Анатолий Терещенко

Роковая точка «Бурбона»

Коллегам из военной контрразведки

посвящаю

Предисловие

Сменились место, обстоятельства,

Система символов и знаков,

Но запах, суть и вкус предательства

На всей планете одинаков.

И. Губерман

Предлагаемая читателям книга — о предателе и предательстве — древнейшем негативном явлении на земле, как и само существование на ней человека с его положительными и отрицательными качествами. Предательство как проявление позора осуждалось людьми всегда. Во все времена измена, предательство, гонка за тридцатью сребрениками пресекались властью через соответствующее уголовно-процессуальное законодательство.

Предательство в рядах сотрудников царско-российских, советских и российских спецслужб всегда было запретной темой по вполне понятным причинам. О нем могли писать либо только единицы из советских разведчиков с разрешения КГБ, либо специальные лица — пишущие перья режимов типа В. Никольского, А. Синицкого, Ю. Семенова, Ю. Власова и других, кому это было разрешено со стороны руководителей разведывательных и контрразведывательных служб.

Они писали в основном о героях-патриотах, показывая одну за другой яркие страницы книги о жизни и деятельности разведчиков и их подвигах. И это правда — большинство наших разведчиков действительно являлись олицетворением героической профессии, работая в окружении враждебной среды. Трудились, как говорится в народе, — «не жалея живота своего», долгом и честью венчаных во имя Родины.

Но в Большой Книге о разведке и разведчиках были и другие страницы: не только с неприятными промахами и досадными ошибками солдат незримого фронта, но и случаями предательства, перехода на сторону противника и работы затем в качестве вражеских агентов против своей страны.

И о них, кому страна оказала большое доверие, было стыдно говорить и писать. Но стыд, как известно, — это своего рода гнев, обращенный вовнутрь. Этот гнев с желваками на скулах мы и пытаемся скрыть. Краска стыда, как утверждал Ф. Бэкон, — ливрея добродетели.

И действительно, люди, обличенные большим доверием и властью, призванные обеспечивать безопасность государства и его граждан, — и вдруг предатели, изменившие своей родине и нарушившие слова присяги. О них не только не вспоминали из понятного чувства забвения о злодеях, а больше из-за нежелания показать испачканный мундир своего ведомства.

Правда, в последнее время появилось несколько десятков книг о работке советских разведчиков в 1920-1940-е годы. Одним из ярких примеров объективного показа динамики «тайного фронта» явилась шеститомная серия «Очерки истории российской внешней разведки», выпущенная Службой внешней разведки (СВР) под редакцией академика Примакова.

Предательство, по оценке «Словаря по этике» под редакцией И.С. Кона, — нарушение верности общему делу, требований солидарности, измена классовым или национальным интересам, переход на сторону врага, выдача ему соратников или партийной, государственной, военной тайны, умышленное совершение действий, враждебных общему делу и выгодных его противникам. Предательство всегда расценивалось моральным сознанием как злодеяние…

При этом предательство и измена преследуют человека во всех областях жизни: от семьи до государственных институтов. Религиозные распри, национальные конфликты, мировые войны всегда порождали измену, ложь, неожиданные прозрения и отречения от прежних взглядов. Примеров тому несть числа.

Иуда Искариот предал Иисуса, а апостол Петр трижды за одну ночь отрекался от него. Предатель провел войска царя персов Ксеркса в тыл ополчения греков, защищавших Фермопилы. Воевода Курбский бежал из России к королю Сигизмунду. А украинский гетман Мазепа изменил Петру Великому и России и переметнулся к шведскому оккупанту — Карлу XII. Имена Азефа и Малиновского стали синонимами провокаторов в революционном движении.

Как в политике, так и на войне очень часто противники-чужеземцы вдруг становились союзниками.

Так, князь Александр Невский, вступив в нужный союз с монголами, отбил нападение на Русь со стороны Тевтонского ордена, а приближенный герцога Бургундского Филипп де Коммин перешел к французскому королю Людовику XI и стал его доверенным дипломатом.

Большевики во главе с В.И. Лениным, говорят, брали деньги у генерального штаба кайзеровской Германии. Троцкий — у американских банкиров для торжества революции в России и поражения Русской армии на фронтах Первой мировой войны. А лидеры Белого движения во время Гражданской войны получали военную и экономическую помощь от иностранных государств — интервентов из Антанты.

Сегодня события прошлого оцениваются совсем по-иному, не так, как это вдалбливалось нам со страниц учебников истории и средствами массовой информации. Удивительные происходят метаморфозы: герои вдруг становятся антигероями, а антигерои — героями. Так было, так есть и так будет, но изменники всегда были ненавистны обществу.

Предателей изгоняли из родных мест, оставляли одних в пустынях и прериях, отдавали на съедение диким зверям, забивали палками и камнями. Их вешали и расстреливали, топили и сжигали, разрывали упругими деревьями на части и волокли посуху привязанными к конским хвостам…

Однако никакие пестициды противоборства с этим сорняком человеческой морали и нравственности не могли и, к великому сожалению, до сих пор не могут убить его духовные корни, как правило, питающиеся соками корысти. Тихие пауки нить за нитью вили и будут вить свою паутину предательства. Как писал поэт: «У времени всегда есть обстоятельства и связная логическая нить, чтоб можно было низкое предательство высоким словом объяснить».

Предатели из разведки Огородник, Толкачев, Морозов, Гордиевский, Резун, Бохан, Филатов, Васильев, Сметанин, Иванов и другие пытались свои преступления тоже «высоким словом объяснить».

Прежде чем говорить о преступной деятельности генерал-майора Полякова Дмитрия Федоровича, который являлся «кротом» ЦРУ США под кличками «Топ-Хэт», «Дональд», «Спектр» и «Бурбон» на протяжении почти двадцати пяти лет работы в подразделениях стратегической разведки Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР, необходимо остановиться на понятии стратегической разведки.

Стратегическая разведка — это прежде всего вид стратегического обеспечения, организуемый и осуществляемый для добывания, сбора, изучения и оценки данных о военнополитической, военно-стратегической и военно-экономической обстановке в государстве — вероятном противнике на театрах войны (ТВ) и театрах военных действий (ТВД).

Кроме того, в ее задачу входят оценки:

— политики противника, взглядов на характер и способы ведения войны;

— состояния и перспектив развития военной техники и вооружений;

— состава, расположения группировок войск;

— состояния и возможностей вооруженных сил в целом;

— вероятных намерений и планов ведения войны и стратегических операций;

— а также оборудования театра военных действий в плане военно-экономического и мобилизационного потенциалов.

Стратегическая разведка планируется и организуется Генеральным штабом Вооруженных сил (ВС) и главными штабами родов войск ВС. Она ведется в мирное и военное время силами стратегической агентуры, соединениями и частями радиотехнической, радиолокационной и оптической разведок центрального подчинения. В последние десятилетия заметный вклад в добывание необходимой информации вносит космическая разведка.

Но какая бы совершенная техника ни работала на разведку, без живого фактора — агента — она слепа и глуха, так как сейфовая информация — «материалы глубокого залегания» — добываются в основном агентурным путем.

Если провести армейскую аналогию, то территория противника не будет захвачена до тех пор, пока на нее не ступит башмак или сапог солдата.

Итак, «крот» был внедрен американскими спецслужбами в святые святых советской военной разведки — в ее стратегическое подразделение, и на протяжении вышеуказанного периода этот оборотень в погонах сделал для американцев столько, что шеф ЦРУ даже назвал его «драгоценным камнем в короне американской разведки».

И действительно, американец в определенной мере был справедлив в оценке своего агента. Ему трудно было бы назвать этого предателя по-другому. Это он в результате предательства выдал 19 нелегалов, более 150 агентов и раскрыл принадлежность к советской военной и внешней разведке около 1300 офицеров. В стане противника он вполне заслужил такое сравнение. Действовал агент крайне осторожно, активно работая в основном в заграничных условиях, куда его посылало командование в долгосрочные командировки. Только поэтому ему и удавалось длительное время быть удачливым продавцом краденого — секретнейшего товара из анналов советской военной разведки.

Давайте вспомним тот непростой период в нашей истории — начало шестидесятых. Это было время больших и частых предательств со стороны офицеров советских спецслужб, что, с одной стороны, было на руку разведкам вероятного противника, а с другой — их серьезно настораживало, особенно американские контрразведку и разведку, — они боялись массовости и подозрительно относились к инициативникам.

Эру массового недоверия в ЦРУ к советским перебежчикам открыл попросивший политического убежища в США в 1961 году майор Голицын — сотрудник местной Хельсинской (Финляндия) резидентуры (легальной разведки) Первого главного управления (ПГУ) КГБ СССР.

На опросах и допросах у американцев, желая показать свою полезность, этот инициативник твердил один и тот же миф: существует «чудовищный заговор советского генерального плана по глубокой дезинформации США». Поэтому-де не стоит доверять советским перебежчикам: они — это прежде всего засланцы коварного КГБ, пытающегося таким способом отвлечь внимание контрразведки от настоящих советских «кротов», работающих в штаб-квартире ЦРУ.

Эти бредовые идеи Голицына неожиданно вдруг поддержал Джеймс Хесус Энглтон — шеф внутренней контрразведки в системе ЦРУ. Он вплоть до 1974 года, года своего увольнения со службы, одержимый страстью обнаружить среди перебежчиков агентов Кремля в самом ЦРУ, практически сковал весь советский отдел, находившийся на острие холодной войны против Советского Союза.

Обладая широкими полномочиями, Энглтон заставлял подчиненных денно и нощно «искать русских «кротов» в стенах ЦРУ. Под подозрения шефа контрразведки попадали наиболее профессионально подготовленные сотрудники, имеющие на связи недавно завербованных советских граждан, от которых цээрушникам нередко поступала ценная информация. Энглтон вполне убежденно считал этих агентов элементарными подставами КГБ, а потому не верил ни своим сотрудникам, ни их агентуре, особенно из числа изменников советской Родины.

В предисловии к книге Тома Мэнголда, корреспондента Британской радиовещательной корпорации, — «Цепной пес «холодной войны» говорится:

«Ущерб, нанесенный неуемным рвением и какой-то патологической верой Джеймса Энглтона в глобальное советское агентурное проникновение, трудно переоценить.

На долгие годы деятельность всего разведывательного сообщества Запада по советской линии была парализована. В этом контексте такая охота на «кротов» должна заслуживать самых высоких оценок со стороны Советского Союза, а председатель КГБ мог бы на полном основании наградить Энглтона знаком «Почетный чекист», заодно реабилитировав и его идейного вдохновителя Голицына.

По иронии судьбы Джеймс Хесус Энглтон так и не разоблачил за свою карьеру ни одного советского «крота». Он был уволен в отставку директором ЦРУ Уильямом Колби 20 декабря 1974 года, именно в тот день, когда сотрудники органов госбезопасности СССР отмечали свой профессиональный праздник.

Кстати, ветераны и нынешние офицеры российских спецслужб (Федеральной службы безопасности, Службы внешней разведки) продолжают отмечать 20 декабря как День чекистов. Не правда ли, символично?»

Конечно, символично!

Ни государственный переворот 1991 года с развалом Великой Страны и ее главного чекистского штаба — Комитета государственной безопасности; ни кровавое побоище 1993 года, устроенное Ельциным и его приближенными шептунами в центре Москвы; ни желчные плевки некоторых политиканов-пасквилянтов из крыла правых либералов, временно прилипших к государеву корыту; ни гнусные потоки лжи, проистекающие из уст представителей четвертой власти, не смогли вычеркнуть из памяти контрразведчиков и разведчиков Советского Союза и Российской Федерации эту знаменательную дату.

Она олицетворяет героику мужественных сынов Родины, героику прошлого и настоящего времени. Бойцы невидимого фронта боролись и борются специфическим оружием против враждебных акций не мнимого, а реального тайного противника.

В один из дней глубоких раздумий над пережитым у автора родились строчки, которые хоть как-то дают ответ пасквилянтам:

Пусть говорят, что мы из тех,

Кто дирижером был репрессий…

Я на себя не взял их грех

И на коллег бы не повесил.

Мы были Родине верны,

Народу — только не генсекам,

И нету в том нашей вины,

Что власть гуляла по сусекам.

Проклятых «троек» не прожив,

И тех «особых совещаний»,

Мы охраняли нашу жизнь

От всякой мерзости и дряни.

Мы были воинами дней

Своей истерзанной эпохи

И проживали вместе с ней

Победы, пораженья, вздохи…

Промчат экспрессами года,

И только зрелые потомки

Ответят, кто мы были там,

В стране предательства и ломки.

Потомки обязательно ответят, как о сотрудниках КГБ правдиво сказал на одном из съездов народный депутат СССР, трижды Герой Социалистического Труда, отец водородной бомбы академик Андрей Дмитриевич Сахаров, которого никак не заподозришь в симпатиях к авторитарной власти.

Так вот он с высокой трибуны бросил депутатам в лицо, в том числе и своим единомышленникам из «межрегиональной депутатской группы»: «Комитет госбезопасности — это единственная некоррумпированная организация в Советском Союзе».

Комментарии, как говорится, излишни.

Основной продукт в деятельности органов государственной безопасности против иностранных разведок, в частности контрразведки, — это конкретный результат — разоблаченная вражеская агентура.

Автору, участвовавшему в разработке вместе со своими коллегами — высокими профессионалами своего дела — этого предателя, оборотня в генеральских погонах, осевшего в подразделениях ГРУ «крота», и хочется поделиться своими впечатлениями в настоящей книге.

А что касается корпоративного торжества — мы будем праздновать дату — 20 декабря, пока будем жить! Я думаю, не откажутся от этого праздника и наши потомки.

Бороться же с местными оборотнями сегодня и должны будут сражаться на полях невидимого фронта новые поколения высокопрофессиональных сотрудников российских органов государственной безопасности, в частности офицеров департамента военной контрразведки, потому что это дело — государственное и вечное, как сама жизнь.

Априори, пока существуют государства и границы, их разделяющие, будут работать и иностранные разведки!

Анатолий Терещенко

Глава 1

В окопах холодной войны

Холодная война — глобальная геополитическая, военная, экономическая и идеологическая конфронтация между СССР и его союзниками — с одной стороны, и США и их союзниками — с другой.

В.В. Лопатин. Орфографический словарь

Конец горячей войны 1941–1945 годов для Советской России ознаменовался новой холодной войной, навязанной нам Западом, барабанщиками которой были и остаются до сих пор англосаксы, мстящие нам за Победу над Германией. Итак, проявилась у них месть за Победу — новая холодная война.

После зажигательных и провокационных речей Трумэна и Черчилля против Советского Союза к началу пятидесятых годов произошла новая расстановка сил в Европе и мире.

В сферу влияния СССР вошли страны всех континентов, объединенные общим желанием к справедливому устройству общества. Многие люди за рубежом на пике авторитета страны-победительницы искренне хотели помочь СССР уберечь свою безопасность. С распадом колониальной системы и появлением новых независимых государств возможности для советских разведок расширились.

В результате почти 15 лет Западу не удавалось добиться изоляции советских представительств и сковать деятельность нашей разведки за рубежом. Однако с начала 60-х, особенно после Берлинского и Карибского кризисов, этот процесс постепенно стал набирать силу. Острие идеологических диверсий и вербовочных акций теперь новый противник, появившийся из вчерашних «союзников», направлял в первую очередь против внешнеполитических ведомств: сотрудников наших посольств — МИД, резидентур ПГУ КГБ и ГРУ ГШ и советских внешнеторговых организаций по линии МВТ.

Практически наши зарубежные представительства находились в осаде. Вокруг советских посольств за рубежом складывалась обстановка отчуждения. В каждом советском человеке начали подозревать шпиона.

Вербовочная база для отечественных добывающих органов, в том числе и военной разведки, теперь «шагренево» сужалась — стало труднее работать. Но, несмотря на это, офицерами ГРУ ГШ был проведен ряд блестящих вербовок в среде вероятного противника — тогда их партнерами, как это делается сегодня, не называли.

Есть смысл перечислить некоторых: подполковник Уильям Генри Валлен, Герберт Бекенхаупт, Джорджо Ринальди, Армандо Жирардо, генерал Жан-Луи Жанмэр, Эрнесто Торраго, Дэвид Бингем, Дитер Герхард, С. Фабиев, М. Лефевр и другие.

Некоторых из этой категории наших помощников сдал американцам предатель генерал-майор ГРУ Поляков. О его личности и личине в разведке, перерожденчестве и преступной деятельности читатель прочитает в настоящей книге.

Теперь против наших дипломатов англосаксы и их новые союзники стали применять грубые подставы, демонстративную слежку, грязную психологическую обработку, высылку в СССР с объявлением персонами нон грата, вербовку, физическое насилие и даже ликвидацию.

На себе испытали это многие высокие профессионалы того периода: В. Черетун, А. Соловов, Ю. Павленко, Б. Петров, Н. Ранов, В. Чернышев, О. Скорый, М. Бадин, А. Лебедев, В. Денисенко, А. Мачехин и другие.

Так, для того чтобы сковать деятельность нашего военного разведчика полковника Владимира Николаевича Чернышева, активно работавшего в Нью-Йорке под «крышей» заместителя представителя Вооруженных сил СССР в Военно-штабном комитете Совета Безопасности ООН, спецслужбы США постоянно устраивали провокации.

Такая наступательная деятельность Чернышева сильно раздражала руководство и работавших по нему сотрудников ФБР. Выбрав удобный момент, когда он возвращался с работы, фэбээровцы из наружной разведки напали на нашего офицера и нанесли ему тяжкие телесные повреждения. Травмы были такой степени тяжести, что офицера срочно самолетом отправили в Москву и поместили на лечение в военный госпиталь им. Бурденко.

Как бы там ни было, несмотря на всеохватный прессинг, военная разведка СССР в поединке с США сумела добиться значительных успехов.

* * *

В своем антисоветском и антироссийском угаре бойцы холодной войны упражнялись, как могли, иногда доходя до мерзких небылиц. Так «отец» мировой криптозоологии бельгиец Бернард Эйвельманс, ссылаясь на успешные опыты русского профессора Ильи Ивановича Иванова по скрещиванию разных животных, писал, что одна дама, пожелавшая сохранить в тайне свое имя, сообщила ему довольно странную историю.

В 1952–1953 годах она встретила у друзей русского доктора, сбежавшего из сибирских лагерей и ожидавшего во Франции получения американского паспорта. Этот русский якобы рассказал, что был арестован за невыполнение распоряжения: требовалось произвести искусственное оплодотворение гориллы.

Русские якобы получили, таким образом, расу обезьянолюдей: они имеют рост в среднем 1,8 м, покрыты шерстью и соответствуют описанию известного экземпляра, вмороженного в лед гоминоида — человекообразной обезьяны.

Со слов русского беглеца эти обезьянолюди работают в соляных копях, обладая геркулесовой силой, и трудятся почти без отдыха. При этом растут быстрее, чем люди, поэтому рано становятся пригодными к работе. Единственный их недостаток — неспособность к воспроизводству. Но исследователи работают в этом направлении. Все это держится в большой тайне. Они никогда не выходят наружу, а чтобы избежать разоблачения, их отнимали у матерей сразу после рождения.

Делался вывод, что удержать этих типов долго под землей не удастся и они начнут плодиться, а может, уже начали — на воле.

В этом повествовании с душком антисоветской пропаганды проглядывалось предостережение — за «железным занавесом» творятся дикие явления. Советская Россия в скором времени может выставить целую армию из этих человекоподобных типов.

Вот до каких нелепых баек доходил Запад, чтобы унизить своих собратьев по разуму, почему-то, как и при нацизме, считающихся недочеловеками, готовыми в скором времени переродиться в обезьянолюдей.

Холодная война перечеркнула итоги Второй мировой войны, и США, Франция и Великобритания из союзников превратились в непримиримых врагов России. Им было все равно, кто властвует в ней: большевики, социалисты, либералы или демократы. Для них врагом всегда была Российская империя — царская или красная, раскинувшаяся на территории 1/6 части земного шара, что подтверждается современностью с новым витком холодной войны.

* * *

В Советском Союзе было наложено табу на разговоры о конкретных военных разведчиках и их агентуре за рубежом. Обычному исследователю лучше было не касаться этой щекотливой темы. Правда, издавались книги о нашей разведке, вышедшие за рубежом, почему-то только одним издательством — «Прогресс». Они давались или продавались исключительно избранным. Понятно, о ком идет речь.

Потом стали писать приближенные к руководителям ПГУ и ГРУ. Сами работники практически не писали. И только в последние годы об этих проблемах заговорили смелее.

В первую очередь хотелось отметить шеститомную серию «Очерков истории российской внешней разведки» (СВР) под редакцией академика Е.М. Примакова, «Энциклопедия секретных служб России», «Энциклопедия военной разведки России», «ГРУ. Уникальная энциклопедия», «Ликвидаторы КГБ», двухтомник «Империя ГРУ», созданные писателем и составителем, знатоком отечественных спецслужб А.И. Кол-пакиди и его сподвижниками.

В серии «Секретные материалы» вышли интересные книги Д.П. Прохорова «Сколько стоит продать Родину», И.А. Дамаскина «100 великих разведчиков», а также книга Н.Н. Непомнящего «Из секретных архивов разведок мира».

Обеспечивая государственную безопасность для плодотворной работы военных разведчиков, сотрудники военной контрразведки в 70-80-х годах вытащили не одну «занозу» из здорового в целом организма ГРУ.

Стараниями наследников Смерша — оперативными работниками центрального аппарата 3-го Главного управления КГБ СССР — в вышеупомянутые годы были обезврежены такие агенты ЦРУ США, как майор Филатов, подполковник Сметанин с супругой, старший лейтенант Иванов, полковник Васильев, служащий Чернов, генерал-майор Поляков, полковник Баранов и др. Именно разоблачение вышеперечисленной вражеской агентуры позволило военным разведчикам в дальнейшем более спокойно трудиться.

Кроме того, автору хотелось бы напомнить и о судьбах некоторых военных разведчиков и их агентуре, в работе с которой снят гриф секретности, и они, выйдя из тени оберегаемой тайны, обрели зримость.

Поэтому подходя к «главному предательству» в системе военной разведки, осуществленному бывшим генерал-майором Д.Ф. Поляковым, хочется показать степень опасности измены Родине в разведке через ее последствия.

Надо сразу заметить, что в оказании помощи при проведении многих операций против вышеупомянутых антигероев прямо или косвенно участвовали сотрудники военной контрразведки, других подразделений КГБ СССР и наши некоторые коллеги из военной разведки Генерального штаба

СССР во главе с начальником ГРУ генералом армии Петром Ивановичем Ивашутиным.

* * *

Разведка — особый мир.

О том, какова в ней роль женщины, большинство наших граждан судили по сериалу «17 мгновений весны» с его радисткой Кэт с очаровательной внешностью и в своем знаменитом берете. Но в действительности роль женщины в разведке чаще всего совершенно иная, и женские чары шли в дело значительно чаще, чем умение выстукивать точки и тире на радиопередатчике или корпеть над написанием тайнописных текстов между строк обыкновенных писем.

Об одной «медовой ловушке» в Лондонском тумане повествует книга Е. Иванова и Г. Соколова — «Голый шпион». Речь идет в завязке: офицер ГРУ Евгений Иванов — Кристина Киллер — военный министр Великобритании Джон Профьюмо.

Это история тайной операции, исполнителем которой стал офицер ГРУ Е.М. Иванов в знаменитом «скандале века» и загадочном «русском следе».

Автор настоящей книги был знаком с героем повествования, часто общался с ним как после его возвращения из Англии — при работе на Командном пункте ГРУ и в направлении, так и после увольнения, на гражданке. Говорили о многом, но больше всего о долбаном быте, российском менталитете и военной косточке, из которой и вырос Евгений. Запомнился он автору: высокий, плечистый, стремительный, с копной вьющихся поседевших волос моряк в форме капитана 1-го ранга и умеющий заговорить любого. Он обладал редким качеством — располагать к себе людей, но для разведчика оно не такое и редкое, скорее профессиональное.

Евгений Михайлович Иванов родился в 1926 году в Пскове. Его отец был командиром в Красной армии, а мать — дворянкой из рода Голенищевых-Кутузовых. Евгений Иванов, как и его отец, связал свою жизнь с армией. После окончания в 1953 году Военно-дипломатической академии был направлен для работы в Норвегию и за 5 лет успел завербовать двух норвежских офицеров ВМФ. Они передавали ему ценную информацию по НАТО. Но прославился он не этими норвежскими вербовками, а так называемым «скандалом Профьюмо» в Англии, разразившимся в 1963 году. Впрочем, и в Норвегии у него складывались забавные ситуации, о чем он не без юмора поведал в своей вышедшей в 1992 году в Лондоне книге «Шпион в голом виде».

Вот небольшой отрывок из нее:

«— Евгений Михайлович, а зачем вы ходите на курсы игры в бридж? Ну я понимаю, когда нужно выучить язык или освоить вождение автомобиля. А в карты-то вам зачем учиться играть, да еще на государственные деньги?

Я никогда не забуду этот напрямик поставленный мне полунаивный вопрос молоденького стажера в советском посольстве в Норвегии, которого мне было поручено опекать. Парнишка был явно озадачен тем, как я усердно заучивал правила игры в бридж, готовясь к практическим занятиям на курсах.

У бухгалтера посольства дотошный стажер узнал, сколько стоят эти занятия. Услышав сумму, превышающую его двухнедельный скромный оклад, стажер пришел в еще большее смятение. Юный Пинкертон усмотрел в этом моем расточительстве нечто вредительское, антигосударственное и хотел во что бы то ни стало вывести меня на чистую воду.

Тем бдительным и наивным по молодости лет пареньком был Володя Грушко, в середине 50-х гг. — стажер в советском посольстве в Норвегии, а три десятилетия спустя — первый заместитель председателя КГБ».

В начале 1960 года в Лондон руководство ГРУ направило нового военно-морского атташе капитана 1-го ранга К.Н. Сухоручкина. Помощниками у него стали И. Сакулькин и Е. Иванов, положительно зарекомендовавшие себя по работе соответственно в США и Норвегии. Они вместе под видом изучения страны, как туристы, приступили к визуальному сбору разведывательной информации.

Разведчики быстро установили местонахождение и состояние американских военных объектов в Лондондерри в Ирландии, а в Холли-Лох — в Шотландии, где провели наблюдение за строительством базы американских подводных лодок. Посетили они и английские военно-морские базы в Плимуте, Госпорте, Портсмуте, Портленде.

Как разведчики активная «двойка» занималась и установлением личных контактов. Больше в этом деле повезло Евгению Иванову. В Лондоне он познакомился с доктором Стивеном Уордом, пользовавшимся известным авторитетом в английских политических и общественных кругах. Он был не только хорошим врачом, но и неплохим живописцем. Хорошо разбирался в политике. Как врач и художник обладал широкими связями среди лондонского истеблишмента.

Через него Иванов вышел на лорда Астора и Джона Профьюмо — военного министра в правительстве Г. Макмиллана, и он (Профьюмо) даже рассматривался на пост премьер-министра. Однако у него, как темпераментного выходца из солнечной Италии, была одна слабость — женщины. Он их обожал, лелеял, заботился о них.

На одной из вечеринок министр познакомился с юной жрицей любви — 18-летней красавицей Кристиной Киллер. В лондонской резидентуре ГРУ знали, что она является любовницей доктора Уорда, так как он не раз появлялся с ней на представительских приемах в советском посольстве. Позднее военные разведчики установили и факт ее близких отношений с Профьюмо. Однажды один из отвергнутых ухажеров, наркоман, выходец из Америки, ночью открыл огонь из пистолета по окнам квартиры Киллер. Полиция задержала незадачливого влюбленного. В ходе разбирательства на поверхность всплыли имена Уорда, Профьюмо и, как ни странно, Иванова.

Во избежание скандала руководство ГРУ срочно приняло решение об отзыве Иванова в Москву. Но было уже поздно — стараниями журналистов заурядная любовная интрижка военного министра была раздута в шпионскую историю века — «скандал столетия» с «загадочным русским следом». В прессе сообщалось, что Киллер являлась любовницей не только Уорда и Профьюмо, но и Иванова и что последнему она рассказывала государственные секреты, которые узнавала в постели у военного министра, которого пресса окрестила «голым министром». Более того, в СМИ появились утверждения, что во время одного из любовных свиданий Иванов якобы просил Киллер выведать у Профьюмо информацию о намерениях Англии поставлять ядерное оружие ФРГ.

Расследованием дела Профьюмо занималась специальная парламентская комиссия во главе с лордом Деннингом. Завершила она работу выводом — скомпрометировавшая военного министра связь не нанесла ни малейшего ущерба национальным интересам и безопасности Великобритании.

Но Профьюмо пришлось все-таки уйти в отставку. Беда не обошла стороной и Уорда. Его обвинили в содержании борделя с девицами типа Киллер, которых он за определенную плату поставлял богатым клиентам. В июле 1963 года против него начался судебный процесс. Не вынеся развернувшейся травли, Уорд покончил жизнь самоубийством.

* * *

Для журналистов время — деньги и ткань, из которой кроится их жизнь. И вот уже эта история стала обрастать всякими «подробностями». Говорилось, что Иванов специально свел Профьюмо с Киллер для компрометации и последующей вербовки министра для сотрудничества с ГРУ. Но это была очередная глупость тех, кто слова оценивает деньгами.

25 июня 1963 года Евгений Михайлович Иванов в объяснительной записке на имя начальника ГРУ Петра Ивановича Ивашутина откровенно написал:

«…Знакомство с Уордом было установлено и поддерживалось до моего отъезда из Англии… с целью получения военно-политической информации и выхода на интересующих нас лиц.

Кроме того, он организовал ряд встреч с осведомленными лицами из МИДа, парламента, руководства консервативной партии и делового мира. С Киллер я познакомился на даче Уорда в присутствии П. Манна и ряда гостей. Однажды Уорд пригласил нас купаться в бассейн на территории поместья лорда Астора. Вскоре туда пришел Астор, президент Пакистана со своим верховным комиссаром в Лондоне и послом в Бонне, военный министр Профьюмо и еще три-четыре человека, среди которых была и Киллер. Обратили на себя внимание открытое ухаживание, возня в бассейне и фотографирование Профьюмо Киллер (жены Профьюмо там не было, что не соответствует его заявлению в парламенте).

Я наблюдал за всем со стороны и ждал возможности поговорить с Профьюмо, что удалось сделать после купания. На следующий день я доложил капитану 1-го ранга тов. Сухоручкину о беседе с Профьюмо…

Несколько позже я встретил Киллер у Уорда. Судя по ее туалету (что-то вроде ночной рубашки), они недавно встали с постели. До меня там уже был один партнер, и 5-10 минутами позже пришел политический корреспондент «Таймс» Линдсей. Мы играли в бридж. Киллер по просьбе Уорда приготовила нам кофе, а часам к десяти ушла.

Недели через две я опять встретил Киллер у Уорда, имея задание руководства организовать через него встречу с Кутом, Николсоном или кем-нибудь еще из числа осведомленных лиц для получения запрошенной Центром информации. Уорд предложил пойти в бар. В беседе он спросил, не организовать ли встречу с Ллойдом или Кутом за бриджем против меня с ним, перебрал еще несколько имен и добавил, что мог бы устроить встречу с Профьюмо, который находится сейчас у него дома с Киллер. Было десять часов. Я заметил себе это, но не стал ничего уточнять и продолжил прежнюю беседу. Не помню, в этот вечер или позже, Уорд высказал замечание, что у Профьюмо симпатичная жена, а он не прочь развлечься с другими.

На следующий день я доложил тов. Сухоручкину о перспективах организации нужных встреч и рассказал о Профьюмо — Киллер в следующей форме:

Мы могли бы шантажировать военного министра, нам точно известны любовница, место и время их встреч. На всякий случай подготовить бы мой отъезд и явиться к Профьюмо с предложением дать те или иные данные, пригрозив еще наличием фотографий.

Кроме того, я высказал мнение, что, может быть, следует сообщить о похождениях Профьюмо КГБ, который, возможно, собирает подобные данные на руководящих лиц…

Позже я встречал Киллер несколько раз в компании Уорда в его доме и на даче… В тех случаях, когда я присутствовал в одной с ней компании, бесед между нами не было. Обмен фразами, общие замечания, и не более. Был случай на даче, когда у нас с Уордом зашел разговор на военную тему. К нам подошла Киллер и, услышав беседу, заявила: «Я могу спросить об этом Профьюмо, хотите?»

Долю секунды я подумал, что иметь около него толковую женщину-агента было бы недурно. По отношению к Киллер у меня никогда такой мысли не возникало. Личного общения у меня с ней не было. Я даже не знал, в какой части города она живет. Угощений, выходов в рестораны или клубы в ее присутствии не было.

Обстановка в доме Уорда и на его даче в моем присутствии была достаточно здоровой. Там бывали молодые и пожилые пары. Одни из частых посетителей даже позже поженились. Даже такие, как Киллер, вели себя пристойно. Может быть, так подобает любовницам их класса. Этого же мнения придерживается и моя жена, посещавшая дачу и встречавшая Уорда и его знакомых в городе. На ночь у Уорда я никогда ни с женой, ни без нее не оставался».

* * *

Что же в остатке?

В итоге от очередного «скандала века» остался только тот факт, что любовными похождениями министра-консер-ватора воспользовались определенные политические круги Англии.

Для высокого профессионала, прекрасно знавшего английский язык с несколькими его диалектами, настоящего патриота Советской России Евгения Михайловича он обернулся полным крушением карьеры. После возвращения в СССР он стал «невыездным». В 1981 году вышел в отставку и до 1989 года работал в АП «Новости», после чего ушел на пенсию. Умер в 1994 году.

Намного больше его пережил Профьюмо. Новостные ленты Лондона в марте 2006 года напомнили, что в ночь на 10 марта в Великобритании в возрасте 91 года от сердечного приступа скончался Джон Профьюмо — бывший военный министр королевства и главный герой печально известного «дела века».

По-человечески было жалко смелого и профессионально подготовленного военного разведчика Евгения Михайловича Иванова. Вот уж действительно — два величайших тирана на земле: случай и время!

Что касается судеб наших героев.

Юная соблазнительница военного министра Джона Профьюмо и знакомая капитана 1-го ранга Евгения Иванова 58-летняя госпожа Кристина Киллер приезжала в Москву и встречалась с «большим русским медведем». Так она неоднократно называла Иванова в своих мемуарах, хотя откровенничать с газетчиками не любила и тем более давать интервью.

И все же в одном из интервью корреспонденту «КП» Михаилу Озерову призналась, что в 1993 году она оказалась в Москве. Встречалась с Ивановым на Красной площади. Расцеловались. Он в свои 67 лет потолстел. Как выяснила Кристина, жена Евгения после скандала ушла от него. Больше он никогда не женился. Разведчик оставался несчастным одиноким человеком, жившим в квартире, которую постыдился показывать англичанке.

Когда она спросила его почему, он ответил:

— Я слишком беден…

«Мир, ради которого он шпионил, — написал Озеров, — канул в Лету, как и сам этот красивый советский агент в форме военно-морского офицера…»

Конечно же, тут журналист допустил неточность — он не был агентом, он являлся военным разведчиком Великой страны!

* * *

Военная разведка СССР на протяжении всей своей недолгой истории большое внимание уделяла Франции. В мае 1945 года после безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии окончилась Вторая мировая война в Европе. Если среди рядовых солдат и офицеров стран-победительниц преобладали чувства доверия и благодарности друг к другу, то руководители государств «Большой тройки» — США, Франции и Великобритании — подобных чувств не испытывали. Более того, спецслужбы этих стран по их науськиванию стали постепенно, с каждым месяцем и годом, прессинговать наши Вооруженные силы, стоящие гарнизонами в Европе.

Нашим разведкам: политической (ПГУ КГБ СССР) и военной (ГРУ ГШ ВС СССР) пришлось отвечать «взаимностью». Активность ГРУ особенно возросла с началом холодной войны. Об одной операции и пойдет речь в этом повествовании.

В поле зрения наших военных разведчиков попался гражданин Франции некий Дмитрий Волохов, родившийся в семье русских эмигрантов. Это был образованный молодой человек, закончивший парижскую Школу восточных языков и французский Институт ядерных исследований (ИЯИ). Широкий общекультурный кругозор, знание языков и докторская степень привлекли внимание наших оперативников. Докторскую диссертацию он защитил в ИЯИ.

После призыва в армию его направили в инженерный полк. Так как он знал русский язык, его привлекли к написанию обзора статей в советской прессе, посвященных выполнению пятилетних планов. Именно с этой целью командование направило его в Париж, где он обратился за помощью в подыскании необходимых материалов в советское информационное бюро при посольстве СССР во Франции.

Руководил этим своеобразным пресс-бюро А. Стриганов — сотрудник парижской резидентуры советской военной разведки. Для него эта должность была своеобразной «крышей». После на первый взгляд ненавязчивых вопросов сотрудник ГРУ уже мог записать в свой информационный кондуит такие ответы на вопросы: о цели визита Волохова, его происхождении, семейном положении, родственниках, местах учебы и службы и многом другом. Затем Стриганов предложил французу поработать переводчиком.

— А если я вам предложу дополнительный заработок? Работа для вас не обременительная, — улыбнулся советский дипломат.

— Какая?

— Переводчик с французского языка на русский.

— А что за материалы?

— Пресса — статьи из газет и журналов, — успокоил его Стриганов.

— Согласен, но так, чтобы без всякой рекламности, — утвердительно закивал Дмитрий.

Недавно женившись, Волохов с радостью принял это предложение, и продолжительное время выполнял для Стриганова переводы, получая за это приличные гонорары. Он справедливо считал, разделяя взгляд на них со своим земляком Оноре де Бальзаком, что деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться. Он верил, что именно русские корни принесли ему счастье подработок, что для семейного бюджета что-то стоит.

«Что ж, «прикорм» проходит нормально, — рассуждал Стриганов, — он не догадывается, что они его усыпляют. Он верит, что зарабатывает честно своим трудом. Это же не бешеные деньги, которые не кусают, а душат. Посмотрим, что будет дальше».

А дальше? — Дальше Волохова перевели из инженерных частей в лабораторию радиационных измерений, что подтолкнуло Стриганова ускорить его вербовку, потому что процесс изучения и так уже затянулся. Хотелось отметиться галочкой перед резидентом и Центром — приобрел агента!

Однако, как только военный разведчик стал ему задавать вопросы о его новой службе, тот испугался и немедленно прервал все контакты с ним…

* * *

В 1960 году Волохов демобилизовался из армии и устроился на работу инженером-атомщиком в фирму, занимающуюся строительством завода по разделению изотопов в Пьерллате. Сотрудникам ГРУ жалко было терять такого кандидата, и они снова вышли на его след.

Играя на религиозных и земляческих чувствах, другому сотруднику военной разведки Поройнякову удалось все же привлечь Волохова к негласному сотрудничеству. Результат был ошеломляющим. Только за четыре года работы в строительной фирме он передал советскому разведчику большое количество совершенно секретных документов, в том числе полный план завода в Пьерллате и так называемый предварительный проект «60».

Он позволил советским специалистам-ядерщикам определить еще до установки оборудования количество обогащенного урана, которое предполагалось получать на заводе, а значит, и количество атомных бомб, которыми могли бы располагать французы.

Кроме того, с помощью полученного от своего оперативника специального фотоаппарата «Контакс Д» Дмитрий переснимал технические карточки из библиотеки Скале и Комиссариата по ядерной энергии. Полученные материалы он передавал сотрудникам ГРУ при помощи тайников, расположенных в разных местах Парижа и его пригородах. В таком режиме он работал на ГРУ 12 лет.

Но случилось то, что случилось…

В одной из бесед со своим оператором — помощником военного атташе посольства СССР во Франции, полковником ГРУ Юрием Рылевым Дмитрий Волохов признался, что его тесть Жан П. работает во французском посольстве в Белграде шифровальщиком. У разведчика созрел авантюрный план: а не попытаться ли завербовать француза-секретоносителя?

Он просит написать своего агента рекомендательное письмо родственнику, что Дмитрий и сделал, не предвидя тех тяжелых последствий, к каким привела эта грубейшая ошибка Рылеева.

30 августа 1971 года Юрий Рылев появляется у дома Жана П. После передачи ему рекомендательного письма от зятя — Дмитрия Волохова, который просил принять своего друга, француз доверчиво впустил его в дом. После нескольких банальных фраз о кончающемся лете Рылев неожиданно приступил к делу.

— Я приехал в Белград не как турист, меня больше интересуют коды, использующиеся посольством Франции с МИДом, — заговорщески проговорил советский офицер.

Наступила небольшая пауза.

— Ах ты, гнида, ты считаешь, что меня можно купить? Вон отсюда, вон из моего дома! — орал в ярости хозяин.

Несолоно хлебавши Рылеев возвратился в Париж, молясь всем святым, чтобы дело на этом закончилось.

На следующий день Жан проинформировал МИД своей страны. Провокация ему показалась столь чудовищной, что он подумал об очередной его проверке на безопасность. Поэтому он рассказал все, в том числе и о рекомендательном письме своего зятя. Служба безопасности МИДа сразу же поставила в известность контрразведку страны. 8 сентября 1971 года 39-летнего инженера-атомщика Дмитрия Волохова задерживают.

3 мая 1973 года Суд государственной безопасности Франции вынес вердикт. За измену родине в форме шпионажа на СССР подсудимого приговорили к 10 годам лишения свободы.

Спешка и глупость офицера-разведчика привела к таким трагическим последствиям. Подвели агента его русские корни.

Вот уж — нарочно не придумаешь!

* * *

Великобритания и ее доминионы были одними из главных объектов внимания ГРУ в начале шестидесятых. Наиболее ценным агентурным приобретением советской военной разведки можно считать коммадора — капитана 1-го ранга ВМФ ЮАР Дитера Герхарда. Он родился в 1936 году в семье небогатого немецкого архитектора, эмигрировавшего из Германии в ЮАР в годы Великой депрессии. Но, несмотря на эмиграцию, отец не скрывал своих профашистских симпатий.

Органы безопасности следили за людьми такой политической ориентации. Как только началась война, а ЮАР выступила на стороне антигитлеровской коалиции, его интернировали.

Его сын Дитер, самолюбивый и тщеславный юноша, в пику на демарш местных властей против родителя выразил свой протест своеобразным образом: взял и украл автомобиль. Полиция сразу же завела на него уголовное дело. Но отец через свои связи сумел добиться, чтобы чадо не попало в тюрьму, а было призвано на военную службу. Дитер попал в престижный род войск — военно-морские силы страны.

Личная жизнь у него сложилась тоже удачно. Он женился на богатой англичанке Джанет Коггин, получив в качестве свадебного подарка 5 тысяч фунтов и три легковые автомашины марки «роллс-ройс» в полное распоряжение.

Но внутренне он не мог забыть унижений молодости, когда его как сына эмигранта не приняли в сословное общество. Как говорил Дрюон, когда проходит время любовных утех, только удовлетворенное тщеславие способно дать человеку радость или по крайней мере развлечь его. Просто безбедное существование не удовлетворяло его самолюбие.

Расовые предрассудки постоянно впрыскивали адреналин в кровь. И вот возникло желание «показать этим бурам, на что он способен». А затем ненависть к системе апартеида подтолкнула Герхарда установить связь с советской разведкой, лишь бы хоть как-то насолить южноафриканцам.

Свой первый шаг в этом направлении он сделал в 1962 году. Находясь в командировке в Лондоне, он явился в советское посольство и попросил связать его с военным атташе…

Именно с этого времени в списках ГРУ появился новый агент под псевдонимом «Феликс». Вербовка считалась удачной, так как Герхард был не только молодым перспективным флотским офицером ВМФ, но и вращался в самых высоких военных и правительственных кругах ЮАР. Так, среди его друзей числились будущий премьер-министр Питер Бота и командующий ВМФ Бирманн. Поэтому профессиональной подготовке своего негласного помощника в ГРУ уделяли самое серьезное внимание. За все время работы на советскую военную разведку он пять раз приезжал в Москву, где проходил курсы переподготовки, а связь с ним, как с ценным агентом, поддерживалась только путем непосредственных контактов в нейтральных странах.

Диапазон собираемой им информации был достаточно широк и глубок. Агентурные материалы касались объектов НАТО, планирования учений и перевооружения блока, британских морских вооружений, включая ракетные. Он собрал все тактико-технические характеристики французской ракетной системы «Экзосет» и многое другое.

Но неожиданно в семейной жизни Герхарда произошел крутой поворот. Во время рождественских каникул 1968 года Дитер познакомился в Швейцарии с 27-летней Рут Йор, работавшей секретаршей известного швейцарского адвоката.

* * *

Как говорится, змея меняет кожу, природа — вид, мужчина — убеждения и любовниц, женщины — туалеты и любовников, но каждый в конце концов остается самим собой.

Через год она стала его второй женой, а еще через год он… признался:

— Рут, я давно хотел тебе сказать, что у меня есть вторая работа.

— Какая? — естественно, поинтересовалась супруга.

— Я помогаю советской разведке. Работаю на нее.

— ???

— Что ты на это скажешь?

— Что я могу сказать, — нравится такая работа, продолжай, а я-то при чем?

Итак, Рут восприняла его признание совершенно спокойно и не стала задаваться вопросами о правильности его выбора. Но со временем она стала выполнять роль связной, передавая собранные мужем материалы его руководителю из числа сотрудников советского посольства в Швейцарии. Она часто ездила на родину навестить мать, поэтому все было естественно и объяснимо. Как и Герхард, Рут Йор дважды приезжала в советскую столицу, где специалисты ГРУ обучали ее необходимым навыкам приема и дешифровки сообщений из Центра. Она тоже была завербована и проходила в ГРУ под кличкой «Лиина».

Шло время — ценность «Феликса» для ГРУ чрезвычайно возросла после того, как Дитер Герхард получил звание коммадора и был назначен заместителем начальника военно-морской базы Саймонстаун по материально-техническому обеспечению. У него в подчинении теперь находилось около трех тысяч человек — рядовых матросов, офицеров и вольнонаемных. Он также по нарезанным ему служебным обязанностям отвечал за строительство и боеспособность всего военно-морского флота ЮАР.

Благодаря этой высокой должности «Феликс» получил неограниченный доступ ко всем секретам этой самой большой базы электронного слежения в Южном полушарии. Расположенная на стыке пригородов Кейптауна, Констанции и Муизенберга, она была оснащена самым современным западным оборудованием, в основном американским и японским. Аппаратура электронного слежения позволяла наблюдать за кораблями и самолетами во всей Южной Атлантике, улавливать и расшифровывать сигналы с советских кораблей, находящихся в районе Владивостока.

«Феликс» и «Лиина», — как рассказал Петр Иванович Ивашутил накануне своего 90-летия писателю Владимиру Лота, — скорее всего, никогда бы не попали в поле зрения контрразведки. Связь с «Лииной» поддерживал разведчик-нелегал ГРУ полковник Виталий Васильевич Шлыков. Опытный разведчик, он хорошо знал свое дело. Но разведка — это балансирование на острие ножа. Неудача может произойти в любое время.

Но в разведке самое опасное оружие — предательство. Предательство, может, кому и нравится, предатели же ненавистны всем. Здесь это оружие тоже сработало. Так случилось и с Дитером Герхардом. Американская контрразведка установила, что он является советским агентом.

Сначала в январе 1983 года арестовали Герхарда, а затем и его жену Рут — «Лиину» — по обвинению в шпионаже в пользу СССР.

В ГРУ такого провала не ожидали.

Обстановка еще более обострилась и усугубилась, когда стало известно, что в Швейцарии арестован разведчик-нелегал полковник Виталий Шлыков. ГРУ предприняло меры, чтобы добиться освобождения своего офицера. Тем не менее около двадцати месяцев Шлыкову пришлось провести в швейцарской тюрьме. После освобождения он вылетел в Прагу, где его встретили коллеги по специальной службе.

Шлыков прибыл в Москву. В центральном аппарате ГРУ к нему отнеслись доброжелательно. Его никто ни в чем не обвинял. Все, кто был в курсе дела, понимали, что провал произошел не по его вине. Однажды Виталия Васильевича Шлыкова пригласили в кабинет начальника ГРУ. Генерал армии Ивашутин вручил разведчику заслуженный им орден, поблагодарил за многолетнюю и успешную работу в Главном управлении. Предложил новую должность…

Причиной их провала стало предательство высокопоставленного сотрудника управления научно-технической разведки ПГУ КГБ В. Ветрова, который по своему служебному положению имел доступ к информации, получаемой от агента ГРУ «Феликса».

Суд над Герхардом и его женой состоялся в августе 1983 года и продолжался четыре с половиной месяца. 31 декабря 1983 года был вынесен приговор — Дитера Герхарда приговорили к пожизненному тюремному заключению, а Рут Герхард — к 10 годам.

Как поведал автор нескольких статей Борис Пиляцкин — «Феликс и Лиина» в газете «Известия» за 18, 20, 21 и 22 января 1992 года, в 1990 году Рут Герхард досрочно освободили. Она поселилась у матери в Швейцарии. За Герхарда неожиданно похлопотал Борис Ельцин, после прочтения вышеупомянутых статей. Он обратился к де Клерку с просьбой о досрочном его освобождении. 27 августа 1992 года Дитер Герхард вышел на свободу.

Так была провалена ценная агентурная пара ГРУ совсем не по вине военных разведчиков.

* * *

Известным агентом ГРУ в семидесятые годы был швед Стиг Берглинг. Родился он в 1937 году и по характеру был авантюристом и безрассудным искателем приключений. Сначала он служил начальником криминальной полиции, потом с 1968 по 1979 год — офицером ООН на Ближнем Востоке, а затем, несмотря на возражения со стороны коллег, его приняли на службу в шведскую полицию безопасности — СЕПО. На этой должности он выполнял функции офицера связи со штабом обороны.

В 1976 году, когда Берглинг еще находился на Ближнем Востоке, его завербовали сотрудники советской военной разведки. Вербовку провели с учетом его определенных черт характера, граничащих с безрассудством: тщеславием, постоянно испытываемой жажды приключений и любви к шикарной жизни. Как говорится, можно человека излечить от безрассудства, но нельзя исправить кривой ум. Именно он толкает человека туда, где глупость — образец, там разум — безумие.

С тех пор как Стиг почувствовал, что у него появятся большие деньги и можно будет наслаждаться жизнью, он начал охотно делиться с советскими товарищами информацией. А ему было что рассказать, поскольку и в СЕПО, и в штабе обороны Берглинг имел доступ к совершенно секретным, особой важности документам.

Например, в 1977 году он сообщил, что советский военный атташе Г. Федосов собирается попросить на Западе политическое убежище. В результате Федосова отозвали в Москву, но наказания, как ни странно, он не понес. Вероятно, руководство ГРУ посчитало, что Берглинг несколько преувеличивает, желая обезопасить себя лично от возможного провала.

Но с Берглингом судьба обошлась так же, как он поступил с Федосовым. Как говорится в народе — ябедника на том свете за язык вешают, или делай не ложью — все выйдет по божью. Не вышло по-божьи — шведского агента ГРУ выдал сотрудник ПГУ КГБ О. Гордиевский, ставший предателем и бежавший в Англию. В 1977 году Гордиевскому стало известно, что ГРУ удалось завербовать агента в СЕПО, о чем он незамедлительно поставил в известность своих хозяев из СИС.

Англичане немедленно проинформировали об этом Государственное управление полиции Швеции, и его начальник К. Персон сразу же вылетел в Лондон, чтобы лично допросить советского информатора. Гордиевский рассказал Персону все, что знал по поводу этой вербовки. В результате шведская контрразведка вышла на Берглинга и взяла его в активную оперативную разработку. И уже в марте 1979 года, когда были собраны все необходимые доказательства его причастности к агентуре советской разведки, Берглинга арестовали.

В декабре 1979 года состоялся суд, признавший его виновным в работе на СССР и по статье о шпионаже приговорил его к пожизненному тюремному заключению.

Как государственного преступника первоначально его держали в строгой изоляции от других заключенных. За примерное поведение и строгое выполнение обязанностей заключенного со временем его режим пребывания в тюрьме был ослаблен.

Ему даже разрешили заключить брак со шведской гражданкой Элизабет Сандберг и взять ее фамилию и новое имя — Эжен. Дважды — в 1985 и 1987 годах — Берглинг подавал прошения о помиловании, но всякий раз они отклонялись под давлением СЕПО.

По всей вероятности, именно тогда у него созрел дерзкий план побега. Он посчитал эту идею осуществимой и философски подкрепил себя размышлением, что идея — единственный поток мыслей, который движет человеком и миром.

Почему бы с не воспользоваться этим потоком?!

* * *

В ночь на 6 октября 1987 года во время встречи с Элизабет в ее загородном доме в местечке Ринкебю под Стокгольмом Берглинг обманул охрану и вместе с женой бежал. На двух автомобилях они прибыли в порт Грисслеханн, а оттуда на пароме отправились в Финляндию, в Турку, где вступили в контакт с сотрудниками ГРУ, работавшими под «крышей» советского генерального консульства. Беглецов немедленно переправили в посольство СССР в Хельсинки. Там они находились до 10 октября, пока шла подготовка к их нелегальной переброске в Москву. Через советско-финскую границу их перевезли в район Выборга, причем сам Берглинг ехал в багажнике автомобиля. И опять появилась мистика — Гор-диевского англичане также вывезли из СССР в багажнике автомобиля.

А в это время в Швеции местные контрразведка и полиция стояли, как говорится, на ушах. Розыск был объявлен по всем странам Скандинавии. Арендованный Элизабет автомобиль был вскоре обнаружен в окрестностях финской столицы.

В Москве Берглинг прошел подготовку для выполнения новых заданий для военной разведки. В качестве тренировки он совершил поездку в Венгрию. Посетил ее столицу — Будапешт, откуда вернулся в 1989 году.

В 1990 году он и его жена с паспортами на имя английских поданных Рональда Чарльза Абая и Сильвии Тин Абай были переброшены в Ливан, где выполняли задание ГРУ.

Однако неожиданно для всех в августе 1994 года Берглинг добровольно вернулся в Швецию и был вновь помещен в камеру тюрьмы «Халл» для отбывания пожизненного заключения. Причины, толкнувшие его на этот шаг, до сих пор не известны. Его жена Элизабет тоже вернулась вместе с ним. В отношении нее сразу после побега начали предварительное следствие за содействие побегу. За это ей грозило наказание в виде двух лет лишения свободы. Но срок давности такого состава преступления в Швеции — 5 лет, и поэтому дело против Элизабет Сандберг прекратили 1 октября 1992 года. Впрочем, в это время она уже была тяжело больна и в 1994 году умерла от рака.

Оказавшись в тюрьме, Берглинг снова начал подавать прошения о помиловании, мотивируя их, в частности, тем, что государства, в пользу которого он шпионил, уже нет на картах мира. Кроме того, у него начала развиваться болезнь Паркинсона. А летом 1996 года его сосед по госпитальной камере молодой 22-летний заключенный нанес ему два удара в голову острым концом вилки. В связи с этим в июле 1996 года правительство Швеции решило заменить Берглингу пожизненное заключение 23 годами тюрьмы.

В декабре 1996 года Совет по освобождению уголовных заключенных принял решение о досрочном освобождении Берглинга, которое состоялось 17 июля 1997 года.

* * *

Как известно, вчерашние союзники по антигитлеровской коалиции сразу же после победы во Второй мировой войне объявили теперь Советскому Союзу холодную войну. Цель — политически дискредитировать страну, втянуть ее в гонку вооружений, ставя путем всяких эмбарго на приобретение новых технологий с дальним прицелом ликвидации любыми путями государства как такового.

Одним из иностранцев, заинтересовавших советских военных разведчиков, был Манфред Раммингер — житель ФРГ. Этот немец родился в 1930 году в аристократической семье. Получив архитектурное образование, он работал на руководящих и ответственных должностях в крупных строительных компаниях.

В 1960 году, используя скопившийся капитал и обширные связи в деловых кругах западноевропейских стран, он основал собственную инженерно-строительную фирму «Манфред Раммингер и Ко». Но в середине шестидесятых у его фирмы резко сократилось число заказов. Но Реммингер считал, что уныние, хандра, меланхолия — это нравственная смерть. Больше того, такое состояние — это грех для нормального человека, это все равно что выпустить вожжи от лошади, которая несет тебя под гору, а ты еще хлещешь ее кнутом. Он хотел держать вожжи своего дела. Кроме того, была и ментальная причина — Раммингер, отпрыск древнего аристократического рода, привыкший жить на широкую ногу, решил поправить свои дела, предложив неофициальные услуги советским внешнеторговым организациям.

В конце августа он вызвал к себе в кабинет подчиненного, одного из инженеров фирмы Йозефа Линовски, которому доверял.

— Йозеф, ты знаешь наше положение, надо искать выход из тупика, — с горящими азартом глазами проговорил шеф. — Советы сегодня на голодном пайке, что если мы обратимся к ним?

— Что ж, это выход! — услужливо заметил Линовски.

— Да, но выходить на них здесь опасно. Ты ведь сам знаешь, какие глаза наблюдают за советскими представительствами у нас в Германии.

— Конечно, надо искать контакты на стороне. Подальше от этих всевидящих глаз, — осклабился Йозеф.

— Правильно рассуждаешь. Вот и бери ноги в руки…

— ???

— Сейчас поймешь: надо смотаться в Рим и переговорить с советскими специалистами. О чем, я думаю, ты в курсе дела.

26 августа 1966 года Йозеф Линовски был уже в Италии. Он тут же посетил советское посольство в Риме. Принимавший его сотрудник ГРУ, работавший под дипломатической «крышей», заявил, что фирма Реммингера, обладая обширными и прочными связями в деловых кругах западных стран, может гарантировать поставку в СССР образцов любых промышленных изделий и новейших технологий, включая и те, что подпадают под запрет КОКОМ.

На что Линовски получил ответ, что посольство такими делами не занимается, но его предложения будут направлены в Москву.

В Центре, получив из Рима сообщение о Реммингере, немедленно организовали установочные и проверочные мероприятия. В результате было решено установить с Ремминге-ром личный контакт, пригласив его для этой цели в Москву. В римскую резидентуру ГРУ, как писал А. Жемчугов в очерке «Ракетоносец» — «Совершенно секретно» в № 11 — 1998 год, отправили телеграмму, где, в частности, говорилось:

«Ряд внешнеторговых объединений МВТ (Министерства внешней торговли. — Авт.)… хотели бы в спокойной обстановке обсудить с владельцем фирмы все детали по практической реализации предложений…

Исходя из этого, руководство МВТ приглашает Манфреда Раммингера в Москву на деловые переговоры. В качестве легального предлога… может быть использован Международный аукцион породистых верховых лошадей, проведение которого запланировано на 1–3 апреля с.г. Помните, что… Линовски не должен получить ни малейшего намека на то, что имеет дело с представителями советской разведки».

Реммингер в конце марта прилетел в Москву, где с ним встретились сотрудники ГРУ. А после того как он предложил доставить в Москву американскую ракету, стоявшую на вооружении в бундесвере, было решено проверить его в деле. Как говорится — доверяй, но проверяй!

Реммингер вернулся в ФРГ, а через некоторое время от него пришло сообщение, что он собирается приобрести новейшую сверхсекретную американскую ракету «Сайдуиндер». На приглашение приехать в Москву для «консультации со специалистами» он не ответил, а 11 ноября прилетел в Москву, имея в багаже два ящика, где находилась… разобранная ракета. Удивило то, как ему без таможенного досмотра удалось погрузить эти ящики на самолет.

Как оказалось, ракету он и Линовски при помощи летчика ВВС ФРГ Вольфа-Дитриха Кноппе просто украли со склада военно-воздушной базы в Нейбурге. Для того чтобы иметь представление о том, как произошла эта кража, есть смысл прочитать отчет Раммингера, отрывок из которого приводится ниже:

«Поздно вечером 23 октября в густом тумане подкатили гидравлический подъемник почти вплотную к забору аэродрома. С его помощью я перенес на территорию аэродрома Линовски и Кноппе, потом переправил тележку на резиновом ходу. Ну а там Линовски пустил в ход свои инструменты. Проделав дыру в заборе, они проникли в запретную зону. Кноппе сумел отключить систему сигнализации, Линовски открыл дверь склада. Вынесли ракету на руках за пределы зоны и вернулись, чтобы закрыть двери склада и включить сигнализацию. Потом, погрузив ракету на тележку, подкатили ее к забору, за которым я дожидался их. В два приема — сначала тележка с ракетой, за ней Кноппе с Линовски — все было сделано. Кноппе и Линовски отогнали подъемник с тележкой на пустующую строительную площадку, примерно в километре от аэродрома. Там погрузили ракету в заранее арендованный грузовик. Кноппе отправился в свое офицерское общежитие. Линовски на грузовике, я на своей машине взяли курс на Крефельд».

* * *

«Авантюризм и хитрость − образ мыслей очень ограниченных людей, − говорил Кант, − и очень отличаются от ума, на который по внешности походят».

В Москве Реммингера похвалили и в то же время попытались убедить в необходимости отказаться от подобной самоуверенности, граничащей с авантюризмом. Сотрудник ГРУ ему сказал, что можно быть хитрее другого, но нельзя быть хитрее всех. С критикой в свой адрес он согласился и, получив вознаграждение − 92 тысячи марок и 8500 долларов, вернулся в ФРГ. Но следовать советам кураторов из ГРУ о том, что жадность и неосмотрительность − корень всех зол, − он явно не собирался.

В марте 1968 года Реммингер прислал в Москву подробное техническое описание новейшей модели аэронавигационной платформы, разработанной западногерманской фирмой «Флюггерстверк» и американской «Телдикс». А 8 мая в газете «Дер Тагесшпигель» появилась сенсационная статья под заголовком − «Украденные приборы», в которой говорилось:

«Спустя несколько часов после официального окончания Седьмой немецкой аэронавигационной выставки в Ганновере-Лангенхагене неизвестные воры похитили из выставочного зала два навигационных прибора новейшей конструкции стоимостью 60 тысяч марок… инерционную платформу «ТНП-601» размером в пишущую машинку и приводной индикатор с комплектующими деталями».

В Москву Раммингер прилетел 13 июля, привезя в личном багаже похищенную платформу. Ему вновь порекомендовали не пускаться в авантюры, выплатили вознаграждение и договорились о встрече в сентябре 1968 года. Однако встреча не состоялась, так как Раммингера, Линовски и Кноппе арестовали по подозрению в краже ракеты «Сайдуиндер».

Суд, состоявшийся в сентябре 1970 года, признал обвиняемых виновными в государственной измене, шпионаже и краже и приговорил Реммингера и Линовски к четырем годам, а Кноппе — к трем годам и трем месяцам тюремного заключения.

Выйдя на свободу, Реммингер в августе 1976 года вновь попытался установить контакты с ГРУ, предложив достать 10 блоков памяти бортового компьютера истребителя «МРСА», но ему ответили, что советская сторона может иметь с ним лишь официальные отношения. Он вынужден был согласиться и высказал пожелание продолжить официальное коммерческое сотрудничество.

Однако в июне 1977 года он был убит неизвестными в бельгийском городе Антверпене. Следствие пришло к выводу, что он приобщился к наркобизнесу и пал жертвой наркомафии.

Понятно, что люди, считающие деньги способными все сделать, сами способны все сделать за деньги. Корыстолюбие отнимает у людей самые заветные чувства — любовь к отечеству, любовь к семье, любовь к добродетели и чистоте.

Но в любой разведке и такие типы используются — такова жизнь за шторой открытого бытия…

* * *

В 1962 году военный атташе при посольстве СССР в Швейцарии полковник В.К. Денисенко отметился довольно ценным оперативным приобретением. Он завербовал. командующего войсками ПВО бригадного генерала швейцарской армии Жана-Луи Жанмера, который числился в ГРУ под псевдонимом «Мур». Он длительное время передавал ценную информацию, относящуюся к оборонной политике

Швейцарии, планам проведения мобилизационных мероприятий, системе раннего оповещения ПВО под кодовым названием «Флорида».

О переданных советской военной разведке секретных сведениях по системе ПВО узнали американцы из-за предательства бывшего сотрудника ГРУ — агента американской разведки Николая Чернова.

Работая в фотолаборатории ГРУ, он педантично переснимал все попадающие к нему документы, на которых значились выходные данные и номера. Используя эти сведения, контрразведка могла просто вычислить передававшего их агента. Результаты многолетней работы Чернова попали к его новым хозяевам в 1972 году, и таким образом американцы узнали о существовании советского агента в Швейцарии, передающего Москве данные о «Флориде».

Разразился скандал — на одном из заседаний комитета по международной торговле и коммерции США предложили квалифицировать Швейцарию как страну Восточного блока и прекратить ей передачу новейших технологий. Получив эту политическую пощечину, швейцарская контрразведка тут же начала активный поиск советского «крота», внедрившегося в вооруженные силы.

В 1975 году бригадный генерал Жанмер был арестован. В ходе проведения обыска в сейфе генерала нашли дорогие подарки, врученные ему советским офицером: золотой браслет для жены Мари-Луиз, запонки из золота, а также другие доказательства его работы на советскую военную разведку.

Следствие по этому делу велось почти два года. Наконец военный трибунал в Лозанне в 1977 году вынес вердикт — Жан-Луи Жанмер виновен в выдаче государственной тайны и приговорил его к 18 годам тюремного заключения.

Эти рассекреченные примеры работы агентуры и работы с агентурой военных разведчиков автор привел не случайно. Он показал их «неприлизанными», чтобы читатель видел всю сложность и динамичность обстановки, в которой варились военные разведчики и контрразведчики на невидимом фронте борьбы с противником.

Именно с противником — жестким и жестоким, а не партнерами, какими хочется видеть их некоторым чиновникам, вросшим в современный русский капитализм на поле братания с бизнесом.

* * *

Ценным агентом ГРУ во Франции был некий сотрудник военного министерства, предложивший в марте 1961 года свои услуги советской военной разведке. По своей инициативе он посетил советское посольство в Париже и представился секретарю военного атташе В.Г Ильину генералом французской армии.

— Что вы предлагаете? — поинтересовался сразу же Вадим Георгиевич.

— Секретные документы…

— Характер их?

— О ядерной войне с вами!

— ???

И вдруг он развернул документ. В нем говорилось, что в случае начала войны Франция нанесет по шестидесяти городам СССР массированный ядерный удар. Кроме того, в документе перечислялись меры по организации устойчивой связи с ядерными объектами на случай боевых действий.

Ильин доложил об этой встрече резиденту ГРУ И.Н. Че-редееву. Тот заосторожничал и высказал опасение, что передача может быть элементарной провокацией.

— Иван Николаевич, а если это правда? Представляете последствия, — заявил довольно смело подчиненный. — Я считаю, надо продолжить контакты с ним.

— Ну тогда занимайся. Но смотри не попадись как кур в ощип, — еще раз предупредил начальник. — Осторожность и еще раз осторожность.

Подчиненный оказался прав.

Француза завербовали. В течение года агент передал Ильину большое количество секретных документов, в том числе по оперативным планам НАТО в период берлинского кризиса. О ценности передаваемой французом информации говорит тот факт, что Ильину передали из Москвы «привет от Ивана Александровича — начальника ГРУ Серова, что являлось особого рода благодарностью, а по возвращении в СССР наградили именными часами.

Но самое главное, от агента в августе 1961 года поступили сведения о предателе в ГРУ, а в конце сентября, во время очередной встречи с Ильиным, он назвал его имя — Олег Пеньковский.

Эту информацию Ильин немедленно сообщил Чередееву, но тот посчитал ее недостоверной и приказал не упоминать о ней в отчете. Однако, когда агент Ильина узнал от него, что Пеньковский находится в Париже, то отказался от продолжения сотрудничества.

И после отъезда Ильина весной 1962 года в СССР все попытки восстановить с ним контакты закончились ничем…

* * *

Интересная работа была проведена сотрудниками ГРУ в период холодной войны в Японии. В конце семидесятых годов теперь уже прошлого столетия военными разведчиками был приобретен очень ценный агент — Киити Миенага.

Генерал-майор Киити Миенага являлся одним из руководителей японской разведки. Он специализировался в работе по Китаю, был в то же время подпольным членом компартии Японии, входил в ее фракцию «Сига», которая в противовес другой группировке — «Миямото», поддерживаемой советскими коммунистами, считалась предательницей интересов японского рабочего класса.

Но все это не помешало Миенаге сотрудничать с советской политической разведкой. Дело в том, что вербовку японского генерала провел сотрудник линии «Х» (научно-техническая разведка) токийской резидентуры ПГУ КГБ в 1975 году.

Но по указанию ЦК КПСС через некоторое время Миенага был передан на связь японской резидентуре ГРУ. Его оператором стал полковник Ю. Козлов, официально числившийся сотрудником ВАТ СССР в Японии.

За время работы на ГРУ Миенага передал в Москву большое количество секретных материалов как по самой Японии, так и по Китаю.

Более того, как писал А. Хинштейн в статье «Последний поход самурая» (газета МК от 25 мая 1995 г.), будучи своего рода «сэмпаем» (учителем), он привлек к сбору интересующей ГРУ информации своих учеников («кохай»).

Однако в 1979 году Миенага был арестован японской контрразведкой, а полковник Козлов объявлен персоной нон грата. Причиной провала явилось, скорее всего, предательство майора С. Левченко из токийской резидентуры КГБ, в октябре 1979 года бежавшего в США.

Миенага предстал перед судом, но, так как в Японии не существует закона о шпионаже, его судили за служебные нарушения и приговорили к одному году тюрьмы.

Полковника Козлова выслали из страны.

В годы холодной войны с территории Японии активно велась работа по вооруженным силам США, благо в Стране восходящего солнца находилось и находится большое количество американских военных баз.

Правда, и здесь не обходилось без провалов.

Помнится, тогда автора — еще молодого оперативника — поразила информация об аресте японской контрразведкой сотрудника ГРУ майора А. Мачехина, аккредитованного в Японии корреспондентом АП «Новости» и не имевшего дипломатического статуса или прикрытия. Он был задержан при передаче секретных материалов от мичмана ВМФ США.

Коллеги возмущались как же так, на такие операции можно отправлять «голого» оперативника?

При задержании он успел избавиться от переданной ему микропленки, но был вынужден вступить в драку с полицией, в результате чего ему грозило тюремное заключение. Однако благодаря дипломатическому нажиму СССР и организованной ПГУ КГБ шумной пропагандистской кампании в японской прессе Мачехина освободили, и он скоро без всяких последствий покинул Японию, а полицейские долго ходили с примочками — кулаки у майора оказались пудовыми.

Глава 2

Охота за тридцатью сребрениками в США

«Предатели предают прежде всего себя самих».

Плутарх

Американцы его величали «агентом века», мы называли — «предателем столетия». Стаж работы этого оборотня на спецслужбы США говорит сам за себя. В том, что его вычислял коллектив того подразделения, в котором служил в то время и автор этого повествования, приятно вдвойне, потому что частичка и его труда вложена в дело оперативной разработки по обезвреживанию матерого шпиона.

Это была глубокая заноза, вонзенная в здоровое тело советской военной разведки и пребывающая там почти четверть века…

Но давайте познакомимся с героем и антигероем, кому как он приглянулся по многочисленным газетным публикациям в конце 80-х и начале 90-х годов прошлого столетия. К сожалению, сотрудником советской специальной службы — офицером военной разведки. Он умел долго скрывать свою предательскую деятельность за внешней добродетелью верного служаки, адепта «руководящей и направляющей» роли партии, хорошего семьянина, отличного охотника, удачливого рыбака и действительно мастерового на все руки человека.

Дмитрий Федорович Поляков родился 6 июля 1921 года в небольшом восточно-украинском городке Старобельске, расположенном в самом центре русскоговорящей Луганской области, где сегодня идут страшные боестолкновения местного ополчения с многочисленными военными формированиями прозападной киевской хунты, совершившей контрреволюционный переворот на Украине.

Отец его работал бухгалтером на местном предприятии. Так что по происхождению он был из семьи служащих — простых и неприметных тружеников письменного стола и счетов.

В 1939 году Поляков окончил среднюю школу и в сентябре того же года, сдав успешно вступительные экзамены, поступил в Киевское командное артиллерийское училище.

Великую Отечественную войну встретил в офицерском звании в должности командира артиллерийского взвода. Принимал непосредственное участие в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Воевал в частях и подразделениях Западного и Карельского фронтов, где в полной мере хлебнул горечи неудач при отступлении в первые же месяцы войны.

На поле брани с неприятелем-оккупантом вел себя достойно, поэтому отмечался его фронтовой рост: был командиром гаубичной батареи, а в 1943 году назначен офицером артиллерийской разведки полка. За мужество и стойкость, проявленные в сражениях с немецко-фашистскими захватчиками, Поляков был награжден двумя боевыми орденами — Отечественной войны и Красной Звезды, а также многими медалями.

В конце сороковых он закончил разведывательный факультет военной Академии им. Фрунзе, а затем курсы при Генеральном штабе ВС СССР, после чего Главное управление кадров (ГУК) МО СССР его определило на работу в Главное разведывательное управление Генерального штаба СССР.

* * *

В 1951 году руководство советской военной разведки приняло решение о направлении майора Полякова Дмитрия Федоровича на работу в Нью-Йорк под прикрытие должности сотрудника советской миссии при Военно-штабном комитете ООН. Подобную практику для расширения возможностей своих разведок использовали, используют и будут использовать все государства мира.

Ему ставилась конкретная оперативная задача — негласное обеспечение нашей нелегальной агентуры (нелегалов), работавшей на территории США. Это было уже время не только зарождения, но и активного проникновения в нашу сторону невидимых полков противника, участвующих в холодной войне, при помощи идеологических диверсий, активной вербовочной работы и начала военного соперничества между США и СССР.

Прослужил он в должности «крышевика» — так на оперативном сленге называли оперативные работники подобные прикрытия — почти пять лет. Покинул Поляков Соединенные Штаты в 1956 году.

Работой трудолюбивого офицера руководство ГРУ осталось в принципе довольно. В аттестации за этот период заграничной командировки не было никаких замечаний, а тем более явных проколов. Аттестация была написана нейтральным, а скорее казенным языком, каким пишут о середняках, — и оперативных успехов не достиг, и серьезных ошибок не наделал.

Как уже подчеркивалось, это было время активизации идеологического прессинга, начавшегося после произнесенной 5 марта 1946 года в Вестминстерском колледже в городе Фултоне (штат Миссури, США) программной речи Уинстона Черчилля с агрессивным поползновением идей, о которых когда-то американский художник Уильям МакГрегор Пэкстон (1869–1941)сказал:

«Идеи гремят на весь мир громче пушек. Мысли могущественнее армий. Принципы одержали больше побед, чем конница и колесницы».

Речь Черчилля была своего рода провокацией, уничтожающей возможность равноправного политического взаимодействия СССР со странами Запада в послевоенный период.

Бывший глава британского правительства считал, что продвижение идей социализма на Запад могли остановить только Соединенные Штаты. Именно они обладали в то время монополией на ядерное оружие.

Поляков, как книгочей — много и часто читающий человек, хорошо помнил слова, сказанные великим французским писателем Анатолем Франсом. Через пять лет после рождения советской власти француз назвал Россию «…носительницей нового духа, грозящего всем правительствам несправедливости и угнетения, которые делят между собой землю. Старый мир не ошибся в своих опасениях. Его вожаки сразу угадали в ней своего врага.

Они двинули против Советской республики клевету, богатство, силу. Они хотели ее задушить; они посылали против нее шайки разбойников. Советская республика сомкнула ряды красных бойцов, и разбойники были разбиты.

Рожденная в лишениях, возросшая среди голода и войн, советская власть еще не довершила своего громадного замысла, не осуществила еще царства справедливости. Но она по крайней мере заложила его основы».

Однако для прожженного русофоба, каким являлся Черчилль, слова известного француза были неприемлемы — англичанин являлся его классовым врагом, ненавидящим все славянское, все православное, все советское, которое на территории одной шестой земного шара решило построить другое общество, не капиталистического свойства.

Магнетизм идей социализма в разных странах мира и аура основных победителей, свернувших шею одной из самых мощных армий мира того времени — вермахту, не давали покоя в первую очередь англоговорящим союзникам альянса — Великобритании и Соединенным Штатам Америки.

Зиму 1945–1946 годов Черчилль болел и по совету врачей находился в США. Приехал он в Америку как частное лицо. Ведь прошло чуть более семи месяцев, как британские избиратели дисквалифицировали политику консерваторов и отправили Уинстона Черчилля в отставку.

А дело было так.

В конце сорок пятого года он принял приглашение колледжа в Фултоне прочесть лекцию о международном положении, сложившемся сразу после войны. Надо отметить, что Фултон — это родина президента Гарри Трумэна, а поэтому Черчилль дал согласие прочесть эту лекцию при одном условии, что на ней будет присутствовать сам глава Соединенных Штатов.

Трумэн сразу же согласился, понимая, что лекция подготовлена неординарная и на злобу дня. Пятого марта они специальным поездом прибыли в Фултон. Но, прежде чем публично выступать, Черчиль дал прочесть свой 50-страничный опус на листках небольшого формата американскому лидеру. Тот полностью одобрил текст с отчетливо провокационной направленностью под первоначальным названием «Всемирный мир», что также можно было обыграть и как «Мировая война».

Основные постулаты этого беззастенчивого и наглого выступления вне пределов этого исследования, но главные мысли британца необходимо выделить:

— Черчилль приглашал Советскую Россию — СССР занять место среди ведущих наций мира, ничего конкретного не предлагая для осуществления данного проекта. Но даже сегодня, когда Советский Союз и его идеология почили в бозе, Российскую Федерацию ни в Евросоюз, ни в НАТО не приглашали и не приглашают.

— Советская Россия, по его оценке, насоздавала «пятых колонн» в других странах. Как будто этим не занимались и не занимаются те же США и Великобритания — советы, фонды, «неправительственные» организации, отбор кандидатов и приглашение их на «учебу» и т. д.

— Гитлер начал развязывание войны с провозглашения расовой теории, считая только людей, говорящих на немецком языке, полноценной нацией — ариями. Других он отнес к другому разряду — недочеловеков, унтерменшей, отбросов. Одним словом — быдлоты. Но ведь и Черчилль изрекал практически то же самое, призывая, что только нации, говорящие на английском языке, призваны вершить судьбы всего мира.

— Он говорил, что Германия могла быть спасена от ужасной судьбы. А как же рассматривать Мюнхен? Об этом позорном цинизме Черчилль ни словом не обмолвился, как и об обещанной военной помощи Польше в случае нападения гитлеровцев и игнорирование союза между СССР, Францией и Великобританией накануне войны.

— И последнее недоумение, почему все-таки такие ядовитые слова руководители США дали озвучить отставному политическому деятелю? Ответ очень простой — дело в том, что в англосаксонском сообществе трудно было найти другого деятеля, который бы столь полно воплощал собой идеи непримиримости ко всему советскому и русофобии…

Виктор Гюго когда-то сказал:

«Англичане! Вы великий народ, скажу больше — вы великая чернь. Удары ваших кулаков красивее удара ваших благ.

У вас есть аппетит. Вы — нация, пожирающая другие».

Это так, для рассуждения.

После закружило, замело на земном шаре. Метели словесные летели и летели в сторону скорейшего создания однополярного мира с идеями уничтожения Советского Союза через подрыв страны изнутри.

Америка понимала, что в горячей войне она могла превратиться в пустыню. Замаячили контуры холодной войны с прицелами через агентуру влияния на местный коллаборационизм партийного чиновничества, идеологическое разоружение, предательство элиты и гонку вооружений.

Потом появились человеконенавистные планы США:

— доктрина Алена Даллеса и неизвестные в то время директива Совета национальной безопасности США № 20/1 от 18 августа 1948 года,

— план «Дропшот» № 17 от 19.12.1949 года (план войны с СССР в 1957 году), закон Конгресса США PL 86–90 от 17 октября 1959 года и другие.

В плане «Дропшот», например, подробно описывался вариант стратегического наступления США с воздуха путем запланированных ударов по 20 крупнейшим городам Советского Союза. Предполагалось сбросить 180 атомных и 12 600 обычных бомб. Планировалось вывести из строя до 70 % электростанций, до 90 % мощностей нефтяной промышленности, до 85 % — сталелитейной и т. п.

Но в случае реализации этого плана над США образовалось бы от 20 до 60 «Чернобылей». Практически территория США была бы непригодна для проживания в течение 100 лет. Это была бы пустыня, о которой говорилось выше.

Данное объективное заключение специалистов не на шутку напугало американских ястребов.

Кровожадный Трумэн потирал руки. Это определение не случайно. Когда один из главных создателей американской атомной бомбы Роберт Оппенгеймер, узнав о страшных разрушительных последствиях после сброса атомных фугасов над японскими городами Хиросима и Нагасаки, вскричал стоящему рядом Гарри Трумэну:

— Кровь Хиросимы и Нагасаки и на моих руках.

Трумэн посмотрел на него пренебрежительно и цинично заметил:

— Роберт, ничего — она смывается водой…

* * *

Именно в таком военно-политическом сценарии начиналась служба Полякова в США. А еще она проходила на фоне заморской, а скорее, заокеанской дальности от Европы, Родины и архитектурной и идеологической новизны.

Исторически Соединенные Штаты воевали практически со всеми западноевропейскими странами. И подъем Америки произошел во многом потому, что Атлантический океан оберегал молодую американскую республику с ее хваленой демократией от постоянно и периодически ссорящихся между собой европейских держав, нередко схватывающихся в клинче кровопролитных сшибок.

Поначалу свою захватническую и агрессивную суть Америка вымещала на аборигенах, уничтожая или загоняя индейцев в резервации и гетто. Потом по мере накачки мускулов география защиты «национальных интересов» существенно расширилась и практически стала общемировой.

Нужно сказать, что это было время, когда Белый дом считал вполне реальной возможностью, что война с Советским Союзом на пороге. В умах работников управления специальных операций ЦРУ на этот счет не было никаких сомнений. Многие сотрудники разведки воспринимали априори — Советская Россия — враг благополучной и демократической Америки, рассматривая себя такими же участниками американского крестового похода против Сталина, как еще недавно и против Гитлера.

Реализации этой идеи способствовал и Закон о национальной безопасности, который в разделе функций ЦРУ включал пункт, взятый из меморандума Алена Даллеса:

«Осуществлять другие связанные с разведывательной деятельностью функции и обязанности, которые затрагивают национальную безопасность и которые Совет национальной безопасности может поручить ЦРУ».

* * *

Нью-Йорк поразил молодого советского офицера своей внушительностью: грандиозностью мостов и скромных католических и протестантских храмов. Он был в восторге от высотных зданий — небоскребов, которые лицезрел впервые, и богатых музеев, осмысленных памятников и магазинов с широким ассортиментом товаров, идеальных автострад и огромного количества автомашин разных марок и невероятных цветов…

Для него все здесь было удивительно и ново. Ничего подобного он не встречал на родине — в далеком холодном и голодном послевоенном Советском Союзе и на своей малой родине — Украине.

Универсальной «столицей мира» сразу же назвал Поляков этот могучий город из-за разного и пестрого населения не только Нью-Йорка, но и других городов многоэтажной Америки. Здесь у граждан многих национальностей он увидел свои представления о жизни, свои праздники, свой оригинальный юмор, свой критический настрой. Для него это были люди совершенно другой формации. Свою ментальность, которая была и стала олицетворением однообразия, какой ему казалась жизнь в России, он стал постепенно разрушать. Так последовательно душа влюбленного стала перемещаться в чужое тело. Это его сначала забавляло, а потом стало пугать. Он почувствовал, что стал так быстро перерождаться, а потому поначалу даже несколько стушевался.

От природы скупой на живое слово, он во время первого отпуска при встречах с родственниками и друзьями называл Нью-Йорк «настоящей Меккой для творческих личностей».

— Так случилось, — говорил он одному из коллег, — что покорителями Америки были сильные, мужественные, здоровые европейцы. Плыли за океан с одной-единственной целью — найти богатые земли и разбогатеть на золоте! В основном испанские и португальские конквистадоры — люди алчные, агрессивные, думающие только о себе. Хотя основной костяк нации сегодня там составляют англосаксы.

Завоеватели Центральной и Южной Америки, эти «трудяги-пуритане», мечом и огнем не только порабощали, но и уничтожали коренное население. Они поделили плодородные территории между собой именно из-за богатства земель, лесов, водных ресурсов и благоприятных климатических условий. В лучшем случае они загоняли аборигенов в гетто и там спаивали пленников из-за боязни якобы людоедства и других агрессивных шагов с их стороны.

Это были люди поступка. Они и дали в дальнейшей американской земле здоровое и мужественное потомство, умеющее постоять за себя и своих близких и друзей, за свою новую родину — Новый Свет. Главное — генофонд их был здоровый. И все же разбогатела Америка, отгороженная от военных вулканов Европы огромной водной преградой — Атлантическим океаном, за счет двух мировых войн и дешевой рабочей силой африканских рабов, которых, как зверей, как товар, везли в закрытых трюмах…

* * *

Не мог Поляков не заметить и социальных противоречий — между частью богатой и сытой прослойки и нищей и голодной другой половиной населения, умело прячущейся где-то на задворках огромного мегаполиса. Именно эти полюса его поразили, задев за живое.

«Умеют же они показывать свой фасад сытой и богатой жизни, — часто сокрушался Дмитрий Федорович, — а вот задворки Нового Света спрятаны, прикрыты от посторонних глаз. У нас же все на виду — уравниловка, а потому нет этой жуткой несправедливости, этих заметных социальных перекосов, которые в России привели в семнадцатом году к революции, а в дальнейшем — и к кровопролитной Гражданской войне. А здесь власть социальных «ножниц» не боится, делая все, чтобы притупить одно лезвие под названием «безработица» достойными для проживания денежными пособиями».

И в то же самое время он стал понимать, что в каждом янки живет махровый собственник, кузнец личного счастья, делающий то, что задумал, запланировал, начертал, без ожидания, что кто-то поможет в момент реализации конкретного жизненного плана. Любой американец не надеется ни на государство, ни на соседей, ни на родственников — только на себя. Он исповедует истину — веди себя так, будто ты уже счастлив, и ты действительно станешь счастливым. В стране обитает индивидуализм в лучшем его проявлении. И еще Поляков понял в Америке одну правду, что свобода — это роскошь, которую не каждый может себе позволить.

Свобода добывается тяжелым трудом умными и сильными личностями. Именно таковыми были большинство американцев. Поэтому только свободный американец является кузнецом собственного счастья. Он кует и клепает плуг опять-таки для своей жизненной нивы.

Однажды он с женой Ниной, которую очень любил, побывал на фешенебельном пляже в Лонг-Айленде, куда добирались довольно долго из-за километровых пробок на городских авеню и пригородных автострадах. Его поразило большое количество «разнокалиберного» легкового автотранспорта на дорогах Америки. А еще вновь прибывшего советского офицера удивило то, как полицейские совместно с водителями довольно-таки согласованно рассасывают автомобильные тромбы. Он был действительно удивлен тем обстоятельством, что на автомагистралях высочайшего качества владельцы автотранспорта и представители дорожной полиции помогали друг другу в поиске истины. Все делалось спокойно — без крика, ругани и матерщины. Они словно действовали по советам Карнеги: единственный способ победить в споре — не ввязываться в него.

Поляков часто задумывался над причинами экономической мощи Америки. «Говорят, истина лежит между двумя противоположными мнениями. Неверно! Между ними лежит проблема. И янки быстро сообща решают ее. Вот бы так было в России! — подумал он. — У нас обязательно с матерщиной, а иногда и с мордобоем решается даже малая головоломка».

* * *

Поляков, как страстный любитель охоты, рыбной ловли и столярно-слесарного инструмента, нередко бродил по лавочкам и магазинчикам, любуясь широким ассортиментом товара, которого в Советском Союзе в то нелегкое послевоенное время просто не существовало — недавнее военное лихолетье давало о себе знать. Стране было не до этого. Однако, как заметил Поляков, к сожалению, «военное лихолетье перерастало в послевоенное», то есть имело тенденцию к продолжению. Он соглашался — стране было не до инструментов широкого спроса.

Наша промышленность работала с надрывом под лозунгами — сначала реальным, сталинским — быстрое восстановление порушенной войной экономики в недавно оккупированных областях, а затем мнимым хрущевским призывом — догнать и перегнать Америку по основным политико-экономическим показателям. Завершить единоборство с самым амбициозно-прожектерским проектом. Суть его заключалась в главном: впрыгнуть в 80-е годы в новую общественно-политическую формацию — коммунизм.

Эти прожекты «мудрого» правления очередного «вождя» как внутри страны, так и на международной арене были нередко смешны, наивны и уродливы.

Это выражалось в непродуманных указаниях:

— по уничтожению собственного скота на крестьянских подворьях;

— по ликвидации приусадебных участков в колхозах и совхозах;

— по перемещению полутора миллионов жителей Центральной России для освоения целинных земель в Казахстане;

— о повороте северных рек;

— внезапная, маломотивированная передача Украине Крыма с Севастополем — городом русских моряков;

— подарок КНР города Дальний и вторая сдача военно-морской базы Порт-Артура с выводом оттуда всех советских войск;

— Карибский кризис с его опасностью возникновения Третьей, теперь уже горячей мировой войны, говорили о генераторе многих проблем, которые создавал Кремлевский сиделец, не думая о последствиях: социальных — внутри страны и внешнеполитических — за ее пределами.

Все эти «закидоны» Хрущева понимали трезвомыслящие люди, но молчали, почти что генетически привыкшие к покорности и послушанию своим царям и вождям. Пассивное принятие существующих порядков, господствующих мнений, отсутствие собственных позиций, беспринципное соглашательство были характерной чертой чиновничества разных рангов. Конформизм экстраполировался и на народные массы, вырабатывая своеобразную ментальность послушания и веры в праведность и правильность шагов власти.

И все же некоторые военные деятели видели в экспериментах бездумного сокращения боевой техники и вооружений, а также личного состава — особенно молодых офицеров, очередную глупость Хрущева, все делающего, чтобы только было в пику нетленно лежавшему в Мавзолее Сталину.

Кроме того, многие считали, что таким образом он еще и пытается залатать бреши в госбюджете, возникшие в ходе непродуманных его личных решений, затем перетекших в законодательное русло. Отечественной экономике был нанесен колоссальный ущерб. Но за глупости с царей и вождей в России никогда народ не спрашивал — они для него были непогрешимыми и недоставаемы. Власть жила сама по себе, а ее подданные тоже жили сами по себе — выживали кто как мог.

Точную характеристику «первому перестройщику и погромщику» Советского Союза дал Дмитрий Федорович Устинов, длительное время проработавший с ним еще в сталинском партийно-государственном аппарате. Незадолго до своей смерти на одном из заседаний Политбюро, когда речь зашла о роли Хрущева в «развитии СССР», министр обороны СССР, маршал Советского Союза Д.Ф. Устинов заметил:

«Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина».

Автору этих строк довелось в начале чекистской службы работать во Львове под руководством легендарной личности — генерал-майора Николая Кирилловича Мозгова, начальника Особого отдела КГБ СССР по Прикарпатскому военному округу. Ходил слух, что его, моряка из Балтийского флота (БФ), в сухопутчики загнало высокое, в том числе и партийное, руководство. В военной контрразведке БФ он прослужил более двадцати лет. Принимал активное участие в сложных оперативных операциях по разоблачению немецкой агентуры на Ханко, в Риге, Вильнюсе, Таллине и Ленинграде. В бытность Н.К. Мозгова начальником военной контрразведки БФ произошел один инцидент.

Так, по указке Кремля министр обороны СССР Р.Я. Малиновский вместе главкомом ВМФ С.Г. Горшковым спустили команду руководству БФ вырезать большую часть, в том числе и новых самолетов морской авиации, субмарин и надводных кораблей.

Многие морские офицеры возмущались вандализмом властей и писали рапорта на увольнение по принуждению сверху, уходя на «пенсию без пенсии», — не хватало выслуги. Проанализировав обстановку, Мозгов доложил своему непосредственному начальству, что при таком решении вопроса будет нанесен серьезный ущерб боеготовности этого водного форпоста, стоящего на западных рубежах страны.

Когда его столичный начальник отмахнулся, он решил действовать через голову — подготовил справку на председателя КГБ А.Н. Шелепина. Мозгов не убоялся ни непосредственного начальника с Лубянки, ни руководителей Министерства обороны СССР, ни самого Хрущева.

Его пригласил на высокое заседание член Политбюро ЦК КПСС, практически в то время второе лицо в государстве — Ф.Р. Козлов. Там «особист» прямо сказал в глаза начальству, к каким негативным последствиям могли привести затеянные «оргмероприятия». Несмотря на оскорбительные выпады в его адрес со стороны Малиновского и Горшкова, чекиста поддержали Козлов, Шелепин и другие члены партийного ареопага. Он добился отмены приказов из Москвы.

А потом, а потом… генерала «казнили», таская по перифериям. Его долго не замечали, а если правильнее, не хотели замечать сильного и умного, смелого и честного те, кто шел на руководящие посты не из профессионалов снизу, а прыгал с партийно-политических трамплинов Старой площади на должностные пьедесталы Лубянки. И все же он никогда не бросал дрожжей в помойку прошлой вакханалии. А еще он умел в службе требовать, но не унижать, а тем более не применять казни на эшафотах служебных гильотин.

Памяти жизни и службе смелого генерала автором была подготовлена и опубликована большая статья под названием «Слово о первом начальнике» в историко-публицистическом альманахе «Лубянка» — выпуск 5 стр. 78–94.

И автору подумалось, такие люди как Мозгов — «штучный товар». И если бы он или подобные ему были у руководства органами госбезопасности или военной контрразведки в тот трагический для страны август 1991 года, он бы не струсил, как сделали это его отдельные высокопоставленные коллеги, смотревшие в рот болезненно амбициозным политиканам. Они держали нос по ветру, а потому и росли, а страну загубили.

Подобные ситуации в армии этого периода не могли быть незамечены Поляковым — молодым фронтовиком, который тоже опасался быть уволенным.

* * *

С узурпаторским приходом к власти Хрущева в геополитической сфере начался ряд перемен: были уничтожены советские базы в Финляндии, Порт-Артуре, выведены войска из Румынии. Кроме «отступления» с завоеванных стратегических позиций армия и флот подверглись и другой «атаке сверху» — безоглядному разоружению. Пилили и переплавляли мощные боевые корабли ВМФ и тяжелые самолеты бомбардировочной авиации стратегического звена ВВС, которые могли еще летать десятки лет, как это существовало в других совсем не бедных странах. Так, американские и советские бомбардировщики соответственно В-52 и Ту-95 находятся на вооружении своих армий уже более полувека и летают до сих пор.

Закрывались ценнейшие оборонные НИИ и полигоны. Массово увольнялись узкие специалисты. Это было чистейшим разоружением перед лицом США, старавшимися мощью оружия подавить нашу самостоятельность.

Отсутствие достойного отпора на действия Хрущева по огульному очернению сталинского прошлого, которому верой и правдой служил и сей нахрапистый партийный чиновник, привело к принятию пресловутого Постановления ЦК КПСС. Называлось оно — «О преодолении культа личности и его последствий» и датировано было 30 июня 1956 года. Культ личности был осужден так, что грязные брызги, в том числе и всяческих инсинуаций и откровенной лжи, испачкали фасад страны, ударив по ее авторитету. Своими действиями он фактически подыгрывал американцам.

ЦРУ смогло накануне быстро добыть копию текста доклада и опубликовать его именно в июне 1956 году с четким и понятным комментарием — «Русские сами признаются в своих жестокостях», и тут же в подтверждение этому как раз появляется хрущевское постановление…

«Не было ли это первой согласованной акцией ЦК КПСС и западных спецслужб? — часто задавал сам себе вопрос Поляков. — Очень похоже, а может, это дело «крота» глубокого залегания? Все может быть!»

Хрущеву нельзя было доверять никаких важных секретов, особенно полученных нашими разведчиками. Известно, что в 1950-х годах ЦРУ и ФБР искали источник утечки информации из Белого дома. На эту мысль сотрудников американских спецслужб навели очередные неосторожные, а посему глупые разглагольствования Хрущева и его приспешников, которые буквально засвечивали свежие материалы, получаемые, как потом выяснилось, от ценнейшего нашего источника в Великобритании и США Кима Филби.

Как считали специалисты по истории разведок, именно эти опасные действия нового вождя — одна из главных причин свертывания важной работы на Западе из-за опасности ареста Кима Филби и его коллег.

Контрразведывательные органы — ФБР США и МИ-5 Великобритании шли буквально по пятам выдающегося советского разведчика, согласившегося помогать нашей Родине не из корыстных, а из идейных соображений, поверившего в правильность выбранных внутреннего и внешнеполитического курсов Советским Союзом.

Хрущев часто хвастался гостям-иностранцам, в том числе и американцам: «Американский Президент еще только думает, а у меня уже лежит информация об этом».

Думаю, неслучайно руководство Комитета госбезопасности СССР, личный состав которого он предлагал «разлам-пасить и распогонить», что неминуемо привело бы к снижению служебной дисциплины, заполонению центрального аппарата КГБ СССР случайными лицами со стороны, как это и произошло позднее, самым активнейшим образом поддержало идею заговора по смещению 14 октября 1964 года распоясавшегося Первого секретаря ЦК КПСС с поста руководителя нашего государства.

По заявлению председателя КГБ В.Е. Семичастного, Хрущев также намеревался разделить Комитет на две части по принципу экономического районирования — промышленную и сельскохозяйственную.

Только таким образом можно было положить конец утечкам секретной информации и убрать с дороги человека, способного создавать «политико-экономические ляпы» в государстве. Народ находился на пределе сдерживания «спокойствия». Бойтесь, как говорил Николай Рерих, когда спокойствие придет в движение. Когда посеянные ветры обратятся в бурю…

Еще бы чуть-чуть повременить, и буря забастовок и неповиновений властям, подобно новороссийской, прошумела бы над страной.

Армия была на грани взрыва — произошло скоротечное и необдуманное сокращение численности Вооруженных сил в 1956–1960 годах на 3 980 000 человек. Увольняли даже таких офицеров, которым до пенсии оставалось несколько месяцев. И они, большей частью фронтовики, незаслуженно лишались положенных пенсий, обретенных ценою крови и здоровья на полях сражений с врагом, а не в хорошо отапливаемых и защищенных блиндажах. Только внезапное снятие этого самодура спасло страну от армейского бунта.

Один мудрец как-то сказал, что ничто так не нуждается в нравственности, как политика, и никто так ненавидит политику, как нравственные люди.

Интересная деталь — в конце ноября 1964 года в английском парламенте на чествовании 90-летнего юбиляра Уинстона Черчилля за его здоровье и долголетие был поднят тост как за самого давнего, ярого и последовательного врага России. Черчилль ухмыльнулся и вполне серьезно заявил:

«К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес вреда Стране Советов в тысячу раз больше, чем я. Это Никита Хрущев, так похлопаем ему!»

Британский русофоб знал что говорил. Поляков тоже знал об этой оценке деятельности Хрущева английским премьером, но, как осторожный человек, прятал свое отношение перед коллегами. И только однажды, уже после снятия Хрущева, он разразился перед сослуживцами тирадой гневной филиппики по поводу «ошибок и преступлений» битого вождя.

Со временем руководитель разведки ГДР Маркус Вольф, хорошо знавший Кремлевский двор периода Хрущева, в книге «Игра на чужом поле» несколько смягчит оценку деятельности нового советского вождя:

«Конечно, у Хрущева не было общего образования и чувства реальности. Он склонялся к стихийному принятию важных решений, и в волюнтаризме его упрекали не без оснований. Этот политик был не всегда удачлив при выборе советников.

Он был прочно укоренен в прошлом и столь же прочно встроен в систему, которая тормозила и в конце концов срывала реализацию многих его разумных идей. Но это был полнокровный политик, веривший в свои идеалы.

Он был убедителен не только на массовых митингах, но и входе доверительных переговоров с политиками другой стороны».

* * *

Но вернемся к герою нашего повествования.

Любознательный по натуре, Поляков не прочь был изучить местную этнографию, обычаи и традиции американцев, поэтому частенько бывал на празднествах, устраиваемых в честь каких-то исторических событий и личностей.

Однажды, это было 17 марта 1952 года, он оказался свидетелем ирландского национального праздника — Дня святого Патрика — покровителя Ирландии, принесшего в эту некогда языческую страну христианство.

Праздник по традиции продолжался несколько часов. Нужно отметить, что святой Патрик стал настолько популярен в США, где ирландское население весьма велико, что день смерти этого святого отмечается в общенародном масштабе. Если в день святого Валентина все краснеет, то в день святого Патрика все зеленеет: зеленые костюмы, головные уборы, изображение трилистника как символа Отца, Сына и Святого Духа. Самые большие празднования дней святого Патрика проходили да и сейчас проводятся в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии, Чикаго и Атланте, где проживает больше всего граждан ирландского происхождения.

Участники праздника святого Патрика после прохождения в колонах, как правило, идут в бары пить пиво за здравие святого. А с утра многие граждане Нью-Йорка посещают праздничную мессу в Соборе Святого Патрика, представляющую собой традиционную католическую службу.

Самый большой уличный парад проходил в Нью-Йорке. Россиянин стоял и по-детски радовался многокрасочности проплывающих мимо него людских колонн. Шел грандиозный парад, начавшийся с 44-й улицы. Он двигался на север города, в сторону 86-й улицы, чтобы влиться в Третью авеню. Празднично одетые люди все шли и шли — ряженые и улыбающиеся. Гремели сотни оркестров, приехавших со всех графств Ирландии и из всех штатов Америки…

Как выходец из Украины, которую считал своей малой родиной, Поляков постоянно навещал в третью неделю мая по субботам и воскресеньям Украинский национальный фестиваль, устраиваемый на Ист-7-й улице, между Второй и Третьей авеню. Это было грандиозное торжество с выступлением чтецов, певцов, акробатов и обилием цветов. Красочные национальные костюмы воскрешали в нем сцены давно минувших дней, когда он мог лицезреть нечто подобное на родине. Звучала живая украинская речь, транслировались стихи Тараса Шевченко, Леси Украинки, Ивана Франко и других представителей украинской культуры. Широкой рекой лилась мелодия «Ревэ та стогнэ Днипр широкый…..».

Эту народную песню он любил и даже нередко напевал. Вот и сейчас, стоя в толпе, его губы пытались подпевать хору украинцев. Он так увлекся пением, что на него стали обращать внимание местные жители.

«Ну я совсем очумел, — подумал Поляков. — Вот завели меня земляки. Надо быть посдержаннее».

* * *

По службе каждый год 4 июля Поляков присутствовал на местном празднике — Дне независимости Соединенных Штатов. Праздник напоминал о том, что 4 июля 1776 года была подписана Декларация независимости. В то время жители тринадцати британских колоний, которые располагались вдоль восточного побережья Соединенных Штатов, вели войну с английским королем и парламентом, поскольку считали, что те обращаются с ними несправедливо.

Война началась в 1775 году. В ходе военных действий колонисты поняли, что сражаются не просто за лучшее обращение, а за свободу от английского владычества. Это было четко сформулировано в Декларации независимости, которую подписали руководители колоний. Именно с тех пор в официальном документе колонии стали именоваться Соединенными Штатами Америки.

Особенно ему нравилось созерцать фейерверки на Ист-Ривере. Таких световых эффектов он больше нигде и никогда не видел. Огненные разноцветные брызги в вечернем небе, лучи лазерных установок, прожектора, музыка, карнавалы…

В одной из бесед с сослуживцем Поляков смело заметил:

«Ну почему наше государство навешало на себя столько функций — контролирует все и вся. Даже всякие там искусства вдохновляет и направляет. Здесь же культура существует без всякой поддержки, за счет того, что крупные бизнесмены — меценаты — поддерживают материально артистов, художников, режиссеров и прочее. За это государство просто освобождает спонсоров от налогов. Это обоюдно выгодно. У нас же эту функцию могли взять шефы — красные директора, и получилось бы то же самое».

Как уже говорилось, главной оперативной задачей, поставленной перед молодым майором кроме чисто чиновничьих функций в ООН, было агентурное обеспечение, т. е. прикрытие операций наших разведчиков, работавших в США с нелегальных позиций.

Поляков понимал, что «нелегал» в чужой стране не монах, не турист и не творческая личность, он тут преступник, обязанный лгать, изворачиваться, подстраиваться, не проговариваться и не доверять никому. Только так он может выжить и выполнить поставленные Центром задачи.

Прямо надо сказать, что эта работа была совсем не простой, но офицер успешно справлялся с ней. Никаких проколов в его поведении и оперативных действиях не отмечалось. Вел себя безукоризненно — военный опыт и еще не разрушенный предательством долг способствовали нормальной работе.

Местное начальство его иногда подхваливало на совещаниях. Он был доволен собой. Слова, как говорится, — самый сильный наркотик из всех, которые изобрело человечество. После таких «разборов» он выходил удовлетворенным и, зная себе цену, повторял про себя:

«Значит, я умею и могу работать! Значит, есть и будут перспективы для служебного роста».

Америка ему все больше и больше нравилась своими мощью, динамизмом, смелостью при принятии решений. Он пришел к выводу, что Соединенные Штаты должны постоянно двигаться, чтобы не стоять на месте. США для него были демиургом — создателем мировых событий. На своей родине он видел обратную картину, связанную с застойными явлениями и чинопочитанием, пьянством и воровством. Он часто задумывался над вопросом, так в чем же наша сила? Одолели ведь и Карла Двенадцатого, и Наполеона Первого, и почти Вильгельма Второго с его планом Шлиффена, если бы не предательство, и бесноватого Адольфа Гитлера.

Ответы находил в трех вещах — русском трезубце: консолидации российского духа в периоды возникновения опасности для Родины, в великих просторах страны и бездорожья в период осенней распутицы и снежных зимних заносах с трескучими морозами…

Это незаметное оружие никогда не подводило россиян — враг выдыхался на его необозримых просторах, а потом погибал на страшных «дорогах».

* * *

Разведчику, работающему под «крышей», надо было быстро изучить огромный американский мегаполис с его разветвленной системой улиц, маршруты движения наземного автотранспорта и метро. Для этого требовались масса времени и соответствующая литература, а также конспирация, чтобы не раскрыться, особенно в периоды боевой работы, перед контрразведкой страны пребывания.

В первые месяцы нахождения в Нью-Йорке его прямо-таки шокировали некоторые местные обычаи в кафе и ресторанчиках, куда редко, но приходилось заходить с коллегами, в том числе и для изучения оперативной обстановки. Советские граждане отмечали там юбилеи, знакомства, приезды-отъезды и другие знаменательные в их жизни даты.

А откуда мог знать эти местные обычаи уроженец украинской периферии, недавний фронтовик, ставший за короткое время разведчиком и отправленный за границу, да еще в страну, называемую в различных служебных документах «вероятным противником», под личиной дипломата в ООН?

Конечно, он должен был знать некоторые нюансы жизни большого города — но ведь всего не вдолбишь на инструктажах и курсах при штаб-квартире ГРУ в Москве. Практика отличается от теории только тем, что первая быстрее помогает самостоятельно не только встать на ноги, но и идти на них. Такой подход важен в любой работе, но в разведке он важен вдвойне.

На помощь пришла коллега — «секретарша» советской миссии в ООН, бывшая выпускница одного из столичных педагогических институтов. Это была женщина средних лет. На ней идеально сидело синее шелковое в белый горошек платье. Оно было украшено большим в голубых кружевных узорах воротником. Ее красивые темные волосы, разделенные на прямой пробор, покоились собранными в модный в те времена пучок на затылке, что придавало ей дополнительный оттенок спокойствия и деловитости.

Она получила задание от своего начальника немного адаптировать новоприбывшего в среду сытого и незнакомого ему Нью-Йорка.

Лариса Павловна, так звали эту симпатичную женщину, вот уже второй час обрисовывала обычаи и привычки жителей Нью-Йорка:

«…В ресторанчике или кафе лучше всего по телефону заказать столик. Не следует бросаться занимать места за свободным столиком, даже если ресторан совершенно пуст. Надо задержаться у таблички Wait to be Seated — «Подождите» и выждать, пока официант не подойдет к вам и не проведет к столику.

Плата за обслуживание не входит, как правило, в стоимость обеда или ужина, а официанты не имеют твердой ставки. При хорошем обслуживании чаевые в размере пятнадцати процентов от суммы счета считаются нормой. Это и есть заработок официанта, только получает он его непосредственно от клиента.

Не принято округлять общую сумму. Нужно сначала оплатить счет, а затем оставить на столе чаевые. В ресторанах и кафе, не имеющих лицензии на торговлю алкогольными напитками, можно принести с собой бутылку, допустим, вина, предварительно предупредив официанта. Если вы не притронулись к какому-либо блюду или его не доели, вам обязательно запакуют остатки в аккуратную пластмассовую коробку — тут так принято.

В китайских ресторанах Чайна-тауна заказывать заранее столик не практикуется.

Носильщику принято платить доллар за каждое место багажа, а швейцару — за то, что он остановил для вас такси. Горничной надо оставить чаевые из расчета 2 доллара в сутки.

Такси вызывать по телефону нельзя — не практикуется. Надо просто поднять руку. При расчете выдается квитанция согласно показаниям счетчика. Обычные чаевые — от десяти до пятнадцати процентов от суммы, указанной в квитанции.

Опасны джипси-такси, у них нет ни лицензии, ни счетчика, ни страховки… Можно нарваться на неприятности — угодить к бандитам…»

Таких уроков Лариса Павловна провела с Поляковым несколько, пока он не усвоил то, что преподавала его учительница-наставница. Он ей был благодарен и часто повторял фразу одного мудреца: учитель — это человек, который выращивает две мысли там, где раньше росла одна.

Лариса Павловна в свою очередь бросала ему своеобразный ответ: «Жалок тот ученик, который не превосходит своего учителя. Я думаю, со временем у вас получится познать Америку лучше меня».

После такого комплимента он выпрямлялся и ходил гоголем.

* * *

Первые два года он часто, когда появлялась «свободная минута», ходил по прямым, как струны, улицам Нью-Йорка, изучая город для «потребности души и службы». В одну из таких приятных прогулок — ему они нравились — Поляков заметил за собой приклеившийся «хвост» — двух молодцеватых парней-филеров, по внешности и поведению они, по его мнению, были явно из спецслужбы — теория, вплавленная в опыт, вместе подсказали ему — осторожно!

«Секут янки, явно секут, ну-ну, топайте, топайте, я сегодня свободен — без каблуков вас оставлю, до ягодиц сотрете ноги, — издевался советский офицер над демонстративно приставленными двумя чернокожими истуканами. — А что будет, если у меня появится необходимость боевой ходьбы? Попробую оторваться!» И оторвался, используя весь арсенал знаний, данных ему в инструктажах и на практических занятиях в Москве.

Войдя под арку большого дома и выйдя через другую, он оказался вне поля наблюдения «хвоста». Остановившись на небольшой возвышенности среди кустарников, он созерцал комическую сцену. Два «топальщика» из наружной разведки, чуть ли не сбивая друг друга с ног, искали того, кого потеряли, активно вертя черноволосыми головами, крепко впрессованными в мощные, казалось, неповорачивающиеся шеи с шарпеевскими складками на них. Головы несчастных крутились, как волчки, — искали и не находили своего объекта.

«Оттянет вас начальство за меня, ох, и оттянет», — со злорадностью он «пожалел» нерасторопных «следопытов». — Но кто они: из ФБР или ЦРУ? Какая разница!»

Об этом подозрительном случае Поляков почему-то не доложил непосредственному по основной службе начальнику, хотя понимал, что его «пасут» жестко, прессуют почти «внаглую», демонстративно сопровождая по маршрутам движения в городе. И о таких вещах он просто должен был, нет, обязан был поставить в известность оперативное руководство.

По всей видимости, смалодушничал, побоялся, как говорится, «наводить тень на плетень». Это была жалость к самому себе — самый презренный вид малодушия. Быстро надутый «опыт», а вернее его отсутствие, сковал его правильный ход взаимоотношений с начальством, вылившийся в дальнейшем в непредсказуемые и тяжелые последствия.

Истина отличается от реальности. Реальность зависит от того, кто ее воспринимает, в то время как истина — это какова реальность на самом деле. Реальность воспринимается, истина распознается. Поляков же все перепутал, считая, что истину он быстро воспринимает, а реальность легко распознает. А отсюда разведчик сделал ошибочный вывод, что можно безболезненно лгать начальству, а в конечном итоге — с пользой для себя. Но ложь перед собой, — как говорил Леонид Андреев, — это наиболее распространенная и самая низкая форма порабощения человека жизнью. Особенно опасно привыкание к ней в разведке, где верхоглядство дорого стоит, иногда самой головы.

Во второй и третий выходы в город повторилось то же самое. Его брали под наблюдение знакомые уже парни при выходе из офиса и вели по «уличным клеткам» Нью-Йорка. Он улыбался янки, так как был спокоен: вышел в город по бытовым делам, а поэтому ни за свою судьбу, ни за судьбу подопечного соплеменника-коллеги он может не беспокоиться. Он вольная птица — идет изучать понравившийся товар в магазинах и сам город. Его поражали качество и ассортимент инструментов, фотоаппаратуры, рыболовных снастей и, конечно же, охотничьего оружия.

Оба последних случая теперь он не утаил, а со всеми мельчайшими подробностями доложил руководству.

— Что скажу, ничего хорошего в этом нет, но, думаю, янки выполняют требования некоего общего плана. Походят за тобой и отстанут, переключившись на другого сотрудника. У них такая «музыка» практикуется, хотя надо быть осторожным при проведении боевых операций. Они знают хорошо свое дело и теперь знают тебя, — заметил коллега-руководитель.

Однако сопровождение советского офицера — ооновского сотрудника наружным наблюдением не прекратилось ни в 1952, ни в 1953 годах. Только теперь он фиксировал несколько видоизмененные движения и действия оперативного «хвоста». Работали сотрудники наружной разведки с дальних дистанций, действовали более конспиративно, чем первые, и явно профессионально.

В их состав, в отличие от прежних бригад наружного наблюдения, входили исключительно «белые» — сотрудники с европейской внешностью, ничем особенным не выделяющиеся. Ходили грамотно и настойчиво, беря его мощно словно в невидимые клещи. Он чувствовал на себе их сверлящие взгляды, даже не оглядываясь…

* * *

В кабинете шефа советского отдела ФБР сидел вальяжно развалившийся в кресле его хозяин. Попыхивая толстенной кубинской сигарой, исторгавшей изо рта клубы едкого сизого дыма, он слушал доклад руководителя службы наружного наблюдения, который отчитывался перед начальником о проделанной работе его подчиненными за месяц.

Доклад был построен на результатах внешнего наблюдения за поведением и действиями советских представителей, работавших в посольстве СССР и ООН. Надо отметить, что в то время маккартистской «охоты на ведьм» и такой же борьбы с «красной чумой» активно брались под наружное наблюдение почти все советские граждане. Особенно плотная слежка проходила за сотрудниками советских учреждений, подозреваемыми в принадлежности к специальным службам — КГБ и ГРУ — представителями политической и военной разведок СССР.

Докладывавший подчиненный перечислял фамилии, должности советских «оперативных объектов» и их подозрительные моменты в поведении, последние маршруты движения по городу, встречи и беседы с установленными и «потерянными» соотечественниками и прочее. Дальше он конкретизировал содержание наблюдения:

— Недавно прибывший в Нью-Йорк советский представитель на должность сотрудника советской миссии при Военно-штабном комитете ООН некий Поляков Дмитрий Федорович — весьма загадочная личность. Его часто видят праздно шатающимся в городе, чувствуется, что он профессионально изучает городские объекты. Субъект любит посещать магазины со слесарно-столярными инструментами, радиоаппаратурой, охотничьим и рыболовным снаряжением. Нередко простаивает у прилавков с ювелирными изделиями…

— Видно, эти предметы его интересуют, и только, — вставил шеф. — Да, не балуют сегодня советских граждан магазины широким ассортиментом товаров, даже в Москве. Конечно, Советы пережили такую войну, но негусто было в магазинах и перед войной. Я бывал в советской столице в 1940 году. Всю картину видел. Да, нескоро им оправиться. К тому же много денег Кремлем тратится на помощь собратьям по социалистическому лагерю — африканцам и на исследования в области ядерного оружия и его производство. Они в этой области нас догоняют, но не перегонят Америку. ха-ха-ха, — заржал хозяин кабинета, обнажив кривые желтые зубы, свидетельствующие о курильщике с большим стажем. — Мы сверхдержава есть и ею будем, если не вечно, то еще очень долго. Хотя надо признать правоту русских по Бисмарку — русские долго запрягают, но быстро едут. Нам надо помешать их быстрой езде. Нагнать страху показом реальности наших достижений. Бесспорно, страх — это иллюзия, но природа этой иллюзии такова, что чем больше мы в нее верим, тем сильнее она становится. В работе по Полякову надо сделать так, чтобы он эту иллюзию чувствовал постоянно.

— Да, сэр, вы правы. Видно, россияне голодные на красоту, которую исковеркали минувшая война и их дурацкая распределительно-плановая система. Мы их направили по «правильному» пути — гонке вооружений. Поэтому не до игрушек сегодня краснопузым. не до жиру, быть бы живу, как говорит их пословица, — заискивающе прощебетал докладчик, не отрывая глаз от начальника, которому в целом явно понравилась реакция подчиненного, но все-таки он его несколько подправил.

— Не стоит так категорично говорить о системе распределения в СССР. Я думаю, для такой огромной страны, вышедшей из страшнейшей сечи, она наиболее адекватна времени.

Продолжайте о Полякове, — перебил подобострастные разглагольствования подчиненного хозяин кабинета.

— Да, сэр! Итак, исходя из анализа сводок демонстративного наблюдения за Поляковым, можно сделать вывод, что он не случайно «гуляет» по улицам нашего города. Чувствуется, что объект слежки осведомлен о нашей работе, а я бы сказал, очень хорошо знает приемы и методы подразделений внешней разведки — наружного наблюдения. Он лихо уходил из-под опеки моих парней уже несколько раз. Явно — не простую птичку прислала к нам Москва.

— Что ж, плохо, очень плохо, когда совершенно нового в нашей стране иностранца, человека такого ранга мы теряем в нашем городе, не зная, что он делал в неконтролируемых паузах или зонах. Не обязательно учиться на боли, но боль может быть очень эффективным обучающим устройством, — несколько раздраженно, с оттенком угрозы, заметил шеф. — Постарайтесь работать с дистанции и более конспиративно. Терять таких объектов нам не к лицу. Вы, надеюсь, понимаете, что я имею в виду?

— Да, сэр!

— Кстати, мы получили дополнительные данные, свидетельствующие о прямой принадлежности господина Полякова к военной разведке Советов, — заострил внимание докладчика его начальник. — Отсюда работайте осторожно, но цепко, как это вы умеете делать. Спешите медленно… Храброму и вдумчивому вся земля — родина!

— Понял, сэр!

* * *

Находясь на службе в Нью-Йорке, майор Поляков ощутил на своем семейном бюджете, что получает несравненно больше. И в какой валюте — в долларах! Конечно, если сравнивать с теми деньгами, которые выплачивались ему на родине при работе в центральном аппарате ГРУ. Но, с другой стороны, и цены здесь «кусались», а потому товары злили многих советских граждан своей недоступностью на фоне диких соблазнов. Со временем он узнал, что его коллеги-иностранцы располагают иной зарплатой — намного выше той, что получают россияне. Выяснилось, что родное государство примерно 80 % заработанных «зеленых» просто отторгает и кладет в свой загашник. Это очень не нравилось многим, но майор затаил даже обиду, как он говорил позже, на «вороватые действия властей».

Некоторые азартные товарищи залезали в долги, а потом жили буквально впроголодь, экономя на здоровье, перебиваясь на хлебе, кашах, овощах и дешевом молоке.

Однажды Полякову при очередном его выходе в город в одном из магазинов понравилась многофункциональная дрель с различными насадками. Особенно его поразило приспособление для использования циркулярного диска. Этот небольшой агрегат позволял распиливать доски и фанеру до тридцати миллиметров толщиной.

Он ходил возле нее, как кот подле закрытой банки со сметаной. Смотрел, смотрел, а потом выругался про себя и отошел прочь, раздосадованный широким ассортиментом ярких, но дорогих товаров на таких же красиво оформленных прилавках. Без напряга для семейного бюджета он не смог бы приобрести этот инструмент. Это был соблазн, который напомнил ему слова любимого Анатоля Франса о том, что дьявол столь необходим святым, как и Бог, ибо без искушений и соблазнов их жизнь была бы лишена всякой заслуги.

Но искушение, как говорится, — это духи, которые вдыхаешь до тех пор, пока не захочешь приобрести целый флакон. Именно над приобретением этого флакона он стал все чаще и чаще задумываться. А ведь двери в подобные магазины всегда были открыты. Ведь, как известно, открытая дверь и святого может ввести в соблазн.

Думается, данный факт в поведении советского дипломата и разведчика был четко зафиксирован сотрудниками наружного наблюдения ФБР. Без внимания такой повышенный интерес к инструментам в конкретном случае и в связи с этим в возможность соответствующей психологической ломки профессионалы не оставили…

* * *

Смерть Сталина не вызвала у Полякова той опустошенности, растерянности и горя, какие обуяли слабые, эмоциональные натуры простолюдин и крупных чиновников, стоявших у корыта разваливающейся прочной сталинской кухни. Они прекрасно понимали, что с кончиной вождя это начало конца и их благополучию, и благосостоянию. Все зависело от того, кто появится на смену неожиданно для всего народа, в том числе и для его детей, почившему вождю и отцу…

Радость светилась только на лицах оставшихся в живых репрессированных, сидящих по лагерям и надеявшихся на амнистии и досрочное освобождение и на ближайшее окружение из числа политических деятелей, «опекавших» в последние дни своего патрона.

В начале марта 1953 года в одном из кабинетов советской миссии при ООН постоянно вывешивался бюллетень о состоянии здоровья товарища Иосифа Виссарионовича Сталина. А когда он болел, потом умер и в день похорон почти каждый день по указанию местного начальства организовывались траурные митинги и беседы. На собраниях и митингах советские чиновники на американской земле давали волю чувствам: горько плакали женщины, мужики катали вздутые желваки на скулах, слышались вздохи с риторическим вопросом — как же будем жить дальше?

Многие с теплотой отзывались о покойном вожде. Большинство ведь являлись фронтовиками и нередко со словами: «За Сталина! За Родину!» бросались в атаки на врага, хотя современники и отрицают этот процесс единения власти и воинства. Но так было — и никуда от этой правды не денешься.

Уход из жизни вождя большинство советских граждан восприняло как личное тяжелое горе. Ведь каждый день самая большая в мире по территории страна просыпалась с его именем на устах, — от утреннего гимна и до репортажей о его мудрых конкретных действиях. А чего стоят «десять сталинских ударов!» Все мы верили в правоту сказанного и написанного. И это было на протяжении многих лет его правления.

Похороны генералиссимуса превратились в кровавое прощание вождя со своим народом — погибло много любопытных и зевак в давке у Колонного зала Дома союзов и прилегающих к нему улиц Москвы.

* * *

В мартовские дни 1953 года в аппарате Военно-штабного комитета ООН Полякову попались два послания Патриарха Московского и всея Руси Алексея Первого. Одно было направлено епархиальным архиереям в связи с Правительственным сообщением о болезни И.В. Сталина. Второе он адресовал Совету министров СССР после кончины вождя.

Поляков стал внимательно читать тексты главного православного пастыря страны. В первой телеграмме говорилось:

«Правительственное сообщение о неожиданной тяжкой болезни, постигшей Иосифа Виссарионовича Сталина, глубокой скорбью отозвалось в сердцах всех русских людей. Наш долг, долг всех верующих, прежде всего, обратиться с молитвою к Богу об исцелении дорогого для всех нас болящего.

Благословляю во всех храмах всех Епархий совершить молебствия о здравии Иосифа Виссарионовича. Церковь наша не может забыть того благожелательного к ней отношения нашего Правительства и лично Иосифа Виссарионовича, которое выразилось в целом ряде мероприятий, клонящихся ко благу и к славе нашей Православной русской церкви, и Ея долг соответственным ей образом, т. е. горячей молитвой, отозваться на постигшее наш народ испытание — болезнь дорогого всем нам Вождя и мудрого строителя народного блага».

Второе послание было написано патриархом после кончины Иосифа Сталина. В нем были такие слова:

«От лица Русской православной церкви и своего выражаю глубокое и искреннее соболезнование по случаю кончины незабвенного Иосифа Виссарионовича Сталина, великого строителя народного счастья.

Кончина его является тяжким горем для нашего Отечества, для всех народов, населяющих его. Его кончину с глубокой скорбью переживает Русская православная церковь, которая никогда не забудет его благожелательного отношения к нуждам церковным.

Светлая память о нем будет неизгладимо жить в сердцах наших.

С особым чувством не перестающей любви Церковь наша возглашает ему вечную память».

Поляков был по натуре прагматик, и сам факт смерти воспринимал как должный переход отжившего организма в свою конечную и закономерную стадию — в тлен, прах, небытие…

«Природа дала нам способность не думать о смерти, — размышлял не единожды Дмитрий Федорович, — потому что, если бы о ней думали, мир пребывал бы в неподвижности и оцепенении — просто жизнь бы остановилась! Наверное, и Сталин не думал о своей кончине. А может, думал реально, что с точки зрения милосердия смерть хороша тем, что кладет конец немощной старости. А то, что он в последние месяцы своей жизни жаловался на возраст — общеизвестно. Хотя никто об этом не говорил и не писал. Но на последнем съезде партии было видно, что он стареет».

И в то же время как человек с аналитическим складом ума и имеющий доступ к иностранным источникам информации он имел основания предположить, что смерть вождю ускорили его приближенные, среди которых на первом плане были две колоритные и одиозные фигуры — Лаврентий Берия и Никита Хрущев. Их можно было и переменить местами — истина бы не обиделась. Именно у этих двух властолюбцев были основания для обид на своего сюзерена-хозяина.

Пройдет некоторое время, и историк Николай Добрюха раскроет тайну смерти Сталина. Он доказал, что Хозяин Кремля был отравлен. Анализ крови от 5.3.1953 года дал ошеломляющие результаты. Он показал наличие яда в организме Сталина. Но было уже поздно что-либо предпринять. Вот почему к больному вождю долго не подпускали врачей, а вскрытие его тела было хоть и неполным, но сенсационным. Обнаружились не «воспалительные очаги в легких», о которых писали лечащие врачи, а поражение слизистой оболочки желудка и кишечника — несомненное свидетельство отравления какими-то ядами.

Скорее всего, после получения именно этих анализов кто-то сообщил сыну Сталина Василию, что в действительности случилось с отцом. И Василий, прибыв на дачу под приличным градусом, стал кричать:

— Отца отравили!.. Сволочи, отравили отца!..

Бывший председатель КГБ СССР Крючков В.А., комментируя это расследование историка, заметил:

«Впервые документы о последней болезни и смерти Сталина настолько значительны, что теперь от них уже никто не может отвернуться. Как человек, проработавший большую часть жизни в компетентных органах, я всегда думал, что в случившемся в ту первую весеннюю ночь 1953 года много загадочного: и врачей долго не было, и поведение тройки «Берия — Маленков — Хрущев» странное, и многое другое вызывает вопросы…

Впервые мы имеем дело не с набором воспоминаний, слухов и предположений о смерти Сталина, а с исследованием подлинных документов».

Последнее время вождь находился на ближней даче и был, как писали потом столичные газеты, несколько замкнут, хотя охотно общался со своей охраной — Хрусталевым, Старостиным, Туковым и помощником коменданта Лозгачевым. На даче в то время находилась также кастелянша Бутусова.

В ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года члены Политбюро смотрели в Кремле кинокартину. После просмотра фильма Сталин на дачу в Кунцево приехал в полночь. Вскоре по его «приглашению-приказу» туда прибыла четверка самых в то время приближенных к телу вождя «учеников великого кормчего»: Л. Берия, Н. Булганин, Г. Маленков и Н. Хрущев. Находились они там, как обычно, почти до утра, без глубоких обсуждений каких-либо социально-политических вопросов. На фоне чревоугодничества и не располагающего к беседе вождя служебные проблемы вывели за скобки вечеринки. Пили якобы один виноградный сок — так решил хозяин, видно, чувствовавший себя неважно. Только в четыре часа утра «соратники» разъехались по домам. После ухода гостей Сталин направился в спальню и лег спать. Больше из своих комнат он не появлялся…

* * *

Вместе с тем страна совершенно не чувствовала конец тревожного ожидания — триллера, связанного с проблемами его здоровья. Народ знал, что Сталин вечно живой и работает в Кремле ради светлого будущего граждан его страны. А некоторые просто верили в его бессмертие, считая его почти что небожителем.

В эти дни у Полякова закралась тоже мысль: а не отравили ли его приближенные — Берия, Маленков или Хрущев?

В газете «Правда» он прочитал несколько раз «Заключение консилиума». В нем говорилось:

«5 марта в 12 часов дня.

Состояние больного на утро 5-го марта резко ухудшилось. Расстройства дыхания усилились и были особенно резко выражены во вторую половину ночи и утром 5.3.

В начале девятого у больного появилась кровавая рвота, не обильная, которая закончилась тяжелым коллапсом, из которого больного с трудом удалось вывести.

В 11 час. 30 мин. после нескольких рвотных движений вновь наступил коллапс с сильным потом, исчезновением пульса на лучевой артерии; из коллапса больной был выведен с трудом после инъекций камфоры, кофеина, кардиозола, строфантина и т. д.

Электрокардиограмма, снятая в 11 час. утра, показала острые нарушения коронарного кровообращения с очаговыми изменениями преимущественно в задней стенке сердца.

Причиной кровавой рвоты консилиум считает сосудисто-трофические поражения слизистой оболочки желудка.

21.50. Товарищ И.В. Сталин скончался.

Третьяков, Лукомский, Тареев, Коновалов, Мясников, Филимонов, Глазунов, Ткачев, Иванов».

«В этом змеюшнике кремлевских политических функционеров, а не государственных деятелей, — подумал Дмитрий Федорович, — могут быть всякие неожиданности. Из этой троицы все претендуют на роль нового вождя. Им очень хочется стать Повелителем.

Преемника ведь он так и не назначил, хотя кандидатов перебрал немало. Сталина они могли списать со счетов давно. Улыбались дежурно, а за пазухой носили камень. К тому же они боялись его болезненной подозрительности, а за ней и неотвратимой мстительности с конкретными хорошо известными им акциями. Недаром он на девятнадцатом съезде так себя повел. Просил освободить его от обязанностей Генерального секретаря партии и председателя правительства. Мол, я уже стар, бумаг не читаю, изберите другого секретаря.

Явно проверял соратников на вшивость. Помню слова, сказанные Тимошенко:

«Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем — Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.

После этих слов Сталин махнул рукой и сел за стол под гул одобрения и горячие аплодисменты».

* * *

В ХХ веке первый раз смута в России началась в 1917 году.

Полыхнула она в результате двух революций — Февральской и Октябрьской. Соответственно во главе с Керенским и Лениным.

Сталину и народу досталась страна, находящаяся в критическом состоянии, — после Гражданской войны. Он, как руководитель, вывел ее из кризиса, используя порою явно жестокие меры лечения, в короткое время за счет ущемления крестьянства сумел создать мощную промышленность. Его армия отбила натиск самой современной в мире того времени германской военной машины и в кратчайший срок разгромила на Дальнем Востоке довольно еще сильную японскую армию. А после войны титаническими усилиями его народ сумел отстоять военную независимость от самой богатой державы мира — США, пытавшейся при помощи атомного оружия навязать всему миру свое понимание морали, защищая свои национальные интересы.

Ко времени смерти Сталина страна находилась на пике своего могущества за всю многовековую историю. Хотя за внешним благополучием скрывались очень серьезные внутренние проблемы, которые так и не были кардинально решены при жизни Сталина. Потом, после смерти вождя, его «соратники», как пауки в банке, стали методично подсиживать, шельмовать и уничтожать друг друга.

Надо отметить, что сразу же проявила себя вовсе не хрущевская, а бериевско-маленковская «оттепель». По железным дорогам в пассажирских вагонах и товарных теплушках ехали с севера и востока страны люди в серых и грязных телогрейках — это возвращались с лесоповалов, лагерей и тюрем тысячи заключенных, в основном осужденных за всякого рода уголовные преступления.

Политических заключенных власти еще придерживали в казематах за колючей проволокой и сторожевыми вышками. Их время наступит во вторую «оттепель», после хладнокровного убийства Л. Берии и его подручных — свидетелей хрущевских преступлений в сталинскую эпоху.

Но об этом особый разговор.

Именно эти два сталинских опричника решили постепенно «отмазываться» от страшного греха — полосы репрессий, в которых принимали непосредственное участие. Но не надолго власть находилась у них в руках.

Простоватый по натуре, суетливый по характеру, напористый по темпераменту их коллега — лукавый царедворец — партаппаратчик, такой же подручный Сталина, как и первые два героя, Никита Сергеевич, решил их вовремя перехитрить и непременно опередить.

Он боялся за свою жизнь.

Борьба с новой «оппозицией» с использованием одураченного впоследствии высшего руководства Министерства обороны СССР, пытавшегося после победоносной для них войны войти в большую политику, закончилась практически внесудебной расправой и опять с кровью…

* * *

Приход Хрущева к власти Поляков воспринял сразу же с недоверием. Ему, фронтовому офицеру, он почему-то не смотрелся как руководитель страны. По его мнению, на фоне авторитета Сталина у него отсутствовала харизма масштабного политического деятеля такого государства, каким был Советский Союз. Кресло власти было сработано явно не по мерке головы.

Бритоголовый партиец критически и внезапно оценил кровавую Вандею почившего вождя, Берии и с их единомышленниками, в которой участвовал и сам. Боясь мести или уголовного преследования, Хрущев также был враждебно настроен к другим близким соратникам и родственникам ушедшего к праотцам руководителя Советской Красной Империи, у которого, может, и был культ личности, но была и личность!

Недаром Сталина ценили и хвалили как руководителя страны, попавшей в круговерть войны, и как адекватного государственного деятеля, Рузвельт и Черчилль. Это они учтиво вставали при его появлениях в залах переговоров. А Мао Цзэдун и Тито могли ждать аудиенции с советским вождем в Кремле часами. Был и такой феномен: во время устраиваемых сатрапом политических процессов жертвы оговаривали себя и, умирая, славили его имя.

Было и другое: костоломы обнадеживали несчастных обещанием якобы сохранения жизни вождем в случае «чистосердечных признаний».

«А чем Хрущев отличается от Сталина, Берии, Ягоды, Ежова и других кремлевских кровавых палачей? — задавал себе вопрос Поляков, и тут же сам на него и отвечал: — У него самого руки по локоть в крови, когда он руководил партийными организациями в Москве и на моей родине — Украине!

В России всегда смена власти сопровождалась подковерной борьбой кланов не на жизнь, а на смерть. Сегодня победили — случай, природная сметка и нахрапистость болтуна и прожектера. Не додавленная Сталиным оппозиция приходила к власти, а бывшие партийные и советские чиновники, а также сотрудники МГБ и МВД, даже не испачканные сажей репрессий, профессионалы высокого класса, вышвыривались на улицу.

В армии происходит то же самое.

Отделывались кто как — кого выгоняли на пенсию, а кого гнали прямо на нары в лагеря и тюрьмы. Одним из таких был бог диверсионной и разведывательной борьбы, дирижер партизанской войны, начальник 4-го Управления НКГБ СССР генерал-лейтенант Павел Судоплатов.

А сколько было организовано им же внесудебных процессов с короткими вердиктами — приговорить к высшей мере наказания — расстрелу. Это тоже Хрущев, затыкавший рот свинцом тем, кто много темного и кровавого мог воскресить из его биографии.

Народ безмолвствует, потому что у людей снизился порог болевого восприятия. Молчали Армия и Флот, когда их по живому стал кромсать этот властолюбец и выскочка, эта политическая пародия на трезвого отца нации…..»

Внутренний монолог, распалявший Полякова, прервал телефонный звонок — вызывал начальник.

* * *

Следует заметить, что многие тонкости политической технологии, изуверства и беспринципности приняли от Хрущева и два других разрушителя Отечества — Горбачев и Ельцин. Их конкретную предательскую роль в развале страны время еще вывернет наизнанку, а историки обнародуют всю правду об этой черной троице недалеких и амбициозных политиканов. Ведь они не раз перед камерами ТВ, отвечая на вопросы корреспондентов газет и журналов, бахвалились: всей правды вы никогда не узнаете. Мы, дескать, только одни ее хранители. Народу, черни она не нужна. Верьте в то, что мы вам вещаем. И массы, превратившиеся в электорат, ели ушами «перестроечно-реформаторскую лапшу».

Вообще вожди привыкли эксплуатировать проклятую человеческую надежду на лучшую жизнь — эту мать дураков. Проклятою матерью болванчиков делают ее те, кто эксплуатирует чистейшую веру человеческой души на добрые перемены очередных политиков — обещал, пришедших к власти. Большинство людей, как идиоты, ослепленные розовыми обещаниями новых владельцев тронов, подолгу ждут этой небесной манны и кисельных берегов у фантастических рек.

Разочарование приходит позже, когда обещанное под конец их жизни отодвигается вновь далеко-далеко. И человек осознает, что к обещанному раю в силу возраста и болезней ему уже не дойти. У него начинаются депрессии, стрессы и меланхолия, заканчивающие порой довольно-таки печально — суицидом. Новое сначала радует, а потом пугает человека.

Те, кто наделен даром приспособляемости, находят удовольствие в новизне положения. Но те, кто закостенел в привычках, приобретенных с детства, гнет и обман изменившихся условий не выносит. Такие люди страдают душой и телом, не умея понять требований, которые предъявляет к ним иная среда. А что касается культа, то культ процветал во все времена и считался явлением вполне допустимым. Тем более он не осуждался в периоды, когда король, царь, император или вождь одерживали внушительные победы и тем самым вырубали себе ниши в камне истории.

Сталинский период жизни уплывал в Лету на волнах побед и поражений. Недаром же говорят, что эпоху можно считать законченной, когда истощаются ее основополагающие иллюзии.

А что касается Хрущева, осудившего культ личности Сталина, то он далеко в смысле проклятий от своего предшественника со временем не уйдет — слишком много им было наломано дров.

* * *

Часто прокручиваемые Поляковым в уме монологи о новом вожде создали вокруг нашего героя некую напускную ауру честного, бескомпромиссного воителя со злом в далекой родине. Так во всяком случае он оценивал сам себя. Своих мыслей, он естественно, доверить в то время никому из соотечественников не мог по вполне понятным причинам. Это потом оперативникам стало много чего известно о его миропонимании и преступной деятельности.

Поляков понимал, что подобно ему рассуждают многие после ухода Сталина из жизни, с именем которого было сделано много зла, но и не меньше добра. Такие личности в истории останутся навсегда в силу своей масштабности дел в определенных отрезках непростого и противоречивого времени с обилием тех, кто мешал работе.

Да, репрессии были, за которые его следует осуждать, но была и другая сторона медали! Только такая личность, как Сталин, могла реализовать идею сельской общины через коллективизацию, провести в сжатые сроки индустриализацию страны, повергнуть самую сильную армию мира — германский вермахт и Третий рейх, вооружить свою армию ядерным оружием и, наконец, подвести страну к состоянию сверхдержавы. Потом некоторые авторы будут ее величественно называть Красной Империей.

Не он ли, командир артиллерийской батареи и, миллионы подобных ему еще каких-то пяток лет назад с криком — «За Родину! За Сталина!» — устремлялись в контратаки на врага. С именем Сталина умирали и в застенках НКВД. Вот уж действительно — право сильнейшего есть сильнейшее бесправие.

А что, при Ленине было мало сделано зла? Очень много…

Порушенная православная вера, разбитые и разграбленные церкви, забытая дорога к Храму, уничтожение казачества, отток интеллигенции на Запад, затопленные пароходы вместе с инакомыслящими в трюмах, миллионы смертей в развязанной им Гражданской войне. А чего стоят кровавые шабаши расстрельной команды из бронепоезда председателя Реввоенсовета товарища Троцкого!

Этот зверь в человеческой плоти, гулявший, как сатана, по фронтам Гражданской войны, без суда и следствия отправил на тот свет не одну тысячу невинных граждан молодой Советской России. Тела расстрелянных его палачами красноармейцев и командиров РККА бросались незахороненными на привокзальных платформах, в полях и лесах на съедение голодным собакам и диким зверям.

Это его уста изрекали и из-под его пера выходили строки:

«Мы достигли такой власти, что если бы завтра декретом приказали всему мужскому населению Петрограда явиться на Марсово поле и получить по двадцать пять ударов розгами, то 75 % явились бы и стали в хвост очереди. А остальные 25 % запаслись бы медицинскими справками, освобождающими их от телесного наказания!..

Мы должны превратить ее (Россию. — Авт.) в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая никогда не снилась самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, и не белая, а красная. В буквальном смысле этого слова красная, ибо мы прольем такие потоки крови, перед которыми содрогнуться и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн.

Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в тесном контакте с нами. Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупения, идиотизма, до животного состояния…

А пока наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы — о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть все русское! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию — офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, агрономов, академиков, писателей!…»

За эту раздавленную вождем «политическую гниду» Поляков уважал Сталина, о чем открыто говорил с сослуживцами, цитируя эти строки.

А красный маршал Тухачевский, применивший газы для умерщвления тысячей восставших крестьян Тамбовщины во главе с Антоновым и расправа же под его командованием с мятежными матросами в Кронштадте! На нем что, меньше крови?

Вообще вождей разных мастей он считал провокаторами насилия, сугесторами — агрессивными приспособленцами, паразитирующими на народной энергии. По его разумению, нехищные люди у власти не удерживаются. Он часто говорил, что воля и тяга к власти — в основном удел негодяев и мерзавцев, за малым исключением.

* * *

В образе нового вождя, человека из той же обоймы (Поляков в нем личности не увидел), — наоборот, с каждым годом Хрущев терял в его глазах все больше и больше авторитета, которого и так было чуть — как кот наплакал. Сравнивая оценку авторитета ложного и полезного, он рассуждал словами русского публициста и литературного критика Дмитрия Ивановича Писарева, чтением работ которого он когда-то наслаждался:

«Если авторитет ложный, тогда сомнение разобьет его и прекрасно сделает; если же он необходим или полезен, тогда сомнение повертит его в руках, осмотрит со всех сторон и поставит на место».

Хотя надо признаться, к художественной литературе во время его работы в США душа особенно не лежала. Чтобы сверкнуть начитанностью, он не раз говорил, что книги нужны, чтобы лишний раз напомнить человеку, что его оригинальные мысли не так уже и новы.

Но Поляков авторитет Хрущева не «поставил на свое место», а со всего маха грохнул о пол, да так, что осколки его ранили душу.

И все же при всей его антихрущевской ершистости и оппозиционности новому вождю Советской России идея обрести здесь, в США, сумму этак в тридцать сребреников не то что не покидала его ум, она барабаном стучала в его душу. Даже в холодной голове, когда он, спокойный, закрывал глаза от усталости и отдыхал, прокручивая варианты многоходовых действий в операциях по связи со своей агентурой или нашими нелегалами, к нему подлетала эта черная птица предательства.

Она то и дело напевала ему приятные песни, в которых он слышал мелодии будущей удачной и сытой жизни с обилием в личной собственности того, что он видел на прилавках и полках в больших и красивых магазинах. Уже тогда он дал себе обет — не брать денег за проданный секретный товар, — они опасны, а их должно быть много. Он будет не просить, а требовать то, что ему понравится.

В душе у Полякова начался медленный процесс изменнических протуберанцев и появления темных волокон, опутывающих совесть, честь, долг, присягу и корпоративную верность в разведке. Постепенно он превращался в лицемера, о котором Авраам Линкольн когда-то говорил, что это человек, который убил обоих родителей и просит о снисхождении, ссылаясь на то, что он сирота. Именно в этом направлении его несли ветры будущего предательства.

Будем считать, что следы психологической ломки Полякова каким-то неизвестным образом, через телепатию, что ли, были сразу же уловлены и сотрудниками ФБР. Хотя, прямо скажем, чудес в таких делах не бывает. И все же сигнал от него они перехватили.

К нему начали внимательно присматриваться, проявлять «заслуженный», «оперативный», «достаточно глубокий» интерес. Неслучайно в книге «Цепной пес «холодной войны» Том Мэнголд в главе «Смертельное предательство» пишет, что «…в поле зрения американских спецслужб он (Поляков — Авт.) попал в Нью-Йорке, где в 1951–1956 годах служил в аппарате ООН».

* * *

Можно предположить, что творилось в душе фронтовика, увидевшего плоды войны во всей «красе» — долго не разбираемые руины страны-победительницы — СССР и быстрое лечение житейского хаоса в поверженной стране — Германии, не говоря о жизни в другом союзнике СССР по войне — Соединенных Штатах Америки. Поляков прекрасно понимал, что любая война — всегда горький и тяжелый опыт для всякого народа, для всякого государства, участвующего в ней. Но Вторая мировая война, охватившая все пять континентов земного шара, явилась страшным разрушительным бедствием для всего человечества — и для победителей, и для побежденных.

Только одни США, отгороженные от Европы океаном, понесли наименьшие потери, а где-то даже получили политический и экономический выигрыши. Эти заморские пуритане при минимальных потерях в войсковых операциях на Западном фронте максимально чего обрели. Действительно, они подняли многое в своей экономике через расширение военных заказов, дополнительного создания рабочих мест, трофейного вывоза на родину высоких немецких технологий и создавших их мозгов. Главные же поверженные и победители — Германия и Советский Союз — барахтались в хаосе развала, разрухи и истощения.

Он знал, что американское политическое руководство взяло курс на жесткую и долговременную конфронтацию с его страной — Советским Союзом с целью дальнейшего ослабления и углубления его «экономической немощи», которая явилась следствием такого военного урагана, каким была Великая Отечественная война. Этот огненный смерч практически уничтожил всю промышленность на его европейской части.

И все же у офицера шла долгая и бурная реакция борьбы мотивов: предложить свои услуги американской стороне или нет? Именно волна борьбы мотивов несла его на рифы азартной игры, которая нередко превращает человека в играющее животное.

И все же его мысль все чаще буксовала:

Буксовала на зыбком песке непонятностей существующих разных окладов сотрудников ООН, делающих практически одну и ту же работу, но получающих, увы, по-разному.

Буксовала на повальном бегстве граждан из ГДР в ФРГ — из социалистического рая в капиталистический ад.

Буксовала на беспаспортном положении советских крестьян, превращенных по существу в рабов колхозных бригад на хуторах, в деревнях и селах.

Буксовала на опасности такой игры со страшным противником, каким для него представлялась военная контрразведка органов государственной безопасности.

Наконец, он согласился с мыслю, что ему для полного счастья не хватает славного Отечества. Но оно снова исковеркано партийными номенклатурщиками, так далеко отошедшими от запросов простых граждан.

* * *

По-разному сотрудники оценивали отношение майора Полякова к людям и служебным обязанностям.

Одни утверждали, что он был стабильно груб с подчиненными, не стеснялся в выражениях при указаниях на их промахи или ошибки. Другие говорили, что он на самом деле являлся ярым защитником социалистического пути развития общества. Доказательством чего было его поведение, особенно на партийных собраниях, где мог любого отчитать по поводу отсутствия правильной государственной оценки того или иного мероприятия партии и правительства, или недостаточности политической бдительности, или неглубокого освоения конкретной темы по марксистско-ленинской подготовке.

Создавалось впечатление, что он искренне верит в идеи построения реального социализма, считая эксперимент с советской властью в России наиболее удачным за всю историю ее существования.

Другие же утверждали его толерантность, терпимость к ошибкам, сделанным подчиненными, умение держать коллектив в работоспособном состоянии, желание в любом деле дойти до сути и никогда не сорить гневными филиппиками в адрес своих коллег.

Одно достоверно известно — с возложенными обязанностями как по «крыше», так и в ходе выполнения чисто разведывательных задач он справлялся на уровне оценки «хорошо», что давало руководству ГРУ возможность без всяких сомнений использовать его в этом направлении и в дальнейшем.

Глава 3

Вторая командировка в Нью-Йорк

Нельзя быть злодеем другим, не будучи для себя негодяем. Подлость универсальна.

Б. Пастернак

Итак, спокойно отработав «вахту» за рубежом — в Нью-Йорке на протяжении более пяти лет, с 1951 по 1956 год, майор Поляков уезжает в Москву и назначается руководством ГРУ Генштаба СССР на должность оперативного офицера в центральном аппарате Главка.

Прослужив непродолжительное время в столице, его стали неоднократно направлять в течение 1957–1958 годов в краткосрочные командировки в Берлин, как писал Том Мэнголд «…для проведения операций с нелегалами».

Здесь он впервые услышал от одного из офицеров недовольную тираду в адрес жертв войны, запавшую глубоко в его душу. Офицер говорил о том, что слова «гитлеризм» и «холокост» заполонили все и вся в ущерб памяти миллионных жертв других народов, в том числе белорусов, русских, украинцев. Поляков был полностью согласен с такой оценкой. Для него под черным крылом нацизма проплывали холокосты других народов, в том числе славянских, которых гитлеровцы пытались уничтожить и вывести до конца как унтерменшей — недочеловеков.

Теперь его частые приезды в столицу ГДР четко фиксировали сотрудники советского отдела ЦРУ Дик Кович и Джордж Кайзвалтер, что стало известно после развенчания фантома руководителя контрразведки в главном разведывательном органе США по добыванию информации и всяких «мокрых» дел — Джеймса Энглтона.

Вполне понятно, к персоне советского офицера было уже тогда обращено серьезное внимание. Полякова плотно опекали: серьезно «исследовали» результаты его кратковременных загранкомандировок на предмет дальнейшего изучения для возможной вербовки. Он стал таким образом «объектом изучения», а для разведки это уже половина дела.

В октябре 1959 года в звании полковника руководством ГРУ он вновь направляется Нью-Йорк и назначается на знакомую должность. Поэтому за выполнение главной задачи он не беспокоился — он ее усвоил и притерся к ней еще в первую командировку. Она ему была знакома и понятна: проведение разведывательной работы под прикрытием начальника секретариата Представительства СССР в Военно-штабном комитете (ВШК) ООН и выполнение других ответственных заданий Центра. Прежде всего в операциях по связи с нелегалами из числа советских граждан, внедренных и осевших на территории США под различными предлогами, должностями и постами.

Приезд Полякова в США заставил оживить работу вокруг него внутренней контрразведки. ФБР закрепило за советским гражданином одного из самых опытных сотрудников, которому поставило задачу в течение нескольких месяцев «…доизучить, а затем осуществить вербовку военного разведчика из СССР». К этому времени они точно знали его причастность к военному разведывательному ведомству.

И действительно, летом 1960 года представители ФБР попытались установить прямой контакт с Поляковым. Однако на тот период он еще по-настоящему, как говорится, «не созрел для предательства». Внутри у него вспыхнула очередная борьба мотивов — за и против. Боролись между собой предательство и патриотизм, измена и вера в свой служебный рост без помощи американцев. Он уже не признавал истину, что хороший дипломат всегда должен помнить, что он должен забыть.

С одной стороны, страх сдерживал его смелость в установлении непосредственного контакта с разведкой США, а с другой — у него роились наполеоновские планы служебного роста в системе ГРУ. Себя он ценил высоко, а поэтому жил надеждами на служебное продвижение.

В кругу сослуживцев он нередко приводил один афоризм — странно распределены блага жизни между людьми: нищему ничего, бедному мало, богачу много, а довольно — никому!

И все же впереди после трех звезд на двухпросветном погоне маячило очередное лампасное звание — генерала, до которого он надеялся быстро взобраться по служебной лестнице. Однако в свою жизнь полковник внес существенные коррективы…

* * *

Поляков действовал в интересное международными событиями время.

Это были действительно сложные для Соединенных Штатов годы. Советский Союз усиленно качал мускулы, становясь сверхдержавой. События тех лет тому свидетели: инцидент с самолетом У-2 в пользу СССР, берлинский кризис 1961 года, кубинская проблема годом позже. Серия проигранных Западом войн на Ближнем Востоке, отставание США от СССР в ракетостроении, грандиозные успехи Советской России в строительстве атомного подводного флота. На военно-политическом горизонте — активизация деятельности коммунистических и рабочих партий, усиление Группы Советских войск в Германии и другие «зуботычины» с Красного Востока.

Они заставляли руководство «самой демократической страны в мире» крутиться, а порой и отбиваться от упреков собственных граждан из лагеря оппозиционной партии в неэффективности политических и экономических программ власти предержащих в Белом доме.

И в то же время это был период, когда две мощные сверхдержавы вцепились друг в друга, пока что в мирной схватке, но уже тогда своими внешнеполитическими действиями поставили будущее всей Земли на карту, размахивая ракетно-ядерными дубинками.

Кроме всего прочего жупел всесильного КГБ витал над США и Западной Европой. Однако наши трезвые политики и представители спецслужб понимали, что такое славословие советским органам госбезопасности нужно в первую очередь противной стороне для искусственной подпитки антисоветизма и выколачивания все новых и новых ассигнований на борьбу с инакомыслием и вражескими акциями, как реальными, так и мнимыми.

Второй приезд в США еще больше впечатлил советского офицера. Он видел, что ассортимент промышленных и продовольственных товаров в магазинах расширился, и особенно существенно повысилось их качество.

Появилось много того, что он хотел бы приобрести, но денег, как всегда при подобных аппетитах, не хватало. Он завидовал представителям других государств, работающих рядом с ним в Военно-штабном комитете ООН. Оклады у них и теперь почему-то были больше, чем у советских представителей, хотя выполняли они один и тот же объем работы, и прошло уже немало восстановительного времени после войны. Такую несправедливость он близко принимал к сердцу и болезненно переживал.

* * *

Именно в это время в семье Полякова случилась трагедия: умер их первенец, младенец Игорь. Болезнь, по рассказам родителей, была излечима, но требовалась срочная хирургическая операция в одной из американских клиник. Для этого нужно было соблюсти одно условие — иметь на руках деньги. Офицер обратился к своему начальству с просьбой о материальной помощи. Но к его удивлению и сожалению, руководство ГРУ ответило отказом. Местные руководители посчитали, что тратить доллары из оперативной кассы на операцию ребенка в США является нарушением финансовой дисциплины, а если проще и ближе к истине — блажью, т. е. пожалело денег, хотя могло это сделать без всяких осложнений. Всегда можно было оправдаться перед Центром.

Это страшное событие в семье оставило неизгладимый след в душе полковника Полякова и наряду с другими обстоятельствами подтолкнуло к принятию страшного по своим последствиям решения — измене Родине и, самое главное — корпоративному предательству, что, особенно в разведке, влечет за собой порой страшные и непоправимые последствия.

Давно замечено, что люди обыкновенно не столько наслаждаются тем, что им дано, сколько горюют о том, чего они все еще никак не получили или не могут получить. Вот уж истинно, зависть — это, как правило, яд для сердца, она никогда не знает праздника. Черные будни наступили в разбалансированном мозгу у советского офицера-разведчика.

Великий Мольер по этому поводу недаром однажды воскликнул: «Завистники умирают, но зависть — никогда!» А, как известно, от зависти ладится мосток прямо к жадности и корыстолюбию.

Итак, к этому времени в душевном гнезде Полякова уже лежали четыре яйца: Зависть, Жадность, Корыстолюбие и Обида. Попытаемся их вскрыть по ходу повествования.

Он искусственно намагничивал себя недовольством, мнимой обидой на начальство и страну, в которой почему-то видел то зло, которое ему принесли отечественные чиновники. Но, как говорит пословица, «суди Бог того, кто обидел кого». Он решил собой подменить Бога и стать судьей. Но нет ничего более негигиеничного, чем жизнь, тем более в такой ипостаси, в которой он видел себя завтра.

И все же, проклиная все прошлое, такие люди не отрекаются от отца и матери, очевидно, оставляют их про запас для будущей, уже крайней сдачи, за которой маячит такое понятие, как «месть». Но, как говорит китайская пословица, «собрался мстить — выкопай две могилы…..».

* * *

Роковой день наступил — Рубикон был перейден! Мина борьбы мотивов наконец взорвалась, нисколько не ранив советского офицера.

16 ноября 1961 года полковник Поляков, находясь под прикрытием начальника секретариата Представительства СССР в ВШК ООН, обратился к руководителю американской военной миссии при Военно-штабном комитете генералу О'Нейли с убедительной просьбой — срочно организовать ему встречу с кем-либо из высокопоставленных представителей американской разведки для передачи важной военно-политической информации.

Тем самым он инициативно предложил свои услуги спецслужбам главного противника своей страны — Соединенным Штатам Америки. И надо заметить, действовал Поляков весьма продуманно, еще бы, имея такой опыт разведывательной работы и в таком звании!

Парадокс новой жизни Полякова заключался в том, что, поступив на службу к военно-политическому противнику своей страны, он с этого момента обретал некую доминанту искусственно множить источники информации, превращая людей вокруг в «приятелей», а затем иногда в «друзей».

Американский генерал внимательно выслушал его и пообещал в скором времени связать советского гражданина с теми людьми, в которых он кровно заинтересован, то есть с представителями специальных служб США.

Поляков, готовящийся стать предателем, придя домой бледнолицым и вспотевшим от волнения, стал прокручивать в уме возникшую по его инициативе ситуацию. Болезненной занозой встал вопрос, чем же конкретно он может в первую очередь и в какой форме поделиться с янки?

Мыслей об отступлении у него, естественно, уже не было, он двигался напрямую бульдозером и, по существу, открыл счет дням или годам навстречу своей гибели, которую никак не воспринимал как реальность, потому что в нее не верил, так как одержимость этой идеей слепила разум. А еще он спешил — время не шло, а бежало. По его разумению, время имеет только направление, оно не имеет ни начала, ни конца, а потому хотелось в отмеренный ему срок пребывания в США успеть приобрести многое из того, на что он положил свой завистливый и жадный взгляд в магазинах.

Но граница спокойной жизни уже была нарушена взломом, спектакль смерти приоткрыл занавес, но он не хотел смотреть на сцену и на играющих на подиуме участников жизненного спектакля. В его чугунной голове от круговерти мыслей неожиданно послышался нестройный звон праздничного бубенца из детства. Этот звук возвратил его в тот далекий и радостный мир, в который войти уже никому не суждено, но мысленно можно было окунуться в эту зыбкую, приятную для многих виртуальность. На мгновение он и сам расслабился. Вспомнил и страшные 1932–1933 годы голода в родных местах, и легкокрылую здоровую юность, и время увлекательной учебы.

Однако он быстро отогнал от себя появившуюся минутную слабость и освободился от окутавших его нездоровых, расслабляющих волю к действиям галлюцинаций. В тот момент он исповедовал один жизненный принцип: не бойся последнего дня, но и не призывай его. Он его и не хотел видеть.

«Все будет зависеть от того, как и сколько будут платить, — размышлял, как заправский торговец — офеня, полковник Поляков. — Если отнесутся серьезно, серьезно придется и поработать, риск минимален в здешних условиях. На территории же Москвы и вообще Советского Союза я ни шагу не сделаю по их заданию. Там можно быстро потерять голову. Чекисты моментально засекут мои связи с американцами, даже будь янки самыми опытными разведчиками.

Мои возможности рассчитаны только для условий заграницы. Я могу для них много сделать лишь за рубежом — вдали от дома, вдали от ГРУ и КГБ. Именно здесь сегодня пишется моя новая страница жизни. Ее нельзя готовить наспех — все должно быть продумано до деталей. Мелочи ведут к совершенству, а совершенство не мелочь. В противном случае меня ждет провал со всеми страшными последствиями и эшафотом на Лубянке. Намерения противника я знаю, не знаю только его возможностей. Поэтому осторожность, прежде всего осторожность — на кон поставлены моя жизнь, моей семьи, благополучие и достаток!»

Замечено, чем ближе человек подходит к жизненно опасному обрыву, каким для Полякова было предательство, тем почему-то у него появляется сильное желание оглянуться на свой пройденный путь, сверить часы, оценить обстановку и еще раз спросить себя — туда ли я иду и стоит ли рисковать?

Поляков же, обуреваемый желанием купить то, что ему хотелось, что нравилось и без чего он не мог, как ему казалось, возвратиться на Родину, шел напролом к своей черной мечте — ничтожной и опасной.

Таким образом, обладая всеми признаками рептилии, Поляков стал постепенно менять не только кожу, но и душу. Старая душа снималась чулком, как это делают змеи, новая уже защищала его от своих же упреков совести и чести. Они были выброшены вместе со старой кожей — нравственностью в душе…

Он подставлял себя, кадрового военного разведчика, офицера центрального аппарата ГРУ Генштаба в звании полковника, американским разработчикам из местной разведки, но попал в сети фэбээровских контрразведчиков.

Потянулись мучительные дни ожидания.

Но он верил в мудрость древних, говоривших: «все приходит тому, кто умеет ждать», и настойчиво ждал ответа.

* * *

К этому времени руководство ФБР уже окончательно приняло решение осуществить вербовку Полякова, по существу инициативно предложившего свои услуги американской спецслужбе.

Накануне вербовочного подхода глава ФБР Джон Эдгар Гувер, автор глобального плана тайных операций «Коинтел-про» — «Контрразведывательной программы», принял в своем кабинете Билла Бранигана, начальника подразделения, специализирующегося по разработке советских граждан на территории США.

Перед беседой со своим подчиненным Гувер внимательно ознакомился с содержанием досье на советского гражданина, а потом, многозначительно улыбнувшись, заметил, что если это не подстава советских органов госбезопасности, то его ведомство приобретением такого агента может утереть нос выскочкам из ЦРУ.

Вообще, как отмечал известный агент советской разведки Ким Филби, «…сотрудники ФБР, почти все без исключения, гордились своей обособленностью и своими привычками, корни которых лежали в их простом происхождении. Один из первых высокопоставленных людей Гувера, с которым я познакомился в Вашингтоне, утверждал, например, что его дедушка был лавочником в Хорс-Крике в Миссури. Поэтому все они пили виски, а пиво — в качестве легкого напитка. В противоположность им сотрудники ЦРУ разыгрывали из себя космополитов.

Они любили посмаковать абсент, а бургундское подавалось чуть выше комнатной температуры. Это не просто пустой разговор. Это одно из свидетельств глубокого различия в общественных взглядах двух организаций. Что, по крайней мере отчасти, является причиной трений в их отношениях».

Действительно, Гувер недолюбливал своих соперников по вербовочной работе, считая, что только сотрудники его ведомства способны обеспечить качественную безопасность страны от внедрения советской агентуры на важные объекты США.

Надо отметить, что неприязненные отношения к руководителям ЦРУ у него были на протяжении всего периода службы в ФБР. Он рассуждал с видом человека, убежденного в божественной непогрешимости своих решений.

Карьера Гувера к концу пятидесятых держалась на монолитном фундаменте. Он был осыпан почестями и не успевал принимать все новые и новые приветствия и награды от президентов, высокопоставленных чиновников и крупных акул бизнеса, вполне понятно почему заигрывавших с ним.

Как писал Энтони Саммерс — знаток жизни и деятельности Гувера в книге «Империя» ФБР: мифы, тайны, интриги», президент Эйзенхауэр наградил его премией за заслуги на государственной службе.

Власти штата Индиана объявили даже День Джона Эдгара Гувера, и такое же мероприятие планировалось провести в штате Иллинойс. Но самое главное то, что Гувер продолжал находиться рядом с теми, кто руководил государством: президентами, вице-президентами, госсекретарями, генеральными прокурорами и другими элитарными личностями. Старый волк и лис контрразведки (так его называли друзья и враги) не только видел свою жертву, он знал, как ее схватить, а затем… не убить, не съесть, а заставить с отдачей работать на Америку.

Гувер так долго был директором ФБР, что для нескольких поколений американцев его имя и название этой организации стали синонимами. А в 1971 году Марта Митчелл — известный американский режиссер детективных фильмов, даже заметила: «Если вы знакомы с одним директором ФБР (имеется в виду с Гувером. — Авт.), считайте, что вы знакомы с ними всеми».

Холостяк Гувер так и не женился, будучи твердо уверенным в том, что женщина — это основное препятствие для мужчины в его служебной карьере. В 26 лет, когда умер его отец, он принял решение не жениться и жить вместе с матерью до конца жизни. Обет безбрачия он исполнил до конца. Мать пережила отца на 17 лет. Единственно близким другом для Гувера на протяжении последних 44 лет жизни был Клайд Толсон, личный помощник трех подряд министров обороны США до того, как стал работать в ФБР с 1928 года.

Время от времени по стране прокатывались слухи о том, что между всесильным шефом ФБР и его помощником существует гомосексуальная связь.

Автор книги «Империя» ФБР: мифы, тайны, интриги» ирландский писатель Энтони Саммерс в ее «Прологе» писал:

«Октябрь 1971 года.

Овальный кабинет Белого дома.

Президент Соединенных Штатов, его министр юстиции и главные советники борются с неразрешимой проблемой. Она заключается в старом человеке, которого боится глава государства.

Ричард Никсон:

— По ряду причин он должен уйти в отставку… Ему следует убираться оттуда ко всем чертям… Возможно, впрочем, я в этом сомневаюсь…возможно, мне достаточно ему будет позвонить и уговорить подать в отставку… Думаю, что он останется, пока ему не стукнет сто лет.

Джон Митчелл:

— Он останется до тех пор, пока его не вынесут вперед ногами. Бессмертие…

Ричард Никсон:

— Я считаю, что мы должны избежать ситуации, когда он ушел бы со скандалом, хлопнув дверью… Не исключено, что здесь имеем дело с человеком, который вместе с собой потащит и остальных, включая и меня… Дело предстоит нелегкое».

Президент догадывался, что о нем знает всесильный Гувер.

Семь месяцев спустя, 2 мая 1972 года, оказалось, что «проблема» президента смертна, как и все прочие люди.

Джон Эдгар Гувер, директор Федерального бюро расследования, умер в возрасте семидесяти семи лет, так и не уйдя в отставку. Тело было найдено его экономкой на полу возле кровати в спальне его вашингтонского дома. Все выглядело как обычный инфаркт, случившийся ночью, и поэтому вскрытие не производилось???

И все же кто-то в Вашингтоне, кто-то очень могущественный, чувствовал, что даже смерть Гувера все еще несет в себе угрозу. Служащие похоронного бюро, прибывшие в дом покойника за трупом, увидели экстраординарное зрелище.

У подножия лестницы в кресле с прямой спинкой сидел пожилой человек с отсутствующим взглядом. Это был его помощник и друг Толсон. Вокруг него сновали молодые люди, выполнявшие явно какое-то ответственное задание. Они прибыли сюда через четыре часа после обнаружения трупа и перерыли все вверх дном. Они вытряхивали наружу содержание выдвижных ящиков письменных столов и шкафов, снимали книги с полок и тщательно перелистывали их, обшаривали антресоли, не погнушались порыться и в помойном ведре.

На следующий день Тело Эдгара Гувера было с большими почестями доставлено в Капитолий, где его положили в черные похоронные дроги, на которых в свое время лежали Авраам Линкольн и восемь других президентов США…

Когда президент Никсон, находившийся в Овальном кабинете, встретил сообщение о кончине Гувера, он после продолжительного молчания воскликнул:

— О, господи! Этот старый хрен окочурился!

Для общественности же смерть Гувера президент Никсон преподнес как кончину героя нации.

Гувер после своей смерти завещал Толсону всю свою недвижимость, оцененную в 551 000 долларов, а также флаг, в который на похоронах будет завернут его гроб. Итак, экс-шефа ФБР не стало. На письменном столе его кабинета всегда лежали свежие порнографические журналы, а дома на стенах висели портреты обнаженных знаменитых женщин, включая известный порнографический календарь с изображениями Мэрилин Монро.

Он любил собирать компрометирующие материалы на различных правительственных чиновников и общественно-политических деятелей и подшивал их в папки, которые хранились в его кабинете. В этих папках, например, были материалы о внебрачных любовных связях Франклина Делано Рузвельта и его жены Элеоноры, а также описания некоторых подобных событий из жизни Ричарда Никсона и Джона Кеннеди.

Однажды агенты ФБР совершили налет на квартиру известной негритянской активистки коммунистического движения США Анджелы Дэвис. При обыске были найдены фотографии, на которых была Анджела со своим любовником в разных позах во время сексуальных утех. Когда Гувер узнал о существовании этих фотографий, он был в гневе, что ему о них немедленно не доложили. Агент, который задержал эти фотографии у себя, был сурово наказан.

Подобными компроматами он давил и на Мартина Лютера Кинга, передав их на просмотр и прослушивание депутатам Конгресса США и президенту Линдону Джонсону…

Вот ответ на вопрос, кто были и что искали в квартире покойного 2 мая 1972 года. Это были люди Никсона — они, вероятнее всего, пытались найти то, что не должно было стать достоянием гласности — доказательства грехов президента.

Это несколько штрихов к портрету «вождя» контрразведки США, которого так и не удалось убрать с дороги, хотя, как знать, из-за чего остановилось сердце ветерана. Уязвленные политики были недовольны им, и молодые наступали ему уже не на пятки, а на плечи.

* * *

Итак, с планом вербовки Полякова, предложенным Биллом Браниганом, Гувер полностью согласился, сделав несколько незначительных замечаний. В конце концов, он санкционировал ее проведение на тех условиях и перспективах, о которых ему докладывал подчиненный.

Директор ФБР не ошибся, он прекрасно понимал, какая рыбка пока только плавает в кольце расставленных им сетей. И хотя она еще не попалась, не запуталась в сетях, он был уверен — никуда ей не деться.

Как опытный контрразведчик, как профессионал со стажем, подставу Комитетом госбезопасности СССР такой важной персоны он полностью исключал. По его убеждению, играть секретоносителем подобного калибра ни политическая разведка СССР, ни военная — элементарно не могли. Это было бы вне логики неписаных законов разведки и контрразведки. Для этого он ставил себя на место руководителей советских спецслужб и говорил самому себе: «Не такие глупцы русские, чтобы выставлять для продажи ходячий сейф с важными военно-политическими секретами».

Примерно через недели две на имя военного атташе при посольстве СССР в США Полякова пришло представительское письмо с приглашением на прием, который устраивался на квартире американского генерала О'Нейли…

* * *

Несмотря на достаточно высокую должность американца, вечеринка оказалась довольно скромной как в смысле оформления стола, поднимаемых вопросов, так и краткости ее проведения.

Поляков чутьем профессионала тут же понял, что этот прием был организован исключительно для него и что может закончиться логическим завершением всего того, что задумал и он, и они — теперь его «новые друзья», — предложением себя в их агентурную сеть и принятием этого предложения американцами.

И действительно, по окончании скоротечного приема при выходе из дома на улицу Поляков был приостановлен одним из присутствовавших на вечере американцем. Назвал он себя Джоном и предложил россиянину встретиться через полтора часа в городе на пересечении 6-й авеню и 60-й стрит.

Позже Поляков вспоминал, что это был промозглый ноябрьский вечер. Низкие и тяжелые тучи медленно проплывали над городом, порой цепляясь за вершины небоскребов. Ветер куражился в ветках почти что голых деревьев и кустарников, трепал как бы оторванный наполовину транспарант с размалеванной грудастой красоткой на стене дома и свежим дыханием охлаждал горячность внезапно возникшего волнения, которое силой воли было сразу же стреножено. И в то же время хоть он и спешил примерить на себя неприглядную роль предателя, считал, что быстрая лошадь скорее станет. Но разного рода раздумья с отступлением он всячески гнал прочь.

Он умел подавлять в себе возникшее волнение чисто профессионально — четко и жестко. В его сознании опять, в который раз, неожиданно для него холодными сквозняками стали проноситься давние, уже забытые, долго не вспоминаемые события. Во вчерашних же явлениях он терялся — не мог вспомнить даже того, что ел на обед или кого первым встретил из сотрудников в офисе.

Как на киноэкране, снова возникали картины: война, послевоенное время, удачное служебное продвижение с оседанием в столице. Все эти жизненные этапы его вдруг стали раздражать. Он попытался подумать о чем-то другом, но воспоминания невидимой кинолентой пробегали и пробегали в памяти. Поляков считал, что родине не везет на вождей, что экономика страны, руководимая безропотным чиновничеством, могла дать народу-страдальцу больше, чем от нее он получил.

Вдруг в его голове просветлело, и он попытался пофилософствовать относительно послевоенной судьбы Отчизны:

«Погубят Союз недальновидные властолюбцы, корыстолюбивые руководители, как погубили царскую Россию — мощную империю. Они думают только о своей продолжительной жизни во властных структурах и, конечно, о своих карманах. Им наплевать на народ с его ежедневными проблемами».

И еще он всегда считал, что в России существуют три нестыкуемые вещи: грамотность без культуры, выпивка без закуски и власть без совести! Торговля совестью на родине приняла массовый характер, стала общенациональным бедствием и свидетельством катастрофического масштаба деградации личности. Новый холуяж культу Хрущева стал все заметнее. У людей началась разбалансировка мозга — логика, выверка, опыт отброшены в сторону. Народ снова верит в глупости нового пастыря без всякой харизмы, но с дешевым авторитетом.

Почему-то вспомнились слова фельдмаршала Миниха, сказанные еще в 1765 году, которые он выучил наизусть, как стихотворение, о том, что «Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует».

Эти слова пришли к нему как-то быстро и внезапно и так же скоро растворились, разошлись, как сигаретный дым.

Разведчику, готовящемуся стать предателем, стало неуютно и зыбко на продуваемом перекрестке двух дорог. Он снова поежился то ли от холодного сквозняка, то ли от мысли, что через какое-то мгновение он уже будет другим — врагом своей родины, врагом коллектива, врагом семьи…

* * *

Поляков прекрасно понимал, ради чего организованы американцами прием и эта конспиративная встреча. В тот момент он был полностью готов к ней — оперативно и психологически. Теперь он находился в плену философских рассуждений, пришедших ему в голову: никогда не говори никогда, и лучшее — враг хорошего! Он шел, по его разумению, в сторону «лучшего» для себя и своей семьи, не обращая внимания на реальность бытия с не ощущаемым им духовным голодом, за которым маячили перерожденчество и опасность быть поверженным.

Оперативная сторона встречи заключалась в содержании секретной информации, которую непременно запросят. В его голове было настолько много предательской фактуры, что он мог даже ее дозировать в течение продолжительного времени новым хозяевам. Действительно, он много чего знал и узнал за прошедшие десять лет работы в Москве и Нью-Йорке.

Психологически Поляков тоже определился — потерявший голову о волосах, как говорится, не плачет, а поэтому на свою предательскую службу он призвал спокойствие и выдержку, трезвость и расчет. Он знал, на что шел, на что замахнулся. Считая себя корифеем в делах конспирации, тем более в условиях заграницы, он верил в свою победоносную звезду, верил в успех предпринятого действа, светившегося дополнительным валютным источником.

Поляков убеждал себя: «я свободен во времени, хотя и привязан к нему, время для меня — возможность. Наиграюсь, сорву куш и обеспечу себе безбедное существование в Союзе, а потом можно лечь и на крыло — отказаться от «второй работы», сославшись на состояние здоровья, возраст и прочее. Мало ли чего можно придумать для отказа…..»

Он считал, что сможет удержать Бога за бороду, но все равно какая-то неуверенность, в какой-то степени потоки безнадежности и страха, липкого, как клей, холодного, как льдина, намертво охватывали и душу, и тело. Как показалось Полякову, от этого состояния его даже затошнило.

* * *

Запланированная конспиративная встреча состоялась в точно назначенное время. Говорили советский военный разведчик и американский контрразведчик в обстановке некоторого психологического напряжения один на один минут тридцать-сорок.

Где-то в середине беседы Джон неожиданно пошел в лобовую атаку — откровенно и жестко заявил своему визави — инициативнику, что его руководители считают последнего «подставой» Комитета госбезопасности, и предложил ему тут же назвать имена всех советских шифровальщиков, работающих под «крышей» Представительства СССР при Военно-штабном комитете в ООН.

Полякова такой поворот в беседе несколько задел в силу гипертрофированного ощущения собственной важности. Он знал себе цену в этой игре. И все же сразу покраснел — видно, дала о себе знать давняя хворь — поднялось давление, и в правом виске предательски застучала жилка.

Он выпучил глаза и тяжело задышал, но потом силой воли подавил волнение, заставил себя быстро успокоиться, хотя испарина холодного пота на лбу еще долго напоминала ему о полученном унижении и возникшем в связи с этим стрессе.

Наверное, слова главного контрразведчика в ЦРУ Джеймса Энглтона — этого «маленького человека, за спиной которого прятался еще более мелкий человек», — что, «чем серьезнее информация перебежчика, тем большее недоверие он вызывает и тем больше оснований подозревать, что он что-то скрывает», — доходили и до сотрудников ФБР, работавших против советских граждан на территории США.

То было время серьезного беспокойства руководства ФБР нарастающей мощью разведывательных чекистских акций. Поэтому неслучайно Джон высказал сомнение относительно лояльности вербуемого им советского офицера, он его «заводил» под откровенность, считая, что змея, которая не может сменить кожу, погибает. Так же и дух, которому не дают сменить убеждения. Вопреки специфическим инструктажам сверху, Джон поверил, что русский агент уже давно сменил убеждения…

Поляков как бы в подтверждение этого телепатичного посыла тут же, не колеблясь, назвал ставшие ему известными установочные данные важных секретоносителей — офицеров разведки двух резидентур — ПГУ КГБ и ГРУ Генштаба, в том числе и фамилии шифровальщиков обоих ведомств.

Таким образом, он входил в то состояние злодейства для своих коллег, за которым маячило объективно негодяйство и для себя. Подлость во все времена оставалась и останется, если человечество будет существовать в будущем, она универсальна именно этими двумя звеньями.

Буколический уют помещения теперь не впечатлял полковника. Он стал вещью в себе, холодно оценивающий порой горячие вопросы собеседника.

* * *

Центральный аппарат ФБР.

Гувер только что приехал на службу. На столе уже лежали свежие журналы с обнаженными красотками и несколько цветных фотографий с такими же полураздетыми голливудскими красавицами. Он быстро перелистал их, изредка останавливаясь на цветных фотографиях отдельных, хорошо известных ему фотомоделей. В желтом большом конверте, закрытом металлическими лапками, лежали фотографии с «компрой» на некоторых известных людей Америки. Он внимательно просмотрел содержимое и снова вложил фото в конверт.

Через час шефу ФБР позвонил один из его подчиненных с просьбой доложить обстановку.

— Заходи, — коротко ответил хозяин кабинета…

Гуверу докладывал все тот же специалист по Советской России Билл Браниган. Он с радостью сообщил своему шефу, что «найденный россиянин потек» и «потек» основательно — это был знак согласия со своей новой ипостасью.

— Сэр, советский полковник теперь в наших руках, он инициативно выдал важную секретную информацию. Вся она по сотрудникам двух советских резидентур. Я имею в виду — политической и военной разведок, что свидетельствует о серьезности и честности его намерений поработать на Америку. В придачу к основной информации, сэр, он назвал всех шифровальщиков.

Бил с радостью докладывал — это ведь был его профессиональный успех, который мог быть высоко оценен руководством.

— Что значит — в придачу к основной информации? — забурчал Гувер. — В контрразведке не бывает второстепенных вещей. Мотивация русского полковника пока невнятна и не до конца выяснена вами. Закрепите вербовку обязательной подпиской о сотрудничестве с нами и не давайте россиянину опомниться. Главное свойство «сейчас» — яркость, «прошлое» и «будущее» всегда окутаны туманом и мраком невозврата, с одной стороны, и непредсказуемости, с другой. Его сегодняшние ответы должны быть четко зафиксированы на магнитной ленте. Знайте, в однообразии — смерть! Проведите подряд несколько коротких, но глубоких встреч, набирая на фигуранта все больше и больше компрометирующих материалов за счет «слива» им конфиденциальной информации.

— Да, ясно, сэр!

— Его надо сейчас активнейшим образом «подоить», — устало шамкал бледными губами глава ФБР, однако глаза его азартно горели. — Это наш надежный крючок, с которого ему нельзя дать сорваться. Я встречал людей, которые так долго играли в прятки, что наконец дошли до безумия и начали навязывать другим свои мысли так же назойливо, как прежде тщательно скрывали их. Ценны ли его сведения для нас? Несомненно. Но нам важно, чтобы Поляков оказался способным дать развернутую характеристику каждого подразделения военной разведки с людьми, задачами и проблемами. А еще главное, чтобы он смог домысливать происходящее, давать прогнозы. Пока же он в состоянии назвать фамилии и конкретные сведения, ставшие ему известны чисто официально или попавшие в его распоряжение случайно. Синтез должен быть его стихией… Вы, надеюсь, меня поняли?

— Да, сэр! — вновь односложно и подобострастно ответил Браниган.

Докладывающий опять живо представил, как он, наверное, будет высоко оценен руководством ФБР за приобретенного ценного русского агента — источника большого достоинства. Ему рисовалась картина, как ему вручат ведомственную или даже правительственную награду, и он будет щеголять ею на праздниках, перед сослуживцами, друзьями и родственниками.

Мечты, мечты, где ваша сладость!

Но шутить с мечтой опасно, разбитая мечта может глубоко ранить человека, а еще, гоняясь за мечтой, можно прозевать жизнь или в порыве безумного воодушевления принести ее в жертву.

Но Бранигана это не волновало — живая синица в лице советского агента у него была в собственных руках, а не журавль в небе.

* * *

Американские специалисты из ФБР поверили советскому источнику, поэтому во исполнение указания шефа ФБР Гувера 23 и 24 ноября 1961 года состоялись еще две конспиративные встречи Полякова с Джоном.

Американец продолжал тактику «ошкуривания идейного перебежчика». Выудив новые данные, он вдруг заставил повторить сообщенную информацию на прежней встрече. Такие возвраты к ранее переданным материалам Поляковым американцам практиковались довольно часто даже с теми людьми, которым всецело доверяли…

«Ах, бестия, перепроверяет. Почти перекрестный допрос учинил. Думает, блефую, ему что ли? Он хочет поймать меня на каких-то нестыковках и противоречиях. Я понимаю, лжец должен обладать хорошей памятью, но я же не враль и ничего не напутал, так чего он прицепился?

А что касается памяти, то я дам и ему фору, — размышлял с чувством некоторой обиды Поляков. — В таких вещах в детские игры не играют. Я знаю одну истину — фальшивое никогда не бывает прочным, но я же выдаю то, чем твердо обладаю. Поэтому, наверное, стоит действовать в стиле Остапа Бендера: побольше цинизма — людям это нравится. Неужели у них нет других сил, чтобы перепроверить мои данные?»

Третья встреча с россиянином по персональному указанию Гувера состоялась спустя десять дней после последней беседы с Джоном. Она запомнилась Полякову надолго, так как проходила в гостинице под интригующим названием «Отель Троцкий», которого он терпеть не мог. При слове «Троцкий» в нем закипала кровь. Но этого фэбээровцы не знали. Конспиративная квартира принадлежала ФБР и располагалась в одном из обычных, ничем не примечательных номеров, на втором этаже этого здания.

* * *

На этой встрече при участии шефа советского отдела ФБР Билла Бранигана всесторонне обсуждались мотивы сотрудничества Полякова, его гарантии, надежность и вопросы конспирации в работе. В конце беседы произошло практическое закрепление вербовки.

По требованию американцев Поляков надиктовал на магнитофон текст с известными ему фамилиями сотрудников советской военной разведки, работающих в Нью-Йорке. Затем написал подписку о согласии на сотрудничество с ФБР, и после такого рода перепроверок он сделался агентом американской контрразведки под кличкой «Топ-Хэт».

Билл Браниган вспоминал, что Поляков на этой встрече откровенно высказал недовольство уровнем своей заработной платы. Он считал несправедливым, что его денежное содержание частично забирается государством. Из получаемых десяти тысяч долларов в год девять тысяч он обязан был возвращать в кассу советского представительства. Режим Советского государства в период правления Хрущева он называл психиатрическим термином — состоянием политической шизофрении.

Американец впоследствии в одном из интервью утверждал, что, по его наблюдениям, Поляков стал работать с ними в первую очередь из материальных соображений. Идеологических обоснований перехода на американскую сторону он от него никогда не слышал, во всяком случае в первые месяцы работы на ФБР. Хотя потом он смело высказывался по политическим проблемам с креном в сторону критики советской власти и ее руководителей. Поляков называл власть бюрократической машиной. В ней каждый отдельный чиновник думает не о высокой политике, а о своем месте в этой системе.

Думается, есть основания ему верить.

* * *

Будучи охотником-любителем со стажем, он настолько увлекался этим досугом, что стал писать очерки и статьи в журнал «Охота и охотничье хозяйство». Одно время Поляков даже входил в состав редакции журнала. Поэтому он являлся, по мнению того же самого Бранигана, большим ценителем ружей и несколько раз просил сотрудников ФБР, работавших с ним, подарить ему два дорогих с инкрустированными прикладами и хромированными стволами дробовика, которые он присмотрел в магазинах и собирался увезти в Москву.

Американцам долго и упорно приходилось переубеждать агента. Они предупреждали, что появление у него в багаже такого дорогого оружия может вызвать подозрение у пограничников, таможенников или знакомых, и, самое главное — он просто не сможет объяснить их приобретение. Ведь даже десяти его зарплат не хватит, чтобы купить эти две дорогие гладкостволки.

И все же Поляков настоял на своем, и янки из ФБР в конце концов вынуждены были поддаться его уговорам-требованиям и купить ему, теперь уже их агенту, это дорогое охотничье оружие чуть ли не штучного производства.

Пользуясь дипломатическим иммунитетом, Поляков провез ружья в СССР, минуя таможенный контроль, через «зеленый коридор». Таким же способом он без боязни быть задержанным перевозил через государственную границу дорогостоящие ювелирные изделия для жены, подарки для нужных ему людей и шпионскую экипировку.

Глава 4

Под личиной «Топ-Хэта» в ФБР

Предательство, может, кому и нравится, а предатели ненавистны всем.

М. Сервантес

Прежде чем говорить о работе Полякова на ФБР, необходимо хотя бы кратко остановиться на истории, структуре и задачах этого правоохранительного органа США.

Федеральное бюро расследований является подразделением министерства юстиции США и подчиняется непосредственно главе этого ведомства, который одновременно обладает статусом и генерального прокурора США.

Предшественником ФБР было созданное 26 июня 1908 года президентом Теодором Рузвельтом Бюро расследований (БР). Идею возникновения такого органа, вобравшего в себя элементы политического и уголовного сыска, подал тогдашний генеральный прокурор — внук младшего брата Наполеона Бонапарта Жерома и старый знакомый президента Рузвельта. Он выступил с этим прожектом весной 1908 года на Конгрессе США.

А уже 1 июля того же года приказ генерального прокурора утвердил сам президент, еще до одобрения Конгрессом. В первые годы существования «специальные агенты» Бюро расследования занимались в основном уголовными преступлениями, а также выявлением правонарушений в области экономики и бизнеса.

В годы Первой мировой войны руководство США возложило на Бюро расследований дополнительные задачи — оказывать помощь военным контрразведывательным структурам.

Начиная с 1918 года сотрудникам контрразведки уже ставится задача борьбы с диверсией и шпионажем. Однако, не преуспев на поприще ловли немецких шпионов, Бюро расследований сосредоточило свои усилия на борьбе с инакомыслящими согражданами. Вот она, хваленая демократия по-американски в действии со «свободой слова и выражением мыслей индивидуального миропонимания».

В самом деле, вряд ли тогдашнее американское политическое руководство всерьез верило в возможность победы Германии над Россией в Первой мировой войне. А вот страх перед экспортом большевистской революции в Соединенные Штаты у руководителей этого контрразведывательного органа, несомненно, присутствовал. Идеи красных вождей о неизбежности пожара мировой революции распространялись по миру, тем более после надвигающегося краха мировой колониальной системы.

Напуганные «красным медведем» янки в срочном порядке 1 августа 1919 года для борьбы с политическим радикализмом в составе Бюро расследований создают специальное подразделение, получившее в следующем году название — Управление общих расследований. Возглавил его энергичный 24-летний Джон Эдгар Гувер.

В декабре 1924 года он уже становится директором контрразведывательного органа США. К августу 1933 года Бюро расследований переименовывается в Управление расследований. И только с июля 1935 года чехарда «смены вывесок» была наконец приостановлена, и этот орган стал называться так, как называется до сих пор — Федеральное бюро расследований. Гувер стал его первым директором, и находился на этой должности почти полвека — 48 лет, вплоть до 2 мая 1972 года.

С 1939 года ФБР официально становится головным контрразведывательным органом США.

Директор ФБР назначается президентом США, после чего утверждается сенатом. У него есть три заместителя и одиннадцать помощников. Штаб-квартира ФБР расположена в Вашингтоне. На территории США имеются также 56 отделов и около 400 отделений ФБР. По характеру решаемых задач управления ФБР делятся на три группы: группа подразделений расследования, группа вспомогательных подразделений и служба контроля, планирования и оценок.

* * *

Первые встречи завербованного фэбээровцами агента проходили на конспиративной квартире (КК) в районе Мэдисон авеню в периоды обеденных перерывов. Эти условия предложил американцам сам предатель с замашками даровитого бизнесмена.

Поляков понимал, что теперь он работает на трех нанимателей — на МИД, ГРУ и ФБР, а поэтому все эти три дойные коровы, по его разумению, должны были приносить «молоко» в виде денег, подарков, купленных лично вещей и, конечно же, должностного роста.

Но то, что оно, это молоко, было с кровью, потому что за продаваемыми секретами стояли человеческие судьбы и даже их жизни, его теперь совершенно не интересовало. О проданных и преданных коллегах он не беспокоился, так как был безразличен к ним, считая этот материал за товар, который надо выгодно продать. Он становился менеджером хлопотного и опасного личного предприятия.

Первая встреча на конспиративной квартире Полякову глубоко врезалось в память, потому что сотрудник ФБР повел себя совсем не так, как это было на предыдущих явках. В тональности задаваемых им вопросов появилось больше «стали» и даже наглости, что, естественно, не понравилось советскому предателю в звании полковника. Американец снова начал с перепроверки и доуточнения некоторых деталей его прошлых сообщений. Такая неадекватность и недоверие покорежили его, он даже готов был взорваться, после того как фэбээровец заметил:

— Сами понимаете, как говорят у вас, — душой измерь, умом проверь, тогда и верь!

«Что он из себя корчит, этот пигмей, я могу и пожаловаться, — размышлял про себя Поляков. — Не доверяете — отпустите, я найду других хозяев. Я же просил познакомить меня с разведчиками, а выходит, работаю с людьми, не разбирающимися в работе ГРУ. Создается впечатление — они не могут отличить КГБ от ГРУ».

— Что, вы мне не доверяете? — взорвался Поляков.

— Откуда вы взяли?

— Из ваших дотошных одних и тех же вопросов, задаваемых уже третий раз подряд.

— Я вынужден это делать. Мы с вами готовимся играть по-крупному и серьезно. Так и реагировать на наши вопросы попрошу ответственно.

Поляков сдался.

Предательство, как сам процесс, нравится тем, кто на нем делает политику, деньги, состояние, но в душе они ненавидят изменников, считая их способными продаваться любому в зависимости от обстановки и обстоятельств.

Предатели ненавистны всем, потому что, как правило, они шкурники по натуре и по понятию. Ничего святого за душой у них не бывает — бамбуковая пустота.

Полякову не раз приходилось терпеть и катать крутые желваки при неприятных, оскорбительных, как он считал, вопросах, задаваемых ему сотрудниками ФБР. И он сдерживался, потому что это качество обеспечивало получение так понравившихся ему дополнительных к зарплате денег, подарков, приобретения желаемых инструментов, охотничьего оружия и рыболовных снастей. Он теперь за свой сданный товар купцу, а скорее ловцу, мог заказывать любой заморский приглянувшийся товар, который на очередной встрече доставлялся офене.

А еще он цепко держал в памяти слова, сказанные однажды преподавателем разведывательного факультета слушателям Академии им. Фрунзе в далекие послевоенные годы:

«Запомните, мои дорогие, эти слова: у разведчика терпение должно быть, как у рыбака. Терпение — это дитя силы, упрямство — плод слабости, а именно: слабости ума. Терпение — опора слабости; нетерпение — гибель силы. Все придет к тому, кто умеет ждать».

Поляков, как опытный рыбак и охотник, умел ждать…

* * *

Он подавлял в себе реакцию на оскорбление глупостью и подлостью преступления, и этим самим возвышал себя в своих глазах и заряжался энергией для продолжения дальнейшей работы с американцами.

Ему не терпелось, как и всякому торгашу, быстрее продать товар и поскорее получить деньги, чтобы на них купить понравившуюся вещь. В дальнейшем он стал осторожнее относиться к деньгам и просил американцев самим приобретать дорогостоящие предметы, в том числе модные ювелирные украшения для жены в магазине «Тиффани» и других подобных торговых точках, где углядел то, что будет к лицу жене на представительских приемах.

Янки соглашались со всеми прихотями и условиями, выставляемыми советским полковником-оборотнем. Поляков понимал: его персоной противник дорожит, и на этом можно и нужно активно играть всем, вплоть до капризов. Таким образом, успех в черных делах, вместо того чтобы давать человеку свободу выбора, становился для Полякова в Америке образом жизни вплоть до ареста.

Интересная деталь — в период сотрудничества Полякова с ФБР американцы в основном выпытывали у него информацию по структуре, задачах и деятельности советской миссии. Интересовала их и вероятная агентура, известная «кроту» или находящаяся у него на связи. Собака и в собачьей шкуре ищет блох. Янки его призывали к полному откровению, т. е. искать блох и в близлежащей служебной шкуре. Получалось, как в пословице: «любви, огня и кашля от людей не спрячешь — лучше откройся».

Но он, как настоящий торговец, не спешил продавать дешево дорогой товар фэбээровцам. В меру осторожничал, согласуя свои поступки с выгодой. Как говорится, он должен был все делать под сурдинку — тайно и тихо.

Сдавал, как правило, легковесную информацию, лежавшую почти на виду, но умел так заворачивать ее в такие красивые фантики, что покупатель был доволен. Другие материалы могли еще полежать в «холодильнике» оперативной памяти для разделки в дальнейшем. Он их предусмотрительно хранил для черного дня, когда может обнаружиться дефицит материала в силу отсутствия доступа к нему по разным причинам, а поэтому и не открывался полностью.

Однако упорство американцев нарастало с каждой встречей. Иуду стали прессинговать острыми вопросами, и он наконец сломался — начал сдавать работающую агентуру, доверенных лиц, кандидатов на вербовку, изучаемых и разрабатываемых, списки новых офицеров резидентур КГБ и ГРУ, обстановку на службе, тексты шифротелеграмм, указания Центра и прочее, и прочее…

* * *

Первым в лапы американской контрразведки попал особо ценный агент ГРУ Д. Данлап, проходивший службу в должности штаб-сержанта Агентства национальной безопасности (АНБ).

Есть разные версии этого провала, но наиболее вероятная сдача его агентом «Топ-Хэтом», хотя Поляков и пытался открещиваться от первого греха с кровью. Но материалы оперативной разработки, следствия и суда неопровержимо доказали его причастность к сдаче нашего ценного агента.

Более подробно с материалами на Данлапа читатель может ознакомиться ниже.

Второй жертвой Полякова был тоже активный агент ГРУ — сотрудник министерства авиации Великобритании Ф. Боссард, информация которого докладывалась на самый верх и существенно влияла на некоторые аспекты использования наших ВВС в будущих театрах военных действий. Кроме того, от него были получены сведения о состоянии военно-воздушных сил Великобритании, в том числе и тактико-технические характеристики новейших самолетов и планирования отдельных операций на случай боевых действий.

За ними последовала сдача Нельсона Драммонда, служившего писарем в секретной части штаба ВМС США, а затем сержанта ВВС Герберта Бокенхаупта, работавшего с режимными материалами и секретной боевой техникой.

Чернокожий писарь военно-морского флота США Драммонд по кличке «Бульдог» был завербован сотрудником советской военной разведки еще в 1957 году в Лондоне. Он в течение пяти лет систематически снабжал Генштаб ВС СССР крайне важной информацией. По оценке американских специалистов, писарь нанес такой материальный ущерб, что США потребовалось затратить несколько сотен миллионов долларов, чтобы восстановить то необходимое состояние боеготовности частей и подразделений ВМС, которое было до этого и отвечало бы соответствующим требованиям командования.

Это был неприметный объект для проявления к нему интереса со стороны американской контрразведки, что было по-умному использовано офицером-вербовщиком из ГРУ.

Специалист по связи, сержант военно-воздушных сил США Герберт Бокенхаупт инициативно установил связь с советскими представителями в Рабате в 1965 году и в течение года снабжал военную разведку СССР информацией о шифрах, кодах, криптографических системах Стратегического воздушного командования США. Очень высока цена этих материалов была для Генерального штаба ВС СССР. Так их оценивали многие специалисты-операторы, привлекаемые в качестве экспертов в ходе следственного и судебного разбирательств.

В 1966 году перспективный агент Герберт Бокенхаупт был тоже арестован по наводке Полякова и осужден вердиктом суда — тридцать лет тюрьмы…

Это еще одна предательская страница неуемного американского «крота» в системе советской военной разведки.

* * *

За проданный товар офеня поначалу в запале хотел было сорвать приличный куш — взять большие деньги, но их в таком количестве, в каком хотел получить предатель, не дали. На одной из встреч фэбээровец по имени Джон заметил, что большие деньги — демаскирующий признак. Он рекомендовал расплатиться иначе. Советский офицер-предатель составит список тех вещей, которые его заинтересовали, и ему этот товар приобретут и доставят.

— Вполне согласен. Это действительно избавит меня от объяснений перед женой и сослуживцами. Деньги ведь жгут карманы, и их очень хочется быстрее потратить в надежде, что будут новые, — хитро осклабился Поляков.

— Все правильно. Деньги — зло, особенно в ваших условиях.

— Когда вам составить список?

— Хоть сейчас! — ответил Джон. — Не забудьте указать в нем что-либо приличное для супруги.

— Ладно…

На следующий день Поляков отправился по магазинам составлять реестр товаров, оплачиваемых из оперативной кассы ФБР.

«Пусть немного раскошелятся, они богатенькие, — рассуждал агент. — Моя информация дорогого стоит. Буду заказывать то, что мне очень понравится».

И вот к исходу своей прогулки по магазинам в его черном кожаном блокноте появился длинный список. В нем были электрические дрели и ручные пилы, лобзики и рубанки, приемники и ружья, спиннинги и мебельные гвозди, серьги и перстни для жены. Он сначала даже испугался своих аппетитов и запросов.

Но, когда на следующий встрече он передал список Джону, тот прочитал, хмыкнул и, посмотрев прямо в глаза своему агенту, тихо промолвил:

— Господин Поляков, все, что здесь указано, будет нами приобретено, но вручать придется дозированно. Сразу всего вам не унести.

Оба засмеялись.

Со всех последующих встреч «крот» под именем «Топ-Хэт» нес в свою норку-квартиру малогабаритные, но очень дорогие подарки от ФБР — плату за свою предательскую деятельность. Такой режим оплаты иуды будет продолжаться всю четверть века его преступного ремесла. Конечно, когда он просил деньги, ему их давали, оговаривая вопросы их разумной траты.

* * *

Теперь, после сдачи пяти агентов, за которых хорошо заплатили американцы, Поляков решил еще выше поднять планку своей преданности ФБР и предательства ГРУ. Он передал фэбээровцам информацию сразу на двух нелегалов нашей военной разведки — капитана Марию Дмитриевну Доброву и Карла Туоми. На следствии и в суде он полностью признался в содеянном.

Автор этих строк, присутствовавший на заседаниях Военной коллегии Верховного суда СССР, зафиксировал реакцию «крота» при пояснении этого предательства. Поляков съежился, вобрал голову в плечи, словно ожидая удара кнута. Еще бы — он рассказывал, как не погнушался предать коллегу — женщину, которую знал по многим документам. Она работала очень продуктивно.

Более подробно о деятельности и гибели Марии Добровой будет рассказано ниже.

В ходе расследования предательской деятельности шпиона Полякова были получены данные о его причастности и к выдаче нашего английского агента.

В 1961 году сотрудник советской военной разведки И.П. Глазков после тщательного изучения кандидата осуществил вербовку на материальной основе 49-летнего служащего английской военной разведки Фрэнка Боссарда.

Дело в том, что гражданин Туманного Альбиона постоянно испытывал материальные затруднения и одно время в молодые годы даже привлекался к суду и приговаривался к шести месяцам исправительно-трудовых работ за скупку часов по фальшивым чекам и сдачу их в ломбард.

Но при приеме на государственную службу из-за неглубокой проверки и сокрытия этого факта самим кандидатом он без особых затруднений устроился на работу в разведку.

Глазков познакомился с Боссардом в Лондоне в одном из пабов под названием «Красный лев», представившись Гордоном. Основой для развития личных отношений и дальнейших встреч было их общее увлечение нумизматикой.

В дальнейшем офицер предложил ему работать на советскую разведку за вознаграждение. Боссард дал согласие и написал подписку о сотрудничестве, но при этом заметил, что сможет работать в режиме исключительно тайников — от личных встреч категорически отказался.

— Я не хочу засветить вас и разоблачить самого себя. У нас в Лондоне контрразведывательный режим жесткий и всеохватный, — явно заботливо заметил англичанин.

В работе с ним было использовано десять тайников. Раз в два месяца он закладывал материал в тайник и забирал оттуда перечисленный ему «гонорар». В некоторых случаях выплачиваемые ему деньги составляли до двух тысяч фунтов стерлингов.

О том, какой тайник загружен в данный момент, Боссарду сообщали при помощи радиомузыкальных произведений (например «Танец с саблями» или «Подмосковные вечера»). В экстренных случаях передавалась «Дубинушка». И это означало, что контакты с ним временно прекращаются.

Среди наиболее важных материалов, переданных Боссардом военной разведке СССР, были документы об американских системах наведения ракет.

Но внезапно связь с агентом прервалась. Через некоторое время стало известно, что он был задержан в 1965 году британской контрразведкой МИ-5.

Потом состоялся суд. Ему вынесли суровый приговор -21 год тюремного заключения.

* * *

Карл Туоми — сын приехавших в 1933 году в Советский Союз американцев. Это было время фактического признания Соединенными Штатами Советского Союза. Налаживались дипломатические, экономические, в меньшей степени политические отношения, хотя и в них отмечались устойчивые тенденции к дальнейшему развитию связей на высоком уровне.

В Германии пришли к власти нацисты, активно готовившиеся к завоеванию европейских стран, в том числе и Советской России. Новый Свет через свои разведывательные возможности получал по этому поводу точные и исчерпывающие материалы относительно военно-политических намерений фюрера. Поэтому «внезапной» войну Берлина против Москвы американское руководство не считало — 22 июня 1941 года готовилось с «брызгами».

Военное лихолетье Туоми пережил в СССР… После войны он привлекается Министерством государственной безопасности СССР во главе с бывшим апостолом Смерша В.С. Абакумовым к сотрудничеству как осведомитель.

Сначала иностранец использовался в качестве доверенного лица, а потом после соответствующей проверки на конкретных поручениях был завербован в агентурный аппарат органов госбезопасности. С учетом благоприятно складывающейся оперативной обстановки в 1957 году руководство одного из оперативных отделов органов КГБ передало его в ГРУ для использования в качестве нелегала за рубежом.

После соответствующей подготовки в новом ведомстве он в качестве «бизнесмена из Чикаго» в 1958 году с документами на имя Роберта Уайта через Канаду благополучно выехал в США. В Соединенных Штатах он успешно легализовался и стал активно работать. От него начали поступать материалы, представляющие серьезный оперативный интерес. Эти материалы представляли большую важность для военной разведки, а через нее для Министерства обороны СССР и всего оборонного комплекса.

Центр чувствовал, что агент честен, вышел на интересный информационный пласт и активно его разрабатывает. Образно говоря, по-шахтерски, выдавая уголек на-гора. Однако внезапно он замолчал — информационный поток перекрылся. Скоро выяснились и причины этого молчания.

В 1962 году по наводке предателя Полякова наш агент был внезапно арестован ФБР, а затем успешно перевербован. Став двойным агентом, Туоми продолжал поддерживать связь с Центром Главного разведывательного управления Генштаба СССР, но, когда в 1963 году его вызвали в Москву, он категорически отказался возвращаться в Советский Союз. Военным разведчикам стало ясно, почему он ответил отказом на предложение прибыть в столицу…

* * *

Поляков продолжал жировать на крови своих жертв — коллег и их агентуры среди иностранцев. Основу его секретного товара представляли люди. Он был безразличен и равнодушен к их судьбам. Главное для него теперь было — носить на явочные и конспиративные квартиры ФБР нужные порции собранной информации и новые списки понравившихся вещей.

На одну из конспиративных встреч фэбээровец принес Полякову электролобзик фирмы «Блэк энд Деккер» и набор пилочек для него, значившиеся где-то последними в предыдущем списке желаемых товаров. Потом таким же образом он получил электрический рубанок, дрель, новое ружье и очередной спиннинг с инерционной катушкой, бабиновые накопители лески отходили в прошлое.

На одной из встреч Джон, получив от «Топ-Хэта» слабенький, почти газетного свойства материал, нахмурился и заметил:

— Господин Поляков, мы так не договаривались. То, что вы принесли, это я могу прочитать и в наших газетах. Нам нужна информация глубокого залегания. Мы же вам достойно платим.

— Не каждый раз попадают материалы экстра-класса, — с обидой проговорил советский офицер. — Вы думаете, что я должен постоянно купаться в разведывательной информации. Нет, Джон, такого в жизни разведчиков не бывает. Понятно — вы же контрразведчик. Вам только давай, давай…

— Не обижайтесь, Дмитрий Федорович, — впервые Джон обратился к нему таким образом. — Не приносите больше подобной туфты, вы способны на большое и уже доказали это своим профессиональным трудом. Лучше меньше, да лучше, — так, по-моему, говорил ваш вождь Владимир Ленин.

— Вы правильно цитируете классика, видно, изучали его труды?

— Приходилось, — буркнул американец.

«Туфта, туфта. Если бы ты знал, как добывается уголек, то так бы не говорил со мной, — взорвался в глубине души полковник. — О, эти пылесосы. вам лишь бы качать данные разведки, превращая затем их в пыль».

После этого разговора Поляков старался дозировать информацию. Получая два или три солидных материала, он разбивал их на части и только один нес на встречу.

Одна или две информации находились в запасниках, известных только ему, для следующего свидания с последующей продажей товара.

* * *

Более ощутимый удар по деятельности ГРУ нанес Поляков, как уже говорилось выше, когда предал одного из самых перспективных агентов. Он находился близко к руководству вооруженными силами США. Имя его — подполковник Уильям Х. Уален (по другим данным — Вален. — Авт.). Американец занимал достаточно высокую должность — советник по вопросам разведки в аппарате советников Объединенного комитета начальников штабов, притом в течение нескольких лет — с 1959 по 1961 год. Он снабжал Москву совершенно секретной и особой важности информацией, которая высоко ценилась.

За этот период агент передал представителям советской военной разведки несколько солидных документов. В частности, данные о местах и состоянии хранения ядерного оружия в арсеналах США. Ему удалось заполучить и планы его применения в случае возникновения войны или даже локальных конфликтов для устрашения.

Он сообщил сведения по реальным перемещениям войск, военно-стратегическим планам и оценкам вероятных театров военных действий, по возможностям спутниковых систем, а также систем управления и связи американской армии.

Его информация докладывалась на самых высоких уровнях советского военного и политического руководства.

О ценности информации этого негласного источника ГРУ говорит тот факт, что материалы Уалена направлялись напрямую в Генеральный штаб ВС СССР и ложились на письменный стол лично Первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущеву. Не этими ли материалами хвастался Хрущев во время визита в США?

В 1966 году Уален по наводке предателя Полякова был арестован и осужден. Он стал самым высокопоставленным американским офицером, которого когда-либо судили за шпионаж в пользу Советского Союза.

Это дело провала важного агента ГРУ ГШ СССР долго изучалось органами советской военной контрразведки. Подозрение по открытому каналу утечки секретнейшей информации пало на нескольких фигурантов, но, к сожалению, в тот период достаточной доказательной базы у чекистов не было, чтобы они могли прямо сказать: это дело рук оборотня в погонах — военного разведчика Полякова…

* * *

В конце шестидесятых лондонской резидентурой ГРУ, в частности Л.Т. Кузьминым, был завербован младший лейтенант английских ВМС Дэвид Бингем, служивший на военноморской базе в Портсмуте.

В дальнейшем он в течение нескольких лет через тайники передавал переснятые на базе секретные документы. За это получал денежное вознаграждение. Но неожиданно в 1972 году был арестован.

У военных контрразведчиков существовало несколько версий провала высокоактивного агента.

По версии англичан, шпион, не выдержав нервного напряжения, пришел с повинной — признался своему командиру о работе на советскую военную разведку. Думается, эта версия была вброшена в СМИ специально, чтобы отвести в сторону предателей нашей Родины Полякова и Чернова, которые имели отношение к работе этого негласного источника ГРУ.

Глава 5

На службе ЦРУ под псевдонимом «Бурбон»

«Только простак может соблюсти себя в чистоте; кто умен и многогранен и не хочет остаться совсем в стороне от мимотекущей жизни, тот неминуемо должен замарать свою душу и стать предателем.

Л. Фейхтвангер

Нет, Поляков был совсем не простачком.

Он был осторожен и внимателен к окружающим его людям, что позволяло ему долго находиться «на плаву» — неразоблаченным. Его ценила и оберегала, как могла, американская контрразведка в лице ФБР, а потом и разведка США — ЦРУ.

Прежде чем говорить о дальнейшем сотрудничестве Полякова теперь уже с Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) США, хочется остановить внимание читателя на этом органе.

В отличие от руководителей других американских спецслужб директор ЦРУ непосредственно подчиняется президенту США. Этим подчеркнута важность такой должности в системе государственного устройства американцев.

По своему положению он одновременно является и директором центральной разведки, то есть возглавляет Разведывательное сообщество США, и занимается координацией разведывательной деятельности входящих в него специальных служб разных ведомств.

Предшественницей ЦРУ была созданная в январе 1946 года Центральная разведывательная группа, состоящая в основном из кадровых военных специалистов. Не случайно военными были и два первых директора ЦРУ — с 1947 по 1950 год — контр-адмирал Роскоу Г. Хилленкоттер и с 1950 по 1953 год — генерал-лейтенант Уолтер Беделл Смит.

Идея же появления ЦРУ была выдвинута еще в 1943 году генерал-майором Уильямом Дж. Донованом. Он в то время руководил Управлением стратегических служб. Стремясь спасти свою организацию от послевоенного расформирования, генерал предложил создать после окончания Второй мировой войны общенациональную разведывательную организацию, ориентированную на работу в мирное время. Однако руководство США того времени идею «американского гестапо» не поддержало.

Но уже 22 января 1946 года президент Трумэн, прожженный русофоб и военный ястреб, подписывает директиву о создании Штаба национальной разведки. Исполнительным органом при Штабе являлась созданная Группа центральной разведки (ГЦР). Главой ГЦР был назначен заместитель директора морской разведки контр-адмирал Мидней У. Суэрс.

ЦРУ в таком виде, в каком оно практически существует и по сей день, было создано в соответствии с законом о национальной безопасности, подписанным Трумэном 26 июля 1947 года. Формально ЦРУ начало существовать с 18 сентября 1947 года.

* * *

Поправкой к закону от 1949 года о национальной безопасности Центральному разведывательному управлению были предоставлены дополнительные права:

— держать в секрете официальные должности и размер зарплаты, бюджет;

— вести самостоятельную финансовую деятельность;

— выдавать вид на жительство иностранцам и членам их семей, как правило, перебежчикам и иностранным агентам и пр.

Штаб-квартира ЦРУ находится в расположенном недалеко от Вашингтона небольшом городке Лэнгли, штат Виргиния.

На мраморной стене в главном вестибюле штаб-квартиры ЦРУ выгравированы слова из Евангелия:

«…И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Те, кто призван следовать заветам Евангелия — в основном джентльмены английской школы, выпускники привилегированных учебных заведений, предпочитавшие костюмы из твида и голландский табак. Существует байка, что именно из таких джентльменов и набирались профессиональные разведчики. По крайней мере такими они были при создании ЦРУ, пока их не размыла волна новобранцев, взятых из глубинки Америки.

К лицемерию английских правящих классов американская элита добавила свой собственный стиль: непревзойденную бесцеремонность во всем, что касается отношений с другими странами, навязывание своего образа жизни всем, не спрашивая их согласия.

«Евангельское благочестие» разведчиков ЦРУ в наши дни вывернуто наизнанку. Как говорится, сняты маски и смыты румяна. О них теперь многие граждане мира знают не понаслышке, как о героях «плаща и кинжала», которым разрешено не только воровать чужие секреты, но и убивать невинных.

* * *

Пройдет некоторое время, и на пике холодной войны Соединенных Штатов и Советского Союза президент США Рональд Рейган — автор, мягко говоря, недипломатического оборота в адрес СССР — назовет нашу страну «империей зла». А своих солдат «плаща и кинжала» — сотрудников ЦРУ — неожиданно наречет «героями мрачной борьбы в сумерках». Не правда ли — образно!

Основу ЦРУ составляют четыре директората:

— разведывательный,

— научно-технический,

— оперативный,

— и административный.

В 1991 году холодная война закончилась победой США. Советский Союз был уничтожен. Хотя многие пишущие сейчас считают, что львиная доля заслуг в этом принадлежит американским спецслужбам, и в первую очередь — ЦРУ, но есть и другое мнение.

Для уничтожения великой страны, с которой не справился Гитлер, к великому сожалению, приложили руку некоторые руководители Советского государства из числа партийной элиты. Это они предательски опоили народ дурманом рыночного либерализма. Потом вывернули у опьяневшего от ожидаемой свободы простого народа-труженика карманы, скупили задарма, а в отдельных случаях прямо без стыда, бандитски отобрали у него средства производства: заводы, фабрики, шахты, рудники и прочее, а затем убили Великую Отчизну, расчленив ее на кровоточащие до сих пор куски.

Со временем великий философ современности, не разделявший некоторые коммунистические идеи и покинувший пределы предаваемой верхушкой Советской Державы, Александр Зиновьев скажет:

«То, что стало происходить в России начиная с 1985 года, есть растянувшаяся во времени гибель России как целостного социального организма и гибель русского народа…..»

А о времени после августовских событиях 1991 года напишет:

«Это — самая большая потеря русского народа за всю его историю. Потеря трагическая, катастрофическая. Произошла переоценка ценностей. Появились многочисленные профессии, для овладения которыми не нужно никаких особых способностей и никакого особого образования, а оплачиваются они намного лучше, чем учителя, профессора, медицинские и научные работники…..»

По этим «прорабам реформ без реформ» явно тоскует осиновый кол истории и, конечно, Божий Суд. За обман, за кровь, за предательство человек со временем отвечает перед собой, Богом и Историей. Еще недавно эти узурпаторы власти убаюкивали общественность, что теперь у России нет врага. Но недавний газетно-электронный рык из Вашингтона о том, что теперешняя Россия настолько слаба, что можно по ней безответно бабахнуть ядерными фугасами и наконец-то именно таким образом покончить с дикими народами, занимающими шестую часть суши Земли, не говорит ли о многом?

И вот уже в правительстве очередного президента США демократа Обамы раздаются голоса, что у Америки сегодня два основных врага — «Кризис» и «Россия».

Однако, как бы иногда мило ни обнимались наши президенты с президентами США, как бы они ни подставляли свои слабоватые плечи под снисходительные похлопывания коллег, как бы Запад ни услаждал слух россиян розовыми надеждами, до тех пор пока существует Россия и до тех пор пока у России будут боеготовая армия и ядерный потенциал, мы имеем право на жизнь.

Это последняя наша траншея в обороне. О наступлении пока нечего и говорить — мы слабы, как никогда раньше.

Именно наша страна и сегодня остается для ЦРУ и других спецслужб США противником номер один. Кроме всего прочего заокеанских партнеров волнует российская кладовая углеводородного сырья, щедро подаренного природой стране, которую она слегка обделила только комфортным климатом…

Но вернемся к событиям вокруг нашего «героя».

В 1962 году полковник Поляков был отозван в Москву и назначен на новую должность в центральном аппарате ГРУ Генштаба СССР. Шпион, если он не дурак, а среди них таковых, как правило, не было, должен быть серой мышкой. Быть как все офицеры, не выделяться из толпы, не только не вести антисоветских разговоров, но и не поддерживать их, быть дисциплинированным и исполнительным, аккуратным и безупречным в поведении, показывать начальству мокрую спину трудяги на службе и всячески защищать генеральную линию правящей партии.

Таким был предатель Поляков.

* * *

Штаб-квартира ЦРУ.

В кабинете его директора Джона А. Маккоуна раздался неожиданный звонок от «деда из ФБР» — Джона Эдгара Гувера, который не часто жаловал руководителей ЦРУ откровениями по службе и инициативными звонками. Он вообще считал цээрушников ниже по профессиональной подготовке и общекультурному уровню по сравнению со своими орлами из контрразведки.

Этот телефонный звонок был настолько важным, что главному американскому служивому «плаща и кинжала» пришлось лично встретиться со звонившим. Он отправился к нему на аудиенцию.

В конфиденциальной беседе было принято судьбоносное решение по Полякову, у которого появились новые хозяева из Центрального разведывательного управления.

Почему?

Ответ на этот вопрос читатель найдет несколько ниже.

ФБР передавало своего агента на связь американским разведчикам. Тому, кто все покупает, иногда приходилось все продать. Имя этому всему было — «Топ-Хэт».

* * *

Однако прокрутим пленку времени назад.

Последняя конспиративная встреча предателя в Нью-Йорке имела свои особенности. Дело в том, что фэбээровцы понимали: Поляков вряд ли в третий раз приедет в США, а поэтому поставили в известность шефа ЦРУ. И тут руководители ЦРУ подсуетились, попросив как можно скорее передать агента «Топ-Хэта» для дальнейшей работы на связь их сотрудникам. Вот почему на этой прощальной встрече присутствовали два оперативника — один от ФБР, другой от ЦРУ. Агент ФБР «Топ-Хэт» с этого часа становился агентом ЦРУ с псевдонимом «Бурбон».

Представитель ФБР поблагодарил Полякова за проделанную полезную работу во благо Америки, пожелал удачи, семейного счастья и крепкого здоровья в дальнейшем. Сотрудник ЦРУ подробно проинструктировал своего нового агента по вопросам, что и как он должен делать при нахождении в Советском Союзе. Тут же от двух ведомств оборотню вручили коробку с разными сувенирами и подарками «для семьи и друзей». Ювелирные изделия из золота и серебра, инкрустированные драгоценными камнями, предназначались супруге агента: бусы, брошь «Ящерица», серьги, запонки, цепочки, часы, перстни, кольца. Она понимала толк в этих вещах и болезненно любила украшения. И муж ей никогда не отказывал в дорогих подарках. О, если бы она знала, сколько внутри этих драгоценных камней, золота, платины и серебра невинной человеческой крови! Не потому ли все, что преступным образом пришло в квартиру, было также, только теперь по закону, конфисковано. Но это случится потом, в Советском Союзе, где казалось, что жизнь у них удалась и все, что положено, они имеют…

Цээрушники предложили — сразу же по приезде в Москву «сувениры его роста» отдать тем начальникам в ГРУ, от которых будет зависеть его служебная карьера. Настоятельно рекомендовали принять все меры, чтобы попасть на выборную партийно-политическую должность, стать активным пропагандистом марксистско-ленинской идеологии и желательно осесть в подразделении стратегической агентурной разведки с целью повышения гарантий будущих выездов за границу и получения «живой» информации.

* * *

Итак, американский агент «Бурбон» заработал в одном из главных управлений Генштаба ВС СССР — в центральном аппарате Главного разведывательного управления. Он ни в коей мере не считал себя простаком — знал себе цену.

«На такое дело, на какое я решился, — примерно так рассуждал Поляков, — способны исключительно сильные натуры. У меня все есть для того, чтобы я спокойно выдержал бой с химерой — совестью».

Близких друзей он растерял с годами «верной» службы Отчизне. Корпоративное единство считал глупостью. С начальством не ссорился — его «уважал». Перед начальственным оком слыл требовательным и преданным делу партии и правительства работником. Хорошо усвоил труды классиков марксизма-ленинизма. Он был бы этаким передовиком, маяком, ударником сталинской поры. Но на дворе было другое время, окрашенное действиями новых вождей..

Как уже говорилось выше, новоиспеченного руководителя компартии, а значит, и главу всего Советского Союза, он оценивал, мягко говоря, не однозначно. В семейном кругу и даже среди коллег по службе он слышал много такого, что сопрягалось с недальновидностью нового вождя, его неспособностью навести в стране порядок. Голая критика Сталина не приносила успеха, она скорее била по экономическим и политическим основам страны. Бездумно-варварское сокращение Советской армии и ссора с недавним большим и перспективным союзником — Китаем не могли утихомирить возмущенные головы офицерского состава.

* * *

Провал сразу четырех агентов ГРУ в Соединенных Штатах не на шутку встревожил руководство военной разведки, а потом, некоторое время спустя, и военных контрразведчиков, обеспечивающих безопасность ГРУ на каналах вероятного проникновения вражеской агентуры в это подразделение Генштаба.

Военными чекистами «шестидесятых» были пересмотрены и изучены сотни личных дел офицеров, вольнонаемных, членов их семей, десятки раз перепроверялась каждая новая информация по утечке данных на раскрытую агентуру ГРУ. Они активно включились в поиск «крота», явно действующего в ГРУ. Работали энергично и всеохватно. Думается, что плоды глубокой аналитической работы оперативных работников тех лет позволили новому поколению военных контрразведчиков вплотную приблизиться к шпиону и обезвредить опаснейшего оборотня в генеральских погонах. Это случится потом, а пока горячее желание, подкрепляемое энтузиазмом и огромной работоспособностью оперативного состава второго отделения 1-го отдела военной контрразведки отыскать если и не самого шпиона, то хотя бы тонкую ниточку, — не сбывалось. Это были трудные будни медленного продвижения при проверке выдвинутых версий, а порой и прямых поражений, с которыми читатель познакомится позже.

К великому сожалению, по непонятным причинам Поляков сразу же по возвращении из США в список подозреваемых не попал, так как чекисты занимались другими, более колоритными «кандидатами в шпионы». Он продолжал жить и служить под личиной двуликого Януса, жаля своим предательством работоспособное боевое подразделение, в котором проходил службу.

«Бурбон» тем временем начал реализовывать свой коварный план — найти нишу «в десятке мишенной системы», где можно было поживиться секретами. Его готовили за рубежом для «большой и перспективной работы».

И в то же время, работая в Москве, у него никак не проходило тревожное чувство ожидания чего-то рокового. Но постепенно он успокаивался, привыкая к условиям службы в столице.

Данный ранее себе и американцам обет не работать в Москве был предан забвению — теперь замаячили хотя и «деревянные» рубли, но на них надо было жить. Агент осмелел под воздействием заверений цээрушков, что советская контрразведка его никогда не достанет в силу серьезного опыта. Кроме того, Полякова успокаивали слова радетелей его благополучия, что ему одному из первых агентов в Союзе вручена самая передовая шпионская техника, которой еще никто не пользовался. Степень высочайшей надежности гарантировало само ЦРУ.

Заиметь такого агента в стране противника для любой разведки — огромный успех. Тем более в годы, когда авторитет нашей страны еще сверкал в лучах недавней победы над фашистской Германией, когда европейские столицы устраивали всякого рода почести своим освободителям и устанавливали обелиски в память павших и приемы в честь живых победителей. Многие восточноевропейские страны были под коммунистическим влиянием и вместе с СССР пытались наладить строительство социализма.

Это было время, когда высокий патриотизм кадров существенно ограничивал возможности вербовочной работы ЦРУ среди офицерского корпуса и когда органы военной контрразведки хотя и были подточены очередным шельмованием хрущевского образца, работали достаточно продуктивно, используя еще не забытый опыт противодействия гитлеровской разведке.

Глава 6

Рекомендации спецслужбы США

«Люди, считающие деньги способными все сделать, сами способны все сделать за деньги».

П. Буаст

На последней встрече, детально инструктируя Полякова, сотрудник ЦРУ заметил, что по приезде в Москву он просто обязан «отдышаться» и в течение тридцати-сорока дней не проявлять никакой инициативы. Так и заявил по-русски — «никакой отсебятины».

Он не должен предпринимать инициативных мер с целью связаться с американскими разведчиками, действующими с легальных позиций в советской столице. Они, в свою очередь, тоже будут вести себя в рамках режима временного молчания и не станут его тревожить.

— Вам надо поскорее адаптироваться. Найти себе удобный служебный уголок, чтобы от него уже плясать, — поучал цээрушник. — Дмитрий Федорович, вы для нас в одинаковой степени нужны как в центральной конторе ГРУ, так и за рубежом. А для того чтобы у вас была возможность периодически выезжать в загранкомандировки, мы сделаем все от нас зависящее для поднятия вашего имиджа. Я больше чем уверен, вы не раз засветитесь перед своим начальством «реальными результатами» в ходе работы за рубежом…

Несколько задумавшись, словно ища дополнительные аргументы для инструктажа, он продолжил:

— Я думаю, вы станете, как это у вас говорится, маяком в своем деле. Если хочешь победить неприятеля, победи себя. Вы неприятеля побеждаете. Начальство таких деловых и результативных людей охотно выдвигает. Да поможет вам Бог, трудолюбивых людей он любит, оберегает и уважает. Думайте всегда, как победить себя в трудной, запутанной и даже иногда чреватой опасностями обстановке.

Стройте отношения с сослуживцами, особенно с руководством, по принципам труда доктора Карнеги — «Как завоевать друзей и оказывать влияние на людей». Эту книгу в русском переводе я вам сегодня презентую. Больше хвалите тех, кто хоть на процент заслуживает эту похвалу.

Так уж устроен человек, что даже наглое лицемерие внушает уважение людям, привыкшим прислуживать. А человечество все время в процессе прислуживания: Богу, сатане, начальству, родителям. Лицемерие — модный порок, а все модные проявления сходят за добродетели…

На последней встрече представителя ФБР уже не было. Поляков слушал цээрушника сначала внимательно, а потом ему надоел лепет нравоучительных сентенций янки, который был моложе его лет на десять.

* * *

Американец конспективно перечислил основные методы жизни по Карнеги, особенно при общении с людьми. Упомянул о шести правилах, соблюдение которых позволяет понравиться людям. Затем он в назидательном тоне что-то говорил о двенадцати правилах по склонению собеседника на свою сторону и девяти моментах, соблюдение которых будет воздействовать на людей, не оскорбляя их и не вызывая у них чувства обиды. Упомянул высказывание Дейла Карнеги:

«Вы приобретете больше друзей за два месяца, интересуясь другими людьми, чем приобрели бы их за два года, стараясь заинтересовать других людей собой».

Он продолжал блистать афористическими перлами, однако Поляков уже слушал одним ухом — скорее ловил правым и тут же отправлял гулять мысли иностранца через левое ухо. А порой и вовсе не слышал менторских слов занудного инструктажа.

Мысли его были заняты совершенно другим, он думал, как ему удастся и удастся ли вообще построить работу в Москве, где так сильна контрразведывательная служба Комитета государственной безопасности. Тень растерянности легла на его усталое лицо, на отвислые мешки вокруг опухших от бессонницы глаз. Он не мог отбиться, как от назойливой осенней мухи, от охватывающего ощущения надвигающейся беды.

Предатель боялся слежки цепкого наружного наблюдения — легендарного седьмого управления КГБ, заслуги которого в разоблачении вражеской агентуры в последнее время были свежи в его памяти и неоспоримы. А еще он понимал, что в первую очередь московская «наружка» плотно опекает иностранцев, в первую очередь американских разведчиков, работающих в советской столице с легальных позиций — резидентуры посольства США.

* * *

Он очнулся только после того, как американец — новый хозяин советского разведчика — открыл кейс и стал доставать оттуда шпионскую экипировку.

— Это шифры, а тут коды, — пояснял янки. — Как с ними работать, мы уже говорили с вами…

Агент спокойно воспринимал демонстрацию «шпионских игрушек». Особое внимание обращалось на элементы операций по связи при выемке разведчиками закладок из поляковских тайников через американскую газету «Нью-Йорк таймс» в разделе, где печатались объявления. Определенные текстовые штампы Поляков получил от американцев, изучил их и знал, как ими пользоваться и что они обозначают.

После доводки своему агенту операции по связи через газету цээрушник вытащил небольшую коробочку, в которой лежали электронные настольные часы с зеленой «неонкой» — своеобразным индикатором, сигнализирующим об успешно проведенных тайниковых выемок.

В утробе механизма ничем не примечательного хронометра было вмонтировано устройство, позволяющее принимать сигналы из посольства о проведенных тайниковых и других операциях по связи. Рядом лежал прибор, несколько поменьше часов, размером с зажигалку. Он предназначался для накопления собранных материалов и мгновенного «информационного выстрела» по зданию посольства США в Москве. Оператор в резидентуре принимал сигнал, расшифровывал и в готовом виде передавал на просмотр резиденту или его заместителю. Этим прибором предполагалось «стрелять» собранной текстовой информацией и принимать указания и инструкции от новых хозяев.

На столе появились два миниатюрных фотоаппарата, стопка с «письмами-прикрытиями», средства тайнописи…

По всем техническим средствам, используемым агентом, ему был дан подробный инструктаж.

— Это все я должен взять с собой? — удивился Поляков.

— Конечно. Не вручать же вам этот дорогой и опасный арсенал где-нибудь на Красной площади, — неудачно пошутил американец.

— Понятно.

— Вы же едете по дипломатическому паспорту, никто вас трясти не будет.

— Обнадежили!!!

— Да, чуть не забыл о вашей просьбе — бронзовые гвозди я достал, — он порылся в своем объемном портфеле и, сложив вместе четыре прозрачные коробки из пластика с мебельными и столярными гвоздями, отливающими золотистым оттенком, передал их агенту.

— Спасибо, спасибо. У нас же в дурацком российском климате железные гвозди быстро ржавеют, а эти долго будут сидеть в древесине. К тому же они сосновую вагонку явно украсят.

— А это подарок вашей супруге, — улыбнулся янки и выложил на стол несколько дорогих ювелирных украшений: золотые броши, несколько пар серег, два вида колье, инкрустированных драгоценными камнями, небольшой кулон на серебряной цепочке, колечки, перстеньки и другие мелкие украшения.

После того как все сувениры, подарки и шпионская экипировка перекочевали в сумку Полякова, американец повторил нудные рекомендации, в которых было так много наивностей и повторов, что с позиций советского военного разведчика в звании полковника эта забота о личной безопасности агента, мягко говоря, воспринималась неадекватно. Она ему даже надоела. Он и без своего гуру знал, как использовать «подарки», чтобы не навредить ни себе, ни партнерам.

— Информацию не «солите», а деньгами не сорите, — успел только выговорить янки эти рифмованные слова.

Агент его тут же подправил:

— Держать информацию долго и непрактично, и опасно, а что касается — сорить, у меня лишних денег нет.

А потом про себя подумал: «Я тертый калач. Что ты мне разжевываешь, салажонок. Неужели я сам себе враг, чтобы тратить деньги, сорить ими по магазинам в Москве и тем самым привлекать внимание? Так и до Лубянки можно дойти. Я должен строго и внимательно грести по выбранному курсу. Все легко дают советы, но не многие за них отвечают. Проблемы теперь висят на мне. Трудно рассчитывать на победу в моем деле, если позволишь себе расслабиться или поторопиться. Одно дело — успевать, другое — спешить. Не надо боятся последнего дня, но и не призывать его».

— Ну я вообще… вообще… вас предупреждаю… так, для профилактики, как у вас говорят, — дабы не засветиться. Истинное мужество — осторожность. Большие способности без осторожности почти неизменно ведут к трагическому концу. Именно на неразумной трате денег попадались многие светлые головы в нашем деле, а с другой стороны, уничижение — хуже гордыни.

«Ох, и мастодонта, лишенного живого слова, не говоря о чувстве юмора, послало мне ЦРУ для последнего инструктажа», — подумал Поляков и, конечно, внешне во всем согласился и поблагодарил американца.

Цээрушник был доволен, что его внимательно выслушал русский агент в звании полковника и полностью согласился с его доводами. Разговор же фиксировался диктофоном.

* * *

Да, толк в деньгах «Бурбон» знал! Он их очень любил, считая вездеходом в любом обществе и в любой обстановке. Ради них любимых он пошел на сделку с совестью, нарушил воинскую присягу, предал боевых товарищей — коллег в разведке. Ради денег он мог теперь продать даже близкого родственника, сослуживца, выпестованного колоссальным трудом агента и на этом диком феномене строить свой служебный рост и получать награды от имени тех, кого предавал и продавал.

Он и без инструктажа американцев знал правило: если в кармане много денег, тут же появится соблазн их потратить. Разведчика не должен пожирать огонь искушения. Поэтому Поляков не просил денег, но взамен требовал, зная себе цену, приобретения и передачи тех товаров, которые ему нравились и были нужны.

В каждый отпуск он отправлялся с коробками радио— и фотоаппаратуры, охотничьих и рыболовных снаряжений, золотых и бриллиантовых украшений и проч. — на таможне никто его не проверял! И все же деньги он брал, но брал ровно столько, сколько не бросалось бы в глаза посторонним в смысле масштабов траты на товары.

Принцип самосохранения, которого он придерживался по рекомендации янки, состоял из правила — общая сумма, получаемая от спецслужб противника тех «тридцати сребреников», не должна превышать его месячный оклад. Это правило осторожности и позволило ему так долго продержаться неразоблаченным агентом ЦРУ.

Глава 7

Тайники для ЦРУ на Родине

«Жадный — беден всегда.

Знай цель и предел вожделения».

Ф. Петрарка

После возвращения из США в Москву Поляков, понимая, что на родине он будет получать гораздо меньше, чем зарабатывал за границей, и горя желанием быстрее открыть дополнительный источник денежных вливаний в семейный бюджет, активно включается в агентурную работу.

Несмотря на то что он хорошо усвоил слова американского президента Франклина Делано Рузвельта, как-то сказавшего, что деньги, которыми обладаешь, — оружие свободы, а вот те, за которыми гонишься, — орудие рабства, Поляков все же решился на гонку за «бумажными вездеходами».

«В Союзе при мизерной зарплате, по сравнению с заграничным денежным довольствием, мне будет труднее обеспечить семью. Хлебным мякишем крысиную нору все равно не заделаешь, а если это так, то нужно рисковать, пусть даже и предстоит, как говорится, облизывать мед с лезвия ножа. Совершенство — добродетель мертвых!» — рассуждал он накануне проведения первой операции по связи в условиях столицы.

В теплый сентябрьский день 1962 года он вышел из дома. Деревья стояли в осенней позолоте. Кленовые и тополиные листья у дома выстелили многоцветную дорожку, по которой он прошел от подъезда к тротуару.

Оглядевшись по сторонам и внимательно просмотрев обитавших во дворе знакомых старушек и бегавших возле них внуков и не найдя никаких настораживающих признаков (в смысле присутствия посторонних), он быстрой походкой направился к автобусной остановке. Вместо автобуса подошел троллейбус. На этом первом попавшем наземном автотранспорте Поляков доехал до станции метро «Парк культуры», лихо спрыгнул на тротуарную плитку и через центральный вход спокойно прошествовал в парк им. Горького.

По Москве-реке сновали белокрылые теплоходы. Москвичи наслаждались последними теплыми деньками ушедшего лета. Осень еще не вступила в свои права — она подарила горожанам «бабье лето».

У него был ответственный, а потому волнительный день, он запланировал заложить для американцев первый тайник под кодовым названием «Гор» — непроявленную пленку в кассете, на которой были сфотографированы некоторые секретные документы, попавшие ему в руки во время службы в центральном аппарате ГРУ.

Корпус кассеты он загодя облепил пластилином оранжевого цвета, после чего обвалял свое детище в кирпичной крошке — получился окатыш терракотового оттенка, какие тогда очень часто встречались на посыпанных щебнем, галькой и осколками битого кирпича, еще до конца не заасфальтированных дорожках и площадках парка. Перед операцией по связи он сделал заранее рекогносцировку, поэтому знал, какого цвета нужен «камушек».

Ставка Полякова делалась на то, что ни один из посетителей парка не обратит внимания на его камуфляж, лежащий рядом с сородичами порой одного цвета, размера и формы у конкретной скамейки, указанной американцами в плане операции по связи через тайник…

* * *

Итак, с этой «драгоценной ношей» он вошел, как уже упоминалось выше, через входные ворота на территорию заполненного людьми парка. И сразу же стал активно проверяться, внимательно следя за действиями отдыхающих и вглядываясь в их лица — боялся встретить соседа по дому или знакомого по службе. Затем он прошел мимо длинной скамейки, одиноко стоявшей у края площадки и означенной в плане связи. К его огорчению, на ней сидела влюбленная щебечущая, наверное, о чем-то вечном парочка.

«Черт принес их не вовремя. Вот не повезло. Придется побродить, пока они нацелуются, наговорятся, — ворчал себе под нос «Бурбон». — Отступать нельзя. Тайник я должен заложить именно сегодня. Второго более счастливого захода не должно быть — это уже опасно. Сильному не нужно счастье — ему нужна четкая работа!»

Поляков всегда себя считал сильной личностью. Он понимал и принимал одну непреложную истину, что герой делает то, что можно делать. Другие этого не делают, а потому и остаются с носом.

Он долго выписывал круги вокруг лавочки. Вдруг в его голове неожиданно возникла спасительная мысль — он же сильная личность — согнать влюбленных. Делая вид, что устал, Поляков решительно направился к лавочке. Как только «уставший» гражданин присел, молодые люди, несколько обескураженные бесцеремонностью появления наглого пришельца, поднялись и направились в глубь парка, ища себе новое гнездышко для любовного токования. Тем более свободную лавочку они уже приметили — она стояла невдалеке. Наверное, оба подумали, что незнакомцу стало плохо именно у той скамейки, где они еще минуту назад любовались друг другом…

Поляков развернул газету «Комсомольская правда» и стал бегло по диагонали ее просматривать. Боковым зрением он держал бдительность на прицеле: просматривал пространство слева и справа. Потом неожиданно наклонился, как будто поднимая упавший из его рук какой-то предмет, и изловчившись, в удобный момент положил контейнер с кассетой за задней левой ножкой скамейки. Все действо произошло вполне правдоподобно и в одно мгновение. На земле под лавкой валялся ничем не привлекательный кирпичный окатыш.

Он еще несколько раз пробежал по страницам газеты, потом посмотрел влево — вправо: никого поблизости не было.

«Ну, кажется все. Слава богу, свидетелей нет. И все же еще для порядка надо немного «почитать» газету, а только потом уносить ноги, — успокаивал сам себя Поляков. — Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть, — и все будет нормально. Я так и сделал!»

Однако спокойствие никак не приходило. Противное напряжение сковало мышцы. От страха появилось что-то наподобие ступора. Он смотрел в газету, но ни букв, ни лиц и фонов фоторепортажей не видел. В голове у виска от напряжения звонко застучала горячая жилка. До этого спокойное сердце готово было зайцем выпрыгнуть из рубашки. А он, как опытный охотник, не раз видел старты этих обреченных своих ушастых жертв. Холодная испарина появилась под рубашкой. Ноги предательски затряслись. Такое состояние у него было впервые.

«А может, это провидение мне подсказывает, что не стоит играть на этом поле, оно для меня чужое, — рассуждал Поляков. — Оно для меня крайне опасно».

Ему казалось, что на него смотрят все отдыхающие, что за ним из-за кустов и ларьков следят чьи-то цепкие вражьи глаза, что его окружают переодетые в гражданское платье чекисты. А еще у него засела в голове, словно заноза, болезненная мысль, что неспроста согнанная им парочка сидела именно на его скамейке…

«Да, одно дело работать за границей, в Нью-Йорке, а другое здесь, в Москве. Я сделал важное дело и надо уходить, иначе можно наследить и вляпаться, — скомандовал сам себе, обуреваемый смутной тревогой агент «Бурбон», а потом неожиданно добавил: — Говорят, как страшно чувствовать, что течение времени уносит все то, чем ты обладал! А мне радостно, что освободился от улики. Подняли бы вовремя этот камешек янки…»

Он встал и медленно двинулся к выходу, туда, где еще каких-то полтора часа входил в такое желанное место отдыха москвичей. Пошел теперь без улики, без того опаснейшего предмета, которым еще недавно обладал.

За входными воротами — теперь после операции по закладке тайника они стали для него выходными — он достал авторучку, заполненную фиолетовыми чернилами, и на одном из столбов ограждения парка поставил метку-сигнал в виде полосы из чернильных брызг. Перед операцией он слегка подкрутил поршень авторучки для надежности акции. Со страха он так брызнул, что чуть ли не вылил все чернила. Метка получилась жирная, а значит, как он полагал, легко снимаемая визуально разведчиком.

Это был сигнал для теперь американских его коллег о заложенном им тайнике. Заморские хозяева, работающие в посольстве США в Москве, хорошо были осведомлены, что обозначают эти чернильные брызги.

Обыграл он это действо тоже конспиративно. Вытащив блокнот из бокового кармана пиджака, он попытался что-то записать, но «авторучка не оставляла следа». Тогда он и решил ее «продуть», сделав резкое движение в сторону ограды. Получилось все естественно: на бетоне появилась полоса чернильных брызг…

* * *

Однако через несколько дней Поляков не обнаружил в обусловленном месте — очередном номере американской газеты — объявления, сигнала от цээрушников об изъятии тайниковой закладки. В первый раз за время тайного сотрудничества он так страшно испугался, что не находил себе места. Его буквально трясло, потом затошнило, и неожиданно, на голом месте, появилась «медвежья болезнь».

«Неужели на меня плюнули, как плюет солдат на беременную шлюху, чтобы не приставала с любовью, — сверкнула и такая скабрезная мыслишка. — А может, я уже под колпаком ребят с Лубянки?»

Однако голова не могла смириться с мыслью, что он где-то прокололся и все прошло не так хорошо, как было задумано. Через мгновение он уже внутренне себя успокаивал: «Не дрожи, операция будет закончена удачно».

И все же страх за целостность собственной шкуры нарастал и раздражал его. Он преследовал его словно неотрывная длинная тень на излете яркого еще солнечного дня. У него даже голос подсел до такой степени, что звучал так, как будто он проглотил низкочастотный динамик; неожиданно появилась хрипота от волнения.

Пугало Полякова страшное для него известие о разоблачении органами Комитета государственной безопасности СССР агента США и Великобритании, бывшего коллеги — полковника ГРУ Генштаба Олега Пеньковского, которого доводилось видеть в своей конторе, встречаясь на совещаниях.

Две недели он ходил сам не свой. Переживал настолько болезненно, что даже осунулся в лице. Страшно боялся, что «камуфляж» его обнаружат и передадут в компетентные органы, после чего Лефортова ему не миновать, так как через содержимое кассеты чекисты без труда выйдут на исполнителя закладки.

«Ну зачем я согласился на такой вариант передачи информации?» — корил себя полковник-оборотень. — Неужели мою закладку нашли гэбэшники? Тогда все — кранты… спекся».

Но вскоре шпион успокоился — в известной ему американской газете «Нью-Йорк таймс» от 20 сентября 1962 года, которая в числе других выписывалась открытой библиотекой его подразделения ГРУ Генштаба, появилось долгожданное сообщение, свидетельствовавшее о получении американцами закладки из тайника под названием «Гор». Заключалось оно в объявлении некого Муди, адресованное Дональду. Вот его перевод:

«Муди, Дональду.

Последнее новогоднее послание. Письмо из А. получили. У всех все прекрасно, за исключением кузена Ф., которого не разместили из-за проблем с участком. Возможно, ты сможешь разместить его. Дядя Д. посылает поздравления. Пожалуйста, свяжись с братьями Э. и Д.

Клостер».

Он засиял и довольный про себя вскричал: «Эврика!» Это была, как он считал, первая победа над собой — он не побоялся Москвы.

Он подавил страх перед советской контрразведкой.

Он поверил в свои способности работать успешно в советской столице. Так, как это делал в Нью-Йорке.

* * *

Как говорится, аппетит приходит во время еды. Этот способ передачи информации без личного контакта понравился шпиону, и он стал активно использовать тайники в операциях по связи с американскими разведчиками, действовавшими в Москве с позиций легальной резидентуры ЦРУ своего посольства.

«Чего мне гнушаться такой работы. Я же не белоручка, берегущий чистоту своих манжет, — успокаивал себя Поляков, а потом, хихикнув, добавил: — Я не намерен портить отношения ни с небесами, ни с адом — у меня есть друзья и в той и в другой местности».

В августе 1963 года «Бурбон» проводит вторую операцию по связи. Он закладывает небольшой магнитный контейнер в тайник под названием «Лес» с похищенной секретной информацией в центральном аппарате ГРУ. Заложил тайник он за телефонной будкой по улице Лестева у дома № 12.

Утро того выходного августовского дня выдалось на редкость пасмурным. Низкие тяжелые тучи свинцового цвета лениво проплывали над столицей, засевая город мелким, еще по-летнему теплым дождем. В связи с этим ему хотелось немного понежиться в постели и даже поспать, но Поляков должен был выполнить указание разведывательного центра из США — заложить тайник для ЦРУ.

«Надо же такую погоду природа принесла, хотя, как говорится, у природы нет плохой погоды», — проворчал про себя шпион.

Он по-военному быстро вскочил с кровати, побрился, умылся, позавтракал и, объяснив жене, что должен отлучится по службе, отправился в город.

Опять долго проверялся, пересаживаясь с одного вида общественного транспорта на другой, и наконец на метро доехал до станции «Октябрьская». Побродив по площади, он впрыгнул в трамвай 47-го маршрута, на котором проехал по Шаболовке до улицы Шухова. После этого сошел и медленно, все время проверяясь, продефилировал по Шаболовке. Через несколько минут он свернул налево и оказался на улице Лестева. Подойдя к металлической телефонной будке, стоящей у дома № 12, Поляков, как бы споткнулся и был вынужден опереться об ее угол. В этот момент он незаметно ловким движением другой руки прикрепил с тыльной стороны будки магнитный контейнер. В нем находилась очередная порция собранной шпионской информации. Конспиративно, со знанием подлого дела, огляделся по сторонам. Вблизи никого не было видно. И в это время его, словно молния, обожгла мысль:

«Все, я сделался вором-наркоманом, честь и совесть отброшены в сторону, но ради чего? Наверное, все же ради денег! А может, страх меня выпотрошил? Вполне вероятно, но это один из компонентов. Мне уже не остановиться — перед Америкой я должен себя показать, а перед Родиной — спрятаться, ведь слово дано человеку, чтобы скрывать свои мысли».

Поляков зашел в телефонную будку и сделал вид, что звонит. Потом спокойно направился в сторону Даниловского универмага, где смешался с толпой, чтобы в ней осмелеть и заглушить последний крик собственной совести, которой у него уже к этому времени совсем не осталось.

* * *

И в этот раз шпиону показалось, что контейнер прикреплен неудачно, что его закладку в тайнике могут обнаружить посторонние лица, и тогда кранты ему, — любил он это выражение. Придет конец ему как офицеру советской военной разведки, и вероятность обращения впоследствии представителей правоохранительных органов к его персоне — не «товарищ», а «гражданин» — вполне вероятна.

Но операция, к его радости, опять обошлась без осложнений. Американский разведчик, работавший в Москве с легальных позиций, благополучно обработал тайник — изъял закладку своего агента.

Через некоторое время, просматривая в открытой библиотеке ГРУ зарубежную периодическую печать, Поляков снова в американской газете «Нью-Йорк таймс» обнаружил зашифрованный под бытовое объявление сигнал — тайник «Лес» обработан.

Перевод публикации:

«Муди, Дональду. Наше дело откроется 28 августа. Тебе следует повидать брата Б. перед этим и обговорить в деталях свою позицию в этом деле. Напиши тете Б.

Мы посетим Б. после 28. 08. Все будет хорошо. Наилучшие пожелания Э. и Д.

Клостер».

Он был на седьмом небе от счастья. Крылья радости легко понесли его домой — в уютную квартиру, к семье, где его ждали жена и сыновья.

ЦРУ получило товар от своего агента: секретные данные по офицерам военной разведки и новым структурным подразделениям, образованным в ГРУ Генштаба.

Нужно заметить, что, согласно плану операций по связи, тайниковые закладки Поляков должен был осуществлять примерно раз в квартал в местах, подобранных американцами, в основном по маршруту его следования на службу и обратно: в парке им. Горького, в районах улиц Большой Ордынки и Большой Полянки, у метро станции «Добрынинская» и на троллейбусной остановке «Площадь Восстания».

С 1962 по 1965 год Поляков провел шесть тайниковых операций. Этот вид контакта в линии агент — разведчик в условиях Москвы советский полковник считал наиболее подходящим.

Свидетельства о выемке тайников, заложенных Поляковым для американцев, сигнализировали еще два объявления в газете «Нью-Йорк таймс»:

«Муди, Дональду. Разочаровал тебя, не видел дядю Ч. Он был в прекрасном здоровье, хотя дело временно закрыто. Мы будем советоваться об открытии снова. Привет братьям.

Клостер».

И второе:

«Муди, Дональду. Очень рад услышать о твоих успехах. Скоро приеду к тебе. Все прекрасно.

Джон».

Именно отсутствие личных контактов с сотрудниками американских спецслужб в советской столице помогло ему избежать неминуемого провала.

Глава 8

Джеймс Энглтон в судьбе Полякова

Разрядка — это обман, тактика.

Это советская «потемкинская деревня» для ведения холодной войны.

Джеймс Энглтон

Энглтон Джеймс — руководитель созданного в 1954 году в ЦРУ управления внешней контрразведки. На эту должность его назначил сам Ален Даллес, у которого он пользовался большим доверием и считался «работягой, тягловой лошадью, коренником», преданным своему делу в тяжелой борьбе с иностранными разведками.

Эти близкие личные отношения с директором ЦРУ давали начальнику внешней контрразведки неограниченный доступ в «главный кабинет», что вызывало зависть и ревность у сослуживцев. Кроме того, американских оперативников советского отдела раздражало, что «умники» Энглтона в любой момент могут приказать прекратить изучение и разработку даже перспективного в их понимании источника без объяснения причин.

Но Джеймс, которого называли лидером фундаменталистов от разведки, не обращал внимания на факты проявленного к нему недовольства. Его жизнью была служба, а служба — жизнью. У него отсутствовали амбиции чиновника, мечтающего о служебной карьере, поэтому никто из шефов ЦРУ не видел в нем угрозы своему положению в качестве соперника.

Только по этой причине, имея своеобразный «золотой ключ», он мог беспрепятственно выходить без всяких там бюрократических процедур на любого шефа ЦРУ и легко открывать двери их кабинетов.

А было за всю его службу пять такого высокого ранга начальников — директоров ЦРУ: Уолтер Беделл Смит, Ален Даллес, Джон Маккоун, Уильям Рэйборн и Ричард Холмс.

«Почему мои завистники всегда чем-то недовольны? — не раз задавал себе вопрос главный контрразведчик ЦРУ и тут же на него отвечал: — Потому что их снедают не столько собственные неудачи и проколы в работе, сколько мои успехи и теоретические разработки против деятельности восточного монстра — всепроникающего КГБ.

А вообще эта жизненная болячка распространена повсюду. И с этим надо смириться. Только отец не завидует таланту сына. Главное в жизни и службе — сагре diem — лови текущий день! Мелочи ведут к совершенству, а совершенство не мелочь. Победы и результаты у меня еще впереди!»

Но успехи в поисках «зловредного грызуна» в недрах ЦРУ были более чем скромными. В основном ограничивались призрачными надеждами. У него впереди были не столько розы, сколько шипы. Розами он субъективно считал свои теоретические обоснования обязательного нахождения агентов КГБ в Лэнгли, а шипами объективно — организованная им фактическая «ежовщина» в недрах ЦРУ. Замысловатый орнамент своих версий, который терпеливо, годами складывал и проверял Энглтон, со временем терял свою эстетическую и оперативную завершенность. Он стирался, как узоры на майке, нанесенные некачественным красителем, под воздействием воды и солнца. Время и обстоятельства меняли личность. Менялась и обстановка вокруг него. Он вошел в историю как бескомпромиссный и главный охотник за советскими «кротами» на Западе, как «волк-одиночка, предпочитавший охотиться, то есть работать, один».

Энглтон в течение двадцати лет, вплоть до увольнения со службы директором ЦРУ Уильямом Колби 20 декабря 1974 года, являлся бессменным воителем с «советской агентурной угрозой» и цепным псом холодной войны. Так его окрестили на Западе и его друзья, и его враги.

Карьеру контрразведчика он начал во время Второй мировой войны в Лондоне на Уэст энд Райдер-стрит, а именно: в штаб-квартире объединенного контрразведывательного подразделения американской и британской разведок.

По меткому выражению одного из английских специалистов, контрразведка — это «Дантов ад, в котором девяносто девять кругов». Ее сотрудники — энтузиасты, готовые годами проверять какой-то сигнал, разбираться в человеческом мусоре.

Хороший офицер контрразведки, — писал Том Мэнголд, — должен обладать чувством подозрительности, любить распутывать сложные вопросы и копаться в деталях, иметь чутье на заговоры, но, с другой стороны, это те качества, которые отрицательно сказываются на естественных способностях человека рационально мыслить и объективно судить о происходящем.

Кошмаром контрразведки является дезинформация — информация, вывернутая наизнанку. Не зря мир секретных служб называют Зазеркальем. Оперативники нередко гоняются за чем-то, не зная, реальность это или отражение. В разведке требуется виртуозность, в контрразведке — методичность.

На столе Энглтона каждый день лежали кипы «активных» дел, но он мог всегда быстро найти и достать требуемый документ: знал, где точно он лежит. Неслучайно опытный контрразведчик утверждал, что беспорядок на столе свидетельствует о порядке в голове, как у писателей.

С тех пор как его ближайший друг английский разведчик Ким Филби, могущий стать главой британской секретной службы, оказался советским шпионом — агентом КГБ, — Энглтон никогда и никому уже больше не доверял.

Ветеран английской контрразведки Алекс Макдональд так описал этот парадокс:

«Опасность заключается в том, что ты становишься одержимым чем-то, и оно постоянно крутится у тебя в голове, заслоняя все остальное, и ты уже прислушиваешься только к тому, что происходит в твоей голове.

Каждый, кто выступает против, кажется тебе грешником, посягающим на твоего собственного «святого духа».

* * *

В 1962 году ЦРУ перебралось в новую штаб-квартиру в Лэнгли. В кабинет начальника внешней контрразведки можно было попасть только через приемную огромных размеров, заставленную диванами, креслами и журнальными столиками.

Кабинет Энглтона был тоже довольно-таки большим. По площади он занимал более шестидесяти квадратных метров. На окнах висели всегда опущенные металлопластиковые жалюзи, которые он считал эффективным средством, естественной препоной от «прослушки». Как только хозяин кабинета покидал помещение, одна из самых преданных ему секретарш немка Берта Дазенберг имела право войти в офис шефа и впустить дневной свет, подняв «мифические» шторы.

Вдоль стен его кабинета стояли большие черные толстостенные стальные сейфы. Они были полностью забиты разного рода досье: изучаемых, проверяемых и разрабатываемых лиц. В их числе был десяток своих коллег и до сотни других граждан США, прямо или косвенно соприкасавшихся с сотрудниками ЦРУ. Имелась также «сейфовая» — специальная комната, войти в которую можно было только вместе с Энглтоном или с его многолетней верной секретаршей.

Берте он многое доверял…

Как писали в газетах репортеры, близко общавшиеся с окружением Энглтона, шеф контрразведки ЦРУ имел страшный аппетит на документы. Он их мог перелопатить за день тонны. Его самая типичная поза — сидеть за огромным деревянным столом в кожаном кресле с высокой спинкой, поставленном впритык к стене, чтобы сзади никто не умудрился «подсмотреть», что он читает. Он был пожирателем бумажных материалов, был той мышкой, после визитов которой на кухне к блюдцу с семечками остается только полузганная шелуха.

Документы громоздились горками на столе, стульях, подоконнике. Казалось, в этом половодье бумаг трудно было найти нужный документ, но он знал, где находится необходимый лист или досье, и быстро его обнаруживал. Это удивляло многих высокопоставленных посетителей кабинета главного контрразведчика американской разведки.

Империя Энглтона росла и крепла по мере разворачивания боевых действий на фронтах холодной войны против Советского Союза и стран-участниц Варшавского договора.

Для своей же профессиональной подпитки он решил досконально изучить историю советских спецслужб. Он надеялся найти нужные материалы в старых делах 20-30-х годов под кодовыми названиями, «Синдикат», «Трест», «Красная капелла»; и других, какие-то, как он считал «необсосанные», — до конца еще не изученные данные, способные пролить свет на темные дела современного Комитета госбезопасности СССР, творимые в США.

Но тратилось дорогое время на пыльные архивные дела, не имеющие отношения к текущей проблематике, а результатов в разоблачении советских «кротов» в системе ЦРУ все не было и не было. Многим сотрудникам американской разведки, но только не Энглтону и его близким коллегам, а скорее подручным — Майлеру и Рока, было ясно, что стиль работы, средства и методы оперативного состава КГБ резко изменились по сравнению с тем, как действовали сотрудники ВЧК и ОГПУ.

Энглтон глубоко изучал русский феномен. Он считал, что россияне обожают ругать свою страну, но не терпят, когда это делают иностранцы. С другой стороны, он помнил слова, сказанные Бисмарком, что «никогда ничего не замышляйте против России. На любую вашу хитрость Россия всегда ответит своей непредсказуемой глупостью, в которую трудно поверить».

А еще он знал другое качество советских людей — они несли на себе страшное тавро равнодушия, долготерпения и потерянности, противное не только здравому смыслу, но уже и жизненному инстинкту.

Прижгла им эту ставшую почти что ментальной метку история сталинских репрессий и хрущевского волюнтаризма. Появилось в народе ужасающее безволие: немочь духа, бессилие души и паралич страха перед властью.

После всего этого искать правду советским людям не хотелось, потому что они знали — власть у них неискренна, она постоянно врет и убивает инициативу людей осознанно, злоумно и беспощадно. Во власть стремятся только для того, чтобы можно было легче что-либо достать, а попросту — украсть.

Увидел бы, что с этим народом сделала ельцинская власть, — наверное, перевернулся бы в гробу от счастья: КГБ и армия разрушены, народ обманут, производства — заводы и колхозы — разграблены. Покупающие чиновники власть за деньги быстро привыкли извлекать из нее прибыль. Наизвлекались до того, что практически разрушили мощнейшее государство, а сегодня бодро шествуем некоторыми отраслями промышленности в сторону банкротства.

* * *

Солидную подпитку идеологии Энглтона о коварных планах Кремля по вербовке «кротов» в ЦРУ и других госучреждениях США дал изменник Родине, майор КГБ Анатолий Голицын, работавший под прикрытием вице-консула советского посольства в Хельсинки.

Он вышел на резидента ЦРУ в Финляндии Фрэнка Фрайберга 15 декабря 1961 года и попросил политического убежища. За положительное решение этого вопроса он обещал поделиться режимными материалами.

Это был вполне заурядный офицер спецслужбы. Большими секретами не располагал, но кое-какие материалы из посольства он все же прихватил с собой. Знал Голицын, конечно, и установочные данные на некоторых сотрудников посольских резидентур КГБ и ГРУ.

Как потом признается сам Фрайберг:

«У него (Голицына. — Авт.) был один небольшой пакет с документами, которые он принес, чтобы доказать ЦРУ свою принадлежность к советской разведке. Но ни один из этих документов, правда, не представлял разведывательного интереса. В советском посольстве он не имел доступа к таким документам».

Однако, несмотря на это, как писал Том Мэнголд,

«…он буквально перевернул вверх дном американскую контрразведку, хотя в тот момент трудно было предположить, что этот человек, скромно сидевший на краешке дивана, станет катализатором беспрецедентной охоты на ведьм, разрушит карьеры десятков сотрудников ЦРУ и опорочит репутацию ряда крупных фигур в западном сообществе».

Все это случилось после того, как Голицын «признался», что русские сумели проникнуть в подразделения центрального аппарата ЦРУ. По его словам, по этому поводу — самую суть материалов — он может доложить даже президенту США Джону Кеннеди. Больше того, он внаглую настойчиво потребовал встречи с руководителем страны. Кроме того, перебежчик неожиданно стал явно блефовать, запросив пятнадцать миллионов долларов для субсидирования организации, которую он готов создать для свержения советского правительства. Для этого у него есть конкретный заранее приготовленный план.

Работавший с Голицыным старший офицер службы безопасности ЦРУ Брюс Соли докладывал своему начальству, что у гэбэшного перебежчика отмечались в поведении некоторые странности. Опытный контрразведчик, каким являлся Брюс Соли, фиксировал в советском офицере завышенное представление о значимости своей персоны. Элементы патологической лживости, неадекватное отношение к проблеме собственной безопасности, попытки преувеличения важности своих материалов и прочее. Он был типичным авантюристом, захотевшим свободы. Но свобода — это роскошь, как говорил один мудрец, которую не каждый может себе позволить.

* * *

Для Энглтона советский перебежчик был как бы подарком судьбы, подтверждением его взглядов на высокую агрессивность советских органов госбезопасности в плане вербовок американцев. Оценка Голицыным наглости и высокой эффективности советской разведки полностью совпадала с представлениями руководителя внешней контрразведки ЦРУ.

Он доказывал, что право сильнейшего есть сильнейшее бесправие, которым «страдает» современный Комитет государственной безопасности — глаза и уши СССР. Его сотрудники вездесущи и крайне настойчивы в своих разведывательных посягательствах. Они подслушивают, они подглядывают, они убивают, они вербуют, они водят нас за нос, — оперировал в разговорах с подчиненными и руководством ЦРУ одержимый идеей найти советского агента Энглтон.

С этого периода «охота на кротов» превращалась для внутренней контрразведки ЦРУ в «охоту на ведьм». Теперь под удар попадали не только чужие чиновники, но и свои сотрудники разведывательного ведомства США. Многие коллеги разделяли золотые слова, сказанные французским драматургом Пьером Бомарше о том, что если начальство не делает нам зла, то это уже немалое благо. О наделанном Энглтоном зле коллегам остановлюсь ниже.

Он не доверял перебежчикам из СССР, считая их явными подставами КГБ. Больше того, он настолько поверил голицынскому блефу, что стал все чаще подозревать в шпионаже даже некоторых своих близких коллег, с которыми проработал не один десяток лет в системе контрразведки.

Высокий чиновник из контрразведки верил в большие способности работников советской спецслужбы глубоко проникать в государственные учреждения его страны и его ведомства, поэтому никак не соглашался с оценкой Черчилля россиян: «…русские не являются человеческими существами. В шкале природы они стоят ниже орангутангов».

Но эти «орангутанги», как считал Энглтон, не смогли бы победить нацистских ариев, на которых работали почти вся промышленность, сельское хозяйство и человеческий фактор Европы. Он жил принципом: я люблю свое отечество, но не своих соотечественников, которые могут быть предателями, в основном из корыстных побуждений.

* * *

С 1964 по 1970 год в системе контрразведки ЦРУ действовала настоящая программа поиска вражеской агентуры в его центральном аппарате. Операция проходила под кодовым названием «Хоунтол». В качестве криптонима Энглтон выбрал слово «Хоунтол» — измененное сокращение фамилии директора ФБР Гувера и первых трех букв имени Голицына — Толя.

В состав строго засекреченной оперативной группы входили как опытные разработчики, так и высокопоставленные представители ЦРУ и ФБР. В ходе этой операции было проверено около полсотни сотрудников ЦРУ, на личных делах которых красовалась зловещая буква «Н» — начальная буква слова «Хоунтол».

Несмотря на отсутствие улик, эти офицеры годами не получали продвижения по службе. Об истинных причинах профессионально-должностной пробуксовки и застоя им, естественно, ничего не сообщалось. Они как бы варились в собственном соку раздумий, но никто им ничего путного не мог объяснить, почему затормозился их служебный рост.

Пройдет время, осядет пыль бушевавших страстей, и бывший директор ЦРУ Джеймс Шлессинджер в 1989 году заметит: «Слушать Энглтона было равносильно тому, что рассматривать картину импрессионистов».

Ущерб, нанесенный взбалмошным рвением Джеймса в борьбе с глобальным агентурным проникновением вездесущего и коварного КГБ трудно было переоценить. Она к тому времени переросла в новую разведывательную идеологию фундаменталистов во главе с Энглтоном и его советником Голицыным.

Шла буквальная расправа над перебежчиками, искренне желающими порвать по каким-то причинам связь с Отечеством — Советским Союзом и работавшими с ними сотрудниками ЦРУ. Так был выдан органам КГБ агент ЦРУ, проживавший в ЮАР и вывезенный в Германию майор КГБ Юрий Логинов, которого Энглтон посчитал советским «кротом» — перебежчиком и хитрой подставой КГБ.

Офицера в СССР осудили, но не расстреляли из-за того, что он не принимал присяги — это доказала прокуратура, за что и ухватились защитники. Логинова уволили из КГБ и отправили в город Горький. Он там устроился в школе преподавателем английского языка. На следствии Логинов признался, что действительно честно работал на американцев.

* * *

Перед этим в ходе параноидальной подозрительности Энглтона попал под пресс внешней контрразведки сотрудник ЦРУ Ричард Кович, работавший с тем же Логиновым.

Жертвами предпринятой Энглтоном по совету Голицына охоты на «кротов» стали опытные работники ЦРУ и разведок других стран — Василий Гмыркин, Поль Гарблер, Хью Гейтскелл, Гарольд Уилсон (США), Джеймс Беннет (Канада), Роджер Холлис, Грэхем Митчелл (Великобритания), Ингеборг Лайгрен (Норвегия) и многие другие. Ужас попадания под пресс Энглтона ядовитым туманом заполнял кабинеты ЦРУ.

Практически Энглтон сдал противнику инициативника, майора КГБ Игоря Кочнова, завербованного в 1966 году советским отделом ЦРУ под псевдонимом «Китти Хок».

«Несмотря на явно отрицательное отношение Энглтона к агенту «Китти Хоку», — писал Том Мэнголд, — от него тем не менее было получено несколько неожиданных наводок на старших офицеров вооруженных сил США. Энглтон никогда не информировал советский отдел ЦРУ о появлении «Китти Хока» в стране, поэтому, когда через три месяца агент вернулся в Москву, контакт с ним не был обусловлен».

К стыду и вечному позору ЦРУ советский отдел так и не узнал, что в течение шести лет этот американский шпион вращался в центре советской номенклатуры, ибо Кочнов был женат на дочери члена Политбюро ЦК КПСС Екатерины Фурцевой.

В 1978 году произошла утечка в прессу сведений об этом предателе. На этот раз ЦРУ действовало молниеносно и сумело найти Кочнова. Разведчики пригласили своего агента в посольство, где его предупредили о предстоящей публикации. «Китти Хок» побледнел, немедленно покинул посольство и больше никогда не попадался на глаза янки.

Не в этом ли причина самоубийства Фурцевой?! По всей вероятности, строительство дачи для дочери в этом контексте ни при чем…

* * *

Лжеперебежчиком Энглтон считал и предателя Родины сотрудника 2-го Главного управления КГБ СССР Юрия Ивановича Носенко, исчезнувшего 5 февраля 1964 года в Женеве. Для справки позволю себе отступление.

10 февраля 1964 года западные средства массовой информации сообщили сенсационную новость:

«Сотрудник КГБ СССР Юрий Носенко, находившийся в Женеве как эксперт советской делегации на совещании Комитета 18 государств по разоружению, попросил у США политического убежища».

В Москве известие о побеге Носенко стало настоящим шоком, так как он был весьма осведомлен о работе контрразведки по американской линии и знал немало сотрудников ПГУ КГБ — стратегической разведки. К тому же его отец на пике своей карьеры был министром судостроительной промышленности, Героем Социалистического Труда и членом ЦК КПСС.

Через связи отца он попал на учебу в престижный Московский институт международных отношений, в котором стал изучать английский язык и специализироваться по США. Не без помощи «отцовского лифта» и бытовавшего во все времена как в России, так и в Советском Союзе «телефонного права», он в 1953 году был принят на службу в органы КГБ, где вплоть до своего бегства за границу прослужил более одиннадцати лет, сначала в 1-м, а затем 7-м отделах Второго Главного управления КГБ СССР.

В тот же день американский Госдепартамент сообщил посольству СССР, что просьба Носенко о политическом убежище в США удовлетворена.

В июле 1964 года Военной коллегией Верховного суда СССР Носенко был приговорен за измену Родине к высшей мере наказания — расстрелу. Сразу же территориальными органами КГБ на Носенко было заведено оперативно-разыскное дело под псевдонимом «Идол». И уже в 1969 году вашингтонская резидентура КГБ установила место жительства перебежчика. Физически ликвидировать его органы госбезопасности не могли, так как к тому времени уже отсутствовала правовая основа на проведение внесудебных акций возмездия за рубежом. Исполнение смертных приговоров за границей «службой акций» было прекращено с 1959 года.

* * *

По версии ЦРУ Носенко якобы был завербован еще 8 июня 1962 года под псевдонимом «Фокстрот» при первом им посещении Женевы. Затем в списках ЦРУ значился как «Бармен» и «Донор».

Вербовку советского офицера провели второй секретарь посольства США Бэгли — руководитель советской линии в бернской резидентуре Швейцарии и прилетевший из штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли хорошо владевший русским языком сотрудник Кисельватер. В ходе вербовочной беседы на вопрос американца о его мотивах бегства Носенко заявил, что «ему опротивело лицемерие советской системы».

Кстати, американец имел отношение к работе с двумя предыдущими изменниками родины, офицерами ГРУ — подполковником Поповым и полковником Пеньковским.

Носенко был тщательно допрошен. Он сообщил представителям ЦРУ, что американское посольство в Москве буквально нашпиговано средствами слухового контроля, установленными еще в 1952 году во время строительства здания. Он сообщил точные данные о месте расположения 52 микрофонов, вмонтированных в стены за отопительными батареями, и выдал работавшего на КГБ американца Роберта Ли Джонсона, служившего на одном из важных военных объектов США.

Кроме того, он раскрыл советского гражданина Бориса Белицкого, работающего руководителем одной из англоязычных редакций Московского радио, как агента КГБ, внедренного в агентурную сеть ЦРУ. Американцы ему очень доверяли. Они искренне верили, что завербовали ценного агента, присвоив ему псевдоним «Уайрлесс», не ведая, что советский гражданин работает под колпаком советской контрразведки…

Джонсон был арестован и осужден на двадцать пять лет лишения свободы. Он погиб от руки умалишенного сына, ветерана вьетнамской войны, набросившегося на отца с ножом во время очередного свидания. Причина атаки сына на отца — месть за предательство. Сын не мог смириться с тем, что, когда он проливал свою кровь во Вьетнаме, отец работал на советскую разведку.

* * *

Однако в Лэнгли, в советском отделе ЦРУ, переданные Носенко сведения не без старания Энглтона оценили как установленную дезинформацию, а самого перебежчика посчитали засланным офицером КГБ, направленным для обратной связи с невыявленным «кротом» внутри ЦРУ. Его представили не без помощи Энглтона не то что опасным двойником, а продажным и падшим человеком, уподобившимся рыцарю Ганелону — персонажу французского эпоса из «Песни о Роланде», обрекшему на гибель в Ронсевальском ущелье французский арьергард во главе с витязем короля Карла Великого — Роландом.

Погибая в смертельном бою, Роланд, трубя в свой знаменитый рог, предупредил короля о гибели через предательство. Король вернулся в ущелье и отомстил врагам-сараци-нам, а предателя Ганелона приказал немедленно казнить. Что и было сразу же исполнено — предателя лишили жизни.

Поэтому дальнейшая судьба Носенко, названного неслучайно Ганелоном, олицетворяющим предательство, сложилась трагически. Под недремлющей охраной в разных режимах тюремной изоляции он находился более пяти лет. Ему не доверяли, над ним издевались, его пытали и морально прессовали.

Прежде всего американцы долгое время проверяли Носенко на полиграфе — детекторе лжи, проводили перекрестные допросы в тюрьмах и конспиративных квартирах, а также в специально построенной для него бетонной камере — «могиле» на «Ферме». Так называли базу подготовки оперативного состава ЦРУ в Кэмп-Пири вблизи города Вильямс-бурга в штате Вирджиния.

В этой клетке было то холодно, то жарко, постоянно горела яркая лампочка, не дававшая уснуть. Окон «в могиле» не было, поэтому узник потерял счет дням и не мог различить время суток — ночь смешалась с днем, а день — с ночью в сплошное течение времени в никуда. От этого на душе становилось жутко. Он затыкал уши, когда включался какой-то мотор, вызывавший мучения. Это делалось специально, чтобы сломить волю «засланца», а по существу, откровенного предателя…

* * *

Но к началу 70-х эра Энглтона заканчивалась.

Руководитель советского отдела ЦРУ Рудольф Кингсли приказал провести дополнительный и окончательный анализ надежности Носенко. Эту работу он поручил проделать трем сотрудникам, которых прозвали «тремя мудрецами»: Бену Пепперу, Сержу Карповичу и Грэхэму Реннеру.

После сравнительно недлительного разбирательства они вынесли свой вердикт — Носенко «настоящий» перебежчик, он не лгал ЦРУ. Все сообщенные им данные нашли свое подтверждение. Один из проверяющих по делу Носенко в отношении действий Энглтона заметил, что «бывают люди, которым знание латыни не мешает все-таки быть ослами».

Энглтон не мог повлиять на заключение своих коллег.

1 марта 1969 года Носенко был принят на работу в ЦРУ консультантом одного из департаментов управления по КГБ с начальным окладом 16,5 тысячи долларов в год. В 1978 году ему уже платили более 35 тысяч в год. В качестве компенсации за время, проведенное под стражей, он получил еще 87 тысяч 52 доллара.

Вскоре он приобрел квартиру, развелся с женой, находившейся в Москве, женился на американке и стал ждать окончания десятилетнего срока для получения местного гражданства. По американским законам бывшие члены коммунистической партии должны были выдерживать именно такой временный срок…

Сам Носенко не забыл, как к нему применяли физическое воздействие и кто инициировал эту дикую жестокость. Однажды, где-то в середине семидесятых, он решил встретиться и поговорить со своим мучителем. Он позвонил Энглтону на квартиру и поинтересовался, почему он и его коллеги избегают встреч с ним.

— Я не могу понять, как человек вашего уровня, положения и опыта мог решить судьбу другого человека, ни разу с ним не встретившись? — вопрошал Носенко. — Никакая бумага не может дать вам полного представления о человеке. Вы должны встретиться с ним, увидеть его своими глазами, услышать его.

По словам Носенко, как описал этот эпизод Мэнголд, Энглтон повысил голос и заявил:

— Я придерживаюсь своей прежней позиции. Так я докладывал директору и с тех пор не изменил своей точки зрения. Больше мне вам нечего сказать.

— Мне тоже нечего вам больше сказать, господин Энглтон, — ответил Носенко.

Свою убежденность в том, что Носенко является лжепе-ребежчиком, Энглтон унес с собой в могилу.

Со временем западная пресса его назвала «тайным узником ЦРУ» по вине Энглтона и Голицына.

Мэнголд признавался, что на долгие годы деятельность всего разведывательного сообщества Запада по советской линии была парализована. В этом контексте такая охота на «кротов» должна заслуживать самых высоких оценок со стороны Советского Союза, а председатель КГБ мог бы на полном основании наградить Энглтона знаком «Почетный сотрудник госбезопасности», заодно реабилитировав и его идейного вдохновителя Голицына.

Как говорится, победители пишут историю войны, всячески искажая правду. У них своя правда — правда победы, а победителей, как известно, не судят. Энглтон за время войны с советскими инициативниками всегда выходил победителем, поэтому за его «правду победы» этого контрразведчика только вышвырнули из ЦРУ, но не судили — пожалели старика.

* * *

Думаю, именно в этот период Энглтону стали известны подробные материалы на Полякова как очередного инициативника, которого он тоже не мог не считать подставой КГБ. Цепной пес холодной войны явно не доверял «Бурбону» и в конце концов делал все от него зависящее, чтобы довести эти сведения до своих шефов — в разное время являющихся директорами ЦРУ: Джона А. Маккоуна, Уильяма Ф. Раборна и Ричарда Мак Г Холмса.

С ними у него были достаточно теплые личностные отношения. Они уважали его за ревностное отношение к службе, а он чтил их за то, что эти руководители прислушивались к его доводам и часто соглашались с мнением и оценками по тому или иному проверяемому лицу из числа иностранцев или американцев.

Если бы знал Поляков, что его псевдонимы «Топ-Хэт» и «Бурбон» будут со временем раскрыты теми, кто обязан был по службе их оберегать и хранить в тайне, то, наверное, воздержался бы предлагать свои услуги американским «коллегам», оказавшимся к тому же не только «ослами», но и болтунами.

27 февраля 1978 года в журнале «Нью-Йорк мэгэзин» появилась статья Эдвара Джэй Эпштейна под названием «Легенда», в которой, аннотируя книгу «главного контрразведчика» ЦРУ Энглтона, автор делает намек на «Бурбона». В самой книге впервые рассказывалось о существовании советского разведчика в системе Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Что поразительно — данная информация неожиданно всплыла в тот период, когда шпион Поляков еще активно работал на ЦРУ. Чем это можно назвать, если не лишним доказательством того, как янки «берегут» секреты, связанные с завербованной ими агентурой.

Принцип Тефллера сработал по-американски — выдавленный лимон выбрасывается. Это и есть ответ на вопрос, как, в конце концов, янки берегут свою отработанную агентуру. С ней обращаются бесцеремонно.

Таких примеров в практике вашего покорного слуги, признаюсь откровенно, было немало. Кстати, это в назидание тем, кто желает поиграть со спецслужбами — огрызок обглоданного яблока выбрасывается. Парни из ЦРУ нередко бездумно и безразлично обращались и обращаются со своими помощниками… Так американцы поступили и с разоблаченным военными контрразведчиками и отсидевшим пятнадцать лет в тюрьме своим агентом «Алексом» — бывшим майором ГРУ Генштаба А.Н. Филатовым.

На встрече с ним летом 2008 года разоблаченный шпион рассказал автору, как после отбытия срока он зашел в американское посольство и попросил аудиенции с резидентом ЦРУ в Москве. На встречу с провалившимся агентом вышел неизвестный. Он представился заместителем резидента ЦРУ при посольстве США в Москве. Когда Филатов попросил у янки материальной помощи, сославшись на якобы имевшиеся накопления у него в швейцарском банке, тайный чиновник ответил, что никаких денег у него на счетах нет, что он не гражданин США, а поэтому помочь ему ничем не может.

— Как же так, — поинтересовался провалившийся их агент, — ваши коллеги, работавшие со мной, заверяли, что за время сотрудничества с ЦРУ мне будет перечисляться в банк сумма примерно 600 долларов ежемесячно помимо рабочего финансирования?

— Я ничего не знаю… Америка вам ничего не должна! — был холодный ответ разведчика.

Значит, одно из двух — или ничего «не капало», или «накапанную» сумму кто-то из руководителей ЦРУ прикарманил, а попросту — элементарно похитил. Нечто подобное случалось с разоблаченными советской военной контрразведкой американскими шпионами из числа офицеров ГРУ — старшим лейтенантом Ивановым и подполковником Сметаниным, деньги которых испарились не без помощи заокеанских благодетелей. По всей вероятности, они были разворованы и разложены по собственным карманам.

* * *

Роберт Гейтс в своей книге воспоминаний «Из тени» пишет, что, когда в 1973 году директором ЦРУ стал Джеймс Шлессинджер, он задумался, что делать с Энглтоном, который со своими подозрениями сидел у всех в печенках.

Энглтон был человеком прошлого, фигурой из другого мира. Политики нового поколения вели здоровый и светский образ жизни, решали важнейшие вопросы, встречаясь на теннисных кортах и полях для гольфа. Он один сидел анахоретом в своем кабинете в клубах табачного дыма, раскладывая бесконечный причудливый пасьянс. К концу своей карьеры Энглтон, по мнению Гейтса, «превратился в карикатуру на контрразведчика».

Для начала Шлессинджер направил к нему одного из своих помощников с одной целью — составить объективное мнение об «американском Ежове». Гость застал Эглтона в объятом мраком кабинете. На письменном столе лишь тускло горела настольная лампа с зеленым колпаком. Хозяин этого склепа был явно погружен в размышления и постоянно курил.

От насыщенного сигаретного дыма вошедшему человеку было трудно дышать. В течение сорока пяти минут, пишет Гейтс, Энглтон рисовал пришедшему картину всеобъемлющего заговора КГБ против ЦРУ, увенчав свое повествование заявлением о том, что Шлессинджер — «один из них».

Помощник вынужден был сказать, что должен доложить об этом шефу.

— В таком случае и вы один из них, — грустно ответил Энглтон.

Шлессинджер проработал директором ЦРУ ровно пять месяцев, а затем стал министром обороны. Отправлять Энглтона в отставку уже пришлось следующему шефу — Уильяму Колби. Он убил немало времени, постоянно выслушивая хитроумные теории Энглтона о метастазах КГБ и ГРУ в ЦРУ. Но, обладая более прямолинейным характером, по сравнению со своими предшественниками, свой вывод о подчиненном он сформулировал более четко: «Пока вы тратите время на то, чтобы застраховаться от плохих агентов, вы рискуете тем, что у вас не останется ни одного хорошего».

Есть смысл добавить сюда слова, сказанные Жан-Поль Сартром, — «если вы одиноки, когда вы один, значит, вы в дурном обществе». Дурное общество — одиночество Энглтона негативно повлияло на его служебную стезю.

Разрушив карьеру не одного офицера ЦРУ и фактически парализовав работу советского отдела, Энглтона наконец-то дождался своего звездного часа — его отправили на «заслуженный отдых». Охотника на советских «кротов» вынудили написать рапорт об отставке после заслушивания на комиссии Конгресса, где он, легенда, вызывавшая страх у многих сослуживцев, выглядел растерянным и жалким. Мыльный пузырь его затей с антишпионской паранойей, надутый вместе со спекулятивной фантазией предателя Голицына, наконец-то лопнул…

«Скоро ты забудешь обо всем, — рассуждал Энглтон, — и все, в свою очередь, забудут о тебе».

Так и случилось.

Уйдя на пенсию, он начал еще сильнее злоупотреблять спиртным. Правда, покинувшая его жена неожиданно вернулась и в какой-то мере помогла победить дурную привычку — алкоголизм. Он стал заниматься выращиванием орхидей, шлифовкой драгоценных камней, выделкой кожи и с подлинной страстью — рыбалкой. Нетрудно заметить, что эти занятия требуют методичности и одиночества, усиливая болезненную замкнутость.

С уходом Энглтона новый шеф внешней контрразведки ЦРУ столкнулся с настоящим саботажем со стороны старых кадров. Плавного перехода не вышло, пришлось руководству ЦРУ менять всех и быстро, в том числе и преемника, который, покидая кабинет в Лэнгли, заявил откровенно:

«Священникам и контрразведчикам трудно жить, они слишком много знают о людях».

С ним долгое время из коллег никто не общался — его просто игнорировали, и не только те, кому он сломал судьбу.

Журналист Джозеф Тренто встретился с Джеймсом Энглтоном у него дома в конце 1985 года. Охотник за «кротами» уже был тяжело болен, но, невзирая на душераздирающий кашель — он почти непрерывно курил, — поделился впечатлениями о прошлом:

— Я всегда был скунсом на вечеринке в розовом саду, — с горечью сказал он визитеру и добавил: — Бог не на стороне больших батальонов, а на стороне лучших стрелков.

Неужели он считал себя лучшим стрелком-контрразвед-чиком в системе американской разведки?

Джеймс Джизус Энглтон умер в мае 1987 года в возрасте семидесяти лет от рака легких.

А уже в мае 1991 года в Англии издается книга «Беспощадный воитель», написанная корреспондентом Британской радиовещательной корпорации Томом Мэнголдом, в которой говорилось об агенте ФБР США под псевдонимом «Топ-Хэт», являвшемся советским генерал-майором Дмитрием Федоровичем Поляковым. Но к тому времени агент ЦРУ «Бурбон» был уже обезврежен.

Знал ли автор-англичанин о его аресте — неизвестно. Если не знал, это еще одно доказательство безразличного отношения американских спецслужб к своей отработанной агентуре.

Вот уж поистине, в каждом веке есть свое средневековье, а в каждой разведке — своя ежовщина. Так неужели прав Бертольд Брехт, написавший в «Трехгрошевой опере»:

«Чем жив человек?

Тем, что другого жрет из века в век».

Упомянутая книга посвящена главному охотнику за шпионами, начальнику контрразведки ЦРУ Энглтону, по вине которого, как считает автор, произошел провал этого ценного американского источника информации по ГРУ Генштаба ВС СССР.

Более подробно об этом мрачном периоде для ЦРУ Том Мэнголд написал в новой книге «Цепной пес «холодной войны», переведенной на русский язык и изданной в Москве издательством «Центрполиграф» в 2001 году.

На этом повествование об Энглтоне и закончилось, как сама его жизнь-судьба, полная химер…

Глава 9

Служба в Бирме

«Жадность до денег, если она ненасытна, гораздо тягостней нужды, ибо чем больше растут желания, тем большие потребности они порождают».

Демокрит

Мечта попасть за границу ни на минуту не покидала Полякова, считавшего, что наиболее «плодотворные» и безопасные «торговые сделки с секретами»» могут осуществляться исключительно за пределами страны в условиях вполне объяснимых служебной логикой контактов с иностранцами и, в частности, с американскими дипломатами.

«Скорее бы уехать в длительную командировку. Там безопаснее я себя чувствую. В Союзе мрак, а не жизнь с мизерной зарплатой даже у старших офицеров Генштаба и страхом потерять голову из-за моих грехов перед страной. За рубежом можно получать зарплату в несколько раз больше, чем в Союзе: в рублях и сертификатах — от наших, а в долларах и презентах — от американцев».

Нередко подобным образом рассуждал агент «Бурбон», считая себя корифеем разведки, которому командование всецело доверяет и считается с ним как с профессионалом высокого класса. Но, как говорится, любят надуваться от собственной значимости лишь полные нули. Он им становился по мере того, как терялся нюх разведчика, своим горбом ищущего кандидатов на вербовку.

Кандидатов ему теперь будут подставлять американские хозяева, и таким образом он обречен расти и «надуваться от собственной значимости» не только в своих глазах, но и в оценках своего руководства. Ему не надо будет ломать голову, где найти кандидата на вербовку, не надо будет изучать его качества — кукла будет готова. А «шкурки» (сленг оперативников — информация от агента. — Авт.) будут слетать, как с ротапринта. Останется только их «причесать» и отправить в Центр для анализа.

Но откомандирование за границу затягивалось…

Он уже начал было волноваться. Переживал, что долго не направляют.

— Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах, — отвечал он жене на ее приставание о возможности выезда за рубеж.

— Что они тебя мурыжат? Сколько это может продолжаться? Ты ведь не в пример сопливым выпускникам нашей академии — капитанам да майорам. И знаешь больше их, и поопытнее этих молокососов! — однажды от нетерпения взорвалась супруга, тоже загоревшаяся желанием отдохнуть от «совковой», как она выражалась, обстановки.

— Не береди хоть ты душу, и так тошно в режиме каждодневном ожидания. Придет время — скажут! — огрызнулся Дмитрий Федорович.

— Действительно, разве можно сравнивать тебя и их, — настойчиво продолжала жена наступать на больную мозоль.

— Да-а, чтобы сравнивать, нужно многое знать, а в нашей работе видеть, чувствовать и рисковать. Они — выпускники пока голые, в смысле опыта, — поддержал Поляков жену.

— Дождемся.

И все же он верил в свою звезду — как-никак, у него на счету была работа с нелегалами и проведено несколько вербовок иностранцев. Не каждый разведчик может похвастаться таким богатым профессиональным багажом.

Правда, он не видел время скорых перемен, но интуитивно чувствовал их принципиальное приближение.

* * *

Летом 1965 года с полковником Поляковым провел беседу старший офицер Управления кадров ГРУ. Он прощупал психологическое состояние офицера и для соблюдения проформы выяснил, не будет ли с его стороны каких-то доводов в отказе от поездки в загранкомандировку.

— Дмитрий Федорович, не засиделись ли вы в стенах «стекляшки»? (так в обиходе назвали здание центрального аппарата ГРУ. — Авт.), — спросил офицер кадрового аппарата.

Поставив положительную оценку состояния работы офицера, кадровик доложил непосредственному начальству свои выводы. Через неделю Полякова вызвал начальник Управления кадров и предложил должность военного атташе (ВАТ) в Бирме. Кандидат внешне спокойно согласился, хотя в душе играли фанфары — его планам суждено скоро сбыться!

Потом колесо «сватания» покатилось по известной дорожке. Выездная комиссия ГРУ и комиссия Инстанции в административном отделе ЦК КПСС дали добро на предлагаемую полковнику Полякову должность руководителя аппарата ВАТ в Бирме.

* * *

И вот она, «птица счастья радостного дня!»

3 ноября 1965 года он вылетает в Бирму в качестве военного атташе при посольстве СССР. Одновременно ему вменялась Москвой работа по руководству центром радиоперехвата в Рангуне. Сразу же по прилету новый руководитель быстро принял дела у своего предшественника и стал руководить аппаратом.

Офицеры резидентуры ГРУ уже через несколько дней почувствовали, что в советское представительство прибыл требовательный, даже с несколько жестким стилем руководитель. Говоря о характере Полякова, многие его сослуживцы отмечали в нем элементы грубости, а порой и хамства во взаимоотношениях с подчиненными, в то же время присутствовали вежливость и толерантность — с вышестоящим начальством, как с армейским, так и мидовским. Это добровольное перенесение страданий, когда приходилось заискивать перед начальством, сильно било по самолюбию нахрапистого офицера, но он вынужден был смирится во имя большой цели.

Как известно, двоедушные люди легко меняют свои правила поведения в коллективе. Так, бывший сослуживец Полякова по нью-йоркской резидентуре в шестидесятые годы генерал-лейтенант ГРУ в отставке Леонид Гульев рассказывал автору, что в отношениях с подчиненными офицерами Дмитрий Федорович не всегда был сдержан. Часто срывался на ругань и даже сквернословил в беседах и на совещаниях в заграничном аппарате ГРУ. Мог нагрубить, обругать офицера из-за сущего пустяка, что у многих порождало ненависть к нему. Даже за незначительную ошибку он буквально готов был затоптать в грязь любого офицера. Слова-паразиты: «коновал», «урод», «недоросль» часто слетали с его уст.

С другой стороны, автор книги «Сколько стоит продать Родину» Д.П. Прохоров, ссылаясь на интервью, данное автору близким генералу человеком на условиях анонимности, писал:

«…что в отличие от большинства других советских офицеров, завербованных ФБР и ЦРУ, Поляков не курил, почти не пил и не изменял жене».

Опять же, по словам близкого к семье Поляковых человека, ее глава, — «…был сдержанным, чутким и добрым семьянином, очень любил жену Нину и сыновей, совершенно не гонялся за деньгами, а в самой семье царил покой. Любил во всем порядок, а хаос называл тоже порядком, который людям непонятен».

Как говорится, сколько людей, столько и мнений.

В доме у Поляковых была большая фонотека, состоящая из пластинок, магнитофонных бабин и аудиокассет. Домашняя библиотека располагала множеством фотографий, книг разной тематики, а сам Поляков перед арестом начал писать что-то вроде мемуаров о своей многолетней службе. Наверняка он живописал только о своих «подвигах» на стезе военного разведчика, другую сторону жизни — предательство — можно было только вспоминать. Но ничто не меняется так часто, как прошлое, — его можно было истолковывать в разных ракурсах.

У каждого человека рано или поздно наступает время работы над ошибками, происходит переоценка ценностей. Однако свои «ошибки — преступления» он, естественно, не мог описать в воспоминаниях. Хотя к чужим откровениям, даже своих коллег, относился с критичной завистью, считая, что целью написания военных мемуаров, как правило, является не восстановление истины, а вторичное уничтожение противника и прославление себя. Именно в этом направлении и готовил он и свой «исторический опус».

Вот такие диаметрально противоположные оценки личности Полякова, написанные черной и белой красками, мы видим сегодня. Наверное, все же истина где-то посередине. Преображения людей на службе и дома бывают поистине фантастическими — неучтивость, холодность и хамство в одних условиях перемежаются с деликатностью, вежливостью и нежностью в других.

Мы любовь без боли не понимаем. И все же он был из той категории людей, которые, по меткому выражению Салтыкова-Щедрина, путали два понятия: «Отечество» и «Ваше превосходительство».

С мимикрией он был на «ты».

Но вернемся в Рангун.

* * *

Об обнаружении «Бурбона» американцами в Бирме существует две вполне правдоподобные версии: первая — советская и вторая — британская.

Версия первая.

Вскоре после прибытия советского офицера к новому месту службы от руководителя посольской резидентуры США в Рангуне в штаб-квартиру американской разведки в Лэнгли полетела шифрованная телеграмма. Адресована она была начальнику советского отдела ЦРУ Дэвиду Мерфи о том, что прибывший военный атташе СССР полковник Поляков проявляет необычно дружественное расположение к американским сотрудникам, особенно к тем, кто занимается разведывательной деятельностью. Пытается завязать с ними разговоры, что нетипично для советских офицеров такого ранга.

Взглянув на присланную фотографию советского военного атташе, Мерфи от неожиданности подпрыгнул и чуть было не воскликнул: «Эврика!» Он понял, что нашел наконец-то своего агента после почти годичного молчания. Это действительно дорогая находка для разведчика, потерявшего связь со своим агентом, тем более такой величины и стажа.

«Вот и считай — с судьбою вечного союза не бывает», — обрадовался он. Судьба послала ему того, кого он потерял.

Версия вторая.

В конце 1965 года начальник советского отдела ЦРУ Дэвид Мэрфи, совершавший рутинную поездку по странам Дальнего Востока, сделал короткую остановку в Бирме. От резидента ЦРУ в Рангуне он узнал, что недавно в советской колонии появился старший офицер, который делал какие-то явно «дружеские жесты» по отношению к сотрудникам его резидентуры. Такое дружелюбие всегда привлекает внимание любой разведки.

Американский резидент пока располагал лишь самыми минимальными анкетными данными этого советского офицера, но, когда сотрудники добыли его фотографию и показали Мэрфи, представитель центрального аппарата ЦРУ сразу же узнал агента ФБР «Топ-Хэта» и ЦРУ «Бурбона».

Мэрфи тут же отправил шифровку в Лэнгли о появлении в Бирме своего агента и спросил разрешения на продолжение оперативных контактов с ним. Следует заметить, что Мэрфи являлся одним из нескольких сотрудников советского отдела ЦРУ, кто знал не только установочные данные агента «Топ-Хэта», работавшего в то время на ФБР, но и лично его.

Как могло такое случиться — это тоже одна из до сих пор не разгаданных загадок, всплывшая уже после обезвреживания «крота».

* * *

Американцы быстро подсуетились с налаживанием плодотворной деятельности с потерянным агентом. Надо было наверстывать упущенное. Для восстановления связи и организации предметной работы с агентом в Рангун вылетели два опытных сотрудника ЦРУ — Джим Флинт и Пол Диллон.

Они потирали руки и готовы были продекламировать: «Хорошо, что в этом месте мы с тобою будем вместе!»

Но и в данной ситуации не обошлось без сопротивления «подозрительного» Энглтона. Против решения Дэвида Мэрфи о восстановлении связи с Поляковым выступил не только начальник внешней контрразведки ЦРУ, но и заместитель самого Мэрфи — Пит Бэгли, разделявший взгляды Энглтона на эту проблему, а потому и сомневавшийся в надежности агента, тем более советского офицера из разведывательной среды. К тому же прибывшего из Москвы — из самого центрального аппарата ГРУ Генштаба.

И все же Мэрфи настоял на своем решении, и в начале 1966 года «Бурбон» был включен в платежную ведомость финансовых расходов ЦРУ. Теперь доллары из оперативной кассы ЦРУ стал вновь отсасывать «Бурбон», что было приятно и для янки, — они знали на кого можно дополнительно списать «зеленые».

Цээрушники прекрасно понимали, что за товар такому высокопоставленному и капризному агенту, каким им представлялся старший советский офицер Поляков, придется платить немалые деньги. Возле бобла с расписками и без оных можно погреться и им самим…

* * *

По договоренности с американцами Поляков отправляет в ГРУ шифровку, в которой сообщает о появлении в поле зрения американца Флинта. Он представил руководству военной разведки вполне логическое обоснование о нем как о «вероятном кандидате на вербовку». Описывая его информационные рамки, оперативные возможности и черты характера, он вдруг стал спрашивать разрешение на его «изучение».

Таким образом, он открывал себе возможность почти легальных контактов со своим хозяином, что впоследствии активно использовал, не боясь быть заподозренным ни своими коллегами из ВАТ, ни офицером безопасности посольства, назначаемым, как правило, из числа сотрудников внешней контрразведки ПГУ КГБ. Это был его достойный конек, позволяющий логично прикрывать преступные контакты протокольными встречами, просмотрами кинофильмов, изучением обстановки среди иностранных дипломатов, в том числе и военных атташе.

Центр не замедлил с положительным ответом.

В шифровке Москва давала «зеленый свет» инициативам советского военного атташе. В документе указывалось, что для более глубокого оперативного изучения Флинта следует задействовать весь арсенал легальных поводов для общения с ним. Делались и небольшие оговорки, в частности, о соблюдении политической бдительности и оперативной конспирации. Остерегался Поляков также и возможности подставы со стороны американцев. Надо признать, что последними рекомендациями руководство Центра себя основательно обезопасило.

Но такие указания Центра «Бурбон» счел за чисто профилактически-предупредительные мероприятия, направленные на сохранение и закрепление нормального состояния не столько дела, сколько переписки.

Он понимал, что Москва, таким образом, подстраховывала и себя от возможных негативных неожиданностей с целью легкой расправы над «стрелочником».

* * *

Получив добро от руководителей ГРУ, советский военный атташе стал теперь частенько после работы заглядывать в американское посольство, навещая друга Джима. Приезжал Поляков обычно к половине девятого вечера, приурочивая время «деловых контактов» к началу просмотра вечерних киносеансов с «мыльными операми» в круто закрученные сериалы. Эти посиделки в кинозале в те времена практиковались американцами с вполне определенными целями — для завязывания контактов с интересными в плане изучения и вербовок иностранцами. Именно в таком режиме американский разведчик провел с «Бурбоном» тридцать встреч!!! Выходило по одной-две встречи в месяц.

Все шло как бы по накатанной колее: Поляков «сливал» американцу информацию, Флинт платил за нее россиянину. Платил, как это делалось и в Америке: деньгами и бартером: вещами, радиоаппаратурой, удочками, охотничьими принадлежностями, инструментом. Американцы помнили запросы своего клиента еще по службе в Нью-Йорке, его жадность к понравившимся вещам, на которые ему было жалко тратить свои деньги. Поляков понимал: все, что он пожелает, приобретут теперь для него янки.

Однажды «изучаемый» Поляковым Флинт принес патроны двенадцатого калибра в качестве подарка.

— Дмитрий Федорович, вот нашел в загашнике патроны. Не знаю, подойдут ли они вам? — спросил для проформы американец, знавший, что у Полякова «пушка» именно подобного калибра.

— С удовольствием возьму. С меня трофеи!

— Договоримся…

* * *

И вдруг в 1968 году Флинт был нежданно-негаданно отозван в США. Причем так быстро, что не успел даже попрощаться с советским офицером. Не рассеялось всеобщее недоверие! Центр посчитал, что советский руководитель военной разведки не только сможет его завербовать, но и готовит ему вербовочное предложение.

Потеря «кандидата» больно ударила по самолюбию полковника. Он даже несколько обиделся на заокеанских друзей. А потом, подумав, заметил про себя:

«Все настоящее — мгновение вечности. Завтра будет новый кандидат. Они меня без работы не оставят. Я же должен быть маяком в своей конторе».

И все равно Поляков, придя домой после работы, выглядел уставшим и был даже взвинченным. Предательская бледность лица выдавала пойманный стресс. Этого не могла не заметить и супруга.

— Что с тобой? Неприятности на службе, что ли? — поинтересовалась Нина, внимательно глядя ему в глаза.

— Да подчиненные подводят, — солгал Дмитрий Федорович.

Быстро перекусив, он покинул кухню и, плюхнувшись в

мягкое кресло, расслабился. Закрыл глаза и мысленно проутюжил все детали «кропотливой» работы с Флинтом.

«Что случилось? Неужели мне не доверяют? Работал же я явно под контролем и по рекомендациям ЦРУ, местный контроль осуществлялся через американского резидента. Неужели они испугались, что я его могу «завербовать»? Глупости. Теперь могут возникнуть подозрения и в нашем Центре. Подумают — прокололся, американцы стали что-то подозревать, а потому и отозвали. А потом придется искать новых кандидатов на вербовку. Их не так-то быстро вырастишь, хотя друзья помогут…..»

Раздумья советского атташе прервал телефонный звонок. Поляков подошел к телефону.

— Да. слушаю.

Звонил подчиненный, докладывавший об успешно проведенной операции в городе.

— Хорошо. хорошо. Завтра лично доложите все подробности. И положил трубку.

Ему не хотелось говорить ни с женой, ни с подчиненными. Он был весь в поисках причин срочного отъезда в США Флинта, дальнейшая работа с которым могла бы принести ему большие дивиденды.

Но случился облом.

* * *

Энглтон и тут «наследил».

Американцы, с одной стороны, боялись реальной перевербовки своего коллеги советским офицером, а с другой — все тяжелее стало готовить дезинформационную стряпню для «Бурбона», которой систематически «поил и кормил» руководство ГРУ Генерального штаба, Министерство обороны СССР и членов Политбюро ЦК КПСС.

Безвластие в Рангуне продолжалось недолго.

Вскоре предателя принял на связь прибывший из Штатов новый сотрудник ЦРУ Алвин Капуста, который был засвечен еще по фальсификации материалов (опять же по заданию Энглтона. — Авт.) на уже упоминаемого перебежчика из СССР майора КГБ Логинова.

Новый руководитель — разведчик из Лэнгли — провел с «Бурбоном» в бирманской столице всего шесть конспиративных встреч. Как правило, выезжая на машине, он подбирал своего агента в заранее обусловленном месте, почти что в центре Рангуна, и увозил «продавца драгоценного товара с глаз долой».

Припарковав автомашину в удобном с позиции конспирации месте, цээрушник проводил оперативную беседу, «ошкуривая» своего источника. Задавал уточняющие вопросы и давал дополнительные инструктажи. Иногда расплачивался за купленный товар или вручал подарки.

Таких личных контактов с американцами за границей Поляков не боялся — знал их почти абсолютную надежность. Свободное личное общение, конечно, гарантировало его безопасность, и все же он считал, что цена такой свободы должна проходить по кромке вечной бдительности.

Поляков был тонкий конспиратор. На последней встрече в автомашине Капуста поблагодарил своего агента «за огромный вклад в дело помощи Соединенным Штатам в ходе борьбы за мир, демократию и отстаивание национальных интересов».

— Америка никогда не забудет того, что вы сделали для ее народа, — с пафосом вещал янки. — Вы своим честным и добросовестным трудом обеспечили себе получение без проблем гражданства США и достойное материальное поощрение в случае желания остаться в нашей стране. На ваши любые вопросы мы готовы всегда благородно ответить. Об этом знает не только мое непосредственное руководство, но и президент США.

Последняя шпионская сводка с секретными материалами в конверте легла на бедро водителя, а пассажиру в ответ были вручены новые условия по поддержанию конспиративной связи в Москве: шифры, коды, дорогие подарки жене и начальству, безделушки детям, друзьям и знакомым.

В таком режиме предательства — этого морального злодеяния — Поляков проработал до того времени, когда в 1969 году приказом начальника ГРУ он был отозван в Москву.

После отъезда «Бурбона» в Советский Союз его негласный патрон Алвин Капуста вскоре тоже покинул страну пребывания.

Мавр сделал свое дело, но умирать не собирался.

Глава 10

На банкете в посольстве США

Предателей презирают даже те, кому они сослужили службу.

Тацит

Прибыв в Москву, Поляков, с одной стороны, решил «отдохнуть» от черного, неблагородного бизнеса, с другой — он патологически стал бояться активничать в Москве. Особенно страшили его личные встречи и закладки тайников. После громких процессов над своими коллегами по военной разведке и предательству подполковником Поповым и полковником Пеньковским инстинкт самосохранения сработал четко, заявив о себе жесткой командой — остерегайся и остановись!

Страх за потерю своего благополучия и саму жизнь у подобных людей порождает бурные потоки лести и подхалимажа к начальству. Поляков понимал, что тот, кто поддается лести, беззащитен. Поэтому, согласно Карнеги, таких надо ублажать знаками внимания, лицемерием, подарками. Подобный человек, услышав лестный отзыв о себе, будет упиваться своим тщеславием. Такова уж человеческая натура.

В его понимании это был в какой-то степени щит от опасности подозрений. И все же ужас реальной опасности, нависшей над ним, как он считал, в тысячи раз страшнее самой опасности ожидания зла, которое могли принести «дальние соседи» — военные контрразведчики.

Перед его глазами часто всплывала история разоблачения Пеньковского, выход на него через посольскую связь, и как финал — суд, фрагменты которого в то время часто демонстрировались по телевидению в назидание его коллегам и другим потомкам.

«Нет, ни в коем случае, ни за какие деньги я не буду работать с американцами в Москве, — успокаивал себя Поляков. — Ведь никогда нельзя жить счастливо, когда все время дрожишь от страха. Работать с янки придется только за границей. А пока надо качать мускулы авторитета перед командованием».

* * *

Он раздал подарки в первую очередь своим начальникам, потом друзьям и знакомым. Поляков серьезно относился к тому, чтобы у коллег и руководства ГРУ складывалось о нем мнение как о человеке не жадном, думающем и активном работнике. И руководство в силу «объективности» вынуждено было считать его именно таким — «заслуженным». Ведь он «показал» себя умеющим находить перспективных кандидатов на вербовку среди иностранцев и работать с ними как с агентами, поставляющими нередко заслуживающие оперативного внимания материалы.

В этом ключе его всячески поддерживала американская разведка: предоставляла некоторые не столь важные секретные документы, подставляла под «изучение с последующей вербовкой» отдельных кандидатов, имитировала вместе с агентом бурную деятельность по поиску оперативно-значимой информации для ГРУ. Цээрушники рекомендовали ему быть адептом советской власти и горячим сторонником марксистско-ленинской идеологии, продвигаться по линии выборных партийных органов.

Одним словом — никак не выделяться «от передовиков», «от лучших сынов Отчизны», быть почти что «сталинским ударником». На словах понятие «Коммунистическая партия» было для него священно.

Известный знаток российских спецслужб Д.П. Прохоров в книге «Сколько стоит продать Родину» писал о поведении Полякова после его возвращения из Бирмы:

«Своим сослуживцам в ГРУ он дарил множество безделушек, как, например, зажигалки и шариковые ручки, составляя о себе впечатление как о приятном человеке и хорошем товарище. Одним из покровителей Полякова был начальник отдела (Управления. — Авт.) кадров ГРУ генерал-лейтенант С. Изотов, до этого назначения пятнадцать лет проработавший в аппарате ЦК КПСС. В деле Полякова фигурировали дорогие подарки, сделанные им Изотову. А за генеральское звание Поляков презентовал Изотову серебряный сервиз, купленный специально для этой цели ЦРУ».

Известный английский автор Эндрю Мортон, много писавший о деятельности провалившегося «крота» из ГРУ полковнике Пеньковском в документальном романе «Они умирают в начищенных ботинках», подчеркивал, что шпион, зная нюансы котировки любого крупного чиновника на бирже репутации в ЦК или в коллегиях министерств и ведомств внешнеполитической группы, «верхним» чутьем понимал, сколько следует потратить валюты на аппаратных «львов и лисиц», чтобы удовлетворить их азиатскую жажду получения мзды.

Учитывая, что колебания локальной московской моды никак и никогда не связаны с конъюнктурой мирового рынка, задача добытчика и подносителя выглядела циклопической и ювелирной одновременно.

«Золотой», а затем «серебряный» век дипломатических курьеров, фельдъегерей и офицеров рангом постарше из КГБ и ГРУ, привозивших с Ближнего Востока или Индостана дешевые золото и серебро в изделиях, элегически отошли в небытие, сменившись шерстяным (махеровым) периодом. Канула в Лету «фарфоровая» эпоха. Туда последовал «болоньевый ренессанс», покуда наступивший «век кожи» не уступил дорогу прогресса «технотронной» эре, то есть пока аппаратчикам не начали давать взятки электронными игрушками, магнитофонами и телевизорами.

Этой болезнью покупать «заграничные гостинцы» вскоре заболел и Поляков, только в отличие от своего предшественника по предательству Пеньковского, он их уже заказывал у сотрудников ФБР и ЦРУ целевым образом. Заготовка презентов для столичных столоначальников строилась для него на более высоком уровне.

* * *

Шло время тягуче, потому что оно было заполнено снова ожиданием выезда в очередную длительную командировку. Хотелось новых денег и дорогих заказных подарков.

Мысль о новой поездке за границу не покидала его ни на минуту. Он верил в свою звезду, считая, что обязательно еще поработает в загранкомандировках, так как пока не подводит здоровье и возрастная планка позволяет находиться на службе в армии.

В его голове — этом своеобразном биологическом компьютере — то и дело проскакивали одни и те же мысли-строчки:

«Надо сделаться копилкой для собираемой секретной информации, чтобы потом при выезде за границу ее выгодно продать. Валюту просить не буду, а вот сувениры и особенно инструменты — с превеликим удовольствием. Большие деньги оставляют за собой мрачные следы».

И все же долго отдыхать американцы ему не дали.

В июне 1972 года Полякова неожиданно вызвал в кабинет непосредственный начальник Управления ГРУ и вручил ему именное приглашение на прием в американское посольство. Его направляли туда в связи с приездом в Москву высокопоставленного военного чиновника — представителя министерства обороны США полковника Меррита.

«Идиоты, вы же меня подставили, — ужаснулся он от такого шага американцев, посылая про себя проклятия в адрес безголовых, как он считал тогда, цээрушников. — Наверное, здесь тот случай, когда предателей презирают даже те, кому они сослужили службу. Иначе как можно объяснить такую выходку — без согласия пригласить на официальный прием? Они фактически поставили меня под угрозу провала… Как могло такое случиться? Что они натворили?!»

В этих страшных догадках и черных мыслях, затем подтвержденных словами Полякова в ходе следствия, есть большая доля правды — правды того, что американцы в работе со своей потерянной или отработанной агентурой нередко поступали действительно безголово, бесцеремонно и грубо — отработанный материал не щадили и готовы были его утилизировать.

Но здесь же был алмаз в короне ЦРУ!

И все же Поляков из-за соображений личной безопасности и дешевого кокетства попытался отказаться от визита, однако начальник настоял на необходимости посещения посольства. Пришлось пойти на эту встречу. Довод стандартный, «всепогодный»: интересы службы — прежде всего!

«Что поделаешь, надо согласиться — судьба! Тут случай, когда Господь Бог — кукловод, а мы у него марионетки. Не покажусь американцам, что я еще при службе, и могут лопнуть мои планы получить приработок за границей. Лопнут, как радужный мыльный пузырь. Не надо жалеть себя, ибо она, эта жалость, — самый презренный вид малодушия. Мы еще повоюем!» — подумал Поляков.

К тому же «Бурбон» уже знал через своих высоких покровителей в руководстве ГРУ, что может скоро уехать на знакомую теперь должность военного атташе. По информации его друзей, близко стоящих к руководству ГРУ, — его будут «сватать» в Индию.

* * *

На следующий день он отправился в посольство США…

Был яркий безоблачный день. Сочная голубизна неба умиротворяла, а вот солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стволы деревьев, ярко ударили в глаза, когда он вышел на улицу из дома. Несмотря на лето, воздух был чист и свеж. Недавно прошедшая поливочная машина прибила пыль. Он медленно проследовал к троллейбусной остановке.

По устоявшейся привычке несколько раз проверил — нет ли «хвоста» и резво впрыгнул в едва раскрывшиеся задние створки дверей подошедшего троллейбуса. Свободных мест не было, да если бы и были, он никогда бы не сел, потому что и здесь решил «понаблюдать» за вереницей мчащихся машин через заднее стекло. Поляков занял свободное место на «корме» троллейбуса. Он еще раз успокоил себя…

Прием проходил на фоне заискивания гостей перед залетной птицей из Вашингтона. Поднимали тосты за благополучие народов США и СССР. Пили за здоровье первых лиц государств, за мир во всем мире, за укрепление дружбы и взаимопонимания между армиями двух великих сверхдержав, вместе повергнувших фашизм в победном сорок пятом, и за разрядку международной обстановки.

Полковник Меррит при тостах галантно обходил круг гостей, чокался с каждым. Когда он подошел к Полякову, стоящему как-то в стороне, последний неожиданно для американца сообщил ему, что в скором времени будет работать в Дели и заранее, как охотник охотника, пригласил его поразвлечься в меткой стрельбе на индийских просторах.

— Непременно приеду. Слышал, слышал о вас как об опытном рыбаке и удачном охотнике. С такими профессионалами не страшно и на тигра идти, — слукавил американец, понимавший, что такая встреча вряд ли состоится.

— Вы останетесь довольны, уверяю вас. А приехать в такую живописную страну, как Индия, сам Бог велел.

— Бог, может, и зажжет зеленый свет в светофоре, да работа не отпустит, — снова как-то витиевато отмежевался от приглашения Меррит.

— Это верно. у нас то же самое. Военные привязаны к рабочему месту крепчайшим канатом под названием служба.

— Да, этот канат нас всех крепко держит за письменными столами, кабинетами, ведомствами, — глядя куда-то в сторону, ответил американский гость.

* * *

Торжество заканчивалось.

Сутолока усилилась — гости стали расходиться. Вдруг неожиданно к Полякову подошел один из сотрудников американского посольства и произнес известный советскому офицеру словесный пароль:

«Шестьсот семь. Мэдисон авеню».

После чего при рукопожатии незаметно вложил в ладонь небольшой предмет. Советский полковник быстро и незаметно для окружающих спрятал передачу в правый карман брюк.

Возвратившись после банкета домой, когда жена отправилась в спальню, «Бурбон» тщательно рассмотрел переданный ему предмет. В небольшом целлофановом пакете находился неизвестный аппарат величиной в пятикопеечную монету. Как выяснилось, это был оптический прибор для читки микротекстов и микроточек. К нему прилагалась инструкция с подробным описанием правил пользования этим нехитрым приспособлением. В ней давались советы о способах маскировки микроточек и указывался перечень конспиративных адресов за границей, куда агент мог обратиться в случае непредвиденных обстоятельств.

«Опять началась игра со смертью, — мрачно подумал советский полковник. — А куда деться, когда я с ними? Сама жизнь — довольно рискованное занятие. Просто я становлюсь Робин Гудом — вольным стрелком, но не из Шервудского леса, а из российской столицы».

Да, предательство — тяжелый груз для совести, если, конечно, она есть.

* * *

Военные контрразведчики, оперативно обслуживавшие ГРУ, активно работали в это непростое время по выявлению вражеской агентуры в подразделениях центрального аппарата военной разведки.

Поводов было много.

Разбирательство о работе отдельных офицеров с подставами.

Перекрытие выявленных каналов утечки информации.

Вскрытие причин провалов агентуры по линии стратегической разведки ГРУ, и прочее и прочее.

Проверялись сигналы, велись дела оперативного учета: дела оперативных проверок (ДОП) и дела оперативных разработок (ДОР). Личность Полякова фигурировала в списках, подозреваемых в причастности к утечке секретной информации и работе на вероятного противника, как тогда называли американцев, а не партнера, как сейчас. Правда, от изменения определения суть не изменилась до сих пор.

Но он каждый раз почему-то выпадал — находились какие-то алиби, появлялись другие, более интересные фигуры для проверок, отсутствовала реальная информация из Управления «К» ПГУ о его подозрительных моментах в поведении в периоды пребывания в заграничных командировках и так далее.

Единственное, что было «застолблено» по Полякову в одной из справок, так это то, что о проваленной агентуре ГРУ в 60-е годы косвенно знал и он. По американскому периоду службы проявлялись отдельные признаки его неадекватного поведения, но они смазывались ревностным служением делу и появлением других фигурантов…

К сожалению, внешняя контрразведка (бывшее Управление «К» ПГУ КГБ. — Авт.), которую в одно время возглавлял сбежавший в США генерал, а если проще и точнее — предатель Родины и агент ЦРУ Олег Калугин, не зафиксировала никаких подозрительных моментов в поведении Полякова за две служебные командировки в США.

А как известно, основной объем предательской работы «Бурбон» провернул за рубежом во время своих длительных командировок. Там было легче прятать свои коварные планы и действия.

* * *

В то же время от одного из агентов военной контрразведки КГБ поступило настораживающее сообщение о том, что после отъезда Полякова из Бирмы сразу же убыл в США и установленный разведчик ЦРУ Алвин Капуста, специализировавшийся по работе с русскоговорящим контингентом.

Это был, конечно, косвенный признак, однако только в совокупности с рядом подобных сигналов он мог представлять серьезный оперативный интерес. Это насторожило оперативников.

В тот период у военных чекистов, обслуживавших ГРУ, в производстве было немало дел оперативного учета, именно с признаками возможной причастности к работе на иностранные разведки.

Как говорилось, «мелочь» отодвигалась в сторону разбирательства их уровнем ниже, изучались дела по сигналам или отправлялись и вовсе в «накопители», чтобы при необходимости со временем снова возвратиться к ним.

Однако начальство помнило отдельные подозрительные признаки и не раз указывало оперативному составу, обслуживающему подразделения, в которых служил полковник Поляков, о необходимости держать офицера на постоянном контроле. Но одно слово сказать — держать на контроле, а другое — сделать эффективным сам контроль.

Так вот весомых признаков, чтобы обосновать заведение дела оперативного учета в рамках ДОР на Полякова у контрразведчиков в то время не было, а значит, и отсутствовали соответствующие механизмы действенного оперативно-технического наблюдения за его поведением как на службе, так и в быту.

Кстати, это ответ писакам четвертой власти на облыжное обвинение военных чекистов 70-80-х годов о частых нарушениях социалистической законности. Внутриведомственные приказы были сориентированы на законы, и они четко выполнялись всеми без исключения сотрудниками. Без достаточного основания нельзя было применить даже «прослушку», не говоря уже об использовании наружного наблюдения или каких-либо других острых оперативно-технических мероприятий.

Такова суровая правда того времени…

Глава 11

Первая командировка в Индию

Ненависть — месть труса за испытанный им страх.

Б. Шоу

Вначале 1973 года Поляков с семьей вылетел в Дели на должность военного атташе при Посольстве СССР в Индии. Одновременно он исполнял обязанности оперативного руководителя — резидента ГРУ. За время службы и работы «кротом» в центральном аппарате ГРУ в Москве Поляков собрал приличную «корзину товара», которую предполагал облегчить не сразу. Он решил порциями продавать все то, с чем приехал в новую страну.

Поляков тут же на месте провел разведку боем. В один из жарких мартовских дней, какие часто бывают в этой южной стране, чуть ли не на первом представительском приеме в разговоре с военным атташе посольства США в Индии полковником Кингом советский военный атташе без стеснения спросил:

— Господин Кинг, скажите, когда представители ЦРУ восстановят со мной оперативную связь?

— Я думаю, что специалисты вас не забудут, а что касается срочной информации, можете передать мне сейчас. Я ее незамедлительно отправлю по своим закрытым каналам вашим друзьям из ЦРУ, — с улыбкой заметил американец.

— Нет, лучше я подожду специалистов, — довольный Поляков широко улыбнулся и направился к шведскому столу с яствами и за фужером с градусами.

— Как знать, — проскрипел несколько обиженный Кинг. — Кто что-то ищет, тот обязательно в конце концов найдет.

— Согласен, господин Кинг.

А про себя Поляков подумал: «Дураки помогают усложнять мир».

* * *

Ждать долго не пришлось…

В июле 1973 года в Дели прибыл сотрудник ЦРУ под «крышевую» должность первого секретаря американского посольства — Пауль Лео Диллон. На очередном банкете произошло так называемое знакомство на людях.

О новом знакомом американце Поляков умышленно рассказал своим сотрудникам, жене, сообщил в Центр и снова, как это было в Бирме, попросил санкции на изучение «перспективного» кандидата на возможную вербовку.

«Смелость» Полякова в работе с янки в Центре была объяснима его «богатым разведывательным опытом», высокой профессиональной подготовкой и железной оперативной дисциплинированностью. Добро из Москвы вскоре поступило с припиской одного из руководителей советской военной разведки:

«Изучение Диллона санкционирую с целью выхода через него на других сотрудников посольства США. Подпись».

В переписке с Центром и в разных оперативных отчетах Диллон проходил под псевдонимом «Плед».

Первый рабочий контакт агента с разведчиком прошел на рыбалке, устроенной американской стороной. Ловили рыбу спиннингами. Рыбалка прошла удачно в прямом и переносном смысле. Наш офицер поймал больше всех. Им восхищались американцы. На природе «Бурбон» передал часть собранных еще в Москве сведений по новой структуре центрального аппарата ГРУ и организационных изменениях в системе Министерства обороны СССР.

Череду встреч со своим агентом Диллон провел в явочных местах, устроенных в номерах делийских гостиниц «Оберой» и «Ашока». И все же наиболее интенсивно использовались для конспиративных встреч выезды на природу: пикники, охота и рыбная ловля. Именно там член редколлегии советского журнала «Охота и охотничье хозяйство» Дмитрий Федорович Поляков, военный атташе Посольства СССР в Индии и одновременно платный агент ЦРУ США «Бурбон» демонстрировал не только теоретические знания, но и показывал реальные навыки меткой стрельбы и удачные забросы спиннинга.

При этих забавах с шашлыками и ухой он делился увлекательными охотничьими и рыболовными байками, не забывая передавать шпионскую информацию и получать за нее деньги и дорогие презенты в виде сувениров и нужных для хозяйства инструментов и других вещей.

* * *

Он привык уже жить не по средствам, свыкся иметь дополнительный источник материальных благ, а, как известно, привычка — это вторая натура. И все же идеологическое начало перерождения тоже нельзя исключать, хотя на передний план его выставлять было бы некорректно. Корыстолюбие — вот главный локомотив его поступков, проступков и преступлений.

Пауль Диллон в объяснении предательства Полякова со временем очень коротко скажет:

«Я думаю, что мотивация его действий уходит корнями во времена Второй мировой войны. Он сопоставлял ужасы, кровопролитную бойню, дело, за которое воевал, с двуличием и коррупцией, которые, по его мнению, разрастались в Москве».

Но эти слова принадлежат заинтересованному человеку. Корысти в действиях своего агента он, естественно, рассмотреть не мог или не захотел. Понятно, некролог — самая краткая и самая лестная служебная характеристика.

Работавший в одно время с «Бурбоном» в качестве заместителя резидента КГБ в Дели Л. Шебаршин, побывавший и начальником ПГУ КГБ, и на сутки хозяином Лубянки в роковом для Советского Союза 1991 году, в книге «Рука Москвы» писал об умении Полякова пользоваться психологической мимикрией:

«Поляков демонстрировал свое полное расположение к чекистам, но от приятелей из числа военных было известно, что он не упускал ни малейшей возможности настроить их против КГБ и исподтишка преследовал тех, кто дружил с нашими товарищами. Ни один шпион не может избежать просчетов. Но, как это нередко случается в нашем деле, потребовались еще годы, чтобы подозрения подтвердились».

И все же это не признак — играли двуличием с чекистами за границей многие чиновники, понимающие, для чего стражи госбезопасности находятся в советских колониях за рубежом. Это и разведчики, и офицеры безопасности — соединение меча и щита.

Появившаяся у «Бурбона» эта ненависть была, я так думаю, всего-навсего местью за испытанный им страх быть разоблаченным. А кто на это был способен — естественно, только чекисты.

* * *

В 1974 году Поляков получил из Центра совершенно секретный перечень технологий, за которыми советская разведка охотилась на Западе. Эти материалы он тут же передал своему американскому оператору.

Когда они попали в руки помощника министра обороны США Р. Перла, он ужаснулся наличием 5000 советских программ, использующих западные технологии для повышения военного потенциала. Именно таким образом Поляков помог Перлу убедить президента Рейгана максимально ужесточить контроль над продажей военных технологий Запада Советскому Союзу…

Кстати, у военных контрразведчиков к тому времени уже появилось тоненькое досье сигнала под кличкой «Дипломат»…

Они тогда еще не знали, что материалы ими собирались по крупицам на матерого, хорошо подготовленного шпиона, активно работавшего, как правило, за пределами нашей Родины в длительных командировках. Только те, кто работал по таким делам, знают, какой это трудоемкий процесс получения, накопления и анализа материалов и проверка выдвинутых версий и выдвижение новых.

* * *

В 1974 году в целях создания видимости активной разведывательной деятельности и укрепления авторитета агента перед руководством ГРУ американцы подготовили ему очередного «кандидата на вербовку». Им оказался сержант американской армии Роберт Марциновский, прибывший для работы в аппарате ВАТ посольства США в Дели.

Поляков тут же направил в Центр шифровку:

«Познакомился с интересным военным, сотрудником ВАТ США Робертом Марциновским… Способным со временем стать предметом нашего изучения. Обладает возможностью соприкосновения с обобщенными секретами.

Есть перспективы для его вербовки. Прошу вашего разрешения на его изучение».

Москва не без удовольствия «проглотила» очередную подслащенную пилюлю, присланную из далекой Индии. После этого авторитет Полякова стал опять стремительно расти. Изучаемого янки вскоре зарегистрировали в стратегическом управлении ГРУ под агентурной кличкой «Ринос». Надо заметить, что Роберта как подставу использовали втемную. Он, естественно, не знал существа отношений между советским полковником и его коллегами. Со стороны американцев ему была дана установка, чтобы он не отказывался от просьб иностранного дипломата. Только поэтому Марциновский в дальнейшем вполне обоснованно и искренне полагал, что выполняет важную государственную задачу и участвует в хитрой оперативной игре своей разведки, затеянной с «русскими медведями».

«Бурбон» провел с «Риносом» четыре встречи, получив от него незначительную, как считал и сам Поляков, информацию. Но отправленные материалы в Москву неожиданно получили высокую оценку. Центр посчитал «Риноса» перспективным агентом и рекомендовал продолжить дальнейшую разработку и активизировать работу по получению от него конфиденциальной информации.

Долго, однако, работать с «Риносом» не пришлось. То ли вновь цээрушников испугала возможность провала своего ценного агента из-за грубо сварганенной подставы, то ли иссякла фантазия лепить и печь каждый раз некачественные «дезинформационные пироги», то ли вообще боялись его перевербовки. Во всяком случае Марциновского быстренько переправили на родной материк. Сработал страх испачкать мундир, а, как известно, когда человек поддается страху перед ужасом, то он начинает ощущать ужас страха, потому что ничего нет страшнее самого страха.

* * *

Это эпизод тоже не остался без внимания военных контрразведчиков. Сигнал на Полякова вскоре перерос в дело оперативной проверки. Опять под кличкой «Дипломат». Требования конспирации были настолько жесткими, что об объекте оперативной заинтересованности был осведомлен только узкий круг оперативных сотрудников 2-го отделения 3-го Главного управления КГБ, участвовавших в работе по делу на проверяемого…

Контрразведчики знали о прочных личных связях Полякова в управлении кадров и его высоком авторитете как профессионального разведчика в руководстве ГРУ, поэтому по вполне понятным причинам не спешили информировать командование об имеющихся материалах.

Главными задачами для военных чекистов на этом этапе проверочных мероприятий были: сбор уликовых материалов и недопущение проникновения «Дипломата» к новым важным стратегическим и конкретным оперативным секретам, связанным с агентурным аппаратом ГРУ.

Однако, в силу того что дело оперативной проверки предусматривало менее острые мероприятия по сравнению с оперативной разработкой, которую невозможно было завести из-за «слабой доказательной базы», как считали некоторые руководители КГБ СССР, нужный комплекс оперативно-технических мероприятий не проводился. На этом я остановлюсь более подробно чуть ниже.

Пока же приходилось ловчить, изворачиваться перед руководством ГРУ, которое могло догадываться, что и кого мы можем искать. Дабы соблюсти статус-кво оперативного взаимодействия, уточняющие вопросы в лоб руководству военной разведки о Полякове не ставились. Шла как бы рутинная проверочная работа на каналах вероятной утечки информации о неожиданном провале агентуры ГРУ.

В то же время надежной, проверенной агентуре на службе и в быту ставились конкретные задачи по фиксации подозрительных моментов в поведении Полякова и установлению его новых прочных связей из числе офицеров ГРУ, КГБ и сотрудников МИДа.

Особое внимание чекисты продолжали уделять лицам наряду с Поляковым, возможно, причастным к предательству нелегальной агентуры в США.

* * *

Поляков в этой командировке в некоторой степени раскрылся перед офицерами советской внешней разведки. Вот воспоминания одного из них, приведенное профессиональным разведчиком В.Н. Сопряковым в книге «Восток — дело тонкое: Исповедь разведчика».

«Полковник был военным атташе. Среднего роста, с негустыми темными волосами, зачесанным назад, и острым, настороженным взглядом, внешне он даже был похож на Пеньковского, и положительных эмоций у меня не вызывал. Но не внешний вид определяет человека, о нем судят по его делам. Поляков ничем особым не выделялся. Правда, самомнение у него было высокое. Однажды после одного из приемов в посольстве мой сокурсник по академии пригласил к себе на чашку чая. Был он помощником военного атташе. И жил в одном доме с полковником.

Наши жены были еще в Союзе, ожидали, когда спадет жара в тропиках. Поляков увидел нас, напросился в компанию. Был он весел, оживлен, много шутил, рассказывал анекдоты. Мы хорошо выпили, полковник под конец нашей импровизированной вечеринки из своей половины дома принес какой-то особый, по его словам, дорогой заморский напиток. Выпили и его, не заметив ничего особого. Полковник явно поплыл, и Василий, его зам, попробовал отправить его спать. Но тот отказался и даже обиделся на него. Я, поняв, что пора и честь знать, стал собираться домой. Тогда Поляков предложил последний бокал на дорожку. Мы встали, а полковник стал говорить тост. Он говорил долго, путанно, я уловил только то, что он желает нам всем, и себе, конечно, долго и счастливо жить.

Внезапно он остановился, повернул лицо ко мне, его глаза были навыкате и излучали дикую злобу. Он выплеснул содержимое своего стакана мне в лицо, я остолбенел и моментально протрезвел. В голове проскочила мысль дать ему в челюсть, но рассудок не позволил этого сделать. Я с ненавистью, но и любопытством смотрел ему в глаза. И здесь произошло неожиданное: полковник обмяк, в глазах злоба и ненависть уступили место животному страху, он опустился на колени и стал умолять о прощении. Я, буркнув, что на пьяных не обижаюсь, уехал домой.

На следующий день я зашел к Василию и спросил его, что он думает о поступке своего шефа. Василий был в недоумении и растерянности, совершенно не понимая причин этого поступка. После моего отъезда Поляков, по его словам, сразу же ушел к себе и на работу до сих пор не приехал. Я же рассудил так, что полковник дико боится и ненавидит КГБ, зная, что я из КГБ, он решил отыграться на мне, выплеснув эту злобу на меня.

Зайдя к офицеру контрразведки, я поинтересовался его мнением о Полякове. Тот ответил, что это осторожный человек, к нам относится резко отрицательно, но подозрительных моментов в его поведении не отмечалось.

Через несколько дней я встретил Полякова в посольстве. Он был любезен, о случившимся не напоминал. И я сделал вид, что простил его и ничего не помню, но в душе у меня где-то копошился червь сомнения: что-то здесь не так, уж слишком он боится КГБ и, видимо, решил, что я приглядываюсь к нему, слежу за ним…..»

После задержания Полякова и проведенных следственных мероприятий вскрылось много того, на что могли обратить внимание и его непосредственные начальники, и сотрудники внешней контрразведки — офицеры безопасности посольств, в которых работал «крот» Поляков.

Глава 12

В кузнице кадров ГРУ

Самый презренный вид малодушия — это жалость к самому себе.

Марк Аврелий

В 1976 году Поляков покинул Индию — закончилась очередная загранкомандировка.

Он повез в столицу, как это делал и раньше, разного рода и достоинства сувениры и подарки — друзьям, родственникам, начальству. Возвратившись из Дели в Москву, Поляков некоторое время ожидал очередного назначения. Волновался из-за задержки с трудоустройством. На участке живо интересовался судьбой и материалами на своего мнимого агента «Риноса» — боялся как бы брызги этой «подставы не попали» на него. Просочиться информация о контакте с сержантом могла где-то в быту или в порыве откровенности какого-то болтуна в прессе там — в Штатах.

Однажды в разговоре с Диллоном он пытливым умом профессионала уловил нотки недовольства Робертом Марциновским из-за его романтичности и излишней болтливости, которые не очень нравились американскому разведчику.

Поляков, естественно, из меркантильных соображений не пожелал «мелким» компроматом делиться с Центром. Однако по прошествии времени воспоминания о конкретных негативных качествах в характере «Риноса», обнародованные Диллоном, его не на шутку если не испугали, то серьезно встревожили. Осадок исторической горечи неприятно ложился на душу. Он прекрасно понимал, что в разведке мелочей не бывает — на мелочах часто разведчики горят. Он даже пожалел, что связался с Марциновским. Поляков считал, что в той ситуации, в какую он попал, нужно разумно усложнять свое отношение к событиям, чтобы в результате все стало проще, а не упрощать, чтобы в итоге получилось сложнее.

«Бурбон» терпеливо, как рыбак с удочкой на берегу, выжидал команды, но не из своей головы — суетливой, капризной, торопливой, а приказа сверху. Голова, как он считал, должна быть холодной…

И все же жизнь протекала без особых проблем — Поляков присматривался к переменам в центральном аппарате ГРУ, новым людям — рядовым и руководителям. Его грудь в очередной раз украсила высокая правительственная награда за «заслуги» перед Родиной — орден Красной Звезды.

Руководители считали его «службоголиком», исходя из чеховского постулата о том, что подвижники нужны, как солнце, составляя самый жизнерадостный элемент в коллективе. Они, эти подвижники, возбуждают, утешают и облагораживают коллектив. Их личности — это живые документы, указывающие обществу или коллективу, что есть люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно осознанной цели. Полякову верило начальство, но, к сожалению, обманывалось. Цена этого обмана была очень высокой.

* * *

Прошло несколько недель нахождения «в распоряжении начальника ГРУ» — тяжелейшего состояния ожидания финала с трудоустройством. Недаром говорится, спокойно ждать приучаемся мы лишь тогда, когда нам уже нечего ждать. Поляков же, зная себе цену, авторитетность, пусть хоть и дутую, надеялся получить серьезную должность в центральном аппарате.

Но, как говорится, — человек предполагает, а командование располагает. Случилось так, что его вызвал в один из дней тягостного томления начальник Управления кадров ГРУ.

Он объявил, что руководство его высоко ценит как сильного профессионала. В связи с этим ему следует поделиться богатым опытом со слушателями ВДА, а вместе с тем получить в академии очередное звание — он, мол, широкие лампасы заслужил, а в центральном аппарате все генеральские должности пока заняты.

Такие доводы начальника его вполне удовлетворили, хотя где-то и несколько насторожили. Противное существо под названием страх начало царапать душу.

«А может, меня подальше отодвигают от секретов в центральном аппарате? — подумал Поляков. — Вот и придумали выход из положения. Не думаю, что это по науськиванию КГБ. Нет, если бы начальство что-либо получило с Лубянки, оно бы скорее меня уволило и не награждало. Видно, действительно нет генеральских должностей в «стекляшке».

И в то же время он понимал, пока человек учит или учится — он не стареет. А значит, может еще послужить — к чему артачиться, сопротивляться. На военной службе командование отказов не любит и отказчиков впоследствии не жалует. Он знал это непреложное армейско-кадровое правило, а отсюда и соответствующее поведение. Предлагают — это считай что приказывают, поэтому надо взять четко под козырек, что он и сделал.

Поляков согласился с предложенной должностью. Это было также то состояние, когда люди, действующие под влиянием появившейся опасности, даже мнимой, за свою судьбу, бывают более сговорчивы и предусмотрительны.

* * *

Став начальником факультета Военно-дипломатической академии и действительно в скором времени получив звание генерал-майора, Поляков несколько успокоился. И все же ему стало жалко себя — он уходил или его «уходили» с оперативной работы, какая разница. Он теперь в своеобразном «отстойнике».

«А может, этим назначением меня «уходят», отодвигают от секретов? — опять зафонтанировали в голове тревожные мысли, покинувшие его на время после получения брюк с лампасами. — Пронюхали, возможно, что-то чекисты. Но не похоже, — нигде, кажется, не наследил. В противном случае не дали бы генеральского звания, а увезли бы на Лубянку, а оттуда прямой путь в казематы следственного отдела Лефортово — мышеловку с самыми толстыми прутьями».

В его рассуждениях уже было правды и небылиц «фифти-фифти», о которых он, естественно, знать не мог. Он понимал, что люди, как правило, не удосуживаются глубоко рассуждать, а всегда склонны больше верить другим.

«Вот так и я, как всякий другой, более склонен верить, чем рассуждать, хотя моя профессия основана на другом философском постулате — прошлого не вернешь, настоящего не удержишь, будущего не узнаешь», — успокаивал поднявшееся чувство тревоги Поляков.

«Бурбон» знал, что «вторая работа» в Москве будет намного труднее и опаснее заграничной. Годы и профессиональный опыт нисколько не ослабили тревожного чувства за свою судьбу. Там, за рубежом, он сам себе устанавливал порядок рабочего дня, определял временные «окна», когда можно было лично встречаться с американскими разведчиками, здесь же придется тщательно планировать любую операцию по связи, ловчить и обманывать родственников и сослуживцев.

Линию поведения, рекомендованную ему спецслужбами США, он неукоснительно претворял в жизнь. Все общественно-политические мероприятия, проводимые в стране, активно поддерживал. На партийных собраниях гневно клеймил американский империализм, нередко отчитывал отдельных офицеров-коммунистов за политическую слепоту и идеологический нигилизм. Открыто защищал миротворческую политику разрядки Генерального секретаря Л.И. Брежнева, заискивающе отзывался о литературных способностях генсека, хотя прекрасно понимал, что книга нашей истории состоит преимущественно из опечаток. У простого человека — есть лицо, а политика — имидж, который ему делают окружение и СМИ.

* * *

Деловая и общественная активность новоиспеченного генерала скоро была замечена начальником политотдела Главка. Полякову предлагают перейти на партийную работу. Он отказывается, благодарит за доверие, обещает и дальше на службе руководствоваться партийными установками.

«Хватит, в шкуре секретаря парторганизации я уже побывал, — говорит он сам себе. — Для меня путь ясен. Нужна еще одна, последняя командировка за рубеж! Американцы мне помогли стать «результативным» разведчиком, а разве забывают московские отцы-командиры «активных вербовщиков?»

Играя сразу две роли в опасном спектакле, Поляков не заметил, как накопилась в бренном теле дикая усталость из-за психологических стрессов, замешанных на страхах и переживаниях. В душе он исповедовал истину — мы никогда не меняем свои убеждения, мы меняем только свои заблуждения. Ее, эту «болезнь грехов», фиксировали родственники, друзья и сослуживцы. Замечали болезненность души и тела по натянутым нервам, быстрой утомляемости и набухшим отечным мешкам под глазами. Землистый цвет кожи на лице выдавал усталого и болезненного человека. Появилась ранее никогда не ощущаемая одышка — иногда барахлило сердце, подсказывая, где оно находится. До этого он не знал место его расположения.

Освоившись с должностью начальника факультета, он понял, что может до самой пенсии передавать опыт молодежи, делиться дозированными воспоминаниями о былом, и таким образом избежать разоблачения и последующего за этим непременного возмездия за содеянное предательство в разведке.

«Нет, — однажды осенила его опять черная мысль, — надо тряхнуть стариной. У меня же имеется прекрасная возможность показать хозяевам, что «Бурбон» еще чего-то стоит, что он в тонусе и находится в нужном месте. А потом — пора определяться, где жить в дальнейшем. Для Штатов я сделал больше, чем для Союза. Там меня встретят как героя, здесь в случае разоблачения — как предателя, получу пулю в затылок или петлю на шею. В высших сферах играют по правилам и без правил».

Эти мрачные размышления, в конце концов, подтолкнули его к действию — не хочешь остаться на месте — беги изо всех сил вперед…

* * *

Он понимал тщету слов, а поэтому замыслил одну предметно-коварную операцию. Начальник факультета решил переснять на пленку списки слушателей нескольких курсов его учебного подразделения. В течение недели Поляков выжидал удобное время для фотографирования.

И наконец этот час наступил.

Закрывшись в кабинете, он медленно, как ламантин, внешне спокойно подошел к столу, положил стопку листов. Потом обратил внимание на окно, шпион быстрыми шагами направился к подоконнику и задернул плотную штору, словно прячась от солнца. Предательство в очередной раз вступило в активную фазу: тихо защелкал фотоаппарат.

Таких рабочих циклов было несколько.

Судьбы будущих военных разведчиков нескольких курсов его факультета отдавались в руки противника. Они — судьбы если не ломались, то существенно сжимались тисками осведомленности американских спецслужб. А они ведь подобной информацией делились со своими союзниками по странам НАТО. Теперь каждый выпускник ВДА в любой стране становился «раздетым» перед противником.

После такого циничного воровства он шел на встречу с этими самыми проданными и преданными им слушателями и разглагольствовал о великой роли патриотизма в воспитании будущих «глаз и ушей» Советской армии, о благородстве их службы Родине и верности долгу, о подвигах военных разведчиков во время войны и в мирное время. Хотя мирного времени никогда не бывает — оно всегда боевое, военное, опасное…

В таких беседах он обязательно отбивал поклоны ленинскому ЦК во главе с выдающимся борцом за мир Главнокомандующим Вооруженными силами СССР Л.И. Брежневым и его ленинским штабом — Политбюро ЦК КПСС.

Его патетические разглагольствования с патриотическими приправами, его трескучая просоветская риторика тоже доходили до политотдела и других руководителей ГРУ, что бралось на учет в смысле оценок его политической благонадежности и партийной принципиальности.

На одной из лекций перед слушателями первого курса он пытался довести банальности, что разведчиками не рождаются, а становятся. Говорил о том, что разведчику надо много знать в той отрасли, в том направлении, где его будут использовать, изучить несколько рабочих языков, географию стран пребывания и особенности политического режима.

— Вас будут готовить для вербовочной работы, — вещал «крот» в генеральских погонах, используя откровения аса советской внешней разведки, разведчика-нелегала Дмитрия Александровича Быстролетова, — а поэтому вербовщик должен быть не только образованнее, умнее и хитрее вербуемого, он обязан еще видеть дальше и глубже. Он должен быть одновременно и тонким психологом. Вербовщик — как птица — прилетел, клюнул и снова улетел.

Если поймали — погиб, уж такая это специальность. А еще он должен быть актером, но не таким, как в лучших театрах мира, а в тысячу раз более совершенным, более глубоко знающим тот типаж человека, которого он хочет представить своим зрителям.

И это вовсе не преувеличение. Потому что в театре зритель видит артиста на сцене всего час-другой, да и то издалека, и при этом, как правило, замечает неловко наклеенные усы или чуть съехавший набок парик. Впрочем, актеру такая оплошность не вредит, завтра он ее исправит, и все, а вербовщик идет к цели по лезвию остро отточенного ножа, он постоянно живет среди своих зрителей — особенных, таких чутких и внимательных, как контрразведчики. За любой промах можно расплатиться жизнью, потому что первые подозрения вызывают именно мелочи, детали, они влекут за собою проверку и слежку, а если дело дошло до этого, то вербовщик погиб.

Разведчик должен искренне верить в то, что говорит, иначе обязательно сфальшивит. Он должен вживаться в роль, чтобы полностью перевоплотиться, изменить в себе все: привычки, вкусы, образ мыслей, выкорчевать все, кроме одного, — преданности Родине! Месяцы мучительного принуждения думать на чужом языке! Ведь у вербовщика много масок, и часто он меняет их по несколько раз в день. Психологически это тяжело и трудно, нужно очень любить Родину, чтобы не особачиться от такой жизни!

Можно освоить сложную разведывательную технику, можно привыкнуть к постоянной опасности, но сжиться с насилием над собой невозможно. Только во внутреннем горении — спасение и залог победы разведчика над противником. Только огонь преданности и любви сжигает все соблазны, страх и усталость!..

После этого чужого объективного монолога, обрушившегося на цепкие умы будущих военных разведчиков, Поляков наигранно прошелся гоголем вдоль трибуны, потирая застывшие руки. Видно, чужие мысли были для него холодными не только по форме, но и по содержанию. Он понимал, что лукавит, говоря о преданности Родине, которую он уже десятки раз спокойно, без зазрения совести предавал и продавал за тридцать сребреников.

Но эта лекция тоже не осталась незамеченной — его имидж как опытного вербовщика и истинного патриота Отчизны рос и множился в глазах начальства.

* * *

Однажды он получил сигнал, а вернее, элементарный донос: один из слушателей капитан Н., возвратившись из отпуска, в кругу сокурсников поделился мыслями о плачевном состоянии дорог в его провинциальном «медвежьем углу» районного масштаба Брянской области. Он исповедовался о нищенском прозябании спивающегося населения по разваливающимся «неперспективным» деревням и хиреющим городам районного масштаба. Простачок возмущался тем, что «его аборигены» в основном ходят в ветхих серых одеждах — телогрейках. На лицах, даже у женщин, нет светлой радости. Часто ходят в резиновых сапогах из-за непролазной грязи, а секретарь райкома и его клерки — «все в коже» — на коже сидят, на коже ездят и в коже ходят.

Поляков тут же вызвал «откровенца» к себе в кабинет и устроил ему настоящую идеологическую выволочку. Начальник выяснял отношения со слушателем громко, с запалом, чтобы слышно было за дверью. Он буквально измывался над слушателем в ходе воспитательной работы, называя его законченным отщепенцем, неблагодарным мурлом, паразитом на здоровом теле академии.

— Ты обучаешься за счет денег, отпускаемых щедрым советским государством, взятых у налогоплательщиков — советских трудящихся, — деланно орал Поляков на подчиненного.

Как говорится, пустые и малодушные люди нередко обнаруживают перед своими подчиненными и перед теми, кто не сможет выказать им никакого сопротивления, припадки гнева и страсти и воображают, что выказывали этим свое мужество.

От такой профилактики дисциплинированный слушатель, прекрасно успевавший по всем оперативным и языковым предметам, чуть было не покинул стены академии. Впоследствии он стал высокопрофессиональным офицером-разведчиком, специалистом своего дела и принес пользу Родине на незримом фронте, прослужив и в центральном аппарате военной разведки, и отбыв ряд заграничных командировок.

Практики подобных «душещипательных» выволочек Поляков придерживался часто за время пребывания на должности начальника факультета в кузнице кадров ГРУ. На одном из занятий по специальной дисциплине он процитировал слова шефа германской разведки в Первую мировую войну полковника Вальтера Николаи, взятые, а скоре нарванные из рукописи «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт»:

«Мысли о разведке сопровождали меня всю жизнь.

— Я остался в мире идей разведслужбы, — часто говорил я сам себе..

По своему опыту знаю, что в разведке, о которой я говорил как об искусстве, точно так же, как и в стратегии, простое и само собой разумеющееся является наиболее трудным, на чем чаще всего и спотыкаются. Когда я говорю о разведке и контрразведке как об искусстве, то меньше всего хочу представить это «чистым» искусством или чем-то более «таинственным», чем есть на самом деле.

По разведке нет учебника или для всех случаев одной установочной схемы…

Нельзя верить каждому сообщению. Всестороннее сообщение по одному и тому же вопросу предохраняет от заблуждений. Полезно также знать циркулирующие слухи даже при условии, что ты им не веришь.

Лучше не иметь никакой информации, чем ненадежную.

Нет ничего опасней бесконтрольной, неруководимой разведслужбы! Опасность в том, что чужое, если даже не вражеское, влияние вступит на место собственного господства в разведслужбе.

Исходя из этого, я бы потребовал, учитывая недостатки прошлого, следующее:

Разведслужба должна быть самостоятельной и на равных правах с другими инстанциями государственного руководства. Это такое же министерство, как министерство внешних и внутренних дел.

Разведка — не политика. Ее не должна затрагивать перемена политики, смена системы правления, даже революция.

Истина, которую она выявляет и для выявления которой искала подходящие для ее страны пути и методы, нашла их, организовала и испытала, не меняется в результате внутриполитических событий. Она сохраняет по меньшей мере об окружающем одинаковое значение для каждого властелина…

Опыт показывает, что разведка должна подчиняться главе государства даже в мирное время…»

На задаваемые вопросы слушателями Поляков отвечал четко, считая Вальтера Николаи одним из величайших столпов в системе мировой разведывательной службы. Он был его кумиром.

Часто он цитировал высказывания Наполеона Бонапарта. Особенно искрил такими его словесными перлами, как «сердце государственного мужа должно находиться в его голове», «сделать остановку можно во время подъема, но не во время спуска», «искусство управления состоит в том, чтоб не позволять людям состариться в своей должности» и другие.

На одном из занятий по марксистско-ленинской подготовке в своем вступительном слове Поляков попинал опять чужими словами капитализм. Генерал напомнил в этой связи слова старого английского экономиста, приведенные Карлом Марксом в первом томе «Капитала»:

«Капитализм боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте десять процентов, и капитал согласен на всякое применение, при двадцати процентах он становится оживленным, при пятидесяти процентах положительно готов сломать себе голову, при ста процентах он попирает все человеческие законы, при трехстах процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы перед страхом виселицы».

Слушатели внимательно слушали бывалого разведчика и верили его проникновенным словам.

* * *

В июне 1978 года «Бурбон» передал американцам очередную информацию через тайник. Камуфляжем служил снова кирпич, имеющий полую сердцевину, разделенную перегородками.

Он, как заправский специалист, у себя на даче вырубил зубилом несколько перегородок, вложил туда пять катушек экспонированных фотопленок и забрызгал это место прочным цементным раствором, придав кирпичному бруску вид бывшему в строительном употреблении.

Этот контейнер он положил, согласно плану связи, у основания столба под № 81 на одной из магистралей столицы…

Ждать долго не пришлось.

Утром, войдя на кухню после тревожной ночи ожидания результата, Поляков увидел горевшую зеленым цветом крохотную светодиодную лампочку сигнализатора на часах и порадовался, что все его действия отработаны чисто. Зеленый свет светодиода настолько обрадовал его, что он стал ходить по комнате и напевать мелодию одной модной в то время песни. Сам он следов не оставлял, работал без помарок.

Опыт военного разведчика пригодился агенту ЦРУ «Бурбону». Да и экипировка соответствовала — вооружен был по последнему слову шпионской техники. В любой, даже самой современной, спецслужбе позавидовали бы такой технической оснащенности своего агента.

Глава 13

Связь с ЦРУ в Москве

Тщеславие скорее есть признак своего ничтожества, нежели величия.

Д. Свифт

Сотрудники советского отдела ЦРУ дорожили агентом «Бурбоном», полагая, что связываться с ним в Москве при помощи личных встреч крайне опасно в смысле расшифровки и расконспирации агента, поэтому они практиковали бесконтактные способы связи: тайники, письма прикрытия, импульсные передатчики и прочее.

И в то же время надо признать, что работа Полякова на американцев отличалась, как отмечал один из исследователей предательств работников советских и российских спецслужб, — «дерзостью и фантастическим везением».

Когда «Бурбон» стал испытывать затруднения с высокочувствительной самозасвечивающейся фотопленкой, он выкрал из оперативного склада ГРУ в Москве ее аналог — «Микрат 93 Щит», которую задействовал для фотографирования секретных документов.

Практикуя использование кирпично-каменных обломков в качестве камуфляжей при закладке тайников и понимая абсурдность дальнейшего их изготовления, он похитил в ГРУ уже имеющиеся заготовки поддельных полых камней. Шпион шпиговал их секретной информацией, оставлял в заранее оговоренных местах, а уже сбором этих «золотых камушков» занимались посольские разведчики.

После того как закладывался тайник, Поляков проезжал на автобусе или троллейбусе мимо американского посольства в Москве, нажимал в кармане брюк, пиджака или пальто на кнопку миниатюрного радиопередатчика.

Сигнал за секунду, максимум две, улетал направленно в эфир и тут же ловился дежурным оператором резидентуры ЦРУ. После чего проводилась операция по изъятию закладки. Делалось это настолько конспиративно, настолько оперативно, что выявить такую манипуляцию передачи информации было практически невозможно, даже если бы военные контрразведчики знали о готовящейся операции по связи.

* * *

По мере успешной работы на противника, получавшего очень важную информацию от ценного агента и стремясь наиболее полно обеспечить личную безопасность Полякову, руководство ЦРУ передало ему одному из первых своих агентов на территории СССР этот специально сконструированный портативный импульсный передатчик.

Он представлял собой небольшое радиоустройство, чуть больше спичечного коробка или зажигалки, позволяющее напечатать нужную информацию, зашифровать ее, а затем передать на приемное устройство в американское посольство путем «радиовыстрела» в течение несколько секунд.

Таким образом, агентурное сообщение «Бурбона» влетало в посольский пункт радиоприема подобных сигналов. И резидент ЦРУ в Москве мог ознакомиться с расшифрованным его вариантом уже через несколько минут на экране персонального монитора в режиме «онлайн»…

Чем не прямая передача!

Получив этот аппарат, Поляков настолько уверовал в свою безопасность, что часто носил его с собой. Он был настолько тщеславен от того доверия, которое, как ему казалось, оказывали американцы, что забывал прописную истину — тщеславие — это страшная сила, действующая внутри нас и против нас же самих.

Эта ложная скромность, которая сидела в нем за занавесью таинственности, являлась на первый взгляд самой утонченной уловкой невидимого другими его тщеславия.

* * *

Кстати, если на первых этапах использования этого устройства он «выстреливал» информацию по цели, проезжая на общественном транспорте мимо американского посольства в Москве, то позже Поляков такие манипуляции уже спокойно осуществлял и из других мест. Так, им использовались кафе «Ингури», магазин «Ванда», Краснопресненские бани, Центральный дом туриста, улица Чайковского, Дом Ростовых — здание бывшего Союза писателей СССР и другие места.

Из своей квартиры работать остерегался — панически боялся пеленгации радиотехнической службы КГБ. Выбор места определялся знанием практической зоны действия импульсного радиопередатчика.

«Выстреливал» он шифровки не только по окнам посольства США, но и по квартирам, где проживали в столице сотрудники резидентуры ЦРУ. Так, например, он на ходу несколько раз «стрелял» в окно квартиры дома № 45 по Ленинскому проспекту. В ней в то время проживал установленный американский разведчик, имевший косвенное отношение к работе агента. Американец только принимал сигнал. Затем он передавал его в «закрытом» виде в посольскую резидентуру ЦРУ. Там его расшифровывали специалисты и передавали по назначению в Центр — Лэнгли.

Только за период с 1976 по 1979 год он провел двадцать пять сеансов двусторонней радиосвязи, отправив, таким образом, в ЦРУ США до сотни листов с секретными данными, касающимися разведывательной, военной, технической и политической тематик.

Когда ему американские разведчики намекнули о возможности в случае необходимости провести личные встречи в Москве, он категорически отказался, заявив, что такая форма связи в столице равносильна самоубийству.

Американцы согласились с доводами своего опытного и многолетнего агента. Перечить «Бурбону» в период его «звездного часа» янки уже не могли и относились к нему скорее не как к рядовому информатору, а как к гуру. Они понимали степень своей ответственности в случае провала агента по их вине.

* * *

Несмотря на внешне активную работу, которую Поляков делал крайне осторожно, внутри у него кипели страсти. Закрученные тугим узлом безвременные годы прошлого не интересовали его в воспоминаниях — он жил сегодняшним и будущим. Он думал над тем, как и когда закончить «лебединую песню» работы на ЦРУ, ведь очень трудно идти по жизни несколькими путями.

Одно время Поляков мечтал, когда выедет в последнюю загранкомандировку, пригласить на отдых в страну пребывания сыновей и сбежать. Но потом понял, что в таком шаге таится опасность. К тому же давал о себе знать возраст, поэтому напоминание Пифагора — не суди о своем величии по своей тени при заходе солнца — он принял за должное.

Потом он остановился на мысли, что лучше остаться в Союзе, заявив заморским хозяевам, что после увольнения со службы в ГРУ он предастся работе на дачном участке.

Со временем «Бурбон» снова возвратился к навязчивой идее ухода на Запад. Волны рассуждений о лучшей доле для себя и семьи приливами и отливами будоражили голову, заставляя все время выгадывать, на каком варианте остановиться.

Одно время ему казалось, что за ним следят. Он стал квалифицированно проверяться, но вскоре быстро успокоился — хвоста не выявил.

Вера в то, что ему еще раз предложат выехать за границу, ни на минуту не покидала Полякова. Об этом говорило то, что руководство ГРУ, как он ощущал, по-прежнему относилось к нему с уважением и доверием.

Нужно отметить, что в академии он пользовался авторитетом как у слушателей, так и в преподавательском коллективе. Его, как и прежде, приглашали на всякие сборы и совещания. Теперь он напрочь отвергал когда-то в молодости услышанную фразу: «Что наша жизнь? — Одни потемки, и нам уже ничто не светит».

Он считал себя везунчиком и оптимистом, а поэтому надеялся, что ему судьба еще засветит, и ждал, очень ждал вызова в управление кадров…

* * *

Время, когда приходится чего-то или кого-то ждать, уже давно замечено, тянется бесконечно. Оно раздражает и беспокоит личность. В ожидании команды выехать в очередную командировку Поляков находился каждый день. И вот наступило то время безысходности, когда надежда начала, казалось бы, таять: руководство молчало, не было никаких намеков и от друзей в Управлении кадров ГРУ.

Почему-то вспомнились слова Ницше о том, что самое верное средство рассердить людей и внушить им злые мысли — заставить их долго ждать. На долгое ожидание он ответил несколькими «радиовыстрелами» по посольству США — снова собранная секретная информация в считаные секунды оказалась на столе у резидента ЦРУ. Американский босс был доволен работой своего опытного агента.

Жена несколько раз напоминала Полякову, что пора бы заняться ремонтом дачи. Сначала он ответил на слова супруги сопротивлением — не любил, когда его заставляют что-то делать без его желания. Но со временем мысли, внушаемые женой, стали почему-то все чаще и чаще кружиться над этим проклятым вопросом. И вот он наконец созрел.

С присущей энергией Поляков начал перестраивать дачу. Мастерить он любил, считал «телесное тружение — Богу служение». Так когда-то говорила ему мать о значении и роли физического труда и вообще всякой работы по хозяйству.

Он знал толк в обработке древесины или, как он называл ее, — обработка «деревяшек». По текстуре определял любую породу дерева. Инструмент, в основном подаренный и купленный за деньги ЦРУ, позволял работать качественно, быстро и с наслаждением. Трудился он на даче всегда молча, считая, когда слов на мешок, тогда и дел на вершок.

Поляков полагал, что плотницкое, столярное и слесарное дело особенно благотворно влияет на нервную систему и психомоторику человека, поэтому такой работой он всегда наслаждался. Она его успокаивала и радовала своими конкретными результатами.

Однажды он заколачивал с наслаждением подаренные когда-то американцами по его просьбе гвозди с бронзовыми шляпками. Они легко, под действием даже несильных ударов молотка, входили в ошкуренные золотисто-соломенного цвета сосновые тесины. Декоративные их головки украшали вагонку. И вот в процессе этой работы он в который раз подумал:

«А что, разве я стар? Если попаду за границу, есть смысл не возвращаться. Заслуги перед США у меня приличные — обязательно дадут гражданство. Проблема только с сыновьями. Как их вытащить? Не хочется чад оставлять на прозябание в нищей стране, ставшей таковой в результате преступлений ее вождей. Ведь все в Руси слишком старо, чтобы быть новым. И вот этот дух традиций давит.

Власти просмотрели русский народ, а у кого нет народа, у того нет Бога. Кому же верить в этой стране?! Окружение мое — это мир, сотканный из паутины под названием ложь. Россия не имеет ни цели, ни смысла, а попытки приписать ей движение с вектором в коммунизм — ахинея».

Он понимал, что действительно заслуги у него были не в пример тем желторотым неудачникам — капитанам и майорам, которые перебежали на Запад практически с пустыми карманами по воле обстоятельств с мнимопоказушной ненавистью к советскому строю.

Проблема заключалась с вывозом сыновей — согласятся ли они сами приехать? Как вызвать сразу двоих за границу, минуя непременно подозрение органов госбезопасности? И наконец, самое главное — состоится ли последняя командировка за рубеж и в какую страну?

На этот самый последний вопрос неожиданно и скоро был получен ответ…

* * *

Помнится, в материалах дела оперативной проверки на «Дипломата» появились первые серьезные данные. В частности, это были сведения о его некоторых подозрительных признаках в поведении. Они свидетельствовали: Поляков предпринимал меры по выявлению за собой «хвоста». Он стал активно перепроверяться, что не осталось незамеченным сотрудниками наружного наблюдения в ходе разовых мероприятий.

Кроме всего прочего имеющегося в досье на Полякова и косвенно уличавшего его в предательстве у чекистов вскоре появился перевод анонимной заметки, опубликованной в американском журнале «Нью-Йоркер» в номере от 24 апреля 1978 года.

Со временем автор был установлен. Им оказался некий Эпштейн, которого связывала дружба с известным читателю Энглтоном. Упоминаемая кличка агента американских спецслужб «Топ-Хэта» из числа советских граждан, работавших когда-то в русской миссии при ООН, практически прямиком направила ход расследования в сторону Полякова.

Глава 14

Вторая командировка в Дели

«Избегайте льстецов — это переодетые воры».

У. Пенн

Вначале 1979 года Поляков от друзей узнал, что его кандидатура в числе других офицеров срочным порядком рассматривается в качестве военного атташе в Индию. Надо прямо сказать, в его назначение вмешалась судьба через неожиданный случай.

Дело в том, что Кремлем готовился визит Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева в Индию, поэтому назначать военным атташе в эту большую страну полковника руководство ГРУ не решалось — канитель с присвоением генеральского ранга, заслуживающего этого звания офицера, понятно — длительная, можно и не успеть к приезду Генсека. А это было нежелательно — страна все-таки большая и уважаемая Советским Союзом. Кадровики ГРУ остановились на готовой кандидатуре генерал-майора Полякова.

Вскоре действительно начальник управления кадров вызвал его в кабинет и, улыбаясь, поведал о приятной новости, о которой уже многие коллеги знали:

— Дмитрий Федорович, я предложил Петру Ивановичу (имеется в виду генерал армии Ивашутин. — Авт.) вашу кандидатуру на должность военного атташе в Дели. Он согласился с моим мнением. Скоро пойдете на комиссию, но это формальность. Вы заслужили эту должность своим долгим и качественным трудом. Думаю, не подведете.

— ???

— Вы удивлены? Вы согласны? Или будут какие-либо возражения из-за семейных обстоятельств, здоровья, других причин? — главный кадровик ГРУ растянул губы в улыбке и прищурил глаза.

— Постараюсь приложить все усилия и опыт, чтобы оправдать это высокое доверие руководства ГРУ, — казенными фразами, словно колол дрова, отвечал довольный и радостный Поляков. — С семьей нормально, на здоровье не жалуюсь. Я думаю, сделаю все от меня зависящее, чтобы аппарат ВАТ заработал с новой энергией против главного противника.

— Ну тогда ждите вызова к генералу армии и в Инстанцию.

— Есть, — по-военному отчеканил Поляков…

«Ишь, как заливает, как поет! Болеет, оказывается, за меня. А почему? Сколько подарков ты получил! Ни один отпуск, ни одна командировка не проходила, чтобы я не занес тебе «сувенирчик» ценою, достоинством за сотню долларов. Ты отнекивался, но брал, брал, брал.

Не ты, а я тебя купил, а посему и заказываю музыку, — мысленно бросал Поляков реплики начальнику управления кадров. — А брал потому, что такая практика в нашем ведомстве процветает. И такие, как ты, бывшие работники ЦК, повинны в насаждении подобных порочных традиций по всей стране.

Вот уж истинное, избегайте льстецов — это переодетые мздоимцы. Им нужны только подношения».

— Коллектив в военном аппарате развинчен, скажу вам прямо и откровенно. Нетребовательность бывшего руководителя очевидна. Вам придется немало потрудиться, чтобы сколотить дружный, работоспособный коллектив единомышленников, с помощью которого и должны будете решать многочисленные задачи в Индии. Справитесь? — И, словно уловив на лице Полякова ухмылку, добавил несколько заискивающим тоном: — Вы к моим словам, сударь, отнеситесь серьезно. Только добра вам желаю.

«Твое добро ясно как день божий — зачищаешь контакты, чтобы снова порадоватся сувенирчикам. Не дождешься.

У меня другие планы, — опять мысленно съязвил Поляков. — Остаток лет проведу в Америке. Я заслужил такой финал».

Не догадывался, какой финал ему уготовила Мойра — богиня судьбы, но должен был знать — ее трудно обмануть при таких планах на поганую жизнь.

Бесконечность и вечность человек обретает на своем месте и свой час как результат старения или хвори. Но есть и дугой путь попасть в воды Леты — погибнуть героем в бою или пасть от предательской пули в затылок от бандита или по приговору суда.

Он об этом не думал, как не рассчитывают и не прогнозируют приход смерти миллионы людей.

Выездной комиссии при начальнике ГРУ он дал принципиальное согласие поработать «на благо великой Родины» в Индии, опять же неприлично польстив при этом руководителям ГРУ за оказанное ему высокое доверие представлять великую державу — СССР, дважды в такой большой стране, как Индия.

То же самое он сказал и членам комиссии в Инстанции — административном отделе ЦК КПСС. В таких ситуациях он был непревзойденным златоустом, настоящим ритором, а потому промахов и оплошностей никогда не допускал.

* * *

Как поется в песне — «были сборы недолги…..»

О задуманном побеге на Запад он не рассказывал пока ни жене, ни детям, понимая: чем сложнее и грандиознее план, тем больше шансов, что он провалится. Реализацию этого действа он намечал на третий, последний, год службы за границей. Именно тогда Полякову хотелось снять заволоку с души и раскрыть планы благоверной супруге.

«Надо пожить три года за счет «родного государства», «подоить» его хорошенько, кое-что получить от янки, а там уже переходить на соцобеспечение американских друзей», — так или примерно так рассуждал «Бурбон», принимая решение о дальнейшем устройстве жизни.

С собой он взял любимые вещи, с которыми не расставался: ручки, часы, малогабаритный приемник, несколько книжек, фотоаппарат и прочее.

Сыновьям наказал трудиться и учиться честно, стараться быть в передовиках на своих участках деятельности.

— Мы с матерью постараемся вам помогать чем сможем. Будьте дружны, не ругайтесь. Со временем я постараюсь для вас найти хорошее место работы, — глаза от этих слов у него повлажнели.

Что он хотел сказать этими словами, трудно было понять двум молодцам. Может, отец эзоповским языком решил приоткрыть чадам возможности его будущей жизни на новом месте, а может, предупреждал не высовываться и честно нести крест судьбы. Время и события должны были распорядиться их жизнями.

В Индии, не в пример первой командировки в эту страну, американцы его уже ждали с нетерпением, как говорится, с распростертыми объятиями. Еще бы, такую «священную корову» не подоить…

Связь с прибывшим агентом «Бурбоном» быстро установил и постоянно поддерживал кадровый разведчик ЦРУ Вольдемар Скатцко, работавший под дипломатической «крышей». Он вышел на него сам во время одного из представительских мероприятий. Назвав пароль — ключевое слово для возобновления связи, Скатцко понял, что взаимодействие с агентом обеспечено.

Конспиративные встречи предатель прикрывал, как и в командировках прежних лет, протокольными посиделками и необходимостью официально поддерживать контакты с представителями других стран, в том числе и США.

* * *

В этот период у военных контрразведчиков уже были интересные наработки на Полякова. Анализ материалов показал высокую степень очевидности его причастности к провалам некоторых агентов ГРУ. Поэтому срочно для проведения оперативно-технических мероприятий с целью обнаружения шпионской экипировки подозреваемого в шпионаже Полякова в Дели руководством КГБ была направлена оперативная группа. Результат ее работы там оказался довольно-таки продуктивным — чекисты кроме изучения образа службы, а также внеслужебных контактов с американцами обнаружили неизвестные таблетки. Военный атташе генерал-майор Поляков в целях конспирации хранил их в своей квартире в одном из ящиков письменного стола вместе с чисто лекарственными препаратами.

Оперативники сделали предположение, что они, возможно, применялись для написания тайнописных текстов. Сколы и соскобы этих таблеток срочно доставили в Москву. Научно-техническая экспертиза ОТУ КГБ СССР подтвердила эту догадку. В авторитетном заключении специалистов говорилось: «…таблетки зарубежного производства предназначены исключительно для нанесения тайнописных текстов…»

Именно в это время на стол начальнику ГРУ генералу П.И. Ивашутину с санкции председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова легла краткая обобщенная справка на Д.Ф. Полякова, подозреваемого в причастности к агентуре ЦРУ.

Ивашутин мужественно выслушал начальника военной контрразведки генерал-лейтенанта Н.А. Душина и пообещал никаких кадровых перемещений, связанных с Поляковым, не производить без согласия чекистов. В ходе беседы два руководителя пришли к выводу, что вероятного шпиона следует под благовидным предлогом срочно отозвать в Москву.

— Николай Алексеевич, я думаю, есть вариант — пригласить его в столицу на совещание. Никаких подозрений ни в аппарате, ни у него самого это не вызовет. Такие мероприятия мы часто практикуем. Вызываем многих руководителей, тем более такой большой страны, как Индия. Наши военные атташе из Индии всегда присутствовали. Так что с этой стороны он не почувствует никакого подвоха.

— Я согласен, Петр Иванович, с вашим предложением — оно внятно по реализации, — заметил генерал Душин. — Единственная просьба — этот разговор между нами. Никто не должен знать о наших планах. Прибудет — будем дожимать его здесь, в Москве. Здесь его легче «раздеть».

— Кстати, как мне докладывали, сыновья собираются к нему вылететь, — настороженно поведал начальник ГРУ.

— Об этом я вам хотел рассказать, но вы опередили меня. Я дал команду руководителю 1-го отдела нашего Главка через МВД притормозить процесс оформления…

Приезд отца в Москву заставит повременить с получением разрешения на выезд детям.

— А они знают, для чего их вызывает отец? — спросил Ивашутин.

— Естественно, нет. Он им внушил мысль, что это его последняя заграничная командировка и он хочет показать им красивую страну. Я думаю, он тоже еще колеблется — оставаться на Западе или нет, — идет нелегкая борьба мотивов.

— Как быть с женой? — поинтересовался начальник ГРУ.

— Думаю, ее надо пока оставить в Дели, а то можно наломать дров. Он переполошится и улепетнет на Запад.

— Я все сделаю с умом, — заверил бывший смершевец — генерал армии Ивашутин.

— Оба мы заинтересованы в том, чтобы операция прошла без помарок, цена которым может быть непредсказуемо велика, — заметил генерал-лейтенант, глава военной контрразведки КГБ СССР.

* * *

Но вернемся в Дели.

Американский разведчик провел десять личных встреч со своим агентом. Одиннадцатая не состоялась, так как спустя несколько месяцев после прибытия в Индию — в июне 1980 года — Поляков был срочно вызван в Москву под предлогом участия в важном совещании.

После получения шифровки об отзыве его в столицу по делам службы «Бурбон» срочно встретился с Вольдемаром и сообщил ему об этом факте. Американец словно почувствовал, что тут что-то неладное.

— Хм, интересно. До этого вы что-нибудь слышали о подготовке этого совещания? — настороженно спросил янки.

— Нет, мне никто не говорил раньше о сборах в Москве, — несколько растерянно проговорил Поляков.

— Я бы вам предложил вместе с супругой ближайшим рейсом вылететь в США. Для этого я сделаю все от меня зависящее быстро. На вашем месте я бы согласился с таким предложением, — с хитринкой предлагал Вальдемар…

Но агент отказался от такого развития событий, уверенный в полной своей безопасности. Поляков действительно в тот момент почему-то твердо верил, что его опыт и профессиональные навыки понадобились на оперативном форуме в центральном аппарате ГРУ молодым сотрудникам зарубежных военных аппаратов.

Агент вспомнил один из последних разговоров с Полем Диллоном. Американец ему говорил, что надо сохранять веру в себя даже тогда, когда никто в тебя не верит. И в то же время нельзя быть непоколебимым в своей уверенности. А еще из его уст выскочило образное сравнение: у справедливости в России медленная скорость, а к законности длинная и ухабистая дорога. А твердолобость — это удел глупцов; не надо падать духом и вешать нос. Отчаяние никогда не приносило победы.

Поляков в тот момент не ощутил опасности. Он даже на миг представил себя стоящим на трибуне и вещающим, как оракул, свои советы молодым сотрудникам военной разведки. Он хорошо владел искусством перевоплощения и умел сказать те слова, которые хотят от оратора услышать начальники, а подчиненные только бы удивлялись его мудрым советам.

Поэтому он так считал, что в счастье не следует быть чрезмерно самоуверенным, а в беде не следует терять уверенность.

* * *

Генерал расслабился, наплыли сентиментальные воспоминания о времени, проведенном в пятидесятые годы в

США. Ему было приятно вспомнить те далекие теперь уже картинки спокойного бытия, когда он окунулся «из эпохи войны в полосу мира и спокойствия».

Именно тогда Поляков почувствовал, что воспоминания — это действительно единственный рай, из которого он не может быть изгнан. Теперь он уезжал, а может, изгонялся из индийского рая, который устраивал его материально и морально.

Но когда он прибыл в Москву, то убедился, что никакого совещания в ГРУ нет, его якобы перенесли, а генерала неожиданно вызвал в управление кадров не начальник, а рядовой клерк — старший офицер и объявил ему приказ об увольнении со службы. Сослался он на то, что с учетом оперативной обстановки подготовлен новый, более молодой кандидат на его место.

Только теперь он понял, что находился и находится под колпаком военной контрразведки. Он надеялся увидеть радугу, а попал под дождь. Другого объяснения этим бурным и стремительным, буквально судьбоносным событиям он не находил. Поляков прокручивал в голове все последние операции с американцами и искал ответ на вопрос, где он мог проколоться. Это было то состояние, когда подозрение жило в его преступной душе, для которой каждый куст казался сыщиком.

Агент «Бурбон» даже несколько растерялся и в порыве разочарования подумал о том, что два раза не живут, а много и таких, которые и один раз прожить не умеют. Захотелось даже застрелиться, но дурман суицида прошел быстро. И хотя тут же он причислил себя к подобным неудачникам, но не надолго. Скоро появилась уверенность, что все обойдется, как обходилось в прежние времена.

Поляков отбрасывал первую командировку в Индию, так как при каких-то сомнениях в его лояльности режиму, руководству ГРУ и военной контрразведки КГБ не состоялась бы и вторая поездка в эту страну. Значит, основная причина — последние месяцы пребывания за границей. Но и тут он не находил «торчащих ушей», мучась от переживаний на пути прокруток разных догадок. И в то же время Поляков был уверен, что чем меньше о нем командование знает, тем больше подозревает. Освободились от него по испугу из-за наговора. Если бы было что-то серьезное у чекистов — его бы арестовали, не задумываясь, и сразу же по возвращении.

Жена Полякова Нина прибыла в Москву из Дели самолетом через некоторое время, после сбора пожиток нехитрого скарба командировочной семьи военнослужащего.

Глава 15

Особенности работы оборотня на родине

«Выдать чужой секрет — предательство, выдать свой — глупость».

Ф. Вольтер

Следует заметить, что для работы на родине Поляков был вполне уже подготовлен и профессионально, и идейно. За время пребывания за границей и общения с представителями ФБР и ЦРУ последние все делали для того, чтобы убедить Полякова в правильности выбранного им пути, всячески стремились идеологически его подковать и успокоить.

На встречах знакомили с материалами известной речи У. Черчилля в Фултоне, тезисами выступления масона Аллена Даллеса на заседании Совета по международным отношениям, позициями «ястребов холодной войны» Г. Трумэна, Г. Моргенау, Б. Баруха и других.

Вскоре он познакомился с полным текстом выступления Даллеса — «Размышления о реализации американской послевоенной доктрины против СССР» и был не столько потрясен агрессивностью намерений американцев в проведении идеологической диверсии против СССР, сколько перепуган. Поляков несколько раз перечитал то, что было для него важным:

«Окончится война, кое-как все утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, — все золото, всю материальную помощь — на оболванивание и одурачивание людей.

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить.

Как?

Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания.

Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием, что ли, тех процессов, которые происходят из глубины народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и подымать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, — словом, всякой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху… Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого.

Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом.

И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратив в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем выбрасывать духовные корни большевизма, опошлять и уничтожать основы духовной нравственности. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением.

Будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее.

Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов. Вот так мы и сделаем».

Поляков поверил в возможности американцев.

* * *

Предательство Полякова и его деятельность на ФБР и ЦРУ можно оценивать по-разному, однако есть одна непреложная истина, что работал он настолько осторожно, что в течение многих лет не мог попасть в поле зрения органов госбезопасности СССР. А свое командование он сумел покорить «достижениями в вербовочной работе». Американцы ему серьезно помогали в создании имиджа опытного вербовщика.

В основном его преступная деятельность протекала в зарубежных условиях, где Поляков предпочитал передавать информацию из рук в руки. При таких условиях возможности советской контрразведки были сужены пределами функционирования офицеров безопасности того или иного нашего посольства или другого учреждения СССР, что позволяло подобной агентуре легко и свободно, а главное — объяснимо вступать в контакты с иностранными разведчиками.

За границей «Бурбон» тоже активно использовал официальные возможности для личных встреч с американскими разведчиками: представительские банкеты, охота, рыбалка, экскурсии, просмотр кинофильмов и прочее.

Его коммуникабельность с иностранцами сослуживцы часто считали за смелость опытного профессионала. Он был контактен, коммуникабелен, словоохотлив, считался балагуром в незнакомой компании. Быстро сходился с заинтересованными им людьми.

Находясь же в Москве, шпион категорично отвергал такую стратегию в операциях по связи, как личные встречи, а широко применял закладки в тайники, хотя сам тайники никогда не изымал — категорически запрещал это делать американцам.

Как уже говорилось выше, он активно практиковал «сброс-выстрел» собранной секретной информации на американское посольство, используя портативный импульсный передатчик. Именно такие способы поддержания связи с представителями ЦРУ в Москве позволяли ему уходить от прямых с ними контактов. Оберегали его от глаз наружной разведки и в какой-то мере успокаивали военных контрразведчиков — объект в длительных паузах не проявлял себя, что позволяло военным контрразведчикам иногда склоняться к мысли, что он не работает на противника.

Когда Поляков находился в Москве, он часто вспоминал слова, сказанные еще в США одним из сотрудников ЦРУ на конспиративной встрече перед его возвращением в Советский Союз:

— Запомни, Дмитрий, русские обожают ругать свою страну, свою власть, своих вождей, свои порядки, но не терпят, когда это делают иностранцы. Не будь чистюлей, оставайся, как все, но не переходи границу дозволенного, — чистоплюй, привередливый человек, отстраняющийся от неприглядных сторон жизни, так же подозрителен, как и тот, который настроен к своей стране как критикан.

* * *

Однако Поляков с выгодой для себя нередко пользовался этими полюсами, когда нужно было приблизить, расположить какого-то интересного ему человека к себе. Все зависело от обстоятельств и сущности субъекта.

Хорошо изучив печальный опыт работы американцев с проваленными практически по их вине агентами ЦРУ подполковником Поповым и полковником Пеньковским, на которых советская контрразведка вышла через их посольские связи, третий «П» — Поляков сделал крен в сторону безличных контактов со своими боссами.

В работе по отбору шпионской информации он тоже подходил избирательно, понимая, что выдать чужой секрет, к которому допущены и другие люди, есть, естественно, предательство. Но оно, это предательство, всегда прикрыто шеренгой стоящих рядом с секретом секретоносителей, которыми в первую очередь заинтересуются органы госбезопасности, а вот выдать свой секрет, к которому допущен лишь ты, — это глупость, граничащая с самоубийством через элементарный провал. Он эту аксиому твердо усвоил и придерживался ею на протяжении всей преступной деятельности, что затрудняло прямой выход контрразведки на оборотня.

Но, после того как начала рваться нелегальная сеть и сыпаться агентура ГРУ в США, военная контрразведка КГБ начала активный поиск возможного предателя.

Однако тогда Поляков опять в список подозреваемых лиц не попал. Оказался он в поле зрения несколько позже по признакам возможного причастия к утечке секретных данных — «чужого секрета». Факт самого предательства был очевидным, но и здесь подозреваемый выпал через редкое сито военной контрразведки, которой он показался незначительной, мелкой случайностью, как уже упоминалось ранее, в списке более колоритных фигур в оперативном плане.

* * *

И все же военная контрразведка постоянно шла за ним по пятам, понимая, что пули предательских сливов информации противнику страшнее пуль свинцовых, тем более в разведке. Такая объективная оценка опасности оборотня в системе ГРУ заставляла оперативников шевелиться.

В ходе проведения оперативно-технических мероприятий чекистами было зафиксировано, что генерал-предатель чувствовал их дыхание где-то рядом и замирал, прекращая всякие телодвижения: сидел больше дома или занимался перестройкой дачи.

Ему часто сопутствовала удача, но, к сожалению, были в деятельности оперативников субъективные и объективные моменты, в результате которых ему долго удавалось оставаться неразоблаченным.

Именно в этот период автор беседовал с одним из его сослуживцев и соседей по даче. По своей инициативе он рассказывал, что Поляков с остервенением взялся за переустройство дачного домика.

— Целые дни возится с деревяшками. Пилит, строгает, прибивает, — рассказывал словоохотливый коллега. — В Москву не хочет выезжать и прямо заявляет, что она его страшит.

— Почему?

— Он ее ненавидит — грязную, шумную, бестолковую…

После этого штриха, дабы не заострять внимание на Полякове, разговор перешел на другие темы.

Эта небольшая деталь говорила о многом — Поляков боится Москвы, боится показываться в городе, где жил в прекрасно обустроенной квартире.

Глава 16

Жертвы предательства

Кровь жертв предателям не снится…

Из газет

В бытность работы по обезвреживанию агента ЦРУ Полякова в ходе проведения агентурно-оперативных и оперативно-технических мероприятий, перечитывая протоколы его допросов, автора особенно потрясли признания «крота» о сдаче известной ему мужественной женщины — капитана ГРУ и легализованного в США нелегала военной разведки.

Итак, первой в этом списке героев хочется назвать именно женщину — Марию Дмитриевну Доброву, действовавшую в США под псевдонимом «Мэйси».

Она родилась в 1907 году и с юности проявила необычные способности к языкам, обладала музыкальным слухом и красивым тембром голоса. Легко овладела английским, французским языками, стала изучать немецкий язык и, получив музыкальное образование, решилась выступать на профессиональной сцене.

Ей, как талантливой певице, прочили блестящее будущее. Ей рукоплескали залы. Она радовалась жизни с перспективой видеть себя чуть ли не Надеждой Васильевной Плевицкой, чьей манере пения она несколько подражала. Мечтала ездить по России, как это делала знаменитая певица, и давать концерты.

А потом вспыхнула большая любовь. Свито семейное гнездышко с любимым человеком, рождение сына, казалось, ее ждет безоблачная и счастливая жизнь. Но все рухнуло в течение нескольких месяцев: заболевает и умирает супруг, а вслед за ним и ребенок. От неутешного горя она теряет голос. Она страдает. Она ищет себя в этом «подлунном мире» и не находит.

Вскоре начинается война в Испании. Мария решается на поступок — она рвется туда и добивается своего: в 1937–1938 годах Доброва в качестве добровольца участвует в войне на стороне республиканцев вместе с тысячами таких же добровольцев-соотечественников. К сожалению, в этой гражданской битве побеждает Франко при огромной помощи Гитлера.

Вернувшись, Мария учится и работает переводчицей. Но с началом Великой Отечественной войны идет работать простой санитаркой в один из ленинградских госпиталей. Убирает, моет полы, перевязывает и утешает раненых. Иногда тихонько поет, а вернее, рассказывает им любимые песни. Знакомый режиссер Леонид Трауберг, услышав об этой истории, берет ее за основу фильма под названием «Актриса», созданного в 1943 году.

Сценарий киноленты таков: известная актриса оперетты, посчитав, что в годы войны ее профессия неуместна, решила оставить музыку. Но желание услышать песню на фронте, в тылу и в госпиталях оказалось для многих естественным и необходимым, а для певицы — стало открытием.

Актриса возвращается в театр.

В главных ролях играли такие мастера кино, как Галина Сергеева и Борис Бабочкин.

* * *

Но вот окончилась война.

Мария возвратилась к любимому делу — языкам и несколько лет проработала референтом-переводчиком в Посольстве СССР в Колумбии. В этой стране она подружилась с 1-м секретарем посольства, который был одновременно и резидентом военной разведки.

В 1948 году, после разрыва дипломатических отношений между СССР и Колумбией, Мария вернулась в Ленинград, где защитила диссертацию на степень кандидата философских наук. Она была уже сорокачетырехлетней, когда ей предложили работу в военной разведке. В пользу этого говорили знание языков, опыт работы за рубежом, умение применяться и приноравливаться к любой обстановке. Мария дала согласие…

С 1951 года работала в кадрах разведотдела Ленинградского военного округа, затем — в Главном разведывательном управлении Генштаба ВС СССР. После окончания курсов она получила легенду, иностранный паспорт, новое имя — Глен Марреро Подцески и, естественно, псевдоним — «Мэйси».

Вскоре американка Подцески, сменив несколько паспортов, через Вену добралась до Парижа. Там ей предстояло овладеть новой профессией. Она поступила в институт косметики Пьеторо и успешно закончила его. Получив диплом, вернулась в Москву, где завершила подготовку к работе в качестве нелегала в Соединенных Штатах.

В служебной характеристике Добровой есть такие слова:

«Деловая и общительная женщина, не любит одиночества. Ее общее развитие, жизненный опыт и кругозор позволяют ей легко заводить знакомства, вести беседы и держать себя с достоинством в любом обществе. Не болтлива. Может быть использована на разведывательной работе под руководством опытного резидента в качестве его помощника».

В начале 1954 года в Нью-Йорке появилась гражданка США Глен Марреро Подцески, вдова, собирающаяся открыть на небольшие сбережения, оставшиеся после смерти мужа, косметический кабинет. Она становится сотрудницей резидентуры «Рубин».

В июле того же года состоялась встреча с ее новым руководителем, — резидентом Кларенс Френсис Хиски (С.П. Лебедев) — псевдоним «Эскулап». Френсис был одним из ценнейших агентов советской военной разведки в Соединенных Штатах. Он получал материалы по широкому спектру

НИОКР: о ходе разработок в США новых типов отравляющих веществ, отчеты о влиянии их на человеческий организм, а также образцы индивидуальных средств защиты. Сообщил о том, что из американских научных журналов исчезли публикации об урановых разработках. Он внезапно из этого делает вывод, что теория кончена, началась, очевидно, стадия практического применения этого перспективного научного направления.

Москва высоко оценила эту информацию.

На встрече Френсис дал Подцески несколько практических советов:

— В ближайшие два-три года оперативными делами не занимайтесь, — говорил он. — Ваша основная задача — прочная легализация в Нью-Йорке. Следует по свидетельству о рождении получить настоящий американский заграничный паспорт и американский диплом косметолога, так как французский диплом здесь недействителен, хотя и может служить хорошей рекомендацией для обучения в США.

Изучите юридические, финансовые и налоговые условия открытия собственного бизнеса. Центр обеспечит оплату учебы. Ведите обычный светский образ жизни женщины, сохранившей деньги после смерти мужа. Чаще бывайте в престижных салонах красоты, заводите знакомства с женами солидных деловых людей и политических деятелей, особенно с теми, кто впоследствии может стать вашим клиентом и представить интерес для нас. Но своим поведением вы не должны вызывать ни малейшего подозрения.

«Мэйси» добросовестно и умело выполнила все указания. В ноябре 1956 года она получила американский диплом и лицензию на открытие салона. Вскоре в одной из нью-йоркских газет в трех номерах подряд появилось рекламное объявление об открытии нового салона. Троекратное повторение означало, что у нее все в порядке и она приступила к работе.

«Мэйси» сама оказалась талантливым косметологом и не поскупилась на то, чтобы нанять двух-трех первоклассных специалисток. Салон, носивший название «Гленс Визитинг

Бьюти Сервис», был оснащен дорогим оборудованием и соответствовал самым современным стандартам. Место расположения, качество обслуживания, высокие цены и желательность рекомендаций для посетительниц сделали его посещение делом престижа и создали нечто вроде женского клуба для дам из нью-йоркского эстеблишмента. Статную, женственную и всегда элегантную миссис Подцески они считали женщиной своего круга, достойной уважения и откровенности. Слушая разговоры клиенток, лично обслуживая какую-нибудь высокопоставленную леди или сидя с ней за чашечкой кофе, «Мэйси» получала интересную, иной раз очень важную информацию.

В одном из документов, оценивающих работу «Мэйси», говорилось:

«…Источниками были жены политических деятелей, военных, журналистов и бизнесменов. Информация, получаемая «Мэйси» в женских разговорах во время обслуживания клиентов, часто подтверждала, а иногда и утверждала данные, добываемые по другим каналам военной разведки…».

Важной оказалась информация «Мэйси» о подготовке США к первому официальному визиту Н.С. Хрущева в 1959 году, в частности, — о пределах уступок, на которые может идти американская сторона в ходе переговоров. А также о тех требованиях, на которых она будет стоять до конца, невзирая на возможные конфликты. Надо сказать, что вопросами охраны и безопасности этого визита советского лидера в США занимался непосредственно П.И. Ивашутин как первый заместитель председателя КГБ.

Еще более ценной была информация, поступившая осенью 1962 года, в период кубинского кризиса, которая сыграла не последнюю роль в решении советского правительства убрать ракеты с Кубы.

Но еще до этого, в июне 1961 года, от «Мэйси» была получена шифровка, что ею интересуется налоговая инспекция

Нью-Йорка. Налоговые полицейские детально изучали историю возникновения ее бизнеса и соответствие налоговых платежек законам местного штата. Конечно, это был тревожный сигнал, — ведь под видом налоговой инспекции вполне могло выступать ФБР.

«Мэйси» с учетом этих обстоятельств запросила Центр о разрешении срочно выехать на родину.

По указанию Москвы резидент Френсис проверил положение разведчицы и установил, что особых оснований для беспокойства нет: «Мэйси» действительно проверялась налоговой инспекцией за то, что по незнанию законов допустила ошибку в уплате налогов за 1960 год. «Мэйси» успокоили и дали указание продолжать работу.

Френсис, закончив срок командировки, вернулся домой…

* * *

«Мэйси» попала в подчинение другой резидентуры, которой руководил шпион и изменник Дмитрий Поляков. Над ней нависла угроза разоблачения и провала.

После этого американская контрразведка «обложила» «Мэйси». Вскоре был задержан и выдворен из страны полковник военной разведки Маслов, ее оперативный работник, обладавший дипломатическим иммунитетом, которому при задержании американцы показали фотографию его встречи с «Мэйси».

Из Центра в адрес «Мэйси» пришел приказ — немедленно покинуть страну. Это было в 1963 году. Она выполнила приказ незамедлительно, направившись из Нью-Йорка через Чикаго в Канаду. О ее маршруте знал полковник Поляков.

В Канаде она так и не появилась. Поиски продолжались почти четыре года — до 1967 года, но безуспешно.

Преследуя двойную задачу: замаскировать деятельность Поляова и посмертно дезавуировать работу «Мэйси» как разведчицы и как человека, ФБР пошло на несколько подлых дезинформационных ходов.

В 1975 году в одной из нью-йоркских газет появилась заметка о советской «шпионке-нелегале», работавшей в США в 50-х — в начале 60-х годов. Сообщалось, что американской контрразведке удалось удачно с пользой для Америки перевербовать ее. Она якобы честно сотрудничала с ФБР около двух лет, но, не выдержав душевного напряжения, покончила с собой.

В 1979 году вышли в свет мемуары С. Салливана — бывшего заместителя директора ФБР. Вот что в них, в частности, говорилось:

«Мне памятно одно дело, связанное с агентом-женщиной, действовавшей в Нью-Йорке в начале 60-х годов. Ее прикрытием была работа косметологом. Сотрудники нью-йоркского отделения были убеждены в том, что она работает на русских, однако так и не смогли разоблачить ее, применяя традиционные методы.

Нам удалось получить согласие Гувера, и я приказал сотрудникам в Нью-Йорке похитить ее из квартиры, где она проживала, и привезти на конспиративную виллу, расположенную в пригородном районе.

Сначала она утверждала, что является американской гражданкой и располагает документами, подтверждающими это. Официально заявила, что намерена обратиться с жалобой в полицию. Однако наши сотрудники не позволили ей покинуть виллу. Они находились при ней день и ночь: задавали вопросы, представляли ей доказательства ее виновности, вынуждали ее сделать признание. Наконец она убедилась, что сотрудники ФБР действительно располагают против нее серьезными уликами, во всем призналась и рассказала правду.

Она была подполковником ГРУ — советской военной разведки — и дала согласие работать у нас в качестве агента-двойника. Мы разрешили ей вернуться домой в Бруклин (Нью-Йорк). В течение многих месяцев мы поддерживали с ней связь ежедневно. Однажды, когда один из наших агентов попытался связаться с ней по телефону, дома никого не оказалось. Ее не было и на работе. Тогда он позвонил мне.

«Единственное, что мы можем сделать, — сказал я, — это проникнуть в ее квартиру».

Я сразу же позвонил Гуверу, чтобы получить согласие на эту операцию. К моему удивлению, он моментально согласился. Наши сотрудники проникли в квартиру, обнаружили ее там, но она была уже мертва.

Она оставила записку для агентов, написанную в простой и вежливой форме, в которой благодарила их за корректное отношение к ней и объясняла, что у нее не было больше сил играть роль агента-двойника; что она занимала высокое положение среди женщин — сотрудниц советской разведки и гордилась этим. Она знала что, в том случае если она вернется в Россию, не выдержит допроса, подобного тому, которому мы ее подвергли, и расскажет о своем сотрудничестве с нами.

«У меня нет иного выбора, и я его делаю», — писала она в записке, и почерк ее слабел с каждым словом. Ее записка оборвалась на полуслове, перо прочертило линию до конца листа бумаги, ручка лежала на полу.

Сотрудники ФБР обыскали ее квартиру и изъяли находившиеся там коды, фальшивые документы, в том числе и паспорт, большую сумму в валюте, которая была передана нами министерству финансов. Затем один из моих сотрудников позвонил в полицию, назвавшись жителем этого дома, который якобы не видел ее уже несколько дней и начал «испытывать беспокойство». Полиция обнаружила ее тело, и так как оно никогда не было востребовано, ее похоронили на кладбище «Поттерс Филд».

Автор, принимавший участие в разоблачении «крота» в ГРУ Полякова, доросшего до генеральского звания, хорошо знал материалы этого дела, поэтому считает, что это была умышленная дезинформация спецслужбы. На следствии, а потом и на суде он многое рассказал по поводу этого предательства.

Салливан лгал от начала и до конца. Во-первых, Доброва была не подполковником, а капитаном. Во-вторых, она успела сжечь шифры и коды. В-третьих, ее не могли арестовать в квартире, так как Марию нашли на проезжей части выбросившейся из окна гостиницы…

* * *

А было так: отъезд «Мэйси» оказался настолько поспешным, что ни о каком солидном его легендировании не могло быть и речи. Единственное, что она успела сделать, — предупредила свою помощницу по салону, что направляется на «длинный уик-энд» в Атлантик-сити. Намекнула, что у нее есть друг, с которым она намерена провести несколько дней, и чтобы не волновались, если она немного задержится. Тщательно просмотрела все оставшиеся дома вещи — нет ли каких-нибудь улик, сожгла свои заметки, небольшой блокнот и несколько писем.

После этого она вышла из дома. Тщательно проверилась. Все было спокойно в районе проживания. Машину оставила в гараже. На автобусе и метро добралась до железнодорожного вокзала, а оттуда на ночном экспрессе — до Чикаго. Она не знала, что там, на перроне, ее уже ждут сотрудники наружного наблюдения ФБР. На такси поехала в отель «Мэйфлауер», расположенный в центре города. Там, чтобы не светиться, решила провести весь день, а вечером снова на поезде выехать в Канаду. В номере было душно: старая гостиница еще не была оборудована кондиционерами. Мария подняла фрамугу окна и выглянула вниз. С высоты двенадцатого этажа люди казались ничтожными, как муравьи, а машины игрушечными.

Обед заказала в номер и стала ждать. Его принесли подозрительно быстро, буквально через несколько минут. В дверь постучали. Она на цыпочках, неслышно, подошла к дверному проему и услышала перешептывание людей у лифта, их приглушенные голоса на лестничной клетке. Потом снова постучали:

— Обед, миссис!

— Подождите, я еще не готова, — спокойно ответила Мария, а сама подумала: «Как же такое могло случиться? Это все — конец! Я ведь нигде не наследила. Работала чисто». К сожалению, нам не дано знать, о чем она думала в последние секунды своей жизни.

— Откройте немедленно, это ФБР, — раздался зычный голос. — Будем ломать дверь!

«Почему эти костоломы так спешат? — рассуждала Мария. — Идиоты, неужели думают, что при мне есть улики и я разжигаю костер посреди комнаты, чтобы освободится от них?»

— Откройте! — еще громче заорал тот же человек, и его тяжелое тело бухнуло в дверь. Она затрещала по краям фигурной филенки..

Мария лихорадочно оглянулась по сторонам.

«Окно! Вот оно, разумное и единственное решение!» — прожгла голову мысль обреченной на задержание.

Одним длинным прыжком Мария подскочила к нему, влезла на широкий подоконник, и, согнувшись, выбралась из-под фрамуги наружу. И в тот момент когда дверь, поддавшись ударам, сорвалась с петель и рухнула в комнату и вслед за ней ворвались люди, Мария, прижав обеими руками юбку к ногам, сделала шаг в пустоту.

Именно так поступила «Мэйси» — разведчица-нелегал ГРУ, мужественная, красивая не только внешне, а главное — душой женщина.

Когда на следствии Полякова спросили, чисто по-человечески не жалко ему было выданных агентов, в том числе и «Мейси», он пробубнил что-то невнятное и сразу же попросил чашечку кофе.

На процессе, когда обвинитель перечислял злодеяния Полякова, автор на какое-то мгновение встретился глазами со шпионом, — тот быстро их опустил. Наверное, увидел в глазах визави презрение — самую утонченную форму мести. Предательство Полякова сломало еще одну судьбу.

* * *

Другой кровавой жертвой шпиона Полякова явился шведский военнослужащий в звании полковника. Американцы щедро поделились конфиденциальной информацией, полученной от своего агента, со шведской контрразведкой СЭПО. Смысл ее заключался в том, что в подразделениях военной разведки генерального штаба Швеции действует агент ГРУ под кличкой «Орел». После этого спецслужбы подключились к поиску «крота»…

Но все по порядку, только с конца.

В марте 2006 года в Швеции в возрасте 99 лет в стокгольмском доме престарелых умер один из ценных агентов ГРУ 50-60-х годов прошлого века в Скандинавии, бывший полковник шведского генерального штаба Стиг Эрик Веннерстрем.

Неслучайно его кличка была — «Орел». Он родился в состоятельной семье. Являлся выходцем из древнего шведского рода, имевшего дальнее родство с одним из шведских королей. У него был богатый круг интересов: он являлся мастером спорта по водным и горным лыжам, занимался фотографией, участвовал в автогонках, был отличным пилотом и чемпионом Швеции по керлингу.

Стиг Веннерстрем владел восемью иностранными языками, кроме родного, — шведского — говорил на норвежском, датском, немецком, английском, финском, французском и русском языках. Его жена тоже была знаменита связью с королевской династией. Она являлась дальней родственницей шведского короля Густава Восьмого Адольфа, что немало способствовало его карьере военного дипломата в Москве и Вашингтоне.

Согласно архивным данным шведской полиции, полковник ВВС Швеции Стиг Веннерстрем был завербован советской военной разведкой в 1948 году — на заре холодной войны, когда он занимал должность военного атташе Посольства Швеции в Москве. Работая в советской столице, он, как и многие другие молодые люди с Запада, проникся симпатией к русскому народу. Под псевдонимом «Орел» он сотрудничал с ГРУ около 15 лет. Но активная работа с ним началась после того, как он стал работать в американской столице.

Передаваемая «Орлом» информация носила исключительно важное значение. Она касалась вооруженных сил США и стран НАТО. Так, он раздобыл материалы с тактико-техническими характеристиками ракеты «Хок». Во время Карибского кризиса Стиг постоянно сообщал сведения о поведении американских войск и приведении в состояние боевой готовности ВМС США, о выходе их в Атлантический океан с целью блокады Кубы.

В переданных им в СССР материалах содержались сведения о планах развития Североатлантического блока. В частности, о размещении подразделений и частей армии США на Европейском континенте, разработках в области авиационной техники и плановых учениях.

Кроме того, по наводке Веннерстрема 13 июня 1952 года был сбит в районе острова Готланд советским истребителем МиГ-15 шведский самолет D^3 с восемью членами экипажа, занимающийся по заданию американцев сбором разведданных. Дело в том, что Пентагону было важно как можно больше узнать о советской ПВО в районе латвийского и эстонского побережий — именно через этот «балтийский коридор» в случае атомной войны должны были идти американские и британские бомбардировщики с атомными бомбами на Ленинград и Москву. На борту этого «ворона» находилось ультрасовременное американское радиоэлектронное оборудование шпионажа. Даже название самолета «Хугин» — одного из воронов бога Одина, сообщавших ему все новости мира, — говорило об истинном предназначении самолета D^3.

Стиг был смел и удачлив, однако при контактах со своими советскими друзьями — военными разведчиками В. Никольским и Г. Барановским — часто пренебрегал правилами конспирации. Он мог среди ночи позвонить советскому военному атташе в Стокгольме и попросить его о немедленной встрече или утром по пути на работу заехать за ним домой и отвезти в советское посольство.

На все замечания разведчиков он отвечал, что как начальнику секции Командной экспедиции министерства обороны Швеции, осуществлявшей контакты с иностранными военными атташе и выполнявшей функции военной разведки и контрразведки, ему нечего боятся. Кроме того, он успокаивал оперативников, что связи советского военного атташе контролируются им лично.

Как писали в книге «Империя ГРУ» А. Колпакиди и Д. Прохоров, — в 1961 году Веннестрему исполнилось 55 лет, и по существующим законам он вышел на пенсию. Ему предложили две гражданские должности — консула в Испании и советника по вопросам разоружения в МИДе. Было бы рационально направить его в Испанию, но в Москве рассудили иначе и потребовали, чтобы он продолжал работу в Швеции.

Однако в Центре не учитывали, что после увольнения из армии Веннерстрем уже не имел прежних возможностей, и продолжали ставить перед ним задачи военного характера. Теперь же требуемую информацию ему приходилось добывать окольными путями, что неизбежно должно было привлечь к нему внимание контрразведки. Кроме того, он уже не мог, как раньше, свободно посещать дипломатические приемы, что затрудняло контакты с ним…

* * *

Поэтому в Центре решили, что оператором Веннерстрема вместо военного атташе В. Никольского будет Г. Барановский, имевший более низкий дипломатический ранг. Но все эти предосторожности не спасли Веннерстрема от провала. И во многом здесь виновато руководство ГРУ.

Перед увольнением из армии Веннерстрема пригласили в Финляндию на конспиративную встречу с заместителем начальника ГРУ генерал-лейтенантом П. Мелкишевым. Повод для встречи был пустяковый: московский начальник хотел поблагодарить агента за проделанную работу. А ведь это с таким же успехом мог сделать на месте, в Стокгольме, и Никольский.

Но главная ошибка заключалась в том, что для встречи с Веннерстремом Мелкишев воспользовался квартирой заместителя резидента КГБ в Хельсинки А. Голицына, который в декабре 1961 года бежал в США. Так, шведская контрразведка получила очередной сигнал о деятельности советского «крота» в министерстве обороны.

Второй версией кроме сдачи его Поляковым является якобы поступивший сигнал о «кроте» в Швецию из Англии. Дело в том, что всю разведывательную информацию о новых западных вооружениях ГРУ передавало тем, кто в ней больше всего был заинтересован, — советскому ВПК. Поэтому поступавшие от Веннерстрема документы попадали и в Комитет по науке и технике, где с 1960 года работал небезызвестный О. Пеньковский. И, когда в 1961 году он предложил свои услуги англичанам, они достаточно быстро установили, что данные о новейших образцах западного оружия поступают в СССР из Швеции.

Таким образом, кольцо вокруг Веннерстрема начало сжиматься. Дотошные бухгалтеры из контрразведки подсчитали, что за год расходы Веннерстрема превысили его доходы на 17 тысяч крон. (ГРУ выплачивало ему довольно скромную сумму — около 3000 крон в месяц, но его постоянные разъезды по Европе по заданию резидентуры требовали больших расходов.)

После этого в дом Веннерстрема в качестве домработницы была внедрена женщина по имени Карин Росен — агент шведской контрразведки СЭПО. В один из дней во время уборки она обнаружила среди стройматериалов на чердаке его виллы шпионское снаряжение. Но полностью изобличить Веннерстрема в шпионаже контрразведка смогла только тогда, когда ее агенту удалось выкрасть из его дома фотопленку «Щит» с переснятыми им накануне секретными документами…

20 июня 1960 года Веннерстрема арестовали по обвинению в шпионаже в пользу СССР. Улики, предъявленные ему, были неопровержимы, и ему ничего не оставалось делать, как признать свою вину. Назвал он и своих последних операторов — В. Никольского и Г. Барановского. Правительство Швеции немедленно объявило их персонами нон грата, и на следующий день они на сухогрузе «Репнино» покинули Стокгольм.

Суд приговорил Веннерстрема за шпионаж к пожизненному заключению. В своем последнем слове Веннерстрем отрицал свою вину и заявил, что история рассудит, был ли он прав, борясь вместе с русскими за мир. В конце 1980 годов Веннерстрема, достигшего весьма преклонного возраста, освободили, и он написал о своей работе на ГРУ мемуары.

Итак, ляпы Серова по работе с агентом «Орел» и их последствиях приходилось расхлебывать уже команде Петра Ивановича Ивашутина.

* * *

В Лондоне военным разведчикам удалось завербовать писаря военно-морской базы США в Нью-Порте Корнелиуса Дрюммонда. Он передавал своему оперативнику секретную информацию по американским средствам ПВО, за что получил в общей сложности около 50 тысяч долларов.

Его материалы докладывались высшему военно-политическому руководству Советского Союза. Агент работал стабильно. Но неожиданно он был задержан британской контрразведкой.

В 1962 году в результате предательства Полякова после короткого по времени срока следствия его судили и приговорили к пожизненному заключению.

Это была еще одна жертва «крота» в погонах.

* * *

Интересная по событиям и концовке была работа сотрудников ГРУ с другим американцем — Джеком Э. Данлапом сотрудником Агентства национальной безопасности (АНБ), занимающимся перехватом и дешифровкой всех без исключения радио— и прочих сообщений зарубежных стран. Существовала версия, что наводку на этого агента американцам тоже дал Поляков.

Несомненной заслугой военных разведчиков была смелость веры в этого незаметного на первый взгляд американца для ФБР, но, как оказалось, с большими потенциальными возможностями для ГРУ. Это была иголка в стоге сена, которую портному принес случайный человек, но не случайным он оказался для мастера. Военным разведчикам в конечном счете сопутствовал успех, окрашенный удачей или везением, какая разница. Оперативники нашли курицу, несущую золотые яйца.

Штаб-квартира АНБ располагалась в Форт-Миде под Вашингтоном. Джек был участником войны в Корее. Зарекомендовал он там себя только с положительной стороны, а поэтому был отмечен командованием правительственными наградами — орденом «Пурпурное сердце» и медалью «Бронзовая звезда».

В 1958 году он становится шофером генерал-майора Гаррисона Б. Ковердейла, начальника мозгового центра АНБ — секретариата его штаба. В обязанности Данлапа входила доставка секретных документов в различные подразделения АНБ, благодаря чему он мог выезжать за пределы Форт-Мида, не проходя досмотра. Для него как бы существовала «зеленая линия».

Будучи женатым и имея семерых детей, Данлап был по природе большим жизнелюбом и постоянно нуждался в деньгах. Поэтому поздней весной 1960 года он пришел в советское посольство в Вашингтоне и предложил продать документы АНБ.

Принявший Данлапа сотрудник ГРУ, работавший под дипломатическим прикрытием, сразу оценил открывшиеся перспективы и немедленно выплатил ему аванс, обговорив условия дальнейшей связи. Это был тот случай, когда удача, а не мудрость направляет человеческую жизнь, а с другой стороны, человек никогда не подвергается большему испытанию, чем в момент исключительной удачи. Ведь могла быть и подстава!

Сведения, поступающие от Данлапа, имели огромную оперативную ценность. Так, с его помощью были получены разные наставления, математические модели и планы НИОКР по самым секретным шифровальным машинам Агентства. Отправленные в Центр копии материалов от Данлапа получили высокую оценку в Информации ГРУ. Руководитель управления стратегической агентурной разведки всячески поощрял дальнейшую разработку агента и указывал на строжайшее соблюдение конспирации в работе с ним.

На следующий раз инициативник передал разведчику очень важные документы американской разведки — ЦРУ, касающиеся оценки численности, степени вооруженности и состава советских войск в странах Восточной Европы и прежде всего в Группе советских войск в Германии (ГСВГ) — на территории ГДР.

Каждая встреча с агентом приносила для оперативника радость, он ведь получал важные материалы, а не дезинформацию. Это был для разведчика момент истины, когда, прикасаясь к ней, он слышал исходящую из нее музыку ликования. Но в разведке, как и в самой жизни, человеческая радость бывает сильной и глубокой лишь тогда, когда человек не знает, когда она кончится, не знает будущего или не может определить рубежи встречи с ним — его наступления.

* * *

Летом 1960 года Данлап неожиданно разбогател, что являлось демаскирующим признаком. На полученные от ГРУ деньги он купил прекрасно оборудованную моторную крейсерскую яхту и… несколько дорогих автомобилей. И хотя его оклад в АНБ составлял всего 100 долларов в неделю, столь дорогие покупки, к счастью для разведчиков, никого из окружающих не удивил. Более того, одна из любовниц Данлапа знала, что он регулярно посещает какого-то то ли бухгалтера, то ли бизнесмена, и возвращается от него с толстыми пачками банкнот.

Таким образом, создавалось впечатление, что этот человек совершенно пренебрегал вопросами личной безопасности. Жил, как говорится, одним днем, и его интерес, его внимание были сфокусированы на одной стороне жизненного существования — получение денег и неразумная их трата в дальнейшем. Жил, забывая правила конспирации. Ведь деньги без ума — дырявая сумка.

Позднее было установлено, что всего Данлап получил от ГРУ более 60 тысяч долларов, что по тем временам составляло приличную сумму. Первые подозрения в отношении Данлапа возникли, скорее всего, в начале 1963 года, после того как он из опасения, что по окончании срока службы его могут перевести в другое место, решил стать гражданским служащим. Дело в том, что все гражданские работники, поступающие на службу в АНБ, проверялись на полиграфе — детекторе лжи. И вот во время проверки Данлап признался «в мелких хищениях и фактах аморального поведения».

В результате в отношении него было начато расследование, которое установило, что его расходы не соответствуют доходам. Поэтому в мае 1963 года он был переведен в службу суточного наряда Форт-Мида. Понимая, что кольцо вокруг него сжимается, Данлап 14 июля 1963 года попытался покончить с собой при помощи снотворного. Но эта акция суицида оказалась неудачной.

20 июля он повторил попытку самоубийства при помощи револьвера, но вмешательство приятелей и на этот раз спасло ему жизнь. И лишь третья попытка удалась. 22 июля он подсоединил кусок резинового шланга к выхлопной трубе своей автомашины, второй конец просунул в щель правого переднего окна, завел мотор и отравился выхлопными газами.

Через три дня его со всеми воинскими почестями похоронили на Арлингтонском кладбище, где через несколько месяцев — 25 ноября того же года, найдет тут же упокоение тридцать пятый президент США Джон Кеннеди.

Вполне возможно, что о предательстве Данлапа так бы никто и не узнал, если бы через месяц после его смерти вдова не обнаружила в доме тайник с совершенно секретными документами, которые тот не успел передать сотруднику ГРУ, поддерживавшему с ним связь.

Она незамедлительно принесла их начальству по месту его работы. Началось расследование, установившее факт сотрудничества Данлапа с сотрудниками ГРУ.

* * *

Сильным ударом по агентурной сети ГРУ явилась сдача предателем Поляковым ценнейшего агента — подполковника Уильяма Генри Валлена (Уаллена). Он был завербован в 1962 году под псевдонимом «Дрон». Валлен являлся начальником шифровального отдела в Комитете начальников штабов министерства обороны (КНШ МО) США.

Вербовка в период разгара холодной войны была настолько удачной, что от него в течение двух лет шел в буквальном смысле информационный вал. Причем он выдавал «на-гора» не столько широкомасштабную, сколько глубокую разведывательную информацию. Она касалась многих аспектов деятельности мозгового центра в системе обороны Соединенных Штатов.

На столы руководителей советской военной разведки, Министерства обороны СССР, КПСС и советского правительства ложились шифровки о состоянии и планах применения американцами ядерного оружия, ракетах, детальные планы командования по использованию стратегической авиации США и планы по использованию американских войск на вероятном европейском театре военных действий.

Информация от него оценивалась всегда высоко. Это был агент, работавший в «десятке» информационной мишени. Все те офицеры ГРУ, кто имел отношение к его вербовке и последующей работе с ним, были поощрены командованием: награждены ведомственными и правительственными наградами, повышены в званиях и должностях.

Работа с «Дроном» не предвещала никаких сбоев. Но в 1966 году наш ценный источник информации внезапно исчез из поля зрения оператора. А через некоторое время стало известно, что он арестован американской контрразведкой — агентами ФБР.

Только после ареста Полякова стало ясно, что «крот» сдал его американцам осенью 1965 года.

В 1966 году суд приговорил Валлена 15 годам тюремного заключения.

Итак, даже этот неполный перечень жертв со стороны нашей агентуры, сданной предателем противнику, говорит о том, как опасна была деятельность разного рода оборотней и «кротов» в военной разведке, на страже которой стояла плеяда высоких профессионалов военной контрразведки 70-80-х годов прошлого столетия.

О, как неумолим бег времени!

Глава 17

Беседа с соглядатаем Андропова

«Каждый человек, подобно Луне, имеет свою неосвещенную сторону, которую он никому не показывает».

М. Твен

Начальника 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ с материалами ДОР на «Дипломата» (напомним, под такой кличкой предатель значился в оперативных документах. — Авт.) — Полякова вызвал на доклад первый заместитель председателя Комитета госбезопасности генерал армии — небольшого росточка человечек с крупными ушами на бритой круглой голове, как-то вяло держащейся на его узких плечах.

Бывший профессиональный партийный чиновник был говорлив, достаточно образован, однако ему явно не хватало лично профессионального чекистского опыта по работе в линии «шпионажа», нарабатывавшегся с годами на поле брани с происками спецслужб противника. Разработчик четко и кратко доложил суть материалов, а потом перешел к конкретным плановым позициям агентурно-оперативных мероприятий. Через какое-то мгновение суетливый генерал прервал докладчика и писклявым голосом, перешедшим почти в детский дискант, произнес: — Вот что я вам скажу, товарищ полковник. Если мы начнем арестовывать генералов, кто будет воевать? Генерал-разведчик не может быть предателем… Вы подумали об авторитете разведки Генерального штаба, кстати, и военной контрразведки тоже? У вас в материалах дела нет никаких серьезных вещественных доказательств.

— Они есть, товарищ генерал, и еще будут. Мы на пути к открытию истины. Результаты аналитической работы, проведенной оперативниками второго отделения, говорят не только о том, что перед нами матерый шпион, но и позволяют определить места вероятного хранения уликовых материалов, — смело парировал замечание высокого генерала начальник 1-го отдела, полковник — опытный разработчик и профессионал-агенту-рист, не один год прослуживший в подразделении, обслуживавшем ГРУ Генштаба.

— Существо вашего анализа следователям не нужно, дайте им вещественные доказательства — и дело закрутится, — проворчал явно недовольный куратор военной контрразведки.

— Они будут, потому что есть. Разрешите только действовать, согласно плану оперативных мероприятий. Мы его разработали с учетом всех тонкостей дела.

— Ну что же, действуйте, только без третьего и четвертого пунктов плана, — генерал красным карандашом вычеркнул эти пункты и расписался.

— Но ведь это же основа нашей работы по делу, — еле успел проговорить оперативник.

— Вы свободны. Кстати, а то, что Поляков тесно общался с военными атташе США в Бирме и Индии, ни о чем еще не говорит… Это его работа, служба, между прочим, — опять набычился лысый генерал и, выдержав некоторую паузу, продолжил: — Надо работать умно и тогда получите то, что следователям необходимо в первую очередь — улики.

* * *

Начальник отдела возвращался в свой кабинет, разочарованный приемом у чекиста-чиновника, не вникшего в существо очень сложного дела оперативной разработки на явного шпиона. Ему было не по себе от философии вчерашнего бывшего партийца — все правильно, за исключением «только».

Войдя в кабинет, он спокойно попытался оценить, как ему нужно будет изворачиваться, усложняя выполнение плановых позиций, чтобы без двух основных пунктов получить необходимый результат.

«Вот где вступают в противоречие форма и содержание, — рассуждал полковник. — Видимая часть — он считается замом Андропова, на плечах у него погоны генерала армии, который курирует военную контрразведку. Он вызывает меня для доклада по важной разработке, а на деле сплошная профанация.

Хотя бы не показывал ту невидимую сторону своего незнания чекистского ремесла. А может, боится рисковать. Но в таком деле оправданный риск просто необходим — на кон положены жизни наших разведчиков».

Прошло несколько лет после этой встречи. Все уликовые материалы на шпиона Полякова, нужные для следствия, добыли военные контрразведчики, но какой ценой!? А ведь все это можно было сразу сделать аккуратно и не ждать потери драгоценного времени.

* * *

Оперативники — шахтеры чекистского ремесла или искусства, как кто оценивает этот труд, понимали, для чего четырехзвездный генерал, промчавшись сквозняком по должностям, был поставлен Брежневым первым заместителем председателя КГБ.

Набирал обороты авторитет Андропова, а потому престарелому генсеку нужен был шептун, соглядатай на таком ответственном посту, какой длительное время занимал молчаливый Юрий Владимирович. Эту роль достаточно долго (с 1970 года — один из замов, а с 1982 года — один из первых замов) исполнял именно маленький, шустрый, говорливый бывший соратник Брежнева в качестве секретаря Днепропетровского горкома партии Георгий Карпович Цинев.

Накопать и накапать на Андропова его первый заместитель не мог, потому что он с ним был несравним. Андропов в оценке людей был человеком принципиальным. Он оценивал работников по деловым качествам и всегда руководствовался интересами государства. Эмоции в отношении принимаемых им решений отсутствовали, так как председатель КГБ исходил из справедливости и здравого смысла — любимцев у него не было и не могло быть в принципе. Он имел высокую нравственную планку. Но справедливости ради надо сказать, что Юрий Владимирович мечтал о власти. Сознавая неспособность тогдашних престарелых советских вождей вывести страну из состояния стагнации и застоя, он мечтал взять бразды правления страной в свои руки. Он намеревался стать не столько партийным функционером, политиком, сколько государственным лидером, осуществить перестройку (только не по горбачевским лекалам) и сохранить Советский Союз, включив Державе маршевые двигатели к благополучному полету в новое тысячелетие.

И надо прямо сказать, он не был жертвой иллюзий — он являлся чистейшим прагматиком, потому что любое поражение превращал в победу, извлекал из ошибок уроки, а поэтому был режиссером своей жизни. Неслучайно он так долго руководил чекистской империей. Помешали планам болезнь и недоброжелатели, а может, даже враги. Но об этом пусть скажут история и ее жрецы — только добросовестные историки.

«Знающих» исторические вехи Красной Империи мы уже наслушались и насмотрелись. Они просто были недоброжелатели прошлого, которого изменить было нельзя, а вот опошлить можно. Украшать его тоже не надо — оно должно быть нанесено на скрижали таким, как было.

Историю нельзя переписать!

* * *

Однако вернемся к Полякову.

Самое удивительное произошло после разоблачения шпиона «Бурбона». Тот же самый первый заместитель председателя КГБ обрушился с испепеляющей критикой в адрес военных контрразведчиков, допустивших возможность длительное время действовать агенту ЦРУ в Генеральном штабе ВС СССР.

Именно в то время среди военных чекистов, работавших по делу оперативной разработки на «Дипломата» и попавших в опалу, родилось четкое и емкое аллитерационное понятие — «циневский цинизм», о котором скоро забыли, как и забыли «маленького генерала армии без армии».

Чекистского «полководца», Героя Социалистического Труда (1977), генерала армии (1978) в 1985 году проводили на пенсию, определив его в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

Автору этих строк и его коллеге и другу по 1-му отделу З-го Главного управления КГБ В.Ф. Евсееву пришлось встретиться с Циневым, находившимся уже на пенсии.

Дело в том, что офицеры прибыли в Третий дом МО СССР, чтобы взять интервью у прославленного летчика-истребителя минувшей войны, трижды Героя Советского Союза, маршала авиации Ивана Никитовича Кожедуба. Он являлся земляком автора, которого знал давно. Он и решил пригласить его на встречу с коллективом Главка. В коридоре этого дома случайно встретился генерал армии в отставке Цинев. Он пригласил офицеров в крохотный кабинет для четырех генералов-пенсио-неров и открыто заявил:

— При мне военная контрразведка гремела, потому что я постоянно чувствовал руку поддержки своего земляка, уважаемого Леонида Ильича. Как только его не стало, недоброжелатели сделали объектом критики Третий главк. Тяжело смотреть на то, что недооценивается…

Конечно, правда в словах генерала была, но не вся.

— Какая операция по масштабности разоблачения из шпионов военными контрразведчиками вам больше всех запомнилась? — спросил автор его в надежде, что он должен будет назвать «Бурбона».

— Конечно, по Полякову. Мы выдернули тогда глубоко и долго сидевшую занозу из тела ГРУ. Но это нисколько не умаляет заслуг военных разведчиков, которым он мог бы принести еще много, очень много бед, — ответил голый, как бронзовый Бог, генерал, ничего не сказав о том, как ковалась победа над этим каином в красных лампасах.

Комментарии излишни.

Глава 18

Каждый крючок ловит свой кусок

«Никогда не бывает больших дел без больших трудностей».

Ф. Вольтер

Каждый человек — кузнец своего счастья или создатель своей беды. Все зависит от того, с каким материалом работает «гомо сапиенс», что он ищет и к чему хочет прийти.

Поляков искал счастье, а обрел беду, на которую сам себя и вывел. В охоте за деньгами его крючок поймал наконец тот кусок, который он проглотить не смог. Все было у человека: здоровая семья, любящая жена, милые дети, прекрасные хобби с охотой, рыбной ловлей и «деревяшками», хорошая квартира, приличная зарплата, но это добро его не устраивало — хотелось еще чего-то большего.

Наверное, не понимал он, что самое сильное ранение можно получить от осколков гипертрофированного собственного счастья. Когда много чего-то, людям со временем кажется, что еще мало, и в погоне за чем-то большим они попадают в капкан обстоятельств. Как говорится — всякое добро, посещающее тебя, человек, — приходит от Бога, а всякое зло приходит от себя самого.

Замышляя подлое дело предательства, Поляков не уразумел, что оно сопряжено с большими трудностями не столько в смысле исполнения этой самой пакости, сколько ее цены. Он также до конца не осознал, сколько потребуется физической, психологической и нравственной нагрузки на тело и душу. Да, он питал тело, но разрушал душу, которая несла его в полете, пораженная флаттером саморазрушения. Поляков надеялся на благополучное жизненное приземление, но увлекся, а скорее отвлекся, и свое внимание сконцентрировал на ненужном и опасном объекте, особенно в разведке, — корысти.

Торговля совестью в последние годы существования СССР приняла массовый характер, стала общенациональным бедствием и свидетельствовала о катастрофических масштабах деградации личности, приведшей к равнодушию общества при разрушении впоследствии и самого государства. Скольких таких искателей легкого счастья проглотила выгребная яма истории! Результат, как известно, — катастрофа.

Другого финала у этой омерзительной натуры не могло и быть. На следствии чекисты Ю. Колесников и А. Духанин задали Полякову вопрос:

— Дмитрий Федорович, а вам не было жалко тех преданных вами людей, наших нелегалов, которых вы сами же и готовили к этой сложной работе за рубежом? Сколько отдано сил, времени. И главное, не жалко было их судеб? Ведь их после этого ждало только «одно», и вы прекрасно понимали, что значит для них это «одно». Это же были легендарные люди, которые ради своей Родины шли на высочайшее дело. Никто и никогда им не завидовал. Перед ними склоняли головы. Они вызывали чувство высочайшего уважения и гордости. Вы же все это понимали, выдавая их?

Поляков внимательно выслушал вопрос.

— Это была моя работа, — со свойственным цинизмом ответил, как робот, монотонно и лязгающим тоном «крот». -Можно мне чашечку кофе?

Разве такой ответ на человечный вопрос следователей мог исходить из уст нормального человека? Это был уже человек-робот, пропитанный ненавистью к человечеству через предательство своих коллег и своей агентуры.

* * *

У него был только один товар — человеческие жизни, которые он предавал и продавал. За гибель людей и слитые противнику секреты ему платили. Замечено, что богатство, нажитое преступным путем, не делает тех людей, кто им владеет, ни гостеприимнее, ни вообще добрее. Предательство — это прежде всего тяжкий груз для совести, если, конечно, она есть.

У Полякова она была в дефиците. Совесть как носитель добра он выбросил из души на обочину своего преступного пути. Он не слышал плача — этого звенящего вопля скорби жен и детей, загубленных им мужей и отцов, мужчин, но особенно женщин, не говоря уже об абстрактном для него понятии Родины. Самое страшное, что происходило с ним, — это обесчеловечи-вание в нем человека, его обезличивание, превращение в винтик мистифицированной системы, выстроенной им самим при солидной помощи ЦРУ.

Весь трагичный опыт подобного показывает, что получается, когда из обилия достойных жизненных дорог выбирается узкая и петлистая тропинка предательства, особенно людьми в погонах.

Ведь в жизни все конечно, кроме процесса самой жизни, которой нет ни конца, ни начала… А еще никто из смертных не может быть умен всегда, он обязательно делает глупости, за которые надо расплачиваться. За глупость и коварство предательства во многих странах расплачиваются головой.

Итак, вот оказывается, какой кусок агент ЦРУ насаживал на свой крючок, чтобы поймать в мутной воде предательства подарки в виде безделушек для коллег, дорогих вещиц для начальства или драгоценностей для благоверной. Не забывал он, конечно, и себя. Сначала, как пылесос, засасывал деньги, потом по прагматичному совету американцев предпочитал отовариваться инструментами, оружием, рыболовными снастями, радиоаппаратурой, прекрасно понимая, что лишняя наличность неизбежно привлечет внимание коллег, близких людей и контрразведчиков, которых он остерегался всю свою предательскую жизнь.

* * *

После возвращения в Союз из первой командировки в Индии и став начальником факультета Военно-дипломатической академии ГРУ, Поляков понял, в какую кладовую с секретами, выходящими за рамки его прямых обязанностей, он попал волею случая. Опять он забросил свой крючок и выудил такой кусок информации, который заинтересовал даже американского президента.

Речь шла о перечне военных технологий, которые закупались или добывались разведками ГРУ и КГБ за рубежом. Поляков сообщил в ЦРУ о существовании более пяти тысяч советских программ, использовавших западные высокие технологии для наращивания военного потенциала СССР.

Нужно отметить, что в тот период именно не нашим «железным занавесом», а шлагбаумами западных носителей духа мародерства была окружена Красная Империя, которой запрещалось общаться с компаниями и фирмами, могущими продать нам новые технологии для науки, промышленности, сельского хозяйства и других народно-хозяйственных отраслей. Все связывалось с опасностью применения зарубежных ноу-хау военным ведомством СССР.

Борьба на уничтожение Советского Союза велась в тесном союзе североамериканского государства и его западноевропейских подручных. Представители этих стран понимали, что войной, предназначение которой четко определил конгрессмен Н. Додд: «…если желательно изменить жизнь целого народа, то существует ли средство более действенное, нежели война», — Советскую Россию не одолеть. Она может так дать сдачи, что мало не покажется.

Поэтому ставка делалась и делается сегодня на взрыв мин замедленного действия — широкомасштабное предательство правящей элиты изнутри. Мы для Запада всегда были, есть и будем людьми Востока, какую бы форму политического правления ни избрала Россия.

Американский историк Т. Бейли по этому поводу высказался определенно: «Нам нужны не столько атомные и водородные, сколько бомбы идеологические».

Правда нашей жизни, да и прежних жизней есть только одна — она в мощи, в кулаке, в силе страны, ее армии и флота. Так было, так есть и так должно быть.

Сегодня россияне, перед силой которых еще недавно западники с фальшивыми улыбками и выпученными глазами трепетали в страхе, уже не те: страну сдали, раскромсали на кровоточащие куски предатели. А потому теперь любой шавке можно поиздеваться над теми, кого ты вчера боялся. И над русскими, и над сербами, и над иракцами, и над сирийцами и над другими народами, которые пытались идти своим путем, не в русле «мирового порядка», навязанного Западом.

Плохо, когда сила живет без ума, но не хорошо, когда и ум без силы. Такая уж у человечества планида…

Великий Достоевский писал по этому поводу:

«Кто крепок и силен духом, тот над людьми и властелин. Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее. Так доселе велось и так всегда и будет».

Недаром говорится, что быть сильным и заявлять это — есть право. Быть сильным и не давить других — есть обязанность. Быть сильным и пренебрегать своей силой — это грех смертный, а одного смертного греха, как говорят священники, достаточно, чтобы лишиться вечного блаженства.

* * *

Но вернемся к материалам, доложенным в ЦРУ Поляковым о пяти тысячах советских программ по использованию западных высоких технологий.

Эта информация была доведена помощником министра обороны США Ричардом Перлом до президента Рональда Рейгана, который тут же распорядился ужесточить контроль над продажей военной техники представителям «империи зла». Он объявил россиян «неконкурентоспособным населением», нерентабельными и некачественными людьми, не достойными потреблять по дешевке природные ресурсы: нефть, газ, уголь и прочее. С его и ему подобным точек зрения лучше захватить под контроль как можно больше природных ресурсов, а «лишнее» население планеты от этих ресурсов отрезать. Но регулировать ресурсы невозможно. Следовательно, надо регулировать человеческую массу. Вот для каких целей велась тогда и ведется сегодня незримая борьба с моей Родиной, в том числе силами предателей.

Сегодня по указке США развязана гражданская бойня на юго-востоке Украины в целях «регулирования человеческой массы». Население Донбасса решили уничтожить в ходе так называемой «антитеррористической операции» (АТО) — расчистить плацдарм для добычи сланцевого газа даже ценой развала промышленности в этом благодатном уголке незалежной, которая составляла основу донорства для других загибающихся областей Украины.

Киев уже назначил на запланированные «зачищенные» терены — территории американского гауляйтера, сына вицепрезидента США Джо Байдена — Хантера Байдена. Он является теперь членом совета директоров украинской газодобывающей компании Bursima Holdinqs. Кстати, он состоял на службе в резервном подразделении ВМС не полный год и был отчислен за грехи. Как писала американская газета The Wail Street Journal,

«…44-летний Хантер Байден, юрист по образованию, был зачислен в резерв ВМС 7 мая 2013 года. Он вошел в состав подразделения ВМС по связям с общественностью в Норфолке. Однако вскоре стандартный тест на употребление наркотиков показал, что молодой человек употреблял кокаин.

Карьера Байдена-младшего в резерве ВМС завершилась уже в феврале 2014 года. Как сообщается, представители вице-президента США отказались от комментариев в связи с этим делом».

Оказывается, власти Киева хотят отдать в распоряжение «пустой» Донбасс юристу — «знатоку» добычи сланцевого газа и одновременно наркоману Хантеру Байдену, отец которого после государственного переворота майданутой зимой 2014 года сидел во главе стола с вождями-победителями.

А между прочим, Украину ждет зима, долги и продолжение гражданской сшибки. Америка и ЕС ждут не дождутся, чтобы в общегражданскую бойню была полномасштабно втянута и Россия.

Не дождутся! А если будут хулиганить, дразнить русского медведя, он может ответить когтистой лапой так, что мало не покажется.

Пока на юго-востоке воюют, защищая Донбасс, ополченцы и добровольцы Украины, России, Белоруссии, Франции, Польши и других стран. Даже американцы воюют. Они встали на защиту слабого, на защиту от геноцида «продвинутых и свидомых галичан» местного населения, которое истребляется по рецептуре Рональда Рейгана — «заклятого друга СССР»

Все равны, все имеют равные права, жизнь — высшая ценность! — говорят западники, призывая к скотской сытости и чувственности за счет притеснения и эксплуатации других народов, расчленения непокорных государств.

Как видит читатель, мало что изменилось и сегодня…

Глава 19

Интервью с генералом Леонидом Гульевым

Не бедность невыносима, а презрение.

Вольтер

Работая над темой о предательстве Полякова, автор натолкнулся в Интернете на одно из последних, очевидно, интервью генерал-лейтенанта Леонида Александровича Гульева — одного из руководителей ГРУ Генштаба, специалиста по США. В беседе с корреспондентом Владимиром Галайко он подробно остановился на вопросах, касающихся его прихода в военную разведку, работы в США и участия в некоторых аналитических разработках по разоблачению предателя Полякова.

Дело в том, что автору этих строк в ходе оперативного обслуживания ГРУ и работы по ДОР на «Дипломата» — Полякова приходилось не раз встречаться с генералом Гульевым, о котором сложились самые теплые воспоминания. Это был смелый, решительный и думающий оперативник, прекрасно владеющий обстановкой по США.

В интервью «В единоборстве с «кротом» Владимир Галайко в предисловии к интервью с генералом писал:

«Один из руководителей ГРУ генерал Гульев навсегда поселил в своем сердце любовь к США и России. Немногие люди в России могут похвастаться, скажем, знакомством с голливудскими звездами Кэри Грантом, Грегори Пеком, Уолтом Диснеем, певцом Полем Робсоном, известным политиком Нельсоном Рокфеллером, издателем Норманом Казинсом, интернационалистом Уильямом Рисом, первым американским лауреатом Ленинской премии Сайрусом Итоном и многими другими знаменитыми жителями Соединенных Штатов.

И уже совсем вряд ли кто из наших соотечественников удостоен титула почетного гражданина Сан-Франциско, имеет именной бронзовый ключ города, а также право бесплатно жить в любом из его отелей. Все это было в жизни генерал-лейтенанта Леонида Гульева, который уже закончил службу в качестве руководителя управления, отвечающего за ведение военной разведки на американском континенте.

Последние годы, находясь в отставке, он много сделал для того, чтобы вывести из безызвестности, рассказать россиянам о разведчиках, павших на невидимых фронтах холодной войны».

Для полноты и субъективности материала о двух генералах: одном — герое, а втором — антигерое автор решил полностью привести это интервью.

— Леонид Александрович, как вы пришли в разведку?

— В моем выборе есть определенная закономерность. Мой отец, рабочий из Донбасса, был активным участником революционных событий, штурмовал Зимний дворец. Потом он участвовал в укреплении пограничной охраны республики, занимал самые разные должности — «партия бросала на прорыв», — являлся одно время начальником разведки «зеленых фуражек».

Я закончил суворовское училище, которое в годы войны находилось в Ташкенте, Московское пограничное училище и стал офицером-пограничником, служил на заставе с Румынией. Потом мне предложили поступить в специальное военное учебное заведение…

— Это происходило в послевоенные годы, когда активно действовал ныне широко известный генерал Судопла-тов. Вам не приходилось с ним тогда встречаться?

— Когда я заканчивал учебу, меня, как и многих других, Судоплатов вызывал на собеседование. Он подбирал себе людей. Его привлекло то, что я был тогда отличным лыжником и стрелял метко, думаю, что все я это делал на норматив «Мастер спорта».

Ему мои данные понравились, но к тому времени я уже был женат, и мы с Нелей, моей молодой супругой, ждали ребенка. Покрутив раздосадованно головой, Судоплатов отпустил меня. Кто знает, как бы сложилась моя судьба, окажись я в его управлении.

— А где же вы оказались?

— В Америке, в окрестностях Сан-Франциско, в университете города Беркли. Поехали мы туда с женой по обмену. К нам пожаловали американские студенты, наши — к ним. Кстати, приблизительно в то же время в Колумбийском университете проходили учебу небезызвестные Олег Калугин и Александр Яковлев…

По тем временам приезд молодых людей из-за «железного занавеса» можно было сравнить с прилетом марсиан. Нам тамошные газеты посвящали целые полосы. В прицеле оказались и мы как единственная супружеская пара. Исследовался, если можно так выразиться, каждый наш шаг: как питаемся, как одеваемся, как мы ухитрялись на совсем крохотную стипендию аспирантов вполне сносно устроить свою жизнь.

— Как-то все так просто и буднично вы рассказываете. Неужели никто не догадывался, что дело нечистое, что вы не аспирант МГУ. Ведь есть еще такой объективный показатель, как уровень знаний зарубежной литературы, который у вас, офицера разведки, вряд ли мог быть достаточным.

— Не забывайте, подготовка длилась не один месяц. За это время я экстерном сумел закончить университет, сдать все необходимые экзамены. А окончательное решение об уровне нашей, если можно так выразиться, литературной подготовки давал Институт мировой литературы, сотрудники которого, ничего не подозревая, провели с нами собеседование и остались довольны.

Поэтому знаменитый профессор Самарин с чистой совестью написал мне рекомендательное письмо, которое адресовалось его американскому коллеге профессору Смидту.

Сразу скажу, что в ходе нашей работы в университете Беркли мы с женой сделали небольшие литературные открытия, связанные с пребыванием Марка Твена в России. Путешествуя по Крыму, писатель попросил аудиенции у отдыхавшего в Ливадии императора Александра Второго. 26 августа 1867 года царь принял американского путешественника, который вручил самодержцу приветственный адрес. Кстати, писатель был очарован приемом и тем, что правитель России выразил высокое уважение американскому народу.

Царь напомнил, что, когда Соединенные Штаты боролись за независимость, Россия их поддержала — направила свою эскадру к американским берегам. Так вот, долгие годы считалось, что этот приветственный адрес утерян, но мы с супругой обнаружили его в хранилищах университета и опубликовали в журнале «Советский Союз», который издавался на английском языке.

— И уже там вы выполняли какое-то разведзадание?

— Нет, конечно. Мне предстояло вжиться в американскую жизнь, больше о ней узнать. Впрочем, так получилось, что мне пришлось поучаствовать в одной из очень любопытных операций. Здесь, в окрестностях Сан-Франциско, в то время жил Александр Керенский. Тот самый, который возглавлял Временное правительство. Он, услышав, что в местном университете появились «советские — русские», захотел с нами встретиться. Когда я связался с руководством, то мне разрешили побеседовать с ним и в ходе разговора предложить Керенскому возвратиться в СССР на любых условиях. Ему предлагалось жить в любом городе, предоставлялись хорошая квартира, загородный дом и так далее…

— А что требовали взамен?

— «Успокоиться» наконец-то в политическом плане и вернуть свои архивы — там, предполагалось, могли быть документы о связях Ленина с немецким генеральным штабом, который якобы дал вождю большевиков деньги на революцию.

— И какова была реакция Керенского?

— Он сказал, что первое, что он сделает, когда вернется в Россию, поедет к рабочим Путиловского завода, пролетариям огромных городов, вступит с ними в открытый диалог, разъяснит им свою позицию в 1917 году, разъяснит, как они ошибались, отдав власть большевикам…

Кстати, ему очень понравилась молодая супружеская пара из Москвы, и он неожиданно задал вопрос: а вы ребята, члены партии или нет? Надо сказать, за границей нам строжайше запрещалось сообщать о своем членстве в КПСС. Мы прошли через сотни различного рода инструктажей, и везде лейтмотивом звучало — только члены профсоюза. Такая была страшная тайна. Хотя из двадцати одного человека нашей группы беспартийной была только моя жена.

Услышав вопрос Керенского, мы дружно замотали головами — нет. И сразу объяснили, дескать, еще не заслужили подобной чести. Керенский был разочарован — по его мнению, нам следовало быть активными, заниматься политикой.

«Хотите — сразу предложил — напишу вам рекомендацию. Прямо на имя Хрущева, что вы ребята хорошие, достойные быть членами партии». На секунду я представил возможную реакцию своего руководства на подобный документ, и мы с женой еще энергичнее завертели головами.

Сейчас, честно говоря, жалею, что отказался. Стал бы владельцем исторического раритета. Любопытно, что после завершения командировки меня вызвали в международный отдел ЦК и попросили рассказать о беседе с Керенским. Собралось много сотрудников. И вот когда мое выступление дошло до эпизода с рекомендацией в партию, из зала реплика — сглупил, надо было брать. Я подумал — хорошо вам тут говорить, а взял бы, потом не расплевался.

— Известно, что вы причастны к одной из самых загадочных страниц противоборства американских и отечественных спецслужб. Речь идет об обезвреживании генерал-майора Дмитрия Полякова, ответственного работника ГРУ, завербованного спецслужбами США. В течение четверти века этот человек снабжал Вашингтон ценнейшей информацией о политических, экономических и военных планах Кремля. Неслучайно директор ЦРУ Джеймс Вулси отмечал, что «из всех секретных агентов США, завербованных в ходе холодной войны, генерал Поляков был драгоценным камнем в короне».

Особенно сильный удар Поляков нанес по военной разведке. Он предал около двух десятков наших разведчиков, работавших в США, свыше сотни агентов, завербованных в Америке. Можно констатировать, что предатель парализовал одно из важнейших направлений работы ГРУ — нелегальную разведку на американском направлении. При каких обстоятельствах вы познакомились с Поляковым?

— Произошло это в 1961 году, когда я оказался в специальной командировке в США. Полковник Дмитрий Поляков тогда представлял СССР в комитете начальников штабов при ООН, являясь одновременно заместителем резидента по нелегальной разведке. Я поступил в его распоряжение…

Поляков стал готовить меня к «первому заданию». Оно заключалось в том, что я должен подготовить и отправить нашему агенту письмо, наклеив на конверт марку с обусловленным рисунком. Как это часто бывает в подобных случаях, выполняя «первое задание», я переволновался и отправил конверт. без марки. Она осталась у меня — до сих пор помню изображенный на ней рисунок.

Конечно, можно было промолчать, но я доложил Полякову о своей ошибке. Что тут началось: крик, ругань, оскорбления.

«Твое счастье, что письмо это не «боевое», а «учебное», — кричал мне Поляков, — а то я отправил бы тебя в Москву завтра же».

Как помню, самым «теплым» выражением в его тирадах было слово «коновал».

Наши отношения столь обострились, что руководство решило перевести меня в легальную разведку. Я попал под командование другого офицера.

— Когда его завербовали?

— В ноябре 1961 года Поляков стал агентом ФБР. Впоследствии бюро передало его в ЦРУ, где он числился до 1987 года.

— Как же Поляков сумел продержаться четверть века?

— ФБР и ЦРУ дали ему много кличек — «Бурбон», «Топ-Хэт», «Дональд», «Спектр», но ни одна из них не отражает качеств этого человека. Наиболее подходящей кличкой для него была бы «Хитрый лис».

Он предавал своих товарищей так ловко, что никогда не попадал под подозрение. К свойствам его характера — уму и хитрости — следует добавить профессиональную память. Он практически фотографировал в голове все, что видел и читал. Имел крепкие нервы. Никогда, даже на снимках, сделанных в момент ареста, на его лице нельзя было прочитать волнения. И еще одно качество — звериная, другое слово тут неуместно, осторожность. Поляков поставил американцам условие: тайники в Москве будет назначать он сам. Считал, что иностранные шпионы в Москве действуют по шаблону и могут стать легкой добычей контрразведчиков.

И все же последующий анализ показал, что он трижды считал себя разоблаченным и уничтожал все улики. Так было в 1962 году, когда Поляков впервые передал информацию с помощью контейнера. Тогда он, используя служебный фотоаппарат, прямо в своем кабинете переснял секретный справочник Генерального штаба. Микропленку заделал в контейнер и в соответствии с графиком тайниковых операций отправился в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького.

Тайник размещался на одном из столбов ограды и назывался «Арт». Предатель заложил контейнер и поставил соответствующий сигнал — провел черту на столбе. Его путь из дома на работу пролегал мимо этого места.

Утром следующего дня Поляков надеялся увидеть ответный сигнал об изъятии донесения. Однако его не было. Наверняка менее опытный разведчик попытался бы проверить тайник. Но Поляков не сделал этого, понимая, какими неприятностями это чревато. Почти месяц он жил в страшном напряжении, просчитывал каждый свой шаг и поступок. Перевел дух лишь в сентябре, когда в «Нью-Йорк таймс» прочитал послание о получении посылки от «Арта».

Не прошло для него бесследно и разоблачение Пеньковского. Он резко сократил количество конспиративных встреч, уничтожил привезенную из Америки шпионскую экипировку. Истинное потрясение он испытал в июне 1972 года. В один из дней он, работник центрального аппарата, получил два приглашения. Первое, нелегальное, — о встрече с прибывшим в Москву работником ЦРУ. Второе, официальное, — приглашение военного атташе США на прием в посольство. Получив их, Поляков посчитал, что его вычислили. Он заметался, попытался уйти от приглашения в посольство, хотя руководство ГРУ разрешало ему посетить американское посольство.

В конце концов пришлось идти. Вел себя очень настороженно, хотя со стороны коллег не замечал повышенного внимания. При прощальном рукопожатии его прямо-таки обожгло — один из американцев передал послание ЦРУ. Поляков уничтожил его прямо при выходе из посольства. И надолго приостановил свои отношения, как он считал, с беспечными янки. Этот его поступок, к слову говоря, надолго продлил его работу на американские спецслужбы.

— Да, Поляков оказался достойным противником. Как его сумели обезвредить? Говорят, это заслуга Эймса, завербованного нашей разведкой высокопоставленного работника ЦРУ…

— Нет, Эймс здесь ни при чем. Когда его завербовали, судьба Полякова уже была предрешена. Не буду вас посвящать во все детали, но скажу, что впервые по-настоящему тревожный звонок для Полякова прозвучал при следующих обстоятельствах.

Один из американских журналов — «Ридерз дайджест» — напечатал главу из готовящейся к выходу в свет книги Джона Барона «КГБ». Такая, знаете, рекламная публикация. Дескать, скоро увидите бестселлер. Глава была посвящена аресту агентами ФБР нашего сотрудника, финна по национальности, Туоми. Я ее внимательно прочел и обнаружил несколько удивительных вещей. В главе свыше тридцати раз упоминается имя советского полковника Дмитрия Полякова. В ней рассказывалось, как он руководил подготовкой Туоми, как провожал его в спецкомандировку. Он, как живописал Барон, внимательно обследовал вещи разведчика, дабы тот, упаси бог, ничего советского, компрометирующего не прихватил с собой в Америку.

Тут же были приведены другие подробности учебного процесса Туоми, о которых разведчик якобы сообщил сам после ареста. Но опять вопрос. О своих наставниках, а они ему были известны по псевдонимам (это обычная практика спецслужб), он рассказывал такие подробности, приводил такие обстоятельства из их жизни, которые произошли уже после отъезда финна за океан. И которые, естественно, не мог знать. Но самое удивительное: опубликованная в журнале фотография Туоми при более детальном изучении оказалась копией снимка, который обычно хранится в… личном деле офицера.

Анализ главы из книги Барона породил много вопросов, но их появилось еще больше, когда уже в вышедшем томе я не обнаружил даже упоминаний о Полякове!

Это был первый звонок! Еще раз самому тщательному рассмотрению были подвергнуты служба и жизнь арестованных американцами разведчиков и агентов. Это был тяжелый и ответственный, не приемлющий никаких ошибок и просчетов анализ. В конце концов стало ясно, что только один человек, тогдашний военный атташе СССР в Индии генерал-майор Поляков, мог знать и мог предать их.

— Существует мнение, что столь длительная работа Полякова объясняется тем, что действовал он не в одиночку. Что, у него были помощники?

— Все это досужий вымысел.

Предательство в рядах ГРУ — редчайший случай. А случай с генералом Поляковым — из ряда вон выходящий, подобных в истории отечественных служб, я думаю, не было. Показательно следующее. Известно, что у каждой спецслужбы своя задача: разведка разведывает, контрразведка обороняет.

Существует твердое корпоративное правило — каждый занят своим делом. Но в случае с Поляковым спецслужбы пошли на то, чтобы объединить свои усилия и действовать сообща. Поляков действовал в одиночку. Хотя я не исключаю, что он сыграл свою отрицательную роль в вербовке Николая Чернова. Это наш оперативный техник, работал в Нью-Йорке, потом в аппарате ГРУ, а потом в ЦК.

Он был завербован, предполагаю, не без помощи Полякова, американцами на почве небольших денежных махинаций, а потом поставлял им документы даже из Центрального Комитета. Он был арестован, в годы перестройки попал под амнистию, года три назад умер от рака.

— Известно, что поиск «кротов», поиск предателей в своих рядах очень болезненно сказывается на деятельности спецслужб. В ЦРУ этот процесс парализовал деятельность многих отделов, развил гиперподозрительность, привел к увольнению многих сотрудников. Как же отнеслось руководство военной разведки к результатам анализа?

— Да уж, конечно, не обрадовалось. Некоторым сама мысль о том, что генерал ГРУ, уважаемый, авторитетный разведчик, человек, которого они знали, чуть ли не с «младых ногтей», является предателем, казалась кощунственной. Впрочем, для кое-кого из них основанием для сомнений служили многочисленные сувениры, подарки, которыми Поляков щедро одаривал некоторых руководящих товарищей. Вот они-то особенно рьяно сомневались. Тем не менее тогдашний начальник ГРУ генерал армии Петр Иванович Ивашутин серьезно отнесся к «изысканиям». Они были доложены руководству Министерства обороны, и начальник Генерального штаба маршал Николай Огарков дал добро на разработку Полякова. Его под каким-то предлогом вызвали из Индии в Москву.

— И арестовали?

— Для ареста, кроме подозрений, нужны доказательства. Сначала сделали все, чтобы не отпустить его обратно за границу. Медицинская комиссия неожиданно находит, что Полякову противопоказаны новые выезды в жаркие страны. Но Поляков не был бы Поляковым, так просто поверив выводам эскулапов. Он мгновенно проходит такую же медкомиссию в другой поликлинике, и ее врачи, естественно, дали разрешение на южную поездку. Впрочем, согласовав усилия, мы сумели оставить его в Москве.

— Он, видимо, что-то почувствовал и по своему обычаю затаился?

— Конечно, почувствовал. Уезжая по неожиданному вызову в Москву, в беседе с американским напарником мрачно пошутил, что его ждет «братская могила».

Да, Поляков был блестящим разведчиком, сильным противником. О его качествах мы уже вели речь. Но должен сказать, что контрразведчики, а именно они проводили операцию по обезвреживанию «крота», тоже оказались не лыком шиты, настоящие волкодавы.

По крупицам стали собирать данные на оборотня. У того снова сработал звериный инстинкт, затаился. Прервал связь с американцами. Наступило время — уволился из Вооруженных сил и перешел в разряд уважаемых ветеранов ГРУ. Но его песенка уже была спета. Чекисты сумели так повернуть ситуацию, так учли особенности его психики, что Поляков решил: опять пронесло, и вышел на связь с ЦРУ.

Кстати, вы упоминали об Эймсе. Допускаю, что в какой-то период с его помощью могли перепроверить данные на Полякова, архив которого в ЦРУ насчитывал 25 томов различных сообщений. Когда доказательства предательской деятельности были собраны, встал вопрос о его аресте. Исполнить эту операцию нужно было так, чтобы, во-первых, взять Полякова неожиданно, врасплох, тепленьким, а во-вторых, чтобы скрыть арест от заокеанских хозяев, которые старались постоянно держать ценного агента под присмотром. Возникшую проблему, на мой взгляд, решили блестяще.

Полякова в числе других пригласили на встречу ветеранов разведки. Он, естественно, ничего не заподозрив, видимо, готовился сказать проникновенную речь о необходимости крепить славные боевые традиции. Как и планировалось, его взяли там, где никто не мог ничего ни услышать, ни увидеть…

— Как же повел себя Поляков после ареста?

— Судя по тому, что мне известно, он согласился сотрудничать со следствием. Видимо, надеялся, что жизнь ему сохранят, может быть, с его помощью попробуют затеять какую-нибудь игру с ЦРУ. Те, кто видел его в момент вынесения приговора, говорят, что, услышав об исключительной мере, он сник, сломался, будто воздух из него вон вышел. Значит, на что-то надеялся.

— Хотелось бы узнать о той «братской могиле», по поводу которой мрачно шутил Поляков. Бежавший на Запад бывший военный разведчик Резун, больше известный у нас как Суворов, пишет в своей книге «Аквариум» о некоей традиции ГРУ. Якобы каждому новичку в этой организации показывают фильм о сожжении живьем предателя. Существует легенда, что якобы этим предателем и является Поляков…

— Небылиц много насочиняли. Можно подумать, что у ГРУ есть свой ведомственный крематорий. Нет, Поляков был расстрелян 15 марта 1988 года. Существуют правила захоронения предателей. Видимо, согласно им, предали земле и его.

— Какой, на ваш взгляд, была реакция Полякова, если бы он узнал, что первый гвоздь в его гроб вколотил тот самый неопытный практикант, которого он называл «коновалом»?

— Наверное, удивился бы, дескать, неужели этот ты, Гульев, смог меня откопать?

— Коль речь зашла о предателях и предательстве, выскажите свое мнение о генерале Олеге Калугине, которого обвиняют в том, что он долгие годы работал на американцев.

— Хотя мы трудились в соседних фирмах, встречаться приходилось. Он производил впечатление активного работника и неглупого человека. Но то, что произошло с ним позже, его переселение в Америку, выпуск книги, полной излишних подробностей, — на мой взгляд, позволяет вполне обоснованно подозревать его в измене.

— Вы так долго работали против США, видели в этой стране вероятного противника, какое сегодня у вас отношение к Америке и американцам?

— И во времена холодной войны, и сейчас я испытываю самые теплые чувства к американцам, их трудолюбию, жизнерадостности, оптимизму. Это великий народ. Годы, проведенные на земле Америки, это незабываемые годы…

Но я всегда старался сделать все, дабы защитить интересы своей великой страны, своего трудолюбивого и талантливого народа. Чтобы, не дай бог, не вспыхнула ядерная война. Вот какая диалектика военного разведчика.

— Чем занимаются разведчики на пенсии?

— Как-то в своем интервью бывший начальник ГРУ Федор Ладынин на похожий вопрос ответил, что те, кто пришел в военную разведку, — остаются в ней навсегда.

Сразу должен оговориться, что служебные встречи автора настоящей книги с начальником американского стратегического управления генерал-лейтенантом Леонидом Александровичем Гульевым показали, что это был человек-магнит. Он притягивал к себе своими добротой и искренностью, умением увлечь собеседника, но и знал границы, за которые переходить нельзя. Таких людей считают в любом коллективе «штучным» товаром из-за высокого профессионализма и широкого общекультурного кругозора. Его лепта в разоблачении предателя Полякова была очевидной.

Глава 20

Следствие по делу Полякова

«Само бытие без нравственного бытия есть проклятие, и, чем значительное это бытие, тем значительнее это проклятие».

Ф. Бэкон

Пять лет прошли в тяжелейшей тяжбе оперативников с начальством разных степеней, пока военные контрразведчики наконец-то убедили все инстанции — от председателя КГБ и до главного военного прокурора — о наличии оснований для задержания Полякова, проходившего по делу оперативной разработки под псевдонимом «Дипломат».

За это время оперативный состав 2-го отделения основательно проработал материалы своих предшественников: поднимались архивные дела по расследованию фактов утечек секретных данных, проводился их дополнительный анализ, оценивались вновь поступившие данные, выдвигались и перепроверялись очередные версии по вновь открытым обстоятельствам. Год за годом, месяц за месяцем сужался круг подозреваемых в возможной причастности офицеров ГРУ Генштаба к агентуре противника. А круг был велик — более шестидесяти человек! Через год осталось 31, на следующий — 25, потом -10, и наконец пятеро фигурантов…

Колесо возмездия теперь покатилось быстрее по направлению к той истине, которая прорисовывалась в материалах, имеющихся у военных чекистов.

Последний год был самым активным, самым нервозным и самым продуктивным в достижении конечного результата. Наконец-то вычислили кандидата на задержание и проведение с ним соответствующей работы. Им был генерал-майор в отставке Поляков Дмитрий Федорович, чья причастность к вражеской агентуре была оперативно доказана. Санкция на конспиративное задержание Полякова наконец была получена, обставленная немалым количеством письменных предупреждений со стороны начальства страховочного плана, в том числе о наступлении тяжелых административно-правовых последствий в случае провала операции.

Риск, конечно, был, но, как говорится, больше всех рискует тот, кто не рискует. Когда человек думает, что может произойти что-то плохое, он притягивает несчастье. Оперативники понимали, что никогда опасность не преодолевается без риска, а то, что Поляков для военной разведки представлял, несомненно, страшную опасность, было очевидным.

Чекисты предполагали вариант: шпионскую экипировку предатель мог уничтожить в любое время, но сохранялась вероятность в надежде, выстроенной на солидной практике работников второго отделения, что уликовые материалы никуда не делись и не денутся. Это подтверждалось в ходе проведения оперативных мероприятий — «Дипломат» по его поведению и разговорам явно пытается сохранить шпионский арсенал для возобновления преступной деятельности.

Такую уверенность могут испытывать только профессионалы высокого класса. Серия проведенных оперативно-технических мероприятий на квартире и даче предателя, а также в доме его матери подтвердила правильность разработки в направлении такой легализации уликовых материалов. Они заранее были обнаружены оперативным путем, и за сохранностью их теперь велось круглосуточное негласное наблюдение.

Таким образом, у военных контрразведчиков были все основания заявить: перед нами — шпион с уликами…

* * *

7 июля 1986 года, на следующий день после того как Поляков отпраздновал свой юбилей — 65-летие, он был конспиративно задержан, когда приехал на встречу с ветеранами военной разведки. Задержали его сначала под предлогом якобы за хранение незарегистрированного огнестрельного оружия. Это был, конечно, повод, но не главный, ради чего затевался его арест.

Правда, задержание проходило жестко, с крепкой фиксацией головы, дабы он не смог раскусить ампулу с ядом. До этого было несколько случаев, когда при задержании шпионы уходили из жизни без судебного наказания — травились.

Поляков тут же с соблюдением мер конспирации был препровожден в Лефортово — следственный изолятор КГБ СССР. Попав в камеру, сразу понял — за хранение оружия генералов в Лефортово не везут.

Шпиона ошеломила внезапность событий жизненного пути, пребывание на котором теперь придется отсчитывать за отрезки времени — «до» и «после». Куда девалась с его лица всегда слащавая ухмылка! Лицо генерала посерело. Округлившиеся, мутно отяжелевшие небольшие глаза, не мигая, оторопело смотрели на чекистов из группы захвата. Глаза шпиона словно сверлили участников его ареста. Испарины холодного пота покрыли узкий лоб задержанного. Только теперь он понял, что это тот самый конец его двойной игре, которого он всегда так боялся, конец череде предательств, а может, и конец того самого карантина у входа в рай, который называется жизнь.

Он уяснил одну истину: когда далеко уйдешь по жизненному пути, то замечаешь, что попал не на ту дорогу. Подлая дорога предательства у него теперь уперлась в тупик, и он согласился со словами — жизнь состоит в том, что она внезапно исчезает. И все же до конца не осознавая всей совокупности обстоятельств его задержания, лихорадочно ища и не находя алиби, он четко уловил лишь одно: отговориться не удастся, легенды в свою защиту опрокинуты и шпионаж скрыть уже он не сможет.

Но, как ни вертел он факты и события, как ни копался в своей автобиографии, зацепок для спасения практически не оставалось. Опыт советского разведчика и американского шпиона ему подсказал, что оперативники могли вести себя с ним так смело только в случае обнаружения серьезных улик. А они были и хранились у матери.

«Видно, все нашли в тайниках… И зачем я до сих пор «солил» этот компрометирующий материал?! — обожгла его помутневшее от страха сознание мысль. — Это конец всему! Конец семье, авторитету среди соседей и коллег, конец дачному времяпрепровождению, конец рыбалке, охоте и столярным поделкам, и, наконец, поломанная судьба сыновей. И наверное, позорный конец самой жизни. Контрразведчики с меня выпотрошат пусть не все, но многое, за что придется ответить головой. Всего я им все равно не расскажу…»

Как и ожидалось, на поставленные вопросы военных контрразведчиков он дал сразу же соответствующие пояснения.

— Я давно. я давно хотел вам все рассказать, но времени свободного не было, хотя ждал, всегда ждал, что этот черный день для меня наступит, — проговорил заарканенный перевертыш.

Он тут же добровольно стал перечислять сохранившиеся аксессуары шпионской экипировки и указывать места ее хранения.

* * *

Не надо забывать, что «Бурбон» был американским агентом с великим опытом. Он прекрасно понимал, что после его задержания начнутся обыски и непременно будут обнаружены улики, а поэтому шпион решил сыграть на вероятном получении смягчающихся обстоятельств — дескать, «чистосердечное» признание зачтется на следствии.

«Найдут ведь, все равно найдут, а может, уже знают, где эти «игрушки» находятся, и водят меня за нос, — рассуждал Поляков. — Но надо четко заявить, что работал на ЦРУ только за границей, и то из-за неприятия реформ Хрущева. Действовал как социал-демократ, чьи идеи мне всегда были ближе, чем коммунистические. Тем более Горбачев, по-моему, заигрывает с социал-демократией. Это важно на будущем следствии и судебном процессе».

Выстроенную тактику поведения в этом ключе он и пытался навязать следователям, которых больше всего интересовала истина, а не его жизненные идеи и партийно-политическая идеология. Следствие неоспоримо доказало сотрудничество Полякова с американскими спецслужбами и представило тому вещественные доказательства.

Среди них фигурировали:

— инструкция агенту «Бурбону» по связи с американскими разведцентрами как на территории США, так и в западных странах, закамуфлированная в подложку брелка для ключей;

— двадцать листов тайнописной копирки, замаскированной в книге американского издания и в конвертах для грампластинок;

— два кадра микропленки с текстом инструкции по радиосвязи и схемой постановки графического сигнала в районе Воробьевского шоссе, находившиеся внутри дюралевой трубки;

— специальное устройство для подзарядки аккумуляторов быстродействующего приемопередатчика, вмонтированного в бытовую радиотехнику;

— четыре контейнера для хранения и транспортировки шпионской экипировки, хранившиеся в обложках книг и футляре для рыболовных принадлежностей;

— шифрблокноты, закамуфлированные в обложку дорожного несессера;

— две приставки к малогабаритному фотоаппарату «Тесина» для вертикальной и горизонтальной съемок;

— несколько катушек фотопленки «Кодак», рассчитанной на специальное проявление;

— шариковая ручка, головка зажима которой предназначалась для нанесения тайнописных текстов;

— транзисторный приемник иностранного производства, предназначенный для приема односторонних радиопередач, и ряд других предметов.

* * *

Находясь в камере следственного изолятора, Поляков часто обращался к прошлому — этому ведру праха, которое он считал виртуальным, потому что его уже не было рядом. Но ведь и будущее для него в той ситуации, в которой он оказался, тоже было призрачно, потому что его еще нет и, возможно, никогда не будет. Сокамернику он говорил:

— О многом, что я делал, чекистам почему-то известно, словно из первых уст. Наверное, американцы меня заложили ради спасения более важной и молодой птицы. Где же верность долгу? Я же на них проработал столько лет, и вот такое свинское отношение. Никто из-за океана не поднял голос в мою защиту! Сволочи они все! Сколько из них на моей информации выросло, легко, без риска, в тиши кабинетов сделав себе карьеру?!

Здесь с «Бурбоном» можно лишь частично согласиться. Карьеру янки и ему делали, основательно лепили ее за предательство интересов противостоящей разведки. На дрожжах этой искусственной карьеры он рос и вырос до генерал-майора, получая высокие должности и такие же правительственные награды за «героизм, проявленный на полях сражений незримого фронта».

Не здесь ли лежит ответ на вопрос, почему само бытие без нравственного бытия есть проклятие? Чем значительнее такое преступное бытие, тем значительнее и его проклятие обществом — эта парадигма причинно-следственного порядка. Стержень нравственности предатели вырывают из души, становясь бездуховными отщепенцами, после чего наступает кара за содеянное ими зло при нарушении закона в ходе преступного бытия.

Сразу после своего ареста Поляков заявил:

«Я практически с самого начала сотрудничества с ЦРУ понимал, что совершил роковую ошибку, тягчайшее преступление. Бесконечные терзания души, продолжавшиеся весь этот период, так изматывали меня, что я неоднократно сам был готов явиться с повинной. И только мысль о том, что будет с женой, детьми, внуками, да и страх позора останавливали меня, и я продолжал преступную связь и молчал, чтобы хоть как-нибудь отсрочить час расплаты».

Как все округло, как все безобидно сказано — виновен не столько он, как сама невменяемая жизнь, загнавшая его в тупик.

* * *

Когда автором читались эти слова «признания» Полякова сразу после его ареста, в душе включались катализаторы возмущения. Слишком много знал он об этом человеке обратного — грязного, подлого, не подтверждающего защитные обоснования шпиона.

Автор считал, тут сработала генетическая память страха за содеянные преступления, и надо было как-то отскребаться. Синдром искусственного идиотизма не подействовал на следователей. Они действовали в одном направлении: добиться того, чтобы подследственный неторопливо развертывал картину минувших событий, воссоздавая фактическую основу совершенного им зла, объективно, без эмоциональной окраски событий. Он двигался в другом русле — ему хотелось выставить себя путем ухода от истины жертвой политических обстоятельств, толкнувших его на борьбу с тоталитарным режимом.

Следователи своего добились, он — нет, и, не потому что таким клиентам не доверяют, — ложь Полякову и ему подобным постоянно подставляет подножки.

Глава 21

Роковая точка «Бурбона»

«Судебные места походят на колючие кустарники: овца находит в них убежище, но не может выйти из них, не оставив там часть своей шерсти».

П. Буаст

Еще в начале восемнадцатого столетия итальянский писатель Никколо Уго Фосколо изрек один примечательный афоризм: «когда исчезает суд совести, обществу остается суд, в котором председательствуют тюремщик и палач».

О суде совести не могло быть и речи, потому что эта самая совесть у подсудимого не присутствовала, а если и была, то только в состоянии рудиментарной — недоразвитой, исчезающей, остаточной. А если точнее, он ее выбросил за ненадобностью, поэтому общество прибегло к праведному суду.

На скамье Позора сидел согбенный, постаревший сразу лет на десять и осунувшийся до неузнаваемости в грязно-серой арестантской униформе человечишка. Это был вор секретов — «крот», или оборотень, в Генеральном штабе Вооруженных сил Отчизны, ее предатель — бывший сотрудник центрального аппарата Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР генерал-майор в отставке Поляков Дмитрий Федорович.

Судила шпиона Военная коллегия Верховного суда СССР — судила за измену Родине в форме шпионажа в пользу США.

На судебном процессе он сразу включился в борьбу за жизнь, смысл которой по мере осознания содеянного плавился, как воск на солнцепеке. Трудно было узнать в нем недавнего энергичного, подвижного, как ртуть, генерала, словоохотливого на охотничьи и рыбацкие побасенки говоруна.

На вопрос государственного обвинителя — военного прокурора, что его, офицера-фронтовика, толкнуло на предательство, Поляков, позабыв об откровениях на следствии и в беседах с сокамерниками, заученно ответил: «неприязнь к существовавшему строю и социал-демократическая ориентация моей личности».

Зная, что в это время генсек Горбачев уже заявлял о своей приверженности социал-демократическим принципам словами и делами, шпион рассчитывал на снисхождение, направив процесс в сторону политического русла, — дескать, смотрите, граждане судьи, я рассуждаю так же, как и Генеральный секретарь правящей в стране партии коммунистов. Но беда в том, что генсек уже давно не был коммунистом — он тоже шел по пути предательства — на развал своей Родины — Советского Союза.

* * *

Но материалы следственного дела высветили совершенно иную картину: Поляков пошел на предательство в основном из-за материальных, корыстных и меркантильных соображений. Принимая сначала деньги, а потом дорогостоящие подарки, он как разведчик прекрасно понимал, что это плата за преданных коллег и проданные секреты страны, подготовившей его для работы разведчиком и направившей на боевое задание за рубеж.

«Бурбон» же передал заокеанским хозяевам все, что знал и что мог узнать, используя свое высокое служебное положение. Вот лишь незначительная часть шпионского товара, полученного ЦРУ от своего агента:

— данные об организационной структуре Генштаба, ГРУ и других управлений ВС СССР;

— о личном составе разведывательных аппаратов ГРУ в США, Бирме и Индии;

— о наших разведчиках-нелегалах в США, методах их подготовки и способах поддержания с ними связи;

— о составе агентурных сетей разведаппаратов ГРУ в странах его пребывания;

— материалы оперативной переписки за период его нахождения в Бирме и Индии;

— учебники «Стратегическая разведка», «Оперативная разведка» с грифом «Совершенно секретно особой важности» и многое другое.

Кроме того, он передал ЦРУ перечень интересов советской научно-технической разведки и данные о советско-китайских отношениях, сведения о новых противотанковых ракетах, поступивших на вооружение частей Советской армии.

Именно выданная информация через несколько лет помогла американцам успешно бороться с этим оружием, когда оно было использовано Ираком во время военной операции в Персидском заливе — «Буря в пустыне» в 1991 году.

На суде было также установлено, что подсудимый передал США более 100 выпусков секретного периодического журнала «Военная мысль», издаваемого Генеральным штабом ВС СССР.

Поляков выдал 19 нелегалов, более 150 агентов из числа иностранных граждан, раскрыл принадлежность к советской военной и внешней разведке 1500 офицеров…

* * *

Неслучайно бывший шеф ЦРУ Д. Вулси — хочется повториться еще — так отозвался о разоблаченном генерале:

«Из всех секретных агентов США, завербованных в ходе холодной войны, Поляков был драгоценным камнем в короне».

Другой директор ЦРУ Р. Гейс при президенте Буше-старшем отмечал, что переданные агентом «Бурбоном» документы внесли ясность в вопрос использования вооруженных сил в случае войны. Они помогли сделать однозначный вывод о том, что представители советского военного командования не считают возможной победу в ядерной сшибке, а поэтому политическое руководство СССР все делает для того, чтобы избежать войны.

Спустя некоторое время ЦРУ признает факт сотрудничества с Поляковым, заявив, что он намного превосходил по своему значению всех остальных предателей из ГРУ ГШ ВС СССР — Попова, Пеньковского, Сметанина, Филатова, Васильева, Иванова и других оборотней в разведке.

Переданные им информация и фотокопии секретных документов составляют 25 ящиков в досье штаб-квартиры ЦРУ. Эту точку зрения поддержал и другой «колоритный» предатель ГРУ Чернов, заявивший как-то, уже после того, как его выпустил из тюрьмы «гарант конституции» Ельцин: — «Поляков — это звезда. А Пеньковский так себе…..»

А что же сам Поляков рассказывал о себе на суде?

Автор этих строк, присутствовавший на процессе и знавший все перипетии дела на «Дипломата»-«Бурбона», совсем не поражался вихлянием в показаниях и словесной эквилибристике разоблаченного шпиона.

Сидящий со мной коллега вдруг продекламировал:

Каждый выбирает для себя

Женщину, работу и молитву

И друзей по детству средь ребят,

И свою с неправедностью битву…

* * *

Его «с неправедностью битва» была построена на крови, слезах, корысти и предательстве.

И вот что подумалось — ведь эти поэтические слова были более чем актуальными в тот момент поиска истины на процессе. Поляков признавался в своем политическом перерождении, во враждебном отношении к выпестовавшей его стране и в то же время не скрывал и личной корысти при установлении преступной связи с ФБР и ЦРУ.

О мотивах своего предательства он сказал на суде:

«Моя вера в демократизм и справедливость социалистического общества пошатнулась. Я понимаю, что это стало возможным в результате определенного влияния буржуазной пропаганды… Мне противны были хрущевские бредни, его выходки, его бескультурье. Я решил принять личное участие в противодействии предпринимаемым советским руководством акциям на международной арене и, как следствие, решил обратиться к американцам с предложением своих услуг. Я при этом отчетливо понимал, что мое сотрудничество с американцами нанесет. ущерб государственной безопасности и обороноспособности страны в целом…»

Однако на следствии он был более пафосным и героичным в оценке своего поведения и роли как разведчика. Там были и другие пояснения:

«В основе моего предательства лежало как мое стремление где-нибудь открыто высказывать свои взгляды и сомнения, так и качества моего характера — постоянное стремление к работе за гранью риска. И чем больше становилась опасность, тем интереснее становилась моя жизнь. Я привык ходить по острию ножа и не мыслил себе другой жизни».

Не правда ли, красиво, мужественно, что-то даже в стиле Джеймса Бонда!

Но то, как тянулся он за тридцатью сребрениками, как клянчил подарки, как боялся работать в Москве — страх перед чекистами его буквально сковывал — как отправлял на эшафот своих коллег, как сливал из меркантильных соображений секреты противнику, никак не вязалось ни с его политической ориентацией, ни с достоинствами как агента «007».

Здесь видно не прикрытое шапочкой с прорезями для глаз мурло привычного торгаша краденым. Это был офеня с мешком наворованной режимной информации, которую нужно было продать, — только и всего.

* * *

Подсудимого все время заносило в область политики — это были его стратегия и тактика поведения на процессе. Но суд постепенно, факт за фактом, распутывал клубок противоречий в показаниях, идя по пути объективного освещения содеянного преступником.

Накануне объявления приговора он болтает с сокамерником о жизни, пролетевшей, как один миг. Уставившись в зарешеченное окошко, он ощутил вдруг прилив воспоминаний, ярких и четких, подобных сновидениям. Такие чувства, замешанные со сгустками галлюцинаций, появляются у человека, как читал он когда-то в одном из американских журналов, перед уходом из жизни.

Сокамерник вдруг выстрелил в Полякова глубокой мыслью, когда тот попытался оправдаться в каких-то деталях своей отравленной жизни:

«Знаете, Дмитрий Федорович, когда человек несчастлив, он становится нравственным».

Поляков вздрогнул…

В красочном калейдоскопе прошедших событий вдруг возникли поразительно четкие, живые картинки. В голографическом, объемном измерении проплывали суровые реалии фронтового ада, послевоенной службы, а затем годы учебы. Промелькнули счастливые будни заграничной сытой жизни, растянувшейся на целых пятнадцать лет.

И вот судьей Военной коллегии Верховного суда зачитывается приговор:

«Именем Союза Советских Социалистических Республик Поляков Дмитрий Федорович приговаривается (идет перечисление его злодеяний) к высшей мере наказания — расстрелу…»

Он надеялся, что за него заступятся заокеанские хозяева — обменяют на провалившегося в США какого-то нашего разведчика. Но соответствующей реакции не последовало. Для пуритан-прагматиков из ЦРУ это был уже отработанный, холодный пар, выпущенный наружу.

Запоздалое возмездие наступило.

* * *

Но мне захотелось остановиться на реакции Полякова по поводу молчания его недавних хозяев, пока он находился под арестом. Он был, как вы помните, естественно, недоволен и даже возмущен поведением американцев. И все же о нем вспомнили, но не правительственные, тем более не цээрушные, чиновники. Для них он был уже утильным материалом, выжатым лимоном, пеплом.

О Полякове вспомнил почему-то член европейского парламента консерватор лорд Беттелл, который неоднократно, но безуспешно поднимал вопрос, думаю, по наущению ЦРУ, об агенте ФБР «Топ-Хэте» в Комитете по правам человека.

Наконец 13 сентября 1990 года лорд получил сообщение от советского посла в европейском сообществе Владимира Шемлатенкова, в котором лаконично говорилось:

«Я хотел бы проинформировать Вас о том, что, согласно официальному ответу из Верховного суда СССР, Поляков был приговорен к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже и нарушении таможенного законодательства.

4 марта 1988 года его просьба о помиловании была отклонена Президиумом Верховного Совета СССР.

Приговор приведен в исполнение 15 марта 1988 года».

* * *

Предательство — иудов грех.

Иуда Искариот после казни Иисуса любил повторять, что распятие Христа и ниспровержение христианства на вечные времена — его, Иудина, историческая заслуга.

А за деньги же, заплаченные за предательство, он купил себе землю и построил украшенный мрамором дом с баней и фонтанами, где любил предаваться увеселениям. Только не пошли ему богатство и должность на пользу, и он плохо кончил. Говорят, стал пухнуть до безобразия лицом, животом и другими членами. Потом то ли с крыши дома упал и лопнул от удара, то ли просто опух до того, что лопнул, но раскрылось при этом чрево его, и выпали внутренности.

Невыносимый смрад стоял вокруг его обиталища долгое время. Люди же стороной обходили то место, говоря, что не могла у него, как у всех людей, душа из уст вылететь. Устами своими целовал Христа, отдавая на казнь, и ход душе его черной был там закрыт. Вот и взорвалась утроба.

Но не знает никто, правда это либо выдумка.

Есть в древних книгах упоминания и о том, что оставил Иуда после себя тоже Евангелие. Только никто это Евангелие найти не мог.

Святой же Иреней рассказывал, что, как и у Каина, имеется у Иуды немало почитателей и последователей, которые говорят, будто он один правду знал и до конца постиг тайну измены.

Искусство же при этом состоит в умении отделить земное от небесного, низменное от возвышенного к вящей для себя пользе и выгоде. Но не всякий владеет этим умением, не у всякого сердце позволяет идти таким путем. Не всякий и годится в последователи Иуды. А уж способиться ему в величии измены могут и совсем немногие. Всем же воздается по заслугам. Так было, так будет. Примеров было и будет еще множество!

В современной трактовке «Иудино племя» — это пятая колонна, которая выдвигает из своей среды тех «выдающихся», которые готовы продать за тридцать сребреников честь, присягу, коллег, родину, становясь предателями.

* * *

Следует заметить, что после суда возникла одна интрига. Военные контрразведчики считали, что Поляков выложил не всю информацию оперативникам, следователям и судьям и может еще многое вспомнить. Именно то «не раскрытое поле от мин», заложенных им, убережет в дальнейшем от провалов некоторых действующих агентов военной разведки и даст возможность с учетом показаний разоблаченного предателя организовать более продуктивную работу на каналах вероятного проникновения вражеской агентуры в подразделения Генштаба.

Многие коллеги автора откровенно говорили, что «его следовало бы еще «подоить», выдавив то, что он наверняка скрывал. Для этой цели чекистами была подготовлена мотивированная записка на имя Генерального секретаря ЦК КПСС с одной просьбой — не лишать Полякова жизни, дать возможность поработать с ним профессионалам военной контрразведки.

Горбачев долго не думал об этой удивительной и нетипичной, как ему показалось, для чекистов просьбе — он отказал в ходатайстве оперативникам.

Подобным образом поступил и Хрущев в отношении шпиона Пеньковского, который тоже унес в могилу много того, что не обнародовал ни на следствии, ни в зале суда.

Два сапога — пара, бесцеремонно потоптавших страну и ставших впоследствии разрушителями Отечества.

Вот так закончился процесс века над «коронованным» американцами шпионом и презренным предателем своего Отечества.

Глава 22

Судьба выжатого лимона

Равнодушие — есть наивысшая жестокость.

М. Уилсон

Как известно, паучья борьба в цээрушной банке была жесткой, если не сказать жестокой. Равнодушие к перебежчикам из социалистического лагеря, особенно из СССР, чем-то напоминало безразличие к судьбам отработанной своей агентуры. Это в почерке богатой американской спецслужбы есть, и никуда от этого не деться. Наплевательское отношение к своим бывшим «друзьям» являлось некоей доминантой — важнейшей составляющей в работе разведки США.

После прибытия в Соединенные Штаты Америки Галицына и дискредитации Носенко Энглтон, как писал Мэн-голд, практически получил право вето в сфере работы с перебежчиками. Без его одобрения никакие материалы, полученные от перебежчиков, всерьез не принимались.

В чисто человеческом плане заблуждения начальника контрразведки ЦРУ в отношении Полякова оказались фатальными.

«Этот агент ЦРУ был бы до сих пор жив, — писал Мэн-голд, — если бы не допущенные Энглтоном ошибки во время работы ЦРУ с этим источником, и особенно после того, как Энглтон ушел в отставку».

Вернее было бы сказать — после того, как он был практически изгнан с контрразведывательной службы в ЦРУ.

К 1978 году Энглтон, глубоко уязвленный тем, как бесцеремонно его уволили, уже три года был не у дел. Он все чаще стал заглядывать в бутылку, постепенно спиваясь. Главный контрразведчик разведки нередко жаловался друзьям, которых у него, как и у каждого человека, так немного при таких оборотах жизни. Он продолжал считать, что был прав в оценке коварного дезинформационного плана КГБ, который осуществляли проникшие в ЦРУ и ФБР агенты Кремля. Надо сказать, что годы нисколько не изгладили в нем тревоги за безопасность американской разведки. Многие коллеги отвернулись от него. В обстановке изоляции и вполне понятной озлобленности он стал все чаще встречаться с писателями и журналистами. Он хотел, чтобы его слушали и могли донести его взгляды и аргументы на эту проблему до других людей и вообще до широкой американской аудитории.

Всех перебежчиков после Носенко, в том числе и инициативника Полякова, он продолжал считать подставой КГБ, т. е. врагами Америки.

* * *

Именно в этот момент сведения о Полякове, который еще действовал как американский агент в советском Генштабе, просочились в печать. Фамилия, конечно, названа не была, но по косвенным признакам можно было его вычислить.

Первый намек на Полякова появился 27 февраля 1978 года в журнале «Нью-Йоркер» в статье Эдвара Эпштейна. Он в ней не упоминал никакой конкретики, но назвал имя Федоры, которого он, как и его друг Энглтон, считал агентом-дезинформатором. В статье он упомянул о существовании еще двух советских агентов, работавших на ФБР и ЦРУ.

24 апреля 1978 года опять в журнале «Нью-Йоркер» публикуется анонимная заметка о бегстве к американцам высокопоставленного советского чиновника ООН Аркадия Шевченко, через которого автор вправе ожидать ответа на вопросы, действительно ли Федора, Носенко и еще один тайный агент ФБР в русской миссии при ООН «Топ-Хэт» — подставы КГБ.

Упоминание об агенте с псевдонимом «Топ-Хэт» создало реальную угрозу Полякову.

Как пишет Мэнголд, «единственной причиной подобного сознательного предательства действующего агента ЦРУ стало фанатичное стремление фундаменталистов укрепить свои пошатнувшиеся позиции относительно фальшивости всех советских перебежчиков. Однако публичная огласка этого профессионального спора означала, что жизнь Полякова превратилась в главную ставку в этой русской рулетке.

Если фундаменталисты окажутся правы в утверждениях, что Поляков и другие советские перебежчики были липовыми, то не будет преувеличением сказать, что КГБ годами водил ЦРУ и ФБР за нос.

Эпштейна, как журналиста, нельзя винить за то, что он использовал сообщенную ему информацию для того, чтобы привлечь внимание общественности к этому исключительно важному вопросу.

Тем не менее Эпштейн, как патриот, многим рисковал, — если его публикация была ошибочной, это означало, что его источники послали американского агента на верную смерть. Дело обстояло именно так».

* * *

Как уже отмечалось выше, после такого журнального откровения работа по Полякову пошла веселее. Совершенно под другим углом зрения оперативниками стали рассматриваться некоторые сомнительные в оценках его поступки и действия. Стали постепенно развязываться туго затянутые узлы недоказанности. Находились ответы на вопросы о его «официальных» контактах с американскими дипломатами и установленными разведчиками, прикрытыми «крышевыми» должностями.

Вот как об этом говорит Мэнголд:

«Теперь мы знаем, что, как только появилась эта публикация, КГБ немедленно начал расследование с целью установления личности агента, скрывавшегося под псевдонимом «Топ-Хэт». Теперь нам известны и результаты этой работы. Советы раскрыли их только через двенадцать лет. 14 января 1990 года в газете «Правда» появилась статья под заголовком:

«БЫВШИЙ ДИПЛОМАТ БЫЛ ШПИОНОМ США.

ПРИГОВОР — РАССТРЕЛ.

КРУПНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ АГЕНТ ПРЕДСТАЛ ПЕРЕД СУДОМ.

ОРГАНЫ КГБ ОБЕЗВРЕДИЛИ ОПАСНОГО ШПИОНА».

И далее автор книги «Цепной пес «холодной войны»

Том Мэнголд спрашивает: так кто же выдал Полякова Эпштейну и, естественно, журналу «Нью-Йоркер» в 1978 году и почему?

* * *

Подозрение опять же падает на Энглтона и его единомышленников, считавших Полякова подосланным перебежчиком. Но западная пресса вину бывшего шефа внешней контрразведки ЦРУ делит с заместителем директора ФБР в отставке и другом Энглтона Уильямом Салливаном.

Дело в том, что последний возненавидел своего шефа Гувера за то, что тот не назначил его своим преемником. Эта ссора завершилась в 1971 году увольнением Салливана и отправкой на пенсию. Он этого шага не ожидал. Находясь в отставке, он охотно критиковал политику своего шефа, смело общался с журналистами и встречался с Эпштейном, которому тоже рассказывал некоторые подробности об агенте из числа советских сотрудников в ООН под кличкой «Топ-Хэт».

Спросить у Салливана, кто санкционировал утечку информации о русском агенте, уже нельзя. В ноябре 1977 года, за четыре месяца до выхода книги Эпштейна, заместитель Гувера Салливан погиб на охоте при загадочных обстоятельствах. Ходили слухи, что его «случайно» подстрелил один из охотников.

Какая разница, если такое случилось, значит, это кому-то было выгодно, и надо, несмотря на неписаные правила в разведке и контрразведке, — агентов беречь. Здесь мы увидели обратное — с выжатым лимоном не церемонятся. С такими фруктами автору нередко приходилось встречаться в ходе общения с методами работы ЦРУ, но о них уже в других повествованиях.

Послесловие

Борьба секретных спецслужб друг против друга, как писал упоминаемый уже Маркус Вольф, вербовка и перевербовка агентов, заманивание перебежчиков одной стороной и последующее их преследование другой могут показаться постороннему человеку грязным и, в сущности, бессмысленным занятием.

Для секретных служб противоборство с противной стороной является пиком их деятельности: внедрение в сферу службы противника — ее венцом, а проникновение противника в твою службу — обескураживающим поражением.

В психологическом плане секретную службу по принципу ее построения можно сравнить с племенем или кланом: отдельных индивидуумов объединяют общая цель и чувство равнозначности.

У секретных служб социалистических государств солидаризация строилась и усиливалась верой в правое дело построения коммунизма, верой в то, что они трудятся во имя создания лучшего мира.

Именно в силу этого, как я полагаю, наши службы всегда были эффективнее соответствующих служб на Западе, которые привлекали своих сотрудников преимущественно на финансовой основе. Поэтому секрет наших успехов следует искать в том, что мы считали себя носителями идеи и идеала справедливого общественного строя.

Что могли противопоставить этому западные спецслужбы? Разумеется, они располагали и женщинами, и мужчинами, убежденными в преимуществах своей общественной системы. Но для многих их сотрудников служба была главным образом более или менее хорошо оплачиваемой работой, обеспечивавшей определенный жизненный уровень. Деньги и престиж, а порой и острая жажда приключений были в западном обществе более привлекательными стимулами, нежели служение государству…

Предательство — это яд для всякой разведки. Каждый такой случай глубоко подрывает доверие всех работающих в этих службах и на долгое время затрудняет вербовку новых агентов. Резко обостряется и без того всегда присущее службам чувство риска и опасности. Аппарат и руководство могут быть на целые недели, а то и месяцы отвлечены от выполнения своих обязанностей, а то и попросту парализованы.

А если, к несчастью, подобный случай будет еще раздут СМИ, что неизбежно привлечет внимание политического руководства, то могут последовать в высшей степени нежелательные для скомпрометированной службы и персональные выводы. Неприятные последствия наступают и для руководителей. Разведка вдруг становится объектом не совсем желательного интереса со стороны политиков, когда выясняется, что что-то идет не так.

Предатель внутри разведки может нанести куда больше вреда, чем все те, чьи имена он раскрыл. Он наносит удар по самой целостности разведывательной службы. Сказано четко, выверенно и полно.

Именно таким «предателем внутри разведки» и был Поляков.

«Поляков был опасным, коварным и ловким врагом. Не чета Пеньковскому. Он долго скрывал вторую жизнь, жизнь изменника, долго мучился, дрожал, боялся своей тени, но продолжал делать свое гнусное дело. Ну и кончил тем, чем кончают все предатели, — роковой точкой в конце жизненного пути Иуды.

По характеру Поляков был вспыльчив, холоден, расчетлив. В последние годы перед арестом был замкнут, часто грубо отзывался о подчиненных и коллегах по работе. У него не было близких друзей и товарищей. Он постоянно боялся провала и не общался с опытными сотрудниками спецслужб, боясь вызвать у них какое-либо подозрение в свой адрес…..»

Эти слова принадлежат капитану 1-го ранга, профессиональному разведчику и писателю В.Н. Сопрякову, который имел право на характеристику Полякова.

Итак, определилась судьба шпиона, вернее, он сам распорядился своими авторитетом, положением семьи и личной жизнью. Предательство во все времена оценивалось любым обществом как самое гнусное преступление.

Написанное о шпионе Полякове — результат личного участия в разработке «Бурбона», наблюдений за его преступной деятельностью и обработка собранных материалов из открытых источников информации, написанных книг, статей в газетах и журналах.

Цель обращения к этой теме одна — показать, что в любом подлом деле «сколько веревочке ни виться, всегда наступает ее конец». Как только Полякова не оберегали спецслужбы США, какую супертехнику ему только не всучивали, пришел конец и его наслаждениям, и страхам. Он был разоблачен и изобличен. Жалко только того, что эта многолетняя заноза была вытащена слишком поздно. Но главное — вытащена!

Автор гордится своими коллегами, которые совершили этот акт запоздалого возмездия.

Высокий профессионализм, выдержку, законность в деле разработки матерого шпиона проявили оперативники — шахтеры чекистского ремесла второго отделения 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР, ставшие заслуженными ветеранами органов госбезопасности страны, которую мы потеряли.

В народе говорится, что есть два способа скользить по жизни легко: либо верить во все, либо во всем сомневаться. Мои коллеги жили долгом честной службы Отечеству, честью были венчаны, горели вдумчивой работой, не скользя по жизни.

Думается, на скрижалях побед будут выбиты новые имена нынешних участников борьбы со шпионажем — оперативников департамента военной контрразведки ФСБ РФ.

Верю в счастливую будущность Великой России!

Content

Анатолий Терещенко
Роковая точка «Бурбона»

Предисловие

Глава 1 В окопах холодной войны

Глава 2 Охота за тридцатью сребрениками в США

Глава 3 Вторая командировка в Нью-Йорк

Глава 4 Под личиной «Топ-Хэта» в ФБР

Глава 5 На службе ЦРУ под псевдонимом «Бурбон»

Глава 6 Рекомендации спецслужбы США

Глава 7 Тайники для ЦРУ на Родине

Глава 8 Джеймс Энглтон в судьбе Полякова

Глава 9 Служба в Бирме

Глава 10 На банкете в посольстве США

Глава 11 Первая командировка в Индию

Глава 12 В кузнице кадров ГРУ

Глава 13 Связь с ЦРУ в Москве

Глава 14 Вторая командировка в Дели

Глава 15 Особенности работы оборотня на родине

Глава 16 Жертвы предательства

Глава 17 Беседа с соглядатаем Андропова

Глава 18 Каждый крючок ловит свой кусок

Глава 19 Интервью с генералом Леонидом Гульевым

Глава 20 Следствие по делу Полякова

Глава 21 Роковая точка «Бурбона»

Глава 22 Судьба выжатого лимона

Послесловие