал свой дневник сам. Его часто обижали отказом в лечении, ему много раз врали, обнадеживая и обрекая на участие в сомнительных экспериментах, где нужны подопытные добровольцы. Для него собирали средства на операцию и потом исчезали с этими средствами в неизвестном направлении… Он крепко обозлился на весь мир. И волвеков сразу заподозрил в самом худшем – в неискренности. Чего еще он мог ждать? Непонятные они, с их рычанием, с простотой вмешательства в чужое сознание, порой граничащей с грубостью, с категоричностью коротких фраз‑приказов. Плюс привычка недоговаривать вслух то, что можно разделить сознанием. Манера не упоминать важные детали – по их понятиям, общеизвестные, при их‑то уровне знаний с минимум тремя полными высшими образованиями по разным отраслям в первый век жизни, да еще при подключении к общему сознанию…

«Лживые, тысячу раз лживые. Их пальцы выкованы из стали, их кожа неприятно прохладна, плотна и упруга. Их стая, дикая и чуждая, отталкивает людей сразу и яростно. Или хуже того: некоторые из них вдруг впиваются, словно бы когтями, обнаружив возможность поиграть. Ранят, рвут душу, давят и унижают своей силой, далеко превосходящей всяческое представление человека».

Тимрэ усмехнулся. В дневнике Гито, на страницах, заполненных в первые месяцы пребывания на Хьёртте, были обвинения и похлеще. Он обзывал купола городов тюрьмами для людей. Он убедил себя в том, что все до единого человеки лишены самостоятельности сознания, обмануты и подавлены волей опасных и непостижимых гроллов. Что человеки, по сути, являются рабами, обслуживающими стаю от рождения и до смерти. Гито боролся из последних сил с тем, что он воспринимал как попытки превратить его в такого же раба. Рвал любые нити приязни, возникающие в сознании. Не слушал доводов и не верил обещаниям… Требовал вернуть его на Релат, добивался права связаться с Большим Советом двух планет и подать жалобу, утверждал, что его намеренно не лечат… Тимрэ помнил всю историю, поскольку сам прилетал на Хьёртт в качестве врача‑консультанта и заодно представителя Совета.

Потом Гито подрастерял злость, научился слушать пустыню и счел волвеков настоящей родной семьей. Осознал, что на младших тут ворчат и рычат, только полагая их близкими. Что стая не дикая и уйти из нее можно в любой момент, а вот остаться трудно, подобное право надо еще заслужить. Он остался, долго извинялся за свое безобразное поведение, стер дневник, понятия не имея, что запись уже скопирована и хранится на Релате, как часть будущей модной и гнусной книги…

– Зачем мне знать все это? – скривился Лэн, дослушав историю.

– Я ждал более умного вопроса, – расстроился Тимрэ. – Мне казалось, ты сопоставишь факты. Гито был слеп, случай неоперабельный, поверь мне и не вынуждай загружать твою голову терминами и подробностями. Сейчас Гито пилотирует мобили, корабли класса ПМ и выше без специального оборудования. Сработало то самое гроллье знахарство, в которое ты не веришь.

– Но как?

– Людей до ужаса много, миллиард, – зевнул Тимрэ. – Потому люди все ставят на поток. Зрение отказало? Вот тебе, если диагноз позволяет и лечение допустимо, протез. Богатому подороже, бедному – стандартный, соответствующий уровню социальных программ провинции проживания. Волвеков мало. Они, что гораздо важнее, другие. Протезов не признают. Убеждены, что организм обладает массой скрытых возможностей и в случае необходимости задействует резерв. Опять же протез для существа с двумя обликами – это утрата возможности к трансформации.

Во взгляде Лэна мелькнула искра интереса, быстро разгорелась до ровного и яркого пламени восторженного принятия идеи. Тимрэ с раздражением подумал: теперь пацан со всем своим фанатизмом возьмется за новое дело. И не успокоится, пока его друг не обретет здоровье. Чем восторженная вера в стаю лучше прежних убеждений и заблуждений Лэна? Тем, что волвеки не переваривают фанатизма. Считают вариантом эгоизма, глухоты к голосу единого сознания и хуже того – неуважением к вожаку и памяти предков, отказом от развития. Главное качество стайного – умение слушать и слышать, стремление повзрослеть, перейти от пассивного приятия к активному со‑чувствию.

– Лэн, ты сам повезешь его на Хьёртт, – пообещал Тимрэ. – Твоего друга научат смотреть на мир глазами души. Потом откроется и обычное зрение. Или необычное. Гито вот видит объемно, сквозь стены и за препятствиями. Врачебный Акад жаждет его заполучить для исследования феномена, не имеющего пока научного обоснования.

– Повезу, – выдохнул Лэн и попытался улыбнуться.

– Тебя тоже многому научат, – понадеялся Тимрэ. – Мне, рожденному драконом, неловко спихивать на плечи вожака Даура проблемы взросления непутевого айри… Но выбора нет: мир может и не пережить следующего спасения тобою. Иди, не фыркай. Мне еще надо попытаться вспомнить, что именно мы загрузили в спинной мозг второго пациента. Как бы он не очнулся, ощущая себя гроллом…

Лэн вздрогнул и покосился на Тимрэ с подозрением. Может, врач шутит? Хуже: серьезен и даже мрачен.

– Он станет рычать? – заподозрил Лэн.

– Нет, речевые центры мы точно не трогали. Боюсь, он опознает конечности в качестве лап, все четыре. Попытается ползать и обнаружит, что колени у него гнутся не в ту сторону. Да и прямохождение гроллам несвойственно. Придется его учить двигаться заново.

– Начинаю понимать, почему методы гроллов именуют диким знахарством, – поежился Лэн. Почесал ухо знакомым каждому волвеку жестом покойного старика Юнтара, любившего изображать в шутку поиск блох. Вздрогнул. Испуганным шепотом уточнил у врача: – Меня‑то вчера лечили, надеюсь, люди?

Глава девятаяБорьба с урожаем и предрассудками

На орбите дрались за корабль, Риан готовился к разговору с ан‑моэ Йенхо, генеральный инспектор Фьен Бо устало перечитывал данные допросов и общался с подчиненными, координатор Большого Совета Релата сходил с ума, готовя срочное заседание, вожак Даур Трой срочно летел на Релат…

А в городе волвеков в Красной степи горел белым золотом полдень. Безмятежный, тягучий, жаркий. Уже закончился первичный прием прибывших утром больных детей. Некоторые покинули город вместе с родителями, прочие остались долечиваться. Вернулись с патрулирования пустыни гроллы, отдавшие делу минувшие сутки. Их сменили новые. Город, получивший название Эрра, жил размеренной жизнью, не вслушиваясь в суету людской Инфосреды. Детям нельзя волноваться. Взрослым это тем более не к лицу.

Уже более полувека город служил закрытым космопортом для стаи, больницей для людей и базой отдыха – для волвеков. Сюда прилетали с Хьёртта дышать густым воздухом, наслаждаться синим небом и бегом – без границ купола. Здесь дети стаи загорали, купались, рассматривали бабочек и птиц – невидаль для Хьёртта. В его темно‑фиолетовом небе пока, увы, нет крылатых. А еще здесь учились и готовились к поступлению в Академию, выращивали лучшую клубнику, изучали и готовили к последующей селекции растения для Хьёртта. Сюда прилетали на короткий отдых волвеки‑монтажники с орбитальной верфи. Здесь собирались вне смены диспетчеры дальних трасс мобилей. Численность населения Эрры постоянно менялась, но редко превышала полторы тысячи волвеков и человеков. Ничтожно мало для мира людей. И очень много – по меркам стаи…

В полдень детей уже первично пролечили и уложили спать: для больных был предусмотрен строгий график питания и отдыха. Зато не спали родственники, упрямо пожелавшие остаться и следить, не издеваются ли над детьми талантливые, но ужасно дикие гролльи знахари. Людей собрали на большой внешней площади. Внешней – поскольку она располагалась далеко от побережья, считающегося центром узкого длинного города, следующего изгибу береговой линии озера.

– Ясное дело, – хмуро бубнил молодой парень. – Самое время назвать нам цену. В Среде пишут: люди за свое лечение всю жизнь пашут даром, даже без выходных. И деться некуда, в клиниках племяннику уже по сто раз отказали, безнадежным обозвали, инвалидом…

– Главное – чтобы не съели на ужин, – со смехом ответила симпатичная женщина. – Каким надо быть дурнем, чтобы верить Среде! Я сама себе квартиру выбрала, сама записалась в листке, никакого жесткого контроля. Меня сразу же накормили обедом и объяснили, где можно брать одежду и белье. Квартира лучше, чем дома… Странно они «цену завышают». Я как с балкона на озеро глянула, так сразу захотела даром до конца дней работать, обязательно здесь, лишь бы не выгоняли.

– По ночам гроллы страшно воют и клацают зубами, а еще воруют людей и тащат в степь, – пожаловалась испуганным шепотом пухленькая, нелепо сутулящаяся девушка. – Я программу смотрела, еле решилась полететь после увиденного. Одно хорошо: этаж я выбрала верхний. Не доберутся, если дверь с вечера заложить понадежнее, как следует.

– Ах, красавица, ко мне приходи, всю ночь буду тебя от гроллов оборонять, – азартно предложил темный до черноты житель экваториальной Тимассы. Подмигнул окончательно запуганной горожанке, страшно тараща огромные глаза с яркими до синевы белками: – Я сам их загрызу. Они в сумерках на балкон с крыши падать станут. Пачками!

Девушка безнадежно всхлипнула. Она не сомневалась: чернокожий мускулистый дикарь из Тимассы быстро найдет с гроллами общий язык. Вместе и объявят охоту на горожан…

Толпа зашумела, задвигалась. Со стороны побережья по аллее шел сам Ясень Орри, волвек пожилой, судя по роскошной седой гриве волос, и уважаемый. Вранье о нем даже в Среде не приживалось: лечившиеся в городе так яростно протестовали против лжи, что сделать белое черным не помогали самые надежные технологии модификации сознания. К тому же Ясень выглядел на редкость мирно. Глаза щурились в хитроватой улыбке, а рука была вооружена достаточно безобидным малым опрыскивателем. Волвек на толпу не смотрел. Он изучал виноград на арках, гладил стволы каштанов, шептал им что‑то неслышно, подмигивал. Шевелил пальцем зеленые зародыши персиков. Наконец добрался до площади.

– Что, никак не хотите улетать? – нахмурился Ясень, оглядев толпу. – Пять десятков едоков… А толку от вас немного, но не гнать же силой… Закон в городе простой: работать следует, раз здоровы. В больнице полы мыть и с ужином помогать – вижу, вы, пятеро. Больше не надо, там техники полно, управитесь, если не ленивы, да и помогут вам. В обоих высоких домах, где мы селим приезжих, привести к чистоте лестницы и коридоры – вы, четверо, идите. Остальным придется хуже. – Волвек хитро прищурился. – Мужчины посильнее, всех ставлю на две делянки, на прополку. Мой внук и его приятель должны были обработать. Увы, их в городе нет. Идите, но крепко берегите спины. Отдыхайте почаще.

На два десятка затравленно озирающихся женщин Ясень глянул с напускной строгостью. Самой рослой погрозил опрыскивателем:

– Клубнику любишь?

– Да…

– Ох смотри! Объешься – лечить тебя придется. Вас всех ставлю на сбор ягод. Почему, спросите? Потому что любая из вас всяко съест в десять раз меньше самого тощего недоросля‑волвека. Соберет впятеро меньше – но экономия очевидна… Идите за мной. – Волвек зашагал в степь, огибая последний ряд низких домиков. И продолжил разговор на ходу: – Вчера закончили сбор «Оазиса пустыни», лучшего сорта. Не повезло вам, все до последней ягоды уже переработано, разослано или съедено. Сегодня займетесь «Горным закатом». Сорт неплохой, лежкий и достаточно приятный на вкус, но его урожайность меня самого немного пугает. Кушать можете вволю, ограничений нет. Кроме боли в раздувшемся желудке, само собой. Брать только темные ягоды, они имеют полный вкус и витаминизированы в должной мере. В тару складывать бережно, не бросать и не мять. Проверю лично. Виновных из города удалю, так и знайте. На день вам вот – два ряда. Это Боррд, он будет за старшего. Работа ясна, вопросов нет? Тогда пойду в больницу. Там дневной обход через полчаса начнется.

Женщины дружно замотали головами. Вопросы были. И много. Но какие‑то мелкие, их неловко задавать столь солидному волвеку, главному врачу города, к тому же спешащему на обход. Два ряда, задание на день, были похожи на что угодно, только не на клубнику, какой ее себе представляли люди. Густая, до странности яркая листва. Подобные лианам стебли вьются и ниспадают до земли из длинных контейнеров, установленных на высоте полутора метров. Огромные ягоды, чуть сплюснутые с боков, сплошным буро‑алым ковром закрывают листву.

– Надо же, а я слышала, вьющейся не бывает, что это обман и мошенничество. Надо украсть усы и развести дома, – негромко вздохнула одна из женщин.

– Не надо, – улыбнулся Боррд. – Завтра по плану сбор на делянках сорта «Синее счастье», послезавтра примемся за «Золотой абрикос». Вы за месяц решите, что вам больше нравится. Я подберу рассаду, если она годится для вашего климата. Или что другое посоветую. Опять же про выращивание расскажу, подробно.

– Если вы эту красоту раздаете даром, почему она не растет у людей? – заподозрила подвох одна из работниц.

– Не знаю… Может, и растет в теплицах, – предположил волвек. – Хотя те, кому клубника сильно нравится, обычно стараются здесь оставаться. Хотя бы на работу устроиться, если в стаю не берут. За последние десять лет трое приехали, пожили, а отсюда прямиком в Акад к биологам и ботаникам. Дед Ясень им рекомендацию дал. Еще человек десять из городов на сельские работы подались. Фермы у них рядом с городом, в Красной степи.

Молодой волвек принес большую плетеную корзину и поставил в начале ряда. Пояснил: в ней сосуды для мытья клубники, съедаемой днем. Про мембранную очистку и прочие тонкости женщины слушали невнимательно. Потому что уже опробовали емкости на практике. Дело простейшее: наполнить водой, взболтать, опустить в отверстие ягоду и подержать секунду. Все, очистка поверхности завершена, можно есть.

После закрепления емкостей на поясах началась раздача специальных перчаток, которые обтекали кожу рук, обладали способностью к самоочищению и имели сложную технологию выдвижных резаков на указательных и больших пальцах. Как объяснил Боррд, система безошибочно опознавала стебли клубники и отсекала, исключая любые усилия сборщицы и риск ломки слабых человечьих ногтей. Пока гости тренировались подсекать ягоды и учились выбирать спелые, шурша зеленью первых кустов, Боррд привез тележку с контейнерами. Объяснил про укладку плодов в ниши прозрачной тары, про бескислородное хранение в умеренно охлажденной среде.

– Почти вся поставка на Хьёртт – этот сорт, – вздохнул он с некоторым огорчением. – Лежкий он, долго не теряет витаминов. Но все равно не та радость – доставать из упаковки, а не с грядки срывать. На Хьёртте есть теплицы, но производительность пока мала. Томаты выращивают, бобовые, зелень, фрукты, травы. Под деликатесную клубнику место едва удается выкроить.

– А что на прополке делают мужчины? – поинтересовалась одна из сборщиц ягод.

– Через час вы подустанете, тогда провожу, погуляем немножко: поздороваетесь и ягодами их угостите, – охотно предложил Боррд. – Начинаем?

Возражений не прозвучало. Волвек разместил группу с равными интервалами по обе стороны клубничного коридора. Сам встал последним: проверять кусты и дособирать остатки ягод. Работал так быстро, что женщинам было неловко отдыхать. Правда, они сразу приметили правдивость слов Ясеня. Волвек поедал чудовищное количество ягод. Заметив внимание, смущался и отговаривался тем, что эти – бракованные. Начинал бормотать умные комментарии про прикорневой капиллярный полив, отвлекая группу от вида своего по‑прежнему полупустого контейнера.

Через час удалось заполнить все контейнеры на тележке. Боррд подкатил ее к зоне переработки, заполнил емкости смесью консервирующих газов и переставил их в огромный холодильник.

После чего повел группу по узкой тропинке между клубничными рядами, гладя листья и рассказывая о разных сортах. Говорил интересно, только часто облизывался и принюхивался. Порой срывался и исчезал в зарослях, чтобы вернуться с совершенно счастливым видом и очередной ягодой за щекой. Подозрения в кровожадной хищности стаи сильно страдали от этого зрелища.

– А ваши гроллы воют ночами на луну? Клацают зубами? – рискнула спросить девушка, планировавшая заложить дверь.

– Вряд ли, – удивился Боррд. – Они могут исполнять рык приветствия ночи на позднем закате – это да. Приходите, красиво звучит. Позже все разойдутся. Кто купаться, кто в мяч играть, а кто в патруль на службу. Сегодня и того непонятнее вечер. Вожак прилетит, будет праздник. Короткий – он спешит в Академию. Наверняка Ясень улетит еще в обед, чтобы готовить там торжественный прием. Хэйн уже улетела… Вот и зона прополки. Три ближних участка закреплены за гроллами. Ваши знакомые работают дальше.

Волвек выбрался из густых зарослей цветущей клубники позднего сорта «Рыжий конус» и пошел по более широкой дорожке. Тут контейнеры стояли ниже, а зелени в них было гораздо меньше. Усов и сухих листьев женщины не заметили. Боррд подтвердил: ягода уже обработана, пересажена и готова к плодоношению.

Скоро начались совсем привычные грядки: так люди и представляли себе выращивание клубники. Тут, по словам Боррда, готовили рассаду. Здесь же шла прополка. Волвек огляделся и уверенно указал вдаль, против солнца:

– Вон там работает гролл. Видите? Не щурьтесь, он сюда двигается. Скоро доберется до края ряда, то есть к нам вплотную…

Женщины молча кивнули. Гролла они видели кое‑как. Послеполуденное солнце сияло нестерпимо, даже в тени полей здоровенных шляп, выданных Боррдом, глаза слезились и щурились. Час работы уже не казался развлечением, а прогулка – прихотью. Зной плыл над землей, расплавленный и сухой. Пот выступал пятнами на рубашках и тек по спине кусачей щекоткой. Гролл двигался действительно быстро. Он странно и сложно пританцовывал, высоко подбрасывая лапы, изгибаясь и ныряя мордой в грунт. Снова прыгал и двигался. Его действия походили на игру – если в раскаленной степи можно представить себе подобное безумие.

Когда гролл оказался совсем рядом, как и обещал Боррд, стало видно в точности, что он делает. Всего лишь, как и предполагалось, пропалывает клубнику. Ловко рвет когтями сухие листья, режет усы и в броске отваливает мусор в межу. Когда пыль слишком сильно забивает морду, гролл сердито встряхивается и чихает.

Он дошел до края ряда и остановился, с интересом принюхиваясь к содержимому корзинок.

– Я думала, гроллы страшнее, – шепнула одна из женщин. – Хотя зубы такие…

– …здоровые, – закончил фразу Боррд, опустил на землю свою корзинку, и гролл тотчас сунул в нее морду. – Знакомьтесь. Это мой двоюродный дядя Ягр. Академик, преподаватель Акада биологии и ученик Ясеня Орри. Пропалывает селекционные грядки. Здесь растут три диплома его студентов. Вот и приходится прилетать проверять.

– Никогда не предполагала, что академики так высоко прыгают, – хихикнула девушка, явно раздумавшая баррикадировать двери. – Еще клубникой угостить его можно?

– Всех волвеков надо обязательно угощать клубникой, – поучительно сообщил Боррд, забрал предложенные ягоды и ссыпал в свою корзину.

Гролл проворчал нечто басовитое, уничтожил угощение, вздохнул, подмигнул гостям светло‑карим глазом и отвернулся к селекционным грядкам. После клубничного десерта он двигался, кажется, еще энергичнее.

– Странная у вас жизнь, – задумалась старшая из женщин. – Сплошная клубника, если посмотреть.

– Почему? – удивился Боррд. – Это наше развлечение. Вы вот, по слухам, открытки собираете, ракушки всякие, камешки. Мы предпочитаем другое. У нас нюх иной. Зрение, вкусовые рецепторы тонко настроены, но не это главное. Нам не очень интересно смотреть на рисунки старых чужих открыток: они неживые, плоские, без запаха и воспоминания, без движения и отклика в душе. Не личные. То ли дело степь! Сплошное счастье. Бегать можно весь день, наслаждаясь воздухом. И гораздо приятнее, когда он пахнет разнообразно и знакомо, объемно: то жарой и пылью, то далеким озером, цветами и клубникой. Эрра – наш город для отдыха. Мы работаем на верфях, держим под контролем узлы транспортной системы, отслеживаем погоду в регионе, собираем травы, учимся, лечим детей… Полно всего, в городе несколько малосерийных производств. И час в день, а порой чуть больше – для клубники. Пахнет она удивительно. Это наша радость. Но есть в городе много иного. Хотите, я вас отведу в музей бабочек? Его основал еще папа доктора Ясеня, первый свободный волвек рода Орри. А поддерживает и до сих пор пополняет музей айри Витто, он же числится старшим смотрителем.

– Иголками проткнутые, на бархатных подушках, – хмыкнула гостья. – Я таких видела.

– Как можно – иголками?! – ужаснулся волвек. – Там гало‑проекции в динамике, картины отца доктора Ясеня, шары с наблюдением. Это наш музей, мы не держим в музеях трупы и чучела. Как такое детям показывать? Еще там есть класс рисования, выставка новых работ этого лета.

– Тогда пойдем! – хором обрадовались несколько женщин. Одна из них негромко добавила: – А на вожака можно посмотреть? Ты сказал, он скоро прилетит.

– Не знаю, будет много народу. Удобнее всего из вашего дома, с балкона глянуть, – задумался Боррд. – У него большая радость: в первый раз за двадцать восемь лет разлуки увидится с сыном, Йяллом Троем. Неловко мешать.

Женщины согласились и пошли дальше, порой оглядываясь на прыгающего в пыли грядок клыкастого академика. Бояться волвеков становилось все сложнее. Страх выглядел нелепым и постыдным. Никто их не взвешивает, алчно планируя мясной ужин, никто не пугает и не ограничивает в передвижениях. Хотя в Среде немало роликов, достоверно показывающих толпы людей под конвоем стаи.

– Хоть сырое мясо вы едите? – не выдержала очередная жертва ужасов Среды.

– Мясо? – задумался Боррд. – Совсем не едим. Так сразу повелось: только синтезированный белок и грибы. – Он оживился. – Странно, что никто не знает, как мы любим грибы. На Хьёртте уже создано до полусотни сортов. Вкуснейшие! Это их развлечение. Мы туда – клубнику, они нам в той же таре – грибы. Пахнут чудесно и на вкус хороши. Есть крупный мясистый гриб – белый купол, шляпка полметра в диаметре. Но особенно вкусен сахарный клык. Ваши его обычно не едят, говорят, островерхий, тонкостенная шляпка – на поганку похож. Откуда у вас столько подозрительности?

– Вон наши мужчины, их никто не съел. Зато сами они еле двигаются и страдают от того, как быстро прошли свои участки гроллы. Завтра мы ловчее упакуем ягоды, поможем с прополкой и станем в обед есть грибы, – пообещала старшая из женщин. – Соберемся с силами, поборем предрассудки и зажарим клык в сметане. Или как готовить‑то его надо?

– Можно и в сметане, – охотно согласился Боррд и улыбнулся. – Хорошая у меня в этот раз группа. С вами легко, а то месяц назад уж как извелся! Одна пожилая женщина неделю с оружием на работу ходила. Нож, малый бытовой стэк для защиты от диких собак, какой‑то ядовитый опрыскиватель с экстрактом перца. Носить эту гадость ей было тяжело, а в помощь бабушка не верила. Потом ее Ясень отругал и отправил в больницу, детям обед готовить. Вроде постепенно успокоилась.

– Слушай, Боррд, у вас про людей сплетни ходят? Вы же про нас тоже должны много нехорошего думать.

– По‑разному, – уклончиво ответил волвек. – Иногда мы думаем, что вы много говорите не вполне правдивого. Агрессивные – время от времени нападаете на нас по ночам в своих городах, покалечить норовите. Иногда вы совсем нас не понимаете. Работаете мало… Мне кажется, от избытка свободного времени вы так легко поддаетесь предрассудкам. Опять же вас много. Вы не отвечаете за свою… стаю, как мы: каждый и всегда. И вы не верите в вожака, потому что не выбираете его, как мы, – всем сознанием. Уважение к старшим у вас иное, вы точно и не знаете, по возрасту или по заслугам. Не скажу яснее. Я еще молод, в вашем мире не жил. Все мои мысли – отзвук слов и движений души более старших. Того же Роя Орри, хотя он о людях высокого мнения. Он в горах жил, работал у спасателей, которые были достаточно хороши для малой стаи.

Глава десятаяЛестница ученичества

Черную пустыню Кэ‑рабих Риан помнил по древним временам. Бесконечная рябь барханов, меняющих свой узор день за днем, подвижных, создающих в самом полном безветрии удивительную настороженную тишину текущего песка. Небо, расцветающее немыслимыми красками на восходе, выгорающее к полудню и снова готовое стать холстом для узора вечера. Облака редких счастливых дождей, причудливые и драгоценные, наполненные влагой, о которой мечтает каждая травинка, стоически перетерпевшая сезон большой засухи. Серая, пыльная, мертвая – и готовая раскрыться свежими листьями и даже глазом нежного цветка, обретя хотя бы один глоток воды.

Риан много раз пересекал Кэ‑рабих верхом на коне или верблюде, страдая от жажды и зноя. До сих пор помнил стертый временем змеиный извилистый след караванного пути, ведущий от оазиса к оазису, от колодца к колодцу. Помнил себя, с восторженным любопытством изучавшего миражи, обдумывавшего природу этого феномена. И сам дрожащий узор сминаемого ветром шелка небыли тоже помнил… Встречи с караванами, наблюдения за людьми, способными дать гораздо больше пищи для размышлений, чем любой мираж. Внешность людей обманчива. За ней таится то, что волвеки именуют тенью. Риан со временем научился опознавать тень на дне озера человеческого взора. Приветливого и благодарного, скрывающего холодный змеиный блеск. Восторженного и почтительного, прячущего неутолимую жажду власти… И очень редко – настоящего, открытого.

«Та девушка, которую в давние времена звали Гашти, – улыбнулся Риан, смежив веки, – была воистину чудовищем». Она осознавала преимущества, предоставляемые обликом беззащитной и наивной красавицы. Со змеиной вкрадчивостью управляла людьми, подчиняя их без грубости и открытого противостояния. Не боялась признать собственную готовность распоряжаться и ставить важное для себя выше ценимого иными. Обе стороны ее «я» сосуществовали в гармонии. Гашти знала, насколько она змея и до какой степени ядовита. Не жалила без причины и не щадила, пытаясь остаться добренькой. Настоящая женщина народа волвеков…

Сейчас пустыня иная. Здесь, в невыносимой, по меркам людей, жаре, расположился второй из двух городов волвеков на Релате. Филиал Акада биологов и генетиков, работающий с живыми организмами Хьёртта. Темная слава мертвых песков покинула Кэ‑рабих. Ее красоту каждый день вбирают желтые глаза гроллов, и эхо их сознания порождает новые, не менее странные миражи. Риан с тоской глянул вниз, на мелькнувшие мозаикой теней низкие строения города. Сюда он прилетел бы и остался надолго, чтобы просто бродить и наблюдать, всматриваться, слушать. Увы… Все его ученики полагают слова о старости игрой и даже ширмой, за которой лукавство наставника скрывает истину, ведомую ему одному. Ошибаются. Он и правда стар, живет последнюю сотню лет и точно знает это. Вынужден торопиться. Доделывать, доучивать, раздавать старые долги и остерегаться копить новые. Не получится тихо отдохнуть в городе волвеков. Надо лететь к очередному ан‑моэ, пожелавшему стать великим без приложения сил к духовному росту. Жажда власти – такое понятное и очень людское свойство, в полной мере характерное и для народа айри.

Не зря Йенхо выкупил древнюю крепость в горах Тигара. Неприступные скалы, аскетичная архитектура и удобный обзор, отсутствие соседей, фиолетовое небо высокогорья. Высота над уровнем моря – пять тысяч метров. Достойно высшего… пусть и бескрылого, по нынешней его природе.

Риан оповестил о своем прибытии заранее, со всеми необходимыми по этикету иерархии айри церемониями. Его ждали, точно зная и время, и цель визита. Указали подсветкой место посадки, провели до контакта с землей на автопилоте, мягко и бережно. Когда дверь мобиля скользнула, открывая обзор на внутренний двор замка, в десяти шагах от посадочной площадки уже стояли, склонившись почтительно и церемонно, двое служителей, айри из числа ближних.

– Принимать вас – честь. Ан‑моэ отдыхает на террасе, чтимый Аэртоэльверриан, – еще ниже согнулся младший из айри, выговаривая полное имя гостя. – Желаете испробовать чай? Могу предложить «серебряные цветы полуночи» или исполнить иное ваше пожелание.

– Цветы так цветы, – не стал усложнять ситуацию Риан. Улыбнулся уголками губ и добавил подобающее по этикету: – Почту за честь разделить уединение ан‑моэ, не нарушая привычного течения жизни достойного дома.

Айри выпрямился и с сомнением покосился на гостя, не забывая излучать всем своим видом вежливое почтение. Сознание плотно закрыто и отгорожено доступными его опыту щитами. Все равно очевидно: не верит, что прибывший сможет не нарушить течение жизни. Осуждает, мучительно разрываясь между уважением к возрасту и статусу гостя – эрто, живого гения – и его ролью никчемного одиночки, отрицаемого иерархией. Да и поведение ан‑моэ красноречиво: принимает гостя не в доме, а на террасе. Другой бы, едва узнав, отменил визит, оскорбленный неуважением. К тому же нанесение обиды тонко и изящно подчеркнуто предложением убогого местного чая…

Риан улыбнулся шире, шагая вверх по ступеням древней каменной лестницы, отполированной несчетным множеством путников за века, прошедшие с момента ее создания. Какие мелочи занимают его родичей! И смешно, и грустно, и примитивно просто в опознании…

– Девятьсот лет назад, – тихо и повествовательно сообщил он, – здесь была обитель воинов, последователей великого мастера врачевания.

– Воинов или врачей, осмелюсь уточнить? – не удержался от любопытства айри, шедший рядом.

– Первым и низшим этапом обучения считалось мастерство причинения ущерба, – вздохнул Риан. – Постигшие его, исчерпавшие чашу стремления к соперничеству, обретали право целить. – Он ехидно прищурился и добавил: – Я еще не избыл в те времена тщеславия и мечтал стать лучшим воином. Перед изгнанием я лично вырубил в камне и отшлифовал вот эти ступени. Такова была воля учителя. Приятно вспомнить, как я тут выкладывался. Лестница‑то длинная. У меня горели легкие, ныла спина, и моя воинственность постепенно убывала.

Провожатый поперхнулся новостью и замолчал. Когда позади осталась последняя ступень, взгляду открылась обширная природная терраса. Несколько узловатых древесных стволиков причудливо изгибались над обрывом. Горный ручеек змеился по скале, копил воду в чаше на высоте нескольких метров и ронял ее одной прозрачной нитью хрустальных капель в каменные ладони у корней абрикосового дерева. На грубо ошлифованной вертикали скалы пристальный взгляд и сейчас мог обнаружить символ единения начал, нанесенный, по людским меркам, немыслимо давно…

Ан‑моэ сидел на толстом войлочном ковре, расстеленном посреди помоста из сплошного полированного кедра. Одет он был в штаны некрашеного полотна и просторную рубаху навыпуск. Провожатый поклонился и ушел. Риан вежливо кивнул, получив приглашение «воссесть и созерцать», удобно расположился на ковре и дождался, пока хозяин наполнит и подаст пиалу с чаем. Отхлебнул, поставил в сторонку.

Вид с террасы стоил того, чтобы его созерцать. Облака плыли внизу, и пики гор протыкали их и ловили – тоже внизу. Солнце сеяло лучи сквозь пряди серой шерстяной влажности, украшало ее алмазными искрами бликов, высвечивало глубины и снова погружало в тень. Порой облака расползались и открывали вид на далекие предгорья, где день был золотым и горячим, воздух густел запахами и полнился звуками. Сюда, ввысь, не доносилось и эхо той, нижней жизни. Под фиолетовым небом царил прохладный покой неизменности бытия, достойного богов.

– Хочешь отнять у меня все это? – горько усмехнулся Йенхо.

Риан помнил полное имя ан‑моэ, длинное и звучное, подобающее высшему существу, но предпочитал не титуловать и не усложнять беседу.

– Зачем? Я жил здесь почти тысячу лет назад и ушел вниз, с тех пор не переменился настолько, чтобы жаждать уединения и тратить время на длительные перелеты. Мне не нужен твой дворец. Однако же прими мою благодарность, он сохранен в точности, даже дерево учителя на своем месте и водопад мудрости по‑прежнему плачет о несовершенстве мира.

– Ты указал немыслимо странную причину визита, – усмехнулся Йенхо. – «Пройти все ступени лестницы учеников». Ты их прошел. Что дальше?

– Хочу задать вопрос. Таково право одолевшего лестницу.

Йенхо поморщился и промолчал. Смотреть на него Риану было и больно, и грустно. Прожил ведь семь сотен лет, накопил неплохой опыт, настоящее уважение своего народа. Не кидался в крайности, не высказывал сумасбродных идей, работал на общее благо в Академии. Подбирал учеников и выглядел ярым поборником старых обычаев, в которых ловко находил и выставлял напоказ лучшее, разумное. Охотно общался с людьми, порой не избегал и волвеков… И все же впал в недуг самовозвышения, затеял раскол. Тайный, подлый, окончательный. Кто бы мог подумать на него? Не злодей. Ничуть не злодей! По внешности – среднего роста худощавый мужчина с красивым волевым лицом. Тело тренированное и крепкое, двигается неторопливо, уверенно. В крупных серых глазах читается спокойный, рассудительный ум…

– Знаю я твой вопрос, пожалуй. Зачем я все это затеял, да?

Риан тихо рассмеялся и покачал головой. Он не ожидал столь наивного варианта. Неужели его опять, в невесть который раз, недооценили?

– На этот вопрос я могу ответить полнее, чем ты сам. Потому что я не боюсь ответа. Ты хотел летать выше всех, как и подобает настоящему дракону. Есть два способа добиться возвышения. Первый – вырастить собственные крылья и не прекращать работу над ними ни на миг. Этому я учу по мере сил. Ты предпочитаешь иной способ: подрезать чужие крылья, ограничивая высоту полета всех, кроме ан‑моэ. Заманчивый вариант, его можно красиво подать ученикам.

– Чем же он плох?

– Сначала ты захочешь обрезать только кончики крыльев и только самым нахальным низшим… Потом ситуация зайдет дальше, уже и право на крылья окажется предметом обсуждения. Но это полдела. Когда все станут ползать, высота полета ан‑моэ тоже сделается ничтожной. Твой путь – падение. Потом поймешь, у тебя еще много времени на осознание ошибок. Великий дракон щедр к нам, айри, в даровании сроков на размышление… Мой вопрос иного рода, Йенхо. Однажды, – Риан придвинул заварник и наполнил свою пиалу, снова взглянул на дерево и капли водопада, – сорок семь лет назад, если быть точным, ты заглянул, будучи на Хьёртте, в дом вожака. Ты знал, что застанешь там только сына Даура, всё учли твои младшие, готовя ту подлость… Ты рассказал мальчику Йяллу о древней пещере духов и тени волвека. Посоветовал ребенку самостоятельно пройти первую трансформацию, без наблюдения и поддержки старших. Обещал, что именно так он сможет увидеть великого гролла во плоти…

– Это не вопрос, – насторожился Йенхо и заговорил сухо и жестко: – Да, так и было. Я провел важный эксперимент. Меня интересовало, может ли волвек самостоятельно добиться полного контроля над своим «я», определить баланс сознания и подсознания. Мне думалось, что ответ отрицательный, что каждого формирует вожак, и сына – особенно. И не говори, что мальчик мог сойти с ума. Я не стану слушать твой бред про этику в науке.

– Стариковский бред, – усмехнулся Риан. – Я обычно так свои размышления называю… Видишь ли, я пока подбираюсь к вопросу, чтобы ты и его не счел бредом. Ты пришел к инопланетянину, который мыслит иначе, воспринимает мир иначе, реагирует иначе. Пришел и сказал нечто сомнительное даже для себя самого на языке, для вас обоих различном в звучании и смысле слов. Подверг риску не просто жизнь ребенка, но устои и обычаи рода волвеков. Получил некий результат опыта, не имеющий смысла и ценности. Вы ведь друг друга не поняли. Точнее, он постепенно пришел к осознанию идеи, а вот ты – нет… Я бы сказал, что тогда, сорок семь лет назад, ты впервые смоделировал контакт с внешней для айри цивилизацией. И потерпел сокрушительное поражение. Главный итог опыта состоит в неспособности наладить контакт для существа с твоим типом сознания – закрытым для приятия нового и чуждого.

– Опять не наблюдаю вопроса.

– Мы, старики, – завел привычную тему Риан, щурясь от сдерживаемой насмешки, – любим болтать впустую, нам бы только найти слушателя. Пока что тебе интересно, ты даже приоткрылся ненадолго, из своего панциря выглянул, оценивая мои рассуждения. Вот и терпи. Время есть.

– Полагаешь?

– Если ты про «Иннар», то заверяю: все обойдется, – вздохнул Риан. Глянул в небо, темнеющее на востоке. – Уже обошлось, так точнее. И не пытайся скрыть облегчение от этой новости. Я прекрасно вижу: ты заигрался, сам не понимаешь, как бы половчее остановиться, а в наилучшем случае – вовсе отойти в сторонку. Отсидеться, пожимая плечами и демонстративно ничего не понимая. Увы, Йялл сорок семь лет назад встретил того, кого ты ему пообещал, встретил и не испытал ожидаемого шока… И тебе придется еще раз пообщаться с сыном вожака.

На сей раз Йенхо не смог скрыть мгновенного замешательства, промелькнувшего на лице, – эмоции, исказившей и нарушившей стройную систему защиты сознания от назойливого любопытства Риана… Который, еще более удивляя хозяина замка, безмятежно улыбнулся, не думая пользоваться успехом, рваться в брешь щита сознания. Он снова погрузился в созерцание прекрасного вида на облака, скалы и далекие предгорья. И в размышления.

Историю первого самостоятельного выхода Йялла в пустыню Риан знал по словам и движениям души самого Йялла, уже взрослого и освоившего прелесть самоиронии. Волвек говорил и щурился, переняв привычку у Риана. Неторопливо рассказывал, как загорелся тогда, в шестнадцать, от слов «ты увидишь великого гролла во плоти». Может ли мальчишка, сын стаи, желать большего? Йялл нарушил ради исполнения мечты все правила и обычаи. Воспользовался тем, что отец уехал по делам, а мама исполняла срочную работу в лабораториях у химика Витто и не могла появиться дома раньше, чем к концу недели. Взял отцовский вездеход и миновал шлюз, пользуясь оставленным «добрым дядей» Йенхо разрешением на ночной исследовательский рейд к разлому Долгозвучного Эха. Там, вдали от сознания стаи, наедине с пустыней, он впервые встал на лапы, покинул вездеход и вдохнул без маски холодный воздух ночной пустыни. Увидел звезды зрением гролла, услышал ветер подвижными скругленными ушами, принял подушечками лап тончайшую вибрацию почвы, слизнул иней со скалы. И ощутил сполна обещанную чужаком свободу. Огромную, как усеянный драгоценной вязью созвездий небосвод. Пьянящую, как запах пустыни. Йялл помчался прочь от вездехода огромными прыжками, упиваясь ловкостью звериного тела. Он выкрикивал в полном звучании недоступные прежде для исполнения «Рыки пустыни», созданные первым из рода Орри – старшим Ясенем. Проверял прочность когтей, стесывая камни и высекая искры, взбирался на отвесные стены, прыгал, не думая о своей неопытности и остроте скальных клыков внизу.

Лишь через час, как полагал Йялл, задним числом восстанавливая хронологию своего безумия, он смог приступить к исполнению заветной мечты. Чужак велел искать пещеру и там, во мраке, освободить помыслы, чтобы встретить великого гролла. Пещеру усердный Йялл нашел глубокую, с большим количеством поворотов и ответвлений, пробрался в ее чрево далеко, чтобы утратить понимание расстояния, положения в пространстве, тепла и холода. Йялл знал достаточно про теорию отрешения – технику погружения в себя, впервые применяемую на практике младшими под контролем и в присутствии старших. Именно на эту технику, счел волвек, и намекал айри. Он еще удивился: почему старшие не объяснили, что отрешение дает шанс встретить великого гролла? Скорее всего, не хотели расстраивать. Вряд ли результат приходит быстро и к каждому…

Йялл лег на пол пещеры, закрыл глаза, расслабился и исполнил по мере понимания то, что теория описывала как выход из себя. Шаг в сторону, позволяющий смотреть на мир иначе. Получилось не сразу, но постепенно волвек осознал, что в пещере сделалось светлее, что физические тело больше не мешает воспринимать полноту реальности. Пульс бился в ушах гролла, лежащего рядом. Йялл висел в пустоте и ждал встречи. Вторая часть отрешения совершилась не по его воле – суть волка, призрачная тень звериного сознания, поднялась на мощные лапы, скользнула в другую сторону от тела и заглянула рыжими с оттенком синевы глазами в зрачки души лвека… До самого дна – если дно вообще было. И обрушила туда, в сознание, бурю эмоций свободы, дозволяющей абсолютно все, открывающей запреты и ограничения, обращающей в пыль незыблемые скалы устоев стаи. Зверь Йялла был силен, молод и готов к схватке. Зверь желал сохранить свободу за собой. Даже ценой безумия. Много позже Йялл выяснил, что отрешение, проводимое без наставника, убивает людей независимо от того, какая составляющая их «я» побеждает. Вернуться в тело уже невозможно. Нет сил, нет тропы и нет опытного спутника. Волвеки справляются, но лишь при наличии опыта.

Как помнил Риан, Йялл сделал трагическую паузу, дойдя до описания самого опасного момента. Потом не выдержал и стал порыкивать от смеха, который не мог сдержать. Тень зверя в шестнадцать лет коротка и слаба. Драки не получилось, он даже не осознал противоречия. Впился взглядом души в глубину своего же волчьего взора и попытался выяснить: а где, собственно, им вдвоем искать обещанного великого вожака, пользуясь дарами обретенной взрослости? Потому что для стайного сотрудничество – заведомо более надежный путь, нежели конфликт. Увы, зверь не знал. Зато, как утверждает Трой‑младший, обе половинки его личности одновременно ощутили… увесистый подзатыльник. Голос, очень похожий на отцовский, рявкнул: «Домой, щенок!», рык гролла повторил то же самое… Отрешение прервалось болезненно‑резко, «я» слилось с физическим телом – замерзшим, затекшим в неудобной позе, страдающим от недостатка кислорода: он неправильно дышал и расточительно расходовал резерв живучести, столь важный для пребывания в пустыне без маски.

Йялл доковылял до лаза на поверхность, различая тропу в темноте до странности отчетливо. Заполз в вездеход, миновал обратную трансформацию, отдышался, согрелся, ощутил беспредельность совершенной глупости. И поехал домой получать заслуженную трепку от отца. Вожака, знающего все и готового помогать повсюду… Вот только Даур не рычал в ухо и даже не знал ничего об опасных прогулках сына. Что не помешало Трою‑младшему рассказать о своем проступке со свойственной волвекам прямотой, а Трою‑старшему – учинить наказание. Которое не имело значения! Душа Йялла звенела радостью: он встретил‑таки великого вожака, слышал его рык и ощутил на загривке тяжесть лапы – нет смысла сомневаться.

– Йенхо, ты не сумел наладить взаимопонимание с Йяллом, – вернулся из воспоминаний Риан. – Вот и объясни мне: как ты мог после сокрушительного провала малого контакта мечтать о настоящем большом контакте? О взаимопонимании с иным, неизмеримо более чуждым, нежели стая или сам великий гролл, в реальность которого даже я не вполне верю… Именно узнать ответ на этот вопрос я и прибыл. Я в недоумении. Неужели ты пытался получить отклик, провалил это дело и, не имея даже общих данных по теме контакта, все же заверил ближних в победе, выстроил абсурдный план исхода? Вот только лететь вам было некуда, да и не жильцы твои младшие в новом мире, нет у них подготовки и мужества первооткрывателей. Осмелюсь предположить, ты планировал переждать пик одичания Релата на некотором удалении от системы и вернуться триумфально, в роли спасителя остатков цивилизации.

– Ты и это знаешь? Неужели просчитал? – шепотом уточнил Йенхо, теряя демонстративное хладнокровие. – Немыслимо. Видимо, надо прожить еще тысячу лет, чтобы понять твои методы анализа фактов. Выводы на пустом месте выстроены… Никто не мог сказать… Не знал никто… – Айри огляделся, поежился, тронул пальцами остывший заварник. – Пошли в дом. Холодно.

– Ответа на мой вопрос у тебя нет, – грустно улыбнулся Риан. – Что ж, пошли. Вопросов у меня не осталось, визит исчерпал полезность. Но я вежливый гость и готов в свою очередь выслушать хозяина замка. Расскажи о страхе. Ты ведь из‑за него сидишь безвылазно здесь, разве нет?

Йенхо еще раз огляделся и нехотя медленно кивнул. Подхватил заварник и побрел через террасу. Шел он молча, рассеянно озирался по сторонам, вроде бы и не слушая Риана, шагающего следом. Порой вздыхал, кривился. Риан шевельнул бровью. Ему было почти жаль родича: тот опять вычисляет варианты сухим тренированным мозгом математика. Пытается сообразить, во что обойдется сделка с личным представителем Великого дракона. Стоит ли называть цену или выслушать версию гостя… О собственном задержании как логическом итоге заговора ан‑моэ не подумал. Он же высший. Вне поля действия закона, над ним и над облаками…

– Ты сильно боишься волвеков, которые, возможно, едины со своим миром пустыни и знают больше, чем хотят показать. Еще ты опасаешься того чуждого, что привело к потере космической яхты. Девочки Сати страшишься: именно когда Йялл вез ее в Академию, ты сменил курс мобиля и ринулся сюда, я проверил, знаю наверняка… Ты не создан для заговоров, Йенхо. Взял бы в ученики теоретиков от чистой математики и парил бы над ними, ощущая себя драконом и купаясь в искреннем восхищении. Но нет, связался с настоящим отребьем, погряз в интригах и обманул всех и вся, себя в первую очередь. Про трагедию семьи Трой и думать страшно. Как ты допустил это, ты же не мясник, Йенхо?

– Они получили рийтис и стали действовать самостоятельно, – скривился Йенхо. – Союзники. Временные, второстепенные. Мне казалось, управлять людьми просто. Деньги, влияние, помощь в карьерном росте – и адекватная благодарность. Но люди дики и глупы. В планах не было ничего подобного случившемуся, все пошло вкривь, и не моя вина…

– Чистеньким остаться не получится, – резко оборвал оправдания Риан. – Не пробуй, не тот случай. Сперва ты хотел заполучить весь Хьёртт, освоив технику контроля сознания стаи, перехватив детей волвеков на этапе взросления. Что должно было произойти со старшими – не знаю, но вряд ли мне понравится пояснение. Потом ты сознательно пошел на ликвидацию вожака и его жены, даже не смей возражать. Таких случайностей не бывает. К тому же я знаю, что за материал пропал из генного банка Академии.

– Я хотел лишь убрать их с Релата, – упрямо свел брови ан‑моэ. – Испугать и проучить. Не более того. Меня неверно поняли.

– И ты остался доволен пассивной ролью непонятого, – насмешливо прищурился Риан, придержав дверь локтем и осматривая комнату. – Но это дело ты будешь решать со стаей. Могу заверить, я прослежу за объективностью разбирательства и даже дам свои гарантии по поводу твоей безопасности. Уже переговорил с вожаком Дауром.

– Объективность? – Голос Йенхо дрогнул. – Разве может существовать дело как таковое? Никто из ан‑моэ не даст согласия… Ни один…

– Все трое уже подтвердили полномочия генерального инспектора. Самые широкие, – совсем тихо ответил Риан, глянув на слугу у дальних дверей.

Йенхо остановился. Пару мгновений Риан смотрел в его напряженную прямую спину, ожидая реакции на сказанное. Он полагал наиболее вероятной – склонность к торгу. Но не исключал и обострения, вплоть до эмоционального взрыва, приказа уничтожить гонца, доставившего дурную весть. Обсуждал теперь с самим собой ан‑моэ и мысль о пользе Риана‑заложника… Риск имелся. Однако он явно был незначительным и не шел в сравнение с ценностью информации, до сих пор доступной лишь Йенхо. Той, которую ан‑моэ вряд ли согласится излагать на допросах, под давлением.

Хозяин замка повел плечами, сбрасывая напряжение. Медленно вдохнул, выдохнул. Жестом удалил слугу. Обернулся к гостю, сел в кресло, глядя прямо и спокойно. Он выбрал торг… Риан пристроил пиалу, которую принес с собой, на низком столике. Огляделся и выбрал место на диване. Проследил с интересом, как дверь герметизируется, как густеет воздух в комнате. Запахло теплой хвоей. Сплошное окно внешней стены потемнело, гася вид на горы. Ровная золотисто‑зеленая подсветка набрала яркость, оставляя лицо ан‑моэ в загадочной тени.

– Значит, меня обвинят и грубо сдадут людям, желая усмирить их гнев, – сухо предположил Йенхо, более не выбирая мягких оборотов речи. – Ладно безумный ан‑моэ Витто, ладно твой недоучка Ялитэ. Но старик Данрэ… Он был в курсе и обещал поддержку. Предал. И все решено… С чем же прибыл ты, раб Великого? Ты ведь ничем не лучше волвека. Утратил право говорить по своей воле, уподобился его глашатаю. Жалкая роль. Вполне подходящая для выжившего из ума старика. Тебе ведь уже, страшно сказать такое вслух, шестнадцать… веков.

– Чуть меньше, – уточнил Риан, игнорируя оскорбления. – Ненавижу юбилеи. Готов напроситься к тебе в гости повторно, лишь бы отсидеться и не праздновать.

– Ко мне? Скоро меня здесь не будет, если все трое ан‑моэ едины в оценках. Речь идет об аресте?

– Сложный вопрос. Люди настаивают именно на таком варианте. Айри готовы и на большее, поскольку нас сейчас на Релате ненавидят. Бросить кость голодным – верный способ отвлечь их… ты и есть кость, не стану смягчать ситуацию. Волвеки, что может удивлять плохо знающих стаю, интереса к твоей судьбе пока не проявляют. – Риан прищурился с легкой насмешкой. – Как раб Великого могу заверить: ему тем более нет дела до тебя. Видишь ли, ты во многом прав. Чем старше я становлюсь, тем уже делается тропа судьбы. Когда‑то она казалась степью без края, раскинувшейся во все стороны света. Я был свободен, поскольку не имел ни цели в жизни, ни маршрута движения к ней. Увы, юность позади. Я узнал тяжесть ответственности и бремя учительства. Ощутил необратимость сказанного и ложность самого выбора… Несвободнее меня на Релате только одно существо: Дан, Великий дракон. Потому что я хотя бы смертен, а ему каково?

Риан смолк, опустил веки и стал ждать, пока ан‑моэ переварит сказанное и найдет реплику для продолжения беседы. Облегчать поиск не хотелось. Торговаться с ан‑моэ по поводу его жалкой судьбы – тоже. Сидеть здесь и терять время становилось невыносимо. На орбите закончились бои, и душа Вирьи болит, ощущая ужас свершившегося: убивала и теряла друзей. То и другое – потрясение… Он допустил произошедшее. Потому что нельзя ничего решать и исполнять за других, это их время и их мир. Пусть учатся видеть не степь возможностей, но лишь узкую тропу над бездной ошибок. Они сильные, и они выдержат – его ученики.

Понять бы еще, чему учит его самого ехидный Дан, вынуждая по капле конденсировать сведения и не давая ответов, коими наверняка обладает. Смирению? Нелепо. Логике? Примитивно. Праву на ошибку? Так он ошибается удручающе часто и знает об этом. Оправданной жестокости? Потому что ничтожество вроде Йенхо жалеть нельзя… Жизнь айри слишком длинна, а череду заговоров и расколов хотелось бы пресечь. Но разве это его решение?

– По твоей логике получается, что каждый ан‑моэ тоже раб, – прервал размышления голос Йенхо. – Поскольку выбор мал для несущего ответственность за весь род, это я понимаю. И мой был ничтожен. Мной был задуман не заговор, но оправданная и необходимая жестокость в средствах по спасению расы. Мы гибнем, Риан. Мы растворяемся в тупой жрущей массе людишек. Даже снави, древние проводники воли Великого, покинули Релат. Тебе ли не знать… Они ушли, признав свое бессилие перед толпой в миллиард ртов. Людишки хотят дармового здоровья. Они жаждут переварить знания и выплюнуть их в виде новых устройств для комфорта и развлечения. Они не умеют думать, в них все ярче проявляется примитивная самовлюбленность, похоть и потребительство. Раньше или позже людишки сомнут и нас, и даже волвеков. Они ненавидят непохожих и злобствуют по поводу любого чужого успеха…

– Настоящая речь обвинителя, трудно спорить с доводами при столь эмоциональной их подаче… Да, люди никогда не были идеальными. С появлением больших городов и активизацией прогресса их эгоизм вырос, а мечта о простых радостях, вечном отдыхе от труда и забот овладела сознанием многих. Они утратили старые традиции и устои, не успев выработать новых. Но так было лет сто пятьдесят назад. Сейчас и городов прежних нет, и трущобы практически исчезли. Уровень жизни на Релате выравнивается, а ценность безделья все более сомнительна… Впрочем, ты красиво сказал, с чувством. Подал факты в интересном ракурсе. Это дает тебе право уничтожить всех людишек? – заинтересовался Риан. – Ты, планируя свой исход с Релата, затеял ликвидацию баз знаний и отключение энергосистемы. Есть разница между разумным самоограничением и насильственным внедрением своего решения без учета мнения других и без признания их права на таковое.

– Мы теоретизируем на пустом месте, – резко отозвался Йенхо. – Я не преуспел в своих планах, ты свое мнение не изменишь. Что мы обсуждаем на самом деле? Когда прибудут инспекторы? Полагаю, меня арестует Йялл Трой?

Риан рассмеялся. Столь примитивного и острого страха личной мести он никак не ожидал. Лицо Йенхо выглядело достаточно бледным. Все заранее просчитанные варианты его поведения, осознал Риан, оказались не вполне точны. Ан‑моэ так боялся сына вожака, что видел в давнем враге Риане не заложника или посредника, а всего лишь защиту от примитивной физической расправы. Пожилой айри даже оглянулся на дверь. Представил не без удовольствия, как один из любимых учеников, «малыш», – все его сто тридцать килограммов сухих жил и мышц на широких прочных костях – втискивается на этот самый порог. Йялл сутулится, пряча пугающий людей рост. В перенятой у учителя манере щурит желтые глазищи. Досадливо кривит губы: рука опять норовит непроизвольно почесать за ухом, надо контролировать давнюю привычку. Все вместе для айри выглядит как поведение дикаря, готового пообедать врагом и скалящего зубы в предвкушении.

– Я хотел предложить тебе более мирный вариант. Никакого ареста. Мы летим на встречу с Фьеном Бо, мило беседуем. Ты даешь слово ан‑моэ не покидать этот замок в ближайшее время, он выделяет охрану, ты возвращаешься сюда. Люди долго будут… скажем так, раздражены попыткой кражи «Иннара». Охрана не помешает. Возможно, ты любезно согласишься разместить здесь своих последователей, волвеки устали вас стеречь. Им учиться надо, они звереют от вынужденного пропуска занятий в Академии.

– Не понимаю, – честно признался Йенхо.

– Может, и не надо торопиться с выводами? Ты всегда выбирал обходные пути. Этот в твоем стиле. Без ареста и без публичного лишения статуса… пока. Подумай. У меня есть еще один вопрос. Я и без тебя получу ответ, но так быстрее. Что ты нашел в долине Черных Клыков? Это единственный кусочек мозаики, который для меня полностью нов и воистину интересен.

– Бесед с вожаком Дауром и его сыном не предполагается? – жадно уточнил Йенхо, выдавая без остатка главный страх.

– Нет, не теперь… Ты способен отреагировать хоть на одну мою реплику ответом, а не новым вопросом? – поинтересовался Риан.

– Попробую, – вздохнул Йенхо. Слабо улыбнулся. – Есть одна проблема. Ты прав: я понятия не имею, что нашел. Все попытки разобраться в природе объекта не увенчались успехом. Еще точнее – все, кроме одной. Тогда‑то я испугался по‑настоящему. И сейчас боюсь, не вижу смысла скрывать это. Я изложу последовательность событий и передам отчеты моих младших, ты же безнадежно несвободен. Ты будешь спасать мир… У тебя есть опыт и ты, надо признать, не выжил из ума. Да, я хотел вернуться с триумфом. Так было запланировано тридцать с лишним лет назад, когда мы начали программу. Потом накопилось много сомнений и нестыковок, план стал рассыпаться. Я готов был его отменить.

– Отложить, – спокойно уточнил Риан.

– Хорошо, отложить. Но десять лет назад я понял: «Иннар» нужен нам самим. Не для полета в новый мир, но для бегства из этого. Мы добыли чужой объект. Мы его, видимо, активировали. И получили результат. Полагаю, убийственный результат.

– Как ты ненаучно паникуешь, – лениво прищурился Риан. – Давай перейдем к фактам. Сухо, без домыслов, последовательно. Мы ведь айри, эмоции – не наш стиль. А бояться нового просто по причине несоответствия результатов ожиданиям…

– С тобой воистину невозможно разговаривать, – ужаснулся Йенхо. – Зачем излагать факты, если вывод уже готов?

– Это не вывод, это стариковские бредни, – рассмеялся Риан. – Пожалуйста, перейди от бесконечных вопросов к фактам. Несолидно: ан‑моэ, столп иерархии, высшее существо – и вдруг такая вопиющая потеря самообладания.

Йенхо сердито клацнул непроизвольно выпущенными когтями. Прикрыл глаза, вздохнул, расслабился и привел выражение лица к должной бесстрастности. Заговорил ровным тоном, подобающим ан‑моэ:

– Когда я был молод, а наш род жил в горах, не общаясь с низшими… то есть с людьми, мы начинали освоение Хьёртта. Первая экспедиция строила купол для проведения генных опытов, много позже приведших к возникновению расы волвеков… Действовали методично. Съемка с орбиты, обследование прилегающих к избранному районов. До Черных Клыков от долины первого купола далеко. Туда добрался только безумный планетолог из экипажа покойного ныне капитана Хиннра, столь высоко чтимого волвеками за оказанную стае помощь… и предательство нашей расы. Данные, полученные при первичном обследовании местности, оказались уникально интересны. По счастью, первым их увидел лояльный айри. Передал на заблокированном от посторонних носителе для ан‑моэ. Подменил для планетолога на иные, стандартные, или сымитировал сбой работы оборудования – подробности не знаю. Но это сработало. Я тогда был учеником хранителя архивов долины айри на Релате. Заблокированный носитель, стандартный шар данных, по прилете корабля оказался у меня. Дальнейшее общеизвестно: изоляция колонии на Хьёртте, опала тех, кто был в свите ан‑моэ, моего учителя. Изгнание из гор… Данные были забыты. Но я их сохранил и в нужное время извлек.

Риан понятливо усмехнулся. Обычное в мире айри дело: самый сладкий кусочек утаить, припрятать. Обратить не к общей пользе, а к личной выгоде.

– Требуются сильные доводы, чтобы обрести статус ан‑моэ. Контакт и новый мир – хорошее предложение и для нынешних членов высшей ступени иерархии.

– Почему бы нет? Я сберег знания, – с долей вызова уточнил Йенхо. – План выстраивался долго. Мы ждали определенности со строительством «Иннара», подбирали генный материал впрок. Вели разработки в теории, в модельном пространстве. Создавали рийтис для неподконтрольных инспекции манипуляций с Инфосредой и закрытыми архивами Релата. Наконец все сложилось должным образом, пришло время активных действий. Я сам предложил волвекам помощь в исследовании Черных Клыков. Место странное. По мнению волвеков, там в свое время, много веков назад, упал крупный метеорит. Общедоступный отчет по экспедиции ты, безусловно, изучил. Вот полные данные.

Ан‑моэ качнулся вперед, дотянулся до консоли и оживил объемный экран. Порылся в архивах, запустил демонстрацию сделанной на Хьёртте съемки: модельную развертку событий прошлого, реконструкцию давнего катаклизма, смявшего рельеф долины. Дернул плечом и добавил, чуть ли не оправдываясь:

– Выводы напрашивались сами. Объект двигался с огромной скоростью и явно не принадлежал к нашей планетарной системе. Он, как показывает модель, вероятнее всего, имел небольшие размеры. Предположительно разделился по крайней мере на три элемента до касания с грунтом.

– И вы сочли, что это оболочка, а то, что она защищала… – дополнил мысль Риан.

– Капсула, – скривился ан‑моэ, нехотя признавая давнюю догадку. – Хранилище сведений, послание.

От сказанного Риан пришел в недоумение и не смог скрыть улыбки, вызвавшей законное возмущение Йенхо – а кому приятно выглядеть несостоятельным со своими выводами? Можно подумать, он мальчишка и защищает работу в Акаде, выступая перед строгим и язвительным профессором. Риан погасил улыбку:

– Прости, но это был исключительно алогичный вывод, тем более для тебя… Твои последователи готовились уничтожить мир ради изъятия знаний, якобы принадлежащих только айри и украденных людьми. Но вы же предположили в чужаках дивную широту души и небывалый альтруизм, одновременно приписав им логику поведения, полностью аналогичную нашей. Метнули, значит, нелюди через гигантскую пропасть космической пустоты капсулу исключительно ради бескорыстной передачи опыта. Метнули и забыли о ней, не проверили эффективность системы доставки в течение длительной череды веков… Йенхо, да они, в твоем представлении, выжили из ума сильнее, чем я.

– Люди делали подобное, – хмуро отозвался ан‑моэ, не желающий признавать саму возможность ошибки. – Отсылали лет сто назад беспилотные зонды за пределы системы. Рассказ о себе – норма для первого этапа освоения внешней среды.

Риан поднялся, шагнул к консоли, быстро просмотрел отчет. Он прекрасно понял то, что не сказал вслух хозяин замка. Ан‑моэ не ждал от капсулы новых знаний или великих откровений. Всего лишь хотел получить координаты и данные о чужой звездной системе. Если этот мир плох и люди его испорчены излишне высокой самооценкой, если здесь высшему мешают развернуться в полную силу, ощутить себя богом во плоти – можно попробовать на новом месте… Отправной точкой рассуждений ан‑моэ было обычное для него убеждение в собственной уникальности. На неведомое Йенхо сразу попытался посмотреть сверху вниз, с высоты своей избранности. Не получилось. Вот тогда и возник страх. Вселенная не готова вращаться вокруг ан‑моэ – удивительное открытие, которое не поздно и не вредно сделать хотя бы теперь, прожив в мире более шести сотен лет… Риан чуть дрогнул уголками губ, прогоняя улыбку, закончил изучение отчетов и отключил экран. Помолчал, обдумывая данные. Благосклонно кивнул, принимая предложенный хозяином бокал сока, снова уселся на диван:

– Трудно судить навскидку, по первому впечатлению, но это никак не примитивный зонд с мелодиями гимнов и арифметическими задачками для инопланетных друзей по разуму. Не случайная проба сил впервые выбравшихся из колыбельки родной атмосферы… Другой уровень технологии, энергия удара очевидно несоизмерима с величиной объекта, это не падение по баллистике, все сложнее. Я бы, получив такие данные, в первую очередь предположил исследовательский интерес. Даже экспансию… Судя по твоим туманным страхам, ты пришел в итоге к той же идее.

Йенхо нехотя кивнул:

– Я расскажу, как мы нашли объект. Слушай. Может статься, то, что мы затеяли, должен теперь разбирать именно ты, представитель Великого дракона. Потому что без малого сотня айри ничего не смогла понять в происходящем… Эта задача нерешаема обычными методами.

Риан усердно изобразил на лице тревогу и внимание, маскирующие раздражение. Сотня айри! Послушные воле ан‑моэ подхалимы без воли и свободы разума, без полноценной души, даже без жажды искать новое, исследовать, быть любознательными. И все же Йенхо полагает, что провал его группы делает заведомо бесполезными усилия любых низших – всей цивилизации людей, целого мира волвеков… Спорить бессмысленно. Надо просто собрать данные.

– За двадцать три года до нашего сегодняшнего разговора началась история того, что я не рискую назвать контактом, – вздохнул Йенхо. – Подготовить экспедицию к Черным Клыкам оказалось до смешного просто…

Глава одиннадцатаяИстория экспедиции Йенхо

Подготовить экспедицию к Черным Клыкам оказалось до смешного просто. Даже вожак принял помощь благосклонно. Хотя прежде едва не совершил в отношении ан‑моэ последнюю сделку после опасной истории с шестнадцатилетним Йяллом и его первой трансформацией. Сказались наивность и неконфликтность волвеков – таких огромных, могучих и не приспособленных к существованию в режиме естественной для цивилизации людей и айри полуправды разных оттенков и смыслов. Достаточно было воспроизвести тип поведения, приемлемый для стаи, заговорить о сотрудничестве и осознании ошибок, о ценности общего труда и разумном распределении его итогов – и Даур Трой отреагировал предсказуемо. Дал согласие на экспедицию, выделил ресурсы, одним движением брови сменил план работы для четырех десятков своих стайных – группе сопровождения прибывших на Хьёртт айри. И никто ему не возразил…

Порой даже зависть берет. Зависть, смешанная с раздражением. Вожак вожаков, этот безусловный и непререкаемый ан‑моэ своей расы, ходит в стандартной зеленой рубахе, вкалывает по шестнадцать часов в сутки, устает до изнеможения, живет в стандартном доме. Не имеет привилегий при выделении средств на семейный счет, хотя весь Релат полагает, что вожак безмерно богат. Зато его участие в патрулировании пустыни относят к числу нелепых слухов. Зачем высшему существу, обладателю четырех высших образований и звания профессора в Академии, месить лапами пыль, мерзнуть в ледяной ночи Хьёртта, с трудом дышать его редким воздухом и загонять себя, выкладываясь по полной? Чтобы подменить недоросля девятнадцати лет, потому что его отец работает на верфях и домой прилетел всего‑то на два дня…

Йенхо метался по комнате, выделенной в его распоряжение, чувствуя себя обманутым и уязвленным. «Вожак патрулирует сектор семь»! Так сказал диспетчер этого ничтожного купола. И оскалился, звериная морда. Насмешка, нет сомнений! Он сам, ан‑моэ Йенхо, точно так же держит в приемной неугодных гостей. Причину можно предложить самую абсурдную, и чем ничтожнее посетитель – тем вздорнее повод для ожидания. Пусть осознает свое место в иерархии, привыкает подчиняться. Но вынудить ждать высшего… Йенхо зарычал от злости и впечатал кулак в столешницу, оставляя на ней след когтей. «Вожак патрулирует»! Он‑то считал волвеков наивными. Но нет, звери коварны и мстительны. Унижают ожиданием и проверяют, насколько важен повод для встречи, то есть как долго ан‑моэ готов унижаться. Цивилизовались, освоили полуправду, подлецы! Наверняка ловят его эмоции и находят бешенство забавным.

Последняя мысль вынудила ан‑моэ резко остановиться. Он привык к тому, что мысли принадлежат ему одному, и не учел: волвеки ловят эмоции. Его не просто заставили ждать, его же наверняка читают как раскрытую книгу! И он позволяет себя читать, выплескивая злобу и с ней – многое иное, слишком уж многое. Йенхо неторопливо и беззвучно пересек комнату еще раз. Выровнял дыхание, сел в жесткое – волвеки отчего‑то не любят привычную людям и айри мягкую мебель – кресло. В целом удобно, но странно, слишком уж функционально, как и вся комната в целом. Надо ее рассмотреть и заодно отвлечься от злости, восстановить щиты сознания.

Стены ровного бледно‑зеленого цвета, свет золотистый – это тоже общее правило для Хьёртта. Стандартный блок кремового тона – кухонная зона. Откидной стол, холодильник с напитками: стая обожает соки и не ценит спиртное. Неизбежный кофе: волвеки почему‑то уверены, что без него гости с Релата не выживут. Готовые питательные смеси и энергетические плитки. Шоколадного цвета овал на уровне плеча: вызов диспетчера. Стоит нажать – и его, ан‑моэ, в очередной раз с великолепно оттренированной, исключительно натурально звучащей искренностью участия спросят: не устал ли, не желает ли покушать или пообщаться? Может, прислать свежие цветы из оранжереи? Волвеки с ума сходят от этой дикости – создания приятных запахов в доме. После осознаний ими вспышки гнева и худшее не исключается: вызовут, как вчера, самую домовитую хозяйку… Потому что сухой паек – он на всякий случай. Говорят, за последние тридцать лет купол этого города дважды серьезно повреждали метеориты и людям приходилось сидеть в домах безвылазно по три‑пять дней до окончания ремонта, питаясь аварийными запасами.

Впрочем, у ан‑моэ свое мнение по поводу так называемых «аварий». Они слишком удобны, позволяют стае бесконтрольно делать что угодно, оказавшись вне пределов внимания иных рас. Например, проводить финальные генные тесты кунгов. Интереснейший вид существ, полностью оригинальных, местных – но все данные по ним закрыты и принадлежат стае.

По входной двери невежливо полоснули крепкие когти. Ан‑моэ сел прямее и придал лицу вполне безразличное выражение. Гроллам до сих пор хватало ума не докучать гостю своим чудовищным животным видом, являясь в дом. Увы, дверь поддалась усердию дикаря. Здесь, в куполе, для подобных создан режим максимального комфорта. Системы неречевого контроля, специальные клавиши под лапу, особые замки входных дверей. Йенхо поморщился. Видимо, его гнев сочли проявлением агрессии. Сперва будут тупо смотреть и рычать, а потом еще тупее извиняться, установив высокий статус гостя.

Гролл появился в комнате беззвучно, блеснул светло‑лимонными глазами, улыбнулся – и проследовал по диагонали в душевую, оставляя мерзкие пыльные следы на ковре, пушистом, темно‑зеленом с разводами, имитирующими местную траву. Все волвеки ходят по коврам босиком. А что с них взять – дикари… Мысль оборвалась резко, как обрезанная. Потому что ковер отчетливо шевельнулся, тонкие густые пряди ворса пришли в движение, впитали пыль. Йенхо воровато оглянулся в сторону душевой: вода шумит, время есть. Склонился, выделил ворсинку из общей массы и дернул. С корнями… То есть это – трава? Но почему она шевелится и впитывает пыль? Очередная закрытая, созданная лишь для себя одних, разработка!

Ан‑моэ ловко свернул травинку в кольцо и опустил в мини‑контейнер – не зря прихватил парочку таких и разложил по карманам.

– Не мелочитесь, я вам подарю ковер, с доставкой, укладкой и инструкцией для садовника, – с явной насмешкой пообещал бас от двери душевой.

Бас был знакомый, да и сознание теперь, после трансформации гролла, опознавалось однозначно. Невыгодное начало встречи… Йенхо вздохнул, выудил травинку и бросил на ковер. Оглянулся на вожака, церемонно кивнул:

– Как у вас говорят? Небо выглядит синим теперь, в свете радости встречи, уважаемый господин Трой.

– До синего нам еще лет сто двигаться, – пожаловался Даур, добравшийся до холодильника и теперь азартно смешивающий соки в огромной кружке. – К тому же мы передумали. Будет фиолетовое, мы не готовы копировать Релат ради прихоти людей. Я вам охотно скажу то, что вы ждете, чтобы я сказал. Мы дикие и желаем жить своей стаей, не любим праздных гостей и тем более случайных соседей. Купола удобны, они позволяют самым жестким образом ограничить приток людей на Хьёртт. Мы с вами, ан‑моэ, во многом похожи… на первый беглый взгляд. Держим на хорошей дистанции чужаков и ценим свою уникальность. Вся разница в методах. И в идеологии. Хотите кордина?

– Это что за гадость?

– То, что вы считаете кофе, – усмехнулся вожак, уже наливая коричневую жижу во вторую кружку. – Я настаиваю, пейте. У нас в куполах давление на двадцать процентов ниже привычного вам, да и состав воздуха несколько нетипичный для Релата. Учтите все прививки зоны карантина и общее раздражение от ожидания – и вы поймете: гости или пьют кордин, или ходят злые, рычат страшнее гроллов, страдая нудной головной болью.

Вожак установил обе кружки на столе. Рухнул в кресло, без звука стерпевшее подобное обращение. Расслабился, мило улыбнулся. И полностью закрылся для чтения сознанием айри…

– Демонстрация личных эмоций на Хьёртте вышла из моды? – удивился Йенхо.

– Фильтр двухсторонний, не читаю и не передаю, – уточнил Даур. – Соблюдаю ваш этикет. Увы, ан‑моэ, лично я, и вы это прекрасно знаете, лично вас желаю видеть менее чем любого иного айри обеих планет. Я вас много в чем безосновательно и бездоказательно подозреваю. Вы меня находите неудобным собеседником. Нам будет проще общаться, исключив эмоции. Полагаю, вас привело на Хьёртт важное дело. Надеюсь, взаимовыгодное. Было бы зверски жаль отказаться от охоты на кунгов по иной причине.

– Охоты? – поразился Йенхо.

– Да. В квадрате семь мы их два дня сгоняли, считали и обследовали. – Вожак весело рыкнул. – Я в последние три месяца устал, было много проблем. Побегать по пустыне – наслаждение. Я лично загнал тридцать восемь кунгов, сдал биологам и получил в награду плитку шоколада. Фэр, зверюга тощий, пацан неокрепший, загнал вдвое больше… Теряю форму. Остается поджать хвост и вернуться к работе.

Йенхо кое‑как оправился от шока. Вожак гонял кунгов… Патрулировал, как и сказал диспетчер. И его, единственного в своем роде ан‑моэ этого мира, посмели обставить на охоте. Никакого почтения. Фэру следовало бы уступить лидерство высшему, но дикари не понимают даже простейших правил. Сам вожак, и тот не видит глубины причиненного ему унижения.

Кордин на вкус оказался неплох. Терпкий, чуть кисловатый, с горчинкой, делающей его похожим на сильно прожаренный кофе грубых полудиких сортов. Айри отхлебнул еще несколько мелких глотков. В голове прояснилось, раздражение – вожак прав – иссякло.

– Я прибыл именно по причине наличия взаимного интереса. Мои ученики настаивают на исследовании долины Черных Клыков. Инженер Риттонх готовит работу на соискание академического звания. Тема касается исследования метеоритных потоков и планетарных катаклизмов с их участием, последствий падения крупных объектов в условиях различной плотности атмосферы.

– Ребят из младших дам, технику дам, оборудование – ваше, – сразу откликнулся Даур. – Снавей не дам. Заняты все, у нас проблемы с миграцией кунгов, проблемы с заболеваемостью в трех северных куполах и еще один великий гролл знает с чем. Сложный год. В Черные Клыки лезть без одаренных рискованно. Может, отложим на полгода? Не пропадет работа вашего инженера.

– Увы, мое время тоже кое‑чего стоит, – возмутился Йенхо. – И я уже здесь. Давайте говорить прямо: я заинтересован в статусе Риттонха. Он великолепный пилот. Я буду рекомендовать его в экипаж «Иннара», и мне хотелось заранее обсудить это с вами, дать возможность оценить…

– Понятно. Подсовываете ничтожество. В мой, будем называть вещи своими именами, модуль «Эйм». И платите за его статус экспедицией… – Вожак задумался. – Вторым пилотом?

– Вторым. – Скрыть новую вспышку гнева оказалось сложно.

– Только по итогам стандартной проверки, – покачал головой Даур. – И, если вас интересует мое мнение… его не примет «Эйм». Полагаю, вы знаете, что стало с прежним кандидатом в пилоты после попытки слияния с контрольными системами модуля?

– Три года паралича и частичное излечение лишь после вмешательства снавей, – досадливо кивнул Йенхо. – Можно точно выяснить прогноз «примет – не примет»?

– Тайя великолепно дает прогнозы, пусть ваш айри завтра слетает в город Созвучия и побеседует с моей женой, – предложил Даур. – Другие варианты взаимовыгодности?

– Обсудим, если я сочту проект интересным, – по сути, отказался от переговоров Йенхо. И сделал одолжение вожаку, нехотя, презрительно кривя губы: – Но все же, поскольку я здесь и Риттонх тоже… готов приступить к работе завтра. Оборудование на моей яхте, на орбите Хьёртта. Я привез даже доработанный костюм ан‑моэ, так называемый кокон. Он экранирует внешнее воздействие на сознание. Мы справимся и без снавей, если я сочту работы перспективными, само собой.

– Сомневаюсь, что без одаренных вы продвинетесь в глубь долины. – На сей раз в голосе вожака прозвучала досада, он искренне желал успеха экспедиции. – Знаете, как стая именует Клыки?

Йенхо покачал головой.

– Еще бы, это наши, сугубо внутренние, традиции и легенды. – Вожак выхлебал содержимое кружки и покосился на холодильник. – Черные Клыки, как полагают стайные, – это логово великого гролла. Кто же любит, когда к нему в логово лезут чужаки? За двадцать километров от эпицентра зоны искажений рельефа уже ощущается жесткий негативный эмофон. Ближе десяти никто не пробирался… Как любил повторять мой учитель Юнтар: «Глупо лезть без причины и без хорошего плана отступления в пасть, ощеренную такими клыками». Берегитесь, ан‑моэ, и не рискуйте излишне. Я дам вам лучшее, что есть у стаи помимо снавей, я дам вам Горров. И строго прикажу им вызывать по первому сбою плана или негативному прогнозу общего сознания – диспетчера, меня, да всех кого угодно, вплоть до Тайи, координирующей работу снавей Хьёртта.

– Это весьма любезно с вашей стороны.

– Полагаю, да. Сегодня отдыхайте. Я распоряжусь, чтобы вам доставили свежие цветы. Три напольных горшка на комнату, минимум. При вашем цвете кожи и типе конституции – так и четыре… – Вожак прищурился, изучая внешность ан‑моэ с выражением неприятной сосредоточенности: – Алый хвощ, буропестрая лапчатка Витто и…

– Это невыносимо, все норовят их внести и установить, словно меня хоронят! – взвился Йенхо, дослушав до имени ненавистного ан‑моэ Витто, предателя расы айри, обосновавшегося на Хьёртте, стайного и дичающего год от года все сильнее.

– Цветы и кордин, – безмятежно пробасил вожак. – То и другое как раз сокращает вероятность ваших похорон на моей планете. Кислород, ароматерапия, стимуляция работы легких и сердца, вот о чем я забочусь. Клубники не выделю, вы ее не любите, знаю. Пришлю томаты. Томаты хороши для насыщения тканей кислородом, еще они будят клеточную память о здоровом состоянии и тем поддерживают… впрочем, в гроллье лекарство вы не верите. Позвольте удалиться.

Не дожидаясь запрошенного позволения, вожак поднялся во весь рост и покинул комнату. А Йенхо остался, удивляясь двойственности своих эмоций. Он переиграл Даура, вынудив поверить в фальшивую причину экспедиции. И он оказался полностью во власти упрямого грубияна – вожака, не желающего принимать условия и ценить тонкие договоренности… В итоге не ощущает сладости победы, лишь гнев. С ним разговаривали как с просителем – и он просил! С ним, ан‑моэ, общались без малейшего почтения. «Моя планета», – сказал дикарь с глазами цвета лимонного льда. Прозрачно намекнул на то, что у ан‑моэ нет планеты. Нет ничего адекватного по ценности или статусу, и он, Йенхо, ничтожество! Хуже: вожак едва ли не угрожал, как иначе оценить прямое признание наличия подозрений? Это ведь обвинение. В чем? В покушении на жизнь семьи Трой? В готовящемся расколе? В очернении расы волвеков в глазах жителей Релата? Если не угроза, то как минимум намек на осведомленность… Поди разберись! Щит сознания вожака исключительно хорош, по сути – идеален. Лицом и голосом этот зверь владеет безупречно. Еще бы: ученик Риана, разрушившего немало планов своих же родичей, умудрившегося пережить ох как много врагов – и не утратить влияния. Тайного, тихого, малозаметного для большинства простых жителей обоих миров – и могучего. Однако же пока и он в проигрыше, и он не смог выявить намерений своего нынешнего противника. Йенхо усмехнулся. Статус успешного врага столь опасных игроков вернул самоуважение, а с ним уверенность, осознание собственной мудрости, даже величия. Холодный ум аналитика и статус ан‑моэ – это ключ к власти. Важно лишь не спешить и не делать ошибок. Ни единой мелочи не упускать!

И тогда сбудется задуманное. «Иннар» уйдет в первый рейс без волвеков, Дауру придется понять, что такое настоящая дикость. Релат охватит паника. Все хитрые интриги Риана обратятся в прах вместе с миром людишек. Хьёртт познает изоляцию, к которой он не готов. И не сумеет подготовиться к ней за три с небольшим десятка лет, оставшиеся до намеченного ан‑моэ раскола…

Мог ли тогда Йенхо предположить, что двадцать три года спустя он сам окажется в изоляции и будет, по сути, просить помощи у врага более опасного и непримиримого, нежели ан‑моэ Витто или даже Даур Трой – у Риана… Конечно нет.

Проследив через окно, как удаляется от дома вожак, и убедившись, что поблизости нет наблюдателей, ан‑моэ позволил себе выбраться за порог. Йенхо прежде не бывал в таком куполе, малом, обычно не принимающем гостей и туристов. Оттого и прорвался со скандалом, много раз упомянув статус высшего и право немедленной встречи с вожаком. Здесь, справедливо полагал айри, можно присмотреться к жизни стаи в ее естественной среде обитания. Такой опыт по крайней мере интересен. Не исключено, что он даст ответ на один из самых сложных вопросов взаимоотношений Релата и Хьёртта: по какому принципу волвеки отбирают тех, кому разрешают переселение в свой мир? Ведь на Хьёртт рвутся чуть ли не с боем, вопреки усилиям немалого числа высокопоставленных айри и людей, стремящихся создать образ стаи, как сборища желтоглазых нелюдей, дикарей, мутантов… И все равно на каждое объявленное вожаком Дауром свободное место в куполах его планеты претендуют не менее десяти тысяч соискателей. Подумать страшно! О столь жестокой конкуренции давно не мечтает Академия, придирчиво выбирающая учеников из двух миров… Десять тысяч! А ведь предлагается обычно даже не переселение, лишь временная работа.

Йенхо сел возле двери на диванчик, предварительно пощупав его рукой. Ажурный, из темного гладкого материала, похожего вроде бы на древесину. Прутики толщиной в мизинец. Но держат, и сидеть удобно, спинка умеренно прогибается, пружинит.

Дорог и даже тропинок под куполом нет. Весь грунт покрыт слоем травы, невероятно густой и ровной, темной, сухо и странно шелестящей в безветрии. Дома стоят достаточно просторно, чахлые кустарники, гордо именуемые на Хьёртте деревьями, прихотливо гнут ветви, разворачивают к солнцу бурые овалы неказистых листьев. Серый мир, пыльный, неинтересный. Зачем сюда едут люди? Жить в безысходной изоляции куполов, чужаками, все больше дичая и отрываясь от родной цивилизации… Йенхо огляделся. Пусто, взрослых ни души, только детвора крутится стайкой поодаль, явно воспроизводит охоту на кунгов. Вон довольно рослый волвек лет двенадцати, еще не утративший волосы на голове и по‑детски тощий, изловил добычу: человека вдвое младше, ему такого сломать – одно движение. Однако же оба довольны друг другом. Малыш пищит и норовит укусить старшего за руку, вырваться и снова стать «свободным кунгом»… Примитивные игры дикого мира. Йенхо вздрогнул, ощутив взгляд. Внимательный, упрямо и неумело норовящий прочесть сознание. Обернулся.

Человеческая девочка лет шести‑семи. Тощая, бледная, в вязаной шапочке на совершенно лысой голове. Одета в платье с широкой юбкой и бесконечным числом оборочек и рюшей. Явно гордится нелепым нарядом: то и дело взбивает легкую ткань левой рукой. Правая сжимает за спиной самодельную игрушку: длинную, почти метровую тряпичную хчелу. Девочка все стоит, терзая игрушку уже обеими ладошками.

– Я поняла, ты – людь, – наконец сообщила она свой вывод.

– Что за чушь! – возмутился Йенхо. Чуть сбавил тон: все же ребенок, а волвеки становятся агрессивны, заметив угрозу младшим, такое их поведение давно известно.

– Конечно, людь, – кивнула нахалка. – Я знаю. Два года назад я жила там, где все были люди. Только я плохо помню. Там все чужое. Холодно, больно. Злобственно. Как у тебя внутри, в голове. Заросли из мыслей колючие, криво, тесно, опасно…

Девочка прикрыла глаза и еще раз кивнула, заново оценивая свои «взрослые» выводы. Посмотрела на айри с жалостью, чем взбесила его окончательно. Улыбнулась, прижала хчелу к груди:

– Здорово, что меня нашли наши. Человекам с людью нельзя путаться. Нам от них плохо.

– «Человек» – единственное число, – мягко указал на ошибку айри, смирив раздражение и даже внутренне радуясь: у ребенка можно выведать то, что никогда не сообщат старшие. – «Люди» – множественное. Но и то и другое говорят про один вид разумных. Ты человек, а вы вместе с тем вот малышом – люди.

– Ну нет же, – всплеснула руками девочка. – Мы вместе – стая. Люди не рычат и тайком не бегают в пустыню, не знают сказки тети Тайи. Люди не бывают вместе, даже я знаю. Ты людь. Я хотела спросить: скоро уйдешь? Ты больно злишься, даже заснуть тяжело сделалось. Уходи, ладно? Тебе нет у нас дела, и игры нет подходящей, и семьи…

– Ты не устала свою игрушку таскать? Садись, поговорим еще. Хочешь вкусненького? – ласково предложил Йенхо. – Я угощу тебя и расскажу про людей и другой мир, покажу красивые картинки. И ты мне объяснишь снова, в чем разница. Я пока не понимаю. Ты поможешь?

– Нет. – Рядом с девочкой уже стоял удачливый двенадцатилетний ловец кунгов. Смотрел исподлобья карими глазами, уже начинающими светлеть по кромке радужки во взрослый желтый тон. – Ей нельзя с тобой. Ей совсем нельзя нервничать. Спроси, что хотел, у меня. И уходи. Сразу.

– Как скажешь. – Йенхо насторожился при явной агрессивности. – Почему вы все меня гоните? Я дурного не делаю, я гость вожака, вы должны быть хотя бы вежливыми. Разве старшие вам не говорили?

– Люди делают мир тусклым одним своим взглядом на него, – презрительно скривился мальчик. – Мы все ждем, когда ты уйдешь, потому что солнце снова сделается живым лишь после этого. Из‑за тебя даже трава плохо растет. Ты умертвляешь все вокруг, пытаясь его оценить. А мы вежливые и терпим, нам старшие пояснили, что так надо. Мы даже с тобой разговариваем. Хотя это сложно. Ты же нас едва понимаешь.

– Фэр! – Девочка утратила интерес к разговору, отвернулась, роняя игрушку и поднимая вверх свои тонкие ручки.

Взрослый волвек – мокрый, только что из душа, в одних штанах, даже без рубахи – с разбега упал на колени перед малышкой. Обнял, зашептал на ухо:

– Какое у тебя платье, хчелка! Сама придумала? А ну, покрутись. И рукава… это называется колокольчиком, да?

– Я тут сама пришила рюшечки, и здесь тоже, – обрадовалась девочка, улыбаясь и даже розовея от удовольствия. – Мама сказала, ты не скоро приедешь. Я скучала.

– Вырвался. Иди домой и скажи маме, что я забираю тебя патрулировать долину. Поняла? Транспорт уже готовят, мы уходим через пятнадцать минут. Только не беги, без тебя я никуда, обещаю. Норх, – волвек обернулся к старшему из детей, – проводи и присмотри. Поедешь с нами.

Мальчишка зарычал от восторга, гордо кивнул. Подхватил с травы игрушку, подал руку девочке и повел ее прочь с самым взрослым видом, неторопливо и даже чинно. Йенхо нахмурился, не понимая происходящего. Охнул: сознание на миг померкло, а когда восстановилось, он уже находился в коридоре своего временного жилья. Прижатый к стене, оглушенный, вынужденный в упор смотреть в бешеные, немигающие глаза Фэра, слушать, не дыша от ужаса, едва различимое уху рычание, ощущать чудовищно жесткие пальцы на шее…

– Др‑рянь залетная, – прорычал волвек, с трудом сдерживая ярость, – ты что творишь? Два дня здесь – и не удосужился выставить простейший эмофильтр! Отравляешь весь купол своим высокомерием, злишься беспричинно, излучаешь эгоизм в самой жесткой его форме. Это же непристойно! Диспетчер полагал, что раз ты айри, значит, тебе хватит ума и способностей хотя бы на самую примитивную гигиену сознания.

– Ты, ничтожество, общаешься с самим ан‑моэ, – прохрипел Йенхо… и задохнулся.

Пальцы сжались чуть‑чуть плотнее, совсем немного… Айри осознал, как быстро и необратимо может оборваться общение. И смолк. Волвек, столь грубо втащивший его в дом, был странен. Худощав, даже по меркам людей, невысок для своей расы, излишне темнокож. «Его имя, – внезапно всплыло в памяти Йенхо, – упоминал вожак». Этот зверь наловил кунгов вдвое больше, чем Даур Трой. Значит, сейчас ан‑моэ душит не просто волвек, а новый первый пилот «Иннара», существо с полноценным даром снави, немалым талантом медика и двумя техническими степенями Академии. Что это значит? Он жил на Релате, вне стаи, но все же едва не убил айри. Йенхо стало дурно от страха. Он осознал, что если бы огорчение девочки прочел местный дикарь, тот бы руки не сдержал… Да в чем же дело?

– Ан‑моэ, знаю, как же… Поэтому ты еще жив, – нехотя выдавил волвек. Но руку не убрал. – Это мой родной купол и моя семья. Поэтому я сам позаботился о фильтре эмоций для тебя. Полное герметичное закрытие сознания. На сутки. Будут сниться кошмары, ты же сам себя еще не ощущал ни разу… Но иного выхода нет. Я два года бьюсь, вцепившись когтями и зубами в эту малышку. Я тащу ее в жизнь, а ты все портишь.

– Но у меня и мысли не было…

– Думать не так уж вредно. Тебя сколько раз предупреждали про фильтр сознания? По глазам вижу, много, и памятку дали еще на космодроме. Уважать местные обычаи, настояв на визите в чужой дом, следует даже ан‑моэ, – усмехнулся волвек, убирая руку и толкая нежеланного гостя купола в сторону комнаты. – Хотел знать, как мы выбираем себе соседей? Да проще простого. Люди полагают жизнь состоявшейся, если они взобрались на ступень выше соседей в доходах, карьере, иных статусных моментах. Люди смотрят сверху вниз на соседей. Они снисходительны и даже благодушны к чужому убожеству. Для таких эмофильр и необходим… Те, кого мы выбираем, иные.

– Вы и в младенчестве способны опознать зачатки дара снавей, – прищурился ан‑моэ, устраиваясь в кресле как можно дальше от агрессивного волвека. – Забираете с Релата потенциальных носителей дара. Я так и думал!

Фэр рассмеялся. Он уже собирался уходить, но задержался в дверях. По‑звериному встряхнулся, сгоняя с кожи остатки влаги. Шагнул к кухонному блоку, выгрузил оттуда несколько емкостей с сухим пайком. Быстро выхлебал кружку кордина. Буркнул нечто вроде «минут пять есть» и обернулся к гостю:

– Чего нам порой стоит просто сосуществовать с вами… Вы вгоняете нас в рамки своего понимания, но мы в них не помещаемся. Мы не очень добрые люди и не ужасно злые волки. Мы просто другие. Мы говорим на языке, который вы полагаете единым. Но разве это помогает взаимопониманию? Я знаю более ста вариантов произнесения слова «луна», а смыслов в него вкладываю и того более. Вы же слышите только одно слово. Я не ведаю, чем травила себя родная мать этой девочки, желая получать тупое удовольствие. Никто из нас, волвеков, не понимает столь вопиющей безответственности перед семьей и детьми. Мы вас все хуже понимаем, ан‑моэ. И пока что надеемся лишь на опыт одиночки, удаленного из стаи, на его способность найти ответы, которых у нас нет. Вы полагаете основой развития конкуренцию, мы – сотрудничество. Вы считаете, что надо быть первым любой ценой, мы считаем наилучшим учителем того, кого превосходят его ученики.

– Сплошные отговорки, – сухо сказал ан‑моэ. – Девочка ведь снавь?

– К сожалению, нет, иначе мне было бы проще ее лечить, – грустно отозвался Фэр. – Я случайно нашел ее в больнице на окраине северной провинции. Она умирала, у нее не было родных… Что мне оставалось, кроме как взять ее в семью? Не смотреть же на ваших врачей, которым совершенно безразличны безнадежные больные.

– Но она слышит сознание!

– Все слышат, лучше или хуже, если хотят этому научиться, – пожал плечами Фэр. – Можешь считать сказанное мною о стае компенсацией за твое пострадавшее горло. Прощай. И постарайся не появляться в этом куполе, во второй раз дешево не отделаешься.

Волвек достал пакет из нижних ящиков, сгреб сухой паек и выхлебал вторую чашку кордина. Поморщился, тяжело вздохнул. Теперь Йенхо заметил сероватый оттенок кожи Фэра и впалость его скул. Так волвеки выглядят после длительного пребывания во внешней, редкой и бедной кислородом, атмосфере своего мира.

– Тебя вызвали сюда из‑за девочки? – заинтересовался Йенхо, пытаясь сообразить, велика ли зона прямого контакта сознаний для стайных.

– Это моя семья, – малопонятно повторил волвек.

Он отвернулся и вышел из комнаты. Йенхо передернул плечами. Нельзя не признать: план изучения волвеков в их среде обитания удался. Только результаты не поддаются здравому логическому анализу… Ан‑моэ перебрался на диван, нашел консоль связи со Средой. Поднял данные о получивших право на постоянное проживание в стае. И еще раз убедился в хаотичности и дикости выбора волвеков: дети, старики, даже инвалиды. Зачем они понадобились вожаку, желающему выглядеть гораздо проще и глупее, нежели он есть на самом деле? Зачем стае больные, увечные, не имеющие собственности, средств и достойного образования, полезной профессии, статуса, достижений в науке? Чтобы проводить на них опыты? Вот в таком контексте выбор имеет смысл… Практичность прикрыта словами о благородстве. Все встает на свои места. Безнадежно больная девочка, сирота. Ничья, потребовать отчета о ее состоянии просто некому. Идеальный материал для генных тестов, исследования вирусов или иных закрытых, секретных работ. Фэр, кстати, – медик…

Ан‑моэ едва заметно улыбнулся. Одной тайной у стаи стало меньше. Позорная и темная сторона переселения! Такая информация после грамотной обработки будет иметь в Среде огромный резонанс, если ее вовремя нужным образом запустить. Дети, страдающие по вине злобных волвеков, увечные дети… Лишенные свободы самосознания, обманутые, одурманенные. Не зря переполошился Фэр, едва ан‑моэ заговорил с девочкой. Не зря иные не рискнули выйти и вмешаться. Хорошо бы дети рассказали о своих бедах сами или отдали доброму дяде из Большого Совета дневники. Надо поискать варианты. Даже если вреда малышам не чинят, расстояние от Хьёртта до Релата поможет домыслить нужное и сделает правду малосущественной и, смешно сказать, недостоверной! Позволит внести новые штрихи в план раскола.

Айри откинулся на спинку дивана и потянулся. Удачный день! Фильтр сознания, подло и насильственно установленный Фэром, несколько мешал. Однако же делал самого айри нечитаемым для волвеков. Позволял без всяческого риска обдумывать полученную информацию и строить планы. А еще оценивать перспективность экспедиции к Черным Клыкам. Он так давно начал готовить это большое и важное дело! Изучил долину – все съемки с орбиты, доступные в открытой Среде и закрытых архивах. Завтра увидит скалы своими глазами. Он, ан‑моэ, мудрый и опытный, имеющий за плечами шесть веков накопления знаний, лучший аналитик своей расы и всего мира. Будущий владетель этого самого мира, и не только этого…

Утром ан‑моэ, измученный кошмарами, осунувшийся, мрачно кивнул своему пилоту, молоденькому волвеку. Забрался в корпус неуклюжего мобиля, избыточно функционального, как все в стае. Спустя два часа Йенхо уже изучал с высоты полета лагерь у границы темных скал. Вдали от купола внешний, созданный Фэром, эмофильтр распался, освободил сознание от своей ужасающей тяжести. Ненадолго ан‑моэ даже показалось, что в дикости природы есть загадочная и оригинальная красота. Базальт давних извержений местами залит кровью алых и багряных слоев, разделяющих более тусклые, запекшиеся до черноты… Вид уникальный, мрачный и величественный.

По спине уже ползли дрожью темные страхи и отголоски «беззвучного рыка великого гролла». Так описал впечатления пилот. Как все они – лысый, смуглый, рослый, желтоглазый и басовитый. Отличить одного от другого невыносимо трудно. Мерзавцы пользуются этим, называя лишь короткие имена. Рычащие – Фэр, Бор, стонуще‑лающие – Йола, Йялл, Ойта, воющие – Даур, Тайя. Запомнить немыслимо, да и ненужно. Зачем высшему забивать голову пустяками?

Йенхо расправил плечи и зашагал к лагерю. Он уже приметил своих ближних, с подобающим почтением ожидающих ан‑моэ возле возведенного для него временного ангара. Удобно иметь свиту. Теперь пусть они запоминают имена и общаются по мере необходимости с дикарями, освободив время и мысли высшего для важной задачи. Он, ан‑моэ, единственный из ныне живущих, обладает точными данными по рельефу долины давностью в пять с лишним сотен лет. Он один смог создать обоснованную модель катаклизма, породившего Черные Клыки. И лишь ему известно место, где следует вести поиск главного – капсулы с координатами нового мира… Вряд ли это окажется слишком сложно с коконом ан‑моэ, созданным лучшими представителями его расы и постоянно, век за веком, совершенствуемым, да при его подготовке, умении владеть собой и выставлять щиты сознания – безупречные, идеальные. Мало кто знает, насколько идеальные. Йенхо не так глуп, чтобы демонстрировать способности в их полноте.

Сосуд уверенности, наполненный предвкушением победы, дал трещину очень скоро. То, что притаилось за клыками базальтовых скал, имело чуждость, многократно превосходящую любые ожидания. Уже при входе в узкий канал скального разлома сам воздух дрожал и колебался, а лучи света немыслимо гнулись. Точнее, воображение их так воспринимало – с растущим искажением, компенсировать которое не в силах было самое тренированное сознание. Мир щерился косой усмешкой пасти скал, мир казался отраженным в зеркалах, отлитых пьяным подмастерьем. Не понять, что справа, а что слева, где явь, а где ее неверный блик. Черепки расколотого неба хрустят под ногами, кровь базальта сочится по разломам, сознание стонет и ломается, крошится, гаснет…

Дикость стаи, впервые нехотя признал Йенхо, порой бывает полезнее самых мудрых и древних технологий. Горры – это чудовищная в своей замкнутости семья, вызывающая оторопь и отвращение одним лишь видом. И все же они уникальны, вожак прав. Они – готовая система координат. Три личности, три луча сознания, не дающие потеряться в мешанине чуждости. День за днем Йенхо выходил к Черным Клыкам, все глубже проникаясь ненавистью и отвращением к Хьёртту с его редкой атмосферой, требующей постоянно носить маску, с его мучительным сухим утренним холодом, с шипящими, булькающими дымами долины, которую айри все охотнее ассоциировал со смрадной пастью легендарного чудовища, покровителя стаи.

Начали прокладку троса в трех километрах от точки, которую ан‑моэ полагал целью поисков. Йенхо шел вперед, гордясь своим мужеством истинного высшего, стремящегося к знанию, власти, величию. Он перебирал руками по тросу, натянутому от самого лагеря. Горры невидимками двигались за спиной, постепенно отставая и расходясь в стороны, расширяя координатную базу.

В первый день удалось пройти восемьсот метров, натягивая трос. Это было несложно, как стало ясно позднее. Уже на второй – расстояние сократилось вдвое, затем еще раз вдвое. На пятый день к группе подключились новые волвеки, они помогали Горрам и ан‑моэ не сойти с ума – тянули на себя, как умеют стайные, чуждость и боль. Продвижение давалось все труднее, приходилось бороться за каждый шаг. Однако волвеки упрямо радовались. Данные уже идут: замеры, съемка, запись множества параметров среды со стационарных контрольных точек. Да, есть помехи и искажения, но это только начало…

Бархатно‑черный шар – некрупный, не более трети метра в диаметре – ан‑моэ обнаружил в последний день поисков, миновав длинный, узкий скальный коридор. В открывшейся за ним низине и находился объект. Собственно, едва осознав, что находка – не часть долины, что она не создана здешней природой и чужда по сути своей, ан‑моэ пришел к выводу о завершении экспедиции, для него успешной.

Шар сам, словно магнитом, притянул взгляд. Сам вынудил двигаться все ближе, подойти вплотную и наклониться. Айри покачнулся, охнул: пальцы без сопротивления миновали черный бархат обшивки, казавшийся взгляду твердой поверхностью, и нащупали там, в недрах шара, нечто. Круглое, жгущее руку сквозь защиту перчаток чуждостью и готовностью отдать хранимое: почти так воспринимаются древние шары знаний. Тайны, записанные для хранения на носитель, обычно защищены от посторонних. Это Йенхо знал точно: сам много раз ставил ловушки для любопытных. И теперь, едва предположив угрозу, поступил единственно допустимым и логичным для себя образом: транслировал чуждость на сопровождающих – волвеков. Уклонился, отдал им еще не сформировавшийся удар, пожертвовал малоценными членами экспедиции ради обретения главного – капсулы… И тотчас похвалил себя за скорость реакции и точность оценки ситуации.

Ладонь перестала ощущать опасное жжение, шар сделался самым обыкновенным. Йенхо разогнулся, ощущая, как сгущается и снова гнет к камням тяжесть «рыка великого гролла». Потому что он, айри Йенхо, остался с долиной один на один, с опасным феноменом, разрушающим память, психику, самосознание. Волвеки больше не прикрывали и не оберегали: поставленные ими щиты тускнели и гасли один за другим, растворяясь в безумии. Айри заторопился прочь от темного шара, слепо щупая камни, то и дело спотыкаясь, дергая крепление страховочного пояса к тросу. Он не имел права терять сознание. Он не мог отдать добычу дикарям и их хитроумному вожаку, он не желал делиться. Но мрак смыкался все плотнее, волнами накатывала тошнота, душила, рвала нервы когтями боли… Ан‑моэ последним усилием, на ощупь, торопливо убрал шар в личный браслет, выбросив оттуда очень похожий – дневник экспедиции. Багряно‑черная бездна качнулась, опора исчезла из‑под ног – и ан‑моэ рухнул в небытие…

Очнулся Йенхо во временном ангаре. Ближние тотчас услужливо подали тонизирующее питье и прошелестели: он отдыхал восемь часов, теперь еще ночь. Волвеки умудрились‑таки вытащить из долины всех, им повезло: губительное воздействие на психику и приборы на некоторое время ослабло, но теперь опять набирает прежнюю интенсивность. Горры, все трое, без сознания, у старшего серьезные проблемы с сосудами головного мозга. Семью вывезли экстренно вызванным мобилем в ближний купол, туда уже летят снави и лучшие врачи.

Айри довольно усмехнулся. Вызвал Риттонха и, пока пилота искали, в одиночестве рассмотрел тайную причину всего происходящего: невзрачный шарик, выглядящий обычным диким камнем без обработки. С виду и не заподозришь инородность… Безопасный камень, не подающий более импульсов, слегка шершавый, имеющий не вполне правильную форму. Цвет неровный, переходами. Видны несколько хаотично расположенных то ли складок, то ли трещин… Весит, как обычный камень, прохладный, чем‑то похожий на морскую гальку, вынутую из воды, утратившую свою яркость и притягательность. Столь неинтересную вещь и прятать бессмысленно – кто заподозрит в ней чудо и тайну? Однако же ан‑моэ не допускал случайностей. Он уложил браслет с шаром в контейнер. Мельком глянул на Риттонха, без стука шагнувшего через порог и наверняка успевшего рассмотреть содержимое контейнера до того, как захлопнулась крышка.

– Доставить на мою яхту, поместить в камеру для проб в лабораторном блоке, – негромко распорядился Йенхо.

– Все будет исполнено, ан‑моэ.

Йенхо глянул на замершего по ту сторону приоткрытой двери ближнего. Поманил к себе:

– Передай их вожаку: экспедиция отменяется. Риск слишком велик, он был… хм… по‑своему прав. Я возвращаюсь на яхту сразу после завершения формальностей с распределением прав на записи и материалы, добытые мною при некотором содействии стайных. Пусть пришлют достойный моего статуса высокоорбитальный корабль для нашего отбытия.

Спустя двадцать часов по времени Релата айри Йенхо вскрыл контейнер с объектом, уже находясь на борту яхты, вне орбиты Хьёртта. Лаборатория позволяла провести самое подробное, разностороннее и полное исследование. Не зря в ее оснащение ан‑моэ вложил сумму, едва ли доступную воображению большинства людей или волвеков… Он чувствовал себя могущественным и мудрым, приступая к работе. Он ликовал.

Последующие десять лет изрядно подточили уверенность ан‑моэ и даже довели его до крамольной мысли, что в контейнере лежит всего лишь морская галька. Обыкновенная, отшлифованная волнами океана Релата из осколка черного кремня: при погружении в жидкость камень восстанавливал глянцевую мрачность своего настоящего цвета. И во всех тестах камень вел себя именно как кремень. Ан‑моэ несколько раз допросил Риттонха. Логично было предположить, что пилот утратил объект, вскрыв контейнер по небрежности или же недопустимому и преступному любопытству. Потом запаниковал, подменил утерянное подобным по виду – случайно завалявшимся в кармане камешком с пляжа… Но допросы не выявили лжи и недомолвок, как не выявили они и противоречий в показаниях, колебаний или же задержек с ответом.

Ан‑моэ не мог признаться в поражении и поступил иначе: отложил работу. Благо пришло время изысканий, давно обозначенное общим планом переселения. И айри, привлекая по мере необходимости специалистов из числа верных, приступил к освоению генного материала, доставленного из архива Академии в разные годы и бережно хранимого до поры здесь же, на яхте.

Из всей массы сырья до финальной стадии тестирования без нареканий добралось пять образцов. Ан‑моэ снова чувствовал себя мудрым, дело продвигалось на редкость быстро и успешно. Яхта, занимавшая низкую орбиту над Релатом в рискованный период опытов с использованием оборудования Академии, удалилась от планеты. Айри оставил ближним наблюдение за процессом развития готовых клеток, прошедших первичное деление. У него накопились на Релате дела, требующие личного присутствия и внимания. Казалось, неудача на сугубо техническом и предсказуемом этапе выращивания эмбриона подстерегать не может… Весь процесс отработан до мелочей и осуществляется в ряде клиник каждой провинции Релата. Однако же из пяти эмбрионов четыре погибли при обстоятельствах, которые отсутствовавший на яхте ан‑моэ не смог точно восстановить по докладам ближних и показаниям приборов. Пятый образец выжил. По иронии он предварительно имел обозначение из пары символов древнего языка айри – «сай‑тии», то есть «запасной, допустимо разрушение». Именно запасной образец в положенный срок, как записали ближние в журнале, вывелся – так они обозначали рождение низших. В последующие два года дневник наблюдателей отмечал процесс роста образца, так и не получившего собственное имя. В конце концов, зачем? Ни разумности, ни социализации для образца исходно не планировали. Требовалось лишь получить новый материал. И сделать это тайно, вдали от орбит Релата и Хьёртта, помня о возможном гневе Великого дракона, жестоких запретах на подобные опыты в обоих мирах и опасного всезнайством первого из врагов – Риана… Но удар снова пришел не оттуда, откуда его ждали…

– …не оттуда, откуда его ждали. Это было сокрушительно и непостижимо.

Ан‑моэ зябко поежился, отпихнул бокал и глубже вжался в кресло. Выныривать из воспоминаний было неприятно. Под насмешливо‑участливым взглядом Риана признавать себя неудачником – пытка. Да, двадцать три года назад он нашел нечто и знает теперь – не морскую гальку. Больше ничего не может сказать наверняка. Сидит в своем замке в горах, опасаясь мести врагов и желая сбросить груз проблем на их плечи. Потому что ему уже безразлично, кто займется неведомым и опасным, лишь бы остаться в стороне, уцелеть.

– Я намеревался посетить яхту с инспекцией. Мой корабль уже находился в зоне прямого визуального контакта, готовился к шлюзованию, когда произошло это . – Йенхо выдавил последнюю порцию позорной для себя истории. – Все, кто находился на яхте, пострадали ничуть не меньше, чем Горры… Двое погибли, третий выжил.

– Я уже ознакомился с отчетами медиков и архивом реестра экстренного вызова снавей, – не стал отрицать осведомленность Риан. – Причина была заявлена на редкость нелепая: сбой работы гравитационных систем.

– Но характер поражения допускал такое толкование, – возмутился Йенхо. – К тому же на яхте был отказ систем. Всех!

– С точки зрения медицины – допускал, – признал Риан. – Я вчера беседовал с Тайей. Она навестила снавей, восстанавливавших ткани и реакции пострадавших. Провела ретроанализ. То есть, по сути, считала память обоих говорящих с миром при их активной поддержке. Общий вывод однозначен. Первопричиной травмы стала тяжелейшая перегрузка. Но не физическая, а психоэмоциональная. Повреждения мышечных тканей, ушибы, гематомы были ничтожны и неопасны, ухудшения кровоснабжения мозга не наблюдалось вовсе. Тайя имела возможность сравнить картину заболевания с той, которую помнит сама, она участвовала в восстановлении Горров двадцать три года назад. По ее оценке, воздействие на яхте имело аналогичные параметры, но было интенсивнее и короче… хотя последнее замечание – скорее уж догадка, точной оценки у меня нет.

Йенхо неопределенно повел рукой, подтверждая чужие домыслы. Он помнил мгновенный обморок и быстрое восстановление сознания. Мерзость запаха крови, обильно капающей из носа… Помнил мучительно‑гулкий звон в ушах, непривычную для айри слабость, мешающую подняться с пола и хоть что‑то сделать… Ужас в глазах пилота: все корабельные системы дали сбой, и исправит ли положение перезапуск – пока неизвестно. Если нет, то улететь назад окажется невозможно, позвать на помощь, скорее всего, тоже…

Системы успешно запустились. Правда, память их оказалась идеально пуста и чиста, как и все носители на малом корабле и яхте. Это выяснилось после беглого осмотра отсеков, занявшего не более получаса. Еще десять минут спустя корабль ан‑моэ уже двигался к Релату. Ориентироваться приходилось практически вслепую, собственные навигационные данные исчезли, остались лишь сигналы спутников Релата и Хьёртта…

– Девочку вам пришлось забрать с собой, – предположил Риан. – Я имею в виду Сати. Она не пострадала, поскольку жива и здорова и теперь, хотя вы не показывали ее снавям и иным медикам.

– Не пострадала? – не пытаясь больше скрыть истеричные нотки, воскликнул Йенхо. – Я не давал указания обучать ее речи. Не позволял общаться с ней и читать ей, знакомить со Средой… Тем более допускать свободное перемещение подопытной по яхте. Знать бы, сколько нарушалось запретов, моих запретов, данных статусом и властью ан‑моэ! Только спросить не с кого… Когда я увидел это существо, сидящее посреди рубки и глазеющее с младенческой непосредственностью в обзорный экран, я был потрясен… Два трупа в жилом блоке, в комнатах отдыха. Полутруп рядом с ней, в кресле… И это писклявое чудовище, дергающее безвольную руку дежурного: «Дяде бо‑бо? Жалко дядю…»

– Возможно, дядя и был тем, кто учил речи, нарушая нелепые запреты, – улыбнулся Риан. – Приятно убедиться, что не все айри безнадежны. Привязался к малышке.

– Может, и так, не могу опровергнуть, – сухо огрызнулся ан‑моэ. – В его памяти фактически ничего не уцелело. После трех курсов воздействия снавей и двух операций в Академии мой бывший помощник и ученик физически в порядке. Но возиться, обучать его заново простейшему, кашей с ложки кормить… Я охотно сдал недоумка стайным. Они ценят материал для опытов, и я предоставил бессмысленный кусок мяса по первому запросу.

– А девочку отослал в Трущобный город, – закончил историю Риан.

– Хочешь, чтобы я вслух признал, что боюсь ее? – разозлился Йенхо. – Так я уже признал… Это естественно! Не поддающееся исследованию, активно и недружественно вторгающееся в жизнь пугает. К тому же моя яхта, как ты, само собой, уже выяснил, теперь находится в эпицентре феномена, во многом подобного имеющемуся в долине Черных Клыков. Хотя и разница наличествует. Проблемная зона вокруг яхты медленно растет, она не сферична, отчетливо вытянута конусом, вершина которого нацелена на Релат. Феномен заметно агрессивнее своего аналога в реакции на биологические объекты. Когда сформировался феномен, в точности неизвестно. Мои ближние обнаружили его, вернувшись на орбиту дрейфа яхты и попытавшись заново изучить ее. Сам я в первом осмотре не участвовал, был занят формальностями с малолетним чудовищем. Приказал найти для нее информационно пустое место и пристроить к бесполезной нищей запуганной старухе, организовать периодический дистанционный контроль… Все было тихо, пока ты не добрался до данных по эксперименту. Я распорядился перевезти ребенка на мою новую яхту, но Йялл Трой с невероятной дикостью испортил и эту, последнюю, попытку замаскировать рушащийся план.

Риан некоторое время молчал, щурясь и постукивая пальцами по сиденью дивана. Как казалось Йенхо, его пожилой враг безуспешно бился над проблемой и скрывал за щитом сознания копящиеся в душе страхи. Ведь теперь бремя исследования и нейтрализации «феномена» – на его плечах.

На самом деле Риан пытался сократить до умеренно вежливого тона готовые вырваться ехидные замечания. С точки зрения прожившего в мире пятнадцать веков, заговор нынешнего ан‑моэ был вершиной непрофессионализма. Более нелепого, трусливого и в то же время жестокого замысла раса айри еще не создавала. Погубить знания целого мира, ввергнуть его в хаос и голод – зачем? Ради права взглянуть на этот разрушенный мир свысока? Так ведь без нынешней цивилизации с ее технологиями и достижениями, со всеми возможностями ее науки и промышленности сам ан‑моэ едва ли протянет достаточно долго.

– То, чем вы усердно занимались три десятка лет, – поморщился Риан, – еще в древности именовалось у людей рубкой ветки, на которой сидишь… Позволь поздравить нас всех с уникальной тупостью вашего… гм… топора. Не могу сказать, что я доволен прочностью древа нынешней цивилизации. По сути, многое находится в докритическом режиме исключительно по причине решительности Йялла и своевременности вызова, поступившего от милой дикарки Лорри. Да и старушку ты подобрал для Сати удачно, за это прямо‑таки спасибо.

– Издеваешься? – прошипел ан‑моэ.

– Исключительно над собой, – покаянно кивнул Риан. – До чего я дошел, если не вычислил вас раньше? До глубокого самоуспокоения… Видимо, в этом и состоит урок Дана. Нельзя верить в то, что внешнее благополучие сопровождается отсутствием внутренних проблем. И не надо лишать мир права на конфликты. Порой они полезны, дают немало нового, ценного и недостижимого иным путем. Хотя и плату вносить вынуждают – увы, плату чужими жизнями и несбывшимися надеждами, а я тонкокожий, мне это больно. Я бы предпочел расплатиться лично…

Риан обернулся к темной непрозрачной стене. Ан‑моэ – тоже. Краем глаза Йенхо заметил, как из внутренних покоев возник ближний, виновато пожал плечами, шепнул уже известное сознанию: прибыли новые гости, а задержать их не сочли возможным.

Уплотнение двери, ведущей на террасу, с сухим хлопком утратило герметичность. Риан поморщился, приспосабливаясь к мгновенному понижению давления.

Гиркс Пятый воинственно зарычал и ощетинил загривок, всаживая когти в куртку Рика, уже исправно сутулящего широкие плечи.

– Доброй ночи этому дому, – бодро рявкнул волвек, гладя котенка и жмурясь, когда короткий хвост Гиркса особенно удачно попадал по щеке. – Нас прислал господин Фьен Бо для сопровождения. Поползли слухи про «Иннар», Среда гудит. Всем айри рекомендовано не покидать дома. Или, наоборот, покидать и собираться в Академии, но обязательно в сопровождении инспекции или стайных. Я стайный. Правда, стая у нас маленькая… Риан, ты в курсе? Меня Йялл к себе переманил, это полезно для индивидуализации брата. Опять же Гиркса я не могу предать. Он пока что против крыс слабоват.

Ан‑моэ обреченно вздохнул, получив очередное подтверждение дикости и тупости волвеков. Мир гибнет, раса айри под ударом, а лысый выродок думает о котенке… Йенхо обернулся к слуге дома, существу понятному и привычному. Удобному, позволяющему снова ощутить себя ан‑моэ… Приказал принести кофр с вещами. Он всегда держал необходимое наготове на случай внезапных поездок.

Едва кофр был доставлен, Рик выбрался на улицу, вежливо придержал дверь для остальных. Представил ан‑моэ пилота большого высотного мобиля – тоже волвека, предложил готовиться к взлету. Огляделся, широкими ноздрями втянул разреженный высокогорный воздух. Рыже‑карие глаза блеснули азартно и весело.

– Красота. Эх, сменить бы облик да прямиком вниз… Скалы тут сложные, было бы интересно. Даже утомительно. – Волвек нахмурился, нехотя отказываясь от заманчивой перспективы. – Риан, ты с нами?

– Нет. Воспользуюсь, пожалуй, своим правом на высший приоритет полетов. Хочу поскорее попасть в Академию, обдумать во время полета в уединении новую информацию, потом кое‑что проверить и обсудить… Передай Бо, пусть звонит в любое время и не переживает по поводу этикета и своих нелепых церемоний. Полагаю, завтра может состояться Большой Совет, по разным причинам переносимый уже дважды. Я хотел бы сдвинуть его еще на денек, это тоже передай.

Волвек энергично кивнул, Гиркс у него на плече согласно мявкнул. Риан махнул рукой странной паре и заспешил по ступеням вниз, к своему мобилю. Рик засомневался и бросил уже в спину учителю:

– А ну как на тебя нападут? Ты айри, тебя тоже надо охранять… Даже в первую очередь.

– Нападут? – негромко заинтересовался идеей Риан, шагая по нижней площадке и не сомневаясь в тонкости слуха Рика. – Поскольку я сегодня задумчив и занят… я им заранее сочувствую.

Опознавший владельца мобиль распахнул двери, затем герметизировал их и выплеснул в сознание Риана пригоршню свежих сообщений.

Брат Фэра отписался: сажает корабль вожака все же на первом космодроме, в Красной степи, стайные не любят ни шума людских портов, ни излишнего любопытства их диспетчеров.

Лорри прислала аккуратно подобранные данные – все, что он запросил. Надо же, успела собрать, хотя требовалось немало повозиться.

Йялл коротко информировал: вылетает вместе с Сати в Красную степь. Еще бы, великий день встречи с отцом после трех десятков лет добровольного изгнания.

Вот и совсем интересное короткое сообщение: директор Ялитэ возмущается и с достойной дракона назидательностью требует… Оказывается, Лорри два часа назад потеряла сознание от переутомления, пытаясь подобрать данные по очередному срочному запросу, а господин директор не желает терять нового архивариуса и настоятельно рекомендует прекратить пользоваться архивом в нерабочее время.

Риан вздохнул и сменил курс. Встретить Даура важнее, чем попасть прямиком в Академию, где общаться, по сути, не с кем. Все устали, не только Лорри, и все нуждаются хотя бы в нескольких часах сна.

Глава двенадцатаяТени в ночи

Обморок для Лораны оказался явлением совершенно новым и незнакомым. Прежде она полагала свое здоровье достаточно крепким. Уж всяко способным выдержать без потерь пару‑тройку бессонных ночей, даже вкупе с многочасовым напряженным пребыванием в Среде, пусть и в полном погружении, что утомляет особенно сильно. Других утомляет! У нее‑то привычка и свои приемы, она в Среде всегда, сколько себя помнит. Из дома ушла, потому что родственники взялись бороться с «пагубной склонностью, переросшей в зависимость». Много они понимали! Эта зависимость приносила немалые деньги и подогревала самомнение. Она, Лорана Диш, уникально ловка и исключительно неуловима… Ей и закон обойти ничего не стоит, и следы замести – пустяк, игра. Азартная игра.

Много позже Лорри осознала, насколько детским и опасным было ее бегство из дома в никуда, а точнее, к Пауку, знакомому лишь по общению в Среде. Он мог в реальной жизни оказаться кем угодно и сотворить с ней, наивной четырнадцатилетней дурой, совершенно все и самое худшее… Но человек, использовавший вместо подписи замечательно подробную и постоянно развивающуюся объемную модель черно‑багряного ядовитого пустынного паука, оказался совсем не опасным. Хотя – ядовитым.

Юки не упускал ни единого случая безжалостно указать ученице на ее несовершенство. Он едко насмехался, нудно поучал, мерзко брюзжал и застил свет юношеским амбициям ученицы, постоянно оказываясь на порядок умнее, ловчее и изобретательнее. При этом имел глупость убеждать, что ее увлечение риском к хорошему не приведет. Дистанцироваться от общества, не имея к нему столь значительного счета обид, каким располагает сам Юки, неправильно. Лорри кивала и не спорила, втайне мечтая превзойти учителя и потом, может быть, прислушаться к его доводам. Если, конечно, потерпевший поражение Паук станет их повторять в новых условиях.

Изъятие носителя из архива Академии было четвертым делом, о котором Лорри не поставила в известность своего наставника. Прежние удались вполне, и новое не выглядело сложным: под видом студентки проникнуть в архив, все документы и пропуска предоставляются, дождаться ночи и вскрыть систему внутренних залов ограниченного доступа. Неважно – за одну ночь или за несколько, заказчик не настаивал на срочности исполнения, только на качестве работы и отсутствии следов. Далее предлагалось вскрыть сейф обычным ключом, изготовленным по итогам сканирования замка. Изъять старый шар знаний, крупный, превышающий в полтора раза предельный для современных считывающих систем диаметр два сантиметра. Точно указано: хранится шар в ячейке с номером «двенадцать» на второй сверху выдвижной полке. Он там такой должен быть всего один, перепутать невозможно.

Представителем заказчика был неприятный здоровяк с тяжелым взглядом и пошловатой манерой хлопать при встрече по плечу и вести руку по спине вниз, не ослабляя нажима. И глазеть. Передав документы для прохода на территорию Академии, мрачный тип уточнил, каковы гарантии сделки. Потому что наниматель очень солидный, провала не потерпит. Лорри гордо вскинула голову и сказала то, чего позже не могла себе простить: «Я сама и есть гарантия».

Вся операция заняла ничтожных восемь дней, систему безопасности архива Лорана сочла детской и жалкой. Шар, подходящий под описание, действительно на второй полке был, как раз в гнезде с номером «двенадцать». В соседнем ряду лежал еще более экзотичный: огромный, четырехсантиметровый, золотистый, слегка мутный, словно запотевший изнутри, с едва различимым глазу узором постоянно меняющихся символов на поверхности. Лорана охнула от восхищения. Про такие шары она читала в Среде, видела их модели, но в руках никогда не держала. Уникальная редкость! Технология древних айри, и самому новому из подобных шаров никак не меньше трех с половиной веков… Какие тайны хранит сокровище? Удержаться от изъятия оказалось невозможно. Тем более что удалось превратить похищение в фарс. Хихикая и гордясь собой, Лорри бережно сняла шуршащую упаковку с круглой жевательной конфеты, «богатой витаминами и микроэлементами», как гласила рекламная надпись. Золотистая конфета точно легла в гнездо. А чужой шар – в ее опустевшую упаковку. Необходимый заказчику носитель разместился в выданном посредником контейнере, на его место лег заранее изготовленный муляж.

Утром Лорана покинула Академию, а в полдень уже сидела в салоне шикарного мобиля посредника, улыбалась и прикидывала, как истратит целое состояние, обещанное за столь пустячную работу. Герметичная перегородка, отделяющая передний малый салон от основного, раздвинулась ровно настолько, чтобы рука посредника могла передать шар. Лорана завистливо вздохнула. Надо же, у загадочного нанимателя есть при себе оборудование для чтения старых носителей! Она в Академии так и не нашла подобного. Говорят, нужное имеется только в кабинете директора и еще у нескольких академиков‑айри, старых, как добытый ею раритетный носитель. Как его прочитать, Лорри еще не решила. Но надеялась на свою сообразительность и деньги нанимателя. Может статься, содержимое золотистого шара – еще большая ценность и вырученных денег хватит на всю жизнь. Чтобы путешествовать в удовольствие, присмотрев крутой новенький высотный мобиль и…

– Заказ не выполнен, – прошелестел синтетический голос в динамике.

Мечты, разбитые в мелкие осколки этим мертвым безразличным звучанием, осыпались и растаяли. Остался только страх. Лорри вдруг осознала, что сидит в чужом мобиле, что не сказала даже Пауку, куда направляется и насколько рискует.

– Как не выполнен? – Она попробовала возмутиться. – Ячейка та самая, описание совпадает, я свою работу сделала.

– Попробуй докажи. Инструкция не может дать сбой, она точна. А вот твое слово стоит дешево… На такой случай и требуются гарантии, – развеселился посредник. – Пересядем в мой мобиль и без спешки, не тратя время заказчика, подсчитаем мои убытки. Воровка из тебя не получилась, пора менять профессию.

В Трущобном городе Лорри приобрела немалый счет и в целом к миру, и к его конкретным жителям. Себя ругать за глупость и самонадеянность не хотелось, и так хоть плачь, но плакать Лорри не желала. Она ругалась, училась скалиться, а не улыбаться – и вела счет обидам. Обвинила Паука в том, что бросил и предал; избрала Йялла на роль главного злодея; довела до слез старую Томи душераздирающей историей жизни и бесконечной озлобленностью на мир и людей; прокляла всех скопом – от дяди, вынудившего своими нотациями к побегу из дома, до урода заказчика; сочла жизнь конченой. И наконец возненавидела себя за трусость, слабость и нелепую гордость, смешанные в самой невозможной и непонятной пропорции…

От такого состояния было уже рукой подать до идеи бессмысленности жизни. Чем бы закончилось саморазрушение, неизвестно, поскольку однажды, во время очередной истерики, из брошенной в угол сумочки выкатился давно забытый шарик в потертой обертке. Лорри подобрала его и рассмотрела. Хмыкнула, допуская за миром хоть самое ничтожное и спорное право считаться не вполне черным и не окончательно подлым, то есть заслуживающим внимания и продолжения пребывания в нем. Лорри подбросила безделушку и азартно прищурилась. Вот он, украденный по личной инициативе старый накопитель, замаскированный хохмы ради, да так удачно, что им не заинтересовались при всех обысках. Отобрали деньги, уничтожили документы, запугали до полусмерти, допрашивая и выспрашивая, – а залежавшейся каменно‑твердой жевательной конфеткой не заинтересовались.

Умирать, так и не скушав ее, «богатую витаминами и микроэлементами», – значит окончательно утратить остатки самоуважения, надежду и профессионализм одной из наиболее ловких ныряльщиц Среды. Да, теперь Лорри знала – мир делится очень просто: на тех, кто завел зубы, когти, броню и мышцы, и на жертв, не успевших заполучить средства защиты и оружие для нападения. Может быть, прочтя старинную запись, она, сегодняшняя жертва, сама перейдет в разряд хищников? Отомстит всем своим обидчикам! Примерно так думала Лорана, ругаясь, тратя жалкие накопления, но все же собирая из подручных средств считывающее устройство, годное для неформатного, устаревшего, слишком крупного носителя. Золотистый шарик лежал на столе, загадочно пульсировал, меняя символы на матовой шкуре. Как живой…

«Моя старая львица, сколько же надо наворотить глупостей, чтобы лишиться даже этого ничтожного в своей малости права – отправлять тебе письма. Но как я могу жаловаться? Ты теперь наконец‑то совершенно счастлива… У меня учится твой сын, у мальчика мамины глаза, мамин чудовищный характер и все твое удивительное обаяние. У меня учится и твоя дочь, странным образом унаследовавшая обстоятельность и мудрость своего отца. Я вижу их практически каждый день и радуюсь тому, что твоя семья так замечательно растет и взрослеет. Увы, мне очень больно радоваться, львица. Чужое счастье – оно ведь не свое… Каких‑то тридцать лет назад все можно было изменить. Настолько полно, что я учил бы сейчас наших с тобой детей. Сына с мамиными глазами и дочку, похожую на другого твоего мужа – на меня…

Конечно, я лгу себе, чтобы унять боль. Ничего нельзя вернуть и изменить. Я шел к своей цели и знал, что это важно и нужно для многих. Я говорил тебе и про ответственность, и про свой долг, и про иные умности, прикрывающие нежелание меняться и неготовность идти на компромиссы. Я хотел переделать тебя. Полагал, что имею на это право, находил, что благодарностью за сделанное для тебя в прежние годы можно привязать и удержать. Только все зря. Львы не бывают счастливы в клетках. Люди – тоже. Очень хочется написать: «Теперь я отдал бы все, чтобы…»

Только зачем? Я ведь не отдал, а ты, помнится, никогда не уважала жертв, о которых добродеи имеют наглость регулярно напоминать. Может быть, Риан прав. Может быть, я так и не научился многому важному. По сути, я получил все то, к чему шел. У меня есть власть, доступная немногим, и она растет. У меня есть ученики и последователи, ресурсы и влияние.

И есть пустота. Раньше я высокопарно полагал, что отдал тебе свое сердце… Только нет, все гораздо страшнее. Наверное, у меня никогда не было настоящего сердца, но прежде я этого умудрялся не замечать. Теперь вот обнаружил недостачу – и стало страшно жить, львица, и я не знаю, как теперь, собственно, жить. Я пробовал поговорить об этом с Рианом, с ним‑то можно. Получил очередной гениально туманный ответ про взросление и выбор пути, про то, что без боли нет радости… Я не понимаю таких ответов.

Завтра вы прилетите. Я опять ничего не спрошу у тебя, буду хвалить детей и ощущать еще острее гудящую пустоту там, где у нормальных существ находится сердце».

Прочитав странное письмо, записанное на носитель в динамике, с полным эмоциональным фоном, Лорри долго пребывала в состоянии медлительной, какой‑то оглушенной задумчивости. Без причин хваталась за платок, сморкалась, изобретательно ругалась, не желая признавать очевидное. Червь сентиментальности проник в ее сознание и стал подтачивать такой простой и уже привычный черно‑белый мир. Было до бешеного озлобления обидно за очередную несправедливость. Единственный нормальный мужик – эмоции в дневнике не подделать, это Лорри знала твердо – жил ужасно, недопустимо давно. Ведь шар староформатный. Да и запись – слежение за пером, шуршащим по настоящей бумаге, много раз зачеркивающим и правящим. После написания всего текста странный создатель дневника поджог бумагу и смотрел, как слова превращаются в серый пепел. Но легче на душе не становилось, огонь не уничтожал боль.

И Лорри принималась ругаться заново. Незнакомого владельца дневника, такого замечательного, подло кинула какая‑то львица… Ну чего дуре не хватало? Наконец, на кого можно променять такого человека – и быть счастливой? Все ведь у мужика есть: умный, сильный, при деньгах и уважении, да еще и с тонкой – чтоб ему, паразиту, в гробу перевернуться, опять рука за платком тянется – душой…

Первым намерением Лораны было выбросить проклятый шар, забыть о его существовании и жить дальше, ничего не усложняя. Можно ведь и тут, в ничтожном городишке, наладить дельце. Пусть все думают, что она сидит на крутящемся стульчике возле бара, ждет клиентов с простой и понятной целью. Хорошее прикрытие! Только ходят к ней в большинстве случаев совершенно по иным поводам. Кому‑то надо проследить за женой: сам на сторону глядит и, ясное дело, других в том же подозревает. Иному важно выведать состояние дел у местных властей, собрать данные по коллегам для скромного бытового шантажа. Или подправить совсем чуть‑чуть личное дело, изъяв порочащие репутацию подробности. Ничего сложного и по‑настоящему серьезного. Потому и солидных денег работа не приносит. Впрочем, хватит с нее одного дорогого заказа – уже битая, поумнела. Надо жить проще. Пусть старая Томи рвет душу и городит чушь про добрых людей и светлое будущее. Или вон Йялл, лысый дурак‑идеалист, пусть он шишки и шрамы собирает. Дикарь, что с него взять. Вонючий гролл.

Выбросить шар удалось почти без колебаний. Так просто было его, блеснувший солнечным золотом, метнуть в окошко, сопроводив полет отборной руганью и обещаниями забыть все глупости. Шлепая задниками старых тапок по лестнице, Лорри еще продолжала ругаться. Ползая в сухой неухоженной траве палисадника – надрывалась и того усерднее. Успокоилась и замолчала, только отыскав чужой дневник.

Чувствуя себя дикой, как Йялл, и глупой, как Томи, Лорана вернулась в комнату, забитую под самый потолок оборудованием, базами данных и пособиями, полезными для ныряльщицы с ее стажем. Небрежно бросила шар в приемник и надвинула на лоб тонкую полоску дешевой системы считывания. Буркнула:

– Еще разок послушаю напоследок – и все, пора кончать с этой дурью.

Чтобы не пробило слишком сильно и во второй раз выбрасывать шар оказалось проще, Лорри выбрала самую короткую запись. Прочла: «Она умерла», а эмофоном – ощущение пустоты, в которой растворяется и гаснет все.

Через два дня дверь квартирки внес в коридор Йялл, переусердствовавший в спешке и не рассчитавший силы… Его, как выяснилось гораздо позже, вызвали приятельницы Лорри. Сама она те дни помнила плохо: сказалось количество выпитого в целях гашения истерики. Не осталось в сознании ощущений от лечения со‑чувствием, хотя Лорри не сомневалась: из чужой и страшной пустоты отчаяния ее выволок за шкирку дикарь Йялл, используя гролльи методы.

Позже Лорри много раз зарекалась читать записи с золотистого шара – и обязательно нарушала зарок, предварительно благоразумно удалив из дома спиртное. Принять то, что где‑то в мире живут совершенно иные люди по совсем другим законам, было посильно. Но смириться с их смертью… Нет сомнений: человек, похоронивший свою несбывшуюся любовь, и сам давно умер. Потому что жизнь – штука злая, ей нравится со вкусом и без спешки, чтобы побольнее получилось, обламывать крылья пустым несбыточным надеждам.

Но совсем недавно выяснилось, что человек оказался айри – вполне живым, интересным и, как выразилась малышка Сати, набравшаяся на прежнем месте жительства самых диких выражений, «круто упакованным». Ради такого случая стоило не просто приводить в порядок однажды ограбленный архив и радоваться новой, престижной, легальной и хорошо оплачиваемой работе – но вкалывать по полной. Даже доводить себя до обморока переутомления…

Очнулась Лорри в сумерках. Сразу сообразила: лежит дома, то есть в отведенной ей уютной маленькой квартирке при архиве. Возникли обоснованные сомнения в собственной живости. Запахи цветов воспринимались так плотно и тяжело, что о количестве букетов оставалось только догадываться. После смерти дарить ей цветы некому и не за что… Но при жизни? Вдвойне немыслимо! Щелкнул фиксатор окна. Сердитый голос Тайи сообщил:

– Эти неумные поклонники удушат нашу Лорри. У меня, здоровой, и то сознание плывет. Давай лилии, их надо убрать в первую очередь.

Лорана с интересом прислушалась к шагам и негромкой ругани: часть букетов явно обладала повышенной колючестью. На лице лежала влажная ткань, мешающая открыть глаза и осмотреться. «Не иначе опять гроллье знахарство», – вяло прикинула Лорри. Иных мыслей в голове не наблюдалось: очнулась пострадавшая лишь частично, получила возможность осознавать происходящее, и то неполно. Двигаться или говорить не было ни сил, ни желания. Шаги снова вымеряли комнату от стены до окна. Шорох: видимо, букет лилий с трудом пропихивался мимо шторы. Тайя хмыкнула:

– Опять записка. «Самой жизнелюбивой женщине в красном. Мы в вас верим, поправляйтесь».

Снавь принюхалась и уточнила самым зверским тоном истинной жены вожака стаи:

– Пятый курс, врачи. Двоих знаю, ходили на мои лекции. Ну они у меня попляшут, голубчики. Я три месяца вбиваю им в головы идеи современной гармоничной ароматерапии, а они вон что вытворяют! И сирень давай. Не сезон, видимо, надо искать в оранжерее обломанную под корень жертву студенческого фанатизма… Глянь, ландыши, и те в наличии. С розовой ленточкой, я сейчас зарычу… «Лорри, вы мой идеал. Я даже куплю себе такое же платье».

Тайя рассмеялась и буркнула без прежнего раздражения:

– Пусть еще в обморок так же упадет, новая мода обозначится. Людям не повредит культ чрезмерного труда. Всяко лучше, чем потворство лени. Еще вот те два букета… Да, спасибо. Теперь парк надежно ароматизирован. Пойду, мне еще писать отчет для Совета. И мужа встречать. Надеюсь, Даур доберется до Академии еще до рассвета. Посиди с ней. Когда очнется – питье и лекарства по схеме… Очень тебя прошу: если я рухну в обморок, гони злодеев с лилиями. И кордин прими, ты сам за здорового не сойдешь даже в темноте.

Лорри еще немного полежала без движения, наслаждаясь восстановлением свежести воздуха. Ветерок свободно гулял по комнате, холодил ткань на лице. Постепенно Лорри осознала: кожу щек пощипывает, левая рука болит. Видимо, в падении слегка пострадала… Ткань с лица бережно сняли, одновременно поддевая ладонью затылок. Совершенно немыслимый здесь и сейчас голос директора Ялитэ сообщил:

– Очнулась, уже хорошо. Садись, осторожно… Сейчас напою по схеме из всех семи стаканчиков и объявлю выговор. Ты что творишь? Хочешь, чтобы меня сочли злейшим айри двух миров, рабовладельцем и подлым убийцей самой модной героини самой модной книги года? Пей, не закатывай глаза. Да, директор зол, директор готов тебя уволить. Но не может, поскольку выплатил аванс… – Ялитэ усмехнулся, с интересом наблюдая нехарактерный для Лорри виноватый и потерянный вид. Заглянул в листок, прочел: – «Второй напиток в белой емкости, принять через две минуты после первого и заесть клубникой». Готовься к мерзкому вкусу, все самое противное волвеки заедают клубникой. Превратили ее в круглогодично производимую культуру. Потребляют тоннами, забывая выплевывать хвостики… Пора, пей. Кусай ягоду, вот так. Хвостик мы отложим, ты же не волвек.

– И не ребенок, – слабо возмутилась Лорри, хотя ей понравилось чувствовать себя окруженной вниманием.

– Доходить до переутомления и падать в обморок – ужасающе безответственное ребячество, – сухо и строго укорил директор. – Я совершенно серьезен в отношении выговора. Мне требуется живой архивариус, а не труп, утопающий в цветах. Хотя, надо признать, медики заслужили благодарность: хорошо тебя подлечили, смотришься вполне симпатичным… трупом.

Лорри задохнулась. Сказанное было, несомненно, всего лишь вежливым ободрением. Но когда еще удастся переговорить с всемогущим и вечно занятым делами директором наедине, имея удобный статус тяжелобольной? Ее теперь нельзя бросать одну. И ругать – тоже. Лорана проглотила третий напиток, сморщилась, пережидая, пока едкая горечь прокатится по горлу и обожжет желудок. Старая язва заныла, напоминая о себе. Зато в голове стало безумно и легко. А что ей, собственно, терять?

– Вы… Ё‑о‑о, не получится так. Короче, признаюсь, всё, надоела мне эта ломка. Я читала твой дневник. Весь. Много раз. Я его в общем‑то наизусть знаю. Вот.

Директор не стал рычать от злости и хлопать дверью, как того опасалась Лорри. И в обморок не упал, хотя и этот вариант больное воображение подсовывало с полным усердием. Айри лишь задумчиво пожал плечами. Мстительно влил в горло четвертый напиток, сверившись со списком. И, пока Лорри шипела и моргала, гоня слезы и борясь с тошнотой, взялся излагать свои соображения:

– Трудно было ожидать, что столь любознательная особа не вскроет старый накопитель. Еще более наивным было бы предположение о твоей готовности выучить наизусть энциклопедию Релата, упустив остальное. Деловой дневник я вел в шифрованной форме, так что ситуация очевидна… Тяга к знаниям в людях всегда меньше тяги к впечатлениям. Ты так отчаянно косилась на меня при первом знакомстве, госпожа Диш, что выводы прямо‑таки напрашивались… Одного не могу понять: зачем учить наизусть мои старые записи? В них мало смысла для посторонних, да и для меня. Просмотрел вчера. Сплошная лежалая пыль, ничего нельзя сохранить в памяти живым. Не умею. Только волвеки и могут…

– Ё‑о‑о, ничего себе пыль, – поразилась Лорри, опасливо изучая напитки на столике. – Я над этой пылью по два полотенца за вечер умудрялась вусмерть засморкать.

Ялитэ тихонько рассмеялся, попытавшись представить столь странное действие старых записей. Сверился с часами, взболтал пятый напиток, и с некоторой опаской заглянул в узкую высокую чашку. Темная тягучая жидкость и пахла, и выглядела на редкость неаппетитно. Лорри решительно выдохнула, выхлебала залпом. Прикрыла веки, переваривая ощущения.

– Интересная получается ситуация, – задумался Ялитэ. – Мне теперь есть с кем поговорить о том, о чем я не готов был начать беседу ни при каких обстоятельствах. Даже с Рианом… У меня имеется персональный архивариус. Ты взялась за ревизию без спроса, но есть ли смысл теперь это обсуждать и осуждать? Меня ставит в тупик иной вопрос.

Само собой, Лорри попыталась узнать какой. Уже рот открыла – и звякнула зубами по ложке. Директор хитро прищурился, зачитал новую инструкцию: прожевать тщательно, до образования кашицы, и проглотить. Запить содержимым емкости номер «шесть». Лорана исполнила в точности, ощущая новый прилив раздражения по поводу волвеков и их методов лечения. Как можно нормально разговаривать или хотя бы интересно и выигрышно выглядеть, непрерывно морщась и моргая, пережевывая пресные гадости и запивая их едкой горечью или приторной сладостью? Шестой номер и вовсе вне конкуренции – скулы от напитка свело, говорить сделалось невозможно… Ялитэ ей подмигнул – то ли насмешливо, то ли сочувственно. Но точно не как подобает высокопоставленному директору Академии. Водрузил последний напиток на тонкую термопластину для подогрева.

– С тупиком я сам буду разбираться пока что, не пытайся выговорить то, что и так угадывается. Лучше подумай, а зачем тебе нужно больше, чем уже есть? Вот цветы, там, в парке, студенты вздыхают и страдают, мечтая увидеть великолепную Лорри, но их гоняют выставленные в оцепление вокруг архива волвеки. Дневник могу подарить, полотенца – в ванной, сморкайся на здоровье… Директор ничуть не похож на нелепый образ, который читается в твоем сознании. Он редкий тиран и не терпит возражений, тем более дома. Он знает гораздо больше ругательств, чем госпожа Диш, в дурном настроении невыносим, ему доставляет странное удовольствие вытягивание чужих нервов и высмеивание чужих идеалов. Наконец, все, что представляют собой дневники директора, занимает в его жизни не более пяти процентов времени. Директор еще и ревнив. По‑своему, по‑драконьи. – Ялитэ невесело усмехнулся. – Я не смог простить жене в первую очередь ее успеха. Лимма, которую все звали и в глаза, и за глаза львицей, могла бы стать первой в истории Академии женщиной‑директором, у нее были характер и талант. Я бы ей жизнь отравил, случись такое. Полагаю, поднапрягся бы, довел до нервного срыва… а потом написал о своей подлости самым покаянным тоном.

Термопластина мигнула, обозначая должный прогрев. Ялитэ напоил больную последним снадобьем, велел отдыхать и объяснил: это снотворное. Лорри исправно опустила веки, в узкую щель проследила, как покидает комнату директор, как прикрывает дверь. И улыбнулась самой хищной из своих ухмылок. Хотелось визжать и прыгать. Ее уже назвали личным архивариусом!

– Все, верняк, урыла, – сыто пробормотала Лорри, натягивая одеяло повыше. Нахмурилась, обещая себе поработать над речью, поскольку Риан – мудрый мужик и он прав: директору требуется воспитанный архивариус с хорошими манерами.

Лорри еще раз пискнула и улыбнулась, окончательно уверовав в удачу. Само собой, она намеревалась подобраться к директору как можно ближе. Но заполучить его целиком, на все эти пять процентов времени… Немыслимо. Того и гляди, в голову полезут окончательно бредовые идеи. Например, что в дневнике когда‑нибудь и о ней будет написано. Хоть разок. Мол, прикольная, ей интересно отравлять жизнь. Лорана запланировала для себя завтра же вытряхнуть из Среды все сведения о директоре, его вкусах и пристрастиях. Остальное, чего нет в Среде, узнать у Риана… С тем и заснула.

Ялитэ брел через ночной парк, насквозь пропахший невыносимо душистыми лилиями, зевал и прикидывал, как скоро сам он и все прочие айри в Академии окажутся в обмороке. Любой кризис требует высокой интенсивности работы. Но нынешний всех вымотал как‑то на редкость основательно. Директор снова душераздирающе зевнул, кивнул волвеку, этой мрачной тени, качнувшейся и шагнувшей в сторону. Пригляделся, коснулся сознания. Волвеков гораздо проще опознавать, чем людей, если научиться понимать их хоть немного. Этот – Ром, четвертый курс, семья Милт. Один из самых угрюмых и сосредоточенных студентов технического Акада. Мечтает стать пилотом модуля «Янда», хотя люди пока что не готовы рассмотреть кандидатуру волвека. Это ведь их модуль, и в назначениях членов экипажа, сколько ни бейся, политики больше, чем здравого смысла. Разве что поговорить с координатором провинции Вендир и предложить ему идею волвека‑дублера. А между собой пилоты разберутся. Ялитэ зевнул в третий раз и вздрогнул, покосившись влево. Ром, оказывается, не остался в оцеплении, идет рядом.

– Директор, мне брат Фэра сообщил: все будут здесь расчетно через сорок семь минут. Может, вам пока кординчику, массаж шеи и немного со‑чувствия?

– Давно голова не болела? – предположил Ялитэ.

– Точно, я безнадежно здоров, – рыкнул волвек.

– Скоро заболит, – обнадежил директор, охотно сворачивая к пустому темному корпусу, занятому стайными.

В коридорах света едва хватает даже его глазам айри. На Хьёртте привыкли к экономии и отвыкать не готовы. Впрочем, с их‑то зрением… Им ничуть не темно. Ялитэ в очередной раз зевнул и признал очевидное:

– Как ты кстати – я совершенно не хочу падать в обморок. И к медикам не хочу, после стимуляторов острота восприятия снижается, мысли еле ползают. Хчелиный яд найдется?

– И яд, и мед, вытяжка буропестрой лапчатки, и экстракт семян красного хвоща, – заверил Ром, шагая по темному коридору к массажному кабинету. – Я ведь старший в семье, практика в массаже обширная: лечил ссадины и ушибы малышне всего купола. Да и дед у меня травник из лучших. Костюм давайте, сюда повешу. Ну что, синхронизируемся. Ох и мыслей у вас… прямо хчелиная колония.

Ялитэ лег на массажный стол и блаженно расслабился, допуская волвека в сознание глубоко и полно. Приятно до головокружения ощущать двоение личности. Отдавать часть проблем и сомнений. Впитывать чужую молодость с ее непоколебимой уверенностью в том, что все будет хорошо, что жизнь вымеряется рассветами, а не закатами. Что здоровье огромно и бесконечно, а утомление, и свое и чужое, лишь мимолетная тень, которую легко смахнуть, прогнать. Ром уже запустил перестройку себя на лечение: чувствуется, как греются ладони, скользят над кожей без касания, гонят волну странного электрического резонанса. Иначе не сказать, хотя научности в словах и нет. Каждый малый волосок на коже встает дыбом, тепло и покалывание движется в контуре больших ладоней. За ними следует прохлада окончательного расслабления. Еще один вздох – и он, айри, окончательно утратит способность контролировать тело. Станет бескостным и послушным.

Горячие ладони легли на затылок, тепло струйками стекло ко лбу, укололо виски, тронуло глазное дно. Боль сдалась, растаяла, по капле ушла… Волвек тихонько, едва слышно, зарычал, формируя то, что создал живший в первом поколении свободной стаи Ясень Орри, назвав звучанием здоровья.

Теперь иглы – имитация укусов хчел. Можно было бы, само собой, взять и пчелиный яд, но вероятность аллергической реакции на него гораздо выше, чем на хчелиный, потому использование в высокой дозировке запрещено. Ром, судя по тому, как горит спина, хчелиного яда не пожалел. Опять рычит, волны тепла катятся, уносят все глубже в уютный мрак отдыха. Почти невозможно помнить себя и оставаться хотя бы немного директором Ялитэ… Разве что на те самые пять процентов, о которых только что было сказано Лорри. Волвеки свято чтут личное и не вторгаются в эту сферу. Собственно, их деликатность людям непонятна: читать окружающих и не лезть в душу? Вот уж кто не способен отказаться от права покопаться в чужих тайнах и поискать грязное и с душком, так это люди…

– Директор, у вас явные изменения в закрытом поле, хороший такой, достаточно ровный прогрев с откликом, – сообщил волвек нечто окончательно непонятное. Осознал свою ошибку: – Ах да, вы же столько раз спрашивали, как мы формируем памры. И не уловили ответ в его правильном виде. Если прогрев неровный, но с откликом, это детская влюбленность по‑вашему. Или по‑людски? Я слегка путаюсь. Пока мне не исполнилось сорок, я влюблялся раз десять взаимно и удачно, с откликом то есть. Ухаживал. Даже переселялся в общий отдельный дом. Но тепло не выравнивалось, мы расставались. Семья – важнейшее дело в жизни. Очень сложно зажечь ровный огонь.

Волвек помолчал, его жесткие пальцы уверенно щелкали позвонками «жертвы», мяли мышцы, тянули, мелко и подробно разбирали. Ощутив незавершенность темы и концентрацию внимания, Ром продолжил обсуждение:

– Потом я начал учиться по второму разу в техническом Акаде. Встретил Хэйн… Если мы влюбляемся, то всегда в ровесников – общаться проще, темы близкие, уровень знаний, все прочее. А вот когда семью строим, возраст уже неважен. Хэйн старше меня на пятнадцать лет. И на сто лет мудрее. Она снавь, у нее душа зрячая. Никогда бы не рискнул в нее влюбиться.

Шея хрустнула на редкость звонко, волвек довольно хмыкнул. Резко запахло свежестью, холод нового масляного состава облил кожу: Ром перешел к следующему этапу воздействия, успокоению и отдыху. Пальцы заскользили по коже вполкасания, бережно.

– Мы два года – семья, – гордо сообщил Ром, снова вернувшись к теме. – Жаль мне людей. Они нас не понимают, мы – их. И не разберемся ведь, наверное, никогда… Вчера одному чуть руку не сломал. Взялся утверждать, что моя жена кому‑то там улыбалась. Я ему доходчиво объяснил: семья незыблема именно потому, что мы прилагаем усилия, поддерживая ровность горения огня. Это большая и важная работа. И у людей было бы все толком, если бы они осознавали, что именно работа, что взаимная. Так нет, сами тунеядцы, а к другим в закрытое поле лезут. Как им растолковать, что общее больше отдельного? Хэйн теперь немножко пилот. Я самую малость снавь. Люди смысл слова «союз» не знают. Нормальный который, наш, стайный. Эх, его счастье, что я женат, норов чуть смягчился. Ведь год назад сломал бы сгоряча тонкую его кость, клянусь великим гроллом… Теперь ваша спина мне нравится, директор. Ровная и без всяких попыток сутулиться. Так славно по ней течет это… не знаю на вашем названия, ыр‑р по‑нашему.

– Спасибо, – прошептал Ялитэ, постепенно отделяясь от сознания волвека и обретая контроль над своим телом. – Так что там с моим закрытым полем?

– Точно не знаю, да и этика – нельзя в него лезть, на то оно и закрытое, – пожал плечами волвек. – Хэйн бы сказала правильнее, а я только отблеск ее дара, не более. Но четко вижу: отклик есть, очень ровный. Вот основной огонек плохонький, вы его вроде как и не хотите поярче зажечь. Потому я и предупреждаю, не молчу. Поберегли бы. Большое дело, когда отклик хорош. Редкостное. Обычно сперва бывает два огня, без единого горения. Охр‑р… Нет слова в вашем. Простите, директор, вы лучше у Хэйн уточните. Или у Тайи.

– Еще раз спасибо, – задумался Ялитэ. – У Тайи спрашивать смысла нет… И так понятно, почему она меня вызвала дежурить в архиве и бросила одного, снабдив инструкцией по применению полезных напитков: чтобы посидел, поговорил. И подумал… Ты теперь опять в парк?

– Надо, – тяжело вздохнул волвек, тряхнув головой. – Только уже гроллом. Крепко у вас голова болела, как я понимаю. Надо это выгнать, а то впитать‑то я впитал, но оно аж шею сводит, не рассасывается. Побегаю – справлюсь. Идите, вам пора. До посадки мобиля вожака девять минут, я старался управиться в срок.

Ялитэ поправил костюм. Выпрямился, чувствуя себя удивительно бодрым и молодым. Быстро выпил полную кружку холодного кордина. И зашагал по коридору, удивляясь тому, насколько стало светлее. Значит, глаза были уже на пределе, ночное зрение ослабло. У дверей директора догнал гролл. Взрыкнул прощально, скользнул в щель первым и умчался в ночь, двигаясь высокими прыжками… Ялитэ воровато огляделся по сторонам: никого. Ведь увидят бегущего директора, мерзавцы, мало того что сплетню пустят, еще и выложат запись в Среду. Или, хуже того, учудят, как в прошлый раз, домыслами откомментируют сюжет. Что они выдумали? «Покусанный гроллом академик был вынужден спасаться бегством от разъяренного стайного дикаря». Глупость, провокация, заведомая ложь. Но пришлось полгода объясняться: не было нападения, просто Тимрэ и Йялл выбрали парк для спарринга… Между прочим, счет был три‑два в пользу Троя, очень достойно, ни о каком бегстве и речи не шло. Но разве наемники ан‑моэ Йенхо могли упустить столь удобный случай?

Теперь им не до провокаций. Ялитэ рассмеялся, припомнив танцующую на столе Лорану – самый популярный мини‑сюжет последних суток. Второе место удерживает позорная сцена изгнания фальшивого автора новелл из города Гирта. Люди любят возносить новые идеалы и обливать грязью прежние. Ну и пусть! Риан прав, каждому не угодишь. Директор скинул на руку пиджак и все же побежал по широкой аллее, с наслаждением ловя отголоски гролльего восторга движения в прохладе ночи.

До площадки перед главным административным корпусом удалось добраться в две минуты. Там уже суетились волвеки из числа студентов, бодро размещали временные светильники и гоняли лишних, пробравшихся без допуска и приглашения, репортеров‑новостников. Стайные – та еще охрана. Найдут в любом тайнике: не по запаху, так по следу сознания.

Тайя и Хэйн, игнорируя происходящее вокруг, сидели в креслах и шептались в два голоса, склонившись над консолью. Явно доделывали срочную работу. Седой и внушительный Ясень Орри, сын первого Ясеня, сервировал малый стол и следил за сохранностью горы клубники, неизбежной на всех церемониях волвеков. Директор остановился у границы света и тени, надел костюм и торжественно вступил на главную лужайку Академии. С должной холодностью прищурился, рассматривая репортеров.

– Господа, у вас три минуты на интервью. Если меня расстроит ваша назойливость, это будет ваш последний визит на территорию Академии. Я разрешаю два вопроса к вожаку: «как вы долетели?» и «ваше мнение о погоде?». Вы знаете, насколько опрометчиво со мной ссориться.

Новостники застонали. Репутация директора сомнений не вызывала. Взять хотя бы пустяшное недоразумение с сюжетом про гролла, якобы преследующего академика. Рейтинговый хит, да и ракурс удачный. Но директор не оценил… Нашел и оператора, и всю группу, несчастные в полном составе второй год трудятся, очищая старинными методами, убогими и грязными, систему скрытых под мостовыми водостоков древнего Гирта…

– Но хоть про «Иннар», – жалобно попросила хорошенькая пятикурсница, пользуясь правом лучшей студентки. – Директор, вы хуже зверя. Нас скушают на работе.

– На этой поляне, заверяю вас, – мягко прошелестел Ялитэ, – сегодня ночью заседание Большого Совета не состоится. До того момента вожак едва ли станет сообщать выводы Совета.

– Корабль хоть на орбите, цел? – осторожно уточнили из тени.

– Это могу и без вожака сказать, – смягчился директор. – «Иннар» пребывает в исправном состоянии, он по‑прежнему состыкован с верфями, уже… да, два часа сорок минут ведется плановый монтаж силовой установки модуля «Янда».

– Но там же что‑то происходило… – зашумели новостники, ободренные вниманием.

– Где? – удивился Ялитэ, пародируя манеру Риана, умеющего исключительно достоверно не понимать и на редкость ловко не слышать.

– Была попытка украсть корабль, – подсказали из тени. – И вашего заместителя, айри Тимрэ, в Академии нет. И Йялла Троя нет. И отшельника Риана. Мы все проверили.

– Игристое ирнасское поставьте на этот стол, сюда – мое любимое сладкое анкчинское, – задумался Ялитэ. Добавил чуть громче: – На островах, говорят, два древних учебных парусника поставили в сухой док. Надо чистить обшивку. И шить новые паруса. Все это – с полным сохранением традиционных технологий. Обещали даже пороть работников за леность. Кнутом. Такой материал для репортажа, да от первого лица…

В густом темном кустарнике душераздирающе вздохнули. Чистить днище желающих не обнаружилось. К тому же все знали: у директора найдутся варианты и похуже.

На полторы минуты раньше обозначенного срока появился первый мобиль, вынырнул из‑за крон парка на бреющем полете и аккуратно запарковался в сторонке. Риан молча присоединился к числу встречающих, заняв место чуть в стороне, в тени. Улыбнулся Тайе одними глазами, подтверждая, что лично проверил трассу, все в порядке. Ялитэ воспользовался короткой паузой. Подошел и зашептал, отвернувшись от света:

– Когда еще получится спросить… Риан, полтора века назад ты мне растолковал, что наши с Лиммой отношения обречены в силу схожести характеров и конфликтности. Предсказал, что однажды прилетит мобиль…

Риан, вопреки опасениям директора, в непонимание и глухоту играть не стал. Кивнул, заинтересованно всмотрелся в лицо собеседника:

– Знаю твою манеру начинать вопрос с моего имени в самых серьезных случаях. И помню свои слова, как же. Я ничего не предсказывал. Всего лишь предположил один из наиболее достоверных вариантов. Тэ, неужели ты полагаешь допустимым спросить у меня, твоя ли это дракония? Я не вмешиваюсь в… – глаза Риана блеснули особенно весело, – закрытое поле. Молодец, вижу: усвоил смысл этого важнейшего понятия, пусть и в самых общих чертах.

– Но я…

– Тэ, я тебя похвалил, – прервал друга Риан. – Теперь выскажу недовольство. Все вводные у тебя есть. Разжигать огонь или гасить – только твое решение, его никто не облегчит… Тебя беспокоит разница в статусе? Мнение других ан‑моэ? Танцы на столе, заполонившие Среду и яро обсуждаемые?

– И это тоже… всё вместе, – нехотя признал Ялитэ. – Я полагал, можно обойтись гораздо меньшим в отношениях с такой… особой. Да, я порой самому себе неприятен по причине практичности и склонности к соблюдению традиций. Я не готов нарушить их все и тем более быстро…

– Сказанное сейчас по тону и фоновым эмоциям предполагает обратное словам внутреннее решение, – спокойно сообщил Риан. – Тэ, а не опасаешься, что ее утащит на Хьёртт один из волвеков? Стая пополнится снова, как уже однажды случилось. Лет через двадцать в Академию поступит энергичный желтоглазый сын Лорри… Традиции айри останутся ненарушенными. Но учти: второй раз я тебе никаких встреч не стану предсказывать. Ни в шутку, ни всерьез… Ты все равно повзрослеешь, так или иначе.

– Не понимаю.

– Те, кто ценит себя превыше окружающих, взрослеют, а вернее сказать, вырождаются в Йенхо, – сухо бросил Риан, уже отворачиваясь и глядя в небо. – Те, кто открывает душу миру, однажды пробуют стать учениками Дана.

– Как ты?

– Ты что‑то сказал?

Ялитэ обреченно махнул рукой и сдался. Вытянуть из пожилого айри хоть одно слово сверх того, что сам он решил сообщить, – непосильная задача… Тем более теперь, когда время на обсуждение темы исчерпано: три высотных мобиля уже показались в темном небе, приблизились плотной группой, быстро снизились и сели с достойной волвеков‑пилотов организованностью: в ряд, ровно и компактно. Ялитэ одернул костюм, шагнул вперед. В конце концов, он здесь не только в роли пассивного наблюдателя. Он, согласно древним традициям, встречает равного себе по статусу ан‑моэ Витто, прибывшего не просто в гости на Релат, но вызванного родичами по важному поводу. Значит, следует выразить уважение к оперативности отклика. Само собой, заверить в готовности предоставить все гостеприимство, доступное расе айри Релата … Хотя заранее понятно: упрямый старик ничем не воспользуется. Опять, как уже случалось прежде много раз, поселится в стандартной комнате отведенного волвекам общежития. То есть подчеркнет уникальность своего статуса равной причастности и к стае, и к роду айри.

Ялитэ поморщился: ан‑моэ, вынырнувший из недр мобиля, выглядел неподобающе… Одет неотличимо от волвеков, в зеленые брюки и рубаху на тон светлее. Седые волосы отпущены длиннее, чем принято на Релате, достигают плеч. На лице нет и намека на достойную высшего эмоциональную сдержанность. Хуже того: на церемонно замершего в полупоклоне родича стайный айри и не глянул! Выпрыгнул в траву первым, рассмеялся и бросился к Ясеню Орри…

– Мой драгоценный внук в Академии, вдали от своих грядок, но все же при клубнике! – воскликнул Витто, его сознание на миг коснулось Ялитэ, дрогнуло потревоженной струной. То ли насмешка, то ли фамильярное приветствие. – Пусть айри думают, что я прилетел по их вызову, но ты‑то знаешь: я бы никогда не пропустил твоего дня рождения.

Директор тихонько застонал. Именно такие выходки Витто и провоцируют отрицание его личности большинством айри и даже принижение статуса. Хотя – безусловный гений, талант первой величины, обладатель прав на уникальные фундаментальные теории и прикладные разработки на их основе. В научном плане Йенхо на фоне Витто – мальчишка, недоучка, жалкое подражание… И все же айри смотрят на это подражание с интересом. Приходится тратить силы и время, уговаривая сомневающихся, строго предупреждая и без лишнего шума наказывая замеченных в общении с противником и симпатиях к нему.

Для живущего много веков так естественно видеть в людях лишь карикатурное детство разума. Да и волвеков принять тяжело, полтора‑два века, отведенные им, – это тоже немного. Но Витто живет в стае, считает себя опекуном и духовным отцом старшего, ныне покойного Ясеня и дедом его тезки‑сына. Нелепо прибавляет к собственному имени волвечью фамилию Орри… Поди сохрани в среде айри установку: ан‑моэ Витто представляет интересы расы на Хьёртте, контактируя по мере необходимости со стаей и изучая ее. Да этот старик давно утратил интерес ко всем, кто не входит в состав стаи…

Вито пронесся мимо вежливо поклонившегося Ялитэ, мимоходом хлопнул по плечу – по‑волвечьи коротко и крепко. Обнял рослого полуседого «внука», потащил в тень обсуждать семейные дела. Рычат, сопят, ни слова не разобрать, хотя основа языка у волвеков и людей общая. Давно известно: сам язык все более модифицируется… Директор отвернулся от родича, сохраняя на лице по возможности спокойное выражение. Улыбнулся вожаку.

Даур Трой шагал от мобиля и буквально светился счастьем. Любой, способный читать эмоции, не мог не заметить, насколько они переполняют вожака.

– Ну здравствуй, директор, – хитро прищурился Даур, помогая Ялитэ сохранить статус встречающего. – Ценю, выкроил время, поприветствовал. Такое событие! Мой сын снова влился в семью. Но уже как вожак, это необыкновенная гордость для отца… Так что знакомься заново, официально: Йялл Трой, вожак стаи. И большая новая надежда на упрочнение взаимопонимания между расами. Он живет здесь, он понимает вас и принимает такими, какие вы есть, обитатели мира Релата.

Йялл выбрался из среднего мобиля, подал широкую ладонь Сати. Девочка спрыгнула в траву, крепко сжимая второй ладошкой запястье рослого айри. Сияла от счастья она так же ярко, как Даур.

– Это Йур, – гордо сообщила всем сразу Сати, дергая руку айри. – Можно сказать, он мой папа. Я его помню и люблю. Мне было два годика, я еще никого не знала, жила невесть где, но Йур уже тогда был рядом. Мы общались, он меня учил и защищал. Правда, он себя плохо помнит, даже имя выбрал заново. Но меня узнал, мы ведь семья. И стая.

Репортеры подкрались, жадно глядя на вожака и помня про обещанные им три минуты. Сати никого не впечатлила: всего лишь тощая невзрачная девочка со смутной историей, вроде бы приемная дочь новой звезды литературы, Тамилы Дарзи. Ялитэ счел это невнимание новостников поводом для заслуженной гордости: значит, сейчас из Академии во внешний мир секретные сведения не уходят. Лорри постаралась. Приятно знать, что у нового архивариуса уже есть заслуги и достижения.

– Как вы долетели, господин Даур? – спросила знакомая Ялитэ студентка, покосилась на своего учителя и быстро добавила: – Вас, наверное, сильно возмутила намеренная травля волвеков, развернутая в Среде? Однако это не отменило вашего визита в Академию, чему все мы рады.

– Возмутила? – задумался Даур. – У людей в словах мало оттенков смысла… Нет, определенно не возмутила, ложное звучание. Мне печально осознавать, насколько порой возрастает наше и без того значительное несходство. Люди охотно всматриваются в ничтожные мелочи, не уделяя внимания главному… Цвет глаз или наличие второго облика – как раз зримое и малосущественное. Внутренне мы разнимся с людьми гораздо сильнее, чем внешне. То, что вы назвали травлей в Среде – всего лишь исполненный вашими же коллегами заказ на усиление настроя отчуждения. Увы, можно уничтожить домыслы, но отчуждение останется. Мы происходим из единого генного основания. И различаемся кардинально. Мы для вас инопланетяне, это надо принять. Порой признание чуждости дает основу к новому, более осознанному и лишенному иллюзий сближению. Отвечая прямо на вопрос… Я благополучно долетел. И мне ничуть не мешали дурные мысли: я летел к сыну. Значит, не в гости, а домой.

– Хотелось бы выяснить ваше мнение о погоде, – заверил юркий парнишка, нагло косясь на директора Ялитэ и улыбаясь вожаку. – Она достаточно хороша, чтобы вы задержались на Релате надолго? Вы ведь три года назад планировали прочесть лекции по социологии стаи. А еще вы иногда сами проводите отбор людей, приглашаемых на Хьёртт. При хорошей погоде можно ли уточнить, как вы выбираете годных среди кандидатов? На всякий случай: лично я по второму образованию биохимик.

Вожак рассмеялся, наблюдая возмущение Ялитэ и опасливую сутулость спин репортеров, явно нарушивших протокол и осторожно отступающих в тень. Кивнул, задумался ненадолго и ответил:

– Лекции я прочту, если пожелает директор, вполне возможно, спровоцировавший этот вопрос. Скорее даже – напоминание о моем давнем обещании, пока что неисполненном. А вот как мы выбираем соседей… Это, молодой человек, не тайна. Скорее уж таинство. Не рассудком, точно. Наитием – вот удачное слово. Мы приглашаем на Хьёртт тех, кому мы нужны и близки. И обязательно учитываем, способны ли они оценить… прелесть нашей погоды. Вас, кажется, восхищают пыльные бури. Вы изволили это трижды сообщать лично мне, даже сюда прорвались… но пока не убедили. Тщеславия и лихости чую много, мягкости обдуманного приятия нового не наблюдаю. Хотя изменения с прошлой нашей встречи есть. Позитивные.

Парнишка расцвел улыбкой, словно его уже зачислили в стаю. И сгинул в тенях, своевременно опознав в молчании айри Ялитэ настоящий драконий гнев, способный сжечь дотла. Личная неприязнь памятливого и хладнокровного директора – она страшнее отчисления, все в Академии знают.

– Больше никаких вопросов, прошу к столам. – Ялитэ без колебания принял управление протоколом.

Молчание понурых новостников умилило директора, он даже позволил себе шутку, несколько нарушающую традиции официальных встреч:

– Так сказать, горсть клубники для оттенения вкуса летней ночи Релата. И затем отдых, комнаты готовы. Полагаю, ваше утомление после перелета просто требует перенести Большой Совет хотя бы на двое суток.

Вожак энергично и одобрительно кивнул, подхватил емкость с ягодами и зашагал к Риану. Порычал со старейшим айри очень по‑свойски, окончательно убедив Ялитэ в том, что язык стаи понимает не только Витто… Затем вожак обнял за плечи жену и увел. Следом побежала Сати, а за ней как привязанный – рослый айри Йур. Стало очевидно: сперва вожаку предстоит поговорить с девочкой, и даже, наверное, рассказать ей сказку. И только затем появится возможность отдохнуть самому.

Ялитэ перекинулся парой слов с Витто, счел свои обязанности исполненными и тоже удалился отдыхать, оставив столы на полное и окончательное разграбление новостникам, людям вечно голодным… Череда беспокойных дней вычерпала до донышка выносливость директора Академии, легла на плечи бременем утомления. Конечно, массаж и кордин ненадолго позволили разогнуться, но потребности в отдыхе не отменили. «Хорошо хоть, – улыбнулся Ялитэ, пересекая порог своих апартаментов, – главные беды и страхи позади. Йенхо обезврежен, его сторонники более не опасны. Совет отсрочен. Можно отдыхать».

Директор аккуратно повесил и расправил снятые вещи, разобрал кровать, улегся. Поморщился от странной мысли: в его апартаментах может появиться еще один обитатель… обитательница. У Лиммы была чудовищная манера работать за столом мужа и перекладывать вещи удобным ей и дико нелогичным образом… Ялитэ поморщился от воспоминания. Пообещал себе присмотреться, насколько не вполне организованная Лорри умеет поддерживать чистоту. Не полезет ли она с новшествами в чужой, выверенный веками, порядок? С этой мыслью он заснул.

Глава тринадцатаяБремя и право вожака

Два человека двигались по темному коридору бесшумно и быстро. Зрением волвеков они не обладали, зато использовали в полной мере достижения науки. Тонкие защитные костюмы маскировали выделение телом тепла, специальные шлемы глушили до уровня фоновых шумов мыслительный процесс и даже эмоции. Очки прямого контакта подавали адаптированную для человеческого глаза картину окружающего.

Невидимки крались по третьему этажу общежития волвеков, следуя указаниям заложенного в навигатор маршрута. Прямиком к дверям комнаты, час назад занятой айри Витто. Стариком, слабым и ничтожным – так сказал наниматель, точнее, посредник. Нелепый и непрофессиональный, пообещавший за простейшее дельце на удивление внушительную сумму. Все полагают, что работа на поле стаи по определению невозможна, и безропотно переплачивают за риск… Еще бы! Пройти коридорами, которые периодически проверяют волвеки – жуткие звери, всегда одолевающие человека в поединке один на один. Только кто же даст им, нелепым дикарям, поединок? Люди хитрее. Проникли невидимками и так же уйдут…

Выданный посредником индикатор, связанный с датчиком в комнате, указал: айри крепко спит. Не услышит ничего, не заметит слабое эхо чужих сознаний, не встревожится от внезапного предчувствия… и никогда уже не проснется. Сомнений или угрызений совести исполнители не испытывали: во‑первых, они полагали себя профессионалами, а во‑вторых, айри – не люди. Слишком чужие, холодные, странные, обожающие подчеркивать свою уникальность. Таким мстить хочется и без оплаты, просто за их предрешенный с момента прихода в мир успех, за богатство, безмерно долгую жизнь, надменность, превышающий понимание опыт…

Оба исполнителя замерли, изучая странную картину. Перед комнатой айри Витто сидел, припав к полу, котенок. Его синие глаза блеснули в темноте зло и холодно. Пасть открылась, показав белые клычки, но вместо ожидаемого мяуканья раздалось низкое хриплое рычание. Короткий хвост пару раз стукнул об пол, когти впились в коврик. Нелепый звереныш готовился дать бой…

Люди настороженно осмотрелись, опросили приборы: поблизости тихо и пусто. Значит, поднятый смешным бессильным охранником шум остался без последствий. Более рослый исполнитель ночного заказа изготовился пнуть ничтожное существо, отбросить от двери одним ударом, чтобы добить – вторым… И рухнул, придавленный тушей взрослого гролла, беззвучно упавшего с потолка. Из ниоткуда, из темной безопасной пустоты, ведь таким коридор показывали приборы! Второй неудачливый убийца обреченно рассмотрел защитный костюм на звере и подавился своим «ох», когда рядом с гроллом встал во весь свой рост инспектор Йялл. Волвек, по слухам знакомый всем людям Релата, занятым не самым законным делом. Неподкупный, не имеющий жалости, не отпускающий однажды намеченную добычу. Собственно, главный ночной кошмар… Во плоти он выглядел еще опаснее и массивнее, чем представлялся воображению. Взгляд в упор действовал парализующе – не хуже удара стэка.

Йялл стряхнул с ладоней перчатки с присосками. Он, как обычно, первым уловил слом в душе людей, делающий их безопасными, сдавшимися. Улыбнулся, прорычал котенку нечто одобрительное. С умилением понаблюдал, как серый малыш топчется на коврике, готовясь залечь в засаду и охранять сон Витто до самого утра.

– Оба злоумышленника арестованы, – обернулся инспектор к убийцам. – Живыми… Борх будет мной доволен. Рик, хватит пугать слабака, он уже на грани истерики. Ведь сдохнет, и сорвется самое легальное и бескровное в моей карьере задержание. Вы с Гирксом Пятым оба чудовищно агрессивны. Рычите нецензурно, как не стыдно…

Стоящий на собственных ногах несостоявшийся исполнитель несостоявшегося убийства быстро и охотно протянул руки вперед, демонстрируя готовность сдаться. С ужасом посмотрел на замершего на полу напарника: защитный костюм на спине и шее порван когтями гролла так страшно и глубоко! А ведь это самовосстанавливающаяся живая ткань последнего поколения. Даже прямой удар стэка, комбинированный и на полной мощности, не берет ее с первого раза. Она должна заравнивать любые повреждения, а не висеть бессильными, утратившими подвижность нитями.

Йялл замер, вздрогнув. Оглянулся на гролла, уточняя свои ощущения. Прихватил за шею убийцу и коротко, глотая окончания слов, рявкнул:

– Рик – твой вожак. Будешь послушным, как щенок. Или станешь трупом.

Ответа Йялл не слушал. Уже мчался прочь такими длинными беззвучными прыжками, что смотреть на его бег было страшно до тошноты. И не смотреть невозможно…

Когда мама погибала в высотном мобиле, я видел падение, провожал взглядом машину, утратившую способность к полету. Сердце мое – это я тоже помню – сбилось с ритма и замерло. Как показалось – навсегда. Потому что часть меня умерла безвозвратно. Сейчас сердце снова отказалось вымерять пульс как подобает. Во второй раз пережить боль проще – так говорят люди, у них много нелепых утверждений. Нет… Во второй раз труднее. Гораздо труднее. Во второй раз надо приложить все силы, чтобы запустить сердце, позволить жизни длиться в нахлынувшей пустоте. Чтобы принять ответственность и, сжав зубы, счесть боль посильной. Я обязан был все прочуять и предусмотреть: как инспектор, как опытный в мире людей волвек, как сын вожака. Не справился. Непоправимо и страшно, возможно, окончательно… Но прятаться за болью нельзя. Я знаю людей и отвечаю за понимание произошедшего стаей. Всей стаей, переживающей теперь точно такую же боль мгновенной остановки сердца. И нуждающейся в со‑чувствии…

Не пытаясь затормозить, Йялл ударился в торец коридора, пружинисто оттолкнулся и канул вниз, в темноту лестничных пролетов.

Неудачливый исполнитель заказа снова охнул: сразу несколько дверей комнат распахнулись, по следу Йялла заспешили новые тени, беззвучные и стремительные. «Вскочили в чем были», – отрешенно отметил арестованный. Страх парализовал его дыхание: что могло так растревожить сонное общежитие? Нет сомнений, это нечто – из ряда вон выходящее. Уже гудят шаги этажом выше, стонущее рычание мечется затравленным эхом. Проскользнула каплей пота по спине совсем темная мысль: дело плохо, стая в ярости, которую запросто может выместить на двух арестантах… Первую мысль догнала вторая. Как, собственно, он собирался покинуть логово волвеков после смерти айри Витто? Ее бы неизбежно и мгновенно осознали! Трудно привыкнуть учитывать тонкости этого свойства стайных – контакта сознаний… Значит, наниматель обманул? Сдал заведомо?

Сильная рука толкнула в плечо, разворачивая спиной к лестнице. Кое‑как сдержав позорный вскрик, удалось устоять и даже рассмотреть: гролл уже сменил облик, защитный костюм на его коже шевелится, быстро и как‑то даже нервно растекается волнами, полнее облегая новую форму тела.

– Вперед, оба, – мрачно велел Рик, вздернув с пола едва способного осознавать себя арестанта.

– Мы ничего дурного не делали, – прошептал тот, вслушиваясь в растущий переполох и послушно ковыляя к лестнице. – Куда побежал инспектор? Это не мы, слово даю. Что бы ни случилось, не мы! Все это недоразумение, нам сказали только напугать старого айри.

– Не лги, я сейчас не готов спокойно реагировать на фальшь, – на тон ниже рыкнул волвек.

– Хорошо, да, признаю: убить, – шепнул арестант, разобрав в тоне конвоира приговор. – Он не ваш, на ваших мы бы не подписались, не самоубийцы! Слышали и про отслеживание виновного по последнему впечатлению, и про иные ужасы. Мы бы никогда, поверьте, добрый господин… – Говор стал заискивающе‑жалким, сошел на едва слышный шелест: – Что вообще происходит? Нам бы хоть знать, есть ли смысл надеяться… выжить.

– Пока смысл есть, – ответил Рик.

Он открыл пустую комнату, ввел арестованных. Оттеснил к стене, впился взглядом в лица. Недавно ему вернули связь с единым сознанием стаи. И теперь, обретенная снова, она была особенно полна и остра. Боль тревоги, готовой перейти в отчаяние, угнетала. Смятение и гнев давили и лишали способности мыслить логично.

– Кто заказчик? Быстро.

– Знаем только посредника, – сразу отозвался более рослый из арестантов.

Рик оскалился: обычное для этого сорта людей дело – спасает шкуру, подставляя под удар любого иного… Потея и запинаясь, допрашиваемый продолжил:

– Есть выход на него через Среду, есть номер…

– Вот стол. Консоль. Оба изложите все, что знаете, подробно, – велел было волвек, но допроса не прервал. – Лично вы его видели, голос слышали? Рядом стояли?

– Да, сегодня в баре на набережной.

– Это хорошо. – Рик даже чуть улыбнулся, точнее, растянул губы, блеснув зубами. – Я напрямую считаю полный образ. Это больно, вторжение в закрытое поле… Но не помрете, к утру очнетесь. И сами пойдете сдаваться в инспекцию. Или сбежите отсюда, предоставив мне право охотника.

Голос прозвучал тускло, без выражения. Рик сообщал о неизбежном, не пугал и не угрожал. Ему поверили. Более рослый человек первым застонал, когда ладони волвека оплели его голову и сознание угасло в мучительной боли того, что стая называла изъятием и относила к числу запрещенных приемов работы с сознанием. Тело сползло по стене. Рик шагнул к замершему в ужасе второму не вполне добровольному донору мыслеобразов.

– Но мы и так все скажем, слово даю, жизнью клянусь… Зачем? – зашептал тот, пятясь вдоль стены к окну.

– Некогда, – коротко отозвался волвек. – Мы не ощущаем сознание вожака. Это совсем особый случай. Во второй раз он подвергся нападению в Академии… и позитивного прогноза у меня нет.

Еще одно бессознательное тело Рик бережно уложил на пол, посидел с полминуты, прикрыв глаза и осваиваясь с грубо выдранными из чужой памяти данными. У двери возникло движение. Сознание своего, стайного, влилось в процесс размышлений. Айри Йур смотрел в пол слепыми глазами и пытался разглядеть то, что происходило в баре на набережной минувшим днем.

– Рядом с ними не посредник, – тихо и уверенно сказал он. – Человек просто говорит то, что ему велено. Нет нужных эмоций. Пустышка, актер.

– Да, переговорник в ухе, – кивнул Рик, удобнее усаживаясь на полу и обнимая голову ладонями. – Других проверяю. Как же люди невнимательны… Напитки они помнят, а тех, кто их пил, нет!

– Слева от двери, – заинтересовался айри. – Они видели отражение в стекле. Я плохо помню себя, но это лицо мне когда‑то было знакомо… Только моложе. Давно. Он из людей, покопайся в моем сознании. Наверняка есть хоть шлейф, если не сама память. Запахи, эмоции, обрывки общих для нас тем…

– Удачно. – На сей раз Рик улыбнулся широко, по‑звериному. – Для опознания и настройки мне, пожалуй, хватит. Сядь, это не быстро, фрагмент полустертый… втроем мы, Горры, сняли бы его мгновенно. Увы…

Айри виновато кивнул. Он уже знал историю ранения двух братьев Рика. Сел на пол, типичным для стайных жестом положил правую ладонь на лоб принимающего образы, левую – у шеи, ближе к затылку. Рик повторил движение, оба замерли в сосредоточенности общего поиска.

– Он в Гирте, – не без удовольствия отметил Рик минутой позже, опустил руки, усмехнулся холодно и нехорошо. – Улик у нас нет. С точки зрения людей, это будет нападение.

– «С точки зрения людей», – передразнил Йур, осторожно массируя затылок и морщась от боли. – Глупости. По их законам и по законам айри мне всего десять лет. Я ведь не помню прошлого, юридически я ребенок. Могу безнаказанно нападать на кого угодно. Это мы ему и объясним, если потребуется… пугать.

– Ты уже в норме?

– Бегать пока что вряд ли способен, но, держась за плечо, до мобиля добреду, – пообещал Йур. Охотно навалился на подставленное плечо, встал и двинулся к выходу, шаркая и спотыкаясь. – Рик, как же мы все упустили такое? Я спал, ничего не заподозрил, ни сознания чужого, ни движения… Меня вырвала в явь Сати, я слышал ее боль и побежал сюда, она переживала за тебя, надеялась на лучшее. Странное было эхо, меня прямо оглушило. Прошлое зашевелилось. Рик, я ведь не хочу вспоминать себя, понимаешь? Уже восемь лет мне замечательно уютно в стае, я боюсь думать о прежней жизни. Это плохо, каждый стайный обязан увидеть и принять свою тень… Но моя, может статься, слишком велика. По вашим меркам, я арра, мне не полагается считаться взрослым.

– Хватит подгонять себя болтовней, – буркнул Рик, усаживая айри в кресло мобиля. – Добрались. Отдыхай. Зверем себя чувствую… троих выпотрошил. С кровью память деру, мерзко‑то как… И по‑иному нельзя.

Рик нащупал аптечку и ввел напарнику стимулятор, затем обезболивающее. Препарат, повышающий чуткость восприятия внешних сознаний, к лечебным не относился, однако всегда присутствовал в наборе: тоже для экстренных случаев. Его Рик принял сам. Рухнул в кресло пилота, отключил автоматику, вошел в режим слияния с мобилем. Машина поднялась на несколько метров и зависла, неуверенно поводя носом, словно вынюхивая курс. Йур со‑чувствовал по мере сил. Придя к общему пониманию верности направления, волвек бросил мобиль вперед, не задумываясь о перегрузках. Тот, на кого наконец‑то удалось достаточно четко настроиться, нервничал. Даже, видимо, спешил. Позже, когда распадется общность сознаний и угаснет случайно всколыхнувшаяся память Йура, станет невероятно трудно найти врага, а скорее даже – невозможно…

Через пару минут Рик не сомневался: преследуемый находится в мобиле, летящем вдоль русла Карниссы на восток. К заповеднику? Волвек счел предположение интересным и подправил курс, ориентируясь на мысленно проложенный маршрут чужого мобиля. Йур завозился в кресле, зевнул: прошла первичная реакция на лекарства. Боль улеглась, осталась незначительная сонливость. И слабость, но с этим можно мириться.

– Прими управление, – попросил Рик. – Хочу трансформироваться. Гроллом я его полнее чую. К тому же я намерен брать его теперь же, в полете. Так что советую заранее задействовать аварийный комплект на случай разгерметизации.

Йур молча исполнил рекомендации. Скоро маска оплела лицо полностью, и подача воздуха переключилась на резерв мобиля. Гролл уже топтался в неудобном для него кресле, поводил плечами, помогая костюму настроиться и приспособиться. Системы контроля вели преследуемый мобиль, уже опознав его тип – высотный, ограниченной серии, имеющей дополнительную защиту. Йур удивленно нахмурился: такие имеются в распоряжении членов Большого Совета, их помощников и равных по статусу лиц…

Гролл заворчал, предлагая увеличить высоту полета и скорость. Когтем сорвал ограничитель и рыкнул повторно, идентифицируясь в системе и подтверждая право на активный аварийный режим. Да, мобили стаи не выглядят модно. Их цвет тускл, форма груба, штатные летные качества не впечатляют. Про нештатные людям никто не рассказывал. Зачем? Стая без крайней нужды не выводит мобили в аварийный режим. За все время их эксплуатации ограничитель срывали считаное число раз.

Гролл, щетиня загривок, следил за пятнышком преследуемого мобиля, еще недавно похожим на мелкую муху, но уже разросшимся до размеров шмеля… птицы… полностью опознаваемого силуэта мобиля…

– Вскрывать люк на такой скорости – безумие, – одними губами шепнул Йур. Шевельнулся, ловя совет гролла. – При высокой защите его мобиль обязательно уйдет в автоматический режим безопасной малой высоты, снизит скорость. Я аккуратно прижму сверху. Справлюсь, для беспамятного ребенка я неплохой пилот, это еще на Хьёртте заметили. Видимо, старый навык сохранился.

Днище мобиля опасно чиркнуло по обшивке преследуемой машины. Гролл одобрительно вздохнул: напичканная автоматикой дорогая людская конструкция повела себя штатно. То есть выбросила в Среду полный набор сигналов бедствия и резко нырнула вниз, к воде. Рик не сомневался: сейчас перед стонущим от бессилия пилотом оттенками радуги переливаются обозначения автоматических режимов, запрещающих вмешательство. Люди верят технике больше, чем себе. Люди знают свою слабость: они склонны паниковать и делать глупости в нештатных режимах. Среди них мало профессионалов в пилотировании… Именно поэтому понятия аварийного режима у мобилей стаи и мобилей людей совершенно различные. У первых предоставляются дополнительные возможности управления пилоту, у вторых – исключаются и основные.

Гролл порадовался своей предусмотрительности: надел для засады у дверей Витто костюм высокой защиты. В таком прыгать можно на очень значительных скоростях. Глаза защищены, морда в двойной броне живой ткани, дыхание переведено на замкнутый цикл – от резервов организма, что для гролла вполне естественно и не трудно. Остается проверить синхронизацию с Йуром, выделить часть сознания под поток данных систем управления мобилем, начать прием точных сведений по положению противника, скорости, курсу.

Люки скользнули вперед, Рик оттолкнулся и прыгнул в проем. Мобиль, идущий ниже, даже не сделал попытки увернуться и стряхнуть врага с крыши – автоматика не ощутила угрозы… Когти взвизгнули по броне обшивки, утвердились в едва приметных щелях. «Дизайн последнего сезона особенно хорош для гролльей атаки, – прикинул Рик. – Много плавных линий, но есть и удобные резкие грани, выступы. Остекление салона панорамное…» Между тем давно известно: все материалы, используемые производителями мобилей, легко поддаются когтям гролла, особенно прозрачные. Рик ударил по куполу сведенными в щепоть когтями правой передней лапы и ощутил подушечками стоп звук сирены, заставивший вибрировать обшивку. Малейшая щель – это разгерметизация, то есть немедленная аварийная посадка. Прозрачная крыша под лапами резко канула вниз, гролл заскреб когтями по обшивке, сориентировался, оттолкнулся – и в один прыжок повис на краю люка родного мобиля. Йур тоже пикировал, точно отслеживая движение противника до самой посадки.

Обе машины замерли на обширной песчаной отмели. Вода в реке переливалась ртутным серебром поздней ночи. Сова ухала вдали, возмущенная вторжением чужаков. Летучие мыши пищали, изучая странное явление. Гролл спрыгнул в траву и пошел к мобилю врага. Темный, как ночь, и текучий, как ртуть.

Люк перед ним открылся. В ярком свете салона, стараясь рассмотреть тьму за пределами конуса света, опасливо щурился довольно бледный человек. Стараясь скрыть дрожь руки, он щелкнул браслетом опознания. Объемная проекция личной карты возникла в воздухе. «Тром Диккер, приоритет высший, арест только при наличии санкции генерального инспектора», – значилось в галокубе.

– Вы ответите за это чудовищное нападение. – Холодное бешенство удалось человеку почти достоверно. Он привык к власти и верил в свою защищенность. Кроме того, твердо знал: улик нет, и даже допрос – еще не арест и даже не задержание. – Покушение на убийство, исполненное группой лиц по предварительному сговору. С отягчающими обстоятельствами: я координатор Большого Совета, о вашем преступлении уже оповещена инспекция. Я требую…

Гролл нырнул в мобиль, не слушая чеканно‑ровную речь, все хуже маскирующую страх и сомнения. Вон как они прорываются – привизгом, одышкой, запахом пота, хрипотой… Лапа с выпущенными когтями наотмашь ударила по консоли управления. Звук получился длинный – сперва хруст, потом веселый перезвон осколков. Человек подавился словами и замолк. Теперь он смотрел на Йура, замершего у люка. Без сомнения, узнал. И остался не рад своей памятливости. «Значит, – прикинул Йур, – и правда прежде были знакомы. Вряд ли по легальным и светлым поводам, раз воспоминание о них вызывает хмурость и смятение».

– Первый вопрос, – негромко выговорил айри. – Мы знаем о планах уничтожения ан‑моэ Витто и вожака Даура. Кто еще в списке?

– Как вы…

– Рик не хочет потрошить ваше сознание, я тоже, я этого почти не умею, – так же ровно предупредил Йур. – Принуждение к правде может довести вас до слюнявого слабоумия. Но мы торопимся. Это последняя ваша добровольная попытка дать ответ. Полагаю, вы намерены убрать тех, кто знал о вас и мог выдать. Они в заповеднике?

– Вы меня за дурака держите? Волвеки не читают мысли, – презрительно бросил Тром.

– На это вы и рассчитывали, давая широкие и бессмысленные, по сути, полномочия инспектору Йяллу… Полагали, он никого не найдет при беглом изучении персонала ведомств. А он нашел, потому что эмофон и образы волвеки берут в точности, – не меняя тона, сказал Йур. – Больше попыток дать не можем, заранее приношу извинения. Боюсь, позже вы меня уже не поймете, господин Тром Диккер.

Гролл навалился лапами на плечи координатора. Человек обмяк, ссутулился и мелко закивал. Йур прищурился: то ли играет внутренний слом, то ли согласен сотрудничать… Точного понимания нет – его мог бы дать лишь Йялл со своим опытом, но Йялл далеко и занят. Надо решать самому. Рик брезгливо повел плечами. Человек… Нет, всего лишь людь, как говорят дети стаи. Ловкий, гибкий, весь извернутый, фальшивый насквозь. Поди прочти его, когда он сам в любой фразе находит несколько вариантов звучания смысла.

– Ну хорошо, я готов вас выслушать, – сменил тон координатор. – Видимо, у вас есть причины для столь неадекватного поведения… Вожак, надеюсь, здоров?

На сей раз в голосе прозвучал искренний интерес. Гролл шевельнулся, в его пасти заклокотало рычание рвущегося наружу бешенства. Такой вопрос – уже признание в подготовке покушения… Йур кивнул Рику:

– Не спеши. Может, я и не помню себя, но я все же айри. У нас, видимо, от рождения эта вот двусмысленность в душе сидит… Нельзя его убивать, втяни когти: мы пока не уверены, что он – последнее звено. Требуется разобраться до конца в происходящем. Видишь, он пытается получить сведения. Он еще изворачивается, но уже сдался и борется за снижение меры виновности.

– Прекратите мне угрожать и выдвигать беспочвенные обвинения!

– В списке на ликвидацию есть имя вашего начальника, главы Совета? – не теряя спокойствия, задал новый вопрос айри.

– Да как вы…

– Как смеем или как справимся? Отвечаю на второй вопрос: сдвоенным сознанием сканируем на предмет достоверности слова и тональность эмофона, – охотно пояснил Йур, щурясь от едва сдерживаемой злости. – Его имени нет, поняли. Он участвует в заговоре? Тоже нет, ответ однозначный. Сколько имен в списке на уничтожение? Два?.. Понял, больше. Три? Четыре? Видите, не так уж сложно быть правдивым. Двоих я сам назвал. Окажите мне ответную любезность, добавьте оставшиеся имена – и мы доставим вас в заповедник. Живым и здоровым.

– Им уже не требуется ваше дознание, – истерично выкрикнул координатор, теряя остатки своей напускной уверенности. – Я лечу в заповедник, потому что получил сообщение. Я лечу туда как официальное лицо! Я уже почти глава Совета, ведь произошедшего сегодня моему шефу никто не простит… Сколько лет подготовки, сколько средств, труда, тонких альянсов и грубых интриг, гениальных в своей сложности комбинаций! Почему совершенный план обрушили два идиота? Инфантильный беспамятный недоайри и зверь, умеющий лишь рычать. Вы оба – меньше чем грязь под ногтями! Вы ничто… Таких и в расчет‑то не принимают!

Координатор рассмеялся, истерика набирала силу, гнула его, ломала. Скрываемое много лет теперь выходило на свет – с криком, с пеной на губах… Гролл скалился, тонкие нити его зрачков едва обозначались в темной радужке: Рик все же вмешался в часть сознания, именуемую стайными закрытым полем, растормошил отчаяние и боль амбициозного игрока, утратившего все в одном шаге от заветной цели…

– Столько сил, – хрипло твердил человек, уронив голову в ладони. – Столько лет… Я служил ему, он не сомневался в преданности. Я превозносил его идиотский неосуществимый и преступный план, в котором люди ценились меньше пыли. Я восхвалял его мудрость. Так было сначала, но потом уже он служил мне! Он, ослепленный самовлюбленностью ан‑моэ… Я понял свою силу и чужую слабость. Людям не нужны инородцы. Мы будем успешны без вас. Мы получим все знания, ресурсы и власть. Надо лишь проявить волю. Взять на себя ответственность. И я решился! Зачем нам драконы, помешанные на избранности? Пусть убираются в горы, если уцелеют. Их мало, они устарели, они пустая оболочка, мы их уже проглотили и прожевали. Зачем нам стая, лишающая смысла и притягательности главные стимулы развития человечества – конкуренцию, лидерство, желание получить награду… Мы не развиваемся из‑за вас! Я дал бы людям больше, чем они имеют теперь. Жесткость. Естественный отбор, выдвигающий на лидирующие посты сильных. Оправданное неравенство, создающее точки роста и здоровое расслоение общества, ставшего в последнее время слишком уж однородным…

Рик, успевший сменить облик, хмыкнул, покачал головой и буркнул под нос:

– Называют нас дикой стаей! Сами жрать друг дружку готовы… сырьем.

Он резко повернул человека лицом к себе и обхватил его голову ладонями. Тром Диккер вскрикнул и обмяк.

В глазах координатора плясал бешеный огонек пьяного, нездорового азарта. Мечта о власти не угасла, ее очарование делало боль поражения еще ярче. Рик мрачно взрыкнул. Люди… Есть среди них и такие: желающие пожрать все, ненасытные. Свою жажду они гордо именуют ответственностью, а свой эгоизм – проявлением воли. Теряют ориентиры и перекраивают во имя цели все – логику, мораль, устои, закон. Бесконечное «я», не готовое считаться с «мы» всей планеты, миллиарда соплеменников. Дай такому власть, неограниченную – и мир взорвется, рассыплется в мелкие осколки. «Я» охотно утверждается на крови и костях «мы». «Я» в людском болезненном варианте гиперразвития – это жесточайшая диктатура. Хотя люди упрямо называют стайное «мы» несвободой. Что с них взять, может, со временем поумнеют? Рик Горр поморщился от отвращения и погрузился глубже в темную затхлую жадность гаснущего сознания. Координатор не врал, он был центром собственной вселенной, он не служил никому, цепочка поиска лидера заговора замкнулась. Сейчас это уже не подлежало сомнению.

– Не перестарался? – насторожился Йур.

– Только убедился, что он служит самому себе, не имеет еще одного заказчика выше, неизвестного нам, – тихо и устало отозвался Рик. – Закончил. Полагаю, на сей раз у нас в руках нужный… людь. Летим в заповедник? Там, судя по всему, имеется два трупа.

– В Академию, – покачал головой Йур. – Трупы могут ждать сколь угодно долго, а вот вожак… Я до сих пор его не ощущаю. Чудовищно пусто. Рик, мне до нынешней ночи казалось, что к волвеку подкрасться невозможно. Тем более в Академии, где стайных много и общее сознание живет в полную силу.

– Люди умеют делать гадости, – грустно отозвался Рик, взваливая на плечо безвольное тело координатора. – Очнется – выясним, что он придумал против нас. Риан опасался чего‑то подобного… Но не сегодня. Слишком все быстро случилось. О сроке прилета вожака знали единицы. Утечки информации не было. Мы с Йяллом у комнаты Витто караулили просто на всякий случай – опасались коварства ан‑моэ Йенхо. Мы так привыкли считать его главным заговорщиком…

– Тром Диккер входил в узкий круг осведомленных и не нуждался в краже сведений, – нехотя согласился Йур. – Ты можешь пилотировать? Я бы немного отдохнул. Страшное чувство это общее одиночество без Даура.

Рик положил ладонь на лоб айри и попробовал снять часть боли. Йур расслабился, даже задремал. Волвек дрогнул уголками губ. Он помнил прошлое одиночество. Тридцать лет назад, когда канул в море мобиль вожака. Даур долго был без сознания, и вся стая ощущала отчаяние безысходности. Нельзя ничем помочь, и так делается все возможное. Остается лишь ждать… Сейчас – легче. Он, Рик Горр, научился основам самодостаточности. Он способен осилить одиночество и знает: делать надо не только посильное, но и все остальное, невозможное. Искать врага, отдавать силы лечению, даже если ты не снавь и не врач, верить в лучшее вопреки и наперекор. Этому их научил в значительной мере сам вожак, выживший в прошлый раз и построивший новую семью. И Йялл, само собой, тот, кто ушел и унес боль… Рик поморщился, ввел себе стимулятор. Ночь обошлась недешево. Обрывки чужой памяти, вырванные против воли допрашиваемых, наполняли душу мутноватым затхлым душком людской чуждости. То и дело перед внутренним взором вспыхивали картины, оживали звуки и запахи.

Бар, вкус крепкого алкоголя. Алчный взгляд одного из людей, ощупывающий во всех подробностях перстень на пальце собеседника. Целый клубок мыслей о цене этого нелепого сокровища, статусе его владельца – и зависть, удушающая жажда обладания, темная злоба собственной несостоятельности… Непонятно. Мерзко. Дико.

Мобиль координатора. Полет над набережной и упоение грядущим величием. Одно слово – и будут смещены с постов неугодные. Простенькая интрига, подтасовка фактов – и обрушится репутация врагов. Он возглавит Совет. Власть пьянит сильнее спиртного. Быть вожаком людей – значит, владеть миром и распоряжаться его ресурсами. Брать без счета и забыть само слово «оплата».

Волвек тяжело вздохнул и потер виски. Непонятно. Все у людей непонятно. Слова одинаковые, смысл совсем разный. Вожак в стае не берет – он отдает… А уж состоятельность, оцениваемая нелепым камнем на пальце, – что это такое? Особенно в сравнении с уважением семьи, правом внести лепту в развитие общей памяти расы, радостью интересного дела. Окончательно непостижимо, почему человеки знают и принимают настоящий смысл слов, а люди – нет? Да ладно бы не принимали, но зачем навязывать свой? Их ведь никто не заставляет вступать в стаю и жить по ее закону. Скорее наоборот, ограждают по мере сил от осознания несхожести. Именно поэтому вожак строго запретил считывание образов без согласия донора. Дал понять, что люди будут напуганы этим даром стайных. Впрочем, теперь неважно. Кто знает, сохранится ли хотя бы до рассвета у стаи способность принимать людей с их искаженным смыслом слов и понятий и будут ли завтра существовать города волвеков на Релате… Рик осознавал общий гнев и темное, спрессовываемое в стену отчуждения, отрицание мира людей.

Стая приняла случай тридцатилетней давности как ошибку. Стая не отвернулась от соседей и уступила Йяллу Трою право в одиночку искать ответы на вопросы, важные всем и каждому. Во второй раз вряд ли волвеки пойдут на подобное. Уже отчетливо опознается решение, оно созрело и сделалось окончательным, общим и обязательным. Самое позднее через два часа ни одного стайного не останется в мире Релата, потому что сейчас волвекам не до людей.

Мобиль снизился и сел на знакомой площадке у главного корпуса. Рик этого не заметил, поглощенный зрелищем поистине необычным. Совсем рядом огромной каплей росы серебрился купол защитной оболочки «Инки». Длинная очередь шевелилась и двигалась от края поляны до кромки маскировочного поля. Один за другим волвеки исчезали в нем. Молча, сосредоточенно, не оглядываясь. Вот очередь замерла. «Инки» взмыл ввысь и исчез. Никто не ушел – волвеки стояли, смотрели в небо и ждали возвращения корабля. Рику стало окончательно жутко: неужели он прав и стая уходит? Совсем, безвозвратно… Толкнув ладонью в плечо, волвек разбудил Йура.

– Охраняй нашего арестанта, – быстро велел он. – Я должен понять, что происходит. Нельзя ведь так вот…

Рик оборвал себя на полуслове. Он и сам точно не знал, как следовало завершить фразу. Нельзя уйти? Так ведь и оставаться невозможно. Нельзя уйти так ? А как уходят? Общее настроение стаи все полнее вливалось в сознание и не вызывало отрицания, протеста, даже незначительного несогласия. Не было в сознании волвеков гнева или озлобления. Имелось иное: стремление вернуться домой и стать единым целым во имя надежды. Еще у стаи имелся тот, кто сформировал новую идею. Рик удивленно дрогнул бровью и сорвался с места.

Бежать приятно. Чужие мысли облетают шелухой, усталость ночи остается позади, смятая и растоптанная. Через поляну, в узкую щель очереди, расступившейся и пропустившей все так же молча…

Йялл Трой сидел в кабинете директора Ялитэ. Рик с первого взгляда успокоился: выглядел сын вожака сосредоточенным и очень, прямо‑таки чрезмерно спокойным. Отчаяния в нем не было. Только тяжесть бремени общего сознания. Рядом с сыном Даура сидел Тимрэ, молчал и со‑чувствовал, помогая сохранять сознание ясным. Получалось вполне удачно: двигался Йялл ровно, смотрел внимательно, слушал без рассеянности… Оба директора говорили, глава Совета, живописно зеленый от обилия плохих новостей и непривычного для себя непонимания общей картины, убито молчал.

– Абсурдное решение, – вышагивал по кабинету Ялитэ. – Йялл, вы не можете сейчас уйти! Это будет истолковано…

– Толкование – ваша проблема, она не касается стаи, – отозвался Йялл. – Мы не уходим. Я уже объяснил. Мы должны вернуться на Хьёртт, вся стая полностью. И волвеки, и человеки. Однажды нас услышали, и все удалось. Мы оставляем вам своего представителя, не надо ждать большего.

– Удалось? Вы про тот странный эксперимент полуторавековой давности, сохранивший жизнь Эллара и Юнтара, сделавший их айками? Или про своего мифического великого гролла? Дикие суеверия, поощряемые самым безответственным образом! Да, тяжело принять худшее… Но ведь нелепо спорить с данными медицинского заключения, – виновато выдавил второй директор, человек. – Он в коме, искусственно вызванной снавями. По сути, необратимой. Мне очень жаль, но есть разница между восстановлением тканей и глобальным…

– Это займет по времени всего неделю. – Йялл с некоторым сочувствием глянул на главу Совета. – Я благодарен за понимание. За согласие предоставить нам «Иннар» в полное распоряжение на указанный срок. Я буду еще более признателен, если инспекция обеспечит режим непосещения для наших опустевших городов. Временно опустевших.

Рик краем глаза различил за окном стремительное снижение «Инки». Понял: очередь волвеков скоро снова задвигается. И сам он уйдет, шагнет через тонкий полог защитного поля, одним из последних.

– Рик, что выяснил? – спросил Йялл, отворачиваясь от директоров.

Я научился за годы жизни на Релате быть одиночкой, поддерживать ровный и удобный эмофильтр. Я полагал, что одиночество вне стаи – страшнее всего иного, что самодостаточность – вершина развития… И был, по сути, лишь в начале пути. Вершина – это удел вожака. Бремя, тяжесть которого нельзя сбросить, ведь боль стаи – это и твоя боль. Одиночество, с которым нельзя расстаться, ведь вожак – Первый, он советует и со‑чувствует, а значит, сам является преемником‑одиночкой. Не зря еще Лайл Энзи сформулировал правило: постоянный вожак стаи обязан иметь семью. Люди не поняли. Даже волвеки не смогли оценить мудрости этого условия. Не вожак несет полное бремя, одиночку оно согнет быстро, состарит до срока, раздавит. Бремя ложится на семью. Общее «мы» встает глаза в глаза с личным «мы». Таков закон стаи. Сейчас я сполна понимаю его, не находя места в душе даже для личной боли. Стая поглощала и смяла мое «я». Спасибо Тимрэ – сидит рядом, настраивает и поддерживает. Тимрэ – айри, знавший еще Лайла, живший в свободной стае всегда. Для него весь род волвеков – семья, как и для Витто. И потому быть вожаком пока что посильно.

Рассказ о событиях ночи при немногословности Рика Горра уместился в несколько коротких фраз. Глава Совета с истеричностью в голосе рассмеялся, дослушав. Сжал подлокотники кресла, протер руки смятым платком:

– Мы готовы были еще вечером обвинить айри во всех бедах мира… уже форматы наказания обсуждали! Оказывается, сами не лучше. Я знаю Трома Диккера без малого тридцать лет. Всегда был в курсе его чудовищной амбициозности, но полагал ее полезной для дела и допустимой… Более того, мне сообщали о контактах координатора и одного из ан‑моэ, твердили про избыточный интерес Диккера к архивам Академии. Я виновен в произошедшем, поскольку не имел права быть слепым и глухим… Но я не могу даже уйти в отставку, как хотел бы, то есть прямо теперь.

– Значит, осознали смысл слова «власть» в понимании волвеков, – усмехнулся Йялл. – Вы отвечаете за Релат и не отказались от ответственности по малодушию… А я пока что отвечаю за стаю. Надеюсь, это ненадолго. Но как бы все ни сложилось, мы вернемся. Я вожак и обещаю это.

– В качестве директора Академии и представителя Большого Совета я хотел бы получить место на корабле, – довольно резко потребовал Ялитэ. Вздохнул и более спокойно добавил: – Мне неприятно думать, каково теперь приходится Фьену Бо. Релат давно забыл, что такое большие волнения. И хорошо бы не вспомнил этого… Необходимо сохранить хотя бы видимость взаимопонимания и общности.

– Тот парнишка, новостник, задавший отцу вопрос про погоду, – задумался Йялл, признавая правоту слов директора, – вы его знаете?

Ялитэ кивнул, не удлиняя объяснение словами.

– Его тоже приглашаю, пусть сообщает в Среде то, что сочтет нужным. Полагаю, мы обсудили неотложное. Через неделю увидимся. Надеюсь, я снова буду всего лишь шеф‑инспектором…

Йялл встал, чуть поклонился и пошел к двери. Тимрэ следом, за ним Рик. Он шел и с холодком беспокойства ощущал, как капля за каплей, сознание за сознанием пустеет Релат. Один за другим уходят на орбиту высотные мобили, способные самостоятельно достичь «Иннара» и шлюзоваться. Возвращаются, забирают новых пассажиров: человеков, айри и волвеков, уходящих без оглядки, бросивших все дела, не успевших переодеться и захватить самые необходимые вещи, даже просто заглянуть домой.

– Люди молодцы, – тихо отметил Йялл, пристраиваясь в конец очереди ожидающих «Инки». – Без всяких глупостей с их неизбежным формализмом дали согласие на использование двух годных к полету модулей, «Эйма» и «Янды», хотя во втором силовая установка в стадии монтажа. Я не рассчитывал на столь полную поддержку.

– Не винишь людей ни в чем? – удивился Рик.

– Всех из‑за одного выродка? – грустно уточнил Йялл. – Нет, конечно. Себя виню. Я прожил чуть ли не всю жизнь на Релате, работал инспектором. И не усвоил важного: в мире людей нельзя пренебрегать системами безопасности для первых лиц. Немыслимо вести следствие, имея в сознании мотивы личной мести и опираясь на домыслы… Я искал виновника гибели матери среди айри. Я заранее назвал себе его имя, сведя дело к розыску исполнителей и улик… Но Йенхо уже более часа мертв. Странная ситуация. И вполне логичная, увы. Йенхо был слишком слаб для настоящего заговора. Его переиграли. И кто? Люди, читаемые нами без труда… Люди, которые не относят нас к разряду дикарей и мутантов, в отличие от закованных в свои предрассудки и традиции старших айри. – Йялл низко, коротко рыкнул. – Моя вина. Знал, насколько мы по‑разному понимаем одни и те же слова. Но все же не выучил язык людей во всей его подлости. Власть для них слаще клубники!

– Йялл, – осторожно, почти виновато, позвал Рик. – Что все‑таки произошло?

– До конца механизм нападения не знаю, – тихо отозвался вожак, наблюдая, как снижается в очередной раз «Инки». – Риан занимается. Он пока что не летит на Хьёртт, обещал все тут выяснить и помочь старшему инспектору Борху, которому отдано дело. Но в целом… Ночь сплошных нелепостей и ошибок, Рик. Люди сочли, что могут обмануть наше чутье при помощи современных технологий, хотя те же живые ткани последнего поколения производят исключительно на Хьёртте. Мы сглупили еще сильнее. Уверовали, что с помощью технологий наше замечательное чутье нельзя обмануть.

Йур подошел и встал в общую очередь. Сообщил, что высокопоставленного арестанта передал инспекторам. Почти сразу прибежала, сонно и испуганно вздрагивая от озноба, Лорри. Вцепилась в широкую ладонь Йялла и стала сбивчиво твердить, что все непременно обойдется. Хотя по беспорядку в эмоциях ясно: она толком не знает о причине ночного переполоха. Только осознает серьезность ситуации и видит боль в глазах волвеков.

«Инки» ушел в светлое утреннее небо. Рик обшарил взглядом очередь. В ушах звенела нарастающая пустота. На Релате стайных осталась ничтожно мало: одна горсточка, все на этой вот поляне.

Глава четырнадцатаяДень всеобщего одиночества

Солнце нового дня все ярче разгоралось на востоке, за спиной, и тем самым сгущало тень, сбегающую по песку пляжа от ног к самой воде. Риан рассматривал контур тени, упрямо не желая взглянуть на море. Он чувствовал себя бесконечно старым. Только айри его возраста доступно такое окончательное ощущение победы времени над смертным.

– Как глубоко нырнул в самоуничижение? – негромко уточнил Дан, пристраиваясь на камень рядом. – Может, пора разворачиваться и выныривать?

– Чувствую себя бесконечно глупым, слабым и неспособным изменить очень важное, – ответил Риан. – Я должен был рассмотреть и понять давным‑давно…

– …но так и не понял, – с отчетливой насмешкой завершил фразу Дан. – Я тобой недоволен, ученик. Требуется всего лишь, образно говоря, регулярно чистить русло ручья. Но ты с упрямством поистине нечеловеческим пытаешься спасти каждого муравья, унесенного потоком.

– Как можно считать муравьями…

– Пока ты возишься с этим муравьем, – продолжил мысль Дан, – река создает запруду и разливается, уничтожая весь муравейник. Грозит с головой накрыть тебя, горе‑спасателя. И не хмурься. Даже я, именуемый без моего согласия и ведома Великим драконом Релата, не могу уследить за всем. По счастью, всемогущество мне неведомо. Хотя однажды я попробовал взять на себя больше, чем следовало. Итог ты знаешь.

– Фактическая смерть, гибель всех снавей мира того времени и угроза глобального природного катаклизма, – негромко перечислил Риан. – Но я‑то не Великий. Я всего лишь старый айри. Разве я не имею права на привязанности? Даур – мой лучший ученик последнего века.

– Именно пытаясь помочь ему одному, ты и поставил его на грань гибели, – без тени жалости отметил Дан. – Ты уделял много времени его семье. И не следил за… запрудой. Хочу напомнить тебе слова пожилого неглупого айри. Он сказал, что считает себя одним из самых несвободных существ Релата. Ответственность оставляет мало времени на привязанности. Увы. Будь мир проще, он показался бы тебе скучным. А такой как есть – он жесток, не прощает ошибок и не дает вторых попыток. Изволь прекратить это безобразно выглядящее самоуничижение. Твой очередной любимчик Борх падает с ног от усталости, пока ты взглядом прибиваешь тень к песку. Твой обожаемый Фьен Бо не спал двое суток, пока ты бессмысленно распыляешь время! Иди и работай.

– Да, учитель.

– И не смей всерьез списывать ошибки на старость, глупость и дурное зрение. Легче не станет. – Глаза Дана блеснули лукавством. – Точно говорю, сам пробовал.

– Дан, в виде исключения ты не мог бы его…

– Нет. Судьба вожака стаи находится в лапах стаи. За нее, как и за весь Хьёртт в целом, я не отвечаю, там верят в великого гролла.

– Но может быть…

– Всякое может быть, – шепнул в самое ухо голос Дана.

Риан сердито качнул головой, осмотрел пустой пляж. С долей раздражения подумал: сам ведет себя с учениками не лучше. Полагает, что высказался вполне внятно и тяжесть неполноты понимания есть вина ученика, а достижение полноты – его же работа… Пожилой айри прикрыл глаза и сосредоточенно замер. Нельзя отрицать: Дан прав. Жалеть себя нелепо. Надо думать о других. Надо хотя бы теперь восстановить точную и полную картину произошедшего ночью. Еще можно позволить себе тихо гордиться Йяллом.

Мальчик вырос… Ни единой попытки обвинить и обличить. Прибежал одним из первых. Заглянул в комнату. Не позволил себе ни одной опрометчивой мысли. Одернул стайных, запутавшихся в мешанине отчаяния, боли, пустоты, даже страха и порожденного всем этим гнева. Волвеки прибегали один за другим, вслушивались в уверенность Йялла, кивали – и говорили неизменное, сформулированное еще полтора века назад: «Да, старший». Два слова, означающие принятие главенства мнения. Стая осознала в считаные минуты: именно Йялл Трой теперь знает, что надо делать и как.

Гибель вожака для сообщества волвеков – тяжелый удар. Однако же еще в неволе, когда айри считали этот вид своим материалом для опытов, стая выработала систему выживания. Смерть или тяжелое увечье вожака вожаков запускает так называемый общий поиск. Сознание стаи сплачивается и внимательно изучает лидеров второго уровня. Ищет того, кто не поддался панике, отчаянию, гневу. Выбирает самого полезного и сильного для преодоления трудного времени. Чтобы потом, пережив худшее, дождаться выздоровления любимого вожака или избрать нового, уже постоянного.

Риан встал с камня, развернулся лицом к востоку и попробовал улыбнуться солнцу. Утро существует для того, чтобы все живое сполна осознало жажду жизни, склонилось перед ее могуществом, требующим двигаться вперед, оставляя в прошлом боль, утраты, сомнения, ошибки. Нет, не забывать. Скорее уж признавать и учиться, снова видеть в мире хорошее, светлое и важное.

– Это был трудный урок, – шепнул Риан пустому пляжу. – Собственно, я давно знаю, что любое вмешательство сильных должно оставаться по возможности… слабым. Интересно, каково было тебе, Дан, когда снави дружно предпочли родному Релату холодный и необжитой Хьёртт? Каково было решиться предоставить людям полную свободу ошибаться и расплачиваться…

Пожилой айри вздохнул, прислушался к ветру – Дан, само собой, не отозвался. Улыбнувшись уголками губ, Риан зашагал к парку и по путанице его аллей – к зданию, отведенному для проживания высоких гостей Академии. На поляне роем ос копошились, взлетая или высматривая место для посадки, рыже‑черные служебные мобили инспекции: серебряные с черным – курьерские, Большого Совета, солидно‑серые – координаторов провинций. Суета носила отчетливо панический характер. В сторонке, окруженный широкой полосой свободного места, занять которое никто не решался, замер невзрачный мобиль волвеков, пригнанный вчера вечером и предназначенный для передвижений вожака Даура по Релату…

Молоденький парнишка в темной форме инспекции с двумя золотисто‑рыжими нашивками стажера второго уровня кивнул Риану, вежливо поздоровался, опознав и без лишних формальностей пропустив за оцепление. Помолчал, пристально глядя в затылок и не решаясь окликнуть. Риан сам обернулся, вопросительно изогнул бровь.

– Они вернутся? – шепотом выговорил стажер‑инспектор. Смутился, повел широкими плечами. – Как‑то без них тускло… И холодно. Не знаю почему, но все ребята заметили, не один я.

– Тускло? – заинтересовался Риан. – Пожалуй, да… Нельзя жить поколение за поколением в соседстве со стаей и хоть чуть‑чуть не измениться. Вы не осознаете сами, но уже давно научились в простейшей форме ощущать эмофон, который теперь пуст. Но это ненадолго, они обязательно вернутся. Так сказал Йялл Трой.

– Спасибо. – Парень улыбнулся куда теплее. – Вы уж передайте Йяллу, если получится: его напарник с группой улетел в Красную степь, чтобы в пустом городе всякие недоумки не шалили. Студенты собираются попозже лететь, к полудню. А то клубника пропадет без полива.

Риан тихонько рассмеялся. Весь Релат знает слабость волвеков. Хорошо, когда пытаются не опасаться силы, не злорадствовать по поводу чужих бед, но уважать слабости – это залог здорового соседства. Айри пообещал передать новость Йяллу и двинулся к главному входу. Поднялся на второй этаж, кивая знакомым и незнакомым, много раз заверяя, что волвеки вернутся, и удивляясь тому, насколько порой отсутствие соседей полезно для укрепления пошатнувшихся отношений. Вчерашние обиды сегодня никто и не вспоминает.

Академия без рослых желтоглазых студентов осиротела… даже парк за окнами выглядит унылым. Никто не окапывает деревья, не возится в цветниках, умильно щурясь и подставляя могучую ладонь для посадки бабочки или пчелы. Не рычит азартно на спортивных площадках, не бежит, вынуждая расступаться и даже шарахаться в стороны. Очаровательные девушки с медовыми глазами не сидят на скамейках, а их поклонники не крадутся, чтобы тайком выдрать цветок с клумбы, пока лысый двухметровый садовник ворчит и умиляется красоте бабочек… Ученый совет спешно перекраивает расписание занятий, исключая из него группы покинувших Релат студентов и лекции волвеков‑преподавателей. Люди по парку и лугу двигаются как‑то скованно, часто озираются и порой замирают, глядя в небо, словно «Инки» вот‑вот вернется, упадет на луг гигантской дождевой каплей и жизнь потечет по‑прежнему.

Фьен Бо с трудом повернул голову в сторону двери. Поморщился, невольно выдавая боль в затекшей шее, навалился локтями на стол. Он занял апартаменты, соседние с отведенными вчера для семьи Даура и во всем подобные комнатам вожака. Выглядел Бо откровенно плохо, кожа приобрела нездоровую желтизну, морщинки прорисовались глубже, осунувшееся лицо неприятно заострилось. Но вошедшему обрадовался – оживился, даже попробовал улыбнуться и сразу указал на кресло.

– Непостижимое по нелепости дело, – пожаловался генеральный инспектор. – Мотивы ясны, признание заказчика есть. Орудия и средства совершения преступления в наличии. План был безупречен, он сработал. Мне стыдно так говорить, но я не понимаю, почему жена вожака жива и здорова. Сам он пострадал критично, но далеко не так, как замышлялось. Я привлек экспертов, они тоже ничего не понимают. Вот и все наши жалкие выводы. Учитель, я чувствую себя старым, глупым…

– И неспособным задним числом изменить произошедшее, – предположил Риан, чуть подправив собственную жалобу, высказанную Дану. – Бо, ты не одинок в самоуничижении, я тоже пробовал страдать и винить себя. Делу не помогает. Давай заставим себя успокоиться. Последовательно изложи события. Не вставай, я сам возожгу огонь. Знаешь, порой традиции дают нам определенную опору, помогают дисциплинировать логику, что ли.

Риан подвинул ближе к креслу низкий столик и взялся укладывать на его негорючей поверхности пирамиду из тонких веточек и ароматических палочек, заготовленных генеральным инспектором. Фьен Бо следил, кивал, радуясь точности исполнения ритуала и деятельному участию обожаемого наставника. Рассказ он начал последовательно, в достаточно спокойном настроении.

Системы, экранированные от воздействия эмофона, создали сами же волвеки. Боролись с помехами в малопонятных людям каналах связи, основанных на отклике сознания. На Релате системы не нашли применения, однако образцы в Академии имелись. Их доработали и использовали в качестве управляющих в ночной акции.

– Стая ощущает сознание, движение, намерение, – вздохнул Бо. – Одна поправка: в отношении живых объектов. Арестованный координатор Совета утверждает, что идея применения против волвеков механических средств поражения принадлежала айри Йенхо. Он же сформировал и доработал программные блоки. Никому не придет в голову опасаться уборочной техники. Тем более она не менялась спешно, была доставлена заранее, в порядке плановой замены оборудования, и активирована дистанционно. Один аппарат находился в коридоре и сработал, когда вожак открывал дверь. Второй располагался в комнате. Почему он не сработал и почему первый не повторил воздействие, мы не знаем. Блоки защищены от эмовлияния. Снавь, даже с талантом госпожи Тайи Трой, не могла их отключить или повредить.

– В плане нападения не было предусмотрено страховки?

– Человек, – кивнул Бо. – Замаскирован точно так, как готовившие нападение на господина Витто. Мы нашли его в коридоре – без сознания, если описать состояние изящно, как изволят делать наши медики. Только все обстоит хуже: полное стирание личности. Никто в Академии не понимает, как это проделано, кем. Методик мгновенного избирательного воздействия, к тому же дистанционного и без применения оборудования, не существует даже в теории. Как нет и оборудования. Далее детали… – Генеральный инспектор без интереса пересчитал папки с докладами и накопители данных. – Тип воздействия, характер поражения и прочая, прочая… Помимо перечисленного имеется трогательный в своей нелепости листок с признанием. Написала лично, передала через инспектора Ларха, который ее утешал и рычал злее волвека. Старомодно, от руки… Вот.

Фьен Бо тяжело вздохнул, извлек из тонкой обложки листок и протянул Риану.

«Я, Сати Трой, утверждаю, что неизвестным мне способом выключила все нехорошее и неполезное в зоне, где мне почудилась угроза. Прошу разобрать дело и меня строго наказать, поскольку я нанесла вред человеку. Как мне пояснила Лорри еще давно, год назад, незнание закона не освобождает от ответственности. Кроме того, никто не имеет права выключать людей. Боюсь, это необратимо. Йур не помнит ничего до сих пор. Обязуюсь при первой возможности вернуться на Релат и подвергнуться наказанию».

Риан рассмеялся и вернул листок. Некоторое время смотрел на медленно догорающие ароматические палочки, вдыхал дым. Затем приоткрыл окно, поманил Бо и двинулся к двери:

– Расскажи все еще раз, на месте – хочу глянуть, как в точности произошло нападение. Я упустил многое, поскольку нас с Ялитэ первыми оповестили о гибели двух айри в заповеднике. По сути, как я теперь понимаю, нас сознательно дезориентировали, подсунув сведения о «самом важном» и уже состоявшемся событии.

Бо кивнул и охотно выбрался из кресла. Потянулся, растер шею. Заговорил о нападении, сперва пожаловавшись на крушение своих кадровых планов. Паук, которому пробовали предложить место аналитика по настроениям и тенденциям влияния в Инфосреде, улетел вместе с волвеками. Хотя, казалось бы, что он забыл на Хьёртте, о котором пару дней назад ничего толком не знал? Да ладно он – распались все экспертные группы. Оказывается, в каждой был хотя бы один волвек. К их присутствию так привыкли, что лишь теперь осознали размер потери.

Риан усмехнулся – он знал, что сейчас точно так же жалуются во многих планетарных системах жизнеобеспечения. И хуже всего, пожалуй, диспетчерам транспортных коридоров. Там до трети работников – стайные, они безупречно взаимодействуют, но до поры это воспринималось как само собой разумеющееся. Не лучше приходится спасателям. В горах уже пять лет без волвеков не обходятся. Да и работа на пожарах – их сфера ответственности. Гролл в полной защите способен вытаскивать пострадавших из самых безнадежных завалов. Ориентируется он в условиях задымленности по памяти и настройке на со‑чувствующих, даже когда отказывают системы связи. Удушье ему не угрожает: на внутреннем резерве организма держится более двух часов при самой активной физической нагрузке. Температурные перепады воспринимает легко.

Две тысячи волвеков постоянно, а вернее сказать посменно, жили на Релате. Честно вносили свой вклад в общую систему мироустройства, полагая эту работу данью уважения и даже своеобразной платой за добрососедство. А еще учебой или отпуском: под синим небом, в теплично‑мягком, по сравнению с родным Хьёрттом, климате, в окружении восхитительно богатой и разнообразной природы. Дома волвеки работают гораздо больше. При первом визите на Релат каждый стайный много раз с изумлением переспрашивает у людей, что такое рабочий график, сверхурочные и выходные. И что ему делать, если захотелось поработать просто так?

Риан отвлекся от размышлений, поскольку инспектор закончил повторение уже известных фактов, и перешел к подробному описанию ночной трагедии. Показал нишу в стене, за фальшпанелью, где штатно размещалась уборочная техника. По сути – слаг, из простых, ограниченной функциональности.

– Среагировал на открытие двери, – отметил Фьен Бо. – Панель отъехала, ниша открылась, и он оказался непосредственно на линии атаки, дистанция ничтожная, три метра… Не понимаю, как вожак успел осознать угрозу. Но это неоспоримо: он толкнул жену вперед и закрыл своей спиной. Общая длительность атакующего импульса не превысила полсекунды. Но, увы, даже Тиэрто, при его огромном опыте, подтвердил: это чудовищно много. Энергия была огромной, а удар – комплексным.

– Спина у Даура широкая, – невесело кивнул Риан. – Понятно. Сати осознала беду одновременно с Тайей, они были достаточно плотно, хоть и недолго, знакомы. Жена вожака по моей просьбе работала с Сати, выявляя ее потенциал снави и проводя первичное обучение. Это предполагает постоянный эмоконтакт с наставницей. Время реакции впечатляет. Девочка должна была проснуться и успеть принять решение… полсекунды на все!

– То есть вы не сомневаетесь в наличии воздействия со стороны… ребенка? – поразился Фьен Бо. – Снави ее возраста не способны… да и взрослые, я уверен. Не станете же вы, учитель, повторять сплетни Среды…

– Йенхо вчера успел вскользь упомянуть о похожем происшествии десятилетней давности, – задумался Риан. – Только последствия были значительно более тяжелыми. Два летальных исхода, утрата значительной части памяти третьим айри, ныне именуемым Йур. Обнуление информации всех без исключения бортовых систем двух космических яхт, оказавшихся в зоне инцидента. Именно зная тот случай, я утверждаю: на сей раз имело место подобное по типу воздействие, но осознанное и строго дозированное, на наше счастье. Бесконтрольно она бы разнесла Академию в пыль. Точнее, не она сама, тут я излишне спешу с выводами.

– Но это…

Риан шевельнул бровью, положил руку на плечо генерального инспектора и закончил свою мысль уже в самое ухо, шепотом:

– Это вне компетенции инспекции. Полагаю, мы имеем дело с ситуацией настоящего, с большой буквы, Контакта. То есть с проявлением некой новой силы, не являющейся частью известного нам мира, не входящей в число знакомых нам разумных рас… Странное явление, ничуть не похожее на мои ожидания. Полагаю, не только мои… Но что бы это ни было, оно признает Сати, пытается взаимодействовать с ней и даже оберегает девочку. А вот с какой целью так поступает и в чьих интересах – не знаю. Но сам факт взаимодействия и его дозированность, избирательность меня обнадеживают.

Фьен Бо осторожно, оберегая хрупкость только что обретенной теории, кивнул. В словах и идеях наставника он не сомневался, поэтому новость не повергла в шок и не принесла угнетения. Генеральный инспектор постоял, стараясь осознать и усвоить услышанное, и вернулся к роли чиновника, знающего границы своих полномочий, оберегающего ведомство от явно излишней и непрофильной работы.

– То есть я могу не заводить дело на Сати, что меня безусловно радует, – довольно заключил он. – Заявление девочки передам вам, учитель. Можете считать его первым документом контакта.

– Ловко избавился от обузы, – похвалил Риан. – Давай первый документ, отнесу святыню главе Совета. А то вдруг у него уже не болит голова? Наверняка начнет, с новой силой… И моя заодно. Тиэрто здесь?

– Улетел час назад на Хьёртт, точнее – отправился догонять «Иннар», который завершил ориентирование и удаляется от Релата. Улетел не один, до сотни айри подались следом за стаей. Как будто здесь нет проблем! – пожаловался Бо, и его прорвало, накопившееся за ночь выплеснулось с нехарактерной для этого человека эмоциональностью: – Три транспортных коридора прекратили работу. Кто мог предположить, что ничтожная по численности стая и эти, ваши, айри тянут такой объем работы? Инфосреда коллапсирует. Весь миллиард населения не спит и не занят делами… Все сошли с ума! Игнорируя официальную информацию, ловят «настоящие» сведения о произошедшем, перекосы в загрузке каналов чудовищные. Домыслы и сплетни множатся. Ныряльщики озверели, дружно ломают защиту ведомств, их действия одобряют, а самих именуют борцами за правду. Внезапно и шумно выяснилось давно замалчиваемое: на прием к волвекам записаны люди, очередь на месяцы, а то и годы вперед, в основном дети со сложными заболеваниями. Родители безобразно паникуют и требуют обеспечить им перелет до Хьёртта, можно – в один конец. Какие‑то скороспелые идиоты планируют выложить в пустыне видимую с орбиты надпись «Возвращайтесь!» и в полдень целенаправленно думать о волвеках, собравшись на площадях. Как мы проживем эту неделю?! И как мы начнем следующую, если они не вернутся?!

Бо безнадежно ссутулился и заспешил в свой временный кабинет. Вложив листок с запиской Сати в прозрачную жесткую папку, бережно передал Риану. Виновато попрощался с учителем: на стульях и в креслах уже ждали очереди курьеры, инспекторы, представители служб и провинций.

На ходу прочитав текст еще раз, Риан покинул оцепленную зону. Отметил, что в парке прибавилось студентов, и краем уха разобрал: на неделю объявлен перерыв в занятиях. Значит, совет Академии сдался, признав бесперспективность правки расписания. Второй вывод тоже напрашивается: слову вожака волвеков верят безоговорочно. Убеждены, что через неделю стая вернется, поскольку так сказал Йялл Трой… Возле своего запаркованного еще вечером мобиля Риан с удивлением обнаружил единственного ныне присутствующего на Релате ан‑моэ: пожилого айри, утомленного и событиями, и своей пассивной ролью в них, обремененного виной рода в произошедшем и гибелью Йенхо, опасающегося за жизнь и безопасность родичей, а главное – внутренне униженного необходимостью молча ждать появления Риана, не союзника, не друга и даже не равного.

– Приветствую, ан‑моэ Данрэ, – вежливо поклонился Риан, не желая усугублять страдания верного традициям старика. – Скорблю вместе с вами. Йенхо не был мне другом и его решений я не одобрял, но столь ужасный конец меняет многое.

– Безусловно, ты знаешь, что я его тайно поддерживал, – мрачно буркнул айри. – Да, мне казался оправданным выход из союза с людьми, постепенно уничтожающими нашу уникальность и саму суть природы и ценностей истинных айри. Раньше мы, образно выражаясь, сидели за столом и выбирали себе партнеров, ждущих у порога стоя, с великим благоговением принимающих каждое слово высших… Теперь люди играют нами и даже убивают ан‑моэ, низведя их до роли жалких помощников.

– Выбор друзей и союзников целиком на совести выбирающего, – отозвался Риан. – Йенхо поверил в допустимость и безнаказанность грязной игры – и проиграл… Итог закономерный, но печальный. Он был выдающимся математиком. Я высоко ценю его работы. Увы, достойных учеников нет, это вдвойне больно. Данрэ, позвольте мне задать вопрос: зачем вы искали меня лично? Я никогда не отказывался от традиций настолько, чтобы ваш звонок остался без ответа, а ваше намерение меня увидеть не было подтверждено моим сообщением о готовности отложить иные дела.

– Связь фактически не работает, – пожаловался ан‑моэ, довольный вежливостью собеседника. – Люди так неорганизованны… Бессмысленно перегрузили каналы, и теперь в Центральной провинции действуют лишь номера экстренных служб и справочная. А время дорого: традиции айри требуют нашего присутствия в заповеднике. Именно нашего, хотя бы двоих высших. Я – ан‑моэ, ты – старейший из ныне живущих и гений, эрто… Другого набора первых лиц для церемонии опознания тела Йенхо и перевозки его в горы, на наше древнее кладбище, просто нет.

Риан покладисто кивнул. Пригласив ан‑моэ занять пассажирское кресло в своем мобиле, выбрал высший приоритет, исключающий лишние затраты времени и неразбериху перегруженных трасс.

Данрэ довольно улыбнулся. Прикрыл глаза, не находя удобной темы для разговора и отгораживаясь от общения задумчивостью. Не вышло: едва мобиль забрался в верхний эшелон и лег на курс, Риан взялся за выяснение важных для себя деталей:

– Полагаю, созданием Сати мы обязаны вам, Данрэ. Последние сто лет вы увлекаетесь регенеративной медициной и генетикой.

– Ты, твой приятель Тиэрто и азартный младенец Тимрэ истратили немало сил, выявляя источники получения генного материала для эксперимента, – нехотя признал Данрэ. – В целом преуспели… После первичных модельных проработок я сформулировал критерии отбора. В итоге им наиболее полно соответствовали два образца. Это ты, само собой, тоже знаешь. Женщины с даром снави, обе родственны во втором‑третьем поколении мутантам‑айкам, Эллару и Юнтару. Это существенно повышало шансы на позитивный итог эксперимента.

– У меня совсем простой вопрос, понятный нам обоим, – рассердился Риан. – Зачем так долго ходить кругами? Едва прочтя имена женщин в сообщении от Тимрэ, я заподозрил, что именно…

– Да, первая жена вожака Даура, – нехотя кивнул ан‑моэ. – Сложный и спорный выбор. Она много болела, в ее семье родился всего один ребенок, и то, мне достоверно известна эта закрытая информация, исключительно после обращения в Академию, случай был сложный, занимался им непосредственно сам Тиэрто.

– Жизнь на Хьёртте и постоянная поддержка мужа сильно изменили состояние ее здоровья в лучшую сторону… Она планировала повторно воспользоваться возможностями Академии, таковы мои домыслы, – сухо ответил Риан. – Но я подозреваю, это и стало реальной причиной катастрофы мобиля вожака.

– Не совсем так, – тихо и мрачно признал Данрэ. – Я беседовал с Йенхо буквально неделю назад, как раз по поводу девочки. Опасался проблем в развитии, сходных с материнскими. Просил привезти объект…

– Ребенка.

– Да, конечно, ребенка, – сдался Данрэ, глядя в боковое окно и явно избегая оборачиваться к Риану. – Собственно, после того разговора я и отказался от дальнейшей поддержки планов раскола. Мне почудилась связь между гибелью жены Даура и нашим проектом. Мы полагали, подмена образца не обнаружится очень долго, но повторное обращение к Тиэрто означало бы немедленную ревизию данных и материалов. То есть раскрытие части планов Йенхо, так он и сказал. Это прозвучало жутковато, и меня… отрезвило.

– Вы банально испугались за свою жизнь, – жестко и утвердительно сказал Риан. – Осознали, каковы союзники ан‑моэ Йенхо и насколько далеко они готовы зайти.

– Я обдумал ситуацию и пришел к выводу, что организованный такими средствами раскол уничтожит нашу расу. – На сей раз Данрэ обернулся к собеседнику. – Но я не рискнул открыто озвучить планы. В этом ты прав, я боялся союзников Йенхо. Эти люди готовы на все. Отребье, для них нет ни традиций, ни уважения к старшим, ни почтения к знанию… Такие не могут быть партнерами рода айри.

Риан кивнул и задумчиво прищурился. Прямое родство Йялла и Сати он заподозрил сразу. Для младшего Троя крайне нетипичным выглядело принятое при первом же знакомстве решение о создании стаи‑семьи. Так он мог поступить, только ощутив, пусть неосознанно, не просто родство, но близкое, кровное. И теперь, зная о способностях девочки достаточно много, Риан видел в этом родстве немалую удачу…

«Пока совершенно неясно, – думал Риан, – объектом, субъектом или орудием контакта является Сати для неизвестной внешней силы. Неясно, насколько эта сила агрессивна и способна вмешиваться в сознание девочки. Можно ли ее отнести к проявлениям живой материи, то есть считать существом в самом общем смысле слова, или речь идет лишь о взаимодействии с механизмом, программой, неодушевленным посредником? В любом случае наличие плотной связи Сати с родичем позитивно: дает дополнительную опору для ее сущности».

– Нас осталось всего трое, круг высших сжался до ничтожного и недопустимого минимума… – ворчливо жаловался тем временем старик Данрэ. – Грядет избрание нового ан‑моэ в Совет. Готов спорить, что все сойдутся на кандидатуре Тиэрто. Твое тихое неявное влияние возрастет… Что же делать? Моя душа бунтует и требует заранее занять оборону. Одним своим существованием ты провоцируешь меня на пересмотр незыблемых устоев. Ты старше, и ты эрто, я должен по идее говорить «вы» и признавать тебя равным. Но не могу. Ты цинично отвернулся от иерархии. Цинично! Свел на нет наши некогда хорошие отношения, отказавшись восстановить общий труд по теории двигателей. Ты разрушитель традиций, это чудовищно и неоспоримо.

– Я всего лишь признаю наличие фактора времени, – улыбнулся Риан. – То есть необходимость и неизбежность перемен. Не всегда удобных и позитивных как для вас, так и для меня. Если помните, я приглашал вас для совместной работы над теорией пространственных волн. Но вы не пожелали находиться в одной группе с волвеками, о чем проинформировали официально, через нарочного.

Ан‑моэ нахохлился, решительно отказываясь от дальнейших бесед, это ясно читалось в резко и плотно закрытом сознании – щит экранировал даже оттенки эмоций. Данрэ выбрал наугад информационную программу в Среде, забыв о системной перегрузке, вопреки которой вещание происходило, и весьма успешно. Риан заинтересованно улыбнулся. Мальчишка, ловко исказивший вопрос о погоде на церемонии встречи вожака Даура, теперь явно стал самым популярным ведущим Среды. Еще бы! Единственный источник сведений непосредственно из стаи, пассажир «Иннара» и гость вожака Йялла.

Юноша, надо отдать ему должное, сомнительных сенсаций не искал, в медблок, где находился Даур, прорваться не пытался, к волвекам с нелепыми вопросами не лез. Он расположился в огромной рубке модуля «Эйм», имея за спиной впечатляющий объемный вид далекого пока еще Хьёртта. Просторно, роскошно и стильно. Он говорил не о проблемах, а о красоте солнца и перспективах дальних полетов.

Глава пятнадцатаяПрелести общежития

Гостей стаи волвеки со свойственным им великодушием разместили просторно, в отдельных каютах верхних палуб. Директор Ялитэ прибыл на корабль на своей яхте сразу после получения официального приглашения от временного вожака Йялла. Он остался доволен встречей, выпил кордин в компании сопровождающего, выслушал сведенную к короткой беседе обязательную инструкцию сразу в трех вариантах: по поведению на борту, в стае и на планете Хьёртт.

«Волвеки никогда не исключают этот ритуал», – отметил Ялитэ. Считают важным напомнить о гигиене сознания, правилах техники безопасности в полете и в куполах. Педантизм, достойный уважения… Избавившись от опеки, директор занялся надлежащим, рациональным распределением вещей, позволяющим быстро обжить временный дом. За этим занятием последовательно обошел апартаменты и счел их превосходными: две комнаты – спальня и кабинет – плюс небольшой, но вполне приятный и хорошо оформленный холл.

В дверь настойчиво постучали и, не дожидаясь ответа, ворвались. Ялитэ поморщился: неугомонная Лорри. «Видимо, – мрачно предположил айри, – будет нахально требовать обещанные сгоряча пять процентов времени». Хотя после грубого и бесцеремонного вторжения сомнения в сказанном ночью в архиве Академии только усилились.

– Привет, директор, – оскалилась во все зубы нахалка. – Щас я тебя буду прессовать.

– Немедленно вон! – В тоне сам собой образовался лед презрения, достойный высшего.

Ялитэ нахмурился, понимая, что впервые за многие годы его не слушают и не остерегаются. Просто игнорируют, хлопая дверями и обшаривая взглядом комнаты, прислоняются к стене и замирают в позе, достойной распоследней уличной…

– Ё‑о‑о, не пыли, – подмигнула Лорри, ловя испепеляющий взгляд директора – и не испепеляясь. – Ты в курсе, что творится на борту? Душегубка натуральная! Вонючие гроллы решили нас, гостей, вусмерть уесть великодушием. Но я с ними успешно борюсь. Так что сядь и слушай, а сгорать от стыда и страдать я буду потом, лады?

Нехотя опустившись в кресло и сдержав новые определения недопустимости происходящего, директор узнал, что только в рубке «Иннара» и на ярусе гостей стаи просторно. Модуль «Эйм» огромен, как сообщали все источники в Среде, он рассчитывался на численность постоянного экипажа до полутысячи, к тому же имеет некоторый резерв, но теперь принял на борт в десять раз больше. Стаю, человеков и гостей. Медблок загружен полностью пострадавшими во время штурма корабля волвеками и айри, до сих пор пребывающими в бессознательном состоянии Горрами и вожаком, относительно состояния которого не было даже самой малой ясности. А еще детьми – теми, кто добрался в города волвеков на прием к знахарям, но еще не получил полного курса лечения. Есть, само собой, пристыкованный к одной из граней модуль «Янда», однако по причине монтажа силовой установки значительная часть его отсеков непригодна для жизни. Оставшегося места кое‑как хватило для родственников больных детей.

– Я тесноты не заметил, – признал свою невнимательность Ялитэ.

– Они расстарались, но со мной тупые трюки не катят, – хмыкнула Лорри. – Директор, ты прости, но прессую без согласия. Четверых в кабинет, одного в спальню и двоих в холл. По большой любви могу обещать: исключительно академиков выбрала, самый сок науки. Давитесь тут… равносортно.

– Кто же претендует на мою спальню? – опешил Ялитэ.

– Да ясен день, тут и вариантов нема, – удивилась Лорри. – Айри. Седенький такой, звать Витто. Он сперва на меня рычал, а потом унялся. Ну, как просек, что я и его прессовать буду. Все, пока. Кипи, но звериков не обижай. Они, в отличие от меня, деликатные.

Лорри виновато дернула плечом и выскользнула в коридор. Директор не удержался и тоже выглянул. Два лохматых пацана‑волвека взирали на Лорану с неподдельным щенячьим восторгом. Рядом приплясывали их сверстники человеки, трое.

– Этих звать – заселяются в холл, этих – в кабинет, – быстро указала Лорри на имена в списке, вызванном на ближайшем узле подключения к Среде. – Да, твоя работа, беги. Не забудь проследить, чтобы с вещами шли, со спальниками. Знаю я их закидоны: посидят, извинятся и обратно в коридор – типа вежливые они к гостям.

– Прослежу, старшая, – гордо рявкнул пацан и умчался.

Ялитэ развел руками и пристроился щекой к стене, находя зрелище достойным дальнейшего внимания. Лорри жестами расставила помощников у пяти ближних дверей, сама заняла место у шестой и азартно застучала кулачком. Дети последовали примеру. Уважаемые академики, люди и достойные айри, дружно распахнули двери, готовясь возмущаться и шуметь. Лорри уже стояла посреди коридора.

– Два варианта, господа, – громко и властно сообщила самая модная на Релате женщина в красном. – Все прессуетесь в одну каюту или к каждому подселяю пятерых. Поясняю причину: на корабле тесно и потом вам будет стыдно за свой сладкий сон, я ваша преждевременно взыгравшая совесть. Усвоили? Или подгрузить подробности темы?

– Усвоили, – галантно заверил пожилой академик, целуя запястье Лорри. – Вы прелесть, но за прессование я вас обязываю по возвращении первоочередно исполнить мой запрос на подбор информации.

– Да уж, недешево, – хмыкнула Лорри, пряча удовольствие от сговорчивости и вежливости потревоженных. – Это ж не подбор, а прям заморочка! Поисковые стратегии в Среде, ретроспектива за последний век. Точно?

– Вы прелесть, – повторил академик, шире распахнул дверь и обратился к соседям: – Господа, прошу, так сказать, в гости.

Ялитэ обернулся на отзвук сознания. По коридору торопливо шагал Витто, его тащила за руку малышка Сати. Заулыбалась, рассмотрев Лорри, звонко крикнула:

– Я его доставила, старшая!

Лорана кивнула, продолжая выдачу указаний остальным помощникам. Она уже комплектовала группы для освободившихся пяти комнат. Директор задумчиво потер лоб. «Нельзя отказать девице в наличии организаторских способностей», – молча признал он. Но исполнение… Определенно, над воспитанием дикарки еще работать и работать. Хотя основа имеется, в его комнату догадалась подселить ан‑моэ, а никак не рядового айри.

Пожилой академик, поцеловавший запястье Лорри, все еще стоял в дверях и задумчиво взирал на женщину в красном. Под легким щитом сознания, с полной деликатностью установленным волвеками с целью поддержания гигиены общего эмофона, опытный в опознании эмоций ан‑моэ Ялитэ без усилий считывал активный интерес, даже некоторое предвкушение. Когти до того, как директор успел проконтролировать рефлекс, на треть выползли из своих кармашков… Подошедший вплотную Витто насмешливо обозначил интерес к столь бурной реакции, неприемлемой для высшего.

– Я нахожу новый смысл в присказке «ни себе ни людям», – совсем тихо отметил стайный айри. – Тэ, у тебя зверское выражение на лице. Или бери мимику под контроль, или хватит тут стоять – помогай девушке. Думаешь, ей легко перекрикивать нас всех?

– Используй она должную вежливость…

– Вежливо она бы до сих пор выпрашивала место для первой сотни волвеков. Или того вернее: уговаривала бы самих волвеков поселиться, тесня гостей, – хмыкнул Витто, одобрительно провожая взглядом Лорри и ее помощников, удаляющихся по коридору. – За два часа, пользуясь милым женским обаянием и непробиваемой бабской наглостью, эта клыкастая скандалистка расселила более тысячи стайных. Осталось устроить сотни две неприкаянных, жмущихся в тесноте нижнего яруса, в полуразрушенном коридоре и двух холодных залах… – Витто оживился, ткнул соседа локтем в бок и ехидно добавил: – Девочка нравится моему младшенькому, Рою. Хорошее было бы пополнение семьи Орри, не находишь?

Ялитэ тяжело вздохнул, нехотя втянул когти… и выбрался в коридор. Зашагал по самой его середине, бешено зыркнув на продолжающего мечтательно улыбаться академика. Довольно кивнул, отмечая резво хлопнувшую дверь. Обычно в Академии с директором не ссорятся, а причины его недовольства не выясняют. В дурной репутации есть своя прелесть.

Сильнее боялись только Эллара, когда он был вторым директором… Любимый ученик, вполне в традиции стаи превзошедший учителя, получивший от жизни все, о чем мечтал: и уникальный шанс выжить после смертельного недуга, дарованный стаей, и краткость своей второй жизни, что позволило уйти в один год с любимой женой «к великому гроллу». Не все айри верят в Великого дракона. Особенно молодые, познавшие с первых дней бескрылой жизни логику и стиль мышления современной, прогрессивной и сугубо научной Академии. Но всерьез говорить о некоем незримом гролле, упрямо подтверждая нелепейшую сказку стаи, маскирующую вполне реальную и сложную для понимания самостоятельность и цельность общего сознания…

Ялитэ вздохнул и виновато пожал плечами. Эллару он мог простить и это. Единственному из всех айри, а позже – айков, кто сочетал в характере ледяную практичность политика, логичность ученого и дикую, лишенную потребности в доказательствах веру в чудо. А еще доброту. Эллара в Академии даже боялись по‑особенному. С долей веселого азарта, что ли… Он не мстил врагам, он разбирался с ними в более поздние годы, как настоящий стайный, – очень честно и прямо.

От размышлений отвлек шум за поворотом коридора. Ялитэ ускорил шаг и увидел Тиэрто, ошарашенно замершего перед всерьез бушующей Лорри.

– Ё‑о‑о, вы что, с ума соскочили? В гости такой толпой рветесь? Где я вас, нелюдей, размещу на борту? У меня две сотни хвостов не пристроены, а еще ваши бесхвостые академические задницы… Подстилок и то нет!

– Я понимаю, – не стал спорить Тиэрто. – Не шуми. Уже обдумал проблему в полете, запросив численность пассажиров. Хвостатые задницы размещай в яхтах, расположенных в грузовом ангаре. Там несложно организовать полторы сотни вполне комфортных спальных мест. Энергию для питания бортовых систем малых кораблей «Эйм» выдаст, не заметив расхода. А нас прессуй на этом ярусе. Меня вот – к директору под бок, я вполне статусный.

– Пойди загрызи Витто, он уже пристроен под бок, – хихикнула Лорри. Шагнула к ближнему коммуникационному узлу, порылась в данных. – Хватит мест. С учетом личных яхт – хватит. Я и раньше знала, только не рискнула просить у ваших, у айри, доступ на борт. Это перебор по пыли, то есть тупо… э‑э‑э… некорректно.

– Ан‑моэ Ялитэ никто не откажет, – назидательно сообщил Тиэрто, присел и поманил к себе Сати: – Тебе привет от Риана. Он только что переслал мне свежие данные, мы наспех их обсудили. Сейчас сердитая тетя Лорри нас разместит, и я приглашу тебя в гости, расскажу и про папу, и про маму. На сей раз я уверен и в словах опрошенных, и в наших выводах. Скажи ей: «Тетя Лорри, хватит кричать. Переведи важных дядей из второй комнаты апартаментов директора в другую каюту и посели туда меня. И сама поселись, и тетю Хэйн пригласи, и тетю Тайю».

– Нашел и на меня управу, – рассмеялась Лорана. Обернулась к помощникам, число которых за время разговора выросло: исполнившие работу и расселившие волвеков дети прибежали за новым заданием. – Еще одно усилие, лады?

– Работаем до последнего бездомного хвоста, – подмигнул волвек лет семи, младший в группе. Задумчиво почесал за ухом и добавил: – Ё‑о‑о…

Лорри рассмеялась, подмигнула малышу и начала комплектовать последние списки на расселение. Ялитэ мельком глянул на перечень владельцев яхт, взялся вызывать их одного за другим по корабельной связи. Голосом истинного ан‑моэ сообщил всем сразу волю высшего: передать права доступа на борт присланным от его, Ялитэ, имени детям волвеков. Никто не возразил и даже не удивился. «Все же вместе со стаей покинули Релат не самые конфликтные и склонные к нелепым традициям айри», – запоздало подумал директор.

Дети получили указания и убежали. Сати проводила их взглядом, огорченно вздохнула: ей понравилось управлять волвеками, не способными сопротивляться заботливой настойчивости младших. Лорри все рассчитала точно, выбирая помощников.

– Ты уверен, что можешь окончательно и правдиво сказать про моих родителей? – Девочка дернула за рукав Тиэрто. – Но если это всякие нехорошие айри вроде Риттонха…

– Только самые наилучшие, – опроверг сомнения Тиэрто. – Идем. Не желаю столь важное вещать посреди коридора!

Довольно скоро в кабинете апартаментов Ялитэ стало тесно. Собрались все, упомянутые Тиэрто, даже жена вожака, хотя ее Лорри не рискнула звать, отрывая от дел в медблоке. Тайя пришла сама. Села, бледно и натянуто улыбнулась, заверила, что чувствует себя нормально и состояние мужа удалось зафиксировать нужным образом. Рядом дежурят Тимрэ и Йялл, ее не отпустили отдыхать – просто выгнали…

Тиэрто выбрал удобное место, сел достаточно свободно и удобно, несмотря на общую тесноту, и заговорил с мягким, даже чуть сонным спокойствием, свойственным при чтении лекций этому признанному гению среди врачей и бессменному уже полтора века декану медицинского Акада. Начал Тиэрто именно с лекции, удивившей всех, кто не входил в состав стаи. Особенно директора Ялитэ: оказывается, его любимый ученик и равный в статусе директор, Эллар, много лет занимался теорией, оставленной целиком и полностью волвекам и развиваемой без помощи и участия иных рас, на Хьёртте. Не тайной даже – просто кроме стаи замысел едва ли кто‑то принял бы всерьез… Порой Тиэрто поглядывал на Сати и чуть хмурился, усердно убирая из речи слишком сложные для двенадцатилетнего ребенка слова.

– Эту работу директор Эллар начал давно, – сказал Тиэрто…

Глава шестнадцатаяЛекция Тиэрто

Эту работу директор Эллар начал давно. Первые ее наброски он показал Риану, мне и вожаку Лайлу сто двадцать лет назад. Труд можно назвать семейным: жена директора, Ника, тогда уже была вторым человеком в медицинском Акаде, и все, что касается подбора данных и статистики, доступной через исследование архивов Академии, делала она… Мы восприняли идею неоднозначно. Риан назвал ее крайне интересной. Лайл сразу одобрил и заверил, что стая именно так и представляет себе мир, он «ощутил правоту Эллара». Я был настроен скептически. Сразу предположил, что люди и айри сочтут теорию бредом. Ненаучным, сугубо бездоказательным. Эл согласился и предложил передать теорию целиком стае. На том и порешили.

Если попробовать описать идеи Эллара в самых простых словах… Речь идет о многоплановости мира. «План» – понятие, введенное именно Элом. Для предотвращения путаницы. Это не многомерность, не параллельное существование реальностей и не некая надстройка – теории, частично недоработанные и не имеющие должного развития, а частично – псевдонаучные, ими сейчас кишит Среда, поскольку тема в моде. Согласно идеям Эллара, привычный людям материальный мир, со всей его не до конца выявленной мерностью, законами физики и социума, есть лишь один из многих планов бытия. Назовем его материальным. Совместно с ним, взаимопроникая и взаимодействуя, существуют иные планы, неощутимые напрямую органами человека и неявные для него даже через посредство приборов.

Сейчас, через сто двадцать лет после первого рассмотрения теории, стая продолжает изучать и развивать идею Эллара. Хэйн три года стажируется у меня в медицинском Акаде, но основная ее работа – именно теория многоплановости мира. Точнее, эмоционально‑энергетические аспекты плановости.

Оговорюсь сразу. Еще при жизни Эла было выделено для первичного исследования три плана: информационный, эмоциональный и энергетический. Названия достаточно условны, поскольку теория всегда существовала в стае и разрабатывалась на ее основном языке, соединяющем звучание со смысловыми оттенками и подтекстами, невысказанными вслух. Из‑за этого перевод неточен. Язык стаи иной, к тому же его научная терминология в сфере, не имеющей аналога на Релате, для людей никем не адаптировалась. Я делаю первую попытку сейчас, вводя вас в курс дела.

Информационный план на сегодня неплохо изучен волвеками. Более того, он уже три десятка лет используется как для выявления событий прошлого, имеющих след в нем, так и для хранения уникальных знаний. Например, подаренная стае Рианом теория проколов пространственных волн. Сейчас мы имеем в этом плане полное отражение суммы знаний всех трех рас. И это одна из причин нашего невнимания к действиям айри Йенхо. Уничтожение баз знаний ничего не изменило бы для Релата и Хьёртта. Они восстановимы.

Эмоциональный план тоже постепенно прорабатывается, волвеки уже научились его оценивать с помощью приборов, а не только чутьем. Для людей план менее понятен, хотя порой ими ощущается. А сверх того – активно и неосознанно формируется и, увы, засоряется. Могу сообщить для Лорри: эмофон любого Трущобного города – это настоящий кошмар, деструктирование обширного поля в пространстве и даже во времени… Эмоции, тем более общие, имеют свойство накапливаться и сохраняться, сложно взаимодействуя с иными планами, искажая их и получая ответную отдачу. Самый безобидный пример взаимовлияния этого плана с материальным: издревле известная практика коллективной просьбы о дожде в периоды жестоких засух. Высказанная всеми жителями местности, с должной эмоциональной окраской и без разобщенности, она способна воздействовать через, предположительно, энергетический план на объективную реальность, вызывая дождь и прекращая засуху. Откатом, в данном случае позитивным, является общий и достаточно протяженный эмоциональный подъем просивших.

Энергетический план пока изучен слабо, хотя есть предположения, что именно к нему напрямую подключены снави, изменяющие условия в реальности. Видимо, используя как раз его возможности в сочетании с данными информационного плана, снави лечат. Черпая в нем силы или же перераспределяя их течение, влияют на природу и обстоятельства. Наши приборы не отмечают энерговсплесков, отчего на Релате и принято говорить: дар дик и ненаучен, он нарушает законы физики. Уточню: да, безусловно, дар нарушает законы физики одного, выделенного и рассматриваемого изолированно, материального плана. Что не мешает снавям делать свою работу.

Волвеки убеждены, что достоверно ощущают духовный план, даже порой настраиваются и контактируют с ним. Исследование этого плана начато полвека назад: в нем развивается, взаимодействуя с эмоциями и информацией, общее сознание стаи.

С самого начала Эллар предполагал, что планы сложным и нелинейным образом взаимодействуют и взаимопроникают. Предвидение и прогностика – тоже вариант взаимопроникновения эмоционального, а порой и духовного, и информационного планов. Крупные события, яркие всплески эмоций, информационные взрывы или воронки порождают волны, воспринять которые в формате наведенных колебаний порой удается даже до возникновения самого возмущения.

Активное воздействие на энергосистемы и материальные объекты со стороны снавей – проявление наименее изученной структуры взаимного влияния планов… Этим тоже занимается теперь Хэйн, да и Тайя участвует, но работа в самой начальной стадии, мы лишь копим фактуру для анализа.

Далее. Теория предполагает, что любая структура, изучаемая в рамках науки материального плана, есть, по сути, не полный объем явления или объекта, но проекция более общего на указанный план. В том числе – а к этому я и вел рассказ в данном случае – генокод. По мнению людей, он полностью описывает живой объект. Но согласно теории многоплановости, выявляемый нами генокод определяет лишь материальный план объекта. И если принять допущение, что плановость объекта жестко ограничена, а это почти верно для людей, данные кода становятся максимально близки к объективной истине. Но для существ, заведомо и в значительной мере многоплановых, материальный генокод – лишь малая часть их сути. Проекция более общего универсального кода. Дракон, а тем более Великий дракон – существо многоплановое в самом широком смысле слова. Все попытки объяснить и описать его с точки зрения законов материального мира обречены на провал. Поскольку видим мы, фиксируем приборами и осознаем лишь доступную нам часть его полноты. Именно разрыв плотной взаимосвязи с рядом планов и делает одноразовой трансформацию дракона в айри, бескрылого и человекоподобного. Как допускал в своих предположениях Эллар, восстановив путем саморазвития полноту восприятия мира, айри потенциально способен снова стать драконом. Но это на данный момент – чистые домыслы. Вернемся к фактам.

Нет сомнения, что волвек – многопланов. Его трансформация затрагивает нечто вне материального плана, использует энергию, здесь не регистрируемую. Более того: трансформация происходит многократно и без проблем в обе стороны, то есть связи с планами не рвутся, а перенастраиваются! Гролл полнее и точнее ловит эмоции, близок к энергетическому плану, но хуже читает информационный пласт. А волвек, не готовый духовно к приятию законов взрослости, лишается возможности обрести второй облик, хотя физиологически, психологически и генетически он неотличим от взрослого, это подтверждают приборы. Уточню вывод: трансформацию запускает не механизм материального плана – гормоны или иной аналог, но некий духовный всплеск.

На этом можно завершить вводную часть и перейти к нашей нынешней проблеме – к феномену Сати. Генетики‑айри, взявшиеся за грязное дело, комбинировали обрывки ДНК ряда личностей разных рас. Само собой, исходили они из известного науке, то есть только из данных материального плана. Основными донорами стали – это теперь неоспоримо – первая жена вожака Даура и айк Эллар. Дополнительными были, как мы полагаем, еще несколько айри.

Учитывая сказанное ранее, сборка материальных обрезков ДНК без учета скрытых за ними иных планов и связей с этими планами, – так вот, такая сборка не могла дать жизнеспособный образец многопланового существа. Уточню: при этом в материальном мире итоговый эмбрион тестировался на доступном нам уровне медицины как бездефектный. Но уже после первичного деления он постоянно развивался, настраиваясь на дополнительные планы. И, поскольку связи оказались разрушены, имел два варианта будущего: либо гибель – либо свертывание в одноплановость, к относительному человекоподобию.

Четыре из пяти образцов погибли. Почему уцелел пятый? И почему он, а точнее, она, Сати, не стала обычным человеком? Очевидно, потому, что реализовался третий вариант, который не мог возникнуть без внешней поддержки. Более того, без активной помощи. Как утверждают волвеки, в период исходного становления их вида такую внешнюю поддержку оказал стае великий гролл, существо сугубо мифическое, с точки зрения материальной науки. Сати, как я полагаю, гролл не помогал. Яхта находилась на орбите Релата, на высокой орбите, вне атмосферы. Обычно пространство за нашей луной Великий дракон упрямо именует внешним. То есть таким, в законы которого он не вмешивается… Это информация от Риана.

Все сказанное выводит нас к идее третьей силы. Тот же Риан советовал обратить внимание на феномен долины Черных Клыков, откуда на яхту ан‑моэ Йенхо, ныне покойного, был доставлен некий объект. О нем мы знаем только то, что объект до изъятия из долины находился в эпицентре эмоэнергетического феномена, а позже снова попал в подобное поле, охватившее уже яхту Йенхо. По сути, здесь моя лекция заканчивается и начинаются домыслы. О них умолчу.

Тиэрто замолк, некоторое время глядел в пол, а потом решился‑таки выяснить, как на его странные слова отреагировала Сати, наименее подготовленная к лекции. В двенадцать лет слушать подобное, пожалуй, скучно. Сати сидела очень прямо и сияла совершенно лучезарной гордостью. Иногда подмигивала Лорри и не отпускала руку жены вожака Тайи.

– Значит, я не просто из стаи, а самая настоящая сестра Йялла, – выпалила она, улыбаясь Тиэрто. – Лучше, чем я смела надеяться! Ну а про эти всякие планы я давно знаю. Тетя… то есть мама Тайя мне уже объяснила. И как мы вожака будем лечить, и про добровольность принятия срока жизни. И про то, что люди в теорию планов не верят, но волвеки их обхитрили и давно ее применяют для продления жизни людей, замаскировав процесс под понятный, медицинский. Мы даже успели договориться, что для моей бабушки сделают на Хьёртте исключение, попробуют ее полечить от старости. – Сати ловко выбралась из глубокого кресла, которое делила с Тайей. Подмигнула новой маме: – Я пойду посижу у папы Даура. Заодно Йяллу расскажу, что и как. И выгоню его отдыхать на правах совсем настоящей сестры.

Ялитэ прослушал большую часть лекции, не открывая глаз, расслабившись и откинувшись на спинку дивана, то и дело переходя от недоумения к бешенству, потом – от гордости за ученика к бурному неприятию теории, задумчивости, затем снова – к недоумению… Когда Сати покинула комнату, негромко хлопнув дверью каюты, директор как бы проснулся и обвел взглядом своих непрошеных гостей:

– То есть, поправьте если я неточен, в Академии больше века ведутся работы, о которых я, директор, даже не подозреваю? Нелепо гадаю, куда исчезают ресурсы и энергия и откуда они скачком берутся вновь к концу отчетного периода… Господин Тиэрто, неужели вы…

– Да уже сознались и устыдились, не испепеляй, – весело оскалилась Лорри. – Вздумал взорваться – ругай меня, это прикольно. Их нельзя: вон Тайя еле шевелится от усталости, Хэйн не лучше, декан Тиэрто от лекции весь взопрел, аж до… э‑э‑э… тапочек. Остальные не виноваты по определению: мелки они для твоей мести, о директор.

– Пошла вон! – рявкнул Ялитэ, с некоторым облегчением выплескивая гнев.

– Иду уже, все путем. Тебе кордин или сок? Могу обычный кофе сварить, я утром, проснувшись, так ошалела, что прибежала Йялла утешать с пакетом кофе под мышкой… С ним и на борт приперлась. Тропические леса севера Мзиари, дорогущий сорт. Паук его обожает.

– Кофе, рецепт традиционный ирнасский, – заинтересовался директор. И добавил, охлаждая скользнувшее в голосе ободрение: – Если ты умеешь не испортить его при готовке.

Лорри возмущенно хмыкнула и отвернулась к Тайе, заказавшей кордин. Собрала предпочтения всех и удалилась. Тиэрто вздохнул и повел плечами. Хмыкнул:

– До тапочек! Какое там, и тапки мокрые. Между прочим, вслух излагать тайны стаи непросто. Они сопротивляются популяризации. Но я‑то что… Хэйн сильнее досталось. Благодаря ее усилиям никто из сидящих в комнате нечленов стаи не сможет распространить информацию дальше. Предупреждаю сразу: не обессудьте, блок принудительный, жесткий и надежный. Только вожак может дать указание снять печать тайны с теории многоплановости и ее прикладных разработок.

– Почему? – удивился Ялитэ, пришедший после обещания кофе в неплохое расположение духа и теперь мгновенно его утративший.

– А как, по‑твоему, люди примут то, что вожак вожаков стаи и несколько волвеков и человеков, наиболее ценных для рода, уже два десятка лет, по сути, бессмертны? – сухо уточнил Тиэрто. – Дыши, директор. Я еще крепче багровел, меня Йялл лапой по спине лупил, чтобы я не захлебнулся новостью. Сказали час назад, сразу по прибытии на борт, вот так вот. Йялл и сам только узнал, что к чему, от Тимрэ. Ученичок, чтоб ему… Стайный, бесхвостый, но ведь наглее Лорри! Программу проработали после нелепой и страшной гибели первой жены Даура, он был координатором. Тайя, расскажи что можно. Самому интересно узнать хоть часть деталей.

Жена вожака тяжело оперлась на руки, установив локти на коленях, вздохнула и начала рассказ. Слишком беглый, более всего похожий на отказ от передачи информации.

– Все в рамках лекции Тиэрто. Мы, снави, создаем для тех, кто избран сознанием стаи к обязательному сохранению, полную активную копию в энергоинформационном стыке планов. Привязка, именуемая для простоты пуповиной, постоянно поддерживает актуальность копии, более точно именуемой отражением. Есть ряд условий. Сам отзеркаленный не знает достоверно, что прошел процедуру. Это вредно для психики – идея бессмертия. К тому же стая принимает окончательное решение о восстановлении, то есть запускает процесс, только собравшись и настроив общее сознание. Иначе пока не умеем… И то успех возможен лишь в случае, когда сам пострадавший не отказывается от восстановления. – Тайя жалобно глянула на Тиэрто. – Я этого очень боюсь. Он может решить, что завершил дела и получил право уйти… Его первая семья там. Ему трудно рваться надвое.

– Никто не понял, что такое ваше странное бессмертие, – мягко сказал Тиэрто.

– Полное восстановление физического тела, – устало выдохнула Тайя. – Ограничение одно: погибший или пострадавший сохранил привязку к пуповине и воздержался от немедленного ухода в общее сознание. И снавь должна принять контроль над процессом в первые полчаса после… смерти. По сути, мы можем восстановить вожака в его взрослом сильном теле и после угасания по причине старости, – быстро добавила Тайя, поймав вопрос в эмоциях директора. – Когда умирал Йялл, первый в свободном роду Трой, такой вопрос возник. Мы все не хотели его терять. Но Йялл отказался и ушел. Это теперь новое знание стаи и ненарушимое ограничение. Мы поняли: конечность жизни есть основа для развития. Юность у каждого только одна. Латая тело, мы не возвращаем юность, а продлеваем старость души. Обновление необходимо. Главным образом поэтому теория и закрыта… до поры. Люди едва ли примут знание и тем более – его ограничения. Это с высокой вероятностью разрушит общество.

– То есть вы сразу знали, что вернете его? – нахмурился Ялитэ.

– Я знала, что у нас есть шанс, – кивнула Тайя. – Я и еще двое, Тимрэ и Фэр. Мы формировали пуповины и отражения, мы храним имена тех, кто может вернуться. Сейчас их всего пятеро. Шестым мог бы быть Риан… – Тайя невольно усмехнулась. – Но он все понял, зеркалить себя запретил и ужасно ругался. Я не знаю большую часть языков и диалектов, использованных учителем. Наверное, очень древние. Если в целом и коротко… Учитель сказал, что за шестнадцать веков мир от него так устал, что имеет право на отдых, если того пожелает. И что за свои ошибки он хочет платить сам. Всегда и исключительно сам.

Тайя вновь жалобно глянула на Тиэрто, и старый айри понял: она панически боится услышать тот же ответ от отражения Даура. Логику волвеков понять сложно, даже зная стаю второй век… Они любят жизнь яростно, ценят каждый ее день – и без колебания отказываются от права вернуться. Медик покачал головой, сел ближе к снави и обнял ее за плечи:

– Глупости. У него тут новая приемная дочь появилась, практически незнакомая, да еще от первого брака… На Хьёртте, в долине Черных Клыков или где‑то еще, ждет контакта чужой артефакт, связанный с ребенком. Это его ответственность, его семья и его дело. Он вернется. Хотя я совершенно не способен понять вашего отношения к жизни и смерти. Такое странное, осознанное безразличие к вечности… Айри не дано принять подобное. Даже мне. Разве что Риан справился.

Лорри втиснула в дверной проем огромный поднос, один вид которого прервал разговор. Ялитэ принюхался и счел кофе аргументом в пользу возможных отношений с Лораной. Академики‑волвеки дружно разобрали томатный сок, благодарно ворча. Тайя взяла кордин. Себе Лорри принесла чай. Села, потерла ладони и подмигнула Тиэрто:

– Связалась с рубкой. Все путем, корабль забойно крут. Завтра вечером будем на месте… то есть на орбите, я впечатлилась. Ё‑о‑о, самое плохое чуть не забыла: Риана припрягли по полной хоронить вашего жмурика‑айри. Три дня церемоний, он ужасно зол, рычал, но вас обещал прикрыть и свой долг дракона исполнить. То есть облом, не ждите…

– Почему‑то я была убеждена в его отсутствии, – грустно кивнула Тайя. – Чутье редко обманывает снавь с моим опытом. Значит, так должно быть. Жаль.

– Есть и хорошая новость: Йялла удалось впихнуть в отдельную каюту, – подмигнула Лорри. – Большую. Он готовит обед и ждет в гости Тайю, Тиэрто и тебя, директор. Я так секу, по поводу Сати терки.

– Нормализовать речь никак невозможно? – взбесился Ялитэ.

– Прости, обнаглела во время прессования, – виновато усмехнулась Лорри. – Буду исправляться. Честно.

Свет едва приметно мигнул, очертания предметов болезненно смазались – Лорри даже охнула и обеими руками вцепилась в столик с подносом. Стало душно и тревожно, пульс сбился со счета и зачастил.

– Фэр все же рискнул пойти на малый прыжок, – удивился Ялитэ. – Надо безупречно знать корабль, чтобы здесь, в сложной внутренней области системы…

– «Инки» прыгает постоянно, – сдала еще один секрет стаи жена вожака. – Мы по мере необходимости маркируем и поддерживаем чистой приемную зону. Добравшись до Хьёртта, сразу попросим об аналогичном одолжении Релат. Иначе нам за неделю никак не успеть вернуться, сами понимаете, директор.

Ялитэ прикрыл глаза, смакуя кофе. Ответ не требовался – все очевидно. Кроме одного. Каков риск выхода из прыжка в зоне, которую не готовят, очищая от посторонних объектов, и не маркируют? Он сам считал, да и другие теоретики работали. Тот же Йенхо – больше прочих… Еще бы! Есть ли смысл воровать корабль, если вероятность безопасного выхода из прыжка в неизвестном секторе пространства – ниже семидесяти процентов, по расчетам специалистов? С обратным прыжком дело обстоит не лучше. Дальность отрицательно влияет на точность вхождения в финишный сектор… Даже для готового бежать из недружественного мира людей ан‑моэ Йенхо дважды ненадежный план слишком нелеп. Поэтому многие и не приняли всерьез заговор, хотя косвенные признаки наблюдали. Увы, никто не решился предположить, что ан‑моэ желает перекроить под себя мир, не переживая по поводу цены своих капризов для этого мира.

«Значит, – усмехнулся Ялитэ, допивая кофе, – все остальные мои родичи сроднились с людьми». Да и сам он, что уж тут прятаться от реальности… Привык учить. Находит смешанное общество трех рас более интересным, нежели узкий круг до отвращения знакомых лиц или, хуже того, склоненных голов. «Высший слишком редко заглядывает в глаза низших», – прошептал в забытой людьми древности один ан‑моэ, умирая с ножом в животе. Его так и зарезали – вежливо, склонив головы в достойном высшего почтении… Открытый большой мир таит свои угрозы. Но все же играть, видя глаза противника, куда надежнее.

– Ты умеешь готовить кофе. – Похвала директора прозвучала мягко, по‑доброму.

Лорана даже порозовела от удовольствия. Принялась суетливо убирать посуду и бормотать что‑то маловразумительное про ужин. Ялитэ не слушал. Он уже шел к двери. Сейчас важно навестить вожака Йялла. Само собой, всем, дружно, вынудить упрямца отправиться отдыхать. Но для начала поговорить о Сати и Черных Клыках…

Глава семнадцатаяТема для рычания

– Лома, малыш, тяни ножку, – басовито ворковал Крон, любуясь грацией огромного коня. – Вот так. Еще раз, и еще… ты молодец! И‑и раз, и пируэт… И‑и два… Ты лучше всех, малыш. Возьми яблочко, скушай.

«Возьми яблоко» – давно выработанный способ хвалить Лоцмана и переключать его внимание. Жеребец немедленно прекратил усердное исполнение галопа на месте, элемента сложного и красивого, но, увы, дающего слишком уж заметный результат… Крон опасливо изучил вытоптанную в ходе исполнения элемента яму с жалкими остатками дерна. Не успел остановить вовремя, а ругать за усердие нельзя, значит, придется снова ровнять лужайку и раскатывать поверх готовый рулонный газон… По причине неутомимости Лоцмана таковой всегда имеется в запасе. Лома ведь единственный в своем роде и неповторимый, выездку освоил сполна, даже галоп назад, элемент редкостный по сложности исполнения, никем из нынешних берейторов, кроме Крона, не включаемый в программу обучения.

Лоцман скушал яблоко, подставил бок: чеши, хозяин, не ленись, – и гордо тряхнул бородатой мордой, огромной, темной, с характерным для его породы выпуклым профилем. Длинная волнистая челка взметнулась и опала, целиком закрывая светлую проточину от лба до губ. Лоцман еще разок дернул головой, явно требуя заплести косички должным – парадным – образом. Красота и коню в радость!

Работал Лоцман на тренировках без команд, идеально зная все программы парадов. Но обожал разговорчивость хозяина, охотно нахваливающего ум и энергичность. Волвеку, в свою очередь, нравилась неперечливость друга. С лошадьми просто. Дай яблочко – и яма прекратит увеличиваться.

В большом мире проблемы так не решаются. Взять хотя бы недавно свалившуюся на плечи напасть. И кто устроил? Йялл Трой, обожаемый, с детства знакомый, давно пропавший и внезапно объявившийся… Упрямый, уверенный в своей правоте и бессовестный. Сверх того, увы, непререкаемый: вожак вожаков, хоть и временный. Крон сердито тряхнул головой, подражая Лоцману. Его рыжая грива тоже густа, а мысли не желают сплетаться в парадный узор покоя и порядка.

Больше суток назад, в ночь трагедии, когда все волвеки ощутили утрату вожака, Йялл показал себя настоящим лидером. Стая без него впала бы в неконтролируемый эмоциональный шок. Йялл безупречно справился, организовал исход волвеков и человеков на Хьёртт, успокоил людей Релата… Покидая Релат, сказал всего‑то несколько лишних и ложных, по сути, слов:

– Я оставляю здесь представителя стаи, он находится в Гирте, это Крон Энзи. До возвращения вожака он будет говорить от имени общего сознания и исполнять неотложное, если понадобится.

Сам Крон этого не слышал: он, как все стайные в городе и окрестностях, едва ощутив беду, помчался к Академии, потянулся безотчетно и судорожно к угасшему сознанию Даура Троя. Покинул конюшню, забыв о существовании мобилей, верхом на Лоцмане, грохотом галопа перебудив, наверное, полгорода.

Воля нового, временного вожака настигла «жертву» и отпечаталась в сознании – без слов… и без права на отказ. Конь, уловив отсутствие посыла, сбавил ход и скоро встал. Повел слегка влажными боками, задумчиво пофыркал, принюхиваясь к густой парковой поросли, поставил уши и развернулся в сторону родной конюшни. Крон усмехнулся, спрыгнул с седла и пошел рядом с вороным, размышляя. Во многом Йялл прав, общность можно постепенно вырастить и с таким другом. Добиться понимания без слов, пусть в самом простом. И назвать образовавших эту общность своей стаей, так отгородившись от большого мира. Он сделал все перечисленное, не вполне осознавая свои намерения.

Крон шагал по темному городу, в сознании гасли голоса знакомых, как огоньки в окнах пустеющего города: стая уходила, стая оставляла его своим представителем и прощалась… Стая верила в него, не осмелившегося повзрослеть арру, ничем не заслужившего такое доверие. Копыта Лоцмана мерно, глухо стучали по камню древней мостовой. За спиной, во влажных сумерках, множилось эхо. Дробилось, складывалось и нагоняло, волнами озноба било в спину, словно торопило и даже угрожало. Рано или поздно каждый должен оглянуться и прочесть цепочку своих следов, такова неизбежность течения жизни. «Прошлое не отпустит тебя, пока ты не отпустишь его», – сказал однажды Риан. В ночь исхода стаи Крон осознал правоту старого айри. И ссутулился, не ведая выхода из ловушки. Как отпустить прошлое? Как простить самого себя? Как решиться выйти из удобных бревенчатых стен конюшни в большой мир?

Ночь не дала ответов, да и сна – тоже. Утром Лоцман, вычищенный и довольный собой, отправился катать детей. День прошел тускло и беспокойно, Крон старался не травмировать лошадей своим настроем, выбираясь из дома лишь по мере необходимости. К ночи Лоцман уловил подавленность хозяина, остался его беречь и развлекать: еще до зари приступил к исполнению так называемого полного династического парада. Сложнейшего! Подобные проходят весной на площади перед ратушей, они – одна из традиций, старомодных и обожаемых, привычных, как смена дня и ночи. Площадь мала, Лоцман в гулком квадрате каменных особняков, окруживших ее, выглядит великолепно, но шумно. Крон улыбнулся. А на траве парка – тихо, но ямно…

– Лома, ну какой из меня представитель стаи? – пожаловался благодарному слушателю Крон. – Это нелепо, я арра, мне полагается молчать и слушать старших… Не дергай за ворот, намек понятен – я эгоист. И трус… Увы, приказа вожака даже эта отговорка не отменяет. Надеюсь, никому не придет в голову задавать нам вопросы.

«Нам» – удобная формула», – невольно отметил Крон, вслушиваясь в собственную речь с новым вниманием. «Нам» в его исполнении – не общность стайных, объединяющихся ради решения большой задачи, но слабость одиночки, желающего перевалить на чужие плечи ответственность. Хотя бы иллюзорно разделить ее тяжесть с кем‑то. Получается, он своеобразный паразит на примитивном сознании табуна, а вовсе не часть малой стаи? Болезненная и трудная мысль.

Лоцман тяжкими вздохами Крона не заинтересовался, зато покосился на сумку некрашеного льна, подозревая наличие в ней еще одного яблока. Хозяин, добрая душа, тотчас проверил и угостил. Сходив за щеткой, приступил к наведению идеального глянца на вороных лоснящихся боках. Придирчиво разобрал волнистую гриву цвета сплошной полуночной тьмы, избавил от колючек длинный, до самой травы, хвост. Сел, расчесывая от коленей вниз лохматые пряди шерсти, парадно‑сияющие у копыт лунным серебром. И немного успокоился за делом. Кому может понадобиться представитель стаи? Все ответственные высокие чины людей знают: он арра, его полномочия – сугубо номинальные… Правда, одна небольшая угроза есть. Йялл оставил личный коммуникатор и велел принимать звонки. Но пока, уже целые сутки, таковые не вынуждали Крона вздрагивать и спешить в дом, где на столе лежал злосчастный коммуникатор, доставленный нарочным из Академии… Нетронутый и беззвучный. Крон обнял могучую шею Лоцмана:

– Вчера день тихо прошел… Еще шесть – и мы в безопасности, Лома. И никто не вынудит меня искать иную стаю, помимо обитателей конюшни. Мы счастливы тут, да?

Придумать за молчаливого друга вполне удобный ответ Крон не успел. Коммуникатор гулко взрыкнул на досках стола. Звук звонка был записью голоса самого Йялла в облике гролла, сын вожака исполнял приветствие полной луне. Звучно, от души, карабкаясь до самых высоких жалобно стонущих нот и падая вниз, в пропасть баса, пробирающего по спине морозом вдохновения, но, увы, неслышного людям… Поежившись, Крон двинулся к дому. Ответить на вызов он обязан. Даже арра не ослушается прямого приказа вожака. Еще шаг, и еще, и еще… Все ближе к столу, туда, где, может статься, рычит и вибрирует само прошлое – темное, как полночь, опасное и притягательное, как сон о беге гролла по пустыне…

– Вас слушает Крон Энзи, – ровным голосом выговорил волвек и тяжело добавил: – Представитель Йялла Троя.

– Нех… – осекся хрипловатый женский голос. – Облом… Эй ты, Йялла мне подай сюда! Я Норма, типа сменщица Лорри, хи‑хи. Мне на хрен не надобен представитель. Тема есть, втыкаешься?

– Йялл Трой покинул Релат и вернется не ранее, чем через шесть дней, – бегло пояснил Крон, сходя с ума от нелепости разговора. – Я его представитель, то есть временно я – за него… Про тему ничего не знаю, но если надо, постараюсь выяснить.

– Тупо‑ой, – поставила диагноз незнакомка. – Лады, свечу тему. Тут шнырь от бездохликов пылит, носом тянет и про Джан гонит. Как бы чего не вышло. Йялл требуется, втыкаешься? Ну, типа рычать.

Крон рухнул на табурет у стола, энергично потер затылок. Ничего подобного он не слышал за все годы, прожитые среди людей… Вроде слово цепляется за слово, получается достаточно внятный текст, язык карнский, то есть уже лет сто как всеобщий для Релата и прекрасно знакомый. Но смысл ловко утекает сквозь дыры пробелов между словами. Ни малейшего отзвука понимания, только страх и темное, медленно и тяжело поднимающееся со дна души предчувствие: прошлое, гудевшее ночью за спиной, настигло добычу.

– Я умею рычать, – осторожно заверил Крон.

– Лады, – оживилась женщина. – Тогда гони вовсю, бездохлики резвы, время тикает.

– Кого гнать? – снова запутался Крон.

– Тупо‑ой, – вздохнула незнакомка, презрительно вытягивая «о‑о». – Координаты даю, лады?

– Лады, – окончательно поник Крон.

Компактный инспекторский коммуникатор затих, разговор оборвался нелепо и резко. Крон опасливо глянул на вредную вещицу, способную такое наговорить незнакомым голосом. Снова потер ноющий затылок, посчитал координаты. Далеко… Невесть где, если разобраться. Пустое место посреди пустыни на заброшенном и никому не нужном полуострове чуть в стороне от южной, приэкваториальной, оконечности Обикатской провинции. Четыре часа лететь в штатном режиме. А если гнать – то два, не более. Волвек покосился на шеф‑испекторский стэк, переданный вместе с коммуникатором и, как заверил нарочный, настроенный на его, Крона, биопараметры. Рычать, само собой, следует без оружия. Если он правильно понял женщину, судя по ее словам, происходит негативное событие, требующее присутствия волвека, а точнее, некой настройки по характерному голосу. Для идентификации невесть чего, принадлежащего стае и неактивного после ее исхода? Возможно…

Крон прихватил куртку, нехотя, через ее толстую ткань, двумя пальцами поднял со стола стэк. Просто потому, что оставить опасную вещь без присмотра не мог… И вышел во двор. Лоцман, само собой, ждал.

– Лома, мы летим рычать, – попробовал определиться с целью поездки Крон. – Галопом, малыш, к мобилю: нас очень ждут. Там – тема…

Мобилем Крон именовал массивное сооружение достаточно грубой, рубленой формы с дверью во весь борт, опускающейся и образующей пандус, удобный для посадки пассажира – Лоцмана. В салоне имелось стойло с широким фиксатором, подхватывающим коня под брюхо и исключающим травмы во время маневров: как для Лоцмана, так и для обшивки… Белоногий вороной жеребец охотно втиснулся в стойло. Его берут в полет, уже праздник. А если повезет, маршрут окажется знакомым и посадка состоится на одном из давно изученных лугов, где пасутся табуны кобыл. Лоцман, эталон породы снежских, время от времени летал в «командировки», итогом которых на данный момент стали десять жеребят и семь кобылок. Неверно оценив цель полета, конь притопывал в стойле, ворочался и всхрапывал. В обычно спокойном, даже сонно‑добродушном взгляде горел огонь большого интереса.

– Лома, мы не летим в Красную степь, – огорчил друга Крон. – Тпру, тихо, малыш. Иначе высажу! Стой – или домой!

Знакомая фраза: угроза бросить одного в деннике, запертым. Лоцман возмущенно всхрапнул, но выстукивать дробь по полу салона прекратил. Отправляться домой он совсем не хотел… Мобиль, буднично именуемый в перечне имущества конюшни «малой коневозкой», взлетел легко и высоту набрал быстро. На самом деле он был не столь прост, как казался: мобиль создали в стае по просьбе Крона на базе все того же типового МП – противометеоритника. Броню убрали, салон расширили и дооборудовали, внешнюю форму упростили – но ходовые качества и надежность практически не пострадали.

– Говорит Крон Энзи, – сообщил пилот диспетчеру и, преодолев сомнения, добавил: – Представитель стаи. Прошу выделить высокий приоритет полета, имею важное дело.

Он ждал удивления, долгих расспросов и даже отказа. Но диспетчер ничуть не насторожился. Коротко бросил: «Принято, дайте координаты цели». Две секунды тишины – и вторая просьба, обязательная при высокой скорости: задействовать автопилот. Лоцман сердито вздохнул, ему не нравился шум за бортом и сила, мягко, но упрямо оттесняющая назад. Пришлось уговаривать непрерывно, ведь покинуть кресло пилота без знания инспекторского пароля нельзя. А откуда у конюха – пароль?

Когда Лоцман взялся ворочаться в стойле всерьез, пробуя прочность боковых дуг и хрустя копытами по полу, дергая ремни растяжек и нервно всхрапывая, Крон запоздало сообразил: у него есть стэк шеф‑инспектора! Значит, и пароль имеется: вещь Йялла не только опасная, но и полезная. Таков большой мир, все в нем неоднозначно. Освободившись от ремней, Крон прошел по салону к стойлу и облокотился о край поилки. Лоцман немедленно подался вперед, подсунул голову под руку – и успокоился.

– Все же порой я не паразит на твоем сознании, а вполне полезный конюх и друг, – порадовался Крон. – Летим быстро, малыш, поэтому и неуютно тебе, терпи. Зато прилетим тоже быстро… прорычим нужную тему – и домой. Надеюсь, им не гроллий рык требуется, его я не исполню в должной чистоте, я ведь арра…

Крон говорил спокойно и ровно, не позволяя себе волноваться и тем самым портить настроение притихшего Лоцмана. Но в душе шевелился тайный страх. Что на самом деле хотела странная женщина? Вдруг он и про рычание неверно сообразил, не взял нужного и летит зря, тратя драгоценное время? Тревога в голосе вызвавшей Йялла звучала неподдельная и прямо‑таки отчаянная…

Сел мобиль на автопилоте. Под днищем коротко скрипнула основа, твердая и ровная. Уже хорошо: пандус опустится без проблем. Крон задействовал систему разгрузки коня. Дверь мягко поползла вниз, открывая обзор, странный и неожиданный, как и сам вызов.

Довольно широкая улица, серая от пыли и унылая до отвращения – ни цветка, ни травинки, ни даже чистого окна, приветливо открытого и украшенного легкой занавеской. Запах пыли, запустения и еще чего‑то чуждого, неприятного. Выцветшее небо без облаков, обшарпанные стены домов, грязные плитки мостовой, покрытые трещинами, старые и местами раскрошенные. Ветер гуляет в просторных рукавах улиц, посвистывает нервно и резко, гонит пыль. Сознание активно противится пребыванию в новом месте. Ему тесно тут, со всех сторон давит и угрожает злая колючая агрессивность. Неприятие. Настороженность. Презрение. Отвращение. Готовность напасть и продолжающее ее странно, но очень явно, стремление спрятаться…

Стэк в мобиле оставлять нельзя, по крайней мере, хоть это ясно. Крон сунул опасную вещь в глубокий внутренний карман куртки, хлопнул коня по шее и занялся разгрузкой. Где искать особу, вызвавшую рычать? Пока непонятно.

– Отпад, – сообщил за спиной очередное нелепое слово уже знакомый голос. – Вонючий гролл, типа круче прежнего. Ты как, легавый или из борзых?

– Я Крон, – осторожно уточнил конюх, пятясь и выводя коня по пандусу. – Волвек, хоть и арра.

– Муть… – заподозрила подвох девица. – Но все одно, кому еще наши вопли слушать не в лом? Только Йяллу, он тупит и жалеет нас. Ты – тоже, сразу видать. Зверюгу на кой ляд тащил сюда? Это что за хрень лохматая?

– Лоцман, мой конь, – гордо сообщил Крон, наконец‑то оборачиваясь.

Женщина, воспользовавшаяся знакомством с Йяллом, оказалась под стать пыльному и тоскливому виду поселения. Довольно молодая, вызывающе скудно одетая, чуть покачивающаяся на неудобных шпильках, уродливо и ярко вымазанная краской. Слово «макияж» Крон знал, суть процесса и его итог видел на женских лицах постоянно, но смысла не постиг. Для волвека с его зрением видны все слои того, что именуют пудрой, румянами и кремом. А сверх того – огрехи исполнения лезут в глаза… Хотя в данном случае, кроме огрехов, ничего и нет. Лица нет, сплошная жуткая маска. Багровые губы, желтоватая собственная кожа и обилие краски, местами подпорченной потом, скатавшейся в шарики и тонкие нитки. Только глаза у женщины свои, и даже вполне человечьи. В них нет отторжения и злобы, лишь сомнение и небольшая, неуверенная надежда на помощь.

– Топай, зверик, – предложила женщина.

Она отвернулась и двинулась по улице, сутулясь, глядя под ноги и стараясь не попадать острыми иглами шпилек в трещины между плитками. Но все равно постоянно попадала, шипела и ругалась сквозь зубы. Слова Крон знал. Наслушался в городе, усвоил: грязные, худшие из придуманных людьми, созданные исключительно, чтобы портить эмофон и уродовать общение.

За углом третьего по счету дома, плотно притиснутого к соседним, открылась узкая щель переулка. Женщина нырнула в его тень и скоро выбралась на другую улицу. Процокала к крутящимся стульчикам возле сплошной стеклянной витрины бара, пыльной и немытой, как весь этот поселок, забралась на стул – красный, у самой двери, и указала волвеку на соседний.

– Сок не предлагаю, не время, – на редкость понятно и просто сказала она, явно подбирая слова. – Не тот ты, кто нам в тему… ну ладно. Джан – единственная врачиха на весь клоповник, втыкаешься? Хорошая она, хоть и дура. Жалко ее. Недохлики – это хуже некуда. Шнырь их тут все обнюхал и сгинул, час его нет, девочки бы заметили, да и ребятня вся на ногах. Вроде пыли нет больше, тихо и спокойно. Только облом, зверик. Джан тоже нету. Нигде.

– Кто такие недохлики? – Крон попытался выстроить логику сообщения. – И при чем тут пыль?

– Тупо‑ой, – тоскливо выдохнула женщина и глянула на Лоцмана: – Эй, хрень лохматая, даже ты быстрее догонишь, чем тупой гролл! Ладно… Пыль – это тема, треп, вопросы. Нелады. Джан кому‑то нужна, ясно? Ее искали. Кто искал – ясно, айри, иначе бы не было такой хлябы, аж с беготней до пота. Недохлики в деле, больше некому: их шнырь тут и нюхал пыль.

Крон потер затылок уже привычным жестом отчаяния. Рычать прибыл, как же… Он полагал, что тема нужна музыкальная, типа ключа или кода, – стая часто использует звуковые замки и настройки. Увы, он все понял неверно, совершенно и окончательно.

Лоцман шевельнулся, толкнул хозяина в бок и прижался, оттесняя от стола. Скучно ему, застоялся.

– Почему вы, Норма, – я не ошибся, Норма? – не вызвали инспекцию, срочно и внятно заявив по любому каналу связи о подозрении на похищение? – уточнил Крон.

– Легавым звонить? – хихикнула Норма, не возражая против имени. – Не тема. Но я все же пробовала, лажа вышла. В большом мире тоже типа пыль столбом, ваши зверики намутили. Нет связи. Только прямой канал на коммуникатор Йялла. Воткнулся?

– Похоже, да, – передернул плечами Крон.

Он нашарил выступ на коммуникаторе и вдавил его. Экстренный канал отозвался привычным щелчком сухого внимания автоматической системы записи сообщения.

– Инспекция? Говорит Крон Энзи, представитель стаи. Заявляю о похищении человека, даю координаты.

Крон мрачно вздохнул. Отгородиться произведенными действиями от беспокойства и ответственности не удалось. Волвек внимательнее глянул на собеседницу:

– Я не знаю Джан. Не могу искать по настройке на сознание.

– Так шкуру натяни и нюхай грязь, – посоветовала Норма.

– Шкуру тоже не могу, – виновато вздохнул Крон. – Но нюхать умею. Вещь есть? Спасибо. И подумай о ней, я попробую поймать эхо…

– Тема неясна, что думать‑то?

– Вроде как смотри ей в глаза и зови, думай о хорошем, о том, что жалеешь ее… Голос представь в звучании, походку, улыбку… еще, потеплее и поподробнее… Спасибо.

– Ну ты забойный, тупо спасибкаешь, – хихикнула Норма. Хитро прищурилась, подмигнула и неприятно‑многозначительно протянула: – Зве‑ерик…

Крон поморщился, опасаясь утратить едва наметившееся понимание образа незнакомой Джан. Поблизости никого подобного не нашлось, искаженный эмофон поселения глушил настройку и лишал сосредоточенности. Едва одетая женщина в ужасающем раскрасе тоже мешала, ее эмоции прыгали и не фиксировались. «Не иначе пила спиртное», – предположил Крон, удивляясь отсутствию знакомого запаха. Попробовал точнее принюхаться и догадался: он никогда не был знаком со столь ужасающими напитками, явно непригодными к употреблению, токсичными… На душе стало окончательно жутко. Как быть? Что делать? Вот тебе, Крон Энзи, твое прошлое, добегался…

Останешься сидеть, уповая на инспекцию и ощущая себя аррой, – погубишь человека. Хорошего человека: даже по слабому эху образа нельзя ошибиться в том, какова Джан.

Начнешь поиск, вмешаешься – и окажешься, того и гляди, перед неизбежностью активного ответа на агрессию. Иначе опять же погибнет человек.

Большой мир устроен так ловко, что шагнувшего за порог, в ловушку взрослости, уже не отпускает. Прячет дверь в детство, заваливает двусмысленностью, загораживает зарослями сомнений, обозначает указателями ложного выбора… И не дает покоя душе, не оправдывает и не прощает ошибки. Крон тяжело сполз со стула. Снял куртку, сунул стэк в объемистый карман мешковатых штанов. Карманов на них – два десятка с лишним… Хотя разве карманы бывают лишними? В них вкусное для Лоцмана, пара ножей‑пилок для расчистки, правки и стачивания кромок его же копыт, личный и в общем‑то ненужный коммуникатор, расчески для гривы – и конской, и собственной… А теперь еще стэк. Куртка легла на широкую спину коня.

– Садись верхом, – распорядился Крон и, не дожидаясь ответа, забросил женщину вверх, прямо на куртку.

– Ай! – удивилась Норма и испуганно пригнулась, шаря руками по шкуре коня. – Высоко, мать его… Н‑да…

– Показывай дом Джан, – велел волвек, благодарный нелепой женщине за то, что не высказала вслух ругательства. – Оттуда начнем, я уточню образ и заодно запах. Не шипи, верхом не страшно, Лоцман не сбрасывает начинающих, он великодушен. Вот так, гриву собери и держись. Где в последний раз видели Джан и когда?

– На площади перед больницей, – с дрожью в голосе отозвалась Норма. – Часа два назад, мне так сказал недоросль с Бражной линии. Потом не видели… Эй, вонючка, я трезвею слишком быстро, так недолго до визга, я умею ту еще пыльную хлябу поднимать… здесь налево и дальше прямо, аж до площади жарь.

– Трезвея, говоришь гораздо внятнее, – порадовался Крон.

Он хлопнул коня по шее, предлагая прибавить скорость. Лоцман охотно принял рысью. Норма застонала, мелко вибрируя голосом и сползая с куртки. «Гриву держит, как утопающий и паникующий человек – горло неопытного спасателя», – почти весело подумал Крон. Сравнение было памятное, его самого пробовали душить дважды, во время дежурства на пляжах Гирта. Там творилось невесть что после завершения сессии в Академии: каждый год люди праздновали, пили, уплывали и трезвели уже слишком поздно… А волвеки дежурили и вылавливали – такой порядок завел еще директор Эллар. Он полагал, что иногда людям не надо мешать делать глупости и разряжаться. Конечно, пальцы у людей слабые, но впечатления все же остались – они куда медленнее теряют яркость, чем синяки. Люди странные, они не умеют принимать помощь и даже осознавать ее, такова их природа.

– Бе‑е‑ело‑ое кры‑ыль‑цо, – простонала Норма, по‑прежнему страдая от страха и опасно ползая по широченной спине коня.

– Понял, – выдохнул Крон и перевел Лоцмана на шаг. – Оставайся тут. И не сопи, рысь у него мягкая, это великолепное качество породы снежских – бархатный ход называется.

Уже ступив на белое крыльцо, Крон разобрал комментарии Нормы по поводу бархата и коней. Замер, принюхиваясь и присматриваясь. Замечательная копилка полезного – общая память. Недавно Йялл обогатил ее своим опытом, и малая часть осела не в сознании даже, а где‑то глубже, вынудила теперь молча и сосредоточенно изучать дверь, замок, ручку, следы на пороге, запахи, звуки, предчувствия. Дверь была нехорошая. Иначе и не сказать. Крон раздраженно порылся в карманах, извлек нож. Собрался было сунуть в узкую щель, но передумал. Обернулся к готовой расплакаться всаднице. Отметил, что та вспотела, и даже без слез ее дешевая краска намокла, ползет по коже, уродуя лицо окончательно. Волвек подошел, снял Норму со спины коня и поставил в пыль.

– Лома, стена мне мешает, убери, – попросил Крон. – Таран, Лома, можно, вот здесь…

Вороной недоверчиво покосился на хозяина. Таран – знакомое слово, так обозначаются безобразные действия в стойле, превращающие бревна стен в мелкую щепу. За таран обычно лишают хозяйского внимания и называют плохим. Но если можно и даже нужно… Достаточно развернуться крупом к преграде и один раз отметить ее копытами. Даже без усердия, здесь бревен нет.

Стена, многослойный материал с наполнителем, жалобно хрустнула и подалась широким проломом.

– Отпадный Лома, – восхитилась Норма, уже сидящая в пыли и отдыхающая от пережитого ужаса высоты и конской рыси.

Крон поддел плечом край пролома, расширил его, торопливо похвалил Лоцмана и шагнул в помещение. Оглянулся на дверь. Поперек – тонкая нитка. Ну и пусть тянется, не стоит ее трогать. И на окне нитка. Зато запахи нетронутые, свежие. Само собой, много медицинских, но их легко выделить и отсечь. Затем пот: тут были трое, двое точно мужчины, молодые – люди, не айри. Один явный южанин, житель расположенной рядом Обикатской провинции. Пил умеренно, запах выпивки знакомый, понятный и характерный, настойка называется «Черный пират», эдакая стилизация под старину. А главное – с большим количеством ароматизаторов, след они дают идеально стойкий.

Запах женщины тоже есть. И старый, и свежий, она тут жила, и ею дом пропитан, так всегда бывает с родным жильем, оттого оно и родное. Только люди могли придумать эту глупость: называть запах тела вонью. Понюхали бы свои рубашки вечером! Крон бегло осмотрел комнату. Чашка на полу, разбитая. Салфетка валяется рядом. Ящик старого шкафа с препаратами открыт нараспашку, внутри беспорядок. Люди, он знал твердо, принимают некоторые лекарства без назначения, желая изменить состояние психики. Видимо, такие и искали… Крон развернулся и покинул дом через тот же пролом. Запах южанина и выпивки висел в воздухе, как и прежде. Только теперь он, опознанный, имел смысл и вел к цели. След! Свежий, не более часа давность, никак не более. Вьется остаточным эхом над пылью, уловить можно, хотя придется нагибаться и бежать нелепо, почти что на четвереньках.

Крон молча забросил всхлипнувшую Норму на спину коня и побежал по площади, часто опираясь на руки и принюхиваясь, но не оборачиваясь. Лоцман позади отчетливо бухал копытами, сопровождая хозяина. След скользил вдоль стен, прятался в подворотнях, нырял в узкие, глухие, ограниченные серыми безоконными стенами щели проходов меж домов.

– Из ваших кто‑то станет спасать Джан? – без особой надежды уточнил Крон, поймав расширение канала запаха: к группе похитителей явно добавился еще один человек.

– Н‑нет, – коротко стукнула зубами Норма.

Эмоции рассказали остальное. Ей стыдно за пассивность людей, по привычке отгородившихся ставнями от чужой беды. Чужой – хотя Джан лечила всех… Норму злит упрямство волвека, прущего напролом, глупого, неопытного и нелепого. А еще женщину тошнит, но, странное дело, верхом ей весело и интересно.

За плотно закрытыми окнами не просто отгораживались от беды, но тоже страдали и колебались. Крон невесело усмехнулся. Эти люди – его ровесники по взрослости: арры, недоросли, не умеющие отвечать за важное. Стыдно и страшно оставаться таким. Может, именно ощущая их мерзость и трусость, он и бежит, часто падая в пыль и чихая. Он спотыкается о свой страх, но делает усилие и перешагивает, а эти – не смеют. Весь поселок пропитан страхом разных оттенков и сортов. Таким густым и плотным, что в нем теряется свой давний страх, казавшийся важным и неодолимым… Нет, не так и не правда. Норма, жалко всхлипывающая и слабая, одолела страх. Позвонила, встретила и не пытается сгинуть за надежной дверью, скатившись со спины коня в пыль, пропитавшись ее серостью, замаскировавшись и став единой с прочими, пассивной. Конечно, страх женщина глушила спиртным… Увы, не нашла иных способов. Зато теперь они вдвоем пытаются что‑то сделать. Втроем, Лоцмана нельзя не учесть.

Крон бежал и ощущал: где‑то в неведомой дали есть инспекция. Туда ушло сообщение и там готовится помощь. Иначе быть не может, в Гирте уже отозвались бы и прибыли. Но здесь не Гирт, ждать надо дольше. Активно ждать. Он выследит похитителей, пронаблюдает за их логовом и укажет координаты инспекторам. Раз так, не придется себя ломать, делая непосильное.

След стал объемным и четким. Крон резко остановился, Лоцман толкнул в спину и всхрапнул.

– Они рядом, – тихо предупредил волвек. – Будьте здесь. Я гляну и вернусь. Скоро появится инспекция.

– Тупо‑ой, – жалостливо и без прежней злости отозвалась Норма. – Не прилетят, сказано же. Йялл свалил, наверняка его стэк отрубили от звенелки, не на дежурстве он, втыкаешься?

Крон замер на полушаге. В словах женщины явно мог быть смысл. Стэк отослал сообщение на автомате, оно зависло в некоей очереди… Или сброшено в мусор по причине сбоя системы. Ужасно и обыденно: у людей нет однозначного порядка, сплошные сбои и накладки. Крон выудил из кармана личный коммуникатор. Ненадолго задумался. Попробовал соединение с инспекцией Гирта – нет ответа. Внутренне все больше напрягаясь, проверил еще десяток адресатов. Тот же итог. Нужен хоть кто‑то с правом на высший приоритет. Тот, у кого канал точно работает.

– Риан? – Крон одними губами обрисовал самое надежное имя.

– Где ты, уже понял, координаты знакомые, – отозвался негромкий голос, сразу избавивший спокойной манерой речи от отчаяния и обреченности. – Тебя вызвали?

– Тут похищение, – чувствуя себя окончательным ребенком, пожаловался Крон.

– Инспекцию тряхну, сам дела брошу, уже бросил, – пообещал Риан, явно на ходу, слышно и по звукам, и по сосредоточенности настроя. – Но ближайший час, а то и два, это твое время, понимаешь? Иного не дано, сочувствую. И береги Лоцмана, он силен и велик… Так велик, что первый же удар стэка не промахнется.

Коммуникатор смолк, связь оборвалась. Тишина упала и раздавила своей окончательностью. Два часа… Это немыслимо много. И Лоцман, огромный, добрый, могучий – его, Риан прав, надо оберегать. А еще Норма, дрожащая и испуганная, а еще Джан… Страх этого городишки клубился в пыли и опутывал ноги, страх тормозил и уговаривал подождать, впитывался в кожу шепотом людских отговорок. Он не инспектор, это не его дело. Не факт, что Джан плохо и требуется экстренная помощь. Он один, трудно действовать без поддержки. Он – арра в конце концов!

– Как же вредно покидать конюшню, – со стоном выдохнул Крон. – Стая сразу и резко разрастается… Лома, стой тут, замри. Норма, успокаивай коня и не слезай с него, поняла? Я только посмотрю и прочую, проверю ближайшие окрестности.

– Лады, – отозвалась женщина.

Лоцман промолчал, даже не всхрапнул – он уже замер, совсем как требовалось для позирования художникам. Принял игру, откуда ему знать, что это – уже не игра.

Крон повел плечами, хлопнул себя по штанам. Выложил лишнее, производящее шум. Обе гребенки для гривы, коммуникатор, сухари… Решительно пригладил волосы и мягко, как на тренировке, скользнул вперед. Пусть он арра, но все же – не человек. Он умеет двигаться, соблюдать тишину и быть внимательным. Коридор между стенами домов вильнул, впереди обозначился выход к тесной площадке, похожей на внутренний двор. Два малых мобиля блеснули крышами. Один дешевый, старый и неуклюжий. Зато второй… Постоянно играющий цвет корпуса, обводы, модные в нынешнем сезоне. Только айри может впихнуть в игрушку так много средств. Крон замер и усердно, по мере своих возможностей, исполнил маскировку сознания. Айри – опасный враг, намного хуже любого из людей: опытнее, сильнее, чутче. И, раз айри здесь, вряд ли у Джан есть два часа времени на ожидание иной помощи.

Площадка возле мобилей выглядела пустой. Окна, плотно прикрытые ставнями, казались слепыми и безопасными. Крон осторожно изучил их одно за другим и довольно прищурился, обнаружив наблюдателя. Человека, уже изрядно утомленного своим занятием, зевающего, слегка нетрезвого, со слезящимися от бешеного солнца подслеповатыми глазами. Один взгляд на коридор, в недрах которого замер Крон, осмотр мобилей, внимание на дверь, моргание, осмотр второго прохода между домами. Монотонно, однообразно – люди этого не выдерживают. Крон презрительно скривил губы и плотнее приник к сознанию наблюдателя. Выждал, пока тот отвлечется и начнет искать в полумраке комнаты бутыль. Глотки забулькали отчетливо, обозначая безопасный период.

Крон ссутулился, ощущая глупость и неправильность своих действий. Он совершенно не ведает, что и как надо делать, вот в чем беда… Просто скользит стелющимся широким шагом через двор, в соседний проход между строениями, к неприметной боковой двери, на ходу все более шалея от глупости своего скороспелого плана и с ужасом ожидания скрипа. За дверью, непосредственно за ней, пусто, он уверен. Но этот скрип… В замершем пыльном сером городе нет надежды на помощь, дверь обязательно предаст и выдаст.

Наблюдатель шумно выругался, Крон рванул ручку двери, уже откровенно паникуя. Пустая бутыль брызнула по плиткам двора шумом осколков, весело зазвеневших эхом. Дверь исправно скрипнула, охнула, замок жалобно хрустнул. Крон замер в темном коридоре, подпирая спиной стену и тупо рассматривая у себя в ладони ручку: с толстыми сквозными заклепками, вырванными из пластика, с круглым замком, не осилившим нервного срыва волвека…

– Тупая скотина! – явно адресуя слова наблюдателю, рявкнул выбежавший из парадного на шум новый человек. – Убью! Еще один звук, и просто удавлю!

Угрожающему расправой хотелось, Крон это осознавал, ругаться много, шумно и грязно. Но приказ о соблюдении тишины явно был высоким и требовал исполнения даже от него. Человек смолк и ушел, бормоча о необходимости срочной замены наблюдателя. Крон бережно положил дверную ручку с замком на пол, разжал сведенные судорогой пальцы и опасливо рассмотрел свою ладонь. Точно так же он потерял контроль в прошлый раз: одно движение – и все стало непоправимо…

– Решительно невозможно работать в условиях отсутствия связи, – пожаловался ровный голос из недр дома. Издалека – волвек слышал его на пределе возможностей своих чутких ушей. – Шантаж лимитируется перегрузкой каналов… абсурд. Между тем до отбытия десять минут. Дольше я не задержусь. Значит, надо рискнуть и вскрыть еще один уровень приоритета.

Крон не усомнился ни на миг: говорит айри. Характерный для некоторых представителей этой расы холодный тон с оттенком презрения. Грамотность и чистота речи идеальные, нет местных сленговых оборотов, зато есть уверенность лидера, чьи приказы не оспариваются. Дальнейшие мысли сгинули резко, их вытеснила возникшая совсем рядом большая боль. Крон мрачно вздохнул. Смутно знакомое сознание: та самая Джан, которую он прибыл искать. С трудом выбирается из глубокого обморока. Волвек бегом миновал коридор, осторожно огляделся, оказавшись возле лестницы, и нырнул в полумрак нового перехода. «Судя по запаху, там кухня», – предположил Крон, морщась от обилия алкогольных паров и еще более – от едва ощутимого запаха крови. Как же все плохо! И время еле ползет, делая прибытие помощи бесконечно далеким, бессмысленным и безнадежным.

Джан удалось рассмотреть сразу. Она скорчилась на полу в дальнем углу кухни. Крон чуть расслабился. Синяки, пара ссадин, кровь из носа – плохо, но далеко не смертельно. Чутье заверяет, что кости целы и внутренних повреждений нет.

За столом спит один из мужчин, знакомых по запаху в доме Джан. Второй, житель Обиката, бодрствует. Сгорбился возле жертвы, мнет ее волосы, собирая в кулак, вынуждает смотреть в глаза.

– Тебя не отпустят, – весело сообщил южанин. – Ты нас в лицо знаешь, нанимателя засекла. Он сказал – делайте что хотите, лишь бы не сдохла. Ну же, очнись! Иначе неинтересно.

Крон ровным шагом миновал кухню и опустил ладонь на шею южанина. Получилось очень просто, слитным спокойным движением. Удалось даже не сломать шею – есть повод для гордости за выросший самоконтроль… В следующее мгновение от гордости не осталось и следа.

Вверху, на втором этаже, отчетливо охнул айри. Самоконтроль, как же… Он, глупый арра, снова все сделал спонтанно и неосознанно, без плана и оценки ситуации. Айри, само собой, контролировал своих людей. И уловил утрату этого, отбывшего в обморок очень и очень надолго. Крон зарычал, подхватил девушку на руки и метнулся по коридору к лестнице, на ходу освобождая Джан от грубых веревок на запястьях и ногах. Затем пришлось остановиться и пугающе памятным жестом отстранить девушку за спину.

Айри уже стоял в холле, перекрывая знакомый путь к отступлению и контролируя дверь основного входа. Спокойный, по виду – средних лет. «Значит, уже пожил и в агрессивных действиях разбирается», – мрачно отметил Крон. На лестнице загудели шаги людей.

– Надо же, – приятно удивился айри. – Я хотел изловить мелкую рыбку Джан, дальнюю родственницу генерального инспектора, но достиг большего… Наживка привлекла волвека. Единственного на Релате! Ценная дичь, можно взять за горло даже Большой Совет, сейчас как раз все с ума сходят по поводу межрасового мира. Не рычи, не поверю. Ты безобиднее мухи, поскольку ты – арра. Я знаю смысл этого слова, малыш. Руки вперед. Будешь вести себя правильно – я не разрешу бить девчонку. Ошибешься с решением – и ее при тебе порвут мои волки. Руки, ты слышал?

– Отпусти девушку.

– Вас, зверей, надо учить и учить, – лениво прищурился айри.

Стэк в руке айри пополз вверх нарочито медленно, угрожая и требуя подчинения. Крон покосился на лестницу. Там тоже вооруженные люди. Для Джан слишком мало шансов уйти. Можно попробовать оттеснить ее назад, в коридор. Даже после удара стэка сам он, ведь волвеки живучи, еще будет некоторое время…

– Эй, тема есть! – взвизгнул знакомый голос за дверью. – Верните нашу Джан, а то будет такая пыльная хляба, что всем вам полный облом придет, во!

Айри тяжело вздохнул, не меняя направления стэка и внимания. Уголок его губ дрогнул, отмечая презрение к нелепому женскому крику. Люди на лестнице поняли без слов, двое заспешили наверх. Крону стало окончательно тоскливо. Теперь под ударом все хорошие люди, ожидавшие помощи от него, а точнее, от Йялла, тот бы справился.

В дверь звучно влепился камень, отскочил и застучал по плиткам двора. Потом еще один, и еще. Айри усмехнулся отчетливее, кончик стэка дрогнул, обозначая, что время на размышления истекло. Крон покосился на парадную дверь. Прочная, массивная, камнями ее можно обстреливать долго и безуспешно. Само собой, айри это знает. Стэк пошел вверх быстро и ровно. Камни прекратили обстреливать дверь.

– Сам виноват, – сухо отметил айри.

Он неотрывно смотрел в темные глаза волвека, опасаясь оставить без наблюдения малейшее движение и намерение. Знал уровень реакции стайных и грамотно распределял внимание: свое – самому потенциально опасному противнику, а своих людей – прочим, ничтожным и слабым.

В следующее мгновение дверь, надежная и большая, с хрустом смяла айри, отшвырнула к лестнице, вваливаясь в дом вместе с косяком и частью стены. Крон подался назад, толкнул Джан в относительно безопасный коридор и выудил из кармана стэк, падая и уклоняясь от комбинированного удара, выданного оружием айри. Стена нагрелась и пошла волнами, покрылась мелкой сетью ряби. Вороной Лоцман азартно захрапел, копыта гулко стукнули по крыльцу. Крон охнул, ощущая, как внутри все обрывается. Его Лома – на линии огня. В проеме, куда с лестницы бить удобнее всего. Не успеть, ничего уже не успеть! Айри шипит, придавленный дверью, нашаривает на полу оружие. Его можно оглушить, стэк шеф‑инспектора, оставленный Йяллом, уже в руке и активирован. Рывок вперед – но позади Джан, снова без сознания, тихо сползла по стене. В кухне зашевелился пьяный человек, приходя в себя. Ничего не успеть…

Первый же удар вынудил коня жалобно взвизгнуть и осесть в пыль. Падал Лоцман в восприятии друга медленно, Крон осознавал каждую судорогу его мышц, боль ударила остро и резко, смяла, выжгла дотла. Тихий малый мирок бревенчатой конюшни перестал существовать. Сгинул, как мираж. Остался только этот серый пыльный поселок, пропитанный злостью и страхом, отнимающий у хороших людей самое дорогое. Остался айри – волк, сплошная тень сознания, давно лишенная своего лвека и невесть зачем продолжающая уродовать мир. Пыльному городу был страшен когтистый нелюдь‑айри даже теперь, скребущий пол, оглушенный. При нем по‑прежнему оставалось право силы и его прихвостни, такие же нелюди, готовые рвать, уничтожать людей и, страшно сказать, получающие от этого удовольствие.

– Все назад, – рявкнул сверху, со второго этажа, один из нелюдей. – Немедленно!

Во дворе зашумели и затоптались. Кто‑то панически взвизгнул.

Зато в сознании Крона наступила странная и спокойная тишина. Выжить у него, вероятно, нет шансов – слишком много тут вооруженных нелюдей. Значит, и переживать по поводу собственного поведения не придется. Даже если он ошибается, даже если зверь его излишне дик и страшен, люди во дворе должны жить. А бешеные волки, эти хищные нелюди, не имеют права им мешать. Ни теперь, ни потом. Крон даже видел врагов уже иначе: не глазами, другим зрением. Тем, что различает волка и лвека, две половинки души.

Из кухни, сильно качаясь, выбрался один из взбесившихся волков. Зрачки во весь глаз. Не иначе он и рылся в медицинском шкафу Джан. Волвек резко дернул пьяного к себе, в один прыжок вырвался на середину холла у выломанной двери. Два стэка ударили немедленно – и оба попали в пьяницу, используемого как прикрытие. Ответным ударом оружие Йялла исключило обоих стрелков из числа опасных.

Крон зарычал, не оборачиваясь в сторону лежащего без движения коня, не позволяя себе смотреть и думать о случившемся. Пнул айри – резко и без особого расчета сил, в висок. Бескрылые драконы живучи. Дозировку удара для них Крон не знал, не имелось личного опыта полноценных драк. Вверх по лестнице он пошел мягко и быстро, без лишнего шума. Он крался, рыча все глуше и ниже, изливая свою тьму на ничтожных бешеных волков, приспешников айри. Разве они – звери? Так, мелочь. Ничтожества, ползающие на брюхе, в пыли. Не души у них, лишь вонючие трупы давно сгнивших душ… Вооруженные и огрызающиеся, но ведь и он – уже не тот арра, что недавно прилетел и собирался рычать музыку.

Быть зверем не страшно. Выпустить то, что клокочет в горле, рвется наружу, – и обрести право решать. Самому решать и самому платить по счетам. Пусть одни назовут его зверя отпадным и начнут восхищаться – что с того? Их ошибка, не более. Пусть другие обвинят зверя в неспособности контролировать себя. Так ведь среди людей крайне мало взрослых – тех, кто осознал двойственность «я» и освоил контроль. Прочих не стоит слушать. Зверь скользил по скрипучим полам второго этажа и уговаривал их не скрипеть. Пыльный злой поселок не спорил с ним, здесь всегда признавали право силы. Крон прищурился с интересом. Сегодня определенно большой день! Он выпустил зверя, а город рискнул поспорить с бешеными волками, двуногими нелюдями. И он слышит человечьи сознания во дворе, не утратил своей второй составляющей. Значит, еще живет, ошибся не слишком сильно…

Наемники айри были расторопны и хорошо вооружены. Когда в инспекторском стэке Йялла не осталось заряда, в дальних комнатах еще огрызались трое. Последнего пришлось ломать грубо, выходя на линию огня: тот сидел как раз в комнате, отведенной под склад оружия, поэтому обладал неограниченным его запасом. Когда он затих, вполне и даже окончательно безопасный для поселка, Крон мрачно повел плечами и сел. Точнее, упал на колени, а после ткнулся лицом в пол. Эхо азарта еще гудело в голове и отдавалось болью. Йялл не обманул ни в чем: зверь силен и любит побеждать. Такова его природа. Йялл только не сказал о горечи полноты осознания двойственности себя. О невозвратности прежнего состояния арры, наивного и чистого ребенка. Крон судорожно вздохнул. Болели разбитые ребра, правая рука висела плетью, запах собственного горелого мяса вызывал рвотные спазмы. Зверь никуда не ушел. Он и такой, израненный, наслаждался победой. Арра Крон тихо стонал и плакал без слез. Его Лоцман внизу, неподвижен. Но если бы Лома уцелел, было бы тоже страшно. Лома не принял бы зверя, в табуне не бегают хищники…

Зверь насторожился и вынудил отбросить лишние мысли. Его чутье – чутье воистину животное, нутряное, непостижимое для арры, – восприняло угрозу. Словно нечто скользнуло и затихло, ловко таясь. Еще один бешеный нелюдь из стаи айри?

Крон позволил себе шипеть и стонать, утверждаясь в сидячем положении. Сил не осталось, но до прибытия инспекции, если она вообще есть в мире, ждать невесть сколько. А внизу уже празднуют победу: люди склонны шуметь и пылить раньше времени, теряя внимание к угрозам. Людей, и тут Йялл снова прав, надо оберегать. В том числе от них самих.

Стянуть рубаху оказалось едва посильно. Со штанами вышло проще: слева две прорехи, а правая штанина по колено обгорела. Не жалко рвать. Снимать обувь нет смысла… Крон сжался в комок на полу. Холодно, ожог горит и гонит по коже озноб. А еще – страшно. В целом его действия могут привести к нужному результату, Йялл в свое время справился… Но ведь то – Йялл. Прочие первую трансформацию проходили под контролем старших. Поди запусти ее… Но – надо. Как волвек он на грани обморока, как гролл – еще вполне годен для боя. Мучительная зевота вывернула челюсть, вынудила закинуть голову, свела спазмом мышцы. Нечто огромное и могучее выкручивало тело, мяло, перекраивало и встряхивало, проверяя успех работы. Если бы он знал, как это страшно, – предпочел бы остаться аррой…

Гролл тяжело поднялся на три лапы, плотно поджав больную. Пыльно‑бурый крупный зверь еще раз зевнул – уже с удовольствием. Потянулся, и когти взвизгнули по полу. Гролл насторожил короткие кругловатые уши и сполна отпустил на волю чутье, так пугавшее нелепого малыша арру своей чуждостью. Чутье гролла в наличии спрятавшегося злодея не усомнилось. Оно хуже слышало людей, шумно празднующих внизу. Оно не увлекалось их мыслями, стремясь к более интересному: к бегу на пределе сил, а лучше – к погоне. Темные глаза, слегка пробитые желтизной по кромке зрачка, хищно распахнулись. В два прыжка зверь выбрался из комнаты в коридор. Оттуда, рывком устранив запор, – на чердак, затем и на крышу.

Поселок лежал внизу. Вполне интересный для гролла поселок с массой темных щелей, где можно прятаться. С обилием прожаренных солнцем площадок, пригодных для отдыха и игр… Гролл попробовал опереться на поврежденную лапу. Терпимая боль. Зато на четырех можно стоять ровно, щетинить загривок и рычать, исполняя всем сознанием и чутьем полноценный поиск, пробуя голос и утверждаясь в мире. Его дичь тут, в путанице теней, в лабиринте улочек. Его дичь слышит рык если не ушами, то нутром. Потому что уже принимает свою роль всего лишь дичи… Гролл съехал по скату и упал вниз, не сомневаясь в способности одолеть высоту двух этажей. Прижался всем телом к плиткам, блеснул глазами и начал охоту, азартно скаля безупречные клыки.

Айри, если он имеет статус хотя бы моэ, не мог явиться в город без своих ближних, побрезговал бы сидеть в окружении ничтожных людишек и слушать их ругань, не стал бы показывать лицо жертве. Тот, кто затих возле лестницы, лишь исполнитель. Главная дичь – впереди. Гролл определился с направлением и помчался длинными прыжками, чуть припадая на испорченную лапу и сердито порыкивая, когда боль донимала особенно сильно. Погоня – стихия зверя. Он живет ею и наслаждается. Стена, рывок вверх и движение на когтях по вертикали. Восхитительно. Прыжок – и отвесно вниз, в тень закрытого двора. И еще стена. Теперь – близко.

Пожилого айри он атаковал сверху, прямо с очередной стены. Тот как раз бежал к мобилю, в отчаянии бросив частично демонтированное оборудование контроля. Гролл лениво обнюхал врага, чье сознание выключил одним ударом лапы. Прошел через двор, щурясь на экраны и системы записи данных. Моэ полностью контролировал действия помощника, понял его провал, но самонадеянно остался, чтобы собрать ценное оборудование. Не ради стоимости, просто такое, почти уникальное, оно слишком приметно, оно – улика и след. Гролл презрительно фыркнул на неподвижное тело. Азарт охоты ушел. Горячка победы схлынула. Да и лвек уже успокоился, пережив первую для себя встречу со зверем и убедившись, что нет двух половинок, есть целое. Нет противоречия и конфликта, есть баланс и взаимная работа.

Вдали, уже никому почти не нужные, заныли сирены. Инспекция по мере сил спешила на помощь. Гролл затрусил к стене, перебрался через нее и побрел по пыльной улице. Лапа все сильнее ныла и не желала держать вес. Душа болела. Его Лома лежит там неподвижно, один, забытый. Гролл тяжело вздохнул и заковылял трехногой рысцой.

Люди толпились в маленьком дворе. Их было много, и все шумели, окружив нечто важное у самой двери в злосчастный дом. Гролл вежливо порычал – собравшиеся поняли, не обиделись, пропустили.

Вороной лежал на прежнем месте, но совсем не забытый и даже подвижный. Он судорожно рвался приподняться, и двое людей изо всех сил прижимали к земле голову. Джан, бледная до пергаментной желтизны, бережно поддерживаемая помощником под спину, шептала указания. Она обернулась к гроллу и едва приметно улыбнулась:

– Ему повезло. Всадили весь парализующий заряд, который имелся. Но на тонну веса, да еще не в грудь и не в голову… сам понимаешь. Сыворотку я уже ввела, он приходит в себя, только сильно бьется и вредит себе же. Второй удар хуже: круп сожгли и левую заднюю ногу понятия не имею, как и из чего собирать. – Девушка снова попробовала улыбнуться. – К тому же вы теперь одинаково бесхвостые – пропал столичный парад.

Гролл счастливо оскалился и зарычал. Поставил уши: по гулкому проходу между домами шлепали босые ноги, Норма тоненько ныла и всхлипывала на бегу, втягивала носом, ругалась, спотыкалась. Упала возле конской морды, рассыпав по плиткам охапку принесенного. «Явно взято из дома врача, запахи – сплошная медицина», – отметил гролл. Он обратил внимание, что теперь Норма распределила свою жуткую краску с лица на руки, шею и одежду, беспорядочно вытирая слезы и сморкаясь. Дрожащими пальцами приняла указанную Джан емкость, кивнула и поползла к крупу коня. Средство гролл опознал сразу: консервант для ожогов. Значит, доставить Лоцмана в больницу удастся без угрозы для его жизни. И большой боли конь не узнает, консервант применяют в крайних случаях, он тяжело и сложно воздействует на нервные окончания, временно их отключая. Потом запустить – морока, но сейчас как раз крайний случай, важнее предотвратить неотложные проблемы.

Большой инспекторский мобиль довольно шумно сел у самой стены. Люди в форме выгрузились с открытого борта, деловито обогнули толпу местных и втянулись в недра дома, переступая через поверженную дверь и заинтересованно изучая оставшиеся в ней глубокие отпечатки обоих задних копыт Лоцмана. Вплотную к первому мобилю сел второй, затем третий, медицинский, что особенно хорошо. Гролл осознал необходимость немедленной трансформации: он обязан объясниться нормальными, внятными для людей словами. Он уже набегался, пора встать на ноги и быть Кроном Энзи.

Рядом присел Риан: подошел без звука и, как всегда, вовремя. В сумке – запасные вещи, малый медицинский кофр, наилучший, такие есть только у стайных. Осмотрел лапу, резко и без лишних церемоний вправил, свел кожу, обработал. Проверил бок, ссадины на морде. Насмешливо дернул за правое ухо, чуть подгоревшее и разорванное сбоку.

– Пошли, представитель стаи… Не смотри так виновато, все сделал правильно, обратная трансформация без старших тоже тебе по силам. Впрочем, я старший и охотно помогу с настройкой.

– А‑хр‑рх, – пожаловался гролл.

– Лоцман тебя дождется, – не усомнился в смысле сказанного Риан. С интересом изучил толпу местных жителей, жалостливо вздыхающих над Лоцманом: – Кто отвечает за коня?

– Я, меня загрызать надо, – всхлипнула Норма, не прекращая распылять консервант. – Тема такая: гролл вонючий велел Лому там держать. Но тут наши пыли напустили, большая хляба вышла… Я решила – таран, чтоб как лучше… Чтоб Джан вытащить, раз гролл сгинул и нет его, и облом… Сколько можно было ждать? Я же не думала, что они – в коня…

На этом внятные слова у Нормы закончились. Как и консервант. Бросив пустой флакон, женщина сосредоточилась на своем горе, размазывая краску на лице обеими руками. Риан задумчиво повел бровью.

– Надо же, продумала тактику боя, занятно. И в коня, значит, не могли стрелять… Хорошо же, сиди при нем, отвечаешь головой. Когда вернемся, Лоцман должен находиться на прежнем месте, что бы не думали по этому поводу врачи. Без Крона коня не грузить и не увозить. Снотворное вводить тоже нельзя, проследи. Ясно?

Норма резко кивнула. Вооружилась пустой емкостью из‑под консерванта и мрачно зыркнула на спешащих от мобиля врачей. Гролл показал в улыбке клыки. Решительность маленькой женщины выглядела забавно, но вызывала, странное дело, уважение и доверие. Вряд ли кто‑то отправит Лому в путь, пока Норма исполняет указание Риана.

Для трансформации Риан выбрал первый попавшийся пустой коридор – тот самый, возле боковой двери. Сел, задумчиво глянул в полные тревоги глаза гролла. Он был спокоен и не сомневался в успехе. Он обладал правом и силой старшего, учителя. Знал, что двойственность и сознания, и облика – лишь видимое, обман. Личность едина, она переливается из формы в форму, выбирая наиболее удобную для исполнения своих задач.

Смена облика прошла, к полному удивлению Крона, без боли и выворачивающего, тошнотворного ощущения. Просто мир чуть дрогнул и, как показалось сознанию, переменился. Отдалились запахи и звуки, ушла жажда бега, смягчились цвета… Зато сознания людей обрели объем, полноту звучания. Собственные мысли сделались ровнее и длиннее. Крон оделся, встал на ноги, с интересом потоптался. Ничего не изменилось в нем. Та же походка, тот же рост. И все же нечто новое впиталось и не ушло.

– Ты больше не сутулишься, – весело прищурился Риан, фиксируя больную руку. – Согласись, Крон Энзи, правнук первого вожака, с твоим сложением, с твоей славной фамилией, трудно оставаться ребенком так долго. Ты невольно старался хоть немного убавить рост и, как я помню, не представлялся полным именем.

– Йялл меня ловко вынудил быть взрослым, – без обиды согласился Крон. Провел ладонью по голому черепу. – Противно лишиться волос. У меня была славная грива. Теперь придется выбросить один гребешок. Идем, Лома ждет. Спасибо тебе, все устроил, помог.

– Тебе спасибо. – В глазах Риана блеснуло нескрываемое лукавство. – Я должен был до ночи торчать столбом на похоронах ан‑моэ Йенхо. Парадным столбом, в полном траурном облачении высшего. Всегда подозревал, что это пытка. Но ты меня от нее спас.

Лоцман лежал на прежнем месте, врачи обходили всхлипывающую Норму стороной, глядя на нее весьма неодобрительно. Джан уже унесли в мобиль. Крон устроился возле конской морды, благодарно кивнул двум помощникам, державшим Лоцмана и явно утомленным своей работой. Положил руку на щеку коня, почесал его жесткую короткую бороду. Темный глаз закрылся от удовольствия. Лоцман прекратил попытки подняться и спокойно вздохнул: хозяин рядом. «Перемены в сознании, запахе и иных качествах Лома не обнаружил», – возликовал Крон. Зря он рисовал себе картины одну ужаснее другой. Мол, не дружат лошади с подобными ему, зверя чуют.

– Там еще один айри, в двух кварталах отсюда, – припомнил важное волвек.

– Знаю, инспекция не так плоха, как ты подумал сегодня с утра. Они сделали полный контроль местности, тот мобиль тоже засекли, с айри уже работают. Пока что приводят в сознание. – Риан снова развеселился. – Мои родичи – милые существа, творят от большого ума невесть что, а потом пытаются отгородиться от сделанного еще более мудрыми способами, как им кажется. Сейчас настаивают на адекватном наказании. То есть пробуют избежать жестоких процессов по внутренним законам иерархии айри, ограничившись системой права людей. Им не приходит в голову, что пожизненный срок на кофейных плантациях – это и для них пожизненный. Сколько кофе может убрать айри, если впереди у него семьсот лет наказания? Это практически подрывает основы существования кофейного рынка и грозит всему Релату жестоким перепроизводством продукта.

К неторопливым речам Риана охотно прислушивались. Норма, ради успокоения которой и затевался разговор, перестала плакать. Она слушала и осторожно улыбалась.

– Я как лучше хотела, такая тема, – еще раз попробовала она извиниться, явно обращаясь к коню. – Тупая… Мне казалось, Лому никто не будет обижать. Он такой… отпадный. Вусмерть отпадный.

– Он не сердится, – серьезно заверил Риан. Поманил женщину ближе и шепнул ей в ухо: – Чтобы завтра докуда‑то добраться, надо сегодня отвоевать мобиль. Три сейчас ничьи, перейдут в собственность провинции, если ты еще часок поревешь тут без толку, но в голос. Иди страдай на втором этаже, там шеф‑инспектор. Показывай ссадины на коленках, в ноги падай – но у врача должен появиться личный мобиль, разве нет? Сперва ругайся, потом пиши прошение. Ясно?

– Джан достанется тот, забойный, – уверенно кивнула Норма. Изучила свои сбитые в кровь колени и стопы, тоже немало пострадавшие от бега босиком. – Ниче, будет им пыльная хляба, опухнут и задохнутся. В тему ты борзо втыкаешься.

Риан выслушал комментарий с немалым интересом, охотно подтвердил – он такой, он темы чует. Тень накрыла плитки двора: большая коневозка снижалась медленно и торжественно, впечатляя габаритами всех, кто видел ее впервые. В днище вырезался квадрат люка. Крон оживился, зарокотал деловитым басом, готовя погрузку бесподобного Лоцмана. Управился в считаные минуты – и замер, уже пристегнув к ремням на поясе и плечах трос, тянущийся из днища коневозки. В последний раз оглядел поселок, которому еще долго предстояло перетряхивать пыль событий, взвихренную коротким визитом представителя стаи.

Норма с тоской вздохнула, тяжело поднялась и захромала к пролому на месте двери «устраивать хлябу» и спасаться от сантиментов – прощания и жалобных взглядов вслед коневозке. Риан с интересом прищурился.

– У тебя есть все шансы устроиться помощником конюха, – сказал он. – Наймом в пределах Гирта заправляет Крон, он, и только он один, зверюга упрямый, подписывает именные лицензии на подобную работу. Даже в частные и прогулочные конюшни. Тема ясна?

– Отпад, – поразилась Норма, замирая и не смея обернуться.

– Никогда, – энергично замотал головой Крон, – это ругающееся чудовище не ступит ногой в святая святых конного…

– Учти, ругаться он запрещает жестко, вплоть до увольнения, – рассмеялся Риан, умело игнорируя рычание волвека. – Иди воюй за мобили, самая зверская ты местная хляба.

– Не втыкаюсь, – почесала колтун волос Норма и рискнула обернуться: – Тебе‑то что за пыль в теме, недохлик?

– Мне? Люблю перекраивать нескладно устроенное, – задумался Риан и тоскливо глянул в небо, уточняя по солнцу время: – Пора мне. Снова придется стоять столбом на церемонии, до самой полуночи. Хорошо, что айри немного в мире: если бы мы хоронили высших каждый день, жизнь сделалась бы кошмаром.

Крон махнул рукой, давая сигнал, и вознесся в коневозку, чувствуя себя божеством, покидающим нелепый мир людей, этих слабых арр, не достойных сравнения с безупречными существами, наделенными красотой, мужеством и добротой вороного Ломы.

Глава восемнадцатаяЖелтые цветы

Утром Лорана проснулась от странного ощущения: на ней сконцентрировано внимание. Даже лопатки ноют! В комнате душновато. Можно нехотя признать, что есть некоторый смысл в словосочетании «вонючий гролл». Это не оскорбление, нет. Просто подтверждение вполне очевидного факта. Разные расы пахнут несколько по‑разному, и непривычность порой заведомо неприятна. Лорри мрачно усмехнулась, наспех одеваясь. Ей ли жаловаться – нанюхалась в свое время, такое из прошлого не сотрешь. Возомнила о себе, как же – директор похвалил. Шикарный мужик, не ее полета птица. То есть хуже – дракон. Умный, расчетливый и достаточно взрослый. Прекрасно понимающий, кто такая Лорри, как ужасающе много она знает о запахах тел. Разных.

– Айри почти нормальные, а вот жители провинции Юктас – козлы! – зло буркнула Лорри.

Гадкие мысли не желали исчезать, обещая испортить день. Когда, по счастью довольно редко, накатывала эта брезгливость к самой себе, снять ее могла только старуха Томи, Лорри твердо знала. Старая женщина готова слушать, гладить по руке виновато и осторожно, опасаясь обидеть даже сочувствием… К тому же у Томи много платков и полотенец… Но сейчас на борту тесно, в каждой каюте по несколько жителей. И, сверх того, к Тамиле идти стыдно. Она ожила, став в одночасье известной писательницей. Что ни день, сидит в окружении детей и что‑то серьезно с ними обсуждает. Сказала: хочет написать для них книгу. Как можно сейчас травить бедняжку старыми проблемами?

В полумраке совсем рядом блеснули живым янтарем глаза Хэйн. Смуглая тонкая рука погладила по плечу.

– Прошлое – лишь почва для всходов, – тихо шепнула снавь. Зевнула, виновато фыркнула: не получилось никакого глубокомыслия, съелось усталостью, не избытой за три часа короткого сна. – По‑простому скажу. Думай о цветах, а не о грязи у их корней. Я точно вижу: очень красивые цветы. Иди. Вот убедишься сама. Ах да, достань из моей сумки запасную кофту, любую. Тебе подойдет.

Хэйн отвернулась, натянула легкое одеяло до макушки, отгораживаясь от чужих проблем, что для снави невозможно по определению… Лорри молча посочувствовала, подоткнула одеяло, украдкой пощупав темные волосы – густые и тонкие, похожие на мех. Выпрямилась, ощущая, что Хэйн успела помочь, сняла тяжесть дурного настроения. Мысли о прошлом сгинули, в сознании стало приятно просторно. Гулко гудело удивление: чужое внимание не исчезло, оно настойчиво требовало отклика.

Лорри, ощущая некоторую неловкость, порылась в объемистой сумке, небрежно брошенной у стены, в ногах. Целых три кофты. Все тонкие, льющиеся, удивительно приятные на ощупь. Лорри сразу выбрала пеструю, осеннего багряно‑рыжего тона. Снова благодарно оглянулась на спящую. Поздним вечером в тесной комнате разместились пять обитательниц, включая Сати. Со стайными хорошо: обеспечили нужным, от одеяла до стандартной рубахи. Правда, заснуть удалось не сразу. По очереди бегали в душ, а потом дружно хихикали, шептались. Очень не по‑людски, без сплетен. Просто пытались сквозь сон изложить более‑менее внятную сказку для Сати. Но мысли путались, и серый волк при общем сюжетном попустительстве такое вытворял…

Лорана попыталась вспомнить, над чем они хохотали час без передышки? Но разве такое восстановишь! Остается вздохнуть, потянуться и надеть чужую кофту, чистую и красивую, в отличие от своей. Лорри еще раз принюхалась и решила, что кожа у волвеков немножко пахнет сухой гвоздикой. Чуждо, но совсем не противно. Даже приятно, духи не нужны… Уже третий сезон на Релате в моде пряные ароматы.

Осторожно приоткрыв дверь в холл, Лорри бочком протиснулась мимо гроллов, свернувшихся возле кресла без всяких одеял и подстилок. Вещи – стандартные штаны и рубашки зеленого цвета – лежали у самой двери. Три комплекта. Значит, по коридору пробежался кто‑то из стайных и снабдил население кают чистой одеждой. Хотя по логике должно быть четыре комплекта. А то и пять. Но где ночевал Тиэрто, засидевшийся у двух ан‑моэ за важной беседой, Лорри на знала.

В коридоре, пустом по случаю столь раннего времени, стоял директор. В стандартной одежде стайного он смотрелся нелепо, непривычно. Выражение лица айри тоже казалось странным, задумчивым и подозрительно добродушным. Но последним ударом по нервам Лораны оказались цветы. Потому что директор держал в руках букет цветов. Здесь, на переполненном корабле, от которого до ближайшей планеты невесть как далеко… Лорри усердно проглотила первый комментарий – «отпад», и второй, уточняющий – «щас убьюсь об стену». Потому что такими словами директора можно довести до бешенства.

– Это мне?

– Да, – заверил странно выглядящий директор, улыбаясь. – Ограбил оранжерею. Ты туда поселила два десятка гроллов, в том числе Рика Горра. Он помог обрывать с верхних веток.

– А… – Слово «обалдеть» тоже удалось проглотить. – А за что мне такой праздник?

– Мы прогуляемся до рубки, – директор ловко впихнул букет в безвольную левую руку Лорри и поддел правую под локоть, – и я подробно изложу условия пожизненной каторги под названием «брак с айри Ялитэ». Начну прямо сейчас. Я распоряжаюсь всеми имущественными правами и не намерен их делить или перераспределять. Мои решения не оспариваются. Я не волвек, посторонних возле своей собственной жены наблюдать не готов. Только мне известно, как следует располагать вещи в кабинете. Никаких научных знаний типа «академисса» у моей жены быть не должно. В моем полном имени двадцать семь слогов, но ты его научишься произносить, причем с правильным тройственным ударением…

От странных цветов – мелких, пушистых звездочек лимонного оттенка в паутине тончайших багровых веток – по всему коридору распространялся терпкий душноватый запах. Слова директора путались в сознании и гасли, не в силах преодолеть барьер глухого недоумения. Она хотела подобраться к Ялитэ поближе, она уже осмелилась рассчитывать на пять процентов его времени. Но весь директор, целиком, с правом ничего не трогать в его кабинете и знать полное имя? Лорри перебирала ногами, чувствуя себя невесомым воздушным шариком, вознамерившимся взлететь. Хотя давно известно: это глупо, рано или поздно все шарики лопаются… и надежды – тем более. Директор говорил и говорил.

– А ты можешь издать перечень моих обязанностей в виде книжечки? – тупо уточнила Лорана. – Я ничего не запоминаю. Потому что я тебе не верю. Директор, на кой тебе тащить в дом такую дрянь, как Лорри? Как бы я ни разговаривала и что бы ни носила, все будут видеть и слышать наглую белокурую девицу из модной книжки. Я сильно подозреваю, что в Академии учатся дети некоторых моих… клиентов. На кой ты в грязь лезешь?

– Директора Ялитэ очень многие боятся, ненавидят, уважают, ценят, считают полезным. Директором восхищаются, в него изволят влюбляться… – Ялитэ усмехнулся. – Но без титулов и положения в обществе, сам по себе, он мало кому нужен и понятен. Такой, какой он есть. С сентиментальными дневниками и чудовищной мстительностью, которую превышает только практичность… Волвеки утверждают, что тебя я устраиваю со всеми моими особенностями характера. Стайным я склонен верить. Еще я их опасаюсь: доставят на Хьёртт – и не вернут обратно. Какой‑нибудь Рой Орри или даже Йялл, эти подлые серые волки, уволокут в пустыню. Как там вчера вы бубнили хором? «Путая след в зарослях пырея и подстрекая хчел кусать преследователей, гролл увез девочку Сати за дальние горы, да в тридесятый купол, насовсем…»

Лорри смутно припомнила: так и было во вчерашней сказке. Видимо, излагали приключения настолько шумно, что их невольно пришлось слушать всем обитателям апартаментов… Коридор уперся в шлюз, безропотно пропустивший гуляющих в рубку, огромную и практически пустую. Полупрозрачный волвек с роскошной седой гривой сидел в призрачном кресле. Рядом зевал и вздыхал живой и настоящий Фэр. Обернулся, улыбнулся прибывшим:

– Здравствуйте, Ялитэ. Вы готовы меня подменить на два часа, все в силе?

– Да.

– Хорошо, пойду шкуру натяну и побегаю, – тяжело поднялся на ноги волвек. – Устал я от непрерывного дежурства, аж спину сводит. Но брат около вожака, а третьего пилота для «Эйма» пока что не подобрали. У Йялла есть шансы, у Рика и Рома – тоже. Мы эту тему как раз обсудили с Лайлом. – Волвек плавным жестом указал на призрачного собеседника: – Лорри, знакомься. Люди полагают, что это визуальное воплощение мозга корабля. Волвеки считают, что Лайл – душа модуля «Эйм» и всего большого «Иннара». Он подежурит за меня, но штатное расписание требует присутствия живых в рубке. Вазу для цветов пять минут назад приволок Рик. Садитесь, смотрите на небо. Это самое тихое и красивое место на корабле.

Волвек хитро подмигнул и удалился. Лорана разместила цветы в вазе. И подумала, что волвеки, все до единого, замечательно приятные соседи. Красивой кофтой и то снабдили. Целую рубку выделили для решения личных вопросов. Призрачный волвек улыбнулся, повел рукой – и полусфера стены обрела прозрачность.

– Прямо по курсу Хьёртт. – Голос у души корабля оказался низкий, внушительный. – Через два часа сорок минут начнем маневрировать, нам уже задали орбиту. Я вас покидаю, следует проверить оба модуля и грузовые ангары. Понадоблюсь – зовите.

Волвек плавно исчез вместе с креслом. Ялитэ осторожно поправил волосы Лорри и рассмеялся:

– В твоей прическе запутались две луны Хьёртта, но я их спас. Подвиг, достойный дракона… Лорри, мы достигли взаимопонимания по поводу моих условий?

– Издать книжечкой, – не унялась Лорана. – Тогда выучу.

– Возможно, в этом есть смысл. Двигаемся далее. Полагаю, мне нужен рекомендатель, так принято у айри.

– Йялл?

– Нет. Во‑первых, он волвек, во‑вторых, он сейчас вожак, у него проблемы и он занят. Рекомендовать тебя может тот, кто давно знает и родственен моей расе. По полной форме, понимаешь? Это вопрос статуса. Моего. Витто традиции не важны, но есть еще и ан‑моэ Данрэ, о нем нельзя не помнить.

– Риан не годится?

– Нет, вы едва знакомы. – Ялитэ хитро прищурился. – Зато Сати подойдет, ее отцом в ближайшее время будет официально признан Эллар. При жизни он вырос до директора Академии в представлениях людей и уровня эрто – в оценке моих родичей. Я попрошу Лайла позвать девочку сюда. Кстати, он реагирует на все обращения к себе, высказанные в любой части корабля. Правило простое: начать фразу с его имени. Лайл, попроси Сати Трой присоединиться к нашей беседе через час.

Ответа не последовало, но Лорри не усомнилась, что просьба будет исполнена. Цветы выглядели и пахли замечательно. А вот к рассудительному спокойствию директора приходилось медленно и с трудом привыкать. Она читала его дневник и знает: этот нелюдь способен быть милым. Но, видимо, нечасто… Сидит расслабившись и глядя в темное небо за прозрачной стеной. Вроде бы не обращает внимания на «невесту». Зелень свечения далекого Хьёртта холодно переливается в его зрачках. То ли свидание, то ли ученый совет.

– Директор, ё‑о‑о, – разозлилась Лорри. – Ты бы хоть проводил меня к стеклышку, потрепался про звезды, прощупал, устраиваю ли я тебя в самом простом смысле. Что мы тут будем делать час?

– Для начала, – очень тихо и безразлично бросил Ялитэ, – я хотел бы узнать имена айри, бывших твоими… клиентами. Желательно со слепком внешности из твоей памяти. Во избежание ошибок.

– А на кой тебе…

– Это мое дело. У айри свои традиции и свои, как бы ты выразилась, заморочки. Это займет не менее получаса, я постараюсь снять данные аккуратно. Технология работы с сознанием стайная, но я ее в свое время освоил.

– Ладно, снимай данные, – надулась Лорана. – Тоже мне, важное дело.

– Важное, и его следует завершить до официальной церемонии, – ровно и по‑прежнему без выражения сказал Ялитэ. Толкнул кресло Лорри, разворачивая его удобнее и двигая к себе. – Смотри на звезды, не нервничай и отвечай на вопросы. Если тебе так проще, я как раз щупаю… Все, кто общаются невербально, долгосрочных партнеров подбирают не по внешним данным, а по совместимости эмофона. Ты не снавь, но я поговорю со стайными, тебе помогут быстро набрать первичный уровень чуткости к невысказанному вслух. Без этого никакие отношения с айри не могут строиться всерьез. Начали. И не дергайся. Ты читала мой дневник, я это принял. Сейчас я копаюсь в твоем ненаписанном дневнике. Все честно.

Пальцы у Ялитэ были прохладные, жесткие и уверенные. Они скользили по коже головы, ощупывали ее, раздвигая волосы. Касались лба, затылка, висков, шеи. По спине порой поднимался озноб, кожа начинала нестерпимо чесаться. Подкатывала к горлу тошнота. Гораздо неприятнее ощущений были вопросы. А еще того страшнее – необходимость отвечать на них. Рыться в давно и усердно выброшенных из памяти подробностях, переживать ушедшее словно наяву, заново корчась и всхлипывая, закрывать глаза и продолжать видеть то, что казалось сгинувшим…

Получасом позже, когда Ялитэ получил все сведения, которые желал изъять, Лорана воспринимала его вопросы, как пытку. Жестокую, нечеловечески хладнокровную и страшную. Боль можно перетерпеть. Но самой ворошить прошлое и заново проживать худшее? Снова ощущать беспросветность мира и свою к нему черную ненависть? И ждать нового вопроса, еще хуже прежних… Когда вопросы кончились, Ялитэ бережно обнял плечи крупно дрожащей Лорри.

– Успокойся. Я сейчас подогрею кордин, в рубке всегда есть запас этого кислого волвечьего кофе. Обещаю, что никогда больше не стану спрашивать о твоем прошлом. Мне жаль, что это так задело тебя. Зато теперь ты понимаешь, что значит быть партнером айри. Я всегда буду копаться в мыслях, эмоциях, даже реакциях тела.

– Ужас. – Лорри поежилась, лизнула прикушенную губу.

– Я предупреждал: дневник директора гораздо проще и удобнее, чем сам директор. – Ялитэ уже грел кордин и звякал чашками. – Если тебе противно мое вмешательство в то, что волвеки зовут закрытым полем, ты рано или поздно возненавидишь меня. А я буду вмешиваться. И потому, что ревнив, и совсем просто, по праву мужа, когда заполучу в жены. Еще – желая обучить чему‑то или научиться. Моя первая жена порой презирала меня за это желание брать. Говорила, что я компенсирую за ее счет свою эмоциональную бедность, что я мало отдаю.

– То, что ты из меня вытащил, было тебе приятно?

– Омерзительно. Но необходимо. Пей, хватит клацать зубами. Могу извиниться, не надо было лезть так глубоко, но, увы, все те айри лгали тебе. Имена не настоящие, приметы смазанные, мне требовались более тонкие детали.

Лорри быстро выпила кордин, не ощущая ни вкуса, ни тепла напитка. Проклятущая язва, о которой она успела забыть после лечения в Академии, не замедлила о себе напомнить. Ялитэ понял, виновато пожал плечами, порылся в аптечке, впрыснул обезболивающее. Помог встать и подвел к самой стене. Снова обнял за плечи, пальцы поползли к вискам. Жесткие, сухие, чуть более теплые, чем прежде… или показалось?

– Пожалуй, выпотрошив тебя столь бесцеремонно, следует попробовать хоть немного вернуть, – задумчиво предположил Ялитэ. – Для равновесия впечатлений. Ты просто смотри на Хьёртт, а я подумаю. Громко.

За время пребывания в рубке планета заметно приблизилась. Сейчас уже возможно было, щурясь и напрягая зрение, рассмотреть наиболее крупные узоры ее рельефа. И яркую звездочку одной из лун, выдвигающуюся из‑за пыльно‑зеленоватого бока планеты. Чернота космоса превращала мир волвеков в драгоценность, сияющую и манящую взгляд.

Когда пришло тепло и откуда, Лорри не могла сказать. То ли пальцы на ее висках еще больше нагрелись, то ли сам Хьёртт засиял ярче… Но тепло возникло. Медленно, постепенно и ровно разгорелось, согревая не кожу даже, а саму душу. Потому что было живым, отзывающимся тем со‑чувствием, испытанным однажды при общении с Роем Орри. Хьёртт ждал корабль и приглядывал за ним. Хьёртт улыбался родным, давно знакомым и вернувшимся после разлуки с родиной и приветствовал новых друзей. Планета больше не казалась зеленоватой, рельеф гор не притягивал взор, не отвлекал мелочами. Мир наливался медовой желтизной волвечьего взгляда, он был зрячим и дружелюбным. Он дышал, его сердце билось.

Лорри вздрогнула, когда контакт резко оборвался и космос снова сделался плоско‑материальным, темным, пустым. Зато уцелело в самом уголке сознания ощущение: сейчас Ялитэ улыбается. Он улыбается, а Лорри знает и его улыбку, и его покой.

Час назад она готова была, получив предложение от самого директора, визжать от восторга и орать с боевым азартом дикарки: «Не верю, но щас уем». Полчаса назад она мечтала отделаться от гнусного айри с ледяной душой и жесткими пальцами, копающимися без обезболивания в самом страшном ее прошлом. Минуту назад она была немыслимо, непостижимо счастлива и спокойна. Слишком много впечатлений для одного утра… Губы Ялитэ сухо и быстро коснулись виска. Айри покрепче обнял плечи стоящей перед ним Лораны.

– Теперь у тебя есть исходные данные для размышлений о директоре, – с оттенком иронии сказал он. – Очень давно жена айри Эллара по имени Ника отругала Тиэрто. Причина не важна, но слова были правильные. Она сказала, что мы, айри, – черви, мы считаем мозг людей яблоком и эгоистично разыскиваем самое вкусное, не думая о комфорте других, их разумности, рамках приличий… Ты вкусное яблоко, Лорана Диш. Теперь я уверен.

– Странная похвала, – хмыкнула Лорри. – Но мне сгодится. Лорри‑яблочко… прикольно! Дай подумать… Получается, если мы выставим из твоей спальни запрессованных туда айри, я, при моем, скажем так, бурном прошлом, узнаю много нового? Тогда зачем в Трущобный город шлялись айри, прости за грубость? Волвеки к нам не таскались, у них свои заморочки. Люди пользовались… услугами по более‑менее понятным мне причинам. А ваши?

– Да, у нас совершенно иные заморочки. Не физиологические. Согласно твоим воспоминаниям, вариантов два, – сухо отозвался Ялитэ. – Приказ ан‑моэ Йенхо, требовавшего контроля за поведением Сати. Два айри исполняли требуемое, а прочим… брезговали. Третий получал немалое удовольствие, ощущая себя высшим. Он читал тебя и платил именно за эмоции. Подчинение, унижение, страх – все годилось. В современном мире айри такое отношение к людям расценивается как тяжелое психическое отклонение. Я – ан‑моэ, и я занимаюсь дознанием по долгу высшего.

– Круто, – хихикнула Лорри. – Все, о прошлом ни слова, я поняла: нам обоим оно не по душе. А еще разок глянуть на Хьёртт можно?

– Не сегодня. Или попроси Йялла. Ему будет полезно отвлечься. Заодно сравнишь свою реакцию на мое сознание и иное, ты же хотела этого?

– Типа того, – виновато признала Лорри. – Йялла я люблю. Давно. Только я дурища страшная. Сперва не поняла, почему на него злюсь, только недавно догадалась. Он мне вроде как родной. Брат, пожалуй.

– Это резонансное явление, ты частично переняла эмонастройку Сати, – предположил Ялитэ. – Она лично не была знакома с Йяллом, но ты служила своеобразным посредником. Ты ведь часто говорила про инспектора? Это сложная тема, у волвеков есть целая внутренняя стайная теория эмовлияний и резонансов. Спроси у Хэйн. Могу лишь добавить: подумай, часто ли в мире людей мнение формируется без внешнего влияния? Даже при полном отсутствии способностей к чтению сознания.

– Стайные меньше зависят от чужих влияний, чем люди, – презрительно отмахнулась Лорана. – Тот же Йялл. Я его по башке бутылкой – а он ко мне со всей душой, хотя шрам остался шикарный. Знал, вонючий гролл, что вслух ору одно, а думаю совершенно другое. За это я его, пожалуй, и люблю. Только родным прощают их закидоны.

Сати тихонько прошла через рубку и встала рядом с Лорри, всунула свою ладошку в ее руку. Прижалась щекой к боку и стала смотреть на Хьёртт. «Громко, – сообразила Лорана, – для всех». Планета у Сати получилась совсем иной, чем в восприятии айри. Пушистой, золотисто‑зеленой, уютной. На ней жила, изменчивым узором рельефа прячась в тенях горных пиков, сказка о сером волке и тридесятом куполе. Мир отзывался звонко, задорно, шумел травой и переливался ручьями. Жужжал и стрекотал песнями хчел, цвел метелками пырея. Все это Сати придумала и охотно отдавала читающим сознание. Как новую версию сказки.

Необходимость рекомендовать Лорри перед всеми ан‑моэ рода айри Сати восприняла спокойно: в двенадцать лет мнение высших не давит. Да и как оно осмелится давить на нее, дочь вожака и сестру вожака? Своим новым родством Сати очень гордилась, упоминала его через слово. Текст рекомендации пообещала выучить и практиковаться в произнесении под контролем Ялитэ: имели значение эмоции и интонации. А еще было важно до поры не оглашать рекомендацию публично, поскольку это могло снизить ее весомость. Ялитэ едва успел закончить пояснения, когда шлюз сработал, пропуская Фэра.

– Принимаю вахту, – бодро рявкнул волвек, бросая мокрое полотенце на кресло. – Великолепно отдохнул! Набегался, душ принял, с сестренкой пообщался. Она очень важный человек на Хьёртте, отвечает за программы обучения младших детей. Я вот не дорос, гоняю «Инки» и спасаю от скуки душу «Эйма». Глупости, несерьезные дела. Сдам корабль Йяллу и попробую взяться за большее.

– То есть первый пилот «Иннара» – непрестижная работа в стае? – поразилась Лорри.

– Для молодняка до пятидесяти, – отмахнулся Фэр. – Позже следует нарабатывать вторую профессию, более взрослую, не силовую, если так можно сказать.

– Так Йялл же старше…

– Он будет вожаком и капитаном, – важно уточнил Фэр. – Мы все так думаем. Давно. Хотите остаться и посмотреть, как «Иннар» маневрирует? Это, впрочем, довольно скучно, он огромный и движется плавно. Через два часа Хьёртт сместится вниз, вот и все. Я буду занят, надо составлять график перевозки пассажиров. Пять тысяч сто сорок восемь душ! «Эйм» даже вскрыл резервы кислорода, фильтрация на пределе. Третий час меняем атмосферу в модуле, гоним ночную духоту в накопители «Янды».

– Когда состоится церемония возвращения Даура? – поинтересовался Ялитэ.

– На рассвете… То есть когда солнце взойдет над первым куполом, именуемым официально Дом Лайла, а неофициально – логово Первого. По отсчету времени корабля… сейчас точно скажу: через двенадцать часов пятьдесят три минуты.

– Плотный график, – вроде бы похвалил Ялитэ. – Мы пойдем, спасибо за гостеприимство. Нам позволят присутствовать на церемонии в куполе Лайла?

– Да, – сразу отозвался Фэр, прислушавшись к общему сознанию стаи. – Йялл уже включил вас в список почетных гостей. Вот после того, что вы именуете церемонией, сутки проведете без нашего внимания, весь Хьёртт будет немного… как бы сказать, не в себе, что ли. Эмоциональный всплеск неизбежен. Общее сознание тряхнет, и сильно. Мы, одаренные то есть, станем опекать человеков, им такое пережить сложно, не исключены галлюцинации и иные проблемы. Позитив, он тоже трудно переносится в большой дозировке. Отсчет обратного перелета по нынешнему графику – шестьдесят девять часов сорок минут корабельного времени. Но Даур может сместить сроки. Мы едва укладываемся в неделю отсутствия, объявленную Йяллом для Релата. Даже при учете прыжка.

– Будет приятно снова читать вожака среди живых, – сказал Ялитэ. – Штатного маневрирования, Фэр, – пожелал он.

– Мягкой посадки и успешного преодоления радости, – улыбнулся пилот.

Само собой, ничего похожего на церемонию в понимании людей или айри на Хьёртте не наблюдалось. За полчаса до указанного времени все, кому разрешили присутствовать в «логове Лайла», вышли из домов и расселись на траве. Пили сок и кордин, переговаривались, обсуждали скорый восход. Коренные жители купола утверждали, что погода необычайно хороша, есть даже несколько мелких облачков – настоящее чудо для Хьёртта, да и туман стелется. Вчера завершили сезонный полив, так что можно ждать появления утренних радуг. Конечно, не таких множественных и ярких, как в куполе Семи Радуг, построенном в самой жаркой климатической зоне, на дне удобной влажной долины, но тоже вполне интересных…

Ялитэ хмуро слушал бессмысленный треп. Лорри и без слов понимала: ему, ан‑моэ, некомфортно сидеть в траве. Впереди уникальное событие – по сути, воскрешение вожака! Неужели нельзя обставить дело с должной торжественностью? Почетных гостей разместить в креслах под навесом, предусмотреть место для выступлений… Йялл должен хоть что‑то сказать, да и сам Даур, очнувшись, – тоже! Наконец, следует информировать собравшихся, вести запись для Инфосреды. Директор так злился, что шипел свои замечания вслух.

Подошла Хэйн, принесла несколько подушек, плед. Села рядом. Участливо улыбнулась директору, понимая его раздражение.

– Меня выгнали из медблока, – пожаловалась она. – Сказали, здоровых снавей и без того хватает. Велели пить кордин и развлекать гостей. Восход через двенадцать минут. Скоро начнем общую настройку. Вам, директор, участвовать не надо, вы не часть стаи. Сати сама разберется, с ее способностями это не трудно. Лорри я все объясню. Для нас очень важно происходящее. Давно, когда еще не было куполов, стая в первый раз объединилась в стремлении спасти дорогих ей айри Эллара и Юнтара, смертельно отравленных, погибающих. Тогда мы осознали могущество единого пожелания расы. Люди, наверное, тоже могли бы так, но для них непосильно хоть минуту всем и с полной самоотдачей думать про общее и главное. Один вспомнит, что не запер дверь в доме, другой приметит красивую девушку, третий станет злиться на соседа, толкнувшего в бок… Люди слишком много внимания уделяют мелочам и плохо слышат друг друга.

– Что не так с айри, тоже скажете? – предположил Ялитэ.

– Боюсь, вы не сможете поверить в необходимость просто отдать часть своих сил другому, без выгоды и компенсации, – грустно покачала головой Хэйн. – Вы не способны быть вместе, вы все разделены своим, уж простите, ан‑моэ, эгоизмом. Приметесь бесконечно спорить о праве погибшего вернуться и его месте в иерархии. А соединяя сознания, отравите единение… ревностью.

– Трудно спорить, – поморщился Ялитэ. – Но почему вы никак не оформили свой праздник?

– Прежде всего, мы не знаем доподлинно, вернется ли Даур. – Хэйн тихо и осторожно выговорила вслух общее опасение. – Это его решение. Кроме того, сознание стаи существует вне материального плана. Какой смысл его оформлять? – Снавь чуть помолчала и добавила другим тоном: – Пошла настройка. Смотрите на восход, ан‑моэ, он обещает быть красивым. Лорри, дай руку. Неправильно, если ты ничего не ощутишь, имея право находиться здесь.

Лорана передвинулась поближе к Хэйн и положила руку в ее ладонь. Улыбнулась. Уже второй день все так странно и сложно меняется! Люди кажутся чужими и далекими, а непонятные волвеки – все роднее… С ними легко. Они умеют делиться и не требуют ответной платы. С ними взгляды на жизнь странно меняются: то ли искажаются, то ли исправляются… Потому что жить с новыми взглядами на Релате наверняка окажется непросто.

Рука Хэйн теплая и мягкая. Она лежит спокойно и не сжимает ладонь, но в то же время тянет, уводит сознание прочь. Позволяет слышать общий нестройный шум купола, многозвучное ожидание, шуршащую удивлением радость предвкушения рассвета, едва намеченные приветствия собравшихся плотнее сознаний. Постепенно шум стихает, купол успокаивается, чтобы вместе, единым слухом, воспринимать шорох травы и тепло первых лучей на коже, восторженно всматриваться в трепет призрачных радуг, вспыхивающих в слабом тумане. Тишина становится еще полнее, теперь можно понять: так же слушают и смотрят в иных куполах. Все вместе.

Йялла в общем ожидании рассвета Лорри не просто услышала – практически увидела. Он воспринимался очень подробно, таким, каким она в реальности помнила его по истории с Сати. Гроллом, сильным, сосредоточенным, уверенным в себе. Гролл смотрел на светлеющие горы и ждал. В глазах, взблескивающих синевой из‑под основного желтого тона, – тоска утраты и одиночество. Надежда на возвращение скрывшегося за горизонтом, в немыслимой дали. Йялл не желал вести стаю, он стремился всей душой бежать, опознавая впереди вожака. Догнать, окликнуть, вернуть…

Стая – теперь Лорри с удивлением и даже оторопью осознала до конца смысл этого слова – единая, пыльно‑серая масса на границе рассвета. Стая смотрит на кромку солнечного диска, щурит золотые глаза и формирует решение. Их солнце имеет имя, оно – вожак, тот, с кого больше всего спрашивают и кто отвечает за род. В этом поколении, сейчас, новым вожаком мог бы стать Йялл, его тень отчетливо видна на фоне рассвета, он умен и душа его широка. Но Йялл сделал шаг назад и прорычал иное имя, знакомое каждому и важное. Йяллу рано вести, он слишком долго жил один и отвык от общности, его дом – там, на Релате. До сих пор – там… Здесь его помнят, но пока не знают подробно, как старшего. Стая откликается и снова смотрит на горы, ожидая появления своего вожака, ушедшего за горизонт и теперь возвращающегося, трудно и медленно. Потому что он нужен, для него Хьёртт – единственный и главный дом. Дом, где ждут, тоскуют и надеются… Дом, покинутый прежде срока.

Даура, погибшего вожака стаи, Лорри едва знала. Может быть, именно поэтому силуэт на фоне рассвета ей показался нечетким и темным, лишенным деталей. Зато сразу, едва он возник, золотом лучей сбывшегося рассвета хлынула радость. Солнце всходило огромное, горячее, косматое. Зрение стаи свободно различало оттенки в его сиянии. Силуэт вожака становился узором, вплетенным в свет.

Лорри тихо вздохнула, возвращаясь в реальность. Пьяно гудела голова. Контакт порвался, она осталась одна. Слух, впрочем, неплохо восполнял утрату общности. Гроллы рычали низко и торжественно, Сати визжала от восторга, ей вторили иные детские голоса. Глаза, утомленные яркостью света, слезились и жмурились. Слабые человечьи глаза… пустыня им казалась серой, а солнце – бледным. Лорана рассмеялась, выплескивая огромную радость хотя бы так, шумно… Теперь ее не обмануть убожеством доступного зрению. Если хоть раз удалось взглянуть иначе, она и снова справится. Потренируется, поспрашивает Сати, Йялла – и научится. Вот только пока их нет поблизости. Один Ялитэ сидит рядом, задумчиво рассматривая пустыню. Его глазам яркость света не вредна. Но, странное дело, радость стаи зрячего директора не наполнила так, как остальных. Прошла стороной, оставив в задумчивости.

– Искренность без лоска, – сказал самому себе Ялитэ. – Странный вкус у этого праздника. Непривычный для айри. Но есть над чем подумать.

– А просто радоваться, без мозгокрутства, ты умеешь? – рассмеялась Лорри.

Солнце висело над горами, день начинался, настроение не могло испортить решительно ничто.

– Давно не ребенок, привык анализировать свои эмоции, – с долей сожаления отметил директор. – Эта стайная восторженность… избыточная открытость… Без нее волвеки достигли бы большего взаимопонимания с людьми. Политика для них непостижима, как и они – для политиков Релата.

– Гроллы не могут иначе, – блаженно улыбнулась Лорри, откинувшись на плед. – Потому что совсем другие и не хотят стать похожими на нас. Правильно делают, на кой им тупые людские заморочки? Слушай, зверски хочется побегать на четырех лапах и порычать от души. Ну не смотри так! Я щас попробую. Правая передняя лапа – раз, левая задняя – два!

Директор снисходительно усмехнулся, тронул за плечо Сати, подбежавшую и восторженно наблюдающую сумасшествие Лорри, которая азартно считала лапы и ползала на четвереньках по кругу, рыча и хохоча.

– Наша Лорри надышалась рассветом. Кажется, это на нее подействовало сильнее спиртного. Давай вывезем из купола? Проветриться.

– Подальше от праздника, – кивнула Сати, успевшая уже побегать, потолкаться с детьми и вернуться. – Давай. Я спросила Фэра, все равно раньше вечера папа Даур не выйдет из промежуточного состояния в этот план.

– Я возьму просторный мобиль и сумку с припасами, – разделил обязанности Ялитэ. – Ты веди нашу пьяную Лорри… хотя бы так, на лапах. Здесь ей день без галлюцинаций не пережить. Слишком много радости. Жизнь ее так долго обделяла, что праздник оказался непосильным для сознания.

Сати кивнула, погладила Лорану по голове, зашептала в ухо ласково и тихо. Ялитэ, не дожидаясь окончания беседы, удалился.

Стандартный транспорт волвеков он присмотрел заранее. Не мобиль, нет. Мобили тут отслеживают плотно и точно, не зря Йялл ребенком сбежал из купола именно на вездеходе. Так однажды говорил Риан, и директор запомнил. Его память безупречна, она хранит многое, даже неважное, до поры. И вовремя выдает, позволяя создать совершенный план. Этот сложился из обломков сведений, едва Тиэрто начал читать свою лекцию… Да, рискованно, да, опрометчиво и вряд ли понравится волвекам. Но наука – не детский садик, а контакт – общее дело, главное. Обязательное. Совершенно очевидно, это и Риан подтвердил в разговоре вчера: чем старше становится Сати, тем слабее и ненадежнее работают связи с загадочным посредником, проявившим себя на яхте Йенхо десять лет назад.

Не случайно проявившим! Пусть Риан, со всей его мудростью, порой сводимой на нет излишним уважением к доброте, верит в дрогнувшее сердце айри‑наблюдателя, но ан‑моэ Ялитэ хорошо знает всех ныне живущих айри, и именуемого теперь Йуром – в том числе. На момент утраты памяти ему было шестьсот сорок восемь и звался он на современный манер моэ Барти – по двум последним слогам полного имени. Был одним из лучших психологов расы и страстно желал получить титул ан‑моэ… Нет, никакой доброты в душе столь взрослого и хладнокровного существа не могло возникнуть. Только простой расчет. Контакт и знание в одних руках – это кратчайший и безупречный путь к величию. Барти учил девочку говорить и старался стать ей другом. Зачем? Это нетрудно усвоить, подняв последние работы моэ – недоступные в Среде, поскольку Барти отправил их по защищенному каналу непосредственно директору Ялитэ. Видимо, решил приобрести нового сильного союзника, разочаровавшись в идеях Йенхо… До полноценной теории множественности планов он не дошел, но явно что‑то такое слышал. Хороший слух и умение копировать сведения – старый, усердно натоптанный бездарями путь к открытиям. Чужим, но грамотно присвоенным. Барти желал присвоить и открытие, и власть.

Он стремился выйти на контакт через эмоциональную составляющую сознания ребенка. И во многом преуспел. Но утратил память, доказав, что айри, очевидно, не годен для работы с посредником. После лекции Тиэрто директор отчетливо увидел всю картину.

Есть Сати – узел подключения к общению.

Есть Лорана – близкое девочке существо, одноплановое, как выразился Тиэрто. Значит, наверняка годное для создания новых связей с чистого листа. Дополнительный плюс: женщина не имеет образования, создающего предрассудки и ограничения в принятии нового, зато обладает талантом переработки информации, она ныряльщик. Если запустить процесс неосознанного фиксирования внимания посредника на Лорри, своеобразной пуповине, связке незримых планов с материальным, – может состояться контакт. Тем более теперь, ведь Хьёртт сегодня переполнен эмоциями, надо полагать, читаемыми и яркими для чужих, раз сами они использовали в долине Черных Клыков тот же тип маркера, метки концентрации внимания на своем послании или посреднике.

Остальное – дело техники. Процессу явно требуется координатор – сам Ялитэ. Да, для него риск максимальный, но наука – не детский сад, а сам он не уникален… Вот утратить память и знания Риана – действительно страшно. Между тем не подлежит сомнению участие упрямого старика в контакте после возвращения на Релат.

Есть риск и для Лораны. Но ее мозг Ялитэ по максимуму огородил тем же эмофоном, расспрашивая о прошлом, расставляя маркеры от опасного влияния. Да, неприятно – но полезно. Сати не пострадает, это факт – девочка уже дважды выживала в подобных ситуациях.

Значит, надо рискнуть, никому не сообщая о своем опыте. Потому что убедить в чем‑либо волвеков невозможно: их отношение к детям носит фанатичный характер тотальной защиты. Опять же правила стаи исключают использование любых разумных в опасных опытах без их согласия и подстраховки. То есть – дважды неизбежен запрет.

Ялитэ выбрал самый крупный транспорт, удобный для «отдыха на природе». В стае все просто, любой взрослый может использовать вездеходы, если они не зарезервированы под обязательные работы. Сегодня работ нет, никаких. Пластина под рукой дрогнула, весело мигнула зеленым, подтверждая разгул безделья.

Сати уже пыхтела за спиной, тащила продолжающую хихикать Лорану к люку. Пять минут – и транспорт завершил шлюзование, пополз по песку, скрепленному редкой, но цепкой травой. Сати визжала, требовала называть все растения и рассказывать о них. Потом увидела колонию хчел, и поездку пришлось прервать на десять минут, то есть до построения активной объемной модели рабочей хчелы. Ялитэ скупо улыбался: радость Сати действительно заразительна, непосредственна и горяча. Отогревает душу. Может, моэ Барти привязался к ней… по‑своему. И сам Ялитэ уже повторяет путь того айри. Вступает в детские игры и охотно излагает сведения, не мешая пьяной Лорри превращать их в очередную глупейшую сказку. Приятно… Нелепая эта Лорана, но живая, вот уж чего не отнять. И смотрит с таким трогательным обожанием. Жаль, сложись все иначе…

Ялитэ резко прибавил скорость, пассажирок вдавило в кресла, и обе заверещали, требуя, само собой, ехать еще быстрее и прыгать. Пришлось тормозить и пояснять: прыжки тяжелой техники на Хьёртте запрещены, они рвут тонкий ковер корней и создают эрозию едва начавшей формироваться плодородной почвы. Выслушали, кивнули. Им жалко почву, и траву, и хчел. Дались волвекам эти мелкие тварюшки! Половина детских игрушек изображают хчел…

Сто семь километров. Позади пологий склон и скала. Транспорт выполз на дно удобной небольшой долины, в расчетную точку. Сейчас стая не услышит сообщения Сати, слишком велика радость. Зато те, чужие, наверняка будут внимательны – опять же по причине мощного всплеска эмофона. Позитивного, что важно.

Ялитэ остановил транспорт и стал трансформировать его салон для торжественного обеда на природе. Сати и Лорри тотчас принялись помогать. Азартно, со смехом, порой роняя тарелки и салфетки, но не огорчаясь утратам. Наконец стол был собран, Ялитэ разлил в три высоких бокала томатный сок. Улыбнулся, поправил рукава. Голос не имел права дрогнуть, и директор за собой строго проследил. Все, он начинает великое дело. Может быть, последнее для себя… Но какой ан‑моэ откажется от титула координатора первого контакта? Кстати, настало время сообщить в купол Лайла местоположение. Мало ли как пойдет процесс, Йяллу следует прибыть вовремя.

– Девочки, давайте сперва закончим с делами, – строго сказал Ялитэ, отвернувшись от консоли. – Сати, ты выучила рекомендацию?

– А то, – весело сморщила нос девочка. – Даже усовершенствовала. Я – дочь вожака! Я могу построить модель достижений Лорри в инфоплане. Ну, что умная, что в Среде как дома. И что открыта для общения.

– Попробуй, – одобрил Ялитэ, уговаривая руки не дрожать от радости. – Только в полную силу! Я хочу понять, можно ли заменить стандартную рекомендацию.

Сати встала, поправила рубаху. Гордо выпрямилась… и начала рычать. Тихо, едва различимо для слуха, порой уходя в писк или низкий, почти настоящий, бас. Ялитэ не усомнился: это подлинный язык стаи в своем полном, сложном и не переводимом в вербальный аналог разговоре сознания.

Лорри ничего сложного не думала. Громко гордилась подружкой, хлопала в ладоши и пыталась неловко подрыкивать и подвизгивать, совсем пьяно и смешно… Потом взяла бокал, подняла, намереваясь выпить за успех рекомендации… и рухнула на пол. Сати резко оборвала звучание, охнула, беспомощно обхватила ладонями голову. И ей, и Ялитэ показалось, что сам воздух потемнел, уплотнился, пропитался звуком, дрогнул – и стал опять нормальным.

– Я снова убила человека, – тихо, без выражения шепнула Сати. Села возле Лораны, робко тронула ее руку. – Тихо‑то как… пусто. Мне нельзя жить среди людей. Я ужасная. Я всем несу вред.

– Нет! – Ялитэ всерьез испугался реакции, которую он совершенно не предвидел. – Ты не виновата. Все хорошо, она выздоровеет, малыш. Вот увидишь…

– Йялл! – закричала Сати во весь голос, обернувшись точно в сторону купола. – Йялл, помоги! Ты же можешь. Ну ты‑то точно можешь, ты все можешь! Тайя! Все!

– Уже вызвал его, – попробовал успокоить девочку Ялитэ. – Он в пути, дело считаных минут.

– Я убила Лорри, – снова зашептала Сати, не слушая слов. – Совсем убила. Хуже, чем Йура. Хуже, чем плохого людя в Академии. Нет отзвука, нет эха сознания, нет совсем! Йялл!

Она села на корточки, обхватила руками голову и замолчала. Ялитэ испуганно смотрел в небо. Он ожидал, что мобиль появится вот‑вот. В конце концов, волвеки умеют лечить. И детей они выводят из любого кризиса.

Мобиль действительно появился. Большой, явно медицинский. Йялл выпрыгнул еще во время посадки и побежал к шлюзу, морщась от разреженного воздуха, мучительного для человеческого облика. Впрыгнул, чуть не сломав неспешно отодвигающийся люк. Нагнулся, схватил Сати в охапку, прижал, питая добротой и доверием.

От мобиля спешил Фэр, за ним – две женщины, в одной Ялитэ с некоторым сомнением опознал под кислородной маской Хэйн. Снова глянул на Лорри, неловко скорчившуюся на полу, облитую томатным соком и оттого выглядящую еще страшнее и мертвее. Планируя опыт, ан‑моэ предполагал значительный риск для себя, существенный для Лораны и близкий к нулю – для Сати. Признавать ошибку расчетов теперь было тяжело. Особенно в отношении девочки. Фэр упал на колени рядом с Лорри, коснулся пальцами ее висков.

– Пока физиологически все восстановимо, – негромко отметил он и добавил: – Странная симптоматика, как снавь говорю. Нет разрыва связей, но есть полное отсутствие самой Лорри… Здесь только тело. Хэйн, готовь капсулу, будем переводить на полное внешнее жизнеобеспечение.

Хэйн молча нырнула обратно в шлюз. Фэр поднял Лорри на руки и тоже двинулся к выходу. Йялл сидел на прежнем месте, баюкал Сати. Светловолосая незнакомая женщина пристроилась рядом. Ялитэ отметил: «человека», как принято говорить на Хьёртте. Довольно молодая, принесла вместо приборов или аптечки нелепую игрушку – очередную тряпичную хчелу. Видимо, перенервничала и схватила первое, что попалось под руку.

– Это моя игрушка, – негромко объясняла женщина сжавшейся в комок Сати. – Когда мне было семь, я думала, что с ней можно смело подходить к самым странным существам. Типа ан‑моэ рода айри. Мне казалось, что их можно напугать, если сказать, что хчела ядовитая и кусается.

– Глупости, – буркнул Йялл, поскольку Сати не отозвалась, но слушала внимательно. – Мы уверены, да.

Йялл ответил за нее, на правах брата начиная общий разговор и убеждая выбраться из угла, отбросив страх.

– Конечно, – улыбнулась женщина. – Но в семь лет мне вполне хватило такой глупости, чтобы перебороть страх и поговорить с айри. Я потом целый год считала, что прогнала его из нашего купола. Повзрослев, сообразила, что помог Фэр. Держи хчелу, Сати. Она лечебная, с ней не страшно. Возьми, погладь. Соберись с мыслями и скажи толком, что произошло. Это очень важно: рассказать. Это важно для Лорри.

– Я людей убиваю, – сообщила Сати, послушно обнимая хчелу. – По‑настоящему. Даже самых родных, как Лорри. Я убила ее.

– А моя хчела ядовитая, и ею можно напугать, – улыбнулась женщина. – Не веришь? Правильно. Вот и я тебе не верю. Послушай себя: ты уже сделала вывод по поводу Лорри. Бездоказательный. Ты большая, не смей себя жалеть! Рассказывай совсем честно, спокойно и точно: что здесь произошло. Шаг за шагом, минутка за минуткой. Что видела, что слышала и что чуяла, но никак не то, что ты сама себе придумала. И учти: твоя Лорри жива. Просто она где‑то потерялась, мне сказал Фэр. Давай наденем маски и пойдем в мобиль. Лорри уже поместили в капсулу, у нее опять бьется сердце, сама убедишься. Мы полетим в купол, по дороге ты подумаешь. И подробно изложишь все события. Станем вместе думать, как найти и вернуть нашу Лорри.

– Фэр ее вернет? – понадеялась Сати. – И Йялл?

– Мы все будем стараться. Но я не стану ничего обещать заранее, это нечестно. Пошли. Ты всех ужасно перепугала, разве можно так кричать! Йур тебя ждет, и бабушка Томи, и мама Тайя, и Рик Горр, и еще многие.

– Я боюсь опять кому‑то навредить, – уперлась Сати возле люка.

– Сати, если ты закроешь глаза и спрячешься в углу, проблема не решится, – мягко сказал Йялл. – Я верю в нашу семью. Иди. Будем думать вместе. Никто в стае не смеет прятаться, это позорная слабость. У трусов нет права пополнить общее сознание стаи, вот как все серьезно.

Сати неуверенно кивнула. Плотнее сжала руку провожатой, сунула хчелу под локоть и шагнула в шлюз. Ялитэ чуть успокоился: как он и предполагал, волвеки способны снять нервный срыв у детей. Ан‑моэ обернулся к Йяллу и кивнул:

– Я благодарен…

– Вас бы следовало загрызть, – задумчиво вздохнул Йялл.

Айри вздрогнул и всмотрелся в глаза огромного волвека. Фраза прозвучала слишком повествовательно и достоверно… Йялл сел за стол, ссутулился, подвинул ближе один из уцелевших бокалов с соком.

– Более удобный для стаи вариант: молча впихнуть на борт «Инки» и так же молча вышвырнуть в парке Академии, – продолжил волвек. Резко почесал ухо на гроллий лад. – Вас там ждет Риан. Я связался с ним, как только получил ваше сообщение. Переговорили уже в полете… Он в замешательстве. Не полетел сюда, допустив мысль о вашей взрослости и способности справиться без учителя. И такой провал. Немыслимый! Риан решал, то ли вас выпороть и попытаться считать по‑прежнему учеником, то ли просто прикончить, пока не натворили худшего. Мне нравится второй вариант. Но я уже не вожак. Получается, решать не мне. Иначе загрыз бы… а не сидел тут, ломая себя и общаясь с вами.

Йялл залпом выпил сок, встал и прошел к креслу водителя. Развернул транспорт и повел к куполу на наибольшей допустимой скорости. Тишина копилась и давила. Ялитэ ошарашенно осознал: его гениальный научный эксперимент не просто далек от понимания и одобрения, но признан запредельным злом… Почему? И отчего так сложно возразить? Прямая спина Йялла и его уверенный ровный эмофон презрения, прекрасно опознаваемый даже за щитом, мешают верить в то, что утром казалось незыблемым.

– Это был научный эксперимент, – попробовал убедить Ялитэ и себя, и широкую спину Йялла. – Столь выгодные условия повторно смоделировать невозможно… эмофон планеты высокий и позитивный, объект подходящий…

Йялл не обернулся, но его бешенство, сдерживаемое из последних сил, айри опознал – и смолк. Мигнул вызов, Йялл принял, выслушал, довольно рыкнул. Фэр сообщал: добрался до купола, все в порядке, вожак уже способен общаться и ждет гостя.

– Объект, – басовито возмутился Йялл, не смолчав. – Лорри мне утром сказала, что собирается замуж. Вернуть‑то мы ее вернем, это наша ответственность и наш человек. Будет необходимо – всю стаю подключим. Но как ей потом сказать, что она – объект? Мало ей в жизни уродов попадалось, так еще один нашелся. Рик цветы помогал рвать… а он – дир‑рректор.

Последнее слово Йялл прорычал особенно презрительно. Снова смолк, уже окончательно. Транспорт резко затормозил у самого шлюза, осадив пыль на прозрачной стене купола. Вполз, запарковался там, куда указал гордый взрослым делом дежурный лет десяти. Ялитэ выбрался в траву, вдохнул несколько разреженный воздух, характерный для всех куполов Хьёртта, и пошел за Йяллом, так и не изложившим приглашение устно. Хватило и жеста, хотя это – неуважение. Директор усмехнулся. Нет сомнений, его сейчас не уважает весь Хьёртт…

Вожак Даур сидел в просторной гостиной. Выглядел он совершенно не изменившимся за неделю, разве что бледным. Не встал и не кивнул. «Очевидно, ему пока трудно шевелиться», – предположил Ялитэ. Голова покоилась на удобной подушке, шея фиксирована, рядом сидела Тайя и смотрела на мужа, готовая по первому движению мысли помочь.

– Садитесь, директор, – пригласила женщина. – Сюда, так вожаку удобнее. Мы читали ваше сообщение. Мы поняли все слова, но не нашли в них смысла. Повторите снова, пожалуйста. Мы не готовы отправить вас на Релат, не разобравшись.

Говорила Тайя ровно, не поворачивая головы и продолжая смотреть на мужа. Подала ему бокал с соломинкой, промокнула пот со лба.

Ялитэ сел. Было странно излагать очевидное заново. Да, он предположил, что Сати является коммутирующим узлом контакта, что ее внимание на объекте, доброжелательное внимание, способно стать катализатором активности неизвестного посредника. Так было десять лет назад. Он, директор Академии, располагает черновиками записей айри, активировавшего коммуникатор‑Сати в прошлый раз… Пользуясь уникальным эмофоном для воскрешения вожака, было логично повторить попытку, исправив ошибки. То есть заранее сформировав направленное внимание, оттренировав с девочкой рекомендацию – позитивную характеристику Лорри, посредника в контакте со стороны людей.

– Это неважно, – совсем тихо сказал Даур. Его голос едва удалось разобрать. – Это мертвые слова. Вопрос в ином: чем вы оцениваете жизнь? Как вы решаетесь взвешивать ее на весах своей нелепой целесообразности? Сколько весит смерть Лорри, директор?

– Странная постановка вопроса, ведь сам я рисковал не меньше, – удивился Ялитэ.

– У вас нет ответа, – сухо отметила Тайя. – У вас даже нет понимания вопроса. Двусторонний тупик… Для нас абсурдны ваши действия, для вас – наш вопрос. Вы сделали безмерно больно ребенку, вы хладнокровно лгали любящей вас женщине. Примерно в этом смысл вопроса вожака. Вы попытались разрушить три жизни – Сати, Лораны и свою… Дайте нам хотя бы одну весомую причину такого поведения.

– Я действовал во имя науки.

– Феномен Черных Клыков жил своей жизнью много веков. И прожил бы еще столько же. Директор, вы молоды, по меркам айри, у вас впереди минимум пять веков. Что вынудило вас критически ускорить этот контакт? Давайте я рискну заподозрить: вы хотели получить единоличное право на славу.

Ялитэ поморщился. Слова звучали примитивно. Объясняться с волвеками, плохо понимающими мотивировки мира людей и айри, тяжело. Не славы, само собой. Не так все просто… Но кто сказал, что его пост директора – незыблемое и постоянное место? Тот же Тиэрто может претендовать. А лет через сто – и Тимрэ, энергичный выскочка и любимчик Риана.

– Его главное слово иное, не амбиции и не власть, – тихо шепнул вожак. – Ревность, очень редкая в мире волвеков. В эмоспектре тон ревности заметен сразу, при зарождении, мы принимаем меры еще в раннем детстве, обнаружив такую тяжкую беду… Вы поставили меня перед трудным выбором, ан‑моэ Ялитэ. Мне вы неприятны, Риан вас с высокой вероятностью… накажет. Он айри, и это его право, но я отвечаю за Сати и Лорану.

Длинная фраза вынудила вожака отдыхать. Снова повторился ритуал с питьем и вытиранием пота. Ялитэ смотрел на происходящее с растущим недоумением. Ревность… может, она и есть в душе. Сам признавал ее наличие вслух, перед той же Лораной. Но это его личное дело! Двойные стандарты характерны для любой расы. Сперва громогласно заявить о невмешательстве в закрытое поле, а потом копаться там без зазрения совести. И вытаскивать на всеобщее обозрение чужие проблемы и цинично их препарировать.

– Я поговорю с Рианом, – решил вожак. – Вас на время изолируют без иных последствий. Но прежде вы пройдете курс терапии на Хьёртте. Тайя займется вами лично. Идите.

– Принудительно? – возмутился Ялитэ.

– Вы спросили Сати или Лорану, согласны ли они участвовать в опыте? – жестко уточнила Тайя.

Ответ был очевиден – на сей раз для обеих сторон. Директор кривовато усмехнулся. Глянул на Тайю. Загадка принудительной терапии давила. Женщина встала, передала напиток и полотенце Йяллу, молчавшему в течение всего разговора, и указала рукой на дверь:

– Идемте. Я все объясню. – Тайя неприятно усмехнулась. – Это совсем не больно.

Описание терапии оказалось тем самым набором слов, не имеющим смысла, то есть проектом, понятным только обладателям стайной логики. Принудительно лишить аналитических способностей, перевести в режим ускоренного впитывания эмоций и разместить в пассивном состоянии сначала в яслях, затем в детском саду, потом на площадке для игр подростков. «С целью компенсации трагического для рода айри отсутствия детства…» Как будто бессмысленный возраст нечленораздельного лепета имеет значение в процессе развития личности! Взрослой личности.

– Лорри дала бы вам все это, – грустно добавила Тайя, завершив пояснения и осознав их бессмысленность. – Радость познания живого мира, бескорыстное любопытство, принятие тепла и заботы, осознание потребности отдавать взамен и делиться… Способность не оценивать мир хотя бы иногда, а просто наслаждаться его совершенством. Вы чудовищно однобоко развиты. Это уродство, с точки зрения стаи, но мы миримся с чужими особенностями, пока они не нарушают пределов нашей территории во всех смыслах: пространственном, этическом, личностном. Вы глубоко и бесцеремонно вторглись в наше закрытое поле. И покинете его несколько… измененным. Счастья я вам не обещаю, но повод для размышлений будет. Может статься, однажды вы взвесите на ваших странных внутренних весах свою ревность и наше сотрудничество. Хотя бы осознаете их различность, раскроете глаза. В стае говорят: ревность ослепляет. Вы, директор, чудовищно и окончательно слепы, это беда, неустранимая без внешней помощи.

Ялитэ все сильнее злился, воспринимая произносимые участливым тоном слова как тонкую насмешку. Еще бы! Молчаливым каменным чудищем дышал в левое ухо Рик Горр. Справа сопел еще более злобно его близнец Рив. Поди отличи их! Разве по тону кожи: Рив только что выбрался из медблока, еще бледен и нездоров. Не настолько, впрочем, чтобы дать хоть малый повод спорить с женой вожака. Директора привели в ясли, как и обещали. Усадили в удобное глубокое кресло. Тайя несколькими касаниями дара опытной снави отключила основную часть мозга до примитивных реакций и усилила способности приятия внешних ощущений. Айри бессмысленно завозился, зевнул, почмокал губами – и заснул.

– Не стоит он второго шанса, – мрачно выговорил Рик. – Др‑рянь. Я ему цветы рвал, в лапу пихал. Вазу нашел красивую… Такой девушке жизнь ломать!

– Заинтересованный комментарий, – усмехнулась Тайя. – Идем. Все айри сошли с ума. Теперь Тиэрто и Витто хором требуют немедленных действий. Даур с ними согласен, хотя в нынешнем состоянии Сати что‑либо обсуждать – попросту неуместно, как снавь говорю!

Женщина безнадежно махнула рукой и заспешила назад, в гостиную. Там уже сидели оба упомянутые айри, а объемная проекция Риана вышагивала по залу на далеком Релате. Йялл безмятежно щурился, Сати сидела рядом и надеялась на могущество брата. Гладила хчелу – в ее лечебные свойства девочка робко и смутно, но верила. Тайя заняла свободное кресло. Ринк, старший из братьев Горр, сутулился на диване и мрачно рассматривал ладони: явно желал участвовать в удушении врага… Вирья крутилась рядом, шипела и толкала брата в бок. Гиркс Пятый бродил по комнате и знакомился со всеми по очереди.

– Семья Горр, приветствую дома и в здравии, – улыбнулась Тайя. – Риан, хоть ты скажи: зачем спешить? Уже наворотили многовато, самое время неторопливо разобраться в произошедшем.

– Лорри сама не вернется, – резко бросил старый айри. – Я слушал Сати, она молодец, подробно и грамотно описала ощущения во время эксперимента, не паниковала и не жалела себя. Честно вспоминала, позволила Фэру снимать дополнительные данные… Мы все едины во мнении: речь идет о частично принудительном выходе из себя. Лорри изъяли, полагая такой процесс нормальным для разумных. Может статься, направленный в нашу систему объект всего лишь маркер зоны финиша, выхода в материальный план. Так или иначе, затея Ялитэ частично реализована: Лорри не здесь. Вернуть обратно и совместить с материальным планом сознание, не имеющее опыта в духовной практике стаи, без внешней помощи невозможно.

Тайя нагнулась и погладила Гиркса, не желая соглашаться и не имея оснований спорить: сама знала ответ. Осторожно глянула на учителя, надеясь на неполноту и неточность собранных данных. Риан покачал головой. Общее сознание присутствующих в комнате было с ним солидарно.

– То есть у нас нет выбора…

– Я не стану этого делать, – замотала головой Сати.

– Хчелка, «этого» – и не надо, – бодро рявкнул Рик. – Все будет иначе. Я сам выберусь из тела. Ты меня рекомендуешь, я найду Лорри и верну.

– Ты тоже пропадешь, – всхлипнула Сати, сминая спину хчелы.

– Нет. Я – часть системы универсальных многоплановых координат, которую умеет строить семья Горр. Как мы теперь думаем, – осторожно начал Рик, покосившись на Тиэрто, – гасящий сознание феномен в долине Черных Клыков – координатная метка. Мы, Горры, были там, оберегали айри Йенхо. Может статься, нас помнят, это тоже ценно. Я пойду, а семья вытащит обратно меня и Лорри. Все просто. Не факт, что быстро, но мы вернемся. И учти вот что: в любом случае, самом худшем, Лорри там нельзя оставлять одну.

– И оттягивать выход невозможно, – грустно отметил Витто. – Если Лорри попробуют вернуть, мы ничего не сможем сделать. Мы не знаем, как и куда ее переправят. Мы не знаем, как они исчисляют координаты. Что для них время и материя, как совмещаются и взаимодействуют в их представлении планы… Мы даже не знаем, когда утратил память Йур десять лет назад: на пути туда или при неудачном возвращении, плохо синхронизированном с нашим, скажем так, миропорядком.

– Сати, я точно верну Лорану, – подмигнул Рик. – Цветы‑то я рвал, а не каменный директор. Это мое право и моя обязанность. Понимаешь?

– Не совсем, – сморщила нос Сати, попробовав улыбнуться. – Но мы с хчелой тебе верим. И Гиркс на твоей стороне… Только дай честное слово, что не потеряешься.

– Самое‑самое честное, от всех Горров, – немедленно рявкнул Рик, и братья дружно кивнули.

Вирья сузила глаза, зашипела и подмигнула. Столь явная веселость семьи Горр и не имеющая изъянов уверенность в своих возможностях вдохновили Сати. Разве может что‑то оказаться непосильным Горрам? Когда они вместе, комната пропитывается их общим настроем: плечо к плечу, и каждый верит родным… Сати села поудобнее и взялась еще раз проговаривать вслух и подробно, как в точности сформулировала рекомендацию, о чем думала и какое настроение пыталась создать. Про мгновенное потемнение в глазах – так его ощутил Ялитэ – Сати знала довольно много подробностей. Ей послышался странный «шум не в ушах», голову «как будто обмотало полотенцем», а потом «все стало сразу далеко и ужасно пусто»… Невнятные описания выслушали внимательно и серьезно. Тиэрто оглядел собравшихся и подвел итог встречи.

– Даю трехчасовой отсчет нашей безумной затеи… Рик, сиди и настраивайся на взаимопонимание с Сати. Горры, привыкайте к своей непутевой сестре, она для вашей группы – новенькая. Витто, мы с тобой, сам понимаешь, попробуем настроить имеющиеся в наличии приборы. Хотелось бы по возможности получить объективную фиксацию процесса. Пусть неполную и хаотичную, вряд ли мы с первого раза поймем суть происходящего. Но начинать с чего‑то надо.

– Невыносимо быть на Релате, вдали от вас, – пожаловался Риан.

– Завтра Фэр может за тобой… – начал шепотом Даур.

– Нет, – грустно покачал головой Риан. – Я буду ждать тебя, вожак. Это тебе придется бросить дела и лететь, оставив Хьёртт со всеми его проблемами… На сей раз Большой Совет нам не отложить. Он назначен через пять дней. Релат слишком взбудоражен, ждать дольше координаторы провинций категорически отказываются. Витто, тебе тоже придется лететь. Так некстати вынужден напомнить: ты ан‑моэ рода айри.

Даур поморщился и не возразил. Общее сознание стаи и так уже знает: вожак улетает утром. Витто тоже промолчал, но его раздражение прочитали все в комнате.

Тремя часами позже тело Лораны переместили из индивидуальной капсулы поддержания процессов жизнедеятельности в своеобразный бассейн того же назначения. Подключили новые датчики, установили постоянное наблюдение и запись. Горры – трое, то есть все, кроме Рика, – расселись в креслах и начали настройку семейного «мы».

Сати молча страдала, стоя возле бассейна и наблюдая, как Рика укладывают рядом с Лорри, облепляют датчиками. Как пальцы его руки жестко фиксируют на запястье Лораны, там, где прощупывается пульс. Рик в последний раз обернулся к Сати, подмигнул – и расслабился, приступая к первой стадии процесса выхода из себя. Девочка видела, как сосредоточенно и быстро работают волвеки, помощники Тиэрто. Как они исполняют указания – невысказанные вслух, еще до их точного формулирования. Как оживают приборы, описывающие состояние двух тел и пока что привычную, ничем не нарушенную, плановость лаборатории. Рядом присели Тимрэ и Фэр.

– Ты готова? – участливо спросил айри. – Сати, я все отменю, если ты против. Даже если остальные «за», вместе с вожаком и Рианом, так и знай.

– Рик согласен, и я ощущаю, что у него действительно есть какое‑то свое право, – вздохнула Сати. – Я сильно против, Тим. Но я готова. Йялл придет?

– Уже тут, – обнял за плечи подкравшийся брат. – Не лечу на Релат, и Фэр не летит. Мы с тобой. Сейчас Хэйн придет, и начнем. Рик уже вышел на исходную, молодец.

Хэйн молча подошла, бросила на пол толстый плед, села. Взяла в ладони руку Сати, улыбнулась, делясь уверенностью и помогая настроиться на общность, сформированную в лаборатории. Сати вздохнула, осмотрелась. Теперь она отчетливо читала нити внимания Горров, поддержку Тимрэ и Йялла, вставших за спиной, работу Фэра, аккуратно балансирующего общий настрой и поддерживающего связь с Риком, готовность Тиэрто, замершего у приборов… Во второй раз произносить рекомендацию оказалось и проще и труднее. Она знала, как следует действовать, и боялась успеха больше, чем неудачи. Потому что успех – это еще одно пустое тело. Надолго. А если навсегда? Плотно зажмурившись, чтобы не передумать, Сати начала выстраивать слова, мысли, эмоции.

И с удивлением осознала: на сей раз ее услышали гораздо быстрее и все произошло проще. Отклик пришел мягкий, неторопливый. Рика вроде бы сперва рассмотрели – и только потом забрали. Не возникло «шума не в ушах» и иных странных, избыточно резких ощущений. Разве что внимание, плотное и краткосрочное, заинтересованно фиксирующее Горров.

– Не знаю, что мы сделали, – буркнул Тиэрто, разрушая тишину, – но сделали штатно. За что спасибо Сати, взрослые и опытные ученые не ведут себя так безупречно. Приборы мало на что годятся, будем анализировать обрывки данных… Сразу могу сказать одно: что бы это ни было, оно не выбиралось в материальный план. По‑моему, основная пара из известных нам – информационный и энергетический план.

– Эмоции служат координатной меткой, теперь я уверен, – отозвался Тимрэ.

– Пришли по эмонаводке, затем считали рекомендацию с информационного пласта, после чего с большой осторожностью забрали Рика, – добавил свои впечатления Фэр. – Я осознал, его тестировали на переносимость неких… нагрузок, точнее не могу сформулировать. Видимо, они тоже в курсе прежних неудач. Учли опыт.

– В пространстве перенос не отслеживаем, – с долей удивления отметил Рив. – Хотя мы с братом Риком – именно «мы», иначе не можем сказать… Простите, то есть не могу, трудно привыкнуть. Это очень далеко, мы не ощущаем даже направления. Но мы сохранили общность, мы не разрушены, мы существуем.

– Что дальше? – шепотом спросила Сати, открывая наконец‑то глаза.

– Аш‑ш‑ш, обживаем комнатку, – рассмеялась Вирья. – Режим простой. Два Горра бодрствуют, третий отдыхает. И так до тех пор, пока Рик не нагуляется. Сати, не вешай нос. Сейчас я отдыхаю, я не допущу столь кислого вида. Идем. Ты впервые на Хьёртте! Надо срочно слетать в горы, там удивительно красиво. Необходимо посетить памятник учителю, это долг каждого стайного. Масса дел!

– Но я буду ждать тут, – засомневалась девочка.

– Обратно их примут и без твоей рекомендации, – хмыкнула Вирья. – Не спорь со мной, это бесполезно. Я даже вожака однажды переупрямила. Идем, по дороге расскажу, как и в чем.

Вирья решительно обняла Сати за плечи и повела прочь, не слушая возражений, забалтывая каждое из них новыми обещаниями и сведениями. Помощники Тиэрто по‑прежнему суетились у приборов. Горры, Рив и Ринк, со свойственной им непроизвольной синхронностью откинулись в креслах и прикрыли глаза. Они по‑прежнему ощущали третьего брата. И ждали его, как умеют, наверное, только волвеки. Спокойно, уверенно, без оглядки на время. Сати с порога посмотрела еще разок и подумала: они будут дежурить так же безмятежно и усердно, если придется, и через год, и через десять лет. В Горрах сомневаться невозможно. И поэтому нельзя не верить и в спасение Лораны…

Глава девятнадцатаяВозвращение

Праздник оборвался внезапно – словно течение времени обрубил некий гигантский топор. Только что был день, светило пушистое – так его видела Сати – солнце. Малышка улыбалась и сама тоже грела своей добротой, ласково и бережно. Директор сидел чуть в стороне. Выглядел довольным, благорасположенным. Томатный сок был прохладным и слабосоленым, точно как ей нравилось…

Топор неведомого злодея разрубил реальность с хрустом, грубо и болезненно. Погасло ощущение солнца на коже, сгинула доброта Сати, выговаривающей свою нелепую детскую рекомендацию. Сам воздух распался… Не воздух, хуже – ткань бытия одряхлела и расползлась в лохмотья, сгинула невесомым тленом. Пустота, невнятная, холодная и мертвая, прорвалась в прорехи и завладела миром. В этой пустоте стало непосильно трудно сохранить себя. То, что недавно звалось Лораной Диш, неотвратимо растекалось, прореживалось, остывало.

«Я» – всего одна капля сознания в сокрушительной пустоте.

Уже не капля – туманное облачко с нечеткой гранью.

И не облачко, всего лишь след его недолгого существования…

Страх, с которым Лорри умела бороться, – так ей казалось – на сей раз одолевал, леденил душу и наполнял отчаянием. Однажды Томи – не вспомнить уже толком, что за имя – прочла вслух старинный рассказ о человеке, замерзшем зимой в дикой степи. Тот человек сперва ощущал холод и боль, а потом его окутал покой безразличия. Сладкий сон подкрался, обманул и увел из жизни… Сейчас Лорана ощущала нечто похожее. Страх, и тот казался благом, потому что он лучше, чем пустота равнодушия. Но страхом нельзя спастись – это Лорри понимала твердо. Из последних сил она стала искать хоть ничтожную и слабенькую, но надежду.

Мир не мог сгинуть. Просто сама она куда‑то провалилась. Так думать уже проще. Потому что здесь пустота, а где‑то в ином месте по‑прежнему есть солнце, Сати, вожак Даур, Йялл… и директор.

Ялитэ – очень умный айри, за его спиной опыт многих веков и ресурсы всей Академии. Не может быть, чтобы он не попытался выручить свою – ведь можно рискнуть и подумать это вслух – невесту. Да и Йялл не останется в стороне. И Сати. Обязательно будут искать. Все вместе. Важно лишь не замерзнуть, не раствориться в пустоте. Думать о хорошем. Чтобы не забылось и не сгинуло. Чтобы согрело…

Вот она дарит смешного серого котенка Сати. Девочка улыбается, из ее странного, слишком взрослого взгляда исчезает задумчивость. Котенок мяукает, пытается кусать новую хозяйку за палец – а она смеется…

Вот Йялл, вонючий гролл и гнусный инспектор, пригнал в город медицинский мобиль. Зарычал со своим неподражаемо зверским видом, показывая глупому и падкому на простые эффекты городку, кто в нем хозяин. Подал руку врачу – тоненькой смуглой девушке с шелково‑прямыми волосами, таковы все коренные жительницы провинции Анкчин. Замечательный человечек, такому не место в грязном городе. Но она осталась…

Важно вспомнить и ворох цветов в архиве. До той ночи никто и никогда не дарил ей букеты просто так, желая порадовать и подбодрить, выразить уважение. Лилии пахли в саду даже утром. Такие разные и удивительные! Она и не знала о существовании большинства сортов.

Или вот хорошее воспоминание: директор дарит цветы. Мелкие, желтые, как глаза волвеков… Хотя, если разобраться, при чем тут глаза волвеков? Букет собрал Ялитэ. Директор Академии ан‑моэ Ялитэ, для которого сплетни и шепот за спиной – не помеха. Скоро он сюда проберется. Вернет ее домой и потребует выучить свое полное имя из двадцати семи слогов. А потом пригласит всех – Сати, Томи, Йялла, Риана… даже Джан, наверное. Пригласит на старинный парусник. Она попросит, директор не откажет, а может, сам догадается, у него душа чуткая. Как красиво он смотрел на Хьёртт!

Мысли текли все медленнее и труднее, пустота рвала сознание болезненно и упрямо. Сопротивляться делалось невозможно. Почти. Еще минутку, если время имеет тут смысл, она протянет. И еще…

Директор спас ее одним движением своей могучей души. Укрыл, словно ладонями. Согрел. Пустота отступила, съежилась и сдалась. Ладони были надежные, плотно сомкнутые, как створки раковины. Она, Лорри, теперь имела вполне определенное представление о себе. Так приятно ощущать внимание и доброту! Она не капля воды и не облачко тумана. Она жемчужина. Радужная, драгоценная, защищенная броней сознания гораздо более опытного и сильного существа.

Стыдно и больно так ошибаться в своем женихе… Он казался суховатым, излишне организованным и склонным жестко ограничивать ее в словах и делах, роли в доме и вне дома. Он причинил боль, вторгшись в прошлое и вынудив вспоминать. И ощущался он совсем иначе… Лорри виновато извинилась. Странно улыбаться без губ – но она смогла. Сейчас, в его ладонях, она ощущала настоящее, то, что скрыто за словами и молчанием. Это настоящее было прекрасно, о таком она и мечтать не решалась.

Створки обрели прозрачность. За ними не оказалось пустоты. Взгляд айри, наделенного огромным опытом и нечеловеческой тонкостью чувств, воспринимал окружающее вопреки его странности и чуждости. И охотно делился с Лорри. Сверху – если можно представить, что для жемчужины есть верх, – сквозь толщу танцующего и подвижного пространства рвались с дикой и страшной яростью пучки света. Целые полотнища! Громады сияния. Но не находили они ни дна, ни опоры и бессильно иссякали в кипящей пучине внизу.

Вокруг Лорри и ее спасителя формировалась сфера иного по тону света. Более спокойного, переливающегося бесконечной вязью узора. Изменчивой, не отслеживаемой взглядом, постоянно играющей… «Совсем как шар с дневником Ялитэ», – подумала Лорана. Второе сознание вроде бы согласилось. Сосредоточилось на сфере, несколько фрагментов узора замерли, делаясь более резкими. То умное и взрослое, что отправлял вовне директор, Лорри не поняла. Куда там! Уровень разный. Чтобы не мешать своему спасителю, Лорана стала рассматривать окрестности. Быть жемчужиной оказалось удобно. После привыкания к новому состоянию сделалось логичным видеть всю сферу сразу, а не отдельный ее сектор.

Сфера слегка пульсировала сложным, но вполне внятным ритмом. Отдельные участки, не вписываясь в общий танец, темнели и даже гасли, чтобы снова начать попытки уловить пульс.

– Ё‑о‑о, – буркнула самой себе Лорри. – Полный завал у этой штуки с чувством ритма. – И добавила, усердно концентрируясь на тусклом фрагменте: – Давай, поддай. Не, не так, во как надо.

Не высказанное вслух, но внятно сформулированное уточнение докатилось эхом до сферы. На миг она вся потускнела, а потом ритм обрушился на Лорри сквозь защиту створок. «И у этих гулянка», – поразилась Лорана. Будь у нее тело – уже пританцовывала бы. Второе сознание с достойной директора строгостью одернуло. Снова взялось посылать некий сигнал. Ритм спутался, сфера исказилась и послушно восприняла советы Лорри по коррекции. Движение фрагментов постепенно выровнялось, и пульсация обрела высокую яркость. Затем узор ненадолго замер, позволяя рассмотреть себя во всей красе. Сфера вспыхнула ровным белым светом. Характерный не слышный, но ощутимый сознанием треск снова разрушил миропорядок…

Дышать стало совершенно невозможно. Горло давилось рвотными позывами, тело корчилось. Сильные руки рванули вверх – в этом мире были и тело, и верх, и вообще все нормальное, понятное и привычное. Лорана вынырнула, судорожно вздохнула и закашлялась. Тряхнула мокрыми волосами, пытаясь проморгаться и понять, куда на сей раз ее занесло. Одно радовало: директор был рядом. По‑прежнему открытый для общения без слов. И по‑прежнему оберегающий свою жемчужину.

– Ё‑о‑о, – выплюнула Лорана любимое словцо. – Щас убьюсь об стенку. Я – есть!

– Оберегаемые нами могут получить лишь травмы средней тяжести, не более того, – пробасил в ухо голос, ничуть не похожий на ожидаемый.

Лорри вздрогнула, медленно и почти нехотя обернулась. Слова она помнила, только Горры могли высказать подобное! И голос помнила… Спрашивать, где находится директор Ялитэ, оказалось невыносимо глупо и неуместно. Желто‑карие глаза с узкими зрачками смотрели спокойно и устало. Оберегать ее в том мире безумного цвета было трудно – это заметно по состоянию сознания Рика. Именно Рика, здоровенного волвека, а никак не айри Ялитэ… В последний раз повторив для себя эту странную и заслуживающую обдумывания новость, Лорри уткнулась носом в широкое плечо.

– Передумала убиваться, – улыбнулась она.

Еще раз удивилась тому, что по‑прежнему воспринимает всю комнату через Рика. Вот он здоровается без слов с братьями и сестрой, улыбается Сати, тихонько рычит отчет Йяллу и другим, малознакомым… Сати дернула за локоть и потребовала «прекратить пищать и идти в душ». Вид у малышки был сияюще‑счастливый. За ее спиной возникла Вирья, сестра Рика, плохо знакомая самой Лорри, но хорошо читаемая через чужую память. Морщась от странности нового сознания, излишне открытого и заполненного избыточной, а порой и противоречивой информацией, Лорана закуталась в огромный халат. Побрела в душ, не имея сил спорить и просто задавать вопросы. Рик за спиной вздохнул – явно прочиталось его желание сменить облик и побегать, отдохнуть от нагрузки на сознание. Потом Рик закрылся, не желая донимать всех гролльими восторгами. Стало чуть проще. Погасло сложное ощущение прозрачности и нереальности стен, через которые слышны и чувства, и даже короткие простые мысли.

Сперва горячий душ, затем прохладный. И еще раз. Чтобы смыть всю странность состояния, стать снова самой обыкновенной Лорри…

– Девочки, – ласково позвала Лорри, шлепая в халате и тапках из душа в комнату, – а где директор? Ну этот, айри который. Ялитэ.

Добавить уточнения пришлось, поскольку Сати усердно отвернулась к окну, а Вирья зашипела исключительно мерзко, с присвистом. То есть ни одного внятного ответа. Лорана удобно разместилась в кресле, прикрыла глаза и стала молча ждать пояснений.

– Аш‑ш‑ш, не умею я деликатно, – сдалась Вирья. – Если указать место, то в куполе Семи Радуг. А если по сути… Сволочь он. Йялл его загрызть хотел, но потом решил, что ты расстроишься. Врал тебе директор. И про рекомендацию, и про все остальное. Он задумал через Сати осуществить контакт, а тебя использовал вслепую.

– Хорошо‑то как, – обрадовалась Лорри. – Имя это дурацкое о двадцати семи слогах… Вирья, а сколько слогов в полном имени Рика?

– Один, – хмыкнула Вирья. – Будешь учить?

– Само собой. – Лорана заинтересованно глянула в окно. – Далеко он убежал?

– До скалы Лайла, полагаю, – зевнула Вирья. – Гроллья повадка. Мужики, что ни день, туда рвутся. Добежать, прыгнуть, лапой дотянуться до царапины, которую якобы нанес первый из вожаков свободной стаи. Ну, потом гордо и резво – домой… Сейчас он уже допрыгнул и бежит обратно, как я ощущаю. Только не рассчитывай сразу поговорить с ним. Вы должны отчитаться перед Тиэрто и толпой его помощников.

– Да, сфера, свет и прочее, – понимающе кивнула Лорри.

– Галлюцинации, – отмахнулась Вирья. – Обычное дело для нетренированного человечьего сознания, вырванного из себя. В стае есть целая книга таких историй. Любимое чтиво психологов и просто любопытных. Чего только не наблюдают! И гроллов с крылышками, и людей с хвостами, и говорящие огненные шары, и первого вожака в сиянии вечной любви стаи. Из сказанного что следует? То, что отчитываться будет Рик, а ты – добавлять, если о чем спросят.

Лорри виновато пожала плечами и кивнула. Сферы и синего света было ничуть не жаль. Но себя самой, воспринимаемой как жемчужина в защите надежных ладоней…

– Меня не было тут часа три? – предположила Лорана.

– Ага, – хихикнула Сати. – Три часа и еще пятнадцать дней. Пошли, Рик уже вернулся. Вот‑вот доберется до главного зала.

– Ё‑о‑о, две недели синенького света, – поразилась Лорана.

Рик в зеленом стандартном комплекте смотрелся привычно, усталость он уже изжил, набегавшись, и весело щурился, готовый отвечать на вопросы и рассказывать. Прошел к креслу, установленному отдельно, – так, чтобы говорящего видели все слушатели. Лорана, закусив губу от собственной наглости, протиснулась через небольшой зал и пристроилась на подлокотнике, рядом с Риком.

– Давай кресло принесу, – негромко возмутился тот.

– Мне вполне даже хорошо, – уперлась Лорри.

Не признаваться же при всех, что из соседнего кресла она может и не расслышать сознание Рика, – далеко, непривычно. Гораздо проще, если рука рядом и можно дотронуться до кожи. Рик, видимо, понял, потому что больше не предлагал пересесть. Откинулся на спинку, прикрыл глаза и стал неторопливо излагать свои наблюдения. Лорри слушала и ощущала, как постепенно краснеет. Сфера, синий свет… Ничего она не поняла и не рассмотрела. От двенадцатилетней Сати было бы куда больше пользы!

– Это совершенно иной тип сознания. Неличностный. Точнее, в пределах мира, куда нас доставили, можно считать его население единым. Надо его как‑то назвать для простоты… Лорри довольно точно и удобно определила внешнюю форму проявления этой сущности, как узор. Если не возражаете, я буду впредь звать его Узором, с большой буквы.

Ощущать себя полезной и даже давшей имя невесть чему было приятно. Но слушать дальнейшие пояснения Рика по оценке звезды и планеты сделалось сложно. Спектральные классы, вполне удобные всем в зале, Лоране ничего не поясняли… Смутно помнилось по поискам в Среде: белые звезды огромные и чудовищно яркие. И эта, кажется, именно белая. Рик очень точно считал ее спектр, температуру, цвет и ряд иных параметров и сейчас излагал их, мешая рычание со словами языка Релата. Лорри оставалось только молча слушать и гордиться тем, какой он умный. Потому что волвека отчетливо грела ее глупая детская гордость.

Фоном ползли, прячась в тенях, огорченно‑раздраженные мыслишки. Директор никогда бы не разрешил так высунуться вперед, не посадил бы рядом во время отчета и не упоминал бы лестно… Стоило ли ждать от него так много? Пробился, спас, как же… Дневники Ялитэ помогли остаться человеком ей, но, увы, не спасли самого автора. Как такое могло случиться? Ведь один и тот же человек… хорошо, айри – но что это меняет? Один и тот же любил львицу Лимму, страдал, потеряв ее, – и хладнокровно обрек на угасание в пустоте свою новую невесту. Глупо, чудовищно глупо было верить в «рекомендацию»! Почему она, взрослая женщина с изрядным жизненным опытом, нелепо обманулась? Живущие многие века айри не станут слушать девочку Сати. Столь простой вывод теперь кажется самоочевидным… ведь задним умом все крепки.

Лорри вздрогнула, ощутив на ладони пальцы Рика. Волвек деликатно советовал отбросить на время душевные метания и участвовать в беседе. Или хотя бы не искажать ее фон.

– Итак, не добившись даже минимального понимания при работе по нашим базовым методикам контакта, – бас Рика звучал негромко, но отчетливо и солидно, – я рискнул предложить Узору карту нашего звездного неба. Довольно быстро выяснилось, что Узор воспринимает материальный план совершенно по‑своему, фактически не видя его в нашем понимании слова «видеть». Точнее можно описать его способ как наблюдение, фиксирующее в динамике вибрации и волны. Я, к стыду своему, хорошо помню спектры излучения только для двух десятков наиболее часто упоминаемых на Хьёртте ярчайших звезд. Расположить их грамотно было сложно, Узор полагает пространство далеко не равномерным и знает о его свойствах… скажу мягко, намного больше нас. Я почти отчаялся, но Лорри умудрилась найти выход из положения. Она меня подкачала и настроила на ритмическое и согласованное с Узором восстановление полустертой памяти. Не знаю, как догадалась, но спасибо ей. Мы определились в пространстве, можно считать это началом взаимопонимания. Узор указал мне, что присутствует не только на той планете, куда нас, скажем так, пригласили. Это не основной дом, и как такового основного – нет. Они исследователи. По нашим меркам – несколько зацикленные на научных данных… хотя это слишком поверхностное наблюдение. Эмоции в комплексе с рядом иных маркеров используют как координатные метки выхода в материальный план. В первом приближении – все.

– Вас вернули по твоей просьбе? – уточнил Тиэрто, явно готовый слушать доклад гораздо дольше. – Все продвигалось штатно, зачем спешил?

– Все айри хоть немного подвинуты на науке, – громко и отчетливо выговорила с дальнего ряда кресел Вирья. – Горры считают, что надо было возвращаться быстрее. И Сати извелась.

Тиэрто сердито отмахнулся, но вслух возражений не высказал. Даже головы не повернул, но на лице появилась чуть виноватая задумчивость.

– Не совсем штатно. Я выразил по мере сил намерение вернуться. Но отправили нас назад так… быстро, – Рик чуть заметно улыбнулся, – по причине той же Лорри. Вряд ли она помнит, но во время отсутствия в этом теле ее изрядно донимала мысль о названии места, куда мы попали. Точнее и научнее – о его индивидуализации и дефиниции через имя. Кажется, нас выбросили назад, поскольку все внимание Узора переключилось на самоосознание. Эта сущность никогда не воспринимала себя личностно, идея персонификации ее потрясла… Не знаю, сколько времени может занять столь новый процесс и как его умудрилась запустить наша Лорри.

– Тип планеты ты указал точно? – нахмурился Тиэрто. Безнадежно развел руками, свирепо глянув на Лорану: – Газовый гигант в задумчивости! Спасибо, госпожа Диш, вы произвели контакт. Я‑то еще советовал не наказывать слишком строго Ялитэ… Как он мог впутать в серьезное дело эту особу? А если Узор будет думать несколько веков? Или того дольше на порядок?.. Рик, хотя бы координаты есть?

– Есть, я все подготовил в сознании для быстрого переноса на накопитель, как иначе, – почти обиделся Рик. – Далековато, и, увы, я не успел толком принять всю карту. Трудно читать Узор, постоянные ошибки. Все, чего мы добились, уместилось в виде нескольких пометок в грубой модели звездного неба.

Рик подался вперед и опустил ладонь на приготовленный в гнезде столика накопитель. Помолчал минуту и снова откинулся на спинку. Улыбнулся Тиэрто, жадно пожирающему взглядом свежую запись отчета.

– Если позволите, я на этом закончу, – предложил Рик. – Все мы устали. К тому же данные потребуют длительной обработки.

– Конечно, – решительно поддержал Тимрэ. – Комнаты готовы, немедленно отдыхать! Рик, тебя проводит Сати, она давно вызвалась. Лорри, идем.

Подняться и шагнуть в сторону от Рика – это так неприятно… Лорри ожидала всей кожей обрыва настройки, даже ощутимого похолодания в комнате. Точно так полз по коже мороз, когда Рик сменил облик и убежал в пустыню к камню Лайла – отдыхать… Пятнадцать дней она была неотделима от волвека, и отделяться теперь никак не хотелось. Но Тимрэ ждал. Пришлось мужественно закусить губу и шагнуть прочь, в пустоту… Уже в коридоре Лорри победно улыбнулась. Нет больше пустоты! Тепло сделалось крошечным, но осталось таким же добрым и живым. Угнездилось где‑то в груди, чуть ниже горла.

– Тим, я слышу Рика, – гордо призналась Лорана. – Даже сейчас.

– По окончании первичной настройки душ – естественно, – довольно кивнул Тимрэ. – Вы удивительно быстро прошли этот этап. Обычно с людьми он складывается длиннее и сложнее. Иногда завершается досадным угасанием прогрева. Люди с трудом принимают правила жизни стаи, если приходят в нее взрослыми. Ты пока правил не знаешь, но, как мне кажется, тебе они и не важны.

– Наверное, – осторожно согласилась Лорри. – Тим, мне надо поговорить с Йяллом.

– Он знает. Ждет в комнате, поэтому и провожаю, – удивил Тимрэ. – Он, полагаю, и тему уже унюхал. Редкостное чутье, в самом лучшем и высшем смысле. Йялл тоже есть в твоей душе. Не прогрев, а ровный спокойный свет. Представь его глаза, зрачки, радужку, прищур век. И попробуй взглянуть в упор.

Представлять глаза Йялла оказалось посильно, лишь отключившись от внешнего, зажмурившись. И, само собой, сразу споткнувшись… Видимо, Тимрэ знал последствия своего совета, поскольку сразу подхватил под локоть. Обнял за плечи и повел, не отвлекая от странного занятия. Успешного, к полному изумлению самой Лораны. Очень скоро она отчетливо опознала ответное внимание, похожее отчего‑то на щекотку в области затылка. Взгляд Йялла скользнул и исчез… Осталось теплое спокойствие.

– Он тебя ждет, теперь ты и сама это осознала, – пояснил Тимрэ, выслушав сбивчивые пояснения Лорри. – Со временем, поработав с Тайей и иными наставницами, научишься не только окликать знакомых и ощущать внимание, но и опознавать настроение, простейшие смысловые послания.

– Ё‑о‑о, везет мне с новым домом, – фыркнула Лорри.

Тимрэ кивнул и указал на дверь: прибыли. Молча отослал прощание – короткое внимание, снова щекочущее шею, – и удалился. Лорри вошла в свою комнату. Целые апартаменты! Прихожая, большая гостиная и две двери из нее. Йялл сидел в огромном полужестком кресле, без скрипа удерживающем его немалый вес.

– Шикарная житуха, – оскалилась Лорри. – Слушай, легавый гролл, за что меня так балуют? У вас вроде все одеваются одинаково и живут в конурах. Или норах?

– Глупые людские сплетни, – рассмеялся Йялл. – Впрочем, можешь считать этот дом норой. Уютной, но временной. Я так понимаю, постоянное логово будет рыть Рик.

– Ага, – охотно согласилась Лорри. – Одна беда: надо бы мне директору все сказать. Я, понимаешь ли, не могу иначе. Ё‑о‑о, я ж в него верила! Душа требует еще раз увидеться. Не въеду, он злодей или просто… ну, не в себе, что ли? Одно пишет, другое думает, третье делает. Отпад.

– Лексика оживает в присутствии негативных эмоций, – усмехнулся Йялл. – Лорри, в стае не учат детей так выражаться. Взрослые между собой много чего рычат и кричат. Но детей мы учим грамотно и вслух формулировать мысли на языке Релата. Обдумай, ладно? Ты слишком бурно кипишь внутри и связываешь невысказанное с речевыми оборотами, нелогичными и малопригодными в нормальном общении. «Ё‑о‑о» можешь сохранить, тебе идет. Но с отпадами и въездами – поаккуратнее. За той дверью спальня. Переоденься, если хочешь. Я подожду здесь. Как только будешь готова, летим к директору Ялитэ, он еще на Хьёртте. Недельная процедура коррекции дала осложнение… Мы не учли, насколько айри могут быть лишены детства и всего, что с ним связано. У них по‑иному проходит становление психики. Тимрэ с директором возился дней пять. Сейчас все более‑менее в норме, Ялитэ живет в тихом красивом куполе Семи Радуг, сидит целыми днями на скамеечке и молчит…

Пока волвек говорил, все больше мрачнея от своих же слов и сопряженных с ними мыслей, Лорана выбрала подходящее для разговора платье – длинное, мягкого цвета, без вырезов и ярких деталей. Подходящее, чтобы расстаться с прошлым… Оделась, слушая Йялла и ощущая даже некоторую жалость к Ялитэ, которого, оказывается, наказали гораздо жестче, чем даже намеревались. От слов о неподвижно сидящем директоре стало жутковато: таким его Лорри не могла представить.

– Готова, – коротко бросила она, хлопнув дверью в спальню.

– Пей кордин и вперед, – отозвался Йялл. – Лететь недолго, меньше двух часов… если на пределе скорости. Это не особо комфортно. Потерпишь?

Лорри кивнула и решительно поддела «брата» под локоть. Удивительно странно заново знакомиться с давно знакомыми. Не глазами, врущими почти всегда, и не разумом, подмечающим мелочи и делающим нелепейшие выводы. Огромный Йялл при первой встрече, если вспомнить, ошарашил ростом и массивностью, звериной малоподвижностью взгляда, нацеленного в упор и давящего, исполненного силы. А еще – низким рычащим басом, заставляющим трепетать и пятиться хотя бы на шаг… Чудовище, враг – опасный и непредсказуемый. «Источник бед!» – кричало глупое, обманутое собственными предрассудками сознание. И бутылка так ловко подвернулась под руку!

Два часа полета – достаточное время, чтобы обдумать новые впечатления и способы восприятия мира. Сейчас она многое понимает не слухом, а иным, прежде дремавшим чутьем. Нежность и уважение в гортанном рычании Рика, длинно и своеобразно искажающего «эр» в ее имени – Лорри. Презрительно‑гневное глотание Вирьей той же буквы в слове «айри», когда она взялась отчитать Тиэрто за черствость. Гасящее яркость звуков сомнение – когда Йялл сказал, что директор уже «в норме». Язык, знакомый с рождения, сделался вновь малоизученным: здесь, на Хьёртте, он вмещал гораздо больше смыслов и их оттенков… Предупреждение Йялла по поводу контроля речи во имя правильного развития детей обретало смысл, хотя в первое мгновение показалось пустой придиркой. Сказав в завершение оценки директора любимое словцо «отпад», она намешала много невысказанного – и гнев, и темную злую обиду, и презрение, и недоумение. Грязный фон. Так говорят волвеки о мыслях и словах людей – и они правы.

Мобиль запарковался в ангаре у внешней стены купола. Оттуда Йялл прямиком отправился в поселок, не задерживаясь у домов, никого не расспрашивая. По аллее, образованной невысокими деревьями с темной листвой, через маленький парк, в котором цвела лиана, обвивающая стволы и декоративные арки, – пахучая, с белыми звездочками соцветий, похожая на жасмин.

Директора Лорри увидела издали. Он сидел прямо на траве, в неизменной скованной позе с напряженной прямой спиной. Совсем один – это одиночество казалось разлитым в воздухе, огораживающим айри от мира. Лорри покосилась на идущего рядом Йялла: наверняка помог видеть и ощущать полнее и точнее. Волвек кивнул и остановился:

– Иди. Мне в ваших разговорах места нет. Заодно помни: ты пока никому ничего не обещала… если все же тебе дорог этот мерзавец.

– Уже приговорил.

– Лорри, это твоя жизнь, никто в стае не вмешается, – без выражения, ровно сказал Йялл. – Никто не знает, как правильно жить другому. Я буду ждать у ангаров.

Йялл решительно отвернулся и зашагал прочь. Было неловко и странно стоять и смотреть ему вслед. Как будто этим разговором она предает Рика. Но все не так! Поди объясни, что тепло отношения к Ялитэ, оставшееся в душе и наверняка заметное Йяллу и остальным, – это уважение к автору дневника. Совсем другому существу, думавшему, красиво и искренне записывавшему мысли невероятно давно, по меркам людей, аж сто с лишним лет назад. Это прежнее тепло мешает плохо думать о нем, даже зная все и все для себя решив… И что ей, нелепой Лорри из Трущобного города, до головокружения непонятно нынешнее право выбирать. Она может отказать айри, директору Академии! Она готова отвернуться от высшего – ан‑моэ и не ощущает сожаления. Только боль. Тупую боль несбывшегося, навсегда оставшегося вне реальности. Дневник, мечты, планы, надежды…

И Рик, о котором и не мечтала, но с которым срослась душой сразу, в той страшной чуждости, откуда ее не смог бы вернуть кто‑то иной, безразличный и холодный, не готовый видеть и оберегать жемчужину души.

Лорри подбодрила себя любимым боевым кличем «ё‑о‑о» и пошла к директору, путаясь в густой нестриженой траве. Она отчаялась понять саму себя: зачем понадобилась эта встреча, если от одних мыслей заранее тяжело на душе? Она не львица Лимма, ничем не обязана директору и не связана с ним общей жизнью и интересами, о ней не будет написано ни слова… Она лишь материал для опыта. Зачем встречаться? Чтобы громко, в стиле Трущобного города, обругать в лицо и тем доказать свою состоятельность? Сказать, что не он бросил Лорри, это Лорана нашла кого получше… Глупые людские слова и мысли. С такими стыдно даже глядеть на пустыню Хьёртта.

Лорри подошла к директору вплотную и села рядом, пригладив поровнее траву. Ялитэ не шевельнулся, продолжая пристально глядеть вдаль. Лорана тоже стала смотреть.

За довольно близкой стеной купола дети играли в мяч. В коротких рубахах, штанах до колена, босые и пыльные. Единственное отличие от Релата – маски на лицах. Плотные, живые, ловко сплетенные на коже от лба и до шеи, цветом почти от нее не отличимые. Чуть присмотревшись, Лорри определила: есть и человеки, и волвеки. Первых отличить легко: у них высокие ботинки из той же живой ткани и защитные костюмы под рубашками. Играют две команды. В одной дети явно взрослее, они активно выигрывают, с большим преимуществом. Что не мешает младшим увлеченно бороться даже не за выигрыш, за само ведение счета. Не одностороннее.

– Ё‑о‑о, бей его! – закричала Лорри, болея за младших. – Обмани! Не прыгай, он выше, подсекай!

Директор рядом молчал, по‑прежнему пребывая в своем одиночестве. Но Лорана уже едва замечала его, зыбкого и расплывчатого, как ночной призрак, слишком чужого здесь… Игра шла азартно и даже зло. Малыши боролись за почетный проигрыш в полную силу. Лупили старших, не получая ответных ударов: правила явно благоволили слабым. Людей совсем не трогали, лишь толкали открытой ладонью, обязательно попадая в защиту костюма.

– Ныряй под него! – взвизгнула Лорри еще громче.

Слышать ее не могли, но на эмоции реагировали, махали руками и смеялись, радуясь столь активной болельщице. Рядом шевельнулся директор.

– Мне третью ночь снится нелепый сон, – тихо и монотонно пожаловался он. – Меня берут в команду, и я знаю, как выиграть. Надо порвать мяч. Но так, чтобы лопнул он уже в руках противника. Я рву, мы получаем регламентную победу, обусловленную особенностями правил… и меня с позором выгоняют из игры. Нелепо и мучительно… непонятно. Как будто им не нужна победа. Пусть слегка подкорректированная – но ведь победа! Она куда слаще каждодневного честного проигрыша. Я не намерен играть с пыльными щенками, их победы и поражения так ничтожны. И все же я страдаю утром из‑за своего изгнания. Не настоящего, случившегося во сне.

– Ё‑о‑о, директор, я тебя вылечу, – хмыкнула Лорри.

Она вскочила и побежала к стенке прозрачного купола, уходящего почти отвесно вверх. Постучала по материалу, едва дающему ответный звук. Дети заметили и подошли ближе. Нелепого махания руками не поняли. Зато двое поманили за собой – показали поодаль едва заметный, такой же прозрачный, шлюз – линзу в основании купола, эдакий пузырь, создающий небольшую полость‑камеру с двумя дверями, позволяющую осуществлять пешие прогулки в пустыню…

Дети вдвоем миновали шлюз, подбежали и одинаково нагнулись, роняя утратившие упругость маски в ладони. Отчаянно рыжий волвек лет двенадцати и загорелый черноволосый человек, почти взрослый.

– Привет, мы тебя знаем, – хитро прищурился волвек. – Ты Лорри. Ты здорово шумела на корабле, тебя теперь вся стая запомнила. И тут шумишь не хуже. Я Гиррн, это Крёз. Мы старшие в группах. Я пока что проигрываю этому нахальному человеку.

– С боем проигрываешь! – похвалила Лорри. – Во‑он того грустного айри видишь? Его зовут Ялитэ, и он никак не поймет, что хотел бы играть с вами.

– Чего тут понимать, – удивился Гиррн. – Взял маску да вышел… Мне как раз нужен еще один игрок.

– Поговоришь с ним?

– Пошли, – согласился волвек, усердно прочесывая обеими руками рыжую шевелюру, вытряхивая из нее пыль.

Чистой была лишь кожа лица, недавно закрытая маской, отметила на ходу Лорри. Все остальное тело казалось бурым от сплошной корки пыли. Видимо, играли давно, падали много, потели обильно…

– Здравствуй, Ялитэ. Говорят, ты тут сидишь, потому что мы тебя не позвали в игру, – деловито начал разговор волвек. – Зря, я старший в команде и мне нужен игрок, чтобы насажать синяков этим приезжим. И проиграть с небольшим разрывом.

– Какой смысл все время проигрывать? – отозвался директор, не споря с дикой манерой обращения на «ты». Покосился на Лорри: – Если бы у их игрока в руках лопнул мяч…

– Ты третий день про этот мяч твердишь без слов, – рассмеялся темноволосый глава старшей команды. – И транслируешь! Мы уже играем одними кончиками пальцев, боимся поддаться совету. Ты думаешь совсем так, как люди на Релате. Я играл с ними. Смешные! Им нужна немедленная победа любой ценой. Вся игра наизнанку!

– А что нужно вам? – удивился директор, даже сменил позу.

– Команду настроить. – Рыжий волвек еще усерднее вытряхнул пыль из волос и с сомнением глянул на грязную ладонь. – Сформировать стоящее «мы». Научиться играть как следует, а потом победить. Как говорил первый вожак Лайл: «Чем выше гора намерений, тем дольше путь к вершине. Зато и победа будет ярче». Мы хотим очень яркой победы. Чтоб душа звенела.

– Но вторая команда сильнее, – мягко, как и подобает в разговоре с несмышленышем, ввел новый аргумент Ялитэ. – Они будут побеждать всегда.

– Ошибка тактики, – вмешался в разговор Крёз, подмигнув Лоране. – Вожаки должны мыслить стратегически, как этот рыжий: у меня трое завтра уйдут в патруль. Лучший защитник улетит первым же рейсом на Релат, через неделю, наверное. Тогда в команду придут новые игроки, тоже младшие, к тому же наше «мы» будет слабым и разрозненным. До победы стае рыжего осталось дней пять – семь… Ох и станут они меня позорить, даже думать противно. – В темно‑серых глазах человека блеснула искра смеха. – Особенно самые младшие. Неужели вам, господин Ялитэ, неинтересно быть сначала в числе проигравших, а потом формировать «мы» для настоящей победы? Вы подумайте, у нас перерыв полчаса. Потом можете выходить, только кордин примите. Гиррну нужен нападающий. Можно выпускать когти – я покажу, в отношении каких игроков, старших. Детей младше двенадцати и ниже вот такого роста бить только открытой рукой по защите, без подкрутки. Правила несложные, они включены в командное «мы», разберетесь.

– Как удалось человеку стать вожаком, пусть и в игре? – задал еще один вопрос Ялитэ уже в спину отвернувшимся игрокам.

– Почему только в игре? – удивился рыжий Гиррн, оборачиваясь. – Крёз в патруле старший. Он хорошо чувствует группу и умеет наладить работу, с ним легко. Я больше скажу: в двух куполах Хьёртта вожаки – человеки. Может, и он тоже станет, когда повзрослеет и закончит учебу. Мы все – стая. Он видит свою тень, он уже, если так можно сказать, встал на лапы. Какая разница, есть ли у него второй облик, если он себя осознает сполна и признан общим сознанием?

Волвек отвернулся и побежал догонять противника. Директор в глубоком недоумении пожал плечами и снова сел в прежнюю позу, отстраняясь от мира. Лорри пристроилась напротив, чем явно помешала отрешенности.

– Ждешь извинений? – сухо предположил Ялитэ. – Хорошо же… Да, я тебя использовал для важного опыта. Возможно, зря сделал это без подстраховки.

– Тебе еще долго учиться вставать на лапы и смотреть на свою тень, – грустно покачала головой Лорана. – Мне не нужны извинения, директор. У меня к тебе две просьбы. Я полагаю, что имею право ждать их исполнения – ты так чудовищно далеко меня отправил…

Ялитэ промолчал, не возражая против утверждения, но и не соглашаясь с ним.

– Первое, – продолжила Лорри. – Я всю дорогу думала о твоем дневнике. Не пиши его больше. Совсем. Ты странным образом отказываешься от прошлого, изливая душу в этот золотистый шарик. Меня слова и мысли пробирают, а ты их стер из души вместе с болью. Не пиши про Лорри и игру с этими пацанами. Нельзя тебе. Стая попыталась дать тебе второй шанс быть молодым, не упаковывай свое счастье в пустые слова.

– Условие странное, но, предположим, я соглашусь, – поморщился Ялитэ. – Хотя идеи вреда дневника не осознал.

– Ё‑о‑о, может, его и нет, – пожала плечами Лорана. – Только в твоих воспоминаниях больше жизни, чем в тебе самом. Это неправильно. Мне кажется, ты очень подвержен влиянию тех, кто тебя окружает. Когда рядом были львица и похожие на нее – ты жил. А теперь у тебя другой круг знакомых, они предпочитают нечестные игры. И ты с ними играешь… Хотя эта команда, – Лорри кивнула в сторону стайки детей вне купола, – гораздо лучше. Ты счастливый, у тебя впереди столько времени… можешь и через двести лет сидеть на этой же траве и напроситься в игру к такому же рыжему очаровашке. Это лучше дневника.

– Второе пожелание, – оборвал размышления Лораны директор.

Его лицо чуть дрогнуло, и Лорри показалось, что она все же не зря затеяла встречу. Директора было от всей души жаль. Сейчас, когда угасло его обаяние и утратило силу предложение стать женой, не трогать вещи в кабинете и учить нелепое длиннющее имя… Сейчас он казался другим. Усталым, несчастным и каким‑то серым. До боли никому не нужным и ни в ком, так ему казалось, не нуждающимся. Замкнутым в своем одиночестве, в нелепых предрассудках. И оттого чудовищно и, может статься, непоправимо несчастным. Готовым загнать в холодный подвал своей нелепой памяти и этот день со всем хорошим и живым, что есть в нем. И опустить крышку…

– Второе пожелание, – согласилась Лорри. – Я читала у тебя в дневнике… ты хотел поговорить с львицей, но не стал этого делать. Потому что у нее другая жизнь и другая семья, так ты написал. А на самом деле, как мне кажется, ты боялся потерять самоконтроль. Ты всегда такой корректный… тебе слушать меня тяжело, вот и устраиваешь этот, как же его, ё‑о‑о… – Лорри решительно почесала макушку. – Регламент! Хотя времени у тебя сегодня полно. Ладно, не кривись, щас отвалю… Вот моя просьба, директор. Если захочешь поговорить, ты уж говори. Я же не стена, старые слои краски на которой накрепко замазаны и потому исчезли. Я все помню. И как читала твои дневники, и как ты мне цветы дарил, и как мы на Хьёртт смотрели. Видишь ли, я так устроена: хорошее помню, плохое забываю… Иначе не выжила бы. Или бы стала звериком похлеще любого гролла. Так что не пропадай, директор, а если пропадешь, мы с Риком тебя сами найдем и допросим. Вот… Больше у меня условий нет. Давай провожу до шлюза. Игра начинается.

Ялитэ блеснул темными глазами. Решительно качнул головой и отвернулся от пустыни:

– Я не стану играть.

– Ё‑о‑о, не дури! – Лорри поймала его руку. – Идем. Ну порвешь пару мячей, обещаю – не выгонят. Это всего лишь игра, но без тебя рыжему не победить. Пошли. Может, он вырастет и станет твоим любимым учеником. У него глаза умные.

– Чушь! Дикая глупость! Прекрати это, мой статус, в конце концов…

Лорана, само собой, не слушала. Упрямо тащила за руку к шлюзу. Потом помогала надеть маску. Осторожно прикрыла дверь и помахала рукой. Усмехнулась. Директор пошел‑таки в сторону детей, пожимая плечами и подчеркивая вынужденность своих действий. Хотя ему было интересно, в этом Лорри не сомневалась. Несколько минут она наблюдала, как два вожака – волвек и человек – дружно объясняют правила, указывая на свои команды. Как рыжий волвек упрямо обнимает за плечи нового члена стаи и смотрит ему в глаза, пытаясь настроиться на общность. Морщится, моргает – но постепенно добивается своего.

Наконец директор неуверенно кивнул и занял место в начальной расстановке игроков. Вожаки подали сигнал – и волна пыли накрыла мешанину бегущих, прыгающих, падающих. Лорри улыбнулась, старательно формируя доброе пожелание, и неторопливо пошла прочь, через парк, к мобилю. После встречи с Ялитэ стало легче на душе, но тяжесть полностью не прошла. Как будто теперь она, Лорана, странным образом отвечает за директора, оказавшегося совсем не «круто упакованным мужиком», как она примитивно твердила себе, всхлипывая над дневником. На фоне стаи, полагала с недавних пор Лорри, любая упаковка вкупе с крутостью мало чего стоят и бледно выглядят. А кто этого не способен оценить – тому на Хьёртте и делать нечего.

Йялл дремал в кресле пилота: просто ждал, как и обещал. Улыбнулся, приветствуя. Запросил разрешение на взлет, герметизировал люк. Задумчиво почесал за ухом, по своей старой, так и не изжитой привычке:

– Лорри, у тебя на душе как, нормально?

– Вроде, – неуверенно отозвалась Лорана. – Ты о чем?

– Меня грызет пустое предчувствие, эхо прошлого, так с нами порой случается, – грустно признал Йялл. – Надо у Горров попросить настройку, общую. Все нормально, а память донимает… Отец опять на Релате, Тайя там, а при любом упоминании Академии я вздрагиваю, наша семья на редкость несчастлива в этом спокойном для всех месте.

– Как же вы, такие чуткие, не уловили угрозы вожаку? – нахмурилась Лорри.

– Уловили – общий непорядок. Мы же не читаем мысли и не умеем строго предвидеть чужие планы. Логика предполагала покушение на айри Витто, мы построили общее сознание и получили подтверждение… Не ошиблись. Но покушений‑то планировалось два.

– Может, в нашем городке нелады? – задумалась Лорри. – Хотя там‑то тебе что…

– У вас должно быть нормально, – поморщился в сомнениях Йялл. – Генеральный инспектор развернулся вовсю, я Среду просматривал. Уже неделю он гордится прибытием новых курсантов, вытребовал у отца четыре десятка стайных для своих нужд. Накрыли несколько нелегальных производств, контролируемых людьми и айри, склады уничтожают. По сути, то, что тихо готовилось много лет, сейчас наконец обнародовано и реализовано. Фьен Бо по полной использовал удобный повод – фактическую гибель моего отца и прочие проблемы… одним словом, не до вашего городка теперь тем, кто втемную зарабатывал. Спасают шкуры, выбеливают репутацию, наспех отходят от дел и маскируются. Да и Крона опасаются. У него теперь сложная репутация. – Йялл подмигнул Лоране и хищно оскалился: – Зверская… вроде моей.

– С тобой конкурировать трудно, – обнадежила Лорри.

Йялл увеличил скорость и надолго замолчал, глядя на равнину, сменившуюся цепью холмов, а затем острыми скалами: мобиль чуть отклонился от курса, огибая горный массив. Волвеки не сомневались: в древности вода имелась на их планете, текли реки, наполняя моря… Здесь, совсем рядом, был берег. Стая постепенно строила точную модель мира, планируя его по возможности полное возрождение. Уже теперь почва – не просто пыль с небольшой долей влаги, она живая, плодородная, как и на Релате, хотя бактериальный состав иной, микроорганизмы иные, в значительной мере унаследованные от древнего погибшего мира Хьёртта.

Волвеки строят купола на «суше», упрямо полагая, что однажды море снова заполнит темные тени провалов рельефа. Йялл – верил. Смотрел вниз и представлял себе такой же день, неторопливо склоняющийся к закату, но в иное время. Века через два‑три. Не сын, так внук увидит въяве: в горном ущелье заструится поток, блеклая плоть дна скроется под радужной шкурой моря. Его поверхность отразит свет солнца и всех четырех лун… Даже сейчас, в сухой пустыне, вид красив. Свет, падающий косо, ложится на скалы приятно‑бархатистым предвечерним оттенком охры, одна из лун, выглянув из‑за горизонта, обозначает кромки трещин штрихами багрянца.

Йялл мечтал, вглядывался и делился с Лорри, для глаз которой недоступна и половина привычных ему оттенков. Обоим нравилось смотреть. Молчать – тоже. Волвек успокоился, опознав окончательно и бесповоротно: директора навещали, прощаясь с прошлым, а будущее – это Рик Горр…

– Не представляю, как жить в куполах, – вздохнула Лорана. – Я не умею ничего, полезного стае. Храбрюсь, но на самом деле очень даже сильно поджала хвост. Йялл, тебе‑то я могу сказать. Жутко боюсь оказаться лишней.

– Стая не измеряет пользу навыками, молодостью или здоровьем, – обнадежил Йялл. – Только внутренней связью с этим миром и с нами, его жителями. Вернувшись после трех десятков лет отсутствия, я вижу: люди быстро осознают двойственность открытости стаи. Одни находят приязнь и вливаются, иные замечают отторжение, вскорости достигающее обоюдности… Ты приживешься. Если останешься на Хьёртте, само собой: пока что тебя никто не увольнял с поста архивариуса Академии. Рик вроде бы не против поучиться там, да и Сати летит на Релат, это уже решено. Пока ждал тебя, получил сообщение: предварительно обнародована информация по контакту, поскольку скрыть все и полностью не удалось. Люди азартно готовятся лететь к братьям по разуму. Как сказал Риан, это новая мода. И пройдет она не скоро.

– Ё‑о‑о, тогда вперед, – оскалилась Лорри хищно, по‑старому. – Я им Сати на съедение не отдам. Лучше сама буду в моде, пока все недоумки не отпадут и не увянут. Когда старт?

– Как только Фэр получит «добро» по поводу состояния финишной зоны близ орбиты Релата, – отозвался Йялл и вздохнул: – Я тридцать лет назад тоже поджал хвост, Лорри. Хотел стать капитаном «Иннара», учился взахлеб и рычал на конкурентов… Пока не осознал, что никуда мы не полетим. Долго еще не полетим… Мы не умеем выбирать или приводить к должной пустоте, если темченко

ак можно сказать, зону финиша. В тот злосчастный день, когда погибла мама, я уже все выяснил у Риана, готовился сказать родителям, что разочарован в идее дальнего космоса. Ждал их, чтобы покаянно поскулить и сообщить о поступлении в химический Акад. Но и этот мой план не сбылся, мобиль разбился, вся жизнь рухнула заодно с ним… и я внезапно стал инспектором.

Мобиль пошел на посадку, и только тогда Лорри разглядела прозрачный пузырь купола собственными глазами, не прибегая к способностям Йялла. Ангар, игрушечные домики, деревья. Наконец и Сати с Гирксом, играющих на лугу. Котенок то нападал на хозяйку, то пытался спрятаться от нее, зарывшись в густую темную траву. Мирная картина. Представив, как мало покоя останется у Сати в Академии, Лорана еще раз зло оскалилась. Определенно, ей придется поработать в архиве, чтобы малышка жила спокойно.

Глава двадцатаяТакие разные праздники

«Инки» – серебряная дождевая капля над раскаленной степью – снизился, как всегда, быстро и точно. Пандус развернулся так, что пассажиры смогли начать праздник, еще спускаясь из салона. Вот столы, вот неизбежная клубника. Вот Ясень Орри, седой и строгий, оберегает сокровище стаи. Но его никто не боится: дети, явно выздоравливающие, то и дело ловко утягивают ягоду‑другую, чтобы с победным кличем умчаться прочь, потрясая мятым, истекающим соком трофеем… А вот и вожак Даур. Как будто ничего дурного и не происходило.

Йялл ощутил, как плавятся в мареве горячего и вкусного воздуха Релата его страхи. Не случилось с отцом ничего дурного, и не случится больше. Вот он, здоровый и спокойный, душа открывается навстречу, уже и глаза вспыхнули радостью. А руки потянулись обнять Сати, сбежавшую по пандусу первой. И не будут более донимать пустые страхи, ушло их время, сгинуло, отболело.

– Стоило умереть во второй раз, чтобы обрести тебя, дочь моей первой семьи, – улыбнулся Даур, подхватив Сати на руки. – Ты очень похожа на свою маму.

– Ты уже говорил, – напомнила Сати, прижимаясь к плечу и радуясь, что семья и правда теперь есть, родная. – Но скажи еще разок: у нее глаза были зеленые?

– Да. Точно как у тебя. И доброта у нее была похожая, мягкая, как мех, ласковая. Доброта ведь бывает разной. Глянь на Йялла: его доброта колючая и серьезная.

Подошел Йялл, за ним Йур – принес котенка.

– А почему мы досыта едим клубнику только по праздникам? – сморщила нос Сати, в последнее время обнаружившая прелесть нового развлечения – засыпать окружающих волвеков вопросами.

– Чтобы праздники были сладкими, – рассмеялся вожак. – Мы не люди, дочка. Они хотят получить все, блистать ослепительно и непрерывно, затмевать соседей. И утрачивают радость в вечной погоне. Мы же сознательно делим время на будни и отдых. Запасаем клубнику – и торжественно ее поедаем…

Хороший простой ответ. Детский. «Есть, само собой, и взрослый», – улыбнулся Йялл. У людей и айри история расы насчитывает десятки веков. Порой память подводит, прошлое выглядит тусклым, утратившим драгоценные вкрапления достижений и целостность канвы событий. Но все же это история – и она дает о себе знать. Традициями, разноукладностью народов, легендами и привычками. Это стоит ценить и хранить, а еще – извлекать из архивов ради праздника. Чтобы оно не истлело, чтобы слабая и не умеющая хранить настроение память людей не лишилась хотя бы иллюзии живости. Праздники людей верно устроены – для людей… У волвеков же вся история свободной расы – полторы сотни лет. А все население – чуть более тридцати тысяч душ. Создавать традиции ради внешнего блеска стая не желает. Да и времени на организацию торжеств нет, у того же Ясеня Орри через час запланирована сложная операция, и до заката будет еще две, больных везут из столицы. Праздник стаи таков, какова стая. Мал, энергичен и наполнен внутренним огнем… Йялл покосился на сестру – прочла задумчивость и даже уловила часть невысказанного вслух.

Сати хихикнула, кивнула, спрыгнула в траву и пошла к столам. Весь праздник – полчаса по времени. Посадка, короткая вспышка радости общего сознания города – и вот уже выстроились в цепочку большие высотные мобили. Четыре часа движения в штатном режиме по самой спокойной трассе Релата… Великолепная возможность задать новые вопросы.

Йялл уклонился от активного участия в беседе, прикрыв глаза и сознание. Он устал от инспекции, дело о гибели мамы закрыто. Пружина, вынуждавшая все эти годы двигаться, тоже ослабла. Прямой заказчик покушения, айри Йенхо, мертв. Двоих исполнителей – людей, уже стариков, три дня назад нашли сотрудники Борха. Оба ответят перед судом людей, да и стая свое слово скажет. Прошлое стало окончательно прошлым, пора вытаптывать новый след на песке судеб стаи. Место капитана «Иннара» снова обрело привлекательность, стоит ли себя обманывать? Потому что Сати – существо странное, ему ли не знать, родному брату. В душе копится уверенность: будут перемены, большие и интересные.

– А почему «Инки» не сел сразу в Академии? – начала свою игру в вопросы Сати.

– «Инки» по грузовместимости и дальности полета относится к космическим кораблям третьего ранга, – охотно пояснил Фэр и подмигнул: – Само собой, в классификацию он не вписывается, но люди обязательно должны хоть как‑то систематизировать данные, это их привычка. У них нет общего сознания, умеющего сразу принимать новое и выделять для него соответствие. Ранг корабля, например… Совершая посадку в парке Академии, я нарушал семь из десяти базовых принципов высокоорбитальной навигации. В экстренной ситуации исхода стаи на мой безобразный поступок закрыли глаза. Но теперь правила опять в силе, пока их не пересмотрят.

– А почему…

– А почему ты забалтываешь всех вокруг, имея возможность прямого снятия большинства ответов из общей памяти? – хитро прищурился Йялл, включаясь в игру.

– Ответ из общей памяти – это… – Сати прикусила губу. – Это не праздник, а вот когда рассказывают, другое дело. Я хитрая, вот почему! Еще я боюсь появляться в Академии и болтаю, себя успокаиваю. Меня там будут изучать. Ужасное слово, как будто я болезнь или сломанный мобиль.

Сати глянула на Йялла жалобно. Он знал страх сестренки и всегда делился уверенностью, щедро и решительно. И не он один – вон Лорри прервала урок настройки на общность и сердито хмыкнула.

– Тебя встретит Риан, – утешил вожак. – Мы, вся семья Трой, тоже будем на Малом закрытом Совете. Никаких изучений и изучателей. Скажешь то, что сочтешь нужным. Спросишь о непонятном. И все, они станут думать и спорить, а ты отправишься в гости к другу Йялла. Его зовут Крон Энзи. Замечательный волвек, а при нем еще и конь. Ты верхом хоть раз каталась?

Сати смущенно пожала плечами. Покосилась на брата. Само собой, каталась… В последний день пребывания на Хьёртте. Йялл улыбнулся ободряюще. Вряд ли то катание можно счесть игрой и развлечением, ведь все вернулись еле живые от усталости. Затеял дело неугомонный Рик Горр, настойчиво предложив пробежаться по пустыне. Его друг, Рой Орри, намеревался при содействии двух снавей настраивать и выправлять поврежденный еще до рождения организм Паука – дядюшки Юки. Сати выдали полный защитный костюм, живой тканью обнявший кожу. Маска сделала дыхание вне купола совершенно нормальным. Рик‑гролл подставил спину, укрытую удобной попонкой. А сам Йялл бежал волвеком, помогая Пауку держаться на спине второго гролла. Двигались не особо быстро.

Первичная настройка – на общность – прошла легко. Вторичная, более плотная, долго уточнялась двумя снавями, она фиксировала бинарность внимания на объектах: Сати – доноре и Пауке – акцепторе. Он, Йялл, работал контролером чистового канала, это утомительно до потемнения в глазах, до судорожной боли в шее. Шутка ли! От простейших реакций и до сложных обменных процессов – собрать здоровую проекцию в инфоплане, свить пуповину вторичной развертки и вживить Пауку. У людей есть довольно дальний аналог – капельница, старинный способ дозировки лекарств. Так и здесь: новое медленно и долго, день за днем, станет впитываться изуродованным организмом Паука и менять его, заново даруя то, чего лишила злая судьба. Право ходить, иметь нормальные для человека подвижность и силу… А еще, если повезет, слегка обмануть и отодвинуть старость. Потому и взята за основу проекция ребенка. В ней выше концентрация жизненных сил.

Для Сати процесс не опасен, однако и приятным его назвать нельзя. Но сестра терпела и помогала, она умеет быть взрослой и отвечать за важное. Это достойно гордости.

В купол Юки вернули без сознания, не всякое лечение обходится просто, без боли и осложнений. Потому и Рой не полетел домой, к деду, и сам Паук остался на Хьёртте, долечиваться. Фэр обещал, что через месяц пожилой человек начнет пробовать ходить на своих ногах, которые станут прямее и сильнее: новое приживется в тех структурах, которые стая именует высшими планами, и тогда тело подчинится перестроенной программе жизни.

Йялл нашел взглядом сестру, делая свою гордость по поводу ее участия в лечении яркой и открытой. Девочка заулыбалась, даже порозовела от удовольствия и виновато дернула плечиком. Что хорошего в поездках верхом? Это ведь работа, не развлечение…

– Именно развлечение! Конь гораздо крупнее гролла, – пояснил вожак, понимающий все. – И выше. В его большом сердце живет великодушие к детям. Тебе понравится. Правда, Лоцман пока что ходит только шагом. У него сложная травма задней ноги. Стая лечила, но восстановление идет медленно. Он утратил часть памяти спинного мозга, координация несколько нарушена. Прежние навыки сломаны. Он заново учится простейшим элементам выездки и переживает, ведь скоро большой парад – главное в его лошадиной жизни событие года, он водит конную колонну провинции Вендир. Их месяц парада – в начале зимы.

– Его не пустят на парад? – расстроилась Сати.

– Что ты, весь город настаивает: даже если на трех ногах, пусть ведет, – ободрил Йялл. – Он теперь герой, на недоуздке и попоне нашиты знаки поощрения от инспекции за участие в спецоперации.

Сати улыбнулась. Как можно чего‑то опасаться в такой семье? Никто не обидит, даже посильно не бояться себя самой, способной, увы, натворить страшное. Ей нельзя формировать то, что жестокий айри Ялитэ назвал рекомендацией, когда Лорри была его невестой. «Нельзя злиться направленно, концентрируясь на объекте даже краткосрочно», – так объяснил Йялл, виновато хмурясь. И сейчас снова поймал в кольцо рук, утешая и ободряя. Конечно, трудно. Не злиться и не радоваться через край… Коня и то придется хвалить скупо. Полный восторг может спонтанно задействовать механизм, выбросивший Лорри и Рика из знакомой реальности на две недели. А вдруг не будет рядом врачей и семьи Горр – системы координат. И тогда жертва необдуманного восторга не вернется в свою прежнюю жизнь. Что с ней станет? Даже Тимрэ не смог ответить.

– Я всегда буду хмурой букой? – жалобно спросила Сати у брата.

– Ты не бука, – обнял Йялл. – И про «всегда» – забудь. Обойдется, придумаем, как исправить настройку. Сперва ее надо отследить, но пока что этот Узор, как его назвал Рик, занят и не откликается… Погоди немного. Риана спросим, других умных айри и людей, сформируем общий поиск. Прорвемся. Ты смотри, какой нам праздник устроили.

Когда мобиль пошел на снижение, Сати начала понимать гораздо полнее разницу в понятиях «праздник» у людей и волвеков. Полчаса в городе Эрра – короткая вспышка светлых эмоций, чистая, яркая и без осадка посторонних забот. Праздник стаи внутри, в душах образующих ее. Люди же склонны к внешнему.

Главное – не концентрироваться на частностях. Не выхватывать фрагменты, не раздергивать по ниточке пестроту нестройно сплетенных сознаний. Шумит толпа, ворочается, ждет и предвкушает. Улыбки, подъем настроения до экзальтации, смех, шепот. И неважно, что в задних рядах досадуют: плохо видно! И пусть дама стерла ногу и улыбается через силу, а директор Академии потеет и нервничает, отвечая за праздник в одиночку, без второго директора айри Ялитэ, так и не вернувшегося с Хьёртта и, возможно, уже бывшего, утратившего статус. А ведь он все умел делать идеально, протокол при его участии соблюдался безукоризненно… Суета гудит эхом рассогласованности. Но сам праздник – он сродни общему сознанию, он вытесняет лишнее и задает тон. «Да, иначе, чем в стае, – отметил Йялл, – но ведь работает».

Йялл лениво прищурился. Милая людская традиция: охота за приглашениями на торжества. Сколько драгоценностей у стоящих в первых рядах, на траве парковочной поляны! Сколько блеска и скрытой за ним пустоты тщеславия. Но праздник все равно живет, ломает тонкую преграду нелепых людей, погруженных в самолюбование. Он всюду, вокруг. Не имеющие высокой чести стоять в траве, пихаться локтями и париться под летним солнцем выглядывают из окон ближних зданий – студенты, неизгоняемые новостники, жители города Гирта и гости, прибывшие издалека полюбопытствовать.

Оркестр горит медью труб и литавр. Форма музыкантов тоже древняя, вычурная и не очень удобная, но красивая. Золотое шитье, кисти, кружево, бархат и шелк, драгоценные камни. Почетный караул чеканит шаг, исполняя предварительные перестроения и радуя толпу. В этом месяце время парадов в столице объединенного Релата принадлежит провинции Ака, сроки давно и детально расписаны на весь год: люди истратили на согласование регламента праздников десятки заседаний Малых Советов.

Мобили сформировали линию. Люки распахнулись, впуская в салоны шум праздника, густо замешанный на смехе и нестройном шепоте последних минут ожидания. Оркестр грянул гимн Академии. Непарадный и непраздничный человек на синем ковре, глава Большого Совета, сказал самую, наверное, короткую приветственную речь в своей карьере.

– Приветствую вас от лица Релата. Полагаю, мы изжили долго копившееся непонимание и этот день станет началом новой эры – единения и содействия. – Глава Совета намеренно акцентировал последнее слово так, как это делают волвеки. – Мы многого добились и долго шли к пониманию и приятию друг друга, нашей разности и нашей общности. Хочу верить, что и новый контакт окажется нам по силам. Всем вместе.

Толпа шевельнулась с интересом. Йялл прищурился, ловя воистину общий и слитный душевный подъем. Риан прав: контакт – большая мода. Значит, одни на нем будут строить благополучие и карьеру, но другие, и их много, искренне откроют душу делу. А людям, это Йялл тоже помнил и знал от учителя, просто необходимо мечтать и стремиться, так они формируют общность…

Директор сказал свои слова, тоже коротко, жестом пригласил пройти по ковру к дверям главного здания. Малый закрытый Совет уже собран и ждет. Йялл усмехнулся. «Не иначе, – подумал он, – волвеки все же повлияли на людей. Не откладывают дела ради красивых длинных церемоний». Йялл обнял Сати за плечи, окружил теплом уверенности и повел в большой старинный зал. Еще раз порадовался: убрали громоздкую трибуну, рассадили всех приятными полукругами, без официоза. Для Сати и ее сопровождающих предусмотрели диванчик, кресла и столик с напитками. Даже клубнику раздобыли.

Риан, сидящий в одном из кресел, улыбнулся, приветствуя прибывших:

– Предысторию контакта, происхождение Сати, события последних трех десятков лет я уже изложил уважаемому Совету. Отчет Рика Горра мы рассмотрели в полном его варианте, с эмофоном. Самое время взглянуть на очаровательную причину встречи – Сати Трой. И вежливо, без длиннот и нудности, учитывая ее возраст, уточнить детали.

Сати села и коротко, почти судорожно кивнула. Концентрация общего внимания давила, так и хотелось закрыться. Но вдруг и это может спровоцировать активацию того, что приходило дважды? Йялл уловил опасения сестры и вмешался, соединяя сознания и принимая часть ноши.

– Мы слушаем, – негромко прорычал он, отгораживая Сати от прямого общения с залом.

– Важнейший вопрос, – запереживал пожилой человек в первом ряду. – Важнейший! Господин Риан так и не уточнил: тот камень, изъятый из долины Черных Клыков, цел? Ведь именно он стал центром феномена, возникшего на яхте айри Йенхо!

– Госпожа Хэйн посещала яхту, – негромко сказал Риан, погружая зал в абсолютную тишину. – Да, именно так. Достаточно просто совершить полет с Хьёртта до яхты при близком прохождении последней относительно планеты… Вожак Даур любезно предоставил для охраны сознания членов миссии наиболее опытных обладателей дара снавей. Декан Тиэрто подключил к делу айри, все прошло штатно. Полагаю, он готов нам рассказать о феномене.

Тиэрто кивнул помощнику – и на стол был поставлен небольшой кофр. Декан его открыл, порылся в недрах, изучая замешательство Совета, и извлек темный неровный камешек формы, близкой к шарообразной. Достал из кармана второй, очень похожий.

– Черный кремень, – уверенно сообщил он. – Этот, с меткой и в консервирующем слое упаковки, – с яхты. Второй по моей просьбе неделю назад подобрали на осыпях близ входа в долину Черных Клыков. Оба объекта по свойствам настолько близки, насколько это и должно быть у породы общего происхождения.

Зал вздохнул и снова замер. «Декану нравится впечатлять», – прищурился Йялл, оценивая произведенный шок и его последствия для членов Совета – тотальную немоту и столь же общее внимание. Тиэрто выдержал красивую паузу.

– Я, ан‑моэ рода айри, с некоторым недоумением признаю: в течение десяти лет один из выдающихся ученых моей расы допускал необоснованное и просто… вздорное предположение о чуждом, внешнем для нашей солнечной системы, происхождении объекта. Чем бы ни была обнаруженная в Черных Клыках черная сфера, описанная ан‑моэ Йенхо, – вас знакомил с его рассказом Риан – она не содержала внутри материальных тел. Это мы тоже проверили.

– Но – как? – тихо удивился председательствующий на Совете директор Академии. – Мы все наслышаны о сложном эмофоне, исключающем проникновение в долину.

– Нас пропустили, – предположил Тиэрто. – Скорее даже пропустили Хэйн, она наставница Сати и явно вплетена в настройку того, что нам пока непонятно и считается объектом. Вторая область аномалии, окружающая яхту, утратила эмосоставляющую. Приборы позволяют различать ряд искажений – магнитных, гравитационных и иных. Но угрозы для жизни и здоровья они не представляют в силу своей ничтожности. Можно сказать, пусть это и звучит странно: мы достигли некоего уровня взаимодействия с тем, чего пока не понимаем. Очевиден новый вопрос: если я держу в руке кремень, просто кремень, то что же активировало десять лет назад создание феномена на яхте?

В креслах зашевелились и охотно подтвердили правильность вопроса. Риан выбрал крупную ягоду клубники, окунул в сливки и передал Сати.

– Ан‑моэ Йенхо воспринял наличие сферы и взаимодействовал с ней. Имел место прямой контакт его организма. Рука пересекла некий контур сферы. Камень был поднят с грунта, бессмысленный камень. Метку или нечто схожее с ней нес с тех пор на себе сам ан‑моэ. Феномен отслеживал его, пока не получил понятное продолжение прерванного взаимодействия… так я полагаю. Новым этапом для контакта стало прибытие пяти модифицированных зародышей на яхту. С тех пор, видимо, объектом внимания феномена является Сати, ребенок с массой скрытых талантов. Например, в два года, удивительно рано, она научилась настраиваться, пусть и бессознательно, на своего наблюдателя. Само собой, все сказанное малонаучно, это мои стариковские бредни.

В зале зашептались. «Бредни» Риана тут хорошо знали. И ценили. Айри чуть прищурился и повернулся к Сати:

– Остается рассказать в точности, что ты ощущала, отправляя Рика вдогонку за Лорри. Мы уже прочли отчет, но слов он не отменяет.

Йялл сердито скопировал прищур учителя. Не отменяет! Если как следует рыкнуть – отменит. Но взаимодействие и сотрудничество, так некстати демонстрируемые людьми, предполагают ответные шаги. Только почему их должна делать Сати?

– Я помню твой вопрос, – отозвалась сестра, двигаясь ближе к Риану и глядя в его спокойные лучистые глаза. – Ты просил подумать, еще когда звонил мне на Хьёртт, прямо перед нашим вылетом. Это было и во мне, и вне меня. Оно часть меня, я все же так полагаю. Оно спит, но порой просыпается. И тогда я делаю странное. Не знаю как. Оно знает, а я для него вроде малой общей памяти, оно берет нужное, когда справляется: ему непривычно так брать. Я долго думала, вспоминала. Искала, как бы пояснить… Оно меня читает целиком. Так читает, что прямо выворачивает в чуждость, совсем темную и пустую. Когда Рик ушел и семья Горр его не ощущала, оно вело процесс и оно читало через меня систему координат их сознаний. Я знаю, что это делало оно: я бы так не смогла. Я даже не помнила себя, минут пять пропало из памяти, мы с Йяллом считали и проверяли.

– Сейчас оно спит? – предположил Риан.

– Совсем не ощущаю. Может, сгинуло, ушло? – понадеялась Сати. – Потому что мир чуть‑чуть похуже стал восприниматься, потусклее.

– Вряд ли ушло. Йялл, запись ваших размышлений готова, у тебя? Хорошо, мы ее немедленно изучим. Сати, у тебя есть вопросы к Совету? Нет. Йялл, ваше с сестрой «мы» тоже не находит повода для вопросов?

Проще простого качнуть головой и отдать сделанную вместе с сестрой работу. Порадоваться: сейчас отпустят. Не так уж страшен Малый Совет, как его представляла Сати. Потому что «стариковские бредни» Риан согласился излагать лишь при условии фактического контроля за ходом мероприятия… Это Йялл знал заранее и теперь молча, но от всей души благодарил, касаясь сознания учителя.

– Сати, спасибо, – улыбнулся Риан. – Вас проводят на крышу, там ждет мобиль. А мы займемся скучным делом. Параметры феномена сняты в динамике, модель стая подготовила идеально, можно начинать строить общий поиск. Но это – взрослое, научное и достаточно долгое занятие. Иди. Завтра я расскажу, что мы найдем.

Йялл ощутил тепло радости сестры, исполнившей важный долг перед стаей и Советом, получившей право на отдых. Ведь здесь, в зале, под множеством взглядов, даже под прикрытием широкой спины брата – тяжело дышать. Изучают, боятся, подозревают, прикидывают степень полезности, продумывают пути для знакомства и привлечения к работе, даже брезгливо опасаются: не человек и даже не айк, невесть что. Взрывоопасное. Такое надо изолировать, и понадежнее…

Сати покинула зал почти бегом. И по‑настоящему бегом поднялась по узкой служебной лестнице на плоскую крышу. Ларх в парадной форме инспекции выглядел продолжением праздника, шумящего внизу, на площадке перед зданием. И был он светел душой, и не грызли его сомнения по поводу взрывоопасности детей, тем более таких. Родная сестра напарника! Почти член семьи.

– Вперед! – решительно потребовал Ларх, указывая рукой в салон. – Я все же теперь старший инспектор, второй день привыкаю к званию. Отвечаю за безопасность парада, должен вернуться немедленно, едва отвезу вас. Адрес не изменился, все по плану?

– К Лоцману, – важно сообщила Сати. – Он болеет, надо навестить. Вдруг я ему полезна? Я умею лечить, у меня способности. Тайя сказала. И Хэйн тоже, я с ней работаю.

– Ты серьезный человек, уважаю, – похвалил Ларх, поднимая мобиль и направляя в сторону пригорода. – Эх, жаль, я больше не напарник Йялла… На кой мне сдалась эта карьера? Мы, люди, неисправимы. Лезем вверх, но страдаем всю жизнь по тому, от чего отказались вполне добровольно. Я упустил всю историю с Кроном, не участвовал в самом эффектном задержании в истории Релата. Инспекторский конь и его боевое применение! Это сила. Дверь со следами копыт уволок Борх. Вот ловок, правда? Раньше меня догадался ее установить в музее инспекции. Обскакал, можно сказать…

Сати слушала треп инспектора и хихикала. И умиротворенное молчание брата – Йялл знал – она тоже читала. Привыкала к здоровой детской обыкновенности себя, любимого и защищенного ребенка стаи, без всяких Узоров и феноменов. Спят чудеса, столь важные взрослым, и пусть спят, так даже лучше.

Ларх посадил мобиль у ворот конюшни, коротко попрощался и улетел. Йялл подналег на дубовую створку. Показалось, что сейчас, как и в прошлый раз, в проеме возникнет голова огромного коня. Его темный глаз с подозрением изучит гостей: не несут ли хозяину дурной вести, не затевают ли чего скверного, с лошадиной точки зрения? Но Лоцман не выглянул, он стоял посреди двора и гостями не интересовался. Голова склонена к самым копытам, сложно вывернута: так удобнее следить за происходящим.

– Пыльный гад твой хозяин, Лома, – вещала Норма, выглядящая для Йялла совсем незнакомо – одетая в рабочий костюм конюха, с хвостом волос и без всякого макияжа. – Пыльный гнусный жадный гад. Копытный флемс нам не дает. А как мы можем жить с такими копытами? Не блестят они без флемса, да… Но ты забей, я не тупая, сама уволокла. Там не замок – одна видимость, а меня Лорри учила… Опять же вреда от флемса нет, я прочитала, зря этот гад вчера треп развел. Типа тема – я тупая и не проверю, типа Среда не по моим силам… Меня Лорри учила! Щас мы полную полировку, втыкаешься?

Конь изогнул мощную широкую шею еще сильнее, кося глазом на свои стремительно глянцевеющие копыта, на вычесанные идеально, до последней волосинки, мохнатые ноги – и на склоненную макушку Нормы. Принюхался, полез игриво жевать ухо. Женщина захихикала, не мешая хулигану.

– Лома молодец, Лома любит свою подружку, – ворковала Норма, полируя бархоткой радужно блестящие копыта. – Лома самый лучший. Отпадный… И хозяин у него отпадный… И я тоже буду отпадная, когда тут освоюсь.

– Привет, Норма, – сообщил о своем прибытии Йялл. – Я сестру привез. Она ни разу не сидела верхом на коне.

– Хе… это плохо, но поправимо. А я вот сидела однажды, отпадная тема, – мечтательно вздохнула Норма, завершая полировку и тяжело разгибаясь. Хлопнула коня по шее. – Сати, это Лоцман, он тут типа лучший… Я так и сказала тупому Крону: на другом коне я и учиться ездить не стану. Дождусь, когда этот выздоровеет. Ну и времени нет, тоже тема, – вздохнула Норма, деловито проверяя состояние гривы, заплетенной в сложный узор косичек с множеством зажимов, удерживающих бубенчики и кристаллы, разбрызгивающие по двору искристые блики радуг. – Некогда кататься. Лома переживает, нога у него – вон какая тема… Приходится его баловать. Эта тупая парадная прическа плетется пять часов! Зато мы красивые, мы самые красивые, мы…

Воркование сделалось неразборчивым: Лоцман склонил голову, и теперь Норма пела комплименты прямо в его ухо. Вороной крупно, с удовольствием вздыхал, переминался с ноги на ногу и прикрывал глаза. Иногда встряхивал гривой, и парадная прическа тонко и красиво звенела потревоженным хрусталем. Потом запела резче, бубенчиками – конь обернулся к дальней калитке, ведущей в парк.

Крон вбежал во двор бодрой рысью, стряхнул с плеч две объемистые сумки. Возмущенно свел брови – и плечи Нормы стали сутулиться. Женщина шагнула в сторону, прячась за Лоцманом.

– Ты уволена. – Голос ушел в низкий опасный бас. – Ты что вытворяешь, младший помощник конюха? Твое дело – выгребать опилки и проверять климат в помещении. Ты…

– Пыльный гад. – Норма отвернулась к Лоцману, усердно игнорируя волвека, хотя Йялл видел и читал: ей очень страшно. – Сам шныряет с утра, а мы тут без прически. И без хозяина нам тоска – вообще вилы… И таран у нас не получается, вот ведь тема…

Лоцман тяжело вздохнул. Еще раз тряхнул гривой. Сати восторженно захлопала в ладоши. Прическа и правда была восхитительна.

– Инспекция прибудет через полчаса максимум, – рявкнул Крон. – Ты, дурища несусветная, умыкнула из сейфа коронационный парадный набор, княжество Вендир, возраст украшений ориентировочно семьсот лет… плюс‑минус полвека.

– Не пыли, – отмахнулась Норма. – Пять часов они носа не кажут, легавые. Че я, сейф не вскрою? Меня Лорри учила, я твое кодовое рычание давно скатала на носитель. Мы только туда‑сюда, заплели типа, а щас расплетем. И на место. Зато Ломе не скучно. Три часа стоять статуей на процедурах, это же дикость! Тупая дикость! Стойло узкое, втыкаешься? Так нельзя, он же страдает. Ему плохо.

– Это курс лечения, обязательный, – смягчился Крон, изучая парадную прическу. – Тупая ты, Норма. Ох… И я начал нести эту чушь! Тупая и неувольняемая… Но я займусь темой и выставлю тебя, если не прекратишь ругаться. Снимай украшения и тащи в сейф. Немедленно. И чтобы это было в последний раз. Иначе стану проверять, не украла ли пару камешков. Устрою допрос с чтением эмофона.

– Зверь, урод лысый, – мрачно выдохнула Норма. И начала безропотно снимать украшения, морщась и намекая на готовые покатиться слезы. – Украла… Я, у Ломы! Ну тупой, ну совсем тупой… Такую тему выставить.

Йялл задумчиво изучил замешательство Крона, потом снова – Норму, уже откровенно глотающую слезы обиды. Сати прижалась к боку и тихо, без звука, смеялась, спрятав лицо в братовой куртке. Дернула за рукав, Йялл присел секретничать.

– По‑моему, – авторитетно заявила Сати, – у них семейный скандал.

– У них общий ребенок по имени Лоцман, – подмигнул Йялл. – Родители и не такое вытворяют, когда любимые дети болеют. Сати, эти побрякушки из сейфа тянут на сумму, которую я не рискну вслух выговорить.

– Норма приворовывала шмотки у Лораны, – сморщила нос Сати. – Я знаю, они два раза так ругались – страшно было. Лорри умеет… пылить.

– Понять людей невозможно, – глубокомысленно пожаловался Йялл. – Но у Лоцмана она воровать не станет, я читаю намерение без вторичного подтекста. Хотя это и копия парадного наряда, само собой… Ты как – согласна?

– Определенно, – авторитетно заверила Сати. – Как снавь утверждаю: Лома ее перевоспитал. У нее теперь новый смысл жизни. – Сати захихикала и шепнула в ухо Йяллу: – Она хочет стырить у стаи Крона.

– Вы закончили нас обсуждать? – возмутился Крон, прекрасно понимающий происходящее. – Тогда я пошел за попоной. Лоцмана надо выводить, я разрешаю Сати на нем сидеть в это время. Норме я разрешаю покинуть конюшню и не появляться трое суток.

– Как «не появляться»? – упавшим голосом шепнула Норма.

– Никак, – прорычал Крон. – Я устал от постоянных сюрпризов. У меня работает помощник младшего конюха, я не нанимал головную боль на двух ногах. Две недели назад я не знал, что это такое – головная боль… Пошла вон, думать о своем поведении и учить нормальный язык, без тупости, пыли, тем и отпадов.

– Ну ты гад…

– Четыре дня.

– А Лома? Но Лома же…

От рычания Крона даже Лоцман насторожился и прижал уши. Норма же кивнула, осознав бесполезность доводов, на первый взгляд простых и верных. Шмыгнула носом и тихо, как‑то обиженно, сказала совсем уж странное:

– Да, старший. – С чем и удалилась.

Крон развел руками и звонко хлопнул ладонями по бокам. В окончательном отчаянии оглянулся на Йялла:

– Мне казалось, трудно ломать шеи и быть гроллом. Глупости, детские и наивные! Быть волвеком гораздо сложнее. Я читаю эмофон, неплохо разбираюсь в психологии, все же Акад медиков закончил с отличием, хоть и не очно… Но я не в состоянии даже предположить, что вытворит эта женщина через минуту. Потому что она сама не знает! Дичайшая неорганизованность, полная безответственность, тупое потакание себе… Неумение слушать и слышать. Я кругом прав, но чувствую себя ужасно. Она вертит всей конюшней! Лома предал меня и таскается за ней, выклянчивая внимание. Дисциплина на нуле.

– Она умеет произвести впечатление, – хихикнула Сати. И добавила серьезно: – Не надо ее выгонять. Норма хорошая, а идти ей некуда. У нее совсем никого из родных, что она будет делать в городе, одна?

– Вот‑вот. – Крон устало потер затылок. – Неувольняемая, я так и сказал. Что она будет делать… То, что уже делает. Лезет через ограду там вон, за домом. Гроллом не надо быть, чтобы разобрать сопение! Потом через парк прокрадется в стойло Лоцмана. И будет полночи жаловаться ему на меня, а утром гордо выйдет на работу, делая вид, что меня нет и никто ей ничего не говорил. Отпад. Тьфу ты, и я туда же. Она разрушает мою малую стаю – табун Ломы.

– Расширяет границы твоих представлений о мире, – прищурился Йялл. – Твой мир нелеп до предела, в нем совершенно нет места кое‑чему важному. Она далеко не худший образец незнакомой тебе породы людей – женской. Занялся бы ты…

– Катайтесь два круга по двору – и валите из конюшни, – возмутился Крон. Почесал шею подобравшегося со спины Лоцмана. – Как мы мирно жили… Никто нам не был нужен, Лома. Ты не хромал, я не рычал на людей… Идем, малыш, покатаем Сати – и в стойло, у нас процедуры. Норма так и не расплела твою прическу. Хотя, надо признать, конюх толковый. Работящая, при детях обычно не ругается. Опять же прическу сделала почти правильно. Ножка сильно болит? Вот бедняга, давай пожалею.

Сати осторожно обошла вороного по кругу, задирая голову и любуясь великолепием огромного коня. Погладила мохнатые ноги, сперва переднюю правую, на которой светлый волос начинался от колена, потом заднюю, до самого копыта темную. И вторую заднюю – больную, удерживаемую на весу. Лоцман благодарно вздохнул. Он уже усвоил: есть среди людей такие – умеющие снимать боль. Надо лишь не мешать, стоять смирно и наслаждаться хотя бы иллюзией здоровья. Сати старательно, в полную силу, прощупывала даром снави пострадавшую ногу. Себя не жалела: отдавала без меры, потоком. Йялл поймал под руки и помог, Крон встал рядом. Ему нравилось наблюдать, как Лоцман неуверенно опускает ногу, как копыто касается камней двора.

Сати уже сидела на широченной спине. Охала при каждом шаге коня, колышущем эту живую поверхность. Закрыла глаза, прикусила губу – старалась помочь Лоцману полнее осознать себя и настроиться на здоровье. Ведь справилась она с лечением Паука! А тут все иначе, незнакомо – но посильно, наверное.

– Опыта нет в переписывании сигналов спинного мозга лошадей, – посетовал Крон. – Никто из волвеков до меня не учился в ветеринарном… Приходилось с нуля начинать, да и теперь непросто. Сати, ты снавь, талантливая, не хочешь начать большое дело: выстроить методику восстановления для животных? Лет десять уйдет, не меньше. Я уже многих уговаривал, только они не ценят по‑настоящему широту души Ломы. Он…

– Отпадный, – хихикнула Сати. – Крон, ты тоже отпадный. Мы с братом остаемся, уговорил. Йялл хочет учиться в Академии, уже подал запрос. Я буду заниматься лошадьми. Только у меня есть котенок, ты не возражаешь? И косички я буду плести. И копыта этим… как его? Флемсом, да? Вот им самым натирать.

– Она стащила флемс? – ужаснулся Крон, замирая на полушаге и рассматривая копыта коня. – Я надеялся, масло или лак… Все, катайтесь без меня. Пойду и убью. Опытный образец, моя разработка… Первый флакон с доработанной формулой перламутрового глянца.

Волвек удалился в сторону парка. Сати рассмеялась и удобнее села на спине коня, а потом прикусила губу и попробовала встать в рост, хихикая и балансируя руками. Йялл шагал возле бока Лоцмана и страховал сестру. Улыбался мирно, очень спокойно. Ему наконец‑то не чудились опасности, грядущее выглядело интересным и позитивным. Новая работа, новые возможности. И большой полет. Не может быть иначе! Даже если риск велик и люди откажутся участвовать. Он, сын вожака, знает настроение стаи: «Эйм» будет прыгать. Не скоро, лет через десять. А пока надо учиться. И еще искать теплоту, настоящий отклик. Он будет капитаном и значит – вожаком, добьется своего.

Но во второй раз взвалить бремя со‑чувствия на плечи без поддержки малой стаи – семьи, немыслимо… Он упустил Лорри, хотя к ней намечался мягкий небольшой прогрев симпатии – давно, лет пятнадцать назад. Он разочаровался в двух более респектабельных вариантах. Он насмерть поссорился с Джан – давно, лет семь назад. Когда девчонка жила в столице провинции Ака и спокойно планировала карьеру – вплоть до поста директора местного филиала Акада медиков… Тогда глаза у нее были темные и спокойные, взгляд прятался в узкой щели век. «Почему бы нам не прогуляться по берегу моря?» – сказала Джан при первой встрече. Она полагала себя безупречно красивой, неоспоримо умной и достойной всяческого внимания. «Потому, что я не люблю, когда мою шкуру норовят повесить на стене трофеев», – Йялл помнил свой ответ.

Люди странные, их трудно понимать, они ведь и сами себя чаще всего не понимают. Мотивов поступков, движений души, склонностей характера… С женщинами людей и того сложнее. Женщины людей почему‑то обожают охотиться на него, одиночку. Полагают, что можно спрятать простоту идеи трофейной охоты за красивыми словами, хотя знают о способности чуять намерения. Не получив желаемого и не блеснув в свете с редкостным ухажером, мстят, считая врагом, назойливо надоедая… И хуже: пытаясь бить на жалость и требовать спасения из самостоятельно созданных проблем.

Джан зашла дальше всех. Поселилась в нелепом городишке и заявила, что рано или поздно инспектору Йяллу придется ее спасти или пожалеть о своей подлости, приведшей к трагедии. А вот – не он спас, бывает и так.

– Йялл, тебе грустно? – Сати забеспокоилась, ловя руку брата. Прикрыла веки и сосредоточенно вздохнула, почесала за ухом. – Ты думаешь о Джан? Неправильно как‑то думаешь, холодно. Хотя… я помню ее первые дни там, в нашем городишке. Мы с Лорри ставки делали: сколько продержится. Я ей в окно змею бросила. Как она кричала… потом плакала, сидела на пороге с вещами и собиралась уехать. И мне было ее совсем не жалко.

– Змею?

– Не ядовитую, – замотала головой Сати. – Она к бабушке Томи отказалась идти ночью, потому что, мол, не срочно, потерпит. А я сразу сообразила: боялась из‑за двери нос показать. Сидела под замком и ждала, пока ее спасут, вернут в большой мир. Гордая, сама спасаться туда не захотела… Потом в ней что‑то переменилось. Сейчас странно и вспоминать ту Джан, которая была раньше. Сплошной страх в ней был, а еще презрение и обида. Много обиды. Это из‑за тебя?

– Я ей сказал, что она не способна лечить, потому что у нее пустая душа, – нехотя признался Йялл. – И еще сказал, что в стае больных не сортируют на нужных и бесполезных, что из вашего города она сбежит в три дня, если рискнет хоть раз заночевать. Я был здорово зол, Сати. Опять же мало ли что и кому наговорил? Давно это было…

– А что пообещал? – прищурилась премудрая сестра.

– Кажется, Лоцману пора в стойло, – задумался Йялл. – Надо позвать Крона. – Волвек покосился на хихикающую сестру и повел плечами: – Сати, прекрати меня так нагло читать, это нечестно! Я сказал, что мы пойдем гулять к морю никак не раньше, чем когда из нее получится настоящий врач. Вроде Ясеня, понимаешь? Мне казалось, что это ровно то же самое, что «никогда». И я прав, сколько времени прошло, все слова давно стерлись, как следы в пыли.

– Слова стерлись, обещания – нет. – Сати указала в сторону моря. – Лупить тебя будут на том корабле, куда меня водил ужинать Риан. Мы с Лорри решили еще на Хьёртте. Она обещала найти такую же бутылку, какой тебя огрела по голове, и отдать ее Джан. «Проспорил – получай, зверик» – вот ее слова. Иди, никто меня не уронит и не обидит.

Йялл задумчиво почесал за ухом. Улыбнулся, погладил бок Лоцмана. Еще раз оглянулся на сестру – и пошел к воротам.

– Лома, – шепнула Сати, сползая с высокого, как гора, бока. Пребольно упала и потерла колено. – Лома… все ушли. И хорошо. Тебе я могу сказать: я тоже претендую на место конюха. Престижная работа… Трудно будет пробиться, как полагаешь?

Сати подобрала гребень, оставленный Нормой, и присела возле копыт – расчесывать белый длинный мех. Солнце светило по‑доброму, без южной лютости или северной лени. Высоко в небе чайки смеялись над людскими глупостями и излишней серьезностью волвеков. Яблони шептались с ветерком по поводу урожайной, но нескорой еще осени… Было так мирно и хорошо, что никакие Узоры не казались опасными. Сати закончила расчесывать плотный ворс ниже конского колена. Улыбнулась Лоцману. Она не верила, что мир бывает окончательно и намеренно злым. Даже ураганы и те не зло, а природная необходимость. Надо лишь научиться их понимать. И двигаться самим в сторону, уступая дорогу, – или уговаривать обойти городок. Она пробовала однажды, вышло кое‑как, но все же… И с Узором все получится, только не сразу и не быстро. Он‑то взрослый наверняка, а она пока – очень и очень маленькая… Надо расти и умнеть.

Эпилог

День старта «Иннара» никто не объявлял праздником. Какое там! Сплошная работа, без самой малой передышки. «Десять лет без отдыха, если разобраться толком», – поморщился Йялл, пряча зевоту застарелой усталости. Сколько сил приложено, но не получилось все сделать по исходному замыслу. Из семи модулей в финальной сборке – лишь четыре. Зато идеально, многократно проверенные. И приборами, и чутьем снавей… Йялл почесал за ухом. Проклятущая привычка так и не отвязалась. Стоит отвлечься – и поиск мыслей‑блох становится явным для всех. Дает основания подозревать наличие неких сомнений в душе капитана. Хотя сомнений нет, есть азарт. И надежда.

– Ты так и не научился отдыхать, – лениво попенял Риан и прикрыл веки. Он смотрелся изваянием покоя посреди суеты последних предполетных минут в рубке. Занимал центральное кресло и не участвовал в слитном шепоте контрольных процедур, исполняемом хором голосов экипажа. – То ли дело я, пожилой айри. Лечу пассажиром. Практически я – первый турист в столь дальнем перелете. Ублажили старика, спасибо.

– Отсчет последнего получаса пошел, – прошелестел Лайл: душа корабля снова избрала для общения его внешность и голос.

– Мышь, почему не слышу тебя? – На сей раз в голосе капитана рокотал гнев.

– Дала последние указания Крону по кормлению Гиркса Шестого, как он без меня тут останется, бедняжка, – немедленно откликнулась Сати. – Все штатно, капитан. Я в порядке, честно. Тим подтверждает, лови его отчет. Начинаю настройку.

– Горры готовы?

– Горры – всегда, – подражая лени в голосе Риана, отозвалась Вирья. – Принимаем настройку.

Год назад неведомое снова шевельнулось в душе Сати. Проснулось и отозвалось ярко, активно, подробно: оно по‑своему страдало, надолго лишившись связи с новым и интересным. Оно тянуло к себе, требовало отклика, изводило взрослую Сати Трой гораздо тяжелее и мучительнее, чем прежде. Оно не только требовало, но щедро одаривало. Предоставило едва переносимую в полноте и совершенстве способность воспринимать мир, и Йялл с ужасом наблюдал, как эта способность выжигает сестру, превращает в нечто иное, малопонятное и чуждое. Узор нашел занятной идею обретения личности и пытался осознать ее сполна, ничуть не заботясь о цене. Что вполне объяснимо, при его‑то чуждости…

Сати разучилась улыбаться, она неделями не спала, все время щурилась, вслушиваясь в нездешнее, болезненно прикусывая губу и не отвечая на прямой контакт сознаний. Чужое и до сих пор непонятное изучало, поражалось малости планеты Релат и ее типу – каменистому, ничуть не схожему с обычным для Узора. Ему было интересно, в этом не сомневался никто. Оно просто не понимало, как близок предел выносливости Сати, даже при постоянной поддержке стаи, даже при неотступном внимании брата. Чужое нашло для себя нечто совсем новое, то, что Риан определил как направленный взгляд на мир. И оно смотрело взахлеб, наслаждаясь неоднозначностью видимого, игрой в различные ракурсы восприятия. Оно – наслаждалось, Сати буквально сходила с ума… А капитан Йялл доводил до безумия всех остальных, требуя ускорить работы по «Иннару».

Относительный покой вернулся к сестре лишь месяц назад, когда удалось настроиться через общее сознание Горров и, так полагают все, оповестить о намерении сделать прыжок. Узор, а иное название не прижилось, информацию воспринял, впал в задумчивость и отпустил на время Сати. Занялся, как полагали опять же все, приготовлением к визиту гостей. Сати так и сказала: «Нам расчистят зону выхода». Открыла глаза и сказала, сознательно, сама. Было замечательно хорошо слышать ее голос, не искаженный болью, и читать ее сознание, не подавленное огромностью дара полноты видения.

С тех пор лихорадка сборов приобрела воистину планетарные масштабы. Все спешили и все суетились. И только очнувшаяся Сати гуляла по Гирту, пробовала незнакомые блюда в его старомодных трактирах, гостила у Крона – теперь уже главы планетарного ведомства племенного дела и ветеринарии. Первого волвека, получившего столь высокий официальный статус в мире людей на правах части их «стаи»… Еще Сати, что ни день, бывала на конюшне у Нормы, гладила уже не вороной, а изрядно пробитый сединой бок по‑прежнему великолепного Лоцмана и гуляла с ним по саду. Отдыхала душой… Потомок Гиркса Пятого вился в ногах, нападал и шипел – приглашал свою любимую мышь, сразу и хозяйку, и дичь, поиграть еще.

– Общий поиск открыли, – сообщил Рик Горр. – Фэр, начинаем совмещать представления о координатах. Сходимость по сетке растет равномерно, без срывов. Пока все штатно.

– Есть фиксация точки входа, общий контур прыжка и данные выхода, – откликнулся через некоторое время Фэр. – Запускаю контроль в модельном пространстве. Лайл, читаешь? Перебрасываю на Риана, прошу исполнить вторичный контроль.

Йялл покосился на Риана и ощутил новую волну беспокойства. Он сам протоптал эту тропу – стал капитаном, настоял на подготовке корабля к сроку, гораздо более раннему, чем желал бы Совет. Он гнал всех и рычал злее, чем во время работы в инспекции. Его нынешняя репутация не поддается даже описанию. «Озверевшее чудовище, помешанное на полете», – это нежный и мягкий вариант, так говорит жена. А что оставалось делать? Когда Узор снова вмешался в жизнь семьи, от жизни мало что уцелело.

Тимрэ не отходил от Сати ни на шаг, по сути, стал ее личным врачом, забросив иные дела. Снави приводили к балансу остатки ее расколотого чуждостью сознания, а люди все не желали понимать, что нет смысла ждать определенности, активного разумного контакта. Не будет его, долго еще не будет. На первичное взаимопонимание со стаей ушло полтора века! А Узор – он и вовсе невесть что. У него нет ни разума, ни социального устройства, ни логики, языка и уклада жизни, понятных людям, айри или волвекам. До сих пор неизвестно даже, что он собой представляет. По первичным предположениям, это сознание, единое в пределах планеты, но не единственное и постепенно распространяющееся от звезды к звезде. Но что или кто является его носителем? Каковы его цели и зачем он создавал контрольный маркер по эмофону и ряду иных параметров? Как много подобных маркеров и почему этот не активировался самостоятельно на поверхности Хьёртта?

Йялл принял отчет по первичному контролю полета и подготовке прыжка. Все штатно. Экипаж рычит и шепчет так слитно – слушать в радость. Все на своих местах, ни единого случайного существа, все работают без слов. И люди прижились, привыкли, и айри тоже. Прыжок приближается с впечатляющей неотвратимостью. И несет надежду. По крайней мере, так хочется думать. Сати снова станет собой. Год назад все было так хорошо… трудно даже вспомнить тот покой. Сестра закончила Акад и получила полный профиль навигатора, защитила работу по ветеринарии, параллельно обрела полноту дара снави и поступила в медицинский. Несовместимые увлечения – но ей хватало и сил, и времени, она так смешно щурилась, пищала и называла себя ученой серой мышью, для которой большая радость – прогрызть ход потолще в недрах нового знания… А потом в одну ночь Узор стер улыбку, воздвиг стену отчуждения. Люди обрадовались: вот и контакт наконец‑то! После стольких лет ожидания… Риан примчался немедленно, бросив дела. Глянул на бледную, не реагирующую на окружающих Сати и сказал: пора вернуть взятое в долг при рождении. Самое время случайную и несистемную связь, созданную попустительством ан‑моэ Йенхо, не укреплять, а рвать. Иначе чуждое разрушит Сати. И не только ее, наверное.

– Мышь, ты в порядке? – уточнил Йялл, пренебрегая формулой стандартного запроса, адресованного второму навигатору.

– Полностью. Как будто оно снова благополучно спит, – заверила Сати. – Точнее, оно меня чуть отпустило. Позволило быть самостоятельной сегодня… Есть канал. Передаю Лайлу. Подтверждение прошло, оно нас ждет. Даже помогает формировать прокол.

– Как скучны нынешние полеты, – посетовал «пассажир» Риан, контролируя первое полноценное использование своей разработки в дальнем прыжке и выверяя данные, предоставленные кораблем. – Ни рева толпы зевак, ни маршей‑гимнов, ни перегрузок. Даже нормальных команд нет, как и дисциплины в представлении людей. Треп на борту… Собственно, закончил, все штатно, подтверждаю работу навигатора: без замечаний.

– Лайл, мы готовы, – согласился Йялл, просмотрев вторичные отчеты экипажа и уловив рост слитности сознания.

Он знал: происходящее и правда лишено привычной людям эффектности. Корабль достаточно далеко от Релата, солнце выглядит ничтожной звездочкой, разве что чуть крупнее прочих… Створ стартового канала, именуемый также точкой входа в волну, – нечто сугубо нематериальное. Кроме Лайла, его способна воспринять разве что Сати – через нарастание искажения сложных дальних планов реальности.

Махина «Иннара», четыре плотно пригнанных друг к другу модуля, тупоносая конструкция, ничуть не похожая на иглу. Однако же она успешно проткнет стартовый створ и сгинет в нем, растворится, исчезнет для всех систем планетарного наблюдения Релата и Хьёртта. Чтобы вынырнуть там, куда давно зовут Сати.

Общее сознание стаи – всех волвеков на борту «Иннара» – сплотилось, включая и людей, и айри. Корабль обрел необходимую для контроля движения единость мышления, не требующую словесных команд. Горры надежно держали сетку координат. «Все штатно» – это повторено много раз и ощущается каждым. Йялл улыбнулся зримому образу первого вожака, сознанием разрешая начать процесс.

«Мы такие разные, – думал он. – Ничуть не схожие, и это не может помешать нам найти общее и обрести нечто важное – каждому свое. По сути, все будет, как и раньше. Надо ощутить свою разность, признать ее и принять, чтобы начать сближение. Когда Узор отпустит Сати, пропасть непонимания обретет свою настоящую глубину, и мы станем заново ощупывать вслепую ее край, искать способ сближения. Снова, почти с чистого листа. Это будет интересно».

Реальность вывернулась и дрогнула, корабль втянулся в прокол и потек – сминая сознание стаи, плавя знакомое и переливая его в новую форму, где теряют смысл и время, и пространство, и все привычные планы реальности. Йялл ощущал процесс точнее и подробнее прочих – как капитан и брат Сати. Для нее в происходящем не было тьмы и провала сознания. Контроль сохранялся, хотя и был он чуждым и явно сторонним. Но – был и берег Сати, гостью и в то же время часть себя, малую и странную. Совсем непонятную, и оттого особенно ценную. Сати Трой, сестру Йялла, сына Даура, сына Йалла, родившегося в семье первого из свободных Йяллов. Люди с ума сходят уже от имен волвеков, повторяемых из поколения в поколение: они‑то не улавливают тонких нюансов звучания, доступных стайным. Непонимание на ровном месте… Первый из вожаков устранил его, предложив менять имена хотя бы каждое третье поколение. И это еще одно подтверждение возможности решения проблем, порождаемых несходством.

Мысли плелись в странные и нелогичные цепочки, петляли, цепляясь к мелочам вроде имен или их происхождения. Реальность выворачивалась и корчилась. «Иннар» тек через прокол непрерывно, исчезая из прежнего своего положения и одновременно занимая новое.

Первым ожил и опознался глубинным инстинктивным уровнем реакций отклик связи с кораблем. Лайл был здесь, неизменный и сосредоточенный, душа «Эйма» и его мозг. Он контролировал процесс. Он уже собрал данные по сектору финиша – пустому в самой наивысшей и надежнейшей степени.

Вернулась способность воспринимать себя: дышать, ощущать пульс, слышать звуки. Видеть мир.

Йялл восторженно‑низко зарычал, приглашая общее сознание экипажа изучать новое и свою смешную ничтожность пылинки возле огромного белого солнца чужого мира. Молодого, безумного, расшвыривающего энергию, сжигающего себя так быстро и азартно, что находиться даже на этой, весьма удаленной орбите едва посильно. И то – благодаря помощи. Их приняли и оберегают. Для взгляда волвека вполне отчетливы переливы яркости свечения на границе области финиша, защищающей неизвестным способом от излучений и искажений поля, от незнакомого рисунка планов, слегка вибрирующих в зоне прокола, еще не успокоившихся.

– Пожалуй, все же мы удачно напросились в гости. – В глазах Риана плясали огоньки азартного интереса. – Я и не надеялся забраться так далеко от дома. Что еще раз подтверждает: крылья, настоящие – они есть только у души. Полет никакого отношения не имеет к анатомии и строению тела… – Риан сыто прищурился. – Сати, мышонок, тебе нужна помощь? Ты не мелочись, бери, сколько требуется, и отдавай, не скупясь… Чем бы ни был этот Узор, он тебя вытащил в мир из безнадежного и обреченного состояния гибнущего зародыша. Это требует должного ответа.

– То есть мы прибыли сюда отдать ее? – ужаснулся Йялл.

– Каждый в стае знает, что общность есть работа, – строго указал Риан. – Каждый отдает. И принимает. Только глупцы и эгоисты копят и держат под спудом, для себя одних. Всякая взрослость – это умение взглянуть в глаза своей тени. Сейчас пришло время для Сати встать на лапы, если так можно сказать, и заглянуть в зрачки не зверя даже, а целого мира, однажды соединившегося с ней. Пугающего, непостижимого – и манящего. Не рычи. Настраивайся. Чем бы ни был Узор, ему теперь не легче: он тоже смотрит в глаза неведомого, имя которому – Сати, проводник нашего видения мира… Ты опять будешь контролером канала, как я полагаю. Я синхронизирую процесс и чуть‑чуть его подправлю.

Безумная звезда расплавленной белизны, выжигающей сознание при прямом взгляде, висела совсем рядом. Планета кипела возле нее, широким конусом испаряя себя и порождая удивительную и многообразную игру миражей в хвосте, который тащила за собой по орбите. Чем бы ни был Узор – он находился там, в пекле кипящей планеты. Огромной, ничего подобного ей не имелось в системе родного Релата. Узор плавился и менялся, дрожал и бился, тянулся нитями любопытства к своей малой части, совершенно чуждой, позволившей обрести новое: взгляд на себя извне, ощущение времени, осознание самого факта полноценного присутствия в мире.

И Сати смотрела, выжигая себя, но более не пытаясь спастись, закрыться и прекратить безумие горения. Чуждость сдирала заживо кожу и рвала на части, впитывалась и пронизывала, вырывала из пластов реальности, перекраивала планы и испаряла из них даже сам след существования прежнего… Новое представление о себе, взращиваемое в зародыше чужого типа жизни, желало вернуться домой, избавиться от телесности и ограниченности человеческого бытия.

Сперва чуждость питалась только от сознания Сати, потом перекинулась на Йялла, радуясь и уже присматриваясь к экипажу всего «Иннара». Сияние белого солнца доводило до изнеможения, ощущение приятия света обнаженной кожей было мучительным и на редкость реалистичным. А потом оно угасло, погрузив корабль в тишину похожего на обморок отдыха.

– Мы, как ни странно, не выгорели, – уточнил Йялл, удивляясь нормальности звучания голоса. – Мне казалось, я испарился. Сати, мышонок, ты цела? Не ловлю сознания, хоть на словах поясни.

– Сердце бьется, – отозвался Тимрэ. – Рефлексы в норме. Что восстановится из активности мозга, не знаю. Пока, по данным первичного опроса, негусто… Риан, я заново построю генную карту, как ты просил. Уже приступаю.

– Симптоматика поражения мозга Йура повторяется в некоторой мере, – добавила Хэйн и с сомнением уточнила: – Но есть и отличия. Я бы сказала – позитивные.

– Зачем я сюда так рвался? – охрип Йялл. Обернулся всем телом к Риану: – Наверняка ты знал. Учитель, ты ведь слишком хорошо понимаешь то, что нам не дано… Неужели заранее, интуицией своей, талантом… ты знал, что это убьет ее?

– Не убьет – вот что я полагал с высокой долей уверенности, всего лишь изрядно погасит в памяти багаж знаний первых двадцати двух лет жизни, – пожал плечами Риан. – Но не убьет. У нее есть ты, родной брат и вожак, хранитель отблеска ее памяти. И ты поможешь собрать личность заново. Это бремя вожака – исполнять непосильное иным. Не смотри на меня так, словно я превратился в монстра. Два сознания в одной Сати не могли жить и развиваться. То, что было позаимствовано, вернулось домой. Узор и потерял, и приобрел очень многое. В общем‑то его теперь можно звать в некоторых обстоятельствах Сати. А раз так, мы точно достигнем взаимопонимания. Не полного и не быстро…

– Чистая такая картинка, – бодро сообщил Тимрэ. – Типичнейший айк, учитель, читается близкородственное сходство с Элларом, все правильно и без отклонений. А я‑то переживал: как ей жить, бедняжке, при полнейшей несовместимости с нами. Без семьи, без детей, без привязанностей… Но наша Сати исчерпала свою необычность.

– Оба вы в чем‑то правы, – улыбнулся Риан. – Йялл готов рычать об утрате. Ты радуешься обретению. Я подожду ее пробуждения. Не верю в обычность, это, знаете, стариковское… Порой невесть что кажется.

Йялл с сомнением прищурился и почесал за ухом. В глазах учителя по‑прежнему плясали отблески белой звезды, избыточно яркой, несмотря на все фильтры, несмотря на фальшивость изображения, – оно не сама звезда, лишь проекция в объеме.

– Иногда я думаю, что с тобой наладить контакт сложнее, чем с Узором, – буркнул Йялл, виновато пожав плечами. – Риан, ты не айри. Ты невесть что и невесть кто… На кой мы сюда полезли, когда дома столько интересного?

– Разве интересного бывает слишком много? – усмехнулся Риан. – Капитан, начинай работать. Это первая звезда, куда мы добрались. Рычи приказы… а потом пойдешь будить Сати. Уверяю тебя: своего брата она вспомнит. Навигацию вряд ли, да и ветеринарию, увы. Но вот брата…

Йялл весело оскалился. Белая звезда сияла рядом. И нового, Риан прав, было хоть отбавляй. Экипаж, не занятый напрямую в процедурах прыжка, отчитывался по состоянию и ждал распоряжений. Настроение росло в стабильную общность, слаженную, уверенную и опытную.

– Риан, прими отчеты, – бросил Йялл уже не просьбу, а распоряжение.

Он сорвался с места и помчался прочь из рубки, к главной шахте, вниз, до нужного яруса и снова коридорами. Все в корабле знакомо и бежать можно с закрытыми глазами, не слушая эхо сознаний и шагов. Вот и медблок.

Сати лежала в глубоком кресле, лицо у нее было спокойное, морщинка сосредоточенности на лбу расправилась. Складочки давней боли и постоянного ожидания новой – ушли. Сати выглядела гораздо моложе того несчастного, раздавленного непосильными возможностями существа, которым была еще недавно. На лице снова обозначилась милая знакомая полуулыбка. Вот‑вот очнется и спросит, как в первую встречу: «Ты ведь хорошая собачка?» – или нечто столь же неожиданное, немного детское. Тогда она не боялась ни своей тени, ни любых внешних угроз.

Йялл присел на подлокотник, погладил сестру по щеке кончиками пальцев, коснулся сознания – живого, спящего. Веки дрогнули, глаза осторожно приоткрылись, щурясь на яркий свет.

– Йялл, – без звука, одними губами и сознанием, улыбнулась Сати.

И на душе стало спокойно. Чем бы ни был Узор, не стоило ждать от него человеческих реакций. Агрессии, которой так боялся Йенхо. Презрения к ничтожности гостей, пугавшего людей. Как много раз прежде, правы оказались и Риан, и первый вожак, утверждавший, что не надо бояться тени, надо принять ее и себя – целиком, такого, каков ты есть.

– Вот ты и вернулась, – обрадовался Йялл.

Вслушался в общее сознание: отчет завершен и принят. Пора.

– Внимание по кораблю, – сказал Йялл с должным для капитана спокойствием. – Мы прибыли, поздравляю с первым удачным прыжком. Руководителям групп собраться у Первого, я передаю права управления научным проектом Витто Орри, напоминаю: под его рукой все модули, кроме «Эйма». Экипаж жду в рубке, будем отсматривать данные по прыжку. Группа контроля, начните готовить анализ состояния внешней среды и рекомендаций по орбитальным подвижкам. Работаем.

Глоссарий

Ан‑моэ, моэ – два уровня старейшин в иерархии народа айри, высший и второй за ним соответственно.

Айри – драконолюди, долгожители. Крайне малочисленный вид разумных, проживающих на Релате. Являют собой второй этап развития (точнее, один из вариантов взросления) дракона, миновавшего одноразовую трансформацию в человекоподобный облик.

Айк – вид разумных, итог не вполне объяснимого местной наукой вмешательства общего сознания стаи волвеков в процесс лечения критически пострадавших айри.

Великий дракон – бог полета, душа мира. Полумифическое существо, наделенное возможностями влиять на оберегаемый им мир Ралата. Является покровителем снавей.

Волвек – вид разумных, основная планета проживания которых – Хьёртт. Обладают феноменом общего сознания, подобным телепатии, без точного чтения мыслей, но с формированием общности идей и воззрений. Мужская часть вида во взрослом возрасте имеет способность к смене облика, при трансформации волвек становится гроллом.

Гнездо – автономная, устроенная в грунте многоярусная лаборатория айри на Хьёртте, ликвидированная за сто пятьдесят лет до описываемых событий. В Гнезде проводились эксперименты, итогом которых и являются волвеки.

Гролл – второй облик волвека, звериный.

Инфосреда – глобальная планетарная система коммуникации, хранения и обработки информации. Имеется несколько уровней интеграции в Инфосреду – от простейшего подключения с консоли или коммуникатора и до полного погружения, включающего прямое взаимодействие со средой мозга, нервной системы и даже эмоционального фона.

Координатор – заместитель главы в любом совете. По статусу второй, но часто – первый: например, в советах провинций роль координатора выше в вопросах текущих внутренних дел.

Релат – планета людей и айри.

Слаг – сервисный механизм, бытовая автономная система, разработанная для исполнения установленного набора функций.

Снавь, говорящая с миром – разумное существо, наделенное уникальными способностями, позволяющими влиять на мир и его обитателей.

Совет, Большой Совет – высший орган управления на Релате. Он же в расширенном составе рассматривает и вопросы двух планет.

Со‑чувствие – способность волвеков и иных членов стаи принимать и разделять эмоции, намерения и настроения иных живых существ.

Среда – см . Инфосреда.

Стая – форма организации общества волвеков.

Стэк – оружие комплексного воздействия, в зависимости от поколения и типа включающее несколько видов влияния, как контактного, так и дистанционного. Используется инспекторами и теми, кто от инспекции скрывается.

Хьёртт – планета волвеков, следующая от Солнца по порядку расположения после Релата.

Content

Демченко Оксана Мир в подарок. (Тетралогия)