Наталья Дмитриева

Колос времени [СИ]

Что же такое время? Пока никто меня о том не спрашивает, я понимаю, нисколько не затрудняясь; но как скоро хочу дать ответ об этом, я становлюсь совершенно в тупик. Между тем вполне сознаю, что если бы ничто не уходило, то не было бы прошедшего, и если бы ничего не происходило, то не было бы будущего, и если бы не было ничего действительно существующего, то не было бы и настоящего времени…

Блаженный Августин. Исповедь. Около 400 г.

Часть 1. Орел

Санкт-Петербург, наши дни

– Я уезжаю в круэз! – гордо сообщила бабушка.

Так и было сказано – в круэз.

– Куда?! – вытаращила глаза Вера.

Разговор происходил в душной прихожей, заставленной бесчисленными коробками со всяким ненужным хламом. Хлам именовался "памятью о дорогих сердцу временах" и лишь по этой причине еще не обрел заслуженного места на здешней помойке.

Вера потерлась щекой о плечо, как всегда в подобные минуты жалея об отсутствии у людей третьей руки, которая очень бы пригодилась в тот момент, когда две другие заняты битком набитыми пакетами. Она только что вошла, еще не успела отдышаться, а на улице такая жара…

– У тебя, что, проблемы со слухом? Я ясно сказала. Анатоль взял две путевки, мы с ним едем в круэз по Ладожскому озеру – на неделю на большом белом теплоходе.

– Ааа… эээ… ну, ладно… хорошо… Значит, Анатолий Васильевич взял путевки, – пробормотала девушка, по-прежнему мало что понимая.

Пергаментные щеки бабушки слегка порозовели.

– Старый развратник! Думает, я не знаю всех его штучек. Разумеется, он решил снова пойти на приступ…

– И ты согласилась?

– Вера, мы уже в таком возрасте, что нашей репутации ничто не повредит… и это меня раздражает! К тому же, мне кажется, намерения Анатоля вполне серьезны…

Девушка задумчиво кивнула. Что ж, серьезные намерения давнего ухажера – это, конечно, повод. Ей следует порадоваться за бабушку, которая в кои веки решилась выбраться из своей пропыленной квартиры, да еще и с перспективой устройства личной жизни. И все-таки странно… Ядвига Станиславовна была такой домоседкой, что за последнее десятилетие выходила из дома только на похороны двух своих подруг детства (одна умерла семь, другая – пять лет назад), и еще один раз ее саму увозила скорая с подозрением на инфаркт. И вдруг – романтическое путешествие!

– Когда вы едете?

– Завтра, – ответила бабушка, с удовольствием оглядывая себя в облезлом зеркале стенного шкафа. В ее речи прорезался отчетливый французский прононс. – Теплоход отходит в час пополудни.

– Я тебя провожу.

– Не надо, Анатоль заедет за мной на такси. Я вызвала тебя, чтобы ты помогла мне собраться. Надеюсь, ты принесла все, о чем я просила?

– Конечно, только лучше я все-таки провожу…

– Не вздумай! – Ядвига Станиславовна обернулась так резко, что высокий кок ее жестких как проволока медно-рыжих волос, украшенный черной атласной розой, подпрыгнул словно живой. – Ты нужна мне здесь. Будешь смотреть за апартаментами в мое отсутствие.

Вера ушам своим не поверила.

– Зачем?! Бабуля, глупости какие!

– Кто-то должен кормить Барса!

Толстый полосатый кот, сидящий у бабушкиных ног, благодушно мурлыкнул, отсвечивая топазовыми глазищами.

– Барса я возьму к себе.

– И поливать цветы!

– У тебя нет никаких цветов!

– Есть! Анатоль подарил мне диффенбахию, – с нескрываемым торжеством произнесла бабушка.

Внучка кивнула.

– Хорошо, ее я тоже заберу…

– Я тебе запрещаю! Мне нужно, чтобы ты осталась здесь. Это не обсуждается! Я не хочу думать, что меня ограбят, пока я буду в круэзе. Ты видела, что случилось с парадным?

Вера посмотрела на бабушку с нескрываемым удивлением. Действительно, заходя в подъезд, она заметила, что железная дверь снята с петель и стоит аккуратно прислоненная к стене, лишь символически прикрывая вход. Примерно полгода назад по инициативе самих жильцов все подъезды бабушкиного дома оснастили новыми домофонами, на которые опять-таки скинулись сами жильцы… все, кроме бабушки. Та с самого начала приняла идею модернизации в штыки, называя ее не иначе, как "происками дьявола", и уверяя – мол, она (бабушка) потому и прожила столь долгую плодотворную жизнь, что нечистый с его штучками никогда не мог к ней подобраться. И впредь пусть не надеется.

Удивительное дело! Оказалось, что воля одного человека вполне может возобладать над мнением коллектива, и с момента установки домофоны соседних подъездов работали, как часы, а бабушкин ломался с завидной регулярностью, приблизительно раз в две недели.

– Я-то видела, а вот ты откуда об этом знаешь?

– Утром я ходила в булочную…

Внучка вскинула брови.

– Софья с третьего этажа ходила и рассказала мне, – поправилась Ядвига Станиславовна и, чуть поколебавшись, схватилась за сердце. – Боже, ты хочешь моей смерти…

– Бабуля!

– Тогда пообещай, нет, поклянись всем, что еще для тебя дорого, что ни на минуту не оставишь этот дом, пока я буду в отъезде…

– Бабуля!!

– Поклянись! – неожиданно глубоким голосом воскликнула бабушка, устремив на внучку пронзительный взгляд темных глаз.

В коробках что-то зазвенело, и Вера внезапно ощутила приступ головокружения.

– Ладно, клянусь, – устало отмахнулась она, проходя на кухню.

Настоявшая на своем Ядвига Станиславовна мгновенно повеселела и выглядела теперь чрезвычайно довольной.

– Вот и отлично! Смотри, Вера, ты поклялась. А теперь вставай и помоги мне собраться. Осталось так мало времени, а у меня еще столько дел…

На следующий день, проводив бабушку до такси, благополучно загрузив ее, два чемодана и сафьяновый несессер в машину, Вера выслушала искренние заверения Анатолия Васильевича в том, что "с дражайшей Ядвиги не упадет и волоса" и втайне от бабушки выудила у него обещание отзвониться, как только окажутся на теплоходе. Потом она вернулась в квартиру, забралась с ногами в любимое кресло-качалку и задумалась.

Хорошо, что бабушка будет под присмотром. На Анатолия Васильевича вполне можно положиться – несмотря на возраст, он еще довольно крепок и к тому же не испытывает отвращения к таким достижениям цивилизации, как мобильный телефон. Безусловно, хорошо, что в такую жару бабушка сможет развеяться. Молодец она, что решилась на эту поездку… Плохо одно – теперь внучке придется целую неделю торчать в этом скопище пыльного старья без горячей воды, кондиционера и компьютера!

"Ну, почему так, а?… Как всегда… Все друзья-приятели кайфуют на море, а я…" – Вера страдальчески закатила глаза и, не удержавшись, чихнула пять раз подряд.

Ну, кто бы подумал, что в их северных широтах может быть такое невыносимо жаркое лето! Столбик термометра вторую неделю держится на отметке 35 градусов и ниже падать не собирается. Метеорологи и предсказатели погоды делают большие глаза и обещают циклоны, грозовые фронты, ветра с Северного Ледовитого океана, только все это, видимо, предпочитает обходить родной город стороной…

Выглянув в окно, девушка снова вздохнула. Над гранитными парапетами поднимались волны жара, заставляя невскую панораму колыхаться, как мираж в пустыне. Свинцово-серые речные воды блестели, словно облитые маслом. Сквозь рассохшиеся рамы просачивался мерзкий душок паленой резины, смешиваясь с запахом лекарств и старого белья – запаха, типичного для квартиры, в которой живет одинокий пожилой человек.

Кошмар! И ей сидеть в этой душегубке безвылазно целую неделю. Собственная маленькая двушка показалась Вере недостижимым раем. Будь ее воля, она бы ни минуты здесь не задержалась, прихватила бы Барса и адье, бон шанс! А все клятва, будь оно неладно… Если внучка ее нарушит, бабушка тут же об этом узнает, и даже не спрашивайте, откуда. Узнает и все! Ой, что тогда будет…

Вера зажмурилась и попыталась убедить саму себя, что даже в таком положении могут найтись свои преимущества. Ну, положим, от компьютера ей не мешало бы отдохнуть, горячая вода в такую жару совершенно не нужна, а вот отсутствие кондиционера – это большой жирный минус. Бабушка почему-то негативно относилась к бытовой электронике в любом виде, даже свет предпочитала лишний раз не включать. Как лишнее тому подтверждение – на кухонном столе стоял старинный литой подсвечник с тремя оплавившимися свечками, а длинная клетчатая скатерть была сплошь заляпана воском. Убедившись, что с электричеством в доме все в порядке, Вера сделала попытку приоткрыть окно, чтобы пустить немного свежего воздуха, но вместо этого впустила волну гари и облако пыли.

– Нет, – произнесла девушка, глядя на закоптелый потолок. – Неделю я не выдержу. Генеральная уборка – вот, что нужно этому дому… А это идея!

Именно этим она и займется – это ли не хороший повод разобрать, наконец, все мешки и коробки, десятилетиями пылящиеся в коридоре! Честно говоря, у Веры давно руки чесались это сделать, но Ядвига Станиславовна так не любила перемен… К тому же у бабушки не было пылесоса, а на все предложения внучки приобрести таковой пожилая дама отвечала гневным сопением и клятвенными обещаниями лечь костьми, но не пустить "сатанинское орудие" на порог. Зато теперь, когда ее нет…

Вера довольно улыбнулась и решила немедленно взяться за дело. Часть коробок девушка перетащила в кухню и, устроившись прямо на полу, принялась их разбирать. Первая коробка оказалась набита старыми стеклянными банками, большинство из которых было треснуто или вовсе разбито, поэтому ее решительно отодвинули в сторону – на выброс. Туда же отправились еще две – с остатками каких-то деревянных конструкций и изъеденным молью тряпьем. А вот четвертая…

Вера с пониманием присвистнула, извлекая из нее массивную бронзовую статуэтку, изображающую орла, сидящего на камне и держащего в когтях извивающуюся змею. Неизвестно, антикварная ли это вещь или нет, но работы очень тонкой, просто филигранной: у птицы видно каждое перышко, у змеи – каждая чешуйка. Для столь массивной вещи статуэтка весила совсем немного, наверное, была полой изнутри. Интересно, почему бабушка держит в коробке такую красоту? Ведь она, кажется, любит подобные вещи… Воодушевившись, точно золотоискатель при виде крохотной блестящей крупинке в куче песка, Вера быстро перебрала еще десяток коробок, но к сожалению крупинка так и осталась единственной. Правда девушка нашла старый-престарый настольный вентилятор, который, на ее удивление, оказался вполне исправным и довольно мощным. В остальном же попадался лишь ненужный хлам, от которого даже Барс с презрением воротил нос: старые истлевшие газеты, банки, сломанные игрушки, перегоревшие лампочки и все прочее в том же роде. Разочарованная девушка недрогнувшей рукой перетаскала разобранные коробки на помойку, а, вернувшись, взялась за одолженный у соседки пылесос.

К концу дня кухня и часть коридора, ведущая к ванной, перестали напоминать заброшенные катакомбы и приобрели вполне обжитой вид.

Вера сдернула с лица повязку, сделанную из старой косынки, вытерла пот и рассеянно поглядела в окно. Над Невой загорались редкие огни, почти полностью тонувшие в свинцово-серой дымке. Атмосфера, кажется, еще сильней сгустилась, хотя в белесом небе появились какие-то странные облачка, ничего, впрочем, не обещавшие. Уф…

"Когда-нибудь этот кошмар должен прекратиться… У нас же город дождей и туманов, вот пусть и оправдывает свою репутацию", – Вера поморщилась, потерла лоб и с помощью маленького веничка принялась разбрызгивать по кухне холодную воду, чтобы прибить пыль. По крайней мере, теперь здесь стало возможным находиться без маски.

Голодный кот, жалобно мяуча, терся об ее ноги.

– Сейчас будем ужинать, – ободрила его девушка.

Ее взгляд невольно задержался на статуэтке. Какая все-таки интересная вещь! И никакой это не новодел, слишком она изыскана, в ней чувствуется стиль и класс. Откуда это у бабушки? Неужели давний подарок какого-нибудь поклонника? Тогда почему она хранила статуэтку в коробке?

Вера заварила чай, поставила рядом вентилятор и принялась внимательно разглядывать свою находку.

По всей видимости, человек, создавший эту статуэтку, был прекрасным художником, может быть даже великим, а, кроме того, виртуозно владел техникой обработки металла. В этом девушка не сомневалась, потому что сама имела художественное образование и могла оценить такую работу. Потемневшая от времени бронза была гладкой и приятной на ощупь. Тончайшая проработка деталей создавала на ее поверхности прихотливую игру света и тени. Орел раскинул крылья и раскрыл клюв, и Вера почти вживую слышала его победный клекот, а змея только что не шипела от злости. Казалось, с ее оскаленных клыков вот-вот закапает яд. Единственным недостатком статуэтки как произведения искусства была явная масштабная диспропорция между фигурками и камнем, на котором происходило их сражение. Несмотря на то, что по низу шла довольно широкая полоса затейливого орнамента, это сразу бросалось в глаза.

В Вере проснулся профессиональный дизайнер. Покрутив статуэтку из стороны в сторону, она заметила врезанное в основание камня клеймо: в овальной рамке – пылающий меч, направленный острием вверх, и равносторонний крест под ним. Это больше было похоже на эмблему, чем на авторский знак.

"Обязательно покажу Юльке!" – решила девушка, задумчиво водя пальцем по еле заметному контуру. Юлька была ее подругой и менеджером-оценщиком в арт-галерее "Ван Гог", с которой Вера сотрудничала время от времени.

Кот запрыгнул на стол и принялся с урчанием тереться об орла.

– Фу, Барс, пошел отсюда!

Тот сделал вид, что не понимает.

– Брысь, кому сказала!

Вера потянулась за веничком, но в этот момент заискрил вентилятор. От неожиданности девушка дернулась, опрокидывая стоявшую на столе банку с водой.

– Черт! – вода попала на вентилятор, и тот, злобно кудахтнув, запрыгал по столу.

Барс зашипел, сердито дергая хвостом, по его полосатой шерсти проскочила длинная голубая искра.

– Вот черт! – Вера растерянно ухватилась за статуэтку, и ее саму дернуло током.

Девушка попыталась отдернуть руку, но та словно прилипла к металлической поверхности, попыталась закричать, но горло перехватил спазм. Воздух перестал поступать в легкие.

Это было похоже на кошмарный сон.

Искры с треском бежали по мокрой скатерти, вспыхивали на кошачьей шкуре, плясали на кончиках орлиных перьев и змеиной голове подобно огням святого Эльма. Барс отчаянно вопил, а исходящая мелкой припадочной дрожью девушка никак не могла оторваться от статуэтки. Когда она окончательно решила, что сейчас умрет – если не от электрического разряда, то от удушья точно – все вдруг прекратилось. Сломанный вентилятор с грохотом рухнул на пол, а кот, разом перестав выть, пулей вылетел из кухни.

Всхлипнув, Вера рухнула в кресло и сжалась в комок.

Господи, что творится?! Права была бабушка в своей ненависти ко всему электрическому, похоже, в этом доме иначе нельзя. Ничего больше трогать не буду, мысленно пообещала она, осторожно разглядывая травмированную конечность. Вроде бы обошлось, только ладонь слегка припухла… А статуэтку лучше вообще убрать с глаз долой, в смысле, хорошенько припрятать – так, чтобы потом можно было легко найти. И надо узнать, как там кот, ему, похоже, тоже сильно досталось… а впрочем, удирал он шустро, значит, его травма – скорее психологического свойства.

Девушка еще немного посидела, приходя в себя, потом поднялась.

Через минуту обнаружилась новая неприятность – в квартире вырубился свет, видимо, недавний перепад напряжения выбил пробки. Подергав выключатели, Вера вынужденно констатировала сей прискорбный факт и, мысленно простонав, взялась за подсвечник. Так, с чего бы начать: посмотреть пробки или найти кота? Звонок на мобильном телефоне заставил ее подскочить. Да что ж сегодня за день-то за такой?!

– Верочка, это я, – интимным шепотом отрапортовал Анатолий Васильевич. – У нас все хорошо, наслаждаемся водной прогулкой. Дражайшая Ядвига сейчас спит, а я вот решил вам позвонить…

– Да-да, спасибо, – рассеянно отозвалась Вера, зажигая свечи в подсвечнике.

– Верочка, я узнал – мы несколько дней будем вне доступа, вы не пугайтесь. Как только будет возможность, я вам обязательно позвоню. И вот еще… Ядвига просила вас ни в коем случае не включать свет и быть очень осторожной с электричеством. У нее, кажется, неисправная проводка…

– Я поняла.

– Тогда всего доброго и спокойной вам ночи!

– Спокойной… – договорить она не успела.

Резкий порыв ветра ударил в кухонное окно. Громко стукнула неплотно закрытая форточка, где-то в глубине квартиры захлопали двери. Промчавшийся сквозняк загасил свечи.

Вздувшиеся парусами занавески открыли глазам девушки потрясающую в своей жути картину: огромная аспидно-черная туча заволокла все небо и словно стеной закрыла противоположный берег Невы. Из нее совершенно бесшумно прямо в воду били белые слепящие молнии. Вода кипела, точно ведьмин котел, клочья пены летели на гранитный парапет, а над всем этим, медленно поднимаясь вверх, закручивался спиралью толстый серый столб водяного смерча.

Вера отшатнулась и, уронив подсвечник, выскочила в коридор.

Ее сердце чуть не выпрыгивало из груди. Где-то впереди в темной глубине коридора раздавались тонкие жалобные стоны и слышались еле уловимые шорохи. Над головой девушки с методичностью маятника раскачивалась старая двухрожковая люстра на длинной цепочке.

– Барс, Барсюша, – как Вера ни старалась, а голос все-таки дрогнул. Она ощупью двинулась вперед, старательно тараща глаза в темноту. Давний, почти забытый страх перед темнотой уверенно выбрался на поверхность сознания. Девушка с трудом перевела дыхание и вытерла вспотевшие ладони о футболку.

Куда мог спрятаться этот паршивый кот?

– Барсик, ко мне…

Новый порыв ветра взъерошил ей волосы и, точно издеваясь, негромко хлопнул входной дверью.

– О, нет! – Вера быстро перебежала в прихожую. Так и есть – дверь оказалась незаперта, в замке торчали ключи. Видимо она забыла ее закрыть после того, как вынесла коробки… Вот, черт! Если Барс выскочил на лестницу, найти его будет проблематично. И тогда бабушка предаст ее проклятью… Не думая ни о чем другом, девушка вышла на слабо освещенную площадку и стала спускаться вниз, внимательно глядя под ноги.

Дом был старый, построенный еще в конце XVIII века, и хотя его фасад, обращенный к реке, по-прежнему сохранял некоторое благородство облика, все остальные части давным-давно дышали на ладан. Лепнина осыпалась, выщербленные каменные ступени угрожающе потрескивали под ногами. А в отсутствии двери некоторые несознательные граждане приноровились использовать подъезд в качестве бесплатного туалета… Фу!

Вера скривилась, обходя свежую лужу, и в этот момент, мазнув ее по ногам, мимо проскочила черная тень.

– Барс! Ах ты, негодник!

– Мяу, – недовольно отозвалась тень, останавливаясь на самом краю лужи.

Девушка медленно наклонилась, намереваясь подхватить беглеца, пока он еще куда-нибудь не удрал.

– Молодец, Барсик, хороший котик… – пробормотала она, осторожно вытягивая вперед руку. – Иди ко мне.

Головокружение возникло внезапно. Широкий полукруг окна вдруг раздвинулся, немногие уцелевшие стекла на нем задрожали. Темный лестничный пролет резко рванулся в сторону, а замызганный пол – прямо в лицо. Вера попыталась ухватиться за перила, но мокрая ладонь соскользнула, и лишь в последний момент ей удалось слегка изменить траекторию своего падения и не оказаться в луже. Едва не придавленный ею кот оскорблено взвыл и метнулся к выходу, но в последний момент был перехвачен за шкирку.

– Вот так, – еле слышно прошептала девушка. Под ложечкой что-то противно екало, болело ушибленное плечо… но Барс, слава Богу, пойман.

Наверху снова хлопнула дверь. Цепляясь за перила, Вера кое-как поднялась на ноги и прижала извивающегося и орущего кота к груди.

Страшный удар грома сотряс дом до основания. Перепуганная девушка пулей влетела обратно в квартиру, трясущимися руками дважды провернула ключ в замке и мелко закрестилась, бормоча что-то бессвязно-молитвенное. Барс тряпичной игрушкой висел у нее на локте и негромко тягуче подвывал, мешая сосредоточиться.

Необъяснимый страх никак не проходил.

Невольно затаив дыхание, Вера осторожно заглянула в кухню и завизжала во весь голос – напротив окна кто-то стоял. Свободная рука сама собой метнулась к выключателю, но замерла на полпути. Неожиданно зажегся свет, являя ее испуганному взору опрокинутое кресло, съехавшую скатерть и сломанный вентилятор на полу.

И незнакомого мужчину, застывшего у стола в странной позе: голова наклонена вниз, спина выгнута, локти разведены в стороны, ноги согнуты – то ли прыгать собрался, то ли убегать.

Незнакомец был высок, худощав и абсолютно гол.

При виде девушки он еще больше напрягся, ощерился и прохрипел:

– Отдай резонатор…

– Что? – пискнула та.

– Отдай резонатор.

"Псих! – обреченно подумала Вера, чувствуя, как ноги в буквальном смысле прирастают к полу. – Как он здесь оказался? И что теперь делать?"

– Отдай резонатор!!!

– Да-да, хорошо, я отдам! – как известно с психами, тем более агрессивно настроенными, лучше не спорить. Знать бы еще, что он имеет в виду? Вера растерянно поглядела на Барса, которого по-прежнему прижимала к груди. Интересно, кот может сойти за резонатор? Словно угадав ее мысли, Барс возмущенно мявкнул и, вырвавшись из ее рук, одним прыжком очутился на столе.

С незнакомцем вдруг стали происходить разительные перемены. В его глазах, и до той поры глядящих не слишком осмысленно, зажегся красный огонек. Короткие светлые волосы встали дыбом. Буравя взглядом замершего на столе кота, мужчина вскинул голову и оскалился, издав угрожающее горловое рычание. Барс тут же выгнулся, прижал уши и зашипел в ответ. Некоторое время под аккомпанемент шипения, рычания и завываний человек и животное напряженно держались друг против друга, а потом, словно получив невидимую отмашку, сцепились в клубок и покатились по полу.

Этого Вера вынести не смогла. Выскочив из кухни сломя голову, она бросилась прочь из дома.

В себя она пришла уже во дворе, сидя на сломанных качелях под старым скрипящим тополем.

Гроза уже кончилась – также внезапно, как и началась. Ветер отгонял тающие на глазах облака, а мокрые следы, оставленные дождем на пыльной земле, понемногу начинали подсыхать. Жара так и не спала.

Прижавшись щекой к железной перекладине, Вера смотрела на редкие прямоугольники освещенных окон и чувствовала, как глаза наполняются слезами. Нормальные люди сидят у себя дома, пьют чай, смотрят телевизор, и им невдомек, что мир вокруг полон опасных сумасшедших, которые почему-то предпочитают забираться в квартиры к одиноким девушкам. Господи, что же теперь делать? Она никогда не попадала в такую идиотскую ситуацию. Уйти нельзя, а возвращаться страшно. Хорошо хоть телефон остался в кармане. Только куда ей сейчас звонить? В милицию? В скорую помощь?…

Всхлипнув, Вера принялась давить на кнопки. Вместо гудка в трубке зазвучала сладкая мелодия Стиви Уандера "I just call to say I love you".

– Да-а! – весело отозвалась Юлька.

– Юль, помоги! Ко мне в квартиру забрался какой-то мужик… – усилием воли Вера попыталась убрать из голоса жалобные нотки, но не слишком в этом преуспела.

– Вор? Звони в милицию!

– Да! Нет! Я не знаю… Не похож на вора. Он какой-то странный… Рычит, воет, чего-то требует…

– Что-о?! Звони в дурку!

Вера снова всхлипнула.

– Юль, мне страшно.

– Не бойся, я с тобой! – ободрила ее подруга. – Звони в дурку, пусть высылают санитаров со смирительной рубашкой. Что этот псих сейчас делает?

– Не знаю… Когда я убегала, он дрался с моим котом.

– С каким котом? Постой, ты вообще где?

– Во дворе… В смысле, я сейчас у бабушки живу, она уехала в круиз, попросила приглядеть за квартирой… Я хотела порядок навести, а потом свет погас, кот удрал, я пошла его искать, возвращаюсь – а на кухне мужик. Голый.

– Голый? – в Юлькином голосе появилась неприкрытая заинтересованность. – А каков он из себя?

– Думаешь, у меня было время его разглядывать?! Да я чуть с ума не сошла от страха!

– Да, ладно… Хоть молодой?

– Вроде…

– Пивного живота нет?

– Юлька!

– Что? Мне интересно!

– Раз интересно, то приезжай и смотри сама!

– Рада бы, да не могу, – подруга тяжело вздохнула. – Я сейчас на даче у друзей и не настолько трезва, чтобы садиться за руль…

– Может, тебя кто-нибудь привезет? – с надеждой спросила Вера.

– Остальные еще хуже… Вот что! Ты еще во дворе?

– Да…

– Тогда пока никуда не звони, а сама возвращайся в квартиру и посмотри, что там твой гость делает. Потом мне все подробно обскажешь.

– Я боюсь. Юль, может лучше в милицию?…

– Сдурела?! Так они и прискакали тебя защищать. А потом, даже если и прискачут, то мужика твоего приберут, а ты его даже толком не разглядела!

– А…

– Бэ! Сначала присмотрись – может он еще и ничего… И вообще, мужиками в наше время не разбрасываются! Господи, мне бы кто чего подкинул, а тебе прямо в руки такое счастье…

– Да ты пьяна! – возмутилась Вера, давая отбой. Счастье, тоже мне! Будь подружка в ясном уме и обнаружь она такое у себя на кухне – по-другому заговорила бы.

Однако беседа с Юлькой имела и положительные стороны: Вера незаметно перестала трястись и теперь была полна здоровой злости на всех маньяков, шляющихся где попало и выгоняющих из дома беззащитных девушек. Покрутившись по двору, она подобрала около помойки кусок старого плинтуса с угрожающе торчавшими гвоздями и решительной поступью вошла в подъезд. У самой квартиры обретенное мужество чуть было ее не покинуло, но Вера напомнила себе про клятву, данную бабушке, и брошенного на произвол судьбы кота, толкнула дверь и с сильно бьющимся сердцем проникла внутрь.

На кухне по-прежнему горел свет. Скатерть лежала на полу вместе с осколками сахарницы, статуэткой и подсвечником. Чашка и блюдце закатились под мойку, а, судя по редким заунывным стенаниям, там же в настоящий момент сидел и Барс, переживающий свое поражение. Поле боя осталось за пришельцем, сам он, вольготно раскинувшись в кресле-качалке, медленно зализывал глубокую царапину у себя на плече.

При виде девушки, возникшей на пороге с вытаращенными глазами и зажатой в руках деревяшкой, незнакомец мгновенно подобрался и негромко зашипел. Боевой настрой Веры разом куда-то испарился.

– Это я, я! – торопливо отбросив плинтус, она замахала руками. – Я здесь живу!

Мужчина смолк, однако вид у него был по-прежнему настороженный. Впрочем, через минуту он снова расслабился и, глядя на девушку более осмысленным взглядом, через силу произнес:

– Извини, я сейчас не совсем адекватен… На адаптацию мне нужно от полутора до двух часов… Постарайся не делать резких движений, лучше вообще не двигайся… Понятно?

Девушка испуганно кивнула, падая на стул. Незнакомец закрыл глаза. Его руки свободно вытянулись по обе стороны туловища, грудная клетка начала ритмично подниматься и опускаться, чередуя глубокие и короткие вдохи-выдохи. Вера в некоторой растерянности понаблюдала за этим процессом, а потом вдруг успокоилась.

"Что ж, подождем, – решила она про себя, незаметно стараясь принять более удобную позу. – Как он там сказал – часа полтора-два? Ладно. Надеюсь, по истечении этого времени мне будут даны соответствующие разъяснения. Интересно, что за адаптация такая?"

Девушка вдруг усмехнулась. Надо же, все получается прямо по Юлькиному плану – она дома и имеет полную возможность как следует разглядеть этого… вторженца. А что еще делать? Те же два часа нужно как-то пережить… За это время можно было бы навести в кухне порядок, но раз ей настоятельно советовали не делать резких движений, то лучше внять предупреждению. Даже умница Барс это понял и теперь сидит под мойкой, не высовывая носа. Досталось ему сегодня, бедняжке…

Вера тихонько перевела дыхание, внимательней приглядевшись к незнакомцу.

Молод. Когда вот так сидит с закрытыми глазами, кажется совсем мальчишкой. Довольно высок, худощав. Никакого тебе пивного живота. Длинные руки и неожиданно крупные кисти. Крупные, но красивой формы – профессионально отметила девушка. Не блондин, хотя волосы довольно светлые. Скорее русый. Она посмотрела на его плечо и поежилась. А Барс его сильно подрал, кожа просто свисает лохмотьями. И на лице царапины, правда, не такие глубокие. А лицо такое мягкое, и вид у мужчины такой беззащитный, как у ребенка…

Стоп, стоп, стоп. Какого еще ребенка?! Что за дурацкие мысли лезут в голову? Надо прекращать этот глупый осмотр, пока еще до чего-нибудь ни додумалась. Вера поспешно перевела взгляд на потолок. Некоторое время она отстраненно наблюдала за ползающей по нему мухой, потом незаметно задремала.

Ее разбудило движение напротив. Девушка резко подалась вперед, бессмысленно тараща глаза, и тут же замерла, натолкнувшись на внимательный и серьезный взгляд незнакомца.

– Эм… Привет, – что еще можно было сказать в такой ситуации, она не знала.

Тот кивнул.

– Привет.

И, чуть подумав, потянул ей сложенную лодочкой ладонь. Чуть поколебавшись, Вера осторожно коснулась ее рукой, чем вызвала у мужчины кривоватую ухмылку.

– Меня зовут Кирилл, – представился он. – Я тебя сильно напугал?

– Скорее моего кота, – через силу улыбнулась девушка. – Вера. В смысле меня так зовут – Вера.

– Хорошее имя! – на полном серьезе одобрил мужчина, чем заставил ее слегка покраснеть. – Извини, Вера, но у меня очень мало времени…

– Да?

– Ты не против?… – поинтересовался он, после чего встал и, ухватившись обеими руками за плечи, принялся стягивать с себя кожу.

Вера молча следила за этим процессом, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. Когда же она твердо решила упасть в обморок, чтобы не быть свидетельницей подобного непотребства, кожный покров на теле мужчины с треском лопнул и сполз до пояса, обнажив ряд светлых металлических пластин.

– Да ты робот! – охнула девушка, мгновенно передумав терять сознание. – Терминатор!

– Нет, – Кирилл быстро отлеплял пластины от торса, раскладывая их на столе, точно карты в пасьянсе. Под ними у него оказалась еще одна кожа – обычная, загорелая, покрытая каким-то склизким веществом. – Дай, пожалуйста, полотенце!

Вера швырнула ему салфетку, после чего полезла в стенной шкафчик за коньяком.

Кирилл между тем сложил вместе две пластины, похлопал их о ладонь и положил прямо на воздух перед собой, где они и зависли, даже не думая падать. Одна из пластин, стала почти прозрачной и тихо гудела, вторая выпустила вверх пучок лучей, сложившихся в объемный график, по которому шустро забегали светлые полоски непонятных для девушки значков. Из оставшихся пластин Кирилл сноровисто собрал странное сооружение, напоминавшее башню Татлина в миниатюре. В его верхушку он воткнул несколько тонких стержней, как с перепугу почудилось Вере – вынутых прямо из руки. От этих стержней к гудящей пластине тут же протянулись тонкие как волос проводочки, и голографическое изображение изменилось – теперь оно представляло множество разноцветных кубов, поставленных друг на друга, и напоминало детский конструктор. Кирилл задумчиво морщил лоб, время от времени тыча в них короткой прозрачной палочкой-стилосом. Выбранный им куб на пару секунд увеличивался в размерах и разворачивался, но тут же складывался обратно, возвращаясь на свое место в "конструкторе".

Не найдя стопки, девушка налила коньяк прямо в чашку и, подняв ее, предложила Кириллу:

– Будешь?

– Нет, спасибо, – рассеянно отозвался тот, не сводя глаз с кубиков.

– Тогда – твое здоровье! – коньяк теплой волной прокатился до самого желудка и устроил там маленький пожар. Новая порция, прошедшая сразу за первой, не вернула Вере утраченного душевного равновесия, зато придала смелости.

– А ты вообще кто? – поинтересовалась она, устраиваясь напротив гостя с бутылкой в руках. – Я имею в виду, во-обще…

– Долго объяснять.

– А я никуда не тороплюсь!

– Я тороплюсь.

– Ну-ну… – поведение Кирилла начинало ее раздражать.

Да что он о себе воображает!

Словно прочитав ее мысли, мужчина на миг оторвал взгляд от кубов и вдруг улыбнулся. Вера застыла, приоткрыв рот, ладони у нее вспотели, а сердце застучало быстро-быстро – гораздо быстрее, чем ей хотелось.

"Тьфу ты, черт! Только этого мне не хватало… – чего именно, она не стала уточнять даже про себя. – Нет, милый, улыбкой ты от меня не отделаешься, даже такой потрясающей".

– Ну, вот что! – Девушка решительно стукнула бутылкой по столу. – Я, конечно, не любопытна, и мне совершенно неинтересно, чем ты там занимаешься, почему у тебя под кожей какие-то пластинки, почему ты ее снимаешь так спокойно, есть ли у тебя нормальная одежда и чем тебе не угодил Барс… Но все-таки это странно… Ты у меня дома, а я о тебе ничего не знаю, кроме имени! И ты ничего не хочешь объяснять… Ты меня вообще слушаешь?!

– Да. Извини. Я все объясню, но не сейчас.

– А когда? – логично поинтересовалась Вера.

– Когда… – Кирилл вдруг замер, пристально глядя в голограмму. По его лицу пробежало странное выражение, нос сморщился, а из горла вырвалось знакомое Вере рычание. Резко отодвинувшись вместе с креслом, мужчина пригнулся, поводя головой из стороны в сторону и явно к чему-то принюхиваясь. Приподнявшись, он сделал несколько осторожных шагов и замер, слегка касаясь кончиками пальцев пола. Еще пара шагов – и снова неподвижность. Глядя на него, Вера невольно затаила дыхание.

Внезапно Кирилл отмер и резко скакнул вперед, руками и зубами вцепившись в лежащую на полу скатерть. В течение нескольких минут ее изрядно потрепали, после чего с призрением отшвырнули в сторону. Радостно ухая, победитель схватил лежащую тут же статуэтку и, гордо выпятив грудь, вернулся за стол.

"Все-таки он псих", – с грустью подумала Вера, глядя, как мужчина вертит в руках свой приз, обнюхивая его и пробуя на вкус. Время от времени статуэтка с гневным фырканьем швырялась на стол, а сам Кирилл начинал яростно стучать кулаками и дергать себя за волосы.

Когда измученная этим зрелищем девушка медленно потянулась к телефону, чтобы вызвать таки милицию, мужчина радостно и вполне по-человечески выкрикнул:

– Есть! – и от статуэтки с легким щелчком отскочила часть камня-основания, открывая овальную полость внутри. В полости, отбрасывая неяркие блики на металлическую поверхность, лежал полупрозрачный камень величиной с два Вериных кулака – желтый в зеленых и коричневых прожилках. Девушка подумала, что он похож на жженый янтарь, браслет из которого ей недавно подарила Юлька. Однако, извлеченный из статуэтки, камень стал выглядеть совсем по-другому. Теперь он не просто отсвечивал, он сам светился приятным желтоватым светом – так, словно внутри у него горела свеча.

– Ух, ты! – вздохнула Вера, против воли завороженная необычайным зрелищем.

– Красиво? – с пониманием отозвался Кирилл, обкручивая камень тонкими проволочками и приспосабливая на него одну из пластинок. – Шсс!

– Чего? – не поняла девушка.

– Черт, говорю! – раздраженно пояснил тот, встряхивая камнем. – Это не весь резонатор!

Вера открыла рот.

– Так это и есть то, что ты искал?!

– Ну да! Почти…

– А почему резонатор?

– Потому что это темпоральный резонатор, точнее, его часть.

Понятней девушке не стало.

– Послушай, может, наконец, настало время все объяснить?

– Да вот времени как раз и нет! И может вовсе не настать… Шсс! В смысле, черт! Ну, ладно… Надо же… – бормоча это себе под нос, мужчина быстро разобрал "башню Татлина", соединил пластины в широкую полосу и намотал себе на запястье, заткнув за нее стерженьки. – Ладно, с чего начать?

– С начала, – махнула рукой Вера.

Кирилл поморщился.

– Слишком долго.

– Хорошо. Тогда просто объясни, кто ты такой и откуда взялся у меня дома?

– Меня зовут Кирилл, это ты уже знаешь. Фамилия моя Снот, я – сотрудник научно-исследовательской группы при темпологическом факультете Международного евразийского университета, а в твоем доме появился для того, чтобы найти и дезактивировать темпоральный резонатор класса А, то есть вот этот камень.

– Ага! – Вера сосредоточенно покивала. – Значит, сотрудник… Угу. Ну, теперь почти все понятно. Ты – пришелец? Из другого мира или с другой планеты?

– Нет, – покачал головой Кирилл. – Из другого времени.

– Ага… – повторила Вера, поднимаясь и отставляя в сторону бутылку с коньяком. – Извини, я на минутку…

На подламывающихся ногах она проковыляла в ванную, где долго плескала в лицо холодную воду, периодически поднимая голову и глядя на себя в зеркало с выражением "да, подруга, ну ты и попала". Телефон, как назло, остался на кухонном столе, вызвать подмогу не представлялось возможным. Возвращаться самой было страшно.

"Псих, окончательный и бесповоротный! Только психи могут утверждать, что они пришли из другого времени и обзывать обычный камень каким-то там резонатором. А ведь он симпатичный, жаль… И откуда догадался, что в статуэтке есть тайник? Впрочем, у психов голова по другому устроена, это точно. И все его заскоки вполне объяснимы с точки зрения психиатрии. А я-то дура… А все-таки жаль!" – чего именно ей было жалко, Вера и сама не могла объяснить. Ей хотелось плакать.

В дверь аккуратно постучали.

– Вера, ты хорошо себя чувствуешь?

– Лучше всех… – поворчала девушка.

– Тебе звонит Юлиана.

– Что? А откуда ты знаешь?… – дверь деликатно приотворилась, в образовавшуюся щель просунулась рука Кирилла с надрывающимся телефоном. На дисплее высвечивалось указанное имя. – Спасибо.

– Жива? Господи, я тут вся извелась! Ну, как ты? – выпалила Юлька, напряженно дыша в трубку.

– Юлька, мне срочно нужна помощь! – зашептала Вера, косясь на дверь. – Я так попала…

– Я так и знала! Я прямо чувствовала! Он тебя изнасиловал, да?

– Что?! Кто?

– Ну, тот мужик! Господи, я прямо сердцем чуяла…

Вера внезапно разозлилась.

– Что ты болтаешь?! Никто меня даже пальцем не тронул!

– Значит, обычный вор? – в голосе Юльки послышалось явное разочарование.

– Никаких воров, просто сосед за солью приходил…

– Голяком?

– Он нудист. Все, Юлька, отстань, надоела. Что за привычка звонить среди ночи!

– А чего помочь-то просила?

– А… Э… Ну… Возможно, понадобиться твоя консультация, я тут у бабушки нашла одну вещь, хочу, чтобы ты посмотрела.

– Антиквариат?

– Не исключено.

– Ладно, завтра с утра я в городе, могу заехать.

– Отлично. Тогда до завтра!

– До завтра… Верунь?

– Что еще?

– С соседом познакомишь?…

– Пока! – прорычала Вера, давая отбой.

Потом она задумчиво поглядела на себя в зеркало, пригладила волосы и пошла на кухню.

Ее незваный гость, обмотавшись бабушкиным фартуком, сноровисто работал ножом, сооружая себе огромный многоярусный бутерброд. Рядом в самой большой бабушкиной кружке дымился свежезаваренный чай с половинкой лимона.

– Допустим, я тебе верю, – заявила девушка, уперев руки в бока. – Хотя путешествия во времени – это ближе к фантастике, чем к реальности. Значит, ты – гость из будущего…

Кирилл помотал головой.

– Не из будущего.

– Ладно, из прошлого…

– И не из прошлого.

– Тогда откуда?

– Я же сказал – из другого времени.

Вера плюхнулась на стул.

– Объясни!

– Шсс… – Кирилл с тоской глянул на бутерброд. – Ладно, попробую. Ты знаешь, что такое время?

– Ну… Секунды, минуты, часы… Дни, месяцы, годы…

– Время – это цепочки событий, порядок непрерывно сменяющих друг друга явлений, порядок постоянных изменений состояний физических тел, – назидательно произнес мужчина. – По сути, для нас самих это всего лишь показатель определенных процессов, каждый из которых имеет свое протяжение, то есть начало, развитие, кульминацию и конец. Именно потому, что мы сами являемся свидетелями и участниками этих процессов, время для нас представляется однонаправленным потоком, текущим от прошлого через настоящее к будущему…

– А что, это не так?

– Так. Для нас – потому что мы сами находимся внутри этого потока. Но суть в том, что время не растягивается в линию, потому что прошлого уже нет, а будущего еще нет. Мы живем только лишь в настоящем, в этот миг, и кроме него больше ничего не существует. Субъективно, да – мы не мыслим себя без прошлого и без будущего, но объективно время не является протяженностью, оно – импульс, задающий связанному с ним пространству определенную форму существования. В темпологии такой импульс называется временным вектором.

Вера сосредоточенно переваривала услышанное.

– Ты сказал: есть и другое время, – наконец заметила она.

– Представь, что векторов может быть множество. Тысячи! Миллионы! Слышала о многомерной Вселенной? Так вот, каждое такое измерение – это отдельный временной импульс. Вселенная пульсирует временем, понимаешь?

– Не очень.

– Ну как тебе еще объяснить… У нас это в школах проходят.

– А у нас – нет.

– Я догадался. Хорошо, представь, как расходятся круги по воде от брошенного камня. Представила? Так вот, камень – это Большой Взрыв, а круги – импульсы времени. Только круги все одинаковые, а временные векторы, образно говоря, имеют каждый свое направление, задаваемое определенной хроночастотой. Физическое пространство одно, а время – нет. Все материальные объекты Вселенной, от мельчайших частиц до звездных систем, имеют разновременную природу, поскольку и сама Вселенная в любой своей точке разновременна. Соответственно, такая разновременность задает разный характер взаимодействий объектов и как следствие – различие сиюмгновенных процессов. Насколько это различие будет проявляться – зависит от хроночастоты. Если хроночастоты различных временных векторов близки или почти совпадают, значит, и события в них будут сходных. Если отличаются – то события в них бесполезно сравнивать.

– О, – понимающе выдохнула Вера. – Ну, теперь мне все ясно. Я уже практически во всем разобралась, еще чуть-чуть стану этим… как ты говоришь… темпологом?

– Не станешь, – заметил Кирилл. – Как я понял, у вас даже такого понятия нет, а о науке с таким названием и говорить не приходится. Вот, кстати, наглядный пример параллельного развития событий. Наш и ваш временный векторы родственны, их хроночастота различается очень незначительно, но у нас время идет немного быстрее.

– Да? И какой же у вас теперь год?

– Две тысячи семьдесят третий от Рождества Христова.

– Значит, ты все-таки из будущего.

– А вот и нет. Я из настоящего, только другого. И в прошлом моего временного вектора все события развивались по-другому. Достаточно сказать, что у нас темпология как самостоятельная наука появилась в начале двадцатого века, а у вас о ней даже не слышали.

– Все равно, – упрямо возразила девушка. – Это еще ни о чем не говорит! И ты… Почему ты так уверен, что попал в другое время, а не переместился в прошлое?

– Понимаешь, Вера, переместиться в прошлое или будущее теоретически можно…

– Вот видишь!

– … но практически – неосуществимо. Для этого нужно стать как бы вне временного вектора, а это невозможно. Вне времени существования для материальных объектов нет и быть не может, ибо вне временного импульса все процессы прекращаются. Это стасис или, говоря языком философии – небытие. А перемещаться по временным векторам достаточно просто, на уровне элементарных частиц это происходит постоянно. Для человека, конечно, такое перемещение связано с определенным риском, но, если векторы родственные, то и оно возможно. Достаточно слегка изменить хроночастоту на организменном уровне, и ты как бы выпадаешь из своего времени, одновременно появляясь там, где хроночастота вектора совпадает с твоей. Технически это вполне осуществимо: нужна только пусковая установка и мощный электрический разряд, желательно природного происхождения…

Вера кивнула.

Гроза.

Ну, конечно! Теперь понятно, как он тут появился. Она сочувственно поглядела на уплетающего второй бутерброд мужчину и вздрогнула, когда глаза наткнулись на свисающую лохмотьями кожу.

– Это, наверное, больно…

Кирилл перехватил ее взгляд и усмехнулся.

– Вообще-то нет… Это защитная биопленка из водорослей. Неживые объекты, к сожалению, обладают слишком большой темпоральной инерцией. Чтобы их перебросить, требуются очень большие затраты энергии. Поэтому набор вещей, которые можно взять с собой, очень ограничен. Предпочтение отдается научной аппаратуре, ибо одежду-то я всегда смогу раздобыть или, на худой конец, сам смастерю, а вот без моего МК будет сложновато сориентироваться в незнакомой обстановке.

– МК – это что такое?

– Мобильный компьютер, – Кирилл кивнул на гудящую пластинку. – Модель ИИ-3000, последняя разработка с голографическим дисплеем и функцией квазимануального управления. Сам считывает необходимые данные из информационных полей данной местности.

– Обалдеть! – искренне восхитилась Вера. – А это что такое?

Она кивнула на "браслет" на руке мужчины.

– Универсальные модули. В различных комбинациях они представляют различные устройства. Сейчас это хроностабилизатор, поддерживает во мне нужную временную частоту, чтобы я случайно не вылетел обратно в свое время. А делать это придется до тех пор, пока я не найду и не дезактивирую резонатор… черт бы его побрал!

Вера перевела взгляд на светящийся камень. По его тонким зеленым и коричневым прожилкам пробегали легкие золотистые искорки, тут же гаснувшие на гладкой матовой поверхности. В сумеречном помещении он казался живым сгустком неяркого огня, и свет его, теплый, уютный, приглушенный, напоминал свет керосиновой лампы, с которой так хорошо сидится поздним вечером где-нибудь на веранде старенького загородного дома. Меньше всего камень был похож на резонатор, который нужно дезактивировать.

Именно так девушка Кириллу и сказала.

– Ну да! – темполог нахмурился, с явным неодобрением глядя на камень. – В природе яркая и привлекательная раскраска обычно служит сигналом опасности. У глубоководного удильщика, я тебе скажу, тоже очень привлекательный огонек, которым он подманивает всякую глупую рыбешку. А за огоньком – очень зубастая пасть!

– И чем же этот камень так опасен?

– Тем, что в активном состоянии он подхватывает и усиливает любые случайные темпоральные возмущения, которые затем преобразуются в особые хроночастоты, постепенно изменяющие временную частоту не только этого вектора, но и, так сказать, соседних или родственных ему. А когда это происходит, возникает эффект резонанса, в данном случае темпорального. Пространственно-временной континуум теряет устойчивость и распадается. Наступает временной коллапс. Все.

– Все?

– Ну, еще к числу возможных последствий можно отнести возникновение антиматерии, и как следствие – постепенное разрушение Вселенной. Произойдет это, конечно, не очень быстро, за пару миллионов условных лет…

– Хоть одно утешение.

– Да, – серьезно кивнул Кирилл. – Но нам в любом случае не повезет, потому что задолго до этого наши векторы просто перестанут существовать.

– Поверить не могу! – Вера встряхнула головой. – Не может быть, чтобы все это произошло из-за одного камешка…

Кирилл ткнул стилосом в один из кубиков на голографическом дисплее своего МК. Тот немедленно развернулся, явив глазам девушки нечто вроде вихревого потока разноцветных бусинок.

– Вообще-то это не совсем камень. Точнее, совсем не камень, хотя выглядит похоже. Обрати внимание на его молекулярную структуру: у твердых тел она образует кристаллическую решетку и характеризуется высокой степенью упорядоченности. А здесь, ты только погляди – небольшие группы молекул в состоянии равновесия почти не взаимодействуют друг с другом и движутся свободно, как частицы в газовой среде, но одновременно они постоянно меняются, распадаются и образуют новые связи. Это даже не похоже на аморфное состояние вещества, как у обсидиана, янтаря или природных смол. В природе такого просто быть не может! – раскрасневшийся Кирилл раздраженно рыкнул и принялся ожесточенно хлопать ладонями по столу.

Вера бросила на него настороженный взгляд, потом перевела глаза, сосредоточенно вгляделась в объемную картинку, ничего в ней не поняла, но на всякий случай кивнула и осторожно поинтересовалась:

– Значит, из-за этого он изменяет время?

– Что? Нет… В нем… в нем самом… фазовый переход… происходит на тем… темпоральном уровне… шсс… – мужчина затряс головой, издавая при этом короткие хрипящие звуки. – Вера… погладь меня, пожалуйста…

Девушка посмотрела на него в легком замешательстве. Кирилл заметно побледнел и дышал часто-часто, его короткие волосы стояли дыбом.

– Мне сейчас… это очень нужно… Ну, что тебе трудно, что ли?!

– Нет, не трудно, – Вера поспешно вытянула руку, несколько раз проведя по его подергивающейся голове. – Так сойдет?

– Да, еще… еще… еще… – он закрыл глаза и негромко заурчал.

Девушка вздохнула. Ну что с ним поделаешь? Будь она поумнее, давно бы вызвала представителей соответствующих органов и передала бы им этого пришельца с рук на руки. Вместо этого она сидит с ним на бабушкиной кухне, развесив уши, слушает всякую ахинею о необходимости спасти мир, нет – миры! – от жуткой катастрофы, позволяет ему хозяйничать в холодильнике, гладит по волосам… Кстати, волосы у него очень приятные на ощупь, такие мягкие и хорошо пахнут. Вера ласково почесала Кириллу макушку и, не удержавшись, придвинулась ближе…

– Спасибо, достаточно! – Тот внезапно открыл глаза и выпрямился, с удовольствием потягиваясь. – Ты чего?

– Ничего! – Девушка резко отстранилась вместе со стулом. – Ты что-то говорил о какой-то там структуре…

Кирилл как ни в чем ни бывало продолжил свои объяснения, для наглядности демонстрируя то одну, то другую картинку, таблицы и графики, и совсем не замечал, что она его не слушает и даже не глядит в его сторону.

– …а хуже всего то, что резонатор разделен на части, и я не представляю, сколько их может быть! Чтобы повести дезактивацию нужно собрать их вместе, иначе процесс будет самопроизвольно возобновляться. И сканирование местности тут не поможет, потому что я не знаю, какой предмет нужно искать… А хроноанализатор можно вообще не задействовать, потому что сигнал будет считываться с объекта, который находится ближе. Шсс! Вера! Ты слышишь, что я говорю?!

Та перевела на него отсутствующий взгляд. Кирилл насторожился.

– Ты что?

– Ничего, – она слегка улыбнулась. – Все в порядке. Я вот тут подумала: зачем было прятать камень в статуэтку? Почему бы просто не сделать каменную подставку, а на ней бронзовые фигурки?

Темполог нахмурился, а потом просиял.

– Вера, да ты умница! Думаешь, камень специально убрали с глаз долой, потому что… А вот почему – это вопрос! Приборы у нас в лаборатории засекли сильное темпоральное возмущение буквально сразу, как только резонатор был активирован. Класс А – это тебе не лысый ежик, тут такие всплески пошли, аж счетчик зашкалило… Вера, это ты его активировала?

– Не знаю, – честно сказала девушка. – Может и я. Меня ударило током, когда статуэтка и Барс были рядом.

– Да, так оно и бывает. Резонатор начинает работать от электрического разряда определенной мощности. Какой – не известно. И теперь уже вряд ли удастся узнать. Но ты не расстраивайся, "погасить" я его сумею, главное – остальные части найти, – сказав это, Кирилл ободряюще похлопал девушку по спине.

Вера машинально отстранилась. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала и очень хочет спать. Тело, ставшее каменно-тяжелым, так и норовило завалиться в сторону, слова собеседника доходили до нее, словно сквозь толстый слой ваты на ушах. Тяжело опираясь о стол, девушка поднялась, с трудом удерживаясь на ногах.

– Поищи… Там в коробках много всякого хлама… – она вяло махнула рукой в неопределенном направлении и чуть не упала. – В общем, будь как дома… А я, извини…

Качаясь от стены к стене, Вера еле добралась до спальни и, как была в испачканной футболке и старых шортах, кулем повалилась на кровать. Раздеваться и умываться уже не было сил.

Едва ее голова коснулась покрывала, как она мгновенно провалилась в тяжелый мутный сон, похожий на бред.

Утро началось несладко. С трудом открыв глаза, Вера долго лежала в душном полумраке, пытаясь сообразить, что же вчера произошло. Память упорно отказывалась помогать ей в этом нелегком деле, вместо четкой и связной картины событий подсовывая невнятные фрагменты непонятных картин: бабушка и Анатолий Васильевич, взявшись за руки, бегут по пляжу; она сама в виде бронзовой статуэтки и Юлька в очках, с важным видом расхваливающая ее перед невидимым покупателем; светловолосый мужчина, пьющий с Барсом на брудершафт; и над всем этим отчетливо вырисовывалась пузатая бутылка с надписью "Армянский коньяк".

Все ясно. Вера закряхтела, приводя себя в вертикальное положение. Голова раскалывается, тело затекло от неудобного положения, под веки словно насыпали песку… Вчера она напилась, очевидно, с горя, и ей приснился кошмар. Девушка уныло поплелась в ванную, по дороге столкнувшись с бодрым до отвращения Кириллом.

Нет, к сожалению, не приснился…

– Доброе утро! – вежливо поприветствовал ее гость, придерживая дверь.

– Доброе… – буркнула Вера.

При виде заполненной до краев ванны ее мысли приняли другое направление. Полежать в приятной прохладной водичке, понежиться, а потом – под холодный душ. Безусловно, это было лучшим средством для восстановления организма, находящегося под непрерывным стрессом. Так, кажется, и бабушка говорила… Или не она? А, впрочем, какая разница! Вера вдруг почувствовала, что если сию же секунду не смоет с себя вчерашнюю пыль, то умрет на месте.

Скинув одежду прямо на пол, девушка погрузилась в чуть тепловатую воду по самую шею и чуть было не застонала от удовольствия. Вода мягко поплескивала о затертые эмалированные бортики. По коже пробежала щекочущая волна воздушных пузырьков. Ах, хорошо… Вера неспешно провела рукой по телу и замерла, ощутив на себе что-то непонятное и чужеродное. Задержав дыхание, девушка медленно поднялась из ванны, так же медленно опустила глаза и тут же заорала от ужаса: всю ее, от ног до самой шеи, покрывала сероватая склизкая шевелящаяся пленка.

– Мама, мамочка! – она заметалась между раковиной и огромной бельевой корзиной, дрожа от отвращения и пытаясь соскрести этот кошмар. Куда там! На воздухе пленка сразу застыла и уплотнилась. Одновременно с этим она посветлела и перестала шевелиться, но ощущения приятнее не сделались.

– Кири-и-илл!

– Что? – откликнулся тот из-за двери.

– Помоги! Помоги! Сними с меня это! Господи!

– Что снять? – мужчина деликатно просунул голову внутрь. – Шисс! Стой спокойно!

– Мама, мама…

– Стой, не дергайся! – он резко дернул ее за плечи и стянул пленку вниз. – Забыл тебя предупредить…

– Сними это с меня…

– Сейчас сниму… Да не бойся ты так! Ничего страшного, обычная биопленка. Кожа от нее, кстати, становится только лучше, чище и здоровее. Все, снял.

Веру затрясло. Не глядя, девушка сдернула с вешалки полотенце и что есть силы треснула им своего спасителя.

– Идиот! Я чуть не умерла от страха! Что эта дрянь делает в моей ванне?!

Тот только рассмеялся, перехватывая ее руку, занесенную для нового удара.

– Извини, я правда забыл… Не надо драться!

– Немедленно выброси эту гадость!

– Не выброшу, она мне еще понадобиться. А в ванне ее хранить лучше всего, самая подходящая емкость. Вера, успокойся, она тебя не съест, это просто модифицированные водоросли, им нужна водная среда…

– А мне нужна моя ванна!

– Хорошо, хорошо, сегодня же я их куда-нибудь перелью. Только найду подходящий бак.

– Вот и займись этим! – прошипела девушка, поспешно обматываясь полотенцем. – И вообще… Иди отсюда!

Тот снова рассмеялся, вызывая у Веры желание треснуть его чем-то потяжелее. Кирилл мгновенно уловил ее настроение и благоразумно ретировался. Когда девушка наконец появилась на кухне, он как ни в чем не бывало резал колбасу, одновременно поглядывая на плиту, где уже вовсю шипела и плевалась огромная сковородка с яичницей.

– Ты вовремя! – весело поприветствовал ее темполог. – Завтракать будешь?

Не ответил, Вера опустилась в кресло и принялась усиленно раскачиваться. Следом за ней неслышной тенью в кухню прокрался Барс. Пристроился рядом со своей миской и быстро заработал челюстями, пугливо оглядываясь и прижимая уши. Вера посмотрела на него с состраданием: "Бедненький… И тебе житья нет в собственном доме. А некоторые поразительно быстро умеют осваиваться на новом месте".

Она перевела взгляд и насупилась.

– Что это на тебе такое?

– Вчера по твоему совету я стал искать недостающие части резонатора, но их в доме не оказалось. Зато нашел кое-что из одежды. – Ловко орудуя вилкой, Кирилл разделил яичницу на две неравные части, разложил по тарелкам, одну из них придвинув девушке. – Не знаю, насколько она соответствует местной моде…

– А тебе не все ли равно? – съязвила Вера. – Ты ведь сюда не красоваться прибыл, у тебя миссия.

– Да, ты права. Просто мне не хотелось бы выделяться. Ни к чему привлекать ненужное внимание, это может помешать работе.

Девушка проглотила очередную колкость, уткнувшись взглядом в тарелку. Рубашка навыпуск и старые рабочие брюки ее покойного дедушки смотрелись на мужчине несколько странновато, делая его похожим на стриженого хиппи, но в целом выглядел он вполне нормально. По крайней мере, гораздо нормальней, чем вчера. Если не особенно приглядываться, вполне сойдет.

Вера покрутила вилку.

– Что собираешься делать сегодня? – кашлянув, спросила она сосредоточенно жующего Кирилла.

Темполог пожал плечами.

– Искать.

– Уже решил, где и как?

– Да, отчасти. Я все-таки задействовал с утра хроноанализатор, и он выдал интересный рисунок темпоральных возмущений. Зона их влияния представляет практически ровную окружность радиусом примерно двести километров, и прирост продолжается, довольно быстро, но равномерно. О чем это говорит?

– О чем? – хлопнула глазами Вера.

– О том, что все части резонатора территориально должны находиться близко друг от друга. В противном случай характер возмущений был иным, и приращение зоны влияния фиксировалось бы как скачкообразное. Да, и еще вот что… Я запустил программу сопоставления и анализа данных, полученных еще в нашей лаборатории, с параметрами найденного куска. Исходя из его физических характеристик, времени активизации и характера временных колебаний программа определила примерное количество частей резонатора. Получилось не меньше трех, но не больше четырех.

– То есть три или четыре, – подытожила Вера.

– Да.

– А где их искать, программа не сказала?

– Нет.

Кирилл задумчиво посмотрел на свой МК и добавил с ноткой оптимизма:

– В принципе можно пойти старым добрым "путем зерна" – фиксировать все помехи временного поля и оттискивать их источники. Это займет больше времени, но приведет к нужному результату. Да и площадь поиска не слишком большая, всего тысяча двести, тысяча триста квадратных километров. Справлюсь!

Девушка кивнула.

– Знаешь, вчера мне в голову пришла одна мысль… Твой резонатор могли разбить на куски неслучайно, к тому же, видишь – этот кусок был спрятан в статуэтке, значит, его хотели скрыть от посторонних глаз. От посторонних, но не от своих. Возможно, человек, который это сделал, специально изготовил тайники и как-то их отметил… Возможно, существует несколько предметов… В общем, я попросила свою подругу Юльку – она работает с предметами искусства, хотя сама не искусствовед – придти глянуть на статуэтку. Может, подскажет что-нибудь дельное. Это поможет твоим поискам?

Кирилл пристально посмотрел на девушку, и та вдруг почувствовала себя неуютно. Она только сейчас заметила, что у него совершенно кошачьи глаза – ярко-желтые с темной точкой зрачка посередине. "Наверное, поэтому он сцепился с Барсом…" – неожиданно мелькнуло у нее в голове. Два хищника на одной территории…

– Что ты так смотришь? – переборов неловкость, спросила она как можно небрежней. – У меня крошка на носу?

– Нет, все в порядке, – Кирилл подвинул к себе чашку и зачем-то в нее заглянул. – Спасибо тебе за подсказку. И вообще, Вера, немногие люди на твоем месте стали бы помогать незнакомому человеку, свалившемуся ниоткуда. Хотя поиск резонатора – наше общее дело.

Девушка покраснела, словно ее подловили на чем-то неприличном. Слова Кирилла вызвали у нее противоречивые чувства, главным из которых было глухое раздражение.

– А ведь я еще не решила, верить тебе или нет! – произнесла она с вызовом, но его это не смутило.

– Знаю. Все равно я очень благодарен тебе за помощь.

После завтрака темполог закрылся в бабушкиной спальне, заявив, что ему нужно снять показания с хроноанализатора и отметить на карте места возможного поиска. Карта была переснята с "Желтых страниц", и после внимательнейшего ее изучения Кирилл с самым серьезным видом попросил девушку находиться поблизости и быть готовой в любой момент дать ему необходимые разъяснения – мол, у него у самого с детства топографический кретинизм.

– Я, конечно, смогу разобраться… постепенно, но это отнимет время, а его и так мало, – точно оправдываясь, заметил он, прежде чем захлопнуть дверь перед Вериным носом.

Не зная, радоваться или огорчаться сему обстоятельству, Вера прошлась по квартире, отметила про себя, что коробки, раньше загромождавшие проход, теперь аккуратно составлены в глубине коридора, вернулась на кухню и привычно устроилась в кресле, поглядывая в окно. Это уже стало ее любимым местом для размышлений, однако, на этот раз размышления носили слишком сумбурный характер. Если бы девушку попросили описать свои ощущения, она без колебаний ответила бы, что все происходящее кажется ей похожим на сон. Очень реальный, очень правдоподобный сон, в котором ей отведена роль одновременно и наблюдателя, и главного действующего лица. Появление Кирилла и его объяснения этому появлению по-прежнему вызывали у нее недоверие, но и согласие помогать было дано ею без всякого принуждения и даже с охотой – так, словно по-другому не могло и быть. Объяснить данное обстоятельство девушка могла только той самой непонятной, иррациональной логикой сновидений, в которой значение имеют лишь скрытые глубоко в подсознании мотивации и стремления. К сожалению, Фрейд с его психоанализом был от нее так же далек, как и загадочная наука темпология, а потому ничего другого не оставалось, как молча покориться неизбежному. То есть с головой влезть в поиски загадочного камня-резонатора и молиться про себя, чтобы эти поиски не завели… в общем, понятно куда.

Смирившись с таким положением дел, Вера еще раз созвонилась с Юлькой, а через пару часов объявилась и та, влетев в прихожую подобно растрепанному метеору, распространяя вокруг себя запах перегара, смешанного с цитрусовым ароматом жевательной резинки. Провожая подругу на кухню, Вера заметила, что выглядит она неважно: черные волосы всклокочены, глаза в красных прожилках, лицо бледное, отекшее.

Перехватив ее взгляд, Юлька страдальчески сморщилась и попросила воды. Вера молча придвинула ей кувшин, а за ним статуэтку. Подруга, просияв, мигом схватила и то, и другое.

– Ох, спасибо, дорогая, тебе за это воздастся на небесах! – одним глотком вытянув половину кувшина, она с долгим блаженным вздохом откинулась на спинку стула и приложила статуэтку ко лбу. – Ооох, счастье… Веруша, ты себе не представляешь! Ну скажи, какими нужно быть идиотами, чтобы пить водку в такую жару?! Просто кошмар! Нет, я, конечно, была умней и пила текилу, но результат один… Ох!

Вера наблюдала за ней без особого сочувствия, постукивая пальцами по столешнице.

– А ведь вчера, когда ты позвонила, мне было так хорошо! Так хорошо, так хорошо… как сейчас фигово. Голова раскалывается… – Юлька жалобно сморщилась, глядя на подругу взглядом побитой собаки. – Верунь… У тебя ничего такого нет подлечиться?

– Таблетка аспирина тебя устроит?

– У, безжалостная женщина! – Юлька набычилась, но тут же сдулась и снова потянулась за кувшином.

– Нет? Я так и думала…- Вера сделала паузу и продолжила уже мягче. – Юль, я тебе очень сочувствую, правда, но давай ближе к делу.

– Ладно, давай, – неохотно согласилась та, с сожалением вытряхивая последние капли. – Так что ты показать хотела?

– Оно у тебя в руках.

Подруга с некоторым недоумением посмотрела на статуэтку, потом выражение ее лица изменилось.

– Ага.

В Юлькиных глазах зажегся знакомый Вере огонек. Уточнять, что значит подружкино "ага", девушка не стала и молча ждала результатов. Юлькин профессионализм никогда не вызывал сомнений. Даже в состоянии жестокого похмелья она по-прежнему оставалась высококлассным оценщиком, единственное, что требовалось – это не мешать ее мыслительному процессу. Минут через десять томительной тишины, нарушаемой только сосредоточенным Юлькиным сопением, она, наконец, вынырнула из потока своих мыслей, и взгляд ее приобрел более осмысленное выражение. Теперь Вера воочию видела, как в подружкиной голове складывается упорядоченная таблица полученных данных: размер, вес, материалы, работа, стоимость…

– Ну, подруга, я тебе скажу… – почтительно затаив дыхание, Юлиана поставила статуэтку на стол и некоторое время восторженно ее созерцала. – Это, безусловно, вещь! Натуральный антиквариат! Оловянная бронза, конечно, не серебро, но как образец мелкой пластики она стоит… в общем, прилично. Это на тот случай, если ты хочешь ее продать. Прибавь к этому возможную историческую ценность… Я в этом не эксперт, но даже на беглый взгляд ее можно датировать веком шестнадцатым, может, началом семнадцатого. Если хочешь, могу уточнить по каталогу…

– Уточни, – кивнула Вера. – А можно узнать, кто ее изготовил?

Юлька покачала головой.

– Не ведаю. Вряд ли… Но можно попробовать! Сюжет, конечно, распространенный: орел со змеей в когтях часто встречается. Но вот стиль вполне узнаваем – Германия XV-XVII века, скорей всего Нюрнбергская школа. Это для них характерна такая высокая техника и богатый декор, – девушка снова придвинула к себе статуэтку, воодушевляясь все больше и больше. – Слушай, а вдруг это кто-то из Ямнитцеров?! Боже, настоящий раритет! Честно сказать, я подобное видела только в музее, а уж ты знаешь, сколько через мои руки всякого прошло…

– Знаю, – задумчиво кивнула Вера.

Подруга между тем перевернула статуэтку и обнаружила клеймо.

– Ух ты, а это что такое? Интересненько… – ее тонкие пальцы быстро пробежались по затертым линиям рисунка. – Веруша, похоже на печать. Смотри, тут изображение врезано вглубь, как в интальо…

– В чем?

– В интальо, дубина. Резной камень такого же типа, чаще всего использовался как печать. Господи, чему тебя в универе учили?! Неясно, правда, зачем приспосабливать под это дело статуэтку, но у богатых во все времена свои причуды…

– А можно узнать, чья это печать?

– Можно, можно – вот заладила! Чего это тебя вдруг потянуло на знания? Ты же не искусствовед.

– Интересно.

– Ну, скорей всего какой-нибудь граф или барон тиснул. Скорей всего, это было сделано гораздо позже… Глупость какая! – Юлька сокрушенно покачала головой – Такую вещь испоганили! Настоящее произведение искусства… Или очень качественная подделка – что, в принципе, одно и то же. Говоришь, у бабули своей нашла? Обалдеть! Вот так взяла и нашла? Ну, ты, Верка, везучая! Сначала мужика нашла, потом статуэтку…

– Наоборот, – мрачно отозвалась Вера, совершенно не разделявшая Юлькиных восторгов.

– Что наоборот?

– Сначала статуэтку, потом мужика.

– Ой, да какая разница! Мне бы хоть в половину так повезло, как тебе, я бы по потолку от радости бегала… Кстати, как твой сосед поживает? Он действительно нудист?

Как обычно, любой разговор с участием Юлианы плавно перетек на мужскую половину человечества. То была любимая и никогда не теряющая актуальности тема, которую подруга готова была обсуждать до бесконечности. В другое время Вера и сама не отказалась бы об этом поболтать, но сейчас момент был явно неподходящий.

Девушка решительно мотнула головой и развернула Юльку носом к предмету их разговора.

– Юль, посмотри внимательней! Скажи, где или у кого я могу точно узнать, когда и кто сделал эту статуэтку? Мне это очень нужно, пойми!

– Да уж понимаю, что нужно… Не понимаю – зачем. Ладно, не зыркай глазищами… Я бы сама этим занялась с удовольствием, но своих дел невпроворот. Но тебе повезло, у меня есть один знакомый. Он вообще-то не искусствовед, но очень интересуется разными историческими ценностями и историей в целом. Большой умница! Я у него иногда беру консультацию, хотя он их обычно не дает. Но для меня, как ты понимаешь, может сделать исключение, – Юлька с намеком улыбнулась. – Могу попросить, чтобы и для тебя сделал. Ты у нас девушка видная, он таких любит…

– Юлька!

– Что?! Говорю, как есть! Можешь хоть сегодня с этой статуэткой к нему отправляться, он почти всегда дома, адрес я дам. Здесь, кстати, недалеко, дойдешь пешком, ты же это любишь. Если наденешь свой голубенький сарафанчик, он напоит тебя кофе и такого понараскажет, что в энциклопедиях и справочниках просто отпадет всякая надобность. Я же говорю, умник, каких поискать! А при виде симпатичной интеллигентной молодой девушки просто соловьем разольется – сама век бы слушала.

Вера поглядела на подругу и невольно улыбнулась. В Юльке всегда присутствовал неистребимый природный оптимизм, которым она умела заражать всех окружающих. После недолгого разговора с ней даже заядлый меланхолик поневоле начинал смотреть на жизнь веселей… А вот долгого разговора никто, кроме самых близких друзей, не выдерживал. Юлиана знала о такой своей особенности, поэтому деловые встречи проводила в предельно сжатые сроки, все насущные вопросы решала мгновенно, а консультации ее отличались краткостью и максимальной информационной насыщенностью. Впрочем, для близких друзей программу можно было слегка изменить с тем, чтобы после серьезного разговора перейти к более приятной и животрепещущей теме…

– Так познакомишь меня с соседом?

– С кем? – не сразу поняла Вера, старательно записывая адрес чудо-консультанта на салфетке.

– С тем, который вчера пришел к тебе в голом виде, – томно потягиваясь, пояснила подруга. – Который тебя так напугал, хи-хи-хи.

Вера оторвалась от записи, глядя на Юлиану с искренним недоумением. Потом до нее дошло.

– Юлька! Ну что ты болтаешь?! – возмущенно воскликнула она, одновременно пытаясь решить, стоит ли знакомить подругу с Кириллом или же сохранить присутствие темполога в тайне.

Юлька сама разрешила ее сомнения.

– Это случайно не он? – промурлыкала она, мягким движением отбрасывая волосы назад и одновременно как бы невзначай позволяя бретельке соскользнуть с плеча.

Вера стремительно обернулась, ожидая самого худшего. В дверном проеме стоял Кирилл – к счастью, полностью одетый. Правда, брючины его были закатаны до колен, а рубашка криво застегнута всего на две пуговицы – это придавало мужчине слегка расхристанный, но в то же время живописный вид.

А вот выражение его лица Вере совершенно не понравилось.

Желтые глаза темполога с таким плотоядным выражением смотрели на Юльку, что девушке стало неудобно. Вдобавок он еще и принюхивался.

Вера нахмурилась. Появление Кирилла было совершенно некстати. Сейчас девушка явно склонялась к мысли, что знакомить темполога со своими друзьями ей как-то не хочется и неплохо было бы ему вовсе не выходить из бабушкиной спальни, занимаясь там своими научными изысканиями. Как бы ему об этом намекнуть?…

Юлиана, которую затянувшееся молчание уже начало раздражать, громко кашлянула. Все вздрогнули.

Вера спохватилась:

– Это…эээ… родственник…

– Твой? – Юлька облокотилась о стол, изгибаясь как кошка.

– Нет. Это родственник давних бабушкиных знакомых. Приехал вчера из… другого города. Поживет пока здесь.

Кирилл наклонил голову, разглядывая Юльку исподлобья.

– Ты мне о нем не рассказывала, – снова мурлыкнула та, томно опуская ресницы. Похоже, взгляды темполога ей только льстили. – Познакомь же нас скорей!

Вера обреченно вздохнула.

– Юля, это Кирилл. Кирилл, это…

– Юлиана! – с придыханием представилась подруга, протягивая ему руку ладонью вниз. – Очень, очень рада познакомиться!

Кирилл даже не пошевелился. Юлька смотрела на него с улыбкой, не меняя позы, однако, ее вытянутая рука начала мелко подрагивать. Вера снова вздохнула:

– Кирилл.

Тот внезапно дернулся, словно собираясь отпрыгнуть, но сразу остановился, вытянулся в струну и заложил руки за спину. Юлька неуверенно хихикнула.

Передвигаясь короткими скачками, Кирилл приблизился к столу, отбарабанил на нем непонятный ритм, довольно ухмыльнулся, демонстрируя все тридцать два зуба, и сильно дернул Юльку за волосы. Та визгливо ойкнула. Довольный темполог, словно и ожидал такой реакции, издал несколько резких горловых звуков, отскочил, пригнулся и хлопнул девушку по оттопыренному заду.

– Хватит! – Вера резко поднялась, вставая между ними. – Будем считать, что вы познакомились!

Она попыталась оттереть разошедшегося темполога в сторону и тут же чертыхнулась – изловчившись, он успел хлопнуть Юльку еще раз по тому же месту. И сразу выпрямился, улыбаясь как ни в чем не бывало и не обращая никакого внимания на Верины попытки вытеснить его из кухни.

– Меня зовут Кирилл. А вы очень симпатичная девушка, Юлиана.

Юлька, с недовольным видом потирающая ушибленную попу, мгновенно расцвела и заулыбалась в ответ.

– О, спасибо! Так приятно слышать это от такого милого человека, как вы. Вы к нам надолго?

– Как позволят дела.

– Я надеюсь, они позволят…

– Я тоже…

– У вас такие необычные глаза. Вам кто-нибудь говорил, что вы похожи на льва?

Вместо ответа Кирилл громко зарычал.

– Какой вы смешной! – Юлька, призывно улыбаясь, медленно провела языком по губам.

Кирилл рыкнул еще пару раз и склонил голову, повизгивая, как напрашивающийся на ласку щенок.

– Я думаю, для первого раза достаточно! – Вера схватила мужчину за рукав и потянула за собой, преодолевая вялое сопротивление. – У нас масса дел. Кирилл, мне, что, надо тебе напоминать, зачем ты сюда пожаловал?

– Нет! – отозвался тот, отведя взгляд от Юльки и сразу становясь серьезным. – Спасибо, Вера, я все помню. Я хотел тебя позвать, чтобы ты мне кое-что объяснила…

– А может, я могу помочь? – Юлька змейкой ввернулась между ними. Так просто отпускать долгожданного мужчину она не собиралась.

Кирилл вздрогнул, но сумел взять себя в руки.

– Спасибо, Юлиана, но это наши с Верой дела. Тебе будет не интересно.

– Что ты! Мне будет очень, очень интересно!

– Нет, не будет! – решительно возразила Вера, отпихивая подругу в сторону. – И вообще, мы сейчас уходим. Надо навестить твоего консультанта. Как ты сказала, его зовут?…

– Костика? – обрадовалась Юлька. – В смысле, Константина Ивановича? Ой, тогда я с вами!

Вера притворно вздохнула.

– Не получится! Кто-то должен остаться в доме. Я бабушке пообещала, даже поклялась, что квартиру без присмотра не оставлю. Она, видишь ли, очень боится воров. Поэтому, Юль, ты до нашего возвращения побудь здесь, ладно?

– Да что тут красть?! – пренебрежительно отмахнулась та и осеклась, бросив взгляд на статуэтку.

– Вот-вот, я тоже думала, что нечего… – Вера с намеком повела глазами в сторону коридора. – Кстати, пока мы с Кириллом отсутствуем, ты можешь порыться в тех коробках. Вдруг еще что-нибудь ценное найдешь?

– Но я же… – удивленно начал темполог, но тут же получил локтем в бок.

– А ты пойдешь со мной! Для тебя это тоже важно. Заодно город посмотришь, договорились?

– Договорились! – радостно кивнул мужчина. – Погоди, только МК возьму…

Не обращая внимание на погрустневшую Юльку, он одним прыжком скрылся в спальне и сразу выскочил оттуда, прилаживая знакомые Вере пластины к своему "браслету".

– Я готов. Идем?

– Стой! – спохватилась Вера. – Надень хотя бы шлепанцы… Вот балбес! Подожди меня!

Она критически оглядела собственную мятую футболку, мысленно махнула рукой, сунула статуэтку в сумку и быстро чмокнула слегка ошарашенную подругу.

– Пока, Юль! Мы быстро, не скучай! Дверь за нами закроешь, хорошо?… – последние слова донеслись уже с лестничной площадки.

Дверь захлопнулась.

Юлиана, вздохнув, покрутила пальцем у виска. Немного подумав, она решила, что порыться в коробках Вериной бабки все же не помешает, и отправилась на поиски фартука и перчаток. Накануне девушка сделала свежий маникюр и рисковать им не хотела.

Кирилла Вера догнала уже на улице – приплясывая от нетерпения, тот поджидал ее у подъезда. Дверь по-прежнему стояла, прислоненная к стене, а вчерашняя лужа дополнилась двумя новыми.

Девушка молча швырнула к ногам темполога старые дедушкины сандалеты без задников, в которых ходила выносить мусор.

– О, спасибо! – мужчина с радостной улыбкой напялил обновку. – Интересный фасон… У вас все такое носят?

Веру его замечание почему-то задело.

– Знаешь, что… У нас, по крайней мере, не носят живую гадость вместо одежды. Бери, что дают!

– Я взял.

– Вот и носи! – повысила голос девушка. – И поблагодарить не забудь!

– Я не забыл.

Последнее невинное замечание окончательно вывело Веру из себя. Уперев руки в бока, она окинула Кирилла возмущенным взглядом и, заикаясь, произнесла:

– Т-ты что себе п-позволяешь?!

– Что? – удивился тот, настороженно оглядывая двор. – Вера, что с тобой?

– Со мной?… – девушка едва не задохнулась от праведного гнева. – Со мной-то как раз все в порядке. А вот что с тобой?! Или у вас в вашем времени все такие, как ты?

Кирилл сделал недоумевающие глаза и честно признался:

– Я не понимаю.

– Да-а-а? А как ты перед Юлькой выделывался?! Что это за ужимки и прыжки?! Зачем ты ее укусил?!!

– А… ну это… – темполог слегка смутился. – А что такого?

– Не отвечай вопросом на вопрос!

Кирилл аккуратно высвободил часть своей одежды из тонких девичьих пальчиков.

– Видишь ли, Вера… – начал он осторожно. – Темпоральные перемещения – вещь еще мало изученная, наверняка тут ничего сказать нельзя. Когда пусковая установка испытывалась на микроскачках, у подопытных животных наблюдались небольшие кратковременные расстройства вегетативной нервной системы. Люди же такие микроскачки вообще переносят спокойно, у них все реакции остаются в норме…

Вера нервически хмыкнула.

– Замечательно! Значит, для тебя это норма?

– Я не договорил, – спокойно ответил Кирилл. – В моем случае все не так просто. Во-первых, я совершил макроскачок, во-вторых, испытываю постоянное влияние чужой хроночастоты, на которую вдобавок накладываются помехи от резонатора. Возможно, из-за этого в моем мозгу произошла перегруппировка нейронных связей – поэтому иногда сознательный контроль ослабевает, и в какие-то моменты я начинаю действовать инстинктивно.

– Инстинктивно? Это… как животное? – Вера непроизвольно отступила на шаг назад и покрепче вцепилась в сумку.

– Ну да, а что в этом такого? Мою работу это не затрагивает, здесь разум полностью контролирует ситуацию, а прочие моменты… Уверяю тебя, ничего страшного в этом нет, разве что некоторое неудобство.

– Ну да, конечно! – девушка отодвинулась еще дальше. – А на улицу тебя выводить нужно на поводке и в наморднике.

Кирилл внезапно разозлился.

– Шссс, Вера! Ты сама понимаешь, что говоришь? Тебя, что, так пугает слово "инстинкт"? Это же не заразная болезнь!

– Да, но… – Вера смутилась, пытаясь подобрать нужные слова. – У нас так не принято. В смысле, это же… Ну, в общем, неприлично… То есть вести себя так, как ты ведешь… вел…

– У человека множество инстинктов, которые он унаследовал от своих предков – и тех, что сидели на деревьях, и тех, что уже ходили на двух ногах. Инстинкты – это не кошмар обывателя, а врожденные программы поведения. Избавиться от них мы все равно никогда не сможем, потому что они нам нужны, и наше так сказать "разумное" поведение в любом случае основывается именно на них. К примеру, у тебя есть друзья-коллекционеры?

– Ну… да.

– И ты не считаешь их увлечение неприличным? А между тем, в нем проявляется один из древнейших инстинктов – инстинкт собирателя. Новорожденный ребенок сосет молоко – а это сложный инстинктивный акт. Если дашь ему палец, он за него уцепится так, что его можно будет поднять. Это тоже инстинкт, древний инстинкт приматов – найти мать и уцепиться за ее шерсть. И кстати, остается на всю жизнь, потому что сигнализирует о защищенности – если мама рядом, все в порядке. Ты вот, когда волнуешься, начинаешь теребить волосы, собственную шерсть, которая всегда под рукой…

– Хватит! – в конце его пылкой речи Веру начал разбирать смех. – Я все поняла. Мы все – рабы инстинктов, так? Разум тут бессилен и все такое…

Но разошедшегося темполога было не остановить.

– Неправда! Врожденные программы поведения нам необходимы просто для того, чтобы выжить, разум же существует не для борьбы с ними, а для сотрудничества. Мы не автоматы, в конце концов! Сознание позволяет нам оценивать возможные варианты наших действий, давая возможность анализировать и делать выбор…

– Да, да, да… Только очень тебя прошу, будь так добр, пожалуйста, пусть это сотрудничество будет у тебя непрерывным. Если ты опять начнешь наскакивать на какую-нибудь девушку… В общем, держи свои инстинкты при себе!

– Хорошо, постараюсь. Только твоя подруга сама была не против, ты же видела, она сразу включилась в процесс токования…

– О, Господи!

– Нет, правда. Может, у нее…

– Замолчи, или надену намордник!

– Агрессивность к себе подобным – врожденная программа, служащая для замены физических стычек стычками психологическими.

– Хочешь проверить? – Вера выразительно покачала сумкой.

– Пожалуй, не стоит.

Несмотря на Юлькины заверения, идти было не так уж и близко. Невыносимая жара после вчерашней мимолетной грозы с удвоенной силой навалилась на город, превращая его центр в раскаленную духовку. Воздух был липким и вязким, казалось, сквозь него тяжело даже идти, не то что дышать.

Минут через пятнадцать Вера уже раскаялась в том, что решила отправиться пешком, но делать было нечего. Кирилл спокойно вышагивал рядом, посматривая вокруг – без чрезмерного, однако, любопытства. Поначалу девушка честно пыталась выполнять обязанности экскурсовода, периодически делая отмашки: "Посмотри направо… А теперь налево…", но вскоре убедилась, что во-первых – по такой погоде даже языком лишний раз ворочать не хочется, а во-вторых – ее "турист" основные достопримечательности знал не хуже ее самой и, пожалуй, сам мог бы проводить здесь экскурсии.

Причина подобной осведомленности выяснилась быстро: практически все родственники Кирилла жили в Петербурге – Петербурге его времени, разумеется. По словам темполога, различались города весьма незначительно, а уж центры и вовсе были точно срисованы под копирку.

– У нас на Кутузовской набережной раньше стояло колесо обозрения, потом его убрали, чтобы вид не портило. А у вас?

– А у нас нет… – вяло ответила Вера.

– И Летний дворец Петра у нас подмыло еще полвека назад, – заметил Кирилл, когда они проходили мимо Летнего сада. – А памятник Суворову стоит в центре Марсова поля.

Девушка попыталась изобразить интерес, но ничего не вышло. Сил хватило только на кривую улыбку. Она в очередной раз приложила руку к быстро нагревающемуся темечку и тяжко вздохнула, досадуя, что не сообразила надеть одну из бабушкиных летних шляп. Ядвига Станиславовна была большой любительницей головных уборов, и раньше, и теперь все свою свободной время посвящая переделке и украшению купленных в магазине шляп.

– А мост как называется? – поинтересовался Кирилл, разглядывая морских коней на решетке ограды.

– Троицкий, а что?

– А у нас – Старший Крепостной, – весело пояснил тот и помахал кому-то внизу.

Проследив за его взглядом, Вера увидела медленно выползающий из-под моста туристический теплоходик. Немногочисленные разомлевшие от жары туристы, полулежащие на верхней палубе, даже не пошевелились. Только один, сидящий у самой кормы, вдруг обернулся и вскинул руку козырьком ко лбу.

Вера машинально повторила его жест. Внезапно во рту у нее пересохло, а голова закружилась так сильно, что потемнело в глазах.

– А Большая Нева у нас пошире, и Стрелка больше выдается, – словно издалека донесся до нее голос Кирилла. – Вера?… Вера, что с тобой?

Девушка разом обмякла, почти повиснув на встревоженном темпологе. Уже почти теряя сознание, она увидела, как человек на теплоходе встал на скамейку и, не отводя от нее взгляда, шагнул за борт.

И исчез.

Вера закатила глаза.

"Солнечный удар… – подумала она обреченно, слыша, как кровь стучит в ушах. – Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы это был солнечный удар".

Глядя в ее бледное лицо с катящимися по нему капельками пота, Кирилл не на шутку испугался.

– Вера, Вера, ты что? Очнись! – он растерянно оглянулся.

Взвизгнув покрышками, рядом в нарушение всех правил дорожного движения затормозил вишневый джип. Тонированное стекло мягко опустилось.

– Эй, парень, помощь нужна?

Кирилл напрягся. От помощи он сейчас бы не отказался, но ни так кстати появившийся джип, ни его владелец доверия почему-то не вызывали. Висящая кулем у него на руках Вера пошевелилась, повернула голову, с трудом разлепив сначала один, потом второй глаз.

– Помощь нужна? – с нажимом повторил незнакомец. Невзирая на возмущенные гудки со всех сторон, он открыл дверь и намеревался выйти.

Кирилл осторожно прислонил медленно приходящую в себя девушку к ограждению моста и развернулся.

– Ну, так что, по… – мужчина из джипа осекся.

На него с самым угрожающим видом двигалось нечто. Короткие светлые волосы темполога стояли дыбом, в глазах зажегся недобрый огонек, верхняя губа подрагивала, обнажая оскаленные зубы. Из горла вырывалось глухое рычание. Мужчина едва успел отшатнуться и захлопнуть дверь – одним прыжком Кирилл очутился рядом, брызгая слюной и захлебываясь разъяренным рыком. Скрипнули ногти, царапая вишневое крыло.

– Псих долбанный… – выплюнул добрый самаритянин, давая по газам.

Кирилл еще немного порычал ему вслед, а затем повернулся к Вере. Под устремленным на него взглядом он слегка поежился и неловко дотронулся до ее плеча.

– Ты как?

– Нормально, – отозвалась девушка. Головокружение и вправду прошло, оставив после себя легкий туман в мыслях. – Ты зачем на дядьку набросился?

– Он мне не понравился! – честно ответил темполог, проведя рукой по волосам.

Вера устало вздохнула.

– Мне тоже… – пробормотала она себе под нос.

Недавнее видение снова встало перед глазами. Девушка обернулась: теплоход неторопливо разворачивался, намереваясь пройти под Прачечным мостом в Фонтанку. Туристы на верхней палубе лежали в тех же позах, пара из них, преодолев истому, фотографировала решетку Летнего сада, еще один, облокотившись о борт, лениво поплевывал в воду. Никакой паники, суеты, криков "Человек за бортом!". Все вели себя так, словно ничего и не случилось.

А случилось ли вообще?…

Девушка стиснула пальцы на рубашке темполога.

– Ты видел?… Там на корабле…

– Что?

– Ничего.

Дрожащей рукой Вера вытерла пот с лица и строго-настрого запретила себе думать о случившемся. Сейчас, по крайней мере. Подумать можно будет вечером или даже завтра… Если всерьез начать размышлять обо всем, что с ней происходит в последнее время, можно Бог знает до чего дойти! Главное – сохранять уверенность в здравости собственного рассудка. Странным событием больше или меньше – на ситуацию в целом это уже не влияет.

Дальше они двигались уже без приключений.

При виде мечети Кирилл замедлил шаг и вытаращил глаза.

– Настоящая мечеть?! – изумился он. – Что, правда?

– Правда, – кивнула Вера. – А у вас нет?

– Нет. Никогда бы не подумал, что здесь может такое быть. Неужели в Петербурге существуют мусульмане?

Настал Верин черед удивляться.

– Да, конечно. А почему в Питере их не может быть?

– Да хотя бы потому, что… – Кирилл осекся. – Ладно, проскочили.

Девушка пожала плечами.

– Как хочешь… Кстати, а почему ты так хорошо говоришь по-русски?

– Потому что я русский! – отрезал темполог.

– А фамилия у тебя – Снот.

– Нормальная русская фамилия… Нам еще долго идти?

– Почти пришли.

Они свернули в переулок, миновали маленький аккуратный скверик и через узкий проход между домами прошли во внутренний двор, глухой и темный, как дно высохшего колодца. Далее в соответствии с Юлькиными указаниями надлежало заходить в первую же дверь, но тут их ждал сюрприз – дверь оказалась заперта. Сверяться с записью на салфетке не имело смысла, но Вера добросовестно проделала данную процедуру и еще больше загрустила. Все правильно, они пришли по указанному адресу, что касается нужных дверей, то здесь их было всего лишь две: возле первой, собственно, и стояли молодые люди, а вторая – низкая, полуоткрытая, явно вела в подвал. Ее можно было сразу отмести. В самом деле, не будет же уважаемый человек ютиться в подвале?

Девушка вздохнула и, мысленно обругав себя за то, что не догадалась предварительно позвонить и условиться о встрече, постучалась.

Нет, бесполезно.

– Можно попробовать открыть самим, – смерив дверь взглядом профессионального взломщика, предложил Кирилл.

– С ума сошел?!

– Ну почему же…

Темполог извлек из-за "браслета" тонкий стержень и наклонился к замочной скважине.

– Прекрати немедленно… – зашипела Вера, хватая его за руку. – А если кто-нибудь увидит?

– Никого же нет.

Словно в насмешку над его словами в проходе тут же послышались шаги приближающегося человека. Девушка мигом вырвала у темполога стержень, бросила его в сумку и многозначительно постучала напарника по лбу.

– Совсем, да? Нам же нужен хозяин, а не его дом…

Из прохода вышел человек, насвистывая что-то себе под нос и сосредоточенно роясь в карманах. Из одного он извлек огромную бренчащую связку ключей, из другого – тонкий фонарик, поднял голову и длинно присвистнул, заметив таращившихся на него молодых людей.

– Здрасте! – растерянно пробормотала Вера.

– Привет! – мужчина склонил голову на бок, с любопытством оглядывая неожиданных гостей. – Чего стоим, кого ждем?

– Константина Ивановича Водлянова… – еще больше растерялась девушка.

– Ну, господа, вам повезло, вы его дождались. Я и есть Константин Иванович Водлянов. А с кем имею честь?…

– Вера.

– Кирилл.

– Информативно, – подытожил мужчина, проходя мимо них и открывая дверь самым длинным ключом. – Ладно, проходите. Осторожно, здесь ступеньки…

Гости переглянулись и после некоторой заминки последовали за ним. Света не было ни в подъезде, ни на лестнице, ни в длинном узком коридоре, по которому их провел Константин. Ориентироваться приходилось на скупой хозяйский комментарий да на тонкий голубоватый луч фонарика, пляшущий впереди.

Ключ еще раз проскрежетал в замке, скрипнула еще одна дверь, и голос Константина серьезно предупредил:

– А здесь еще осторожней, у меня тут книги…

Книги действительно были! Некоторое время Вера шла, чувствуя себя карликом на дне горного ущелья. Книги, бесконечные стопки книг темными кручами поднимались слева и справа. Сложенные одна на другую, они образовывали настоящие пики, взмывающие к скрытому в темноте потолку и грозящие обрушиться лавиной на головы посетителей при любом неловком движении. Впрочем, насколько знала девушка, посетители бывали здесь редко.

– Сюда! – голос Водлянова прервал ее размышления.

Впереди обнаружился длинный белый прямоугольник, в который девушка и нырнула, заморгав от резкого перехода от темноты к свету. За ней плавным кошачьим движением проследовал Кирилл.

Комната, в которой они оказались, напоминала библиотечный зал: два длинных стола, стеллажи, тоже заставленные книгами… Общее впечатление нарушала только газовая мини-плита на две конфорки и ютящийся в углу холодильник. Присмотревшись, девушка заметила выглядывающий из-за стеллажей край застеленной пледом тахты. Очевидно, для хозяина эта комната служила и спальней, и кухней, и кабинетом, и библиотекой.

Сам хозяин, скинув с плеч рюкзак, ногой выдвинул из-под стола две табуретки.

– Ну-с, господа, присаживайтесь. Чем могу служить?

Господа послушно сели. Сам Водлянов пристроился на краю стола напротив них, привычно склонив голову к плечу, всем своим видом демонстрируя готовность слушать. В глазах у него плясали веселые чертики.

Вере он определенно понравился. Конечно, она не так представляла себе искусствоведа-интеллектуала, но сравнение было явно в его пользу. Немолод, зато обаятелен. Волосы и усы щеткой – что называется, соль с перцем. Под темными бровями – неожиданно светлые глаза. Сам невысокий, жилистый, облачен в футболку и спортивные штаны, закатанные до колен. Руки спокойно сложены перед собой – красивые крупные кисти, длинные пальцы.

Вера привыкла оценивать мужчин по рукам. Возможно, в ней говорила художница, но человеческие руки в ее представлении значили очень много, почти столько же, сколько и лицо, а может даже и больше. Руки Водлянова притягивали ее как магнит, на них хотелось смотреть, а еще лучше – немедленно зарисовать. Возможно, потом она именно так и сделает…

– Господа, не тратьте попусту свое и мое время. Излагайте свои обстоятельства!

– Какие? – не поняла девушка.

– Те, что привели вас ко мне.

Кирилл усмехнулся. Вера незаметно толкнула его в бок.

– Понимаете, – начала она. – Нам нужно консультация специалиста. Мне сказали, что вы интересуетесь историческими ценностями и можете в этом отношении нас просветить…

– А кто, простите, сказал? – полюбопытствовал хозяин.

– Э… Юля. То есть Юлиана Шанова, вы с ней знакомы…

– Ах, Юленька! Ну, конечно, знаком.

Вера приободрилась.

– Вот! Понимаете, я недавно нашла одну вещь и хотела бы узнать ваше мнение.

Она вынула из сумки статуэтку и протянула ее Водлянову. Тот, сохраняя предельно серьезное выражение лица, повертел вещицу в руках, поставил рядом с собой и перевел взгляд на молодых людей.

Их напряженно-сосредоточенные физиономии явно его позабавили.

– Хорошая работа, – вежливо заметил он.

Вера молчала, ожидая, что за этим последует. Кирилл нахмурился.

– И все? – спросила наконец девушка.

– А что вас еще интересует?

– Я бы хотела знать, кто ее сделал. Юлька, то есть Юлиана говорит, что, возможно, кто-то из Ямнитцеров.

Водлянов кивнул.

– Возможно, но маловероятно. Ямнитцеры работали в основном с драгоценными металлами, золотом, серебром… Бронза – не их стиль. Хотя техника очень похожа. Я бы сказал, что это кто-то из учеников. Старший из Ямнитцеров прожил долгую по тем временам жизнь, восемьдесят лет, и оставил после себя целую школу. Думаю, это какой-нибудь малоизвестный мастер. Если есть желание, а также время и средства, можно провести исследование…

– Времени нет, – сказал Кирилл.

– Что ж, тогда не знаю, чем еще могу вам помочь.

– Мы думаем, что это один предмет из целой серии. Что, возможно, есть еще два или три таких же, – осторожно заметила Вера. – Можно ли это узнать наверняка?

Водлянов снова присвистнул.

– Ну, господа, вы хотите знать все и сразу! Такие вещи быстро не делаются…

– Я понимаю, – торопливо кивнула девушка. – Ну, хотя бы приблизительно можно сказать? Вы же такой специалист!

– Кто вам сказал? – деланно удивился тот. – Неужели Юленька? Ах, болтунья!…

– Может быть, это изображение – орел со змеей – оно что-то значит?

– Безусловно. Можно даже сказать, что именно. Орел – весьма распространенный символ, в любой мифологии вы так или иначе с ним столкнетесь. Обычно, это символ всех богов Солнца, духовное начало, вознесение, вдохновение, освобождение от уз. А еще победа, гордость, царственное происхождение, власть, сила, высота… и так далее. Орел, держащий в когтях змею, олицетворяет победу над грехом. В схватке орел олицетворяет свет неявленный, а змея – неявленную тьму. Вместе они составляют космическое целое, соединение духа и материи. Как видите, господа, толкований может быть много, и все они в чем-то похожи… Думаю, в вашем случае мы имеем дело с распространенной аллегорией.

– А печать? – после небольшой паузы спросила девушка. – Печать что означает?

– Печать?

– Да. Там на основании есть еще печать.

Водлянов перевернул статуэтку. Некоторое время он недоуменно разглядывал полустертое изображение, потом его лицо прояснилось.

– Да, в самом деле, печать, – согласился он и хохотнул. – Весьма необычный способ использования декоративной пластической композиции. Ну а что касается принадлежности данного знака, то и здесь далеко ходить не надо: равносторонний крест и меч под ним – эмблема военно-монашеского ордена Братьев воинства Христова, больше известного как орден меченосцев.

– Меченосцев? – переспросил Кирилл.

– Их самых, прекрасно нам известных.

"Нам – это он себя имеет в виду?" – мрачно подумала Вера. Ее собственные отношения с историей были весьма прохладными, и знания по данному предмету в основном ограничивались рамками школьной программы. Впрочем, и ее девушка уже успела подзабыть. Но признаваться в своем невежестве категорически не хотелось, тем более что Кириллу явно было все понятно – не зря же он кивал с умным видом.

Немного подумав, девушка радостно воскликнула:

– Да, знаю! Ледовое побоище!

– 1245 год, – добавил темполог.

– 1242, господа, – педантично поправил Водлянов. – И к тому времени орден меченосцев уже приказал долго жить, а его остатки слились с орденом Тевтонских рыцарей и стали именоваться Ливонским ландмейстерством Тевтонского ордена. Но это уже не существенно. В целом вы правы.

Вера закусила губу.

– А почему вы сказали – крест, а под ним меч? Там же все наоборот: сверху меч, вокруг него языки пламени, а под ним крест.

– Это зависит от того, с какой стороны поглядеть, – возразил компетентный специалист. – А языки пламени больше похожи на арабески, их часто изображали на печатях. Хотя существует одна средневековая побасенка, документально не подтвержденная, разумеется… так, из области слухов и сплетен…

Мужчина оттолкнулся от стола, прошелся вдоль стеллажей, на секунду задержавшись у одного из них. Его рука выдернула из книжного ряда небольшой томик в темном затертом переплете.

– "Ливонские хроники" Генриха Латвийского, издание 1734 года! – почтительно проведя пальцем по корешку, сообщил он и поставил книгу на место. – А это – "Ливонская хроника" Германа фон Вартберга, издание 1864 года. Настоящее сокровище, но для вас интереса не представляет. Так о чем я? Ага! Так вот, господа, орден меченосцев, как и все средневековые рыцарские ордена, создавался с сугубо благородной целью – защита христианской Церкви от разных врагов и обращение в христианство языческих прибалтийских племен. Тут, как водится, без перегибов не обошлось, да и с благородной целью не все так гладко, но ни это главное. То была присказка, господа, а сказка заключается в следующем – на деле так называемые рыцарские ордена в Прибалтике возникали постоянно, особенно с тех пор, как меченосцы начали свое успешное продвижение на восток. Собиралась такая шайка, заручалась покровительством какого-нибудь князька или епископа, обзывалась громким именем, зачитывала вслух устав (его обычно заимствовали у тамплиеров) и отправлялась грабить эстонские, русские или литовские деревеньки – пожалуйте, господа, "орден" готов. Официального статуса такие сборища не имели и держались, как правило, недолго, иногда меньше года. Названия и эмблемы зачастую слизывались у более удачливых собратьев. К примеру, орден Братства воинства Христова существовал еще и в Пруссии, а его члены были известны под прозвищем "добжинские братья" и тоже носили белые плащи с изображением креста и меча.

Водлянов немного помолчал, думая о чем-то своем, затем продолжил.

– Так вот, господа, согласно легенде, остатки нескольких таких, с позволения сказать, орденов в Ливонии после 1237 года также предложили себя Тевтонскому ордену, но получили отворот поворот. Оно и понятно – кому нужны лишние проблемы? Тевтонские рыцари всегда блюли свое реноме и подобного сброда всячески чурались. Тогда отвергнутые ими братья обратились к Рижскому епископу, с Орденом не очень-то ладившему, тот принял их более благосклонно и даже пообещал свое покровительство. С его подачи рыцари обосновались в Риге и образовали там тайное общество, названное Братством карающего меча. В качестве эмблемы они взяли знак меченосцев, только перевернутый. Получилось – меч сверху, крест снизу. И еще добавили огненные языки, как символ того меча, что держит карающий ангел Господень. Поскольку крестоносная практика не слишком им удавалась, они так сказать сменили квалификацию. С тех пор деятельность Братства была засекреченной, но достаточно банальной – устранение неугодных, или неудобных, или любых, за кого платили. По сути, общество наемных убийц. Но повторяю, господа, это все слухи… Я вас не очень утомил?

– Нет! – в один голос отозвались Вера и Кирилл.

– Не желаете ли кофе? У меня, к сожалению, кофеварка сломалась, поэтому только растворимый…

– Я выпью, – кивнул темполог. – Значит, вы полагаете, что статуэтка принадлежала кому-то из этого Братства?

Прежде чем ответить, Водлянов достал из-под стола несколько чашек и заглянул в них с некоторым сомнением.

– Я ничего не полагаю! – досадливо поморщился он, решив, что посуда достаточно чистая, чтобы из нее можно было пить. – Я просто пересказываю легенду. Кому-то, видимо, она пришлась сильно по вкусу, вот этот кто-то и отметил ни в чем не повинную вещь. Сюжетец подходящий – орел, змея, борьба и победа, а если датировать ее шестнадцатым веком… Шестнадцатый век, господа, – время драматических событий, и для Тевтонского ордена тоже. Но слухи о Братстве карающего меча возникли гораздо раньше, еще в средине XV века и продолжили ходить по Ливонии вплоть до окончательного завоевания ее шведским королем Густавом II Адольфом. Последние члены братства якобы были казнены в Дерпте в 1630 году после того, как Ливония полностью перешла к Швеции.

– А что это были за слухи? – не сводя с рассказчика горящих глаз, Вера машинально взяла кружку у Кирилла, отхлебнула и раскашлялась. – Господи, что это?!

– Кофе… – несколько неуверенно ответил Водлянов. – Вроде бы.

Кирилл сочувственно похлопал девушку по спине. Не спрашивая разрешения, он щедро насыпал себе кофейных гранул и долил кипятка.

– И мне, пожалуйста, – не глядя, протянул ему кружку Водлянов. – Что за слухи? Да самые разные. Говорили, что их тайное убежище, старый замок, находится в непроходимых болотах, что сам замок может по желанию хозяев становиться невидимым, поэтому его до сих пор никто не нашел. Еще говорили, что братья-каратели умеют проходить сквозь стены, что среди них есть такие, кто может за очень короткое время преодолевать огромные расстояния, и такие, кто может находиться в двух местах одновременно. Что командор Братства не признает христианских святынь, а предпочитает собирать языческие амулеты, и что у него есть много магических реликвий, дающих огромную власть над людьми. Еще говорили о таинственной чаше – если налить в нее воду с вечера, а утром ее выпить, можно продлить жизнь на несколько сотен лет. Потому, мол, командор и не стариться… Кстати, у Лихтенберга в "Магических предметах" дано подробное описание этой чаши…

Снова развернувшись к ближайшей полке, Водлянов снял с оттуда покрытый пылью ноутбук. Пощелкав миниатюрной мышкой, он развернул экран к слушателям.

– Вот, будьте любезны, фотография старинной гравюры, сделанной по описанию Лихтенберга.

Молодые люди с готовностью подались вперед и сильно стукнулись лбами. Пока Вера, морщась, растирала ушибленное место, а хозяин, озабоченно цокая языком, предлагал ей лед из холодильника, Кирилл, незаметно вытянув один из своих универсальных стержней, быстро скрутил из него спиралеобразное нечто и воткнул в USB-порт. Через полминуты он, как ни в чем не бывало, засовывал стержень обратно. При этом вид у темполога был очень довольный.

Вера, наконец, подняла голову.

– Может эта чаша быть как-то связана с нашей статуэткой?

– Понимаю ваши надежды, но вынужден разочаровать, – усмехнулся Водлянов. – Понимаете, ливонское Братство карающего меча – это всего лишь миф. Люди во все времена любили страшные сказки. А когда в государстве начинается смута: католики режутся с протестантами, орденские рыцари с епископатом, города с дворянством – и все друг с другом, а соседи только этого и ждут, чтобы накинуться и оттяпать по куску, тогда эти страшилки приобретают особое, почти мистическое значение. Что до чаши, то точно такая из массивной позолоченной бронзы была подарена первому курляндскому герцогу Готхарду Кеттлеру по случаю его бракосочетания с мекленбургской принцессой в 1566 году. Существует документально оформленный список подарков городского магистрата Митавы, и там эта чаша особо выделена. Я так думаю, что свое описание Лихтенберг взял именно из этого списка – уж слишком они совпадают.

– Значит, чаша все-таки существует! – обрадовано воскликнула девушка.

– Существует, почему бы ей не существовать? Только это не магическая чаша братьев-карателей. Та чаша, о которой мы говорим, в конце концов попала к одному из наших русских дворян-коллекционеров, предположительно к Николаю Петровичу Румянцеву, возможно она и сейчас где-то в запасниках музея в его особняке…

Вера и Кирилл многозначительно переглянулись. Темполог со стуком поставил кружку на стол.

– Большое вам спасибо! – искренне поблагодарила консультанта девушка, прижимая руки к груди и глядя ему в лицо блестящими взволнованными глазами. – Вы нам очень помогли, просто очень!

– Да пожалуйста! – расплылся тот в ответной улыбке. – Всегда рад помочь такой очаровательной молодой даме. Если будут еще какие-то вопросы, обращайтесь, не стесняйтесь. Буду очень рад вас видеть!

"И голубой сарафанчик не понадобился", – отметила про себя Вера, улыбаясь и раскланиваясь с радушным хозяином. Кирилл, притоптывая, как жеребец у коновязи, стоял у двери, всем своим видом выражая нетерпение.

– Я могу поискать какие-нибудь сведения о вашей статуэтке, если есть такое желание, – предложил Водлянов, провожая их по темному коридору до выхода. – Я, конечно, не гарантирую, что много удастся накопать, но вам, кажется, все интересно?

– Да, да, большое спасибо! Если вас не затруднит…

– Не затруднит. Мне самому уже любопытно… Осторожно, ступеньки!

– Спасибо, Константин Иванович, мы вам так благодарны!

– О, да что вы! Мне только в удовольствие. Кстати, зовите меня просто Константином. Вас, Верочка, всегда буду рад видеть…

– И мне было очень приятно познакомиться.

– Обязательно заходите еще! Я вас нормальным кофе напою, не этой бурдой…

– Спасибо, спасибо…

– До свиданья! – громко произнес Кирилл, за локоть выдергивая Веру на свет Божий. – Мы обязательно придем!

Дверь захлопнулась.

– Да, до свиданья… – девушка еще улыбалась и кивала, не в силах остановиться.

– Фу-у-ух! – с облегчением выдохнул темполог. – Я думал, это никогда не кончиться.

– Человек с нас даже денег не взял… – Вера укоризненно покачала головой, неодобрительно поглядывая на компаньона.

– Зато всю душу вымотал своими расшаркиваниями.

– Ну что ты болтаешь!

Она досадливо охнула.

– Ой, а статуэтку забыли!

– Не будем терять времени! – непреклонно заявил темполог, увлекая девушку прочь со двора. – Пусть пока остается там, нам она сейчас не нужна, камень все равно у меня.

– Ну и куда мы теперь? – Вера едва успевала перебирать ногами, спеша за стремительно вышагивающим мужчиной. – В особняк Румянцева? У меня там, кажется, знакомая, экскурсоводом работает…

– Нет. Есть идея получше.

Восточная Ливония, замок Зегельс, 1508 год

Дорога серой лентой вилась между пологих холмов, то ныряя в болотистые низины, то выскальзывая вверх по склонам. Конские копыта с глухим стуков впечатывались в утоптанную землю, лошади фыркали и потряхивали головами, выпуская белый пар из ноздрей.

Всадников было трое: орденский рыцарь в плаще с черным крестом и некогда пышным, а теперь уже изрядно потрепанным павлиньим султаном на шлеме, молодой мужчина, так же в светлом плаще, но без креста, и угрюмый кнехт в длинном кожаном жилете, обшитом стальными пластинами, с секирой, притороченной к седлу. Все трое направлялись к замку, чьи угловатые контуры резко выделялись на фоне вечернего неба. Стены с зубчатыми парапетами и башнями и донжон – массивный, квадратный – отбрасывали на холмы длинные синеватые тени.

– Вот, мессир Жульен, говорил же я вам, что мы прибудем в Зегельс к вечернему колоколу! – заметил рыцарь, звучно сморкаясь в ладонь и вытирая ее о штаны. – А вы сомневались.

– Для этого у меня был повод! – буркнул его спутник, с нетерпением поглядывая на замок. Рыцарь хохотнул, широко раскрывая рот, чем вызвал на лице молодого мужчины гримасу недовольства.

– Да что за повод?! Шайка грязных селян с их вилами… Такого сброда в здешних лесах хватает. Живут со зверьем и сами на зверье похожи. Чего от них еще ждать? Уж без малого три сотни лет благословенное владычество Ордена на этих землях, а извести разбойников до сих пор не могут. Впрочем, беда невелика. Любой из братьев шутя обратит в бегство всю эту шайку, стоит лишь прикрикнуть погромче…

– Однако сегодня они не убежали, а насадили на вилы вашу лошадь и едва ли ни вас вместе с ней, мессир фон Тротта.

Рыцарь снова высморкался.

– Проклятое племя! – пробурчал он. – Я и не ждал, что они кинутся на нас всем скопом. Бешеные волки, не люди! Что за времена пошли, когда благородный рыцарь не может свободно проехать по земле, принадлежащей его Ордену, и не наткнуться на чертовы шайки! А в городах, в городах что творится? Подумать только, магистрат в Дерпте посмел утвердить смертный приговор рыцарю Бруно фон Фишеру всего лишь за то, что он случайно придавил конем какого-то горожанина, не уступившего ему дорогу! Каково? А епископ дерптский, вместо того, чтобы примерно наказать зажравшихся купчишек, поддержал жалобу на бесчинства местных братьев, что они направили фогту в Мариенбург. Да что за бесчинства-то?! Разве мы не в своем праве и не на своей земле?

– Разве это не земли епископства? – сухо заметил Жульен.

– Так-то оно и есть, но клянусь Святым Крестом, как подумаю о том, что кучка разжиревших бюргеров осмелилась судить благородного рыцаря, начинаю скрипеть зубами. Эх, будь на месте фогта сам магистр Волтер, не миновать Дерпту участи Риги… Вы ведь были в Риге, сир Жульен, и видели замок, который магистр повелел отстроить его жителям взамен разрушенного ими же? Теперь над замковыми воротами висит его портрет с крестом и мечом, дабы мятежники всегда пребывали в страхе.

Оба собеседника помолчали, потом молодой человек спросил:

– Зачем вы направляетесь в Зегельс?

– Да и не только в Зегельс, а еще в Сесвеген, Ландау и Крейцбург. Сказать по правде, в Сесвеген-то путь был бы прямей, а теперь придется делать крюк в десять миль… Но фогт приказал сначала ехать к барону, вот и еду, – рыцарь слегка поерзал в седле. – Десять миль проехать не сложно, только ляжка саднит в том месте, куда ткнул вилами проклятый лэтт. Не зря с последнего ландтага крестьянам запрещено носит всякое оружие, а я бы им еще и руки поотрубал… Зачем, спрашиваете? Да, наверное, и сами уже слыхали! Наш благословенный магистр наконец-то выхлопотал у императора то право, что избавляет ливонских магистров от ленной зависимости великим магистрам прусским. Таковы вести пришли из Вендена к нам в Мариенбург. Так-то вот. А теперь, кто, как ни Бог, милостивый и милосердный, знает, чем дело обернется? Покуда с московитами у нас мир, а короли польский и шведский благоволят нам, самое время покончить с раздорами и сообща вернуть Ордену былую славу и могущество.

– Вот как? – заметил Жульен, иронически улыбаясь.

Рыцарь фон Трота, заметив его гримасу, добродушно качнул головой:

– Смейтесь, смейтесь, мессир де Мерикур! Что вам до наших бед, в самом деле? Но коли так говорить, то и вправду лучшего времени не будет, чтобы покончить с внутренними раздорами. Недаром наш фогт решил собрать в Мариенбурге малый конвент, куда приглашает всех владетельных сеньоров и ленников Ордена в Латгалии, дабы рассмотреть все неотложные дела, разрешить все тяжбы, а также решить, кто будет представлять Орден на следующем ландтаге. Говорят, епископ в Дерпте также собирает своих прелатов, а магистрат – всех бюргеров…

– Что же, барон фон Зегельс – ленник вашего Ордена?

– Барон-то? Нет. Он из Унгернов, а те всегда были ленниками архиепископа. Слыхали, может, про Унгернов из Пюркеля? То его родственники, правда, дальние, да к тому же и бедны они, как церковные мыши. Сам барон так богат, что, говорят, богаче его нет в здешних местах, а, может, и во всей ливонской земле. Ну да я так не думаю, но богат он и вправду. Отец его, Вернер Унгерн, был бургграфом в Дерпте и имел надзор и право осматривать все корабли, и возы, приезжавшие и отъезжавшие зимой и летом, а еще имел надзор за подвозом рыбы и взимал десятину. Сам барон очень отличился в войну с московитами, что велась при магистре Бернхарде фон дер Борхе, а магистру фон Лоринкгофену оказывал всяческие услуги, за что тот помог ему выкупить эти земли и замок Зегельс, бывшие леном его дяди, Фридриха Унгерна, и сосватал барону жену из рода Тизенгаузенов с большим приданным. Теперь барон живет в своем замке и мало выезжает, но по-прежнему имеет большой вес среди местного дворянства. Наш фогт в Мариенбурге очень его почитает, они с бароном в большой дружбе…

Жульен, внимательно слушая рыцаря фон Тротта, внезапно закусил губу. По его лицу скользнуло странное выражение, и он произнес, стараясь говорить как можно небрежней:

– Барон фон Зегельс, наверное, немало услуг оказал вашему Ордену?

– О да! – кивнул его собеседник. – Что правда, то правда. В последней войне с Московским князем сам он не участвовал, но ополчение выставил знатное – пятнадцать всадников в полной броне и пятьдесят человек пехоты. Так-то! Говорили даже, что тогда он даже держал у себя в замке орденскую казну, и именно его великий магистр уполномочил вести переговоры о выкупе, если бы под Магольмом дело пошло худо… Впрочем, Господь и святая Мария до того не допустили!

Путники между тем миновали холмы и выехали на открытое пространство, заросшее порыжевшим вереском и колючим терновником. Дорога тянулась наискось к замку, стоявшему уже совсем близко. Едва они проехали несколько шагов, как дорогу им пересекла старуха-крестьянка с огромной вязанкой хвороста на спине. Седые космы падали из-под замызганного чепца прямо на лицо, делая ее похожей на ведьму. Увидев всадников, она приостановилась и скорее по привычке протянула им скрученную ревматизмом руку. Рыцари проехали мимо, не удостоив ее и взглядом, а кнехт так же привычно отпихнул старуху в сторону. Та злобно сплюнула, бормоча им вслед проклятья, и поплелась дальше.

Оглянувшись, фон Тротта успел заметить, как она исчезла за холмом, и снова ощутил боль в раненной ноге.

– Проклятая ведьма! Видали, мессир Жульен, как она на вас глянула? – перекрестившись, спросил он. – Когда вернетесь в Мариенбург, не худо бы вам было отстоять молебен в церкви Святой Марии, нашей покровительницы, да пожертвовать десять серебряных марок, дабы уберегла вас от колдовства. Эх, будь я на месте барона, велел бы перетопить этих ведьм, всех сколько ни есть… Виданное ли дело…

– Есть ли у барона дети? – Жульен, казалось, совсем его не слышал, погруженный в свои мысли. Старый рыцарь поглядел на него с удивлением.

– Есть, как не быть. Сыновья умерли в младенчестве, остались две дочери, фрейлейн Элиза и фрейлейн Мартина. Обе красотки, каких поискать. Да вы сами увидите, когда приедем. Уже недолго осталось…

За холмами раздался волчий вой, тоскливо растекшийся по округе, и рыцарь снова перекрестился.

– Помилуй нас Господь и святой Николай… Вот уж поистине сатанинское семя упало на эту землю! Говорят, здесь вервольфы живут целыми деревнями и ходят в церковь, не боясь креста. Спаси и сохрани, святая Мария! Слышали ли вы, мессир Жульен, о волчьем пастухе? Говорят, его встречали в этих краях – хромоногий мальчишка с желтыми глазами и железным кнутом. Эй, Феринг, правда ли? – окликнул он кнехта.

Тот угрюмо дернул головой и отвернулся.

– Вот, вот… А на прошлое Рождество волчьего пастуха видели в окрестностях Кирремпе – там он бродил повсюду, созывая сторонников дьявола на тайное сборище. Говорят, их собрались многие тысячи, и все они стали волками. Они набрасывались на стада коров и овец, но не имели власти умерщвлять людей. Они пробыли волками двенадцать дней, по истечении которых волчьи шкуры исчезли, и к ним вернулся человеческий облик.

– Бабские россказни! – презрительно ответил Жульен.

Дорога резко вильнула вправо, и они подъехали к замку.

Мост над замковым рвом был опущен и тяжелые створки ворот отворены, но вход преграждала решетка, и бдительная стража на верхней площадке надворотной башни еще на подходе осведомилась, кого это принесло в замок на ночь глядя.

Потом гости еще долго стояли, спешившись, в маленьком прямоугольном дворе, сыром и темном, ожидая, пока их пустят внутрь. Рыцарь фон Тротта, отдуваясь, потирал раненую ногу, Жульен с недовольным лицом бормотал что-то под нос, кнехт угрюмо глядел прямо перед собой. Наконец со скрипом открылись дубовые ворота, пропуская их во внутренний двор. Конюх-латыш принял у них лошадей.

Молодой человек с любопытством оглядывался по сторонам. Замок Зегельс, почти разрушенный при прежних владельцах, теперь был отстроен заново. Из старых построек сохранилась лишь часть крепостной стены и донжон из серого, изъеденного временем камня. Старая башня, массивная и угрюмая, сейчас была нежилой и использовалась как склад. Для себя и своих домочадцев барон выстроил новый палас в три этажа из красного кирпича под черепичной крышей. По углам его располагались четыре легкие башенки с резными фигурами на тонких шпилях. Окна нижних этажей, забранные свинцовыми переплетами, призывно светились, навевая мысли о горячей еде и мягкой постели.

Едва гости оказались внутри, как раздался звон колокола, призывающего к вечерней трапезе. Дворецкий, выглянувший из дверей паласа, церемонно склонился перед рыцарем фон Тротта, после чего сделал гостям знак следовать за собой.

Ливонец довольно потирал руки.

– Ну, что я вам говорил, мессир Жульен? К самому вечернему колоколу! Ох, я уже чувствую запах жаркого и соусов, вдыхаю аромат рейнвейна… Если бы не моя ляжка, в которой латгальские вилы оставили дырки, я одним махом взлетел бы по этой лестнице, дабы припасть к благословенным истокам сих кухонных благовоний. Не понимаю вас, мессир де Мерикур… Вы-то чего плететесь нога за ногу?

Жульен, ничего не ответив, бросил на ковыляющего за ним рыцаря надменный взгляд. Они миновали нижний зал, еле освещенный светом двух больших очагов, где за длинными столами ужинали слуги и стражники, и стали подниматься наверх по узкой лестнице. Сопровождающий их кнехт остался внизу.

Рыцарь фон Тротта, громко сопя, грузно припадал на правую ногу – она то и дело немела, приходилось двигать ее руками. Рядом с ним Жульен, уверенно шагающий со ступеньки на ступеньку, казался легконогим оленем. Он неосознанно расправил плечи и выпрямился, гордо вскинув подбородок, вся его осанка в тот момент являла собой образец подлинного благородства. Они вошли в верхний зал, и молодой человек заметил, что взгляды всех присутствующих сразу сошлись на нем.

Трапезная представляла собой помещение прямоугольной формы, стены которого были обшиты дубовыми досками и украшены несколько топорной резьбой. Высокие стрельчатые окна с цветными стеклами в свинцовых переплетах придавали ему вид торжественный и нарядный. В трапезной было светло и тепло, даже душно – в камине с навесным колпаком, украшенном фамильным гербом Унгернов, ровно гудело пламя, а по углам стояли железные корзины с горячими углями. Два напольных подсвечника, по десятку свечей в каждом, стояли перед громоздким дубовым столом, за которым сидел хозяин со своими домочадцами. Кроме самого барона, здесь были две его дочери, дальняя незамужняя родственница покойной баронессы, исполняющая при них роль дуэньи и капеллан. Ближе к краю сидел высокий немолодой мужчина в темно-синей мантии, с лицом аскета и отстраненным взглядом черных миндалевидных глаз – он единственный из всех держал в руках вилку с двумя зубцами на длинной ручке.

– Слава Господу Иисусу Христу! – отдуваясь, произнес рыцарь фон Тротта.

– Слава Господу, – кивнул барон. – Милости прошу, любезный брат Вильгельм, вы как раз к ужину, впрочем, как и всегда. Воистину, нюх у вас, как у моих легавых, он вас и приводит в Зегельс всякий раз, как подают на стол… Кто это с вами?

– Благородный французский дворянин, гость нашего Ордена. Звать его Жульен де Бре де Мерикур, он приходится родственником самому герцогу Савойскому, а в Ливонии находится по делам своей фамилии. Вместе мы прибыли в ваш замок, господин барон, ибо в каком еще месте иностранцу покажут, что есть настоящее ливонское гостеприимство? Я же к вам с вестями от фогта.

– Понимаю, понимаю, – одобрительно улыбнулся барон, внимательно разглядывая молодого француза. – О делах мы поговорим после ужина. Думаю, сейчас вы не откажетесь от жареной ветчины и старого вина из моих подвалов, хоть это и противно вашему обряду. А вы, господин де Мерикур, садитесь подле капеллана.

Жульен, поклонившись в ответ на эту любезность, не говоря ни слова, занял указанное ему место. Рыцарь фон Тротта собрался было сесть рядом, но раненная нога снова подвернулась, заставив его всей тяжестью навалиться на стол.

– Что это, брат Вильгельм? Паралич вас разбил, что ли? Да вы никак охромели? – насмешливо осведомился хозяин, стряхивая с манжет расплескавшееся вино.

– Пустяки! – Рыцарь сделал попытку махнуть рукой и едва не повалился на бок. – В Шраском лесу на нас напали разбойники, один из них вспорол брюхо моей лошади и оставил на мне три дырки. Кабы ни это, мы бы с мессиром Жульеном и моим Ферингом порубили бы всю их шайку… Их и было то не более десятка. Троим Феринг снес головы, еще одного проткнул своим мечом мессир Жульен, остальные сбежали. Мы думали добраться до Зегельса после полудня, но вышло так, что пришлось мне пересесть на лошадь Феринга, а ему идти пешком. Только в двух милях от замка он взял лошадь у какого-то крестьянина.

Барон снова кивнул

– Разбойников и вправду нынче много развелось. Все беглые крестьяне, хотя, говорят, в той шайке, что неделю назад разогнал рыцарь Хорф в болотах Айсне, главой был сын венденского эльтермана. В моих землях их не видели, слава Всевышнему, но под Сесвегеном их бродит не менее четырех десятков. Сам господин Тауберн фон Сесвеген на днях просил у меня помощи. Я послал к нему Альберта Хорфа с его людьми.

– Хорфа? – сдвинул брови ливонец. – Знакомое имя… Не родственник ли он старому Хорфу, что был зарублен под Магольмом?

– Это его младший сын. Старшему достался Крейцбург, а младший собрал отряд настоящих сорвиголов и ходит с ними вдоль границы, следя, чтобы московиты не делали набегов. Клянусь своими шпорами, вот это рубака. Выдели бы вы его, брат Вильгельм! Силен, как тур, двуручным мечом орудует, как легкой шпагой, а встань у него на дороге – кулаком загонит тебе голову со шлемом по самые плечи, как он на моих глазах проделал со слугой одного прелата, наговорившего ему дерзостей…

Барон еще долго мог бы распространяться о достоинствах рыцаря Хорфа, но в этот момент одна из дочерей, перегнувшись через стол, что-то тихо ему сказала. Жульен бросил на нее заинтересованный взгляд и отметил про себя, что рыцарь фон Тротта не ошибся с определением "красотка". Нежное лицо девушки словно светилось в ярком сиянии свечей, огромные глаза поблескивали сквозь пушистые ресницы подобно кусочкам янтаря. Мягкие белокурые волосы были перевиты черными и серебряными нитями, а зеленое шерстяное платье с отделкой из серебряного шнура скрывало, насколько успел рассмотреть Жульен, приятно округлые формы.

Молодой человек слегка улыбнулся и в ту же секунду поймал на себе взгляд второй дочери барона. Девушка, по-видимому, уже довольно долго его разглядывала – заметив, что он смотрит на нее, она покраснела, но глаз не отвела. Они с сестрой были очень похожи, но у этой во всем облике проглядывало что-то особенно нежное и томное, как у разоспавшегося ребенка. Улыбаясь молодому французу, девушка, казалось, улыбается кому-то еще.

Между тем барон стукнул кулаком по столу и, во всеуслышание поклявшись содрать кожу с латгальских лесников, осмелившихся напасть на благородного рыцаря, велел сидящему с краю мужчине в мантии заняться раненной рыцарской ляжкой. При упоминании места ранения женская половина не удержалась от улыбок, а названный лекарь тотчас отложил вилку и нож, вытер пальцы салфеткой и поднялся, готовый без всяких слов оказать ливонцу необходимую помощь. Встав на ноги, он оказался еще выше, чем думал Жульен. Широкое одеяние болталось на нем как на пугале, длинные полы мантии шевелились сами собой, словно крылья огромной летучей мыши. В отличие от светлокожих немцев он был очень смугл, а седые коротко подстриженные волосы его и курчавая борода странно контрастировали с темными, как маслины глазами и широкими черными бровями.

Глянув на лекаря, отважный рыцарь фон Тротта невольно перекрестился.

– Господь Всеблагой и святая Мария! Откуда взялся этот черномазый язычник?

В глазах лекаря промелькнула насмешка, и он ответил на правильном немецком, слегка растягивая слова:

– Как, достославный рыцарь, вы меня не узнали? А это ведь я лечил вас в праздник Преображения Господня, когда вы вусмерть упились рейнвейном.

– В день Преображения Господня? – неуверенно переспросил рыцарь.

– Ну же, брат Вильгельм! – воскликнул барон. – Неужели вы не помните почтенного доктора Порциуса Гиммеля? Ведь это он влил вам в глотку одну из своих настоек, после которой весь выпитый рейнвейн вы, точно кит, фонтаном извергли наружу. Не помните?

– Помню! – просветлел лицом рыцарь. – Помню! Вкус его поганой настойки до сих пор так и стоит у меня во рту.

Доктор Порциус слегка поклонился.

– Officium medici est, ut tuto, ut celeriter, ut jucundo sanet*, – заметил он. – Если благородный рыцарь не побоится вновь отдать себя в мои руки, я, как велит нам христианский долг, окажу ему помощь и забуду о том, что он назвал меня язычником. Идемте, господин фон Тротта, пока в вашей ране еще не завелись черви. А я, так и быть, угощу вас своей полынной настойкой, от которой вы воочию узрите поющих ангелов небесных…

Когда оба вышли из трапезной, барон махнул слуге, и тот поставил перед Жульеном прибор, сразу наполнив же вином высокий кубок.

– Попробуйте старого рейнвейна, господин де Мерикур. До сего дня он хранился в моем погребе в бутылке под зеленой печатью. Брат Вильгельм, несмотря на свои обеты, знает толк в хорошем вине, а от этого – правду сказал доктор Порциус – его и вовсе не оторвать, пока сам не отвалится… Куда это вы встали, фрейлейн Мартина? – вдруг резко спросил он дочь, которая действительно поднялась и явно собиралась потихоньку уйти.

Девушка на миг опустила глаза, но тотчас же снова без всякого смущения взглянула на отца.

– Я хочу помочь доктору Порциусу, батюшка.

– Сядь на место. Дырка в рыцарской ноге – не дело благородной девицы. Почтенный лекарь справится без тебя.

– Но я…

– Сядь, я сказал! – прикрикнул барон и, когда девушка с надутым видом опустилась в кресло, громко стукнул кубком о стол. – Что за манера перечить отцу?! Порциус Гиммель, хоть он и доктор богословия, а не медицины, знает о ранах побольше тебя. Так то, фрейлейн Мартина. И не смей глядеть так сердито, а то, видит Бог, не сдержусь и оттаскаю тебя за косы, непокорная девчонка!

– А я и раньше говорила тебе, Клаус, что девицам следует получать воспитание в монастыре, а не в глухом замке, где их окружает одна лишь грубая солдатня, – подала голос дальняя родственница.

Барон побагровел.

– Замолчи, Текла! От твоего карканья, ворона, у меня просто екает печенка! Лучше бы приглядывала за племянницами, а то повадились шастать в лекарскую башню невесть зачем. То одна прошмыгнет, то вторая, будто им там медом намазано!

Вторая сестра, не обращая внимание на разбушевавшегося отца, как ни в чем не бывало, продолжала поглядывать на молодого француза. Ее взгляды, а также легкая улыбка, прикрываемая нежной ладошкой, были весьма приятны Жульену, и он в свою очередь принялся отвечать ей тем же, бросая на девушку страстные взгляды и дыша через раз.

– Какие дела привели вас в Ливонию, мессир де Мерикур? – спросила вдруг девушка на корявом французском и, подавшись вперед, оперлась подбородком на сплетенные пальцы.

Прежде чем Жульен успел ответить, барон с гневным изумлением дернул дочь за рукав.

– Что такое?! Что я слышу, фрейлейн Элиза? Так то ты показываешь свое воспитание? Кто, позволь узнать, разрешил тебе первой заговаривать с мужчиной? На каком языке ты с ним говоришь?

– Это французский, батюшка, – спокойно пояснила Элиза.

– Чтоб я больше не слышал его в своем доме! Хочешь показать ученость, говори по-шведски, или по-польски, или по-немецки, да хотя бы и на той же латыни, да так, чтобы тебя понимал твой отец!

– Хорошо, батюшка, – кивнула послушная дочь, пряча усмешку под ресницами.

– Так то. Так что ты там говорила?

– Я спросила господина де Мерикура, по каким делам он прибыл к нам в Ливонию…

– Господь всемогущий! Нет, эти девчонки сговорились свести меня с ума! Тебе-то что за дело до этого? А и правда, господин де Мерикур, чего это вам у нас понадобилось?

Жульен с видимым сожалением перевел взгляд с нежного лица Элизы на обрюзгшую багровую от жара и вина физиономию ее отца.

– Семейные дела, господин барон, – сухо ответил он.

Хозяина замка его слова явно не удовлетворили.

– Вот как? А какие же дела могут быть у вашей фамилии с нашими местами? Что-то я не слыхал о Мерикурах, хотя, видит Бог, здесь всякого народу побывало… И поляки, и шведы, и датчане, и германцы… Да и ваших соотечественников встречать приходилось… Нет, о Мерикурах я ничего не слышал! – решительно заключил барон, исподлобья оглядывая гостя.

Молодой человек с немного скучающим видом распустил шнуровку своего колета и неторопливо извлек из-за пазухи завернутый в тонкую кожу пакет.

– Что до моих дел, – заметил он небрежно, – то, полагаю, гораздо лучше меня о них расскажет вам господин фон Гойер в этом послании, которое он написал по моей просьбе для вас, господин барон. Надеюсь, ваши дочки простят меня за то, что не смогу удовлетворить их любопытства. Увы, дела эти столь скучны, что о них не подобает говорить в присутствии прекрасных дам.

Барон с ошарашенным видом взял пакет, растерянно переводя взгляд с него на Жульена и обратно. Эта растерянность весьма позабавила француза, но он по-прежнему сохранял невозмутимый вид.

Барон внезапно очнулся.

– Фон Гойер? Дитрих фон Гойер? Орденский казначей? – недоверчиво переспросил он.

– Да, кажется, именно эту должность он занимает.

– С чего это казначею писать мне?

– Ах, господин барон, полагаю, вам нужно прочесть послание… Впрочем, вы можете это сделать и после, мне не к спеху. Пока же я вынужден буду воспользоваться вашим гостеприимством…

– Ну, конечно же, мессир де Мерикур! – хором пропели обе барышни фон Зегельс, многозначительно переглянувшись между собой. – Разумеется, вы погостите у нас! Правда, батюшка?

– Да, да… – угрюмо отозвался тот, теребя в руках послание.

За столом воцарилось неловкое молчание.

– Мессир де Мерикур, вы много путешествовали? – спросила, наконец, Мартина. Ее сестра, словно утратившая к гостю всякий интерес, сидела с опущенными глазами и водила ладонями по коленям, разглаживая складки своего синего платья.

– Немного, мадемуазель, – учтиво ответил Жульен. – Моя семья, увы, ни на столько богата… Пока был жив отец, я находился при нем в нашем поместье в Савойе, но два года назад он умер и дела пришли в упадок. Милостивый герцог, помня о нашем родстве, не оставил мою мать, назначив ей пенсию, что до меня, то я, наконец, получил возможность исполнить давнее обещание, которое дал себе десяти лет от роду.

– Какое? – Теперь уже обе девицы смотрели на него во все глаза.

Жульен загадочно улыбнулся.

– О, ничего особенного! Сто лет назад мои родственники де Бре прибыли в Пруссию, дабы сражаться с литовскими язычниками. Один из них, мой прапрадед Гийом де Бре, даже участвовал в Танненбергском сражении и был там ранен и взят в плен. Оправившись от ран, он остался в Мазовии, ожидая выкупа, и, пока ждал, успел жениться на красавице польке. Ее звали Анна Елизавета. Говорят, ее сосватала моему прапрадеду сама мазовецкая княгиня.

– Так значит и в ваших жилах, мессир де Мерикур, течет польская кровь? – проскрипела родственница барона.

– Увы, мадам, Анна Елизавета умерла спустя год, и Гийом де Бре вернулся во Францию вдовцом…

– Какая жалость, – прошептала Мартина.

– Что вы, мадемуазель, не стоит расстраиваться. Мой прапрадед женился еще не раз и оставил после себя семь сыновей и три дочери. Это всего лишь эпизод, которым я хотел показать, что ваши северные края для меня не совсем чужие… Мои предки были людьми неугомонными. Пожалуй, не было ни одного крестового похода, в котором бы они ни поучаствовали. Больше всего я горжусь тем, чье имя ношу – Жульен, сир Сидонский, ходил в крестовый поход, седьмой по счету, и сражался рядом с самим Людовиком Святым. Он был владетелем одного из прекраснейших городов Иерусалимского королевства и воистину храбрейшим рыцарем того времени. О его военных походах и удачливости в бою ходили легенды. В ту страшную пору несметные полчища татар хлынули с востока, опустошая земли, подобно саранче. Часть их дошла до Египта, по дороге заняв Сирию. Однажды сир Жульен сделал набег на захваченные татарами территории и вернулся с большой добычей и пленными. Татары послали за ним большой отряд, но он всех их убил. Тогда татарский военачальник привел свои полчища к Сидону и осадил его. Много дней длилась осада. Часть города была уже разрушена. Сир Жульен проявил воистину французскую доблесть – он защищал стены до тех пор, пока все христиане Сидона не перебрались на маленький островок, куда татары, не имея кораблей, попасть не могли. Только потом он сам уплыл туда на генуэзской галере…

Сидящие за столом в молчании смотрели на молодого француза, вслушиваясь в бархатные интонации его негромкого голоса.

Элиза, сама того не замечая, перестала улыбаться и закусила губу. Ее пальцы судорожно стиснули скатерть. Лицо Жульена в ровном сиянии свечей казалось ей чудесным ликом героя рыцарских романов, сейчас вживую представшего перед ней. За его спиной она видела уходящую в глубь веков вереницу отважных воинов, сражавшихся за имя Христово. Потрясая копьями и щитами, они испускали воинственные кличи, вызывая на бой своих врагов, язычников и сарацин – их клинки были покрыты дымящейся кровью, латы погнуты, а плащи изодраны. Рука Создателя словно высекла их лица из твердого гранита – там, далеко в конце рядов, почти теряясь во тьме небытия, они были похожи на пустые безглазые маски. Но чем ближе, тем тоньше и изящнее становились их черты, тем благородней выглядела их осанка и изысканней манеры.

И девушка вдруг подумала, что вся эта воинская мощь и пыл потомственных крестоносцев были пронесены сквозь века лишь для того, чтобы в конце концов воплотиться в законченной, подлинно совершенной форме, в этом молодом потомке рыцарских родом – Жульене де Мерикуре, сидящем напротив нее. Глядя на его гладкое матово-смуглое лицо и блестящие волосы, ровным полукругом спускающиеся на лоб и уши, на прямую шею и разворот плеч, но больше всего – на изящные длинные пальцы, небрежно держащие кубок, она вдруг почувствовала, что хочет опуститься перед ним на колени, как перед статуей святого Георгия в церкви.

Задыхаясь, она прижимала руки к груди. Ее сердце билось тяжелыми неровными толчками, причиняющими боль. В одночасье он занял все ее мысли.

* Долг врача – лечить безопасно, быстро, приятно.

Позже, когда дамы удалились на свою половину, а следом серой тенью ускользнул капеллан, барон фон Зегельс, резко разодрав пакет, принялся читать послание казначея Ливонского ордена. В зал на минуту заглянул доктор Порциус с сообщением, что раненному брату Вильгельму была оказана всесторонняя помощью, от избытка которой рыцарь теперь спит сном младенца, но, получив в ответ от хозяина лишь угрюмый взгляд и сердитое ворчание, почел за благо сразу удалиться. Длинные полы его мантии прошуршали по каменным ступеням, и в трапезной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и тяжелым сопением барона.

Жульен, прищурившись, глядел на огонь. Сейчас он уже не выглядел таким изысканно-светским кавалером, да и не перед кем было любезничать. Молодой человек поморщился и принялся незаметно потирать поясницу. Несколько дней, проведенных в седле, изрядно его утомили, и в настоящий момент Жульен охотно променял бы улыбки всех дам на свете на горячую ванну и мягкую постель. Но, к сожалению, у него оставалось еще одно незаконченное дело…

Барон закончил читать и задумчиво пошевелил лоснящимися губами.

– Не пойму, зачем брат Дитрих стал мне писать… – сказал он, наконец. – Мы же с ним договорились много лет назад…

– Рыцарь фон Гойер сделал это по моей просьбе, – негромко ответил Жульен.

Барон хмыкнул.

– По просьбе? По вашей просьбе? А что, он вас так хорошо знает, господин де Мерикур? С чего бы это орденскому казначею выполнять ваши просьбы, а?

– Моя просьба была поддержана герцогом Савойским.

– Ах, вот оно что! Ваш родственник! Хорошо иметь родственниками герцогов, господин де Мерикур? Стало быть, вы знаете, что в этом письме?

– Полагаю, рыцарь фон Гойер просит вас отдать мне одну вещь из тех, что были оставлены вам… хм, на хранение, господин барон.

– Не просто вещь! – в раздражении отбросив письмо, прорычал хозяин замка. – Любую вещь! Любую по вашему выбору! Святые угодники, с каких это пор брат Дитрих сделался так щедр?!

Жульен через силу улыбнулся.

– Он знал, что его щедрость не пойдет во вред ордену. Право, господин барон, ваши заботы об орденском имуществе достойны восхищения. Будь это ваша собственная казна, вы бы и то не пеклись о ней с таким усердием… Не беспокойтесь, я не собираюсь вас ограбить! Я ведь рассказывал вам сегодня о своем прапрадеде, Гийоме де Бре – в свое время, нуждаясь в деньгах, он оставил в залог ордену некоторые из фамильных ценностей, бывших при нем… Его внук, а мой двоюродный дед Этьен де Бре сумел выкупить эти ценности, но, на свою беду решив отправиться домой морем, у берегов Швеции был захвачен пиратами. Посредниками в переговорах о выкупе стали ливонские рыцари, а в залог пошли все те же ценности, выкупленные у тевтонцев. Теперь же, когда мужская линия рода де Бре со смертью моего дяди Гийома прервалась, я как единственный наследник, выполняя волю моей несчастной матушки, собираю осколки былого величия…

– Сказочник из вас превосходный, господин де Мерикур! Вы за один вечер рассказали, как говорят в Польше, целый мешок да еще с верхом…

Француз оскорблено вскинул голову, взгляд его сделался надменным.

– Ваш немецкий юмор несколько грубоват, господин барон фон Зегельс. При французском королевском дворе, как и при дворе моего родственника герцога Савойского в ходу более тонкое обращение. Если вы желаете меня оскорбить, делайте это изящно, помня о том, что говорите с дворянином!

– Да вы вспыхиваете, точно порох! Но-но, уймитесь! – барон примирительно похлопал пухлой ладонью по столу и снова взял письмо. – Экий обидчивый… Ни вы один имеете благородных предков, господин де Мерикур, наш род Унгернов тоже куда как знатен! Вот увидите, да что там… Все скоро увидят, если только доктор Порциус сподобится, наконец, закончить наше родословное древо, для коего дела я его и нанял… Впрочем, сейчас речь не об этом! Поговорим лучше о вас. Стало быть, вещица, о которой вы просите – ваше фамильное достояние… Ну-ну… Что ж, вопрос о залоге вы, вероятно, обговорили с братом Дитрихом?

Жульен еле слышно скрипнул зубами.

– Совершенно верно.

– Тогда и беспокоиться не о чем… Мы говорим об одной вещи, так ведь? По вашему выбору, если вы, конечно, знаете, что выбирать…

Француз пристально вгляделся в лицо немца и внезапно понял, что больше всего на свете ему хочется разбить в кровь эту красную лоснящуюся рожу. Как смеет этот жирный бюргер называть себя дворянином! Претендовать на древность и знатность рода! У него же на лбу написано, что его предки только-только выбрались из своих лавок, пропахших пылью и специями, да и сам барон выглядел как отошедший от дел торгаш.

Подумать только, что от него сейчас зависит будущее Жульена! Нет, эта мысль была просто невыносима… Он вспомнил орденского казначея – как тот юлил, бормотал что-то о необходимости проверки старых счетов, о поиске нужных архивов, о пересчете процентов, о вмешательстве поручителей, а глаза его, выпуклые, водянистые, рыбьи, все время бегали из угла в угол. С каким наслаждением Жульен бросил в его плоскую физиономию фразу о том, кто именно является его поручителем – сам великий герцог Шарль Савойский, князь германской империи…

Молодой человек незаметно вздохнул и медленно расслабил стиснутые на подлокотниках руки. Барон наблюдал за ним, задумчиво шевеля губами.

– Когда вы желаете получить свое наследство, господин де Мерикур? – осведомился он, наконец.

– Сейчас, – процедил Жульен. – Немедленно.

– Что ж, воля ваша. Пойдемте!

Они поднялись. Барон запахнул полы своего старомодного коричневого упелянда и зашагал вниз по лестнице, тяжело печатая шаг. Широкие башмаки нелепого фасона, что зовется "медвежья лапа", звучно шлепали по каменным плитам. Жульен, чуть помедлив, проследовал за ним. Теперь, когда хозяин не мог видеть его лица, он позволил себе презрительно ухмыльнуться. Варварская страна, что и говорить! Наверное, у них тут принято донашивать дедовские одеяния. Он перевел взгляд на узкие, аккуратно закругленные носы своих дорожных сапог, и улыбка сделалась еще шире. Пусть он пока не может себе позволить одеваться по последней моде, пусть… Скоро это будет в прошлом.

Они снова миновали нижний зал, теперь уже почти пустой и вышли во двор. Барон вынул два новых факела из стоящей у входа железной корзины, зажег их и передал один Жульену. В полном молчании они пересекли двор и поднялись на галерею, а оттуда к входу в донжон, располагавшемуся на высоте второго этажа.

Здесь барон остановился.

– Вы ведь не из болтливых, господин де Мерикур? – спросил он, испытующе глядя на молодого человека. – В моем замке есть свои тайны, не хотелось бы посвящать в них всех подряд…

– Даю вам слово чести рыцаря и дворянина, господин фон Зегельс! – высокомерно ответил тот.

– Ладно, ладно…

Барон отпер низкую дверь. Светя перед собой, он стал осторожно подниматься по высоким ступенькам, прорубленным прямо в толще стены. Жульен по-прежнему следовал за ним. Казалось, их подъем будет длиться вечно. Молодой человек на мгновение замер, проводя рукой по внезапно вспотевшему лбу. В затхлом воздухе прохода было трудно дышать. Старые стены источали сырость, а на ступеньках лежал толстый слой грязи, как будто по ним лет сто никто не ходил. Когда они внезапно очутились под открытым небом, Жульен не сразу этому поверил и несколько минут ошарашено моргал, приходя в себя.

Они стояли на широкой площадке, опоясанной ровным каменным парапетом без зубцов. Редкие факелы в железных подставках еле освещали дощатую караулку и рядом с ней на длинном шесте – болтающийся тряпкой баронский штандарт.

– Янцель, – негромко позвал барон.

В дальнем углу что-то завозилось, черной тенью выкатываясь вперед. Перед ними появился человек – невысокого роста, но невероятно широкий в плечах, отчего он казался квадратным, с такими длинными руками, что они, казалось, задевали пальцами пол.

– Я спускаюсь, – коротко бросил барон.

Стражник, не говоря ни слова, не меняя угрюмого выражения лица, наклонился и забрякал железом. Только теперь Жульен заметил большое прямоугольное отверстие в центре площадки с массивным деревянным воротом на краю. Хекнув, Янцель приподнял и откинул прикрывающую отверстие решетку и выжидательно уставился на хозяина.

Барон грузно соскочил на платформу, висевшую чуть ниже уровня площадки.

– Ну же, господин де Мерикур! Вы уже раздумали получать свое добро?

"Он мне за это ответит… За все ответит…" – как молитву твердил про себя Жульен, пока они спускались в шахту на содрогающейся всеми частями платформе под пронзительный скрип невидимых тросов.

– Надо сказать Янцелю, чтобы проверил смазку на колесах… – озабоченно пробормотал себе под нос хозяин замка. Его гость, запрокинув голову, наблюдал за тем, как уменьшается наверху отверстие лаза. Когда платформа, дрогнув последний раз, резко остановилась, от него оставался лоскуток не больше ладони – ярко-синий с отчетливо различимыми сверкающими точками звезд.

Барон грубо оттеснил Жульена, шагнув в темноту.

– Ждите меня здесь. Я сам вынесу, что вам нужно.

– Мне нужна… – горло молодого человека перехватил спазм. Он откашлялся и снова произнес, уже спокойней. – Мне нужна шкатулка красного дерева, простая, без украшений, длиной в локоть, высотой и шириной в пол-локтя. На ее крышке вырезано изречение на латыни: "Spica in aeternitium manus ad occidentem vergit".

– Ждите здесь, – повторил барон, не оборачиваясь. В тусклом свете факела Жульен успел разглядеть низкий свод, контуры тяжелой железной двери и массивный замок, на которым тот склонился. Створка отошла совсем чуть-чуть, но барон с неожиданной ловкостью протиснулся в узкую щель и исчез. Дверь за ним тут же захлопнулась. Жульен остался в одиночестве.

Некоторое время он стоял неподвижно, глядя прямо перед собой и стараясь не слишком глубоко вдыхать подземную вонь. Потом по его ногам что-то пробежало. Вздрогнув от неожиданности, он взмахнул факелом и успел заметить хвостатую тень, исчезнувшую под платформой.

"Крысы, – брезгливо подумал Жульен, проводя факелом вдоль стены. – Какая мерзость!"

В следующее мгновение у него перехватило дыхание, а волосы буквально встали дыбом. Прямо ему в лицо скалился редкими зубами желтоватый, покрытый плесенью череп. И не один. Их было много – целая стена черепов, сложенных друг на друга. Старых, полурассыпавшихся, изъеденных сыростью черепов. На тех из них, где еще можно было что-то разглядеть, Жульен заметил небольшие круглые отверстия. Движимый каким-то болезненным любопытством, он подошел ближе и поднял факел…

– Раньше на этом месте было древнее капище, – негромкий голос за спиной заставил Жульена вздрогнуть.

Француз резко обернулся – в одном шаге от него стоял барон, прикрывающий темный продолговатый предмет полой упелянда. Словно и не замечая вспыхнувших глаз молодого человека, он подошел вплотную к стене и провел вдоль нее факелом, поджигая расползающихся во все стороны мокриц.

– Здесь, где мы с вами стоим, господин де Мерикур, на этом самом месте язычники-латгалы приносили кровавые жертвы своему богу, повелителю гроз и молний. Сюда они приводили своих пленников и пробивали им головы – вот так! – он слегка взмахнул факелом. – А потом головы отрезали и складывали одну на другую, а за ними бросали безголовые тела… Да… Уж сколько лет прошло, а эти кости все лежат так, как их положила рука языческого жреца… Удивительно, не правда ли? Ничего им не делается! Может и правда, над ними витает тень того бога, во славу которого их убивали?

– Удивительно, как вы можете спокойно есть и спать, когда под вашим домой лежат неупокоенные кости! – еле выдавил побледневший Жульен, осеняя себя крестным знамением.

Барон усмехнулся.

– Ну-ну, господин де Мерикур, где же ваша хваленая французская храбрость? Клянусь святым Бонифацием, братья-меченосцы, первыми прибывшие сюда по велению рижского архиепископа, были похрабрее вас. Это они разорили здешние поселения, казнили жрецов, а капище освятили и возвели на нем башню и замок. Без малого три сотни лет уже прошло с тех благословенных пор, замок сколько раз уж разрушали, а башня все стоит и ничего ей не делается, как и этим костям… Вы спрашиваете, как я могу спокойно спать? Да видит Бог, мне нигде так хорошо не спиться, как здесь, когда я знаю, что мои подземелья охраняют эти надежные стражи… – он негромко рассмеялся.

Жульен снова перекрестился, пробормотав молитву.

– Вы сами не лучше язычника, господин фон Зегельс, – произнес он с отвращением.

– А вы, достойный рыцарь, такой ли уж верный христианин? – отозвался барон, кривя толстые губы. – Скажите мне, что находится в этой шкатулке?

Француз побледнел.

– Не ваше дело!

Барон вдруг навалился на него, хватая толстыми пальцами за ворот колета. Молодой человек, потеряв равновесие, со всей силы впечатался спиной в стену черепов, а старый рыцарь, прижав его животом, зашипел, брызгая слюной ему в лицо:

– Мальчишка! Мозгляк! Ты мне все скажешь, или, клянусь памятью моих предков, я оставлю тебя здесь, в моем подземелье!

– Так-то вы чтите законы гостеприимства…

– На незваных гостей они не распространяются! Хочешь испытать судьбу, галльский петушок? Вижу, тебе глянулись мои черепа, значит, не будешь против побыть в их обществе еще немного, а?

Жульен неловко взмахнул факелом, точно желая огреть им барона, но тот с легкостью перехватил его занесенную руку. В следующую секунду старому рыцарю в живот уперлось острие кинжала.

– Я убью вас без сожалений, и Господь простит мне этот грех! – еле выдавил молодой человек: рука барона по-прежнему держала его за горло.

– О, кто-то вдруг вздумал клеваться… – язвительно ухмыльнулся хозяин, даже не делая попытки отстраниться. – Что это вы задумали? Неужели и вправду убьете? Что ж, тогда придется нам с вами остаться здесь вдвоем – Янцелю дан приказ, и он поднимет нас только по моему сигналу.

– Так дайте же его, если вам дорога жизнь! Сейчас! Немедленно!

Барон даже не пошевелился.

– Если вы взялись за оружие, то не стоит медлить… Ну же! – он снова дернул Жульена за ворот так, что затрещала шнуровка. – Что в этой шкатулке?!

Француз вздрогнул, глухо ударившись затылком о стену, по его перекошенному лицу пробежала судорога. Воспользовавшись моментом, барон стиснул его запястье, с силой выкручивая на себя. Оба застыли, тяжело дыша – каждый старался завладеть оружием. Наконец онемевшие пальцы Жульена медленно разжались, и кинжал со звоном упал на пол. Барон тут же отпихнул его в сторону носком башмака.

– Будьте вы прокляты! – срывающимся голосом произнес Жульен, отступая.

– Что в шкатулке? – повторил старый рыцарь. – Что в ней такое? Она слишком легкая, чтобы в ней было золото… Что там? Что значит "Spica in aeternitium manus ad occidentem vergit"?

– Я полагал, вы знаете латынь! – огрызнулся француз.

– Колос в руках вечности клониться к западу… Да, знаю. Что это значит?

– Понятия не имею! Мой прапрадед сделал эту надпись! После себя он оставил разрозненные записки, я прочел их и нашел там эту фразу!

– Хорошо, – барон внезапно успокоился. – Откройте ее, господин де Мерикур.

– Открывайте сами!

– Ну нет, она ваша. Откройте же! Неужели вам не хочется заглянуть внутрь?

Жульен нехотя взял в руки протянутую бароном шкатулку. Подумав, он слегка встряхнул ее вверх-вниз, перевернул, внимательно осмотрел днище, потом со вздохом вернул в первоначальное положение. Его длинные пальцы пробежались по выступам крышки, немного помедлив, подцепили край… К удивлению Жульена, шкатулка открылась без всяких затруднений, словно была и вовсе не заперта. Внутри, в гнезде из грязно-белого бархата, сияя точно гигантский светляк, лежал полупрозрачный желтый в прожилках камень неправильной формы.

Теплые отблески легли на застывшие лица людей.

– Что это? – в который раз повторил барон, разевая рот.

Жульен, точно завороженный, не мог отвести от камня глаз. Даже сквозь плотное дерево шкатулки он чувствовал испускаемое им тепло и сильнее стиснул руки. Горло на секунду сжало спазмом, и, прежде чем он опомнился, слова начали сами собой соскакивать с губ, точно кто-то тянул его за язык.

– Мой прапрадед назвал этот камень Спикой – Колосом… В семейных преданиях говорится, что один из наших предков триста лет назад привез его из захваченного Константинополя, Никто не знал, что это за камень, имеет ли он какую-нибудь ценность… Никто им не интересовался… Гийом де Бре увлекался алхимией, почитал Трисмегиста, а его настольной книгой был трактат Виллановы. Он вообразил, что в его руках оказался недозревший философский камень, и попытался определить его природу: растительная ли она, минеральная или животная… Он сумел отколоть от камня три маленьких куска и проводил с ними опыты. Один растер в порошок и прокаливал на медленном огне, потом, смешав с купоросом, процеживал сквозь золу и песок – на следующий день смесь испарилась, а в фильтрующей смеси появились древесные ростки и панцири мелких моллюсков. Второй кусок Гийом де Бре зашил во внутренности мертвого щенка, а через час плоть собаки полностью разложилась, и камешек исчез…

– И что это значит? – Барон недоверчиво сощурился.

– Я не договорил. Еще через неделю он увидел у себя во дворе молодого здорового пса, рыжего с белой отметиной на носу. Точно такой же масти был и мертвый щенок. Пса умертвили и вспороли ему брюхо, но ничего там не нашли… Третий кусок мой прапрадед клал в воду вместе с куском серебра, настаивал до полной луны и пил. Все знающие его нашли, что он поразительно поздоровел за несколько месяцев, и в свои семьдесят выглядел едва ли сорокалетним. Но когда Гийом пытался той же водой вылечить своего племянника, мальчишка умер на следующий же день…

– Значит, это не философский камень?

– Нет, это он. Мой прапрадед сумел определить точно – это панацея животной разновидности, обостряющая и обновляющая чувства и органы человека, но бессильная перед болезнью. Этот камень подобен тому, что находят в головах у жаб, только еще сильнее и могущественней. В Константинополе его держали в храме и поклонялись ему, как священному амулету.

– Но он не превращает свинец в золото, не так ли? Тогда зачем он вам, господин де Мерикур?

Жульен перевел на барона отстраненный взгляд, открыв было рот, но тут же снова стиснул зубы. Этот камень теперь принадлежал ему, только ему, целиком, со всеми своими тайнами и магическими свойствами! Это сокровище, на поиски которого сотни людей затрачивали жизнь, лежало у него в руках, легкое словно кусок пробки – Жульену даже показалось, что оно сейчас совсем утратит вес и вознесется в воздух как перышко. Он еще крепче прижал к себе шкатулку и упрямо выдвинул подбородок.

– Делайте со мной, что хотите – больше я ничего не скажу!

Барон медленно поднял руку и осторожно дотронулся до камня. Между его пальцами и гладкой поверхностью проскочила искра. Барон, вскрикнув, отдернул руку, и даже в тусклом свете факелов стало заметно, как резко он побледнел. Его тяжелое одутловатое лицо вдруг разом осунулось, под глазами и вдоль щек пролегли глубокие тени. Тяжело вздохнув, старый рыцарь медленно перекрестился и поднял голову.

– Да простит мне Господь, Всемилостивейший и Всеблагой… Воистину это дьявольское наваждение, и тот, кто презрев Божью волю, дерзнет связаться с ним, будет проклят во веки веков. Не зря же святая церковь учит остерегаться этих языческих подделок, ибо они создаются колдунами, продавшими души дьяволу. Христианин, связавшийся с ними, безусловно, гибнет, и его душе будет отказано в посмертном прощении. Видит Бог, я и сам чуть не поддался этому соблазну…

– Теперь вы запели, точно поп на воскресной проповеди, господин фон Зегельс! – язвительно поддел его Жульен. – А где же ваша немецкая храбрость? Неужели мой камень страшнее ваших черепов?

– Я сказал то, что думаю. Мои черепа никому не приносят вреда, а ваш камень – орудие людской погибели… Закройте шкатулку, господин де Мерикур, я не хочу его больше видеть.

Плечи барона поникли, он с явным трудом протянул руку в темноту и несколько раз дернул за невидимый шнурок. Наверху послышался еле уловимый стук деревянной колотушки. Через минуту платформа со скрежетом начала подниматься.

Больше никто не проронил ни слова.

Порциус Гиммель, доктор богословия, сидел у себя в комнате, которую сам он именовал библиотекой, внимательно вчитываясь в лежащую перед ним старинную немецкую рукопись. Делать это было нелегко – широкие поля были вдоль и поперек исчерканы многочисленными комментариями, отчасти наползающими и на сам текст. Вдобавок неизвестные редакторы снабдили оригинал многочисленными правками, из-за которых и вовсе нельзя было разобрать, что к чему. Наконец почтенный доктор сдался, отложил в сторону лупу и с силой надавил на уголки глаз. Проведя мысленную беседу со всеми, кто не умеет обращаться с книгами и не ценит наследия прошлого, он немного успокоился. В сущности, рукопись была бесполезна для его дела, а читал он ее только из любви к самому процессу чтения.

Немного подумав, Гиммель придвинул к себе испещренный пометками лист и с увлечением принялся вырисовывать на нем различные геометрические конфигурации.

Тихо стукнула дверь. Доктор скосил глаза на посетителя, не прерывая своего занятия.

– Я вам не мешаю? – спросила вошедшая Элиза, неслышно перемещаясь к столу и с любопытством глядя на мешанину знаков на листе.

– Нет, фрейлейн.

– Что это вы делаете?

– Всего лишь работу, ради которой меня нанял ваш отец и к которой я, sine dubio*, буду прикован ad vitam** – составляю родословную славного семейства Унгернов фон Зегельс.

– Когда вы так говорите, доктор Порциус, даже я начинаю сомневаться, что наше семейство настолько уж славное. А ведь это совсем не так!

Доктор не ответил.

– Нет, скажите, скажите мне, – настойчиво затеребила его девушка. – Неужели наш род может быть менее почитаем, чем род господина де Мерикура?

– О Мерикурах мне ничего неизвестно, – сухо заметил Гиммель.

Элиза недовольно надула губы. Однако когда почтенный доктор пребывал в таком настроении, приставать к нему было бесполезно – в этом дочери барона успели убедиться на собственном опыте – поэтому, понаблюдав, как бегает по бумаге гусиное перо, девушка быстро заскучала. Подавив зевок, она без особого любопытства огляделась по сторонам, прошлась вдоль полки с книгами, по большей части принадлежавшими самому доктору, привычно понюхала пучки сухих трав, висящие на перекладинах в углу. Потом, наткнувшись на окровавленные тряпки в тазу, брезгливо сморщила нос, подергала маленькие чашечки весов и томительно вздохнула.

Доктор покосился на нее и отложил перо в сторону.

– Ну, фрейлейн, что еще у вас за беда? – спросил он добродушно, смягчая тоном некоторую резкость слов.

Но в этот момент внимание Элизы привлек новый, незамеченный сразу предмет – нечто, стоявшее на низкой деревянной подставке около стола и закрытое куском темной материи. Голубые глаза девушки радостно вспыхнули.

– Ой, вы его все-таки сделали! Это он, правда ведь? Он? Наш святой Грааль?

Доктор мягко перехватил ее нетерпеливо протянутые руки, помедлил немного, поцеловал и отпустил.

– Я бы назвал это просто сосудом, моя госпожа, – сказал он, слегка растягивая по своему обыкновению слова. – На святой Грааль сие мало похоже, и будет еще меньше, когда я его закончу. Зато вы и ваша сестра сможете настаивать в нем серебряную воду.

– Нет, это Грааль, наш Грааль! – упрямо возразила девушка, норовя заглянуть под покрывало. – Я хочу на него посмотреть!

– Помилуйте, фрейлейн, не могу же я показать вам половину работы… Нет, нет, я не для того пожертвовал бронзовым треножником! Когда чаша сия или, если уж вам так угодно, Грааль, будет закончена, я сам преподнесу ее вам на бархатной подушке. А сейчас будьте умницей и идите к себе.

– Нет, я хочу…

– Терпение, моя госпожа, терпение. Patientia virtus est***, – доктор притворно нахмурился, подталкивая девушку к выходу. – Ну же, идите… Пусть ангелы реют над вашей постелью, охраняя ваш сон. Да, именно ангелы… Идите же!

Насупившаяся Элиза с неохотой взялась за дверную ручку, но, помедлив, вдруг улыбнулась и с любопытством взглянула на Гиммеля.

– А вы видели ангелов, доктор Порциус?

– С тех пор, как я в вашем замке, я вижу их каждый день, – заверил тот девушку, возвращая ей улыбку.

Элиза, очаровательно раскрасневшись, хихикнула и выскочила за дверь. Продолжая смеяться, она сбежала вниз по ступенькам, миновала узкий переход и оказалась в закрытой галерее, идущей вдоль южной стороны паласа. Здесь Элиза остановилась и с тихим вздохом прижалась лбом к холодным оконным переплетам. Перед ее затуманившимся взором нарисовался ангельский лик, постепенно приобретающий знакомые, уже ставшие дорогими черты: удлиненный овал, гладкие светлые волосы, ровно спускающиеся на лоб, четко очерченный рот с припухлой нижней губой. Девушка мечтательно улыбнулась, но вместе с тем ей почему-то хотелось плакать, а в груди разливалась томительная истома, от которой тело как будто таяло.

– Матерь Божья, что со мной такое? – испуганно прошептала Элиза, невольно оглядываясь. В дальнем конце галереи ей послышались чьи-то шаги, и, внезапно смутившись оттого, что ее могут застать здесь с пылающим лицом и взволнованно блестящими глазами, она бросилась на женскую половину.

Здесь было гораздо теплей, чем в других частях здания, а в коридоре горели масляные светильники. К покоям дочерей барона и их старой тетки вели три одинаковые двери с бронзовыми фигурными ручками. Уже совсем было собиравшись открыть первую из них, Элиза вдруг передумала, на цыпочках прокралась по коридору и юркнула в последнюю, неслышно прикрыв ее за собой.

– Ты еще не спишь? Я так и думала… – выдохнула она, падая в низкое деревянное кресло с плетеной спинкой.

Ее младшая сестра в полотняной, собранной у горла рубашке и толстой шали, наброшенной на плечи, сидя перед зеркалом, переплетала волосы ко сну. Около кровати суетилась молоденькая служанка-латышка, водя грелкой под одеялом.

– Я собиралась ложиться, – ответила Мартина сестре, прикрывая ладонью зевок. – Завтра иду с девушками в лес за клюквой, вставать надо будет засветло.

При этих словах Элиза выпрямилась, недовольно поджав губы.

– Хороша же ты будешь, ей-богу! Ну никак не могу понять, что за радость благородной девице, ведущей свой род от Генриха Льва и императора Оттона, шастать по лесам и болотам, точно простой крестьянке! К лицу ли это тебе? Опомнись! Ведешь себя так, словно и не дворянская в тебе кровь!

– Что это ты вдруг вспомнила об императоре Оттоне? – насмешливо откликнулась Мартина и тут же обернулась, едва не свалившись со стула. – Ты ходила к доктору Порциусу?!

Элиза закусила губу, потом кивнула и радостно засмеялась, разом отбросив вид оскорбленной добродетели:

– Да, была! Дождалась, пока батюшка покинет трапезную, и проскользнула незаметно. Ох, Тине, представь: он почти готов!

– Наш Святой Грааль! – воскликнула Мартина. – Ты его видела?

– Нет, доктор запретил смотреть, пока он незакончен. Я видела только чуть-чуть, самый краешек, выглядывавший из-под покрывала… Мне кажется, там непременно будет изображен ангел. Что ты смеешься? Представляешь, доктор сказал, что мы сможем настаивать в ней серебряную воду!

Мартина сделала большие глаза и тоже рассмеялась.

– Что ж, об этом мы не читали у Вольфрама фон Эшенбаха, но серебряная вода – это тоже не плохо. Уверена, Парцифаль до такого бы не додумался…

– Тине!

– Я шучу!

– Ну, как ты вообще можешь так говорить?! Ведь когда мы вместе читали "Парцифаля", я видела – у тебя на глазах тоже были слезы. А теперь ты смеешься! Как ты можешь?

– Прости, Лизель… Ты права, я почти плакала, но это от жалости к несчастному королю Анфортасу. Что до Парцифаля, то мне он совсем не понравился. Не хотела бы я, чтобы мой рыцарь был таким… А ты? Лизель, что с тобой?

Элиза резко отвернулась, ее щеки горели. Слова Мартины о рыцаре из романа Эшенбаха причиняли ей странную боль, точно та по неведению жестоко посмеялась над ней самой. Мартина в недоумении тронула сестру за плечо, и Элиза отбросила ее руку. Смотреть на сестру сейчас было выше ее сил.

Томительное молчание прервал ворчливый голос служанки.

– Да будете вы ложиться, наконец? Постель вон стынет. Что же это, мне опять придется идти за углями?

– Сходишь, не развалишься! – прикрикнула на нее Элиза. Вспыхнувшая латышка выдернула грелку из постели и вышла из комнаты, стукнув дверью. – Как ты ее только терпишь! Она просто невыносима, дерзит в лицо, а ты ей потакаешь!

Мартина, пожав плечами, быстро перебежала к кровати и юркнула под одеяло, отбросив шаль к ногам.

– Ничего, – невнятно пробормотала она, зарываясь по самую макушку. – Кристина – хорошая служанка.

– Она осмеливается тебя поучать!

– Ну и что? Я ее не слушаю, а дело свое она знает. Что это ты вдруг на нее взъелась?

Поежившись, Элиза обхватила плечи руками. В комнатах женщин каминов не было – за их стенами проходили дымоходы из нижних залов, дававшие достаточно тепла. Но сейчас девушку вдруг охватил озноб. Жизнь, еще недавно казавшаяся такой яркой и сулящей в будущем одни радости, теперь словно утратила перспективу. Их славный род, их богатый благоустроенный замок, их отец – могущественный ливонский дворянин – все это ровным счетом ничего не значило! Они не жили, нет, они просто прозябали здесь, в этом прибалтийском захолустье, а настоящая жизнь проходила где-то далеко мимо них… Там изящные кавалеры в расшитых золотом камзолах клали головы побежденных в бою чудовищ к ногам своих дам, там бесстрашные рыцари преломляли копья на турнирах во славу любви и чести, там совершались великие подвиги, там из ничего созидались могущественные королевства… И оттого, что она всегда была и будет лишена права участвовать в этом прекрасном действе, Элизе хотелось кричать.

– Я… я подумала о нашем госте, – немного невпопад произнесла она. – Он тебе понравился?

Мартина высунула нос из-под одеяла.

– Понравился? Даже не знаю. По-моему, он настоящий Парцифаль! Тебе так не показалось? Наверное, таким и должен быть настоящий рыцарь… Да, и мессир де Мерикур, конечно, очень красив. И, наверное, он бывал при королевском и императорском дворах. Надо будет его об этом порасспросить, если отец позволит…

– Ты слышала, как он говорил о своем предке, Жульене Сидонском? – тихо спросила Элиза.

– Да, говорил он много.

– Ты видела, как у него горели глаза? Пресвятая дева, мне казалось, что я воочию вижу его самого в доспехах, с крестом на плече под палящим солнцем Палестины!

– Да, да, – скептически выгнула бровь Мартина. – А мне почему-то вспомнилась сказка о гаммельнском крысолове…

Ее сестра недоуменно моргнула.

– Что?

– Ну, ты же знаешь мое отношение к музыке… Никак не могу понять, что же такого в этих звуках, что заставляет бедных животных и детей бежать за ними, позабыв про все на свете?

– Что? – бледнея, повторила Элиза.

– Не сердись, Лизель. Я просто хотела сказать, что такие песни не для меня.

Элиза вскочила, опрокинув кресло.

– Ты!… С тобой просто невозможно разговаривать! – выкрикнула она, бросаясь прочь из комнаты.

Выглянувшая в коридор растревоженная тетушка окликнула ее, но девушка, не останавливаясь, проскочила мимо и побежала, куда глаза глядят.

Постепенно ее возбуждение улеглось, а отнюдь не тепличная атмосфера коридором остудила ее пылающую голову. Вновь оказавшись в галерее, она несколько минут постояла там, заново прокручивая в памяти разговор с сестрой, и в конце концов сделала для себя неутешительный вывод о том, что никто в замке не в силах ее понять. Как ни странно, эта мысль девушку почему-то успокоила. Повернувшись, чтобы снова идти к себе, она увидела выходящего на галерею Жульена.

Элиза вздрогнула, мысли ее смешались. Сама того не осознавая, она шагнула навстречу французу. Поглощенный своими мыслями Жульен не сразу заметил возникшую перед ним девушку – его лицо было хмуро, уголки губ капризно опущены. Поняв, что он здесь не один, молодой человек остановился и поднял повыше факел.

– Мадемуазель фон Зегельс? – удивленно проронил он и вдруг улыбнулся.

Элиза не сводила с него глаз.

– Мессир де Мерикур…

– О, вы – ангел, посланный мне в минуту отчаяния. Я совсем заблудился в этих переходах, брожу здесь, как путник в безлюдном лесу. Где все? Где рыцарь фон Тротта? Только вы одна можете меня спасти!

– Вам и брату Вильгельму приготовили комнаты в угловой башне, – девушка точно задохнулась и еле слышно добавила. – Наверное, доктор Порциус уже отвел его туда… Там тепло и чисто. Слугам дано распоряжение согреть для вас воду…

Пристально глядя на Элизу, Жульен медленно взял ее руку и поднес к губам.

– Моя святая Елизавета… – прошептал он, чувствуя, как дрожат в его ладони горячие девичьи пальчики.

"Барон ответит за все!" – подумал он, торжествуя.

* Без сомнений.

** До конца жизни.

*** Терпение – это добродетель.

Часть 2. Чаша

Санкт-Петербург, наши дни

– Может, все-таки скажешь, что за идея?… Не беги так! Куда мы идем? – тяжело дыша, Вера приостановилась, чтобы вытряхнуть камешек из туфли, и снова поспешила за быстро шагающим темпологом.

– Надо найти место потише, – бросил тот, не оборачиваясь.

– Зачем?

– Чтобы обдумать идею.

Девушка закатила глаза. Нет, иногда с мужчинами просто невозможно разговаривать!

– Годится, – Кирилл принюхался, удовлетворенно кивнул и взлетел вверх по ступенькам, толкая стеклянную дверь. Вера чуть замешкалась, и ее буквально втащили следом.

За дверью оказалось небольшое полупустое кафе.

Вера огляделась. В помещении было сумрачно и прохладно, два окна снаружи затенялись низко опущенными полосатыми тентами. Настенные светильники с матовыми плафонами создавали уютную атмосферу. За буфетной стойкой негромко переговаривались две официантки в бежевых передниках. Умиротворяющее бурчало радио.

Два столика было уже занято: за одним пила чай женщина, лениво листавшая журнал, за другим хихикали две девицы в компании высоких бокалов пива и одного парня с внешностью Гарри Поттера.

Вера с Кириллом сели за столик в углу, и утомленная официантка выложила перед ними меню.

С отвращением поглядев на плотную коричневую папку, девушка вытерла лоб и заказала колу со льдом.

– А мне горячее! – твердо заявил темполог, чем вызвал у обслуживающего персонала секундное замешательство. – И чайник с горячим чаем, самый большой.

– А ты не спечешься? – с сомнением произнесла Вера, когда принявшая заказ официантка удалилась.

– Нет.

– Уверен?

– Вера, на юге пьют горячий чай в сорокоградусную жару и только этим и спасаются. Мне же сейчас необходима сытная мясная пища…

– Это потому, что ты… ну, плохо себя чувствуешь не в своем времени? – понизив голос, сочувственно произнесла девушка.

– Это потому, что я голоден. Вера, не говори глупостей, мы же ничего не если с завтрака!

Официантка принесла им заказ. Кирилл, совершенно не обращая внимания на окружающих, закатал рукав и извлек из-под него знакомые девушке пластины и стилос.

– Ты, что, с ума сошел? – Вера схватила темполога за руку, прижав ее вместе с пластинами к столу.

– Почему?

– Ну, ни при всех же… – она нервно оглянулась.

Наружная дверь распахнулась, пропуская в кафе целое семейство: мать, бабушку и двоих детей с воздушными шарами. Пока взрослые шумно выбирали столик, дети, мальчик и девочка, принялись визгливо выяснять отношения. Один из шаров лопнул. Девочка расплакалась. Мать с бабушкой кинулись ее утешать, одновременно ругая мальчишку, и вскоре расплакался уже он. Трио с пивом, недовольно оглядываясь, постепенно наращивало громкость беседы.

Нет, тихим это место Вера ни за что не назвала бы!

– Что такое? – Кирилл тоже оглянулся. Женщина с журналом расплатилась и пошла к выходу. Трио заказало еще пива, семейство с детьми громко обсуждало меню. – Вера, никому до нас нет дела. Расслабься.

– Ты еще устрой здесь научную лабораторию! Чтоб все публично…

– Ладно! Будь по-твоему! – Кирилл резко дернул МК из-под Вериной ладони, поднялся и решительно повернулся в сторону неприметной двери с надписью WC. – Пойду устрою научную лабораторию в туалете, там точно никто ничего не увидит…

– С ума сошел! – повторно возмутилась Вера и, дернув за рукав, усадила темполога на место. – Господи, ну зачем я с тобой связалась…

Настороженно покосившись в сторону, она сдвинула чайник к краю стола, а рядом поставила сахарницу и салфетницу. Подумав немного, дополнила натюрморт своей сумкой.

– Все? Теперь я могу заняться делом? – насмешливо осведомился ее напарник.

– Давай, – девушка развернулась спиной к залу и расставила локти пошире, окончательно загородив стол.

Кирилл хмыкнул, но комментировать не стал, сосредоточившись на своем МК. После стандартных манипуляций одна из пластин привычно загудела, а над второй раскрылся целый веер разноцветных закладок. Вытянув одну из них стилосом, темполог извлек из браслета скрученный спиралью стержень, раскрутил, сложил пополам и как прищепкой стиснул закладку. Та сделалась прозрачной, а когда стержень был убран – растянулась в объемный куб, по которому тут же забегали длинные ряды цифр.

Вера переводила взгляд с них на напарника, потягивая чай через соломинку. Она уже начала понемногу привыкать к работе этого странного устройства, и висящая в воздухе объемная картинка уже не вызывала у нее прежнего интереса. Куда любопытней было в этот момент лицо темполога: по нему одно за другим проскальзывали разные выражения, в глазах вспыхивали и гасли желтые огоньки, время от времени он даже начинал напряженно сопеть, но, слава Богу, больше не рычал и не дергал себя за волосы. Вера улыбнулась краешком губ – почему-то именно сейчас его лицо ей очень нравилось. А может, оно понравилось ей с самого начала, еще когда они сидели у нее на кухне, и девушка впервые разглядела своего незваного гостя?

Кирилл выпрямился, издав нечто вроде приглушенного мяуканья.

– Есть!

Куб свернулся, превратившись в маленькую светящуюся точку, из которой пучком вырывались лучи. В лучах постепенно обозначились объемные контуры изящно украшенной чаши чуть побольше двадцати сантиметров высотой. Контур уплотнился, потемнел, на нем как на настоящем металле проступили блики и шероховатости, выявился тонкий рисунок чеканки. Лучи погасли, и Кирилл, как ни в чем не бывало, взял чашу обеими руками и водрузил ее на стол, не обращая внимания на округлившиеся Верины глаза.

– Это что такое? – изумленно выдохнула девушка, еле удерживаясь, чтобы не потыкать предмет пальцем.

– Неплохо, да? – Темполог полюбовался своим творением. – Квазимануальное управление, последняя разработка наших кибернетиков. Осязательная голограмма – трехмерная проекция, полностью восстановленная с двухмерного рисунка. Можешь потрогать.

Чаша стояла на столе, отсвечивая позолоченными боками. Полукруглые выпуклости тулова, похожего на полураспустившийся бутон, украшал тончайший рельеф, в котором Вере почудилось нечто восточное. Причудливые арабески сплетались в удивительный узор, чудную игру света и тени. Ножка чаши представляла собой коленопреклоненную фигуру в длинном одеянии – за ее спиной полукругом раскрывались крылья, а нежное лицо с тонкими женскими чертами обрамляли волнистые волосы. И снова как в случае со статуэткой мастерство, даже гениальность исполнения не вызывали сомнений – настолько безукоризненным казался замысел и виртуозной работа.

Затаив дыхание, Вера поднесла руку к голограмме. Никакого металла, разумеется, она не почувствовала, но под пальцами возникло странное ощущение – словно касаешься скользкой пружинящей поверхности. Слегка стиснув руки, девушка смогла даже чуть-чуть приподнять чашу, но потом та выскользнула и встала на место.

Вера быстро огляделась по сторонам – нет, вроде бы никто ничего не заметил.

– Класс! Значит, это и есть то, что мы ищем? – понизив голос, спросила она.

– Возможно. Это чаша курляндского герцога – та, о которой говорил Константин. Ее ли мы ищем, скоро узнаем.

– Но как?

– Очень просто. Теперь, когда у меня есть матрица, можно запустить программу предметного поиска, – Кирилл коснулся чаши стилосом, точно волшебной палочкой уменьшив ее до размеров спичечного коробка. Вокруг чаши-малышки спиралями завертелись узкие световые ленты. – Если мы не ошиблись, если это действительно очередной тайник, он должен находиться где-то очень близко, буквально в нескольких километрах… Ага!

По экрану побежали столбики сравнительных показателей, и загорелась надпись: "78%". Зеленоватая полоса света развернулась, открывая кусок карты города, на котором ярко-красной точкой пульсировал локализированный объект. Изменив масштаб, Кирилл победно ткнул стилосом в схематичные очертания домов.

– Вот оно! Идентичность не полная, но процент впечатляет. Что это за место?

Вера хмурила брови, внимательно вглядываясь в карту.

– Кажется, Московский район… Погоди, погоди! А можно покрупней?

Кирилл молча крутанул стилосом. Крохотные серые прямоугольники домов увеличились в размерах и медленно закружились над столешницей. Среди прочих девушка сразу углядела знакомое бело-розовое здание с округлыми выступами, башенками и крестами.

– Чесменская церковь! – уверенно кивнула она. – Точно! А вот и кладбище рядом… Это где-то в районе улиц Авиационной и Ленсовета.

– Чесменская церковь? – почему-то удивился темполог. – А разве она еще стоит? Хотя… Ее вроде законсервировали?

– Ничего с ней не делали, отреставрировали только, и сейчас она является действующей. Можем потом зайти, если хочешь.

Кирилл неопределенно пожал плечами.

Проследив за его взглядом, Вера обернулась и обнаружила неожиданного слушателя их разговора, точнее, слушательницу – девочка стояла прямо за ее плечом и, мусоля во рту чупа-чупс, с интересом разглядывала объемную движущуюся картинку.

– Какая хорошая девочка, ути-пути! – растянув губы в умильной улыбке, засюсюкал темполог. – Какая красивая! А как тебя зовут?

От избытка сладости в его голосе Веру даже передернуло. Девочка набычилась, делая шаг назад:

– Мне мама не разрешает разговаривать с незнакомыми людьми, – неприветливо произнесла она, после чего развернулась и гордо прошествовала к своему столику.

– Не плохо! – одобрила Вера. – Это, что, тоже игра на каких-то детских инстинктах?

– Инстинкты не делятся на детские и взрослые, они действенны в любом возрасте. Я просто применил одну из базовых психометодик из области детской педагогической практики, по-простому это называется "сделай наоборот" или "эффект от противного". – Темполог выдержал многозначительную паузу, потом, улыбнувшись, признался. – Вообще-то у меня самого племянницы-двойняшки, им сейчас по семь лет… Ты не поверишь, как непросто бывает без научной подготовки общаться с детьми.

– Тогда все ясно. Думаю, нам не стоит рассиживаться, доедай скорей… – девушка перевела взгляд на тарелки и осеклась – каким-то непостижимым образом еда с них уже исчезла. Стоящий рядом чайник тоже оказался пустым.

Вера покачала головой – ничего себе оперативность! – и принялась перерисовывать план на салфетку. Снисходительно улыбающийся темполог попытался заверить ее, что в этом совершенно нет необходимости, у него, мол, фотографическая память, но девушка все-таки сунула салфетку в карман, помня о том, что помимо этого полезного качества, ее компаньон обладает и топографическим кретинизмом, в чем сам же ранее признавался.

Тут же выяснилась одна, не слишком вдохновляющая деталь – расходы на операцию по спасению мира целиком ложатся на Верины плечи, так как ее компаньон, несмотря на всю свою научную подготовку, оказался совершенно несостоятелен по части финансов. Другими словами, денег у него не было. На что он, собственно, рассчитывал, отправляясь без них в чужой мир, девушка решила не выяснять (хотя в какой-то момент очень хотелось). Она подозревала, что ответ бы ей не слишком понравился, но, в конце концов – кто сказал, что расчет темполога не оправдался?

Правда, Кирилл тоже казался смущенным. Он сбивчиво и многословно уверил девушку в том, что все затраты будут ей обязательно компенсированы, в двойном или даже в тройном размере – для этого он готов даже совершить еще один внеплановый скачок по временным векторам. Как только миссия будет завершена, Вере не придется ни о чем жалеть, слово ученого. Со своей стороны он обещает выхлопотать для нее премию от университета…

В общем, Вера сделала для себя один практический вывод – придется экономить!

С этой целью к указанному месту они отправились на метро.

Узнав, что ему предстоит, темполог вдруг занервничал и попытался протестовать, а, оказавшись внизу, тут же заозирался с таким видом, будто его обманом заманили как минимум в хранилище радиоактивных отходов.

– У тебя клаустрофобия? – Вера попыталась взять его под руку, но Кирилл сразу освободился, не переставая оглядываться. – Успокойся, ты привлекаешь к себе внимание.

– Ну и что? – буркнул темполог.

– Ты, что, раньше в метро не ездил?

– Не ездил и не собираюсь!

– Ничего себе! – Девушка удивленно тряхнула головой. – Самый удобный вид общественного транспорта. Или у тебя своя машина?

– Угадала, – сквозь зубы процедил Кирилл.

– И ты с пеленок сидишь за рулем…

– Да при чем тут это?! – не выдержал мужчина, в упор глядя на собеседницу. – Вера, ну о чем ты вообще говоришь? Кому могут нравиться эти вонючие катакомбы? Все современные города уже давно перешли на монорельс и скоростные дорожки!

– Да? – Девушка скептически подняла брови. – Видела я такой монорельс в Москве: здоровенная махина, а тащится с черепашьей скоростью. И трасса у него короткая, всего несколько остановок. То ли дело метро…

– При всем уважении к столь дорогому для тебя виду транспорта хочу заметить, что развитие техники в вашем векторе оставляет желать лучшего. На монорельсе мы бы добрались в два раза быстрее.

– За то на метро удобней! – не сдавалась Вера. – И все спрятано под землей, никому не мешает, глаза не режет, пейзаж не портит. А от твоего монорельса один страх – только вздрагиваешь, когда над головой что-то начинает свистеть и грохотать. И эти наземные трассы тоже, знаешь ли, эстетики городским видам не добавляют! Ты только представь: над Невским – одни сплошные пути…

Кирилл вздохнул.

– Вера, для того, чтобы в полной мере оценить красоту Центра, он должен быть пешеходной зоной. Это же сердце города. И так сейчас везде делают… я имею в виду, у нас. А иначе жить невозможно, ты сама это прекрасно понимаешь. Гарь, грязь, копоть, нескончаемый шум и пробки. Что в этом хорошего?

– Можно подумать, у вас ничего подобного нет!

– Есть, но в гораздо меньшем объеме. Следи-ка лучше за дорогой…

Московский проспект встретил молодых людей теми самыми гарью, копотью и шумом, помноженными на жару, а оттого вдвойне нестерпимыми.

Задыхающаяся Вера провела по лицу влажной салфеткой и попыталась ускорить шаг, чтобы догнать несущегося впереди темполога. Тщетно! Еще на выходе из метро с мужчиной произошла очередная метаморфоза, он вдруг встрепенулся и бросился вперед едва ли не бегом, даже не дав девушке времени свериться с планом.

На перекрестке Кирилл замер, странно сгорбившись, и стал водить головой из стороны в сторону, а потом вдруг пригнулся, почти касаясь руками земли.

"О Господи! – девушку кольнуло неприятное предчувствие. – Неужели опять?…"

Точно подтверждая ее худшие опасения, мужчина коротко рыкнул и бросился направо через сквер, не обращая внимания на шарахающихся во все стороны прохожих. Расстегнутая рубашка реяла за его спиной как боевой стяг. Прижимая сумку покрепче, Вера бежала следом, мысленно вознося молитву о том, чтобы обуреваемого инстинктами темполога никто не принял за пациента психбольницы.

Догнать напарника ей удалось минут через пятнадцать. Издавая негромкие отрывистые звуки, он висел на решетке одного из окон первого этажа массивного серого здания. Окно располагалось примерно на высоте двух метров, изнутри его прикрывали отпущенные жалюзи, но это не значило, что хозяева не пожелают взглянуть, что за странные звуки раздаются снаружи. Шумно выдохнув, Вера в изнеможении прислонилась рядом и подергала Кирилла за рубашку.

– Слезай оттуда!

Тот вздрогнул, метнув на девушку свирепый взгляд, и коротко угрожающе рявкнул.

– Кирилл, я тебя очень прошу, слезай, пожалуйста!

На этот раз ответом было приглушенное рычание.

– Ладно.

Девушка прищурилась, оценивая диспозицию, потом подпрыгнула и всей тяжестью повисла на темпологе, обхватив его за пояс и стягивая вниз. Тот сделал попытку забраться повыше, но его пальцы, скользящие по гладким прутьям, разжались, заставив мужчину соскочить на землю. Одним движением вывернувшись из Вериных объятий, Кирилл отпрянул в сторону и замер в угрожающей позе: голова наклонена, плечи отведены назад, руки плотно прижаты к бокам. Теперь он уже не рычал, а только смешно повякивал, а желтые глаза с черной крапинкой зрачка, не отрываясь, следили за каждым движением девушки.

В этот момент он напомнил девушке Барса, замершего перед тумбочкой с бабушкиными лекарствами. Стараясь двигаться очень медленно, она подняла руку и осторожно потянулась к его голове.

– Хороший… хороший… хороший ко… то есть мальчик, да. И красивый, и умный. И храбрый. Никого не боится. Ведь правда не боится? Вот и хорошо… – продолжая бормотать разную успокоительную нелепицу, Вера тихонько провела ладонью по светлым растрепанным волосам и вздохнула. – Вот так. Вот какой молодец… И совсем не боится. И сейчас он успокоится и станет нормальным человеком, правда? Хороший мальчик…

Темполог, настороженно внимавший ее словам, постепенно расслабился. Когда его поза окончательно утратила первоначальную напряженность, а из горла раздалось блаженное урчание, Вера резко отдернула руку и скомандовала:

– Так, а теперь быстро пришел в себя!

Кирилл заморгал, точно очнувшись от сна.

– Что? Да, спасибо, я уже в норме…

– Смотри, – девушка достала салфетку с планом, одновременно сверяясь с местностью. – Мы почти пришли. Если твой компьютер правильно показал…

– Правильно!

– Тогда это и есть нужный нам дом.

Темполог принюхался, но, поймав быстрый взгляд напарницы, виновато закашлялся.

– Да, похоже, что тот, – согласился он, глядя на окна. – Я его чувствую. Очень близко.

– Камень?

– Да.

– Как вчера у меня дома?

– Да! – Кирилл снова подтянулся на решетке, пытаясь заглянуть внутрь.

Вера с беспокойством наблюдала за его действиями.

– Знаешь, здесь наверняка есть дверь. Может, просто попробуем войти?

Обогнув здание, они и в самом деле увидели вход: несколько ступеней под полукруглым навесом вели в цокольный этаж. Внизу за распахнутой настежь тяжелой бронированной дверью находилась еще одна, обычная, застекленная. Рядом на стене висела небольшая табличка: "АНТИК – скупка-продажа предметов старого быта, бронзы, фарфора".

– Ну вот, – с некоторой нервозностью заметила девушка, посмотрев на напарника. – Похоже, нам сюда. Ты как?…

– Нормально! – отмахнулся тот, неотрывно глядя на дверь. Положив руку ему на плечо, Вера почувствовала, что тело темполога сотрясает мелкая непрерывная дрожь.

– Ну, нет! В таком состоянии ты никуда не пойдешь!

– Я в порядке, – повторил мужчина, спускаясь вниз и толкая дверь.

Вера шагнула следом, на всякий случай придерживая Кирилла за край рубашки.

Над их головами мелодично звякнул колокольчик. После ярко освещенной улицы понадобилось некоторое время, чтобы глаза привыкли к царившему в магазине полумраку. Казалось, посетителей здесь не ждали. Часть настенных светильников была выключена, оставшиеся едва освещали расставленные вдоль по периметру стеклянные витрины, содержимое которых едва ли можно было разглядеть. Еще одна круглая витрина располагалась в центре помещения – в ней что-то смутно поблескивало. Обстановку антикварного магазина завершали небольшая конторка с электронным кассовым аппаратом и низкое кресло у входа. В нем развалился клюющий носом охранник. Даже не пошевелившись, он окинул посетителей мимолетным взглядом и вновь вернулся к прежнему занятию.

Вера, давно сделавшая для себя вывод, что жара действует на людей двояко, приводя их либо в ленивое, либо в нервозное состояние, отметила, что здесь, скорей всего, имеет место первый вариант.

"А вот тут точно второй!" – мысленно добавила она, заметив вставшую из-за конторки продавщицу, которая глядела на них как-то подозрительно.

– Вам что? – неприязненно осведомилась та, всем своим видом демонстрируя, что ответ ее совершенно не интересует, а просто нужен повод, чтобы поднять с места охрану.

Не обратив на нее внимания, Кирилл с голодным выражением на лице потянулся к витринам. Девушка незаметно ущипнула его повыше локтя.

Хранительница местных сокровищ нахмурилась, нервно пощелкивая ручкой.

– Здравствуйте! – радостно улыбаясь, Вера подошла к конторке. – Это ведь магазин "Антик", верно? Мы по адресу зашли?

– Ну да, – с сожалением подтвердила продавщица, не убирая подозрительности из глаз.

– Это очень хорошо! Правда, милый?… Кирюша!

– Да, да! – кивнул темполог, с трудом отводя взгляд от витрин. – Нам нужно…

Вера многозначительно кашлянула, беря его под руку.

– Нам сказали, что у вас здесь есть прекрасная бронза…

– Бронза, фарфор, игрушки, мелкая пластика, нумизматика, – перечислила женщина.

– Чудесно! А посмотреть можно?

– Что конкретно вас интересует?

Девушка доверительно понизила голос:

– Видите ли, нам недавно подарили очень красивую вазу… Небольшую, бронзовую, с ножкой в виде коленопреклоненного ангела. Стилизована под старину, но очень хорошая работа. Теперь ищем к ней пару, чтобы поставить в гостиной. Так вот, знакомые сказали, что у вас есть нечто похожее…

– Ангел? – наморщила лоб женщина. – Нет, ангелов сейчас нет. Был гобелен с похожим мотивом… напольный светильник, копия "Ангела с подсвечником" Микеланджело… Тарелки, дрезденский фарфор, восемнадцатый век – не интересует?

– Нет. А вы точно уверены насчет вазы? Может быть, это не ваза, а чаша с туловом в виде такого вот бутона?… – Вера показала рукой, какого именно.

– Вообще-то было что-то похожее, – женщина с сомнением наморщила лоб, переводя взгляд в ту же сторону, куда ранее смотрел темполог.

– Можно посмотреть?

– Пожалуйста…

Продавщица отошла к витрине и, загородив ее спиной, принялась колдовать над замком. Молодые люди терпеливо ждали.

Наконец их взорам была предъявлена слегка помятая с боков бронзовая чаша.

– Вот, – объявила женщина, смахивая пыль с экспоната. – Бронза, художественное литье с последующей обработкой. Германия, XVII век. Высота двадцать пять сантиметров, вес около килограмма. Сохранность не очень хорошая, поэтому цена снижена, но реставрация возможна. Интересует?

Вера неопределенно пожала плечами. Честно говоря, ее саму представленное изделие разочаровало. Если уж на то пошло, то и в сравнении с голографическим вариантом оно сильно проигрывало – создавалось впечатление, что до нынешнего времени с ним очень небрежно обращались. Но кроме плохо выправленных вмятин и затертой чеканки имелось ее одно весьма существенное отличие – фигура-ножка изображала отнюдь не ангела. Крыльев у нее не было вообще, а лицо скрывали спутанные волосы, оказавшиеся (как с неприятным удивлением отметила девушка) клубком шипящих змей.

Продавщица нетерпеливо постучала по столешнице.

– Так что? Будете брать?

– Ну… мы подумаем, правда, дорогой? – Вера с некоторой растерянностью оглянулась на темполога. Тот, наконец, перестал дрожать и теперь задумчиво хмурил брови, перебирая пальцами по браслету.

– Сколько стоит?

Продавщица скучающе продемонстрировала ценник.

– Мы подумаем, – твердо произнесла Вера, а про себя ахнула – цена, указанная в рублях, весьма впечатляла. С другой стороны, бабушкину статуэтку Юлька оценивала примерно в ту же цифру, но в уже европейской валюте… – Спасибо, очень интересная вещь.

– Да, спасибо, мы еще зайдем! – Кирилл внезапно очнулся от задумчивости и направился к выходу, потянув за собой напарницу.

– Пожалуйста, – женщина слегка передернула плечами и понесла чашу на место.

На пороге Кирилл запнулся и едва не протаранил головой дверь. В последний момент он успел схватиться за косяк и удержаться на ногах, но при этом потерял сандалету, что привело к небольшой заминке.

– Ну и что теперь? – поинтересовалась девушка, когда они вышли на улицу. – Может, еще раз позвонить Константину?

– Не нужно.

– Домой поедем?

– Нет.

– А что тогда будем делать?

– Ждать.

– Чего? – не поняла девушка, но Кирилл, бросив взгляд по сторонам, уже двигался к небольшому скверу через дорогу от магазина. Там он еще раз огляделся и уселся прямо на землю под прикрытием кустов барбариса.

Вера, с сомнением посмотрев на замусоренный газон, после некоторого колебания опустилась рядом, предварительно расстелив на траве полиэтиленовый пакет.

– Может, все-таки скажешь, чего мы будем ждать? – переспросила она, устраиваясь поудобней.

Кирилл раздвинул колючие ветки и удовлетворенно кивнул.

– Мы будем ждать закрытия магазина, – пояснил он. – Который час?

Вера поглядела на часы.

– Почти шесть.

– Хорошо. Закрываются они в восемь, значит, еще два часа. Плюс время на сборы и установку сигнализации… Время есть.

Девушка только хмыкнула, покачивая головой. Потом ее мысли приняли новое неожиданное направление.

– А зачем нам ждать закрытия магазина? – переспросила она.

Кирилл не ответил.

Девушка прислонилась к стволу дерева, с подозрением глядя на напарника. Так, так… Значит, кое-кто решил осуществить незаконное проникновение на частную территорию и провести акт экспроприации. Ай-ай-ай, нехорошо! Интересно, это ему инстинкты такое нашептали? Какие бы теории темполог там ни развивал, все-таки это плохо, это очень плохо, когда разум время от времени берет выходной!

– Ты с ума сошел?!

– Вера, мы с тобой знакомы неполные сутки, а ты уже раз десять меня об этом спрашивала. Давай я отвечу, чтобы тебе стало понятно – нет, я в здравом уме! И закроем эту тему, ладно?

– Ничего не понимаю, – помолчав, заметила девушка. – Это все же была та самая чаша? Но она выглядела по-другому… Или нет? Что ты молчишь?

– Шсс, Вера, мне это совершенно не интересно! – досадливо отмахнулся темполог. – Та чаша, не та чаша… Это не важно. Сегмент внутри, и я это точно знаю.

– Сегмент?

– Часть резонатора. Еще один осколок. Удовлетворена?

– По самые уши.

– Тогда не мешай.

Девушка обиженно поджала губы. Между тем Кирилл, положив на колени блокнот для зарисовок, который Вера по давней привычке всегда носила с собой, принялся собирать на нем уже знакомую ей "башню Татлина". Только теперь на верхушке башни располагалась круглая антенна, скрученная из тех же многофункциональных стержней. Соединив антенну с компьютером, темполог развернул на экране сложную многоступенчатую конструкцию, по которой с равной периодичностью пробегали красные всполохи, и весь ушел в рабочий процесс. Вера попробовала представить, чем конкретно он мог заниматься, но вскоре отказалась от этого занятия – ее фантазии на это явно не хватало.

Делать было абсолютно нечего. Немного поскучав, девушка достала из сумки карандаш и принялась бездумно водить им по клочку бумаги. Беспорядочные линии сами собой сложились в мужской профиль. Приглядевшись к нему, Вера нахмурилась – перед ней было совершенно незнакомое лицо, худое, усталое, с крупным породистым носом и темными миндалевидными глазами – лицо немолодого человека. Возможно, оно являлось плодом художественной фантазии, но девушку не покидало ощущение, что оригинал она где-то видела и, кажется, не так давно… Чем больше Вера об этом думала, тем сильнее становилась ее уверенность. Однако при попытке вытянуть образ из тьмы забвения в голову стрельнуло такой болью, что мысли вспугнутыми воробьями разлетелись в разные стороны.

Девушка помассировала виски, но боль не утихала, прочно угнездившись где-то в темечке и периодически отдавая в затылок.

Между тем Кирилл аккуратно переложил блокнот на землю и со вкусом потянулся.

– А ведь принцип-то оказался прост, – произнес он вслух. – Нужна была лишь точка отсчета. Все материальные тела постоянно посылают вовне информацию о происходящих с ними изменениях – любых изменениях, на любом уровне. Совокупность таких сигналов образует общее информационное поле… но одновременно она же дает картину временных ритмов на заданном отрезке хронометрической шкалы! А если в качестве единицы измерения взять период темпоральных колебаний данного вектора… Шсс, так просто, а почему никто, кроме профессора Клеркота, до этого не додумался?

Кирилл остановился, глядя на Веру.

– Что с тобой? Опять плохо? – участливо спросил он.

– Да так…- Ее голос был хриплым и слегка дрожал. – Голова вдруг разболелась… жара… О чем ты только что говорил?

– Да так, – передразнил мужчина, осторожно касаясь ладонью ее влажного лба. – Обсуждал сам с собой, как использовать последние достижения темпологии для обмана местных охранных систем.

Девушка хихикнула.

– Ученый! Полная моральная деградация…

– Ну почему же? – Кирилл с важным видом поправил воображаемые очки. – Коль скоро перед нами стоит такая задача, приходится решать ее доступными средствами. Будь я простым взломщиком, хватило бы обычной отмычки… Но поскольку я ученый, специализирующийся в области естественных наук, приходится использовать собственный инструментарий, каковым для меня является мои модули и МК.

– И что тебе сказал твой компьютер? – Вера затаила дыхание – рука темполога словно невзначай стала гладить ее по волосам.

– Сигнализация в магазине особого трепета не внушает. Стандартная радиоканальная система. Инфракрасные датчики объема на потолке. Магнитные контакты на дверях и окнах. Контрольная панель с автономным блоком питания…

– Да?

– В общем, до прогноз-сигнализации в любом случае не дотягивает. Та бы с самого первого нашего прихода вопила на всех диапазонах и ментальным излучением тревоги всю охрану с ума свела.

Пальцы Кирилла скользнули по Вериной щеке. В том месте, где они касались кожи, разливалось приятное тепло. Головная боль незаметно отступила.

– Тебе действительно интересно? – мерцающие желтые глаза мужчины вдруг оказались близко-близко…

– Да, да, продолжай! – Девушка подалась вперед, постепенно опуская ресницы.

Что-то громко щелкнуло рядом.

Оба вздрогнули.

– Пора, – темполог переместился к компьютеру и как ни в чем не бывало забегал стилосом по экрану.

– Что? Куда? – не поняла Вера.

– Магазин только что поставили на сигнализацию, – пояснил напарник, раздвигая кусты.

– И что?

– Сейчас служащие оттуда уйдут, и пойду я.

– А сигнализация?

– МК заблокирует сигналы, идущие на контрольную панель.

– А дверь?

– Когда мы выходили, я поставил на замок заглушку.

– А… – девушка окончательно растерялась и только открывала и закрывала рот.

Не верилось, что они действительно собираются кого-то ограбить!

– Все, я пошел.

Кирилл присоединил к "башне" еще один проводок и неуловимым движением оказался за кустами. Верины пальцы, потянувшиеся схватить его за рубашку, цапнули воздух.

– А как же я? – жалобно воскликнула она.

– Следи за МК…

Небрежной трусцой темполог пересек улицу и замер около входа в магазин. Вера наблюдала за ним, закусив губу и нервно стискивая ремешок сумки. Постояв у края лестницы, мужчина быстро оглянулся и соскочил вниз, присев перед дверью на корточки. Со стороны казалось, будто он внимательно вслушивается в то, что за ней происходит, между тем как его левая рука совершала непонятные манипуляции над замочной скважиной.

Вере показалось, что прошли часы до того момента, как бронированная дверь наконец стала открываться. Со второй Кирилл не пожелал возиться, попросту от души пнув ногой. Звон разбитого стекла резанул девушку по ушам, заставил испуганно сжаться в ожидании криков "Держи!" и "Милиция!". На счастье темполога свидетелей его противоправных действий на тот момент рядом не оказалось. Открыв замок изнутри, мужчина змеей проскользнул в помещение.

Вера с трудом перевела дыхание.

В дальнем конце улицы отчетливо прозвучал женский смех.

Разом взмокнув, девушка выглянула из-за кустов и тут же отшатнулась обратно – в сторону сквера неторопливо двигалась компания из пяти человек.

"Господи! – Вера метнулась было к дереву, но сразу остановилась, расширенными глазами глядя на двери магазина. – Только не паниковать! Что он там возится?!"

Дрожащей рукой она провела по лицу и попыталась хоть немного придти в себя. Так, судя по голосам, компания почти рядом… Надо предупредить Кирилла… А как быть с компьютером? Да черт с ним! Главное – люди…

Приняв деловой, сосредоточенный вид, девушка обогнула кусты и двинулась в сторону магазина, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Краем глаза она заметила, что компания остановилась метрах в ста отсюда и что-то оживленно обсуждает. На нее никто не обратил внимания. Затаив дыхание, девушка миновала приоткрытую дверь, остановилась, будто разглядывая что-то интересное в ближайшем окне, и юркнула внутрь.

– Кирилл, – позвала она громким шепотом, тараща глаза в темноту.

В ответ что-то еле слышно звякнуло.

– Кирилл!

– Не кричи, – буркнул он над самым ухом. – Что случилось?

Стараясь не всхлипывать, девушка вытянула руку, на ощупь отыскивая напарника.

– Зачем ты пришла?

– Там люди… я испугалась. Нашел?…

– Нет еще. Шсс… Ладно, стой здесь и не шевелись, – с тихим шорохом темполог скользнул мимо нее.

Вера замерла, стиснув руки.

Звон разбиваемой витрины точно громом разорвал сгустившуюся тишину, заставив девушку подскочить от неожиданности. Следом за ним требовательно зазвонил телефон.

О Господи! Мало что соображая со страху, девушка на ощупь добралась до конторки и схватила телефонную трубку. Взволнованный женский голос произнес:

– Четыре-шесть-два-девять, говорите!

На Веру словно напал столбняк.

– Говорите! – повторил голос угрожающе. – Четыре-шесть-два-девять, я вас слушаю!

Девушка, вздрогнув, оттолкнула телефон и попятилась.

– Кирилл…

– Еще немного!

– Бежим отсюда, сейчас охрана приедет!

Темполог сдержанно прорычал что-то нелицеприятное в адрес последней, потом послышался удар тяжелого предмета об пол.

– Кирилл!

– Я здесь, – он снова возник рядом и схватил Веру за руку. – Сегмент у меня, уходим…

Стараясь не привлекать внимания излишней торопливостью, они вышли из магазина, прошли по улице, миновав давешнюю компанию, со смехом осуждавшую свои дела на том же месте, и на первом же перекрестке свернули направо.

Впереди уже показалась знакомая бело-розовая церковь, когда Кирилл внезапно остановился.

– А где МК?

Вера подняла на него испуганные глаза.

– Там остался…

Темполог прошипел свое любимое ругательство и, развернувшись, побежал обратно. Девушка бросилась за ним. Выскочив на перекресток, она по инерции пробежала несколько метров и замерла, чувствуя, как от напряжения перехватывает горло – у магазина тормозила темно-синяя "Нива", из которой прямо на ходу выскакивало трое крепких мужчин с пистолетами в руках. Один сразу прижался к стене у входа и рванул дверь, другой с налета заскочил внутрь, третий быстро оглядел улицу.

– Девушка, а ну-ка задержитесь!

Всхлипнув, Вера со всех ног рванулась к скверу. Кирилл был уже там, лихорадочно разбирая "башню".

– Эй, там! Стоять! – Теперь за ними бежало уже двое.

Схватив девушку за руку, темполог нырнул в узкий проход за деревьями. Далее открывался большой пустырь с огороженной строительной площадкой посередине. Не мешкая, молодые люди обогнули ее по периметру, и запетляли между домами, пытаясь оторваться от преследователей.

Если бы темполог не тянул ее за собой, девушка уже раз десять упала бы и, возможно, в какой-то момент так и осталась бы лежать. Она уже давно перестала понимать, куда они бегут. Каждый шаг давался ей все труднее, а в боку кололо так, что дыханием перехватывало от боли. она даже не сразу поняла, когда ее спутник остановился, и только потом, сморгнув слезы с глаз, увидела темную подворотню и прижавшегося к стене Кирилла, который настороженно выглядывал наружу.

– Кажется, отстали, – тихо произнес тот.

– Хоро… – девушка не договорила, со стоном стискивая ладонями виски.

Проклятое головокружение налетело сильней и внезапней, чем раньше. Размалеванные граффити стены словно раздвинулись, а земля выскользнула из-под ног, на одно бесконечно-мучительное мгновение оставив девушку в подвешенном состоянии. И прежде чем ей удалось найти хоть какую-то опору, ее повело в сторону, и она уже не могла сопротивляться этой неумолимой силе, затягивающей разум в нескончаемую темную воронку. Где-то на краю сознания мелькнуло испуганное лицо Кирилла, а за ним – высокий черный силуэт. Чьи-то пальцы больно впились в плечо, кто-то склонился над ней, блестя яркими белками миндалевидных глаз…

Потом все пропало, и Вера потеряла сознание.

– Очнулась! – Темполог с облегчением отбросил в сторону что-то, очень напоминающее пробник от ее старых духов.

Девушка непонимающе поглядела на него, придерживаясь рукой за стену. Голова у нее все еще кружилась, перед глазами стоял туман.

– Что произошло? – хрипло спросила она.

– Ты опять упала в обморок. Знаешь, это, конечно, не мое дело, но, по-моему, тебе следует обратиться к врачу.

– Я не больна, – Вера опустила голову, подавляя приступ тошноты. – Сколько времени я была… ну…

– Минуту, может, две.

– А эти?… – она перевела взгляд ему за спину.

Кирилл перехватил его и успокаивающе похлопал Веру по руке.

– Все в порядке. Погони больше нет.

– Я… – девушка кашлянула, прочищая горло, потом продолжила. – Я видела человека. Он вошел сюда следом за нами.

Темполог невольно прислушался, но кроме пения птиц из ближайшего двора и далекого гула проспекта ничего не услышал.

– Нет, здесь никого не было. Никто сюда не входил.

– Ты уверен?

– Я бы заметил. Тебе показалось.

Вера с силой потерла лицо. Взгляд ее рассеянно переместился на раскрашенные стены подворотни, пробежался по угловатым черно-белым надписям и изломанным псевдочеловеческим фигурам. Показалось? Да, наверное… Но откуда такое странное чувство дежа вю? Как будто это уже с ней было, а теперь повторилось?

Кирилл прервал ее размышления.

– Нам надо возвращаться, – он осторожно поддержал девушку за плечи, помогая ей подняться. – Ты как? Идти можешь?

Вера молча кивнула, высвобождаясь из его рук. Головокружение прошло, и забота напарника почему-то стала ее раздражать.

Они вышли из подворотни и направились в сторону метро. Темполог пристроился рядом с девушкой, размеренно печатая шаг и думая о чем-то своем. В полном молчании молодые люди миновали знакомую, отчего-то совсем пустую улицу и подошли к проспекту. Мимо них с шумом проползла оранжевая махина поливальщика, веером разбрызгивая воду по проезжей части и оставляя после себя запах прибитой влагой пыли. В воздухе волнами струилось тепло. Редкие автомобили нехотя притормаживали перед светофором, обдавая еще более редких прохожих ароматом горелых покрышек. На Московской площади шумели фонтаны, белыми мазками прорисовываясь сквозь длинную синеватую тень Дома Советов.

Все, казалось, шло своим чередом, но девушка вдруг ощутила острое чувство нереальности происходящего. И дома, и люди, и весь залитый солнцем проспект представились ей вывернутыми наизнанку, иллюзорными, обманчивыми – как будто она видела их отражение в гигантском зеркале, а сам реальный мир точно прятался за ее спиной, все время ускользая из поля зрения.

Она почти не удивилась тому, что метро оказалось закрыто. Подергав все двери подряд, девушка почесала нос и приблизила лицо к стеклу, пытаясь рассмотреть происходящее внутри. В вестибюле было темно, виднелись лишь зеленые огоньки турникетов.

Наземный общественный транспорт тоже, по-видимому, решил массово взять выходной.

Кирилл не скрывал своей радости:

– Отлично, едем на такси!

У Веры на языке вертелся вопрос о том, найдутся ли у темполога деньги на проезд, но ответ ей и так был известен. Она снова промолчала, хотя незапланированные расходы настроения не улучшили.

Сидя на заднем сидении подвозившей их "Тойоты", Вера хмуро разглядывала подголовник с возвышающейся над ним взъерошенной макушкой напарника и предавалась мрачным размышлениям. Все шло не так, как ей представлялось поначалу. Возможно, предлагая пришельцу из другого времени свою помощь, она тем самым надеялась поучаствовать в настоящем приключении. Возможно, именно поэтому она почти без колебаний приняла на веру все его слова. Возможно, ей тогда все казалось слишком похожим на кино или авантюрный роман, действие которого хоть и захватывает дух, но не слишком сильно затрагивает читателя… Все возможно, но сейчас девушка уже не была в этом уверена. Случилось что-то, в корне меняющее ее представление о происходящем. Пока еще Вера слабо осознавала, но явно чувствовала – дело ни в ограблении антикварного магазина и даже ни в том, что их чуть было не поймали. И хотя девушке совершенно не улыбалось быть задержанной за присвоение чужой собственности, да еще и со взломом, с этим еще можно было бы внутренне смириться, а стыд и угрызения совести как-то пережить.

Нет, это "что-то", от чего она до сих пор не может придти в себя, от чего ее никак не оставляет противная нервная дрожь, произошло в той самой подворотне или даже раньше – еще тогда, на Троицком мосту. И оба раза краем сознания она улавливала присутствие человека, чей карандашный портрет лежит сейчас у нее в сумке…

Кто же он и откуда взялся?

Слегка поежившись, Вера набрала Юлькин номер и прослушала чувственные перепевы Стиви Уандера, машинально разглядывая приборную доску. Подруга так и не ответила – видимо, с головой ушла в поиски драгоценных раритетов из бабушкиных закромов. Вера дала отбой, задумчиво постукивая пальцами по колену. Перед ее глазами ритмично помигивали красные цифры электронных часов. Девушка рассеянно моргнула в ответ, потом резко подалась вперед, едва не врезавшись лбом в подголовник.

– Простите, эээ, сколько сейчас времени? – запинаясь, спросила она у водителя.

Тот мельком глянул на часы.

– Пять ноль восемь.

Сидящий рядом Кирилл повернул голову.

– В смысле… пять утра? – недоверчиво переспросила девушка, изо всех сил стискивая пальцами чехол.

Водитель усмехнулся.

– Нет, девушка, вечера!

– Пять вечера? – удивленно повторил темполог.

Водитель вздохнул, бросив на него сочувственный взгляд.

– Хорошо вчера погуляли? Э, парень, тебе бы сейчас пивка не помешало… Утро уже, на работу пора!

– Это точное время?

– Ну, плюс-минус минута, – заметил мужчина, сверяясь с наручными часами. – На ваших сейчас сколько?

"Двадцать один пятнадцать", – чуть было ни ляпнула девушка, но вместо этого еле слышно пробормотала:

– Мои стоят…

Кирилл развернулся, вопросительно глядя на нее поверх подголовника.

– А день сегодня какой? – спросила Вера, уже не думая, какое впечатление ее слова производят на водителя. Тот перестал улыбаться и, немного помедлив, ответил:

– Пятница.

Девушка молча кивнула и закрыла глаза.

Все ясно, только несколько минут назад она еще пребывала в твердой уверенности, что сегодня четверг. Именно вечер четверга, а не утро пятницы! Вот откуда взялось это чувство нереальности – ведь все вокруг выглядит по-другому, атмосфера другая и даже солнце светит уже с другой стороны! Что же произошло в той подворотне? Куда делись восемь часов, непонятно как выпавшие из их жизни? Кирилл утверждал, что она была без сознания всего пару минут – почему же он ничего не заметил? Или (девушка даже вздрогнула от внезапно пришедшей в голову мысли) он по какой-то неведомой причине намеренно скрыл от нее это обстоятельство? Нет, невозможно. Как такое скроешь? Вера с подозрением покосилась на напарника – правда, ничего кроме уха и половины затылка не увидела.

Она снова вздрогнула. Господи, Юлька! Где она теперь? До сих пор ждет их на бабушкиной квартире или уже уехала? Почему не отвечает на звонок? С другой стороны, сейчас же пять утра, подруга наверняка спит… но сон у нее чуткий, так что могла бы уже ответить! Волнуясь все сильней, Вера нажала кнопку повторного набора, потом еще раз, и еще. Стиви Уандер выводил свое сладкоголосое "I love you…" с угнетающим постоянством, без сомнения, намеренно играя на ее нервах. Девушка еле дождалась, когда машина затормозит у родного дома, сунула водителю деньги и со всех ног бросилась во двор.

Замешкавшийся Кирилл догнал ее у самого подъезда.

– Вера! Подожди! – Он схватил девушку за локоть, разворачивая к себе лицом. – Успокойся, все можно объяснить…

– Вот и займись этим, а я спешу! – отрезала она.

– Водитель тоже человек, он мог ошибиться…

– Да? А оно тоже ошибается? – Вера со злостью ткнула пальцем в небо. – Что-то я забыла, где у нас солнце заходит?

– На западе, – растерялся темполог.

– А сейчас оно где?

– А… да. На востоке.

– Спасибо! – язвительно улыбнулась девушка. – А то я уже стала сомневаться.

Вырвавшись, она побежала по лестнице, на ходу доставая ключи. Дверь распахнулась, гулко ударившись о стену.

– Юля, это мы! – провозгласила Вера, влетая в прихожую и тут же спотыкаясь о валяющуюся посередине коробку. – Господи, что тут произошло?!

Навстречу ей с жалобным мяуканьем выскочил Барс и принялся тереться о ноги.

– Боже мой… – взяв животное на руки, Вера пошла по коридору, аккуратно перешагивая через разбросанные повсюду вещи. Все, что раньше составляло содержимое коробок, было вывернуто и раскидано по полу. Под туфлями хрустело битое стекло. Старый, проеденный молью воротник бабушкиного пальто свисал с люстры.

– Юль? – Вера заглянула в спальню. В тусклом свете торшера ее изумленному взору открылось потрясающее зрелище. Вся постель, вплоть до матраса, лежала на полу, кровать была передвинута, дверцы шкафа распахнуты, а одежда Ядвиги Станиславовны кучей свалена рядом. В воздухе стоял острый запах лекарств – кто-то попросту выгреб все пузырьки и коробочки из тумбочки, после чего основательно по ним потоптался. Сама тумбочка с полуоторванной дверцей валялась у стены вместе с опрокинутыми стульями.

Вера отступила, едва не выронив кота. Беглый осмотр остальных комнат показал ту же неутешительную картину – перевернутая мебель, выпотрошенные шкафы и вспоротые диваны. В кухне кто-то не поленился вывернуть мусорное ведро и разодрать пакеты с кошачьим кормом.

– Ограбили… – в полной растерянности пробормотала девушка, замерев на пороге. Мысли в ее голове прыгали ошалевшими блохами, но только одну удалось додумать до конца: что скажет бабушка, когда узнает…

Возникший рядом Кирилл, прищурившись, оглядел царивший в помещении хаос и многозначительно присвистнул. Странно, но именно этот звук вернул девушке способность соображать. Передав темпологу кота, она развернулась и вторично пробежалась по квартире, целенаправленно заглядывая во все углы. Через мгновение ее взгляд зацепился за стоявшую поперек коридора швабру – деревянная ручка была заклинена в трещине между паркетинами, а щетка подпирала дверь ванной.

– Вот черт! – Вера отбросила швабру в сторону, затем щелкнула выключателем и заглянула внутрь.

Юлиана сидела на полу около ванны, странно скособочившись и вытянув ноги. Длинные черные волосы закрывали ей лицо, поперек тела было наброшено широкое банное полотенце. Юлькина одежда лежала тут же, аккуратно сложенная на бельевой корзине. Ванна была наполовину заполнена водой, а ее бортики покрывали непонятные серые разводы. Точно такие же оказались на полу рядом с Юлькой – видимо, девушка собиралась помыться, но что-то ей помешало.

Стиснув зубы, чтобы ни разреветься, Вера опустилась напротив и осторожно отвела в сторону подружкины волосы.

– Юлечка…

Та вдруг дернулась, судорожно вскидывая голову, и с ее оплывшего, перекошенного лица на Веру сверкнули дико вытаращенные глаза. Взвизгнув, девушка едва не упала, а Юлька, мертвой хваткой стиснув ее руки, умоляюще замычала.

– Юлечка, господи, что с тобой сделали? – Всхлипнув, Вера попыталась погладить подругу по плечу, но та только отмахнулась, по-прежнему мыча. Полотенце соскользнуло на пол, открывая лохмотья серой пленки, свисавшей с Юлькиных плеч.

Вера отпрянула.

– Кирилл!

– Что? – Тот просунул голову в дверь, огляделся и сокрушенно выдохнул. – Шисс… Ну, надо же…

– Кажется, это по твоей части, – едва сдерживаясь, произнесла девушка, поднимаясь с пола и отступая в сторону. Юлиана вдруг всполошилась и принялась хватать подругу за одежду, но темполог, молча заняв Верино место, перехватил ее руки и принялся снимать с перепуганной девушки застывшую биопленку.

– Верунь, извини, но, похоже, я все пропустила, – откинув назад еще влажные волосы, Юлька виновато шмыгнула носом и взялась за чашку. – В этих коробках столько пыли, я же вся извозилась, просто с ног до головы. Вас все нет и нет, ну я и решила сполоснуться по-быстрому, а когда эта дрянь на меня полезла… Вер, я от страха чуть с ума не сошла, думала – все, помираю! Думала, может, у тебя в ванне кислота какая налита, а я с дуру в нее полезла! И главное, рожу всю залепило, я уж там чуть ни задохнулась, скребу, скребу, вижу – в руках ошметки, решила, что это кожа с меня слезает, ну и вырубилась маленько… Потом слышу, вроде шум. Думала, вы пришли, хотела позвать, помычала, как могла. Вроде подошел кто-то к двери, но заходить не стал. Потом еще немного погремело и стихло. А потом уже ты пришла!

– Да уж, – Вера зябко дернула плечами, подумала и добавила в чай еще коньяку.

Юлька без слов протянула свою кружку, а следом за ней и Кирилл.

Они втроем (вчетвером – если считать притаившегося под Вериным стулом кота) сидели за кухонным столом и снимали стресс проверенным армянским средством. Кухня, как наименее пострадавшее от вандализма помещение, была на скорую руку приведена в порядок, а остальные комнаты вкупе с коридором Вера решила оставить пока как есть. Если сравнивать с тем, что было до ее генеральной уборки, бабушкина квартира не слишком пострадала.

– И что теперь? – поинтересовалась Юлиана. – Милицию вызывать будешь?

При слове "милиция" Веру бросило в холодный пот, а воображение услужливо нарисовало картину заполненного бомжами "обезьянника" и ее саму в наручниках, со слезами на глазах обнимающую стальные прутья тюремной решетки.

– Н-нет! – с трудом проглотив кусок, она решительно помотала головой. – Никакой милиции!

– Ты смотрела, что пропало?

– Ничего не пропало, все на месте! – заверила подругу Вера, покосившись на Кирилла. Тот слегка кивнул.

Юлька удивленно вскинула брови, но комментировать не стала. Ее взгляд также переместился на темполога и сделался задумчивым.

– А у Костика вы были? – спросила она, прерывая затянувшееся молчание. – Что он сказал по поводу статуэтки?

– Много разного и интересного, – ответила Вера. – Обещал еще поискать, может быть, удастся-таки узнать автора.

– Да, хорошо бы, – Юлиана отодвинулась вместе со стулом. – Ладно, поеду-ка я, ребята. Дела. В галерею заскочить надо, там у нас новая выставка намечается, от общества акварелистов. Ты, Веруня, обязательно приходи, тебе понравиться…

Вера согласно кивала, почти не вслушиваясь в ее слова. Проводив подругу, она еще немного постояла в прихожей, отстраненно разглядывая стену с отошедшими обоями, потом вернулась на кухню.

Кирилл в этот момент запускал свой МК, выводя на экран текстовые страницы одну за другой. Девушка наблюдала за ним, недовольно сдвинув брови и постукивая пальцами по столешнице. Потом что-то знакомое в мелькавшем на экране тексте привлекло ее внимание.

– Что это? – Она ткнула пальцем в центр голограммы.

Изображение слегка зарябило. Кирилл, недовольно поморщившись, отвел ее руку.

– Это же рисунок, который нам показывал Константин! – Девушка наклонилась к экрану. – Это магическая чаша Братства карающего меча, она же – чаша курляндского герцога!

– Ну и что? – буркнул темполог.

– Как что? Откуда у тебя этот рисунок?

– Из компьютера Константина.

Вера открыла рот.

– Не понимаю, что тебя удивляет? – раздраженно заметил Кирилл. – Как бы я еще определил местонахождение чаши и сегмента резонатора? Мне нужна была поисковая матрица.

– То есть ты вот просто взял и слил информацию из чужого компьютера… – медленно произнесла девушка.

– Вообще-то, это было не так уж и просто, – педантично поправил напарник. – Во-первых, требовался универсальный носитель, подходящий к соответствующему разъему, да еще с устройством полного считывания файлов всех типов. Во-вторых, надо было как-то обойти несовместимость наших систем. В-третьих, расшифровка и структурирование информации – тоже дело нелегкое, так что пришлось повозиться!

– Бедненький! – с нескрываемой иронией заметила Вера.

– Знаешь, мне не очень приятно такое слышать. Можно подумать, у меня есть выбор.

– Выбор всегда есть!

– Конечно, – согласился темполог. – Можно было пойти легальным путем, например, попросить у Константина разрешение залезть в его компьютер и как следует там покопаться. Или изъять сегмент прямо на глазах у персонала магазина, хотя, думаю, вряд ли бы им это понравилось. Да и на месте нашего консультанта я бы точно не позволил неизвестно, кому рыться в моих файлах…

– Не надо объяснять мне очевидных вещей.

– Вера, я хочу полной ясности. Я понимаю, что тебе может быть неприятно мое присутствие и то, что я делаю. Но другого выхода нет – резонатор нужно найти и дезактивировать, причем как можно скорее. То, что с нами произошло сегодня… точнее, уже вчера – лишнее тому подтверждение. Конкретных данных у меня нет, но, похоже, мы угодили во "временную яму", что вполне возможно при возникновении эффекта темпорального резонанса и при нашем нахождении в эпицентре временных помех…

Он глядел ей прямо в глаза, и эти желтые мерцающие радужки в очередной раз заставили Верино сердце томительно сжаться.

Девушка отвернулась, нерешительно покусывая губы. Причин не верить темпологу или сомневаться в нем у нее не было. Умом она признавала правоту его доводов, хотя согласиться с ними до конца все же не могла. Что-то в ней сопротивлялось не столько его словам, сколько тому, как именно они были произнесены – твердо, решительно и спокойно, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

"А ведь он действительно не сомневается и не колеблется, – подумалось ей вдруг. – Наверное, это меня и пугает. Он убежден, что все на свете можно объяснить с позиций его науки и даже мысли не допускает, что может ошибаться".

Вере стало как-то неуютно. Она посмотрела на темполога через плечо – он, не отрываясь, глядел на дисплей, вновь с головой уйдя в работу. По его лицу пробегали легкие тени от меняющихся изображений, стилос бабочкой порхал в длинных пальцах. Девушка замерла, не зная, куда деваться от нахлынувших на нее противоречивых чувств.

Вот бы все действительно было так, как он говорит – просто и ясно!

– Ты не думал, что этот камень нужен еще кому-то? – спросила она тихо.

Кирилл поднял голову, поглядел на нее и улыбнулся.

– Исключено. Согласно принципу темпорального детерминизма, обусловленного наличием причинно-следственных соответствий в различных, но близких по хроночастоте временных потоках, можно допустить, что темпология, как отдельная наука, возникла где-то еще и смогла достигнуть такого уровня развития, при котором перемещение по векторам становиться возможным. Но опытным путем доказано, что изменение хроночастоты на организменном уровне допускается лишь в пределах от одной тысячной до четырех сотых условных временных единиц…

– А попроще?

– Пожалуйста. Вряд ли в каком-то из ближайших векторов могли точно засечь время активации резонатора и настроить фокус пространственно-временной схемы так, чтобы оказаться в нужном месте и в нужную минуту, как это сделал я.

Вера запустила руки в волосы, массируя голову. Какая-то мысль упорно вертелась в мозгу, никак не давая себя схватить и вытащить на свет Божий.

– Ладно, допустим, – наконец сказала она. – Тебе этот камень нужен для того, чтобы спасти мир, миры… Но кто-то же разбил его на части и спрятал по тайникам. Кто-то может следить, чтобы камень не попал в чужие руки.

– Кто, например?

– Не знаю. Но я дважды видела человека, и второй раз он определенно шел за нами.

Темполог успокаивающе погладил ее по руке.

– Вера, тебе показалось. При темпоральных возмущениях подобного характера могут возникать субъективные трансформации психопатологического характера…

Девушка раздраженно отодвинулась.

– Я не сошла с ума! – воскликнула она. – Я действительно его видела. Чем больше я об этом думаю, тем больше в этом уверена. Я его видела. Он действительно был и на том катере, и в подворотне. Я даже могу его описать. И я точно знаю: в первый раз он шагнул за борт и просто исчез, а во второй раз исчезли восемь часов нашей жизни – и это тоже связано с ним.

Кирилл насмешливо вскинул брови.

– Я его видела, – твердо повторила Вера.

– Ладно, – темполог примирительно поднял вверх руки. – Ты видела этого человека. Как он выглядел?

Девушка достала из кармана мятый листок.

– Вот, примерно так…

Кирилл склонил голову на бок, скептически разглядывая набросок.

– Могу сказать, что я такого точно не заметил, – он положил листок на стол. – А ведь мы все время были вместе, ты не можешь этого отрицать. Если бы кто-то, похожий на него, оказался рядом, я бы запомнил. Я говорил – у меня хорошая зрительная память.

– Но ты и мог не заметить! Что ты делал, когда я потеряла сознание?

– Не понимаю…

– Ты смотрел, ни гонится ли кто за нами, так? В этот момент я стала падать. Что ты сделал?

Темполог нахмурился, вспоминая.

– Увидел, что тебе плохо, и попытался помочь. Придержал, чтобы ты не расшиблась, потом стал искать нашатырь у тебя в сумке.

– Так и есть! – Вера хлопнула ладонями по столу. – Ты повернулся ко мне и не видел, что происходит у тебя за спиной. В этот момент он и появился…

– Неужели ты думаешь, я бы не почувствовал рядом с собой постороннего! – Кириллу явно начинал надоедать этот разговор.

– Но ты же не почувствовал, как прошло восемь часов, – логично возразила девушка. – Тебя в этот момент тоже могло переклинить, так что… Извини, но твои высоконаучные теории меня не убеждают!

– А меня не убеждают твои фантазии!

– Да-а? Между прочим, когда ты возник в моей кухне, это тоже, мягко говоря, походило на фантазию! Но я же не стала звонить в дурдом!

– Для консервативной личности все, выходящее за рамки привычных представлений, воспринимается с недоверием и агрессивностью.

– Кто бы говорил!

– Не путай обывательскую точку зрения с объективным методом анализа ситуаций…

Спор плавно перетек на личности и теперь велся исключительно на повышенных тонах.

– Мне надоел этот идиотский научный треп! – Вера вскочила, отшвырнув стул к стене. – Не можешь говорить нормально – вообще молчи. Ни слова больше!

– Шссс…

– И не смей на меня шипеть!

– Вера! Ты сама слышишь, что ты несешь?!

– Я все слышу! А ты – нет! – со слезами в голосе выкрикнула девушка, бросаясь прочь из кухни.

Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Это было совсем уж глупо и выглядело так беспомощно, по-детски, что ей стало стыдно. Захотелось спрятаться где-нибудь и дать волю эмоциям, и она ни нашла ничего лучше, как запереться в ванной.

Присев на холодный бортик, Вера тихо размазывала слезы по лицу. Ее слегка потряхивало, но нервное напряжение уже начало отпускать. Вместе с этим понемногу возвращалось прежнее трезвое видение ситуации, и в конце концов девушка молча признала, что ведет себя как полная дура. Причин подобного, совсем не свойственного ей поведения она благоразумно решила не доискиваться. Вместо этого Вера как следует умылась, пригладила растрепанные волосы и принялась изучать собственное отражение в зеркале.

Внешний вид полностью соответствовал ее нынешнему внутреннему состоянию.

Тяжко вздохнув, девушка опустила глаза и посмотрела на ванну. Та опять была полна до краев.

Остатки слез мигом высохли. Сопя все громче и громче, Вера разглядывала глянцевые сизоватые разводы на поверхности воды, потом изо всех сил стукнула кулаком по бельевой корзине и вышла, грохнув дверью о косяк. Не задерживаясь, она протопала в прихожую, сунула ноги в туфли и сдернула сумку с вешалки.

Из коридора выглянул Кирилл, в замешательстве наблюдая за ее сборами.

– Ты куда?…

– Домой! – отрезала девушка. – Не забудь покормить кота!

Входная дверь захлопнулась. Перепрыгивая через ступеньки, Вера сбежала вниз и выскочила на улицу.

Почти бегом миновав пару кварталов, она вдруг остановилась, развернулась и медленно пошла в обратном направлении. Поначалу ей действительно хотелось всего лишь очутиться подальше от этого дома, неожиданно превратившегося в приют для умалишенных. Другие определения, приходившие девушке в голову, вообще не хотелось додумывать до конца – настолько нецензурными она казались. Приложив руку ко лбу, Вера тяжело вздохнула. Нет, конечно, заглянуть домой не помешает, хотя бы для того, чтобы в человеческих условиях смыть с себя следы недавних приключений. Но потом все равно придется вернуться…

Девушка снова вздохнула, мысленно сетуя на испытания, ниспосланные ей в лице Кирилла, но по ее губам скользнула невольная улыбка. Пессимизмом она никогда не страдала, нерассуждающим оптимизмом, правда, тоже, но все-таки предпочитала выискивать в жизни положительные стороны. В данной ситуации один положительный момент, безусловно, присутствовал: как ни крути, а спасение миров вне всяких сомнений дело благородное. Осталось только проникнуться важностью возложенной на нее миссии, и все прочие моменты не будут иметь никакого значения.

Вера хмыкнула, невольно покачав головой. Да уж, быть героем легко, особенно в чужом мире или времени. У нее так в любом случае не получиться – ей ведь здесь еще жить. Да и с этим дурацким ограблением что-то нужно будет делать, возможно, придется таки обраться в милицию. Она поежилась, представив, что скажет на это бабушка… Ой-ой, лучше отключить воображение! Ядвига Станиславовна умела использовать привычные слова и выражения в таком неожиданном ракурсе, что знатоки русского языка только изумленно раскрывали рты. Вера малодушно решила не поднимать шума, по-тихому убраться в бабушкиной квартире и предать злосчастное происшествие забвению – тем более, что документы и небольшие деньги, которые бабушка держала под матрасом, никто не тронул. Антикварная статуэтка осталась у Водлянова, камень темполог носил с собой, не желая с ним расставаться даже на минуту. Мысль о том, что ограбление слишком уж хорошо вписывается в цепочку странных и тревожащих событий, произошедших с ней за эти два дня, Вера постаралась отогнать в сторону. Она только-только успокоилась, думать об этом снова ей не хотелось.

Утреннее солнце беспощадно гнало жар сквозь быстро загустевающий воздух, превращая улицы города в духовку. Вынырнув из своих мыслей, Вера потрогала нагревшееся темечко и завертела головой, пытаясь отыскать место в тени. Это было совершенно бесполезно – казалось, даже тени растворялись, не выдержав давления раскалившейся атмосферы. От невских волн поднимался пар, струи надводного фонтана напротив Биржевой площади призрачным маревом колыхались в воздухе.

Вытирая лицо влажной салфеткой, девушка огляделась и обнаружила, что ноги сами привели ее к Троицкому мосту, и теперь она растерянно топчется возле памятника Суворову. Укоризненно постучав себя по лбу, Вера повернула налево и целенаправленно зашагала через Марсово поле. Нет, к Водлянову она не пойдет! Невозможно вновь появиться перед ним в таком виде, словно ее сначала пожевали, а потом выплюнули и растерли по асфальту. Что о ней человек подумает? Новости, если таковые наличествуют, можно узнать и по телефону.

Сейчас же – домой, выспаться, привести себя в порядок, душевный и телесный.

Внезапно на нее нахлынул поток непонятных образов, запестрев перед глазами подобно стекляшкам в калейдоскопе. Вера машинально отмахнулась рукой и ускорила шаг. Наверное, это жара доконала. Да и место не самое приятное в городе, раньше она всегда старалась обходить его стороной – не столько из-за суеверия, сколько из-за какой-то особенной внутренней неприязни. Петербург девушка никогда не считала мрачным и мистическим городом, его тайны и легенды, а также проклятья этого "гиблого места" воспринимались ею не более чем занятная приправа к традиционным посиделкам питерского общества графиков и живописцев, в котором она состояла. Под портвейн или водочку такие байки шли просто на ура, но в реальности Вера ни разу не сталкивалась ни с призраком Павла Первого, играющего на флажолете в покоях Михайловского замка, ни с "траурной букетницей", ни даже с духом замученного студента, который однажды они с Юлькой на спор пытались отловить за кафе "Евростандарт" на Университетской набережной.

И все же два места в городе вызывали у нее чувство неосознанной жути. Первым являлось Марсово поле, а второе… второе…

– "Ротонда"! – отчетливо прозвучало над самым ухом, вынудив девушку с опаской оглянуться. Рядом никого не было.

Да, "Ротонда"… На первый взгляд, обычное здание в районе Петроградской стороны с единственным парадным и винтовой лестницей без площадок, идущей до самого чердака. Во времена беззаботной Вериной юности – любимое место посиделок ничем не занятой молодежи. Собственно, тогда девушка очень органично вписывалась в местное общество и даже считала особым шиком посидеть на затертых ступеньках с бутылкой пива в руках, пострелять окурками в потолок или оставить на размалеванных стенах собственный автограф. Но с какого момента "Ротонда" стала вызывать у нее нервную дрожь?…

Вера страдальчески сморщилась, потирая мокрый лоб. Головная боль снова начала постреливать в виски, в буквальном смысле вышибая слезы из глаз. Вообще с ней творилось что-то странное – дышать становилось все труднее и труднее, сознание словно раздвоилось. Одна его часть по-прежнему четко воспринимала окружающий мир: усыпанные гравием дорожки, пыльную листву низкорослых лип, группу японских туристов, старательно снимающих все вокруг. Другая как будто отступила в сторону и вела себя совершенно независимо. В какой-то момент, оглянувшись, Вера отчетливо увидела чуть позади справа себя же, целеустремленно вышагивающую по аллее с таким же утомленным от жары лицом, в той же мятой и заляпанной футболке, с сумкой на плече и туфлях на босу ногу. Видение было настолько полным и отчетливым, что когда девушка в испуге прижала пальцы ко рту, ее двойник, чуть помедлив, сделал то же самое.

"Я схожу с ума, – девушка прикрыла глаза и пошатнулась, едва не налетев на очередного японского туриста. – Я не хочу… Нет! Нет, я просто перегрелась на солнце. Сейчас я приеду домой и со мной будет все в порядке… Все будет в порядке".

Повторяя про себя эти слова как молитву, она, не замечая ничего вокруг, наконец добралась до метро. Там в тесноте и духоте вагона ее рассудок, казалось, пришел в норму, зато одолела зевота. Сонно покачиваясь в такт поезду, Вера висела на поручне, поминутно клюя носом. Еще бы! Ее внутреннему хронометру было совершенно наплевать на объективный ход времени, для него как раз сейчас наступала ночь. Пусть отведенные на сон часы прошли, но для нее их и вовсе не существовало. Они просто выпали из ее жизни, о-о-ох!

Едва не свернув челюсть в очередном отчаянном зевке, девушка еле выползла из метро и, с трудом переставляя ноги, побрела по улице. Теперь ей уже было все равно, кто или что вышагивает рядом. Свернув в тихий переулочек, она остановилась, покачиваясь взад-вперед, и теплая пелена, окутывающая утомленный мозг, начала рассеиваться.

На смену сонливой вялости пришло искреннее недоумение.

Родной пятиэтажки не было и в помине. Вместо нее посереди пустынного двора возвышалось круглое приземистое здание с облупившейся светло-желтой краской на стенах. Мутные стекла окон созерцали на окружающий пейзаж точно старческие подслеповатые глаза. Некогда белые, а теперь грязно-серые пилястры в простенках застарелыми шрамами рассекали фасад.

Вера изумленно раскрыла рот, отказываясь верить увиденному.

"Я схожу с ума".

Да, в здравом уме она бы сюда никогда не явилась. Однако стоило немного отвлечься, и ноги сами привели ее к проклятому месту.

"Ротонда", ну надо же! Порой подсознание выкидывает странные штуки…

Девушка посмотрела по сторонам, потом вверх и себе под ноги, несколько раз глубоко вздохнула и немного истерично рассмеялась. Руки нервно скомкали ремешок сумки.

"Ротонда" мало изменилась с тех пор, как девушка видела ее в последний раз, разве что двор стал почище, вместо свалки в нем теперь устроили автомобильную стоянку, огороженную свежевыкрашенной металлической решеткой. Въезд перегораживал полосатый шлагбаум. С другой стороны само здание выглядело заброшенным, и единственной чертой, выбивающейся из этого облика, была крепкая железная дверь подъезда, в данный момент – немного приоткрытая.

Непривычная тишина вокруг и отсутствие привычного чувства тревоги несколько озадачили девушку. Она подошла ближе и заглянула в подъезд. Там горела лампочка, освещая застеленную старым линолеумом площадку. На стенах, сколько можно было разглядеть, красовались все те же надписи, слегка замытые, но по-прежнему хорошо различимые. Ближе к двери выделялся светлый кусок стены с четко прорисованной пиктограммой – черно-белым силуэтом оскалившейся волчьей головы.

Вера снова хмыкнула. Поколебавшись, она все же вошла внутрь, привычно нащупывая рукой расшатанные железные перила. Лестница витками уходила в темноту, но по ней девушка могла пройти даже с закрытыми глазами. Ноги уверенно нашли первую ступеньку, и от нахлынувших воспоминаний по коже пробежал холодок. В последний раз она летела по этой лестнице так, как будто за ней гнались толпы призраков в компании с местным участковым, а недопитая бутылка пива так и осталась где-то на уровне второго этажа… Дойдя до этого места, Вера зачем-то пошарила внизу рукой, словно ожившая картинка прошлого каким-то образом могла материализоваться в настоящем. Разумеется, никакой бутылки она не нашла.

С легким вздохом разочарования, девушка поднялась еще немного, поскребла ногтем стену, машинально добавив новый штрих к старой "росписи", и уже совершенно спокойно спустилась вниз и вышла на улицу.

Во двор въезжала машина – вишневый джип с тонированными стеклами. Равнодушно проводив его взглядом, Вера повернулась, желая в последний раз обозреть приют своей юности. Джип остановился у въезда на стоянку, передняя дверь открылась, пропуская водителя – высокого, крепко сбитого мужчину, стриженного так коротко, что кожа просвечивала сквозь темные волосы. В широких солнцезащитных очках отразилась стройная девичья фигура.

Неприятное покалывание между лопаток заставило Веру обернуться – мужчина, хмуря брови, смотрел прямо на нее. Выражения его глаз, скрытых очками, девушка не могла увидеть, но непрошеное внимание само по себе вызывало беспокойство. Стараясь выглядеть естественно, девушка направилась к выходу со двора, огибая джип и его водителя по широкой дуге. Мужчина, хлопнув дверью, неспешно двинулся ей наперерез, и стало понятно, что миновать его так просто ей не удастся. Замешкавшись, Вера резко поменяла курс, быстрым шагом проследовав к стоянке, но темноволосый, точно ожидая от нее этого маневра, вовсе остановился, перекрывая все пути к отступлению. По его тонким губам скользнула улыбка.

– Девушка, а девушка… – игриво окликнул он Веру, сдвигая очки на макушку. – А мы с вами не знакомы?

"Нет!" – чуть было ни выпалила та, но, открыв рот, замерла пораженная внезапной догадкой. Этого человека она определенно видела раньше! Его квадратная физиономия с темными щелками глаз и приторной ухмылочкой точно была ей знакома. Ожившая память услужливо представила картинку: брызжущий слюной темполог яростно наскакивает на вишневый капот, а за быстро поднимающимся стеклом – перекошенное от испуга и злости лицо водителя. И вылетевшая из недр отъезжающего автомобиля фраза: "Псих долбанный!", произнесенная тем самым голосом, что сейчас так зазывно обращается к ней.

– Девушка, а девушка, – темноволосый медленно, но верно оттеснял Веру к "Ротонде". – А как вас зовут?

Ей вдруг стало страшно. Страх, непонятный, непрошенный, навалился внезапно, словно перед ее глазами свернуло лезвие ножа. Сердце сделало резкий скачок и заколотилось в два раза быстрее, ладони вспотели. Отступив назад, девушка пригнулась, точно желая бросится на противника, но вместо этого развернулась и заскочила в только что оставленный ею подъезд.

Мужчина сдавленно выругался.

Прижавшись к стене за дверью, Вера лихорадочно зашарила в сумке, пытаясь нащупать завалившийся куда-то газовый баллончик. Если преследователь войдет за ней, можно будет выпустить струю газа ему в лицо и, проскочив мимо, убежать. Однако баллончика в сумке не оказалось, а темноволосый неуверенно топтался снаружи и продолжать преследование не спешил.

Вера замерла, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Тяжелые шаркающие шаги приблизились к двери, и девушка в отчаянии оглянулась, ища пути к отступлению. Бежать было некуда, разве что вверх по лестнице, но и там в конце концов будет тупик. Мужчина остановился, потом сделал еще несколько шагов. Стараясь двигаться бесшумно, Вера попятилась к лестнице. В последний момент взгляд девушки выхватил из темноты темный прямоугольник подвального входа у ее подножья.

Темноволосый мерзко хихикнул за дверью.

– Девушка-а, я иду искать!

Железная створка медленно потянулась наружу.

Вера метнулась к подвалу и застыла, упершись носом в решетку. У ее бедра негромко стукнул висячий замок.

– Девушка-а-а… – свистящий шепот резанул по ушам.

Черный силуэт оказался совсем близко, при желании Вера могла бы дотронуться до него рукой. Лица она не видела, но чувствовала, что он опять улыбается. По ее виску скатилась холодная капля. Неприятно щекочась, пробежала по шее, задержалась в ключичной впадинке…

Мужчина медленно наклонился, и тогда Вера вытянула руки и бросилась на него. Ладони скользнули по плотной ткани, а в следующее мгновение, утратив всякую опору, будто прошли сквозь нее. Девушка по инерции пролетела до самой двери, ударилась об нее всем телом и вывалилась на улицу.

Не удержавшись, она рухнула на асфальт, больно ободрав колени. За спиной послышался негромкий хлопок. Кое-как, помогая себе руками, Вера поднялась и спешно заковыляла прочь. Только на выходе со двора она поняла, что ее никто не преследует – дверь в подъезд как захлопнулась, так больше и не открывалась. Темноволосый как будто растворился в воздухе. Исчез даже вишневый джип – теперь на его месте стояли старые обшарпанные "Жигули" со снятыми дворниками.

Вера с сомнением приостановилась, гадая, не отразился ли постоянный стресс на ее психике самым печальным образом, но задерживаться надолго не стала. "Ротонда" снова оправдала ее худшие опасения, наглядно продемонстрировав свои возможности. Столько лет прошло, а здесь до сих пор черт знает что творится! Настоящая черная дыра…

В бок что-то ткнулось и завибрировало, из сумки раздались приглушенные трели телефонного звонка. Девушка едва не подпрыгнула и торопливо, почти вывернув содержимое на землю, выхватила дрожащую и мигающую трубку.

– Да!

– Верочка, ну наконец-то! Это Анатолий Васильевич. Куда ж это вы пропали? – В голосе бабушкиного ухажера слышалось явное облегчение.

Вера перевела дыхание, поудобнее перехватывая телефон.

– Да, здравствуйте, Анатолий Васильевич…

– Здравствуйте, барышня. Ай-ай-ай, нехорошо! Что ж вы нас пугаете? Ядвига Станиславовна разволновалась… Полдня до вас дозвониться не могу!

– Извините, – пробормотала девушка. – Я вчера была немного занята.

В ответ послышалось укоризненное сопение.

– Вчера мы были вне зоны доступа, – сухо произнес Анатолий Васильевич после непродолжительного молчания. – Сейчас мы на Валааме, утром были на службе в главном храме, потом нам сделали хорошую экскурсию, дражайшей Ядвиге очень понравилось. Теперь вот гуляем, а заодно пытаемся до вас дозвониться. Верочка, вы – взрослая девушка, не мое дело, как вы проводите время, но, пожалуйста, будьте так добры отвечать на мои звонки. Я не из-за себя, вы же понимаете…

– Да-да, – Вера поспешно закивала, словно пожилой человек мог ее видеть. – Извините, я, кажется, потеряла счет времени.

Анатолий Васильевич негромко вздохнул.

– Ну что вы, не извиняйтесь. Дело молодое. У вас все в порядке?

– Да-да.

– Что ж, не буду вам больше надоедать. Верочка, мы ведь договорились?…

– Да, – в который раз повторила девушка и, спохватившись, добавила с нервным смешком. – Анатолий Васильевич, вы не подскажете, который сейчас час? У меня, кажется, часы отстают…

– Минуточку, – в трубке зашебуршало. – Без десяти минут шестнадцать. Через два часа мы возвращаемся на теплоход.

"Без десяти шестнадцать", – беззвучно прошептала пересохшими губами Вера.

– До свидания, Верочка!

– До сви… – горло перехватило, потом отпустило.

Она зачем-то оглянулась, невидящим взором окидывая заставленную машинами улицу. Солнечные лучи, отразившись от полированных крыш, ударили ей прямо в лицо. Вера прикрыла глаза ладонью, потерла, собирая в кучу разбегающиеся мысли. Было, от чего впасть в прострацию, однако именно теперь в голове стало потихоньку проясняться, мысли потекли четко и слаженно, выстраивая в мозгу цепочку фактов.

Факт первый – из бабушкиного дома она вышла ранним утром.

Факт второй – неизвестно, каким ветром ее занесло в "Ротонду", но причина этому, несомненно, существует.

Факт третий – ей встретились два подозрительных типа (старый и молодой), каждый – по два раза, и во время этих встреч с ней происходили странные вещи.

Факт четвертый – она снова потеряла восемь часов, правда, сознания уже не теряла.

Факт пятый – Кириллов резонатор здесь совершенно ни при чем, ибо остался у темполога и создать очередную временную помеху не мог.

Девушка расправила плечи. Теперь, когда удалось привести растрепанные чувства в порядок, она ощущала себя значительно лучше. А главное – наконец-то смогла ясно представить свои дальнейшие действия. Пусть Кирилл Снот разбирается с резонатором, ищет его недостающие части, дезактивирует, забирает с собой или оставляет – для нее это уже не важно.

Ей предстояло решить другую задачу.

Восточная Ливония, замок Зегельс, 1508 год

Снег, выпавший со дня святого Андрея, вопреки всем приметам даже и не думал таять. Напротив, в первую же неделю Адвента намело столько, что напрямик через лес было теперь вовсе не пройти. Огромные рыхлые сугробы надежно скрыли все тропинки, а от большого тракта оставили еле заметную рыжеватую тень между занесенных до самых макушек елей.

Мартина Унгерн с усилием выдернула ногу из снежного заноса, едва ни оставив там болтающийся на ноге постол, и остановилась, с горестным вздохом глядя вперед. Напрасно она не послушала Кристину, вознамерившись срезать путь от замка к озеру Друйсе через ближние лесные прогоны – ей казалось, что так будет быстрее и безопасней. На все воля Господня, но вдруг отец обнаружит ее отсутствие и вышлет слуг в погоню? К тому же, думала Мартина, небольшой лесок на вершине пологого холма должно было занести не так сильно, как болотистые низины, через которые тянулась главная дорога к Резекне. И вправду, снега там оказалось чуть выше колена – сверху обманчиво плотная корка, проламывающаяся при каждом шаге, снизу сырая рыхлость, захватывающая и удерживающая ноги подобно тискам.

Девушка задержалась на минуту, покрасневшими пальцами затягивая заскорузлые от снега шнурки постола, выпрямилась, поправила сбившиеся на сторону толстые шерстяные шали и упрямо двинулась вперед, рывками продираясь сквозь снежную нетронутую целину. Под шалями о бок билась туго набитая холщовая торба.

Из замка Мартина ускользнула сразу после утренней мессы. Сделать это было нелегко – с тех пор, как ее старшая сестра Элиза сбежала с заезжим французом, прошло всего несколько недель, и отец еще продолжал рассылать поисковые отряды по всей Латгалии и дальше – в Эстляндию и Курляндию. Мартине же лишь недавно позволено было выходить из своей комнаты, да и то – под строжайшим тетушкиным надзором. Если бы ни умница Кристина, верная служанка и наперсница, ей бы нипочем из замка сегодня не выбраться. А сделать это надо было обязательно, и так уж оттягивала, сколько могла…

Миновав редкий подлесок, в котором трескуче перекликались сороки, Мартина выбралась на ровный склон и снова остановилась, раздумывая. Взгляд ее упал на торчащие из-под снега концы обломанных еловых лап – то ли кто из крестьян оставил, то ли сами отломились, не выдержав тяжести снежных покровов. Вытащив наружу, девушка положила их перед собой, придерживая заиндевевшие комли, потом, подобрав юбки, плюхнулась сверху и резво оттолкнулась. "Санки" нехотя тронулись с места, то и дело глубже увязая в снегу. Тем не менее, ехать на них было гораздо быстрее, нежели самой спускаться с холма, а там, где склон становился круче, удалось даже прокатиться с ветерком. Свернув в сторону и проехав еще немного, она остановилась у края заросшего кустами оврага, на дне которого негромко журчал ручей, не замерзавший и в самые сильные морозы. Отсюда до цели было рукой подать, оставалось лишь отыскать тайную тропинку через заросли.

Сделать это оказалось не так легко. В низине гулял коварный ветерок, вроде бы не сильный и не особенно холодный, но заставляющий зябко ежиться под одеждой. Мартина пробиралась по краю лога, оставляя за собой глубокую неровную борозду. Ноги у нее, несмотря на две пары толстых чулок, потихоньку начинали коченеть.

Волки появились внезапно, серыми тенями вынырнув из мерцающей светлой пелены ближнего бора. Один за другим, растягиваясь в цепочку, три зверя неспешно пересекли открытое пространство, приближаясь к логу и постепенно замедляя ход. Роскошные зимние шубы с пышными более светлыми воротниками четко прорисовывались на белом фоне. Но не менее отчетливо видна была девичья фигура, застывшая у края оврага, испуганно прижимающая руки к груди. Волки остановились, принюхиваясь и разглядывая в упор неожиданную помеху. Один коротко тявкнул, делая шаг вперед.

Опомнившись, Мартина попятилась. Волки нападали на людей только в голодное время – тогда они не боялись забираться даже в крестьянские дома, унося маленьких детей, а иногда и перегрызая глотки их родителям, но такое случалось не каждый год. Чаще всего это происходило в период великого поста, словно волков в эту пору подзуживал сам дьявол. Сейчас же в лесу было для них довольно добычи, и хищники медлили, провожая немигающими взглядами отступающую девушку. Самый нетерпеливый перебирал лапами на месте, пригибая к земле лобастую голову, но вожак – здоровенный волчище, на ладонь выше остальных – не делал ни одного движения в ее сторону.

Оступившись на крутом склоне, Мартина пошатнулась – толстый пласт слежавшегося снега внезапно отделился от монолитного покрова, оставляя за собой широкий голубоватый след, и поехал вниз, увлекая девушку за собой. Она упала на колени, неловко загребая руками, потом развернулась и съехала на спине до самых кустов. Сверху ей в лицо посыпались комочки снега. Заслонившись ладонью, девушка подняла глаза – волк стоял на краю, откуда она только что скатилась. Из приоткрытой пасти шел пар, черные губы вздрагивали, открывая крепкие желтоватые клыки, каждый – длиной с палец. Узкие холодные глаза смотрели на девушку с почти человеческим любопытством.

Страх перехватил ей горло. Обычных волков Мартина не боялась. При взгляде же на этого словно кто-то провел по затылку холодной рукой, а сердце заколотилось так, как будто хотело выпрыгнуть из груди. Девушка перекрестилась, дрожащим голосом забормотав слова охраняющей молитвы. Волк склонил голову на бок, настороженно поведя ушами. Это да еще то, что зверь не боялся и не избегал ее взгляда, мало помалу убеждало девушку, что перед ней вилкацис – оборотень в волчьей шкуре. Именно о нем вчера шептались служанки в прядильне, после чего старая Берта, трижды сплюнув в ладонь от сглаза, вычертила за порогом толченой дубовой корой крест крестов. Но оборотни боялись солнечного света…

Мартина замерла, не зная, что предпринять. Волк зевнул, широко распахивая черную пасть, и улегся на краю склона, положив голову на передние лапы.

Девушка неслышно перевела дыхание.

…Да и как тут не поддаться страхам, когда вести с восточных границ приходили одна хуже другой! Говорили даже, что, несмотря на урожайный год, сотни человек сходят с ума – бегают по пустошам голыми, прикрываясь лишь волчьими или медвежьими шкурами, рычат и воют точно дикие звери; многие из них сбиваются в стаи, по ночам воют на луну, разрывают могилы, поедают трупы. Бешенство охватывало целые деревни, а перед тем, как это случалось, люди видели огромного седого волка с горящими как угли глазами – не иначе как самого дьявола в зверином обличье, насылающего проклятье на христианскую землю…

Кое-как поднявшись на ноги, Мартина двинулась вдоль полосы кустов, стараясь держаться к хищнику лицом. Рука ее внезапно нащупала пустоту, за которой обнаружился давно разыскиваемый проход. Не раздумывая, девушка согнулась, пробираясь между торчащими и цепляющимися за одежду ветками. Сверху на голову посыпалась снежная крошка. Тропа, миновав лениво журчащий под настом ручей, потянулась вверх и запетляла по пологим склонам. Кусты скоро кончились, идти стало легче. Встряхнувшись, Мартина выбралась на ровное место и снова побрела по колено в снегу. За дальней полосой деревьев уже виднелась ровная черная гладь озерной воды. Теперь бы пройти вдоль берега до старых рыбацких времянок…

Приглушенный звук заставил девушку оглянуться. Волки трусили по оставленной ею борозде в сотне шагов позади. Двигались неторопливо, жадно вдыхая морозный воздух. Заметив, что она остановилась, тоже замерли, потом плавными скользящими шагами двинулись вперед. Мартина отшатнулась, подвернула ногу и едва ни упала. Вожак коротко рыкнул, и стая разом сорвалась на бег, тремя ровными стрелками вспарывая белый наст, разбрызгивая в стороны снежные хлопья.

Мартина припустила во весь дух – не к озеру, а к ближайшей рощице, в середине которой возвышался старый кряжистый дуб. Сюда в канун Иванова дня, который лэтты называли Лиго, приходили крестьяне из окрестных деревень, плели венки из дубовых веток, разжигали костры, славили древнего бога этих земель. Отсюда девушки уходили в ночь искать цветущий папоротник… По местному поверью нечистая сила не могла приблизиться к священному дереву, и Мартина, хоть и была доброй христианкой, но сейчас и впрямь готова была взмолиться заснеженному великану о помощи.

Услышал он ее или нет, но волки один за другим замедлили бег и, в конце концов, остановились, вдруг потеряв к жертве всякий интерес. Что-то за деревьями привлекло их внимание, заставив насторожиться. После недолгого размышления вожак дал сигнал к отступлению и первым повернул обратно. Мартина заметила это, только добежав до дуба – неохотно отступающие волки время от времени останавливались и смотрели на упущенную добычу, но все же отходили дальше и дальше.

Девушка перевела дыхание, от всей души вознося хвалу своему небесному покровителю, и в эту же секунду за ее спиной заржала лошадь.

С опаской выглянув из-за ствола, Мартина увидела всадника – неподвижно застыв среди деревьев, он глядел вслед убегающим волкам и девушку будто совсем не замечал. Длинный плащ с бобровым оплечьем скрадывал его массивную фигуру, но лицо, затененное поднятой ко лбу ладонью, показалось ей знакомым.

Конь нетерпеливо тряхнул заиндевевшей гривой, звякнул удилами, фыркнул, выпуская из ноздрей плотное облачко пара. Мужчина повернул голову, встречаясь глазами с Мартиной. В этот момент девушка его узнала и в смущении отпрянула, скрывшись за деревом. Неприятный холодок внутри немного остудил ее пылающие щеки, и она с тревогой представила, что же случиться, если в ней узнают младшую дочь барона. Все раскроется, а отец… Матерь Божья, спаси и помилуй! Отец наверняка велит ее выпороть, а то и вовсе сошлет в монастырь святой Бригитты, как намедни грозился. Невольно перекрестившись, Мартина пригнулась, опустила голову и торопливо зашагала к озеру, все еще надеясь, что встречный примет ее за простую крестьянку, выбравшуюся в лес за хворостом…

Поздно! Всадник, бесшумной тенью вынырнув из-за деревьев, перегородил ей путь. Его рука под плащом легла на пояс, но тут же соскользнула, стоило ему разглядеть испуганно съежившуюся девушку. С минуту мужчина смотрел на нее, недовольно хмуря густые брови, потом дернул удила, заставляя коня обойти девушку по кругу. Мартина вспыхнула. Столь бесцеремонное разглядывание наконец ее возмутило, но пока она молчала, опасаясь себя выдать. Не выдержав, она повернула голову, и в тот же миг лицо мужчины разгладилось, а подозрительность во взоре сменилась явным удивлением.

– Фрейлейн фон Зегельс?

Отступать было некуда. Подавив невольный вздох, Мартина подняла глаза, глядя ему прямо в лицо.

– Господин Хорф…

Внезапно мужчина расхохотался. Покрасневшая девушка чуть было ни бросилась бежать, но вместо этого выпрямилась во весь рост и смерила весельчака надменным взглядом, развеселив того еще больше. От громкого смеха с ближних деревьев посыпался снег, а над рощицей с заполошным карканьем взметнулась воронья стая. Пристукнув кулаком по луке седла, мужчина тряхнул головой, все еще смеясь.

– Ох, фрейлейн фон Зегельс, право же… Вот уж не ожидал встретить здесь благородную барышню! – Он нарочито внимательно оглядел ее суконный чепец с короткими крыльями, какой носили местные крестьянки, задержался взглядом на длинных кистях верхней шали, сколотой на груди медной сактой, потом перевел его на облепленный снегом подол серой шерстяной юбки и снова усмехнулся.

Мартина виновато потупилась.

– Я… я… я тоже не ожидала вас здесь увидеть, господин Хорф, – торопливо произнесла она, подтягивая края шалей. – Мне следует благодарить господа нашего Иисуса Христа и его Пречистую Матерь за то, что они послали вас сюда. Если бы не ваше своевременное появление, меня бы растерзали волки…

Хорф перестал улыбаться.

– А, так они шли за вами, – пробормотал он, странно глядя на девушку.

– Да, и я…

– С каких пор девица из рода Унгернов так поглупела, что бродит по лесу в одиночку! – резко оборвал ее мужчина. – Или с вами есть еще кто-то? Отвечайте! Что это вам тут понадобилось?

Девушка гордо вскинула голову.

– Мне не понятен ваш тон господин рыцарь! Разве эти угодья принадлежат вам? Что-то не припомню, чтобы отец вам их дарил!

– О, девчонка-то с норовом… – неприятная ухмылка и сопровождающий ее взгляд заставили Мартину сжаться.

– Разве я не могу гулять, где захочу? – уже тише повторила она.

– В таком виде? Сомневаюсь!

– Ваше право, – холодно поизнесла девушка, отворачиваясь от собеседника.

– Вот как? Тогда позволю себе усомниться и в том, что барон, ваш отец, давал разрешение на эту прогулку. Нет? – Лошадиная морда толкнула девушку в плечо. – Что вы молчите? Уж не задумали ли сбежать, как ваша сестрица?

Мартина в смятении отступила.

– Я не сбежала, – еле слышно выдохнула она.

– Тогда что вы здесь делаете? Ну же! Не вздумайте мне лгать!

Он надвигался на нее, словно хотел втоптать конем в снег, и девушка вновь ощутила холодный липкий страх, совсем как недавно в овраге под взглядом стоящего над ней хищника. Пожалуй, они и впрямь были похожи друг на друга – волк и человек, но даже зверь не внушал ей такого чувства полной беспомощности и постыдной слабости, от которых ноги точно прирастали к месту. От зверя она еще могла убежать…

– Право же, я вас не понимаю, – голос ее дрогнул, но она старалась говорить как можно уверенней. – Кто дал вам право так со мной разговаривать? Неужели благородный рыцарь Хорф так одичал в походах, что забыл про куртуазное общение? Не забывайте, что перед вами дочь вашего сюзерена!

– Барон фон Зегельс – не мой сюзерен, – пренебрежительно отмахнулся Хорф. – Я лишь оказываю ему некоторые услуги и лишь до тех пор, пока мне это выгодно. Что до умения вести себя, фрейлейн, то не вам меня поучать. С женщиной ведут себя так, как она того заслуживает…

Он соскочил в снег и подошел к ней совсем близко, не сводя глаз с испуганного девичьего лица.

– А потом… кто же узнает благородную барышню в лэттской девке? Кому в голову придет, что нежная фрейлейн, в чьих жилах течет кровь прославленных предков, воспитанная в рыцарском замке под строгим надзором заботливых родственников, невесть, зачем вырядится в лохмотья и станет шляться по округе как простая крестьянка?

"Это не лохмотья", – хотела возмутиться девушка, но под пристальным взглядом мерцающих серых глаз не смогла вымолвить ни слова. Хорф склонился еще ниже, к самому лицу Мартины, его рука скользнула за ее спину, не давая отстраниться.

– Есть ли различие между дамой и служанкой? – Другая рука уверенно легла ей на грудь и сдавила, сильно, почти до боли. – Где же оно скрывается? Может, под одеждой?

– Я все расскажу отцу, – прошептала девушка, пытаясь его оттолкнуть.

– Не расскажешь.

Мартина чувствовала его дыхание на своем лице, губы рыцаря почти касались ее губ. Ослабев, она почти повисла у него на руках, и при мысли о том, что он может с ней сделать, девушку пронзила дрожь отвращения.

– Клянусь Господом и Пречистой девой, клянусь святым Мартином, моим покровителем, отец обо всем узнает…

Лицо Хорфа перекосила уже знакомая неприятная ухмылка.

– Маленькая святоша, – проворчал он, на мгновение прижав девушку к себе так, что у нее перехватило дыхание. Потом его руки разжались, и она, не удержавшись, упала в снег.

Одним прыжком, даже не коснувшись стремян, рыцарь вскочил в седло и, не удостаивая Мартину больше ни единым взглядом, развернул коня к роще. Она медленно поднялась, отряхивая снег с одежды. Ее смятение еще не улеглось, руки дрожали, лицо горело от пережитого унижения. Ей казалось, что худшего с ней не могло произойти. Вспоминая слова Хорфа и выражение, с которым он на нее смотрел – в самом деле, как на простую девку! – она начинала задыхаться от ненависти и страха, но к этому примешивалось ощущение странной тягучей боли, доходящей до самого сердца.

Еле сдерживая подступающие слезы, девушка почти бегом бросилась к озеру. Скорей, прочь отсюда, уйти, забыть…

Снег заглушил частый перестук тяжелых копыт за ее спиной. Она вздрогнула и обернулась, только когда над ухом звякнули металлические кольца уздечки. Жесткая рука обхватила ее поперек талии, забрасывая в седло – высокая, обитая железом лука больно ударила по бедру, но лошадиное фырканье заглушило легкий вскрик. Хорф натянул поводья, перехватывая пленницу поудобней, конь взбрыкнул передними ногами и сердито заржал.

Опомнившись, Мартина начала вырываться, бестолково размахивая руками.

– Нет, не прикасайтесь! Не смейте меня трогать!

– Ну-ну, фрейлейн фон Зегельс, – мужчина словно не заметил отчаянных попыток девушки, одним небрежным движением притиснув ее руки к бокам. – Не оставлю же я вас одну посреди леса. И барон, думаю, будет мне благодарен, если я верну ему дочь в целости…

– Альберт, – негромко прошелестело над полем.

Хорф слегка повернул голову. От деревьев неспешно отделилась и выехала ему навстречу высокая фигура в белом орденском плаще с капюшоном, скрывавшем левую половину лица всадника. Правая, худая и мертвенно бледная, была обращена к Хорфу и глядела сквозь него тусклым огоньком глубоко запавшего глаза. Весь облик подъезжавшего рыцаря был до того призрачным, что, казалось, лучи солнца проходят сквозь него, еле очерчивая на снегу колеблющуюся тень. И только красный крест с мечом, повернутым острием вверх, на его плече выделялись ярко, будто впитали в себя все жизненную силу своего обладателя.

– Я искал тебя, – произнес белый рыцарь, оказавшись рядом.

– Зачем?

Рыцарь скользнул взглядом по замершей девушке. Его лицо ничуть не изменилось, но Мартине показалось, будто она воочию слышит свист рассекающего воздух бича. Всадник пошевелил губами и глухо вопросил:

– Ubi lupus?…*

– Ушел в лес с другими, – Хорф проигнорировал недовольный взгляд собеседника, как и его явное желание вести разговор на латыни.

– Bene. Functus officio. Ab hinc dolor dolorem trudit et metus metum.**

– Да будет так.

По застывшему лицу рыцаря пробежала судорога, до неузнаваемости исказив черты. Одинокий глаз дико сверкнул. На мгновение Мартина будто узрела дьявольский лик, но почти сразу наваждение пропало, и рыцарь с прежним выражением благочестиво проронил:

– Deo volente…***

Альберт Хорф нахмурился, крепко прижимая к себе девушку. В этот момент она сама невольно прильнула к нему, точно ища защиты – какие бы чувства он ей ни внушал, незнакомый рыцарь пугал гораздо больше.

– Оставь девицу, – бросил тот, разворачивая коня. Край капюшона слегка колыхнулся, приоткрывая левую щеку, пересеченную узловатыми полосами букв-шрамов "CL". – Я жду тебя, Альберт…

Светлая фигура растворилась среди деревьев так же внезапно, как и возникла. Хорф беззвучно выругался ей вслед.

Мартина выпрямилась, глядя на него снизу вверх, и дрожащим голосом спросила:

– Что вы со мной сделаете?

Тот не ответил, резко посылая коня вперед. Искрящаяся снежная пыль вихрем взметнулась в воздух, оседая на развевающейся конской гриве, длинных темных волосах и меховом оплечье рыцарского плаща. Мартина охнула, с трудом сохраняя равновесие, но Хорф уже остановился у крайней полосы деревьев, окружавших озеро. Там он грубо ссадил девушку на землю, почти скинул.

– Ступайте в замок, фрейлейн. Не задерживайтесь здесь.

Девушка сделала несколько неуверенных шагов и оглянулась – Хорф, развернув коня, нарочито неторопливо следовал в ту же сторону, где скрылся белый рыцарь. Тогда и она сорвалась с места, припустив, что есть мочи, с желанием как можно скорее оказаться подальше от этого места.

* Где волк?…

** Хорошо. Сделал свое дело (больше не нужен). Отныне скорбь порождается скорбью, и страх страхом.

*** Волею Божьей…

Низкий деревянный дом стоял на полукруглой поляне, со стороны озера скрытой разросшимися кустами краснотала. От леса поляну отделяла стена непроходимого бурелома, сквозь которую не могли пробраться даже дикие кабаны, коих в этих местах водилось немало. Не так давно и сам барон любил наведаться сюда, поохотиться на них и на лосей, но в последнее время Клаус Унгерн сделался тяжел на подъем, поэтому дом круглый год стоял заколочен. Перед ним еще виднелся покосившийся навес для лошадей, а рядом – длинный шест с перекладинами, на которых после охоты развешивали мелкую добычу, но все это уже давно обветшало и ясно становилось – достаточно хорошего порыва ветра, чтобы свалить хлипкие сооружения.

Настороженно оглядевшись, Мартина подбежала к расшатанному крыльцу и потянула дверь на себя. Та поддалась неохотно, издавая пронзительные скрипы и цепляясь за выступающие половицы. Скользнув внутрь, девушка остановилась в сенях, привыкая к темноте, казавшейся и вовсе непроглядной после яркого дневного солнца. Меж тем внутренняя дверь приоткрылась, выпустив полосу тусклого неровного света, а следом и его источник – оплывшую с боков свечу, которую сжимали тонкие женские пальцы.

– Кто там? – взволнованно произнес нежный голос, и Мартина поспешно шагнула вперед.

– Это я, Лизель.

– Тинхен!

– Да.

– Матерь Божья, проходи скорей, только тише…

Пригнувшись, девушка вошла в полутемную комнату, разделенную на две половины плотным холщовым пологом. Ее сестра, до самых глаз закутанная в широкий синий плащ на лисьем меху, торопливо захлопнула дверь и прижала поплотней, навалившись всем телом. С минуту обе молчали, потом старшая поставила свечу и на стол порывисто бросилась на шею младшей, пряча лицо в складках ее шали.

– Тине, Тине…

– Ну что ты, – испуганно проговорила та, обнимая сестру и гладя ее волосы, небрежно сколотые на затылке. – Лизель, не плачь!

– Нет! – Элиза помотала головой, отстраняясь. – Я не плачу. Я боялась, что ты не придешь. Я ведь ждала тебя каждый день…

Мартина прижала руки к груди.

– Я не знала, клянусь, я не знала! Ведь прошел слух, что француз увез тебя в Феллин, а оттуда в Ревель, чтобы плыть во Францию морем. Отец даже послал нарочного ревельскому командору, прося задержать похитителя…

– Тише! – взмахом руки Элиза прервала сестру, с тревогой прислушиваясь к глухим отрывистым звукам за пологом. Потом она выпрямилась и тихо, но внушительно произнесла. – Ты не должна так говорить о моем муже.

– Значит, вы женаты, – Мартина растерянно обхватила ладонями щеки.

– Конечно, женаты. Разве могло быть иначе?

– Нет… Но ведь о французах говорят всякое. Нравы у них свободные, не то, что у нас.

Элиза гордо вскинула голову.

– Мой муж не таков! Ты сама поймешь, когда узнаешь его ближе. Он – воплощенное благородство! Наши ливонские тугодумы не могут даже сравниться с ним. А как он изыскан, как воспитан! У него такой тонкий ум! Он самый лучший – я не смогла бы отдать себя менее достойному дворянину. К тому же его род древнее и знатнее нашего. Так что можешь не тревожиться понапрасну – твоя сестра не уронила себя этим браком. Сейчас я вознеслась высоко, а стану еще выше!

Мартина обвела глазами закоптелые бревенчатые стены с торчащими из пазов клочьями сухого мха, перевела взгляд на сырые половицы, по которым сквозняк перекатывал комочки сора, и только вздохнула в ответ. Сказать было нечего, и она принялась выкладывать на стол содержимое своей торбы. Элиза, глянув за полог, на цыпочках вернулась обратно. При виде завернутой в полотенце хлебной ковриги и нескольких колец кровяной колбасы ее глаза радостно вспыхнули, а руки нетерпеливо потянулись к еде. Отломив солидную краюшку, она несколько раз торопливо надкусила ее, запивая простоквашей из деревянной кружки, которую молча подала ей сестра.

– Хвала Пречистой Деве… – еле проглотив слишком большой кусок, Элиза перевела дыхание и схватилась за колбасу.

– Где же твой муж? – спросила Мартина, посматривая на нее с невольной жалостью.

– Спит. Я не хочу его будить, он сегодня всю ночь не сомкнул глаз. Климат наш для него слишком суров, Жульен не привычен к морозам. Говорят, в Савойе их вовсе не бывает – там круглый год светит солнце и растет виноград, – девушка облизала пальцы и вытерла их о край полотенца. – Уф, я уже начала забывать вкус мяса…

– Почему же вы сразу туда не уехали?

– Мы не смогли. Путь туда неблизкий, а денег у нас не слишком много… Конечно, это моя вина, я так торопилась, уходя из дома, что совершенно об этом не подумала.

– Лизель, бедная моя… – растроганно прошептала Мартина. Элиза метнула на нее острый взгляд.

– То-то же! Теперь жалеешь меня, но что-то ты не торопилась придти, когда я послала тебе записку.

– Не вини меня, клянусь, я не виновата, – Мартина потупилась, затеребив длинную косу. – Со дня твоего побега в нашем замке словно объявился покойник. Ты помнишь – это был День поминовения усопших. Господин де Мерикур уехал накануне, решив не задерживаться на праздник, ты сказалась больной… Когда мы вернулись с кладбища и не нашли тебя в комнате, отец велел обшарить замок сверху до низу, потом послал людей спрашивать о тебе и французе по всем дорогам. Он сразу все понял, а мы с тетушкой Теклой даже представить не могли! Ты не представляешь, какого страха я натерпелась – отец сделался точно не в себе, грозился и кричал, пока изо рта у него не пошла пена, конюха отстегал кнутом за то, что тот не уследил за лошадьми. Стражникам, что стояли на воротах, велел дать плетей. Нам с тетушкой тоже досталось… – девушка подавила тяжелый вздох, отгоняя неприятные воспоминания.

Пожалуй, не стоит Элизе знать, что из-за нее их почтенную родственницу отхлестали по щекам, словно провинившуюся девчонку, а саму Мартину барон за волосы таскал по замковым переходам, а потом целую неделю держал в холодной башне на хлебе и воде.

– Отец решил, что я все знала и помогла тебе бежать, – сухо закончила она, разглаживая складки на коленях. – А ведь я даже не догадывалась. Ты мне и слова не сказала.

Элиза положила голову ей на плечо.

– Прости… Прости, прости. Я не могла иначе. Тебе это кажется безумным, но когда я узнала, что он меня любит, я не смогла отказать. Да разве в этом дело?! Я люблю его, люблю больше жизни! Я готова все ему отдать, лишь бы он попросил. И я стала его женой! Это ли не предел всех желаний?

– Не знаю, – грустно ответила сестра. – Мы с тобой так не похожи, для меня твои слова – как стихи из романа о Ланцелоте, там они к месту. Можно ли любить так, как ты говоришь? Я люблю тебя, люблю нашего отца, хотя порой мне тоже хочется от него сбежать, но не знаю, смогла бы я так поступить с ним… Ведь это же позор для благородного дома, когда одна из его дочерей… Нет, я не буду ничего говорить. Уверена, ты сама все понимаешь. Если ты любишь господина де Мерикура и вы женаты, это, конечно, меняет дело…

– Я люблю его, – нежным голосом повторила Элиза. – Я всю жизнь ждала такого, как он… Ах, Тине, сейчас он болен, его мучает кашель и хрипы в груди, а я ухаживаю за ним дни напролет. Ночью я слушаю, как он дышит. А когда муж со мной ласков…

Она покраснела.

– Согласие между супругами – Божье благословение, – торопливо проговорила Мартина. – Но как вы собираетесь жить дальше?

Элиза нерешительно глянула в сторону – за пологом не было слышно ни единого звука. Тогда девушка поднялась и бесшумно скользнула к нему – однако, в нерешительности постояв рядом, она заломила руки и сделала шаг назад.

– Нет, не могу, Жульен разгневается…

– Почему? – удивилась ее сестра.

– Он мне запретил… – Элиза быстро вернулась к столу и села, но почти сразу вскочила и принялась расхаживать взад-вперед под недоумевающим взглядом Мартины. – Но это смешно, ты же моя сестра. Поклянись, Тине, как в день Страшного суда, что никогда и никому не расскажешь о том, что я тебе покажу!

Мартина рассудительно сказала:

– Если твой муж запрещает, ты не должна мне ничего показывать.

– Но тебе я верю, как себе! – запальчиво возразила Элиза.

– И все же ты должна слушаться мужа, Лизель.

Та сердито фыркнула в ответ. В нетерпении постучав каблучком по полу, она наконец решилась. Остановившись у края полога, Элиза осторожно потянула его на себя и быстрым движением подхватила стоящий на лавке предмет, завернутый в темную материю. Под ней оказалась шкатулка полированного красного дерева с витиеватой надписью на крышке. Мартина только и успела разобрать выделенное более крупными буквами слово "Spica*", когда сестра поставила шкатулку на стол и откинула крышку.

Внутри лежал камень.

Младшая дочь барона с любопытством подалась вперед, но тут же охнула и схватилась за голову – в виски стрельнуло острой болью. Элиза, не замечая ее состояния, любовно провела пальцем по гладкой светящейся поверхности.

– Вот, смотри, – прошептала она благоговейно. – В нем наше будущее, залог, важнее которого ничего на свете нет.

– Что это? – слабо спросила Мартина.

– Философский камень.

– Это?…

Боль внезапно прошла, и Мартина выпрямилась, широко раскрыв глаза от удивления.

– Откуда?

– Это наследство Бре. Теперь он принадлежит Жульену, мой муж – его единственный законный владелец. Мы должны хранить этот секрет в глубочайшей тайне, потому что подобного сокровища не имеет даже император. Это то, что принесет нам власть, почести и богатство… Только представь! С помощью этого камня можно завалить золотом отцовский замок до самых крыш. Мы получим все, что ни пожелаем!

– Да, поистине золото делает человека господином всего, что он захочет, – насмешливо проронила Мартина, отодвигаясь в сторону.

– Не смейся! – Элиза сердито сдвинула брови и шлепнула сестру по руке. – Право же, в этом нет ничего смешного. Золоту дана власть над человеческими душами, это правда…

– Да уж, оно и душам может открыть дорогу в рай.

– Не богохульствуй!

– Это не мои слова. Так говорит доктор Порциус.

– Значит, правы те, кто называет его язычником… Не повторяй дурных слов, которым сама не веришь.

Мартина провела пальцем по краю шкатулки. Мягкие отсветы отразились в ее глазах, на секунду заставив их вспыхнуть золотистым огнем, потом свечение пропало, и камень как будто погас.

Девушка вздрогнула.

– И все же это сокровище даже не смогло вас накормить, тебя и твоего мужа, – чуть хриплым голосом произнесла она. – Прости, Лизель, я не очень в него верю.

– Ну и не верь!

Надувшаяся Элиза убрала шкатулку, вернув ее на место с прежней осторожностью.

* Колос

Из лесного фольварка пришли страшные вести. Хозяйскую жену и дочь, вернувшихся с реки, где они полоскали белье, прямо на пороге избы загрыз волк. Хозяин, выскочив на улицу, видел, как зверь, с чувством зевнув окровавленной пастью, неторопливо пересек двор и, на прощание окинув людей холодным немигающим взглядом, перескочил забор и был таков. У бросившихся за ним в погоню батраков ноги точно налились свинцом – стоило шагнуть за ограду, как в глазах начинало двоиться, а кто послабее, так и вовсе падали в беспамятстве. От волка и следов не осталось, никто не мог сказать, в какую сторону он убежал. Если бы ни два мертвых тела, распростертых на красном снегу, засомневались бы – был ли он на самом деле.

Старший сын хозяина с рогатиной в руках и топором за поясом отправился к окружному старосте. И хотя по дороге ему не встретился ни один зверь и даже птица, все равно на пол дороги его обуял такой страх, что в село парень вбежал как помешанный, потеряв и рогатину, и топор, в изорванном кожухе и с непокрытой головой. Размотавшиеся портянки волочились за ним по снегу.

Староста, до которого и прежде доходили всяческие слухи о волчьих бесчинствах, не мешкая, собрав наиболее уважаемых дворохозяев, поспешил в замок к сеньору. За ним, постепенно увеличиваясь, потянулась целая толпа: мужчины, женщины и дети. Те, кто тоже пострадал от волков, глухо роптали, время от времени то одна, то другая женщина начинала заходиться криком, падала в снег и каталась по нему в припадке. Ее молча обходили, оставляя лежать до тех пор, пока она сама не приходила в себя. Дети, видя такое дело, плакали. В сумерках люди подошли к замку и остановились напротив подъемного моста. Стражники с верхней площадки крикнули им, чтобы расходились, но никто не тронулся с места. Наконец старосту и с ним еще двоих пропустили во внутренний двор, на несколько минут приподняв преграждавшую вход решетку. Остальные остались ждать снаружи.

Быстро стемнело. Огни на сторожевых площадках и в темных провалах навесных бойниц крепостных стен казались собравшимся внизу глазами хищных зверей, готовых спрыгнуть на них и растерзать в клочья. Кто-то из крестьян стал читать молитву, но быстро смолк. Люди жались друг к другу все тесней. Подъемная решетка снова заскрипела, выпуская из прохода несколько темных фигур с факелами в руках. Вернулся староста с товарищами – в неровном факельном свете его лицо казалось смертельно бледным, но он говорил спокойно и от имени сеньора повелел всем возвращаться по домам – барон обещал принять меры. Вместе с ним находился монах-бенедектинец, высокий, с круглым добродушным лицом, широченными плечищами и кулаками ярмарочного борца. Говорил он громким, зычным голосом, эхом разносящимся по окрестным холмам, поначалу энергично вторя словам старосты, а под конец и вовсе оттиснув последнего в сторону.

– Господь сказал – да сгинуть тьмы порожденья, да низринутся они в пропасть, где вечный мрак и скрежет зубовный, да сгорят в вечном пламени! И будет так по слову Его! Господь – пастырь мой! Верую, верую, верую, ибо обещано!… Идите с миром, дети мои, Deus vobiscum! In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…

– Amen… – вразнобой ответили крестьяне, снимая шапки и крестясь. Кое-кто спешил подойти под благословение, но большинство угрюмо смотрело в сторону темных холмов за которыми осталось село. Возвращаться в потемках было еще страшнее, и люди нерешительно топтались на месте, поглядывая на замок.

Внезапно под темным полукругом входной арки наметилось движение. Замелькали огни, полуопущенная решетка задрожала и поползла вверх, послышалось сердитое конское ржание и бряцанье металла. На опущенный мост выехал верховой отряд, предводительствуемый рыцарем на огромном пятнистом как рысь коне. На нем был длинный плащ с пышным меховым оплечьем, на седле перед собой он держал шлем с выдающимся вперед забралом. Тяжелые копыта прогрохотали по деревянному настилу, потом с глухим стуком впечатались в утоптанный снег. Толпа в испуге подалась в сторону, но предводитель сам остановился перед крестьянами, окидывая испуганных людей цепким пронизывающим взглядом. В темноте, в отблесках оранжевых огней казалось, что глаза как у хищника в засаде то вспыхивают, то гаснут, и многие, особенно женщины, принялись украдкой чертить в воздухе отводящий беду знак.

– Кто принес весть о нападении зверя? – негромко произнес рыцарь.

– Господин, это сын Екаба-хуторянина с Черной заводи, – кланяясь, ответил староста.

– Он здесь?

Из толпы неохотно выдвинулся молодой парень.

– Проводишь, – не глядя на него, бросил рыцарь.

Крестьянин растерянно завертел головой.

– Я, что ли?

Староста шикнул на него и толкнул в спину, но парень продолжал испуганно отступать.

– Да как же то? Сей же час?

Староста изловил его за отворот кожуха и тихо, но внушительно пояснил:

– Покажешь господам рыцарям дорогу до фольварка.

– Так ведь темно уже! – совсем растерялся крестьянин. – Как же ночью в лес соваться? Волки того и гляди сгрызут. Да и через болота как ночью идти?… Помилуй, господин, там и пешему только днем по вешкам… а кони ночью не пройдут!

– Истинно, господин рыцарь, – заметил монах. – Воевать с нечистью во тьме все равно, что заливать маслом костер. Известно, что днем, при солнечном свете адские духи слабеют, и воин Христов без труда сможет их одолеть…

– Тогда молитесь за нас, патер, – без тени улыбки заметил рыцарь, бросив странно напряженный взгляд на замок. Потом он посмотрел на замершего крестьянина. – Поведешь сейчас. И если хоть один мой кнехт завязнет в болоте, тебя самого скормят волкам. Понял?

– Да, господин…

Парень натянул шапку поглубже на уши и, сгорбившись, зашагал вперед. Рыцарь тронул шпорой коня, двигаясь за ним, следом, постепенно вытягиваясь в строй по два всадника, потянулись остальные. Монах забормотал молитву, осеняя исчезающих в темноте кнехтов крестным знамением.

Староста, тревожно подергивая длинный седой ус, смотрел вслед отряду. Потом он вздохнул, сокрушенно покачивая головой, перекрестился и сплюнул в снег.

– Как бы и впрямь не сгинули, – прогудел у него над ухом один из дворохозяев.

– Да уж не сгинут с Божьей помощью… Екаба жалко.

Он показал собравшимся, чтобы шли обратно к селу.

За дверью послышался шум, и Порциус Гиммель выглянул наружу. К входу в его "библиотеку" вела узкая лестница из десяти ступеней – на ней всегда было темно, зато ниже в коридоре, тянущемся вдоль западной стены паласа, ярко горели факелы. Доктор Порциус спустился по лестнице и остановился на последней ступеньке. В ту же секунду навстречу ему выскочила невысокая фигура. Приглушенно ойкнув, она попыталась уклониться в сторону, одновременно прикрывая руками лицо, но цепкие докторские пальцы ухватили ее за край одежды и неумолимо потянули за собой.

– Пустите! – запротестовала невольная пленница.

– Тише, моя госпожа.

Заведя девушку в "библиотеку" Порциус захлопнул дверь и повернулся к ней с сердитым и обеспокоенным видом. Мартина отняла руки от лица, в свою очередь смерив почтенного доктора недовольным взором, и вызывающе вскинула подбородок. Однако Порциус ее жеста даже не заметил.

– Долго же вы гуляли, фрейлейн. Боюсь, как бы ваш сиятельный батюшка ни обратил внимания на ваше отсутствие.

– Господи, помилуй, – Мартина мгновенно побледнела и отступила на шаг. – Он меня искал?…

– Нет, но фрау Текла заходила. Ее очень беспокоило, что вы заперлись и комнате и не желаете выходить. Она опасалась – уж не заболели ли вы, и просила меня вмешаться.

– И что вы ей ответили?

– Non cuilibet pulsanti patet janua*, – воздев палец, внушительно проговорил доктор. – Коль скоро вы желаете покоя в уединении, то ни я, никто другой не в праве его нарушить. Ваша тетушка пыталась настоять на своем, но мне удалось убедить ее не волноваться за ваше здоровье и не беспокоить вас до вечерней трапезы. Однако… inter nos**… вы сильно задержались.

Мартина неопределенно пожала плечами.

– Думаю, мне нужно как можно скорей идти к себе, – пробормотала она, глядя на дверь. Порциус Гиммель покачал головой.

– Фрау Текла не спускает глаз с ваших покоев, sensu stricto***. Она велела вынести кресло в коридор и сидит напротив вашей двери с той минуты, как мы с ней расстались. Боюсь, пройти мимо нее незамеченной будет трудновато… в вашем наряде… Это потребует объяснений.

– Вам не нравится мой наряд?

– Моя госпожа, ваша красота любой наряд делает прекрасным. Речь ни об этом. Полагаю, наилучшим выходом будет предупредить вашу служанку, чтобы она принесла сюда платье… Вы переоденетесь и пройдете к себе, а тетушке скажем, что вы находились у меня какое-то время. Барон, sine dubio, будет недоволен, но все же менее чем, если ему станет известно о вашей маленькой прогулке.

Девушка облегченно улыбнулась и тут же насупилась.

– Не понимаю, о чем вы! Я могу гулять, когда захочу.

– Конечно, моя госпожа, конечно, – примирительно кивнул доктор. – Так мне звать Кристину?

– Она в моей комнате, – после секундного замешательства призналась покрасневшая Мартина.

– Предоставьте это дело мне, фрейлейн.

Порциус ободряюще улыбнулся девушке и бесшумно вышел за дверь. Несколько томительных минут Мартина с прижатыми к груди руками прислушивалась к звукам снаружи, потом незаметно расслабилась и тихонько вздохнула. Ей уже не раз доводилось тайком выбираться из замка, переодевшись в костюм латышской крестьянки, но до сих пор это казалось лишь безобидной шалостью. К тому же в широкой юбке, едва прикрывающей щиколотки, простой кофте и постолах было куда удобней ходить по лесу или лазать на болото за клюквой. Отец не обращал внимания на ее выходки, по правде сказать, он о них вообще не знал, тетушка, если и знала, то молчала. Теперь же все казалось куда страшнее, а грозившее ей наказание – куда серьезней.

Достаточно было одного лишь подозрения, чтобы правда выплыла наружу, а почтенная Текла уж точно ничего не станет скрывать от грозного хозяина замка…

Мартина снова вздохнула, сняла чепец, платок и отколола сакту. Подумала и сбросила верхнюю теплую кофту, потом нога за ногу стянула постолы. Доктор задерживался, и она с некоторой нервозностью прошлась по помещению, рассеянно передвигая стоявшие на длинном столе предметы. Почти все из них она видела и раньше, теперь ее интереса не вызывал даже пожелтевший череп, который почтенный доктор приспособил в качестве подставки для книг. Однако немного погодя взгляд девушки задержался на чем-то новом, ранее не виденном. Несомненно, это была какая-то необычная машина, вероятно, еще незаконченная – время от времени Порциус Гиммель создавал разные механические игрушки, которые потом разбирал или дарил баронским дочерям. Иногда это бывали очень красивые и забавные вещицы, вроде часов-башни или той чаши с тайником, что он преподнес им совсем недавно…

Но в новой машине Мартина пока не видела ничего интересного: круглый деревянный диск с медными заклепками и длинной ручкой, рядом – две стеклянные банки, налитые водой на две трети и заткнутые деревянными пробками. Снаружи банки были обернуты тонкими листами олова, почти вровень с водой внутри, а из пробок торчали металлические штыри – один прямой и один изогнутый с шариком на конце. Мартина попробовала рассмотреть, не плавает ли кто в банке, ничего не увидела и только хмыкнула. Прямой стержень при попытке дотронуться до него выстрелил ярко-голубой искрой, весьма болезненно впившейся девушке в палец. Мартина, ойкнув от неожиданности, отскочила на шаг и сунула пострадавшую конечность в рот. Потом, потеряв интерес к машине, снова заходила взад-вперед.

Дверь бесшумно приоткрылась, в образовавшуюся щель настороженно заглянули. Девушка вздрогнула, оборачиваясь, и в ту же секунду в "библиотеку" с приглушенным взвизгом влетела ее служанка Кристина, прижимающая к груди круглый сверток.

– Ну, слава тебе, Господи, я уж и заждалась!…

Мартина позволила себя обнять, но быстро высвободилась, заглядывая служанке за спину.

– Где доктор Порциус?

– Его ученая милость о чем-то говорил с вашей теткой в коридоре. Он только-только успел подать мне знак, как она его окликнула… Я не знала, как мимо них и пройти, чтобы тетка ваша не заметила… Вы же так и сказали – чтоб ни одна живая душа не видела, кто вместо вас в комнате сидит… Вот я и старалась… – затараторила Кристина, сноровисто переодевая госпожу в домашнее платье тонкой шерсти с бархатными вставками на груди и рукавах. – Со страху чуть не померла, ну, думаю, как сам господин наведаться решит? Что ему скажу? А вас все нет и нет, будто вовсе пропали. Да где ж вы ходили целый день?!

– Не твое дело, – резче, чем хотела, ответила Мартина, прислушиваясь к непонятному шуму в коридоре. – Где сам господин барон?

– Да уж где мне за всеми уследить… – обиженно протянула служанка.

– Значит, он обо мне даже не спрашивал?

Кристина с надутым видом расправила складки хозяйкиной юбки и молча покачала головой.

– Что ты замолчала? – Мартина, по-прежнему глядя на дверь, тряхнула волосами. – Помоги мне заплестись…

Служанка со вздохом извлекла из поясной сумки широкий костяной гребень и принялась водить по гладким светлым волосам дочери барона. Постепенно ее лицо посветлело, с него пропало обиженное выражение, а губы тронула еле заметная хитрая улыбка.

– Ох, и волосы у вас, фрейлейн, точно льняная пряжа – и мягкие, и тонкие, и льются, будто белое вино…

– Ты вдруг решила податься в миннезингеры? – несмотря на неослабевающую тревогу, Мартина тоже улыбнулась.

– Да уж говорю как есть! – Кристина быстро свернула длинную белокурую косу в низкий узел на затылке и закрепила шпильками.

– Закончила? Хорошо. Ты уверена, что никто не догадался о том, что меня не было?

– Если вы сами своего лица не открывали перед каждым встречным…

Пронзительный женский вопль заставил вздрогнуть обеих.

Подхватив юбки, Мартина бросилась в коридор, одним прыжком перелетев все десять ступенек. Из боковых проходов уже выглядывали встревоженные домочадцы, а внизу первому голосу стали вторить еще несколько – крики сменились тяжелым басовитым гулом, словно в замковых покоях проснулся огромный пчелиный рой. На лестнице, ведущей к малой охотничьей зале, жались испуганные и любопытствующие слуги, но никто не смел войти внутрь. Растолкав их, Мартина вбежала под полукруглую арку, даже не заметив стоящей возле нее высокой фигуры в синей мантии.

Несмотря на позднее время, зала была еле освещена, а в камине едва теплился огонь. По углам и под потолком сгустилась темнота, из которой черными пиками торчали развешанные по стенам огромные лосиные рога. Посередине залы стоял стол, длинная бархатная скатерть на половину съехала с него – часть ее лежала теперь на полу рядом с продолговатым темным пятном. Но взгляд девушки был прикован к резному креслу с высокой спинкой. В нем, откинув назад голову, неестественно выгнувшись, сидел барон и, хрипя, скреб пальцами по подлокотникам.

– Ей, кто-нибудь, принесите свечи! – скомандовала девушка, бросаясь к отцу. – Боже милосердный!

Лицо Клауса Унгерна было сине-багровым, вздувшаяся шея выпирала из узкого ворота, глаза закатились, из открытого рта текла слюна.

– На помощь! – отчаянно выкрикнула Мартина. – На помощь!

Фигура у арки вздрогнула, точно очнувшись, и шагнула вперед, мягко отстраняя девушку. Та только всхлипнула, смаргивая набегающие слезы.

– Успокойтесь, фрейлейн, помощь уже здесь, – Порциус Гиммель склонился над бароном, пристально вглядываясь в искаженное судорогой лицо. – Быстрее, моя госпожа, инструменты!

Мартина, сорвавшись с места, бросилась обратно в докторскую комнату, а, схватив там со стола прямоугольный замшевый футляр, скорей побежала обратно. В зале уже горели принесенные слугами свечи, и в их свете темное пятно возле стола оказалось потерявшей сознание тетушкой Теклой.

– Фрейлейн, инструменты!

Мартина поспешно отдала ему футляр.

– Возьмите тарелку, – Порциус быстро вспорол рукава баронского камзола и нижней рубашки, обнажив красную мясистую руку со вздувшимися жилами. – Держите вот так, сейчас я пущу кровь…

– Батюшка поправится? – Мартина, безуспешно стараясь подавить растущий страх, всмотрелась в отцовское лицо. Доктор пожал плечами, продолжая внимательно следить за темной струей крови, стекающей из вскрытой вены в тарелку. Когда на его взгляд вытекло достаточно, он наложил тугую повязку и аккуратно пристроил баронскую руку на подлокотник.

– Он поправится?! – в голосе девушки послышались звенящие нотки.

– Nil aliud scit necessitas quam vincere****, – хмуро произнес доктор. – Это удар. При его сложении и той невоздержанности во всем, что была ему свойственна, этого давно следовало ожидать.

– Но он поправится? – голос Мартины упал до шепота.

– На все воля Божья. Нам остается только ждать.

Дочь барона опустилась на колени у кресла отца и застыла, прижавшись лбом к резной боковине. Между тем после кровопускания Унгерну как будто стало лучше – он обмяк и задышал ровней, лицо его утратило пугающий багровый оттенок. Порциус отдал распоряжение, и барона и начавшую приходить в себя тетку осторожно понесли в их покои. Сам доктор намеревался отправиться следом, но задержался, встревоженный состоянием Мартины. Она словно пребывала в забытьи, хотя, приблизившись, Порциус заметил, что глаза у девушки открыты и непрерывно движутся, перебегая с предмета на предмет.

Наконец, она подняла голову и с заметным усилием встала на ноги. Ее пошатывало, и доктор поспешно подставил девушке руку. Мартина этого даже не заметила.

– Что здесь произошло? – ее голос был сух и бесцветен. Видя, что доктор в недоумении медлит с ответом, она настойчиво повторила. – Что произошло? Почему отца хватил удар?

– Неизвестно, – Порциус снова пожал плечами. – Кажется, у барона был гость, кто-то из орденской братии.

– Брат Вильгельм?

– Нет, другой. Я лишь мельком его видел, спускаясь с фрау Теклой. Кажется, они говорили с бароном о каких-то делах и не слишком поладили, очень уж громко звучали их голоса. Потом рыцарь ушел, но без всякой поспешности, а барон остался сидеть. Фрау Текла подошла к нему и вдруг с криком упала на пол. Вот и все, что я видел.

– Это странно, – Мартина потерла лицо. – Отец благоволит к братьям.

– Да, но этот, похоже, был не из ливонцев.

– А кто? – спросила она с внезапным подозрением.

– Не могу сказать. Он прибыл с рыцарем Хорфом, а знакомы ли они или просто столкнулись по дороге – один Бог знает.

– О, – Мартина слегка покраснела. – Вот как… А… где же… где же сам рыцарь Хорф?

– Он сразу и отбыл. Опять пришли вести о волках, нападающих на людей. Рыцарь Хорф отправился на болота со своим отрядом, вероятно, будут устраивать облаву.

– А с отцом они говорили о чем-нибудь?

– Это мне не известно, – наклонил голову доктор, внимательно глядя на лицо девушки, с которого снова сбежал румянец. – Фрейлейн, не пора ли и вам отдохнуть?

– У рыцаря, что спорил с отцом… у него ведь был шрам на щеке, верно? – пробормотала Мартина, словно и не слыша. – Уродливый шрам на левой щеке, две пересекающиеся буквы, C и L. Вы видели его, доктор, не так ли?

Девушка взглянула на доктора расширившимися глазами, легко проведя рукой вдоль своей щеки.

– Две буквы, вот здесь.

– C и L? – изумленно повторил Порциус. – Caput lupinum*****!

Он нервно оглянулся, точно испугавшись произнесенных слов. Его обычно смуглое до черноты лицо пожелтело и осунулось, губы задрожали. Он недоверчиво посмотрел на Мартину.

– Вы уверены?

– Да, – она кивнула. – Я видела его в лесу, он действительно был с Альбертом Хорфом.

Доктор в задумчивости уставился на столешницу, дергая себя за короткую бороду.

– Все это слишком странно, – наконец заметил он, постепенно приходя в себя. – Думаю, фрейлейн, о том, что вы видели, лучше молчать. Мы многого не знаем, и вряд ли что-то станет более ясным… со временем быть может. Забудьте о рыцаре со шрамом, не упоминайте о нем больше. Сейчас вас ждут заботы поважней. Ступайте к себе, вам и вправду нужно будет как следует отдохнуть. Я пойду к барону, потом вы меня смените – мы будем ухаживать за ним и молить Бога о милости. Если будет на то Божье соизволение, барон поправится, как вы и желали.

Мартина опустила голову, ее лицо снова погрустнело.

– Полагаю, надо послать за моей сестрой, – немного помолчав, произнесла она и в ответ на удивленный взгляд Порциуса твердо повторила. – Надо известить Элизу.

* Не всякому стучащему открывают дверь

** Между нами (будет сказано)

*** В прямом смысле

**** Никто не одолеет неизбежного

***** Волчья голова (человек вне закона)

Часть 3. Волшебный фонарь

Санкт-Петербург, наши дни

Солнце стояло еще довольно высоко, но свет его, ослепительно-обжигающий днем, теперь померк, и небо заволокла бледно-сизая дымка. Горизонты стерлись, и на улицы города словно опустилась тень. Лица прохожих казались неестественно бледными, истомленными – горячий воздух сгустился и давил на плечи. Отчетливо пахло гарью.

– Леса горят в области, не успевают тушить… – произнесла невысокая полная женщина, обмахиваясь журналом.

– А я своих на дачу отправила, – озабоченно покачала головой ее собеседница, объемом не уступающая первой. – Соседи бабку свою в больницу отвезли, совсем жара доконала…

– Господи, когда ж это кончится…

Вера мельком взглянула на тяжело дышащих женщин, ловко уклонилась от мелькнувшего возле самого носа журнала и выскочила из автобуса. Поправила сумку на плече и целеустремленно зашагала по улице. Собственно идти-то было всего ничего – почти сразу она свернула в знакомый переулок и немного погодя уже входила в подъезд, дверь которого на сей раз оказалась не заперта. В подъезде по-прежнему царила темнота. Ощупью перебирая руками вдоль перил, Вера поднялась по лестнице и остановилась, нашаривая звонок. Ничего похожего рядом не нашлось, а потому она, особо не мудрствуя, постучала в дверь кулаком. Металлическая поверхность отозвалась низким степенным гулом, волной прокатившимся вглубь по коридору. После минутной тишины за дверью послышались быстро приближающиеся шаги.

– Верочка, это вы?

– Я, Константин… Иванович.

С глухим скрежетом провернулся замок, и по Вериному плечу скользнул голубоватый луч фонарика.

– Очень рад, только не зовите меня по отчеству. Чувствую себя каким-то древним старцем. Просто Константин.

Обстановка в рабочем кабинете Водлянова (он же – спальня, кухня и гостиная) ничуть не изменилась с ее прошлого визита. Единственным отличием стала новая черная кофеварка, стоящая на краю заваленного книгами стола. Тут же на полу выстроились в ряд пять грязных чашек.

– Прошу сюда. Извините за беспорядок, у меня стояк треснул, воды нет со вчерашнего вечера, но обещали скоро дать… Присаживайтесь. Верочка, вы сегодня просто ослепительны!

– Спасибо, – девушка опустилась в кресло и скромно улыбнулась.

Вообще-то это был не столько комплимент, сколько констатация очевидного факта. Не зря же она часа три провела у себя дома, добиваясь именно такого эффекта, так что восторг в мужских глазах был закономерной реакцией на ее титанические усилия. Ну и любимый голубой сарафанчик, больше похожий на вечернее платье, вне всяких сомнений сыграл свою роль, и белые босоножки на десятисантиметровых шпильках, и сверкающие на шее цепочки, и сияющие дурным блеском глаза. Красота дается женщине ох как непросто, но результат себя оправдывает.

Вера неторопливо отставила сумку и закинула ногу на ногу. Водлянов прямо-таки расплылся от нахлынувших эмоций и, сорвавшись с места, подскочил к кофеварке.

– Кофе, Верочка?

– Да, пожалуйста.

– А хотите, могу сделать глясе.

– Ох, с удовольствием!

Вот об этом и речь… Девушка провела ладонью по распущенным волосам, незаметно откидывая их от мокрой шеи. Нет, конечно, она не собиралась сводить искусствоведа-консультанта с ума, да и вряд ли тому грозил подобный расклад. Просто захотелось вдруг почувствовать себя молодой и привлекательно девушкой, а не бездомным котенком. Ради этого пришлось пожертвовать даже заслуженным отдыхом, а ведь со всеми выпавшими часами получается, что она не спит уже вторые сутки. Что интересно – ей даже не хочется. Зато голова, наконец, стала абсолютно ясной, мысли приобрели небывалую четкость, а намерения – конкретность. Именно поэтому она сейчас здесь.

Волдянов выставил перед ней поднос с высоким бокалом, увенчанным белым шариком мороженого, а сам взялся за пластиковый стаканчик. Видимо, чистых чашек у него уже не осталось…

Вера потянула напиток через соломинку, собираясь с мыслями.

– Константин, извините, что я к вам без приглашения…

– Да бросьте, я всегда рад красивой девушке.

Красивая девушка слегка хихикнула.

– Я бы хотела вас кой о чем поспрашивать…

– Да, понимаю. У меня для вас тоже новости, не знаю, правда, приятные или нет, – Водлянов ловко наклонился, извлекая из-под стола рюкзак, а из него – Верину статуэтку. – Вы оставили у меня свою вещь, и я решил этим воспользоваться. Сам, знаете ли, заинтересовался…

– Да? – Девушка отодвинула в сторону бокал.

– Связался со старым знакомым, практически единомышленником. Он сейчас можно сказать на пенсии, а в прошлом – консультант венского Музея истории искусства, очень непростой господин. Фамилия у него, кстати, Земпер!

– Да? – повторила Вера, чувствуя в этом какой-то смысл.

– Да, – кивнул Водлянов, глядя на девушку со скрытой усмешкой. – Ну, да Бог с ней, с фамилией… Мы с этим господином полночи общались в прямом режиме, я ему фотографии вашего орла отправил, а он мне в ответ – полную справку на десяти листах. Могу дать почитать. Как у вас с немецким?

– Никак.

– Тогда лучше на словах. Если кратко, то ваша статуэтка, Верочка – очень и очень умелая подделка. Как сейчас говорят – контрафакт. Это раз. Датируется она не шестнадцатым веком, как мы поначалу думали, а первой половиной девятнадцатого, возможно, первым десятилетием. Это два. И, наконец, три – это то, что даже в качестве подделки она является выдающимся произведением искусства и весьма ценным к тому же. Вот такие пироги! Не знаю уж, огорчил я вас или обрадовал… – Водлянов допил оставшийся кофе и снова включил кофеварку.

Вера немного подумала.

– Очень… неожиданно. Я думала, она настоящая. Она не выглядит подделкой.

– Разумеется, не выглядит. Подделка – это грубо сказано, лучше назвать ее стилизацией. Этот орел, Верочка – уникальная вещь. И кстати, знаете, что нас с господином Земпером навело на такую мысль? Вот этот самый крест.

– Эмблема?

– Эмблема. Равносторонний крест, только не черный, а красный – это символ рыцарского ордена тамплиеров, а в восемнадцатом веке, во времена расцвета масонства, тамплиерская легенда была очень и очень популярна. Может, слышали?

– Константин Иванович, о тамплиерах сегодня не слышал только глухой!

– Вера, дорогая моя, я же вас просил…

– Да-да, извините!

– Извиняю. Но я говорю не о тамплиерах как таковых, а об их легенде – а это суть разные вещи. Если немного окунуться в историю этого вопроса, то дело обстояло следующим образом: однажды некто Эндрю Майкл Рамзей, весьма деятельный господин, масон, произнес знаменитую речь в защиту масонства перед французским премьер-министром кардиналом Флери и в ней в частности указал, что наука сия была принесена ни мало, ни много как из Святой земли. То есть масонство напрямую происходит от крестоносцев. А какой орден крестоносцев был самым известным? Правильно – тамплиеры!

Вера сосредоточенно покивала:

– А как это связано с моей статуэткой?

– Да, статуэтка… Извините, Верочка, увлекся. Так вот легенда о тамплиерах была пущена с тем расчетом, чтобы привлечь к масонству знатных покровителей. Поначалу. Но потом, когда в масонство ударились представители так сказать среднего класса, легенда стала еще более популярной – практически классикой для всякого уважающего себя масона. А произошло это как раз в начале девятнадцатого века. Именно в это время большой спрос приобрели артефакты с соответствующей символикой, которые представляли как часть фамильного наследства и так далее. Но если у родовитых графов и герцогов такого добра и своего хватало, без всяких подделок, то господа попроще вынуждены были прибегать к услугам антикваров или ювелиров, чтобы те находили для них красивые старинные вещи. Если очень везло, то можно было найти мастера, который бы сделал подобное чудо – такое, как ваш орел. Кому-то, видимо, повезло…

– Вот как.

– Господин Земпер в своей справке особо выделил 1810-е годы как период наибольшего интереса к таким подделкам. Примерно в это время в Германии была основана масонская ложа Восходящей утренней зари, в которую вошли многие евреи и для которой был учрежден так называемый шотландский капитул. В этом капитуле существовало несколько высших степеней посвящения, в том числе и та, что называлась "рыцарь орла".

– О… – Вера по привычке собиралась потереть лицо, но, вспомнив о макияже, уронила руки на колени. В голове у нее образовалась полная каша – старые и новые сведения сплелись в какой-то необыкновенно хитрый узел с торчащими со всех сторон концами. Однако за какой ни потянешь, ничего не вытянуть, только еще больше все запутывается.

Нет, так не годиться! Девушка решительно тряхнула головой. Все эти сведения совершенно ни к чему, одна словесная шелуха. Тевтонцы, тамплиеры, масоны – никакого отношения к интересующему ее делу они не имеют, а вот статуэтка и чаша, найденная в антикварном магазине, были вполне реальны. И самое главное – в обоих предметах оказались тайники с осколками загадочного камня. Или резонатора, кому как больше нравиться. Что же это получается?

– А чаша, о которой вы говорили в прошлый раз, чаша курляндского герцога – она тоже подделка?

Водлянов недоуменно выпятил губу.

– Чаша… Нет. О ней собраны достоверные сведения, по ним можно установить, когда она была сделана – шестнадцатый век, это точно.

– Понятно.

Вера извлекла из сумки блокнот, открыла его на чистой странице и провела карандашом прямую линию. На одном конце ее поставила кружок и цифру "16", ближе к середине – еще один и цифру "19". Внизу подписала "чаша" и "орел". Теперь стало гораздо наглядней.

"Итак, что мы имеем? Два разных предмета, сделанных в разное время, но объединенных общим качеством – оба являются тайниками. И прячут в них странную штукенцию… Интересно, когда это произошло? Наверное, все-таки позже, чем раньше… хм, – Вера провела дугу, соединяя отметки на линии, а под ней задумчиво вывела слово "Горгона" и знак вопроса. – Да, тамплиеры тут определенно не к месту. А все-таки всплыли! Никуда без них! Хотя, скорей всего, Константин просто так о них обмолвился, он же не знает, что конкретно мне нужно…"

Некоторое время девушка задумчиво грызла карандаш, размышляя – стоит ли посвящать консультанта в истинную подоплеку их поисков, но в конце концов решила оставить все как есть. Водлянов, конечно, милейший человек и явно проникся к девушке самым искренним расположением. Не хотелось бы портить так хорошо начавшееся знакомство.

Вера мысленно усмехнулась, вернулась к своим зарисовкам и дополнила их замысловатыми арабесками, просто так, для красоты.

Что еще могло связывать два найденных предмета?

Место? На сегодняшний день, пожалуй, да – ведь оба оказались в Санкт-Петербурге…

Персона? Безусловно. Когда-то один и тот же человек поместил в них осколки камня, возможно, он даже сам сделал статуэтку – по образу чаши. Ибо слишком уж они оказываются похожи по стилю, манере исполнения, как будто их сотворила одна и та же рука. По словам Константина, это невозможно, но кто знает, как оно было на самом деле? Все-таки Вера считала себя достаточно хорошей художницей, чтобы наметанным глазом замечать подобные нюансы.

Кроме того, существует еще один человек – тот, кто сейчас ищет эти предметы, таинственный силуэт из подворотни. О нем точно не следует забывать.

Порывшись в сумке и не найдя там цветных карандашей, Вера достала тюбик помады и с мрачным видом поставила поверх каракуль два жирных красных пятна – на цифре "19" и у свободного конца временной линии. Вышло даже жутковато, словно на бумаге появилась роковая метка, и от прошлого к настоящему протянулся четкий кровавый след.

– Константин, скажите, а может ли ангел превратиться в Медузу Горгону? – спросила вдруг Вера, поднимая на него блестящие серые глаза.

Если Водлянов и был удивлен этим неожиданным вопросом, то вида не подал.

– Ну, знаете ли… Боюсь, Верочка, это вопрос не ко мне, а к господину Голосовкеру.

– К кому? – не поняла та.

– К Голосовкеру. Якову Эммануиловичу.

– Э… – не найдя, что сказать, Вера растерянно улыбнулась. Водлянов насмешливо вскинул брови, и девушка вспыхнула, с досадой прикусив губу.

В конце концов, ни всем же быть такими умными и начитанными?!

– "Страшен образ былой красоты. А когда вырастут крылья и когтистые лапы и взлетит чудовище драконом-людоедом, кто узнает в нем былую красавицу-титаниду? – негромко с чувством произнес консультант. – Забудут о ее былой красоте и сердце, крепком правдой, как адамант. Забудется ее былое имя, и прилепится к ней новое имя, страшное и мерзкое, и будут ее именем пугать детей. Поползут страшные рассказы о ее лютости и непобедимости, хотя никто ее в глаза не видал. И черной правдой-клеветой зальют ее лик, изуродованный и оболганный злобой и местью бога, не прощающего непокорства"…

– Э… – повторила Вера.

– Господин Голосовкер, "Сказание о титаниде Горгоне Медузе". Если хотите, могу дать почитать.

Не сводя глаз с Волдянова, девушка медленно помотала головой.

– Ну, как знаете, – мужчина привычно пристроился на краю стола, сложив руки на коленях. – Что касается вашего интереса, то между ангелом и Горгоной связь не прямая, но и ее можно проследить. Ангел – символ высшей духовности, чистоты, красоты и блага. Медуза – "познавшая горе", чудовище, ставшее таковым в результате надругательства. Превращение одного в другое – аллегория унижения, обиды и разочарования. Точно не хотите почитать Голосовкера?

– Может, в другой раз, – Вера застенчиво улыбнулась и похлопала ресницами. – Да это и не важно. Я просто так спросила.

– Ваше право, Верочка. Вы здесь, для того чтобы спрашивать, а я – для того чтобы отвечать, – галантно заметил хозяин.

– Спасибо, – смущенно пробормотала гостья.

– Всегда пожалуйста. Может быть, еще какие-то вопросы будут?

Девушка замялась, опуская глаза.

– Мне так неловко, правда… Явилась, отвлекаю вас от дел… Вряд ли вы меня поймете…

– Ну, что вы! – Волдянов наклонился и ловко перехватил руку девушки, запечатлевая на ней быстрый щекотный поцелуй. – Я вас прекрасно понимаю.

– Правда?

– Безусловная. Если уж начал, то остановиться невозможно…

– Но я… не совсем понимаю… – Вера слегка нахмурилась.

Консультант взял в руки орла и ласково провел кончиками пальцев по раскинутым в стороны бронзовым крыльям.

– Я очень рад, что вы обратились именно ко мне. Знаете, что я вижу, когда смотрю на эту статуэтку? Жизнь. Годы, века – все, что она принесла с собой. Такая изящная безделушка, такая тонкая, изысканная, такая красивая. Сколько людей ею любовалось, сколько рук ее трогало, гладило, какие сердца бились рядом с ней. Мы же этого никогда не будем знать полностью – только какой-то маленький кусочек жизни удастся вызвать из небытия. Но и это поразительно, вы не находите, Вера?

– Я об этом не думала.

– А я вот думаю постоянно. Почему я вообще начал заниматься этим делом… я имею в виду историю вещей. Для меня каждый предмет – посланник своего времени. Каждый неповторим, уникален, каждый тянет за собой след, иногда тонкий, едва уловимый, а иногда целый шлейф – страсти, интриги, загадки. Мы многого не можем понять, просто не ощущаем, например, того, что было в прошлом или еще будет в будущем. Для большинства людей история – призрак. Но это не так. Она всегда была, есть и будет – жизнь. И душа откликается, хотим мы того или нет…

Вера слушала, машинально переводя взгляд с предмета на предмет. Ни о чем подобном она раньше не задумывалась, и сейчас ей пока было не ясно, разделяет ли она взгляды Водлянова. Несмотря на развитое воображение, девушке трудно было представить то, о чем он рассказывал, хотя в ее случае теория Константина получала неожиданное подтверждение. Вера даже улыбнулась про себя, подумав, насколько он оказался прав – одна единственная вещь всколыхнула прошлое, настоящее и будущее.

– Константин Ив… эээ… по-вашему у каждой вещи есть своя память? – спросила она, когда Водлянов замолчал.

– Естественно! Безусловно! А как же иначе? Без этого просто никуда! – преувеличенно воскликнул консультант, взмахивая руками. Задетый им пластиковый стаканчик упал на пол и закатился под стол. В глазах у Водлянова плясали веселые черти. Нагнувшись к самому Вериному уху, он заговорщицки прошептал. – Открою страшную тайну. Верочка, только – тссс, никому… Это и есть настоящая магия. Другой не существует.

– Вы верите в магию? – в тон ему ответила девушка, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

Константин выпрямился, скрещивая руки на груди.

– Почему нет? – буднично заметил он. – Магия предполагает осознание метафизического, космического смысла жизни, который не привносится извне, но проистекает из нее самой.

– И… какой же смысл несет мой орел?

– Вот это, Верочка, вам и предстоит раскрыть. Но только вам. Я могу лишь что-то подсказать, не более.

Размякший от жары асфальт слегка пружинил под ногами. Казалось, если обернуться, то можно будет увидеть на нем вдавленный отпечатки своих следов, и Вера действительно то и дело оглядывалась, щурилась и даже наклонялась вниз – но ничего подобного, правда, не видела. В очередной раз ее так повело, что девушка чуть не упала и, чтобы немного придти в себя, вынуждена была прислониться к рекламному стенду, не обращая внимания на сомнительную чистоту оного. Голова слегка кружилась, чувствовала она себя немного странно, но настроение было приподнятым, и губы то и дело сами собой расползались в улыбке.

На улице быстро темнело – в основном из-за висящей в воздухе дымки. Но и время уже позднее. Засиделась она у Водлянова… хотя ни капельки об этом не жалеет! За приятной и познавательной беседой часы пролетели незаметно. Константин достал бутылку какого-то восхитительно вкусного и, по всей видимости, весьма дорогого вина, и после первого же бокала разговор стал еще непринужденней. Водлянов определенно был в ударе, сыпал забавными историями, пересказывая их с таким неподражаемым юмором, что у Веры от смеха свело скулы и заболел живот… Сам рассказчик оставался неизменно серьезным, и только в его глазах плясали веселые огоньки, да усы слегка подрагивали, скрывая усмешку.

Девушка прикрыла глаза и мечтательно улыбнулась.

До чего же обаятельный человек!

Правда, она так и не смогла понять, что в его историях было правдой, а что – беспардонным вымыслом, сочиняемым тут же на ходу. Клятвенно положив руку на сердце, консультант уверял, что все взято из жизни. Вере особенно запомнился один из его рассказов. Может быть, из-за того загадочного вида, который вдруг напустил на себя Константин, или из-за многозначительных взглядов, которые он бросал на слушательницу, или из-за его низкого, глуховатого голоса, временами переходящего в свистящий шепот… В любом случае, было жутко интересно, а кроме того, она сама подсказала Водлянову тему, вскользь упомянув о таинственных петербургских зданиях – не уточняя, каких именно. В тот момент Вера чувствовала себя спокойной и расслабленной, и события предыдущих суток незаметно отступили в тень. Скинув босоножки, девушка удобно устроилась с ногами в кресле, неспешно, по глоточку потягивая вино, когда вдруг поймала на себе тот самый странный и напряженный взгляд собеседника.

– Да, о Петроградской стороне ходит немало загадочных слухов, – кивнул он, приводя Веру в замешательство. Ей казалось, что она не называла конкретного места… или все-таки называла? – Некоторые даже считают, что питерский "бермудский треугольник" располагается именно там, а не в районе Сенной площади. Что на месте нынешней Большой Разночинной в веке этак восемнадцатом располагалась легендарная слободка заклинателей кладов, которую никто не мог обнаружить. А еще, как известно, там сами собой пропадают целые здания…

Вера фыркнула в бокал, но Водлянов даже не улыбнулся, загадочно поблескивая глазами из-под густых насупленных бровей.

– Один мой хороший знакомый стал однажды свидетелем подобного случая, – задумчиво продолжил он. – Мне он об этом рассказал много лет спустя, но, знаете – с таким чувством, будто бы это случилось вчера. При всем при этом у него, у моего знакомого, начисто отсутствует воображение – он вообще не в состоянии представить себе что-то отвлеченное, фантастическое, для него существуют только факты и выводы, сделанные на их основе. Эта история поставила его в тупик, поэтому он решил со мной поделиться, м-да… Ему, видите ли, думалось, что он упустил в ней что-то, лежащее на самой поверхности, то, что может все распрекрасно объяснить без привлечения тонких метафизических материй. К сожалению, я ничем не смог ему помочь…

– И что с ним стало? – с замиранием сердца спросила девушка. Водлянов пожал плечами.

– Ничего. Живет и здравствует. Насколько мне известно, в прошлом году отметил свой семидесятилетний юбилей. Но когда случилась эта история с пропавшим зданием, ему было немного за двадцать, и он состоял аспирантом у одного профессора, светила математических наук – правда, светила средней величины, так, чуть покрупней белого карлика… Звали профессора Обломенский Виктор Афанасьевич и было у него интереснейшее хобби – он обожал все, что было связано со старым кинематографом, и все, что предшествовало его появлению. Собирал раритетные кинопленки, старые съемочные камеры, кинопроекционные аппараты, многое восстанавливал за свой счет. В пятидесятых годах у него образовалась огромнейшая коллекция, настоящая синематека, с такими экспонатами, каких вы не найдете в Госфильмофонде. Там были и неизвестные частные любительские съемки, и короткометражки Мельеса, и… А! Не имеет смысла перечислять, потому что для нас это совершенно неизвестная область. А вот знатоки, по словам моего приятеля, просто рыдали от восторга, и киноведы ходили к господину Обломенскому, как туристы в Эрмитаж. Особую гордость хозяина составляла коллекция старинных проекционных аппаратов, называемых еще "волшебными фонарями", и различные оптические игрушки – знаете, Вера, вроде таких круглых дисков с картинками. Крутишь их, и получается какое-то движение: лошадь скачет или парочка танцует… А волшебный фонарь вы когда-нибудь видели? Такая конструкция, чем-то похожая на печку-буржуйку или скорее на самовар, только вместо краника – объектив с линзами. За объективом пазы, куда вставляется слайд с изображением, внутри лампа для подсветки, а сверху труба для вывода дыма и горячего воздуха. Просто и действенно. У меня до недавнего времени был один такой – подарил детскому клубу. Проецировать изображение можно на все, что угодно – на стены, экраны из простыней, на клубы дыма. В восемнадцатом-девятнадцатом веках эти игрушки пользовались большим успехом. С их помощью читались лекции в университетах и устраивались развлекательные показы во дворцах титулованных особ. Нострадамус использовал волшебный фонарь для своих пророческих представлений, а нюрнбергский механик Иоганн Конрад Гютле заставлял публику на лейпцигских ярмарках визжать от ужаса и восторга, демонстрируя им леденящие душу картины, вроде "Массового воскресения из мертвых" или "Окровавленных скелетов, дерущихся друг с другом"…

У господина же Обломенского (простите, Верочка, я возвращаюсь к тому, с чего начал) таких фонарей было штук десять, самых разнообразных конструкций, и среди них один – особенно дорогой профессорскому сердцу. Гостям это чудо Обломенский не показывал, но моему знакомому – своему аспиранту – скрепя сердце, доверил-таки тайну. Фонарь оказался по-настоящему волшебным – он создавал "туманные картинки" без всяких слайдов, сам по себе. По словам моего приятеля, это были настоящие движущиеся иллюзии – иногда расплывчатые, а иногда яркие и объемные. Если приглядеться, то можно было узнать людей, которых он показывал, иногда это оказывался кто-то из родных или близких. Моему приятелю фонарь предсказал его будущую жену, с которой тот еще не был даже знаком. Интересно, не правда ли? И никто не мог понять, как это устройство работает. Мой приятель подозревал наличие внутри фонаря какого-то хитрого оптического механизма и просто мечтал о том, чтобы в нем как следует покопаться. Но профессор и слышать об этом ни хотел. До своей драгоценной игрушки он никому не разрешал дотрагиваться, да и вообще это было бы бесполезно – корпус фонаря был герметично закрыт со всех сторон, выводная труба отсутствовала, а линзы – намертво припаяны к объективу.

Поначалу господин Обломенский держал синематеку у себя дома. Апартаменты у него по тем временам были роскошные, пятикомнатные в старом фонде. Но коллекция постоянно пополнялась, и скоро даже пяти комнат стало для нее маловато. Тогда профессор озаботился поиском нового помещения и почти сразу нашел – пустующее двухэтажное здание в соседнем дворе. До войны там располагался то ли склад, то ли ночлежка, после – дом вроде бы оказался никому не нужен, словом, все прекрасно устроилось. Здание отремонтировали за госсчет, создали нужные условия для хранения кинопленок, экспонаты перенесли, разместили, как полагается, по субботам сделали день свободного посещения – и все остались довольны.

Единственным экспонатом, который не обрел своего места в новом доме, оставался тот самый чудо-фонарь. Профессор ни за что не пожелал с ним расставаться.

И вот однажды туманным осенним вечером мой знакомый отправляется на дом к своему научному руководителю, чтобы окончательно согласовать с ним тему своей диссертации. Поднимается по лестнице и видит, как из профессорской квартиры выходит незнакомый ему человек. Мой приятель, естественно, проявил любопытство, но разглядеть гостя не успел – по его словам, тот как будто сразу исчез. Ладно, он пожимает плечами, звонит в звонок, но ему никто не открывает. Через некоторое время он слышит за дверью истеричные вопли господина Обломенского, угрожающего немедленно вызвать милицию, если посетитель сей же час не уберется прочь.

Мой приятель удаляется в некотором недоумении, а на следующий день профессор, как ни в чем ни бывало, зазывает его в гости, поит чаем, задерживает допоздна, а на прощание шепотом велит аспиранту выйти из дома, но не уходить далеко, а оставаться поблизости и через пару часов незаметно вернуться. Мой знакомый сделал все, как было велено, вернулся и застал господина Обломенского в полной готовности с большой коробкой, которую надлежало потихоньку, не привлекая внимания, вынести из дома.

Оба тащат эту коробку через весь двор, доходят до синематеки, профессор открывает двери своим ключом, они проходят по лестнице и коридору, не зажигая свет, и в конце концов прячут коробку в какой-то подсобке со всяким старьем. После чего возвращаются в профессорскую квартиру и остаток ночи проводят в молчаливом бдении. Кого или чего они ждали, мой приятель не мог объяснить, поскольку сам ни во что не был посвящен. Ему было велено не спать, он и не спал, хотя, как потом признавался – очень хотелось… Утром оба едут в университет на личном автомобиле господина Обломенского, и тут вдруг и случается самое необычное. Мой приятель запомнил, что в этот день стоял очень густой туман – ровный, желтовато-серый, в нем практически ничего не было видно. Машина двигалась очень медленно, и так же медленно ей навстречу выплывали смутные очертания домой, еще горящих фонарей, голых деревьев. Людей, казалось, не было вообще – словно он, профессор и их шофер оказались отрезанными от всего мира. Жуткое чувство! Уж на что мой знакомый – человек, лишенный всякого воображения, но и его проняло. Он мне рассказывал, что совершенно запутался и растерялся, окончательно перестав соображать, в каком месте города они находятся. Весь путь казался ему одним монотонным нескончаемым движением в никуда.

И вдруг в этот самый момент перед капотом он видит фигуру. Темный силуэт на мгновение выходит из тумана, пересекает улицу и удаляется. Это человек и на спине у него – большой продолговатый ящик. По словам моего приятеля, выглядел незнакомец точь-в-точь, как странствующий фонарщик с переносным волшебным фонарем со старинной гравюры. Секунда, и его уже не видно. И тут господин Обломенский бледнеет на глазах, хватается за сердце и не своим голосом требует немедленно возвращаться, и успокоить его решительно никак не удается. Весь обратный путь он сам не свой, не переставая, подгоняет шофера, но когда они подъезжают к дому, оказывается, что спешить уже некуда. На месте синематеки – голый пустырь. Ни кирпича, ни гвоздика, один сухой бурьян. Целое здание со всеми экспонатами просто исчезло. И никто ничего не видел…

– У господина Обломенского после такого потрясения случился сердечный приступ, – закончил Водлянов. – А мой знакомый до сих пор пытается объяснить происшедшее с научной точки зрения. Но, насколько мне известно, он в этом не слишком преуспел. А случилось это как раз в районе Петроградки, недалеко от пересечения Большой Разночинной и Чкаловского…

– Вот такой загадочный город… – пробормотала Вера, медленно выплывая из потока собственного сознания.

Она оглянулась. Рядом явно что-то происходило: прохожие, оживленно переговариваясь, дружно поворачивали головы в одну сторону, ближе к перекрестку уже собралась целая толпа. Гарью пахло сильнее обычного. Вера отлепилась от стенда и неторопливо зашагала в сторону Александровского парка. Навстречу ей спешили люди.

– Ну, че там? – возбужденно спросила у нее высокая девица, потряхивающая ярко-розовыми прядями взлохмаченных волос. – Че творится, а?

Все еще поглощенная своими мыслями, Вера недоуменно глянула на вопрошающую и совсем было собралась пожать плечами в ответ, когда за ее спиной кто-то с явным удовольствием произнес:

– Горит чего-то! Слышь, как дымом тянет.

– А че горит?

– Да, блин, домина какой-то! Слышь, пойдем, позырим?

Вера невольно повернула голову. Ее тут же невежливо толкнули в бок, потом оттерли в сторону, и через секунду, подхваченная стихийным людским движением она уже шагала в общей толпе, причем туда, куда совершенно не собиралась идти.

Словно весь Петроградский остров собрался здесь на какое-то событие общегородской значимости, и все неторопливо, но так же целеустремленно двигались в одном направлении. Передние ряды притормаживали, задние – напирали, и Вера оказалась в густой толпе, буквально стиснутая со всем сторон потными разгоряченными телами. Ей вдруг представилось, как эта плотная людская масса заполняет проспект и, словно перестоявшее тесто из кастрюли, вытекает на набережную, напирая на каменный парапет, ломая решетки мостов… Она слегка растерялась, потом тряхнула головой и заработала локтями, пробираясь назад. Получалось очень медленно, ее постоянно толкали и увлекали в прежнем направлении. Подвыпивший парень в шортах и разнокалиберных цепях на голой груди загородил Вере дорогу, а в ответ на попытку девушки его обойти меланхолично осведомился: "Куда прешь, коза?", продолжая двигаться вперед с неотвратимостью бульдозера.

По проспекту, истошно завывая и сияя огнями, промчались две пожарные машины.

– Видали? Еще поехали. А там уже пять! Все никак потушить не могут… – полная молодая женщина, прижимая к боку ребенка, встала на цыпочки и изо всех сил вытянула шею.

– Пять чего? – устало выдохнула Вера, на время прекратив борьбу с людской стихией.

– Расчетов пожарных, чего же еще? Вон выстроились рядком! Да вы, девушка, сама поглядите, вы ростом повыше и на каблуках. Что они там делают?

Вера передернула плечами и послушно развернулась. Перед ней колыхалось целое море людских голов. Кто-то уже сидел на плечах. В первых рядах оживленно шумели, выкрикивая что-то задорное и неразборчивое. Все происходящее напоминало митинг или демонстрацию, не хватало только транспарантов с соответствующими лозунгами.

Из-за Мечети выплывали клубы черного дыма.

– Тушить стали? – с надеждой переспросила женщина, и ребенок у нее под боком поднял на Веру большие любопытные глаза.

– Не похоже, – девушка невольно поежилась. Странно как-то. Куда ни глянь, ни одного испуганного или напряженного лица. Только интерес и какое-то жадное… предвкушение, что ли? Как будто всем здесь пообещали захватывающее зрелище.

– А что, что горит? – не унималась женщина.

– Кажется, особняк…

– Господи, что же это делается?! – удовлетворенно вздохнув, женщина покачала головой. Глаза ее горели. – Особняк Кшесинской? Ой, ну просто караул кричи! Чего же они не тушат? Чего ждут-то? Второго пришествия?

Толпа встрепенулась, по ней словно пробежала нервная рябь. Потом раздался дружный вздох. Вера невольно выдохнула вместе со всеми и подалась вперед, не веря своим глазам.

Ветер гнал тонкие язычки пламени в сторону проспекта. Причудливо извиваясь, закручиваясь мелкими спиралями, пригибаясь, опадая и снова вздымаясь, они плыли прямо по воздуху, охватывая дымным черно-желтым силуэтом горящую пустоту. И вправду создавалось впечатление, что горит дом. Прямые строгие линии фасада, рустовка первого этажа, знаменитый балкон, изящно оформленные фризы, башня с тонким шпилем – все было вычерчено пламенем словно по линейке. Из темных провалов несуществующих окон валил густой дым. Но самого здания внутри огненного контура не было. Просто не было. Как будто особняк вдруг стал невидимым и при этом двигался сам собой.

– Мать моя женщина! – с чувством произнес стоящий перед Верой человек.

Пламя с тихим гудением повисло над перегороженной проезжей частью, потом развернулось и неторопливо поплыло через площадь к Троицкому мосту. Не теряя объема и не меняя ни одной детали. На людей пахнуло жаром, передние ряды подались назад, послышались крики. Но большинство в едином порыве точно под гипнозом двинулось вслед горящему фантому, попросту сминая тех, кто пытался от него укрыться. Милицейское оцепление было прорвано в минуту, самих стражей порядка подхватил общий поток.

Вера изо всех сил уперлась каблуками в асфальт, но это не помогло. Бросив короткий взгляд в сторону, она заметила, что особняк Кшесинской, целый и невредимый, стоит на прежнем месте, а пожарные с брандспойтами в руках растерянно чешут затылки. Преследовать уплывающий пожар никто из них явно не собирался. Потом девушку потащило дальше, и она сосредоточила все внимание на том, чтобы устоять на ногах. Толпа запрудила проезжую часть целиком, остановив движение, и неуклонно потекла дальше, огибая недовольно гудящие автомобили. Вера чувствовала, что движение все убыстряется, теперь она и окружающие ее люди почти бежали, задыхаясь в общей сутолоке.

"Да что же это такое? Что творится? Зачем они бегут?"

Словно в ответ на ее мысли огонь ярко вспыхнул и погас, а в воздухе еще несколько минут плыл постепенно растворяющийся дымный силуэт. Потом внутри него раздался взрыв, и людей отбросило назад. Впереди истошно закричали, крик был подхвачен, и в том же едином порыве, с каким люди следовали за манящим призрачным огнем, все развернулись и бросились в обратном направлении. Возникнув неоткуда, паника распространялась еще быстрей пожара.

Люди бежали прочь с искаженными от страха лицами, кто-то падал и его тут же затаптывали, кто-то расчищал себе дорогу, отталкивая остальных. Человеческий поток вливался обратно в русло проспекта, ставшее вдруг для него слишком узким. Началась давка. В суматохе Веру оттерли к пожарным машинам, все еще стоящим около особняка. Там ее сбили с ног, и чтобы не оказаться затоптанной, девушка со всем проворством, на которое только была способна, закатилась под красную цистерну и распласталась там на пыльном асфальте с пятнами мазута. Земля под ней гулко вздрагивала от топота множества ног. Над головой было заляпанное днище, сильно воняющее бензином и еще какой-то гадостью.

Вера прижала к груди сумку, закрыла глаза и постаралась не думать о том, что будет, если машина вдруг тронется с места. Впрочем, пока на улице твориться такой бедлам, этого можно не опасаться. Хоть какое-то облегчение…

Она незаметно выровняла дыхание и расслабилась.

Шум вроде бы стих.

По лицу скользнуло легкое веяние воздуха. Бензиновая вонь исчезла, а запах гари лишь слегка щекотал ноздри.

Вера открыла глаза. Днища больше не было, как и самой пожарной машины. Вместо нее девушка увидела темнеющее небо с блеклыми крупинками звезд и тоненьким серпиком убывающей луны – прямо над головой. Слева нависал фасад так и несгоревшего особняка, справа – силуэты высаженных вдоль проспекта деревьев. Общую тишину нарушал шум редких проезжающих мимо автомобилей. Где-то рядом прошлепали мягкие подошвы, их обладатель явно подволакивал ногу. Рядом с лежащей девушкой шаги замерли, потом неуверенно приблизились.

Через некоторое время над Верой нависла круглая красная физиономия, увенчанная милицейской фуражкой. Девушка с полным вниманием поглядела в подозрительно сощуренные глаза стража порядка, всем своим видом демонстрируя спокойствие и благорасположение к окружающему миру.

Милиционера это слегка смутило. Он неуверенно переступил с ноги на ногу и наклонился ниже, одновременно принюхиваясь.

– Эй, женщина… девушка! Все в порядке?

– В полном, – непринужденно согласилась Вера, поднимаясь с земли. – Вы не подскажете, который сейчас час?

Милиционер озадаченно глянул на часы.

– Полтретьего… Ночь на дворе.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила его Вера, отряхивая сарафан. Нога подвернулась, и девушку слегка качнуло.

– Пожалуйста, – с еще большим подозрением протянул страж порядка, явно пребывая в сомнениях – а не потребовать ли у нее документы для проверки?…

В Вериной сумке зазвонил телефон.

– Але, – приветливо отозвалась девушка, одновременно посылая стражу легкую извиняющуюся улыбку.

– Ну, наконец-то! – бурно выдохнула Юлиана. – Целый вечер не могу до тебя дозвониться! Это черт знает что такое!

– Извини…

– Я не об этом. Я не могу с ним справиться! Я пыталась, честно, но не могу! У меня больше нет сил! Немедленно приезжай!

– Куда?

– Ко мне и быстро! – отрезала Юлька, давая отбой.

Вера бросила телефон в сумку и тяжело вздохнула. Только сейчас она почувствовала, насколько устала за эти два суматошных дня и как же ей все-таки хочется спать…

Да еще, как выяснилось, каблук сломался.

Подумав, девушка скинула босоножки, перехватила их за ремешки и, чуть прихрамывая, побрела к проспекту ловить попутную машину.

– Я же просила – быстро! – вместо приветствия выпалила Юлька, открывая дверь прежде, чем Вера успела позвонить.

– Пардон, но график разводки мостов твои пожелания не учитывает.

Подруга пропустила это замечание мимо ушей. Как заметила Вера, с Юлианой вообще творилось что-то странное – она двигалась, держа спину неестественно прямо, как будто боялась лишний раз шевельнуть шеей, и, не отрываясь, глядела в глубь квартиры, безостановочно переплетая и расплетая пальцы. Она даже не поинтересовалась, что за странный вид у подруги и почему та пришла босиком.

– Что у тебя случилось? – наконец не выдержала Вера.

– Сама смотри!

– В какую сторону?

Юлька дернула плечом и страдальчески сморщилась.

– Нет, я все понимаю! – возмущенно выпалила она, очевидно, продолжая какую-то давнюю тираду. – Я – женщина свободная, без предрассудков… Но это слишком! Даже для меня…

– Что слишком?

– Это! – провозгласила подруга, влетая в гостиную.

Вера, прихрамывая, прошла за ней и некоторое время, стоя в дверях, недоуменно разглядывала знакомую комнату. На первый взгляд гостиная ничуть не изменилась с последнего Вериного визита: те же белые обои, желтые жалюзи, синий диван и красная люстра в стиле модерн. Стеллажи с книгами, дисками, фотографиями, разными безделушками… и новая неожиданная деталь – Кирилл Снот, научный сотрудник Международного евразийского университета и по совместительству засланец из параллельного времени с забинтованной головой, сидящий на верхнем ярусе. Глаза сверкают, а костяшки пальцев, цепляющихся за край полки, побелели от напряжения. Зубы темполога были оскалены, вид в целом – очень угрожающий.

– А он что здесь делает? – удивилась Вера, переводя взгляд на жмущуюся рядом подругу.

– Так уж получилось, – уклончиво ответила та. – Ты можешь его унять? Я уже замучилась…

– Что здесь вообще произошло?

– Верунь, ну, давай с расспросами потом… Пожалуйста, сними его оттуда, полки еле держатся!

– Как? – логично поинтересовалась Вера.

– Я не знаю! – в отчаянии всплеснула руками Юлька. – В конце концов, это твой родственник!

– Да, но как он оказался на твоем стеллаже?!

– Ну не начинай, а?!!

Кирилл громко с подвыванием зарычал, скребя когтями по некрашеной древесине. Девушки дружно вздрогнули.

– Нет, я этого больше не выдержу, – в полголоса заметила Юлиана, берясь за голову.

Темполог вошел в раж и теперь просто бесновался, сотрясая полки и завывая так, что волосы вставали дыбом.

– И вот так целый вечер! – Юлька закрыла руками лицо. – Я не могу, я просто больше не могу. Мои силы на исходе. Да и соседи, знаешь ли… У меня, конечно, звукоизоляция, но кажется, она долго не выдержит. Веруня, сделай что-нибудь!

Минуту или две Вера напряженно размышляла, а потом тихо спросила:

– У тебя есть научная литература?

– Чего? – От удивления Юлька перестала плакаться и открыла рот.

– Научная литература есть?

– Медицинская?

– Нет, лучше что-нибудь из физики. Или из математики.

– Зачем?

Вера вздохнула и коротко пояснила:

– У него обострение. Так бывает. Его мозг отключился, но это можно исправить. На то, что касается науки, его помешательство не распространяется. Он сам так говорил. Я хочу заставить его извилины работать, тогда, возможно, он придет в себя.

– Научная литература, кажется, вся на антресолях, – растерянно пробормотала Юлька. – Я посмотрю…

– Только быстрей.

Юлиана кивнула и исчезла. Вера смерила темполога мрачным взглядом:

– Кирилл Снот, немедленно приди в себя. Ты же человек, а не животное…

– Вяк-рррвяуууу! – с полок посыпались стоящие на них предметы.

Девушка тихо опустилась на диван, отстраненно наблюдая за учиняемым разгромом. И зачем Юлька притащила Кирилла к себе?

– Вот, – слегка запыхавшаяся хозяйка влетела обратно в комнату. – Учебник физики за пятый класс. Ничего другого не нашла. Сойдет?

– Ладно, теперь садись и читай вслух. Громко, спокойно, размеренно – как диктор советских времен. Чтобы наш бесноватый все слышал.

Словно желая показать, что ему и так все прекрасно слышно, Кирилл издал особенно душераздирающий вопль, от которого зазвенели все стекла.

– Читай!

– "При определенных условиях, в безвоздушном пространстве движение предметов не будет отличаться друг от друга, если начальные условия были одинаковы. Тогда пропадет необходимость называть конкретный предмет, участвующий в движении. Его можно заменить общим понятием "тело". Тело – это физический термин…"

– Не части.

Юлиана раздраженно сверкнула глазами, но продолжила гораздо спокойней:

– "…Магнит притянул к себе кнопки, скрепки, гвозди, шурупы и стальные стружки. Магнит притянул к себе разные тела. Какие предметы заменяет термин "тело"?"

Темполог перестал завывать и прислушался. На его лице появилось озадаченное выражение, он сел на колени и вполне человеческим жестом поскреб заросший подбородок. Девушки внизу затаили дыхание.

– Ммм? – недовольно промычал Кирилл, и Юлька, спохватившись, стала читать дальше.

Постепенно ее голос приобрел завораживающе-глубокое звучание, и мужчина на стеллаже окончательно успокоился – лег, опустив голову на скрещенные руки, расслабился и, кажется, задремал. Юлька с выражением дочитала последний абзац, после чего перевела вопросительный взгляд на Веру.

– Ну как? – спросила она шепотом.

– Блеск! – искренне прошептала та в ответ. – Подействовало…

Темполог на полке заворочался и еле слышно мурлыкнул.

Обе девушки с опаской посмотрели в его сторону, но, поскольку никаких действий за этим не последовало, дружно выдохнули и успокоились.

– Ладно, пошли на кухню, – Вера осторожно поднялась и шагнула к двери. – Юль?…

Подружка жадно таращилась на мерно дышавшего Кирилла и, кажется, даже не слышала обращенных к ней слов.

– Юлька…

– Что? Ты только погляди на него – такой лапочка, просто руки чешутся погладить…

– Юлька!

– Я чуть-чуть… – сладострастно поблескивая глазами, Юлиана встала на цыпочки.

– Брось его и пошли!

Темполог зашевелился, настороженно приподняв голову. Вера чертыхнулась. В следующее мгновение гибкое мужское тело одним движение взвилось в воздух, с грохотом опрокидывая все, что еще оставалось на полках, и сбило Юльку с ног, придавив к полу. Торжествующее хриплое рычание слилось с истошным женским визгом, который почти сразу сменился отчаянными криками – взбесившийся мужчина вцепился в добычу зубами. Вера растерянно заметалась, потом схватила первое, что попалось под руку, и огрела темполога по забинтованной голове. Тот вякнул и завалился на бок.

Девушка вытянула из-под него всхлипывающую Юльку и поволокла к двери. На размышления времени не оставалось, Кирилл быстро пришел в себя и повторно бросился в атаку. Последним рывком Вера вывалилась в коридор и еле успела захлопнуть дверь. Врезавшись в нее всем телом, темполог разочарованно взвыл и тут же принялся методично прорываться наружу. Вера еле сдерживала напор, пока Юлиана подтаскивала к содрогающейся двери тумбочку из прихожей.

– Мало, не удержит, – оценивающе глянув на этот предмет мебели, Вера сдула упавшую на глаза прядь и скомандовала. – Вешалку тащи!

Удары за дверью стали реже, а вой – тише. К тому времени, когда выход из гостиной был надежно заблокирован вешалкой, там и вовсе установилась полная тишина. Девушки медленно отступили назад и прислушались.

– Чего это он? – Юлька, страдальчески морщась, терла покусанное плечо. – Чего он там делает?

– Хочешь узнать?

– Хочу! – моментально вскинулась девушка. – Это, между прочим, моя квартира…

– Нечего таскать в дом невесть что, – безжалостно отрубила Вера.

– Какая ты добрая!

– Я – опытная. Сама уже получила теми же граблями, поэтому советую от чистого сердца: если еще раз увидишь бесхозного мужика, отвернись и иди мимо.

– Ага, легко тебе говорить, – Юлька с тоской глянула на забаррикадированную дверь.

– Кстати, ты так и не сказала, как он к тебе попал?

– Как, как… – пробурчала подруга, опуская глаза. – Ладно, пошли на кухню. Господи, четыре утра… Хорошо, завтра не на работу…

Дизайн Юлькиной кухни кардинально отличался от комнат, здесь преобладали темное дерево и зеленый мрамор, а рассеянный свет создавал у гостей полное впечатление, будто они находятся в болотистом лесу. Единственным ярким пятном была старенькая желтая гитара, висевшая на стене как напоминание о беспечной юности. Включив кофеварку, Юлиана сердито забренчала посудой, а Вера опустилась на стул, с наслаждением вытягивая ноги. Усталое тело предательски расслабилось и начало заваливаться в сторону, отяжелевшую голову потянуло вниз, глаза закрывались сами собой.

– Не спи! – провозгласила Юлька, звучно хлопнув чашкой о стол. – Ты мне еще нужна!

Вера встряхнулась, с силой проводя ладонями по лицу.

– Ты кофейку выпей, полегчает, – подружка придвинула дымящуюся чашку к самому Вериному носу.

– Я в порядке, – неубедительно соврала та. – Давай, рассказывай.

Юлька покрутила в руках ложечку, явно собираясь с мыслями, потом начала излагать.

Рассказ получился коротким и содержательным. Когда нужно, Юлька вполне могла выдать максимум информации в предельно сжатой и конкретной форме. Вечером, после работы она заехала в дом Вериной бабушки и обнаружила распахнутую входную дверь и Кирилла с разбитой головой, лежащего перед ней. Поскольку самой Веры в квартире не оказалось, Юлиана решила брать инициативу в свои руки – затащив бесчувственное тело внутрь, вызвала по телефону знакомую, врача-травматолога. Та прибыла в рекордные сроки, осмотрела пришедшего к тому времени в сознание мужчину, наложила пару швов, сделала пару уколов и предложила госпитализацию и обследование, дабы исключить вероятность сотрясения мозга. От госпитализации Кирилл отказался. Женщина этим искренне огорчилась и еще довольно долго его уговаривала. Но потом все-таки отступила, выдала напоследок кучу рекомендаций, оставила темпологу визитку с указанием звонить, если почувствует себя хуже, и наконец уехала. Юлиана посчитала неразумным оставлять пострадавшего одного в пустой квартире и перевезла его к себе. Во время перевозки мужчина вел себя хорошо, был тих и даже как-то подавлен, но, попав в Юлькин дом, вдруг стал проявлять признаки неадекватности, а потом и вовсе взбесился…

– С чего бы это? – Вера скептически подняла брови.

Юлька прижала руку к груди.

– Не знаю. Вот веришь или нет, понятия не имею! До этого момента все шло хорошо, просто великолепно…

– До какого момента?

– Верунь, мне, что, на пальцах тебе все объяснять? У женщины и мужчины бывают особые моменты… вот. Извини, в подробности посвящать не стану, сама додумывай. Но мне было очень хорошо, и ему тоже – я уверена.

Вера закатила глаза. Нет, Юльку ничем уже не исправишь.

– У парня пробита голова, а ты тащишь его в койку…

– Лариса, врачиха, сказала, что череп цел. А потом – это ты, Верка, просто железная и ничего не чувствуешь, а от Кирилла такие токи идут, что бабы на ногах не держатся. Даже Ларка заметила. Почему, ты думаешь, она так в него вцепилась?

"Вот, значит, в чем дело… Токи, ну надо же. Зря ты, Юлечка, думаешь, что я ничего не чувствую", – Вера устало закрыла глаза и положила голову на руки. Подруга продолжала что-то говорить, но девушка уже не слушала, постепенно погружаясь в полудрему. Перед ней как картинки в калейдоскопе проскакивали события сегодняшнего и вчерашнего дней, причем не в том порядке, как они происходили, а совершенно наобум. Она четко увидела, как Кирилл получает по голове, но сам нападавший оставался вне поля зрения. Потом ей представились цепкие руки, шарящие по одежде бесчувственного темполога, и, вздрогнув так, что стул заскрипел, Вера очнулась с возгласом:

– А камни, камни!…

– Какие камни? – удивленно переспросила Юлька, лениво перебиравшая струны гитары.

Вера потерла глаза, окончательно размазав тушь.

– Так… приснилось.

– Бывает, – подруга взяла минорный аккорд и, подумав, принялась наигрывать что-то лирическое, тихо напевая. Вера прислушалась – песня была ей незнакома.

– Маленькая птичка в доме одна

Сидит и смотрит, как уходит луна.

Дождь стучит по железной крыше -

Маленькая птичка слышит…

И маленькая киса одна под дождем

Сидит и мокнет ночью и днем.

Вдруг кто-то придет и ее заберет -

Маленькая киса ждет…

Только глупая шавка не знает забот,

Лежит у дверей и кости грызет.

Плевать, что дождь и тоскуют люди -

У нее хозяин, и будет.

– И будет, – повторила Юлиана, прихлопывая струны ладонью. Некоторое время обе девушки сидели в молчании, потом Вера заметила:

– Грустно.

– Да. Поэтому я и не держу домашних животных, – шмыгая носом, прошептала Юлька.

– Сама сочинила?

– Я такой фигней, слава Богу, не страдаю. Это Руск сотворил. Ты его должна помнить, он одно время болтался у нас на посиделках. Руслан Чернявин.

– Это такой маленький…

– Да, мелкий, плешивенький, еще косил правым глазом.

– Помню, – медленно кивнула Вера. – Разговаривали с ним пару раз. Он, кажется, подвизался при Кунсткамере?

– Ага, в качестве главного экспоната, – Юлька ехидно сощурилась. – Придурок, каких поискать. И как мужик – полный ноль!

– Тебе видней, – Вера дипломатично уклонилась от оценки личности Руслана Чернявина. Сама она не настолько хорошо знала указанного товарища, а вот Юлька несколько лет назад, когда только задумала открыть художественную галерею, довольно тесно с ним контактировала. Кажется, у Руслана были большие связи среди питерских художников… – Интересно, он все еще там работает?

– В Кунсткамере? Нет. Проворовался, и его выперли. Дела заводить не стали, пожалели болезного. А вообще стоило бы! Этот придурок и мне пытался продать что-то из запасников, но я проявила бдительность и послала его куда подальше, – Юлька ожесточенно закрутила гитарные колки. – Из-за этого мелкого гнуса у меня проблемы начались – в галерею с проверками зачастили, подписку о невыезде с меня брали. Не хочу даже вспоминать!

Вера внезапно нахмурилась.

– А ты помнишь, о чем он рассказывал?

– Знаешь, из него вообще лило нескончаемым потоком. Редкостное трепло.

– Нет, я имею в виду те страшилки, байки из Кунсткамеры. Что-то о часах, комнате за черной дверью, бронзовой кошке…

Юлька отмахнулась.

– Не забивай голову. У него этих баек было на все случаи жизни.

– Да, но… – Вера закусила ноготь, разглядывая клеенку на столе. Что-то упорно вертелось на краю памяти, никак не давая себя ухватить, что-то, представляющееся важным и связанное именно с Русланом Чернявиным. О чем же он тогда говорил? Вроде бы были в Кунсткамере часы, которые всегда останавливались на без четверти десять, и это означало, что кто-то из служащих должен вскоре умереть… Нет, ерунда какая-то. Почему она вдруг вспомнила об этих часах?

Гитарные струны жалобно тренькнули. Вера со вздохом отвлеклась от своих мыслей, решив обдумать вопрос о часах и Руслане как-нибудь потом.

За окном было уже совсем светло, и вместе с солнечными лучами в затененную кухню понемногу просачивалась уличная жара. Юлька налила себе очередную чашку кофе, пятую по счету, и Вера решила к ней присоединиться. В животе тоскливо заурчало.

– Вот ерунда какая, – пробормотала Юлиана, глядя в холодильник. – Хотела же вчера зайти в магазин. И есть-то нечего… М-да, омлет с луком будешь? Кстати, – заметила она, разбивая яйца в стеклянную миску. – Верунчик, ты так и не рассказала, что за дела у тебя с Костиком? Была у него?

– Была, – не стала отпираться Вера. – Но рассказывать пока нечего. Лучше помоги мне решить пару задачек.

– С удовольствием, но ты знаешь, что в школе у меня была тройка по математике.

– Математика здесь ни при чем. Значит так, – Вера аккуратно расставила в ряд чашки и сахарницу, а рядом положила две кофейные ложки. – Представь себе человека, у которого был некий драгоценный предмет. Человек разделил этот предмет на части и спрятал, но не зарыл в землю, а поместил так, чтобы потом можно было легко найти. Конечно, если знать, что искать. Может так быть?

– Вполне, – согласно всхлипнула Юлька, активно работая ножом. Вера принюхалась и громко чихнула – луковый аромат вышибал слезу даже на таком расстоянии.

– Вот, – прогудела девушка, вытирая нос. – А теперь задача. Известно, что тайники существуют, и что хозяин их не вскрывал. Но один из них датируется шестнадцатым веком, а другой – девятнадцатым. Как ты это объяснишь?

– Элементарно, Ватсон, – Юлиана поставила омлет в духовку и, отдуваясь, плюхнулась на стул. – В девятнадцатом веке тайник вскрыл кто-то другой, забрал из него драгоценность и перепрятал.

– Либо сам хозяин жил именно в это время, и просто использовал для тайника первый попавшийся предмет, – добавила Вера.

– Логично. И что из этого следует?

– Следующая задача: два человека шли навстречу друг другу и столкнулись. Столкновение произошло утром, но когда один из них упал на землю, то обнаружил, что уже вечер. Что же с ним произошло?

– Я бы сказала, что этот человек неслабо приложился головой.

– А если он все время был в сознании?

– Тебя какая версия больше интересует – реалистическая или фантастическая?

– Любая.

– По реалистической версии твой герой шел, столкнулся, упал, потерял сознание, очнулся и увидел, что день уже прошел. Или он так треснулся затылком, что стал путать утро и вечер. Или… – в Юлькиных глазах появился отблеск вдохновения. – Или этот человек, упав на землю, понял, что судьба послала ему главный подарок в жизни – ту, которую он так долго искал, но не мог найти. И время для него остановилось…

Вера, не удержавшись, хихикнула.

– Что ты смеешься? – Юлиана посмотрела на нее с укором. – Это самая настоящая правда жизни.

– Скорей уж самая настоящая фантастика… Подожди, что ты сейчас сказала?!

– Правда жизни.

– Нет, до этого?

– Э… время остановилось?

– Точно! – Вера даже подскочила и тут же упала обратно на стул, запустив руки в волосы. – Нет, не подходит, должно быть как-то по-другому…

– Что по-другому? – не поняла Юлька. – Ты что сейчас имела в виду?

Вера пропустила вопрос мимо ушей. Не мигая, глядя перед собой, она шевелила губами, одновременно высчитывая что-то на пальцах. Подруга помахала ладонью у нее перед лицом, но девушка только досадливо отмахнулась. Хмыкнув, Юлиана достала из духовки дошедший омлет и разложила по тарелкам, посыпав сверху жареным луком.

– Кстати, – произнесла Вера у нее за спиной. – Третью задачу мне подкинул Константин. Скажи, пожалуйста, как может взять и исчезнуть здание со всем содержимым прямо из центра города?

– О! – с пониманием кивнула Юлька, выкладывая на стол хлеб и сыр. – Костик и тебе поведал эту леденящую кровь историю? Легенда о старом фонарщике и исчезнувшей синематеке. Как же, знаем… Верунь, ты замечала, что после страшных историй секс получается незабываемым? Какая тут связь, как ты думаешь?

– Меня больше интересует, правда это или нет.

– Не сомневайся, на себе проверяла.

– Балда, я об исчезнувшей синематеке!

Юлиана снисходительно улыбнулась.

– Веруня, подтверждений у этой легенды нет, но если Костик держит ее в голове, значит, когда-то где-то и что-то подобное действительно могло произойти. Он – человек насквозь приземленный, ему бы чуть-чуть романтики в кровь – был бы не мужчина, а золото… В общем, сам выдумывать такое Костик не станет. Он говорил тебе о том, что пытался выяснить, что произошло с синематекой, и специально для этого поднимал старые планы городской застройки?

– Нет. И что?

– Ничего не нашел. Какие-то дома в том районе были отправлены под снос, пустыри застраивались заново. Было ли там здание и что с ним случилось – теперь уже наверняка не узнаешь. Сейчас на этом месте супермаркет.

Вера задумчиво кивнула.

– Было или нет… То есть оно могло никуда не исчезать, или исчезнуть, а потом возникнуть снова, и никто ничего не заметил. Кроме профессора, а у того сердечный приступ.

– Все верно, только не понимаю, почему тебя это так заинтересовало, – с полным ртом пробормотала Юлька.

– Я пока еще тоже не поняла, – призналась Вера. – Вот попробуй все эти три задачи свести к одному знаменателю.

Ее подруга выразительно крутанула пальцем у виска и переключилась на бутерброд.

– Вроде бы ничего общего, – не обратив на это внимания, продолжила девушка. – Но во всех трех случаях ключевой фактор – время.

– Когда ты так говоришь, я начинаю тебя бояться…

– Зря. Вот послушай: в первом случае временной промежуток составляет почти три столетия, во втором – несколько часов, в третьем – несколько дней, месяцев или даже лет.

– Не факт. В третьем случае ничего определенного сказать нельзя.

– Там присутствует некий загадочный предмет, волшебный фонарь, который, по воспоминаниям очевидца, мог показывать картины будущего. Возможно, фонарь являлся одним из нескольких тайников, и в этом случае возникает еще один временной отрезок – от начала девятнадцатого века к середине двадцатого. И еще один – от середины двадцатого к началу двадцать первого.

– Ой, Верунь, как ты здорово излагаешь, как по писаному, – искренне восхитилась Юлька, азартно блестя глазами. – Я, правда, ничего не поняла в этих твоих рассуждениях, но продолжай, продолжай, очень интересно!

– А нечего продолжать! – развела руками Вера, едва ни смахнув на пол сахарницу. – Все, затор. Какая здесь еще может быть связь, кроме этой – как ни стараюсь, ничего в голову не приходит. Разве если только предположить, что кто-то открыл возможность путешествовать во времени и вовсю этим пользуется. А заодно и перетаскивает с собой все, что приглянется…

– Путешествия во времени невозможны! – спокойно произнес мужской голос.

Девушки обернулись как по команде. Кирилл стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Из-под криво намотанных бинтов торчали светлые взлохмаченные волосы. Рубашка на темпологе отсутствовала, а брюки держались на одной пуговице, да и та готова была вот-вот оторваться.

Юлька уронила надкусанный бутерброд, а Вера невольно задержала дыхание. От небрежной, расслабленной позы Кирилла веяло чем-то непередаваемым, но заставляющим вспомнить те пресловутые токи, о которых с придыханием говорила подруга. Девушка почувствовала, как внутри прокатилась теплая волна, заставившая сердце замереть в предвкушении чего-то приятного, но наперекор ей откуда-то немедленно выплыла холодная мысль: "Как он сумел выбраться из гостиной? Мы же забаррикадировали дверь!".

– Путешествия во времени невозможны, и я тебе уже об этом говорил, – уверенно повторил мужчина, отрываясь от косяка и делая шаг к столу.

Вера медленно потянулась к гитаре.

– Юль, телефон при тебе?

– Д-да.

– Смотри внимательно, если он опять начнет буйствовать, немедленно вызывай санитаров. Я его задержу, а ты беги в ванную, запрись там и звони изо всех сил.

– Хорошо, – трагическим шепотом ответила Юлька.

– Я в порядке, – объявил темполог, приближаясь.

– Юль, ты меня поняла?

– Да.

– Девчонки, я в норме, – подойдя к столу, Кирилл любопытно покрутил носом. – Только есть очень хочется. О, омлет!

– Как меня зовут? – глядя на него в упор, спросила Вера.

– Степанида, – не задумываясь, ответил мужчина. – То есть, Афиногения… Я хотел сказать – Атлантида.

– Юлька, звони в психушку.

– Да шучу я, шучу, – темполог упал на стул и придвинул к себе нетронутую Верину тарелку. – Ты – Вера, она – Юлиана… Ты – художница, она – актриса…

– Какая актриса? Юлька, звони… – девушка глянула на покрасневшую подругу и осеклась.

– Кирюша, ты как себя чувствуешь? – Юлиана с преувеличенной заботой подалась к темпологу.

– Есть хочу! – повторил тот.

– Сейчас что-нибудь придумаю, – чирикнула девушка, подскакивая точно резиновый мячик и начиная хлопать дверцами шкафчиков.

Вера отвела глаза. Вид невозмутимо жующего Кирилла поднимал в душе волну глухого раздражения. Такое двойственное отношение к пришельцу из другого времени начинало всерьез ее беспокоить, ибо (насколько Вера себя знала) оно являлось неоспоримым симптомом для чувств иного рода. Когда мужчину хочется одновременно и стукнуть, и поцеловать – причем неважно, в какой последовательности – это страшно утомительно для девушки, привыкшей к ясности в отношениях. И разве сейчас время для романтических чувств? Бог знает, что вокруг происходит…

Девушка машинально заправила за ухо мешавшие волосы, подняла голову и встретилась взглядом с предметом своих мыслей.

– Как от тебя пахнет… Что это за запах? – Темполог подался вперед, раздувая ноздри.

Юлька прервала свое безостановочное кружение по кухне и тоже принюхалась.

– Странно… раньше так не пахло, – мужчина придвинулся почти вплотную, едва ли не упираясь носом Вере в подмышку. Покраснев, она попробовала отстраниться, но Кирилл, словно привязанный, потянулся следом. Его перехватила Юлиана, со смехом обнимая за плечи:

– Не обращай внимания, у Верунчика случилась бурная ночь. Давай за нее порадуемся, оно нечасто бывает. Вот, понюхай лучше меня.

– Нет, это что-то другое, – вывернувшись из цепких Юлькиных рук, темполог снова уткнулся в Верину шею, с шумом втягивая воздух. – Так интересно пахнет… непонятно…

– Ну, хватит! – Вера оттолкнула его лицо ладонью. – Разошелся… Лучше скажи, что с тобой случилось?

Кирилл разом погрустнел.

– У меня украли резонатор, оба сегмента, – помолчав, нехотя признался он.

– Как?!

– В дверь позвонили, я подумал, что ты вернулась. Забыла ключи и не можешь открыть. За дверью никого не было. Я вышел, и тут меня ударили по голове.

Вера всплеснула руками.

– Ну, ты как маленький, честное слово! Даже дети перед тем, как открывать, спрашивают: "Кто там?". Неужели так трудно было поглядеть в глазок?

– За дверью абсолютно никого не было! – повысил голос темполог. – Я даже ничего не почувствовал. Он появился как-то сразу, из пустоты.

– Он? Ты видел нападавшего?

– Конечно. Я почти развернулся, когда он ударил.

– Хорошо. Опишешь его как можно подробней, я зарисую, – Вера потянулась за упавшим блокнотом.

– Нет необходимости, – мрачно произнес мужчина. – Ты его уже рисовала.

– Что?

– Да, старик с твоего рисунка. Он действительно существует и следит за нами. А теперь этот гад забрал у меня резонатор!

– Кирюша, ты только не волнуйся, – вмешалась Юлька, оглаживая темполога по плечам.

– Я спокоен.

– А я что тебе говорила? – хлопнув по столу, торжествующе выкрикнула Вера. – Ведь говорила же! Предупреждала! А ты что ответил? А этот человек… О, Господи! Старый фонарщик!

– Кирилл эту историю не знает, – ревниво заметила Юлиана. – Подожди, я расскажу.

Пока она с юмором и массой лирических отступлений посвящала темполога в мистические тайны Петербурга, Вера торопливо пролистывала блокнот, ища недавно нарисованную схему. Нашла и добавила на линию еще одну точку, под которой поставила цифру "20" и написала "фонарь". Если камень, как утверждал темполог, был разбит на три части, то можно сказать, что все они практически найдены. Если все-таки на четыре, значит, предстоит отыскать эту четвертую.

Впрочем, и на этот счет у девушки имелись соображения. Вот только бы вспомнить, что за историю рассказывал когда-то Руслан Чернявин?

– Я все понял, – кивнул темполог, когда Юлька замолчала. – Это, безусловно, важно и может иметь большое значение… Но вряд ли старый фонарщик явился вчера, чтобы забрать у меня резонатор.

– Сомневаешься?… – рассеянно пробормотала Вера.

– Сомневаются в том случае, когда присутствуют доводы за и против – а у меня сомнений нет. Я абсолютно уверен. Тот, кто за нами следит, не настолько дряхлый, чтобы пятьдесят лет назад, находясь уже в почтенном возрасте, умыкнуть целую синематеку.

– А ты не допускаешь мысли, что эти пятьдесят лет он мог просто перешагнуть?

– Так просто взять и перешагнуть? – Кирилл снисходительно улыбнулся.

– Да, именно так, – Вера в свою очередь изобразила улыбку, правда, не настолько непринужденную, как у темполога.

Мужчина только вздохнул, покачивая головой. По его лицу даже непосвященный мог бы с легкостью прочитать, как надоело ученому растолковывать прописные истины всяким дилетантам.

– Путешествия во времени невозможны, – повторил он вслух.

– Почему? – снова вмешалась Юлька.

– Долго объяснять. Просто поверь мне на слово – дело обстоит именно так.

– Странно от тебя это слышать! – бросила Вера, не скрывая раздражения.

– Шсс…

– И хватит шипеть! Я промолчу о некоторых обстоятельствах, но кое-кому стоило бы вспомнить о том, что произошло сутки назад… И потом не говорить, что шагать через время невозможно! Какая разница, что это будет за шаг. Если он может быть равен нескольким часам, значит, и нескольким дням, годам и даже десятилетиям – тоже!

– Как интересно, – Юлька подперла щеку рукой, переводя взгляд с подруги на мрачного темполога и обратно. – Кирюша, а ты что скажешь?

– Ничего, – буркнул тот. – Я ей уже все сказал сутки назад.

Вера сердито дернула себя за прядь. Честно говоря, она не очень-то и слушала, что он тогда говорил – помнила только, что речь была посвящена пресловутому резонатору и его возможностям создавать провалы во времени. Что-то в этом роде…

Но тогда ей нечего было возразить, никаких доводов против его теорий, кроме собственных неясных ощущений и догадок, девушка привести не могла. Но теперь дело обстояло по-другому, и Вера точно знала, что резонатор тут ни при чем. То есть к временным провалам он не имеет никакого отношения, и если уж говорить напрямую, то здесь явно замешан человеческий фактор.

Кирилл, видимо удовлетворенный ее молчанием, снова принялся за еду, которую не переставая придвигала к нему Юлиана. Вера глубоко вздохнула и в который раз спросила сама себя, какое ей может быть до всего этого дело? Пусть темполог ищет свой резонатор как знает, почему ее это должно волновать? Он умный, решительный, не обремененный излишней моралью, быстро соображает и на удивление хорошо умеет адаптироваться к обстоятельствам. А его фантастическое влияние на женщин! В общем, сам справится, решила про себя Вера, с легкой неприязнью глядя на темполога. И кто знает, может ее вмешательство будет для него только помехой…

– После того, как мы расстались, со мной дважды произошло то же самое, – внезапно вырвалось у нее. Девушка прикусила губу, но было уже поздно.

– Что "то же самое"? – удивился Кирилл.

– Те же провалы, – пояснила Вера. – Примерно по восемь часов каждый.

Мужчина отложил вилку в сторону.

– Как это произошло?

Вера поморщилась, вспоминать об этом было не слишком приятно. Но она все-таки рассказала ему о "Ротонде" и новой встрече с человеком из вишневого джипа, а вот о странном пожаре на Каменноостровском проспекте не успела – темполог вскочил как ошпаренный, сверкая глазами и раздувая ноздри.

– Вера, ты просто умница! Ты нашла еще один сегмент!

Девушка недоверчиво подняла брови.

– Ну, конечно! Шсс! Ты находилась в непосредственной близости от него, потому и произошла нарушение временной структуры. Естественное следствие усилившейся временной помехи…

– Но…

– Все сходится! – уверенно кивнул мужчина. – Надо немедленно туда ехать!

Вера растерялась. Подобное объяснение почему-то не приходило ей в голову, хотя, как неохотно признала девушка, оно было вполне логичным и даже естественным. Чем дольше она об этом думала, тем больше ей казалось, что Кирилл все-таки прав, а она ошибалась. Он всю жизнь изучал физику времени, кому, как ни ему лучше знать, что может быть, а чего не может. И хотя от собственных выводов трудно было отказаться, в этот момент они представились Вере зыбкими и надуманными, как никогда.

Юлька решительно заявила, что отправляется с ними, а чтобы в корне пресечь всякие возражения со стороны насупившегося темполога, предложила отвезти их на своей машине. Это решило дело, и Кирилл сразу повеселел. Радостная Юлиана упорхнула в ванную, где за каких-то десять минут умудрилась навести полный марафет, и вскоре, позвякивая ключами от машины, она уже сбегала по лестнице впереди всей компании. За ней шел Кирилл и самой последней – Вера, поминутно зевающая так, что челюсть хрустела. Самой себе девушка призналась, что охотней отправила бы темполога вдвоем с Юлькой, а сама вздремнула бы часок-другой, но непонятное беспокойство не дало ей этого сделать. Один раз она уже оставила Кирилла, и что же? Тот почти сразу получил по голове и лишился того, за чем долго и упорно охотился. Нет уж, лучше Вера еще немного помучается, зато пришелец из другого времени будет у нее под присмотром, тем более что они едут в такое сомнительное место как "Ротонда".

Объяснять дорогу Юльке не надо было, и в это раннее субботнее утро автомобилей на улицах почти не было. Прикрыв глаза, Вера лениво перекатывала голову по подголовнику, то и дело проваливаясь в тягучую дрему. Кирилл замер на переднем сидении, Юлька, посматривая более на него, чем на дорогу, небрежно вертела руль одной рукой.

– Смотри-ка, и тут перегородили! – удивилась она вдруг. – А вчера ничего подобного не было. И что теперь, в объезд?

Вера с трудом разлепила веки, выглядывая наружу. Компактный Юлькин форд как раз проезжал мимо Тучкова моста, и вправду заставленного по всей ширине белыми пластиковыми заграждениями. Возле них замер милицейский уазик, и трое стражей порядка проводили форд внимательными взглядами.

– Что там произошло? – произнесла Вера, ни к кому конкретно не обращаясь.

Кирилл беспокойно шевельнулся.

– Юля, опусти стекло.

– Зачем? – Юлька сердито просигналила замешкавшейся на повороте маршрутке. – Только пыль налетит.

– Опусти, пожалуйста.

– Ну, ладно, – стекло поехало вниз, и темполог, высунув голову, засопел, словно вошедшая в раж охотничья собака.

Вера нехотя выпрямилась.

– Чувствуешь, чем пахнет? – Кирилл упал обратно на сидение, резким движением сдергивая окончательно сбившуюся повязку.

– Гарью? – неуверенно переспросила девушка.

– Да нет…

– Тогда чем?

– Тот же запах. Оттуда, – он махнул влево, едва не задев Юльку.

– Ну и что? – недовольно заметила та.

– Странный запах, – темполог с напряженным лицом откинулся на спинку сидения. – Юля, ты можешь ехать быстрее?

Вместо ответа Юлиана кивнула на очередное заграждение и милицейский пост рядом.

– Простите, пожалуйста! – притормозив, девушка опустила стекло и всунулась наружу, ласково глядя на парня в милицейской форме. – Скажите, что случилось? Почему мост перекрыли?

– Проезжайте, женщина, проезжайте, – лениво отмахнулся тот, еле повернув голову.

– Мне нужно на Петроградскую сторону.

– Проезд закрыт.

– Это я и без тебя вижу, – тихо пробурчала Юлька и, повысив голос, снова спросила. – Случилось-то что?

– Вы что, женщина, новостей не смотрите? Пожары на Петроградке. Никого не пускают, жителей эвакуируют.

– Что, так серьезно?

– Серьезней некуда!

– Значит, никак не проехать?

Круглая физиономия под форменной фуражкой налилась краснотой.

– Русским же языком говорят, езжайте! Нет проезда, никого не пускают!

– Поняла, поняла, чего слюной брызгать, – последние слова Юлька договаривала, вжимая в пол педаль газа, и что ответил ей милиционер – осталось неуслышанным. – Ну вот, съездили, называется…

Вера заметила:

– К Петроградке ведет больше десятка мостов, не может быть, чтобы они все были перекрыты. Поезжай в обход, наверняка где-то будет проезд…

Но, поколесив по городу еще около часа, они убедились, что проезда действительно нет. Правда, по Троицкому мосту в сторону центра тянулась вереница автобусов, заполненных сонными, недоумевающими и испуганными людьми, но, судя по всему, насчет масштабной эвакуации страж порядка все же преувеличил, и большая часть жителей осталась при своих домах. За Петропавловской крепостью колыхался туманный флер, но ни языков бушующего пламени, ни дыма пожарищ не было видно.

Один из эвакуированных, стоявший на набережной у парапета и одной рукой державший капризничающего ребенка лет семи, а другой – сумку, из которой доносились душераздирающие кошачьи вопли, в ответ на Юлькины расспросы, сплюнув, тоскливо пробурчал:

– Да какой, на хрен, пожар… Всполошили зря народ…

Кирилл, безостановочно принюхиваясь, нервничал все больше и больше, и девушки смотрели на него с заметным беспокойством. Они проезжали уже седьмой мост, когда темполог, потеряв всякое терпение, сделал попытку выскочить из машины на ходу. Юлиана, торопливо затормозив, остановилась прямо посереди переезда.

– Кирюша, я тебя умоляю – только не нервничай!

Мужчина распахнул дверь, не обращая внимания на несущиеся со всех сторон гудки.

– Я пойду сам. Вера, ты – со мной!

– Нас не пропустят.

– Тогда переберемся вплавь!

– Даже не мечтай.

– Кирюша, я с тобой поплыву, – попробовала успокоить темполога Юлька, перегибаясь через него и захлопывая переднюю дверцу.

– Мне нужна Вера.

– Я в воду не полезу.

– Я, я полезу, я тоже знаю, где находится "Ротонда", я тебе все покажу, только не волнуйся…

– Вот и отлично, плывите вдвоем.

– Мне нужна Вера!

– Но ты же видишь – она не хочет.

– Мне нужна Вера!!! – рявкнул темполог так, что на него обернулась половина людей на улице. Остальные, делая вид, что ничего не происходит, ускорили шаг.

Юлька бросила на мрачную подругу умоляющий взгляд, словно говоря: "Ты видишь, что с ним происходит. Пожалуйста, соглашайся!", но Вера только отвела глаза. Все происходящее казалось фантастичным и нелепым. Хотелось немедленно скомандовать себе "Проснись!", но девушка медлила, вглядываясь в окружающий мир, словно сквозь какую-то дымку. Отчетливо просматривался лишь Кирилл, прыгающий и гримасничающий на переднем сидении.

"Что же творится? Чего он вынюхивает?"

Юлька вдруг просияла и завела мотор, давая задний ход.

– Все, есть идея! – радостно сообщила она, разворачивая форд в обратную сторону. – Если сработает, поплывем на лодке…

Минут через сорок, вторично столкнувшись с колонной автобусов, они подъехали к реке Смоленке, за которой серыми коробками возвышались заводские корпуса. Поставив машину на стоянку, Юлька выскочила на улицу и принялась бегать вдоль набережной взад-вперед, одновременно разговаривая с кем-то по телефону на повышенных тонах. Кирилл и Вера вышли следом за ней: темполог тут же присел на корточки, упираясь руками в пыльный асфальт и неотрывно глядя в сторону Петроградки. В его глазах застыла звериная тоска. Вера машинально погладила мужчину по волосам и чуть не упала, когда он всей тяжестью прислонился к ее ногам.

– Как твоя голова? – помолчав, спросила девушка.

– Ерунда… – неразборчиво отозвался он. – Хуже то, что там происходит… Я даже объяснить этого не могу, но чувствую все очень ясно. А ты? Неужели не ощущаешь запаха?

Девушка втянула носом воздух и пожала плечами.

– Нет, ничего не чувствую. Там действительно что-то горит?

– Это не гарь, – зрачки у Кирилла расширились настолько, что от радужки остался тонкий золотистый ободок. – Это… шсс… это не запах в прямом смысле слова. Но я его чувствую… чувствую… очень сильно… с каждой минутой все сильнее… от тебя тоже так пахло… но сейчас уже нет… Вера… Вера…

– Я здесь! – тряхнула его девушка. Глаза темполога закатились, голова дергалась из стороны в сторону резко, как от ударов. Он уже ничем не напоминал зверя, а стал похож на одержимого.

Одним гибким движением темполог вскочил на ноги, вытягиваясь в струнку.

– Надо торопиться!

– Все пучком, сейчас за нами Владик на своей моторке подъедет. Неву еще не перекрыли, – к ним подбежала довольная Юлька. – Господи, что случилось?!

– Надо торопиться, – повторила за темпологом Вера.

Минуты, прошедшие до появления бело-голубого четырехместного катера, показались девушке вечностью. Кирилла как будто хватил столбняк, но стоило катеру затормозить рядом с набережной, как мужчина отмер и оказался в нем раньше, чем тот остановился.

– Что за дела? – Управлявший плавсредством полный молодой человек в майке и очках недовольно оглядел неожиданного пассажира.

– Влад, это Кирилл, Кирилл – Влад! – торопливо представила их друг другу Юлька, перелезая через низкий бортик. – Владюша, нам срочно на Петроградку…

Полный Влад еще раз с сомнением покосился на темполога и, не задавая никаких вопросов (за что Вера тотчас же прониклась к нему искренним уважением) крутанул руль, поднимая высокую пенистую волну.

Катер медленно причалил около узкого выгнутого Карповского моста. Раскачиваясь на волнах, он еще разворачивался боком к набережной, когда Кирилл, цепляясь за гранитную облицовку, уже лез наверх и, перескочив через парапет, мягко приземлился на разогретый асфальт. Девушки немного задержались, выбираясь из катера, и несколько минут темполог, стоя неподвижно и полной грудью вдыхая горячий воздух, всматривался в дальний конец прямой, как линейка, улицы.

– Владик, ты нас дождись! – крикнула напоследок Юлиана, махнув приятелю рукой. Догнав Кирилла, она взяла его под руку.

Мужчина тут же освободился, делая шаг вперед.

– Чего ищем-то? – вполголоса поинтересовалась Юлиана у подруги. Вера пожала плечами. – Кирюша, "Ротонда" в той стороне!

Кирилл посмотрел на Веру, и та молча кивнула. Мужчина двинулся вперед широким плавным шагом, пригибаясь к земле уже знакомым девушке образом. Семенящая Юлька пристроилась за его плечом, и Вера после секундного колебания зашагала следом. В полном молчании они миновали одну улицу, потом, свернув налево, вышли к перекрестку.

Открывавшаяся в оба конца перспектива поражала своей пустотой и неподвижностью. Не видно было ни машин, ни людей. В белесом солнечном свете ровный ряд серо-желтых зданий с рублеными выступами дымоходов, с облупившейся краской и темными провалами окон на фасадах замер, будто погрузившись в безвременье. Застыли деревья с выцветшей на солнце листвой. Ничто не нарушало четких очертаний длинных синих теней, пересекавших улицу наискось. Черная путаница проводов над мостовой казалась мертвой паутиной, в которой запутались яркие бабочки рекламных щитов и растяжек. Вокруг царила полнейшая тишина, сквозь которую особенно вызывающим казался стук Юлькиных каблуков.

Все это яркое, молчаливое, затаившееся безлюдье поразило Веру. Оглядевшись, она снова опустила голову – солнечный свет неприятно резал глаза. Точно в ответ на ее неоформившуюся мысль небо стало затягивать невесть откуда наползавшей пеленой.

Кирилл принюхался и решительно развернулся направо, девушки потянулись за ним. Теперь уже не они указывали темпологу путь, а он сам вел их, как вожак стаи ведет свое стадо к водопою, с той лишь разницей, что это "стадо" все неохотней переставляло ноги. Несмотря на сгустившийся сумрак, все вокруг было до жути четко и ясно, тускло-прозрачный душный воздух искажал привычные пропорции, сокращая перспективу и приближая предметы к глазам. И по-прежнему – ни одного человека, кроме их троих, ни выкрика, ни скрипа тормозов, ни шуршания шин по асфальту… Все это казалось Вере похожим на бред.

Но темпологу, как видно, было все равно, что происходит. С каждым шагом он только становился бодрее и радостней, как ищейка, настигающая добычу. Они уже полчаса кружили по пустым улицам Петроградского района, прежде чем Вера, наконец, спохватилась:

– Стоп, стоп! Куда ты разогнался? Мы не туда идем!

– Все правильно! – Кирилл приостановился, бросая на нее сверкающий взгляд. – Чувствуешь?

– Что?

– Этот запах!

– Опять?!

Мужчина коротко кивнул, с явным наслаждением втягивая воздух.

– Какой запах? – не поняла Юлька.

– Да все ему чего-то кажется… – Вера наклонила голову, прислушиваясь. Вдалеке ей почудился какой-то странный треск, будто лопнуло оконное стекло, и тут же под ногами гулко отозвалось вибрирующее эхо. Девушки одновременно покачнулись, вцепившись друг в друга, а темполог застыл на половине шага.

– Кирилл, – дрожащим голосом позвала Юлиана. – Мне это не нравится… может, вернемся?

– Возвращайся, – кивнул тот.

– Тише! – настороженно скомандовала Вера. – Слышите?

Гул повторился, но уже в некотором отдалении. Вслед за ним раздался звук, напоминающий мрачный глубокий вздох, и с обеих сторон улицы снова затрещало и зазвенело. Веру как будто ударило по ногам, и она, не удержавшись, упала на колени. Юлька вцепилась ей в плечи. Кирилл медленно развернулся вокруг своей оси, обшаривая взглядом пространство. По асфальту прошлась невидимая колотушка, глухо выстукивая непонятный ритм, за ней послышались слабые невнятные крики, но вокруг по-прежнему было пусто и неподвижно.

На Веру обрушился новый удар. Девушка окончательно растянулась по земле, борясь с нахлынувшей тошнотой. Подруга, стиснув зубы, пыталась поставить ее на ноги, но почти сразу сама, вскрикнув, схватилась руками за лицо – ей в глаза ударил обжигающий пыльный вихрь. Кирилл одним прыжком оказался рядом с девушками, закрывая их собой, но пыль мгновенно улеглась, словно ничего и не было.

– Кирилл, мне страшно… – Юлька подняла на него слезящиеся глаза.

– Возвращайся к катеру.

– А Верка?

– Она мне нужна.

– Тогда я с вами!

Вера едва расслышала, о чем они говорили. Она в который раз пыталась подняться и снова падала – ощущение было такое, будто прямо под ней в землю монотонно бил гигантский поршень. Грохот, подобно пушечной канонаде, раздавался по всем направлениям, сопровождаясь сухим треском раздираемой ткани. Вере слышались крики многотысячной толпы, вопли и плач детей, пронзительный скрежет сталкивающихся автомобилей, топот бегущих людей. Потом все постепенно стихло, и девушка наконец-то смогла встать на ноги. Колени ее дрожали, руки тряслись, а в целом она чувствовала себя так, словно чудом выбралась из эпицентра стихийного бедствия.

– Верунь, ты как? – заботливо обняла ее Юлька.

Девушка с трудом сфокусировала взгляд на подруге.

– Ты это слышала?

– Что?

– Шум, крики… – Вера тряхнула головой, едва не потеряв равновесия.

Юлька изумленно округлила глаза.

– Не было ничего. Верка, ты бредишь…

– Да нет же, слушай!

Вера вырвалась из дружеских рук, делая несколько шагов вперед. Перед глазами зарябило, невнятные картины накладывались одна на другую. Она видела перед собой пустую чистую улицу и одновременно – треснувшие, разрушенные фасады, груды камней, завалившие проезжую часть, торчащие балки и облака пыли, поднимающиеся со всех сторон. Девушка моргнула, и завалы исчезли. Теперь на нее мчалась обезумевшая толпа. Множество кричащих и рыдающих людей, выбегая со всех сторон, окружало Веру, толкало ее, сбивая с ног. Некоторые останавливались совсем близко, с изумлением оглядываясь по сторонам, другие отталкивали их, бросались в разные стороны, кричали и падали. Асфальт задрожал и вспучился, раскрываясь как огромная черная пасть, и люди с безумными, перекошенными лицами, валясь на землю, исчезали в расширяющемся провале.

Вскрикнув, Вера отшатнулась, тщетно пытаясь сохранить равновесие. Опора ушла из-под ног, девушка неуклюже взмахнула руками и повалилась на спину, чувствуя под собой пустоту. В ту же секунду кто-то крепко схватил ее за плечи. Еле переводя дыхание, она увидела над собой мрачное лицо Кирилла.

– Держись, – процедил он сквозь зубы. – Мы в зоне темпоральных возмущений.

Вера вцепилась в его рубашку.

– Господи, что это было?! Ты видел?…

– Нет, но я чувствую. Запах усиливается.

Девушка вздрогнула.

– Я больше не хочу…

– Извини, Вера, придется через это пройти…

Она замотала головой.

– Так надо, поверь мне.

Вера оглянулась на звук нарастающего гула, сопровождаемого пронзительным свистом. За спиной держащего ее Кирилла девушка увидела толпу грязных оборванных людей с темными лицами и покрытыми пылью волосами – они дружно карабкались на завалы из досок, кирпичей и арматуры, перекрывающие улицу. Там же стояла Юлька в разорванном испачканном платье, ветер трепал ее прическу. В глазах подруги было одно лишь недоумение:

– Верунь?…

– Берегись! – отчаянно выкрикнула Вера, но нарастающий свист заглушил ее слова.

Черная масса воды, бурля и пенясь, мчалась с западного конца улицы, опрокидывая фонарные столбы, одним махом заглатывая горы мусора и бегущих людей. Воздушные потоки, которые она гнала перед собой, выбивали окна, срывали лепнину с карнизов и вывески с домов.

– Юлька, беги! – вскакивая на ноги, снова прокричала Вера.

Кирилл молча перехватил ее за талию и прижал к себе. В тусклом синеватом свете его лицо было очень бледным, прищуренные глаза то вспыхивали, то гасли. Повернув голову навстречу набегавшей волне, он, не мигая, смотрел прямо перед собой. Вырываясь, Вера заехала локтем ему по губам, но темполог даже не поморщился.

– Надо идти, – произнес он над самым Вериным ухом.

– Там же Юлька!

Мужчина развернулся и побежал вместе со всеми людьми, мертвой хваткой держа девушку за руку.

Юлиана что-то проговорила им вслед, Вера видела, как шевелились ее губы, но самих слов разобрать уже не могла. Уши заложило, и все звуки куда-то пропали. Девушка только и успела махнуть рукой, заставив подругу оглянуться. В следующую секунду Юльку накрыло пенистым гребнем, опрокинув, закрутив и затянув в черную мутную водяную толщу. Вера беззвучно охнула, но Кирилл дернул ее за руку, едва не вывихнув запястье, вынуждая активней перебирать ногами. Они побежали, петляя среди завалов, проскальзывая среди несущейся толпы.

Вода настигала, и стало ясно, от нее не спастись. Темполог вдруг остановился, придерживая споткнувшуюся от неожиданности девушку, что-то прорычал и помчался в обратном направлении, навстречу волне. Вера отчаянно задергалась, упираясь каблуками в растрескавшийся асфальт и пытаясь высвободить зажатую Кириллом руку. Тот на мгновение задержался, перехватывая девушку поперек туловища, и снова побежал, волоча ее за собой. Они поравнялись с волной и, не останавливаясь, влетели прямо в поток. Вера тут же задохнулась, вода хлынула в рот, в нос, в уши. Перед глазами промелькнули светлые изломанные силуэты утонувших людей, закручиваемые течением – а потом вдруг все исчезло, и девушка, судорожно кашляя, повалилась на сухой асфальт.

Кирилл, удовлетворенно фыркая, присел рядом на корточки. Глядя на девушку, он потерся ухом о плечо и заявил:

– Ну вот, а ты боялась…

Вера подняла голову, настороженно оглядываясь по сторонам. Все исчезло: бегущие люди, развалы, наводнение. Солнце заливало пустую проезжую часть ярким светом, редкие прохожие с любопытством посматривали на лежащую девушку, в некотором отдалении улицу пересекала вереница знакомых автобусов. Ничто не напоминало о недавно пережитом Верой катаклизме. Темполог помог ей подняться и даже сделал неловкую попытку отряхнуть ее испачканный сарафан.

Все еще сомневаясь, Вера провела рукой по растрепанным волосам и убедилась, что те были совершенно сухие. Одежда, ее и Кирилла – тоже.

Девушка снова оглянулась.

– Где Юлька?

Мужчина помрачнел.

– Не знаю, – честно признался он.

– Я видела, как ее… ее… – Вера задохнулась, жалобно глядя на него. – Неужели она?… Господи, это ужасно!

– Нуминоз, – без тени улыбки ответил темполог. – Проще говоря, видения как следствие специфического изменения сознания. Воздействие усиленных временных помех и начинающийся эффект темпорального резонанса. С твоей подругой ничего не случилось.

– Это было так реально!

– Естественная реакция неподготовленного организма. У тебя ко всему прочему, вероятно, повышенная хроночувствительность, что вполне объясняет твои обмороки и видения.

– А ты… тоже это видел?

– Нет. У меня все по-другому. Во-первых, сознание в такие минуты само перестраивается, во-вторых, из всех органов чувств суггестивному воздействию подвергается только обоняние. Я чувствую неприятный запах -чем выше уровень воздействия, тем сильнее. Правда, раньше это ощущалось только во время перемещения по векторам… Странно! – Кирилл задумчиво взъерошил и без того торчащие дыбом волосы и поморщился, задев едва зажившую рану. – С тех пор, как меня стукнули по голове, я могу "вынюхивать" хронопомехи почти постоянно… Только сейчас это заметил!

"А скоро ты научишься летать и сможешь поднять Медного всадника одной левой", – мрачно добавила про себя Вера, а вслух произнесла:

– Если это было всего лишь видение, то где же Юлька?

– Можно только предполагать… Боюсь, что все временные структуры сейчас нарушены, и поэтому привычный четырехмерный континуум сейчас существует по иным законам. Твоя подруга может находиться рядом, но ни мы ее не видим, ни она – нас.

– Что же делать? – Вера окончательно растерялась.

– Лучше поторопиться.

Кирилл потянул носом, разворачиваясь четко на юго-запад.

– Что показывают твои приборы? – Вера поежилась, зябко потирая плечи.

– Не уверен, что они сейчас вообще что-то могут показывать, – уклончиво ответил темполог. – Потом, если останется время, сниму показания. Пошли!

– К "Ротонде"?

– Наверное… – О ней Кирилл тоже успел забыть, и теперь недовольно хмурился, соображая, на что ему сдался этот странный дом. – Вера, ты не напомнишь, зачем мы туда идем?

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– По твоим словам, там может находиться часть резонатора, – сухо пояснила она.

– Спасибо. Тогда нам точно туда.

Темполог еще раз принюхался и уверенно потрусил по понятному лишь ему ориентиру. Вера бежала рядом, погрузившись в тягостные мысли. Они миновали Чкаловский проспект, свернув на перпендикулярно идущую улицу, а дальше срезали путь через дворы. Кирилл ускорил шаг, подгоняемый все более сгущающейся атмосферой. К переулку, в котором располагалась "Ротонда", они вылетели с хорошей спринтерской скоростью и тут же остановились, словно наткнувшись на невидимую стену.

Стена и вправду была – Вера хорошо ее видела. Высокий забор из ровно пригнанных досок, выкрашенных белой краской, делил двор надвое, отгораживая часть с домом и автомобильной стоянкой. Кирилл, шумно втягивая носом воздух, водил руками в десятке сантиметров от него, лицо его становилось все более и более озабоченным.

– Ничего не могу поделать! Тут какая-то преграда! – В доказательство он со всей силы стукнул кулаком по воздуху. – Похоже, очень высокая концентрация квазиматерии…

– Дай руку. – Вера сжала его ладонь. – Я попробую пройти.

Она шагнула вперед. Забор вел себя не очень спокойно, то и дело выпадая из поля зрения, поэтому девушке приходилось изо всех сил напрягать глаза, чтобы не утратить четкости видения и не упустить маленькой приоткрытой калитки в центре ограды. Хотя не такого уж и видения! Об видение шишек не набивают – это она поняла, когда цель неожиданно оказалась на шаг ближе, чем Вера предполагала. Чертыхнувшись про себя, девушка потерла лоб и сделала новую попытку. Калитка скрипуче провернулась в плохо смазанных петлях, пропуская молодых людей внутрь.

Кирилл фыркнул, покачивая головой.

– Шисс, это и есть "Ротонда"?

– Ну да.

– А, по-моему, сарай!

– А, по-моему, дворец… – Вера удивленно оттопырила губу, с интересом разглядывая обновленное здание.

Сияющая свежей краской, нарядная, желто-белая, с чистым парадным крыльцом, по обе стороны которого скалили зубы мраморные львы, с красочными витражами на окнах – "Ротонда" выглядела сказочной игрушкой, вызывая у девушки непривычное умиление.

– Хорош дворец! Просто рухлядь, того и гляди на голову обвалится, – скептически произнес не разделяющий Вериных восторгов темполог.

Переглянувшись, оба сделали вывод, что видят не одно и то же.

– И что теперь? – после недолгого молчания поинтересовалась Вера.

– Пойду заберу сегмент.

– Он там?

– Да, и судя по уровню помех – не один.

Темполог осторожно направился к зданию. Вера наблюдала за его перемещением с беспокойством, переходящим в открытую панику.

– Кирилл! – выкрикнула она, нервно стискивая руки.

Тот приостановился, оборачиваясь, и в то же мгновение внутри "Ротонды" полыхнула белая вспышка, слепяще-яркими лучами вырываясь наружу. Одним прыжком мужчина оказался у забора, туда же отступила девушка, а само здание задрожало, словно покрывшееся рябью отражение, еще раз вспыхнуло и взорвалось сверкающими белыми осколками, которые застыли в воздухе, не долетая до земли.

Восточная Ливония, замок Зегельс, 1509 год

Клаус Унгерн, барон фон Зегельс, ливонский дворянин умер в субботу четвертой недели Великого поста. Восемь дней его тело лежало в холодной Зегельской часовне, среди горящих свечей и курящегося ладана. По обычаю в эти дни ворота замка оставались открытыми, чтобы все – родственники, друзья, вассалы, орденская братия, дворяне и крестьяне, могли попрощаться с хозяином здешних мест. Таких оказалось много, они приходили отовсюду, стекались со всей округи, за много миль. Ливонские фогты и командоры прислали своих представителей, Мариенбургский – явился лично, от епископа дерптского прибыл прелат со свитой из пяти человек, приехали родственники Тизенгаузены – троюродный брат покойной баронессы и его младший сын. Приезжали дворяне из Розитена, Крейцбурга и Эрле, даже из Вольмара не преминули завернуть только лишь для того, чтобы почтить память славного рыцаря и барона. Ждали самого великого магистра, но он так и не приехал, зато прислал соболезнующее послание с личной печатью: по его-де приказу в рижском соборе Святой Марии отслужили по барону заупокойную мессу.

Приходили крестьяне и грелись у высоких костров за стенами замка в ожидании своей очереди, ели печеную репу, кислую капусту и черный хлеб, спали на земле, в рыхлом, быстро тающем снегу. В часовню они заходили по нескольку человек: дворохозяева, сняв шапки, степенно целовали желтую баронскую руку, прочие же останавливались при входе, издали созерцая грузную величественную фигуру почившего господина в синем парчовом камзоле с собольей опушкой, с баронским венцом на голове и золотой цепью на груди. Кое-кто маялся, утирая редкие слезы, большинство же исподтишка с любопытством поглядывало в сторону горюющего у гроба семейства Унгернов. Возвращаясь к своим кострам, судачили о том, что Пасха в этом году будет унылой, а все Пасхалии пройдут под знаком траура. Да и поминки выходят совсем уж скудные, а вот, помнится, когда Господь прибрал госпожу баронессу (случилось это как раз в канун дня святого апостола Матвея), так для окрестных селян волей хозяина устроили настоящий пир – каждый день пока шло прощание, за ворота выкатывали бочонки с вином, на длинных шестах выносили зажаренные целиком бараньи туши. Нынче же расщедрились лишь на светлое пиво, с личного благословения отца капеллана. Так уж совпало – Великий пост на дворе, нельзя есть ни масла, ни яиц, ни молока, не говоря уж о вине и мясе. Старики говорили: недобрый знак…

Еще говорили, что перед смертью барона над замком кружились огромные стаи птиц, сорок, ворон и черных галок, и продолжалось это кружение девять дней, потом птицы улетели так же внезапно, как и появились. А от замковых приживалов шел слушок, что сам хозяин, все время болезни подверженный немоте, перед смертью вдруг стал кричать так страшно, будто воочию узрел чертей, пришедших по его душу. И это, по всему видать, недобрый знак… Хотя Господь все-таки смилостивился над Клаусом Унгерном, и в гробу тот лежал с таким благородным и светлым ликом, каким и при жизни не мог похвастаться – ну, истинный христианский воин, заступник святой церкви, гроза и страх ее врагов.

И все же знающие люди боязливо качали головами: будет худо. Не стало хозяина у замка и здешних земель. Кому теперь достанутся богатства, накопленные за столько лет, кто примет под свою руку деревни и фольварки? У барона осталось две дочери, и старшая, говорят, еще до смерти отца успела обвенчаться с молодым дворянчиком не из местных. По закону теперь все принадлежит им двоим, не считая сестринской доли. Но разве ж это хозяева? И почтенные крестьяне, видевшие Жульена де Мерикура в часовне, с сомнением оглаживали короткие густые бороды. Правда, латышские молодухи при виде стройного красивого француза начинали краснеть, тянулись оправить на себе шали и обшитые тесьмой головные повязки и между собой вовсе не осуждали баронскую дочь, вышедшую замуж без отцовского благословения. Но у баб, известно, ума недовесок, им подавай гладкое лицо, да звонкую речь, да шитый золотом наряд, а больше ничего и не нужно. К тому же ходили упорные слухи, что молодой француз с женой собираются отъехать в Ригу, а оттуда морем во Францию, и в Ливонии надолго оставаться не намерены.

Кто-то с недобрым видом пророчил – приедут ливонские рыцари, станут хозяйничать, наводить свои порядки. У орденской братии нрав суровый. При бароне Клаусе жилось нелегко, да все ж не так чтобы совсем худо, а теперь чего ждать – не ведомо. В одном сходились точно: будут перемены, а их никому не хотелось. Крестьяне привыкли к своей налаженной жизни, пусть трудной, зато спокойной и понятной. Последняя война кончилась шесть лет назад, и никто не мешал теперь латгалам сеять лен и пшеницу, разводить овец и коз, в лесу охотиться на лосей и медведей, ловить весной щук, а летом всякую иную рыбу, святить яйца на Пасху и зажигать костры в ночь на Лиго, чтить христианских святых и матерей природы… И они не хотели, чтобы и впредь им кто-либо мешал.

Но всю неделю, пока люди ходили прощаться с бароном Клаусом Унгерном, пока в замке толпился народ, пока дворяне и рыцари разъезжали по округе, придирчиво разглядывая дома и усадьбы, леса и пашни с не сошедшим еще снегом – все это время мало говорили о том, чего ждать. На девятый день подняли каменные плиты за алтарем замковой часовни, разрыли промерзшую землю и опустили в нее гроб с баронским прахом. Поминки прошли, как будто их и не было. И сразу опустели комнаты и переходы замка Зегельс. Разъехались дворяне и прелаты, фогт вернулся в Мариенбург, не сделав ни единого распоряжения, а за ним, выстроившись в колонну по двое, ускакали рыцари Ливонского ордена. Крестьяне разошлись по свои дворам, и стало тихо.

В замке остались дочери барона и француз – муж старшей, а с ними благочестивый отец капеллан, благородный рыцарь Альберт Хорф – начальник замковой стражи, да ученый доктор-богослов, да прислуга. Впрочем, остался там и еще кое-кто, о ком пока мало что знали.

Тяжелый взгляд пронзительно-светлых глаз пригвоздил молодого стражника к месту. От страха тот едва не забыл дышать и только безмолвно открывал и закрывал рот, обеими руками вцепившись в завязки штанов.

– Еще раз увижу, что ты гадишь, где попало, заставлю языком вылизать весь двор, – холодно произнес Хорф, окидывая брезгливым взглядом съежившуюся в углу фигуру.

Стражник согнулся еще ниже.

– Простите, господин…

– Пошел отсюда.

Придерживая сползающие штаны, тот заспешил прочь со всей возможной прытью. Мокрое пятно на стене осталось безмолвно свидетельствовать о свершившемся преступлении. Хорф сплюнул, с трудом удержавшись, чтобы не добавить вслед сбежавшему стражнику пару сочных проклятий, но парень уже скрылся. Шустрый мерзавец! Впрочем, не он один таков – большинство обитателей замка, едва завидев высокую фигуру рыцаря, разбегалось по углам, как тараканы при свете лучины. Даже старые заслуженные стражники, ни один десяток лет верой и правдой служившие покойному барону, и те вздрагивали, беспокойно оглядываясь по сторонам – нет ли где беспорядка. Провинившихся начальник наказывал сурово – Яспера Шпильмана и Бертольда Крумгаузена, задремавших на посту у главных ворот, велел высечь плетьми, после чего отправил их в холод и дождь чистить замковый ров. Бертольд после этого захворал и едва не отдал Богу душу, но каменное сердце Хорфа не смягчилось, и через неделю рыцарь велел выгнать беднягу прочь, так как тот, по его словам, был ни к чему более не пригоден. О причинах такой немилости ходили разные слухи, но большинство замковых приживалов сходилось во мнении, что Альберт Хорф сделался столь нетерпим и жесток потому лишь, что младшая дочь барона отказалась с ним обвенчаться. Горничная Кристина своими ушами слышала, как рыцарь просил у барышни руки, и что она ему ответила. А поскольку Хорф был из тех людей, которые ни в чем не терпят отказа, не удивительно, что с того времени он ходил точно сам не свой.

Альберт знал о ходивших по замку слухах, но они его мало трогали. Насчет Мартины он не беспокоился, так как знал, что рано или поздно она будет принадлежать ему. С той памятной встречи зимой в лесу девушка начала его сторониться, не показывая этого открыто. Если они сталкивались в переходах, Мартина быстро проскальзывала мимо, даже не глядя в его сторону; когда Альберт входил в комнату, где в это время находилась она, девушка всегда находила предлог, чтобы поскорей уйти. Она явно боялась его и не доверяла ему. Что ж, это было понятно – ведь она застала их вместе с Зауге, а тот кого угодно мог вогнать в тоску и трепет.

Герман Зауге… Вот уж истинная напасть! Вот причина его, Хорфа, неизменного дурного настроения. Альберт не привык о чем-либо жалеть – что сделано, то сделано – из любых обстоятельств можно было извлечь пользу, но сейчас он уже раскаивался в том, что решил связаться с этим клейменым рыцарем.

А поначалу все, казалось, шло так хорошо, так гладко. Зауге с его ручным волком стал настоящей грозой округи, куда там московитам с их вялыми попытками похозяйничать на ливонской границе. После заключения мира с великим князем настоящему рыцарю в Ливонии делать было нечего, кроме как гонять по лесам шайки беглых крестьян, и Альберт Хорф начинал уже томиться, подумывая о том, чтобы отправиться в Пруссию или в Италию, где шла война, а то и вовсе за океан к новооткрытым землям. На самом деле уезжать ему не хотелось – здесь был его дом, и земли, которыми теперь владел его старший брат Христиан. Каменная сырость родных башен въелась ему в плоть и кровь. Отсюда его предки завоевывали свою славу, здесь в родовом склепе покоились их истлевшие кости. Только в этом краю он мог быть сам себе господином, как всегда хотел, поэтому Хорф медлил, откладывая отъезд со дня на день, а до той поры обосновался по желанию старого барона в замке Зегельс. И как теперь понять, кто, Бог или дьявол, внял его желаниям и поставил на его пути Германа Зауге, хитрого и пронырливого как лиса и въедливого как клещ?

О том, что нужно было этому субъекту, можно было только гадать, вероятно, сам Зауге, если припереть его к стенке, затруднился бы с ответом. Власть, явная и скрытая – вот что его занимало в первую очередь.

Про себя Зауге рассказывал много, но правды в его словах было ни на грош. Он умел придать своему голосу глубокое завораживающее звучание, и тогда казалось, что шепотом произнесенные слова разносятся далеко в пространстве. Еще он любил одеваться в белый плащ с красным крестом и мечом над ним и бродить по округе точно призрак. Хорф считал это занятие несусветной глупостью, но Зауге был от него в восторге и потом долго, со вкусом пересказывал, какое впечатление он произвел на встреченных в лесу крестьян и как при виде него понесли запряженные в повозку лошади. Людям, мало знающим его, Герман Зауге представлялся загадочным и молчаливым, но Альберта безумно раздражала его болтливость. Когда не о чем было говорить, Зауге мог на разные лады повторять одну и ту же фразу, сопровождал ею каждое свое действие. В такие минуты Хорф просто цепенел от ярости, еле сдерживаясь, чтобы не забить нескончаемое пустозвонство обратно в его глотку!

А теперь этот надоедливый болтун в замке и снова пытается плести интриги.

Альберт Хорф поморщился как от зубной боли и с силой ударил кулаком по каменной кладке. Потом еще раз и еще. Поглядел на рассаженные костяшки, криво улыбнулся и провел по ним языком, с наслаждением ощущая солоноватый вкус собственной крови. Вот так бы поступить и с Зауге – загнать его уродливую башку прямо в грудную клетку и скинуть вниз с крепостной стены! Но нельзя. Придется пока терпеть его и дальше. Едва тот почувствует угрозу себе, как станет опасным точно загнанная в угол крыса. За свою жизнь Альберт не боялся, нет, но его положение в замке еще не достаточно упрочено. Свидетель Господь и его присные, он немало преуспел в том, чтобы после смерти барона никто в Зегельсе не решился оспорить его несомненную власть и превосходство. Ни одно решение не принималось без его ведома и одобрения. Но официальных прав на Зегельс он пока не имел и открыто заявлять об этом было рано.

Поэтому Герман Зауге еще какое-то время будет находиться рядом. Даже хорошо, что он сейчас живет в замке, где от него меньше вреда. Такую скользкую змею лучше держать перед глазами – но не слишком близко, иначе она может больно укусить. А лже-рыцарь мог это сделать, еще как! Достаточно передать несколько слов фогту в Мариенбург – например, о волке-людоеде, до сих пор держащем в страхе весь округ от восточной границы и до реки Аа. Никто ведь так и не понял, откуда он взялся, почему не боится людей и каким образом сумел ускользнуть от многочисленных облав. Скольких волков уже переловили, а этот огромный, неуловимый как призрак, с удивительно ясным и спокойным взглядом умных желтых глаз продолжает резать людей точно овец. Сам Зауге перепугался, хотя и молчит об этом (вот невиданное дело!) – запросился в замок, словно чувствовал, что его бывшая ручная игрушка вскоре пожелает придти и за ним.

Хорф снова усмехнулся, поднимаясь по узкой лестнице в толще стены в одну из малых караульных башен. Конечно, до поры Герман будет молчать, это и в его интересах. Ему ведь не хочется быть осужденным за колдовство и массовые убийства, не тянет быть разорванным раскаленными клещами, разрубленным на четыре части и колесованным в Риге при большом скоплении народа. Так что пока Зауге будет молчать и возможно даже постарается вести себя незаметней. Он уже спрятал свой белый плащ с красным крестом, а странные шрамы скрывает под плотной суконной повязкой на пол лица. Его, хвала Господу, редко видят вне отведенной ему комнаты. Редко когда по вечерам он выходит оттуда и спускается в обеденную залу. Но даже появляясь на людях, он, благослови его Всевышний, по большей части молчит.

При его появлении оба находившихся в башне стражника подхватили протазаны и вытянулись по стойке смирно. Хорф слегка кивнул, давая понять, что оценил их рвение, но задерживаться не стал – едва выглянул в окно, он тут же вышел обратно.

В это время Мартина Унгерн вышла в галерею, идущую вдоль западной крепостной стены. Немного походив из конца в конец, она решила подняться на стену, в верхней части которой располагались узкие навесные бойницы. Отсюда можно было разглядеть холмистое поле, покрытое молодой растительностью и яркими звездочками первоцветов. Кое-где в ложбинах земля еще оставалась сырой и черной, и со стороны казалось, что поле пересекают густые темные тени. После недавних дождей дорога, тянущаяся на юго-запад к Эрле, совсем раскисла, расплылась, покрыв толстым слоем грязи придорожную траву и кустики молодого вереска, но Мартина не сводила с нее глаз. Она поднималась сюда на стену так часто, как только могла, стараясь оставаться незамеченной, и подолгу, не отрываясь, смотрела вдаль – на холмы, на темные квадраты пашен, на светло-зеленую полоску леса за ними, на дорогу, по которой ходили крестьяне-латгалы и ездили их грубо сколоченные скрипучие повозки. Девушка мысленно провожала их до самого леса и дальше – к переправе через реку Куе. Летом река мелела, и ее без труда можно было перейти в брод, но сейчас, должно быть, темные вздувшиеся воды, полные всякого сора, с шумом проносятся мимо и захлестывают пологие берега. Мартине представлялось, как она садится в одну из неуклюжих лодок с плоским днищем, но вместо того, чтобы пересечь реку, разворачивается и плывет по течению…

На этом месте фантазия обрывалась, и дальше Мартина просто стояла, прикрыв глаза, и ловила звуки, доносящиеся снаружи. В Ливонии не было места, куда бы она хотела отправиться, зато девушка точно знала, где жизнь для нее невозможна, непереносима – здесь, в родном замке, в Зегельсе. Тело ее оставалось неподвижно, но душа, словно птица из тесной клетки, устремлялась ввысь. Этот короткий взлет был единственным тайным утешением, которое она себе позволяла. Но оно являлось таким же обманом, как и ее мнимая свобода, и чем ярче и заманчивей становились картины, возникавшие в ее мозгу, тем грустней была потом ее улыбка – насмешка над глупыми выдумками одинокой тоскующей девицы.

Но девушка приходила сюда не только, чтобы помечтать. Здесь она чувствовала себя спокойно, ей никто не мешал. Открытая наблюдательная площадка западной башни находилась парой саженей выше, дежурящие там стражники не видели девушку, скрытую к тому же широким скатом деревянного навеса. Мартина слышала их голоса, но сама оставалась для них невидимой и неслышимой. Это по-детски ее забавляло, иногда она даже беззвучно посмеивалась, хотя повода к веселью, в сущности, не было никакого.

Сегодня ей никак не удавалось отвлечься. Постояв немного у бойницы, девушка решила вернуться обратно в галерею. Но едва она сделала первый шаг, как на ее пути возникла высокая фигура в сером плаще. Мартина испуганно вздрогнула, но через мгновение кровь отлила от ее лица, а сердце забилось как сумасшедшее. Это был Хорф. Он, видимо, находился здесь уже какое-то время и наблюдал за ней. Несколько бесконечных секунд оба молча смотрели друг на друга, потом мужчина посторонился, давая Мартине пройти, и она, привычно опустив глаза, торопливо скользнула мимо. В последний момент он успел схватить ее руку и, невзирая на сопротивление, поднести к своим губам.

– Сегодня вы прекраснее, чем когда-либо, фрейлейн, – произнося эти слова, Хорф склонил голову так, что их лица оказались почти рядом, и улыбнулся.

– Благодарю, – еле слышно отозвалась она, не оставляя попыток вырваться. Но он едва ли придал этому значение.

– Мне редко представляется случай выразить вам свое восхищение. Если бы я не боялся показаться дерзким, то непременно бы заметил, что этот траурный наряд красит вас более чем всякий другой, а ваши глаза никогда не блестели ярче, чем теперь, когда в них стоят непролитые слезы.

– Боялись показаться дерзким? – запинаясь, повторила Мартина. – О, вам и в самом деле нечего бояться…

– Ваша наблюдательность, фрейлейн, должна подсказать вам, что страшней всего для меня ваша немилость.

– Вот как? – Девушка, наконец, сумела высвободить руку из его жесткой ладони и сделала попытку удалиться. Продолжая улыбаться, Альберт загородил ей дорогу.

– Не скрою, что ваш недавний отказ нанес мне глубокую душевную рану. Но я не в обиде. Женщинам нравится быт жестокими к тем, кто их любит, так они проявляют свою власть. Я должен был также подумать о том, что вы еще не оправились от горя, и мое нетерпение может только усугубить его… Что ж, как сказал бы наш ученый доктор Гиммель: amare et sapere vix Deo conceditur*.

Мартина дернулась как от удара. Как смеет он говорить о любви!

– Мое горе, как и прочие чувства, не должны вас волновать! К вам они не имеют отношения. Вашей женой я не стану ни сейчас, ни позже, так что приберегите свои любезности для других дам, которые их оценят. Мне противно вас слушать!

Глядя на нее, Альберт по-прежнему улыбался. Но уголки его губ слегка дернулись, а в потемневших глазах зажглись недобрые огоньки. Но он еще сдерживался.

– Будьте милосердны, Мартина. Вспомните, ingenuitas non recipit contumeliam**.

– Я знаю другое – cui dolet, meminit!***

– Cui dolet… Даже так? У вас безжалостная память, фрейлейн, – Хорф насмешливо ощерился, снова став похожим на волка. – Но я тоже могу быть безжалостным…

Он по-прежнему стоял рядом, не делая ни одного движения ей навстречу, даже не поднимая рук, но Мартине почудилось, что он надвигается на нее точно огромная серая туча, точно каменный истукан из старых сказок, и ему достаточно лишь стиснуть кулак покрепче, чтобы раздавить ее как спелое яблоко. И вновь – как тогда в лесу – девушка почувствовала себя скованной по рукам и ногам чужой волей, слабой, беспомощной и униженной. В этот момент ей представилось, что она уже не раз принадлежала Хорфу, и он вправе смотреть на нее с презрением и обращаться с ней не как с благородной дамой, а как с последней служанкой.

Мужчина не дотронулся до нее и пальцем, но Мартине стало трудно дышать, и она въяве ощутила на себе его тяжесть. Казалось, он заполнил собой все пространство, и девушка испугалась, что сейчас он раздавит ее. Она хотела отступить, но уперлась спиной в холодную стену и замерла. Губы ее дрожали, но, несмотря на страх, Мартина выпрямилась и вскинула подбородок: пусть видит, что она не собирается падать замертво от одного лишь взгляда. Голыми руками ее не возьмешь, не даром она дочь немецкого рыцаря. Просто так она никому не уступит!

Девушка с вызовом посмотрела Хорфу прямо в глаза, и ее сердце, дрогнув, пропустило удар.

По губам Альберта скользнула еле заметная торжествующая улыбка.

– Иди сюда.

Словно во сне Мартина сделала шаг, потом другой. Внезапно все вокруг поплыло, будто она вот-вот должна была потерять сознание, и девушка вытянула руки в поисках опоры. Ее пальцы схватили пустоту, и почти сразу головокружение прекратилось. Она все еще находилась в галерее, только теперь Хорф стоял за ее спиной.

Девушка оглянулась. Он глядел на нее с явным недоумением, лицо его было хмуро.

– Фрейлейн фон Зегельс, как вы?…

Она не стала его слушать: пользуясь тем, что теперь их разделяло некоторое расстояние, девушка подхватила юбки и бросилась бежать. За ее спиной раздались торопливые шаги.

– Фрейлейн Мартина!

Она сделала вид, что оглохла.

У выхода с галереи девушка столкнулась с Жульеном де Мерикуром, и тот, отступив на полшага, любезно придержал ее за локоть.

– Сестрица Мартина, куда вы так спешите? – язык у француза слегка заплетался, а когда он попытался отвесить ей изысканный поклон, его повело в сторону, и Мартина с тягостным чувством заметила, что ее зять пьян. – Вы неуловимы, как ветер… Я ищу вас с самого утра. Нам ведь есть, о чем побеседовать…

– Я и правда спешу, мессир де Мерикур.

– А я спросил, куда… Неужели где-то кошка окотилась? – Жульен подмигнул ей, вероятно, посчитав это удачной шуткой. Но тут его взгляд упал на Хорфа, невозмутимо стоящего в стороне, и молодой человек выпрямился, подозрительно щуря налитые кровью глаза. – Что здесь происходит?

– Господин Хорф всего лишь преподал мне урок латыни, – с вызовом ответила девушка.

– В галерее?

– Да, я тоже сказала, что место выбрано неудачно.

– И учитель тоже, – буркнул Жульен.

Мартина сделала ему легкий реверанс.

– Ваша правда, братец. Но урок уже закончен и, с вашего позволения, я хотела бы уйти.

– А я хотел бы, чтобы вы запомнили мои слова, фрейлейн, – произнес ей в спину молчавший до сих пор рыцарь. – Aut viam inveniam, aut faciam****.

Мартина вспыхнула и, опустив голову, бросилась во двор.

– Что это значит, шевалье? – неприятным голосом осведомился Жульен.

Не удостаивая его ответом, Хорф прошел мимо.

– Я задал вопрос! – разъяренный француз попытался поймать край его плаща, но промахнулся и едва не упал. – Как ты смеешь поворачиваться спиной к дворянину, когда он с тобой говорит… ливонский медведь. Стоять… я приказываю! Я – хозяин этого замка…

Альберт остановился.

– Ты приказываешь?

Он без гнева, а даже с каким-то презрительным любопытством вгляделся в молодого француза. Мысль о том, что этот слизняк, этот субтильный хлыщик, взявшийся неведомо откуда и теперь с упоением разыгрывающий из себя владетеля Зегельса, осмеливается ему приказывать, показалась Хорфу донельзя нелепой. Да что он о себе возомнил, этот французишка? Кто он такой? Муж баронской дочки? Это еще не делает его бароном. Но он словно этого не понимает, глупая кукла, картонный дворянчик, он напускает на себя важность, пытается командовать, кричит, сквернословит – и за несколько недель, прошедших со смерти барона Клауса, успел опротиветь всем в замке, даже собственной жене.

Под тяжелым взглядом немецкого рыцаря Жульен попытался собрать остатки достоинства, но, внезапно ослабев, поспешно прислонился к перилам галереи. Его лицо, до той минуты пылавшее нездоровым румянцем, побледнело, над верхней губой выступили капли пота. Он провел ладонью по лбу и обнаружил, что рука дрожит. Сейчас мало кто признал бы в нем того утонченного и гордого героя, потомка крестоносцев, что хмурым осенним вечером впервые оказался под сенью замковых стен. Жульен носил яркую одежду, сшитую по последней моде: колет из плотного шелка, негнущийся от вышивки и украшенный многочисленными ассиметричными разрезами, узкие штаны до колен, обшитые серебряной тесьмой, шелковые чулки, остроносые башмаки с драгоценными пряжками. Все это было подарено ему Элизой вместе с золотыми кольцами, цепочками, заколками и маленьким кинжалом в инкрустированных янтарем ножнах – трогательные знаки внимания от женщины, стремящейся любым способом выразить свои нежные чувства. Но нарядный костюм уже выглядел потрепанным – на колете вместе с разрезами зияли также и прорехи, его покрывали пятна от вина и жира, а нижняя рубашка не отличалась свежестью. Лицо молодого француза утратило прежнюю гладкость, опухло и расплылось, на щеках появились красные прожилки, глаза слезились. Но самым худшим было то, что прежняя уверенность в своих силах покинула Жульена – он еще пытался хорохориться, обманывая себя, но окружающие неосознанно (а кто-то вполне отдавая себе в этом отчет) стремились обходить его стороной. Его никто не признавал хозяином. Слуги втихомолку посмеивались, когда он чего-либо просил или требовал. И никто уже не помнил, как низко кланялись ему, когда господин де Мерикур вместе с супругой был призван в замок во время болезни барона.

Альберт Хорф сделал едва заметный знак, и тот час же двое слуг наперегонки бросились в галерею. Он кивнул на француза:

– Господин де Мерикур устал и плохо себя чувствует. Отведите его в покои, пусть проспится.

Жульен с ненавистью поглядел ему вслед. Показная забота разозлила его хуже, чем неприкрытое оскорбление. Отбросив поддерживающие его руки, молодой человек выпрямился и яростно выкрикнул немцу в спину:

– Я не потерплю ущемления моих прав! Я буду жаловаться! Я всех вас выведу на чистую воду… Я уже отправил послания в Мариенбург и в Дерпт. Епископ узнает обо всем, что здесь твориться!

Хорф даже не повернул головы.

– Советую вам, мессир де Мерикур, известить обо всем так же Рижский магистрат и верховный капитул Ливонского ордена. И не забудьте отписать обо всем великому магистру, может, ему тоже захочется посмеяться, – негромко произнес он по-французски. – Пусть позабавится историей глупого рогоносца, который не в силах поставить на место собственную жену.

Со сдавленным воплем, брызгая слюной, Жульен рванулся в сторону обидчика, но двое коренастых латгалов неумолимо потащили его вниз по лестнице и дальше через двор к паласу. Как он не вырывался, его все-таки завели в собственную комнату и прямо в одежде уложили на кровать. Здесь силы окончательно оставили Жульена, и он заплакал, утирая слезы нарядным беретом.

Дверь тихонько скрипнула.

– Прочь! Я не желаю никого видеть! – выкрикнул француз, с головой заворачиваясь в покрывало. Вкрадчивый голос заставил его вздрогнуть.

– Жульен?… Господь милосердный, что случилось?

Молодой человек порывисто сел, с надеждой глядя на сухопарого человека с плотной повязкой, закрывающей половину лица.

– Герман! Хорошо, что ты пришел… Только ты можешь мне помочь.

* Любить и разумными быть едва ли могут сами боги

** Кто благороден, тот обид не помнит

*** Кто пострадал, тот помнит

**** Или найду дорогу, или проложу ее сам

Порциус Гиммель неслышно отворил дверь в большую трапезную, осторожно заглядывая внутрь. На первый взгляд, зал был пуст, но через секунду глаза доктора уловили в стороне какое-то движение. Он пригляделся: в круглой нише у высокого стрельчатого окна с витражными стеклами, там, где находились изящное кресло и ткацкий станок покойной баронессы, сидела Элиза. Ее тонкие, унизанные перстнями пальцы медленно перебирали частые зубцы гребней, а глаза рассеянно перебегали с предмета на предмет. Было не понятно, замечает ли она что-либо вокруг себя или целиком поглощена собственными мыслями. Время от времени молодая женщина запускала руку в стоящую перед ней коробку, доставала оттуда и клала в рот кусочки марципана. Каждое такое действие сопровождалось горестным вздохом.

Немного постояв в дверях, Порциус Гиммель тихо отступил назад, неплотно прикрыв за собой дубовую створку. Глядя в образовавшуюся щель, он задумчиво нахмурил густые брови.

"Марципан из Ревеля… Средство от febris erotica*, так говорят. В последние дни она только его и ест. Любопытно…" – доктор почесал короткую бороду и тут же насторожился, прислушиваясь.

Дверь, ведущая к нижним помещениям, распахнулась, пропуская в зал растрепанную и запыхавшуюся Мартину. Не замечая сидящей в нише сестры, та пробежала несколько шагов, налетела на стоящую у стены пустую жаровню и вскрикнула, схватившись за ушибленную ногу. В ее глазах блеснули слезы, но были ли они вызвано болью или иными чувствами, доктор не знал, а потому встревожился. Он совсем было собрался войти и предложить помощь, но Элиза, очнувшаяся от своих мыслей, опередила его, бросившись к сестре с тревожными вопросами:

– Тине, Тине, что с тобой? Ты ушиблась? Тебе больно?

– Я ударилась об эту глупую жаровню. Нет, мне не больно. Все уже прошло, я просто не ожидала… Надо велеть, чтобы отсюда убрали эти железки, они стоят на проходе и только мешают. – Мартина быстро провела рукавом по глазам и улыбнулась. – А ты, я вижу, испугалась.

Элиза задумчиво посмотрела на сестру, потом мягко взяла ее за руки, усадила за стол, а сама села напротив. Вздохнув, она поцеловала Мартину в ладонь и порывисто прижала ее к своей щеке.

– Я хотела поговорить с тобой кое о чем, Тинхен, только не знаю, с чего начать…

Мартина не убрала руки и даже не пошевелилась, но Порциус со своего места заметил, что девушка ощутимо напряглась и спина ее словно одеревенела.

– Ты ведь знаешь, после смерти отца мы с тобой остались одни на свете, – ласково продолжила Элиза, баюкая сестринскую ладонь. – Тетушку Теклу я, разумеется, не забыла, но разве от нее есть прок?

– О чем ты?

– О замке, о поместье. Все это теперь принадлежит нам, тебе и мне. Но мы не может всем этим управлять, нас ведь этому не учили. Что ты или я знаем о хозяйстве, о налогах, об оброках и торговле?

Мартина попыталась улыбнуться.

– Я даже не знала, что тебе знакомы такие слова…

– Это не смешно, Тинхен, от этого зависит наше будущее! Я много об этом думала в последнее время. Знаю, все говорят, что у нас богатое поместье, самое богатое во всей Латгалии. Но это заслуга нашего отца. Сможем ли мы сохранить то, что он сделал?

– Но ведь у нас есть управляющий, господин Вегнер.

– Управляющий! – Элиза презрительно сморщилась. – Управляющий, конечно… Управляющий, который даже не может толком объяснить, если его спросишь о чем-то. Я пыталась с ним поговорить, но он только таращит глаза и твердит, что мне не о чем беспокоиться. По-моему, этот глуп как пробка, не зря отец столько раз хотел его выгнать…

– Но он все же знает свое дело. А потом… есть ведь еще наши родственники Тизенгаузены, у которых мы можем спросить совета, если потребуется. Уж в нем-то они не откажут!

– Ой, Тине, ну как же можно быть такой наивной! Им до нас нет дела!

Мартина прикусила губу.

– Пусть так, – помолчав, заметила она. – Хотя я в этом с тобой не согласна… Но ведь ест еще твой муж.

Ее сестра резко выпрямилась. Казалось, что с губ Элизы вот-вот сорвутся слова, о которых она потом будет жалеть. Глаза ее засверкали, побелевшие пальцы стиснули край корсажа так, словно ей стало нечем дышать.

Стоящий за дверью человек растянул губы в беззвучной усмешке и сделал еле заметное движение рукой – словно стряхивал с кисти воду.

– Лизель? – Мартина нерешительно тронула сестру за рукав.

– Я слышу. Не будем говорить о моем муже, это ни к чему.

– Но я…

– Тинхен, пожалуйста, не надо о нем теперь! – голос Элизы сорвался на крик, и она, всхлипнув, прижала ладони к лицу.

Эта внезапная вспышка испугала Мартину. Девушка потупилась, по непонятной причине чувствуя себя виноватой, но почти сразу подняла глаза, с тревогой глядя на вздрагивающие плечи сестры. Она ничего не понимала: еще совсем недавно Элиза была весела и всем довольна. Кое-кто в замке даже поговаривал, что молодой баронессе следовало бы проявлять больше уважения к почившему отцу и не показывать всем и каждому, как она счастлива. Беспечность Элизы вызывала общее осуждением. Слишком уж много денег она тратила на новые наряды для себя и своего мужа, чересчур уж громко звучал ее смех и неподобающе радостным было лицо.

Все в замке, начиная с почтенной Теклы и кончая последней судомойкой, осуждающе качали головами, глядя, как бесстыдно, ни мало не скрывая своих чувств, льнет Элиза к Жульену, какое внимание оказывается ему в ущерб всем остальным, какую власть приобретают над ней его слова, его желания. Хорошая жена должна быть во всем покорна мужу – это правда, но тут, видать, замешано нечто иное. И пожилые латышки торопливо чертили в воздухе знак, охраняющий от колдовства.

И вдруг этот крик и отчаянные рыдания, прозвучавшие как удар грома в ясный день. Конечно же, Мартина не была настолько наивна, чтобы не замечать очевидного – Жульен де Мерикур не достоин той любви, которую питает к нему Элиза. С тяжелым чувством девушка наблюдала, как самодовольно он принял свое внезапное возвышение, каким заносчивым и нетерпимым сделало его женское обожание, и как несправедливо он полагает это своим неотъемлемым мужским правом. Все это вызывало в Мартине растущую неприязнь к французу, да и не в ней одной. Но ради сестры девушка молчала и делала вид, что ничего особенного не происходит. И даже как будто не замечала попыток Жульена приударить за ней, за собственной свояченицей!

Неужели ее молчание было напрасным?…

Что произошло, почему Элиза вдруг переменилась? Почему простое упоминание о муже вызвало этот внезапный порыв? В последнее время между супругами чувствовалось какое-то охлаждение, но было ли оно следствием обычной размолвки или чем-то большим – Мартина не знала.

Она увидела, как слезы стекают у Элизы между пальцев и капают на нарядную юбку, и почувствовала глубокую щемящую жалость. Ни о чем больше не думая, девушка обежала стол и крепко обняла плачущую сестру. Та, словно только этого и ждала, развернулась и спрятала мокрое лицо у Мартины на груди.

– Лизель, моя славная, моя хорошая Лизель, – шепча эти слова, Мартина сама едва не плакала. – Пожалуйста, дорогая, не плачь. У меня сердце разрывается, когда я вижу тебя такой… Не нужно плакать. У нас все будет хорошо, клянусь тебе, вдвоем мы справимся. Нам помогут… Господь и дева Мария не оставят нас своей милостью…

Она поцеловала молодую женщину и поправила ей волосы, выбившиеся из-под жесткого треугольного чепца.

– Ах, Тине… – Элиза горько вздохнула, поднимая заплаканные глаза. – Я так несчастна!

– От чего, Лизель?

– Это правда, дорогая. Я так несчастна, что не могу описать это словами. Я измучилась, в последнее время я вовсе не сплю. Я пытаюсь понять, в чем я провинилась, но не могу, не могу! Ах, матерь Божья! Мне хочется умереть, покончить с собой! Я больше не в силах этого терпеть!

– Бог с тобой, что ты говоришь!

– Я так ошиблась. То, что я принимала за любовь, оказалось обманом, наваждением… Ты не понимаешь. Никто этого не поймет! Какая мука – понять вдруг, что человек, которому ты была счастлива целовать ноги – ничтожество, полное ничтожество! Несносный глупец! Наглый, неблагодарный, бесчувственный! Я все ему отдала, я готова была пойти за ним на край света, а он? Чем он мне отплатил? Он пренебрегает мной в моем же собственном доме! В доме, где я сделала его хозяином!

Элиза застонала, стискивая руками голову.

– Успокойся, прошу тебя, успокойся, – Мартина попыталась лаской разжать ее сведенные пальцы. – Ты не в себе, у тебя лихорадка. Тебе надо отдохнуть. Давай я помогу тебе дойти до комнаты нашей матушки – там тихо, и никто тебя не потревожит. Ты поспишь, а утром сама увидишь, что нет причины для слез. Вы поссорились, так бывает…

– Нет, нет, нет! – Элиза сердито оттолкнула ее. – Я не хочу спать. Я хочу, чтобы Жульен де Мерикур исчез! Исчез из моей жизни! Навсегда!

Мартина произнесла тихим убаюкивающим голосом:

– Ну же, будь умницей… Нельзя так говорить. Моя Лизель… Я знаю, у нее самое доброе сердце в мире. Сейчас ей плохо, но только потому, что она устала… Она отдохнет, и все будет хорошо…

Девушка продолжила говорить тем же спокойным тоном. Повторяя одно и то же на разные лады и не меняя ласковой интонации, она почти добилась своего. Подчиняясь ее уговорам, Элиза перестала раскачиваться из стороны в сторону, опустила руки на колени и позволила вытереть себе лицо платком. Мартина налила ей воды, и молодая женщина немного отпила из кубка.

– Спасибо, Тине, – наконец прошептала она. – Мне уже гораздо лучше. Что-то я и вправду устала… Ты права, мне надо отдохнуть, но сначала я скажу то, что хотела. Тине, милая, обещай мне…

– Что, Лизель?

– Обещай, что выйдешь замуж за Альберта Хорфа.

Мартина вздрогнула и отстранилась.

– Что? – переспросила она, не веря собственным ушам.

Элиза снова схватила ее за руки.

– Пожалуйста, Тинхен, поверь мне, так будет лучше для всех! Только рыцарь Хорф сможет нам помочь, защитит нас, сохранит для нас замок. Он сильный, он справится со всеми…

– Я ему не верю! – отрезала Мартина.

– И не надо… Не надо. Но если он будет твоим мужем, ему придется стать на нашу сторону.

– Против кого?

– Против всех! Тине, разве ты не видишь, что все только и мечтают отобрать у нас замок и поместье? Архиепископ, Орден, наши соседи… Они только и ждут случая, как бы накинуться на нас и разорвать на куски. Ни ты, ни я им не нужны, мы – только помеха. Они упрячут нас в монастырь или отравят, чтобы самим разделить наше наследство.

– Я в это не верю, – упрямо отозвалась Мартина.

– Ты ничего не знаешь…

– А что знаешь ты?

– Поверь, достаточно. С той самой минуты, как отца опустили в могилу, я жду, когда наш замок наводнят братья-ливонцы в белых плащах с черными крестами…

– Это все твое воображение.

– Пусть так… – Элиза вздохнула. – Я ежечасно молю Господа, и его Пречистую Матерь, и всех святых угодников о том, чтобы ничего этого не случилось. Но и ты должна понять – никто не сможет защитить нас лучше рыцаря Хорфа. Тине, пожалуйста, пообещай мне…

– Нет!

– Прошу тебя!

– Нет, Лизель, не проси. Я не выйду за Альберта Хорфа. Никогда.

С этими словами Мартина выбежала из трапезной, оставив сестру растерянно глядеть ей в след.

* Любовная лихорадка

Тяжелая дубовая створка едва не задела почтенного доктора по лицу, и он еле успел отскочить в сторону. Мимо него торопливо прошелестели женские юбки, тонкий силуэт мелькнул на лестнице, ведущей к хозяйским покоям. Сквозняк взметнул полы докторский мантии, унося за собой нежный аромат лимонника.

"Молодые девицы разучились нынче ходить шагом, – потирая ушибленное плечо, подумал про себя Порциус Гиммель. – Они либо скользят подобно тени, либо несутся сломя голову".

Он хотел было последовать за убежавшей девушкой, но задержался не надолго, проверяя, как там Элиза. Та на удивление быстро успокоилась, вытерла глаза, оправила платье и, отцепив от пояса небольшое зеркальце в золоченой оправе, принялась внимательно разглядывать свое отражение. Тихонько напевая, она вернулась на место в нише к своим мыслям и марципану – как видно, и то, и другое теперь доставляло ей удовольствие, и ничто более не напоминало о той отчаянно рыдающей и все проклинающей разочарованной женщине, какой была Элиза несколько минут назад.

Вполне удовлетворенный этим доктор отправился к себе в "библиотеку", а оттуда в сопровождении слуги прошествовал на женскую половину.

У дверей в комнату Мартины Порциус Гиммель остановился и прислушался. Потом, шепотом отдав слуге распоряжение, негромко постучал и вошел.

Младшая дочь барона лежала на кровати, спрятав лицо в складках мехового покрывала, сидящая рядом Кристина гладила ее по плечу и уговаривала:

– Ну же, барышня, хватит плакать! У вас нос распухнет и глаза будут красными, как у индюка. Надо вам это? Что это на вас нашло – утром же спокойная были…

Мартина отбросила ее руку и села.

– Отстань от меня! Я не плачу, неужели не видно?

– Да что мне видеть, когда вы вот так лежите лицом вниз, – недовольно проворчала Кристина, с тревогой всматриваясь в госпожу. – Теперь вижу, что не плачете. Так-то лучше… А то влетели, как будто за вами нечистый гонится, я уж не знала, что и думать.

Мартина молча спихнула ее с кровати, но служанку это не смутило. Она лишь тряхнула передником и весело объявила:

– Гляньте-ка, их ученая милость к вам пожаловала!

Порциус Гиммель счел момент удачным и выступил вперед, отвешивая поклон.

Дочь барона вяло кивнула в ответ. Обычно встречи с доктором пробуждали в ней интерес и живейшее любопытство, ибо тот почти никогда не являлся с пустыми руками, но сегодня ею овладела апатия. Тяжелый разговор с Хорфом, а потом и с сестрой поначалу вызвали у нее негодующий протест, но теперь привели в уныние. Вернувшись к себе, девушка бросилась на кровать, собираясь как следует наплакаться, но слезы не шли. Вместо них навалилась душная усталость, а следом – тоскливое ощущение собственной беспомощности. Голова у Мартины горела, а сердце билось тяжелыми неровными толчками. Девушка спрашивала себя, сможет ли она устоять, если на нее давят со всех сторон, вынуждая согласиться на брак с ненавистным человеком. Хуже всего было то, что она уже не знала – так ли он ей ненавистен, как она до сих пор думала? Что ей противопоставить настойчивым уговорам сестры, если в глубине души она сама желает… нет, не желает… боится и надеется… Нет, нет, все не то! Окончательно запутавшись в хаосе собственных невыразимых никакими словами чувств, Мартина едва расслышала, что говорит ей доктор.

– Я позволил себе явиться без доклада, фрейлейн, – между тем произнес тот. – Увидев вас на лестнице, я подумал, что вы чем-то расстроены, и поспешил сюда в надежде, что смогу развеять вашу грусть. Теперь я вижу, что не ошибся.

– Да, да… – рассеянно отозвалась девушка.

Порциус замолчал, бросив вопросительный взгляд на Кристину, но та в ответ только всплеснула руками. Тогда он кликнул слугу, и тот с кряхтением втащил и водрузил посередине комнаты массивные часы в резном деревянном футляре с бронзовыми деталями. Часы были знакомы Мартине – доктор сделал их несколько месяцев назад, чтобы развлечь баронских дочерей – но футляр был новым, еще не виденным. Массивная подставка, стилизованная под пучок колосьев, опиралась на крестообразное основание в виде звериных лап, покрытых то ли чешуей, то ли грубой шерстью. Сам футляр достигал около полутора локтей в высоту и был ровной прямоугольной формы с четырьмя бронзовыми витыми колоннами по углам. Его створки покрывали рельефные раскрашенные изображения цветов и виноградных лоз, а по верху шел бордюр из фигурных шляпок гвоздей. Над циферблатом в треугольной рамке два длиннорогих быка бодали цветущий куст. Особенно поражала тонкость их исполнения – четко прорисовывалась каждая напряженная мышца, каждый изгиб звериных тел, вместо глаз доктор вставил им кусочки черного агата.

Часы звонко тикали, фигурные стрелки чуть подрагивали, незаметно отсчитывая ход времени.

Кристина восторженно заахала и тут же сунулась поближе – как следует рассмотреть узор, потыкать пальцем в быков, ковырнуть бронзовые шляпки. Мартина еле выдавила благодарную улыбку, вяло пробормотав:

– Красиво…

– Вы находите, фрейлейн? – Доктор, казалось, не замечал ее безразличия. – Да, признаться, я сам доволен этой работой. Получилось и вправду недурно.

Из уважения к нему девушка постаралась проявить больше интереса.

– А секрет в них есть?

Порциус добродушно рассмеялся.

– О, моя госпожа всегда зрит в корень. Да, я не смог удержаться… Если позволите булавку, я покажу. – С легким поклоном приняв требуемое, доктор Гиммель слегка надавил острием между шляпок, потом подцепил и вытянул наружу рамку с быками. За ней оказалось пустое пространство. – Вот, пожалуйста! Тайник небольшой, но обнаружить его нельзя, если не знать как. Да, да, – доктор откровенно залюбовался своим творением. – Этому приему меня научил мастер Вишер, с которым мы как-то повстречались в Нюрнберге. Он делал множество забавных вещиц и прославился как непревзойденный резчик… Но я могу показать фокус куда занятней.

Он провел рукой по циферблату, и тиканье на мгновение смолкло. Потом раздался мелодичный звон. Некоторое время, казалось, ничего не происходило, но вот Кристина вытаращила глаза и закричала, тыча пальцем в стрелки:

– Господи помилуй, да они назад идут! Смотрите, барышня, смотрите сами!

– Как это у вас получилось? – С Мартины разом слетело равнодушие, и она, сверкая глазами, наклонилась к циферблату. – Они действительно идут назад… Это колдовство!

– О нет, всего лишь простая механика, – доктор с притворной скромностью сложил руки на груди. Девушка посмотрела на него с любопытством и надеждой, но почти сразу глаза ее потухли.

– Жаль… – еле слышно прошептала она.

– Чего, фрейлейн?

– Жаль, что вы на самом деле не умеете заставить время двигаться назад. Если бы можно было вернуть те дни, когда отец был жив… а сестра еще не вышла замуж. Как хорошо жилось тогда у нас в Зегельсе!

– Кто тоскует о прошлом, моя госпожа, тот не видит будущего, – мягко заметил Порциус.

– А если будущего вообще нет?

– Такого не может быть.

Мартина с тяжелым вздохом выпятила губу и снова поникла, всем своим видом показывая, что ей-то уж точно не на что надеяться. Доктор встал у окна, выглядывая на улицу. Увиденное его, похоже, заинтересовало – он так и остался стоять, неторопливо перебирая пальцами частые переплеты оконной рамы. Одновременно он заговорил, негромко, как будто беседуя сам с собой:

– Я нахожу, что многие люди чересчур склонны поддаваться внезапным порывам чувств, не умея ни обуздать их, ни направить в нужное русло. Такие люди не склонны рассуждать, они полностью отдаются первому стремлению, которое зачастую является весьма сильным, но редко – верным. Последствия необдуманных решений почти всегда, увы, призваны умножать меру людского страдания. Hoc erat in fatis*. Не в нашей власти избегнуть этого, а посему остается лишь смириться и молить Бога о милости безрассудным…

Мартина невольно прислушалась. Порциус Гиммель говорил так тихо, что расслышать его было нелегко, поэтому, сама того не замечая, она приблизилась и встала рядом с ним.

– Фрау Элиза, ваша сестра, sine dubio, одна из таких людей. Чувство к господину де Мерикуру завладело ею, и она не нашла в себе сил ему противиться. Окажись ее избранник благородным in natura**, а не только лишь по праву рождения, эта история разрешилась бы к всеобщему удовлетворению. Но господин де Мерикур – слаб, упрям, невоздержан, склонен к истерии и подвержен дурному влиянию, их союз по природе своей не мог оказаться долговечным. Так и случилось. Пока что чувства фрау Элизы не вполне угасли. Они подобны тлеющим углям под слоем пепла, в их глубине еще может разгореться пламя, но оно уже сменило окраску и отныне способно принести лишь опустошение. Дай Бог, чтобы этого не произошло.

– Бедная Лизель, – прошептала Мартина, смахивая навернувшиеся слезы.

– Не стоит жалеть человека за то, каков он есть. Многие женщины вскоре после замужества испытывают разочарование и в том случае, если брак заключен по любви. Обычное дело, в этом нет большой беды. Наиболее разумный и естественный выход в таком случае – расторжение союза… – Порциус замолчал, внимательно глядя на побледневшую Мартину.

– Развод? – с ужасом переспросила девушка.

– Да, моя госпожа. Но для фрау Элизы он невозможен, по крайней мере, не теперь, иначе она может лишиться права на наследство. Как вы знаете, эти земли и титул наследуются в порядке первородства по мужской линии, в случае, если наследницей становится женщина, опеку над ней осуществляет супруг или ближайший родственник. Таково несомненное положение дел. Однако и здесь остается возможность полюбовного соглашения… когда видимость брака сохранена, а на деле супруги дают друг другу свободу. Полагаю, господину де Мерикуру однажды придется покинуть Зегельс и вернуться во Францию или в свои савойские имения, если они, конечно, существуют… Так будет лучше для всех.

Мартина задумалась. В словах доктора звучала убежденность, то, о чем он говорил, казалось логичным и несомненным. Да, вероятно, все произойдет именно так: Жульен уедет, а Элиза останется в замке. И тогда ничто не спасет ее, Мартину, от свадьбы с Хорфом. Ей придется пожертвовать собой ради общего блага, ради того, чтобы в Зегельсе был хозяин…

Доктору Порциусу не понравилось обреченное выражение ее лица, но вида он не подал, поглядывая по сторонам с прежним благодушием. Кристина все еще вертелась вокруг часов, будучи не в силах от них оторваться – все ее внимание было поглощено ими, и на пару у окна служанка даже не смотрела. Тогда доктор позволил себе вопиющую вольность: он легонько сжал руку Мартины выше локтя и, наклонившись к самом ее уху, чуть слышно прошептал:

– Моя госпожа, не стоит горевать понапрасну. Примирение супругов де Мерикур невозможно, но ваша сестра скоро утешиться. Это уже произошло, ее сердце занято другим человеком, хотя сама она об этом еще не догадывается. Сейчас фрау Элиза разочарована и чувствует себя одинокой, поэтому ее естество жаждет того, кому она сможет всецело довериться. Она ослабела, поэтому ее влечет к себе сила и мужское превосходство…

– О ком вы говорите? – Мартина замерла, со странным томительным предчувствием ожидая ответа.

– Я говорю о рыцаре Хорфе.

* Так было суждено

** По сути

Этот разговор произвел на девушку тягостное впечатление, оставив после себя чувство неудовлетворенности и тоски. Неужели, спрашивала себя девушка, неужели это может быть правдой? Как такое возможно? Еще недавно ее сестра была сама не своя от любви к мужу, как же ей вдруг полюбить Альберта Хорфа? Да и с чего бы ей влюбляться в него? Сама Мартина не считала немецкого рыцаря тем человеком, который мог бы понравиться Элизе – для этого он был слишком груб, слишком властен. В нем отсутствовала всякая утонченность, и род его не являлся таким уж знатным – первый из Хорфов прибыл в Ливонию менее ста лет назад, при магистре Дитрихе Торке. И Крейцбургом Хорфы владеют совсем недавно, это право им предоставил великий магистр фон дер Борх, после того дед нынешнего владельца принес Ордену вассальную присягу. Смешно представить хоть на мгновение, что ее сестра могла увлечься таким человеком!

И все же в глубине души Мартина никак не могла отделаться от мысли, что так оно и есть, что Альберт Хорф каким-то непостижимым колдовским способом проник в сердце Элизы и завладел им, и теперь уже не отпустит. Эта мысль преследовала девушку неотвязно. Чем больше она об этом думала, тем страшнее ей становилось и тем мрачнее виделось будущее. Она избегала Жульена и Хорфа, уклонялась от встреч с сестрой, и даже когда Кристина рассказала ей о безобразной сцене, устроенной Мерикуром жене, о нелепых подозрениях и ревности, которой он теперь ее донимал, Мартина не нашла в себе сил пойти и утешить Элизу. Сказавшись больной, она сидела у себя в комнате, неотрывно глядя на бронзовые стрелки часов, идущих назад. Не осмеливаясь молить о том Бога, девушка временами страстно надеялась на чудо, на то, что ход времени, подчиняясь движению стрелок, вдруг повернется вспять. Но этого не происходило, хотя часы по-прежнему звонко отсчитывали минуты назад.

Через несколько дней Мартина пришла в "библиотеку", желая продолжить разговор о том, что ее тревожило. Она спросила доктора, допускает ли Господь, чтобы рыцарь и дворянин занимался колдовством, хотя на самом деле ей хотелось узнать, не замечен ли Альберт Хорф в таком непотребном деле, как она подозревала. Взгляд девушки был весьма красноречив, но в этот день Порциус Гиммель оказался невнимателен. Рассеянно выслушав ее сбивчивый лепет, он пожал плечами и ответил, что не видит причины, по которой рыцарю отказано в праве совершить грех, как и любому другому смертному. В доказательство своих слов доктор напомнил Мартине о французском маршале бароне де Ре, повешенном и сожженном по обвинению в колдовстве, а также о печально известных рыцарях-тамплиерах, как о примере того, что дьявол способен овладевать даже душами монахов. Его речь не произвела должного впечатления. Давно почившие тамплиеры, как французский барон-детоубийца, Мартину не интересовали, их деяния, запорошенные пылью веков, были бесконечно далеки от того, что творилось в ливонском замке.

Но и сам доктор Порциус не проявил особого интереса к предмету разговора. Смолкнув на середине фразы, он протянул Мартине небольшую мраморную табличку, которую держал в руках.

– Взгляните, фрейлейн…

– Да-да, – девушка машинально взяла ее и отложила в сторону. – Все же то, о чем вы сказали…

– Я хотел бы знать, сможете ли вы прочесть, что там написано? – Доктор вернул табличку на место, бережно касаясь ее сколотых краев кончиками пальцев.

Мартина обиженно нахмурилась. Ей совсем не хотелось читать надпись на старом куске мрамора. Охотней всего она хлопнула бы его об пол, такое раздражение он у нее вызвал. Да будь ему даже тысячу лет – что ей за дело?

– Готов поспорить, вы и буквы не разберете, – между тем шутливо поддел ее Порциус. – Конечно, этот язык вам не знаком…

– Что за язык? – сухо спросила девушка.

– Язык Гомера и Аристотеля, величайший и прекраснейший из языков…

Мартина по-прежнему смотрела на него непонимающим взглядом.

– …я говорю о греческом, – с некоторой досадой пояснил доктор, снова придвигая табличку. – Да, моя госпожа, это драгоценнейшее сокровище, сохранившееся с древних времен, увы, единственное из того, что нам осталось… Когда-то таблицы, подобные этой, составляли целый свод. Люди, облеченные знанием, передавали их из поколения в поколение, бережно собирая и запечатлевая на мраморе крупицы человеческой мудрости. И все, что осталось от той бесценной сокровищницы, ныне может уместиться в ладони. Какой прекрасный пример тщете человеческих притязаний, не правда ли, фрейлейн?

Мартина пожала плечами. Их мать, баронесса, еще в бытность девицей Тизенгаузен несколько лет провела в монастыре святой Бригиты – одном из самых известных и почитаемых в Ливонии. Дочерьми она занималась сама, помимо чтения и письма на немецком и латыни обучив их еще и шведскому, который был в большом ходу в Эстляндии. По ее же просьбе предыдущий капеллан, поляк, занимался с девушками польским. Таким образом, несмотря на то, что ни Мартина, ни Элиза не получили монастырского воспитания, образованы они были куда лучше, чем большинство девиц из ливонских дворянских семей.

Но греческий язык, как и народ, его придумавший, оставался для девушки непознанным и, вправду сказать, совершенно неинтересным.

– И что же здесь написано? – пробормотала она, косясь на мелкие буквы, еле проступающие на покрытом желтыми пятнами мраморе.

Доктор слегка вздохнул.

– Это старинное предание, – с грустью произнес он, – дошедшее с тех времен, когда Христос еще не ходил по земле. Оно рассказывает о великой матери древних богов, вынужденной отдавать своих детей на съедение безжалостному супругу Хроносу. Он проглатывал их одного за другим и поглотил уже пятерых, но шестого мать богов решила спасти, во что бы то ни стало. Вместо ребенка она принесла мужу завернутый в пеленку камень, и тот, не заметив подмены, проглотил его как остальных детей. Ребенок же остался жив, был тайно взращен матерью и, возмужав, выступил против жестокого отца, победив его и свергнув с небесного трона. Он же заставил павшего исторгнуть обратно проглоченных братьев и сестер, а вместе с ними и камень, сохранивший ему жизнь…

Мужчина ненадолго замолчал, погрузившись в свои мысли.

– И что же? Все это записано на табличке? – прервала затянувшуюся тишину Мартина. Порциус Гиммель слегка вздрогнул, приходя в себя.

– А?… Нет. Здесь написано о прекрасной деве, чье имя скрыто покровом тайны и его нельзя произнести вслух. Гуляя по цветущему лугу, она подобрала камень, исторгнутый отцом богов, и в ее руках он пророс, подобно снопу колосьев. И так как этот камень находился в утробе Хроноса, ему была дана власть над временем, а дева стала его хранительницей… Вот, собственно, и все. Это лишь осколок…

– Вы так странно об этом говорите, доктор Порциус, – заметила девушка. – Но это всего лишь языческая сказка. У лэттов таких много, спросите старую Берту, и она вам расскажет десяток, о Перконасе и Аустре, о матерях природы, о раганах…

– Поверьте, моя госпожа, – с неожиданной горячностью перебил ее доктор. – Сказки, как вы говорите, зачастую бывают убедительней самой жизни, и люди в них верят, да, верят!

Он резко поднялся и принялся расхаживать взад-вперед. Мартина с беспокойством наблюдала за этими перемещениями, отодвигаясь всякий раз, когда Порциус задевал ее краями своей мантии. Она не понимала, что вдруг нашло на обычно спокойного и любезного доктора, и ей делалось не по себе от его резких жестов, странного бормотания и мрачных взглядов. Перед ней был совершенно другой человек, который выглядел, как доктор Порциус, носил его одежду, говорил его голосом – тем не менее, он не был ей знаком. Мартина поежилась, ей снова стало страшно. Она хотела уйти, но что-то ее удерживало. Она не могла этого объяснить и продолжала сидеть на месте, нервно теребя манжеты.

Наконец доктор как будто успокоился и остановился у стола, устремив пристальный взгляд на девушку. Теперь вид его был торжественным и печальным, слишком торжественным и слишком печальным для маленькой темной комнаты и той скромной аудитории, что в ней присутствовала. Но Мартина этого не поняла, она подумала только, что доктор Порциус собирается посвятить ее в какую-то страшную тайну – и невольно затаила дыхание. Хотелось ли ей быть посвященной или нет, девушка пока не решила, но ее любопытство было задето.

– Много-много лет назад один молодой человек, подобно вам, фрейлейн, смеялся над тем, что казалось ему выдумкой сказочников. Потом он вынужден был переменить свое мнение. Когда-нибудь я вам об этом расскажу… Страдания, выпавшие на долю этого человека, заставили его усомниться во всем: в себе самом, в законах, в справедливости… даже в Боге! Он был растерян и не понимал, чего хочет от него Всевышний, за что его подвергают испытанию, явно превышающему человеческие силы. Тот, о ком я говорю, захотел вернуть время, когда он был спокоен и счастлив, и Господь ему предоставил такую возможность.

Мартина медленно выпрямилась, глаза ее заблестели. Теперь она жадно ловила каждое слово доктора.

– Да, да, фрейлейн, – словно в подтверждение ее мыслей кивнул тот. – Время есть материальная субстанция, на которую можно влиять, прилагая некоторые усилия. Это не каждому дано, но в вас, моя госпожа, я вижу сей благостный задаток… Хотя его еще нужно будет развивать. Но и это не является главным. Всегда следует помнить, что все ниспосланное нам свыше дается лишь для того, чтобы мы могли осознать высшую цель и предназначение своей жизни. У меня и у вас эта цель одна – служение Деве, хранительнице времени…

Порциус Гиммель говорил еще долго. Большая часть его слов оставалась для Мартины непонятной. Но девушка слушала очень внимательно и ни разу не попыталась перебить. Уныние и страх прошли сами собой, и она чувствовала тихую радость. Теперь ей было совершенно ясно, что надо делать.

Жульен де Мерикур в ярости выскочил во двор и зашагал к конюшням, остервенело хлопая по сапогу рукояткой хлыста. Заметив у ворот оседланную лошадь, которую вел под уздцы конюх-латгал, француз, не долго думая, вскочил в седло, вырвал уздечку и пришпорил животное. Стоящие у подъемного моста стражники едва успели отскочить в сторону, а тот из них, кто оказался менее расторопным, получил хлыстом по плечам.

За пределами замка Жульен дал коню шенкелей и понесся напрямик через холмы. Ему хотелось развеяться и придти в себя, но от бешеной скачки только перехватывало дыхание, и кровь сильнее стучала в ушах. Внезапно лошадь споткнулась. Сделав несколько неуверенных шагов, она сумела выровнять ход и не упасть, но тут уже всадник натянул поводья так резко, что едва не порвал ей рот. Лошадь нервно задергала ушами, переступая с ноги на ногу. Ее бока ходили ходуном, а выступившая на них пена оставила на бархатных штанах француза темные пятна. Упершись руками в луку седла, Жульен с трудом перевел дыхание, после чего выругался.

Оглянувшись, он заметил, что со стороны замка к нему направляется еще один всадник. Первым побуждением француза было снова пустить лошадь в галоп, чтобы избежать встречи, но, приглядевшись, он узнал Германа Зауге.

Тот, не торопясь, подъехал и молча остановился поодаль. Его лицо по-прежнему закрывала повязка, однако видимая половина была бледна и неподвижна. Единственный глаз потускнел и слезился. Зауге аккуратно промокнул его платком.

– Зачем ты за мной следишь? – Жульен капризно скривил губы. – Мне, что, не дадут побыть одному?

– Не хочу, чтобы тебя загрызли волки, – тихо ответил немец.

– Хуже тех волков, что живут в замке, я не встречал!

– Ты говорил с баронессой?

– Говорил ли я с ней? Говорил ли я с этой упрямой, вздорной бабой? С этой ливонской ведьмой, потаскухой, исчадием ада? О да! Если это можно так назвать… – молодой человек презрительно рассмеялся. – Она даже не соизволила меня выслушать! Она отказалась мне отвечать, как будто я не ее муж, а неотесанный виллан! Это не слыханно! Она за это ответит…

– Мне жаль, что все так получилось, – шепнул Зауге. – Но ведь неправда, что ты после всех этих унижений собираешься покинуть Зегельс? Я в это, конечно, не верю, но ходят упорные слухи… Ты же знаешь замковую дворню – ее хлебом не корми, дай почесать языки…

Жульен побледнел.

– Об этом уже говорят? – переспросил он, беспомощно оглядываясь на замок.

– Да, я своими ушами слышал. Разумеется, я счел необходимым все опровергнуть – ты ведь не собираешься никуда уезжать… Впрочем, даже если бы собирался… это было бы вполне оправданно. Твоя жена, как говорят, мечтает блистать в свете. Если бы ты уехал ко двору короля или императора, а ее оставил здесь, клянусь святым Николаем, это была бы прекрасная месть. Но ведь ты слишком благороден, чтобы мстить женщине, хоть бы она и заслужила это сотню раз…

Француз задумался. Воспользовавшись этим, Зауге подъехал ближе и добавил, вкрадчиво понизив голос:

– К тому же покинуть поле битвы, когда победа практически у тебя в руках… Ты ведь уже почти заставил уважать себя. То, как ты говорил с баронессой сегодня, показало ей, что с тобой шутки плохи. Ты вел себя как настоящий мужчина и хозяин. Я горжусь тобой, Жульен… Лучшего момента, чтобы утвердить свое превосходство, у тебя не будет. Я могу и ошибаться… но если ты первым оставишь жену, я уверен, вскоре она почувствует величайшее сожаление. Только жаль будет оставлять ей и замок, и состояние, которое по праву принадлежит теперь тебе… Но вряд ли в замке найдутся ценности, которые можно было бы взять с собой…

Жульен вскинул голову.

– Ценности? Герман, ты и вправду не знаешь, о чем говоришь! Но ты прав. Я уеду отсюда и как можно скорей. Элиза еще пожалеет о том, что так со мной обошлась… Она за все ответит! Она сгниет в этом медвежьем углу, а я буду рассыпать золото направо и налево и любезничать с красивейшими дамами французского двора! – Он дернул поводья и повернул обратно к замку.

Зауге пристроился за ним. Старый немец выглядел невозмутимым, но про себя улыбался. Он был очень собой доволен.

Часть 4. Часы

Санкт-Петербург, наши дни

– Шссс! – разочаровано прошипел темполог, делая шаг вперед. Вера вцепилась ему в плечи.

– Стой! Ты куда?

Кирилл раздраженно высвободился.

– Никуда, что ты кричишь…

Девушку била крупная дрожь. Голова опять начала кружиться, и чувствовала она себя на редкость отвратительно. Висящие в воздухе сверкающие и переливающиеся осколки вызывали у нее тошноту. Напарник с беспокойством заглянул ей в лицо.

– Ты снова собираешься падать в обморок?

– Н-нет, – ей едва удалось разжать стиснутые зубы. – М-мне страшно… Давай уйдем отсюда.

– Не выйдет. Я должен во всем разобраться.

– В чем? – Девушка с трудом удержалась, чтобы не завизжать во весь голос. – В чем разобраться? Что тут происходит? Я ничего не понимаю! Куда делось здание? Что это за осколки? Где Юлька? Ты, ты можешь мне объяснить?!

Она все повышала и повышала голос и под конец едва не захлебнулась собственным криком. Темполог, не мигая, смотрел на нее – лицо у него было совершенно невозмутимым, и только на дне сузившихся зрачков мелькали едва заметные искры. Выдержав паузу, он спокойно ответил:

– Нет. Пока что я и сам ничего не понимаю. С таким явлением я еще не сталкивался. Поэтому я и сказал, что нужно разобраться.

– А разве это не то, о чем ты все время твердил? Этот, как его… темпоральный резонанс?

– Возможно. Но даже если и так, все равно необходимо провести наблюдения, собрать как можно больше данных… Еще мои субъективные ощущения. Влияние темпорального резонанса на человеческую психику до сих пор не изучено. Почему, к примеру, я воспринимаю аритмические хроновсплески посредством обоняния, а ты – через зрение и слух? По какой схеме проходит процесс апперцепции?

Вера на секунду перестала дрожать.

– Ты меня спрашиваешь? – насмешливо поинтересовалась она.

Темполог непонимающе моргнул.

– Что?… А, нет, конечно, нет. – Он резким движением взлохматил и без того торчащие в разные стороны волосы. – Я перечисляю вопросы, на которые хочу найти ответ.

– А когда ты его найдешь, мы сможем отсюда уйти?

– Посмотрим, – уклончиво отозвался мужчина, доставая свой компьютер. – Вера, ты посиди пока в сторонке…

Девушка зябко передернула плечами. Мысль поскорей сбежать из этого жуткого места, оставив Кирилла наедине с его научными изысканиями, была столь навязчивой, что она, сама того не замечая, направилась к калитке. Однако, когда до той оставалось всего несколько шагов, Верино перегруженное зрение вдруг выкинуло новый фортель – белый дощатый забор медленно растворился в воздухе, а вместо него возникла трехметровая ограда из серых бетонных блоков, облепленных клочьями старых афиш. Ограда, как и прежний забор, пересекала двор из конца в конец, ее края плотно соприкасались со стенами домов, но в ней не было даже отдаленного намека на проход. Вера растерянно прошлась вдоль ограды, тщетно пытаясь нащупать хоть что-то, похожее на калитку или щель, в которую можно было бы пролезть. Горячий шершавый бетон неприятно колол ладони, покрывавшая его пыль и потеки застывшего клея со всей очевидностью оставляли на коже грязные следы.

Девушка отступила, медленно опуская руки.

"Замуровали, – пронеслось у нее в голове. – Господи, когда же это кончится? Я так больше не могу. Я хочу домой!"

Она села на землю, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в колени. Кирилл мельком глянул в ее сторону и вернулся к своему МК. Компьютер что-то барахлил, вместо четких расчетов выдавая полную нелепицу и то и дело "зависая". Прорычав себе под нос, темполог сделал перезагрузку и задумался, глядя сквозь голографический дисплей на неподвижные осколки "Ротонды". Пальцы мужчины нервно подрагивали, стискивая стилос – Кирилл опомнился, только услышав негромкий треск ломающегося пластика.

Теперь компьютер вел себя нормально, но подолгу раздумывал над каждым действием. Хмурясь все сильней, темполог глядел на медленно выплывающие строчки расчетов. Экран застыл, слегка помигивая, на нем четко проступала незаконченная объемная модель пространственно-временного континуума, похожая на полураспустившийся бутон с длинными тонкими лепестками или скорее на колос с толстыми остями, уходящими в бесконечность. В основании колоса отсвечивала золотисто-зеленым маленькая яркая точка. Тонкие белые линии, пересекавшие модель в радиальном направлении, фиксировали всплески временных помех. Их было не так уж и много – гораздо меньше, чем рассчитывал обнаружить Кирилл – и в целом они напоминали жидкую паутину, опутавшую соцветие колоса, но только на первый взгляд.

Все "нити" сходились в узел, расположенный на одной из остей. Через минуту узел исчез и почти сразу возник на другой ости. Еще немного, и белые нити вновь переплелись, избрав ориентиром третью ость.

Кирилл шумно выдохнул:

– Шссс…

Он снова посмотрел на дисплей. Колос времени на нем мерно пульсировал, через равные интервалы выдавая перемещающийся белый огонек.

– Это невозможно! – сурово объявил темполог, словно от произнесенной вслух фразы что-то должно было измениться. – Бред какой-то…

Решительно запустив перезагрузку, Кирилл оглянулся на Веру. Она не поменяла позы и не шевелилась. Голые плечи, покрытые свежим загаром, слегка поднимались и опускались, кисти рук расслаблено лежали на земле, темные волосы закрывали лицо. Темполог с силой провел ладонью по мокрому лбу, задел еле затянувшуюся рану и тихо зашипел. Он собирался продолжить работу, но не удержался и бросил на девушку еще один взгляд. Она слегка пошевелилась, словно желая изменить неудобную позу. Тело, лишенное опоры, стало заваливаться на бок, Вера вздрогнула и вдруг вскинулась, прижимая руки к груди:

– Часы!

– Эй, все в порядке? – Кирилл поддержал ее, заглядывая в лицо. Вера открыла и тут же закрыла глаза, словно ей было больно смотреть.

– Да, – тихо пробормотала она. – Часы…

– Какие часы?

– Часы, которые идут назад. Надо их найти. – С тихим вздохом девушка опустила голову на сложенные руки и снова заснула.

Темполог скорчил гримасу, переместившись обратно к компьютеру.

Стилос запрыгал по голографическому дисплею, на котором снова начала выстраиваться знакомая пространственно-временная схема, похожая на цветочный бутон. Или на короткий остистый колос.

Это сравнение начало безумно раздражать темполога.

– Брр… – прорычал он, запуская обе руки в волосы. – Ну, кто в такое поверит?

– Поверит во что? – Вера, приподняв голову, смотрела на него одним глазом.

– Я думал, ты спишь, – буркнул темполог.

– Я сплю.

– Значит, ты говоришь во сне? У тебя лунатизм?

– Не знаю. По-моему, я просто сплю и вижу сон. Сейчас ночь, темно, на улице горят фонари, а в окнах домов – свет. Осколки "Ротонды" сияют, как зеркальные шары на дискотеках. А ты со своим МК похож на шамана, вызывающего духов из иного мира.

Темполог против воли ухмыльнулся.

– Спасибо за сравнение!

– Пожалуйста, – Вера зажмурилась и потрясла головой. – Когда я на тебя смотрю, у меня в глазах двоиться…

– Вот как? – заинтересовался мужчина. – А еще что?

– Надо найти часы.

– Об этом ты уже говорила…

– И Юльку тоже. Юлька знает, где искать Руслана Чернявина, а Руслан знает про часы.

– Опять часы.

– Да, часы. Их надо найти. Я бы и сама пошла, но не могу найти выход.

Кирилл оглядел совершенно пустой двор, потом перевел взгляд на девушку. Та продолжала бормотать что-то себе под нос, периодически напоминая о необходимости поиска часов. На лице темполога отобразился напряженный мыслительный процесс, закончившийся неожиданным всплеском эмоций – мужчина выразительно поиграл бровями, беззвучно произнес "Ага!" и вдруг просиял. Пару минут он, как одержимый, с бешеной скоростью перелистывал файлы на дисплее, пока не наткнулся на нужный. Пробежав глазами открывшийся текст, он снова повторил "Ага!", потер нос и вернул изображение "колоса".

За его спиной хихикнула Вера.

– У тебя выросли рожки! – тонким голоском пропищала она. – Ой-ой-ой, рожки да ножки!

Кирилл подобрал с земли обломок кирпича и запустил им в скопление неподвижно висящих светящихся осколков. Кирпич беззвучно втянулся в невидимую сферу и исчез, не оставив после себя даже легкого колебания. Ни один из световых сгустков даже не дрогнул, но почти сразу в стороне раздался громкий скрежет, и по стене близстоящего дома пробежала глубокая трещина. И почти сразу Вера, закричав, схватилась за голову и повалилась на землю.

– Перестань! Прекрати! Это невыносимо!

– Уже все, успокойся, – Кирилл, не скрывая довольной физиономии, помог девушке подняться. – Все кончилось, Вера, можешь открывать глаза.

Она с трудом приподняла веки, недоверчиво покосившись на него из-под слипшихся ресниц.

– Что это было?

– Всего лишь небольшой эксперимент, – не удержавшись, Кирилл щелкнул насупленную девушку по носу и едва не схлопотал пощечину в ответ.

– Эксперимент?! Ты, что, совсем рехнулся? У меня чуть череп не взорвался! Предупреждать же надо!

– Ладно, извини. В следующий раз я так и сделаю.

– В следующий… – не договорив, Вера задохнулась и несколько секунд молча хватала ртом воздух. Потом опустила голову и со стоном потерла виски. – Я этого не вынесу…

– Ну-ну, не раскисай! – подбодрил ее темполог. – Ты же боец по натуре.

В этот момент, несмотря на отвратительное самочувствие, Вере и вправду хотелось проявить бойцовские качества, причем в самом прямом смысле этого слова. Как было бы здорово настучать напарнику по темечку! Она даже улыбнулась краешком губ – настолько яркая и завлекательная картина вырисовывалась перед глазами. Кирилл как будто ощутил ее желание: скривившись, он машинально коснулся макушки, но тут же опустил руку.

– Послушай-ка, Вера, мне сейчас очень нужно знать, что именно ты видишь и чувствуешь. Постарайся описать свои видения как можно точнее.

Слабая улыбка на лице девушки сменилась болезненной гримасой:

– Оставь меня в покое…

– Вера, Верочка, – затормошил ее темполог. – Соберись и сделай, как я сказал. Ну же! Это очень важно!

– Отстань…

– Посмотри на меня, Вера, посмотри на меня! – Он заставил ее поднять лицо. – Помнишь, я говорил тебе о том, что во время дестабилизации естественной хронончастоты могут происходить изменения в человеческом мозгу?

– Ничего я не помню…

– Сейчас фиксируются очень сильные темпоральные возмущения. Повторяю, очень сильные! Настолько, что понятие времени как последовательности событий фактически теряет свое значение. Понимаешь? Событие, изменение, то, что обычно рассматривается как "сейчас", "сию минуту", то есть настоящее – этого уже нет…

От удивления Вера даже перестала вырываться.

– Ты спятил?

– Знаешь, я сам себе только что задавал тот же вопрос. Спятить в такой ситуации, конечно, легко, но сама ситуация от этого не перемениться. Пространственно-временной континуум перестраивается в новый порядок. Я не могу сказать точно, на основании каких принципов темпорального развития он теперь действует, но один показатель определился точно – прошлое, настоящее и будущее становятся амбивалентны.

– Что? – непонимающе моргнула девушка.

– Представь, ты всегда точно знала, что для того, чтобы сделать шаг, тебе нужно поднять одну ногу, допустим, правую, перенести ее вперед и поставить на землю, потом опереться на нее, поднять левую ногу, перенести, поставить, и так далее. Таким образом ты могла двигаться вперед, ты привыкла к такому способу перемещения и делала все положенные действия, не задумываясь. Каждый твой шаг являлся в узком смысле, событием, в совокупности все шаги должны были привести к какой-то цели. Эта цель была твоим будущим, каждый шаг, который ты делала к этой цели – настоящим, а уже пройденный путь – прошлым. Понятно?

– Ну…

– А теперь представь, что ты хочешь сделать шаг, но одновременно с правой ногой у тебя поднимается и левая, ты не можешь ни поднять ногу, ни поставить – оба эти действия совершаются вместе в один и тот же момент. Это происходит потому, что настоящее, помимо одного конкретного события, обретает множество вариаций. Раньше мы отнесли бы их к сослагательному наклонению: если бы ты споткнулась… если бы пошла не с правой ноги, а с левой… если бы стала двигаться не в перед, а назад… Множество различных "если", которые по логике должны исключать одно другое. Но в том и суть темпоральной амбивалентности, что множество противоречивых вариантов становятся одинаково вероятны, по числовым показателям – вплоть до стотысячной доли процента. Соответственно пропорционально увеличивает вариативность развития для событий будущего и даже прошлого! Да что говорить – само прошлое в такой системе становится не причиной, а следствием настоящего!

– Я ничего не понимаю, – призналась Вера.

Вместо ответа Кирилл улыбнулся, не разжимая губ – странной напряженной улыбкой, от которой к уголкам рта пролегли глубокие борозды. Глаза его горели фанатичным огнем, а на лице, мгновенно сменяя друг друга, проскакивали десятки различных выражений – от изумления до гнева, от восторга до неприкрытого недоверия. Он был похож на старателя, который вместо давно ожидаемой золотой жилы наткнулся на залежи урановой руды и теперь в растерянности стоит над ними, соображая, как такое могло произойти.

– Привычный нам порядок сменяется хаосом, – наконец произнес он. – Но и в хаосе существует своя система, которую можно назвать порядком. Это порядок иного уровня, и нам он пока непонятен.

– И что нам делать?

– Опиши мне свои видения. Возможно, они смогут дать какую-то точку отсчета, от чего можно было бы оттолкнуться…

Вера вздохнула. Вот уж чего ей абсолютно не хотелось делать, так это говорить о том, что она видит. Да и видит – слишком сильно сказано. Перед глазами все дрожало и двоилось, трудно было сфокусироваться на каком-нибудь предмете, но даже если и удавалось, то сознание упорно отказывалось воспринимать увиденное. Малейшая попытка сосредоточиться отзывалась болью в голове и резью в глазах. Это действительно напоминало бред, и было также мучительно. И вот теперь ей предлагается описать во всех подробностях, насколько паршиво она себя чувствует!

– Не понимаю, зачем это нужно, – пробормотала девушка, прикрывая глаза рукой. – Что это вообще даст?

Темполог пожал плечами.

– Возможно, что-то и даст. Измененные состояния сознания не возникают на пустом месте. Перегруппировка нейронов головного мозга задается строго обусловленными причинами. Это особенно показательно в отношении людей с сильной хроночувствительностью, подобной твоей. Попробуй, и, если повезет, можно будет узнать, что за причины…

– Ты же сказал, что никаких причин и следствий теперь не существует!

– Ну, я выразился слишком категорично. До этого пока не дошло – как видишь, мы с тобой сидим, разговариваем и все еще понимаем друг друга.

"Не уверена", – чуть не брякнула Вера, но прикусила язык. По глазам в очередной раз резануло яркой вспышкой, вызывая приступ тошноты. Девушка отпустила голову и схватилась за живот.

– Что? Что такое? Ну же, Вера, не молчи! Что ты видишь?

– Часы, – еле слышно простонала она.

– Опять? Что за часы? Как они выглядят?

– Ой, не тряси, меня сейчас вырвет…

– Что-нибудь еще, кроме часов? – деловито уточнил темполог, придерживая напарницу за плечи.

Собравшись с силами, девушка вывернулась из его рук и не без труда приняла вертикальное положение.

– Как же ты меня достал! – тоскливо произнесла она. – Ты не представляешь… как же… ты… меня… достал!

– Мне, что, опять надо объяснять, насколько это важно?

– Нет, нет, я помню – ты миры спасаешь. Без тебя все они прямо погибнут… ну да. Как же иначе?

– Перестань кривляться.

"Ненавижу!" – мрачно подумала девушка, дрожащими руками отводя волосы с осунувшегося лица. Как ни странно, но суровость напарника ее подстегнула, поэтому вслух она произнесла гораздо спокойней:

– Я серьезна, как никогда. Хочешь спасти миры – найди часы.

Темполог удовлетворенно кивнул, словно ничего другого и не ожидал услышать.

– Навязчивая идея, переходящая в психоз. Воображаемый образ постепенно овладевает сознанием…

– Ты спрашивал, что я вижу, вот я и отвечаю, – оборвала его Вера. – Я вижу часы. Очень отчетливо, даже лучше, чем тебя сейчас. Старинные, бронзовые. Деревянный резной футляр в готическом стиле. Особая примета – идут все время назад. Кстати, никакой это не воображаемый образ. О них рассказывал Руслан Чернявин, Юлькин приятель… теперь уже бывший, конечно. Раньше эти часы находились в Кунсткамере, а где сейчас – не известно. Не исключено, что сам Руск их и прибрал. Юлька говорила, он такой, любит тащить все, что плохо лежит…

– Ладно, – сдался Кирилл. – Объясни, что такого в этих часах?

Вера задумалась.

– Даже не знаю, – пробормотала она неуверенно. – Они все время стоят у меня перед глазами, хотя я их так ни разу и не видела. Живьем, я имею в виду. Не знаю, почему они так важны и вообще связаны ли как-нибудь с этим делом… Может быть, в них скрыт еще один тайник? Если предположить, что камня все-таки четыре…

– Если предположить… – сделал ударение темполог.

– Об этом я и говорю. Вообще, все, что известно об этих часах, скорее из области петербургских легенд. Якобы их привез из Европы один офицер, по дороге они сломались, а, может, с самого начала были сломаны – и вместо того, чтобы идти вперед, пошли назад. И еще про них говорили, что, время от времени они останавливаются – всегда на без четверти десять, и тогда кто-то поблизости должен умереть. Якобы у офицера, который их привез, таким образом умер сначала брат, потом близкий друг, потом еще кто-то, и он решил от часов избавиться и продал их за бесценок в музей. А там, собственно, их никогда и не выставляли…

– Что ж, с исторической частью все ясно, но какое отношение все это имеет к нашему делу?

– Говорю же, не знаю! – Вера зябко поежилась.

– Ладно, попробуем отыскать загадочные часы. Даже если это не поможет ликвидировать темпоральный резонанс, то, по крайней мере, избавит тебя от навязчивой идеи.

Девушка бросила на темполога возмущенный взгляд, но в ответ получила обаятельную улыбку. Кирилл весело подмигнул ей и, мурлыча что-то под нос, придвинул к себе МК.

– Опиши, как они выглядят, – не отрываясь от экрана, попросил он.

– Я могу нарисовать…

– О, так даже лучше, – одобрил темполог, водя над дисплеем руками, как будто раскатывал тесто по столу. В результате этих манипуляций экран словно бы сплющился, растянулся в длину и помутнел, превратившись в серый прямоугольный планшет со светящимся ободком. Не моргнув и глазом, Кирилл передал его девушке вместе со стилосом. – Рисуй прямо здесь.

Вера осторожно вытянула руки. Это было странное ощущение – держать перед собой пустоту как лист простой бумаги. Планшет слегка гудел и пружинил при надавливании, рисовать на нем было не очень удобно. Не чувствовалось привычного контакта карандаша с поверхностью, стилос то и дело проваливался, и девушка нервно стискивала пальцы, боясь его упустить. Ей казалось, что она рисует на листе мягкой резины, и от этого Вере становилось как-то не по себе. К тому же с глазами по-прежнему было неладно, временами она вообще переставала видеть изображение перед собой или видела нечто, совершенно иное – какие-то непонятные абстрактные фигуры или незнакомые лица.

Словом, когда рисунок был закончен, девушка вся взмокла и вымоталась так, как будто несколько часов подряд в одиночку таскала мольберты.

Кирилл еле глянул на ее рукотворчество и, завладев планшетом, тут же принялся преобразовывать плоское изображение в объемную голограмму. Вера отодвинулась в сторону и закрыла слезящиеся от напряжения глаза. С процессом преобразования она уже успела ознакомиться, и прежнего интереса он в ней не вызывал. На нее камнем навалилась усталость, сквозь которую, как вода сквозь протекающую крышу, понемногу начало просачиваться давнишнее щемящее беспокойство.

Вера прикрыла глаза, пытаясь справиться с непонятным томительным чувством, но усталость взяла свое. Она почти провалилась в тревожное забытье, из которого ее вырвал слегка удивленный голос темполога.

– Ты была права. Эти часы действительно существуют…

– Ты их нашел? – не открывая глаз, спросила девушка.

– Совпадение сорок три процента. Не Бог весть что, но лучше, чем ничего.

– И где они? – сообщение напарника Веру почему-то не обрадовало. Напротив, сердце томительно сжалось, а горло перехватил спазм. Под опущенными веками заплясали разноцветные пятна.

– Не понимаю… очень сильные помехи. Карта почти не читается. Вера, попробуй ты посмотреть!

Девушка отвернулась.

– Не хочу.

Она буквально чувствовала спиной обескураженный взгляд Кирилла.

– Вера?… – он сильно тряхнул ее за плечо. – В чем дело? Что опять случилось?

– Отстань от меня!

Она и вправду не могла объяснить, что ее так пугает. Ей просто было страшно. Этот страх шел ниоткуда, она не могла понять его причины. В другой момент она, возможно, сумела бы с ним справиться, но не сейчас. Все, что с ней происходило, весь этот калейдоскоп событий, постоянно меняющихся обстоятельств, ее собственное состояние, отмеченное нескончаемой головной болью, и хуже всего – утрата безусловного чувства реальности – все это, казалось, отнимает последние силы. Наверное, нужно было как-то собраться, взять себя в руки, но Вера не могла, просто не могла этого сделать. Она уже чувствовала внутри звенящую пустоту, которая подобно бездонному колодцу поглощала остатки жизненной энергии.

Больше всего ей хотелось свернуться в комочек, ничего не видеть, не слышать и не ощущать. Требовательный голос Кирилла доходил до нее как будто издалека. Жесткие руки больно впивались ей в кожу. Ну почему, почему он не хочет оставить ее в покое?!

– Так, ну-ка посмотри на меня! – скомандовал темполог, хлопая ее по щекам. – Нет, нет, нет, не теряй сознания! Вера, Вера, открой глаза!

Она нехотя подчинилась.

– Так, уже лучше. Теперь, может, объяснишь мне, что с тобой происходит? Только что же все было нормально… Нет, не закрывай глаза, смотри на меня!

– "Ротонда"… – еле ворочая языком, прошептала девушка. – Кажется, она шевелиться…

Кирилл стремительно обернулся. По светящимся осколкам за его спиной пробежала легкая рябь. Они по-прежнему висели неподвижно в воздухе, подобно зеркальному шару (Вера это точно подметила), но некоторые из них словно стали тускнеть, тогда как другие наоборот вспыхнули еще ярче.

Вера тоненько захныкала, потом раскрыла рот и задышала по-собачьи.

Темполог с шумом потянул носом.

– Опять запах… Что-то происходит.

– Без тебя знаю! – слабо огрызнулась девушка. – Прекрати это!

– Как я могу что-либо прекратить, если я даже не знаю, что? Потерпи немного, надо разобраться.

Резким движением Вера отбросила его руки и на четвереньках быстро поползла прочь. Отползя немного в сторону, она поднялась на ноги и, покачиваясь, заспешила дальше, на ходу вытягивая руки, словно видела перед собой какую-то преграду. На пару секунда девушка приостановилась, плечи и спина у нее напряглись, и она несколько раз толкнула воздух. Потом ее ладони с растопыренными пальцами дернулись, тело, будто утратив опору, стало заваливаться вперед. Вера поспешно сделала шаг, потом другой, выпрямилась, постояла немного, приходя в себя, и побрела к выходу со двора. Сначала медленно, едва переставляя ноги, но потом все быстрее и быстрее.

На улицу она вырвалась почти бегом. Фигура в голубом сарафане мелькнула в ярком солнечном свете, после чего скрылась за углом.

Оказавшись на улице, Вера остановилась, беспомощно огляделась и, постояв немного, направилась, сама не зная куда. Поначалу ей казалось, что вокруг царит полнейшая тишина, но постепенно сквозь плотную завесу безмолвия начали пробиваться отдельные звуки – сперва слабые, едва уловимые, они постепенно становились все громче и отчетливей.

Девушка напряженно всматривалась вдаль, пытаясь определить их источник. Однако окружающий мир до сих пор виделся Вере словно сквозь толстую стеклянную призму.

Солнце делило улицу на две неравные части: одну половину заливал ослепительно-яркий свет, другая тонула в густой синеватой тени. Изображение размывалось, свет переходил в тень и наоборот. Дома с окнами, вывесками, рекламными стендами, цветными тентами дробились и рассыпались по кусочкам, подобно плохо собранной мозаике. Над ними, словно продуваемая сквозняком паутина, колыхались черные сплетения проводов. Городской шум все усиливался, хотя вокруг не было заметно ни людей, ни машин. И то, и другое появилось как-то сразу, внезапно – вот улица была совершенно пуста, и вот уже проезд оказывается заполнен автомобилями, а тротуар – пешеходами.

Оглушенная резким переходом девушка растерянно заморгала, с трудом удерживаясь от искушения ущипнуть себя или того хуже – начать тыкать во всех прохожих пальцем, чтобы убедиться, что это не очередное обманчивое видение. В конце концов, она почувствовала необходимость остановиться и перевести дух. Неплохо было бы еще и обдумать все как следует, но это уже превышало ее силы, поэтому Вера просто застыла посереди тротуара с открытым ртом, беспрестанно вертя головой из стороны в сторону. Ее обогнала пожилая пара, сгорбленный старичок с волосами как пух, опирающийся на толстую коричневую трость, и такая же старушка с белой плетеной сумкой в руках – своего спутника она держала под руку, они о чем-то разговаривали. Вера поймала неодобрительный взгляд, брошенный в ее сторону женщиной; в следующую минуту она обнаружила ту же пару далеко впереди себя.

Не в состоянии более выносить эту ужасную неопределенность, девушка стиснула зубами запястье. Боль немного привела ее в чувства, но картина вокруг ничуть не изменилась, разве что стала немного четче.

Тогда, раскрыв глаза как можно шире, Вера медленно обвела взглядом улицу из конца в конец, внимательно рассматривая каждый предмет и каждого человека, потом – еще раз в обратном направлении. Обыденность происходящего вокруг заставила ее усомниться в здравости собственного рассудка, но, тем не менее, она видела то, что видела. Не было ни завалов, ни иных следов разрушений, волны с Невы не набегали с ревом, грозя городу затоплением, асфальт под ногами ни дрожал и не трескался. Все было до странности мирно, до непонятности привычно. С черепашьей скоростью двигались застрявшие в пробке автомобили. Лучи солнца, отражаясь от стекол и полированных капотов, выстреливали в глаза, яркими вспышками. Группа изнывающих от жары людей как ни в чем не бывало ждала троллейбус на остановке. Молодая женщина в ядовито-розовых босоножках на пятнадцатисантиметровой платформе, обмахиваясь сложенным журналом, толкала перед собой детскую коляску. Невдалеке несколько дочерна загорелых грузчиков с грохотом скидывала покрытые пылью коробки и мешки в открытое окно цокольного этажа. Из темного провала подворотни вывалилась компания подростков с бутылками пива в руках. Лохматая псина сосредоточенно замерла с поднятой лапой у водосточной трубы – сделав свое дело, она встряхнулась и неторопливо потрусила по улице, попутно обнюхав Верины колени.

У девушки вырвался истерический смешок. Ей по-прежнему не верилось, что все это происходит наяву.

"Нет, я точно схожу с ума, – она помотала опущенной головой. – Хотя, почему вдруг? Ведь все именно так, как и должно быть. Никаких потопов и землетрясений. Никаких временных вывертов. Обычная жизнь. Неужели я успела от этого отвыкнуть?"

Она по-новому, с каким-то неожиданным теплым чувством посмотрела на небо, на закопченные стены домов, на покрытый трещинами асфальт. Их вид был таким знакомым и родным, да, именно родным, по-другому не скажешь… Даже заполненные под завязку урны вызывали у нее умиление.

На секунду ей почудилось, что она видит подругу, стоящую у светофора и готовящуюся перейти улицу. Она даже ускорила шаг, чтобы подойти поближе и разглядеть наверняка, но в этот момент загорелся зеленый свет, и толпа пешеходов заслонила девушку, привлекшую ее внимание. Людская масса налетела на Веру подобно прибою, подхватила и потащила за собой. Людей было так много, как будто здесь, на этом переходе собралось все население Петроградского района, они все шли и шли, и поток разгоряченных человеческих тел никак не кончался. Со всех сторон Веру окружали незнакомые лица, пустые глаза, глядящие сквозь нее, лоснящиеся от пота плечи и руки. Чужие волосы скользили по ее щекам, назойливые ароматы туалетной воды и дезодорантов заставляли задыхаться, от гула чужих разговоров в полный голос закладывало уши. Когда же толпа, наконец, схлынула, девушка внезапно очутилась одна, растерянная, оглушенная, жадно хватающая ртом воздух, точно выброшенная из воды рыба.

Она остановилась, борясь с нахлынувшими эмоциями. Чувство нереальности происходящего налетело на нее с новой силой. Не удержавшись, она ухватилась за ближайший фонарный столб, перебирая по нему дрожащими пальцами. На ощупь тот казался вполне осязаемым, но Вере вдруг вспомнилось, насколько обманчивыми могут быть подобные ощущения. Ее снова охватила дрожь. Девушка отступила, усилием воли сдерживая вновь подступающую панику, и попыталась рассуждать логически.

"Так, спокойно. Только спокойно. Дыши глубже. Ничего страшного не происходит. Все чувства – это обман. Вопрос в том, насколько я готова в них поверить. Я верю, что этот столб сейчас стоит передо мной? Я верю. Я должна в это верить, я хочу в это верить! Я вижу, я слышу, я осязаю. Если захочу, то могу и лизнуть, но это будет слишком противно. Противно – это хорошо. Значит, столб реален. Будь я сумасшедшая, он наверняка показался бы мне конфеткой на палочке".

Она передернула плечами, независимо вскидывая голову. Нельзя сказать, чтобы эти рассуждения очень помогали, но Вера снова и снова прокручивала их в голове, пока и в самом деле не стало немного легче. Она еще чуть-чуть подержалась за столб, потом медленно отвела от него руки. Как ни странно, он при этом никуда не делся. Слегка приободрившись, девушка заметила мужчину, стоящего возле витрины с надписью "Мир света", он курил, равнодушно глядя перед собой, и время от времени сплевывал себе под ноги. На его светлой рубашке расплывались пятна пота, и Вера чуть сморщилась от терпкого, неприятного запаха. Однако в следующий момент она решительно развернулась в его сторону.

– Простите, вы не подскажете, въезд на Петроградку уже открыли?

Мужчина смерил ее отстраненным взглядом, немного подумал и, вынув сигарету изо рта, лениво процедил:

– Давно.

– Что давно? – не поняла девушка.

– Давно открыли.

– А… как давно?

– Дней пять, – с легким раздражением буркнул тот, туша сигарету об стену дома.

– А, – повторила Вера. – Спасибо.

– Пожалуйста.

– Простите, – спохватилась девушка. – А пожары? Что с пожарами?

Мужчина молчал так долго, что Вере показалось, будто он ее вовсе не расслышал. Наконец он как будто очнулся, с сомнением поглядел на девушку и что-то неразборчиво пробормотал.

– Извините, не расслышала, – Вера сосредоточенно свела брови.

– Тушат, говорю! – громко и отчетливо повторил мужчина. – Вы, девушка, откуда свалились?

"Хороший вопрос". Она вымученно улыбнулась в ответ, и ее собеседник, на лице которого наконец-то проступило что-то, напоминающее удивление, снова сплюнул на асфальт. Вокруг его стоптанных кроссовок уже образовалось целое скопление белых пятнышек, напоминающих созвездие Большой и Малой медведицы, сплетенных в дружеских объятьях. Вера мельком скользнула взглядом по плевкам, и они вдруг загадочно замерцали и исчезли, словно по ним прошлись мокрой тряпкой.

Девушка сделала шаг назад, прикрывая глаза ладонью.

"Ой, нет, только ни это… Опять начинается!"

В этот момент ее догнал Кирилл.

Налетев откуда-то сзади, темполог подхватил Веру под локоть и потащил за собой. От неожиданности она ойкнула, но тут же сама вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Тот факт, что он был причиной всего происходящего (а в этом Вера не сомневалась – ведь странности, если не сказать хуже, начались именно с его появления), девушка склонна была ему простить, потому что только его присутствие до сих пор оставалось чем-то незыблемым в вывернутой наизнанку действительности, в хаотическом сплетении бреда и реальности. Даже если сам пришелец из другого мира с той же степенью вероятности мог являться частью бреда (такую мысль девушка вполне допускала), то, по крайней мере, эта часть отличалась постоянством и определенной логикой (в отличие от всего прочего). Появление Кирилла в этот критический момент стало для девушки чем-то вроде спасительного лекарства, если и не исцеляющего полностью, то, по крайней мере, дающего минутную передышку от мучений. Сказать, что она ему обрадовалась – значит, ни сказать ничего. За рубашку темполога Вера держалась как за единственную незыблемую опору в изменчивом мире.

– Это, правда, ты? – на всякий случай уточнила она, крепче сжимая пальцы.

– Я, я… – Кирилл, не обращая ни малейшего внимания на ее благодарный взгляд, продолжал тащить девушку по улице.

Она облегченно вздохнула, стараясь прижаться к нему потеснее. Ощущение теплого сильного тела рядом действовало на нее успокаивающе. В голове стало понемногу проясняться, она оглянулась и тут же взволнованно шепнула напарнику на ухо:

– Ты видишь, что происходит? Нет, ты это видишь?!

– Вижу.

– Господи! Такое впечатление, будто никто ничего не чувствует и не понимает…

– Не обращай внимания.

– Но… но как же? – она растерянно повернула голову. – Как же это?… Я не понимаю. Как это все может быть? Почему люди ведут себя так, словно ничего не происходит?

– Для них – вполне возможно так и есть.

– Но почему – для них?! – ее голос задрожал и сорвался.

Кирилл ласково взял ее за руку и попытался успокоить:

– Вера… Верочка, послушай. Ничего страшного не происходит. Пока не происходит, – поправился он, видя, как изумленно округлились серые глаза девушки. – И мы, и они ведем себя совершенно естественно – с учетом тех обстоятельств, в которых находимся. Просто сейчас из-за эффекта резонанса мы видим мир с иной точки зрения, нежели остальные люди, ты можешь видеть, а я чувствовать мельчайшие временные сдвиги, а большинство, ни их счастье – нет. Многие просто продолжают плыть в потоке своего привычного времени, даже если этот поток потечет по совершенно иному руслу или даже поворотится вспять. Некоторые, возможно, почувствуют при этом что-то неприятное, у кого-то обостряться хронические заболевания, кто-то сляжет с сильнейшей головной болью. И лишь единицы на самом деле ощутят изменения континуума и попытаются им противостоять, как это делаем ты да я…

Минуту или две Вера осмысливала услышанное, потом вздрогнула и снова прижалась к темпологу, спрятав лицо у него на плече.

– Кошмар, – пробормотала она еле слышно.

Кирилл провел ладонью по ее волосам и сочувственно похлопал напарницу по спине.

– Вера, нам пора. У нас еще есть шанс свести воздействие резонанса на нет. Сейчас положение стабилизировалось, помехи минимальны. Неизвестно, сколько продлиться такое состояние, поэтому нам нужно действовать. Ну же, давай, соберись. Ты же умница, ты сможешь…

Вера нехотя подняла голову и с усилием заставила себя поглядеть вперед. Как назло в тот же самый момент парочка молодых людей, идущих им навстречу, на ее глазах растворилась в воздухе – вместо них мимо торопливо прошествовал мужчина делового вида в очках с кожаным портфелем под мышкой, тем же манером выпрыгнувший из пустоты. Девушка судорожно вздохнула, и все ее усилия взять себя в руки немедленно пошли прахом.

Она зажмурилась и замотала головой.

– Я не могу… – голос прозвучал так жалобно, что ей стало стыдно. Из-под сомкнутых век потекли давно сдерживаемые слезы.

Кирилл не повел и бровью. Он по-прежнему обнимал ее, прижимая к себе, его пальцы ласково гладили девушку по мокрой щеке.

– Мы справимся, это я тебе обещаю. И не обращай внимания на то, что происходит вокруг. Если тебе так легче, держись за меня. Все будет хорошо. Ты мне веришь?

Она кивнула, ненавидя себя за слабость, и никак не в силах ее преодолеть. Слезы продолжали катиться у нее по лицу, и Кирилл с несвойственной ему деликатностью промокнул их рукавом рубашки.

– Ну, ну, Верочка, не раскисай, – мягко подбодрил он девушку. – Слышала такую песню "Наша служба и опасна, и трудна"? Это про нас, темпологов!

Вера, не удержавшись, хихикнула.

– Конечно, про нас, – повторил Кирилл, улыбаясь. – Никакая милиция, знаешь ли, не сталкивается с мультиплицированной событийностью, а для нас теперь это что-то вроде нормы жизни.

– С мульти… чем?

– Мультиплицированной событийностью. Темпологическое явление, описанное профессором Клеркотом. Я так понимаю, у вас об этом человеке и не слышали? Ну вот. А в нашем векторе это был один из крупнейших ученых с мировым именем, основоположник физики времени. В своем хрестоматийном труде… не буду говорить тебе название, ты вряд ли что-нибудь поймешь… в нем Клеркот упоминает о возможности расслоения временного потока, когда в сиюминутном настоящем с равной степенью вероятности проявляется множество вариантов одного и того же события. Я тебе об этом уже говорил. Такие события, в свою очередь, имеют под собой мультиплицированную казуальность… что ты смеешься?… и порождают следствия, не обусловленные принципом темпорального детерминизма… Вера, прекрати смеяться, я серьезно!

Девушка согласно закивала, зажимая рот ладонью, но справиться с неудержимым хохотом было, пожалуй, труднее, чем с недавними слезами. Тем более что темполог, с важным видом излагавший научную теорию времени, при этом сам едва сдерживал улыбку, а в глазах его плясали хитрые огоньки. Эти пространные речи, как и последующее демонстративное и громогласное возмущение имели под собой одну лишь цель – успокоить и развеселить Веру, и девушка это прекрасно понимала. В глубине души она признавала, что срыв как таковой мало ее волновал, куда неприятней было то, что он случился в присутствии Кирилла.

Вера бросила на напарника быстрый взгляд и тотчас отвела глаза. Он все еще посмеивался. Потом его лицо из насмешливого стало серьезным.

– Знаешь, – поговорил он без улыбки, – когда ты убежала, я заметил интересную вещь. Узлы помех перестали перемещаться по осям вектора и сконцентрировались вокруг одной из них. Возможно, твое действие, направленное действие явилось тому причиной. Уходя, ты словно сделала выбор, и события стали развиваться в заданном этим выбором направлении. Если это действительно так, не исключено, что мы может каким-то образом влиять на хроносдвиги или хотя бы рассчитать удобную для нас последовательность.

– Ладно, – после небольшой паузы согласилась девушка. Она мало, что поняла из того, что он сказал, но уточнять и переспрашивать не хотела. Аккуратно проведя пальцами по векам, Вера с несколько нарочитой бодростью произнесла. – Так что у нас на повестке дня?

Кирилл взлохматил волосы.

– Попробуем отыскать твои часы, раз уж они или что-то очень на них похожее действительно существует. Для нас это маленькая, но все же зацепка. Ты как?

– Нормально, – девушка пожала плечами.

– Тогда поторопимся. Надо бы отойти подальше от эпицентра, и потом неплохо… да и еще… – конца фразы Вера не расслышала, потому что темполог, неразборчиво бормоча себе под нос, снова потянул ее за собой, в один момент развив такую скорость, что девушка еле успевала переставлять ноги.

Бодро пробежав два квартала, Кирилл внезапно остановился, развернулся и, не выпуская Вериной руки, нырнул в сумрачный зев подворотни, прикрытый замызганной решеткой. Там под прикрытием помойного бачка он развернул объемную карту города на дисплее МК.

– Вот, – покрутив виртуальное колесико настройки, темполог ткнул стилосом в слабо мерцающую точку. – Что это за место?

Вера, все это время, пока он настраивал изображение, пытавшаяся отдышаться, только устало махнула рукой.

– Фух!… Погоди… сейчас… – выдавила она, наконец, с трудом переводя дыхание.

– Смотри внимательней.

Девушка послушно склонилась над картой и тщательно изучила предполагаемый район поисков.

– Не знаю, не уверена, – с сомнением протянула она. – Изображение очень нечеткое. И дергается… Ты можешь что-нибудь сделать?

– Я и так делаю все возможное, – огрызнулся темполог, с ловкостью опытного жонглера перегоняя по экрану кубики фильтров. – Очень много посторонних шумов… Смотри, так лучше?

На взгляд Веры все его манипуляции качества картинке не прибавили, но высказывать мнение вслух она не стала. Вместо этого пригнула голову ниже, ощущая кожей идущее от экрана тепло, и попыталась хоть что-нибудь разобрать сквозь бело-голубые и фиолетовые разводы, скачущие по голограмме. Ей невольно представилась гадалка, с выпученными от напряжения глазами колдующая над хрустальным шаром, и девушка поспешно закусила губу. Навязчивый образ, поселившись в мозгу, никак не хотел оттуда убираться. Еще немного, и она сама почувствовала острейшее желание поворожить над дисплеем и замогильным голосом затянуть что-то вроде: "Ви-и-ижу, ви-и-ижу брюнета вечерней порой…".

И вот странность! Вера вдруг с такой небывалой ясностью узрела помянутого в шутку брюнета, что по спине пробежал холодок. Хуже того – она не только узрела, но и ощутила его присутствие всеми органами чувств, всеми нервами, всем солнечным сплетением, как будто он и в самом деле стоял рядом. Совсем близко, ближе, чем Кирилл… за самым ее плечом, жарко дыша ей в затылок…

Девушка порывисто обернулась, испуганно втягивая голову в плечи, но никого за спиной не обнаружила.

– Что? Опять видения? – Кирилл, не мигая, смотрел на нее желтыми тигриными глазами.

– Н-нет, – пожалуй, на видение это мало походило. – Так, померещилось… А знаешь, это ведь похоже на стадион! – Она ткнула пальцем в голограмму. – Ну, точно стадион, а рядом – собор. А это, наверное, "Юбилейный"… какой-то он у тебя кривой… Ну, конечно! Мы там сегодня проезжали! А вот Тучков мост. И что же получается? Стадион-собор-дворец – это треугольник. А что у нас в центре? – озадачилась Вера.

– Что? – мрачно переспросил темполог.

Девушка дернула себя за прядь.

– Метро… – задумчиво предположила она.

– Метро? – с отвращением повторил темполог.

– Метро, – кивнула Вера.

Она почти привыкла к тому, что при этом слове ее напарник впадает в меланхолию; но сейчас на физиономии Кирилла промелькнула такой набор негативных эмоций, что ей стало не по себе. Речь уже не шла о преодолении внутреннего комплекса, нет, все было гораздо серьезней.

– Ты уверен, что у тебя все же нет клаустрофобии? – без особой надежды на внятный ответ поинтересовалась Вера.

Как она и предполагала, темполог не удостоил ее даже словом – вместо этого он согнулся, касаясь руками земли, и принялся усиленно принюхиваться. Вера терпеливо ожидала рядом.

– Пора! – Кирилл, как заправская ищейка, взявшая след, рванул в места в карьер, на ходу сворачивая свой МК. Они вылетели из подворотни и понеслись как угорелые.

Чтобы добраться до нужной станции метро, особого труда не требовалось – достаточно было пересечь Петроградский остров из конца в конец по прямой линии Большого проспекта. В иное время на это требовалось не более получаса быстрым ходом. Но сейчас была совершенно иная ситуация – прежде всего потому, что такие понятия как "полчаса" или "час" утратили свое значение. Они могли оказаться у стадиона ровно через минуту, а могли и через день, неделю или месяц – кто знает?

– Смотри в оба! – отрывисто предупредил девушку темполог, и она послушно смотрела.

Это была самый странный проход по городу в Вериной жизни. Странность заключалась ни в том, что люди, которые им встречались, вдруг начинали исчезать без всякой причины, а на их месте немедленно возникали другие. К этому девушка худо-бедно притерпелась. Время от времени, если удавалось сконцентрироваться, она даже могла отсекать такие моменты – и тогда исчезнувшие возвращались из небытия, как ни в чем не бывало продолжая идти своим ходом. Но пространство не подчинялось ее воздействию. Каждой клеточкой, каждым напряженным нервом Вера чувствовала, как оно трещит и мнется, точно лист плотной бумаги. Она слышала, как звенят от напряжения его невидимые тяжи, видела хрустальную рябь временных сдвигов, пробегавшую между домов, а иногда – и прямо через дома. Случалось так, что половина здания вдруг выдвигалась прямо на проезжую часть, а внутри его продолжалась обычная жизнь: кто-то спал, кто-то сидел за компьютером или смотрел телевизор, кто-то разговаривал по телефону, а немолодой пузатый мужчина, ничуть не беспокоясь, с удовольствием принимал душ.

Видеть такое, осознавая полную неестественность происходящего, было мучительно. Но Кирилл оказался прав, и ко всему можно было привыкнуть. К тому же, чем дальше они уходили от "Ротонды", тем слабее становились хронопомехи. Очень скоро Вера почти перестала их замечать, сосредоточив свое внимание лишь на том, чтобы придерживаться нужного направления. Пару раз временные завихрения разворачивали их в противоположную сторону, единожды девушка обнаружила, что они неизвестно как очутились возле Александровского парка, который должен был остаться слева от них. К счастью, непоправимого не происходило, и молодым людям всякий раз удавалось вернуться на заданный курс.

Они добежали до перекрестка, за которым уже виднелись круглые стены стадиона "Петровский" с торчащими рогами огромных софитов. Над полукруглой крышей подземного перехода смутно обозначилась синяя буква "М", еле поглядывающая за позолоченной главкой стоящей тут же новенькой часовни.

Кирилл затормозил так резко, что подошвы сандалий заскрипели по асфальту. Одновременно Вера услышала знакомый перезвон и увидела в воздухе тонкую рябь, словно ветер гнал над проспектом прозрачную вуаль. Они остановились, пережидая. Помеха была такой слабой, что пространство почти не искажалось, только солнечные лучи, проходя сквозь нее, высвечивали неясные картины, похожие на отражения в темном зеркале. Помеха прошла совсем близко от них, при желании ее можно было коснуться рукой. Дойдя до перекрестка, она рассекла надвое длинный белый лимузин с цветами и лентами на капоте, тренькнула и рассыпалась серебристым дождем. Почти сразу исчез и автомобиль, но за одну долгую секунду до этого Вера поймала взгляд сидящей в нем Юлианы. Подруга, почти утонувшая в облаке пышных белых юбок и роскошной фаты, махнула девушке букетом, губы ее шевельнулись, и в тот же момент ее всосала невидимая воронка.

Темполог дернул напарницу за локоть, увлекая ее в подземный переход. Они влетели в вестибюль станции, на глазах у изумленной дежурной перемахнули турникет (Вера не успела и пискнуть, как напарник играючи перебросил ее и перескочил сам) и понеслись вниз по эскалатору. Вслед им донесся быстро затихающий вопль, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гудением работающего механизма и грохотом их собственных прыжков по ступенькам.

Эскалатор оказался пуст, пустой была и длинная полутемная платформа.

Кирилл и Вера быстро прошли из конца в конец: темполог шумно вынюхивал, девушка беспрестанно оглядывалась. Но вокруг и вправду никого не было, ни единого человека – ни пассажиров, ни служащих. Легкий сквозняк волок по перрону мятую газету, ровно мигали оранжевые цифры электронных часов, тускло отсвечивали металлические плафоны больших квадратных светильников. Послышался нарастающий гул и долгий пронзительный гудок, и с правой стороны, не останавливаясь, пронеслась пустая электричка.

– И что теперь? – Вера отбросила упавшие на лицо волосы.

– Не знаю, – буркнул темполог.

Девушка изумленно вскинула брови.

– Ты? И чего-то не знаешь? Не верю.

– Уж поверь! – Кирилл с тяжелым вздохом рухнул на мраморную лавку и потер лицо руками. – Я вообще не понимаю, как музейный экспонат мог оказаться в этом подземелье. Не понимаю. Ты, наверное, плохо разглядела карту…

– Наверное, – равнодушно отозвалась девушка, садясь рядом. Болезненно сморщившись, она сняла босоножки и вытянула ноги, с удовольствием прижимая горящие ступни к прохладной поверхности пола. Уж чем-чем, а бегом на длинные дистанции она никогда не увлекалась. Если бы раньше кто-то ей сказал, что придется участвовать в марафонском забеге по центру города… Ох, нелегкое это дело – спасать миры! Вера еще немного покряхтела, разминая сведенные мышцы, а потом неожиданно произнесла. – Ты, знаешь, тут ведь есть и второй уровень…

– Что? – Темполог дернулся как ужаленный.

– Да, прямо под нами.

Девушка с трудом приподнялась, опираясь на сидение коленями. Лавки на станции располагались кругами, в центре каждого было большое сквозное отверстие, открывающее вид на нижнюю платформу, а окружающие его перила служили одновременно и спинками сидений. Навалившись на них грудью, Вера свесила голову вниз. Под ней в обе стороны текла людская река.

– Смотри-ка, а там народ ходит, – невнятно пробормотала девушка, нагибаясь еще ниже. У нее мелькнула провокационная мысль, как было бы забавно сейчас свалиться кому-нибудь на голову… Впрочем, трезвомыслящая часть ее сознания резко заявила, что ничего забавного в этом нет, и потребовала немедленно прекратить пустое ребячество. Выпрямившись, Вера подождала, пока разойдутся круги перед глазами, и предложила. – Сходим, проверим?

Темполог метнул на нее гневный взгляд.

– Ладно, – удивляясь себе, проронила девушка. – Я могу и одна сходить.

И она встала, рассчитывая, что он пойдет за ней. Кирилл даже не пошевелился.

Конечно, это было глупостью. Нелепо предполагать, что украденный из Кунсткамеры экспонат теперь является частью интерьера станции. Что им вообще делать в подземке? Но даже если допустить, что они каким-то образом оказались здесь, вряд ли похититель выставил их на всеобщее обозрение. Скорей всего, они пылятся в каком-нибудь из подсобных помещений… если их уже не пустили на металлолом – с несвойственным ей скептицизмом девушка почти готова была в такое поверить. И ради чего, спрашивается, нужно было сюда мчаться сломя голову? Ради призрака, ради обманки. Помешательство какое-то, ей-богу…

Как же определить, что является нормальным, а что бредовым в такой запутанной ситуации? Как понять, где мираж, а где реальность?

Да, в общем-то, никак. Если бы Вера всегда слушалась голоса разума, то сдала бы Кирилла соответствующим органам сразу, как только он возник в бабушкиной кухне. А поскольку этого все-таки не произошло, то и говорить не о чем. Возможно, именно тогда она сделала свой первый шаг к сумасшествию, и все ее последующие метания шли оттого, что к миру безумия она пыталась подойти со своей привычной логикой. Вот уж чего делать не следовало! Мир безумия не подчиняется логике, в нем задействована особая связь вещей и явлений и своя таинственная, уникальная и необъяснимая целевая программа…

Вера вдруг задохнулась от неожиданной пришедшей в голову мысли и тут же восторженно улыбнулась в пустоту. На нее снизошло вдохновение.

Не нужно пытаться что-либо понять или искать что-то конкретное, и уж тем более не стоит подгонять происходящее под привычные обывательские представления о нормальном. Главное – не сопротивляться ему, и все будет хорошо. Надо лишь позволить увлечь себя в мир фантастических видений, вывернутого времени, перекрученного пространства – в мир, подчиняющийся загадочным законам мистического бытия…

Все сомнения как рукой сняло

Вера сделала шаг к неработающему эскалатору, ведущему вниз, но тотчас же вернулась обратно к лавке и выглянула на нижний ярус. Прямо под отверстием стояла Юлька – загорелая, с новой прической, в легком брючном костюме цвета фуксии, с букетом ирисов в руке – и весьма эмоционально говорила по мобильному телефону. Почувствовав на себе Верин взгляд, она подняла голову и, не прекращая разговора, приглашающе взмахнула ирисами. Вера видела, как шевелятся ее ярко накрашенные губы, как подруга хмурится, энергично встряхивает волосами, словно норовистая лошадь – гривой, и нетерпеливо постукивает носком туфли по мраморному полу. Но ни единого звука снизу до нее не долетало, и гулкую тишину станции по-прежнему нарушало лишь недовольное фырканье Кирилла.

– Пошли… – Девушка соскользнула с лавки, на ходу хватая напарника за рукав.

– Шссс, – искренне ответил он.

Вера сбежала по ступенькам, увлекая за собой темполога, и заозиралась.

В отличие от виденного ранее нижняя платформа поражала своей пустотой, если не сказать запущенностью. Создавалось впечатление, что по ней уже давно никто не ходил: пол затянуло ровным слоем пыли, половина светильников не горела, оставшиеся еле освещали потемневшие стены. Желто-красная мозаика в конце зала поблекла и местами осыпалась. Было слышно, как где-то в туннеле капает вода.

Кирилл безостановочно озирался, широко раздувая ноздри.

– Пойдем-ка отсюда, – наконец произнес он, стиснув Верино плечо. – Чувствуешь, чем пахнет?

– Тухлыми яйцами? – предположила та, выворачиваясь. Кажется, что-то подобное и вправду носилось в затхлом воздухе, но девушка почти не обращала на это внимания. Краем глаза она уловила какое-то движение на краю платформы, на мгновение там как будто мелькнуло яркое розовое пятно, и, не слушая больше темполога, настойчиво уговаривавшего ее немедленно убраться отсюда, девушка решительно устремилась в ту сторону. От мозаики с шорохом отделилось и упало на пол еще несколько кусочком. Поднятая ими пыль невесомым облачком проплыла пару метров и рассеялась. Одновременно Вера снова увидела подругу, расхаживающую взад-вперед по платформе и точно кого-то поджидающую.

– Эй, сюда! – не сводя глаз от не замечающей ее Юлианы, девушка торопливо замахала Кириллу, подзывая его к себе.

Помедлив, тот неохотно приблизился.

– Ты ее видишь? – теперь Вера не решалась даже моргнуть, чтобы не спугнуть обманчивое видение.

– Кого?

– Юльку.

– Здесь никого нет.

– Есть, есть… Нюхай внимательней!

Из туннеля с гулом и свистом вылетел поезд и затормозил у платформы. Толпа выплеснулась из вагонов и потянулась к выходу, будто не замечая хрустевшего под ногами мусора. Юлька вошла в опустевший вагон и села, доставая из сумки глянцевый журнал. Веру, рванувшуюся было за ней, перехватил Кирилл. Девушка взвизгнула и зашкрябала подошвами по полу, пытаясь вырваться.

– Прекрати! – Темполог встряхнул ее так, что зубы клацнули. – Вера, возьми себя в руки!

– Пусти меня! – взвыла в ответ девушка. – Она же сейчас уедет!

– Кто она?! Никого же нет!

– А я говорю, есть! Там поезд и Юлька… да убери ты руки!

Не обращая внимания на Верины вопли, Кирилл неумолимо тащил ее к лестнице, ведущей на верхнюю платформу. "Осторожно, двери закрываются" – прозвучало по вагонам. Створки одновременно сомкнулись, и поезд начал плавно набирать ход.

Вера обмякла, перестав сопротивляться.

– Ну вот, упустили… – надулась она, обреченно провожая взглядом последние вагоны.

– Нечего там было упускать, – отрезал темполог.

– Но Юлька…

– Вера, опомнись! Это только видения. Нельзя на них всецело полагаться.

– Почему?

Кирилл оскалился:

– Потому что это обман!

– Ну, нет! Я уверена, они что-то значат!

– Мой тебе совет – постарайся впредь не обращать на них внимания.

Девушка сердито поджала губы. Захотелось напомнить кое-кому, что не так давно этот кое-кто сам просил и даже требовал подробных описаний того, что она видит. Тогда он надеялся с помощью ее видений что-то понять об изменяющемся времени. А теперь, понимаете ли, ей не следует обращать на них внимания! Странные методы применяются в науке темпологии – очень уж противоречивые.

– Пошли отсюда! – заторопил ее напарник. – Мне здесь не нравится.

– Удивил, – с надутым видом буркнула Вера.

За ее спиной негромко хлопнула обшарпанная дверь служебного помещения. Оттуда вышел человек в синей спецовке с ядовито-желтой полосой и надписью "Метро" и, приволакивая ноги, поплелся вдоль платформы, толкая перед собой механический полотер. За ним тянулась широкая, влажная, быстро исчезающая полоса.

Девушка не сводила с него глаз, щурясь, как кошка на долгожданную добычу.

– Вот оно… – она нервно облизнула пересохшие губы. Мужчина с полотером прошел мимо, и теперь Вера могла разглядеть его во всех подробностях. Сутулая фигура, руки тощие как лапки цыпленка, темные редкие волосы с отчетливой плешью, бегающий взгляд и выражение унылой обреченности на маленьком сморщенном личике, такое знакомое и такое обманчивое. – Господи, ну наконец-то!

Уборщик втянул голову в плечи и зашаркал еще сильней.

Девушка опомнилась.

– Стой! Стой, подожди!

– Что опять? – Кирилл приостановился, не скрывая раздражения.

– Я не тебе… – отмахнулась она.

– Вера!!

Голос напарника напоминал львиный рев, но она не повела и бровью. Наконец-то все встало на свои места. Часы, метро, явление Юльки – это были звенья одной цепи, и вот еще одно – бредет с полотером прямо у нее под носом.

– Да как ты не понимаешь – это же он! – глаза девушки горели фанатичным огнем, щеки, еще недавно такие бледные, пылали румянцем. – Это же Рукс, Руслик Чернявин! Тот, про которого я говорила. Это он спер часы…

– Вера-а! Ты… – темполог осекся.

Девушка схватила его за запястье, ее пальцы впились в него, оставляя на коже красные следы. Она смотрела сквозь Кирилла, ее зрачки то сужались, то расширялись во всю радужку и меленько дрожали. Секунда, и по лицу Веры пробежала судорога, потом еще одна. Мужчину как будто ударило током, по телу начал расползаться неприятный холодок, а от ледяных Вериных рук пробежала волна колючих мурашек. Кирилл отшатнулся и зарычал, волосы у него встали дыбом, и почти сразу Вера его отпустила и тоже отступила, встряхиваясь, как собака после купания.

– Что, и теперь не видишь? – неуверенно спросила она.

Ответом ей был еще один сердитый рык. Руслан Чернявин, дойдя до противоположного конца станции, развернулся и теперь двигался в обратную сторону.

– Эй, Руск! – взмахнув рукой, девушка решительно направилась к нему.

Тот замер и съежился за полотером, словно неверный муж, застуканный на месте адюльтера.

– Руслан, это же я! – дружелюбно улыбнулась Вера, раскрывая давнему знакомому объятия и на всякий случай ускоряя шаг.

– Верка, ты, что ли? – недоверчиво прищурился тот.

– Я!

Правый глаз Чернявина, как всегда в минуты сильного волнения, съехал к переносице, левый продолжал с подозрением сверлить приближающуюся девушку.

– Ну, привет… – наконец пробормотал он.

– Здравствуй, Руск.

Чернявин перевел взгляд на неподвижно стоящего Кирилла, разом сбледнул и вдруг испуганным зайцем сорвался с места, гулко загромыхав по полу подошвами тяжелых ботинок.

– Стой! – завопила Вера, бросаясь вдогонку.

Но ее уже опередили. Коротко рявкнув, Кирилл прыгнул вперед и несколькими гигантскими скачками догнал удирающую жертву, опрокинул на пол и навалился сверху, вцепившись уборщику в горло. Подбежавшая девушка схватила напарника за запястья, пытаясь ослабить хватку. Чернявин хрипел и задыхался, но, воспользовавшись вмешательством Веры, тут же попытался вывернуться.

– Быстро говори, где часы? – Та со злостью тряхнула его за плечо.

– Я ничего не знаю, отстань от меня!

– Говори, или он тебя придушит!

– Какие часы, что вам от меня нужно?

– Часы, которые ты стащил из Кунсткамеры и пытался продать Юльке. Ну! Говори, где они?!

– Не знаю ни про какие часы…

Вера яростно закусила губу. Темполог наклонился и негромко, но внушительно рыкнул Чернявину в лицо.

– Охрана! – взвизгнул тот и немедленно почувствовал, как на горле сжимаются железные пальцы.- Ладно, ладно… Хорошо. Я скажу, только убери этого психа!

– Говори! – приказала Вера.

– Я тут не при чем! Меня попросили. Я не хотел… Я ничего не крал…

– Куда ты дел часы?

– Я не вор… – жалобно проныл Руслан. – Я не нарочно. Костян, гнида, меня подставил, он и его френд. Знал, где я работаю, и сам попросил принести часы, еще так подробно их описал… А потом ни копейки не дал, гад, сука неблагодарная! А меня из-за него с работы выгнали…

– Какой Костян? – прошептала Вера, холодея от внезапного предчувствия.

– Какой, какой… Водлянов, скотина! Главный спец по антиквариату, Юлька его хорошо знает. И главное, ведь сам, сам меня просил: принеси, говорит, часы, они в запасниках хранятся, их, говорит, все равно никто не хватится. Я думал, он хоть денег даст, а он – хрен с маслом…

– Ты отдал часы Водлянову?

Руслан смущенно заерзал, еще сильнее кося правым глазом. Левый забегал из стороны в сторону, избегая встречи с бледным Вериным лицом.

– Ну… не совсем… Я ему их принес, как велено было, домой принес, он их взял, поковырялся в футляре, потом сходил с ними куда-то, а когда вернулся, отдал часы мне и сказал нести обратно.

– Обратно в музей?

– Ну да.

– И ты отнес?

– Чего я, лох, что ли, какой? Очень мне надо было их возвращать! А если бы меня с ними застукали? Паника бы поднялась… С работы меня, конечно, вытурили, но хоть в милицию не заявили, потому что доказательств никаких. А часы я по частям распродал, кому что удалось впихнуть. Они ж все равно сломаны были, а так хоть футляр взяли, подставку бронзовую, циферблат со стрелками… Корпус только остался, здесь в подсобке. Будете брать?

Вера молча разглядывала свои ладони – они были ледяными и ощутимо дрожали.

– Так чего? – переспросил Чернявин, удивленный этим внезапным молчанием. – Часы нести? Там, правда, немного осталось…

– Зачем, – перебила его девушка, – зачем Константину понадобились эти часы?

– Да не знаю я… Кажется, он что-то в них искал.

– Что?

– Ну да, наверное. Щупал там, стучал, иголкой ковырялся. Слушай, Верка, скажи своему френду, чтобы с меня слез. Тяжело же!

Кирилл предупреждающе зарычал, а Вера пропустила просьбу мимо ушей. Машинально погладив темполога по макушке (тот сразу расслабился и довольно заурчал), она поднялась и стала отряхивать сарафан. Следом за ней встал на ноги и Кирилл. Звериная муть постепенно схлынула из его глаз, взор обрел прежнюю ясность, а губы скривились в язвительной усмешке.

– К Водлянову? – как ни в чем не бывало осведомился он у девушки.

Та медленно кивнула.

– Я не понимаю… – ее голос звучал так тихо, что темполог едва мог понять, что она говорит. – Почему он даже не упомянул о часах? Для чего они ему понадобились? Что он в них искал?

Кирилл хмыкнул. У него сложилось четкое представление о причинах подобного интереса, и предмет поисков консультанта-искусствоведа не вызывал сомнений. Похоже, Водлянову об этой истории было известно гораздо больше, чем он пожелал сообщить молодым людям, но вот насколько он сам оказался в ней замешан – это еще предстояло выяснить. Но высказывать все это вслух темполог не стал, дипломатично уклонившись от ответа. Собственно, он подозревал, что ответ, как таковой, был Вере не нужен, ее мучило совсем другое, в чем, возможно, она не хотела себе признаваться. Нужно было дать ей время поразмыслить и самой сделать очевидные выводы…

К сожалению, времени у них практически не оставалось.

– Я так думаю, – нерешительно заметил с пола Чернявин (он не рискнул встать, продолжая испуганно косить на молодых людей снизу). – Костян не для себя их брал. Ну, в смысле, они не ему нужны были, а френду его.

– Какому френду? – в один голос произнесли Вера с Кириллом.

– Не знаю. Я его только потом заметил, когда уходил уже – он за стеллажами сидел. Тихо сидел, как мышка. Старик какой-то, черный, носатый, седой весь. На кавказца похож…

Без лишних слов темполог взял девушку за руку и потянул к выходу.

– Эй, вы куда? – растерянно прокричал им вслед Чернявин.

Ни один из них даже не оглянулся.

За спинами молодых людей послышались глухие хлопки – это начала обваливаться отсыревшая штукатурка. Запах сероводорода усилился, в туннелях подозрительно заклокотало. Уже не раздумывая, Кирилл и Вера выскочили на верхнюю платформу и бегом бросились к эскалатору.

Ребристые ступени медленно ползли, с натужным скрежетом. На середине пути эскалатор содрогнулся всеми частями и остановился. В его недрах что-то угрожающе грохнуло, послышался громкий стук, сильно отдающий в ноги. Светильники испуганно замигали, толстые матовые стекла плафонов, дребезжа, покрылись сетью трещин. С сухим треском лопались лампочки.

Снизу пахнуло вонючей сыростью – оглянувшись, Вера заметила, как на нижние ступеньки накатывает грязно-серая пленка прорвавшейся откуда-то воды. Белый свод над их головами расцветился быстро расползающимися ржавыми пятнами. Поднимая брызги, с платформы выбежала группа ремонтников в ярко-оранжевых жилетах и, перепрыгивая через три ступеньки, помчалась вверх. В глубине станции раздалось унылое завывание сирен, и из вестибюля отозвался звонок – пронзительно и тревожно.

Молодые люди соскочили со ступеней и подбежали к выходу. Им в лицо ударил сквозняк, бешено рвущий двери. Возле них метались два милиционера и дежурная с белым, как простыня лицом – охранники ловили створки и держали их, пока женщина дрожащими руками защелкивала замок. Проскочившим мимо Кириллу и Вере она растерянно бросила:

– Куда?… Мы закрываемся! – и взмахнула руками, еле увернувшись от отлетевшей двери. Ее голос утонул в завывании ветра.

Над островом сгущалась тьма. Небо, окрашенное в черно-фиолетовый цвет, опустилось так низко, что, казалось, вот-вот должно было окончательно расплющить остров со всеми его старыми домами, деревьями, вывесками и автомобилями, запрудившими перекресток. Одна лишь призрачная громада собора не желала сдаваться стихии, упрямо подпирая нависшие тучи слабо мерцающими главками.

Резкие порывы ветра гнули деревья и раскачивали рекламные щиты. Хватая воздух пересохшим ртом, Вера изо всех сил цеплялась за Кирилла. Ветер рвал на них одежду, рубашка темполога лишилась последних пуговиц.

– Сюда! – прокричала девушка и, не услышав сама себя, потянула напарника в сторону огороженного сквера. Они побежали по усыпанной гравием дорожке, прикрывая лица от летящей навстречу, смешанной с мусором колючей пыли. Над их головами отчаянно скрипели старые тополя, роняя вниз обломанные ветки.

У собора Вера попыталась притормозить.

– Мы так далеко не уйдем… надо переждать! – но темполог, не выпуская ее руки, продолжал упрямо тянуть дальше. Они пересекли забитую машинами улицу и свернули налево, укрываясь от сбивающих с ног порывов ветра. За ними, грохоча, обрушилась на асфальт ярко-красная вывеска с надписью "Мясо".

Вера, изнемогая, прислонилась к стене. Никогда раньше девушка не оказывалась в эпицентре бури, и теперь ее охватило глубокое волнение, смешанное с мистическим ужасом и робким восторгом. Ей почудилось, что воздушные струи сейчас подхватят ее и потащат за собой, словно тряпичную куклу, она уже не чувствовала под собой опоры, как будто ураган не только сносил вывески и выворачивал деревья, но и саму землю растирал в порошок. Ей вдруг захотелось шагнуть вперед, без сопротивления отдаться на волю ветра – желание было таким острым, что она с трудом его подавила и только крепче стиснула пальцы на опоре водосточной трубы.

Напарник куда-то исчез, и Вера повернула голову, пытаясь разглядеть его сквозь белые завихрения пыли. Волосы лезли ей в лицо, из глаз непрерывно текли слезы, выдуваемые ветром.

Сквозь шум и завывания послышались кудахтающие звуки, из-за угла с надсадным тарахтением выскочил старый обшарпанный мотоцикл, натужно хлопая и содрогаясь всеми частями, затормозил рядом с девушкой.

За рулем сидел темполог.

– Откуда… – Вера не договорила, задохнувшись от ударившего в лицо ветра, и только потом заметила торчащий из замка зажигания универсальный стержень. Кирилл шевельнул губами, кивком указывая на сидение за собой, подождал, пока она вскарабкается сзади, и дал по газам. Девушка прижалась к спине напарника, обхватив его обеими руками.

– Давай прямо! – крикнула она ему в ухо. Кирилл молча кивнул, закладывая резкий вираж.

Теперь ветер, казалось, обрушился на них с удвоенной силой. Мотоцикл вихлял, задевая автомобили, припаркованные по обе стороны улицы, темполог с трудом удерживал руль в нужном положении.

Вера, смаргивая, выглянула из-за его плеча.

– Теперь налево!

Они проскочили грязный переулок с размалеванными граффити стенами домов. По земле, громыхая, перекатывалась лента сорванной вывески. Под колесами мотоцикла захрустело битое стекло.

– Направо!

Она еле удерживалась, чтобы не завизжать во весь голос. Опасная гонка, бьющие в лицо воздушные потоки, заносы на поворотах, от которых сердце уходило в пятки, хлопанье сорванных с петель оконных рам над головой, сыплющиеся вниз осколки, напряженное тело темполога, к которому девушка прижималась, как младенец к любящей матери – все это против воли вызывало в Вере дикий восторженный порыв. Безостановочное движение опьяняло, кружило голову, заставляя позабыть обо всем. Она уже наслаждалась происходящим, и неизбежный страх, как острая приправа, делал наслаждение еще более пронзительным.

Проезд сузился, автомобили выстроились на нем в три, а местами и в четыре ряда. Некоторые из них были оставлены поперек улицы с открытыми дверьми, точно владельцы в панике убегали прочь. По крышам, капотам, лобовым стеклам словно град стучали обломки кирпичей и штукатурки, сыплющиеся с фасадов.

Вильнув, мотоцикл выехал на тротуар и помчался дальше, подпрыгивая на колдобинах. У высокого кирпичного дома с большими полукруглыми окнами первого этажа молодых людей чуть ни сбило полуоторванной ставней, болтающейся на одной петле. Еле увернувшись, они сразу угодили в затор, образованный сгрудившимися у выезда на проспект машинами.

Мотоцикл яростно взревел, перекрывая вой ветра, и встал на дыбы, точно рвущаяся из упряжи лошадь. Вера взвизгнула, повиснув на плечах у темполога, и тут же прокричала:

– Давай налево через переулок!

Они повернули и оказались в царстве хаоса. Короткий и грязный переулок, со всех сторон стиснутый облупленными, покрытыми копотью домами, был похож на тесную клетку, в который стонал и бился, стремясь вырваться на волю, озверевший ветер. Тучи песка закручивались длинными узкими смерчами и почти сразу осыпались, наткнувшись на стены домов. Разглядеть что-либо в этом кипящем пыльном водовороте не представлялось возможным.

– Держись! – крикнул темполог.

Мотоцикл словно наткнулся на невидимую преграду и пошел юзом. Напарников тряхнуло и припечатало о стену. Оглушенная Вера сползла на грязный асфальт, обеими руками хватаясь за ушибленный бок.

Из темного тупика между домами им наперерез метнулись две скрюченные тени. Кирилл не успел обернуться, как ему на голову обрушился кусок арматуры. В последний момент звериная реакция помогла темпологу увернуться – удар пришелся вскользь по лопатке. Коротко мяукнув, мужчина развернулся и прыгнул на обидчика между тем как второй нападавший, пригнувшись, навалился на него всем телом, обхватывая за пояс. Сцепившись, все трое рухнули на землю.

Хватаясь за шершавую облицовку, Вера с трудом поднялась на ноги. Пыльные завихрения не давали разглядеть, что происходит. Она видела лишь неясные силуэты, возящиеся на асфальте, слышала ругань и кряхтение, а еще знакомый воинственный рык. Кажется, у Кирилла дела шли неплохо – несмотря на численное преимущество, нападавшие не могли с ним справиться. Один уже отползал в сторону, стеная и держась за живот, другой, придавленный темпологом, орал и беспорядочно сучил конечностями. Кирилл с утробным рычанием яростно трепал его зубами за ухо. Опрокинутый мотоцикл валялся здесь же, у стены, дерущиеся то и дело задевали его ногами. Рядом со звоном перекатывался брошенный кусок железной трубы.

Еще плохо соображая, девушка подобрала его и, пошатываясь, направилась к сцепившимся мужчинам. На пути у нее оказался поверженный противник, не заметив Веры, он уткнулся ей в ноги. Она замахнулась трубой, но, перехватив его взгляд, опустила руку – он таращился на нее из-под надвинутого на лоб капюшона ветровки, испуганно и злобно. На вид ему было не больше восемнадцати, чрезмерно вытянувшийся, худой как щепка пацан с длинными, нескладными конечностями, болтающимися будто на шарнирах. Глаза у него были светлые, почти белые, зрачки сильно расширены, взгляд плавающий. Весь его вид вызывал у девушки омерзение и презрительную жалость. Неосознанно он уцепился за Верину юбку, пытаясь подняться, и она брезгливо его оттолкнула.

В тот же миг сильный удар сзади опрокинул ее на землю. Третий из нападавших, до этого момента никем не замеченный, выступил вперед, подхватывая выпавшую из Вериных рук железку. Девушка уперлась ладонями в асфальт, и он добавил ей ногой под ребра.

От боли перехватило дыхание, рот наполнился кислой слюной. Она сипло раскашлялась, глотая песок вместе с воздухом. Под рукой оказался обломок кирпича, и Вера наугад швырнула его в нападавшего. Тот вздрогнул, оборачиваясь, и его самого сбило с ног взвившееся в длинном прыжке тело темполога. Парень ударился затылком о поребрик и отключился. Второй нападавший, не вставая с земли, выхватил из кармана нож и описал им широкий полукруг, чиркнув Кириллу по щиколотке. С яростным шипением мужчина перехватил тощую ручонку и несколько раз с силой ударил ею об асфальт. Нож выпал из ослабевших пальцев. Темполог отпихнул его кончиком сандалии и, без всякого сострадания подхватив скулящего парня за шиворот, треснул его о каменную опору при выходе из тупика.

Этого оказалось достаточно. Двое нападавших, бормоча невнятные угрозы, скрылись в тупике. Третий по-прежнему пребывал без сознания. Все произошло так стремительно, что, если бы не боль в отбитых внутренностях, показалось бы Вере очередным бредовым видением. Она вдруг ощутила непреодолимое желание плюнуть на поверженного врага и поскорей отвернулась, борясь с искушением.

Кирилл поднял ее и прислонил к стене, тревожно заглядывая в лицо.

– Ты как? – прокричал он. Девушка покивала, показывая пальцами – порядок, но локтем все еще прижимала ушибленный бок. Темполог помог ей залезть на сидение мотоцикла и снова завел мотор. К их обоюдному удивлению, тот покладисто затарахтел после первой же попытки.

– Держись!

Мотоцикл рванулся вперед, объезжая распростертое на асфальте тело.

Они вынырнули из переулка, выехали на проспект и помчались вдоль трамвайных путей, огибающих ограду Александровского парка.

На пересечении Кронверкского и Каменноостровского проспектов образовалась огромная пробка из людей и машин. Первые, невзирая на ветер, обрывающий над их головами провода и растяжки, и тщетные уговоры работников МЧС, передаваемые через мегафон, упорно стремились к мосту. Вторые пытались проехать туда же, но это им удавалось еще меньше, и над забитым перекрестком раздавалось непрекращающееся истеричное гудение клаксонов.

Мотоцикл пришлось бросить на стоянке около метро, и дальше Кирилл с Верой пробирались пешком. Девушка растерянно оглядывалась по сторонам, ни на минуту не выпуская руки темполога. Людей вокруг собралось так много, и на всех лицах было написано такое фанатическое упорство, что ей снова стало не по себе. Нет, никто больше не пропадал в неизвестность и не возникал оттуда. Время как будто остановилось – и тем страшней казалось безостановочное движение людской массы, топот многих сотен и тысяч ног, дружно ударяющих в потрескавшийся асфальт, и неудержимый напор, угрожающий смести любую преграду на пути идущих. Это была уже иная стихий, не менее разрушительная, чем воздух или вода, но главную опасность она представляла в первую очередь для себя самой. Вера увидела, как две молодые женщины в одинаковых ярко-оранжевых платьях, подхваченные человеческим потоком, испуганно озираясь, пытались из него выбраться. Одна из них покачнулась и упала, другая попыталась ей помочь, но была оттеснена в сторону и вскоре скрылась из вида. Стоящие на пути машины толпа перетекала, как вода – каменные перекаты. Водители, видя такое дело, не смели и носа высунуть наружу, неосторожных сразу же сметало прочь.

Земля потрескивала и содрогалась, в канализационных люках глухо бурлило, металлические крышки подпрыгивали.

Будь Вера одна, ее бы уже давно подхватило это человеческое море и повлекло за собой, но темполог, с каждой минутой все больше зверея, с непоколебимым упорством пробивался сквозь людскую массу, расталкивая пешеходов так яростно, что ему невольно уступали дорогу. Случайно бросив взгляд на его лицо, Вера вздрогнула – в нем уже оставалось мало человеческого. Вздернутая губа обнажала зубы до самых десен, дико сверкали желтые глаза, а кровь, текущая из разошедшейся раны на голове, превращала лицо в сюрреалистическую маску. Девушка тихо охнула, невольно разжимая пальцы, но ладонь темполога стиснула ее запястье с такой силой, что затрещали кости. Она только мяукнула от боли.

В переулке, где жил Водлянов, толпились люди, пытающиеся прорваться к проспекту. Вера успела заметить, что консультанта среди них не было. Это слегка подбодрило ее – возможно, у них будет шанс застать его дома.

Однако двор оказался пуст, железная дверь подъезда заперта.

Темполог, не удержавшись, пнул ее ногой и наверняка отбил при этом пальцы. Но по нему уже ничего нельзя было понять, он шипел и плевался не переставая. Девушка, сама чувствовавшая искушение забиться в яростной истерике, не удержавшись, пару раз стукнула кулаком в дверь, ничего этим, конечно, не добившись и даже не отведя душу. При этом вместе с раздражением в ее душе поднималось какое-то новое, не понятное ей самой предчувствие, от которого противно захолодело под ложечкой.

– Слушай, надо как-то попасть внутрь, – нервничая все больше и больше, обратилась она к Кириллу.

– Знаю! – огрызнулся тот, запуская в ближайшее окно обломком доски.

– Так чего ты ждешь?!

Он, как тигр в клетке, закружился по двору.

– Чувствуешь? – бросил он, раздувая ноздри. – Здесь все пропитано этим запахом…

– Ну, так доставай свои стерженьки! – заторопила его Вера, заглядывая в замочную скважину. – Давай, давай быстрей!

Темполог фыркнул, берясь за браслет.

В этот момент дверь приоткрылась, выпуская во двор двоих. Одним их них был Водлянов, вторым – высокий плотный мужчина в майке и шортах, стриженный так коротко, что кожа проглядывала сквозь темный ежик волос.

Мгновение – и Вера, задохнувшись от неожиданности, узнала в темноволосом человека, напугавшего ее у "Ротонды".

Она попятилась. Значит, старик, Водлянов, а теперь еще и этот… Как видно, они хорошо знакомы, иначе не разговаривали бы так непринужденно, совсем по-приятельски. Хотя почему бы Константину его и не знать? У него, как у консультанта, наверняка самый обширный круг знакомств и, вероятно, в самых различных сферах…

Водлянов бросил на нее любопытный взгляд, и на его лице отобразилось неприкрытое изумление, а густые брови медленно поползли вверх.

– Вера?!

– Константин Иванович… – пролепетала девушка, не в силах отвести глаз от темноволосого. – Здрасте…

– Что с вами произошло? На вас напали?

– Нет…да… я… – забормотала она, опуская глаза. – Мы к вам.

– Очень рад, но момент не самый подходящий…

Его голос доносился до Веры как сквозь вату. Ее вновь начало захлестывать забытое было чувство нереальности – на сей раз гораздо сильнее и стремительней прежнего. Стены домов с облупившейся краской сдвинулись, будто желая расплющить нежданных посетителей, из черных провалов окон заструились вязкие тени. Эхо подхватило унылые завывания ветра, и они загремели во всю мощь, словно боевые трубы идущей в атаку армии. Крышку канализационного люка с треском сорвало, и из-под нее хлынул поток грязной воды.

– У нас по непонятной причине намечается наводнение… – продолжил консультант, но в этот момент темноволосый, отстранив Водлянова, сделал шаг вперед. Его жадный взгляд был прикован к Вериному лицу, на тонких губах играла плотоядная усмешка. Пожалуй, только ее Вера и видела отчетливо, все остальное как будто тонуло в тумане. Она вновь почувствовала холод железной решетки под вспотевшими от страха ладонями, ощутила сырость, идущую из подвала "Ротонды". И в ушах ее снова отозвался вкрадчивый шепот, идущий из самых глубин сознания:

– Девушка-а…

Вера тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

В ту же секунду темноволосый, ехидно подмигнув ей, бросился бежать.

Замерший в стороне темполог, точно именно этого и ждал, с радостным уханьем кинулся вдогонку.

Вера, которую оба они буквально смели с дороги, отлетела в сторону, всей тяжестью повиснув на озадаченном Водлянове.

– Куда… Стой! О, черт… прошу прощенья! – Консультант, перестав улыбаться, дернулся было следом, и обхватил Верины запястья, пытаясь разомкнуть ее руки.

– Нет! – в голос объявила девушка, вызвав у мужчины настоящую оторопь. – Вы должны мне многое объяснить!

Водлянов растерянно кашлянул, но быстро пришел в себя. Взгляд его сделался холодным.

– Разве? Ошибаетесь, Вера, я вам ничего не должен.

– Нет, должны! – упрямо повторила она, цепляясь за него с настойчивостью налогового инспектора. – Вы мне врали, обманывали… Кто этот тип, что был сейчас с вами? Кто он такой?

– Господи Боже, Верочка, да что с вами?! Вы больны или бредите? Вы, что, головой ударились? Вам надо отдохнуть, поезжайте домой…

– Не надо меня успокаивать! Я спокойна! Я все прекрасно понимаю! – завопила девушка, трясясь от злости.

– Прекрати истерику! – рявкнул консультант, одним движением отрывая ее от себя. – Что ты тут устраиваешь?!

– Скажите мне, кто это был!!

– Да успокойся ты! Девчонка, сумасшедшая… Это мой старый знакомый, пришел по делу. Устраивает тебя такое?

– По какому делу?

– А это тебя не касается, – отрезал Водлянов, обходя ее стороной. – Устроила тут допрос с пристрастием… молодежь… ни стыда, ни совести…

Вера решительно загородила ему путь.

– Скажите, что это за тип? Что ему было нужно? Это для него вы украли часы?

Мужчина смерил ее неприязненным взглядом с головы до ног.

– Послушайте, барышня, – холодно произнес он, снова переходя на "вы". – Вам не кажется, что вы злоупотребляете моим терпением? Оно, могу вас уверить, не безгранично…

– Ответьте мне, пожалуйста! – попросила девушка, стараясь говорить как можно спокойней. Ее раскинутые в стороны руки мелко дрожали.

– Не вижу смысла продолжать разговор в таком тоне. Вы, господа, совсем оборзели – набрасываетесь, чего-то требуете… Я, кажется, уже помог вам, чем смог, и, заметьте – не требуя при этом никакой материальной компенсации за потраченное время…

– Да что вы знаете о времени! – криво усмехнулась Вера.

– Знаю, что у меня оно стоит дорого, но с вас, как вы помните, я не взял ни копейки. На этом, полагаю, наши отношения следует прервать, пока не стало совсем плохо… Вы славная барышня и были мне очень симпатичны, но всему есть предел. Надеюсь, больше мы с вами не увидимся. А теперь, будьте добры, уйдите с дороги!

Он отстранил девушку, быстрым шагом направляясь со двора.

У Веры запрыгали губы, но она, упрямо сжав их, догнала консультанта и пошла рядом, приноравливаясь к его размашистым движениям. Они миновали узкий проулок и оказались в маленьком сквере, обсаженном старыми липами. Газон и дорожки здесь были покрыты сорванными с деревьев листьями и обломками веток. Где-то рядом хлопало неплотно закрытое окно. Ветер заносил с улицы пылевые облака, оседающие на траве и кустах шиповника. Из люков текла вода, собираясь в широкие ручьи.

– Послушайте… извините… я… я извиняюсь! – Ветер усиливался, и Вере снова пришлось кричать. – Константин Иванович!

Тот досадливо шевельнул усами, но до девушки не долетело ни звука.

– Что?! Говорите громче, я не слышу!

– Сударыня, не надо за мной идти! – в свою очередь проорал Водлянов, перепрыгивая через широкую полосу воды. – Нам с вами не о чем больше говорить!

Они уже подходили к проспекту. Здесь по-прежнему была давка. Консультант на мгновение замедлил шаг, вглядываясь в волнующуюся толпу, рывками продвигающуюся к Троицкой площади. Народ продолжал прибывать, но и без этого наплыв людей был так велик, что забитыми казались все прилегающие улицы.

– Константин Иванович! – повторила Вера, хватая его за локоть.

Водлянов, не глядя, дернул рукой и, выдохнув, словно спортсмен перед дальним заплывом, с разгону вклинился в толпу, энергично работая локтями. Не колеблясь ни секунды, девушка бросилась следом, но ее почти сразу оттерли в сторону. Она заметалась перед плотной стеной человеческих тел, ловя на себе любопытствующие взгляды и холодея от страха потерять его в этой безликой массе. Седая голова консультанта мелькнула справа, и, с невероятным усилием пробившись сквозь заслон, Вера дотянулась кончиками пальцев и схватилась за лямку его рюкзака. От неожиданного рывка мужчина дернулся, заваливаясь назад. Его поддержали идущие следом люди, но девушка с отчаянием увидела, как он дергает плечами, стараясь сбросить рюкзак и ее вместе с ним. Она изогнулась всем телом, как попавший в стремнину пловец, извиваясь, подтянулась ближе и немеющими от напряжения руками обхватила жилистую загорелую шею консультанта.

Ее прижало к нему с такой силой, что дыхание перехватило, и воздух, казалось, перестал поступать в легкие. В глазах начало двоиться, окружающий мир будто подернулся хрустальной рябью. Кожу закололо, словно прихваченную морозцем, море людских голов стало медленно размываться, шумы делались все тише и тише.

Все последовавшее за этим напомнило недавнее происшествие в метро, когда она буквально заставила Кирилла увидеть Руслана Чернявина – только происходило гораздо быстрей. Она успела лишь моргнуть. Перед ней расстилалась пустота. Пустым оказался широкий проспект и прилегающие скверы. Пустой были площадка перед станцией метро и видимые отсюда парковые аллеи, пространство около Мечети и полускрытая угловыми домами Троицкая площадь. До самой набережной простиралось пустое пространство, по которому ветер лениво гнал пыль и обрывки газет. С застывших деревьев медленно осыпались листья. Ни людей, ни машин.

Только она и Водлянов.

Вера медленно расцепила ладони, отпуская свою добычу. Поколебавшись немного, она махнула рукой и села прямо на землю – ноги уже не держали. Ее колотил озноб, но взгляд девушки, сияющий торжеством, был прикован к консультанту.

– Так что вы там говорили о времени? – стуча зубами, язвительно переспросила она.

Константин ответил не сразу. Сначала он неторопливо огляделся, потом сделал несколько шагов, разводя руки в стороны, словно пытался нащупать что-то вокруг себя. Неожиданная смена декораций, как видно, не столько испугала его, сколько поразила и озадачила. По его виду нельзя было понять, насколько он уверен в происходящем – лицо консультанта оставалось напряженным и сосредоточенным. И только убедившись, что происходящее ему не снится, Водлянов повернулся, внимательно глядя на Веру.

– Что происходит? – спокойно поинтересовался он.

– Я бы тоже хотела знать! – клацая зубами, вызывающе заметила та.

– Я имею в виду – где люди? Здесь ведь только что было полно народу. Я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– И куда все исчезли?

– Да здесь они, здесь, – отмахнулась девушка, разминая ноющие плечи. Толпа никуда не делась – краем глаза Вера продолжала ее видеть, в ушах все еще стоял невнятный гул, как от далекого-далекого прибоя, в теле отдавались слабые ощущения чужих прикосновений. Это напоминало размытое изображение со старой засвеченной кинопленки, но впечатление было обманчивым. Стоит немного отвлечься, и толпа нахлынет на тебя, подобно обвалу. – Куда им деваться? Просто мы с вами… как бы это сказать… вне… вне… – она задумалась, пытаясь подобрать точное определение, потом сделала неясный жест. – В общем, вне времени. Не совсем, конечно, просто… Спросите лучше у Кирилла, он объяснит, а у меня, извините, от всей этой научной терминологии ум за разум заходит…

Водлянов кивнул, хотя было не понятно, с чем именно он соглашается: с тем, что Кирилл Снот в состоянии дать происходящему внятное объяснение, или с тем, что Вериного ума никогда на это не хватит. Походив взад-вперед с отстраненным видом, он наконец остановился и присел на корточки рядом с девушкой.

– А ведь это поразительно, вы не находите, Верочка? – неожиданно произнес он.

Веру передернуло.

– Нет, не нахожу! – резче, чем хотелось, ответила она. – По-моему, это просто ужасно. Это кошмар, который никак не может кончиться.

– Возможно, – согласился Водлянов. – Вам, конечно, видней. Но я говорю ни о том, как это воспринимается, а о самом факте происходящего. Поразительные вещи – это как раз то, чего среднестатистический разум не в состоянии принять. Но меня, когда происходит что-то, что идет в разрез с привычными представлениями о нас, о мире, в котором мы живем… меня это не может не восхищать. Только в такие моменты начинаешь понимать, какие бездны непознанного открыты перед человеком и сколько ему еще предстоит узнать. Не смотрите на меня так укоризненно, я искренне радуюсь тому, что нам, людям, столь многому предстоит научиться…

Он задумчиво поглядел куда-то вдаль.

– Вот вы спросили, что я знаю о времени… А что мы вообще можем о нем знать? Я вижу время, запечатленное в материи, прежде всего в предметах искусства, для меня оно также реально, но что оно такое? Является ли оно истинной безусловной реальностью? Один из величайших мыслителей Средневековья Аврелий Августин говорил так, – консультант прикрыл глаза ладонью, цитируя по памяти. – Что же такое время? Пока никто меня о том не спрашивает, я понимаю, нисколько не затрудняясь…

Вера слышала его слова, и в виске у нее щекочуще билась жилка. Какой там укор! Она испытала жгучее желание проорать ему прямо в лицо: "Ах, ты радуешься, радуешься, скотина?!" и потом сделать что-нибудь совсем уж дикое – например, вцепиться ему в усы и выдернуть их к чертовой матери. Эта картина представилась ей так отчетливо, что пальцы свело судорогой, и Вера поскорей сцепила их в замок. Его напыщенные разглагольствования приводили ее в замешательство и одновременно возмущали так, что дыхание перехватывало.

До сих пор Водлянов ей нравился. Она продолжала воспринимать его как обаятельного человека, удивительного рассказчика… и одного из самых интересных мужчин, каких она встречала в жизни. Но теперь… Теперь она глядела на него, прямо в его вдохновенно блестящие глаза, и не могла понять, почему раньше он вызывал у нее столь приятные чувства.

Да он же просто глупец, иначе не скажешь! Сыплет цитатами, восторгается тем, чего совсем не знает, о чем и понятия не имеет! Покрутился бы подольше в этой временной мясорубке, испытал бы на собственной шкуре каково это – когда теряешь всякое представление о реальности, когда тебя буквально выворачивает наизнанку оттого, что каждая клеточка сопротивляется неестественному положению вещей, когда явь похожа на бред, а бред становится реальней всего, что ты видела и чувствовала до сих пор… Посмотрим, как бы ему понравилось находиться одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем, ощущать, как несколько временных потоков раздирают на части твое собственное тело, и понимать, что ты ничего, ничего не можешь с этим поделать… Интересно, стал бы он тогда так радоваться?!

Водлянов продолжал говорить, а Вера, не слушая, смотрела на него все более и более неприязненно. В конце концов ей стало совсем уж муторно, и, сделав несколько глубоких вдохов, она решительно его перебила:

– Извините, что прерываю, все, что вы говорите – жуть, как интересно, век бы слушала… – тут ей самой пришлось прерваться, чтобы в очередной раз набрать побольше воздуху в грудь. – На самом деле это все не так уж весело. Я очень, очень устала. Я хочу только одного – чтобы все поскорей закончилось.

– Да, я вас понимаю, – помолчав, сочувственно произнес Константин.

– Вряд ли… – сухо ответила девушка. Ей хотелось добавить, что они никогда не поймут друг друга, потому что люди вообще не настроены друг друга понимать, но она сдержалась. – Дело не в этом. Мне нужно кое-что узнать, и это не простое любопытство…

Водлянов дернул усами.

– Спрашивайте, – просто сказал он.

– Да… Я собственно… – она вздохнула, собираясь с мыслями. – Скажите, кто этот человек, который вышел вместе с вами?

– Мой старый друг, Саша Обломенский. Внук покойного профессора Виктора Афанасьевича, о котором я вам рассказывал. Мы познакомились, когда я занимался поисками пропавшей синематеки. Втемяшилось, знаете ли, в голову… Он тоже очень интересовался этой историей, Саша-то. Вы его в чем-то подозреваете? Он неплохой парень. С чего это ваш приятель за ним погнался?

– А вы за своим другом никаких странностей не замечали?

– Верочка, кто из нас не без странностей? Сашка вообще человек несерьезный, для него вся жизнь – игра, он, можно сказать, Герман нашего времени…

От такого сравнения Вера поморщилась и поскорей задала следующий вопрос:

– Вы просили Руслана Чернявина принести вам часы из Кунсткамеры?

Водлянов присвистнул.

– Ого, и про это разузнали…

– Питер – город маленький, слухи расползаются быстро.

– Да уж! Ну, что я вам могу сказать… Да, я действительно просил его принести мне эти часы. Они были нужны не мне, другому человеку.

– Кто он?

– Его имя вам ничего не скажет. Он… – консультант на секунду замолчал, усмехаясь про себя, словно вспомнил что-то забавное. – Он предпочитает держаться в тени. Ни с кем не поддерживает контактов. Мы с ним встречались только дважды: в первый раз он попросил меня найти часы и дал описание, во второй – сидел у меня, когда Чернявин их принес. Да собственно часы как таковые его не интересовали, в них был тайник, а в тайнике – какой-то камень, похожий на янтарь, насколько я успел заметить. Никифор забрал камень, а на часы даже не посмотрел. Я отдал их обратно Руслану, и на этом наше сотрудничество закончилось.

– Никифор? Так зовут этого человека?

– Да, Никифор Дассилиатис. Он – грек, кажется…

Вера перевела дыхание.

– Он, он такой пожилой, высокий, очень смуглый? Лицо худое, морщинистое, борода короткая, кудрявая и седая? Щеки сильно запавшие, а глаза очень большие, черные, с такими нависшими веками?…

– Верочка, вы как будто фоторобот составляете, – улыбнулся Водлянов. – Но по описанию похож. Даже очень похож! Вы и его в чем-то подозреваете?

Девушка пошевелила губами, повторяя про себя все, что сейчас услышала.

– А как он на вас вышел, этот Никифор? – внезапно спросила она.

Константин бросил на нее странный взгляд.

– Через Сашу… Сашу Обломенского. Саша его ко мне привел, – точно сомневаясь в чем-то, медленно произнес он.

Вера быстро поднялась на ноги.

– Где искать этого Никифора?

– Я не знаю, но возможно Саша…

– Хорошо, я поняла. – Не глядя, девушка протянула Водлянову руку и почти не заметила, как он взял ее своей теплой ладонью. Ее мысли были уже далеко от него.

– Верочка? – Консультант осторожно попытался привлечь ее внимание. – Вы хорошо себя чувствуете? Извините за прямоту, но вид у вас неважный.

– Знаю, – кивнула она.

– Вам и в самом деле нужно бы отдохнуть, поспать…

– Знаю, – повторила девушка, зажмуриваясь и делая шаг вперед.

Холодная волна, прогнавшая по коже мурашки, вытолкнула ее наружу. Они опять стояли среди толпы, только теперь уже на набережной, у самого гранитного парапета.

Река, вздувшаяся, серая, поднималась, словно стремилась поскорее вырваться из-под спуда мечущихся над ней белых вихрей, по ее поверхности то и дело пробегала нервная рябь, тяжелые пологие волны бились о каменные берега. Из глубины доносились протяжные вздохи, точно там, на дне томилось огромное чудовище, придавленное невыносимой тяжестью, которую оно пыталось сбросить – и все никак не могло. Вода поднялась уже очень высоко, до нее можно было спокойно дотянуться рукой, и она продолжала подниматься. Ветер подхватывал гребни волн, перекидывая их через ограду, забрызгивая толпящихся около моста людей. Темно-синие силуэты с буквами "МЧС России" на спинах двойной цепью преграждали подходы мосту.

Там у самого заграждения слышался какой-то шум, толпа колыхалась, раскатываясь в стороны, словно взбалтываемая в стакане вода. Две мужские фигуры – плотная темная и гибкая светлая – одна за другой подскочили к оцеплению. Раздались крики, сразу заглушенные ветром, синяя вереница вытянулась и лопнула посередине, образовав узкий проход. Через него оба мужчины выбежали на мост, за ними – еще несколько человек. Синие силуэты беспорядочно заметались, края оцепления стянулись, прорвавшихся отлавливали по одному и выпихивали обратно. Вскоре только двое первых остались за заграждением, но они уже были вне досягаемости.

Не сводя глаз с удалявшихся фигур, Вера стала пробираться вперед. Водлянова почти сразу отнесло в сторону, но девушка даже не заметила этого – все ее внимание было приковано к двум движущимся точкам, темной и светлой. Она видела, как половина моста начала подниматься им навстречу, вынуждая замедлить ход, видела, как они продолжают упорно карабкаться наверх, цепляясь за фигурные перила. Ветер дул ей прямо в лицо, глаза слезились, она то и дело оттирала их руками.

Темная фигура сделала рывок в сторону и, резво перебежав мост наискось, вскочила на перила, придерживаясь рукой за фонарный столб. Светлая бросилась было следом, но не удержалась и скатилась вниз, нелепо взмахивая конечностями. На середине пути ей, правда, удалось удержаться и снова подняться на ноги, но Вера ясно видела, что время уже упущено.

Да, время было упущено. Оно вырвалось на свободу, свиваясь сверкающими белыми спиралями, сминая пространство, разрывая его и отбрасывая в сторону, точно пар, срывающий крышку котла.

Наверное, никто ничего не успел заметить.

Никто, кроме мужчины, стоящего на перилах моста и шарящего по толпе внизу пристальным взглядом. Он был так далеко, что Вера не могла разглядеть даже его лица, его фигура представлялась ей сплошным темным пятном, за которым стремительно сплетались в узлы хрустальные нити временной паутины. Но его взгляд, когда он, наконец, отыскал ее среди других, она ощутила так, словно он смотрел ей прямо в глаза. И также отчетливо Вера расслышала его слова, произнесенные специально для нее, негромко и ехидно:

– А вот и третий голос…

В последний миг девушка еще успела заметить, как Кирилл одним невообразимым прыжком настиг таки Обломенского, и они, обхватив друг друга, повисли на перилах. Потом окружающий мир вместе с заливаемым Невой проспектом, людьми, машинами, сломанным деревьями, домами, фонарями, темным небом и бледным солнцем раскололся и рухнул под напором могучего колоса времени, с неистовой силой прорастающего сквозь небытие.

Одно бесконечное мгновение Вера еще пыталась удержаться, цепляясь меркнущим сознанием за белые невесомые узлы помех, трепещущие вокруг гигантских остей, а потом покатилась следом.

Восточная Ливония, замок Зегельс, 1509 год

– А теперь, моя госпожа, – произнес Порциус Гиммель. – Взгляните на эти песочные часы и скажите мне, что вы в них видите. Мельчайшие песчинки, непрерывно текущие вниз сквозь узкое отверстие из одной колбы в другую, не так ли? Если отойти подальше и сощуриться, то эта песчаная струйка покажется тонкой нитью, колеблемой легким ветерком, вы более не различите в ней ни одного звена, движение песка перестанет быть видимым. Вы заметите лишь, как он убывает в одной колбе и прибывает в другой. Но стоит вам приблизить к часам свое лицо, как то, что ранее представлялось единым и неделимым, распадется на тысячи мельчайших фрагментов. Некоторые песчинки покажутся вам темнее, другие – светлее, вы увидите, что и по форме они отличаются друг от друга. Напрягая зрение, вы различите каждую из них, поймете, что даже такая материя как песок, невнимательному взгляду кажущаяся столь однородной, на самом деле полна разнообразия, и между ее элементами больше различия, нежели сходства…

Что происходит с песчинками? Они падают вниз. Их движение предопределено и неизменно, рано или поздно каждая окажется внизу, подчиняясь непреложному закону природы. Но смотрите, смотрите внимательней! Движение каждой частицы так не похоже на движение остальных, как если бы она обладала волей и разумом. Им всем суждено быть затянутыми в эту крохотную воронку. Но одни скатываются в нее кубарем, как будто желают поскорее сгинуть, а другие сползают нехотя, упорно цепляясь за своих товарок, часто сталкивая их перед собой – лишь бы еще немного задержаться на поверхности. Их судьба давно предрешена, но они словно не понимают этого и изо всех сил сопротивляются ей, словно это в их власти.

И вот уже время на исходе, верхняя колба почти пуста. Еще несколько мгновений, и она опустей совсем, вот упала последняя песчинка – вы видите, как она катится вниз… Движение прекращено. Наступает мгновение покоя. Каждая частица занимает свое положение в общей куче песка: одни придавлены себе подобными, другие вознесены на вершину или просто находятся на поверхности. Стоит мне слегка качнуть колбу, как это хрупкое равновесие будет нарушено. Вот я переворачиваю часы… Время потекло снова. Те песчинки, что упали в колбу последними, теперь первыми устремляются в обратный путь. Prope ad summum, prope ad exitum* – за ними последуют остальные и погребут их под собой.

Так и наша жизнь подчиняется непреложному правилу, необратимому потоку времени. Каждая песчинка в этой колбе – это человек, или вещь, или событие; как и они, все мы, увлекаемые течением времени, движемся по выверенному и начертанному пути. Это vis divina**, беспрестанно переворачивающей часы нашей жизни. Перед ней мы бессильны. Если мы падаем, то лишь случайность определит, где мы окажемся в конце падения – наверху или внизу. Предаваться отчаянью здесь также бессмысленно, ибо все, в конце концов, вернется к тому, с чего началось.

Так Земля и все небесные светила вращаются вокруг Солнца, не сходя ни на шаг со своей орбиты (доказательства тому привел Аристарх Самосский, и впоследствии они были подтверждены моим учителем, великим Региомонтаном).

Но представьте, моя госпожа, что среди этих частиц, среди мельчайших кусочков кремния и слюды, обнаружиться вдруг нечто, настолько же отличающееся от них, насколько человек отличается от божества. Представьте, что в кучу песка попало зерно. Неизвестно, чья рука туда его заронила, но в один прекрасный или, быть может, страшный миг оно начнет прорастать. Сначала это будет лишь слабый росток, хилый и незаметный, потом его корни обретут силу, а сам он нальется свежими соками. Вскоре его рост станет препятствием для равномерного движения песка – захваченные им частицы уже не смогут продолжать свой бег как раньше, стиснутые его корнями они сделаются неподвижны. Стекло тоже станет мешать молодой поросли. Его тиски заставят стебель изогнуться самым немыслимым образом, они скрутят его листья, сожмут его соцветия, но рано или поздно неистовая сила жизни должна будет преодолеть косность мертвой материи – росток разорвет оковы, раздвинет стены своей вынужденной темницы, и часам придет конец.

Да, фрейлейн, в нашем мире, на беду или на счастье, тоже присутствует зерно, дар великого Хроноса, последнее проклятье тем, кто сбросил его с небесного трона – камень, называемый Spica***. Его сила способна погубить всех нас, разрушить все, чем мы живем. Фигурально выражаясь, она разобьет стеклянные стенки нашей колбы, и, увы – что станет тогда с нами, с несчастными песчинками?…

Так уж вышло, что, хотя мы и живем в преддверии Страшного суда Божьего, но об этой грядущей опасности мало кто знает. Зерно еще скрыто под толщей песка, силы, заложенные в нем, пока дремлют. Но достаточно лишь одного неосторожного движения, и они вырвутся на свободу, и ни один смертный не сможет их обуздать.

С незапамятных времен существует тайное общество, получившее сокровенное знание из рук Святой Девы, Хранительницы времени. Членам этого общества надлежит со всем тщанием беречь Колос, скрывать от непосвященных и одновременно ни в коем случае не допускать его прорастания. В мирные и в смутные времена надлежит им нести свою службу, передавая знание о свойствах времени из поколения в поколенье. Бывало и так, что этому служению посвящались целыми семьями, но чаще Дева сама отмечала особым знаком тех, кого желала видеть у себя на служении. Я тоже был отмечен ею и потому лишь говорю сейчас с вами, что вижу и на вас такую же печать…

Теперь же настало время великой тайны, завеса которой приоткроется лишь при том условии, что вы поклянетесь спасением своей души и посмертным блаженством, а также жизнью тех, кто для вас близок и дорог – навсегда сохранить тайну в глубине своего сердца. Поклянитесь, что вы никому ее не откроете, даже если вас к этому станут принуждать, и никогда не воспользуетесь ею, чтобы причинить мне вред!

– Клянусь… – пошептала Мартина.

Доктор долго разглядывал ее лицо при слабом свете двух свечных огарков, прикрепленных к деревянной подставке, пристально всматривался в широко раскрытые и блестящие от волнения карие глаза, словно пытаясь проникнуть в самую душу своей слушательницы и прочесть по ней, как по одной из своих книг. Наконец, более или менее удовлетворенный увиденным, он поднялся и прошел от стены к стене, плотнее запахивая широкие полы своей мантии.

Несмотря на теплую погоду, в "библиотеке" было холодно. Огонь в очаге почти потух, только по углям, собранным в кучу вокруг небольшого котелка на треножнике, пробегали редкие оранжевые сполохи. Развешанные под потолком пучки трав издавали тревожащий горьковатый запах с примесью тлена, тени от них расползались по стенам уродливыми кляксами. Стеклянные сосуды на столе слабо поблескивали. Было слышно, как в углу скребется и попискивает одинокая крыса, и ей тоненько вторит ветер в дымоходе. По ногам невидимой змейкой пробегал сквозняк.

Мартина поежилась. Сквозняки в замке были делом привычным, также как и крысы, которых, бывало, травили собаками, но, в общем-то, предпочитали не замечать, пока они не начинали совсем уж нагло шнырять под ногами. Покойный барон Клаус строго наказывал слуг, если они плохо следили за порядком, после его смерти дисциплина в замке ужесточилась, однако пользы от этого стало меньше. Коменданту Хорфу до крыс не было дела, а хозяйка, молодая баронесса де Мерикур, никогда не утруждала себя такими низменными материями. К тому же в последнее время она настолько ушла в себя, что, казалось, вообще перестала замечать что-либо вокруг…

Доктор Порциус остановился напротив девушки, глядя на нее сверху вниз. Мартину охватил страх, и она неосознанным движением вцепилась в скамейку, словно пытаясь подавить в себе желание немедленно убежать отсюда. Лицо доктора оставалось в тени, только коротко стриженная седая борода выдавалась вперед, а под ней на жилистой темной шее дергался острый кадык.

– Мое настоящее имя – Никифор Дассилиат, я – византиец по рождению, появился на свет в городе Фессалоники в одна тысяча сто девяносто девятом году от Рождества Христова. Моя мать скончалась родами. Когда мне исполнилось семь лет, мой отец решил перебраться в столицу, в дом своего бездетного брата Евсевия. То было тревожное время: франки захватили великий город, и империя пришла в упадок. В провинциях бесчинствовали мародеры, с севера делали набеги войска царя Эпирского и болгары. Я был тогда еще очень мал и ничего этого не видел. Отец сказал, что дядя Евсевий богат и имеет собственный дом, а также несколько лавок; он ведет дела с венецианцами, поэтому после захвата Города его не тронули, он даже сумел спасти часть своего состояния. По правде сказать, я почти ничего не помню из того времени; помню лишь огромные ворота, через которые мы проезжали – мне казалось, что они достают до неба – и еще удивительную сладость, разлитую в воздухе. Кажется, была весна, в Константинополе цвели сады…

Рядом с домом, где поселились мы с отцом, стояла небольшая церковь, освященная в честь Святой Марии, но известна она была под именем – церковь Святой Девы Сеятельницы. На службы в ней собирались жители половины квартала. Главным ее украшением служила большая мозаичная икона "Девы с колосьями", которая считалась чудотворной. Мой дядя Евсевий был очень набожным человеком и не пропускал ни одной службы. Он был высокий, сухопарый, никогда не выпрямлял спины и все время глядел в землю, исключая тех минут, когда находился в церкви. Тогда глаза его устремлялись в высь и наполнялись слезами восторга. Дядя велел мне сопровождать его, хотя поначалу мне этого очень не хотелось, но потом я привык и уже находил неизъяснимое блаженство в размеренном и торжественном строе литургии. Все наши родственники считали, что мне прямая дорога в монахи, и я в конце концов стал думать также, но дядя молчал, и меня этого удивляло. Казалось, что у него были на меня какие-то планы, но до поры он не хочет о них говорить.

Было и еще кое-что, что приводило меня в изумление и, признаюсь, довольно-таки возмущало. В церкви Святой Девы прислуживала девушка лет восемнадцати, нищая сирота из колонов по имени Феофано. Поначалу я вовсе не замечал ее, но потом стал обращать внимание, что мой дядя и другие знатные обитатели нашего квартала оказывают ей большое уважение. Они обращались к ней с почтительностью и, начиная разговор, снимали шапки, как перед титулованной особой. Меня, непонятно почему, все это очень задевало – мне казалось, что нищая крестьянка, из милости пригретая церковью, ничем не заслуживает подобного обращения. Ни умом, ни красотой Феофано не выделялась среди прочих женщин; правда, держалась она очень скромно и почти всегда молчала, но я считал – это от непомерной гордости, и возмущался оказываемым ей почетом, которого она, по моему мнению, ничуть не заслуживала.

Когда мне исполнилось тринадцать лет, дядя Евсевий объявил, что отныне раз в три дня мне надлежит оставаться в церкви после вечерней службы – Феофано будет заниматься со мной чтением. Это было очень странно, но дядя говорил об этом, как о чем-то само собой разумеющимся. К тому времени я исправно посещал один из константинопольских гимнасиев, отец занимался со мной латынью и языком франков – во всяком случае, я полагал, что чтение и письмо знаю всяко лучше какой-то полуграмотной крестьянки. Но и сама мысль о том, что меня – меня! – наследника Дассилиатов, находящихся в родстве (пусть и дальнем) с императорской фамилии Дук, будет учить эта… эта… Словом чувства мои не могли послужить мне к чести. Помню, что от ярости и возмущения у меня отнялся язык; придя в себя, я разразился такими воплями и причитаниями, словно речь шла о покушении на мою добродетель. Я прямо высказал все, что думаю о Феофано, а также позволил себе кое-какие намеки в адрес дяди и всех, кто с ней так носится – всего и не вспомнить. Дядя ужасно разозлился, схватил палку и принялся охаживать меня по плечам и спине, крича на весь дом, что покажет мне, как ценить достоинство, завещанное предками. И что обиднее всего – мой отец полностью с дядей согласился и одобрил все его действия. Тем же вечером он, правда, попытался ласково поговорить со мной, что не следует оценивать людей по одним лишь внешним признакам, и что занятия с Феофано принесут мне такую пользу, о которой я и не догадываюсь – но, понятно, переубедить меня он не смог.

Представьте, фрейлейн Мартина, в каком состоянии отправился я отбывать свою печальную повинность!

Мне представлялось, что этот день навсегда будет отмечен черным на ленте моей жизни, я испытывал жгучий стыд – казалось, все, присутствующие в церкви, тычут в меня пальцами и смеются надо мной. Я мечтал о том, чтобы меня сразила холера; чем ближе подступала ненавистная минута, тем большие мучения я испытывал. Мне хотелось все бросить и сбежать; в какой-то момент я начал серьезно рассматривать возможность пробраться на один из кораблей, стоявших в гавани Петриона, и навсегда покинуть Город. От этого отчаянного шага меня удерживали лишь страх перед неверным будущим и рука дяди, лежавшая на моем плече. Так ни на что и не решившись, я вынужден был покориться; но, смирившись внешне, про себя продолжал негодовать.

Наши занятия, если их можно было так назвать, проходили в ризнице: тесном, душном и пыльном помещении, где хранилась церковная утварь и запасы ладана. Его запах, пропитавший все кругом, до сих пор кажется мне запахом небывалой скуки, от которой в ту пору просто сводило зубы. Я и Феофано сидели на низкой скамье под единственным маленьким окном, выходившим на западную сторону и забранным решеткой. Моя учительница давала мне старые мраморные и керамические таблички, хрупкие папирусы, затертый пергамент (такого добра у нее был целый сундук) и просила читать вслух все, что на них написано. В основном это были древние мифы и легенды, да еще и изложенные таким корявым полудетским языком, как будто в самом деле были написаны ребенком. Феофано ничего мне не объясняла – когда я заканчивал один текст, она давала мне другой, и так до бесконечности. Поначалу я надеялся, что как прочту все эти таблички и папирусы, она от меня отстанет, но этого не случилось. Вскоре я обнаружил, что читаю их по второму, а то и по третьему разу. Я попробовал пожаловаться отцу, но тот велел мне терпеть и слушаться наставницу.

В конце концов, это стало невыносимо. Я начал размышлять о том, как отделаться от Феофано. Я открыто грубил ей, иногда даже оскорблял в лицо, говорил с ней высокомерно и заносчиво, подстраивал ей разные мелкие пакости, на которые так горазды мальчишки. Но она как будто ничего не замечала и продолжала мучить меня своими сказками. Более того – ей словно нравилось мое общество, на улице я часто видел, как она идет за мной в некотором отдалении. Я постоянно ловил на себе ее взгляд, внимательный и задумчивый, взгляд, слишком серьезный и чересчур проницательный для двадцатилетней девушки. Но тогда я этого не понимал. И поскольку Феофано никак не отзывалась на мои провокации, я вообразил, что имею дело с блаженной дурочкой, и что дядя Евсевий в силу своей глубокой религиозности почитает ее как приближенную к Богу.

Это открытие еще сильней уязвило мою гордость – я решил, что близкие приносят меня в жертву и, пытаясь таким образом искупить собственные грехи, хотят сделать из меня такого же дурака. Я сделался мрачен и неразговорчив, и, возвращаясь домой после вечерних занятий, исступленно колотил палкой по стенам домов и повторял про себя: "Не желаю становиться дураком! Не желаю! Не желаю!". При отце и дяде я вел себя тихо и благовоспитанно, но моя ненависть к Феофано росла с каждым днем.

Так продолжалось около года. Однажды, сидя в ризнице и скучая больше обычного, я заметил паука, спускающегося на своей паутине с потолка. Не раздумывая, я запустил в него мраморной табличкой, которую держал в руках – отскочив от стены, та упала на пол и треснула. Увидев это, Феофано словно онемела, глаза у нее сделались размером с золотой дукат. Схватив щипцы для снятия нагара со свечей, она с размаху стукнула меня по руке. Я был поражен – не столько тем, что она осмелилась сделать то, что сделала, сколько этой ее реакцией. До тех пор я мог безнаказанно подкладывать ей в сандалии острые камушки, запускать жуков ей за шиворот и в рукава, рвать и пачкать ее одежду, дергать ее за волосы – она все терпела. Но, увидев, что случилось с ее драгоценной табличкой, Феофано завопила так, священные сосуды зазвенели в шкафу, и погналась за мной, размахивая щипцами.

Сначала я испугался и выбежал во двор, но тут же почувствовал жгучую радость оттого, что смог пробить стену ее высокомерия. Видя, как она бесится, я возликовал и в свою очередь кинулся на врага, забрасывая его песком. Мы сцепились, как разъяренные коты, и стали немилосердно тузить друг друга. Я забыл, что передо мной девушка, к тому же моя наставница, я вкладывал в каждый удар всю свою застарелую ненависть, стремясь сделать его как можно чувствительней; но и Феофано не отставала. Щипцы в ее руках превратились в разящий меч Ареса, оставив на моем теле множество следов. Она всегда была молчалива, позволяя даже некоторым считать себя слабоумной, но в момент потасовки ее язык не уступал ее рукам, а брань, которой она меня осыпала, могла сделать честь самой горластой из рыночных торговок.

Отколотив друг друга на славу, мы расцепились и еще какое-то время сидели на земле, с ненавистью глядя друг на друга. Потом Феофано велела мне привести себя в порядок и возвращаться домой. Час был поздний. По счастью, свидетелей драки не оказалось. Я был уверен, что Феофано не упустит случая мне навредить и обязательно нажалуется дяде. Но она смолчала. Промолчал и я – в основном потому, что это происшествие не делало мне чести. По правде сказать, мне было очень стыдно – и оттого, что я подрался с женщиной, и оттого, что эта женщина была плебейкой. Моя гордость и самолюбие были вдвойне уязвлены. Через несколько дней я набрался храбрости и явился в церковь, как ни в чем не бывало. Феофано встретила меня спокойно, как всегда. Табличку она склеила и тут же вручила ее мне для прочтения.

По обоюдному молчаливому согласию мы сделали вид, что забыли о нашей ссоре. С этого дня я полностью покорился своей участи и продолжал занятия с девушкой – без особого желания, но и без прежнего недовольства.

* Близко к вершине – близко к погибели

** Божественная сила

*** Колос

Свечи почти догорели. Вот один язычок рыжего пламени задрожал и вытянулся, угасая, остаток фитиля медленно погрузился в лужицу расплавленного воска, выпустив на прощанье дымный завиток.

Темнота и сырость тут же выползли из углов, окончательно выстудив комнату. В дымоходе гулко ухнуло, после чего оттуда с тихим шорохом посыпалась сажа. Со двора послышался стук – кто-то торопливо пробежал, стуча башмаками по каменным плитам. На сторожевых башнях прошла перекличка. Хриплые голоса еще не успели затихнуть, как на замок обрушился проливной дождь – так резко и неожиданно, словно на небе разом опрокинули огромный чан воды. Все звуки, какие были, немедленно потонули в шелесте водяных струй и неумолчном грохоте, выбиваемом ими по черепичной крыше паласа и деревянным навесам замковых галерей.

Доктор Порциус достал с полки два новых огарка, зажег их от оставшейся свечи и небрежно прилепил рядом.

Мартина поежилась, плотнее закутываясь в шаль. Ноги у нее совсем закоченели, и девушка, тихонько сбросив башмаки, поджала их под себя, незаметно растирая холодные ступни.

– Что же было потом? – еле слышно спросила она.

Доктор бросил на нее короткий взгляд.

– Наши занятия продолжались еще два года, – после небольшой паузы ответил он. Вскоре я выучил наизусть все сказки Феофано и уже мог пересказать их, ни разу не сбившись и не пропуская ни слова, даже если бы меня разбудили среди ночи и попросили это сделать. Тогда моя наставница стала приносить кусочки электрона, терла их шерстяной тряпочкой и давала мне. Я должен был держать их в руках все время, пока шли занятия. При этом Феофано заставляла меня по-разному дышать, а иногда просила закрыть глаза и сделать шаг, как она выражалась – "не сходя с места". Мне все это казалось ужасной глупостью и даже безумством. Однако я исполнял все, что она говорила, хотя это и доставляло мне неприятные ощущения: натертый шерстью электрон сильно кололся и стрелял искрами, и от этого мои руки постоянно немели.

Теперь во время занятий у меня то и дело начинала кружиться голова. Иногда приступы бывали такими сильными, что я совершенно утрачивал чувство реальности – мне казалось, что я брежу. В эти дни, возвращаясь домой, я обнаруживал, что прошло гораздо больше времени, и ночь уже на исходе, тогда как мне казалось, что лишь недавно стемнело.

Мой отец и дядя Евсевий не спрашивали меня о занятиях, но, видимо, Феофано говорила им о моих успехах, хотя я не представлял, в чем они заключались. Во всяком случае, родственники были мною довольны. Я выслушивал их похвалы, скромно опустив глаза, но мне стоило большого труда держать себя в руках – я по-прежнему считал себя несправедливо обиженным, моя гордость восставала против того, чего я не в силах был понять. Стычка с Феофано ничему меня не научила – я испытывал к бедной девушке одно лишь презрение, хотя и научился умело его скрывать…

Резко поднявшись, доктор принялся вышагивать взад-вперед, взволнованно покашливая при этом. Синяя мантия распахнулась, подобно крыльям летучей мыши, ее края все время задевали притихшую Мартину, но девушка не решалась указать на это. Порциус Гиммель остановился возле книжной полки и наугад выдернул том в кожаном переплете, делая вид, что хочет там что-то найти. Его пальцы, перебирающие страницы, дрожали так, что плотный пергамент не выдержал и треснул.

Резкий звук рвущегося листа как будто привел доктора в себя. Он выпрямился, захлопнул книгу и, откашлявшись, продолжил, серьезно глядя на Мартину:

– Человек по природе своей так несовершенен, фрейлейн, что в жизни каждого бывают моменты, которые потом тяжким бременем ложатся на совесть. Воистину счастлив тот, кого миновала сия участь, но опыт показывает, что исключение лишь подтверждает правило. Naturae vis maxima*. Человек не свободен от пороков, но хуже, когда он вдобавок склонен преувеличивать собственную значимость, а потому считает себя праведником, всегда и во всем находя себе оправдание. Нет ничего страшней человеческой глупости, усугубленной непомерно раздутым самомнением, поверьте мне, ничего страшней этого нет…

Вспоминая о прошлом, я испытываю лишь стыд. Я был похож на слепца с завязанными глазами – я не только не видел того, что открывалось передо мной, я не желал этого видеть, сам, своими собственными руками затягивая повязку неведения.

Отец и дядя не говорили со мной о политике, а меня мало интересовали события, происходящие в империи. Знал я, что под рукой Генриха Фландрского ромеям живется неплохо – император радел об интересах православной церкви, по мере сил стараясь примирить греков и латинян, часто – в ущерб интересам последних, что только способствовало его популярности среди людей нашего круга. Но внезапно император умер. На его место франки избрали Пьера Куртенэ, зятя Генриха, от которого никто из ромеев не ждал ничего хорошего. Снова начались смуты, бароны открыто демонстрировали неповиновение императорским указам. Стали поговаривать об отторжении земель и имущества у православных монастырей, об обложении греков десятиной в пользу католической церкви. Франкские бароны разъезжали по Городу, бряцая оружием, в разных концах то и дело вспыхивали стычки между ними и венецианскими купцами, желавшими добыть себе как можно больше льгот и привилегий.

Ничего этого я не замечал, или, вернее – не хотел замечать. Мои собственные надуманные горести поглощали меня целиком.

Однажды во время ежедневной службы в храм Святой Девы ворвались франки и принялись творить бесчинства. Их предводитель, имени которого я так не узнал, вошел в церковь, не сняв оружия; он прервал литургию и велел священнику вести службу по латинскому обычаю, когда тот отказался – осыпал его самыми мерзкими ругательствами и ударил по лицу. Его люди стали срывать алтарные покровы и драгоценные оклады с икон. Им попытались помешать. Завязалась драка. Помню, как отец и дядя вместе с остальными выталкивали франков из церкви, а я ужасно растерялся, не зная, что делать. Мне казалось ужасным кощунством то, что делали обе стороны. Я слышал, как священник плачущим голосом взывал к прихожанам, моля их прекратить бесчинства в доме Божьем, а предводитель франков кричал в ответ, что от таких еретиков, как мы, Бога только тошнит, что в наших храмах нет Бога, а лишь порча и адское зловоние – при этом он корчил рожи и плевался. Франки были вооружены, но молящиеся превосходили их численностью и в конце концов одолели их и вышвырнули вон. Церковное убранство вернули на место, и служба продолжилась.

Я еще не успел придти в себя после случившегося и не хотел оставаться на занятия с Феофано, но дядя настоял. Помню, с какой тоской глядел я вслед ему и отцу, когда они спускались вниз по улице, помню, как сжималось мое сердце в тягостном предчувствии. Феофано пыталась меня успокоить, но и ей как будто было не по себе. В тот вечер мы почти не разговаривали, думая каждый о своем. Казалось, что-то темное витает в душном воздухе оскверненного храма, отравляет его страхом и ненавистью. Но я не понимал, что этот запах разливался по столице уже давно и в тот день только добрался до нас; мне чудилось, что он возник ниоткуда, и про себя я молился, чтобы он поскорей развеялся.

А несколько дней все, кто находился тогда в церкви, включая священника, были по приказу регентши Иоланты взяты под стражу и отправлены в городскую тюрьму. На мое счастье, меня в тот момент не было дома, но отца и дядю арестовали вместе с другими. Преданный слуга нашел способ тайно известить меня, чтобы я не возвращался домой и до поры где-нибудь затаился. Так я и поступил, поселившись у знакомого торговца, хорошо знающего нашу семью.

Поначалу вся эта история представлялась мне ужасной нелепостью; я даже не особенно беспокоился, будучи уверен, что все обвинения, sine dubio, ложно возведенные на нас франкским бароном, будут вскоре сняты. К тому же мой дядя был весьма уважаемым человеком в империи и имел много влиятельных друзей, и я был уверен, что при необходимости у него найдутся заступники. Несколько раз я приходил к воротам тюрьмы, надеясь незаметно проскользнуть внутрь и повидаться с родными; но мне не давала покоя боязнь быть узнанным, поэтому я так и не смог ни на что решиться. Впрочем, говорю вам, фрейлейн, я был уверен, что самым страшным наказанием для арестованных может стать денежное взыскание в пользу франков; я был уверен, что вскоре это дело благополучно завершиться, повторяю, я был так уверен в этом…

Но однажды торговец, у которого я ютился, попросил меня покинуть его дом. На самом деле он попросту велел мне убираться – и, поскольку до сих пор я видел от него совершенно другое обращение, эта странная перемена поразила меня и привела в такое замешательство, что я не стал возражать и тот час же сделал так, как он хотел. Я даже не спросил, чем вызвано было такое отношение, лишь немного позднее мне в голову пришла мысль, что этот человек чего-то ужасно боялся. Я ушел от него, весь кипя от злости, но вскоре гнев мой прошел. Я был растерян, потому что не знал, что мне делать и куда идти; мне было страшно появиться в доме у друзей нашей семьи – я не сомневался, что оттуда попаду прямиком в темницу; и у меня оставалось слишком мало денег, чтобы отдать их в уплату за постой. Я пошел в баню и провел там некоторое время, остаток дня бесцельно бродил по улицам.

Наконец, ноги сами привели меня к нашей церкви. Ее двери были распахнуты настежь, внутри царили тишина и запустение: все иконы были вынесены, покровы из драгоценной парчи сорваны, алтарная преграда разрушена, мраморные плиты пола – и те выворочены. Главное украшение храма, мозаичная икона, валялась, разбитая на куски. Не могу описать вам, моя госпожа, как меня потрясло это зрелище! Мои глаза застилал туман, я готов был разрыдаться, но в этот момент услышал чьи-то шаги, а немного погодя увидел Феофано, входящую следом за мной.

– Слава Господу и Пресвятой Деве! Я уже давно ищу тебя, – сказала она, хватая меня за руку. – Пойдем скорей отсюда, мне есть, что тебе рассказать…

Я пошел с ней. Куда мы направились? Хм… Помню, что возле старого акведука моя наставница, наконец, остановилась и поведала, что вот уже несколько дней она тайно посещает узников в тюрьме, принося им еду. Многих сегодня отпустили на свободу, но моего отца, дядю Евсевия и еще двенадцать человек обвинили в приверженности манихейской ереси, и дело их передали церковному суду.

– Как такое может быть?! – закричал я. – Кто в это поверит? Мой отец и дядя – ревностные христиане. Дядя отказался переменить веру, даже когда речь шла о спасении жизни и состояния! Все, знающие его, это подтвердят!

– Да, но обвинение очень серьезно, – со вздохом ответила Феофано. – Нашлись слабые души, которые под страхом смерти или за золото, показали, что в доме твоего дяди проходили тайные собрания, на которых присутствующие чтили Сатаниала… тьфу-тьфу-тьфу, да сохранит нас Пресвятая Дева от всякого зла!

Услышав это, я почти готов был наброситься на нее с кулаками, и она торопливо продолжила:

– Подожди, Никифор, послушай… Я говорю лишь то, что мне удалось узнать. Но твоим родным и другим тоже грозит страшная опасность. Они чисты перед Богом и неповинны в том, в чем их обвиняют. Ни один не запятнал себя сочувствием еретикам – это также верно, как и то, что я сейчас стою перед тобой…

– Тогда в чем же дело? – спросил я.

Феофано медлила с ответом. Наконец она призналась, что все обвиненные в ереси на самом деле являются хранителями тайного знания, которое передается из поколения в поколенье – знание о великой тайне времени. К несчастью, любое знание обречено вызывать подозрение у невежества – последнее ищет себе оправдание в том, что объявляет первое зловредным и опасным. Так случилось и с моими родственниками: они не могли раскрыть того, что знали, а даже если бы и смогли, то им бы все равно никто не поверил.

Потом я узнал, что при обыске дядиного дома нашлись подозрительные рукописи; то же самое обнаружилось в церкви Святой Девы. Когда Феофано упомянула об этом, перед моими глазами словно молния сверкнула.

– Они нашли твои таблички и папирусы?

Она промолчала, но это молчание было красноречивее любых слов. Тогда, совершенно потеряв голову, я схватил ее за плечи и принялся трясти изо всех сил.

– Это ты во всем виновата! – кричал я ей в лицо. – Это тебя надо отправить на костер! Ты, еретичка! Из-за тебя арестовали отца и дядю! Я ненавижу тебя, ненавижу! Хоть бы ты сдохла, от тебя одни несчастья!

Бедная девушка пыталась что-то сказать, но из-за тряски у нее так стучали зубы, и она несколько раз прикусила язык, а потому не могла вымолвить не слова. Потом я оттолкнул ее и объявил, что немедленно отправляюсь к патриарху, чтобы упасть ему в ноги и вымолить прощение своим родным. Это было безумием, но в тот момент я воистину готов был на что угодно. Я велел Феофано идти со мной и быть моей свидетельницей, я потребовал от нее полной выдачи всех тайн, в противном случае я угрожал ей дыбой и плетьми, и Бог знает чем еще… Она слушала меня, не перебивая, только молча прижимала руки ко рту…

Глаза Порциуса Гиммеля блестели, сведенные брови напряженно подрагивали. Он смолк, тяжело переводя дыхание, а потом прикрыл лицо ладонью, еле слышно шепча:

– Так много уже забылось… Но ее лицо в тот момент я хорошо помню и буду помнить, наверное, до самой смерти. Cicatrix conscientiae pro vulnere est – запомните это, фрейлейн Мартина, и еще – semper minus solvit, qui tardius solvit.** Да, так уж повелось, и я не считаю себя в праве что-то утаивать, хотя и horresco referens…***

Словом, Феофано, выслушав мои требования и угрозы (в которых, надо сказать, было более чувства, нежели смысла), не стала отвечать мне тем же. Вместо этого она, как могла, утешила меня, заявив, что не все еще потеряно и есть надежда на спасение, даже если моего отца и других приговорят к худшему, то есть к костру.

После этого девушка под большим секретом поведала, что франки, разорившие нашу церковь, все же не нашли главного – божественный Колос, хранившийся в тайнике за иконой "Девы с колосьями". Сама Феофано успела вынести его раньше, чем начался погром.

Устремив на меня пристальный взгляд, она сказала так:

– Видит Бог, Никифор, я сделаю все, чтобы спасти невинных, хотя тем самым, возможно, помешаю им обрести мученический венец и себя обреку на вечное проклятье. Если придется, я совершу то… то, чего не должна… даже под страхом смерти… Да простит меня Пресвятая Дева! – и Феофано заплакала.

Потом мы условились, что станем по очереди дежурить у ворот тюрьмы, и к чему бы ни приговорили заключенных, мы будем готовы на все, чтобы помешать совершиться несправедливому наказанию.

– Вам удалось спасти отца и дядю, доктор Порциус? – широко раскрыв глаза, спросила Мартина.

– Они не признали себя виновными в ереси, и суд приговорил их к сожжению на костре, – с тяжелым вздохом ответил тот. – Несколько человек, не выдержавших пыток и оговоривших себя и других, подвергли публичной порке, ослепили, после чего они были сосланы в дальние монастыри на вечное заточение. Но мои родные оказались куда более стойкими, и пытки их не сломили…

Девушка зябко передернула плечами.

– Но ведь они не были еретиками, правда же?

– Конечно, нет. Они называли себя хронитами, слугами Хроноса. Их целью было передавать древнее знание, но все они были истинными христианами, верными сынами церкви.

Мы с Феофано узнали, что приговор приведут в исполнение рано утром в тюремном дворе. Обстановка в Городе была тревожной, опять пришли слухи о наступлении болгар на севере, православное и католическое духовенство затеяло новый спор о десятине, богатые горожане выступали против насаждения франкских обычаев. Публичная казнь представителей знатных греческих семейств могла привести к открытому выступлению против властей, поэтому ее решили провести спешно, в присутствии лишь малого числа свидетелей.

Нам не удалось проникнуть внутрь, и мы смешались с толпой черни, которая, несмотря на ранний час, собралась у тюремных ворот, чтобы поглазеть, как будут жечь еретиков. Сразу после восхода солнца осужденных со связанными руками вывели во двор. Там стояли три столба, вокруг которых был сложен большой костер. Я увидел отца и дядю – на них не было ничего, кроме длинных рубах; дядя Евсевий еле передвигал ноги, и отец подставлял ему плечо; стражники толкали их копьями. Всего во дворе собрались не более пятнадцати человек: семеро осужденных, палач с помощниками, профос, стража и православный священник. Потом к воротам подъехало несколько всадников и изъявило желание попасть внутрь – в одном из них я узнал франкского барона, ворвавшегося тогда в нашу церковь. Я узнал его по гербу – волчьей голове на красном поле; с тех пор этот знак сделался для меня ненавистнее всего… но не о том речь.

Барон прибыл специально, чтобы увидеть "как станут корчиться мерзкие чернокнижники, когда дьявол начнет кусать их за бока" – это были его собственные слова. Из всех присутствующих он выглядел самым довольным: громко смеясь, он подзадоривал стражников хорошенько намять осужденным бока и обещал им за это по пригоршне серебра. Его люди затеяли возню у ворот, отгоняя чернь с дороги. Воспользовавшись этим, я и Феофано проскользнули во двор.

Еще раньше я заметил, что моя наставница прячет под покрывалом продолговатый сверток, похожий на спеленатого младенца – теперь она стала понемногу его разворачивать. Меня отвлекли стражники, попытавшиеся вытолкать нас за ворота; сопротивляясь изо всех сил, я вдруг увидел, как помощник палача схватил моего отца и стал привязывать его к столбу. У того видимо была перебита рука, от боли или слабости он почти терял сознание, но его мучитель не обратил на это внимания и еще сильнее вывернул ему руки.

Отец закричал. Его крик резанул меня по сердцу будто ножом. Я не мог более сдерживаться. Оттолкнув стражника, я бросился к костру. Всадник преградил мне путь – в ярости я схватил его за ногу и стащил на землю. Меня окружили. Вырвав кинжал у поверженного, я ранил одного или двоих. Потом… потом… я плохо помню… кто-то ударил меня по голове…

Кажется, Феофано пыталась мне помочь, и ее схватили тоже. Она вырвалась, оставив в руках стражников свое покрывало. В руках у нее был камень, горевший ярко-желтым огнем. Поднялся крик. Потом я увидел вспышку, и люди вокруг застыли, звуки исчезли. Медленно-медленно их затянуло серебристо-белой паутиной, от которой веяло нестерпимым холодом. Сам я едва мог пошевелиться. Кто-то взял меня за руку и потянул за собой. Я сделал шаг, потом другой и, задыхаясь, упал на землю.

* Природа сильнее всего

** Раны совести не заживают… кто платит слишком поздно, всегда недоплачивает

*** Содрогаюсь, рассказывая…

Доктор замолчал, опершись лбом о переплетенные пальцы.

Мартина глядела на него со смесью страха и сострадания, потом выражение ее глаз изменилось, она отвела взгляд и тихонько вздохнула.

В "библиотеке" воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном и громким потрескиванием догорающих свеч. Даже крысы прекратили возню и, очевидно, из сочувствия к Порциусу Гиммелю незаметно покинули комнату. Дочь барона снова вздохнула, жалостливо хлюпнув при этом носом. На глазах у нее навернулись слезы. Несмотря на все усилия, сдержаться ей не удалось, и Мартина неслышно заплакала, прикрыв лицо краем шали. Она сама не понимала, почему плачет. Ей было от всей души жаль доктора, но еще больше – себя, и сестру, и умершего отца, и даже нелюбимого зятя… В это момент все горести мира стали для нее настолько осязаемыми, что невозможно было удержаться от слез.

Мало помалу девушка успокоилась. Доктор Порциус как будто не заметил, что она плакала – опустив веки, он казался целиком поглощенным собственными мыслями. Стараясь не шмыгать носом, Мартина вытерла лицо шалью и совсем было собралась тронуть его за рукав, но застыла с вытянутой рукой, встревоженная неясными звуками за дверью. На мгновение ей почудилось, что там кто-то стоит – звук очень напоминал тяжелое человеческое дыхание, к тому же постореннее присутствие ощущалось ею так явственно, что по спине прошел холодок. Несколько томительных секунд Мартина настороженно прислушивалась, но, ничего больше не услышав, облегченно выдохнула и перекрестилась.

Доктор Порциус, подняв голову, посмотрел на нее отрешенным взглядом.

– Что же… что же тогда случилось? – произнесла девушка, прерывая затянувшееся молчание.

– Я не понял… – доктор запнулся, застыв с приоткрытым ртом, словно разом позабыл все нужные слова. – Я действительно ничего не понял… Каким-то образом мы шагнули… мы миновали… несколько столетий… это произошло так быстро… я не успел ничего понять…

– Но как же такое могло случиться? – изумленно переспросила Мартина, не удержавшись, чтобы не перекреститься повторно. – Это же колдовство!

– Нет, нет, ничего подобного! – поспешил заверить ее Гиммель. – Клянусь вам, моя госпожа, дьявол не прикладывал к этому руку! Это сотворила Феофано, для этого она и взяла с собой Колос. Ни ей, ни мне он не был не нужен – мы умели делать шаги сквозь время и без помощи камня, но отец и другие… Как я понял потом, девушка хотела спасти их от костра – она думала незаметно подобраться ближе и, улучив момент, задействовать силу Колоса, чтобы увести их с собой лишь немного вперед, возможно, на год или на два. Такое вмешательство в естественное течение времени для неотмеченных знаком Девы у хронитов было строжайше запрещено – за это полагалось суровое наказание; но использование Колоса для своих целей, пусть даже благих – это грех, которому нет прощения!

Феофано знала об этом, тем не менее она поступила именно так, сознательно нарушив заповеди, исполнение которых было ее священной обязанностью… Но Бог ей судья.

Я ничего не подозревал и не о чем не догадывался. Когда я открыл глаза, то увидел, что лежу на голой земле, а рядом со мной сидит Феофано, бледная как смерть. Не успел я открыть рта, как она принялась плакать и биться головой о землю. Мне стало страшно, я решил даже, что она тронулась умом, и стал озираться, выискивая отца. Но никого рядом не оказалось. Больше того, мы находились в другом месте, совершенно не там, где была тюрьма – приглядевшись, я узнал церковь Святого Георгия у Харисийских ворот – мы были прямо за ней. Здесь проходила центральная улица Города, самая широкая и красивая – по ней в любое время суток сновала пестрая толпа, а у ворот всегда толпились люди, желающие попасть в столицу или же покинуть ее. Но в тот момент я не увидел никого – ни одного человека, даже нищие куда-то исчезли. Вокруг стояла необычайная тишина. Город будто вымер.

Видя, что Феофано никак не уймется, я встал и приказал ей немедленно прекратить рыдания – не сразу, но она меня послушалась. Мне уже было понятно, что отца и дядю мы не спасли – и хотя я не представлял себе, что же на самом деле произошло, но был полон решимости вернуться обратно к тюрьме и все выяснить.

Однако стояло мне сделать шаг, как моя спутница вцепилась мне в руку с такой силой, что проткнула мне кожу ногтями.

– Нет, Никифор, не ходи! – вскричала она. – Ах ты, Господи! Это я во всем виновата!

И она снова залилась слезами.

Немалого труда стоило мне вытянуть из нее всю правду; наконец Феофано все мне рассказала. Она не успела подойти к осужденным так близко, как требовалось; кто-то из людей барона вырвал у нее Колос; ее саму чуть не схватили, но она уже сделала шаг и увлекла меня за собой. Сила Колоса вытолкнула нас вперед гораздо дальше, чем было нужно – Феофано даже затруднялась сказать насколько. Но хуже того, что мы не могли вернуться – ибо хотя и дозволено посвященным обгонять поток времени, но ни один из них не в силах повернут его вспять. Даже будь у нас в руках Колос, мы бы не смогли этого сделать.

Но величайшее сокровище хронитов оказалось утрачено! Оно осталось там, за много лет позади, в руках наших врагов. Думая об этом, и я чувствовал страх и уныние – что уж говорить о Феофано!

– Ах, Никифор, – все еще плача, сказала она мне. – Господь меня покарал… Ты ни в чем не виноват, но и на тебя падет тяжесть искупления. Невинных приняли мученический венец – да вознаградит их Пресвятая Дева за все страдания! Хотя я верю, что ныне они пребывают в раю, все же сердце мое разрывается… Но Колос, Колос, наш священный Колос, который я поклялась сберечь даже ценой своей жизни! Ах, не видать мне покоя, пока он не будет найден! Никифор, Никифор, что же нам теперь делать?…

Я не мог ничего сказать ей в утешение.

Тогда Феофано вытерла лицо и села на землю, соединив кончики пальцев перед глазами. Из-под ее опущенных век все еще текли слезы, но причитать она перестала. Я заметил, что ее фигура будто бы заледенела и покрылась изморозью – кожа посинела как от сильного холода, а на лице образовалась ледяная корка. Я дотронулся до нее кончиком пальца, и всю мою руку словно пронзило огнем. Потом моя спутница открыла глаза – они у нее были совсем неживые. Она произнесла:

– Ищи Колос в землях франков… – и так несколько раз подряд.

Признаться, я мало что понял. Мне захотелось поскорее уйти оттуда, и я вышел на улицу, не дожидаясь, пока Феофано окончательно придет в себя.

Страшное зрелище открылось моим глазам. Большой густонаселенный квартал превратился в руины. Дома, нарядные дома из светлого кирпича и камня, стояли на половину разрушенные, пустые, почерневшие будто от огня. На каждом из них были вывешены маленькие флажки, светлыми пятнами выделавшиеся на фоне закопченных стен. По руинам бродили собаки, что-то выискивая. Потом я заметил – кое-где среди развалин лежали мертвецы. Воздух… воздух был насквозь пропитан приторно-тяжелым запахом гниения и смерти. Смерть, казалось, была повсюду…

Феофано догнала меня, и мы направились в сторону гаваней. Нам обоим было страшно, и мы держались за руки; наше отчаяние утихло при виде ужаснейших разрушений, которым подвергся Город. Да что там! Города больше не было, он умер, перестал существовать. Все вокруг было опустошено и разорено: лавки и склады – вывернуты и растасканы, прекрасные церкви – осквернены и разграблены, кресты на них – сбиты. Роскошные дворцы стояли голы и пусты, все их богатства похищены. Статуи и колонны валялись на земле, разбитые на куски. В фонтанах плавали трупы.

Но простите, моя госпожа, я не стану более утомлять вас описанием злосчастий, постигших великий Константинополь. Прошло уже много лет… да, целая жизнь прошла с тех пор, как империя ромеев перестала существовать, попав под власть неверных. Ни я, ни Феофано не знали тогда, что, преодолев двумя шагами без малого две с половиной сотни лет, мы оказались в том несчастном Городе, который турецкий султан по праву победителя отдал на трехдневный грабеж своей озверелой солдатне.

Мы как раз проходили мимо церкви Святого Иоанна в Трулло, когда оттуда послышались крики. Не успели мы опомниться, как из распахнутых ворот вывалилась человек десять в тюрбанах и кольчугах, с кривыми мечами у пояса – это были турки, грабившие церковь. Впереди они несли украшенное драгоценностями распятье, на которое был нахлобучен тюрбан; у некоторых поверх доспехом было напялено расшитое золотом священническое облачение, кто-то тащил оклады с икон и куски мозаик; у одного в руках были книги в позолоченных переплетах. Судя по малому количеству добычи, церковь грабили не в первый раз, и турки были раздражены и громко переругивались между собой.

Один из них заметил нас и указал прочим. Мы бросились бежать, и несколько человек погнались за нами. Дорога была неровной, покрытой трещинами и выбоинами, часто приходилось перебираться через завалы. Потом еще один отряд вышел нам наперерез… Мне удалось проскользнуть мимо них, но Феофано… Оглянувшись, я заметил, что турки схватили ее и повалили на землю. Я замешкался, не зная, что делать, и тогда услышал ее крик. Она не звала на помощь, она кричала мне:

– Никифор, найди Колос, он в землях франков! Никифор, найди Колосс!…

Это были ее последние слова, последний наказ, который она дала мне. Я должен был его выполнить.

Как безумный я бросился бежать, не разбирая дороги. Что тут сказать? Мне повезло. Очевидно, Бог и Святая Дева хранили меня. Я не попал в руки турок; в тот же вечер я благополучно добрался до гавани Петриона. Один рыбак согласился тайно перевезти меня и еще нескольких человек в Галату – за это мы отдали ему все, что имели. Оттуда на венецианской галере вместе с другими беженцами я отплыл на Крит, а потом и в Венецию. Правительство сего славного города издало указ, по которому все имущество греков, спасшихся на венецианских кораблях, подлежит конфискации с тем, чтобы эти средства пошли на уплату долгов империи; но я ничего не имел, поэтому меня отпустили, велев немедленно покинуть территорию республики. Мне еще повезло – потом я узнал, что те, кто не в силах был расплатиться имуществом, сами были проданы туркам – так добрые венецианцы возмещали ущерб, нанесенный их торговле на востоке.

Больше месяца я скитался по дорогам Италии, прося подаяние, пока не попал в Рим. Здесь я встретил многих своих соотечественников – отношение к ним папы Николая V было самое благосклонное. Знатным греческим семьям, особенно тем, которым удалось спасти часть своего состояния, покровительствовали кардиналы-греки Исидор и Виссарион (первый и сам бежал из захваченного Константинополя, поменявшись одеждой с нищим). Оба ратовали за Крестовый поход и вели переговоры с христианскими государями. Я добился встречи с Виссарионом – тот принял меня милостиво и, узнав, что я хорошо образован и принадлежу к знатному патрицианскому семейству, предложил мне место помощника своего секретаря. Для этого нужно было лишь принять католическое вероисповедание, что я и сделал спустя несколько месяцев. Моим крестным отцом стал богатый немецкий купец, большой друг кардинала, которого звали Порций Эберхард Гиммель – при крещении я принял его имя, хотя в те годы, что находился в Риме, предпочитал называться Никифор Дассилиат. Благодаря поддержке кардинала я получил степень доктора богословия; Виссарион сделал меня своим личным секретарем, и я провел у него на службе четырнадцать лет. Там же я познакомился с великим Региомонтаном, сделавшись впоследствии его учеником… впрочем, это уже не представляет для вас интереса, фрейлейн.

Конец истории близок. Когда мне было тридцать три года, я оставил Рим и отправился в странствие по Европе. Я побывал всюду, обошел Бургундию, Францию и Испанию, добрался до Лиссабона, а оттуда отплыл в Англию. Посетил Нидерланды, на голландском корабле ходил в Данию и Норвегию; был в Чехии, Моравии, Венгрии; вслед за учителем Региомонтаном отправился в Нюрнберг и долгое время жил там… За время своих странствий мне довелось испытать немало лишений – два или три раза я стоял на пороге смерти, но чудесным образом спасся. Я многое переосмыслил и только тогда начал в полной мере осознавать важнейшее значение того, чему учила меня Феофано. Все это время передо мной стояла лишь одна цель – найти священный Колос и вернуть его под покров Святой Девы. Я потратил на это много времени, а мог бы потратить еще больше, если бы не делал по необходимости небольшие шаги сквозь него… совсем небольшие, не более чем на пять месяцев за один раз, но в основном – гораздо, гораздо меньше…

– Могу сказать без преувеличения – я постиг тайные законы Хроноса, я смог восстановить утерянное знание… теперь оно храниться здесь, – Порциус Гиммель ткнул пальцем себе в лоб. – И будет храниться, пока я жив… Да, и я исполнил возложенную на меня миссию и нашел Колосс. Долгие годы неустанных трудов увенчались успехом – мне, наконец, удалось позвать его, и он откликнулся. Он сам привел меня в эти земли, сам указал мне путь к своему убежищу. И я смиренно благодарю за это Господа.

– Теперь я в полной мере уверился, что именно Божья воля определяла мою стезю, – торжественно закончил доктор. – Это не должно удивлять вас, фрейлейн. Вы, да, вы сами являетесь тому подтверждением. Незадолго до смерти барона, вашего отца, я это почувствовал. Мне был дан знак, что великая тайна, снизошедшая на землю, не умрет вместе со мной, последним хронитом. Скажите, правда ли это?

– Я… я не понимаю вас… – смущенно пробормотала Мартина.

Черные глаза Гиммеля загадочно блеснули. Некоторое время доктор пристально разглядывал съежившуюся девушку, потом величаво кивнул, словно с чем-то соглашаясь.

– Пусть так! – заметил он. – Вполне допускаю, что вы могли и не понять. Вы еще так юны… но времени у нас достанет. Я не мог ошибиться – fata viam inveniunt*. И слепому ясно, что судьба предназначила вас для высшей доли, sic et simpliciter**!

Он смолк, взволнованно перебирая пальцами по столешнице, потом поднялся, чтобы зажечь новый огарок.

Мартина уже не слушала его. Опустив голову на скрещенные руки, девушка незаметно задремала – так случалось всякий раз, когда доктор Порциус начинал толковать о ее предназначении. До той поры она с волнением ловила каждое его слово; ей даже не приходило в голову сомневаться в том, что он говорил – она безоговорочно доверяла всем его рассказам, все чудесное и необъяснимое принимая как данность. В ее представлении чудо являлось продолжением бытия, веру в него она впитала с молоком матери, и мысль о нем завораживала девушку. Она не сомневалась, что подобным образом Господь являет свою волю.

Но когда речь заходила о ней самой, Мартину охватывала нерешительность, в которой она не хотела признаваться. Бог и святые угодники могут творить чудеса, это даже вменялось им в обязанность – но дозволяется ли такое обычным людям? Не грех ли – притязать на подобное? Не колдовство ли? Не искушение ли дьяволово? Если бы можно было как-то разрешить эти сомнения, поговорить об этом с отцом капелланом! Но что поделаешь, доктор Порциус взял с нее клятву хранить все в тайне, а ведь клятвопреступление – еще более страшный грех.

– Ступайте к себе, моя госпожа, – мягко произнес Гиммель над самым ее ухом. – Я вижу, что утомил вас сегодня. Benedictio Domini… Ступайте, а завтра мы поговорим о substantia vitalis***, то есть о нематериальном начале, которое суть отражение воли Хроноса.

Мартина сонно кивнула, взяла свечу и, поминутно зевая, направилась к выходу. Прохладный воздух галереи и переходов слегка освежал, но на женской половине стояла страшная духота, поневоле вгоняющая в дрему. Коридор был пуст и темен, масляные светильники на стенах потушены. Из покоев Элизы и тетушки Теклы не доносилось ни звука: Элиза давно перебралась в комнаты их покойной матери, а тетушка после похорон барона слегла, да так до сих пор и не встала.

Не обнаружив в комнате Кристины, девушка сердито насупилась. Кое-как сама распутав шнуровку, она стянула платье, бросила его тут же на полу, вытащила янтарные шпильки и, пару раз проведя щеткой по волосам, уже собралась ложиться, но вдруг передумала.

Дождь кончился, но с крыш еще текло. Распахнув окно, Мартина облокотилась об узкий карниз, ловя в ладонь тяжелые капли и полной грудью вдыхая сырой ночной воздух. Спать ей уже расхотелось; поджав босые ноги, она рассеянно скользила взглядом по зубчатым силуэтам замковых стен. На площадках и в караульных башнях горели огни, слабый отсвет медленно двигался над парапетом – стража совершала ежевечерний обход. Девушка проводила огонек глазами и прислушалась – откуда-то послышался странный шорох и бормотание. Послушав немного, но так и не определив источник звука, Мартина раздраженно передернула плечами и, заскучав, наконец легла в постель.

Сон сморил ее сразу, едва голова коснулась подушки.

* От судьбы не уйдешь

** Так и именно так

*** Жизненная сила

Она не поняла, что ее разбудило. Мгновение – и она уже сидела в кровати, прижимая руки к груди, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Страх подкатывал к горлу, воздуха не хватало. Вокруг стояла могильная тишина, не нарушаемая ни единым звуком, ни одним движением.

Немного помедлив, Мартина сунула ноги в туфли, накинула плотную шаль и, еле дыша, подкралась к двери. Тяжелая створка со скрипом отошла, почти сразу наткнувшись на препятствие; внизу что-то завозилось, ойкнуло, и глазам Мартины предстала заспанная служанка, поспешно поднимающаяся с пола. У девушки тут же защекотало в носу – в воздухе повисла горьковатая пыль, а Кристина, разжав ладони, принялась суетливо вытирать их о передник.

– Что ты тут делаешь? – сердито прошипела дочь барона, не удержавшись от чиха.

– Простите, барышня, – виновато шмыгнула служанка. – Я вас не хотела беспокоить…

– Что у тебя в руке?

– Да ничего.

– Опять дубовую кору рассыпала? – грозным шепотом переспросила Мартина и, не дождавшись ответа, толкнула служанку в сторону. – Язычница, лэттка…

– Нет, барышня, не ходите туда! – неожиданно воскликнула та, вцепившись Мартине в рукав. – Там черные дела творятся!

– Какие дела? Совсем ума лишилась!

– Черные дела, барышня… Не ходите!

Их возню прервал негромкий тоскливый крик со двора.

– Пусти! – Мартина решительно вырвала рукав из пальцев перепуганной латышки и, подхватив подол, побежала к лестнице.

– Нет, барышня, не ходите!… – отчаянно выкрикнула ей вслед Кристина, но девушка уже сбегала вниз, в пустой темный зал с потухшими очагами, оттуда – на улицу и повернулась к донжону.

Под ногами захлюпала вода, туфли и подол мгновенно промокли, но Мартина не обратила на это внимания. Сзади что-то тихо прошелестело, по шее скользнуло слабое дуновение. Краем глаза она уловила какое-то движение, но тут же отвлеклась. Лужи, растекшиеся по выщербленным плитам двора, напоминали уродливые кляксы. Сильный порыв ветра на мгновение разогнал облака, и бледный отсвет заходящего месяца отразился в них как в осколках разбитого зеркала. Но одно пятно так и осталось темным. Затаив дыхание, Мартина медленно приблизилась к нему и остановилась как вкопанная.

На каменных плитах лежала изломанная мужская фигура. Голова мужчины была свернута на бок, лицо скрывала тень, мокрые волосы облепили череп. Скрюченные пальцы правой руки, вывернутой под неестественным углом, сжимали рукоять длинного кинжала с обломанным лезвием. Высокие дорожные сапоги неряшливо съехали к лодыжкам, как будто их натягивали второпях, даже не застегнув пряжек. Широкий плащ сбился комком под телом, из-под него медленно расползалась еще одна клякса, чернее и страшнее всех прочих. По всей видимости, человек был мертв – все указывало на то, что он упал с большой высоты, возможно со стены или с верхней площадки донжона.

Но оцепеневшая от ужаса девушка этого не понимала. Минуту или две она стояла, не в силах пошевелиться, потом, словно очнувшись, опустилась на колени и обхватила голову трупа. Та оказалась холодной и тяжелой как камень и никак не хотела поворачиваться. Ладони Мартины едва не соскользнули, по ним пробежало что-то горячее, даже обжигающее, потом раздался легкий хруст, и на девушку глянули мертвые глаза Жульена де Мерикура.

Мартина разжала руки и поспешно провела ими по рубашке, оставляя темные пятна на ткани. Только тогда она заметила, что сидит в луже крови, и поползла прочь, оставляя за собой кровавый след. В конце концов ей удалось подняться на ноги, но она не могла сделать ни шага – ее била крупная дрожь, от которой зуб не попадал на зуб. Холодная волна покатилась по телу, лишая сил, и девушка, вскрикнув, закрыла лицо руками, чувствуя, как теряет сознание.

Кто-то подошел сзади, ступая четко и уверенно. Эхо разнесло по двору размеренный стук каблуков и звяканье шпор. Спокойный голос произнес:

– Фрейлейн фон Зегельс? Что здесь происходит?

Мартина сжалась в комок, отчаянно мотая головой и мыча в сомкнутые ладони. Альберт Хорф бросил на нее быстрый взгляд, потом шагнул к распростертому на камнях телу, проводя факелом от головы к ногам.

– Вот оно что, – без особого удивления он ткнул тело кончиком сапога и, немного помедлив, перекрестился.

– Это… это…

– Да, Мерикур. Видимо, был пьян как свинья и выпал из окна. Что ж… – Хорф пожал плечами, делая отмашку факелом.

Несколько человек тут же вынырнули из темноты, словно только и ждали знака, и комендант отдал приказ убрать тело. Никто не произнес ни слова. Трое подняли и унесли Жульена, завернув его в собственный плащ, еще остальные сразу принялись оттирать кровавые пятна с камней. Хорф удовлетворенно наблюдал за происходящим, его лицо в свете единственного факела выглядело абсолютно невозмутимым. Мартина опустила руки, с тягостным недоумением смотря перед собой. Она взглянула на Хорфа и уже была не в силах отвести глаз – такое поразительное спокойствие казалось ей более жутким, чем звериный оскал. Еще неестественней было мертвенная тишина, окутавшая замок. Ни один человек не вышел на крик: слуги оставались в своих помещениях, стражники – на посту, господа, как видно, продолжали мирно почивать, словно им всем не было никакого до внезапной смерти француза. Это был заговор, заговор безучастия, точно все заранее сговорились между собой не обращать внимания на подобные мелочи. Даже стены, казалось, примкнули к нему, и башни, подобно коменданту, невозмутимо таращились темными провалами окон на копошащихся внизу людей.

Девушка попятилась, чувствуя, как дрожат и подкашиваются колени, но в ту же секунду Хорф оказался у нее на пути и приблизил факел к самому ее лицу.

– Куда вы, фрейлейн? – тихо произнес он.

Мартина вздрогнула, стягивая на груди края шали.

– Что с вами? – Рыцарь наклонился ниже, щекотнув ее своим дыханием. – Вы онемели? Неужели вам жаль этого глупца?

– Я… надо сообщить Элизе, – испуганно прошептала девушка, растерянно оглядываясь. Однако никто даже посмотрел в их сторону.

– Зачем? Баронесса фон Зегельс не желает, чтобы ее беспокоили.

– Но ведь это ее муж!

– Был ее мужем, – холодно подчеркнул рыцарь, выпрямляясь и отступая в сторону. – Теперь баронесса вдова. И вам не стоит здесь оставаться. Ступайте, смойте с себя кровь.

– Эта кровь и на вас, господин комендант! – собравшись с силами, выпалила ему в спину Мартина.

Он даже не пошевелился, равнодушно бросив через плечо:

– Вы не в себе. Возвращайтесь в свои покои.

– Жульен не мог выпасть из окна! – крикнула девушка. – Он упал с донжона, с верхней площадки!

– Вы это видели?

– Нет, но я…

– Вам приснилось, фрейлейн.

– Нет, неправда, – Мартина лихорадочно стиснула руки. – Я слышала крик. И кто-то прошел мимо… Господи помилуй, а если это был человек со шрамом?!

Одним движением Хорф оказался рядом с ней, и жесткая ладонь стиснула девушке лицо.

– А ну, молчи. Молчи!… Сколько раз повторять вам, фрейлейн: господин де Мерикур упал сам. Из окна или с донжона – какая разница. Он был пьян, это несомненно, в последнее время его вообще не видели трезвым. Он был глуп и слаб. Даже собственная жена его презирала. Лучшее, что он мог сделать – это умереть. Смиритесь, фрейлейн.

– А вы как будто этого ждали, – задыхаясь, пробормотала девушка, когда Хорф ослабил хватку. Он слегка наклонил голову.

– Вы правы. – По тонким губам рыцаря скользнула кривая усмешка, а в зрачках отразились красноватые языки пламени. – Вы правы, – повторил он с явным удовольствием. – Я этого ждал…

– Это мерзко! – воскликнула девушка, забывая про страх. – Это безбожно! Как вы можете?! Вы самый гнусный, самый отвратительный… Да это же вы его убили! Даже если вы не сделали этого своими руками, вы, вы во всем виноваты! Убийца! Предатель! Кто допустил… – ей снова зажали рот, и Мартина яростно замычала, пытаясь вырваться.

– Тише, тише, барышня, – с присвистом зашептала вынырнувшая откуда-то Кристина. – Успокойтесь же…

– Идите к себе, фрейлейн фон Зегельс, – посоветовал Хорф, словно куль передавая дочь барона ее служанке. – Берите пример со своей сестры, она-то помнит о приличиях. Ты, девка, проводи госпожу в ее покои и проследи, чтобы она как следует отдохнула. Я пришлю к ней доктора.

Мартина дернулась, но латышка вцепилась в нее мертвой хваткой, увлекая за собой. Сама Кристина была белее простыни и, продолжая шептать что-то успокаивающее, то и дело испуганно косилась в сторону, облегченно вздыхая оттого, что им беспрепятственно разрешили покинуть это жуткое место. Мартина сопротивлялась до тех пор, пока ее не втащили в палас, а потом обмякла, почти повиснув на плече служанки. Не произнося более ни слова, ничего не видя вокруг, она позволила отвести себя в комнату, раздеть и уложить в постель. Ее охватила ужасная слабость, которая была следствием пережитого, и апатия, порожденная чувством безнадежности. Ей казалось, что она лежит на дне пересохшей реки, умирая от жажды; где-то вдалеке слышен рев бушующего потока, но до нее не долетает ни капли – возможно, нужно лишь немного пройти, чтобы добраться до воды, но у нее нет на это сил.

Кристина накрыла ее одеялом и присела рядом. Шмыгая носом, она стала растирать ледяные ступни баронской дочери, то и дело прислушиваясь к звукам, доносящимся снаружи. Впрочем, ничего особенного расслышать не удавалось, и сопение латышки звучало все громче и громче.

– Ну что на вас нашло! – наконец не выдержала она, с тревогой поглядывая на неподвижно лежащую госпожу. – Куда вы бросились? Да еще и босая почти, и без платья… Ну, что вам за дело, ей-богу! Подумаешь, прибрал Господь хозяина. Уж коли сестрица ваша слез лить по нему не будет, так вам и подавно не пристало.

Помолчав и не дождавшись ответа, Кристина добавила гораздо мягче:

– А кричать-то зачем стали? Я со страху чуть не померла, решила уж, что господин комендант вас прибьет и меня вместе с вами… отвел земниекс… Что ж вы на господина коменданта накинулись? Может, он и не виноват вовсе. А теперь ну как велит вас запереть? Сестрица ваша, небось, противиться не станет, она-то давно с его голоса поет. Что господин комендант скажет, то госпожа Элиза и сделает. Эх-ех, не по-божески это, ну да ладно, не нам судить… И вам бы промолчать.

– Что ты сказала? – Мартина неожиданно привстала, опираясь локтем о подушку и глядя на служанку расширенными глазами. Та испуганно перекрестилась, но тут же решительно закивала.

– Вот вам истинный крест, о том в замке все давно знают. Господин комендант таков, он свое возьмет, коли не на вас, так на сестрице вашей женится непременно, чтобы здесь все к рукам прибрать. А она-то и рада… Да все уж давно заметили, и Ильзе, и Мария-полячка, и Берта, и другие тоже. Все знают, что госпожа Элиза с господином комендантом сдружилась оттого, что мужа не терпит. Вот сроки вдовства минут, так она сразу с ним обвенчается, ни денечка лишнего ждать не станет. По мне, так оно и лучше. Вы бы за господина коменданта все равно не пошли, хоть бы он все глаза на вас проглядел, а теперь и вовсе свободной сделаетесь… И хозяин из господина коменданта все же получше будет, чем из того француза.

– Ступай прочь! – Мартина резко высвободила ногу и отвернулась от служанки.

– Да я же… – Кристина собралась было обидеться, но, поглядев на застывшую спину госпожи, только вздохнула и вышла, без звука притворив дверь.

Оставшись одна, Мартина крепко зажмурилась и изо всех сил стиснула зубы. Но, несмотря на это, из-под ее плотно прикрытых век одна за другой выкатились обжигающие слезы, падая на подушку. И как она ни старалась, а унять их не могла, и они продолжали катиться по ее щекам, пока девушка не уснула.

Через месяц из ворот замка Зегельс выехала кавалькада из десятка полтора всадников в сопровождении двух крытых повозок и направилась через холмы к низинам по дороге, ведущей в Мариенбург. Возглавлял ее грузный пожилой рыцарь в белом суконном плаще с черным крестом, немного поодаль трое в таких же одеяниях вели между собой негромкий разговор. Еще один рыцарь следовал за ними, опустив голову и не отрывая глаз от небольшой книжицы в кожаном переплете. Кнехты в колетах из толстой кожи держались сзади, между ними катил первый возок, более легкий и быстрого хода, с резными дверями и потертыми бархатными занавесками на окнах. Вторая повозка с тяжелыми обитыми железом колесами замыкала кавалькаду, оставляя за собой густой пыльный шлейф.

Солнце, заливавшее холмы ярко-оранжевым светом, прощально блеснуло и тотчас же скрылось в густых сизых облаках. На горизонте стало разгораться зарево, похожее на отсвет далекого пожара – длинные алые языки взметнулись, охватывая половину неба, и, достигнув зенита, начали постепенно затухать. В низинах сгустились тени, а светлая лента дороги наоборот обозначилась еще резче на фоне покрытых темной зеленью лугов.

Возглавлявший колонну ливонец поерзал в седле, в который раз проводя рукой по красному и блестящему от пота лицу; придержав коня, он шумно перевел дыхание и проворчал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Ох, матерь Божья, ну и парит… И комары попрятались, и цикад не слышно – чтоб мне лопнуть, ежели к ночи не разразиться гроза. Храни нас святой Николай! Черт же дернут выехать на ночь глядя, оставались бы лучше в замке… А тут того и гляди вымокнешь до нитки… шпорами своими клянусь, и часу не пройдет, как начнет поливать.

Один из его спутников, высокий и худощавый, обогнав товарищей, поравнялся с предводителем и вежливо заметил:

– Досточтимый брат Вильгельм, ни вы ли громче всех кричали, что ноги вашей не будет более под крышей Зегельса?

– Так и будет! – мгновенно вскипел старый рыцарь, с силой натягивая поводья. – Так и будет, клянусь честью! Чтоб мне вовек не видать последнего причастия! Больше я в Зегельс не ездок, нет уж. Пока там всем заправляет этот щенок Хорф… Подумать только, хозяин Зегельса! Владетель всех угодий! Ха, да чтоб он лопнул, ненасытная прорва! Чтоб у него брюхо поперек треснуло! Владетель Зегельса и барон! А своего добра ни на грош! Я своими ушами слышал, что старый Хорф из Крейцбурга выгнал щенка прочь, лишил наследства и, говорят, публично от него отрекся, в ознаменование чего была составлена надлежащая грамота, к которой приложил печать фогт из Эрле. Так то!

– Я то же про это слышал, но впоследствии выяснилось, что грамота не имела законной силы, – рассудительно ответил худощавый. – С братом Альберт Хорф сумел договориться полюбовно.

– Да какой он Хорф, разрази меня гром! Выродок, грабитель!

Вдали за синей полосой леса послышался отзвук громовых раскатов, и фон Тротта поспешно осенил себя крестным знамением. Его спутник, чуть помедлив, повторил за ним, после чего добавил, не меняя интонации:

– Свое имя он носит по праву. Что до его дел, то божий суд на небе и людской на земле рассудят их по справедливости.

– Вот-вот! – взбодрился старый рыцарь, все еще с опаской поглядывая на небо. – Пусть магистр Волтер с ним разберется, пусть пошлет сотню латников в Зегельс, пусть вздернет щенка на замковых воротах…

– Коль скоро земли и замок находятся во владениях архиепископа, то следует прежде подать жалобу в совет архиепископства, – перебил худощавый. – Каковой соберется в Ронненбургском замке к Иванову дню…

Он запнулся, поймав насмешливый взгляд фон Троты.

– Ты, брат Хеннинг – ученый человек, но не видишь дальше своего носа, – фыркнув, заметил тот. – Пусть прелаты обделывают свои дела, пусть судят да рядят о своем – Ордена это не касается. Но, ей-богу, ежели старый Михель Гиллебранд попробует высунуть нос из Ронненбурга, ему самому не поздоровится. Здесь, в Латгалии всем заправляют наши командоры и фогты, а над ними – никого, кроме Господа Всемогущего и Волтера фон Плеттенберга. Архиепископ Рижский и епископ Дерптский об этом знают лучше тебя, поэтому вмешиваться не станут. Да и что им за дело, кто сидит в Зегельсе?

– А для Ордена это важно?

– Сам подумай. Покойный Клаус Унгерн был с нами в большой дружбе, а его земли тянутся вдоль всей реки Педец – хороший мост между владениями Ордена на севере и на юге. К тому же барон был главой местного мантага и входил в совет архиепископства. Связи у него были повсюду… Смерть его – для нас большая потеря, такого союзника в своем государстве найти нелегко. Старшая барышня Унгерн натворила дел – с французом сбежала и без отцовского соизволения с ним обвенчалась. Но тот хоть помер… Так она с Хорфом спуталась и теперь носит от него ублюдка. По всему выходит, что сошлись они еще при жизни француза, что уже есть преступление, за которое баронессу, как и любую распутную девку, следовало бы прилюдно высечь на телеге, а щенка Хорфа выслать из страны. Чума на этого злодея! Ишь чего удумал! Зегельсу он теперь хозяин, ха! Вся желчь так и вскипает, как вспомню о том, что он мне наговорил. Ехиднино отродье! Сучий сын! Но пусть, про него много чего еще болтают. Думаю, коли дело дойдет до суда, этот разбойничий выродок не отвертится, а Элизу Унгерн после родов отправят в монастырь – грехи замаливать…

Брат Хеннинг задумчиво поскреб пальцем губу, потом, бросив взгляд на едущий следом возок, тихо проронил:

– Значит, фрейлейн фон Зегельс неспроста отправилась с нами?

Старый ливонец, шумно отдуваясь, провел рукавом по лицу и перевел взгляд на горизонт. Над лесом уже вовсю громыхало, и фиолетовые тучи то и дело озарялись бледными сполохами зарниц. От низкого неба к верхушкам деревьев протянулась размытая грязно-серая полоса дождя. Сильный порыв ветра поднял тучу пыли с дороги, бросая ее на путников. Всадники как по команде пригнули головы, а из окошка возка высунулась женская рука, ловящая хлопающий на ветру тяжелый занавес.

Рыцарь фон Тротта сплюнул осевший на губах песок и, жестом подозвав к себе самого молодого из спутников, громко распорядился:

– Вот что, брат Юрген, оторвись-ка от своей книжки да пойди, развлеки фрейлейн Мартину беседой. Скажи ей, чтоб не пугалась грозы – при мне есть нитка из плаща святого Николая, которая бережет от несчастий в пути. Скажи, что Господь нас не оставит, да убери с рожи это постное выражение и будь с девицей полюбезней. Ступай!… Знавал я благородных барышень, что при звуках грома теряли разум от страха, – задумчиво произнес он, когда брат Юнген отправился выполнять возложенное на него поручение. – Но, сдается мне, младшая Унгерн не из таких, хотя выглядит маленькой и тощей. Прошлой осенью она была поглаже, а сейчас тоща как куриная кость. Того и гляди, ветром снесет. В замке болтали, будто разбойник Хорф пытался ее уморить…

– Так вы из-за этого взяли ее с собой в Мариенбург? – повторил брат Хеннинг.

– Из-за того ли, из-за другого ли… – проворчал старый рыцарь. – Она – крестная сестры нашего фогта, которая замужем за Рейгольдом фон Мюнстером. Нашему фогту все равно что родственница, к тому же по духовной Клауса Унгерна он является ее опекуном. Пусть лучше при нем будет, чем при своей распутной сестрице и проклятом Хорфе, а там уж решат, за кого ее выдать замуж, чтобы Зегельс вновь оказался в надежных руках. Чтоб мне не видеть более ни одной рейнской бутылки, ежели поместье достанется Хорфу! Этот кусок ему не проглотить! Лопнет у него брюхо, шпорами клянусь, лопнет!

Брат Хеннинг согласно наклонил голову, одновременно прикрывая лицо от новой волны пыли. Гроза подползла совсем уже близко, и, посоветовавшись со спутниками, рыцарь фон Тротта принял решение не ехать до городка Шваненбург, как предполагалось поначалу, а свернуть у ближайшей фольварка с тем, чтобы там переждать грозу, а то и вовсе заночевать. Делалось это ради Мартины Унгерн, сидевшей в возке с видом бледным и апатичным, невзирая на все попытки молодого ливонца ее развлечь. Девушку сопровождали служанка Кристина и Порциус Гиммель, но первая, забившись в угол, только вздрагивала при каждом ударе грома, а второй, плотнее надвинув шапку с наушниками, то и дело клевал носом. На коленях у него, прикрытая краем синей мантии, лежала продолговатая шкатулка красного дерева с вырезанным на крышке латинским изречением, и почтенный доктор даже во сне не отрывал от нее рук.

Один из кнехтов, высланных вперед, вскоре вернулся с хорошими известиями. Миновав небольшую рощицу, процессия выехала на ровное место. До леса оставалось не более мили, а все пространство перед ним занимало голое поле с возвышавшимися посередине постройками одинокого фольварка. Здесь от главной дороги отходила еще одна, достаточно широкая, чтобы на ней могли разминуться две едущие навстречу телеги, и с обеих сторон обсаженная невысокими кряжистыми дубами.

Когда повозки со скрипом стали заворачивать к фольварку, Мартина вдруг стремительно подалась к окну, расширенными глазами глядя в сторону рощи.

Уже совсем стемнело. Небо заволокло красноватой мутью, на западе сгущающейся в плотную клокочущую массу фиолетово-черных туч. Деревья казались темными аппликациями, вырезанными из бархата, по которому неверный свет зарниц вычерчивал ломаные линии. А под стеной деревьев, призрачно серея, стоял большой волк и, пригнув лобастую голову, провожал путешественников немигающим взглядом.

Мгновение, и дождь, обрушившись с неба подобно водопаду, скрыл и рощу, и поле, и далекий лес, окружив путешественников непроницаемой пеленой водяных струй, лупящих по земле с барабанной четкостью.

Тяжело дыша, Мартина откинулась на сидение и заметила, что доктор Порциус уже не спит, а с беспокойством смотрит в ту же сторону, что до этого она. Никто не произнес ни слова. Так в полном молчании они добрались до фольварка, где растревоженные дворохозяева, держа над головами гостей кожаные плащи, суетливо провели их в дом.

Брат Юрген подал дочери барона руку, помогая ей выбраться из возка. Следом возник Порциус Гиммель, на которого латыши поглядывали с явным страхом, а ливонцы с не меньшей подозрительностью – он по-прежнему бережно прижимал к себе шкатулку. Мартину со всем возможным почтением проводили через общую комнату в темный закуток, служивший хозяевам спальней. Здесь было душно и тепло, и хозяйка, полная немолодая латышка, запахивая на себе овчинную безрукавку, проскользнула мимо с кипой чистых простыней.

Сама девушка задержалась на пороге, зябко потирая руки. Промокший плащ она сняла, платье ее было сухим, но отчего-то Мартину била непрекращающаяся дрожь. Она молча поискала глазами доктора Порциуса – тот устраивался на скамье поближе к теплящемуся очагу. Мартина украдкой бросила взгляд на шкатулку, закусила губу и наконец перестала дрожать. На ее лице отразилась неприкрытая решимость, но этого никто не заметил, потому что через секунду девушка приблизилась к Гиммелю с таким робким и несчастным видом, что даже ливонцы поглядели на нее с сочувствием.

– Доктор Порциус, не осталось ли у вас маковой настойки? Боюсь, без нее мне будет не уснуть…

– Конечно, фрейлейн, – предупредительно склонился перед ней мужчина. – Многое пришлось оставить в замке, non medicamenta*. Они всегда при мне. Я сам сделаю вам питье…

– Благодарю вас, – Мартина улыбнулась вымученной улыбкой и вернулась в отведенный ей закуток. После непродолжительного молчания ливонцы возобновили свои разговоры, не обращая внимания на снующих тут же латышей и гремящего склянками Порциуса Гиммеля.

Через дверную щель Мартина разглядела, как тот отмерил пять капель настойки в кружку с водой и передал ее Кристине. Отметив, куда доктор положил пузырек, девушка села на кровать, машинально разглаживая смятое покрывало.

Вошла служанка.

Дочь барона велела ей закрыть дверь поплотней, потом тихо произнесла:

– Кристина, слушай внимательно…

* Но не лекарства

Часть 5. Колос

Вне времени

Вера попыталась разлепить веки и громко застонала. Ослепительно-белый, острый как спица, луч света мгновенно проник прямо в мозг и принялся долбить череп изнутри. Ощущения были, как после многодневной пьянки, когда организм пропитан алкоголем насквозь, а сивушная бурда сочится из пор вместо пота. Б-ррр… Представив себя такую картину, девушка несколько раз судорожно дернула горлом и застонала еще громче.

Однако вскоре это занятие пришлось прекратить. Во-первых, никто не спешил ей на помощь, а во-вторых, омерзительное похмельное состояние само стало потихоньку отступать. Многодневная пьянка превратилась в обычный творческий вечер с друзьями-художниками… потом в вечернюю посиделку с подругой за бутылкой хорошего вина… потом и вовсе в рюмочку коньяка, выпитую перед обедом для улучшения аппетита. На последней фазе Вера рискнула открыть глаза и убедилась, что они по-прежнему видят. Паровой молот в голове немедленно затих, и, несмотря на то, что шея и спина затекли от неудобного положения, девушка чувствовала себя гораздо лучше… намного лучше… можно сказать, вполне прилично.

Помогая себе руками, она с кряхтением перевела тело в вертикальное положение и некоторое время сидела, держась за что-то, пережидая, пока перед глазами перестанут плясать цветные пятна. Потом сморгнула и огляделась.

Вокруг было довольно темно, а то, что Вера посчитала слепящим лучом, оказалось бледным отсветом на крашеном деревянном полу. Присмотревшись, девушка обнаружила, что сидит между двумя стеллажами, заполненными круглыми жестяными контейнерами с белыми бирками, разнокалиберными деревянными ящиками, картонными коробками и тому подобным хламом. Такими стеллажами было заставлено все помещение, и ряды их терялись в темноте. Судя по всему, уборку здесь не делали очень-очень давно: ровный слой пыли покрывал холодный пол, а в затхлом воздухе ощущался резкий запах плесени, сырого картона, каких-то химикалий – словом, это был тот самый неприятный дух, всегда возникающий в заброшенных чуланах с постоянно протекающей крышей. Коридор бабушкиной квартиры пах чем-то похожим…

Решив, что такая атмосфера не слишком полезна для здоровья, Вера поднялась, отряхнула ладони от налипшей пыли и ощупью двинулась вперед, досадливо почихивая. Пробравшись вдоль стеллажей, она выбралась в узкий проход между ними и стеной и пошла вдоль него, одной рукой придерживаясь за стену. Из-под пальцев сыпалась старая облупившаяся краска, пол под ногами поскрипывал. Идя на свет, девушка вскоре наткнулась на дверь, загороженную чем-то большим, угловатым, прикрытым плотной материей.

За ней кто-то фальшиво напевал.

Постояв в нерешительности, девушка, затаив дыхание, прильнула к щели между дверью и рассохшимся косяком. Мелькнувшая снаружи тень заставила ее вздрогнуть и отшатнуться; едва не рухнув на пол, она чертыхнулась и еще раз попробовала что-нибудь рассмотреть. Делать это оказалось исключительно неудобно: из-за предмета, загораживающего проход, до щели можно было дотянуться, только лишь встав на цыпочки. К тому же в живот девушки упирался острый край трубы, торчавшей из-под матерчатого чехла наподобие пулеметного дула. Тяжело вздыхая, Вера так и этак попробовала его отодвинуть, но он как видно был приварен намертво и усилиям не поддавался. Решив сменить тактику, она уцепилась за косяк и неуклюже полезла на ящик, и почти сразу поняла, что совершает ошибку. Под ней что-то хрустнуло, поддалось и начало съезжать вниз. По-видимому, предмет, скрытый под чехлом, был не предназначен для того, чтобы по нему лазали – даже такие стройные девушки, какой Вера себя считала. Следом за этим с треском отошла планка, за которую она цеплялась немеющими от напряжения пальцами, и под грохот упавшей деревяшки девушка, потеряв равновесие, всей тяжестью завалилась вперед, налегая на дверь. Та неожиданно распахнулась.

Вера замерла, растопырившись в дверном проеме, держась за косяк и растерянно моргая.

Пение на секунду смолкло, потом кто-то дружелюбно произнес:

– О, привет! Заходи, – и снова стал напевать.

Чувствуя себя полной дурой, девушка медленно сползла на пол, подвернула ногу и едва не растянулась во весь рост. Обозначив таким образом свое появление, она наконец более-менее утвердилась на ногах и во все глаза уставилась на знакомое лицо. Обладатель оного дернул подбородком, обозначая приветствие.

– Ну, чего ты? Проходи, не стой на пороге.

Несмотря на это любезное приглашение, Вера попятилась.

– Где я? – Она оглянулась, но за спиной была все та же открытая дверь и заставленный стеллажами чулан.

– У меня в гостях! – Обломенский-младший расплылся в довольной улыбке, шагнул вперед, подцепил Веру под локоток и, невзирая на сопротивление, потащил за собой. – Говорю же, не стой на пороге – примета плохая! Что ж ты такая непонятливая?

– Пустите… – пискнула та, упираясь пятками в пол.

– Ладно, пустил, – темноволосый и в самом деле разжал ладонь, и Вера тут же отскочила в сторону, глядя на него круглыми от испуга глазами. – Да не бойся ты, не съем.

– Ну, конечно… – буркнула она, отводя взгляд в сторону.

Комната, в которой они находились, была длинной и узкой и пропорциями своими напоминала сильно увеличенный пенал. До низкого потолка можно было достать, слегка подпрыгнув. Стены, когда-то выкрашенные унылой синей краской, ныне благодаря многочисленным ржавым разводами, грязи и копоти сделались неопределенно серыми с ажурным рисунком рыже-коричневых потеков. Осыпавшаяся штукатурка комьями валялась по углам, где компанию ей составляли длинные махры пыльной паутины. Половину комнаты загромождали все те же как попало сдвинутые стеллажи – содержимое их полок частично лежало на полу – и горой сваленные лавки из темных некрашеных досок. Сквозь оклеенные газетами окна не проникал даже луч света, и вся эта свалка освещалась парой дышащих на ладан лампочек.

Но другая половина имела куда более обжитый вид. Пыли здесь было гораздо меньше, а свободного места – больше. У торцевой стены стояла застеленная раскладушка, рядом в углу – древний, но вполне исправный холодильник и водруженная на ящик электроплитка. Кроме той двери, через которую вошла девушка, здесь были еще две, выглядящие очень зловеще, если бы не облупившаяся краска, одна была только прикрыта, а на другой висел солидных размеров замок. Над большим квадратным столом гудели дуговые лампы.

Несмотря на развитое воображение, с ходу догадаться о назначении этой комнаты Вера не смогла, поэтому, вдоволь насмотревшись по сторонам, она повернулась и уперлась взглядом в хозяина. Тот вернулся к прерванному ее появлением занятию и сейчас деловито копошился возле водруженного на стол громоздкого прибора, напевая "Ой, мороз, мороз…" с безбожным перевиранием всех нот. Будь на месте Веры подруга Юлиана, она сочла бы Обломенского весьма привлекательным мужчиной – высокого роста, широкоплечий, мускулистый и почти без пивного живота. Очень короткий ежик темных жестких волос забавно двигался, когда он морщил лоб, а глубоко посаженные глаза приветливо смотрели на гостью. Но была в его облике некая необъяснимая неправильность, скрытый дефект, появляющийся только под определенным углом зрения. В какой-то момент могло показаться, что ты видишь перед собой приятного во всех отношениях мужчину, но через секунду перед тобой оказывался совершенно другой человек, от которого невольно хотелось держаться подальше. Руки – вот что выдавало его с головой, широкие короткопалые кисти с нелепо выступающими костяшками на тыльной стороне и неожиданно пухлыми бледными ладонями. Нелепые уродливые руки, на которые было противно даже смотреть…

– Если тебе чего нужно, в туалет там, или умыться – вон та дверь, направо, – бросил через плечо Обломенский, прилаживая к агрегату витую трубку, похожую на змеевик.

– Нет, спасибо, – машинально отказалась девушка, делая неуклюжую попытку отряхнуть свой когда-то нарядный сарафан. При мысли, что теперь этому предмету одежды, ранее бывшему гордостью ее гардероба, теперь дорога только в половые тряпки, Вера испустила долгий страдальческий вздох. И хотя это была совершенная мелочь по сравнению со всем остальным, именно она стала последней каплей – при взгляде на рванную, покрытую пятнами юбку, девушка беззвучно зарыдала.

К счастью, мужчина продолжал стоять спиной к ней, иначе ее слезы (она почему-то уверена в этом) очень бы его порадовали. Мысль об этом помогла Вере собраться с духом и задать наконец давно назревший вопрос:

– Где я?

– Еще не догадалась? Жаль. Я думал, ты у нас сообразительная…

– И все-таки, что это за место?

Обломенский растянул губы в широкой улыбке, картинно отряхивая руки, и заговорщицки подмигнул.

– Ну, давай угадывай! Даю три попытки. Угадаешь – будет тебе сюрприз…

– Я не люблю сюрпризов, – честно призналась девушка. – И угадайки тоже. Лучше скажите сразу.

– Ну, это не интересно… Могу дать подсказку: это место овеяно легендой, лет пятьдесят оно исчезло из мира живых и с тех пор прибывает здесь. Хотя время – это условность…

Вера широко раскрыла глаза, пораженная внезапной догадкой.

– Это… исчезнувшая синематека?!

– Пять баллов! – хлопнул в ладони темноволосый. – Я знал, что ты догадаешься.

– Но ведь это… как же так… в каком смысле – из мира живых? А где же мы сейчас?

Обломенский закатил глаза.

– Так прямо и не скажешь… как бы это поудачнее обозвать? Пожалуй… мы сейчас в небытие.

– Где? – отстраненно переспросила Вера. Колени подогнулись, и лишенное опоры тело стало сползать на пол. Одним прыжком мужчина оказался рядом, хватая девушку за плечи.

– Э-э-э, ты сознания-то не теряй. Я тебя откачивать не собираюсь. Давай, приходи в себя!

Он несколько раз довольно сильно хлопнул ее по щекам. Вера пришла в себя и машинально отстранилась.

– Порядок? – Обломенский внимательно посмотрел ей в глаза, и девушка обнаружила, что зрачки у него сильно расширены, как у наркомана. Это подействовало на нее, как ушат холодной воды: начавшее было уплывать сознание мгновенно прояснилось, а ноги сами увели в сторону. Мужчина с понимающей улыбкой лениво растянулся на раскладушке, хитро поглядывая оттуда на девушку.

– Полегчало? – добродушно поинтересовался он. – Ты смотри, какая нежная. Подумаешь, небытие… Пока я здесь, детка, тебе бояться нечего. Я тебя в обиду не дам. Вообще ты меня очень заинтересовала, еще в первый раз на мосту, но тогда твоя зверюшка не дала нам познакомиться. Пришлось наблюдать издалека, но я в принципе не жалею. Много любопытного о тебе узнал, так что хочу сказать прямо – я тебя, Вера, уважаю.

– Сп-пасибо…

– Да нет, правда, есть за что. Ты упорная, а я ценю это в людях. Сам такой. Если поставлю перед собой цель, то буду зубами грызть, по головам пойду, а своего добьюсь. И в тебе такое есть, я сразу это понял. Думаешь, как ты сюда попала?…

"А правда, как?" – озадачилась про себя Вера.

– Сама пришла! – торжественно провозгласил Обломенский, рубанув воздух ладонью. – И заметь – я вышел из времени и сразу локализовал ость, я тебя не вел, а ты за мной след в след… и притом, что сама вряд ли понимала, что делаешь. Но прошла. Я впечатлен! У тебя, детка, талант да еще какой!

– Какой? – подозрительно переспросила девушка, догадываясь, что речь идет вовсе не о ее художественных способностях.

– Талант хронита, естественно. Почти как у меня, только сенситив другой. – Темноволосый резко сел, и глаза у него заблестели. – Я да ты, да мы с тобой, знаешь, кто?

– Кто?

– Повелители времени! Так что зови меня Хронос, детка.

По Вериной спине пробежал неприятный холодок – перед ней был сумасшедший.

– А… – понимающе кивнула она, потихоньку отступая от стола и нашаривая взглядом что-нибудь пригодное для самообороны.

Обломенский следил за ней с кривоватой улыбкой, не делая никаких попыток встать.

– Не веришь? – благодушно поинтересовался он. – Зря. Хотя я тоже раньше не верил. Знаешь, с чего все началось? И совсем даже не с байки о пропавшей синематеке. В нашем благородном семействе вспоминать об этом не любили, считалось муве тон. Дед умер, когда меня еще и в проекте не было, а папаша потом люто возненавидел все, связанное с кинематографом. Так что про синематеку я и не знал, пока Костик не рассказал – ты знаешь, он этим делом живо интересовался… Но не о том речь! Мое приобщение к тайнам времени случилось гораздо раньше, еще когда в университете учился. Сидим мы как-то с друганами, культурно так отдыхаем, "Мальборо" смолим, пивцо потягиваем, и вдруг меня как под дых ударило, едва коньки не отбросил. Оказалось – временной сдвиг, ма-аленький такой, ну совсем крохотный. А меня долбануло, будьте-нате, пришлось даже скорую вызывать. А знаешь, где это случилось, а? Может догадаешься?

– В "Ротонде"… – тихо произнесла Вера, не спрашивая, а скорее утверждая.

Обломенский кивнул.

– Точно так. В ней, родимой. И вот странно – вроде бы после такого мне в "Ротонду" больше ни ногой, а меня наоборот – туда, как магнитом. В общем, это оказалось правильно, потому что именно там я кое-кого встретил.

– Никифора… – еще тише прошептала девушка.

– О, ты и о нем знаешь! Ну да, именно его, Никифора Романыча собственной персоной. Учителя моего. Кто он такой… – Обломенский сделал выразительную паузу, и Вера затаила дыхание. – Ну, это сейчас неважно. В общем, он меня многому научил. Многому, но не всему, кое-что пришлось самому додумывать. Зато теперь… – мужчина мечтательно закатил глаза и от души потянулся.

– Что теперь? – глядя на него в упор, спросила девушка.

Обломенский неторопливо поднялся, одернул задравшуюся футболку и подошел к столу. Сложносоставной агрегат на нем радостно вспыхнул, точно приветствуя своего создателя, засиял желтоватыми огнями, засверкал металлическими пластинами и шарами на высоких штативах. По стеклянным трубкам проскочили тонкие синеватые молнии, стекаясь в запаянный куб, внутри которого в темных гнездах сидели четыре полупрозрачных камня неправильной формы. Один из них был Вере хорошо знаком, когда-то она даже держала его в руках; три другие были поменьше размером, но светились также ярко – словно внутри каждого горело по свечке.

Мужчина с нежностью провел рукой вдоль куба, не касаясь его, от гладкой стеклянной поверхности к нему метнулось несколько ветвистых разрядов, впиваясь в пальцы. Обломенский застонал, но руки не отдернул. По его телу пробежала судорога, а на лице появилось странное выражение – и боль, и наслаждение одновременно. В этот момент он как никогда напоминал наркомана, получившего вожделенную дозу после долгой ломки. Тонкие искры проскочили по его загорелой коже, волосы на руке встали дыбом. Воздух вокруг него точно сгустился, и сквозь него проступил контур знакомой Вере ледяной паутины.

– Ссс… а-арх! Теперь, детка, что хочешь… все, что хочешь… – Обломенский мотнул головой и наконец отступил, потирая запястье. Посмотрел на испуганно замершую Веру и добавил с улыбкой. – Будущее в наших руках. В прямом смысле. Знаешь, что это такое? Мой хронотрон. Сам собрал, между прочим. С этим аппаратом и с Колосом в придачу все возможно. Видела, что творилось на Петроградке? Так вот, это еще цветочки. Я же такое могу устроить, такое… самому не вериться! Я могу создать новый мировой порядок! Я – бог! Я – новый творец! Черт, это же круто!

Он подтащил девушку к столу и, схватив за затылок, пригнул ее голову к стеклянному кубу. Она взвизгнула, чувствуя, как кожу на лице начинает болезненно покалывать, и напряглась, изо всех сил пытаясь вырваться. Обломенский, казалось, даже не заметил ее стараний – темные глаза его горели, в расширенных зрачках отражались стреляющие во все стороны электрические разряды.

– Смотри сюда, – возбужденно зашипел он в Верино ухо. – Смотри, смотри… Что ты видишь? Я же знаю, ты можешь… Ты же видящая. Все видишь – видишь, как время меняется, видишь, как оно разрушается, видишь, как создается… А теперь что ты видишь? Скажи, мне же интересно!

– Н-ничего, – заикаясь, пробормотала Вера.

– Не хочешь говорить? Ну и черт с тобой! Скоро я сам все смогу – и видеть, и слышать, и ощущать.

Он смачно втянул носом воздух и запечатлел на Вериной щеке мокрый поцелуй. Хронотрон яростно выстрелил снопом фиолетовых искр в потолок, в трубках громко затрещало. Обломенский оттолкнул девушку, а сам остался стоять, раскрыв руки и откинув голову назад. Крохотные змейки разрядов пробегали по его одежде, коже, коротким волосам. Стол затрясся, с потолка серой пылью посыпалась штукатурка. С прощальным звоном одна за другой полопались лампочки. В наступившей темноте мужская фигура, окутанная синеватыми ореолом и тонкими росчерками миниатюрных молний, показалась Вере фантастическим, бредовым видение.

Цепляясь за стену, она медленно поднялась на ноги и на мгновение зажмурилась. Перед глазами опять все поплыло. Тряхнув головой, девушка двинулась вдоль стены, стараясь держаться как можно дальше от стола, над которым бушевала миниатюрная гроза, и от сумасшедшего хозяина дома, дергающегося и хрипящего от удовольствия. В мозгу вертелась одна-единственная мысль: скорее прочь отсюда… из этого притона для душевнобольных… неважно как, только бы поскорее уйти, сбежать.

Наткнувшись на холодильник, Вера болезненно вскрикнула – ее ударило током. В кожу впилась сотня острых иголок, девушка дернулась и, не глядя, отмахнулась, своротив на пол тумбочку. Ей под ноги полетела электрическая плитка. Схватив длинный шнур, Вера от души размахнулась и треснула плиткой по столу.

От удара столешница загудела. По аппарату девушка не попала – или думала, что не попала – но тот вдруг сам отключился, словно у него внезапно кончился заряд.

Обломенский заорал, точно его режут.

Держа шнур уже обеими руками, Вера крутанула плитку над головой и принялась целенаправленно сбивать стеклянные трубки на затихшем хронотроне.

– Стой! Дура! Идиотка! Что творишь, сука?! – взревел Обломенский, бросаясь к ней, но Вера с неожиданной ловкостью отскочила в сторону, успев огреть его по плечу. Грязно выругавшись, мужчина вскинул руку, стараясь перехватить свищущий в воздухе снаряд, а перепуганная Вера, отступая мелкими шажочками, махала им во все стороны с удвоенной скоростью. Под конец шнур не выдержал, и электроплитка, отделившись от него, пронеслась над ухом у Обломенского и врезалась в стену. Девушка растерянно замерла, глядя на обрывок у себя в руке, и в ту же секунду Обломенский с ревом врезался в нее, сбил с ног, навалился сверху и принялся душить.

Вера захрипела, цепляясь обломками ногтей за его запястья. Над собой она видела перекошенное от злобы мужское лицо, налитые кровью глаза и оскаленные зубы, с которых на нее капала слюна, но все это постепенно заволакивалось красным туманом. Бешеный стук в ушах заглушал прочие звуки. Она уже почти перестала сопротивляться, и по телу стала разливаться одуряющая слабость, как вдруг Обломенский ее отпустил.

Пару секунд Вера лежала неподвижно, потом со всхлипом втянула в себя воздух и зашлась в тяжелом непрекращающемся кашле. Возвращаться к жизни оказалось куда мучительней, и она все кашляла и кашляла, сплевывая осевшую на языке горечь, и никак не могла остановиться. Горло горело огнем. Девушка бессильно откинулась на спину, глотая воздух, потом перекатилась на бок и свернулась в комочек. Мало помалу до ее слуха стали долетать обрывки разговора. Велся он практически рядом, но Вера почти не разбирала слов – краем сознания она отметила, что одним из собеседников был Обломенский, но голос второго, низкий и дребезжащий, был ей незнаком.

Она с трудом повернула голову и открыла глаза. В поле зрения обозначились две пары ног, которые (как выяснилось при более внимательном рассмотрении) принадлежали мужчинам, ходившим вокруг покореженного стола и разговаривавшим на повышенных тонах. В слабом свете чудом уцелевшей лампы было видно, что Обломенский стоит, засунув руки в карманы шорт, и покачивается с пятки на носок, кидая фразы издевательски небрежным тоном; его собеседник склонился над замершим хронотроном, и Вера могла разглядеть только его затылок. Очевидно, он был уже далеко не молод, высокого роста и очень худой, одежда болталась на нем как на вешалке. Плечи острыми углами торчали над согнутой спиной, а позвоночник выпирал так, что можно было пересчитать все позвонки даже под плотной рубашкой. Костлявые руки с длинными растопыренными пальцами казались девушке лапами хищной птицы.

Говорил он по-русски и довольно чисто, но странно растягивал слова и иногда начинал спотыкаться на простых фразах.

– Как это понимать? – мужчина, тряся головой, повернулся к Обломенскому, и Вера узнала человека, чей портрет до сих пор лежал у нее в сумке. – Кто позволил тебе самоуправствовать? Как ты посмел взять Колос?

– А что такого?

– Я тебе повторял ни один раз, чтобы ты не сметь… не смел этого делать. А ты посмел!

– Ну и что?

Старик всплеснул руками.

– Как ты можешь называть себя сыном Хроноса? То, что ты делаешь, abusus est*… так нельзя! Я не для этого тебя учил.

– Ай, ладно, я это сто раз слышал…

– Послушай в сто первый! Мало того, что ты ставишь недозволенный эксперименты – ты делаешь это у меня. Ты же знаешь, как трудно поддерживать равновесие вне временного потока, но при этом делаешь все, чтобы его нарушить! Малейшее смещение, и мы окажемся, Бог знает где! Прекрати свои опыты! Прекрати, я тебя прошу! Зачем ты опять взял Колос? Не трогай его, оставь в покое! Ты же знаешь, сколько усилий я приложить… приклал, чтобы вернуть его. И вот сейчас, когда цель достигнута, Александр, ты хочешь все разрушить. Последний раз прошу тебя – остановись. Или ты вынудишь меня принять меры…

– Ладно, ладно… – покладисто отозвался Обломенский, поднимая руки в примиряющем жесте. – Больше не буду. Извините.

– Хорошо. Я надеяться… буду надеяться, что ты сдержишь слово. А сейчас убери здесь все и верни Колос в шкатулку.

Старик обернулся и увидел скорчившуюся у стены Веру. Некоторое время он хмуро разглядывал девушку, потом ткнул костлявым пальцем в ее сторону и спросил:

– Qui est?**

Обломенский повернул голову.

– Герр лернер, я вашего мертвого языка не разумею.

– Что это? Кто это? Что она здесь делает? – все больше волнуясь, повторил Никифор.

– А, вы про нее… Ну так бы сразу и сказали.

– Александр, не будь шутом!

– Что вы, что вы! Я со всей серьезностью… А это Вера, вы ж ее знаете.

– Я знаю ее, я ее знаю! – раздраженно выкрикнул старик. – Поэтому спрашиваю, откуда она здесь?

– Так в гости пришла.

– Что? Что? Как пришла? Как могла?…

– Запросто, не хуже нас с вами.

На Никифора было жалко смотреть. Он не мог вымолвить ни слова и только трясся, по-прежнему указывая на девушку дрожащей рукой.

– Это ты!… – наконец выпалил он, с ненавистью глядя на улыбающегося ученика. – Ты ее привел!

– Неправда, – делано обиделся тот.

– Не ври! Я знать… это ты! Ты это делать… делал специально! Мне назло!

– При всем уважении – нет. Мне вас злить резона нет. А потом, что тут такого? Ну, пришла девушка в гости, ну, захотелось ей посмотреть, как мы живем, и что? Это ж Вера, она такая же, как мы. Почти родственница… И заметьте, герр лернер, ее никто не учил, а она уже выходит за пределы времени. Что вы на это скажете? Талантище! Я думаю, не хуже вашей византийской подружки…

При этих словах старик замер. Его лицо помертвело, пергаментная кожа туго обтянула кости черепа, старческие пятна на лбу и щеках, до той поры почти незаметные, вдруг разом вылезли наружу.

Обломенский остановился напротив учителя, глядя на него с откровенным злорадством.

– А вы думали, я ничего не знаю? Совсем меня за лоха держите… Ай-ай-ай, нехорошо. Да что вы вообще обо мне знаете?! Думаете, Сашка Обломенский – примерный ученик? Трескает то, что вы ему скармливаете, и не морщится? Ну да… А вот я о вас много чего нового узнал, Никифор сын Романа из славного рода Дассилиатов. Откуда, спросите? Так ведь все фонарь волшебный, сдал вас с потрохами, жестянка неблагодарная. Вы его создали, зверюшками разными изукрасили, а он вас предал. Все-все мне про вас рассказал, ничего не утаил. Хорошая была вещь, даже жаль на металлолом отправлять… Кстати! – Обломенский развернулся к Вере. – Прошу прощенья, я же вас не представил. Никифор, это Вера, Вера, это Никифор, мой учитель, ученый богослов, медик, алхимик, хронит – все в одном. Родился, страшно сказать, восемьсот лет назад! Как представлю такое, просто зубы потеют… И ведь неплохо сохранился для своего возраста, правда ведь? Вот что значит – быть со временем на "ты". Захотел – перешагнул пару столетий, выбрал себе эпоху по душе и живешь, не тужишь. Надоело – дальше пошел. Только простые люди ходят по земле, а хрониты – по времени. Куда захотели, туда и повернули. Вот герр лернер чего только в своей жизни не повидал: и Крестовые походы, и римских пап с кардиналами, и рыцарей, и инквизицию, и даже открытие Америки Колумбом застал. А теперь, понимаешь, перед нами стоит, как ни в чем не бывало. А? Чем ни Вечный жид? Кстати, он же на все руки мастер – сам сделал эти вещички с тайниками, специально, чтобы прятать в них осколки Колоса. Всего было четыре предмета: статуэтка, чаша, часы и волшебный фонарь, но об этом ты и так знаешь… Одна беда – годы берут свое, хотя Никифор Романыч у нас молодцом, но склероз – штука коварная, особенно когда скачешь козлом из века в век. Понятное дело, тут и голову потерять можно, не то что какую-то статуэтку. Герр лернер, в каком столетии вы орла забыли? В восемнадцатом или в девятнадцатом? Когда вас с вашими масонскими друзьями выперли из Берлина? Ну, помните того ушлого немца, для которого вы сделали волшебный фонарь и который с его помощью вызывал духи римских императоров перед прусским королем. Король ведь потом вас обоих собственноручно отдубасил? Нет? А, один хрен… В общем, Вера, растерял Никифор Романыч нужные ему вещи по разным векам, вот и пришлось потом их собирать. На его счастье, все вещицы оказались в одном месте, в нашей северной столице, так что долго искать не понадобилось. Ну и я, само собой, помогал, как мог, за что и был удостоен гордого звания ученика…

– Ты все сказал? – бесцветным голосом произнес Никифор.

– Я? Да, наверное… А знаете, Никифор Романыч, у меня есть предложение. Давайте Веру оставим у себя, а? Вы возьмете ее в ученицы, а потом мы с ней создадим династию потомственных хронитов. Каков план? Правда, круто? Я стану Хроносом, она – моей Реей, так и будем называться, а детишек нашим, которые бесталанные родятся, буду самолично съедать… Шучу, шучу! Но в целом, согласитесь, идея неплохая. А у Веры действительно талант, да еще какой. Герр лернер, вы присмотритесь – по-моему, она очень похожа на ту девушку, которую вы бросили в Константинополе, когда удирали от турков. Помните или уже забыли? Да, все-таки возраст дает о себе знать… Вот вы никогда не интересовались, что с стало с той девушкой, а я подсмотрел. Оно не с первого раза получилось, и даже не с десятого, но в конце концов я ваш фонарик так настроил, так настроил, что он стал работать не хуже компьютера. Это, кстати, натолкнуло на мысль о том, какие еще возможности скрыты в Колосе… вы же этим тоже никогда не интересовались, а зря. Что толку с этого камня, если им не пользоваться? На кой ляд он тогда нужен? А ведь с его помощью такое можно сотворить, такое… вы себе представить не можете! Прошлое увидеть, будущее предсказать – это все фигня. Кстати, подружку вашу византийскую турки сразу зарезали, долго она не мучилась. Вы и половины квартала пробежать не успели…

– Ты врешь, – сипло выдохнул старик, хватаясь за сердце.

– Да ни в одном глазу.

– Ты все врешь!

– Не волнуйтесь вы так, герр лернер, в вашем возрасте это вредно. Семь с половиной веков прошло, больше даже, а вы все переживаете…

– Замолчи! Замолчи сейчас же! Как ты смеешь… я больше не желать… не желаю этого слышать… – Никифор с трудом перевел дыхание и тяжело оперся о стол.

Обломенский прикусил губу.

Покачиваясь из стороны в сторону, старик подошел к запертой двери и долго стоял там, бессильно привалившись к дверному косяку и шаря в карманах брюк. Наконец он нашел ключ, трясущимися руками вставил его в замочную скважину. На секунду Никифора повело в сторону, но он сумел справиться со слабостью и, расправив худые плечи, не оборачиваясь, сухо распорядился:

– Убери здесь. Пусть все будет так, как было до тебя. Я не хочу, чтобы ты проводил здесь свои эксперименты. К Колосу ты больше не прикоснешься. А девушку… тоже убери. Я не хочу никого здесь видеть. И если ты еще хоть раз меня ослушаться, я отлучить… отлучу тебя навсегда. Я не шучу, Александр, так и знай!

И он вышел, громко шаркая стоптанными ботинками.

* Злоупотребление

** Кто это?

Когда за ним закрылась дверь, темноволосый еще немного постоял, напряженно покусывая губы, потом к чему-то внимательно прислушался и на цыпочках перебежал к столу. Обхватив свой аппарат, мужчина приподнял его, но тут же опустил обратно. Потоптавшись на месте, он подкрался к двери и приложил к ней ухо, потом внезапно отпрянул и закружил по комнате. Его руки суетливо дергались, точно не знали, за что схватиться, по лицу, сменяя друг друга, пробегали различные выражения: растерянность, гнев, обида, испуг и вызов. Он как будто не знал, на что решиться и от этого злился еще сильней.

Вера настороженно наблюдала за этими перемещениями, сжимаясь при каждом его приближении. Теперь она окончательно убедилась, что имеет дело с сумасшедшим – это пугало до колик, но одновременно заставляло собраться с силами. В любой момент он мог снова на нее наброситься, и девушка была полна решимости дать отпор маньяку. При мысли об этом ее пробирала дрожь. Но Обломенский будто совсем забыл о ее присутствии.

– Ну, дела, – пробормотал он наконец, останавливаясь и хватаясь за голову. – Ну, дела… как же так? Чего это он разошелся? Чего я сказал-то, а? Ну, чего я такого сказал?

В его голосе послышались плачущие нотки. Выпрямившись, он наткнулся взглядом на Веру и какое-то время смотрел на нее с явным недоумением, точно не понимая, кто она и как здесь очутилась. Потом лицо мужчины прояснилось, а в глазах зажегся прежний огонек.

– Ты еще здесь… это хорошо, – заговорщицки произнес он, опускаясь на корточки перед девушкой. – Знаешь, мне, наверное, понадобиться твоя помощь. Слышала, что Романыч сказал? Он – старикан конкретный, обещал, значит, сделает. Если я тебя оставлю, герр лернер нас обоих вышвырнет и к Колосу меня больше не подпустит, а мне это сейчас ну совсем не в масть! Понимаешь, у него предубеждение против женщин-хронитов: одна такая ему жизнь спасла, а он в благодарность ее кинул и теперь мучается… А потом была у него еще история… с нее-то все и началось. Подвязался он архивариусом в одном рыцарском замке, а там немочка жила, хорошенькая как конфетка. Герр лернер ее очень отличал, но ничего такого между ними не было. Понятное дело, Романыч (хотя тогда он по-другому звался) – уже в летах, а девица – из благородного семейства, вся из себя гордая и неприступная. В общем, решил герр лернер убить двух зайцев одним выстрелом и взял ее в ученицы, разумеется, негласно. Можно сказать, переступил через себя, потому как женщина-хронит для него – хуже, чем женщина за рулем! – Обломенский осклабился, довольный сравнением. – Да, точно! В общем, обезьяна с гранатой… Но герр лернер и на это не посмотрел, научил немочку кое-чему, показал ей Колос, познакомил с приемами электрического воздействия на него… и это в эпоху, когда об электричестве еще и слыхом не слыхивали. А у Романыча в этом направлении были классные наработки, он лейденскую банку соорудил на двести с лишним лет раньше Мушенбрука, и электрофорная машина у него была почти готова… Голова! Но та немка обгадила ему всю малину. Опоила герр лернера снотворным, свистнула Колос и еще кое-какие приборы, удрала и провела обряд активации. Дура! Хотя вряд ли она соображала, что делает. Я так и не понял, зачем ей это было нужно, но обряд проходил во время грозы, и эта хренова эскпериментаторша получила свои сто тысяч вольт. По-моему, от нее даже пепла не осталось… а Колос после такого пошел в рост… ну, так это у нас, у хронитов называется. На деле он теперь активно ломает временные рамки, но этим процессом можно управлять, что я, собственно, и делаю. Хотя по нашим хронитским правилам этого делать нельзя. Мы, хрониты, должны Колос холить и лелеять, оберегать от всяческих воздействий, нам категорически запрещено им пользоваться. Вообще, мы – хранители времени, но честно – меня это во как достало! Достало по самое не могу! Немка где-то оказалась права, на…чхать ей было на все правила и запреты. Захотела – сделала. А то, что сделала какую-то хрень, это ладно, я тоже не сразу сообразил, что к чему, хотя учился гораздо дольше ее. "Ротонду" спалил, и сам чуть не спалился… но это все ерунда. Главное – результат! Я теперь такое могу!… Ну, я тебе уже говорил. Мне бы еще пару деньков поработать… в спокойной обстановке. А то ходят все, кому не лень, только отвлекают!

Обломенский выпрямился, с угрозой поглядывая в сторону двери, за которой скрылся учитель. Однако почти сразу его лицо жалобно скривилось, а глаза растеряно забегали по сторонам.

– Ну, и что теперь делать? – пробормотал он, косясь на Веру. – Чего смотришь? Не смотри! Ты мне мешаешь. Мне нужно принять решение, да, принять решение… Он хочет меня отстранить… Ладно. Но я могу его опередить. Я ведь многое умею, даже без его помощи. Он больше не нужен… да… нужно только принять решение… – дальше Вера уже не могла разобрать ни слова.

Он стоял к ней вполоборота и смотрел в сторону. Девушка сочла момент удачным и стала понемногу подбираться к столу.

Внезапно в соседнем помещении послышался шум. Темноволосый дернулся, но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и появился Никифор, разгневанный сверх всякой меры. В руках он крепко держал конец металлической шнура, затянутого на шее упирающегося и шипящего Кирилла. Почти задушенный темполог еще находил в себе силы для сопротивления, но и они явно убывали с каждой секундой – его лицо уже посинело, а руки то и дело безвольно соскальзывали вниз. Вытащив жертву на свет, Никифор толкнул ее к столу и срывающимся от напряжения голосом выкрикнул:

– Что этот делает здесь?!

– Черт, я и забыл, – еле слышно пробормотал его ученик, быстро отводя глаза, но вслух произнес. – Этот? Да так… тоже в гости зашел.

Никифор пожелтел от злости.

– Я тебя предупредить… – начал он угрожающе. – Я дать тебе шанс. Ты не оправдал моего доверия. Ты – худший из учеников…

– Они сами за мной пришли! – взвизгнул Обломенский. – Я не знаю, как они меня вычислили, может, Водлянов проговорился, может, вы сами… Я тут не при чем! Что мне было делать? Они каким-то образом меня узнали, этот за мной погнался, девчонка следом. Я не хотел их сюда тащить, они сами…

– Ты в этом виноват, – твердо заявил старик. – Ты натворил дел.

– Я не виноват!

Вера почти не слышала, о чем они говорили – опустившись на колени, она тщетно пыталась поймать взгляд Кирилла. Тот понемногу приходил в себя, но при этом вел себя так, что у девушки тоскливо сжалось сердце. Желтые глаза прояснились, но выражение их осмысленнее не стало.

– Кирилл… Кирилл, ты меня слышишь? – тихо позвала она и услышала в ответ недовольное урчание. Притянув уроненный стариком конец удавки, темполог тщательно обнюхал его, куснул и раздраженно отшвырнул прочь, не делая никаких попыток избавиться от самого ошейника.

Глядя на него, Вера почувствовала, как у нее наворачиваются слезы.

Никифор тяжело вздохнул.

– Я уберу их отсюда, и тебе придется уйти. Ты не достоин называться хронитом. Лучше идти… уйди сам, по-хорошему.

– Ну, герр лернер, за что вы так со мной?! – заныл Обломенский и тут же испустил громкий обиженный вопль – подкравшийся темполог прихватил зубами его ногу.

– Ты пожинаешь плоды собственного безрассудства, – устало произнес учитель, не делая никаких попыток придти на помощь ученику.

Тот перестал вопить (а делал он это не столько от боли, сколько напоказ), злобно выругался и с силой ударил Кирилла по едва затянувшейся ране на лбу. Потом еще раз и еще. Жалобный визг огласил помещение, и Обломенский пинком отшвырнул противника прочь. Темполог ударился о стену и растянулся на полу, хватаясь за голову. Из-под его рук быстро капала кровь.

Вера всхлипнула, с силой прикусывая костяшки пальцев.

– Да в чем дело?! – выкрикнул Обломенский. – Это же зверюшка! Смотрите, у него совсем крыша съехала! Выкинем, и дело с концом! И девку…

Договорить он не успел – с яростным воплем Вера толкнула на него хронотрон. Громоздкий аппарат проехал по столешнице, врезался мужчине в поясницу и с грохотом обрушился вниз. В тот же миг Кирилл оказался на ногах и, оттолкнув Никифора, всем телом врезался в темноволосого. Оба покатились по полу, не обращая внимания на разлетевшиеся повсюду осколки.

Девушка попятилась, потом неловко перескочила через сцепившихся мужчин, споткнулась и едва не рухнула на них же. В последний момент ей удалось извернуться и приземлиться на четвереньки, и она тут же отползла в сторону, не сводя глаз со стеклянного куба, в котором по-прежнему светились четыре части Колоса. Мельком она заметила, что Никифор сидит с закрытыми глазами, привалившись к стене, и подумала, что он, наверное, потерял сознание, но мысль об этом как пришла, так и ушла. Куб закатился под раскладушку, и девушка с трудом вытащила его обратно. Он оказался ужасно тяжелым. Даже напрягая все силы, Вера едва могла оторвать его от пола. Поднатужившись, она все-таки приподняла его и несколько раз стукнула об пол. Толку от этого не было – толстое стекло лишь немного завибрировало, но на нем не появилось и царапины, а камни, точно насмехаясь, вспыхнули как новогодняя гирлянда.

Упрямо стиснув зубы, Вера собралась повторить попытку, но в этот момент кто-то с силой надавил ей на плечи, и мокрая ладонь скользнула по ее лицу. Девушка взвизгнула, отшатываясь, но это оказался Кирилл.

– Это ты? – еле выдохнул мужчина, быстро нащупывая ее руки и то, что они держали.

– А что, не видно? – слабо огрызнулась она, еще не придя в себя от испуга.

– К сожалению, нет, – серьезно ответил темполог, проводя пальцами по стенке куба. – Что тут?

– Камни, все четыре.

– Хорошо. Отвернись.

Кирилл обхватил куб, размахнулся, с силой ударяя об стену. Вера едва успела прикрыть лицо, как ее окатило градом осколков. К счастью, большая часть просто скользнула по коже, не оставив следов, а несколько новых порезов ничего не меняли. Фрагменты резонатора выкатились к ее коленям. Темполог сморщил нос.

– Бери их и уходи! – распорядился он, безошибочно отделяя камни от осколков стекла.

– Куда? – опешила девушка.

– Подальше отсюда.

– А ты?

– Я тебя догоню.

– Но я же не знаю, что с этим делать… – беспомощно пролепетала девушка.

Но было поздно. Обломенский с ревом набросился на Кирилла, обхватывая его сзади за шею. Одновременно в стороне зашевелился Никифор.

– Уходи… – прохрипел темполог, ударяя противника локтем под дых. – Быстро…

Вера бросила на него отчаянный взгляд, потом покидала камни в подол и, придерживая его рукой, бросилась к двери. За спиной послышались крики. Не оборачиваясь, девушка дернула створку и выскочила в темноту.

Ее обдало пронзительным холодом. Кожа покрылась инеем, из глаз потекли слезы, застывая на щеках ледяными дорожками. Камни в подоле вспыхнули золотистыми огнями и, утратив плотность и четкость очертаний, огромными светляками поплыли вверх. Зависнув перед лицом девушки, они призывно померцали и словно в замедленной съемке двинулись вперед, то обгоняя друг друга, то застывая на месте, неторопливо, важно и безмолвно, точно обитатели морских глубин, исполняющие какой-то древний таинственный танец.

Вера машинально заковыляла следом, едва соображая, что делает. Вокруг нее разливалась чернильной вязкости темнота, и четыре теплых огонька были в ней единственными ориентирами. Протягивая руку, девушка могла дотронуться до них, но ее пальцы проходили сквозь них как сквозь пустоту – их свет был иллюзией, и тепла от них не было никакого.

Потом пронизывающий холод исчез, и Вера вновь почувствовала собственное тело. Ощущение оказалось не из приятных – руки и ноги еле гнулись, возвращение чувствительности сопровождалось болезненным покалыванием в мышцах. Вокруг по-прежнему было темно, но атмосфера явно сгустилась. Время от времени девушка неосознанно пригибала голову, точно боясь стукнуться обо что-то, ее одолевала зябкая дрожь, по ногам то и дело пробегал сквозняк.

Огни впереди понемногу стали гаснуть. Их отсветы становились все бледней и тусклей и уже готовы были совсем исчезнуть. Вера ускорила шаг, испуганно вытягивая руки, и почти сразу наткнулась на что-то холодное, шершавое, источающее пронизывающую сырость. Теперь девушка обнаружила, что в достаточной мере привыкла к темноте, чтобы кое-что в ней различать. Загадочные огни, некогда бывшие осколками Колоса, никуда не делись – они медленно кружились поодаль, похожие на бледные размытые тени, едва доступные человеческому зрению.

Вера тихонько вздохнула и поежилась, обхватывая себя за плечи. Некоторое время она в растерянности стояла на одном месте, настороженно вслушиваясь и вглядываясь в поредевшую темноту. Она находилась в длинном и узком каменном проходе, плавно заворачивающем налево. О том, что это была не слепая кишка, говорили токи холодного воздуха, дувшие по ногам. Откуда-то извне доносились негромкие шорохи, смешиваясь с частым Вериным дыханием – слабое эхо подхватывало их и уносило дальше, бесконечно отражая от низкого свода. Изредка негромко капала вода.

Не обнаружив за собой погони, девушка сникла и прикрыла глаза. Ей снова захотелось плакать. Схлынул нервический азарт, заставляющий без размышлений бросаться вперед, и теперь Вере было страшно, по-настоящему страшно. Она вдруг поняла, что не знает, где находится. Каменный коридор со всей очевидностью не мог быть частью синематеки.

Да, от погони Вера оторвалась вполне успешно, но и помощи ждать было неоткуда. И если ее никто не преследует, то лишь потому, что она просто-напросто затерялась среди бесконечных звеньев времени. Исчезла, растворилась в потоке событий, и вряд ли Обломенский или кто-то другой поймет, куда именно она шагнула. Для Кирилла ее след был потерян, потерян безвозвратно, ни один из его хитроумных приборов не отыщет ее среди миллионов и миллиардов человеческих песчинок прошлого, настоящего и будущего. Она могла быть где угодно – или нигде. Но где бы Вера ни находилась, она оставалась одна, совершенно одна, полностью предоставленная самой себе. Она могла продолжать идти вперед, могла повернуть назад – но о возвращении не было и речи. Ее привел Колос, теперь девушка это знала – наверное, у него с самого начала была такая цель, а Вера оказалась всего лишь средством ее достижения…

От этих мыслей стало еще страшней.

Девушка вдруг ощутила себя во власти неведомых сил, не добрых и не злых, а, в общем-то, совершенно равнодушных, для которых она сама и все остальные были лишь пусковыми рычажками, нужными для того, чтобы привести в действие неизвестную программу. Да и программа эта не имела никакого отношения к людям, что бы они себе не воображали. Был ли эксперимент, или что-то еще, чему нет определения в человеческом словаре, но даже те люди, которые поневоле оказались в него вовлечены, даже они не представляли ценности для неведомых экспериментаторов.

Кирилл, Юлька, Обломенский, Водлянов, Никифор, сама Вера… они не были ни жертвами, ни добровольцами, ни помехами, ни даже расходным материалом. Их участие в программе было случайным. Не окажись их на месте, его бы занял кто-то другой. Их противоборство не несло в себе никакого смысла. Их существование на самой грани бытия было лишь чьей-то прихотью. Их страхи, страдания, амбиции, надежды и мечты вообще никого не интересовали.

Веру снова окатило холодом, но это был не тот холод, что раньше – теперь он шел изнутри, от самого сердца. Это было леденящее чувство внезапного осознания всей безнадежности, всей бессмысленности того положение, в котором она оказалась.

Щеку обожгла непрошеная слеза.

Подумать только – они-то считали, что спасают мир… нет, даже миры, а что это было на самом деле? Бессмысленное жалкое трепыхание? Надсадный скрип песка в плохо смазанном механизме? Наивное геройство, никому, в сущности, не принесшее пользы?

Да что тут скажешь (Вера неуверенно хихикнула), ни одна самооценка, сколь бы высока она ни была, такого удара не выдержит. Ее собственная уж точно стремиться к нулю… А ведь это еще не конец! Проклятый Колос все еще здесь и не думает никуда деваться. Девушка мрачно уставилась на призрачные огни, чувствуя, как внутри медленно поднимается волна жгучей ненависти.

– Что тебе еще от меня надо? – Если она всерьез рассчитывала получить ответ, то и этому желанию не суждено было сбыться. – Что ты ко мне привязался? Отстань! Слышишь?! Изыди!

Огни равнодушно помигивали.

– Ладно… Значит, так, да? Хорошо! – Вера хмуро пошарила вокруг взглядом, надеясь обнаружить что-то, чем можно было бы в них запустить. – Скажи, чего ты хочешь? Ну хоть знак какой-нибудь подай… Куда ты меня завел?

Огни на секунду прекратили свое кружение, потом, мягко сорвавшись с места, неторопливо поплыли вперед и скрылись за поворотом.

Девушка опешила.

– Эй… – испуганно прошептала она. – Подожди…

Наступившая после ее слов тишина показалась Вере оглушающей. Стихли все шорохи, перестала капать вода, лишь сквозняк продолжал леденить ноги. Запаниковав, девушка бросилась прямо по проходу, но, сделав несколько шагов, резко остановилась и с надеждой оглянулась через плечо.

Уходящий в темноту провал каменного коридора был тих и неподвижен.

Постояв еще немного, Вера печально вздохнула и пошла прямо, уже не оборачиваясь. Почти сразу за поворотом она увидела лестницу с высокими неровными ступенями и стала подниматься, помогая себе руками – благо крутизна лестницы делала передвижение на четвереньках самым удобным видом передвижения. Подъем закончился у небольшой двери, сколоченной из плотно пригнанных деревянных брусьев, судя по виду, надежно запертой и – рассчитанной как минимум на то, чтобы удерживать за ней слона. Огни Колоса расплывшимися медузами колыхались у самого порога, но стоило Вере, отдуваясь, взобраться на последнюю ступеньку, как они, не задерживаясь более, пролетели прямо сквозь дверь.

Девушка рассеянно вытерла пот с лица и, ни о чем не думая, шагнула следом.

Что-то плотное и шершавое как пемза несколько томительных мгновений облепляло ее со всех сторон, потом неприятные ощущения закончились, и она обнаружила, что стоит уже по ту сторону двери.

По глазам, отвыкшим от света, ударила резкая фиолетовая вспышка, за ней последовал гулкий раскатистый рокот, пробирающий до самых печенок. Порыв ветра взъерошил волосы, и Веру окатило мелкой водяной пылью. Запахло озоном.

В первый момент девушка зажмурилась, но теперь широко распахнула глаза, с удивлением оглядываясь по сторонам. Она находилась в небольшой крытой галерее с узкими стрельчатыми окнами по правой стороне. Оконные проемы были забраны переплетами из мелких стеклянных шариков в свинцовой оправе. Вера провела по ним рукой, кое-где ощущая под пальцами пустоту. Здесь также было темно и душно, но бушевавшая снаружи гроза то и дело озаряла помещение вспышками молний. Ветер, свободно залетая сквозь дыры в рамах, трепал пламя одинокого факела, стоящего в подставке на стене, и оставлял под окнами мокрые следы – в некоторых местах натекли уже целые лужи.

Вокруг не было ни души.

Осторожно ступая, Вера прошлась из конца в конец, попробовала выглянуть на улицу, потом обнаружила еще один проход и с опаской заглянула в него. Слабое движение у стены заставило ее испуганно затаить дыхание, но это оказался вездесущий Колос, зависший на уровне ее глаз – все четыре огня в нем выстроились по размеру и слабо переливались при каждой вспышке молнии.

– Опять ты… – Вера скорчила презрительную гримасу и прошла мимо, придерживаясь рукой за стену. Из прохода несло удушливой сыростью и слабым крысиным запашком – однако достаточно сильным, чтобы отбить у гостьи охоту обследовать его детальней. Задержав дыхание, девушка как можно скорее проскочила узкий каменный коридор, в темноте наткнулась на три ступеньки, поднялась по ним и оказалась на круглой площадке с небольшим оконцем и двумя запертыми дверьми. Идущий дальше коридор через несколько шагов закончился сырым и вонючим тупиком, в котором девушка немедленно влезла босой пяткой в какую-то липкую гадость.

Вернувшись на площадку, Вера без особого удивления обнаружила там Колос. Призрачные огни описали под сводом полукруг и образовали красивую светящуюся арку около окна. Мельком глянув на этот новый декоративный элемент, девушка хмыкнула и машинально сделала попытку поправить самый маленький огонек. Пальцы прошли сквозь него, как сквозь туман, и уперлись во влажную шероховатую поверхность стены.

В оконце снова полыхнула фиолетовым, а чуть погодя раздался приглушенный громовой раскат. В запястье девушки впилась электрическая искра, и огни Колоса радостно вспыхнули.

– Да пошел ты!… – Вера моментально отдернула руку, зализывая место укола. – Я в эти игры больше не играю!

Колос обиженно потух.

Вера тяжело вздохнула и посмотрела в окно. Дождевые струйки, сливаясь, образовывали перед глазами сплошную водяную занавесь, сквозь которую еле угадывался глухой провал пустого двора, окруженный темными очертаниями крепостных стен. Только при очередной вспышке молнии девушка могла разглядеть массивный силуэт нависающей над ними большой прямоугольной башни, зубчатые контуры брустверов и остроконечную крышу с еле угадываемой спицей флагштока.

Дождь на минуту стих, а потом с новой силой застучал, выбивая оглушительную дробь на черепичных настилах.

Девушка прислонилась к холодной стене, устало потирая лицо.

Что это за место?… Куда она попала?…

– Достаточно, – хрипло выдохнул Никифор, одной рукой опираясь о столешницу, а другой растирая грудь с левой стороны. – Остановись, хватит…

Ученик, словно и не слыша, ощерился, продолжая охаживать ногами корчащееся на полу тело.

– Прекрати! – повысил голос учитель. – Оставь его!

– Гниль, паскуда… – Обломенский демонстративно сплюнул, стараясь попасть поверженному противнику в лицо. – Убью суку бешеную!

– Перестань, – старик поморщился и побледнел еще сильней. Ученик гневно засопел, нехотя отступая на шаг, но тут же рванулся вперед, по-бычьи пригнув голову, яростно вращая глазами и брызгая слюной:

– Я сказал – убью! Разорву гада! Ой, не держите меня, Никифор Романыч!…

– Уймись ты… – Никифор оперся о стол, устало свешивая голову. – Не о том думаешь. Этот уже не навредит. Девушка унесла Колос…

Обломенский подавился собственным криком, его взгляд испуганно метнулся к двери.

– Ей некуда деваться.

– Она ушла, – еле слышно пробормотал старик.

– Куда? Куда она могла уйти одна?! Отсюда нет выхода… для нее – нет!

Никифор приподнял дрожащие веки. Глаза у него болели, даже тусклый свет вызывал резь и слезы. Но это была обычная реакция. После стольких лет ощущения сделались настолько привычными, что старик почти не обращал на них внимания. Хуже было другое – нарастающее жжение в груди, боль, то и дело стреляющая под лопатку, тошнота, волнами накатывающая слабость… Проклятая старость! А ведь, кажется, есть еще силы, и душевная усталость еще не накоплена, и нет никакого желания все бросить и уйти на покой.

Да и как тут уйдешь, на кого оставишь дело, ставшее смыслом и самой сутью жизни?!

Ученик, растерянно покатав подошвой осколки, чертыхнулся и вразвалку направился к двери.

– Я ее найду!

– Ты не найдешь…

– Я ее найду, я ее найду! – Накручивая себя, Обломенский прошелся от стены к стене, пинками расшвыривая обломки хронотрона. – Я ее найду, слово даю! Я найду ее, я ей шею свернул, с-сучке! Герр лернер, не сомневайтесь!

Учитель сморщился, как от нового приступа.

– За девушкой ты не пойдешь.

– Но я…

– Александр, – тихо, но решительно произнес старик. – Ты – одаренный мальчик, не спорю, но также глупый, беспринципный, эгоистичный, недисциплинированный, чересчур самоуверенный. Ты ни о ком, кроме себя, не думаешь, ничего не желаешь, кроме удовлетворения собственных амбиций. Ты не понимаешь всего значения, всей великой ответственности нашего дела. Если бы ты не был хронитом… ты был бы просто плохим человеком. Но ты хронит! Твои недостатки ослабляют тебя, мешают твоему развитию, не дают твоим способностям проявиться в полной мере. Ты не можешь всего себя отдать служению, а это и есть цель твоего обучения как хронита. Без цели ты – никто! Ты – профан, променявший бесценное сокровище на медный грош. Ради удовлетворения своих мелких страстишек, ради ничтожной сиюминутной выгоды ты опошлил, осквернил высокую идею нашего учения, за которое люди отдавали жизнь! Я знал, что с тобой мне будет нелегко. Я видел это с самого начала, но думал, что, приучая тебя к дисциплине, порядку, самоконтролю, внушая правильный взгляд на миссию хронита, смогу если не перебороть твою натуру, то хотя бы сформировать твой характер, направить твою энергию к высшей цели, отвернуть от мелочных устремлений. Я думал, что справился с этим, но ты меня обманул…

– Герр лернер!

– Ты всегда меня обманывал…

– Ничего подобного! – возмутился Обломенский, стискивая кулаки. – Я вас всегда уважал. Вы – мой учитель. Я вас слушал, я запомнил все, что вы говорили, и ничего такого не делал, а если попользовался немного Колосом, так это не преступление! Мне же интересно…

– И сейчас ты продолжаешь меня обманывать. От тебя не услышать ни единого слова правды. Господь Вседержитель, как я наказан за свою гордыню… – Старик опустил голову, но сразу выпрямился, с неприязнью глядя на ученика. – Слушай меня внимательно. Я находить… я найду девушку и верну Колос. Ты – немедленно уходишь отсюда. Из-за твоих экспериментов здесь все может уйти в небытие в любой момент. Не пытайся это исправить! Возвращайся домой.

– Может, лучше я?…

– Нет, я тебе больше не верю, Александр.

– Как скажите, – покладисто ответил темноволосый. – Только это… Никифор Романыч, с синематекой-то чего делать? Жалко же…

– Жалеть надо было раньше. Ты сам во всем виноват.

Внезапно рассвирепев, Обломенсский изо всех сил саданул пяткой по ножке стола. Громоздкий предмет мебели, которому и без того досталось, со скрипом качнулся, толстые ножки разъехались в стороны, а опирающийся на столешницу Никифор едва не оказался на полу. Ученик встал перед ним, широко расставив ноги и зацепив большие пальцы рук за поясной ремень. Почтительность с него как ветром сдуло.

– Да что ж вы на меня всех собак вешаете?! – угрожающе начал он, покачиваясь с носков на пятки. – Между прочим, вы тоже не без греха… И не надо так смотреть, сами знаете, что я прав. Вы в свое время Колосом всласть попользовались! Да, да, я-то знаю! Я все про вас знаю, не забыли? Так что вам от меня не избавиться, я, напомню, ваш единственный ученик. Вы, герр лернер, тоже не вечны, вон уже жметесь, за сердце хватаетесь, если сейчас помрете – кто ваше дело продолжит? Никто, кроме меня. Так что вы бы со мной повежливей, а то возьму и обижусь, и пошлю вас вместе с вашим служением и великой целью на три большие буквы! – По окончании речи мужчина почти сорвался на крик.

Никифор молчал, прижимая руку к груди, только его тяжелое, с присвистом дыхание разносилось по комнате.

– Ты все сказал? – наконец спросил он.

Вместо ответа Обломенский смачно харкнул ему под ноги.

Старика затрясло. Худое морщинистое лицо посерело, скулы и нос заострились, глаза точно провалились в глубь глазниц, а от уголка дрожащих губ к подбородку протянулась белая нитка слюны. Костлявые пальцы вцепились в ворот рубашки, конвульсивно сжимаясь и разжимаясь.

– Плохо вам, герр лернер? – с притворным участием наклонился к нему Обломенский.

Старик схватил его за плечо, с силой стискивая пальцы. Под длинными желтоватыми ногтями проскочили голубоватые искры, но темноволосый, презрительно скривившись, одним движением оторвал от себя учителя, толкая его на раскладушку. Под ноги ему попалось бесчувственное тело темполога, и Обломенский обрушился на него, с наслаждением вымещая скопившуюся злобу. Тело покорно вздрагивало при каждом ударе, даже не думая оказывать сопротивление. Как ни странно, но именно это успокоило мужчину и даже вернуло ему хорошее настроение. Если бы Кирилл был в сознании и являлся при этом сторонним наблюдателем, он бы с полной серьезностью объяснил, что накопленная агрессивность очень часто переадресуется на замещающий объект – особенно в том случае, если реальный раздражитель все еще внушает уважение и страх – также естественно, например, бить кулаками по столу или хлопать об пол тарелки. Однако вряд ли темполог когда-либо представлял себя в роли такого объекта – беспомощного, не способного даже защититься, не то что дать сдачи…

Пнув его напоследок без злобы, с некоторой ленцой, Обломенский покрутил головой и внезапно хохотнул, весьма довольный собой. Потом перевел взгляд на распростертого на раскладушке учителя и некоторое время рассматривал его так, словно впервые видел.

– Плохо вам, Никифор Романыч? – повторил он спокойно, даже с некоторым сочувствием.

Старик чуть слышно захрипел.

– Плохо вам, – кивнул ученик, точно соглашаясь сам с собой. – В любой момент окочуриться можете… Жалко мне вас, но вы свое отжили. Облегчите хоть душу напоследок, скажите, куда Верка с Колосом слиняла? Молчите? Ну, как знаете. Я их и без вас найду, может, только времени больше потрачу. Хотя, что такое для нас время, верно? Там потратим, тут наверстаем…

Никифор неловко перекатился на бок, пытаясь схватиться за край раскладушки и подняться, но ученик легким тычком вернул его в прежнее положение:

– Лежите уж, – буркнул он, хмурясь, и с укоризненным вздохом добавил – Что вы за человек, за такой… Ни себе, ни людям счастья не желаете. Последний раз спрашиваю – где искать Колос?

– Ты его не найдешь, – с трудом произнес старик.

– Но вы же нашли когда-то, – пожал плечами Обломенский.

– Это другое… Сейчас… все так запуталось… ты сам много напортил… девушка тоже… женщины не должны вмешиваться… Нельзя было трогать Колос, нельзя…

– Это я уже слышал. Вы по делу говорите!

Никифор молча пошевелил посиневшими губами. Его правая рука затеребила воротник, сминая и оттягивая в сторону.

– Чего вы там бормочете?

Старик знаком велел ему приблизиться.

– Что? – Обломенский наклонился, почти касаясь ухом его лица.

– Ты – никудышный хронит, – задыхаясь, прошептал тот, обеими руками делая жест – так, словно стряхивал с пальцев воду.

Темноволосый вскрикнул. Вокруг него, быстро растягиваясь, протянулась тонкая льдистая паутина. На белых нитях, звеня и подрагивая, переливались крохотные прозрачные бусины, между ними сами собой образовывались новые связи, едва заметные глазу. Обломенский яростно замахал руками, обрывая липнущие к коже паутинки, но взамен порванных сразу нарастали новые. Ледяной кокон разрастался и уплотнялся, принимая форму человеческого тела и одновременно – неотвратимо сковывая движения бьющегося в его сетях человека.

В какой-то момент на искристой, быстро мутнеющей поверхности отпечаталось искаженное ужасом лицо с раскрытым в беззвучном крике ртом. Белая фигура, в которой уже почти не похожая на человека, медленно, точно во сне, сделала несколько неверных шагов, слепо шаря перед собой руками. Наткнувшись на стену, она остановилась, потом начала разворачиваться. Движение ее замедлялось с каждой секундой – ледяной кокон уплотнялся и застывал, как разлитая по тарелке карамель. Находящийся внутри него человек еще делал последние попытки вырваться, но они становились все более слабыми, еле ощутимыми… пока совсем не прекратились. Так и не довершив оборота, фигура застыла.

По ее поверхности пробежал радужный отсвет, дробясь и переливаясь, как на затянутом морозным узором стекле. Хрустальная волна на мгновение разделила комнату на две неравные части, а когда она исчезли, от белой фигуры не осталось и следа. Ученик хронита исчез, как будто его и не существовало.

Все произошло очень быстро, заняв не более десяти секунд.

Никифор уронил голову на подушку, выставив вверх взъерошенную бороду и острый угол кадыка на тощей шее. Руки бессильно вытянулись вдоль туловища, а из расстегнутого ворота выскользнула тонкая цепочка с крохотной желтоватой искоркой на ней.

Отдышавшись, старик с заметным усилием поднялся на ноги. На его лицо легла глубокая тень, но освещение в комнате тут было не причем. Покачиваясь и подволакивая ноги, старый хронит добрел до двери, за которой скрылась Вера, немного постоял рядом, тяжело опираясь о косяк, потом потянул на себя ручку и выпал наружу, растворяясь в темноте.

Вера вздрогнула и подскочила, испуганно тараща глаза. В шею стрельнуло, и девушка, ахнув, принялась растирать ее обеими руками. Да и прочие части тела, которые активнее, которые скромнее, принялись напоминать о себе тянущей болью. Исключение составляли лишь босые ступни, успевшие окончательно онеметь и, похоже, намертво примерзшие к ледяному полу.

Постанывая, Вера медленно наклонилась вперед, массируя затекшую поясницу. Нет, засыпать, находясь в сыром каменном мешке, категорически не рекомендовалось. Но кто виноват, если вымотанный до крайности организм уже не слушает здравых советов, а не менее утомленный разум так и норовит соскользнуть в трясину дремотного забытья.

Только что ее разбудило? И разбудило ли?… Может, все, что происходит с ней в последнее время – всего лишь сон, который никак не прекращается? Как определить границу между явью и кошмаром?…

По коридору словно прокатился отзвук далекого-далекого эха. Огни Колоса, успевшие угаснуть до еле различимого состояния, вяло встрепенулись и снова потухли. Вера прислушалась в надежде расслышать еще что-нибудь, может быть звук чьих-то шагов, но ничего не услышала. За то время, пока она спала, свернувшись в комочек у стены, вокруг ничего не изменилось. Все также заброшены и пустынны были коридоры, безлюден двор, и ни одного огонька не мелькнуло в темных прорезях башенных окон. Разве что гроза понемногу стала стихать: громовые раскаты раздавались уже где-то в стороне, и плотная завеса дождя сменилась тонкими росчерками мелких частых капель. На секунду Вере почудилось, что за ними через двор скользнула закутанная в темное одеяние фигура, но стоило моргнуть, как видение исчезло.

Девушка прикрыла глаза, опускаясь на пол, и тут же задремала, понемногу впадая в тяжелое забытье. Последняя ее мысль была о том, что надо бы встать… куда-то пойти, что-то сделать… но и она, едва мелькнув, угасла.

Кирилл очнулся сразу, без долгих мучительных переходов от забытья к полному осознанию действительности, и тут же пожалел о такой неподдельной чистоте ощущений. Собственно, били его не так уж и сильно (в свое время ему доставалось куда сильней), а то, что он почти сразу потерял сознание, объяснялось скорее воздействием неестественной обстановки и напряжением, в котором ему приходилось себя держать в этой временной ловушке. Хотя по почкам Кирилл получил не слабо, да и печени, похоже, досталось, и в горле саднило так, словно его пытались повесить – все-таки это можно было перетерпеть… если бы только само тело было с этим согласно!

Темполог раздраженно шикнул, преодолевая желание свернуться в маленький скулящий комок, и заставил себя подняться… для начала на колени. Тело протестующее заныло, но Кирилла обеспокоило не это. Упорство, с которым инстинкты пытались взять верх над разумом, начинало его пугать. Раньше это происходило по его желанию, и он не без оснований полагал, что может свободно управлять процессом. Не зря в психотерапевтической лаборатории родного МЕУ Кирилл прошел двухсотчасовой тренинг по управлению бессознательным. А теперь что получается? Все усилия галке под хвост?!

Рука наткнулась на небольшой предмет, при внимательном ощупывании опознанный как женская туфля без задника. Вероятно, девушка потеряла ее в пылу борьбы, и ей пришлось убегать босиком…

Покрутив в руках, мужчина отбросил баретку в сторону и выразительно зарычал, опускаясь на четвереньки. Все лишние мысли темполог попросту выкинул из головы, позволяя телу и разуму самостоятельно договориться друг с другом. Бесполезные глаза продолжали оставаться закрытыми, зато ноздри жадно затрепетали, впитывая информацию об окружающем мире.

Окружающий фон изменился – не кардинально, но ощутимо, – запах гниющих водорослей и йода резко усилился, перебивая все остальные. Немного в стороне веяло сухой морозной свежестью, быстро выветривающейся, хотя никакого ветра не было и в помине. Человеческого присутствия не ощущалось, хотя недавно здесь были люди… много людей. Впрочем, "недавно" тоже являлось относительным понятием, и большинству следов, оставленных посетителями синематеки, по всей видимости, было лет пятьдесят. Были и другие следы совсем других людей, относящихся к совсем иному месту – какому именно, Кирилл не мог еще понять, но именно там ароматический фон времени усиливался в разы. Как могли совместиться в одной точке два совершенно разных пространства-времени, темполог предпочитал не думать. Однако он с небывалой ясностью ощущал то, чего не заметили ни Вера, ни Никифор с его учеником – тонкую, но отчетливую вибрацию в том месте, где они соприкасались, образуя переход. Именно туда вел единственный интересующий Кирилла след.

Не задумываясь, мужчина скользнул к ничем непримечательной двери. На пороге он слегка задержался, тревожно втягивая носом воздух (обоняние указывало, что старый хронит тоже отправился этим путем), потом, немного приоткрыв дверь, гибко, точно ласка, втянулся в образовавшуюся щель.

Старый ливонский замок был таким, каким Никифор его помнил.

Прошло уже столько лет, а в его жизни случалось столько разных событий, что несколько лет, проведенных в восточной Ливонии, казалось, должны были вовсе стереться из памяти. Но стоило сделать лишь один шаг назад, как прошлое нахлынуло на него, мучительно и неотвратимо подчиняя своей власти.

Грозовая ночь накануне дня святого Варнавы… те же пустые коридоры, по которым он шел тогда… Великий Хронос и Дева-хранительница, которым он служил всю жизнь, сыграли с ним злую шутку – пятьсот лет оказались стерты одним взмахом пучка колосьев.

Ноги отнимались, категорически не желая нести знакомой опасности. В конце концов Никифор остановился, приложив ладонь к еле бьющемуся сердцу. В прошлый раз все было по-иному. Как он тогда летел, леденея от мысли, что может опоздать, как безжалостно иссек хлыстом бока лошади, торопясь обратно в замок, как, не чувствуя под собою ног, мчался по крутой лестнице, как на последнем дыхании взбирался на башню лишь для того, чтобы… чтобы… Нет, не нужно сейчас думать об этом.

Старик с трудом перевел дыхание, но воспоминания, которые он отгонял, упорно возвращались, осаждая его со всех сторон. Маковая настойка, украденная Кристиной и добавленная в пиво, подействовала на доктора слабее, чем на остальных – может быть потому, что он едва пригубил напиток. Как сквозь туман он видел уход Мартины и то, как девушка вытащила шкатулку с Колосом из-под его локтя – но остановить ее не мог. Зато проснулся доктор намного раньше ливонцев и, сразу обо всем догадавшись, невзирая на грозу и дождь, бросился обратно в замок. Если бы он нашел в себе силы справиться с действием сонного зелья! Если бы его лошадь не пала в полях, угодив копытом в кротовью нору! Если бы он сразу обнаружил потайной ход в замок, которым воспользовалась юная баронесса… И все же, вопреки россказням его ученика, когда доктор поднялся на верхнюю площадку донжона, девушка была жива… И молния, чей роковой разряд расколол Колос, ударила гораздо позднее…

Этого не должно было произойти. Ни Господь, ни Святая Дева не могли допустить такого, нет, нет. Ни один святой не подал ему знак, ни повелел быть настороже, не предупредил о женской взбалмошности, непостоянстве и безответственности, граничащей с преступлением. А ведь он так верил в нее, в свою маленькую ученицу, возлагал на нее такие надежды! Какой милой она ему казалась, какой скромной, какой чистой!… Кто бы догадался, что невинный взгляд светлых глаз, похожих на кусочки янтаря, подсвеченного солнцем, скрывает хитрость, решимость и мрачное упорство, не подобающие девице такого положения и воспитания, как Мартина Унгерн. Но вероятно такова природа всех женщин, и рано или поздно она должна себя проявить.

Что ж, по крайней мере, самого Никифора нельзя упрекнуть в том, что он забыл свой долг. Он сделал то, что должен был сделать – и сделает это еще раз, если потребуется! Трясущейся рукой старик вытащил из-под рубашки цепочку, снял с нее осколок Колоса, и крохотный слабый огонек тут же соскользнул с его ладони, ровно точно по нитке устремляясь к галерее.

– Вера? Это ты?… Что с тобой? Ты жива? Очнись! Приди в себя, ну пожалуйста!

Жесткие руки вцепились в Верины плечи и затрясли как грушу. Сонное забытье, больше похожее на летаргию, куда девушка совсем было скатилась, медленно и неохотно выпускало жертву из своих цепких объятий. Тяжелое пробуждение сопровождалось ужасными ощущениями, рядом с которыми и похмелье показалось бы детским пустячком. К тому же ее так рьяно приводили в себя, что несколькими синяками у Веры точно стало больше.

– Хва-атит… – простонала она, когда смогла говорить без риска прикусить язык. – Перестань меня трясти…

– Ты очнулась? Хорошо. С тобой все в порядке, ты не ранена? – Цепкие пальцы пробежали по ее рукам и ногам, ощупывая их на предмет повреждений.

– Нет… Ой, щекотно!

– Извини. Идти сможешь?

– Я… не знаю.

Вере, наконец, удалось полностью открыть оба глаза, и она с изумлением обнаружила рядом Кирилла – тот отодвинулся и теперь сидел напротив нее на корточках, упираясь в пол костяшками пальцев. Убедившись, что это не сон и не очередное обманчивое видение, девушка со всхлипом повисла у него на шее, едва ни опрокинув напарника на пол. Тот недовольно шикнул, но отстраняться не стал, неловко приобняв ее одной рукой.

– Господи, ты!… А я так испугалась!… Я заблудилась!… Я уже не понимаю, где я! Как ты меня нашел? – Хлюпая носом, девушка слегка отстранилась, но тут же снова уткнулась темпологу в плечо. – Господи, Кирилл…

– Ты меня с кем-то путаешь, я – не Господь Бог.

– Ну и хорошо!

Не удержавшись, Вера опять начала всхлипывать.

– Ладно, – дернул плечом темполог. – Можешь рыдать, сколько угодно. Хуже уже не будет.

– По… почему?

– Девушки обычно бояться, что у них нос распухнет или лицо будет в пятнах. А тебе это уже не повредит.

– Что?

– У тебя под правым глазом такой фингал, аж светится. И тушь давным-давно потекла. И грязна ты, душа моя, как хрюшка… понимаю, тебе, конечно, досталось. Так что, будешь плакать или нет?

– Я тебя убью! – после такого дружеского приглашения слезы у Веры высохли сами собой, и она сердито высвободилась из рук напарника, только потом заметив, что глаза у него все время были закрыты. – Да ты все выдумал!

– Но я недалек от истины, – самодовольно ухмыльнулся темполог, за что немедленно получил тычок в грудь.

– Дурак… Что у тебя с глазами?

– Ничего. Ничего не вижу, зрение отказало. И слышу плохо, так что говори громче.

– Как же ты меня нашел?!

– По запаху…

– Опять за свое?! – Вера замахнулась, намереваясь стукнуть его еще раз.

– Это факт. Искажение пространственно-временного континуума по-разному воздействует на восприятие, об этом мы уже говорили. Но недостаток в чем-то одном компенсируется избытком в другой области – пусть я слеп как крот, зато нюх у меня сейчас не хуже, чем у собаки.

– Ужас какой, – сочувственно выдохнула девушка, с жалостью глядя на Кирилла. К слову сказать, выглядел тот куда ужасней, чем только что описал, и непонятно было, как он вообще может держаться на ногах. Словно почувствовав Верино настроение, темполог дернул подбородком, принимая независимый вид.

– Ничего страшного, надо только привыкнуть. Зато я довольно быстро смог тебя найти. Так ты идти можешь?

– М-могу, а куда?

– Надо все-таки забрать резонатор.

– Но он же… – Вера быстро оглянулась и охнула: огни над окном исчезли. С трудом поднявшись на ноги, девушка провела рукой по выступающему каменному карнизу и растерянно пробормотала. – Он только что был здесь.

– Я знаю.

– Нет, правда, с камнями что-то произошло, они вдруг стали светиться, потом вообще полетели… но все время держались рядом. Да я минуту назад видела их на этом самом месте!

– Вера, не нужно ни в чем оправдываться. Все в порядке, мы его найдем.

Кирилл привстал и уперся ладонями в пол, пригибаясь, как бегун перед стартом. С его лицом вдруг начали происходить разительные изменения, еще немного, и Вере показалось, что она видит совершенно другого человека – и даже не человека вовсе, а какое-то похожее на него существо. На секунду ей стало страшно, но она постаралась загнать это чувство поглубже. Собственно один раз она уже видела Кирилла таким – это случилось, когда он только объявился на бабушкиной кухне и подрался с ее котом. Теперь Вера знала, что это означает, и боялась она более за Кирилла, чем за себя.

Сосредоточенно вынюхивающий мужчина вдруг поднял голову и произнес, уже с явным усилием выговаривая слова:

– Я сейчас… не очень… хорошо себя контролирую… может случиться… всякое. Если я начну вести себя… неадекватно, стукни меня по голове… и убегай.

– Ладно, – не стала спорить девушка, решив про себя, что бить его она не станет ни за какие коврижки.

– Это нужно нам обоим! – повысил голос темполог, точно читая ее мысли. – Это… необходимо!

– Хорошо, стукну, убегу – все, как ты хочешь. Не волнуйся, – Вера не удержалась и с нежностью провела по его всклокоченным волосам. Очевидно, при этом она задела одну из шишек, полученных Кириллом в этот день, потому что тот вздрогнул и отстранился, сухо добавив:

– Только бей аккуратно, – и со всей мочи припустил на четвереньках вниз по ступеням.

Выйдя в коридор, идущий вдоль западной стороны паласа, Никифор остановился, недоуменно глядя на лестницу, ведущую к "библиотеке". Ему казалось – он помнил все до мелочей, но стоило на минуту задуматься и ноги сами привели к давнему убежищу. Подниматься туда было незачем, в этом старик был твердо убежден. Мартина скорей всего уже была здесь и забрала банку-накопитель, а также другие предметы, необходимые для проведения ритуала. Но все же он медлил, с непонятной тоской глядя на низкую темную дверь, обитую железными полосами, на стертые ступени, по которым столько раз поднимался и спускался, шурша краями синей докторской мантии. Возможно, стоило бы зайти, убедиться, что негодяйка и в самом деле побывала здесь… но Никифор сделал над собой усилие и отвернулся.

Нет, он только понапрасну теряет время. Не стоит будить опасные воспоминания – все, что связывало его с этим местом, давным-давно рассыпалось в прах. Он никогда больше не переступит порога этой комнаты.

Держась за стену, старик сделал несколько шагов, прежде чем заметил, что его путеводный огонек исчез. В первое мгновение у Никифора перехватило дыхание, но почти сразу ему удалось взять себя в руки. Замковые переходы старик мог пройти и без подсказки. Но с осколком он не расставался все пятьсот лет (хотя для него лично время шло в двадцать раз быстрее), хранил его у самого сердца, никогда не снимая цепочки и никому не показывая драгоценный артефакт. Нелегко будет пережить его утрату, особенно сейчас, но раз уж такое случилось, в целом исчезновение стоит рассматривать как добрый знак. Оно означало, что круг вот-вот замкнется, и вполне возможно, что все части божественного Колоса наконец-то соединятся! Это было начертано на мраморных табличках древних хронитов, об этом когда-то давным-давно рассказывала девушка, посвятившая его в тайны времени, и если до сих пор он, Никифор Дассилиат, последний хронит этого мира, еще мог испытывать оправданные сомнения в том, что это может произойти, то теперь… теперь…

Старик распрямил спину и величаво, с достоинством осенил себя крестным знамением, крепко прижимая пальцы сначала ко лбу, потом к животу, к левому и правому плечу.

– Благодарю тебя, Боже, за то, что сподобил дожить до этого часа. Все испытания были не напрасны: carpe viam et susceptum perfice munus, – тихо промолвил он, чувствуя, как из глубины души поднимается волна радостного и гордого торжества. – Sicut Deus adjuvet*…

Старик опустил благоговейно воздетый взор и запнулся на полуслове, подслеповато щуря слезящиеся глаза. Обычно коридор был достаточно освещен, но сквозняки погасили четыре из пяти факелов, оставив небольшой колеблющейся пятачок света в центре. Сейчас в освещенный круг, медленно пятясь спинами вперед, вступили две темные мужские фигуры. Двигались они странно, будто во сне, еле переставляя ноги: одна, невысокая и щуплая, нелепо скособочившись, подметала каменные плиты краем белого орденского плаща, покрытого темными пятнами, вторая, в кольчуге на голое тело, прикрытой обрывками рубашки, напряженно водила перед собой мечом. Выйдя на свет, этот второй сделал шаг в сторону, выдернул факел из подставки и яростно замахал им перед собой, словно отгоняя нечто, следующее за ними в темноте. Первый еще больше согнулся, опускаясь на колени.

Несмотря на темноту и расстояние, Никифор узнал их обоих.

– Альберт… – простонал мужчина в плаще, окончательно оседая на пол. – Альберт, я умираю…

– Дьявол забери твою душу! – с рычанием отозвался Хорф, швыряя факел в темноту.

Немецкая речь неприятно резанула отвыкшее ухо старого хронита, но в следующее мгновение он и думать об этом забыл, весь похолодев от ужаса. Упавший факел не потух – порыв ветра взметнул языки пламени, и темная расплывчатая тень легко перелетала через него, мягко приземляясь на четыре лапы. Когти цокнули по каменному полу. Зверь поднял массивную лобастую голову, отсвечивая зеленоватыми огнями глаз, беззвучно оскалился и скользнул вперед. На меч, встретивший его на середине прыжка, он даже не обратил внимания – просто поднырнул под него и вцепился в корчащегося на полу человека.

Тонкий пронзительный крик разбился о низкий свод коридора и оборвался, сменяясь хриплым бульканьем, но Никифор, ничего не видя и не слыша, не думая о больных ногах и сердце, готовом остановиться в любой момент, позабыв о Мартине, о Колосе, о долге и даже о самом себе, подгоняемый смертельным страхом изо всех сил ковылял прочь.

* Иди своим путем и сверши начатое… И да поможет Бог…

Переходы, галереи, лестницы – все узкие, темные и сырые – слились в один нескончаемый туннель, и Вере стало казаться, что они никогда отсюда не выберутся, так и будут ходить по кругу, пока не рухнут от усталости. Сама она давно потеряла ориентацию (если вообще когда-нибудь могла разобраться в хитросплетении замковых ходов) и, окончательно перестав понимать, куда и зачем они идут, на автомате двигалась вслед за напарником, не чувствуя ничего, кроме боли в сбитых пятках.

Внезапно в глаза Вере ударил свет (не особенно яркий, но после темноты коридоров – просто ослепительный), и они оказались на просторной полукруглой площадке, которую освещали четыре больших масляных светильника на фигурных металлических подставках. Пол, выложенный разноцветными мраморными плитками, был истоптан вдоль и поперек. Темные следы вперемешку с бурыми потеками, успевшими немного подсохнуть, вели от лестницы налево и исчезали в очередном темном проходе, рядом с ними тянулась широкая кровавая полоса с четкими отпечатками звериных лап. Стараясь не наступать на нее, Вера осторожно обошла замершего темполога и, вытянув шею, заглянула в закрученный спиралью лестничный пролет. Пятна крови были и на низких ступенях, и на массивной балюстраде резного дуба. Сама же лестница вела вниз, прямо (как убедилась девушка, перегнувшись через перила) к высокому арочному проему в романском стиле, обрамлявшему двустворчатую дверь, сейчас распахнутую настежь. За дверью виднелся покрытый лужами двор и часть водостока, из которого тонкой струйкой стекала вода, забрызгивая порог.

– Нам туда? – неуверенно спросила Вера, переминаясь с ноги на ногу.

Ответа не последовало. Обернувшись, девушка увидела, что Кирилл жадно облизывает перемазанные в крови пальцы, и вздрогнула от отвращения.

– Перестань! Прекрати сейчас же! – Она изо всех сил дернула его за руки, едва не опрокинув на пол. – Животное!

– Почти… – процедил темполог сквозь зубы. Ноздри его раздувались, а широко раскрытые глаза отсвечивали пронзительно-желтым.

Под его взглядом девушка отступила на шаг и заозиралась, точно надеялась отыскать предмет потяжелее. Идея ударом по голове привести напарника в чувства больше не казалась ей такой уж невыполнимой – то, во что превращался Кирилл, пугало куда сильнее. Если раньше это казалось забавной придурью, вызывающей по ситуации раздражение или усмешку, то сейчас само место, в котором они кружились, как крысы в лабиринте, навевало жуть, а воображаемые кошмары становились реальностью, куда более страшной и омерзительной, чем можно было себе представить. Здесь было гораздо проще позабыть о том, что перед ней стоит человек, а не зверь, и Вера вдруг с небывалой ясностью ощутила, как легко, без малейших усилий меняется в ней отношение к напарнику.

Нервно стискивая руки, девушка продолжала отступать, пока не уперлась в стену. Но Кирилл, погасив пугающий блеск в глазах, как будто вообще забыл о ее присутствии и, тревожно подергивая головой, неотрывно смотрел в сторону.

В левом проходе что-то зашуршало и заскреблось.

Сама того не желая, Вера повернула голову, бросая туда любопытный и настороженный взгляд.

Поначалу ей ничего не удалось рассмотреть – тусклый свет, идущий откуда-то снизу, загораживали рыхлые бесформенные кучи. Потом одна из них шевельнулась, и на ней зажглись две яркие зеленоватые искры. Вера еще не успела осознать того, что видит, а в животе уже прокатилась леденящая волна, скручивая желудок отчаянным режущим спазмом. Коротко вскрикнув, девушка обеими руками зажала себе рот, изо всех сил подавляя рвотные спазмы. Кучи оказались человеческими телами: одно, с головой накрытое светлым плащом, было почти не видно из-за второго, лежащего на нем поперек. Это второе принадлежало мужчине лет тридцати, чем-то похожим на Обломенского – запрокинутая голова с темным провалом открытого рта смотрела прямо на Веру, и глаза были открыты. Волк лежал рядом, опустив морду на вытянутые передние лапы и зажав в сомкнутых челюстях горло трупа. Неподвижная поза делала его похожим на каменную статую, но появление еще одного человека растревожило зверя, и он шевельнулся и недовольно заворчал, не размыкая зубов.

Медленно, стараясь не делать резких движений, Вера отступила к темпологу и, положив руку ему на плечо, ощутила, как тело мужчины, словно чрезмерно натянутая тетива, исходит мелкой нервической дрожью. Глаза он закрыл, однако вставшие дыбом волосы и рычание, клокочущее в напряженном горле, показывали – он прекрасно осознает, кто находится в темном коридоре. Казалось, еще мгновение, и он сорвется в прыжке – и тогда два чудовища схлестнутся в смертельном поединке, из которого только один выйдет живым…

Момент был критический, и на секунду девушка растерялась, не зная, как поступить. Потом она наклонилась, обняла напарника и, несмотря на сопротивление, потянула его за собой. Странное дело: она все еще боялась его, и боялась за него, а наибольший страх ей внушал зверь с окровавленной пастью – но теперь это уже не имело значения. Она ощутила какой-то лихорадочный подъем и одновременно – странное спокойствие, словно точно знала, что нужно делать. Привычным движением наглаживая Кирилла по волосам и по спине, нашептывая ласковую бессмыслицу ему в ухо, несколько раз поцеловав его в щеку и оскаленный рот, даже отважившись игриво пощекотать между ключицами, она все это время медленно, но настойчиво увлекала упиравшегося темполога к лестнице.

Ей казалось, что это длилось целую вечность, но когда они достигли первой ступеньки, Кирилл почти пришел в себя, на середине лестницы перестал, наконец, сопротивляться, а у подножия остановился, вполне осознанно высвободился из Вериных рук, взлохматил ладонью волосы и, помедлив, смущенно произнес:

– Спасибо…

– Пожалуйста, – в тон ему ответила девушка, только сейчас почувствовав, как трясутся у нее руки. – Бить по голове не нужно?

– Обойдемся без этого. – Кирилл с несколько нарочитой бодростью встряхнулся и потрусил на улицу, на ходу привычно опускаясь на четвереньки.

В молчании они пересекли двор, направляясь к большой квадратной башне. Теперь и Вера различала над ней слабый серебристый отсвет, то разгорающийся, то гаснущий; что касается темполога, то он уверенно двигался к намеченной цели, чувствуя, как при приближении к ней усиливается и крепнет запах времени. И хотя здешний вариант несколько отличался от того, что был в синематеке, Кирилл не сомневался, что движется в нужном направлении.

– Нам наверх, – сообщил он. Ответом было согласное сопение напарницы, но темполог почувствовал, как та насторожилась.

– Вроде там кто-то ходит…

– Старик?

– Не знаю, отсюда не видно, – девушка поежилась и неуверенно предположила. – А вдруг это тот псих Обломенский?

– Исключено. – Темполог не стал говорить, что темноволосый не возникнет более ни здесь, ни в каком-либо ином месте, но по его голосу Вера поняла, что так оно и есть, и ощутила несказанное облегчение. Заслонившись ладонью от мелких дождевых капель, она, прищурившись, разглядывала башню.

– Ну и как же туда подняться?

Темполог пробормотал что-то неразборчивое и принялся сосредоточенно вынюхивать, водя носом около самой земли. Потом, отыскав ему одному понятный указатель, коротко мотнул головой и направился к неприметной деревянной лестнице, ведущей на какую-то галерею.

Тишину, разбавленную лишь шорохом дождя и гулким перестуком падающих с крыш капель, прорезал отчаянный крик, эхом разлетевшийся по закоулкам. Кричали в доме, и сразу, будто по команде, замок ожил – во дворе залаяли собаки, в караульных помещениях замелькали огни. Рядом хлопнула ставня, и срывающийся женский голос визгливо завопил по-немецки.

– Давай за мной! – Кирилл в два гигантских прыжка преодолел лестницу.

Не раздумывая, Вера бросилась следом – ее снова начало потряхивать, но это новое беспокойство имело мало общего с предыдущим. Из галереи вход в донжон был хорошо виден – черный прямоугольник низкого проема с гостеприимно распахнутой дверью. Темполог всосался в него как ртуть, и секундой позже забравшаяся следом Вера услышала, как он бодро шлепает по каменным ступеням. Ей самой подъем давался куда тяжелее: затхлый воздух с трудом проникал в легкие, ступени казались непроходимым горным склоном, вскарабкаться на который можно было, лишь помогая себе руками. Не будь этого гложущего чувства внутри, девушка давно остановилась перевести дух, да так тут и осталась бы – но растущее с каждым шагом волнение лучше всякого допинга гнало вперед.

Время вдруг растянулась, становясь вязким и липким, как жеваная-пережеваная жвачка. Темнота не рассеялась, но в ней словно в негативе проступили очертания старых стен с потеками влаги, неровных ступеней и низкого наклонного свода. Далеко впереди плавно двигался белый силуэт темполога – Вера видела его так же отчетливо, как если бы смотрела в бинокль. С ее глазами что-то происходило, и она с не меньшей ясностью могла разглядеть весь их путь в толще стен старой башни и его конец – зарешеченный лаз, выходящий на огороженную прямым парапетом площадку. Какое-то бесконечное мгновение она видела все это словно с большой высоты: над площадкой разгоралось холодное зарево, покрывшее гладкой ледяной коркой пол и растрескавшиеся камни парапета, еще выше в небе сверкали ослепительно-белые переливы, напоминавшие северное сияние. Все вокруг было заткано хрустальной паутиной, плотный кокон почти скрывал отверстие лаза и хлипкое дощатое сооружение в центре площадки, и как две случайные мухи в нем трепыхались два еле различимых силуэта.

Сознание камнем рухнуло с высоты, и Вера, не удержавшись, растянулась на ступенях, звучно приложившись к ним подбородком. Преодолевая головокружение, она с трудом поднялась и снова поползла вверх, с ужасающей медлительностью передвигая руки-ноги. Лаз на крышу можно было разглядеть невооруженным глазом, но добраться до него становилось еще сложней. Прямо перед собой девушка увидела Кирилла, движущегося точно в замедленной съемке, расстояние между ними сокращалось, но теперь каждый шаг требовал гигантских усилий. Еле шевелясь, как если бы продиралась сквозь океанские толщи, Вера подобралась к напарнику и дернула его за пятку. Даже не обернувшись, он вытянул назад руку, подтягивая ее к себе. Так почти в обнимку они преодолели еще пять ступенек и уцепились за решетку, прикрывавшую лаз. Над ней призывно светилось звездное небо.

– Я… больше… не могу… – задыхаясь, прошептала девушка, чувствуя, как что-то невидимое, но плотное как мокрая ткань облепляет лицо и руки.

– Надо… – злобно просипел темполог, проталкивая ее вперед. – Упрись в эту шиссову решетку, она не заперта!

"Сам упирайся", – злобно подумала Вера, кашляя от сыплющейся в лицо ржавой пыли.

Ткань натянулась до предела, а вместе с ней и решетка, вибрируя всеми прутьями.

– Давай!!!

Громкий треск был ему ответом. Решетка, клацнув задвижкой, с грохотом отлетела в сторону и, со скрипом провернувшись в петлях, рухнула на каменный пол. Невидимая ткань разошлась, расползаясь на волоконца как ветхое рубище. По инерции Вера пролетела несколько шагов, глотнула свежего ночного воздуха и повалилась на колени, еле переводя дух. Следом за ней на крышу выбрался Кирилл.

Не было ни зарева, ни небесного сияния, ни хрустальной паутины.

После могильного мрака туннеля здесь казалось довольно светло, хотя факелы в железных подставках давно потухли под дождем. Сооружение из старых, частью прогнивших, частью рассохшихся досок опасно кривилось на бок, рядом с ним на скрипящем шесте болталась мокрая линялая тряпка. Контраст с привидевшейся Вере картиной был так велик, что в первый момент девушка только растерянно хлопала глазами, переминаясь с ноги на ногу.

За будкой шел оживленный разговор: два голоса, мужской и женский, перебивая друг друга, явно о чем-то спорили. Кажется, разговор велся на немецком – языка этого Вера не знала, хотя на слух могла отличить, но здесь ей не удалось разобрать ни единого слова.

Кирилл выпрямился, стряхивая с ладоней налипший мусор, и шагнул к будке. Девушка замешкалась – под ноги ей попалась большая банка с торчащим из нее длинным металлическим штырем. Еще дальше стоял заклиненный между двух камней прут с насаженным на него стеклянным шаром – воздух вокруг него потрескивал от электрических разрядов. Рядом с шестом метались две человеческие фигуры.

Мужчина, высокий и худой как скелет (чего не скрывала даже широкая синяя мантия), стоял к напарникам спиной. Женщина рядом с ним выглядела совсем ребенком. Вероятно, она и была очень молода, хотя ростом вряд ли ниже Веры; круглое личико, облепленное мокрыми прядями светлых волос, было бледным и усталым, но на нем читалась решимость стоять до конца. Одежда у обоих промокла насквозь, но они как будто совсем этого не замечали: оба держались за продолговатый светящийся камень, мужчина – с одной стороны, девушка – с другой, и каждый тянул его на себя, рывками стараясь избавиться от соперника.

При появлении новых лиц девушка вздрогнула, широко раскрывая глаза. Мужчина, не оборачиваясь, пронзительно вскрикнул (голос его вдруг показался Вере знакомым) и, одной рукой по-прежнему держась за камень, другой сделал странный пасс, будто стряхивал что-то с кисти.

Блондинка замерла и побледнела до синевы. Пальцы ее разжались.

Мужчина поспешно отступил прочь, прижимая к груди вожделенный приз, и в ту же секунду Кирилл без звука прыгнул на него, сбивая с ног. Оба рухнули на жалобно заскрипевшие доски, а камень, отлетев в сторону, ударился о парапет и раскололся на куски. Но прежде чем Вера успела добежать до оглушенных падением мужчин, раздался громкий треск, и сцепившиеся фигуры исчезли, оставив после себя лишь проломленный деревянный настил.

– Кирилл! – Девушка упала на колени, до боли в глазах всматриваясь в бездонную черноту провала. Еще одна доска, отломившись, полетела вниз… – Кири-и-илл!!!

– Я здесь, – голос темполога прозвучал так близко, что девушка подпрыгнула от неожиданности. – Нормально все… здесь неглубоко. Какое-то перекрытие…

– Идиот! – Веру в очередной раз затрясло, но теперь – от несказанного облегчения. – Я думала, ты разбился!

– Нет, руку сломал… кажется.

– А этот?

– Лежит.

Девушка нервно хихикнула и тут же, не удержавшись, зашмыгала носом. В колодце завозились, потом темполог невозмутимо произнес:

– Я не могу выбраться. Найди какую-нибудь веревку или палку…

– Ага, сейчас! – Вера оглянулась, шаря глазами по площадке. – О черт!

– Что случилось?

Блондинка продолжала стоять на том же месте, словно приросла к нему. За ней с уже знакомым Вере, еле слышным потрескиванием сплетались нити инистого узора. Тонкий серебристый покров, точно ледяное кружево, наползал на полы длинного плаща, вытягиваясь вверх по складкам, липкой паутиной обвивал руки, вплетался в белокурые косы, украшая их бриллиантовыми блестками застывшей воды. Лицо девушки исказилось, из глаз беззвучно текли слезы. Она лихорадочно срывала с себя клочья переплетенных нитей, но те проявлялись вновь, становясь все толще и плотнее.

Подскочив к ней, Вера бестолково засуетилась вокруг, отмахиваясь от расцветающих в воздухе колючих ледяных незабудок, как от назойливых мух.

– Я сейчас… сейчас… – забормотала она, в свою очередь хватаясь за ледяную паутину и пробуя ее отодрать. Но при первой же попытке ее руки прострелило болью до самых плеч, а коварные нити с такой охотой перекинулись на новую добычу, с силой затягивая вокруг нее кокон, что Вера едва успела вырваться.

Блондинка, чье лицо уже начало покрываться ледяной коркой, слабо застонала. Огромные карие глаза глянули на Веру с такой мольбой, что девушка почувствовала себя вдвойне беспомощной. Ее собственные кисти напоминали сейчас куски сырого мяса, а в распухшие пальцы при каждом движении вонзалась сотня иголок.

– Черт бы вас всех подрал!

Она закусила губу и оглянулась почти со злобой. Стеклянный шар на металлическом штыре привлек ее внимание. Бредовая мысль скакнула в голову, резким движением девушка выдрала очередную доску из разбитого настила и с силой толкнула ею оплетенную жертву. Ее саму сразу обдало жгучим холодом, доска в руках мгновенно заиндевела, но, не давая себе расслабиться, Вера с размаха треснула по штырю, опрокидывая его вместе с шаром на едва шевелящийся кокон.

Затрещало так, будто на площадке одновременно взорвалось несколько десятков новогодних петард. Сноп белых искр фонтаном взвился в воздух, мелкие ветвистые разряды пробежали по задергавшемуся телу блондинки, с шипением растворяя ледяной покров, постепенно стекая в пол. Штырь вывернуло из держащих его камней, стеклянный шар упал и разбился.

Дернувшись в последний раз, немка обмякла, кулем валясь на руки подбежавшей Веры. Та только сейчас поняла, что натворила, и теперь дрожащими руками пыталась нащупать у бесчувственной девушки пульс.

– Вера! Вера, что происходит?! – тревожно донеслось из колодца.

– Ничего! – жалобно покричала она в ответ. – Все в порядке.

Пульс наконец нашелся (правда, очень слабый, но ровный), и Вера в изнеможении откинулась назад, крепко приложившись затылком к стене караулки.

– Вытащи меня отсюда! – сурово потребовал Кирилл.

– Да-да, иду…

Превозмогая накатывавшую слабость, девушка аккуратно сдвинула в сторону лежавшее на ее ногах неподвижное тело, поднялась на колени, затем, цепляясь за скрипящую всеми досками будку – на ноги.

– Вера?

– Лечу…

Ее взгляд упал на призывно светящийся осколок желтого камня. Немного дальше у самого парапета лежало еще два, у края настила тоже мерцала крохотная искорка. Самый крупный обломок лежал прямо у ее ног. Некоторое время девушка тупо разглядывала его, смаргивая набегающие слезы, потом беззвучно рассмеялась. Пальцы разжались, и она снова шлепнулась на пол, задыхаясь и хватая ртом воздух в приступе истерического смеха.

Господи! Вот везенье-то! Забраться черти куда в поисках этого проклятого резонатора, практически держать его в руках, целый и невредимый, и – вернуться к тому, с чего начали, к куче бесформенных обломков. Какой изящный финт! Какая тонкая, изысканная ирония! Твою мать…

Смех иссяк. Вера со вздохом принялась собирать камни в подол.

– Ты мне поможешь или нет?! – воззвал потерявший терпение темполог.

– Я нашла твой резонатор, – вместо ответа сообщила она. – Только не четыре части, а пять… – Кирилл молчал, и девушка вдруг встревожилась. – Эй, ты там жив?

– Немедленно брось эти шиссовы сегменты!

– Чего? – от удивления Вера открыла рот.

– Делай, что тебе говорят, девушка, – хриплый голос едва не заставил ее соскочить в колодец. Опомнившись, она развернулась, сердито хмуря брови.

Никифор стоял шагах в пяти от нее, обеими руками держась за покосившийся флагшток и раскачиваясь вместе с ним. По его посеревшему лицу крупными каплями катился пот, дыхание вырывалось вперемешку со стоном, но глаза сверкали так, что Вера, сама того не замечая, отступила к парапету.

– Отдай мне Колос! – задыхаясь, потребовал старик.

– Стойте, где стоите, – сердито откликнулась девушка. – Иначе скину камни вниз! Потом будете их по пылинке собирать.

Предупреждение явно было лишним – подъем на башню окончательно доконал старого хронита, и по его виду скорее можно было предположить, что он умрет, прежде чем сделает хоть один шаг. Однако Вера поспешила встать таким образом, чтобы их разделял колодец, решив про себя, что подобная предосторожность не повредит.

Старик желчно усмехнулся, обвисая на флагштоке.

– Какая же ты глупая… Думаешь, так сможешь от него избавить… избавиться? Это же Колос… Колос в руках вечности – его нельзя уничтожить!

Вера нахмурилась, задумчиво выпятив губу.

– Что-то у меня со слухом… Скажите что-нибудь по-немецки.

– Верни мне Колос, девчонка!

– Дежа вю, – тряхнула головой девушка. – По-моему, вы только что свалились в колодец вместе с Кириллом. Как вы так быстро выбрались?

– Не говори ерунды, я поднялся следом за вами.

– Ну да, тот тип выглядел пободрее и помоложе. Но все равно, он очень на вас похож, а голос вообще тютелька в тютельку…

– Хватит болтать!

– Что это за место? – не слушая его, пытливо поинтересовалась Вера. – Почему мы оказались именно здесь? Почему замок? Это на самом деле средние века?

– Что ты понимаешь, – обессилено прошептал Никифор, поникая головой. – Что ты вообще можешь понять…

– А вы объясните!

Старик выпрямился, и Веру даже шатнуло от яростной неприкрытой ненависти в его взгляде.

– Ты, глупая, ничтожная… дрянь! Обманщица! Предательница! Воровка! Ты святотатственно попрала священные устои хронитов! Ты осмелилась взять в руки Колос, чтобы повернуть время вспять. Да как только тебе в голову могла прийти эта кощунственная мысль! Кем ты себя вообразила? Святой Девой?!

Он сипло раскашлялся, с силой растирая грудь под рубашкой.

– Молчишь? Не отвечаешь? Правильно, молчи. Тебе нечего сказать, нечем передо мной оправдаться. Ты все уничтожила, все разрушила – мое доверие, дружбу, тайну, доверенную тебе… Тебя я любил, как родную дочь, ничего от тебя не скрывал, показал, как обращаться с банками-накопителями, как уловить молнию. Ты была моей лучшей ученицей, моей гордостью, отрадой сердца. А что ты наделала? Ты предала мое доверие, ты… разделила Колос… едва не погубила меня самого… вынудила меня… заставила сделать то, чего я не хотел… И зачем, зачем? Ради кого? Ради этой похотливой суки, твоей сестры? Ради убийцы Хорфа? Ради себя? Отвечай! Почему ты молчишь? – Никифор поднял мутные слезящиеся глаза на девушку, смотрящую на него с жалостью и испугом. – Кто ты? Ты не Мартина…

Прежде чем Вера сообразила, что на это ответить, старик пришел в себя и, тыча в нее костлявым пальцем, вновь потребовал:

– Отдай мне Колос!

– Надо подумать, – девушка, все еще находясь под впечатлением услышанного, сильнее стиснула пальцами край юбки. – Вам он зачем? Тоже хотите повернуть время вспять?

– Девчонка, дура! Думай, что говоришь! Да я скорее разобью себе голову, чем помыслю о таком непотребстве!

– И убьете всякого, кто попробует это сделать, не так ли? – добавила Вера с отвращением. – Так вы из-за этого девушку чуть не убили… Кстати, а что стало с вашим чокнутым учеником?

Никифор пошатнулся.

– Чуть не убил? – побормотал он, не слыша вопроса. – Чуть не убил? Нет, я отправил ее в небытие.

– Допустим, – с деланным равнодушием пожала плечами девушка. С того места, где стоял старик, лежащую немку было трудно рассмотреть, и Вера решила не заострять на этом внимания – вдруг решит доделать начатое? – Лично мне до лампочки, чего вы там накрутили и с кем. Только девочку жаль, связалась со старым маразматиком. Я бы на ее месте послала вас подальше вместе с вашим Колосом и великой тайной! Черта с два нужна такая тайна, ради которой людей отправляют в небытие!

– Мое дело – священно! – захлебываясь, прокричал хронит.

– А человеческая жизнь – тьфу, да? Господи, везде одно и то же… хоть бы чего новое придумали. Будто вам в детстве игрушек не хватало, решили на пенсии отыграться. Тайные общества, обряды, ритуалы, священные артефакты, камни эти дурацкие… – Вера едва сдержалась, чтобы действительно не плюнуть на тревожно мерцающий Колос. – Сами ничего из себя не представляем, так давайте вообразим, что мы круче всех, потому что у нас есть крутые цацки. Давайте придумаем себе страшную тайну и станем подманивать ею наивных дурачков. А если они по своей глупости поверят в эту лажу и решат, что вправду чего-то могут, то от них в любой момент можно избавиться, не так ли? По башке треснуть или то, как вы это делаете – без разницы. Да чего там! Нет человека – нет проблемы, и можно с чувством глубокого удовлетворения продолжить играть в свои дикие игры. А дураки пусть подыхают!

Молния сверкнула так близко, что площадка на пару секунд потонула в ослепительном свете. Вера едва успела заслонить рукой лицо, но даже сквозь плотно сомкнутые веки она видела тени собственных костей – словно кисть просветили рентгеном.

Никифор по-змеиному зашипел, качнувшись в ее сторону. В следующее мгновение он исчез и, пока девушка настороженно водила головой из стороны в сторону, возник рядом и вцепился ей в юбку:

– Дай сюда!

Взвизгнув, Вера метнулась в сторону, подол треснул, а камни, подскакивая как куски пробки, раскатились по площадке. Рухнув на колени, старик обоими руками принялся подгребать их к себе. Удар грома потряс башню до самого основания. Камни вспыхнули, игривыми светляками взмывая в воздух.

– Круг замкнулся! – потрясая воздетыми вверх руками, радостно возопил Никифор. – Слава Пресвятой Деве! Круг замкнулся!

Воздух сгустился и начал потрескивать. Лужи на полу заискрились, по мокрым парапетам забегали миниатюрные разряды, между опрокинутым металлическим штырем и другим, поменьше, торчащим из банки, проскочила гудящая электрическая дуга. Вокруг стоящего на коленях Никифора образовался яркий голубой ореол.

Волосы у Веры зашевелились, становясь дыбом, кожу сильно защипало. Она растерянно коснулась лица, и с пальца сорвалась невидимая игла, больно впиваясь в щеку.

– Что вы делаете? – крикнула она, с трудом перекрывая нарастающий гул.

Старик бросил на нее мимолетный взгляд и снова устремил взор в небеса. Она его больше не интересовала. Ее присутствие не могло стать помехой тому, что должно было случиться. Она исполнила свою роль, и теперь от нее не было ни вреда, ни пользы. Но и величие происходящего было ей недоступно, поэтому, испытывая к девушке что-то вроде снисходительной жалости, он негромко произнес:

– Уходи.

– Что? – не расслышала Вера.

– Уходи отсюда! – повысил голос Никифор. – Уйди, скройся с глаз! Хватит одного шага… Ты еще можешь это сделать!

Девушка похолодела. Речь шла явно не о том, чтобы уйти с площадки.

– Что вы делаете? – вздрогнув, повторила она.

Старик благоговейно сложил руки на груди. Лицо его как будто помолодело – разгладилось и прояснилось, взгляд посветлел и выражал теперь одно лишь глубокое умиротворение.

– Я лишь выполняю волю Хроноса! Как было назначено, так и свершится! Колос вновь станет единым!

– А что будет с замком, с людьми?!

Но Никифор уже не слушал ее. Не отрывая глаз от кружащихся над колодцем радужных огней, он затянул унылый напев, постоянно повторяющийся мотив, который даже трудно было назвать мелодией. Сейчас старик казался Вере еще более сумасшедшим, чем недавно Обломенский.

Небо над башней начало стремительно светлеть. На клубящуюся фиолетово-черную муть грозовых туч будто плеснули светлой краски, и она растеклась по ней, быстро впитываясь в рыхлые изломы. На краю пятна прорезалась белая окантовка, подсвечивая тучи снизу.

Кожу уже не щипало – жалило так, словно Веру атаковал целый рой взбесившихся пчел. Во вставших дыбом волосах проскакивали голубоватые искры. Кинув последний взгляд на черную кляксу колодца, девушка коротко выдохнула и соединила кончики пальцев перед собой. По ногам потянуло холодом. Словно в замедленной съемке Вера увидела, как с неба срываются тонкие ослепительно-яркие росчерки молний и, постепенно сплетаясь в плотный раскаленный жгут, устремляются к площадке, – и сделала шаг.

Время остановилось. Или перестало существовать.

Тело девушки скрутило от страшного холода, но она даже не заметила этого, потрясенно глядя вокруг. Когда-то давно (ей тогда было четыре или пять лет) бабушка привела в планетарий, и Вера на всю жизнь сохранила воспоминание о том наивном восторженном упоении, с которым впервые разглядывала звездное небо на расстоянии вытянутой руки. Потом она еще не раз испытывала похожие чувства, и повод для них был как будто гораздо серьезней, чем отражение звезд на потолке; картины признанных мастеров, музыка гениальных композиторов, романы великих писателей, а также рассветы и закаты, туман, лежащий на склонах гор, водопады, сверкающие в солнечных лучах, осенний листок в прозрачной луже и даже какая-нибудь былинка, трогательная в своей неповторимой прелести – все это в той или иной мере задевало ее душу, будоражило воображение, всем этим девушка готова была восхищаться вполне искренне и осознанно. То было зрелое восхищение профессионального художника с десятилетним стажем работы, прошедшего хорошую питерскую школу. И хотя Вера не сомневалась в пользе высшего образования, но она никогда больше не ощущала такой полной радости, такого бурного восторга и одновременно – беспомощности перед лицом настоящего "всамделишнего" чуда, как в тот далекий день, когда над ее запрокинутой головой торжественно плыли Орион и Большая Медведица. Никогда, до этой минуты.

Время остановилось, и окружающий мир стал похож на огромный кусок кинопленки, небрежно свившийся в кольца. Каждый человек, каждый предмет, каждое движение как бы отбрасывало по сторонам множественную тень. Но в отличие от обычных теней, серый и плоских, эти проекции были красочными, яркими, объемными – они напоминали картинки из гигантского волшебного фонаря, спроецированного на кристалл с миллионом зеркальных граней. Одни тени уходили в прошлое, они были четкими, хорошо прорисованными, выпуклыми как рельефы Парфенона, их можно было рассмотреть во всех подробностях; другие стремились в будущее в будущее, и события, которые они показывали, выглядели туманными и расплывчатыми, словно отражения на покрытой рябью воде. Были еще картины, гораздо более многочисленные – ряды их, закручиваясь спиралью, терялись в бесконечности. Как будто эскизы, выполненные рукой гениального мастера, ничем не уступающие окончательному варианту, но по каким-то причинам отодвинутые в сторону. Их прикрывал флер знакомой Вере паутины, воздушный, искристый, словно сотканный из миллионов сверкающих снежинок, гонимых ветром – и мир, окутанный их серебристым ореолом, был невообразимо, непередаваемо прекрасен…

Из глаз Веры безостановочно катились слезы, застывая ледяными дорожками на щеках. Грудь сдавило, и внутри появилась та щемящее-ноющая боль, которая возникает только при встрече с истинной красотой. Девушка шевельнулась, и по рядам бесчисленных отражений пробежала хрустальная рябь. Невесомые обрывки флера взвивались в воздух, рассыпаясь радужной пылью, под ними как основа на вытертом ковре проступали плотные белые лучи, сплетенные в замысловатом узоре. Вера замерла, и колышущаяся ткань мироздания, медленно затухая, приняла прежний завершенный вид. Отголоски эха, перекликающиеся со всех сторон, постепенно стихли. Наступившая тишина ватой легла на уши.

Красоту и неподвижность застывшего в безвременье мира нарушал один лишь неугомонный Колос, точно непоседливый ребенок в чинном кругу взрослых упорно нежелающий оставаться в покое. Сейчас он больше напоминал огромный полураспустившийся тюльпан, уходящий корнями прямо в основу мира. Его гибкий стебель изогнулся, соцветие, выточенное из куска золотистого янтаря с черными и темно-зелеными прожилками, позванивая кончиками остей, игриво раскачивалось перед Вериным лицом. Над ним, наполовину скрываясь в тучах, маячила гигантская петля, похожая на уродливую затяжку – в том месте, где она начиналась и заканчивалась, основа перекосилась и выглядела неряшливо.

С усилием, будто во сне девушка приподняла руку, касаясь гладкого стебля. По кончикам пальцем пробежало приятное тепло, мгновенно растекшееся по всему телу. Ледяной налет на коже растаял, сбегая вниз щекочущими ручейками, сведенные конечности расслабились, и Вера, чуть не упав, качнулась вперед, повисая на Колосе. Тот приветливо пощекотал остью ее шею.

Девушка судорожно вздохнула, обеими руками прижимая Колос к себе. Из глаз снова хлынули слезы, капая на грудь и ластящееся к ней соцветие.

– Прости меня…

Колос сочувственно качнулся, мазнув краешком по щеке.

– Прости. – Всхлипывая, Вера перетащила его под синеватый контур остановившейся на полпути молнии и отступила, чувствуя, как к сердцу вновь подбирается могильный холод небытия. – Прости, пожалуйста…

Колос горделиво распрямился, устремляя соцветие вверх и распушая ости.

Заледеневшая девушка отвернулась, встречаясь взглядом с Никифором.

Время тронулось с места, плавно набирая ход.

Молния сорвалась с небес и ударила в башню.

Восточная Ливония, замок Зегельс, 1509 год

Грозу, бушевавшую накануне дня святого Варнавы, в Зегельсе запомнили надолго. К утру дождь прекратился, но сизые растрепанные тучи еще полдня тянулись по небу, изредка брызгая вниз холодной моросью.

К полудню завал во дворе успели разобрать, каменные глыбы оттащили к внешней стене и сложили аккуратной горкой, закрепив деревянными подпорками. Но донжон продолжали обходить стороной, стараясь даже не ступать на отбрасываемую им корявую тень. Молния не разрушила башни – всего лишь выбила кусок парапета и угловую часть стены, обнажив ступени потайной лестницы, и черная проплешина с оплавленными краями, прекрасно видимая из любой точки замка, внушала его обитателям суеверный ужас.

Ночью многие видели сверкающие над донжоном огни и слышали странные голоса, звучащие как бы из неоткуда. Когда же в западном коридоре паласа были найдены растерзанные тела, молва об этом разом облетела окрестные селения и пошла гулять по округу. Никто уже и не сомневался, что ночью сам дьявол, приняв волчий образ, пришел в Зегельс, проникнул в него, несмотря на поднятый мост и запертые ворота и загрыз господина коменданта и его гостя, имени которого толком никто не знал. О том, что последовало за этим, говорили шепотом, гадая между собой: то ли дьявол, не насытившись кровью двух человек, хотел обрушить весь замок в преисподнюю, но не смог, с рассветом убравшись восвояси, то ли Господь по милости своей ниспослал ангела, дабы изгнать нечистый дух, и отзвуки их битвы раскололи башню.

Капеллан трижды с молитвой обошел двор, кропя его камни святой водой, и уже начал было обсуждать с управляющим господином Вегнером, допустимо ли устраивать жертвам оборотня христианское погребение или по совету старожил стоит как можно скорей без огласки зарыть их в замковом рву, предварительно забив в грудь осиновый кол, как вдруг прибыл вестовой от орденской братии. Узнав скорбные вести, ливонец распорядился погрузить тела на телегу и отправить в Крейцбург, родовое владение Хорфов, после чего зашел к фрау Элизе и долго с ней говорил – но вот о чем, не могли узнать даже сплетницы-служанки.

К вечеру небо прояснилось. Тучи, поднявшись выше, тихо истаяли в глубокой прозрачной синеве неба, на прощание расцветив его нежными перламутровыми мазками. Солнце, замершее над самым горизонтом, заливало холмы теплым розоватым светом, золотило стены и шпили притихшего и успокоившегося Зегельса. Воздух сделался необыкновенно свеж и сладок, и легкие дуновения ветра были напоены ароматами цветущих луговых трав.

Вестовой, поговорив также с управляющим, еще до вечернего колокола ускакал обратно в Мариенбург, перед самым отъездом сделав безуспешную попытку проникнуть в донжон – к вящему ужасу замковых приживалов, окончательно убедившихся в отсутствии страха Божьего у всех ливонцев.

Перед закатом слуги-латгалы, собравшись в нижнем зале паласа, развесили по углам и над дверьми связки дубовых листьев, старая Берта затянула над огнем древние тягучие напевы, которыми когда-то пели ее мать и бабки, а молодые служанки, сидя вокруг очага, с испугом и жгучим любопытством вслушивались в монотонный скрипучий голос певуньи. Углы людской постепенно погружались во тьму, в трубе над очагом тоскливо завывал ветер, и глаза, не мигая глядевшие на ярящееся пламя, ловили в нем то отблеск кровавых зрачков оборотня, то взмах ангельских крыльев, то ехидную ухмылку маяс кунгса, корчившего рожи людским страхам.

Солнце наполовину ушло за край окоема. Через общинное поле, залитое красноватым светом, по узкой раздолбанной колее со скрипом катила телега. Дорога шла на подъем. Понурая пегая кобыла еле передвигала ноги, спотыкаясь на колдобинах, колеса то и дело увязали в лужах, грозя оставить там проржавевшие ободья. Хозяин телеги, полный немолодой крестьянин в льняной рубахе навыпуск и овечьей безрукавке, устало брел рядом с лошадью, его жена, сидя на передке, клевала носом, не обращая внимания на тряску.

Телега вдруг встала. Задремавшая женщина вздрогнула и вскинула голову, испуганно тараща опухшие от усталости глаза. Крестьянин, глядя в сторону, опустил руку на днище, нашаривая присыпанные соломой вилы.

– Чего там, Улдис? – дрожащим голосом спросила женщина. – Услышал чего?

– Да шевельнулось что-то в кустах, – латыш концом вожжей ткнул в пышные заросли репейника, четко до последней иголки прорисовывающегося на фоне закатного неба. – Глянь сама, у тебя глаза получше моих.

– Не стану я туда глядеть! – решительно замотала головой крестьянка. – Матерь Божья, спаси нас и защити! Говорила тебе, не езжай через поля, по дороге-то пусть дальше, но спокойней! Подхлестни-ка кобылу и поехали скорей отсюда!

– Да ну тебя, раскаркалась… – раздраженно отмахнулся муж, с облегчением убеждаясь, что копошение в репейнике ему только почудилось. – До ночи будем дома.

– Будем, если не станешь перед каждым кустом топтаться!

Крестьянин, ворча, бросил жене вожжи и, обойдя телегу, уперся ладонями в борт. Под колесами сердито чавкнуло, телега, выехав из лужи, выровнялась и куда шибче покатила дальше. Подъем кончился, кобыла встрепенулась и прибавила ходу. Узкая колея вильнула, выводя на тракт, как будто совершенно пустынный в этот поздний час. Обрадованный этим обстоятельством крестьянин, кряхтя, залез на телегу и совсем уж собрался последовать совету жены, как вдруг та с силой вцепилась ему в рукав и, трясясь от страха, воскликнула:

– Ой, Улдис, пропали мы с тобой!

– Да что такое? – встревожился латыш, поворачивая голову из стороны в сторону.

– Там на дороге призрак!

– Да что ты несешь! Откуда здесь призраку взяться, коли еще не стемнело? Известно, что призраки с темнотой появляются, да и то видят их на пустоши и в болотах, а на дороги они не выходят…

Но рассудительные слова мужа оказали на крестьянку совсем иное действие – она тряслась все сильнее и норовила спрятать лицо у него на плече.

– А я тебе говорю – призрак там! Видишь, стоит и вздыхает… Ой, спаси нас Господь! Он никак к нам идет!

Латыш насупился, незаметно осеняя себя крестным знамением. Видел он плохо, а в надвигающихся сумерках трудно было разглядеть что-то дальше лошадиной холки, но через некоторое время на дороге и вправду показалась медленно идущая фигура. Верно, вглядевшись в нее повнимательней, мужчина слегка успокоился и, усмехнувшись в бороду, дернул за вожжи. Жена тоненько завыла, прижимая ладони к лицу, но крестьянин насмешливо пихнул ее в бок:

– Гляди на свой призрак, Илзе. Это ж девчонка совсем, не старше нашей Ануси. Глянь-ка, еле идет… заблудилась, наверное.

Женщина недоверчиво скосила глаза поверх ладоней.

– А тебе почем знать, девчонка это или нет? – сварливо отозвалась она, понемногу приходя в себя. – Бывают ведь такие призраки, что от людей не отличишь. Худшие из них от тех, кто погиб напрасно или умер без покаяния худой смертью – таким не страшен ни крест, ни храм Господень. А бывают и такие, что кружатся над дорогой и липнут к путникам, и никак от них не отделаешься, разве что солью, да святой водой, да молитвой, тогда они возвращаются в землю…

Она бы еще долго могла распространяться о нечистых духах и способах их упокоения, но в этот момент телега поравнялась с бредущей девушкой, и крестьянку вновь охватил страх. Незнакомка выглядела и двигалась впрямь как не живая: два шага сделает – остановиться, постоит – и дальше идет, спотыкается. Длинные распустившиеся волосы серыми сосульками падали ей на плечи и грудь, скрывая лицо, а темный плащ (широкий, простой, но тонкого дорогого сукна) волочился по земле оторванной полой и сам до половины был забрызган грязью. Дрожа как осиновый лист, латышка еще крепче вцепилась мужу в локоть, громко шепча, чтобы не смел даже заговорить с девицей, но та сама повернулась к телеге, слабым голосом восславив Христа. Потом тихо-тихо (крестьянин даже наклонился вперед, чтобы расслышать) попросила подвезти ее до ближайшего селения.

Пока латыш, натянув поводья, прикидывал так и сяк, то с сомнением поглядывая на девушку, то отмахиваясь от зудящей над ухом жены, на дороге как из под земли возникла группа всадников, которые, рысью подскакав к телеге, осадили лошадей и закружились рядом, бесцеремонно светя факелами в лица путников. Перепуганная латышка с воплем повалилась в телегу, закрывая голову руками, латыш замер, невольно втягивая голову в плечи, а девушка напротив откинула волосы с лица и подалась вперед с лихорадочно блестящими глазами.

Всадников было человек десять, судя по виду все – воины в легких панцирях с чеканными наплечниками, но без шлемов, их заменяли круглые меховые шапки с султанами из ястребиных перьев. Их предводитель, худой, надменного вида молодой темноволосый мужчина в камзоле рубчатого бархата с золотым шитьем, с богато отделанным поясом и оружием при нем, с аграфом из драгоценных камней на шапке, что-то сказал своему ближайшему спутнику – кряжистому, седому, с пышными усами, кольцами спускающимися на грудь, и тот произнес по-немецки, сильно коверкая слова:

– Не бойтесь нас, добрые люди. Мы христианам вреда не причиним.

– Слава Иисусу Христу, – помедлив, откликнулся крестьянин, и всадник слегка дернул уголком рта, что должно было, по всей видимости, изображать улыбку.

– Слава Иисусу Христу, – чуть пришепетывая, повторил он, склоняя голову. – Скажи, человек, куда ведет эта дорога?

– Куда? – Крестьянин с сомнением оглянулся на тракт, словно видел его впервые. – Так ведь к замку Сесвеген…

– Повезло нам, ваша милость, заночуем под крышей, – заметил седоусый уже по-польски, обращаясь к начальнику, между тем заметившего девушку и уже не сводившему с нее глаз. – Слышите вы меня? Как я и говорил, это дорога на Сесвеген. Эх, жаль, что оттуда прямого пути к Вендену нет, придется крюк делать и ехать-таки через Эрле.

Молодой человек рассеянно кивнул и распорядился:

– Узнай, кто эта барышня? Откуда она и куда направляется?

– Пан рыцарь, – к удивлению всадников девушка вдруг сама обратилась к ним на том же языке, – пан рыцарь, не откажите в помощи. Я – дочь дворянина, владетеля из замка Зегельс. Я возвращалась домой, но сбилась с пути и заблудилась. Пан рыцарь, кто бы вы ни были, прошу, помогите… – она запнулась, побледнев.

Пока девушка говорила, седоусый поднял выше факел, внимательно оглядывая ее с ног до головы. Теперь же он кивнул, обращаясь к начальнику:

– Эту барышню я знаю, видал прошлым летом, когда был в Дерпте. Она – дочка Унгерна из Зегельса, о котором слышно было, что он помер перед Пасхой. Не вспомню только, старшая или младшая, вроде бы у него их две было.

– Я – младшая, Мартина. Моя сестра Элиза сейчас в Зегельсе, и я направлялась к ней, когда… – не договорив, девушка помертвела и мешком осела в дорожную пыль.

В одно мгновение молодой поляк соскочил с коня, успев подхватить ее у самой земли. Мартина очнулась и попыталась отстраниться; видя на ее лице испуг, галантный кавалер неохотно разжал руки и даже отступил на шаг, не сводя с нее взгляда, под которым она, смутившись, опустила глаза. Тогда рыцарь с учтивым поклоном произнес:

– Не бойся, барышня, даже мысли такой не допускай, что здесь тебя кто-то обидит. Перед тобой Ян Спыховский, посол от светлейшего князя Константина Острожского, великого гетмана Литовского, еду с поручением к ливонскому магистру в Венден. Окажу тебе помощь, какую потребуешь, лишь бы она не была тебе в тягость. С радостью и великим удовольствием послужу благородной барышне.

Эта искренняя речь, как видно, пришлась девушке по душе, вернув ей уверенность в себе. Она даже попыталась поклониться в ответ, но оступилась и опять едва не упала. Спыховский поддержал ее, предложив руку для опоры куда с большим пылом, чем того требовало куртуазное обхождение. Но Мартина не стала отстраняться, сил ей едва хватало на то, чтобы удержаться на ногах. В голове у девушки стоял туман, и она совершенно не помнила, как оказалась одна посреди дороги, как не узнать дороги и понять, куда ведет. Ноги ее болели, словно прошли уже много миль, обожженные ладони горели, но сердце болело куда сильней. Страх, усугубленный одиночеством, пригибал к земле, и в какой-то момент Мартине и вправду стало казаться, что она навеки обречена скитаться в пустыне отчаяния, не видя человеческого лица. Неожиданное появление поляков, их вид, одежда, непривычный говор, подхлестнув воображение, вывели девушку из состояния мертвенной апатии, в которое она начала соскальзывать, а огненный взгляд молодого посланника, вместо того, чтобы окончательно смутить, вызывал странное томление, теплом разливавшееся в груди и заставляющее вновь ощутить себя живой. Невольно глаза у нее заблестели, а на бледном и усталом лице выступил румянец, преобразив ее настолько, что даже седой рыцарь удивленно закусил ус.

С ласковой улыбкой Мартина поблагодарила Спыховского, не слушая извинений в том, что он не может предоставить ей ничего удобнее своей лошади. Продолжая улыбаться, она позволила поляку набросить себе на плечи плащ поверх собственного и усадить себя в седло. Когда Спыховский запрыгнул следом, подбирая поводья, девушка с тихим вздохом прислонилась к его плечу и замерла. Весь ужас, пережитый ею, как по волшебству, стал отступать, кошмарные воспоминания меркли, постепенно стираясь из памяти. В глубине души она еще чувствовала отголоски прежней тоски и понимала, что они останутся с нею надолго, может быть, навсегда. Тени, стоящие за ее плечом, медленно отступали во мрак. Возможно, когда-нибудь они еще выйдут оттуда, но теперь Мартина не боялась встречи с ними, она ощущала в себе достаточно сил, чтобы без страха заглянуть в глаза прошлому, принять его таким, как есть, и не пытаться изменить. Отогревшись и чувствуя себя в безопасности, девушка впервые за долгое время позволила себе полностью расслабиться и погрузиться в мечтательную негу. Сердце поляка стучало под самой ее щекой, и этот стук победным колоколом возвещал жизнь, любовь, свет и радость – все прекрасное, что еще могло ожидать ее в будущем.

Но над этим Мартина не задумывалась – для этого она слишком устала.

Поляк заботливо отправил складки плаща, укутывая девушку поплотнее. Она с благодарностью подняла на него взгляд, уже находясь в том дремотном состоянии, когда человек почти не отдает себе отчета о происходящем. Его лицо было совсем близко, глаза, казавшиеся удивительно светлыми на загорелом лице, встретились с карими глазами Мартины и погрузились в них до самого дна, заставив сердце девушки забиться томительно и сладко. Мгновение, показавшее обоим бесконечным, молодые люди, не отрываясь, смотрели друг на друга, потом Спыховский коснулся губами век девушки, и она сразу уснула – быстро и легко, как в детстве.

– Что с панной, никак сомлела? – встревожился седоусый, подъезжая ближе. – Может, влить ей горилки в рот, чтоб опямятовала? Видно, натерпелась она страху… знать бы, что ее так напугало. Слыхал я, что в Ливонии волки людей режут как овец, как бы нам с такими не встретиться, на ночь глядя.

– Ты что же, боишься? – вполголоса заметил Спыховский, выгибая бровь.

– Упаси Бог! Нас здесь десяток храбрецов, выходи хоть против целой стаи. За барышню беспокоюсь, как бы с ней горячка от страха не случилась.

– Да нет, – качнул головой молодой поляк, прислушавшись к ровному дыханию девушки, – спит она, утомилась сильно.

– Храни ее Господь! По утру, стало быть, в Зегельс коней направим? Не по пути нам.

– А хоть бы и так!

– Так я ж ничего и не говорю. А магистр ливонский вас с вестями от гетмана в Вендене ждет…

– В Венден успеем к сроку…

Всадники, не спеша, спустились с холма и растворились в тени низины. Сверху были видны только яркие мазки огней, вереницей плывущие над темно-серой лентой дороги.

Латыш подобрал оброненные было вожжи и звучно хлопнул жену по ноге.

– Вставай, Илзе, убрались твои призраки!

Женщина завозилась в телеге, села, оправляя одежду. Лицо ее было сердитым и испуганным, однако на нем явственно проступило облегчение.

– Бог с ними, Улдис, ты-то чего ждешь?! Погоняй, не стой!

Крестьянин хлестнул лошадь, и телега, подпрыгивая, быстро покатила в сторону, противоположную той, куда уехали поляки.

– Ох, натерпелась же я страху, думала, конец нам пришел, тебе и мне, – продолжала ворчать жена, вытаскивая соломинки из волос. – А барышня не иначе, как лауме, только глазом моргнула, и рыцарь сам с коня упал…

– Конь у него неказистый, все мослы наружу, – заметил крестьянин.

– Зато наряд богатый, одни пуговицы чего стоят. На шапке каменья так и сверкали. Да и на мече их вон сколько налеплено было… Ох-охох!

– Чего еще?

– Юбку о вилы порвала! Ох, юбка-то совсем новая!

– Хороша же ты будешь, когда вернемся на мызу… – пронзительный скрип колес заглушил их голоса.

Телега качнулась и скрылась за поворотом.

Санкт-Петербург, наши дни

Бабушка вплыла в квартиру как каравелла под всеми парусами, небрежно клюнула внучку в щеку и окинула внимательным взглядом сияющий чистотой коридор.

– Боже, какая жара! Дышать нечем. Я надеялась, за то время, что мы отсутствовали, погода хоть немного наладится… А этот таксист – настоящий мародер! Анатолий, ты не должен был ему поддаваться, за такие деньги мы с тобой могли объехать город вдоль и поперек… – на ходу снимая с головы огромную белую панаму, Ядвига Станиславовна прошествовала дальше. Доставивший ее Анатолий Васильевич приткнул бабушкины чемоданы у вешалки, виновато улыбнулся Вере и был таков.

Когда девушка заглянула в комнату, бабушка с видом вдовствующей герцогини, утомленной земным величием, сидела в кресле, рассеянно поглаживая вытянувшегося у нее на коленях Барса.

– Как съездили? – Вера прошлась до окна и зачем-то выглянула на улицу. Вдоль набережной медленно тащились автомобили, серые волны лениво поплескивали о гранит, а раскаленный белый шар солнца, казалось, навеки прирос к пронзительно-голубому небу. Насыщенный выхлопными газами воздух просачивался сквозь рассохшиеся рамы.

– Неплохо, – подумав, Ядвига Станиславовна снисходительно качнула высокой прической. – Анатоль был очень мил, он так трогательно обо мне заботился. Разумеется, у нас были отдельные каюты… вполне удобные. Обслуживание у них неплохое, я ожидала худшего. Хотя времена уже не те. Вот когда в начале шестидесятых я с твоим дедом спускалась на теплоходе по Волге…

Сохраняя на губах легкую улыбку, Вера машинально кивала в такт бабушкиному повествованию, еле сдерживая зевоту. Глаза у нее слипались. Колупая ногтем старую замазку, она дожидалась подходящего момента, чтобы тихонько улизнуть.

– …а мешка у нас не оказалось, и мы завязали арбузы в его рубашку, а когда и рубашки не хватило, то в брюки! Только представь, брюки с завязанными штанинами до верху наполнены арбузами! Сколько же мы их ели… – Бабушка испустила долгий ностальгический вздох. – Рассказывай, что тут было без меня?

Вера растерянно моргнула.

– Ааа… ничего.

– Надеюсь, ты не покидала квартиры?

– Ну, – девушка замялась, – разве что в магазин выходила… пару раз. И… все.

Бабушка посмотрела на нее с подозрением.

– Все? – с нажимом переспросила она.

– Да, – Вера заставила себя улыбнуться и принять как можно более беспечный вид, на всякий случай скрестив за спиной пальцы. Ядвига Станиславовна сердито сдвинула брови, буравя внучку тяжелым прокурорским взглядом, потом с довольной улыбкой откинулась на спинку кресла.

– Хорошо. Вижу, что ты меня не обманываешь. Послушная девочка, я всегда это знала. Смотрю, ты и полы вымыла… Молодец. А что там с коробками в коридоре?

– Я их сдвинула плотнее, чтобы место освободить.

– Умница. А где диффенбахия?

– За твоей спиной.

Бабушка повернула голову, осмотрела пышно разросшийся цветок, и – невиданное дело! – слегка улыбнулась.

– Ах, ты моя хорошая! Иди сюда, я тебя поцелую.

Сообразив, что последние слова относится к ней, а не к растению, Вера слегка опешила и безропотно позволила себя обнять. Такого бурного проявления чувств бабушка не позволяла себе лет двадцать, да и вообще подобная сентиментальность была не в ее духе. Однако порыв чувствительности миновал, прежде чем у Веры возникли какие-либо подозрения, и, стерев с внучкиных щек следы помады, бабушка вдруг спохватилась и строго спросила:

– Ты была осторожна с электричеством?

Девушка едва успела подавить нервный смешок.

– Ладно! – Ядвига Станиславовна вдруг смягчилась и ласково похлопала ее по щеке. – Можешь не отвечать. Кажется, теперь я вполне могу оставлять тебя дома одну.

– Бабуля, мне уже не десять лет!

– Возраст не имеет значения. Я хочу сказать – не для всех… – Бабушка кокетливо поправила прическу и с нежностью поглядела на внучку. – Для меня ты всегда останешься ребенком, даже когда у тебя самой появятся дети.

– Я тебя тоже люблю, – Вера чмокнула ее в щеку. – Можно, я теперь пойду домой?

Ядвига Станиславовна шутливо оттолкнула ее от себя и величественно махнула сухонькой ручкой в сторону двери.

– Иди, иди уже… Нет, постой! Вернись!

– Что?

– Принеси мне из коридора маленькую синюю коробку. Она стоит у стены слева. Да, ты же все там передвинула… Смотри внимательней, рядом с ней должен быть большой ящик из фанеры!

Испытывая смешанные чувства, Вера вышла в коридор, с минуту постояла там, считая цветочки на обоях, потом подхватила с пола коробку и отнесла на кухню.

– Эта? – без всякого выражения поинтересовалась она, примерно представляя, что должно за этим последовать.

– Открой!

– Бабуль, может, не надо?

Бабушка сверкнула на нее глазами.

– Открой коробку и достань то, что там лежит!

Подавив тяжкий вздох, девушка выполнила команду и извлекла из коробки бронзовую статуэтку орла со змеей в когтях.

– Вот! – торжественно провозгласила Ядвига Станиславовна, не замечая кислой внучкиной физиономии. – Эта статуэтка – фамильная реликвия рода Спыховских. Она находится в нашей семье уже много десятков лет. Свекровь, твоя прабабка, отдала мне ее в день нашей с дедом свадьбы, и я бережно хранила ее все эти годы, чтобы когда-нибудь передать своим внукам. И поскольку ты – моя единственная внучка, наследница нашей фамилии, и ты доказала, что являешься взрослым ответственным человеком, я отдаю ее тебе. Считай это своим наследством. Это бесценная вещь, храни ее и передай своим детям.

– У меня нет детей, – смущенно пробормотала Вера, стараясь не смотреть на "реликвию".

– Тогда делай с ней, что хочешь! – Бабушка сердито сунула статуэтку ей в руки и отвернулась к окну.

Выйдя из подъезда, Вера немного постояла, щурясь на залитый солнцем двор, и нога за ногу побрела на улицу. Сумка с фамильным наследством оттягивала плечо. Неожиданное получение оного не вызывало тех эмоций, которые полагалось испытывать при сем событии, и сейчас девушке куда больше хотелось, чтобы орел расправил крылья и наконец убрался из ее жизни – желательно подальше и навсегда.

Впрочем, выкинуть его в мусорный бачок рука так и не поднялась, да и вообще Вера ощущала себя слишком уставшей для каких-либо решительных действий. Последние три дня она была занята исключительно тем, что приводила в порядок бабушкину квартиру, устраняя следы погрома, лечила кота от нервного потрясения, а в свободное время рыскала по цветочным магазинам в поисках подходящей диффенбахии (старая, увы, не пережила бандитского налета) и отвечала на бесчисленные телефонные звонки. Телефон надрывался – звонили даже те, о ком девушка в свете недавних событий успела благополучно позабыть. Звонил директор очередной художественной галереи с настойчивым напоминанием о выставке ручного шитья, которую Вера подрядилась оформить еще на прошлой неделе. Звонили родители из Калининграда, а вслед за ними – дальние родственники из Варшавы, интересуясь, как в Петербурге пережили ураган. Раз десять звонила Юлька – сначала долго и несвязно возмущалась, потом устроила форменный допрос, потом и вовсе грозилась приехать и лично разузнать, куда исчезли Вера и Кирилл во время рейда на Петроградку, где они скрывались, а самое главное – чем занимались во время своего отсутствия. Звонил с ладожских просторов Анатолий Васильевич, звонил Водлянов и между делом интересовался, не видела ли Вера Сашу Обломенского – его, мол, уже милиция ищет…

Словом за всей этой кутерьмой, окончившейся с приездом бабушки, у девушки не оставалось ни сил, ни желания не то, что поговорить с Кириллом, но даже сесть и обстоятельно поразмыслить обо всем случившемся. Впрочем, в глубине души она была этому рада.

Родная квартира встретила ее приятной прохладой от работающего во всю мощь кондиционера. Скинув сумку, Вера заглянула в гостиную. Темполог спал, вольготно раскинувшись прямо на полу и подложив под голову том Большой Советский энциклопедии. Отросшие волосы оставляли мокрый след на книжной обложке, а гипс на левой руке был заботливо обернут полиэтиленом – видимо, до ее прихода мужчина как раз успел принять душ.

На цыпочках пройдя в кухню, Вера опустила жалюзи и села, с наслаждением вытягивая ноги. Сразу навалилась усталость, в висках тупо заныло. Перед глазами то и дело вспыхивали цветные пятна, очень хотелось спать, но вместо сна накатывало какое-то изнуряющее отупение, камнем давящее на затылок. Помучившись около получаса, девушка поднялась и прошлась из угла в угол, раздумывая, что сделать в первую очередь – заварить чай или принять душ. Но вместо этого сходила за статуэткой, водрузила ее на стол и принялась внимательно разглядывать.

Бронзовая поверхность в мягкой россыпи бликов по-прежнему ласкала пальцы. Орел, раскинув крылья, торжествующе стискивал в когтях добычу, змея шипела, находясь, как видно, на последнем издыхании, скала, на которой развернулось упомянутое действо, все также впечатляла тонкостью орнаментальной проработки. Ощущение дежа вю вызвало у девушки слабую усмешку, но оно же заставило поспешно проверить тайник в "камне". Разумеется, тот оказался пуст…

Мысли были вялыми и тягучими, и все не о том, и незаметно Вера задремала, опустив голову на скрещенные руки.

Ее разбудили возня и звон посуды.

– Добрый вечер! – вежливо кивнул Кирилл, заметив, что она подняла голову и глядит на него. – Как спалось?

– Ничего так, – девушка от души потянулась и тут же поняла, что и вправду прекрасно выспалась. – Душевно… А-ах!… Только шея затекла.

– Я котлеты разогреваю, – сообщил темполог, закрывая крышкой скворчащую сковородку. – И картошку поставил вариться. Минут черед двадцать дойдет… Ужинать будешь?

– Не-а, – Вера еще раз с удовольствием похрустела косточками и выпрямилась, наткнувшись взглядом на орла. – Вот напасть! Я думала, он мне приснился…

– Ну, теперь-то от него вреда не будет. – Мужчина присел напротив, едва удостоив статуэтку взглядом. – Теперь это просто шедевр неизвестной эпохи без какого-либо подвоха внутри.

Несмотря на его бодрый тон, Вера продолжала глядеть на орла с сомнением и под конец вовсе отодвинула его в сторону. Темполог, мурлыча что-то себе под нос, энергично передвигался по кухне, здоровой рукой сноровисто отправляя на стол тарелки, вилки, чашки, хлеб и салфетки. Со сна он был еще более взъерошен, чем обычно, но как всегда это только делало его привлекательней. Кухонный фартук в желто-зеленую клетку поверх спортивных трусов шел ему необыкновенно, даже гипс на левой руке не портил общего впечатления. В целом три дня вынужденного бездействия пошли Кириллу на пользу, и он наконец-то перестал походить на жертву бандитских разборок.

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо поинтересовалась Вера.

– Хорошо, – мужчина рассеянно поскреб зудящий шрам на лбу. – За меня не беспокойся, на мне все быстро заживает.

– А как ты без своего браслета обходишься?

Кирилл дернул плечом.

– Привык уже. Это не так уж и сложно, я же говорил: хроночастота наших векторов практически совпадает, поэтому в момент скачка чувствуешь себя хуже, чем при последующей адаптации… Лучше скажи, как у тебя день прошел?

– Без эксцессов, – подражая ему, Вера слегка пожала плечами, не желая развивать эту тему.

Некоторое время оба молчали. Темполог сосредоточенно поглощал ужин, глядя в тарелку, а девушка наблюдала, как при жевании его уши ходят ходуном.

– Странно! – вдруг вырвалось у нее.

– Фефо? – с набитым ртом удивился Кирилл.

– Ты и я сидим здесь, на этой кухне. И все так мирно, спокойно, по-семейному – ты ешь, я на тебя смотрю. Можно еще телевизор включить… И на улице та же жара. И люди те же, ходят, разговаривают, пьют пиво во дворах, новости последние обсуждают. Как будто ничего не случилось! Ну, вроде пожары какие-то были, ну, ураган по Петроградке пронесся, ну, наводнение наметилось… а отчего, почему, никого не волнует! Поговорили, и ладно. Завтра новую тему обсуждать станут – как "Зенит" в последнем матче сыграл или повышение тарифов на воду… Нелепость какая-то!

– Тебя это удивляет? – усмехнулся темполог, накладывая себе добавки.

– Нет, не удивляет. То есть удивляет, наверное, но… Не знаю. Просто никак в себя прийти не могу. Понимаешь, я ведь действительно решила, что нам конец пришел, хотя, когда молния ударила, я этого даже не почувствовала. Вырубилась мгновенно, и все. А потом открываю глаза – а вокруг темно, холодно, воняет гадостью, сама лежу на чем-то ледяном. В первый момент подумала, что мы уже в морге и нас сейчас бальзамировать станут… б-рр, как вспомню, так вздрогну!

– Да уж! – Кирилл тоже припомнил подробности их возвращения в этот мир и чуть не промахнулся вилкой мимо картофелины. – Но когда выяснилось, что это не морг, а всего-навсего подсобка продуктового универмага, и лежишь ты не на хирургическом столе, а на замороженных куриных окорочках, тебе ведь стало от этого легче?

– Не уверена, – честно призналась девушка. – Хотя это нормально, Юлька же говорила, что на месте попавшей синематеки теперь супермаркет…

– Так что же тебя беспокоит?

– Не знаю. Я вообще странно себя чувствую. Вроде бы понимаю, что вся эта заваруха со временем благополучно завершилась, мир спасен, и можно жить дальше. Но только закрою глаза, и как будто куда-то падаю, мчусь с огромной скоростью, как на американских горках. И чувствую, что надо бежать, искать, что-то делать, ужасно боюсь куда-то опоздать, потом вздрагиваю – и просыпаюсь. Пот ручьями, и сердце колотится как сумасшедшее, и не могу понять, на каком я свете… Иногда кажется, что мне все это приснилось: и камень, и замок, и даже ты со своей миссией. А потом вдруг понимаю, что вот-вот открою глаза и снова окажусь на той площадке, а передо мною – полоумный старик. Даже голос его слышу: "Круг замкнулся! Колос вновь станет единым!"… – Вера поймала сочувственный взгляд темполога и запнулась. – С тобой такого не бывает?

Прежде чем ответить, тот внимательно рассмотрел, пустую тарелку, словно на ней было написано объяснение происходящему, потом перевел взгляд на настенные часы.

– Видишь ли, Верочка, – произнес он наконец. – Сильные потрясения никогда не проходят бесследно. Тебе придется свыкнуться с мыслью, что в твоей жизни было нечто такое, что идет вразрез со всеми твоими представлениями и чего другие люди тоже не смогут понять, даже если ты захочешь с ними этим поделиться. Это не твоя заслуга и не твоя вина, просто так случилось. Возможно, твоя жизнь после этого как-то изменится, а возможно, и нет – этого я тебе точно сказать не могу. Если хочешь, можешь обо всем забыть и жить так, словно ничего и не было. Никто тебя в этом не обвинит.

– Но как, как?

– Человеческая память весьма избирательна. Стоит лишь пожелать… – темполог внимательно посмотрел на девушку. – Я бы мог показать тебе пару упражнений, ничего сложного, обычная мнемоническая техника. Ее можно использовать для запоминания, а можно, наоборот, для забвения. Тоже очень полезно.

Вера закрыла глаза, с силой массируя виски.

– Не в этом дело! – досадливо поморщилась она. – Я и сама не знаю, чего хочу. Знала бы, наверное, было бы легче.

– Ну, ты пока определись… – Кирилл поднялся и с алчно горящими глазами полез в холодильник. Шорох пакетов и последовавший за ним довольный возглас показали, что поиски темполога увенчались успехом. Через секунду возник он сам, победно сжимая в кулаке палку твердокопченой колбасы.

Девушка не удержалась и хмыкнула:

– Картина маслом: спаситель миров, скромно перекусывающий в перерыве между подвигами.

– Ты обо мне слишком высокого мнения, – задорно блестя глазами, отозвался мужчина. – Миры прекрасно обошлись без моего вмешательства.

– Это, что, шутка?

– Ты что? Такими вещами не шутят!

– Нет, правда, шутка? – Вера вдруг разволновалась так, что темпологу стало ее жалко. С сожалением отложив колбасу в сторону (но в пределах быстрой досягаемости), он поймал Верину ладонь и крепко сжал.

– Понимаешь, Веруша, я ошибся. Я с самого начала ставил перед собой неверную цель. Я забыл, что ученый не должен предвзято относиться к фактам, или это приведет к тому, что факты начнут подгоняться под ту или иную гипотезу. А это уже профанация науки. Самое распространенное заблуждение: то, что не подходит под общепринятые представления, обязательно несет в себе опасность и потому должно быть отторгнуто. И я поддался этому заблуждению…

– Я ничего не понимаю, – помолчав, растерянно призналась девушка.

– Темпоральный резонатор класса А подхватывает и усиливает произвольно выбранную хроночастоту, тем самым нарушая временной ритм векторов, находящихся ближе всего к источнику помех…

– Ты что-то такое говорил, – припомнила Вера. – И из-за этого время сбивается, события перепутываются, люди сходят с ума, а в результате наступает конец света. Так?

– Да, я раньше тоже так думал. Именно поэтому, случайно локализовав момент активации резонатора… то есть мне так показалось… в общем, я решил действовать на свой страх и риск и совершил несанкционированный темпоральный скачок, настроив фокус перехода на ваше время. Мне еще повезло, что к тому моменту в атмосфере скопилось достаточно электричества для того, чтобы сам переход состоялся, но все равно я немного промахнулся и вместо того, чтобы сразу выйти на след так называемых хронитов, свалился на тебя. Что из этого получилось, тебе известно.

Девушка нахмурилась, забарабанив пальцами по столу. Что-то из всего, сказанного темпологом, неприятно резануло слух.

– Постой, что значит "несанкционированный скачок"? В твоем, как его… МЕУ не знают, что ты здесь?!

Кирилл отвел глаза.

– Знают, но не все, – неохотно ответил он. – В конце концов, кто-то должен был включить и настроить пусковую установку… Во всяком случае, заведующий моей лаборатории точно в курсе, а вот руководство факультета – не уверен.

– Класс! Я-то думала, ты – засланный агент полиции времени, а ты – обычный нелегал!

– Я никогда не выдавал себя за агента! – возмутился темполог. – Я – ученый, работающий в полевых условиях, не больше и не меньше. И я тебя не обманывал. Я действительно верил в то, что делал, и собирался как можно скорее и точнее решить поставленную задачу – найти и дезактивировать резонатор. Не моя вина, что задача оказалась неверной.

– А чья?

– Ничья. С самого начала неверно были интерпретированы условия. Мы исходили из того, что каждый временной вектор существует сам по себе и что цепочки событий, образующих потоки времени для разных векторов, никак между собой не связаны. Если события совпадали, это воспринималось как чистая случайность или, в лучшем случае, объяснялось незначительной разницей хроночастотных колебаний. Мы воспринимали каждое событие как дискретную единицу временного потока, заданную раз и навсегда, обусловленную установленными причинами и рождающую вероятное следствие, но мы забыли, что вероятность всегда подразумевает несколько вариантов, а потому событие, не свершившееся здесь, может реализоваться в каком-то другом временном потоке. И оттого сама структура времени становится гораздо сложнее и восприниматься должна по иному – получается ведь, что во всем этом колоссальном континууме существует столько неучтенных связей! Наша система просто не приспособлена к тому, чтобы все это охватить. Но мы, темпологи, забыли, что назначение системы было чисто вспомогательным, необходимым, чтобы собрать воедино разрозненные факты. Мы поставили систему во главу угла, а то, что под нее не подходило, просто отбрасывали.

– И как это повлияло на спасение мира?

– Не было никакого спасения мира! Это мы думали, что спасаем его, а на самом деле была банальная местечковая грызня кучки дилетантов с парой… энтузиастов. Но человеку вообще свойственно преувеличивать свою роль в системе мироздания. Думаю, что без нашего вмешательства конец света не наступил бы. И структура времени сама по себе достаточно гибкая, чтобы компенсировать воздействие случайных помех. А может, это были и не помехи вовсе…

– Что же на самом деле произошло?

Кирилл привычным движением взъерошил свои и без того спутанные волосы.

– Я так до конца и не разобрался. Похоже, что чокнутый ученик Никифора в ходе своих дилетантских опытов взял и закольцевал отрезок временного потока. Чуял я его машину, она такой же хронотрон, как самогон – из табуретки. А это недоумок понадергал событий из прошлого, причем не подряд, а как придется, и создал временную петлю с узлом не в настоящем, а в прошлом. В результате получился такой "фон", что никакие помехи с ним не сравнятся! Но если бы только это… А ведь можно было об этом догадаться, еще когда мы были у "Ротонды"! Даже график выстроился совершенно точно, и узлы помех двигались по кругу – но я не обратил на это внимания. Сообразил только потом, когда и нас затянуло в петлю, но было уже поздно. Получилось так, что мы оказались как бы вне какого-либо временного потока, но не в стасисе. Возникло новое время, которое двигалось по кругу, наращивая ход с каждым оборотом. Если бы петля не разорвалась, центробежная сила разбросала бы всех по времени так, что концов не найдешь. В лучшем случае, очнулись бы в окружении приветливых динозавров.

– А Колос? – тихо спросила Вера.

– Резонатор? Думаю… нет, уверен, что он и был тем узлом. Но что он такое на самом деле, я до сих пор не могу представить. Во всяком случае, темпология с таким еще не сталкивалась.

Девушка еле слышно вздохнула.

– Знаешь, – почти шепотом произнесла она, закрывая глаза. – Когда я была там… я видела странные картины. Непонятные, но очень-очень красивые. Совершенные. Я не знаю художника, который бы мог такое нарисовать… я даже не помню, что они изображали… Помню, что было в них что-то незаконченное, один маленький штрих, последний мазок, без которого все полотно – просто набор разноцветных пятен. А сделаешь этот мазок, и перед тобой уже шедевр… И еще там был Колос. Если бы я была тем художником, я бы могла взять его как кисть и закончить картину. А я вместо этого…

– Ты разрубила узел! – оборвал ее Кирилл. – Времени на размышления не оставалось, и ты приняла решение. И возможно, оно оказалось самым верным на тот момент.

– Но мы этого уже не узнаем… – Вере стало грустно.

Темполог дружески дернул ее за косу.

– Ладно, не куксись! В конце концов, от каждого поступка может зависеть очень многое, а любое знание, как и незнание, имеет свою оборотную сторону.

– И это говорит ученый! – фыркнула девушка.

– Да, говорю. Как выяснилось, я тоже о многом не знаю – и заметь, готов честно в этом признаться. Я полжизни занимаюсь физикой времени, а о нем самом, получается, не имею никакого представления. Что такое время? Импульс, берущий начало от зарождения Вселенной? Ее жизненный пульс? Или сама жизнь, толчками пробивающаяся сквозь небытие? А временные векторы? Может, они и есть ости одного гигантского Колоса? А может даже и не одного! Собственно, об этом и речь – когда не знаешь наверняка, можно что угодно нафантазировать. Но даже если знаешь, все равно постоянно сомневаешься, ищешь подтверждения проверенным истинам или пытаешься вывернуть их наизнанку. А в науке имеют значение только факты. Так что впереди у меня еще много работы… – последние слова темполог произнес неразборчиво, с урчанием вгрызаясь в колбасу.

Глядя на его довольную жующую физиономию, Вера почувствовала, как внутри что-то дрогнуло – и отпустило. Уныние, овладевшее ею с момента возвращения, схлынуло так внезапно, а испытываемое облегчение было так сильно, что девушка нервно хихикнула, потом неслышно рассмеялась, а под конец и вовсе расхохоталась, размазывая по щекам выступившие слезы.

– Я… в порядке, – еле выдавила она в ответ на недоуменный взгляд темполога. – Все нормально. Просто… жара, наверное, так действует. Когда же она, наконец, кончится? Уже сил никаких нет.

Кирилл поднял жалюзи, пристально вглядываясь в темнеющее небо с ярко-алыми разводами облаков на горизонте.

– Похоже, ночью будет гроза, – задумчиво проговорил он и вскользь заметил – Проводишь меня?

Битумная крыша еще источала накопленное за день тепло. Порывами налетающий ветер пригибал черные верхушки деревьев и раскачивал дорожные знаки на растяжках. Низко ползущие тучи изредка разражались глухим ворчанием, а бледные отсветы, подсвечивая их с изнанки, вспыхивали и гасли так быстро, что глаз не успевал за ними уследить. Гроза наползала медленно и неохотно, будто сомневалась, стоит ли вообще что-то затевать.

Но Кирилл знал – скоро она пройдет над ними. Оглянувшись больше по привычке, он придержал низкую металлическую дверцу, так и норовившую прищемить пальцы, и склонился вниз:

– Давай!

В ответ послышалось презрительное фырканье. Вера, демонстративно игнорируя протянутую им ладонь, самостоятельно выбралась на крышу, и темполог отступил, скрывая быструю усмешку.

Новый порыв ветра вздыбил волосы обоим. Придерживая непослушные пряди, девушка сделала пару шагов, осторожно заглядывая вниз, в тишину опустевшей улицы. Поздний час и надвигающаяся непогода разогнали по домам всех любителей ночных прогулок, и улица, залитая тусклым желтоватым светом фонарей, была тиха и неподвижна. Машин, и тех не было. Ежась от внезапно наступившей прохлады, Вера посмотрела на темполога, но тому, похоже, не было никакого дела до перепадов температуры – щурясь, он поглядывал на небо, шевеля губами при далеких громовых раскатах. Подумав, девушка встала рядом с ним и после минутного колебания рискнула-таки взять его за руку. Вместо теплой кожи пальцы ощутили плотную и гладкую холодную пленку – невзирая на Верины гримасы, Кирилл все же облачился в свой "биоскафандр", предварительно спрятав под ним разобранный на пластины МК. Девушка, до сих пор помнящая ощущение этой гадости на собственном теле, поначалу не могла скрыть отвращения, старательно избегая прямого тактильного контакта с напарником. Но теперь ей стало все равно – она только ближе придвинулась к Кириллу, ухватившись за его локоть уже двумя руками и не замечая улыбки, снова скользнувшей по его лицу.

– Долго еще?

– Уже скоро, – темполог слегка дернул плечом.

– Замерз?

– Все в порядке.

На щеку Вере упала тяжелая капля и быстро сбежала вниз по шее. Еще одна стукнула по макушке.

– Дождь начинается…

– Угу.

Воздух заполнился громким шелестом. По карнизам дробно застучало, словно там катали щебень, крыша заблестела, будто облитая маслом.

– Уже скоро! – повторил темполог, перекрикивая нарастающий шум дождя.

Огромная ветвистая молния сверкнула совсем близко. В небе натужно заскрежетало и гулко ухнуло, словно там выстрелили из пушки. Еще один разряд, располосовавший полнеба, заставил девушку зажмуриться, последовавшая за ним канонада сотрясла дом до самого подвала.

– Вера…

Тихий шепот растворился в шуме дождевых потоков.

Девушка широко распахнула глаза, но рядом уже никого не было. Она машинально смахнула текущие по лицу капли и уронила руки, оглядываясь с каким-то детским изумлением. На мгновение показалось, что за выступами труб и надстроек мелькнет знакомый силуэт, но прошло минута, потом другая…

Гроза неспешно отступала к окраинам города. Молнии сверкали уже не так часто, низвергающиеся с высот потоки поредели. Печали Вера не испытывала. Произошло то, к чему она была готова, и все случилось так быстро, что времени на бесплодные сожаления не осталось. Присев на край парапета, девушка мечтательно глядела на расплывающиеся в дождевых струях уличные огни, не замечая, что халатик ее насквозь промок и неприятно липнет к телу, а с косы течет, щекоча кожу между лопаток. Все это было сущей ерундой, и она, замирая от волнения, напряженно вслушивалась в то новое, радостное и необыкновенное, что сейчас поднималось внутри нее.

И когда воздух над головой стал потрескивать от напряжения, Вера поняла лицо к небу, улыбаясь.

И одним плавным скользящим движением вышла за пределы времени.

Content

Наталья Дмитриева
Колос времени

Часть 1. Орел

Часть 2. Чаша

Часть 4. Часы

Часть 5. Колос