Горбунова Екатерина

Попутный ветер

День первый. Когда спешишь

Ветродуй звякнул как-то по-особенному громко, буквально вырвав Олафа из зыбкого предутреннего сна. Молодой человек вскочил с лежанки, позёвывая и ёжась, пригладил пятерней непослушные русые волосы, проворно накинул на себя куртку и выскочил из дома. Если встретить прибывшего и препроводить по назначению побыстрее, то после, глядишь, удастся вздремнуть ещё.

В несколько прыжков миновав дворик и подскочив к разделительной арке мудрёной каменной кладки, Олаф резко перевёл рычаги, встроенные в небольшую нишу, в положение принятия. Настроившись на краткосрочное знакомство с путешественником, и отступив в сторону, парень успел заметить, как ткётся густой переменчивый кокон, формирующий чью-то фигуру. Это всегда было интересно и удивительно. Ради этого можно потерпеть неудобства вроде прерванного сна и сезонного воздуха, пропитывающего тяжёлой влагой одежду.

Девушка, шагнувшая из тягучего молочного тумана, была скованна и некрасива. Быстрым взглядом Олаф выхватил и бледную кожу, и широко расставленные чуть раскосые глаза в обрамлении слишком белёсых ресниц, и бесцветные брови, и бескровные губы. Цвета волос было не разглядеть — их скрывал мягкий капюшон, низко опущенный на лоб. Прибывшей удивительно не к лицу был дорожный плащ цвета старого кирпича, он казался купленным второпях, без особой примерки, приблизительно подошёл по размеру и ладно. И веяло от незнакомки страхом, беспокойством и чуть-чуть любопытством, маслянисто и пряно. Что ж, довольно предсказуемый набор ароматов для путешественницы ветром.

— Первый раз перемещаетесь таким способом? — поинтересовался юноша, больше для того, чтобы начать разговор, и протянул ей руку, помогая перебраться через огромную после ночного дождя лужу.

— Первый, — с лёгкой запинкой, ответила девушка, — вообще путешествую.

— Ооо! — Олаф покачал головой. — Тогда можно было выбрать способ консервативнее, те же мулы, например.

— В моем случае большую роль играла скорость, выбирать не приходилось. У меня осталась всего неделя для решения проблемы, — незнакомка с сожалением оглядела безнадёжно испачканный жидкой грязью подол платья.

Зачем-то отстегнула поясной кошель и высыпала на ладонь какую-то мелочёвку. Олаф прикинул, что монет было не больше сигмента, а то и меньше, путешественница либо изрядно поистратилась, либо изначально не была богатой. Всех денег хватило бы на порядочный завтрак, лёгкий ужин или довольно скудный обед. А для того, чтобы приобрести новую одежду не хватило бы и подавно. Девушку, похоже, подсчитанная сумма порядком разочаровала. Её сожаление пахнуло морским бризом, но не тем свежим, что несёт радость после жаркого дня, а влажным и тяжёлым.

— Вы проводите меня к мэру? — поспросила незнакомка смущённо.

— К мэру? — просьба была более чем неожиданной, парень приподнял брови и потеребил себя за кончик носа.

Обычно путешественники без лишних слов протягивали свою путевую карту, в редких случаях могли попросить стакан воды, или что-то перекусить.

Девушка, видимо, неправильно поняла мимику и удивлённую интонацию юноши:

— Да, — кивнула решительно. — Мне все — равно не во что переодеться. Как видите, при мне нет багажа. Средств меньше, чем хотелось бы. А откладывать визит…

— Ну, его придётся отложить в любом случае, — перебил парень, разговор принимал какой-то странный оборот. — Вы пока не добрались до конца, понимаете это? Вас разве не проинструктировали?

Олафу оставалось только надеяться, что у незнакомки все в порядке с головой. Он не знал, возможно ли сойти с ума, путешествуя с помощью ветроппарата. По крайней мере, с подобным юноша пока не сталкивался.

— Его, как я понимаю, пока нет в городе? — она сильно огорчилась, хотя не обладай молодой человек способностью улавливать запах чужих эмоций, ей удалось бы скрыть своё чувство.

— Мэра вообще здесь не предполагается, — юноша немного подумал, потом заговорил медленно и спокойно, немного наклонив голову набок, без особого желания лезть на рожон. — Потому что это не город.

Налицо была видна ошибка отправителя, что в иных случаях все-таки происходило. Незадачливую путешественницу либо отправили в другую сторону, либо немного ошиблись с направлением, либо ввели в заблуждение конечным пунктом её маршрута. В любом случае, ответственность лежала на компании ветряных перевозок. Однако чаще всего путешественники виноватым хотели сделать именно встречающего проводника. И Олаф был чётко проинструктирован на этот счёт.

— Как это? — вот и девушка гордо вскинула подбородок.

Сейчас, как и прочие пострадавшие, начнёт спорить, говорить об уплаченных деньгах и зверских тарифах. Потом будет требовать немедленной компенсации.

Но незнакомка лишь достала путевую карту. Дешёвенькую, серую и уже изрядно помятую, прямо кричащую о том, что девушка воспользовалась довольно сомнительной конторой по организации путешествий, хотя наверняка заплатила втридорога.

— Юго-западный ветер, отклонение на три луча, расстояние на восемь чихов, — прочла ровным голосом. — Я миновала четыре проездные станции, эта последняя.

Олаф забрал карту. Сначала присмотрелся к печати, которая, слава Жизнеродящей, оказалась настоящей, что хотя бы, в случае суда, служило гарантией явки реального ответчика. Все остальное — чернила, маршрут, прописанные обязательства — оставляли желать лучшего.

— Ну, вот и чихнули, — со вздохом складывая карту и возвращая её путешественнице, пробормотал юноша. — Вам, вижу, нужно было попасть в Темьгород? И именно он был конечной станцией вашего маршрута?

Девушка кивнула, недоуменно хмуря бесцветные брови. Она смутно начинала догадываться, что очутилась совсем не там, куда обещали отправить, и теперь её растерянность пахла чадом отсыревших дров. Незнакомка не истерила и не капризничала, терпеливо ждала, пока ей все объяснят, не принимая скоропалительных решений и не делая никаких выводов.

Олаф, признаться, смутился. Оставалось только хмыкнуть сочувствующе:

— Руки бы оторвать этому картографу — ветродую, — и пояснить, — отклонение не больше чем на два луча, да и расстояние подальше будет. Эта станция могла быть предпоследней в вашем путешествии, а не последней.

Странница ещё больше побледнела, хотя казалось, что с цветом её кожи этого не должно быть заметно.

— И сколько будет стоить проложить остальной маршрут? Вы видели, я не слишком свободна в средствах. Возможно, в долг…

Ему было жаль лишать девушку надежды, но помочь Олаф ничем не мог. У него не было ни надлежащей аппаратуры, ни опыта. Все, что входило в функции его станции — это считывать предоставленные путешественниками путевые карты.

— Я сожалею, — он развёл руками. — Компания ветряных перевозок приносит вам, госпожа, э-эээ…

— Летта Валенса, — правильно истолковала она запинку.

— Госпожа Летта Валенса, извинения за доставленные неудобства. Мы гарантируем, что постараемся связаться с отправителем, а до решения вашей проблемы берём все расходы на проживание за наш счёт, — юноша бесстрастно произнёс заученную формулировку, уже мысленно прикидывая, сколько ему лично придётся потратить, пока незадачливая путешественница будет находиться на вверенной ему территории.

— А что может сделать отправитель? — она уже почти отчаялась, но вот именно это "почти" добавляло в её эмоциях к землистому тяжёлому запаху лёгкий аромат первоцвета.

— Вернёт вам деньги, плюс — проценты за некачественное исполнение обязательств, — объяснил Олаф. — И пришлёт транспортную карту обратно, уже абсолютно бесплатно.

— Это меня не устраивает, — девушка замотала головой, так, что капюшон слетел с головы, обнажив густые волосы невероятно насыщенного темно — каштанового цвета. — В мои планы не входит возвращение. Мне надо как можно скорее увидеть мэра Темьгорода.

— Вернувшись домой, закажете новый маршрут, уже скорректированный. Заодно переоденетесь, если вас смущает платье. И доберётесь до этого мэра, — объяснил молодой человек.

— Домой? — переспросила она с лёгким ужасом. — Нет! Отсюда же ведь не так уж далеко до Темьгорода? Я готова воспользоваться любым предложенным вами транспортом. В оплату можете взять возвращённые мне сигменты. Понимаю, что это будет не сразу, но…

Юноша глубоко вздохнул, буквально носом чуя грядущие возмущения. Потом, разведя руками, обернулся по сторонам, как бы предлагая последовать его примеру. Уже рассвело достаточно, чтобы иметь возможность разглядеть окрестности. И даже лёгкий туман совершенно не препятствовал этому.

Летта Валенса огляделась. Запах воскресающей после долгого сна весны сменился холодным ароматом разочарования. Конечно, что она могла увидеть: разбитую дорогу прямо за редкой деревянной изгородью; бескрайнее поле, когда-то давно однажды засеянное неприхотливой кислицей, и с того самого времени разрастающейся — высыхающей — засевающейся самостоятельно, своим буйным ростом заглушая все прочие травы; закрывающие горизонт синие горы с розовыми вершинами; и неприглядную снаружи сторожку Олафа, которую он все никак не мог привести в порядок. Ужасная картина для госпожи в грязном, но все же, дорогом платье. И ей не объяснишь, что это место юноша не променяет ни на одно другое в Империи, будь оно хоть в тысячу раз более благоустроенным и облагороженным.

— У вас нет повозки?

Вместо ответа он развёл руками, словно предлагая ещё раз оглядеть маленький дворик, где даже принимающая арка притулилась скромно в стороне, не облагороженная для уюта ни беседкой, ни скамьёй, ни выложенной каменной плиткой дорожкой. Впрочем, Летта Валенса путешествовала впервые, а те станции, которые она миновала по пути сюда, вряд ли выглядели богаче.

— Нет ни лошади, ни мула, ни осла, наконец? — все ещё до конца не веря своим глазам, спросила девушка.

— Нет.

— А сообщение с внешним миром?

— Ветер и ветряк.

Аура запаха Летты не изменилась. А вот подбородок и губы предательски задрожали. Неужели она собирается заплакать? Олаф нахмурился, размышляя, как же тяжело, порой, общаться с особами женского пола. Однако девушка справилась с эмоциями, стоически перекрыв прерывистым вздохом поток слез, застрявший в итоге у неё где-то в горле и мешающий говорить некоторое время.

— Но вы же, наверное, бываете где-то? На ярмарке, например? — спросила она, наконец, осипшим голосом.

— У меня есть небольшой огород за домом, на пропитание хватает. Всем остальным меня снабжает компания ветряных перевозок, раз в сезон, как положено. Просто необходимости нет, где-то бывать, — юноша и сам не подозревал, что так вот, в нескольких фразах может обрисовать свою жизнь.

— А по этой дороге, — Летта мотнула головой, — куда-то же можно добраться?

— Можно, — подтвердил Олаф. — Но она в ужасном состоянии, и по ней уже почти никто не перемещается, только сезонные рабочие да разного рода бродяги.

Девушка, уже совершенно не беспокоясь о платье, подошла к изгороди и тоскливо посмотрела вдаль. Юноша услышал полувздох:

— Я пропала!

Повеяло такой обречённостью, что защипало в носу и захотелось прокашляться. За два года работы проводником, Олаф ещё ни разу не сталкивался с такими мощными чистыми эмоциями. Клиенты, конечно, попадались всякие, могли и поскандалить. Порой дело доходило даже до лёгкого рукоприкладства. Но их чувства являлись наигрышем. Путешественники были уверены, что недостойный сервис окупится им с лихвой и в накладе они не останутся. Некоторые даже специально затевали ссору, чтобы подстегнуть себя чужими эмоциями.

В этом же случае, все ощущалось по-настоящему. Летта Валенса казалась разбитой шхуной, прибитой к случайному берегу, там, где её никто не ждёт, и никому она не нужна. Волосы незадачливой путешественницы развевал ветер. Будто змеи они скользили по спине, шее, пока она привычным движением не собрала их и не заколола невесть откуда оказавшейся в руках шпилькой.

Внезапно в девушке произошёл какой-то перелом. Повеяло стойкостью. Это было ещё только семя какого-то решения. Она сама ещё до конца не понимала, что зародилось в её душе, но появилась сила принять обстоятельства, не плыть по течению, а сопротивляться обстоятельствам.

— Пройдите в дом, — запоздало пригласил юноша, едва вырвавшись из плена чужих эмоций. — У меня найдётся, во что переодеться и подобающий завтрак.

— А вы знаете, что мне подобает? — девушка неопределённо пожала плечами и улыбнулась немного виновато.

Но приглашение приняла. Последний раз кинув взгляд в сторону расцвечивающихся в свете нового дня красками гор, миновала дворик и вошла в дом.

Согласно традиции, сначала поклонилась каменной фигурке Жизнеродящей, застывшей в переднем углу, а потом лишь сняла плащ и повесила его на крючок, прибитый к стене.

Внутри домика было чисто и просторно. Стены отделаны светлым деревом, вещей мало, но все в одном стиле. На окнах — лёгкие занавески неяркого рисунка. Богатой роскоши не чувствовалось, но и до неопрятной нищеты было очень далеко. Даже не застеленная постель не портила впечатления, тем более, что проследив за взглядом гостьи, юноша одним движением накрыл смятую простыню и подушку узорным покрывалом. Девушка немного расслабилась, и от неё повеяло лёгким сладковатым ароматом домашней выпечки.

— Умываться там, — Олаф приоткрыл дверь в смежное помещение. — На полках найдёте все необходимое и смену одежды. Платье оставьте в тазу, мыльники о нём позаботятся.

Летта поблагодарила и ушла. Юноша же, ненадолго отлучившись из дома, чтобы передать сообщение об обнаруженной неверной карте в центральную контору путешествий по Империи, вернулся и принялся накрывать на стол. Щедро нарезал пышного хлеба, поставил разварившуюся с ночи кашу. Вытащил миску варенья из межининки, хорошо уродившейся в этом сезоне. И налил густого, затянутого розоватой жирной пенкой воловка. Гости у Олафа были редко, но посуды — любой расцветки и качества — ждущей своего часа в большом шкафу, хватило бы и на большую шумную компанию. Юноша выбрал тарелки понаряднее и побогаче. Хотелось порадовать незадачливую путешественницу хотя бы такой малостью.

Девушка появилась в тот момент, когда Олаф раскладывал приборы. Влажные волосы она собрала в хвост на затылке. Несвежее дорожное платье сменила на то, что приблизительно подошло по размеру: свободного кроя рубаху и немного волочащиеся по полу штаны. В этой одежде она казалась совсем юной и беззащитной, потерявшейся в своём незадавшемся путешествии. Летта медленно присела на край ближайшего к ней стула. Чистая вода помогла зародышу решения вырасти до вполне опознаваемых размеров.

— Я отправил ветрограмму в контору, которой вы воспользовались, — оповестил юноша. — По общему регламенту мы получим ответ в течение трёх дней.

— Как ваше имя? — путешественница подняла на него глаза, цвета болотного мха, поддёрнутого инеем, как стало видно при ярком свете.

— Извините, давно надо было представиться. Олаф, встречающий проводник, — он покраснел, внезапно смутившись.

Никого прежде не волновало, как зовут человека, перекидывающего их в пространстве.

— Олаф, встречающий проводник, — повторила она, опустив глаза, задумчиво наломала в свою тарелку кусок хлеба и залила крошево воловком. — Я благодарю вас за искреннее желание мне помочь.

— Это входит в мои обязанности, — его ответ мог показаться излишне сухим, но лишь от того, что юноше стало невыразимо стыдно, а испытывать какие бы то ни было чувства к клиенту — не слишком хороший тон.

Компания ветряных перевозок славилась ровным отношением и отсутствием, как любимчиков, так и отверженных. Именно это в своё время привлекло Олафа, стремящегося снизить количество близких контактов до минимума. И что же? Эта случайная гостья вдруг взрыхляет утрамбованную до каменного состояния почву? Он неловко опустился на стул, большими глотками осушил стакан воловка и резко вытер губы, едва не содрав кожу. Летта Валенса похвалила, можно сказать, за абсолютное бездействие. За то, что прописано в обязанностях встречающего проводника, что абсолютно не касается личностей его самого и путешественника по ветру. Все строго и регламентировано, по продуманному протоколу. Проклятая способность юноши не давала ему ни толики сомнения в том, что Летта говорит без лукавства. Ложь пахла бы патокой и раздражала. А от гостьи веяло ароматом размятых в ладони колосьев.

— Добрая еда, — добавила тем временем девушка искренне, подбирая последние капли ложкой.

— В этом сезоне достаточно расплодились пашцы и удобряйки. Погода тёплая, днём сухо, ночами льёт дождь — вполне благоприятные для них условия. Зверушки трудятся на славу. Поэтому урожая много, качество отменное, — разъяснил Олаф, как завзятый фермер. — Мои усилия, практически минимальны. Собрать, вымыть и приготовить.

Она выслушала внимательно и с интересом. Видимо, подробности ведения натурального хозяйства были ей в новинку. В путевой карте отправным пунктом стоял один из столичных городов Империи — Златгород. Там вряд ли водились слепые гладкокожие и большелапые пашцы и невероятно красивые, пушистые, ласковые, большеглазые, но ужасно пахнущие удобряйки. Весь выращенный, благодаря им, урожай девушка могла лицезреть только в торговых рядах, уже потерявшим первоначальный вкус и свежесть, а самих зверей вообще только на картинках детских книжек.

Убедившись, что гостья наелась, Олаф поднялся, чтоб убрать лишнюю посуду и заварить чай с кислицей. А Летта тем временем отвернулась к окну.

— И все-таки, куда-то же ведёт эта дорога? — вопрос застал юношу врасплох, он никак не мог ожидать, что гостья вернётся к нему, после того, как ей все разъяснили.

— Предполагаю, что в Дымсело, если двигаться налево, — ответил, потерев зачесавшийся нос, — если направо — в Темьгород.

Комната наполнилась освежающим ароматом надежды. Наверное, глаза Летты Валенса заблестели, а щеки заиграли лёгким румянцем — юноша не мог точно видеть со своего места.

Не хотелось её разочаровывать, но скрывать правду Олаф не мог, это было бы нечестным:

— До него примерно шесть дней пути, да и то с хорошим проводником. Надо быть опытным путешественником, а не домашней девочкой, которая впервые…

— Вы не понимаете, — Летта порывисто поднялась, даже стул, уже подстроившийся под её тело, чуть слышно скрипнул, возвращаясь в своё привычное состояние. — Я должна хотя бы попытаться!

Она подскочила к Олафу, колдовавшему над заварником, и прикоснулась к его запястью ледяными пальцами. Парень не увидел в её лице предполагаемых им ранее изменений: глаза были тусклы, щеки бледны, и даже ещё больше бескровны, чем раньше. Но запахи, исходящие от девушки становились с каждым мгновением все гуще и насыщеннее. Она казалась настолько уверенной в своём решении, что противодействовать — значит нарушить этику компании ветряных перевозок.

— Я соберу вам провиант, подготовлю карту местности, — кивнул Олаф. — Проводника, извините, предоставить не смогу, потому как его нет в наличии.

— А вы сами разве не можете меня проводить? — в её интонациях засквозило беспокойство.

— Я не имею право уходить со станции. Мало ли кто прибудет транзитом. Его надо будет переправить в следующую точку, и без меня сделать это окажется некому. Простите, но, если отправлюсь за вами, я могу потерять это место, — юноша старался не смотреть в глаза собеседнице, добавляя: — а оно мне дорого.

Это не было правдой. Олаф не держался за место. В любой момент он мог сорваться и отправиться по дорогам Империи. Он говорил так больше для того, чтобы остановить эту упрямицу, даже приблизительно не имеющую понятия, что её может ожидать в пути. Но, видимо, остановить Летту могла только сама Жизнеродящая, а она занималась какими-то другими важными делами и была абсолютно не в курсе, что задумала одна из её дочерей.

— Транзитом? Проездом? — уточнила девушка, зацепившись за одно из слов юноши. — А каким образом вы будете отправлять? Транспорта у вас нет.

— Зато есть их путевая карта, где моя станция — лишь точка проложенного специалистом маршрута. Я воспользуюсь данными и запущу ветропарат.

— Что служит препятствием для того, чтобы поступить так же в моём случае? — она пахнула недовольством, предполагая, что до этого момента ей просто морочили голову.

— В вашем случае маршрут изначально проложен неверно. И эта станция — конец вашего пути, — Олаф не стал углубляться в особенности ветряных путешествий, отвечая с отстранённой вежливостью.

Летта Валенса задумалась. Достала свою ветряную карту, посмотрела на непонятные крючочки и загогулины, а потом подтолкнула её по столу к юноше.

— Наверное, вам она пригодится больше?

— Мне от неё прока не будет, — он покачал головой. — Оставьте себе на память. Ею, конечно, уже не воспользуешься, но можно, например, приклеить в памятный альбом.

Девушка пристально и как-то невыносимо грустно посмотрела ему в глаза. Её мысли были надёжно скрыты, но от эмоций веяло холодом. Потом Летта повернулась и ушла в купальню.

Олаф начал неторопливо собирать в дорогу провизию, укладывая её в проверенную не раз, удобную заплечную сумку. Что ж, особых затрат юноша не понёс. Гостья пробыла у него не больше пары часов, и просто составила компанию за завтраком. Какой-то другой путешественник, окажись он на месте девушки, мог оказаться более требовательным и капризным, постарался бы не упустить свою выгоду, требовал бы изысканной пищи и развлечений. Хотя какие в этой глуши развлечения? Сбор кислицы вечером, когда она раскрывает свои цветы красному закату? Любование на местных обитателей флоры и фауны? Купание в луже грязи после ночного дождя? Или чтение книг, коих накопилась хорошая библиотека? Игра в карты с проводником? Будьте добры, выложите все и разом! Олаф улыбнулся своим мыслям.

Летта Валенса тем временем вышла к нему. Она осталась в рубахе и штанах, держа в руках свою одежду.

— Платье ещё слишком сырое, чтобы надевать. Могу я и дальше пользоваться вашими вещами?

— Да, конечно.

— Оплату за них…

— Не беспокойтесь, — перебил юноша. — Повторюсь, обеспечение вашего комфорта входит в обязательства компании ветряных перевозок.

Летта Валенса сложила своё платье поверх приготовленной пищи, и нехитрого снаряжения в заплечную сумку, накинула на себя плащ с вешалки — уж о нем пыльники позаботились на славу — и пошла к дверям. Уже у выхода она обернулась и пристально взглянула на Олафа, старательно делавшего вид, что ему все — равно.

— Мне правда, позарез надо в Темьгород, — еле слышно сказала девушка.

— Доброго ветра в спину! — от души пожелал юноша.

Он смотрел на странницу из окна, пока она не скрылась вдалеке. "Что ж, её никто не заставлял принимать решение продолжать путь!" — подумал с досадой. "Могла дождаться обратной карты, вернуться к своей семье под крылышко, и забыть обо всех тяготах, как о нелепых и случайных. Вспоминать потом изредка, или не вспоминать вообще".

Следующие часа два Олаф просто промаялся. Пытался занять себя работой в огороде, написать доклад в компанию ветряных перевозок, приготовить обед. Но случайная гостья не шла у него из головы. Мысли о ней сопровождали юношу во всех делах. И ладно, если бы она была пусть не красивой, но хотя бы обаятельной девушкой, подробнее рассказала, зачем ей так позарез нужен этот мэр Темьгорода. Нет же! Мелькнула и растаяла в ярком дневном свете. Былинка, гонимая ветром. Отчего же так паршиво на душе? И ноги неумолимо ведут к изгороди, а глаза пытаются разглядеть ту, что уже давно скрылась вдали?

Некоторое время назад Олаф стал жить, отстраняясь от людей и их проблем. Помочь всем было не возможно. Все мировые беды проистекали из-за этого ошибочного желания. Поможешь одному — другой обидится, что ему не помогли. Счастье одного очень легко обратить в несчастье для другого. Правда первого — кривда второго. А тут вдруг…

Пискнула ветрогудка, на миг, прервав размышления. Юноша машинально перевёл рычаги, впервые не обращая особого внимания на таинство переноса.

Из загустевшего на миг воздуха шагнул белобородый представительный старик, громко выругавшийся, потому что, подобно утренней путешественнице, оказался прямо посреди большой лужи.

— Сервис, к Мракнесущему вас!

— Дождь был, — пожал плечами Олаф. — Тёплый сезон.

— Песком надо было засыпать! — проворчал прибывший, нимало не сдерживая своё недовольство, всем своим видом показывая, какую честь он оказывает своим присутствием этому мальчишке-проводнику, явно не видевшему в своей жизни ничего шикарнее этой халупы на краю земли.

Старик нервно вытащил путевую карту. Она выглядела дорого, даже шикарно, вся в блистающих виньетках и прочих атрибутах процветающей конторы. И отправляющий там сидел — нечета картографу Летты Валенса — все было точно и вымерено до ладошки. Юноше можно было не гадать — старик окажется, в итоге, прямо на заказанной им пяди земли, конечно, если там будет установлен ветроаппарат.

— У вас ещё два переноса, — предупредил Олаф, вкладывая карту в приёмник.

— Знаю, не хуже вас, — пробурчал путешественник. — Делайте своё дело и помалкивайте!

Он явно нервничал, беспокойно оглядываясь по сторонам, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу.

— Надо выждать немного, — спокойно проговорил юноша, мысленно благодаря Жизнеродящую, что с картой этого типа все в порядке, его бы было сложно выдержать, не то, что предыдущую гостью.

— Каждый миг промедления, — старик набычился и подбоченился, возвращаясь под арку, — может стоить мне жизни.

— Почему это? — поинтересовался Олаф.

— Не делайте вид, что не в курсе! — его собеседник уже не на шутку распалился, вытер со лба и шеи пот большим платком, медленно начав растворяться в молочной дымке.

— Не в курсе, — проводник даже улыбнулся, угрозы путешественника его не волновали, туман начинал нагнетаться все сильнее, ещё мгновение и буяна унесёт в проплаченную им сторону, вместе с его дорогой картой и непомерным негативизмом.

Но вот последние слова старика остались на душе тяжёлым камнем:

— В этих землях повышенный фон опасности! Пропадают люди!

Сердце Олафа неприятно бухнуло в ребра. Язык пересох и прилип к небу. В ушах эхом звучала фраза "повышенный фон опасности". И дело было не в том, что сама компания не посчитала нужным предупредить своего работника. За себя парень волновался мало. Но вот за тех, кто в пути… Просто в пути…

Юноша, отправив ветрограмму, что вынужден срочно покинуть станцию, вернулся в дом, покидал на скорую руку вещи в дорожный мешок, положил на дно сто накопленных сигментов, и не в силах спокойно сидеть, вышел на улицу. Встал спиной к ограде. Тоскливо оглядел своё невеликое хозяйство. Непредвиденная отлучка наверняка лишит его всего так любовно нажитого за эти два года. Он вложил много сил и души в огород, запущенный предыдущим проводником. Тот выращивал одну выпьянку, исключительно для своих целей, потому и потерял место.

Но что бесполезно стоять и жалеть? Возможные опасности, грозящие жизни Летте Валенса все — равно не дадут жить спокойно. Не позволят заняться, наконец, ремонтом дома. Принимать случайных клиентов компании ветряных перевозок. Дышать этим воздухом. Будет чувствоваться вонь и тлен.

Ветрогудка подала сигнал прибытия.

— Мне сказали, тут непыльная работёнка, — под аркой появился присланный компанией сменщик. Из новеньких.

— Когда как, — отозвался Олаф, оглядывая прибывшего(тот был молод, вертляв и развязен, от него густо и щедро несло жаждой удовольствий и лёгкой жизни). — Через три дня может прийти ответ из центральной конторы по моему запросу. Там будет обратная карта и некоторая сумма денег. Не советую их тратить, потом расплачиваться придётся из своего кармана.

— А ты сам надолго? — услышав про деньги, сменщик сначала воспрянул духом, а потом потерял интерес, когда понял, что его личный счёт они не пополнят.

— Пока не знаю, — уклончиво ответил юноша.

— В мои планы не входит вечно торчать в этой дыре.

— В мои тоже много что не входило.

— Тогда поторопись, — посоветовал явившийся, сплюнув под ноги, а потом зачем-то пнул подбежавшего знакомиться удобряйку, так что тот даже недовольно взвизгнул. — Терпеть не могу этих огородников!

— Зря так, хорошие зверушки, знают своё дело, — юноша постарался не выдать недовольства. — Привыкай.

Перепрыгнул лужу, вышел за изгородь и повернул направо.

— Если не предъявишь по возвращении уважительной причины отбытия со станции, — донеслось ему вслед, — потеряешь работу.

— Знаю, — ответил тихо сквозь зубы.

Уж ему ли не знать. После четырёх лет мотаний по свету — это было первое место, где Олаф задержался так надолго. Потому что прежние работодатели слишком уж начинали интересоваться, кто он такой и откуда пришёл, невольно провоцируя на увольнение. Компания же ветряных перевозок оказалась идеальным местом — сиди на станции, встречай путников и отправляй дальше. Никто тебя не знает, и знать не хочет. Ты только винтик огромной системы. Даже у работников было не принято знакомиться друг с другом. И это не могло не привлекать желающих бесследно затеряться в Империи.

Парень размышлял и шагал, шагал вперёд по дороге. Встретить кого-то на этом участке дороги было маловероятно. Воздух вокруг пах безлюдьем. Зверье тоже попряталось в тени. Солнце светило ярко и жарко. Влажные испарения поднимались над землёй едва заметной рябью. Если компания ветряных перевозок и подозревает повышенный фон опасности, то он не в ближайшей округе, старик — путешественник волновался напрасно. Но вот горы опасны. Даже сами по себе, без недоброго люда.

Олаф шёл значительно быстрее, чем могла ходить неподготовленная, хотя и рисковая девушка. Поэтому он надеялся догнать её ещё до сумерек. Ещё до горного перевала. Однако темнота подступила быстрее, чем можно было ожидать. С юго-запада подул сильный ветер. Он раскатисто бил хлыстом и собирал в стадо блуждающие по небу тучи.

Юноша забеспокоился. Дорога впереди, насколько хватало взгляда, была пуста, но потянув носом воздух, он почувствовал, что Летта Валенса где-то недалеко. И в её запахе проступали нотки страха, назойливые, въедливые, отдающие плесенью. Они становились все более густыми с каждой пройденной пядью земли.

Девушка боялась надвигающейся грозы? Или ей угрожает что-то, именно в этот момент? Олаф ощутимо прибавил шагу, уже почти бежал. Внутренне боясь опоздать. Его дыхание сбивалось, хотелось дышать ртом, но тогда можно было потерять след. Легкие парня разрывались, сердце разбивало изнутри грудину тугим кулаком. Но, подобно натренированной гончей, он был готов двигаться без передышки, пока Летта Валенса не встретит его своим печально-растерянным взглядом.

Через некоторое время юноша одновременно и почувствовал на разгорячённом лице первые, пока одиночные, капли дождя, и увидел фигурку девушки на дороге впереди.

— Госпожа Летта Валенса! — крикнул из последних сил.

Она остановилась и оглянулась. До него долетел яблочный аромат искренней радости и облегчения, хорошо подстегнувший Олафа, так что тот в несколько прыжков одолел разделяющее его и девушку расстояние.

— Вы же говорили, что не можете оставить свою станцию? — спросила Летта осторожно, впрочем, не в силах сдержать открытой улыбки.

Юноша, медленно восстанавливая дыхание, проговорил:

— Контора, отправившая вас, компенсировала ошибку картографа. Я поспешил за вами, чтобы, — он порылся в своём мешке, больше для наглядности и убедительности, и вытащил собственные немного помявшиеся сигменты, — отдать деньги. Они могут вам пригодиться в дальнейшем.

— А как же несколько дней, о которых вы вели речь? — было видно, что она удивилась сумме, убирая купюры за подкладку плаща.

— Ветер был попутным, — ответил Олаф, пожимая плечами.

— Я даже не знаю, как вас отблагодарить! — Летта Валенса неожиданно приподнялась на цыпочки и чмокнула юношу в щеку.

Он опешил. Да, и путешественница запоздало смутилась. Отвернулась в сторону, накидывая на голову огромный капюшон.

— С детства жутко боюсь гроз, — пробормотала едва слышно.

— В этих местах они не редки, — парень забрал ручную кладь девушки.

Летта не стала спорить. Её доверие растекалось широкими кругами, а центром был Олаф. Это всплывало полузабытое ощущение. Приятный аромат детской макушки, заласканной солнцем, уже давно так не щекотал ноздри.

Странная барышня. Сама того не желая, она пробуждала желание защищать. Напасть какая-то! Юноша пытливо глянул в девичьи глаза. Летта сдержанно ответила на его взгляд, а потом надвинула капюшон на лоб ещё ниже.

Олаф подхватил её за руку и повёл, словно маленькую девочку. Девушка шагала, иногда спотыкаясь о булыжники, будто не было дня, в котором она преодолела довольно долгий путь самостоятельно, ни на кого не полагаясь.

Темнота надвигалась. Гром гремел все ближе и ближе. Ветер пригибал травы и редкие кустарники, росшие вдоль дороги, почти до земли. Дождевые капли становились чаще и крупнее. Юноша чувствовал, что волосы его уже потяжелели, напитавшись влагой и непослушные пряди прилипают ко лбу.

— Ещё немного, и придётся идти на ощупь. Тут неподалёку камнежорки выгрызли пещеру. Можно будет развести огонь, перекусить и заночевать до рассвета. В темноте передвигаться небезопасно.

— Как скажете, — рука девушки все сильнее давила на его руку.

Путешественница устала, хотя ни единым словом не обмолвилась об этом. Её усталость пахла травой в конце сезона, прелой, вызревшей и пряной.

Олаф уверенно свернул в сторону горной стены, простирающейся уже параллельно дороге.

— Внимательнее, тут много камней, — предупредил заботливо. — Ещё с десяток шагов и будем на месте.

Вход в пещеру был загромождён сухим валежником. Юноша откинул его и, быстро заглянув внутрь, пропустил вперёд Летту Валенса. За спиной тот час хлынул ливень. Тугие струи били по камням. Но в укрытие не попадали.

Внутри пещеры было темно и сухо. Своды потолка нависали не слишком низко, даже довольно высокий Олаф мог спокойно стоять в полный рост, не говоря уж про девушку. А размеры — даже угадываемые приблизительно — поражали воображение.

— И это все кто-то прогрыз? — удивлённо вспомнила Летта.

— Да, камнежорка.

— Просто поразительно! — в голосе не было страха, только восхищение, она ощупала ладонью почти гладкие, будто неумело отшлифованные стены.

— Камнежорки — большие умелицы, — юноша начал собирать у входа ветки, пока не намоченные дождём.

В следующий раз молодые люди заговорили только тогда, когда в пещере уже полыхал костёр, создавая некое подобие уюта, а на чистом полотне лежала собранная в дорогу еда. Они сидели по обе стороны импровизированного стола, словно на обычном пикнике.

— Скажите откровенно, встречающий проводник Олаф, — начала девушка медленно, — вы действительно можете потерять место, отправившись со мной? Или это была просто отговорка?

— Мне нельзя покидать станцию без уважительной на то причины, — честно ответил юноша. — В данный момент там временный работник. Но если моё отсутствие продлится, на место назначат кого-то другого.

— Значит, утром вы вернётесь, а я продолжу путь, — заключила Летта без обиняков.

От кристально-ледяных ноток её упрямства зачесался нос, и тоненько зазвенело в ушах. Олаф усмехнулся:

— Я лучше постараюсь придумать причину посущественнее. Ешьте, и будем ложиться спать.

Он прекрасно осознавал, что вряд ли сможет теперь оставить её до конца путешествия. Нечего усугублять чувство вины, некогда поселившееся в душе Олафа. Оно не было связано с Леттой Валенса. Оно было родом из детства. Однако порядком мешало жить. Не объяснять же все это девушке. Они только две птицы, случайно соприкоснувшиеся в одном воздушном потоке. Юноша доведёт её до Темьгорода, а потом придумает, как жить дальше.

Закончить ужин молодым людям не довелось. Из глубин пещеры донёсся мощный рык. Затем другой, уже ближе. К ним медленно приближался дикий зверь. Он был голоден, растревожен грозой и неумолим. Прекрасно ориентирующийся в запахах людских эмоций, Олаф был абсолютно по-человечески нечувствителен к ароматам дикой фауны. И мог лишь предполагать, кто готовился сменить их трапезу на свою.

— Отойдите к стене, госпожа, — скомандовал он, привставая. — И постарайтесь не встречаться с хищником взглядом.

— Кто это? — Летта осталась на удивление спокойной, и внешне, и внутренне, лишь плотно прижавшись спиной к камням.

— Думаю, недоед, — парень отвечал, без особого разбора бросая в огонь все, что могло гореть. — Они водятся в этих краях. Обычно в лесу, но этот, видимо, облюбовал пещеру.

Юноша оказался прав. Зверь вышел и замер, напуганный летящими во все стороны искрами. Подслеповато щурясь, глухо зарычал. Гора мускулов и злости, довольно уверенно стоящая на двух задних лапах. Роста он был исполинского, на треть выше Олафа. Шерсть хищника лоснилась, передние лапы были крепко прижаты к бокам, но это не мешало оценить величину двенадцати когтей. Против них был только острый кинжал юноши. Глаза недоеда слезились от дыма, ноздри раздувались, из пасти капала дымящаяся тягучая чёрная слюна.

— Не встречайтесь с ним взглядом, — повторил Олаф, поудобнее перехватывая оружие.

Зверь, постепенно привыкающий к огню, подступил чуть ближе. Пробить толстую шкуру на таком расстоянии ножом было не просто, но подпускать хищника к себе — казалось опасным. Юноша взмолился Жизнеродящей, замахнулся и…

Услышал тонкое пение. Видеть он не мог, но ведь сзади находилась только Летта. Значит, пела она. Особенно выводя высокие звуки и меньше стараясь на низких. Мелодия была приятной на слух. Напоминала перелив ручья в жаркий день, пение птиц, лёгкий ветерок, шелестящий ветвями деревьев где-то в вышине. Слов Олаф не понимал. Это был какой-то совершенно незнакомый язык.

Но недоед, видимо, полностью попал под воздействие песни. Сначала он сел, как уставший после нелёгкого трудового дня человек, привалившись спиной к стене, потом лёг, по-собачьи положив голову на передние лапы, затем прикрыл глаза и захрапел.

— Спит? — удивился юноша, невольно оглядываясь на Летту, она, встретившись с ним взглядом, кивнула, ни на миг не переставая петь.

Девушка отступила от стены и, лёгкими шагами, миновав Олафа, подошла к зверю. Присела сбоку, запустила руки в густую шерсть. Парень запоздало понял, что Летта полностью обхватила шею недоеда и легла на него, крепко прижавшись всем телом. Время затянулось. Нет, юноше даже не пришло в голову, что она душит чудовище, у неё бы просто не хватило сил на это. Тем более, девушка обнимала хищника почти нежно и все тянула свою песню, тише и тише, прямо в мохнатое ухо. А потом вдруг оборвала мотив на звенящей ноте, и бессильно соскользнув с его спины, отползла в сторону.

— Он заснул? — боясь признавать очевидное, спросил во второй раз парень.

— Теперь навечно, — подтвердила его худшие подозрения Летта.

Она едва дышала от усталости. Её глаза были прикрыты, и чётко отчерченная синева под глазами выдавала полный упадок сил, на грани болезни. В воздухе разлилась едко-кислая изнеможённость.

Юноша, боясь оторвать взгляд от застывшей в вечном сне груды, нащупал на импровизированном столе флягу с водой и протянул девушке. Летта с благодарностью кивнула и сделала несколько больших глотков. Жизнь медленно возвращалась к ней. Вскоре певунья могла уже сесть, все ещё не выпуская флягу из рук. По подбородку девушки стекала капля воды, глаза были полуприкрыты, но запах изнеможения стал менее резким.

Тогда Олаф решился спросить:

— И что вы пели?

Она призналась нехотя:

— Одну из песен Мракнесущего.

— Я тоже так мог, — молодой человек мотнул головой в сторону безжизненного тела, — впечатлиться?

— Под эту нет, — Летта улыбнулась кончиками губ. — Но у Мракнесущего много песен, для каждого, кто вышел из чрева Жизнеродящей. На кого-то они навевают лёгкий сон, на кого-то вечный.

Стало понятным, почему девушка оставалась такой спокойной перед лицом опасности. Как подсказывал Олафу опыт, напевы Мракнесущего были известны достаточно ограниченному кругу, их не записывали на нотные станы и не пели в светском обществе. Юноша похолодел от пришедшей в голову мысли. Он сначала вскочил, сделал несколько шагов туда-сюда, словно в глубоком раздумье, а потом опустился перед сидящей девушкой на одно колено и склонил голову. Спросил, не поднимая глаз:

— Госпожа Летта Валенса, вы имеете какое-то отношение к Храму и темным жрицам?

Её запахи заиграли разными оттенками. Там струилась солоноватая непреклонность, змеилась жжёным сахаром опаска, кололась морозом обида, обжигала пряная гордость, холодила мятная рассудочность, отдаляла терпкая независимость. Девушка сначала помолчала, вскинув подбородок и сомкнув губы суровой линией. Потом пошевелилась, провела руками по лицу, будто снимая надоевшую вуаль. Запахи унялись, словно змея под звуки дуды умелого кудесника.

— Как видите, я вполне могу справиться с опасными врагами. Думаю, ваше отсутствие на станции не окажется слишком долгим, чтобы вы могли потерять место. Скажете, что передавали мне деньги, а потом просто заночевали в пещере, — сказала тихо, глядя поверх макушки Олафа.

Он медленно покачал головой, переводя взгляд на Летту. У юноши немного отлегло с души, но менять учтивую позу он пока не спешил.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Это что-то изменит?

— Ничего. Но я хотя бы буду знать, ради кого именно оставил дом.

Летта внимательно посмотрела на него. Юноша не стал отводить глаза.

— Вы считаете, что принадлежность к храму Мракнесущего делает его служительниц подобными друг другу? Они становятся для вас, как одно целое, и по одной вы можете осудить всех?

— Я не собирался никого судить, — тон был искренним и убедительным, видимо, она это услышала.

— Я не имею никакого отношения к жрицам Храма, — произнесла сдержанно, но проводник слышал по её запаху, что признание являлось лишь частью правды.

Олаф вздохнул, поднялся с колен, подобрал нож и, шагнув к ещё тёплой туше недоеда, принялся её ловко разделывать. За тёмную лоснящуюся шкуру можно было выручить не один десяток сигментов. А зубы зверя ценились у имперских знахарей, как средство от многих болезней. Жаль будет, если все это пропадёт. Девушка следила за движениями парня со стороны. Не ложилась спать, но и помочь не спешила.

Когда он уже почти все закончил, начала рассказывать едва слышно:

— Моя мать служила в Храме. Отец увидел её там во время празднования межсезонья, когда открывают ворота и пускают внутрь всех желающих. Мать танцевала и пела арии, играя роль слепой Жизнеродящей, закапав в глаза туман-траву. Видимо, моя родительница слишком уж напоминала богиню, потому что Мракнесущий своим дыханием опрокинул все светильники. Начался пожар. Люди бросились к выходу. Безумная толпа сшибала все на своём пути, затаптывала упавших, лишь бы избежать пламени. Лишь мама не видела, куда бежать. Поэтому покорно стояла, ожидая своей участи. На ней уже тлела одежда, когда отец подхватил её, обернув своим плащом, и вытащил наружу. Слезы от дыма промыли девичьи глаза. Мать, наконец, увидела своего спасителя. Думаю, их любовь вспыхнула именно в этот миг. Они, воспользовавшись суматохой, убежали подальше от Храма, и много сезонов скитались по Империи. Я родилась в тот же год и была их единственным ребёнком. Родители старались научить меня всему, чего знали сами. Старались быть добрыми ко всем встречным людям, чтить Жизнеродящую. Прошло уже несколько лет после побега. Мать и отец успокоились, потеряли бдительность. Все чаще я слышала, как они предполагают, что жрицы поверили в гибель матери в пожаре. Отец выстроил дом на окраине небольшого города. Там правосудие Храма нас и настигло. Жрицы не стали петь песен Мракнесущего, они просто зарезали их во сне. Меня служительницы не тронули. Я, по малости лет, не несла ответственности за проступок родителей. И в качестве будущей жрицы не заинтересовала. Служительницы передали меня под опеку дяде, родному брату матери.

Теперь парень чувствовал, что недосказанности не будет. Нотки искренности раскрывались, как цветочные бутоны в начале сезона, и крепли с каждым произнесённым словом. Девушке нелегко давался рассказ. Она каждое слово проговаривала, как первопроходец прокладывает следы на будущей тропе. Но исповедальный путь не имеет возврата.

— Дядя воспитывал меня вместе со своими тремя дочерями. У нас было все, что можно желать: красивая одежда, наставники и уйма свободного времени. Меня особо не отличали и не выделяли. Я не чувствовала себя чужой или обделённой. А поскольку была самой младшей, то имела гардероб в три раза больший, чем у каждой сестры по отдельности, пусть и не слишком новый. Свободного времени у меня было много, я читала книги и вспоминала доброй печалью ушедших к Жизнеродящей родителей. — Летта шумно вздохнула и выдохнула, словно набираясь мужества перейти к следующей части своего рассказа. — Все было бы ничего, если бы дядя не был игроком. Особой удачей он не обладал. Поэтому в конце каждого сезона нам приходилось потуже затягивать пояса. За сезон прореха в бюджете более-менее затягивалась, долги были розданы или прощены, и все начиналось заново. Сестёр потому и не торопились вывозить в свет, что особого приданого за ними не числилось. Хотя пару раз они бывали при дворце, где удостоились весьма лестных отзывов. На меня же теперь внимания не обращали совсем. Я не блистала красотой, а ум для девушки не важен. Дядя не стал бы меня искать, если бы я потерялась и не вернулась домой. Пока в доме не появился нотариус и не сообщил, что новые хозяева дома, некогда построенного отцом, начали ремонт и обнаружили замурованными в стене десяток флаконов с сигментной массой, сундучок с драгоценностями и листы с записками отца. Я мгновенно оказалась завидной невестой. По традициям Златгорода, если опекун состоятельной девушки подберёт ей супруга до её совершеннолетия, тогда треть её состояния отойдёт ему, а остальное мужу, с условием пожизненной ежемесячной выдачи девушке наличных денег. А если она останется одинокой, то ей выдадут казначейские векселя и она сможет воспользоваться ими на свои нужды.

— И, конечно, дядя не преминул позаботиться о женихе? — догадался Олаф.

Она кивнула, грустно глядя куда-то вдаль. От неё густо, одуряюще потянуло тревогой и печалью, перекрывая запах освежёванной туши недоеда и потухающего, а потому чадящего костра.

— А вы решили убежать, потому что жених оказался стар, глуп и безобразен? — высказал тут же второе предположение.

— Нет, — возразила Летта. — Он молод, красив и умён. Это племянник жены моего дяди. До сих пор охотно одалживающий ему средства на игры, а теперь вдруг вознамерившийся за счёт меня покрыть долг.

— Разве вы не могли просто понравиться этому племяннику? — удивился юноша.

— На мне собирались жениться только из-за наследства, — безапелляционно заявила девушка. — Посмотрите внимательно. Я слишком некрасива, чтобы зажечь любовь в чьём-то сердце. Меня отвергли даже жрицы Храма, из которого некогда сбежала моя мать.

Парень почувствовал неловкость, если бы он стал убеждать Летту, что она хотя бы немного красива, его ложь могла спугнуть откровенность. Но и просто промолчать было неверно:

— Как бы там ни было, жених мог полюбить вас, Летта Валенса. А вы его. Пусть не сразу. Со временем.

— Нет, — возразила она жёстко, и, отвернувшись к стене, свернулась на земле тугим клубком.

Олаф понял, что девушка считает разговор оконченным. Однако оставался ещё не выясненный вопрос:

— А зачем это путешествие в Темьгород?

Она приподняла голову и ответила тускло:

— Во-первых, мне надо успеть получить гарантированное решение, что брак со мной недопустим. Это возможно только там.

— В Темьгороде?

Темьгород издревле был рекреацией для ущербного люда, которому Империя запрещала регистрировать отношения и рожать детей. Туда свозили несчастных со всех концов света. Иногда под стражей. Проводили над ними необходимое воздействие, давали жилье, еду и работу по силам. Считалось, что это делается во благо Империи. У Олафа была своя точка зрения, жаль, что от его частного мнения мало что зависело.

— Просить подобной судьбы по доброй воле — полный край, — юноша насквозь проникся отчаянием Летты Валенса и подошёл ближе, намереваясь как-то поддержать её.

Но в сочувствии девушка не нуждалась:

— По крайней мере, там от меня будет толк, — она не стала пояснять, что собирается делать в проклятом гетто, завернулась с головой в свой плащ и сделала вид, что заснула.

Олаф не стал настаивать. Просто лёг в паре локтей от неё. Совершенно позабыв, что девушка так и не пояснила, что будет "во-вторых".

День второй. Привал с душком

Когда утро ворвалось в пещеру рябью в воздухе и заунывной песней горного ветра, молодые люди одновременно открыли глаза и посмотрели друг на друга. Ночной холод бесстыдно заставил их приблизиться и искать тепла в крепких обоюдных объятиях. Между ними было лишь несколько слоёв одежды, сразу вдруг показавшейся удивительно тонкой.

Юношу затопил аромат девичьей скромности и смущения. Олаф проворно вскочил на ноги и отскочил на пару шагов назад. Стал деловито скручивать шкуру недоеда, собирать оставшийся провиант и разбросанные вещи.

— Вы хороший человек, встречающий проводник Олаф, — произнесла Летта медленно.

Слова были искренними и потому обрадовали. Он оглянулся на девушку и улыбнулся.

— Перекусим по дороге. За холмами есть гостевой привал, хорошо бы добраться до него к ночи, — предложил мягко, закидывая основную часть ноши на свои плечи. — И доброго ветра нам в спину!

Воздух снаружи был сух и прохладен. На небе — ни облачка. Даже не верилось, что всю ночь не прекращался дождь. Летта неуверенно глянула вперёд. Дорога уходила вдаль, огибая гору, где камнежорка прогрызла пещеру. Позади оставались поля кислицы, лес и станция Олафа.

— Вы можете еще вернуться, — едва слышно шепнула девушка.

Но юноша услышал и помотал головой, зябко поводя плечами.

— Вы тоже. Но ведь не повернете? — вопрос не требовал ответа, и был задан символически.

Олаф пошел впереди, вспомнив невольно сколько обуви износил в своих путешествиях, сколько дорог отмерил, и скольких попутчиков сменил, едва предоставлялась такая возможность, просто, чтобы особо не привязываться. О чем именно думала Летта — можно было только догадываться. Может, вспоминала дом, может родителей, или свои, пройденные с ними тропы. От нее пахло грустью, тонко и нежно.

Дорога незаметно поднималась, становясь все более каменистой. Растения вдоль нее все редели. Редкие птицы кружили в вышине, издавая пронзительные звуки. Тоскливая, не радующая глаз местность. Олаф оглянулся. Девушка молча ответила взглядом. Она не выглядела особо измотанной. Хороший попутчик!

На вершине преодоленной горы молодые люди остановились. Присели прямо на камни. Дожевали последние краюхи хлеба, запили водой. Это был довольно непритязательный завтрак, но жаловаться было некому.

— Дальше будем спускаться. Но особо не обольщайтесь насчет легкой дороги, — предупредил Олаф. — Впереди еще пара перевалов и холмы.

— Ничего страшного, — улыбнулась Летта, вскидывая на свои плечи узелок со своими вещами.

Спускаться было легко. Не мешали долгие разговоры, потому что молодые люди предпочитали молчать или изредка перекидываться короткими замечаниями. Неожиданных встреч можно было не бояться, потому что дорога простиралась далеко и все было видно, как на ладони. А сверху возносила свои руки Жизнеродящая и посылала только добрые надежды.

Летта Валенса не отставала от Олафа ни на шаг, не просила ни о чем, и не устраивала истерик. Она и впрямь сильно отличалась от большинства изнеженных имперских барышень. Юноша вознаградил терпение девушки, забрав у нее последнюю поклажу, и оставив налегке.

— Мне неудобно! — смутилась Летта.

— Компания ветряных перевозок заботится о своих клиентах, — с улыбкой ответил ей парень.

— Тогда вот возьмите, — она начала рыться в складках плаща, пытаясь выудить опустившиеся вниз сигменты.

Если бы Олаф не ощутил пахнущую соленым бризом неуверенность, наверное, обиделся. А так только покачал головой и отвел ее руку.

— Я боюсь вашего бескорыстия, — пробормотала девушка.

— Поделитесь со мной своим наследством, когда получите, — отшутился он.

— Я не получу… — Летта запнулась, увидев, что юноша улыбается.

Олаф не стал уточнять, что означает эта недомолвка, ему были плохо знакомы традиции и законы Златгорода. Но, зная основы Имперского строя, можно было предположить, что ничего хорошего девушку не ожидает.

— Помню, моя мать говорила, что тот, кто не ждет платы, на самом деле очень богат, его одаривает сама Жизнеродящая.

— Да, уж, — он едва усмехнулся, — с лихвой.

И ловко поддержал спутницу, едва не оступившуюся на опасных камнях.

Весь день припекало солнце. Есть почти не хотелось. Достаточно было пожевать размятых в ладони сладких и душистых листьев сытихи, росшей прямо на каменистой обочине, да хлебнуть воды из фляги. Но вот к вечеру, когда светило спряталось за грядой, и начал сгущаться влажный сумрак, навалились усталость и голод. Еле ощутимый флер неудобства коснулся ноздрей Олафа. Хотя вслух Летта ничего не говорила.

Каменистая дорога сменилась торфяной. Вдали виднелись небольшие перелески, и чахлая горная растительность сменилась густыми кустарниками и сочной травой. Над головой стали виться мошкара, и все чаще с пронзительным свистом проносились мелкие быстрые птицы.

— Скоро совсем стемнеет, как бы опять не начался дождь, — высказала опасение девушка.

— Поднимемся на тот пригорок, — указал юноша, — и будет виден привал.

Летта взглянула с благодарностью и кивнула. Она даже прибавила шаг и перегнала спутника. Впрочем, ее стремление хотя бы к подобию домашнего уюта было вполне понятным.

Девушка остановилась только на вершине, покрытой зарослями в половину человеческого роста. Олаф встал рядом, давая короткую передышку и время осмотреться.

На небе одна за другой проявлялись звезды. В траве, словно их земное отражение, вспыхивали светляки. В залитой жидким туманом лощине плескались огни гостевого привала.

— Надеюсь, там найдется для нас местечко, — тихо проговорила Летта.

— Думаю, хозяин будет даже очень нам рад, — предположил юноша.

— Вы его знаете?

— Мне приходилось ночевать тут однажды, несколько лет назад. Был самый конец сезона, дул промозглый ветер и шел дождь со снегом. Но, даже несмотря на мерзкую погоду, привал не дымился от наплыва гостей, желающих погреться, подобно мне, у очага.

Олаф не стал подробно рассказывать, что собственно говоря, кроме него гостей было всего двое: бродячий музыкант, весьма увлеченно развлекающийся игрой на тэссере и шестипалый одноглазый неразговорчивый малый, добровольно держащий путь в Темьгород. Хозяин привала был одинаково любезен и услужлив со всеми. И даже не взял дополнительной платы с Олафа за науку, как быстро вылечить начинающуюся простуду. У него тогда текло из носа и мучил кашель.

— Зачем тогда держать гостевой дом в такой глуши? — удивилась Летта.

— Мы часто совершаем нелогичные на сторонний взгляд поступки, — пожал плечами юноша. — Разве не так?

Она промолчала. Каждый из них коротко задумался о чем-то своем, навеянном фразой Олафа. Потом он протянул девушке руку, трава и тропа, покрытые росой, делали спуск довольно скользким, не хотелось бы свернуть шею перед долгожданным привалом.

Молодые люди довольно скоро оказались в лощине. Туман все сгущался, но едва различимая тропа под ногами могла вывести только к желаемому привалу, заблудиться было невозможно.

— Пахнет хлебом, — с улыбкой проговорила девушка.

Олаф потянул носом. Для него доносившийся запах явственно отдавал гнильцой. Что-то на привале было не так. В прошлый раз подобного не было. Впрочем, ручаться юноша не мог, из-за тогдашнего насморка он и в конюшне бы ничего не почувствовал. Олаф встревожился, но постарался не выдать своих чувств. В конце концов, может просто почудилось от усталости. К тому же, за годы существования со своей редкой особенностью, молодой человек привык скрывать ее от других людей, прежде всего, чтобы не особенно выделяться из общей массы жителей Империи.

— Подождете меня, пока я осмотрюсь? — почти буднично предложил Олаф, не хотелось пугать спутницу, возможно, надуманными страхами.

Летта удивленно глянула, но не стала что-то выяснять и спрашивать, кивнула молча. Она опустилась на скамью рядом с воротами. Юноша положил все вещи рядом, приподнял щеколду и отворил широкие створки. Забор был довольно редким, девушка могла видеть все, что делает проводник.

Молодой человек для начала широкими шагами обошел двор, приседая и присматриваясь, казалось, к каждой тени. Конюшня, из которой доносилось пофыркивание и негромкое ржание, Олафа надолго не заинтересовала, он только всмотрелся в полумрак и спокойно отошел к дому. Потом, приподнявшись на цыпочках, заглянул в окно, что-то долго высматривая внутри. И только затем, вернулся к скамье за вещами, поманил за собой ожидающую решения попутчицу, уверенной поступью добрался до двери и постучал дверным молотком.

Открывший им хозяин мало изменился с момента первого знакомства с юношей: тот же цепкий взгляд прищуренных чуть раскосых глаз, лохматые брови и вислые усы. Лишь седина стала гуще, а пузо начало еще больше нависать над низко повязанным передником. Мужчина оценивающе оглядел гостей и, видимо, остался доволен. От него густо потянуло патокой. Трудно было понять, узнал ли он Олафа, но тот, впрочем, на это и не рассчитывал.

— Добрый вечер! Привальщик Смут. Чем могу быть полезен?

— Нам нужны горячий ужин и ночлег на одну ночь.

— Можно устроить. У меня как раз имеются свободные комнаты, — хозяин распахнул дверь пошире, пропуская молодых людей в просторную трапезную, где стройными рядами вдоль стен стояли столы и скамейки.

В дальнем углу дремал, положив голову на руки, какой-то пожилой мужичок, по виду ремесленник. Напротив его с аппетитом хлебал похлебку дюжий малый в мерцающем всеми цветами радуги плаще мага. С третьим гостем, замершим у окна, Олаф перекинулся быстрым взглядом. Оставалось надеяться, что он проявит смекалку и не полезет с ненужными расспросами.

— Прошу, присаживайтесь, — радушно пригласил хозяин, и нарочито обмахнул ближайший стол полотенцем. — На ужин жаркое, пирог с сытихой и требушка жаренная. Есть уха из речной рыбешки, костлявая, но навар больно хорош. Могу принести что скажете, или все разом? Пить будете пиво, чай, воловок? С заморскими винами нынче вышла неприятность: рухнула в подвале лестница, все бутыли побила, — он говорил суетливо и подобострастно, не давая вставить ни слова между своими вопросами.

— Принесите всего понемногу, — особо не затруднился с выбором Олаф. — Вино нам все равно было бы не по средствам, лучше чай.

Привальщик быстро сорвался с места, что было сложно предположить с его-то комплекцией, и скрылся за загородкой, видимо, пошел на кухню за расхваленными яствами.

Летта осторожно присела на край скамьи. Юноша опустил поклажу на пол, а сам остался стоять, опираясь кулаками на стол, будто выжидая чего-то. Обстановка казалась вполне мирной, все располагало к отдыху и расслаблению, по крайней мере на непритязательный взгляд. Но ноздри молодого человека трепетали от въедливого смрада чужого разлагающегося отчаяния и страха. И некто, источавший эти эмоции, находился в доме.

Олаф едва дождался, пока вернется хозяин, чтобы задать вертящийся на языке вопрос:

— Не густо с гостями?

Смут, расставляя посуду, пожал плечами и обиженно буркнул в усы:

— Как обычно. Все здесь, — потом спросил внятнее, пристально взглянув на Летту. — Стелить в разных комнатах?

— Нет. В одной, — ответила девушка поспешно, — но принесите два одеяла, пожалуйста. Мы с братом…

— Братом? — повёл кустистыми бровями привальщик, былое радушие смывалось, как плохая краска под дождевыми струями.

— Братом-братом, — спокойно подтвердил юноша, опускаясь, наконец, на скамью рядом с Леттой и нарочито приобнимая девушку за плечи. — Мы идём с юга, и пока не привыкли к вашему климату. Холодно тут у вас, — он незаметно наступил "сестре" на ногу.

— Мы доплатим, разумеется, — она брякнула на стол несколько монет, которые тут же исчезли, как по волшебству.

— Принесу в вашу комнату, — коротко поклонился привальщик и, наконец, отошел от стола.

Летта начала с жаркого, отставив в сторону остальные блюда. Олаф же нехотя погрузил ложку в тарелку с ухой — назойливое амбре не перебивалось аппетитным ароматом ужина. Потом перевел взгляд с еды на гостя, скучавшего у окна. Тот настраивал тэссеру, издавая почти неуловимые для слуха звуки. Собрался петь? Или сочинять песню? Давно он тут?

Словно услышав незаданные вслух вопросы, музыкант затянул:

— Навещаю привал я тоскливой порой,

Отдыхаю душой, услаждаюсь едой,

И поэзию струн разбавляю вином,

Только песня моя не о том, не о том…

Если встречу друзей, буду искренне рад,

Даже если они мне в ответ промолчат,

Даже если та встреча — подернута льдом,

Только песня моя не о том, не о том…

Звучание тессеры было приятным и мягким. Мелодия услаждала слух. Признаться, Олафа это удивило. Он помнил крикливые и несколько простоватые напевки. Видимо, с прошлой встречи умение музыканта возросло. Впрочем, одна песня ничего не доказывала.

Летта уже насытилась, и просто сидела, прислушиваясь к исполнению. Музыканту было далеко до ее "колыбельной недоеду", но, судя по всему, песня девушку зацепила. Юноша недолго понаблюдал за происходящим, больше делая вид, что воздает должное еде, чем на самом деле употребляя ее, а потом с шумом отставил от себя миску.

— Не пора ли спать? — он резко поднялся на ноги, невольно обрывая песню.

— Думаю, да, — Летта кивнула и тоже поднялась со скамьи.

Выглядела она сонной. Олаф махнул рукой хозяину, положив на стол еще несколько монет, в компанию к исчезнувшим в кармане передника привальщика. Тот подскочил и протянул ключ от комнаты.

— По лестнице, первая налево, — пояснил глухо. — Постель застелена, в камине разведен огонь. Если будет зябко, дрова на полу у двери.

— Разберемся, — юноша кивнул, подхватил поклажу и, непринужденно предложив девушке руку, повел на ночлег.

Лестница была достаточно широкой, чтобы подниматься двоим рядом. Открывшийся коридор освещали едва мерцающие лампы. Впрочем, их света вполне хватало, чтобы без проблем всунуть ключ в скважину.

В комнате было темно и жарко натоплено. Хозяин не обманул — у двери довольно щедрой горкой лежали дополнительные дрова, но можно было не сомневаться — они не пригодятся. Большая кровать под толстым балдахином выглядела громоздко и неприступно. На краю ее лежало свернутое второе одеяло. По правую сторону от окна притулилось расшатанное кресло, а по левую — небольшое трюмо с зеркалом, занавешенным тонким тюлем. Обычная не слишком дорогая гостевая комната, каких немало в многочисленных привалах любого уголка Империи.

Олаф, повернув ключ на два оборота, положил все вещи рядом с дровами и спросил Летту:

— Как это вам пришло в голову назваться моей сестрой?

— Я же не оскорбила ваших чувств? — она уже не казалась сонной, наоборот выглядела довольно живо и бодро для путешественницы, весь день проведшей в дороге.

— Разумеется, нет.

Девушка присела на край кровати.

— Просто если при мне начинают проверять двор, прежде чем постучаться в дверь, мне становится страшно. А когда страшно, лучше ночевать вдвоем, чем одной, — пояснила сдержанно. — Мы не выглядим мужем и женой. Хозяин мог воспротивиться нашему пребыванию в одной комнате. Ведь так не положено?

Олаф хмыкнул и пожал плечами. Он очень сомневался, что привальщик не заподозрил ничего эдакого, увидев на своем пороге юношу и девушку с минимумом багажа, и уж, тем более что его могли остановить какие-то моральные принципы в жажде наживы. Но девушка из Златгорода вполне могла этого не знать.

Олаф расстегнул куртку и ослабил пояс. Скинув тяжелые ботинки, расслабленно опустился в кресло, накинув себе на ноги одно одеяло. Кресло скрипнуло, но не развалилось.

— Спите. Если вам удастся заснуть до того, как распоется тот голосистый, будет отлично.

— Музыкант ваш знакомый? — выказала прозорливость Летта.

— А вы внимательны? Я много странствовал. Музыканта тоже кормят ноги и дороги. Пару раз наши пути пересекались, и только, — ответил юноша, не вдаваясь в подробности, и сделал вид, что задремал.

Девушка устроилась на постели, повозилась немного и тоже притихла. Хотя Олаф мог поклясться, что его спутница бодрствует, как и он, несмотря на ее легкое дыхание.

Некоторое время в тишине было слышно только потрескивание огня в камине. Потом снизу послышалась возня, глухое бормотание, и негромкий перебор тэссеры. У старого знакомца юноши была глупая и досадная привычка петь тогда, когда все другие собираются ко сну. Что ж, это уже мелочь, по сравнению с прошлой ночью. Лучше незатейливые песенки, чем рык недоеда.

Мысли Олафа прервал глубокий вздох девушки. В ее запахе появился легкий цветочный оттенок светлой грусти.

— Мама тоже играла на тэссере. А дядя, напротив, считал непозволительной роскошью наличие инструмента в доме.

— Да? А может он просто побаивался момента, что вы начнете петь, — сквозь улыбку поддержал разговор юноша.

Летта не обиделась. Даже негромко хихикнула, оценив подшучивание.

— Я и пела. Обычные песни. Сестрицы были в восторге. Им не досталось ни голоса, ни слуха, а подпевая мне, они производили впечатление не бесталанных особ. Мы довольно ладно распевали про цветочки в саду, про ленивого пастушка и овечек на лугу. Средний репертуар имперской барышень.

Олаф хмыкнул. Его спутница обладала изрядной долей самоиронии.

— Тот, снизу, считает себя отличным поэтом и летописцем. Но его песни вряд ли у вас на слуху. Они довольно, — юноша задумался, чтобы поточнее подобрать слово, — специфичные. В них минимум двадцать строф и потуги на историческую достоверность.

— Видимо, вы однажды поймали его на лжи? — она была на редкость проницательной.

— И даже не однажды.

— Например?

— Он утверждал, что драконы вымерли.

— А они?

— Живут, как и жили, только на другой стороне Империи. Им не понравился бы наш климат, — отозвался Олаф.

— И как они выглядят? — девушка даже присела на кровати, заинтересовавшись разговором.

— Так же, как мы. Только летают временами.

— А как же страшный облик, мощные крылья и змеиная голова? — в ее голосе послышалось некоторое недоумение.

Юноша рассмеялся.

— Я видел их танец во время грозы. В этот момент у них действительно были крылья. Драконы рвали ими небеса и исторгали огонь из пасти. Но в обычное время, вы даже не выделите драконов в людской толпе. Особенно, если они сами этого не захотят. А все остальное, лишь детские сказки.

— И много сказок пришлось вам опровергнуть?

— Ни одной, — Олаф покачал головой, словно собеседница могла увидеть его в темноте. — Сказки нужны, для того, чтобы в них верили. А жизнь, — он вздохнул, — это просто жизнь.

Струнный перебор тэссеры дополнился неразборчивым пением. Песня набирала силу, невольно привлекая к себе внимание. А потом вдруг прервалась. Вкупе с веявшим в воздухе душком это насторожило молодого человека еще больше. Он замолчал, быстро обулся, встал и подошел к двери. Летта не могла не заметить его тревоги.

— Может парень в плаще мага захотел спать? — предположила девушка с надеждой.

Не хотелось ее разочаровывать, но в напрасном обнадеживании толку тоже было мало.

— У него довольно узкая специальность, он не смог бы заткнуть музыканта так быстро и просто, — ответил Олаф мрачно, — этот громила перевозит в Темьгород тех, кто, в отличие от вас, далеко не жаждет туда попасть. Его амуниция — не более чем дань традициям. Умеет пользоваться парочкой разовых заклинаний — и точка. Да, и то их составляют ему более сведущие люди.

Девушка пахла растерянностью. Конечно, у нее были книжные представления о мире. Там маги обладали сказочным могуществом и не занимались неблагородным занятием, вроде указанного. В Темьгороде жили сплошь увечные и непринятые остальной Империей жители, нашедшие единственно дозволенный им уголок. Как же они могли отказываться и даже сопротивляться этому дому?

Наверное, до этого момента ей не приходило в голову, среди кого она будет жить, если будет верна своему решению до конца. Олафу даже стало жаль эту убегающую невесту. Но последовавшие слова Летты опровергли его предположения:

— Когда у одной из дядиных служанок родился двухголовый младенец, потребовалось три стража, чтобы забрать его у матери. Они разбили в кровь её лицо и сломали ей руки. А она все равно плелась по следам их повозки, пока не упала на дороге замертво. Я знаю, проводник Олаф, людей какого склада нанимают в подобные службы.

Пришло время теряться ему. Юношу кинуло в жар. Его спутница была в чем-то слишком наивной, а в чем-то довольно приземленной. Она уже не в первый раз доказывала это. Просто делала или говорила то, что от нее совсем не ожидаешь.

Заструившийся в щели с новой силой гнилой запах отчаяния привел в себя и заставил действовать. Юноша повернул ключ. Прислушался, не привлек ли кого скрежет в замке. Но в привале, по-прежнему была неправдоподобная тишина. Словно все гости, кроме них, и привальщик Смут вдруг исчезли.

— Я выйду, — сказал Олаф, — вы закроете за мной дверь, и не будете открывать никому, кроме меня. Даже если вдруг услышите музыку, крики или другие звуки. Тут что-то нечисто. Мне надо понять, что именно.

— Хорошо, — послушно отозвалась Летта.

— В крайнем случае, если почувствуете, что угрожает опасность, пойте, — криво усмехнулся он.

Юноше было неприятно выказывать свой страх при девушке. Но даже неожиданная встреча с недоедом так не ужасала душу. Здесь не неразумный зверь пытался доказать свое превосходство, а обычные имперцы, на первый взгляд совершенно безобидные. И творилось это в привале не первый сезон, потому что запах отчаяния буквально въелся в стены. А не почувствовал ничего Олаф в первое свое пребывание здесь просто из-за сильного насморка.

Молодой человек вышел из комнаты, постоял, пока не услышал щелчок ключом, а потом, стараясь оставаться максимально бесшумным, спустился по лестнице. Внизу горел яркий свет. Ремесленника, хозяина и наемника не было видно. Только давний знакомец спал лицом на столе, крепко обнимая свою тэссеру. Олаф скользнул к нему. Бесцеремонно растолкал и тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! — приказал едва слышно. — Где все?

— Не знаю, не помню ничего, — едва продрав слипающиеся глаза и со всей силы помотав головой, ответил музыкант, потом кивнул на опрокинутую пустую кружку перед собой, — подсыпали что-то?

— Возможно, — ответил, понюхав, Олаф. — Мне нужна твоя помощь, Курт. Струны целы?

— Три из четырех, — оглядев инструмент, ответил парень.

Олаф усмехнулся:

— Не похоже на тебя.

— Не успел просто, — ответил на шутку музыкант.

— Ты давно здесь?

— Пятый день прохлаждаюсь.

— Ничего не заметил?

Курт только почесал в затылке вместо ответа и пожал плечами.

— А народу много было?

— Да, до сегодняшнего дня только я и хозяин. Сегодня, вон, эти все прибыли, да, вы. Куда, кстати, все делись?

— Сейчас и узнаем. Только играй. Громко играй. Чтобы во всей округе было слышно! — ответил Олаф, а сам нырнул под стол.

Курт забренчал первое, что пришло в голову. Это был разухабистая и немного пошловатая ярмарочная песенка. Исполняемая на трех струнах и нетвердыми пальцами она потеряла всякую мелодику. Но самое главное, была действительно громкой.

Как и следовало ожидать, звуки расстроенной тэссеры выманили ошеломленных наемника и привальщика. Они вышли откуда-то прямо из-за стены. За их спиной остался темный проход. Оба не могли понять, как это снотворное так быстро перестало действовать, и эта растерянность была весьма на руку Олафу. Надеясь, что Курт сможет заболтать их, юноша пополз к ставшей видимой потайной двери. Отчаяние исходило именно оттуда.

Нырнув в проем и на миг ослепнув в полной темноте, молодой человек едва не покатился по крутой лестнице вниз. Удержать равновесие помогли перила. Схватившись за них обеими руками, он решил переждать немного, пока привыкнут глаза. Прислушался. Сзади доносились обрывки ругательств и стоны разбиваемой тессеры. Впереди же раздавалось только клацанье и монотонный звук неизвестных механизмов. Олаф пошел вниз по ступенькам. И довольно быстро добрался до едва освещенного помещения, где работал огромный поршень с ковшом, который щедрыми плевками выкачивал из недр из земли в большой чан перламутровую массу, служащую, как было известно юноше, для изготовления имперских сигментов. Другой такой же механизм стоял без дела. Рядом с ним возился с инструментами ремесленник. А позади жалось, часто моргая тремя глазами забитое, испускающее тяжелые струи умирающей надежды, исхудавшее до невозможности, существо.

Оба, услышав шаги, вскинули глаза на вошедшего.

— Ничего нельзя пока сделать, — проговорил рабочий, видимо, перепутав его с кем-то, — сопло чем-то забито. Спросите у этого урода, что он туда кинул.

— Я ничего, — прерывисто забормотал несчастный, — ничего не кидал, — по его морщинистым щекам струились слезы, и он безуспешно вытирал их шестипалыми руками. — Пожалуйста, я ничего…

— Как тебя зовут? — вопрос Олафа каждый отнес на свой счет.

— Януш, — ответил ремесленник.

— Угги, — простонал другой.

— У нас слишком мало времени для излишних реверансов. Януш, думаю, если ты хорошо подумаешь, то поймешь, что тебе не станут платить за эту работу. Просто кинут прямо тут, под этой жижей. Я не из числа прихвостней привальщика Смута. И тебе надо срочно решать, ты со мной, или сам по себе. — Юноша говорил быстро и доходчиво. — Угги, ты можешь смиренно доживать здесь свои дни, в отчаянии и страхе, или попробовать выйти на свободу! Помогая мне.

— С тобой! — ответили оба на высказанное предложение.

— Там наверху мой знакомый. И думаю, ему уже трудно. Но если мы будем действовать сообща, у нас есть неплохой шанс вывести Смута и его помощника на чистую воду.

— Жизнеродящая нам в помощь, — буркнул Януш.

Он не стал подбирать разложенные инструменты, подхватил только обрезок трубы и рванул к выходу. Угги зажал в руках камень и поплелся за ним. Олаф не стал дожидаться несчастного, от него все — равно, наверное, окажется мало толку.

Когда проводник и ремесленник выскочили в гостевую, там уже во всю шла драка. Курт с обломком тэссеры прыгал с одного стола на другой. Озверевший наемник, об голову которого музыкант, видимо, и сломал свой инструмент, и Смут с двух сторон гонялись за юрким имперцем, периодически натыкаясь на валяющиеся скамейки и поскальзываясь на черепках посуды. Ремесленник мигом ввязался в драку, переключив привальщика на себя, и давая музыканту возможность спрыгнуть на пол. Олаф занялся окровавленным наемником. Тому, как ни странно, абсолютно не мешала рана на голове, чего, однако, нельзя было сказать о плаще, который он все не решался скинуть. Юноша сообразил, что, возможно, в него вшито какое-то заклинание, неуязвимости или силы, например. Поэтому, чтобы отключить мага, достаточно было избавить его от плаща. Подпустив наемника к себе поближе, Олаф метко нацелившись, рванул на себя завязки на его шее. Так просто узел не поддался. А противник разгадал хитроумный маневр и подмял под собой юношу. Ему пришлось бы довольно худо, если бы со стороны не подоспел Курт с острым кухонным ножом. Сталь закончила начатое Олафом. Плащ слетел с плеч громилы. Наемник почти тот час побледнел и потерял сознание. Юноша спихнул с себя обмякшее тело и вскочил на ноги. Януш прижал к стене Смута. Оба с дикой яростью на красных лицах душили друг друга. И если привальщик был просто грузен, то ремесленник мускулист, как любой работяга, занимающийся физическим трудом. Неплохое преимущество, если разобраться. Но Олаф не стал дожидаться честной победы сотоварища, и крепко приложил Смута подвернувшейся под руку сковородой.

К тому моменту, когда Угги выбрался наверх, его мучители уже сидели связанными на полу у стены.

— О, Жизнеродящая! — простонал Курт, увидев бедолагу.

При свете тот выглядел еще хуже. Бледный, худой, оборванный. Безумным взглядом трех своих глаз он обвел пространство. И бессильно опустился на ближайшую скамью. Его руки дрожали, пальцы выронили камень, который гулко покатился по полу. Угги зарыдал в голос, даже не пытаясь скрыть слез. Запах торжества коснулся обоняния Олафа.

— Надеюсь, не он готовил здесь еду? — ухмыльнулся музыкант.

— Думаю, в его обязанности входило наполнять бочки сигментной массой? — склонившись над привальщиком, предположил Олаф.

Смут едва сосредоточил на нем мутные глаза и что-то промычал. Говорить мешал кляп, который ловко завязал ремесленник.

— Теперь понятно, почему ты не разорился на таком невыгодном месте, — юноша едва пересилил себя, чтоб не пнуть связанного. — Всегда можно договориться о бесплатной рабочей силе, да? Умирает один, доставляют другого. И искать никого не будут! Всего-то несколько дней до Темьгорода, подумаешь, пропал по дороге.

— Я не знал, — покачал головой Януш. — Ко мне пришел этот, — кивнул на наемника, — сказал, что полетела рессора у повозки.

— Сделал ее?

— Так цела повозка была, — ремесленник шлепнул ладонь об ладонь. — Я и не понял сразу, что тут такое твориться. Потом вниз спустился, значит, думаю, влип. Слава Жизнеродящей, ты подоспел.

— Ты сам откуда? — улыбнулся Олаф.

— С Приступок.

Название было знакомым. Насколько помнил юноша, это был средний по величине поселок, домов на сто, не больше. Но у них имелся свой кузнец, портной и торговая площадь, на которую как минимум два раза в сезон приезжали купцы. Жаль, что тюрьмы и суда в приступках не имелось. И своего ветряка тоже.

— Курт, прямо по дороге, в сторону Дымсела, есть ветряная станция, — принялся юноша объяснять музыканту. — Везите туда с Янушем этих красавцев. Объясните все проводнику. Проследите, чтобы он обязательно передал ветрограммой, куда следует, что это фальшивомонетчики и, возможно, убийцы. Пока их не заберут, будьте рядом, и глаз с них не спускайте. Проводнику я бы особо доверять тоже не стал, но ему за поимку преступников полагается неплохая премия.

— А ты не с нами? — Курт с надеждой глянул на Олафа.

— Нет, у меня есть важное дело.

— Понимаю, — музыкант со вздохом выбросил в угол разбитую тэссеру.

Януш толчками поднял привальщика и наемника с пола. Оба недовольно морщились и что-то мычали. Но агрессией от них не пахло. Слишком много свидетелей, чтобы пытаться причинить им вред. Смут надеялся выкрутиться с помощью высокопоставленных связей. А громила был слишком туповат, чтобы задумываться о своем будущем. Но, главное, что оба прекрасно понимали, что в их случае лучше не причинять вреда законопослушным имперцам.

На пороге Курт обернулся и махнул Олафу:

— Береги себя!

— С меня должок при новой встрече, — улыбнулся юноша. — Тэссера с самонастраивающимися струнами.

— Я запомню, — отозвался певец.

Вскоре со двора послышалось ржание лошади, цокот копыт и скрип груженой повозки. Юноша выглянул в окно и дождался, пока отъезжающие скроются из вида. Уже занимался рассвет. Ночного дождя, к счастью, не было. Дорогу не развезло. Можно было надеяться, что уже к следующему утру, преступники окажутся у имперских законников.

Олаф свернул магический плащ и принялся наводить порядок в трапезной. Возвращал на место сдвинутые столы и валяющиеся скамейки.

— А что со мной? — прошептал до этого момента безмолвный и неподвижный Угги.

Не надо быть ясновидящим, чтобы понять его мысли. Империя не любит трехглазых, шестипалых красавцев. У нее к ним особое отношение. И людей, подобных Угги, жизненный путь ведет только в Темьгород… Если не удастся надежно спрятаться на задворках.

— Подкормись тут. Потом сам решишь, куда идти, — юноша старался не смотреть на несчастного, иначе перехватывало дыхание от осознания несправедливости и праведного гнева.

Угги быстро закивал головой. Его отчаяние иссякло и расцвело осторожным малиновым счастьем. У бедолаги даже хватило сил дойти до спасителя и начать помогать ему прибирать черепки расколотой посуды. Олаф хлопнул его по плечу и улыбнулся. Когда трапезная приняла более или менее достойный вид, юноша вернулся в комнату, где его терпеливо ожидала Летта.

Девушка не спала. И открыла дверь, еще до того, как нога Олафа коснулась последней ступеньки лестницы.

— Я же сказал, не открывать никому…

— Кроме вас, — Летта неожиданно приникла к нему, обняв очень крепко, у него даже руки опустились.

Каким бы полезным для своей безопасности даром она не обладала, ей было очень страшно эти несколько часов. Не за свою жизнь. За жизнь проводника. Страх девушки пах железом и горькой полынью.

— Ну, будет, — Олаф погладил спутницу по голове, будто маленькую девочку. — Все обошлось. У меня оказались хорошие компаньоны. Даже ваши песни не пригодились.

Летта отстранилась от юноши и вернулась в кровать.

— Не думаю, что вам стоит ночевать в кресле. Тут вполне хватит места двоим, — пригласила сдержанно, хлопнув по второй подушке.

Спорить молодой человек не стал. Просто укрылся своим одеялом и провалился в сон без сновидений. Теперь расслабиться не мешал никакой запах. И даже тишина была не пугающей, а вполне нормальной предрассветной тишиной. Молодые люди даже не подумали о том, чтобы закрыться на засов.

День третий. В руках богов

Когда Летта и Олаф проснулись, было уже ближе к полудню. Молодые люди, наверное, могли бы поваляться в постели, понежится, наслаждаясь покоем, но время поджимало. Девушка не хотела обременять, напоминая лишний раз, что торопится. Но ее эмоции не были загадкой для юноши. Он проворно вскочил на ноги и начал прибирать вещи.

Гибких, волосатых, жестких мыльников на привале не водилось — одежда так и осталась грязной и мятой. Но зато имелась ванная комната, в которую по скрытым трубам поступала теплая вода. Хотя бы можно было умыться с удобствами. Первой туда проскользнула Летта. Она довольно быстро управилась со своими делами, и нежный аромат довольства заставил Олафа улыбнуться.

Когда из ванной комнаты вышел он, девушка, сидя на краю кровати, еще расчесывала гребнем влажные волосы. Они струились легким водопадом, закручиваясь на концах мелкими спиральками. Их сила словно проистекала из слабости остальной внешности. Они впитали в себя румянец, зелень глаз, черноту ресниц и бровей. В обрамлении распущенных волос лицо Летты выглядело еще более бесцветным. Она казалось бесплотным призраком, которого держат на этой земле одни тяжелые косы.

Заметив внимание юноши, девушка смутилась. Быстрым движением прибрала волосы и вскочила на ноги.

— Не удивляйтесь, если увидите нового хозяина привала, — опустив глаза, попросил Олаф негромко.

— А где старый? — быстро спросила Летта, и проводник только сообразил, что ей до сих пор ничего не известно о ночном происшествии.

Надо было все это обставить как-то поделикатнее, что ли.

— Уехал. У него вдруг нашлись дела поважнее.

— Понятно, — она не стала дотошно выспрашивать, куда именно делся Смут.

Лишь поинтересовалась, все ли остались живы, и благожелательно кивнула, вполне удовлетворившись ответом, что теперь все в порядке. А потом не без любопытства спустилась вниз по лестнице.

На столе молодых людей ждал нехитрый завтрак и собранный в дорогу узелок с провизией. Однако сам новый хозяин привала так и не решился показаться на глаза. Хотя готовил не плохо. Каша была вполне съедобной, печево аппетитным. Нанять бы Угги помощника, прислуживающего за столами, чтоб не смущать путешественников, и не придется закрывать привал.

Летта воздала должное завтраку, что никак нельзя было предположить по ее хрупкой фигурке, встала из-за стола первой и вышла во двор. Олаф оставил на столе несколько монет и последовал за девушкой. Было немного жаль, что лошадь, которую впрягли в повозку Януш и Курт, в конюшне была единственной. Солнце зависло в зените, обещая редкую для этого сезона жару, а идти пешком будет довольно тяжело.

Но Летта уже стояла за воротами и выжидающе смотрела на проводника, замешкавшегося на пороге.

— Вас что-то смущает?

— Ничего, кроме вашей слишком теплой одежды, — ответил Олаф.

— Мы же с юга, забыли? — девушка хихикнула и пошла по дороге, огибавшей привал и вновь поднимающейся из низины.

Идти поначалу было легко. Несмотря на довольно насыщенный вечер и короткий сон, молодым людям удалось полностью восстановить затраченные силы. Подъем показался довольно пологим и недолгим. Дальше тропа пролегала по равнине, огибала два холма и ныряла по трем оврагам, разделенным небольшими перелесками, наполненными тенями и птичьим гомоном. Через один овраг пришлось переходить босиком, потому что тропу пересекал то ли широкий ручей, то ли мелкая речушка. Вода была прозрачной и прохладной. Из небольшой заводи, выложенной гладким камнем, путешественники с удовольствием напились, черпая прямо пригоршнями.

А потом Летта указала Олафу на знак, едва заметный на одном булыжнике под толщей воды: узкую ладонь с глазом посередине.

— Что это?

Олаф осмотрелся по сторонам.

— Не знаю. Но гляньте, на том дереве тоже что-то подобное, — он одним прыжком выбрался на сушу, и потрогал знак на коре пальцем. — Вырезано довольно давно. А впереди есть еще.

Ладони словно приглашали следовать за ними. Поначалу они шли параллельно с тропой, а потом ныряли в сторону, теряясь в небольшой рощице. Девушка зачарованно шагнула за ними, словно вдруг забыв, куда спешила. Юноше ничего не оставалось делать, как пойти за ней. Они шли след в след. Ведомые оставленным кем-то знаком. Ладонь мелькала то прямо посреди тропы, выложенная мелкими камушками, то на поваленном стволе. И привела в итоге на ровную круглую площадку, по периметру которой стояли шестнадцать обтесанных четырехгранником камней: четыре белых, четыре розовых, четыре зеленых и четыре черных.

— Что это? — повторила вопрос Летта.

Олаф обошел камни. Отличающиеся цветом, они имели каждый повторяющиеся рисунки на своих гранях: ладонь с глазом, ладонь со ртом, ладонь в ладони и просто ладонь.

— Может, заброшенное святилище? Мне пару раз встречались подобные.

— И что означают эти знаки?

— Ну, предположим, — юноша задумался, — ладонь с глазом была под водой, может, воду?

— А ладонь со ртом — земля, — втянулась девушка, — кажется этот знак был на тропе.

— На дереве живом — ладонь в ладони. И это…

— Огонь? — она оббежала камни, словно увлекшийся открытиями ребенок. — Тогда пустая ладонь — это воздух?

— Четыре сезона, по четыре месяца. Белый — зима, розовый — весна, зеленый — лето и черный — осень.

— И кому было назначено это святилище? — удивилась Летта.

Олаф пожал плечами:

— Самой жизни?

— Пока служители Храма не разделили ее на Жизнеродящую и Мракнесущего, — вдруг пробормотала тихо девушка.

Ее настроение как-то неожиданно поменялось с восторженного на печальное. Может что-то в этом святилище напомнило ей о родителях, может просто нахлынула усталость. Летта опустилась на колени прямо посередине круга и прикрыла глаза.

Юноша с недоумением смотрел, как она начала медленно раскачиваться из стороны в сторону, словно погрузившись в какой-то транс. Были это отголоски знаний, которыми некогда одарила ее мать, или что-то иное? Олафа начал душить ужас. Хотелось с воплем кинуться в сторону, подальше от этого непонятного святилища, от этих камней, странных ладоней. Но он чувствовал, что отвечает за эту, навязанную ветром, путешественницу. Подскочив к ней, рванул вверх за руку. Девушка сопротивлялась вначале. Вырывалась, не хотела уходить.

А потом перестала противиться. Открыла глаза и поплелась за проводником. Они едва нашли свою тропу. Казалось, что с тех пор, как они свернули в сторону, прошло не меньше недели. Но светило все еще гуляло по небосклону, не собираясь на покой, тени бежали впереди своих хозяев, и до вечера было еще очень далеко.

Солнце палило нещадно, ветер не разгонял жару, а напротив, только сушил кожу и больно покалывал. Птицы кружили высоко в поднебесье и казались черными точками. Впрочем, может быть это и были черные точки, мельтешащие в глазах? Небольшие вулканчики дорожной пыли забивали обувь, делая каждый шаг сродни пытке.

Олаф расстегнул куртку и ослабил ворот рубашки, ткань неприятно прилипала к вспотевшей спине. Но если бы юноше предложили вернуться к помеченному странным знаком ручью, чтобы напиться и искупнуться, он бы послал этого доброжелателя к самому Мракнесущему.

Летта, вероятно, изнывала от жары не меньше. Но послабления в одежде не делала, шагала в наглухо застегнутой рубахе и плаще поверх нее. И только терпеливо вытирала со лба мелкие бисеринки пота. Подвернутые путешественницей штаны давно развернулись и обтрепались снизу. Девушка попросила у проводника нож и безжалостно обрезала их почти по колено, явив свету изящные лодыжки и стройные подтянутые икры.

— Не думаю, что Жизнеродящая обидится, если вы все же снимете свой плащ, — с улыбкой сказал юноша.

— Не думаю, что Жизнеродящую волнует, как именно я одета, — несколько ворчливо отозвалась Летта. — Впрочем, как и Мракнесущего. Они видят только истину в живущих, но не думаю, что к ней относятся портки, платья и прочая одежда.

Легкий запах интереса противоречил тону голоса. Девушка была не против поговорить, это отвлекало от жары и выматывающей дороги.

Олаф зацепился за невзначай возникшую тему:

— А что их волнует?

— Я сильна в теологии не больше среднестатистического имперца.

— Но все-таки? — он и сам, наверное, не смог бы точно сказать, почему его интересует точка зрения девушки.

— Истина, как я уже говорила. Моя внутренняя суть, скрытая от глаз окружающих. Такиеглобальные понятия как мир, вражда, довольствие и голод.

— Мрак и свет, день и ночь, смерть и жизнь, красота и уродство, — задумчиво прошептал юноша.

— Двойственность, — кивнула она. — Вечное "да" и "нет", идущее рука об руку. Хотите расскажу предание о создании всего сущего, как мне рассказывала матушка?

Олаф кивнул, хотя знал его.

— До великого раскола прекрасная Жизнеродящая и ужасный Мракнесущий были единым целым в двух сущностях. Чувствовали одно, думали об одном, шагали рука об руку. И не видели отличий друг друга. Пока Жизнеродящая не создала живое существо, красивое и нежное, по подобию себя. Потом другое, третье. На их фоне Мракнесущий выглядел довольно уродливо. Существа боялись его, и убегали, едва завидев. Это ему не понравилось. Мракнесущий привнес в создания частичку себя. Жизнеродящая обрадовалась, что наступит лад и мир, но рожденные вели себя, как и прежде, бросались к ней за помощью и игнорировали Мракнесущего. Богиня дала им зеркало. Они любовались собой и не видели в себе безобразия. Жизнеродящая выплакала все глаза и ослепла. Мракнесущий рассердился. И подарил созданиям сны, в которых они не могли убежать от своего второго "я". Но рожденным это не понравилось. Они научились игнорировать сны. Тогда Мракнесущий наградил их смертью, как большим бесконечным сном, чтобы существа ценили Жизнеродящую, и не прожигали данное им время. Однако, перерождаясь вновь, они не помнили себя прежних. Так и живем до сих пор, — Летта закончила рассказ со вздохом и легкой улыбкой.

— А магия?

Девушка удивилась.

— Что магия?

— Ну какова ее природа?

— На мой взгляд, это ошибка Мракнесущего. Какая-то случайность в его попытке повлиять на строптивых рожденных.

Теперь пришло время удивляться Олафу. Или даже изумляться.

— Жизнеродящая обеспечила нас всем, дала тех, кто строго выполняет свои функции. Если жить в мире с живой природой, то можно обойтись и без магии. Пашцы будут следить за сменой сезонов, удобряйки — за качеством почвы, мыльники — прекрасно отстирают с одежды грязь, вытравилы не позволят далеко распространиться инфекциям. И это далеко не полный перечень созданных на благо человека существ. Ни один маг же не создал того, чему нет аналога в мире.

— Человеческий маг, возможно, — кивнул юноша, — он будет использовать законы мироздания себе во благо, и говорить о своей исключительности. А вот драконы, например, могут создавать артефакты, доныне не существовавшие.

— Артефакты! Не живую вещь! Игрушку, возможно, просуществующую долго, — вскинула глаза Летта. — Но не имеющую своей души! И ни одно создание не сможет создать душу, пока не признает в себе двойственность Жизнеродящей и Мракнесущего.

— Как это?

— У каждого человека есть свой дар. Чтобы существовать, мы обмениваемся своими дарами друг с другом. Состоим из частичек совершенного. И владеем всем, если принимаем частичку другого.

— А маги? — Олафу было интересно открывать для себя Летту.

— А маги — они могут все, кроме того, чтобы просто дружить. Воюют за собственное могущество, что-то беспрерывно доказывают, копят силу, но не на благо, а чтобы только нанести удар побольнее. Это ужасно! Это самые бестолковые создания!

— Ну, по-моему, за долгие годы Мракнесущий все-таки чего-то добился: есть люди, которые прямо-таки преувеличивают в себе его суть. Мне, например, знакома одна девушка, которая торопится в Темьгород, считая, что…

— Не надо! — вскрикнула она, укоризненно глянув на юношу, и словно в ознаменование конца разговора, скинула плащ, перекинула его через плечо и прибавила шагу.

Олаф хмыкнул и замолчал. Его спутница может быть и рассуждала о самой теологии, как большинство жителей Империи, в общих понятиях. Но в ее рассказе боги представали довольно живыми и объемными. Они обладали своими чувствами и жили своей жизнью. Это не были абстрактные сущности. Скорее, такими представали люди, созданные ими. Возможно, мать научила Летту вере? Настоящей и глубокой. Вынеся ее из своего отвергнутого Храма.

Вечер пролился на землю как-то сразу. Будто неряшливый мастеровой расплескал ведро темной краски на яркую картину. Вот еще виднелись тропа и окрестности, а вот уже спрятались от усталого взгляда. Вместе с темнотой пришла прохлада, но идти в темноте было совершенно не возможно. Надо было искать место для ночлега.

Впереди высилась горная гряда. Насколько помнил Олаф, там имелись пещеры. Скоротать ночь молодые люди решили в ближайшей. Молния редко бьет дважды, и там вряд ли бы оказался кто-то страшнее летучей мыши. Однако юноша предложил полушутя:

— А не проще сразу на входе спеть пару-тройку песен Мракнесущего?

Летта обронила без объяснений:

— Нет, — и смеяться на эту тему как-то сразу расхотелось, в короткое слово была вложена слишком огромная сила.

Нечаянная спутница точно знала, о чем говорила. Не мани лихо, даже простым упоминанием его.

Парень мысленно обругал себя. Он, уже не первый раз за день, умудрился обидеть свою спутницу. Она, конечно, ничего не высказывала в ответ. Но Олаф чувствовал себя дикарем, попавшим в изысканное общество: и ничего плохого не желал, но и делал все не так. Видимо, выбранное им одиночество давало свои плоды, в людском обществе бывать он разучился.

Олаф, пытаясь скрыть свое смущение, попытался заняться делом: быстро соорудил факел и прошел с ним вглубь каменного свода, чтобы проверить безопасность пещеры. Где-то капала вода, орали летучие мыши, едва слышался писк сезонного выводка камнежорки. Но этих громоздких и неуклюжих на первый взгляд, похожих на больших червей, у которых выросли передние лапы с когтистыми длинными пальцами, созданий Жизнеродящей можно было не бояться. Они вполне терпимо относились к людям и прочим теплокровным. В качестве еды их интересовали только камни. Объедая их, камнежорки, выгрызали целые тоннели в горах. Детеныши же, разрабатывая челюсти, пользовали булыжники среднего и маленького размера. И порой создавали из них что-то особенное.

Огонь факела высветил именно такую небольшую причудливую вещицу. Небольшая, продолговатая, она хорошо помещалась в руке и напоминала нераскрывшийся бутон на коротком стебле. Юноша наклонился и подобрал ее. Интересно, детеныш камнежорки намеренно придал камню такую форму? Полюбовавшись на поделку, Олаф опустил ее в карман куртки. Пройдя еще немного вперед, и не заметив признаков опасности, молодой человек решил вернуться назад.

— Здесь вполне безопасно, — громко возвестил для девушки, но осветив факелом место стоянки, увидел, что Летта Валенса уже крепко спит, укрывшись своим плащом, и замолчал.

Она не проснулась от его голоса. Сон её был безмятежен и светел. В запахе Летты проскальзывали нотки карамели, как ночные бабочки взвивались вверх и растворялись в ночи. Хотелось присесть рядом, прикрыть глаза и представлять миры, в каких может витать фантазия путешественницы. Сон — подарок Мракнесущего? Олаф с улыбкой покосился в сторону попутчицы.

Перед тем, как затушить факел, юноша обнаружил на каменном выступе заботливо накрытый чистой салфеткой нехитрый ужин. Что ж, он был весьма кстати. Живот тоскливо заурчал.

— Спасибо, — впиваясь зубами в печенье, шепнул Олаф и подоткнул плотнее плащ на девушке, положив рядом с ней камнежоркину поделку.

День четвертый. Сумеречная песня

Олаф специально лег так, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. Но его спутница все — равно встала раньше. Когда юноша открыл глаза, еще под впечатлением сна, Летта уже сидела причесанная и готовая в дорогу. На ее лице поблескивали подсыхающие капли воды.

— Там в глубине пещеры — ручей, — махнула рукой девушка. — Можно умыться.

— Странно, я ничего не заметил, — удивился молодой человек.

Она только пожала плечами.

Олаф поднялся и по полумраку повторил свою ночную дорогу. Миновав место, где нашел каменную поделку, остановился и прислушался. Впереди едва слышалось журчание. Видимо, ночной писк детенышей камнежорки, которые помалкивали теперь, перебивал песню ручья. Юноша продолжил путь, и через сотню шагов обнаружил место, указанное Леттой. Никаких нарисованных знаков рядом не обнаружилось. Вода была чистой и ледяной. Олаф присел на корточки и с удовольствием вымыл лицо и шею, прополоскал рот. Зубы моментально заломило от холода, как и руки. Это ощущение прогнало остатки сна.

А снилось Олафу что-то страшное. Оно надвигалось все ближе и ближе. Чувствуя его ужас, испускало струи радости и счастья. Нельзя было сказать, живое это существо, или имеет под собой другую субстанцию. Сон тянулся целую ночь, едва заканчиваясь, начинался заново, в новых вариациях, и довлел даже после пробуждения. Возможно, это просто таким образом сказались не самые лучшие впечатления предыдущего дня.

— День зажегся, ночь за порог, сон за ним, — не задумываясь пробормотал юноша, в памяти как-то само собой всплыли слова старой няньки, которые она проговаривала, когда он или брат просыпались с плачем.

Опустив руку под воду последний раз и с наслаждением проведя по лицу, оставляя на коже влажный след, Олаф поднялся на ноги.

И от неожиданности чуть не свалился в ручей: прямо на него смотрела огромная камнежорка. Безволосая, круглая морда высунулась из отверстия в стене, и выглядела так, словно терпеливо ожидала, пока ее заметят, если это применимо к существу животного мира. Круглые желтые глаза светились в полумраке, потом начали гаснуть. Камнежорка рыкнула, не с целью напугать, а словно высказывая какие-то свои непонятные эмоции или мысли, а потом открыла большую пасть с несколькими рядами прочных зубов и вывалила серый липкий язык. На кончике его, чудом не падая, подрагивал идеально круглый шарик из какого-то прозрачного материала. Кажется, зверь хотел, чтобы Олаф взял его. Юноша принял нечаянный дар, стараясь не коснуться пальцами камнежорки. Она снова рыкнула, на сей раз тоном выше, и скрылась в своем отверстии.

Молодой человек недоуменно покатал на ладони шарик, потом опустил его в карман и вернулся к Летте.

— Вы никого не встретили, пока умывались?

— Нет, а должна была? — девушка приподняла бесцветные брови.

Олаф пожал плечами, предпочтя не рассказывать про свою встречу с камнежоркой. Летта запахла удивлением, но ничего уточнять не стала.

— Спасибо за ужин, — поблагодарил юноша.

— А вам за каменный цветок. Я и не знала, что такие бывают, — девушка улыбнулась, а потом спросила без перехода, не давая пояснить, откуда именно взялся подарок:

— Сколько нам еще идти до Темьгорода?

— Впереди Облачный путь и Лесная Заманница, — уклончиво ответил Олаф.

— Красивые названия, — оценила Летта.

— Да, — согласился сдержанно. — Красивые. Но Облачный путь — это веревочная дорога над пропастью. А через Лесную Заманницу проходит официальный тракт весьма сомнительных дельцов. Можно сказать, что весь наш предыдущий путь по сравнению с предстоящим — это просто детская прогулка.

Она не испугалась. Только придирчиво осмотрела свои башмаки, довольно хорошие, добротные, но как подозревал Олаф, малопригодные для нежных девичьих ступней. Догадка его подтвердилась, когда Летта решила перешнуроваться. Сквозь чулки пузырились мозоли и проступала кровь.

— И как будете идти? — кивнул на ноги юноша.

— До моего совершеннолетия только три дня. У меня нет выбора, — решительно поднялась его спутница, невольно морщась от боли.

— Выбор есть всегда, — он со злостью ударил рукой по стене пещеры.

Девушка даже не вздрогнула.

— У вас есть семья, Олаф? Родные?

— Есть, — резко ответил юноша, не понимая, к чему она ведет.

— Но раз вы не с ними, тогда для вашей уединенности и обособленности есть веские причины?

— Да, — его голос прозвучал глухо и низко.

— У меня тоже есть причины, делающие невозможным мое возвращение домой!

— Я не говорил о вашем возвращении!

Он, оглянувшись по сторонам, нашел крепкую ветку, занесенную в пещеру нередкой в этих краях, бурей. Срезав ветви и занозистые места, протянул палку Летте:

— Будете опираться, так легче. А выйдем, я найду жив-лист, чтобы обмотать ноги.

Юноша сложил всю поклажу в один узел и вышел из пещеры. Летта впервые коснулась в разговоре прошлого проводника, и он надеялся, что это было и в последний раз тоже. Молодой человек предпочитал оставаться тем, кем являлся сейчас, в этом времени, и на этой дороге. Безликая функция, потерянная в пространстве чужих жизней.

Девушка, прихрамывая, вышла следом. Деревянная палка постукивала в такт ее шагам. Летта испускала запахи чувства вины, словно чувствовала, что где-то задела юношу, хотя это вряд ли было возможно. Олаф пересилил себя и ободряюще улыбнулся спутнице. Она с облегчением ответила на улыбку.

Молодые люди пошли рядом по дороге, бывшей достаточно широкой, чтобы идти плечом к плечу. Говорить не хотелось обоим. Хрупкое равновесие их отношений можно было пока легко разрушить каким-то вопросом. И юноша, и девушка еще слишком о многом предпочитали умалчивать, чтобы вести непринужденный разговор.

Олаф невольно сбавлял скорость при ходьбе, понимая, как спутнице невозможно больно идти. Но тогда Летта упорно обгоняла его, пряча хромоту, и немилосердно кусая губы.

Жив-лист нашелся на самой границе перехода от местности, на которой росли деревья, кустарники и травы в царство песка, камней и гор. Олаф предложил Летте присесть и снять обувь с чулками, а сам, принялся обрывать листья, предварительно спустив рукава как можно ниже на самые ладони, потому что растение было сплошь усыпано колючими усиками. Нарвав охапку, юноша вывалил их на плоский камень. Схватив булыжник поудобнее, принялся перетирать жив-лист в волокнистую кашицу, которой тут же довольно щедро обмазывал раны на ногах девушки.

— Вы подрабатывали лекарем? — невероятно смущаясь, спросила она.

— Скорее, был учеником знахаря, — отшутился Олаф, поражаясь про себя, как его спутница могла идти с такими мозолями. — Он применял жив-лист во всех возможных случаях: в виде настойки, такой вот мази, чая, и даже умудрялся добавлять его в суп.

— И как?

— Не советовал бы. Получалась совершенная гадость, — юноша обернул ступни Летты чистыми салфетками, найденными в свертке с вещами, потом собственноручно натянул чулки и аккуратно одел башмаки. — Чай обладал галлюциногенным действием, а суп — рвотным эффектом.

Девушка поморщилась. Олаф потянул носом ее запах. Ничего особенного в нем не было, присутствовала толика облегчения, жив-лист снимал боль и затягивал раны. В идеале надо бы дать ногам покой хотя бы до завтрашнего утра, но Летта на это вряд ли согласиться. Если бы Олаф мог, то понес Летту. Но подобной помощи она бы не приняла. Оставалось только верить, что ее решимость не напрасна. Они продолжили путь.

К полудню молодые люди стояли уже на подступах к Облачному пути. Веревочный мост, шириной едва ли в размер ступни крупного мужчины, а длиной, наверное, превышающий все остальные существующие мосты, соединял две скалистые вершины и тонул в низких облаках, слегка покачиваясь под порывами нескончаемого ветра. Он поскрипывал, словно вел сам с собой непонятную беседу. Над ним не летали птицы. И ни один зверь не приближался ближе, чем за три прыжка, именно на таком расстоянии заканчивались следы на песчаной тропе. Кто обслуживал мост? Какое порождение Жизнеродящей или Мракнесущего отвечало за сохранность этого пути? Мост не один век числился на картах Империи, но никто не помнил имени его создателя. Ни одно королевство не присылало сюда кураторов, чтобы оценить степень износа веревок и досок. Они словно обновлялись сами собой, или вовсе не имели срока использования.

Понимая, что с палкой в руках идти будет невозможно, путешественница подошла к самому краю вершины и выбросила деревяшку в пропасть. Она мигом стала игрушкой ветра и силы притяжения. И быстро скрылась в густом молочном тумане. Но ее мерный стук о голые скалы еще долго доносило эхо — словно сбитое страхом сердцебиение.

— Вам придется идти первой, чтобы не подстраиваться под меня. Помните, я рядом. Идти придется боком, приставляя шаги. Крепко держитесь за веревку обеими руками, не отпускайте, не оглядывайтесь, не останавливайтесь и не смотрите вниз, — проинструктировал Олаф. — Здесь может быть очень страшно.

— Не страшнее, чем моя грядущая судьба, — пробормотала девушка и отважно ступила на зыбкий путь.

— Все, что вы услышите, не на самом деле! — крикнул запоздало юноша, не будучи уверенным, однако, что его предупреждение достигло цели, потому что все звуки потонули в усилившемся суровом вое.

Олаф знал, о чем говорил. Ему довелось уже однажды переходить по этому мосту. И вторая попытка казалась после этого невозможной. Мост, словно пробудившийся зверь, поджидал свою жертву. Пугал завываниями и порывами ветра. Веревки казались гнилыми, доски редкими и непрочными. Над бесконечной пропастью восставали все призраки, которые были похоронены в зыби памяти. Они обвиняли, манили и заклинали. Проносились рядом, едва не касаясь. Разговаривали и заглядывали в глаза. Смеялись, заметив отчаяние. Казались не бесплотными духами, а живыми и наполненными чувствами. У них не было запахов. Но они довольно доступно указывали, что именно им надо. Духи хотели смерти человека, хотели впитать в себя его душу, выпить кровь и жизнь. Очень тяжело было продолжать путь, а не прервать его внезапным отчаянным полетом.

Юноша, шагнув следом за Леттой, почувствовал, как трясутся колени и потеют ладони. Он боялся, словно мальчишка. Своих воспоминаний, и тех, кто может явиться на мосту. Того, о чем эти призраки будут нашептывать. И не было уже опыта бродячей жизни, рассудительности и мудрости. Только вот это животное, всепоглощающее ожидание возможного ужаса. А ведь еще предстояло как-то исхитриться и поймать амплитуду моста, раскачивающегося под ногами впередиидущей. Олаф прикрыл глаза на миг. Судорожно вздохнул несколько раз, пытаясь сосредоточиться на мысли, что надо быть готовым кинуться на помощь, если вдруг Летта оступится, сделает неловкий шаг, или покачнется. И лишь эта единственная здравая мысль на фоне остальных заставляла продолжать через силу начатое движение.

Юноша приставлял шаг за шагом. Пытался почувствовать запахи Летты, но их или уносил ветер, или скрывал мост. А под ногами уже мерещилась водная рябь, из которой выплывали бледные лица. И над головой затянули свои песни все, кому когда-то Олаф протягивал руку помощи, но не мог помочь. Мелькала девочка, встреченная в одной рыбацкой деревне, она отнесла подаренным им сигменты отцу, а тот напился на них допьяна и в горячке выгнал кровиночку на мороз. Парил в стороне старик, выкрикивающий проклятья ему в спину, за то, что юноша оправдал его перед законниками, хотевшими увести старика в тюрьму, где тому гарантированно выдавали бы обед. И многие-многие-многие. На стороне которых была их правда, отличная от правды Олафа. Выли те, мимо которых парень проходил порой, цеплялись за руки, заглядывали в самое сердце и шептали те, мимо кого не прошел. Это было жутко. И несправедливо. Уже почти не спасало осознание, что где-то впереди Летта — еще одна, которой он вызвался помочь. Может и она, лишь порожденная мостом мистерия?

— Просто пойте, — долетели слова, принесенные случайным порывом ветра.

И лишь на краю сознания Олаф догадался, что они относятся к нему. Что они произнесены живым существом, а не несправедливым призраком, восставшим из чувства вины.

Петь? Неожиданный совет. Тем более, ни особого слуха, ни голоса у него не было. Да, и песни приходили на ум только из раннего детства. Глупо. Но юноша все же запел. Сначала себе под нос. А потом все громче и громче, дойдя до предела возможностей своей глотки. Орал, исступленно и дико. Смешил сам себя выкриками и визгом. Детские песенки закончились, но оказалось, что можно петь о том, что приходит в голову. Например, про старый мост, качающийся под ногами, про небо над головой, про туман, про ветер, подпевающий в ушах.

И призраки, испуганные таким неуважением к своему началу, захлебнулись собственным воем. Мелькали полустёртыми воспоминаниями, и не тревожили.

Мост мерно колыхался под шагами. Олаф представил, что, наверное, так же чувствует себя младенец в утробе матери: плавая в безопасной среде и ощущая каждое движение извне, находясь во власти глухих звуков и еще не забытых прожитых жизней. Подстроиться под шаги Летты оказалось невероятно легко. Так же, как определять запахи девичьих эмоций. Тоненькая нить ее уверенности держала сейчас, подобно прочному канату. Олаф уже очень давно не позволял себе так на кого-то полагаться, и не давал никому возможности полагаться на него. Молодые люди были в одной связке. В шагах десяти друг от друга. Слышала ли Летта его песни, было не понятно. Она посматривала на юношу, и, видимо, тоже что-то напевала себе под нос.

Переход давался проводнику легче, чем в первый раз. И лишь единожды его напугала девушка, внезапно остановившаяся по центру моста. Олаф едва не ринулся к ней, чтобы не допустить отчаянного прыжка. Но она самостоятельно справилась с непоправимым искушением, покачала головой и пошла вперед. Сердце юноши билось пойманной птицей. Теряло перья и рвалось. Хотелось подобраться поближе к Летте, прикоснуться к ее руке, почувствовать тепло кожи, а не холодную шероховатость веревок моста. Но делать это было не безопасно.

Сколько шли молодые люди? Не миг, и не вечность. Дощечки позади стирались налетевшими облаками. А те, что были впереди — открывались под дуновениями ветра. Призрачные поцелуи не смущали душу, а песни оказались поистине бесконечными.

А потом была твердь. Каменное крошево под ногами. Было немного странно, что не надо петь, не надо отмахиваться от обессиленных призраков, не надо ловить покачивания моста, и идти надо не боком, а вперед лицом. Даже возникла некоторая странность ощущений от такой стабильности.

— Справились? — понимающе улыбнулась Летта, усевшаяся прямо на большой камень.

— Кажется. Спасибо за совет, — юношу интересовало, что за воспоминания едва не стоили ей жизни, но спросил он совсем о другом: — Вы знали об особенностях этого моста?

— Этого, или какого-то иного, — она пожала плечами, — в доме дяди была служанка, она знала много интересных историй. Говорила, что все они вымышленные, но я подозреваю, что некоторая часть их была основана на реальных фактах или слухах. Когда мы подошли к мосту, скрытому в облаках, я просто вспомнила про него.

— И в какой истории упоминался Облачный путь? — заинтересовался Олаф, присаживаясь рядом, и искренне радуясь возможности передохнуть.

— Про одного из четырнадцати королей Империи. Странствующего Лаферта.

— Лаферта?

У Олафа закружилась голова и пересохло в горле. Он надеялся, что девушка не услышит биения его сердца. До боли сжал кулаки и напряг скулы. Ему была прекрасно известна эта сказка.

— Разве там упоминался мост? — голос дрожал и срывался.

Но Летта ничего не заметила и, кивнув, начала рассказ:

— Жили-были братья Лаферт и Омциус. Они были принцами. Лаферт — младшим, а Омциус — старшим. Принцы дружили, играли в свои мальчишеские игры, резвились целыми днями, и не помышляли становиться королями, потому что в их представлении королем мог быть только их отец. Однажды более шаловливый Лаферт затеял проказу — нырнул в парковый пруд и поплыл к середине, не зная, что там поселились саблезубы. Хищники окружили мальчика. И если бы не его подоспевший брат Омциус, пришлось бы ему плохо. Хотя, по правде говоря, мало хорошего вышло и от этой помощи. Принцы выжили, но Омциус потерял в схватке обе ноги по колено, а Лаферт отделался несколькими шрамами. Не известно, наказали ли как-то проказника, но вскоре после этого происшествия в королевстве заговорили, что король-отец так тяжело пережил травму сына, что сам едва не умер. Но Мракнесущий пощадил его. Король прожил еще несколько лет, пока принцы не выросли. Тогда позвав их к себе, он наказал им править мудро и испустил дух. Будучи старшим, Омциус должен был занять трон. Однако, королем, по закону Империи, мог стать только полностью здоровый человек.

— Дикий закон, — сквозь зубы прокомментировал юноша.

— Такой уж. Не хуже и не лучше, чем все законы Империи, — пожала плечами Летта. — Омциус не стал рисковать и подвергать себя процедуре наложения огненной печати, которая могла сжечь его. Короновали Лаферта. Он принял власть, а потом издал указ, по которому отправлял себя в вечное изгнание, а Омциуса оставлял регентом, бывшего довольно умным молодым человеком и даже смастерившим себе железные ноги. В спутники младший брат взял лишь особо настырного придворного музыканта. Лаферт обошел много земель, а его спутник сочинял истории про все его приключения. Однажды на пути короля-странника встал Облачный путь. Музыкант побоялся вступить на мост. А Лаферту удалось благополучно миновать его, напевая матушкины колыбельные. С тех пор король путешествует один.

— И, видимо, именно бывший спутник Лаферта поведал миру эту историю, — с горькой иронией отозвался Олаф. — Не люблю музыкантов, вечно все переврут, а что не соврут, то придумают.

— Но мост же есть, значит, и история была.

— Я знаю сказку, перекликающуюся с вашей. Как были созданы ветряки.

Девушка прислушалась с вниманием и интересом, будто маленький ребенок.

— Когда Лаферт Четвертый, сразу после своей успешной коронации и сложного наложения печати власти, вдруг назначил брата Омциуса регентом, вся Империя начала ожидать бунта и раскола. Имперский совет стянул войска и прикидывал, кто может из дальних родственников странного семейства по праву занять трон, когда два брата свернут друг другу шею. Однако, Лаферт не хотел воевать, он просто отправился в бесконечное скитание по дорогам Империи. А Омциусу пришлось единолично выполнять функции короля. Старший брат, отнюдь, не выказывал благодарности, что трон вернулся к нему. И даже прилюдно делал вид, что причуда Лаферта ему только досаждает. Ведь тот мог попасть в неприятности, погибнуть по дороге.

Омциус по этой причине пытался подсунуть братишке компаньонов из благородных семейств. Их предназначением было не только составить компанию королю-бродяге, но и заставить его осесть в какой-нибудь спокойной местности. Все юноши и девушки, старики и пожилые дамы, проходили строгий отбор. Юный король даже не должен был заподозрить, что они ни просто случайные попутчики и страждущие. Что к этим встречам приложил руку Его Высочество регент Омциус. Но Лаферт оказался осторожен и нелюдим. Он предпочитал одиночество, не завязывая долгих знакомств и не принимая ничьей компании.

Тогда старший брат сел за чертежи. Почти месяц он не выходил из своих покоев, лишь вовремя изданные приказы указывали на то, что вельможа помнит о своих обязанностях при дворе. Итогом всего стало изобретение ветродуев. Эти замысловатые штуки были в скором времени расставлены в каждом городе, пригороде и проклятой глуши.

Компании ветряных перевозок выросли как грибы. У них было разное руководство, разношерстные сотрудники, несхожие возможности. Ветродуи оказались удобны. Могли передать сообщение, посылку, переправить любого желающего, который мог заплатить. А самое главное, они были настроены так, что из любой точки Империи могли доставить не только сведения о Лаферте, но и его самого, пожелай путешественник скорого возвращения домой.

— И это правда? — распахнула глаза Летта.

— Совершенная, — кивнул Олаф.

А потом отвернулся в сторону, чтобы нечаянно не выдать тщательно скрываемых чувств. И поэтому увидел тяжелую черную тучу с рваными краями, неумолимо плывущую в их сторону. Она величаво и неумолимо несла в своем нутре молнии, ветра и холодный проливной дождь. Туча напоминала уверенного в себе борца, который оглядывает соперников с легким прищуром, а не найдя достойных свирепеет и обрушивает гнев на тех, кто посмел бросить вызов, просто чтобы впредь под ногами не путались и не смущали.

— Уходим! — крикнул Олаф, вскакивая на ноги. — Надо успеть найти укрытие, пока не начался ураган.

Однако, израненные ноги девушки не давали быстро бежать. Юноше, повесившему поклажу наподобие заплечного мешка, приходилось тянуть Летту за руку, одновременно высматривая убежище. Камнежорки, как и другие звери, почему-то избегали населять места вблизи Облачного пути. И Олаф мог надеяться только на широкую щель в теле горы или достаточное по величине дупло окаменелого за века дерева. Проводник пытливо всматривался по сторонам, но подходящего места все не находилось.

Тем временем, становилось все темнее и темнее. Ветер взбивал камни под ногами, будто мелкую пыль. Редкие кустики травы вырывало с корнем, и они разлетались в разные стороны. Предвестники стихии, как напористые приближенные зарвавшегося вельможи, были едва ли не страшнее ее самой. Ураган, еще даже не набравший силу, заставлял сердце тревожно биться и перехватывал дыхание.

Туча равнодушно настигла молодых людей. Их моментально окатило с головы до ног. Это были не струи, а целый поток холодной не по сезону воды. Летте не помог даже ее плащ. Она дрожала и мелко стучала зубами. Мокрые волосы облепили лицо девушки, и она никак не могла их убрать непослушными пальцами. Более привычный к природным катаклизмам юноша знал, что стихия скоро исчерпает свои силы. Но даже на этот небольшой промежуток времени надо было обязательно куда-то спрятаться. В противном случае, девушке могла грозить простуда.

Заметив небольшую расщелину в скале, Олаф затолкал туда Летту. Она не стала ничего говорить, просто прижалась плотнее к каменной стенке и притянула к себе юношу. Они стояли лицом к лицу. Юноше было жарко от близости хрупкого тела. А она, напротив, все никак не могла унять дрожь. Тогда Олаф исхитрился достать шкуру недоеда и накинул ее на плечи своей спутницы, содрав насквозь промокший плащ.

— А вы? — шепнула Летта Валенса.

— Обойдусь.

Он повернулся к девушке спиной, подставив лицо под водяные струи. Наблюдая за тем, как туча заполоняет небо, молча молился Жизнеродящей, чтобы побыстрее выглянуло солнце. Это была странная молитва, полная одновременно и горячих просьб, и бессильных проклятий. Обычные молитвы юноша уже забыл. Или просто перестал в них верить? Казалось, что слова, идущие от самого сердца, быстрее достигнут ушей богини. Если, конечно, она захочет услышать того, кто, наверное, затерялся в этом мире даже для нее.

Дождь лился до тех пор, пока горная тропа не превратилась в мутный бесконечный ручей, едва не достигающий ног Олафа и Летты, которым очень повезло, что расщелина находилась выше. А потом вдруг резко прекратился, брызнув напоследок мелкими каплями. Жалкие обрывки еще недавно воинственной тучи разрозненно и слепо плыли по небу. Натыкались на редкие пока солнечные лучи и отползали обожженные за горизонт.

Молодые люди спустились на тропу и оказались по щиколотку в воде. Ноги заломило от холода. Как бы ни было трудно, надо было двигаться вперед, чтобы не остаться на ночь в этом незащищенном от стихий месте. Впереди виднелась Лесная Заманница, славящаяся своими не обхватываемыми деревьями, в дуплах которых могли схорониться несколько путников одновременно. Земля там быстрее, чем каменистая горная тропа, впитывала пролившуюся с небес воду, а при небольшой удаче можно было найти горючие серые камни, которые не боялись дождя, и ради тепла которых можно было вытерпеть неудобство в виде гнилостного запаха.

Шкура недоеда впитала всю влагу из одежды Летты. И девушка почти не дрожала. Лишь глухо кашляла иногда. Олаф мрачно поглядывал на нее, предчувствуя обоснованность недавних опасений. И куда же она потащилась, такая невыносливая? Но Летта словно не замечала его взглядов, целеустремленно загребая ногами по грязевой жиже.

Наконец, та почти совсем перестала чавкать под ногами. Тропа покрылась травой, сначала редкой и низкой, но с каждым шагом набирающей силу и густоту. Здесь ураган почти не принес ущерба. Никаких тебе вывернутых кустов, никаких бесконечных ручьев.

Лесная Заманница встретила путников стрекотом прыгунов в кустах и редким буханьем сов. Здешняя природа выглядела на редкость дико. Деревья росли до небес, кустарник был в рост Олафа, а разнотравье поражало ярким цветом и огромными соцветиями. Окажись молодые люди в этом месте на несколько дней позже, вместо цветов здесь бы уже висели ягоды величиной с кулачок ребенка.

Летта восторженно проговорила:

— Наверное, таким был мир, когда Жизнеродящая еще видела, а Мракнесущий не боялся показаться уродливым.

Олаф кивнул, заразившись ее настроение.

— Жаль, что мы не оказались здесь до урагана. Один путник рассказывал мне, что тут где-то недалеко от тропы есть дерево в двадцать обхватов. В нем дупло. Там можно развести огонь и переночевать.

— Огонь в дупле? — удивилась девушка.

— Здесь особые деревья. Они не горят, — с улыбкой пояснил юноша. — Тут горят камни.

Летта поежилась и вытаращила глаза. Для нее такие откровения были в новинку. В книгах об этом не писали. А сказки, как правило, не касались таких подробностей.

Путник не обманул: чуть правее от тропы в глубине перелеска росло древнее могучее дерево. Оно, раззявив овал дупла, медленно покачивало мощными ветвями, словно привальщик, подзывающий гостей. Юноша удивился его размерам. Даже оставленный домик на станции, наверное, уступал этому исполину. А уж какая птица осмелилась пробить в нем такое дупло — было страшно подумать.

Олаф подсадил девушку внутрь, а сам отправился собирать топливо. В подступающей темноте искать серые камни — оказалось не самым легким занятием. Юноша на все лады в полголоса поминал Мракнесущего, спотыкаясь о выступающие корни. Хорошо, что можно было не бояться заблудиться. Аромат ожидания разносился по перелеску, подобно запаху свежего огурца в начале сезона. Наконец, карманы куртки порядком оттянулись. А за пазухой грелся особенно лакомый сейчас мерцающий гриб. Его можно было есть сырым, по вкусу он скорее напоминал какой-то сочный фрукт, и вдобавок хорошо утолял голод. Можно было возвращаться.

Олаф легко запрыгнул в дупло и замер от неожиданности. Летта не теряла времени даром: развесила то тут, то там сырые вещи для просушки, влажной шкурой недоеда прикрыла вход, переоделась в собственное платье, до сих пор упакованное в тугой сверток и каким-то чудом оказавшееся сухим. В полумраке неприглядность ее внешности словно обрела те возможные краски, которых не хватало. Брови, ресницы и глаза казались темнее и выразительнее, чем были. Угадываемый силуэт вдруг показался невероятным и необыкновенным. Это была та особая, благородная красота, которая не бросается в глаза, но заметив которую не получится забыть. Горло Олафа перехватило от застывших колючими льдинками слов. Он вытащил мерцающий гриб и молча протянул Летте. А сам присел и принялся разжигать горючие камни, стуча ими друг об друга и высекая искры. Юноша надеялся, что краску, затопившую его лицо, видно не будет.

Огонь скоро разгорелся, разгоняя морок полумрака. Снова стала видна некрасивость девушки, но проводнику словно сняли пелену с глаз, и он видел Летту в ее новом для него обличье. Краски жизни, проявившиеся так не надолго, все же оставили свой след. Обесцвеченность казалась искусственной, и хотелось смыть эту противоестественную белизну.

Летта же, казалось, совсем не обращала внимания на смятение своего спутника. Она разделила гриб на две половины и протянула одну Олафу. Съев лакомство, оба улеглись по разные стороны от безопасного мерцающего пламени горючих камней. Вонь забивала ноздри и мешала спать. Но не только она. Мысли. Прокручивая про себя рассказ Летты о ее раннем детстве, знакомстве ее родителей друг с другом, юноша искал какое-то ускользающее несоответствие.

— Летта, а ваш отец, — он запнулся, — как выглядел?

— Не понимаю? — удивилась она.

— Ну, вы рассказывали, что ваша мать была очень красивой. А отец? — пояснил молодой человек. — Вы похожи на него?

— Нет, — она грустно покачала головой. — Мои родители оба были яркими и привлекательными. На мне, видимо, их краски выдохлись. Я с самого раннего детства не могла смотреть на свое отражение. Отец завешивал все зеркала, потому что я начинала плакать. В доме дяди зеркала не прятали. Но и я стала взрослее.

— А служители Храма… Почему они не тронули вас? Неужели только из-за вашей внешности?

— Если бы у моих родителей родился более красивый и похожий на них ребенок, его забрали бы и воспитали вместо матери. Но, увидев меня, служители, думаю, несколько разочаровались. Кто же будет приходить в Храм, где служит почти чудовище?

— Вы — не чудовище! — сказал юноша с жаром.

Девушке стало приятно. Она глубоко вздохнула и с улыбкой прикрыла глаза.

А Олаф отчаялся заснуть. Встал, подложил горючих камней в костер, а так же подкинул пару клыков недоеда, в надежде, что простуда Летты не перерастет в тяжелую лихорадку. Потом снова лег на свое место, одну руку подложив под голову, а другую вытянув в сторону. И наткнулся вдруг на тонкие пальчики Летты. Они сначала метнулись в сторону. А потом вернулись доверчивыми котятами, пожали легко и замерли в приятной близости.

— Спокойной ночи, проводник! — донеслось мелодичное пожелание, унеся вдруг в крепкий сон с яркими сновидениями.

День пятый. Работорговцы

Утро в Лесной Заманнице выдалось светлым и теплым. Пение птиц разносилось со всех сторон, на разные лады и тона. Чад выгоревших дотла камней полностью выветрился и его заменил аромат распускающегося разнотравья. Олаф осторожно высвободил руку и выскользнул наружу из дупла. Потянулся от души, до хруста в костях. Подставив лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь ветви деревьев, коротко поблагодарил Жизнеродящую за приют и новый день.

Вокруг было так уютно и спокойно, что хотелось отложить остаток путешествия на неопределенный срок, забыть о Темьгороде, поселиться в этом дупле, и затеряться на лоне природы. К большому сожалению, Летта вряд ли согласится на это. Можно, конечно, научить ее, как затеряться среди всего большого мира. Но тогда у нее не будет ни средств к существованию, ни привычной жизни.

Размышляя, Олаф шел вперед, изредка отводя ветви от своего лица. У юноши не было цели, он ничего не искал. Просто, наверное, пытался что-то переосмыслить. Вернуться к Летте надо было с продуманными фразами, которые могут остановить ее от решения похоронить себя в Темьгороде. А они, как назло, не приходили в голову. Почему Летта просто не может отказаться от навязываемого брака? Что за вторая причина, побуждающая девушку рваться в Темьгород, не жалея своих ног, при чем буквально?

Что-то постороннее и тревожащее перебило размышления Олафа. Сначала он до конца не осознал этого, и сделал еще несколько шагов вперед. А потом остановился и принюхался. Обычное человеческое обоняние не дало ничего. А вот дар подсказал, что неподалеку множество людей. С разными эмоциями и настроением. Полная мешанина запахов. Концентрированная до такой степени, что было сложно вычленить что-то особенное.

Олаф, на всякий случай прячась за высокую поросль и стволы деревьев, добрался до расположенной по другую сторону перелеска стоянки. Дорожные еще спали, выставив предусмотрительно нескольких часовых, сгрудившихся возле едва дымящего костра. Виднелись крытые повозки, одна из которых выглядела особо богато, убогие кибитки и пара клеток, в которых поскуливали породистые щенки. С первого взгляда оказалось довольно сложно понять, чей это караван: простых купцов, или лихого люда, промышлявшего разбоем и работорговлей. Часовые были слишком расслабленными, чтобы выдать какие-то эмоции, кроме навязчивой зависти к тем, кто может спать в этот час. А спящие находили в плену разномастных снов.

Но юноша не стал полагаться только на свое обоняние. Пригибаясь до земли, и передвигаясь бесшумно и быстро, он подобрался поближе к часовым. Достаточно было прислушаться, чтобы понять, что они обсуждают причитающееся им жалование, негромко жалуются на жадность нынешнего хозяина, и на скудность добычи: ни тебе знойных красавиц, ни покорных мастеровых, ни диковинок, ни чудес.

Что ж, все понятно, слухи насчет темного люда подтвердились. Не зря в компании ветряных перевозок вели разговор про повышенный уровень опасности. Торговцы живым товаром — были неизжитой болью Империи. Имперский Совет понимал, что торговля людьми незаконна и кощунственна. Но поделать ничего не мог. Потому что черные караванщики не нарушали ни один прописанный закон. Рабы отдавали свою свободу добровольно, продавали свои жизни без видимого насилия. Караванщики ни к чему их не принуждали, с их согласия перевозили с места на место. Если родители решали продать свое дитя в более богатую семью — это беда или благо? Если отец семейства находил себе более достойного хозяина, который обязывался до конца его дней кормить, одевать и ухаживать за своим рабом — что же в этом плохого? Если красивая девушка, не имеющая ни гроша за душой, получала себе постоянное место работы, дом и комфортное существование — разве же это нарушение законов?

Юноша с предосторожностями вернулся к дуплу. Разбудил Летту. И пока она сонно протирала глаза, принялся собирать просохшие вещи.

— В чем дело?

— Работорговцы, — ответил отрывисто.

Она невольно охнула.

— Нам лучше поторопиться, пока они спят. Мы пойдем по лесной тропе, не выходя на центральную дорогу. Но впереди есть довольно большая открытая поляна. И нам надо оказаться там быстрее, чем подойдет караван, — скупо жестикулируя, сказал Олаф.

— Я понимаю.

— Как ноги? — он мысленно обругал себя, что не догадался проверить раны с вечера.

В этих местах наверняка тоже рос жив-лист, и если воспаление не прекратилось, можно было обновить повязку. Но девушка рывком стянула башмаки и чулки. Мозоли перестали кровить и затянулись тонкой розовой кожей.

— Все в порядке, — Летта сама не ожидала такого быстрого выздоровления, и благодарно взглянула на проводника. — Думаю, сегодня я и бегать смогу, если возникнет такая необходимость.

— Я очень рад, — юноша улыбнулся, но как-то грустно. — Я подожду снаружи, переодевайтесь. Вам будет не слишком удобно передвигаться в платье по лесу.

Олаф выпрыгнул из дупла. Ждать долго ему не пришлось. Его спутница умела переодеваться довольно быстро. А с прической она и вовсе не мудрила, собрала волосы в длинный хвост на затылке и все.

Однако, как путники не спешили, караван нагнал их. Казалось, в спину подул соленый ураганный ветер, зубы заскрипели от неприятной оскомины, а начавшая заживать рана открылась сызнова. Олафу не впервой пришлось встречаться с работорговцами, только не на их тракте, разумеется. Беспринципные, жестокие и ведущие свою историю с начала образования Империи — они, тем не менее, легко приспосабливались к законам и всем изменчивым обстоятельствам.

Юноша оглянулся на спутницу и взял ее за руку. Девушка во все глаза разглядывала толпу невольников: мужчин и женщин, по неведомой причине продавших свою жизнь и волю, ползущих в одной цепи, подобно гигантской серой гусенице. Это их жалким скарбом были заполнены повозки. В кибитках же, скорее всего, ехали либо совсем обессилевшие, либо дети.

Олаф вскинул голову, заметив, что от каравана отделился довольно богато одетый полный господин на выносливом муле и потрусил к ним.

— Приветствую, собратья по дороге. Доброго ветра вам в спину, — прокричал неожиданно писклявым голосом.

— И вам, — ответил проводник.

— Я Востов, торговец.

— Я Олаф, проводник, а это моя спутница, — он не стал вдаваться в подробности, отвечая лаконично, в стиле писклявого.

— Куда держите путь?

— В Темьгород.

Господин удивленно выпятил губы и зацокал языком. Быстрым оценивающим взглядом окинул молодых людей. Юноша просто почувствовал, как в голове караванщика промелькнула сумма, которую можно будет за них выручить, если что. Но вот запаха эмоций не было. Кажется, караванщик умел его перебивать.

— У меня есть место в обозе, могу подбросить, — предложил Востов радушно.

Летта с опаской глянула на Олафа. Она, конечно, не представляла, чего могло стоить предложение караванщика. Но воодушевления оно не вызвало. Парень не повел и мускулом на лице, только ободряюще сжал ее холодные пальцы.

— Мы передвигаемся пешком, и в попутчиках не нуждаемся, — отказал юноша.

Девушка не смогла сдержать вздох облегчения.

Востов покачал головой.

— А чем плохи мои повозки? — указал хлыстом на караван. — И с людьми-то веселее будет. А там, глядишь, передумаете, с нами поедете.

— Нет, — повторил твердо Олаф. — Мы люди вольные, куда хотим, туда идем. Когда желаем, тогда едем. И сейчас нам интереснее общество друг друга, чем ваше.

Он не боялся оскорбить караванщика. Это была старая формула. Любой имперец выучивал ее с колыбели, намереваясь ни при каких обстоятельствах не поступаться правом самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Но говорили, что у работорговцев есть особый дурман, затуманивающий мысли, заставляющий продать себя. Говорили. Доказательств только не было.

— А у тебя есть свободная воля? — переспросил господин. — Ты привязан к этой девчонке…

— Вот именно, — перебил Олаф, — и наша с ней свободная воля диктует отклонить твое предложение.

Караванщик отъехал назад. Его маленькие глазки не отрывались от молодых людей, он уже и не скрывал, что заинтересовался Олафом и Леттой. Хотя запах эмоций, настоящих, скрытых ото всех, перебивался мускусом. Его мул, чувствуя намерения хозяина, нервно переступал с ноги на ногу и фыркал.

Юноша ощущал раздражение. Не любил он состояние, когда дар молчал. Ведь даже бессловесное животное понимало больше. Летта настороженно стояла рядом, цепко схватившись в его руку.

К толстяку подъехал еще один человек, помладше возрастом, мелкий, тощий, с густыми черными бровями и издевательской улыбкой. По одежде и манере поведения его можно было записать в помощники торговца. Он слез со своего ослика, подошел к молодым людям и внимательно их оглядел. Видимо, не имея пока достаточно средств, чтобы пользоваться дорогими духами, мужчина держал за поясом мешочек перемолотых в порошок специй. Но это не мешало Олафу почувствовать тяжелый дух подлости и лицемерия, нахальства и самодовольства.

Вдоволь налюбовавшись на потенциальных рабов, тощий вернулся к толстяку. Они начали говорить на незнакомом языке.

Юноша, прикрыв глаза, сосредоточенно потянул носом. Но, к сожалению, смрад, исходящий от второго караванщика не помогал понять, о чем ведется разговор. Олаф встревожено посмотрел на Летту.

— Жаль, нельзя узнать, о чем они говорят, — шепнул тихо.

Девушка сосредоточилась, а потом начала пересказывать:

— Оба недоумевают, в ком из нас что-то не так, что мы движемся в Темьгород. Старший говорит, что дело скорее всего во мне, и мое уродство просто скрыто под одеждой, а вы — мой надсмотрщик. Значит, перехватывать нас нельзя. Меня-то не хватятся, а вот вас будут искать. Младший спорит с ним, что мы скорее праздные путешественники и нас можно поработить. Я, конечно, худосочна, и вряд ли выдержу дорогу через Красную Пустошь, а вот вы — выглядите вполне. В любом случае, лишние деньги им не помешают.

Молодой человек удивленно воззрился на свою спутницу:

— И о каких еще талантах вы скрыли?

Она улыбнулась и пожала плечами:

— Они говорят на языке моей матери, а поскольку думают, что он нам не знаком, особо не таятся. Просто повезло.

— Мы произнесли формулу свободы. Они не имеют права нас порабощать, — Олаф нахмурился, невольно оглядываясь по сторонам, и прикидывая, куда, возможно, будет лучше бежать в случае нападения.

— У них есть дурман, отбивающий память, а формулы свободы ведь никто не слышал, — Летта покачала головой. — У нас неприятности. Слушайте внимательно и запоминайте. Если мне придется петь, постарайтесь сосредоточится на какой-то простой мысли или фразе. Прокручивайте ее про себя, и не слушайте мою песню. Затыкать уши будет бесполезно, потому что вы не прервете вибрацию, а ее ощущает все тело.

Юноша кивнул. Кажется, девушка поделилась с ним одной из тайн темных жриц. Что ж, полезные сведения. Только как ими подейственнее воспользоваться, если вокруг лишь один друг и много врагов.

Востов и его прислужник тем временем переглянулись с одинаковыми кривыми усмешками, став вдруг неуловимо похожими друг на друга. Видимо, они все-таки пришли к согласию, и оно было не на пользу Олафу и Летте. Тощий брезгливо сплюнул и сделал какой-то знак надсмотрщикам. Четверо верзил, уже не тех, кто дежурил под утро, а других, выспавшихся, неторопливо спешились и направились к молодым людям. С кривыми усмешками на рожах, наемники приближались неминуемо, как вчерашняя туча. В запахе каждого пылала смолистая уверенность, что даже без помощи сотоварища справиться со щенками будет совсем не трудно.

Разряженный воздух их бесчестья резал легкие Олафа. Что ж, от подобного люда всякого можно было ожидать. Сюда бы отряд имперской службы, у них был бы не плохой шанс получить награду за поимку преступников, но солдаты редко проезжают по этим местам.

Летта тоже все поняла, парень почувствовал это по ее напрягшейся руке. Девушка подобралась и начала петь. Первые звуки сначала привлекли внимание юноши, поймали в свою ловушку, потом он вспомнил про совет своей спутницы и попытался вырваться. Однако, удалось бы это ему, или нет, узнать было не дано. Летта закашлялась на какой-то особенно высокой ноте. Волшебство закончилось, едва начавшись. В голове зашумело, будто после крепкого удара. Но мысли потекли своей чередой. И, похоже, с работорговцами произошло что-то подобное. Они, расслабившись на мгновение, вновь подобрались и продолжили наступление.

К Мракнесущему этот вчерашний дождь! На песни надеяться теперь не приходилось. Только на собственное умение драться. Олаф загородил Летту своей спиной и вынул кинжал. Знатная штука, память тела — все нужные мышцы напряглись и заиграли. Нет срока давности для однажды познавшего школу боя. А школа у него была отличная. Когда-то юноша едва не проклинал своего учителя, набивающего ему ежедневно не одну шишку, а теперь бы поблагодарил от души. Хотя бы за то, что тот твердил, мол, не стоит пасовать перед числом противника. Признание своего поражения — ведет к поражению, а уверенность в победе — почти победа.

Олаф немного наклонился вперед на полусогнутых ногах, чтобы подсечь первого, кто подойдет. А потом уже Жизнеродящая в помощь. Летта со свистом дышала за спиной. Гоняла ли она кого-нибудь в своей жизни, кроме назойливых насекомых и мышей? Он не успел додумать последнюю мысль до конца… И не понял, что именно произошло.

Сначала послышался хруст, словно обломилась ветка. Потом закачалась земля под ногами, заставив моментально повернуться, и присесть, прижав к себе девушку. Все вокруг заволокло мраком. Невозможно стало разглядеть что-то даже в паре локтей. Мгла поглотила весь караван работорговцев, наемников, Востова и его прихлебателя, небо, лес, поляну, красоты Лесной Заманницы. Разрывающий барабанный перепонки гул несся одновременно отовсюду, пригибая к земле. Наверное с таким звуком сотрясаются горы, или сдвигаются недра, втягивая в себя океаны и порождая скалы. А потом гул и рокот сменились воплем. Не человеческим и не звериным. Пропитанным тоской и ужасом перед открытыми вратами в самое логово Мракнесущего. И, вероятно, хорошо, что не было видно, чья глотка производит вопль такой силы и напряженности. Дойдя до какой-то точки и оборвавшись на непереносим визге, он уступил место протяжному мученическому стону.

После вдруг стало невероятно тихо. Молодые люди очутились в столбе света, затянувшем их в себя, подобно янтарной капле. Юноша глянул на спутницу. Летта выглядела ошарашенной. Молча и с большой опаской вытянула вперед руку: каменная поделка камнежорки — маленький цветок со стеблем — превратилась в крошево.

— Я, — губы девушки дрожали и не слушались, — я сама не знаю, как это все… Что это все…

— Тихо, — Олаф гладил ее по спине, по плечам, по бледным щекам, — тихо, Летта. Кажется, не зря эти замысловатые камушки не прельщают торговцев.

Все их слова казались тягучими, и вязкими. Голоса стали ниже и глуше. Столб света рассеивал их и поглощал.

— Я так испугалась. А он, словно живой, прыгнул мне в руку, — все повторяла и повторяла Летта.

Юноша порылся одной рукой в своем кармане и достал другой подарок жителя скал. Прозрачный изначально шарик был наполнен яркими всполохами и беспрестанно пульсировал и дрожал, как живой.

— Кажется, эти штуки идут в паре, — пробормотал проводник, и бросил его на землю.

Темнота стала спадать. Сначала мелким пеплом, оседающим слишком медленно, а потом крупными черными хлопьями. Потерянный мир — возвращался. Со всеми красками и запахами. Со всеми своими привычными звуками.

Молодые люди стояли в кольце выжженной докрасна земли. Беспощадный огонь уже потух, но оставил после себя страшные следы. Тела Востова, его тощего прихвостня и четверых наемников лежали в немыслимых позах. Одежда на них истлела, а кожа полопалась и слезла. Смерть их была мучительной и жестокой, как и поступки, творимые ими.

Страшный пожар не распространился далеко. Все повозки, кибитки и клетки остались неприкосновенными. И Мракнесущий пригласивший в свои чертоги шестерых злодеев, не коснулся своим дыханием более никого. Даже мул Востова и ослик тощего не пострадали. Животные, видимо в какой-то момент скинувшие седоков, теперь как ни в чем ни бывало, паслись за пределами выгоревшего круга.

Все рабы сгрудились одной толпой и с безмолвным ужасом взирали на случившееся. От несчастных людей пахло прелой листвой заброшенного сада. У них не хватало собственной воли — поверить в нечаянно обретенную свободу и оценить все правильно. Им было страшно видеть, что столб огня, полыхавший еще несколько мгновений назад, вдруг осел и выпустил из своего чрева живыми и здоровыми молодых людей, заинтересовавших хозяина.

Сонные надсмотрщики, повылезавшие из своих повозок, и упавшие на коле прямо там же, трясущимися губами читали все известные им молитвы и заговоры. От них за версту разило паникой. Наказание, постигшее их собратьев, казалось им лишь отложенным на время, а не отмененным насовсем. Наемники были готовы признать молодых людей воплощениями Жизнеродящей и Мракнесущего, либо какими-то новыми богами, досель не известными смертным. Потому что никто из обычных людей не смог бы избежать смерти в недавнем пламени, столбом вознесшемся до небес.

Олаф тряхнул головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. Прокашлялся и крикнул:

— Разбирайте свое добро и уходите! Отныне только ваша воля правит вашей жизнью! — его голос, вне столба света, вновь обрел прежние тони силу.

Люди, будто разом очнувшиеся от своего оцепенения, зашевелились. Рабы сбивали свои цепи, забирали из повозок нехитрое добро, маленьких заплаканных детей и расходились в разные стороны. Мало кто норовил задержаться, хотя бы для того, чтобы объединиться в группы по два-три-четыре человека или поймать пасшегося мула или ослика. Вновь обретенная воля гнала недавних невольников подальше от этого места, где они не принадлежали сами себе. Они спешили, получив разрешение самих небес.

Бывшие надсмотрщики вставали с колен. Не сговариваясь между собой, скидывали свое оружие в одну кучу, как раз рядом с нарядной повозкой своего бывшего хозяина. И, перебрасываясь напоследок между собой редкими скупыми фразами, уходили прочь. Теперь всем этим людям оказалось нечего делить и доказывать что-то друг другу. Их ничего не связывало. Даже хорошо не зная эту породу, можно было предположить, что случайно встретившись где-то на задворках Империи, они сделают вид, что не знакомы и отведут взгляд.

Вскоре все обезлюдело. На поляне из живых остались лишь Летта и Олаф. О том, что недавно здесь проходил караван, напоминали только голые повозки и кибитки. Они стояли одинокие, закрытые, как внезапно ослепшие глаза.

— Никогда не слышал о таком диве, — пробормотал Олаф и посмотрел на Летту.

— Я тоже. Но, думаю, нам очень повезло, — прошептала она.

— Думаю, впредь я поостерегусь взять в руки камнежоркину поделку, — смог найти силы, чтобы улыбнуться, юноша.

— Лучше не ходите вслед за упрямой девицей, принесенной к вашему порогу ветром, — в тон ему произнесла девушка.

Она отводила взгляд от останков и пахла чем-то непонятным, смешанными эмоциями: облегчением, стыдом, раскаянием, печалью.

— Пойдем? — шепнула едва слышно.

И Олафу показалось совершенно понятным, что девушка предлагает не поспешить вперед по дороге, а проверить, нет ли в кибитках кого-то, кто еще не осознал до конца своей свободы. Парень согласно кивнул. Сделал осторожный шаг. Угли не только не давали тепла, но даже холодили ноги через обувь.

Выбравшись из круга, молодые люди поочередно подходили к каждой кибитке. Проводник распарывал дверные полотнища кинжалом. Но внутри обнаруживался лишь какие-то бесчисленные тюки, утварь и предметы обихода, накапливаемые, видимо, для продажи или для отвода глаз.

— Кажется, действительно, никого? — радовалась Летта. — Все ушли. Представляете, мы вернули свободу этим людям! Они вернутся домой, к своим семьям.

— И однажды расскажут о нас в какой-нибудь сказке. Хорошо же, — вторил с улыбкой Олаф.

— Смеетесь, да? — она сделала вид, что обиделась, но в ее глазах горели шутливые червоточинки, совершенно преображая взгляд.

Полог последней кибитки был уже откинут. Теперь очередь дошла до богатой повозки хозяина. Внутри оказалось неожиданно пусто. Только пушистый ковер, брошенный на пол, и куча тряпья в дальнем углу. Вроде бы ничего необычного. Однако в нос лез какой-то не связанный с эмоциями сладковатый тягучий запах. И если бы не он, можно было не продолжать поиски.

Летта, видимо, почувствовала его тоже и проскользнула вперед. Разворошив рукой тряпьё, извлекла небольшой сундучок. Открыв крышку, молодые люди обнаружили обложенные мягким материалом склянки, заполненные жидкостями разных цветов и небольшой граненый флакончик, от которого и исходил привязавшийся к Олафу запах. Плескавшаяся внутри субстанция была густой, рубиново — красной, будто кровь.

— Что это? — заинтересовался юноша. — Упомянутый дурман?

— Не думаю, — протянула девушка, открыла крышку и понюхала, потом задумалась, нахмурила белесые брови и наморщила лоб, словно пытаясь вспомнить что-то полузабытое. — Мне знаком этот запах. Я не уверена, но он как-то связан с моей матерью. Кажется, она поила меня чем-то похожим в детстве.

— Зачем? — удивился парень.

Летта пожала плечами:

— Возможно, это лекарство, а я была в тот момент больна? — она зажала в руке флакончик и, молча, выскользнула на дорогу.

Олаф закрыл сундучок и взвесил его на руке. Лишняя поклажа, конечно, им нужна не была, но мало ли что могло оказаться полезным из этих отваров. Возможно, в знающих руках они покажутся настоящими бесценными сокровищами, и бросать их посреди дороги — неосмотрительно. В конце концов, вес находка имела не большой. Последний аргумент во внутреннем монологе оказался решающим. Юноша схватил сундучок и выскочил следом за Леттой.

Она все принюхивалась к содержимому флакончика. Теперь в ауре ее запаха преобладали нотки печали и сомнения. Олафу хотелось как-то ободрить спутницу, но, как назло, в голову ничего не лезло.

— Сколько нам еще идти? — спросила девушка.

— Завтра вы увидите Темьгород, — пообещал Олаф, глядя в ее усталые глаза. — Но пообещайте мне, что не будете принимать поспешных решений.

Летта кивнула и опустила флакончик в карман плаща. Видимо, именно там хранился превратившийся в пыль каменный цветок. Юноша непроизвольно передернулся, лишний раз осознав, какие страшное оружие оказалось в их руках и удивился то ли проницательности, то ли предусмотрительности его создателя — камнежорки, обезопасившей их другим своим даром.

Подхватив оставленные вещи, молодые люди тронулись в путь. Дорога тянулась ровной лентой, в какой-то момент, слившись с выложенным брусчаткой трактом. В этих местах уже можно было встретить случайного прохожего, спешащего по своим делам. И даже, наверное, запряженную повозку. Происшествие с работорговцами, Заоблачный Путь, привал с душком и пещера с останками недоеда казались делом давно минувших дней, почти страшной сказкой. Не верилось, что все это могло произойти в цивилизованной Империи.

Молодые люди шагали, молча, внутренне сосредоточенные на своих мыслях. Но это не отдаляло их, а сближало. Особое родство не нуждается в бессмысленной болтовне или глубокомудрых разговорах. Оно выражается именно в молчании. Когда никто даже не подумает, что за ним прячется неприятие, цинизм и гордость. Когда тебе комфортно и спокойно.

А что Летта разделяет чувства Олафа, он ощущал по свежему запаху родниковой воды, плещущемуся от нее. Она бросала на проводника благодарные взгляды и все прибавляла и прибавляла шаг. Почему-то эта спешка ужасно досаждала юноше. Олаф не жалел ни мгновения, что пошел вслед за Леттой. Что, возможно, потерял работу и жилье. Почему-то впервые за много лет чувство вины, гнавшее его подальше ото всех людей с их бедами реальными и выдуманными, отступило и забылось. И даже дар, так досаждавший всегда юноше, не мешал. Ароматы эмоций внешне бесцветной спутницы были богаты и радовали, как ребенка долгожданная игрушка. Но было невыносимо осознавать, что путь подходит к концу. Что Олаф так и не нашел аргументов для того, чтобы заставить девушку передумать хоронить себя в Темьгороде. Возможно ли, что их просто не было, или она намеренно что-то утаила?

А Темьгород оказался даже ближе, чем юноша ожидал. Белая городская стена вырисовалась в сгущающихся сумерках. Ворота были уже закрыты по причине позднего часа. На смотровых вышках один за другим зажигались фонари. Снизу не было видно часовых, но, наверное, при большом желании, можно было докричаться, они бы открыли запасную калитку и впустили путешественников, как в любом другом городе.

Однако Олаф был готов поклясться, что ни у него, ни, как ни странно, у его спутницы, такого желания не возникло. Она запахла горечью тревоги и сомнения. Это обрадовало юношу.

Летта остановилась и схватила его за руку.

— Подождите! Я не хочу туда, — шепнула девушка, замолчала на краткий миг, заставив сердце проводника пропустить удар, а потом добавила, — затемно. Доброе дело начинают с утра, а не с ночи, не так ли?

Юноша вздохнул. Пожал плечами. Он никогда не поднимал руку на более слабых. А вот Летту ему хотелось потрясти хорошенько, как грушу. Авось, вытрясется все глупое упрямство. Только разве кому помогало насилие?

— Тут должен быть домик, — сказал сухо.

— Чей?

— Да, ничей. Разве вы не знаете?

Она помотала головой.

— Неподалеку от ворот каждого имперского города стоит такой домик. В нем чисто, всегда есть сменное белье, вода и хлеб. Каждый, кто хочет, как вы, начать новую жизнь с утра, может остановиться там, на ночлег, в оплату оставив то, что не хочет брать с собой дальше. И взять то, что ему понадобиться.

Летта пытливо глянула на рассказчика. Закусила губу, задумавшись. Олаф не торопил. Не отнимал руки. И не отводил взгляда.

— Там должно быть масса ненужных вещей?

Он пожал плечами.

— Идем, — решилась, наконец, девушка.

— Куда?

— В ничей домик, конечно.

Олаф понимал, что отсрочка длиною в ночь — мало что даст, но настроение улучшилось, а в душе появилась надежда.

Молодые люди сошли с дороги и прошли немного в сторону. Дом ждал их в тени огромных деревьев. Стоял, слегка накренив крышу, будто приглядываясь к незнакомым странникам. Он не выглядел необжитым и заброшенным. Казалось, чья-то рука хоть и временами, небрежно, но приводит его в порядок: дверь не скрипнула, с порога дохнуло пищей и теплом, по углам зажглись светляки, освещая единственную довольно большую комнату, в мойке копошились мыльники, готовые привести в порядок одежду гостей.

В доме нашли свое пристанище довольно разномастные вещи. Бывшие их хозяева имели неодинаковые достаток, происхождение, возраст и вкус, но, как ни странно, не возникало ощущения разброда. Или, напротив, искусственного отбора. Выдолбленная домовина тут соседствовала со старинной резной колыбелью; горка нехитрых дешевых побрякушек с настоящими произведениями из драгоценных металлов и камней; лубочная дешевая картинка с искусно выписанным портретом; тряпичная затасканная кукла с изящной коллекционной игрушкой. В стремлении начать новую жизнь, люди безжалостно оставляли напоминание о старой. Словно пытались откупиться от бед и купить будущее благополучие.

Из мебели в доме стояли только стол, несколько стульев и лавка с периной у стены. Чистое белье лежало стопкой в изголовье, надо было лишь застелить. А в углу примостился навесной умывальник, полный воды.

Летта, как и на станции, сначала поклонилась изображению Жизнеродящей, и лишь потом сняла плащ, перекинув его через прибитую почти под потолок перекладину. Поплескала руки в бадье с водой, умыла лицо. Принялась с любопытством оглядываться по сторонам, изредка прикасаясь к какой-нибудь вещи. Олаф подобного удивления не испытывал. Проводник встречал ничьи домики и в иных землях. Не имевшие ни одного хозяина они, тем не менее, были похожи, словно в них рано или поздно оказывались одни и те же люди. В них обитал какой-то свой незыблемый дух временного, но и одновременно постоянного пристанища.

После легкого ужина девушка расшнуровала ботинки и примостилась на лавке, оставляя место и для юноши. Но он выудил из огромного незапертого сундука скатанный соломенный тюфяк, накрыл его простыней и растянулся с блаженной улыбкой, всем видом показывая, что подобное наслаждение не променяет ни за что. Летта не стала спорить и легла свободнее. Наверное, впервые с начала своего путешествия она заснула скоро и крепко.

Олафу же не спалось. Он, отчаявшись приманить сон, тихонько поднялся со своей лежанки. Неслышно побродил по комнате, а потом шагнул за порог дома. Присел у двери на корточках, поеживаясь от ночной прохлады и отмахиваясь от налетевших насекомых. В голове безостановочно прокручивались разговоры с Леттой. Как она появилась на его станции, буквально принесенная ветром, как она усыпила вечным сном недоеда, как терпеливо ждала на привале и рассказывала моменты своей жизни или сказки. Юноша пытался найти хоть какое-то решение, способное остановить ее. Если просто начать уговаривать остаться, толку, знал, будет мало. Может быть, рассказать о том, что он увидел в дупле дерева? Что в полумраке Летта выглядела утонченной красавицей. Но не показалось ли все? Не было ли просто следствием усталости?

Теплое непонятное чувство, вызванное воспоминаниями, томило душу, печалило и радовало одновременно. Оно не было знакомо Олафу. Но одно он понимал совершенно точно: ему будет легче расстаться с Леттой, если он будет знать, что она счастлива. А в таком месте, как Темьгород — счастливым быть нельзя.

Юноша вздыхал, маясь невозможностью решить проблему. Опять он решил помочь тому, кто не желает, чтобы ему помогали? Наконец, прихлопнув особо надоедливого кровососа, Олаф поднялся на ноги. Ни звезды, ни луна, ни свежий ветер не могли помочь найти верный ответ, значит, не было нужды кормить своей кровью мошкару.

И в этот момент Летта страшно закричала. Будто все страхи прошедшего дня вернулись к ней под покровом ночи и незваными гостями вошли в сон. Юноша распахнул дверь и метнулся к своей спутнице. Она беспокойно, вся в испарине, ворочалась на своей постели. Подушка слетела на пол из-под головы девушки, одеяло сбилось с одну кучу в ногах. А сама Летта, вся во власти кошмара, кричала и звала Олафа, родителей, кого-то, чьи имена юноша слышал впервые.

Он склонился к ней, пытаясь разбудить. Но девушка не реагировала ни на слова, ни на прикосновения. Ее глаза скользили под веками, руки не могли найти себе места, а грудь тяжело вздымалась. Похоже, у Летты началась лихорадка. Ее знобило и трясло. Тяжелый бред прекратился, но начался кашель, чередуемый со стонами.

Олаф не знал, есть ли в Темьгороде лекари, и могут ли они выходить за ворота. Сама больная вряд ли могла в таком состоянии покинуть дом. А он опасался оставить ее одну. Надо было что-то предпринимать, найти хоть какое-то снадобье. Для начала юноша затопил очаг, хотя в доме было тепло, только чтобы бросить в огонь парочку зубов недоеда, а потом раскрыл принесенный с собой сундучок из повозки покойного Востова. Открывая склянки и принюхиваясь к запахам, проводник пытался найти хотя бы какой-то знакомый. Могла же тут оказаться лечебная настойка? Конечно, работорговец вряд ли бы настолько озаботился здоровьем невольников, но вот запастись в личных целях мог вполне. Однако запахи были сплошь незнакомыми. Какие-то пряные и приторные, какие-то едва ощутимые и ненавязчивые, они имели под собой природную основу, но Олафу не были известны эти травы и их свойства.

Уже почти убедив себя в необходимости пойти на поиски лекаря, юноша вдруг вспомнил о флаконе, убранном девушкой в карман плаща. Кажется, Летта обмолвилась, что аромат ей знаком, и напоминает о лекарстве, которым некогда ее лечила мать.

Юноша достал резной пузырек и приоткрыл крышку. Необычного запаха уже почти не ощущалось. Маленькая кровавая капля попала на палец и кожу слегка защипало. Проводник разочарованно потер это место — вряд ли такая едкая жидкость могла быть лекарством, а потом завинтил флакон. Убирая его в карман плаща, скользнул взглядом по своей руке и охнул — кончик пальца приобрел непривычную белизну, именно такого оттенка была кожа Летты. Олаф медленно оглянулся на девушку. На миг стало страшно. Не за себя, за нее. Возможно ли, что ее мать не знала о том, чем именно лечила свое дитя? Или Летта ошиблась в своих воспоминаниях?

Парень не сомкнул глаз до самого утра. Олаф укрывал девушку одеялом — она скидывала его, возвращал под голову подушку, та почти мгновенно слетала на пол. Летта оказалась довольно беспокойной пациенткой, а он, напротив, довольно терпеливой сиделкой. Проводник вытирал испарину с лица и шеи своей спутницы, смачивал ее губы водой.

С рассветом девушка немного затихла. Летта все еще горела, но полное изнеможение прогнало ночные кошмары. Осунувшаяся, в испарине, она вызывала щемящее чувство жалости. Девушку хотелось защитить, как-то поддержать теперь даже больше, чем в самом начале их знакомства.

Олаф дотронулся до белоснежной руки. Прикосновение было совсем лёгким, и он не думал, что его спутница проснётся. Однако она открыла глаза. И, затопившая ее волна облегчения, была невероятно приятна юноше.

— Как вы себя чувствуете?

— Мне снились ужасные сны, но я рада, что проснулась, а вы рядом, — ответила она тихо.

Проводник помялся немного, не зная, как начать разговор, и не будет ли он преждевременным и особо травмирующим для состояния девушки. А потом показал белёсый кончик своего пальца:

— Я искал лекарство, вспомнил ваши слова, достал флакон и открыл крышку. Одной капли было достаточно, чтобы изменить цвет моей кожи.

Летта заволновалась. Отвернулась к стене, и юноша решил, что чем-то обидел собеседницу. Но его ощущения противоречили домыслам: она пахла только сомнением и печалью.

— Вы помните, в наследство мне достались еще записки моего отца? — произнесла неожиданно и глухо.

— Да, — кивнул он, будто девушка могла видеть.

— В кармане моего плаща есть несколько листов. Прочтите.

— Зачем?

Она не ответила. Он поднялся, снял с перекладины плащ и нащупал сложенные листы. Посмотрел на Летту неуверенно. Она вновь повернула лицо и кивнула.

Порывшись в кармане, Олаф достал искомое. Листы были желтоватыми, протертыми на сгибах и краях, испещренными мелким торопливым почерком. Местами чернила были размыты, но слова угадывались. Усевшись поудобнее на полу рядом с постелью своей спутницы, юноша начал читать. Это был отрывок дневниковых записей, или краткие воспоминания. У них не было конкретного адресата. Но писались они, несомненно, отцом Летты.

"На второй год нашего побега с Танатой, она сообщила мне радостную новость. Мы были счастливы, ожидая появления ребенка. Хотя временами на жену нападала меланхолия. В такие часы она могла сидеть, молча и неподвижно, не реагируя на мои расспросы и ласки.

Я понимал, что Танату беспокоит будущее нашего нерожденного малыша. Черные жрицы никогда не оставят нас в покое, для них нет срока давности преступления. А отказаться от Храма — это вообще деяние, достойное смертной кары.

В положенный срок у нас родилась дочь. Я был обуреваем отцовскими чувствами, и готов признать, что они придавали всему особенную окраску. Но все же более красивого ребенка я не видел. Наша девочка походила одновременно на Танату и мою мать, тоже в свое время считавшуюся довольно привлекательной женщиной.

Жена же, взяв дочку на руки, залилась слезами и плакала, подобно Жизнеродящей, дни и ночи напролет. Таната будто лишилась покоя. Не могла усидеть на одном месте больше суток. Мы переезжали с места на место, останавливались в бесконечных привалах, а порой и вообще ночевали под открытым небом. У нас не было друзей, а краткие наши знакомства включали в себя лишь моменты купли-продажи необходимых нам вещей и пары ничего не значащих фраз. Таната постоянно называла нас при встречных разными именами.

Я серьезно опасался за рассудок жены. А еще больше, что в такой нездоровой атмосфере росла наша малышка. Она уже начинала ходить и лепетать, а ее мать все не могла успокоиться. В краткие моменты просветления Таната учила Летту песням Храма и прочим премудростям. Мне было не понять этого, но я не вмешивался, моменты единения матери и дочери были краткими и редкими.

Это продолжалось до тех пор, пока жена не увидела на базарной площади города, в котором мы очутились, рабов, выставленных на продажу. Несчастные были неправдоподобно бледными и безликими. Казалось, что им не достало красок жизни, что солнце ни разу не касалось их кожи. Рабов выставил на продажу хозяин, уличивший свою супругу в измене, и решивший развестись и поделить нажитое добро.

Таната долго беседовала с обманутым мужем, что было совсем на нее не похоже. Потом вернулась ко мне и попросила несколько десятков сигментов. Это были почти последние наши деньги. Но я не стал требовать отчета, решив, что жена хочет выкупить какого-то раба или рабыню.

Однако Таната принесла лишь склянку, наполненную ароматной жидкостью. Я удивился, но редкое довольство супруги было мне дорого. Потом мы уехали из этого города. Я, признаться, почти забыл о странном приобретении. Жена не пользовалась им, а к запаху постепенно привыкаешь и перестаешь замечать.

Летта подросла и стала чудесной смышленой девочкой. Она не капризничала в наших бесконечных скитаниях и не доставляла беспокойства. Жена все чаще уединялась с ней, делилась какими-то секретами, и даже шутила.

Я подумал, что Таната совершенно пришла в себя. И предложил купить маленький домик в небольшом поселке, приглянувшемся нам отдаленностью от основных дорог Империи и Храма. В этих землях, признаться, жил довольно примитивный народ, мало чтивший Жизнеродящую и Мракнесущего, а уж про темных жриц вообще не имевший представления.

Как ни странно, Таната согласилась на мое предложение. Мы как раз скопили необходимую сумму и совершили покупку. Особенно счастлива была наша маленькая Летта. Она носилась по дому с громкими песнями и к вечеру просто падала от усталости. Перевозбуждение сказалось на малышке плохо — ночью она заболела. Лекарей в этих землях не было, и я полностью положился на знания моей жены, принявшейся лечить дочку какими-то отварами и настойками. На свет была извлечена забытая мною склянка. Оказалось, что приобретенная супругой жидкость — верное средство от детских недугов.

Болела Летта долго и тяжело. И самое страшное, я заметил необычные перемены в ее внешности: кожа приобрела белый оттенок, брови и ресницы обесцветились, а глаза стали мутного неопределённого цвета. В мою голову закралось подозрение, не подхватила ли дочь какой-то вирус от некогда продаваемых на площади рабов. Но ведь прошло уже очень много времени. А жена моя была абсолютно спокойной, и не выказывала опасений за жизнь Летты.

После своего выздоровления, девочка наша не могла смотреть на себя и страшно кричала. Я занавесил зеркала в доме. Таната же придумывала для дочери разные сказки, в которых все герои славились поступками и умом, а не красотой. Однажды я застал жену за тем, что она с большими предосторожностями вылила остатки того дорогого средства из флакона, а его — разбила на мелкие кусочки и закопала в саду. Я потребовал объяснений. Но Таната только сказала, что теперь спокойна за нашу дочь, и ей не грозит служение в Храме, даже если нас настигнет кара черных жриц. На остальные мои вопросы жена отвечать отказалась.

Возможно, в поступке Танаты есть своя правда. Мне тяжело судить ее. И хочется верить, что дочь наша привыкнет к своей внешности и смирится с ней со временем.

На всякий случай я начал копить средства, если вдруг понадобиться выкупать противоядие, а что болезнь и безликость Летты вызвана каким-то ядом, сомневаться не приходится. Вероятно, о противоядии могут знать лекари, или торговцы людьми, или высшие чины Темьгорода, которым ежедневно приходится сталкиваться с уродствами и мутациями разного рода. Не уверен в точности дошедших до меня слухов, но там может служить один мой знакомец — Моргер Тут".

На этом записи отца Летты прерывались.

Видимо, в свое время девушка довольно внимательно прочла их. Сделала выводы. Второй причиной, так и не названной однажды Олафу, и побудившей ее искать встречи с мэром Темьгорода, была надежда вернуть себе более привычный в общем понимании облик.

— Моя мать ведь просто защищала меня? Так? — девушка пахнула сомнением, запах одновременно горчил и отдавал сладостью, как мёд диких горных пчёл. — Она не желала мне зла? Не была просто безумной?

— Думаю, нет. И если бы у ваших родителей было больше времени, они бы нашли способ исправить содеянное, — в ее глаза было больно смотреть.

Олаф встал и убрал листки, как лишнее напоминание об однажды содеянном.

— Вы ведь не спали всю ночь? — спросила Летта.

Он не стал отвечать. По его виду и так все было понятно. Наверно, юноша выглядел сейчас ничуть не лучше своей спутницы. Может, был не таким бледным, но вымотанным до предела точно.

— Вы меня очень испугали, — признался он.

— Сейчас все хорошо, поверьте. Можете отдыхать, — произнесла девушка тихо и необычайно мелодично. — Я совсем здорова.

Что она так быстро выздоровела, Олаф очень сомневался. Но сон вдруг навалился на него. Проводник едва успел шагнуть к своему разложенному на полу тюфяку, и моментально заснул.

День шестой. Темьгород

Юноше снился брат Омциус. Не тот, виденный накануне прощания, и врезавшийся в память: на механических ногах, с длинными волосами, стянутыми в хвост на затылке, с горящей печатью регентства на ладонях, и холодным отстранённым взглядом. Не тот, который бешено и зло кричал на Олафа-Лаферта, после того, как тот объявил прилюдно на городской площади, что не собирается занимать место, причитающееся старшему наследнику почившего отца, поэтому уходит, и формальное правление оставляет Омциусу. Не тот, который даже не вышел провожать своего братишку.

Снился тот Омциус, каким он должен был стать, если бы маленький Лаферт не ослушался и не полез плавать туда, где устроили гнездо саблезубы. Брат был сильным, высоким, умным. Он правил справедливо и честно, жил на щедрую душу, ступал по земле своими ногами и не держал обид.

Хотя, что изменилось в таком случае? Если только сейчас, в этой жизни в сердце у Омциуса вечная боль и ночь, а ноги не нуждаются в сапогах. И он умеет делать разные забавные механические штуковины из различных материалов?

Брат, конечно же, не мог не кинуться бесстрашно спасать сорванца в тот страшный момент. Но ведь все могло закончиться и по другому? Одна смутная версия будущего сменяла другую. Что поблизости оказался отряд верных солдат, и они перебили хищников до того, как те повредили ноги брата. Что саблезубы были не голодны. Что в парке при дворце вообще никогда не водилось никого опаснее кошки. Что Омциус в конце концов был единственным сыном у своего отца. Сны были разрозненными. Не связанными между собой и с реальностью. Их объединяло лишь то, что после купания в холодной воде Омциус не подхватывал даже насморка.

А в реальной жизни после трагедии ни один придворный лекарь не гарантировал, что брат выживет. Он потерял много крови. Яд с клыков саблезубов не давал ранам закрываться. Принца съедал жар. Ни одно снадобье не помогало, и лишь на краткий период облегчало боль. Лаферт мучился меньше, отделавшись лишь испугом и неглубокими порезами на руках и ногах. За его жизнь не опасались, хотя он кричал во сне и температурил.

Потом из глубин Империи пришел Чудотворный странник. Поговаривали, что он — дракон и летает по ночам. Что он кого-то настойчиво ищет по всему свету, но пока не нашел. Что он не называет никому своего имени, потому что оно древнее и непонятное. Но принцев слухи не волновали. Странник искусно отнял исковерканные саблезубами ноги. Сшил раны так, что не осталось и следа. Собственноручно приготовил нужные лекарства, растирая в порошок травы, камни, и еще непонятно что. Сначала выздоровел Лаферт, а потом и Омциус пошел на поправку. И его первые механические ноги были созданы тоже Странником. Они были удобными, не натирали кожи, не требовали новых сапог. Но, увы, старший принц теперь не имел возможности стать полноправным королем. А все из-за старого закона Империи, по которому король должен быть здоровым и цельным, согласным сам с собой и своей совестью и честью. В ином случае, гласили легенды, печать власти, наложенная на грудь, сожжет претендента на трон дотла. Мальчик ничем не выдал своих чувств, хотя собственные отнятые ноги лишали его желаемого будущего. А на чувство вины, захватившее тогда душу Лаферта — просто никто не обратил внимания. Чувство вины не нарушает целостности.

Сон перекликался с мыслями и реальными воспоминаниями Олафа, скользил из яви в возможность. Смешивался с мечтами и идеалами. Он был светлым и очищающим. Дарил отдохновение не только телу, но и душе. Настойчиво прогоняемое прошлое в нем прочно вошло в свою нишу и заполнило, наконец, пустоту.

В завершении сна Омциус спокойно увещевал братишку не делать глупостей, вернуться в родной дом. Протягивал руку, улыбаясь. Объяснял, что нельзя действовать сгоряча и не разобравшись как следует. Принцы ведь очень мало говорили о происшедшем. Лаферт считал, что занял чужое место, а у Омциуса никогда не было случая его разубедить.

Юноша проснулся с улыбкой. Потянулся в истоме. Увидеть благодушно настроенного Омциуса — вероятно, хороший знак. Брат всегда заботился о нем. Даже терзаемый обидами. Даже источающий землистый дух недовольства и разочарования.

Олафу пришло в голову устроиться в компанию ветряных перевозок проводником, когда он понял, что Омциус не отступится от своей идеи охранить младшего братишку любой ценой. Было довольно волнительно — находиться под носом, и в то же время достаточно далеко.

Еще находясь в своих личных воспоминаниях и переживаниях, юноша кинул взгляд на пустую лавку, где лежала Летта до того, как его сморил сон. Лавка была пуста. Постель прибрана. В доме никого, кроме него, не было. Летта Валенса исчезла. Пытаясь обуздать охватившее душу беспокойство, Олаф оглянулся по сторонам. Будто ощупывал внимательным взглядом все вокруг, пытался отыскать какие-то детали. Плаща девушки на перекладине не оказалось. Вещи, одолженные у Олафа, аккуратно висели на спинке стула. Узелок со шкурой недоеда и прочей мелочевкой стоял у двери. По столу рассыпались веером все сигменты до одного.

— Мракнесущий тебе навстречу! — выругался юноша невольно.

Суетливо вскочил, собрал деньги, остальное оставил в доме. Вполне вероятно, что найдется тот, кому будут нужнее и сменная одежда, и шкура. А самому Олафу в данный момент хотелось сделать что-то невозможное, и повернуть время вспять. Юноша весьма смутно представлял себе, как происходит процесс вступления в число жителей Темьгорода. Возможно, он был сродни наложению печати власти. Ведь что-то же должно удерживать темьгородцев в пределах их рекреации? Но вполне вероятно, что это мог оказаться какой-то иной ритуал.

Он не мог поверить в то, что Летта все-таки решила в одиночку довести задуманное до конца, и видимо, навеяла на него сон. Где теперь искать эту упрямицу? Впрочем, кажется, именно на этот вопрос было ответить легче всего. Главное, было не опоздать.

Юноша побежал к городским воротам. Встречный ветер больно забивал легкие, драл волосы и раздирал глаза мелким сором. Но физические неудобства казались сущей ерундой. В висках стучали невидимые часы, и каждое мгновение, утекающее в невозвратное далеко, причиняло гораздо больше страданий. Целью стало успеть! Успеть, пока Летта не стала тенью Империи, пока ей можно любить и быть любимой. Пока есть надежда. Пока. Есть. Всё…

Городская таможня была открыта. Запертые на ночь ворота теперь распахнулись, вполне привычно и неотличимо от остальных имперских городов. Стражник, не закованный в латы солдат, а немного заспанный служащий, весьма обычного облика, размеренно и придирчиво осматривал приезжих. Он проверял документы, невозмутимо копался в тюках и свертках, абсолютно не претендуя на их содержимое.

Пока Олаф бежал по дороге, две или три повозки проехали внутрь Темьгорода, еще несколько образовали перед воротами небольшую очередь. На них сидели люди весьма удивительного облика: двухголовый мужчина, прижимающий к своей груди размеренно тикающие ходики, мать, обнимающая спящего ребенка с несоразмерно длинными руками и бочкообразным телом, одноглазый гигант и восьмиухий карлик. Видимо, все приехали в Темьгород по доброй воле. Рядом с ними не наблюдалось сопровождающих магов. Приезжие тихо и обыденно переговаривались между собой и были стоически спокойны. Это противоречило картине, невольно возникающей в воображении Олафа. Он привык думать, что в Темьгород везут несчастных, неумолимо не замечая их криков, слез, и обращаясь с ними несоразмерно хуже, чем с другими имперцами.

Юноша встал в конец очереди, скрывая свое нетерпение и невольное любопытство. Можно представить, как всех этих людей достали праздные взгляды и бестактные замечания. Не хватало еще, чтобы в дверях своего оплота — а для них Темьгород, видимо, являлся неким оплотом — они почувствовали тоже, что и обычно.

Олаф опустил голову и старательно разглядывал запыленные носки своей обуви, пока ленивый страж не постучал по нему пальцем.

— Причина приезда? — поинтересовался мужчина, окидывая его жутковатым взглядом глаз без зрачка.

— Я ищу девушку, — не в силах оторваться от лица таможенника, ответил юноша. — Она прошла в эти ворота рано утром. Без багажа, возможно, спрашивала Моргера Тута, ил мэра.

— Моргер Тут и есть мэр, — усмехнулся собеседник, хлопнул юношу по плечу и вынес вердикт. — В посещении отказано.

— Как отказано? — возмутился проводник.

Но страж уже заинтересовался пристроившимся позади закутанным в лохмотья странником. Откинув тряпье, последний выставил на показ вросшего в его худосочное тело собственного близнеца. Переругиваясь с ним на какую-то бытовую тематику, странник достал документы.

— Бенедикт и Юнит? Совет оповестил о вашем прибытии, — таможенник привычно шлепнул пропускную печать прямо на протянутую ладонь прибывшего и пропустил его в ворота.

Олаф был поистине готов в данный момент отдать собственное внешнее благополучие за нечто подобное.

— А как же я? — почти взмолился он, пользуясь тем, что наступило временно затишье, и никто не поджимал его на дороге сзади.

— Причина приезда? — прозвучал вновь, будто и не заданный ранее вопрос.

Юноша скрипнул зубами. В голову, под напором холодного безразличного взгляда, ничего не приходило. В конце концов, можно было попытаться сказать правду:

— Я служащий компании ветряных перевозок. Наш клиент вошел в эти ворота. Мне необходима гарантия, что с ним все в порядке, — процедил проводник.

— В нашем городе пониженная категория опасности. В посещении отказано, — изрек таможенник, и повернулся, закрывая створки ворот, и оставляя открытой невысокую калитку, достаточную лишь для того, чтобы туда протиснулся кто-то средней комплекции и роста.

В душе Олафа взметнулось какое-то нехорошее непознаваемое чувство. Кулаки сами непроизвольно сжались. Он едва удерживал себя, чтобы не расквасить нос зануде с глазами без зрачков. Однако, подобный поступок мог привести только в тюрьму, а не к мэру.

Чтобы успокоиться, юноша оглянулся вокруг и глубоко вздохнул пару раз. Попытался представить всю ситуацию глазами таможенника. Наверное, она казалась весьма необычной: стоит молодой здоровый парень и буквально умоляет впустить его туда, откуда нет выхода. Но от скрывшегося в маленькой сторожке мужчины не пахло любопытством. Он только выполнял свою работу. И на его взгляд Олаф не стоил ни внимания, ни интереса, ни времени.

— Кто может проехать в город? — весьма сдержанно поинтересовался юноша.

Таможенник выглянул в окошко сторожки:

— Те, кого сюда направляет Совет. Либо имеющие разрешение. Опять же, Совета, — сухо и отрывисто ответил он. — Направьте петицию, если она получит должный отклик — добро пожаловать.

— До моей станции — почти шесть дней хода, — покачал головой Олаф. — Я не могу терять столько времени. Есть здесь компания ветряных перевозок?

— Зачем?

— Отправить петицию! — вновь начал терять терпение проводник.

— Ты видишь поблизости хоть один ветряк? — усмехнулся мужчина, в его запахе мелькнула нотка иронии и растворилась в небытие. — В мэрии стоит приемная арка, как и положено. Но тебе туда хода нет.

Юноша прикинул величину городской стены — преодолеть ее будет непросто. Летта же уже внутри, и достаточно давно. Наверное, проще применить физическую силу над несговорчивым таможенником? Однако, нападать первым Олаф как-то не был приучен.

— Так зачем тебе внутрь? — вторгся его в мысли голос стражника.

Мужчина вновь вышел на улицу, и стоял, облокотившись на дверной проем. Олаф подошел ближе. Между собеседниками было не более двух шагов.

— Вы так же досконально допрашивали девушку, вошедшую сюда утром?

— Ее внешность существенно отличалась от твоей.

— Мы шли вместе.

— Но она почему-то посчитала, что ты входить не должен, — стражник шагнул к юноше.

Роста в них было примерно одинаково. Они оказались друг перед другом, лицом к лицу. И их глаза вели между собой безмолвный диалог. Олаф почувствовал в запахе мужчины горьковатые оттенки неприятия.

— Вот как? — последняя фраза мужчины начала хотя бы что-то прояснять. — Вы считаете, что я ее обидел?

— Не знаю, но она очень просила тебя не впускать, — стражник ткнул пальцем в грудь юноши.

— Тогда зачем это представление, которое вы тут устроили? — Олаф покачал головой. — Могли бы сказать сразу, я бы все объяснил.

Он начал спокойно описывать все путешествие с Леттой, начиная с ее появления на станции ветряных перевозок и заканчивая этой бессонной ночью с лихорадкой и бредом. Молодому человеку хотелось показать, что им движет только жажда справедливости и дружеская симпатия. Его слова были скупы, фразы лаконичны, а вся речь не содержала оценок и эмоциональной составляющей.

Запах мужчины обогатился отеческим участием. Это как-то вселило определенную надежду. Однако таможенник все не спешил пропускать Олафа в Темьгород. И время, неумолимое время, утекало в чертоги Мракнесущего.

— А ведь она не сказала, что ты — меченный. Не знала, значит? — глаза без зрачков блеснули, палец вновь нацелился в грудь, но юноша отпрянул. — Ты не назвал мне истинной причины, ведущей тебя в Темьгород. Но на тебе еще большая ущербность, чем на всех живущих за этими стенами. Иди! — стражник посторонился, освобождая проход. — Мэрия не слишком далеко. Пройдешь сначала через площадь, потом по мосту, свернешь направо. Белое высокое здание с башней. Но если заплутаешь, язык есть, говорить умеешь.

Немного опасаясь, что мужчина может передумать, юноша нагнулся и вошел в Темьгород. В первый момент многоцветье его удивило Олафа. Запахи чужих эмоций витали здесь в воздухе, словно паутинки, влекомые теплым ветром. Люди не сновали здесь суетливо и равнодушно. Они медленно, с чувством своей значимости, отмеряли каждый свой шаг, и несли свою жизнь важно и горделиво. Никто не обращал внимания на вошедшего в калитку. Зачастую страдающие от нежелательных взглядов, жители Темьгорода сами целиком и полностью избавились от праздного любопытства и нескромного интереса.

Олаф почти бегом миновал площадь, изредка сталкиваясь с кем-нибудь и извиняясь. На мосту перешел на шаг, да и то, лишь потому, что там два то ли пацаненка, то ли карлика организовали продажу воздушных шаров. Разноцветные гроздья дружно рвались в небо, удерживаемые на почти прозрачных длинных нитях, и привлекали массу жителей. В толпе почти не было детей, только взрослые с сияющими, радостными глазами. Те темьгородцы, кому уже посчастливилось обменять монету на шарик, спешили оборвать нить и освободить легковесного невольника. Он взмывал в облака, провожаемый подбадривающими криками и аплодисментами.

Было ли это ритуалом, Олаф не знал. Но юноше казалось удивительным, что эти люди, каждый в свое время отвергнутый своей родиной и семьей, остались абсолютно невинными внутри. Потому что он сам вряд ли бы умел так радовался на их месте.

Какой-то хромой очень худой и высокий лысый старик едва не столкнулся с проводником, засмотревшись на свой голубой шарик, уже почти слившийся с небом.

— Прошу прощения, — прокаркал темьгородец. — Мне было важно это желание, — добавил он едва слышно, наклонившись к самому уху Олафа.

— Желание?

— Ну да, разве не знаете? — старик улыбнулся, обнажив темно-красные зубы. — Загадываете желание и выпускаете шарик. Если удастся не потерять его в небесах, пока он совсем не скроется, оно исполнится.

— Правда?

Темьгородец подмигнул заговорщицки и махнул рукой:

— А вы попробуйте.

— Как-нибудь в другой раз, — пообещал юноша. — Мне надо к вашему мэру.

— Там, — собеседник указал на виднеющуюся за деревьями белую крышу, сиявшую под солнцем. — Но он днем не принимает, только на закате.

— Да? — Олаф опешил и обрадовался, слова старика означали, что Летта еще ничего не успела натворить, что она где-то здесь, надо просто найти, и дарили надежду. — Спасибо!

— Не за что, — немного удивился тот и пожал плечами. — Купите шарик, пока не разобрали.

Юноша вгляделся в его слезящиеся глаза, встал в конец очереди, чтобы через некоторое время протянуть монетку продавцу, оказавшемуся действительно более взрослым, чем показалось на первый взгляд.

— Выбирайте.

— Вот тот, пожалуйста, — юноша выбрал бирюзовый и потянул его к себе за тонкую нить.

Оглянувшись по сторонам, нашел старика и протянул ему свою покупку.

— Держите, загадаете что-нибудь за меня, боюсь, я не силен в этом.

Темьгородец с каким-то благоговением дотронулся до нити, а потом отдернул пальцы.

— Не могу, господин. Вы должны сами…

— Я прошу вас, — Олаф насильно всучил шарик и не оглядываясь пошел по мосту вперед.

Толпа уже почти рассосалась, можно было не сбавлять шаг. Тем более, юноше предстояло решить довольно сложную задачу: найти Летту в незнакомом и ему, и ей городе. Сомнительная попытка отыскать радугу ее ароматов провалилась сразу же, потому что в Темьгороде неискренность и лицемерие были не в чести. Тут не скрывали своих настоящих эмоций, поэтому все запахи являлись неприкрытыми и первозданными. Спрашивать у прохожих — казалось не более удачным решением, никто просто бы не обратил внимания на еще одну девушку со странной внешностью.

Однако Олаф решил не отчаиваться и положиться на Жизнеродящую. Должна же она помочь, в конце-то концов. Хотя бы только ради того, чтобы уверить юношу в своем существовании. Он остановился, оперся руками о перила и всмотрелся вперед, потом по сторонам, медленно и внимательно, словно ощупывая окружающее взглядом.

Береговая устоя моста была испещрена какими-то замысловатыми узорами. Черно-белые линии переходили друг в друга, образуя различные картинки, странные фигуры перемешивались с вполне узнаваемыми образами. Взгляд Олафа скользил по ним, а потом вдруг наткнулся на белоснежную ладонь, не вовремя спрятавшуюся позади. Юноша прыгнул прямо с моста в береговой кустарник, чтобы схватить беглянку в охапку. Она пыталась увернуться, но тщетно, тяжелый плащ мешал маневренности. А Олафа вдобавок к физической силе подстегивали чувства.

— И куда спешим? — он и сам не верил, что помощь Жизнеродящей придет так скоро, сиюминутная злость не на шутку спорила в его душе с огромной радостью, голос стал низким и срывался на тяжелый шепот.

— Никуда, — Летта, напротив, напоминала испуганную тонконогую и грациозную лесовицу, загнанную охотниками в ловушку, уже именно тогда, когда свобода была так близка.

— Мало решили убежать, не прощаясь, так еще обманули дважды.

— Обманула? — она вскинула на парня взгляд и приоткрыла рот.

Олаф еще крепче стиснул ее плечи. Пальцы, наверное, оставляли отметины на коже, но позволить девушке сбежать еще раз он не мог. Если она сейчас запоет, надо быть готовым к этому. Но Летта не пела, а просто ждала объяснения.

— Сначала, усыпили, а потом подговорили стража не впускать меня в город.

Девушка только покачала головой. Ее печаль распустилась горьковатым ароматом и перетекла в едва заметную нежность.

— Я ведь сразу говорила, что не отступлюсь.

— Но почему? — он тряхнул ее, поражаясь сам себе. — Разве нельзя просто жить. Пусть вдали от вашего дядюшки? От вашего жениха? Не подавать о себе знать, пока они не забудут про вас окончательно?

— Нельзя! Если сегодня я не стану жительницей Темьгорода, находись я хоть на краю Империи, хоть в чертогах Мракнесущего, правитель нашего королевства Анаморт Четвертый наутро объявит меня женой Миллиума Сверча! — Летта опалила проводника яростью, словно мотылек затрепыхала в его руках и обмякла. — Но вам и, правда, не надо было идти за мной. Работали бы сейчас на станции, принимали путешественников, собирали урожай и лелеяли свое одиночество. А отсюда нет ходу.

Он пожал плечами и ослабил свою хватку. Ему почему-то хотелось смеяться, хотя явной причины вроде бы и не было.

— Ну и пусть объявляет. Вам жаль своих денег? — не слишком удачно пошутил юноша.

— Мне жаль свободы и возможности выбора.

— Как будто он есть тут.

— По крайней мере, это мой выбор! — она тяжело опустилась прямо на береговую траву. — Миллиум Сверч давний кредитор дяди. И давно вхож в семью. Он удивительно пригож собой, очень умен и честолюбив. У него есть собственное приличное состояние, но для того, чтобы получить титул все же не достаточное. Вероятно, не подвернись я, он взял бы в жены мою сестру Ситоретту, забыл про дядюшкины долги и тягу к званию. Они встречались почти год. Сестра просто возненавидела меня после расторжения их помолвки!

Олаф сел рядом с Леттой, так же как и она, совершенно не заботясь о своей одежде, которая могла запачкаться и промокнуть. Будь у него шкура недоеда, они могли использовать ее как подстилку, но она осталась в ничьем домике. Юноша нащупал холодные пальчики девушки и легонько пожал их. Она вздохнула, вся в пряном аромате благодарности.

— Думаю, мы сходим к мэру, пообщаемся, — решил проводник, уже вполне своим обычным спокойным голосом. — В конце концов, он давний знакомец вашего отца, и тот, кажется, в чем-то полагался на него?

Летта кивнула головой.

— Да.

— А вы знали, что тут есть обычай покупать шарики и загадывать на них желание? — неожиданно вспомнил Олаф. — Я купил один и подарил старику.

— И что он загадал? — заулыбалась девушка.

— Не знаю. Я не спрашивал, — он ответил на ее улыбку, потом поднялся и протянул ей руку. — Может, лучше куда-нибудь пойдем, чем сидеть на мокрой траве? Хотите, я куплю для вас шарик, и вы выпустите его в облака? Чем дольше не потеряете его из вида, тем больше вероятность исполнения желания.

Она согласилась.

Но на мосту уже не было торговцев. Да других жителей Темьгорода было не так уж много. Только прогуливались чудаковатого вида особы, выгуливая впереди себя петушков на привязи. Птицы забавно трясли гребешками и высоко задирали хвосты. Их хозяйки: одна довольно грузная с вислыми собачьими ушами, а другая, напротив, мелкая, худая с черной впадиной вместо носа — тихо беседовали между собой, и не обращали никакого внимания на пару молодых людей, впервые оказавшихся в этом городе.

— Не судьба, — развела руками Летта, но разочарования в ее запахе не было.

— Тогда просто погуляем, — предложил Олаф.

Они бродили до вечера, и исходили довольно небольшой город вдоль и поперек. Их удивляла архитектура и жители, сама атмосфера и дух Темьгорода. Тут собрались не бесталанные люди, тем не менее, отвергнутые Имперским советом, безжалостно и бесповоротно. Не имеющие возможности вырваться из замкнутой рекреации физически, духовно её жители оказывались свободнее, чем все остальные имперцы. Это поражало.

В сумерках Олаф и Летта вернулись на мост, а потом подошли к зданию мэрии. Там во всех окнах, включая белую башенку, горел свет. Приветливо распахнутая дверь будто приглашала всех мимо проходящих. Но никто особенно не спешил посетить место службы Моргера Тута, упомянутого в записках отца девушки.

Коридоры мэрии были пусты. Светильники зажигались по мере того, как к ним приближались посетители, и медленно гасли за их спиной, поэтому наблюдался некий постоянный полумрак. Деревянные скамейки, стоявшие то тут, то там вдоль стен, были отполированы до глянца, но над этим потрудились специально, а не спины и штаны страждущих способствовали этому. Все выглядело так, будто Моргер Тут — единственный, кто в данное время находится в здании, хотя, вероятно, за закрытыми дверями работали незаметные служащие и выполняли свои какие-то непонятные на праздный случайный взгляд функции.

В одном из ответвлений коридора стояла приемная арка. Не более богатая, чем осталась на станции Олафа, но сделанная не из каменных тяжелых блоков, а из какого-то неизвестного молодому человеку материала, светлого и пористого, довольно прочного на ощупь. Проводник привычным взглядом заметил некоторое сгущение воздуха под каменным сводом.

Летта же с некоторым опасением глянула на арку, словно та сама могла перенести девушку, без согласия и дополнительных средств.

— Подумать только, составь картограф мою путевую карту правильно, я бы еще шесть дней назад оказалась тут, — девушка и удивлялась, и огорчалась одновременно, — мы бы никогда не встретились, вы бы спокойно работали на своей станции, а моя проблема была уже решена, так или иначе.

Юноша не понимал, от чего это смешение эмоций — от того ли, что ей хочется, чтобы так произошло, или, напротив, ужасает вероятность существования иной реальности, только что озвученной ею.

— Все могло бы быть, только "бы" мешает, — криво усмехнулся он.

Летта пахнула смущением. Наверное, она стала бы сейчас пунцовой, если б обладала обычной пигментацией.

— Нет, вы не сомневайтесь! Я очень рада нашей встрече! — горячо заверила девушка и уверенно пошла вперед по коридору, будто знала, куда идти.

Олаф замер на мгновение и в полной тишине услышал негромкое звяканье ветродуя. Мимо тот час прошмыгнул кто-то верткий и неприметный, как крыса-переросток. Дернув за рычаг, служащий отступил от арки и принялся всматриваться в сгущающийся под сводом туман. Юноша предпочел не дожидаться завершения материализации кого бы то ни было, или чего бы то ни было, а быстрым шагом принялся догонять Летту. В конце концов, эта ветряная установка не находится в его ведомости, и его совершенно не касается, кто окажется внутри.

Летта уже сворачивала по коридору направо. Эта часть здания оказалась более освещенной и яркой. На стенах висели гравюры и картины, написанные неизвестными художниками, возможно жителями Темьгорода. На полу была расстелена мягкая ковровая дорожка. Из-под единственной в этом крыле двери пробивался свет.

— Думаю, Моргер Тут находится там, — обернулась к догнавшему ее Олафу девушка.

— Может быть. По крайней мере, просто зайдем и спросим, — юноша постучался, и услышав негромкое "Входите", повернул ручку.

Помещение впереди оказалось небольшим и довольно скудно обставленным: пара стульев, этажерка с бумагами, протертый тканый ковер, гардины с пожелтевшими от старости шторами и длинный стол, за которым сидел пригласивший их человек. Поскольку над столешницей едва виднелась его ушастая безволосая голова, но зато вперед довольно далеко выступали икры, обтянутые полосатыми чулками, и огромные неказистые кожаные ботинки на толстой подошве, было сложно определить какого незнакомец роста. При виде девушки он подтянул ноги и привстал. Непропорциональность сложения еще сильнее бросилась в глаза: казалось, к туловищу карлика приставили ноги великана. Одет незнакомец был в черный фрак, наглухо застегнутый под воротничок. На его лице примечательно выделались упрямо сжатые губы и прищуренные небольшие глазки. У него не было возраста, запаха и настроения. Казалось, он одинаково ровно отнесется к любому событию в Империи и в этом отдельном помещении. Голос у хозяина кабинета был глухим и неэмоциональным:

— Чем могу служить?

— Мы ищем Моргера Тута, — поклонившись в приветствии, ответил Олаф.

— Это я.

Летта вытащила страницы с записями отца, расправила и отдала мэру. Он довольно бегло просмотрел их, а потом вернул хозяйке.

— Простите, все — равно не понимаю.

— Я дочь Роная Валенса.

— Ну, это-то я как раз понял, — мэр улыбнулся кончиками губ, не стараясь как-то облагородить улыбку наличием душевности и теплоты. — Я имел честь быть знакомым с этим достопочтенным господином. Как его дела?

— Отца уже давно нет. Я — сирота.

— Сожалею, — Моргер просто говорил, будто механическая игрушка, обученная речи, в его запахе не было ни оттенка эмоциональной составляющей, что было совершенно непривычно для Олафа.

Юноша прислушивался к своим ощущениям, как мог. Ощущалась неуверенность Летты, какие-то иные чувства, витающие в душах присутствующих в этом здании, но мэр был бесстрастным совершенно. Проводник чувствовал себя разом оглохшим и ослепшим. Оказалось очень сложным существовать без собственного дара, даже если исключение составлял всего лишь один темьгородец.

— Корреспонденция, — в комнату проскользнул некто, встреченный недавно у принимающей арки.

Он проскочил к столу, водрузил кипу бумаг и вернулся к двери.

— И еще вашего приема ждет господин, — служащий запнулся, — очень важный господин.

— Немырь, я занят! — в голосе Моргера Тута зазвенел металл.

— У него документ от короля, — слуга переминался на своих коротких ножках, мялся и не думал уходить, в его чувствах превалировал страх и почтение на уровне благолепия.

— Как его имя?

— Миллиум Сверч.

Летта вздрогнула, будто от пощечины и схватила Олафа за руку. Девушка задрожала и запинаясь начала взахлеб рассказывать причины, приведшие ее в Темьгород и побудившие искать здесь пристанище. Юноше хотелось прервать спутницу, но она источала такие ароматы, что кружилась голова, и перехватывало горло. Нельзя было оставаться безучастным в этой ситуации.

Немырь, замерший было у порога, в какой-то момент выскользнул наружу, и захлопнул за собой дверь. Моргер Тут присел за свой стол и принялся медленно перекладывать свои бумаги, будто рассказ Летты нисколько его не волновал и не касался. Дождавшись перерыва в ее сумбурной речи, мэр сухо объявил:

— Я сожалею, — и звякнул в колокольчик. — В вашей просьбе отказано!

Тот час открылась дверь, впустив в и так тесное помещение довольно богато одетого господина, увидев которого девушка словно окаменела. Вновь прибывший был красив и ярок. Его благородная внешность должна была наповал разбивать девичьи сердца, степенные движения выдавали хорошую школу, а одежда — большое состояние.

— Добрый вечер, мэр! — приветствовал господин, протягивая Моргеру Туту бумагу с гербовой печатью. — И вы, — он оглянулся на Олафа и Летту. — Рад, что мне не придется тратить время, ни свое, ни ваше. Вильмелетта, душа моя, прощайся со всеми. Завтра наша свадьба, ты ведь не забыла?

Девушка со всей силы замотала головой. Казалось, что у нее вся душа превратилась в один раскаленный добела прут.

— Я не пойду с тобой! — ее отчаяние было невыносимым.

Она уже не надеялась ни на кого. Наверное, ее проводник готов на многое, но Летта сама не была готова к тому, чтобы заставить его рисковать.

— Ты сам не раз говорил, что я — уродец! Или куча сигментов придала мне особое очарование? — девушка выступила вперед, закрывая собой Олафа, и не замечая особой решимости ни в его позе, ни в его взгляде.

— Прими достойно решение короля, — Миллиум делал вид, что не видит сопротивления невесты. — Завтра наше бракосочетание.

Олаф твердым движением задвинул Летту за спину и встал перед господином Сверчем. От того тот час потянуло душным запахом неприятия и презрения. Миллиум смотрел на проводника, как на жужжащую надоедливую муху. Было явно, что ему не терпится разделаться с этим нахалом в просто одежде, на полголовы ниже его ростом, с заросшими щетиной щеками и уставшими проваленными глазами.

— Эта девушка не желает быть вашей женой.

— Зато ее опекун и сам король желают, чтобы я стал ее мужем, — сквозь зубы ответил Миллиум. — У меня есть официальное решение.

Моргер Тут, на которого господин бросил призывный взгляд, коротко кивнул и подвинул бумагу на край стола.

— Но я настоятельно прошу дать мне покровительство Темьгорода, и заверить человека, настаивающего на браке со мной, что это не возможно! — как в забытьи повторяла Летта, выглядывая из-за спины Олафа.

— Повторю, в вашей просьбе отказано, — проскрипел мэр.

— Моргер Тут, — еще больше побелевшими от одержимости губами проговорила девушка, — я рассказала вам свою историю, и мотивы, побудившие искать меня защиты в вашем городе. Я показала вам записи моего отца.

Мэр вновь приподнялся со своего места. Его рыбьи глаза уставились на всех прибывших. Мужчина судорожно вздохнул, будто его душило что-то, а потом медленно покачал головой. И сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Я не приму Летту Валенса под лоно Темьгорода. Облик девушки, конечно, довольно специфичен, но причину этого могла бы раскрыть почившая Таната Валенса. Или, — он улыбнулся кончиками рта, — человек, продавший ей эликсир. Белокожесть и бесцветность не является врожденным уродством и не карается юрисдикцией Империи. Девушка лишь завтра вступает в возраст зрелости. Я намерен передать ее законному опекуну.

— Я пропала, — Летта прильнула к Олафу, одной рукой теребя свою шею, а другой касаясь его груди.

Юноша неохотно оторвался от этого нечаянного объятия и шагнул к столу мэра. Взял бумагу с гербовой печатью, прочитал ее, усмехнулся и очень медленно порвал. Неровные клочки плавно опускались на пол, пока побагровевший Миллиум пытался найти слова, способные указать нахалу его место.

— Моргер Тут, исправьте меня, если я не прав, — Олаф не спускал больших глаз с разгневанного Сверча. — Темьгород не относится ни к одному королевству Империи. И решение одного короля может быть обжаловано другим, если таковой окажется в непосредственной близости от места затрагиваемых событий. Так?

Моргер Тут кивнул и прищурился. Впервые в его запахе появился какой-то слабый оттенок. Безучастность медленно таяла и расплывалась лужицей интереса.

Миллиум же раздраженно повел плечами, большими шагами пересек комнату и сел на стул, нога на ногу, начищенный носок его сапога ходил туда-сюда. Казалось, господин Сверч не намерен отступаться от своих намерений.

— И где же мы найдем этого так называемого короля? — уничижительно процедил он. — Что-то ни один из них не торопится оказаться в Темьгороде.

Мужчину бесило все происходящее. Густые брови сошлись к переносице, взгляд полыхал гневом. Миллиум не нашел ничего лучшего, чем содрать с пальца массивный перстень и положить его на стол перед мэром.

— Примите в благодарность за заботу о моей невесте. Как видите, она несколько не в себе. Но, думаю, вам не составит большого труда убедить ее вернуться домой.

Холодное мерцание камня не оказало никакого магического воздействия на Моргера Тута. Тот равнодушно глянул на украшение и перевел взгляд на Олафа.

— Вы правы, молодой человек. Темьгород — так называемый ничей город. И приказ одного короля тут может покрыть приказ другого, как в картах, — мэр улыбнулся с хитрецой, — если второй король окажется гораздо ближе территориально, чем первый.

— В таком случае, — юноша неторопливо скинул куртку и расстегнул рубашку, комнату осветил голубой свет, исходящий с печати на груди Олафа, — я повелеваю признать незаконным решение короля Анаморта Четвертого о браке Вильмелетты Валенса и Миллиума Сверча. Эта девушка отныне свободна в своем выборе.

Все находящиеся в комнате ахнули. И даже за дверью кто-то беспокойно завозился, выдавая глубочайшее потрясение.

— Позвольте спросить ваше имя? — покрывшись румянцем и окончательно потеряв собственную бесстрастность, спросил Моргер Тут.

— Думаю, Лаферт? — тихо предположила Летта. — Единственный странствующий король Лаферт Четырнадцатый?

Он кивнул, подойдя к своей спутнице и осторожно убирая растрепавшиеся волосы с ее лица. Олаф вытирал таящие жидкие звезды, струящиеся по бледным щекам Летты. И они заставляли его сердце сладко болеть. А девушка не сводила взгляда с сияющей выжженной печати власти, несмываемой, нестираемой, и такой нежеланной этому королю.

— Но я не пел, уж поверьте мне, — шепнул юноша, — при первом своем переходе через Облачный путь. У меня нет ни голоса, ни слуха. Я едва тогда не шагнул с моста, чтобы только не слышать отчаянных криков брата, подобных тем, когда Чудотворный странник отрезал ему ноги!

— Почему же вы ничего не сказали раньше?

— Я не знаю, — он помотал головой. — Правда, не знаю.

Миллиум Сверч поднялся со стула и тут же рухнул на колени. Его запах выдавал неприятие, но вид показывал полное подчинение. В конце концов, теперь ему лишь оставалось смириться с невозможностью выкупа титула и браком с Ситореттой.

Олаф едва взглянул на подобное раболепие.

— Думаю, вы не надолго задержитесь в стенах нашего города? — предположил Моргер Тут, почтительно склонивший голову, но уже почти вернувший свое самообладание.

На памяти мэра Темьгорода были самые разные моменты. Самые невероятные признания звучали в этих стенах. И Лаферт Четвертый был не первым из пятнадцати королей Империи, применившим правило печати, как гласили общеимперские предания.

— Вы правы, не на долго, — ответил юноша. — И если Вильмелетта Валенса согласится, я по-прежнему готов предложить ей услуги проводника.

Летта кивнула. У нее не было опыта общения с королями. Но своему проводнику она вполне доверяла. Девушка строго взглянула на бывшего жениха, а потом вышла из помещения.

Олаф сдержанно кивнул мужчинам и последовал за девушкой, провожаемый тяжелым взглядом Миллиума Сверча.

— Доброго ветра вам в спину! — бросил Моргер Тут, перекладывая паучьими пальцами бумаги на столе, у него были свои дела, своя история, от него были далеки заботы всех имперских королей, и в тоже время гораздо ближе, чем у прочих жителей, не обремененных положением и властью.

Едва Олаф и Летта вышли из здания мэрия, по городу пронесся раскатистый гул колокола, возвещавшего наступление полуночи. Молодые люди замерли, невольно отсчитывая про себя удары. А потом взялись за руки.

— Я поздравляю вас, — шепнул юноша и пожал пальцы девушки. — С днем рождения. И свободой.

— Спасибо, — ответила она. — Куда мы пойдем?

— У нас много дорог. Все перед нами, — Олаф махнул рукой.

— А вернуться домой не желаете? — Летта застенчиво глянула на него.

— Во дворец? — уточнил юноша. — Это сделать проще всего, достаточно встать под одну из принимающих арок. Но я пока не готов.

Девушка понимающе кивнула, а когда услышала его дальнейшие слова, расцвела ароматами ранней весны:

— Для начала, может быть, попытаемся найти противоядие, способное вернуть вам краски?

Молодые люди шли по дороге, через мост, через площадь. Печать власти была залогом того, что ворота откроются для Олафа и Летты в любой час. И стариковский голос в спину показался каким-то добрым знаком для их будущего:

— Сударь, вы нашли то, что искали?

— Да, нашел, — юноша, даже не оглядываясь, знал, кто задал вопрос, но он все же остановился и повернулся к спросившему.

— Вот, я же говорил, шарики не подводят! Я загадал, чтобы у вас все получилось!

— Спасибо! — Олаф пожал руку бодрствующему старику, и тот проводил уходящую по дороге из Темьгорода пару мудрым многоопытным взглядом.

Content

Горбунова Екатерина
Попутный ветер

День первый. Когда спешишь

День второй. Привал с душком

День третий. В руках богов

День четвертый. Сумеречная песня

День пятый. Работорговцы

День шестой. Темьгород