Эльденберт Марина

Дневник Мелани Вэйр

Дневник Мелани Вэйр

Запись первая. 29 июля 2011 года, 14:30

Я никогда не вела дневник, потому что нет ничего смешнее, чем делиться своими мыслями с бумагой. Она сказала, что мне придется делать это, и сейчас, когда я пишу, я не знаю, кто управляет моей рукой – она или я. Вы решите, что я сошла с ума, что у меня помутнение рассудка. Так оно и есть. Мое тело больше мне не принадлежит, мои мысли и желания подчинены ей. Сейчас я рада этому, потому что если бы не её контроль, я бы визжала от страха. Где-то внутри я кричу во весь голос, но мои пальцы спокойно сжимают ручку, и я вижу, как на листе появляются строки – слово за словом, выведенные моей рукой. Это мой почерк, и она говорит, что так будет всегда, пока буду писать я.

Когда я спросила, зачем этот дневник, она ответила, что ей нужно оставить после себя хотя бы что-то кроме хаоса и разрушений. Рассказать свою историю миру – через меня.

Её зовут Дэя, и ей осталось жить несколько месяцев.

Запись вторая. 29 июля, 22:45

Её нет, или она ушла? Я не знаю, возможно ли такое. Она говорила, что нам придется провести вместе последние несколько месяцев, но я не слышу её, не чувствую… мои руки дрожат, и я понятия не имею, зачем пишу все это… Она не просила меня. Мне страшно, Господи, как же мне страшно… Почему я? Почему она выбрала меня?! Я всегда была неудачницей, меня не замечала даже собственная сестра… Почему я?!

Меня трясет, и я задыхаюсь… в школе нас учили справляться с таким состоянием, это паническая атака, но я ничего не могу с собой поделать… Должно быть, поэтому я сейчас пишу. Я надеюсь, что она ушла, ушла навсегда, из меня, из моей головы… Я хочу бежать, но не знаю, куда. Я вызвала такси, поеду в аэропорт, уеду из города, из страны, но смогу ли я сбежать от неё… Не знаю. Я хотела бы позвонить маме, но не могу… она всегда чувствовала мое состояние, и если она поймет, что что-то не так, лучше не будет.

Она говорила: «Кого бы ты ни позвала на помощь, я уничтожу любого», – и я не хочу, чтобы она причинила вред маме. Мне больше не к кому обратиться, отец меня никогда не слушал, а Патрисии на меня наплевать. Я совершенно одна.

Страшно, страшно, страшно…

Запись третья. 30 июля, 14:40

Не помню, как я оказалась в этой квартире. Простенькой, старой, но на удивление чистой. В ней всего одна комната, а ванная в стиле ретро.

Да что там говорить, я многого не помню...

Раз уж мне предстоит все это писать, давайте познакомимся. Меня зовут Мелани Вэйр, мне девятнадцать, и до встречи с Дэей я думала, что у меня впереди целая жизнь.

Сейчас мы в Канзас-Сити. Город, где я родилась, выросла, ходила в школу и даже поступила в колледж. Я хотела учиться на ветеринара, но отец сказал, что мое никчемное существование должно быть хоть чем-то компенсировано, и что он даже согласен это оплатить. Так я стала фармацевтом. Точнее, стану… Или стала бы, если бы каким-то образом меня не угораздило встретить Дэю.

В детстве я хотела собаку, но у Патрисии и отца аллергия на шерсть в любом её проявлении. По-моему, у них аллергия на жизнь, но это всего лишь моя теория. Даже думать не хочу о том, через какие слезы и искреннее отчаяние мы отдавали найденного мной на улице щенка в приют. Я целых два дня прятала его у себя под кроватью, убирала за ним, и таскала ему еду из холодильника, пока сестрица меня не засекла и не сдала отцу.

Моя память напоминает переваренную кашу, но, кажется, я начинаю вспоминать день встречи с Дэей. Я возвращалась из библиотеки, у меня страшно болела голова, потому что я умудрилась простыть, а потом увидела её. Невысокую миниатюрную молоденькую девчонку рядом с ярко-красным «Бентли». Она выглядела, как дочка богатого папаши, у которой есть все, и наверняка её серебристо-стальное по фигуре платье и туфли в тон стоили целое состояние. Я точно помню, что подумала об этом, потом встретилась с ней взглядом, а дальше – все, пустота.

Не повезло оказаться не в то время, не в том месте, и учиться на фармацевта. Она сказала, что выбрала меня из-за моей внешности и неповторимого таланта сливаться с интерьером. Ей нужна была невзрачная, ничем не примечательная девчонка, а я подходила идеально. Меня не замечали не только мои знакомые, но даже я сама. Что ж, приятно было услышать подтверждение собственных мыслей.

Вопреки моим надеждам, Дэя не исчезла. Она сказала, что иногда будет пропадать, потому что ей нужно побыть одной, и обещала, что любая глупость, которую я совершу, обойдется мне очень дорого.

Мне стало смешно. Можно подумать, я и без её угроз не понимаю, что попробуй я рассказать кому-то о том, что со мной происходит, меня просто упекут в психушку. Точнее, нас упекут в психушку. Особенно если я позвоню отцу. А что, хороший способ устроить ей неприятности…

Я пришла в себя от того, что сжимаю в руке обломки ручки. Она написала строки, которые я не могу понять. У неё красивый почерк. Красивый и сильный, сами буквы чем-то похожий на арабскую вязь.

Дэя говорит, что это один из древних языков, каллиграфия. Она писала о том, что хочет разорвать мне вены собственными зубами, что моя кровь пропитает одежду, будет на стенах и на полу, что я буду умирать и чувствовать это. Когда мое сердце перестанет биться, она просто вернется в свое тело и найдет кого-нибудь ещё из моего колледжа. Прямо сейчас она спрашивает, хочу ли я этого. Говорит, что можно сделать проще – полностью вышвырнуть меня из собственного тела. Я просто перестану существовать, а когда она покинет его, останется лишь оболочка-овощ.

Хорошенький выбор.

Умереть или стать её рабыней? Хуже, чем рабыней. Остаться безвольной куклой, марионеткой или перестать существовать? Именно существовать, потому что жизнью это назвать невозможно. Пусть меня простят за мою слабость, но пока что я не готова исчезнуть. Возможно, позже, но не сейчас.

Я буду бороться за свое тело и за свою жизнь, и посмотрим, кто кого. Мне не скрыть от неё своих мыслей, и сейчас Дэя смеется и говорит, что это забавно. Что ж, посмотрим. Пока ещё у меня есть силы и желание жить. Пока ещё…

У меня есть силы и желание жить! Ненавижу её!

Древней нравится моя ненависть, и она считает её хорошим знаком. По словам Дэи, это единственная возможность выжить, когда больше ничего не осталось.

Не хочу в это верить. Не хочу.

Запись четвертая. 1 августа, 12:16

Мы в аэропорту. Скоро должны объявить посадку на наш рейс. «Мы» летим в Сиэтл.

Хах. Кажется, я впервые написала «мы». Интересно, о чем это говорит?

Я забыла сказать, что теперь я студентка Университета Вашингтона, Дэя позаботилась о моем переводе. Она много о чем позаботилась, используя свои супер-пупер-мегасилы. Я не писала об этом, потому что не хотела вспоминать. Это то, что меня больше всего пугает. Пугает по-настоящему.

Меня «не было» три с половиной месяца. Со дня, как она завладела моим сознанием и до первой записи, до момента, как она разрешила мне вернуться, прошло много времени. Я ничего не почувствовала. Это как закрыть глаза сегодня, а проснуться, скажем, через полгода. Это пугает, сводит с ума. Что, если однажды ей придет в голову просто избавиться от меня, и я исчезну? Никогда больше не услышу мамин голос, не обниму её?..

Господи, сейчас я готова даже каждый день выслушивать от отца, что я – его разочарование, не то что Патрисия, терпеть издевки и насмешки сестрицы, в перспективе талантливого адвоката. Что угодно, только не это безволие и полная покорность власти Дэи.

Она позволяет мне вспоминать, что было в месяцы моего «отсутствия», показывает, как «я» себя вела, и у меня сжимается сердце от того, что она наговорила маме. Это о грустном. Моя семья – в принципе грустная тема.

Я родилась в культе старшей сестры. Патрисию обожали все – мама, папа, бабушки и дедушки, дядюшки и тетушки, все знакомые, которые когда-либо бывали у нас дома, норовили выразить свое восхищение старшей дочерью Роберта Вэйр. Отец раздувался от гордости, когда музей её многочисленных школьных наград пополнялся очередным экспонатом. Она была везде и всюду: в команде поддержки, в школьной газете главным редактором, законодательницей мод, в старших классах обрела небывалую популярность, кучу подруг, желающих прикоснуться к краешку её славы и толпы поклонников, о которых вытирала ноги. Её яркой и без преувеличения запоминающейся внешности – длинным каштановым, от природы вьющимся волосам, голубым глазам, завидовали многие. Мои темные волосы, тонкие и прямые, серые глаза и непропорционально худые длинные конечности на фоне её идеальности смотрелись катастрофически невыигрышно. Потом у неё стал четвертый размер груди, а у меня второй, но это уже личные заморочки.

То ли из-за внешности, то ли из-за моего клейма вечной неудачницы – я и правда умудрялась влипать в истории на ровном месте, Патрисия стала моим злейшим врагом. Самым жестоким нападкам в школе я подвергалась по её милости, а дома у меня не получалось и слова поперек сказать. Стоило мне открыть рот, как меня тут же перебивала мисс Гениальность и переводила тему на собственные интересы. Так я научилась молчать. Отец поощрял Патрисию во всем, а мама не вмешивалась, потому что не хотела с ним ссориться. В нашей семье тон задавал именно он, и у этого правила не было исключений.

Зато Дэя легко пресекла все попытки отца манипулировать ей, когда он попытался дать ей команду: «К ноге»! – после новости о переезде в Сиэтл. Я поразилась тому, как пара фраз, сказанных уверенным тоном, могут поставить на место даже самую авторитарную личность. Ну… и не только фраз. Она сломала ему руку, швырнув с лестницы, когда отец вывернул ей запястье, пытаясь удержать.

За пару дней до этого Патрисия попыталась издеваться своим классическим уничижительным тоном на тему, что и в Сиэтле ничего хорошего у меня не получится, Дэя зажала её у стенки одним ловким приемом (честное слово, я такого не повторю), и пообещала, что выдерет остатки её стонущих от краски волос, если она ещё раз провернет нечто подобное. Сестрица не поверила, и на своей шкуре убедилась в том, что Древних лучше не злить. Когда она в шоке, быстро и с воем ретировалась, я вспоминала все те пакости, которые по её милости творились со мной, и понимала, что не испытываю к Патрисии ни малейшего сочувствия. Может, я бесчувственная сволочь, а по-моему она просто получила по заслугам.

Как раз после этого произошел тот случай с отцом, за ним – ссора с мамой. Последнее – единственное, от чего больно сжималось сердце.

Пожалуй, я должна ненавидеть Дэю за то, что она сделала, но не выходит. Она, мой папаша и сестрица издевались надо мной, но если уж говорить откровенно, по продолжительности и жестокости издевательств, счет пока не в пользу моего семейства.

Я всегда мечтала о том, кто поддержит и защитит меня перед моими родственничками. Мама была слишком мягкой, чтобы перечить отцу и не меньше меня любила Патрисию. Да-да, были времена, когда я её любила, но потом выросла и поумнела.

Своего защитника я представляла по-разному, но никогда не думала, что это будет вампирша трех тысяч лет от роду.

Дэя сказала, что ещё одно слово «вампирша», и она воткнет ручку мне в коленку. Смешно. Воткнет мне – значит, воткнет и себе. Отныне мы связаны, дорогая. Думаешь, я не понимаю? Станешь вредить себе?

Вампирша, вампирша, вампирша, вам…

Запись пятая. 1 августа 21:43

В Сиэтл мы не полетели.

Дэя психопатка. Она действительно воткнула ручку мне в колено, черт, это было охренительно больно!!! К счастью, не в сустав, иначе бы пришлось совсем туго.

Зато я поняла, что она не шутила, и это к лучшему. Не знаю, чей это юмор сейчас проснулся, мой или её. Кажется, она прется от боли. Да, я знаю, что говорю. Ей это понравилось, ведь её голос в моей голове звучит слишком отчетливо, а её эмоции я чувствую, как свои. Она ловит кайф от каждого болевого импульса, скачущего по клеточкам моего тела.

Парамедик в аэропорту офигел. Когда он спросил: «Зачем вы это сделали, мисс?» – я не нашлась что ответить.

Зато она ответила за меня: «Я думала, это колено того жирного ублюдка, который толкнул меня в очереди на регистрацию».

Да-да, так и сказала.

Я хромала к дверям так быстро, как только могла, и села в первое же такси, чтобы побыстрее убраться оттуда. Мне все казалось, что меня сдадут в полицию, а потом в сумасшедший дом. Дэе все равно, но мне нет. Я не знаю, есть ли в этом мире хоть что-нибудь, чего она боится. Что-нибудь или кто-нибудь. Похоже, нет.

Её не слышно, а у меня снова начинается истерика.

Господи, помоги мне.

Запись шестая. 1 августа, 23:14

Я только что принимала ванну, насколько позволяло больное колено. Пришлось закинуть ногу на бортик, изображая подбитую чайку. Я вспоминала, что произошло в аэропорту. Дэя точно знала, куда бить, чтобы обойтись большой кровью и минимальными повреждениями – в больнице ей пришлось бы прохлаждаться вместе со мной.

Пока сидела в теплой воде, было легче. Морально. Я писала всякие глупости-пожелания на листочках, а потом складывала их на полку над головой. В частности, попросила встречу с любовью всей жизни, пока я ещё жива. Забавно было бы представить, как я с Дэей в своем разуме с этой любовью управляюсь. Ещё писала о том, что хочу увидеть и обнять маму, попросить у неё прощения. А потом нырнула в воду с головой и пускала там пузыри. Скажете, вы так в детстве не делали?

Вспоминала, как Дэя выглядит на самом деле, подробно, до деталей. Она кроха. Должно быть, метр пятьдесят, не больше. Я со своим ростом по сравнению с ней кажусь великаншей. Хрупкая, с черными, как смоль, волосами, темноглазая и смуглая. Экзотичная внешность, Дэя чем-то похожа на современных восточных женщин, но только отчасти. Есть что-то от индианок, разрез глаз ближе к европейскому, но я бы не поручилась. Сложно сказать, сколько кровей в ней намешано, и откуда они берут свое начало.

Интересно, какую историю она хочет поведать миру. О своих расправах надо всеми, кто был ей неугоден?..

Я спросила, как ей удалось влезть в мое тело и подчинить меня себе, и, как ни странно, Дэя ответила.

Это древний ритуал. Временное замещение. Его использовали в самом крайнем случае правители древних цивилизаций, чтобы лично вести переговоры со своими царственными недругами. В теле парламентера им ничего не угрожало – яд, кинжал или любое другое оружие убивал лишь оболочку, а сам правитель здоровый и невредимый приходил в себя. Зато наверняка знал тех, кто желает его смерти.

Хитро.

Она рассказала, что этому ритуалу много тысячелетий, гораздо больше, чем ей. Говорит, что ей нужно подобраться к одному человеку незамеченной, чтобы кое-что разузнать.

Надеюсь только, что яд, кинжал и прочее – не мой случай.

Вот только у меня и выбора-то особо нет.

Запись седьмая. 2 августа, 22:40

Летим в Сиэтл. На сей раз обошлось без крови и членовредительства. Я больше не употребляю слово на букву «в», потому что они называют себя «измененные». Кто это они? Да, я же ещё не писала о «них».

Измененные – те, в чьей крови гуляет вирус, меняющий организм человека. Отсюда и название. Они вроде как люди, но уже и не совсем. Когда кровь измененного попадает в организм человека, вирус начинает свое грязное дело. Хотите знать подробнее – почитайте про механизм действия вирусов, перестройку ДНК и так далее. Так, со слов Дэи, происходит заражение. Они становятся быстрее, сильнее и выносливее, и с каждым годом их силы возрастают. Разве что ультрафиолет для них что-то вроде аллергена. Вызывает раздражение и быстрый ожог кожи. По мне так невелика плата за силу и бессмертие, которое они обретают. Чтобы поддерживать силы, им нужна кровь. Человеческая, разумеется.

А вы что думали, я шутила, когда писала слово на букву «в?»

Ладно, будем откровенны. Им нужен гемоглобин. Сейчас с этим все гораздо проще, чем было в Древнем Мире или в том же Средневековье. Да что там, лет сто назад с этим тоже все было погано. Долгое время измененные пытались разгадать тайну своего происхождения и, наконец, утихомирились на знании о вирусе. Да здравствует прогресс и прекрасная наука вирусология! Правда, не все измененные перешли на «вегетарианскую» диету. Кому-то просто лень менять старые привычки, кто-то не любит учиться, а кому-то откровенно нравится убивать.

Кстати, о крови. Забавная особенность, не знаю, с чем связанная. Для них распитие крови во время секса – высший кайф, а связь на кровь – нечто вроде родственной связи. Например, если ты изменяешь кого-то, вы связаны кровью. Ты чувствуешь его практически как самое себя, и он тебя тоже, с каждым годом все больше и больше. Как у близнецов, например.

Все ещё не знаю, о чем Дэя хочет заставить меня написать. Она использует мое тело, выбивает меня из сознания в любое время, когда ей угодно и творит все, что хочет. К счастью для меня (или к несчастью?..) она не показывает мне, что бывает, когда я «выключаюсь». Милосердно с её стороны, вроде как избирательная память.

Жаль, что я не могу её придушить. А вот она меня – вполне. Моими собственными руками, простите за каламбур. Ох. Пользуюсь тем, что её «нет».

Наверное, надо готовиться к очередной ручке в колено или вроде того.

Запись восьмая. 3 августа, 17:20

Наверное, это странно, но её воспоминания – как мои. Я видела их так же отчетливо, как если бы это происходило со мной. Так, как собственные воспоминания. Это жутко. Это сводит с ума, но в то же время завораживает. Я качаюсь на волнах её памяти и теряю связь с реальностью, как будто переношусь в другое время, о котором пока что не знаю ровным счетом ничего…

1238 год до н.э.

Она родилась до нашей эры, в краях, где женщины были бесправны от рождения. Я вижу покосившиеся стены и невысокие потолки, слышу, как с улицы доносится скрип колес, в доме пахнет приправами и кашей. Мясом пахнет редко, и нам его все равно не достается. Старшая сестра готовит с матерью, а мы с младшей вместе стираем белье на заднем дворе. Невыносимо, нестерпимо жарко и хочется в дом, отдохнуть. Ребела выносит нам с Айке воды и тут же снова скрывается в дверях. Когда я стану старше, я тоже смогу помогать матери. Все, что мне нужно знать – это как ухаживать за скотиной и как толково вести хозяйство. Иначе меня не смогут продать в служанки. Если не смогут – значит, и смысла кормить нет.

Мы с сестрами никогда не садимся за стол к отцу и братьям, это не дозволено даже матери. Мы спим в задней комнате, что ближе ко двору и к хлеву. Убирать за свиньями – моя обязанность. Айке ещё слишком мала, а на матери и Ребеле весь дом.

Ночью, когда сестры засыпают, я выбираюсь во двор и смотрю на звезды. Лишь в ночи и в тишине я обретаю некое подобие покоя, но я к нему не стремлюсь. Мне нравится двигаться в такт шороху песка и следуя за порывами ветра. Внутри меня постоянный танец: слепой, беззвучный и вечный. Я прыгаю и хлопаю в ладоши, и небо танцует вместе со мной.

Мне все кажется, я другая. Сестры покорно принимают свою участь, а я смею дерзить и не подчиняться. Это произошло дважды, в первый раз меня избили и отправили спать к свиньям, а во второй отец ударил по голове, и я два дня не могла ничего делать, потому что ослепла. Потом зрение вернулось, и я знаю, что это спасло мне жизнь. Лишний рот в семье никому не нужен, особенно если от меня не будет никакого проку. Отец сказал, что если ещё раз услышит хоть слово поперек – он меня убьет. Кто я такая, чтобы со мной разговаривать, он сказал не мне, матери, а Ребела услышала. Она меня по-своему любит, и заботится.

Мне снятся странные сны. В них я свободна, больше того – я Богиня. Мой дом – Храм с высокими сводчатыми потолками, украшенный разноцветными драгоценными камнями и золотом. Я ступаю к алтарю, за моей спиной струится легкий, невесомый шлейф. Ритуальные одежды, в которые я облачена – неземной красоты. Я никогда не видела таких одежд раньше и не представляю, что когда-нибудь у меня будут такие.

Тогда откуда эти сны?

Ещё мне снится высокий, темноволосый мужчина с ярко-синими глазами, он тоже из этих странных мечтаний о Храме. Он появляется в темноте сводчатых арок и в коридорах анфилад. Всякий раз, когда я прохожу мимо, едва заметно, едва уловимо улыбается. От этих улыбок подкашиваются ноги и хочется плакать или кричать, вознестись к небесам или разбиться о скалы. Его присутствие заставляет мое сердце биться чаще, наполняет уверенностью. Я знаю, что я больше не одна.

После таких снов мне ещё сложнее возвращаться. Я знаю, что ждет меня сегодня – не Храм и не полупрозрачные одежды, не прохлада прекрасных купален с ароматами благовоний. Мои ароматы – испражнения свиней и их кормушек – прогорклой каши, которую нужно заменить, беспрестанно жалящие мухи и жара, жара, жара. Единственная отрада – рисунки. Когда никто не видит, я могу плеснуть зацветшей водой на песок и рисовать, пока он не высохнет. Можно и камнем, но мне больше нравится пальцами. Нравится чувствовать то, что я создаю. Начинала я с картин из своих снов, потом изображала сестер. С каждым разом у меня получалось все лучше и лучше. Если отец узнает о том, как я трачу воду, он меня убьет, но в такие мгновения мне все равно. Рисунки и танцы – моя настоящая жизнь.

Дела никогда не заканчиваются, а я все время думаю о снах. Разве может быть, чтобы я из ночи в ночь видела то, чего не было никогда?..

1235 год до н.э.

Не так давно отец приглашал к нам оценщика, он посмотрел на нас с Айке и сказал, что толк выйдет разве что из меня. Его предупредили о моей несговорчивости, но он сказал, что найдет покупателя. У меня светлая кожа – гораздо светлее, чем сестры, хорошие зубы и красивые волосы. Ничего другого от меня и не требуется. Оценщик сказал, что есть все шансы получить за меня больше, чем за простую служанку.

Не прошло и месяца, как меня продали. Ребелу продали два года назад, но в услужение, она рабыня при хозяйстве, а я стану наложницей. Это великая честь. Для меня эта честь ничем не лучше, чем мытье кормушек и чистка загонов для свиней. Как может склониться перед мужчиной та, что когда-то была Богиней?

Никто не знает о моих снах, да и кому я могла бы о них поведать?

Нас четверо, новых наложниц, которых готовят для Господина. Двое из них младше меня, а одна – немногим старше. Все, что я о нем знаю – он богатый торговец, поэтому может себе позволить много женщин. У него большой дом, не то что наш. В нем множество комнат, даже есть отдельные для прислуги и наложниц, есть две купальни. Одна – его личная, другой пользуются те, кто заслужил его благосклонность. Есть даже огромный бассейн с настоящими рыбами! Наверное, он действительно баснословно богат. Мы ни разу его не видели, а прислужницы, которые нас готовят, не говорят ничего. На меня косятся, я вроде как диковинка. Все из-за цвета кожи, многим светлее привычной всем бронзы.

Я лишь смею тешить себя надеждой, что не понравлюсь Господину. Тогда меня, скорее всего, убьют. Если я однажды была Богиней, мой земной путь – всего лишь отрезок перед шагом в Вечность. У меня неподобающие для женщины мысли и непонятные воспоминания, но они – лишь то немногое, что у меня есть.

Моя мать всю жизнь была рабыней при отце. Он был беден, поэтому не мог позволить себе содержать служанку, наложницу и жену. Мою старшую сестру ждет недолгая жизнь прислужницы – до того дня, как однажды она не ошибется. Что будет с младшей, Айке, я уже не узнаю.

Моей участи завидуют многие, это почетно. Иногда наложниц берут в жены. Жизнь и участь наложницы считается легкой и приятной. Нам показывают, как правильно двигаться, обучают самым изысканным и откровенным ласкам, чтобы уметь ублажать мужчину. Я делаю все, что от меня хотят наставницы, но лишь до тех пор, пока не окажусь в спальне Господина. Вряд ли ему придется по вкусу строптивая наложница, которой нельзя помыкать, и тогда мой путь будет завершен.

1234 год до н.э.

Мой наряд напоминают одежды из сна, с той лишь разницей, что те не были столь откровенны. Мне идет алый. Алый – цвет крови, и я почему-то не могу перестать думать о том, как кровь будет смотреться на моем платье, призванном возбуждать Господина. С недавних пор я постоянно вижу её во сне. Кровь и смерть повсюду. Все, что меня окружает – мертво: цветы, люди, сама жизнь. Сны про Храм и синеглазого мне нравились гораздо больше.

Покои Господина в пурпурных тонах, по величине сравнимы со всем домом отца, если добавить скотный двор. Тяжелые занавесы над ложем, на столике – фрукты и вино. По комнате тянется сладковатый аромат будоражащих трав. Я знаю, для чего они предназначены: разжигать желание.

Он похож на свинью: жирный боров, развалившийся на своем ложе. Его кожа светла, светлее, чем я когда-либо видела. Абсолютно лысая голова блестит от пота – несмотря на то, что двое прислужников стоят рядом с огромными опахалами. У него маленькие, заплывшие глазки, уродливый нос и подбородок, который он поглаживает жирными, мясистыми пальцами, глядя на меня, волосатые ноги и грудь.

Я не могу смотреть на него без отвращения, и исполнить задуманное будет легко. В наших краях женщины покорно принимают свою участь и делают все, что им приказывают, за любое неподчинение меня ждет казнь. Да будет так.

Знаком он велит мне подойти, но я остаюсь на месте. Чувствую, как дрожат мои руки, но берегусь искушения сцепить их, чтобы хоть чем-то выдать свою слабость. Мне не страшно сейчас, но страшно умирать. Что бы там ни было, за порогом, для меня это Неизвестность. Как она примет меня? Он делает знак своим прислужникам, и один из них, молчаливо отложив опахало, направляется ко мне. Я сопротивляюсь изо всех сил, но он выше меня на две головы и в разы мощнее – угрюмый, с большими ручищами и сильный, как сам демон Тьмы. Когда меня швыряют к ногам Господина, я вижу в его похотливом взгляде искренний интерес.

Я ошибалась, полагая, что меня ждет свобода. Моя жизнь – кошмар наяву, и с каждым днем он становится все ужаснее. Временами мне кажется, что только забываясь сном, я живу, но и той жизни становится несоизмеримо мало. Храм мне больше не снится, зато я вижу руины городов и сражения, вижу, как рушатся империи и воздвигаются новые. Я вижу, как низвергают богов, а на пьедесталы возводят людей. Какое место во всем этом отведено мне? Я не знаю. Время во снах мелькает, как вихрь, забирая десятки и сотни лет, но я не меняюсь. На моих руках неизменно кровь, но и не только. Я чувствую её привкус на губах, и это будоражит. Чувствую могущество, которое она дает мне.

Если бы у меня была хотя бы сотая доля сил, что я обретаю во снах, я бы свернула ему шею… Нет, я бы убила его медленно. Медленно, наслаждаясь каждым стоном и хрипом, как он наслаждается мучениями своих жертв.

Я ошибалась, полагая что меня казнят за неподчинение. Господину по нраву моя несговорчивость. Он рад тому, что я оказалась строптивой. Ему нравится, когда сопротивляются, нравится видеть ненависть в глазах тех, кого он насилует, но мало кто смеет не подчиниться его воле. Нас воспитывают в слепом безоговорочном повиновении, но в моем поступке был нехитрый расчет. Я в самом деле хотела умереть, а каково другим? Не верю, что кто-то готов отдаться ему по собственной воле, а если такие есть, мне искренне жаль. Лучше сразу умереть, чем возжелать такое, пусть даже из боязни или привычной, годами воспитанной в тебе покорности.

Ему любы ненависть, а не страх и не покорность скотины, которую ведут на убой. В те редкие минуты, когда со мной разговаривают наставницы, мне говорят, что никто из наложниц не нравился ему так, как я. Другие смотрят на меня со странной смесью облегчения и жалости. Они считают, что я не в себе, что во мне живут демоны Тьмы, которые не подпускают ко мне смерть. Возможно, они правы.

Ненависть – единственное, что я никогда не устану ему дарить. Я всякий раз содрогаюсь, вспоминая свою первую ночь с ним – не от страха, но от ярости. Я сопротивлялась до последнего, но его это лишь распаляло. Моя кровь была повсюду: на простынях, на моих бедрах, на его руках, на занавесях и на кожаной витой плети. Я никогда не забуду боль, которую он мне причинил и буду запоминать каждую ночь, каждую пытку и каждую муку. Помнить – мое право и единственное спасение. Ибо только ради этого я живу. Я больше не хочу умирать, у меня появилась цель: ненависть к нему, которая поможет мне рано или поздно его уничтожить.

1232 год до н.э.

Моя жизнь – череда дней, наполненных злобой к гаду, с кем я провожу ночи. Гадом я называю его не случайно – каким-то чудом он выжил после нападения на его караван и, хотя, потерял много товара, охранников и рабов, самому ему удалось уцелеть. Ползучий, изворотливый, мерзкий гад. Я бы с большей радостью целовала змей, а ещё лучше – подсунула ему в постель, чтобы последние мгновений его жизни были наполнены мукой. К несчастью, за мной следят – за каждым моим шагом.

Каждая встреча превращается в поединок. Его интерес не ослабевает, несмотря на то, что прошло столько времени. Господину нравится терзать мое тело, выдумывая все более изощренные пытки и наслаждаясь этим. Я полюбила боль, она единственное доказательство того, что я все ещё дышу. Снов я практически не вижу, поэтому больше не могу сказать с полной уверенностью, где кончается жизнь и начинается смерть.

Меня называют счастливицей. Господин заботится о своей любимой игрушке. За мной ухаживает его личный лекарь, у меня свои покои. Я даже позволила себе заниматься тем, чем никогда не смогла бы раньше. Я разрисовываю стены своих покоев образами всего, что вижу: наложниц и прислужниц, цветы, которые распускаются в парке по ночам, бассейн и рыб, купальню и лампады для благовоний. Я бы с удовольствием нарисовала синеглазого, но его образ давно стерся из памяти, потускнел, а я не хочу создавать жалкую тень, подобие человека, которого хочу помнить. В такие моменты ненависть отступает, и я чувствую, как сердце заполняет нечто иное, не похожее ни на что, незнакомое и светлое, от чего хочется петь.

Не так давно мне стали давать отвары, чтобы я не понесла. Господин боится, что это сделает меня непривлекательной. Большинство наложниц – из тех, что доживают, он отправляет в услужение уже в моем возрасте или немногим позже. Я прислушиваюсь ко всем разговорам, чтобы узнать о своей участи заранее. И продолжаю думаю о том, как мне его убить.

Он никогда не расслабляется рядом со мной, как будто чувствует, и всегда оставляет в покоях двоих прислужников, даже на время постельных игр. Я думала о кинжалах, которыми он вырезает узоры на моем теле – новые поверх свежих и старых шрамов, но для этого мне нужно быть слишком быстрой, а я не желаю ему столь скорого избавления. Разве что мне не оставят выбора…

1231 год до н.э.

Её зовут Дэя. Она немногим старше, чем была я, когда меня впервые привели к Господину. Светлые волосы – удивительно, светлее песка, светлая кожа, а глаза – цвета моря, которого я никогда раньше не видела. Я не встречала подобной красоты и неудивительно, что все смотрят на неё, как на Чудо. Я помню эти взгляды: так же когда-то смотрели на меня.

Девушка с Севера, так её называют. Где это – Север? Я знаю, что мир гораздо больше моей тюрьмы, и все же… что там? Сны – совсем не то же самое, что настоящая жизнь. Я хотела бы увидеть море. Настоящее море. Я слышала, что вода в нем цвета бирюзы, а гул морских волн, как эхо грозных криков богов. Не думаю, что когда-нибудь увижу его.

Дэя – заморская рабыня, новая игрушка Господина, которой предстоит занять мое место. К ней я не испытываю ненависти, лишь сочувствие. Она выше меня, но кажется слишком хрупкой и не протянет долго в его покоях. Она слаба здоровьем, не то что мы, плохо переносит жару, а Господин неизменно предпочитает жестокость.

Сама Дэя выглядит отрешенной и безмятежной. Я не вижу в её глазах бунтарства, но и страха тоже. Когда я встречаюсь с её спокойным, умиротворенным взглядом, то осознаю всю глубину пустоты и темноты, поселившихся во мне. Падение в бездну началось со дня моего рождения, и до сих пор продолжается.

Мне предстоит учить её всем премудростям женского соблазна, нашему языку и делить с ней покои. У меня не так уж много времени, чтобы придумать, как добраться до него, я же думаю о том, что не могу ничего сделать, чтобы помочь девочке избежать повторения собственной участи. Почему-то я не хочу однажды встретиться с ней взглядом и увидеть в её глазах ненависть, страх или – хуже того – пустоту.

В окружении прислужниц мы проходим в купальню. Сегодня не удовольствия ради. В редкие ночи Господин предпочитает это место своим покоям, но его забавы не становятся менее жестоки.

– Раздевайся, – говорю я Дэе, и впервые вижу в её глазах… нет, не страх, который часто видела во взглядах других наложниц. Но что это?.. Смущение, сожаление, стыд?.. Дэя сжимает тонкую ткань своими хрупкими пальцами и отступает на несколько шагов, не сводя с меня настороженного, напряженного взгляда. Она думает, что я стану срывать с неё одежду силой?

Мое удивление столько велико, что я нахожу в себе силы лишь покачать головой.

– Тогда смотри, – я улыбаюсь, но светловолосая по-прежнему напряжена, натянута, как струна. Что же с ней станет, когда она увидит многочисленные шрамы на моем теле? Не хотелось бы думать, что бросится вон из купальни с криками. За такое своеволие ей как минимум грозит наказание. Рассказывали ли ей об этом наставницы до меня? Что она знает о мире, в котором очутилась, и как это произошло? Я понимаю, что мне хочется знать о ней все. Впервые за долгое время меня заинтересовали не эфемерные переходы Храмов и несуществующий мужчина из моих снов, не воздвигнутые на месте руин города и не колонны воинов, готовящихся к кровавой сече, а она, живой человек, стоящий рядом со мной. Я понимаю, что это опасно и что мой интерес может обернуться чем-то ужасным, но ничего не могу с собой поделать.

Я касаюсь пальцами застежек на своих одеждах, размыкая их одну за другой и вижу, как меняется выражение её лица. Она собирается отвернуться, но мой шепот заставляет девочку передумать.

– Смотри, – в моих интонациях нет и тени приказа, скорее просьба, и Дэе не остается ничего иного, кроме как выполнить её. Сначала она смотрит потому, что со мной ей проще встречаться взглядом, чем с любой из прислужниц. Я вижу, как пылают её щеки, и с каждым моим действием все чаще вздымается тоненькая грудь. В купальнях свежо, и в час полуденной жары кажется истинным блаженством окунуться в чистую воду. Одежды падают к моим ногам, и я про себя отмечаю, как взгляд Дэи пробегает все оттенки эмоций, когда она видит мое обнаженное и уже вполне сформировавшееся тело. Впечатление на неё производит не моя нагота, а шрамы и отметины, которыми разукрашена кожа.

Я спустилась по лестнице в воду и устроилась у бортика, поглядывая на неё. Какое-то время Дэя молча стояла, не решая пошевелиться, но когда одна из прислужниц попыталась раздеть её, резко оттолкнула её руку, и, путаясь в застежках, разделась сама. Быстро последовала за мной, цепляясь за поручни, остановилась рядом. Она ещё совсем ребенок, и её тело – нескладное, угловатое – лишнее тому доказательство. Разве не такой же я была некоторое время назад, когда только очутилась здесь?

Стоя рядом со мной, Дэя обнимает себя руками, стесняясь своей наготы и стремясь защититься от любого взгляда, устремленного на неё.

Мы не можем разговаривать, просто не поймем друг друга, но мне этого и не нужно. Я разворачиваю светловолосую лицом к себе, показываю на одежду и следом – на себя. Ей придется научиться раздеваться так, как я, если она хочет жить. Не знаю, какие у неё мысли на этот счет, но я хочу, чтобы она жила. Как можно дольше. Никогда раньше я не чувствовала рядом с собой существо, столько далекое от моей истинной сути и в то же время столь близкое. Невозможно представить, что мы – разные люди и странно думать о том, почему судьба свела нас.

– Ты понимаешь меня? – показываю на неё, затем на себя.

Дэя отрицательно качает головой, но заметно, что понимает. Сама мысль о том, чтобы перенять мои умения ей претит. И это она еще ни разу не видела Господина.

Ночью она лежит рядом со мной – так близко, что я слышу её дыхание. Слышу, но не чувствую – Дэя повернулась ко мне спиной. Сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Сквозь туманную темноту впервые за долгое время наваливаются образы, один за другим. Я не могу сконцентрироваться ни на одном из них. Слышу слабый всхлип, доносящийся извне, и сразу просыпаюсь.

Дэя плакала – едва слышно, стараясь сдерживать тонкие, рвущиеся из груди всхлипы, задыхаясь и глотая слезы. Я чувствовала себя странно, потому что ни разу не плакала и не представляла, как это бывает. Что испытывала эта девочка, если отчаяние обрело выход слезами? Я не знала другой жизни, но что, если в её мире все иначе?..

Не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, я повернулась и обняла её – быстро, одним движением, не давая опомниться ни ей, ни себе. Всхлип оборвался, и она замерла в моих руках, но вырваться не попыталась. Мы не проронили ни звука, и спустя какое-то время я почувствовала, что Дэя немного успокоилась. Как ни странно, это подействовало на меня умиротворяюще.

В эту ночь мы спали, обнявшись, и мне снился странный сон. Пожалуй, самый странный изо всех, что мне доводилось видеть. Мне причудилось, что мы обе свободны.

Запись девятая. 4 августа, 22:40

Сегодня мы искали квартиру. Пока безрезультатно. Дэя говорит, что её устроят апартаменты с видом на Спейс-Нидл. Мне, честно говоря, без разницы. Но хоть посмотрю, что могут себе позволить те, у кого нет никаких ограничений в банковских счетах. На карточке с моим именем никогда не было столько денег. И это только на одной! Теперь у меня их четыре.

– Тебе все без разницы, – насмешливо произнесла Дэя, – может поэтому и тебя саму никто не замечает?

Нате-здрассьте, сеанс психотерапии ближе к вечеру!

– А что мне должно быть не все равно? На каком этаже квартиры ты будешь жить или в джакузи какого размера нежить свою тушку?..

Вопреки моим ожиданиям в меня ничего не воткнули и даже не пошли бить головой о стену гостиничного номера, только фыркнули. Подозреваю, это называется «Древняя в хорошем расположении духа». Мы сидим в позе лотоса на огромной двухспальной кровати – может, поэтому её и потянуло на философию. Я опять сказала «мы»? По всей видимости, надо привыкать.

– Что ты знаешь о Сиэтле?

Вопрос поставил меня в тупик. Я никогда не интересовалась другими городами. Если уж быть честной до конца, все мои знания о Канзас-Сити почерпнуты из школьной программы. Знаю, что умудрилась родиться в городе, который находится сразу в двух штатах. Статус города нам присвоили в 1853 году, когда население достигло отметки двух с половиной тысяч человек. По сравнению с настоящими более чем двумя миллионами, цифра кажется просто смешной. Но тогда это было ого-го! Развитие Канзас-Сити пошло с постройки Hannibal Bridge: начали строиться железные дороги и к нашему огоньку потянулся народ. На языке индейцев сиу «Канзас» значит «южный ветер».

Мои любимые места в городе – Краун Центр и Плаза. Зимой я обычно тусовалась в первом – когда мне надоедало сидеть дома в наушниках или слушать лекции отца на тему того, какое я ничтожество. Там потрясающие елки на Рождество, и каток! Когда становилось потеплее – медитировала на фонтан в Плазе. Вода меня в принципе успокаивает. Что сейчас вспоминать, только душу травить.

Я знаю, что Дэя слышит мои мысли, но вопрос по-прежнему висит в воздухе.

– С какой стати я должна знать что-то про город, в котором ни разу не была? – огрызнулась я. – Фильм «Неспящие в Сиэтле» про него. Довольна?

– Меня всегда удивляло, как некоторые люди умудряются прожить свою и без того короткую жизнь в прочной скорлупе собственного неведения и нежелания ничего менять. В вашем распоряжении от силы лет восемьдесят – и на что вы их тратите? На торговые центры и кино.

Я почему-то покраснела. Или мы. Не знаю, как это сказать, но кровь точно прилила к щекам. Камешек попал в мой огород, небезосновательно, надо сказать, поэтому я всерьез разозлилась. Да, я люблю бродить по торговому центру, и что с того? Я люблю смотреть кино и не очень-то люблю читать. Современная проза – в большинстве своем сплошная фантастика и совершенно меня не вдохновляет, а классика – занудство полное. В детстве и в школе я читала что-то, потому что было нужно, но за последнее время мои любимые книги – учебники. От них хоть действительно толк есть.

– А на что тратишь свое время ты? – язвительно поинтересовалась я. – На убийства и кровавые оргии? Действительно, почему бы и нет… у тебя-то уровень Бога в игре под названием «Жизнь».

– Советую тебе следить за своими мыслями, – отозвалась она совершенно спокойно, – а то как бы тебе не стать непосредственной участницей оргии.

Угроза прозвучала буднично, как приглашение выпить чаю. Я прекрасно знала, что Дэя легко и просто приведет её в исполнение, и глазом не моргнет, поэтому постаралась свернуть с темы. И все же что-то засело в душе: сомнения в том, что не так уж и беспочвенны её слова. Может, мне стоило быть хотя бы чуточку более лояльной к знаниям, которые готов подарить мне мир? Пусть мне без устали твердили о том, что я никакая, но я могла бы измениться. Сама. Без посторонней помощи.

Дэя была права, а взбесилась я именно потому, что она указала на мое слабое место. Нежелание менять что бы то ни было в своей жизни. Проще оставаться незаметной серой мышью, чем стряхнуть с себя этот образ. Жить по учебникам, чем по ярким образам, в которых можно найти немало всего интересного. Притворяться, что ты ничего не знаешь и не видишь, чем взглянуть правде в глаза.

Я все ещё не могу и не хочу вспоминать о том, что написала вчера. Нет, не просто написала. Я это пережила. Каждое мгновение её воспоминаний, каждое издевательство. Сейчас мне кажется, что я впитала всю ненависть, которая в те времена помогла Дэе выжить.

Мы обе молчим о том, что «вспомнили». Не знаю, что тут скажешь. К счастью, она пока больше не подбрасывает мне своих воспоминаний, а я… Я просто надеюсь, что дальше будет легче или как там это называется. Пропускать кошмар её жизни через себя снова и снова… Не уверена, что моя психика это выдержит.

Я могу убежать на край света или попытаться забыться во сне, но до сих пор ощущаю грязь на своей коже, чувствую боль и схожу с ума от черной, выжигающей сердце злобы.

Почерк мой, но я не помню о том, как все это писала. Как вообще это происходит? Она проникает в мое сознание, заменяет его своим, и я живу её мыслями, чувствами, её прошлым. Мне всегда казалось, что моя жизнь тусклая, никчемная и безрадостная. Думала, что у меня в семье полный аут. Беру свои слова обратно. Лучше тысячи раз быть самой обычной девчонкой, на которую даже парни лишний раз не глядят, чем быть проданной родителями в сексуальное рабство.

Мысли путаются, разбегаются и ускользают, я не могу сосредоточиться ни на чем. Думаю только о том, что будет, когда её разум полностью поглотит мой. Страх первых дней совместного существования вернулся. Я боюсь, что закрою глаза, и больше никогда их не открою. Дэя будет управлять моим телом-марионеткой, а я просто перестану существовать. Наверное, это можно назвать абсолютной смертью.

Я никогда не была набожной, не верила в существование души, но теперь я не знаю, во что верить. Что, если это правда и смерть тела – далеко не конец? Но что будет, если уничтожат твою суть – сознание, или ту самую душу, если она все-таки есть?

Она молчит. Вполне в её стиле оставить меня наедине со своими страхами.

О чем я вообще? Дэе на меня наплевать. Для неё я всего лишь средство.

Запись десятая. 5 августа. 23:25

Деньги и правда творят чудеса. Мы нашли квартиру и переехали.

Все, как хотела Дэя. Высотка, апартаменты, Спейс-Нидл видно из окна. Спальне по размерам позавидует теннисный корт. На кровати может уместиться человек пять без преувеличения. Сама комната в светло-сиреневых тонах. Говорят, сиреневый – цвет безумия? Не помню, где я это слышала. Если мне и грозит свихнуться, то уж точно не от цветового решения интерьера. Помимо кровати в спальне туалетный столик, шкаф и комод. Последние нам ещё только предстоит наполнить.

Мы путешествовали налегке, поэтому сейчас нам нечего разбирать. Дэя говорит, что завтра мы отправимся по магазинам и что пора мне увидеть, что такое настоящий стиль. Я язвительно поинтересовалась, как насчет неприметности, на что она ответила, что одно другому не мешает.

Скоро начало занятий, и я спросила, она что, всерьез собирается ходить на них? Да, ведь именно за этим она здесь. Интересующий её человек работает в Университете Вашингтона? Любопытно. Хотела бы я посмотреть на того беднягу, которому не повезло оказаться в центре её внимания. Ему можно только посочувствовать. Как и мне, в общем-то.

Гостиная ещё больше. Белые и черные тона. Плазменный телевизор во всю стену, стереосистема, угловой диван, на котором при желании можно устроить танцпол. Пока что пустующий бар (надеюсь, он таковым и останется, я плохо переношу алкоголь), кресла и журнальный столик. Все по высшему разряду, ничего лишнего, но при мысли о том, сколько стоит мебель и техника, мне становится дурно. Дэю привлекает не обстановка, а вид с балкона, который общий на спальню и гостиную. Признаться честно, я её понимаю.

Ночью Спейс-Нидл и Сиэтл сверкают огнями, а днем залив наверняка переливается солнечными бликами. Странно, но я никогда не обращала внимания на такие простые вещи. Для меня все эти огни большого города – нечто само собой разумеющееся. Не знаю, дело в Дэе или во мне, но сейчас я смотрю на них совершенно другими глазами: наслаждаясь тем, что могу видеть эту красоту, запоминаю каждый миг. Если бы у меня была возможность, я поехала бы в Европу. Раньше мысли об этом были далекими и неосуществимыми. Отец вообще считал, что путешествия – трата времени и денег. С тех пор, как у него появилась своя авторемонтная мастерская, его мир ограничен ей и достижениями Патрисии. Раньше он был автомехаником, и всю свою жизнь пахал только чтобы заработать на дом, потом – чтобы открыть свой бизнес. Дом он купил, когда мне было пять лет, нашу старую квартиру я плохо помню. Свое жилье в спальном районе и свое дело были его мечтой, и он горд, что Патрисия, «его девочка», станет успешным адвокатом, что у неё будет совсем другая жизнь, не стесненная рамками ограниченных материальных средств.

Раньше я мало внимания обращала на людей, но сейчас замечаю каждого, вижу их эмоции: сосредоточенность, нервозность, уверенность, решимость… Сотни оттенков эмоций и чувств, которые кажутся нам обыденными, ничего не значащими. Тысячи людей, проходящих мимо нас, которых мы просто не замечаем. Наверное, любой человек в моем положении испытывает то же самое. Это как стоять на грани перед прыжком в бездну. Ты наслаждаешься каждым глотком воздуха и благодаришь за каждый прожитый день.

Кстати, о воздухе. Дэя много курит. Она рассказала, что измененные очень чутко реагируют на запахи в принципе. Пока она была в своем теле, этот способ расслабиться был для неё закрыт. По большому счету, и не только этот. Она не могла напиться, на неё не действовали ни трава, ни лекарства – организм Древней справлялся со всем на раз и выводил всю дрянь в считанные секунды.

Хорошенький обмен веществ, я бы от такого не отказалась. Особенно во времена нашей далекой от идеала экологии.

На мои просьбы подумать о том, что мне ещё жить в этом теле, она не реагирует. Пусть даже и курит она качественные ментоловые сигареты, легче мне от этого не становится. Подозреваю, что моему сердцу тоже. Раньше я сразу начинала задыхаться от табачного дыма, а теперь уже привыкла. В конечном итоге, что мне ещё остается?..

Запись одиннадцатая. 6 августа, 22:19

Шоппинг удался – водитель такси еле дотащил наши пакеты с покупками, и ещё четыре несла я. Все они пока так и стоят в прихожей – благо, места там предостаточно. Разбирать будем уже завтра.

Дэя собирается в клуб. Сказала, что ей стремно в моем теле – я слишком нескладная, несуразная и угловатая. По её мнению, я ещё и не следила за собой, и гибкости во мне, как у баобаба. Каждое утро (то есть, когда проснемся), она меня мучает какими-то растяжками и упражнениями на пластику, после которых я едва соскребаюсь с ковра. Мышцы болят нещадно.

– Знала бы ты, каково это было, когда я только поселилась в тебе, – весело поделилась впечатлениями Дэя. Она как раз выбирала между весьма откровенным платьем и топом с обтягивающими бриджами.

– Хм, ну я тебя в себя силком не тянула, дорогая, сама выбирала. Могла бы позаимствовать тушку порноактрисы или какой-нибудь танцовщицы на пилоне, их гибкости можно только позавидовать.

– Когда я первый раз оказалась в постели с парнем, в твоем теле, думала, что развалюсь на части в процессе.

– Ну, знаете ли!.. К счастью, меня тогда с вами не было, и я не видела твоих страданий.

Все-таки ярко-синее платье с откровенным вырезом на спине. Ультракороткое, и прикрывающее только то, что не прикрыть нельзя из соображений приличия. К счастью, юбка у него свободная, а не в обтяг, но я все равно не представляю, как в таком можно танцевать.

Страшно становится, сколько раз за время моего бессознательного она трахалась, и с кем. Надеюсь, хоть использовала презервативы? Это у прекрасных и возвышенных измененных иммунитет ко всем пакостям мира, а мне бы очень не хотелось заполучить сифилис и гонорею, мне и Дэи хватит с лихвой.

Не знаю, как у неё это получается, но парни на неё оборачиваются. Точнее, оборачиваются они на меня, хотя раньше я выглядела в точности так же и особой популярностью не пользовалась.

Наш внутренний диалог продолжался, пока мы дожидались такси. Она говорила, что все дело в отношении к себе, остальное – животный магнетизм. Мужчины чувствуют Женщину и реагируют однозначно.

– А я по-твоему, кем тогда была?

– Бревном.

– Вот спасибо.

Не знаю, в чем дело. В моей жизни было всего двое парней, если можно так выразиться. Первый – с которым я переспала после выпускного. Он мне толком не нравился, да и я ему тоже. Мы были пьяны в стельку и на утро не могли вспомнить, как и что у нас получилось. Никакого удовольствия я, разумеется не получила. Даже морального, один сплошной стыд.

Со вторым мы встречались полгода, познакомились в колледже. Его звали Рик, я даже начала в него влюбляться. Как выяснилось позже, я ему нужна была исключительно на «потрахаться», пока не подвернулся более интересный вариант.

Дэя сказала, все потому, что женственность во мне была в тотальных минусах. И дело даже не в том, что я одевалась в джинсы, футболки и толстовки, а именно во внутреннем состоянии. Я не видела себя желанной.

Бред какой! Если я сейчас заряжусь мыслями о том, что я вся такая красавица, сексуальная и волшебная, у меня мгновенно вырастет грудь со второго до четвертого, а мужчины штабелями попадают к ногам? Причем именно такие, какие интересны мне, а не абы что странного формата.

– Дело не в красоте и уж точно не в размере груди, – заметила она, - можно быть красивым бревном, а можно – чувственной дурнушкой. Из двух вариантов мужчины однозначно выбирают второй. И уж совершенно точно мужчины чувствуют, что ты их делишь на «абы что странного формата» и «нечто приемлемое».

– Конечно, чувствуют они.

– Ещё как. Женщина видит перед собой Мужчину, и только потом оценивает. А ты оцениваешь, а потом пытаешься понять, почему все они проходят мимо. У тебя хотя бы один тест на стопроцентную профпригодность прошел?

Я не удержалась, фыркнула. О чем же ещё можно поговорить с Древней… если она женщина. Конечно, о парнях!

– М… Не знаю. Нет.

– Твоя проблема в том, что ты ждешь слишком многого, и в то же время не считаешь себя этого достойной. Вот такой парадокс.

– Ладно, ладно, – пробурчала я, – с очередной темой моей несостоятельности мы только что ознакомились. Что дальше?

– Дальше – смотри и учись.

Верится с трудом. Она что, правда позволит мне узнать, как она клеит парней? Наверняка это все её древние выкрутасы. Может, у Дэи и специальное заклинание есть, чтобы пудрить парням мозги. Я бы от такого не отказалась, конечно, но к своим победам результат приписывать точно не стану.

– Хочешь остаться со мной и посмотреть, как все происходит? – как бы между прочим поинтересовалась она.

– Шутишь, что ли? Конечно хочу! – это вырвалось раньше, чем я успела себя остановить, пришлось поспешно добавить. – Давно пора вывести тебя на чистую воду. А заодно и проследить, чтобы не подцепила ничего лишнего на мою… хм, голову, если можно так выразиться.

Моя подружка увлекалась всякими готическими романами, в том числе и про в… в общем, про тех, кто любит кровушку, а мне приходилось про них слушать, иногда целыми вечерами. Она была просто повернута на теме: вся комната в плакатах, на полках Энн Райс, Стокер и ещё какие-то малоизвестные авторы. Музыка такая, что удавиться хочется на лямках от бюстгальтера, и везде клыки, кровь, готика. Я уж молчу про фильмы, которые она сажала меня смотреть. «Баффи» там была самой легкой из арсенала. «Вампиры» Карпентера, фильмы по Стокеру, ещё куча всяких шедевров Голливуда и не только. Она заказывала диски с европейскими фильмами, и на них я впервые потеряла свою девственность. Морально. Потому что то, что там показывали, повторять в приличном обществе не рекомендуется.

Когда-то у меня и подружка была, до определенного момента, но об этом лучше не вспоминать. По-хорошему, я отвлеклась от темы. Такси ещё не приехало – где его в такое время зажало? – поэтому продолжу пока. Так вот, вампиры в основном все по ночным клубам тусуются. Оно и понятно, конечно, еда, все такое… Но мне всегда было интересно, что может старичка лет восьмидесяти в современных клубах привлекать? Это же не общество выдающихся интеллектуалов. Да-да-да, клуб клубу рознь и все такое, но ходят туда точно не о Ботичелли и Петрарке разговаривать. Дэя, например, говорит, что я пустышка, а в клуб тем не менее собирается.

– Мне скучно и хочется острых ощущений.

– Все так банально?

– Больше, чем ты можешь себе представить. В клубе проще всего найти партнера на одну ночь.

М-да. Действительно банально, проще не придумаешь. Это называется, не ищи скрытых смыслов там, где их нет, даже если на повестке дня дама, которой перевалило за три тысячи лет.

Вопрос только в том, насколько острых ощущений она жаждет. А то может стоит передумать насчет присутствия в собственном теле. Некоторые развлечения пусть лучше проходят мимо. Это мне, а не ей, потом на психиатра тратиться.

Такси все-таки приехало. Закругляюсь.

Запись двенадцатая. 7 августа, 14:23

Проснулась я ближе к полудню. Или правильнее будет сказать, мы проснулись ближе к полудню? Тьфу ты, мы!

Нас в постели было трое: я, Дэя и тип, которого мы вчера подцепили. То ли она решила меня пощадить, то ли самой захотелось расслабиться, но обошлось без перегибов и всяческих извращений. Он классический современный мачо, жаждущий легкого секса и уверенный в своей неотразимости. Хотя расслабиться получилось сомнительно. У меня так точно.

Объясню. Сначала я была на спине, потом сверху, потом он сзади, потом мы пошли в душ. Вместе. Там продолжили: он ласкал меня языком и трахал прямо у стены. Тело до сих пор ломит, а внутри все слегка саднит и в то же время приятно сжимается от воспоминаний. Признаю честно, несмотря на суть дела, это был лучший секс в моей жизни. Может потому, у меня вообще было катастрофически мало секса. Что касается оргазмов, их… ну… не было вообще.

Я все равно не понимаю, какой кайф трахаться с «телом». Да, мне было просто охренительно хорошо, нам удалось доползти до кровати, где мы благополучно отключились. Причем все трое. Но это сиюминутное удовольствие, которое, по всей видимости, просто не для меня. Я о том, что вроде и парень сам по себе привлекательный, и есть чем женщине сделать приятно, но дело ведь не в этом.

Для Дэи нет ничего особенного в том, чтобы переспать просто ради удовольствия. Что странно. Мне казалось, за три тысячелетия в этом отношении можно бы уже перебеситься. По-хорошему, я не представляю, чем её можно удивить. Наверное, это охренительно скучно и тоскливо. Так, что удавиться хочется. Надеюсь только, что после нашего марафона ей больше не захочется ещё долго. Кто знает, какие у неё сексуальные аппетиты.

Пока он спал, я беззастенчиво на него глазела: осторожно, чтобы не разбудить. У парня светлые волосы и серые глаза, красивые, правильные черты лица. Торс, которому позавидуют многие голливудские актеры и… хм, большой. Действительно большой.

Раньше я бы лет десять жизни, не задумываясь, отдала, только чтобы очутиться с таким в постели. Он из тех, на кого женщины западают сразу, окончательно и бесповоротно. Кому хочется позвонить и сходить на свидание. Может быть, даже не на одно. У таких, как он, обычно целые гаремы из влюбленных поклонниц, ему не до романтических встреч. Такие парни сами выбирают, с кем провести ночь, и редко возвращаются. Глядя на него, я не испытывала ровным счетом ничего, и мне вдруг стало не по себе. Ещё больше не по себе мне стало, когда он, проснувшись, предложил повторить или встретиться вечером, Дэя вышвырнула его за дверь, даже не налив кофе, а я не почувствовала ни малейшего сожаления.

Поневоле пришлось задуматься о том, что волнует меня гораздо, гораздо больше всех парней мира, вместе взятых. Эти эмоции, которые я сейчас испытываю – они мои или Дэи? Может ли так случиться, что она начнет влиять на меня, а я на неё? Можем мы обе перестать существовать, как отдельные личности, и стать моральным созданием Франкенштейна?

Дэя неохотно отозвалась, что такое исключено. Не сказать, чтобы меня это успокоило. У неё это первый опыт замещения, а теория имеет обыкновение розниться с практикой. Что, если все, что она чувствует, накладывает отпечаток на меня, и наоборот? Что, если её равнодушие станет моим? Или хуже того, я вдруг начну кидаться на людей?

Она открывается мне неохотно, понемногу, и я даже представить не могу, какая она на самом деле. Вдруг её пустота переберется в меня? Из того, что я помню по давним воспоминаниям, по тем, от которых у меня до сих пор мурашки по коже… В ней будто открылась гигантская черная дыра, которая поглощала изнутри весь её свет и любую способность чувствовать. Господи, такого я точно для себя не хочу. Временами я просила о том, чтобы получить возможность не заморачиваться на счет особо одаренных людей, которые меня с радостью гнобили, но не заморачиваться и не чувствовать ничего – разные вещи.

Пожалуйста, только не это… Нет. Свое тело я уже потеряла, но я не хочу вдобавок лишиться ещё и души.

– Завтра я покажу тебе того, ради кого мы здесь, – неожиданно произнесла Дэя, выдернув меня из цепких лап страха, не позволяя замкнуться в себе.

Сейчас напишу нечто донельзя странное, но, кажется, я ей благодарна.

Запись тринадцатая. 8 августа, 10:40

Я не смирилась, нет. Наверное, может так показаться по моим предыдущим записям. Можно решить, что я принимаю Дэю, как самое себя. Дело не в этом. Я просто не хочу сойти с ума в борьбе, в которой заведомо проиграю. До того, как в этом дневнике появилась первая запись, я пробовала избавиться от неё, вытолкнуть из собственного сознания, перекричать, затолкать в угол. Она отшвырнула меня, как нечто, недостойное внимания и бесконечно слабое. Несколько раз подряд меня поглощала липкая, обволакивающая темнота, в которую я падала, как в небытие. Это неприятно, можете мне поверить. Если бы у моего сознания было тело, я бы делала судорожный вздох всякий раз, как возвращалась.

Представьте, что вас нет. Нет нигде, а потом вы открываете глаза и снова видите этот мир. Умирать и воскресать раз за разом – занятие неприятное, и в чем-то весьма болезненное. Я отказалась от него – до того дня, как смогу справиться со своим страхом и снова попытаюсь. Дэя знает об этом и мне кажется, ей нравится. Нравится, что я не сдаюсь, продолжаю барахтаться. Пока что я не могу понять, нравится ли ей сам факт моих тщетных попыток сопротивления и власти надо мной, или же…

Моя сила.

Она говорит, что выбрала меня не только и не столько из-за внешности, сколько за то, что разглядела в моих глазах. Дэя называет это внутренней силой, но я сомневаюсь. О какой силе идет речь, если я собственной сестре, годами унижавшей меня, ничего в пику сказать не могла? Или отцу, который постоянно твердил, что из меня не получится ничего путного: каждый месяц, каждую неделю, за семейным ужином или даже при гостях. Если эта сила и имеет место быть, то где-то очень глубоко, и я ничего о ней не знаю.

Запись четырнадцатая. 8 августа, 22:47

У меня отвратительное настроение, если не сказать больше. Оно мое: от и до, принадлежит только мне, и это радует. Все – начиная от нежелания завтра утром открывать глаза и заканчивая тем, что меня бесят самые обычные вещи –кажется родным и безумно дорогим сердцу. Такое бывает, если у тебя месячные. Особенно если в тебе Древняя вам-пир-ша, которая может делать все, что пожелает. Я самоубийца, потому что написала это слово. На деле мне наплевать. Какая разница, если ни мое тело, ни моя жизнь мне больше не принадлежат.

Сегодня я видела его. Человека-мишень Дэи. Он в самом деле работает в Университете Вашингтона, и не виноват в том, что оказался в поле её пристального внимания. Мне жаль, что я – это я. Жаль, что я не утонула в бассейне, когда мне было пять, жаль, что успела отскочить в сторону, когда нарик, гнавший на полной скорости на своей колымаге чуть меня не переехал.

Он мне понравился, но какое это теперь имеет значение?.. Даже если бы у меня была возможность с ним познакомиться, что бы я ему сказала: «Эй, парень, привет! У меня раздвоение личности в прямом и переносном смысле, а ещё я на тебя запала. Во мне сидит тетка, которой давно пора витать в ином мире прекрасным облачком, она раньше пила кровь, но решила временно походить в моей тушке».

Серьезно? Что бы сделали вы, если бы к вам подошла девица с таким заявлением? Лично я отошла бы подальше, а потом позвонила куда следует с подробным описанием внешности. Нет уж. Не хочу к нему приближаться вовсе. В своем уме и памяти так точно. Не хочу видеть, как она его окручивает, не хочу знать, зачем он ей. Не хочу больше смотреть в его глаза. Никогда.

Кстати, они у него серо-голубые. Дэя «случайно» толкнула его, когда он поворачивал к библиотеке. Он посмотрел на неё, и, кажется, именно в этот момент я попалась. Он был в очках и деловом костюме, и явно куда-то очень торопился, потому что только быстро пробормотал: «Извините», – и убежал, даже не взглянув в нашу сторону. Манера извиняться за то, чего не делал – наша с ним общая черта.

По всей видимости, он здесь все-таки преподает. Вопрос в том, что. Зачем Дэе преподаватель из Университета Вашингтона?

Как бы мне того ни хотелось, не могу перестать о нем думать. Вспоминать его внешность, походку… Он высокий, выше меня на голову, с темными взъерошенными волосами и весь в себе... Обычно девочки западают на таких мужчин, как парень, с которым мы не так давно трахались. Обычно, но в моей жизни мало чего «обычного».

Я не могу даже мужчину выбрать себе по вкусу, что уж говорить о каких-то чувствах. Дэя сказала, что если я не прекращу ныть, она меня отправит в небытие к такой-то матери. Странно, но в кои-то веки меня это не беспокоит. Не беспокоит даже то, что я завтра не проснусь, кану в Лету, провалюсь в темноту, из которой никогда больше не вылезу.

Веди сама свой чертов дневник, Дэя. Пиши свои мозговыносящие откровения, от которых любому нормальному человеку хочется повеситься или наглотаться таблеток. Кажется, я понимаю, зачем ты меня оставила. Тебе просто нужна была аудитория. С меня хватит!

Я не собираюсь тебя выслушивать и не собираюсь записывать за тобой. Я больше не боюсь, что ты вышвырнешь меня из собственного тела, заставишь танцевать нагишом на площади, или воткнешь мне нож в сонную артерию. Я уйду, а ты останешься, а если я сдохну, тебе придется начинать все заново, так что знаешь что?.. Катись к чертям, Дэя!

Ненавижу тебя.

Запись пятнадцатая. 16 августа, 16:10

Она все-таки это сделала. Избавилась от меня. Смотрю на календарь и не могу поверить. Прошло больше недели. Восемь чертовых дней, из которых я снова нихрена не помню! Да, я стала часто ругаться, но мне, пожалуй, простительно.

Я пришла в себя на балконе: сидела в углу, обхватив руки коленями. Рядом со мной был дневник, раскрытый на последней записи, пустая пачка сигарет и ополовиненная бутылка бурбона. В голове пусто, ни единой связной мысли, зато боли – с лихвой. Виски сдавило тяжестью, во рту помойка, плюс ко всему тошнило. Судя по всему, напивалась она вчера вечером, иначе я бы даже на ноги не поднялась. Я не шутила, когда говорила, что не дружу с алкоголем.

Более-менее я пришла в себя только после душа, хотела порвать дневник и вышвырнуть обрывки с балкона, но не смогла. Её рядом не было, и я её не чувствовала. Не знай я Дэю так хорошо, решила бы, что она свалила из меня далеко и надолго. Но она просто в отключке. Такое случалось достаточно часто, но сейчас мне не по себе.

Почему я не избавилась от дневника? Сама не знаю. В приступе альтруизма, сентиментальности, а может, и того, и другого. Когда я вышла в комнату, повсюду были разбросаны листы бумаги, а на них – портрет. Один и тот же мужчина, снова и снова. Профиль, анфас, полный рост, движение, поворот головы… Она рисовала его в разных костюмах и эпохах, с разными прическами, но черты узнаваемы.

Дэя говорила, что рисует. Точнее, вспоминала, в том кошмарном прошлом, которое я записывала своими руками и после которого мне пару ночей снилось, что меня терзает и грязно насилует жирный боров, но я не представляла, что она рисует так. Он будто живой. В каждой черточке, в каждом штрихе я вижу чувство. Кем бы ни был этот парень, он явно ей дорог, и они совершенно точно провели вместе не одну сотню лет.

Не назвала бы его красивым. На мой вкус он слишком претенциозен, а черты лица скорее резкие, даже грубоватые, нежели чем красивые. В выражении лица, во всем его образе отражена едва уловимая небрежность минувших эпох, даже на рисунках, где он выглядит вполне современно. У Дэи нет такого резкого перехода, границы во внешности, хотя по моим воспоминаниям она более чем необычная, но об этом я уже писала.

В прошлом все люди выглядели иначе. Не знаю, как объяснить… Вот пример: если выдернуть из прошлого неандертальца, постричь, побрить, привести в порядок и одеть в костюм, он все равно будет отличаться от современного человека. Этот парень, конечно, не неандерталец, но явно не вчера родился, и даже не в прошлом веке. Сколько же ему?

Его взгляд меня пугает и завораживает. Глаза холодные, жестокие, но на нескольких рисунках совершенно другие. Я не знаю, как охарактеризовать то, что я вижу. Чувство?.. Мои пальцы отказываются писать слово «любовь» применительно к ней. И все же… так он смотрел на неё?.. Или ей того хотелось? Учитывая то, что это всего лишь качественные карандашные наброски, я бы не хотела знать, как Дэя рисует в цвете.

Она видела его таким, но каким он был на самом деле? Парень не в моем вкусе, если не сказать больше, но глядя на него глазами Дэи, его невозможно назвать неприятным или отталкивающим.

Как его звали? Когда они познакомились?..

Поверить не могу, неужели я и вправду хочу все это знать?..

Почему её до сих пор нет? Почему она напилась?

Может, я наивная дура, но не потому ли, что Дэе просто было не с кем поговорить?

Марафон вопросов закрыт. Она молчит, а мне добавить нечего.

Запись шестнадцатая. 17 августа, 12:40

1230 год до н.э.

Прошло чуть больше трех месяцев. Дэя, белокурая девушка с Севера, уже свободно говорит на нашем языке, будто родилась и выросла здесь. Она понемногу привыкает к тому, что ей предстоит, отрешенное выражение уже не столь часто появляется на её лице. Дэя плыла на корабле с братьями и отцом, когда на них напали. Мужчин – тех, кто сопротивлялся, убили, сложивших оружие продали в рабство. Сейчас она может спокойно говорить о том, что произошло, не впадая в отчаяние и не сокрушаясь по поводу своей участи.

– Они были удивлены, когда вместо оборванного грязного мальчишки обнаружили девушку, – она смеется. Когда Дэя улыбается, я невольно улыбаюсь в ответ. Она кажется мне Солнцем, по какой-то случайности скатившимся с небосвода. Я не говорю ей об этом, но мне кажется, она знает, что мое отношение к ней – особенное. Не такое, как к другим.

– С начала времен люди поклоняются богам. Тебе самое место среди бессмертных и могущественных, призванных вершить судьбы других и повелевать ими.

– Зачем ты так? – улыбка исчезает, и я сама хмурюсь.

– Как-так?

– Люди равны от рождения. Никто не может быть выше или ниже.

– Оно и заметно, – усмехаюсь я, – да говорю я не о людях. О богах. Боги создали нас и с тех пор вершат судьбы людей.

– Это люди творят богов.

Она говорит странные вещи, временами я её не понимаю, но мне с ней интересно. Молчать, говорить обо всем на свете, учить премудростям женской доли, плескаться в купальне или бродить в саду после заката, когда спадает жара.

Моя жизнь была обычной, но я не могла представить, каково сейчас ей. Слишком легко она смирилась, но смирилась ли? Однажды я спросила, каково это – родиться свободной, а однажды проснуться в цепях? Дэя ответила, что не чувствует себя рабыней. Свобода – это то, что внутри тебя. То, что живет в душе, равно как и рабство. От внутренних оков не избавит никто и ничто. Иногда мне кажется, что она значительно старше меня, но нет – я вижу перед собой все ту же девочку, которой предстоит с головой окунуться в кошмар нашего мира.

Я много думала над её словами, и поняла, что она права. Невозможно избавиться от рабства, что живет внутри. Это перевернуло мою жизнь с ног на голову и позволило взглянуть на все по-другому. Даже будучи рабыней, можно оставаться свободной в своих чувствах и в своем выборе.

Ненависть – кандалы, которые я добровольно замкнула на своих руках и ногах, и мне тяжело в них. Чем дольше я общаюсь с Дэей, тем тяжелее становится.

Господин в отъезде и когда вернется – неизвестно. Я искренне надеюсь, что где-нибудь в пути его догонит отравленная стрела или из колеса в повозке вылетит спица, и привезут его уже со сломанной шеей. Ещё лучше – если выбросят прямо в дороге, и его тело будут клевать птицы и драть на части дикие звери. Что в таком случае будет с нами, мне неизвестно – либо убьют, либо перепродадут. Я знаю только одно: я не хочу отдавать эту девочку ему. Дэя даже не в его вкусе, Господин сломает её и выбросит, как многих других.

Она спросила меня, как я жила все это время, и я ответила, что только благодаря ненависти. Сейчас мне кажется невозможным представить, что ещё несколько месяцев назад в моей жизни не было Дэи. Она появилась – и озарила мою темноту своим светом. Мне в голову приходят страшные мысли о побеге. Их не было раньше, но раньше рядом со мной не было её. Каждый день рядом с Дэей придает мне силы и уверенности в том, что мы должны избавиться от наброшенных на нас цепей. Когда Дэя засыпает, я любуюсь ей и думаю, что мы сможем вместе поедем к морю, когда будем свободны. Может быть, отправимся в её мир. Но получится ли у нас? Нам некуда бежать, у нас нет золота, и мы – женщины, бесправные по сути своей. Я раба собственных страхов и оков, и ненавижу себя за это. Временами не меньше, чем Господина.

Недавно я снова видела странный сон. В огромной зале, украшенном и освещенном светом множества узорчатых лампад, я восседала на возвышении, а синеглазый склонялся предо мной. Он и не только он: их было множество. Женщины в красивых одеждах и мужчины, в гораздо более скромных. Последние жались в сторонке, и только ему было дозволено приблизиться ко мне. Я слышала пение, и видела танцы, напоминающие ритуал или обряд. Все взгляды были обращены на меня, но я не замечала никого. Все они казались мне слишком жалкими, недостойными моего внимания.

Мы с Дэей много времени проводим в купальнях, а после прислужницы натирают наши тела маслами и разминают руки и ноги. Временами я ловлю на себе заинтересованные взгляды Дэи, и по телу разливается приятное тепло. Я учу её танцевать, и она учит меня. У её народа странные танцы, их танцуют все вместе, они рваные и непонятные. В них больше веселья, чем влекущей, томительной красоты. Мне смешно даже смотреть, как она изображает танцующих соплеменников. Напоминает демонов, пляшущих в огне.

Мой танец предназначен раскрыть истинную женскую суть, возбудить в мужчине желание, а для чего те, которые показывает она? Дэя говорит, что я права – это возможность повеселиться. Раньше у меня не было поводов для веселья, но она забавляет меня постоянно. Такого не случалось раньше, никогда и ни с кем. Да и кто бы мог меня веселить? Сестры и мать вечно были заняты по дому, братья и отец считали хуже скотины. Когда я очутилась в доме Господина, стало ещё хуже. Здесь я ни разу не слышала смеха, только звуки ударов, затрещин, крики, плач и стоны, отрывистые приказы и утробное хрюканье жирного борова, удовлетворяющего плотские потребности с женщинами.

Нам сообщили, что Господин скоро вернется, и моя жизнь снова стала ожиданием кошмара. За себя я не тревожилась, но за Дэю сходила с ума. Будто почуяв неладное, прислужницы и охранцы ходили за нами по пятам. Если у нас и была возможность бежать и стать свободными, своими сомнениями и переживаниями я отодвигала её все дальше, и упустила. Никогда бы не подумала, что в моей жизни появится та, за кого я буду переживать и страшиться. Наверное, лишь за это мне уже стоит благодарить всех богов… за те месяцы, что были у нас с ней. Прислужницы сообщили, что по возвращении он желает нас двоих в одну ночь. Теперь мне страшно ещё и от того, что я могу сделать. Все мысли только об одном: если я все-таки убью его, что будет с ней?..

Ночью накануне его приезда я не могла заснуть. Моя проклятая нерешительность казалась мне самым страшным наказанием. Снова и снова возвращаясь к безысходности, в которой оказалась по милости сомнений, я ворочалась с боку на бок. Меня бросало то в жар, то в холод, я отползла от неё подальше и вцепилась руками в подушку, чтобы не будить и не пугать своими переживаниями, но Дэя уже проснулась.

Она доверчиво подалась ко мне и обняла, прижимаясь всем телом.

– Не бойся, – прошептала она, – мы вместе, и это главное.

В ответ я только сжала зубы и накрыла ладонью её руку. Она просто не представляет, что ждет её завтра. Что ждет нас. Иначе с чего ей быть такой спокойной?

– В моем поселении к женщинам относились не лучше.

– Что может быть хуже? – сквозь зубы процедила я.

В ответ Дэя горько усмехнулась.

– Ты считаешь себя рабыней, но что можно сказать обо мне? Всю жизнь мама рожала отцу сыновей и дочерей, из года в год, а он даже не подумал о том, чтобы остановиться, и последние роды убили её. Он брал её, когда хотел – просто швырял на любую поверхность, не заботясь о том, что мы, дети, можем все видеть и слышать. Мои братья ходили в походы и плаванья, в лес на охоту, совершали набеги, а мне предстояло повторить участь моей матери. Как ты, думаешь, я оказалась на том корабле? Я сбежала, стащив одежду младшего брата – только она была мне впору. Меня взяли на корабль на грязные работы, потому что ни для чего такой хилый «мальчишка» больше не годился. Проверили зубы – и все, чтобы не принес какую заразу. Я надеялась сойти на первой же стоянке, но не успела, – чем больше она говорила, тем быстрее росло мое удивление.

Эта девочка, которая казалась мне хрупкой и беззащитной, оказалась сильнее меня? Или же мы с ней похожи больше, чем я себе представляла? Она не побоялась бежать, и снова оказалась в цепях. Но что же я? Ведь я не сделала совсем ничего ради своей свободы.

– На вас напали?

– Нет, все раскрылось. Один из команды хотел наказать меня и сорвал рубашку. Сначала меня хотели просто вышвырнуть за борт, но потом нашли другую забаву. Не думаю, что выжила бы, если бы не захватчики. Я была рада их появлению, а потом… узнала тебя.

Она говорила спокойно, но глаза её сверкали, куда только подевалась вся беззащитность? Впервые Дэя раскрылась рядом со мной настолько, что я могла чувствовать всю силу её видимой хрупкости. Она пережила не меньше, чем я, но не озлобилась и не замкнулась. Из двух путей она выбрала жизнь, и не только следовала ему, но ещё и меня вела за собой.

До встречи с Дэей у меня была моя ненависть, но рядом с ней появилась надежда. Надежда на то, что моя жизнь не закончится вот так, что я увижу мир за пределами дома Господина и вдохну воздух Свободы. Почувствую себя свободной прежде всего от собственной бессильной злобы.

– Каково это было, ощущать себя?.. – я понизила голос и не договорила, прекрасно понимая, что услышь кто-нибудь такие разговоры и донеси на нас Господину, нас ждет нелегкая и отнюдь не быстрая смерть. Но и заставить себя замолчать не могла.

– Это было похоже на полет птицы, – прошептала она, – миг, когда корабль, наконец, дрогнул, оставляя позади наши земли, и позже – когда целых два дня меня никто не замечал, когда я думала, что все удалось. Я возилась с грязными тряпицами, посудой и водой, дрогла от холода под порывами ветра, продувающего даже накидку, которую мне швырнули, питалась объедками, но была свободна. Я не принадлежала никому, только себе... и миру. Мне кажется, я родилась с этим ощущением, и ты тоже. Я выжила, чтобы узнать тебя.

– Мы узнали друг друга, потому что мы обе рабыни. Спи! – шикнула на неё я, услышав тихий шорох за занавесями. Нас все же кто-то подслушивал.

Дэя обиженно засопела, но не произнесла больше ни слова, а я молилась всем богам только об одном: пусть она меня возненавидит, лишь бы Господин не узнал о том, как я к ней привязалась.

Сон не шел, и когда я все же решилась повернуться лицом к ней, увидела, что Дэя перебирает пальцами пряди моих волос, рассыпавшихся по подушке. Прежде чем я успела опомниться, она уже льнула ко мне, целуя исступленно и отчаянно, как будто следующего мгновения не существовало. Задохнувшись от нахлынувших на меня чувств, на краткий миг я потеряла себя в ответе на её ласки, а, придя в себя, с яростной силой оттолкнула её.

– Не гони меня, Ниайре, пожалуйста, не гони… – растрепавшиеся светлые волосы рассыпались по её плечам, глаза возбужденно сверкали, – какая разница, что ждет нас завтра, если сегодня мы можем принадлежать друг другу?

– Ты не ведаешь, что творишь, – я вцепилась руками в её плечи, подтягивая к себе и шепча в самое её ухо, – мы и так в западне, но завтра окажемся в пламени демонов Тьмы.

– Так что с того! – она тряхнула головой. – Умереть, познав лишь жестокие игры похотливых зверей? Так и не почувствовать, что бывает иначе? Не верю, что ты боишься! Тогда что – не хочешь меня?

Если бы она знала, какое влечение я испытываю к ней, не дала бы мне и мгновения на возражения. Это случилось не сразу, но чем больше умений она перенимала, чем свободнее становилась в своих желаниях, повторяя мои уроки, тем больше внимания привлекала её пробуждающаяся женственность. Близость с Господином отбила мне всякую охоту до ласк с мужчинами. Меня тошнило при одной мысли о том, что я позволю кому-то из этих скотов прикоснуться к себе по своей воле, но Дэя… другое дело. Она вся словно состояла из света и золотистых нитей, сплетенных в подобие женщины. Я никогда не задумалась бы о ней в таком тоне, не сделай она первый шаг.

Мне хотелось обмануться, отчаянно хотелось ласк, не связанных с болью и увечьями – существа, женщины, которая стала мне близка, как самое себя. И отбросив последние сомнения, поддавшись её уговорам, я потянула вниз тонкую завесу одежд, разделявших нас. Я отдавалась ей с такой страстью, которой раньше не ведала, а после исследовала её тело пальцами и языком, рисуя ведомые только мне узоры и повторяя каждый изгиб, каждую ямочку той, что стала моим спасением. Обессиленные, полные приятной истомы и неги мы заснули ближе к рассвету. Это был последний день, когда взошло мое Солнце.

Донесли ему о нас или нет, мне неведомо. Жестокость всегда была отличительной чертой Господина, и превзойти самого себя ему было трудно.

Что может быть интереснее, чем истязать женщину, терзая её тело и душу? Мучить ту, что дорога ей у неё на глазах или вложить в её руки орудие пытки. Впервые за все время я по собственной воле упала на колени перед Господином, умоляя его пощадить её или убить меня. Я понимала, что моя дерзость лишь распалит его желание и надеялась, что стану ему неинтересна, что не увижу мучений Дэи и не стану для неё обузой и наказанием.

Мои мольбы ничего не изменили. Он брал меня на глазах у Дэи – так грубо и жестоко, как никогда, а Дэю – на глазах у меня, после протянул мне плеть, приказав бить в полную силу. Я швырнула её в сторону, и тогда Господин сделал это сам. Меня держали двое прислужников, потому что я вела себя, как одержимая демонами. Выла, царапалась, кусалась и сыпала отборными проклятиями.

Крики Дэи звучали в моих ушах, сливаясь с моими, а когда я видела багровые полосы на белоснежной коже и брызги крови на покрывалах, ощущение было такое, будто это с меня живьем сдирают кожу. После досталось и мне, но боли я практически не почувствовала: ни от раскаленных щипцов, ни от кинжала, ни от скользкой от крови многохвостой плети. Я впала в некое подобие транса, глядя на неподвижное тело Дэи, потерявшей сознание, и не знала, о чем молить богов или демонов: чтобы она выжила или же наоборот. Я не представляла, как буду жить без неё, но не хотела, чтобы ей снова пришлось пережить подобное.

Меня швырнули в подземелье и заковали в цепи. О Дэе я не знала ничего до тех пор, пока одна из прислужниц, приносящая мне раз в день еду и питье, не смилостивилась и не шепнула, что она умерла той же ночью. Я сползла с подстилки, которая относительно спасала от ледяного холода камней, и забилась угол. Со временем я перестала замечать и дрожь, сотрясающую мое тело. Когда меня по приказу Господина вытащили и отправили наверх, я уже была полностью во власти лихорадки. Мне снова грезились высокие коридоры анфилад Древнего Храма, синеглазый и… Дэя.

Она протягивала руку из темноты – обнаженная, окровавленная, прикрытая только длинными волосами, и шептала: «Пожалуйста… не оставляй меня одну …» Я тянулась к ней, но под моими пальцами полыхал огонь, охватывающий хрупкое тело. Тонкие черты лица искажались, превращаясь в страшную маску, которая затем слезала вместе с кожей. Я кричала в бреду, но мир, в который я возвращалась, был ничем не лучше.

К несчастью, я выжила. Лихорадка ненадолго отступила, но болезнь сказалась на мне не самым лучшим образом: я стала бледной, как молоко, волосы потускнели, от некогда соблазнительного тела остались кожа, расчерченная шрамами, да кости. Я не сомневалась, что скоро лишусь зубов – десны уже начинали кровоточить, и превращусь в смрадный ком гниющей плоти, который живьем закопают в общей яме подальше от дома.

Господин, едва взглянув на меня, лишь сплюнул. Он хотел наказать меня за неподчинение, а болезнь и смерть любимой игрушки не входили в его планы. Гортанная ругань ещё долго разносилась по дому. Он приказал насмерть забить камнями прислужницу, которая недосмотрела, выдать двадцать плетей лекарю, а его нерадивого помощника, который допустил, чтобы со мной случилась лихорадка, повесить вниз головой на солнцепеке.

Мне было уже все равно. Мое Солнце померкло и никогда больше не взойдет. Я знала это так же точно, как и то, что скоро умру. Призрак Смерти маячил надо мной, не желая отступать, он ухмылялся мне, и в полубреду я скалилась в ответ. Сейчас мы были похожи даже внешне: костлявые, изломанные фигуры в черных балахонах, скрывающих уродство не только тел, но и нутра. Я не знала, что стало с телом Дэи – рабынь и наложниц не хоронили отдельно, и лишь мысли о ней всякий раз отзывались в моем сердце болью.

Свернувшись клубком, я тихо выла, желая поскорее умереть, но и этого мне было не дано. Лихорадка не возвращалась, но вместо неё пришел кашель, от которого в груди будто полыхал огонь, а потом я чувствовала привкус крови во рту. Кровь, кровь, кровь – в те проклятые дни она была повсюду, будто единственное доказательство того, что я все ещё жива.

Однажды ко мне вошли прислужницы, которые помогли мне подняться и повели к купальням. За нами следовали два охранца. Увидев свое отражение в воде, больше напоминавшее тень демоницы, я дико, безудержно расхохоталась. Смех мой был настолько неестественен и ужасен, что они отшатнулись, сбившись в кучу. Когда им удалось усмирить свой страх, они рассказали, что от меня требуется.

Спустя несколько дней Господин ожидал гостей, а я – единственная танцовщица, способная показать истинную страсть. Не успела я послать их ко всем демонам, как одна из них шепнула, что он помнит о моей просьбе и готов даровать скорую смерть, если я сумею поразить господ. Лишенная всякой возможности оборвать свою жизнь – ко мне были приставлены постоянные наблюдатели, отвечающие за меня головой и шкурой – я согласилась. Неведомо, способно ли мое измученное тело будет выдержать такое испытание, но ради избавления я была готова на все.

Каждый день для меня начинался с расслабляющего массажа и ванн, тело натирали маслами, а волосы травами, после же я шла вспоминать, каково это – Жить. Страсть и чувственность изобразить нельзя, нельзя станцевать то, чего в тебе нет от природы. Показать подмену может каждый, но как червивый фрукт, она вызовет лишь отвращение. Должно быть поэтому Господин уповал на меня. Забитые рабыни в своем страхе могли показать гостям лишь плавные, красивые, отточенные движения. Это было все равно что любоваться на кукол в царских одеждах: красота без чувства не вызывает ответа и эмоций. Способны ли показать жизнь те, что дрожат от страха? Научить танцевать можно каждого, но оживить танец способны единицы.

Я все свое время превратила в движение, но понимала, что у меня ничего не получится. Дело было даже не в том, что я едва держалась на ногах: у меня будто открылось второе дыхание. Вечером я падала замертво, но до этого – танцевала, танцевала и танцевала. Некогда чувственные, полные влечения движения, вызывали лишь жалкую усмешку на моих губах. Я понимала, что быстрой смерти мне не видать, и от этого впадала в отчаяние – снова и снова, но все же не сдавалась.

Мне в голову приходили все более странные видения. Я жалела о том, что в своем полузабытьи, в подземелье, не разорвала себе зубами запястья. После того, как меня полумертвую вытащили оттуда, за мной постоянно следили, и я понимала, что Господин все ещё не натешился. Что он собирается делать с наложницей тоньше тростинки, от красоты которой ничего не осталось и кашляющей кровью, я не знала. Разве что бросит диким зверям, на потеху.

В день перед выступлением наряд мне предстояло сделать самой. Мне принесли несколько узорчатых лент и тончайшую, полупрозрачную накидку, украшения. Все кроваво-красного цвета. Одевшись, я глядела на свое отражение в воде и думала о том, что для умирающей выгляжу более чем сносно. Постоянные притирки вернули показной блеск длинным тяжелым волосам, сверкающие от лихорадки глаза выделялись на бледном лице. Отягощенные браслетами кисти казались ещё тоньше, капли рубинов на острых ключицах выглядели, как кровь. Узор лент, подчеркнувших исхудавшую грудь и стекающих по животу и ногам, заканчивался на щиколотках над босыми ступнями. Я напоминала разбитую и склеенную по частям статуэтку, мертвая красота которой тщетна и пуста.

В моей жизни больше не было цели. Ни моя смерть, ни смерть Господина не вернула бы Дэю и те месяцы, что были у нас с ней. Снова закашлявшись, я судорожно сглотнула, чувствуя вкус крови и поняла, что из этого танца путь мне всего один – в темноту и холод. Ноги меня держали с трудом, приходилось опираться о стены, чтобы идти. Я скоро умру, но как это произойдет? Быстро, как он обещал – если все получится, или в хрипах, боли и агонии, на рваных подстилках? Я проверяла ленты на прочность и знала, что ими вполне можно задушиться. Хватит ли у меня сил сделать это во время представления, и что я буду показывать? От меня ждали чего-то невероятного.

Я покорно следовала за прислужниками узкими полутемными коридорами в благоухающий яркими цветочными ароматами сад, где под открытым небом Господин всегда принимал гостей. Мне вспоминалось, как мы с Дэей вместе часами бродили по нему, беседуя обо всем. Она рассказывала мне о своем мире, я ей – о своем. В её рассказах всегда была надежда, в моих – обреченная ярость.

Россыпи звезд на черном небе казались прекрасными и далекими, и мне хотелось верить, что Дэя где-то среди них, дожидается меня, чтобы никогда больше не расставаться. Я не видела лиц собравшихся: пелена перед глазами, уводящая в зыбкое марево полузабытья, ясно говорила о том, что уходят последние часы моей жизни. Дышать становилось все труднее, грудь будто обжигало огнем. В последние дни я сделала все от меня зависящее, чтобы заслужить смерть, но теперь силы покидали меня. С каждым мгновением, с каждым вздохом я все больше уходила за грань.

Дожидаясь своей очереди под зорким взглядом прислужников, я сидела и смотрела на танцующих рабынь. Наложниц, которыми пользовался, он не позволил бы танцевать перед гостями. Возможно, Господин исполнит свое обещание, но нужна ли мне его подачка? Мысли путались, я терялась в них и теряла себя. Зачем я здесь?

Женщины двигались плавно, единым ярким пятном, подчиняясь заданному ритму, призывно изгибались – отточенные, выверенные движения, принятые нести в себе чувственность, но по сути являющиеся лишь застывшим слепком с неё. Перебирающую струны девушку я не могла признать: она была с головы до ног закутана в одежды – так, что были видны лишь глаза. Поговаривали, что у Господина появилась новая любимая игрушка. Возможно, это была она.

Когда настало моё время, я с трудом поднялась на ноги и при первых звуках музыки замерла. Я словно чувствовала обращенные на себе взгляды, но не двинулась с места до тех пор, пока среди гостей не пронесся ропот, а музыка резко не оборвалась. Рабыня или наложница перестала играть, подчиняясь жесту Господина. Я стояла с закрытыми глазами, но уловила за спиной движение. Перед смертью обостряются все чувства, которые даны человеку от рождения – как последний всплеск жизни. В миг, когда руки прислужников сомкнулись бы на моих плечах, я резким движением ушла в сторону, переходя в безмолвный танец, лишенный слуха и голоса.

Для тех, кто танцевал хотя бы раз в жизни, известно, что музыка – его неотъемлемая часть: она задает тон, ритм, настроение, ведет за собой, бросая в резких рывках или плавно покачивая на волнах уводящей из жизни чувственности. Танец – это жизнь и смерть, слитые воедино, но в моем случае все было иначе. Я отсекла первую, оставив лишь ледяной холод подступающей темноты. Я не могла показать жизнь, и полностью отдалась тому, что рваными рывками сердца сейчас билось во мне. Мир окончательно утратил очертания, тьма была повсюду, и я двигалась в ней – наощупь, подчиняясь внутреннему ритму, пульсации и шороху длинных лент, стекающих с моих запястий кровавыми полосами. В танцевальном трансе я потерялась на гранях затихающих эмоций и тающих с каждым движением сил. Повороты, скольжения, легкое покалывание в кончиках ледяных пальцев, когда я вскинула руки вверх, соединяя запястья перед тем, как плавно опуститься вниз, стекая по невидимой опоре.

Я танцевала свою смерть и смерть Дэи, Смерть в её первозданном проявлении: безжалостную, неудержимую и оттого безумно, отчаянно прекрасную. Пластика умирающего зверя оборвалась короткой паузой. Обнаженной кожей, прогнувшись в спине, я чувствовала ледяной холод плит. Я не знала, почему меня все ещё не волокут по темным коридорам, чтобы забить камнями, или подвергнуть каким-либо ещё пыткам, но точно знала, что не умру на коленях. Мой танец оборвался так же резко, как и начался, когда я собиралась по частям, подобно той самой ожившей разбитой статуэтке, резко и рвано выдергивая тело из столь долгожданного успокоения.

Замерев, я позволила себе вернуться в реальность и внезапно встретилась взглядом с Ним. Синеглазый, которого я до этой ночи видела лишь во снах, был среди гостей. Какие-то мгновения мы смотрели друг на друга, а потом я рухнула на каменные плиты. Я знала, что умираю и думала о жестоких богах, которым понадобилось в мои последние мгновения послать его в качестве насмешки над самой жизнью. А может статься, это мой последний сон, что никто и не просил меня танцевать? Неважно. Я скользнула во мрак, он сомкнулся надо мной непроницаемым пологом.

Не думала, что в чертогах демонов меня ждут такие адские пытки. Тело выгибалось дугой, пронзаемое раскаленными прутами, следом за ними вернулась и лихорадка. Меня будто растягивали, привязав за конечности веревками к четырем лошадям. Мои крики тонули в моих же хрипах, и когда вновь приходила темнота, я просила лишь о том, чтобы она стала вечной. Пробуждение за пробуждением, выход из которого напоминал вечное проклятие. Пожалуй, я его заслужила. От Дэи.

Очередное возвращение было иным. Никакого недомогания, даже самого легкого. Боль в груди утихла, дыхание было спокойным, хрипы ушли. Будоражило разве что чувство голода, от которого хотелось кричать, оглушающее биение нескольких сердец рядом, запахи. Я всегда была чувствительна к ароматам, но в тот миг они обрушились на меня всей своей бесконечностью: человеческие запахи, благовония, тянущиеся откуда-то из-за занавесей, примеси курительных трав.

Открыв глаза, я села на покрывале, сминая его пальцами. Прислужницы смотрели на меня так, будто я сама была демоном. Меня это ничуть не удивило: я не ожидала проснуться в мире живых, и была бы шокирована не меньше, если бы не... сводящий с ума, дикий голод. Никогда в жизни я не была так голодна! По неведомой мне причине биение их сердец, их запахи сводили с ума. Я снова была в своих покоях, вот и рисунки на стенах, оставленные моей рукой…

Но что случилось? Почему меня вернули, ведь последние дни я проводила в общей клетушке с рабынями?

– Нам велено доложить… – одна из них, Йемар, поспешно поднялась, но застыла под моим взглядом.

– Поди сюда.

Сама не ведая, почему, она подчинилась, а я чувствовала, как во мне просыпается нечто непонятное, первозданное и страшное. Я перехватила напряженное запястье женщины, слыша, как отчаянно колотится её сердце. Ритм остальных не сбивал меня, я ловила каждое в отдельности. Запах женщины будоражил, я не понимала, что со мной творится, и только услышав визги остальных девушек, я оторвалась от разорванного горла. Хрипя, Йемар повалилась на кровать рядом со мной, зажимая разорванное горло. От аромата горячей крови перехватило дыхание, голова кружилась, как от дурманящих трав. Я не помнила, как набросилась на неё, и в другое время я была бы поражена, но меня вели инстинкты, а не разум. Двигалась я быстрее любого человека. Прислужницы бросились врассыпную, но мне не хотелось их преследовать.

Ворвавшимся охранцам я свернула шеи. Во мне мало что осталось человеческого, звериное чутье предупреждало об опасности. Я выжидала, подпуская их ближе – воинов Господина, а потом бросалась и рвала горло, разворачивая грудные клетки. Я убивала, чтобы выжить, позабыв о том, как некоторое время назад отчаянно жаждала смерти. Несколько раз меня обжигали жала стрел и лезвия кинжалов, но это лишь распаляло мою ярость и ненадолго замедляло. Вырывая стрелы резкими движениями, раздирая собственную плоть, я снова бросалась вперед, и остановилась только у покоев Господина. Коридоры и залы за моей спиной усеяны телами, а впереди – тот, чьей смерти я жаждала столько лет.

Раньше я готова была на все за одну-единственную возможность, но сейчас, у самой цели, поняла, что это уже неважно. Сила, загадочным образом снизошедшая на меня от самих демонов, не поможет мне воскресить Дэю. Боль от потери сейчас казалась непереносимой, усиленной во сто крат, как если бы мои чувства вместе с силой взлетели под самые небеса.

Нырнув за занавеси, я ощутила обрушившийся на меня удар меча. Я едва успела уйти в сторону. Только благодаря моей скорости, он не раскроил мне череп, не разрубил меня пополам. Замах был хорошим, но в него ушла вся сила, и вторая попытка оказалась не чета первой. Все же боль была страшной. Я чувствовала, как струится по руке моя кровь, слышала треск ломающейся кости, когда личный охранец Господина резко рванул оружие на себя. Этих мгновений замешательства мне хватило: он был силен и легко мог убить меня, не обратись я ко Тьме. Меч отлетел в сторону, его ручищи сомкнулись на моей шее, но поздно. Здоровой рукой я разорвала его горло, чувствуя, как слабеет хватка, замечая, как стекленеет взгляд, а после с рычанием приникла к страшной ране, как измученный жаждой путник к источнику ключевой воды. Запах крови будоражил, сводил с ума, и я насыщалась жадными глотками, пока не осознала, что произошло.

В ужасе оттолкнув тело, я вскочила. Отчаяние грозило накрыть меня с головой: ужас и страх от содеянного моими руками возвращались вместе с разумом. Внимание привлек отдернутый в сторону тяжелый расписной ковер и распахнутый люк, уводящий в тайное подземелье. Я вспомнила, как лежала на этом самом ковре, запоминая каждое мгновений угасающей жизни Дэи, и отчаянная, всепоглощающая ненависть удержала меня на последней грани. Должно быть, Господин слишком торопился спасти свою шкуру, а у охранца не осталось времени, чтобы захлопнуть крышку и спрятать её. На моих губах застыла жестокая улыбка. Какая досадная оплошность! Гаду всегда удавалось ускользнуть, но всему наступает конец, даже бесконечному везению.

Я нырнула в прохладу темноты, слыша его поспешные удаляющиеся шаги и чувствуя запах страха. С каждым мгновением раненая рука беспокоила все меньше и меньше, про себя я нехотя отметила и эту странность. Догнать, разорвать, уничтожить – а дальше будь что будет!

Я двигалась быстро и бесшумно, он пыхтел, как сто свиней, зажатых в тесном загоне – с тяжелой тушей так легко не побегаешь. Меня не смущала темнота – я видела даже отсыревшую каменную крошку на стенах, он постоянно спотыкался и грязно ругался.

Куда же вы так торопитесь, Господин? Существо во мне наслаждалось азартом погони. Оно издевалось над ним, и мне это нравилось.

Ответа не последовало, но я его и не ждала. Будь я уверена в том, что ход внезапно не оборвется дверью в комнаты с десятком охранцев, можно было бы растянуть его агонию, но рисковать мне не хотелось. В несколько мгновений я настигла его, опрокидывая на спину. Он взвыл, с силой ударившись об острые камни. Насладиться этой болью я ему не позволила, почти нежно накрывая его руки и сжимая в своих так, что услышала хруст ломаемых пальцев. Его вопли отражались от стен, не находя ни малейшего отклика в моем сердце.

– Пожалуйста, – прохрипел он, когда нашел в себе силы заговорить, – я не знаю, кто вы… я вам заплачу, заплачу много, вы не представляете, как я богат… Отпустите и станете несметно богаты…

Я видела, как он жмурится, щурит свои и без того крохотные поросячьи глазки, силясь разглядеть своего палача. Он не догадывался и даже не предполагал, что это могу быть я! Хрупкая, слабая Ниайре, которую Господин с таким наслаждением истязал. Разве способна эта малышка на такие зверства, да и откуда ей взять на них силы?

Запрокинув голову, я дико расхохоталась и эхо отразило мой безумный смех от стен.

– Всего вашего богатства не хватит, чтобы вернуть мне её, – вкрадчиво прошептала я, – ну же, Господин, неужели вы не признали свою любимую игрушку. Не вспомнили…

Господин замер, не в силах поверить в то, что слышит мой голос. Сердце гада колотилось так, что лишь чудом не разорвало его гнусную жирную тушу изнутри. Поскольку со сломанными пальцами он все равно не мог причинить мне вреда, я отпустила его запястье и рукой скользнула к паху.

– Неблагодарная тварь! – взвился ввысь его тонкий визг. – Я хотел вылечить тебя, и такой получил ответ?

– Меня не под силу спасти никому, разве что демону, – я сжала его член, и он взвизгнул, как боров перед кастрацией.

– Не надо! Умоляю! – в очередной раз взвыл он, заливаясь слезами. – Ведь ему же удалось!

– Кому – ему? – я вдруг вспомнила его мерзкое достоинство и брезгливо отдернула руку. Не хватало ещё мараться этим по собственной воле.

– Тому… господину, в белых одеждах… он обещал, что сможет вылечить тебя, – когда я убрала руку, он вздохнул с явным облегчением. Существо, отдаленное напоминающее человека, корчащееся подо мной, вдруг резко стало неинтересным. К тому же, оно обделалось и воняло, как куча навоза.

Мужчина в белом? Синеглазый.

Я ясно помнила, что изо всей серости и черноты именно он выделялся цветом своих одежд. Что же, лучшего воплощения для демона Тьмы и представить себе невозможно.

Одним ударом я выбила Господину горло и поднялась, опираясь о стену. Перед глазами стояли тела всех, кого я убила сегодня, но первой была Йемар. Именно её лицо, перекошенное болью и ужасом, рука, сжимающаяся на разорванном горле, не давало покоя. Она ничего не сделала мне. Я убила её просто так. Глядя на бесформенную тушу гада, ненависть к которому помогла мне продержаться так долго, я рухнула на пол и завыла, как раненое животное.

Запах крови сводил с ума, заставляя сердце биться чаще, но я не понимала, что мне делать дальше. Как жить демоницей, порождением Тьмы. Проклятие вернуло меня, но не ту, кто могла одним словом превратить мой гнев в улыбку. Я услышала чьи-то шаги, но не пошевелилась. Я решила не защищаться, даже если пока что неведомый человек идет, чтобы убить меня.

Вопреки моим ожиданиям, появился не каратель с мечом, а мужчина в белых одеждах, скрытых под темной накидкой. Откинув капюшон, он смотрел на меня ярко-синими глазами наваждения из моих снов, и я могла поклясться, что прекрасно видел меня. Темнота не была преградой для его глаз.

– Что тебе нужно? – глухо спросила я, не ожидая, что он меня поймет. Его одежды и манера держаться выдавали в нем чужестранца. Был ли он видением, демоном или же просто приезжим? Не имеет значения. Его присутствие не могло отменить моей чудовищной сути и того, что я только что натворила.

– Вопрос в другом, – он подошел и остановился совсем рядом, глядя на меня сверху вниз. До него я не встречала столь высоких и статных мужчин, с царственной осанкой и величием Бога, – что нужно тебе?

Я горько усмехнулась, вспоминая залитый кровью дом, мольбы, обрывавшиеся криками, собственноручно выдернутые из тела стрелы, раны от которых уже практически затянулись.

– Я проклята, – прошептала я, указывая на тело Господина с торчащими из-под кожи обломками горла, – той, что умерла из-за меня. Хочешь разделить участь остальных?

Что-то неуловимо изменилось: будто качнулась под ногами земля, перед глазами все поплыло, и у меня перехватило дух от ощущения обволакивающего меня могущества. Его Силы.

– Это не проклятие, – он протянул мне руку, – это мой дар тебе, Ниайре. Тебе решать: принять его или отвергнуть. Я выбрал тебя, а что выберешь ты?

Зачарованная его словами и тем, что чувствовала в Нем, я протянула синеглазому руку. Едва мои пальцы коснулись его, меня будто током ударило, а в следующий миг я уже стояла. Легко, в одно мгновение, он просто вздернул меня на ноги, как пушинку.

– Как мне обращаться к тебе? – я ещё не верила, что все это происходит со мной наяву, но его прикосновения были живыми. Настоящими. Согревающими. Будто из него в меня текла сама Жизнь.

– Дариан, – на губах его мелькнула быстрая, едва уловимая тень улыбки, но я уже понимала, что пропала: окончательно и бесповоротно. Не было никаких демонов, которые низвергали меня в пучину страданий, демонов не существовало вообще, даже в самой беспросветной тьме.

Кроме одного-единственного. И он сейчас стоял передо мной.

Запись семнадцатая. 19 сентября, 23:46

Месяц? Серьезно?!

Такой была моя первая реакция, когда я впервые за долгое время вдохнула воздух под четким руководством Дэи. Сначала я расколотила вазу, потом несколько тарелок, и только после этого от души врезала кулаком по стене. Подвывая от боли, я трясла рукой с ободранными костяшками на пальцах, когда мое тело вдруг снова перестало меня слушаться. Я не хотела идти на кухню, не хотела открывать кран с горячей водой… нет, я не так написала… я не хотела совать руку под поток кипятка. И все-таки сделала это. Я выла от боли, не способная даже отдернуть собственную, чтоб её, многострадальную руку, а она держала её до тех пор, пока я не отключилась.

Я пришла в себя, привалившись спиной к кухонному шкафчику. Рука представляла жуткое зрелище: покрасневшая, она болела так, что сама мысль о том, чтобы до неё дотронуться заставляла меня скрежетать зубами.

– Достаточно, или будешь дальше истерить? – равнодушно поинтересовался монстр внутри.

– Достаточно, – я уже привыкла вести внутренний диалог, не озвучивая его, иначе меня давно упекли бы в психушку.

– Замечательно.

Пока я прокручивала в голове темы из первой медицинской помощи по поводу ожогов, Дэя притихла. Тут только мне вспомнилось, что настоящая Дэя умерла, а она на самом деле Ниайре. Так её звали. Точнее… так её называл загадочный тип с синими глазами, Дариан, которому в Голливуде самое место. Причем в сопливых мелодрамах. Домохозяйки бы на стену лезли от восторга, а за фунт его внимания дрались половниками и столовыми ножами. Когда воспоминания попытались вернуть меня в то, что произошло до, я ощутила странный приступ головокружения и тошноты.

Я сунула обожженную руку на сей раз под холодную воду и снова взвыла.

– На кой тебе понадобилось это делать?

– Ты собиралась впадать в истерику.

– Могла бы просто извиниться за то, что снова вышвырнула меня из собственного тела на хрен знает сколько времени!

– Могла бы, но это не так действенно.

Я мысленно выругалась последними словами, но она, конечно же, услышала. Эта древняя особа меня поражала. Временами во мне просыпалось нечто сродни сочувствию – например, после её последних излияний. Жизнь у неё была не сахар, мягко выражаясь. Но чаще всего мне просто хотелось её придушить – как сейчас, например. Как так получилось, что никто не сделал этого до меня?

– Так почему? – хмуро поинтересовалась я, закрывая кран и отправляясь в ванную в поисках аптечки.

– Что – почему?

– Почему ты решила избавиться от меня?

– На то были причины. Я занималась расшифровкой описания важного обряда. Мне было не до мельтешения.

– Что ещё за обряд? – мгновенно насторожилась я, проигнорировав уничижительную характеристику собственного соседства.

В самом деле, что за? Одним ритуалом меня уже выпихнули из собственного тела. Точнее, не выпихнули, а подвинули, но по сути это ничего не меняло. Что она ещё задумала и чем это грозит мне?

– Тебе – ничем, – я смотрела в зеркало в ванной и видела, что улыбаюсь. Точнее, улыбалась Дэя в моем лице, – тебе, как отдельно взятой человеческой особи.

– Хватит читать мои мысли! Особь породы измененных!

– Ох-ох.

– Пошла ты со своим сарказмом! Кстати, почему я твоих не слышу?

– Потому что я так хочу.

Отличный ответ, ничего не скажешь.

В ванной обнаружилась мазь от ожогов – слава всем, кому только можно, что не пришлось ещё и бегать по ночным улицам в поисках дежурной аптеки. Дэе такие приключения в самый раз, а вот мне сосать незнакомцам в подворотне не очень хотелось. А потом в той же подворотне валяться с перерезанным горлом. Даром что мы практически в центре, все равно я умудряюсь найти на задницу приключения даже там, где другой спокойно пройдет мимо. Не знаю, есть ли в этом мире человек, более невезучий чем я.

Хотите поспорить? Валяйте. Только у вас нет железного аргумента в качестве потусторонней сущности в лице Древней вам… Измененной, короче.

– Хей, Мелани! Я пока ещё жива.

– Ну, это ненадолго.

После очередного обмена любезностями я принялась бинтовать руку, а она затихла. Помимо извращенного симбиоза, в нашем с ней союзе было нечто донельзя странное. Никто не знал обо мне столько, сколько она. А я… ну, её имя, о котором она молчала тысячелетиями, я узнала первой. Наверное, это что-то да значит.

– Определенно.

– Ты все ещё жива?

На этот раз мы хохотали вместе. Не знаю, сколько шагов мне осталось до безумия, но получилось искренне и от души.

– Я отправила тебя отдохнуть не только из-за расшифровки ритуала.

Почему-то я снова напряглась. Мне показалось, это следующий этап наших с ней… отношений. Честность Древней?.. Чем же это обернется?

– После того, как мы вспоминали, и ты все это записала, я ненадолго отвлеклась, – говорила Дэя равнодушно, но я чувствовала, что за её словами кроется нечто гораздо большее, чем она хочет мне показать. Произошло что-то, взбудоражившее не только меня, но и её. – А когда пришла в себя, ловила тебя на балконе. Ты сидела на перилах и собиралась разжать руки.

Ох нет. Нет, только не это. Я что, собиралась покончить с собой? Серьезно?

На мгновение у меня перед глазами потемнело: я представила, что она могла не успеть, и для меня не было бы ни нового пробуждения, ни обожженной руки, ни этого разговора.

Но как?! Мое отношение к суициду всегда было однозначным. Знаю-знаю, можно подумать, что девчонке с такой жизнью, как у меня, в голову постоянно должны приходить мысли об избавлении мира от своей никчемности. Странно, но нет. Мне часто было тоскливо, паршиво и невероятно одиноко, но ни разу в жизни не пришло в голову взять в руки нож и порезать вены или наглотаться таблеток, или ещё каким-нибудь способом распрощаться с жизнью раз и навсегда. Почему? Понятия не имею. Наверное, я всегда ценила жизнь превыше всего. Даже отчаянного желания почувствовать себя нужной и любимой. Глупо думать, что где-то там будет лучше, если ты и на первом уровне не смогла разобраться со своими проблемами.

И я собиралась прыгнуть с балкона?! Чушь собачья!

– Нет. Не верю, – это прозвучало резко и категорично.

– Изволь.

Голова снова закружилась, и я привалилась спиной к стене, чтобы не упасть. А потом вспомнила. После увиденного мной я сидела и писала с маниакальным упорством секретаря, ведущего протокол. Рядом стояла бутылка, пустой бокал и вазочка с подтаявшим льдом. Я так ничего и не выпила, хотя собиралась. В наших воспоминаниях весь кошмар древности происходил не только с Дэей, но и со мной. Я чувствовала боль. Я убивала. Я сходила с ума, дрожала в лихорадке и готовилась к смерти. Ужас и ненависть обрушились на меня всей своей силой, повозили о камни, сдирая остатки самообладания и уволокли в открытое море отчаяния. Когда я отложила ручку, меня трясло, а в голове не было ни единой связной мысли. Я как следует приложилась к бурбону, залпом глотая обжигающий горло крепкий алкоголь, и направилась на балкон.

Собственные действия в воспоминаниях были смазанными и размытыми, как в полузабытьи. Я рванула на себя дверь, вдохнув влажный прохладный воздух – и, как есть, в откровенной темно-синей шелковой сорочке шагнула вперед. Вот тут-то и произошло нечто донельзя странное. Мир сжался до крохотной точки, и я почувствовала, что Дэя пытается вернуться, но не может. Не может, потому что я упорно шла вперед, забиралась на перила, а она ровным счетом ничего не могла с этим поделать. Сидя на перилах, я слизывала соленые капли, застывавшие на моих губах – истерика начинала набирать обороты, подставляла ветру лицо и смеялась, как ребенок, взлетающий вверх на качелях. А потом подалась вперед. Внизу раскинулся крохотный город: малюсенькие машины и люди, которые казались ненастоящими. Миниатюрные заведенные механизмы, призванные исполнить ту или иную роль. Крохотные мерцающие вывески, едва различимые названия. Этакий игрушечный набор «Ночной Сиэтл». Единственное, что отделяло меня от последнего шага и падения в мир иной – напряженные пальцы, сжимающие прохладную поверхность.

Ночная прохлада отрезвляла, но я понимала, что готова расслабить ладонь и закончить все в один миг. Хватка начала слабеть, но я одним движением повернулась и спрыгнула на балкон. А дальше – провал, темнота.

Ошарашенная увиденным, я несколько минут молчала. Что же это было, на самом деле? Дэя не смогла меня развернуть, но смогла остановить. Но она ли это сделала или же я сама? Кажется, дело не только и не столько в требующем пристального внимания ритуале и не в том, что ей пришлось ловить меня на перилах. Дэя сама не поняла, что произошло, почему аватар вышел из-под контроля. И…

– Ты ведь тоже не знаешь, ты меня остановила или я сделала это сама?

Молчание. Пауза уже грозила затянуться, когда я услышала:

– Скоро ты снова его увидишь.

– Кого? – кажется, я уже знала, о ком она говорит, но надеялась, что ошиблась.

– Нашего мужчину. Ты влюбилась, кажется.

Что это ещё значит, «нашего»?

– Я не влюбилась, – кровь прилила к моему лицу, а потом столь же быстро отхлынула. Так, я не поняла, кто все-таки контролирует мое тело?

– Вот и проверим.

Мне не хотелось ничего проверять, и втягивать его в свою историю – тем более. Что до приключений Дэи-Ниайре, упасите его все, кто только можно, от такой радости. И все же, когда я вспоминала выражение его лица – немного отстраненное, как будто он пребывал в другой реальности, взгляд серо-голубых глаз, бегло скользнувший по мне, когда он остановился, чтобы извиниться, меня бросало в жар. И его голос… Мать вашу, его голос – это просто сигнал к оргазму. По крайней мере, для меня.

Он всего лишь извинился, а я как будто час смотрела зажигательную качественную порнуху. Сравнение… да, не лучшее. Но эффект был тот же.

– Он забавный, – подала голос Дэя.

– Для тебя все люди забавные.

– Люди либо пища, либо развлечение. Вот он забавный.

Вот как хочешь, так и понимай. То ли комплимент, то ли проклятие.

– Зачем он тебе нужен?

Снова тишина. По всей видимости, очередной виток информации под грифом секретно. Не все сразу, Мелани.

Рука все ещё болела, но мазь начинала действовать. По крайней мере, выть и прыгать по стульям, как ошпаренная – в прямом смысле – мартышка, мне уже не хотелось. И на том спасибо.

На балконе было прохладно, пришлось накинуть легкую куртку, чтобы полюбоваться на ночной Сиэтл. Спейс-Нидл будто пронзал небо, ленты дорог пестрели сливающимися в движении светодиодами фар, темные воды залива переливались огнями. Когда мы только приехали, я не могла нарадоваться здешнему климату. В Сиэтле солнце не так жарит, чаще пасмурно и накрапывает дождь. Погода в принципе мягкая, без перегибов. По крайней мере, пока. Мне в таких условиях комфортнее, чем в кромешной жаре лета Канзас-Сити, когда в самом легком платье на солнце хочется превратиться в лужу.

Я стояла и думала о том, что месяц назад чуть не прыгнула вниз с этого самого балкона. Остановилась сама или она удержала меня? Что же все-таки произошло в ту ночь? Почему она не смогла справиться со мной? Что, если это мои последние дни? Я не могу знать, что придет Дэе в голову завтра или послезавтра. Или вообще через час. Так почему бы не начать жить на полную катушку, пока она оставила меня в покое?

Улыбнувшись своим мыслям, я вернулась в комнату, остановилась перед зеркалом и привычным жестом провела руками по волосам. На меня смотрела Мелани-незнакомка: длинные темные волосы, чуть вздернутый нос, голубые глаза… Ничего примечательного. Мимо таких проходят – и не замечают. Точнее, не замечали раньше.

Дэя покрасила волосы и немного изменила прическу. Оттенок, на тон темнее моего – но я даже подумать не могла, что этот цвет будет в разы выигрышнее. С ним я смотрелась старше, но меня это ничуть не беспокоило, скорее наоборот. Надоело постоянно выглядеть девочкой-подростком.

Благодаря Ниайре себя в первую очередь заметила я сама. Я поняла, что заслуживаю любви, что могу бороться и способна на многое. Хотелось бы только верить, что я поняла это не слишком поздно.

Запись восемнадцатая. 20 сентября, 21:16

Сегодня у меня был день знакомства с городом, о котором я ничего не знаю. Ну, по крайней мере, Дэя так считает. Ещё её раздражает, что я постоянно думаю, пишу и говорю «ну», называю мужчин парнями и по-прежнему веду себя, как будто должна всем и каждому за то, что живу на Свете. Старые привычки так просто не исчезают, знаете ли.

Я бы с удовольствием поговорила с ней о Сиэтле, но Дэя снова выбрала политику невмешательства, пришлось самой думать, куда идти и что посмотреть. С некоторых пор мне интересно узнавать все новое: мало ли кто знает, сколько у меня ещё времени осталось. В ближайшие планы я себе поставила добраться до Университетской библиотеки и набрать там побольше книг: классиков и современных. Не знаю, будет ли время читать, но я себе не прощу, если этого не сделаю.

Чтобы совместить приятное с полезным – в холодильнике было шаром покати, уж не знаю, чем Дэя питалась в мое отсутствие, я отправилась на рынок Пайк Плейс. Оказывается, он был открыт в тысяча девятьсот седьмом году. Странно, но в моем восприятии это теперь совсем недавно. Ничего особенного я там не обнаружила, кроме его так называемой «древности», привлекающей толпы туристов, и, как следствие, завышенных цен. Ах, да. Не знаю, можно ли считать первый Старбакс достопримечательностью, но он расположен именно там.

Неподалеку, на Почтовой аллее – стена, заляпанная жвачками всех сортов, цветов и размеров. К тому времени, как я туда добралась, начал накрапывать дождь. Пришлось плотнее запахнуть ветровку и накинуть капюшон. Кстати, тоже весьма популярное место у туристов. Не представляю, какую ценность она представляет для истории и искусства в принципе, но факт остается фактом. Сейчас искусством называют все подряд. Главное – найти хорошего маркетолога, того, кто прокричит о тебе на весь мир, вписаться в какое-нибудь течение и все, дело сделано. По мне так самый наглядный пример сего безобразия – картина «Черный квадрат». Вы знаете человека, который о ней не слышал? Вот и я нет. На деле чувак просто проснулся рано утром, намалевал на полотне черный квадрат – да-да, ребята, без смыслов, и сказал себе: «Это полная хрень, но я стану известным».

– Завидуешь? – усмехнулась Дэя.

– Ага, спать не могу, как, – стена со жвачкой произвела на моего внутреннего циника неизгладимое впечатление, и я понятия не имела, куда выплеснуть свое раздражение.

– Все, что стало известным, должно стать известным.

– Это черный квадрат твоих мыслей. Как это понимать?

– Понимай, как знаешь. Семена ложатся на благодатную почву. Ничто в ничто обратится. Необычное остается в истории.

– Объяснения явно не твой конек, ты в курсе?

– Мелани, тебя волнует не стена жвачки, которую все фотографируют. Тебя волнует, что ты оставишь после себя. Это естественно. Кто-то оставляет жвачки, кто-то – черные квадраты. Кто-то просто кучи испражнений после посещения ресторанов и разноцветные члены на стенах.

– Кто-то людей кушает, – огрызнулась я, понимая, что в чем-то Древняя снова права. Интересно, есть вопросы, в которых я могу её сделать? Милосердие там, альтруизм… ещё что-нибудь, такое светлое и в цветочках, в стиле хиппи.

Действительно, что я оставлю после себя? Дневник с записями, достойными психиатрического разбора и составления истории болезни? Отца, который по-прежнему считает меня балластом. Ах, ну да, теперь – агрессивным балластом. Сестру и мать, которые это подтвердят.

Чтобы не скатиться в очередной приступ жалости к себе, я сверилась с маршрутом. После рынка я собиралась в Музей научной фантастики. До того, как не полезла в интернет, даже не подозревала, что он здесь находится. В нем собрана история фантастики со дня её основания и по настоящее время: все о фильмах, книгах, и их создателях, инопланетянах, космических кораблях и тому подобном. Куча экспонатов в довершение.

– Ты знаешь, что Сиэтл называют вторым Римом? – скучным голосом поинтересовалась Дэя. – Потому что он стоит на семи холмах.

– Сдаюсь, – вздохнула я, – рядом с твоими познаниями мои жалкие интересы современного человека выглядят смешно.

– У нас что, соревнование?

Я улыбнулась.

– А разве нет?

– Я намекнула, что в древности Риму несладко пришлось.

Мне тут же расхотелось идти и в фантастический музей, совмещенный с музыкальным, и на смотровую площадку Спейс-Нидл ближе к вечеру. Умела Дэя испортить настроение и метко вернуть с небес на землю. Тем не менее, от маршрута я отступать не стала, и все-таки потащилась дальше, но никакого удовольствия от разглядывания экспонатов не получила. Галерея гитар, зал, посвященный группе Nirvana, терминатор, чужие, постеры из старых фильмов ужасов – все это прошло мимо меня. Я не могла отвлечься от мыслей о том, что ждет Сиэтл в самом ближайшем будущем, а значит, меня и… Его.

О Нем я в принципе старалась думать как можно реже. Мужчина, которого я видела единственный раз в жизни и с которым у меня никогда ничего не будет. При мысли об этом я чувствовала, что где-то в районе сердца обрывается невидимая струна, и жить становится совсем тоскливо. Всякий раз обрубая мысли о нем, я будто замыкалась внутри. Разумеется, любовь с первого взгляда, любовь на расстоянии, любовь по фотографии – это все чушь собачья, но я горевала не о своем призрачном чувстве, а о том, что могло бы у нас получиться, будь я собой.

– Если бы ты была собой, ты бы его никогда не встретила.

– В точку. Думаешь, мне от этого легче? – я разозлилась не на шутку.

– То есть если бы у тебя был выбор, встретить и постоянно видеться с ним или никогда не узнать, ты бы выбрала второе?

– Да!.. Нет! Не знаю, – я сжала руки в кулаки. Дэя обладала потрясающим талантом вывести меня из себя на ровном месте. Правда делала она это исключительно в те моменты, когда я впадала в меланхолию, апатию или приступы сокровенной жалости к себе. Вот такая суровая терапия. Не хочу ничего знать о методах её хирургии.

До неё такие эмоции у меня вызывала только Лора. Та самая подруга, которая любила все, что связано с вампирами, и которая теперь мне больше не подруга. Мы с ней познакомились в начальной школе, когда худенькая девчонка с двумя светлыми косичками и огромными серыми глазами на бледном лице перевелась в нашу школу из другого района. Её родители переехали, и она тяжело переживала разрыв с прежними друзьями и привычной жизнью. Она была странной и замкнутой, и в классе её сторонились. Все, кроме меня. Не сразу, но мне удалось достучаться до неё, а потом мы стали неразлей вода.

Вместе ходили в столовую, вместе учили уроки, вместе смеялись над шутками, которые были понятны только нам. Вы, наверное, представляете, как это бывает. Продолжалась наша дружба ни много ни мало, а шесть лет. Мы сплетничали о парнях, я слушала её излияния о клыкастых красавцах, она – о стервозности Патрисии. А потом моей сестре пришло в голову, что Лора – это слишком много для такой, как я. В моей жизни как раз наступил самый тяжелый период подростковых прыщей, первых месячных и переходного возраста, период, когда Патрисия решила превратить мою и без того невеселую жизнь в Ад.

Она напрямую сказала Лоре, что очень скоро дружить со мной будет невыгодно, и что если та не хочет скатиться на самое дно, лучше порвать все сейчас. А Лора взяла и согласилась. Вот так просто, да. Перестала отвечать на мои звонки, отсела на другой конец класса, на переменах по возможности избегала. Она даже не попробовала бороться… отошла в сторону и вскоре вполне успешно сдружилась с новенькой, которая пришла к нам. Та была особа бойкая, парная дружба её не устраивала, поэтому они примкнули к одной группе девчонок, а обо мне забыли все. План Патрисии удался, я осталась одна, и на меня посыпались все гадости школьного формата. Вырванные из тетрадей страницы с домашним заданием, жуки в сумке, наклейки на спину, смех и перешептывания в коридорах, жвачка в скважине ящика с вещами, исчезнувшая в душевой одежда… Все это были мелочи жизни, потому что основной удар она нанесла сразу. Я хорошо помню лицо Патрисии, когда она рассказала мне, что произошло. Я узнала именно от неё, потому что вызвать Лору на откровенность так и не получилось.

От разрыва с подругой (кстати, отсюда это безликое безымянное «подруга») я отходила долго, но зато потом была уверена, что больше никого не подпущу к себе на расстояние выстрела. Быть с ней каждый день в школе, видеть и знать, что она уже все забыла, было больно.

На выпускном она подошла ко мне и сказала:

– Прости меня.

А я ответила:

– Нет проблем, – хотя в тот момент мне хотелось окунуть её головой в миску с безалкогольным пуншем. Это была бы малая плата за то, что Лора сделала тогда. По меньшей мере, я могла бы сказать: «Ты поступила, как дерьмо собачье, поэтому можешь подавиться своими извинениями». Но нет, я предпочла быть приличной девочкой. Я так и не научилась прощать, отпустить тоже не смогла, и даже ответить, как следует, не вышло.

– Главное здесь и сейчас.

– Ну да, ну да. Я должна жить настоящим, знаю, об этом все психологи во всех концах света говорят с умными лицами.

Я представила себе Дэю с умным лицом, говорящую: «Сделай глубокий вдох и освободись ото всего, что тебе мешает», – и мне стало смешно. Не только мне, она тоже фыркнула. По всей видимости, психологом она себя тоже не представляла.

– Я хотела сказать, что здесь и сейчас ничто не мешает тебе быть другой.

– Кроме меня самой.

– Точно.

Я вздохнула. Станет мне легче, если я сейчас наберу номер Лоры и все ей выскажу? Пожалуй, нет. Да и Дэя говорила не о том, а о способности отпускать прошлое. Начинать с чистого листа каждый день, не увлекаясь, но принимая во внимание то, что с тобой уже случилось.

– Почему ты не сказала Дэе, что рисунки на стенах твоих покоев принадлежат тебе?

– В этом не было нужды.

– Не было? Рисование – твоя жизнь! Почему ты не поделилась с ней тем, что создавала? Почему все время, что она была рядом, ты не нарисовала ничего? – я осеклась, понимая, что знаю ответ. Или это знание сохранилось во мне после тех кошмарных воспоминаний, или Дэя мне подсказала.

Чего бы я хотела больше? Гордиться своей наблюдательностью или осознать, что она мне доверяет? На этот вопрос я тоже знаю ответ, поэтому не стану писать о том, что мне открылось. Если бы Дэя хотела, это было бы в той жуткой записи, от которой у меня сорвало крышу, чердак, и поломало в щепки верхний этаж.

На Спейс-Нидл я сегодня не стала подниматься, решила оставить на потом, а по дороге домой Дэя рассказала, что в старой части Сиэтла под тротуарами сохранился подземный город. Скажем так, не совсем подземный, это первые этажи зданий некогда центра, с которого начинался Сиэтл, как таковой. Я почитала в сети, когда вернулась. Есть даже интересная ночная экскурсия для взрослых. Обязательно выберусь на неё, когда стану свободна.

Пока что это всего лишь мечты, но я точно знаю, кого хочу держать за руку, когда буду спускаться вниз по облезшей желтой лестнице в подземелья.

Запись девятнадцатая. 21 сентября, 22:40

Свое обещание она сдержала: мы и впрямь увидели Его. О том, что Он преподает в Университете Вашингтона, я уже писала. Сегодня мне довелось узнать его имя.

Дэя, как всегда, была в своем репертуаре. На лекции умудрилась сесть в первом ряду, положила руки на стол и устроилась поудобнее – с таким милым видом, будто собралась спать или изображала сраного хомячка Винки! Почему сраного?! Да потому что меня все это бесит-бесит-бесит!!!!

Я внутри собственного тела орала, топала ментальными ногами и обещала ей все самые страшные кары, но контроль Дэя мне так и не вернула. Похоже, ей нравятся такие игры. Глаза она закрывать не стала, позволив мне быть безмолвным наблюдателем сцены, за которую мне до сих пор хочется её придушить. Могло быть и хуже, я знаю, но сейчас меня гораздо больше раздражает то, что было, чем то, что могло бы быть.

Я до сих пор помню, как он вошел в аудиторию – его глаза горели неизвестной мне идеей, он буквально излучал уверенность и прекрасное расположение духа. По всей видимости, это то самое настроение, о котором принято говорить: «Лучше, чем вы можете себе представить».

Он поздоровался, и от его голоса у меня снова мурашки побежали по телу.

– Детка, если ты будешь так реагировать на него всякий раз, мне придется часто отлучаться в туалет.

– Он же для тебя всего лишь забавный, – мстительно фыркнула я.

– Но тело-то у нас одно на двоих.

Дэю и в самом деле это развлекало. Она могла бы снова отправить меня в блаженное забвение или просто выключить «режим Мелани», предоставив скромный уголок в дурке собственного сознания, но нет! Дэе нравилось переживать мои чувства вместе со мной. Похоже, и мое возбуждение ей тоже нравилось.

Извращенка!

– Меня зовут Сэт Торнтон, – он взял маркер и написал свое имя на доске. – Добро пожаловать на мой предмет. На какой предмет, кстати, пришли?

Он окинул взглядом аудиторию: на первых рядах заинтересованные взгляды настроенных на активную работу (ну, кроме нас с Дэей, конечно), в середине скучающие студенты, которые пока еще не определились, что здесь забыли, и полуспящая галерка, которая всю ночь отрывалась в барах и клубах.

– Его зовут Сэт Торнтон, – насмешливо произнесла Дэя и демонстративно обвела контур губ кончиком языка, закусив нижнюю. Точнее, это я так облизнула губы! Не знаю, как оно выглядело со стороны, но подозреваю, что как надо – потому что мы тут же перехватили заинтересованный взгляд парня из второго ряда. К счастью, в этот момент Сэт на нас не смотрел.

– Прекрати!

– Почему это?

– Потому что это пошло!

– Пошлость в твоей голове, Мелани. Смотри и учись.

Наш внутренний диалог – спустя непродолжительную паузу, в течение которой Сэт ждал ответа на свой вопрос – прервал ответ непримечательного парня в синем свитере, сидевшего в третьем ряду.

– Фармакология!

– Спасибо, – Сэт наслаждался каждым мгновением своей работы со студентами. – И что же это такое?

Девушка, сидевшая справа от нас, подняла руку. Сэт кивнул ей.

– Фармакология – это комплексная наука, изучающая действие лекарств на организм человека, наука о целенаправленном поиске новых лекарственных препаратов и их рациональном использовании.

– Хорошая память, – Сэт улыбнулся. Он вообще часто улыбался, что выдавало в нем человека, который искренне увлечен своим делом. – Вот у меня очень плохая память. Вы объяснили, что такое фармакология, а я сразу же забыл. Так что это?

– Наука, изучающая лекарства, – ответил «синий свитер».

– А что такое лекарство?

Его взгляд вновь скользнул по собравшимся в аудитории. Сэт относился к тем преподавателям, которые предпочитали интересную работу в группе обычным нудным лекциям, на занятия которых мне всегда было интересно ходить. Только вот показать ему этого я сейчас не могла.

– Лекарство – фармакологическое средство в определенной лекарственной форме, разрешенное к применению с целью лечения, профилактики и диагностики… – начал было парень в первом ряду.

– Нет, – перебил его Сэт, сложив ладони перед собой. – Закройте книгу у себя в голове. Если у вас случится амнезия, вам не помогут ваши знания. Их просто не будет. А логика с вами будет всегда. Так что такое лекарство? Одним словом. Кто знает?

Сэт действительно ловил кайф от того, что делал, мой восхищометр зашкаливал, грозя сорвать ограничитель со шкалы. Похоже, не только мой: из взглядов однокурсниц уже напрочь исчезла скука, большинство студенток смотрели на него с искренним интересом. Группа притихла. Даже «галерка» проснулась. За исключением нас: Дэя трогательно положила руку под щеку, изображая спящую. Я буквально физически чувствовала на себе его взгляд и сгорала от стыда, а она веселилась от души.

– Открой глаза и подними голову!

– Нет!

– Дэя!

– Мелани?

Я слышала его шаги и понимала, что он идет к нам. Если бы можно было представить наше созвучие с Дэей в виде комикса, это выглядело бы так: я раскачиваюсь на дереве в петле, а рядом она прыгает через скакалку и смеется.

– Мне жаль прерывать ваш сон, мисс, – Сэт говорил так, будто действительно извинялся за то, что разбудил, а я мысленно дрожала от осознания того, что ещё может учудить эта оторва. – К сожалению, никто в аудитории не ответил на мой вопрос. Вы нам поможете?

Дэя соизволила открыть глаза и даже показательно зевнула, прикрыв рот ладошкой, после чего сонно пробормотала:

– Может быть.

Вопреки всем моим самым страшным кошмарам, Сэт всего лишь сложил руки на груди: нужно было держать лицо перед остальной группой. По всей видимости, таких наглых студентов у него еще не было. Подозреваю, что в те минуты он боролся с искушением выставить меня перед всеми идиоткой, потому как я осмелилась не проявить заинтересованность к обожаемой им науке. В том, что он влюблен в свой предмет, сомнений у меня не было.

– Что вы там спрашивали?

– Что такое лекарство? – он повторил вопрос, и в голосе его уже сквозило искреннее раздражение. Не знаю, каких усилий в тот момент ему стоило показное спокойствие.

«Пожалуйста, – взмолилась я, – не доставай его. Пожалуйста, Дэя, очень тебя прошу!»

– Яд.

Это прозвучало резко, как выстрел, и я мысленно зажмурилась, съежившись до размеров того хомячка, которого упоминала в самом начале записи. Точнее, зажмурилось мое сознание, но Дэя моими глазами продолжала спокойно смотреть на него. А он – на нас. Из его взгляда ушло раздражение и отстраненность: по всей видимости, Сэт прикидывал, к какой категории можно определить невзрачную (она нарочно не накрасилась и не стала делать укладку сегодня утром), но нахальную девчонку. Я снова пожалела о том, что не представляю ничего особенного: невысокая, худенькая, длинные тёмные волосы стянуты в хвост, под расстёгнутым халатом – рубашка кантри, джинсы, на ногах самые обычные кроссовки. Дэя сегодня даже своему стилю в одежде изменила.

Наверняка, он отнёс нас к студенткам-середнячкам – из тех, кто в учёбе звёзд с неба не хватает, но и далёкую от мира тусовщиц, которых легко определить по яркой и неординарной внешности и умению выделиться из толпы. Никогда не думала, что время способно замирать внутри тебя самой. Снаружи оно отсчитывало мгновения, сливающиеся в секунды, а внутри – минуты, стягивающиеся в часы.

Пока Сэт стоял близко, я разглядывала его. Мне он казался совершенством. Высокий, эффектный мужчина, с темными волосами, пронзительными серо-голубыми глазами и тонкими губами. Я пялилась на его губы и не могла ничего с собой поделать. Просто мысль о том, что мы целуемся, повергала меня в состояние аута, дыхание прерывалось, а сердце заходилось в бешеном ритме. Я не видела в нем недостатков, одни лишь только достоинства. Помимо внешности, Сэт обладал ещё кое-чем, однозначно возбуждающим меня сильнее, чем большой…

– Ни один, даже самый внушительный, интеллект ещё не довел женщину до оргазма.

– Говори за себя.

– Если ты кончишь во время его лекции, мой мир никогда не будет прежним.

– Заткнись!

Кажется, Сэт окончательно определился с моей посредственностью, потому что заметно расслабился и улыбнулся.

– Верно, – отозвался он, и я вздрогнула. До меня не сразу дошло, что его ответ относится к нашему «яд», не имеет никакого отношения к моей незначительности, что снаружи прошли секунды, и он не слышал нашего внутреннего диалога. Тем временем, Сэт повернулся к остальным студентам. – Лекарство для нашего организма яд. В зависимости от дозировки оно может приносить пользу или наоборот убивать. Спасибо, мисс…

– Вэйр. Можно просто Мелани, я ещё очень молода.

– Как называется минимальная доза, которая приводит к смерти, мисс Вэйр?

Он изящно проигнорировал фамильярность и обратился к нам, сохраняя дистанцию студент – преподаватель.

– Летальная, от латинского «letalis» – смертельная, – с улыбкой ответила Дэя.

– Хорошо, – кивнул Сэт, в глазах его мелькнула искра заинтересованности, а я поняла, что дико ревную его к ней. Фактически, к самой себе, чистейшей воды сумасшествие. – Зачем тогда эти лекарства, если они убивают? Жили бы люди спокойно и о ядах ничего не знали.

– За всех людей я вряд ли отвечу – в их мотивах шею свернуть можно, – беззастенчиво потягиваясь, ответила она, – хотя кое-кому они нужны именно для того, чтобы убивать сразу, – акцент был сделан именно на словах «кое-кому». –Большинство фармацевтических компаний выезжают на хороших маркетологах и бизнес-аналитиках. Ну, естественно ещё и на хороших фармхимиках, которые способны загнать в формулу вред настолько глубоко, что он вылезет только лет через пять-десять. Но он обязательно вылезет, правда кто-то к этому моменту уже забудет, что кушал капсулки помощи. Так что в настоящем ответ на вопрос зачем: прибыль.

Сэт не выдержал и язвительно улыбнулся – видно было, что его не на шутку задели её слова, наши взгляды вновь встретились, и я мысленно вздрогнула. Ответ оказался для него неожиданным и неприятным. Это приблизительно как сказать художнику, что его картина – дерьмо и при одном взгляде на неё хочется удавиться.

– На другом предмете ваш ответ оценили бы по достоинству, на философии, например. В основе фармакологии все-таки спасение человеческих жизней. Но все равно спасибо.

Сэт снова повернулся к аудитории, оставив нас за спиной и в прошлом, как неприятное воспоминание.

– Так вот, мисс Вэйр на занятиях я спать разрешаю, потому что предмет она сможет выучить и самостоятельно. А других попрошу воздержаться от подобного.

Он больше не обращал на нас внимания, а я слушала его и понимала, что смысл сказанного проходит мимо. Ходить на занятия к мужчине, который тебе нравится – трата времени. Только голос, голос, голос – о, этот его голос, от которого я сходила с ума, движения, жесты, внимательный взгляд, наклон головы, улыбка… Сосредоточиться на чем бы то ни было крайне проблематично. Хотя ради него я готова была даже наизусть выучить всю записанную на бумаге теорию фармакологии, лишь бы обратить на себя его внимание. Мне хотелось плакать и смеяться одновременно – я могла видеть его, но ничего не могла сделать, чтобы ему понравиться. Дэя же делала все, чтобы зацепить его не с самой приятной стороны.

Прогулка по кампусу немного подняла настроение. День был на удивление солнечный и теплый, я даже немного посидела на скамейке, наслаждаясь своей причастностью к миру людей. Вокруг меня сновали студенты, преподаватели, жизнь бурлила, и казалось невероятным представить, что внутри меня заключена сверхъестественная сущность… образно выражаясь. Потому что сверхъестественного в ней было не больше, чем во мне.

После занятий мы отправились в кафетерий, и у нас с Дэей случилась небольшая перепалка на тему того, что мы будем есть. Повесив куртку на спинку стула, чтобы занять стол, мы долго и придирчиво изучали меню и ряды блюд, изредка бросая взгляда на разношерстную публику. Я уже почти и забыла, каково это – учиться, быть в центре студенческой жизни. Как мало, оказывается, человеку нужно для счастья! Просто возможность побыть собой.

Победила, разумеется не дружба. Это была на первый взгляд невинная паста, но с таким адским соусом, что я заранее дымилась от предвкушения. Она меня достала со своей страстью к горяченькому. В смысле, все блюда на вкус Дэи были нашпигованы таким количеством специй и перца, что у меня разве что пар из ушей не валил. Она выпрыгнет из моего тела и пойдет дальше вершить судьбы Вселенной, а я потом желудок лечи.

– Ну ты и зануда, – отозвалась Дэя, когда мы, наконец, устроились за столиком. Мне хватило малюсенького кусочка порции на кончике вилки, чтобы внутри меня начался мысленный пожар. – Это все самовнушение.

– Что именно? – буркнула я.

– Твое отношение к острому. Ты знаешь, что это остро, поэтому организм и реагирует соответственно.

– По-моему, ты все усложняешь. Просто сочетание такого количества перцев в одном блюде – это действительно остро!

– А по-моему, усложняешь ты. Твой мозг запрограммирован на разного рода раздражители, включая обоняние и осязание. Не вбивай тебе с детства в голову, что перцы – это остро, ты бы сейчас и внимания не обратила. Человеческий желудок многое способен выдержать, если не нагружать мозги лишней информацией.

Как она умудрялась есть и одновременно чертить что-то в тетрадке? Я ничего не понимала из этих крючочков, загогулинок и схем, но догадывалась, что это что-то важное. Тоже мне, Гай Юлий Цезарь. Что касается записей – тем более. Тот самый почерк, похожий на арабскую вязь, в моем представлении был разве что красив, но никакой смысловой информации для меня раскрыть не мог.

– Такими темпами можно договориться до того, что цианид и мышьяк – безобидные приправы.

– А как, ты думаешь, в старину люди себя приучали к ядам?

Действительно, как? Я поймала себя на мысли, что мне и правда ни разу не было плохо после острых блюд. Думаю, оказавшись внутри меня, Дэя не сразу вернулась к привычному меню, а постепенно.

– Вэйр! – голос прозвучал слишком резко и извне, чтобы принадлежать моей ментальной сиамской близняшке. Я подняла голову и встретилась взглядом с блондинкой. Высоченная, вдобавок ещё и на шпильках, ноги от ушей, глаза, как океанская волна, мечта серфера – сто процентов линзы. Волосы у неё вились, как у Барби в период расцвета корпорации «Маттел»: прядка к прядке, ни единой торчащей волосинки. Одежда – донельзя короткая светлая юбка или слишком широкий пояс, белый топ, обтягивающий грудь внушительного размера и модный приталенный пиджак кремового цвета, явно стоили целое состояние. За Её Великолепием маячили ещё трое подружек, в сиянии такого светила просто сливающиеся с интерьером.

Чего я никогда не умела – так это давать отпор такого рода особам, поэтому сейчас мысленно позвала Дэю. Та молчала, как сквозь землю провалилась. Ну, или сквозь меня. Вот и где она, спрашивается, когда на самом деле нужна мне?

– Что? – осторожно поинтересовалась я, когда блондинка без приглашения уселась за мой столик. По опыту школы, я знала, что таких людей лучше не злить, а ещё лучше – вообще не отсвечивать перед ними.

– Давай расставим все по местам, Вэйр, – хмыкнула она, – умничать в группе можно только мне. Таким задротам, как ты, полагается много учиться, но в глаза не лезть. Это понятно?

Хм, она была на занятии Сэта? Как я умудрилась её не заметить? Разве что сидела она сразу за мной, тогда все объяснимо.

– Вполне, – я снова позвала Дэю, и снова безрезультатно. Блондинка смотрела на меня, как на таракана, а я приросла к стулу, потому что вдруг снова увидела Его. Сэт Торнтон стоял у кофейного аппарата и, будто почувствовав мой взгляд, тоже посмотрел в нашу сторону.

Я вдруг представила, как жалко выгляжу, как выглядела всегда – сжавшаяся в комочек, созерцающая нечто на дне своей тарелке и скромно мекающая в ответ на все наезды в мой адрес, априори соглашаясь со всем. Всю свою жизнь я прогибалась под таких вот идиоток, как сидевшая напротив меня Барби. Собственная сестра меня ни во что не ставила и всячески унижала, в школе мне лепили на спину стикеры с надписями: «Лохушка века». Пожалуй, они были правы. А вот я – нет.

– Сдается мне, ты меня невнимательно слушала… – она подтянула к себе тетрадь, в которой Дэя что-то рисовала, небрежно листая её. Разумеется, ровным счетом ничего не понимая в написанном и от этого раздражаясь ещё больше. – И не очень хорошо запомнила, потому что…

– Ты права, – я сама не знала, что произошло. Дэи по-прежнему не было, это говорила я, и я же перехватила её запястье – одним резким движением, – мне есть, чем занять голову, кроме как слушать и запоминать твои претензии.

Спокойно встретив её удивленный ошарашенный взгляд, хотя и сама внутренне была поражена собственным поведением, я разжала руку и поняла, что Сэт уже стоит у нашего столика.

– Мисс Вэйр, у вас все в порядке?

Блондинка при виде преподавателя испуганно округлила глаза, резко подалась назад. Тетрадь полетела на пол. Я хотела было нырнуть за ней под стол, но в этот момент, как назло, в игру снова вступила Дэя. Моими губами она мило улыбнулась Сэту, перевела взгляд на Барби и произнесла:

– Подними.

Это была не просьба, а приказ. Не надзирательницы в тюрьме, но Королевы. Я не знаю, что такое было в её взгляде, что Барби мигом подняла тетрадку и вместе со своей командой поддержки ретировалась подальше.

Сэт, по всей видимости, уже сто раз пожалел, что вмешался. Может потому, что я ему показалась маленькой и безобидной, но сейчас он увидел выпирающие сквозь обтягивающие джинсы выпуклые стальные яйца. Понимая, что сейчас меня сочтут не только нахалкой, но ещё и отмороженной, я окончательно сникла.

– Какого фига ты вообще вылезла? – мрачно огрызнулась я на Дэю. – Сначала бросила меня, а потом…

– Мелани, в том, что женщина может постоять за себя, не выпуская свои эмоции из-под контроля, нет ничего страшного. Больше она к тебе не сунется, и в этом уже пятьдесят процентов твоей заслуги. Гордись.

«Было бы чем», – уныло подумала я, но что-то подсказывало мне, что Дэя права и сегодняшняя ситуация – сдвиг с мертвой точки, на которой я топталась со дня своего рождения. Имя ей – пассивная жизненная позиция.

– Если вдруг потребуется помощь, обращайтесь, – неожиданно произнес Сэт, который, как мне кажется, не торопился уходить. Прежде чем я успела расплыться лужей счастья, Дэя целиком и полностью взяла ситуацию в свои руки.

– Помощь мне требуется раз в тысячу лет, – она кивнула на соседний стул, – присоединитесь?

Он колебался, но все же принял её приглашение. Понятия не имею, как Дэе это удавалось. За три тысячелетия и не такому можно научиться, её уверенность и сила притягивали вопреки собственному желанию. Было что-то неуловимое в интонациях её-нашего голоса, заставляющее подчиниться. Нет, не так… Принять её желание, как свое. В истории у великих лидеров такой навык ценился, как особое мастерство. Никогда раньше не задумывалась над тем, что абсолютная внутренняя уверенность способна свернуть горы. У Дэи она была.

Я, как никто другой, знала, что она умеет быть отталкивающей, омерзительной и безжалостной, но эту сторону она Сэту не показывала. По крайней мере, пока.

Он сел за стол, поставив стаканчик кофе почти рядом с моей рукой. Я представила, как он касается моих пальцев, сжимает их в ладони, и мне стало жарко. В голову полезло нечто совершенно непристойное, но отчаянно живое и возбуждающее. Мне представилось, как он расстегивает мою рубашку, касаясь пальцами обнаженной кожи, и внутри стало горячо. Чтобы как-то отвлечься, я подцепила вилкой огромный кусок Дэиного адского блюда, и отправила его в рот. Ощущение было такое, будто я проглотила пылающий кусок кактуса. Теперь внутри все горело уже по другой причине, на глазах невольно выступили слезы.

Сэт взглянул на нас с удивлением. Я видела искренний интерес, но что он чувствует кроме него, глядя на… нас? Замешательство, раздражение, вожделение? К сожалению, я не умела читать по лицам, а Дэя мне свои мысли и ощущения не транслировала. Торнтону явно было не по себе: похоже, пить кофе со студентками было не в его правилах. Сэта это смущало, но, к счастью, он не догадывался, что смущало меня. Он перевел взгляд с нас на лежащую на столе тетрадь.

– Вы ведете дневник?

– Не так давно начала. Часть меня этому безумно сопротивлялась. Немного не вписывается в мой образ, правда? – Дэя разглядывала беззастенчиво, как выставочный экспонат в картинной галерее. Я оценила её шпильку и мысленно посоветовала утопиться в унитазе.

– Скорее наоборот, – пробормотал профессор, делая глоток кофе и все больше смущаясь от столь откровенного внимания к собственной персоне, – судя по всему, вы личность неординарная.

– На самом деле, это не дневник. Так, некоторые записи по собственным исследованиям одного... фольклорного мероприятия, – она отпила кофе из его стаканчика, поморщилась и пододвинула бумажную посуду обратно, – а вы сейчас немного кривите душой, когда называете меня неординарной личностью. Но это свойственно всем людям. Сначала прицепить кому-то ярлык, а потом трогательно стесняться в этом признаться. Могу поспорить, что на занятии я вас разозлила. Потом вы шли по коридору и думали: да как она смеет... соплячка! А ещё чуть позже ринулись меня спасать от этой блондинистой индюшки и её квохтающего выводка – и вот уже делаете мне комплименты. Просто потому, что вам интересно узнать меня поближе, но я ваша студентка, и признаться себе в этом означало бы поставить крест на собственных принципах. Да, пожалуй, исходя из всего вышеперечисленного я с вами соглашусь... я – личность неординарная.

Сэт удивлённо заморгал: несмотря на все попытки держать лицо, он был всего лишь человеком (и это мои собственные мысли!!!), поэтому в первый момент не сумел справиться с охватившими его эмоциями.

– Хорошо, что в наше время студенты все еще могут чему-то научить глупых профессоров, которые мнят о себе слишком много, – несмотря на признание её правоты, в голосе Торнтона прозвучал сарказм. – Откуда такой цинизм в столь юном возрасте, мисс Вэйр?

– Это врождённое. Теорию про несчастное детство я вам излагать не стану. Насчёт глупости – учиться никогда не поздно, даже у такой соплячки, как я, – Дэя облокотилась на стол, подперев руками подбородок. – Профессор, вы верите в сверхъестественных существ?

«Ты что творишь?» – мысленно завопила я.

Наверное, реши она поговорить о своем прошлом с каким-нибудь прохожим, мне было бы наплевать. Но выглядеть в глазах Сэта не только оторвой, но ещё и свихнувшейся идиоткой с параноидальными наклонностями, мне совершенно не хотелось.

– Мелани, дыши глубже.

– Ха-ха, очень смешно. Сейчас даже дышишь за меня ты!

Вопрос в очередной раз шокировал Сэта, поэтому он пару секунд помедлил перед ответом. К моему самому искреннему счастью, всерьез он её не принял.

– Смотря, что вы подразумеваете под сверхъестественным. В детстве я верил в зубную фею, – рассмеялся он.

– Вот и здорово. Абсолютные реалисты меня всегда настораживали, – улыбнулась Дэя, – они либо планируют править миром, либо уже им правят. Жуткие типы. И скучные, кстати сказать, – выдержав паузу, она добавила, – про детство я поняла. А сейчас?..

– Возможно, я вас разочарую, но нет. Я человек науки. Верю в то, что вижу и то, что могу доказать.

– А я верю, – Дэя наморщила нос, задумчиво рисуя на полях тетради какой-то загадочный иероглиф. Мысленно я сползла под стол и там удавилась от стыда, но мое тело, как ни в чем не бывало, спокойно сидело напротив него за столом, и продолжало нести чушь собачью.

– Во что? – он легко подхватил её тон, как если бы они были старыми знакомыми. Вот что в Дэе такого?!

– В летающие тарелки, разумеется, – невозмутимо ответила она, – у меня с последним любовником без них вообще не обходилось.

– А я уже собирался начинать завоевание Вселенной, – наигранно-серьезно заявил Сэт, но не удержался и рассмеялся. Напряжение спало, будто и не было его вовсе. Я же снова ощутила острый укол ревности. Можно ли ревновать к самой себе? Можно! Особенно если ты – это не ты, а она, и именно у неё получилось вызвать его улыбку и смех. Пропасть напряженности, раскинувшаяся между ними в самом начале разговора, исчезла. Я увидела сожаление в его глазах, когда Сэт поставил пустой стакан на стол – больше не было повода оставаться рядом. – Мне пора. Было приятно пообщаться с вами, мисс Вэйр. Надеюсь увидеть на своих занятиях. Насчет сонного часа я не шутил.

– Теперь я просто не смогу спать, даже ночами. Буду ждать, когда начнётся наступление ваших легионов, – она помахала ему рукой, – удачи, профессор.

Это прозвучало весьма двусмысленно, и Сэт поспешил подняться, попрощался и направился к выходу. У дверей, не задерживаясь, всё-таки бросил быстрый взгляд на нас: Дэя по-прежнему отсутствовала-присутствовала за столиком, продолжая рисовать свои загадочные иероглифы и незаметно наблюдая за ним.

Вот теперь я по-настоящему обиделась, хотя и понимала, насколько это глупо и по-детски. Дэя вообще мало о чем меня спрашивала, вышвыривала из собственного сознания, когда её душе угодно и обращалась со мной, как жестокий кукловод с марионеткой. Но она же знала, что мне до одури нравится Сэт, и воспользовалась своим трехтысячелетним преимуществом, чтобы снова ткнуть носом в собственную никчемность! Разумеется, между ней и мной, он выбрал бы её. Хотя бы потому, что она знала в разы больше о мире, о людях и обо всем прочем, а ещё она умела говорить о том, что её волнует, походя, превращая собственные переживания в развлекательное действо. Куда мне до неё…

– Прекрати ныть, – резко оборвала меня Дэя, – в романтическом смысле он мне даром не сдался.

– Что-то я этого не заметила.

– Исключительно потому, что ты снова была занята жалостью к себе любимой, и никак не хочешь от этого отучаться. Самое неблагодарное занятие, учти. Смотри!

Я даже вздрогнула от мысленного приказа, сосредоточившись на увиденном. Дэя продолжала рисовать, наклонив голову, но я заметила невысокого, на первый взгляд неприметного паренька, скользнувшего следом за Сэтом. Обычный студент, таких полно бегает по кампусу.

– Ему сто пятьдесят лет, – фыркнула Дэя, – работает на особо приближенного Дариана, Сэмюэля Шеппарда. За твоим красавцем установлена круглосуточная слежка, силами людей и измененных. Он разве что в уборной одинок.

Я судорожно сглотнула. До настоящего момента мне как-то не приходило в голову, что я могу столкнуться с одним из измененных на узкой дорожке. И уж тем более я не представляла, что увижу их среди обычных людей, ничем не выделяющихся из толпы. Как их вообще отличить?

– Пока у тебя есть я, беспокоиться не стоит.

– Отличные новости! А Сэту тоже не стоит беспокоиться, что за ним толпами ходят измененные?

– Хм, так ведь его от нас с тобой охраняют, Мелани. И от моих подчиненных.

Я подавилась собственным изумлением в прямом смысле. Пришлось залпом выпить воды, которую Дэя, смилостивившись, взяла, чтобы запивать свой огненный обед. Она говорила о том, что Сэт – её цель, мишень, что ей нужно кое-что разузнать, но я почему-то не задумывалась, в каком смысле. Я думала, что она собирается что-то узнать от него!

– Ты что, собираешься его убить?!

– Пока ещё не решила. В контексте того, что я задумала, это мелочь, но…

– Но?! – взвилась я. – Ты говоришь о жизни человека!!!!

– Сколько их было, этих людей. А сколько ещё будет…

Я предпочла промолчать. Что толку с ней спорить, себе дороже выйдет. Кроме того, мы все равно говорим на разных языках. Помимо прочего, меня трясло от сознания того, что мои руки могут оборвать его жизнь, а я буду не в силах этому помешать. Чтобы снова не получить ручку в коленку, или вилкой в ухо, пришлось постараться и взять себя в руки. В состоянии шока я пребывала несколько часов, и реальность крутилась вокруг меня со все возрастающей скоростью. Я практически никого и ничего не замечала, и даже не помню, что делала до того, как выбралась из Университета.

Радиомолчание мы сохраняли до вечера, пока Дэя не вздумала его нарушить. Мы гуляли по побережью и забрели далеко – туда, где только равномерный шелест волн нарушал тишину. Да ещё наши шаги. Не думала, что когда-нибудь стану прислушиваться к собственным шагам, хрусту мелких камней под подошвой, глазеть на рассыпавшиеся вдалеке огни города, светящийся шпиль Спейс-Нидл, и думать о том, как все это прекрасно. Раньше я таких вещей не замечала.

– Ты влияешь на меня.

– Что? – я так увлеклась разглядыванием темной воды, что не сразу отреагировала на внутренний голос.

– Ты изменяешь меня, я – тебя. Наша память сливается. Твои симпатии – мои симпатии. Мы становимся единым целым. Что тут непонятного?

Вот это новости. Я прямо-таки похолодела от такой перспективы. Знать, что в тебе сидит Древняя – одно, но подумать о том, что вы можете спаяться в единый конгломерат воспоминаний и сознания – это нечто из ряда вон. Кое-что положительное, правда, в этом слиянии было. Я никогда не причиню вреда Сэту.

– Все понятно, – буркнула я, – и что, тебя абсолютно не пугает перспектива стать Дэлани или Медэей?

– Надеюсь, что до этого не дойдет.

– Надеешься?!

– Я не собираюсь сидеть в тебе до скончания веков, Мелани. Скоро я тебя оставлю.

Хорошая новость. Но если есть хорошая, наверное, будет и плохая. Как то например, мне сотрут память или оторвут голову, или просто превратят в овощ и отправят в клинику для психов. Вот тебе и вся романтика.

Я остановилась у самой кромки воды – так, что набегающие волны касались моих кроссовок. Мне хотелось услышать нарастающий рокот, гул поднимающейся высоченной волны, с яростным плеском обрушивающейся на берег, почувствовать на щеках соленые брызги, но залив был безмятежно спокоен. Я вдруг поняла, что никогда не была у океана, и что именно сейчас мне не хватает такого рода воспоминаний.

– К чему вообще весь этот разговор?

– К тому, что твои чувства отчасти становятся моими, и наоборот. Чтобы ты лишний раз не напрягалась по поводу того, что я увожу у тебя прекрасного профессора. Или что я собираюсь от него избавиться.

Я хотела проигнорировать её последнее замечание, но не смогла.

– Чем Сэт тебе помешал?

Зато Дэя не преминула воспользоваться правом игнорировать меня. Как всегда, когда я касалась того, что мне знать не положено. После затянувшегося ожидания пришлось сменить тему.

– Почему-то я не чувствую ничего ни к кому из твоих парней. Сколько их было, кстати?

Я вдруг поняла, что ни разу до этого вечера не интересовалась, была ли в жизни Дэи любовь. За три тысячелетия можно раз пятьсот влюбиться и так же спокойно потом разлюбиться, без особых осложнений для психики. Если посчитать, получится одна новая любовь раз в шесть лет. В наше время умудряются влюбляться раз в полтора года, так что почему бы и нет.

– Я любила дважды.

Всего-то?! Я едва удержалась от язвительного восклицания, но она все равно услышала, и мне почему-то стало дико стыдно. Я вдруг вспомнила все то, что она мне показала: весь этот кошмар ребенка, оказавшегося в сексуальном рабстве – да-да, в наши дни за такое сажают, и правильно делают. Я бы удавилась сразу, если бы мне пришлось через такое пройти, а она каким-то образом выжила и дотянула до наших дней.

– Поэтому я – это я, а ты – это ты.

Я не стала извиняться, просто вспомнила основное – то, за что зацепилась уже моя собственная память. Наверное, Дэя была права, когда говорила, что мы сливаемся в единое целое даже на уровне сознаний, потому что при воспоминании о белокурой девочке, имя которой она носит и по сей день, мое сердце болезненно сжалось. Скорбь, не имеющая ничего общего с выжигающей душу болью, была мимолетной и быстро прошла, оставив слабое послевкусие горечи того, что уже не поправить.

– Я сожалею, – пробормотала я, не осознавая, что говорю это вслух, – что так получилось с Дэей.

Я не сказала этого сразу, потому что мое пробуждение было не из приятных, а после всеми силами избегала воспоминаний о пережитом нами кошмаре. Я чувствовала, что ей не все равно, но понимала, что в её случае прошлое похоронено под пластами веков, и что она действительно оставила его за спиной, сохранив для себя лишь частичку памяти. Чтобы не сойти с ума окончательно.

Я уже начинала думать, что мне не ответят, когда в моем сознании прозвучал спокойный, но неравнодушный голос:

– Это было только начало моего пути.

Запись двадцатая. 24 сентября, 14:30

Иногда мне кажется, что все, пережитое мной, ей, нами – это невероятный коктейль из чувств двух женщин, смешанный в непонятных пропорциях. Когда я пишу о её жизни, мне ничуть не проще, чем когда говорю или думаю о своей. А вот Дэе, кажется, уже никак. От этого становилось совсем странно. Гораздо более странно, чем чувствовать оргазмы Дэи во время секса с очередным красавчиком!

Дэя говорит, что для неё воспоминания – всего лишь прошлое. Почему тогда меня накрывает чувствами с головой? Сентиментальностью я никогда не отличалась. По крайней мере, не в отношении тех, кто использует мое тело по собственному разумению. Тогда с чего бы? Она решила вести дневник, чтобы однажды он достался тому, кому действительно нужен. По-моему, она снова что-то хитрит, но это всего лишь наивные предположения.

Просто представьте! Кому могут понадобиться тайны жизни Древней, записанные рукой подневольной куклы? Чуваку, который будет рыться на помойке в поисках туалетной бумаги или того, чем можно её заменить? Понятно, если бы я вела записи каких-нибудь обрядов и ритуалов с подробной расшифровкой, но нет. Это самые обычные откровения, разве что с пикантной особенностью.

Дэя пообещала, что больше не будет пропускать через меня прошлое, потому что последние её излияния чуть не отправили мой разум на заслуженный покой. К примеру, как та ситуация с Северянкой и танец смерти. По идее, я должна чувствовать благодарность за внимание и заботу о своей персоне, но сначала надо забыть обо всем, что я испытала по её милости. Колено и ошпаренную руку я Дэе до сих пор не простила.

Итак, теперь мне предстоит не участвовать в аттракционе ужасов под названием «Жизнь Древней до и после», а смотреть триллер с рейтингом, который даже на ночные каналы не пропустят, только для частных коллекций. Вот такое веселое кино. Не знаю, как ещё выразиться. Все, что потребуется от меня – записывать. Ладно хоть не рецензию составлять, потому что это никакой критике не поддается.

На самом деле не вопрос. Быть участницей шоу «Ад в тебе самой» мне совсем не нравилось. Она говорила, что любила двоих, и об этом я собираюсь писать. Или мы.

Добро пожаловать на сеанс. Первого звали Дариан. Да-да, вы угадали. Синеглазый, который являлся ей во снах, а потом сотворил с ней то, в результате чего она жива и по сей день. Дэя умирала, и промучившись в бреду сколько-то дней, проснулась с диким голодом. Порешила наложниц, своего истязателя, его прислугу, и с чувством выполненного долга отправилась за Дарианом в закат. Простите мне мой сарказм, но иначе я об этом вспоминать не могу. Моя психика просит пощады.

Про рейтинг я уже писала, так что если дневник случайно найдет какой-нибудь экспрессивный подросток… Что ж, прости, малыш.

-----------------------------------------------------------

1230 год до н.э. – начало 1 тысячелетия до н.э.

Они поехали к морю, но даже близость исполнения мечты и долгожданная свобода, вновь обретенная сила и новая жизнь не вдохнули в неё того огня, который погас с известием о смерти Дэи. Ниайре продолжала существовать физически, но внутри неё поселилась бесконечная мертвая пустота. Спасало разве что присутствие Дариана. Всякий раз при взгляде на него, она будто пробуждалась ото сна, но живость эта таяла с каждым его уходом. Она мало говорила, все больше слушала, и иногда выпадала из реальности в самый разгар беседы.

Надо отдать ему должное, Дариан заботился о ней, как о ком-то безумно дорогом, и при этом проявлял уйму терпения. В лице Ниайре ему досталось существо, искалеченное психически и физически. Но если шрамы на теле заживали на удивление быстро, то иное нездоровье победить оказалось нелегко. Вспышки ярости сменялись периодами апатии, и всякий раз Дариан оказывался рядом, чтобы она могла просто чувствовать его присутствие.

Вместе с ней он стоял у моря, когда Ниайре босыми ногами бродила по острым камням, изрезав ступни в кровь. Она слушала шелест волн, и где-то внутри неё поднималась волна дикого, звериного отчаяния, смешанного с болью. Опустившись на колени, Ниайре, как завороженная, смотрела на темную воду и, казалось, не замечала морской пены, намочившей одежды. Именно в тот момент она очнулась от своего блаженного забвения. Сжимая в ладонях обломки ракушек и мелкие камни, Ниайре кричала от боли, а потом, разрывая на себе одежду, бросилась в воду.

До сего дня она видела море лишь во снах, но залитая лунным светом черная вода стала теперь истинным спасением. Снова и снова окунаясь в её прохладу, рывками вспарывая глубину, Ниайре чувствовала, как становится легче. Мир обретал краски, запахи и звуки. Выходя из воды, она почти ласково коснулась темной глади ладонями, в знак благодарности. Ей не было холодно, но по телу шла дрожь предвкушения. Ниайре с трудом припоминала дни, минувшие после отъезда из дома Господина. Одно лишь воспоминание о крови на губах, приводило её в будоражащий, пьянящий восторг.

– Я голодна, – только и сказала она, когда шагнула из воды на берег, отжимая мокрые волосы и, нисколько не стесняясь своей наготы, становясь перед ним. По непроницаемому взгляду Дариана сложно было понять, что он чувствует, но все же улыбка тронула его губы, когда он закутал её в свою накидку и произнес:

– Наконец-то.

Помедлив, Ниайре протянула ему руку – уже совершенно осознанно, а не в странном полузабытьи суеверного поклонения, как в коридорах тайного хода под домом Господина. Мысленно она сжалась от предстоящего прикосновения мужчины, но ощутила лишь легкое, покалывающее тепло под пальцами. И никакого отвращения на грани страха.

В путешествие по морю они взяли с собой двух мальчиков, чтобы она могла кормиться. Дариан учил её контролировать свой голод и рассказывал обо всех подводных камнях новой сущности. Солнце – запрет, ни в коем случае не доводить себя до истощения, потому что в противном случае разуму будет трудно совладать с инстинктами, излишек крови тоже худо – действует, как дурманящие травы. Говорил он и о возможности воздействия на разум человека и о табу: никогда не показывать свою сущность людям, о силах, о способности к заживлению ран. Он знал о ней слишком много, но так и не раскрыл тайны её происхождения.

«Мой Дар тебе. Это все, что нужно знать», – такими были его слова, и в тот момент Ниайре приняла их беспрекословно.

Сам он спокойно выходил на палубу днем, и лишь небрежно щурился, глядя на невольников, сидевших на веслах. Ей же, после всего пережитого, казалось кощунственным наблюдать за жестоким истязанием людей, оказавшихся в рабстве. Ниайре редко выбиралась за пределы просторной каюты. Несмотря на то, что все на галере было ей в новинку. Не восхищали ни натянутые канаты, ни крепкие паруса, ни стремительный, легкий ход судна по волнам некогда столь желанного моря.

Каждый миг, проведенный на борту, будил в ней воспоминания о той, что уже не вернуть. Вдыхая соленый воздух, она съеживалась, мысленно возвращаясь к рассказу Дэи о свободе и полете птицы. Ей казалось, что и сама она по-прежнему не избавилась от сковывающих душу цепей. Каждый свист плети, обрушивающийся на плечи невольников, заставлял её зажимать уши руками и молиться только об одном: чтобы это путешествие поскорее закончилось.

– Так ты долго не протянешь, – шутил Дариан, когда навещая её, снова и снова заставал с мрачным выражением на лице. Тогда она ещё не осмеливалась перечить ему, но отвечала то, что думала, не колеблясь.

– Отчего же? Или жалость убивает, как и солнце?

– Жалость – страшный миф, девочка моя. Он разрушил не одну жизнь.

Дариан учил её не только выживанию, но и грамоте и всему, что могло пригодиться первой измененной. Она впитывала знания, не отказываясь даже от самых скучных для неё тем. Ослушаться его для Ниайре значило предать самое себя.

Они осели на территории современной Мальты, и на какое-то время её жизнь замкнулась в пределах острова. Она чувствовала, что это место значит для Дариана гораздо больше, чем просто приют для людей, отличающихся от других. Было помимо этого ощущения и другое. Здесь у неё будто голова кружилась от силы, которую источал Дариан. Куда бы она ни пошла, всюду была энергия. Мощная, сильная, яростная, безумно прекрасная, леденящая кровь, манящая и влекущая.

Она могла часами бродить среди трав или по краю обрыва, смотреть на море, а затем возвращаться к полуразрушенным храмам исчезнувших цивилизаций, прикасаясь к холодной поверхности камня, впитывая его память. Все пустое. Тщетно искала Ниайре отголоски воспоминаний из своих снов: они были мертвы, как и люди, захороненные под толщами тяжеловесных плит. Она искала ответы на свои вопросы, и не находила, а Дариан всякий раз уходил от темы её снов, как будто то была блажь.

Первое время Ниайре абсолютно не смущало малочисленное окружение. Если бы не необходимость питаться, она предпочла бы абсолютное уединение. Что же касается Дариана, он откровенно наслаждался жизнью в замкнутом мире. Временами она просыпалась от страха, ощущая его отсутствие, и в такие мгновения как будто весь мир замирал единым безмолвным склепом. Глотая свой страх, она комкала одеяла, глядя на полоску дневного света, сочащуюся из-под тяжелых занавесей, но не решалась выйти из своих покоев и нарушить его уединение. А когда он входил к ней, сразу становилось легче. Ниайре думала о том, мог ли он исчезать в никуда и появляться из ниоткуда, и ни в чем не была уверена.

Дом Дариана отличался от дома Господина – он был более просторным, более светлым, и люди, которые в нем прислуживали, часто улыбались. Несмотря на видимую непрочность, стены были плотными, несравнимо высокие потолки украшали лепнина и роспись. В широких коридорах никогда не жалели огня. Места мраку в этом доме не оставалось. Её комната была огромной, постель – непозволительно мягкой, изящная резная мебель – красивой. Лучшего Ниайре не могла бы и желать. Когда первое восхищение отступило, появилось множество других забот.

Она жила рядом с ним на положении воспитанницы, но никто не задавал вопросов. Ниайре сразу поняла, что в окружении Дариана приветствовалась любознательность, но не любопытство. Он делился многим, но лишь тем, что находил нужным. У него был талант изящно уводить разговор от темы, которой сегодня не стоило касаться, и делал он это так, что собеседник был ему благодарен. С ней Дариан всегда был предельно внимателен и учтив, и не предпринимал никаких попыток добиться её истинного женского расположения.

С мужчинами все было сложно. Прошло несколько лет, прежде чем она смогла заставить себя смотреть на них в качестве объекта страсти. Прежде Ниайре претила сама мысль о близости с мужчиной; она заставляла её содрогаться не от желания, но от ощущения внутренней мерзости, зарождающегося где-то глубоко внутри. Тот, на ком она остановила свой выбор, был её личным прислужником четыре с половиной года. Один их тех мальчиков, кого они с Дарианом привезли с собой. Он вырос и превратился из тонконогого непропорционального подростка в отлично сложенного юношу. Его красота ни разу не прельщала Ниайре, скорее наоборот, но она понимала, что справиться с чувством омерзения ей будет тем сложнее, чем дольше она станет этого избегать.

Он легко поддался на её провокации, но первые несколько раз заканчивались тем, что она отталкивала его руки или с криками и проклятиями прогоняла прочь. Спустя какое-то время все начиналось сызнова, и через свое отвращение и его с каждым разом все больше распаляющееся желание, Ниайре все-таки добилась близости с ним, и возненавидела себя за это. Ей были противны его прикосновения, рваные движения внутри, попытки приласкать её после. Брезгливо столкнув его с кровати, она кликнула девушку, чтобы та сменила постель и отправилась в купальни. Больше с тех пор она не ставила опытов такого толка.

Единственный мужчина, который занимал все её мысли, был Дариан. Вскоре выяснилось, что не только её. К нему часто приезжали заморские гости, богатые господа со всех концов света. К личным беседам её не допускали, но на обедах Ниайре видела, что любой, кто оказывался рядом с ним, невольно попадал под влияние его силы, уверенности и увлеченности темой, интересной собеседнику. Все восторгались хрупкой черноволосой воспитанницей, но не потому что она была искренне интересна, а потому что она была Его. Рядом с Ним никто и ничто не оставалось незаметным.

Поначалу Ниайре устраивало восхищение издали: она воспринимала Дариана, как Божество – невесть темное или светлое, но бесконечно прекрасное, недоступное и сошедшее к ней каким-то чудом. Шло время, год за годом, и её отношение к нему постепенно менялось. Ниайре сама не заметила, как восторженное поклонение перешло в вожделение, от почитания и преклонения ко вполне себе земной любви женщины к мужчине. Тогда же она начала тяготиться своим затворничеством и бесконечными правилами, негласно установленными им.

Ниайре давно перестала верить в Богов. Во всех разом, вместе взятых. Поняла, что их, равно как и демонов, сочиняют люди, причем и первых, и вторых – для устрашения себе подобных. Все религии мира, культы и храмы ориентированы только на одно: запугивание. Она изучала древние трактаты, коих в библиотеке Дариана было великое множество. Бережно разворачивая свитки, наслаждалась знаниями, которые открывались ей изо всех уголков и ото всех народов мира.

Падение Дариана с пьедестала оказалось для Ниайре жестким. Заслуга в этом была не столько в теории и философии ученых мужей, сколько одного-единственного касания, которое отозвалось дрожью во всем теле. Дариан сам избегал объятий и прикосновений, понимая, что они могут для неё значить, но в то утро Ниайре сама обняла его, позволила себе перешагнуть грань возвышенного поклонения, воздвигнутого ей самой.

Чтобы обнять его, пришлось встать на цыпочки, потянуться – и в этот миг Дариан впервые оттолкнул её. Не совершив ни единого движения, даже шага назад. Ниайре будто почувствовала невидимый барьер, на который наткнулась в своем искреннем порыве. Страшнее всего оказалось равнодушное:

– Довольно, – которое он бросил ей в лицо.

Ещё долго после его ухода она не могла прийти в себя, вспоминая ощущения своего тела, явное возбуждение и его холодную отстраненность. Он мог бы сказать иначе, но предпочел сделать все именно так. Чувствуя странную досаду на него и на себя, она отправилась на прогулку, ближе к утесам. Море всегда охлаждало её горячность. Желая избавиться от яростной обиды непонимания, Ниайре полночи бродила в одиночестве, прислушиваясь к рокоту волн, разбивающихся о скалы.

Они жили в отдалении от селений финикийцев, и Ниайре редко общалась с людьми вне дома. Стараниями Дариана у неё были постоянные девушки и юноши, которыми она кормилась. Он учил, что так гораздо безопаснее, что человеческий страх – самый серьезный противник. Ни одна способность не защитит от разъяренной толпы.

Ниайре слушала его и соглашалась со всем, но зверю внутри было бесконечно тесно. Прошло то время, когда первое пробуждение в доме Господина вспоминалось с содроганием. Временами она жмурилась от удовольствия, предвкушая частое сердцебиение бегущего человека, запах страха, азарт. Ниайре одергивала себя, напоминая о наставлениях Дариана, но в мыслях снова и снова возвращалась к этому. Она тяготилась вынужденным положением человека, когда инстинкты призывали к погоне, охоте, к наслаждению человеческой кровью в полную меру.

Тот мужчина забрел на утесы тоже в поисках успокоения. Ниайре прочла это в его глазах, стоя так близко, что биение чужого сердца казалось просто оглушающим. Они не сказали друг другу ни слова, но следующие несколько ночей, будто по негласной договоренности, приходили на это место. Невысокий, простоватый, крепкого сложения моряк сначала опешил, когда она взяла его за руку и поманила за собой, но когда увлекла его за собой на траву, не сробел. Ниайре напрасно опасалась, что ей будут противны его грубые неумелые ласки, но и удовольствия она не получала.

Странная мысль посетила её, когда в их четвертую встречу обнаженный мужчина, сидя в траве, скручивал витой прочный пояс, наматывая его на руку.

– Сделай мне больно, – шепотом произнесла она, касаясь его плеча, успела перехватить недоуменный взгляд и резко добавила, – сейчас!

Ниайре не стала церемониться, направляя его разум, но ожидания её оправдались с лихвой. В каждом хлестком ударе она черпала болезненно-острое наслаждение, каждый грубый рывок внутри заставлял кричать от желания. Животная страсть разгоралась все ярче, и на пике оргазма она впилась зубами в его шею, разрывая горло. Не остановил её даже предсмертный хрип мужчины. Опьяневшая от его крови и от произошедшего, она швырнула тело с утеса прямо в море и долго стояла обнаженная, подставляя разгоряченное тело прохладному ветру. Ниайре смеялась и не могла заставить себя остановиться. В этот миг она чувствовала себя абсолютно и бесконечно свободной, и не было во всей Вселенной существа, способного помешать ей наслаждаться жизнью.

Вернувшись в дом к рассвету, она столкнулась с Дарианом в своих покоях, и не смогла скрыть возбужденного блеска в глазах, полубезумной радости зверя. В душе Ниайре все же терзалась сомнениями, правильно ли поступила – ведь он учил её совершенно иначе. К тому же, это было первое осознанное убийство, глубину которого она не прочувствовала из-за переполнявшей её силы и восторга излишка крови.

– Ты убила, – негромко произнес Дариан, и взгляд темно-синих глаз, чаще внимательный, сейчас был холоден и жесток.

– А что, если и так? – с вызовом произнесла она. – Ты запер меня в темнице собственных идеалов, но я другая!

Ниайре хотела пройти мимо, но под его взглядом замерла, не в силах пошевелиться. Дариан шагнул к ней вплотную, не удерживая, но и не отпуская.

– Я подарил тебе новую жизнь, – произнес он, – не для того, чтобы ты сеяла смерть. Люди уже только и говорят о сирене, очаровавшей одного из них. Тебе повезло, что никто не поверил в его россказни и не додумался проследить.

Ниайре нашла в себе силы кивнуть: никогда прежде он не разговаривал с ней в тоне безразличной отчужденности, даже в его «Довольно», – чувств было в разы больше. Она и сама знала, что ходит по грани, но невозможность быть собой сводила с ума. Ещё сильнее с ума сводило безразличие Дариана, который всегда был так внимателен и добр к ней. Ниайре попыталась поймать его руку в знак примирения, но он стремительно вышел, оставив её наедине с собственным отчаянием.

Тем же днем Дариан уехал, она узнала об этом от прислуги, когда очнулась от забытья. Год без него показался вечностью, а мир сжался до крохотных размеров дома, из которого Ниайре практически не выходила. Сотни раз раскаявшись в содеянном, она мысленно желала только одного: чтобы Дариан вернулся. Памятуя о том, что произошло ночью, Ниайре заперла свою истинную суть на тысячи замков, снова и снова сходила с ума от отчаяния, и не находила ничего лучше, чем рисовать его. Портреты получались живыми и настоящими: она четко выделяла каждый штрих, каждую морщинку в уголках глаз, когда Дариан улыбался, делала акцент на скулах, на длинных пальцах красивых рук. Она любила его, и страшно было думать, что вернется он таким же, как уехал.

Новая встреча была гораздо теплее прощания, и Ниайре наслаждалась воцарившимся миром рядом с дорогим ей мужчиной. Спустя какое-то время они вместе покинули остров и отправились в новое путешествие. Годы шли, менялись страны и окружение, но между ними все оставалось по-прежнему. Теперь Дариан учил её выживать в большом мире, приспосабливаться к стремительно меняющимся эпохам, обстоятельствам, существовать среди людей и при этом сохранять свою особенность в тайне.

------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда ей перевалило за полторы сотни лет, случился новый кризис. Странно, что она выдержала так долго. Вынуждена признать, там было во что влюбиться. Высоченный – особенно по сравнению с миниатюрной девушкой, темноволосый, синеглазый и смуглый, он был не только претендентом на первое место в конкурсе Мистер Вселенная – Все Времена. Он вытащил её из лап смерти, подарил целый мир, как бы банально это ни звучало, носился, как с драгоценностью, превыше которой нет ничего на свете.

Его к ней нежное отношение иногда сменялось холодной отчужденностью, но ни разу не перешагнуло грань чего-то более интимного. Хотя и любить себя он не запрещал. Дариан окружал себя красавицами, которым отдавал явное предпочтение. Она же искала утешения с многочисленными мужчинами, секс с которыми был для Ниайре примечателен лишь утолением жажды боли. Со временем приелось и это.

Вы когда-нибудь пробовали постоянно находиться рядом с тем, кого любишь, но не иметь возможности выразить это чувство… ну, вы понимаете? Я рядом с Сэтом провела одну жалкую лекцию и минут двадцать за столиком в кафе, а она с Дарианом – полторы сотни лет. Ужас!

Иными словами, лучше не пробуйте, ни к чему хорошему это не приведет. Только высокодуховным личностям достаточно разводить бабочек в животе и пукать радужными пузырями в присутствии объекта обожания в своей безусловной любви. Ниайре к таковым не относилась, поэтому и хотела чего-то большего, чем невинные объятия в стиле отцовских и дочерних. Все её попытки сблизиться пресекались, но так изящно, что их при всем желании невозможно было истолковать, как откровенный посыл.

Он вообще оказался до дури хитрозадым, этот Дариан. Но если другая на её месте довольствовалась бы присутствием рядом и слепым обожанием до скончания веков, то Ниайре в кошки-мышки играть отказалась. Он был единственным мужчиной, равнодушным к её женским чарам, равно как и к искренней любви, которая удерживала безумие зверя.

Вопрос она поставила прямо, признавшись в своих чувствах. Честное слово, я бы лучше не сказала. Особенно в те времена и устами женщины, которая родилась в заведомом рабстве. Правда, с тех пор прошло много лет, и он упорно убеждал её в том, что она свободна в своем выборе. Дариан во время того разговора много чего сказал. Если честно, лапши на уши хватило бы на самку носорога, а не только на бесконечно одинокую Ниайре, которая хотя и собиралась уйти, внутренне не готова была его оставить. С этого дня все стало ещё серьезнее.

------------------------------------------------------------------------------------------------

– Я люблю тебя, – произнесла Ниайре в тот день, – и безумно благодарна за все, что ты для меня сделал. Но я не хочу и не смогу вечно быть твоей тенью и довольствоваться толиками твоего внимания. Я предлагаю тебе себя: всю, здесь и сейчас. Если для тебя это слишком, то наши пути расходятся.

Сказать это было тяжело, но после сразу стало легче. И как гора с плеч свалилась, когда он протянул руку, и в ярко-синих глазах она увидела ответ. Обнимая его, Ниайре прижалась всем телом – доверяясь безоговорочно и желая остановить время. Никогда раньше они не были столь близки, как в этот момент. Мгновение и правда задержалось, а потом время и вся её жизнь рухнули в бездонную пропасть любви к нему.

----------------------------------------------------------------------------------------

Дариан не отпустил её в тот день, но спокойно приглашал в свою жизнь других женщин. В основном, блондинок. Что до меня – так он был натуральный фетишист. Все его любовницы, которыми он доводил Ниайре до ручки, были светловолосыми, светлокожими, высокими – по отношению к ней, и с маленькой грудью, плюс-минус плоским задом. По мне так скорее минус, чем плюс, но кому как, опять же. Дариану нравилось.

Ниайре, несмотря на свою миниатюрность, могла похвастаться вполне сформировавшейся фигурой. Поначалу она принимала его походы по блондинкам, как нечто само собой разумеющееся – когда перед тобой вечность, ревновать к смертным просто смешно. Оу, я кажется написала слово «смертные»? Надо запомнить этот день.

Потом этот гад (не могу выразиться иначе, женскую солидарность никто не отменял) вытворил нечто в принципе неудобоваримое. Ниайре стала тайной свидетельницей его разговора с одной из очередных пассий, которой он тоже предлагал бессмертие. Предлагал, надо сказать, в самых прекрасных выражениях.

Не скажу, что я её одобряю, но ту блондинку утром нашли в вонючем канале с оторванной головой. Темперамент, психическая неуравновешенность и долгое следование правилам и заповедям Дариана – исключительно из уважения к нему, сделали свое дело. Он спровоцировал её на страшный конфликт, назревавший около двух столетий, в том числе внутренний. После случая на утесе, она не убивала людей, это было основным правилом, но память о минувшем по-прежнему жила в ней.

Ниайре отпустила внутренние тормоза, позволив природе и инстинктам впервые за долгое время взять верх. Дело было даже не столько в той блондинке и похождениях Дариана, сколько в звере, которого он запер внутри неё на долгие годы.

Убийство не только выдернуло её из мира шаткого равновесия, в котором она пребывала рядом с ним, но и разрушило остатки иллюзий по поводу собственной сущности. Ниайре нравилось убивать, нравилось чувствовать запах страха, нравился сам процесс охоты. Она давно перестала быть человеком и стала тигрицей, из которой старательно пытались воспитать домашнюю кошку.

Она не вернулась к нему, сбежала из города – подальше от Дариана, от его влияния, от обаяния, сводившего с ума и от властной силы, побуждавшей невольно покоряться. Практически сразу Ниайре осознала, как дико, отчаянно, до безумия патологически ей не хватает его. Годы летели не в сравнение с одиноким существованием на острове в его доме, но чувство одиночества не притуплялось. Тем не менее, у неё впереди была вечная жизнь, весь мир, и в таком свете даже самое сильное чувство воспринималось иначе.

Она знала, что захоти Дариан её найти – сделал бы это легко и просто, и что раз их свидание не состоялось до сих пор, значит уже и не состоится. Кто-то после такого травится, кто-то прыгает с крыши, кто-то ищет нового парня, кто-то в принципе забивает на отношения.

Ниайре предпочла оставить прошлое в прошлом и пошла дальше, впервые по-настоящему наслаждаясь ощущением полета. Сбросить внутренние кандалы, принять себя той, в кого она превратилась, было не так просто, но ей это удалось. В новое тысячелетие Ниайре вступила свободной ото всего и ото всех.

Запись двадцать первая. 25 сентября, 18:40

1 тысячелетие до н.э. – 1 тысячелетие н.э.

За время, проведенное рядом с Дарианом, Ниайре так и не узнала наверняка, что же произошло в ночь её смерти-воскрешения. Он рассказывал много, но ни словом не обмолвился ни о своей сути, ни о происхождении. Он говорил о фактах, но не о причинах и следствиях. Со временем Ниайре перестала спрашивать, надеясь отыскать ответы в его библиотеке. Увы, напрасно.

То же произошло, и когда она осталась наедине со своей уникальностью. Объездив множество стран, Ниайре находила упоминания о существах, питающихся человеческой кровью, но на деле все они оказывались лишь суеверными поверьями и легендами. Будто сам мир отрицал возможность существования ей подобных. Единственный, кто мог дать ответы на вопросы, не пожелал этого сделать.

Скорость, которую человеческий глаз не способен был воспринять, мгновенное заживление ран, возможность одной рукой без усилий поднять телегу и внушение здорово пригодились, когда она осталась одна. Ниайре хорошо помнила правила выживания, но отказаться от охоты не могла и не хотела. Чем больше становилось убийств – случайных путников, жителей небольших диких поселений, тем ярче она ощущала собственную сущность. Звериную, дикую, первобытную и неудержимую. Поисков своих она так не оставила, но вскоре в летописях современников появились новые легенды о ночной охотнице. Щедро приукрашенные человеческой фантазией, как, например, её способность оборачиваться зверем или крылатым монстром.

Вся фальшивая добродетель Дариана казалась насмешкой над собственной природой. Она знала о силе внушения, но не могла поверить в то, что за тысячу лет он ни разу не убил во время питания. Как ему это удалось?.. Он всегда обходил стороной тему своего происхождения – разве что признался, что вот уже тысячу лет путешествует по миру, и что одиночество порядком утомило. Откуда его странная и страшная сила, оставалось только догадываться. Находясь рядом с ним, Ниайре могла её чувствовать. Каждое десятилетие делало её сильнее, но это не шло ни в какое сравнение с могуществом Дариана. От него кружилась голова и перехватывало дыхание.

Памятуя о своих снах, она искала и в другом направлении. История Мелет*, как называли остров финикяне, интересовала её не меньше. И снова ничего. Ниайре не находила никаких сведений о древних цивилизациях, существовавших задолго до её рождения. Нигде, во всем огромном мире – теперь, равно как и в прошлом, в святынях знаний Дариана.

Он так и не раскрыл перед ней своей истинной сути. Холодность и отчужденность сменялись вниманием и искренней заботой. Когда Дариан был настоящим? Она понимала, что таков был его расчет, чтобы удержать её при себе. Вот только зачем?

Мысли сходились на том, что она стала его зверушкой, первой в своем роде, кому довелось сочетать в себе человека и зверя. Ниайре уверилась в том, что представляла для него разве что интерес создания, которое он сотворил и выпустил в мир, чтобы посмотреть, что из этого получится. Он никогда не интересовался ей, как женщиной, как человеком, что там! Женщины, которые находились рядом с ним, отличались от неё, как день от ночи.

Чем старше она становилась, тем быстрее возрастала её сила. Солнце уже не сводило с ума, не обжигало, как раскаленный металл. Что будет дальше, Ниайре могла только догадываться. Возможно, и яростная, отчаянная потребность в крови со временем отпадет? Мысль об этом не давала покоя, но с каждым годом жажда проявлялась все сильнее.

Отчаявшись найти хоть какие-то упоминания о собственной сути, Ниайре начала изучать себя и записывать все, что казалось ей интересным. Теперь уже она могла находиться на солнце около часа – до того, как становилось совсем дурно. Первые минуты ощущалось лишь легкое покалывание на обнаженных участках кожи, резко падало зрение и начинала кружиться голова. К концу первой четверти часа приходило вполне ощутимое жжение. На исходе получаса кожа была красной, а болезненные ощущения становились ярче. Она практически полностью теряла возможность видеть. Падал слух, раны не заживали. Дольше часа, когда кожа покрывалась волдырями, и возникало чувство, будто она нырнула в кипяток с головой, Ниайре не заходила. Как бы ни хотелось знать, во что дневной свет способен её превратить, рядом не было помощника, способного помочь в исследованиях.

Подкрепившись человеческой кровью, она отлеживалась в тени и холоде подземелья. Если Ниайре была сыта, она могла находиться под солнцем ещё дольше. Голод и в самом деле сводил с ума, иссушал, делал слабее. Однажды Ниайре не кормилась полторы недели, но это был предел. Сознание помутилось, разум отступал и единственное, через что она воспринимала свою жизнь в те дни – жажда.

Человеческие яды не причиняли вреда. Змеи, пауки и скорпионы оказались бесполезны. Порезы заживали мгновенно, глубокие – в течение нескольких минут, серьезные раны беспокоили не дольше нескольких часов. Кровь сворачивалась в считанные секунды, не в пример человеческой, на вкус была более терпкой и будоражащей. Ниайре предприняла несколько попыток напоить ею самых разных людей. Некоторые вели себя так, будто хлебнули сильнейший дурманящий напиток, но несколько человек просто умерли.

Прошло около ста лет, прежде чем она оставила попытки понять свою природу. Года сменяли друг друга со скоростью дней, яркие звезды правителей и полководцев обращались в прах, и Ниайре становилось все скучнее жить в мире людей, который стал всего лишь нелепой декорацией. История человечества её заботила мало. Все чаще она задумывалась о жизни рядом с Дарианом.

Люди были интересны, забавны, но не более. Ниайре хотелось держаться тех, кто похож на неё хотя бы отчасти, чья сила и способности сравнимы с собственными. Искать и не находить было страшно, но ещё ужаснее – думать о том, что ей суждено навеки остаться одинокой в звериной сущности. Она перепробовала множество способов создать себе подобного, но ни один из них не оправдался.

Древний Египет стал несметным кладезем информации и истории, и она много времени проводила в путешествиях по стране и поисках всего необычного. Книги, манускрипты, рукописи, интересные тайны, которые могли поведать ей придворные или сами правители. Знания, охота и боль – то, что удерживало её на грани в череде бесконечных дней и ночей, помогая не сойти с ума.

Менялось многое, в том числе и её отношение к невольникам. Ниайре уже не коробило от откровенной жестокости. Своих она не держала, предпочитая собирать вокруг себя свиту людей, чей разум был отрезан от некоторых особенностей её жизни внушением, но не покорных рабов, а увлеченных, готовых следовать за тобой на край света. Этому она тоже научилась у Дариана. Иллюзия свободы для человека бесценна. Свободный в выборе, он отдаст за тебя жизнь, тогда как раб возненавидит и будет жаждать лишь сбросить оковы любой ценой.

Возможно, она и не обратила бы внимания на оборванца, истязаемого прямо на улице, если бы человек с плетью в руке не напомнил ей Господина. Что-то шевельнулось в душе: зыбкое и муторное, как тина грязных вод, поднимаясь на поверхность. Она приказала носильщикам остановиться и опустить паланкин на землю, откинув полог шагнула вперед и резким движением перехватила хлыст. Удар пришелся на обнаженную руку и брызги крови разлетелись в раскаленном от солнца воздухе.

– Вернешься домой и перережешь себе глотку, – безразлично бросила она оторопевшему мужчине, потом перевела взгляд на раба. Лохмотья, прикрывавшие его костлявое тело, были полностью изодраны, спина превратилась в кровавое месиво. Ниайре знала, что он уже не выживет, и думала о том, что ей все равно, но приказала забрать его с собой.

Глядя на мечущегося в горячке невольника, она удивлялась его живучести и поражалась тому, как отчаянно он борется за каждый вздох. Прошло несколько дней и однажды служанка вбежала к ней прямо посреди дня, хотя Ниайре строго-настрого запретила беспокоить себя в такие часы.

– Госпожа! Госпожа! – кричала она, задыхаясь от страха, но не успела рассказать, что произошло.

Ниайре уловила тонкий, металлический, не сравнимый ни с чем, будоражащий аромат человеческой крови. Служанка бессвязно причитала, и Ниайре, оттолкнув её, опрометью бросилась к оставленному в соседней комнате рабу.

Она слышала биение сердца в мертвой тишине, чувствовала жизнь в смраде мертвой плоти – новому обонянию мог позавидовать любой зверь, выслеживающий добычу. Но и не только. С некоторых пор Ниайре могла чувствовать энергию жизни и смерти. Новая способность пришла совсем недавно, и стала для неё своего рода откровением. Люди обладали самой разной энергетикой. У кого-то она тянулась тонкой ниткой, у кого-то плескалась родником на фоне тусклых ручейков. У существа, затаившегося в комнате, энергия била ключом первозданной силы нового рождения.

Невольник сидел, забившись в угол, зажимая окровавленный рот руками, рядом лежало тело мальчика, которому Ниайре поручила следить за ним. Даже не взглянув на мертвого человека, перешагнула через него и приблизилась к черноволосому рабу. Она вспомнила мгновение, когда собственная кровь брызнула под ударом хлыста, смешиваясь с его.

Она обернулась к служанке, которая застыла под её взглядом и жестом приказала подойти. Ниайре уже пробовала смешивать свою кровь с человеческой, но мужчины и женщины умерли в горячке. Если то, о чем она подумала, правда, то стать ей подобным мог далеко не каждый, но ключ к изменению все же заключался именно в её крови. Последняя теория подтвердилась. Служанка умерла, равно как и один из прислужников, а ещё одна девушка выжила.

Она была в восторге от собственного открытия, но не спешила продолжать изменения. Как вскоре выяснилось, не зря. Ияр чувствовал себя превосходно. Зиярат же дарованная сила в течение нескольких месяцев превратила в безумное животное. Единственным напоминанием о человеческом происхождении оставался её облик. Ниайре пришлось убить созданную своими руками кровожадную зверушку и все время посвятить выжившему.

Она учила Ияра, но, вопреки наставлениям Дариана, не заставляла отрицать свою природу. Ему не приходилось сдерживаться, как ей, или вспоминать о первой ночи пробуждения как о чем-то постыдном, кошмарном и неестественном. Она решила наблюдать, каким будет Ияр, во что они оба превратятся спустя несколько веков, и лишь после вернуться к созданию других. Подсознательно она понимала, что ведет себя, как Дариан, но остановиться не могла и не хотела. Ниайре было достаточно знать, что она больше не одна перед своей силой и проклятием.

Ценность всего сущего заключается в том, что все в этом мире конечно, и человеческая жизнь – не исключение. Рядом с Дарианом она училась воспринимать вечность, как щедрый дар, но чем дольше жила, тем чаще впадала в скуку и отчаяние. Ниайре могла несколько дней сидеть неподвижно, не замечая никого и ничего, либо в полубезумной ярости крушила все и вся, и находиться рядом с ней становилось просто опасно.

Вечность сводила с ума сильнее, чем бессилие и рабство. Для Зиярат все закончилось в несколько месяцев, для неё растянулось на века. Неужели в конце пути её ждут только безумие и смерть? Все утратило смысл: Ияр, его собачья преданность, охота, путешествия, жесткий секс, боль, танцы и рисование.

Ниайре часто вспоминала слова Дэи о том, что несвобода в тебе самой, и что где бы ты ни находилась, из плена собственных оков не вырваться. Мысли об этом доводили её до исступления, и тогда она, уже практически готовая раз и навсегда оборвать все, выходила на солнце и танцевала под ним обнаженной.

Боль приводила в себя, возвращая в реальность жестоким, но действенным методом. Зверь внутри стремился избежать смерти на инстинктах, а женщина заливалась безумным смехом, в такие моменты пугая спутника гораздо больше, чем в дни самой изощренной жестокости. Чем больше она убивала, тем ярче пробуждалась в ней первобытная кровожадность, подогреваемая безнаказанностью. Легенды о кровожадных монстрах в обличии мужчины и женщины следовали за ними по пятам. Вероятно, её жизнь закончилась бы гораздо раньше, если бы однажды Ниайре снова не проснулась в цепях на дне глубокого колодца.

Она плохо помнила, что произошло – лишь очередную охоту в небольшом поселении, из которого они с Ияром собирались уйти в ту же ночь. Ниайре не почувствовала присутствия Дариана, хотя сила и энергетика людей были для неё подобно раскрытым книгам. Когда она оказалась лицом к лицу с ним, стало поздно. Стоило встретиться со взглядом ярко-синих глаз, как сознание обожгло. Сначала предвкушением долгожданной близости, а затем болью. Прежде чем осознание беспомощности перед Дарианом обрушилось на неё всей своей силой, Ниайре провалилась в темноту.

Очнувшись в каменном мешке, закованной в цепи, от которых плавилась кожа, бесконечно слабой, она увидела его. Подобно ей, Ияр был скован по рукам и ногам, разве что был полностью обнажен и находился под открытым небом, а не под спасительным каменным навесом. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что ожидает его, когда отступит ночь.

– Дариан! – закричала она, жалко рванувшись, игнорируя боль от плавящих кожу цепей. – Дариан, не надо, пожалуйста, не надо! Я сделаю все, только отпусти его!

Ответом ей была гулкое эхо. Собственная беспомощность удручала и обескураживала. Ниайре отвыкла чувствовать себя слабой, но сейчас едва могла пошевелиться. Тело казалось тяжелым и непослушным, запястья в кандалах непрестанно кровоточили, в горле пересохло, а потрескавшиеся губы нещадно пекло. Она чувствовала себя так, будто её отравили. Но как такое возможно?

Ияр по-прежнему был без сознания – по всей видимости, под действием того же яда. Стремительно светлело, как всегда бывает перед восходом солнца. Ниайре могла видеть только кусочек неба: из предрассветной синевы глазами Дариана на неё смотрела Смерть.

Она билась в цепях, причиняя себе невыносимую боль, но яд отнимал последние силы. Не получалось даже слегка разболтать кольца, замурованные в камень. Ниайре ощущала себя столь же никчемной, как в те дни, когда находилась во власти жестокого садиста. Она поняла, что Дариан не придет, чтобы освободить её, пока все не закончится.

Первые лучи брызнули в их тюрьму, разрывая полумрак, и падая на его кожу. Ниайре знала, что больно будет не сразу, но Ияр был значительно младше, и солнечные лучи для него смертельны. Он приходил в себя медленно, будто выныривал из тяжелого полузабытья, и тут же проваливался обратно, а дневной свет уже начал свое убийственное действо.

Чуть меньше четверти часа они оба плавали в зыбком мареве предсмертного кошмара, а потом Ияр окончательно пришел в себя. В этот момент она снова закричала. Закричала, потому что дикая, обжигающая боль плавила его кожу. Ниайре не знала, как такое возможно, но чувствовала все, что с ним происходит. Ей стоило немалых усилий осознать, что она не умирает, что все происходящее всего лишь отголоски ощущений Ияра. Ниайре понимала, что не может помочь. Как не смогла в свое время Дэе. Подобно той девочке, ей доверился и этот мальчишка, и теперь его тоже ждала страшная смерть.

Их взгляды встретились, и помимо отчаянной боли, в его глазах застыл немой вопрос, непонимание, мольба о помощи. Если бы она была человеком, то сорвала бы голос. Или умерла от разрыва сердца, потому что кричала за двоих и рвалась – до тех пор, пока не иссякли силы. Ияр держался до последнего, но видеть, во что солнце превращает его кожу было почти так же невыносимо, как сходить с ума от боли, которую Ниайре проживала вместе с ним.

Он просил её закрыть глаза, но она не смогла. Не смогла, и до последнего не отпускала его взгляд. Все закончилось через несколько часов, которые показались ей вечностью, но перед смертью он сказал:

– Ты не виновата.

Он умер, и боль ушла, а в сердце образовалась странная, пугающая пустота, как в первые дни после утраты Дэи. Но ещё появилось до боли отчаянное ощущение надлома и утраченного доверия, крушение идеала, в который она верила безоговорочно. Предательство того, кого готова была любить, несмотря на его безразличие и отстраненность. Она могла бы простить ему многое, но не смерть Ияра. Не убийство, швырнувшее её на колени перед собственным прошлым.

Дариан появился ближе к вечеру, но Ниайре не осознавала всю силу зарождающейся в ней ненависти – слишком сильным стало разочарование. В жестком незнакомце мало осталось от созданного ей идеала.

– Надеюсь, этот урок станет тебе постоянным напоминанием о том, что мой дар не для всех, – произнес он.

Глядя в его глаза, сейчас Ниайре не чувствовала даже горечи. Все осталось в прошлом. Двести лет, проведенные рядом с ним, казались лишь кратким, но ярким и светлым сном. Она боготворила его, а затем так же безумно любила, но это был её выбор, и ничей больше.

– Твои правила не распространяются на тебя, – усмехнулась она, – а ты не сможешь все время быть рядом.

Ниайре бросила свой первый вызов в тот день, и ему это понравилось. Дариан улыбнулся, но в этой улыбке не было даже сотой частицы света, который она раньше видела в нем. Лишь холодное неприятие и откровенное безразличие. Неизвестно, что было сложнее пережить – смерть Ияра и его жестокость, или же отразившееся в синих глазах Ничто. Не пустота. Бездна Бесконечности.

Она попыталась почувствовать его Иначе – так, как с некоторых пор могла ощущать людей. В миг, когда Ниайре прикоснулась к его истинной сути, она ясно поняла, что их с Дарианом разделяет отнюдь не одно хрупкое тысячелетие. Заключенная в нем сила была бесконечна. Она окутывала его тонким, едва уловимым шлейфом: холодная, яростная и безупречная, без малейшей слабины. Чужая и незнакомая – ни один человек в мире не обладал такими оттенками энергии. Ниайре впервые столкнулась с таким насыщенным, притягательным и в то же время отталкивающим фоном. Это было нечто запредельное.

Их встреча затянулась всего лишь на сутки. Дариан рассказал ей о ядах, лишающих сил на первый взгляд неуязвимых существ вроде неё. Смеси редких трав и настоек на них. Они разъедали кожу, замедляя заживление, а попадая внутрь, лишали сил и выжигали внутренности. Он говорил и о том, почему она чувствовала боль Ияра, как свою собственную. Связь на крови возникла между ними с момента его изменения, и с каждым годом становилась все крепче. Проживи Ияр ещё половину тысячелетия, они смогли бы чувствовать друг друга на расстоянии. Где бы она ни оказалась, она будет ощущать смерть тех, кого изменила вопреки его воле.

Слова Дариана не отрезвили и не напугали, скорее наоборот. Если до гибели Ияра она готова была до определенного момента довольствоваться лишь его обществом, то после начала изменять людей одного за другим. Богатых и зажиточных горожан, нищих, бродяг, кочевников, рабов и рабынь. Выживали не все, больше половины умирали сразу или спустя несколько дней в лихорадке, но Ниайре было достаточно тех, кому везло. Она объясняла основные принципы выживания и выпускала в мир, как натасканных на дичь зверенышей.

Ошибки с Ияром она больше не повторяла, и никого не оставляла рядом с собой. Все они были для неё экспериментом по изменению, не только человеческой природы, но мира в принципе. Дариан шел по её следу, и долго созданные ею не жили, несмотря на то, что Ниайре старалась отправить их в самые разные уголки света. Кому-то удавалось протянуть дольше, кому-то меньше, кто-то сходил с ума сразу, кто-то постепенно, и со временем это превратилось в увлекательную игру. Ей нравилась такая жизнь, безумие отступило, в каждой ночи снова появился смысл.

Увести, запутать следы, как можно дальше спрятать очередного измененного, спрятаться самой. Боли от потерь Ниайре не ощущала, разве что жалкие отголоски физической. Она и сама проводила опыты на тех, кто был её продолжением. Яды, дневной свет, предел выносливости. Неизменным оставалось одно – собственное одиночество и бесконечный калейдоскоп лиц, времен и государств.

С Дарианом они больше не встречались. Для преследования её потомков он привлекал людей, которым раскрыл всю теорию ядов и слабостей измененных. Вряд ли они догадывались о том, кто вложил в их руки оружие, но фанатизм стал их отличительной чертой. Горстка преследователей со временем превратилась в тайное общество, идея которого распространилась для посвященных по всему миру. Дариан придумал способ контролировать измененных, но не её.

Когда приедалась борьба, Ниайре искала интересных людей. Вопреки принципам Дариана, она выбирала тех, кого общество выбрасывало за борт, считая лишним, ненужным или недостойным. Тех, кого стоило отпустить в мир не на потеху Ордену, а с целью заложить основу новой расы.

Хасан Аль-Катада, младший сын богатого шейха, бросивший вызов времени и эпохе, отказавшись жить по устоям современного общества. У него не было ни трагической любви к простолюдинке, ни возвышенного желания изменить мир или сделать его лучше. Он родился бунтарем по натуре. Высокий, смуглый темноволосый и темноглазый темпераментный красавец. Она наблюдала за ним какое-то время, прежде чем изменить его.

К тому времени, как они познакомились, её уже звали Дэя. Она выбрала имя девочки из прошлого, чтобы хотя бы изредка вспоминать о том, что есть суть человечности. Впервые Ниайре задумалась об этом на стыке эпох, когда события, позже породившие множество мировых религий, всколыхнули весь мир. Ей, на тот момент перешагнувшей порог своего первого тысячелетия, все казалось блажью и беспочвенным раздуванием пороков и значимости на пустом месте. Странным образом события Иудеи не оставили её равнодушной, напомнили о потерянном в веках чувстве, и она поняла, что была безмерно близка к Бездне Дариана. Стать такой же, как он, превратиться в подобие человека, красивое божество, лишенное чувств и эмоций? Нет, ни за что.

С Хасаном она провела жалкую сотню лет – нередких встреч, заканчивающихся горячим сексом и столь же яркими расставаниями. В мире благодаря их стараниям становилось все больше измененных. Они уделяли много времени обучению осторожности, навыкам охоты, выбирали лучших – тех, кто действительно мог выжить и обхитрить орденских псов. Счет шел с переменным успехом, многие гибли, не успев преодолеть порог пятидесятилетия, но Хасан был жив. Это не могло не радовать, и Дэя чувствовала, что не ошиблась, остановив свой выбор на нем.

Воспоминания о последней встрече с Дарианом практически померкли, но история с Ияром по-прежнему жила в её памяти. Дэя больше не страшилась потерь, а Хасан со временем ей наскучил. Когда схлестнулись два схожих темперамента, это было весело лишь первые десятилетия. Смешные попытки мужчины оспорить её первенство начали раздражать. Понимая, что рано или поздно оторвет ему голову, Дэя вышвырнула его из собственной жизни. Не то чтобы ей было жаль собственного творения, уничтоженного во вспышке ярости, но она не забывала о брошенном вызове. Проиграть Дариану она не могла, а Хасан был умен и перспективы развития расы измененных перевешивали желание поставить на место зарвавшегося мальчишку.

Мелькали столетия, правители и государства, эпидемии уносили сотни и тысячи человеческих жизней, и Дэя привыкла к собственной неуязвимости, как к чему-то изначальному. Дни, когда будучи беззащитной девчонкой она мечтала лишь о том, чтобы добраться до кинжала и забрать с собой к демонам одного-единственного ублюдка, практически стерлись из памяти. Собственное могущество и возрастающая сила пьянили, будоражили, снова и снова, раз за разом позволяя увериться в безнаказанности. Дэя могла получить все, что угодно, под ногами раскинулся весь мир, и в то же время у неё не было никого и ничего.

Любое обретение казалось незначительным и бесполезным, сменяющие друг друга любовники – жалкими и пресными. В каждой эпохе было чему поучиться, но новые занятия надоедали слишком быстро. Приелась даже охота, и первым постоянным спутником стал новый виток безумия. Были ещё танцы и рисование. Она танцевала каждую эмоцию, которую пережила когда-то. Любовь-ненависть к Дариану, отчаяние и боль потери, смерть и новое рождение, писала картины и в них раскрывала всю глубине собственной бездны. В каждом дне, в каждом мгновении Дэя находила то, что можно выплеснуть в танце, раскрыть через первобытные резкие рывки или страстную чувственность кисти, гуляющей по шелку.

Конец восьмого века нашей эры. Небольшой городок на севере современной Германии был интересен разве что для охоты. Она путешествовала по Франкскому государству, сражаясь со скукой самыми экстремальными способами. Например, убийство в людном месте и погоня за теми, кто изначально пытался её преследовать. Даже остановившись над десятками разорванных тел, Дэя приходила в себя лишь в краткие мгновения просветления.

О своей печали она с тоской рассказывала перепуганному до одури селянину, без труда удерживая его за горло. Ей надо было с кем-то поговорить, а он, возвращаясь из леса, увидел путницу у костра, и не смог пройти мимо. Мужчина жалко дрыгал ногами, а когда Дэя разжала пальцы, просто рухнул на землю. Он хотел закричать, но под её взглядом замер, не в силах пошевелиться.

– Поднимайся, – приказала она, не повышая голоса. Он подчинился, как если бы некто невидимый резким рывком вздернул его за плечи и поставил на ноги, – что интересного я могу найти в вашей глуши?

– Ничего такого, госпожа, – пробормотал он сквозь полузабытье дурмана внушения, – разве что казнь…

– Неплохо, – Дэя приблизилась вплотную – она едва доставала ему до груди, и тот покорно опустил голову, чтобы она могла коснуться пальцами его подбородка. С недавних пор ей стали интересны самые изощренные казни и пытки. В издевательствах друг над другом человечество совершенствовалось из года в год. Единственное, что по-прежнему вызывало в ней стойкую, на уровне животной агрессии неприязнь – надругательства над беззащитными женщинами.

Случалось ей отрывать головы и гениталии мужчинам, возомнившим женщину товаром, рабыней или объектом, на котором можно выместить злобу, но чаще всего это делали по приказу у неё на глазах. Прикасаться к ним она считала ниже своего достоинства. Дэя лишь изобретала для них новые мучения и пытки.

Слова простолюдина вызвали мимолетный интерес. Может быть, удастся увидеть хоть что-то интересное в этих забытых всеми краях. Войны, смуты и постоянно льющаяся при переделе власти кровь её уже не будоражили. Чем больше творилось вокруг бесчинств, тем легче было выжить новым измененным. Временами не было надобности даже маскировать убийства: своими зверствами люди все делали за них.

В её окружении мелькало множество измененных, но никто из них надолго не задерживался. Заскучав, она легко отпускала их от себя и без малейших сожалений пресекала попытки сблизиться вновь. Люди казались скучными и бесполезными. Что может быть интересного в тех, кто рядом с тобой беззащитен, как муравей, и суетится подобно этому насекомому?..

– Над кем будет казнь?

– Злодей, душегуб, – спешно забормотал мужчина, – всю округу в страхе держал, никак выследить не могли… когда его схватили, слезами умывался…

Дэя передернула плечом. Кажется, интересное представление отменялось. Кающиеся грешники её совершенно не интересовали, вот только не вязалось как-то «всю округу в страхе держал» и «когда его схватили, слезами умывался».

– Рыдал, говоришь? Почему? – она провела пальцем по его щеке и шее, по груди в вырезе рубашки, надавила острым краем ногтя, неотрывно глядя, как из-под него проступает кровь.

– Потому что больше убивать не сможет, – селянин вздрогнул: Дэя ослабила внушение, и сейчас в глазах мужчины плескался страх. Так ей нравилось гораздо больше. – Отпустите, – сдавленно прошептал он, – у меня жена… дети… мы все отдадим… только отпустите.

Улыбнувшись, она одним несвойственным для хрупкой миниатюрной женщины рывком притянула его к себе, разрывая кожу ногтями и зубами. Его крик потонул в булькающем хрипе и когда тело ослабло в её руках, Дэя брезгливо отшвырнула его в сторону. То, что совсем недавно было живым человеком, сейчас валялось у костра грязной тряпичной куклой. Искры, пляшущие над пламенем, взлетали в воздух и таяли в темноте, и Дэя не стала гасить огонь.

Она умылась прохладной речной водой – перед тем, как направиться в городок. Что-то подсказывало ей, что она не будет ждать завтрашнего представления с казнью, и что в лице этого убийцы её ждет приключение поинтересней.

Разобраться с местной стражей труда не составило. Она прошла через двор к внутренним подземным казематам, слизывая кровь со своих губ. Руки, платье, накидка пропитались ею, заключив в себе яркий, будоражащий аромат. Его камера была в самом конце подземелья, и, устроившись рядом с решеткой, Дэя наблюдала за притворившимся спящим мужчиной. Длинные, спутанные волосы, перепачканная одежда, надорванный на плече камзол, грубоватые черты лица, ссадина во всю щеку.

– Как тебя зовут? – она обхватила пальцами металлические прутья, закрывая глаза. Измененные обладали даром задействовать сразу все чувства, но ей хотелось сконцентрироваться на одном.

У него была потрясающая для человека энергетика: жестокая, сильная, лишенная малейшей крупицы страха, сожаления или раскаяния. Только отчаянное безумие и яростная жажда жизни, совсем как в ней самой когда-то. Кажется, он до сих пор не верил в то, что завтра в самом деле умрет.

Дэя услышала движение, но не пошевелилась, не отняла рук даже тогда, когда его пальцы с силой сомкнулись на её запястьях. Она открыла глаза и встретила заинтересованный взгляд.

– Натан.

– Убийца с именем пророка? Любопытно, – она кивнула на ключи, которые бросила к своим ногам. Натан одним движением подхватил связку и отпер замок, рванул на себя дверь. Он ещё не догадывался о том, что все стражники спят вечным сном. Его руки сомкнулись на её шее сразу, как только он оказался на свободе.

Дэя не попыталась вырваться или перехватить инициативу, не стала использовать внушение. Она, не отрываясь, смотрела ему в глаза, не пытаясь сделать вдох. И сама не заметила, как хватка ослабла. Натан отпустил её.

– Кто ты такая?

От его прикосновений по телу прошла волна желания, голос Натана – низкий, с хрипотцой, сводил с ума. Они набросились друга на друга, как изголодавшиеся звери, прямо рядом с трупами стражников. Дэя не могла знать, сколько продлится это чувственное помешательство, но свое одиночество она оставила в ту ночь в убогом городишке.

---------------------------------------------------------------------------------------------------

– Ты извращенка, так и знай.

Думаете, от её откровений в другом стиле мне стало легче? Нифига. Разве что я не чувствовала, как на моей шее сжимаются пальцы серийного убийцы, а я от этого кончаю. Поверьте мне, осознание того, что в твоем теле сидит подобное существо, тоже облегчения не приносит.

Хотите ещё новость? Именно его она тогда рисовала.

– Ты нервничаешь? – голос Дэи был вкрадчивым, как если бы она снова собиралась сунуть руку в кипяток. У меня перед глазами все ещё стоял продирающий до мокрых штанишек (в моем случае от страха) диковатый шатен. Я мысленно повторяла все детские и не только стишки, что приходили на ум, только чтобы не наткнуться на свою мысль, которая могла здорово разозлить Дэю.

Увы и ах.

«Психопаты друг друга находят».

– Да. Находят, – её голос был обманчиво спокойным, а рука тянулась за ножом для резки бумаги. Что, ради всего святого, он здесь делает? Ах да, она вчера вскрывала какой-то пакет, а я сдуру забыла убрать.

Дамы и господа, ответственно заявляю: не разбрасывайте свои вещи по комнате, сразу кладите все на свои места. Возможно, однажды это спасет вам жизнь.

Дэяненадоненадоненадо…

Я кричала это вслух или вопила мысленно? Не помню, потому что когда край лезвия коснулся моей кожи и из-под него показалась кровь, я поняла, что мне настал абсолютный и бесповоротный несчастливый конец, и заткнулась. Наверное, так чувствует себя курица на птицефабрике, которая перестает верещать за пару минут до того, как ей сворачивают шею. А как вообще убивают кур? Почему я об этом раньше не думала?

Я смотрела, как из-под лезвия выходит кровавая полоса, как потеки заливают стол, и вспоминала портреты, которые нашла тогда, очнувшись на балконе с ополовиненной бутылкой Бурбона. Черт подери, она его рисовала – снова и снова, раз за разом, пока я была в отключке. Почему она не рисовала гребаного Дариана или бесконечно талантливого Хасана? Почему только Натана?

«Потому что, милая, – подсказало мне что-то, – она испытывала все то же самое, что испытала ты, впервые увидев Сэта. Во что могло бы вылиться ваше более чем продолжительное знакомство, хочешь узнать? Если бы ты провела рядом с ним пару тысячелетий, а потом…»

Додумать не получилось. Я услышала странный глухой звук, и не сразу поняла, что нож отлетел в сторону, ударившись о стену. Крик, который разорвал тишину, заставил меня содрогнуться изнутри: вой раненого зверя, исходящий из моего горла. Вот только кричала не я.

– Прости, пожалуйста, прости, – шептала я, – Дэя, послушай, прости…

Я ни на секунду не сомневалась в искренности своих слов, равно как и в боли, вымораживающей изнутри. Я не чувствовала ничего подобного ни разу за все время нашего «соседства», и понимала, что сейчас сойду с ума вместе с ней. От безысходности, отчаяния, невозможности ничего изменить. Мои чувства – это её, или наоборот? Мы все ещё две разные личности, нас двое, или…

Все закончилось так же внезапно, как началось. Будто захлопнулась дверь, отрезавшая меня от неё. Как я ни звала, достучаться не получилось. Пожалуй, впервые за долгое время я окончательно и бесповоротно принадлежала себе самой, но это меня совершенно не радовало.

Автоматически я поднялась, промыла рану, перевязала руку и вернулась за стол. Я хотела записать то, о чем подумала после. Наверное, для того, чтобы никому в голову не пришло судить со своей колокольни на тему любви. Какой бы она ни была, между кем бы ни состоялась… Она просто есть. Или нет. Второе однозначно хуже первого. Я не знаю, что ещё добавить и не знаю, что будет дальше. Да и будет ли вообще?..

И да, если вы это читаете, там, на странице выше, не вишневый сок. Это моя кровь.

Запись двадцать вторая. 6 октября, 22:17

До настоящего дня писать в дневник ничего не хотелось, а Дэя не настаивала. Это пугает меня гораздо больше, чем все её предыдущие штучки.

Мы больше не разговариваем. Я пыталась, но Дэя молчит. Она занимается своими заклинаниями для ритуала, о котором ничего мне не рассказывает. Я существую в другой реальности: как бы внутри её сознания, но отдельно. Такое было в самом начале нашего соседства и, признаться честно, мне это не нравится. Будь на месте Дэи кто-то другой, я бы решила, что она обиделась и дуется до сих пор, но нет. Ей начхать на букашку, запертую в собственном теле, и ничего кроме.

Я каждый день прихожу в себя, как после комы, и понимаю, что время снова прошло без меня, в голове блаженная пустота. За время радиомолчания мы «вместе» много где побывали. Например, на Капитолийском холме. Один из тех самых семи холмов, о которых Дэя говорила раньше. Места здесь и правда удивительные. Во-первых, это один из самых богатых районов Сиэтла. Точнее, его часть. Дома как картинки, многие из них спроектированы и построены в прошлом столетии. Ощущение, что ты оказалась на другой планете или на съемках какого-нибудь фильма. Фантастического или исторического, а может, первое и второе вместе.

Колледж искусств мне почему-то напомнил латиноамериканские сериалы. Обычно именно в таких местах учатся всякие благопристойные воспитанницы, которых совращают главные герои. Глядя на еврейский Храм де Хирш Синай, я думала об Афинах, в которых никогда не побываю. И о которых у Дэи весьма красочные воспоминания.

Холм королевы Анны – самая высокая точка в Сиэтле, тоже район с весьма богатой историей. С обзорной площадки вид здесь ничуть не хуже, чем со Спейс-Нидл. Лично мне даже больше понравилось. Я немного побродила по дорожкам Киннер-парка, радуясь долгожданному уединению. В большом городе в принципе трудно затеряться, а такие вот места – отрада для души социопатки, коей я становлюсь. Нет-нет, я сейчас не о Дэе, а именно о себе. Чем больше вокруг людей, тем ближе я к состоянию помешательства. Хочется закрыться в четырех стенах, но не получается. Она уже объехала весь город и окрестности, и я догадываюсь зачем. В Сиэтле случится то, что Дэя задумала, город она выбрала не случайно и не только из-за Сэта сюда приехала. Пока я не знаю, что именно, но исходя из откровений Древней в самом начале («ей осталось жить несколько месяцев» и бла-бла-бла), ничего хорошего.

Я не поехала крышей окончательно лишь благодаря мыслям о Сэте. Он – моя единственная отрада и спасение. Когда думаю о нем, становится немного легче. Я вспоминаю его голос, улыбку, жесты… Понимаю, как разительно он отличается ото всех, с кем я заочно познакомилась в мире Дэи, и мне хочется петь. В его жизни нет места крови, убийствам, жестокости. Я надеюсь, что так и останется. По крайней мере, я сделаю все, чтобы мое внутреннее зло обошло его по касательной. Насколько это возможно.

Запись двадцать третья. 7 октября, 22:50

Сегодня мы посетили наш драгоценный университет. Она все-таки явила мне свое присутствие. Её раздражают мои «чертовы ногти», которые не желают выглядеть достойно и ломаются при каждом удобном случае. А ещё – и это бесило Дэю гораздо больше – ломалось что-то внутри неё. С каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой: неотвратимо, безжалостно, неумолимо.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что с Натаном что-то произошло. Точнее, не так. Он мертв. Его больше нет, и она умирает вслед за ним. Я не знаю, какой была его смерть, но для неё это растянутое во времени мучение. Не могу обвинять в том, что она хочет забрать Дариана с собой, потому что без него тут явно дело не обошлось.

Мы сидели на ступеньках у входа в административный корпус, собирался дождь, нас тошнило и хотелось убивать всех первым попавшимся под руку тупым предметом. Может, это то, о чем она говорила. Я больше не воспринимаю себя отдельно от Дэи. Чувствую то же, что испытывает она. Переломным моментом стал тот день, когда я чуть не рехнулась от боли её потери.

– Мелани, привет, – бросил пробегающий мимо однокурсник: невысокий пухлый парень с курчавыми волосами.

– Привет, – Дэя не знала его имени и даже не попыталась выдавить из себя ответную улыбку. Это достаточно сложно сделать, представляя, как вскрываешь ему артерию прямо здесь, и кровь фонтаном заливает ступеньки. Парень, явно собиравшийся пофлиртовать, перехватил наш взгляд и исчез в мгновение ока. Умница мальчик.

Дождь уже закончился, зато надвинулся туман со своей неизбывной спутницей сыростью, поэтому вокруг было относительно безлюдно. И студенты, и преподаватели предпочитали прятаться в кафетерии, на занятиях, на кафедрах – в общем, где угодно, где тепло и относительно сухо. Я тоже хотела погреться, но мы ждали Сэта, а ради такого можно и потерпеть. Увидеть его – уже само по себе счастье. Или нет? Если бы во мне не сидела Дэя, ответ был бы однозначным, но…

Ждать пришлось недолго. Он вышел из корпуса и взглядом буквально наткнулся на нас. В отличие от нашего с Дэей пасмурного настоящего, Сэт выглядел счастливым. Он будто светился изнутри, и мне подумалось, что так выглядят люди, которые влюблены, причем не в работу. Я не представляла, встречалась ли Дэя с ним, когда меня «не было». А может, есть другая?

Он ответил на незаданный вопрос ещё до того, как я успела рот раскрыть.

– Здравствуйте, мисс Вэйр. Когда вы вернетесь и скрасите мои занятия своим юмором?

Значит, есть.

Судя по его участливому взгляду и теплой улыбке, выглядели мы просто отвратительно. Что ж, судьба такая. Спасибо, Дэя.

Во мне не было даже сил сопротивляться. Я смотрела на него и прикидывала, какая женщина сумела заставить его светиться от счастья, как её зовут, сколько ей лет, как выглядит? Наверняка эффектная, уверенная в себе красавица. А я – недочеловекоизмененная с острыми психическими расстройствами и слиянием личностей. Такого счастья никому не пожелаю, а ему и подавно.

Пришествие Сэта Торнтона Дэя, как оказалось, прозевала – вопрос застал её врасплох. Если можно так выразиться.

– Когда мой юмор ко мне вернётся, очевидно, – её слова были резкими, но Сэт не успел опешить. Я поняла, что улыбнулась – тепло, искренне, только для него. Именно я, а не она. Это было так же нереально, как увидеть зависшую прямо над корпусом летающую тарелку. Дэя во мне, но тело контролирую я! Больше того, слова, которые вырвались следом, совершенно точно не имели никакого отношения к её ощущениям, поведению, к ней самой.

– Я слишком вызывающе разговаривала с вами на занятии, – пробормотала я и добавила, окончательно стушевавшись – то ли от возможности самой говорить с ним, то ли от сознания, что она меня больше не контролирует. – Простите меня, пожалуйста.

Это произошло настолько внезапно, что я даже не успела осознать принадлежность самой себе. А следом поняла, что Дэя меня не отпускала. Для неё это тоже был сюрприз, в отличие от меня – неприятный. Мы офигели на пару: обладательница с хиленьким человеческим разумом только что отправила в нокаут могущественную Древнюю. С губ сорвался нервный смешок, и Дэя закрыла рот рукой.

Только этого ей ещё не хватало – влюблённой дамочки в своей голове. Скажи кто-нибудь Древней, что девятнадцатилетняя девчонка способна прорваться через барьер её сознания, Дэя бы здорово повеселилась. Похоже, это тот самый случай, когда без сарказма можно сказать, что любовь творит чудеса.

Не успела я отчасти прийти в себя и насладиться возможностью говорить с ним, как она перехватила контроль. Как я ни пыталась открыть рот, у меня ничего не выходило. Какие-то они кратковременные, чудеса эти.

– Вы на учебу или в город? Если в город, я могу подвезти, – видно было, что к моему признанию Сэт отнесся скептически. Он предложил помощь скорее из вежливости, нежели действительно хотел остаться со мной наедине.

«Хотела бы я знать, куда направляюсь», – подумала Дэя. Она не обращалась ко мне, просто размышляла. У неё возникало ощущение, с каждым днем все более отчетливое, что всё происходящее – сон или какой-то сюрреалистичный бред. Дэя не испытывала никаких чувств по отношению к тому, что собиралась делать. Движение по инерции в заданном направлении без остановок. До конечной.

Тут только я поняла, что слышу её мысли. Настоящие, спонтанные, а не те, что она кидала мне в качестве подачки.

«Мамочки», – подумала я, понимая, что вот-вот соскользну в бездну панического страха.

«Хм», – емко ответила Дэя.

– В город, – ответила она Сэту и кивнула, – буду очень… очень признательна.

Это прозвучало откровенно и эмоционально. Не будь я свидетельницей её внутренней пустоты, решила бы, что Дэя собралась завалить Сэта на первую попавшуюся горизонтальную поверхность.

– Сталкивались с чем-то сверхъестественным? После нашей встречи? – с улыбкой спросил он.

Его интересовала не я, а она. Нет, даже не так. Её загадочность и то, с какой легкостью она читала его мысли и предугадывала, будто видела насквозь. Во всем остальном мы ему не сдались от слова совсем.

– Мои соседи – сверхъестественные засранцы, – Дэя протянула ему руку, – в три часа ночи они спят, и их раздражает, когда я прыгаю по кухне под Linkin Park и подпеваю.

– Как-нибудь споете для меня?.. – он осекся и помог нам подняться со ступеней. Когда его пальцы коснулись моих, сердце забилось в безумном ритме. Столь краткое прикосновение, но для меня бесконечно проникновенное. – У вас просто бездна талантов, – он рассмеялся, стараясь скрыть неловкость.

– Скорее, талант Бездны, – поднявшись, она разжала ладонь, мимоходом коснулась пальцами его запястья, – какие таланты у вас, профессор? Помимо несомненного преподавательского. Почему вы вообще пришли в Университет?

Его будто током ударило от последнего прикосновения. Сэт быстро отнял руку, что снова подтвердило мою теорию о наличии в постели профессора, успешной красавицы-умницы. Дэя ведь наверняка знает о ней все, но молчит, как партизанка. Ничего, доберемся домой, и я с ней на эту тему поговорю. И не только.

Пока что я всего лишь раз устроила ей ментальную встряску, но не факт, что это не начнет происходить все чаще. В таком контексте нам совершенно точно лучше дружить. Не так ли, а, Дэя?..

– Как говорит мой друг: я талантливо умею быть занудой. Докапываться до сути вещей, – мы направились в сторону парковки: поспешно, потому что снова начал накрапывать дождь. – В этом я преуспел. А преподавать пошел, чтобы научить быть занудами других, чтобы талант не пропадал.

Дэя даже не улыбнулась, с трудом удержавшись от того, чтобы поморщиться при слове «друг». В памяти всплыл высокий брюнет с темными глазами, один из приближенных Дариана, и не до смеха стало уже мне. Этого ещё только не хватало! Присутствие Дариана на горизонте Сэта меня напугало гораздо больше, чем непосредственная близость Дэи. А следом я поняла, что она не собиралась показывать мне этот образ.

Ого! Очередной прокол не заставил себя ждать. Дэя сделала вид, что ничего не произошло, но я уловила её колебания. Не слишком ли много случайностей в единицу времени?

– Умение докапываться особенно полезно в работе учёного, – заметила она спустя короткую паузу, как бы между прочим, и тут же добавила, – мне это не светит. С усидчивостью и терпением всегда были напряги.

Перед входом на парковку Дэя остановилась, уцепившись рукой за ограждение, стащила кроссовок, потрясла его.

– Вы не знаете, каким образом камни умудряются проникать в закрытую обувь?

Сэт с интересом рассматривал нас, как если бы пытался понять, что связывает ученых и камешки в обуви.

– А что светит? Вы ведь хотите кем-то стать, Мелани? Что насчет Большой Цели?

– Большой цели? – повторила она и замерла с кроссовком в руке. – Если я скажу, что хочу просто жить, не думая о завтрашнем дне, это считается? Смотреть на закаты, танцевать ночами, встречать рассветы, слушать шум прибоя, рисовать. Дышать. Чувствовать.

Что из сказанного было желанным для неё, Дэя не знала. Возможно, ещё год назад сказала бы, что всё. Сейчас ничего не имело смысла – настолько сильна была внутренняя Пустота. Все большие цели остались в прошлом. Хотя любая большая цель по сути иллюзия.

– Натан погиб этой весной? – это вырвалось раньше, чем я успела остановить свою мысль.

Камешек шлёпнулся рядом со второй ногой, а Дэя полетела прямо на Сэта. Могу поклясться, она сделала это нарочно!

– Считается, – дружелюбно улыбнулся Сэт, поддерживая её и глядя в глаза. У меня перехватило дыхание, от прикосновения его рук, даже через одежду, по телу прошла дрожь. Мысленно я представила, как он раздевает меня, как пальцы скользят по моей обнаженной коже, и от этого крыша уехала куда-то в неведомые дали. Не было сейчас в мире никого и ничего, кроме нас.

– Будьте осторожнее, – Сэт слишком резко отпустил меня и отступил назад. Да уж, лучше пробуждения не придумаешь.

Похоже, он сто раз пожалел, что завел разговор на подобную тему, что вообще предложил нас подвезти. В конце концов, каждый живет как хочет и умеет, а личная жизнь студентки профессора абсолютно не касается.

Я представила ход его мыслей для себя, но какими они были на самом деле?..

Темно-синий Subaru Legacy был припаркован на стоянке, Сэт открыл передо мной дверь, и, когда я опустилась на переднее сиденье машины, меня снова затошнило. Виски взорвались болью, а следом из носа хлынула кровь. Я была бы и рада испугаться, но за последние месяцы в моей жизни было слишком много потрясений. Автоматически достав из сумки бумажный платок, я приложила его к носу, запрокинула голову. Встретила встревоженный взгляд Сэта, но не успела ничего сказать.

– С вами все в порядке?

– Более чем. Вы почему так резво убежали? Я не кусаюсь, – сообщила Дэя, постучав ладонью по бардачку – не особо учтиво, от чего тот распахнулся. Сэт поспешно его захлопнул, а я мысленно выругалась. Зачем она его все время провоцирует, почему не оставит в покое?!

– Я стал бы первым преподавателем, который был искусан собственной студенткой, – хмыкнул он.

– Увы, – кровотечение остановилось, и когда мы получили возможность вернуть голову в исходное положение, Дэя пристегнулась, – в Массачусетском Технологическом Институте, в 1970 году, одна девушка сильно покусала преподавательницу. Случай замяли, конечно же, не дали просочиться в прессу. Преподавательница выжила, кстати. В оправдание девушки могу сказать, что она была слишком юной и неуравновешенной психически, а та тётка – злобной сучкой. И это только одна история, а сколько их было на самом деле… – она открыла окно и весело взглянула на Сэта. – Студенты не любят, когда их третируют, но вы совершенно точно не такой.

Мне захотелось выскочить из машины и бежать далеко и долго, только чтобы он о нас забыл, никогда не вспоминал и счастливо жил со своей неведомой красавицей. Вот только Дэя пока ещё держала поводья, а мои возвращения были спонтанными и непредсказуемыми. Все, что мне оставалось – расслабиться и получать удовольствие.

Сэт тоже не вполне понимал, как реагировать на её выпады, когда она говорит серьезно, а когда шутит.

– Может, я опасаюсь студентов-психов? – пробормотал он, заводя машину. – Или стараюсь не доводить до конфликтов. В скором времени эта угроза меня больше не коснется, потому что я ухожу из Университета.

– Уходите? Почему?! – мои слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Дэя, до этого момента равнодушно созерцающая манёвры паркующегося рядом неприметного седана, непроизвольно вздрогнула.

Казалось, это невозможно. Нереально. Я снова перехватила контроль, а она ничего не успела сделать. Потому что не представляла, когда это произойдет в следующий момент. Равно как и я.

– Могла бы пищать менее эмоционально и заинтересованно, – резко огрызнулась Древняя, чтобы скрыть очередное проявление слабины.

– Тебе нравится нести безэмоциональный бред и интересоваться только собой, – живо парировала я.

– Заткнись, деточка, а то сегодня же ночью сброшу твоё тщедушное тельце с балкона, – посоветовала Дэя, – а после найду себе кого-нибудь поумнее... а ещё посимпатичнее и посексуальнее.

Удар ниже пояса – сообщить влюблённой девушке, что она не дотягивает по всем параметрам. Я мысленно зарычала, и снова дала ей фору.

– Мне пришлось сделать выбор, – произнес Сэт, выезжая со стоянки, – совмещать не получится, поэтому…

– Зато будет время на личную жизнь. Скажите, профессор, у вас есть подружка?

Это была чистейшей воды месть, и я только мысленно скрипнула зубами. Обидно, действительно обидно, потому что она намеренно била по самому больному. Тогда как я бросилась извиняться перед этой стервой, когда поняла, что зацепила её своей мыслью про Натана. Да чтобы я ещё раз… Пусть она хоть сердце мне на вилку насадит и вытащит из груди, но извинений больше не услышит.

Сэт от такого вопроса чуть не прозевал поворот. По всей видимости, ему было не привыкать к влюбленным студенткам, чему я совершенно не удивлялась, но ни одна из них не заходила так далеко в своей наглости.

Серьезно взглянув на нас, он ответил:

– Это слишком личный вопрос.

– Значит есть, – Дэя комкала в руке окровавленный бумажный платок, откинувшись на спинку сиденья, – мне сложно представить, чтобы у такого мужчины, как вы, не было женщины.

– Тебе, детка, тут ловить нечего, – добавила мысленно, обращаясь ко мне. В ответ я так же мысленно показала ей средний палец.

Вопрос наличия девушки у Сэта Дэю не волновал. Случись так, что ей нужно было бы затащить его в постель, ни одна женщина в мире не смогла бы этому помешать. Она издевалась надо мной, а мне хотелось разреветься от обиды и не из-за наличия в его жизни другой. Блин, да если он рядом с ней счастлив, я только рада буду.

Меня трясло потому, что Дэя так поступала со мной. По её мнению, мне вообще не на что рассчитывать, давно пора окончательно удостовериться в собственной ненужности и слиться в пространство за ненадобностью. Нет уж, дорогая. Не дождешься!

– Вы любите танцевать?

– Люблю только когда никто не смотрит. Из меня ужасный танцор, – снова рассмеялся Сэт. Вопрос не имел никакого отношения к его девушке, и он искренне обрадовался. – А вы, Мелани? Или предпочитаете пение?

– Танцую постоянно, – она потянулась, – вы заметили, что не спросили, куда меня везти?

– Да, только что, – виновато пробормотал Сэт, смутившись. – Так куда?

– До набережной. Люблю смотреть на залив, – она с интересом взглянула на него, – а вы?

– Я с детства люблю воду, – Сэт улыбался своим мыслям. – Сам вид океана завораживает. К сожалению, люди не ценят то, что имеют и продолжают сливать отходы в реки и моря.

– Люди вообще мало что ценят, – ответила она, – особенно свободу выбора, которой обладают от рождения.

«Дариану бы понравились рассуждения Торнтона. Если бы он, конечно, снизошёл до разговора с профессором. Он же снизошел всего лишь до того, чтобы поставить его на весьма важный для себя проект. Увы, узнать какой именно, так и не удалось. Шавка Дариана, которую профессор называл другом, ошивалась при нем постоянно, как хвостик, который забыли купировать, и пристально следил за ближайшим окружением Торнтона. Что ж, главное для прояснилось: «Бенкитт Хелфлайн» действительно курирует он. Тем более, что пристальное внимание к персоне Сэта – всего лишь отвлекающий маневр от…»

Мысли оборвались слишком резко, и я поняла, что снова вспорола её сознание. Никакого мстительного удовлетворения не испытала, скорее усталость.

Значит, Сэт изначально не был мишенью? Наверное, мне должно стать легче. Со временем. По крайней мере, ему ничего не грозит.

Какое-то время мы молчали. До набережной осталось не так уж и далеко. Я чувствовала, что Дэе хочется забыть об осторожности и хрупкости нашей оболочки. Броситься в воду с разбега и уйти под неё с головой, погружаясь все глубже и глубже, до самого дна. Заранее зная, что сил совладать с этой мощью и выплыть сейчас не хватит.

– Не стоит... – прошептала я.

– Не переживай, – резко отозвалась Дэя, – не собираюсь я топить твою драгоценную тушку.

Ей было неохота даже заморачиваться на мою тему. Она воспринимала меня, как фоновое радио. От этого стало ещё горше, но я держалась. Вот сейчас выйду из машины и можно будет дать волю эмоциям. А то ведь никогда не знаешь, когда оно прорвется наружу.

Наконец-то мы добрались. После того, что Дэя устроила, оставшаяся часть пути стала для меня практически пыткой, несмотря на близость Сэта. В этой части набережной было множество кафе и магазинов, и он остановил машину на обочине, всем своим видом показывая, что торопится. Ещё бы, после такого допроса-то.

– Приехали, – это прозвучало грубо, будто Сэт выгонял Дэю из машины. По моему мнению, она заслуживала хорошего пинка, но он будто испугался собственной резкости и попытался смягчить. – Я работаю в Университете до конца месяца. Буду рад тебя видеть, если заглянешь на семинар.

– Всё может быть, – прозвучало весьма неопределённо, – прекрасного вечера, профессор.

Она не стала задерживаться, захлопнув за собой дверь, вышла из машины, направляясь на побережье. В последнее время ей было значительно комфортнее одной, нежели в чьём бы то ни было обществе.

Ничего не вспомнили? Так же себя чувствовала я. Чьи это эмоции – мои или её?

«Пора завязывать с попытками вытрясти из себя то, чего в тебе нет. Жизнь».

Снова её спонтанные мысли.

– В тебе есть жизнь, – устало выдохнула я. На меня будто навалилась бетонная плита, всей тяжестью. Я слышала самые сокровенные её мысли, испытывала её чувства, и не могла просто оставить Дэю наедине с этим. Пустота в Древней была, как корка застывшей лавы. Чуть ковырни – начнется извержение, расплавит все, что есть вокруг.

Мы шли по Центральной набережной Сиэтла, мимо проносились машины, легкий ветер трепал волосы. Смотрели мы в одну сторону, но она видела изрезанный причалами и доками, испещренный яхтами залив, а я – колесо обозрения.

Мне гораздо больше хотелось уйти туда, где мы могли остаться наедине, и Дэя не стала возражать.

– Хочешь об этом поговорить? – внезапно спросила она.

– Да, хочу.

– А я нет.

– А о чем хочешь?

Она не ответила, устроилась прямо на траве, глядя на серую воду и на тяжелое, свинцовое небо, нависшее над нами. У меня мерзла задница, но Дэю это мало беспокоило. Хорошо хоть потрудилась джинсы одеть, была бы в юбке – прощай все самое ценное. Зябко поежившись, я застегнула куртку, поправила ворот свитера и подтянула сумку к себе поближе.

Мимо нас прошла пожилая пара, у самой кромки воды девушка играла с собакой, на скамейке чуть поодаль спал неопрятного вида тип. Мы задрали голову, чтобы посмотреть на небо. Точнее, я задрала. Дэе было плевать и на облака, и прочую романтику.

Я думала о том, что всегда хотела сестру не-такую-как-Патрисия. Сестру, которая бы не издевалась и не насмехалась надо мной, с которой можно поговорить обо всем, включая самые страшные проколы, у которой можно было бы выплакаться на плече или вместе посмеяться над пошлыми шуточками. Чего я, спрашивается, обкурилась, когда решила, что Дэя может стать кем-то вроде? Нет, спрошу по-другому.

С чего я решила, что ей это тоже нужно? Что я могу помочь?

Запись двадцать четвертая. 8 октября, 15:20

Что может быть лучше, чем блаженно вытянуться на огромной кровати в просторной спальне шикарной квартиры? Я наслаждалась возможностью отдохнуть и не думать ни о чем. В кои-то веки из динамиков стереосистемы в гостиной доносились не убийственные звуки тяжелого металла, а приятные нотки лирических композиций.

Последнее время я слишком много заморачивалась, и это не шло мне на пользу. Например, недавно поломала барьеры Древней, и теперь могу совершенно некстати слышать её мысли или управлять своим телом, что ей совершенно не нравится. Да и мне не нравится, потому что у меня от этого кровь носом идет. А голова после раскалывается, будто её насадили на пику, как картошку для запекания.

Квартира, которую мы снимаем, действительно роскошная. Если бы у меня была такая, и не было бы Дэи… Ладно-ладно. Дэя тут не при чем. Квартира тоже. У меня в распоряжении её кредитка – на мое-наше имя, сама Дэя слилась в подпространство, и, сдается мне, не по своей воле. Я же понятия не имею, что делать со свалившейся на меня свободой. Действительно, что?

Я могу поехать куда угодно, и делать что захочу, но мне пусто без неё. Тоскливо. Когда кто-то круглосуточно находится рядом, является неотъемлемой частью жизни, привыкнуть к его или её отсутствию не так-то просто. Это я специально для великих психологов пишу, особенно для тех, кто любит порассуждать о независимости и самодостаточности. Во мне их сейчас выше крыши, и я счастлива, но её мне все равно не хватает. По-моему настоящая свобода – это сила признать, что ты готов быть несвободным от чувств к кому-либо. Утритесь.

Что касается Сэта… Он замечательный. Я могу помечтать о нем, но знаю, что мы никогда не будем вместе. У него наверняка есть женщина, а интерес к Дэе я не могу осуждать. Она многих сводит с ума. Своей неоднозначностью, безумством, первобытной чувственностью.

На самом деле для него это ерунда. Я видела, каким счастьем светились его глаза во время нашей последней встречи. Влюблен Сэт или же просто увлечен – не суть важно, главное, что счастлив. Рядом с нами он таким не выглядит: взбудораженным, сбитым с толку, возбужденным, но это все не то, если вы понимаете, о чем я. Приблизительно так же порно отличается от эротики.

Я бы хотела, чтобы у него все получилось с той женщиной, и чтобы их с Дэей дороги никогда не пересеклись по-настоящему. И уж тем более с Дарианом. Сэт для них всего лишь средство, и я надеюсь, что его никогда не коснется другая сторона нашего мира. Я желаю, чтобы Сэту удалось сохранить свою в чем-то по-детски трогательную наивность, мягкость и умение искренне сопереживать.

Не знаю, видят ли в нем это другие. Я вижу.

Рядом с Дэей – за всю её историю, рядом с нами – за время нашего соседства, я перевидала множество мужчин, самых разных. Знаете, какая черта отличает большинство из них? Нежелание чувствовать. По-моему, это проблема большинства современных людей. Проще закопаться в свои ракушки-панцири, в них никто не сделает тебе больно. Да что говорить, я сама такая была до встречи с Дэей.

Сэту легко сделать больно. Он доверяет людям, подпускает к себе, он умеет любить, радоваться по-настоящему. Быть его другом или подругой, просто находиться с ним рядом уже счастье. По крайней мере, для меня.

Дэи по-прежнему нет, как назло, а я ведь собиралась о многом поговорить. Зато в тишине внутреннего молчания я поняла, что давно хотела сделать. Раньше задуматься всерьез возможности не было. Да и желания, наверное, тоже. С сестрой мы никогда не дружили, отец до сих пор считает меня самым большим разочарованием в своей жизни. А мама… Хм, я даже не помню, как мы попрощались. И попрощались ли.

Память вырванных из жизни эпизодов возвращается ко мне вместе со свободой, но в отношении отъезда из родительского дома – по-прежнему чистый лист. Я могу бояться сколько угодно, но лучше сделать это прямо сейчас. Пока у меня есть шанс. Неизвестно, что будет завтра. Может, мое сознание вытечет вместе с мозгом через уши.

Набрав номер, я с замиранием сердца прислушивалась к гудкам, и уже почти утратила надежду на то, что мне ответят, когда на том конце раздался мамин голос.

– Алло.

– Алло, мам… – я поперхнулась и закашлялась, понимая, как хрипло и сдавленно звучит мой голос, – мам, привет. Это Мелани.

– Ах, решила позвонить все-таки.

– Да, – я чувствовала, что вот-вот расплачусь. Последние месяцы моей жизни напоминали хождение по углям, но я в самом деле с трудом сдерживалась, чтобы не закатить истерику в лучших традициях мелодрам. Почему я не героиня голливудского сопливо-слезливого кино? Ей было бы простительно.

– Есть что сказать?

– Да, мам. Что бы я там ни сделала… я люблю тебя… вас. Простите меня, пожалуйста.

– Что значит, что бы ты там ни сделала? Ты сломала отцу руку, подралась с Патрисией, и думаешь, что тебя примут с распростертыми объятиями? Перед тем как уйти из дома, сказала, что чихать хотела на таких гадов, и захлопнула дверь. Да ты радоваться должна, что мы отпустили тебя в Сиэтл, а не отправили в полицию. Посмотрела бы я, как тебе понравилось сидеть в камере вместо лекций…

Я нажала отбой и вместе с трубкой сползла прямо на пол. Что ж, вот я все и узнала.

«Чихать хотела на таких гадов».

Да, это моя семья… Точнее, когда-то она у меня была. Наверное. Не могла же я родиться с мыслью о собственной полной никчемности в культе Патрисии? Не мог отец, посмотрев на меня в колыбели сказать: «Дорогая, во второй раз у нас получилось полное дерьмо!» – а мать развести руками и молча согласиться.

Почему я не реву? Собиралась же. Говорят, от слез становится легче.

– Мой отец продал меня похотливому борову, а до этого я для него была чем-то вроде старой стиральной машинки. Ничего, жива, как видишь.

От неожиданности возвращения я подпрыгнула на месте. Мда, ну лучше так, чем сразу инсульт, ангельские арфы или адские вилы в задницу.

– Не знаю, как насчет тебя, – огрызнулась я, – но мне больно. Я всегда хотела, чтобы у меня была настоящая семья, понимаешь? В твоем времени это было нечто из разряда фантастики, но сейчас такое бывает. И я безмерно рада, что ты добавила мне на этом фронте проблем.

Последнее вырвалось помимо моей воли. Дэя тут не при чем, меня с самого детства терзала мысль, что меня подбросили инопланетяне. Я замолчала, понимая, что только зря распинаюсь. Не нужны ей мои откровения, желания и все остальное скопом.

– Мало кому везет родиться в настоящей семье, – неожиданно услышала я, –счастливчиков можно пересчитать по пальцам.

– А что делать остальным?

– Искать. Учиться. Чувствовать. И не переставать верить в то, что однажды рядом окажется не просто случайный путник, решивший погреться у твоего костра или просто насрать на твоей полянке.

– Для тебя таким вот, не просто случайным был Натан?

Она ответила не сразу, а когда заговорила, от её слов повеяло холодом и пустотой.

– Да. Был.

Я помнила, как во время беседы с Сэтом, когда Дэя вытряхивала камень из обуви, меня обожгло. Яркой, ни с чем не сравнимой болью: точной, как удар стилетом в сердце и столь же безжалостной. И пусть ты знаешь, что уже не сможешь выжить, все равно цепляешься за эту боль до последнего вздоха.

Это произошло весной. Натан умер. Кто или что его убило, я не знала, потому что не знала и она. Дэи доставили письмо от Дариана, в котором была всего одна строка.

«Ты наказана за своеволие».

Нихрена себе, наказана. Написал так, будто в угол поставил.

Мудак.

– Кто такой этот брюнет? Тот, кого ты вспомнила? Фальшивый друг Сэта?

– Сэмюэль Шеппард. Нарощенный хвост Дариана, – слова она будто выплевывала.

– А что он делает рядом с Сэтом? Они не причинят ему вреда?

– Следят за тем, чтобы ему не причинили вреда – до тех пор, пока он им нужен. Сэм приглядывает за ним и за теми, кто за ним приглядывает. Помнишь, я показывала тебе того парнишку? Он их координатор, если можно так выразиться.

Я не стала акцентировать внимание на словах «пока он им нужен». Если я сейчас начну думать о том, что будет после, ни к чему хорошему это не приведет.

– Сколько ему лет?

– Около пятисот.

– Ух ты.

Дэя промолчала. Понимаю, что для неё пятисотлетний измененный – что для меня годовалый малыш, но я себе не представляю, что было бы, столкнись я с ним в темном переулке. Мне жутко даже думать, что они могли ходить мимо меня, а я ничего не знала. Совершенно ничего! Пять столетий… Вы только представьте! Пять! Сотен! Лет! Существо, которое прошло огни и воды. Он может заставить меня танцевать брейк без трусов, а я буду думать, что так и должно. Или свернуть шею легким нажатием пальцев. Бррр!

Чтобы лишний раз не нагнетать, я решила сменить тему. Поговорить о женщине Сэта, например.

– Ты видела её?

– Она красивая.

Вот ведь стерва!

– Не видела, так ведь?

– Не видела, – легко сдалась она, и в голосе я расслышала искреннюю усталость. Да что там – расслышала! Я чувствовала её. Чем больше мы становились единым целым, чем чаще я ловила Дэю.

– Ведь он тебе не нужен? – я представила, что мы сидим друг напротив друг и я смотрю ей в глаза. Не уверена, что выдержала бы, но так проще. Особенно когда хочешь попросить о чем-то сокровенном.

– Не нужен, – призналась Дэя, – сначала я собиралась свернуть ему шею и устроить Дариану временные заморочки с поиском замены. Понимаешь ли, дорогуша, твой Сэт – гений. Он видит то, что не видят другие, и делает то, на что иным потребовались бы года, в считанные недели. Если бы ему систематически не промывали мозги, он уже раскрыл бы все тайны расы измененных.

– Эм… – на мгновение я даже забыла о том, о чем хотела попросить. – А это самое… промывание или внушение… оно не повлияет на… ну, в общем, оно не сделает из него…

– Сразу не сделает. Он нужен им здесь и сейчас. Несмотря на всю свою гениальность, Сэт для них – расходный материал. Были умники до него, будут и другие.

Некоторое время назад я бы для начала выпала в нерастворимый осадок, а потом начала сходить с ума от беспокойства, но сейчас мои рассуждения выстроились в несколько иную цепочку. Поверить не могу! Если Дариан, такой весь из себя загадочный-продуманный, так легко разбрасывался бы интересными кадрами, он бы далеко не уехал. Взять хоть ту же самую Дэю, например. В пересчете на человековес, она куда как менее значима, чем Сэт.

Прости, Дэя, но разве я не права?

– У него свои критерии отбора. Кто-то может пригодиться здесь и сейчас, зато в будущем создать кучу проблем со своей гениальностью. Кто-то придется к месту позже, поэтому они живут чуть дольше.

– Кошмар какой-то!

Я просто не могла поверить в то, что существо, сколь бы расчетливым и циничным оно ни было, способно оценивать всех только по степени пользы для себя. Какая ужасная у него, должно быть, жизнь. Если можно назвать это жизнью.

– Послушай… – я не знала, с чего начать, потому что боялась, что она просто-напросто меня пошлет. Пока я в холодном поту комкала дорогущее покрывало, подбирая слова, Дэя все сказала за меня.

– Хочешь попросить меня спрятать Сэта от Дариана?

– Да, – не сказать, чтобы я вздохнула с облегчением – скорее наоборот, напряженно замерла, ожидая ответа.

– Нет.

Разочарование нахлынуло волной, смывая все надежды на наше перемирие и на возможность более-менее нормального общения. И я правда неисправимая дура. Чтобы до меня дошло, нужно раз сто ткнуть меня носом в лужу и напоследок пнуть ногой.

– Почему же? – я поразилась спокойствию, прозвучавшему в собственных мыслях.

– Я не обязана тебе ничего объяснять, Мелани.

– Да пошла ты!

Я резко вскочила с кровати, напоследок рванув покрывало так, что оно жалобно треснуло. Эмоции зашкаливали, и я с трудом удержалась от желания расколотить что-нибудь из безумно дорого интерьера. Например, стул рядом с туалетным столиком, который по моим ощущениям весил целую тонну и стоил, как крыло от боинга.

Я чувствовала, что она хочет меня остановить: как если бы я была женской версией терминатора, и во мне сбоила программа. Движения становились то резкими и отчаянными, то я передвигалась, как в замедленной съемке. В конце концов я все-таки добралась до ванной, вцепилась в края раковины, глядя на себя в зеркало. Меня трясло, сердце колотилось в бешеном ритме, я задыхалась, но понимала, что одержала победу. Впервые за долгое время я осознанно «сделала» Дэю.

– Ты слабеешь, – прошипела я, – не знаю, почему, но ты слабеешь. Неужели я о многом прошу, а, Дэя? Чуточку откровенности – не такой, когда на меня вдруг обрушиваются твои мысли, а добровольной. Поговорить по душам, поделиться тем, что тебя действительно тревожит. Например, почему это происходит с нами? Почему ты теряешь, а я обретаю? Капельку сострадания к человеку, чья жизнь висит на волоске. Ведь я даже не о себе прошу. Неужели это так много?

Боль снова пронзила голову, и я уже знала, чем все это закончится. Ещё до того, как пошла кровь, я услышала жесткое и безэмоциональное:

– Ты пожалеешь.

Так значит? Я не собиралась сдаваться. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы вновь перехватить инициативу и ответить вслух.

– Посмотрим.

Боль стала невыносимой: взорвавшись в висках, она кровью потекла по лицу, пульсируя в напряженных жилках. Пальцы разжались, и я потеряв сознание, рухнула прямо на пол в ванной.

Запись двадцать пятая. 10 октября, 9:40

Пишу о том, что замечательного произошло за последние полтора суток.

Первый плюс – я не разбилась вхлам, когда упала в обморок после ментальных баталий с Дэей, кровью не истекла. И не превратилась в овощ, что тоже хорошо. Не знаю, стоит ли это считать отдельным бонусом, но я рада. Очередной, несомненный: она отключилась вместе со мной, и вот это просто вау! Раньше, когда меня выкидывало, Дэя хозяйничала, как хотела. На этот раз очнулись мы вместе, и кровь тряпочкой тоже подтирали вместе.

Потом она, правда, ушла, ни о чем меня не предупредив.

В этой части будет и о плюсах, и о минусах.

Утро нового дня у меня выдалось замечательным: в кои-то веки я одна встречала рассвет, глядя на стремительно светлеющую воду, на гаснущие огни и на переливающийся на солнце шпиль Спейс-Нидл. Я не представляла, сколько мне отпущено свободы, а потому хотела насладиться ей по полной. И не только насладиться.

Записи по предстоящему Дэя хранила в специальном контейнере, размером с приличный несгораемый сейф. Этот ящик мне не давал покоя долгое время – с того дня, как нам его доставили, и я несколько раз порывалась туда залезть, но тщетно. Разве что взрывать динамитом.

Код замка в памяти тоже всплыл совершенно спонтанно. Я увидела только парочку рассыпающихся в прах страниц, каждая из которых была запечатана в саркофаг под стеклом, и испытала леденящий душу восторг. Теперь я понимаю археологов, правда. Возможность прикоснуться к Древности, к достижениям цивилизаций, людей, которые жили задолго до тебя, бесценна.

Разумеется, я не поняла ни строчки, но я держала эти страницы в руках! Сколько времени должно пройти, чтобы в мое сознание просочились ключи к разгадке, или знание «мертвых» языков, я не знала, поэтому только поглазела на древние записи и вернула их назад, закрыла крышку и пошла завтракать.

Впервые за долгое время я взглянула на свое положение с другой стороны. Да, круто вляпалась, потеряла все, но ведь кое-что и обрела! Например, знакомство с Сэтом! Возможность прикоснуться к тому, о чем большинство народу понятия не имеют и, больше того, никогда не получат. Самой большей ценностью во мне было сознание Древней – неиссякаемый источник знаний и умений. Это как обзавестись сверхспособностями или внезапно скачать себе в мозг базы данных всех спецслужб мира, включая самые секретные.

На таком душевном подъеме я отправилась гулять. День выдался солнечным и теплым – я даже сняла куртку, а изредка набегающие тучки не проронили ни капли дождя. С совершенно идиотским, счастливым выражением лица, я бродила по городу, думала о Сэте, улыбалась совершенно незнакомым людям и встречала ответные улыбки или недоумение. Заходила в магазины, перемерила кучу одежды, но ничего не купила, потому что шмоток Дэя и так насобирала целый вагон. Мне же нравился сам процесс подиумной примерки, когда можно полюбоваться на себя в зеркале в самых разных нарядах.

Обедала я тоже в городе, а потом совершила нечто совсем из ряда вон. Зашла в один из салонов свадебной моды. Раньше мне такое и в голову не пришло бы, но сейчас, когда я думала о Сэте, меня начинало крыть. Пышные фасоны мне не шли от слова совсем, а больше всего я себе понравилась в платье в греческом стиле. Длинное, легкое, кремового цвета, оно будто было сшито специально для меня. Я представила рядом с собой его, зажмурилась и покраснела. Продавщица продолжала рассыпаться в комплиментах, подтверждая мой выбор. От этого я стушевалась ещё больше и сбежала, но она все же успела всучить мне визитку на выходе. Интересно, это хороший знак?

Домой я вернулась ближе к вечеру, полная совсем безумных мыслей позвонить Сэту и пригласить на свидание. Дэя знала и его домашний адрес, и все пароли-явки, но я все же медлила перед телефоном. В самом деле, что я ему скажу?

«Добрый вечер, профессор, это ваша эпатажная студентка, Мелани Вэйр. Не хотите ли пригласить меня в кино или погулять?»

Какое вообще кино?! Он же не подросток и даже не студент!

А что, профессора в кино не ходят?

Окончательно запутавшись в мысленном диалоге, я решила отложить звонок и заказала пиццу. Наконец-то можно будет посмотреть телек! Какое-нибудь донельзя тупое шоу. Дэя подозрительно молчала, но тогда я не придала этому значения. Нет и не надо, пусть себе в астрале витает.

Я приняла душ, напевая под нос песенку из «Титаника», успела только завернуться в полотенце, как в домофон позвонили. Выскочив из ванной, я пролетела спальню и гостиную, на ходу ткнула кнопку и метнулась обратно. Пиццу привезли раньше, чем я планировала.

Я металась по спальне в поисках нашего темно-синего шелкового халата с офигенно красивым серебристым рисунком, в конце концов нашла его в верхнем ящике комода. Откопав в сумке кредитку, я бросилась в холл, чуть не навернувшись через сброшенные впопыхах джинсы. Распахнула дверь, искренне надеясь, что выгляжу прилично.

– Я немного не рассчитала время, – выпалила я на одном дыхании и замерла. Хм, нет, не так. Остолбенела. Передо мной стоял один из Дэиных ухажеров собственной персоной – тот самый, который иранец. Я тут недавно думала о встрече с пятисотлетним измененным, а этому – сколько там? Я напрягла свою хилую память, чтобы не начать истерически смеяться или блеять, как овца, которую вот-вот зарежут. Сасанидский Иран, так? Ну, тысяча семьсот-тысяча шестьсот, мы о конкретике не говорили. Хорошо, что я успела сходить в туалет.

Некоторые авторы – да, и я на эту тему успела просветиться – утверждают, что барышни при виде вам… ну, измененных, без разницы, писают кипятком и ловят бабочек в животе. Ага, как же. От этого парня мороз шел по коже, во всех, простите за подробности, самых интимных местах. Лично я чуть не наложила в штаны, которых на мне, кстати сказать, сейчас не было. Я не превратилась в слюнявое сюсюкающее существо только потому, что прошла суровую теоретическую подготовку, курс молодого бойца от Дэи. Никогда не знаешь, что и когда тебе пригодится.

В голове моей проносились самые разные мысли, от: «Куда бежать?» – «Дэя, помоги», – «Мне конец», – и до: «Я так толком и не извинилась перед мамой».

Потом на меня снизошло очередное гениальное озарение. Он явно пришел к Дэе, значит, надо изобразить её и по-быстрому спровадить, пока он ни о чем не догадался. Знать бы ещё, зачем он пришел…

– Проходи, – я постаралась, чтобы это прозвучало как можно более безразлично и посторонилась, искренне надеясь на то, что пауза не была слишком большой.

Хасан казавшийся рядом с Дэей высоким, оказался одного роста со мной. В темном деловом костюме и светлой рубашке он выглядел иначе, чем в воспоминаниях, но пронизывающий взгляд почти черных глаз остался прежним. Коротко стриженные волосы и стильная бородка дополняли образ.

Как выяснилось, Хасан тоже меня оценивал: прогулявшись взглядом от макушки до босых пальцев моих ног, он довольно улыбнулся, заходя в квартиру. В руках он держал небольшой запечатанный пакет.

– Ты себе не изменяешь, Дэя, – в уверенном голосе с едва уловимым акцентом слышался сарказм. – Всегда выбираешь тех, на ком другие поставили крест.

От злости прошел и остолбенеж, и страх.

– Самокритично, – хмыкнула я, поворачиваясь к нему спиной и, не дожидаясь его, прошла в комнату.

От борзой улыбочки у меня свело зубы и захотелось пнуть его по яйцам. Крест, говоришь? Ну-ну, упырь. Тебе вообще положено смирным прахом лежать в урне уже энное количество лет, ан нет, ходишь и отсвечиваешь.

Не подумайте, что я злая. Просто в последнее время люди и прочие существа, пытающиеся ткнуть меня носом в собственную несостоятельность, вызывают стойкую аллергию.

Я устроилась на диване, откинувшись на спинку и стараясь придать своему взгляду этакую отрешенную беззаботность. Ярость понемногу проходила, и теперь я снова вернулась к тому, что стоило бы назвать вопросом выживания.

Дэя вела себя, как королева, да что там, она и была королевой. И уж вряд ли опустилась бы до такого выпада, как я. Мысленно скрежетнув зубами, я сначала скрестила руки на груди, потом закинула за голову, не зная, куда их вообще деть.

– Не скажу, что я расстроен твоим вкусом, – тихо рассмеялся Хасан, присаживаясь рядом со мной. Он положил пакет себе на колени и закинул руку на спинку дивана, практически касаясь пальцами моего плеча.

«У него приятный смех», – подумалось мне, но я тут же оборвала эту мысль и с трудом подавила желание отползти подальше, чтобы избежать даже случайного прикосновения. Мысли метались, как крысы в клетке. Дэя бы так точно не сделала. А что бы она сделала?! Похоже, пока он все-таки считает, что я – это она. Возможно, решил, что Древняя не в духе или хочет поиграть.

Он был слишком близко, и это мешало думать. Я избегала смотреть ему в глаза, памятуя о возможностях измененных. Мой взгляд блуждал по комнате, рикошетом отскакивая от стен в стереосистему, на потолок, в телевизор.

– Скучала по мне? – вопрос выдернул меня из состояния оцепенения. Надо было отвечать.

– Не то слово, – я покосилась на коробку, лежащую на его коленях, и протянула руку. Что-то мне подсказывало, что я не захочу знать, что в ней, но пришло время заканчивать с балаганом и выпроваживать шута, пока он не догадался, что директор цирка в отлучке.

Измененный перехватил мое запястье и раньше, чем я успела опомниться, пакет оказался на диване, а я – у него на коленях. Ничего себе рокировка!

– Не заметил, – отозвался Хасан, и прежде чем я успела вякнуть, поцеловал меня: властно, будто пытаясь подчинить. Я помнила их с Дэей борьбу за место верхнего, но если тогда он был, как котенок, а она – тигрица, сейчас расстановка сил явно поменялась. От такого напора у меня закружилась голова, в прямом и переносном смысле, сердце совершило невероятный кульбит и заколотилось, как сбившийся с ритма маятник. Я непроизвольно рванулась назад, и чуть не кувыркнулась с его колен, но измененный успел меня подхватить.

– Мне стоило огромного труда отыскать то, что тебе нужно.

– Нашел же, – я начала нервничать и делала ошибку за ошибкой. Мне стоило большого труда сохранять спокойствие и рассуждать на тему «Поведенческие особенности Дэи в экстренных и бытовых ситуациях», сидя у него на коленях. Главное, чтобы не завел разговор на тему того, что он нашел! Я ведь понятия не имею, о чем идет речь.

– Да. И жажду получить приз, – прошептал он, почти касаясь губами уха, и стал целовать шею, зарываясь руками в волосы. А я закрыла глаза и представила Сэта. Так горячо и жарко у меня могло бы выйти с ним.

Хасан явно отличался от тех парней, с которыми Дэя трахалась в последнее время. От него перехватывало дыхание и вело, кожа горела под настойчивыми, откровенными ласками. Я практически утратила ощущение реальность, чувствуя, как бешено колотится сердце, каждое прикосновение заводило невероятно.

«Хорош мечтать, – подсказало сознание, – Сэта тут нет, а ты собираешься заняться межвидовым скрещиванием».

Мысль отрезвила за несколько секунд до того, как упырь впился мне зубами в плечо. Это было больно! Действительно больно!

Я от души влепила ему пощечину и пулей слетела с колен, наткнулась на журнальный столик и чудом удержалась на ногах. Халат сполз, обнажая грудь и плечи. Я поспешно потянула шелк наверх, закуталась в него, по-прежнему чувствуя себя голой.

– Ты что творишь?! – прошипела я, уже не заботясь о том, что Дэя сказала бы или сделала в такой ситуации. Уж не знаю, к чему это в большей степени относилось: к укусу, от которого в плече до сих пор пульсировала боль, или к откровенному лапанью, от которого пульсировало немного в другом месте.

Хасан тоже оказался на ногах и лыбился, как довольный мартовский кот. Похоже, ему было весело: он чувствовал мое состояние.

– В чем дело, Дэя? – поинтересовался измененный, делая быстрый шаг вперед и одним движением притягивая к себе. – Я знаю, что человеческое тело хрупкое и уязвимое. Но в этом есть свои преимущества.

Щеки и уши полыхали – не столько от возбуждения, сколько от осознания того, насколько я завелась. А потом произошло нечто в принципе невероятное. Пол под ногами качнулся, меня накрыло волной безудержного, бесконтрольного влечения. Хасан меня подхватил, и только благодаря этому я не съехала на пол. В ушах звенело, это по-прежнему был он – Древний, от которого не так давно мурашки шли по коже. Они и сейчас никуда не делись, вот только уже по другой причине. Я смотрела на него и видела самого желанного мужчину во Вселенной, единственного, кого всегда безумно хотела.

– Я сделаю все, что захочешь, – вкрадчиво пообещал он, но не позволил мне и рта раскрыть. Поцелуй был страстным и жарким, я подалась вперед, прижимаясь к Хасану всем телом. Он провел ладонями по моим плечам, сдернув с меня халат и отшвырнул его в сторону. Я и сама не поняла, как оказалась на диване, глядя на него расширенным, плывущим от желания взглядом.

Он стянул с себя пиджак и ослабил галстук, избавлялся от одежды издевательски-медленно, а я смотрела и сходила с ума от желания. У него охренительное, ухоженное, красивое тело. Подтянутый, с идеальными пропорциями и смуглой, идеально чистой кожей, Хасан напоминал скорее какого-то древнего бога. Или демона.

Будто прочитав мои мысли, он подался ко мне, перехватывая запястья и сжимая их.

– Так чего ты хочешь?

Он целовал мою шею и грудь, обманчиво-нежно, а я выгибалась, бессильно цепляясь пальцами за его плечи. При всем желании я сейчас не смогла бы выдать нечто членораздельное, но мои стоны и всхлипы говорили сами за себя. Я вскрикнула, когда он прокусил чувствительную кожу соска, на мгновение вынырнула из сладкого дурмана, но уже в следующее мгновение желание захлестнуло с новой силой.

Железный захват его пальцев на запястьях сменил галстук, которым он стянул мои руки над головой: так, что я с трудом могла ими пошевелить. Синяки мне были гарантированы, но сейчас я не могла думать ни о чем, кроме продолжения. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной перед ним, но меня это возбуждало не меньше, чем предыдущие ласки. Внутри все сводило от желания, а между ног было влажно.

Хасан чередовал нежные ласки с болезненными укусами, слизывал мою кровь, и временами я ловила искры безумия в его взгляде, а сама будто качалась на волнах. От мучительного, растянутого во времени наслаждения – к ярким вспышкам боли. Под его укусами на груди, животе и бедрах запекалась кровь, под кожей расплывались синяки, но даже это не отрезвляло. Измененный тоже завелся не на шутку. Преимущественно – от моей беспомощности и покорности.

Он словно знал меня давно: все мои привычки и чувствительные места, как заставить меня кричать и выгибаться от болезненно-нереализованного желания. Хасан подводил к самому краю, но не позволял раствориться в удовольствии полностью. Временами мне казалось, что я потеряю сознание раньше, чем он позволит мне кончить. Представляя, как я выгляжу: раскрасневшаяся, готовая на все под его умелыми и жестокими ласками, я потерялась окончательно. Мелани Вэйр не стало в тот момент, когда я прошептала:

– Хочу тебя, пожалуйста… – умоляюще, глотая воздух, как рыба, выброшенная из воды. Я успела увидеть торжество в его взгляде, когда он подхватил меня под бедра, толкнулся вперед, входя на всю длину. Вот тут впору было радоваться, что до этого я текла под ним, как шлюха. Мой крик он оборвал поцелуем, а дальше реальность потерялась в череде резких, рваных движений. Я выгибалась, пытаясь уйти от боли, дергалась, пытаясь освободить руки, но тщетно.

Наверное, мне настал бы конец, если бы Хасан не решил немного сбавить темп. Вернулось даже ноющее внизу живота желание, и я уже не пыталась свести бедра, наоборот – раскрывалась и подавалась ему навстречу. Болезненно-яркий оргазм отключил сознание, я сжималась на нем, царапая его плечи и стонала в голос. Должно быть, я все-таки вырубилась, потому что в себя пришла уже на кровати.

Лежа рядом, он поглаживал мои волосы с победным выражением лица, а я не знала, куда мне деться. Помешательство схлынуло, и сейчас мне, полностью обнаженной, было донельзя жутко осознавать, кто рядом со мной. И ещё более страшно вспоминать случившееся. Я будто проснулась после эротического кошмара, вот только все это произошло в реальности.

Мои руки были свободны, но затекли и ныли, запястья саднили – я умудрилась растереть их друг о друга, когда вырывалась. Внутри были такие ощущения, будто меня отымели кактусом, но самое паршивое – я отлично помнила, что все это произошло по моему искреннему сокровенному желанию.

Как и почему?! Как я могла?!

Я отлично помнила первые ощущения от Хасана, но потом постелилась под него, как сопливая вампиропоклонница, только и жаждущая, чтобы быть насаженной на… кхм, осиновый кол.

– Не думал, что тебе понравится играть в человека.

До меня ещё не успело дойти, что Хасан так и не раскусил мой дешевый спектакль и все это время трахал Дэю, как следом обрушился очередной удар:

– Не думала, что тебе понравится трахать девятнадцатилетнюю девчонку.

Сарказм в её голосе не шел ни в какое сравнение с тем, с каким безразличием она рассматривала мои покрасневшие, со ссадинами запястья. Значит, все это время Дэя была рядом?! Была и ничего не сделала?

Ауч.

Вот теперь в меня точно вонзили осиновый кол. Вонзили и провернули где-то в районе сердца. Я поняла, что не могу дышать: так больно было в тот момент.

Недоумение во взгляде быстро сменилось яростью. Хасан резко прижал нас к кровати и подозрительно спокойно поинтересовался:

– Только не говори, что ты проспала все самое интересное.

Он бесился от того, что не смог по-настоящему сломить, нагнуть Дэю, а она смеялась над ним.

Простите, я снова облажалась, когда решила, что она все это время была рядом. Нет, она появилась уже после представления, но ведь Дэя не могла не знать, что он захочет провернуть нечто подобное. Ей проще было кинуть ему меня, как кость собаке, чем выставить за дверь с высоты своего положения. Поклясться могу, против её воли Хасан бы не пошел ни за что.

– Не скажу, мой мальчик… – улыбнулась она. – Потому что все самое интересное начинается сейчас.

«Придуши её», – подумала я и испугалась собственной мысли, явно отразившейся в моих глазах. Я никогда в жизни никому не желала смерти (максимум – хотела, чтобы Патрисия расквасила свой задиристый нос), и мне не хотелось думать, что на тему Дэи это было всерьез.

– Что ж, такого со мной не случалось давно, – несмотря на ответную улыбку, взгляд Хасана остался жестким. Он отпустил нас и сел на кровати. – Я не против повторить, но вряд ли тело девчонки выдержит. Тебе придется искать замену.

Дэя улыбнулась, приподнявшись на локтях. Как она умудрилась это сделать, после всего, что он с нами провернул, не представляю. Тем не менее, Древняя даже не поморщилась. Она коснулась рукой его щеки.

– Тебе же понравилось. Она у меня горячая, правда?

Они говорили обо мне, как о мясе или как о зверушке.

«Смотри, какой у меня милый кролик, дорогой!» – «Ох, и правда! Сейчас я оторву ему уши и вставлю в зад морковку!»

– Да, – поддержал ее игру Хасан, но повторять, к моему счастью, не собирался. Кажется, у него пропало все настроение. – Я достал его. И недостающую часть. Может расскажешь для чего тебе это нужно?

Он говорил о свертке, который остался на диване.

– Нет, – отрезала она и поднялась, направляясь в душ.

Да уж, дорогой, вытащить из Дэи её секреты проблематично. Разве что тебе пришло бы в голову её пытать.

Думалось обо всем равнодушно и безэмоционально. Я напоминала себе выпотрошенную мягкую игрушку. Во всех смыслах.

Дэя рулила моим телом, которое болело во всех возможных местах, а я наплевательски созерцала происходящее, замерев где-то на глубине сознания. Она принимала душ, а я прокручивала в памяти случившееся со мной за последний час. Вспомнила, что в домофон звонили, потом надрывался телефон – мой заказ все-таки доставили. Не держи меня сейчас Дэя, я бы истерически расхохоталась, но нет. Древняя невозмутимо смывала кровь с тела, снова намочила едва успевшие подсохнуть волосы.

Чем дальше, тем больше отступал шок, и накатывало чувство отчаянной безысходности. Если бы я могла, я бы выла во всю глотку, но мои пальцы спокойно взбивали шампунь в пену. Чтобы не рехнуться, я подумала о Сэте, но стало ещё больнее. Я любила его. Я действительно его любила, но только что устроила сеанс садомазохистских удовольствий с мальчиком Дэи.

Дыхание перехватило, и я от души врезала кулаком в стену душевой кабины. Снова, снова и снова била в одно и то же место, не чувствуя боли. Она молчала – даже тогда, когда по стене потекла кровь, и я сползла вниз, прижимая колени к груди. Вода была горячей, но меня колотило, как в ознобе. Даже зубы клацали.

– Что это было? – спросила я, когда обрела способность мыслить здраво. – Что он со мной сделал?

Если она попробует издеваться, я просто перережу вены. Я снова могу управлять собой. Плевать, что будет дальше. Мне терять нечего.

Как ни странно, Дэя ответила.

– Измененные обладают не только даром внушения. Их сила способна оказывать на человека специфическое воздействие. Особенно сила их желания.

Да уж. Весьма специфическое.

– Почему я на него сразу не запрыгнула?

– Потому что Хасан не сразу раскрылся, и показал тебе лишь крупицу своей силы, иначе тебе был бы обеспечен не оргазм, а инсульт.

Я помнила. Только что я шарахалась от Хасана, думая, как бы побыстрее от него избавиться, и вот будто под действием сильнейшего афродизиака схожу по нему с ума. Интересно, оно на всех так действует?

– В первый раз да. Привыкнуть к силе можно, но для этого нужно впитывать её постепенно. Снова и снова. Тогда возникает нечто наподобие иммунитета. Она больше не дурманит.

– Почему ты позволила ему…

– Давай без драм, Мелани. Мне было интересно посмотреть, что у вас получится. Признаю, ты была хороша, и попытки изобразить меня пришлись весьма кстати. Он решил, что я с ним играю… так по-идиотски.

Я сдавила виски руками, пытаясь унять головную боль. Ну вот, опять. Неужели мало моей крови сегодня выпустили? Миновали и шок равнодушия, и яростная бессильная злоба. Я поняла, что у меня нет ни малейшего желания ни проклинать Дэю, ни ругать последними словами. Только дошедший до ручки может превратиться в то, что сам люто ненавидел.

Сознание не спешило меня покидать, но я сама отступила и позволила вести ей. Пусть заканчивает то, что собиралась. Пусть беседует со своим кавалером, трахается с ним, пусть хоть на голове стоит, если сможет. Внутри все по-прежнему саднило, от кровопускания немного кружилась голова, поэтому из ванной она выбиралась по стенке.

Спустя полчаса мы сидели на том самом диване, где все произошло, а я не чувствовала ровным счетом ничего. Думаю, что-то во мне умерло в эту ночь. Дэя говорила про инсульт, а я подумала про инфаркт. Инфаркт всей Мелани. Некроз части существа, которое уже никогда не будет цельным.

Хасан выглядел свежим и бодрым, разве что немного помятым внутренне – даже дорогая одежда и идеальный фасад отстраненной безупречности не могли этого скрыть.

«Эге, – подумалось мне, – да нас с тобой на пару поимели, милый».

Не думаю, что для него подлый Дэин обман значил чересчур много – скорее всего, он выйдет за дверь и забудет обо всем до тех времен, когда сможет припомнить ей все свои унижения. В том, что он ведет им счет, я не сомневалась. Такие мужчины ничего не прощают.

Пакет лежал на журнальном столике, и она раскрыла его, не отвлекаясь ни на мои внутренние рассуждения, ни на его присутствие. Внутри оказался древний свиток с письменами, запечатанный в подобие стеклянных саркофагов, что я видела в сейфе, и продолговатый футляр, обитый пунцовым бархатом. Дэя щелкнула застежкой, и моему взгляду представился серебряный стилет, с изящной резной рукоятью и лезвием острым, как жало.

Запись двадцать шестая. 11 октября, 22:50

Ну вот и все, собственно. Я думала, моя жизнь закончится в разы эпичнее. Например, Дэя будет химичить что-нибудь со своими заклинаниями, и мне оторвет голову. Увы, на деле вышло гораздо более прозаично. Мне не давал покоя кинжал, принесенный Хасаном, а она молчала. Я попыталась найти в нашей памяти о том, зачем он мог ей понадобиться, и мне почти удалось… Почти.

Дэя сказала, что ей придется стереть мое сознание, потому что я мешаю. Мешаю сосредоточиться и то, что происходит – когда я перехватываю контроль над телом или слышу мысли, когда ко мне приходят её воспоминания, ей не нравится. Ещё бы, кому такое понравится, но дело не только и не столько в этом. Она привыкла делить всех на жертв и тиранов, и если ты не первое, то автоматически второе. Я не собиралась уничтожать её или что-то вроде. Я просто хотела знать.

Ещё пару месяцев назад я начала бы истерить, но внутри себя делать это абсолютно бесполезно. Я догадывалась, что все этим кончится, и обиды и разочарование здесь абсолютно неуместны. Первого я не испытываю, а второе… ну извините, я всего лишь человек со своими надеждами. Верила в то, что поживу чуть подольше, и что я хотя бы чуточку стала ей небезразлична. Почему это для меня так важно, ума не приложу. Она ведь Древняя, и все люди для неё клопы. Я своего рода уникальный клоп. Моя уникальность заключается в том, что сейчас Дэя с моей помощью маскируется под клопа. Такой вот философский каламбур.

Признаться честно, не ожидала, что решусь на борьбу после её обещания. Не догадывалась, что попытаюсь вышвырнуть её из собственного тела. Не думала, что это будет так больно, так страшно, так жестоко. Мне было у кого поучиться жестокости все эти месяцы. Господи, мне же это почти удалось. Удалось избавиться от неё. После Дэя все равно нашла бы меня и оторвала мне голову, но… я была так близка к свободе. К настоящей свободе, когда мои помыслы чисты в самом прямом смысле этих слов, без пафоса и патетики.

Когда я поднимаю руку и знаю, что возьму ложку, а не нож. Когда просыпаюсь, и никто не навязывает мне тяжелый металл в качестве музыкального допинга на предстоящий день. Это Счастье, настоящее Счастье – делать выбор самой. Не столкнувшись с такого рода зависимостью, не поймешь и не почувствуешь, каково принадлежать только себе: окончательно и бесповоротно.

Когда я решила бороться за свою жизнь, я не знала, получится ли у меня. Вообще не представляла, что из этого выйдет. Больше скажу, раньше я не стала бы даже пробовать. Покорно сложила руки на груди, написала прощальное письмо, и… до свиданья, жестокий мир!

Дэя и её редкое умение идти вперед, несмотря ни на что, Сэт со своей детской наивностью, мои чувства к нему, научили меня, что сдаваться нельзя. И я впервые за долгое время решила вступиться – не за фантомные идеалы или призрачные перспективы, за себя. За каждый вздох и каждый прожитый день.

Я становилась сильнее, когда позволяла себе чувствовать, а не рассуждать. И я решила начать с начала, с чистого листа, с самого детства. Вспоминала каждый день, призывая на помощь все самые яркие впечатления.

Когда мне было пять лет, мы только переехали в наш дом. Сидели во дворе, и Патрисия непрестанно ныла, что ей приходится меня сторожить, вместо того чтобы поехать к подружкам из старой школы. Я ела вишню и подавилась косточкой, когда сестра от души стукнула меня по спине. Помню, как задыхалась, и эти минуты стали для меня одними из самых страшных в жизни. Мне повезло, что в то же время наш сосед поливал газон и увидел, что произошло. Именно он спас мне жизнь, и его имя я запомнила хорошо. Стив Харди. По возвращении отец ограничился скупыми словами благодарности, а мне после влетело за то, что даже поесть нормально не могу. Помню, как я плакала от обиды, свернувшись калачиком на кровати. В наказание меня заперли в детской одну до утра.

На дне рождения друга отца Патрисия столкнула меня в бассейн, пользуясь тем, что все взрослые заняты. Тогда мне было шесть с половиной. Кстати, за это я ей благодарна. Так я научилась плавать. Но ощущения, когда вода проникает тебе в нос и в рот, ты захлебываешься, кашляешь, отчаянно барахтаешься, изо всех сил цепляясь за жизнь – незабываемые. В тот раз я ничего не сказала родителям, потому что догадывалась, что мне никто не поверит и влетит ещё и за вранье.

Восемь лет. Помню, как болела гриппом, и мама всю ночь сидела рядом. Меня бросало то в жар, то в холод, а она крепко сжимала мою руку и повторяла, что любит и никому не отдаст свою Мелани.

Одиннадцать. Детская влюбленность в ухажера сестры. Дик был действительно красивым парнем: высокий шатен с серо-голубыми глазами и потрясающей улыбкой. Когда он входил в дом, я замирала, краснела, бледнела и смущалась, если приходилось что-то говорить в его присутствии. Теперь я понимаю, что он был чем-то похож на моего профессора, разве что у Сэта волосы темнее. Дик и Патрисия встречались несколько месяцев, потом Патрисия переспала с каким-то баскетболистом, и они расстались. Я переживала, потому что не смогу его больше видеть, и совершенно не думала о его чувствах. Тогда я понятия не имела, что такое любовь на самом деле.

Издевательства Патрисии в школе – надо мной смеялись все, в то время, как она была королевой. Пьяный секс на выпускном с Джо, из которого я мало что помнила, разве что результат: уходила девственницей, вернулась уже не. Встречи с Риком и первый поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание. Тогда я думала, что вот оно, настоящее чувство. На деле мы просто сцепились, как две щепки в бушующем водовороте горной реки. Ему хотелось трахаться, а мне – быть кому-то нужной. Что ж, мы получили то, что хотели, и расстались спустя несколько месяцев без лишних переживаний. Это тоже были чувства, но только иного рода: горечь, разочарование, отчаяние.

Все воспоминания моего прошлого объединяло одно: в них не было Дэи. Она пыталась пробиться, но я сметала все попытки новым потоком из памяти своей жизни. Никогда раньше я не чувствовала себя такой сильной. Я поднялась и ходила по комнате своими ногами, чувствуя, что она хочет меня остановить, но не может. Дэя была во мне, но я не оставила ей места в собственной жизни и, как ни странно, это сработало.

Вспоминая, я танцевала на кухне. Никогда не умела красиво двигаться, и сразу было заметно, что это не её, а мои рваные движения. Я поставила варить себе кофе, ни на мгновение не забывая о своей жизни. Чувствовала, как Дэя слабеет, и мне оставалось совсем чуть-чуть, вот столечко – если вы представляете расстояние между большим и указательным пальцем, сведенным до минимума, чтобы вышвырнуть её прочь. Я знала, что у меня все получится, и получилось бы, но…

Одна-единственная мысль, которую я пропустила в сознание, принадлежала ей. Как это произошло, почему, я и сама не знаю. Возможно, потому что я решила подумать о Сэте, а мысли о нем были неразрывно связаны с её присутствием в моей жизни. А может быть потому, что в этот миг нас объединило и связало одно чувство, имя которому Любовь.

------------------------------------------------------

Шел дождь, и капли скользили по моему обнаженному телу. Мужчина, сжимавший меня в объятиях, казался родным и чужим одновременно. Столько столетий рядом и в то же время порознь. Я не позволяла себе привязаться к нему, окунуться в чувство с головой, но от этого оно не становилось слабее. Беспомощной казалась я сама, беспомощной и смешной. Потому что больше тысячи лет пыталась убежать от очевидной, едва уловимой и в то же время неразрывной близости, спаявшей нас в единое целое со дня первой встречи.

Я не чувствовала холода, потому что вся пылала от его прикосновений. Дыхание прерывалось, а сердце заходилось от нежности, и, казалось, этому не будет конца. Секс был естественным продолжением того, что рождалось где-то в глубине нас. Казалось странным, что мы можем существовать отдельно. Попытайся кто разорвать сейчас нашу связь – было бы много крови.

Мы сплетались в единый клубок животной страсти и продолжали друг друга бесконечной нежностью, казалось, безвозвратно утраченной в веках. Мое имя на его губах, мое настоящее имя – Ниайре, не фантомный призрачный образ Дэи, истинная я. Это заводит не меньше каждой исступленной ласки. Я кричу о своей любви к нему каждым движением, слепой покорностью, чего никогда не позволяла раньше, и слышу его ответ – на всех языках мира.

Мой прежний мир рушится, разбиваясь осколками на осенней траве, мерзлая земля плавится под нашими телами, и соскальзывая в бездну наслаждения, я теряюсь в его объятиях, чувствуя себя истинно, по-женски, слабой и сильной – как никогда раньше.

--------------------------------------------------------

Битва была проиграна ещё до того, как я, хватая ртом воздух, сползла по стене рядом с огромной плазменной панелью. Остановившимся взглядом я смотрела прямо перед собой, а тело ещё помнило прикосновения рук и губ Натана. Не мое, но её. Снова.

Можно сказать, это был удар ниже пояса. Она знала, куда бить, знала, что моя эмоциональная составляющая с таким не справится, и оказалась права. Я попыталась снова поймать волну Мелани, но не смогла. Что уж теперь, потерпев полное и сокрушительное поражение, поздно махать кулаками и предъявлять претензии. Никто не заставлял меня вестись на это.

– Год назад, в Ньюкасле, – ответила Дэя на мой незаданный вопрос, – мы с ним тогда виделись в последний раз.

– Мне жаль, – искренне сказала я.

– Я знаю, – отозвалась она.

Какое-то время мы молчали, а потом я поняла, что мое тело снова принадлежит мне. Я пошевелила пальцами, подняла руку.

– У тебя есть время до конца сегодняшнего дня, – произнесла Дэя, – делай, что хочешь, но больше не пытайся от меня избавиться. Я вышвырну тебя без предупреждения на первой мысли об этом.

– Как мило с твоей стороны, – из горла вырвался полусмешок-полувсхлип, – а что потом?

– Я сделаю это быстро. Ты заснешь и не проснешься.

Мороз по коже. Чувствуя, как леденеют руки, я поднялась и направилась в ванную. Роскошную и огромную, где джакузи и душевая кабина соседствовали на территории, сравнимой с моей спальней в родительском доме. Выполненная в серебристо-зеленых мерцающих цветах, эта ванная всегда казалась мне донельзя холодной. Особенно если включить не основной свет, а подсветку. Создавалось ощущение, что ты в царстве какой-нибудь глубоководной впадины, где отчаянно холодно. Обхватив себя руками, я бросила быстрый взгляд в зеркало и пулей вылетела оттуда, заметалась по квартире.

Что делать, если у тебя осталось несколько часов жизни? Как успеть все, что ты постоянно откладывала на завтра? Да и можно ли что-то успеть? В отчаянии я замерла прямо посреди спальни, чувствуя, как гулко ухало сердце в моей груди.

Пойти к Сэту? Но что я ему скажу?

– Скажи, что любишь, – равнодушный голос в моей голове.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что он счастлив. Ты видела его в прошлый раз?

Я все ещё не могу забыть его взгляд. Он счастлив, и я не хочу становиться причиной его неприятностей. А я это умею, особенно будучи носительницей такого взрывоопасного разума.

– Хм. Снова сдаешься без борьбы?

– О чем ты?! – вот теперь я кричала и даже вслух. – Какая борьба, Дэя? В жизни есть место таким чувствам, рядом с которыми борьба не уживается, и любовь – одна из них.

– За любовь тоже нужно бороться, детка.

– Бороться за любовь – все равно, что черпать воду ржавым решетом – и воду испортишь, и ничего не добьешься. Она либо есть, либо нет. И если есть, лишь в твоих силах заботиться о ней и поддерживать, – я выпалила это на одном дыхании и почувствовала себя, как сдувшийся воздушный шарик. Давно ли я превратилась в философа?

– Как поэтично.

– Да, ты бы предпочла сказать, что любовь – это надрыв на пределе сил, выматывающий душу. Это не любовь, это наваждение, скажу я тебе.

– Не важно.

– Для тебя, конечно, не важно, – горько отозвалась я, плюхнувшись на кровать, раскинув руки и глядя на высокие двухступенчатые потолки – гордость дизайнера, – вот скажи мне, как существо, прожившее больше трех тысяч лет – а что тогда важно?

Дэя молчала. Сначала я подумала, что она решила просто меня проигнорировать, и не сразу поняла, что она просто-напросто задумалась над моим вопросом. Или над своим ответом мне. Интересно, будь мне три с лишком тысячи лет, сама бы я как себя повела? Было бы для меня ещё хоть что-то по-настоящему важным, значимым? Я точно знала, что то, что произошло между ней и Натаном в Ньюкасле было живым и настоящим, но краткий эпизод ничто по сравнению со всей жизнью и её ценностями. Может быть, спустя тысячелетия и начинаешь жить такими вот урывками, чувствовать от случая к случаю?

– Не знаю, – ответила она, наконец.

Опаньки, приехали. Я не удержалась, нервно хихикнула.

– Прости, но это так… по-человечески.

– На разных этапах жизни важно разное, – хмыкнула она, – цели меняются, но ты ведь спрашивала в глобальном смысле, не так ли?

– Считай отмазалась, – устало фыркнула я.

Кажется, снова зацепила края кровоточащей раны. Натан. Он был для неё важен, а Дэя поняла это слишком поздно, и не готова была признаться в этом ни мне, ни даже себе.

– Ты что, никуда не пойдешь? В свой последний вечер.

– А куда мне идти? У воды холодно, по городу я намоталась за это время по самое не балуйся. Лучше сделаю себе ванну, представлю, что я богата, весь мир у моих ног, а за дверью очередь из кавалеров.

Вспомнив Хасана, я поежилась. Нет, ну нафиг таких кавалеров. Ограничимся тем, что я богиня.

– У тебя же другие жизненные приоритеты, – насмешливо.

Ох ты ж, чтоб тебя! Издевка?

– Да? Ну упс. Тогда просто приму ванну, напьюсь и… – я повернулась на живот и принялась болтать ногами. – Представляешь, у меня куча денег, я могу отправиться в любой ночной клуб, снять там самого классного парня, от души потрахаться, а я валяюсь и трачу время на треп с тобой.

– Ты всегда была странной.

– Кто бы говорил. Расскажи мне про него?.. Меня ведь завтра все равно не станет. Или сегодня. Смотря когда засну.

Для себя я решила, что засыпать не буду так долго, как только смогу. Как мне ещё продлить свою жизнь? После того, что я выкинула, она намертво вцепилась в мое сознание, и теперь уже не отпустит.

– Нет.

– Ты могла бы…

– Нет.

– Ну нет так нет.

Дэя отступила, а я поднялась и от души попрыгала на кровати. Давно хотела это сделать – детское желание, которое воплотилось таким вот внезапным образом. Включила столь любимый ей Linkin Park, одела наушники – все-таки соседи тоже люди, и прыгала уже под него.

Когда устала, спустилась вниз и прогулялась до супермаркета. Я выбрала самый огромный и красивый торт со взбитыми сливками, вишней и карамельным кремом и бутылку шампанского. Подумав, взяла две. Вряд ли с одной меня развезет так, чтобы мне стало пофиг на то, что уходят мои последние часы.

Что будет после того, как Дэя вышвырнет меня из собственного тела? Я ведь не умру, то есть даже если предположить, что религии мира правы, и у меня есть то, что называется душой, оно останется во мне, но меня уже не будет? Или как? Что будет, если я очнусь пускающей слюни идиоткой? И так до конца дней своих? Я никак не могла решить, что страшнее – абсолютное ничто, или психушка. Второе мне в принципе так и так гарантировано, а что насчет первого?..

Подобные мысли не способствовали хорошему настроению и любви мирового масштаба, но я изобразила подобие улыбки, когда расплачивалась на кассе. То ли она получилась слишком жалкой, то ли у женщины тоже выдался не лучший день, но она лишь криво изогнула уголок рта, и тут же занялась следующим покупателем. Между тем как мне хотелось всего лишь одной искренней улыбки. Вряд ли она понимала, что я сейчас готова сжать ее руки и кричать во весь голос: «Пожалуйста, поговорите со мной, ведь завтра меня не будет!!!!»

Я все-таки решила пройтись по улицам, и сама не заметила, как поймала такси и оказалась в другом районе. Чем дальше я убегала от квартиры, которой суждено было стать моим склепом, тем спокойнее мне становилось. Я знала, что это ненадолго, но пусть уж лучше так, чем плавать в роскошном джакузи, запивая шампанским скорую смерть.

Вскоре я убедилась в прописной истине, что если у вас выдался дерьмовый день, лучше сидеть дома и составлять завещание. По крайней мере, это поможет вам избежать новых существенных встрясок.

Они шли по улице, держась за руки. Сэт и его подружка. Она действительно оказалась красивая. Из тех девушек, кого в школе первыми приглашают на выпускной, и кто чаще всего поздно выходит замуж, потому что делают карьеру и не могут определиться с толпой поклонников.

Мы неумолимо приближались, и я на всякий случай спряталась за пакетом с покупками, но Сэт даже не взглянул в мою сторону. Все его внимание было посвящено ей. Высокая, с длинными темными волосами, как из рекламы шампуня, с родинкой на правой щеке, пухлыми губами и ухоженными ногтями.

«Может, она его сестра?» – мысль показалась позорной. Да, конечно, как же. Сестра. И за руку он её держал так, как держат сестру, а сейчас он придет домой, по-братски её поцелует, и устроит сеанс инцеста. Я сжала руку в кулак, опустилась на корточки и от души врезала этому миру за все западло, которое со мной творилось. Идущая рядом девушка ойкнула и отскочила, остальные прохожие даже никак не отреагировали – мало ли что там корчится в конченом приступе мазохизма.

Рука болела знатно, но по крайней мере прошло желание выть. Мои многострадальные костяшки снова начали кровоточить, а следом всем скопом заныли оставленные Хасаном метки на теле, о которых я почти умудрилась забыть. Когда на пороге маячит анорексичка в темном балахоне, даже боль отступает.

Несколько часов назад я думала о том, как в любви радуешься счастью человека. Что-то сейчас я особой радости не чувствовала. Хотелось бы знать, почему. Может, все дело в том, что я отчаянно, безумно надеялась на то, что встречу его сегодня и смогу обнять. Может, у меня предсмертный кризис личности. А может – и это самое вероятное – я просто человек.

Домой я вернулась с распухшими пальцами, но уже в гораздо лучшем настроении. Охладила шампанское, отрезала себе приблизительно четверть торта, которая заняла отнюдь не десертное блюдце. Притащила из гостиной журнальный столик на колесиках, водрузила на него бутылку шампанского, бокал и десерт, и с чувством выполненного долга плюхнулась в ванную.

«Что ж, – откупоривая бутылку, подумала я, – пришла пора провести ревизию собственной жизни».

Говоря откровенно, нихрена у меня не получилось. Я слила отношения с родственниками. Единственного мужчину, которого полюбила, подарила другой, да ещё и собственное тело проиграла Древней, которой давно пора на покой. Если бы сейчас надо мной висело табло со счетом, я бы ушла в тотальные минуса, а следом мрачный скорбный голос громко возвестил: «Мелани Вэйр, полная неудачница, жила ужасно и умрет кошмарно. Свои последние часы она предпочла потратить не на признание в чувствах любимому мужчине, а на карамельный торт и алкогольную шипучку». Траурный марш.

Ха-ха-ха.

Звонок мобильного заставил меня вздрогнуть, я поперхнулась шампанским, которое решила выпить залпом, закашлялась. Дэя никак не реагировала, из чего я сделала (правда, отнюдь не моментальный) вывод, что она ни от кого вестей не ждет. За время, что до меня доходило озарение, телефон затих и начал трезвонить снова. Чудом не навернувшись в джакузи, гоняя летающие в голове и в теплой воде пузырьки, я дотянулась до него, и, не взглянув на номер, пробормотала невнятное:

– Похоронное бюро «Древняя проститутка».

– Мелани, – голос Мамы.

Я чуть не выронила мобильник прямо в воду, но мне повезло: успела перехватить его второй рукой, и сейчас прижимала к уху.

– Мелани, прости, что сорвалась на тебя. Не знаю, что на меня нашло. Ты когда домой приедешь?

Я закусила губу, чувствуя, как дрожит рука.

– Ерунда, то есть… то есть я и сама много чего натворила, верно ведь? – к счастью, дрожь в конечностях подчистую компенсировал твердый, в чем-то даже веселый голос. – Прости, пожалуйста. Я не хотела, чтобы все так вышло. Правда. Можешь дать папе трубку?

– Мы расстались, Мелани.

– То есть… как? – я осторожно опустилась в джакузи, опасаясь, что ноги подогнутся в самый неловкий момент. Интересно, что бы Дэя ответила на перелом позвоночника? Она мне как-то рассказывала про замещение. Тебя выносит из чужого тела только после правильно проведенного ритуала или если аватар погибает. А оказаться запертой в калеке лет на пятьдесят-шестьдесят? У, да она сбесится!

– Вот так. Это не телефонный разговор. Так когда у тебя заканчивается семестр? Ели хочешь, я могу прилететь в Сиэтл.

– Нет, мам, прилетать не надо, – я вздохнула. Раньше ревела бы в три ручья, а теперь спокойно разговариваю. Спасибо Дэе за науку. – Я обязательно позвоню, тут плавающее расписание, не знаю, как получится с экзаменами, и… в общем, ты понимаешь.

– Конечно. Просто хотела сказать, что я люблю тебя, Мелани. Сожалею, что допустила, чтобы мы расстались именно так. И… не только. Но это тоже не телефонный разговор.

– Ты не виновата, Мам. Я тоже тебя люблю. Очень-очень. Ты даже не представляешь, что для меня значит твой звонок.

Слабое подобие смешка на том конце провода. Я представила, как Мама улыбается, и на сердце стало тепло. Мы поговорили ещё чуть-чуть, потом попрощались, как будто завтра мне правда предстояло идти в Университет на занятия. Шампанское я пила прямо из горла. До дна, пока не вышло все, и совершенно забыла про торт. Оставив его прямо в ванной, я завернулась в махровый халат и босыми ногами прошлепала на кухню к холодильнику. С волос текло, но я не обращала внимания на эту ерунду.

Вторую бутылку я прикончила, невзирая на сопротивление организма и обжигающе-холодный напиток, от которого горло просто сжималось.

«Да пофиг, – злорадно подумала я, – с больным горлом мне все равно уже не маяться».

Забравшись с ногами на постель, я дописываю эти строки и странно, но чувствую себя абсолютно трезвой. Рефлексия во мне померла в зародыше, я даже не могу проникнуться эмоциями последнего разговора с мамой и тем, что никогда не выполню своего обещания.

Знаете, умирать чертовски страшно, даже если вам хочется убеждать себя, что это не так, и за чертой вас ждет лучшая жизнь, свет, витание эфирным облачком рядом с такими же чистыми и светлыми, и бла-бла-бла. Давайте, скажите мне это в момент, когда анорексичка в темном балахоне тянет к вам свои бряцающие ручонки. Тогда мы с вами и поговорим, господа высокодуховные. Цинизм во мне сейчас зашкаливает все допустимые пределы. И ярость, которая не позволяет отложить в сторону дневник, ручку и в последние минуты своей жизни предаться власти пузырьков, слезам, соплям и нытью. Слава негативным эмоциям! Иногда от них тоже есть польза. Гораздо большая, чем от смирения и розовых облаков «все будет хорошо». Не будет. Если вы вляпались в дерьмо, Рука Великого Ура вас из него не вытащит. Барахтайтесь, иначе задохнетесь или утонете, потому что когда тонны срани сомкнутся над вашей головой, кричать будет поздно.

Такова мораль моей истории.

Точка.

Запись двадцать седьмая. 12 октября, 14:35

IX – XX вв.

Натан стал новой игрушкой. Изощренный убийца, он был в восторге от идеи безнаказанности и вечной жизни. Прежние забавы отошли на второй план. Жестокость, граничащая с безумием, стала частью его натуры, но он не представлял, что найдет свое отражение в хрупкой, миниатюрной и прекрасной в своей первобытной необузданности Дэе. Вместе они возводили боль и пытки на новые вершины, а провинившиеся перед ней становились объектами его пристального исследовательского интереса.

Первое время он плакал на могилах поверженных врагов – как мог бы плакать крокодил, глядя на потенциальный обед. У Натана это стало своеобразным ритуалом прощания с теми, кого замучил до смерти. Со временем привычка канула в Лету, а он нашел себе развлечение поинтереснее.

Раса измененных понемногу начинала набирать силу: Ордену, и Дариану приходилось прилагать усилия, чтобы мир не заполонили полчища кровожадных тварей. Дэя выбирала тех, кто в перспективе мог создать много проблем, и не переживала по поводу того, что их ряды прореживали. Её потомки порождали своих, цепочка раскручивалась, орденцы работали на износ, но это был бесконечный процесс.

В центре пристального внимания Натана оказалась забавная коалиция борцов со «злом». Орденцы для него были чем-то наподобие леденцов для лишенного сладостей ребенка. Слабые человечки временами проявляли недюжинную силу воли, терпение и гордость. В солдатиков Дариана было интересно играть. Вдвойне интересно было то, что Дэя запрещала такие забавы. Первое время Натан безоговорочно слушался её во всем, кроме этого.

Она держала его при себе: после того, как несколько волнообразных этапов взаимной страсти остались в прошлом, Дэя все равно не торопилась отпускать полюбившуюся игрушку. Мальчишка, столь изобретательный в своей изощренности, подавал большие надежды, и слепо ей восхищался. С каждым годом Натан становился все интереснее. Кроме того, он оставался единственным, влечение к кому не отступило даже спустя пару сотен лет.

Когда они познакомились, возраст его человеческой жизни насчитывал около тридцати. По меркам того времени он уже был долгожителем, но она обратила на него внимание из-за его разрушительного образа жизни скучающего безумца. Тем не менее, изменение сделало свое дело, вернув ему молодость, и «возраст идеального соответствия». Рядом с ней находился привлекательный мужчина, в котором при всем желании никто не мог заподозрить жестокого убийцу. Если, разумеется, он сам того не хотел. Такое случалось, и довольно часто.

Своему любимцу Дэя позволяла многое, прощая то, за что любого другого ждала бы весьма мучительная или – под настроение – быстрая смерть. Её забавляло и желание Натана заявлять на неё собственнические права: с мимолетными любовниками Дэи он расправлялся гораздо более изобретательно, чем с провинившимся измененными. Это умиляло, но лишь первое время. Приедается все, и она все жестче реагировала на его любовь и попытки оградить от других мужчин.

Неизвестно, сколько протянул бы на Натан со своими выходками, не появись на их горизонте Дариан. Он был единственным, чувства к кому у Дэи не ослабевали даже на протяжении веков. Чаще всего это была ярость и отчаянное желание хотя бы раз сбить с его лица маску совершенства и безупречности, перевернуть весь его мир с ног на голову и заставить смотреть на неё, как на равную. Иногда ей хотелось просто встреч с ним – оказавшись рядом, на мгновение притвориться, что не было всех тысячелетий и рек крови, разделяющих их. В минуты такой слабости Дэя чаще всего пребывала в состоянии меланхоличного полуэкстаза, и, приходя в себя, громила все, что попадалось под руку.

Он появился в небольшом городке на территории современной Румынии. Слава Древней и её ручного палача уже начинала распространяться по миру, и измененные, по мере возможности, сторонились их. Иногда возможности просто не было, но избавиться от Дэи желали многие даже среди своих. За что умирали долго и мучительно под умелыми руками Натана. Интриги, доносы, скандалы, попытки выйти на свет и следующие за ними расправы, показательные казни, межклановые стычки, война с Орденом – не сказать, чтобы их мир сильно отличался от человеческого.

Иногда она начинала думать о том, что человечеству рано или поздно придет время измениться в глобальных масштабах. Общество, которое виделось ей, брало свое начало с кровопролитной войны не на жизнь, а на смерть, в которой не будет ни победителей, ни проигравших. Она была не настолько безумна, чтобы позволить планете окунуться в массовую резню, итогом которой станет абсолютный мрак на несколько веков. Гораздо больше Дэю устраивало настоящее, в котором теневая раса спокойно существовала рядом с масштабными залежами пищи, доступными в любом захолустье.

Дэя ничуть не удивилась, увидев Дариана: он находил её всегда, когда ему было нужно. На мгновение даже мелькнула мысль, что она рада его видеть. Для неё в этом существе мало что осталось от светлого возвышенного Древнего, каким Дариан предстал перед ней впервые. Он считал себя неповторимым, и все вокруг видели его таким: величественным, достойным, безупречным. Все, кроме неё. Как бы Дэе не хотелось запомнить его другим, прекрасный образ рухнул в день смерти Ияра. Этим опасны кумиры: падая со своих пьедесталов, они погребают тебя под обломками разочарования.

Одежды, прическа – все это были лишь декорации, которые для неё не имели никакого значения. Дэя видела его истинную суть, спустя века – гораздо ярче, чем когда-либо до настоящего дня. Сила, сосредоточенная в нем, болезненным пульсом билась в её висках. Находиться рядом с ним даже Дэе, измененной, за плечами которой осталось два тысячелетия, было тяжело.

– Кто ты? – просто спросила она.

– Когда истории богов становятся известны людям, они перестают быть богами.

Дэя запрокинула голову и расхохоталась.

– Что ты, – в её словах звучал неприкрытый сарказм, щедро сдобренный искренностью, – без тебя и твоих историй мне будет незачем жить.

– Мы снова говорим на разных языках, – он устроился рядом, лишь коснувшись её руки кончиками пальцев, как она ощутила смертельный холод, обволакивающий горло стальной петлей. Дэя поняла, что не может пошевелиться – собственная сила бурлила, запертая внутри, но не могла прийти на помощь, а чужеродная проникала в каждую клеточку тела, отравляя её изнутри. – Я слишком долго терпел твои выходки, чтобы позволить продолжать в том же духе, и поверь мне, шутить я не намерен.

Она не могла даже представить, что её снова коснется грань чего-то неизведанного и непонятного, выходящего за рамки мира, в котором она родилась и жила. Дариан был чужим, как гротескный слепок потустороннего существа. Дэя была похожа на него больше, чем ей того хотелось. И столь же разительно отличалась.

Ощущение родства и бесконечной пропасти, раскинувшейся между ними, толкнуло Дэю на грань состояния бессознательного, животного страха.

– Я и не думала, что ты… – ей пришлось потрудиться, чтобы продолжить, – пришел меня развлечь. Чего ты хочешь, Дариан?

– Так-то лучше, – петля ослабла – настолько, чтобы инстинкт измененной, и собственная сила взяли верх. Она бросилась на него одним молниеносным рывком, понимая, что второй такой возможности не будет. И, разумеется, проиграла.

Будь на его месте человек или любой другой измененный, он бы умер, не сумев понять, что произошло. Сейчас пальцы Дариана сжимались на шее Дэи – мягко, практически не удерживая – ему не нужно было применять физическую силу, чтобы остановить её. В тело будто вонзались сотни ледяных игл, внутри становясь раскаленными.

– Я подумал о том, что неплохо было бы исполнить твою мечту, – он улыбался, но синие глаза оставались безразличными. Дэя всегда поражалась тому, как столь яркий, насыщенный цветом жизни оттенок, может сиять неживым холодом льда, – нужно, чтобы мир узнал о том, что меня больше нет.

От неожиданности она замерла. Дариан всегда умел удивлять, но сейчас Дэя понимала, что его тайнам нет конца и края.

– О том, что я жив, будем знать только мы. Я советую тебе вспоминать обо мне всякий раз, когда ты соберешься кроить мир под себя. Измененные не должны выйти из тени, и это я доверяю тебе. Я никогда не оставлю тебя в покое. Если ты не справишься, я найду тебя и мальчишку, который сейчас без сознания за соседней дверью. Всякий, кто узнает о нашей договоренности, умрет. Мы ведь договорились, Ниайре?

Прикосновение прохладных пальцев к щеке в почти ласковом жесте заставило её вздрогнуть, в то время как запертое внутри неё существо неосознанно потянулось за ним в слепой жажде продолжения. Только сейчас она вспомнила о Натане, который даже не успел выйти, когда Дариан шагнул за порог. Она не думала, что ему удастся пережить визит Прародителя. Осознание того, что Натан жив, отозвалось неожиданной радостью. И удивлением – не меньшим, чем предложение Дариана.

– Трудно быть Богом в мире, где Дьяволица слабее? Хочешь, чтобы я «убила» тебя? – обретя, наконец, дар речи, прошептала она. Губы тронула слабая улыбка. Дариан нуждался в ней. Несмотря на то, что её выбор лежал в пропасти согласиться или умереть, предварительно потеряв все, он был как никогда зависим от её решения.

Он не ответил, отступая на несколько шагов. Напряжение ослабло, Дэя больше не чувствовала могущества неизведанной силы, лишь равного себе.

– Тысячелетие без меня, – улыбнулся он, – я давно не делал тебе подарков. Потом я вернусь. Этих лет ты не заметишь, они пролетят, как один миг.

– Что, если я не захочу твоего возвращения? – вскинув голову, Дэя спокойно встретила его взгляд. Она понимала, что лжет сама себе. Большинство его портретов, нарисованных кровью неугодных ей измененных или просто попавших под горячую руку людей, Дэя рвала практически сразу. Остальные сжигала, собственноручно швыряя в высокий костер и подставляя руки пламени, чувствуя, как оно лижет кожу. Ожоги заживали мгновенно, но легче не становилось. Пожалуй, это было единственное из безумств, в котором Натану не было места.

Казалось, он может читать её мысли, потому что Дариан перехватил её руки и, повернув ладонями вверх, коснулся губами сначала одной, а затем второй – нежно, будто они были любовниками, расстающимися на долгие годы.

– Но как мне заставить мир поверить в то, что тебя больше нет? Что я смогла…

Он не позволил ей договорить, снова смотрел холодно и отстраненно.

– Не сомневаюсь в твоих талантах, – резкий хлесткий ответ, будто мужчина, который сейчас целовал руки, был придуман ей самой, – увидимся через тысячу лет.

Дэя смотрела на закрывшуюся за ним дверь, как если бы все произошедшее было сном. Потом перешагнула через тело служанки – открытого проявления силы Дариана женщина не пережила – и направилась в соседнюю комнату. Свечи погасли, но в темноте она видела не хуже, чем днем. В умирающем камине тлели угли, и Дэя задумчиво опустилась рядом с ним на пол. Потянулась рукой к одному из них, чтобы сжать в ладони, почувствовать, как плавится кожа, но Натан резко перехватил её запястье.

– Что произошло?

Вглядываясь в его бледное лицо, отмечая беспорядочные кровоподтеки под кожей – у него рвались сосуды, Дэя понимала, что он чудом остался жив. Дыхание было хриплым и прерывистым, но организм измененного понемногу восстанавливался. Из носа и ушей у него шла кровь, которая сейчас подсыхала на коже и воротнике. Тем не менее, именно на неё он смотрел с самым искренним участием и беспокойством. В прошлом жестокий убийца, двухсотлетний измененный, он выбрал её в качестве смысла своей жизни. Как когда-то она – Дариана.

Это ударило больнее хлыста, и Дэя сама не поняла, как одним рывком опрокинула его на пол, разрывая воротник и впиваясь зубами в шею. Он не успел даже ничего подумать, стремительно слабея, пока она пила его жизнь. Остановилась, когда услышала, как затихает пульс.

– Не смей, – прошипела она, – не смей… смотреть на меня так. Никогда! Слышишь?! – она встряхнула его несколько раз – хрупкая женщина мужчину, который был выше её на две головы. Вряд ли Натан сейчас слышал её, его сердце уже начинало пропускать удары.

Дэя одним движением разорвала собственное запястье, рывком дернула его за волосы: на губы упало всего лишь несколько капель крови, рана затянулась мгновенно. Но и этого было достаточно, чтобы он немного пришел в себя. Ей пришлось терзать собственную руку несколько раз, пока Натан не набросился на неё, опрокидывая на спину и разрывая на ней платье. Кровь измененного способна свести с ума, возбуждая желание, кровь Древней не только дарила силы и жизнь, она становилась своего рода источником, к которому хотелось припадать снова и снова.

В ту ночь Дэя позволила ему многое, они разнесли дом, утоляя жажду боли, терзая друг друга и даря сумасшедшее, ни с чем не сравнимое наслаждение. Лишь насытившись окончательно, проваливаясь в некое подобие полузабытья, она ответила на его вопрос.

– Дариана. Больше. Нет. Я не знаю… что с этим делать.

Несмотря на предупреждение, Натан стал единственным, кому она рассказала о странной просьбе Дариана. Собственная репутация помогла легко справиться с задачей, возложенной на неё. Когда измененные окончательно уверились в том, что Легенда мертва, для их расы началась новая эпоха. Эпоха абсолютной власти Дэи.

С таких позиций она быстро поняла расчет Дариана. Ей досталась роль Мирового Зла. Всякий мало-мальски просвещённый посылал на её голову такие проклятия, от которых она должна была самолично нанизаться на вертел и поджариться на медленном огне. Дэю это интересовало мало, а вот реальные заговоры – вполне. Их стало ещё больше, особенно первые полсотни лет, несмотря на то, что показательные казни были весьма эффектными.

Не совались разве что те, кто был знаком лично, и у них хватало мозгов рассказывать о ней своим потомкам. Все это временами раздражало, временами развлекало, но основной мыслью Дэи, не покидавшей её с момента последней беседы с Дарианом, стала идея реального убийства. Осознав его истинное могущество, она могла лишь догадываться, что придет ему в голову в дальнейшем. В мире у Дариана не было достойных противников.

Хасана разыскать не удалось, о нем не было даже никаких слухов, но Дэя не спешила списывать его со счетов. Измененный оказался умным и хитрым, как она и рассчитывала, сумел обуздать свой темперамент и уйти в тень. Оставался шанс, что Дариан до сих пор не догадывался о его существовании, и это давало ей фору.

Натан не постоянно находился рядом, но отношения с ним ничем не напоминали те, что были с другими раньше. Страсть, надрыв, ярость, жестокость, но никогда – равнодушие. Несмотря на постоянные исчезновения – иногда на полстолетия, иногда на несколько месяцев, когда Натан был ей нужен, он неизменно оказывался поблизости.

Он стал не просто любовником, но и верным спутником и плечом, на которое она всегда могла опереться. Сеть его шпионов раскинулась по всему миру. Теперь уже Дэе не приходилось думать о том, где и когда может случиться следующая досадная неприятность в виде спонтанного бунта, готовящегося заговора, или же массовой кровавой расправы на людьми утратившего разум измененного. Предупреждать неприятности стало гораздо легче, а главное – не нужно было тратить время на их последствия.

Стараниями Натана к ней попала молоденькая измененная, которая была в положении. Дэя не проводила опытов над женщинами, которые понесли, но о случаях их изменения знала. Чаще всего они умирали, или же случались выкидыши, но никогда раньше измененным не удавалось разрешиться от бремени. Девчонке, которую привел Натан, Дэя обеспечила королевские условия, и та спустя пару месяцев вполне благополучно родила мальчика. Молока у измененной не было, но первые месяцы жизни ребенок требовал исключительно крови. Он рос, как человек, разве что его умственное развитие на несколько лет опережало сверстников. Мальчик мог гулять под солнцем, и с каждым годом крови ему требовалось все меньше. Чуть позже он спокойно смог обходиться совсем без нее, сначала неделю, затем две, а после и весь месяц.

Дэя догадывалась, что мальчишка, его кровь, со временем откроет для неё не только тайны происхождения расы измененных, но и возможность развития всякого рода исследований. Её надеждам не суждено было оправдаться: информация о ребенке дошла до «мертвой» Легенды. В письме, которое ей принесли, был жесткий приказ: «Доставь его ко мне». Она знала, что не может отказаться, но отдать юношу в руки Дариана – это было уже слишком.

В ночь перед принятием решения Натан играл на флейте – с некоторых пор он серьезно увлекся музыкой и даже писал её сам. Инструменты, к которым он охладевал, Натан выбрасывал, а к новым относился с трепетным благоговением. Сама Дэя рисовала ритуал древнего жертвоприношения кровью человека, который принес письмо. Разумеется, он не имел никакого отношения к Дариану, даже не подозревал о том, кто он такой, но ей хотелось убивать. Остановиться она не могла.

– Почему бы тебе не отправить мальчика… частями? – поинтересовался Натан, лишь на мгновение прервав игру, и после возвращаясь к ней, как ни в чем не бывало. Дэя даже не взглянула в его сторону, ничем не выдав себя, только очередной кровавый штрих вышел неровным, а человек слабо застонал, когда кисть грубо коснулась открытой раны.

«Потому что у меня есть ты», – подумала она и поспешно прогнала эту мысль.

– Ты знаешь, почему, – небрежно отозвалась Дэя, – ещё не время для войны. Оно придет. Позже.

Одна идея у неё все-таки была, и она вытянула из памяти мальчишки все, что касалось его прошлого, поставила серьезный блок, вскрыть который мог только Дариан. Натан лично отвез его и бросил в Восточной Европе, а по возвращении занялся предателем, который сам точно не смог сказать, на кого работал.

В ответном письме Дариану Дэя написала: «Ищи его сам». Потеря была досадной, но она не умела долго переживать, тем более что в будущем предстояло кое-что весьма интересное.

У неё давно возникла идея, основанная на возможности вливания измененным собственной крови. Она не знала, что из этого выйдет, но предполагала, что кровь Древней способна сделать любого сильнее и ускорить его развитие. Больше того, теперь рядом был тот, с кем Дэя хотела делиться своей кровью совершенно безвозмездно. Натан.

Мысли о том, что когда-то стала для Дариана такой же подопытной, она отмела, как нечто незначительное. Ей необходимо подготовиться к следующей встрече и, если она хотела выжить, начинать нужно было уже сейчас. К тому времени Натан взял себе звучную фамилию Штольц, развлекался показательно, записывал свои похождения в дневник и периодически снабжал Орден интересными подробностями жизни измененного. Идею эксперимента он воспринял с энтузиазмом – как, впрочем, и любое предложение Дэи.

Теория «древней крови» подтвердилась на практике. Каждое вливание давало кратковременный эффект явного прироста сил и способностей. На исходе первого тысячелетия Натан опережал свой возраст уже на пятьсот лет. Вытянуть его до своего уровня Дэя не рассчитывала, но к моменту встречи с Дарианом сравнять силы Штольца с Хасаном – вполне возможно.

Со временем ревность Натана к её любовникам перешла на другой уровень. Если раньше он издевался над ними долго и со вкусом, то сейчас у них были все шансы отделаться оторванной головой. Первая их серьезная ссора началась с очередного бунта, зачинщиком которого оказался… сам Штольц. В такую ярость Дэя не приходила давно, и в результате Натан оказался погребенным под толщей земли в каменном гробу, опутанный вымоченными в ядовитом растворе веревками и цепях. Перед погребением она разгромила им несколько комнат в доме. Лишь по какому-то странному недоразумению остановилась за мгновение до того, как вырвать Натану горло.

Спустя полвека он снова появился в её жизни, и они отметили воссоединение бурным сексом, как ни в чем не бывало. Это внесло нечто новое в их отношения. Слепое поклонение и равнодушное дозволение сменилось обоюдным надрывом на грани яростной жестокости и дикой, полубезумной страсти. Чем дальше, тем больше она убеждалась в том, что не может относиться к нему, как к чему-то проходящему. Тогда Дэя начала отдалять Натана от себя всеми возможными способами – вышвыривая из собственной жизни, заставляя ревновать, намеренно причиняя боль и унижая очевидным превосходством.

Ничего не помогало. Разругавшись вхлам, до разбитых стен и порушенной мебели, до мгновенно срастающихся переломов и крови, пропитывающей простыни, ковры и гобелены, они встречались, чтобы повторить все снова. Она видела, как Натан сходит с ума – временами от скуки, временами от её намеренной жестокости, но не делала ничего, чтобы помочь ему этого избежать. Дэя знала, что у неё всего один шаг до полного краха своей бесконечной неуязвимости, и не хотела повторять печальный опыт с Ияром, не хотела вручать Дариану оружие против себя самой.

Чувство.

Чувство, которое выжигало Натана изнутри, и которого ему так не хватало в ответ.

Орудие пытки Дэя намеренно выбрала самое жестокое. Единственный, к кому она никогда не была безразлична – Дариан, и Натан прекрасно это знал. Снова и снова она возводила свою ненависть-одержимость к нему в абсолют, рисовала его портреты и разбрасывала везде, где могла, чтобы показать свое неравнодушие.

О да, ей удавалось причинять Натану боль, вполне.

– Ты помешалась на своем Дариане, – бросил он ей в лицо во время очередной ссоры, прекрасно зная, что только что щелчком пальцев отправил зажженную спичку в пороховой погреб, – что ты будешь делать, когда он все-таки сдохнет?!

– Я позову тебя, если понадобишься, – бросила Дэя, указав ему на дверь, как псу или лакею.

После этого они не виделись больше восьмидесяти лет. Самая долгая разлука за все время. Она так и не сделала первый шаг, несмотря на то, что каждый год вдали от Натана тянулся, как вся предыдущая вечность. То ли время перед грядущим возвращением Дариана замедлилось, то ли техногенная цивилизация действовала на неё таким образом, но она снова откровенно скучала. Все её умения казались бесполезными: науки, искусство, знания. Опостылели даже танцы.

Дэя нашла себе новое развлечение, в кои-то веки не убивая, а расшифровывая рукописи, которых активно развивающаяся археология представляла бесчисленное множество. Часть из них она просто забирала себе, не считая нужным делиться с человечеством знаниями, к которым оно не было готово. Создавалось ощущение, что она не хотела отпускать прошлое, но Дэя знала, что прошлое неразрывно связано с настоящим и будущим. Что однажды настанет момент, когда вся кладезь информации личных архивов ей пригодится. Когда люди так усиленно копошились на обломках старых цивилизаций, для неё не составляло труда, не афишируя свой интерес, получить доступ к тайнам, ранее сокрытым под многотысячелетним покровом времен.

В начале двадцатого века Тома Дюпон, успешно маскирующий отряд орденцев под команду археологов, наткнулся на город «смертоносного металла». Цивилизация под цивилизацией была обнаружена на Крите. Древний город с неиссякаемым источником оружия против измененных. Металл, запертый под землей на долгие тысячелетия, обладал загадочными свойствами. Он защищал любого человека от внушения. Попадая в кровь измененного, вызывал сильнейшее отравление. Впоследствии он получил название «серебро измененных», потому что внешне был практически неотличим от безобидного драгоценного металла людей.

Работу над проектом начинал истинный ученый Бертран Ламбер, загоревшийся идеей после путешествия по Мальте и погибший при невыясненных обстоятельствах. Как и большинство людей увлеченных, он был помешан на шифрах и загадках, не имеющих ничего общего с логикой, доступной большинству. В письмах, которые он пересылал дочери, разобраться не сумела даже сама Дэя.

Тогда она попросила Изабель заняться делом на месте. Девочка подавала большие надежды, и могла пригодиться в дальнейшем, на саму же Дэю она смотрела как на возвышенный идеал и образец для подражания. Пока что без лести и задних мыслей со временем переиграть, что Дэе, определенно, нравилось.

Разочароваться в Изабель ей так и не довелось: измененная погибла на раскопках под Ираклионом, вместе со своими помощниками. Узнав об этом, Дэя была в такой ярости, что вышвырнула гонца прямо в окно, сорвав раму. Вложить такое оружие в руки фанатиков мог лишь Дариан, и вместе с находкой Дюпона Орден получил серьезное преимущество, сделав огромный шаг вперед. В тот день она впервые за долгое время снова вспомнила слова, сказанные им в продуваемом всеми ветрами домике в Румынии: «Я советую тебе вспоминать обо мне всякий раз, когда ты соберешься кроить мир под себя». В такие моменты Дэя сомневалась в том, что её планы жизнеспособны и что Дариан позволит ей сделать хотя бы шаг в сторону от того, что задумал сам.

Тем не менее, отказываться от своего намерения она не стала. Вложив оружие против измененных в руки людей, Дариан навел на мысль и её саму. Раздобыть кинжал из металла, способного притормозить его древнее сердце, Дэе труда не составило. Оставалось лишь найти способ вонзить его по самую рукоять и, желательно, им же вырезать сердце. Предстоящее убийство обретало конкретные черты.

Новая эпоха открывала новые перспективы. Заговорили о вирусном происхождении расы измененных. Дэя, стоявшая у истоков исследования крови своих потомков, напряженно следила за всем, что происходило в лабораториях. Все указывало именно на вирус, но ей такое решение казалось слишком легким. Оно лежало на поверхности, в случае с Дарианом очевидное оказывалось явной фальшивкой. Больше того, если обычные вирусы убивали людей, нечто в крови измененных наоборот делало их сильнее и выносливее.

Было разработано «лекарство», которое поворачивало изменение вспять. Последствия оказались плачевными. Измененные становились людьми, но у них отказывал иммунитет, и умирали они от любой самой безобидной болезни. Все исследования ни к чему не приводили, не помогала даже кровь чувствующих.

Чувствующие… о, она не сомневалась, что эти зверюшки были в планах Дариана задолго до того, как сама Дэя проснулась измененной. Само название расы пошло от креольского «santi» – чувствовать, и возникло не просто так. По природе эти существа представляли собой нечто среднее между человеком и измененным. В семнадцатом веке на Гаити измененный так увлекся сексапильной креолкой, что решил сделать её себе подобной. Девушка не умерла, но и не изменилась, переродившись в нечто принципиально новое. Ей не нужна была кровь, её сводила с ума энергетика, прикосновение к которой было истинным наслаждением. Больше того – она обладала даром чувствовать все энергии мира и людей.

Чувствующих было в разы меньше, нежели чем измененных: они появлялись крайне редко. Что же касается естественного пути, то чаще всего беременность убивала и чувствующую, и её ребенка. Они были и остались диковинками, особенно те, кому удавалось передавать и возвеличивать свою силу из поколения в поколение. Чтобы выжить, им приходилось держаться обособленно и свято хранить тайну своего происхождения. Их кровь тоже оказалась бесполезной в загадке, которая терзала Дэю со дня своего перерождения. В очередной раз ей пришлось признать поражение и смириться с ним.

В двадцатом веке мир менялся неумолимо и стремительно, грядущая встреча приближалась с каждым днем. Именно в те годы Дэя осознала, что ступила на скользкий путь невозврата, что точка отсчета пройдена. Кому как не ей было знать, что десятилетия до встречи с Дарианом пролетят столь же незаметно, как отведенная им всем призрачная вечность.

Запись двадцать восьмая. 12 октября 22:40

XX-XXI вв.

В семидесятые годы двадцатого века они вновь встретились с Натаном. Он пришел сам, ощутимо изменившийся, но по-прежнему неравнодушный. Дэя видела, что он пытался избавиться от чувства, сводившего с ума, но рядом с ней все его барьеры рушились. Натан снова становился паталогически влюбленным, помешанным на ней до той безумной одури, которая обычно толкает на глупости. Она сама хорошо помнила это состояние.

Спустя три тысячелетия почти получилось избавиться от одержимости, имя которой Дариан, но Дэя не хотела, чтобы Натан излечился от неё. Если все получится, она могла бы позволить себе окунуться в чувство с головой. Пройдут века, и любовь расплавится в доменной печи времен, не оставив после себя даже праха. Но ей хватило бы и года рядом с Натаном. Года безоглядной, сумасшедшей увлеченности им одним. Полного погружения и растворения в том, без кого уже не представляла жизни. Увы, исход встречи с Дарианом не был предрешен, и позволить себе чувство казалось слишком большой роскошью. Поэтому вместо примирения Дэя припомнила ему многое.

За время разлуки Натан успел натворить дел. В частности, в тридцатых годах устроил бойню в Парижском филиале Ордена. Это был не первый эпатажный и кровавый выпад в сторону Дариана.

На сей раз она сдержала свой темперамент, зная, что равнодушие ударит по нему гораздо больнее. В ответ на попытку выяснить отношения Дэя просто швырнула его о стену, как котенка. Она промолчала, когда Натан уходил. Случись с ним что-нибудь, пережить это будет гораздо сложнее. Дэя не хотела снова терять свое сердце.

Встречу Дариан назначил сам, в октябре две тысячи десятого года, в Англии, в Ньюкасле. Вместе с ним прибыли двое его подручных. Первая – Ильга фон Риккерт, особа, широко известная среди посвященных. Эта дама долгие годы была его правой рукой, вербовщицей, дознавательницей и ликвидатором неугодных. Немногим младше семисот лет, блондинка, среднего роста, худощавого телосложения и выдающегося ума. Все, как он любил.

О втором Дэя не знала ничего, даже имени и возраста. В отличие от Ильги он светился гораздо меньше, из чего она сделала вывод, что блондин – один из перспективных тайных агентов Дариана.

Ко встрече с Легендой Дэя подготовилась основательно. Несколько древних ритуалов, Натан и кинжал. В том, что Дариана не так просто убить, она догадывалась, равно как и о том, что он предугадывал все её ходы.

При таком раскладе его подручные пришлись в тему. Использовать их в качестве боевых марионеток была идея Натана, и Дэя согласилась. Согласилась, потому что подозревала, что Дариан просчитал и это. Пусть думает, что все идет по его плану.

Ильгой занялся Натан, а мальчишку Дэя оставила для себя. Какое-никакое, а развлечение. Ньюкасл – маленький городок, и, несмотря на то, что ночная жизнь здесь кипит, до отвращения скучный. Все тридцать три удовольствия за смешные деньги. Удовольствия для людей.

Переступая порог номера, она рассчитывала встретить малыша, которому едва перевалило за триста, а столкнулась с измененным на порядок старше. Навскидку она могла сказать, что как минимум раза в два. Дожить до таких лет и ни разу не засветиться – это было достойно интереса.

Разумеется, он пытался закрыться, но Дэя сметала все барьеры, как карточные домики. Его энергетика оказалась странной – теплее и ярче всех, что ей доводилось встречать раньше. Рядом с ним она ощутила, как отступают ненависть и ярость, как волна агрессии и адреналина от предстоящей схватки с Дарианом сходят на нет. Увы, только лишь на мгновение: её тьма была гораздо сильнее.

Перед её визитом мальчишка развлекался с сексуальной куколкой, сильной чувствующей. Зачем Дариану потребовалась девчонка, Дэя гадать не собиралась. Перед ней был тот, кто мог рассказать все и даже больше. Попытка заслонить даму сердца для гордости блондина закончилась трагично: мужчина значительно выше её отлетел к стене, как сломанный манекен.

Что хорошо с себе подобными – бить можно, не сдерживая силу. Почти... Несколько лет назад Дэя одним ударом вышибла из измененного рёбра, лёгкие и позвоночник. После этого беседы по душам не получилось – он умер. К счастью, с блондинчиком Дариана вышло изящнее. А вот девицу, пытающуюся проскользнуть мимо неё к двери, Дэя перехватила за волосы и ударила головой о столик. Звон рассыпающегося стекла и глухой удар тела об пол заставили Древнюю улыбнуться.

Блондинке повезло, она не умерла сразу, не напоролась на осколок, а значит, пусть живет. Почему-то сейчас Дэя желала быть милосердной. Запах крови ударил по обонянию, но ей не хотелось пить чувствующую. Ногой опрокинув девчонку на спину, Дэя отметила рассеченную бровь, смазливое личико, пухлые губы и роскошные формы.

«Натану понравится подарок», – подумала она и перевела взгляд на Дарианова щенка.

Безусловно, он был хорош собой: светловолосый, с высокими скулами и серо-зелеными глазами. Отлично сложен: широкие плечи и узкие бедра, угадывающаяся под брюками весьма аппетитная задница. Дэя смотрела на его длинные красивые пальцы и думала, что раньше в такой восторг её приводили разве что руки Натана: музыканта и убийцы. Она разглядывала мальчишку, как понравившуюся шмотку, и никак не могла забыть его энергетику. Прикосновение к ней на мгновение заставило отступить даже её бесконечный мрак. Интересно, на что Блондинчик ещё способен?

Ей нравилось, как он смотрел на неё снизу вверх. Ему бы пошло быть нижним. Тема Дэю не привлекала своими правилами и ограничениями, но при мыслях о нем почему-то возникли однозначные ассоциации. Вся его утонченная беззащитность и попытки держать лицо взывали к тому, чтобы ломать как можно жестче и больнее. К счастью, у него хватило ума не пытаться противопоставить ей жалкую силу своих лет.

– Собирай свою гордость, Блондинчик… – хмыкнула Дэя, глядя на поднимающегося по стенке измененного, – поедем ко мне в гости. Побеседуем о твоем... работодателе. Куклу тоже захвати, позаботься о том, чтобы она выглядела прилично и на нашем пути не возникало проблем. Иначе будет много крови, и вряд ли твой хозяин это одобрит. Все понятно?

Он твёрдо кивнул, глядя ей в глаза, и Дэя улыбнулась. Заставить щенка Дариана прикрывать себя, было приятно. И он, и она понимали, что при первой возможности милый мальчик всадил бы ей в спину кинжал, но рисковать в коридорах и холле многолюдного отеля он бы не стал.

Из заказанного лимузина выбежал шофер, чтобы открыть ей дверь. Дэя с комфортом устроилась на сиденье, позволив блондину со своей ношей сесть напротив. В светлом костюме и белоснежной рубашке он напоминал ангела, и Дэя про себя подумала, что Дариану впору вводить дресс-код для своей команды. В самом деле, как символично!

Голова чувствующей безжизненно запрокинулась и болталась, как бильярдный шар-переросток, угодивший в сетку баскетбольной корзины. Проследив её насмешливый взгляд, мальчишка перехватил девицу поудобнее.

– Умница мальчик, – Дэя бросила скучающий взгляд на улицу, сквозь затемненное стекло. Швейцар до сих пор удивленно смотрел в сторону лимузина, в недрах которого скрылось странно трио.

Водитель обежал машину, негромко хлопнула дверца, и они мягко тронулись с места.

– Перебирайся ко мне, – Дэя потянулась и взяла крупную ягоду клубники из вазочки, улыбнулась, поднося её к губам. – Брось эту девчонку.

Резкий, жесткий тон совершенно не вязался с очарованием женственности и улыбкой. Блондин нахмурился, но провоцировать её и перечить не решился. Он аккуратно устроил девицу на сиденье, свернув и подложив ей под голову пиджак, а сам пересел к ней – так далеко, как только возможно, потянулся к бутылке дорогого шампанского, отдыхающего в ведерке со льдом.

– Нет, – Дэя изящным движением сбросила туфли и закинула ноги ему на колени. Она терпеть не могла эту бесполезную шипучку, а вот поболтать по душам была не против. И не только поболтать.

Дэя вопросительно изогнула бровь – пусть сам выбирает тему для разговора.

Мальчишка поморщился. По всей видимости, не привык к такому обращению.

– Как вам эта эпоха? – ни капли сарказма в голосе.

– Раздражает, – Дэя ослепительно улыбнулась, – современный мир – последнее, что я бы назвала цивилизацией. Следующий вопрос.

Дарианов мальчик бесился от бессилия, и ей это нравилось. Он действительно оказался забавным.

– Есть планы по поводу следующей? – его улыбка мало напоминала искреннюю. Рядом с Древними держать эмоции под контролем было сложно. А он пытался, видят боги всех возможных религий. Дэя физически чувствовала каждый треснувший барьер, из-под которого сочилась свежая, дымящаяся, духовная кровь.

– Освободиться от навязчивого внимания Дариана и жить счастливо. Передай мне клубнику, Блондинчик.

Она пристально смотрела на него, не отпуская взгляда, поглаживая ногой внутреннюю сторону его бедра. Дэя и не думала использовать силу на полную – отправлять водителя на тот свет пока рано. Они ещё не добрались до места. Не позволяя блондину отвести взгляд, она причиняла мальчишке Дариана почти физическую боль.

Дотянувшись до вазочки с ягодами, он все же выполнил её просьбу. Дэя повертела её в руках, пожала плечами и отставила в сторону. Древняя игнорировала его слабые попытки сопротивляться, сметая все преграды своей силой.

Пальцами ноги Дэя легко коснулась его члена, и блондин замер, непроизвольно потянувшись к её лодыжке, чтобы остановить.

«Да неужели?» – насмешливо подумала она, и под её взглядом мужчина убрал руку – заторможенно, как в замедленной съемке. Дэя не использовала внушение, репутация и чувственность Древней были на её стороне.

Желать его? Вряд ли. Дэе хотелось поиграть Дариановой игрушкой, заглянуть внутрь, за выдержку и такое жалкое чувство собственного достоинства. Ломать или нет, она собиралась решить позже.

Он непроизвольно сглотнул, а Дэя одним движением оказалась рядом, толкнула на спину, устраиваясь у него на бёдрах. Провела пальцами по шее, скользнув в вырез рубашки, царапая кожу острыми ногтями. Мальчишка выдохнул, положил руки на её талию, пытаясь отстраниться, хотя прекрасно понимал, что выйти из игры сможет только тогда, когда позволит она.

Дэя разглядывала кровавую дорожку, тянущуюся из-под её ногтя, и так же стремительно исчезающую. Пуговицы от его рубашки посыпались на сиденье и на пол салона. Она отлично знала маршрут, который заставлял любого мужчину корчиться от боли, сменяющейся диким, животным наслаждением. Не удержавшись, наклонилась, прослеживая очередную мгновенно закрывающуюся царапину кончиком языка. Было сладко... безумно сладко. Особенно в сочетании с бессильной яростью, которой пылал его взгляд.

Мальчишка дрожал – пока ещё от неприкрытого возбуждения. Дэе нравилось наблюдать, как с него слетают все маски, чувствовать, как тело предает его – на уровне энергий, ярким всполохом, и вполне осязаемо физически. Помимо болезненного желания, в измененном уже начинал просыпаться голод. Рядом с ней инстинкты брали верх, но блондин держался из последних сил, вцепившись побелевшими пальцами в сиденье.

– Знаешь, чего тебе не хватает? – поинтересовалась Дэя, наклонившись к нему и почти касаясь губами его губ. – Огонька сумасшествия.

Дэя не собиралась трахаться с ним, но удовольствие, которое она получала, было иного толка. Она заставляла блондина кричать от боли. Как это ни банально, заставить кричать можно каждого, даже того, кто живёт не одну сотню или тысячу лет, и одновременно выгибаться от страсти, сходя с ума от нереализованного желания, от невозможности прикоснуться ни к ней, ни к себе. Она прошлась по всем точкам на его теле, где чувствительность сильна настолько, что каждое прикосновение отзывается болезненно-сладостным напряжением.

Водитель даже не обернулся – те, кто катается на лимузинах, могут позволить себе развлечения такого рода. Все крики и стоны он явно перевёл на счёт откровенного наслаждения пассажиров.

Дэя уловила момент, когда мальчишка окончательно распрощался с рассудком в такой изощренной пытке. Его голос охрип от криков, но сдержаться было невозможно. Запах собственной крови сводил блондина с ума, заставляя выгибаться всем телом в тщетных попытках освободиться. Наступившая разрядка вместе с умопомрачительным наслаждением принесла ощущение такого унижения, какого он наверняка не испытывал никогда в жизни.

Платье было безнадёжно испорчено – всё в его крови, но Дэя не переживала по этому поводу. Столкнув блондина на пол салона, она вытянулась на сиденье, подперев ладонью голову и задумчиво облизнув пальцы, на которых засыхала его кровь. С отстраненной улыбкой отметила бешеную пульсацию жилки на шее. Ненависть, плескавшуюся внутри, ему скрыть не удавалось.

– Так-то лучше, – прошептала она, – маски ещё никому не приносили счастья.

На мгновение ей показалось, что блондин бросится на неё, вцепится в горло – пусть даже на самый краткий миг, но он удержался. Дэя лишь разочарованно вздохнула. Игрушка Дариана оказалась неисправима в своей сдержанной безупречности, но у неё ещё оставалось время над этим поработать.

Второй раз они встретились на следующий день, когда Дэя спустилась к нему в подвал, переоборудованный прежними хозяевами дома-параноиками под бункер. Случись третья мировая, там можно было бы спокойно отсидеться до лучших времен. Двухэтажный особняк под Ньюкаслом для них с Натаном нашла Хелен, подающая надежды молодая измененная. Хитрая и изворотливая сучка сразу поняла, что под крылом у Дэи будет чему поучиться, больше того, никто не посмеет причинить ей вреда. Дом она выбирала с учетом специфических пожеланий особых гостей.

Можно было оставить мальчишку наверху, но ей хотелось его унизить. Сырость и холод подвального помещения вместо привычной обстановки гостевой комнаты. Истинное положение узника. Дэе нравился едва уловимый вкусный оттенок его беспомощности и эмоций, пробивающихся из-под маски безупречности. Отголоски эмоций на лице измененного, который, вне всякого сомнения, был в восторге от собственной выдержки.

– Нервничаешь, Блондинчик? – Дэя легко открыла дверь, сдвинуть которую было под силу далеко не каждому, и прошла в импровизированную тюрьму. Подойдя к узнику, она не удержалась и провела рукой по светлым волосам. – Соскучился?

– Я бы больше соскучился, если бы мы виделись немного реже, – он прикрыл глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом. Хотел сохранить свой бесценный самоконтроль, продержаться чуть дольше.

Энергетика. Дэя неосознанно потянулась к ней, как путник, блуждавший по пустыне, к источнику ключевой воды в оазисе. Нельзя позволять себе увлекаться, но остановиться она не могла. Внутренний свет и влекущее тепло были слишком яркими... и желанными.

– Странно... – Дэя устроилась на полу, касаясь пальцами его щеки. – В прошлый раз мы расстались хорошо: ты не умер...

– Хорошо для меня или для тебя? – криво усмехнулся измененный. – Может, покончим с любезностями и перейдем сразу к делу?

Мальчик решил показать характер, но Дэя лишь улыбнулась.

– Я сама решу, когда мы перейдём к делу, очаровашка, – она взяла его за подбородок и добавила уже резче. – Открой свои прелестные глазки.

Блондин подчинился. Дэя могла одним лишь взглядом заставить его корчиться на полу от призрачной или же вполне реальной боли, но почему-то медлила. Она позволила себе потеряться в серо-зеленых омутах: чувствуя, как его внутренний свет разглаживает бесчисленные морщины жестокости и боли.

Мысли о Дариане Дэя упорно отгоняла, зная, к чему это приведёт. Где он его нашёл? Почему решил доверить свои дела? Она особо не интересовалась ближайшим окружением Древнего – до того самого дня, как пошла ва-банк, но сейчас понимала, что пройти мимо такой силы её создатель просто не мог.

Дариан не рассматривал тех, кто под него прогибался, и не держал рядом измененных, способных пойти против. Но что тогда? Мальчишка казался не простым, его интересная энергетика – притягательная и манящая – была не единственным плюсом. Непокорность. Нежелание принимать истины Дариана, как единственно верные.

Не вполне отдавая себе отчёт в том, что делает, Дэя легко, почти нежно коснулась губами его губ, провела по нижней кончиком языка.

Блондин подался вперед, перехватывая инициативу, прокусывая её губы в более чем откровенном поцелуе, слизывая выступившую капельку крови. Инстинкты Дэи сработали быстрее сознания: мальчишка оказался распластанным на полу. Она перехватила красивые запястья с такой силой, что услышала хруст, его кровь на губах: глоток за глотком, была сладкой. Череда укусов – снова и снова, и с каждым разом раны затягивались все медленнее. Его силы таяли.

Дэя остановилась за пару секунд до того, как сердце мальчишки перестало бы биться. Дарианов щенок оказался не только шустрым, но и наглым. Такого поведения себе даже Натан не позволял.

– Понравилось? – жестко спросила она.

Разумеется, он не сумел ответить, задыхаясь, словно от недостатка воздуха. Дэя знала, что он сейчас испытывает. Тело немело, кожу словно жгло огнём.

– Ты вкусный, Блондинчик, – она устроила его голову у себя на коленях, перебирая волосы. Жажда, которая терзала его сейчас, была сравнима со страданиями наркомана во время жесточайшей ломки. Он оставался жив исключительно благодаря способностям измененного, но для восстановления после такого требовалась кровь. Много крови.

Воспоминания о том, что такое Настоящий Голод, никогда не покидают. Сколько бы веков ни прошло с момента, когда ты испытала этот кошмар в последний раз. В её случае такое было давно, но ощущения Дэя пронесла с собой сквозь года. Страшное состояние полной потери себя, когда единственно важным остаётся одно: добраться до источника жизненной силы.

«Что ж, посмотрим, на что ты ещё способен».

Какое-то время блондин лежал неподвижно, собираясь с силами, а потом дотянулся до её руки, прокусывая кожу и делая первый глоток. Дэя не вздрогнула и не пошевелилась, продолжая поглаживать его по голове. От вкуса крови Древней он впал в некое подобие транса. Если бы был помладше, сразу расстался бы с рассудком. Как ни странно, но остановился он тоже сам.

Мальчишка усмехнулся, будто интерес Дэи казался ему забавным. Он оживал, силы понемногу восстанавливались. Какое-то время блондин просто рассматривал её с ответным, беззастенчивым и бесстрашным интересом, а потом подался вперед, приподнимаясь, обхватывая руками лицо Дэи и приникая губами к ее губам.

В этот раз она закрыла глаза, отвечая на его поцелуй, не предпринимая ни малейшей попытки подчинять. Забавно, умопомрачительно, необычно.

Положив руки ему на плечи, Дэя обняла его ногами за талию, побуждая к дальнейшим действиям. Блондинчик был трогательно беспомощен и охренительно сексуален. Их игра с каждой минутой нравилась ей всё больше. Игра на грани его безрассудства и её дозволений, которые могли мгновенно смениться привычным порывом властвовать, ломать, причинять боль. Ничего подобного Дэя сейчас не желала. Она чувствовала влечение и странную, пугающую нежность, как если бы мальчишка заражал её своим внутренним теплом.

– Дэя, а Дариана ты тоже затрахаешь до смерти? Это такой великий план? Или техника допроса? – Натан появился весьма некстати.

Дэя пришла в себя в тот моменте, когда от души приложила его о стену. Несколько раз, пока не начал крошиться камень и по пальцам не потекла кровь. К счастью, когда она сжимала пальцы на шее Натана, порыв убивать уже миновал.

– Повторять не советую, – это была не угроза, а констатация факта, прозвучавшая хлестко и ядовито, как пощечина. Дэя вышла, не обернувшись, оставив Натана наедине с Дариановым щенком.

Помимо наглости и непробиваемости, мальчишка отличался ещё загадочным феерическим везением, потому что после приватной беседы с Натаном остался жив.

-------------------------------------------------------

– И это все? – поинтересовалась я, спустя пару минут абсолютной тишины в своем сознании. То ли проектор сломался, то ли Дэя отключилась. Ничего удивительного, всякий раз при мыслях о Натане она зависала, будто в их совместную программу затесался мерзопакостный баг.

Если кому интересно, я просто проснулась сегодня утром. Да-да, в здравом (ну, будем честны, относительно) уме и свежей (ещё более сомнительно) памяти. Я, Мелани Вэйр. Она ничего не сделала, и в первые пять минут я испытала дикий порыв придушить Дэю за то, что она заставила меня пережить. А потом она вылила на меня очередной ушат своего прошлого, и я посмотрела очередное кино-аттракцион неслыханной жестокости.

Во мне будто повернули переключатель восприимчивости. То, что раньше выворачивало душу наизнанку, теперь нанизывалось мертвыми бусинами слов на проволоку сознания. Я стала жестче. Не знаю, хорошо это или плохо, но как есть.

К счастью для меня, я родилась в двадцатом веке, смотрела много боевиков и фильмов ужасов, поэтому её реалистичные откровения, запертые в безэмоциональном вакууме отходняка не отправили мою психику к праотцам, а меня саму в обморок благородной девицы. Вот только когда смотришь боевик, ты знаешь, что все это понарошку. И совсем другое дело, когда в тебе сидит существо, убивающее так же легко, как я вскрываю банку с содовой.

Вряд ли у меня когда-нибудь получится смириться с этой стороной Дэи. Я уже не знаю, как её назвать – женщиной или существом. Хотя все её мужчины… или существа, явно придерживаются мнения, что она чуть ли не эталон чувственности. Должно быть, чтобы так думать, надо самому быть измененным. Все эти оргии на крови и секс, от которого волосы дыбом на всех местах… бррр, мерзость! Когда твоя кожа разодрана, а ты сама извиваешься от боли… Скажите на милость, как можно ловить кайф от такого?

Мне было до жути жалко блондинистого парня, которого она поимела во всех смыслах. Какое бы он не имел отношение к Дариану, ни один человек, ни одно существо не заслужило подобного обращения. Она возненавидела своего создателя, так почему ведет себя так же?

Про Натана я молчу. Ему здорово досталось, но он сам от Дэи ушел недалеко.

– Все.

Она ответила в тот момент, когда я уже подумывала пойти выкинуть торт, который оставила в ванной и отрезать кусочек от того, что стоял в холодильнике.

– Ага. Я-то думала, что ты мне в красках расскажешь, как вы избавились от Дариана.

– Я рассказываю только то, что имеет значение для меня. Мы не избавились.

– И ты до сих пор жива? Странно.

– Ничуть.

– Что было потом? – я не собиралась больше щадить её психику, нервы и вообще налаживать отношения. По большому счету, мне было все равно, какие потаенные чувства внутри Дэи я смогу зацепить. Она сама хотела летописца в моем лице, пусть теперь наслаждается.

– Я тебя показывала. Перед встречей с Дарианом мы с Натаном обрели друг друга будто впервые.

Ох да, то «показывала» я запомнила хорошо. Эта трансляция вышибла меня с поля боя во время борьбы за свое тело.

Что, кстати, было весьма и весьма странно. Она все-таки позволила себе чувство, от которого так долго бегала и пряталась. Впустила его в себя, расплескав по каждой клеточке израненного существа. Уж не встреча ли с тем блондином сделала это возможным? Он будто… помог ей… стать лучше?

Звучит фантастически. Но что, если это правда?..

– Натан погиб в Ньюкасле?

– Дариан нас отпустил. Натан сбежал.

– Куда сбежал?

– Не куда, а от кого. От меня.

– Что?!

Если вы думаете, что уже ничто не способно заставить вас вытаращить глаза, тут же случается что-то этакое…

Например, появляется фиолетовая лошадь в зеленый горошек, а на ней синий принц с рогом во лбу, щербатый и абсолютно лысый. Честно, синему принцу я бы удивилась гораздо меньше. Моему изумлению не было предела. Я готовилась к эпичной развязке, а услышала… чушь собачью.

А как же грандиозная битва с суперзлодеем, фейерверки… тьфу, файерболлы, молнии, кинжал в сердце? Правда в случае с Дэей и Дарианом мне было сложно определиться, кто из них суперзлодей, но я все-таки склонялась ко второму варианту. Спишем это на влияние изнутри, потому что мое тело застолбила она. В конечном варианте истории мне виделось, как принц помирает на руках у принцессы, а она над его хладным трупом клянется отомстить злому чародею.

– Кинжал в сердце был, но он не сработал. Ещё одна мысль в таком же ключе, и хладным трупом будешь ты, – она явно не шутила.

Кое-как справившись с собственным сарказмом и шоком, я все же задала более осмысленный вопрос, или даже четыре, разделенных паузами.

– Эээ… что… как… почему?!

– Что именно?

– Что там произошло? Как Дариан выжил и почему вас отпустил? И нахрена, спрашивается, сбежал Натан?

По воспоминанию, где они любили друг друга перед неотвратимой неизбежностью схватки с Дарианом, их чувство перешло на качественно иной уровень. После такого предполагалось, что Натан носит Дэю на руках, а между ними больше не возникают ни её многочисленные любовники, ни тень Дариана.

И вдруг – он сбежал?! Я ощутила странный приступ разочарования. Такое бывает, когда перед тобой возникает светлый образ чего-либо, а потом воздушный шарик с надписью «Сюрприз!» – лопается, и на тебя летит всякий мусор и помои.

– Не знаю, как он выжил. Я искала ответы в древних рукописях, а нашла ритуал, который точно отправит Дариана туда, где ему самое место.

О как. Здорово.

– Дэя, – уверенно спросила я, – он ведь не измененный?

– По всей видимости, нет.

– Тогда кто он такое? Или что?

– Это уже не имеет значения.

– Что значит – не имеет значения? – возмутилась я. – Ритуал, с расшифровкой которого ты возилась, явно ограничен какими-то рамками. Как можно идти на охоту на неизвестного зверя с банальным ружьем? Хотя один раз ты уже сходила… И почему это говорю тебе я?!

– Он сработает.

– Про кинжал из того металла, за которым охотились… как их там… орденцы, ты тоже так думала.

– Мелани, если я говорю, что ритуал сработает, значит так оно и будет.

– Позволь усомниться… – начала было я, но она резко меня перебила.

– Ритуал сработает, Мелани, потому что когда я приведу его в исполнение, наш мир перестанет существовать.

Запись двадцать девятая. 13 октября, 16:55

Многие обожают наслаждаться самоедством, страданиями и заморочками по поводу и без. Я не исключение, если вы заметили. На протяжении всего дневника я жалела себя с завидной периодичностью. Страдания – неотъемлемая часть жизни неудачников. Мало денег – вот хрень, где бы раздобыть ещё, много денег – он(а) меня не любит, пойду утоплюсь. В прошлом году не перевела через дорогу бездомного котенка, а неделю назад не пожертвовала десять баксов в фонд защиты вымирающего вида зеленого горошка. Я не достойна жить! А вдруг завтра меня переедет грузовик? Что, если я растолстею после этого тортика? В меня залезла чокнутая Древняя – ах, я такая-разнесчастная. Ну, знаете ли. Все это просто детские пищалки по сравнению с тем, что может случиться.

Например, вы узнаете, что вашему миру осталось совсем немного. Нет-нет, не вашему миру в философском смысле (мой мир рухнет завтра, если он не позвонит), а реально чуть-чуть. Всему тому Шарику, по которому бегают ножки, пока ещё приделанные к туловищу, ваших знакомых и близких. Который греет солнышко, и вы ему периодически радуетесь, когда не страдаете. И на котором у вас нет денег или есть деньги и нет любви, и так дальше по списку.

Так вот, однажды вы узнаете, что все: не будет больше ни солнышка, ни ваших страданий, ни кратких проблесков радости. Ни-че-го. Потому что одной долбанутой леди пришло в голову разнести планету, чтобы избавиться от бросившего её в далеком прошлом мужика… Да-да. Вот так прозаично. Мне только интересно, кому предназначен этот дневник, если наш мир перестанет существовать?

– Мелани, ты истеришь.

Нет, истерила я вчера, когда разбила стереосистему. То ли мне передался характер моего второго я, то ли просто задолбало ходить по лезвию босыми ногами.

– Я не сказала, что все умрут.

– А что ты, прости, сказала?

– Что наш мир перестанет существовать. В том виде, в котором мы его знаем.

«Охохо!» – как сказал бы Санта-Клаус. Только Рождество нам больше не светит.

– Да. Теперь мне значительно легче!

Сначала я попыталась отговорить Дэю от затеи. Путешествие по четырем точкам планеты, где она поставит якоря чужеродной силы, закончится для неё смертью. На самом деле, уже после первого якоря Дэя перестанет существовать, впустив в себя энергию другого мира, связав нашу планету и хрен знает какое подпространство. Понятия не имею, правда это, или она рехнулась, но звучит устрашающе. Этакий всесильный зомби-вампир, для которого нет преград, от которого тянется паутинка к другим мирам.

После того, как якоря будут расставлены, она вернется в Сиэтл, чтобы открыть портал – здесь по её словам идеальное место для эпицентра – и распылить Дариана на атомы по задворкам Вселенной. Вот только наш мир такого не переживет. Ай, прелесть!

Мои доводы Дэя и слушать не стала. Действительно, какого хрена думать о том, что будет с миллиардами людей? Ей трех тысячелетий вполне хватило, нажилась по самое не балуйся.

– Давай сменим тему, Мелани.

– Ох, Дэя, да пожалуйста. Все ради тебя. О чем хочешь поговорить? О селекции ромашек? – я хлопнула ладонью по кровати. – Ты кстати, не увлекалась? Может, это твое тайное хобби?

– Нет.

– Жаль. С твоей целеустремленностью мир заполонили бы полчища зубастых цветков, в каждом уголке земного шара.

Пожалуй, мне больше не о чем с ней говорить. У Дэи было три тысячелетия, чтобы постичь суть жизни, чтобы стать счастливой и научиться чему-то действительно стоящему. Вместо этого она предпочла убивать, строить заговоры против того, кто заведомо сильнее её, издеваться над своим возлюбленным-маньяком и встречающимися на её пути мужчинами – сначала самой, потом вручая их в умелые руки Натана. Достойная жизнь, ничего не скажешь!

В самом начале нашего знакомства я её откровенно боялась. Было время, когда искренне ей сопереживала, когда начинала думать, что смогу понять Дэю, но теперь все изменилось. Я испытывала разочарование и искренне сожалела, что не могу быть как она. Равной ей по силе, чтобы суметь все остановить.

Дэе наплевать на все и на всех, кроме своих призрачных разрушительных целей. Говорят, сила всегда достается тому, кто сумеет ей правильно воспользоваться. Очередная брехня.

Иногда она достается зажравшимся психопатам, давным-давно утратившим вкус в жизни. И это самое страшное.

Запись тридцатая. 14 октября, 23:56

Я сидела на берегу. Стемнело около часа назад, за спиной гирляндой рассыпались огни набережной. Ветер трепал мои волосы, забирался под куртку, под свитер, пробегаясь мурашками по обнаженному телу. Вообще-то холодные ветра в Сиэтле – редкость, но состояние моей души сейчас соответствовало абсолютному нулю. Задница мерзла нещадно, не спасала даже подстилка. Темная вода с белесой пеной волн казалась мрачным, неотвратимым предвестником Катастрофы. Только залив, да и вся природа, не имели ни малейшего отношения к грозящему планете ужасу. Катастрофу я носила в себе.

Если бы я смогла самоуничтожиться и забрать с Дэю с собой, сделала бы это, не задумываясь. Проблема в том, что я умру, а она очнется где бы то ни было и пойдет дальше творить хаос. Боюсь, что с того света, или куда меня там направят, помешать ей не получится. Что я вообще могу?..

Мысли Дэи шли фоном. Чаще всего она больше не скрывала их от меня. Вчера вечером снова выставив меня за дверь собственного разума, Дэя отправилась на встречу с Ильгой фон Риккерт. Её пристальным вниманием к Сэту заинтересовались, и… вот результат. Она сдала лучший кадр Дариана своему очередному подручному, в прошлом любовнику, который чудом выжил после встречи с Натаном. Нет, не тому блондину, которого мучила в Ньюкасле. Этот больше похож на латиноса: смуглый, невысокий и темноглазый, называет себя Феникс. Я сама уже запуталась во всех её кавалерах. Интересно, и что с нами теперь будет – особенно после того, как Ильга не выйдет на связь? За мной придет как бишь его… Сэмюэль Шеппард или лично Властелин Мира Всея?

Я так увлеклась своими размышлениями на тему, что не сразу услышала шорох шагов. Подняла голову, чтобы посмотреть, кого ещё занесло на побережье в такой мерзопакостный вечер. К ветру добавился пока что накрапывающий дождик – несколько капель уже упали мне на лицо. Проходящий мимо мужчина бросил ответный быстрый взгляд и замер. Я тоже притихла, не в силах поверить в такое совпадение. Сэт Торнтон решил подхватить простуду или ему просто взгрустнулось?

Какое-то время мы просто молчали, но первым все-таки заговорил он.

– Здравствуйте, Мелани. Я вам не помешаю?

«Осторожнее, он почти женат», – не могла не отметиться Дэя с привычным цинизмом и жестокостью. Увы, её слова больше не трогали, как будто срабатывала встроенная защита.

Мое сердце забилось чаще, но отнюдь не из-за её слов. Я просто была безумно рада видеть его. Пусть даже мы не останемся наедине. Просить Дэю исчезнуть – все равно что с разбегу биться головой о каменную стену.

«Что-то твой любимый профессор не весел».

Я поднялась, чтобы оказаться рядом с ним – так близко, насколько возможно, чтобы наше общение не перешло в интим. Он действительно ничем не напоминал уверенного в себе, счастливого мужчину, который подвозил меня до набережной или того, кого я пару дней назад встретила на улицах города с красивой женщиной.

Мгновенная радость от встречи с ним перешла от угасания к выматывающей душу грусти, и во мне эхом отозвалась боль Дэи, от воспоминаний о Натане. Тут только я вспомнила, что ничего не ответила ему.

– Простите, – произнесла я, – не скажу, что я рада вас видеть. То есть рада, конечно же, но не… уверена, что рада тому, что вы один гуляете под дождем.

Мда. Хуже сказать не могла бы даже я. То есть та я, которая осталась в прошлом. Он, кажется, не удивился. Сейчас Сэт был похож на меня гораздо больше, чем мне того хотелось бы. В каждом его движении, жесте, взгляде сквозило безразличие, как если бы он пытался отгородиться от знания неизбежного. Пытался, но не мог.

– Я вспомнил наш разговор про океан, – с грустным смешком произнес Сэт, – и подумал, что рядом с ним мне станет легче.

Я не ошиблась. Что-то все-таки произошло, и это что-то перевернуло его мир вверх тормашками даже без нашего с Дэей участия.

Горько. Горько и муторно. Я смотрела ему в глаза и видела отражение собственной растерянности и отчаяния.

– Здесь совершенно точно не стоит оставаться. Очень холодно, – я взяла Сэта за руку, чтобы он мог убедиться в правоте моих слов. И наверное – совсем чуточку, насколько была способна – чтобы поддержать. Мои пальцы были просто ледяными и только почувствовав тепло его ладони, поняла, как сильно на самом деле замерзла. Ветер швырнул мне на лицо прядь волос, и я, не отводя взгляда, заправила её за ухо.

Мы молча смотрели друг на друга, и только спустя пару минут я отметила про себя, что руки Сэт не отнял.

Он заговорил первым.

– Здесь недалеко есть уютная кофейня, – Сэт кивнул в сторону, откуда только что пришел.

– Вы меня приглашаете? – я улыбнулась.

Он смотрел на меня так, будто знал о втором сознании, затаившемся во мне. На мгновение стало жутко при мысли о том, что та красивая женщина могла быть измененной-наблюдательницей. Она могла просто использовать его, а он…

Мог ли Сэт об этом узнать?

– Профессор, если мы продолжим стоять здесь, вам придётся меня нести и ещё с полчаса размораживать на кухне в той самой кофейне.

«Не вмешивайся!» – рыкнула я.

«Если хочешь поговорить с парнем по душам, не зависай рядом с ним. Это напрягает».

«Обойдусь без твоих советов».

– Да, конечно. Давайте выпьем по чашке кофе, – спохватился Сэт, а потом снял куртку и накинул мне на плечи. – Так теплее?

«В обморок не упади от счастья», – фыркнула Дэя.

Ей я не ответила, завернулась в куртку, хранящую его тепло и тонкий оттенок аромата его одеколона.

Зато в благодарность вложила все свои чувства к нему:

– Да. Спасибо.

Он не замечал пронизывающего холодного ветра (может, я и правда придумала себе, что мне холодно?), глядя прямо перед собой. Мы шли в сторону ленты мерцающих огней, а я мучительно соображала, что же такого могу сделать, чтобы Сэту стало хоть чуточку легче. И теплее.

– Я думал, что сегодня будет лучший день в моей жизни, но просчитался. И сейчас мне даже не с кем поделиться своей «радостью», – в его голосе звучала горечь.

Я осторожно коснулась его руки, опасаясь спугнуть доверие и откровенность.

– Есть я, – отозвалась еле слышно.

«Пять шагов, как стать жилеткой для мужчины пройдены», - сообщила Дэя, но я пропустила издевку мимо ушей. Сейчас для меня был важен только он.

Сэт легко сжал мою руку, прежде чем отпустить и открыть передо мной дверь кофейни. Мы устроились за столиком, дождались официанта, который принес меню, и только после этого он решился нарушить молчание.

– Помните наш разговор про сверхъестественное? В первый день знакомства? – Сэт выглядел так, будто хотел рассказать нечто важное, но не решался.

Я его осуждать не могла. Говорить о таком со своей студенткой по меньшей мере… необычно. Рано или поздно он столкнулся бы с миром измененных, и вот это произошло.

– Сейчас я готов с вами согласиться, – он сделал паузу, пристально заглянул мне в глаза, будто рассчитывал увидеть насмешку. Я внимательно смотрела на него, ожидая продолжения. По всей видимости, что-то такое он во мне разглядел, раз все же решил довериться. – Можно я задам философский вопрос? Скажите, Мелани, чтобы вы сделали, если бы узнали, что ваша жизнь – фальшивка? Кто-то давно решает все за вас, а вы узнали об этом только сегодня?

– Для начала впала бы в истерику, – ответила я, – а потом начала разбираться с тем, что за меня нарешали. Понемногу, шаг за шагом, постепенно. И училась бы с этим жить. Иными словами, знание – это уже свобода, не так ли? Возможность все изменить.

«Глубоко», – изрекла Дэя.

«Куда уж глубже. Одним прекрасным утром я проснулась с одной лишней личностью в своей голове. Которая успела натворить дел, и это были ещё цветочки по сравнению с её планами. Как думаешь, я знаю, о чем говорю?»

Она почему-то не ответила, и я была этому рада. Мой основной собеседник сейчас сидел напротив, а вести внутренний диалог плюсом – нет уж, увольте.

В кафе был приятный интерьер, в апельсиновых тонах. Этот цвет невероятно бодрит, знаете ли. Вот сейчас я чувствовала прилив сил и готовность идти на Край Света, только чтобы Сэту стало лучше.

– А если это невозможно? – горько бросил он, отвернулся и стал смотреть в окно. Похоже, первую ступень – шок – Сэт ещё не прошел. На его лбу вздулись вены, а руки он сжимал в кулаки, пытаясь побороть собственную панику, принципиально не замечая подошедшего официанта и ароматного дымящегося кофе. – Слишком поздно что-то решать и чувствуешь себя в западне.

Вот оно, то, о чем я писала вчера.

«Поздно будет чуть позже… когда от Сиэтла останется воронка, а в мире начнутся хаос и неразбериха».

– Из любой западни можно выбраться, – пробормотала я, правда, не совсем уверенно. В моей ситуации, например, не удалось. Дэя не подавала признаков жизни, но я чувствовала, что Древняя наблюдает и ехидно ухмыляется. Что-то подобное я испытывала, когда она бросила меня с той блондинкой в кафетерии, в студгородке. Тогда я выкрутилась, а что буду делать сейчас, совершенно не представляла.

– Только не из той, в которую загнал себя сам, – Сэт тут же вынырнул из собственных невеселых мыслей. – Вчера я думал, что счастлив. У меня была работа о которой можно только мечтать, лучший друг, новое увлечение. Оказалось, что все это иллюзия, – Сэт вздохнул и сделал глоток из чашки, обжегся и поморщился. – Извини, ты не обязана все это выслушивать.

Меня поразило, что я не услышала ничего о женщине, с которой он был. Ведь это же главное! Но прозвучало только работа, друг, увлечение… Или он её назвал увлечением? У меня чуть глаза на лоб не полезли!

– Но ведь есть же наши близкие. Те, которые нам рады всегда, кого нельзя ни заменить, ни подменить, – я неосознанно повторила его ошибку, отхлебнув горячий кофе, но боли практически не почувствовала.

«Ох, милая, кажется твой рыцарь сейчас неуклюже рухнет с пьедестала», – ухмыльнулась Дэя.

Сэт взглянул на меня так, будто я была инопланетянином и на моем лбу шевелились маленькие рожки, издающие странные звуки вместо привычных понятных слов.

– Нет, – спокойно отмахнулся он. – Я не мог пожертвовать своими знаниями и потенциалом ради отношений. Меня использовали, и все, что я создал… – он спохватился и замолчал. – Я думал, что смогу сделать мир лучше, Мелани. Но не учел своей… ничтожности.

«А как же она? – хотелось закричать мне. – Та женщина, что шла рядом с тобой?»

– Я вас видела в городе с красивой женщиной, – неожиданно для себя произнесла я. – Вы держались за руки, и… Неужели это совсем не важно? – наивно, да, но почему-то он мне казался последним романтиком, а не зацикленным на себе карьеристом. Даже если так, в моем к нему отношении вряд ли что-то изменится. Мне просто хотелось знать. Знать, что важно для него.

Раньше я просто не осмелилась бы заикнуться на такую тему. Тем более с Ним! Да что там, раньше я бы скромно комкала в руках салфеточку и со всем соглашалась. Но какая разница, если скоро мир развалится на части, а кусочки материков разлетятся по дну океана?

Сэт удивился и, кажется, разозлился. Словно само упоминание о ней расстроило его.

– Она тоже оказалась фальшивкой, – он не ушел от ответа, как в прошлый раз, но голос звучал резче. – Моей реальностью была и остается только работа.

Я покачала головой. Что ж, она действительно могла оказаться подосланной…

«Не могла. Девчонке промыли мозги и запихнули в его постель, чтобы следила за ним, сообщала о каждом шаге, постоянно была рядом».

«И что?»

«А ничего. Она ему понравилась, он ей тоже, но теперь он узнал обо всем».

Я мысленно зажмурилась, но все же дотянулась до его руки и накрыла своей. Мне бы на его месте было офигительно больно. Да что там, я с ума бы сходила, оказавшись в такой ситуации.

– Настоящее – это то, что мы чувствуем, – сказала я, – боль, страх, отчаяние… И если есть человек, из-за кого мы это испытываем, значит, ещё не все потеряно.

Сэт вздрогнул от прикосновения, но руки не убрал. Он посмотрел на меня с благодарностью, и меня бросило в жар. Ещё больше не по себе стало от следующих слов.

– Ты же настоящая? – с улыбкой спросил он. – Значит, у меня есть шанс изменить свою жизнь.

Я понимала, что он вложил в эти слова совсем не тот смысл, который мне хотелось бы. В те краткие мгновения, пока до меня это дошло, я была самой счастливой девушкой на планете.

– Совершенно точно настоящая, – несмотря ни на что, улыбнулась я искренне и от души.

Как мне после такого жить? Зная, что его… наш… весь мир вот-вот рухнет в одночасье, а я ничего не сделала, чтобы этому помешать?

– Спасибо за поддержку, – Сэт легко сжал мою руку прежде чем отпустить. – Я почти готов к новым свершениям.

– Рада побыть вашей музой, – рассмеялась я, и добавила уже совершенно серьезно, – у вас все получится.

– После твоих слов я сам начинаю в это верить, - он поддержал мое веселье, а я вдруг почувствовала, что здесь и сейчас больше не одна. После всего, через что пришлось пройти, это казалось бесценной наградой.

Мы ещё немного поболтали – к счастью, обо всякой приземленной ерунде, отвлеченной от темы сверхъестественного в принципе, наконец-то допили свой кофе, который к тому времени уже остыл, но остался по-прежнему вкусным.

Не знаю, сколько в моем распоряжении времени, но я буду по-настоящему счастлива вспоминать этот вечер. Вечер, начавшийся с безысходности: для меня и для него, а закончившийся теплом, шутками и искренним весельем.

Он предложил подвезти меня до дома, и я согласилась. Сэт уже не выглядел подавленным. Осознавать, что это большей частью моя заслуга, для меня было по-настоящему важно. Мы вспоминали наше знакомство, и уже в машине он рассказывал смешные случаи из практики преподавания. О студентке, которая пыталась переспорить его, упирая на свой опыт и любознательность, и на какой-то особо авторитетный источник в интернете. О русском студенте, который во время теста половине заданий написал свои варианты, потому что посчитал, что правильных ответов нет.

Ехать нам было и без того недолго, а за его историями я даже не сразу поняла, почему мы остановились и так долго стоим. Сэт смотрел на меня, и, вернувшись в реальность, я обнаружила, что мы уже на месте. Не успела я подумать, что благодарна Дэе за то, что она практически не подает признаков жизни, как снова услышала её.

«Пригласи его к себе».

«Даже не подумаю».

«Не думай, а приглашай. Или это сделаю я».

«Дэя, оставь его в…» – начало было я, но тут мое подлое тщедушное тельце открыло рот и выдало:

– Сэт, могу я вас попросить об одном небольшом одолжении? – при этом Дэя так очаровательно, невинно и беззастенчиво улыбалась, что мне захотелось приложить её головой о бардачок. К счастью, я представила, как это будет смотреться, и вовремя притормозила свой порыв.

– Конечно, – Сэт если и удивился, то виду не подал. Кажется, он никуда не спешил, хотя не мог не понимать, что наше «свидание» затянулось.

– Я почти закончила контрольную по фармакологии, но запуталась в одном задании. Намекнете мне, в какую сторону двигаться?

«Я тебе сейчас так намекну…» – зарычала я, а в ответ услышала пренебрежительное:

«Пст!»

И как бы я ни старалась, больше вякнуть у меня не получалось. Даже мысленно. Не помогали ни эмоции, ни воспоминания, ни рефлексия. Кажется, закончились мои счастливые дни, когда получалось поставить Дэю на место.

Сэт немного замялся. По всей видимости, его откровенно смущало то, что мы уже давно переступили грань вежливого общения, но потом все-таки спросил:

– Что за вопрос?

– У меня тетрадь наверху, – беззастенчиво ответила Дэя, кивнув на дом. – Давайте припаркуемся на стоянке. Заодно покажу вам свою скромную обитель.

– Пожалуй, это слишком, – он отрицательно покачал головой, но Дэя молча смотрела на него, как если бы не услышала ответа. Сэт какое-то время колебался, но затем кивнул, бросив быстрый взгляд на часы. – Только ненадолго.

– Всего один вопрос, – негромко произнесла она, и, благодарно улыбнулась – вот ведь змея! Мне ничего не оставалось, как быть молчаливой зрительницей того, как не мое второе не я совращает мужчину, который мне безумно нравится. При этом, надо отметить, не особо напрягаясь. Она прекрасно понимала, что все его отговорки – полная ерунда. Ему нужен был кто-то рядом… Ему нужна была Женщина. И этой Женщиной была она. Не я.

Я попыталась снова заговорить с ней, но тщетно. Дэя прочно отгородилась от меня невидимой, но монументальной стеной фильтра восприятия. Вот стерва!

Он припарковал машину, и мы вместе направились к дому. По пути она не предпринимала ни малейших попыток взять его за руку и, вопреки всем моим опасениям, даже не стала зажимать в лифте. Если бы я была понаивнее, решила бы, что её и правда интересует что-то новое в фармакологии.

– Отличная квартира, – похвалил Сэт, оказавшись в гостиной. В его взгляде промелькнуло удивление таким возможностям студентки, но он старался не подавать вида. К тому же, ему по-прежнему было не по себе от столь тесного общения со мной. – Какой у тебя вопрос?

– Я сейчас, – Дэя с видом феи, увидавшей нектар, упорхнула в спальню. Вернулась она уже с тетрадью, – вот. Взаимодействие с ионными каналами… – она заглянула через плечо Сэта, будто случайной коснувшись рукой его руки. – В этом случае механизм такой, я правильно поняла?

– Да, – согласился Сэт и нервно улыбнулся. Наверняка он уже сто раз пожалел, что поддался на её провокации. – Все правильно. Ты действительно одна из самых моих талантливых студенток.

Он резко захлопнул тетрадь.

– Зачем ты на самом деле пригласили меня, Мелани? У тебя тоже какие-то проблемы?

«О да, – мрачно подумала я, – у этой особы такие проблемы, какие вам и не снились. С психикой. А у меня – с ней».

Он повернулся к ней и сейчас внимательно, участливо смотрел на неё.

– Ммм… я хотела продолжить разговор про то, что активируется растяжением липидного бислоя… – Дэя с трудом сдержала смешок, перехватывая тетрадь и отбрасывая на диван, а потом переплела свои пальцы с его и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала в губы.

Это было чертовски подло с её стороны! Во-первых, потому, что он даже не успел ничего понять, когда оказался в западне её рук и прильнувшего к нему телу. А во-вторых, какой, нахрен, бислой!? Это же мое тело, и реагировало оно однозначно! Я с ума сходила по Сэту, и откровенные прикосновения и поцелуй мгновенно отозвались жаркой волной, прошедшей по всему телу.

Сэт замер. У меня получилось поймать только остаточный шок во взгляде, когда Дэя открыла глаза. А потом он одним движением притянул нас к себе, целуя. Ответ с его стороны заставил меня податься навстречу, прижимаясь всем телом. Я даже не сразу поняла, что она отпустила контроль, зато почувствовала, как сердце заходится в бешеном ритме, а дыхание перехватывает от горячего, будоражащего желания. Не знаю, сколько это длилось. Только его руки на моем теле, прикосновения, сбивающееся дыхание, жар.

– Прости, Мелани, – Сэт отстранился слишком резко. – Мы не должны были… Ты моя студентка и слишком молода. Мне не стоило подниматься с тобой в квартиру.

С каждым словом голос Сэта звучал увереннее. Разумеется, он не мог переспать со студенткой, и для меня тема была закрыта. Я приняла его выбор безоговорочно, собиралась попрощаться и извиниться, но в этот момент Дэя снова ответила за меня.

– Мне три тысячи лет, Профессор, – она провела пальцами по щеке Сэта, по губам, бросив вполне однозначный взгляд на его пах. Как ей удавалось сочетать равнодушие со своим животным магнетизмом, сводящим с ума, шут её знает, – поэтому сказки о дружеских отношениях можете рассказывать кому-нибудь другому. Вы хотите разложить меня прямо на этом диване и трахать до потери пульса. Или на полу. И от того, что я сейчас сказала… Ничего. Не изменилось.

Сердце пропустило пару ударов и камнем ухнуло в пустоту.

Сука!!! Как она могла, после всего, что было?! После того, что он уже пережил?..

Я должна была биться о прутья ментальной клетки в надежде разорвать эту связь пусть даже ценой своей жизни, а вместо этого просто стояла и смотрела. Смотрела, как он меняется в лице.

– Здесь есть скрытая камера? – замешательство Сэта переросло в гнев. Он вновь выглядел подавленным, а от прекрасного настроения не осталось и следа. – Я не занимаюсь сексом со студентками. Счастливо оставаться.

Видеть злость в его глазах было невыносимо. Злость, адресованную мне. Я села на диван, даже не вздрогнув от звука захлопнувшейся двери.

– Я тебя ненавижу, – сказала я Дэе. В моих словах было слишком много пустоты, чтобы в них поверить.

– Девочка, ты понятия не имеешь, что такое ненависть.

– Нет. И ещё понятия не имею, откуда её столько в тебе. Я понимаю, что над тобой издевались, унижали, били морально и физически, что твоя жизнь была кошмаром наяву, но… большую часть этого кошмара сотворила ты сама. И при чем тут он? Что он сделал тебе?! За что?

Я поняла, что наконец-то плачу. Будто разбился невидимый барьер, плотина, удерживавшая бушующее внутри меня отчаяние. Слезы просто текли из глаз, капая мне на руки и расплываясь безобразными пятнами. Мне было больно за него. Избавиться от страха за Сэта, за его одиночество перед лицом предстоящего краха всего живого, я не могла.

– Потому что я так захотела.

Я ожидала, что Дэя сейчас выдаст что-нибудь в стиле: «Это поможет ему стать сильнее и бла-бла-бла», – но ответ оказался слишком простым и жестоким.

– Какая же ты тварь.

– Ты сама позволила ему поехать с тобой, вела душеспасительные беседы. Подпустила к себе ближе. Решила, что контролируешь ситуацию. Нет, Мелани. Не контролируешь, и у тебя не получится ничего изменить. Надеюсь, теперь ты это понимаешь.

– Ты возненавидела Дариана за такие штуки. Не кажется, что у кого-то двойные стандарты?

– Не кажется, что я могу их себе позволить?

Да. Она могла, а мне оставалось лишь утереться. Снова.

– Я не убила тебя, Мелани, потому что ты решила бороться. Если бы в тот день ты добровольно приняла свою участь, не попыталась ничего изменить, мы бы сейчас не разговаривали.

– Ага, – я встала, прошла через комнату и подошла к балкону, распахнула дверь, по-прежнему глотая слезы, – ты меня не убила, потому что тебе стало скучно. Ты лишилась бы любимой игрушки. Ты заперта в моем теле, Дэя, как в тюрьме. Над кем ещё можно издеваться, будучи такой непростительно слабой? Твои скрюченные ментальные конечности подрагивают в ожидании жертвы, ты ждешь, когда снова сможешь сжать руку на чьем-то горле. Ты жила в одиночестве и умрешь в одиночестве. Как и я. Пожалуй, это единственное, в чем мы с тобой похожи.

Я подхватила пачку сигарет, лежащую на полу и вышла на балкон. Закурила, с наслаждением затягиваясь: то ли тело с радостью переняло навязываемую ему вредную привычку, подсев на никотин, то ли сейчас мне было это действительно нужно.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, Мелани. Ты человек, и живешь по своим нормам морали. Которые за тебя придумали другие.

– Ты тоже была человеком.

– Мне это совсем не нравилось.

Я отмахнулась от неё, облокотившись о перила и глядя вниз. Где-то там сейчас Сэт ехал в своей машине, бесконечно одинокий и отчаявшийся.

– Я пережила множество эпох. Войны, эпидемии, прочая дрянь. То, что я тебе показала, всего лишь поверхностный слепок с общей картины. Ромашки в тех цветниках не выживали. Даже будучи измененными.

– Хочешь об этом поговорить? – я докурила сигарету, взяла вторую, усмехнулась.

– Для меня жизнь гораздо проще, чем для тебя.

– О да. Я уже поняла.

На этом разговор считаю закрытым.

В любой непонятной ситуации надо ложиться спать. Не помню, кто это придумал, но рецепт в общем-то неплохой. Сейчас закрою чертов дневник, забуду обо всем и отправлюсь в объятия Морфея. Говорят, там иногда бывает сладко.

Запись тридцать первая. 15 октября. 14:40

Март 2011 г. Монте-Карло – Сан-Ремо.

После относительно мирно разрешившейся в Ньюкасле ситуации, несколько месяцев пролетели незаметно и на удивление замечательно. В Монако Дэя провела всего несколько дней, и теперь планировала уехать отсюда побыстрее. Как минимум, сразу после прогулки. Причиной её раздражения стали богатые идиотки, с которыми она провела полдня и которые до сих пор остались живы лишь благодаря какому-то чуду. У этих куриц мозга хватало только на шмотки, обсуждение мужских достоинств и самолюбование. Они не затыкались ни на секунду, и Дэя периодически закрывала глаза, представляя, что могла бы им устроить.

Среднестатистическая женская глотка способна исторгнуть до тысячи слов в минуту, если не заткнуть её чем-нибудь вроде белья владелицы, но ещё она способна в один миг перейти с воя на ультравизг. Это казалось Дэе забавным: порвать их на кусочки прямо среди бела дня.

Неизвестно, чем закончилось бы обсуждение последнего показа мод, если бы Дэя не почувствовала Его. Мальчишка Дариана. В Ньюкасле ему повезло остаться в живых и дотянуть до появления своего босса. Энергетику блондина она теперь почувствовала бы даже окажись они в одном городе, а не на расстоянии нескольких метров друг от друга. Он закрывался, как умел, но это было равносильно попытке спрятаться за прозрачным стеклом. Дэя не смотрела в его сторону, а вот мальчишка пялился на неё. Причём так, как будто увидел тень отца Гамлета.

Она подхватила пакеты с покупками, игнорируя вопросительные взгляды своих спутниц, и направилась к нему. Заметив блондина, дамочки хором издали звуки, отдаленно напоминающие завистливо-одобряющее хихиканье. Дэя в очередной раз испытала острое желание запихать что-нибудь в их рты, способные издавать эти глупые и малоинформативные звуки, а лучше вырвать языки через глотку.

Она перешла улицу, очаровательно улыбнулась застывшему изваянием блондину – перед тем, как вручить ему пакеты.

– Милая машина, – Дэя провела по капоту черной «Мазератти» ласкающим жестом, как по плечу любовника. Блондин справился с шоком достаточно быстро: по всей видимости, Дариан забыл поставить его в известность о том, что не оторвал ей голову.

– Последняя наша общая прогулка закончилась моим заточением в подвале, так что могу подвезти, но на чай остаться не обещаю.

Наглости мальчишка не растерял, и Дэя только улыбнулась, когда он открыл перед ней дверь.

– А я и не предлагаю. Терпеть не могу чай. Я думала насчёт Сан-Ремо с утра... ты не против? – она провела пальцами по его щеке, наслаждаясь противоречивыми желаниями, которые мальчишка скрыть не сумел. – Конечно, не против. Женщинам надо уступать.

Словно вняв просьбе, мир снова привел к ней интересную игрушку. В прошлый раз игру прервал Натан, но теперь паршивца рядом не было. Дэя не сомневалась в том, что он ещё долго не появится после того, как столь внезапно исчез из поля её зрения. И правильно сделает. Она наблюдала, как блондин бросил куртку на заднее сиденье, оставшись в темно-синем свитере и джинсах. Сегодня он не выглядел, как клон Дариана, и это ей нравилось.

– Что же ты вообще любишь? – он небрежно сбросил пакеты с покупками в багажник и сел в машину.

– Танцы. И рисовать.

– Что рисуешь? – у него получалось общаться с ней, как ни в чем не бывало. Дэя на мгновение ощутила нечто сродни восхищению. Умение мужчины принять свое поражение, как должное – отменное качество.

– Проще сказать, что не рисую, – в Монте-Карло было прохладно, не больше плюс тринадцати, но Дэя не любила жару. Возможно потому, что любой жаркий климат напоминал ей о той жизни, в которой она оставила свое бессилие и бесправность.

Не в тему подумалось, что ей безумно нравится его профиль. В целом мальчишка весьма неплох, у него всего лишь один недостаток – Дариан в боссах.

– А как ты развлекаешься? – поинтересовалась Дэя. Хотелось думать, что на самом деле ей все равно, просто очень скучно. Признаваться в странном паталогическом расположении к тому, о кого недавно вытирала ноги, она не рассчитывала. С ним было легко и светло.

– Готовлю, – рассмеялся он. – Я равнодушен к музыке и к искусству, но ценю вкусную еду.

Дэя пару мгновений смотрела на него, потом приложила ладони к глазам, но рассмеяться – искренне, от души, это не помешало. Слишком живописной и домашней была картина агента Дариана в фартуке, который переворачивает блинчики или украшает пирожные вишенками. Сама она давно потеряла интерес к человеческой пище, пусть даже самой изысканной. Исключение составляло разве что Bollywood Burner – весьма острое блюдо, от которого закипала кровь.

Машина мягко шла по трассе, и Дэя повернулась к блондину, положив руку ему на колено.

– Удиви меня, Блондинчик.

Она чувствовала, что её прикосновение обожгло мальчишку, растекаясь теплом по всему его телу. Попробовав ее кровь, прикоснувшись к истинной силе Древней, сложно было оставаться равнодушным в её присутствии. Тем не менее он старался. Искренне старался.

Мальчишка продолжал смотреть на дорогу, прекрасно зная, что Дэя в курсе его внутренней борьбы.

– Чем можно удивить тебя, Дэя?

– Если бы я знала, чем меня можно удивить... – произнесла она, продолжая его взгляд по стелющейся ленте дороги, проводя пальцами от его колена к бедру, – подозреваю, в тебе есть уйма нераскрытых талантов.

Дэя почти касалась губами его шеи, как если бы их связывала долгая история трепетной и нежной близости, накрыла ладонью его пах, сжимая.

– Дёрнешься – останешься без члена, – прошептала она, – попытаешься сбавить скорость или остановиться – тоже. Всё понятно?

– Если ты его оторвешь, испортишь мой шикарный план по удивлению тебя, – отозвался он, коротко и отрывисто поцеловав в губы. Поцелуй вышел на удивление чувственным, и Дэя легко отстранилась. В её планы не входило западать на мальчишку Дариана, каким бы дерзким и привлекательным он ни был.

– Не забывайся.

Она с силой сжала его запястье, впиваясь ногтями в кожу, показывая, что хозяйка положения по-прежнему она, и что от повторения истории в лимузине его отделяет всего лишь пара неверных слов или слишком активных действий.

Блондин даже не вздрогнул, но перехватив его взгляд в зеркале заднего вида, Дэя увидела искреннее разочарование.

– У нас с тобой слишком разные представления об удивлении.

– Вот как, – фыркнула она, – сдаешься, даже не попытавшись?

– Разве что на твою милость, – насмешливо отозвался он за пару секунд до того, как она ударила бы по тормозам, отправив машину в неуправляемый занос и в пропасть. Видят боги всех религий, сейчас она была к этому близка, как никогда. – В Сиэтле ведутся работы над вакциной, способной превратить любого измененного в человека. Ну как, удивил?

Дэя замерла, откинувшись на сиденье, задумчиво проследила пронёсшуюся мимо машину. Она вспоминала обо всех неудавшихся экспериментах. Большинство получаемых на выходе препаратов сажали иммунитет, приводя к быстрой и мучительной смерти. Зачем оно Дариану? Разве что он придумал то, что действительно способно сделать измененного человеком, не убивая его.

Солнце сползало за горизонт, оттенки моря менялись на глазах. Дэя физически чувствовала перемены ускользающего заката. Желание вывернуть руль, отправляя его, себя и машину в последний бросок, было слишком сильным. Она невольно улыбнулась своим мыслям. Рядом с этим мальчишкой, желание жить становилось невыносимым. Возможно, именно поэтому так хотелось закончить все здесь и сейчас.

– Знаешь, – ответила она, – в Ньюкасле я сказала Дариану, что он мне больше не интересен, и это было правдой. Но он все равно не позволит мне разгуливать по миру самостоятельно, а рядом с ним я жить не сумею. В итоге у меня остаются символичные пять секунд в эквиваленте реального времени – как у человека, летящего в пропасть, и я не хочу провести их, как вопящий кусок мяса. Не хочу вручать ему ключи от управления собственной жизнью.

– Если ты не сделала этого до сегодняшнего дня, не сделаешь и теперь, – он смотрел прямо на дорогу, оставаясь невозмутимым. Вряд ли блондин догадывался о том, что только что спас и её, и себя.

Они добрались до Сан-Ремо целыми и невредимыми, поселились в одном номере, и мальчишка остался рядом. Впервые Дэя позволила ему прикоснуться к себе, к своей силе не под давлением, и закончилось это сексом, сводящим с ума и стирающим все границы. После она прогнала его, потому что не хотела, чтобы все закончилось как всегда: разгромом в номере и его безжизненным телом. Неизвестно почему, ей хотелось, чтобы у этой истории было другое продолжение.

– Уходи, – прошептала она и насмешливо добавила. – Блондинчик.

– Сильвен, – поправил он, легко сжимая её пальцы в своих и поднимаясь. – Увидимся в Сиэтле.

– Сильвен, – она сжала его пальцы, а имя произнесла так, будто пробовала его на вкус, – как мило.

--------------------------------------------------------

С этим блондинистым Сильвеном нам предстоит встреча завтра. Мы вместе отправимся в Канзас-Сити, и я либо стану свободна, либо умру, но у меня уже было столько несостоявшихся смертей, что переживать по этому поводу как-то странно. Особенно если учесть, что спустя месяц я с наибольшей вероятностью все равно умру, но это детали.

Я не догадывалась, зачем ей сдался блондин. Прокручивая в голове их последнюю встречу, наконец поняла. Ей охренительно страшно умирать одной, даже несмотря на кошмары, оставленные за спиной, на три тысячелетия непередаваемой жестокости и на свою звериную сущность.

– Мне не страшно, – сказала она.

– Кому другому расскажи.

– Мне не страшно, Мелани. Ты все воспринимаешь со своих позиций. Тебе будет страшно умереть. Мне – нет.

– Аутотренинг – дело хорошее.

– Я покажу тебе свой страх, Мелани.

После вчерашнего я настолько расслабилась в своем апатичном пофигизме, стремящемся к депрессии, что пропустила этот момент и не сумела подготовиться.

Сначала меня накрыло волной боли. Если вы думаете, что знаете о боли все, я вас разочарую. Это была боль силы ядерного взрыва, когда полыхнула каждая клеточка тела, как будто я сама стала ею. Она нарастала, сводя с ума и концентрируясь в груди – там, где билось сердце. Будто кто-то вонзил мне в грудь кинжал и с наслаждением проворачивал – снова и снова. Я не могла даже завыть – дыхания не хватало, а когда все закончилось, меня швырнуло в холод и темноту. Когда я, цепляясь за остатки сознательного, выбралась из этого ощущения, у меня стучали зубы, а скрюченные пальцы судорожно сжимались на обивке дивана.

Обретя дар речи, я судорожно выдохнула, а потом процедила.

– Что… это? Что ты со мной творишь?!

– Так я себя чувствовала, когда умирал Натан. Прибавь к этому ощущения, которыми я догналась в мгновение осознания, что его больше нет. Нигде. Ни в одном уголке крохотной планеты. Вот мой страх, Мелани. Страх, который шел за мной по пятам с момента, как мы перешагнули порог близости. Смерть по сравнению с ним – долгожданное избавление.

Я вспомнила, как Дэя показывала мне историю Ияра. Кажется, там было что-то про связь между измененным и его потомком по первой кровной линии. О том, что с годами связь становится крепче, и вы начинаете чувствовать друг друга, как самих себя.

После наглядной демонстрации до сих пор болело в груди, и я откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. Большинство граней жизни, которые Дэя показала, оставались мне непонятны. Но были и те, что находили отклик. И все же мне сложно объяснить её мотивы, как бы я ни старалась. Жестокость по отношению к тому, кого любишь настолько, что умираешь вместе с ним?.. Как такое возможно?

– Я не хотела, чтобы Дариан использовал его. Не хотела, чтобы все так закончилось.

– Но оно закончилось именно так, Дэя! Подумай, каким все могло бы быть… Господи, да я думаю, что он выбрал бы месяц счастья рядом с тобой взамен доставшихся ему тысячелетий.

– Ты смешная, Мелани.

– Может быть! – горячо воскликнула я. – Но я не боюсь любить, не боюсь жить сейчас, не думаю о том, что завтра какой-то Дариан все разрушит и не делаю всю работу за него!

– Замолчи.

– Почему? Для тебя это все равно ничего не значит…

– Потому что его уже не вернуть! – её крик разорвался у меня в ушах, снова заполняя болью все мое существо. Хорошо, что я валялась на диване, иначе мне грозило бы рухнуть вниз с высоты своего роста. Она кричала внутри меня, а я захлебывалась эмоциями той, что казалась мне пресыщенной жизнью, скучающей жестокой тварью. Нет, это не отменяло того, что она натворила, но я узнала, что у монстра все ещё есть душа. Черта с два мое отношение к ней можно когда-нибудь будет назвать однозначным.

Я могла ненавидеть Дэю всеми фибрами души, до зубовного скрежета желая ей как можно скорее раствориться в мировом эфире, а в следующее мгновение мне уже становилось стыдно за подобные мысли.

Я поняла, что мне удалось разбередить страшную зияющую рану, затянувшуюся тонкой коркой. Регенерация души измененного занимает не меньше времени, чем у человека. Если не больше.

Она подбежала к балкону и резким рывком открыла дверь, впуская прохладу и свежий воздух. Потом распахнула окно в спальне.

Мы танцевали. Я потерялась во времени и движениях, сочетающих в себе самые разные стили – от танго и фламенко, каких-то дикарских рваных скачек, до беллиданса и фурланы. Честное слово, я не запомнила и десятой части тех названий, которые крутились у неё в сознании, но на мой взгляд, это было нечто принципиально иное. Я в танцах не разбираюсь, но Дэя знает о них все. Ей не нужна была музыка – она шла изнутри её существа, и, надо отдать ей должное, когда мы без сил рухнули на пол, нам стало легче.

– Танец – единственная возможность выплеснуть свои чувства, не задев ни себя, ни других, - сказала она, – избавиться от внутренней тьмы.

– Я не понимаю, – шепотом произнесла я, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме – мы остановились, но оно продолжало биться, – зачем тебе Сильвен. Ведь это он подтолкнул тебя в Сиэтл. Неужели ты думаешь, что он пойдет против Дариана?

– Ты угадала, Мелани, - я чувствовала её усталость, – он подтолкнул меня в Сиэтл, и он готов на все, чтобы избавиться от Дариана. И от меня заодно. Поэтому он мне нужен. Нужен, чтобы вонзать нож в мое сердце, раз за разом, во время ритуальных установок якорей. В Сан-Ремо я смотрела в его глаза, и знаешь, что я там увидела? Свое отражение. Он не остановится ни перед чем.

– Ему что, тоже нечего терять? – глухо спросила я, тяжело дыша. Несмотря на настежь распахнутые окна, мне не хватало кислорода, чтобы отдышаться. – У него нет никого, кто был бы ему дорог?

– Понятия не имею, – отозвалась Дэя, – и меня это мало волнует. Кроме того, я не собираюсь ему сообщать о том, что наше небольшое предприятие разрушит не только Сиэтл.

Да уж.

«Не только Сиэтл».

Можно подумать, адекватное существо решилось бы смести с лица Земли целый город ради чего бы то ни было. Все они двинутые на голову монстры.

– По сравнению с тобой, – сказала я, – Дариан просто ромашка.

Вот оно: то, о чем я говорила раньше. Флюгер отношения к Дэе снова метнулся в другую сторону, едва не сорвавшись.

Я не могла влепить ей пощечину, но очень хотелось. Хотелось привести её в чувство, заставить отказаться от своего сумасбродного, дикого в своей бесконечной жестокости плана. На мгновение мне показалось, что ей все же было чуточку больно от моих слов.

– Что ж, – усмехнулась Дэя, – в таком случае, попробуй обратиться к нему за помощью, когда я тебя отпущу.

Запись тридцать вторая. 15 октября, 23:58

Я решила попрощаться с Сэтом. Сначала хотела просто отправить ему письмо, но после десятой скомканной и выброшенной в мусор бумажки с совершенно бесполезными признаниями, сдалась. Он наверняка решил бы, что я снова над ним издеваюсь. Слишком нереально звучали слова: «Мир измененных, с которым вы столкнулись совсем недавно, гораздо больше, чем можно себе представить».

Все, что я писала дальше, выглядело ещё фантастичнее. А как сказать по-другому? За несколько месяцев жизни рядом с Дэей я узнала значительно больше, чем многие измененные за свои бесконечные столетия. Я уверена, что ей самой ещё предстояло сделать много открытий. Если бы она не решилась оборвать все после смерти Натана.

Поколебавшись, я все же решилась на личную встречу. Даже если он меня пошлет, я хотя бы буду знать, что сделала все, что в моих силах, чтобы вернуть его к жизни, а не предпочла отсидеться в кустах, придумывая себе всякие отговорки. Собиралась я около часа: сначала перемерила все, что было в моем гардеробе, а остановилась на джинсах, свитере и удобных ботинках. В конце концов, хватит себе придумывать. Я не на свидание иду и даже не прощаться с бывшим парнем.

По дороге я старалась думать не о том, что ему сказать, а о том, что выдала Дэя несколько часов назад. Она собирается меня отпустить? В это верилось с трудом, как в долгожданную свободу, которую узник получает после десятилетий заточения. Может, Дэя хотела просто поглумиться надо мной, а может, Она решила дать мне ещё месяц – до того, как все рухнет и нам придется учиться выживать в новом мире. Кто знает.

Возможно, у меня получится все исправить. Я пока не знаю, как, но сдаваться не собираюсь. Мне кажется, мои мысли её забавляют. Дэя привыкла воспринимать людей… Точнее, не воспринимать людей. Они для неё как букашки. А я – букашка забавная, все время копошусь и пытаюсь выбраться из кучи навоза, которую сейчас раздавит колесом грузовика. Так же, как и Сэт. Я помню её слова.

«Он забавный».

Наверное, мне очень хочется верить в то, что в моем случае все иначе. Я уже додумалась до того, что она провернула все это с Сэтом, чтобы держать меня от себя на дистанции, причиняя мне боль. Чтобы оттолкнуть. Как в свое время Натана. Дэя почувствовала, что мы становимся ближе, и испугалась. Того, что ей расхочется уничтожать мир, причинивший ей столько боли, потому что в нем есть Мелани Вэйр.

Да, я много на себя беру, но что, уже и помечтать нельзя?

Моя жизнь не станет светлее, если я буду верить в сплошной мрак, что все друг друга используют, что жестокость – королева мира всея, и все вокруг подчинено точному расчету. Нет, это было бы слишком. Поэтому я хочу думать, что Дэя просто так оригинально щелкнула меня по носу, дав понять, что наши дороги расходятся. Что она сделала это не потому, что ей было скучно и захотелось раздавить мужчину, который мне дорог и мои чувства к нему.

Честно говоря, оказавшись перед дверью квартиры Сэта – адрес мне, разумеется, подсказала Дэя, я чуть было не развернулась и не сбежала куда подальше. Но все-таки не сбежала. Я ждала, пока он откроет дверь, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Наверное, глупо с моей стороны было прийти сюда, но иначе поступить я не могла. Чувства были такие, будто судьба мира решается здесь, а не чуть позже в Дэиных разъездах по миру и местам силы.

Сэт открыл мне дверь, и, судя по его взгляду, был далек от этого мира, увлеченный чем-то иным. Одетый в футболку и джинсы, мой любимый выглядел гораздо моложе и беззащитнее.

– Мелани, что ты здесь делаешь? – кажется, вынужденное возвращение в реальность ему не понравилось, и ещё больше не понравилось то, что причиной этому стала я. Сэт с явной неохотой посторонился, приглашая меня зайти в квартиру.

Просторные и уютные апартаменты. В интерьере чувствовалась рука женщины: светлые и теплые тона, подчеркнутые детали. Надеюсь, он все-таки одумается и вернет её. Измененные умеют промывать мозги и играть чужими жизнями. Возможно, как раз потому, что в их собственных царят пустота и тьма. Мы же умеем любить, отпуская страх быть преданными, непонятыми и отвергнутыми, снова и снова. И в этом мы гораздо сильнее их, вместе взятых, со всеми способностями и вечными жизнями.

Сэт провел меня в гостиную, которая была разделена на две части. В одной стояли мягкие диваны горчичного цвета – друг напротив друга, разделенные журнальным столиком со стеклянной столешницей, в другой части на возвышении находился большой письменный стол с компьютерной техникой. Всю стену занимали полки с книгами и журналами, и встроенный телевизор. Ноутбук Сэта был включен: все-таки я оторвала его от работы.

– Я пришла попрощаться и извиниться. За вчерашнее. Все вышло очень глупо, – я не стала садиться. Зачем, если наш разговор не продлится больше пяти минут.

Интересно, пришло ли ему в голову, откуда назойливая и противная студентка раздобыла его адрес?

– Ты уезжаешь? – в голосе Сэта прозвучало разочарование. Он покачал головой и улыбнулся. – Именно мне нужно извиниться. Ты могла превратно понять меня, а я был слишком занят собственными проблемами, чтобы заметить твой интерес.

Интересно, что я все ещё могу удивляться. Все-таки здорово повезет той женщине, которую он полюбит. Нет, правда. Он привык жить ради своей науки, но когда-нибудь это изменится. Хотела бы я стать той самой. Может, если бы у меня было побольше времени…

– Это не просто интерес, – ответила я, – я вас люблю. Только не надо думать, что вы мне что-то должны, в том числе что были должны замечать мое состояние. Просто хотела, чтобы вы знали.

Будь я той Мелани, которая слепо шарахалась даже от собственной тени, я скорее язык бы проглотила, чем сказала такое, особенно после вчерашнего. Скорее забилась бы в свою комнату и не выходила оттуда неделю, пока стремление к подвигам не пропало бы напрочь.

Сэт открыл рот, словно хотел возразить, но потом передумал. Он устало потер переносицу и встретился со мной взглядом.

– Наверное, мне нужно сказать тебе, что так неправильно, но я совершенно не мастер в отношениях и не лучший выбор для молодой и умной девушки, – он помолчал, прежде чем задать вопрос. – Надеюсь, ты уезжаешь не из-за меня. Мне действительно будет тебя не хватать, – и поспешно добавил. – Наших более чем интересных разговоров.

Я улыбнулась.

– Мне тоже будет вас не хватать, Сэт. И уж позвольте девушке решать самой.

Помнится, вчера он спросил у меня, нет ли у меня проблем. Странно, что сидящее во мне новой существо – нет, я сейчас не о Дэе, а о Мелани, в которую я превратилась, даже не подумало о том, чтобы обхватить его колени руками и, заливая соплями и слезами его брюки, признаться в том, что ей до одури страшно. Потому что вся её жизнь последние несколько месяцев была подчинена сущности, которая решила уничтожить мир. Ох, определенно во мне что-то не так. Дэя изменила меня, или я изменилась сама. А что насчет обратного процесса? Я хоть как-то повлияла на неё?..

Не дожидаясь ответа, я приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку –настолько невинно, насколько это вообще возможно, а потом быстро отстранилась.

– Желаю вам удачи, – сказала я, – у вас все получится.

– И тебе удачи, Мелани, – Сэт выглядел обескураженным и смущенным и неуверенно улыбнулся. Я же чувствовала себя на удивление легко и спокойно. В кои-то веки я не сбежала от обстоятельств, не спрятала голову в песок, не закрылась за семью дверями.

Я честно призналась мужчине, которого люблю, в своих чувствах, искренне пожелала ему удачи и отпустила, не побоялась даже того, что он накричит и выставит меня за дверь. Он мог, вполне, и был бы прав, но не сделал этого. Наверное, человека, который мог поступить иначе, я бы не полюбила. Хотя кто знает.

Мне светло от этого чувства, и я знаю, что сделала все, что должна. И сделаю ещё больше, если Дэя сдержит свое обещание и отпустит меня. И вот ещё что…

– Можно по-дружески пригласить вас на свидание? – спросила я. – Сходите со мной на экскурсию в подземный город?

Несмотря на все, что творилось в моей жизни, я не забыла о своем желании. Тогда я была ещё полна подсознательных мечтаний. Не верила в то, такую возможность, но все же безумно этого хотела. И надеялась на то, что закончу дневник, уезжая с Сэтом в закат на его синем коне. Правда, я не думала о том, куда при таком раскладе денется Дэя, и что будет дальше… За последнюю строчку сказки редко кто заглядывает. Думаю, мне все равно понравилось бы наше «дальше», невзирая на трудности.

Сейчас я была готова к отказу, готова принять его, но вопреки всему услышала:

– Хочешь сок? Я быстро переоденусь.

Я покачала головой, и сказала, что просто подожду. Отошла к окну, чтобы запомнить вид на город из его квартиры.

Была ли я счастлива? Да, однозначно, и мне хотелось бы поставить в конце этого предложения точку, но… Я не могу.

Разглядывая плывущие по небу облака, я думала о том, что иногда попросить проще, чем промолчать. Но почему-то раньше я неизменно выбирала второе. Отступала, когда надо было дать достойный отпор Патрисии или нападкам отца, хотя по сравнению с Дэей они казались новорожденными котятами. Пасовала перед парнями, которые мне нравились, избегала их и прятала взгляд. Отказывалась от того, к чему устремлялся более шустрый, потому что думала, что все равно не успею и проиграю. Это было глупо, но это было. Теперь я другая, и мне приятнее думать о том, что моя жизнь в моих руках, что я могу все изменить. Думаю, приблизительно о том же говорила Дэя Северянка, но я сама пришла к этому значительно позже.

Моя жизнь зависит не от того парня или вон той красотки, а от меня самой. И знаете, что? Так сложнее, но гораздо интереснее.

Запись тридцать третья. 19 октября, 16:16

Говорят, когда ловишь секунды совпадения часов и минут, это к счастью. Не могу поверить, что все закончилось. В то, что она меня отпустила. Люди, лишенные свободы на долгое время, меня бы поняли, но радость моя была кратковременной, как вспышка.

Слишком многое осталось в памяти – события её жизни, вплетенные в мою. Мне по-прежнему девятнадцать, но я многое повидала. Жестокость и отчаяние, кровь, боль и смерть; свет, похороненный под пластами тьмы.

Я собираюсь рассказать о том, что произошло в последние несколько дней, чтобы поставить точку в этой истории. А потом сделаю то, что она мне посоветовала. Вряд ли Дэя думала, что я всерьез решусь на такое. Я человек, они – живые легенды. И все-таки я найду Дариана. Он единственный, кто может её остановить.

------------------------------------------------------

Мы уезжали шестнадцатого октября. Я проснулась… точнее очнулась ранним утром. Тело снова мне не принадлежало, я была полностью во власти Дэи. Что до неё, то она наслаждалась последней возможностью побыть человеком.

Она лежала поверх альбомных листов, на кровати. Спиной, ладонями и кончиками пальцев мы чувствовали поверхность бумаги. Рисунки были разбросаны по всей комнате, холодный воздух трепал волосы, стелющиеся по полу, в ушах шумело. Запрокинутая голова казалась тяжелой.

Над балконными перилами медленно поднимался слепящий диск солнца – впервые за всё время пребывания в Сиэтле Дэя не встречала рассвет на балконе. Вот так и узнаешь о себе много нового. Я-то наивно полагала, что по утрам спала.

Музыка, звучащая фоном, врезалась в сознание, заставляя чувствовать и переживать снова и снова сначала ночь с Натаном в Ньюкасле, а потом поздний вечер во Флоренции, когда боль раскалённым жалом вошла в сердце. Не исключено, что не было никакой музыки кроме той, что звучала сейчас в её сознании.

Дэя позволила мне побыть собой рядом с Сэтом. Всего ничего. Жалкие часы по сравнению с вечностью, которая была у неё, но и то королевский подарок.

Она думала о том, что я не смогла бы выдержать такой силы чувств, думала обо мне так, будто меня сейчас не было рядом. Я не сразу поняла, что Дэя просто не чувствует моего присутствия. Она была пьяна болью и отчаянием. Я пыталась позвать её, но тщетно. Это сводило с ума, но для неё в таком состоянии не было ничего необычного. Дэя сходила с ума год за годом, век за веком, бросаясь в омуты полубезумной страсти и звериной жестокости. Она принимала их как данность, и шла дальше.

Где-то под альбомными листами с эпизодами, вырванными ею из когтей прошлого, лежали авиабилеты и документы. До рейса оставалось шесть часов, на краю сознания периодически возникала мысль, что надо дотянуться до телефонной трубки и вызвать такси. В ожидании эмоции то сходили на нет, то вновь достигали пика, и тогда она сворачивалась клубком прямо среди своих рисунков. Холод полз по коже, становясь не просто частью – её существом, а когда немного отступал, она начинала рисовать. Сколько их было, рисунков-образов, от которых никак не получалось избавиться, выкинуть из головы?

Я видела, как из-под её… или наших дрожащих пальцев появляются очередные наброски, и всякий раз, когда Дэя добиралась до отчетливого образа Натана, она отбрасывала рисунок.

Спустя какое-то время она оставила это занятие и отправилась к бару. Я умоляла её остановиться, но Дэя по-прежнему не слышала. Кому как не мне знать, как мой организм реагирует на алкоголь. Её же вынесет с этой планеты, да нас просто в самолет не пустят в таком состоянии!!! Остановить Дэю не удалось. Как только она прикончила первую бутылку, в неведомые дали унесло меня. Все остальное я уже воспринимала сквозь пелену алкогольного пофигизма, в котором не было ни единой здравой мысли.

Я больше не сопротивлялась, мир вращался вокруг со всевозрастающей скоростью, а мне хотелось то ли глупо хихикать, то ли рыдать.

Водитель такси периодически оглядывался, а мы курили сигарету за сигаретой отнюдь не невинного содержания – и запивали это виски. Литровую бутылку Джонни Уокера, в которой осталась от силы одна шестая, Дэя ещё каким-то чудом держала в руках. Водитель и рад бы был высадить проблемную пассажирку, но Дэя вручила ему две тысячи баксов. Все продается и покупается. Даже таксисты и возможность покурить травку, запивая её крепким алкоголем по дороге в аэропорт. Мне стало все равно, что вместо рейса нас отволокут в полицию, я готова была петь, но Дэя петь не хотела.

Таксист явно испытал истинное облегчение, когда остановил машину у здания аэропорта, и мы вышли… Если так можно было называть скачкообразное движение вперед. Как ни странно, мы не навернулись, а Дэя махнула рукой, заявив во весь голос:

– Живи, смертный!

Стоявшая поодаль парочка даже отвлеклась от трепетной сцены прощания, а мы, стараясь идти по прямой, направились к зданию аэропорта, вызывая все больше заинтересованных взглядов. У нас точно сегодня будет свидание с полицией! Подумав об этом, я снова мысленно хихикнула. Копы наверняка будут сильные и высокие! Главное, чтобы не толстые или лысые. Или и то, и другое вместе.

Таксист стартовал так, словно за ним гнались черти, а Дэя расхохоталась. Я с ней была солидарна: наверняка две тысячи баксов во внутреннем кармане куртки приятно грели ему душу и сердце.

Свидание с копами нам обломал тот самый блондинистый тип, с которым она познакомилась в Ньюкасле. Я пыталась вспомнить его имя: Симеон? Сиверт? Сильвестр? Сильвен, тьфу ты! Так вот, он перехватил Дэю за локоть, изящно уводя в сторону от дверей и от мужчины, в которого она… мы чуть не вписались.

– Здравствуй, дорогая.

Мы попытались сфокусировать на нем взгляд, но получалось плохо. Тогда Дэя сбросила его руку и высокомерно изрекла:

– Как ты смеешь… хватать меня... – на этих словах она чуть не навернулась через чей-то чемодан, показала средний палец его владелице и добавила. – Ладно. Хватай. Ты зачем приехал? Мы договаривались встретиться в Канзас-Сити!

Я никогда не представляла, во что алкоголь способен превратить Древнюю. То есть она и напиться-то не могла – организм измененного выводил всю гадость в доли секунды. Если бы я… мы… были трезвее, я наслаждалась бы зрелищем пьяной Дэи. Да, у неё полностью сорвало планку! Такое не каждую тысячу лет случается!

– У меня было предчувствие… – скептически произнес он. – Не напрасное, как оказалось. Нам сюда, – блондин откровенно забавлялся, направляя нас, а мне казалось, мы развалимся на части, если врежемся во что-нибудь. – Прокатимся частным рейсом. Интересно, как ты рассчитывала пройти контроль в таком состоянии?

Похоже, не только меня развлекало явление пьяной в стельку Древней.

– Я... контролирую... ситуацию, – заикаясь, выдала Дэя и попыталась вцепиться в горло проходящей мимо толстухи, толкнувшей её. Хотя непонятно – то ли тетка настолько велика, что не протиснулась между машиной и Дэей, то ли Древняя слишком сильно отклонилась в сторону.

Сильвен шустро перехватил её, мимоходом извинившись перед дамой (подозреваю, не без внушения), которой чуть не досталось ногтями по декольте.

– Извините, моя младшая сестра боится летать, – он сжал её локоть так, что я внутри обиженно пискнула от боли. Дэя же лишь обняла его второй рукой за шею и произнесла, касаясь губами его уха:

– Мог бы и повежливее себя вести, братишка.

Сильвен пригладил ее волосы ласковым жестом.

– О вежливых ты вытираешь ноги и от души проходишься шпильками. Я всего лишь делаю то, что тебе действительно нравится.

На этом мое сознание благополучно выпало, а очнулась я уже на борту частного самолета, ближе к моменту посадки. Не знаю, что там все это время делала Дэя, но насколько я поняла, мы вместе пребывали в блаженной отключке. Дэя не распространялась о том, что у Сильвена есть собственный самолет, который он предпочитает общественным авиарейсам. Не думаю, что её это волновало.

Мы пришли в себя от дикой головной боли, в уютном кожаном кресле, напротив сидел блондин с абсолютно невозмутимым видом. Но я могла поклясться, что этому гаду нравится лицезреть нас в таком состоянии, ухмылка на его губах говорила сама за себя. Мой организм в ультимативной форме воспротивился всему в него влитому и выкуренному, поэтому первое, что мы сделали – бросились в сторону туалета, где минут пятнадцать объяснялись в любви унитазу.

Созерцая в зеркале мое лицо зеленого цвета и прислушиваясь к физиологическим ощущениям, Дэя про себя думала, что человеческое существо – слишком жалкое и никчемное, и что если когда-нибудь ещё придет в голову использовать обряд замещения, она согласна довольствоваться только телом измененного.

Перед глазами все плыло, а тошнота по-прежнему стояла у горла. В желудке будто скакали колючие перекати-поле, тем не менее мы умылись и вышли, а точнее, выползли в салон. Голова не развалилась на части по какому-то волшебству.

Дэя вернулась на место и даже позволила миловидной темноволосой стюардессе себя пристегнуть: самолет шел на посадку. Чудом не распрощавшись с желудком, мы сжимали зубы и подлокотники. Не знаю, как она себя чувствовала, но я по-черному завидовала трезвому и бодренькому Симеону… Тьфу, Сильвену! Будь я на её месте, со стыда бы сгорела после такого, но для Дэи это вообще не имело значения. Подумаешь, напилась, как старшеклассница на вечеринке.

Когда самолет полностью остановился, Сильвен что-то шепнул стюардессе, и та мигом принесла лекарство. Дэя не стала сопротивляться, запила таблетку водой и откинулась на спинку кресла, чтобы немного прийти в себя. Алкоголь еще гулял в крови лошадиными дозами, но теперь мы себя чувствовали хотя бы относительно вменяемыми.

– Командуй, сестренка, – с улыбкой произнес Сильвен, помогая ей спускаться по трапу к машине.

– Как скажешь, братец, – все же огрызнулась Дэя – по всей видимости, издевки в его голосе ей откровенно надоели.

Она сообщила водителю адрес и сдавила виски руками. Одна боль понемногу проходила, и Дэя надеялась, что вторая не явится ей на смену, или, по крайней мере, сделает это не сразу.

Полтора часа на дорогу в шикарное поместье, расположенное в живописном местечке. Мы не поехали через город, и я искренне сожалела о том, что не смогу даже взглянуть на Канзас-Сити. Возможно, в последний раз.

Вся прислуга дома свято верила, что заботятся о дочери миллионера, которая давно находится в коме. Во мне они признали кузину девушки, регулярно навещающую свою родственницу. Я знала, что сила внушения измененного велика, но увидеть сразу множество зомбированного народа – это было слишком. Конечно, для Древней не составило бы труда заложить программу уверенности в столь податливую человеческую психику. С такой силой можно начинать войны и вершить перевороты.

Я привыкла к масштабам Дэи, но особняк тем не менее поразил меня своей роскошью. Просторный холл, обстановка которого наверняка стоила больше, чем дом моих родителей целиком: мебель из красного дерева, огромная люстра, большая лестница с резными перилами…

– Я бы в отключке могла и в каморке поваляться, – не удержалась я и не сразу поняла, что сказала это вслух. Сильвен бросил на нас быстрый взгляд – казалось, он был удивлен, что в нашем тандеме я вообще имею права голоса. Да что там, он был изумлен, что я до сих пор жива. Все-таки Дэя обладает потрясающей способностью бить под дых даже тех, кто уверен в собственном мире на все сто.

Кажется, ей это понравилось, вот только я не уловила, что именно – его удивление или мои последние мысли.

Мы вошли в просторную спальню размером со школьный спортзал, выполненную в светло-бежевых тонах: начиная от мягкого ковра и заканчивая занавесками. Какая неожиданность, право! Дэя – и в таком светлом интерьере. Под внимательным взглядом Сильвена сиделка слегка покраснела, быстро поднялась и вышла из комнаты, не произнеся ни слова.

У меня же перехватило дыхание. Признаю честно, я не думала, что доживу до того дня, когда увижу её вживую. Не в воспоминаниях, которые у меня остались, а в настоящем. Что мне доведется оказаться рядом с Ней… Это как если бы меня внезапно представили Королеве Великобритании, только в тысячу раз круче. Ну, вы понимаете. Реальность всегда выгодно отличается ото сна и образной памяти.

Она лежала на широкой кровати, и если бы ни до отвращения современная картина проводов и медицинской аппаратуры, с неё можно было бы рисовать сюжет известной сказки про Спящую Красавицу. Я шагнула ближе, чтобы посмотреть на ту, что прошла через три тысячи лет.

Длинные темные волосы, тень от ресниц на бледных щеках, заострившиеся черты: неподвижно застывшая девчонка, которая сейчас казалась не старше восемнадцати. Стало не по себе, и я шагнула назад, наткнувшись на Сильвена, который положил руки мне на плечи. Дэя, в которой всегда было столько жизни, сейчас выглядела слепком с себя самой, застывшей в своей хрупкости статуей. Не живой.

Я наконец-то подобрала определение её внешности – смертельная. Вот так, безо всяких приставок. Спроси меня кто-нибудь сейчас, почему я не могу вытолкнуть из себя слово «красота», я бы ответила, что они не видят всей картины. Я слишком хорошо помнила, как легко эти хрупкие пальцы ломают шею, ногтями вспарывая кожу, как она любит причинять боль, как в своем безумии становится похожей на демоницу.

– Глядя на тебя сейчас, – произнес Сильвен, будто читая мои мысли, – понимаешь, почему в большинстве легенд нас называют живыми мертвецами.

Дэя пропустила его своеобразный комплимент мимо ушей, отстранилась и подошла к кровати, медленно опустилась рядом со своим телом. Мое время истекало, и я не представляла, что произойдет дальше. Страха не было. Должно быть, так чувствуют себя осужденные на казнь, смирившиеся со своей участью.

– Люди обожают сочинять, – прошептала она, – сказка про спящую красавицу тоже не просто фольклор. Правда умалчивает о том, что красавица сожрала принца.

Она, не отрываясь, смотрела на собственное лицо. Дотронулась до холодной руки – это было слишком странно, ощущать холод после стольких дней тепла. Свой холод… как чужой. Температура тела измененных на несколько градусов ниже, чем у человека. Я об этом знала, но все же мысленно содрогнулась.

Дэя насмешливо посмотрела на Сильвена, кивнула на дверь.

– Останешься? Или внизу подождёшь, Принц?

Блондин подошел к двери и запер её на ключ, прислонился к стене и скрестил руки на груди.

– Останусь. Вдруг без поцелуя ты не проснешься?

Дэя улыбнулась, а дальше все произошло слишком быстро. Её мысли вновь сплелись с моими, становясь единым целым, и все же я понимала, что это засечка, от которой пойдет разлом. Загадка природы – сознание или душа, которое является нашей сутью. Пока оболочка в состоянии удерживать его в себе, оно остается. Связь можно разорвать двумя способами. Один из них – смерть человека. Это проще. Второй не причиняет вреда аватару. Почти.

Дэя не задержалась на мысли, почему решила оставить меня в живых. Возможность пожалеть об этом решении ей представилась в течение тех минут, когда все происходило. Не факт, конечно, что умирать в человеческом теле ей было бы приятнее, но и переживать разрыв в полном сознании весело. От струящейся между тонких пальцев и неподвижно лежащим телом энергии расплескался холод. Он обвился вокруг позвоночника, подобно змее, пронзая тело ледяными иглами. Я буквально чувствовала, что меня раздирают надвое, вытягивая из души неотъемлемую часть жизни. Наши крики сливались воедино до мгновения, когда мы обе рухнули во тьму.

Очнулась я от навалившейся на меня слабости и холода. Хотелось свернуться клубком или заползти под самое теплое одеяло. Я не могла открыть глаза – голова болела так, что, казалось, стоит поднять веки – и свет разобьется на тысячи осколков, расплавляя мою черепушку изнутри. Я слышала голоса и знала, что Древняя и Сильвен совсем рядом. Что меня ждет теперь?

Я помнила ощущение голода Дэи, а ведь она не ела полгода. Может, потому и оставила меня в живых?

Движение рядом. Я лежала на полу. Блондин перешагнул через меня, как через досадную помеху, остановился рядом с кроватью. Превозмогая боль, я все же открыла глаза и слабо всхлипнула, когда под веки брызнул убийственный сейчас дневной свет. Если бы Дэя хотела меня сожрать, вряд ли я сейчас была бы ещё жива. Нет, она меня не замечала.

С такого ракурса я видела роскошный тыл Сильвена и призрачную, бледную Древнюю. Она по-прежнему казалась абсолютно беззащитной – не только перед ним, но и перед любым порывом ветра. Кому как не мне знать, насколько обманчиво и опасно это ощущение, но избавиться от него я не могла.

– С возвращением, сестренка.

Дэя встретила его взгляд, а я смотрела на неё. Никогда раньше не задумывалась, что испытывает заглянувший в самую суть Пустоты. Так вот, в этих бездонных карих глазах, в которых я видела и ярость, и жестокость, и отчаяние, сейчас царило всепоглощающее, затягивающее Ничто. Я с трудом подавила в себе порыв отползти от кровати подальше и съежиться в углу. Даже решись я на это, все равно не смогла бы: ощущение было такое, что в тело залили несколько литров расплавленного свинца.

– Это крайние меры, братик, – безэмоционально произнесла Дэя, глядя на запертую дверь и стряхивая с себя провода, как человек стряхивает паутинки или нитки с одежды. – Вряд ли кто-то прибежит на писк аппаратуры. После моего возвращения тот, кто не пускает слюни, либо уже мертв, либо забился в самый темный угол в доме и молится только об одном: чтобы продолжения не последовало. Ты сам все почувствовал.

Сильвен молча кивнул.

О чем она говорит? О том, что разрыв нашей связи убил всех, кто находился в этом доме? Но почему?

Дэя посмотрела на меня – так, будто видела впервые, а потом потянулась и мгновенно, будто и не лежала полгода без движения, поднялась, направляясь в душ. Я помнила изящество и грацию дикой кошки в её движениях, но в существе, передвигающемся по комнате, не было и сотой доли запомнившейся мне жизни.

Сильвен смотрел на неё так, будто увидел призрак. Похоже, думал о том же, о чем и я. Прежняя Дэя размазала бы по стенке любого, кто оказался рядом после её пробуждения. Сейчас голод выжигал Древнюю изнутри, но внутренняя пустота поглощала и его.

Натана больше не было. Именно из-за него сейчас она выглядела мертвой. Ее душа, ее огонь умирали день за днем. Дэя уже не жаждала мести. Скорее, продолжала жить, чтобы утащить Дариана за собой в миг, когда остановится сердце.

Я слабо пошевелилась, но на меня никто не посмотрел.

Сильвен преградил ей путь в ванную комнату и насмешливо поинтересовался:

– Кто ты? И куда дела Дэю?

Разочарование блондина я тоже могла понять. Ему нужна была не пустая кукла с силой Древней, смертельное оружие против Дариана. В таком состоянии Дэя не тянула даже на гранату.

– Тебе какое дело? – поинтересовалась она устало. – Оставь меня в покое.

Она криво усмехнулась и обошла его, открывая дверь в ванную. Ссутулившись, тяжело ступая – куда подевалась природная легкость, так гармонично сочетающаяся с её миниатюрностью?

Сильвен проводил её пораженным взглядом. По его лицу я видела, как недоумение сменяется яростью и гневом. Проигрывать он не привык, а ставки были слишком высоки.

Сильвен ударил кулаком по стене с такой силой, что посыпались крошево из строительных материалов, на стене осталась вмятина приличной глубины. Разбитые костяшки пальцев в мгновение зажили, оставив лишь пятна крови на коже.

– Проклятье! – прошипел он и шагнул следом за ней, с силой захлопнув за собой дверь. Сначала все было тихо, а потом я услышала грохот. В прямом смысле содрогнулись стены, раздался звон рассыпающихся осколков, что-то с глухим стуком падало – снова и снова.

Ни подняться, ни крикнуть я не успела. Меня затопило болью и холодом, и что бы там ни творилось за этой дверью, оно убивало. Сначала я пыталась сдерживаться, потом, когда из прокушенной губы побежала кровь, завыла – тонко и надрывно. Мира больше не существовало, одна лишь только боль. Издевки Патрисии, презрение отца, потеря Сэта – вся боль моей жизни слилась воедино, обрушилась подобно бетонной плите и я, вопя от ужаса и раздирающих сосуды спазмов, потеряла сознание.

Следующее пробуждение оказалось ещё менее приятным. Я открыла глаза и наткнулась взглядом на остекленевший взгляд мужчины. Лицо мертвеца казалось спокойным и расслабленным, как будто перед смертью он не сопротивлялся. Его шея в прямом смысле была изодрана в клочья, запястье разворочено, и повсюду кровь.

Не то чтобы у меня в желудке было много всего – особенно после интимной встречи с авиасортиром, но все, что осталось, оказалось на ковре. Я судорожно цеплялась за край кровати, пока болезненные спазмы не прекратились. И лишь потом заметила Дэю. Она стояла рядом с открытой гардеробной, в которой я спокойно могла бы устроить собственную комнату, полностью обнаженная. Тяжелые пряди влажных волос рассыпались по спине и плечам, делая её похожей на русалку. Непонятно почему, я покраснела, а она шагнула ко мне, выхватив из недр бездонного шкафа два платья.

Одно – бордовое, приталенное, ультракороткое, по фигуре, другое – ярко-красное, длинное, с пышной юбкой.

– Ты не будешь кричать, Мелани, – она показала мне два платья, – какое посоветуешь?

Я не нашла в себе сил ответить, судорожно сглотнув. Странное спокойствие, граничащее с безразличием, расплескалось по венам. Я принимала лежащий в комнате труп и трехтысячелетнего монстра в женском облике, как нечто само собой разумеющееся.

Внушение.

Я понимаю, что Дэя была права, использовав его, и тем самым спасла меня. То, что происходило со мной до настоящего дня – цветочки. Одно дело видеть льющуюся рекой кровь и знать, как легко хрупкие пальцы ломают кости, другое – очнуться рядом с изодранным телом человека и с тем, кто это сделал. В голову некстати пришло сравнение про Сэта и ту женщину. Представлять его с ней было легко, а увидеть – больно.

Не дожидаясь моего ответа, Дэя отбросила бордовое платье на кровать, остановив выбор на ярко-красном.

– Ты правда сделаешь это? – хрипло спросила я, облизнув пересохшие губы. Горло нещадно саднило и першило, сейчас бы воды. – То, что собиралась?

– Зачем я вернулась, по-твоему? – она снова двигалась грациозно, и, одевая платье, повернулась ко мне спиной. – Застегни.

Я вспомнила, какое надломленное существо скрылось за дверями ванной. Сейчас передо мной снова была опасная, но от этого не менее соблазнительная женщина. Миниатюрная и обманчиво-беззащитная, на деле безжалостная и яростная, как ураган.

– Ты… вы… – я все-таки поднялась, чтобы выполнить её… просьбу. И оказалась на голову выше Дэи. Это было странно. Раньше я могла бы предположить, что перешибу такую девчонку щелчком.

– Тебе повезло, что ты отключилась. Оно бы свело тебя с ума или убило. Мне помогло прийти в себя.

– Что?

– Моя сила. Я раскрылась на полную, и стало легче.

Я даже представлять не хотела, что именно помогло ей раскрыться, но догадаться могла. Если бы вся сила Древней обрушилась на мою психику, меня бы посетил инсульт. Если бы её энергетика в процессе секса с Сильвеном выплеснулась на меня, я бы не успела стереть себе руки, потому что мое сердце запросто могло остановиться. Да уж, прекрасная перспектива.

Я потеряла сознание и это спало мне жизнь. А кто спасет её? Уж точно не Сильвен.

– То, что ты задумала, убьет тебя, – я застегнула молнию и отступила на шаг. Платье село точно по фигуре. – Ты же знаешь.

– Для меня достаточно знать, что заодно оно убьет Дариана, – Дэя повернулась ко мне, покрутилась на цыпочках. – Как я выгляжу?

– Как старшеклассница перед выпускным. И тебя не волнует, что погибнет столько людей?

– Нет. Но мы это уже проходили, – Дэя улыбнулась и направилась к гардеробной. – Мне ещё надо выбрать туфли. А ты возвращайся в Сиэтл, соблазни его и увози из города. У тебя есть месяц. У тех, кто окажется дальше от эпицентра, шансов значительно больше.

Мысль о Сэте больно уколола. Какой толк от моей платонической любви, если я ничего не сделаю, чтобы его спасти? Как она может говорить о разрушении мира и копаться в ящиках для туфель, выбрасывая пару за парой? Я молчала, прокручивая в голове варианты спасения мира в исполнении Мелани Вэйр. Почему-то на ум не шло ничего толкового.

Тем временем Дэя выбрала ярко-красные туфли «Курт Гейгер», которые идеально подошли к платью. От выпускницы, собирающейся на бал, её сейчас отличало разве что отсутствие макияжа и прически.

– Ты знаешь обо мне больше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Что бы сделала ты? Окажись ты на моем месте?

– Забыла, оставила и жила! – выпалила я. – И позволила жить другим. Но ты же все сделаешь по-своему. Умирать не страшно, когда за спиной больше трех тысяч лет, не так ли? И наплевать на всех, у кого было для жизни всего десять, двадцать, тридцать, сорок...

Дэя смотрела на меня с интересом, стягивая волосы в хвост, не перебивая. Приблизительно так молодые родители смотрят на своих детей, которые недавно начали говорить – снисходительно и весело, с примесью умиления.

– Открою тебе один секрет, Мелани, – она говорила со мной на равных, или решила снова поиздеваться? – Ты была права. Мне тоже страшно.

«Так не умирай!» – Дэя оказалась рядом со мной раньше, чем я успела выкрикнуть это вслух.

– Тихо, – произнесла она, зажимая мне рот ладонью – и это получилось у неё почти нежно, – мы же не хотим, чтобы кто-то это услышал ещё? Вот и умница.

Она провела рукой по моим волосам, а потом отпустила, и на краткий миг мне показалось, что в её взгляде мелькнула… нежность? Что она за существо такое, в котором могут уживаться все эти полюса?! Человечность и звериная жестокость, любовь и страх, ненависть и женственность, чувственность и холод?! Как они до сих пор не порвали её на части?!

– Убивать, чтобы жить, или жить, чтобы убивать – разница есть. Ты знаешь об этом все, – обреченно прошептала я. – Ты не вернешь Натана. Ты…

– Не так давно ты думала о том, как повлияла на меня, – негромко произнесла Дэя, оборвав меня на полуслове. – Те месяцы, что мы были вместе, я чувствовала себя человеком. И я была не одна. Спасибо тебе.

Если бы сейчас в комнате выросло деревце с деньгами вместо листьев или в комнату влетел крякающий розовый слон, я удивилась бы меньше. Она, похоже, уловила мои мысли, потому что улыбнулась перед тем, как выйти из комнаты.

В немом оцепенении я смотрела Дэе вслед, а потом подхватила нашу… теперь уже свою сумку с документами и дневником, и бросилась за ней. Успела как раз к тому моменту, когда Сильвен накинул ей на плечи плащ, а она обняла его, чтобы поцеловать в губы. Если бы не каблуки, ей пришлось бы встать на цыпочки. Сильвен даже рядом со мной казался высоким, что уж говорить про неё.

– Дэя! – я хотела крикнуть, но горло будто сдавило, и получилось жалкое сипение. Я хотела сказать, что на коленях готова умолять её отказаться от этой затеи, и не только потому, что она собирается разрушить мир, но ради неё самой. Хотела сказать о том, что ей нельзя уходить с ним, но она даже не посмотрела в мою сторону. Услышала, я это знала, но не посмотрела.

Они вдвоем вышли из холла, а я стояла, вцепившись в перила, чувствуя пустоту внутри сознания. Будто та часть, которая принадлежала Дэе, отныне была заполнена вакуумом и плотно запечатана. Не знаю, сколько прошло времени, пока я заставила себя разжать руки, отлепиться от перил, и начала спускаться.

Под лестницей я обнаружила тело сиделки. Ни Дэя, ни Сильвен, к ней не прикасались. По всей видимости, у неё случился инсульт или что-то вроде того, когда полная сила Древней обрушилась на всех обитателей этого дома. Желудок снова содрогнулся, и я приготовилась к худшему, но приступ тошноты миновал, так и не достигнув кульминации.

Наткнувшись ещё на кого-то из прислуги рядом с банкеткой – рот у него был открыт в немом крике, глаза широко распахнуты, а пальцы будто цеплялись за невидимую опору, я опрометью бросилась из дома. Вылетела на крыльцо и за воротами увидела машину такси, рядом с которой курил водитель. Он улыбнулся и помахал мне рукой.

Была ночь, и особняк светился огоньками, как Рождественская елка. Свет в окнах создавал иллюзию жизни, и когда я вспомнила, что оставила там, меня ощутимо передернуло. В голове сейчас крутились сплошные мысли про маньяков, убийц и кровопускателей, но я твердым шагом направилась к водителю. Было заметно, что мой бледный, растрепанный вид его слегка шокировал, но с эмоциями таксист справился быстро.

– Наконец-то, – усмехнулся он, – я уж думал, до завтра буду ждать. Хотя поездка уже заранее щедро оплачена …

– Кто вас вызвал? – прямо спросила я.

Он посмотрел на меня, как должно быть смотрят на богатых эксцентричных дамочек все остальные: понимающе, заранее принимая все их выкрутасы, как должное.

– Откуда я знаю, мисс. Позвонили в диспетчерскую, назвали адрес.

Я не успела ответить. К дому подъехали два черных тонированных внедорожника: кажется, «Шевроле Тахо». Я уже мысленно прикидывала, как сижу в застенках ФБР, отвечаю на вопросы людей в черном, а потом меня отправляют в зону фиг-знает-сколько, но вышедшие из машин мужчины даже не взглянули в нашу сторону. Один из них достал из багажника увесистых размеров чемодан, и все они дружном направились к дому.

– Вечеринка у вас тут намечается? – уже не таким уверенным голосом спросил водитель.

– Да. Костюмированная. Поехали, – отозвалась я в тот же миг. До меня вдруг дошло, что они приехали убираться, и как именно они будут это делать. Команда зачистки. Меня замутило с новой силой

Нырнув в самый обычный салон самого обычного такси, я испытала минутное облегчение. Когда мы тронулись с места, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Меня колотило, и, чтобы унять дрожь, я начала глубоко дышать. Открыла окно, позволив свежему воздуху ворваться внутрь, прижалась щекой к обивке кресла. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, по всей видимости, принял за наркоманку или вроде того. Да… Кем я только не побыла по милости Дэи.

Она уехала, а я не смогла её остановить. А может, никогда и не могла. Я быстро оттерла тыльной стороной ладони слезы. Плакать я буду потом, когда решу, что со всем этим делать. Сейчас мне нужно собрать все свои силы, и серьезно подумать.

– Куда едем? – водитель как-то странно смотрел на меня в зеркало заднего вида.

Я слабо улыбнулась и назвала мамин адрес.

Запись тридцать четвертая. 20 октября, 14:36

Я решилась не сразу. Сначала просчитывала все возможные варианты, в том числе вернуться в Сиэтл и уговаривать Сэта уехать, бежать оттуда. Вот только вариант был никаким – вряд ли профессор Торнтон внял бы доводам студентки, которую он наверняка считает чокнутой (мягко выражаясь), и влюбленной в него по уши. Решил бы, что я в своей эксцентричности собралась заманить его в какой-нибудь домик, приковать наручниками к батарее и держать там до тех пор, пока он не согласится стать моим мужем.

Возможно, Дэя или Ниайре, кто она там вообще, смогла бы его уговорить отказаться от святая святых его работы. Согласитесь, слова: «Знаете, одна Древняя пошла прокачиваться до уровня полубогини, а когда вернется – разнесет город и весь мир заодно», – звучат как-то параноидально-неубедительно. Даже если вы при этом в теме измененных. А вот если перед вами материализуется та самая Древняя и наглядно продемонстрирует свои способности, вы быстренько соберете чемоданчик и поедете на Северный Полюс. Или, если ещё остались места на ближайшую космическую экскурсию, а главное, у вас на неё хватает денег – лучше сразу на космодром.

Был выход. Самый крайний, но все-таки он был. Единственный, кто может остановить Дэю – Дариан. Значит, с ним и надо разговаривать. Я вспоминала ощущения Дэи от него – всепоглощающей силы и бесконечного, необъяснимого могущества. Я знала, откуда начинать поиски. Мальта.

Даже Дэя в присутствии Дариана чувствовала себя слабой и беззащитной, интересно, а что испытаю я? И не станет ли это последним ощущением в моей жизни?

– Мелани, ты идешь обедать? – в комнату заглянула мама. Моя родная…

– Да, сейчас спущусь, – я тепло улыбнулась в ответ.

Я собираюсь сделать то, что собираюсь, не только ради Сэта. Ради мамы. До встречи с Дэей я была изгоем. Считала, что если бы меня переехал автомобиль, плакал бы только водитель, и то – потому что в тюрьме придется сидеть. Теперь я знаю, что это не так.

Когда я вернулась, мама выглядела не очень: сказалось расставание с отцом и скандал, который за этим последовал. Оказывается, наш дом был куплен на её деньги. Мой дедушка оставил завещание. Всего маминого наследства только и хватило, что на этот дом. Разумеется, отец закатил истерику, когда она отказалась его продавать и делить жилье, а Патрисия пообещала сделать в суде все, чтобы мама пожалела о своем решении. Я уже говорила, что у меня милая семейка?

За полтора дня, что я была рядом с ней, мама преобразилась и расцвела. Когда я сказала, что собираюсь вернуться в Канзас-Сити, она обрадовалась. Это так не похоже на все, что было в нашей семье раньше! Мама действительно довольна, что я нашла дело себе по душе… Хотя про ветеринара ничего не сказала и не спросила. Наверное, боится, что я передумаю учиться в Сиэтле. Думает, что я забыла про свою детскую мечту. А я не забыла.

Они с отцом разводятся, а Патрисии нет до неё никакого дела… даже хуже. Хотела бы я сказать маме, что останусь рядом столько, сколько будет нужно, но я не могу. Она считает, что может потерять дом, но на самом деле каждый из нас может потерять гораздо больше. Нашу короткую, но такую бесценную и яркую жизнь.

Я попрошу у Дариана помощи ради Сэта, ради мамы, ради себя… и… ради Неё. Она рассказала мне так много, но что я на самом деле знаю о ней?..

Дэя считает, что обратная сторона любви не ненависть, а страх. Возможно, поэтому она позволила насладиться себе любовью лишь однажды.

Дэя пережила многое и многих, но каждая смерть забирала частицу её сердца.

Дэя слабела, будучи в моем теле, потому что не могла пить кровь. Слабела её физическая оболочка, а инъекций гемоглобина бессознательному существу Древней было недостаточно.

Дэя отпустила меня, хотя могла убить щелчком. Практически буквально.

Дэя до сих пор помнит белокурую девушку, которая умерла три тысячи лет назад.

И последнее…

Дэя не рисует, когда счастлива.

Я не хочу расставаться с дневником. Не хочу, потому что на его страницах родилась и выросла настоящая Мелани Вэйр. Здесь вся моя жизнь… и Её тоже. Для меня это много значит. Я оставлю дневник дома, в тайнике, под кроватью. Никто не знает, что я давно расшатала там одну доску и прятала под пол от Патрисии своих кукол и тетради со стихами. Когда вернусь, обязательно его продолжу. Надеюсь, это будет что-то в стиле: «Я вышла замуж, родила двоих детей, вот сегодня поливаю гардении в саду». Вряд ли дневник кому-нибудь действительно пригодится. Кроме психиатров, которые будут изучать мою историю болезни на старости лет. Я оптимистка?

Дэя, если ты будешь читать наш дневник… прости за то, что я собираюсь сделать. Если бы ты была на моем месте, ты поступила бы так же. Я знаю. Надеюсь, что ты обретешь свой смысл жизни и позволишь себе стать счастливой хотя бы на одну краткую человеческую жизнь. На год. На месяц. Для тебя это миг, но иногда миг стоит трех тысячелетий. Ты это знаешь не хуже меня.

Сэт, мне жаль, что мы так глупо встретились и быстро разошлись. Не в том месте, не в то время, может быть, не в той жизни. Мне хотелось бы верить, что мы с тобой в старости будем сидеть на одном диване и предаваться воспоминаниям о прошлом, как о фантастическом фильме. Кто знает, может так и будет?..

Мама, я собираюсь уехать и не знаю, когда вернусь. До отъезда я собираюсь сказать, что люблю тебя, тысячи раз. Но все-таки если тебе придется читать этот дневник без меня или в полиции… Я правда безумно люблю тебя. Я не наркоманка и не сумасшедшая.

Я никогда не вела дневник, потому что считала, что нет ничего смешнее, чем делиться своими мыслями с бумагой. А может быть просто боялась, что рано или поздно придет время последней точки.

Content

Эльденберт Марина Дневник Мелани Вэйр

Дневник Мелани Вэйр