Агата Кристи

Место назначения неизвестно

Посвящается Энтони, который любит дальние странствия так же сильно, как и я

ГЛАВА 1

Сидящий за письменным столом человек передвинул тяжелое стеклянное пресс-папье на четыре дюйма вправо. Он не выглядел ни задумчивым, ни озабоченным. Его лицо, пожалуй, ничего не выражало. И было очень бледным. Возможно, оттого, что большую часть времени этот человек проводил при искусственном освещении. Чувствовался затворнический образ жизни — в стихии письменных столов и документов. Казалось удивительно характерным то, что попасть в его кабинет можно было, лишь долго петляя по длинным коридорам. Трудно было определить возраст хозяина. Выглядел он ни молодым, ни старым. Кожа лица была без морщин, гладкой, глаза же выражали безмерную усталость.

Второй из находившихся в кабинете был старше. У него были темные волосы и маленькие усики военного образца. От второго исходила тревожная нервная энергия. И сейчас, не в состоянии сидеть спокойно, он мерил кабинет шагами, время от времени бросая короткие отрывистые замечания.

— Донесения! — возмущенно восклицал второй. — Донесения, донесения и еще раз донесения! И ни от одного ни капли пользы!

Человек за столом посмотрел на лежащие перед ним документы. Верхним был официальный бланк с надписью «Беттертон, Томас Чарльз». После имени кем-то жирно выведен вопросительный знак. Задумчиво кивнув, человек за столом сказал:

— Изучив донесения, вы не обнаружили в них ничего ценного?

Его собеседник пожал плечами:

— Кто знает?

— Да, этого не знает никто, — вздохнул человек за столом.

Более пожилой продолжил, будто стреляя очередями из автомата:

— Донесения из Рима, донесения из Турина, встречен на Ривьере, замечен в Антверпене, определенно опознан в Осло, наверняка обнаружен в Биаррице, подозрительно вел себя в Страсбурге, без маскировки появился на пляже в Остенде с очаровательной блондинкой, замечен разгуливающим по улицам Брюсселя с борзой! Разве что еще в зоопарке его не видели в обнимку с зеброй, но, даю слово, это еще впереди!

— У вас есть какие-либо объясняющие это предположения, полковник Уортон? Лично я возлагал надежды на донесение из Антверпена, но оно тоже ничего не дало. Хотя, конечно… — сидевший за столом замолчал и, казалось, впал в коматозное состояние. Но тут же очнулся и неопределенно произнес: — Да, возможно… и все же… интересно!

Уортон резко сел на подлокотник кресла.

— Но мы обязаны выяснить! — Голос его зазвучал настойчивее. — Мы обязаны ответить на все «как?», «почему?» и «куда?». Нельзя же терять лояльных ученых чуть ли не ежемесячно и не иметь ни малейшего представления, как они исчезают, почему и куда! Правильны ли наши рассуждения? Мы всегда воспринимали подобные вопросы как само собой разумеющееся, но теперь я уже в этом не уверен. Вы читали информацию о Беттертоне, полученную из Америки?

Человек за столом утвердительно кивнул:

— В политике — обычный левый уклон. Причем в тот период, когда все были ему подвержены. Насколько удалось выяснить, наклонности не были продолжительными. До войны он делал добротную работу, но ничего выдающегося. Когда Маннгейм бежал из Германии, Беттертона назначили его ассистентом. Все кончилось тем, что он женился на дочери Маннгейма, после смерти которого продолжал работу уже самостоятельно. Беттертон проснулся знаменитым после потрясающего открытия ЗЕ-распада. Открытия, революционного по своему содержанию! Оно вознесло Беттертона на самый верх. Впереди — блестящая карьера, но вскоре после свадьбы умирает жена, и это просто убило Беттертона. Он переехал в Англию. Последние восемнадцать месяцев жил и работал в Харуэлле. Шесть месяцев назад женился вторично.

— В этом что-нибудь есть? — резко спросил Уортон.

Его собеседник покачал головой:

— Ничего, за что можно зацепиться. Она — дочь местного адвоката. До замужества работала в страховой компании. Никаких сильных политических симпатий, насколько мы смогли установить.

— ЗЕ-распад, — мрачно, с неприязнью продолжал полковник Уортон. — Как расшифровать? Просто не укладывается в голове. Я старомоден и никогда не мог представить себе, что такое молекула Они же теперь расщепляют Вселенную! Атомные бомбы, ядерный распад, ЗЕ-распад и тому подобное. А Беттертон — один из главных расщепителей!. Что о нем говорят в Харуэлле?

— Как о довольно приятной личности Что касается его работы, то никаких выдающихся, эффектных оценок. Комментируются только варианты практического применения ЗЕ-распада.

Оба помолчали минуту. Далее разговор велся отрывочно, почти автоматически. Донесения контрразведки лежали в папке на столе, выудить из них что-либо ценное не удавалось.

— Его политическая благонадежность была, разумеется, тщательно проверена, когда он приехал сюда? — процедил Уортон.

— Да, все было вполне удовлетворительно.

— Восемнадцать месяцев назад… — задумчиво проговорил Уортон. — Прошлое, связанное с левыми политическими взглядами, убежден, таких угнетает. Меры предосторожности. Ощущение того, что постоянно находишься под микроскопом… Уединенная жизнь. Нервозность, подозрительность. Я такое наблюдал достаточно часто… Возникают мечты об идеальном мире, свободе и братстве, общий банк всех тайн и секретов и труд на благо человечества. А это тот самый момент, которого ждет какой-нибудь представитель отбросов человечества, он видит свой шанс и действует! — Уортон потер нос. — Никто так не доверчив, как ученые. И все шарлатаны-медиумы того же мнения. Только не пойму почему.

Сидевший за столом улыбнулся, и улыбка его была очень усталой.

— О да, так и есть, — сказал он. — Такие думают, что знают истину, понимаете? Это всегда опасно. Ну а мы совсем другие. Мы скромные, незаметные люди, не рассчитываем спасти мир. Мы всего лишь подбираем один-два разбитых кусочка или раз-другой поворачиваем гаечный ключ, когда случаются перебои в работе. — Он задумчиво постучал пальцем по столу. — Если бы я только знал немного больше о Беттертоне! Не о его жизни и поступках, а о бытовых, ежедневных мелочах. Над чем он смеется? Что заставляет его ругаться? Кто были люди, которыми он восхищался, и кто сводил его с ума?

Полковник взглянул на него с любопытством:

— А как его теперешняя жена? Вы допрашивали ее?

— Несколько раз.

— Она не может помочь?

Сидевший за столом пожал плечами:

— Пока не помогла.

— Вы думаете, она что-то знает?

— Она, конечно, не признается, что знает что-нибудь. Хотя все признаки налицо: тревога, горе, переходящее в отчаяние, волнение, но отсутствие каких-либо предварительных намеков и подозрений. Супружеская жизнь в полном порядке, никаких стрессов и так далее, и так далее. По ее мнению, он был похищен.

— А вы ей не верите?

— У меня есть большой недостаток: я никогда никому не верю.

— Хорошо, — медленно произнес Уортон. — Думаю, нужно собрать о ней побольше сведений. Что она из себя представляет?

— Совершенно обычная женщина, какую можно встретить каждый день за партией в бридж.

Уортон понимающе кивнул:

— Это еще более все усложняет.

— Она сейчас здесь, ждет встречи со мной. Будем опять все ворошить с самого начала.

— Ничего другого не остается, — согласился Уортон. — Хотя лично я не могу этим заниматься. Просто не хватает терпения. — Он поднялся. — Ладно, не буду вас задерживать. Не намного же мы продвинулись.

— К сожалению. Вы можете устроить тщательную проверку донесения из Осло. Оно вселяет надежду.

Уортон кивнул и вышел из кабинета. Оставшийся поднял трубку и сказал:

— Я приму миссис Беттертон сейчас. Просите.

Он сидел, уставившись в пространство перед собой, пока не раздался стук в дверь и в кабинет не вошла миссис Беттертон. Это была высокая женщина лет двадцати семи. Самым отличительным признаком была пышная шапка огненно-рыжих волос. Под их великолепием лицо казалось каким-то незначительным. У нее были сине-зеленые глаза и светлые ресницы, которые так часто сопутствуют рыжим волосам. Он заметил, что на ней совсем не было косметики. И размышлял над значением этого, пока здоровался с вошедшей и приглашал поудобнее устраиваться в кресле около стола. Отсутствие косметики склонило его к мысли, что мисс Беттертон в действительности знает больше, чем говорит.

Исходя из опыта, он знал, что женщины, перенесшие большое горе и волнения, редко пренебрегают косметикой. Осознавая, какое разрушительное воздействие оказывает горе на их внешний вид, они делают все возможное, чтобы свести такое воздействие до минимума. Подумалось, что, может быть, миссис Беттертон намеренно воздержалась от применения косметики с целью более убедительно сыграть роль убитой горем жены. Она сказала, почти выдохнула:

— О, мистер Джессоп, я так надеюсь… Есть какие-нибудь новости?

Он покачал головой и тихо произнес:

— Мне очень жаль, что я вызвал вас, миссис Беттертон, у нас нет никаких определенных известий.

Оливия Беттертон быстро сказала:

— Я знаю. Вы так и написали в своем письме. Но я подумала, что, может быть, с тех пор… ох! Я рада вашему вызову. Сидеть дома, размышляя и задавая себе вопросы… Это самое ужасное! Потому что не в состоянии ни на что повлиять.

Хозяина кабинета звали Джессоп. Он мягко произнес:

— Вы не будете возражать, миссис Беттертон, если мы еще раз обсудим с вами все с самого начала? Я опять буду задавать те же вопросы, подчеркивать те же моменты. Понимаете, всегда есть вероятность того, что может всплыть какой-то маленький штришок. Что-нибудь, о чем вы раньше не задумывались или считали не стоящим упоминания.

— Понимаю. Спрашивайте!

— В последний раз вы видели своего мужа 23 августа?

— Да.

— Когда он уезжал из Англии в Париж на конференцию?

— Да.

— Он присутствовал на конференции первые два дня. На третий не появился. В разговоре с одним из своих коллег он упомянул, что ему захотелось совершить экскурсию на bateau mouche[1].

— На bateau mouche? Что такое bateau mouche?

Джессоп улыбнулся:

— Маленькие лодочки, на которых катаются по Сене. — И резко взглянул на нее. — Это не похоже на вашего мужа?

Она в сомнении ответила:

— В общем, да. Мне казалось, он был очень заинтересован в том, что будет происходить на конференции.

— Возможно. Хотя тема обсуждения именно в этот день была вне круга его специальных интересов, поэтому вполне объяснимо, что он мог устроить себе выходной. И все же вам кажется, что это не характерно для вашего супруга?

Она покачала головой.

— Вечером ваш супруг не вернулся в гостиницу, — продолжал Джессоп. — Насколько мы могли установить, он не пересек ни одну из границ, по крайней мере по своему паспорту. Вы не думаете, что у него мог быть второй паспорт на другое имя?

— О нет, зачем он ему?!

Джессоп пристально наблюдал за ней.

— Вы никогда не видели у него другого паспорта?

Она энергично замотала головой:

— Нет, не верю. Я не верю в это ни на минуту. Я не верю в преднамеренный побег, как вы все тут хотите представить. Что-то случилось с ним! Может быть… может, он потерял память.

— Его здоровье было в порядке?

— Да. Он очень много работал и иногда чувствовал себя уставшим, но не более того.

— Супруг не казался вам чем-то озабоченным или угнетенным?

— Он абсолютно ничем не был ни озабочен, ни угнетен! — Трясущимися пальцами она открыла сумочку и достала носовой платок. — Все это так ужасно! — Ее голос дрожал. — Я не могу поверить! Он никогда и никуда не уходил, не предупредив меня. С ним что-то случилось. Его похитили или, может быть, напали и убили? Я стараюсь не думать о плохом, но иногда мне кажется, что это так. Он, должно быть, уже мертв.

— О, прошу вас, миссис Беттертон, прошу вас… не стоит нам сейчас развивать эту гипотезу. Если бы он был мертв, его тело уже обнаружили бы.

— Не обязательно. Случаются ужасные вещи. Его могли утопить или сбросить в канализацию… Я уверена, что в Париже всякое может случиться!

— В Париже, смею вас уверить, миссис Беттертон, очень опытная полиция.

Она отняла платок от глаз и посмотрела на него с внезапной злостью.

— Знаю, о чем вы думаете, но это неправда! Том не стал бы продавать или выдавать тайны! Он не был коммунистом. Вся его жизнь — открытая книга!

— Каковы были его политические убеждения, миссис Беттертон?

— В Америке, мне кажется, он был демократом. Здесь он голосовал за лейбористов. Он не интересовался политикой. Он был ученым от начала до конца. — И вызывающе добавила: — Блестящим ученым!

— Да, — согласился Джессоп, — он был блестящим ученым. В том-то и загадка. Видите ли, ему могли предложить какие-нибудь значительные стимулы для того, чтобы покинуть нашу страну и отправиться куда угодно.

— Неправда! — в ее голосе опять зазвучала злость. — Это вы и стараетесь доказать своими бумагами. Об этом только и думаете, когда расспрашиваете меня… Неправда! Он бы никогда не сбежал, не сказав мне ничего, не намекнув ни на что!

— И он действительно ничего вам не сказал?

Джессоп внимательно наблюдал за собеседницей.

— Ничего! И я не знаю, где он. Думаю, что похищен или, как я уже сказала, убит. Но если убит, я должна об этом знать! Я должна узнать об этом сразу. Нельзя же так долго ждать и находиться в неведении. Я не в состоянии ни есть, ни спать, просто с ума схожу от беспокойства. Помогите же мне! Помогите хоть чем-нибудь!

Он встал и обошел вокруг своего стола. Затем тихо проговорил:

— Мне очень жаль, миссис Беттертон, очень жаль. Уверяю вас, что мы делаем все от нас зависящее, чтобы выяснить, что произошло с вашим мужем. Мы ежедневно получаем донесения из разных мест.

— Откуда вы получаете донесения? — резко спросила она. — Что в них говорится?

— Их нужно проанализировать, изучить и проверить. Как правило, они в высшей степени неопределенны.

— Так больше не может продолжаться! — горестно повторила она.

— Вы очень тревожитесь за своего мужа, миссис Беттертон?

— Конечно, тревожусь! Господи, мы ведь женаты всего шесть месяцев. Всего шесть месяцев!

— Знаю и прошу у вас прощения за вопрос: не произошло ли между вами ссоры?

— О нет!

— Никаких связей с другими женщинами?

— Конечно, нет. Я же сказала вам. Мы поженились только в апреле.

— Прошу вас, поверьте мне, я не настаиваю, что именно это явилось причиной его исчезновения, но необходимо принимать во внимание любую возможность, которая может пролить свет на это дело!.. Последнее время он не был расстроен, взволнован, обеспокоен чем-то, может быть, раздражен?

— Нет, нет, нет!

— Вы знаете, миссис Беттертон, люди становятся нервными на такой работе, которой занимался ваш муж. Постоянно жить в условиях строгой системы безопасности… В общем, — он мучительно улыбнулся, — быть нервными для них — почти норма.

Она не ответила ему улыбкой.

— Он был таким, как всегда, — вяло сказала она.

— Был доволен своей работой? Обсуждал ее когда-нибудь с вами?

— Нет, его работа была слишком специфичной для меня.

— Вы не замечали, чтобы он испытывал угрызения совести, связанные с вредным воздействием, которое может быть при практическом применении его исследований? Ученые иногда подвержены такому.

— Муж никогда не говорил ничего подобного.

— Понимаете, миссис Беттертон, — Джессоп подался вперед, утратив на время напускное безразличие, — что я пытаюсь сделать, так это составить для себя представление о вашем муже. Вы же мне не помогаете.

— Но что еще можно сказать или сделать? Я ответила на все ваши вопросы.

— Да, вы ответили на все мои вопросы, и главным образом отрицательно. А мне нужно что-нибудь положительное, что-нибудь конструктивное. Понимаете, что я хочу сказать? Значительно легче искать человека, когда известно, что он собой представляет.

Какое-то время она размышляла.

— Понимаю. По крайней мере, думаю, что понимаю. Что ж, Том был веселым и уравновешенным. И умным, разумеется.

Джессоп опять улыбнулся:

— Это перечень качеств. Давайте попытаемся перейти к характерным для него особенностям. Он много читал?

— Да, очень много.

— Какие книги?

— О, биографии! Книги, рекомендованные Литературным обществом. Детективы, если уставал.

— Весьма обычный читатель, правда? Какие-нибудь любимые занятия? Любил играть в карты или шахматы?

— Играл в бридж. Мы обычно играли с доктором Эвансом и его женой раз или два в неделю.

— У вашего мужа было много друзей?

— О да, он очень общительный человек.

— Я не совсем это имел в виду. Хочется знать, был ли он человеком, который… для которого друзья много значат?

— Он играл в гольф и кое с кем из наших соседей.

— То есть никаких близких, закадычных друзей у него не было?

— Нет… Понимаете, он долго жил в США, родился в Канаде — и не успел завести широких знакомств.

Джессоп взглянул на клочок бумаги, находившийся ближе к локтю.

— Насколько мне известно, три человека из Штатов встречались с ним в последнее время. У меня записаны их фамилии. Как мы смогли установить, эти трое были единственными, с кем он контактировал. Поэтому мы уделяем им особое внимание. Итак, во-первых, Уолтер Гриффитс. Он приезжал к вам в Харуэлл.

— Да, Уолтер гостил в Англии и заехал навестить Тома.

— И какова была реакция вашего мужа?

— Том удивился, когда увидел Уолтера, но был рад. Они очень близко знали друг друга в Штатах.

— Каким вам показался этот Гриффитс? Опишите его своими словами.

— Вы ведь знаете о нем абсолютно все?

— Да, мы знаем о нем все. Но я хочу услышать, что лично вы думаете о нем.

На минуту она задумалась.

— Ну, очень важный и велеречивый. Был очень вежлив со мной и очень рад Тому. Рассказал Тому обо всем, что случилось после отъезда в Англию. Кажется, какие-то местные сплетни. Мне было не очень интересно, так как я не знаю никого из тех людей, о которых они говорили. В любом случае я готовила обед в то время, пока они предавались воспоминаниям.

— Они не затрагивали никаких политических вопросов?

— Вы пытаетесь намекнуть на то, что Уолтер был коммунистом? — Лицо Оливии Беттертон вспыхнуло. — Уверена, что ничего подобного! Он был на государственной службе… мне кажется, в канцелярии окружного прокурора. И даже когда Том сказал что-то смешное об охоте на ведьм в Америке, он серьезно ответил, что мы здесь этого не понимаем. Охота на ведьм, дескать, была необходима. Мог такое сказать коммунист?!

— Прошу вас, миссис Беттертон, только не волнуйтесь!

— И Том не был коммунистом! Я все время вам это повторяю, а вы мне не верите!

— Нет, верю, но мы должны все досконально выяснить. Теперь перейдем к его второму контакту из-за границы. Доктор Марк Лукас. Вы встречались с ним в Лондоне, в Дорсете.

— Да, мы ездили в театр, а после ужинали в Дорсете. Внезапно подошел этот человек, Льюк или Лукас, и поздоровался с Томом. Марк был химиком-исследователем и последний раз видел Тома еще в Штатах. Марк — эмигрант из Германии, принявший американское гражданство. Но вы, конечно же…

— Но я, конечно же, знаю все это? Да, знаю, миссис Беттертон. Ваш муж удивился, увидев его?

— Очень удивился.

— Был ли рад?

— Да… думаю, что да.

— Но вы не уверены?

— Ну… этот человек не очень интересовал Тома, по крайней мере муж так сказал мне потом! Вот и все.

— Это была случайная встреча? Они не договаривались, чтобы встретиться еще раз?

— Случайная и неожиданная! Больше я ничего не знаю.

— Третьим контактером из-за границы была женщина, миссис Кэрол Спидер, также из Штатов. Как прошла эта встреча?

— Мне кажется, она выполняла какую-то работу по линии ООН. Кэрол была знакома с Томом по Америке и позвонила ему уже из Лондона, чтобы сообщить, что она здесь, и спросить, не приедем ли мы как-нибудь пообедать вместе.

— И вы поехали?

— Нет.

— Вы — нет, а ваш муж поехал!

— Что?! — Она в недоумении уставилась на него.

— Он не сказал вам об этом?

— Нет.

Оливия Беттертон выглядела озадаченной и смущенной. Джессопу стало ее жалко, но он не позволил развиться этому чувству и впервые за все время подумал, что, возможно, что-то нащупал.

— Я не могу представить, — нерешительно сказала она. — Мне кажется очень странным, что он ничего не сказал мне об этом.

— Они обедали вместе в Дорсете, где жила миссис Спидер, в среду, 12 августа.

— 12 августа?

— Да.

— Он действительно тогда ездил в Лондон… Но ничего не сказал… — Она замолчала и затем резко спросила: — Какая она?

Ответ последовал быстро и ободряюще:

— Вовсе не очаровательная, миссис Беттертон. Служащая тридцати с лишним лет, даже не привлекательная. Нет ни малейших оснований подозревать ее в интимной связи с вашим мужем. Как раз поэтому и странно, что он не сказал вам ничего об их встрече.

— Да, да!

— Теперь подумайте как следует, миссис Беттертон. Вы не заметили никаких изменений в поведении вашего мужа, скажем, в середине августа? Приблизительно за неделю до конференции.

— Нет… И нечего было замечать.

Джессоп глубоко вздохнул.

На столе тихо зажужжал телефон. Он поднял трубку:

— Да?

Голос на другом конце провода произнес:

— Здесь человек, который хочет поговорить с кем-нибудь, кто занимается делом Беттертона, сэр.

— Как его имя?

На другом конце провода раздался осторожный кашель.

— Не совсем уверен, как оно произносится, мистер Джессоп. Может быть, я лучше скажу его по буквам?

— Хорошо. Говорите.

Он быстро записал в блокнот буквы, которые называли ему по телефону.

— Поляк? — спросил он, закончив.

— Он не сказал, сэр. По-английски говорит свободно, но с легким акцентом.

— Попросите его подождать.

— Слушаюсь, сэр.

Джессоп положил трубку. Затем посмотрел через стол на Оливию Беттертон. Она сидела совершенно тихо, с обезоруживающим, безмятежным спокойствием. Он вырвал из своего блокнота листок с именем, которое только что записал, и подтолкнул ей через стол.

— Знаете кого-нибудь с такой фамилией?

Она взглянула на листок, и ее глаза расширились. На какое-то мгновение он решил, что она напугана.

— Да, — ответила она. — Да, знаю. Он писал мне.

— Когда?

— Вчера. Он двоюродный брат первой жены Тома. И только что приехал в Англию. Он очень заинтересован исчезновением Тома. В своем письме спрашивал, не известно ли мне что-нибудь новое, и… и выражал искреннее сочувствие.

— До письма вы о нем что-либо слышали?

Она покачала головой.

— Ваш муж когда-нибудь говорил о нем?

— Нет.

— То есть в действительности он может и не быть двоюродным братом первой жены вашего мужа?

— Ну… Думаю, такое невозможно. Я никогда не задумывалась над этим. — Она выглядела встревоженной. — Но первая жена Тома была иностранкой. Она была дочерью профессора Маннгейма. Из письма видно, что этот человек, похоже, знает все о ней и Томе. Письмо было очень правильное, официальное и, знаете, какое-то иностранное. И тем не менее казалось искренним. Хотя какой смысл писать, если не быть искренним?

— Об этом-то мы всегда и спрашиваем себя… — Джессоп слабо улыбнулся. — Мы занимаемся здесь этим так часто, что начинаем обращать внимание на малейшие несоответствия.

— Ничего удивительного. — Она внезапно вздрогнула. — Эта ваша комната в середине лабиринта коридоров, из которой никогда не выбраться, как бывает в кошмарном сне…

— Она может вызвать ощущение боязни замкнутого пространства, — сказал, улыбаясь, Джессоп.

Оливия Беттертон подняла руку и отбросила прядь волос со лба.

— Поверьте, я не могу больше этого выносить, — сказала она. — Просто сидеть и ждать. Хочу уехать куда-нибудь для перемены обстановки. За границу, например. Куда-нибудь, где журналисты не будут постоянно звонить мне по телефону и люди не будут на меня оглядываться. Встречаю друзей, и они меня расспрашивают, узнала ли я что-нибудь новое. — Она помолчала, потом продолжила: — Мне кажется… мне кажется, я на грани нервного расстройства. Стараюсь держать себя в руках, но все слишком тяжело для меня. И мой врач говорит, что мне нужно прямо сейчас отправиться куда-нибудь на три-четыре недели. У меня есть его письмо. Я покажу. — Она пошарила у себя в сумочке, достала из нее конверт и передала его через стол Джессопу: — Почитайте, что он пишет.

Джессоп вынул из конверта письмо и прочел его.

— Да, — проговорил он, — с врачом не поспоришь.

И вложил письмо обратно в конверт.

— Так… так мне можно будет уехать? — Ее глаза нервно следили за ним.

— Конечно, миссис Беттертон, — ответил он и приподнял брови. — Почему бы и нет?

— Думала, вы можете быть против.

— Против? Почему? Это ваше личное дело. Только сделайте так, чтобы я мог связаться с вами и сообщить, если у нас появятся какие-нибудь новости.

— О, конечно.

— Куда вы настроены поехать?

— Куда-нибудь, где солнце и поменьше англичан. В Испанию или Марокко.

— Чудесно. Уверен, это пойдет вам на пользу.

— Большое вам спасибо.

Она встала, взволнованная, воодушевленная, но все еще с явными признаками нервозности.

Джессоп пожал ей руку и надавил на кнопку, вызывая дежурного, чтобы ее проводили. Затем вернулся и сел. Некоторое время его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и раньше, потом очень медленно на нем появилась тихая улыбка. Он поднял трубку телефона.

— Я приму майора Глидра сейчас, — сказал он.

ГЛАВА 2

— Майор Глидр? — Джессоп чуть поколебался, перед тем как произнести имя. — Не тушуйтесь, выговорить мое имя сложновато, — ответил посетитель с добродушным пониманием. — Ваши соотечественники во время войны называли меня Глайдр. А в Штатах я изменю свою фамилию на Глин, что мне кажется наиболее подходящим во всех отношениях.

— Вы приехали из Штатов?

— Неделю назад. Вы, прошу прощения, мистер Джессоп?

— Я — Джессоп.

Посетитель с интересом взглянул на него.

— Ясно, — сказал он. — Я наслышан о вас.

— В самом деле? От кого?

Тот улыбнулся:

— Мне кажется, мы немножко забегаем вперед. Перед тем как вы позволите мне задать вам несколько вопросов, я дам вам прочесть письмо из посольства США.

Письмо протянуто с легким кивком. Джессоп взял его, прочел несколько строк вежливых рекомендаций и отложил в сторону. Он окинул посетителя оценивающим взглядом. Высокий мужчина, держится молодцом, лет тридцати или около того. Светлые волосы коротко подстрижены по европейской моде. Речь медленная и осторожная, с явным иностранным акцентом, хотя грамматически безукоризненная. Джессоп обратил внимание, что посетитель совершенно не нервничает и полностью уверен в себе. Необычно! Большинство людей, посещавших этот кабинет, вели себя нервно, возбужденно или встревоженно. Иногда были хитрыми, иногда — яростными.

Майор Глидр полностью владел собой; его бесстрастное лицо свидетельствовало о том, что он знает, что делает и зачем делает. И что не просто будет перехитрить его и заставить сказать больше, чем он сам намерен. Джессоп проявил добродушие:

— И чем же мы можем вам помочь?

— Пришел узнать, есть ли у вас какие-нибудь новые известия о Томасе Беттертоне, исчезнувшем недавно, в некоторой степени сенсационным образом. Нельзя, конечно, верить всему, что пишут в газетах, поэтому ищу, где можно получить надежную информацию. Мне сказали — у вас.

— Очень жаль, но мы не имеем никакой определенной информации о Беттертоне.

— Может быть, его отправили с каким-нибудь заданием за границу? — Посетитель помолчал, потом добавил довольно странным тоном: — И держат все в строгой тайне…

— Мой дорогой сэр, — Джессоп скривился как от боли. — Беттертон был ученым, а не дипломатом или тайным агентом.

— Виноват. Но ярлыки не всегда соответствуют действительности. Вам должно быть интересно, почему меня занимает это дело. Томас Беттертон стал моим родственником после женитьбы.

— Насколько я понимаю, вы племянник покойного профессора Маннгейма.

— А, так вы уже знаете! Вы здесь хорошо осведомлены.

— Люди заходят и рассказывают нам кое-что, — пробормотал Джессоп. — У меня была жена Беттертона. Она и ввела в курс. Вы написали ей письмо.

— Да, чтобы выразить свои соболезнования и узнать, нет ли каких-нибудь новостей.

— Все правильно.

— Моя мать — единственная сестра профессора Маннгейма. Они были очень привязаны друг к другу. В Варшаве, будучи ребенком, я проводил очень много времени в доме моего дяди, а его дочь, Эльза, была для меня как родная сестра. Когда мои родители умерли, дом дяди и Эльзы стал мне родным домом. Счастливое время! Потом началась война, трагедии, ужас… Об этом не будем говорить. Мой дядя и Эльза бежали в Америку. Сам я остался в подпольном Сопротивлении и, когда война окончилась, получил постоянную работу. Один раз съездил в Америку навестить дядю и двоюродную сестру, вот и все. Но наступило время, когда срок моего договора в Европе подошел к концу. Я решил перебраться на постоянное место жительства в Штаты. Буду жить, надеялся, рядом с дядей, двоюродной сестрой и ее мужем. Но увы! — майор развел руками. — Я приехал туда, а дядя мертв, двоюродная сестра — тоже, ее муж переехал в Англию и женился во второй раз. И у меня опять нет семьи. Потом я прочитал об исчезновении известного ученого Томаса Беттертона и приехал сюда, чтобы узнать, не могу ли чем помочь. — Он замолчал и вопросительно посмотрел на Джессопа.

Джессоп ответил ему невозмутимым взглядом.

— Почему он исчез, мистер Джессоп?

— Это, — ответил Джессоп, — именно то, что мне тоже хотелось бы узнать.

— Может, вы уже и знаете?

С легким интересом Джессоп подумал о том, как быстро они могут поменяться ролями. В этом кабинете он привык задавать людям вопросы. А теперь следователем стал его посетитель.

Продолжая спокойно улыбаться, Джессоп ответил:

— Уверяю вас, что не знаем.

— Но у вас есть подозрения?

— Возможно, — не терял осторожности Джессоп, — что события развиваются по определенному плану… Подобные происшествия случались и раньше.

— Случались! — Майор быстро перечислил с полдюжины случаев. — И все с учеными, — со значением подытожил он.

— Да.

— Все они скрылись за «железным занавесом»?

— Возможно, но мы не знаем.

— Но уехали хоть по своей доброй воле?

— Даже это трудно утверждать, — ответил Джессоп.

— Вы думаете, мне не следует совать нос?

— О, прошу вас!..

— Вы правы. Я интересуюсь этим только лишь из-за Беттертона.

— Извините, — сказал Джессоп, — но я не совсем понимаю ваш интерес. В любом случае Беттертон ведь не кровный ваш родственник, вы не знакомы.

— Оно так. Но для нас, поляков, семейные узы очень крепки. Существует чувство долга. — Он встал и коротко кивнул: — Сожалею, что злоупотребил вашим временем, и благодарю вас за любезность.

Джессоп тоже поднялся.

— Жаль, что нам нечем помочь вам, — промолвил он, — но заверяю вас, что находимся в полном неведении. Если что-нибудь прояснится, как с вами связаться?

— Меня можно будет найти через посольство США. Благодарю вас.

И еще один официальный кивок.

Джессоп нажал на кнопку. Майор Глидр вышел из комнаты. Джессоп поднял трубку телефона:

— Попросите полковника Уортона зайти ко мне в кабинет.

Когда Уортон вошел, Джессоп сказал:

— Дело сдвинулось наконец.

— Как?

— Миссис Беттертон хочет поехать за границу.

Уортон присвистнул:

— Собирается присоединиться к муженьку?

— Надеюсь. Она пришла, обзаведясь соответствующим письмом от своего врача. Нуждается в полном покое и перемене обстановки.

— Звучит правдиво!

— И может оказаться правдой, — добавил Джессоп.

— Мы никогда не рассматривали такую возможность, — сказал Уортон.

— Нет. Должен признать: она играет свою роль весьма убедительно. Ни разу не ошиблась.

— Еще что-либо удалось у нее узнать?

— Слабый намек на ту Спидер, с которой Беттертон обедал в Дорсете.

— И что?

— Он не рассказал жене об этом обеде.

— Вот как? — Уортон задумался. — Вы считаете, это имеет отношение к делу?

— Может быть. Кэрол Спидер привлекалась к ответственности Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Она была оправдана, но все же… да, все же ее репутация подмочена. Или считалось так. Она могла быть возможным контактом. По крайней мере, единственным, который мы обнаружили в связи с Беттертоном.

— А как насчет контактов миссис Беттертон? Может, она встречалась с кем-нибудь в последнее время, кто мог спровоцировать желание съездить за границу?

— Личных контактов никаких. Вчера она получила письмо от одного поляка — двоюродного брата первой жены Беттертона. Он только что приходил ко мне сюда расспрашивать о подробностях и так далее.

— И что он из себя представляет?

— Какой-то ненатуральный. Весь очень иностранный и корректный, напичкан нереальной, как и вся его личность, информацией.

— Думаете, он вошел с ней в контакт, чтобы передать какие-то сведения?

— Возможно. Но я не знаю. Он озадачил меня.

— Собираетесь установить за ним слежку?

Джессоп улыбнулся:

— Да. Я нажал кнопку дважды!

— Ах, вы старый паук… со своими штучками. — Уортон понял, о какой кнопке речь, и снова принял деловой вид. — Ну, и кто ею займется?

— Дженет, как обычно. В Испании или Марокко.

— Не в Швейцарии?

— На этот раз нет.

— Я думал, Испания или Марокко окажутся нашим противникам не по зубам!

— Нам нельзя их недооценивать.

Уортон с отвращением щелкнул ногтем по секретному досье.

— Чуть ли не единственные две страны, где Беттертон не был обнаружен, — с досадой произнес он. — Что ж, теперь мы всеми силами обрушимся на них! Господи, если мы провалимся и на этот раз…

Джессоп откинулся на спинку стула.

— Давненько уже я не был в отпуске, — вздохнул он. — И мне порядком надоел этот кабинет. Думаю, я заслужил небольшую поездку за границу.

ГЛАВА 3

I

— Рейс 108 в Париж. Эр-Франс. Сюда, пожалуйста.

Пассажиры в зале ожидания аэропорта Хитроу начали подниматься со своих мест. Хилари Крейвен подхватила свой небольшой крокодиловой кожи чемодан и вслед за остальными направилась к выходу на посадку. Ветер обжигал холодом после нагретого воздуха зала ожидания.

Хилари поежилась и поплотнее, запахнулась в меха. Она шла за остальными пассажирами к ожидавшему самолету. Наконец-то она улетает, спасается! Прочь от серости, холода, смертельных страданий! Вперед к солнечному свету, голубому небу и новой жизни! Она оставит здесь весь этот груз, смертельный груз страданий и разочарований.

Она поднялась по трапу, вошла в самолет, слегка наклонив голову, и заняла указанное стюардом место. Впервые за несколько месяцев у нее появилось чувство наслаждения от ощущения уходящей боли, которая была настолько острой, что почти переходила в физическую. «Я спасусь, — с надеждой говорила она себе. — Я обязательно спасусь!»

Рев и грохот двигателей самолета еще более взволновали ее. В них слышалась стихийная дикость. «Цивилизованные страдания — худший вид страданий, — думала она. — Серые и безнадежные. — Но теперь я спасусь».

Самолет мягко вырулил на взлетную полосу. Стюардесса объявила:

— Пристегните ремни, пожалуйста.

Самолет сделал полуразворот и остановился, ожидая разрешения на взлет. Хилари испугалась: «Может быть, самолет разобьется… Может быть, он никогда не взлетит. Тогда это будет конец, это будет решением всех проблем». Казалось, уже целую вечность они ждут на взлетной полосе. Ожидая сигнала старта к освобождению, Хилари предавалась нелепым размышлениям: «Мне никогда не убежать от этого, никогда. Я так и останусь здесь пленницей…»

Ох, наконец.

Решительный рев двигателей, и самолет устремился вперед. Быстрее, быстрее, во весь опор! Хилари все еще боялась: «Он не взлетит. Не сможет… Это конец». Ох, кажется, колеса уже не касаются земли. Не то чтобы самолет поднимался вверх, скорее земля уходила вниз, падала, всасывая в себя все проблемы, крушения надежд и разочарования, все оставалось под этим существом, так гордо рвущимся вверх в облака. Они поднимались, разворачивались, аэродром внизу казался уже смешной детской игрушкой. Смешные маленькие дороги, странные железнодорожные пути с игрушечными паровозиками. Смешной несерьезный мир, в котором люди любят, ненавидят и разбивают друг другу сердца. Но все это не имеет никакого значения, потому что они такие смешные, такие прелестно маленькие и незначительные. Теперь под самолетом были облака, плотная серовато-белая масса. Должно быть, полет уже проходит над Ла-Маншем. Закрыв глаза, Хилари откинулась на спинку кресла. Свобода. Спасение. Она покинула Англию, покинула Найджела, покинула маленький печальный холмик, под которым была могила Бренды. Все позади. Она открыла глаза, с глубоким вздохом закрыла их Опять. Она спала…

II

Когда Хилари проснулась, самолет шел на посадку. «Париж», — подумала она, сев в кресле ровнее и потянувшись за сумочкой. Но это был не Париж. Стюардесса вошла в салон и бодрым тоном гувернантки, который особенно раздражает путешественников, объявила:

— Наш самолет совершает посадку в Бовэ, так как в Париже очень густой туман.

Интонация ее голоса говорила: «Ну, не чудесно ли это, детки?» Хилари взглянула вниз через маленькое пространство расположенного рядом с ней иллюминатора. Ей мало что удалось рассмотреть. Как оказалось, Бовэ тоже был окутан туманом. Самолет делал круги над аэродромом и только через некоторое время наконец приземлился. Пассажиров повели сквозь холодный сырой туман в грубое деревянное сооружение с несколькими стульями и длинной деревянной стойкой.

Хилари охватило уныние, но она постаралась отогнать ее прочь. Мужчина рядом с ней пробормотал:

— Старый военный аэродром. Ни отопления, ни других удобств. К счастью, это французы, они предложат нам что-нибудь выпить!

И действительно, почти тут же появился некто со связкой ключей, и вскоре пассажирам были предложены различные виды алкогольных напитков для поднятия боевого духа. Это было большое подспорье для поддержания энергии пассажиров в долгом и раздражающем ожидании.

Прошло уже несколько часов, но ничего не изменилось. Появлялись из тумана и совершали посадки самолеты, также не принятые Парижем. Маленькая комнатка уже переполнена озябшими и раздраженными людьми, ворчащими по поводу задержки.

Хилари все происходящее казалось нереальным. Как будто, милосердно оберегаемая от контактов с действительностью, она продолжала смотреть сон. Неудобства задержки — всего лишь вопрос времени. Хилари по-прежнему как бы в пути — в пути к освобождению. Она избавляется от всего прошлого, направляясь туда, где жизнь начнется сначала. И хорошее настроение не оставляло ее на протяжении всей длительной и изнурительной задержки, не оставило и в момент полного беспорядка, когда уже после наступления темноты было объявлено, что прибыли автобусы, чтобы отвезти путешественников в Париж.

Возникла ужасная суматоха. Пассажиры, служащие аэропорта, носильщики тащили багаж, входили и выходили, спешили и сталкивались в темноте. В конце концов Хилари, с ледяными от холода ногами, оказалась в автобусе, медленно пробирающемся сквозь туман по направлению к Парижу.

Долгая, утомительная поездка отняла четыре часа. Была уже полночь, когда они прибыли в гостиницу, где для Хилари было забронировано место, и она была благодарна судьбе, что ее поездка наконец завершена. Она слишком устала, чтобы есть, сил хватило лишь на горячую ванну, после чего сразу рухнула в постель.

Самолет в Касабланку должен был вылететь из аэропорта Орли в десять тридцать на следующее утро. Но по прибытии в Орли стало известно, что расписание полетов перепуталось. Самолеты были вынуждены пережидать парижский туман, приземлившись в каком-либо из городов Европы, прилет их задерживался. Впрочем, так же, как и отправление.

Изможденный служащий отдела вылетов только пожал плечами и произнес:

— Для мадам невозможно полететь рейсом, на который у нее заказан билет! Постараемся что-нибудь предпринять. Если мадам присядет всего лишь на минутку, возможно, все прояснится.

Наконец ее пригласили и сказали, что есть одно место в самолете, отправляющемся в Дакар, который обычно не садится в Касабланке, но на этот раз сядет.

— Вы прилетите лишь на три часа позже, только и всего, мадам.

Хилари молча кивнула, не выразив никакого протеста, чем удивила и явно обрадовала служащего.

— Мадам и представления не имеет о тех трудностях, с которыми мне пришлось столкнуться этим утром, — пожаловался он. — Enfin[2], они неблагоразумны, мсье путешественники! Это не я нагнал туман! Конечно, он причинил неудобства. Но нужно же обладать и чувством юмора! Я всегда это говорю, когда, как ни прискорбно, приходится менять планы! Après tout[3], мадам, задержка на час, два или даже три, стоит ли обращать на нее внимание? Разве имеет значение, на каком самолете прилететь в Касабланку?

Однако в данный конкретный день это имело гораздо большее значение, чем мог предположить маленький француз. Стоило Хилари наконец завершить полет и ступить на раскаленную солнцем бетонную взлетную полосу, как носильщик, следовавший за ней со своей доверху нагруженной багажом тележкой, заявил:

— Вам сказочно повезло, мадам, что вас не оказалось на предыдущем самолете, который выполняет регулярные рейсы в Касабланку!

Хилари спросила:

— Что случилось?

Носильщик нерешительно посмотрел по сторонам, но решил, что в любом случае новость недолго останется тайной, и, заговорщически понизив голос, наклонился к ее уху.

— Mauvaise affaire![4] — пробормотал он. — Он разбился… При посадке. Летчик и штурман погибли, большинство пассажиров — тоже. Четверо или пятеро остались в живых, и их отвезли в больницу. Некоторые из них ранены очень тяжело.

Первой реакцией Хилари было что-то, похожее на ослепляющую злость. В голове сами собой возникли мысли: «Почему меня не было в этом самолете? Если бы я была там, все уже было бы кончено — я уже была бы мертва и меня бы ничего не касалось. Никаких болей в сердце, никаких страданий. Люди в том самолете хотели жить. А я… мне все равно… Почему это была не я?»

Она прошла таможню, подвергнувшись небрежному досмотру, и, забрав багаж, поехала в гостиницу. Стоял яркий восхитительный день, солнце только начало клониться к закату. Чистый воздух и золотой свет — все было таким, как представлялось в воображении. Наконец она здесь! Позади остался туман, холод и мрачность Лондона, позади страдания, колебания и несчастья. Здесь ключом била жизнь, яркие краски и солнечный свет.

Она прошла через спальню и, распахнув ставни, выглянула на улицу. Да, все было именно таким, как она представляла. Хилари медленно отвернулась от окна и присела на край кровати. Спаслась; спаслась! Это постоянно звучало у нее в голове с тех самых пор, как она покинула Англию. И теперь она поняла с ужасающей, ошеломляющей ясностью, что спасения просто не существовало!

Все здесь оставалось точно таким, каким было и в Лондоне. Сама она, Хилари Крейвен, осталась та же. Это от Хилари Крейвен пыталась она спастись, а Хилари Крейвен в Марокко была точно такой, как Хилари Крейвен в Лондоне. Очень тихо она сказала себе:

— Какая я была дура… какая же дура! Почему мне взбрело в голову, что я буду чувствовать себя по-другому, если только улечу из Англии?!

Могила Бренды, маленький трогательный холмик, осталась в Англии, и Найджел скоро женится на своей новой подруге тоже в Англии. Почему Хилари решила, что здесь все боли утихнут? Желанные мечты, и только! Что ж, теперь миражи позади. Она снова взглянула в лицо действительности. И увидела, что в состоянии вынести, что — нет. Все можно вытерпеть, пока есть причины и цели, требующие терпения. Она пережила собственную долгую болезнь, пережила измену Найджела и всю ту жестокость и безжалостность, которой измена сопровождалась. Хилари пережила все, потому что у нее была Бренда. Потом началась долгая, медленная и безнадежная борьба за жизнь девочки, и она была проиграна. Теперь у Хилари не осталось никого, ради кого стоило бы жить. И нужно было совершить путешествие в Марокко, чтобы самой убедиться в этом. В Лондоне у нее было странное, необычное чувство, что стоит ей только уехать куда-нибудь, как забудется все, что было раньше, и начнется жизнь сначала. Она преднамеренно предприняла свою поездку в такое место, которое не имело никакого отношения к ее прошлому. Место, совершенно ей незнакомое, но обладающее всеми теми качествами, которые она так любила: обилием солнца, чистым воздухом и необычностью новых лиц и пейзажа. Здесь, мечтала она, все будет по-другому. Но ничего не изменилось. Многое осталось тем же. Факты были совершенно просты и неизбежны. У нее, Хилари Крейвен, больше не было желания продолжать жить.

Если бы не вмешался туман, если бы она летела на самолете, на который у нее был зарезервирован билет, тогда к этому времени все проблемы уже были бы решены. Она могла бы лежать сейчас в каком-нибудь французском морге с разбитым и изуродованным телом, но дух ее был бы умиротворен и избавлен от страданий.

Ладно, Хилари сама сможет достичь того же результата, правда, для этого придется приложить кое-какие усилия.

Все было бы так просто, если бы у нее было с собой снотворное. Она вспомнила, как просила его у доктора Грея, который с довольно странным выражением лица ответил ей:

— Значительно лучше научиться засыпать естественным образом. Сначала будет сложно, но потом получится.

У доктора было странное выражение лица. Знал ли он уже тогда или только подозревал, что до снотворного дойдет?

Ладно, приобрести то, что требуется, несложно. Она решительно поднялась с кровати. Нужно сейчас же отправиться в аптеку.

Ill

Хилари всегда думала, что за границей очень просто купить снотворное. И, к большому своему удивлению, обнаружила, что это далеко не так. Первый аптекарь, к которому она обратилась, продал ей только две упаковки. Если она хочет купить больше, сказал он, необходимо иметь рецепт врача. Она поблагодарила его, беззаботно улыбнувшись, и поспешила покинуть аптеку, столкнувшись в дверях с высоким и каким-то торжественно-серьезным молодым мужчиной, который извинился перед ней по-английски. Она слышала, как он интересовался у аптекаря зубной пастой.

В какой-то степени это даже позабавило ее. Зубная паста — так смешно, так нормально, так буднично. И сразу же ее пронзила резкая боль, так как зубная паста, которую он спросил, была та, которую предпочитал Найджел. Она перешла улицу и вошла в аптеку напротив. Затем заглянула еще в четыре аптеки, прежде чем вернуться в гостиницу.

И опять ее развлекло то, что в четвертой аптеке она вновь столкнулась с тем же похожим на сову мужчиной, настойчиво спрашивающим одну и ту же зубную пасту, которая явно не была широко известна аптекарям Касабланки.

Хилари чувствовала себя почти беззаботно, переодевая платье и подкрашиваясь, перед тем как спуститься в ресторан к обеду. Она намеренно откладывала время обеда, насколько было возможно, так как очень не хотела встретиться с кем-нибудь из своих попутчиков или из команды самолета. Впрочем, встреча была маловероятной, поскольку самолет уже продолжил свой рейс в Дакар. Хилари даже думала, что оказалась единственной пассажиркой, вышедшей в Касабланке.

Когда она спустилась вниз, ресторан был почти пуст. Лишь тот самый англичанин с совиным лицом заканчивал обедать за столиком у стены. Он читал французскую газету и, казалось, был полностью поглощен ею.

Хилари заказала богатый обед и полбутылки вина. Испытывая какое-то безрассудное, пьянящее возбуждение, подумала: «В конце концов, не закончились ли мои приключения?» Затем она заказала бутылку минеральной воды «Виши» себе в номер и, выйдя из ресторана, сразу же отправилась наверх.

Официант принес «Виши», открыл бутылку, поставил на столик и, пожелав ей спокойной ночи, вышел из комнаты. Хилари облегченно вздохнула и, когда официант закрыл за собой дверь, повернула ключ в замочной скважине. Из ящика ночного столика она достала четыре маленьких пакетика, приобретенных в аптеках, и развернула их. Затем положила таблетки на стол и налила в стакан «Виши». Поскольку снотворное было в виде таблеток, ей нужно будет всего лишь проглотить их и запить минеральной водой.

Хилари разделась, завернулась в халат, тут же вернулась к столу и присела. Сердце ее забилось быстрее. Теперь она испытывала что-то вроде страха, но страх был каким-то очаровывающим, а не тем парализующим, какой заставил бы ее отказаться от своего плана. На сей счет она была абсолютно спокойна и решительна. Вот и освобождение, настоящее освобождение! Она взглянула на письменный стол, размышляя, стоит ли оставлять записку. И решила не делать этого. У нее не осталось ни родных, ни близких или друзей, у нее не осталось никого, кому она хотела бы сказать последнее «прощай». Что касается Найджела, то его она не хотела обременять ненужными угрызениями совести, даже если ее записка найдет адресата. Возможно, Найджел прочтет в газете, что некая Хилари Крейвен умерла в Касабланке от чрезмерной дозы снотворного. Наверное, сообщению посвятят совсем маленький абзац. «Бедняжка Хилари… — скажет Найджел, — ей не повезло». Возможно, втайне он почувствует облегчение. Потому что, как она догадывалась, Найджела все же немного мучила совесть, а он был из тех мужчин, которые любят чувствовать себя спокойно.

Уже сейчас Найджел казался очень далеким и удивительно безразличным для нее. Теперь уже ничего не поделаешь. Она проглотит таблетки, ляжет в постель и уснет. И уже не проснется. Она не испытывала страха перед Богом, по крайней мере ей так думалось. Вера в Бога ушла со смертью Бренды. Так что больше нечего было принимать во внимание. Хилари опять была путешественницей, как и в аэропорту Хитроу, путешественницей, ожидающей отправления в неизвестное место назначения, не обремененная багажом, безучастная к прощаниям. Впервые в своей жизни она была свободна, абсолютно свободна. Прошлое для нее уже не существовало. Долгие болезненные страдания, которые так мучили ее, теперь остались позади. Легкая, свободная, ничем не обремененная, готовая отправиться в новое путешествие!

Хилари протянула руку к первой таблетке. В дверь раздался тихий, осторожный стук. Она нахмурилась, продолжая сидеть с протянутой вперед рукой. Кто это может быть? Горничная? Нет, постель уже расстелена. Может быть, кто-нибудь насчет документов, паспорта? Она пожала плечами, решив не открывать дверь. Ради чего беспокоиться? Кто бы там ни был, пусть зайдет как-нибудь в другой раз.

Стук в дверь повторился, причем чуть громче. Но Хилари не двинулась с места. Кто бы это ни был, пусть убирается восвояси.

Она смотрела на дверь, и вдруг ее глаза широко раскрылись от удивления. Ключ в замочной скважине сам собой медленно поворачивался и тут же резко выскочил из замочной скважины, с металлическим стуком упал на пол. Ручка повернулась, открылась дверь, и в комнату вошел мужчина. Она узнала в нем того торжественного молодого человека с совиным лицом, который покупал зубную пасту. Хилари в недоумении уставилась на него. Она была слишком напугана, чтобы что-нибудь сказать или сделать. Молодой человек повернулся к ней спиной, закрыл дверь, поднял с пола ключ, вставил его в замочную скважину и повернул. После этого он прошел к ней в комнату, уселся на стул с другой стороны стола и заговорил. Его слова показались ей невероятно неуместными.

— Меня зовут Джессоп.

Краска моментально залила лицо Хилари. Она наклонилась вперед и с ледяной злостью произнесла:

— Могу я поинтересоваться; что вы здесь делаете?

Он строго посмотрел на нее и… подмигнул.

— Смешно, но я пришел сюда, чтобы тоже спросить вас об этом. — Коротко кивнув головой в сторону, он указал на приготовленные на столе таблетки. Хилари резко отпарировала:

— Не понимаю, о чем вы?

— О, еще как понимаете.

Хилари замолчала, подыскивая слова. Она хотела сказать так много! Выразить свое негодование. Приказать ему убраться из номера. Но странным было то, что на этот раз верх взяло любопытство. Вопрос соскользнул с ее губ настолько естественно, что, казалось, она задала его, почти не отдавая себе отчета.

— Ключ, как это он сам повернулся?

— Ах, это! — Джессоп внезапно по-мальчишески ухмыльнулся, что сразу изменило его лицо. Он сунул руку в карман и, вынув оттуда какой-то металлический инструмент, дал его ей рассмотреть.

— Прошу вас, — сказал он. — Очень удобное приспособленьице. Вставляете в замочную скважину с обратной стороны, и он захватывает ключ и поворачивает. Этим пользуются грабители.

— Вы грабитель?

— Помилуйте, миссис Крейвен. Я ведь стучал, вы же слышали. А грабители не стучат. Потом, когда мне показалось, что вы не собираетесь меня впускать, пришлось воспользоваться этим.

— Но зачем?

Опять ее гость окинул взглядом стол с таблетками.

— На вашем месте я не стал бы этого делать, — кивнул он на таблетки. — Вы думаете, что вы просто заснете и больше не проснетесь. Но произойдет не совсем так. Не исключены всевозможные неприятные последствия. Иногда бывают судороги, омертвение кожи. Если у вас сопротивляемость к снотворному, то нужно будет долго ждать, пока оно начнет действовать, а за это время кто-нибудь сумеет прийти вам на помощь, вот тогда и начнутся всякие неприятности. Промывание желудка. Касторовое масло, горячий кофе, шлепки и надавливания. И все очень унизительно, уверяю вас.

Хилари откинулась на спинку стула и прищурилась. Она слегка сжала кулаки и выдавила, из себя улыбку.

— Какой вы смешной, — сказала она. — Вы что, решили, что я собираюсь покончить жизнь самоубийством? Или что-нибудь в таком роде?

— У меня не просто предположение, уверенность, — возразил Джессоп. — Я был в той аптеке, помните, когда вы вышли. Покупал зубную пасту, между прочим. Ну а там не было моего любимого сорта, поэтому я направился в другую. И там снова встретил вас, и вы опять покупали снотворное. Мне это показалось немного странным, и я пошел за вами. И в разных аптеках вы продолжали покупать снотворное. Все свидетельствовало только об одном.

Его тон был дружеским, бесцеремонным, но совершенно уверенным. Посмотрев на него, Хилари Крейвен перестала притворяться.

— Не находите, что с вашей стороны непозволительная дерзость пытаться остановить меня?

Минуту-другую он размышлял, потом покачал головой:

— Нет. Вы намерены сделать одну из тех вещей, которые не следует делать.

Хилари страстно заговорила:

— Вы можете остановить меня сейчас, забрать у меня таблетки, выбросить их в окно или куда-нибудь еще, но вы не сможете помешать мне снова купить их завтра, не сможете помешать мне выброситься из окна последнего этажа этого здания или броситься под поезд!

Джессоп подумал над ее словами.

— Да, — согласился он. — Я действительно не смогу помешать вам сделать что-нибудь этакое. Вопрос лишь в том, захотите ли вы это сделать. Я имею в виду, завтра.

— Полагаете, что завтра я буду чувствовать себя по-другому? — спросила Хилари со слабой горечью в голосе.

— Всякое бывает, — ответил Джессоп извиняющимся тоном.

— Возможно. — Она задумалась. — Но если решаешься с холодным расчетом, в состоянии отчаяния, тогда совсем другое дело. Видите ли, мне не для чего жить.

Джессоп наклонил свою совиную голову набок и моргнул.

— Интересно, — заметил он.

— Не очень. Совсем не интересно. Я не очень интересная женщина. Мой муж, которого я любила, бросил меня, мой единственный ребенок умер в муках от менингита. У меня нет ни родных, ни близких. У меня нет никакого призвания. У меня нет тяги ни к искусству, ни к ремеслу, нет никакого занятия, которое я бы любила.

— Сурово! — оценивающе выдавил Джессоп. Потом добавил, довольно нерешительно: — Вы не находите это э… ненормальным?

Хилари возбужденно возразила:

— Почему это должно быть ненормальным? Речь о моей жизни, которой я имею право распоряжаться по своему усмотрению.

— Да-да, — поспешно согласился Джессоп. — Нельзя сказать, что я сам очень добродетелен, но есть люди, видите ли, которые считают, что ваша жизнь ненормальна.

Хилари ответила:

— Я к таким не отношусь.

— Безусловно! — как-то невпопад согласился мистер Джессоп.

Он рассматривал ее, задумчиво прищурившись.

Хилари продолжила:

— Итак, может быть, теперь, мистер э…

— Джессоп.

— Итак, может быть, теперь, мистер Джессоп, вы оставите меня в покое?

Но Джессоп покачал головой:

— Пока еще нет! Хотел знать, что скрывается за вашей решимостью. Теперь стало ясно, не правда ли? Вас не интересует жизнь, вы не хотите продолжать ее, и вы, более или менее, приветствуете мысль о смерти?

— Да.

— Отлично, — с готовностью подхватил Джессоп. — Мы уяснили наши позиции. Теперь перейдем к следующему пункту. Это обязательно должно быть снотворное?

— Что вы хотите сказать?

— Ну, я уже объяснил вам, что все не так романтично, как кажется. Выброситься из окна также не слишком приятно. Совсем не обязательно, что вы умрете немедленно. То же можно сказать и о смерти под колесами поезда. Существуют другие способы!

— О чем вы?

— Предлагаю вам другой вариант. Весьма потешный, ей-Богу! И довольно волнующий. Буду с вами откровенен. Существует один шанс из ста, что вы не умрете. Но исходя из обстоятельств, предвижу, что вы станете сильно возражать против того, чтобы не умирать.

— Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Разумеется, не имеете, — согласился Джессоп. — Я еще и не начинал вам объяснять. Боюсь, мне не удастся быть кратким, я имею в виду, придется предварительно рассказать вам небольшую историю. Мне продолжать?

— Продолжайте.

Джессоп не обратил никакого внимания на сдержанность ответа и принялся рассказывать в той манере, которая еще более подчеркивала его сходство с совой.

— Полагаю, вы относитесь к числу женщин, читающих газеты и находящихся в курсе происходящих событий, — начал он. — Вы наверняка читали об исчезновениях время от времени различных ученых. Около года назад то же самое случилось с одним итальянцем, а два месяца тому назад пропал молодой ученый по имени Томас Беттертон.

Хилари кивнула:

— Да, я читала об этом в газетах.

— Но в действительности информация в газетах была далеко не полной. Больше людей, я имею в виду, исчезло. И не всегда ученые! Некоторые были молодыми людьми, занимавшимися важными медицинскими исследованиями, были химики, физики. Был даже юрист. Да… Очень много специалистов, и отовсюду! Что ж, мы живем в так называемой свободной стране. И кто хочет, может выехать из нее. Но в этих специфических обстоятельствах нам необходимо узнать, почему люди уехали, куда уехали и, что не менее важно, как уехали. Уехали ли по собственной доброй воле? Или их похитили? Может, принудили выехать шантажом? Что это за организация, которая приводит в действие весь механизм, и каковы ее конечные цели? Вопросов очень много. И мы хотим найти на них ответы. А вы могли бы помочь нам!

Хилари удивленно уставилась на него:

— Я? Как? Почему?

— Перехожу к конкретному случаю исчезновения Томаса Беттертона. Он пропал в Париже около двух месяцев назад. В Англии у него осталась жена. Она обезумела от горя, утверждает и клянется, что понятия не имеет о том, почему он исчез, куда и как. Это может быть правдой, а может и нет. Кое-кто, и я в том числе, думают, что неправда.

Хилари подалась вперед. Вопреки своим ожиданиям, она заинтересовалась рассказом. Джессоп продолжал:

— Мы приготовились приставить к миссис Беттертон скромный, ненавязчивый хвост. Около двух недель назад она пришла ко мне и сказала, что врач настаивает на поездке за границу — основательно отдохнуть и отвлечься. Оставаться в Англии было для нее вредно, и все окружающие беспрестанно беспокоили ее — газетные репортеры, родственники, друзья.

Хилари сухо сказала:

— Могу представить.

— Вполне естественно, что ей захотелось уехать ненадолго.

— Вполне естественно.

— Но, знаете, мы в своем управлении такие неприятные и подозрительные! Мы решили установить слежку за миссис Беттертон. И вчера, как собиралась, она вылетела из Англии в Касабланку.

— В Касабланку?

— Да, en route[5] в другие районы Марокко, разумеется. Все совершенно открыто и честно — составление планов, заказы билетов. Но возможно, что путешествие в Марокко только отправная точка, из которой миссис Беттертон шагнет в неизвестность.

Хилари пожала плечами:

— Какое я имею отношение?

Джессоп улыбнулся:

— Вы имеете к этому отношение, потому что у вас потрясающая копна рыжих волос, миссис Крейвен.

— Волос?!

— Именно. Волосы — вот что самое примечательное в миссис Беттертон. Вы, наверное, слышали, что сегодня самолет, который прилетел перед вашим, разбился при посадке.

— Слышала! Я должна была лететь на этом самолете. У меня был зарезервирован на него билет.

— Интересно, — сказал Джессоп. — Вам повезло! А вот миссис Беттертон летела тем самолетом. Она не погибла. Она была извлечена из-под обломков живой и сейчас находится в больнице. Но, если верить врачам, ей не дожить до завтрашнего утра.

Слабый проблеск догадки возник в голове Хилари. Она вопросительно взглянула на него.

— Да, — подтвердил Джессоп. — Теперь вы, вероятно, представляете себе, какой способ самоубийства вам предлагается. Я предлагаю миссис Беттертон продолжить путешествие, предлагаю вам стать миссис Беттертон.

— Убеждена, — запротестовала Хилари, — что это абсолютно невозможно! Я имею в виду, они сразу узнают, что я — это не она.

Джессоп наклонил голову набок.

— Исход, конечно, полностью зависит от того, кого вы подразумеваете под «ними». Это очень неопределенное понятие. Кто такие «они»? Один человек, или их много, кого вы называете «они»? Мы этого не знаем. Но вот что я вам скажу. Если принять за основу самое распространенное значение слова «они», тогда эти люди действуют тайными, изолированными ячейками. Так требует их собственная безопасность. Если путешествие миссис Беттертон спланировано заранее и имеет свою цель, то люди, ответственные за его осуществление, ничего не знают об английской стороне плана. В условленный момент они войдут в контакт с определенной женщиной в определенном месте. Паспортное описание миссис Беттертон таково: рост — 5 футов 7 дюймов, волосы — рыжие, глаза — сине-зеленые, рот — средний, особых примет нет. Вполне подходит.

— А здешние власти? Наверняка они…

Джессоп улыбнулся:

— Эта часть дела будет в полном порядке. Французы тоже потеряли несколько своих ценных молодых ученых. Они будут с нами сотрудничать. Факты будут таковы. Миссис Беттертон в состоянии контузии доставлена в больницу. Миссис Крейвен, также пассажир разбившегося самолета, находится в больнице. Через день или два миссис Крейвен скончается, а миссис Беттертон будет выписана, все еще с легкими следствиями контузии, но в состоянии продолжать поездку. Катастрофа произошла в действительности, контузия — явление естественное в данной ситуации, создает вам очень хорошее прикрытие. К тому же контузия объясняет множество вещей, таких, как провалы памяти или непредсказуемое поведение.

— Безумие!

— Разумеется, безумие, — согласился Джессоп. — И очень опасное! Если наши подозрения подтвердятся, у вас наверняка возникнут неприятности. Как видите, я совершенно откровенен, но, согласно вашему поведению, вы готовы к неприятностям и даже жаждете их. Альтернативой им будет, я уверен, предстоящее приключение.

Неожиданно Хилари рассмеялась.

— Полагаю, — сказала она, — что вы совершенно правы.

— Так вы согласны?

— Почему бы и нет?

— В таком случае, — сказал Джессоп, резко вставая, — мы не можем терять ни минуты.

ГЛАВА 4

I

В больнице на самом деле не было холодно, так только казалось. В воздухе пахло антисептиками. Время от времени из коридора доносилось дребезжание стекла и металлических инструментов, когда провозили тележки. Хилари Крейвен сидела у кровати на жестком металлическом стуле.

На кровати под затененными лампами с перевязанной головой лежала без сознания Оливия Беттертон. С одной стороны стояла сиделка, с другой — врач. Джессоп уселся на стул в дальнем углу палаты. Врач повернулся к нему и заговорил по-французски: — Ей недолго осталось. Пульс слабеет.

— И она не придет в сознание?

Француз пожал плечами:

— Не могу сказать. Может быть, придет перед самым концом.

— Нет никакого возбуждающего средства?

Врач покачал головой и вышел из палаты. Сиделка последовала за ним. Ее сменила монахиня, которая остановилась около кровати, перебирая четки. Хилари посмотрела на Джессопа и, повинуясь его взгляду, подошла к нему.

— Вы слышали, что сказал врач? — тихо спросил он.

— Да. Что вы хотите делать, если Беттертон придет в сознание?

— Если она придет в сознание, важна любая информация, какую только можно получить. Какой-нибудь пароль, знак, сообщение, все что угодно. Понимаете? Она скорее станет разговаривать с вами, чем со мной.

С внезапным волнением Хилари воскликнула:

— Вы хотите, чтобы я предала умирающую?!

Джессоп, как это иногда с ним случалось, по-птичьи наклонил голову набок.

— Вам так это представляется? — задумчиво спросил он.

— Да, так.

Он внимательно посмотрел на нее:

— Хорошо. Тогда говорите и делайте, что вам заблагорассудится. Меня не мучают угрызения совести! Вам это понятно?

— Ничего удивительного, вы же исполняете свой долг. Можете сами задавать какие угодно вопросы, но только не просите меня это делать!

— Вы свободны в своих поступках.

— Нам нужно решить вопрос: будем говорить ей, что она умрет?

— Требуется подумать.

Она кивнула и вернулась на свое место у кровати. Сейчас ее сердце было полно сострадания к умирающей женщине. К женщине, которая стремилась встретиться с любимым мужчиной. Или она прилетела в Марокко лишь в поисках утешения, в надежде убить время, пока, возможно, не появятся какие-нибудь определенные известия о ее муже, о том, жив он или мертв? Хилари не знала этого.

Позади остались еще почти два часа, когда затихло щелканье четок. Монахиня заговорила мягким бесстрастным голосом.

— Что-то изменилось, — обратилась она к Хилари. — Мне кажется, мадам, наступает конец. Пойду позову врача.

Монахиня вышла из палаты. Джессоп подошел к противоположной стороне кровати, став у стены так, что оказался вне поля зрения умирающей женщины. Ее веки дрогнули и раскрылись. Светлые безразличные сине-зеленые глаза остановились на Хилари. Они закрылись, потом открылись опять. Казалось, в них возник легкий оттенок недоумения.

— Где?

Доктор вошел в палату как раз в тот момент, когда это слово слетело с почти бездыханных губ. Подойдя к кровати и остановившись около нее, доктор взял ее руку и нащупал пульс.

— Вы в больнице, мадам, — сказал он. — С самолетом произошла авария.

— С самолетом?

Она спросила слабым задыхающимся голосом.

— Вы хотели повидать кого-нибудь в Касабланке, мадам? Может быть, что-то нужно передать?

Ее глаза с болью перекинулись на лицо врача. Она произнесла:

— Нет.

И опять посмотрела на Хилари:

— Кто… кто…

Хилари наклонилась, сказав как можно отчетливей:

— Я тоже прилетела из Англии… Если чем-нибудь могу помочь вам, пожалуйста, скажите!

— Нет… ничем… ничем… только…

— Да?

— Ничем.

Ее веки опять вздрогнули, и глаза закрылись. Хилари подняла голову и встретила властный, повелительный взгляд Джессопа. Она решительно покачала головой.

Джессоп шагнул вперед. Он встал рядом с врачом. Глаза умирающей женщины снова раскрылись. Внезапно она узнала его, проговорив:

— Вас я знаю.

— Да, миссис Беттертон, вы знаете меня. Скажите мне все, что можете, о своем муже.

— Нет.

Глаза опять закрылись. Джессоп тихо повернулся и вышел из палаты. Врач посмотрел на Хилари и очень тихо произнес:

— S’est la fin![6]

Глаза умирающей снова открылись, с болью оглядели палату, остановились на Хилари. Оливия Беттертон сделала почти незаметное движение, и Хилари инстинктивно взяла ее белую холодную руку. Врач, пожав плечами и коротко кивнув, вышел из палаты. Две женщины остались наедине. Оливия Беттертон попыталась заговорить:

— Скажите… скажите…

Хилари знала, о чем та спрашивает, и внезапно ясно поняла, что должна делать. Она низко склонилась к лежащей.

— Да, — произнесла Хилари ясно и настойчиво, — умираете. Вы это хотите знать? Теперь послушайте меня. Я хочу попытаться разыскать вашего мужа. Если мне удастся, вы хотите, чтобы я что-нибудь передала ему?

— Скажите ему… скажите ему… пусть будет осторожен. Борис… Борис… опасен…

Дыхание ее затрепетало на губах. Хилари наклонилась ниже.

— Вы можете сказать что-нибудь, что бы мне помогло… я имею в виду, помогло в поисках? Помогло мне разыскать вашего мужа?

— Снег.

Слово прозвучало настолько тихо, что Хилари была озадачена. Снег? Она повторяла это, не отдавая себе отчета. Оливия Беттертон издала тихий призрачный смешок. С ее губ соскользнуло еле слышно:

Снег, снег, чудесный снежок,

Ты падаешь вниз, чтоб растаять, дружок!

Она подчеркнула последнее слово:

— Дружок… Дружок? Идите и расскажите ему о Борисе. Я не верю… Но вдруг это правда?.. Если так, если так… — какой-то мучительный вопрос возник в ее глазах, которые опять остановились на Хилари, — будьте осторожны…

Странный хрип раздался из горла, губы дернулись.

Оливия Беттертон была мертва.

II

Следующие пять дней потребовали напряженной умственной работы, физически же эти дни были совершенно бездеятельны. Запершись в отдельную комнату в больнице, Хилари принялась за дело. Каждый вечер ей приходилось держать экзамен по тому материалу, который она выучивала за день. Все подробности жизни Оливии Беттертон, насколько они могли быть выяснены, записаны на бумаге, и Хилари должна была запоминать их, заучивать наизусть. Дом, в котором Беттертон жила, приходящая прислуга, которая у нее работала, ее родственники, клички любимой собачки и канарейки, каждая деталь ее шестимесячной супружеской жизни с Томасом Беттертоном. Свадьба, имена подружек, их наряды. Узоры на занавесях, коврах и обивке мебели. Вкусы, склонности, ежедневные занятия, предпочтения в еде и напитках. Хилари была поражена количеством бессмысленной на первый взгляд информации, собранной в одну кучу. Однажды она спросила Джессопа:

— Неужели все это когда-нибудь пригодится?

Он спокойно ответил:

— Может быть, и нет. Но вы должны превратиться в подлинную Оливию Беттертон. Представьте себе, Хилари, что вы писатель. Пишете книгу о женщине. Женщину звать Оливия. Вы описываете сцены из ее детства, девичества, ее свадьбу, дом, в котором она живет. И чем больше вы это делаете, тем все более и более реальной личностью становится она для вас. Теперь вы беретесь за описание во второй раз. Теперь вы пишете книгу как автобиографию, пишете от первого лица. Понимаете, что я имею в виду?

Она медленно кивнула, задумавшись над его словами.

— Вы не сможете думать о себе как об Оливии Беттертон, пока вы не станете Оливией Беттертон. Было бы лучше, конечно, если бы вам хватило времени, чтобы выучить все это, но времени этого у нас просто нет. Поэтому мне и приходится подгонять вас. Натаскивать как школьницу, как студентку перед ответственным экзаменом. — Затем добавил: — Слава Богу, вы сообразительны и у вас хорошая память!

Он оценивающе посмотрел на нее.

Паспортное описание Оливии Беттертон и Хилари Крейвен было практически идентичным, но в действительности их лица были совсем не похожи. В действительности Оливию можно назвать просто хорошенькой глупышкой. Лицо Хилари выражало энергию и загадочность. В живых синевато-зеленых глазах, глубоко сидящих под темными и ровными бровями, светился ум. У нее был большой рот с загнутыми чуть кверху уголками. Линия подбородка была необычной — скульптор нашел бы такое строение лица весьма интересным.

Джессоп размышлял: «В Хилари есть страсть… и сила воли… и где-то глубоко — приглушенный, но не подавленный — прячется веселый дух, который очень стоек… и побуждает наслаждаться жизнью, искать приключения».

— Вы справитесь, — сказал он ей. — Вы способная ученица.

Вызов, брошенный ее уму и памяти, усилил старания Хилари. Теперь она становилась все более заинтересованной, стремящейся добиться успеха. Один или два раза у нее возникали возражения, которые были высказаны Джессопу.

— Утверждаете, что меня примут за Оливию Беттертон. Они якобы не знают, как она выглядит. Имеют лишь общее описание. Почему вы так уверены?

Джессоп пожал плечами:

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Но мы знаем вполне достаточно о структуре подобных организаций, и можно утверждать, что в их международной деятельности практикуется минимум передачи информации между странами. В этом большое преимущество! Если мы захватим слабое звено в Англии — заметьте себе, что в любой организации обязательно такое найдется, — то это слабое звено цепочки не будет ничего знать о том, что происходит во Франции, Италии или Германии, или где вам угодно, и мы опять оказываемся в тупике. Они знают только свою маленькую часть целого, не больше. То же касается и всех других сторон. Готов поклясться, что вся ячейка, действующая здесь, знает только, что Оливия Беттертон прилетит таким-то и таким-то самолетом и что ей даны такие-то и такие-то инструкции. Понимаете, сама по себе Беттертон им не важна. Если они решили доставить ее к мужу, то, значит, муж попросил, чтобы ее привезли, и они считают, что он лучше станет выполнять свою работу, если она будет рядом с ним. Сама она пешка в этой игре. Вы также должны помнить и о том, что идея подмены вами Оливии Беттертон — разумеется, импровизация чистой воды, вызванная крушением самолета и цветом ваших волос. Нашим планом операции было всего лишь установить слежку за Оливией Беттертон и выяснить, куда она отправится, каким образом, с кем будет встречаться и так далее. А за нами наши противники будут бдительно следить.

Хилари спросила:

— Вы раньше уже так поступали?

— Да. Мы проделали это в Швейцарии. Очень ненавязчиво. Что касается всей операции, то она провалилась. Если кто-то вступал там в контакт, то мы не знали об этом. Контакты были очень краткими. Естественно, они ожидают, что за Оливией Беттертон возможна слежка. Они приготовятся к этому. И наша задача — проделать свою работу более тщательно, чем в прошлый раз. Мы должны попытаться перехитрить наших противников.

— Значит, вы и ко мне приставите «хвост»?

— Конечно.

— Как?

Он покачал головой:

— Намного лучше, если вы не будете этого знать. О чем вы не знаете, о том вы и не сможете рассказать.

— Вы считаете, что я выдам вас?

Джессоп в очередной раз нацепил на лицо свою совиную маску.

— Не знаю, насколько талантливая вы актриса… насколько талантливая лгунья… Это не просто. Вопрос не в том, что вы можете проговориться о чем-нибудь по неосторожности. Промах можно допустить каким угодно образом: внезапным вдохом, секундной паузой в каком-нибудь действии, прикуривании сигареты, например. В узнавании какого-нибудь имени или знакомого. Вы попытаетесь скрыть это, исправиться, но иногда и мгновения бывает достаточно.

— Это значит, что я должна быть начеку каждую секунду?

— Именно. Ну а пока продолжим урок! Как будто опять вернулись в школу, правда? Теперь вы уже совершенный специалист по Оливии Беттертон. Давайте перейдем к другому!

Шифры, возможные реакции, различный реквизит. Урок продолжался: вопросы, повторения, попытки запутать, заставить ошибаться, затем — варианты предположительных ситуаций и ее действия в них. Джессоп выглядел довольным.

— Вы справитесь, — сказал он, по-отечески похлопывая ее по плечу. — Вы способная ученица. И запомните вот что: как бы сильно вам временами ни казалось, что вы остались в полном одиночестве, не забывайте, что, возможно, это не так. Я сказал «возможно», за большее ручаться не могу. У нас чертовски умный противник.

— А что случится, — спросила Хилари, — если я достигну конечного пункта путешествия?

— То есть?

— То есть когда я встречусь лицом к лицу с Томасом Беттертоном.

Джессоп помрачнел.

— Да, это опасный момент. Могу лишь только сказать, что у вас будет защита. Если, конечно, все пройдет по нашему плану. Но в основе самой операции, как вы, вероятно, помните, лежало условие, что вам не слишком хочется остаться в живых.

— Если серьезно, то на успех один шанс из ста? — сухо спросила Хилари.

— Верю, мы можем немного их увеличить. Тогда я не знал, что вы из себя представляете.

— Да, не знали. — Хилари задумалась. — Мне кажется, для вас я была всего лишь…

Он закончил за нее:

— Женщиной с приметной рыжей шевелюрой, у которой не было мужества продолжать жить.

Она вспыхнула:

— Довольно циничное суждение.

— Но справедливое, не так ли? Я не жалею людей. Хотя бы потому, что это оскорбительно. Жалеют людей только в том случае, когда они сами себя жалеют. В настоящее время жалость к самому себе — самый большой в мире камень преткновения!

Хилари задумалась.

— Возможно, вы и правы. А разрешите ли вы себе пожалеть меня, если я буду ликвидирована, как там у вас это называется, во время выполнения задания?

— Пожалеть вас? Нет. Я прокляну все на свете, потому что тогда мы потеряем человека, стоившего всех тех хлопот, которые были на него затрачены!

— Ну и комплимент.

Несмотря ни на что, это было приятно.

— Мне пришла в голову еще одна вещь, — продолжила она деловым тоном. — Вы сказали, что никто из них, вероятно, не знает, как выглядит Оливия Беттертон, но что, если вдруг кто-нибудь узнает меня? У меня в Касабланке нет знакомых, но ведь есть еще люди, которые летели сюда со мной в самолете. И можно случайно встретиться с кем-нибудь из них.

— О пассажирах самолета вам нет нужды беспокоиться. Люди, которые летели с вами вместе из Парижа, бизнесмены. И они продолжили путь в Дакар. Здесь вышел кроме вас только один человек, но улетел уже назад в Париж. Отсюда вы поедете в другую гостиницу, в ту, где для миссис Беттертон забронирован номер. Вы будете одеты в ее одежду, у вас будет ее прическа, а пара кусочков пластыря по краям лица сделает вас совершенно неузнаваемой. Между прочим, над вами еще поработает врач. Под местной анестезией, так что больно не будет, однако вам придется заиметь несколько натуральных отметок в память о катастрофе.

— Вы работаете очень тщательно, — заметила Хилари.

— Приходится!

— Вы не спрашиваете меня, — продолжила Хилари, — сказала ли мне перед смертью что-нибудь Оливия Беттертон.

— Вас мучают угрызения совести?

— Извините.

— Не стоит. Я уважаю вас за это. Я бы тоже хотел ощутить угрызения совести, но их нет в списке применяемых мною приемов.

— Она действительно сказала кое-что, и, наверное, я должна рассказать вам об этом. Она сказала: «Передайте ему», в смысле, Беттертону, «передайте ему, чтобы был осторожен. Борис опасен».

— Борис, — Джессоп с интересом повторил имя. — А! Наш корректный иностранец, майор Борис Глидр!

— Вы знаете его? Кто он?

— Какой-то поляк, приходил ко мне в Лондоне. Выдает себя за двоюродного брата первой жены Тома Беттертона.

— Выдает?

— Если говорит правду, то он — двоюродный брат покойной миссис Беттертон. Но в этом мы можем полагаться только на его честность.

— Беттертон была напугана, — нахмурясь, вспомнила Хилари. — Вы можете описать его? Для того, чтобы я смогла узнать.

— Да. Приблизительно: рост — шесть футов, вес — около 160 фунтов, волосы светлые, довольно невозмутимое, бесстрастное лицо, светлые глаза, разговаривает высокопарно, как иностранец, но его английский очень правильный, хотя и с заметным акцентом, твердая военная выправка. — Затем добавил: — Я послал проследить за ним, когда он ушел от меня. Из этого ничего не получилось. Он отправился прямо в посольство США, из которого у него было рекомендательное письмо. Обычное дело, когда они хотят быть вежливыми, но ни за что не отвечать. Полагаю, он уехал из посольства на чьей-нибудь машине или вышел через черный ход, переодевшись лакеем или кем-нибудь еще. В любом случае он ускользнул от нас. Да… думаю, Оливия Беттертон была права, когда сказала, что Борис Глидр опасен.

ГЛАВА 5

I

В небольшой гостиной отеля «Сен-Луи» сидели три дамы, и каждая была поглощена своим занятием. Миссис Кэлвин Бейкер, маленькая, пухленькая, с аккуратной прической, писала письма с той неистовой энергией, которую прилагала к любому виду деятельности. Невозможно было не признать в ней путешествующую американку, не обремененную делами и с неутолимой жаждой получения точной информации буквально обо всем на свете.

На неудобном стуле в стиле ампир сидела мисс Хетерингтон, столь же ярко выраженная путешествующая англичанка, и вязала какой-то унылый и бесформенный предмет одежды. Такие предметы, кажется, непрестанно вяжут все англичанки средних лет.

Мисс Хетерингтон была высокой и худой, с тощей шеей, небрежно уложенными волосами и с общим выражением морального разочарования во всей Вселенной.

Мадемуазель Джин Мэрикот элегантно расположилась на стульчике у пианино, смотрела в окно, зевала. Мадемуазель Мэрикот была брюнеткой, перекрашенной в блондинку, с простеньким лицом, вызывающе покрытым косметикой. Одета она была в шикарные наряды и не испытывала ни малейшего интереса к остальным двум дамам, находившимся в комнате, которых презрительно отнесла именно к тем типам, что они собой являли. Она была погружена в размышления о важных изменениях в своей интимной жизни и не собиралась растрачивать время на жизнерадостных туристов!

Мисс Хетерингтон и миссис Кэлвин Бейкер уже провели вместе пару дней под крышей «Сен-Луи» и поэтому были знакомы. Миссис Кэлвин Бейкер с истинно американским дружелюбием вступала в разговор с каждым. Мисс Хетерингтон, хотя и стремившаяся к товарищеским отношениям, разговаривала только с англичанами и американцами и считала это определенными общественными принципами. Французов она избегала, делая исключение лишь для приличных на сто процентов семейных пар. Доказательством же стопроцентности ей служили малыши, обедающие вместе с родителями за одним столом.

Француз, выглядевший как преуспевающий бизнесмен, заглянул в гостиную и, испугавшись царящей там атмосферы женской солидарности, поспешно покинул ее, бросив на прощание долгий взгляд на мадемуазель Джин Мэрикот, в котором было истинное сожаление.

Мисс Хетерингтон стала sotto voce[7] считать петли:

— Двадцать восемь, двадцать девять… так, что же теперь… а, понятно.

Высокая рыжеволосая женщина заглянула в комнату и на мгновение замешкалась, перед тем как продолжить свой путь дальше по коридору в направлении ресторана.

Миссис Кэлвин Бейкер и мисс Хетерингтон моментально насторожились. Миссис Бейкер быстро отвернулась от письменного стола и заговорила таинственным шепотом:

— Обратили внимание на женщину с рыжими волосами, которая заглядывала сюда, мисс Хетерингтон? Говорят, она единственная выжившая после той ужасной авиакатастрофы на прошлой неделе!

— Я видела, как ее привезли сегодня, — ответила мисс Хетерингтон, от возбуждения пропустив петлю. — В «скорой помощи»!Прямо из больницы, как сказал управляющий. Я спрашиваю себя, было ли это разумно, так быстро выписываться из больницы? Наверняка у нее контузия! И пластырь на лице… видно, порезалась стеклом. Какое счастье, что не получила ожогов! Я слышала, после этих авиакатастроф бывают ужасные раны от ожогов. Да, о таком даже подумать невозможно спокойно! Бедная малышка! Интересно, был ли с ней муж, и что с ним? Не думаю. — Мисс Хетерингтон покачала своей желто-серой головой. — В газетах писали, что она летела одна. Правильно. И там же была ее фамилия. Какая-то миссис Беверли… нет, Беттертон, точно. Беттертон, — задумчиво повторила мисс Хетерингтон. — О чем же это мне напоминает? Беттертон. В газетах… О Господи, я уверена, что это та же самая фамилия!

— Tant pis pour Pierre[8], — объявила себе мадемуазель Мэрикот. — Il est vraiment insupportable! Mais le petit Jules, lui il est bien gentil. Et son père est très bien place dans les affaires. Enfin, je me décide![9]

И длинными грациозными шагами мадемуазель Мэрикот ушла из маленькой гостиной, равно как и из нашего рассказа.

II

Миссис Беттертон была выписана из больницы на пятый день после несчастного случая. Машина «скорой помощи» привезла ее в отель «Сен-Луи».

Бледная и больная, с заклеенным пластырем и забинтованным лицом, миссис Беттертон немедленно была проведена в забронированный для нее номер полным сочувствия и стремящимся услужить управляющим.

— Какое потрясение вы пережили, мадам! — воскликнул он, осторожно расспросив, устраивает ли ее предложенная комната, и совершенно беспричинно включив все имевшиеся в комнате лампы. — Насколько известно, всего трое выживших, а один из них до сих пор в критическом состоянии!

Хилари устало опустилась на стул.

— Действительно, — проговорила она. — Я сама с трудом могу в это поверить. Даже сейчас помню очень немного. Особенно последние двадцать четыре часа перед катастрофой.

Управляющий сочувственно закивал:

— Результат контузии. Однажды подобное случилось с моей сестрой. Во время войны, в Лондоне. При бомбежке она потеряла сознание, но вскоре приходит в себя, идет пешком через весь Лондон, садится в поезд на станции Юстон и, figures vous[10], просыпается в Ливерпуле и ничего не может вспомнить ни о бомбежке, ни о прогулке по Лондону, ни о поезде, ни о том, как она вообще сюда попала! Последнее, что она помнит, — это то, как вешала юбку в шкаф в Лондоне! Удивительные вещи происходят, не правда ли?

Хилари согласилась, управляющий поклонился ей и вышел из номера. Хилари встала и взглянула на себя в зеркало. Она была до предела пропитана своей новой индивидуальностью и определенно чувствовала слабость в членах, что, в свою очередь, совершенно естественно для того, кто только что выписался из больницы после тяжелой болезни.

Она уже успела обследовать стол, но не нашла на нем ни писем, ни посланий, адресованных ей. Первые шаги в своей новой роли приходилось делать в полной темноте. Может быть, Оливии Беттертон следовало позвонить по определенному номеру или встретиться с определенным человеком в Касабланке? Никакого ключа к разгадке проблемы не было. Все, из чего надо было исходить, — паспорт Оливии Беттертон, ее кредитная карточка, книжечка билетов и бронирования бюро путешествий Кука. Два дня надо было провести в Касабланке, шесть в Фесе и пять в Марракеше. Фотография в паспорте теперь заменена на фотографию Хилари, подпись на кредитной карточке «Оливия Беттертон» написана тоже рукой Хилари. Удостоверение личности в полном порядке. Ее задачей было соответственно играть свою роль и ждать. Козырной картой должна стать авиакатастрофа и, как результат, потеря памяти, общая рассеянность.

Несчастный случай произошел в действительности, и Оливия Беттертон в самом деле была на борту самолета. И контузия вполне реально могла быть причиной всех ее поступков, невыполнения тех инструкций, которые, возможно, были даны. Озадаченная, потрясенная, слабая, Оливия Беттертон будет ждать дальнейших распоряжений.

Самым естественным сейчас был отдых. Поэтому она легла на кровать, прокручивая в уме все то, чему ее научили. Багаж Оливии пропал в катастрофе. В больнице Хилари снабдили некоторыми мелочами. Она провела расческой по волосам, прикоснулась помадой к губам и спустилась пообедать в гостиничный ресторан.

Было заметно, что на нее обращают внимание, проявляя значительный интерес. Несколько столиков занимали бизнесмены, те даже не удостоили ее взглядом. Но от других столиков, за которыми, несомненно, сидели туристы, явственно доносились шепот и приглушенное бормотание:

— Вон та женщина… та, рыжеволосая… она выжила после авиакатастрофы! Да, приехала из больницы на «скорой помощи». Сама видела, как она приехала. Все еще выглядит очень слабой. Не знаю, стоило ли врачам выписывать ее так быстро. Какое ужасное испытание! Какое счастливое спасение!

После обеда Хилари ненадолго зашла в маленькую гостиную. Ее заинтересовало, попытается ли кто-нибудь вступить с ней в беседу. В гостиной находились еще две женщины, и вскоре маленькая толстушка средних лет с аккуратно уложенными седыми волосами пересела на стул рядом с Хилари. И сразу же оживленно затараторила:

— Ради Бога, прошу простить меня, но я просто обязана с вами поговорить! Это ведь вы, не так ли, чудом спаслись в ужасной авиакатастрофе?

Хилари отложила в сторону журнал, который начала читать.

— Да, — ответила она.

— Ну не ужас ли? Катастрофа, я имею в виду. Говорят, выжили всего трое? Это правда?

— Всего двое, — уточнила Хилари. — Один из троих умер в больнице.

— Господи! Что вы говорите! Простите, можно у вас узнать, мисс… миссис…

— Беттертон.

— Да, можно у вас узнать, где вы сидели в самолете? Впереди или ближе к хвосту?

Хилари был известен ответ, поэтому она быстро сказала:

— Ближе к хвосту.

— Все говорят, что это самое безопасное место. Я просто настаиваю всегда на том, чтобы сидеть у задних дверей. Вы слышали, мисс Хетерингтон? — Она повернула голову к другой даме средних лет, приглашая ее принять участие в разговоре. Та была, несомненно, англичанкой, с длинным и печальным лошадиным лицом. — Именно это я вам и говорила. Садясь в самолет, никогда не позволяйте этим стюардессам заманить вас вперед!

— Но кому-то ведь придется сидеть впереди, — заметила Хилари.

— Пусть, но только не мне, — быстро отреагировала ее новая американская знакомая. — Кстати, меня зовут Бейкер, миссис Кэлвин Бейкер.

Хилари кивнула в ответ, и миссис Бейкер пустилась в рассказ, легко взяв руководство беседой в свои руки:

— Я только что приехала сюда из Могадора, а мисс Хетерингтон из Танжера. А познакомились мы уже здесь. Вы собираетесь посетить Марракеш, миссис Беттертон?

— Я должна была побывать там, — ответила Хилари. — Но этот несчастный случай, к сожалению, спутал все карты.

— Но все равно вы просто обязаны побывать в Марракеше! Как вы считаете, мисс Хетерингтон?

— Марракеш ужасно дорог, — отозвалась мисс Хетерингтон. — Эти несчастные гроши, составляющие обменный фонд, так все усложняют!

— В Марракеше есть чудесная гостиница, «Мамония», — сообщила миссис Бейкер.

Невероятно дорогая, — возразила мисс Хетерингтон. — Для меня о ней не может быть и речи. Конечно, для вас, миссис Бейкер, совсем другое дело… Доллары, я имею в виду. Но кто-то дал мне адрес одной маленькой тамошней гостиницы, очень милой и чистенькой, и говорят, там совсем не плохо.

— Куда вы собираетесь съездить еще, миссис Беттертон? — спросила миссис Кэлвин Бейкер.

— Хотела бы увидеть Фес, — осторожно сказала Хилари. — Но, конечно, мне придется делать все бронирования заново.

— О да! Вам обязательно нужно побывать в Фесе или Рабате!

— Вы были там?

— Пока нет. Но я планирую вскоре поехать туда, и мисс Хетерингтон тоже.

— Надеюсь, старый город еще не успели испортить, — заявила мисс Хетерингтон.

В такой бессвязной манере беседа продолжалась еще некоторое время. Затем Хилари, сославшись на усталость после первого дня, проведенного вне больницы, поднялась к себе.

Таким образом, вечер получился весьма неопределенным. Две женщины, разговаривавшие с ней, принадлежали к столь широко известному типу путешественников, что трудно было представить, что они являются не теми, кем кажутся. Завтра, решила она, если никто не вступит с ней в контакт или не пришлет записки, она отправится в бюро путешествий Кука и поговорит о возобновлении брони в Фесе и Марракеше.

На следующее утро не было ни писем, ни записок, ни телефонных звонков, поэтому около одиннадцати часов она направилась в бюро путешествий. Там оказалась небольшая очередь, но, когда Хилари наконец подошла к стойке и заговорила со служащим, возникла заминка. Кто-то из более старших по возрасту и по должности служащих подтолкнул локтем беседовавших с Хилари, призывая:

— Дай-ка я с ней поговорю. — И уставился на Хилари сквозь очки. — Вы мадам Беттертон, не так ли? Ваши предварительные заказы готовы.

— Боюсь, — ответила Хилари, — что все уже устарело, Просрочено. Я была в больнице.

— Ах, mais oui[11], я в курсе! Позвольте поздравить вас, все страшное позади, мадам! Но как быть теперь, если заказы действительно готовы?..

Хилари почувствовала, как сильно забилось сердце. Насколько ей было известно, никто не звонил в бюро путешествий. Здесь, однако, были определенные свидетельства того, что маршрут поездок Оливии Беттертон был предусмотрен заранее. Она сказала:

— Знаете, заказывала не я, вам звонили от моего имени.

— Все в порядке, мадам. Вот, пожалуйста, прошу вас.

Он показал железнодорожные билеты, подтверждение бронирования номера в гостинице, и через несколько минут формальности были завершены. Хилари предстояло выехать в Фес на следующий день.

Миссис Кэлвин Бейкер не было в ресторане ни на обеде, ни на ужине. Мисс Хетерингтон была. Она ответила на кивок Хилари, когда та проходила к своему столику, но не предприняла попыток вступить с ней в беседу. На следующий день, сделав кое-какие необходимые покупки, Хилари поездом отправилась в Фес.

Ill

В день отъезда Хилари миссис Кэлвин Бейкер, войдя в гостиницу в присущей ей оживленной манере, буквально подверглась нападению со стороны мисс Хетерингтон, чей длинный худой нос прямо-таки трепетал от возбуждения.

— Я вспомнила фамилию Беттертон — это исчезнувший ученый! Все газеты о нем трезвонили. Около двух месяцев назад.

— Теперь и я что-то вспоминаю. Английский ученый… да, он был на какой-то конференции в Париже.

Именно! Меня заинтересовало, не его ли жена Оливия Беттертон. Я посмотрела в книгу гостей, а там ее адрес в Харуэлле. Харуэлл, знаете? Там атомная станция. Убеждена, атомные станции, как и атомные бомбы, — большое зло! И кобальтовые тоже… Надо же, кобальт!.. А какой чудесный цвет у кобальтовых красок! В детстве я очень любила рисовать ими. И что самое худшее, никто же не выживет! Следовало бы запретить атомные эксперименты. Моя подруга сказала мне на днях, что ее двоюродный брат, кстати, очень умный человек, утверждает, будто весь мир может стать радиоактивным!

— Господи Боже мой, — испугалась миссис Кэлвин Бейкер.

ГЛАВА 6

Касабланка в какой-то степени разочаровала Хилари, оказавшись абсолютно французским городом, без малейшего намека на восточный колорит и загадочность, разве что улицы столь же многолюдны.

Погода по-прежнему стояла превосходная, день был солнечный и ясный. Хилари с удовольствием рассматривала пейзаж за окном направлявшегося на север поезда. Напротив нее сидел маленький француз, выглядевший как странствующий коммивояжер.

В дальнем углу расположилась перебирающая четки монахиня с осуждающим выражением лица, а рядом — две мавританские девушки со множеством свертков, весело болтающие между собой. Вот и все попутчики.

Низенький француз, сидящий напротив, вскоре завязал с Хилари разговор. Когда она решила закурить, предложил свою зажигалку. Он обращал ее внимание на достопримечательности, мимо которых они проезжали, и снабжал ее самыми разнообразными сведениями о стране. Она нашла его интересным и умным собеседником.

— Вам следует побывать в Рабате, мадам. Было бы большой ошибкой не посетить Рабат.

— Постараюсь. Но у меня мало времени. И, кроме того, — она улыбнулась, — ограниченность в средствах. Ведь вы знаете, за границу можно брать только определенную сумму.

— Ничего страшного, можно же договориться со здешними друзьями — выручат.

— Боюсь, что у меня нет здесь подходящих друзей.

— В следующий раз, мадам, когда отправитесь путешествовать, сообщите мне. Вот моя визитная карточка. Я часто езжу по делам в Англию, там вы мне и вернете долг. Все очень просто.

— Очень мило с вашей стороны. Надеюсь, мне удастся как-нибудь приехать в Марокко еще раз.

— Это, должно быть, большое разнообразие для вас, мадам, приехать сюда из Англии. Там так холодно, туманно, неприятно!

— Вы правы.

— Я тоже летел из Парижа три недели назад. И там был туман, дождь, ну просто отвратительная погода! Прилетаю сюда, а вокруг — солнце! Хотя, заметьте, воздух холодный. Но он чистый. Чистый, свежий воздух! Какая была погода в Англии, когда вы улетали?

— Такая же, как вы описали, — ответила Хилари. — Туман.

— Ах, сейчас сезон туманов. Снег… у вас был в этом году снег?

— Нет, снега не было. — Веселясь про себя, Хилари подумала, что этот маленький, весь мир объездивший француз старается вести беседу в чисто английской манере, затрагивая главным образом темы, связанные с погодой.

Она задала ему один-другой вопрос о политическом положении Марокко и Алжира, и он ответил ей с готовностью, проявляя отличную осведомленность.

Бросив взгляд в дальний угол, Хилари заметила, что монахиня следит за ней крайне неодобрительно. Марокканские девушки вышли на остановке, в вагоне появились другие пассажиры.

Наступил уже вечер, когда они приехали в Фес.

— Разрешите помочь вам, мадам.

Хилари стояла на перроне, весьма озадаченная суетой и шумом станции. Носильщики-арабы вырывали багаж из рук, кричали, вопили, визжали, предлагая различные гостиницы. Она с благодарностью повернулась к своему новому французскому знакомому.

— Вам нужно в Пале-Джамай, n’est ce pas[12], мадам?

— Да.

— Очень хорошо. Это в восьми километрах отсюда.

— В восьми километрах? — Хилари встревожилась. — Значит, это не в городе?

— Рядом со старым городом, — объяснил француз. — Сам я останавливаюсь в гостинице новой части города — торговой. Но на выходные для отдыха, развлечений еду, разумеется, в Пале-Джамай — это бывшая резиденция марокканской знати. Там замечательные сады. И прямо оттуда можно попасть в старый Фес, оставшийся не тронутым новизной. Не похоже, что гостиница послала автобус встретить наш поезд. Если вы позволите, я побеспокоюсь о такси для вас.

— Вы очень добры, но…

Француз быстро заговорил с носильщиками по-арабски, и через несколько мгновений Хилари уже заняла свое место в такси. Погрузили багаж. Перед расставанием француз объяснил, сколько точно она должна дать ненасытным носильщикам. Он же заставил их отстать от нее, произнеся по-арабски несколько резких слов, когда те попытались доказать, что вознаграждение мало.

Затем француз вынул из кармана визитную карточку и протянул ей.

— Моя визитная карточка, мадам. И если я когда-нибудь смогу быть вам полезен, только позовите. В ближайшие четыре дня меня найдете в Гранд-отеле.

Он приподнял шляпу и исчез. Хилари взглянула на визитку, чтобы успеть рассмотреть ее, пока они не покинули освещенный вокзал: Мсье Анри Лорье.

Такси быстро выехало за город и стало углубляться в холмы. Хилари старалась рассмотреть, выглядывая в окно, куда они едут, но все вокруг уже скрыла тьма. Кроме освещенного здания, мимо которого они проехали, больше ничего увидеть не удалось. Может быть, это тот самый момент, когда ее путешествие перестанет быть обычным и повернет в неизвестность? Может, мсье Лорье — эмиссар организации, вынудившей Томаса Беттертона бросить работу, дом, жену? Она сидела, забившись в угол, нервничая, предчувствуя недоброе и задаваясь вопросом, куда ее везут.

Привезли ее, однако, должным образом в Пале-Джамай. Здесь она вышла, направилась к зданию под аркой и с удивлением увидела вокруг себя восточное убранство: длинные диваны, кофейные столики, плетеные коврики. От конторки портье ее провели через несколько смежных комнат на открытую террасу, далее мимо апельсиновых деревьев и благоухающих цветов, вверх по винтовой лестнице и, наконец, в роскошную спальню, также обставленную в восточном стиле, но снабженную всеми «comforts modernes»[13], столь необходимыми путешественнику двадцатого века.

Обед начнется в семь тридцать. Она разобрала свои вещи, умылась, причесалась и направилась вниз через длинную восточную курительную комнату. За террасой по ступенькам вверх был ярко освещенный ресторан.

В ресторане было полно народу, обед был превосходен, но Хилари слишком устала. Одна или две выдающиеся личности все-таки обратили на себя ее внимание. В первую очередь — пожилой мужчина с очень желтым лицом и маленькой козлиной бородкой. Она выделила его среди других из-за исключительного почтения, оказываемого ему прислугой. Тарелки уносились со стола и заменялись другими, стоило лишь ему приподнять голову. Малейшее движение бровей заставляло официанта со всех ног мчаться к его столику. Кто бы это мог быть? Большинство обедающих — явно туристы, путешествующие для собственного удовольствия. За большим столом в центре сидел немец, был здесь и средних лет мужчина со светловолосой очень красивой девушкой, которая, думала Хилари, могла быть шведкой или, возможно, датчанкой. Была здесь и английская семья с двумя детьми, и многочисленные группы путешествующих американцев. Были также и три французские семьи.

После обеда Хилари пила кофе на террасе. Было прохладно, но не слишком, и она наслаждалась запахами цветущих растений. Спать она легла рано.

Сидя на залитой солнцем террасе на следующее утро под красным полосатым зонтом, защищающим от палящих лучей, Хилари рассуждала о том, насколько фантастична вся эта затея. Вот сидит она здесь, выдавая себя за умершую женщину и ожидая, что произойдет что-то необычное. В конце концов, разве не может быть, что несчастная Оливия Беттертон отправилась за границу лишь только для того, чтобы отвлечь свой разум и сердце от грустных мыслей и горьких чувств? Возможно, бедная женщина ни в чем ином не повинна.

А слова, произнесенные ею перед смертью? Как их объяснить? Она хотела, чтобы Томас Беттертон был предупрежден о ком-то по имени Борис. Она бредила, продекламировала какой-то странный стишок, все время повторяла, что сначала не могла поверить чему-то. Чему не могла поверить? Может быть, просто тому, что Томас Беттертон похищен?

В ее словах не было никакой скрытой угрозы, что могло бы послужить ключом к разгадке. Хилари засмотрелась на раскинувшийся перед нею сад. Он был очень красив. Все вокруг выглядело красивым и мирным. Дети с шумом носились взад-вперед по террасе, их мамаши-француженки журили их. Светловолосая шведка вышла на террасу, уселась за столик и зевнула. Затем достала бледно-розовую помаду и прикоснулась ею к своим уже изысканно накрашенным губам. Она придирчиво оценивала в зеркальце свое отражение, слегка нахмурив брови.

Вскоре к ней присоединился ее спутник — муж или, может быть, отец? Она поздоровалась с ним без улыбки. Затем наклонилась вперед и заговорила, явно стараясь в чем-то убедить. Он возражал и извинялся.

Пожилой человек с желтым лицом и маленькой козлиной бородкой вышел из сада и поднялся на террасу. Он подошел к столику у дальней стены, уселся за него, и тут же к нему подошел официант. Приняв заказ, официант с поклоном удалился. Светловолосая девушка взволнованно схватила за руку спутника и показала ему глазами на старика.

Хилари заказала мартини и, когда его принесли, спросила официанта тихим голосом:

— Кто этот старик?

А! — Официант театрально вытянул шею. — Мсье Аристидес! Он невероятно, ну просто сказочно богат!

Официант глубоко вздохнул, представив себе столь неизмеримое богатство, а Хилари более внимательно посмотрела на сморщенную, согнувшуюся над столом фигуру старика. Такой морщинистый, высохший, превратившийся в мумию старенький осколок рода человеческого! И все же его невероятное богатство заставляет официантов метаться, суетиться вокруг него и разговаривать с ним в благоговейном страхе. Старый мсье Аристидес переменил позу. На какое-то мгновение их глаза встретились. Он смотрел на нее несколько секунд, затем отвернулся.

«И все же он не такой уж ничтожный», — подумала Хилари. Его глаза даже на расстоянии светились удивительным умом и жизненной силой.

Блондинка со своим спутником поднялись и направились в ресторан. Официант остановился у столика Хилари и, собирая стаканы, принялся выдавать новые порции сведений. Видимо, он считал теперь себя ее гидом.

— Се monsieur[14], он очень крупный бизнесмен из Швеции. Очень богатый и очень значительный. А девушка с ним — кинозвезда! Новая Гарбо. Элегантная, красивая. Но какие она ему устраивает сцены, какие скандалы! Ничем ей не угодишь. Наверное, уже сыта по горло нашим Фесом, где нет ни ювелирных магазинов, ни роскошных дам, которые восхищались бы и завидовали ее туалетам. Она настаивает, чтобы завтра же он повез ее куда-нибудь в более приятное место. Да, мало быть богатым, дабы находиться всегда в спокойном и уравновешенном состоянии духа!

Произнося тираду нравоучительным тоном, официант заметил подзывающий указательный палец и метнулся через террасу, как будто ударенный током.

— Мсье?

Многие заходили в ресторан на обед, но Хилари позавтракала поздно и поэтому не спешила присоединиться к ним. Она заказала себе лишь еще один бокал мартини. Симпатичный молодой француз вышел из бара и, проходя через террасу, бросил быстрый и осторожный взгляд на Хилари, смысл которого — «интересно, что здесь можно поиметь?» — ему не удалось замаскировать.

Спускаясь по ступенькам на нижнюю террасу, он мурлыкал себе под нос слова из французской оперы:

Le long des lauriers roses

Rêvant de douces choses.[15]

Напев вызвал у Хилари неясную ассоциацию. Le long des lauriers roses[16]. Лорье?.. Laurier?[17] Но ведь так звали француза из поезда! Есть здесь какая-нибудь связь, или просто совпадение? Она открыла сумочку и стала разыскивать визитную карточку, которую он ей дал. «Анри Лорье. Касабланка, Рю де Круасан, 3». Перевернув карточку, заметила на обратной стороне чуть видимые следы карандаша. Как будто кто-то написал и тут же стер написанное. Она попыталась разобрать оставшиеся буквы. «Ou sont» [18] стояло в начале записи, последующие слова совсем не ясны, и в конце она различила «D’Antan» [19]. В какой-то момент ей подумалось, что это может быть послание для нее, но она лишь покачала головой и положила карточку обратно в сумку. «Наверное, — решила она, — что-то связанное с биржевым курсом, владелец визитки когда-то записал, а позже стер».

Вдруг на нее упала тень. Вздрогнув, она взглянула вверх. Перед ней стоял мистер Аристидес, закрывая своей фигурой солнце. Но глаза его не были направлены на нее. Они смотрели через раскинувшиеся внизу сады на силуэты далеких гор. Аристидес тяжело вздохнул и резко повернулся в сторону ресторана, но рукавом зацепил стоящий на ее столике бокал. Раздался звон вдребезги разбитого стекла. Старик тут же развернулся на каблуках и вежливо извинился:

— Ах, mille pardons, madame![20]

Хилари, улыбаясь, по-французски заверила его, что все это пустяки. Быстрым щелчком пальцев он подозвал официанта. Тот, как обычно, примчался со всех ног. Старик распорядился, чтобы мадам заменили бокал с напитком и, еще раз извинившись, удалился в ресторан.

Молодой француз, все так же напевая себе под нос, снова поднялся по ступенькам на террасу. Он явно замешкался, проходя мимо Хилари, но, так как та не обратила должного внимания, отправился обедать, философски пожав плечами.

Семья французов прошла через террасу, родители звали своего малыша:

— Mais viens donc, Bobo. Qu’est ce que tu fais? Dépêches-toi![21]

— Laisse ta balle, chère, on va déjeuner[22].

Они поднялись по ступенькам и вошли в ресторан счастливые и довольные семейной идиллией. Хилари внезапно почувствовала себя несчастной и очень одинокой.

Официант принес напиток. Она спросила его, есть ли у мистера Аристидеса спутники в поездке.

— О, мадам, естественно! Такие богачи, как мсье Аристидес, не путешествуют одни. С ним его камердинер, два секретаря и шофер.

Официант был даже шокирован мыслью о том, что мистер Аристидес может путешествовать без сопровождающих.

Тогда отчего старик сидит за столиком ресторана в одиночестве, так же, как и предыдущим вечером?

За соседним столиком сидели двое молодых людей. Не секретари ли Аристидеса? Оба постоянно и настороженно смотрели туда, где Аристидес, сморщенный и обезьяноподобный, поглощал свой обед. Казалось, он не замечал их присутствия. Возможно, из-за того, что не считал секретарей людьми!

Послеобеденное время было наполнено неясными сказочными ощущениями. Хилари гуляла по саду, переходя с террасы на террасу. Покой и красота! Слышались всплески воды, ярко отсвечивали золотые апельсины, отовсюду доносились всевозможные запахи и ароматы. Именно атмосфера восточного уединения больше всего была по душе Хилари. Таким местом и должен быть сад, местом, изолированным от остального мира, полным зелени.

«Если бы я могла остаться здесь, — думала Хилари, — если бы только могла остаться здесь навсегда…»

Но мечты ее не ограничивались конкретным садом Пале-Джамай. Он только олицетворял состояние ее души. Уже отчаявшись найти покой, она обрела его. И душевная уравновешенность пришла к ней в тот момент, когда она, казалось, была обречена на приключения и опасности.

Но, может, нет никакой опасности и не будет никаких приключений? Может, она побудет здесь — и ничего не случится… тогда…

Тогда — что?

Подул легкий прохладный ветерок, и Хилари передернула плечами. Наслаждаешься в саду покоем, не думая, что в конце концов ждет тебя суматоха, отчаяние и безысходность, все то, что носишь в себе.

День клонился к вечеру, и солнце палило уже не столь немилосердно. Хилари поднялась по многочисленным террасам и вошла в гостиницу.

Во мраке восточной гостиной возникло что-то веселое и говорливое, превращавшееся по мере того, как глаза Хилари привыкали к темноте, в миссис Кэлвин Бейкер, как всегда, с безупречной прической и безукоризненным внешним видом.

— Я только что с самолета, — объяснила она. — Не выношу эти поезда, они отнимают столько времени! И пассажиры зачастую такие неопрятные! Здешние жители и представления не имеют о гигиене. Боже мой, вы бы видели мясо в лавках — на нем тучи мух! Похоже, они считают нормальным, что все у них усеяно мухами!

— Пожалуй, так и есть, — согласилась Хилари.

Миссис Кэлвин Бейкер не умолкала.

— Я большая сторонница движения за чистую пищу. У нас дома все скоропортящееся заворачивают в целлофан. А вот у вас в Лондоне хлеб и пирожные не завернутые!.. Ну, рассказывайте, где вы побывали? Сегодня, наверное, осмотрели старый город?

— Нет, просидела весь день на солнышке, — ответила Хилари.

— Ах, вы ведь только что из больницы! Совсем забыла. — Несомненно, только лишь болезнь могла служить для миссис Бейкер оправданием того, что кто-то может не участвовать в осмотре достопримечательностей. — После сотрясения мозга вам большую часть дня лучше лежать, причем в темной комнате. А потом мы начнем понемножку совершать маленькие экскурсии. Я из тех, кто любит по-настоящему насыщенное времяпрепровождение, чтобы все было спланировано и приготовлено. И ни минуты не пропадало даром!

Для нынешнего состояния Хилари это звучало как предвестие ожидающих ее адских мук, но она выразила восхищение неиссякаемой энергией миссис Кэлвин Бейкер.

— Заверяю вас, — продолжала миссис Бейкер, — что для женщины своих лет я путешествую очень много. И почти никогда не устаю. Вы помните мисс Хетерингтон из Касабланки? Англичанка с длинным лицом. Мисс Хетерингтон приезжает сегодня вечером. Она предпочитает поезда самолетам. А кто живет в гостинице? Главным образом французы, полагаю? И молодожены. Теперь нужно бежать позаботиться о своем номере. Мне не понравился тот, что предложили! Правда, обещали подыскать что-нибудь другое.

Миссис Кэлвин Бейкер, миниатюрный ураган энергии, унеслась прочь.

Придя в ресторан вечером, Хилари первым делом увидела мисс Хетерингтон, обедавшую за маленьким столиком у стены и одновременно читавшую прислоненную к приборам книжку в мягкой обложке издательства «Уильям Коллинз».

После обеда пили кофе, и мисс Хетерингтон с радостным волнением рассматривала шведского бизнесмена и светловолосую кинозвезду.

— Они не женаты! — прошептала она, маскируя свое возбуждение приличествующим случаю неодобрением. — Как часто сталкиваешься с подобным поведением за границей! А вот за столиком у окна сидит очень приятная французская семья. И дети, наверное, так любят своего папочку! Но, конечно, французы слишком долго разрешают засиживаться с собой в ресторане детям! Бывает, дети не ложатся спать до десяти часов — пока не перепробуют все блюда из меню, вместо того чтобы выпить стакан молока с печеньем, как полагается в детском возрасте.

— И тем не менее они выглядят вполне здоровыми! — рассмеявшись, возразила Хилари.

Мисс Хетерингтон строго покачала головой и издала какой-то кудахтающий звук, который должен был означать крайнюю степень неодобрения.

— Расплата придет позже, — мрачно предсказала она. — Их родители даже разрешают им пить вино!

Ее возмущению не было границ.

Присоединившаяся к ним миссис Кэлвин Бейкер принялась строить планы на следующий день.

— Наверное, не пойду в старый город, — рассуждала она. — Я уже рассмотрела его очень подробно в прошлый раз. Совершеннейший лабиринт, если вы понимаете, что я имею в виду. Кругом такой странный древний мир! Если бы со мной не было гида, не думаю, что смогла бы отыскать дорогу назад в гостиницу. Там перестаешь ориентироваться. Мой гид, очень приятный молодой человек, рассказывал массу интереснейших вещей. У него брат живет в Штатах… Помнится, он сказал, в Чикаго. А когда мы закончили осматривать город, привел меня в какую-то закусочную или чайную на вершине холма. И какой чудесный вид открывается оттуда на старый город! Мне пришлось выпить там чашечку мятного чая. Он, конечно, оказался просто отвратительным. И еще ко мне приставали, чтобы я купила их сувениры. Были там и довольно приятные вещички, но в основном настоящий хлам. Да, там нужно быть очень твердой и решительной, чтобы не промахнуться с покупками.

— Именно, — подтвердила мисс Хетерингтон.

И с каким-то сожалением добавила:

— Нельзя тратить деньги на сувениры! Эти денежные ограничения причиняют столько забот.

ГЛАВА 7

I

Хилари надеялась избежать экскурсии по старому Фесу в угнетающей компании мисс Хетерингтон. К счастью, последнюю пригласила миссис Бейкер совершить поездку на автомобиле. Стоило миссис Бейкер заикнуться о том, что за машину платит она, как мисс Хетерингтон, чьи деньги, отпущенные на путешествие, улетучивались с катастрофической скоростью, быстро согласилась. Хилари навела справки у портье и в сопровождении гида отправилась знакомиться с городом.

Пройдя через последовательно сменявшие друг друга сады на нижних террасах, Хилари с гидом оказались у громадной двери в стене. Гид достал ключ соответствующих размеров — тоже огромный, отпер дверь, которая медленно отворилась, и жестом предложил Хилари пройти в нее.

Это был шаг в другой мир. Вокруг высились стены старого Феса. Узкие кривые улочки, высокие стены, быстрое мелькание, при взгляде через открытые дверные проемы, внутреннего убранства жилых помещений или двориков. Вокруг груженые ослики, мужчины с ношами, дети, женщины под паранджой и без нее — кипела таинственная деловая жизнь мавританского города. Бредя по узким улицам, Хилари совершенно забыла о своем задании, трагедийности прошлой жизни, даже самое себя. Она вся превратилась в глаза и уши, полностью окунувшись в этот сказочный сон. Только гид мешал ей наслаждаться окружающим, досаждая своей беспрестанной болтовней и зазывая во всевозможные заведения, идти в которые у нее не было ни малейшего желания.

— Взгляните, леди! У этого человека есть прекрасные вещи, очень дешевые, действительно древние и мавританские. У него есть платья и шелка. Вы любите красивые бусы?

Вечная торговля Востока, продающего свои товары Западу, продолжалась, но Хилари не могла разрушить чар, охвативших ее, и вскоре полностью утратила способность ориентироваться. Здесь, среди высоких городских стен, терялось представление — где север, где юг? Или в очередной раз гид ведет ее по тем же самым улицам, которые уже посещали? Хилари была уже вконец изнурена, когда последовало последнее предложение, очевидно, входящее в программу:

— Сейчас отведу вас в замечательный дом! Превосходный дом моего друга. Вас угостят мятным чаем и покажут много изумительных вещей.

Хилари вспомнила хорошо известную игру, которую описывала ей миссис Кэлвин Бейкер. Однако она желала увидеть буквально все, что предлагалось. «Завтра, — пообещала себе Хилари, — приду в старый город одна и буду бродить по нему без гида, безостановочно трещавшего над ухом». Поэтому она разрешила увести себя по извилистой тропинке в сторону от городских стен. Наконец они вышли к саду, в глубине которого находился симпатичный домик, выстроенный в национальном стиле.

В большой комнате с чудесным видом из окна на город ее усадили за маленький кофейный столик. Как и ожидалось, внесли чашки с мятным чаем. Для Хилари, любившей чай без сахара, выпить его оказалось тяжелым испытанием. Но, отогнав от себя мысль о чае и представив, что это всего лишь новый сорт лимонада, она даже испытала нечто похожее на удовольствие. И как результат, с увлечением рассматривала предложенные ей плетеные коврики, бусы, наряды, вышивки и множество других предметов. Были даже сделаны небольшие покупки — скорее для проявления хорошего тона, нежели по какой-нибудь другой причине. После этого ее неутомимый гид сказал:

— У меня приготовлена машина, мы проделаем замечательную маленькую поездку. На один час, не больше! Увидим замечательный пейзаж за городом. А потом назад, в гостиницу. — И добавил, приняв соответствующий случаю дипломатический вид: — Перед поездкой вот эта девушка проводит вас в замечательную дамскую комнату.

Девушка, прислуживавшая во время чая, стояла рядом и улыбалась, подтвердив на осторожном английском:

— Да-да, мадам. Пойдемте со мной. У нас прекрасно оборудованная дамская комната. Ну просто замечательная! Прямо как в отеле «Риц». Такая же, как в Нью-Йорке или Чикаго! Вы увидите.

Чуть улыбнувшись, Хилари последовала за девушкой. Дамская комната вряд ли достигала тех высот, на которые ее пытались вознести, но, по крайней мере, там был водопровод. Над раковиной — маленькое треснувшее зеркало. Оно настолько искажало изображение, что Хилари чуть не отпрянула в ужасе, увидев в нем свое отражение. Когда она умылась и вытерлась своим собственным носовым платком, повернулась к двери.

Но дверь комнаты по какой-то причине не поддалась. Тщетно она поворачивала ручку и стучала по ней. Дверь не открывалась. Хилари подумала, неужели ее заперли на задвижку или на ключ снаружи? Она разозлилась. Что это за игра? И вдруг заметила в углу комнаты еще одну дверь. Подойдя к ней, повернула ручку. Дверь открылась сразу же.

Хилари оказалась в маленькой, по-восточному убранной комнате, свет в которую проникал лишь сквозь узкие вертикальные отверстия высоко под потолком. Здесь, удобно устроившись на низком диване, покуривал маленький француз, с которым она познакомилась в поезде, мсье Анри Лорье.

II

Он не встал, чтобы поприветствовать ее. Он только произнес слегка изменившимся голосом:

— Добрый день, миссис Беттертон.

На мгновение Хилари застыла. Ее захлестнула волна изумления. Итак — вот оно! Она попыталась взять себя в руки. Это то, чего ты ожидала. Поступай, как, по-твоему, поступила бы миссис Беттертон. Хилари шагнула вперед и взволнованно воскликнула:

— У вас есть для меня известия? Вы можете мне помочь?

Он кивнул и укоризненно произнес:

— В поезде, мадам, вы показались мне весьма бестолковой. Хотя, возможно, вы слишком привыкли беседовать о погоде.

— О погоде? — Хилари в недоумении уставилась на него.

Что же он говорил в поезде о погоде? Холод? Туман? Снег?

Снег? О нем и прошептала, умирая, Оливия Беттертон. И еще продекламировала какой-то глупый стишок… как же там?

Снег, снег, чудесный снежок,

Ты падаешь вниз, чтоб растаять, дружок!

И Хилари дрожащим голосом повторила его.

— Совершенно верно. Почему вы не ответили сразу же, как было приказано?

— Вы же понимаете, я была нездорова, попав в авиакатастрофу и лежа в больнице с сотрясением мозга. И теперь с моей памятью случаются самые неожиданные казусы. Все, что было давно, я помню довольно отчетливо, но часто случаются провалы в памяти, просто ужасные дыры, когда речь идет о недавнем. — Хилари вскинула руки к голове и продолжила с дрожью в голосе, что оказалось совсем не сложно: — Вы не можете представить себе, как это ужасно! У меня такое чувство, что я забыла что-то важное, что-то действительно жизненно важное! И чем больше стараюсь вспомнить, тем хуже у меня получается!

— Да, — согласился Лорье, — с полетом вам не повезло. — Он говорил холодным деловым тоном: — Вопрос в том, хватит ли у вас мужества и выносливости, чтобы продолжить путешествие?

— Конечно, я буду продолжать путешествие! — воскликнула Хилари. — Мой муж… — Голос ее сорвался.

Он улыбнулся, но улыбка вышла не очень приятной. Какой-то лениво-кошачьей.

— Ваш муж, — ответил он, — насколько я знаю, с нетерпением ждет вас.

Хилари заговорила.

— Вы не представляете себе, — сказала она, — не представляете себе, что это за месяцы были, с тех пор как он уехал!

— Вы уверены, что британские власти пришли к определенному мнению насчет того, что вам известно, а что нет?

Хилари широко развела руками:

— Откуда мне знать? Как я могу быть уверена? Мне показалось, они были удовлетворены моей версией.

— Тем не менее… — он замолчал.

— Вполне — вероятно, — медленно произнесла Хилари, — что здесь за мной следят. Я не могу назвать конкретно какого-нибудь человека, но еще с тех пор как улетела из Англии, у меня такое чувство, что за мной наблюдают.

— Естественно, — холодно заметил Лорье. — Мы этого ожидали.

— Мне представлялось, о слежке надо предупредить вас.

— Дорогая моя миссис Беттертон! Мы не дети и отдаем себе отчет в том, что делаем.

— Извините, — робко сказала Хилари, — наверное, я очень невежественна.

— Ваше невежество не имеет никакого значения. Главное — чтобы вы были послушны.

— Я буду послушна, — заверила Хилари тихим голосом.

— Не сомневаюсь, что за вами пристально наблюдали в Англии с самого дня отъезда вашего мужа. И тем не менее вы получили наше послание, не так ли?

— Да, — подтвердила Хилари.

— А теперь, — сказал Лорье деловым тоном, — дальнейшие инструкции, мадам!

— Да, прошу вас.

— Отсюда послезавтра вы проследуете в Марракеш. То есть как и планировалось согласно вашим предварительным заказам.

— Да.

— На следующий день после приезда туда вы получите телеграмму из Англии. Не знаю, что будет в ней сказано, но она даст вам предлог, чтобы немедленно изменить свои планы и вернуться в Англию.

— Надо будет вернуться в Англию?!

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я не закончил. Вы закажете место на самолете, вылетающем из Касабланки на следующий день.

— Если мне не удастся получить место? Вдруг все билеты будут проданы?

— Они не будут проданы. Все уже приготовлено. Вам понятно, что вы должны делать?

— Понятно.

— Тогда, пожалуйста, возвращайтесь туда, где вас ждет гид. Вы пробыли уже достаточно долго в дамской комнате. Кстати, вы уже успели подружиться с американкой и англичанкой, которые остановились сейчас в Пале-Джамай?

— Да. Я совершила ошибку? Но этого было трудно избежать.

— Вовсе нет. Это замечательным образом соответствует нашим планам. Если вам удастся уговорить кого-нибудь из них сопровождать вас в Марракеш, тем лучше. До свидания, мадам.

— Au revoir, monsieur[23].

— Маловероятно, — добавил мсье Лорье, полностью потеряв к ней интерес, — что мы с вами еще когда-нибудь увидимся.

Хилари вернулась в дамскую комнату. Оказалось, незаперто. Через несколько минут она вышла к гиду, ожидавшему ее в чайной.

— Нас ждет замечательная машина, — сказал гид. — Сейчас мы совершим очень приятную познавательную поездку!

Экскурсия продолжалась в соответствии с планом.

III

— Значит, завтра вы едете в Марракеш? — удивилась мисс Хетерингтон. — Не очень долго вы пробыли в Фесе, не так ли? Не удобнее ли было поехать сначала в Марракеш, потом — в Фес, а оттуда уже вернуться в Касабланку?

— Наверно, вы правы, — ответила Хилари, — но забронировать билеты довольно сложно. Здесь так много народу!

— Но только не англичан, — вставила мисс Хетерингтон с несчастным видом. — Подумать страшно, как в наше время стало сложно встретить соотечественника! — Она пренебрежительно огляделась по сторонам и добавила: — Одни французы!

Хилари улыбнулась про себя. Тот факт, что Марокко — французская колония, казалось, не имел для мисс Хетерингтон никакого значения. Все зарубежные гостиницы она рассматривала как созданные исключительно для английских путешественников.

— Французы и немцы, а еще армяне и греки, — добавила, коротко хохотнув, миссис Кэлвин Бейкер. — Этот неряшливый старичок, по-моему, грек.

— Мне так и сказали, — подтвердила Хилари.

— Похоже, важная шишка, — продолжала миссис Бейкер. — Посмотрите только, как порхают вокруг него официанты!

— А англичанам теперь совсем не уделяется никакого внимания, — мрачно заявила мисс Хетерингтон. — И дают им всегда самые ужасные задние комнаты.

— Не могу сказать, что у меня были какие-то проблемы с размещением, с тех пор как я приехала в Марокко, — возразила миссис Кэлвин Бейкер. — Каждый раз мне удавалось получить очень удобную комнату с ванной.

— Вы американка, — прореагировала мисс Хетерингтон резко и со злостью в голосе. И яростно защелкала спицами.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы поехали со мной вместе в Марракеш! — произнесла Хилари. — Так приятно было познакомиться и беседовать с вами! В самом деле путешествовать одной очень скучно.

— Но я уже была в Марракеше! — возмущенно ответила мисс Хетерингтон.

Однако миссис Кэлвин Бейкер, казалось, ухватилась за эту мысль.

— Что ж, по-моему, совсем неплохая идея, — сказала она. — Уже почти месяц как я была в Марракеше, и с удовольствием ненадолго съезжу туда опять — покажу вам город, миссис Беттертон, и прослежу за тем, чтобы вас не надули. Этому можно научиться, только прожив какое-то время в незнакомом месте и присмотревшись хорошенько к нему. Просто поразительно! Сейчас же пойду в бюро и узнаю, что можно устроить.

Когда она ушла, мисс Хетерингтон едко заметила:

— Вот что значит американки! Носятся с места на место и нигде подолгу не задерживаются. Сегодня — Египет, завтра — Палестина! Иногда я сомневаюсь, что они знают, в какой стране находятся!

Она плотно сжала губы и, осторожно собрав свое вязанье, встала и вышла из турецкой комнаты, холодно кивнув Хилари на прощание. Хилари взглянула на часы. Она не была расположена переодеваться в этот вечер к обеду, как обычно делала. Потому и продолжала сидеть в этой тихой затемненной комнате, задрапированной в восточном стиле. Вошел официант, включил две лампы и опять вышел. Лампы не давали яркого света, и комната казалась погруженной в приятный полумрак, по-восточному спокойный. Хилари откинулась на спинку низкого дивана и задумалась.

Только вчера ей казалось, что все дело, к выполнению которого ее привлекли, было иллюзией. А сейчас… сейчас она была уже накануне своего настоящего путешествия. Она должна быть осторожна, очень осторожна. Нельзя допустить ни малейшего промаха. Она должна быть Оливией Беттертон, довольно хорошо образованной, лишенной вкуса, с традиционными взглядами, но определенными левыми симпатиями женщиной и преданной мужу женой.

«Я не должна допустить ошибки», — повторила Хилари про себя.

Как странно было сидеть здесь одной. Ей казалось, что она очутилась в таинственной, заколдованной стране. Эта тусклая лампа за спиной! Интересно, если сжать в ладонях и потереть медную резную лампу, появится ли из нее джинн? И стоило подобной мысли прийти в голову, как Хилари вздрогнула. Словно материализовавшись из лампы, перед ней вырисовалось сморщенное лицо и острая бородка мистера Аристидеса. Перед тем как сесть рядом с ней, он поклонился и произнес:

— Вы позволите, мадам?

Хилари вежливо согласилась.

Достав портсигар, он предложил ей сигарету. Она взяла одну, он дал ей прикурить и закурил сам.

— Вам нравится эта страна, мадам? — спросил он через минуту-другую.

— Я пробыла здесь недолго, — ответила Хилари. — Но пока просто в восторге!

— Вы уже успели посетить старый город? Вам там понравилось?

— Он просто восхитительный!

— Да, восхитительный. Это прошлое — прошлое торговли, интриг, шепчущих голосов, скрытой от посторонних глаз деятельности! Все тайны и страсти этого города хранятся на его узких улочках, за его стенами. Вы знаете, о чем я думаю, мадам, гуляя по улицам Феса?

— Да?

— Думаю о вашей Большой западной дороге в Лондоне. Думаю об огромных зданиях фабрик, стоящих по обеим сторонам ее, насквозь пронизанных неоновым светом, и о людях внутри, которых так ясно видно с дороги из проезжающих автомобилей. Там ничего не прячут, там нет ничего таинственного. Там даже нет занавесок на окнах! Нет, они делают там свою работу, и весь мир, если захочет, может наблюдать за ними. Как будто срезали верхушку муравейника.

— Вы хотите сказать, — спросила Хилари, заинтересовавшись, — что вас привлекает контраст?

Мистер Аристидес кивнул своей древней черепашьей головой.

— Так и есть, — ответил он. — Там все на виду, хотя на старых улицах Феса нет ничего ajouré[24]. Все спрятано, таинственно… Но! — он наклонился вперед и постучал пальцем по медной крышке кофейного столика. — Но везде происходит одно и то же. Та же жестокость, то же притеснение, та же жажда власти, те же сделки, приносящие выгоду.

— Считаете, что по природе своей человек везде одинаков?

— В любой стране! И в прошлом, и в настоящем только две вещи правят миром. Жестокость и доброта! Одно или другое. Иногда — вместе. — Он продолжил, почти не изменив тона: — Мне сказали, мадам, что вы пережили ужасную авиакатастрофу в Касабланке?

— Это так.

— Завидую вам, — неожиданно заявил мистер Аристидес.

Хилари изумленно уставилась на него. И снова он страстно закивал головой в подтверждение своих слов.

— Да, — повторил он. — Вам можно позавидовать. Вы испытали это. Я бы хотел оказаться так близко от смерти. Испытать и выжить! Вы не чувствуете, что изменились с тех пор?

— Совсем не в лучшую сторону, — ответила Хилари. — У меня было сотрясение мозга, а теперь из-за него ужасные головные боли и нарушения памяти.

— Всего лишь неудобства, не более того, — возразил мистер Аристидес, махнув рукой. — А вы пережили приключение духа, не так ли?

— Это правда, — медленно согласилась Хилари. — Я действительно пережила приключение духа.

В тот момент она думала о бутылке минеральной воды «Виши» и о пригоршне снотворных таблеток.

— У меня никогда не было подобных испытаний, — разочарованно произнес мистер Аристидес. — Так много всего было, этого — нет.

Он встал, поклонился и со словами «Mes hommages, madame»[25] вышел из комнаты.

ГЛАВА 8

«Как похожи, — думала Хилари, — все аэропорты! Всем им присуща какая-то странная анонимность. Все они расположены на определенном расстоянии от города, который обслуживают, и вследствие этого вас охватывает какое-то неловкое чувство существования вне государства. Можно лететь из Лондона в Мадрид, Рим, Стамбул, Каир, да куда угодно, и, если маршрут вашего путешествия пролегает через какой-нибудь город по воздуху, вы никогда не получите ни малейшего представления о том, как выглядит этот город! А если вам доведется мельком увидеть его из окна самолета, то увидите всего лишь разукрашенную карту со зданиями, сложенными из детских кубиков. И почему, спрашивается, — с досадой думала она, — нужно всегда приезжать в такую рань?!»

Она находилась в зале ожидания уже около получаса. Миссис Кэлвин Бейкер, решившая сопровождать Хилари в Марракеш, безостановочно болтала. Хилари отвечала, почти не слушая, что ей говорят. Но вдруг она осознала, что речевой поток ее спутницы устремился в новое русло. Миссис Бейкер теперь переключила свое внимание на двух других путешественников, сидящих рядом. Оба они были высокими светловолосыми молодыми людьми. Один из них — американец с широкой дружелюбной улыбкой, другой — довольно мрачно выглядевший датчанин или норвежец. Датчанин говорил по-английски медленно, с трудом и очень осторожно. Американец был явно обрадован встрече с путешествующей соотечественницей. И вскоре миссис Кэлвин Бейкер, следуя своим представлениям о долге, повернулась к Хилари:

— Мистер… Разрешите познакомить вас с моей подругой миссис Беттертон.

— Эндрю Питерс. Для друзей просто Энди.

Другой молодой человек встал и, чопорно поклонившись, представился:

— Торквил Эрикссон.

— Теперь мы все знакомы! — радостно воскликнула миссис Бейкер. — Вы тоже летите в Марракеш? Моя подруга впервые собралась туда…

— И я тоже, — вставил Эрикссон, — еду в первый раз.

— Как и я, — добавил Питерс.

Неожиданно заработал громкоговоритель и хрипло объявил что-то по-французски. Слова были еле различимы, но оказалось, что приглашают на посадку в самолет.

Не считая миссис Бейкер и Хилари, в самолете было еще четыре пассажира. Кроме Питерса и Эрикссона там находились высокий худой француз и строгого вида монахиня.

День выдался ясным, солнечным, и условия для полета были благоприятными. Откинувшись на спинку сиденья, Хилари изучала своих попутчиков через полуприкрытые веки, стараясь отвлечь себя от тревожных мыслей, роящихся в голове.

На одно кресло впереди нее через проход сидела миссис Кэлвин Бейкер, в сером дорожном костюме напоминавшая откормленную и довольную собой утку. Надев маленькую шляпку с опущенными вниз полями, она листала глянцевые страницы журнала, временами наклонялась вперед и постукивала по плечу сидящего перед ней веселого светловолосого молодого американца Питерса. Когда Бейкер делала так, тот поворачивался и с энтузиазмом реагировал на ее замечания, каждый раз добродушно улыбаясь. «Насколько доброжелательны и дружелюбны американцы, — думала Хилари. — Как они отличаются от чопорных путешествующих англичан!» Хилари даже представить не могла себе, чтобы мисс Хетерингтон, например, вступила в непринужденную беседу с молодым человеком, пусть даже соотечественником, на борту самолета. Хилари даже сомневалась, что тот стал бы отвечать столь же дружелюбно, как это делал молодой американец.

Через проход от нее сидел норвежец Эрикссон.

Поймав ее взгляд, он коротко кивнул и, наклонившись через проход, протянул ей журнал, который только что закрыл. Она поблагодарила и взяла журнал. В кресле за норвежцем сидел худой темноволосый француз — вытянув вперед ноги, и, казалось, спал.

Хилари повернула голову и посмотрела через плечо. За ней сидела сурового вида монахиня, и ее глаза, бесстрастные и безразличные, смотрели на Хилари без всякого выражения. Монахиня сидела неподвижно, сцепив руки перед собой. Хилари подумала, что само время сыграло здесь странную шутку, послав женщину в традиционном средневековом платье в путешествие на самолете в двадцатом веке.

Шесть человек, думала Хилари, едут вместе несколько часов, едут в разные места и с разными целями, чтобы по истечении этих нескольких часов разбежаться и больше, возможно, никогда не встретиться. Как-то она читала роман, действие которого строилось вокруг подобной темы и где прослеживались судьбы тоже шести разъехавшихся людей. Француз, представлялось ей, должно быть, в отпуске. Он выглядит очень усталым. Молодой американец, наверное, какой-нибудь студент. Эрикссон, возможно, едет наниматься на работу. Монахиня, несомненно, направляется в свой монастырь.

Хилари закрыла глаза и сразу же забыла о своих попутчиках. Она ломала голову, как и всю прошлую ночь, над полученными ею инструкциями. Ей придется вернуться в Англию! Это казалось безумием. А могло ли случиться так, что ей просто не поверили, что она не произнесла какого-то пароля или не представила условного предмета, как сделала бы настоящая Оливия? Хилари вздохнула и беспокойно пошевелилась. «Что ж, — успокаивала она себя, — больше того, что я делаю, сделать не могу. Если провалилась, значит, провалилась. По крайней мере, старалась, как могла».

Потом ей в голову пришла другая мысль. Анри Лорье признал естественным и неизбежным, что в Марокко за ней была установлена тщательная слежка. Было ли это следствием обезоруживающего подозрения? Быстрое возвращение миссис Беттертон в Англию будет расценено всеми как доказательство того, что летала она в Марокко не для того, чтобы «исчезнуть», как ее муж. Подозрения с нее будут сняты, она будет считаться bona fide[26] путешественницей.

Она полетит в Англию рейсом Эр-Франс через Париж… и, возможно, в Париже…

Ну да, конечно, в Париже! В Париже, где и исчез Томас Беттертон. Насколько легче было устроить его исчезновение именно там. Возможно, Том Беттертон никуда и не уезжал из Парижа. Возможно… Устав от бессмысленных предположений, Хилари уснула. Проснулась и в полудреме безразлично смотрела в журнал, который все еще держала в руках. Очнувшись окончательно ото сна, она заметила, что самолет снижается, совершая круги перед посадкой. Она взглянула на часы, они показывали, что предполагаемое время посадки еще не наступило. Более того, выглянув в иллюминатор, она не смогла различить внизу никаких признаков аэродрома.

На мгновение ее охватило смутное и тревожное предчувствие беды. Худой темноволосый француз встал, зевнул, потянулся и, выглянув в окно, сказал что-то по-французски, но Хилари не уловила, что именно. А Эрикссон перегнулся через проход и сказал:

— Похоже, мы садимся, но почему?

Хилари повторила:

— Да, похоже, мы садимся.

После этих слов миссис Кэлвин Бейкер повернулась в кресле, посмотрела на Хилари и весело кивнула ей.

Самолет, делая круги, опускался все ниже и ниже. Местность под ними представляла собой практически пустыню. Вокруг не было и намека на дома и селения. Колеса самолета с решительным стуком столкнулись с землей, подпрыгнули и покатились, затем окончательно остановились. Посадку нельзя было назвать мягкой. Это была посадка в неизвестность.

— Что-нибудь случилось с мотором, — размышляла Хилари, — или, может быть, у них кончилось горючее?

Летчик, темнокожий симпатичный молодой человек, вышел из кабины и прошел вдоль салона.

— Будьте любезны, — сказал он, — выйдите все из самолета.

Он открыл заднюю дверь, высунул в нее короткую лестницу и подождал, пока по ней не спустились все пассажиры. Они стояли на земле небольшой группкой, слегка дрожа от холода. Было зябко, со стороны расположенных на некотором расстоянии гор дул резкий ветер. Хилари заметила, что горы необыкновенно красивы под накрывшими их снежными шапками. Воздух был пронизывающе холодным и пьянящим. Летчик тоже спустился по лестнице и обратился к ним по-французски:

— Все здесь? Да? Прошу прощения, но вам, похоже, придется немного подождать. А, нет, я вижу, он уже едет.

Он указал на маленькую точку на горизонте, которая, приближаясь, понемногу увеличивалась в размерах. Хилари растерянным голосом спросила:

— Но почему мы сели здесь? Что случилось? Сколько времени нам придется пробыть здесь?

Путешественник-француз ответил:

— Как я понимаю, едет фургон. Дальше мы поедем в нем.

— У самолета неисправен двигатель? — спросила Хилари.

Энди Питерс добродушно улыбнулся.

— Нет, почему же, я так не думаю, — возразил он. — На мой взгляд, двигатель работал отлично, но им ничто не помешает придумать что-нибудь в этом роде.

Хилари озадаченно уставилась на него. Миссис Кэлвин Бейкер пробормотала:

— Господи, как холодно стоять здесь. Здешний климат ужасен! Кажется, что солнечно, но стоит приблизиться закату, сразу наступает холод.

Летчик что-то бормотал вполголоса. Ругается, решила про себя Хилари. В бормотании летчика ей послышалось приблизительно такое:

— Toujours des retards insupportables![27]

Автомобильный фургон теперь приближался к ним с головокружительной скоростью. Тормоза завизжали, и сидевший за рулем бербер остановил машину. Стоило ему спрыгнуть на землю, как тут же на него накинулся летчик с гневными обвинениями. К немалому удивлению Хилари, их препирательства оборвала миссис Бейкер, сказав по-французски:

— Не тратьте попусту время! — заявила она категорическим тоном. — Что толку спорить? Мы хотим побыстрее убраться отсюда.

Водитель пожал плечами и, подойдя к фургону, опустил задний борт. Внутри фургона лежал большой ящик. Вместе с летчиком он принялся вытаскивать ящик. Помогать вызвались Эрикссон с Питерсом. Но и вместе не без труда они вытащили ящик из кузова и уложили на землю. Судя по усилиям, которые они прилагали, ящик был очень тяжелым. Как только мужчины начали поднимать крышку, миссис Кэлвин Бейкер притронулась к руке Хилари и сказала:

— Не стоит смотреть, дорогая. Там нет ничего приятного.

Она отвела Хилари в другую сторону фургона. Француз и Питерс присоединились к ним. Француз спросил на своем родном языке:

— Что за маневры они там проводят?

Миссис Бейкер поинтересовалась:

— Вы доктор Баррон?

Француз утвердительно кивнул.

— Рада познакомиться с вами! — сказала миссис Бейкер. Она протянула руку как хозяйка дома, встречающая гостя на своем приеме. Хилари произнесла недоумевающим голосом:

— Я ничего не понимаю. Что в ящике? Почему туда лучше не смотреть?

«У Энди Питерса приятное лицо, — подумала Хилари. — Честное и внушающее доверие».

Энди Питерс ответил:

— Я знаю, что там. Мне сказал летчик. Это, наверное, не слишком приятно, но… есть необходимость. — И быстро добавил: — Там трупы.

— Трупы?! — она уставилась на него, пораженная.

— Нет, их не убили, ничего подобного, — он ободряюще улыбнулся ей. — Эти люди умерли естественной смертью, их трупы привезены сюда после медицинских исследований.

Но Хилари все еще находилась в недоумении.

— Не понимаю.

— Видите ли, миссис Беттертон, здесь наше путешествие заканчивается. Точнее, первое путешествие.

— Заканчивается?

— Да. Трупы уложат в самолет, а потом летчик устроит все так, что вскоре, как только мы отъедем отсюда на некоторое расстояние, увидим языки пламени, поднимающиеся к небу. Еще один самолет разбился и сгорел. И никто не выжил!.. Трупы обгорят, все будет шито-крыто.

— Но зачем? Что за выдумки?

— Но ведь вы… — теперь к ней обратился доктор Баррон, — ведь вы знаете, куда мы едем?

Миссис Бейкер, приблизившись, охотно пришла ей на помощь.

— Конечно же, она знает. Наверное, она просто не ожидала этого так быстро.

После небольшой паузы Хилари сумела произнести:

— Вы хотите сказать… мы все? — она огляделась вокруг.

— Мы попутчики, — мягко сказал Питерс.

Молодой норвежец, решительно кивнув, повторил с почти фанатичным энтузиазмом:

— Да, все мы попутчики.

ГЛАВА 9

I

К ним подошел летчик.

— Пожалуйста, отправляйтесь немедленно, — сказал он. — Чем скорее, тем лучше. Еще многое предстоит сделать, мы отстаем от графика.

Хилари на мгновение почувствовала тошноту. Нервным движением подняла руку и сжала себе горло. Жемчужное ожерелье на ее шее лопнуло под давлением пальцев. Она собрала рассыпавшиеся жемчужинки и высыпала в карман.

Все забрались в фургон. Хилари оказалась на длинной скамейке, стиснутая между Питерсом с одной стороны и миссис Бейкер с другой. Повернувшись к американке, Хилари спросила:

— Так вы… так вы… что называется, офицер связи, миссис Бейкер?

— Вы попали в самую точку. И, не сочтите за самоуверенность, весьма компетентный офицер. Никого не удивишь мотающейся по свету и путешествующей американкой.

Она оставалась такой же пухленькой и улыбающейся, но Хилари почувствовала, или ей показалось, что почувствовала, будто в миссис Бейкер произошла какая-то перемена. Легкая глупость и напускная вежливость исчезли. Теперь это была знающая свое дело безжалостная женщина.

— Заголовки в газетах сделают из этого настоящую сенсацию! — продолжала миссис Бейкер. — Я имею в виду, из вас, моя дорогая! — Она с удовольствием рассмеялась. — Напишут, что ее постоянно преследовал злой рок. Сначала чуть не лишилась жизни в авиакатастрофе в Касабланке, но потом все же погибла в следующей аварии.

Хилари внезапно открылась вся хитрость плана.

— А другие? — продолжала она. — Они те, за кого себя выдают?

— Ну конечно! Доктор Баррон, кажется, бактериолог. Мистер Эрикссон очень способный молодой физик, мистер Питерс — химик. Мисс Нидхайм, разумеется, не монахиня, она эндокринолог. Ну а я, как мы уже выяснили, всего лишь офицер связи. Я не имею отношения к этой ученой компании. — Она рассмеялась опять и добавила: — У этой Хетерингтон не было никаких шансов!

— Мисс Хетерингтон… она была… она была…

Миссис Бейкер энергично кивнула:

— Конечно, она следила за вами. Приняла вас в Касабланке от того, кто проводил вас в Лондоне.

— Но она не поехала с нами сегодня, хотя я очень просила ее.

— Это было бы для нее не типично, — ответила миссис Бейкер. — Для нее было бы слишком неестественно ехать опять в Марракеш после того, как она уже там побывала. Нет, она пошлет туда телеграмму или позвонит, и кто-нибудь в Марракеше будет ждать вашего прибытия, чтобы возобновить там слежку. Ждать вашего прибытия! Неплохая шутка, не так ли? Смотрите!

Они быстро ехали по пустыне, и, когда Хилари вытянула шею, чтобы взглянуть в маленькое окошко, позади машины она увидела яркое зарево. Слух уловил приглушенный расстоянием звук взрыва. Питерс откинул голову назад и рассмеялся. Потом сказал:

— Шесть человек погибли во время авиакатастрофы в Марракеше!

Хилари чуть слышно произнесла:

— Это… это так страшно!

— Шагнуть в неизвестность? — спросил Питерс. Теперь он уже был серьезен. — Но это единственный выход. Мы оставляем позади прошлое и вступаем в свое будущее. — Его лицо осветилось приливом энтузиазма. — Мы покончили с этим никчемным безумным старым хламом. С продажными правительствами и поджигателями войн. Мы вступаем в новый мир, мир науки, очищенной от накипи и отбросов.

Хилари глубоко вздохнула.

— Так говорил и мой муж, — осторожно сказала она.

— Ваш муж? — он бросил на нее быстрый взгляд. — Послушайте, уж не Том ли это Беттертон?

Хилари кивнула.

— Ну, просто замечательно! Я не был знаком с ним в Штатах, но несколько раз мы чуть не встретились. ЗЕ-распад — одно из самых выдающихся открытий века, я снимаю шляпу перед вашим мужем. Он ведь работал со старым Маннгеймом, да?

— Да, — подтвердила Хилари.

— По-моему, я слышал, что он женился на дочери Маннгейма. Но вы ведь не…

— Я его вторая жена, — ответила Хилари, чуть покраснев. — Он… его… Эльза умерла в Америке.

— Да, вспомнил. После этого он переехал работать в Британию. А потом взбудоражил всех своим исчезновением. — Неожиданно он рассмеялся. — Прямо с какой-то парижской конференции канул в никуда. — И добавил с восхищением: — Бог мой, ну кто скажет, что они плохо это организовывают!

Хилари была вынуждена с ним согласиться. Холодный страх охватил ее при мысли о совершенстве их организации. Тщательно продуманные при разработке операции подмены Беттертон на Хилари, коды, планы, условные знаки стали бессмысленными, потому что теперь, после мнимой аварии самолета, невозможно напасть на их след. Все было устроено таким образом, что каждый пассажир направлялся в неизвестное место назначения, туда, куда раньше уже был переправлен Томас Беттертон. После них не останется никаких следов. Ничего, кроме сгоревшего самолета. В самолете найдут даже обуглившиеся тела. Смогут ли они… возможно ли, чтобы Джессоп и его организация догадались, что ее, Хилари, нет среди обуглившихся тел?! В этом она сомневалась. Катастрофа была такой убедительной.

Снова заговорил Питерс. Его голос по-мальчишески звенел от воодушевления. Он не испытывал тревоги, у него не было желания оглядываться назад, он жадно рвался только вперед.

— Интересно, — сказал Питерс, — куда нас везут теперь?

Хилари тоже интересовало, куда везут. Потому что от этого опять зависело многое. Рано или поздно, но обязательно будут контакты с людьми. Рано или поздно, если будет произведено расследование, найдется кто-нибудь, кто обратит внимание на автомобильный фургон с шестью пассажирами, описание которых соответствует вылетевшим на самолете. Она повернулась к миссис Бейкер и спросила с мальчишеским воодушевлением, стараясь копировать тон сидящего рядом с ней американца:

— Куда мы едем? Что будет потом?

— Увидите, — ответила миссис Бейкер, и, несмотря на любезность ее голоса, это прозвучало как-то зловеще.

Поездка продолжалась. Пламя горящего самолета было все еще видно, причем сейчас оно стало еще отчетливее, так как солнце уже опустилось за горизонт. Наступила ночь, а они все ехали. Неимоверно трясло: они, разумеется, не пользовались основными дорогами — иногда ехали по степной трассе, иногда прямо по пустынному бездорожью.

Долгое время Хилари бодрствовала, возбужденно перетасовывая в уме мысли и предположения. Но наконец собственное изнеможение, толчки и подпрыгивания машины из стороны в сторону укачали ее, и она заснула. Это был прерывистый сон. Многочисленные выбоины и кочки на дороге будили ее. Несколько секунд в замешательстве старалась вспомнить, где находится, затем к ней возвращалось чувство реальности. Некоторое время она боролась со сном, перебирая в уме прошедшие и ожидающие ее события, потом мысли снова путались, уронив голову, она клевала носом и в очередной раз засыпала.

II

Внезапно ее разбудила резкая остановка автомобиля. Очень нежно Питерс потрепал ее по руке.

— Проснитесь, — сказал он. — Кажется, мы куда-то приехали.

Все выбрались из фургона с затекшими ногами и утомленные. Было все еще темно, но уже можно было различить, что они остановились у дома, окруженного пальмами. На некотором расстоянии виднелись тусклые огни, как будто там располагалась деревня. Освещая дорогу фонарем, их провели в дом. Это была выстроенная в национальном стиле хижина, в которой сидели две берберские женщины, сразу принявшиеся с любопытством рассматривать Хилари и миссис Кэлвин Бейкер, не переставая при этом хихикать. На монахиню они не обратили никакого внимания.

Трех женщин провели в маленькую комнатку на втором этаже. Там на полу лежали три тюфяка, какие-то кучи тряпья, но не было никакой мебели.

— У меня ноги совершенно онемели, — заявила миссис Бейкер. — Прямо судорога сводит от такой поездки, что нам пришлось перенести.

— Неудобства не имеют никакого значения, — сказала монахиня.

Она говорила с резкой, непоколебимой уверенностью. Ее английский, как заметила Хилари, был грамотным и беглым, хотя и с ужасным акцентом.

— Вы живете во имя исполнения своего долга, мисс Нидхайм, — сказала американка. — Я даже могу представить вас в монастыре, упирающейся коленями в жесткие камни в четыре часа утра.

Мисс Нидхайм презрительно усмехнулась.

— Христианство сделало из женщин дур, — отрубила она. — Преклонение перед слабостью, какое слюнтяйское унижение! А языческие женщины обладали силой Они умели веселиться и побеждать. Ради победы не существует невыносимых неудобств! Любые лишения всегда окупятся.

— Ах, — заметила, позевывая, миссис Бейкер, — как бы я хотела сейчас очутиться в своей постели в Пале-Джамай в Фесе! Как вы считаете, а, миссис Беттертон? Готова спорить, эта тряска не пошла на пользу вашей голове!

— Вы правы, — подтвердила Хилари.

— Скоро нам принесут что-нибудь поесть, потом я дам вам аспирин, а вы постарайтесь поскорее уснуть.

За дверью раздались звуки поднимающихся вверх по лестнице шагов и смеющиеся женские голоса. В комнату вошли две берберские женщины, внесли поднос с большой тарелкой манной каши и тушеным мясом, поставили его на пол, вышли из комнаты и вернулись опять, на этот раз с полным воды железным тазом и полотенцем. Одна из них потрогала куртку Хилари, ощупывая пальцами материал, и сказала что-то другой женщине, которая быстрыми кивками выразила свое согласие и проделала то же самое с костюмом миссис Бейкер. На монахиню никто из них не обратил внимания.

— Кыш! — шикнула, как на цыплят, миссис Бейкер, замахав на них руками. — Кыш!

Женщины отступили назад, все еще смеясь, и вышли из комнаты.

— Глупые создания, — с негодованием воскликнула миссис Бейкер. — Трудно с ними не выйти из себя! Интерес в жизни для них представляют только дети да тряпки.

— Это все, для чего они предназначены, — поддержала мисс Нидхайм. — Они принадлежат к расе рабов и годны только на то, чтобы служить своим повелителям, больше ни на что!

— Не слишком ли вы строги? — вставила Хилари, раздраженная отношением к ним своей попутчицы.

— Я не страдаю излишком сентиментальности. Существуют те, кому предназначено править, их мало, и большинство тех, кто должен служить.

— Вы, конечно.

Миссис Бейкер перебила ее тоном, не терпящим возражений.

— Уверена, что у всех нас есть свои мысли по этому вопросу, — сказала она, — и, несомненно, очень интересные. Но вряд ли сейчас для них время. Давайте-ка отдыхать.

Принесли мятный чай. Хилари с готовностью приняла аспирин, так как у нее действительно разболелась голова.

Каждая из трех женщин улеглась на тюфяк.

Проснулись они только в середине следующего дня. Как объяснила им миссис Бейкер, в путь никто не тронется до самого вечера. Из комнаты, в которой они спали, лестница вела на плоскую крышу, откуда открывался неплохой обзор прилегающей к дому территории. Поблизости находилась деревня, но дом, в котором находились они, стоял в одиночестве среди пальм. Миссис Бейкер указала им на три кипы одежды, которые были сложены у самой двери.

— Следующий отрезок пути мы проделаем в местной одежде, — объяснила она. — Свои вещи оставим здесь.

В сторону отложены опрятный костюм маленькой американки, твидовые куртка и юбка Хилари, монашеская ряса — и болтовней уже заняты три марокканские женщины. Вся затея несла в себе какое-то странное чувство нереальности.

Теперь, когда мисс Нидхайм избавилась от монашеской рясы, придававшей ей какую-то неопределенность, Хилари получила возможность рассмотреть ее более внимательно. Мисс Нидхайм была моложе, чем казалась. Возможно, не старше тридцати трех — тридцати четырех лет. В ее облике все определялось чистоплотностью и аккуратностью. Бледная кожа, короткие крепкие пальцы, холодные глаза, время от времени вспыхивавшие каким-то фанатичным огнем, скорее отталкивали, чем привлекали. Говорила она резко и непреклонно. И к миссис Бейкер, и к Хилари относилась с явным презрением, как к людям, недостойным того, чтобы общаться с ней на равных. Надменность раздражала Хилари. Что касается миссис Бейкер, то она, казалось, ничего не замечала. Странно, но Хилари чувствовала значительно большее расположение и симпатию к двум хихикающим берберским женщинам, приносившим им пищу, чем к своим попутчицам из родного Западного мира. Мисс Нидхайм была абсолютно безразлична к тому, какое впечатление она производит на окружающих. В ее поведении была какая-то скрытая нетерпеливость, и было очевидно, что страстное желание продолжить путешествие вытеснило у нее малейшее проявление интереса к своим попутчицам.

Оценить позицию миссис Бейкер для Хилари оказалось намного сложнее. По сравнению с бесчеловечностью немки миссис Бейкер поначалу производила впечатление обычного нормального человека. Но стоило солнцу спуститься к горизонту, как Хилари была озадачена и испытала еще большее отвращение к миссис Бейкер, чем к Хельге Нидхайм. Своим поведением, доведенным до совершенства, миссис Бейкер напоминала робота. Все ее объяснения и замечания были естественными, нормальными, обычными, но создавалось впечатление, что вместо нее все это говорит актер, играющий свою роль уже, наверное, в семисотый раз. Ее действия были автоматическими, возможно, не имеющими никакого отношения к тому, что миссис Бейкер думает или чувствует на самом деле. Кто же такая миссис Кэлвин Бейкер, размышляла Хилари. Почему она играет свою роль с таким доведенным до совершенства автоматизмом? Может быть, она тоже фанатичка? Тоже мечтает о прекрасном новом мире? Тоже участвует в отчаянном восстании против капиталистической системы и от нормальной человеческой жизни отказалась из-за политических взглядов и убеждений? Ответить на вопросы было невозможно.

Путешествие возобновилось с наступлением вечера. Автомобильный фургон заменил открытый туристский автомобиль. Все были в национальной одежде, мужчины в белых чалмах на голове, женщины — в парандже. Поездка продолжалась всю ночь.

— Как вы себя чувствуете, миссис Беттертон?

Хилари улыбнулась Энди Питерсу. Солнце только что взошло, и они сделали остановку на завтрак: местный хлеб, яйца и приготовленный на примусе чай.

— У меня ощущение, что все это сон, — ответила Хилари.

— Действительно, у нашего приключения все признаки сна.

— Где мы находимся?

Он пожал плечами:

— Кто знает? Несомненно, знает наша миссис Кэлвин Бейкер, но кроме нее никто.

— Очень заброшенная местность.

— Практически пустыня. Но в общем-то так и должно быть, не правда ли?

— Имеете в виду, чтобы за нами нельзя было проследить?

— Да. Ведь понятно, что вся затея должна быть тщательно продумана. Каждый этап нашего путешествия независим от другого, а так оно и было. Самолет разбился и сгорел. Древний фургон ехал всю ночь. На тот случай, если его кто-то заметит, на нем была табличка, что он принадлежит археологической экспедиции, проводящей раскопки в окрестностях. На другой день туристский автомобиль, набитый берберами, — зрелище для здешних дорог самое обычное. Что касается следующего этапа, — он пожал плечами, — кто знает?

— Но куда же мы едем?

Энди Питерс покачал головой:

— Что толку спрашивать? Узнаем.

Француз, доктор Баррон, вступил в разговор:

— Со временем узнаем. Но как примечательно, что мы не можем удержаться от вопросов! В нас говорит наша западная кровь. Сказать: «На сегодня достаточно» — это не о нас. Всегда есть завтра, мы живем завтрашним днем. Забыть все вчерашнее, стремиться к завтрашнему дню. Вот в чем мы нуждаемся!

— Хотите ускорить вращение Земли, доктор, не так ли? — спросил Питерс.

— Нужно еще так многого добиться, — ответил доктор Баррон. — А жизнь так коротка! Если бы у меня было больше времени! Больше времени, больше времени. — Он темпераментно взмахнул руками.

Питерс повернулся к Хилари:

— Что это за четыре свободы, о которых говорят у вас в стране? Свобода от нужды, свобода от страха…

Француз перебил его.

— Свобода от дураков! — горько воскликнул он. — Вот что нужно мне! Вот в чем нуждается моя работа. В свободе от непрекращающейся сутяжнической экономии! В свободе от всех придирчивых ограничений, которые мешают любой работе!

— Вы бактериолог, не правда ли, доктор Баррон?

— Бактериолог! Ах, вы не представляете себе, друг мой, какая это восхитительная наука! Но для занятия ею требуется терпение, бесконечное терпение, повторение экспериментов и деньги. Много денег! Нужны помощники, оборудование, сырье. И, если получить все, что требуется, всего тогда можно будет достичь!

— И счастья? — спросила Хилари.

Он одарил ее мимолетной улыбкой, неожиданной для него.

— Ах, мадам, вы женщина! Только женщины во всем ищут счастья.

— И редко находят?

Он пожал плечами:

— Может быть.

— Личное счастье не имеет значения, — серьезно сказал Питерс. — Нужно стремиться к счастью для всех, к братству по духу! Для рабочих, свободных и объединившихся, обладающих средствами производства, освободившихся от поджигателей войн, от алчных и ненасытных чудовищ, сосредоточивших все богатства в своих руках! Наука — для всех, и не должно быть никакого соперничества между различными державами.

— Именно! — подхватил Эрикссон. — Хозяевами мира должны стать ученые. Они должны руководить и править. Они и только они являются сверхлюдьми. Только сверхлюди имеют значение. С рабами нужно обращаться хорошо, но они остаются всего лишь рабами.

Хилари отошла чуть в сторону от беседующей группы. Через минуту-другую к ней подошел Питерс.

— Вы выглядите испуганной, — весело заметил он.

— Так и есть. — Она коротко и тихо усмехнулась. — Конечно, то, что сказал доктор Баррон, правда. Я всего лишь женщина. Я не ученый, не занимаюсь ни исследовательской работой, ни хирургией, ни бактериологией. Боюсь, не обладаю и выдающимися умственными способностями. Я ищу, как сказал доктор Баррон, счастья, как любая другая глупая женщина.

— Ну и что же в этом страшного? — спросил Питерс.

— Чувствую, что эта компания выше моего понимания. Я ведь только женщина, которая хочет воссоединиться со своим мужем.

— Очень хорошо, — ободрил ее Питерс. — Вы представляете собой основы общества.

— Мило с вашей стороны вложить в это такой смысл.

— Но это Правда. — Он добавил, понизив голос: — Вы очень любите своего мужа?

— Разве я была бы здесь, если бы это было не так?

— Вы разделяете его взгляды? Насколько я понимаю, он коммунист?

Хилари попыталась уклониться от прямого ответа.

— Что касается коммунизма, — сказала она, — вас ничто не поразило в нашей маленькой группе своей необычностью?

— Например?

— Все мы направляемся в одно место, взгляды же наших попутчиков не кажутся уж очень похожими.

Питерс задумчиво произнес:

— Да, конечно. В этом что-то есть. Я как-то не задумывался, но мне кажется, что вы правы.

— Не уверена, что доктор Баррон вообще обращает внимание на политику. Ему нужны только деньги для его экспериментов. Хельга Нидхайм рассуждает, как фашист, а не коммунист. А Эрикссон…

— Что Эрикссон?

— Он пугает меня… Он обладает устрашающей целеустремленностью, похож на сумасшедшего ученого из кинофильма.

— А я верю во всеобщее братство народов! Верю, что вы — любящая жена. Только куда вы поместите в своих выводах миссис Кэлвин Бейкер?..

— Не знаю. Для нее найти место труднее, чем для остальных.

— Ну, я так не думаю. Считаю, с ней все достаточно ясно.

— Что вы хотите сказать?

— Мне кажется, у нее на первом месте стоят деньги. Она всего лишь хорошо оплачиваемый винтик в машине.

— Она тоже пугает меня, — сказала Хилари.

— Почему? Чем, ради всего святого, она может пугать вас? В ней нет и намека на безумного ученого.

— Она пугает меня, потому что такая обыкновенная! Знаете, как все вокруг. И тем не менее замешана в это.

Питерс решительно произнес:

— У партии реалистический подход. Она использует в этой работе лучших своих представителей.

— Разве тот, у кого на первом месте деньги, лучший представитель партии? Не попытается ли он перебежать на другую сторону?

— Это было бы очень большим риском, — спокойно возразил Питерс. — А миссис Кэлвин Бейкер женщина практичная. Не убежден, что она станет подвергать себя такому риску.

Вдруг Хилари передернула плечами.

— Холодно?

— Прохладно.

— Тогда давайте походим, чтобы согреться.

Некоторое время они прогуливались. Вдруг Питерс нагнулся и подобрал что-то с земли.

— Возьмите. Вы это уронили.

Хилари взяла то, что он ей протягивал.

— О, спасибо, это жемчужина от моего ожерелья. Оно порвалось у меня на днях… нет, вчера. А кажется, что уже годы прошли с тех пор!

— Настоящий жемчуг?

— Конечно, нет. Дешевое украшение на платье.

Питерс достал из кармана портсигар.

— Дешевое украшение на платье, — повторил он. — Что за словосочетание…

Он предложил ей сигарету.

— Знаю, это звучит глупо… особенно здесь. — Она взяла сигарету. — Какой у вас странный портсигар. Тяжелый!

— Из свинца, поэтому тяжелый. Сувенир с войны! Сделан из осколка бомбы, которой чуть не удалось отправить меня на тот свет.

— Вы были… значит, вы были на войне?

— Одним из тех ребят, которые забавлялись в секретных лабораториях со всякими игрушками, пока те не взорвутся. Давайте не будем говорить о войне! Подумаем лучше о завтрашнем дне.

— Куда же нас везут? — спросила Хилари. — Никто ничего не говорит! Мы…

Он остановил ее.

— Предположения здесь не поощряются, — сказал он. — Мы поедем туда, куда нас пошлют, и будем делать то, что нам прикажут.

С внезапной страстью Хилари воскликнула:

— Вам нравится, когда вас заставляют силой что-то делать, когда приказывают, не позволяя возразить?

— Готов принять это, если необходимо. А это действительно необходимо! У нас будет мир во всем мире, дисциплина и порядок.

— Это возможно? Достижимо?

— Все, что угодно, лучше, чем та грязь, в которой мы живем. Вы согласны?

Охваченная на мгновение тоской от вида окружавшей их пустыни и странной красоты раннего рассвета, Хилари чуть было не разразилась страстными возражениями.

Она хотела сказать: «Почему вы ругаете мир, в котором мы живем? В нем много хороших людей. И разве то, что существует, не более благодатная почва для воспитания доброты и развития индивидуальных качеств личности, чем навязанный кем-то мировой порядок? Мировой порядок, который, может быть, хорош сегодня, но станет плох завтра? Я предпочитаю жить в мире пусть не совершенных, но добрых людей, а не там, где властвуют роботы, навсегда распрощавшиеся с жалостью, пониманием и сочувствием».

Но Хилари вовремя сдержалась. Вместо этого она сказала с нарочитым энтузиазмом:

— Да, вы правы. Я просто устала. Мы должны повиноваться и продолжать наш путь.

Он усмехнулся:

— Так-то лучше.

ГЛАВА 10

Путешествие во сне. Таким оно казалось с каждым днем все больше. Как будто Хилари путешествовала уже всю свою жизнь со столь странно подобранными попутчиками. С наезженной колеи они шагнули в пустоту. В определенном смысле их путешествие нельзя было назвать бегством. Все они были, рассуждала Хилари, свободными людьми, вольными в своем выборе отправиться куда угодно. Насколько она знала, никто из них не совершил никакого преступления, их не разыскивала полиция. И тем не менее предпринимались большие усилия, чтобы уничтожить их следы. Иногда она удивлялась, зачем это делается, если они не были беглецами. Создавалось впечатление, что, теряя себя, они превращаются в кого-то другого.

С ней буквально так и произошло. Она, покинув Англию как Хилари Крейвен, превратилась в Оливию Беттертон, и, возможно, это явилось одной из причин ее странного ощущения ирреальности происходящего. С каждым днем бойкие политические лозунги становились для нее все более привычными. Она чувствовала, что становится серьезной и значительной, и перемену в себе тоже относила на счет влияния попутчиков.

Теперь она была уверена в том, что боится их. Никогда раньше ей не доводилось находиться в тесном контакте с гениями. Теперь она жила в непосредственном соприкосновении с их гениальностью, и в этой гениальности было что-то ненормальное, что оказывало колоссальное давление на рядовой разум и чувства. Все пятеро очень отличались друг от друга, но в каждом из них было какое-то странное жгучее напряжение, целеустремленность, и это производило ужасающее впечатление. Она не знала, являлась ли их целеустремленность признаком ума или скорее выражением взглядов на жизнь, одержимости в работе. Но каждый из них, считала Хилари, был по-своему пылким мечтателем. Для доктора Баррона жизнь заключалась в страстном желании вновь оказаться в своей лаборатории, иметь возможность вычислять, экспериментировать, распоряжаться для работы неограниченными средствами. А ради чего работать? Она сомневалась, что он когда-нибудь вообще задавался таким вопросом. Однажды доктор рассказал ей о чудовищной разрушительной силе, которая, если выпустить ее из маленького флакончика, в состоянии уничтожить огромный континент. Тогда она спросила:

— И вы сможете когда-нибудь выпустить?

Взглянув на нее с легким удивлением, он ответил:

— Смогу, если будет необходимо.

Сказал он это совершенно небрежным тоном. Потом продолжил:

— Было бы потрясающе интересно наблюдать за точным течением, развитием заражения! — И добавил, мечтательно вздохнув: — Понимаете, существует еще так много неизведанного, так много неоткрытого!

В какое-то мгновение Хилари поняла его. На секунду она представила себя на его месте, наполненную целеустремленной жаждой знаний, по сравнению с которой жизнь и смерть миллионов разумных существ представляются несущественными. Это было убеждением и, в своем роде, не таким уж низменным. К Хельге Нидхайм она относилась более враждебно, испытывала отвращение к надменному высокомерию этой женщины. Питерс ей нравился, однако иногда пугал и отталкивал внезапный фанатичный блеск его глаз. Как-то Хилари сказала ему:

— Не новый мир построить вы хотите. Разрушить старый — вот что доставит вам удовольствие.

— Вы не правы, Оливия. Придет же такое в голову!

— Нет, права. В вас много ненависти. Я чувствую ее. Ненависть. Жажду разрушений.

Эрикссон для нее наиболее загадочен из всех. Он, по ее мнению, был мечтателем, менее практичным, чем француз, более удаленным от разрушительной страсти американца. В нем был странный, фанатичный идеализм скандинава.

— Мы должны победить, — говорил он. — Мы должны завоевать мир. Тогда мы сможем править.

— Мы? — переспрашивала она.

Он кивал, и его лицо становилось непривычно кротким, а глаза — обманчиво спокойными.

— Да, — вдохновлялся он, — мы! Немногие, которые имеют значение. Интеллектуалы. Остальные не принимаются в расчет.

«Куда мы идем? — гадала Хилари. — Куда придем? Эти люди сумасшедшие, но при том все безумны по-своему. Как будто стремятся к различным целям, различным миражам. Именно так! К миражам».

А миссис Кэлвин Бейкер? В ней ни фанатизма, ни ненависти, ни мечтательности, ни высокомерия, ни высоких стремлений. В ней ничего, что Хилари не смогла бы обнаружить или заметить. Бейкер была женщиной, считала Хилари, у которой начисто отсутствуют сердце и совесть. Это эффективный инструмент в руках большой, таинственной силы.

Закончился третий день. Они приехали в маленький городок и остановились в небольшой гостинице. Здесь, как оказалось, им предстояло вновь одеться в свою европейскую одежду. Ночь Хилари провела в маленькой, пустой, свежевыбеленной комнатке, больше похожей на клетку. Ранним утром ее разбудила миссис Бейкер:

— Мы отправляемся прямо сейчас. Самолет ждет.

— Самолет?

— Ну конечно, дорогая. Слава Богу, мы возвращаемся к цивилизованному способу путешествий.

После почти часовой поездки они добрались до напоминавшего заброшенный аэродром летного поля, к ожидавшему их самолету. Летчик оказался французом. Они летели несколько часов, пересекая горы. Выглядывая через иллюминатор, Хилари поражалась, как все же удивительно однообразен мир, если разглядывать его с высоты. Горы, долины, дороги, дома. Если ты не настоящий специалист в летном деле, все внизу выглядит одинаково. Что можно было определить, так только то, что населенность одних мест гуще, чем других. Чаще во время полета вообще ничего нельзя было рассмотреть из-за облаков.

Сразу после полудня они начали снижаться и заходить на посадку. Они по-прежнему находились среди гор, но опускались на плоскую равнину. На ней был хорошо, размеченный аэродром, рядом стояло белое здание. Приземлились они превосходно.

Миссис Бейкер сразу же направилась к зданию. Рядом с — ним стояли два мощных автомобиля, около них — шоферы. Явно какой-то частный аэродром, так как нигде не видно ни официальных лиц, ни зала для регистраций.

— Путешествию конец! — весело провозгласила миссис Бейкер. — Сейчас мы все хорошенько помоемся и почистимся. А к тому времени будут готовы и машины.

— Путешествию конец? — Хилари удивленно уставилась на нее. — Но мы ведь не… мы ведь не перелетели море!

— А вы этого ожидали? — миссис Бейкер выглядела довольной.

Хилари смущенно сказала:

— Ну да. Я думала… — и замолчала.

Миссис Бейкер закивала головой:

— Что ж, так думают многие. Много ерунды рассказывают о «железном занавесе», но, если вы спросите меня, я скажу, что «железный занавес» может находиться где угодно. Люди же об этом не думают.

Их встретили двое слуг-арабов. Умывшись и почистившись, все сели за стол, где их ждал кофе с бутербродами и пирожными.

Через некоторое время миссис Бейкер взглянула на часы.

— Всего хорошего, друзья, — сказала она. — Здесь мы с вами расстанемся.

— Вы возвращаетесь в Марокко? — удивилась Хилари.

— Это не совсем соответствовало бы тому, — ответила миссис Кэлвин Бейкер, — что я сгорела в результате крушения самолета! Нет, у меня другой маршрут.

— Но ведь кто-нибудь может узнать вас, — допытывалась Хилари. — Кто-нибудь из тех, кто видел вас в отелях Касабланки и Феса.

— А, — отмахнулась миссис Бейкер, — теперь у меня другой паспорт, хотя действительно моя сестра, некая миссис Кэлвин Бейкер, погибла именно в результате крушения самолета. Все находят, что мы с сестрой были очень похожи. — И добавила: — Что касается случайных соседей по гостиницам, то для них все путешествующие американки на одно лицо.

Да, мысленно согласилась Хилари, так оно и есть. Миссис Бейкер обладала какими-то общими, неприметными чертами. Чистоплотность, аккуратность, тщательно уложенная прическа, чрезвычайно монотонный лепечущий голос. Внутренний мир ее, поняла Хилари, был старательно замаскирован, его как бы и не существовало вовсе. Миссис Кэлвин Бейкер выставляла миру и окружающим только фасад, а что пряталось за фасадом, постичь непросто. Как будто она умышленно уничтожала те признаки индивидуальности, которые отличают одного человека от другого.

Хилари почувствовала желание высказать ей все это. Они с миссис Бейкер стояли несколько в стороне от остальных.

— Никто и не знает, — сказала Хилари, — какая вы на самом деле.

— Вам это зачем?

— Зачем мне? Понимаете, я чувствую, что мне необходимо это знать. Мы путешествовали вместе и были довольно тесно связаны между собой. Мне кажется странным, что я ничего о вас не знаю: что вы чувствуете и думаете, что вы любите и не любите, что важно для вас, а что нет.

— У вас очень пытливый ум, моя дорогая, — ответила миссис Бейкер. — Если нужен мой совет, обуздайте свои наклонности!

— Я даже не знаю, из какой вы части Соединенных Штатов!

— Тоже не имеет значения. Я порвала со своей страной. У меня есть веские причины, по которым я не могу вернуться туда. Если мне представится возможность отомстить своей стране, я это сделаю с удовольствием.

На секунду-другую злоба исказила черты ее лица и изменила голос. Но через мгновение она опять превратилась в веселую и бодрую туристку.

— Что ж, всего доброго, миссис Беттертон. Надеюсь, вас ждет приятная встреча с вашим мужем!

Хилари беспомощно проговорила:

— Я даже не знаю, где я нахожусь! В какой части света, имею в виду.

— Теперь из этого можно не делать тайны. Глухое местечко в горной системе Высокого Атласа.

Миссис Бейкер отошла от нее и стала прощаться с остальными. В последний раз весело взмахнув рукой, она пошла по взлетному полю. Самолет был уже вновь заправлен, и летчик стоял рядом. Легкий мороз пробежал по коже у Хилари. Ей показалось, что с отлетом самолета обрывается последняя связь с внешним миром. Питерс, находившийся поблизости, казалось, почувствовал ее состояние.

— Место, откуда возврата нет, — тихо сказал он. — Это, наверное, о нас.

Доктор Баррон спросил Хилари:

— У вас еще осталось мужество, мадам, или вы уже хотите побежать за своей американской подругой, забраться вместе с ней в самолет и бежать назад… назад, в мир, который вы покинули?

— А могу я уехать, если захочу? — спросила Хилари.

Француз пожал плечами:

— Кто знает?

— Мне позвать ее? — спросил Энди Питерс.

— Конечно, нет, — резко ответила Хилари.

Хельга Нидхайм с презрением проговорила:

— Здесь не место слабохарактерным неженкам!

— Мадам не неженка, — возразил доктор Баррон. — Она всего лишь задает себе вопрос, который задала бы любая здравомыслящая женщина.

Он подчеркнул слово «здравомыслящая», как будто оно выражало разницу между Хилари и немкой. Однако немка осталась равнодушна к его словам. Она ни во что не ставила всех французов, оставаясь нагло уверенной в собственном превосходстве. Эрикссон встрял высоким и нервным голосом:

— Когда наконец удалось обрести свободу, разве можно даже думать о том, чтобы вернуться назад?!

Хилари не сдавалась:

— Но если невозможно вернуться назад или хотя бы выбрать возвращение, то это уже не свобода!

Один из слуг подошел к ним и произнес:

— Прошу вас, машины готовы!

Они вышли из здания через заднюю дверь. Их ждали два «кадиллака» с шоферами, одетыми в униформу. Хилари жестом показала, что хочет сесть впереди, рядом с шофером. Объяснила она свое желание тем, что сзади ее иногда укачивает. В это объяснение, казалось, поверили сразу. Пока они ехали, Хилари время от времени затевала с шофером отрывочную, бессвязную беседу. О погоде, о достоинствах машины. Она говорила по-французски легко и свободно, и шофер с охотой отвечал ей. Его поведение было совершенно естественным и будничным.

— Как долго нам нужно ехать? — спросила она.

— От аэродрома до госпиталя? Около двух часов, мадам.

Его слова чем-то неприятно поразили Хилари. Еще раньше она обратила внимание, что Хельга Нидхайм переоделась в домике на аэродроме, и теперь на ней была одежда больничной сиделки. Все сходилось.

— Расскажите мне что-нибудь о госпитале, — попросила она шофера.

В его ответе звучал восторг:

— О, мадам, он великолепен! Оборудование в нем совершеннейшее в мире. Множество докторов приезжают ознакомиться с ним, и все они, уезжая, расхваливают его до небес. Создание нашего госпиталя принесло громадную пользу человечеству.

— Наверное, — проговорила Хилари.

— Эти несчастные… — продолжал шофер. — В прошлом их отправляли умирать в забвении на необитаемые острова. Но у нас в лечении используется новый метод доктора Колини, дающий очень высокий процент выздоравливающих. Даже среди тех, у кого запущенная форма.

— Место кажется довольно заброшенным для госпиталя, — сказала Хилари.

— Ах, мадам, приходится жить уединенно в наших обстоятельствах! Власти настаивают на этом. Но там хороший воздух, замечательный воздух! Посмотрите, мадам, уже видно, куда мы едем. — Он указал вперед.

Они приближались уже к подножию горной цепи, и на одном из ее склонов, прилепившись к холму, поблескивало длинное белое здание.

— Каким достижением, — восклицал шофер, — было выстроить здесь корпус! Деньги затрачены просто фантастические. Мы многим обязаны, мадам, богатым филантропам всего мира. Они не то что правительства, которые всегда хотят сделать все подешевле. Сюда деньги текли рекой! Наш патрон, как утверждают, один из самых богатых людей в мире. И действительно, он построил здесь настоящий дворец во имя облегчения страданий человечества!

Шофер повел машину вверх по извилистой дороге. Наконец остановка у громадных ворот, забранных железной решеткой.

— Вы должны выйти, мадам, — сказал шофер. — Машинам не разрешается въезжать в ворота. Гаражи находятся в километре отсюда.

Путешественники вышли из машин. У входа висел большой колокол, но не успели они дотронуться до него, как ворота медленно распахнулись. Закутанная в белое фигура с черным улыбающимся лицом поклонилась им и жестом пригласила войти. Они прошли в ворота. Перед ними простирался обнесенный высокой проволочной оградой большой двор, по которому прогуливались какие-то люди. Когда люди повернулись, чтобы взглянуть на приехавших, у Хилари вырвался возглас ужаса.

— Но это же прокаженные! — воскликнула она. — Прокаженные!

Ужас пронзил ее до мозга костей.

ГЛАВА 11

С металлическим лязгом ворота колонии прокаженных захлопнулись за путешественниками. Лязг поразил встревоженное сознание Хилари вселяющей ужас нотой безысходности. «Оставь надежду, — казалось, говорил он, — всяк сюда входящий»… «Это, — испугалась она, — конец… настоящий конец. Все пути к отступлению, которые, возможно, существовали раньше, отрезаны».

Теперь она оказалась в одиночестве среди врагов, и, самое большее, через несколько минут ей предстоит пережить разоблачение и провал. Подсознательно она с самого начала догадывалась, что этим все закончится, но какой-то неистребимый оптимизм человеческой натуры, какая-то настойчивость веры затмевали для нее чувство реальности. Помнится, она спросила Джессопа в Касабланке: «Ну а когда я все-таки разыщу Тома Беттертона?» И он мрачно ответил, что именно тогда и возникнет для нее настоящая опасность. Еще добавил, что надеется к тому времени быть в состоянии обеспечить ей защиту, но его надежды, и Хилари не могла не отдавать себе в этом отчет, не осуществились.

Если «мисс Хетерингтон» была тем агентом, на которого возлагал надежды Джессоп, то ее перехитрили и оставили в Марракеше, чтобы признать свое поражение. Да и в любом случае что могла бы сделать мисс Хетерингтон?

Горстка путешественников оказалась там, откуда возвращения не было. Хилари затеяла игру со смертью и проиграла. И теперь она понимала, что диагноз Джессопа был верным. Она уже не хотела умирать. Она хотела жить. Ощущение прелести жизни вернулось к ней с полной силой. Она могла уже думать о Найджеле, о могилке Бренды с грустной печалью, но не с тем холодным и безнадежным отчаянием, которое заставляло ее искать забвения в смерти. Она металась: «Я опять живой, нормальный человек, во всем… Но сейчас я чувствую себя как крыса в ловушке. Если бы был хоть какой-нибудь выход!»

Нельзя сказать, что она не размышляла над своим положением. Размышляла. Но как ни гнала от себя горькие мысли, была уверена, что стоит ей встретиться лицом к лицу с Беттертоном, как выхода уже действительно не станет…

Беттертон воскликнет: «Но это не моя жена!..» И тогда начнется! Глаза, устремленные на нее… и в них понимание… шпион в самом сердце их организации…

А какое другое развитие событий может быть? Допустим, она первая пойдет в наступление. Допустим, она закричит, не дав Тому Беттертону сказать ни слова: «Кто вы? Вы не мой муж!» Если она разыграет негодование, шок, ужас достаточно хорошо, сможет ли это возбудить в них сомнение? Сомнение в том, действительно ли Беттертон является Беттертоном, или это какой-то другой ученый, засланный вместо него. Словом, шпион. Но если они поверят этому, то Беттертону придется очень туго. С другой стороны, если Беттертон — предатель, готовый продать научные тайны своей страны, то можно ли делать для него поблажки, жалеть его? Как трудно правильно оценить истинную благонадежность и вообще судить о людях и их поступках… По крайней мере, попытаться стоит — попытаться заставить их сомневаться.

С легким чувством головокружения она вернулась к окружавшей ее действительности. Мысли ее проносились с бешеной скоростью, как у попавшей в ловушку крысы, но в то же время сознание руководило ее поступками, заставляя играть предназначенную ей роль.

Маленькую группу пришельцев из внешнего мира встретил крупный, приятного вида человек, наверное, лингвист, судя по тому, что он перебросился с прибывшими одной-двумя фразами на их родном языке.

— Enchante de faire votre connaissance, mon cher docteur![28] — пробормотал он доктору Баррону и повернулся к Хилари:

— А, миссис Беттертон! Очень рад приветствовать вас здесь! Боюсь, вам пришлось перенести длинное и трудное путешествие. Ваш муж чувствует себя отлично и, разумеется, с нетерпением ждет встречи с вами.

Он сдержанно улыбнулся ей, и эта улыбка, как заметила Хилари, не коснулась его холодных выцветших глаз.

— Должно быть, — добавил он, — и вы страстно желаете увидеться с ним.

Опять возникло головокружение — люди, стоящие вокруг нее, то приближались, то отдалялись, словно покачиваясь на морских волнах. Энди Питерс протянул руку и помог ей удержаться на ногах.

— Наверное, вы не слышали, — сказал он гостеприимному хозяину. — Миссис Беттертон попала в авиакатастрофу в Касабланке, которая привела к сотрясению мозга. Поездка не пошла ей на пользу. А теперь еще и волнение от предстоящей долгожданной встречи с мужем. Я считаю, что сейчас ей следует прилечь где-нибудь в темной комнате.

Хилари чувствовала нежность в его голосе, в поддерживающей ее руке. Она качнулась еще раз. Это было бы просто, невероятно просто — рухнуть на колени, вяло упасть на пол, симулировать обморок. Или близкое к обмороку состояние. Позволить уложить себя в постель в темной комнате, хотя бы ненадолго отсрочить момент разоблачения. Но Беттертон обязательно придет туда к ней, любой муж пришел бы. Он придет туда и наклонится над постелью в мягком полумраке, и с первыми звуками ее голоса, с первыми проблесками неясных очертаний ее лица, как только его глаза начнут привыкать к темноте, он поймет, что она не Оливия Беттертон.

Мужество вернулось к Хилари. Она выпрямилась. Румянец покрыл щеки. Она вскинула голову.

Если было суждено наступить ее концу, пусть это будет доблестный конец! Она пойдет к Беттертону и, когда он откажется признать ее, предпримет последнюю попытку, бросив ему в лицо уверенно и бесстрашно:

«Нет, конечно же, я не ваша жена. Ваша жена — мне очень жаль, это ужасно — она погибла. Я была с ней в больнице, когда она умирала. И я пообещала ей, что разыщу вас и передам вам ее последние слова. Я искренне хотела этого. Понимаете, я симпатизирую тому, что вы делаете здесь. Я разделяю ваши политические взгляды. Я хочу помочь…»

Шатко, неубедительно, шито белыми нитками… А как объяснить такие незначительные пустячки, как поддельный паспорт, фальшивая кредитная карточка? Да, но ведь иногда срабатывает самая наглая ложь… если лгать с соответствующей уверенностью… если есть характер для этого. Во всяком случае, лучше проиграть в борьбе.

Она выпрямилась, мягко освободившись от поддерживающей ее руки Питерса.

— Нет-нет. Я должна увидеть Тома, — заторопилась она. — Я должна пойти к нему… сейчас же… немедленно… пожалуйста…

Крупный человек воспринял ее слова с участием. С симпатией. Хотя его глаза оставались все такими же холодными и наблюдательными.

— Конечно, конечно, миссис Беттертон. Я вполне разделяю ваши чувства. А, вот и мисс Дженнсон!

К ним подошла худая девушка в очках.

— Мисс Дженнсон, познакомьтесь. Это миссис Беттертон, мисс Нидхайм, доктор Баррон, мистер Питерс, доктор Эрикссон. Будьте так добры, проводите их в регистратуру. Предложите им что-нибудь выпить. Я присоединюсь к вам через несколько минут. Только отведу миссис Беттертон к ее мужу. Очень скоро опять буду с вами. Снова повернувшись к Хилари, он произнес: — Прошу вас следовать за мной, миссис Беттертон.

Быстрыми шагами он устремился вперед, она — за ним. В том месте, где коридор делал поворот, она бросила последний взгляд через плечо. Энди Питерс все еще смотрел на нее. У него был какой-то озадаченный, несчастный вид, на мгновение ей показалось, что он последует за ней. «Должно быть, он догадался, — пронеслось в мозгу Хилари, — что здесь что-то не так, догадался по моему виду, но не знает, в чем дело».

Еще она подумала, слегка вздрогнув: «Возможно, я вижу его в последний раз…»

И, повернув за угол вслед своему сопровождающему, она подняла руку и взмахнула ею в прощальном жесте.

Крупный человек говорил бодрым голосом:

— Сюда, миссис Беттертон. Боюсь, первое время наше жилище будет казаться вам слишком запутанным. В нем так много коридоров, и все они так похожи.

«Как во сне, — обжигали мысли Хилари, — во сне, когда идешь целую вечность по стерильно белым коридорам, поворачиваешь, опять идешь и никак не можешь найти из них выход…»

Она сказала:

— Я не предполагала, что это будет э… госпиталь.

— Вы ничего и не могли предполагать, не правда ли? — В его голосе прозвучала чуть заметная садистская нота самодовольства. — Вам пришлось, как говорится, лететь вслепую. Кстати, меня зовут Ван Хайдем. Поль Ван Хайдем.

— Все немного странновато… и даже страшновато, — отозвалась Хилари. — Прокаженные…

— Оригинально… и очень неожиданно. Это в самом деле выводит новичков из душевного равновесия. Но вы привыкнете к ним, о да, несомненно, со временем вы привыкнете к ним! — Он слегка усмехнулся: — Замечательная шутка, я всегда так думал. — Внезапно он оборвал себя: — А теперь вверх по лестнице. Не торопитесь. Спокойнее. Уже близко.

Уже близко… уже близко… Ступени, ведущие к смерти… вверх, вверх, высокие ступени, выше, чем в Европе. И опять еще один стерильный коридор, и вот уже Ван Хайдем остановился у двери. Он постучал, подождал немного, затем открыл ее.

— Беттертон! Вот наконец и мы! Ваша жена!

И с торжественным приглашающим жестом он отступил в сторону.

Хилари вошла в комнату. Не задерживаться! Не бояться! Выше голову! Вперед к своей судьбе!

У окна, полуотвернувшись от него, стоял мужчина, потрясающе красивый мужчина. Она обратила на это внимание, оценив его красоту с чувством, граничащим с удивлением. Все же она по-другому представляла себе Тома Беттертона. Конечно, его фотография, которую ей показывали, ни в малейшей степени не…

И именно это смутившее ее чувство собственного удивления заставило ее принять решение. Она таки предпримет свою безрассудную попытку!

Она быстро шагнула вперед, потом отпрянула назад. Ее голос зазвенел испуганно, встревоженно…

— Но… это не Том! Это не мой муж!..

Сыграно было отлично, она сама это почувствовала. Драматично, но не чересчур. Она взглянула на Ван Хайдема глазами, полными растерянности и недоумения.

И тогда Том Беттертон рассмеялся. Это был тихий, довольный, почти ликующий смех.

— Неплохо, а, Ван Хайдем? — сказал он. — Если даже моя собственная жена не узнала меня!

В четыре шага он быстро пересек комнату и крепко сжал ее в своих объятиях.

— Оливия, дорогая! Ну конечно же, ты узнаешь меня! Я все тот же самый Том, несмотря на то что теперь мое лицо выглядит не совсем так, как раньше!

Он прижал ее лицо к своему, свои губы к ее уху, и она услышала, как он чуть слышно прошептал:

— Подыграйте. Ради Бога. Опасность.

На мгновение он отпустил ее, затем опять крепко прижал.

— Дорогая! Кажется, что прошли уже годы… много лет! Но вот наконец ты здесь!

Она чувствовала лопатками предостерегающее давление его пальцев, умоляющее, настаивающее на его отчаянной просьбе.

Только через несколько секунд он ослабил свои объятия, немного отстранил ее от себя и заглянул ей в глаза.

— Я все еще не могу в это поверить, — сказал он с возбужденным смехом. — Ну, теперь-то ты узнаёшь меня, правда?

Его глаза, впившись в нее, горели все тем же предостережением.

Она ничего не понимала. Просто не могла понять. Но это было чудо, ниспосланное небесами, и она набралась духу, чтобы талантливо сыграть свою роль.

— Том! — воскликнула она, и голос ее на мгновение прервался, что она мысленно одобрила. — О, Том… но что?..

— Пластическая операция! Здесь Герц из Вены. А он — настоящее живое чудо. И не говори, что ты сожалеешь о моем прежнем сломанном носе!

Он поцеловал ее еще раз, теперь уже легко и просто, и с коротким, извиняющимся смешком повернулся к наблюдавшему за ними Ван Хайдему.

— Простите за эмоции, Ван Хайдем, — сказал он.

— Ну что вы, что вы… — улыбнулся голландец.

— Прошло так много времени, — сказала Хилари, — и я… — Она слегка покачнулась. — Я… пожалуйста, можно я сяду?

Том Беттертон поспешно усадил ее на стул.

— Конечно, дорогая. Чувствуй себя как дома. Эта ужасная поездка! И авиакатастрофа. Бог мой, как ты спаслась?

Итак, передача информации была полная. Об авиакатастрофе здесь было все известно.

— У меня после нее такая ужасная путаница в голове, — сказала Хилари, виновато улыбнувшись. — Постоянно все забываю, плохо соображаю, и еще у меня появились страшные головные боли. А каково было увидеть вместо тебя совершенного незнакомца! У меня в голове сейчас все перепуталось, дорогой. Надеюсь, что не буду для тебя обузой!

— Ты? Никогда! Тебе просто нужно немного успокоиться, вот и все. Времени для этого у тебя здесь будет предостаточно.

Ван Хайдем тихо направился к двери.

— Оставлю вас, — сказал он. — Потом вы проведете свою жену в регистратуру, хорошо, Беттертон? А пока, я думаю, вы хотите побыть наедине.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

И тут же Беттертон упал на колени перед Хилари и зарылся лицом в ее грудь.

— Дорогая, дорогая, — повторял он.

Опять она почувствовала предостерегающий нажим его пальцев. В его шепоте, таком тихом, что его едва можно было различить, звучали настойчивость и мольба.

— Продолжайте. Здесь могут быть микрофоны… ни в чем нельзя быть уверенным…

Это правда, сомнений нет. Ни в чем нельзя быть уверенным… Страх… тревога… неопределенность… опасность… постоянная опасность… Хилари чувствовала, что ею был насыщен воздух.

Том Беттертон сел на корточки.

— Какое счастье видеть тебя, — ласково сказал он. — И, знаешь, все как будто во сне, как будто только кажется. У тебя тоже такое чувство?

— Да, тоже… как сон… здесь… с тобой… наконец. Это кажется сказкой, Том!

Обе руки она положила ему на плечи. Глаза ее смотрели на него, на губах играла легкая улыбка.

Здесь могут быть не только микрофоны, но и смотровые отверстия.

Хладнокровно и спокойно она оценивала то, что видела вокруг себя. Нервный мужчина приятной внешности тридцати с лишним лет, напуганный до полусмерти, дошедший до точки, мужчина, вероятно, прибывший сюда полным самых радужных надежд и превратившийся в… в «это».

Теперь, преодолев первое препятствие, Хилари почувствовала странное возбуждение и намерение хорошо сыграть свою роль. Она должна быть Оливией Беттертон. Поступать, как Оливия поступила бы, чувствовать, как чувствовала бы она. И жизнь была настолько нереальной, что стала казаться вполне естественной. Некто по имени Хилари Крейвен погибла в авиакатастрофе. С этой минуты о ней перестанут здесь даже вспоминать.

Следует сконцентрировать память на всем том, что усвоено загодя на уроках перед началом операции.

— Кажется, уже годы прошли после Фирбэнка, — произнесла она. — Пушинка… ты помнишь Пушинку? У нее родились котята… сразу после твоего отъезда. Произошло так много событий, всяких ежедневных пустяков, о которых ты не знаешь. Это кажется таким странным!

— Что касается прошлого, то в моем мозгу тоже многое путается… Это оттого, что я порвал со старой жизнью и начал новую.

— И… здесь все в порядке? Ты счастлив?

Необходимый, подобающий жене вопрос, который задала бы на ее месте любая.

— Здесь прекрасно. — Том Беттертон расправил плечи, откинул назад голову. Несчастные, испуганные глаза смотрели на нее с улыбающегося самоуверенного лица. — Небывалые возможности. Средства неограниченные. Идеальные условия для работы. И сама организация! Это что-то невероятное!

— О, я так и думала. Моя поездка сюда… Ты тоже добирался таким образом?

— Об этом здесь не принято говорить! Нет, я не укоряю тебя, дорогая, что ты коснулась запретного. Но… видишь ли, тебе нужно про это знать.

— А прокаженные? Это правда колония прокаженных?

— Самая настоящая. Здешняя команда врачей делает просто чудеса в исследовании проказы. Но колония полностью изолирована. Пусть она тебя не тревожит. Это просто… хитрая маскировка.

— Понимаю. — Хилари огляделась вокруг. — Мы в нашей квартире?

— Да. Это гостиная, там ванная, а дальше — спальня. Пойдем, покажу тебе.

Она встала и прошла за ним через хорошо оборудованную ванную комнату в просторную спальню с двумя кроватями, большими встроенными шкафами, туалетным столиком и книжными полками на стенах. Хилари с некоторым весельем осмотрела огромное внутреннее пространство шкафа.

— Даже не знаю, что мне положить сюда, — заметила она. — Все, что у меня есть, — это то, что на мне.

— А, это… Здесь ты можешь обеспечить себя всем, чем пожелаешь. Здесь есть салон мод со всем необходимым, косметика и все прочее. И весь товар только высшего класса. Организация полностью обеспечивает нас, все необходимое можно получить прямо здесь. Наружу выходить незачем.

Он произнес эти слова легко, но внимательный слух Хилари, казалось, уловил в них тщетно скрываемое отчаяние.

«Наружу выходить незачем… Выйти отсюда опять нет никаких шансов. Оставь надежду всяк сюда входящий… Клетка со всеми удобствами! Неужели ради этого, — метались ее мысли, — такие разные люди покинули свои страны, забыли о своей преданности, о своей прежней жизни? Доктор Баррон, Энди Питерс, молодой Эрикссон с мечтательным выражением лица, властная Хельга Нидхайм? Знали ли они, что их здесь ждет? Будут ли они удовлетворены? Этого ли они хотели?»

Она решила: «Лучше я не буду задавать слишком много вопросов… Вдруг кто-нибудь подслушивает!»

Подслушивали ли их? Шпионили ли за ними? Том Беттертон был определенно уверен, что такое возможно. Но прав ли он? Может быть, нервы, истерика? Том Беттертон, ей показалось, очень близок к нервному срыву.

«Да, — мрачно оценила она создавшееся положение, — такой же и ты, моя девочка, можешь стать через пять-шесть месяцев…»

Что же она делает с людьми, такая жизнь?

Том Беттертон спросил ее:

— Может быть, ты хочешь прилечь… отдохнуть?

— Нет… — она заколебалась. — Нет, думаю, не стоит.

— Тогда, может, я провожу тебя в регистратуру?

— А что такое регистратура?

— Все, кто приезжает сюда, проходят через регистратуру. Там записывают о тебе абсолютно все. Здоровье, состояние зубов, артериальное давление, группу крови, психологические реакции, вкусы, антипатии, склонность к аллергии, способности, предпочтения.

— Звучит по-военному… или, может, по-медицински?

— И то и другое, — ответил Том Беттертон. — И то и другое. Эта организация… она действительно очень внушительная.

— Так всегда и все говорят. Я имею в виду, за «железным занавесом» все тщательно планируется.

Она постаралась придать своему голосу надлежащую восторженность. Вполне вероятно, что Оливия Беттертон симпатизировала коммунистической партии, несмотря на то что полученные инструкции не характеризовали ее как коммунистку.

Беттертон уклончиво ответил:

— Тебе еще многое предстоит… понять. — И быстро добавил: — Не стоит стараться разобраться сразу во всем!

Он снова поцеловал ее. Поцелуй был каким-то странным: несомненно нежным и даже страстным, но в то же время холодным как лед. Он пробормотал очень тихо прямо ей в ухо: «Продолжайте в том же духе!» — и затем громко произнес:

— Ну а теперь пойдем в регистратуру.

Подслушивали ли их? Шпионили ли за ними? Том Беттертон был определенно уверен, что такое возможно. Но прав ли он? Может быть, нервы, истерика? Том Беттертон, ей показалось, очень близок к нервному срыву.

«Да, — мрачно оценила она создавшееся положение, — такой же и ты, моя девочка, можешь стать через пять-шесть месяцев…»

Что же она делает с людьми, такая жизнь?

Том Беттертон спросил ее:

— Может быть, ты хочешь прилечь… отдохнуть?

— Нет… — она заколебалась. — Нет, думаю, не стоит.

— Тогда, может, я провожу тебя в регистратуру?

— А что такое регистратура?

— Все, кто приезжает сюда, проходят через регистратуру. Там записывают о тебе абсолютно все. Здоровье, состояние зубов, артериальное давление, группу крови, психологические реакции, вкусы, антипатии, склонность к аллергии, способности, предпочтения.

— Звучит по-военному… или, может, по-медицински?

— И то и другое, — ответил Том Беттертон. — И то и другое. Эта организация… она действительно очень внушительная.

— Так всегда и все говорят. Я имею в виду, за «железным занавесом» все тщательно планируется.

Она постаралась придать своему голосу надлежащую восторженность. Вполне вероятно, что Оливия Беттертон симпатизировала коммунистической партии, несмотря на то что полученные инструкции не характеризовали ее как коммунистку.

Беттертон уклончиво ответил:

— Тебе еще многое предстоит… понять. — И быстро добавил: — Не стоит стараться разобраться сразу во всем!

Он снова поцеловал ее. Поцелуй был каким-то странным: несомненно нежным и даже страстным, но в то же время холодным как лед. Он пробормотал очень тихо прямо ей в ухо: «Продолжайте в том же духе!» — и затем громко произнес:

— Ну а теперь пойдем в регистратуру.

ГЛАВА 12

В регистратуре заправляла женщина, выглядевшая строгой бонной. Волосы ее были собраны в уродливый пучок, а на носу красовалось пенсне, придававшее ей крайне деловой вид. Она одобрительно кивнула, увидев Беттертона, вошедшего в строгую, кабинетного типа комнату.

— А! — обрадовалась она. — Вы привели миссис Беттертон. Это хорошо!

Говорила женщина на настоящем разговорном английском языке, но произносила фразы с какой-то неестественной четкостью, что навело Хилари на мысль, что перед ней не англичанка. И действительно, женщина оказалась швейцаркой. Она указала Хилари на стул, открыла ящик стола, за которым сидела, достала оттуда пачку каких-то бланков и быстро принялась их заполнять. Том Беттертон неловко произнес:

— Ну, тогда я пойду, Оливия.

Ответила ему швейцарка:

— Пожалуйста, доктор Беттертон. Нам лучше прямо сейчас покончить со всеми формальностями.

Беттертон вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. «Робот», как Хилари назвала ее про себя, продолжала писать.

— Итак, полное имя, пожалуйста. Возраст. Место рождения. Имена отца и матери. Серьезные заболевания. Пристрастия. Увлечения. Специальности, которыми владеете. Ученая степень какого-либо университета. Предпочтение в пище и напитках.

Бесконечный, казалось, опрос продолжался. Хилари отвечала рассеянно, почти механически. Она рада была теперь, что Джессоп настаивал на тщательной зубрежке. И она добилась в ней таких успехов, что давала сейчас ответы автоматически, не нуждаясь в паузах для обдумывания. Сделав последнюю запись, «робот» сказала:

— Похоже, все для нашего отдела. Теперь мы передадим вас доктору Шварц для медицинского обследования.

— Вот как?! — воскликнула Хилари. — Это необходимо? Нелепость какая-то.

— О, мы здесь привыкли к скрупулезности, миссис Беттертон. Мы хотим, чтобы все было тщательно записано. Вам понравится доктор Шварц. А от нее вы перейдете к доктору Рубеку.

Доктор Шварц оказалась дружелюбной и очень женственной блондинкой. Она педантично провела медицинский осмотр Хилари и сказала:

— Ну вот. У меня все. Теперь идите к доктору Рубеку.

— Кто такой доктор Рубек? — спросила Хилари. — Еще один врач?

— Доктор Рубек — психолог.

— Мне не нужен психолог! Я не люблю психологов!

— Пожалуйста, миссис Беттертон, не волнуйтесь! Он вас не будет подвергать никакой обработке. Вопрос в том, чтобы выяснить ваш умственный коэффициент и определить тип вашей индивидуальности.

Доктору Рубеку, высокому, меланхоличному швейцарцу, было около сорока. Он поздоровался с Хилари, взглянул на карточку, переданную ему доктором Шварц, и одобрительно кивнул:

— Рад видеть, что ваше здоровье в полном порядке. Насколько известно, недавно вы попали в авиакатастрофу?

— Да, — ответила Хилари. — Четыре или пять дней я пролежала в больнице в Касабланке.

— Четырех или пяти дней недостаточно, — осуждающе произнес доктор Рубек. — Вам следовало бы остаться там подольше.

— Мне не хотелось оставаться там дольше, хотелось продолжать свою поездку.

— В случаях сотрясения мозга очень важен покой и отдых. После сотрясения мозга вы можете чувствовать себя совершенно нормально и даже хорошо, но оно может дать очень серьезные осложнения. Я вижу, ваши рефлексы не совсем те, какими им следовало бы быть. Частично из-за возбуждения после перенесенной поездки, частично, несомненно, по причине сотрясения мозга. Вас мучают головные боли?

— Страшные! И еще все путается в голове, часто я ничего не могу вспомнить.

Хилари казалось важным постоянно подчеркивать именно этот свой недостаток. Доктор Рубек успокаивающе кивнул:

— Да, да. Но вы не волнуйтесь. Все пройдет. А теперь мы проведем несколько ассоциативных тестов, чтобы определить ваш уровень интеллекта.

Хилари слегка занервничала, но все обошлось. Предложенные ей тесты оказались самыми обычными. Доктор Рубек делал многочисленные записи на длинном бланке.

— Как приятно, — отметил он наконец, — иметь дело с человеком — если вы извините меня, мадам, и не истолкуете превратно то, что я скажу, — иметь дело с человеком, который ни в коей мере не гений!

Хилари рассмеялась.

— О, конечно же, я не гений! — согласилась она.

— К счастью для вас, — подчеркнул доктор Рубек. — Могу вас заверить, что ваше существование будет значительно более спокойным. Здесь, как вы, вероятно, понимаете, я имею дело в основном с острыми интеллектами, но интеллектами настолько чувствительными, что они склонны к потере равновесия, чутки к эмоциональным стрессам. Человек науки, мадам, не та хладнокровная и спокойная личность, какими их представляют нам в художественной литературе. В действительности между высококлассным теннисистом, оперной примадонной и ядерным физиком разница очень невелика, если говорить об эмоциональной неуравновешенности.

— Наверное, вы правы, — поддержала Хилари, вспомнив, что, по легенде, она прожила несколько лет в тесном общении с учеными. — Временами они бывают слишком темпераментными!

Доктор Рубек выразительно взмахнул руками.

— Не поверите, — воскликнул он, — какие страсти разгораются здесь! Ссоры, зависть, обиды! Нам приходится предпринимать определенные шаги, чтобы справляться со всем шумом, гамом. Но вы, мадам, — он улыбнулся, — вы принадлежите к классу, который составляет здесь незначительное меньшинство. Классу счастливчиков, если мне будет позволено так выразиться.

— Я не совсем понимаю вас. Что это за меньшинство?

— Жены, — ответил доктор Рубек. — Здесь у нас не слишком много жен. Вызывать их разрешается очень немногим И, знаете, в большинстве своем они удивительно свободны от потрясающих научных идей своих мужей и их коллег.

— А чем занимаются здесь жены? — спросила Хилари. И добавила извиняющимся тоном: — Понимаете, все это для меня так ново. Я еще далеко не все понимаю.

— Разумеется, разумеется. Вы непременно найдете себе занятие. Различные увлечения, развлечения, забавы, образовательные курсы. Широкий выбор. Надеюсь, вам такая жизнь покажется приятной.

— Как и вам?

Вопрос ее был довольно дерзким, и секундой позже Хилари задумалась, разумно ли было с ее стороны задавать его. Но доктор Рубек выглядел довольным.

— Вы совершенно правы, мадам, — ответил он. — Я нахожу здешнюю жизнь спокойной и в высшей степени интересной.

— И вы не сожалеете о… Швейцарии?

— Я не страдаю ностальгией. Нет. Частично потому, что дома меня окружали отвратительные условия. Жена, несколько детей. А я не создан, мадам, для семейной жизни. Здесь обстановка для меня, конечно, несравненно более приятная. У меня здесь широкие возможности для изучения конкретных аспектов человеческого мышления, которые очень интересуют меня и о которых я пишу книгу. У меня нет никаких домашних забот, ничто не мешает мне, не отвлекает.

— И куда теперь мне идти? — спросила Хилари, когда он встал, вежливо и официально пожав ей руку.

— Мадемуазель Лярош проводит вас в салон мод. Результат посещения, я уверен, — он поклонился, — будет восхитительным.

После всех строгих роботоподобных женщин, которые до сих пор встречались, Хилари была приятно удивлена, увидев мадемуазель Лярош.

Мадемуазель Лярош работала vendeuse[29] в одном из парижских haute couture[30], и ее обхождение было захватывающе женственным.

— Очень рада, мадам, познакомиться с вами. Надеюсь, что я смогу вам помочь. Так как вы только что приехали и так как вы, несомненно, устали, я бы рекомендовала вам выбрать сейчас только некоторые предметы первой необходимости. А завтра и в течение всей следующей недели в любое удобное для вас время вы внимательно ознакомитесь со всем, чем мы располагаем. Я считаю, что это очень скучно — выбирать вещи быстро. Спешка разрушает всю прелесть la toilette[31]. Поэтому я бы предложила, с вашего разрешения, пока комплект нижнего белья, платье для ресторана и, возможно, tailleur[32].

— Восхитительно! — обрадовалась Хилари. — Вы не можете и представить, как странно чувствуешь себя, имея только зубную щетку и губку для мытья!

Мадемуазель Лярош одобрительно рассмеялась. Несколькими быстрыми движениями она сняла с Хилари мерки и провела ее в большую комнату с множеством встроенных шкафов. Здесь была одежда всевозможных видов, отлично скроенная, сшитая из дорогих материалов и, кажется, всех размеров. Когда Хилари выбрала предметы первой необходимости для своего la toilette, они перешли в косметический отдел, где Хилари запаслась пудрой, кремами и всякими другими принадлежностями. Все это было передано одной из помощниц, местной девушке с блестящим смуглым лицом, одетой в безупречно белое платье, которой было приказано проследить, чтобы все было доставлено на квартиру к Хилари.

Все происходящее казалось Хилари все больше и больше похожим на сон.

— Надеюсь, вы доставите нам удовольствие вскоре увидеться с вами опять, — изящно выразилась мадемуазель Лярош. — Для меня будет истинным наслаждением, мадам, помочь вам выбрать что-нибудь на ваш вкус из наших моделей. Entre nous[33], моя работа иногда вызывает у меня разочарование. Эти ученые дамы зачастую очень мало интересуются la toilette. Не далее как полчаса назад, представьте, у меня была ваша попутчица.

— Хельга Нидхайм?

— Да, так ее звали. Она, конечно, boche[34], а boches не слишком благожелательны к нам. Она совсем неплохо выглядит, а если бы чуть больше внимания уделяла своей фигуре, выгодно подчеркнула ее, то выглядела бы просто замечательно. Но нет! Ее совершенно не интересует одежда. Как я поняла, она доктор. Какой-то там специалист. Будем надеяться, что к своим пациентам она проявляет больший интерес, чем к toilette. А, вот и еще одна! Ну какой мужчина посмотрит на нее дважды?

Мисс Дженнсон, худая темноволосая девушка в очках, вошла в салон. Хилари узнала ее — девушка участвовала во встрече по прибытии.

— Вы закончили здесь, миссис Беттертон? — спросила она.

— Да, благодарю вас, — ответила Хилари.

— Тогда прошу вас пройти на прием к заместителю директора.

Хилари сказала au revoir[35] мадемуазель Лярош и последовала за серьезной мисс Дженнсон.

— А кто заместитель директора? — спросила.

— Доктор Нильсон.

— Каждый, — удивилась Хилари, — был здесь доктором чего-то. А какая конкретно профессия у доктора Нильсона? — спросила она. — Врач, ученый или кто-нибудь еще?

— О, он не врач, миссис Беттертон. Он заведует административной частью. Со всеми жалобами нужно обращаться к нему. Он административный глава Организации и обязательно проводит беседы с каждым из приехавших. Сомневаюсь, что после вы когда-нибудь еще увидите его, разве что произойдет что-нибудь действительно из ряда вон выходящее.

Хилари позабавило, как строго ее поставили на место.

Чтобы попасть к доктору Нильсону, нужно было пройти через два вестибюля, в которых работали стенографистки. Хилари и ее провожатая были наконец допущены в святая святых, и доктор Нильсон поднялся им навстречу из-за громадного стола. Это был крупный краснолицый мужчина с изысканными манерами. Американец, догадалась Хилари, хотя его акцент был чуть уловим.

— А! — сказал он, поднимаясь и выходя из-за стола, чтобы пожать Хилари руку. — Это… да… дайте-ка мне взглянуть… да, миссис Беттертон. Рад приветствовать вас здесь, миссис Беттертон! Надеюсь, вам понравится у нас. Я был очень встревожен, услышав о несчастном случае, происшедшем с вами во время поездки, но рад, что все обошлось. Муж ваш с нетерпением ждал вашего приезда, и теперь, когда вы наконец приехали, надеюсь, будете счастливы среди нас.

— Благодарю вас, доктор Нильсон.

Хилари присела на стул, который он придвинул к ней.

— Хотите ли вы что-нибудь спросить у меня? — Доктор Нильсон ободряюще наклонился над столом.

Хилари скромно улыбнулась.

— На этот вопрос ответить, наверное, сложнее всего, — сказала она. — То есть у меня так много вопросов, что я просто не знаю, с какого начать.

— Если вы позволите дать вам совет — только совет, не более того, — то я бы на вашем месте вообще ни о чем не стал спрашивать. Просто привыкал бы и осматривался. Это лучший способ обосноваться у нас, поверьте.

— Я чувствую, что знаю так мало, — сказала Хилари. — Все так… так неожиданно.

— Да. То же самое было с каждым из нас. Каждый летел сюда с чувством, будто направляется в Москву. — Он весело усмехнулся. — Поэтому наш дом в пустыне является настоящим сюрпризом для большинства новичков.

— Для меня это точно оказалось сюрпризом.

— Да, мы немногое рассказываем людям заранее. Они могут проявить неосторожность, знаете ли, а осторожность в нашем деле очень важна. Но вам будет здесь удобно, вот увидите. Все, что вам не понравится… и в особенности что вы захотите получить… внесите в заявку, и мы посмотрим, что можно будет устроить. Любые заказы из области культуры, например. Изобразительное искусство, скульптура, музыка — у нас есть специальный отдел, предназначенный именно для подобных нужд.

— Боюсь, у меня нет талантов в этой области.

— Что ж, тогда можно будет заняться общественной жизнью. Играми, например. У нас есть теннисные корты, многое другое. Мы уже заметили, что необходима неделя-другая, чтобы определить свои наклонности. Это касается главным образом жен. У вашего мужа есть своя работа, она полностью занимает его, и вам скорее всего потребуется совсем немного времени, чтобы сдружиться еще с чьей-нибудь женой, которая… ну… близка вам по духу и привычкам.

— И которая… которая… остается здесь?

— Остается здесь? Не совсем понимаю вас, миссис Беттертон.

— Я имею в виду, все остаются здесь или переезжают куда-нибудь еще?

Доктор Нильсон ответил очень неопределенно:

— А… Это зависит от вашего мужа. Да, да! Это очень во многом зависит от вашего мужа. Есть возможности, различные возможности. Но сейчас мы не будем вдаваться в подробности. Я предлагаю вам навестить меня, ну, скажем, через три недели. Расскажете мне, как вы устроились. И все тому подобное.

— А кто-нибудь вообще отсюда выходит?

— Выходит, миссис Беттертон?

— Я имею в виду, наружу? За ворота?

— Очень естественный вопрос, — согласился доктор Нильсон. Теперь он, казалось, с трудом сохранял свое благодушное настроение. — Да, очень естественный. Большинство людей, приехав сюда, задают его. Но суть нашей организации в том, что это замкнутый в себе мир. Не существует ничего такого, если мне будет позволено так выразиться, ради чего стоило бы отсюда выходить. Вокруг нас только пустыня. Я не упрекаю вас, миссис Беттертон. Большинство людей чувствуют себя точно так же, впервые попав сюда. Легкая клаустрофобия. Так это называет доктор Рубек. Но уверяю вас, что все проходит. Это пережиток, с вашего позволения, того мира, который вы покинули. Вы когда-нибудь наблюдали за муравейником, миссис Беттертон? Интереснейшее зрелище! Интереснейшее и поучительнейшее! Сотни маленьких черных насекомых снуют туда-сюда, такие важные, такие озабоченные, такие целеустремленные. А в результате создается полная неразбериха! Вы покинули бренный негодный мир. Здесь же у вас неограниченное время для развлечений и достижения любых целей. Уверяю вас, — он улыбнулся, — это рай на земле.

ГЛАВА 13

— Как будто снова оказалась в школе, — сказала Хилари.

Она опять была в своей квартире. Выбранная ею одежда и предметы первой необходимости уже ожидали ее в спальне. Она развесила одежду в шкафу, переставила и переложила еще кое-какие предметы по своему вкусу.

— Знаю, — согласился Беттертон. — Сначала я тоже так себя чувствовал.

Беседа их была осторожной и немного неестественной. Над ними все еще витала тень возможных микрофонов. Имея их в виду, он неуверенно произнес:

— Знаешь, я думаю, все в порядке. Наверное, у меня просто разыгралось воображение. Но тем не менее…

Он оставил фразу неоконченной, но Хилари поняла, что недосказанными словами были: «Но тем не менее нам лучше быть осторожными».

Все это, размышляла Хилари, действительно кажется бредовым сном. Она делит спальню с каким-то незнакомым мужчиной, но чувство неопределенности и опасности так велико, что ни один из них не испытывает смущения или неловкости. Это похоже на восхождение в швейцарских горах, когда находишься в тесной близости с проводником и другими туристами в какой-нибудь заброшенной лачуге и воспринимаешь все как должное. Через минуту-другую Беттертон сказал:

— Нужно немного привыкнуть. Давай постараемся вести себя естественно. Быть самыми обычными. Как будто мы все еще находимся дома.

Она оценила разумность предложения. Чувство нереальности, полагала она, сохранится и будет продолжаться еще некоторое время. Сейчас им не нужно касаться причин, по которым Беттертон покинул Англию, касаться надежд, разочарований. Оба они должны играть свои роли в обстановке неопределенной угрозы, нависшей над ними.

— Я прошла через массу формальностей. Медицинских, психологических и тому подобных.

— Да. Так всегда делается. Я думаю, это нормально.

— И с тобой так было?

— Более или менее.

— Потом я ходила на прием к… заместителю директора — так, кажется, его называют?

— Очень умелый и одаренный администратор.

— Но он все же не самый главный?

— Нет, конечно, есть еще и директор.

— Кто-нибудь… я… я когда-нибудь увижу директора?

— Рано или поздно, думаю, что да. Но он не часто показывается на людях. Время от времени он выступает перед нами с обращениями… это потрясающе стимулирующая личность.

Хилари заметила, как Беттертон слегка нахмурил брови, и сочла за лучшее оставить эту тему. Беттертон взглянул на часы.

— Обед в восемь. Точнее, с восьми до восьми тридцати. Наверное, пора идти, если ты готова.

Он говорил в точности, как если бы они жили в гостинице.

Хилари переоделась в выбранное ею платье. Его мягкий серо-зеленый оттенок создавал благоприятный фон для ее рыжих волос. Защелкнув на шее ожерелье из эффектных полудрагоценных камней, она сказала, что готова. Они спустились по лестнице, прошли по лабиринту долгих коридоров и наконец оказались в большом обеденном зале. Им навстречу вышла мисс Дженнсон.

— Я приготовила для вас столик поудобней, Том, — обратилась она к Беттертону. — С вами будут сидеть двое попутчиков вашей жены… ну, и Марчисоны, разумеется.

Они прошли к указанному столу. Энди Питерс и Эрикссон уже были на месте и встали при приближении Хилари и Тома. Хилари представила своего «мужа» мужчинам. Они уселись, и вскоре к ним присоединилась еще одна пара. Беттертон представил их как доктора и миссис Марчисон.

— Саймон, и я работаем в одной лаборатории, — объяснил он.

Саймон Марчисон был худым, болезненного вида человеком, выглядевшим лет на двадцать шесть. Его жена была смуглой и коренастой. Она говорила с сильным иностранным акцентом, выдававшим в ней, по мнению Хилари, итальянку. Звали ее Бьянка. Она поздоровалась с Хилари вежливо, но — или Хилари только показалось — с определенной сдержанностью.

— Завтра, — сказала миссис Марчисон, — я покажу вам тут все. Вы ведь не занимаетесь наукой, нет?

— Боюсь, — ответила Хилари, — у меня нет достаточного научного образования. До замужества я работала секретаршей.

— Бьянка по образованию юрист, — вставил доктор Марчисон, — специализировалась в экономике и коммерческом праве. Иногда она выступает здесь с лекциями, но ей чаще всего очень сложно чем-либо занять свое время.

Бьянка пожала плечами:

— В конце концов, Саймон, я приехала сюда для того, чтобы быть с тобой, и, кроме того, считаю, что здесь еще многое нуждается в лучшей организации. Сейчас я изучаю положение дел. Возможно, миссис Беттертон, поскольку она не занята научной работой, сможет помочь мне?

Хилари поспешила согласиться. Энди Питерс заставил всех рассмеяться, жалобно сказав:

— Я чувствую себя как скучающий по дому маленький мальчик, которого послали учиться в школу-интернат. Как я был бы рад приняться за работу!

— Для работы это восхитительное место, — с восторгом отозвался Саймон Марчисон. — Никто не отвлекает, и в вашем распоряжении любая необходимая вам аппаратура.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Энди Питерс.

И вскоре трое мужчин уже разговаривали на своем собственном жаргоне, вникнуть в который было для Хилари слишком сложно. Она повернулась к Эрикссону, который откинулся на спинку стула и погрузился в свои мысли.

— Ну а вы? — спросила она. — Вы тоже чувствуете себя скучающим по дому маленьким мальчиком?

Он посмотрел на нее как будто из какой-то невообразимой дали.

— Я не нуждаюсь в доме! Понятия «дом», «узы», «привязанности», «родители», «дети» не для меня. Чтобы работать, нужно быть абсолютно свободным.

— И вы считаете, что здесь будете свободным?

— Пока о свободе рано говорить. Надеюсь, что буду.

Бьянка обратилась к Хилари.

— После обеда, — сказала она, — здесь широкий выбор занятий. Есть карточный зал, где можно поиграть в бридж, есть кинотеатр, три раза в неделю устраиваются театральные представления, иногда бывают танцы.

Эрикссон неодобрительно нахмурился.

— Во всем этом нет никакой необходимости, — заявил он. — Зря только растрачивается энергия.

— Нам, женщинам, все это необходимо, — возразила Бьянка.

Эрикссон посмотрел на нее с холодным и уничтожающим презрением.

Хилари внутренне ухмыльнулась: «Для него и в женщинах нет необходимости».

— Пожалуй, сегодня я пораньше лягу спать, — сказала она вслух и преднамеренно зевнула. — Впечатлений уже получено столько, что желание смотреть фильм или играть в бридж куда-то пока отступило.

— В самом деле, дорогая, — поспешил поддержать ее Том Беттертон, — намного разумнее лечь спать пораньше и хорошенько отдохнуть за ночь. Не забывай, ты перенесла очень утомительное путешествие.

Когда они поднялись из-за стола, Беттертон сказал Хилари:

— Воздух ночью здесь просто замечательный. Особенно легко дышится знаешь где? На крыше нашего корпуса. Да, да! Крыша у нас с изюминкой — там разбит роскошный сад! Обычно после обеда мы делаем там круг-другой, перед тем как разойтись на отдых или на работу. Давай поднимемся туда ненадолго, потом ты пойдешь спать.

Вместе с Марчисонами они поднялись вверх на лифте, которым управлял впечатляющего вида абориген в белых одеждах. Обслуживающий персонал был более темнокожим и более крепкого сложения, чем худощавые, светлые берберы — жители пустыни. Хилари была поражена неожиданной красотой расположенного на крыше сада, а также чрезмерными расходами, которые потребовались на его создание. Должно быть, тонны земли были привезены и подняты сюда. И полученный результат походил на сказки «Тысячи и одной ночи». В пруду плескалась вода, вокруг стояли высокие пальмы, покачивались листья тропического банана, других растений, а между ними бежали тропинки, покрытые разноцветной плиткой и украшенные персидскими цветами.

— Невероятно! — воскликнула Хилари. — Здесь, в центре пустыни! — Она произнесла вслух то, о чем только что подумала: — Как в сказках «Тысячи и одной ночи»!

— Согласен ç вами, миссис Беттертон, — сказал поднявшийся вместе с ними на крышу Марчисон. — Выглядит это так, как будто создано джинном. Что ж, даже в пустыне, я думаю, нет ничего невозможного для человека, если у него есть вода и деньги, много воды и денег.

— А откуда поступает вода?

— Из источника в горах. Это raison d’etre[36] Организации.

Небольшие группки людей прогуливались по саду, но постепенно их становилось все меньше и меньше.

Марчисоны принесли свои извинения. Они собирались на балет.

Теперь на крыше оставалось всего несколько человек. Беттертон взял Хилари под руку и прошел с ней на открытое пространство рядом с перилами. Звезды ярко сияли над их головами, и воздух был теперь холодным, бодрящим и освежающим. Они остались наедине. Хилари присела на низкие бетонные перила, а Беттертон встал прямо перед ней.

— Итак, — сказал он тихим нервным голосом, — кто вы такая, черт вас побери?!

Несколько мгновений она рассматривала его, не отвечая. Прежде чем ответить на его вопрос, она сама хотела кое-что узнать.

— Почему вы признали меня своей женой? — спросила она.

Они смотрели друг на друга. И никто из них не хотел отвечать первым на поставленный вопрос. Это был поединок, в котором столкнулись две воли. Но Хилари знала, что, каким бы ни был Том Беттертон, когда он уезжал из Англии, сейчас его воля слабее ее. Она приехала сюда свободной в своем намерении распорядиться собственной жизнью — существование же Тома Беттертона было жестко спланировано. Она была сильнее его.

Наконец он отвернулся и угрюмо пробормотал:

— Это было… под влиянием момента. Я, наверное, полный кретин. Вообразил, что вас, возможно, послали… чтобы помочь мне выбраться отсюда.

— Вы хотите выбраться?

— Боже мой, еще как!

— Как вы попали сюда из Парижа?

Том Беттертон, вздохнув, горько усмехнулся:

— Меня не похитили, не что-нибудь в этом роде, если вас это интересует. Я поехал по своей собственной доброй воле, следуя своему горячему желанию. У меня было страстное и восторженное стремление…

— Вы знали, что отправляетесь именно сюда?

— Если хотите знать, я понятия не имел, что это будет Африка. Меня поймали на обычную наживку. Мир во всем мире, свободный обмен научной информацией между учеными всех континентов, борьба с капиталистами и поджигателями войн и вся тому подобная тарабарщина. Этот парень Питерс, что приехал вместе с вами, такой же, он проглотил того же червячка.

— И когда вы попали сюда, все обернулось по-другому?

Он снова вздохнул и усмехнулся:

— Вы сами в этом убедитесь. Тут можно найти все, что пожелаешь, но найденное будет не таким, каким представлялось раньше, до приезда сюда. Это не есть… свобода! — Он присел рядом с ней, нахмурившись. — Знаете, именно отсутствие свободы и действовало мне на нервы дома. Чувство, что за мной наблюдают, следят. Меры безопасности… Необходимость отчитываться во всех своих поступках, отвечать за всех своих друзей… Возможно, все это действительно необходимо, но в конце концов просто сводит с ума… Ну и когда кто-нибудь приходит с предложением… ты его выслушиваешь… Звучит все превосходно… — Он коротко усмехнулся. — И заканчиваешь — здесь!

Хилари медленно проговорила:

— Вы хотите сказать, что попали в те же самые условия, от которых стремились избавиться? Здесь за вами точно так же наблюдают и следят, как и раньше, или еще пристальнее?

Беттертон нервным движением откинул волосы со лба.

— Не знаю, — сказал он. — Честно. Не знаю. Не уверен. Может быть, все происходит только в моем воображении. Я даже не знаю, наблюдают ли за мной вообще. Зачем им? К чему волноваться? Я у них здесь как… в тюрьме.

— Но то, как вы себе представляли здешнюю обстановку, хоть в малейшей степени соответствует действительности — тому, что вы нашли на самом деле?

— В какой-то степени — да! Условия для работы идеальные. Здесь есть любое оборудование, любые виды аппаратуры. Можно работать сколь угодно много или сколь угодно мало, как захочется. Всегда получаешь любую поддержку и помощь. Питание, одежда, жилище, но все время сознаешь, что находишься в тюрьме.

— Когда мы вошли сюда и у нас за спинами лязгнули ворота, я испытала ужасное чувство. — Хилари передернуло.

— Что ж, — Беттертон, казалось, взял себя в руки, — я ответил на ваш вопрос. Теперь вы ответьте на мой. Чем вы занимаетесь здесь, притворяясь Оливией?

— Оливия… — Хилари замолчала, подыскивая слова.

— Да? Что же с Оливией? Что случилось с ней?

Хилари с жалостью посмотрела на его измученное лицо:

— Мне страшно говорить вам.

— Вы хотите сказать… с ней что-то случилось?

— Да. Мне очень жаль, мне страшно жаль… Ваша жена погибла. Она летела к вам, и самолет разбился. Ее привезли в больницу, но через два дня она умерла.

Невидящими глазами он уставился прямо перед собой. Казалось, только усилием воли ему удается сдерживать свои чувства. Затем тихо произнес:

— Значит, Оливия умерла? Понимаю…

Наступило долгое молчание. Потом он повернулся к Хилари:

— Продолжим… Вы заняли ее место и прибыли сюда. Зачем?

У Хилари был готов ответ. Том Беттертон верил в то, что ее послали, чтобы, как он выразился, «помочь ему выбраться отсюда». Это не было ее заданием. Хилари была всего лишь шпионкой, причем в буквальном смысле. Ее послали сюда для сбора информации, а не для организации побега человека, по собственной воле обрекшего себя на то положение, в котором он сейчас оказался. Более того, она не обладала никакими средствами для его освобождения, она была здесь в тюрьме не в меньшей степени, чем он.

Полностью довериться ему, чувствовала она, было опасно. Беттертон находился на грани нервного срыва. В любой момент он может полностью потерять над собой контроль. В сложившихся обстоятельствах было бы безумием надеяться на то, что он сохранит тайну.

Она сказала:

— Я была в больнице с вашей женой, когда она умирала. Я предложила занять ее место и постараться разыскать вас. Она очень хотела передать вам кое-что.

Он нахмурился:

— Но ведь…

Хилари поспешила перебить его, пока он не осознал всех слабостей ее истории.

— Это не настолько невероятно, как может показаться. Понимаете, я симпатизирую тем идеям, о которых вы только что говорили. Обмен научной информацией между всеми народами… Новое устройство мира… Я просто в восторге от всего этого. И кроме того — мои волосы! Мне подумалось: если здесь ждут какую-то рыжеволосую женщину определенного возраста, то мне удастся выдать себя за нее. В любом случае стоило попытаться.

— Да. — Он оглядел ее голову. — У вас волосы точно такие, как у Оливии.

— И потом, понимаете, ваша жена так настаивала на том, что вам необходимо получить ее сообщение…

— Сообщение? Какое?

— Я должна передать вам, чтобы вы были осторожны… предельно осторожны… что вам угрожает опасность… от кого-то по имени Борис.

— Борис? Борис Глидр?

— Вы знаете его?

Он покачал головой:

— Никогда с ним не встречался. Но имя мне знакомо. Борис Глидр — родственник моей первой жены. Я знаю о нем.

— Чем он может быть для вас опасен?

— Что?

Беттертон выглядел рассеянным.

Хилари повторила свой вопрос.

— Ах, это. — Казалось, ему стоило больших трудов вернуться от своих мыслей к реальности. — Не знаю, чем он может быть опасен именно для меня, но, насколько я его себе представляю, он вообще опасный парень.

— В каком смысле?

— Он один из тех полоумных идеалистов, которые будут счастливы истребить половину человечества, если им по какой-то причине придет в голову, что это пойдет на пользу оставшейся половине.

— Я знаю таких людей, о каких вы говорите.

Она чувствовала, что действительно представляет их себе, и очень ярко. Но откуда столь яркое представление?

— Оливия встречалась с ним? Что он ей сказал?

— Не знаю. Все, что она сказала, — об опасности… Еще она сказала, что не могла поверить.

— Во что поверить?

— Не знаю. — Хилари добавила после некоторого колебания: — Видите ли, она умирала…

Судорога боли исказила его лицо.

— Со временем я привыкну, что ее уже нет. Сейчас мне пока еще трудно осознать… Но меня озадачивает Борис. Как он может быть опасен для меня здесь? Если он встречался с Оливией, то, значит, он приезжал в Лондон, я полагаю?

— Он был в Лондоне, да.

— Тогда просто не понимаю… А, какое это имеет значение! Что, к черту, вообще имеет значение? Мы застряли здесь, в этой проклятой Организации, окруженные толпой бесчеловечных роботов!

— Именно так и я их себе представляю.

— И мы не можем выбраться отсюда. — Он обрушил кулак на бетонный парапет. — Мы не можем выбраться отсюда!

— Нет, можем, — сказала Хилари.

Он развернулся и с удивлением уставился на нее:

— Что вы, черт побери, имеете в виду?

— Мы найдем способ, — ответила Хилари.

— Дорогая моя девочка, — он скорбно усмехнулся. — Вы не имеете ни малейшего представления, кто здесь противостоит вам!

— Во время войны люди выбирались из более безнадежных мест, — упрямо возразила Хилари. Она не собиралась предаваться отчаянию. — Они рыли подземные ходы или еще что-нибудь придумывали.

— Вы собираетесь рыть подземный ход в скале?

И куда? Вокруг нас одна пустыня!

— Тогда нам придется «придумать что-нибудь еще».

Он посмотрел на нее. Она самоуверенно улыбнулась, и в ее улыбке виделось скорее упрямство, чем искренность.

— Вы удивительная девушка! Вы говорите так, будто абсолютно уверены в себе.

— Из любого положения есть выход. Конечно, нам потребуется время и четкий план действий.

Его лицо опять помрачнело.

— Время, — повторил он. — Время… Вот его-то у меня и нет.

— Почему?

— Не знаю, сможете ли вы правильно меня понять… Дело вот в чем. Я не могу… выполнять свою работу.

— Что вы хотите сказать?

— Как бы мне выразиться? Я не могу работать.

Я не могу думать. Главное в моей работе — умение сосредоточиться, сконцентрироваться. Она в основном… ну… творческая. А после приезда сюда я утратил побудительные мотивы. Все, что я могу сейчас делать, — это хорошая, добротная халтура. То, что в состоянии выполнить любой грошовый экспериментатор. Но не для того они меня сюда привезли. Им нужна незаурядная работа, а незаурядную работу я сейчас делать не в состоянии. А чем более нервным и запуганным становлюсь, тем меньше подхожу для того, чтобы произвести что-нибудь стоящее. И это просто сводит меня с ума, понимаете?

Да, теперь она понимала. Она вспомнила замечание доктора Рубека о примадоннах и ученых.

— Если я не в состоянии выполнять взятые на себя обязательства, что, по-вашему, предпримет эта компания? Они прикончат меня.

— О нет!

— О да! Еще как! Здесь долго не сентиментальничают. Что до сих пор спасало меня, так это пластическая операция. Видите ли, ее делали понемножку, не торопясь. И естественно, от человека, которому постоянно делают мелкие операции, трудно ждать сосредоточенности. Но теперь все операции уже позади.

— Зачем их вообще делали? Какой смысл?

— Для безопасности! Моей безопасности, я имею в виду. Эти операции делают, когда… Когда человека разыскивает полиция.

— Вас разыскивает полиция?

— Конечно, а вы разве не знали? Хотя, думаю, они не стали бы афишировать этот факт в газетах. Может, даже Оливия не знала. Но тем не менее я в розыске.

— Вы хотите сказать, за… измену, так, кажется, это называется? Вы продали им атомные секреты?

Он старался не встречаться с ней глазами.

— Ничего я не продавал. Просто рассказал все, что знал о наших технологических процессах… рассказал обо всем без принуждения. Если вы сможете мне поверить, я сам искренне хотел рассказать! Это была часть всего плана — создание общего фонда научных знаний. Можете ли вы понять?

Она могла понять. Она могла понять Энди Питерса, делающего то же самое. Она могла представить себе Эрикссона с его фанатичными глазами мечтателя, предающего свою страну с возвышенной восторженностью.

И все же ей трудно было представить Тома Беттертона делающим это… И тут внезапно она поняла, что причина — в разнице между Беттертоном прежним, несколько месяцев назад приехавшим сюда полным рвения и энтузиазма, и теперешним Беттертоном, нервным, разбитым, спущенным с облаков на землю, обычным смертельно напуганным человеком.

В тот момент когда ей открылась такая логика, Беттертон нервно огляделся по сторонам и сказал:

— Все уже разошлись. Нам лучше…

Она встала.

— Ничего, все в порядке. Они подумают, что наши беседы во время прогулки вполне естественны… при данных обстоятельствах.

Испытывая неловкость, он произнес:

— Нам придется продолжать это… Я хочу сказать, вам придется продолжать быть… моей женой.

— Конечно.

— И нам придется жить в одной комнате и все такое. Но все будет в порядке. Я имею в виду, вам не нужно бояться, что… — Он смущенно замолчал.

«Как он красив, — Хилари разглядывала его профиль. — И как мало это меня волнует…»

— Не думаю, что нам стоит из-за этого беспокоиться, — бодро сказала она. — Самое важное — выбраться отсюда живыми.

ГЛАВА 14

В номере отеля «Мамония» в Марракеше человек по имени Джессоп разговаривал с мисс Хетерингтон. Но совсем уже не с той мисс Хетерингтон, которая была знакома Хилари по Касабланке и Фесу. Тот же внешний вид, тот же костюм, состоящий из жакета и джемпера, та же вызывающая уныние прическа. Но поведение ее изменилось. Теперь это была оживленная женщина, выглядевшая намного моложе, чем можно было предположить по ее внешности прежде.

Третьим человеком в номере был смуглый коренастый мужчина с умными глазами. Он осторожно выстукивал пальцами на столе какую-то мелодию и что-то напевал себе под нос по-французски.

— …и насколько вам известно, — говорил Джессоп, — только с этими людьми она разговаривала в Фесе?

Дженет Хетерингтон кивнула:

— Там была эта Кэлвин Бейкер, с которой мы раньше уже познакомились в Касабланке. Честно признаюсь, я до сих пор не могу составить о ней определенного мнения. Она из кожи вон лезла, чтобы подружиться с Оливией Беттертон, собственно говоря, и со мной тоже. Но американцы ведь такие дружелюбные, они постоянно заводят беседы с постояльцами в гостиницах и с удовольствием составляют им компанию в поездках.

— Да, — сказал Джессоп, — все это слишком бросается в глаза, чересчур очевидно, чтобы быть тем, что мы ищем.

— И кроме того, — продолжала Дженет Хетерингтон, — она тоже была в том самолете.

— Вы предполагаете, — сказал Джессоп, — что катастрофа была подстроена? — Он посмотрел в сторону смуглого коренастого мужчины. — Как вы считаете, Лебланк?

На какое-то время Лебланк перестал напевать свою мелодию и выстукивать ее на столе.

— Ça se peut[37], — ответил он. — Возможно, самолет разбился в результате диверсии. Об этом мы никогда не узнаем. Самолет разбился, взорвался и сгорел, и все, кто был на борту, погибли.

— Что вам известно о летчике?

— Алькади? Молодой, достаточно умелый. Не более того. Зарплата низкая. — Последние два слова он добавил после небольшой паузы.

Джессоп сказал:

— Ищущий, таким образом, новую работу, но, очевидно, не кандидат в самоубийцы?

— Там было обнаружено семь трупов, — продолжал Лебланк. — Страшно обуглившихся, опознать их невозможно, но именно семь трупов. От этого никуда не уйти.

Джессоп опять повернулся к Дженет Хетерингтон.

— Так что вы говорили?

— Там в Фесе была еще семья французов, с которой миссис Беттертон обменялась парой фраз. Был состоятельный шведский бизнесмен с очаровательной спутницей. И еще богатый нефтяной магнат мистер Аристидес.

— А! — воскликнул Лебланк. — Ходячая легенда собственной персоной! Я часто спрашиваю себя: какие чувства должен испытывать человек, обладающий таким несметным богатством? Что касается меня, — чистосердечно добавил он, — то я бы содержал беговых лошадей и женщин, и вообще все, что можно получить за деньги в этом мире. А старый Аристидес заперся в своем замке в Испании — в прямом смысле — и коллекционирует, как говорят, китайскую керамику эпохи династии Зунг. Но нужно иметь в виду, что ему уже, по крайней мере, семьдесят, и, возможно, в таком возрасте китайская керамика — единственный интерес, который остался у него в жизни.

— Согласно представлениям самих китайцев, — добавил Джессоп, — возраст между шестьюдесятью и семьюдесятью самый благодатный, когда человек в полной мере и по достоинству может оценить красоту и прелести жизни.

— Pas moi![38] — возразил Лебланк.

— В Фесе было еще несколько немцев, — продолжала Дженет Хетерингтон, — но, насколько мне известно, они совсем не общались с Оливией Беттертон.

— Может быть, официант или слуга? — предположил Джессоп.

— Это, конечно, возможно.

— И вы говорите, она ходила в старый город одна?

— Ее сопровождал штатный экскурсовод. Во время этой прогулки кто-нибудь мог, конечно, вступить с ней в контакт.

— В любом случае совершенно неожиданно она решила отправиться в Марракеш.

— Не неожиданно! У нее уже была предварительная договоренность.

— Пожалуй, я не прав, — согласился Джессоп. — Хочу сказать, что эта миссис Кэлвин Бейкер довольно неожиданно вызвалась сопровождать ее. — Он встал и прошелся взад-вперед по комнате. — Она полетела в Марракеш, самолет разбился и сгорел. Похоже, путешествовать по воздуху для кого бы то ни было по имени Оливия Беттертон означает подвергать себя смертельной опасности, не так ли? Сначала катастрофа около Касабланки, теперь вторая. Был ли несчастный случай, или все было подстроено? Если кто-нибудь хотел избавиться от Оливии Беттертон, то для этого были более легкие пути, чем крушение самолета.

— Кто знает? — возразил Лебланк. — Поймите меня правильно, mon cher[39]. Стоит вашей психике прийти в такое состояние, когда лишение человека жизни не имеет для вас никакого значения, а подложить, маленький взрывпакет под сиденье самолета проще, чем ждать всю ночь напролет в темноте за углом, чтобы всадить нож в свою жертву, то выбирается взрывпакет. А тот факт, что еще погибнут шесть человек, можно не принимать во внимание.

— Тем не менее, — упорствовал Джессоп, — существует третья возможность, а именно что катастрофа была фиктивной.

Лебланк с интересом взглянул на него:

— Самолет мог быть посажен и потом подожжен? Но вы не можете никуда уйти от того факта, mon cher Джессоп, что в самолете в самом деле были обуглившиеся трупы!

— Тут-то и камень преткновения, — согласился Джессоп. — О, не сомневаюсь, что мои идеи звучат фантастично, но такое стройное завершение нашей охоты… Слишком стройное! Так мне представляется. Это для нас означает конец. На полях своего доклада мы напишем: да упокоится с миром! И все. И больше никаких следов нет. — Он опять повернулся к Лебланку: — Вы распорядились, чтобы начали поиски?

— Уже два дня назад, — ответил Лебланк. — Этим занимаются толковые ребята. Хотя место, где разбился самолет, чрезвычайно заброшенное. Между прочим, в стороне от курса.

— Что весьма знаменательно, — констатировал Джессоп.

— Ближайшие деревни, ближайшие населенные пункты, ближайшие следы автомобилей — все было исследовано самым тщательным образом. В этой стране, как и в вашей, мы в полной мере понимаем важность расследования. Во Франции мы тоже потеряли нескольких наших лучших молодых ученых. По моему мнению, mon cher, гораздо легче контролировать импульсивных оперных певиц, чем ученых. Эти блестящие молодые люди такие непостоянные, и, самое опасное, они невероятно доверчивые. Что, по их мнению, происходит la bas[40]? Доброта, свет, жажда правды, золотой век? Увы, бедные дети, какое горькое разочарование ждет их!

— Давайте еще раз пройдемся по списку пассажиров, — предложил Джессоп.

Француз протянул руку, достал список из проволочной корзинки и положил его перед своим коллегой. Двое мужчин принялись сосредоточенно изучать его.

— Миссис Кэлвин Бейкер, американка. Миссис Беттертон, англичанка. Торквил Эрикссон, норвежец… Кстати, что известно о нем?

— Ничего примечательного, — ответил Лебланк. — Он был молод, не старше двадцати семи — двадцати восьми лет.

— Мне знакомо имя… — нахмурился Джессоп. — Мне кажется… я почти уверен… что он выступал с докладом перед Королевским научным обществом.

— Потом еще эта religieuse[41], — продолжил Лебланк, возвращаясь к списку. — Сестра Мария-Как-то-там. Эндрю Питерс, тоже американец. Доктор Баррон — знаменитый человек le docteur Barron[42]. Человек великолепного ума. Большой специалист по вирусным заболеваниям.

— Биологическая война… — проговорил Джессоп. — Все сходится. Да, все сходится.

— Ученый, очень низко оплачиваемый и недовольный своим положением, — добавил Лебланк.

— Сколько уезжают в Сент-Ивз? — спросил Джессоп.

Француз бросил на него быстрый взгляд, и тот виновато улыбнулся.

— Просто старая детская прибаутка, — объяснил он. — «Сент-Ивз» означает вопросительный знак. Путешествие в никуда.

Зазвонил стоящий на столе телефон, и Лебланк поднял трубку.

— Алло? Qu’est ce qu’il у а?[43] Ах да, пришлите их сюда. — Он повернул голову к Джессопу. Его лицо внезапно стало живым и энергичным. — Докладывал один из моих людей, — пояснил он. — Они кое-что обнаружили. Mon cher collègue[44], возможно — не более того, — возможно, что ваш оптимизм будет вознагражден.

Через несколько секунд в комнату вошли двое. Первый из них отдаленно напоминал Лебланка — коренастый, смуглый, смышленый. В его поведении вежливость сочеталась с оживленностью. Он был одет в европейский костюм, сильно испачканный, запятнанный и покрытый пылью. Очевидно, напоминавший Лебланка только что приехал, причем издалека. Сопровождал его парень, одетый в национальные белые одежды. Он сохранял величественное спокойствие, присущее жителям отдаленных районов. Держался учтиво, но не подобострастно. Он с легким любопытством разглядывал комнату, в то время как другой мужчина на беглом французском языке объяснял цель их приезда.

— Было распространено сообщение о награде, — сказал француз, — и этот парень со своей семьей и многочисленными друзьями с усердием принялись за поиски. Я позволил ему самому принести вам свою находку, так как у вас могут возникнуть вопросы, которые вы захотите ему задать.

Лебланк повернулся к берберу.

— Вы проделали отличную работу, — обратился он к нему на его родном языке. — У вас глаза ястреба, отец. Покажите нам, что вы обнаружили.

Из складок белой одежды человек извлек какой-то маленький предмет и, шагнув вперед, положил его на стол перед французом. Это оказалась довольно крупного размера розовато-серая искусственная жемчужина.

— Она такая же, как та, которую мне и другим показывали ваши сотрудники и в случае обнаружения просили сообщить, — сказал он. — Она ценная, и я нашел ее.

Джессоп протянул руку и взял жемчужину. Из кармана он достал еще одну, совершенно такую же, и сравнил их. Потом он пересек комнату, подошел к окну и рассмотрел обе жемчужины через сильное увеличительное стекло.

— Да, — сказал он. — Отметка на месте! — Теперь в его голосе звучало ликование. Он вернулся к столу. — Умница, — сказал он, — умница, умница! Справилась!

Лебланк расспрашивал марокканца, обмениваясь с ним быстрыми фразами по-арабски. Наконец он повернулся к Джессопу:

— Приношу свои извинения, mon cher collègue! Жемчужина была найдена на расстоянии около полумили от останков сгоревшего самолета.

— Что свидетельствует о том, — подхватил Джессоп, — что Оливия Беттертон выжила, что, хотя семь человек вылетели на самолете из Феса и было обнаружено семь обуглившихся трупов, тем не менее один из обуглившихся трупов определенно не ее!

— Теперь мы расширим зону поиска, — сказал Лебланк. Он опять обратился к берберу, и тот счастливо заулыбался в ответ. Затем бербер вышел из комнаты вместе с мужчиной, который привел его сюда. — Он будет щедро вознагражден, как обещалось, — продолжил Лебланк, — и теперь по всем окрестностям начнется охота за жемчужинами. У этого народа ястребиная зоркость, и весть о том, что в награду за нее платят хорошие деньги, вихрем разнесется по округе. Я думаю… я думаю, mon cher collègue, что у нас будут результаты! Если только они не догадались, чем она занималась.

Джессоп покачал головой:

— Это было такое естественное происшествие. Неожиданно порвалось ожерелье, одно из тех искусственных украшений, которые носят большинство женщин; она, разумеется, собрала то, что удалось найти, и сунула в карман, а в кармане оказалась маленькая дырочка. И вообще, почему они должны подозревать ее? Она Оливия Беттертон, с нетерпением ожидающая встречи с мужем!

— Теперь мы должны рассматривать это дело в новом свете. — Лебланк подвинул к себе список пассажиров. — Оливия Беттертон. Доктор Баррон, — и поставил отметки напротив двух имен. — По крайней мере, двое, которые направляются… куда бы там они ни направлялись. Американка, миссис Кэлвин Бейкер. Что касается ее, вопрос остается открытым. Торквил Эрикссон, как вы выяснили, выступал с докладом перед Королевским научным обществом. Американец Питерс, судя по записи в паспорте, химик. Reliqieuse… что ж, это было бы неплохой маскировкой. Итак, вся компания хитро собрана из различных мест, чтобы лететь именно этим самолетом именно в этот день. А затем самолет обнаруживают сгоревшим, а внутри его — необходимое количество обуглившихся трупов. Интересно, как им удалось провернуть все так ловко? Enfin, c’est collossal![45]

— Да, — согласился Джессоп. — Это последний штрих, который должен был окончательно убедить нас. Но теперь мы знаем, что шесть или семь человек отправились в новое путешествие, и знаем место их отправления. Что будем делать? Сами побываем на месте происшествия?

— Вот именно! Перенесем свою штаб-квартиру в район боевых действий. Если не ошибаюсь, теперь, когда мы напали на след, появятся и другие доказательства.

— Если наши вычисления правильны, — добавил Джессоп, — то результаты не заставят себя ждать.

Вычисления были многочисленными и разнообразными: скорость движения автомобиля, предположительное расстояние, через которое потребуется заправка, вероятные деревни, где путешественники могли останавливаться на ночь. Запутанных следов было очень много, разочарования не прекращались, но мало-помалу стали появляться и положительные результаты.

— Voila, mon capitaine![46] Результаты поиска в отхожих местах, как вы приказали. В темном углу одного из них в доме, принадлежащем некоему Абдулу Мохаммеду, найдена жемчужина, вставленная в маленький кусочек жевательной резинки. Хозяин и его сыновья были допрошены. Сначала они все отрицали, но затем признались. Шесть человек, приехавших на автомобиле и представившихся членами немецкой археологической экспедиции, переночевали в его доме. Им заплатили большие деньги и настаивали, чтобы они никому не сообщали о них под предлогом того, что раскопки предстоят незаконные. Дети из деревушки Эль-Каиф тоже принесли две жемчужины. Теперь нам известно направление. Более того, monsieur le capitaine. Как вы и предполагали, были эти… ну, видения. Руки Фатьмы. Здесь один тип, он сам вам обо всем расскажет.

«Одним типом» оказался бербер чрезвычайно дикой внешности.

— Ночью я был со своей отарой, — сказал он, — и услышал шум машины. Машина проехала мимо меня, и в этот момент я увидел… руку в одном из окон. Она светилась в темноте, уверяю вас!

— Нанесение фосфора на перчатку может дать весьма эффективные результаты, — пробормотал Лебланк. — Поздравляю вас, mon cher, с идеей.

— Эффективно, — сказал Джессоп, — но и опасно, легко может быть обнаружено.

Лебланк пожал плечами:

— Днем ничего невозможно увидеть.

— Нет, но если бы произошла внезапная остановка и они вышли из машины в темноте…

— И даже тогда… Ведь это известный арабский предрассудок. Руку часто рисуют на автомобилях и повозках. Подумали бы, что какой-то благочестивый мусульманин воспользовался фосфоресцирующими красками.

— Вполне справедливо. Но мы должны быть начеку… Если наши противники сами действительно заметили сигнал, очень вероятно, что при помощи «рук Фатьмы», нарисованных фосфоресцирующими красками, они постараются пустить нас по ложному следу, намеренно отмечая его для нас.

— Согласен! Необходимо быть начеку. Постоянно начеку!

На следующее утро Лебланк получил еще один экспонат, представлявший собой три искусственные жемчужины, сложенные треугольником и слепленные между собой маленьким кусочком жевательной резинки.

— Это должно означать, — оценил находку Джессоп, — что следующий этап путешествия они проделают самолетом.

Он вопросительно взглянул на Лебланка.

— Вы совершенно правы, — сказал тот. — Это было найдено на заброшенном армейском аэродроме, расположенном в уединенном и безлюдном месте. Также обнаружены признаки того, что совсем недавно там совершал посадку и взлетел самолет И опять они отправились в неизвестное место назначения. Мы снова зашли в тупик, и я не знаю, где нам теперь искать их следы…

ГЛАВА 15

«Невероятно, — думала Хилари, — невероятно, что я нахожусь здесь уже десять дней!» Самым страшным в жизни, по ее мнению, было то, что как легко, оказывается, можно привыкнуть к чему угодно. Она вспомнила, как однажды во Франции видела специфические инструменты пыток эпохи средневековья — железную клетку, в которую сажали заключенного и где он не мог ни стоять, ни лежать, ни сидеть. Экскурсовод рассказывал, что последний заточенный провел в ней восемнадцать лет, а после освобождения прожил еще двадцать и умер глубоким стариком. Какой же приспособляемостью отличается человек от представителей животного мира! Человек может жить в любом климате, питаясь любой пищей, претерпевая любые лишения. Он может жить и рабом, и свободным.

Первое чувство от знакомства с Организацией, которое она испытала, походило на ослепляющую панику, ужасающее ощущение тюремного заключения и полного разгрома. И то, что заключение было замаскировано роскошью, делало его для нее еще более ужасным. И вот теперь, через неделю, она стала незаметно для самой себя воспринимать условия своей жизни как вполне естественные. Странное, какое-то полусонное существование. Ничто не казалось реальным, и Хилари уже чудилось, что ее сон продолжается очень долго, а будет продолжаться еще дольше. Возможно, он будет продолжаться всегда… Она всегда будет жить здесь, в Организации. Это и есть жизнь, а снаружи ничего не существует…

Причиной опасного восприятия, по ее мнению, являлось то, что она была женщиной. А женщины более легко приспосабливаются по своей природе. В этом их сила и слабость. Они исследуют окружающую обстановку, принимают ее и, как настоящие реалисты, извлекают из нее все, что можно. И больше всего ее интересовала реакция на происходящее людей, прибывших сюда вместе с ней. Хельгу Нидхайм она вообще видела очень редко, разве что встречалась с ней иногда в столовой. Во время встреч немка снисходила до небрежного кивка, не более. Насколько можно судить, Хельга Нидхайм была счастлива и довольна. Организация явно соответствовала тому представлению, которое немка заблаговременно составила о ней. Она принадлежала к типу женщин, полностью поглощенных своей работой, и большую поддержку ей оказывало присущее ей высокомерие. Превосходство ее самой и ее друзей-ученых над всеми остальными было первым пунктом в вероисповедании Хельги. У нее не было никаких идей о братстве всех людей, о мире во всем мире, о свободе интеллекта и духа. Будущее для нее было ограниченным, но полностью направленным на завоевание. Сверхраса, и она ее представитель, остальной же мир обращен в рабство, и в случае повиновения с ним обходятся со снисходительной любезностью. Проповедовали ли ее коллеги различные политические взгляды, были ли их устремления скорее коммунистическими, нежели фашистскими, мало волновало Хельгу; их работа была полезной, они были нужны, а идеи со временем изменятся.

Доктор Баррон был более разумен, чем Хельга Нидхайм. Время от времени Хилари удавалось побеседовать с ним. Он был поглощен своей работой, полностью удовлетворен условиями, созданными для него, но его пытливый галльский ум заставлял размышлять над обстановкой, в которой он оказался.

— Не то, чего я ожидал, — заметил он ей однажды. — Нет, честно, но это entre nous[47], миссис Беттертон. Я не в восторге от тюремных условий, а здешние условия именно тюремные, хотя клетка, прямо скажем, щедро позолочена.

— Вряд ли нашли вы здесь ту свободу, которую так искали, — предположила Хилари.

Он улыбнулся ей быстрой и печальной улыбкой:

— Вы ошибаетесь. На самом деле я не искал свободы. Я цивилизованный человек. А цивилизованный человек знает, что такой вещи попросту не существует. Только молодые и неотесанные народы пишут «Свобода» на своих знаменах. Всегда должна существовать плановая структура органов безопасности. А сущность любой цивилизации состоит в том, что образ жизни в ней должен быть умеренным. Усредненным. Всегда приходится возвращаться к усредненному образу жизни. Нет, буду с вами откровенен. Я приехал сюда ради денег.

Хилари в свою очередь тоже улыбнулась. Ее брови удивленно приподнялись.

— Какая вам польза от денег здесь?

— Деньги идут на оплату очень дорогого лабораторного оборудования, — сказал доктор Баррон. — Здесь мне не приходится запускать руку в свой собственный карман, и посему можно служить делу науки и удовлетворять свое интеллектуальное любопытство. Я человек, искренне любящий свою работу, это правда, но люблю ее не ради блага человечества. Всегда считал, что те, кто пекутся о человечестве, больше занимаются общественной деятельностью и представляют собой довольно посредственных работников. Нет, я ценю чисто интеллектуальное удовольствие, получаемое от исследовательской работы. Кроме того, большая сумма денег была уплачена мне перед тем, как я уехал из Франции. Она надежно помещена в банк, и в свое время, когда все это закончится, я смогу распорядиться ею по собственному усмотрению.

— Когда все это закончится? — повторила Хилари. — А почему это все должно закончиться?

— Нужно обладать здравым смыслом, — ответил доктор Баррон. — Нет ничего постоянного, ничего вечного. Я пришел к выводу, что всем здесь заправляет сумасшедший. А сумасшедший, с вашего позволения, может быть очень логичным. Если вы богаты и логичны, к тому же еще и ненормальны, вы можете преуспевать очень значительное время, живя в мире собственных иллюзий. Но в конце концов, — он пожал плечами, — в конце концов все развалится! Потому что, видите ли, все это неразумно, то, что происходит здесь! А то, что неразумно, рано или поздно должно проявить себя именно так. В настоящее же время, — он опять пожал плечами, — это меня очень даже устраивает.

Торквил Эрикссон, который, по мнению Хилари, должен был испытывать жестокое разочарование, казался совершенно довольным атмосферой, царящей в Организации. Менее практичный, чем француз, он существовал в своем собственном эгоистичном, выдуманном мире. Мир, в котором он жил, был настолько чужд Хилари, что она просто не могла его понять. Он порождал мысли о каком-то аскетическом счастье, погружении в математические вычисления и бесконечные вереницы вероятностей. Бесстрастная жестокость характера Эрикссона пугала Хилари. Он принадлежал к тем молодым людям, которые, поддавшись мгновенному идеалистическому импульсу, в состоянии обречь на смерть три четверти населения Земли, с тем чтобы оставшаяся четверть пользовалась плодами никчемной утопии, существующей исключительно у него в голове.

Хилари чувствовала, что ей значительно ближе, американец, Энди Питерс. Возможно, размышляла она, потому, что Питерс был человеком просто талантливым, но далеко не гением. Первоклассный работник, аккуратный и умелый химик, но отнюдь не первопроходец, Питерс, подобно Хилари, сразу же испытал ненависть и страх к атмосфере Организации.

— Дело в том, что я не знал, куда еду, — не скрывал он. — Думал, что знаю, но ошибался. У партии с этой Организацией не может быть ничего общего. Москва к ней не имеет отношения. Это какой-то самостоятельный балаган, возможно, даже фашистский.

— Вам не кажется, — спросила Хилари, — что вы слишком увлекаетесь развешиванием ярлыков?

Он задумался.

— Может быть, вы и правы, — сказал он. — Но слова, которыми мы тут перебрасываемся, не слишком много значат. Но вот что я действительно знаю: я хочу выбраться отсюда, и намереваюсь это сделать.

— Это будет непросто, — тихо сказала Хилари.

Они прогуливались после ужина мимо фонтанов в саду на крыше. В темноте под звездным небом создавалась иллюзия, что они находятся во дворце какого-нибудь султана. Рабочие бетонные здания были скрыты сейчас от их внутреннего взора.

— Непросто, — согласился Питерс, — но нет ничего невозможного.

— Как мне нравится, что вы это говорите! — воскликнула Хилари. — О, как мне нравится, что вы это говорите!

Он сочувственно взглянул на нее.

— Вы чувствуете себя угнетенной? — спросил Питерс.

— Очень. Но не это пугает меня больше всего.

— Что же тогда?

— Меня пугает то, что я начинаю к этому привыкать.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Здесь происходит какой-то массовый гипноз. В этом вы, наверное, правы.

— Мне кажется, в подобных условиях для людей более естественно было бы взбунтоваться.

— Честно говоря, пару раз мне в голову уже приходила мысль, не используют ли они здесь какой-нибудь фокус-покус.

— Фокус-покус? Что вы имеете в виду?

— Наркотики.

— Какое-нибудь лекарство, вы хотите сказать?

— Знаете ли, не сложно подсыпать что-нибудь в пищу или напитки, что-нибудь такое, что вызывает, ну, скажем, покорность.

— Такие лекарства существуют?

— Вообще-то это не моя сфера интересов. Существуют такие препараты, которые дают людям, чтобы успокоить их перед операцией, например, или чем-нибудь еще. Есть ли что-нибудь такое, что можно применять постоянно на протяжении длительного периода времени и что не теряет от этого своей эффективности? Не знаю. Более склоняюсь к мысли, что тот же эффект достигается путем мысленного воздействия. Вероятно, кто-то из здешних руководителей или администраторов достаточно хорошо сведущ в гипнозе и психологии, и от него мы, даже не подозревая об этом, постоянно получаем свои порции внушения о благополучии, достижении нашей основной цели, какая бы она там ни была. И это действительно производит на нас определенный эффект. Таким путем, знаете ли, можно достичь очень многого, если внушением занимается человек, знающий свое дело.

— Но мы не должны поддаваться! — горячо воскликнула Хилари. — Мы ни на минуту не должны соглашаться с тем, что в пребывании здесь есть какой-то смысл!

— А что думает ваш муж?

— Том? Я… О, я не знаю. Это так сложно. Я… — Она замолчала.

Как всеми нелепостями нынешней жизни поделиться с человеком, слушавшим сейчас ее? Уже целых десять дней она жила в одной квартире с мужчиной, который был для нее абсолютно чужим. Они делили спальню, и, лежа по ночам без сна, она слышала его дыхание на соседней кровати. Оба они относились к этому положению как к неизбежности. Она была самозванкой, шпионкой, готовой играть любую роль и притворяться кем угодно. Тома Беттертона она до конца так и не могла понять. Он представлялся ей ужасным примером того, что может произойти с блестящим ученым, прожившим несколько месяцев в подрывающей силы атмосфере Организации. В любом случае не было в нем спокойного принятия своей судьбы. Он не получал от работы никакого удовольствия, и его, думала Хилари, все больше и больше волновала неспособность сосредоточиться на ней. Несколько раз он повторял то, что уже говорил ей в первый вечер:

— Я не могу думать! Как будто бы все во мне высохло!

Да, верила она, Том Беттертон как настоящий гений больше всего нуждается в свободе. Внушения не смогли восполнить ему ощущения ее потери. Только в абсолютной свободе мог он заниматься творческой, созидательной работой.

Этот человек, считала Хилари, находится очень близко к серьезному нервному срыву. К ней он относился с удивительной невнимательностью. Она не была для него женщиной, не была даже другом. Она даже сомневалась, осознает ли он смерть своей жены и страдает ли. Единственным, что неотступно занимало его, была проблема заключения. Снова и снова он повторял:

— Я должен выбраться отсюда. Должен! — И иногда: — Я не знал, не представлял себе, что это будет. Как мне выбраться отсюда? Как? Мне нужно! Мне просто необходимо выбраться.

Это по сути своей было очень близко к тому, что говорил Питерс. Но в том, как говорилось, была огромная разница. Питерс вел себя как молодой, энергичный, злой, утративший иллюзии человек, уверенный в себе и полный решимости противопоставить свой ум организации, в которой он оказался. Мятежные же высказывания Тома Беттертона были высказываниями человека, дошедшего до точки, почти сошедшего с ума от необходимости побега, от жажды его. А может быть, именно сумасшествие ждет их? Может быть, то, что началось как здоровый бунт и разумная уверенность в собственной изобретательности, превратится в конце концов в безумное отчаяние крысы, попавшей в ловушку.

Как бы она хотела поделиться мыслями с сидящим рядом с ней мужчиной! Если бы она только могла сказать: «Том Беттертон не мой муж. Я ничего о нем не знаю. Не знаю, каким он был раньше, до того как приехал сюда. Я в полном неведении, не могу помочь ему, потому что не знаю, что говорить или делать». Вместо этого ей приходилось подбирать слова с большой осторожностью. Она сказала:

— Том сейчас кажется мне незнакомцем. Он не… не говорит мне ничего. Чувство заточения, ощущение того, что он заперт здесь, как в тюрьме, просто сводит его с ума.

— Сумасшествие, — сухо сказал Питерс. — Внушение может действовать и таким образом.

— Но скажите… Вы так уверенно говорите о том, что отсюда можно сбежать! Как мы сможем сбежать? Есть ли у нас хоть какой-то шанс?

— Не хочу упрощать, что мы можем запросто выйти отсюда, например послезавтра, Оливия. Все нужно тщательно продумать и спланировать. Люди бежали, как вы знаете, находясь и в более безнадежных условиях. Множество моих сограждан, да и ваших, написали книги о побегах из немецких крепостей.

— То совсем другое дело.

— В сущности — нет. Если есть вход, значит, есть и выход. Конечно, о рытье туннеля здесь не может быть и речи, но существует порядочное количество других способов. Как я уже сказал, если есть вход, значит, есть и выход. Используя изобретательность, хитрость, вживание в свою роль, мошеннические трюки, подкуп — можно справиться. Это та штука, которую нужно хорошенько обдумать и изучить. Вот что я вам скажу. Я обязательно выберусь отсюда! Помяните мое слово.

— Верю, что вам удастся, — сказала Хилари и потом добавила: — А мне?

— Вы — другое дело.

Его голос прозвучал смущенно. На какое-то мгновение она не поняла, что он имел в виду. Затем решила, что, по его мнению, она уже достигла своей цели — приехала сюда, чтобы соединиться с мужчиной, которого любит, и, после того как это произошло, ее желание побега уже не может быть настолько сильным, как у него. Она с трудом боролась с искушением рассказать Питерсу всю правду, но какой-то инстинкт самосохранения не позволил ей.

Она пожелала ему спокойной ночи и спустилась с крыши.

ГЛАВА 16

I

— Добрый вечер, миссис Беттертон.

— Добрый вечер, мисс Дженнсон.

Худая девушка в очках выглядела возбужденной. Ее глаза сверкали за толстыми стеклами.

— Сегодня вечером будет встреча! — сообщила она. — Сам директор обратится к нам!

Она говорила почти беззвучно.

— Хорошо, — сказал оказавшийся рядом Энди Питерс. — Давно хотел хотя бы мельком увидеть этого директора.

Мисс Дженнсон бросила на него взгляд, полный возмущенного упрека.

— Директор, — строго сказала она, — замечательный человек.

Когда она повернулась и пошла от них прочь по одному из неизменных белых коридоров, Энди Питерс тихо присвистнул:

— Действительно ли я уловил, или мне только показалось, как она чуть было не воскликнула «Хайль Гитлер!»?

— В самом деле очень похоже.

— Беда нашей жизни в том, что мы никогда не знаем наверняка, куда направляемся. Если бы я знал, уезжая из Штатов полный мальчишеской страсти борьбы за доброе старое братство людей, что сам себя отдаю в лапы еще одного божественного диктатора… — он развел руками.

— Вы и сейчас этого не знаете, — напомнила ему Хилари.

— Но я чувствую, это носится в воздухе! — ответил Питерс.

— Ох, — воскликнула Хилари, — как я рада, что вы здесь!

И она вспыхнула под его недоуменным взглядом.

— Вы такой милый, обыкновенный, — попыталась оправдаться Хилари.

Питерс выглядел довольным.

— Там, откуда я приехал, — сказал он, — слово «обыкновенный» имеет немного другое значение. Там его употребляют в смысле «заурядный».

— Вы же знаете, что́ я имела в виду. Я хотела сказать, что вы такой же, как все. О Господи, и это тоже звучит грубо!

— Нормальный человек, это вы подразумеваете? Вы сыты по горло гениями?

— Да. И вы тоже изменились, с тех пор как приехали сюда. У вас пропала какая-то горечь… или ненависть.

И в то же мгновение его лицо внезапно ожесточилось.

— Не рассчитывайте на это, — сказал он. — Все во мне… внутри. Я еще способен ненавидеть. И, поверьте, есть вещи, которые нужно ненавидеть.

II

Встреча, как назвала ее мисс Дженнсон, состоялась после ужина. Все члены Организации собрались в большом лекционном зале.

Среди собравшихся не было тех, кого можно было назвать обслуживающим персоналом: лаборантов, кордебалета, многочисленных подсобных рабочих, а также небольшого коллектива привлекательных проституток, служивших в Организации поставщиками сексуальных наслаждений для мужчин, которые жили здесь без жен и не завязали специфических отношений со своими коллегами женского пола.

Сидя рядом с Беттертоном, Хилари с острым любопытством ждала появления на трибуне почти мифической личности — директора. Расспрашивая Тома Беттертона, она получала неудовлетворительные, расплывчатые ответы относительно особы, управляющей Организацией.

— Внешне ничего особенного в нем нет, — отвечал он. — Но он обладает потрясающей способностью воздействовать на аудиторию. В общем-то, я только дважды видел его. Он не слишком часто показывается на людях. Необыкновенный человек, сразу чувствуется, но, честно говоря, я не могу объяснить, в чем его необыкновенность.

Мисс Дженнсон и некоторые другие женщины говорили о директоре с таким благоговением, что у Хилари само собой сформировалось какое-то неопределенное представление о нем как о высоком мужчине с золотой бородой, одетом в белые ниспадающие одежды — некая иконописная абстракция.

Она была почти разочарована, когда на трибуну тихо поднялся мужчина средних лет, смуглый и довольно крепкого сложения. Внешность его была совершенно непримечательна, он мог бы сойти за бизнесмена откуда-нибудь из центральных графств Англии. Его национальность невозможно было определить на глаз. Все встали со своих мест. Он обратился к ним на трех языках, переходя с одного на другой и не повторяя в точности сказанного. Он говорил по-французски, по-немецки и по-английски, и каждый из языков звучал в его устах одинаково свободно.

— Позвольте мне сначала, — начал он, — приветствовать наших новых коллег, приехавших сюда, чтобы присоединиться к нам.

Затем он в нескольких словах воздал должное каждому из вновь прибывших. И заговорил о целях и устремлениях Организации.

Позже, стараясь вспомнить его слова, Хилари обнаружила, что она не в состоянии сделать это сколь-нибудь точно — столь банальными и избитыми они оказались. Но на слух они производили совершенно другое впечатление.

Хилари вспомнила, как однажды ее подруга, жившая в Германии, рассказывала, что перед самым началом войны пошла на митинг из чистого любопытства послушать «смехотворного Гитлера» и как она поймала себя на том, что истерически вопит, отдавшись невероятному возбуждению. Она рассказывала, каким мудрым и вдохновляющим воспринималось тогда каждое слово и как потом, вспоминая их, убеждалась, что в действительности они были самыми обыденными.

И теперь происходило нечто подобное. Помимо своей воли Хилари ощущала возбуждение и душевное волнение. Говорил директор очень просто. Он говорил в основном о молодежи. О том, что молодежь закладывает фундамент в будущее человечества.

— Накопления богатства, престиж, влиятельные фамилии — все это силы прошлого. Но сегодня власть находится в руках молодых. Власть — в интеллекте! В умах химиков, физиков, врачей… В лабораториях рождается сила, способная разрушать в немыслимых масштабах. С этой силой вы можете заявить: «Повинуйтесь или умрите!» Эту силу нельзя доверить той или иной нации. Эта сила должна быть в руках, создавших ее. Организация — место, где собралась вся мощь со всего мира. Вы прибыли сюда со всех частей света, принеся с собой всю свою творческую научную энергию. И с нею вместе вы принесли молодость! Здесь нет никого старше сорока пяти лет. Когда наступит время, мы создадим концерн. Мозговой концерн науки. И мы будем управлять всем миром. Мы отдадим свои приказы капиталистам и королям, армиям и промышленникам. Мы создадим Pax Scientifica![48]

И много еще последовало подобной пьянящей и возбуждающей болтовни — но не в самих словах дело, а в мощи оратора, увлекшего своих слушателей, обычно холодных и критичных, им не удалось не поддаться эмоциям.

Когда директор неожиданно закончил свою речь словами: «Мужество и победа! Спокойной ночи», Хилари, чуть пошатываясь, вышла из зала в состоянии какого-то мечтательного возбуждения и прочла те же чувства на лицах идущих рядом с ней людей. Она увидела Эрикссона. Его светлые глаза горели, голова была надменно откинута назад.

Потом она почувствовала у себя на локте руку Энди Питерса, и его голос зашептал ей в ухо:

— Пойдемте на крышу. Нам необходим глоток свежего воздуха.

Не произнеся ни слова, они поднялись наверх на лифте и пошли среди пальм под звездным небом. Питерс сделал глубокий вдох.

— Да, — сказал он. — Это именно то, что нам нужно. Воздух, чтобы он вытянул из нас сквозняком тучи славы.

Хилари глубоко вздохнула. Она все еще не могла прийти в себя.

Питерс дружески похлопал ее по руке:

— Встряхнитесь, Оливия!

— Тучи славы, — повторила Хилари. — Знаете… именно так все и было!

— Встряхнитесь, говорю вам! Будьте разумной женщиной! Спуститесь на землю, вернитесь к действительности! Когда отравляющий эффект газа славы пройдет, вы поймете, что слушали сейчас ту же самую старую и давно известную галиматью!

— Но это было замечательно… я имею в виду, замечательные идеалы.

— К черту идеалы! Возьмите факты. Молодость и интеллект — слава, слава, аллилуйя! Но кто здесь представляет молодость и интеллект? Хельга Нидхайм, безжалостная эгоистка? Торквил Эрикссон, очарованный мечтатель? Доктор Баррон, который с радостью продаст свою бабушку на живодерню, чтобы получить оборудование для своей работы? Возьмите меня, обычного парня, как вы сами меня назвали, умеющего обращаться с пробиркой и микроскопом, но не имеющего ни малейшего таланта, чтобы руководить простой конторой, не говоря уже о целом мире! Возьмите своего собственного мужа — человека, нервы которого изношены до предела и который не в состоянии думать ни о чем от страха перед возмездием, надвигающимся на него! Я назвал вам только тех людей, которых мы знаем лучше всего, но здесь все точно такие же, по крайней мере, из тех, с кем я встречался. Да, некоторые из них — гении, они чертовски сильны каждый в своей области, но как правители Вселенной… Черт, не смешите меня! Пагубную чушь, вот что мы слушали!

Хилари присела на бетонный парапет и провела рукой по лбу.

— Знаете, — сказала она, — наверное, вы правы… Но тучи славы все еще бродят во мне. Сам он в это верит? Должно быть, да…

Питерс мрачно произнес:

— Сумасшедший, возомнивший себя Господом Богом.

Хилари медленно проговорила:

— Наверное, так и есть. И все же… странно и непонятно…

— Но так происходит, моя милая! Во все времена существования человечества опять и опять происходит одно и то же. И оно действует! Сегодня оно чуть не подействовало на меня. И явно подействовало на вас. Если бы я не вытащил вас сюда… — Внезапно его голос изменился. — Наверное, мне не следовало этого делать. Что скажет Беттертон? Ему покажется странным.

— Не думаю. Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь заметит.

Он вопросительно посмотрел на нее:

— Извините меня, Оливия. Для вас, наверное, сущий ад — видеть, как муж погибает у вас на глазах.

Хилари страстно воскликнула:

— Мы должны выбраться отсюда! Мы должны!

— Выберемся.

— Вы и раньше так говорили… но вперед мы не продвинулись ни на шаг.

— Ошибаетесь, я не бездельничал.

Она удивленно взглянула на него.

— Определенного плана у меня пока нет, но я уже начал подрывную деятельность. Здесь очень много недовольства, значительно больше, чем думает наш богоподобный герр директор. Пища, деньги, роскошь и женщины — знаете ли, еще не все. Я вытащу вас отсюда, Оливия.

— И Тома тоже?

Питерс помрачнел.

— Послушайте меня, Оливия, и поверьте тому, что скажу. Тому лучше всего будет остаться здесь. Здесь ему… — он заколебался, — безопаснее, чем в нашем мире.

— Безопаснее? Что за странное слово?

— Безопаснее, — повторил Питерс. — Я выбрал это слово намеренно.

Хилари нахмурилась:

— Не совсем понимаю, что вы хотите сказать. Том не… вы же не думаете, что у него умственное расстройство?

— Ни в малейшей степени. Он, конечно, очень обеспокоен, но в остальном Том Беттертон так же здоров, как вы или я.

— Тогда почему вы говорите, что здесь ему оставаться безопаснее?

Питерс медленно произнес:

— Клетка, знаете ли, самое безопасное место.

— О нет! — воскликнула Хилари. — Только не говорите мне, что вы тоже собираетесь в это поверить! Не говорите, что массовый гипноз, или внушение, или что там еще такое, действует на вас. Безопасность, покорность, удовлетворенность! Мы не должны поддаваться! Мы должны стремиться к освобождению!

Питерс медленно сказал:

— Да, но…

— В любом случае Том отчаянно хочет выбраться отсюда!

— Том может и не знать, что для него лучше.

Внезапно Хилари вспомнила, о чем Том упоминал в разговоре с ней. Если он продал секретную информацию, то против него, считала она, будет выдвинуто обвинение в разглашении государственной тайны, на что, несомненно, так путано намекал Питерс. Но Хилари твердо была убеждена, что лучше отбыть срок тюремного заключения, чем оставаться здесь. Она настойчиво повторила:

— Том тоже должен бежать.

Ее очень удивило, что Питерс ответил ей неожиданно горьким тоном:

— Как хотите. Я предупредил вас. Какого черта вы так печетесь об этом парне?

Она в смятении уставилась на него. Слова уже готовы были сорваться с ее губ, но вовремя сдержалась. То, что она хотела сказать, было: «Я совсем не пекусь о нем. Он для меня никто. Он был мужем другой женщины, и я несу перед ней ответственность за него».

III

— Развлекались со своим американским приятелем? — встретил ее Том Беттертон, когда она вошла в спальню. Он лежал на спине на своей кровати и курил.

Хилари слегка покраснела.

— Мы приехали сюда вместе, — сказала она, — и, похоже, у нас одинаковые взгляды на некоторые вещи.

Он рассмеялся:

— О, я ни в чем не обвиняю вас! — Впервые за все время он посмотрел на нее новым, оценивающим взглядом. — Вы симпатичная женщина, Оливия!

С самого начала Хилари настаивала на том, чтобы он называл ее именем своей жены.

— Да, — продолжал он, оглядывая ее с головы до ног. — Вы чертовски симпатичная женщина. Мне следовало заметить это раньше. Но неужели женская красота уже не вызывает у меня интереса?

— Может быть, к лучшему, — сухо сказала Хилари.

— Я совершенно нормальный мужчина, моя дорогая, по крайней мере таким я был. Одному Богу известно, каким стал теперь.

Хилари присела рядом с ним.

— Что с вами происходит, Том?

— Я уже говорил! Не могу сосредоточиться… Как ученый я уже из себя ничего не представляю.

— А другие… или большинство из них… с ними ведь не происходит того же самого, что с вами?

— Наверное, потому, что все они — чертова бесчувственная толпа!

— Среди них есть довольно темпераментные личности, — сухо возразила Хилари. — Если бы только у вас здесь был друг, настоящий друг!

— Что ж, есть Марчисон. Хотя с ним тоска зеленая. А последнее время я очень часто вижусь с Торквилом Эрикссоном.

— Правда? — По непонятной для себя причине Хилари была удивлена.

— Бог мой, это блестящий ученый! Если бы у меня были его мозги!

— Странный он какой-то человек, — сказала Хилари. — Он меня всегда как-то пугает.

— Пугает? Торквил? Да он кроткий как ягненок! Кое в чем ведет себя как дитя. Совсем не знает жизни.

— Меня он именно пугает, — упрямо повторила Хилари.

— Ваши нервы, наверное, тоже сдают.

— Пока еще нет. Хотя, думаю, и до этого дойдет Том, пожалуйста, не надо сходиться слишком близко с Торквилом Эрикссоном!

Он с удивлением уставился на нее:

— Почему, ради всего святого?

— Не знаю. Просто у меня такое чувство.

ГЛАВА 17

I

Лебланк пожал плечами:

— Их нет в Африке, определенно.

— Вовсе не определенно.

— Все указывает на это. — Француз покачал головой. — В конце концов, нам известно, куда они направляются, не так ли?

— Если они направились туда, куда мы пред полагаем, к чему начинать путешествие из Африки? Из любой точки Европы сделать это можно было значительно легче.

— Оно так. Но есть и другая сторона. Никто не станет ожидать, что они соберутся здесь и отправятся отсюда.

— Считаю, что в этом есть что-то большее. — Джессоп был вежлив, но настойчив. — Кроме того, с такого аэродрома мог взлететь только маленький самолет. И ему пришлось бы где-нибудь сесть и дозаправиться, перед тем как пересечь Средиземное море. И там, где он дозаправился, обязательно должны остаться какие-то следы.

— Mon cher, мы провели самое тщательное расследование… и везде…

— Все же применение счетчиков Гейгера должно рано или поздно дать результаты. Количество самолетов, подлежащих проверке, ограничено. Стоит лишь наткнуться на признак радиоактивности, и мы уже будем знать, что это тот самый самолет, который мы ищем…

— Если вашему агенту удалось воспользоваться распылителем. Увы! Опять так много этих «если»…

— Мы доберемся до них! — упрямо сказал Джессоп. — Интересно…

— Да?

— Мы предположили, что они отправились на север, в сторону Средиземного моря. А представьте, что они, наоборот, полетели на юг?

— Опять назад по своим следам? Но куда в таком случае они могли лететь? Там только горная система Высокий Атлас… а за ней — пески пустыни.

II

— Сиди, ты клянешься, что все будет так, как ты обещал? Заправочная станция в Америке? В Чикаго? Это точно?

— Это точно, Мохаммед, конечно, в том случае, если мы выберемся отсюда.

— Успех зависит от воли Аллаха!

— Давай тогда надеяться на то, что по воле Аллаха у тебя будет заправочная станция в Чикаго. А почему в Чикаго?

— Сиди, брат моей жены уехал в Америку, и в Чикаго у него бензоколонка. А я разве хочу оставаться всю свою жизнь на задворках мира? Здесь есть деньги, много еды, много ковров и женщин, но здесь тоскливо. Это не Америка.

Питерс задумчиво посмотрел в черное лицо, от которого исходило чувство собственного достоинства. Мохаммед в своих белых нарядах выглядел потрясающе. Какие только странные желания не рождаются в человеческом сердце!

— Не знаю, разумно ли ты поступаешь, — вздохнул Мохаммед, — но пусть будет так. Конечно, если наш план раскроют… — Улыбка обнажила на черном лице красивые белые зубы. — Тогда смерть, для меня — наверняка. Для тебя, Сиди, может быть, и нет, так как ты ценен для них.

— Они расправятся с нами, не задумываясь, правда?

Его собеседник только презрительно повел плечами:

— Что такое смерть? Она тоже в воле Аллаха.

— Ты хорошо помнишь, что тебе нужно сделать?

— Помню, Сиди. После наступления темноты я должен поднять тебя на крышу. Также должен принести в твою комнату одежду, такую, как ношу я и другие слуги. Позже будут другие поручения.

— Правильно. А теперь тебе лучше выпустить меня из лифта. Кто-нибудь заметит, что мы катаемся вверх-вниз. Это может натолкнуть на ненужные мысли.

Ill

Танцы продолжались. Энди Питерс танцевал с мисс Дженнсон. Он прижал ее близко к себе и, казалось, что-то нашептывал ей на ухо. Когда они, медленно кружась, приблизились к месту, где стояла Хилари, он подмигнул.

Хилари, прикусив губу, чтобы не улыбнуться, поспешно отвела глаза.

Ее взгляд наткнулся на Беттертона, который стоял у противоположной стены и разговаривал с Торквилом Эрикссоном. Хилари слегка нахмурилась, наблюдая за ними.

— Разрешите пригласить вас, Оливия? — услышала она рядом с собой голос Марчисона.

— О, конечно, Саймон.

— Я не очень искусный танцор, — предупредил он.

Хилари сосредоточилась на том, чтобы ставить свои ноги туда, где у него было меньше шансов наступить на них.

— Это просто физическое упражнение, вот мое мнение, — сказал Марчисон с легкой одышкой. Танцевал он очень энергично. — Какое на вас замечательное платье, Оливия!

Казалось, они вычитали свою беседу из какого-то старомодного романа.

— Рада, что вам оно нравится, — ответила Хилари.

— Подобрали его в нашем салоне мод?

С трудом поборов в себе желание ответить: «Где же еще?», Хилари коротко сказала:

— Да.

— Должен признаться, — задыхаясь, говорил Марчисон, упорно продолжая выкидывать коленца, — здесь с нами обходятся просто восхитительно. Только вчера говорил об этом Бьянке. Дадут фору любому «государству всеобщего благоденствия». Никаких забот о деньгах, подоходных налогах, восстановлении здоровья или содержании себя! Все заботы сняты с ваших плеч! Должно быть, предел мечтаний любой женщины!

— И Бьянка того же мнения?

— Ну, некоторое время она не могла найти себе занятия, но теперь ей удалось организовать несколько комитетов и устроить еще кое-какие мероприятия. Дискуссии, лекции. Она жалуется на вас, что вы не принимаете должного участия.

— Боюсь, Саймон, я никогда не проявляла особенной общественной активности.

— Но вам, женщинам, нужно как-то развлекать себя. То есть я не имею в виду, именно развлекать…

— Занять? — подсказала Хилари.

— Современная женщина должна чем-то заниматься всерьез! Вполне отдаю себе отчет в том, что такие женщины, как вы и Бьянка, пошли на определенные жертвы, приехав сюда. Слава Господу, вы не ученые — ох уж эти женщины-ученые! Абсолютно ограниченные, во всяком случае большинство из них! Я сказал Бьянке: «Дай Оливии время, и она отлично приспособится». Немного времени, конечно, нужно, чтобы привыкнуть к этому месту. Сначала каждый испытывает что-то вроде клаустрофобии. Но проходит… проходит…

— Вы хотите сказать, что ко всему можно привыкнуть?

— Ну, на одних это действует сильнее, чем на других. Тома, похоже, очень угнетает. Где, кстати, старина Том? А, вижу, вон они стоят с Торквилом. Неразлучной парочкой они стали!

— Мне это не нравится. Не нахожу, что у них много общего.

— Молодой Торквил, похоже, просто очарован вашим мужем. Он всюду следует за ним.

— Интересно, почему?

— Торквил постоянно носится с какой-то диковинной теорией и лезет с ней в душу каждому. Понять, в чем там дело, — выше моих сил, как вы знаете, английский Торквила не слишком совершенен. Но Том слушает его и понимает, что к чему.

Танец закончился. Подошел Энди Питерс и пригласил Хилари на следующий.

— Видел, как вы страдали за доброе дело, — усмехнулся он. — Здорово он вам оттоптал ноги?

— О, я была невероятно проворна.

— Видели, как я занимался делом?

— С Дженнсон?

— Могу заявить без ложной скромности, что благодаря своему обхождению достиг успеха, причем ощутимого успеха. Страшненькие, костлявые, близорукие девчушки моментально попадаются на крючок, стоит только найти к ним правильный подход.

— Вы явно производили впечатление втюрившегося в нее.

— В том и был весь замысел. Эта девушка, Оливия, если с ней обращаться должным образом, может быть очень полезной. Она в курсе абсолютно всего, что здесь происходит. Завтра, например, состоится встреча очень важных персон. Врачей, представителей правительства и одного-двух богатых меценатов.

— Энди… вы думаете, у нас есть шанс?..

— Нет, не думаю. Но готов спорить, что будут предприняты все необходимые меры предосторожности. Так что не лелейте тщетных надежд. Ценность события в том, что мы получим представление о том, как обставлена процедура. И в следующий раз… да, вот тогда можно будет попытаться что-нибудь сделать. Пока мне будет удаваться кормить эту Дженнсон с рук, я смогу получать от нее массу самой различной информации.

— А как много известно тем, кто приедет на встречу?

— О нас — я имею в виду, об Организации — совсем ничего. По крайней мере, я так считаю. Они просто произведут осмотр колонии и медицинских исследовательских лабораторий. Это место намеренно построено в форме лабиринта, так, чтобы никто из попавших сюда не смог определить его размеров. Считаю, что здесь есть что-то вроде перегородок, которые закрываются и отсекают нашу территорию.

— Все это кажется таким невероятным!

— Похоже на самый настоящий сон. И самым неправдоподобным выглядит то, что здесь совсем нет детей. И слава Богу! Вы должны радоваться, что у вас нет ребенка.

Он почувствовал, как она внезапно напряглась.

— Ой… простите… я, кажется, что-то не то сказал! — Он увел ее с площадки для танцев и направился к стоящим у стены стульям.

— Пожалуйста, простите меня, — повторил он. — Я сделал вам больно, да?

— Ничего… нет, в самом деле, вы не виноваты. У меня действительно был ребенок… и он умер… вот и все…

— У вас был ребенок?.. — Он в удивлении уставился на нее. — Я думал, вы вышли замуж за Беттертона только шесть месяцев назад.

Оливия покраснела. Она поспешно ответила:

— Да, конечно. Но я была… замужем раньше. Я развелась со своим первым мужем.

— Когда ничего не знаешь о жизни людей до того, как они приехали сюда, то и говоришь все время невпопад. Иногда мне странно осознавать, что я совсем ничего о вас не знаю.

— И я о вас. Как вы воспитывались… и где… о вашей семье…

— Воспитывался в строгой научной среде. Можно сказать, выкормлен из пробирки. Никто не думал и не говорил ни о чем другом. Но из меня не получилось блестящего представителя своей семьи. Гений родился в другом теле.

— В чьем же именно?

— В девочке. Она была потрясающа. Из нее могла бы выйти вторая мадам Кюри. Перед ней могли бы открыться новые горизонты!

— Она… Что с ней случилось?

Он коротко ответил:

— Ее убили.

Хилари подумала, что трагедия произошла во время войны. Она участливо спросила:

— Вы любили ее?

— Больше, чем кого бы то ни было на свете. — Внезапно он встряхнулся. — Какого черта!.. У нас хватает забот в настоящем, чтобы печалиться о моем прошлом! Посмотрите на нашего норвежского приятеля. Если бы не глаза, то такое впечатление, что он вырезан из дерева. А этот его потрясающий напряженный кивок — как будто дергают за веревочку!

— Потому что он такой высокий и худой.

— Не такой уж и высокий. Приблизительно моего роста — пять футов одиннадцать дюймов или шесть футов, не больше.

— Рост обманчив.

— Да, это как паспортное описание. Возьмите, например, Эрикссона. Рост шесть футов, волосы светлые, глаза голубые, лицо продолговатое, манера поведения скованная, нос средний, рот обычный. Добавьте даже то, что не указано в паспорте, — говорит правильно, но педантично, — и вы все равно не получите представления, как же все-таки выглядит Торквил Эрикссон. Что случилось?

— Ничего.

Она внимательно смотрела через комнату на Эрикссона. Это ведь описание Бориса Глидра! Почти слово в слово, как она услышала его от Джессопа. Может быть, именно поэтому ее всегда нервировал Торквил Эрикссон? Могло ли быть так, что… Резко повернувшись к Питерсу, она сказала:

— Надеюсь, он на самом деле Эрикссон! Он не может быть кем-нибудь другим?

Питерс изумленно посмотрел на нее:

— Кем-нибудь другим? Кем?

— То есть… не мог ли он приехать сюда, выдав себя за Эрикссона?

Питерс задумался.

— Вряд ли осуществимо. Он должен быть ученым… и, кроме того, Эрикссон довольно хорошо известен.

— Но никто здесь не встречался с ним раньше… То есть я хочу сказать, он может быть и Эрикссоном, но может быть и кем-нибудь другим.

— Вы имеете в виду, что Эрикссон может вести двойную жизнь? Что ж, возможно, но маловероятно.

— Конечно, маловероятно, — согласилась Хилари.

Конечно, Эрикссон не может быть Борисом Глидром. Но почему же Оливия Беттертон так настаивала на том, что Тома необходимо предупредить о Борисе? Могло ли это быть от того, что ей стало известно — Борис намеревался проникнуть в Организацию? Может быть, мужчина, приезжавший в Лондон под именем Бориса Глидра, и не был вовсе Борисом Глидром? Может быть, на самом деле он был Торквилом Эрикссоном? Описание совпадало. С самого приезда в Организацию он сосредоточил все свое внимание на Томе. Эрикссон — она уверена — был опасным человеком, никогда не узнаешь, что скрывается в глубине его светлых, мечтательных глаз…

Она вздрогнула.

— Оливия, что случилось? В чем дело?

— Ничего. Смотрите: заместитель директора собирается сделать объявление.

Доктор Нильсон поднял руку, прося тишины. Он подошел к трибуне и заговорил в микрофон.

— Друзья и коллеги! Просьба ко всем остаться завтра в запасном крыле. Прошу всех собраться к одиннадцати утра, когда будет проведена перекличка. Аварийный режим продлится всего лишь двадцать четыре часа. Приношу вам свои извинения за вынужденные неудобства. Инструкции помещены на доске объявлений.

Улыбаясь, он удалился из зала. Музыка заиграла вновь.

— Нужно опять заняться Дженнсон, — съязвил Питерс. — А то она с таким серьезным видом подпирает колонну. Хочу узнать, что из себя представляет запасная резиденция.

Он пошел прочь. Хилари сидела, глубоко задумавшись. Может, она глупая фантазерка? Торквил Эрикссон? Борис Глидр?

IV

Перекличка проводилась в большом лекционном зале. Присутствовавшие отвечали, услышав свою фамилию. Затем все построились в длинную колонну и зашагали из зала.

Путь их лежал, как обычно, через лабиринт петляющих коридоров. Хилари знала, что у Питерса, идущего рядом с ней, в руке спрятан маленький компас. С его помощью он, незаметно для остальных, определял направление движения.

— Не скажу, что будет большая польза, — с сомнением заметил он. — По крайней мере, сейчас пользы нет. Но, может быть, когда-нибудь и пригодится.

В конце коридора, по которому они шли, оказалась дверь, и, пока она открывалась, возникла небольшая пауза.

Питерс достал портсигар, и тут же прозвучал не допускающий возражений голос Ван Хайдема:

— Прошу не курить! Вас уже предупреждали.

— Извините.

Питерс замешкался, держа портсигар в руке. Вскоре они возобновили свой путь.

— Как стадо овец! — с отвращением проговорила Хилари.

— Не унывайте, — пробормотал Питерс. — Бе-е, бе-е, в стадо затесалась паршивая овца, придумывающая дьявольские козни.

Она бросила на него благодарный взгляд и улыбнулась.

— Спальное помещение для женщин — направо, — объявила мисс Дженнсон. Она повела женщин за собой в указанном ею направлении.

Мужчины промаршировали налево.

Своим гигиеническим видом большая комната спального помещения напоминала скорее больничную палату. Вдоль стен в ней стояли кровати с пластиковыми занавесями, которые можно было задернуть для создания уединения. У каждой кровати находилась тумбочка.

— Планировка здесь довольно простая, но удобная, — заметила мисс Дженнсон. — Душевые находятся за дверью направо. Общая гостиная — за дверью в конце комнаты.

Обставляя общую гостиную, за образец, очевидно, взяли зал ожидания аэропорта. У одной из ее стен расположился бар со стойкой. Вдоль другой стены протянулись ряды книжных полок.

День прошел вполне приемлемо. На маленьком раздвижном экране были показаны два кинофильма.

Для освещения использовались лампы дневного света, скрывавшие факт отсутствия окон. Ближе к вечеру их сменил набор новых ламп с мягким и рассеянным светом сумерек.

— Хитро, — одобрительно заметил Питерс. — Все сделано для того, чтобы свести к минимуму ощущение того, что вы замурованы заживо.

«Насколько все мы беспомощны», — в отчаянии думала Хилари. Где-то совсем рядом находятся представители внешнего мира, но нет никакой возможности связаться с ними, попросить о помощи. Как всегда, все было спланировано жестоко и эффективно.

Питерс сидел рядом с мисс Дженнсон. Хилари предложила Марчисонам сыграть партию в бридж. Том Беттертон отказался. Он сказал, что не может сконцентрироваться, и четвертым стал доктор Баррон.

К удивлению Хилари, игра доставила ей удовольствие. Было уже половина двенадцатого, когда их третий роббер, в котором она и доктор Баррон вышли победителями, подошел к концу.

— Было очень приятно, — сказала Хилари. Затем взглянула на часы. — Уже поздно. Наверное, особо важные персоны уже собираются в дорогу. Или они останутся на ночь?

— Честно говоря, не знаю, — ответил Саймон Марчисон. — Думаю, кое-кто из особо увлеченных врачей останется. Как бы там ни было, к завтрашнему полудню их здесь уже никого не будет.

— И тогда нас вернут на круги своя?

— Да. Скорее бы. Подобные штуки нарушают весь заведенный порядок.

— Но организовано все отлично, — заметила Бьянка с одобрением.

Они с Хилари встали и пожелали мужчинам спокойной ночи. Хилари отступила чуть в сторону, пропуская Бьянку перед собой в освещенное тусклым светом спальное помещение. Сделав это, она ощутила чье-то мягкое прикосновение к своей руке.

Она резко повернулась и увидела рядом с собой высокого смуглолицего слугу.

Он обратился к ней по-французски, тихо, но настойчиво.

— S’il vous plaît, madame[49], пройти со мной!

— Пройти? Куда пройти?

— Прошу вас следовать за мной!

На мгновение она заколебалась.

Бьянка уже прошла в спальное помещение. В общей гостиной оставалось всего несколько человек, поглощенных беседой.

Опять она почувствовала чье-то мягкое, но настойчивое прикосновение к своей руке.

— Прошу вас следовать за мной, мадам!

Он отошел на несколько шагов, остановился и оглянулся, подзывая ее. Хилари нерешительно последовала за ним.

Она обратила внимание, что этот человек был одет значительно богаче, чем большинство местных слуг. Его одежды были щедро расшиты золотой нитью.

Он провел ее через маленькую дверцу в углу общей гостиной, после чего они направились по привычно безликим коридорам. Она не думала, что это был тот же путь, каким они пришли в запасное крыло, но уверенности, конечно, не было — из-за схожести переходов. Один раз она попыталась задать своему проводнику вопрос, но он только нетерпеливо покачал головой и поспешил вперед.

Наконец в конце коридора он остановился и нажал кнопку в стене. Панель отъехала в сторону, обнаружив за собой небольшой лифт. Он жестом пригласил ее войти, зашел сам следом за ней, и лифт понесся вверх.

Хилари резко спросила:

— Куда вы меня ведете?

Его темные глаза посмотрели на нее с величественным упреком:

— К хозяину, мадам. Это большая честь для вас.

— Вы имеете в виду, к директору?

— К хозяину…

Лифт остановился. Он раскрыл двери и предложил ей выйти. Затем, пройдя по коридору, они подошли к двери. Ее гид тихонько постучал, и дверь открылась изнутри. За ней Хилари опять увидела белые одежды, вышитые золотом узоры и черные невозмутимые лица.

Человек провел Хилари через небольшую прихожую, покрытую красным ковром, и распахнул занавеси, висевшие у дальней стены. Хилари прошла вперед. Совершенно неожиданно для себя она оказалась в комнате, убранной в восточном стиле. Здесь стояли низкие диваны, кофейные столики, стены были покрыты красивыми коврами. На низком диване сидел человек, на которого она уставилась в полном недоумении. Маленький, желтый, сморщенный, старый. Не веря себе, она смотрела в смеющиеся глазки мистера Аристидеса.

ГЛАВА 18

— Asseyez-vous, chère madame[50], — пригласил мистер Аристидес.

Он сделал плавный жест своей похожей на птичью лапку рукой, и Хилари как во сне прошла вперед и присела на низкий диван напротив него. Он тихо захихикал:

— Вы удивлены? Не то, чего вы ожидали?

— Не то, — согласилась Хилари. — И представить себе не могла…

Но удивление ее уже проходило.

В тот момент когда она узнала мистера Аристидеса, сонный мир нереальности, в котором она жила последние несколько недель, разбился вдребезги. Теперь она поняла, что Организация казалась ей нереальной именно потому, что она и была нереальной. Организация никогда не была такой, какой хотела казаться. Герр директор со своим воздействующим на аудиторию голосом… он был тоже нереален — всего лишь выдуманное подставное лицо, посаженное на вершину, чтобы скрыть правду. А правда была здесь, в тайной восточной комнате. Ею был маленький старичок, тихонько посмеивающийся. С мистером Аристидесом в центре затеи все сразу обретало смысл — крепкий, практичный, будничный смысл.

— Теперь я понимаю, — сказала Хилари. — Это… все ваше, не так ли?

— Да, мадам.

— А директор? Так называемый директор?

— Он хорош, не правда ли? — одобрительно произнес мистер Аристидес. — Я плачу ему очень высокое жалованье. Раньше он проводил религиозные собрания.

Некоторое время Аристидес задумчиво курил. Хилари молчала.

— Рядом с вами, мадам, рахат-лукум. И другие сладости, если вы их предпочитаете. — Опять наступила тишина. Потом он продолжил: — Я филантроп, мадам. И как вы убедились, богат. Один из самых богатых людей — а может быть, и самый богатый из всех, живущих ныне. И своим богатством чувствую себя обязанным служить человечеству. Я основал здесь, в заброшенном уголке, колонию прокаженных и громадный исследовательский центр по изучению лечения проказы. Определенные виды проказы поддаются лечению. Другие признаны неизлечимыми. Но тем не менее мы продолжаем работать и получаем отличные результаты. Проказа — не такое уж легко передающееся заболевание. Оно и вполовину не столь заразно, как оспа, сыпной тиф, чума или другие тому подобные заболевания. И все же стоит вам произнести «колония прокаженных», как люди содрогнутся и постараются обойти это место подальше. Древний, очень древний страх! Страх, упоминание о котором можно найти еще в Библии и который сохраняется, не иссякая, на протяжении веков. Ужас проказы. Он был полезен для меня, когда я основывал колонию.

— Вы основали ее для изучения?

— У нас здесь есть отдел и по изучению рака, а также проводятся важные работы по исследованию туберкулеза. Мы занимаемся и исследованием вирусов — bien entendu[51], с лечебными целями, о биологическом оружии и речи нет. Все гуманно, все приемлемо, все делает мне честь. Известные врачи, хирурги, химики приезжают время от времени ознакомиться с достигнутыми нами результатами, как сегодня, например. Все здание хитро спланировано таким образом, что часть его перекрыта, и ее невозможно рассмотреть даже с воздуха. Наиболее секретные лаборатории расположены в туннелях, высеченных прямо в скалах. В любом случае я выше всяких подозрений. — Он улыбнулся и скромно добавил: — Видите ли, я так богат!

— Но зачем? — воскликнула Хилари. — Откуда такая тяга к разрушению?

— У меня нет тяги к разрушению, мадам. Вы меня неправильно поняли.

— Но тогда… я просто не понимаю.

— Я бизнесмен, — ответил мистер Аристидес. — Кроме всего прочего, коллекционер. Когда богатство начинает угнетать, это единственное, что остается. В свое время я коллекционировал много всяких предметов. Картины — у меня прекраснейшее собрание полотен в Европе. Некоторые виды керамики. Филателия — моя коллекция марок широко известна. Когда какая-нибудь коллекция представлена полностью, приходится переходить к другой. Я старый человек, мадам, и предметов коллекционирования для меня уже почти не осталось. Поэтому я наконец обратился к коллекционированию интеллектов.

— Интеллектов? — переспросила Хилари.

Он кротко кивнул:

— Да. И нет ничего интереснее, чем коллекционировать их. Понемногу, мадам, я собираю здесь весь цвет мировой мысли. Молодые люди, только их мне доставляют сюда. Молодых, многообещающих людей, достигших определенного успеха. Однажды ленивые народы мира проснутся и обнаружат, что все их ученые постарели и одряхлели и что все молодые мыслители мира, врачи, химики, физики, хирурги находятся здесь, у меня. И если им понадобится ученый, или хирург для проведения пластической операции, или биолог, то им придется покупать его у меня!

— Вы хотите сказать… — Хилари наклонилась вперед, внимательно разглядывая его. — Вы хотите сказать, что все это — гигантская финансовая операция?

И опять мистер Аристидес легонько кивнул:

— Естественно. В противном случае… в ней не было бы смысла, не правда ли?

— Да… — сказала Хилари. — Мне тоже так казалось.

Она глубоко вздохнула.

— Но вы же понимаете, — почти извиняющимся тоном продолжил мистер Аристидес, — ведь это моя профессия. Я ведь финансист.

— И вы хотите сказать, что во всем этом нет никаких политических целей? Вы не стремитесь к мировому господству?..

Он укоризненно взмахнул рукой.

— Не стремлюсь быть Богом, — ответил он. — Я человек верующий. Это профессиональное заболевание всех диктаторов — желание стать Богом. Пока я им еще не заразился. — На мгновение он задумался и сказал: — Но это может случиться. Да, это может случиться… Но пока еще, слава Богу, я от него не страдаю.

— Но как вам удается заполучить себе всех этих людей?

— Я покупаю их, мадам. На свободном рынке, как любой другой товар. Иногда покупаю за деньги. Значительно чаще покупаю их идеи. Молодые люди такие мечтатели! У них есть идеалы. У них есть убеждения. Иногда покупаю их безопасностью… тех, кто нарушил законы.

— Это многое объясняет, — пораженно произнесла Хилари, — объясняет то, что так озадачивало меня во время поездки сюда.

— Вас что-то озадачивало во время поездки, вот как?

— Различие целей. У Энди Питерса, американца, явно левые симпатии. А Эрикссон фанатично верит в сверхчеловека. Хельга Нидхайм — образец самого заносчивого и самонадеянного фашиста. Доктор Баррон… — она заколебалась.

— Да, он приехал ради денег, — закончил за нее Аристидес. — Доктор Баррон — цивилизованный циник. Он не питает никаких иллюзий, зато он горячо и искренне любит свою работу. Ему нужны деньги, деньги в неограниченных количествах, чтобы продвигаться вперед в своих исследованиях. — Потом добавил: — Вы умная женщина, мадам. Я это сразу заметил в Фесе. — Он коротко усмехнулся. — Вы не знали этого, мадам, но я специально приезжал в Фес, чтобы понаблюдать за вами. Или скорее я сделал так, чтобы вас привезли в Фес и я смог бы за вами понаблюдать.

— Понятно, — проговорила Хилари.

Она обратила внимание на восточный стиль перефразирования предложения.

— Мне было приятно думать, что вы приедете сюда. Так как, если вы меня понимаете, на мой взгляд, здесь не очень много интересных людей, с которыми можно было бы поговорить. — Он развел руками. — Эти ученые, биологи, химики так скучны. Возможно, они и гении в своей области, но для общения очень неинтересны. И жены их, — добавил он задумчиво, — обычно тоже очень скучны. Мы не поощряем здесь присутствие жен. Я разрешаю женам приезжать только по одной причине.

— По какой?

Мистер Аристидес сухо сказал:

— В тех редких случаях, когда муж не в состоянии выполнять свою работу должным образом, потому что слишком много думает о своей жене. Похоже, эта же история и приключилась с вашим мужем, Томасом Беттертоном. Томас Беттертон известен в мире как молодой человек гениальных способностей, но, с тех пор как он приехал сюда, он в состоянии выполнять только посредственную и заурядную работу. Да, Беттертон разочаровал меня.

— А вы не считаете, что такое происходит постоянно? Здесь, в конце концов, как в тюрьме! Конечно, они будут бунтовать! Первое время, по крайней мере.

— Да, — согласился мистер Аристидес. — Это естественно и неизбежно… Как будто вы впервые сажаете птицу в клетку. Но если вольер у птицы достаточно просторный, если у нее есть все, что ей необходимо, — подружка, зернышки, вода, веточки — все, что нужно для жизни, она в конце концов забудет, что когда-то была свободной.

Хилари передернуло.

— Вы пугаете меня. Честное слово, вы пугаете меня.

— Здесь вы научитесь понимать многие вещи, мадам. Могу вас заверить, что даже если все представители различных идеологий, приехавшие сюда, разуверятся в своих идеалах и начнут бунтовать, в конечном итоге им все равно придется ходить по струнке.

— Вы не можете быть в этом уверены, — возразила Хилари.

— Нельзя быть уверенным абсолютно ни в чем, согласен с вами. Но тем не менее девяносто пять процентов за то, что я прав.

Хилари посмотрела на него с чувством, близким к ужасу.

— Чудовищно, — сказала она. — Это же просто банк ученых! У вас здесь банк мозгов!

— Вы совершенно точно выразились, мадам.

— И из своего банка вы собираетесь в один прекрасный день снабжать учеными тех, кто вам больше заплатит?

— Грубо говоря, это моя основная цель, мадам.

— Но вы не можете послать куда-нибудь ученого так, как послали бы машинистку.

— Почему нет?

— Потому что стоит вашему ученому опять оказаться в свободном мире, как он откажется работать на своего нового нанимателя! Он опять станет свободным.

— Совершенно справедливо. Значит, придется применить соответствующую, ну, скажем, процедуру.

— Процедуру?

— Вы когда-нибудь слышали о лоботомии, мадам?

Хилари нахмурилась:

— Операция на мозге?

— Ну конечно. Первоначально она была применена для лечения меланхолии. Я излагаю вам это не медицинскими терминами, мадам, а словами, которые понятны и вам, и мне. После операции пациент не испытывает больше желания совершить самоубийство, утрачивает чувство вины. Он становится беззаботным, его не мучают угрызения совести, и в большинстве случаев он становится послушным.

— Но операции не на сто процентов удачные, не так ли?

— В прошлом — да. Но здесь мы сделали большие шаги в решении проблемы. У меня есть три хирурга: русский, француз и австриец. При помощи разнообразных операций по пересадке тканей и точного воздействия на мозг они постепенно приближаются к доведению пациента до такого состояния, при котором гарантируется покорность и контролируется воля без неблагоприятного воздействия на умственные способности. И в конце концов представляется возможным, что мы сможем так управлять человеком, что, сохраняя нетронутым свой интеллектуальный потенциал, он будет проявлять полную покорность. Он примет с радостью любое предложение, обращенное к нему.

— Чудовищно! — воскликнула Хилари. — Чудовищно!

Он невозмутимо поправил ее:

— Но полезно! Даже в какой-то степени милосердно. Так как пациент станет счастливым, довольным, без всяких страхов, стремлений и беспокойств.

— Не верю, что это когда-нибудь произойдет! — вызывающе воскликнула Хилари.

— Chère madame, простите меня, но я должен сказать, что вы вряд ли достаточно компетентны, чтобы рассуждать на эту тему.

— Не верю, что всем довольное и одураченное внушением животное сможет когда-нибудь заниматься действительно яркой творческой и созидательной работой!

Аристидес пожал плечами:

— Возможно. Вы умная женщина. Может быть, в этом что-то и есть. Время покажет. Эксперименты не прекращаются ни на минуту.

— Эксперименты! На людях?

— Ну конечно! Это единственный метод, способный привести к успеху.

— Но… на каких людях?

— Всегда и везде есть неудачники, — ответил Аристидес. — Те, которые не могут приспособиться к здешним условиям, не желают сотрудничать. Из них получается хороший экспериментальный материал.

Хилари вонзила ногти в подушку дивана. Этот маленький улыбающийся желтолицый человечек вызывал в ней глубокий ужас своими бесчеловечными планами. Все, что он говорил, было настолько рассудительно, настолько логично и деловито, что делало ужас еще страшнее. Старикашка не был бредившим безумцем, он был существом, для которого представители его же вида являлись всего лишь исходным сырьем.

— Вы не верите в Бога? — спросила она.

— Разумеется, верю в Бога, — брови мистера Аристидеса возмущенно приподнялись. Он был почти шокирован. — Я человек верующий. Господь осчастливил меня высшей властью. Богатством и возможностями.

— Вы читаете Библию? — спросила Хилари.

— Конечно, мадам.

— Вы помните, что Моисей и Аарон сказали фараону? «Отпусти мой народ».

Он улыбнулся:

— Значит… я фараон? А вы — Моисей и Аарон в одном лице? Я правильно понял, что вы предложили мне, мадам? Отпустить всех этих людей, всех без исключения, или… кого-то конкретно?

— Я бы предпочла — всех, — ответила Хилари.

— Но вы же прекрасно отдаете себе отчет, chère madame, — сказал он, — что это напрасная трата времени. Разве вы просите не о своем муже?

— От него вам нет никакой пользы, — ответила Хилари. — Наверняка вы уже должны это понять.

— Возможно, то, что вы сказали, справедливо, мадам. Да, я очень сильно разочарован в Томасе Беттертоне. Я надеялся, что ваше присутствие здесь может восстановить его яркость ума, так как он, несомненно, обладает ею. Его слава, которой он пользовался в Америке, является лучшей гарантией. Но ваш приезд, похоже, совсем никак на него не подействовал. Я говорю это, исходя, разумеется, не из собственных впечатлений, а со слов тех, кому поручено следить за вами, — его же братьев-ученых, работающих вместе с ним. — Он пожал плечами: — Он делает добросовестную, но заурядную работу. Не более того.

— Некоторые птицы не могут петь в неволе, — сказала Хилари. — Возможно, некоторые ученые не могут творчески мыслить при определенных обстоятельствах. Вы должны признать, что это обоснованная причина.

— Возможно, так и есть. Не отрицаю.

— Тогда спишите Томаса Беттертона на одну из своих неудач. Позвольте ему вернуться в мир.

— Вряд ли возможно, мадам. Я еще не готов к тому, чтобы новость о моей колонии разнеслась по всему свету.

— Вы можете взять с него обет молчания. Он поклянется, что и не заикнется никогда.

— Он поклянется, да. Но не сдержит своего обещания.

— Сдержит! Честное слово, сдержит!

— Это говорит жена! Никогда нельзя в подобных случаях верить на слово жене. Конечно, — он откинулся на спинку дивана и сложил вместе кончики своих желтых пальцев, — конечно, он может оставить здесь заложника, и тогда это свяжет ему язык.

— Вы имеете в виду…

— Имею в виду вас, мадам… Томас Беттертон уезжает, а вы остаетесь здесь заложницей. Как вам нравится такая сделка? Хотите так устроить?

Невидящими глазами Хилари смотрела мимо него. Мистер Аристидес не мог догадываться, какая картина разворачивалась перед ее мысленным взором. Она опять сидела в больничной палате рядом с умирающей женщиной. Она слушала Джессопа и запоминала его инструкции. Если сейчас воспользоваться шансом, чтобы освободить Тома Беттертона, самой оставаясь здесь, разве это не будет лучшим способом выполнить свое задание? Так как она знала, чего не знал мистер Аристидес, — что заложницы в общепринятом смысле слова просто не будет. Ведь она ничего не значит для Тома Беттертона. Его любимая жена уже и так мертва.

Она подняла голову и прямо взглянула на маленького старичка на диване:

— Согласна.

— У вас есть мужество, мадам. Верность и преданность. Хорошие качества. Что же касается остального… — Он улыбнулся. — Мы поговорим как-нибудь в другой раз.

— О нет, нет! — Хилари внезапно закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали. — Я не вынесу этого! Я не вынесу этого! Все слишком бесчеловечно!

— Вы не должны обращать на это так много внимания, мадам. — Голос старика был нежным, почти успокаивающим. — Мне было приятно рассказать вам о своих целях и стремлениях. Мне было интересно наблюдать, какой эффект это произведет на полностью неподготовленный рассудок. На такой, как ваш, уравновешенный, здоровый и живой. Вы шокированы тем, что узнали обо мне и колонии. Вас это отталкивает. Шокировать вас таким образом — был мудрый ход. Сначала вы отвергаете мою идею, затем вы будете думать о ней, размышлять над ней, и в конце концов она вам покажется естественной, совершенно обыденной, как будто так всегда и было!

— Ни за что! — воскликнула Хилари. — Ни за что! Никогда!

— А! — сказал мистер Аристидес. — Это говорят страсть и бунтарский дух, присущие рыжим волосам. У моей второй жены тоже были рыжие волосы. Она была красивой женщиной, и она любила меня. Странно, не правда ли? Я всегда восхищался рыжеволосыми женщинами. Ваши волосы очень красивы. Но в вас есть и другие черты, которые привлекают меня. Решительность, мужество, собственное мнение. — Он вздохнул: — Увы! Женщины — как женщины — интересуют меня теперь очень мало. Здесь у меня есть парочка молоденьких девочек, которые иногда развлекают меня, но, что я предпочитаю теперь, это возбуждающее воздействие интеллектуального общения. Поверьте, мадам, ваше общество удивительным образом восстановило мои силы.

— А если я повторю все то, что вы мне рассказали, своему мужу?

Мистер Аристидес снисходительно улыбнулся:

— Вдруг вы ему все повторите? Но станете ли вы это делать?

— Не знаю… Я… нет, не знаю.

— А! — сказал мистер Аристидес. — Вы мудры. Некоторые знания женщины должны сохранять в тайне. Но вы устали… и расстроены. Время от времени, когда я буду наносить сюда визиты, вас будут приводить ко мне, и мы с вами еще многое обсудим.

— Выпустите меня отсюда! — Хилари в отчаянии протянула к нему руки. — О, позвольте мне уехать! Прошу вас!

Он лишь слегка покачал головой. Выражение его лица оставалось снисходительным, но за снисходительностью уже проглядывал легкий намек на презрение.

— Теперь вы рассуждаете, как ребенок, — осуждающе проговорил он. — Ну как я могу вас отпустить? Как я могу позволить вам разнести по всему миру о том, что вы здесь видели?

— Вы не поверите мне, если я поклянусь, что никому не скажу ни слова?

— Нет, конечно же, не поверю. Было бы очень глупо с моей стороны верить в подобные обещания.

— Не хочу оставаться в этой тюрьме, хочу уехать отсюда!

— Но ведь у вас есть муж. Вы сознательно приехали сюда, чтобы быть с ним рядом, по своей собственной воле.

— Но я не знала, что меня здесь ждет! И представления не имела!

— Да, — согласился мистер Аристидес. — Представления об этом вы не имели. Но могу заверить вас, что именно мир, в который вы приехали, намного приятнее, чем жизнь за «железным занавесом». Здесь для вас есть все необходимое! Предметы роскоши, чудесный климат, развлечения…

Он встал и ласково похлопал ее по плечу.

— Вы успокоитесь, — уверенно сказал он. — Да, рыженькая птичка в клетке обязательно угомонится. Через год, через два года — наверняка вы будете чувствовать себя совершенно счастливой. Хотя, возможно, — задумчиво добавил он, — станете менее интересной…

ГЛАВА 19

I

Следующей ночью Хилари неожиданно проснулась от какого-то звука. Она приподнялась на локте и прислушалась.

— Том, вы слышали?

— Да. Самолет… низко летит. Ничего удивительного. Они летают здесь время от времени.

— Интересно… — она оставила предложение незаконченным.

Она лежала без сна, задумавшись, вновь и вновь прокручивая в памяти странную беседу с Аристидесом.

Старик явно проявлял к ней какой-то странный, причудливый интерес. Можно ли сыграть на этом?

Сможет ли она в конце концов уговорить его забрать ее с собой отсюда?

Если в свой следующий приезд он пошлет за ней, она переведет разговор на его покойную рыжеволосую жену. Прелестями тела его очаровать не удастся. Его кровь уже слишком холодна. Кроме того, у него есть «молоденькие девочки». Но старики любят предаваться воспоминаниям, особенно когда их просят рассказать о минувших днях.

Дядюшка Джордж, который жил в Челтенхэме…

Во мраке комнаты Хилари улыбнулась, вспомнив дядюшку Джорджа.

Были ли дядюшка Джордж и Аристидес, обладатель миллионов, очень различны по своей сути? У дядюшки Джорджа была экономка — «такая славная, надежная женщина, дорогая моя, никакой развязности, никакой распущенности, ничего подобного! Милая, простая, разумная». И как дядюшка Джордж шокировал всю семью, женившись на этой славной и простой женщине! Она очень хорошо умела слушать…

Как Хилари сказала Тому? «Я найду способ выбраться отсюда». Неужели этим способом окажется Аристидес?..

II

— Донесение, — сказал Лебланк. — Ну вот наконец донесение.

Только что вошел его связной и, отдав честь, положил перед ним сложенный вдвое лист бумаги. Лебланк развернул, прочитал и возбужденно заговорил:

— Это доклад пилота одного из разведывательных самолетов. Он исследовал квадрат на территории Высокого Атласа и заметил подаваемые снизу световые сигналы. Они передавались азбукой Морзе и были повторены дважды. Вот они.

Он положил документ перед Джессопом.

«КОГЛЕПРАСЛ».

Он отделил карандашом две последние буквы.

— СЛ — наш код фразы «Без подтверждения».

— А КОГ, с которых начинается послание, — продолжил Джессоп, — опознавательный сигнал. Значит, остальное и есть само послание. — Он подчеркнул его. — ЛЕПРА. — И стал с сомнением рассматривать его.

— Проказа?

— Что бы это значило?

— Вам известны какие-нибудь значительные поселения прокаженных? Или пусть даже что-нибудь незначительное.

Лебланк развернул перед собой большую карту и ткнул в нее своим коротким указательным пальцем, пожелтевшим от никотина:

— Вот та территория, над которой работал наш пилот. Подождите. Кажется, я что-то припоминаю…

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся назад.

— Есть! — сказал он. — Там находится знаменитый медико-исследовательский центр, основанный и субсидируемый широко известным филантропом. Центр расположен как раз на этой территории, очень пустынной, между прочим. Там проведена значительная работа по изучению проказы. Там же находится и колония прокаженных, насчитывающая около двухсот человек. Кроме всего прочего, там ведутся исследования рака, есть туберкулезный санаторий. Но, заметьте, все это в высшей степени достоверно. Репутация центра самая высокая. Сам президент республики является его покровителем.

— Да, — уважительно произнес Джессоп, — отличная работа, ничего не скажешь.

— Но центр в любое время открыт для осмотров! Его постоянно посещают все заинтересованные медицинские работники.

— И не видят ничего, что им не следует видеть! Зачем это им? Нет лучшей маскировки для сомнительного бизнеса, чем атмосфера высочайшей респектабельности!

— Возможно, — неуверенно проговорил Лебланк, — возможно, в этом месте разыскиваемая нами группа останавливалась на привал? Группа небольшая, вполне может затаиться в центре на несколько недель, перед тем как продолжить свое путешествие.

— Считаю, что это может быть кое-чем большим, — сказал Джессоп. — Считаю, это может быть конечным пунктом путешествия.

— Вы думаете, что-то… крупное?

— Колония прокаженных наводит меня на определенные размышления… Насколько я знаю, современное состояние медицины позволяет лечить проказу в домашних условиях.

— В цивилизованном обществе — возможно. Но неприменимо для этой страны.

— Согласен. Однако слово «проказа» все еще ассоциируется со средневековьем, когда прокаженные носили на себе колокольчики, чтобы предупреждать людей о своем приближении. Праздное любопытство не приводит посетителей в колонию прокаженных. Те, которые посещают ее, как вы сами сказали, медицинские работники, профессионалы, интересующиеся только проводимыми там медицинскими исследованиями, и, возможно, общественные работники. Цель — доложить об условиях, в которых прокаженные живут, а они, несомненно, восхитительны. За фасадом же филантропии и благотворительности может происходить что угодно. Кто, кстати, владелец центра? Кто тот филантроп, организовавший и субсидирующий его?

— Легко выяснить. Минутку!

Лебланк быстро вернулся, принеся с собой официальный справочник.

— Центр организован по частной инициативе. Группой филантропов во главе с Аристидесом. Как вы знаете, это человек, обладающий сказочным богатством, вносящий щедрые вклады в благотворительные предприятия. Он основал больницы в Париже, а также в Севилье. Этот центр фактически его детище, остальные благотворители — группа его компаньонов.

— Аристидес был в Фесе, когда там была Оливия Беттертон!

— Аристидес! — Лебланк постиг весь смысл этих слов. — Mais… c’est colossal![52]

— Да.

— С est fantastique![53]

— Именно.

— Enfin… c’est formidable![54]

— Несомненно.

— Вы осознаете, насколько это страшно? — Лебланк возбужденно затряс указательным пальцем перед лицом своего собеседника. — Этот Аристидес, он за всем стоит! Банки, правительства, промышленное производство, вооруженные силы, транспорт! Его никто никогда не видит, о нем только иногда можно услышать! Он сидит в теплой комнате своего испанского замка, курит, царапает иногда несколько слов на листке бумаги, бросает его на пол, его секретарь подползает и подхватывает листочек, а через несколько дней известный парижский банкир вышибает себе мозги пистолетным выстрелом. Именно так и происходит!

— Как вы восхитительно драматичны, Лебланк! Но во всем этом нет ничего удивительного. Президенты и министры делают важные заявления; банкиры, величественно восседая за своими роскошными столами, произносят свои пышные речи; но никто не удивится, обнаружив, что за всей этой важностью и пышностью прячется где-то маленький ничтожный старикашка, который и является настоящей движущей силой. И в самом деле, совсем не удивительно, что за всем этим делом с исчезновением стоит Аристидес. Если бы мы здраво поразмыслили, то должны были догадаться раньше. Вся затея — грандиозный коммерческий грабеж. Тут политикой и не пахнет. Вопрос в том, — добавил он, — что мы собираемся делать?

Лицо Лебланка помрачнело.

— Это будет нелегкое занятие, вы понимаете. Если мы ошибаемся… я не осмеливаюсь и подумать! И даже если мы правы… нам придется доказать, что мы правы. Если мы предпримем расследование… расследование может быть отозвано… на самом высшем уровне, понимаете? Нет, будет нелегко… Но, — он выразительно погрозил коротким указательным пальцем, — мы сделаем это!

ГЛАВА 20

Четыре автомобиля взобрались по горной дороге и остановились перед большими воротами, вмурованными в скалу. В первом находились французский министр и американский посол, во втором — британский консул, член парламента и начальник полиции. В третьем автомобиле сидели два представителя Королевской комиссии и два выдающихся журналиста. Кроме них пассажирами этих трех машин были необходимые в подобных случаях сопровождающие лица. В четвертой машине находились люди, не известные широкой публике, но достаточно важные в своей области. Это были капитан Лебланк и мистер Джессоп. Шоферы, одетые в безупречные мундиры, открывали дверцы машин и кланялись, помогая выходить из них высокопоставленным особам.

— Надеюсь, — с опаской проговорил министр, — что нам не представится возможность какого-либо рода контактов с больными.

Один из сопровождающих мгновенно успокаивающе зашептал:

— Du tout, m. le ministère[55]. Приняты все соответствующие меры предосторожности. Проверка производится исключительно на расстоянии.

Большие ворота распахнулись. На пороге стояла небольшая группа встречающих, с поклонами приглашая их войти. Директор, темноволосый и коренастый, заместитель директора, массивный и светловолосый, два знаменитых врача и известный химик. Слова приветствия, витиеватые и продолжительные, были произнесены по-французски.

— A ce cher[56] Аристидес? — спросил министр. — Я искренне надеюсь, что плохое самочувствие не помешает ему выполнить свое обещание лично принять нас.

— Мистер Аристидес вчера прилетел из Испании, — ответил заместитель директора. — Он ожидает вас у себя. Позвольте, ваше превосходительство m. le ministère, проводить вас.

В обставленной со вкусом в стиле модерн гостиной мистер Аристидес ожидал своих гостей. Начались поклоны, комплименты, представления. Одетые в белые халаты и тюрбаны слуги подали аперитив.

— Замечательное место у вас здесь, сэр, — обратился к Аристидесу один из журналистов.

— Я горжусь своим заведением, — ответил он. — Можно сказать, моя лебединая песня. Мой последний дар человечеству. Я не жалел на него никаких затрат.

Сидевший сгорбившись в своем кресле был похож на маленькую желтую жабу. Член парламента пробормотал на ухо дряхлому члену Королевской комиссии, что мистер Аристидес представляет собой очень интересный парадокс.

— Этот старый мошенник разорил, должно быть, миллионы людей, — проговорил он, — и теперь, сколотив такое состояние, не знает, что с ним делать, и выплевывает его назад.

Пожилой судья, к которому он обращался, пробормотал в ответ:

— Интересно, до какой степени результаты соответствуют увеличению расходов? Большинство великих научных открытий, принесших пользу человечеству, было сделано при помощи совсем простого оборудования.

— Теперь, — сказал Аристидес, когда закончился обмен любезностями, а аперитив выпит, — прошу вас оказать мне честь, приняв участие в скромной трапезе, которая уже ждет вас. Роль хозяина будет выполнять доктор Ван Хайдем. Сам я сейчас на диете и питаюсь очень мало. А после обеда у вас будет экскурсия по нашему центру.

Под предводительством добрейшего доктора Ван Хайдема гости с радостью направились в обеденный зал. Они провели два часа в самолете и еще час в поездке на машинах, поэтому были теперь очень голодны. Обед был отменным, о чем не преминул заметить лично министр.

— Мы с удовольствием пользуемся нашими скромными удобствами, — сказал Ван Хайдем. — Свежие фрукты и овощи нам доставляют по воздуху дважды в неделю, есть договоренность о поставках мяса и кур, ну и, конечно же, плоти необходимо пользоваться достижениями науки.

Обед сопровождался широким выбором марочных вин. В конце его подали кофе по-турецки. После обеда гости были приглашены на ознакомительную экскурсию. Она заняла два часа и оказалась в высшей степени всеобъемлющей. Что касается министра, то он был рад, когда она завершилась. Он был совершенно потрясен сверкающими лабораториями, бесконечными белыми, сияющими коридорами, но более всего его ошеломило невероятное количество научных подробностей, о которых он услышал.

Впрочем, интерес министра был поверхностным, в отличие от некоторых других гостей, вопросы которых были более глубокими. Определенное любопытство вызвали условия жизни сотрудников и многие другие детали. Доктор Ван Хайдем был предельно усерден в своей готовности показать гостям все, что только было можно. Лебланк и Джессоп, первый в экскурсии сопровождал министра, второй — британского консула, немного отстали от остальных, когда все вновь входили в гостиную. Джессоп достал старомодные громко тикающие часы и взглянул на них.

— Нет никаких следов, ничего, — пробормотал Лебланк.

— Ни малейшего намека.

— Mon cher, если мы пошли по ложному следу, какая это будет катастрофа! После всех тех недель, которые мы затратили на то, чтобы все это организовать! Что касается меня, то это будет концом моей карьеры.

— Еще не все закончено, — сказал Джессоп. — Наши друзья здесь, я уверен.

— Но нет никаких признаков их присутствия!

— Разве нам позволили бы заметить их? К официальным визитам тщательно готовятся и предусматривают все.

— Тогда где же мы возьмем доказательства? Говорю вам, без доказательств никто и пальцем не подумает пошевелить. Все они настроены очень скептично, абсолютно все. Министр, американец, американский посол, британский консул — все твердят, что такой человек, как Аристидес, выше всяких подозрений.

— Спокойнее, Лебланк, спокойнее. Я же сказал, что еще не все закончено.

— Вы — оптимист, друг мой, — нахмурился он. Затем отвернулся на минуту, чтобы сказать что-то облаченному в безукоризненные белые одежды круглолицему молодому человеку, являвшемуся одним из представителей entourage[57], а обернувшись назад к Джессопу, подозрительно спросил: — Чему вы улыбаетесь?

— Достижениям науки. Последней модификации счетчика Гейгера, если быть точным.

— Я не ученый.

— И я ученый не более вашего, а вот особо чувствительный детектор радиоактивности утверждает, что наши друзья здесь. Здание намеренно построено таким образом, чтобы посетитель не разобрался в его планировке. Все коридоры и комнаты настолько схожи между собой, что трудно определить, где находишься и что из себя может представлять все здание. В здании есть часть, которую мы не видели. Нам ее просто не показали.

— И вы сделали вывод, что она здесь есть, исходя из признаков радиоактивности?

— Именно.

— Все те же жемчужины мадам?

— Да. Вы, конечно, можете сказать, что мы играем в кошки-мышки. Но знаки, оставленные здесь, не могут быть столь явными и заметными, как бусинки жемчужного ожерелья или рука, нарисованная фосфоресцирующими красками. Их нельзя увидеть, но их можно обнаружить… нашим радиоактивным детектором.

— Но, mon Dieu[58], Джессоп, достаточно ли этого?!

— Чего я боюсь, так это… — он замолчал.

Лебланк закончил предложение за него:

— Вы хотите сказать, что эти люди просто не захотят нам поверить? Они не хотели с самого начала. Да, так оно и есть. Даже ваш британский консул — сама осторожность. Ваше правительство в Англии многим обязано Аристидесу.

— Мы не будем полагаться на правительства, — возразил Джессоп. — У правительств и дипломатов всегда связаны руки. И мы были вынуждены взять их сюда, потому что только они имеют хоть какие-то полномочия. Ну а поскольку речь о вере и надежде, то я надеюсь на кое-что другое.

— И на что же именно вы возлагаете свои надежды, друг мой?

Серьезное лицо Джессопа внезапно осветилось улыбкой.

— Здесь присутствует пресса, — сказал он. — У журналистов нюх на сенсации. Они не позволят замять это дело. Они всегда готовы поверить во что угодно, чему даже и близко нельзя верить. И еще один человек, на которого я очень надеюсь, — добавил он, — тот глухой старичок.

— Кого вы имеете в виду? Того, из которого труха сыплется?

— Да, он глухой, немощный и полуслепой. Но он заинтересован в правде. Это бывший председатель Высокого Королевского суда, и пусть он глухой, слепой и ноги у него трясутся, его ум остался таким же проницательным, каким был и раньше.

Все снова собрались в гостиной. Опять им были предложены чай и аперитив. Министр, используя витиеватые фразы, поздравил мистера Аристидеса с его достижениями. Американский посол внес свою лепту. И уже после этого министр, оглядевшись вокруг, произнес несколько нервным тоном:

— Теперь, господа, я считаю, пришло время нам покинуть нашего гостеприимного хозяина. Мы увидели все, что возможно… — на последних словах он сделал многозначительную паузу, — все здесь просто великолепно. Организация — первоклассная! Мы от всего сердца благодарим нашего радушного хозяина за оказанное нам гостеприимство и поздравляем его с замечательными успехами, достигнутыми здесь. Итак, теперь мы прощаемся и отбываем. Я прав, не так ли?

Слова были вполне обычными. И поведение его было также вполне традиционным. Во взгляде, которым он обвел собравшихся вокруг него гостей, не было ничего, кроме вежливости. И тем не менее слова звучали как обращение. Фактически министр говорил: «Вы видели, господа, здесь нет ничего, что вы подозревали и чего боялись. Это доставило нам большое облегчение, и теперь мы можем уехать с чистой совестью».

Но вдруг в тишине раздался голос. Это был спокойный, почтительный голос мистера Джессопа. Он обратился к министру по-французски:

— С вашего разрешения, сэр, — сказал он, — если мне будет позволено, я бы хотел попросить нашего гостеприимного хозяина об одном одолжении.

— Конечно, конечно. Разумеется, мистер… э… мистер Джессоп… да, да?

Джессоп торжественно повернулся к доктору Ван Хайдему. Он намеренно не смотрел в сторону мистера Аристидеса.

— Мы встретились со многими вашими сотрудниками, — сказал он. — Это было очень интересно. Но у вас работает один мой старый друг, и я бы очень хотел увидеться с ним. Можно ли это устроить до нашего отъезда?

— Ваш друг? — переспросил доктор Ван Хайдем вежливо, но удивленно.

— Даже два друга. Здесь есть женщина, миссис Беттертон. Оливия Беттертон. Ее муж работает здесь. Том Беттертон. Раньше он работал в Харуэлле, а до того в Америке. И я бы очень хотел поговорить с ними обоими перед тем, как уеду.

Реакция доктора Ван Хайдема была великолепной. Его глаза широко раскрылись в вежливом удивлении. Он озадаченно нахмурился:

— Беттертон… миссис Беттертон… нет, боюсь, у нас нет никого с такой фамилией.

— Еще здесь есть американец, — добавил Джессоп. — Эндрю Питерс. По-моему, он занимается исследованиями в области химии. Я прав, сэр, не так ли? — обратился он почтительно к американскому послу.

Посол был практичным человеком средних лет с проницательным взглядом голубых глаз. У него был сильный характер, а также большие дипломатические способности. Он встретился глазами с Джессопом. Для принятия решения ему потребовалась целая минута, после чего он сказал:

— Ну да. Это правда. Эндрю Питерс. Я хотел бы увидеться с ним.

Вежливое недоумение Ван Хайдема росло. Джессоп незаметно бросил быстрый взгляд на Аристидеса, по желтому лицу которого нельзя было прочесть, что ему что-то известно. На лице не было ни удивления, ни тревоги.

— Эндрю Питерс? Нет, боюсь, ваше превосходительство, вас неверно информировали. Здесь нет никого с такой фамилией. Боюсь, мне даже и имя это незнакомо.

— Значит, вам знакомо имя Томаса Беттертона, не так ли? — спросил Джессоп.

На мгновение Ван Хайдем заколебался. Его голова медленно начала поворачиваться в сторону сидящего в кресле старика, но он вовремя остановил это движение.

— Томас Беттертон, — повторил он. — Что ж, да, мне кажется…

Один из представителей прессы быстро подхватил разговор о знакомом имени:

— Томас Беттертон? Ну как же, это была не маленькая сенсация! Это имя наделало шума, когда он исчез шесть месяцев назад. Да, заголовки статей по всей Европе только о нем и кричали! Полиция где только не разыскивала его! Вы хотите сказать, что он все это время находился здесь?

— Нет, — отрезал Ван Хайдем. — Боюсь, кто-то снабдил вас ложной информацией. Возможно, вас решили разыграть. Сегодня вы видели абсолютно всех сотрудников нашей организации. Вы видели всё без исключения.

— Не совсем всех, — тихо возразил Джессоп. — Здесь находится также молодой человек по фамилии Эрикссон, — добавил он. — И доктор Луи Баррон. И, возможно, миссис Кэлвин Бейкер.

— А! — Доктора Ван Хайдема, казалось, посетило озарение. — Но эти люди погибли в Марокко… в авиакатастрофе. Теперь я обо всем вспомнил! По крайней мере, помню, что в этой катастрофе погиб Эрикссон… и доктор Луи Баррон. Да, последнее время Франция несет большие потери. Такому человеку, как Луи Баррон, трудно будет найти замену. — Он покачал головой. — Я ничего не знаю ни о какой миссис Кэлвин Бейкер, но, кажется, действительно припоминаю, что на самолете были американка и англичанка. Вполне вероятно, что ею и могла быть миссис Беттертон, о которой вы говорите. Да, это было очень печально. — Он вопросительно посмотрел на Джессопа: — Не знаю, мсье, на каком основании вы предположили, что эти люди приехали сюда. Возможно, на вас повлияло то, что доктор Баррон однажды упомянул, что хотел бы посетить наш центр, когда был в Северной Африке. Это и дало толчок к недоразумению.

— То есть вы хотите сказать, — спросил Джессоп, — что я ошибаюсь? Что никого из перечисленных людей здесь нет?

— Как они могут быть здесь, мой дорогой сэр, если все погибли в авиакатастрофе?! И тела их были обнаружены, если я не ошибаюсь.

— Обнаруженные тела сгорели до такой степени, что их не представлялось возможным идентифицировать. — Последнее слово Джессоп произнес неторопливо и многозначительно.

За его спиной возникло легкое движение. Тонкий, слабый, но ясный голос произнес:

— Правильно ли я понял ваши слова, что точной идентификации не было? — Лорд Альверстоук подался вперед, приложив ладонь к уху. Его проницательные глаза внимательно смотрели на Джессопа из-под кустистых бровей.

— Официальной идентификации не могло быть, милорд, — сказал Джессоп. — И у меня есть основания предполагать, что эти люди не погибли в катастрофе. Точнее сказать, у меня есть доказательства того, что эти люди живы.

— Доказательства? Какого рода, мистер… э… Джессоп?

— В тот день, когда миссис Беттертон вылетела из Феса в Марракеш, на ней была имитация жемчужного ожерелья, — ответил Джессоп. — И одна из жемчужин была найдена на расстоянии в полмили от места аварии самолета.

— На каком основании вы можете утверждать, что найденная жемчужина принадлежала именно ожерелью миссис Беттертон?

— Все жемчужины ожерелья имеют метки, невидимые для невооруженного глаза, но различимые под сильным увеличением.

— Кто пометил жемчужины?

— Лично я, лорд Альверстоук, в присутствии моего коллеги мсье Лебланка.

— Вы пометили жемчужины… У вас были какие-то причины помечать таким специфическим образом?

— Да, милорд. У меня были основания полагать, что миссис Беттертон приведет меня к своему мужу, Томасу Беттертону, который находится в розыске. — Джессоп продолжил: — После всплыли еще две жемчужины. Каждая из них обнаружена в местах стоянок на пути между точкой, где потерпел крушение самолет, и колонией, где мы сейчас с вами находимся. Результатом расследования, проведенного в местах обнаружения жемчужин, явилось то, что мы получили описания шести человек, приблизительно соответствующее тем, которые, как предполагалось, сгорели в самолете. Один из пассажиров был также снабжен перчаткой, пропитанной люминесцентной фосфоресцирующей краской. Ее отпечаток был замечен на борту машины, перевозившей этих пассажиров на одном из этапов пути сюда.

Мистер Аристидес зашевелился в своем большом кресле. Его глазки несколько раз быстро моргнули. После этого он задал вопрос:

— Где были обнаружены последние следы этой группы людей?

— На заброшенном аэродроме, сэр.

— Ну, это во многих сотнях миль отсюда, — сказал Аристидес. — Если предположить, что ваши в высшей степени интересные рассуждения верны и катастрофа по какой-то причине была подстроена, то пассажиры, я считаю, могли отправиться с заброшенного аэродрома в каком угодно направлении. Так как аэродром находится во многих сотнях миль отсюда, я не вижу, на каком основании строятся ваши убеждения, что эти люди здесь. Что им здесь делать?

— У меня есть достаточно веские основания думать так, сэр. Один из наших разведывательных самолетов зафиксировал сигнал. Этот сигнал был передан присутствующему здесь мсье Лебланку. Снабженный специальным опознавательным кодом, он нес в себе информацию, что разыскиваемые люди находятся в колонии для прокаженных.

— Любопытно, — заметил мистер Аристидес. — Очень любопытно. Нет сомнений в том, что вас попытались направить по ложному следу. Этих людей здесь нет. — И добавил спокойно, но решительно: — Я предоставляю вам полную свободу обыскать наше поселение, если вы того желаете.

— Сомневаюсь, что мы что-нибудь найдем, сэр, — сказал Джессоп. — Ничего, я хочу сказать, если ограничимся поверхностным осмотром. Впрочем, — медленно добавил он, — мне известно место, откуда следует начать поиски.

— В самом деле? И где же это место?

— В четвертом коридоре от второй лаборатории, повернув налево в конце прохода.

Доктор Ван Хайдем сделал резкое движение, и два стакана полетели со стола на пол, разбившись вдребезги. Джессоп, улыбаясь, посмотрел на него.

— Как видите, доктор, — сказал он, — мы хорошо осведомлены.

Ван Хайдем отчеканил:

— Это нелепо! Абсолютно нелепо! Вы хотите сказать, что мы содержим здесь людей против их воли! Я категорически отрицаю!

Министр встревоженно проговорил:

— Похоже, мы зашли в impasse[59].

Мистер Аристидес спокойно произнес:

— Интересная теория! Но она всего лишь теория. — Он взглянул на часы. — Надеюсь, вы извините меня, господа, если я предложу вам отправиться в путь, не откладывая. Вам предстоит долгая поездка на аэродром, и поднимется тревога, если ваш самолет выбьется из графика.

И Лебланку, и Джессопу стало ясно, что началась игра в открытую. Аристидес пустил в ход все силы своей значительной личности. Он провоцировал этих людей на явное неповиновение себе. Если они будут настаивать, это будет означать, что они хотят выступить против него в открытую. Министр, согласно своему посту, страстно желал капитуляции. Единственным желанием начальника полиции было действовать в соответствии с намерениями министра. Американский посол не был удовлетворен, но он тоже вряд ли станет настаивать по дипломатическим соображениям. Британскому консулу придется поддержать остальных.

Что касается Джессопа и Лебланка, они не смогут ничего предпринять без полномочий. Его взгляд проследовал дальше и наткнулся на глаза человека, такого же старого, как он сам, холодные глаза юриста. Того человека, он знал, подкупить будет невозможно. Но тем не менее… Мысли Аристидеса прервал холодный, ясный и слабый голос.

— По моему мнению, — услышал он тихо произносимые слова, — нам не следует неоправданно ускорять наш отъезд. Так как дело, всплывшее здесь, требует, как я считаю, расследования. Здесь были выдвинуты серьезные обвинения, которые, я уверен, нельзя сбрасывать со счетов. В целях установления истины нам должны быть предоставлены все возможности, чтобы опровергнуть их.

— Бремя доказательств, — сказал мистер Аристидес, — на вас. — Он сделал грациозный жест в сторону собравшихся. — Были выдвинуты какие-то абстрактные обвинения, не подкрепленные никакими доказательствами…

— Подкрепленные.

Доктор Ван Хайдем с удивлением обернулся. Один из слуг-марокканцев сделал шаг вперед. Его прекрасную фигуру покрывал белый, расшитый узорами халат, вокруг головы был накручен белый тюрбан, черное лицо лоснилось.

— Подкрепленные, — повторил он. — Вы можете допросить меня прямо здесь и сейчас. Господа отрицают, что Эндрю Питерс, Торквил Эрикссон, мистер и миссис Беттертон и доктор Луи Баррон находятся здесь. Это неправда. Они все здесь, и я говорю от их имени. — Он сделал вперед еще один шаг в направлении американского посла. — Сейчас меня, наверное, узнать нелегко, сэр, — сказал он, — но я и есть Эндрю Питерс.

Губы Аристидеса издали какой-то тихий свистящий звук, он опять устроился в своем кресле, и его лицо приняло свое обычное бесстрастное выражение.

— В колонии укрыто очень значительное количество людей, — сказал Питерс. — Здесь находятся Шварц из Мюнхена, Хельга Нидхайм, Джеффриз и Дэвидсон, английские ученые, Пол Уэйд из США, итальянцы Рикочетти и Бианко, Марчисон. Все они прямо здесь, в этом самом здании. Здесь существует система закрывающихся перегородок, которые совершенно невозможно различить невооруженным глазом. Непосредственно в скалах устроена целая сеть секретных лабораторий.

— Господи помилуй! — воскликнул американский посол. Он испытующе посмотрел на важного африканца и начал смеяться. — Не могу сказать, что я и теперь узнаю вас.

— Это из-за инъекции парафина в губы, сэр, ну и, конечно, из-за черного красителя.

— Если вы действительно Питерс, то под каким номером вы проходите в ФБР?

— 813471, сэр.

— Правильно, — сказал посол. — А инициалы вашего полного имени?

— Б. А. П. Г., сэр.

Посол кивнул.

— Этот человек — Питерс, — сказал он. И посмотрел на министра.

Несколько секунд министр колебался, затем прочистил горло.

— Вы утверждаете, — обратился он к Питерсу, — что люди содержатся здесь против собственной воли?

— Некоторые из них по собственной воле, ваше превосходительство, а некоторые против нее.

— В таком случае, — сказал министр, — следует взять у вас показания… э… да, несомненно, следует взять у вас показания.

Он взглянул на начальника полиции. Тот шагнул вперед.

— Одну минуту, прошу вас, — Аристидес приподнял руку. — Как мне кажется, — сказал он тихим, но ясным голосом, — здесь кое-кто злоупотребил моим доверием. — Его холодный взгляд, в котором читался строгий приказ, перешел с Ван Хайдема на директора. — То, что вы позволили себе устроить здесь, господа, в своем научном энтузиазме, не до конца еще мне понятно. Все мои капиталовложения в это заведение делались исключительно в интересах научных исследований. Я не принимал никакого участия в его практической деятельности. Я бы советовал вам, мсье директор, если услышанные вами обвинения соответствуют фактам, немедленно освободить всех тех людей, которые, как подозревается, содержатся здесь незаконно.

— Но, мсье, это невозможно! Я… это будет…

— Все эксперименты подобного рода, — сказал мистер Аристидес, — прекращены. — Он окинул невозмутимым взглядом финансиста своих гостей. — Вряд ли я должен убеждать вас, господа, — сказал он, — что если здесь происходит что-то незаконное, то это не имеет ко мне никакого отношения.

Это был приказ, и так он был расценен, благодаря его богатству, его власти и его влиянию. Мистер Аристидес, знаменитейшая в мире личность, не будет замешан в этом деле.

И пусть даже он выйдет сухим из воды, тем не менее все же это было поражением. Поражением его целей, поражением его банка мозгов, из которого он так надеялся извлечь колоссальную выгоду! Но неудача совершенно не взволновала мистера Аристидеса. Подобное изредка случалось с ним на протяжении его карьеры. И всегда он относился к неудачам философски, предпринимая следующую coup[60].

Он сделал рукой изящный восточный жест:

— Я умываю руки.

Вперед выскочил начальник полиции. Теперь он мог сыграть свою роль, он знал свои обязанности и был готов ринуться вперед со всей мощью своего официального положения.

— Прошу не препятствовать мне, — заявил он. — Мой долг — провести полное расследование.

Ван Хайдем шагнул вперед, его лицо было очень бледным.

— Если вы пройдете за мной, — сказал он, — я покажу вам наши резервные помещения.

ГЛАВА 21

— Ох, я чувствую себя так, как будто проснулась после ужасного кошмара, — вздохнула Хилари.

Она вытянула руки высоко над головой. Вся компания сидела на террасе гостиницы в Танжере. Только утром их доставили сюда самолетом. Хилари продолжила:

— Неужели все это действительно случилось?

— Еще как случилось! — ответил Том Беттертон. — Но я согласен с вами, Оливия, это был просто кошмар! Ну, хоть теперь-то он закончился! По террасе к ним подошел Джессоп и сел рядом. — А где Энди Питерс? — спросила Хилари.

— Скоро он будет здесь, — сказал Джессоп. — Ему нужно еще уладить кое-какие дела.

— Значит, Питерс был одним из ваших людей? И он проделывал эти штуки с фосфором и свинцовым портсигаром, выделявшим какие-то радиоактивные вещества. Мне и в голову не могло прийти.

— Да, — согласился Джессоп, — вы оба были очень осторожны друг с другом. Впрочем, строго говоря, он был не моим человеком. Он представлял США.

— Значит, вот кого вы имели в виду, говоря, что если я в самом деле найду здесь Тома, то буду под защитой? Вы говорили об Энди Питерсе.

Джессоп кивнул.

— Надеюсь, вы не обвиняете меня в том, — сказал Джессоп, по-птичьи наклонив голову в своей излюбленной манере, — что ваше приключение не имело желанного конца?

Хилари озадаченно взглянула на него:

— Какого конца?

— Более интересного вида самоубийства, — сказал он.

— Ах, это! — Она с сомнением покачала головой. — Это теперь мне кажется таким же нереальным, как и все остальное. Я так долго была Оливией Беттертон, что мне странно представить, что теперь опять придется становиться Хилари Крейвен.

— Вот и мой друг Лебланк, — прервал ее Джессоп. — Мне нужно поговорить с ним.

Он встал и пошел вдоль террасы. Том Беттертон быстро сказал:

— Оливия, сделайте для меня еще одну вещь, прошу вас. Я всё еще называю вас Оливией… я так привык.

— Что вы хотите?

— Пройдите со мной вместе по террасе, потом вернитесь сюда и скажите, что я поднялся к себе в номер полежать.

Она вопросительно посмотрела на него:

— Зачем? Что вы?..

— Мне нужно бежать, моя дорогая, пока все идет нормально.

— Бежать? Но почему?

— Пошевелите мозгами, милая моя девочка. Я не совсем знаю, какой здесь статус. Танжер такое странное место, на которое не распространяется юрисдикция ни одной страны. Но я знаю, что случится, если я с вами вместе прибуду в Гибралтар. Первое, что произойдет, когда я ступлю на берег, — это будет мой арест.

— Вы имеете в виду разглашение государственной тайны, или как там они это называют? Но, Том, вы не можете в самом деле рассчитывать на то, что вам удастся скрыться. Где вы сможете скрыться?

— Я уже сказал вам. Где угодно.

— Но разве это реально в наше время? Нужны деньги и еще много чего.

— С деньгами все в порядке. Они припрятаны у меня в одном надежном месте, где я всегда могу получить их под новым именем.

— Вы все-таки взяли деньги?

— Разумеется, взял.

— Вас выследят и поймают!

— Это сделать будет сложно. Разве вы не понимаете, Оливия, что то описание моей внешности, которым они располагают, совсем не похоже на то, как я выгляжу сейчас? Вот почему я так настаивал на той пластической операции. Это и было главной причиной, понимаете? Исчезнуть из Англии, подкопить кое-какие деньги и изменить свою внешность так, чтобы в безопасности прожить жизнь.

— Вы не правы, — волновалась она. — Уверена, что вы не правы. Значительно лучше для вас будет вернуться назад и держать ответ за свои поступки. В конце концов, сейчас не война. Думаю, вам ничего не грозит, кроме короткого срока тюремного заключения. Что хорошего в том, чтобы опасаться преследования всю свою жизнь?

— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы не понимаете самого главного во всем этом деле. Давайте пойдем!

Хилари встала и медленно пошла рядом с ним по террасе. Она чувствовала себя странно растерянной и лишившейся дара речи. Она выполнила свои обязательства перед Джессопом и перед той умершей женщиной, Оливией Беттертон. Большего она сделать не могла. Она прожила с Томом Беттертоном несколько недель в самом тесном контакте, а сейчас чувствовала, что они с ним так и остались чужими. Между ними не возникло не только чувств дружбы, но даже товарищества.

Они подошли к концу террасы. В стене была маленькая дверца, выходившая на узкую улочку, которая, петляя и извиваясь, спускалась с холма прямо к порту.

— Я выберусь этим путем, — сказал Беттертон. — Его никто не охраняет. Прощайте.

— Удачи вам, — медленно проговорила Хилари.

Она стояла и смотрела, как Беттертон подошел к двери, взялся за ручку и повернул ее. Открыв дверь, он сделал шаг назад и остановился. На пороге стояли трое мужчин. Двое из них вошли в дверь и направились к нему. Первый заговорил официальным тоном.

— Томас Беттертон, у нас имеется ордер на ваш арест. Вы будете находиться здесь под арестом до тех пор, пока не будете переданы представителям вашей страны.

Беттертон резко развернулся, но другой человек тем временем уже обошел его вокруг и стал у него за спиной. Тогда Беттертон, усмехаясь, опять повернулся к первому.

— Все хорошо, — сказал он, — но дело в том, что я не Томас Беттертон.

Третий мужчина прошел в дверь и остановился рядом со всеми.

— Нет, — сказал он, — вы Томас Беттертон.

Беттертон рассмеялся:

— Здесь просто слышали, как меня называли Томасом Беттертоном и как я отзывался на Томаса Беттертона. Дело в том, что я не Томас Беттертон. Я познакомился с Беттертоном в Париже. И занял его место. Спросите эту леди, если не верите мне, — сказал он. — Она приехала ко мне, выдавая себя за мою жену, и я признал ее как свою жену. Так это было?

Хилари кивнула.

— Это, — сказал Беттертон, — было по той причине, что, не являясь Томасом Беттертоном, я, естественно, и понятия не имел о том, как выглядит жена Томаса Беттертона. Я думал, что она действительно жена Томаса Беттертона. Ну а потом мне пришлось выдумать разные оправдания, которые удовлетворили бы ее. Но сейчас я говорю правду.

— Так вот почему вы притворились, что узнали меня! — воскликнула Хилари. — Когда вы сказали, чтобы я подыгрывала… поддерживала вас в вашем обмане.

И опять Беттертон самоуверенно рассмеялся.

— Я не Беттертон, — повторил он. — Посмотрите на любую фотографию Беттертона, и вы убедитесь, что я говорю правду.

Питерс шагнул вперед. Он заговорил, и его голос был совершенно не похож на голос того Питерса, которого Хилари так хорошо знала. Он был спокойным и безжалостным.

— Я видел фотографии Беттертона, — сказал он, — и согласен с тем, что сейчас вы мало на него похожи. Но тем не менее вы Томас Беттертон, и я докажу это.

Внезапным движением он схватил Беттертона и сорвал с него пиджак.

— Если вы Томас Беттертон, — сказал он, — то на сгибе локтя правой руки у вас есть шрам в форме буквы Z.

Говоря это, он разорвал рубашку Беттертона и вывернул ему руку.

— Пожалуйста! — торжествующе воскликнул он, показывая на руку. — В США живут два лаборанта, которые засвидетельствуют этот шрам. Я знал о нем, потому что Эльза написала мне и рассказала о нем, когда вы его получили.

— Эльза? — Беттертон в недоумении уставился на него. Его начала бить нервная дрожь. — Эльза? При чем тут Эльза?

— Хотите знать, какое против вас выдвигается обвинение?

Представитель полиции еще раз шагнул вперед.

— Вы обвиняетесь, — сказал он, — в преднамеренном убийстве. Убийстве вашей жены, Эльзы Беттертон.

ГЛАВА 22

— Мне очень жаль, Оливия. Вы должны поверить, что мне очень жаль. Я имею в виду, жаль вас. Только ради вас я дал ему один шанс. Я предупреждал вас, что для него безопаснее было остаться в Организации, и тем не менее я бы пересек полмира, чтобы добраться до него, и добрался, чтобы рассчитаться за то, что он сделал с Эльзой.

— Я ничего не понимаю. Кто вы?

— Мне казалось, вы это знаете. Я — Борис Андреевич Павлов-Глидр, двоюродный брат Эльзы. Для продолжения образования меня послали из Польши в университет в Америку. А события в Европе принимали такой оборот, что мой дядя счел для меня лучшим выходом принять американское гражданство. Я взял имя Эндрю Питерс. Потом, когда началась война, вернулся в Европу, сражался в рядах Сопротивления, вывез своего дядю и Эльзу из Польши и отправил их в Америку. Эльза… я вам уже рассказывал об Эльзе. Она была одним из самых блестящих ученых нашего времени. И именно Эльза сделала открытие ЗЕ-распада. А Беттертон был молодым канадцем, которого направили к Маннгейму помогать в его экспериментах. Он знал свое дело, но на большее просто не был способен. Он умышленно сделал так, чтобы Эльза полюбила его, и женился на ней, связав себя, таким образом, с научной работой, которой она занималась. Когда ее опыты приближались к завершению и он понял, каким выдающимся событием станет открытие ЗЕ-распада, он обдуманно отравил ее.

— О нет, нет!

— Да! Тогда не возникло никаких подозрений. Беттертон был убит горем, но с новой страстью набросился на работу и вскоре объявил об открытии ЗЕ-распада как о собственном. И оно принесло ему то, чего он желал. Славу и всеобщее признание его как блестящего ученого. После этого он посчитал разумным оставить Америку и переехать в Англию. Он направился в Харуэлл и устроился там на работу.

После окончания войны я еще некоторое время оставался в Европе. Так как хорошо знал немецкий, русский и польский языки, то мог выполнять там довольно полезную работу. Но меня встревожило письмо, написанное мне Эльзой незадолго до своей смерти. Болезнь, которой она страдала и от которой умерла, показалась мне загадочной и непонятной. И когда я наконец вернулся в США, то начал проводить собственное расследование. Сейчас мы не будем вдаваться в подробности, но я нашел то, что искал. То есть нашел достаточно фактов, чтобы добиться разрешения на эксгумацию тела. В окружной прокуратуре работал парень, который был большим другом Беттертона. Приблизительно в это время он собирался в поездку по Европе, и, рассчитывая, что в поездке он посетит Беттертона, я упомянул об эксгумации в разговоре с ним. Беттертон всполошился. Мне думается, что к этому времени с ним уже вступили в переговоры агенты нашего приятеля мистера Аристидеса. В любом случае Беттертон тогда понял, что не найти лучшего шанса избежать ареста и обвинения в убийстве. Он согласился со всеми предложениями, выставив своим единственным условием полное изменение своей внешности. А в действительности произошло то, что он оказался в самом настоящем плену. Более того, он обнаружил, что попал в очень опасную ситуацию, поскольку был совершенно не в состоянии производить ценности — научные ценности. Он никогда и близок не был к гениальности.

— И вы последовали за ним?

— Да. Когда все газеты были полны сенсационных сообщений об исчезновении ученого Томаса Беттертона, я приехал в Англию. С одним моим другом, весьма выдающимся ученым, уже провела зондирование некая миссис Спидер, работавшая на ООН. Приехав в Англию, я узнал, что она встречалась и с Беттертоном. Я подыграл ей, страстно высказывая левые взгляды и при этом, возможно, несколько преувеличивая свои научные способности. Видите ли, я думал, что Беттертон сбежал за «железный занавес», где достать его будет уже невозможно. Что ж, если никто больше не сможет добраться до него, то я до него доберусь. — Павлов-Глидр сжал губы. — Эльза была блестящим ученым, и, кроме того, это была красивая и нежная женщина. Ее убил и ограбил человек, которого она любила и которому верила. Если бы возникла такая необходимость, я был готов убить Беттертона своими собственными руками.

Я писал вам, — продолжил Питерс, — когда приехал в Англию. Писал вам под своей польской фамилией и рассказал обо всем. — Он взглянул на нее. — Наверное, вы мне не поверили. Вы не ответили на мое письмо. — Он пожал плечами. — Потом я пошел к людям из разведки. Придя к ним в первый раз, разыграл там спектакль. Польский офицер. Чопорный, корректно-официальный чужестранец. Я тогда подозревал абсолютно всех. Однако, в конце концов, мы нашли с Джессопом общий язык. И сегодня утром мои поиски подошли к концу. Теперь Беттертона выдадут властям, переправят в США, и там он предстанет перед судом. Если его признают невиновным, мне больше нечего будет сказать. — Он мрачно добавил: — Но этого не случится. Доказательства слишком сильны.

Самое ужасное во всей истории то, — сказал он, — что вы приехали туда к нему, а я встретил Вас и полюбил. Это было сущим адом, Оливия. Поверьте. И вот теперь все стало на свои места. Я тот человек, который послал вашего мужа на электрический стул. От этого мы никуда не денемся. Этого вы никогда не сможете забыть, даже если и простите меня. — Он встал. — Что ж, я хотел, чтобы вы услышали всю эту историю от меня самого. А теперь прощайте. — Он резко повернулся в тот момент, когда Хилари протянула ему руку.

— Подождите, — сказала она, — подождите. Есть еще кое-что, чего вы не знаете. Я не жена Беттертона. Жена Беттертона, Оливия Беттертон, умерла в Касабланке. Джессоп уговорил меня занять ее место.

Он развернулся на каблуках и изумленно уставился на нее:

— Вы не Оливия Беттертон?

— Нет.

— Бог мой! — проговорил Энди Питерс. — Бог мой! — Он тяжело рухнул на стул, стоящий рядом с ней. — Оливия!..

— Не называйте меня Оливией. Меня зовут Хилари. Хилари Крейвен.

— Хилари? Мне к этому нужно будет привыкнуть. — И он взял ее руки в свои.

На другом конце террасы Джессоп, обсуждавший разные технические сложности сложившейся ситуации с Лебланком, внезапно прервал своего собеседника на середине фразы.

— Что вы сказали? — рассеянно переспросил он.

— Я сказал, mon cher, что мне кажется, нам не удастся возбудить дело против этого животного, Аристидеса.

— Нет, нет. Аристидесы всегда в выигрыше. Точнее говоря, им всегда удается ускользнуть от возмездия. Но он потеряет кучу денег, и это ему не понравится. И даже Аристидес не сможет вечно оттягивать свою смерть. Судя по его виду, я бы сказал, что недолго ему осталось ждать того времени, когда он предстанет перед Высшим Судом.

— А что отвлекло ваше внимание, друг мой?

— Те двое, — показал Джессоп. — Я послал Хилари Крейвен в путешествие к неизвестному месту назначения, но теперь, мне кажется, конец ее путешествия будет все-таки самым обычным.

Лебланк какое-то мгновение озадаченно смотрел на него, затем воскликнул: — А! Да! Этот ваш Шекспир!

— Вы, французы, такие начитанные!

Примечания

1

Речной трамвай. (Здесь и далее пер. с фр.).

2

В конце концов.

3

В конце концов.

4

Скверное дело!

5

По пути.

6

Это конец!

7

Вполголоса (ит.).

8

Тем хуже для Пьера.

9

Он действительно невыносим! Но малыш Жюль, он очень мил. И его отец прекрасно устроен на службе. Словом, я решаюсь!

10

Представьте себе.

11

Да, конечно.

12

Не так ли.

13

Современные удобства.

14

Этот господин.

15

Мечтая о приятных вещах вдоль олеандров.

16

Вдоль олеандров.

17

Лавр, читается — «лорье».

18

Где, когда.

19

Прошедший.

20

Тысяча извинений, мадам!

21

Иди же, Бобо. Что ты делаешь? Поторопись!

22

Оставь свой мяч, дорогая, сейчас будем завтракать.

23

До свидания, мсье.

24

Прозрачный, сквозной.

25

Мое почтение, мадам.

26

Чистосердечная (лат.).

27

Всегда постоянные невыносимые опоздания!

28

Рад с вами познакомиться, мой дорогой доктор!

29

Продавщица.

30

Дом моделей.

31

Туалет, наряд.

32

Дамский костюм.

33

Между нами говоря.

34

Бош, прозвище немецкого солдата.

35

До свидания.

36

Источник существования.

37

Это может быть.

38

Только не я!

39

Мой дорогой.

40

Там.

41

Верующая.

42

Доктор Баррон.

43

В чем дело?

44

Мой дорогой коллега.

45

Словом, это колоссально!

46

Вот, мой капитан!

47

Между нами.

48

Мир науки (лат.).

49

Прошу вас, мадам.

50

Садитесь, дорогая мадам.

51

Само собой разумеется.

52

Но это же колоссально!

53

Это фантастика!

54

Наконец… это страшно!

55

Ни в коем случае, господин министр.

56

Наш дорогой.

57

Окружение.

58

Господи.

59

Тупик.

60

Попытка.

Content

Агата Кристи
Место назначения неизвестно

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

Примечания