Миа Марч

Время прощать

©Mia March, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Время прощать

Памяти Грега

Возможно, в отличие от меня он знал, что Земля создана круглой, чтобы мы не слишком далеко видели путь впереди.

Карен Бликсен, которую Мэрил Стрип сыграла в фильме «Из Африки»

Киновечера с Мэрил Стрип

«Мосты округа Мэдисон»

«Дьявол носит „Прада“»

«Мамма миа!»

«Ревность»

«Защищая твою жизнь»

«Крамер против Крамера»

«Открытки с края бездны»

«Простые сложности»

«Из Африки»

Почетное упоминание: «Джули и Джулия»

Пролог

Лолли Уэллер

Пятнадцать лет назад

Новый год, 2.30 утра

Гостиница «Три капитана»,

Бутбей-Харбор, штат Мэн

Шел фильм «Силквуд» с участием любимых актрис Лолли – Мэрил Стрип с прической, напоминающей шлем, какая была у Лолли в подростковом возрасте, и Шер – ее Лолли считала волнующе страстной. Словом «страстная» называли и Лолли. Обычно это делала ее сестра. Но Лолли не считала себя такой. Поскольку знала правду. Будь она католичкой, то каждый день или дважды в день исповедовалась бы.

Когда телефон зазвонил в ту ночь первый раз, Лолли сделала то, что мучило ее потом до конца жизни, то, чего она себе так и не простила. Первый звонок раздался сразу после двух часов ночи. Ее сестра Элли, подвыпившая по случаю Нового года, со смехом рассказала по телефону, что ее муж танцует, как Джон Траволта в «Криминальном чтиве», в центре роскошного вестибюля отеля «Бутбей резорт».

– Мы оба выпили по четыре или пять бокалов шампанского, представляешь! Лолли, дорогая, забери нас отсюда. Мы всего в пяти минутах езды.

Пять минут туда. Затем пять минут, чтобы доехать до их квартиры и благополучно доставить домой этих весельчаков. Еще пять минут – назад до гостиницы. Таким образом Лолли лишалась пятнадцати драгоценных минут. Поэтому она разбудила Теда, который обругал вполголоса проклятых пьяниц, но надел поверх пижамы парку и поехал за Нэшами.

Лолли быстро заглянула к девочкам. Поскольку ее с Тедом новогодние планы не простирались дальше обеспечения гостей «Трех капитанов» дуделками и шампанским за счет заведения, они согласились оставить у себя на ночь племянниц. Стараясь не шуметь, Лолли спустилась по лестнице с третьего этажа гостиницы на второй и тихо открыла дверь хозяйственной комнаты, где держала пылесос и принадлежности для уборки.

Шестнадцатилетняя Изабел Нэш затащила в подсобку, как делала всякий раз, приезжая к ним, свой матрас, подушку и одеяло и крепко спала. Ее красивое лицо дышало таким спокойствием, что невозможно было представить, какие крики и ругательства могли слетать с этих розовых губ. Всего час назад, в половине второго, Изабел тайком пробралась в гостиницу, несмотря на строгий приказ матери возвращаться в праздники не позже половины двенадцатого. Последовала страшная ссора, после чего все провели вечер по своему усмотрению.

Лолли натянула пуховое стеганое одеяло на плечо Изабел и заметила свежий засос у нее на шее. Хорошо, что отец не видел.

Вернувшись наверх, Лолли проверила другую племянницу, тринадцатилетнюю Джун Нэш, которую на эту ночь поместили в комнату дочери Лолли. В комнатке напротив спальни Лолли и Теда с трудом хватало места для одной кровати, а туда втиснули еще две раскладушки для Изабел и Джун. Что поделать: под Новый год все номера в «Трех капитанах» были заняты. На груди Джун лежала раскрытая «Джейн Эйр», маленький фонарик светил красным светом в подбородок девочке. Лолли выключила фонарик и положила его с книжкой на прикроватный столик, убрала с лица Джун густую прядь кудрявых рыжеватых волос. «Замечательная девочка, – подумала Лолли. – Никаких неприятностей от нее».

В другом углу комнаты спала Кэт Уэллер, десятилетняя дочка Лолли. Кэт проснулась, когда отец спустился вниз, и в одну секунду надела пальто, шапку и рукавички, умоляя взять ее с собой.

– Пожалуйста, папа, можно и мне? Завтра же нет занятий.

Но было слишком поздно и очень холодно, а на дорогах полно пьяных водителей, поэтому Тед уложил ее обратно в постель.

Кэт снова уснула, так и не сняв фиолетовые рукавички и зажав под мышкой игрушку – ослика Иа-Иа. Лолли на цыпочках подошла, радуясь, что дочка лежит лицом к стене. Если бы, войдя, Лолли увидела это милое лицо, так похожее на лицо отца, у нее, наверное, заныло бы сердце, как часто бывало в последнее время. Она осторожно стянула рукавички, и Кэт шевельнулась во сне. С чувством вины Лолли прикусила губу и крадучись вышла.

«У меня есть минут десять», – подумала Лолли.

Она кинулась наверх в свою комнату, закрыла дверь и улеглась, положив на живот телевизионный пульт и телефон. Лолли переключила канал. «Силквуд», конечно, очень ей нравился, но она смотрела его раз десять. Пощелкав каналы, наткнулась на «Когда Гарри встретил Салли», прибавила громкость ровно настолько, чтобы заглушить свой голос, и набрала номер.

Пока они говорили, сердце, как обычно, екало у Лолли в груди, напоминая о привычной мечте. Она шептала, но достаточно громко, чтобы ее не заглушал Билли Кристал, объясняющий Мэг Райан, в чем ее ошибка.

Тридцать или сорок минут спустя – Лолли потеряла счет времени – на линию вклинилась телефонистка со срочным вызовом. Лолли резко села.

– Да, я отвечу.

Звонили из полиции Бутбей-Харбора. Они выражали соболезнование.

Из той ночи Лолли навсегда запомнила, как уронила телефон и, застыв, не дыша, в ужасе уставилась на лицо Билли Кристала. Через много лет она по-прежнему не могла смотреть ни один фильм с Билли Кристалом, не выносила его вида, не могла слышать его голос. По замечанию ее дорогой подруги Перл, хорошо, что Лолли не стала смотреть «Силквуд». А то никогда уже не смогла бы снова взглянуть на Мэрил Стрип.

Глава 1

Изабел Нэш Макнил

Изабел любила своего мужа с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. План по спасению брака состоял из трех частей: старинного итальянского рецепта равиолей с тремя сырами, воспоминаний обо всем хорошем и клятвы никогда больше не упоминать о том, что разъединяет ее и Эдварда. Она стояла у кухонного стола. Нацарапанный черными чернилами спасительный рецепт лежал рядом с бугристым серым комом теста для пасты, которое она замесила сама.

«Неужели тесто должно выглядеть так?» – вздохнула Изабел.

Изабел сняла с полки над столом кулинарную книгу «Итальянская кухня каждый день» Джады де Лаурентис и открыла на разделе «Тесто для пасты». Ее тесто не имело ничего общего с тестом Джады.

«Сделаю снова. У меня есть пять дней, чтобы освоить рецепт».

Десятая годовщина их свадьбы выпадала на вторник, и Изабел преисполнилась решимости воссоздать атмосферу последнего вечера их медового месяца в Риме. В тот день они с Эдвардом, влюбленные друг в друга, набрели за углом у фонтана Треви, где бросали монетки и загадывали желания, на крохотный потрясающий ресторанчик со столиками на улице и открытый допоздна.

Дивным, беззаботным августовским вечером они уселись за круглый столик. В небе висел ярко-желтый серп луны, откуда-то доносились негромкие звуки итальянской оперы. Эдвард признался, что загадал, чтобы жизнь всегда была такой, как сейчас, чтобы Изабел стала его жизнью. Изабел загадала то же самое. За равиоли с тремя сырами, которые они объявили неземными, Эдвард пообещал всегда ее любить, а затем встал, потянул Изабел за руку и привлек к себе в долгом страстном поцелуе, очаровав тем самым владельца ресторана, который подарил им рецепт равиолей.

В старой кухне ресторана находилась старушка мать, немного похожая на колдунью крючковатым носом и строгим, длинным черным платьем. Тяжелый пучок черных волос у нее на затылке шевелился, когда она помешивала еду в больших закопченных кастрюлях на плите. Но им она улыбнулась и расцеловала в обе щеки, затем написала рецепт по-итальянски, а ее сын написал перевод.

– Моя мать говорит, этот рецепт обладает волшебными свойствами и обеспечит долгое и счастливое супружество, – пояснил он.

Все эти годы Изабел хранила сложенный клочок бумаги в портмоне и сначала планировала готовить равиоли на каждую годовщину, но по той или иной причине они с Эдвардом шли в ресторан или уезжали отдыхать. Кроме того, тарелка равиолей, съеденная ими в тот медовый месяц, все эти годы оказывала свое волшебное действие, и Изабел не требовалось гарантий долгого и счастливого супружества, оно у нее было именно таким. До недавнего времени.

До того момента, когда их брак превратился в холодную войну. Изабел стала желать то, чего ей вроде бы не полагалось, и не требовалось, хоть и с пугающей горячностью, возбуждающей, заставляющей как никогда чувствовать себя живой. Она плакала в душе, супермаркете, в машине и поздно ночью в постели, потому что ее желание так и останется просто мечтой.

Изабел выбросила тесто, сунула в пакет с мукой мерную чашку и услышала шорох у входной двери. Отклонившись назад, Изабел посмотрела в коридор: под дверь подсунули конверт.

«Странно».

Изабел вытерла о фартук руки и пошла в прихожую, стуча каблуками по отполированному мраморному полу.

Конверт, как и письмо внутри, напечатанное на листе простой белой бумаги, были без адреса и подписи.

У вашего мужа роман на стороне. Не знаю, известно ли вам об этом и хотите ли вы об этом знать. Вы однажды отнеслись ко мне по-доброму, а в нашем городке это говорит о многом. Я бы хотела, чтобы мне кто-то сказал… Что-то мне подсказывает, что вы тоже захотели бы. Дом 56 на Хемингуэй-стрит. Черный «мерседес» всегда стоит на заднем дворе около 18 часов. Простите.

Изабел ахнула и выронила письмо. Подняла и перечитала.

«У Эдварда? Роман?»

Она покачала головой. Колени подгибались. Изабел села на мягкую скамеечку у двери.

«Это, должно быть, ошибка… Это должна быть ошибка… Да… ошибка, – решила она. „Простите“ доставила письмо не в тот дом. Вероятно, оно предназначалось соседке Саше Финтон, чей белый дом в колониальном стиле, с красной дверью, черными ставнями и каменной дорожкой, обсаженной бальзаминами, – копия нашего дома».

Муж Саши открыто флиртовал на обедах у соседей и днях рождения малышей.

Изабел от всего сердца сочувствовала Саше. Та всегда держалась вежливо и даже сегодня утром с натянутой улыбкой помахала Изабел, хотя явно была расстроена, провожая своего мрачного мужа до машины.

«До черного „мерседеса“, да? В точности, как у Эдварда», – мелькнула мысль.

Втянув сквозь зубы воздух, Изабел кинулась в гостиную и отодвинула тяжелую штору на дальнем окне. Если постараться, можно разглядеть за белым кованым забором подъездную дорожку Финтонов. Сейчас там стоял только Сашин серебристый «БМВ». Но Изабел была уверена, что «мерседес» Дарина Финтона черного цвета. Она посмотрела на часы: начало седьмого. Возможно, автомобиля Дарина нет на подъездной дорожке, потому что он припаркован позади дома № 56 по Хемингуэй-стрит.

Она отнесла письмо и конверт на кухню и положила на рабочий стол. Затем придавила помидором, как пресс-папье, мечтая, чтобы анонимка исчезла: поднялась бы в небо и улетела прочь. Но тогда ужасное послание опустилось бы у порога другой женщины; той, что знает про ее семейный разлад, который длится уже давно, возникнув задолго до начала их холодной войны.

«Но роман? У Эдварда? Нет», – убеждала себя мысленно Изабел.

Сморгнув слезы, она высыпала три мерные чашки муки на деревянную разделочную доску. Сделала в муке углубление и разбила туда четыре яйца, стараясь вливать их осторожно и смешивать с мукой медленно. Как только начала замешивать тесто, оно пошло комками – никакой эластичности и однородности.

«Что-то я делаю не так», – вздохнула в который раз Изабел.

Возможно, эта часть спасения брака – напоминание о том хорошем, что было в прошлом, – нелепа, но Изабел полагала, что если воспроизведет тот вечер, ту последнюю ночь в Риме, когда все у них с Эдвардом было волшебно, то заденет супруга за живое, всколыхнет у него в душе забытые романтические чувства. Смесь рикотты и сладкого соуса маринара вызовет в его воображении залитый лунным светом столик в итальянском ресторанчике и напомнит мужу о чувствах, которые он когда-то к ней испытывал, о прежних отношениях. Она планировала надеть одно из тех милых старых хлопчатобумажных платьев, которые носила во время медового месяца, и накрыть на заднем дворе столик, как в кафе, под луной и звездами. Воссоздать тот вечер если не географически, то эмоционально. Вернуть их к началу. К первым девяти годам супружества, когда все было хорошо, когда она чувствовала себя в абсолютной безопасности.

За последний год ситуация изменилась, но у Изабел имелся план и на этот счет: ни в коем случае не упоминать о том, что их разъединяет, что вбито между ними как клин. И о том, чего хочет Изабел и не желает Эдвард.

Изабел взяла помидор и перечитала записку.

Черный «мерседес» всегда стоит на заднем дворе около 18 часов.

«Да, у Эдварда черный „мерседес“. Но такой же у Дарина Финтона, и у Кармайклов через дорогу, и у большинства соседей…»

Она услышала, как на подъездной дорожке у Финтонов остановился автомобиль. Изабел снова помчалась к окну. Дарин Финтон выходил из своего темно-серого «мерседеса». Не черного. Ощущая спиной неприятный холодок, Изабел медленно вернулась к окнам на другой стороне гостиной и сквозь тонкие занавески всмотрелась в подъездную дорожку Хейверхиллов.

«Пусть у них будет черный „мерседес“», – подумала она.

Затем поняла, что желает Виктории Хейверхилл неверного мужа, и мысленно попросила у нее прощения. Обе машины Хейверхиллов стояли на месте – одна из них темно-синий «мерседес».

Боясь вздохнуть и пошевелиться, Изабел стояла рядом с кабинетным роялем.

Вы однажды отнеслись ко мне по-доброму, а в нашем городке это говорит о многом…

В целом Изабел была доброй. У Саши Финтон случались всякие настроения. Виктория Хейверхилл – злюка.

«Неужели письмо предназначено мне?»

Пока она возвращалась в кухню, в ушах отдавался стук каблуков.

«Но ведь мы с Эдвардом так старались… Обещали постараться…»

– Простите меня, миссис Изабел, но тесто не должно так выглядеть.

Мэрией, домработница, убирала свои вещи в кухонный чулан. Голос ее звучал доброжелательно. Сколько Изабел ни просила Мэрией называть ее по имени, та качала головой и с улыбкой отвечала: «Нет, миссис».

– Я останусь и сделаю его для вас, – предложила Мэрией. – У вас с мистером Эдвардом будет отличный ужин.

За пять лет, что они живут в огромном доме в Уэстпорте, штат Коннектикут, Мэрией дважды в неделю приходила помогать по хозяйству и порой готовила. Дом был слишком велик для двух человек. Мэрией лукаво улыбалась и замечала, что одна из четырех спален наверху стала бы идеальной детской с ее стеклянными дверями от пола до потолка и арочными окнами.

– Словно в сказке, – говорила она.

Часто Изабел поднималась наверх, в сказочную комнату – гостевую, где никогда не жили гости, – и представляла изящную белую детскую кроватку, бледно-желтое постельное белье, тихо звонящий мобильный, крохотных утят, которых по ее заказу нарисует вдоль потолочных плинтусов художник. И младенца, Эллисон Макнил, коротко Элли – в честь матери Изабел, или Маркуса Макнила – в честь отца Эдварда.

Но младенца не будет. Вместо него есть договор, о котором Эдвард напоминал всякий раз, когда Изабел заговаривала о ребенке. Договор, выполнение которого разбивало ей сердце.

«Поэтому, – в который раз пыталась она себя убедить, – письмо доставлено все же не по адресу. Романа нет. В договоре не предусмотрены отношения на стороне». Хотя, если задуматься, брачный обет сам по себе договор. И постоянно нарушается.

Она вымученно улыбнулась домработнице.

– Спасибо, Мэрией, но я просто учусь готовить это тесто. Для нашей годовщины на следующей неделе. Десять лет.

– Вы с мистером Эдвардом такая приятная пара, – улыбнулась горничная Мэрией. – Надеюсь, ради вашей годовщины ему удастся приехать домой до восьми часов. Этот человек так много работает.

Дом 56 на Хемингуэй-стрит. Черный «мерседес» всегда стоит на заднем дворе около 18 часов. Простите.

Изабел нащупала в сумочке ключи от машины.

В шестнадцать лет Изабел выглядела как угодно, только не милой. Именно тогда она познакомилась с Эдвардом Макнилом в Бутбейском региональном центре для детей, переживших утрату. Он был ее куратором-подростком. Пятью годами ранее Эдвард сам потерял родителей в авиакатастрофе. Каждую среду после школы он добровольно работал в центре. Когда через два дня после автокатастрофы Лолли, тетя Изабел, отвела ее туда вместе с родной и двоюродной сестрами, у девушки состоялась беседа со взрослым консультантом и с Эдвардом. В первый же день он поразил ее сочувственным взглядом темно-карих глаз. Изабел даже на секунду забыла, где находится, забыла, что ее мать и отец погибли, пока она спала в новогоднюю ночь.

Говорить о родителях она не хотела. И о ссоре с матерью в тот последний вечер. Не желала разговаривать о своей сестре Джун, которая все время плакала, и делиться мыслями о переезде в старомодную гостиницу тети Лолли, где жила ее маленькая кузина Кэт, потерявшая отца, потому что он поехал за родителями Изабел и Джун, напившимися на новогодней пирушке.

Она попросила Эдварда рассказать о том, как он узнал о гибели родителей. Эдвадр признался, что долго находился в шоковом состоянии, так что у него запоздала реакция на реальность потери. Когда добрых полгода спустя шок наконец прошел, он несколько месяцев плакал. Плакал везде: в школе, под одеялом ночью, в церкви, посещение которой его старшего брата по отцу могло как-то помочь и действительно помогло, на время.

– А однажды, – сказал Эдвард, – ты понимаешь в разгар какого-то дела, что не думаешь об этом, и с той минуты начинаешь чувствовать себя лучше. Это становится частью тебя, а не захватывает целиком.

Ко второй среде их знакомства Изабел влюбилась в Эдварда Макнила. Как и ее сестра. Хотя у Джун скорее проявилась очарованность старшим мальчиком. Какое-то время сестры Нэш, никогда не ладившие, сосредоточились на этом, а не на своем горе, срывая зло друг на друге.

– Ты нравишься ему только потому, что ты шлюха! – кричала Джун.

– Нет, я нравлюсь ему, потому что я – это я! – кричала в ответ Изабел. – Кем ты никогда не будешь, мисс подхалимка-паинька.

В те дни они наговорили друг другу много ужасного. Когда Изабел рассказала Эдварду об их яростных спорах, он заметил:

– Знаешь, Иззи, если девяносто девять процентов того, что говорит о тебе Джун, не имеет ничего общего с правдой, то же самое верно и в отношении твоих слов в ее адрес. Подумай об этом.

Изабель прислушалась к его словам. Но затем они с сестрой вернулись к ссорам, и однажды Джун сказала такое… Изабел побелела от ее слов и задрожала так сильно, что Джун пришлось побежать за тетей Лолли.

Не прошло и дня, как ссоры возобновились: Джун настаивала, что тринадцать лет – совсем немало, чтобы встречаться с мальчиком – шестнадцатилетним мальчиком. Отчаянно старалась привлечь внимание Эдварда, набивая лифчик ватой, чтобы увеличить грудь, и подкрашивая губы блеском с ароматом персика. Тетя Лолли вынуждена была перевести Джун к четырнадцатилетнему куратору женского пола по имени Сара, которую Джун в итоге тоже принялась обожать. Но пропасть между Изабел и Джун увеличилась, они так и не сумели ее преодолеть. Каждый раз, когда к Изабел приходило осознание, что для восстановления мира с сестрой ей нужно всего-то перестать реагировать, она тут же реагировала. Очень сильно. И бежала к Эдварду.

В ту страшную зиму они были неразлучны. Долгие прогулки от причала до причала в Бутбейском порту… Они закутаны по случаю морозной погоды, сильные руки Эдварда обнимают ее, пока они сидят, глядя на суда в доках. Изабел прижимается спиной к темно-синему пуховику, Эдвард согревает ей лицо ладонями в перчатках. Они намотали не одну милю, гуляя по гавани, потягивая купленный навынос горячий шоколад. Чем дальше от гостиницы уходила Изабел, тем менее несчастной себя чувствовала. Однажды вечером в конце весны они с Эдвардом лежали под дубом на заднем дворе гостиницы, держась за руки и разглядывая звезды, которые мерцали, намекая на возможности и наполняя Изабел надеждой.

– Нам надо заключить договор, – произнес Эдвард, не отрывая взгляда от звезд. – Ты и я, навсегда вместе. Только вдвоем.

Она сжала его ладонь.

– Только вдвоем. Вместе навсегда.

– И никаких детей. Никаких детей, которые могут превратиться в переживших утрату, потерянных сирот, как мы.

Изабел повернулась к нему, благоговея перед правотой Эдварда. Всего шестнадцать лет, а какая мудрость…

– Никаких детей.

– Значит, договорились. – Эдвард кивнул. – Никаких детей. Только ты и я. Навсегда.

Они крепко сжали руки и смотрели на звезды, пока тетя Лолли не позвала Изабел в дом.

На много лет она забыла об этом договоре.

Но теперь им по тридцать одному году. Их браку десять лет. Они живут в Уэстпорте, красивом городке в штате Коннектикут, населенном молодыми семьями с детьми. Изабел крепче сжала ключи от машины, уставившись на бугристый ком теста для пасты, вспоминая, как год назад поймала себя на том, что вглядывается в маленькие личики в детских колясках, и странное волнение заставляло ее останавливаться, просыпаться по ночам, думать о том, что, возможно, они ошиблись, перестраховываясь.

До двадцати восьми лет Изабел была довольна жизнью. Никакого материнского инстинкта не чувствовала. Но по мере того как Эдвард стал отдаляться, уходить в себя, все дольше задерживаться на работе, рассказывать что-то о делах, а потом говорить: «Да ладно, ты все равно не поймешь», Изабел стала ощущать неосознанную потребность.

Затем настал день, уже больше года назад, когда она консультировала одну семью в больнице, где добровольно работала консультантом по ситуациям, связанным с потерей близких. Это была молодая вдова с семимесячным младенцем и чудесной, заботливой многочисленной родней. Кто-то из них попросил Изабел на минутку подержать малышку.

От приятной, необременительной тяжести в своих руках Изабел ахнула. Она сразу поняла, что хочет ребенка, а договор, который она заключила страдающим подростком, больше не имеет отношения к ее жизни. Кроха, которую она держала, потеряла отца. Но это не означало, что она лишится любви, что жизнь ее будет ужасной.

Изабел хотела ребенка. И проверила свои чувства. Долго все обдумывала, пока не убедилась настолько, что готова была забеременеть в ту же минуту.

Несколько месяцев назад она заснула, представляя, как будет выглядеть их ребенок – унаследует ли он или она рыжевато-каштановые волосы и римский профиль Эдварда или ее зеленоватые глаза и лицо сердечком.

Она проснулась среди ночи.

– Эдвард, ты не спишь?

Он что-то пробормотал. Она сделала вдох и сказала, что последнее время много думала о том, что им надо родить ребенка. Муж молчал. Изабел решила, что он уснул и не услышал ее, но потом Эдвард произнес:

– Мы заключили договор, Из.

Наутро он напомнил, почему они заключили договор. Сначала мягко. Потом жестче.

– А если я передумала? – спросила она.

– Что ж, тогда мы зашли в тупик, верно? – последовал ответ.

Изабел попыталась объяснить, что они больше не перепуганные подростки, нет нужды придерживаться правил, придуманных для общения с миром с позиций печали и страха.

Он со злостью посмотрел на нее:

– Я не хочу детей, Изабел. Конец истории. Мы заключили договор. – Он ушел, хлопнув дверью.

После нескольких месяцев разговоров об одном и том же они начали избегать друг друга. Изабел больше времени проводила в больнице, помогая людям, потерявшим близких. Когда в ее услугах не нуждались, что случалось нечасто, она стояла перед окном детского отделения, глядя на малышей. А потом закрывала глаза, чувствуя, как сжимается сердце, и разрешала себе помечтать о ребенке. Непримиримость Эдварда раздражала Изабел, но она сдерживалась. Со временем он отдалился еще больше: избегал находиться с Изабел в одной комнате. И перестал спать с ней. По утрам Изабел обнаруживала Эдварда спящим на диване в гостиной или на слишком маленьком для него диванчике в его кабинете. В те редкие случаи, когда он завтракал с ней, Изабел ощущала себя бесконечно одинокой, хотя Эдвард сидел по другую сторону стола.

– Эдвард, нам нужно поговорить. Нам нужно это уладить, – повторяла она вновь и вновь за завтраком, в письмах по электронной почте, по телефону, среди ночи, когда просыпалась и понимала, что одна, и шла вниз, где он смотрел в записи бейсбольный матч с участием команды «Ред соке» или просто сидел, обхватив голову руками. Тогда Изабел останавливалась. В испуге. Внезапно утратив представление, как достучаться до человека, которого знала половину своей жизни.

Поэтому несколько месяцев назад Изабел перестала подниматься в лифте на третий этаж, где находилось детское отделение. Перестала засыпать в мечтах о крохотных римских носиках и зеленоватых глазах, о лице, в котором сочетались черты ее и мужа.

«Я заключила договор, – твердила она себе. – Я вышла замуж, согласилась на договор. И я его выполню. Эдвард спас меня, а теперь я спасу нас. Спасу наш брак. Ведь мы девять лет жили душа в душу!»

Она помнила, как Эдвард входил в дом, хватал ее в объятия и целовал, как во время медового месяца. Они занимались любовью и, лежа в постели, смотрели старые фильмы и ели китайские блюда. Муж слушал печальные рассказы Изабел о больнице и нежно гладил ее по плечам. Иногда в праздники они из чувства долга навещали ее родных в Мэне. Изабел очень быстро уставала от гостиницы и споров с сестрой. Тогда они с Эдвардом уходили гулять в гавань, как раньше, держась за руки, и все налаживалось.

Ты и я навсегда вместе, только мы вдвоем…

Эдвард Макнил был для нее всем. Поэтому уже несколько месяцев она боролась за свой брак. Боролась упорно.

Поначалу он откликался на ее искреннюю улыбку, на взгляд, полный любви, а не обиды. Она шла за ним и массировала его сильные плечи, вдыхая мужской, с ароматом мыла запах, который так давно любила, и он поворачивался к ней и целовал крепко, страстно и уводил наверх. Но потом Изабел стала замечать что-то почти неуловимое в языке его тела.

Это случилось, вероятно, раньше, чем она стала говорить о ребенке. Что-то было утрачено безвозвратно. Ни улыбка, ни секс, ни даже время вернуть это не могли.

Она ждала. И старалась. Старалась так сильно, что даже расплакалась, когда они занимались любовью. Эдвард покачал головой, прервался и ушел из дома. Вернулся только через несколько часов.

– Ты можешь лгать, но себе ты лгать не можешь, – всегда говорила тетя Лолли.

Изабел утроила усилия. В прошлом месяце она заверила Эдварда, что примирилась с их договором.

«Да, мне тридцать один год, я замужем десять лет и передумала иметь ребенка, – убеждала она себя мысленно. – В глубине души я считаю, что стала бы хорошей и любящей матерью. Но супружество для меня – главное в жизни. Заведем двух собак, как хочет Эдвард, больших, например, родезийских риджбеков или борзых. Попутешествуем по Италии, Индии и по американскому Западу – я давно хотела там побывать. Еще съездить в Африку на сафари… Нам будет приятно вдвоем. Только вдвоем. Пусть отношения в браке изменились, но я люблю мужа, мы выдержали это испытание».

Иногда ночью она вспоминала слова сестры в прошлое Рождество в гостинице в разгар их обычного спора, когда Изабел согласилась с мужем в какой-то мелочи.

– Боже, Изабел, ты хоть знаешь, какая ты без Эдварда? – воскликнула Джун.

Изабел действительно очень изменилась после гибели родителей. И теперь она начинала желать то, чего прежде у нее не было, – больших, изменяющих жизнь событий. Может, она была сильно напугана и потому позволила Эдварду одержать верх. Вот что из этого вышло. Ребенка не будет. Не будет топота маленьких ножек по дому. Глубоко в душе Изабел посчитала достаточным просто желать ребенка. Это показывало ее с хорошей стороны.

Ключи от машины врезались в ладонь. Изабел в который раз упрекнула себя: «Как я могла поверить, что все налаживается, если этим утром он сказал, что не поедет со мной в Мэн».

Эдвард никогда не упускал возможности поехать в Мэн навестить брата с женой и ее тетю Лолли, которую просто обожал. Но когда Изабел рассказала о странном звонке Лолли несколько дней назад о намерении тетки сделать важное сообщение, но не по телефону, а чтобы Изабел, ее сестра Джун и их кузина Кэт собрались за ужином в гостинице в пятницу вечером, Эдвард заявил, что поехать с ней не сможет. Встречи. Ужины с клиентами. Еще деловые встречи. В выходные.

– Я не могу завтра поехать, Изабел, – сообщил он утром. – Поезжай повидаться с родными. Ты ведь, кажется, давно у них не была. Оставайся на выходные или даже подольше.

«В последний раз я видела Лолли, Джун и Кэт минувшим Рождеством, – сообразила Изабел. – А сейчас август. Похоже, наша четверка может выдержать не больше двух встреч в год – на День благодарения и на Рождество. Эдвард сказал: „Оставайся на выходные… даже подольше…“ Он что, забыл, что во вторник у нас десятая годовщина?»

– Напомни, о чем таком важном собирается объявить Лолли? – спросил Эдвард, не глядя на Изабел.

Он больше ее не слушал. Изабел беспокоилась все время после звонка тетки. Та просила Изабел, ее сестру Джун и их кузину Кэт собраться в гостинице. Изабел решила, что тетя продает гостиницу «Три капитана». А если три девочки выросли в ней – Изабел с шестнадцати лет, – Лолли, самый несентиментальный человек на земле, возможно, посчитала, что объявить об этом нужно лично. Лолли сделает заявление тем же тоном, каким сказала бы, что сирень этим летом особенно душистая. Затем они все четверо займутся каждая своим делом: Лолли исчезнет в гостиной, где состоится киновечер для постояльцев, Джун усядется строить башни из «Лего» на заднем дворе вместе со своим сыном Чарли, чтобы избежать встреч со знакомыми в городе. А Кэт станет избегать… Изабел.

Изабел надеялась, что тетя продает свое заведение. Никаких счастливых воспоминаний ни для одной из них оно не хранило.

«Услышь меня. Прояви заботу. Посмотри на меня», – мысленно умоляла она Эдварда. Но внимание ее мужа сосредоточилось на айфоне.

– Лолли не сказала, – ответила Изабел. – Но могу поспорить, она собирается сообщить нам, что продает гостиницу.

Он рассеянно кивнул и посмотрел на часы, потом подхватил кейс и поднялся.

«Вот так? Никакого замечания? Никакой ностальгии по месту, где мы провели столько вечеров, лежа на просторном заднем дворе между вековыми дубами, глядя на звезды? Строя планы о том, сколько еще детей у нас… не будет… Никакого замечания. Ничего».

Изабел глянула на анонимное письмо, торчащее из ее сумочки. Перечла его. Затем положила обратно в конверт.

«Хотела ли я об этом знать? Некоторые жены смотрят на подобные „шалости“ сквозь пальцы. Но это могло быть ошибкой… „Мерседес“ прошлогодней модели. Кто-то, похожий на Эдварда, проскальзывающий в заднюю дверь. А если я точно узнаю – Эдвард меня обманывает, что тогда? Он станет просить прощения? Мы переживем это? Поклянется, что это была связь на одну ночь, что он любит меня? Только, похоже, он действительно охладел ко мне. И довольно давно. И может, даже не станет лгать по этому поводу».

Изабел могла смять письмо и сделать вид, будто не получала его или что оно предназначалось кому-то другому. Изабел закрыла глаза и опустилась на стул – ноги не держали.

«Не важно, что я сделаю, я должна знать!»

Время приближается к 18.30.

Изабел кинула прощальный взгляд на тесто для равиолей на деревянной доске, затолкала письмо в сумочку и через три минуты въехала на Хемингуэй-стрит. Дом 56 оказался последним – в греческом стиле, с монументальными пилонами. Изабел припомнила, что была здесь пару лет назад на собрании. Там обсуждали какой-то городской референдум.

«Кто же здесь живет?» Она пыталась это вспомнить, пока парковалась, не доезжая несколько домов, а потом торопливо шла вдоль этого строения к заднему двору. Сердце у Изабел колотилось как бешеное, дыхание вырывалось судорожными всхлипами.

«О Господи, вот он, навес для автомобилей, его просто невозможно увидеть с улицы. Только бы там не стоял черный „мерседес“», – молилась она про себя.

Но он там стоял.

Изабел резко выдохнула.

«О, Эдвард! Какой же ты негодяй!» – хотелось закричать.

Ярость, такая острая, что свело желудок, сменилась через несколько секунд печалью, какой Изабел не испытывала с того утра, когда проснулась и узнала, что родители погибли. Она прислонилась к стене здания, радуясь, что можно спрятаться за величественными вечнозелеными растениями.

«Как хорошо, что они скрывают Эдварда и его „мерседес“ от соседок. Кроме одной, разумеется».

Над раздвижными стеклянными дверями висела изъеденная дождями и ветром деревянная табличка с разноцветной надписью «Ченоуиты». «Ах да. Развязная Кэролайн Ченоуит и ее муж… Как его имя – не помню. Им за тридцать, у них ребенок – девочка трех или четырех лет, а при ней девятнадцатилетняя няня-ирландка с огромной грудью, тонкой талией и теплой, яркой улыбкой. Какая банальность. Эдвард трахает горячую ирландскую девицу, которая изучает английский язык, проживает в семье и нянчит за это ребенка хозяев».

Она закрыла глаза, сдерживая жгучие слезы.

«Поехать домой и делать вид, будто ничего не знаю, пока не решу, как быть? Прямо сейчас позвонить Кэролайн Ченоуит и сказать, что няня ее дочери спит с моим мужем и, вероятно, с мужем Кэролайн? Или ворваться в дом и застать их с поличным?»

На ватных ногах Изабел преодолела ведущие на террасу ступеньки, подошла к раздвижным стеклянным дверям и толкнула задвижку. Дверь открылась. Изабел шагнула внутрь и прислушалась. Приглушенные голоса. Доносятся сверху. Затаив дыхание, Изабел стала подниматься по устланной белым ковром лестнице, тяжело опираясь на перила. Сердце стучало так громко, что она удивилась, как это никто не выскочил из спален.

И в тот момент, когда она ступила на верхнюю площадку лестницы, из какой-то комнаты вышел Эдвард Макнил. На нем не было ничего, кроме расстегнутой рубашки.

С открытым ртом уставившись на Изабел, Эдвард побледнел. Ей показалось, он потеряет сознание. Попятившись, Эдвард ухватился за косяк.

– Какого…

– Милый, что случилось? – послышался женский голос. Без ирландского акцента.

Кэролайн Ченоуит голая вышла из той же комнаты, увидев в коридоре Изабел, побелела. На мгновение она словно застыла, потом убежала и возвратилась, завернутая в простыню. Теперь лицо у нее пылало.

– Изабел, я… – начала Кэролайн. Ее глаза были… полны сочувствия.

Эдвард выставил вперед ладонь и смотрел на Изабел умоляюще.

– Из… Я… О Боже, прости, Изабел.

Изабел стояла как истукан, не в состоянии действовать, не в состоянии думать.

– У тебя… – Изабел попыталась произнести эти слова: «У тебя роман. И с Кэролайн Ченоуит? Матерью!»

Она окинула их пристальным взглядом, потом сбежала по устланной белым ковром лестнице и выскочила на улицу.

Глава 2

Джун Нэш

Джун всегда надеялась, что если когда-нибудь снова увидит Полину Олтмен, та будет на сорок килограммов тяжелее и с возрастными прыщами. Но ничего подобного: по-прежнему блондинка, такая же стройная, с красивым, немножко лошадиным лицом, Полина стояла, перелистывая путеводитель по Перу в отделе путешествий магазина «Букс бразерс». Джун собиралась вернуть на полку путеводитель «По Парижу задешево», который кто-то оставил на столике в кафе, но, увидев Полину, метнулась в проход с изданиями о достопримечательностях штата Мэн и шепнула продавщице, что на минутку отлучится в офис.

Когда за ней закрылась дверь, Джун перевела дыхание.

Когда они последний раз виделись с Полиной, Джун была на восьмом месяце беременности и работала продавцом в «Букс бразерс» в Бутбей-Харборе, своем родном городе. Полина, которую Джун обошла, удостоившись чести произнести речь на школьном выпускном вечере, подошла к кассе с руководством к вступительному тесту юридического факультета и разинула рот.

– О Боже, Джуни! Ты беременна? И на сносях. Полагаю, в Колумбийский университет уже не вернешься.

«Полагаю, нет», – подумала Джун, желая исчезнуть за только что доставленными коробками с новыми книгами.

Она сожалела, что не попадает на последний курс, зато теперь она не чувствует потерянности и одиночества, как в Нью-Йорке во время предыдущего семестра. Забеременела Джун в ноябре, но не знала об этом, пока не начался весенний семестр. А как только узнала, все, кроме беременности и поисков отца ребенка, вылетело у нее из головы.

Ликуя, Полина смотрела на левую руку Джун, на которой не было кольца.

– Не могу поверить, что именно ты забеременела. А я-то думала, наша Джун-отличница попала на потрясающую практику в журнале или в издательстве и строит карьеру в «Нью-Йоркере».

Подошел покупатель, поэтому Полина опустила свою книгу в сумку.

– Поразительно, как даже самые умные люди совершают самые дурацкие ошибки, – широко улыбнулась Полина.

Затем она, со своим плоским животом и в толстовке с обрезанными рукавами и надписью «YALE» на заднице, ушла, шлепая сандалиями.

Джун пришлось попросить десятиминутный перерыв – в те дни ее добрый начальник давал их столько, сколько требовалось. Она сидела в туалете и приходила в себя.

«Никакая это не дурацкая ошибка, – зло твердила она. – Даже если все вокруг придерживаются этого мнения».

И вот теперь, семь лет спустя, Джун снова прячется в подсобке, хотя портлендский магазин «Букс бразерс» располагал гораздо большим офисом, чем крохотный магазинчик в Бутбей-Харборе, куда Джун по ряду причин приезжала редко. Но в основном потому, что в маленьком городе полно было подобных Полине Олтмен, которые помнили выступление Джун на выпускном вечере. Она говорила о больших мечтах по завоеванию издательского мира Нью-Йорка, но из-за связи, продолжавшейся всего-то два дня, выбыла из игры и семь лет прожила матерью-одиночкой, работая в книжном магазине.

Теперь она хотя бы менеджер и зарабатывает в самый раз, чтобы оплачивать счета и каждый месяц откладывать немного денег на непредвиденные расходы. К счастью, фонд для учебы Чарли в колледже она создала.

«У меня есть Чарли – вот что важно. К черту Полину и ее мнение. К черту сожаления о том, что могло быть. Это моя жизнь, и она – хорошая…

Нет, отличная! Отличный ребенок, отличные друзья, любимая работа…»

Джун собрала свои длинные золотисто-каштановые кудри в свободный узел на затылке и скрепила ручкой. Затем села за стол в своем кабинетике и написала памятку: «Не забыть купить перекус для сегодняшней встречи Чарли с его другом. Любимые сырные палочки, зеленый виноград и, может, мини-кексы с карамельной крошкой».

Она улыбнулась, представляя, как мальчики сидят в комнате Чарли на ковре с узором в виде луны и звезд, собирают роботов из деталей «Лего», разворачивают сырные палочки и ахают над кексиками.

– О, Джун, вот ты где. – Джаспер Букс вышел из своего кабинета, который находился рядом с кабинетом Джун и был размером поменьше, поскольку в магазин Джаспер приходил всего два раза в неделю.

Высокий и щеголеватый, в фирменных подтяжках, тридцати с небольшим лет, Джаспер владел двумя магазинами «Букс бразерс» (вместе с братом-близнецом Генри, который управлял магазином в Бутбее), и Джун очень многим была ему обязана. Им обоим.

Джаспер взял ее в портлендский магазин, когда ей нужно было выбраться из Бутбей-Харбора, подальше от взглядов и замечаний типа «О, надо же, у тебя были перспективы, а теперь…».

Будто она ограбила банк и отправляется в тюрьму и подальше от… неодобрения тетки, если это верное слово. Джун была благодарна за частично оплачиваемую квартиру с двумя спальнями над магазином на оживленной Биржевой улице в Старом порту Портленда, где среди необычных лавок, великолепных ресторанчиков и кофеен пристроился их книжный магазин. В этой квартире она растила сына, получив такую возможность благодаря Джасперу и своей доброй соседке, любящей бабушке, которая нянчилась с Чарли.

Джун любила «Букс бразерс», обожала запах книг Ей нравилось помогать покупателям с выбором подарка или поиском чего-то для себя. Она с радостью оформляла рекламные карточки с рекомендуемыми ею книгами, которые прикреплялись к полкам. Она любила истертые деревянные полы, круглые, обшитые тесьмой коврики и мягкие диваны, на которые посетители могли сесть и почитать книгу.

– Привет, Джаспер. Снова занимался финансовыми документами?

За последние несколько месяцев Джаспер неоднократно упоминал, что продажи падают, и он беспокоится, поэтому Джун придумала несколько ходов, чтобы оживить торговлю. Выступления местных, из штата Мэн, литераторов и двух авторов бестселлеров. Три книжных клуба. Кофейный прилавок и три кофейных столика. И час сказки в отделе детской литературы. Дела поправились.

Джаспер несколько секунд смотрел на нее, потом сел на стул, втиснутый между столом Джун и стеной.

– Джун, мне очень неприятно это говорить, но мы с Генри решили… закрыть портлендский магазин.

Джун вскочила.

– Что? Закрыть магазин?

– Через несколько месяцев мы не сможем позволить себе арендную плату и оплату квартиры наверху. Приходится считаться с фактами и сворачивать дело. Может, у нас получится расширить бутбейский магазин. Там дела идут прекрасно, потому что здание наше и это один из двух книжных магазинов в городе. Конечно, это детище Генри, и он, похоже, великолепно им управляет со своего катера, но я уверен, он возьмет тебя менеджером. Так просто мы тебя не оставим, знаешь ли.

«О нет. Нет. Нет. Нет. Закрыть „Букс бразерс“ в Портленде, неотъемлемую часть Биржевой улицы? Мой любимый магазин? Стать менеджером в бутбейском магазине? Мне и так придется завтра вечером ехать в Бутбей-Харбор на семейный ужин…» Тетя Лолли позвонила несколько дней назад и сказала, что у нее есть какое-то объявление. Сообщила, что приедет Изабел. Мысль о встрече с богатой сестрой и высокомерным Эдвардом, все замечающей кузиной Кэт и молчаливой Лолли, которая будет заниматься своими делами, словно племянниц нет рядом, и проведет вечер за просмотром фильмов с постояльцами вместо общения с родственницами, была невыносима. А известие о том, что она потеряла работу, окончательно портило ей настроение.

– Три года в Лиге плюща, а ты по-прежнему расставляешь книги, Джун? – не раз и не два высказался во время последней рождественской встречи Задвард (так она про себя называла Заносчивого Эдварда). – Ты могла бы стать редактором в региональном журнале, например, в «Портленде» или «На востоке».

«Конечно, очень „легко“ получить работу редактора после раскладывания книг на полках», – злилась про себя Джун.

Теперь это осталось мечтой, от которой она отказалась ради постоянной, надежной работы, зарплаты и квартиры, чтобы растить Чарли.

– В любом случае я не клерк. Я менеджер.

– О, прости, менеджер, – насмешливо произносил Задвард.

Джун уже не верилось, что когда-то, в тринадцать лет, она часами думала о лице Эдварда, длине его ресниц, линии носа, темно-карих глазах. Не понимала, с какой стати злилась и убивалась по нему как по несбыточной мечте до того несчастного случая, который изменил жизнь ее, Изабел, двоюродной сестры Кэт и тети Лолли.

Как только Джун уехала в Колумбийский университет, мечты вернулись. Она оторвалась от тети Лолли, от старомодной гостиницы, которую туристы, похоже, считали «настоящим шиком рыбацкой деревни», и обрела себя. До того дня на каменной скамейке в Центральном парке, когда ее обманули, и жизнь опять изменилась.

«Возвращаться в этот городишко, где меня так часто называли бедной Джуни, что я ждала этих слов даже от незнакомых людей? Нет», – мысленно паниковала Джун.

– Но, Джаспер, от Портленда до Бутбей-Харбора полтора часа езды. Я не смогу ежедневно ездить так далеко туда и обратно. Да и в любом случае не могу туда вернуться. Просто найду что-нибудь здесь. Может, библиотеку…

Он сжал ее плечо.

– Милая, не знаю, как сказать, но… Когда закроем магазин, то отдадим и две квартиры. Они – часть договора аренды и стоят гораздо ниже рыночной стоимости.

Джун плюхнулась на стул.

«О нет…» Джаспер вздохнул.

– Ты найдешь, куда перебраться, Джун, старушка. И новую работу найдешь, и новый дом. Ты всегда приземляешься на ноги.

«Тогда почему у меня такое чувство, будто ноги ватные?»

Джун стояла у стола в маленькой кухне, где Чарли съел первую полную ложку арахисового масла, где она нескончаемое число раз играла с ним за столом в «Рыбалку» и часами сидела за полночь, когда не могла заснуть, с чашкой чая и единственным оставшимся от родителей фотоальбомом.

Она обвела взглядом старые шкафчики и потертый черно-белый виниловый пол, понимая, что квартира довольно убога, не то что дом ее сестры Изабел в Коннектикуте, словно сошедший со страниц журнала «Архитектурный дайджест». Но это было ее жилье, и Джун покрасила стены в приятный бледно-желтый цвет, положила на пол разноцветные дешевые турецкие коврики, провела достойную работу с чехлами для мебели, диванными подушками и шторами, и квартирка на оживленной улице стала уютным домом для нее и Чарли.

«Не плачь», – приказала она себе, повернувшись спиной к столу, за которым сидели Чарли в плаще с капюшоном Бэтмена, присланном ему двоюродной сестрой Кэт на семь лет, и его новый друг Паркер. Они разложили папки, принесенные домой из лагеря. Мальчики были разительно непохожи: Чарли с тонкими темными волосами и зелеными глазами (унаследованными не от нее), и ангельски-голубоглазый Паркер с копной светлых кудрей.

Джун достала из холодильника две сырные палочки, налила в пластиковые стаканчики с изображением Бэтмена яблочный сок и поставила на стол. Днем она зашла в булочную за мини-кексами и, нуждаясь в чем-нибудь для поднятия духа, например, в шоколадном пироге с прослойкой из арахисового масла, купила его для себя.

«Мальчиков порадую кексами попозже», – решила Джун.

– Знаешь что? – прошептал Чарли, обращаясь к Паркеру и придвигая поближе свой стул. – Я даже не могу выполнить задание по нашему проекту, которое дали в лагере, потому что у меня нет папы.

Джун втянула сквозь зубы воздух.

«О чем это он?»

– Почему у тебя нет папы? – спросил Паркер.

– Просто нет. – Чарли пожал худенькими плечами.

Паркер тоже пожал плечами:

– Я думал, папа есть у всех.

– А у меня нет. – Чарли покачал головой.

Оба мальчика повернулись к Джун.

На нее нахлынули страх и ужас, как бывало, когда Чарли спрашивал, где его отец. Ни один ответ не годился. Если Джун видела матерей и отцов вместе на школьных мероприятиях или слышала, как дети говорят о своих отцах в присутствии Чарли, она ощущала печаль, которая мешала ей спать, когда Чарли был младенцем, хотя это было кстати для ночных кормлений.

Джун позволяла себе пофантазировать, как встретилась с Джоном на скамейке тем холодным ноябрьским днем и они вместе пережили известие о беременности. Решение сохранить ребенка было обоюдным, они поженились, чудом нашли большую квартиру в Нью-Йорке, где Джун доучилась последний год в университете и стала редактором в журнале «Нью-йоркер», а Джон… прервал свой академический отпуск, в котором, по его словам, находился, и они трое жили долго и счастливо полной семьей. В этой фантазии у Чарли присутствовал отец. В действительности его не было.

Со вздохом Джун опустилась на колени между стульями мальчиков.

– Что за проект? – спросила она, внимательно разглядывая папки.

– Это праздник в честь окончания смены в лагере. Приедут все родители, – вздохнул Чарли. – Мы делаем огромное дерево, высотой в десять человек, и прикрепляем на него свои фамильные древа. Ты знаешь, мама, что такое фамильное древо? – Он вытащил из папки лист зеленой бумаги.

– Знаю, Чарли, – ответила Джун.

Она смотрела на листок, где было нарисовано дерево с ветвями и белыми овалами для имен. Прадедушки и прабабушки. Дедушки и бабушки. Родители. Ты. Братья и сестры. Впиши имена, а под ними напиши три прилагательных (слова, которые описывают) к своим родителям, дедушкам и бабушкам.

«О, Чарли», – с болью в сердце вздохнула про себя она.

Джун с легкостью могла заполнить одну сторону древа – родословную Нэшей. Хотя и придется поставить букву «У» – «умер» – там, где должны быть имена деда и бабки с материнской стороны и двоюродного деда. А вот о другой стороне, начиная с отца и дальше, ей ничего не известно. Разумеется, имя отца Чарли она знала, слава Богу. А три прилагательных? Разве что «высокий, темноволосый, зеленоглазый». Потому что остальное по результатам двух свиданий, во всяком случае, стерлось в памяти. Все, что осталось от Джона Смита, – лицо, которое она никогда не забудет, лицо, которое она каждый день видела, глядя на Чарли.

– Мама, мы можем поговорить в другой комнате? – Чарли отчаянно старался не заплакать в присутствии друга.

– Паркер, мы сейчас вернемся, хорошо? Угощайся сырными палочками и яблочным соком, – сказала Джун.

Они ушли в маленькую комнату Чарли, недавно оформленную по мотивам историй о Гарри Поттере. Чарли взял со стола волшебную палочку, в глазах у него стояли слезы.

– Мама, почему у меня нет папы?

Она села на кровать, усадила Чарли к себе на колени и обняла. Они много раз говорили об этом, но когда мальчику требовалось повторить, она повторяла.

– У тебя есть папа, Чарли, но он не живет с нами. Он не знал, что я была беременна тобой, и я не успела сообщить об этом до его отъезда. И хотя я его искала, найти не смогла. – Она обняла Чарли и прижалась щекой к тонким волосам. – Если бы он узнал о тебе, если бы с тобой познакомился, то жил бы с нами. Он полюбил бы тебя, я знаю.

– Но как мне заполнить это древо? – спросил Чарли.

У Джун сжалось сердце. Она понимала: настанет день, когда ее объяснений будет недостаточно. Нужно что-то сделать, что-то придумать. «Чарли заслуживает знать о своем отце больше, чем имя и скудную информацию о двух встречах со мной», – рассуждала Джун.

– Послушай меня, родной. Я попытаюсь разузнать что-нибудь о нем для древа, ладно? И о его родителях, а еще о бабушке и дедушке.

Чарли мгновенно просиял.

– Ладно.

Она понятия не имела, как разыщет Джона Смита спустя столько лет, учитывая, что все ее усилия тогда оказались бесплодными. Но делать нечего. Может, Изабел или Эдвард знают кого-нибудь, юриста или частного детектива. Изабел никогда никуда не ездила без Эдварда, поэтому Джун была уверена, что увидится с ним в гостинице по случаю таинственного объявления тети Лолли, назначенного на завтрашний вечер.

«Может, она продает свое заведение?» – подумала Джун.

В «Трех капитанах» Джун провела самое грустное время своей жизни, но там бывало и хорошо. Естественно, Лолли велела привезти Чарли, а Бутбей-Харбор в августе – рай для ребенка. Тем не менее для Джун гостиница всегда будет местом, куда ей пришлось перебраться, когда она потеряла родителей… а затем, образно говоря, и сестру. А если прибавить воспоминания о страхе перед беременностью в двадцать один год и о том, как пялились на нее бывшие одноклассники, приехавшие на лето домой, едва ли она воспринимала Бутбей-Харбор как дом.

Джун не сгорала от нетерпения узнать, что будет на завтрашней встрече. Ей необходимо составить план жизни, нужно время и место подумать. В гостинице «Три капитана» этого не получить. В Бутбей-Харборе тоже, каким бы красивым и безмятежным он ни был.

«Ну, хотя бы загляну к Генри в книжный магазин. Генри будет рад увидеть Чарли», – подумала она.

Джун обрадовалась, когда ее милый мальчик обнял ее и бегом вернулся к другу в гостиную, с легкостью сменив «подковку» на улыбку.

Глава 3

Кэт Уэлпер

Вооружившись кондитерским мешком с белым кремом, приготовленным на сливочном масле, Кэт вывела по краю немецкого шоколадного торта, который она испекла для вечернего семейного ужина, шесть инициалов: «Л» – Лолли, «И» – Изабел, «Э» – Эдвард, «Д» – Джун, «Ч» – Чарли и «К» – Кэт. Немецкий шоколадный торт с тягучей карамелью, сладким кокосом и хрустящей начинкой из пекана был любимым лакомством ее маленького двоюродного племянника. Давно она не видела очаровашку Чарли, как и его мать Джун. Изабел тоже давненько здесь не появлялась. Нельзя сказать, что они были близки, но даже до того, как выучилась на пекаря, Кэт к каждому семейному ужину в гостинице пекла торт с инициалами. Она считала, что таким образом вносит свой вклад в налаживание отношений.

Кэт посмотрела на часы, сняла обсыпанный мукой и заляпанный глазурью фартук и бросила его в плетеную корзину. Еще почти час до приезда двоюродных сестер.

«У тебя все нормально? – сбросил двадцать минут назад эсэмэску Оливер. – Знаю, ты волнуешься насчет сегодняшнего вечера. Позвони, когда сможешь. О».

«Он прав. Я волнуюсь. Мать вызвала сюда своих племянниц».

Несколько лет назад Изабел не приехала на очередное Рождество, потому что никто ее специально не пригласил. Лолли пробормотала:

– О, Бога ради. С этого дня мы будем проводить День благодарения и Рождество вместе, несмотря ни на что. Никаких приглашений не будет, это просто нужно понять.

Поэтому каждый День благодарения и Рождество Изабел с Эдвардом приезжали из Коннектикута на своем черном «мерседесе», Джун и Чарли – из Портленда на древнем, оливкового цвета «субару-аутбек», а Кэт присоединялась, спустившись по лестнице, так как жила в гостинице. Всегда жила.

Но ни по какому другому поводу ее мать не приглашала домой двоюродных сестер Кэт. Лолли Уэллер упомянула об этом между делом утром, когда разбивала яйца для завтрака постояльцев.

– Да, Кэт, может, испечешь на сегодня торт с инициалами? Девочки приедут на ужин. Я попросила их собраться у нас для важного объявления.

Как гром среди ясного неба.

«Объявление?»

Лолли Уэллер, с ее длинной, седеющей косой, спортивными шлепанцами и коричневой юбкой из марлевки никогда не была формалисткой. Если ей было что сказать, а такое случалось редко, она имела обыкновение это озвучить прямо, а не ходить вокруг да около, как Лолли называла любую шумиху.

«Она продает гостиницу… выходит замуж… переезжает на Таити…»

Кэт попыталась угадать, о чем хочет сообщить мать, если даже пригласила «девочек» домой, хотя обе «девочки» ненавидели Бутбей-Харбор и не слишком жаловали одна другую. И Кэт.

Кэт собрала солнцезащитные очки, завалившиеся за диванные подушки, карты, оставленные в столовой, и айфон, забытый под полотенцем в шезлонге. Сложила их в корзину «Забытых вещей». Затем подготовила номер «Альбатрос» для новых гостей.

«Что же затеяла мать?»

Кэт не думала, что Лолли когда-нибудь продаст «Трех капитанов». Побег в Лас-Вегас с внезапно возникшим женихом не выдерживал критики, так как со времени гибели отца Кэт пятнадцать лет назад у матери не было ни друга, ни поклонника. И думать нечего о переезде на Таити или в Канаду. Лолли Уэллер никогда не покидала Бутбей-Харбор, штат Мэн – даже во время своего медового месяца.

Кэт попыталась выведать что-нибудь у Перл, немолодой помощницы матери, которая приходила несколько раз в неделю, чтобы сложить постельное белье и полотенца да полить растения, поделившись своим удивлением по поводу приезда двоюродных сестер на ужин этим вечером. Ведь сегодня не День благодарения. И не Рождество. Обычная пятница в августе.

Но от Перл она услышала только:

– Разве это не прекрасно, дорогая? Возможно, мы увидим всех троих девочек в киноклубе сегодня вечером. Лолли сказала, мы будем смотреть «Мосты округа Мэдисон» с Мэрил Стрип и Клинтом Иствудом.

Кэт вздохнула с облегчением. Если Лолли не отменила еженедельный киновечер в гостинице, значит, объявление будет не слишком шокирующим. С другой стороны, никогда Кэт не видела свою тихую, серьезную мать более счастливой, чем во время просмотра фильмов в гостиной вместе с постояльцами и Перл. Никакая причина не заставит Лолли отменить свой киноклуб.

На плите звякнул таймер, и Кэт проверила кексы с лимонным заварным кремом, которые пекла для киновечера. Аромат божественный! Кэт достала противни из духовки и поставила на решетку для охлаждения перед окном, глянув на залив вдалеке.

Гостиница «Три капитана» располагалась не в центре Бутбей-Харбора, где обосновалось большинство популярных отелей, но номера никогда не пустовали в голубом, как яйцо малиновки, доме Викторианской эпохи на Харбор-Хилл-роуд, за две извилистые улицы от гавани. Отель расположился на холме, вдали от портовой суеты. С холла открывался вид на летнюю толчею, на длинные причалы и мириады доков, на суда-китобои и великолепные парусники. А еще из отеля просматривались магазины и рестораны.

Внутри гостиница, отделанная в рыбацком стиле – корабельные штурвалы, буи и рыболовные сети, – не выглядела современной, как другие местные отели, но гостям, похоже, нравилась. Они называли ее настоящей Новой Англией с настоящей владелицей – жителем штата Мэн, которая редко улыбалась или болтала по пустякам, зато комнаты были уютными, а завтраки – невероятными. Родители Кэт унаследовали гостиницу «Три капитана» от семьи Лолли (три брата, морские капитаны, построили ее в начале девятнадцатого века), так что поколение за поколением вырастало в этом отеле, предоставляющем постель и завтрак.

Над распашными кухонными дверями брякнул колокольчик. Пришла подруга Кэт – клиентка – Лиззи Хэмм, сверкая кольцом с бриллиантом в два карата.

– М-м-м, пахнет и выглядит изумительно, – оценила Лиззи.

Она улыбнулась, глянув на торт, как всегда делали люди при виде творений Кэт, с причудливыми украшениями в виде крохотных птичек, раковин, веточек или цветов, из которых складывались имя или инициалы. Лиззи рассмотрела буквы.

– Не могу дождаться, – вздохнула она, – о чем объявит твоя мама. Позвони мне потом, расскажешь, даже если будет поздно. О, постой-ка. Ты подстриглась! И челка классная.

– Спасибо. Мне нужны перемены. – Кэт улыбнулась.

Она укоротила светлые волосы, и теперь они едва касались плеч. И впервые в жизни сделала челку, этакую бахрому, которая заставляла ее чувствовать себя… по-другому. Ощущение, за которым Кэт в последнее время гонялась, как и за желанием выглядеть старше своих двадцати пяти лет, что на самом деле не такой уж и юный возраст.

Лиззи положила на стул свою громадную сумку.

– До смерти хочу увидеть рисунки, которые ты для меня сделала!

Кэт подвела ее к маленькому письменному столу под окном, выходящим на обширнейший задний двор, где за столиком для пикника Лолли и Перл играли во что-то, похожее на покер, используя вместо фишек маленькие кусочки испеченного Кэт печенья «Блонди». Это вызвало у Кэт улыбку, и на минуту она забыла, что через несколько часов в гостиницу вернется атмосфера того времени, когда Кэт здесь росла. Атмосфера клаустрофобии. Злобы.

«Как мы уживемся в доме, где в коридорах и общих комнатах полно гостей?»

Когда сестры Нэш переехали к ним, Лолли превратила просторное мансардное помещение с его романтическим балконом, служившее супружеской спальней, в спальню для трех девочек, а сама заняла маленькую комнату Кэт напротив. Жизнь в одной комнате с тринадцатилетней тогда Джун и шестнадцатилетней Изабел стала откровением для десятилетней Кэт. Джун и Изабел были классическим сочетанием хорошей и плохой сестры, и Кэт попала между ними. Не слишком хорошая и не слишком плохая. Точно посередине. Во всем. Дерзкая Изабел и умная Джун, с их яркими индивидуальностями и активной жизнью, заставляли Кэт держаться тихо. Она наблюдала за сестрами с близкого расстояния, однако не понимала то, что видела и слышала. Или чувствовала. За исключением жгучей боли в душе, напоминающей, что, если бы не родители Изабел и Джун, ее отец – ее добрый, надежный отец, который никогда не пил, не танцевал, как дурак, на семейных вечеринках, не перехватывал «немного денег» до зарплаты, – был бы жив.

Изредка двоюродные сестры с их способностью высасывать из помещения жизнь, даже добрая Джун, настолько доводили Кэт, что она кричала, что ненавидит их, видеть не может, что ее от них тошнит, это их родители виноваты в том, что у нее нет отца, что они вынуждены жить вместе.

Тогда Джун, прежде чем убежать в слезах, тихо произносила:

– У тебя по крайней мере есть мать.

Но от вида Изабел, всегда внушавшей Кэт страх, которая стояла, неожиданно пристально глядя на кузину с виной и печалью в глазах, Кэт делалось еще хуже.

Пятнадцать лет они избегали друг друга, и теперь двоюродные сестры приезжают ради некого объявления, которое может быть посвящено чему угодно.

Кэт передала Лиззи рисунки и выполненные на компьютере трехмерные изображения, которые сделала для свадебного торта подруги. Лиззи выходила замуж в мае будущего года и пригласила сто двадцать человек. И к счастью, попросила Кэт, которая выпечкой отмечала все грустное, плохое и хорошее, что было между ними с тех пор, как они познакомились в средней школе, испечь свадебный торт. Лиззи и слышать не хотела о том, чтобы принять торт в подарок, за что Кэт была очень ей благодарна.

«Еще немного, и я смогу открыть собственную пекарню „Торты и сладости от Кэт“, а не использовать это название на самодельных наклейках, украшающих абрикосового цвета коробки с выпечкой».

– О-о-о, а можно мне один, пока посмотрю рисунки? – попросила Лиззи, пожирая взглядом противень кексов с лимонным заварным кремом. – Мне все равно, даже если заляпаю платье. Ну, дай один.

Кэт засмеялась. Она любила свою подругу Лиззи. И сожалела, что не так уверена в жизни, как Лиззи.

Кэт полила глазурью один все еще слишком горячий кекс, и Лиззи проглотила его. Потом посмотрела на верхний рисунок и ахнула.

– О, Кэт, я даже не буду смотреть остальные. Он идеален.

Кэт знала, что Лиззи выберет этот эскиз. Пятиярусный торт в форме морских раковин, с нежным растительным узором по нижнему ярусу. Идеально для ее семейного дома на Пикс-Айленд.

– Я возьму их с собой и покажу на фирме, которая занимается нашим приемом, – заявила Лиззи, опуская рисунки в свою большую сумку. – Ладно, ты лучше расскажи, как дела с Оливером.

Лиззи любила Оливера, любила их «историю» и желала, чтобы они поженились. Все желали.

Кэт не понимала до конца, чего хочет от отношений с Оливером. Они стали пленниками своей «истории». Иногда Кэт казалось, что их «история», о которой она думала не иначе как в больших кавычках, гораздо больше их чувств друг к другу.

Родившись двадцать пять лет назад с разницей в два месяца, Кэтрин Уэллер и Оливер Тейт выросли по соседству. Их дома отделяла полоса вечнозеленого кустарника, где Кэт и Оливер в детстве секретничали даже во время снегопадов. Они были неразлучны с младенчества, радуя своих родителей.

– Ждем не дождемся потанцевать на вашей свадьбе, – говорили они.

Кэт и Оливер закатывали глаза и убегали.

Кэт четко помнила момент, когда Оливер стал для нее всем: холодное новогоднее утро, когда ей было десять лет и мать сообщила ей и ее двоюродным сестрам, что произошла авария, родители кузин и отец Кэт погибли. Кэт покачала головой, закричала, босиком выбежала на снег и стала продираться сквозь заросли кустарника. Ветки царапались. Девочка колотила в дверь дома Оливера, пока его мать не впустила ее. Оливер дал ей свои ботинки, куртку и рукавицы, и они поспешно уединились под деревьями. Он сидел с ней на лютом холоде, баюкал и плакал, без конца повторяя: «Мне так жаль, Кэт…»

В последующие дни, недели и месяцы, когда чувствовала себя притесняемой двоюродными сестрами и горем матери, Кэт еще больше привязалась к Оливеру. Она заполучила его, значит, с ней все в порядке. «Оливер» равнялось «все в порядке».

Один из последних ее разговоров с отцом, накануне того страшного Нового года, касался Оливера. В тот вечер отец пришел подоткнуть ей перед сном одеяло и спросил, чего она решила добиться в новом году. Кэт ответила:

– Только одного – подружиться и с девочками.

Единственным другом Кэт был Оливер, с матерью у нее не складывались такие же доверительные отношения, как с отцом. Ей ужасно хотелось иметь лучшую подругу-девочку как многие одноклассницы. Папа кивнул и сказал, что это отличная цель, но Оливер преданный друг, и если есть всего один друг и этот друг – настоящий, у тебя всё есть.

Оливер не раз доказывал ей свою преданность: и в пять лет, когда большинство мальчишек задиры, и в десять, когда большинство мальчиков внушают девочкам ужас. И теперь, в двадцать пять, когда большинство парней хотят переспать с как можно большим числом женщин, прежде чем жениться на девушке, которую им практически просватали с колыбели, не было парня преданнее Оливера.

– Мы… встречаемся, – пробормотала Кэт. – Проводим вместе время… Но я не знаю. Оливер… мой лучший друг. Думаю, пусть им и остается.

Порой Кэт испытывала к Оливеру иные чувства. И не понимала, что это – любовь, привязанность или большая благодарность. Ей казалось иногда, что и с ее стороны дружба переросла в нечто большее, но… едва она начинала мечтать, что хорошо бы им быть вместе, как ее охватывало нечто похожее на страх и отторжение. Другими словами, странное, необъяснимое странное чувство.

– Я знаю, к Оливеру у тебя двойственное чувство, – согласилась Лиззи. – Но он – золото, Кэт Не упускай парня из-за страха.

– Я не боюсь, – возразила Кэт. – Я знаю Оливера всю жизнь. Я его не боюсь.

«Или боюсь?»

Она до сих пор помнила тот единственный случай (им с Оливером было по тринадцать лет), когда все между ними снова изменилось, отдалив их друг от друга. Сегодня он был прежним угловатым Оливером, с рыжеватыми волосами, темно-голубыми глазами и ямочкой на подбородке, а на следующий день Кэт поймала себя на том, что внимательно его разглядывает. Не так, как раньше. Гадая, а как это будет, если его поцеловать. Ее новые чувства к нему стали единственным секретом Кэт от Оливера, и это одновременно пугало и воодушевляло. На одной из первых пятничных вечеринок с участием и мальчиков, и девочек, во время игры «в бутылочку», когда пришла очередь Оливера крутить ее, горлышко указало на Кэт. Она помнила накрывшую ее жаркую волну.

«Наверное, покраснела как рак», – вспоминала сейчас Кэт.

Больше всего на свете ей хотелось поцеловаться с Оливером Тейтом. Но в то же время охватило то странное чувство.

– Я не могу поцеловать тебя, Оливер, – выпалила она. – Мы же лучшие друзья.

Он наблюдал за ней.

«Хочет увидеть, как я поступлю», – поняла Кэт. И поскольку она знала Оливера Тейта, как себя, то заметила промелькнувшее в его глазах разочарование.

«Еще бы. Я сказала ему практически перед всем классом, что мы просто друзья. Что я не хочу его целовать», – переживала Кэт.

И Вероника Миллер, рыжеволосая зеленоглазая красотка нагло заявила: «Тогда я беру этот поцелуй вместо нее» – и ухватилась за Оливера. Вероника обладала многим, чего так сильно желала Кэт: например, смелостью и необходимостью носить настоящий лифчик первого размера. Она стала первой из многочисленных подружек Оливера в школе и в колледже, и Кэт уже не приходилось волноваться из-за поцелуев с Оливером.

Тема поцелуев с Оливером Тейтом никогда больше не поднималась. До этой зимы.

Холодным снежным февральским утром они шли по Таунсенд-авеню к коттеджу Оливера, когда он остановился посреди тротуара.

– Я так тебя люблю, – произнес он, вздохнув.

– Ты преувеличиваешь, – ответила Кэт со смехом.

– Нет, Кэт. Я хочу сказать, что люблю тебя. Я тебя люблю, Кэт! – крикнул он.

Прохожие обернулись к ним. Две девчонки захихикали и захлопали в ладоши.

– Я тебя люблю. Всегда тебя любил. – Оливер нежно дотронулся до ее лица.

Кэт не могла понять, что с ней происходит. Все то же странное ощущение, дошедшее от кончиков пальцев ног вверх и до каждого нерва. Она отступила от Оливера и уставилась себе под ноги, не в силах вымолвить ни слова.

– Я знаю, помню, ты не можешь меня поцеловать. «Мы же лучшие друзья», – повторил он. В его глазах, кроме нежности, читалось что-то, чего она не могла прочесть. – Но я серьезно, Кэт. Я всегда тебя любил. Можешь ли ты положа руку на сердце сказать, что мы не принадлежим друг другу?

– Не знаю, – ответила она.

Иногда ей казалось, что действительно они принадлежат друг другу. А порой думала, что где-то есть мужчина, с которым она не встретилась, потому что никогда не покидала Бутбей-Харбор. А еще бывали моменты, когда Кэт осознавала: если они с Оливером Тейтом займутся любовью, она взорвется.

Лиззи часто говорила, что не понимает этого высказывания.

– Взорвешься? Как это? – искренне удивлялась она.

Но двоюродные сестры Кэт могли понять. Только с ними Кэт поговорить не может. Никогда не могла. А уж о разговоре с матерью вообще надо забыть. По пальцам можно перечесть, сколько раз Лолли Уэллер улыбалась с тех пор, как пятнадцать лет назад овдовела, потеряла сестру и вырастила одна трех ссорящихся, переживающих горе девочек. Лолли вообще мало рассуждала о сердечных делах. До автокатастрофы у нее был прекрасный брак с отцом Кэт. Она была счастлива, ну, во всяком случае, более счастлива. Но потом притихла, оставив девочек самостоятельно разбираться со своими вопросами. А они не обращались друг к другу за ответами.

Удивительно, но Кэт осталась именно здесь, в Бутбей-Харборе, в «Трех капитанах», не смея даже подумать об отъезде.

Во-первых, она нужна матери. И еще Кэт боялась, что, уехав, может никогда не вернуться. Ей нравилось жить здесь. Убирать в гостинице она не любила, но обожала печь для гостей, и оба эти занятия приносили больше чем достаточно, чтобы оплачивать красивую комнату в мансарде, которая летом могла стоить до двухсот долларов за ночь, хотя мать никогда не брала с дочери денег за проживание.

Еще максимум полгода, и у нее будет достаточно средств, чтобы снять помещение на первом этаже с выходом на улицу, закупить оборудование и открыть «Торты и сладости от Кэт». Даже если позволит себе крохотную лавочку на боковой улице, она будет принадлежать ей.

Деньги поступали от продажи свадебных тортов и от клиентов в городе – гурмэ продуктовых магазинов и кафе, торгующих ее кексами и лепешками. Кроме того, она была городской палочкой-выручалочкой по тортам ко дню рождения. Одна мамаша четырехлетнего ребенка позвонила ей в панике утром в прошлую субботу и заплатила сто долларов за торт с Максом и Руби к четырем часам дня. Сто долларов за торт! Кэт не только выполнила работу, но и получила пять звонков с заказами на торты к детским дням рождения на следующую неделю.

– Кэт, если ты его упустишь, он женится на другой, – нахмурилась Лиззи. Ее бриллиантовое кольцо переливалось в лучах вечернего солнца. – Дружба, которую ты защищаешь все эти годы, изменится, как только у него появится жена. Ты потеряешь Оливера. Не боишься? Боишься. Поэтому вполне можешь попробовать сблизиться с ним.

– Лиззи, я… – Кэт вскинула руки вверх.

Она понятия не имела о своих чувствах к Оливеру.

«Боюсь? Просто не интересуюсь им? Почему я не знаю, что в действительности чувствую?» – мысленно задавала себе вопросы Кэт.

– Во всяком случае, я пробую. Мы встречаемся, – забормотала она.

Лиззи фыркнула.

– Вы встречаетесь полгода, а он еще не видел тебя голой. Это не свидания, Кэт, это дружба. – Лиззи встала и повесила свою огромную сумку на плечо. – Желаю тебе быть такой же счастливой, как я, милая. Кексик на дорожку?

Кэт рассмеялась, полила глазурью еще один кекс и поцеловала Лиззи на прощание. Глянув на часы, она поняла, что у нее всего двадцать минут до приезда Изабел и Джун. И до объявления матери. Кэт глубоко вздохнула, черпая силы в аромате кексов, что всегда срабатывало, даже если она и не знала, что вот-вот должно случиться. Самая нелюбимая для Кэт ситуация.

Глава 4

Изабел

Изабел сидела в гостиной «Трех капитанов», уставившись прямо перед собой на строгий портрет ее прапрадеда и двух его братьев, морских капитанов, построивших эту гостиницу в начале девятнадцатого века. Изабел приехала десять минут назад и нашла свою тетку Лолли на кухне, где та перекладывала из дуршлага в сервировочную миску дымящиеся фарфалле. В знак приветствия Лолли коснулась предплечья Изабел – ее вариант объятия, – отказалась от помощи с ужином или сервировкой стола и велела племяннице чувствовать себя как дома: отдохнуть в гостиной, на заднем дворе или на веранде. Вот и все. Никаких «Как дела? Где Эдвард?» или «Я так рада тебя видеть». Только обычная чопорность.

Лолли едва взглянула на Изабел. Та даже обрадовалась, потому что глаза у нее покраснели от слез. Накануне вечером, узнав, что анонимная записка не только предназначалась ей, но и до ужаса соответствовала реальности, Изабел вернулась домой, уложила два чемодана одежды и туалетных принадлежностей, а затем несколько часов провела за рулем, пока ей не пришлось остановиться, чтобы дать выход мучительным рыданиям, которые душили ее всю дорогу через Род-Айленд, Массачусетс и Нью-Хемпшир. Она находилась на юге штата Мэн, в районе городков Огунквит или Кеннебанкпорт. Нашла мотель, плюхнулась на кровать и заплакала так громко, что даже удивилась, как это никто не вызвал портье.

Она проигнорировала двадцать с лишним телефонных звонков от Эдварда, поступивших за прошедшую ночь и этот день. Слушала, как звонит и звонит айфон, и испытывала странно успокаивающее чувство, что ему не все равно. И он скорее всего звонил, чтобы умолять о прощении.

Во всяком случае, так она думала, пока наконец не ответила на звонок мужа полчаса назад – почти через сутки после того, как застала его с той женщиной. Изабел как раз проехала мимо Вискассета. До Бутбей-Харбора оставалось пятнадцать минут. Знакомые приметы местности – киоски, торгующие черникой, ферма Чендлеров со стадами голландских быков, чьи продолговатые черно-белые шерстистые тела резко выделялись на фоне зеленого леса, – сгладили чувство одиночества. Она остановилась у белого забора и ответила на звонок.

Изабел слушала Эдварда, слова, которые он говорил, и ощутила себя словно в вакууме. Во рту пересохло. Она снова расплакалась, хотя думала, что уже выплакала все слезы. Она пыталась сосредоточиться на быках за оградой, на двух гусях, прошествовавших мимо рыжего кота, который уже отвлекся и преследовал переносимый ветерком листок. Изабел уронила телефон на колени.

– Изабел? Ты меня слышишь? – спросил Эдварда.

Она дала отбой и сидела, разглядывая гусей, кота, быков, в состоянии шока. В реальность ее вернул стук по окну автомобиля. Средних лет женщина в зеленых резиновых сапогах и комбинезоне с логотипом фермы Чендлеров спросила, не заблудилась ли Изабел.

– Вам показать дорогу? – поинтересовалась добрая женщина.

Не выходя из автомобиля, Изабел купила фунт черники, а фермерша нарвала для Изабел полевых цветов.

– Примите с наилучшими пожеланиями. Надеюсь, они сделают ваш день более ярким.

Вот такие они, жители штата Мэн. Добрые.

– Так откуда вы? – спросила у Изабел молодая женщина, сидящая напротив нее в гостиной.

Постоялица. Темный загар, огромные, жемчужно-белые солнцезащитные очки подняты на макушку, на коленях журнал «Пипл». Минуту назад ее здесь не было. Изабел настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила появления незнакомки. Она позавидовала непринужденности женщины, аромату масла какао, исходящему от ее солнцезащитного крема, способности читать журнал о знаменитостях.

– Я здесь не гостья. – Изабел пристальнее взглянула на картину. – В смысле, я нездешняя, хотя в какой-то мере отсюда. Но теперь я здесь не живу. Я в гостях.

«Толком и не знаю, кто я и что я», – подумала Изабел.

– Мне послышалось, что вы не гостья здесь, – уточнила женщина, сморщив в недоумении веснушчатый нос. – Я из Нью-Йорка. Завтра еду домой и жалею, что не могу остаться здесь навсегда.

Изабел кивнула. Сил для светской беседы не осталось. И пойти некуда. На веранде какая-то парочка потягивала вино. Лолли хозяйничала на кухне. А Кэт находилась повсюду.

Естественно, Кэт возникла перед ней с тарелкой сыра, крекеров и фруктов и поставила ее, улыбнувшись.

– Угощайтесь, – обратилась она к кузине и постоялице.

Гостья болтала с Кэт о количестве маяков, видных из Бутбей-Харбора.

– Я смогла насчитать только пять, а их, кажется, семь? Я должна увидеть все семь до отъезда. – щебетала она.

Изабел, прислушиваясь вполуха, таращилась на куски гауды и бри, на простые и с кунжутом крекеры, разложенные на тарелке с узором из мелких цветочков.

«Не плачь, – уговаривала она себя мысленно. – Смотри на маленький нож для сыра. Разглядывай картину. Сосредоточься на одном из двоюродных прадедов, на его жесткой бороде. Не расклеивайся в этой гостиной с обитой ситцем мебелью».

– Ты хорошо себя чувствуешь, Изабел? – спросила, приглядываясь к ней, Кэт.

Изабел выдавила улыбку.

– Все нормально. Рада видеть тебя, Кэт.

«Подстригла волосы», – отметила Изабел, хотя не видела Кэт с прошлого декабря.

Кэт не изменила своим привычкам в одежде: носила джинсы «Ливайс» на бедрах и вышитые майки из ворсистого хлопка. По-прежнему – ни следа косметики на лице. Прическа – прямые светлые волосы до плеч и челка – делала ее старше, придавала более искушенный вид.

– Эдвард с тобой? – поинтересовалась Кэт, выглядывая в окне знакомый черный «мерседес», которым супруг Изабел любил пользоваться для длительных поездок.

Его там не было. Только серебристая «тойота-приус» Изабел.

– Он не смог приехать. – Изабел отвела взгляд.

Воспоминание об Эдварде в одной расстегнутой рубашке снова настигло ее.

«Как он мог? Как мог?» – мысленно убивалась она.

«Мы заключили договор, Изабел…»

А затем он взял и нарушил основной договор, который они заключили. С женщиной, которая была матерью. Кем так страстно хотела стать Изабел. Что и отдалило их друг от друга, отдалило Эдварда. В этом не было смысла.

Кэт кивнула, а потом постоялица забросала ее вопросами и увела в коридор, где стоял старинный сервант с картами и брошюрами. Изабел заметила, что Кэт оглянулась на нее, словно хотела сказать что-то еще, но Изабел отвернулась к окну. Они с Кэт не умели поддержать беседу. У них была разница в шесть лет, и когда они поселились в одной комнате, Кэт было десять, а Изабел – шестнадцать. Молчаливость Кэт, привычка этой худенькой, бледной, всегда босоногой девочки внезапно появляться нервировала Изабел, заставляла прерывать разговор.

Кэт вернулась с подносом – графин чая со льдом, где плавали ломтики лимона, два стакана. Она налила чаю Изабел и себе, села на диванчик для двоих, стоящий под прямым углом к креслу, в котором сидела Изабел.

– Джун приехала за десять минут до тебя, но повела Чарли в «Букс бразерс», чтобы Генри присмотрел за ним пару часов. – Кэт наклонилась к Изабел. – Вообще-то мама сказала Джун, что, наверное, лучше, если Чарли не будет присутствовать при объявлении.

«Объявление. Совсем о нем забыла», – подумала Изабел.

– Не присутствовать здесь? Почему? О чем она объявит?

Кэт взяла свой стакан и помяла ложкой треугольник лимона.

– Понятия не имею. За последние полчаса я трижды спрашивала, но она не говорит, просто велит подавать закуски.

– Как думаешь, она продает гостиницу?

– С чего бы это?

Изабел могла назвать не одну причину. Но понимала, что обидит Кэт, а у нее совсем не осталось сил, чтобы с этим справиться.

– Схожу на минутку в ванную, – вздохнула Изабел.

Ей просто нужно было закрыться где-нибудь, чтобы перевести дух. Ванная комната на первом этаже была занята, поэтому Изабел поднялась наверх. Она уже собралась войти в крохотный дамский туалет на втором этаже, когда увидела, что дверь в комнатку, служащую Чуланом уединения, приоткрыта. Она толкнула дверь и увидела Чулан уединения таким, каким его помнила. Старый диван, где можно было сесть только вдвоем, выцветший, вытертый круглый коврик, маленький стол со старой лампой и небольшая книжная полка с книгами и журналами. Изабел как наяву увидела себя шестнадцатилетнюю, убежавшую сюда в канун того Нового года после ссоры с матерью и яростно двигающую большой тяжелый пылесос к двери без замка.

Чулан уединения, где она провела так много времени из тех двух лет, что прожила в гостинице «Три капитана». Когда три девочки внезапно оказались вместе в одной большой комнате в гостинице, Лолли превратила хозяйственную кладовку на втором этаже в Чулан уединения и повесила на дверь табличку, которую можно было поворачивать: «ЗАНЯТО» или «СВОБОДНО». Если одной из девочек требовалось немного пространства, место, где она могла побыть одна внутри кипящей жизнью гостиницы, она отправлялась в Чулан уединения.

Изабел глянула в круглое зеркало на стене. С удивлением отметила, что выглядит по-прежнему, хотя ее жизнь изменилась, – темно-русые мелированные волосы до плеч, длинные пряди лежат идеально, легкий макияж, слегка чересчур парадная, как обычно, одежда и высокие каблуки… Только вот ее красивые зеленоватые глаза… В них поселилась печаль. Но краснота почти прошла по сравнению с тем, когда Изабел посмотрела на себя в зеркало заднего вида, чтобы выйти из машины и подняться на крыльцо гостиницы.

Изабел собралась с духом и спустилась вниз. Теперь в гостиной сидели Джун и Кэт. Кэт держала крекер, а Джун – стакан чая с льдом и казалась глубоко погруженной в свои мысли.

– Значит, Эдвард не смог вырваться? – Кэт взяла еще крекер, явно чтобы занять себя.

Изабел заметила, что ее щеки покраснели, словно та поняла, что уже задавала этот вопрос десять минут назад.

Изабел хотела уже сказать, что он уехал по делам, но просто покачала головой и взяла кубик чеддера. Ее сестра в традиционной своей одежде – джинсы, белая блузка на пуговицах и винного цвета сабо от «Данско», брошка из кусочков головоломки, которую Чарли сделал единственным ее украшением, – сидела на диване. Она вытащила карандаш из свободного пучка волос на затылке и снова закрутила свои непослушные рыжевато-каштановые волосы в пучок.

– Привет, Джун, – слабо улыбнулась Изабел, не вполне уверенная, заметила ли ее сестра.

Джун поставила стакан и встала.

– Я даже не увидела тебя, прости. – Она неловко обняла Изабел, снова села на диван. – Эдвард на улице затеял с кем-то из гостей разговор о «Ред соке»? – поинтересовалась Джун.

– Он не смог приехать. – Изабел стиснула кубик сыра.

В открытых дверях гостиной появилась Лолли.

– Ужин готов.

«Спасена, – подумала Изабел. – Хотя бы на некоторое время».

– Ты так хорошо выглядишь, тетя Лолли, – проговорила Джун.

Действительно, хлопчатобумажную майку, юбку из марлевки и шлепанцы Лолли сменила на персикового цвета хлопковое платье и темно-серые туфли-балетки. Тронутые сединой светлые волосы вместо обычной длинной косы она уложила в аккуратный пучок на затылке. Еще подкрасила губы. Лолли никогда не красила губы.

– Вот это да! В честь чего? – спросила Кэт, пока они шли следом за Лолли по коридору в большую, деревенского типа кухню, где Лолли, отказавшаяся от непрерывных предложений помощи, полностью накрыла стол – овощной салат, паста «примавера» в соусе песто, тарелка сыра, красивая круглая буханка португальского хлеба, белое вино и букет полевых цветов, которые привезла Изабел.

– Ой, я забыла пармезан, – всплеснула руками Лолли.

Она словно не обратила внимания на вопрос дочери. Затем вспомнила про заправку. И сливочное масло. Она садилась и вставала раз десять.

О чем же это важное объявление? – размышляла Кэт. О чем-то, что явно заставляло Лолли нервничать. И о чем-то, что не предназначено для детских ушей.

Когда все уселись за прямоугольный фермерский стол, расправив на коленях салфетки, и по кругу пошла миска с фарфалле, Кэт, Джун и Изабел минут пять сидели, вопросительно переглядываясь и пожимая плечами. Наконец Кэт не выдержала:

– Ну, мам, о чем ты хочешь объявить?

– Давайте сначала поедим, – предложила Лолли, затем глотнула вина.

Изабел взглянула на тетку. Тарелка Лолли была пуста. Она всегда ждала, пока все наполнят тарелки, прежде чем положить себе. Но даже когда тарелки наполнились, Лолли взяла только кусочек хлеба и налила четверть бокала вина.

Ужин стал повторением сидения в гостиной. Обычно можно было рассчитывать, что Лолли заполнит паузы, расскажет пару скучных историй о городском референдуме или о ком-то из бывших постояльцев, но она сидела молча. Джун гоняла по тарелке политые песто фарфалле. Кэт украдкой бросала на мать встревоженные взгляды. А Изабел старалась не пустить в сознание образ Эдварда. Но здесь, в гостинице, где он был такой существенной частью ее жизни, только о нем она и думала.

– И как там Эдвард? – спросила Джун, отпивая вина.

– Отлично, – ответила Изабел, накалывая помидорку-черри.

«Интересно, – усмехнулась про себя Изабел, – удивится ли кто-нибудь, если я встану и скажу: „Знаете что? Ничего не отлично. У него роман, я застала его с поличным и понятия не имею, как жить дальше. Я понятия не имею, кто я без Эдварда, в точности как ты, Джун, сказала“».

Никто из сидящих за этим столом Эдварда особо не жаловал. Когда-то, конечно, было не так. Но Изабел, похоже, единственная не заметила, как сильно он изменился. Или это она изменилась?..

Никто не донимал Лолли вопросами о заявлении. С возрастом они привыкли, что когда Лолли, самый скрытный на свете человек, готова будет что-то сказать, она скажет. Когда вилки наконец улеглись на тарелках – на самом деле всего через десять минут, потому что все ели мало, – Лолли встала, явно взволнованная, затем опять села.

– Мама? – подала голос Кэт – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Нет, – ответила Лолли, глядя в свою тарелку Она на мгновение закрыла глаза, открыла их, обвела взглядом присутствующих. – Мне нужно кое-что сказать. Это трудные слова. Несколько дней назад я… узнала, что у меня рак поджелудочной железы.

– Что? Что? – Кэт вскочила, опрокинув свой бокал.

Лолли подняла бокал, затем накрыла рукой руку Кэт.

– Я знаю, это потрясение, и это трудно слушать. – Она сделала глубокий вдох. – И выглядит не слишком приятно.

У Изабел до горечи пересохло в горле, в глазах остро защипало от вернувшихся слез. «Этого не может быть», – мелькнула мысль.

– Разумеется, я собираюсь лечиться, хотя дело зашло далеко. Химиотерапия сможет справиться с симптомами, замедлить развитие, но… – Она посмотрела на Кэт, потом на Изабел и Джун. – Эти негодяи умудрились дотянуть до четвертой стадии, пока поставили диагноз. Пятой стадии не существует.

Изабел почувствовала, как в желудке расползается пустота. Ей хотелось встать, подойти к Лолли, Кэт, которая закрыла лицо руками. Но Лолли поднялась, сообщила, что сейчас вернется, и ушла в дальнюю часть кухни.

– Этого не может быть, – прошептала Изабел, обращаясь к Кэт и Джун, которые обе сидели с ошеломленным видом, бледные.

Лолли вернулась с немецким шоколадным тортом с инициалами и поставила его в центре стола.

– Я еще раньше увидела торт на кухне, когда он остывал. Стояла, глядя на него, и расплакалась. А вы знаете, плачу я редко. Я еще раз поняла, что правильно сделала, попросив вас приехать сегодня. Не хотела сообщать вам двоим по телефону, – сказала она племянницам. – А тебе, Кэт, не хотела говорить одной. Мы много лет не собирались вместе. По-настоящему мы никогда и не были единым целым, верно?

«Вместе».

Изабел салфеткой промокнула глаза. Посмотрела на тетку. Ей всего пятьдесят два года, она кажется сильной, как всегда. Голубые глаза искрятся, щеки розовые. Выглядит абсолютно здоровой.

Изабел и Джун забросали Лолли вопросами, но она выставила вперед ладони, и сестры замолчали.

– Изабел и Джун, – начала Лолли, нарезая торт, – не могли бы вы обе ненадолго здесь остаться, хотя бы на выходные или на неделю? В понедельник у меня начинается химиотерапия, и мне понадобится помощь. Все места в гостинице давно забронированы на уик-энд Дня труда и на большую часть осени.

– Я могу остаться на неделю и дольше, если вы захотите, – сказала Изабел. Девушки удивленно уставились на нее. Джун метнула на сестру такой же недоверчивый взгляд, что и Кэт, потом повернулась к Лолли.

– Я тоже, – улыбнулась Джун.

Лолли кивнула:

– Хорошо. Спасибо вам. Правда, я только что сообразила… Диагноз настолько выбил меня из колеи, что я не обращала внимания и подтверждала заявки на эти выходные и на неделю и, конечно, на уик-энд Дня труда, а теперь для одной из вас у меня даже нет комнаты. Я подумала, Джун и Чарли могут поселиться в старой комнате Кэт, а для Изабел, если это не слишком тесно, может, мы поставим раскладушку в Чулане уединения.

– Или Изабел и Джун могут спать в моей комнате со мной, а Чарли поместим в мою старую комнату напротив, – сказала Кэт, затем плотно сжала губы, словно не могла поверить, что предложила свое убежище.

– Ты точно не против? – уточнила Джун. – Чарли спит очень чутко, поэтому будет здорово, если ты отдашь ему свою старую комнату.

– Я не против, – ответила Кэт – А ты, Изабел?

Все взгляды устремились на нее, единственную, от кого все ожидали услышать: «Нет, я возражаю». Она кивнула, не совсем уверенная, хорошая ли это идея, но немного утешилась мыслью о том, что не останется в комнате одна со своими мыслями.

– Значит, решено, – подвела итог Лолли. – Да, и сегодня вечером, в девять, Перл и двое наших гостей придут на киновечер. Сейчас месяц Мэрил Стрип. Может, и вы трое присоединитесь к нам? Мы будем смотреть «Мосты округа Мэдисон», один из моих любимых. Фильм, который заставит меня отключиться от действительности. Это то, что надо.

Все за столом серьезно покивали. Можно было разобрать слова: «Конечно, мы останемся и, конечно, придем сегодня вечером смотреть кино и вообще сделаем все, что еще вам понадобится».

Краем глаза Изабел увидела, как Джун слегка двинула рукой, будто желая взять сестру за руку, но Изабел опоздала, и Джун руку убрала. Изабел закрыла глаза, вспомнив, когда в последний раз Джун потянулась рукой к ее руке. В очень похожий на этот день, когда Лолли усадила трех девочек на старый красный диван в гостиной и сообщила, что произошла автокатастрофа, их родители погибли, отец Кэт погиб. Тогда сестру за руку взяла Изабел, и они сидели, сжимая руки, молча, и по щекам катились слезы. А Кэт зарыдала и бросилась из комнаты. У них у всех осталась одна Лолли.

А теперь и она могла уйти.

С тремя мисками в руках Изабел стояла позади Кэт, которая встряхивала на плите большую кастрюлю с поп-корном. Лолли не признавала попкорн из пакетика, приготовляемый в микроволновке. Для киновечера годились только горячее растительное масло, кукурузные зерна с фермерского рынка, несколько встряхиваний и щедрая щепоть соли.

Пока Джун укладывала Чарли в старой комнатке Кэт на третьем этаже, Изабел занималась мелкими делами: искала нужное растительное масло для поп-корна в огромном буфете Лолли – масло канола, как сказала Кэт, – помогала покрывать глазурью лимонные кексы. Только сосредоточенность на всем этом – равномерно покрыть каждый желтый кекс, приготовленный Кэт, лимонной глазурью, найти три большие керамические миски для поп-корна, расставить стулья в гостиной – помогала Изабел держаться на ногах.

«Мой муж. С другой женщиной. Моя тетя. Больна раком. Я. Здесь…»

Кэт начала изо всех сил встряхивать кастрюлю. Изабел ждала, что девушка в любую секунду швырнет кастрюлю в стену и разрыдается. По едва заметным движениям узких плеч Изабел поняла, что Кэт плачет. Посмотрела на Джун, вернувшуюся на кухню: глаза блестели от слез и у нее.

– Дай я, – сказала Изабел, берясь за ручку Кэт отступила в сторону, по щекам текли слезы.

Изабел встряхнула кастрюлю, у нее у самой заслезились глаза. Тетя Лолли всегда казалась такой здоровой, как тот самый бык из поговорки. Она почти не простужалась. И вот…

– Она могла бы прожить столько лет, – еле слышно проговорила Джун. – Она сильная.

– Она сильная, – согласилась, обернувшись, Изабел. – Всегда была и сейчас такая.

– Да что, черт возьми, вы обе знаете о моей матери? – вскрикнула Кэт. – Когда вы последний раз были здесь? Хоть одна из вас! На прошлое Рождество? Сейчас август.

Изабел потрясенно смотрела на сестру. Кэт закрыла лицо руками и упала на колени перед плитой, рыдая. Изабел и Джун опустились на колени рядом с ней.

– Кэт, мы тоже переживаем. – Изабел заправила прядь светлых волос Кэт за ухо. – У нас никого нет, кроме твоей матери.

Кэт вскочила и выбежала из кухни.

– О Боже, – вздохнула Джун. – Что делать?

Побежать за ней? Оставить в покое?

Изабел посмотрела в кухонное окно – не на улице ли Кэт? Сидит в шезлонге или на большом камне в дальнем конце громадного двора? Но не увидела ее. Изабел и самой хотелось убежать. И остаться.

– Не знаю. Не надо было говорить то, что я сказала. Я всегда говорю Кэт не то.

– Лолли действительно все, что у нас есть, – сказала Джун. – Я знаю, ты говорила искренне, Изабел. Но и Кэт тоже. Просто она вне себя. Мы это преодолеем. И с Лолли все будет хорошо.

Изабел перевела дух, обнаружив, что все это время задерживала дыхание. Она кивнула, не в силах что-либо сказать.

Задняя дверь отворилась, вошла Кэт с красными от слез глазами.

– Простите. Я просто… не в себе.

– Мы знаем, – отозвалась Изабел и погладила кузину по руке.

Кэт не отпрянула. Минуту они смотрела в пол.

– Чарли хорошо устроился? – обернулась она к Джун. – Я могу принести вентилятор, если в комнатушке чересчур жарко.

– С ним все в порядке, – ответила Джун, заплетая свои длинные волосы в косу на боку – Я еще дверь не успела за собой закрыть, а он уже спал. До этого они с Генри ездили собирать моллюсков во время отлива и…

– Девочки, все готово, – позвала Перл, просунув свою седую голову в распашные двери кухни. – Я возьму кексы. – Она вошла и взяла круглый поднос, помедлив, чтобы глянуть на сестер. – На пару часов кино отвлечет вас от самих себя. Кино умеет это делать. Идемте, дорогие.

Изабел насыпала в три большие миски горячий поп-корн и вручила одну Кэт, другую – Джун, сама взяла третью.

– Поговорим после кино, ладно? – обратилась она к Кэт.

Кэт, не глядя на Изабел, изобразила что-то вроде кивка и возглавила переход до гостиной, где Лолли, выглядящая, будто все прекрасно, словно это вечер обычной пятницы, вставляла диск в DVD-плейер.

– Все готовы для Мэрил и Клинта? – спросила Лолли. – Этой паре нет равных.

Никто не спросил, почему Лолли Уэллер захотела посмотреть фильм, хоть с любимой актрисой, хоть с какой другой, в такой вечер, когда только что сообщила дочери и племянницам, что у нее рак, что прогноз надежд не вселяет. Подрастая, они слышали рассказы о том, как Лолли, всего восемнадцати лет и с разбитым сердцем из-за гибели друга – несчастный случай на воде, – пошла на фильм «Охотник на оленей», потому что прочитала в газете статью о Мэрил Стрип, которую на самом деле зовут Мэри Луиз, совсем как Лолли, и ее женихе, известном актере, рано умершем от рака. Позднее до них доходили слухи о том, как Лолли пережила первый год вдовства и воспитания дочери и сирот-племянниц, забываясь в самых слезных мелодрамах с участием Мэрил, а когда наконец смогла посмотреть комедию, то взяла в прокате «Защищая свою жизнь» и улыбнулась, даже засмеялась, кажется, впервые со дня той новогодней трагедии.

Киновечера проходили не одно десятилетие и стали традицией гостиницы. В начале девяностых кто-то из женщин-постоялиц спросил, нет ли у Лолли видеомагнитофона, чтобы взять напрокат киноверсию книги, которую та только что дочитала – «Выбор Софи». Лолли этот фильм видела, и он настолько ее потряс, что стал одним из немногих, а может, и единственным фильмом с Мэрил Стрип, который, по ее глубокому убеждению, она никогда не найдет в себе силы посмотреть снова.

Видеомагнитофон она женщине дала, но затем купила для гостиной, большой, уютной комнаты с видом на гавань, видеомагнитофон последней модели, заменив старый девятнадцатидюймовый телевизор на тридцатидвухдюймовый, набила шкафчик своими любимыми фильмами и вместе с Перл назначила вечера пятниц киновечерами. Поначалу каждая из них выбирала какой-то фильм, но потом они решили устраивать тематические просмотры. Месяц фильмов сороковых годов. Месяц Роберта де Ниро. Месяц фильмов о еде. Месяц зарубежного кино. Месяц романтических комедий. Месяц фильмов с участием Сисси Спейсек. Последний месяц был посвящен Джону Траволте.

Месяц Мэрил Стрип прошел всего девять месяцев назад, и Изабел, изредка заглядывающая на киновечера во время праздников, была покорена фильмом «Джули и Джулия» в минувшее Рождество. Обсуждение просмотренных фильмов происходило редко, Перл частенько засыпала через полчаса после начала. Но пятничный киновечер оставался незыблемой традицией в гостинице «Три капитана».

Задняя стена гостиной была отведена под черно-белые глянцевые, в старинных рамках фотографии любимых актеров и актрис Лолли. Там имелись три снимка Мэрил Стрип разного возраста. Клинт Иствуд. Аль Пачино. Сисси Спейсек, еще одна любимица Лолли. Томми Ли Джонс. Шер. Брэд Питт. Сьюзан Сарандон. Кейт Уинслет Киану Ривз, которого Лолли считала сексуальным. Рэйчел Макадаме и Эмма Стоун, молодые актрисы, в которых, по мнению Лолли, «что-то есть».

Теперь Изабел поняла, почему тетя решила снова устроить месяц Мэрил Стрип. Лолли всегда говорила, что фильм с участием Мэрил Стрип действует не хуже куриного бульона, лучшей подруги, психоаналитика и крепкого напитка.

«Если бы он еще и рак мог вылечить», – подумала Изабел, усаживаясь с сестрой на удобный диванчик для двоих, где под спинами лежали мягкие подушки, и поставила миску с поп-корном на тахту перед собой.

Лолли и Перл сидели на белом диване – чай со льдом, вино, кексы и поп-корн расставлены на старом пароходном кофре, якобы найденном на дне Атлантики и служившем кофейным столиком. Кэт, вязавшая узлы из длинной красной веревки «Твиззлерса», который, как помнила Изабел, с детства был любимым киноперекусом кузины, села на большой в цветочек виниловый пуф у ног матери. А Кэрри, гостья тридцати с небольшим лет, а не та болтушка, что была здесь раньше, упомянула, что ее муж смотрит наверху бейсбол, выбрала мягкий стул с высокой спинкой и поставила тарелку с кексом и поп-корном на колени.

Кэт вскочила и выбежала из гостиной, Лолли положила пульт и вышла за ней. Изабел кинула взгляд на Джун: в глазах сестры, как и в ее собственных, стояли слезы. Через несколько минут Лолли и Кэт вернулись. Лицо у девушки было мрачное, но она села и вновь принялась вязать узлы из «Твиззлерса».

Лолли выключила свет и нажала «play» на пульте DVD-плейера, который Лолли обновила несколько лет назад вместе с телевизором. Сначала Изабел хотела сбежать к себе в комнату, пока не вспомнила, что все номера заняты и она спит в одной комнате с Кэт. И с Джун тоже. Хотя бы здесь, в гостиной, она добрых два часа проведет в темноте, и никто не станет задавать вопросы насчет отсутствия Эдварда.

В любом случае теперь никому не придется спрашивать, что случилось. У ее тетки рак.

Пока экран заполнялся персонажами, Изабел почти не проявляла интереса. Когда же она поняла, что смотрит на взрослых детей только что умершей матери, слезы выступили у нее на глазах. Брат и сестра, немного за сорок, разбирали вещи своей матери в фермерском доме в Айове. Из письма, оставленного им матерью, они узнали, что в ее жизни был другой мужчина.

Внезапно они оказались в прошлом вместе с Мэрил Стрип, домохозяйкой из Айовы, приехавшей сюда из Италии. Она – красивое лицо и длинные каштановые волосы, итальянский акцент – прощалась с мужем и детьми-подростками, на четыре дня уезжающими на сельскохозяйственную выставку. И появился Клинт Иствуд, фотограф, разыскивающий определенный крытый мост, который Мэрил будет рада ему показать, поскольку найти его нелегко.

Затем через незначительные жесты, простейшие вопросы героиня Мэрил безумно влюбилась в мужчину, ведь он напомнил ей о женщине, которой она могла бы стать, о жизни, какую могла бы вести. Когда Клинт предложил ей оставить мужа, детей и уехать с ним, отправиться в путь, чтобы не отказаться от единственной в жизни любви, ее первой реакцией было согласие.

Затем она отказалась: не могла разрушить жизнь мужа и детей. Или их с Клинтом любовь. Своим уходом с ним.

Испытание пришло в день отъезда Клинта. Позади его грузовичка встали на красный свет Мэрил и ее муж в их старом пикапе. Мэрил сжала ручку дверцы. Если ехать с Клинтом – это ее шанс. Она должна сделать это сейчас, когда ей дается возможность поменять один грузовик на другой, одну жизнь на другую. Ей нужно только открыть эту дверцу и поехать. Изабел затаила дыхание, наблюдая, как Мэрил Стрип крепче сжимает ручку, раздираемая эмоциями.

«Она не поедет, – подумала Изабел. – Не поедет».

Когда так и случилось, Изабел глубоко вздохнула.

Пока шли титры, Перл встала и принялась собирать пустые тарелки.

– Какой чудесный фильм! Я уже, наверное, третий раз его смотрю, и каждый раз как первый, хотя я и знаю, чем все кончится.

– Мэрил Стрип великолепная актриса, – кивнула гостья Кэрри. – По-моему, в «Мостах округа Мэдисон» она красивее всего.

– Она потрясающая, – согласилась Кэт.

Изабел и Джун кивнули.

Лолли встала и, нажав кнопку на пульте, извлекла диск и убрала его в коробку.

– Это один из моих любимых фильмов на все времена. Я тоже видела его три раза, Перл, и каждый раз я вижу и слышу больше. – Лолли посмотрела на дочь, потом на племянниц: – Я рада, что вы, девочки, приехали. День был такой, что я, пожалуй, пойду спать. Увидимся завтра с утра пораньше – в шесть тридцать за завтраком на кухне.

Лолли и Перл направились к двери, но Джун воскликнула:

– А как же обсуждение? Я сижу как пришибленная, настолько меня поразил выбор Франчески.

– Поразил ее выбор? В смысле, что она осталась с семьей? – уточнила Изабел, пока Лолли садилась рядом с ней.

Все попрощались с Перл – за ней приехал муж.

– Она предала себя. – Джун взяла кекс, откусила.

Изабел уставилась на сестру.

– Предала себя? Значит, если бы она уехала, то не предала бы своего мужа и детей? Свои обеты? Да уже то плохо, что она вообще поддалась влечению к другому мужчине.

– А я полностью понимаю, почему она это сделала. – Кэт встала с пуфа, чтобы размяться, затем села на диван. – Клинт вернул ей часть ее самой. И мне нравится, что она пригласила его на ужин только после того, как он произнес ключевые слова: «Я точно знаю, что вы чувствуете». Людям только это и нужно. Кто-то, кто их понимает.

– Именно этого все хотят, но иногда этого просто не может быть, – подала голос Лолли, глядя в окно.

Изабел стало интересно, о чем тетка думает, но Лолли ничего больше не сказала.

Изабел откинулась на подушки.

«Эдвард явно считал, что я его не понимаю. Может, я не могла его понять, потому что сама изменилась. Точно так же, как он не может меня понять».

Но именно это и означает работу над отношениями в браке. Супружество – тяжкий труд. Нельзя просто отдаться чувствам, проявить недостаток ответственности. Героиня Мэрил влюбилась в бродячего фотографа в ту минуту, когда он сказал, что знает, откуда она, что он был там. Потому что глубоко внутри она была связана с городом Бари.

Изабел почувствовала, что сейчас опять расплачется.

«Кэролайн Ченоуит связана с Эдвардом Макнилом на самом глубинном уровне? Как такое возможно? Ведь это я родом оттуда, откуда и он. Это я, как и он, потеряла родителей, месяцами плакала по ночам. Я пятнадцать лет была рядом с ним, с тех пор как нам исполнилось по шестнадцать. Как могла Кэролайн вытеснить это? Как?» – не переставала она изумляться.

– Если это то, что человек ищет, – высказалась Кэт. – То, что ему необходимо в конкретный момент. Вы помните, как Мэрил не могла даже вспомнить, сколько лет она замужем, когда Клинт спросил ее об этом? Она считала на пальцах и даже не могла вспомнить. Потому что была замужем целую вечность и потеряла себя. И тут Клинт напомнил, что она была кем-то. Кем-то еще, когда-то. И Клинт оказался тем мужчиной, который увидел ту женщину, какой она была.

Изабел задрожала.

«Что чувствовал Эдвард в присутствии Кэролайн? Чувствовал себя тем, кем он стал? Тем, кто не знал, кем когда-то был? Может, он хотел противоположного…»

– Знаете, – покачала головой Изабел, – кто еще видел ту женщину, какой она была? Ее муж. Она познакомилась со своим мужем в Италии, когда он был солдатом. Ее муж полюбил ее. Значит, он тоже знал, кем она была.

– Но сейчас… – перебила ее Джун.

– Она четыре дня спала с другим мужчиной, – горячо возразила Изабел, – пока муж и дети были в отъезде. Она изменила. Нарушила обет. А затем попрощалась со своим романом, понимая, что он все равно не вечен, и ее привычная жизнь продолжается, будто она не совершила ничего ужасного и дважды чуть не уехала.

Джун смотрела на нее во все глаза.

– Ничего себе! А мы один и тот же фильм смотрели? Мэрил отказалась от себя, когда вышла замуж за фермера из Айовы. Выходя за него и уезжая в Америку, она ожидала чего-то другого, но не фермы в Айове. Помните, когда она сказала: «Не об этом я мечтала девочкой». За четыре дня с Клинтом она вновь обрела себя. Но отказалась от собственного счастья ради правильного поступка. И это ошибка. По-моему.

– Понимаю, что ты имеешь в виду – Кэт дырявила бумажную формочку своего кекса. – Я бы не хотела, чтобы она уехала с Клинтом и бросила семью. Но и не хочется, чтобы предавала себя.

Изабел вытаращилась на Кэт.

– Предавала себя? А как насчет ее мужа?

– Согласна, – встряла Кэрри. – Она вышла за него, зная, на что идет, точно так же, как я выбрала то, что получаю. Угадайте, кто с трудом прогулялся сегодня со мной по городу? Угадайте, кто сидит наверху и смотрит матч с «Ред соке» по айпаду? Она выбрала свою жизнь, как я выбрала свою.

– Она не знала… не совсем знала, – заметила Джун. – Помните, она сказала, что мечтала только об Америке? Ей хотелось приключений. А вместо этого девушка оказалась на сельскохозяйственной ферме в Айове.

– Все же я думаю, ты знаешь, что получаешь, – проговорила Лолли, глядя в окно. – Каким энергичным мог быть ее муж, когда она с ним познакомилась? Какой показал характер и напористость? Полагаю, он просто олицетворял для нее приключение. Тогда ей было достаточно уже одного того, что он – иностранец.

Кэт задумчиво посмотрела на мать.

– И как сказала Мэрил: «Мы – тот выбор, который мы сделали». – Кэт вздохнула. – «Совершишь ошибку и…»

– Интересно, а действительно ли она совершила ошибку? – воскликнула Кэрри. – У нее есть дети, да. И ферма красивая. Но она эмоционально одинока. Это высокая цена.

Все кивнули, соглашаясь. Изабел посмотрела за окно, на маяки в гавани.

«Я уже много месяцев эмоционально одинока. Гораздо дольше, если позволю себе вспомнить», – размышляла она.

– Мой любимый эпизод, – призналась Джун, – когда Клинт и Мэрил лежат на полу перед камином после того, как спали вместе, и она плачет и просит увезти ее куда-нибудь, где он был, куда-нибудь на другой конец света…

Кэт кивнула:

– И он увозит Франческу в ее родной город. Маленький город в Италии, где Клинт побывал, потому что тот показался ему красивым.

– Думаю, именно тогда Мэрил окончательно в него влюбилась, – вздохнула Джун. – Он вернул ей ее, вернул женщину, которой она чувствовала себя в душе, которую никто не видел – ни муж, ни дети.

– И она заставила его тоже снова испытать потребность – в ней, – добавила Лолли.

Изабел пристально посмотрела на тетку. Разлучница Кэролайн обладала чем-то, что стало важнее шестнадцати лет семейной жизни Эдварда и Изабел.

«Заставила ли она Эдварда нуждаться в ней? Что это была за потребность? Может, что-то другое. Возбуждение… Крутой новый секс…»

– Все равно их роман продолжался бы недолго, – пробормотала Изабел, хотя сама не очень в это верила. – А может, и долго. Но девяносто девять процентов – что нет, именно по той причине, которую назвала Мэрил. Она обиделась бы на Клинта за все, от чего он ее увез. Когда он сказал, что «такая уверенность приходит только раз в жизни», Мэрил поняла, что он мог говорить о ее уверенности, касающейся всего: ее самой, счастья ее семьи, о мире вокруг них.

«Интересно, как долго продлится роман Эдварда с Кэролайн? Несколько недель теперь, когда ему не нужно крадучись пробираться туда в шесть вечера?»

Эдвард сказал сегодня по телефону, что муж бросил Кэролайн несколько месяцев назад ради другой женщины. Изабел всегда считала, что незаконные отношения поддерживаются этой самой незаконностью, драматичностью ситуации, а не подлинным чувством. Но роман Мэрил и Клинта касался чувства.

– Меня глубоко задела одна из причин, по которой Мэрил осталась, – отметила Кэрри. – Она беспокоилась, как ее уход скажется на дочери. Ей ведь шестнадцать лет, она вот-вот впервые должна узнать, что такое любовь и отношения. И чему научила жизнь ее матери, полная тихого отчаяния?

Дочь в конце концов двадцать лет прожила в неудачном браке. Так, может, оставшись, она не совершила героический поступок?

– Мне очень нравится то, что она пишет в письме детям, – сказала Лолли. – Делайте, что должны, чтобы быть счастливыми. Это индивидуально. Думаю, героиня Мэрил была счастлива и несчастна, оставшись, как была бы счастлива и несчастна, уехав. В любом случае она попадала в ловушку и сделала честный выбор исходя из верных побуждений.

«Значит, вот что чувствовал Эдвард? Что он в ловушке? Что любит другую женщину, но в плену у жены, в плену обещаний?»

– Я считаю, ей следовало уехать, – печально проговорила Кэт. – Жизнь слишком коротка, разве не так все говорят? И разве теперь это не ясно?

– Слишком коротка, чтобы обижать людей, которых ты, по твоему заявлению, любишь, – возразила Изабел.

Кэт с удивлением на нее посмотрела, и Изабел захотелось извиниться. Но Кэт отвернулась, и Изабел не знала толком, что сказать.

– Однозначного ответа тут нет, – заметила Джун.

Слова «Мы – тот выбор, который мы сделали» снова и снова звучали в голове Изабел.

«Это правда, – поняла она. – Я выбрала перемену. Сделала выбор, разрешив разгореться в своем сердце крохотному огоньку желания ребенка. Решила поделиться этим с мужем, а не хранить в тайне. Сделав выбор, я нарушила договор».

– Думаю, Мэрил поступила правильно. – Лолли встала и начала собирать пустые бумажные формочки от кексов и просыпавшиеся зерна поп-корна. – Почему ее счастье должно быть важнее счастья мужа или детей? Почему ее счастье важнее, чем переживания детей от ухода матери? А как это непростое событие скажется на их жизни?

– Не могу согласиться, – не уступала Джун и поднялась, чтобы собрать стаканы. – Несчастье тоже накладывает отпечаток на жизнь. Дочь тому доказательство, не так ли? Я не говорю, что она могла просто убежать с Клинтом и повернуть жизнь на сто восемьдесят градусов. Но предать себя, вот так разбить свое сердце…

«Не надо было вообще изменять мужу, – захотела крикнуть Изабел. – Если бы она не позволила себе влюбиться в Клинта…»

Но Изабел понимала, почему Мэрил это сделала. Изабел расплакалась.

– Изабел? – позвала Лолли.

– Я застала Эдварда с другой женщиной.

– Эдварда? – Джун ахнула.

– Мне очень жаль, Изабел. – Кэт погладила Изабел по руке.

– О нет, я не верю! – всплеснула руками Лолли.

Изабел рассказала про вчерашний день. О письме. О дурацком тесте для пасты и их годовщине. О том, как поднималась по тем белым ступенькам. О выражении лица Эдварда.

– И когда я наконец ответила сегодня на его звонок, он сказал, что дело там не просто в сексе. Это не просто роман. Он полюбил эту женщину, любил много месяцев, прежде чем позволил себе… – Изабел не смогла договорить до конца.

– О, Иззи, мне так жаль, – пробормотала Джун. – Мне теперь неловко от того, что я защищала их любовный роман в фильме.

Изабел посмотрела на сестру.

– Но разве его можно защищать? Потому что он якобы полюбил, это нормально? Он не предал меня и наши обеты? Все хорошо, потому что он полюбил?

Думаю, важно, чтобы ты знала: я ее люблю, Изабел. Дело тут не просто в сексе, это не просто жгучая страсть. Так я с тобой не поступил бы.

«Как мило с его стороны. Он поступил со мной так ради настоящего чувства».

Уверенность такого рода приходит только разв жизни…

«Очевидно, не один раз. Когда-то Эдвард был точно также уверен во мне. Теперь уверен в нахальной Кэролайн Ченоуит. По крайней мере пока».

Изабел подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. Она уже не была той Изабел, которая в шестнадцать лет влюбилась в Эдварда. Она больше не была той напуганной девочкой, считавшей себя ужасной. Она больше не знала точно, кто она. В свой дом в Коннектикуте она не вернется – разве только собрать вещи и поделить содержимое большого дома. Можно подумать, ей хочется забрать мягкий и уютный плед, всегда напоминавший им с Эдвардом о Мэне. Или картины, которые они выбирали вместе во время медового месяца или на отдыхе.

«Что делать? Остаться в гостинице с теткой и оказывать необходимую помощь», – сказала она себе, поскольку нуждалась в надежном плане действий.

– Я рада, что ты с нами. – Лолли взяла ее за руку.

Изабел дала волю слезам. Лолли сильнее сжала ее руку, и на мгновение Изабел почудилось, будто за руки ее держит мать. Ничто не могло ей дать большего утешения.

Глава 5

Джун

После киновечера посуда была вымыта, в гостиной не осталось и следа поп-корна, а быстрый просмотр в Интернете материалов на тему «рак поджелудочной железы» и подбодрил, и напугал Джун, Изабел и Кэт, так что углубляться в исследования этим вечером они не стали. Джун сидела на балконе в комнате Кэт, глядя на гавань, на катера, на едва различимые белые и красные маяки. Перл оказалась права насчет того, насколько фильм может перенести в другую жизнь на пару часов.

«Мосты округа Мэдисон» так глубоко тронули Джун, что она еще не один час могла говорить о фильме. Но не о танце Мэрил Стрип и Клинта Иствуда под итальянскую оперу думала она сейчас. Думала она об этой сволочи Эдварде.

В тринадцать лет Джун понадобилось всего несколько месяцев, чтобы понять: «парень ее мечты», тот, о котором она разгадывала тесты в журнале «Семнадцать», тот, кого увела у нее более красивая и сексуальная старшая сестра, скорее парень-кошмар и ничтожество. Слова «Эдвард говорит» стали у шестнадцатилетней Изабел новым способом начинать предложения.

«Эдвард говорит, что сквернословие неприлично. Эдвард говорит, что от хлопьев в сахарной глазури, например, „Лаки чармс“, испортятся зубы и снизятся шансы попасть в Лигу плюща. Эдвард говорит, что каждый скорбит по-своему и не надо ему мешать…»

Последнее было единственным верным высказыванием из всего, что когда-либо изрекал Эдвард Макнил. О скорби он мог говорить как никто другой, умел заставить тебя почувствовать умиротворение, ощутить себя обвитым коконом понимания настолько, что ты почти забывал, зачем вообще пришел в Центр для детей, перенесших утрату. Во всяком случае, на несколько минут. Поэтому Джун понимала, почему Изабел так сильно на него запала. С Джун это тоже случилось и длилось несколько недель, пока не началось «Эдвард говорит» и Изабел не стала радикально меняться.

– Она изменяется к лучшему, – убеждала Лолли, когда Джун, в смущении от того, что случилось с ее резкой, эгоистичной, таскающей сигареты, пробующей травку распущенной старшей сестрой, ходила по пятам за вытирающей пыль и полирующей мебель теткой.

– Но она вдруг превратилась в паиньку… вроде меня, – хныкала Джун. – Она говорит пожалуйста и спасибо!

– А разве это плохо? – удивилась Лолли.

В носу у Джун защекотало от запаха лимонной полироли.

– Она теперь странный робот, – объяснила Джун.

Ей не хотелось, чтобы вернулась прежняя злая сестра, но и новая точно не нравилась. Эта контролируемая… контролируемая словами «Эдвард говорит».

Только много позже, через несколько лет, Джун поняла, что контролировал Изабел не Эдвард, а горе. А Эдвард хорошо умел справляться с горем.

– Пусть лучше она ходит в школу, нормально питается и говорит «пожалуйста», чем ведет себя вызывающе, – говорила Лолли. – Не будь к ней строга. Пусть превращается в то, что ей нужно именно сейчас. Она никого не обижает, помни об этом. Изабел себя найдет. Люди всегда себя находят.

Эти слова надолго остались с Джун.

«Люди всегда себя находят…» «В самом деле? Нашла ли себя Лолли после гибели мужа, сестры и зятя и превращения в тихую женщину, которая разговаривала, только если к ней обращались?»

Когда к ней обращались, Лолли говорила много. Но если не разыскать и не спросить о чем-нибудь, она не начнет первой разговор. Не спросит, как дела с домашним заданием, пригласил ли тебя в школе кто-нибудь на танец или почему ты сидишь с таким печальным видом.

Однажды Джун не выдержала и закричала:

– Тебе даже наплевать, что я сижу здесь с таким лицом, будто сейчас заплачу!

– Мне не наплевать, Джун, – ответила Лолли. – Но я предпочитаю дать тебе для этого пространство.

Джун не считала, что в те дни ей так уж нужно было пространство. Хотя нельзя сказать, что лишнее пространство у нее имелось, когда приходилось делить одну большую комнату с сестрой, рядом с которой не хватало воздуха, и тихой кузиной, которая не сводила с них глаз. Если Джун чувствовала на себе взгляд, она понимала, что рядом Кэт.

Когда они втроем находились в помещении, все равно в каком, одна или две из них всегда покидали его. Ничего удивительного.

Джун вгляделась в небо, где зажглось всего несколько звездочек, и сосредоточилась на одной, надеясь, что та не окажется самолетом. Звезда требовалась, чтобы не отвлекаться. Новость Изабел потрясла ее. Эдвард, может, и негодяй, но он был рядом – всегда. Однажды, несколько лет назад, во время встречи на День благодарения, Эдвард сделал замечание Джун, что-то насчет того, что она дала Чарли плавленый сыр, а не более здоровый, например швейцарский или чеддер. И разве ей не все равно, чем она питает его растущие мозги и тело? Впечатлительную Джун очень задели его слова.

– Боже, как хорошо, что у меня с Эдвардом ничего не вышло, – прошептала она Изабел.

Изабел поморщилась, и Джун сразу пожалела о своих словах – во всяком случае, что сказала это сестре.

Но затем Изабел огрызнулась:

– Можно подумать, у тебя была возможность. А твой единственный большой роман сколько длился? Два дня? Не говори о том, о чем понятия не имеешь.

К тому моменту, когда были проглочены последние пироги с разными начинками и с тыквой, Изабел и Джун даже не смотрели друг на друга. Они вежливо избегали одна другую до следующего семейного сбора, на Рождество. А в промежутке обменивались обязательными поздравительными открытками ко дню рождения.

Но с другой стороны, Изабел и Эдвард каждый год приезжали на день рождения Чарли – пятичасовая поездка в один конец, невзирая на место проведения праздника – в детском спортивном зале, на детской площадке или в маленькой квартирке Джун над книжным магазином. Изабел привозила большой, красиво упакованный подарок, что-нибудь удивительное, чего Джун никогда не смогла бы себе позволить: красный детский пластмассовый велосипед «Пласма Кар» или комплект «Лего» для строительства города Индианы Джонса. Чарли волновался, бегал кругами и хлопал в ладоши. Джун чувствовала, как вся ее злость на сестру испаряется. Затем, через десять минут, Изабел или Эдвард портили все дело, сказав какую-нибудь гадость про бесплатные средние школы Портленда или о том, что Джун едва сводит концы с концами.

Джун жалела, что у нее не получается общаться с сестрой так же, как с Кэт. Вежливо. Никаких поспешных замечаний… Ну может, за исключением сегодняшнего вечера. Они с Кэт всегда разговаривали как знакомые коллеги на корпоративной вечеринке. Никакой глубины, зато ничьи чувства не задеты.

– Джун, помоги вытащить кровать. Кажется, она застряла.

Джун заглянула в комнату, где Кэт сражалась с раздвижной кроватью, пытаясь выкатить ее низкую часть. Она рванула, потом пнула ее и села на верхний матрас.

Джун пристроилась рядом.

– Твоя мама сможет одолеть болезнь. Она ее одолеет.

Кэт испустила глубокий вздох.

– Давай вытащим кровать, хорошо?

Джун смотрела на кузину, жалея, что они не так близки и у нее нет слов. Но диагноз Лолли напугал всех, и, вероятно, ничего лучшего, как бояться вдвоем, они сделать не могли.

Через несколько минут они наконец справились с кроватью. Джун подкатила ее к балкону, чтобы, если лечь на живот и головой к балкону, можно было видеть звезды и гавань. В течение нескольких минут они застелили обе постели, взяв легкие летние покрывала. Хотя стоял конец августа, редко бывало жарко настолько, чтобы терпеть шум вентилятора, но в углу у Кэт на всякий случай стоял один – старинный, бронзовый. Джун бросила взгляд на кровать, на которой ей предстояло спать в обозримом будущем. Мягкие полинявшие наволочки и старое покрывало с узором из морских звезд выглядели настолько соблазнительно, что Джун представила, как засыпает через две секунды.

Дверь в ванную комнату открылась, выпустив облако пара, и появилась Изабел в розовой майке и серых спортивных штанах. Ее влажные длинные волосы, каштановые, красиво мелированные, рассыпались по плечам.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Изабел? – спросила Джун.

«Глупый вопрос, – тут же сообразила она. – Конечно, Изабел чувствует себя плохо».

И сестра посмотрела на свои ноги с блестящим розовым педикюром.

– Нет.

Джун глянула на Кэт. Видимо, ни одна из них не ожидала откровенности даже после признания в гостиной.

– Я очень тебе сочувствую, Изабел.

Кэт села на свою кровать, скрестив ноги, потом согнула их в коленях, обхватила руками, словно хотела сказать что-то еще, но не знала что.

Джун тоже устроилась на своей кровати.

– Как думаешь, что теперь будет? Эдвард переболеет своей пассией, и вы оба это преодолеете?

Изабел подошла к балкону и встала там, глядя на улицу. Взгляд Джун остановился на кольцах Изабел – круглом бриллианте в два карата, давно заменившем мелкий камешек на первом кольце, подаренном на помолвку, и усыпанном бриллиантиками золотом обручальном кольце.

– Так это происходит? – спросила Кэт. – В смысле, как вы это преодолеваете?

– Именно поэтому в «Мостах округа Мэдисон» героиня Мэрил Стрип осталась, – проговорила Изабел, по-прежнему глядя в ночь. – Она понимала: муж, дети никогда не смогут это преодолеть. Наверное, Эдварду было просто все равно, смогу ли я, преодолею или нет.

Она расплакалась. Джун и Кэт снова переглянулись, вскочили, подбежали к ней, Кэт коснулась ее руки, а Джун облегченно вздохнула.

– Это глупо, но роман Эдварда, то, как ты о нем узнала, напоминает мои чувства, когда Лолли сообщила нам об автокатастрофе, – проговорила Джун. – Когда случается что-то, чего никогда не представляла, не могла представить, ты на время погружаешься в такой шок, что не воспринимаешь это.

Если только это было шоком для Изабел. Джун знала: порой жены слепы, а иногда они в курсе, но умудряются не признавать очевидное. Она понятия не имела об истинном положении дел в семье сестры.

– Я была именно в таком состоянии, пока ехала сюда, – призналась Изабел. – В полном шоке. Только поэтому и могла вести машину. Но когда до меня дошло, что это действительно случилось, анонимное письмо, Эдвард, выходящий из спальни той женщины, выражение его лица… и какими были наши отношения в последнее время, да и не только в последнее, наверное… Все это на меня навалилось, и я сломалась. Остановилась в каком-то мотеле и проплакала всю ночь и большую часть следующего дня, пока уже не нужно было ехать сюда.

– И как будто мало того, что на тебя свалилось – ба-бах, – заметила Кэт, – объявление моей матери.

Изабел на мгновение закрыла лицо руками.

– Даже не знаю, на чем остановиться. Каждый раз, когда думаю об Эдварде, я вдруг начинаю думать о Лолли. А потом снова об Эдварде, потом – о Лолли. – Она глубоко вздохнула, заплетая и расплетая свои длинные волосы. – В любом случае он не просит меня принять это. Он сказал, что любит эту женщину. Уверена, Эдвард сказал бы, что подаст на развод, но я отключилась, прежде чем он успел это сделать.

Кэт вернулась на свою кровать.

– Не могу поверить. Джун верно сказала: это полный шок. Вы с Эдвардом были вместе с тех пор, как мне исполнилось десять лет.

– Через неделю после нашего переезда в гостиницу, – кивнула Джун.

– А теперь тетя Лолли… Я знаю, мы с Лолли не были особенно близки. Но, Кэт, твоя мать… – Изабел глубоко вздохнула. – Она очень много для меня значит.

– Для меня тоже, – добавила Джун. – Она и на маму очень похожа, правда, Из?

Изабел промолчала. Может, упоминание об их матери было сейчас не к месту. Джун всегда думала, что одной из причин, по которой Изабел держалась подальше от гостиницы – от Лолли, Джун и Кэт, – было то, что она наговорила матери в тот вечер, когда видела ее в самый последний раз. Джун знала, Изабел так себя и не простила. Ссора произошла здесь, в гостинице, в коридоре на первом этаже. Джун знала, как все это витает здесь в воздухе. Боль. Скорбь. Чувство потери, длящееся годы.

Кэт подошла к письменному столу, села на стул и, откинувшись, уставилась в потолок.

– Не могу в это поверить. Не могу.

Несколько минут они молчали, слушая звуки с лужайки перед домом, пение сверчков и цикад, голоса людей, возвращающихся из гавани.

– Итак, завтра мы распределим между собой обязанности Лолли, – решительно произнесла Изабел и пошла к кровати под мансардным окном. – Химиотерапия может вызвать у нее слабость и тошноту, и вряд ли она сможет чем-то заниматься.

Джун кивнула:

– Поразительно, как Лолли разговорилась после фильма. И только подумать, она уже почти ушла после него. Мне кажется, я никогда не слышала, чтобы она так высказывалась.

– Я тоже удивилась, – подала голос Кэт. – То есть она может быть упрямой, но просмотр фильма, обсуждение, разные точки зрения и то, к чему это привело, – добавила Кэт, с сочувствием взглянув на Изабел. – Она по-настоящему разоткровенничалась. Надеюсь, на этом не остановится.

– Спорим, не остановится, – тряхнула головой Изабел. – Мэрил Стрип – ее любимая актриса, и Лолли видела все эти фильмы. Они должны иметь для нее какое-то значение… олицетворять разные периоды ее жизни. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление: я видела, как она иногда отворачивалась или смотрела в окно.

– Непростая она, да? – заметила Кэт.

Джун улыбнулась.

– Непростая и сильная. – Джун посмотрела на Изабел. – А тебе по силам будет взять на себя обязанности Лолли?

– Потому что я не работаю? – Изабел возмущенно глянула на сестру.

Щеки Джун запылали. Да, именно это она имела в виду, но не хотела говорить, не хотела обидеть. Только не сейчас.

– Я просто хочу сказать, ни одна из нас, включая Кэт, не привыкла вести хозяйство гостиницы и обслуживать гостей. Помните ту неприятную семью в последнее Рождество? Они звонили в колокольчик! «Еще чая. У вас есть полотенца помягче? Можно что-нибудь сделать с запахом океана? Так воняет рыбой. Знаете, он поднимается сюда».

Кэт засмеялась:

– Я пережила их выкрутасы только потому, что они были без ума от моей выпечки. Одна из них, та, что даже в долгие пешие прогулки отправлялась на каблуках, сказала мне, что я должна начать свой кондитерский бизнес, и она будет делать большие заказы. Те дамы были невыносимы, но они придали мне уверенности. Тем не менее я хотела отобрать у них колокольчик и спустить его в унитаз.

Джун попыталась представить Изабел Нэш Макнил на коленях перед унитазом со щеткой и моющим средством. У сестры была домработница, которая не только дважды в неделю убирала дом площадью четыре тысячи с чем-то квадратных метров, но и готовила большую часть еды и замораживала ее с этикетками и инструкциями по размораживанию и разогреву.

– Уверена, я сумею сделать то, что необходимо, – надула губы Изабел.

Джун поняла, что сестру уязвило ее замечание. Но Изабел действительно не привыкла обслуживать других, в том числе Эдварда, поскольку он предпочитал платить за это прислуге. С другой стороны, Джун знала, что Изабел регулярно работала волонтером-консультантом по ситуациям, связанным с потерей близких. Если слова и выражение лица Изабел способны были успокоить женщину, только что потерявшую мужа, с которым прожила тридцать лет, наверняка сестра справится с несколькими постояльцами на отдыхе. Какими бы невнимательными или противными они ни были.

– Думаю, ты сможешь перейти в маленькую комнату, когда Джун и Чарли вернутся в Портленд, – обратилась к Изабел Кэт. – Или я могу туда уйти. Пожалуй, мне будет даже приятно пожить в моей старой детской. До того, как все изменилось, понимаешь?

– Я, наверное, тоже должна сказать вам, – начала Джун, вытаскивая из чемодана спортивные штаны и футболку. – Я остаюсь по меньшей мере на несколько недель. Портлендский магазин «Букс бразерс» закрывается. Вместе с ним уходит и квартира. Безработная и бездомная.

«Безработная и бездомная, когда надо растить ребенка. Жалкое зрелище», – пожалела себя Джун.

– Ты не бездомная, Джун, – возразила Кэт. – Это твой дом.

Джун встала и вернулась к балкону, устремила взгляд на гавань, следя за полуночным круизным судном, двигающимся по темной воде. Гостиница «Три капитана» – не дом. Джун уже жила здесь, в этой комнате, пять лет, и ощущения родного домашнего очага не испытывала. Но признаваться в этом не собиралась.

– Я та еще суперзвезда, да? Второй раз я прибегаю сюда с поджатым хвостом. Мне придется принять предложение Генри пойти на работу в «Букс бразерс». Я на том же месте, что и семь лет назад.

– На том же месте, возможно, – сказала Кэт – Но ты совершенно точно другой человек. Ты живешь в Портленде. Самостоятельно воспитываешь ребенка. И для Чарли ты суперзвезда.

Джун со вздохом посмотрела на звезды. Она никогда не забывала, как стояла здесь в двадцать один год, беременная, отец ребенка неизвестно где, любимые родители погибли, старшая сестра за сотни миль отсюда. Правда, к Изабел она все равно тогда не обратилась бы.

– Джун, когда ты забеременела, у тебя были мысли не оставлять ребенка? – спросила Изабел.

Джун круто развернулась к сестре.

– Что это значит? Мне не следовало рожать Чарли? Я должна была отказаться от него? Это было безответственно с моей стороны тогда, а сейчас тем более, когда у меня нет работы и своего дома?

Изабел покраснела.

– Нет, Боже, Джун, я совсем не то имела в виду Просто спросила, потому что… – Изабел закусила губу.

– Потому что… – Джун зло глянула на сестру.

– Не будем об этом. Нам всем нужно поспать.

– Потому что почему? – не унималась Джун.

Изабел посмотрела на свое обручальное кольцо, повернула его.

– Потому что я всегда думала, что никогда не узнаю, что такое быть матерью… чьей-то матерью. Мне интересно, переживала ты об этом, когда узнала о беременности?

– О… – Гнев и старое ощущение стыда испарились у Джун. – Конечно, переживала. Двадцать один год, последний курс колледжа. От заботы всего лишь о курсовой по «Миддлмарчу» я перешла к ответственности за ребенка. В одиночку. Но знаешь что? Даже тогда я не сомневалась, что буду хорошей матерью. Все дело в любви и заботе о малыше и выполнении того, что должен. Я знала, что все это сделаю. Мне просто было страшно.

Непродолжительное время выжить ей помогла надежда, что Джон Смит приедет за ней. Семь лет назад, когда Джун только вернулась в Бутбей-Харбор, беременная, с постоянным пакетиком каких-нибудь соленостей, она сидела здесь на балконе и грезила, как Джон идет по мощенной булыжником дорожке, опускается на одно колено и просит ее выйти за него замуж при лунном свете. Но он так и не пришел. Куда бы он ни уехал, независимый, ищущий, странствующий парень, он не захотел, чтобы Джун стала частью его жизни, не предложил ей отправиться вместе с ним, как предложил герой Клинта Иствуда Мэрил Стрип. Потому что «Мосты округа Мэдисон» – это кино, романтический фильм, а не настоящая жизнь.

Кроме тех четырех дней. В этом Джун видела правду. Она по уши влюбилась в Джона за два дня.

– Я пытаюсь сейчас представить, что у меня ребенок, а мне двадцать пять, на четыре года старше, чем была ты, Джун, – сказала Кэт. – Я не готова к этому. Так что отдаю тебе должное.

– Я тоже, – кивнула Изабел.

Джун посмотрела на сестер, тронутая их словами. Она достала из сумки лосьон для тела, и комната наполнилась ароматом сирени, пока Джун втирала крем в сухие локти и колени. Потом она юркнула под мягкое покрывало и улеглась на живот, чтобы видеть гавань.

– Я просто думала, как тяжело тебе, наверное, было, – проговорила Изабел, укладываясь. – Знаю-знаю, ты, вероятно, скажешь, что это звучит легко мысленно и не от души. Но я просто хочу сказать, что теперь понимаю, насколько ты чувствовала себя одинокой. Я не сравниваю жизнь молодой матери-одиночки с… Ты знаешь, что я хочу сказать, да? Прости… прости, что я совсем не помогла тебе тогда, Джун.

Джун смотрела на сестру, которая разглядывала потолок. Она действительно обычно обвиняла Изабел в легкомыслии и пренебрежении.

– Я рада, что ты здесь сейчас.

Изабел неловко улыбнулась и выключила лампу на прикроватном столике.

– Что ж, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулась Кэт, выключая верхний свет.

– Я только проверю Чарли, – сказала Джун, выбираясь из кровати.

Только оказавшись в тускло освещенном коридоре, она осознала, что у нее опять перехватило дыхание.

Джун, Чарли, Лолли, Изабел и Кэт сидели за большим столом на кухне. Свет раннего солнца заливал помещение. Было шесть тридцать. Лолли еще накануне вечером напомнила Джун и Изабел, что столовая открыта для завтрака гостей с семи до восьми тридцати, поэтому хозяевам нужно поесть раньше… и не упоминать при Чарли о болезни на букву «р», пока Лолли и Джун не решат, когда и как ему сказать.

Джун с тяжелым сердцем отрезала ломтик бекона и намазала сливочным маслом свежеиспеченный кукурузный маффин для Чарли.

«У него так мало родни, а теперь он может потерять и двоюродную бабушку».

– Знаете что? – подал голос Чарли, оглядывая сидящих за столом, его зеленые глаза весело сияли. – Мама собирается найти моего папу, дедушку и бабушку, чтобы я заполнил свое фамильное древо! Это для проекта в дневном лагере, и нужно к среде.

Все уставились на Джун.

– Мам, а ты сможешь узнать что-нибудь к среде? Это же всего четыре дня.

У Джун засосало под ложечкой.

– Мой дорогой, возможно, я не смогу найти сведения о родственниках с отцовской стороны к среде, но мы точно заполним мою сторону фамильного древа и напишем воспитателю объяснение, что над другой стороной мы работаем.

«И что ты не будешь посещать лагерь на последней неделе. Об этом мы поговорим в выходные», – добавила она про себя.

– И мне зачтут проект? – спросил Чарли, не донеся до рта бекон.

К глазам Джун подступили слезы.

– Во-первых, в лагере оценки не ставят, – подала голос Изабел. – Лагерь не школа. А во-вторых, все семьи разные, Чарли, – добавила она, ласково глядя на племянника. – Понятно? В отношении фамильного древа не может быть неправильных ответов. В некоторых семьях много родных, а в других – совсем мало. Но тебе повезло, потому что у тебя есть все мы, кто находится в этой комнате.

«Спасибо, Изабел», – молча улыбнулась Джун, поймав взгляд сестры.

– Правильно, – подхватила Кэт. – У тебя есть мы. И все мы тебя любим.

Чарли улыбнулся и пересчитал сидящих за столом.

– У меня есть двоюродная бабушка Лолли, тетя Изабел и кузина Кэт… и моя мама. Это четыре разных родственника, которых можно поместить на древо! – Собака гавкнула, и Чарли вздрогнул. – Это, наверное, Элвис хочет, чтобы я побросал ему палку. Можно я пойду, мама?

Элвис, соседский добрый Лабрадор, был еще щенком, когда Джун поселилась в гостинице пятнадцать лет назад. Теперь он стал почтенным, по собачьим меркам, псом и еще подобрел. И по-прежнему любил приносить палки.

– Убедись, что это Элвис, а не бродячий пес, который приходил на задний двор вчера вечером, – предостерегла Изабел. – Я вышла подышать свежим воздухом, и ко мне подбежала белая с черными ушами дворняжка и положила морду мне на ногу. Вид у нее был приветливый, но…

Чарли подбежал к двери и отдернул штору.

– Нет, это Элвис.

– Тогда иди, милый, – разрешила Джун. – Только не уходи со двора, хорошо? И помни: сейчас очень рано, поэтому не слишком шуми.

– Он становится таким большим, – произнесла Лолли, когда за ним закрылась дверь.

Сказала она это так быстро, что Джун поняла: тетя не хочет вопросов о своем диагнозе. Или о своем самочувствии. Сегодня Лолли больше походила на себя в мягкой черной майке, юбке из белой марлевки до щиколоток, в красных шлепанцах с узором из крабов, с заплетенными в обычную косу шелковистыми, до плеч, светлыми волосами с проседью.

– И с каждым днем все симпатичнее. – Кэт поняла намек матери. – Он такой хороший, приятный мальчик. Куколка.

– Копия своего отца. – Джун смотрела в тарелку, по которой последние пять минут гоняла яичницу, с того момента, как Чарли напомнил об отце. – Как я найду человека по имени Джон Смит спустя семь лет, если не сумела найти его тогда?

– Все, что ты можешь, это попытаться. – Лолли глотнула апельсинового сока. – Остановись на том, что ты можешь. Если не найдешь, Чарли придется с этим смириться.

Джун недовольно пожала плечами.

«Опять одно и то же, – подумала она. – Смириться. Смириться. Смириться».

– Это несправедливо. Ему придется смириться с тем, что он никогда не узнает своего отца, никогда с ним не встретится, потому что я выбрала парня, искавшего легкой добычи.

– Судя по тому, что ты рассказала мне о Джоне Смите тогда, – заметила Изабел, тоже гоняющая яичницу-болтунью по тарелке, – это описание совсем ему не подходит.

Джун тоже так считала. Ее поразило, что парень с самым распространенным в Соединенных Штатах Америки именем оказался самым оригинальным из всех ее знакомых. У них было два невероятных свидания, из тех, когда чувствуешь, что в мире больше никого нет – только ты и он. Вы разговариваете обо всем, смеетесь, смотрите в глаза друг другу с сумасшедшей уверенностью, что обрели то, о чем поется во всех песнях о любви.

Познакомились они в баре в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене, рядом с Колумбийским университетом, куда Джун пришла с двумя подружками. Джон сидел в баре и услышал, как она упомянула про Мэн, откуда и он был родом – из Бангора, города в двух часах езды на север от Портленда. Они разговорились и не смогли остановиться. Выяснилось, что Джон взял академический отпуск в колледже (учился в Колби), чтобы попутешествовать по стране пешком.

Почти неземной красоты, бледный, с темно-зелеными глазами и темно-каштановыми волосами… Она не видела парня красивее Джона. На следующий день он планировал отправиться в Пенсильванию и к Колоколу свободы, но сказал, что задержится, пока они будут встречаться. Во время их второго свидания, на следующую ночь, Джун, девственница, сорвала одежду сначала с себя, а потом с него…

С тех пор она его больше не видела. Они строили романтические планы о встрече за ланчем у статуи «Ангел вод» фонтана Бетесда в Центральном парке – она принесет напитки, он – сандвичи. Сидя на каменной скамье в красной куртке-бушлате и шарфе, с двумя бутылками воды и двумя пирожными с шоколадной крошкой из своей любимой булочной, Джун думала, что наконец-то понимает, о чем все говорят – о чем всегда говорила ее сестра Изабел, когда речь заходила об Эдварде, который тогда еще не был таким самодовольным и ограниченным. Никогда раньше Джун не испытывала ничего подобного ни к одному парню, хотя бы и после всего двух свиданий. Он был ее первым во всех смыслах этого слова.

К часу дня, когда Джон все еще не появился, Джун нашла для него оправдание: он не жил последние три года, как она, в Нью-Йорке, может, заблудился в подземке или в парке пошел не в ту сторону. Но продолжая ждать, кусая губу на ноябрьском ветру, потирая руки в перчатках, потому что стала замерзать, Джун начала понимать, что он не придет. У него имелся заранее оплаченный в аптекарском магазине сотовый телефон, но он мог только делать звонки, но не принимать их. Поэтому у Джун его номера не было, а сам Джон ей не позвонил. Еще через два часа она наконец сдалась. Когда Джун спускалась по красивым ступеням, ей показалось, что она увидела его наверху. Но видимо, ошиблась. Сердцу стало так больно, что Джун расплакалась.

«Произнесшая речь на школьном выпускном – ха! Я оказалась глупой девчонкой, которая верила всему, что наговорил первый встречный. Идиотка я», – в который раз упрекала себя Джун. Она попыталась разыскать Джона, узнав, что беременна. Каждый вечер в течение двух недель ходила в бар, где они познакомились. Тем холодным январем она столько раз гуляла вокруг статуи «Ангела вод», что могла бы нарисовать ее по памяти. Джона так и не нашла. Красивый парень путешествовал по стране и, вероятно, вел учет девушек, с которыми переспал в каждом штате.

Джун Нэш. Положительная сестра Нэш, «залетевшая» в двадцать один год, перед последним курсом в колледже. Она бросила учебу, потому что слишком донимала тошнота по утрам, и находилась в таком состоянии, что даже не потрудилась официально оформить свой уход, как советовала тетя Лолли. Поэтому схватила незачет за семестр да так и не вернулась, чтобы получить степень.

Она приехала домой, к Лолли, а потом отправилась в Бангор, его родной город, и расспрашивала там о Джоне Смите. Бангор – большой город, разыскивать там Джона Смита смешно. Ее направили, хотя и любезно, в погоню за призраком, в ходе которой она познакомилась с семью Джонами Смитами – от семидесятилетнего парикмахера до молодого юриста. Ни один не оказался родственником ее любимого. Она даже пошла в среднюю школу Бангора и попросила посмотреть альбомы выпускных классов, но в год его выпуска (если он сказал правду про свой возраст) было два Джона Смита, оба блондины и оба – не он. Джун сидела в школьной канцелярии, просматривая альбомы за несколько лет до и после года его возможного выпуска, пока не полились слезы.

Она поведала Генри Буксу правду о том, почему вернулась, зачем ей нужна работа, и он немедленно взял ее продавцом в «Букс бразерс», хотя помощь ему не требовалась. Генри, холостяк, имеющий темпераментную подружку, стал просто даром богов в первые несколько месяцев после рождения Чарли. Он давал ей столько выходных, сколько нужно, даже разрешил приносить Чарли на работу и укачивать, когда малыш капризничал, что умиляло покупательниц и оживило торговлю в то лето и в начале осени.

Но когда жизнь с Лолли в «Трех капитанах», вообще жизнь в Бутбей-Харборе стала совсем невыносимой, Джун перебралась в портлендский магазин вместе со своим мальчиком, остатками средств на колледж и напутствием Лолли: «У тебя все получится, но ты всегда можешь приехать домой, если захочешь. Ты это знаешь».

Да, она знала. И это была двойственность, присущая Лолли Уэллер. Скупая. Щедрая. Один из первых жизненных уроков Джун получила, осознав, что люди – сложные.

Джун обхватила кружку с кофе.

– С третьим нашим свиданием он меня обманул. Получив то, что хотел.

Отрицать это было невозможно, поэтому все вернулись к еде. То есть к перемещению пищи по тарелкам.

– Возможно, это выльется в кучу неприятностей, – сказала Лолли. – Я не хочу обидеть, просто говорю. Ясно, что ты не знала этого парня тогда.

Ты не знаешь, что он на самом деле за человек.

Жуткая смесь гнева и стыда пронзила Джун. Стыда оттого, что ее назвали дурой. Оттого, что она и есть дура. И гнев на тетку за непонимание. Вечное непонимание.

«Я знала Джона Смита два дня!» – огрызнулась мысленно Джун.

Когда семь лет назад она попыталась объяснить Лолли, что настолько глубоко полюбила, такой любовью, что теперь понимает героиню Мэрил Стрип в «Мостах округа Мэдисон», тетка ответила, что за два дня нельзя никого полюбить, не говоря уже о том, чтобы узнать.

– И в любом случае, – добавила Лолли, – ты это узнала.

Сказать, что в те дни, в начале беременности, тетя Лолли не слишком ее утешала, было бы преуменьшением века. Но Лолли находилась рядом. Помогала Джун, пока та не переехала в Портленд с почти годовалым Чарли. Джун была обязана тетке этим и гораздо большим. Лолли нельзя счесть любящей, по-матерински доброй, обнимающей и сопереживающей. Она такая как есть, и Джун приняла это давным-давно. Хотя это и мешало ей навещать тетку почаще. Но мысль потерять Лолли… Она и думать об этом не хотела.

– Я помогу тебе его найти, – вдруг заявила Изабел, накрыв на мгновение руку Джун ладонью.

Джун в который раз изумилась.

– Я тоже, – поддержала Кэт.

Джун ждала, что скажет Лолли, например, пожелает ей всего лучшего, хоть чего-нибудь, но та промолчала.

В больших солнцезащитных очках и соломенной шляпе, до неузнаваемости затеняющей лицо от бывших одноклассников, Джун пробралась сквозь толпы туристов на Таунсенд-авеню и перешла на Харбор-лейн, мощенную булыжником дорожку, ведущую к ее любимым магазинам в Бутбей-Харборе. Очаровательная маленькая чайная «Лунный чай» с пятью круглыми столиками и интерьером в бодрых желтых тонах, заведение хироманта – предсказателя будущего, необычайно проницательного, возможно даже, экстрасенса, магазин подарков, существующий на этом месте не одно поколение, с оригинальными товарами, например, лейками в виде маяков по бокам крыльца, и, конечно, в конце дорожки – «Букс бразерс».

Джун открыла дверь, потянув за ручку в виде красного каноэ, и, как всегда, улыбнулась при виде интерьера магазина. Войдя в «Букс бразерс», ты словно бы попадал в волшебную гостиную, уставленную книжными полками и устланную бамбуковыми ковриками. Удобные старые кресла с накидками приглашали сесть и почитать, а артефакты на стенах и на верхних полках книжных стеллажей рассказывали обо всех видах морских приключений. Над одним из книжных рядов висело потрепанное, старое красное каноэ. Над другим – фотоэссе местного художника с видами Бутбей-Харбора. Учителя любили приводить сюда на экскурсию детей, и Генри рассказывал, где он раздобыл свои находки.

Она улыбнулась продавщице, студентке колледжа, какой была и Джун, когда начинала работать в «Букс бразерс».

– Гарри у себя в кабинете?

Молодая женщина покачала головой.

– На катере. У причала, я имею в виду.

Джун прошла мимо бестселлеров, биографий и мемуаров и местных достопримечательностей штата Мэн, мимо Детского уголка, который Генри соорудил из передней части баркаса охотников за омарами. В иллюминаторе корабля возникло маленькое личико, и Джун улыбнулась. В глубине магазина она открыла дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» и через другую дверь вышла прямиком на причал, у которого был пришвартован плавучий дом Генри. Хозяин стоял на коленях у правого борта. У ног виднелась баночка с каким-то средством, в руке он держал наждачную бумагу.

– Привет! – воскликнула Джун. – Какие-то проблемы?

Он поднялся и улыбнулся ей. Светло-карие глаза прищурились, как у Клинта Иствуда.

– С этой лодкой никогда не бывает проблем.

Снаружи плавучий дом Генри казался обычным, хотя и большим, моторным катером. Но спустившись вниз, вы попадали в уютный дом с двумя спальнями, гостиной, камбузом и ванной комнатой. Стены и поверхности были украшены найденными Генри артефактами и предметами из его художественной коллекции. И фотографией Ванессы Галл, его то приходящей, то уходящей подруги.

Красивая в стиле готического рока, Ванесса была самым неприветливым человеком на земле. Вероятно, поэтому Генри она и нравилась. Ванесса не сюсюкала. А Генри не любил звонить по телефону. Они были периодически расстающейся и воссоединяющейся парой с тех пор, как Джун начала работать в магазине. Давно. Несколько лет назад, навещая Генри во время праздников, Джун привела с собой на катер Чарли поздороваться с Генри.

– Чем-то ты меня тревожишь, – заявила Ванесса и ушла, печатая шаг в своем блестящем платье и мужских ботинках «Фрай».

Как и Генри, Ванесса была на десять лет старше Джун, и в присутствии готической красоты та чувствовала себя неуклюжим ребенком. Джун порадовалась, что сейчас ее нет.

– Я пришла официально принять твое предложение, – сообщила нерешительно она.

Вчера, перед выездом из Портленда, она позвонила Генри и собралась уже запеть свою грустную песню, но он прервал ее.

– Я уже знаю. Можешь приступить к работе в следующие выходные, если получится. Менеджером, зарплата та же.

– Я пока не решила… смогу ли снова жить в Бутбей-Харборе.

– Ты давно уехала, Джун, – возразил Генри. – Можешь не обращать на все это внимание. Работа – твоя, если хочешь. Но сообщи мне о своих планах в эти выходные – следующий уик-энд приходится на День труда, и мне нужен кто-нибудь в магазине, чтобы справиться с наплывом покупателей. Не заставляй меня нанимать Ванессу.

Она засмеялась. Однажды Ванесса заменяла ее в магазине и отпугнула трех покупательниц, которые горько жаловались потом Джун и Генри. С тех пор на работу Ванессы в магазине наложили запрет.

– Отлично, – улыбнулся в ответ Генри. – Давай ты побудешь пока со своей тетей, а приступишь в пятницу перед уик-эндом Дня труда. Большую часть дней будешь одна, Бин как продавец будет помогать тебе в выходные и праздники. Жить вы с Чарли будете в гостинице, да?

Про объявление Лолли она рассказала Генри, когда забирала Чарли в пятницу после ужина. То, как Генри обнял ее, прижал к себе, заставило Джун на пятнадцать дивных секунд забыть обо всем на свете.

– Пока да, а там посмотрим.

– Что ж, вы оба всегда здесь желанные гости, если там станет слишком людно.

«Боже, я люблю Генри Букса! Он как подарок, мудрый старший брат, которого у меня не было».

Она всегда много о нем думала: о том, как собирались морщинки в уголках его светло-карих глаз, когда он улыбается – совсем, как у Клинта Иствуда. О густых темных волосах с вихром над левой бровью. О том, какой он высокий, стройный и сильный. Истинный житель штата Мэн, моряк, напоминающий ковбоя, прочно укоренившегося на земле.

Когда они работали вместе, Генри обращался с ней, как с напуганной девчонкой, как с ребенком, попавшим в трудную ситуацию, а не как с женщиной, и Джун перестала думать о нем как о возможном романтическом увлечении. В любом случае она была на приличных сроках беременности, а потом ухаживала за младенцем, а Генри уходил в море или страдал от Ванессы. Эта женщина напоминала Анджелину Джоли времен ее замужества за Билли Бобом Торнтоном: длинные темные волосы, подведенные черным веки и агрессивная сексуальность. Джун Нэш в одежде, заляпанной отрыгнутой малышом пищей, и в матерчатых туфлях вряд ли могла составить ей конкуренцию.

– Еще раз спасибо, что присмотрел вчера за Чарли, – возразила Джун. – Он без ума от твоего катера и очень доволен, что ты взял его на охоту за моллюсками.

– Он прекрасный ребенок, – кивнул Генри, и Джун поняла, что он говорит искренне.

Сердце ее наполнилось гордостью, она позволила себе подумать: «Хоть что-то я сделала хорошо».

– Побудь с тетей и родными, – продолжил Генри. – Увидимся в пятницу и разберемся со всеми изменениями и новшествами в магазине. Обязательно скажи Лолли, что, если ей понадобится какая-нибудь помощь, пусть смело звонит.

– Хорошо, хорошо. – Джун опять нацепила темные очки и вышла на причал.

Перспектива шести свободных дней с Чарли и помощи в гостинице окрыляла.

– Да, Джун! – позвал Генри. – Если тебе что-то будет нужно, ты знаешь, где меня найти.

Она с улыбкой кивнула.

«У меня почти нет имущества и собственного жилья, зато есть Чарли и Генри Букс. И судя по тому, как развивались события вчера вечером и сегодня, я снова обретаю свою семью».

Глава 6

Кэт

Во второй половине дня в воскресенье бодрящий ветерок трепал волосы Кэт, все еще пахнущие шоколадом и глазурью, которые она использовала для приготовления торта ко дню рождения. Оливер вез ее в «какое-то тайное место» в своем автомобиле с откидным верхом. Ехали они по дальнему краю полуострова. Оливер сказал только, что приготовил сюрприз.

Ветер был очень кстати, выдувая все, особенно мысли. Кэт смотрела на прогулочные катера на серо-голубой воде, на людей, указывающих на наконец-то появившихся китов. Ошеломленная, Кэт рада была посидеть спокойно, сосредоточившись на плеске волн, на звуке переключаемых скоростей автомобиля.

Она вдруг увидела, что под ногтями у нее осталась голубая глазурь. Но не было времени ни душ принять, ни даже толком вымыть руки. Она трудилась над тортом в виде пиратского корабля для пятилетнего капитана Алекса и периодически слышала, как ее мать наставляет Изабел по части искусства управления гостиницей.

– Если тебя вызывает гость, бросай все и иди к нему или к ней, даже если ты ешь или разговариваешь по телефону. Если увидишь какую-нибудь грязь – песка нанесли или грязная чашка стоит, – немедленно убери.

А между делом нужно было встречать гостей, отвечать на вопросы о картах, о том, как добраться до Ботанического сада и куда поехать: в Портленд, или в Рокленд, или Кэмден, если остался один день. Голос матери звучал уверенно, внушительно и деловито, как обычно, и ненадолго, с головой погрузившись в создание идеального капитанского мостика для вершины пиратского торта, Кэт забыла о ее болезни. До тех пор пока не услышала зловещее слово «рак» через открытое окно, выходящее на задний двор.

Две пары гостей болтали за вином – бесплатными коктейлями от Лолли, которые подавали с пяти до шести.

– У моей сестры рак яичников, – именно в тот момент сказала одна из женщин. – Она боролась сколько могла, но два года назад умерла.

– Моя мама тоже, – подала голос другая. – От рака груди.

– Очень вам сочувствую.

Раздался плач, и мужской голос произнес:

– Иди ко мне, дорогая.

Кэт стояла, застыв, закрыв глаза, с дрожащими руками и губами.

– Пожалуйста, не забирай мою маму, – прошептала она, молитвенно складывая руки.

Потом ее мать зашла на кухню за новым куском сыра, сказав что-то насчет уходящего тумана, и когда дверь за Лолли закрылась, Кэт разрыдалась. Она отошла от окна в закуток, спрятанный от посторонних глаз, опустилась там на пол и плакала, уткнувшись головой в колени.

– Я не могу потерять мою маму, – шептала Кэт сквозь слезы.

Кэт сидела там, пока не вспомнила кое-что… и это заставило ее засмеяться. Она с родителями на заднем дворе, в дальнем его конце. Семейство лежит рядком, Кэт между матерью и отцом, и говорят, на что похожи облака. Кэт нашла оленя. Лолли – машину. Отец углядел индейку, над которой Лолли Уэллер смеялась до колик.

Но потом воспоминание потускнело, и Кэт поднялась, серьезная и печальная, с благодарностью думая об Оливере, который в любой момент мог уже подъехать и «отвезти в одно место, куда обязательно нужно попасть». Ей требовалось побыть вне гостиницы, вдалеке от нее. Оливер приехал, как всегда, вовремя, выглядел тоже, как всегда, хорошо: высокий, мускулистый, в потертых джинсах и темно-зеленой футболке, густые волнистые рыжеватые волосы взлохмачены.

Когда автомобиль поехал по боковой дороге в совершенно непонятном для Кэт направлении, она достала из сумки маленький блокнот и ручку и написала: «Куда мы едем?» Поднесла блокнот к глазам Оливера.

Он улыбнулся.

– Напиши за меня: «Скоро узнаешь».

Когда Кэт была маленькой, они с Оливером сидели на широких подоконниках в своих комнатах, окнами смотрящих друг на друга через боковой двор, и беседовали, поднимая большие листы бумаги, на которых писали. Их своеобразные эсэмэски эпохи до сотовых телефонов. Иногда ей было достаточно увидеть его, сидящего там. Когда его родители или ее мать звали одного или обоих в дом, Кэт ощущала нехватку Оливера. Его родители давно уже продали дом и жили теперь в Кэмдене, но иногда, как, например, вечером в минувшую пятницу, Кэт хотелось забраться на подоконник и поднять большой блокнот со словами «Мне так страшно» и успокоиться, увидев ответ Оливера: «Что бы тебе ни понадобилось, я здесь».

В минувшую пятницу, после фильма, проговорив несколько часов с двоюродными сестрами в комнате, где они теперь обитали вместе, Кэт выбралась из постели, написала записку и, тихонько выйдя, поехала к коттеджу Оливера. Ему достаточно было одного взгляда на ее больной вид, чтобы понять: дело не только в приезде кузин. Она рассказала о матери. Произнесла слова, которые застревали у нее в горле: «четвертая стадия», «метастазы», «химиотерапия». Оливер обнял Кэт и дал выплакаться, как делал много раз раньше. Они немного поговорили, но на все ее и его вопросы ответ был один – не знаю.

Они легли на большой кожаный диван, Оливер обнял ее, и когда через пару часов Кэт проснулась, то оставила ему записку и вернулась домой. Проскользнув в комнату, она вздрогнула и расстроилась при виде крепко спящих на раскладушках Изабел и Джун. Они находились здесь из-за Лолли, и знакомый вид двоюродных сестер в ее комнате лишь усилил панику.

Едва улегшись в постель и до носа укрывшись одеялом, Кэт снова почувствовала страх и пожалела, что не осталась с Оливером. Она поехала к нему в субботу вечером после ужина, и повторился вечер пятницы. Именно это ей было нужно. Немногословность. Хороший суп. Сильные руки. Кто-то, кто всегда знал Лолли – и ее.

Сейчас она не особенно была расположена ко всяким сюрпризам или тайнам. Ей хотелось попросить Оливера повернуть назад, просто отвезти ее к нему домой, наполнить ванну, чтобы Кэт лежала в ней, уставившись на мыльные пузыри или в потолок. Но слова не шли, и она смирилась. Ей было страшно. Так страшно, как никогда со времени смерти отца. Попав как между двух огней между матерью и кузинами, Кэт не готова была для еще одного «сюрприза».

– Приехали. – Оливер остановился у гравийной дорожки, за которой не было ничего, кроме деревьев. – Посмотри в мое окно.

Кэт вздрогнула, возвращаясь в реальность. Слева от них расстилался луг, заросший полевыми цветами. Она видела розовую и красную турецкую гвоздику, ее любимые цветы. Наперстянку, рудбекию и милые желтые лютики. Кэт улыбнулась. Цветы лучше горячей ванны.

– Идем. – Оливер взял ее за руку и повел к изъеденной дождями и снегом деревянной скамейке в центре поля.

Кэт вдохнула запах цветов, солнца, тепла и природы. На мгновение ей ужасно захотелось покружиться, запрокинув голову, и отдаться магии цветов и солнечного света. Но она просто легла на спину, вытянув руки над головой. Сорвала лютик, один из первых цветов, который Оливер подарил ей в детстве, и поднесла к лицу.

– Это прекрасно и чудесно, Оливер, – сказала она, когда он лег рядом. – Как раз то, что мне нужно. Я словно перенеслась на пушистое облако в сверкающей голубизне неба…

Но пушистое облако и сверкающая голубизна неба снова напомнили ей о родителях. О том дне, когда они смотрели на облака и увидели оленя, индеек и машины, о смехе матери над облаком, похожим на индейку. О звуке, которого Кэт давно не слышала. Во всяком случае, не такой смех.

– Я знал, что тебе понравится, – сказал Оливер.

К глазам Кэт подступили слезы, и она безудержно расплакалась.

«Нет, мама не умрет!» – мысленно убеждала она себя.

Сколько Кэт помнила, ее мать всегда была сдержанной, чопорной. А с момента смерти мужа Лолли ушла в себя еще больше. Воздвигла между собой и остальными невидимую стену.

Кэт никогда не забудет, что она кричала матери в тот день, когда та сообщила о гибели отца.

– Он должен был взять меня с собой, как я хотела! Тогда я могла бы быть с ним на небе!

Многие годы, когда Кэт об этом вспоминала, ей становилось до тошноты стыдно.

«Как можно сказать такое! Матери! Человеку, который потерял мужа, сестру и зятя».

Когда Кэт было тринадцать лет, это очень терзало ее, и Оливер посоветовал просто поговорить об этом с Лолли, сказать, что она не имела этого в виду Кэт собралась с духом, но мать, как обычно, отмахнулась.

– Кэт, нам нет нужды об этом думать.

И вернулась к бухгалтерским книгам, оставив Кэт наедине со своим стыдом, с тяжестью на сердце, от которой она не могла избавиться.

Но теперь на память Кэт пришли моменты, когда Лолли Уэллер проявляла доброту. Много часов она сидела, обняв дочь в ту первую ее ночь без отца, а Кэт плакала и кричала. Потом взяла на себя отцовскую обязанность читать Кэт перед сном, даже если была настолько измотана хлопотами по гостинице, заботой о переживающих горе племянницах, что, казалось, сама сейчас крепко заснет. Однажды Лолли поехала за шестьдесят миль к специалисту по лечению местных птиц, когда Кэт нашла на заднем дворе раненую малиновку. Мать была рядом все эти годы, невозмутимая, сильная, занимающаяся бухгалтерией, ухаживающая за гостями, приготовляющая завтраки.

Пыталась мать, как видно, сделать что-то и сейчас, вернув племянниц в гостиницу. Сражалась с болезнью. Кэт не удивилась бы, услышав от Лолли: «Я не собираюсь подвергаться этой ужасной химии и облучению. Мое время истекает, и я ухожу». Это было бы больше похоже на ее мать. Ее борьба представлялась одновременно необычной и само собой разумеющейся, вот какой непростой была мать Кэт. Но при всем при том Лолли была ее якорем. Даже если между ними не существовало близости, как между иными матерями и дочерьми – совместные походы по магазинам или обмен секретами за чисткой моркови, – они были своего рода деловыми партнерами. Гостиница – их общее дело. А теперь…

Оливер сел, притянул Кэт к себе и обнял. Не сказал, что все будет хорошо. Не велел перестать плакать. Вообще промолчал. Кэт прильнула к нему, цепляясь за футболку. Когда слезы наконец прекратились и Кэт отдышалась, она посмотрела на полевые цветы, на старую скамейку в центре луга.

– Наверное, ее поставил здесь какой-то романтик, просто чтобы сидеть среди всей этой красоты. – Она махнула рукой на скамейку.

Она поднялась с глубоким вздохом и протянула руку. Оливер подал свою, и Кэт повела его посидеть. Оливер кивнул.

– Да, я…

Кэт посмотрела и увидела – вот они, в числе многих процарапанных инициалов и имен, буквы «ОТ», вырезанные на второй планке, и «КУ» – на третьей. Не в сердечке, конечно, но заметные. Это была их скамейка у Лягушачьего болота, где они сидели и разговаривали вдали от своих домов, наблюдая, как с плавающих листов кувшинки прыгают лягушки и жабы.

– Как это? Как ты ее сюда привез?

– Выиграл тендер на создание нового парка. А они хотели убрать это старье, поэтому я попросил разрешения забрать ее – сентиментальные воспоминания и все такое. Я проезжал мимо этого места несколько недель назад, а когда услышал о твоей маме, подумал, что хорошо бы тебе приезжать сюда… Подумать, подышать, побыть вдали, но чувствовать свои корни, понимаешь?

«Да, понимаю, – согласилась про себя Кэт. – Совершенно точно понимаю».

Она обожала сентиментальность Оливера. То, что ландшафтный архитектор, который проектировал и создавал городские и коммерческие парки, дворы и пешеходные дорожки, оценил луг с полевыми цветами.

– О, Оливер… – Она потянулась к нему. – Тебя мало назвать чудесным.

– Значит ли это, что ты выйдешь за меня замуж? – спросил он, доставая из кармана маленькую коробочку.

Опять странное чувство дало о себе знать покалыванием в пальцах ног Кэт, но не пошло выше, как обычно. Это был Оливер. Он стоял среди полевых цветов, рядом с их спасенной скамейкой на поле возможностей и предлагал ей руку и сердце. Кэт хотелось, чтобы мир снова показался правильным и надежным. Оливер открыл коробочку и вынул старинное золотое кольцо со сверкающим круглым бриллиантом. Надел ей на палец.

– Я люблю тебя больше всего на свете. И знаю, как ты сейчас напугана, как переживаешь из-за мамы.

Я хочу, чтобы мы стали одной семьей, Кэтрин Уэллер.

«Будь ты проклят за то, что сказал именно то, что надо. Именно там, где надо», – пронеслось в голове Кэт.

Она колебалась, но лишь секунду.

– Да.

Затем, скрытая за старыми дубами и елями, Кэт позволила Оливеру уложить ее на полевые цветы, снять с нее сарафан и впервые заняться с ней любовью.

Она не чувствовала себя другой. После стольких лет фантазий о сексе с Оливером Тейтом, воображаемых сцен, но так… Боясь этого, она наконец занималась с Оливером любовью. Солнце светило в лицо, ветерок шевелил волосы, и она видела устремленные на нее глаза Оливера, полные любви, нежности и невысказанного «Я ждал этого всю жизнь».

Но Кэт не чувствовала себя другой. Или по-другому. Она совершенно точно не взорвалась на миллион кусков, как всегда себе представляла.

Кэт остановилась в дверях гостиницы и обернулась, чтобы помахать отъезжающему Оливеру, снова ощущая в пальцах ног то странное чувство. Кэт поняла, что никому не сообщит эту новость сегодня вечером, и потому сняла красивое кольцо, посмотрела на него и убрала в карман. Достала телефон и написала Оливеру: «Пока не будем говорить Лолли, подождем подходящего момента, ок?» Мгновение спустя пришел ответ: «Заметано».

Кэт собралась перед дверью с духом, уверенная, что, едва увидев ее, мать поймет: что-то изменилось. Они с Оливером занимались любовью. Они с Оливером помолвлены. Снова, в один миг, ее жизнь коренным образом изменилась. У ее матери рак. Кэт обручилась, чтобы выйти замуж. Замуж.

Собрав волю в кулак, она открыла дверь. В воздухе витал запах поп-корна.

– О, хорошо, что ты вернулась, – сказала Лолли, когда Кэт закрыла дверь. – Я знаю, что сегодня не пятница, но поскольку завтра я начинаю химиотерапию и мне нужно что-нибудь веселое и легкое, чтобы отвлечься, я объявила импровизированный киновечер. Мы смотрим «Дьявол носит „Прада“». Будем мы, твои кузины, Перл и Тайлер, а еще Сьюзан, наши юные гости.

Хотя Лолли смотрела ей прямо в глаза, во взгляде матери не появилось «Наконец ты сказала „да“… всему, что связано с Оливером. Я вижу это по твоему лицу». Ребенком Кэт всегда удивлялась, как это люди могут скрывать такие большие тайны.

В любом случае Кэт не была настроена на веселье и легкость. Или на кино. Она нервничала из-за начинающейся завтра химиотерапии. И хотела убежать в Чулан уединения, достать кольцо и разглядывать его. «Согласилась я на предложение Оливера? Согласилась. Без колебаний. Из-за благородного жеста? Из-за скамейки? Полевых цветов? Заботливости? Может, Оливер подловил меня в момент слабости, когда мне было страшно?»

Ей по-прежнему было страшно. Но теперь она могла добавить к списку «Я дала согласие Оливеру выйти за него замуж».

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Кэт пристально глянула на мать.

Она задавала этот вопрос почти каждые полчаса с тех пор, как Лолли поделилась своей «новостью». И каждый раз получала один и тот же ответ.

– Просто отлично, – отозвалась Лолли, и Кэт поняла, что мысли матери заняты миллионом других проблем: гостиница, инструктаж Изабел, киновечер, химиотерапия. – Давай не будем превращать это в более серьезную проблему, она уже есть, договорились?

Кэт внимательно посмотрела на мать и почувствовала, как выражение ее лица смягчилось.

«Это диагноз моей матери. Болезнь моей матери. И я имею право действовать, как считаю нужным», – решительно подумала она.

– Договорились, – произнесла Кэт и стиснула руки Лолли, нравится это матери или нет.

Она сообщила Лолли, что спустится вниз через минуту, потом бегом помчалась наверх и спрятала кольцо в тайничок под дном своей старой шкатулки для драгоценностей с крохотной балериной, танцующей под «Лунную реку». Отец подарил ее Кэт на девять лет вместе с первым дорогим украшением – золотым ожерельем с подвеской в виде сердечка с буквой «К» на нем. Кэт в последний раз посмотрела на изумительное кольцо, затем задвинула маленький ящичек.

Кэт прошла в гостиную и заняла свое обычное место на обтянутом пластиком пуфе рядом с диваном, на котором сидели ее мать и Перл. Изабел и Джун уселись на диванчике для двоих. На двух стульях с жесткими спинками разместились постоялицы Сьюзан и Таил ер, лет двадцати с небольшим. Со дня приезда они постоянно держались за руки. Регистрируясь накануне в гостинице – Кэт и Лолли выполняли эту процедуру вместе с Изабел, – Сьюзан упомянула, что они приехали сюда отпраздновать месячную годовщину. Учитывая отсутствие обручальных колец и возраст пары, Кэт решила, что имелось в виду месяц, как они встречаются.

У Кэт не получилось испечь кексы для незапланированного киновечера, но поп-корна было вдоволь и стояла большая миска «Эм энд Эмс». Кэт взяла несколько штучек, но начало фильма – когда Энн Хэтэуэй пробирается по оживленным, заполненным людьми улицам Нью-Йорка, – настолько ее поразило, что она выронила конфетки.

«Интересно, – размышляла она, – а каково жить в подобном месте, где бурлит энергия, слепят огни, несутся потоками машины и люди».

Летом Бутбей-Харбор наводняли приезжие, и он становился совсем по-другому интересным и волнующим, но все равно оставался маленьким городом.

Чувственный актер из сериала «Красавцы» играл друга Энн Хэтэуэй. Кэт понравилось, как они смотрелись вместе. Казалось, молодые люди созданы друг для друга – то же самое все говорили о ней и Оливере. Кэт пришла в восторг от персонажа Энн, недавней выпускницы университета, которая приехала со своими идеалами и мечтами в Нью-Йорк, чтобы стать беспристрастным журналистом, пишущим на важные темы. У нее есть решимость, но нет работы. Поэтому, когда могущественный редактор журнала мод Миранда Пристли, персонаж Мэрил Стрип, предложила ей место своей младшей ассистентки, Энн согласилась, хотя совершенно не подходила для этой работы.

Кэт очень понравилось это несоответствие. С длинными неухоженными волосами, минимальным макияжем, отсутствием стиля в одежде Энн смотрелась не на месте в крупном журнале мод. Ей вообще наплевать на моду и на то, как она выглядит, но не наплевать на рекомендательные письма, которые обеспечит ей данная работа. В конце стильная и неожиданно необходимая для своей начальницы-мегеры, Энн встает перед выбором – ее ценности или ее работа.

Кэт представила себя работающей шефом-кондитером или помощником шефа-кондитера в изысканной кондитерской в отеле или в ресторане, сменившей простенькие майки и тяжелые сандалии от «Меррелл» на эффектные черные наряды, с апартаментами на двадцать каком-нибудь этаже с видами на Эмпайр-стейт-билдинг, реку, тысячи и тысячи огней.

Что-то шевельнулось в ней, пока она наблюдала за преображением Энн Хэтэуэй из сутулой и не имеющей стиля девушки в эффектную, уверенную, ухоженную.

«Может, мне нужно съездить в Нью-Йорк, чтобы убедиться, что я никогда не смогу там жить, дышать там. Чтобы выбросить из головы свои фантазии. Ничего себе! – мысленно одернула себя Кэт. – Я вдруг представляю, как покидаю Бутбей-Харбор. Через два часа после помолвки с человеком, не до конца уверенная, что следовало навеки сказать ему „да“».

Но когда по экрану пошли финальные титры, Кэт пожалела, что у фильма нет второй части. Очень уж хотелось посмотреть на Энн Хэтэуэй в Нью-Йорке, узнать, действительно ли она обрела работу своей мечты и наладились ли отношения с ее парнем. Кэт верила, что наладились.

– Мэрил была почти неузнаваема, – вздохнула восхищенно Лолли. – Правда, поразительно, как она заставляет сочувствовать начальнице-мегере?

Кэт глотнула вина.

– Мне нравится, как Мэрил облагораживает Миранду Пристли. Даже когда та ведет себя ужас как высокомерно, ты ее понимаешь. Мне понравилась сцена, где она объясняет, как на выбор Энн Хэтэуэй простого голубого свитера влияет то, что происходит в кабинетах этого журнала.

– Я знала, что мода – серьезный бизнес, – заметила Изабел, – но, Боже мой, это давление со всех сторон кажется невыносимым.

Все закивали.

– Говоря о давлении, – вступила юная гостья Сьюзан, – мне не понравилось, как парень Энн Хэтэуэй не позволял ей быть новой личностью. Почему люди мешают тебе меняться и расти?

– Я никогда не стану ни в чем тебе препятствовать, Сью, – встрял тут же Тайлер, зарывшись лицом в волосы девушки.

– Полагаю, им страшно, – произнесла Изабел. – Ты там, на новой работе, расстаешься со своим миром, а они остаются.

Она посмотрела на свои ноги, и Кэт подумала, не Эдварда ли сестра вспоминает.

Джун взяла горсть поп-корна.

– Однако с такой работой, похоже, никакой личной жизни быть не может. Тут или работа, или жизнь. Сколько ей и ее парню? Двадцать два? Двадцать три? Самое время выяснить, чтобы не стоять на пути.

– Тем не менее пришлось сделать выбор, – пожала плечами Сьюзан. – Начальница или день рождения ее парня. Она всегда выбирала начальницу. Я никогда не поставлю работу выше Тайлера.

«Ты, вероятно, не в том положении», – хотела сказать Кэт.

– Знаете, что я думаю? Мне кажется, она предпочитала начальницу, эту работу, потому что героиня Мэрил Стрип давала ей возможность сделаться кем-то новым, кем-то, о чьем существовании внутри себя она даже не подозревала. На этой работе девушка раскрылась с абсолютно новой стороны. Ее парню было плевать на всякие рост личности, приспосабливаемось к ситуации, и ему не понравилось обновление Энн. Она ему нравилась растрепой, что мило само по себе. Но не для персонажа Энн Хэтэуэй. Мне ее парень показался сварливым.

– По-моему, он совсем не сварливый, – возразил Тайлер. – Мне кажется, он просто держит ее под контролем, не позволяет обращаться с собой как с дерьмом. – Он огляделся. – Прошу прощения.

Лолли поднялась и стала собирать тарелки и миски, поэтому все тоже встали – помогать.

– А мне очень понравилось, что Энн Хэтэуэй отказалась идти на компромисс с собой. Он бросила все и вернулась к тому, чего всегда хотела – к личности, которой мечтала быть.

– Но ведь ей понравилась работа в «Подиуме», – заметила Джун. – И она хорошо с ней справлялась.

– Хорошо справлялась с обязанностями личной прислуги и совести? – хмыкнула Сьюзан. – Не та роль, чтобы к ней стремиться.

– Хотя я не уверена, что и возвращение к своему парню – правильный шаг, – пожала плечами Джун. – Я рада, что она получила работу, какую всегда хотела. То есть я понимаю: Энн осознала, что ради этой работы придется жертвовать слишком многим, даже своими идеалами, но, судя по всему, она стала новым человеком и переросла своего парня. Похоже на правду?

«Да, похоже», – подумала Кэт и вспомнила о кольце в шкатулке для драгоценностей. – «Но Оливер не какой-то там косный, ограниченный тип. Если захочу путешествовать, он, вероятно, с восторгом распланирует поездку в Таиланд, Австрию или Испанию. Если решу пройти мастер-класс по пирогам на далеком юге Соединенных Штатов или по канноли в Риме, он меня поддержит. Ну, до известной степени. Так почему я трушу? В чем дело? Неужели так боюсь Оливера, боюсь потерять любовь, которая приходит раз в жизни, что держусь на расстоянии? Или в глубине души все же его не люблю?»

Как может человек не понимать своих чувств? Лиззи утверждала, что Кэт начиталась женских журналов и позволила всей этой чепухе повлиять на себя. Она полагала, что Кэт следует вспомнить, как именно она чувствовала себя в тот момент в тринадцать лет, когда бутылка указала на нее – тайно влюбленной в Оливера, грезящей о его поцелуях, чувствующей себя в безопасности благодаря своему секрету. Пока горлышко бутылки не указало на нее. И все не раскрылось.

– Мне нравится, что Энн Хэтэуэй стала в итоге новой личностью, – подала голос Изабел. – Не той, что должна соответствовать миру героини Мэрил Стрип. Она становится более зрелой, приближается к тому, кем хочет быть. Независимым журналистом.

Джун кивнула.

– Знаешь, о чем я думала, пока смотрела фильм? Что я люблю Нью-Йорк, но и минуты не протянула бы в таком месте… в журнале «Подиум». Интересно, во всех крупных журналах такая обстановка? Может, я еще дешево отделалась?

Кэт запросто представляла себя в элегантном черном наряде, стремительно останавливающей такси, чтобы доехать до своей модной пекарни-кафе в Сохо. Вот она потягивает шоколадный «мартини», а сабо и резиновые сапоги остались в Мэне как прошлое.

Вчера она еще не мечтала о переезде в Нью-Йорк и работе в модной пекарне.

«Но никуда я из Бутбей-Харбора не поеду Я как никогда нужна матери. А как только выйду замуж… что ж, именно здесь хочет жить Оливер, здесь хочет оставаться до конца своих дней, воспитывать четверых детей. Оливер не желает уезжать в Нью-Йорк. Или в Рим. Или в Париж.

Он поддержит меня до известных пределов. Если я выйду за него, то останусь именно здесь – навсегда».

Глава 7

Изабел

Гость находился на заднем дворе. Красивый, зарегистрировался прошлым вечером, как раз перед началом фильма. Гриффин Дин прибыл в спешке и хотел побыстрее зарегистрироваться. На руках держал маленькую девочку двух или трех лет. Еще при нем была девочка-подросток в наушниках, серьезная и хмурая не по годам. Она расстроилась, узнав, что у нее не будет своего номера, но когда Лолли объяснила ей про альков в номере «Скопа», отделенный от основного помещения перегородкой, про две односпальные кровати в нем и собственное окно, девочка успокоилась. И даже произнесла: «Прекрасно».

По пути наверх Изабел тараторила без остановки – о завтраке, который подают с семи до восьми тридцати, о том, что, если им что-нибудь понадобится, все, что угодно, пусть только дадут ей знать, и если ему интересно, сегодня в гостинице киновечер, смотреть будут «Дьявол носит „Прада“». Мужчина, похоже, смутился, словно недоумевая, с чего она взяла, что он захочет это смотреть, потом поблагодарил Изабел и вежливо подождал ее ухода, прежде чем закрыть дверь.

Изабел посмотрела на свои часы. Еще нет шести утра. Понедельник. В честь своего первого официального дня в качестве хозяйки гостиницы она поднялась рано. Но гость все равно ее опередил.

«Интересно, – мелькнула мысль, – плохо это или хорошо? Этот вопрос надо выяснить у Лолли».

Изабел совсем немного спала этой ночью. Уснуть ей не дал не только первый сеанс химиотерапии, назначенный Лолли на середину этого дня, о чем они говорили с Кэт, пока Джун и Чарли заправляли делами в гостинице. Ей приснился Эдвард. Непонятный сон, в котором оба они лежали на заднем дворе под дубами, но уже взрослые, и Эдвард радовался, что они заключили тот договор, потому что из нее вышла бы ужасная мать.

Изабел проснулась в холодном поту и с болью в сердце. Шепотом позвала сестру, может, та не спит, но Джун не ответила, а Кэт была такой тихой последние два дня, что Изабел догадалась: кузина не расположена к разговорам в два часа ночи.

В пять Изабел наконец выбралась из постели и села на балконе, пытаясь отдышаться и напоминая себе, что это всего лишь сон, хотя Эдвард и напоминал неоднократно об этом за годы их супружества. Он утверждал это со злостью во время споров, когда ни один из них не мог одержать верх, и на семьдесят пять процентов Изабел была уверена, что он говорил эти ужасные вещи, только чтобы последнее слово осталось за ним. Она считала, что позволила ему победить из-за двадцати пяти процентов своей неуверенности.

Пока смотрела на гавань, на искрящуюся синюю воду и суда всех размеров, пока наблюдала за рыбаками, тащившими сети и корзины, за бегунами трусцой и велосипедистами, а также за комаром-долгоножкой, совершающим свой путь по перилам, нужды гостиницы постепенно начали вытеснять сон. Изабел мысленно прошлась по всем необходимым действиям, которые показала ей Лолли за последние два дня – от регистрации гостей, пользования считывателем кредитных карт и ведения бухгалтерских книг до проверки их рекламы в ассоциации гостиниц, предоставляющих ночлег и завтрак, и проверки наличия в номерах нужного комплекта белья и туалетных принадлежностей.

Повседневное управление гостиницей включало в себя гораздо больше, чем представляла Изабел. Она узнала об этом, просто помогая Лолли зарегистрировать вчера вечером Динов. Как оказалось, сюда входил прием гостей и сопровождение до номера. Изабел предположила, что миссис Дин появится в любой момент с чемоданом или двумя, но когда проверила записи Лолли, то обнаружила, что номер забронирован на одного взрослого с двумя детьми. На всю неделю, включая понедельник Дня труда.

Он стоял в дальнем конце двора, рядом с дикой яблоней, засунув руки в карманы защитного цвета брюк. Смотрел на дом и на гавань у подножия холма.

Изабел уже собралась пожелать доброго утра, как откуда ни возьмись прибежал бездомный пес и лег у ее босых ступней, положив мягкую белую мордочку на пальцы ног. За эти выходные он дважды прибегал к ней. Вчера, посмотрев в окно, она увидела этого пса во дворе. Он словно искал ее. Не подбежал к Джун и Перл, которые играли в карты за столом для пикников. Но когда Изабел вышла, измученная, на улицу со стаканом чая со льдом и упала в шезлонг, то почувствовала прикосновение к руке знакомой мохнатой морды.

– О, прекрасно, – проговорила она, гладя, как и вчера, пса по славной голове.

Пес, чуть больше терьера, расценил ласку как разрешение запрыгнуть на колени к Изабел. А одета она была, по своему обыкновению, в бледно-сиреневый шелковый топ с оборками, белые брюки и сандалии без каблуков, украшенные стразами. Белые брюки и шелк с оборками как-то не вязались с прыгающей собакой.

– Иди давай, – изобразила недовольство Изабел.

– Как его зовут?

Изабел повернулась на звук голоса. Голоса Гриффина Дина.

– Не знаю. Он вроде как удочерил меня в этот уик-энд. И по непонятной причине, нравлюсь ему, похоже, только я.

Мужчина улыбнулся.

– Собаки умеют разбираться в людях. Вы, должно быть, относитесь к хорошим.

– Думаю, это связано с тем, что в пятницу я отдала ему остатки хот-дога своего племянника. – Изабел почесала пса под подбородком. Пес положил лапу на руку Изабел. – Я чувствую, что он меня удочерил. Моя тетя – вы видели ее вчера вечером, она хозяйка гостиницы – не против взять его, если никто не станет разыскивать. Мы развесили в городе несколько объявлений, уведомили полицию и группу по надзору за животными и…

«Снова я разболталась», – оборвала себя Изабел. Она подняла глаза на Гриффина, потом быстро опустила взгляд на дворняжку, испытывая странную неловкость.

У Изабел никогда не было собаки, вообще никакого домашнего животного, за исключением золотой рыбки, которую мама разрешила взять, если удастся выиграть ее на ярмарке. Проблем у Изабел хватало, но ей хотелось что-нибудь свое, о чем можно было заботиться. «Я тоже вроде как потерялась», – подумала она, поглаживая пса.

Гриффин Дин снова улыбнулся, и Изабел поймала себя на мысли, что не может отвести от него глаз. В выражении его лица было нечто от разочарования в жизни. Но в глазах плескалась доброта. И он был привлекательным. Даже очень. Лет тридцати пяти, прикинула Изабел. Темные вьющиеся волосы, темные глаза, защитного цвета брюки и синяя футболка от Хенли. И обручальное кольцо.

– Надеюсь, вам удобно в номере. – Изабел с трудом отвела от постояльца взгляд, вспомнив, что замещает владелицу гостиницы. – Если вам или вашим дочерям что-то понадобится, дайте мне знать.

– Спасибо. Моя четырнадцатилетняя спит в той маленькой комнате напротив нашей… надеюсь, ничего страшного? Когда я понял, что она выбралась из номера, и нашел ее там, она спала как сурок, перекинув ноги через подлокотник диванчика.

Изабел улыбнулась.

– Все нормально. Подростками, пока мы здесь росли, сестра, кузина и я пользовались этой комнатой, когда хотели побыть одни. Поэтому я понимаю.

– Вы выросли здесь все вместе?

Она кивнула и опять едва не пустилась в подробный рассказ. «Это потому что он такой привлекательный?» – спросила себя Изабел.

Пес принялся жевать тюльпаны Лолли, и Изабел бросилась к нему.

– Нет, пес! Нет, нет, нет…

Но тот не слушал. Сорвал тюльпан и, виляя хвостом, принес его в пасти Изабел.

– Он действительно вас любит, – засмеялся Гриффин. – Могу помочь вам с дрессировкой, пока я здесь. Я ветеринар. – Он подал ей визитную карточку.

ГРИФФИН ДИН, ДОКТОР ВЕТЕРИНАРИИ. БУТБЕЙ-ХАРБОР, МЭН

– Это было бы здорово, – просияла Изабел. – Спасибо. Бутбей-Харбор? Вы не очень далеко от дома.

Его кабинет находился в самом центре примыкающего к гавани района, как раз за углом от «Букс бразерс».

– Нам нужно было побыть не дома, даже если это недалеко отсюда. Здесь нас меньше всего…

Он замолчал, подошел к псу и, присев, от души его почесал и погладил. Именно в эту минуту Изабел сообразила, что узкое золотое кольцо у него на правой руке – не на левой[1].

– Пойду проверю девочек, – тихо пробормотал он. – Алекса будет спать до полудня, если дать ей волю, но Эмми, ей три года, уже, вероятно, раскрашивает стены. Шучу. – Он еще раз энергично приласкал пса. – Поработаю с ним позже.

Улыбнувшись ей, Дин ушел в дом. Изабел хотелось пойти за ним, попросить закончить мысль: «Здесь нас меньше всего…» Но, разумеется, она не могла.

В Прибрежной больнице пахло как во всех больницах. Смесью надежды и отчаяния. Лолли отвели отдельную палату в онкологическом отделении, где их встретил ординатор из группы специалистов, ведущих Лолли. Врачи вкратце описали Лолли процесс, когда поставили ей диагноз, поэтому она знала, чего ожидать, в отличие от Изабел и Кэт Перед отъездом в больницу Изабел и Кэт долго разговаривали на кухне о том, как мало им известно о раке, о химиотерапии. Как она действует.

Почему. Кэт едва сдерживала слезы, и Изабел поймала себя на том, что черпает силы из своего опыта консультанта по ситуациям, связанным с потерей близких. Ей удалось успокоить Кэт, и обе держались (другими словами, ни одна не сорвалась) ради Лолли, которая сидела в машине, глядя в окно и отказываясь разговаривать.

Кэт попросила у ординатора разъяснить особенности процедур так, будто им лет по двенадцать. Они были благодарны ему за сочувственный тон и манеры, особенно когда медсестра стала готовить для Лолли устройство для внутривенного вливания. Процедура займет около четырех часов. Каждые полтора месяца три недели Лолли будет проходить повторную процедуру, затем при необходимости план лечения скорректируют.

Как только Лолли уложили на зеленую кушетку и внутривенное вливание началось, сестра напомнила своей подопечной, что та может вызвать ее, если что-то понадобится, а ординатор откланялся. Кэт вышла за ним. Изабел не сомневалась, что у сестры еще много вопросов, которые ей не хотелось задавать при матери.

– Изабел, не принесешь ли мне ромашкового чаю? – попросила Лолли.

На прикроватном столике рядом с графином воды лежали с десяток журналов, принесенных Кэт – от «Пипл» до «Прибрежной гостиницы», и два романа, которые Джун купила в «Букс бразерс».

– Со мной все будет хорошо, – тихо произнесла Лолли.

– Конечно, – отозвалась Изабел, радуясь, что может перевести дух.

Едва выйдя за дверь, она глубоко вздохнула. Чуть дальше по коридору Кэт глубоко ушла в беседу с ординатором-онкологом, терпеливым молодым человеком с очаровательной итальянской фамилией, которая вылетела у Изабел из головы. Она слышала, как мягко, но со знанием дела беседует он с Кэт, его слова сталкивались друг с другом в голове Изабел:

«Замедлить развитие болезни. Неоперабельная. Метастазы. Гемцитабин – это стандартное лекарство для химиотерапии. Облегчение симптомов…»

Он объяснял, что химиотерапевтическое лекарство не способно отличить здоровые клетки от раковых и поэтому поражает все быстрорастущие клетки. Поэтому пациенты, принимающие такое лечение, часто теряют волосы, поскольку клетки в корнях волос среди самых быстрорастущих. Изабел подумала о шелковистых волосах Лолли, светлых, с проседью, о ее длинных ресницах и дугах бровей, и на мгновение зажмурилась. Потом перебила Кэт и врача, чтобы остановить поток слов, которые не в силах была слышать, а также спросить, не нужно ли кому-то из них чего-нибудь из кафе. Оба, поблагодарив, ответили отказом и возобновили разговор. Клетки. Лейкоциты. Тромбоциты. Рак, рак, рак.

Когда на третьем этаже двери лифта открылись и кто-то вышел, Изабел заметила стрелку-указатель: «РОДЫ, РОДОРАЗРЕШЕНИЕ И ОТДЕЛЕНИЕ ДЛЯ НОВОРОЖДЕННЫХ». И поймала себя на том, что тоже вышла и пошла по стрелке, пока не остановилась перед стеклянной стеной отделения. Уже несколько месяцев она не позволяла себе посещать отделение для новорожденных в больнице Коннектикута.

Изабел глянула на свое обручальное кольцо. Минувшей ночью, не в состоянии уснуть до трех часов, Изабел не выдержала и позвонила Эдварду на домашний телефон, хотя не представляла, что скажет ему. Может, сообщит о Лолли. Ей просто нужно было услышать его голос. Он ответил сразу, а потом попросил подождать минутку и взял другую трубку, что означало: Кэролайн Ченоуит рядом с ним в постели. Изабел уже собралась дать отбой, когда он произнес:

– Я здесь.

Несколько секунд она не могла вымолвить ни слова.

– Ты действительно это делаешь. – Вот и всё, что вырвалось у нее.

– Прости меня, Иззи.

«Он плачет», – поняла Изабел.

Больше Эдвард ничего не сказал. Шли секунды, и наконец Изабел нажала на кнопку «отбой», сунула телефон в сумочку и села на балконе. Сердце в груди настолько сжалось, что пришлось несколько раз глубоко, хватая ртом воздух, вздохнуть.

Она позволила себе вспомнить эпизод, из-за которого часть ее любви к Эдварду умерла. Она так старалась его похоронить, но теперь с радостью воскресила ужасное воспоминание. Несколько месяцев назад они с Эдвардом присутствовали на очередном ужине, устроенном юридической фирмой для партнеров с женами. Изабел хотелось бежать от громких разговоров, дорогого скотча и сигар. Один из старших партнеров спросил у Эдварда:

– Так когда вы с супругой обзаведетесь детьми? Если хотите троих, как остальные, пора бы уже начать.

Эдвард, наклонившись, прошептал с напускной серьезностью:

– Мы бы и против четверых не возражали, но, к сожалению, Изабел не может.

Эта ложь прозвучала для нее как удар под дых. Ей пришлось выйти из-за стола, что, похоже, вызвало у всех сочувствие к бедной Изабел, побежавшей поплакать о четырех детях, которых она не в состоянии родить своему заслуживающему того мужу.

Тогда она впервые почувствовала к Эдварду что-то похожее на ненависть. Но он воспользовался своим адвокатским умением убалтывать, чтобы выпутаться из неловкого положения, наголову разбить ее упреки упоминанием о договоре, заключенном пятнадцать лет назад, когда она была убитым горем ребенком и, что еще хуже, презирала себя.

«Отпусти его, – велела себе. – Отпусти все это».

Изабел уставилась на свои красивые кольца, повернула их и быстро стянула с пальца кольцо с бриллиантом, а затем и обручальное, пока не передумала.

«Убрать их в сумку? Или надеть на правую руку, как Гриффин Дин?»

Она посмотрела на оголившуюся левую руку и почувствовала себя очень странно без колец. На правой руке им тоже не место.

«Завтра десятая годовщина нашей свадьбы…»

Изабел заставила себя сосредоточить взгляд на палате для новорожденных, на спящих младенцах, завернутых в знакомые белые с голубым одеяльца. Внутренний голос велел ей прийти сюда завтра и справиться, нужна ли волонтерская помощь в отделении для новорожденных. Изабел глубоко вздохнула.

«Я смогу подержать малышей, которых нужно успокоить, погладить пальчики крохотных новорожденных в отделении интенсивной терапии, покормить из бутылочки…»

Изабел, проведя в больнице годы в качестве добровольного помощника только что пережившим потерю людям, не чувствовала, что могла бы стать волонтером в отделении для новорожденных, словно заключенный ею договор означал, что она может смотреть, но не касаться.

Когда она вернулась с чаем и маффином с черной смородиной, любимой начинкой Лолли, хотя по сравнению с выпечкой Кэт он обещал быть безвкусным, кузина все еще разговаривала с ординатором. Изабел заглянула в палату Лолли, и та знаком пригласила ее войти.

– Великолепно, спасибо, Изабел, – поблагодарила тетка, глотнув чаю. – Пока не забыла… Я хочу, Изабел, чтобы ты кое-что для меня сделала.

– Конечно, все, что угодно.

Изабел уже чувствовала себя гораздо увереннее в гостиничных делах. Завела блокнот, заполненный пометками о том, за чем нужно проследить.

– Твоя мать вела дневник, ты знала об этом?

– Нет… – Изабел застыла.

– Когда я убирала в спальне твоей матери, тогда, много лет назад, я их нашла, два, за последний год ее жизни. Она посещала занятия по ведению дневника в досуговом центре. Я часто перечитывала их, когда только потеряла свою сестру, просто чтобы чувствовать ее присутствие, слышать ее голос. Она писала о том, что приготовит на ужин, о том, что Джун получила солнечный ожог, что ты выглядишь такой красивой, такой взрослой в платье для танцев – просто повседневные семейные дела без всяких прикрас, и я ощущала ее рядом со мной.

Изабел с минуту смотрела на Лолли, изумленная, что та говорит о своей сестре, матери Изабел. И с такой теплотой. Лолли никогда не принадлежала к тем, кто предается воспоминаниям.

«Может, Лолли делает это, потому что не знает, сколько ей осталось времени», – осознала Изабел, и все внутри у нее сжалось.

Она подошла к окну, чтобы иметь возможность смотреть на что-то еще, а не только на Лолли. Ей невыносима была мысль, что тетка может расплакаться. И ей не хотелось знать о существовании дневников. О словах матери. Особенно за тот последний год. Их самый худший год.

– Ты не найдешь их для меня? – попросила Лолли. – Я знаю, в полуподвале полная неразбериха, но они лежат в одном из сундуков… Ты знаешь, как она любила эти старомодные сундуки и покупала их на блошиных рынках.

Напоминание об этом вызвало улыбку Изабел, и она повернулась к Лолли.

– Больше всего она любила сундуки с наклейками.

Мать возвращалась домой с очередным сундуком, и отец Изабел закатывал глаза и спрашивал: «И куда же, Элли, ты собираешься его поставить?» А она улыбалась и отвечала: «Но посмотри, этот сундук побывал в Индонезии! На Бали! И в Австралии!» Изабел вспомнила, как ее мать закрыла глаза и проговорила: «Боже, как бы я хотела увидеть кенгуру А ты, Изабел?» Изабел, даже пребывая в настроении конца света, с наушниками, громкость в которых, как ни странно, убавила, отозвалась: «Вообще-то да. Это мне хотелось бы увидеть». Ее мать торжествующе повернулась к отцу: «Видишь, прыгающие кенгуру привлекли даже Изабел». Это укололо ее, «даже Изабел», но она это заслужила, недовольная домом и «комендантским часом», который постоянно нарушала, и домашним распорядком, на который редко обращала внимание.

Они так и не съездили в Австралию, так и не увидели кенгуру, но на шестнадцатилетие мать подарила ей серебряный браслет с серебряным брелоком в виде крохотного кенгуру. Изабел носила его много лет, не снимая, даже на свадьбе.

– Он прекрасно сочетается с твоим платьем, – с благоговением прошептал ей Эдвард у алтаря. – Словно она здесь.

Изабел закрыла глаза, отдаваясь обоим воспоминаниям. И еще одному, о том дне два года назад, когда только хотела отхлебнуть капуччино в «Старбаксе», как вдруг поняла, что браслета нет. Потерян. В панике она восстановила весь свой путь, заставила сотрудника, готовившего кофе, открыть пакет с мусором, чтобы поискать браслет и там, но так и не нашла. Ни на парковке, ни у себя в машине, ни во всех других местах, где в тот день побывала. Она дала объявления, предлагая деньги, но никто не откликнулся.

– Мне бы хотелось снова перечитать эти дневники, – произнесла Лолли. Она сделала глоток чая, откусила кусочек маффина. – Почувствовать сестру рядом, услышать ее голос, понимаешь?

– Сегодня же их найду, – пообещала Изабел.

«А сама их читать не стану, – решила она про себя. – Между записями о запеченном омаре и находках на блошином рынке мать, наверное, оставила упоминание и о том, сколько горя я принесла ей и отцу. „Ты нас уничтожаешь“, – сказала она мне за несколько месяцев до своей гибели. Мне ни к чему ворошить прошлое».

– Я знаю, у вас с матерью были трения, – вздохнула Лолли, глянув на племянницу. – Но ты тоже, возможно, захочешь прочитать эти дневники. Важно знать правду о ситуации, а не свои представления о ней. Я не знаю, сколько мне осталось, Изабел. Недели? Месяцы? И теперь все это кажется таким глупым – вся эта напряженность в отношениях и отчужденность, отсутствие общения с родней, поведение друг с другом, как с чужими. Я тоже в этом виновата. Но это неправильно.

– Я не хочу вспоминать, какой была, – пробормотала Изабел, стоя у окна.

– Из дневников ты не узнаешь, какой была ты. Они расскажут, какой была твоя мать, о чем она думала. Ее подлинные мысли. А не то, о чем она думала, по твоему мнению. Не о том, какой, как ты полагаешь, она считала тебя. Ты очень многого не знаешь о своей матери.

Изабел глубоко вздохнула. Ей не хотелось читать дневники матери, и она знала, что не станет, не сможет. Столько всего происходит сейчас, и один вид материнского почерка может подтолкнуть Изабел к краю. Но тетка сидела с иглой, через которую в ее кровь вливался яд, и со слезами на глазах. Поэтому Изабел просто взяла ее за руку, крепко сжала и снова заверила, что найдет дневники.

Изабел потребовалось несколько часов, чтобы заставить себя открыть дверь в полуподвал, которая находилась в коротком коридоре между кухонной дверью и задней лестницей, и спуститься по скрипучим деревянным ступеням. Полуподвал был заставлен старой мебелью, которую Лолли планировала заново отполировать или продать, и мебелью из бывшей квартиры Изабел и Джун в доме на две семьи, которую снимали их родители. Изабел сохранила свой комод, старинный, с овальным зеркалом, и заново его отполировала, так что он мало напоминал рухлядь. К стене с полками, заставленными всякой всячиной – от земли для цветов до разбавителя для красок, – были прислонены спинки кровати ее родителей. А дальше, у ряда коротких узких окошек, стояли старые сундуки ее матери.

Изабел насчитала их семь, составленных один на другой в два ряда на выцветшем старом коврике. Она сняла верхний, села, скрестив ноги, на коврик и откинула тонкую деревянную крышку. Одежда. Аккуратно сложенные рубашки и свитера.

Много лет назад Лолли велела Изабел и Джун пересмотреть вещи и взять, что понравится, остальное хотела отдать на благотворительность. Но очевидно, тетка ни от чего не сумела избавиться.

Изабел сунула ладони под свитера и рубашки в поисках дневников. Лолли сказала, что их два, в твердом переплете, обтянутом красной тканью, на обложке каждого вышит силуэт ангела. Если бы они там лежали, она их нащупала бы, но, кроме одежды, в сундучке ничего не было. Изабел почувствовала себя немного виноватой за испытанное ею облегчение.

Она исследовала еще два сундука, но дневников не было и там. Лолли сказала, что в последний раз она перечитывала их сразу после смерти матери Изабел – пятнадцать лет назад. Возможно, она запамятовала, куда их убрала. Или дневники окажутся в последнем сундуке – по закону Мерфи.

На дне третьего сундука, который осматривала Изабел, она увидела один из любимых свитеров матери – бледно-розовый, с треугольным вырезом. За несколько дней до несчастного случая мать была в этом свитере, когда кричала на Изабел за то, что дочь прогуляла два урока и была застигнута (матерью одной из подруг Джун) купающейся нагишом с двумя парнями. Изабел завопила что-то вроде «подумаешь, важность», и мать схватила ее за руку, крепко. Это потрясло Изабел, но мать притянула ее к себе и крепко обняла.

– Важность в том, что я очень люблю тебя, дочка. Мне небезразлично все, что ты делаешь, все, что ты собой представляешь. Вот в чем важность. – Мгновение Изабел не сопротивлялась объятиям, надеясь, что та ничего больше не скажет и отпустит ее, но мать продолжила: – Жаль, что я не могу до тебя достучаться. Заставить тебя заботиться о себе.

Изабел стала вырываться, чтобы уйти, но мать только крепче ее обняла.

– Я люблю тебя, – тихо проговорила она, – хочешь ты этого или нет.

«Я хочу», – подумала Изабел.

Она убежала в свою комнату, хлопнув дверью, чем вызвала новое недовольство, потому что побеспокоила Джун, готовившуюся к контрольной работе.

Изабел вытащила свитер и вдохнула его запах. От свитера шел слабый аромат духов, которыми всегда душилась ее мать – «Коко» от Шанель. Изабел вспомнила время, когда ей было четырнадцать лет, и она находилась под огромным впечатлением от трех распущенных девиц, которым было плевать, что о них подумают другие. Тогда Изабел не понимала, конечно, что им было наплевать и на себя тоже, как всегда говорила о них ее мать. И еще подчеркивала, что у них нет чувства собственного достоинства. Девицы славились своими выходками, а Изабел не проявляла индивидуальность. В один прекрасный день она незаметно для себя прошла на виду у всей школы испытание, когда одна из тех девчонок дала ей две сигареты, объяснив, что мать обыщет ее, так пусть Изабел спрячет их до завтра. Вот так Изабел попала в ту компанию. На следующий день она позаимствовала у подруги юбку – обтягивающую и сексуальную. Затем пару классных джинсов. Одолжила поносить черные кожаные сапоги до колен. К следующей неделе она уже подводила глаза и носила серьги в виде больших колец.

– Это временно, не трогай ее, – просила мать отца, который недвусмысленно выражал недовольство внешним видом дочери.

Но период затянулся до недели после несчастного случая. Когда Эдвард сказал ей, что у нее такие красивые глаза, если бы только можно было их разглядеть, она смыла макияж.

– Гораздо лучше. Ты такая красивая! – воскликнул Эдвард.

В те дни она выбирала одежду из дальнего угла своего гардероба, одежду, на покупке которой настояла мать в надежде, что дочь станет одеваться как нормальный подросток. «Подруги» были ошеломлены трагедией. Они, как и многие другие, не знали, что сказать. Просто бросили ее. Даже не пришли на похороны.

– Я очень сожалею, что так ужасно себя вела, – прошептала Изабел, обращаясь к свитеру.

Вместо того чтобы почувствовать себя ужасно, как всегда, вспоминая то время, она почувствовала себя… хорошо. Можно подумать, что, извинившись перед маминым любимым свитером, который до сих пор источал ее аромат, она извинилась перед матерью. Перед собой.

Изабел встала, держа свитер в руке, не в состоянии искать в следующем сундуке, по крайней мере сегодня.

«Скажу, что искала дневники, покажу в качестве доказательства свитер и пообещаю обследовать остальные сундуки завтра», – решила Изабел.

Кинув последний взгляд на вещи родителей, она поднялась по ступенькам и закрыла дверь. Шагая по главной лестнице, она услышала, как открылась входная дверь и раздались громкие голоса.

– Перестань обращаться со мной, как с Эмми! – кричала девочка. Дочь-подросток Гриффина Дина. – Мне четырнадцать лет! Это просто прогулка!

Гриффин закрыл за собой дверь.

– Алекса, ты не пойдешь гулять с незнакомым мальчиком. Точка. Особенно в… – он глянул на свои часы, – половине девятого вечера.

– Тогда зачем ты заставил меня приехать сюда, если я не могу ничего делать? – завопила Алекса, по щекам ее струились слезы.

Развернувшись, она взбежала по лестнице мимо Изабел, едва не столкнувшись с ней. Хлопнула дверь.

Изабел не имела намерения оказаться в гуще семейной драмы семьи Дин, но так уж вышло. Она ожидала, что Гриффин застенчиво улыбнется и скажет: «Подростки», но он, закрыв глаза, стоял совсем неподвижно. Изабел подумала, он и сам сейчас заплачет.

– Я тоже была такая, – произнесла она, спустившись по ступенькам и остановившись на площадке лестницы. – Даже, думаю, именно это я говорила своему отцу, и он отвечал мне именно такими словами.

Дин посмотрел на нее.

– И вы убегали наверх с криком и плачем? И хлопали дверями?

– О да. Неоднократно.

– Но все обошлось? Все будет хорошо? – спросил он впервые с намеком на улыбку.

– Полагаю, да. Но как бы я хотела вернуться и многое изменить.

На втором этаже открылась дверь и тихий голосок позвал:

– Папа…

– Алекса, видимо, разбудила Эмми. – Гриффин покачал головой, устремляясь вверх по лестнице. – Она редко просыпается, если уж уснула с вечера, – пояснил он через плечо. – Если только Алекса не хлопнет дверью. В последнее время она очень часто это делает.

– Папа, – проговорила, стоя на лестничной площадке, девочка. Она сжимала в руках мягкую игрушку – желтого кролика. – Я пить хочу. Можно мне горячего шоколадного молока?

– Кухня открыта? – Гриффин Дин повернулся к Изабел.

– Конечно.

Она подождала, пока Гриффин возьмет Эмми на руки и отнесет ее вниз, потом повела их на кухню.

– Можно мне там посидеть? – Эмми показала на плетеное кресло-качалку «папасан» Кэт с мягкой круглой розовой подушкой.

– Конечно, можно, – ответила Изабел, наблюдая, как малышка неторопливо идет к стулу.

Красивая девочка. Блестящие темно-каштановые волосы с проблеском меди, глаза почти такого же цвета.

Пока Изабел готовила горячий шоколад, она предложила Гриффину что-нибудь выпить. Тот отказался, взял Эмми на руки, уселся на большой розовый стул и начал шепотом рассказывать сказку про Златовласку. Закончив, поцеловал Эмми в голову.

Изабел подала девочке не слишком горячий шоколад в розовой, в белый горошек, пластмассовой чашечке.

Делая глоток, потом другой, Эмми рассматривала Изабел.

– Ты красивая, – наконец выдала она.

Изабел почувствовала, что краснеет.

– Спасибо. Ты, по-моему, тоже красивая.

– Я люблю, когда мама расчесывает мне волосы. Перед сном. Теперь это делает Лекса.

– Хочешь, я расчешу тебе волосы, Эмми? – спросила Изабел.

Девочка посмотрела на нее, потом покачала головой и уткнулась лицом в грудь отцу.

Гриффин отдал Изабел розовую чашку.

– Пойдем, моя хорошая, в кровать. Спокойной ночи. – Он улыбнулся Изабел, и они ушли.

Изабел ждала, что он спустится и она предложит ему пива, вина или кофе, но когда натерла с полиролью все мыслимые поверхности и подмела все коврики в коридорах и гостиной, сообразила, что прошло уже больше часа, и Гриффин не вернется. Никогда Изабел не испытывала такого сильного желания посидеть с кем-нибудь на улице, вдыхая насыщенный ветром августовский воздух, и не разговаривать.

Глава 8

Джун

За первые три часа работы менеджером в бутбейском магазине «Букс бразерс» Джун продала четыре романа, две биографии, путеводитель по северу Новой Англии, пять книг по специальному заказу, всего более чем на триста долларов разных покупок, и более чем на двести долларов продала детских книг группе «Мама и я», которая забрела в магазин после часового перерыва на кофе, проходящего в кафе через дорогу.

Отличное утро даже для пятницы уик-энда Дня труда. И для нее лично. В Бутбей-Харборе или в другом месте книжный магазин, особенно «Букс бразерс», был территорией Джун и, вероятно, местом, где она чувствовала себя наиболее комфортно. Она сидела в складном парусиновом кресле за прилавком с кассовым аппаратом и прорабатывала список нововведений по программе «Новое в бизнесе». Уже переговорила с Генри о еженедельном книжном клубе и о часе детской сказки. Теперь она обдумывала «Кофейные посиделки» – беседы о книгах, о жизни, мероприятие для раннего вечера, в ходе которого можно приятно провести время за чашкой хорошего кофе и беседой, мероприятие, на которое человек заглянул по пути, посидел и расслабился, а потом прошелся по книжному магазину.

Колокольчик над дверью звякнул. Джун оторвалась от пометок насчет своей новой идеи.

– Джун Нэш? Это ты? – произнес женский голос.

«О нет. Добра не жди», – вздохнула про себя Джун.

Она положила ручку на фирменный блокнот «Букс бразерс», закрепленный на столе, и встретилась взглядом с холодными голубыми глазами Полины Олтмен. Дважды за одно лето. И вместе с двумя ее старыми подругами – Марли Как-там-ее и Кэрри Фиш. Трио сулило учетверенную угрозу: умные, красивые, популярные и отнюдь не любезные.

– Я все гадала, что с тобой случилось с тех пор, как я видела тебя в последний раз! – защебетала Полина, поправляя бретельки белого купальника, выглядывающие из-под сарафана. – Когда видела тебя в последний раз, ты была на сносях.

Большой бриллиант в кольце Кэрри сверкнул на пальце.

– Точно. Полина, ты сказала, что Джун забеременела и бросила колледж. Значит, все это время ты работала здесь?

– Последние семь лет я жила в Портленде. – Джун готова была убить себя за необходимость вообще что-то объяснять. – Но моя тетя серьезно заболела, поэтому я перебралась сюда, чтобы помочь.

Все они покивали с притворным сочувствием. Кроме Марли Как-там-ее, которая слишком увлеклась перелистыванием «Вог» на стойке с журналами.

– Тогда, думаю, ты придешь на встречу выпускников в октябре, – сказала Полина. – Все недоумевали, почему тебя не было на нашей пятилетней встрече, и я деликатно объяснила твою… ситуацию, – добавила она шепотом, словно у Джун было заразное заболевание.

«Встреча выпускников. Ха. Ни за что туда не пойду даже если пойдут Кэт и Изабел. Да и потом на выходные Дня труда половина одноклассников приехала в город», – подумала Джун.

– Все зависит от того, как в конце октября будет чувствовать себя тетя, – произнесла она вслух.

– Конечно, – подхватила Кэрри, любуясь своим кольцом. – Ты слышала? Полина теперь помощник редактора в журнале «Нью-Йорк-сити». Она устроила потрясающую вечеринку в честь этого повышения. О Боже, видела бы ты ее квартиру. Терраса с видом на Эмпайр-стейт-билдинг и миллион огней.

– Здорово, Полина. – Джун ощутила, как в желудке винтом поднимается спазм.

«А ведь это действительно здорово. Это жизнь, которую я хотела».

Пока три женщины бродили среди полок и выставок, Полина ввернула упоминание о своем бойфренде, старшем продюсере на «Эй-би-си ньюс», о летнем отдыхе в Хэмптонсе и новой яхте, которую этим летом купили ее родители, живущие в одном из самых вычурных домов на береговой линии Бутбей-Харбора.

– Очень жаль, что я приехала только на эти выходные. Здесь роскошно. – Полина и Кэрри стояли перед кассой с полными руками книг. – Тебе так повезло, что ты снова будешь жить здесь круглый год, Джуни. В Нью-Йорке так жарко летом.

– Я помню, – кивнула Джун, пробивая их покупки.

Полина взяла литературный бестселлер, мемуары, путеводитель по Мачу-Пикчу и полный комплект «Гарри Поттера» в твердом переплете – для ее «одаренной восьмилетней племянницы». Кэрри купила две кулинарные книги от знаменитостей. А Марли Как-ее-там ничего не купила. Вдвоем Полина и Кэрри истратили целое состояние.

Полина убрала свою золотую кредитную карту в бумажник и взяла сумку с покупками.

– Я недавно навещала свою сестру, пока ее муж был в путешествии, и, Бог ты мой, Джуни, снимаю шляпу перед вами, матерями-одиночками. Вы должны делать все сами без выходных и праздников! Не знаю, как вам это удается.

Снисходительность лилась нескончаемым потоком с блестящих губ Полины и из ее глаз.

– И что еще хуже, – добавила Кэрри, – у матерей-одиночек нет надежного тыла. Вы все делаете сами. Нет мужа, которому можно позвонить, пока он в деловой поездке, чтобы пожаловаться. Это, должно быть, так тяжело и одиноко.

«Боже, как я их ненавижу», – мысленно пожаловалась Джун.

– Джун, если есть минутка, зайди, мне нужна твоя помощь в конторе, – раздался голос Генри Букса из глубины магазина.

«Спасена. Спасибо, Генри», – подумала с облегчением Джун.

Все женщины повернулись и увидели Генри, входящего в свой кабинет.

– Черт, какой сексуальный, – прошептала Кэрри. – Холостяк?

Марли Как-ее-там, имеющая, по мнению Джун, внешность ангела – огромные голубые глаза, лицо сердечком и аккуратная фигурка, – отложила журнал и подошла к подругам.

– Он отличная партия.

Первые ее слова были хотя бы приятными. И точными.

– Боже, Марли, вот почему ты до сих пор одна, – заметила Полина. – Он вряд ли отличная партия. Он владелец книжного магазина. Я тебя умоляю.

– В смысле? – Джун уставилась на Полину.

«Как отвратительно».

– Да ладно, ты знаешь, что я имею в виду. – Полина округлила глаза.

– Да, совершенно точно знаю.

«И мне тебя жаль, – усмехнулась про себя Джун. – Спасибо, что помогла понять. Ты просто гнусная, ничтожная стерва. И мне нет никакого дела, что думают гнусные, ничтожные стервы».

Джун очень надеялась, что Генри не слышал слов Полины, хотя не сомневалась: ему в высшей степени наплевать. Джун не встречала более уверенного в себе человека, чем Генри. Он был тем, кем был, и если вам это не по душе – ваши проблемы.

Джун уже собралась покинуть трех ведьм и отправиться узнать, что же хотел Генри, когда Марли сунула «Вог» назад на стойку и, вернувшись к Полине, почти ткнула ей пальцем в лицо.

– Знаешь что, Полина? Мне опротивела ты и твое отношение, мол, я лучше всех. Ты не лучше. И с меня хватит.

«Вот это да! Давай, Марли», – оживилась Джун.

Глаза Полины расширились, но она быстро пришла в себя.

– Тогда сама добирайся до своей лачуги. – Полина повернулась к выходу, Кэрри с разинутым ртом двинулась за ней. – Я говорила тебе, Кэрри, что она какая-то странная в последнее время. Ну и ну. Ах да, Марли Матерс, ты больше не с нами. – С этими словами Полина распахнула дверь, а Кэрри толкнула стойку с открытками у выхода, и они посыпались на пол.

Эти девушки, конечно, могли окончить среднюю школу…

– Стервы недоразвитые, – проговорила Марли и принялась собирать открытки. Джун подошла помочь и опустилась на колени рядом с Марли. И только тогда заметила, что девушка плачет.

– Они того не стоят, – заметила Джун.

– Это не из-за них, – прошептала Марли. Она вытерла глаза, в которых отражались одновременно страх, огорчение и, как ни странно, счастье. Девушка собрала открытки и передала их Джун, затем шмыгнула в отдел научно-популярной литературы. Через несколько минут она стояла перед кассой, прижав к животу какую-то книгу и прикрыв ее скрещенными руками, будто боялась, как бы кто не увидел, что это.

Но Джун узнала. Она бы где угодно узнала эту книгу, нестандартного размера и знакомую. Джун зашла за прилавок, чтобы пробить чек. Но Марли не подавала ей книгу.

– Марли? – как можно мягче подбодрила ее Джун.

– Я… – Нижняя губа у Марли вновь задрожала, каштановые волосы, подстриженные до плеч, закрыли ее лицо.

Чтобы как-то защитить девушку от посторонних взглядов, Джун сунула книгу в фирменный пакет магазина.

– Пойдем сядем. – Она жестом указала на круглый кофейный столик напротив стойки с журналами.

Джун налила для Марли чашку лимонной воды и села напротив. Марли дрожащими руками обхватила чашку.

– Я только что узнала, что… – Она близко наклонилась к Джун и шепотом произнесла: – Что я…

Она обвела взглядом магазин, словно хотела убедиться, что поблизости нет никого из знакомых. Потом сделала глоток воды. Все, что угодно, похоже, лишь бы не произносить это слово.

Пока «до сих пор одна» Марли кусала губу и разглядывала свои руки, действительно без кольца, Джун ждала, давая ей возможность сказать то, что требовалось сказать. Но лицо девушки сморщилось, и она закрыла глаза.

– Ты выбрала хорошую книгу, – прошептала Джун, сочувственно сжимая руку Марли.

Она помнила, как взяла в библиотеке «Чего ждать, когда ждешь ребенка» и читала ее неделя за неделей, боясь продвинуться дальше, не готовая узнать больше, чем нужно в каждый конкретный момент.

– Я дарю ее тебе, – ласково произнесла Джун. – Но если смогу как-то помочь, ты свяжись со мной, хорошо? Даже если просто захочешь поговорить.

У Джун создалось впечатление, что самые необходимые для Марли знания, сведения о том, чего она могла ожидать, нельзя найти ни в одной книге.

Прозвенел колокольчик, в магазин вошли несколько человек.

– Мне нужно идти. – Марли вскочила. – Пожалуйста, не говори никому. Никто еще не знает.

– Конечно, не скажу.

Марли смотрела на Джун, словно что-то решая.

– Значит, я могу тебе позвонить, если у меня появится вопрос?

Джун написала номер своего сотового телефона на обороте карточки магазина «Букс бразерс».

– Человек, отчитавший Полину Олтмен, мне по душе. – Она улыбнулась, и Марли улыбнулась ей в ответ дрожащей улыбкой, но потом снова посерьезнела. – Правда, Марли, в любое время. Я знаю, что такое быть беременной и одинокой, – прибавила она шепотом.

– Да, конечно. Поэтому я… Спасибо за книгу, – шепнула Марли и выбежала из магазина.

Джун последовала за ней, но когда открыла дверь и выглянула на улицу, то уже не заметила в густой толпе Марли. Джун пошла на склад, чтобы попросить Бин присмотреть за магазином, пока она наконец зайдет к Генри. Практически любой вопрос всегда можно было уладить с мистером Буксом за несколько минут.

Сидя за письменным столом, Генри проверял на компьютере заказы, рядом лежал белый сверток, источающий восхитительный аромат.

– А, вот и ты. Надеюсь, не остыло. – Он взял пакет. – Пойдем выйдем на причал.

Джун улыбнулась и пошла предупредить Бин, что отлучится на ленч минут на двадцать, потом вместе с Генри шагнула под ослепительное солнце. Генри выглядел очень сексуально, Кэрри правильно заметила. Даже просто стоя рядом с ним, шагая рядом, Джун остро ощущала его присутствие, гибкое, мускулистое тело в потертых джинсах и белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. То, как ветерок раздувал его каштановые волосы, бросая их ему на шею, на лоб…

Она порадовалась, что немного принарядилась сегодня. Обычно Джун и сама носила джинсы, белую блузку на пуговицах и неизменные сабо винного цвета. Но в этот день надела красивое хлопчатобумажное платье – достаточно официальное и в меру нестрогое для менеджера книжного магазина во второй по оживленности уик-энд летнего туристического сезона. Генри уже сделал ей комплимент по поводу внешности, когда она пришла утром, и то, как он посмотрел на нее, как задержался на ней его взгляд, заставило Джун подумать, что Генри Букс, возможно, перестал наконец видеть в ней только попавшую в беду девчонку.

Они прошли по причалу к его катеру. Генри разулся, закатал джинсы и опустил свои длинные ноги в голубую воду. Джун скинула сандалии и сделала то же самое. Солнце начала сентября ласкало плечи. Генри разложил рядом с собой содержимое пакета: два сандвича с жареной пикшей с соусом тартар и латуком, вкуснейшую жареную картошку, баночку с кетчупом и две бутылки местного лимонада.

– Ты купил это для меня? – спросила Джун.

– Вообще-то я купил это для Ванессы, но она оборвала разговор, велев скормить это моему «драгоценному гребаному катеру».

– Неприятности в раю? – Джун сочувственно глянула на него.

– У нас всегда неприятности, – покачал головой Генри. – Обычно мы мирились быстрее, но в последнее время – я хочу сказать, в последний год – мы без конца ссоримся. Что-то изменилось, понимаешь?

– Честно говоря, не понимаю. А может, и понимаю. Моя единственная большая любовь длилась всего два дня. Я бы не сказала, что этого времени достаточно, чтобы все изменить. Наверное, чего-то не хватило, чтобы начать. Ему, я имею в виду.

Генри посмотрел на Джун, в уголках его глубоко посаженных карих глаз собрались морщинки от солнца.

– А с тех пор?

– Ну, когда Чарли был действительно маленьким, о каких свиданиях могла идти речь. А потом… было несколько увлечений, когда я переехала в Портленд. Несколько друзей твоего брата. Пара клиентов. Электрик, который пришел поправить проводку. Адвокат Джаспера. Моя романтическая жизнь варьировалась от одного-двух свиданий до двухнедельных почти отношений.

– Может, ты просто не влюблялась. Хотел бы я познакомиться с парнем, который завоюет сердце Джун Нэш. Думаю, он должен быть классным.

Она улыбнулась. Генри всегда умел заставить ее почувствовать себя особенной. В отличие от воздействия на нее Полины Олтмен пять минут назад.

– Я ищу отца Чарли. Не знаю, что из этого выйдет.

Он сделал большой глоток лимонада.

– Чарли говорил о проекте с генеалогическим древом, когда я возил его собирать моллюсков.

Джун испустила вздох.

– Как только я объяснила, что мы остаемся здесь на какое-то время, что ему не нужно возвращаться в лагерь, он сразу обрадовался, что не придется сдавать едва заполненное древо. Прибил его к стене над изголовьем своей кровати. – Джун грустно вздохнула. – А вчера вечером, когда я поправляла ему на ночь одеяло, он спросил с такой надеждой в глазах, узнала ли я уже что-нибудь о его отце.

– А ты узнала?

Джун покачала головой:

– Мои поиски абсолютно ни к чему не привели.

Прошла неделя со дня их с Чарли приезда в гостиницу, но о Джоне Смите она знала не больше, чем когда начинала поиск семь лет назад. Во время просмотра несколько дней назад фильма «Дьявол носит „Прада“» она впала в ностальгию и тоску от видов Нью-Йорка, мест, где она бывала, особенно в том ноябре, когда познакомилась с Джоном, и в начале января, когда вернулась в колледж на первых месяцах беременности и с отчаянным желанием найти его.

После обсуждения фильма она ушла наверх и целый час провела в Интернете, рассматривая фотографии Центрального парка, статуи «Ангел вод», рядом с которой они должны были встретиться. На нее нахлынуло прежнее чувство – любовь к Джону, искренняя и полная надежды.

Потом Джун зашла проверить Чарли и получила напоминание о своем обещании найти его отца. Упрекнула себя за то, что предалась воспоминаниям, за жизнь в прошлом, в мире фантазий, и прошерстила подготовительные школы Бангора в штате Мэн в поисках фото учеников. Но несколько попавшихся ей Джонов Смитов не были ее Джоном Смитом. Они оказывались либо светлыми блондинами, или ярко-рыжими, либо чертами лица нисколько не напоминали красивого отца Чарли. Не имели его ярко-зеленых глаз, копны темных волос. Она узнала бы Джона сразу. И его не было ни на одной из страниц, которые она пересмотрела.

Вчера Изабел предположила, что он мог обучаться дома. А Кэт напомнила, что нельзя сбрасывать со счетов школы-интернаты. Они пытались убедить Джун, что она найдет любимого, что не надо оставлять надежду только потому, что его не оказалось ни в одном из выпускных альбомов Бангора.

Джун положила сандвич – внезапно пропал аппетит.

– Вчера вечером Чарли рассказывал мне обо всем, что они могли бы делать вместе с отцом. Рыбачить, собирать моллюсков и ходить в походы с ночевкой. Страшные аттракционы для больших детей на ярмарках. И на лице у него было мечтательное выражение, когда он засыпал. Но потом Чарли открыл глаза и сказал: «Мама, а вдруг мой папа не захочет быть моим папой, потому что у него уже есть другая семья и другие дети?»

Генри сжал ее руку.

– И ты ответила: «Чарли, детка, я хочу, чтобы ты ни о чем не волновался. Особенно потому, что всякий, кто с тобой познакомится, не сможет не полюбить тебя».

Джун уставилась на Генри, жалея, что не может броситься в его объятия и позволить обнять себя.

– Именно так я и ответила. Боже, Генри, из тебя выйдет прекрасный отец.

Он улыбнулся.

– Из меня? Может быть. Однажды.

Генри с ребенком или двумя? Да. Она легко могла это представить. Рыбалка, собирание моллюсков, охота за устрицами и ракушками, прогулки по лесу… Но Джун не могла представить Джона Смита женатым и с детьми. В ее голове он всегда находился в путешествии, с рюкзаком и картой в руках. Человек, который не остепенился.

Она ошибалась так много, что вполне поверила бы, что он мог жениться. Иметь детей. И не проявить интереса к семилетнему сыну, которого никогда не знал, родившемуся в результате его двухдневного романа в Нью-Йорке.

По спине Джун, подбираясь к затылку, пополз холодок.

«А что, если я найду Джона Смита, а тот не хочет, чтобы его находили? А если это ранит Чарли больше, чем вообще не знать отца? Это может вылиться в большие неприятности… Тетя Лолли, может быть, права».

Но она не хотела учить Чарли в духе «а что если». Тайны и страхи нужно учитывать.

«Я продолжу поиск Джона. То, что случится, и будет… жизнью. Может, Джон Смит взглянет на меня и, как в замедленной съемке, подбежит ко мне, скажет, что искал каждый день все семь лет, а затем обрадуется, что у него есть ребенок, сын… Это может случиться».

– В какой-то момент я могу просто оставить эту затею, – кивнула Джун. – Поневоле смириться, как сказала тетя Лолли. Смириться важно, даже если это больно.

– Ну, это еще рано, Джун. Сейчас ты ищешь, и у тебя на то есть важные причины. Если смогу помочь, всегда готов. – Он накрыл ее руку ладонью и одарил своей фирменной обнадеживающей улыбкой.

Джун на мгновение перенеслась назад на семь лет. А Генри тем временем говорил, и она пропустила половину его слов.

– Ты упоминала, – Генри дотронулся до ее плеча, – что он учился в Колби, так? Мы могли бы съездить туда. Вдруг удастся найти адрес его родителей? В Колби тогда могли учиться хоть сто Джонов Смитов, но не сомневаюсь, что из Бангора, штат Мэн, было не больше одного, может, двух.

Джун объяснила, что несколько лет назад она ничего не добилась по телефону от колледжа Колби. («Мы ни под каким видом не можем предоставить вам личную информацию о наших студентах, бывших или настоящих, если только они не подпишут соответствующие документы, разрешающие… В любом случае извините…»)

– И я набирала в Гугле «Джон Смит, Колби и Бангор» и получила триста двадцать девять тысяч ссылок.

– Может, есть что-то, незначительная деталь, о которой ты не помнишь, но которая могла бы дать твоим поискам новое направление.

Генри откусил сандвич и отмахнулся от красивой стрекозы.

Вечером, несколько дней назад, Изабел и Кэт сказали ей то же самое: возможно, есть что-то, о чем Джун не подумала. Изабел предложила пересказать подробности тех двух встреч с Джоном. Может, какие-то слова или нюансы вызовут проблеск в воспоминаниях.

Они уселись за кухонный стол, пили чай со льдом, ели под музыку цикад лепешки, и Джун рассказывала все в деталях. Что она почувствовала, когда поняла, что этот красивый парень смотрит на нее приветливо, внимательно, заинтересованно. О том, как они разговаривали о Мэне. О его рассказе, как он однажды пожал руку Стивену Кингу на лекции. Как сказал, что Джун потрясающе красива – ни один мужчина ей этого не говорил.

Она описала его лицо, тело, длинное и гибкое, как у игрока в бейсбол, и заметила, что Изабел сделала пометку. Но, рассказывая, Джун поняла, что больше уже не помнит Джона так ясно. Очень-очень долго она помнила точный оттенок изумрудной зелени его глаз, количество идущих волной, как «американские горки», родинок, которые она насчитала на его правом бедре. Но с течением времени детали расплывались, смешиваясь с милым личиком Чарли. Изумрудно-зелеными глазами Чарли. Родинками Чарли. Такими же темными прямыми волосами Чарли, которые упрямо падали ему на лоб.

Мысль о Джоне была такой ясной, но черты его лица начали стираться. Джун снова охватило щемящее чувство потери…

Может, у него теперь семья. Может, он совсем не обрадуется вторжению из прошлого. Сплошные сомнения. Но найти Джона Смита надо. Ради Чарли. Джун давно отказалась от себя и от любви. Но не откажется от мечты своего сына.

К ним подбежала Бин.

– Ребята, мне очень неприятно прерывать ваш ленч, но только что высадился целый автобус туристов, и в магазине человек тридцать.

Когда они, собрав упаковку и бутылки, пошли по причалу к заднему входу в «Букс бразерс», Генри обнял Джун за плечи – лучшего утешения нельзя и придумать.

Переступив этим вечером в восемь тридцать порог гостиницы, Джун уловила запах поп-корна. Из-за наплыва в книжном магазине покупателей она совсем забыла, что сегодня киновечер.

– О, вот и ты, Джун, – проговорила Лолли, держа вазу со свежесрезанными цветами. Она поставила ее на столик в холле. – Я точно не знала, когда тебя ждать после первого рабочего дня. Как он прошел?

– Очень насыщенно. Всем понадобились книги для чтения на пляже.

«А еще Марли Матерс послала Полину Олтмен ко всем чертям и осчастливила меня». При мысли об этом Джун улыбнулась, но тут же вспомнила, что Марли, вероятно, сидит сейчас дома одна, вся в переживаниях, или читает «Чего ожидать, когда ждешь ребенка», и ей не с кем об этом поговорить.

«Надо разузнать номер телефона Марли», – решила Джун.

– Пожалуйста, зайди в мой кабинет на минутку, надо поговорить.

Джун понадеялась, что новость не плохая. В последнее время Лолли чувствовала себя усталой из-за лечения. Этим утром Изабел нашла пряди волос Лолли на подушке, когда пришла поменять ей постельное белье. Голубые глаза Лолли были ясными и блестели, но под ними залегли нехарактерные темные круги, а на щеках появился нездоровый румянец.

Джун прошла за Лолли в маленький квадратный кабинет. На стенах висели фотографии гостиницы – красивые черно-белые и цветные снимки, сделанные за много лет, с момента постройки гостиницы в начале девятнадцатого века. Имелись тут и семейные фотографии. Поколения Нэшей и Уэллеров. Лолли, молодая и здоровая. Джун уставилась на фото Лолли в бикини, прическа в стиле семидесятых годов. Какой тогда был популярный афоризм? «Дни складываются в года, но годы складываются в минуты».

– Лолли, вы хорошо себя чувствуете? Какие-то известия от вашего врача?

Лолли закрыла дверь за племянницей.

– Нет-нет, об этом ничего. Я просто подумала, что мне лучше спросить… Для сегодняшнего киновечера Перл выбрала «Мамма миа!», потому что этот фильм поднимает настроение и смешной. Но если ты считаешь, что он затрагивает больную для тебя тему, мы можем взять что-нибудь другое. Например, «Простые сложности».

«Мамма миа!»? Джун не видела этот фильм, но слышала о нем. Мэрил Стрип играла в нем мать-одиночку, которая живет в красивой вилле в Греции с двадцатилетней дочерью, только что обручившейся со своим юным женихом. Дочь ничего не знает о своем отце, поэтому тайком посылает приглашения на свадьбу трем возможным кандидатам, о которых прочла в дневнике матери, в надежде, что правда выйдет наружу.

Джун не помнила, чем дело закончилось.

– Спасибо за заботу о моих чувствах, тетя Лолли. – Джун поцеловала тетку в щеку. – Но я совершенно не против. Может, почерпну информацию о работе детектива или что-нибудь о том, как выследить одного парня.

Она планировала провести вечер в Интернете, разыскивая Джонов Смитов. Надеясь что-то найти, хоть что-нибудь, что привело бы ее к парню, которого она знала. Но отвлечься от этого прямо сейчас показалось заманчиво.

Лолли сжала руку Джун, словно желая сохранить теплоту момента, их близость. Потом Кэт позвала Лолли, и та направилась к двери. Джун бросила прощальный взгляд на свою тетку в бикини и с шикарной копной волос. Люди, похоже, проживают несколько жизней. Периодов.

– Пусть это будет только период, – прошептала Джун. Период болезни.

«Помнишь, когда Лолли лечилась от рака?» – скажу я Изабел через несколько лет, когда Лолли будет подавать один из ее фантастических традиционных обедов на День благодарения. «Я думала, никто из нас не переживет такое», – ответит Изабел, и мы вознесем благодарность друг за друга, как делают семьи по телевизору или в кино… Ну, иногда.

Изабел, Кэт и Перл, а также гости – две немолодые вдовы-родственницы, которых Лолли представила как Фрэнсис Мейуэзер и Лену Хейвуд, – разместились в гостиной. Пожилые постоялицы восхищались причудливым завитком глазури на кексах Кэт.

Джун взяла шоколадный кекс с белой глазурью, налила себе стакан чая со льдом и устроилась рядом с Изабел на двухместном диванчике.

«На их месте», – вдруг поняла она.

Пожалуй, никогда раньше у Джун не было в этой гостинице «места». Особенно такого, которое она делила бы с сестрой.

– Все готовы? – спросила Лолли, вставляя диск в DVD-плейер.

Она уселась рядом с Перл на диван, держа пульт наготове. Кэт поднялась и выключила свет.

– Кажется, все готовы.

– Это где – в Италии? В Греции? – спросила Перл, когда фильм начался с вида на прекрасное голубое Эгейское море и белоснежную виллу на скалах над пляжем.

– В Греции, – ответила Лолли, насыпав горсть поп-корна на салфетку у себя на коленях. – Вот еще за что я так люблю кино – можно посетить столько красивых интересных мест, не покидая гостиной.

– Постойте-ка… Мэрил еще и поет? – воскликнула Джун, когда актриса, передвигаясь по вилле, завела ритмичную смешную песню про недостаток денег. – Это почти возмутительно. Как же талантлива эта женщина!

– Ты как раз напомнила мне, что нам нужно посмотреть «Открытки с края бездны», – кивнула Лолли. – В конце фильма она поет песню, да так хорошо… я думала, это известная певица в стиле кантри.

– Вы подождите, тут еще Пирс Броснан запоет, – засмеялась Кэт. – Я уже давно видела этот фильм, но помню, впечатление такое, будто он поет под водой.

Фильм действительно поднимал настроение, как и сказала Лолли. «Как это я его пропустила? – удивилась про себя Джун. – Ну понятно как. Нанять няню, чтобы посмотреть кино, когда поездка в кинотеатр стоит целое состояние, да еще поп-корн, содовая и мятные конфеты, увеличивающие цену билета… Это означало, что нужно ждать, пока фильмы, которые она хочет посмотреть, покажут по кабельному телевидению. Нельзя, правда, сказать, что оно когда-нибудь у меня было».

Она изумилась, когда поняла, что Мэрил Стрип вообще-то не знает точно, кто из трех мужчин, тайно приглашенных дочерью на свадебное торжество, отец ее ребенка. Видимо, она сказала подругам и родственникам, что один из них был отцом, но умолчала, что не знает точно кто. Потому что, когда Пирс Броснан разбил ей сердце, она увлеклась другим мужчиной. А потом еще одним.

– Три любовника за одну неделю! – пробормотала, качая головой, Фрэнсис.

Джун и Изабел с улыбкой переглянулись. Джун гораздо больше интересовали отношения между Мэрил Стрип и красавицей Амандой Сейфрид, которая играла дочь Мэрил и обладала голосом под стать ее ангельской внешности. Хотя Аманда выросла без отца, она казалась уверенной, счастливой и нашла чудесного молодого человека, за которого собралась замуж. Это было всего лишь кино, но Джун почувствовала себя прекрасно. Чарли вырастет уверенным в себе и счастливым и тоже найдет себе чудесную невесту.

«Хотя в двадцать лет, – сообразила Джун, – они ужасно молоды, чтобы жениться».

Потенциальный отец Пирс Броснан, которого Джун считала одним из самых красивых в мире мужчин, расспрашивал Аманду Сейфрид о ее планах на жизнь после свадьбы, которые состояли в том, чтобы остаться на вилле помогать матери. Разве она не хочет покинуть остров и посмотреть мир? Развить свой талант актрисы?

Джун глянула на Кэт.

«Интересно, думала ли Кэт когда-нибудь уехать из „Трех капитанов“? Наверняка если они с Оливером поженятся, что весьма вероятно, то станут жить в собственном доме. Или займут большую комнату в мансарде и возьмут на себя управление гостиницей. Кэт, во всяком случае».

Когда Аманда Сейфрид ответила, что остается на вилле, потому что нужна матери, Джун заметила перемену в выражении лица Кэт.

«Вот почему Кэт так никуда и не уехала. Может, она действительно мечтает открыть собственную пекарню… Может, у нее и деньги накоплены. Но это означает оставить Лолли и гостиницу. И возможно, теперь, учитывая диагноз матери, она чувствует, что ей придется остаться здесь навсегда».

Ага… Джун увидела, как замерла Кэт, когда Пирс Броснан сказал Мэрил Стрип, что ее дочь выходит замуж и остается на острове только потому, что не мыслит бросить Мэрил Стрип одну. Кэт кусала губу и ковыряла кекс, так и не освободив его от бумажной формочки. Джун посмотрела на Лолли. Та смеялась, слушая Перл, которая шептала ей что-то на ухо.

– Люблю эту песню! – воскликнула Изабел, когда на экране запели «S.O.S.».

Изабел стала негромко подпевать, и Лолли удивила всех, тоже подхватив, и заставила ей зааплодировать… Ну, кроме пожилых родственниц, которые зашикали на нее. Джун напевала себе под нос, но настроение у нее изменилось, когда Аманда Сейфрид сказала что-то вроде как «достает», когда не знаешь, кто твой отец. У нее не было отца, теперь появилось три.

– Бога ради, это же вопрос права по рождению! – вскричала Фрэнсис Мейуэзер.

Изабел поморщилась.

– Мне нравится ответ жениха Аманде Сейфрид, что «найти себя» – не значит найти отца. Это случится, когда она узнает, кто она такая.

– Думаю, здесь он прав, – прошептала Лолли.

Фрэнсис Мейуэзер громко, возможно, в знак протеста, хрустела поп-корном. Она демонстративно фыркнула, когда Аманда Сейфрид радостно объявила, что ей не нужно знать, кто ее отец, все трое мужчин – отцы. И вместо того чтобы пожениться, молодая пара в итоге покидает остров и отправляется посмотреть мир.

Но запланированная свадьба не пропадет. Потому что вместо них вступают в брак Мэрил и Пирс Броснан. Они образуют эффектную пару.

– Вот и счастливый конец, – промолвила Джун. – Мэрил соединилась со своей первой любовью. Позволяет и мне надеяться. – Она засмеялась, хотя была совершенно серьезна.

– Путаться с тремя мужчинами… – заявила Фрэнсис, откусывая кусочек от своего кекса. – Не знать, кто отец ребенка… Это прославило фильм? Откровенно говоря, я нахожу его отвратительным.

– О, Фрэнси, прошу тебя, это же кино, – принялась успокаивать подругу Лена.

Джун обратила внимание, что Лолли, отхлебнув чая со льдом, с силой поставила стакан.

– А мне нравится, как показана перспектива жизни этой девочки. И она прекрасно жила, не зная своего отца. Ясно, что героиня Мэрил Стрип сама очень хорошо ее воспитала.

«Спасибо, Лолли», – поблагодарила тетку мысленно Джун.

– А вот в мое время, – заявила Фрэнсис, – женщины спали только со своими мужьями. Поэтому и знали, кто отец ребенка. Сегодня дамочки настолько озабочены мужским вниманием, что сами навязываются. А потом рождается бедный ребенок и прозябает без отца.

Джун едва не поперхнулась чаем со льдом.

– Эта дочь, как мне показалось, прекрасно приспособлена к жизни, – процедила сквозь зубы Кэт.

У Джун создалось впечатление, что если бы Фрэнсис Мейуэзер не было семидесяти с хвостиком лет, Кэт показала бы ей что почем.

– Настолько хорошо приспособлена, что обручилась в двадцать лет, потому что ей, росшей рядом с чокнутой мамашей-хиппи, требовалась мужская рука, – возразила Фрэнсис.

– Вряд ли, – вежливо проговорила Лолли. В конце концов, эта женщина ее гостья. – Героиня Аманды Сейфрид обручилась, потому что полюбила. А когда вы так любите, то и празднуете это.

«Еще раз спасибо, тетя Лолли, – снова мысленно поблагодарила Джун. – Ха. А мне нравится эта новая, готовая оказать поддержку Лолли Уэллер. Что же за этим стоит?»

Фрэнсис Мейуэзер фыркнула.

– Ей же двадцать лет. Она ничего не знает о любви. Я вышла замуж в тридцать, сравнительно поздно, не спорю, но я любила моего Пола, брата Лены, упокой, Господь, его душу, потому что он был добрым, хорошо зарабатывал и умел себя вести. Он сорок один год проработал в «Ай-би-эм». Вставал каждый раз, когда я входила в комнату или выходила. Мне известно, что такое любовь.

– Я полюбила одного парня в двадцать один год, – заговорила Джун, уставившись на свой кекс, к которому у нее пропал аппетит. – Он тоже умел себя вести. Я полюбила его за один час. Иногда ты просто знаешь.

Остроносая Фрэнсис высокомерно на нее посмотрела.

– Дорогая, вы не можете полюбить за один час. Это называется влюбленностью. Вожделением. Мужчины пойдут в постель с любой, кого посчитают привлекательной или новой. Это и заставляет сильный пол ходить к проституткам. Все эти политики, которых ловят у дорогих девушек по вызову… Вот в чем там дело. Едва ли это любовь. И потому жены их и не бросают. Они знают разницу.

На сей раз Джун поперхнулась-таки чаем со льдом. Изабел встала, звякнули золотые браслеты.

– Знаете, что я думаю? Есть миллион причин, по которым люди совершают какие-то поступки. И судить других, когда вы ничегошеньки не знаете об их жизни, об их истории или положении, неправильно.

– Сказала модно одетая девица, ведущая беззаботную жизнь, – пробормотала Фрэнсис, обращаясь к своей подруге Лене, судя по всему, обреченной находиться в роли слушательницы в этой путешествующей паре.

– Вообще-то я всего неделю назад узнала, что у моего мужа роман, – подбоченилась Изабел. – Застала его в постели с другой женщиной.

– Перемывание грязного белья здесь неуместно, – проговорила, вставая, Фрэнсис. – Мы уезжаем отсюда завтра рано утром. И надеюсь, с меня не возьмут неустойку.

– О нет. – Лолли скрестила на груди руки. – Мы будем рады вашему отъезду.

Глазки-бусинки Фрэнсис расширились до предела, потом она схватила золовку за руку и повела из комнаты.

– Я тем не менее ожидаю завтрак по специальному заказу в семь сорок пять, – прошипела она по пути. – Яйцо «в мешочек» на слегка поджаренном пшеничном хлебе и фруктовый салат. То же самое для Лены, но тост можно поджарить посильнее.

– Доброй ночи, – вежливо произнесла Лолли, демонстративно глядя в потолок, пока пара, шаркая, покидала гостиную и поднималась по лестнице.

Все в священном ужасе уставились на Лолли.

– Молодец, мама. – Кэт одобрительно подняла руки вверх.

Лолли, похоже, осталась довольна похвалой.

Но потом выражение лица Кэт переменилось, и Джун поняла, что знает причину тревоги кузины. То же самое беспокоило Джун несколько минут назад: Лолли в совершенно нетипичной для нее манере велела гостье убираться – не в таких выражениях, конечно, – потому что была, вероятно, на пределе.

– Не слушай эту старую ведьму, Джун, – забормотала Перл, что тоже было нетипично для нее. – Если у вас с Джоном было что-то особенное, даже после часа знакомства, это все, что тебе нужно знать.

Джун сбила кусочек лимона с края своего стакана, проследив, как он плюхнулся в чай.

– Спасибо, Перл. Но она тем не менее в чем-то права. Несправедливо, что Чарли никогда не знал своего отца. Из-за моего выбора.

– Джун Дженнифер Нэш, немедленно прекрати, – приказала Изабел. – Так сложились обстоятельства, что Чарли не знает своего отца.

Джун поразило, что Изабел использовала ее полное имя, как делала и их мать, когда хотела полностью завладеть ее вниманием, что сестра вступилась за нее. Джун сжала руку Изабел и одними губами выговорила:

– Спасибо.

«Может, моя история с Джоном закончится, как у Мэрил и Пирса Броснана. Разлученные обстоятельствами и нашедшие путь друг к другу. Такое возможно».

На прошлой неделе Джун прочитала газетную статью об одной паре, разлученной во время Второй мировой войны и воссоединившейся после разводов и вдовства через сорок два года.

– Если у нас с Джоном было что-то особенное, – горестно вздохнула Джун, – если я была для него не просто девушка, которую он посчитал «привлекательной и новой», тогда почему он меня бросил? – Слезы жгли ей глаза. – Почему заставил поверить в красивые чувства, а затем просто исчез, будто это ничего не значило, не имело значения? Для меня ведь это имело огромное значение. Имело и имеет. По многим причинам, и самая важная из них – Чарли.

– Он упустил прекрасного человека. – Лолли села рядом с Джун и обняла ее.

Джун была настолько тронута, что на мгновение потеряла дар речи.

– Спасибо, тетя Лолли, – наконец прошептала она. Джун не помнила, чтобы тетка говорила что-нибудь подобное семь лет назад.

– Я всегда считала, – она откинулась на спинку дивана, – что он меня найдет. Подумает: где же я, и станет искать. И меня легко найти. Даже тогда, узнав о беременности, я еще два месяца оставалась в колледже. И оставила записку в своих документах о том, что если кто-то захочет со мной связаться, то сможет найти меня в гостинице моей тети. Оставила электронный адрес, телефон, всё. Идиотка, как сказала Фрэнсис Мейуэзер или как там ее.

– Забудь об этой мегере, – отмахнулась Изабел. – Ты всю жизнь будешь сталкиваться с подобными людьми. Да и какое тебе дело до мнения чужих людей?

– Верно замечено, – отозвалась Джун. – В любом случае я уже достаточно от них настрадалась. Кому нужны злые старухи?

Изабел уверенно кивнула:

– Правильно. Я сочувствую тому, что тебе пришлось пережить. Сочувствую, что Джон причинил тебе боль. Мне жаль, что он лишился Чарли.

Посмотрев на сестру, Джун поняла, что та говорит искренне.

– Не могу вам передать, как много все это для меня значит. Вы все так меня поддерживаете.

– А ты поддерживаешь нас, – подала голос Кэт. – Не сомневайся.

Джун действительно чувствовала себя сильнее рядом с этими женщинами. Ее сестра вдруг стала вести себя, как сестра. Тетка словно заменила мать. Двоюродная сестра начала превращаться в настоящую подругу. Джун глубоко, словно очищаясь, вздохнула, испытывая огромную благодарность, и отправила мысленное желание во вселенную, чтобы где-то этим вечером у Марли с ее тайной и книгой было с кем поговорить.

Глава 9

Кэт

Рано утром в субботу, отчистив ванную комнату на верхнем этаже (не самое любимое занятие), Кэт стащила с рук желтые резиновые перчатки и долго стояла под горячим душем. А потом направилась на кухню печь маффины (шесть дюжин – с клюквой, с черникой, с шоколадной крошкой и зерновые) и лепешки (четыре дюжины – со смесью ягод и с белым шоколадом, а еще с малиной) для клиентов порта. Даже после наведения чистоты несколько часов за любимым делом – выпечкой – действовали на Кэт не хуже восстановительного сна. Мука, пересыпающаяся в пальцах, тесто, теплое, податливое и сладко пахнущее в руках, шоколадная крошка и фрукты – это всегда поднимало ей настроение. Так фильмы поднимали настроение ее матери. Так игра с бродячим псом для Изабел, которого та приютила, служила умиротворяющим фактором. И так преображалась Джун, когда ее сын сидел у нее на коленях за едой, желая быть как можно ближе к своей матери.

Кэт сверилась с расписанием заказов по выпечке. К двум часам дня нужно приготовить торт к детскому дню рождения (железная дорога с поездом и вагонами для трехлетнего Макса). Доставая свои большие серебряные миски для смешивания продуктов, Кэт увидела, что муки мало. Достаточно для торта, но слишком мало для маффинов и лепешек, которые нужно испечь этим утром. Кэт отмечала, что в последнее время стала немного рассеянной. За всеми заботами, связанными с мамой, Оливером, двоюродными сестрами и праздничными выходными, она забыла внести муку в список продуктов. И шоколадную крошку, заметила она.

Кэт вывела из сарая велосипед и отправилась в магазин кружным путем, избегая конторы Оливера. После обсуждения вчера вечером фильма «Мамма миа!» она позвонила Оливеру и сообщила, что не приедет – поздно, вымоталась плюс завтра целый день стоять у плиты. Он напрямик спросил, не избегает ли Кэт его: за всю неделю не нашла времени для него, а ведь есть повод отпраздновать кое-что волнующее, если только она уже напрочь об этом не забыла. Кэт заверила, что, конечно, не забыла.

«Я действительно его избегаю», – подумала Кэт, но вслух об этом не сказала.

Ей просто хотелось какое-то время побыть одной, разобраться в своих чувствах. Но как она могла сказать об этом Оливеру, не обидев еще больше? Он велел ей взять листок бумаги и ручку и сказал, что подыскал еще три потенциальных помещения для ее пекарни и взял для нее адреса, условия аренды, и Кэт напомнила, что она к этому не готова. Возник небольшой спор о затягивании дела.

– Почему я спорю с тобой насчет своих дел? – резко бросила Кэт. Последовала мертвая тишина, означающая, что она оскорбила Оливера. – Я имею в виду свои дела с пекарней. Я не хочу, чтобы на меня давили, Оливер.

– Я не давлю, Кэт. Я помогаю.

Она почти пожалела, что он не присутствовал вчера вечером при просмотре фильма «Мамма миа!», чтобы увидеть, как молодая пара в итоге решает не жениться в день свадьбы. Они остаются вместе, но дают друг другу время повзрослеть – как личностям и как паре.

«Именно этого я хочу? В этом нуждаюсь? В дополнительном времени?» – спрашивала Кэт себя.

Во время вчерашнего киносеанса она ощущала на себе взгляды двоюродных сестер и, что хуже, матери. Если Лолли Уэллер и спрашивала себя, не чувствовала ли всегда ее дочь, подобно Аманде Сейфрид, что нужно остаться в Бутбей-Харборе, в гостинице, потому что Кэт нужна своей матери, то вопроса этого она никогда не задавала. И не задаст, не в ее обычае. Лолли судила о людях по их слову. Точнее, по их поступкам. Если Кэт не покинула Бутбей-Харбор, значит, не хотела.

Порой Кэт жалела, что ее мать не принадлежит к числу любопытных, вмешивающихся не в свои дела назойливых людей. Жалела, что она не задает вопросов, не выясняет возможной правды. Кэт вырастили, приучив говорить, что думает, но столько осталось невысказанным. Наверняка мать об этом знает.

С другой стороны, мама чувствовала себя ужасно. Усталость. Приступы тошноты. Волосы выпадают. Если Кэт хотела что-то сказать, если хотела, чтобы ее мать о чем-то узнала, надо говорить, а не ждать, что Лолли прочтет ее мысли.

Кэт вильнула в сторону, чтобы избежать столкновения с серой кошкой, метнувшейся через улицу, и сердце у нее ёкнуло, когда на Вайолет-плейс она приблизилась к маленькому магазинчику с табличкой «Сдается в аренду» в окне. Вместе с ним на этой стороне улицы обосновались сапожная мастерская, массажистка, специализирующаяся на рейки и чтении ауры, и юридическая контора. Но тут росли красивые деревья и стояли большие горшки с бальзаминами, и от всех заведений веяло старомодной приятной атмосферой из-за одинаковых навесов, согласно давнишнему распоряжению. Даже юридическая контора выглядела заманчиво. В этом месте Кэт вполне могла вообразить «Торты и сладости от Кэт».

Она слезла с велосипеда, прислонила его к уличному фонарю и вгляделась в пустой магазин. Он был маленьким, только-только хватит места для прилавка и витрины, но заднее помещение, различимое за эффектным, из голого кирпича арочным проемом, достаточно большое для удобной рабочей кухни. Ей понравилось, что длинная стена магазина была кирпичной, а другие выкрашены в бледно-абрикосовый цвет, плитка на полу – теплого оттенка. Кэт представила название своей пекарни, написанное на огромном окне.

Оливер упоминал об этом пустом магазине несколько месяцев назад. Едва они начали встречаться, как он стал поощрять ее стремление открыть пекарню, заверяя, что одолжит необходимый начальный капитал, что не сомневается в ее успехе. Но не начальный капитал сдерживал Кэт, у нее почти набралась идеальная сумма, она рассчитала ее на семинаре «Начни свой местный бизнес», который посещала прошлым летом. Она медлила, не зная почему. Может, потому что открытие пекарни уведет ее из гостиницы – особенно теперь, когда мать действительно в ней нуждается. Кэт не цеплялась за эту причину, чтобы остаться, теперь она не смогла бы покинуть Лолли, даже если бы и захотела.

«Может, когда-нибудь, – подумала она, бросая последний взгляд на магазин. – Но не теперь».

Она села на велосипед и покатила в продуктовый магазин. На обратном пути, с мукой и шоколадной крошкой в корзине велосипеда, Кэт увидела доктора Виолу, онколога-ординатора своей матери. Он лежал на причале рядом со старой лодкой для ловли омаров.

Маттео Виола. Красивое имя. Несмотря на солнцезащитные очки, Кэт не сомневалась, что это он: его волосы, темные, вьющиеся и немного длинноватые, особенно для врача, ни с чем не спутаешь. Как и зеленые брюки, закатанные до колен, оливковую кожу и четкие линии длинного тела. А вот его голый торс стал откровением. Кэт не могла отвести от врача глаз. Он лежал в конце причала, подложив под голову рюкзак и согнув одну ногу в колене. И читал.

Она подошла к нему, прочла название. «Руководство по радиационной онкологии».

– Легкое пляжное чтиво? – спросила она с улыбкой.

Он сел и повернулся, сдвинув очки на макушку.

– О, привет. Кэт Уэллер, правильно?

Ей стало очень приятно, что он помнит ее имя.

Виола посмотрел на огромный пакет муки в корзинке.

– Как много муки.

– Вся вышла. Ошибка пекаря. Я много пеку сверх необходимого, просто потому, что меня это успокаивает. Моя семья от этих сеансов трудотерапии только выигрывает. Вчера я испекла четыре пирога. Улыбнулась даже угрюмая девочка-подросток, которая живет в маминой гостинице.

Улыбнулся и он.

– Мне всю жизнь перепадали такие вот пироги и торты. У моих родителей пекарня в городе, вы знали? Итальянская пекарня на Таунсенде, рядом с цветочным магазином.

Кэт ахнула. Алонцо и Франческа, конечно же! Она поняла, что никогда не знала их фамилию, потому что они со всеми общались по именам. Сердечные и дружелюбные и всегда раздающие детям печенье. Иногда вы открывали коробку печенья из Итальянской пекарни и обнаруживали там умопомрачительный канноли. Специализировались они на хлебе и итальянских пирожных. Хлеб все покупали только у них. Даже ее племянник Чарли глотал слюнки, глядя на выставленные в витрине канноли.

– Я и понятия не имела, что Алонцо и Франческа ваши родители. Обожаю их заведение. Иногда покупаю у них что-нибудь, чтобы принести эти невероятные пирожные домой и воссоздать волшебство. Нигде не пробовала таких эклеров, как в Итальянской пекарне.

– Значит, вы тоже пекарь? На чем специализируетесь?

– Я начала свое дело в гостинице «Три капитана», где и живу. Я называю его «Торты и сладости от Кэт». Пеку для гостиницы, но специализируюсь на свадебных тортах и выпекаю всевозможные пироги и кексы. Приобретаю определенную известность еще и маффинами.

Повернувшись, они увидели выпрыгнувшего из воды кита. Люди на палубе круизного судна с радостными криками зааплодировали.

– С удовольствием как-нибудь попробовал бы, – сказал Маттео. – Скажите, как чувствует себя ваша мама?

– Говорит, что нормально, но я вижу, она сильно сдала. Очень крепко держится за перила, когда спускается по лестнице. Раньше такого не было. И я нахожу волосы на ее подушке и в душе.

Он кивнул сочувственно.

– Это все из-за химии. Как у нее настроение?

– На самом деле бодрое. Мне кажется, ей нравится, что племянницы и внучатый племянник снова в гостинице. Ее семья – то, что от нее осталось, – снова вместе. Думаю, мы даже и не представляем, что это для нее значит.

– Семья обладает тонизирующим действием. А как вы, Кэт? Как себя чувствуете?

– Мне лучше. Держусь. Волнуюсь.

Кэт пожала плечами. Она знала, что доктор мог найти слова утешения. Вспомнила, как Маттео взял ее за руку, когда она начала плакать в тот первый раз в больнице рядом с палатой, где принимала химиотерапию ее мать, и спросила, как себя вести.

– Ни вы, ни кто другой не может правильно реагировать, – сказал он тогда, внимательно глядя на Кэт. – Вы можете плакать, сердиться, сдерживать страх, делать все, что вам нужно.

В тот момент она почувствовала себя такой свободной, что разрыдалась. Он сжимал ее руку, пока она не перестала плакать. С тех пор Кэт часто ловила себя на мысли о нем.

– Могу я задать вам несколько вопросов, доктор Виола? Настоящих вопросов. Например, о том, сколько осталось моей матери? Так трудно получить прямой ответ.

Он сел и похлопал по рассохшимся доскам причала рядом с собой.

– Зовите меня Маттео. И пожалуйста, садитесь.

Она сбросила сандалии и села, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

«Маттео…»

– Доктор Сэмюэлс сказал, она может прожить недели, месяцы, даже год. Точно сказать невозможно. Химия может продлить ей жизнь. Но вместе с тем она ее ослабляет, – вздохнула Кэт Он кивнул.

– Так действует химия. Она дает и отнимает. И мы не в силах ничего утверждать или определить точный период времени, Кэт. Мы можем только попытаться сделать жизнь вашей матери как можно комфортнее.

– Понимаю, вы готовы сказать нам только то, что знаете наверняка. Но как бы мне хотелось, чтобы вы подсказали, что мне делать с тревогой. И страхом.

– Вообще-то я могу поделиться. По крайней мере тем, что и как делал я.

– Кто-то у вас в семье? – Она уставилась на него.

– Mio padre. Мой отец. Я захотел заняться онкологией из-за него. Его рак простаты заметили сравнительно рано, потому что я постоянно настаивал на анализах. Просто ради спокойствия. Когда ему поставили диагноз, я безумно перепугался. Именно потому, что так много знаю.

Кэт часто заглядывала в окно Итальянской пекарни – посмотреть, что они предлагают, или заходила купить хлеб к завтраку, или побаловать свою мать, которая любит есть хороший хлеб, макая его в оливковое масло. Алонзо часто болтал с покупателями, рассказывая об Италии. Никогда не подумаешь, что он был болен.

– Отец выжил, но я волнуюсь за него каждый день. Поэтому и надеялся поступить в ординатуру сюда. Мне повезло, что у нас прекрасная учебная больница прямо в Бутбее.

– Вы кажетесь таким сосредоточенным и спокойным. Судя по вашему виду вы даже простудой никогда не болели.

Он улыбнулся.

– Таковы люди, да? Прячутся за фасадами или профессиональными манерами. Никогда не знаешь, что творится внутри у человека.

Кэт кивнула.

– Я поняла это по своим кузинам. Вы видели тогда одну из них, Изабел. Я абсолютно неправильно их воспринимала.

– Это-то и здорово – какими удивительными бывают люди. Хорошими и плохими.

– Я предпочитаю хороших.

– Я тоже, – улыбнулся Маттео.

– Так что вы делали со всеми своими тревогами, когда вашему отцу поставили диагноз?

– Я напомнил себе, что он здесь. Рядом. Живой. Что я должен сосредоточиться на этом. И на лечении. А не на том, что может быть, или на страхе. Я сконцентрировался на том, что он со мной. И постарался извлечь из этого максимум возможного. Мы купили сезонные билеты на игры «Ред соке». Совершали долгие поездки на автомобиле. Вместе с моей маленькой племянницей мы соорудили ходунок. Я не хочу, чтобы мои слова звучали, словно взятые из поздравительной открытки, но мы радовались жизни вместо того, чтобы проклинать ее. Это хорошо не только для вас и ваших двоюродных сестер, но и для вашей матери.

Кэт глубоко вздохнула, пропуская через себя его слова как теплый, свежий воздух. Она могла бы сидеть так целый день. Беседуя с Маттео. Ощущая ветерок в волосах. Когда он наклонился назад, опираясь на руки, их ладони соприкоснулись, и несколько мгновений никто из них не двигался, пока оба одновременно не убрали руки.

– Мне пора, – сказала Кэт.

«Пока я не села на тебя верхом и не принялась целовать, как показывают в кино», – подумала она.

– Спасибо за разговор. Он очень помог, – быстро проговорила Кэт.

– Я рад. И если вам еще понадобится поговорить, просто позвоните. В любое время.

Она улыбнулась и пошла по причалу, а когда обернулась, увидела, что Маттео смотрит ей вслед.

Кэт лежала на груди Оливера в ванне. Горячая вода с пеной расслабляюще действовала на усталые мышцы. После двух часов, проведенных за выпечкой и доставкой торта, она помогла Изабел с генеральной уборкой, включая нанесенный песок (обе возлагали ответственность за это на одну конкретную четырнадцатилетнюю гостью) и влажные грязные следы ног. Гостиница была заполнена на выходные, что означало для бедной Изабел почасовую уборку номеров, коридоров и общих помещений.

Влажные отпечатки обуви, крошки от кексов-блонди, оставшиеся после завтрака, разбросанные по всем углам бумажные носовые платки – обо всем этом нужно было позаботиться с помощью «зеленых» моющих средств и моющего пылесоса. И так весь день.

Изабел произвела впечатление на Кэт. Двоюродная сестра целый день либо занималась с постояльцами, либо убирала, а когда у нее наконец появилась возможность отдохнуть, приготовила свежий лимонад и подала его гостям на заднем дворе.

Оливер забрал Кэт в семь часов и повез в коттедж, который снимал на Таунсенде. Каретный сарай был отгорожен от основного дома каменной стеной и вечнозелеными растениями, и каждый раз, когда Кэт приезжала сюда, ей казалось, будто она входит в сказочный домик в лесу. Она любила это место.

В сказочном домике ее ждал гриль, заряженный для приготовления бифштексов со спаржей и печеным сладким картофелем – ее любимое блюдо. За ужином Оливер немного давил на нее по поводу аренды торгового помещения. Кэт объяснила, что замораживает идею об открытии собственной пекарни, пока Лолли проходит курс лечения, и он, похоже, понял и отступил. Оливер повел ее наверх, в спальню, уложил на огромную кровать с мягкими пуховыми подушками, снял с Кэт одежду и промассировал каждую клеточку ее уставшего тела, а потом занимался с ней любовью именно так, как надо.

Но пока они лежали в постели, Кэт совершала нечто ужасное, нечто заставившее ее устыдиться.

Она думала о Маттео. О его темных глазах. О его твердом, как камень, брюшном прессе. О немного сползших на бедра зеленых брюках. О его лице, таком красивом, экзотическом. Он вызывал у нее мысли об Италии, Европе, о девичьих мечтах поступить в ученики пекаря в Риме или в Париже. О развозе своих пирогов в корзинке «Веспы».

Она попыталась сосредоточиться на красивом, милом лице Оливера. Но снова и снова думала о лице Маттео, о теле Маттео.

– Как думаешь, пора уже сообщить твоей семье нашу новость? – спросил Оливер, положив свои сильные влажные руки ей на грудь.

– Я… – Я просто не могу. – Мне кажется, не стоит привлекать внимание моей матери… или двоюродных сестер… к событию такой значимости, – пробормотала Кэт. – Вчера вечером мама устала всего лишь от просмотра фильма. Она так волнуется, Оливер. Если я обрушу на нее известие о помолвке, мама посчитает, что должна быть веселой и счастливой и даже планировать свадьбу, не говоря о том, чтобы ее оплатить. Разве это по-человечески? Все внимание должно быть сосредоточено на заботе о ней, а не на мне и нашей свадьбе.

Оливер массировал ей плечи, его скользкие от масла руки разминали уставшее тело.

– Я понимаю твои чувства, но, по-моему, новость подействовала бы на нее чудесным образом. Подбодрила бы. Она была бы счастлива, узнав, что ты устраиваешь свою жизнь, что о тебе заботятся.

Заботятся. Кэт не хотела, чтобы о ней заботились. И слова «устраиваешь свою жизнь» напугали ее. Когда-то она страстно желала Оливера. Но затем годы подавления этого желания (как утверждал жених ее лучшей подруги – терапевт) проделали злую шутку с ее головой. У нее был шанс с Оливером много лет назад, но она им не воспользовалась. Теперь же ей предлагалось навсегда связать с ним жизнь, а ей было слишком страшно это сделать. (Во всяком случае, такого мнения придерживался врач.)

– Ты просто не хочешь принадлежать к сообществам похожих на тебя людей, – заявила однажды Лиззи. Поэтому будешь встречаться с разными парнями и крутить бурные, не на один месяц, романы, которые будут оканчиваться неудачей или взрывом. Потому что ты боишься себя такой, какая ты есть, боишься того, чего на самом деле хочешь.

– И чего же я хочу? – спросила она тогда.

– Может, остаться там, где находишься. Возможно, ты не покинула Бутбей-Харбор, гостиницу не потому, что твоя мать осталась бы в одиночестве. Не потому, что ты чувствовала острую необходимость отблагодарить ее. А потому, что здесь тебе нравится. Ты любишь гостиницу. Любишь свою мать. И Оливера. Но сказав «да» ему, этой жизни здесь, ты осмелишься признать то, что больше всего любишь в жизни, и тебе до смерти страшно это потерять.

Кэт списала это на психологический бред. Мало ли что врач наговорит. Но в ее словах было столько зерен правды, что Кэт старалась не слишком над этим задумываться.

– Кэт… – Оливер захватил в ладони пахнущую лавандой пену и ласкал груди Кэт, ее живот, внутреннюю сторону бедер, – пока ты не скажешь своим, я тоже никому не могу сказать. А мне хочется кричать об этом с крыш домов.

– Знаю. – Она пыталась отдаться ощущению, ритму его ладоней. – Я просто хочу дать всем привыкнуть к новости, связанной с Лолли, прежде чем выдам что-то радостное.

– Ты сказала Лиззи, что мы обручились?

– Нет, – прошептала она.

– Так может, ты не говоришь своей семье и лучшей подруге потому, что не уверена… – В его голосе послышалась злость. Или разочарование. – Может, поэтому ты всю неделю меня избегала, Кэт.

Она уставилась на пену.

– Я не уверена, уверена я или нет, Оливер. – Она покачала головой. – Боже, ты только послушай меня. Смех да и только: я не уверена, уверена я или нет.

Он взял ее за руки.

– Знаю, сейчас тяжелое время, Кэт. Для твоей мамы и твоих двоюродных сестер… И это одна из причин, почему я сделал тебе предложение теперь, а не стал ждать. Чтобы поддержать тебя, чтобы ты твердо знала: есть человек, который серьезно защищает твой тыл.

«Я ценю это, – хотелось крикнуть Кэт. – Но… но, но… Что же стоит за этим „но“? Что мне не нужен человек, защищающий мой тыл? Что я должна выбраться из этого самостоятельно и испытать что-то еще, прежде чем навсегда осесть на одном месте? Теперь, когда мать… Это означало, что забота о гостинице упадет на меня. Изабел и Джун со временем вернутся к своим делам. Гостиница и Оливер станут моей жизнью, как это, впрочем, всегда было».

– Кэт, я хочу быть здесь ради тебя. Хочу прожить свою жизнь с тобой. Но если ты дала согласие в минуту слабости и это означало «я не знаю» или если ты отказываешь, так и скажи. Не играй со мной. – В его голосе зазвучали жесткие нотки.

– Просто я… просто сейчас я точно не знаю, – забормотала Кэт.

– Ты хочешь выйти за меня замуж или нет? – Он повернул Кэт за плечи, чтобы видеть ее лицо.

– Не знаю, – честно ответила она. – Ты можешь дать мне еще немного времени, чтобы все обдумать?

– Ты мне очень дорога. И конечно, я дам тебе время. Но думаю, человек знает свои чувства, Кэт. Глубоко в душе. Мне кажется, ты знаешь, и меня тревожит то, что мне не известны точно твои чувства. Очень тревожит.

– Просто дай мне немного времени, хорошо?

Он выбрался из ванны и ушел. Кэт внезапно стало холодно.

Глава 10

Изабел

Не так давно Изабел жила в роскошном доме в Коннектикуте, который дважды в неделю убирала домработница. Сейчас же Изабел находилась в номере «Скопа» в позаимствованных у Кэт старых джинсах, со щеткой, в желтых резиновых перчатках, с чистящими средствами. Она уже прибралась в номерах «Альбатрос» и «Морская раковина», оставив гриффинский напоследок. Учитывая свою тайную легкую влюбленность в него, Изабел испытывала странные чувства, находясь здесь. Как будто она шпионит.

Но она действительно находилась тут ради уборки. Навыки, конечно, подрастеряла, но за последнюю неделю обнаружила, что вообще-то ей нравится загружать грязные тарелки в посудомоечную машину, отчищать столы, подметать пол и быстренько проходиться по мебели мокрой тряпкой с ароматом лимона, прибирать за гостями и наводить порядок в номерах. Ей нравилось снимать постельное белье и заново застилать кровати, разглаживать покрывала и взбивать подушки.

Относя простыни, наволочки и полотенца в плетеную корзину, стоящую в бельевом чулане рядом с кухней, Изабел чувствовала себя важным человеком. Впервые за долгое время. Не то чтобы ее разрывало горячее желание наводить порядок, просто нравилось брать на себя ответственность за гостиницу. Она раньше и вообразить такого не могла.

По крайней мере наведение чистоты удавалось ей лучше, чем приготовление семейных ужинов. Накануне вечером никто не взял добавки ни ее курицы, тушенной с томатами, грибами, зеленым перцем, луком и специями, ни салата «Цезарь». То же самое позапрошлым вечером, когда она сделала лазанью, одно из любимых блюд Чарли, хотя чесночный хлеб получился неплохо. Похоже, повар она неважный, но готовить, следуя указаниям принадлежащей Лолли кулинарной книги Джулии Чайлд, ей нравилось.

Изабел раньше понятия не имела, как это здорово – каждый вечер готовить ужин для любимых людей. Они с Эдвардом часто покупали еду на ужин в своем любимом гурмэ-магазине, или шли в ресторан, или на званый ужин к клиентам или партнерам фирмы. Или она ужинала в одиночестве блюдами своей домохозяйки, замороженными и снабженными наклейками, особенно в последние несколько месяцев.

Изабел решила освоить кулинарное искусство получше. Может, пойти на курсы. Ей всегда хотелось это сделать.

Гриффин аккуратен, обратила она внимание. В отличие от Алексы. Ее одежда в беспорядке была свалена в открытых ящиках комода, словно девочка не могла решить, что надеть, и повытаскивала все. Она вспомнила лицо Алексы – красивая мордашка сердечком, злые темно-синие глаза.

«Я понимаю тебя, моя девочка, – мысленно произнесла Изабел, глядя на груду одежды. – Слишком хорошо понимаю».

Она испытала желание все прибрать, аккуратно сложить, но, согласно наставлениям Лолли, если гости оставляли ящики комода или дверцы шкафа открытыми, можно было закрыть их, но ничего внутри не трогать. Изабел задвинула ящики, немного тряхнув, чтобы ком из шортов, маек и джинсов распался. Затем сняла простыни и наволочки, бросила их в корзину для белья. Взяла свежее постельное белье и застелила кровати девочек, перевернув покрывала с морскими звездами и взбив подушки.

Постель Гриффина оставила напоследок. Медленно стаскивая бледно-голубые простыни с его кровати, Изабел представляла, как он лежит, обнаженный. И она рядом с ним, на нем, под ним.

– О, простите, что помешал. Не думал, что вы будете здесь убирать. Я вернусь через какое-то время.

Изабел обернулась и увидела на пороге открытого номера Гриффина с ключом в руке.

«Интересно, щеки у меня настолько же красные, насколько горячие?» – в панике подумала Изабел.

Он в упор смотрел на нее. Будто знал, о чем она только что думала. Изабел снова залилась краской.

– Нет, никакого беспокойства. Возьмите, что вы хотели, и не обращайте на меня внимания.

Она бросила простыни в корзину, взяла подушки. От них пахло Гриффином. Мужским запахом. Свежим, как его шампунь.

– Сказать по правде, Изабел, я думаю о вас с той минуты, как поселился здесь.

Она от неожиданности уронила на пол подушку Гриффин подошел и поднял ее, снял и бросил в корзину наволочку.

– Я считаю, что вы красавица, это во-первых. А во-вторых, мне приятно проводить время с вами и дрессировать Счастливчика.

Последние несколько дней Гриффин занимался после обеда псом Изабел (Чарли выбрал для него очень удачную кличку), давая хозяйке уроки основ дрессировки, пока Алекса присматривала на террасе за Эмми. Часто, зачарованная его лицом, глазами, голосом, Изабел ловила себя на том, что уже несколько минут не слушает Гриффина. Изабел поражало, что ее влечет к другому мужчине, что она… влюблена. Представить не могла, что такое возможно, что в ее голове, в ее сердце есть место, что она способна думать… о голом Гриффине Дине. И вот теперь он признается в похожих мыслях.

Она была настолько удивлена и польщена, что вдруг застеснялась, как подросток, и не могла вымолвить ни слова.

– Э… – наконец выдавила Изабел из себя, – сегодня у нас в гостинице киновечер. Да, это суббота, а не обычный, отведенный для кино день, то есть вечер пятницы. Но моя тетя, Лолли Уэллер, вы с ней знакомы, конечно, иногда она просто решает, что сегодня киновечер. Поэтому мы смотрим «Ревность». Мэрил Стрип. Джек Николсон. Это классика. Забавный фильм. В смысле, насколько может быть забавным фильм об изменах.

«О Боже, неужели я только что это произнесла?»

– Я знаю все о том, насколько измены не забавны, – отозвался он.

Изабел посерьезнела. В один миг.

«У него был роман? Так вот почему в их семье ссоры? Сердитый подросток? Отпуск в гостинице в том же городе?»

– Когда? – спросил он.

– В девять часов. Будет поп-корн. И потрясающие кексы Кэт, которые она специально печет для киновечеров. Вино и пиво, если вы любите.

«Заткни фонтан, Изабел», – приказала она себе.

– Я приду.

Он чуть улыбнулся и пошел к двери. Нырнул по пути в нишу и появился снова с айподом Алексы и розовой панамкой Эмми. Еще раз взглянул на Изабел и удалился.

После ужина – мясная буханка, приготовленная Изабел по рецепту Джулии Чайлд, и картофельное пюре с чесноком прошли на ура, особенно у Чарли, попросившего добавки, – Изабел в третий раз спустилась в полуподвал. Когда на днях она сообщила Лолли, что не нашла дневники ни в одном из сундуков, тетка заявила, что уверена, она убрала два дневника в красных обложках в один из сундучков с наклейками. Изабел призналась себе, что могла поверхностно осмотреть большинство сундуков в надежде не найти дневников, отчего чувствовала себя ужасно. Лолли хотела их получить, они нужны были ей для улучшения самочувствия – химия очень сказывалась на желудке и отняла много сил. А Изабел из эгоизма не приложила усилий, чтобы их отыскать.

«Не уйду без них из этого душного помещения с затхлым воздухом», – твердо решила она.

В одном из сундуков она обнаружила свои старые школьные записи. Изабел просмотрела табели успеваемости, контрольные и сочинения с наивысшими отметками, которые сохранила ее мать. Было здесь и письмо, копия, которое мать написала консультанту по поведению в октябре пятнадцать лет назад.

Хочу вас заверить, что в глубине души Изабел чудесная девочка, способная к состраданию. Я думаю, она переживает трудный и, к сожалению, долгий период испытаний – себя и других, но не сомневаюсь, что благодаря своему опыту моя дочь выйдет из него более сильной личностью. Изабел – драгоценный камень, и когда она заблистает, тогда мир узнает…

Изабел перечитала письмо, по щекам заструились слезы. Ее мать иногда произносила целые речи, утверждала, что верит в Изабел, знает, она способна быть лучше, но Изабел считала это ложью, чтобы заставить ее лучше себя вести. Мать верила в нее.

Сложив письмо, Изабел убрала его в карман, затем возобновила поиск дневников уже с меньшей тревогой. Может, написанное матерью будет не столь уж и плохим, в конце концов.

Но прошло сорок пять минут, а дневники так и не отыскались. Изабел унесла наверх кое-какие обнаруженные сокровища – несколько платьев и шляпу, которые, без сомнения, понравятся Джун, рисунок, сделанный Кэт в семилетнем возрасте для ее тети Элли и дяди Гэбриела – родителей Изабел, который она решила поставить на свой стол. Дневников в сундуках не было, Изабел в этом убедилась. Но она порадовалась, что поискала их с большим старанием ради Лолли и ради себя.

Изабел выбрала «Ревность». Еще один фильм об измене, да, но совершенно другая трактовка. Которую можно приложить к себе. Мэрил Стрип, журналистка из Нью-Йорка, пишущая о еде, и Джек Николсон, из Вашингтона, округ Колумбия, колумнист, женятся, несмотря на циничное отношение к своим первым бракам. Мэрил оставляет свою жизнь в Нью-Йорке и переезжает в округ Колумбия, но в итоге, пока носит их второго ребенка, Джек заводит роман с героиней светской хроники – и Мэрил узнает об этом последней.

Изабел было интересно, не увидит ли Гриффин что-то… слишком знакомое. Учитывая большую разницу в возрасте детей, здесь должна быть какая-то история.

Она посмотрела на часы. Почти девять. В окна хлестал дождь, такой ливень означал, что вряд ли Гриффин предпочтет пешую прогулку.

– Мне нравится этот фильм, – сказала Перл, усаживаясь на диван рядом с Лолли. – Удивительно, как фильм об измене может быть таким смешным и полным смысла.

Лолли вставила в плейер диск.

– За это надо благодарить Нору Эфрон. Она написала сценарий по своей книге. Считается, что он очень автобиографичен. Ее муж – тот, кого играл Дастин Хоффман в… как же фильм называется? Про Уотергейт…

– «Вся президентская рать». И тоже основан на подлинных событиях, – подсказала Кэт, входя со своими эффектными кексами «Красный бархат». Следом за ней Джун внесла поднос с двумя большими мисками поп-корна. – Я из тех чудиков, кто любит прочесть книгу после просмотра киноверсии. Я собираюсь прочесть «Ревность» после нашего сеанса. Я никогда этот фильм не видела и книгу не читала.

Перл положила один кекс на кофейный столик.

– Могу дать тебе почитать. Я поклонница Норы Эфрон. И каждый раз, когда я смотрю этот фильм, мне становится понятно, почему Джек Николсон кинозвезда. Он невероятно обаятелен – до известного предела, разумеется.

– Ой, я забыла чай со льдом. – Изабел бросилась на кухню за кувшином и стаканами.

Она украдкой глянула в сторону лестницы, надеясь, что Гриффин спускается. Ни слуху ни духу Но когда она возвращалась, он уже спустился до середины и выглядел так… сексуально, именно это слово. Классически высокий, темноволосый и слегка растрепанный. Даже его волосы выглядели сексуально.

– Я не опоздал? – спросил он. – Эмми проснулась, пришлось долго ее убаюкивать. Мне пришлось дважды исполнить песню «Русалочка», прежде чем Алекса, не в силах дольше выносить мое фальшивое пение, приняла эстафету. Эмми заснула с первого раза, когда Алекса не допела еще и до половины.

Изабел улыбнулась. Как бы она хотела петь маленькому ребенку перед сном. Она пошла, показывая дорогу в гостиную.

– Хорошо бы записать вас на видео: папа, фальшивя, поет колыбельную дочке. Так мило.

– Я пою, как Пирс Броснан в «Мамма миа!». Вы видели этот фильм? Я – нет, но Алекса смотрела его на днях и сказала, что мне тоже не помешает. Такое не часто случается.

Изабел засмеялась.

– На самом деле это было несколько дней назад. В «Трех капитанах» месяц Мэрил Стрип. Постоянно только Мэрил. Я рада, что вы к нам присоединились.

– Я тоже. Как же давно я не видел фильма, в котором нет поющих обитателей лесов, – доверительно произнес он, усаживаясь рядом с Изабел на стул с высокой спинкой.

– Как я вас понимаю, – улыбнулась Джун.

Все поздоровались, завязался светский разговор, стали передавать друг другу кексы и поп-корн, а Кэт сбегала за пивом для себя и Гриффина.

– Все в сборе, кто хотел? – спросила Лолли, держа в руке пульт.

– Думаю, да, – ответила Кэт, вручая Гриффину бутылку пива «Шипъярд».

Еще одна гостья сидела на обычном месте Кэт – на пуфе, словоохотливая, немного за двадцать, Джулиана. Она приехала с бойфрендом, который, видимо, играл в «Военное искусство» или во что-то другое на своем ноуте в номере «Альбатрос».

Гриффин сидел очень близко от Изабел. Фильм начался, и она остро ощущала его близость, его руку. Бедро. Его профиль, четкий и мужской. Эти волосы. От него пахло мылом. «Айвори».

– Вот это да, мне очень нравится Мэрил с каштановыми волосами, – заявила Джун. – Она такая красивая. Как же мне нравится ее лицо.

– Мне тоже, – подхватила Кэт. – У нее такие изысканные черты лица. Даже с этой смешной прической восьмидесятых и подплечниками.

И в самом деле, в модном наряде с весьма солидными подплечниками Мэрил присутствовала на свадьбе и переглядывалась с совершенно незнакомым мужчиной, Джеком Николсоном. Раз, два, три – они вдруг оказались в постели, а потом, за полночь, ели вместе спагетти «Карбонара», которые она для него приготовила. Пока ели, вокруг них сыпались листы бумаги, и Джек Николсон сказал, что, когда они поженятся, он хочет, чтобы она раз в неделю готовила спагетти «Карбонара».

Это напомнило Изабел об Эдварде. Когда им было по шестнадцать лет, всего через несколько недель после знакомства, Эдвард сказал:

– Когда мы поженимся, я буду готовить тебе спагетти каждый день.

В те недели и месяцы после гибели ее родителей они съели уйму спагетти. Эдвард умел готовить только это блюдо, помимо сандвичей. Они сидели, накручивая спагетти с домашним соусом на вилки, и разговаривали о том, как станут жить, когда поженятся. Не будет не только детей, но и никакой сердечной боли, по словам Эдварда. На будущее Мэрил и Джека больших надежд она не возлагала.

– Ничего себе, – сказал Гриффин. – Когда Мэрил говорит, что никогда больше не выйдет замуж, что брак – пустая затея, что она в него не верит, а Джек с ней соглашается, им следовало бы на этом и остановиться. Конец фильма. Снято.

Все устремили взоры на Гриффина. Включая Изабел.

– Простите, – пробормотал он. – Не смог удержаться.

– Думаю, здесь все согласны с вами, – отозвалась Лолли.

Изабел спросила себя, поверит ли она когда-нибудь снова в брак.

– Это какая-то ошибка, – сказала Кэт. – Сорок процентов всех повторных браков заканчиваются разводом? А я бы предположила, что второй раз люди выбирают настолько тщательно, что этот процент должен быть гораздо ниже.

Джун зачерпнула горстью поп-корн.

– А может, со вторым браком они связывают даже большие ожидания. Задавленные – или что уж там было в первый раз, – они не купятся на туфту повторно. Или быстрее выберутся.

Однако в браке Мэрил и Джека, второго для обоих, все шло прекрасно. И у них только что родился ребенок.

«Ребенок…»

У Изабел на глаза навернулись слезы, когда Мэрил объясняла своему редактору журнала, для которого она писала:

– Ты тоже рождаешься. Ты как бы расширяешься.

Изабел именно так это себе и представляла.

Надо будет потом спросить у Джун.

Кэт качала головой.

– Как нелепо – все вокруг говорят, что эта светская штучка Тельма крутит роман с чьим-то мужем, и никто не знает с кем, а оказывается, это Джек Николсон?

– Трудно даже вообразить, что он действительно обманывал Мэрил, – вздохнула Изабел. – Они казались по-настоящему счастливыми. Я совсем этого не понимаю.

Джун слизнула глазурь со своего кекса.

– Мне бы хотелось понять, что заставляет людей изменять. То есть иногда это понятно. Но в данном случае, в очень многих случаях, это просто не имеет смысла.

Кэт кивнула.

– Невероятно, что он зачитывает список определяющих его слов в этой дурацкой игре за ужином даже после того, как мимо прошла любовница. Как он может не добавить «лжец-изменник»? Как может не чувствовать себя виноватым?

– Может быть, некоторые люди отстраняются, – предположила Изабел. – Чтобы оправдаться перед собой. Чтобы можно было продолжать жить в своем доме с женой или мужем, будто положение вещей сохраняется. – Как несколько месяцев делал Эдвард, пока его не поймали. – Но я все равно думаю, на месте Джека женщина, изменяющая мужу, бросила бы список и убежала в слезах.

– Моя жена этого не сделала, – сказал Гриффин. – Бывшая жена.

Все уставились на Гриффина.

– То есть она не почувствовала себя виноватой, – пояснил он. – Она чувствовала себя правой. Имеющей право на счастье. Она влюбилась, и это перечеркнуло другие чувства: верность браку, семье.

«Ох. Он не изменял. Это ему изменили». Изабел хотелось смотреть на него, а не фильм, но, понятное дело, она не могла.

– Забавно, как она – Мэрил Стрип, я имею в виду – просто поняла, – заметил Гриффин, явно желая вернуться к обсуждению фильма, – в ту же минуту, когда парикмахер заговорила о романе в их кругу.

Перл кивнула.

– Мне кажется, это очень распространенная ситуация. Моя сестра, упокой, Господь, ее душу, вошла однажды в дверь и просто поняла, в том числе и то, что она последней в их квартале об этом узнала. Думаете, так и бывает? Что в курсе все, кроме жены?

– Не знаю, – прошептала Изабел.

– Я тоже, – прошептал в ответ Гриффин.

Они переглянулись, и Изабел почувствовала, что все смотрят на них.

– Господи, как же я ненавижу эту часть, – заметила Лолли. – Когда она находит счета из гостиниц и подарки, то понимает и спрашивает его напрямую: «Ты ее любишь?», и он отвечает, что не может именно сейчас говорить на эту тему.

Лолли смотрела в темное окно, и Изабел стало интересно, о чем же думает тетка, о чем вспоминает. Изабел сомневалась, что дядя Тэд изменял жене. Он обожал Лолли, насколько она ему позволяла.

– Да, будто это слишком тяжкий груз для него, бедняжки, – закатила глаза Джун. – Мне так нравился его персонаж, до того как… ну, пока не выяснилось, что он изменяет.

– Меня больше всего пугает то, как изменяется твоя жизнь. Вот так, – щелкнула пальцами Кэт, – твоя жизнь меняется.

Изабел кивнула:

– Именно так. Твоя жизнь полностью меняется. Эй, смотрите-ка, Мэрил вернулась домой, туда, где выросла. Совсем как я.

«Ну, до известной степени», – мысленно поправила себя Изабел.

– Чему я не могу поверить, – подала голос гостья, – так это, что она действительно ждет, чтобы этот гад ей позвонил, вернулся к ней. После того, как он с ней обошелся? Вы не ждете, чтобы ваш бывший к вам вернулся, нет, Изабел?

«Слишком личный вопрос, леди», – подумала Изабел, ощущая на себе взгляд Гриффина. Ожидающего ее ответа.

Она не ждала, чтобы Эдвард позвонил или вернулся к ней. Но ей хотелось от него чего-то. Вразумительного объяснения. Но может, такого объяснения нет.

– Господи Боже, неужели ее отец так сказал? – быстро встряла Джун, спасая Изабел от необходимости отвечать. Изабел с благодарностью взглянула на сестру. – «Если хочешь моногамного брака, выходи замуж за лебедя». Интересно, отец Норы Эфрон и в самом деле так сказал, или она это при думала?

Изабел и Джун притихли, когда Мэрил говорила отцу, что скучает по матери, которая умерла много лет назад, даже добавив, что от матери «было мало толку в подобных ситуациях».

Изабел подумала, как повела бы себя в подобной ситуации ее мама. Возможно, их взрослые отношения сложились бы иначе. С другой стороны, если бы родители не погибли, она бы не встретила Эдварда, а если бы не изменилась столь резко, кто знает, как вела бы себя с матерью, да и с любым человеком. А может, они с Эдвардом нашли бы путь друг к другу иным образом. Узнать невозможно.

Изабел решила, что мать в подобной ситуации повела бы себя чудесно и с ней, и с Джун.

– Неужели она собирается к нему вернуться? – спросила Кэт, когда Джек Николсон выдал: «Я хочу, чтобы ты вернулась. Я тебя люблю».

– Изабел, а вы вернетесь к своему мужу, если он приедет в гостиницу и скажет так? – спросила гостья, надувая пузырем жевательную резинку.

Изабел посмотрела на Джун и поняла, что сестре хотелось впечатать пузырь прямо в лицо этой женщины.

«Эдвард не позвонил. Не приехал ко мне. Не сказал тех слов, которые в глубине души я хочу услышать, просто чтобы знать: я ему небезразлична, наш брак что-то для него значит».

Она не представляла, сможет ли когда-нибудь снова ему доверять. Но знать, что он сожалеет, понимает, что совершил ошибку и умоляет ее вернуться, – этого она хотела, если уж быть честной перед собой.

– А как же насчет «Ред соке»? – поинтересовалась Кэт, глядя на любопытную гостью расширившимися глазами. Женщина, видимо, не поняла намека.

– О, конечно, Джек Николсон не станет больше встречаться с любовницей. – Гостья странно шмыгнула носом. – Как она может быть такой дурой, чтобы поверить ему? Надеюсь, Нора Эфрон не сделала этого в реальной жизни.

– Невозможно судить, пока сам не побываешь в подобной ситуации, – заметила Лолли.

Гостья надула еще один пузырь.

– Я только хочу сказать, обманувший один раз, обманет и в другой. Что его остановит, особенно если все прощают и принимают назад?

– Дорогая, вы заглушаете кино, – заметила Перл.

Изабел едва не расцеловала ее, хотя все разговаривали во время фильма.

Изабел мысленно покачала головой, когда Мэрил Стрип, вернувшись в Вашингтон с Джеком Николсоном, лежала среди ночи без сна, уставившись в потолок, в переживаниях, пока он спал, ничего не подозревающий, умиротворенный.

«Сколько ночей пролежала я в постели вот так, а Эдвард крепко спал рядом?»

– Ха, смотрите! – воскликнула гостья. – Она ему не доверяет. Шанс ему дала, но она не дура, слава Богу.

– Знаете, чего я не понимаю? – вступил Гриффин. – Как можно жить с человеком и не знать, что с ним происходят такие большие изменения, не имеющее к тебе отношения. Считаешь себя идиотом.

Изабел коснулась его руки, и он удивленно посмотрел на нее, но не воспротивился.

– Люди видят то, что хотят видеть. – Гостья снова фыркнула.

– Ага, вот оно, – проговорила Кэт, не отрываясь от экрана. – Чувствуется, что-то не так, но это еще только намек.

Джун вздохнула.

– Мне нравится подход Мэрил к роману мужа.

«Можно с этим смириться, но это невыносимо, а можно помечтать о другой мечте».

«Помечтать о другой мечте. Я хочу именно этого», – мысленно вздохнула Изабел.

Гостья захлопала в ладоши.

– Потрясающе! Мэрил залепила тортом прямо в эту лживую, изменническую физиономию Джека Николсона и улетает домой, в Нью-Йорк.

Пока шли титры, Изабел размышляла над тем, что ей-то делать. Может, Лолли поправится, у нее наступит ремиссия. И может, Изабел останется поблизости или подумает о том, что могла бы сделать, не повстречай она в шестнадцать лет Эдварда и не позволь ему руководить ее жизнью. Имелись же у нее тогда какие-то мечты – не только не быть невидимой. Единственная ее нынешняя мечта – иметь ребенка.

«Значит, я все-таки мечтаю о другой мечте», – с улыбкой осознала Изабел.

– Пойдемте прогуляемся по гавани? – прошептал Гриффин. – Дождь перестал.

– С удовольствием, – ответила Изабел.

Изабел поднялась наверх взять сумочку и проверить, не застрял ли в зубах поп-корн, и не удивилась, когда мгновение спустя появились с глупыми улыбками Джун и Кэт.

– Ты в этом пойдешь? – спросила Джун, разглядывая наряд Изабел, в котором она смотрела кино: свободные спортивные штаны, хлопчатобумажная блузка с оборками и туфли-балетки.

Изабел чувствовала в этой одежде себя очень удобно, но на всякий случай посмотрела на себя в старинное напольное зеркало в углу.

– Лучше переодеться? – нерешительно поинтересовалась она.

Кэт покачала головой.

– Прекрасно выглядишь. Немножко блеска на губы, и ты вполне готова идти.

– Или сексуальный сарафан и сандалии, – добавила Джун. – Это твое первое второе свидание за всю жизнь.

Изабел расплылась в глупой улыбке, но возразила:

– Это не свидание. Это прогулка. Я вообще-то не готова ни с кем встречаться, даже…

– С классным ветеринаром? – подсказала Джун.

– Он очень привлекательный. – Изабел невольно улыбнулась.

– Очень, – согласилась Кэт.

– Может, если мы подружимся и действительно станем по-настоящему встречаться, я буду наряжаться, – заверила сестру Изабел. – Но сегодня это всего лишь прогулка.

После того как Джун заверила Гриффина, что присмотрит за его дочками, Изабел и Гриффин ушли. Во время прогулки Изабел узнала, что он родился и вырос в Бостоне, но переехал за своей бывшей женой в Кемден в штате Мэн, на ее родину. А поскольку Алексу они зачали во время отдыха в Бутбей-Харборе, то решили переехать сюда. Его бывшая любила дорогие вещи, и хотя он, как ветеринар, неплохо зарабатывал, но не настолько хорошо, как ее начальник-банкир, занимающийся инвестициями и обладающий домом стоимостью многие миллионы.

– Я был так же слеп, как и вы, – признался Гриффин, когда они свернули на Таунсенд-авеню, наводненную туристами, несмотря на поздний час. – Однажды я рано вернулся домой с конференции и застал жену в постели с ее начальником. В нашей постели. После того, как она два года убеждала меня родить еще одного ребенка, говорила, что Алексе нужна сестра. Эмми не было еще и года, когда наша семья распалась.

Изабел сочувственно покачала головой.

– Как бы мне хотелось выкинуть из головы картинку – Эдвард и эта, знать ее не хочу. Сколько вам потребовалось времени?

– Много. Слишком много. Но… все проходит. Сейчас я мало о них думаю. Мы с моей бывшей поддерживаем достаточно теплые отношения ради девочек, но у меня не осталось к ней чувств даже как к человеку. Однако я слежу, чтобы не говорить ничего плохого о ней в присутствии дочерей. Алекса до сих пор в бешенстве на мать за разрушение семьи. Заявляет, что ненавидит ее, но я знаю: на самом деле это просто злость. И обида.

Изабел вздохнула, охваченная воспоминаниями.

– Четырнадцать лет – трудный возраст. И я понимаю что вы имеете в виду когда говорите о потере чувств. Я была с Эдвардом так долго, что даже если бы начала терять свои чувства к нему, я бы это подавляла, затаптывала, все, что угодно, лишь бы этого избежать. И даже когда он предавал меня и по мелочам, и по-крупному – я все равно закрывала на это глаза, изо всех сил старалась вернуться к нему.

– Пока он не сделал это невозможным. – Гриффин взял ее за руку, их пальцы переплелись. – Как моя бывшая.

Из-за праздничных выходных какая-то кофейня работала допоздна, поэтому они купили кофе со льдом с собой и пошли в гавань, к пешеходному мосту. Остановились на середине моста. Луна дарила мягкий свет земле, на небе пылали редкие звезды. Изабел даже смогла их пересчитать. Семь. Семь счастливых звездочек.

Гриффин глотнул кофе.

– Когда я сказал Алекс, что ненадолго выйду, всего лишь прогуляюсь до гавани, она спросила: «Один?» Когда я сказал, что с вами, она спрятала голову под подушку.

– Девочке ее возраста трудно воспринять все это. Ее мать снова выходит замуж, отец с кем-то встречается. Даже если это только прогулка.

– Я так ей и сказал. Но получил в ответ: «Конечно, только прогулка».

Они посмотрели друг на друга, и Гриффин взял Изабел за руку. По спине Изабел, подбираясь к затылку, побежал холодок. На мост поднималась какая-то группа, поэтому Гриффин снова взял Изабел за руку, их пальцы переплелись, и, уйдя в дальний конец моста, они стали наблюдать за полночными экскурсионными катерами.

– Я рад, что познакомился с вами, Изабел. Даже если меньше всего думал о знакомстве с кем-то, заказывая номер в «Трех капитанах».

– Я тоже рада, что познакомилась с вами, Гриффин. – Ей захотелось замолчать и поцеловать его под семью звездами. И задать миллион вопросов. – Кстати, о «Трех капитанах». Вы сказали, что уже бывали там раньше.

– Мы втроем – я, Алекса и Эмми, когда моя бывшая жена только что ушла от нас. Мне нужно было выбраться из дома… Просто он внезапно стал нам чужим, понимаете? Поэтому я заказал номер в «Трех капитанах»: из-за названия и потому что подумал, девочкам понравится дом и сад. Мы прожили там неделю. Эмми была слишком мала, чтобы понимать, что происходит, но Алекса была почти невменяема. Очень много времени она проводила в Чулане уединения. Ваша тетя не возражала. Но не думаю, что она нас помнит.

– Ей сейчас ни до чего. У нее нашли рак поджелудочной железы, четвертая стадия. Поэтому я здесь. Поэтому мы все здесь.

– Очень жаль это слышать. В таком случае рад оказать посильную помощь, превращая Счастливчика в официальную собаку «Трех капитанов».

Изабел улыбнулась, и они посмотрели друг другу в глаза. Гриффин нагнулся и нежно поцеловал ее. На мгновение она отдалась поцелую, чувствуя теплые крепкие губы Гриффина, аромат мыла «Айвори» и широкую грудь, незнакомую мужественность. Но затем эта самая незнакомость мужчины, о существовании которого полторы недели назад даже не подозревала, взяла верх, и Изабел отстранилась.

– Простите, – пробормотала она. – Я не думала, что это будет так странно. Всего две недели назад я узнала об измене мужа. Я была по-настоящему слепа. Нет, я знала, что у нас проблемы и между нами много всего накопились, но никогда не думала, что он… – Изабел со вздохом умолкла. – Считается, я не должна об этом говорить, да?

– Никаких «не должна». Правил не существует.

И я знаю, что вы чувствуете. Очень точно.

Она расплакалась, и Гриффин обнял ее. Так они стояли в конце моста, пока мимо них не проследовала группа подростков.

– Снимите себе номер, – крикнул какой-то парнишка.

Послышалось хихиканье, потом звук шагов. Изабел и Гриффин засмеялись.

– Вообще-то у меня есть номер, – сказал он, – но я живу вместе с сердитой четырнадцатилетней девочкой и спящей трехлетней малышкой.

– А я – с сестрой и кузиной.

– Что, вероятно, к лучшему, – заметил Гриффин, не сводя с нее своих темных глаз.

– Да, – прошептала Изабел.

Держась за руки, они пошли назад.

Глава 11

Джун

«Как я сюда попала?» – удивлялась Джун в шесть утра в День труда, сидя за рулем своего верного «субару», который каким-то образом превратился в автомобиль спасения Марли Матерс – так, на всякий случай. Марли ерзала на сиденье, глядя в окно на Бутбей-Флауэрс, где жил ее бывший, еще со школы, возлюбленный, звезда бейсбола. Джун помнила, что этот красавчик постоянно заводил и обрывал летние романы. Парочка, видимо, серьезно разругалась несколько недель назад, и Марли объявила, что между ними все кончено. Кип (сокращенно от Кристофер, узнала накануне вечером Джун) тут же начал встречаться с другой. Жил он в Бутбее круглый год: тренировал университетскую команду и вел развлекательные программы. Бывшее пламя жарко разгорелось в начале лета, но, как и в прежние времена, Кипу неинтересно было встречаться только с Марли.

И теперь она готовилась сказать ему о своей десятинедельной беременности и о том, что ребенок его. Шесть утра казалось не самым подходящим временем, но когда оно подходящее? Марли позвонила Кипу вчера вечером и сказала, что ей нужно поговорить с ним о чем-то важном. Свободное время было у него только до тренировки.

Марли объяснила все это Джун, позвонив ей тогда же, поздно вечером. Она хотела совета. Как воспринял новость отец Чарли? – хотела она знать. Что Джун ему сказала? Поэтому в полночь, за бокалом вина в гостиной, Джун поведала Марли свою очень короткую историю. Несмотря на отсутствие у Джун опыта общения с отцами будущих детей, Марли попросила поехать с ней на разговор с Кипом: просто побыть там до и после.

Джун спрашивала себя, как это было бы, найди она Джона во время беременности. Если бы сообщила ему, а он бы от нее отказался, она осталась бы одна в Нью-Йорке именно так отвергнутая, именно так брошенная.

«Может, я и не очень хорошо знаю Марли Матерс, но помогу ей», – решила Джун.

– Ну ладно, – проговорила Марли, в третий раз за последние пять минут берясь за ручку дверцы. – Я пошла.

– Я буду здесь, – кивнула Джун.

Через минуту Марли наконец вышла из машины и направилась к двери между входом в цветочный магазин и лавочку, где продавалась глиняная посуда для самостоятельного раскрашивания. Уже собираясь открыть дверь, девушка в последний раз обернулась, надеясь на сочувствие, затем исчезла в доме.

Джун не представляла, что скажет Кип, как поведет себя, но завидовала Марли, потому что та имела возможность с ним поговорить. По крайней мере Кип будет знать.

«Пожалуйста, приди в восторг, – молила про себя Джун. – Схвати ее в объятия, закружи от радости, скажи, что вы предназначены друг для друга и теперь станете семьей».

Ей хотелось этого для Марли, хотелось для себя. Нормальные человеческие отношения не обязательно должны быть фантазией, и Марли могла доказать это прямо сейчас.

Не прошло и пяти минут, как Марли в слезах выбежала на улицу и крикнула Джун, чтобы та ехала, увозила ее отсюда.

Зависть Джун сменилась страхом.

За завтраком в гостинице, который Изабел любезно приготовила и подала в кухне, Марли рассказала Джун про свою мечту – как отреагирует Кип о предложении пожениться и о его действительном ответе, который выразился в бесконечном повторении «что?», будто для возникновения беременности недостаточно бракованного презерватива. Кип впал в ступор и твердил, что ему нужно подумать, а он, черт побери, не в состоянии это сделать, пока она стоит тут и смотрит на него. Поэтому Марли убежала.

«Господи…»

У Джун засосало под ложечкой при мысли, что и Джон мог отреагировать точно так же. Семь лет назад и сейчас.

Когда взлохмаченный Чарли вошел на кухню в пижаме с рисунком из комиксов о «Человеке-пауке» и взобрался на колени к Джун, чтобы обняться с ней, выражение лица Марли изменилось.

– Боже мой, – проговорила она. Ее глаза засияли, словно увидев чудо.

– Да, – прошептала Джун. – Что бы ни случилось, вот что ты получаешь.

Прикусив губу, Марли коснулась ладонью своего живота, и Джун поняла, что с ее новой подругой все будет хорошо.

Парень, стоящий у стеллажа «Достопримечательности штата Мэн» с путеводителем «В стороне от избитых тропинок: Побережье Мэна», так походил на Джона Смита, что Джун ахнула, хотя сообразила секундой позже, ударом сердца позже, что это не может быть он. Он был высокий и худой, с такой же копной темных прямых волос на фоне светлой кожи – и не старше двадцати одного года. Это напомнило Джун о том, что она живет в прошлом. К нему подошла прелестная молодая женщина с двумя книжками, взятыми со стола с новой беллетристикой, и у Джун так сильно сжалось сердце, что ей пришлось присесть на стул за стойкой с кассой и сделать вдох.

Ей не хватало любви. Не хватало обнимающих ее рук. Не хватало секса. Она вынуждена была признать, что Джон Смит не войдет в двери «Букс бразерс», не появится на мощеной дорожке во дворе гостиницы «Три капитана», не станет разыскивать ее семь лет спустя и говорить, что не переставал о ней думать.

Он перестал. После двух ночей романтической любви.

«Нужно отпустить, даже если ищу его ради Чарли. Вот ключевое слово. Я ищу его ради Чарли, а не ради себя».

Утренняя история с Марли ясно показала это. А последние несколько недель, когда она засыпала в фантазиях и мечтах о чем-то, чего никогда не случится, начинали играть с ней злую шутку, подталкивая к разочарованию, которое снова ее раздавит, а времени и сил снова выбираться из такой ситуации нет.

«Отпусти его», – велела она себе в семидесятый раз.

Джун посмотрела на большие в виде пиратского корабля часы на стене детской секции: 21.45. Пятнадцать минут до закрытия. Из-за уик-энда Дня труда магазин «Букс бразерс» был открыт дольше – с восьми утра до десяти вечера, – чтобы охватить тех, кто шел на пляж и нуждался в книге, а также тех, кто возвращался с ужина или с экскурсионного теплохода и с удовольствием заходил порыться в книгах. И покупал одну, а то и три-четыре.

Джун поздно легла накануне вечером из-за разговора с Марли, а потом очень рано поднялась из-за их поездки, но чувствовала себя полной энергии, как будто… прозрение Марли при виде Чарли подтвердило для Джун, насколько она должна быть благодарна судьбе. В течение дня ни на какие другие мысли, кроме как о магазине, времени у нее не было: расчеты у кассы, помощь покупателям, использование считывателя кредитных карт, оформление специальных выставок. Все выходные в магазине было не протолкнуться, и теперь настал вечер понедельника, неофициальный конец лета и туристического сезона, и Джун предвкушала праздничный звон бокалов с шампанским на борту катера Генри после закрытия.

Перед тем как запереть магазин, Джун позвонила Кэт справиться о Чарли. Двоюродная сестра и Оливер взяли его на пикник с праздничным фейерверком. Он заснул, сжимая гуделку в виде омара. Джун очень нравилось, что семья окружила Чарли такой заботой. Она поймала себя на том, что улыбалась, пока они с Бин шли по причалу к плавучему дому, и улыбнулась еще шире, когда Генри подал им обеим по бокалу шампанского и по премиальному чеку, который в течение года позволит оплачивать два часа школьной продленки для Чарли. Они чокнулись и, потягивая шампанское, принялись за лепешки из синей кукурузы с особенно вкусной домашней сальсой, приготовленной Генри. Из допотопной стереосистемы лились песни Вана Моррисона.

Через пять минут за Бин зашел ее друг, и снова Джун изумилась, как сильно ей хочется, чтобы кто-то заехал за ней. Любил ее, заботился. Она так долго была одна, что привыкла со всем справляться самостоятельно – с отчаянием и радостью, с протекающим краном и укладыванием ребенка спать, с изредка пробегающей мышью. Ей хотелось на кого-то опереться. Кого-то любить. Заниматься с ним любовью.

– Без тебя, Джун, я и половины не сделал бы за выходные, – покачал головой Генри, прислонясь к рабочему столу камбуза. – То, как ты продаешь книги, – это высший класс. Люди видят, что ты говоришь искренне, что тебе на самом деле полюбилась какая-то книга, что тебя волнует тема или мнение автора.

Комплимент Джун понравился.

– Один из плюсов одиночества субботними вечерами – свободное время, которое можно потратить на хорошие книги.

Генри поставил на стол свой практически нетронутый бокал с шампанским и открыл пиво – более привычный ему напиток. Джун наблюдала, как он салютует бутылкой, как пьет, запрокидывая голову назад, так, что его немного длинноватые, каштановые, с проблеском золота волосы касаются шеи. Он был таким красивым, одиноким волком. Таким… сексуальным. Но когда она представила, как целуется с Генри Буксом, он превратился в бледного парня двадцати одного года, с темными волосами и зелеными глазами.

Если даже Генри Букс не смог заслонить образ Джона, может, она никогда и не освободится от любви к человеку, который семь лет не дает о себе знать. Ее сердце до сих пор принадлежит парню, которому оно не нужно, который ушел от нее. Но оставался с ней каждую минуту в ее сыне.

«Как же тогда отпустить его?»

Генри поставил бутылку. Его карие глаза с морщинками в уголках, как у Клинта Иствуда, внимательно смотрели на нее.

«Помоги мне отпустить Джона, – подумала Джун, отвечая взглядом. – Вот я наедине с Генри. Годы… невысказанного взаимного притяжения. Если только я не сошла с ума. Если только ты никогда так на меня не смотрел».

По выражению его лица Джун видела: он что-то решает, обдумывает.

«Схватить меня в объятия, страстно поцеловать и унести в постель?.. О чем ты думаешь, Генри Букс? Что мы можем заняться любовью прямо здесь, на этом катере, прямо сейчас? Или я просто привычная старушка Джун, та же, что и всегда, и тебя ни чуточки ко мне не тянет? Как бы мне хотелось это знать».

Джун сожалела, что у нее не хватает мужества встать с табуретки, на которой она легко крутилась из стороны в сторону, подойти к Генри и поцеловать его в губы.

– О, да тут у вас, на хрен, настоящее веселье.

Джун развернулась на сто восемьдесят градусов и увидела Ванессу Галл. Как обычно, Джун подретушировала реальность и позабыла о подруге. Она опешила от появления Ванессы. А та стояла, сердито глядя то на Джун, то на Генри, одетая в свою летнюю униформу – сарафан и кеды.

– Мы здесь просто выпиваем по стаканчику в честь удачного бизнеса грандиозных праздничных выходных, – поспешила объяснить Джун.

– Конечно. – Темные глаза Ванессы горели бешенством. – Генри, может, тебе просто взять и признаться? Избавь меня от ожидания еще несколько лет предложения выйти за тебя, хотя я даже и не уверена, хочу ли этого. Просто скажи это, чтобы мы оба знали… Чтобы мы трое знали. Ты любишь Джун и всегда любил.

Джун перевела ошеломленный взгляд с Ванессы на Генри. Ванесса гневно зыркнула на нее.

– Ой, я тебя умоляю, можешь пропустить реплику «Кого, меня?». Это могло сработать в твои восемнадцать, когда ты была беременна, или сколько там тебе было, но сейчас это утомляет. Поверь мне, ты переросла стадию инженю.

Джун таращилась на Ванессу, та испепеляла взглядом Генри.

– Мне не нравится, когда меня загоняют в угол, Ванесса, – наконец проговорил он.

Ванесса ткнула его пальцем в грудь.

– А мне не нравится состязаться с женщиной, которая то находится в городе, то уезжает. Меня тошнит от этого, Генри. Считай себя свободным. В любом случае я начала встречаться с Беком Харглоу. Он не страдает от безнадежной любви к кому-то другому.

Она схватила бокал из-под шампанского, оставленный Бин, и швырнула его в стену рядом с Генри. Джун смотрела, как сыплются на пол осколки. Затем Ванесса развернулась, поднялась по лестнице и хлопнула дверью.

– Иди за ней, – произнесла Джун, не до конца понимая, что произошло. Бек Харглоу – классный механик, которого просто рвали на части, – или кто другой, но Ванесса была расстроена настолько, что кидалась вещами.

– Не сегодня, – ответил Генри. – Если убрать драматизм, она права.

Джун взглянула на него, затаив дыхание.

Он смотрел на нее. Эти глаза Клинта Иствуда, внимательные и проницательные.

– Я всегда любил тебя, Джун.

Она застыла, замерла.

Он подошел ближе, встал перед Джун, приподнял ее подбородок, затем поцеловал крепким поцелуем, как в ее фантазиях, когда Чарли был совсем крохотным.

Генри отстранился, не отрывая от нее глаз.

– Я целую вечность мечтал это сделать. Все выходные, весь день, но целую вечность. Много лет.

«Я не могу вымолвить ни слова», – вдруг поняла Джун.

Она тоже этого хотела. Всегда. Но… теперь, когда кто-то – и не кто-то неизвестный, а Генри Букс, единственный мужичина, о котором она мечтала, – предлагает все, чего, как она считает, ей не хватает, Джун не может отказаться от поисков Джона, от возможностей, пусть даже незначительных. Джун лелеяла безумную мысль о том, что найдет его и получит ответы на все вопросы, с которыми засыпала все эти годы. Она верила, что он тоже искал ее все это время. Может, она так и не назвала ему свою фамилию. Находясь все те семь или восемь в общей сложности часов под легким кайфом от пива и джина с тоником.

«Он вполне может искать меня в эту самую минуту», – подумала она.

– Джун?

– Я… – Повернувшись, она села на кожаный офисный стул. – Я…

– Ты ждешь другого человека, – сказал Генри. – Я знаю.

На глазах у Джун выступили слезы.

– Я идиотка? Вот сейчас, пока энергично ищу его ради Чарли, я все равно продолжаю думать… продолжаю надеяться. Может, это глупо и бессмысленно, но я, как видно, ничего не могу с этим поделать.

«Я всегда любила тебя, Генри…» – мысленно призналась она.

Генри прислонился к стойке.

– Кто говорит, что это бессмысленно и глупо? Есть столько вопросов о возможном развитии событий, на которые тебе нужно получить ответ, Джун. Именно сейчас ты это делаешь, этим заняты твоя голова и сердце. Это не бессмысленно. Ты улаживаешь некое дело. Может, со временем, в зависимости от того, что произойдет, ты будешь свободна.

Джун глубоко вздохнула, радуясь, что он понимает.

«Я тоже тебя люблю, Генри», – хотелось ей сказать.

И она сказала. Даже если ее пугали собственные чувства к нему.

– Ты всегда меня понимал. Ты единственный, кто когда-либо меня понимал. Ты помогаешь мне чувствовать себя хорошо.

– Вот и замечательно, – улыбнулся он.

Джун взяла свой бокал и отпила шампанского.

– Вы с Ванессой уже много лет ссоритесь и миритесь. Не сомневаюсь, вас двоих соединяет подлинная страсть.

«Нас тоже».

От поцелуя Генри, который длился всего пять секунд, колени у нее подогнулись.

Генри покачал головой.

– Я постоянно принимал драму за страсть. И привычку за что-то настоящее. У нас с Ванессой давно нет подлинных отношений. И если быть очень честным, мы оба служили друг для друга своего рода целью.

«Как Джон Смит для меня», – договорила она мысленно то, о чем он подумал.

Джун в смущении отвернулась. И наткнулась взглядом на фотографию у него на письменном столе – она и Чарли. Снимок был сделан два или три года назад на Рождество. Она помнила тот день. Ей пришлось сбежать из гостиницы от своей сестры и Эдварда. И Генри пришел на помощь – лепил вместе с Чарли снеговика, а потом играл в снежки. Он сфотографировал ее и Чарли, когда они лепили снежных ангелов, и улыбки их соперничали по ослепительности с оранжевым пуховым костюмчиком Чарли. Что бы ни случалось, Генри всегда был «ее человеком», тем, к кому она в первую очередь обращалась, когда ей что-то было нужно. Кто-то.

– У нас были очень хорошие моменты, у нас троих, – произнес ласково Генри, встав позади нее.

«У нас троих. Он никогда не забывал Чарли. Никогда».

Джун обернулась к Генри. Она представления не имела, что будет без него делать. Даже при сближении с родными Генри остался жизненно необходим ей. Как воздух. Он был «ее человеком».

Генри посмотрел на нее, и перед мысленным взором Джун, как на кадрах киноленты, промелькнули сцены из ее жизни. Генри массирует ей спину, когда она на девятом месяце беременности. Генри укачивает Чарли-младенца. Меняет ему пеленки, и тот его обрызгивает. Генри обнимает ее, плачущую из-за отсутствия Джона Смита, из-за груза жизни, неуверенности в будущем. Генри.

– Делай, что тебе нужно, Джун, – сказал он.

«Мне очень повезло, что у меня есть ты», – хотела ответить Джун, но обнаружила, что не может говорить.

На следующее утро, когда Джун на кухне собирала для Чарли в школу перекус и ленч, Лолли сунула в коробку для ленча, разрисованную в стиле Человека-паука, знаменитое печенье Кэт с кусочками шоколада.

– У тебя счастливый вид, Джун. Возвращение сюда, твоя работа, пусть даже это и другой магазин, должны радовать тебя.

Джун едва не рассмеялась. Счастлива здесь, в Бутбей-Харборе? Само собой, она была счастлива, что счастлив Чарли, а уж в этом-то сомнений не было. Ему нравится жить с родными. Иметь собаку, пусть она и принадлежит Изабел. Он серьезно относится к своей работе – гулять со Счастливчиком и мыть его, за что Изабел платит племяннику два доллара в неделю. Он страшно разволновался перед началом учебного года. Но несмотря на светящееся надеждой лицо, Чарли продолжал спрашивать, продвинулась ли она в розысках его отца. Он спросил об этом всего лишь пять минут назад.

– Сегодня утром я еще поработаю над этим в библиотеке, – ответила Джун.

Обычно на милом личике Чарли отражалось разочарование, но сейчас он сказал:

– Хорошо, может, сегодня ты что-то найдешь.

И заторопился на улицу поиграть со Счастливчиком в оставшиеся до прихода школьного автобуса минуты.

Он действительно здесь счастлив. Окружен родственниками, которые его обожают, засовывают печенье в коробку для ленча, неожиданно обнимают в коридоре и покупают футболки с символикой «Ред соке» и именем его любимого игрока на спине. Здесь у него есть семья.

Джун приятно было просыпаться среди людей. И не отвечать за каждую мелочь. Например, замену туалетной бумаги. Накачивание шин. Остановку кровотечения из носа в два часа ночи. Прошлой ночью она совсем не спала, когда Чарли позвал ее, сказав, что залил кровью из носа всю кровать. Она думала о Генри, о его словах.

«Я всегда любил тебя, Джун».

Ее Генри. То, что человек, которого она так любила, кем так горячо восторгалась, мог испытывать к ней такие чувства, наполняло Джун небывалыми ощущениями.

«У тебя такой счастливый вид сегодня утром…»

«Счастливый вид… Из-за Генри? Хотя я не расстаюсь с надеждой найти Джона? Или потому что я здесь все-таки счастлива? Здесь, со своей семьей, частью которой всегда будет Генри…»

Этой ночью, пока Джун бесконечными бумажными носовыми платками вытирала бедный нос Чарли, Изабел достала из комода чистую пижамную курточку и принесла влажные салфетки, чтобы вытереть ему щеку и ключицы. А Кэт сменила запачканную кровью наволочку на другую, с синими и красными роботами.

Впервые у нее с Чарли появилась семья в полном смысле этого слова. Они находились среди людей, которым были дороги. Незаметно для Джун за несколько недель пребывания здесь, в тревоге за Лолли, в участии в больших и маленьких событиях, составлявших будни, их жизнь, все четверо сблизились.

Она подошла к сетчатой двери. Чарли бросал любимую игрушку Счастливчика – маленькую тряпичную крысу – и приказывал принести.

– Готов, милый? – позвала Джун.

– Готов. Пока, Счастливчик! – крикнул он, энергично потрепав пса.

Лолли и Джун проводили Чарли до автобусной остановки, находящейся всего за полквартала от них, и Джун с замиранием сердца наблюдала, как Чарли, обняв свою двоюродную бабушку и мать, бодро поднимается в школьный автобус. На обратном пути Лолли рассказывала племяннице, как она обычно терзалась, сажая Кэт в большой желтый школьный автобус и наблюдая, как ее малышка одна уезжает в мир. Они возвращались, держась за руки, и Джун не могла не отметить, что Лолли идет гораздо медленнее обычного. После двух бодрящих чашек кофе и заверений Лолли, что она прекрасно себя чувствует и «иди, занимайся своими поисками», Джун отправилась в благословенно прохладную, тихую библиотеку, чтобы воспользоваться общественными компьютерами.

Она понимала, что другая обстановка – библиотека, а не кабинет Лолли или ноутбук Кэт – вряд ли принесет что-то новое о Джоне. Но Джун не знала, с какой стороны еще подойти, чего она еще не испробовала. Разве что нанять частного сыщика.

Наверное, придется это сделать. Она никогда не думала об этом, потому что никогда не имела несколько лишних сотен долларов. Однажды проконсультировалась с частным сыщиком, и он сказал, что если у нее нет ничего, например номера социального страхования или дня рождения, найти человека с распространенным именем очень сложно. Можно сделать в Интернете то же, что и он, сэкономив двести пятьдесят долларов.

Она услышала поющие детские голоса и прошла на веселые звуки к детской комнате. Человек десять взрослых сидели в кругу со своими малышами на коленях, а библиотекарь запевала «Паучка». Джун улыбнулась, вспомнив, как сама пела эту песню Чарли, когда он еще едва ходил, и сопровождала пение движениями руки.

Она получила пароль для компьютера и пошла наверх, в компьютерный зал. Проходя через отдел научно-популярной литературы, заметила Марли, в темных очках и мягкой широкополой шляпе от солнца. Девушка сидела на мягком стуле, рядом лежала стопка книг корешками к стене. У Джун сжалось сердце – она точно так же чувствовала семь лет назад необходимость спрятаться, изменить внешность.

Джун подошла поздороваться с Марли, которая читала «Что на самом деле нужно вашему малышу» и делала выписки.

– От Кипа есть новости? – шепотом спросила Джун.

Марли покачала головой.

– Я призналась маме. Правда, и она хочет, чтобы я осталась в Бутбее и нашла себе здесь работу учителя. Сказала, будет моей бесплатной няней. Бабушкой-няней. – Она улыбнулась. – Мне уже не так плохо.

– Прекрасно, что ты будешь здесь… Кип наверняка объявится. Даже если это случится не раньше рождения ребенка.

– Надеюсь, что так. Наверное, это всего лишь глупая фантазия, но я все думаю… Ему предлагают потрясающий подарок – семью. Женщину, которая безумно его любит, ребенка – а он… вряд ли можно проявить меньше интереса.

– Посмотрим, – тряхнула головой Джун. —

Нужно время. Когда до него дойдет.

Договорившись встретиться и поужинать вместе на этой неделе и перечислив то, что, по мнению Джун, должна иметь каждая молодая мать, а что – чепуха (например, устройство для согревания влажных салфеток), она оставила Марли заканчивать составление списка, а сама заняла место у компьютера.

Джун прошла по всем обычным цепочкам поиска. Через полчаса Джун осознала, что просматриваемые сайты она уже изучала. Еще полчаса она провела, проверяя ссылку за ссылкой, упоминание за упоминанием. Ничего не попадалось.

Но затем она наткнулась на нечто многообещающее. Очень даже многообещающее. Когда набрала в блогах Гугла «Джон Смит, Колби-колледж, 2003, 2004, 2005», выскочило короткое сообщение и зернистый снимок о джаз-оркестре колледжа, о четверке, называвшей себя «Опыт джаза», за 2005 год. Ее Джон Смит говорил о любви к джазу но никогда не упоминал, что играл в оркестре. Тем не менее подпись под фотографией гласила, что второй слева – Джон Смит, и тот парень с бас-гитарой действительно имел копну прямых темных волос. Он смотрел на гитару, волосы упали на глаза.

Это мог быть он. Год подходил. Но что теперь? Связаться с тремя другими парнями и спросить: «Э… вы учились в колледже с Джоном Смитом, у него были темные, мягкие волосы. Он играл на гитаре с вами в „Опыте джаза“. Вы не знаете, он не ушел с последнего курса, чтобы попутешествовать?»

Наконец появились кто-то, даже трое, кого можно спросить. Это начало.

– Простите, но ваше время истекло десять минут назад. Есть еще желающие воспользоваться компьютером, – напомнила библиотекарша.

– Извините, прошу у всех прощения. – Джун вскочила и бросилась к лестнице.

«Наконец-то появилась ниточка. Я его найду».

Она вышла на него, Джун это чувствовала.

«Наконец-то узнаю, что случилось, почему он не пришел тогда, несмотря на нашу любовь, нежность. Как он на меня смотрел, обнимал, заставил поверить, что он любит так же, как я его. И не важно, сколько окажется этих „может быть“. Есть шанс для меня и Чарли из семьи из двух человек превратиться в семью из трех».

После ужина Джун вышла в блогах Гугла на парня с самой необычной фамилией. Там значился только один Теодор Тероновки. Один!

«Спасибо тебе, Теодор Тероновки, за такое имя!»

Она набрала это имя и слова «Белые страницы» в поисковой строке, и тут же вышли адрес и номер телефона. Жил он в Иллинойсе.

С безумно колотящимся сердцем Джун схватила телефон и набрала номер.

– Джон Смит, Джон Смит… – проговорил Тероновки, когда она объяснила ему причину звонка. – Из «Опыта джаза»? Я не пом… О, постойте-ка, да. Когда Паркер остался один или что-то вроде того, его друг Джон пару месяцев подыгрывал ему на басе. В конце того года я перевелся в Беркли, поэтому не очень близко познакомился с Джоном.

«Он его помнит…» – Джун закрыла глаза в молчаливой благодарности.

«Она уже близко».

– Значит, у вас нет его адреса? Даже какого-нибудь старого или старого номера телефона? Что-нибудь, что вывело бы меня на него?

– Нет, простите. Я, правда, помню, он жил на Хейвуд-стрит или плейс, как-то так. Мое среднее имя Хейвуд, и некоторые из приятелей так меня и зовут. Помню, он однажды сказал, что вырос на Хейвуд-что-то. Не помню где.

«Хейвуд-что-то. В Бангоре. Этого достаточно. Это приведет к его родителям. Которые приведут к нему. Спасибо тебе, Теодор Тероновки. Спасибо».

Закончив разговор с Теодором, Джун набрала «Хейвуд, Бангор, Мэн» на Гугл-карты, и вот он – Хейвуд-сёкл, тупик. Конечно, его родители могут уже и не жить там. Но быстрый поиск по «Смит, Хейвуд-сёкл, Бангор, Мэн» вывел на экран Элеонору и Стивена Смитов, живущих в доме № 22 по Хейвуд-сёкл.

Из глаз Джун брызнули слезы. Она прикрыла рот рукой, потрясенная тем, что в конце концов нашла его – или почти – после стольких лет поисков. Обрела дорогу к нему.

«Но что теперь? Позвонить его родителям? Сказать, что она его старая подруга и хотела бы связаться с Джоном? А если они не передадут сообщение? А вдруг они не общаются? Что, если Джон обручен или женат, и его родители не захотят дать старой подруге контактную информацию? Старой подружке? Как много стоит сказать для первого шага? Как мало?»

Здравствуйте, миссис Смит. Меня зовут Джун Нэш, я познакомилась с вашим сыном Джоном семь лет назад, когда он находился в Нью-Йорке. Я потеряла с ним связь и была бы рада получить контактную информацию.

Это звучало обоснованно.

«Надо поговорить с Изабел и Кэт, выслушать их мнение насчет моего первого письма».

В сотый раз Джун порадовалась, что они здесь, под рукой, для важного разговора в любое время дня и ночи.

Глава 12

Кэт

Ее мать выглядела хрупкой. Вместо улучшения после первого сеанса химиотерапии – следующий предстоял через полторы недели – организм Лолли совсем разладился. Ее часто тошнило, она чувствовала усталость, временам очень сильную, как сейчас, и едва могла поднять руку. Лолли полулежала на специальной больничной кровати, которую Кэт заказала в спальню матери. Глядя, какое усилие требуется Лолли, чтобы листать страницы журнала по домоводству «Гуд хаускипинг», она очень переживала.

Кэт сидела на краю постели. Послеобеденное солнце покрыло пятнами желтое покрывало, расшитое поблекшими морскими звездами, оно принадлежало еще сестре Лолли, приходившейся Кэт теткой. При виде этого покрывала у Кэт иногда перехватывало дыхание. От ощущения потери. От того, что сильных женщин забирают раньше времени.

Кэт помнила свою красивую тетку. Как ей хотелось, чтобы и у нее были такие же, как у Элли Нэш, длинные, густые, волнистые, рыжевато-каштановые волосы с проблесками золота! Изабел унаследовала «золото», а Джун – рыжевато-каштановый оттенок.

Когда Лолли отправляла Кэт к дяде и тете, чтобы те приглядели за девочкой во время напряженных суббот и воскресений в гостинице, тетя Элли садилась и расчесывала длинные волосы племянницы, очень светлые, настолько светлые, что Кэт они казались бесцветными, а тетя Элли приговаривала, какие они красивые. Ее слова, сказанные искренне и с нежностью, наполняли Кэт гордостью. Тетя была очень доброй, и Кэт любила, когда ее отправляли к ним домой.

По пути туда Кэт заглядывала в окно салона гадалки в нескольких кварталах от них. Звали гадалку мадам Эсмеральда, и тетя Элли сказала Кэт, что, хотя она и ее дочери не верят в способность мадам Эсмеральды видеть будущее, эта женщина все же хорошо зарабатывает, просто обращая внимание на выражение лиц людей, что у всех вокруг страхи и желания написаны на лице.

Однажды в будний, долго тянущийся зимний день, когда мадам Эсмеральда сделалась городской швеей, чтобы подзаработать, она погадала Кэт в обмен на доставку трех заказов клиенткам. Усадила ее в маленькой лавочке и наговорила кучу банальных фраз, кроме одной, которая навсегда врезалась Кэт в память: «Под конец ты удивишь сама себя». Но через несколько дней после автокатастрофы Кэт увидела мадам Эсмеральду в продуктовом магазине и подбежала к ней с криком, что она обманщица и не знает, о чем говорит. Заявила, что мадам Эсмеральда должна была предупредить ее отца, чтобы он не ездил за родственниками, что мужчина, напившийся гораздо больше Нэшей, врежется в «субару аутбек» отца Кэт всего в нескольких минутах от дома. За несколько минут до того, как они все будут в безопасности. Живые.

Мадам Эсмеральда выглядела такой потрясенной, такой печальной в тот день в продуктовом магазине, что Кэт на мгновение умолкла и выпалила слова извинения, прежде чем убежать. Она отмахнулась от понравившейся ей фразы мадам Эсмеральды о том, что в конце она сама себя удивит, поскольку больше не верила ни единому слову гадалки. И разумеется, она себя удивила. Жизнь полна проклятых сюрпризов.

Кэт отвела взгляд от выцветших морских звезд, вызвавших эти воспоминания, и принялась нарезать кусочками на один укус песочный торт с клубникой, который испекла для матери. Кэт не особо нравился песочный торт с клубникой, но у Лолли он был одним из любимых.

– М-м-м, просто тает во рту, – проговорила Лолли между кусочками, которые Кэт на вилке отправляла ей в рот.

Лолли вздохнула, потом внимательно посмотрела на дочь. В третий раз за последние пятнадцать минут.

– Мама, выкладывай. Тебя явно что-то беспокоит.

Лолли во все глаза уставилась на нее. Плотно сжала губы. Наконец произнесла:

– Я надеялась, что ты, возможно, хочешь что-то мне сообщить.

– О чем? – спросила Кэт, не донеся вилку до матери.

– О кольце с бриллиантом.

«О, только не это», – запаниковала Кэт.

– Я перед этим собиралась войти на кухню, но увидела тебя в окошечко в двери. Ты стояла у плиты и держала в руке что-то, похожее на кольцо с бриллиантом. Мне не хотелось подглядывать за тобой, поэтому я толкнула дверь и вошла, а ты оглянулась и сунула кольцо в карман.

– Его дал Оливер, – почти прошептала Кэт, даже не зная, расслышала мать или нет.

«Почти две недели назад это произошло, а оно все еще кажется таким чужим, как и в тот день, когда он надел мне его на палец», – оправдывалась про себя Кэт.

– А оно сопровождалось вопросом?

Кэт кивнула.

– И?..

– И я сказала «да», но… мне просто показалось, что неправильно объявить о помолвке, устроить из этого целое дело, когда ты проходишь через все это, у тебя химия, и в гостинице столько работы. Я… я просто смолчала.

С минуту Лолли пристально смотрела на дочь, и Кэт отвела глаза.

– Кэт, ты знаешь, я не люблю совать свой нос в чужие дела, в том числе в дела моей дочери, но мне нужно сказать тебе кое-что сейчас, о чем в обычных условиях я бы не сказала.

«Ох…»

– Ничто не доставило бы мне большего счастья, чем увидеть, что вы с Оливером поженились и зажили своей семьей.

Кэт снова повернулась к Лолли.

– Почему?

«Потому что тогда тебе не придется за меня переживать? Потому что ты думаешь, будто я хочу замуж? Потому что вы с папой в пять лет выбрали для меня Оливера?» – остались невысказанными вопросы.

– Потому что вы любите друг друга. Ясно и просто.

«Любовь – это ясно и просто?» – хотелось не согласиться Кэт. Но она не могла. Не умела разговаривать с матерью. Ни раньше, ни даже теперь.

Кэт отрезала еще кусочек торта, лишь бы чем-то занять руки.

– Я не хочу, чтобы это стало главным. Ведь главное для меня сейчас – забота о тебе, мама. Как я могу думать о фате и списке гостей, когда моя мама…

Едва эти слова слетели с языка Кэт, как она поняла, что это правда. Если отбросить двойственное отношение к Оливеру, ей наплевать на свадебное платье, когда мать умирает.

«Мама умирает…»

Истина когтями вонзилась в сердце Кэт.

«Мы никогда не были с тобой близки по-настоящему, а теперь…»

Перед глазами Кэт встала картинка: Лолли обнаружила ее, плачущую из-за конфликта в школе, – вредные девчонки обзывали ее сиротой. Ее, бывало, дразнили и раньше, и когда она осмелилась поделиться с Джун, та сказала, что Кэт красивая и милая. Некоторым плохим девочкам это не нравится, а поскольку эти идиотки, очевидно, слишком тупы, чтобы понимать, каково это – быть сиротой, не следует обращать на них внимания, но надо сообщить о них своему советнику по поведению. После тех слов Кэт чувствовала себя немного лучше. Но о таких вещах она всегда делилась с отцом: о хулиганах и задирах, о тройках за контрольные. Отец всегда знал, что сказать. Лолли только советовала не унывать и прибавляла «ради Бога», чем сыпала дополнительную соль на рану. Когда отца не стало, к Лолли с разговорами Кэт не обращалась. Более того, когда Лолли все же спрашивала, в чем дело, Кэт бормотала: «Ни в чем», и убегала. Иногда она обращалась к Джун, которая была на три года старше и умная. Но в основном держалась Оливера.

Ей не приходило в голову, насколько она отталкивала от себя мать. Может, она даже не дала Лолли ни единого шанса после смерти отца.

Лолли села попрямее с усилием, от которого у Кэт сердце облилось кровью.

– Кэт, знаешь, о чем я думала во время той химии, с иголкой в вене? О тебе. О том, что оставляю тебя одну. Помнишь, в «Мамма миа!» дочь волновалась, что оставляет мать одну? У нас все наоборот. Я переживаю, что оставляю одну тебя.

– Мама, я…

– Кэт, хорошо, что ты сближаешься с двоюродными сестрами, но я не знаю, останутся ли они здесь. Может, Изабел вернется в Коннектикут, а Джун – в Портленд. Мне страшно при мысли, что ты будешь одна. Я не говорю, что ты не способна управлять гостиницей или своей жизнью, напротив, очень даже способна, но я не могу оставить тебя здесь одну, Кэт. Я была бы счастлива, собственными глазами увидев, что ты вышла замуж за Оливера. Зная, что ты в целости и сохранности. Ты понимаешь, о чем я.

У Кэт защипало в глазах. Теперь, когда мать говорила в кои-то веки без всяких экивоков о своих чувствах, Кэт жалела, что не может высказать, насколько растерянна, насколько двойственны ее собственные чувства. Но как она могла это сделать, принимая во внимание то, о чем говорила Лолли?

– Также я думала о том, как сильно любит тебя Оливер. И какой он чудесный, каким всегда был чудесным, – продолжала Лолли. – Ты помнишь, как после смерти папы вы вдвоем сидели под хвойниками между нашими домами? Оливер часами сидел там с тобой, закутанной в комбинезон, в варежках, а потом бежал к себе домой и возвращался с термосами супа и горячего шоколада. Ты долго не хотела нигде находиться, только под теми деревьями, и он сидел там с тобой часами напролет на леденящем холоде. Ему было десять лет. Как и тебе.

– Я помню, – обронила Кэт.

«Я никогда тебя не брошу, – говорил ей тогда Оливер. – Обещаю. Хочешь, поклянусь на крови?»

И несколько раз они так и поступали.

Лолли на какое-то время, казалось, потеряла мысль.

– А когда у нас с тобой был острый фарингит… пять, шесть лет назад, и Перл тоже заболела, Оливер взял на себя хлопоты по гостинице и приносил нам на подносе еду и потрясающий суп из «Обжоры».

– И горячий шоколад из кафе «Портовые огни». С толстым, сочным суфле, – подхватила Кэт, вспоминая, как Оливер менял белье на их кроватях. Приносил свежие цветы и журнал «Пипл».

– Он охранял тебя в десять лет, – сказала Лолли. – Охраняет и сейчас. Тебе повезло, Кэт. Так повезло, что ты встретила его в таком юном возрасте, что у тебя всегда была такая любовь.

«Мне действительно повезло, что у меня есть Оливер», – соглашалась про себя Кэт, думая о его красивом лице, прекрасных поступках.

«Веду себя как идиотка. Разумеется, мне повезло. Кто сказал, что я не смогу путешествовать? Для этого и существуют медовые месяцы в Париже. Отпуска, проведенные в Риме, Сиднее, в Москве… И влечение к доктору Маттео Виоле означает лишь то, что я нормальная, энергичная американка. Это не означает, что я не люблю Оливера».

– Провести эти недели, планируя твою свадьбу, – голос у Лолли стал тише, – разглядывая фотографии в свадебных журналах и составляя список гостей… Я предпочла бы это, нежели беспокойство. Даже мысли о том, какой фасон свадебного платья тебе понравится, какую еду подать на приеме, прибавляет мне сил прямо сейчас. О каком платье ты думаешь? Что-нибудь пышное, белое и затейливое? Или что-то попроще?

Кэт не помнила, когда в последний раз ощущала такую близость с матерью.

«Я подарю тебе этот праздник, мама. Мы с Оливером предназначены друг другу. Похоже, все об этом знают. Нужно всему этому довериться», – уговаривала себя Кэт.

– Я думала о чем-то простом, – услышала Кэт свой голос. – Без лишних сборок и кружев.

Лолли взволнованно улыбнулась, лицо ее просветлело.

– А как насчет венчания и приема на заднем дворе? Разве это не идеальный вариант?

– Конечно, мама.

«Может, так оно и должно быть, – думала Кэт. – Мне дважды не дали принять решение. Может, так и надо, чтобы кто-нибудь брал все в свои руки и говорил: „Послушай-ка, Оливер – лучший парень на свете, такого классного, как он, никогда не будет, и ты выходишь за него замуж“».

– Дай мне посмотреть на это кольцо у тебя на пальце.

Кэт достала его из кармана и надела. Фамильное кольцо, переходившее по наследству от прабабушки Оливера, было очень красиво – тоненький золотой ободок и круглый, сверкающий бриллиант с крохотными бриллиантиками по обе стороны от него.

– Теперь картинка правильная, – чуть заметно улыбнулась Лолли, любуясь кольцом.

«Тогда почему я по-прежнему чувствую, что это не имеет ко мне отношения?» – грустно подумала Кэт.

В пятницу кольцо сияло у нее на пальце уже два дня. Два дня поздравлений от всех в гостинице, по телефону и электронной почте от родных Оливера и их общих друзей. Кэт уже созрела для тихого вечера с семьей: только вчетвером посмотреть фильм и обсудить его, а не планы, связанные с помолвкой, свадьбой или будущим. Или миллионом вопросов о том, где они с Оливером будут жить и знают ли, что через два квартала от гостиницы продается старый викторианский дом, который очень понравится Кэт. Лиззи пришла в восторг от этой новости и завезла не менее тридцати свадебных журналов с цветными закладками на ее любимых платьях, головных уборах, туфлях, белье, украшениях и прическах. У лучшей подруги Кэт имелся также список помещений для торжеств и список фирм, обслуживающих такие мероприятия, а еще идеи насчет подарков к свадьбе и мест для свадебного путешествия. Лиззи и ее будущий жених направлялись на Гавайи. Кэт же направлялась к головной боли. Всего этого было уже чересчур много.

Она перебирала DVD-диски в гостиной. Мать поручила выбрать для пятничного киновечера что-нибудь смешное из коллекции Мэрил Стрип. Просмотр состоится в спальне Лолли. Она настолько плохо чувствовала себя в последние несколько дней, что скорее всего уснет во время сеанса. Фильмы были расставлены по темам и снабжены указателями. В разделе «Мэрил Стрип» на ярлычках значились все известные актеры, сыгравшие в этих фильмах. Клинт Иствуд. Ширли Маклейн. Томми Ли Джонс. Николь Кидман. Роберт Редфорд. Альберт Брукс.

«Защищая свою жизнь». А вот и название. Кэт взяла коробку и прочитала аннотацию на обороте. Разбившись насмерть на чудесном новом автомобиле в день своего рождения, Альберт Брукс вынужден защищать свою жизнь – особенно эпизоды, когда действовать ему мешал страх, – в суде города Судного дня, чтобы попасть на небо со своей новой любовью, Мэрил Стрип, жизнь которой была безупречна. «Веселый и искренний» – так отозвался о фильме критик.

Эпизоды, когда действовать мешал страх. У Кэт их было много. Она положила диск на плейер и пошла на кухню испечь для киновечера миниатюрный свадебный торт. На кухне Кэт всегда была бесстрашной.

«Посмотрим, насколько я бесстрашна, выпекая торт для своей свадьбы», – подумала она.

– Я давно видела «Защищая свою жизнь», – сказала сидящая в постели Лолли. Пульт лежал у нее на коленях. – Я помню, фильм очень смешной, но и заставляет серьезно задуматься, что в твоей жизни тебе, возможно, придется защищать. А ты не сможешь.

Поставив на поднос между нею и матерью, лежащей на большой больничной кровати, тарелку с ломтиком свадебного торта в миниатюре, над которым поохали и поахали Лолли, Изабел и Джун, Кэт глубоко вздохнула. На самом деле она с удовольствием приготовила для себя маленький свадебный торт, украшенный крохотными синичками-гаичками и цветочками розы ругозы, но, работая над ним, думала не о себе, Оливере или свадьбе, думала она только о торте. Как сделать его идеальным.

Однако когда она откусила первый кусок, а он получился-таки идеальным, сладкий торт наполнил ее рот горечью. Кэт действительно требовалась помощь для защиты своих чувств – как в том, чтобы выйти за Оливера, так и в том, чтобы не выходить. В увлечении Маттео Виолой – хочет она того или нет. В желании остаться, в желании уехать.

Изабел и Джун расположились на мягких складных стульях справа от кровати, на коленях Джун держала миску с поп-корном. Перл уехала на какое-то торжество, поэтому они оказались вчетвером. Кэт порадовалась, что не будет гостей, страдающих недержанием речи.

– Мне достаточно посмотреть на лицо Альберта Брукса, и я уже смеюсь, – призналась Лолли, когда в начале фильма Альберт Брукс держит смешную речь на работе. – Я имею в виду выражение его лица, как он использует голос… Он такой уморительный.

Кэт смотрела, как Альберт Брукс, играющий симпатичного, забавного рекламного работника, купил себе на день рождения «БМВ» с откидным верхом, а затем случайно попал в аварию из-за того, что искал упавший на пол салона компакт-диск (хорошо, что никто больше ими не пользуется). Он оказался в городе Судного дня, похожем немного на Лас-Вегас, где ему пришлось защищать свою жизнь на земле в ходе суда с участием защитника и прокурора, прежде чем уйти на небеса вместе с Мэрил Стрип, которая совершала на земле прекрасные поступки: например, усыновляла детей и спасала кошек из огня. Если он проиграет, его отправят назад на землю для новой попытки.

Джун принялась за свой ломтик свадебного торта.

– Боже мой, только представьте, что каждая секунда твоей жизни на самом деле записывается и будет использована против тебя при решении, можешь ли ты попасть в рай. Меня бы раз за разом отсылали назад на землю.

«Меня тоже, – подумала Кэт. – За тот момент, когда я ответила согласием на предложение Оливеpa о замужестве, потому что боялась всего – включая отказ. Или когда думала о лице и теле Маттео, находясь в постели с Оливером…»

– Да из-за средней школы мне навсегда будет заказан путь на небо, – покачала головой Изабел.

– Ха. Люди на земле используют только три процента своего головного мозга, – повторила Кэт слова адвоката Альберта Брукса. – Вот реальная причина их проблем в жизни. Это похоже на правду.

Фильм оказался добрым, забавным и интересным, веселым и искренним, как и обещал анонс на коробке. Кэт поймала себя на том, что расслабляется, с наслаждением поедая миниатюрный свадебный торт. Пока не прозвучала реплика, заставившая ее призадуматься. В точности, как предрекала Лолли.

– Думаете, это правда? – спросила Кэт. – Что страх – это туман, который мешает настоящему счастью?

– Вероятно, – отозвалась Джун. – Я знаю, в какие-то моменты боялась действовать, потому что не знала, к чему это приведет. Или просто из-за обычного страха. Это очень по-человечески.

Изабел кивнула.

– Страх услышать не то, что я хотела, неоднократно удерживал меня от разговора с Эдвардом наших проблемах.

Кэт поправила свою подушку, устраиваясь поудобнее, затем поняла, что дискомфорт у нее в душе. Во многих случаях страх удерживал ее от лов и поступков. Может, она знала, чего хотела, и лишь боялась это сделать.

– Альберту Бруксу нужно защитить девять дней жизни? – уточнила Джун. – Мне бы пришлось защищать значительно больше.

– Мне тоже, – тихо проговорила Лолли.

Кэт глянула на мать, но та взяла чай со льдом, предупреждая таким образом: не спрашивай. Может, если бы Кэт не так боялась перейти границы, она спросила бы.

«Я – третья», – подумала она.

– О-о, вот и Мэрил, – подала голос Изабел. – как смешно, что они познакомились в клубе на представлении плохого комика.

Кэт порадовалась, что наконец-то появилась Мэрил Стрип. Ее лицо, шелковистые светлые волосы, выражение лица и веселый смех сделались настолько привычными для Кэт, что она поняла: один вид актрисы ее успокаивает.

– Вот хороший вопрос, – сказала Изабел, когда начался суд над Альбертом Бруксом и на киноэкране в зале суда показали случай из его детства. – О разнице между страхом и сдержанностью. Иногда между ними очень тонкая грань.

Лолли, зевая, кивнула. Третий зевок с начала фильма.

– Слишком сильный самоконтроль может помешать вам сделать то, что действительно надо сделать. Но порой людям следует демонстрировать больше сдержанности. Иногда трудно понять, что когда применять.

Джун поставила на ночной столик пустую тарелку из-под торта.

– Ха, вот тоже хорошо – показывают его ошибочные решения из-за страха или по глупости. У меня такого было хоть отбавляй.

– У меня тоже, – согласилась Изабел. – Хотя уже давно, тетя Лолли, честно.

Кэт с облегчением вздохнула, когда мать засмеялась. Лолли притихла, сидела с серьезным лицом и, казалось, о чем-то глубоко задумалась. Кэт стало интересно, о чем же это кино ей напомнило.

– Для меня Альберт Брукс – настоящее открытие, – заявила Изабел. – Он такой забавный, такой скромный, но в его лице есть что-то настоящее – как он смотрит на нее, как говорит. Ясно, почему Мэрил в него влюбляется.

– Мне тоже, – кивнула Джун.

И я понимаю, что он имеет в виду, когда говорит, что устал от суда над собой. Но знаете, что странно? Недавно я думала о том, что я свой самый строгий критик.

– Думаю, все мы, – кивнула Изабел.

Кэт сосредоточила внимание на экране, когда Альберт Брукс сказал Мэрил Стрип, что не хочет подниматься к ней в номер и заниматься сексом, потому что боится испортить возникшие между ними чудесные и совершенные отношения. Он хотел сберечь мечту. Он делал неправильный выбор, но она понимала это. Слишком хорошо понимала.

– Ах, придется ему вернуться на землю, – сделала вывод Джун. – И попытаться снова.

Кэт вздохнула.

– Это ключ к пониманию жизни, да? Только что сказанное его адвокатом – что когда Альберт Брукс вернется на землю, ему следует не упускать подворачивающиеся возможности. Он сдерживался и теперь не может пойти в рай.

«Выйти за Оливера. Не выйти. Выйти за Оливера. Не выйти. Выйду. Не выйду Что же делать? Что это за возможность, которую я не должна упустить, и почему я не знаю?» – мучилась раздумьями Кэт.

Кэт следила, как Альберт Брукс сел в вагончик вместе с другими возвращающимися на землю и вдруг увидел Мэрил Стрип в другом вагончике, для тех, кто направлялся на небеса. Мэрил стала звать его, и он, вырвавшись, бросился к ней.

Не упустил своей возможности. Не испугался реальности любви. И отбыл вместе с ней в рай.

– Какой славный фильм, – вздохнула Джун, когда пошли титры.

Кэт включила свет на прикроватном столике.

– Мама? – произнесла она, вглядываясь в Лолли. – Ты плачешь?

Лолли вытерла глаза.

– Этот фильм всегда заставляет меня думать… – начала Лолли с печальным, тоскливым лицом. – Я не уверена, что пройду испытание в городе Судного дня. – Отвернувшись, она уставилась в темное окно.

– Мам, конечно, пройдешь, – пробормотала растерянно Кэт, гадая, что имеет в виду мать. – И не только это.

– Ладно, нажмите на паузу, – попросила Изабел. – Тетя Лолли, вы взяли к себе двух осиротевших племянниц. За одно это вы попадете в рай.

Лолли вроде бы улыбнулась племяннице, но на паузу не нажала. Все ее внимание было устремлено на телеэкран, на бегущие титры. По выражению лица матери, по особому выражению глаз Кэт поняла, что Лолли не скажет больше ни слова.

Кэт часто размышляла о личной жизни матери. За пятнадцать лет вдовства Лолли Уэллер никогда ни с кем не встречалась. Она как-то спросила, не думала ли мать когда-нибудь о «кавалере» (Лолли любила это слово вместо «бойфренд»), но та ответила: «Не смеши меня» – и добавила, что со всем этим покончила.

Покончила с любовью? По большей части Лолли – неразгаданная тайна. Но у нее есть ее гостиница, ее клубы, любимая подруга Перл, которая всегда была для Лолли как бы мудрой тетушкой. Кэт никогда не видела мать особенно радостной. Может, некоторые люди просто не бывают радостными.

Конечно, каждый раз, когда Кэт об этом думала, она отмахивалась от подобной мысли. Недостаток радости явно о чем-то говорил.

Собирая тарелки и стаканы, Кэт поняла, что мать спит или притворяется, что спит. Несколько раз за время фильма Лолли зевала, поэтому, может, и не притворяется. Но одно совершенно ясно: этот разговор мать поддерживать не хочет. Кэт было очень любопытно, о чем же думает Лолли.

– Мам? – прошептала она.

Ответа не последовало.

– Давайте перейдем в гостиную, – зашептала Изабел. – Или наверх.

– Наверх, – решила Кэт, ставя на поднос остатки мини-свадебного торта и напитки. – Там больше уединения.

Они быстро собрали с пола просыпавшиеся зерна поп-корна, навели общий порядок, выключили свет и тихонько закрыли дверь в комнату Лолли. По пути к черной лестнице они на цыпочках прокрались мимо комнаты Чарли. Джун заглянула туда и улыбнулась.

– Какой же он милый во сне.

Кэт и Изабел тоже просунули головы в дверь.

– Само очарование! – проговорила Изабел.

Счастливчик свернулся калачиком на своем обычном месте рядом с Чарли, и рука мальчика лежала поверх собачьей лапы.

В их спальне Кэт поставила на письменный стол поднос и заметила на постели Джун груду скомканных листов бумаги.

– Что-то сочиняешь?

Джун сдула в сторону выбившуюся прядь волос и рухнула на кровать. Комки бумаги подпрыгнули.

– Письмо родителям Джона. Прошло три дня, как я оставила им сообщение на автоответчике. Они до сих пор не перезвонили. Я проверяю как одержимая, поэтому пропустить не могла.

Тогда, три дня назад, они втроем допоздна сидели и обсуждали, что Джун может сказать, если кто-то из родителей Джона снимет трубку, и что сказать, если подключится голосовая почта. Джун раз десять прорепетировала перед аудиторией в лице Кэт и Изабел свою речь, пока с удовлетворением не отметила, что из ее голоса исчезли писк и нервозность, чтобы родители Джона без колебаний дали номер телефона своего сына девушке с приятным голосом. Или хотя бы заверили, что передадут ему ее номер телефона.

– Вероятно, он женат, – проговорила Джун, и лицо у нее вытянулось. – Они не собираются давать его номер первой же позвонившей женщине. Я решила, что надо написать письмо, сказать, что я познакомилась с ним в Нью-Йорке семь лет назад и что мне нужно сообщить ему нечто очень важное. И больше ничего не добавлять. Но я не знаю, как изложить все это, не показавшись ненормальной.

– Думаю, ты можешь ограничиться именно этим, написать коротко, но доброжелательно. – Изабел села по-турецки на кровать с оставшейся половиной своего куска торта. – «Нечто важное» должно хотя бы заставить их передать ему твое письмо и сообщить о звонке.

Джун прислонилась к стене.

– Я невольно гадаю, что случилось бы, если б он пришел в тот день к фонтану в Центральном парке. Остался бы со мной в Нью-Йорке, пока я не окончила колледж? Уговорил бы поехать с ним по стране и взять академический отпуск на год? Были бы мы до сих пор вместе?

– Это невозможно узнать, – вздохнула Изабел. – Пока смотрела «Защищая твою жизнь», я все думала о тех случаях, которые пришлось бы отстаивать мне – когда я действовала из чистого страха и все такое. А потом начала думать, а если бы в тот день в центре я не познакомилась с Эдвардом? Что, если бы тогда был другой наставник для подростков? Кем бы я была теперь?

Кэт перевернулась на живот, подложила руки под подбородок.

– Думаешь, ты настолько изменилась? В смысле в душе… Глубоко внутри.

– Я была той еще оторвой, – заметила Изабел.

– Могу подтвердить. – Джун улыбнулась.

– Да, и я это помню, – подхватила Кэт. – Но не потому ли, что тебя тянуло? Тянуло к тем вульгарным девчонкам. Точно так же сразу после автокатастрофы тебя потянуло к Эдварду. Дело было в тебе и в том, что притягивало или отталкивало тебя.

Изабел минуту размышляла.

– Наверное, так и есть. А мне нравится мысль о том, что я имела больше контроля над собой, чем мне казалось. Что это я реагировала на обстоятельства, а не обстоятельства контролировали меня.

Кэт кивнула. Именно это тревожило ее сейчас. Обстоятельства контролировали ее. Разница была, но грань такая тонкая, что одной ногой Кэт стояла по одну сторону, другой – по другую, но самой грани различить не могла.

– А мне знаете что интересно? – задумчиво произнесла Кэт. – Мне интересно: если бы мой отец не погиб, если бы остались живы мои тетя и дядя, если бы весь мир моей матери не изменился после телефонного звонка из полиции, пошла бы я тогда в колледж? Поступила бы в кулинарную школу или поехала на год во Францию? Соединилась бы в итоге с Оливером?

– Судьба тебе подсказала бы, – ответила Джун. – Если ты веришь в нее.

– Да, я думала, что, может, все равно встретила бы Эдварда, – произнесла Изабел. – Если не в Бутбейском региональном центре для детей, переживших утрату, то где-нибудь в другом месте.

Они помолчали.

– Мне кажется, мы всегда можем защитить свою жизнь, – прервала молчание Изабел. – Почему мы делаем тот или иной выбор. Не то что мы обязательно попали в рай. Но, по-моему, основная мысль этого фильма очень важна. Если ты чего-то боишься, разберись почему, а затем действуй без страха. Прими решение, которое действительно хочешь принять.

Кэт повернулась на кровати и уставилась на потолочный вентилятор.

– А вдруг тем не менее ты боишься, что примешь неправильное решение? Например, выйти замуж за Оливера не то, что нужно сделать? Вдруг мне суждено что-то другое?

– Думаю, ты бы поняла, – отозвалась Джун. – Разве не так, Кэт?

Кэт села, подтянув колени к груди. Кивнула, хотя на самом деле не понимала.

– Ты знаешь Оливера всю свою жизнь, – заговорила Изабел. – Мне очень нравится, что ты выходишь за него после стольких лет знакомства. Это как противоположность нашей с Эдвардом истории. Я познакомилась с ним в шестнадцать лет и вышла за него в двадцать один год. Ты точно знаешь, что получаешь. Знаешь, кто ты есть.

– Знаю ли? – переспросила Кэт… а затем удивилась, что произнесла это вслух. – Имею в виду, что я знаю Оливера. Насколько вообще можно кого-то знать. Но не уверена, что знаю себя.

– Правда? – Джун задумчиво посмотрела на Кэт. – Я всегда думаю о тебе, как о человеке, у которого все удачно складывается. Пекарское дело. Оливер. Гостиница. Это так надежно.

– Иногда мне хочется полететь в Париж и просто погулять там, пробуя пирожные в каждом квартале. Перецеловать всех красивых парней, которых увижу. Ну и переспать с некоторыми из них. Это безумие?

– Ты не тех двоих спрашиваешь, – ответила Джун. – То есть мы обе живем в подвешенном состоянии. Для нас надежность и яркое светлое будущее звучит очень заманчиво.

– Ты хочешь пересмотреть свое решение насчет замужества? – спросила Изабел. – Если так, не делай этого, Кэт.

«Но это же моя мама мечтает увидеть меня замужем. Увидеть, как меня и человека, которого обожал мой отец и в пять лет определил мне в супруги, объявят мужем и женой. Как я могу лишить ее этого, когда это единственное, что может избавить меня от двойственности», – возражала мысленно Кэт.

– Я не пересматриваю, – заявила Кэт и наткнулась на пристально-недоверчивый взгляд обеих кузин.

– Кэт, – заговорила Джун, – давай представим гипотетически, что мы с Изабел устраиваем маленькую неожиданную вечеринку по случаю помолвки завтра днем здесь, в гостинице. И давай представим, что мы пригласили родителей Оливера, его брата и кое-кого из твоих городских друзей. Ты не против?

Кэт могла вскочить и воскликнуть: «Нет, отмените ее, отмените. Если состоится вечеринка по случаю помолвки, это уже серьезно».

Но она посмотрела на свое кольцо и подумала о матери, спящей на больничной кровати.

– Конечно, я не против. И спасибо. – Изабел не сводила с нее глаз, поэтому Кэт сменила тему. – Думаешь, моя мама хорошо себя чувствует? Просто волнуется из-за… – Кэт не могла даже выговорить это.

– Думаю, да, – кивнула Джун. – Уверена, все эти разговоры о рае и суде, о защите своего выбора просто навели ее на мысли о собственной жизни.

– Меня-то уж точно навели на мысли о своей, – заметила Кэт.

В субботу Кэт разыграла удивление, когда они с Оливером вышли на задний двор «Трех капитанов» и обнаружили там небольшую вечеринку в честь их помолвки. Из Кемдена приехали родители Оливера и его брат со своей девушкой. Друзья детства тоже собрались во дворе, потягивая «мимозу» и угощаясь закусками. Кэт улыбнулась, увидев Лиззи: усадив Лолли за стол для пикника, подруга полностью завладела ее вниманием, обложившись свадебными журналами и объясняя свою систему цветового кода.

Кэт остановилась с тремя подругами, которых знала еще с дошкольного возраста, и наблюдала, как Оливера обнимает его брат, более молодая версия ее жениха, а затем его красивая девушка. Родители Оливера, Фред и Фрея, болтали с четой Нали, которые купили их дом несколько лет назад.

«Это моя будущая семья», – подумала Кэт, глотнув «мимозы».

Она всю жизнь знала этих милых людей, много лет испытывала на себе доброту Фреи Тейт. Но когда попыталась представить, как проводит праздники, дни рождения и другие торжественные события с Тейтами, то поймала себя на том, что наблюдает за Лолли, Изабел и Джун с горячим желанием защитить их. Они никогда не казались Кэт принадлежащими ей, даже мать, однако сейчас ей хотелось сбежать вместе с ними в гостиную и посмотреть там «Силквуд» или «Женщину французского лейтенанта».

– Вы знаете, какая чудесная мысль пришла мне в голову? – обратился к Лолли Оливер. – Свадьба в День благодарения, прямо здесь. Я знаю, День благодарения ваш любимый праздник, Лол.

«И до него еще целых два месяца», – поняла Кэт, у нее засосало под ложечкой.

Оливер вел себя любезно и практично, желая убедить Лолли, что она увидит, как ее дочь идет к алтарю. Последние несколько дней он слал Кэт сообщения: «Париж = Медовый месяц», «Обойдем все кондитерские, хотя с твоими пирожными ничто не сравнится».

«Неужели Оливер забыл, что я не уверена? Что я, возможно, приняла его предложение в момент слабости, когда была расстроена диагнозом матери?»

С другой стороны, он знал, что Кэт мечтала поехать в Париж. Обойти все тамошние кондитерские. Поучиться у мастеров пекарского дела.

«Неужели он пользуется моментом – снова? Или просто надеется достучаться до моей больной головы?»

Этот эпизод станет одним из тех, которые ей пришлось бы защищать в городе Судного дня. Она это знала.

«Париж – это идеально», – ответила Кэт жениху. И это правда. Просто остальное к ней не относилось. Та часть предложения, которая касалась медового месяца.

Когда девушка брата Оливера подробно излагала ей, какое платье хотела бы она сама, без рукавов, как у Кейт Мидлтон, если, скажем, Деклан Тейт сделает ей предложение, у Кэт зазвонил мобильный телефон. Маттео. Подумав, что этот звонок может касаться результатов последних анализов матери, Кэт извинилась и ушла в дом, где укрылась в дамской комнате на первом этаже.

– Маттео, прошу, скажите, что все в порядке.

– Да, – быстро ответил он. – Прошу прощения, что встревожил вас, Кэт Результатов еще нет, они придут только в понедельник утром, но мы не ожидаем изменений. Постарайтесь не волноваться. А позвонил я только узнать, как чувствует себя Лолли. Когда я ее видел, она выглядела неважно. Как она держится?

Кэт с облегчением опустила сведенные плечи.

– Это очень любезно с вашей стороны, Маттео.

Ей гораздо лучше.

Пока он рассказывал, чего ожидать от второго сеанса химиотерапии и ее воздействия на организм и как может отреагировать Лолли, Кэт поразилась своему желанию не терять с ним связи, не отключаться от этого потока знаний и мудрых слов.

– Мне нужно на обход, Кэт. Но если у вас появятся вопросы или понадобится помощь, позвоните мне. О, чуть не забыл. Я рассказал о вас своему отцу, и он хотел бы научить вас готовить его знаменитые канноли. А в обмен вы научите его готовить ваши знаменитые маффины. Маффины ему не даются, но ему хотелось бы научиться. Он пробовал ваши маффины в кафе «Огни гавани» и сказал, что они тают во рту.

Казалось, Кэт вся расплылась в улыбке – с головы до пят.

– Почту за честь показать несравненному Алонцо Виоле, как я пеку маффины. А что касается урока по приготовлению канноли – с огромным удовольствием. Стану думать, что побывала в Италии, на уроке у мастера.

– Там, куда вы всегда хотели поехать?

– В Италию, Испанию, Англию, Россию, Швецию. Я всегда мечтала объездить весь мир и обучаться пекарскому делу в каждой стране. Но я всегда нужна была здесь, поэтому мечта откладывалась.

– Что ж, несколько часов у плиты с моим отцом, и вы точно почувствуете, что побывали в Италии.

Они условились на следующую неделю, и Кэт сообразила, что лучше освободить туалет, мало ли кто ждет за дверью.

– Значит, вы позвоните в понедельник, если будут новости по ее анализам? – уточнила она, открывая дверь. Посмотрела на Изабел, которая ждала у самой двери в бокалом «мимозы» в руке. – Хорошо. Еще раз спасибо.

– Это был доктор Виола? – спросила Изабел, пока Кэт убирала телефон в сумочку.

– Он справлялся о маме. Спрашивал, как она держится, – отозвалась Кэт.

– Очень мило с его стороны.

– Его отец научит меня готовить канноли, – добавила Кэт, разглядывая свои сандалии и красно-розовый лак ногтей на ногах. – Его отец – Алонцо из Итальянской пекарни. Я и понятия не имела.

– Ты всегда хотела научиться делать канноли? – Проницательные светлые глаза Изабел испытующе смотрели на Кэт. И спрашивали не только об этом, поняла Кэт.

– Я не знала, что хочу, пока мне не предложили, – прошептала она. – А когда это случилось, я поняла, что ничего так не хочу, как этого. Здесь есть какой-то смысл?

– Да. – Изабел на мгновение сжала руку Кэт. – Я знаю, что ты имеешь в виду.

Кэт хотелось затащить Изабел наверх и расспросить о многом. Например, о том, как ее может тянуть к другому мужчине, если она любит Оливера. Не означает ли это, что она действительно не любит его и ей не следует за него выходить, или это нормально, что женщин периодически тянет к другим мужчинам, и ничего не значит?.. Или это всегда что-то значит? Это эмоциональный роман. Роман сердца. Разве это не более интимная вещь, чем секс?

«Пока в этом не разберусь, буду держать свои чувства при себе», – твердо решила Кэт.

Глава 13

Изабел

В понедельник утром Изабел начала свой первый официальный день в качестве волонтера в неонатальном отделении интенсивной терапии Прибрежной больницы. Ее прикрепили к двум младенцам с желтухой – им не меньше шести дней необходимо было находиться под специальным освещением. Ее работа заключалась в том, чтобы сидеть между их инкубаторами и, если малыши проснутся, просунуть внутрь, через специальное отверстие, руку и осторожно погладить, до чего удастся дотянуться.

Она могла покормить их из бутылочки и поменять подгузники под руководством медицинской сестры. Изабел прошла инструктаж и три учебных занятия, посвященные всему – от правильного мытья рук перед входом в отделение до того, как правильно держать младенца. Теперь, когда уикэнд Дня труда прошел, а с ним и летняя суета, Изабел без угрызений совести взяла небольшой отпуск в гостинице, чтобы поработать волонтером. Но даже понедельник, неделю спустя после Дня труда, два или три номера были забронированы, и Кэт предложила подменить Изабел ради первого официального дня в больнице.

Изабел сидела, держа на руках трехдневную Хлое Мартел – красивая головка в белом хлопчатобумажном чепчике, едва ощутимый на руках вес ребенка. Изабел кормила Хлое из крохотной бутылочки, вмещающей восемьдесят миллилитров сцеженного материнского молока, и сердце ее готово было разорваться от полноты чувств.

«Я призвана это делать, – думала она. – Для своего ребенка или находясь здесь».

Она размышляла о том, какой могла быть жизнь, если бы Эдвард согласился на ребенка. У них появился бы младенец, потом он встал бы на ножки и пошел, был бы дошкольником – и однажды она получила бы ту анонимку или сама увидела Эдварда, крадущегося через задний двор. Теперь она радовалась, что не сумела его убедить.

В отделение пришла семейная пара – родители семимесячных близнецов, они тихо заговорили с медсестрой. Один из близняшек находился в плохом состоянии. Изабел увидела слезы на глазах отца. Он смахнул их и обнял жену. Изабел услышала плач матери.

«Как я вам сочувствую», – подумала Изабел и помолилась про себя, глядя в сторону близнецов, маленьких воинов.

Медсестра объяснила во время инструктажа, что состояние ребенка может в одно мгновение измениться от так себе до плохого, от плохого до худшего, от худшего к лучшему и затем до прекрасного.

– Эмми Дин родилась на шесть недель раньше срока, – рассказал ей вчера вечером по телефону Гриффин.

Он звонил каждый вечер после того, как неделю назад покинул гостиницу – иногда просто пожелать спокойной ночи, иногда поговорить. Изабел нравилось, что он уважает ее потребность узнать его не торопясь, прежде чем она сможет даже подумать о поцелуях во время долгих прогулок у воды.

С шестнадцати лет у нее был только один мужчина, и, как бы ни влекло ее к Гриффину Изабел не чувствовала себя готовой ощутить на своей руке ладонь другого мужчины. Но она предвкушала его ежевечерние звонки, у нее почти перехватывало дыхание, когда ее сотовый звонил. Она сказала Гриффину, что завтра у нее первый волонтерский день, и он ответил, что Изабел проявляет необыкновенную доброту, что Эмми две недели пробыла в больнице, прежде чем окрепла настолько, что ее забрали домой. Он три раза в день приходил к ней – утром, в полдень и вечером, и каждый раз в полдень одна и та же приятная женщина-волонтер по имени Эрнабелл, напоминающая типичную бабушку, укачивала Эмми. Отсюда у девочки второе имя, Белла, потому что та женщина была сущим ангелом.

Пока он рассказывал свою историю, Изабел поняла, что независимо от своей готовности безвозвратно в него влюбляется. И начинала с нетерпением ждать, когда днем он приедет позаниматься со Счастливчиком.

– Вообще-то я на самом деле еду снова увидеть ся с вами, – добавил Гриффин, и Изабел бросило в жар.

Когда Хлое опустошила бутылочку, Изабел, положив на плечо салфетку, осторожно дала девочке срыгнуть, как учила медсестра. Затем снова устроила малышку на руках и покачала. Деревянное кресло-качалка слегка поскрипывало. Изабел мурлыкала колыбельную песенку, которую в один из вечеров Джун пела Чарли, но слов она не помнила. Глаза Хлое закрылись, потом чуть приоткрылись, и снова ее веки сомкнулись.

– Ты красивая, сильная девочка, – прошептала Изабел, прежде чем снова положить малышку в инкубатор.

Ожидая, пока проснется четырехдневная Ева Ратледж, Изабел расправила подгузники. Потом подошла медсестра и сказала, что она может покачать новорожденного мальчика, чьи родители не придут до трех часов. Изабел вскочила и через все отделение пошла к немыслимо крохотному, родившемуся раньше срока Логану Полу, лежащему там со всеми своими трубочками. Сестра достала его из кроватки и осторожно положила на руки Изабел. Она села в кресло-качалку и стала покачиваться взад-вперед, напевая колыбельную и чувствуя себя бесконечно умиротворенной.

Изабел посмотрела на часы: почти четыре. Гриффин должен приехать с минуты на минуту.

В гостинице царил порядок. Изабел обновила веб-сайт «Трех капитанов», поговорила с двумя местными агентами бюро путешествий, чтобы познакомиться, и растрясла склад-магазин строительных товаров на новую дверную ручку для номера «Альбатрос». Записи в бухгалтерских книгах были доведены до сегодняшнего дня, календари синхронизированы по датам приезда и отъезда гостей, а многочисленные растения в гостинице политы.

«Счастье заключается в том, чтобы самой осваивать свою жизнь», – подумала Изабел.

У нее никогда не было столько жизни, чтобы ее осваивать, и такая цель, такое направление доставляли ей удовольствие.

Счастливчик лежал на спине в пятне солнечного света, держа в пасти любимую игрушку – потешную резиновую крысу. За неделю пребывания в гостинице Гриффин сотворил чудо с псом, превратив его в воспитанного, пусть и проказливого домашнего питомца. Даже Лолли полюбила Счастливчика и с удовольствием позволяла ему лежать рядом, когда она по вечерам читала.

Изабел каждый день выводила Счастливчика погулять и, сколько могла, играла с ним, ласкала, но ее милый племянник присвоил Счастливчика, чему Изабел была только рада. Они вполне могли владеть им совместно.

Когда Изабел заметила идущих по дорожке к главному входу Гриффина и девочек, ее охватило волнение. Изабел тянуло к Гриффину до умопомрачения. Ей и раньше нравились мужчины. Разумеется, она обращала внимание на красивых представителей сильного пола, увлекалась кинозвездами, но никогда мужчина не привлекал ее до такой степени. Это могло звучать так:

«Мне бы хотелось тебя поцеловать, и я могу тебя поцеловать, потому что я свободна впервые с шестнадцати лет».

К белым шортам Алексы был прикреплен непременный айпод, в ушах – наушники. Она не поздоровалась. Улеглась в шезлонг, подставила лицо солнцу, слегка двигаясь в такт музыке. Эмми, как обычно, разглядывала Изабел, держа одну руку за спиной.

– Это тебе, – проговорила Эмми и достала из-за спины розовый цветок.

Широко улыбаясь, Изабел опустилась перед девочкой на колени.

– Мне очень нравится. Спасибо. Ничего, если я заложу его за ухо? – Изабел заправила за ухо прядь волос и заложила туда же цветок. – Как я выгляжу, Эмми?

Девочка улыбнулась.

– Очень красиво.

Эмми побежала к Счастливчику и принялась гладить его по животу. От радости он замотал из стороны в сторону своей смешной головой, отчего Эмми покатилась со смеху.

– Ты прекрасно выглядишь, – прошептал Гриффин на ухо Изабел, и по спине у нее побежали мурашки. Он и сам выглядел сексуально в черной футболке и брюках цвета хаки. – Так, девочки, я собираюсь поработать с Изабел и Счастливчиком. Леке, ты отвечаешь за Эмми, присматривай за ней.

Алекса не шевельнулась.

Он подошел к дочери и вынул у нее из уха наушник.

– Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Эмми, пока я дрессирую Счастливчика. Убери наушники.

– Чем же мне тогда заняться?

– Наслаждайся солнцем. Поиграй с сестрой. Посмотри журнал. – Он указал на подборку журналов в плетеной корзинке. – Вместе с Эмми построй из песка замок в песочнице.

– У меня белые шорты. Я их испорчу.

На Изабел произвело большое впечатление то, что Гриффин сдержался и не стал закатывать глаза.

– Тогда сиди здесь, радуйся солнцу и просто следи за Эмми. Поняла?

– Поняла, поняла.

Изабел повела Гриффина в дальний конец заднего двора, чтобы он позанимался с псом.

– В четырнадцать лет я была настолько похожа на Алексу, что даже страшно.

– Бывают минуты, нечасто, когда она ведет себя невероятно хорошо, как та чудесная девочка, какой была раньше, и я стараюсь думать об этом, чтобы преодолеть нынешний период. Мрачность и сарказм. Ты знаешь, что каждые выходные, которые девочки проводят со мной, она укладывает Эмми спать? Я прихожу только подоткнуть на ночь одеяло, но укладывает ее Алекса. Читает сказку, предпринимает попытки расчесать ей локоны, целует в лоб, выключает свет. Каждый раз.

– Вот это да. – Изабел удивленно посмотрела на Алексу. Та читала журнал, большие черные очки почти полностью закрывали ее лицо. – Она любит свою маленькую сестру. Я рада, что Эмми вырастет с таким к ней отношением. Мы с сестрой не очень ладили, всегда.

– Правда? У меня создалось впечатление, что вас с сестрой и кузиной просто водой не разольешь. После фильма вы трое беседовали по-настоящему откровенно. Казалось, вы друг за друга переживаете.

«Хм. Мы действительно откровенничаем, обсуждая фильмы. С самого начала, когда высказывали свои очень разные взгляды на „Мосты округа Мэдисон“ и когда я неожиданно призналась, что Эдвард мне изменяет, что я застала его выходящим из спальни другой женщины. Мы трое, вернее, четверо, если с Лолли, так естественно сблизились за последние недели благодаря беседам после фильмов, проживанию под одной крышей, в одной комнате. И конечно, благодаря совместной работе и единению в тревоге за Лолли».

Счастливчик начал скрести землю. Гриффин одернул его возгласом и начал урок дрессуры. Гриффин придерживался основных команд, показывая Изабел, как справляться с неподобающим поведением, например рытьем земли. Как вознаграждать Счастливчика, когда он слушается команд. Как приучить идти рядом, что крайне важно во время прогулок по оживленному центру города, как в Бутбей-Харборе.

Гриффин прорабатывал систему вознаграждений, когда у него зазвонил мобильный.

– Этот звонок означает срочный вызов, – пояснил он. Переговоры продолжались недолго, Гриффин убрал телефон в карман. – Критическая ситуация не очень далеко отсюда. Там старая овчарка, я очень за нее переживаю. Пойду быстро заберу девочек. Если управлюсь в разумных пределах, мы вернемся и продолжим урок со Счастливчиком. – Он двинулся к террасе.

– Я присмотрю за девочками… А ты займись овчаркой. Никаких проблем.

Гриффин посмотрел на Изабел.

– Ты уверена? Я не хочу…

– Уверена.

Ей предоставлялась возможность провести какое-то время наедине с дочерьми Дина, поближе с ними познакомиться. Побыть кем-то вроде мамы на час.

Он сжал ей руку.

– Очень признателен.

Гриффин подошел к Алексе, сдвинул ее очки на макушку и сообщил, что вернется минут через сорок пять или через час и что Изабел тут старшая и присмотрит за ними обеими. Изабел увидела, как Алекса скользнула по ней взглядом, затем снова опустила очки. Гриффин сказал и Эмме, что скоро вернется, что Изабел приглядит за ней и за Алексой, поцеловал в макушку и побежал по дорожке к выходу.

– Хотите, я принесу свежеприготовленный лимонад и печенье, – с излишним, по крайней мере в глазах четырнадцатилетней девочки, пылом предложила Изабел.

Эмми захлопала в ладоши.

– Да!

– Я даже лучше придумала, – улыбнулась Изабел. – Принесу-ка я кувшин холодной воды, лед, сахар и лимоны. Приготовим лимонад сами. У вас будет здесь свой киоск, и вы сможете бесплатно угощать гостей.

– Да! – снова поддержала Эмми.

– Какое печенье ты любишь, Алекса? Моя двоюродная сестра отлично печет, и сегодня у нее много разного.

Алекса посмотрела на Изабел.

– А у нее есть шоколадное с арахисовым маслом?

Изабел улыбнулась.

– Конечно, есть. Это ее любимое. Я вернусь через три минуты и все принесу. Присмотришь за Эмми?

Алекса кивнула и снова углубилась в журнал. Взволнованная тем, что общается с дочерьми Гриффина… отвечает за них, Изабел поспешила в дом. Схватила большой прочный поднос и поставила его на стол. Наполнила кувшин водой, бросила лед в ведерко для льда, поставила сахарницу и миску с лимонами, кроме того, тарелку с тремя видами печенья, не забыв про шоколадное с арахисовым маслом, подхватила поднос и вернулась на террасу.

Алексы в шезлонге не было. Изабел глянула на песочницу. Эмми нет.

«Алекса, очень смешно. Играешь в прятки, чтобы напугать меня?»

– Алекса, – позвала она.

Ответа не последовало.

Изабел оглядела двор, посмотрела сквозь нижние ветки деревьев. За большим камнем в конце участка. Нигде ни следа девочек.

– Алекса, Эмми! – кричала она. – Пожалуйста, выходите. У меня все готово для нашего лимонадного киоска.

Никто не отозвался.

С бешено колотящимся сердцем Изабел обежала двор, заглядывая за деревья с обеих сторон гостиницы, потом ворвалась в дом. Проверила туалет – пусто. Проверила Чулан уединения и все общие помещения гостиницы, каждый уголок и закуток.

Пусто. Изабел запаниковала по-настоящему. Выбежала на передний двор. Никого, кроме Перл, поливающей розы.

– Перл, ты не видела Алексу и Эмми? Ну, знаешь, дочери Гриффина Дина? Подросток и трехлетняя?

– Старшую действительно видела несколько минут назад. Она бежала к гавани. Когда проходила мимо меня, то со смехом разговаривала по сотовому Изабел облегченно вздохнула. Хорошо.

– А малышка?

– Нет, Алекса была одна.

«Где же тогда Эмми?» – растерянно подумала Изабел.

Изабел быстро рассказала Перл, что произошло, затем помчалась на задний двор, проверяя все по второму кругу. Она звала Эмми. Снова, и снова, и снова. Безрезультатно.

Сотовый Алекс. Изабел понятия не имела, какой у нее номер. Придется ради этого позвонить Гриффину Объяснить, что Алекса от нее убежала. И что Эмми нигде нет.

«О Господи…»

Продолжала звать Эмми, Изабел набрала номер Гриффина для срочных вызовов. Эмми не откликнулась, зато Гриффин ответил немедленно.

– Изабел? Что случилось?

Она объяснила почти на грани истерики.

Изабел стояла одна во дворе, лихорадочно оглядываясь, смотрела за деревьями, бегом мчалась на передний двор посмотреть, не отыщется ли там Эмми. Может, девочка побежала за белкой. Ничего. Пусто.

«Эмми, где же ты?»

– Перл уверена, что Эмми с Алексой не было?

– Уверена. Она сказала, что Алекса пробежала мимо нее, разговаривая по телефону и смеясь. У меня нет ее номера. О Боже, о Боже. Гриффин, прости, пожалуйста.

– Черт. Может, Перл просто не обратила внимания на Эмми, которая шла перед Алексой или позади, не знаю. – Изабел услышала закравшуюся в его голос тревогу. – Я позвоню Алексе, потом перезвоню тебе. Продолжай искать Эмми. Проверь все укромные местечки. Если она не найдется, вызову полицию.

Изабел закрыла глаза, сердце ухнуло вниз. Она положила телефон в карман и вновь побежала вокруг гостиницы, в который раз обшарила все внутри, заглядывая во все мыслимые места. Ничего. Ничего. Ничего.

Через пять минут зазвонил телефон. Гриффин.

– Я нашел Алексу. Она оставила Эмми во дворе и улизнула. Сейчас Алекса со мной в машине. Мы будем у вас через минуту.

Изабел слышала, как Алекса плачет:

– Прости, папа. Я думала, Изабел сразу вернется, поэтому и ушла.

«Я действительно сразу вернулась, – тупо подумала Изабел. – Меня не было всего несколько минут. Всего несколько минут. Все может измениться в одно мгновение».

– Эмми! – закричала Изабел во всю силу легких. – Эмми!

Она напрягла слух. Но не услышала ничего, кроме обычных звуков лета. И лихорадочного стука собственного сердца.

«Эмми, где же ты?»

Только-только приехала полиция, а заодно и Джун – ей в панике позвонила Перл. Вдруг Изабел услышала лай Счастливчика, что было необычно. Следом за Гриффином Изабел прошла на соседний двор, куда вел узкий проход в том месте, где заканчивался забор и начиналась полоса вечнозеленых деревьев. Счастливчик катался на спине перед будкой собаки Уолшей – рядом с мордой старого золотистого Лабрадора по кличке Элвис, дремлющего там.

– Счастливчик, – позвал Гриффин, подбегая к нему. – Помоги нам найти Эмми. – Он поднес к его носу свитерок девочки, и Счастливчик залаял как безумный. – Счастливчик, найди Эмми. Ищи.

Но пес не сдвинулся с места, а просто продолжал лаять. А потом начал кругами бегать вокруг будки. Элвис лежал, как лежал, следя за Счастливчиком ленивым взглядом.

– Гриффин, прости меня, – забормотала Изабел. – Я…

«Да ну, Изабел, у тебя и материнского-то инстинкта нет», – вспомнила она слова Эдварда.

– Прости меня, – повторила она срывающимся голосом.

Алекса стояла, разглядывая свои ноги, ногти у нее на ногах были покрыты синим и зеленым лаком с металлическим отливом. На Изабел девочка не смотрела.

Гриффин опустился на колени и заглянул в собачью будку.

– Она там! Крепко спит. Давай, Элвис, отодвинься, чтобы я взял свою дочку, ну?

Но пес не шевелился. Эрик Уолш подманил его собачьей галетой, и Гриффин потянул Эмми за руку.

– Папочка? – послышался тоненький голосок.

Гриффин вытащил дочь из будки и взял на руки.

Глянул на Изабел: его темные глаза сверкали гневом, досадой и облегчением.

«Но в основном гневом», – подумала она.

– Домой, немедленно, – приказал он Алексе.

С Эмми на руках, сопровождаемый надутой Алексой, он направился вдоль бокового двора к подъездной дорожке, где стоял его автомобиль. Ни слова не сказав Изабел, не оглянулся на нее.

Глава 14

Джун

Рано утром во вторник Джун проснулась от криков чаек, но оно того стоило ради розового рассвета над заливом. Джун вышла на балкон и вдохнула соленый воздух, свежий аромат цветов и свежескошенной травы. Все вместе напомнило ей о Генри. Столько раз за последнюю неделю ей хотелось с ним поговорить! Но то, что не давало покоя в эти дни, относилось к другому мужчине, и она избегала Генри.

Поскольку Генри есть Генри – замечательный и понимающий, он ей не мешал.

Джун посмотрела на гавань, на рыбаков, вышедших в море на своих судах.

«Может, сегодняшний день будет тем самым», – подумала она.

Прошла ровно неделя с тех пор, как Джун оставила Смитам сообщение, короткое и простое: что она старый друг Джона и была бы рада получить его контакт. Каждое утро с того дня Джун просыпалась и сидела здесь, уверенная, что уж сегодня-то они перезвонят.

Однако она сомневалась, что сегодняшний день окажется тем самым. Если бы хотели, то уже перезвонили бы. Правда, один телефонный звонок она ежедневно получала – от Марли. Та справлялась, нет ли известий от Смитов, и Джун приободрялась. Со дня знакомства с ее сыном Марли перестроилась и вошла в роль будущей мамы, составляя списки того, что ей понадобится, выявляя лучший центр дневной медицинской помощи, читая книгу «Чего ожидать…». Джун по-настоящему подружилась с Марли, а когда подумала о том, как неожиданно это произошло, то поняла, что случиться может все. Например, звонок от Смитов. Встреча с Джоном. Создание семьи.

Поэтому она пошла проверить Чарли, скорее даже увидеть его милое лицо, проследить, как он дышит. Взгляд Джун остановился на листе бумаги с генеалогическим древом, прикрепленном над изголовьем. Никаких изменений пока не наблюдалось.

Вернувшись в спальню, Джун заметила, что постель Изабел пуста.

«Неужели она поднялась за те две минуты, что я отсутствовала? Или ее уже не было, когда я встала?»

Кэт крепко спала, подвинувшись так близко к краю, что ее красивые светлые волосы свешивались с кровати. Джун подавила порыв немного подвинуть Кэт, как делала это с Чарли, когда тот оказывался в опасной близости от края. Она не раз слышала среди ночи глухой звук падения. Но Кэт взрослая, не стоит волноваться, что взрослый человек среди ночи свалится с кровати.

Она посмотрела на пустую постель Изабел. Бледно-голубые простыни с узором из бакенов были смяты, словно сестра всю ночь ворочалась. Изабел была подозрительно тихой накануне вечером. Она приготовила для семьи ужин, три разных фирменных пиццы с интересными начинками, словно ей требовалось нарезать много овощей, успокоиться, выполняя сложный рецепт, шаг за шагом следуя указаниям. Она отказалась от помощи, и никакие слова, похоже, не улучшили ее настроения – уверения, что это могло случиться с каждым, такое, вероятно, уже случалось с Гриффином: Алекса обещала присмотреть за младшей сестрой, а потом этого не делала и Эмми терялась.

Но Изабел оставалась печальной и с каменным лицом отвечала, что ей просто нужно побыть какое-то время одной. Она позвала всех к столу, а сама поднялась наверх без ужина. Когда Джун и Кэт пришли в комнату с тарелкой еды для сестры, та притворилась спящей. Джун была уверена, что Изабел всю ночь не сомкнула глаз.

Джун выглянула в окно, выходящее на улицу – может, Изабел выгуливает Счастливчика, но среди собачников и бегунов трусцой сестры не было. Джун перешла к маленькому окошку, обращенному на задний двор – Изабел сидела на большом плоском камне, на который любили забираться и играть дети. Она сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, рядом стояла кружка. Рядом с камнем Счастливчик грыз кость из сыромятной кожи, затем погнался за громадной белой бабочкой.

Джун не стала переодеваться и поспешила вниз в футболке и спортивных штанах. Забежала на кухню, налила кофе, приготовленный Изабел, и схватила два маффина из жестяной банки со сделанной Кэт надписью «Вкусные маффины – возьми один!»

– Привет. – Джун, разместив принесенные кружку и маффины на камне, уселась рядом с сестрой.

Изабел посмотрела на нее покрасневшими глазами, затем уставилась на деревья.

– Привет.

– Случившееся вчера никоим образом не бросает на тебя тень, Изабел. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Бросает, еще как бросает. Эдвард как-то сказал мне – во время скандала, ясное дело, – что у меня нет материнского инстинкта, нет естественного стремления защитить. Это правда. Может, я была бы плохой матерью.

– Эдвард показал себя последней сволочью, Иззи. Он крупно заблуждается. Я могу назвать двадцать пять поступков, совершенных тобой за пару недели твоей жизни здесь и доказывающих, что у тебя есть материнский инстинкт.

– Назови два, – устало произнесла Изабел.

– Во-первых, то, как ты обращалась с Чарли со дня нашего приезда. Как сказала ему в первый же день, когда он завел разговор о генеалогическом древе, что он может поместить на него всех сидящих за столом. Во-вторых, как ты бросилась за чистой пижамой, когда у него шла носом кровь, и как поменяла ему простыни. В-третьих, какое терпение проявляла к старшей дочери Гриффина, когда остальные столько раз ее резко осаживали. В-четвертых, как по-доброму ты обращаешься с Перл, которой необходимо чувствовать себя полезной. В-пятых, с какой любовью ты обращалась с Лолли и как следила за гостиницей.

Изабел заплакала и закрыла лицо руками.

– Я думала, у меня хорошо получается. Я отпустила ситуацию с моим браком, хотя это единственное, что я знала за последние пятнадцать лет. Каждое утро просыпалась одна, делала здесь что-то важное… помогала ухаживать за Лолли и с гостиницей. Позволила себе влюбиться в другого человека… с детьми. Но когда я потеряла Эмми, я вспомнила слова Эдварда и… – Изабел испустила глубокий вздох. – Случившееся с Эмми могло быть гораздо хуже, Джун. Она могла выбежать на улицу, ее сбила бы машина. Элвис мог взбеситься и укусить девочку. Ее могли похитить…

– Всегда может быть гораздо хуже. Так нельзя жить, Иззи. Тебе просто нужно… иметь веру, думаю. В себя, в других людей. В то, что все получается, потому что тебе наплевать и потому что ты пытаешься. Больше мы ничего не можем сделать. В противном случае ты просто сдаешься и позволяешь тревоге одержать верх. Ты не можешь это сделать.

– А вот как ты не тревожишься?

– Тебе придется доверять себе. Ты должна.

Изабел глубоко вздохнула и отломила кусочек маффина – с корицей и белым шоколадом. Джун тут же поняла, что пусть и немного, но успокоила сестру.

В тот вечер Джун, Изабел, Кэт собрались в комнате у Лолли для незапланированного киновечера. Все были настолько печальны, что Лолли отрядила Джун выбрать фильм с Мэрил Стрип, который был бы со смыслом и трогательный, что-нибудь душевное. Джун перебирала коллекцию видеодисков в гостиной, надеясь, что у тетки найдется такой, как она хочет. Да, вот он. «Крамер против Крамера».

Джун смотрела этот фильм давно, а потом еще раз, когда болела гриппом, и он шел по кабельному телевидению. Мэрил Стрип бросает Дастина Хоффмана и их пятилетнего сына – а может, ему шесть, – потому что Дастин эгоистичный трудоголик, а ей это надоело. Ему приходится заботиться о мальчике самостоятельно, и он узнает, что такое на самом деле быть родителем. Но как раз когда он осознает, что быть отцом своего сына гораздо важнее всего остального в мире (работы, его самого), Мэрил возвращается и требует сына. Дастин не хочет его отдавать, борется за то, чтобы быть тем отцом, каким он стал. И судится с Мэрил за опеку над ребенком. Но процесс выигрывает она. Даже Мэрил не может не видеть, как изменился Дастин, как доверяет ему сын, как он любит и нуждается в своем отце, и она решает оставить их вместе.

«Вдруг фильм поможет Изабел понять, почему Гриффин расстроился и не в состоянии отвечать на ее звонки, – рассуждала Джун. – Что это связано не столько с ней, сколько с его страхами. И может, Изабел увидит, что из нее вышла бы отличная мать, потому что ее инстинкт, способность любить, то, какой личностью она стала, доказывают это».

Изабел вошла с мисками поп-корна на подносе.

– Все на месте, да?

Этим вечером они были только вчетвером. Муж Перл простудился, поэтому она осталась дома ухаживать за ним, а поскольку Лолли чувствовала себя неважно, то захотела провести киновечер в своей комнате только для семьи.

Кэт улеглась на больничную кровать рядом с матерью, почти полностью укрывшись кашемировым палантином, который получила в подарок на помолвку. С грустным видом Изабел подала Кэт большую миску поп-корна – на двоих с Лолли, потом выключила свет и села рядом с Джун на деревянный складной стул с мягким сиденьем. Положила ноги на кушетку, как и сестра.

– Гриффин так пока и не позвонил? – прошептала Джун, беря горсть поп-корна из миски на коленях у Изабел.

Та покачала головой.

– Думаю, и не позвонит. Я дважды набирала его вчера вечером и один раз сегодня утром.

– Я уверена, он позвонит, – тряхнула головой Джун. – Он просто перепугался. К тебе это не имеет отношения.

– Ничего этого не случилось бы, не оставь я девочек одних. Даже на две минуты.

– Алексе четырнадцать лет, Изабел, – вмешалась Кэт. – Не то что бы я подслушивала. Ну, если честно, подслушивала. На твоем месте любой поступил бы так же – попросил четырнадцатилетнюю девочку пару минут присмотреть за младшей сестрой, пока ты принесешь из дома ингредиенты для лимонада и пирожные. Любой, в том числе Гриффин. Ты не виновата.

– Тогда почему я так погано себя чувствую? Почему Гриффин не перезвонил мне?

Джун-то понимала, но она дала бы Гриффину хотя бы еще день, чтобы переварить случившееся. Джун беспокоило, что из-за этого происшествия Изабел так себя чувствовала – вчера ясно было видно, как она расстроилась.

Лолли села поровнее.

– Как сказала Джун, его до смерти напугало само исчезновение Эмми. Но как человек, он скорее больше всего сердит на себя, Изабел. Когда он это переживет, то позвонит.

Изабел взяла горсть жареной кукурузы – еще один хороший знак.

– Надеюсь.

Лолли нажала «play» на пульте.

– По-моему, Джун выбрала для сегодняшнего вечера очень хороший фильм.

– Посмотрите, какая Мэрил молодая, – восхитилась Джун, пока на экране Мэрил Стрип сообщала Дастину Хоффману, что бросает его и сына. – Когда он снят? В семьдесят каком-то?

Лолли включила лампу на прикроватном столике и пробежала глазами надписи на коробке от диска.

– В тысяча девятьсот семьдесят девятом.

– Она получила за него «Оскара», да? – спросила Джун.

Лолли кивнула.

– За него, за «Выбор Софи» и за «Железную леди».

– Ничего себе! Мне, конечно, понятно, почему Мэрил сыта этим по горло, – заметила Джун. – Но взять и бросить собственного ребенка… Тут я чего-то не понимаю.

Кэт зачерпнула поп-корн из их общей с Лолли миски.

– Потрясающе, как Мэрил тем не менее умеет заставить вас сочувствовать ей. Она безумно талантлива, если способна на такое.

– Действительно, – согласилась Лолли. – Поэтому я и могу снова и снова смотреть ее фильмы. И она была так молода, когда снималась в этой ленте.

Все они отставили сладости и напитки, притихнув, пока Дастин Хоффман медленно и в то же время быстро менялся, превращаясь из эгоистичного трудоголика в человека, который видит в сыне маленькую личность, реально нуждающуюся в нем.

– Дастин Хоффман тоже потрясающий актер, – заметила Джун. – Ты реально видишь, как он изменился, как понял, что ребенок важнее любого проекта на работе.

Лолли тоже взяла поп-корн.

– И насколько беспощаден мир рекламы… ну, или был тогда. То, что начальник его увольняет, показывает, что по большому счету в том мире никому ни до кого нет дела.

– Вот это да – Мэрил Стрип возвращается через пятнадцать месяцев? – округлила глаза Изабел. – Прошло пятнадцать месяцев, и она вдруг хочет вернуть сына?

Джун покачала головой.

– Не могу представить даже дня, чтобы не видеть Чарли, не обнимать его, не убеждаться, что он знает о моей любви.

– Меня не убеждает судебный процесс, – подала голос Кэт – Как представлено дело. Адвокаты, судьи… их там не было, они не могут знать, что произошло, как произошло. Например, с падением на детской площадке.

– Но Мэрил-то знает, – возразила Изабел. – Потому что знает героя Дастина Хоффмана, своего сына.

Джун кивнула.

– О Боже, я чувствовала, что этим кончится, но все равно не могу поверить, что опеку над ребенком отдали Мэрил. Он так любит своего сына… Только что обрел его по-настоящему, стал отцом в истинном смысле этого слова, и теперь мальчика отбирают.

Никто в комнате не удержался от слез. Лолли промокнула глаза бумажным носовым платком.

– Как мне нравится этот момент! Мэрил приходит забрать сына, а потом говорит, что знает – Билли уже дома.

– Теперь я хотя бы плачу счастливыми слезами, – отозвалась Изабел, вытирая глаза. – Господи Боже, как трогательно.

– Позвони Гриффину еще раз, – сказала Кэт. – Просто наговори на голосовую почту. Скажи, что понимаешь, почему он тебе не перезванивает, и просто хочешь, чтобы он знал, что ты понимаешь.

Изабел покачала головой.

– Я звонила трижды. Он не перезвонил ни разу За последнюю неделю мы разговаривали по телефону каждый вечер.

– Я считаю, он неправильно поступает, не перезванивая, – заметила Джун. – Понятное дело, он расстроен, но заставлять тебя так терзаться – неправильно. Он мог хотя бы позвонить и сказать, что ему просто нужно немного времени, что-то в этом роде.

– Сбрось ему сообщение по электронной почте, – предложила Кэт. – Напиши, что мы на киновечере посмотрели «Крамер против Крамера», на тебя фильм произвел большое впечатление, ты получила очень эмоциональный взгляд изнутри на жизнь отца-одиночки, что, например, испуг Дастина Хоффмана, когда сын поранился на детской площадке, помог тебе понять, какого страха он, должно быть, натерпелся вчера.

– А если он решит, что я идиотка, сравнивающая реальную жизнь с кино? – спросила Изабел.

– Ты пропустила фильм через себя и увидела вещи, с точки зрения отца-одиночки, – подсказала Лолли. – Думаю, ты можешь об этом сказать. Высказаться тебе в любом случае придется.

Лолли начала было говорить что-то еще, но зевнула, глаза у нее стали закрываться.

– Давай-ка мы не будем мешать тебе, засыпай. – Кэт поцеловала матери руку.

Изабел и Джун сделали то же самое. Потом Изабел поднялась наверх написать Гриффину, а Кэт поехала к Оливеру. Джун вдруг оказалась одна внизу, в притихшей гостинице, пока не пришли гости из номера «Альбатрос» и не попросили кофе, если Джун не возражает.

Она не возражала. На кухне заварила им целый кофейник и положила на тарелку остатки печенья с шоколадной крошкой. Ее телефон зазвонил, и она схватила его. Может, Смиты.

Это был Генри.

– Привет, Джун. Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Ты можешь прийти?

«Он меня увольняет? Нет, это глупо. Хочет поговорить о том, что случилось на катере в День труда, точно. Видимо, сообщит, что понимает: мне необходимо это сделать и что отношения между нами не обязательно должны быть натянутыми, как сейчас».

По вторникам и средам у Джун были выходные, поэтому она не видела Генри сразу после Дня труда, когда он признался, что всегда любил ее. Всю неделю он старался не показываться ей на глаза, затем уехал на выходные на мотоцикле. Один раз, когда ей нужно было поговорить с ним о затерявшемся заказе, она постучала в его кабинет, но ответа не получила. Когда же украдкой выглянула в заднее окно, то увидела Генри на катере. Он просто смотрел на воду, потом взглянул на причал.

«Он не знает, что делать, – подумала она тогда. – С этой ситуацией, со мной. С нами».

Ей тоже нужно было кое-что ему сказать. После того как он признался в своих чувствах, Джун не хотела делиться с ним новостью о том, что родители Джона нашлись… во всяком случае, их телефон и адрес. Но может, лучше сообщить ему, чтобы Генри понял: она близка к цели, больше не хватается за воздух. Если, конечно, получит ответ.

«Но я получу, – упрямо рассуждала Кэт, – только нужно составить письмо. Правильно составить, чтобы не создалось впечатление, будто я преследующая Джона девушка, с которой он недолго встречался. Не могу я просто взять и сказать, почему разыскиваю их сына. Первый должен узнать Джон, пусть он сам им сообщит».

Джун решила еще посидеть над письмом вечером, а потом, если к полудню завтрашнего дня от них не будет известий, отослать его.

– Я могу прийти сейчас, – сказала она Генри, наливая в две кружки кофе и ставя сливки и сахар рядом с печеньем на серебряный поднос. – Только попрошу Изабел последить за Чарли. Буду у тебя минут через двадцать.

– Жду на своей пристани, – ответил Генри.

Джун могла поклясться, что услышала биение его сердца в те секунды, пока он не отключился.

Когда Джун вышла из гостиницы, чтобы идти к Генри, то столкнулась на крыльце с Марли и Кипом – они собирались звонить в дверь. Кип выглядел так, как помнила Джун – красивый и высокий, в серых спортивных штанах и черной, с длинными рукавами футболке. Что и говорить, ребенок у них будет очаровательный.

Марли казалась совсем другой женщиной. Ее большие голубые глаза сияли. И она улыбалась.

– Джун, ничего, что мы заскочили? – спросила Марли. – Мы не вовремя? Ты уходишь?

«Мы, – отметила про себя Джун, переводя взгляд с Марли на Кипа. – Они вместе?»

Кип стоял с таким серьезным видом, что Джун засомневалась.

– Я иду в книжный магазин повидаться с Генри, – ответила она, обратив внимание, что Марли и Кип не на машине. – Хотите дойти со мной до гавани?

Они двинулись, и Кип приобнял Марли за плечи. Джун глянула на девушку. Та улыбалась. Лучилась счастьем.

– Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты сделала для Марли, Джун, – начал Кип. – Она рассказала, что ты была для нее настоящей опорой, чего не получилось у меня, когда я узнал. Поэтому я очень это ценю. Я и сейчас еще не до конца привык к новости. Но я знаю, что люблю Марли, а это все, что мне нужно.

Джун улыбнулась. Ей нравилось, когда в любви нет сложностей.

– Я была в шоке, когда он вчера вечером постучал ко мне в дверь, – призналась Марли. Мы проговорили несколько часов. Даже составили список имен мальчиков и девочек. – Кип и Марли обменялись блаженными улыбками. – У меня не хватает слов благодарности, Джун. Я все думаю, как ты пережила это одна. Надеюсь, у тебя был тогда кто-нибудь, кто поддержал, как ты меня.

– Был, – ответила она. Перед ее мысленным взором возник Генри. Он запрещал ей поднимать пачки книг. Приносил пять коробок с соленостями, когда по утрам она настолько страдала от токсикоза, что по два часа сидела в крохотном туалете «Букс бразерс». Генри первым узнал, что у нее начались схватки, поскольку она находилась на работе. Именно он позвонил Лолли. Именно он ждал ее у двери родильной палаты, расхаживая взад-вперед, как нервничающий папаша. Он первым сказал ей: «Чарли просто идеальный ребенок, совсем, как ты, Джун».

На глазах у нее выступили слезы, и она сморгнула их. Генри сказал, что любит ее, а она все гонится за мечтой, от которой не может отказаться. Потому что перед глазами у нее имелось доказательство. Эта счастливая пара.

«Родители Джона свяжутся со мной и сообщат его контакт, и я тоже получу свое счастье», – убеждала себя Джун, наблюдая, как Марли и Кип обмениваются ласковыми взглядами.

В гавани Джун попрощалась с Марли и Кипом. Обняв их напоследок, напомнила, что они с Марли договорились на следующей неделе выбрать детскую коляску. Долго смотрела, как они уходят, держась за руки.

«Возможность» – любимое слово Джун, и вот оно – в осязаемой форме. В душе Джун воцарилось счастливое спокойствие, когда она подошла к «Букс бразерс» и по переулку направилась на причал.

«Если Марли и Кип нашли путь друг к другу, значит, сможем и мы с Джоном».

Стоял один из тех прекрасных сентябрьских вечеров, когда штат Мэн предстает перед глазами его жителей и гостей во всем своем великолепии. Воздух окутывал теплым ароматом цветов и намеком на осень в виде мягкой прохлады. Джун порадовалась, что накинула поверх майки легкий, воздушный кардиган.

Генри стоял на причале рядом со своим плавучим домом, засунув руки в карманы джинсов и глядя на воду.

– Привет, – улыбнулась Джун. – Я рада, что ты позвонил. Мне тоже нужно тебе кое-что сказать.

Он повернулся и долго смотрел на нее. И она не могла понять выражения его глаз.

«Он меня все же увольняет? Ему невыносимо работать вместе со мной?»

– Генри?

– Давай войдем внутрь и сядем. – Он помог ей подняться на судно. – А, что ты хочешь мне сообщить? Давай, ты первая.

Джун спустилась по трем ступенькам в жилую зону и повернулась к Генри.

– Я его нашла.

Он пристально смотрел на нее, потом наконец проговорил:

– Нашла отца Чарли?

Она села в высокое складное парусиновое кресло.

– Я нашла старое фото времен колледжа. Там он с джаз-группой. И вышла на одного из тех парней – слава Богу, у него очень необычное имя. Оказывается, его среднее имя совпадает с названием улицы, на которой вырос Джон, поэтому парень и запомнил. Мне удалось выйти на его родителей, ну, на их адрес и номер телефона.

Снова он пристально смотрел на нее, словно хотел услышать что-то еще.

– Я позвонила и оставила сообщение, просто сказала, что я знакомая его сына и познакомилась с ним в Нью-Йорке семь лет назад, когда он путешествовал, и была бы рада с ним связаться. Они не перезвонили, но я сочиняю письмо. Я не могу просто взять и…

– Джун.

Она умолкла и посмотрела на Генри. Он секунду выдержал ее взгляд, потом закрыл глаза и втянул сквозь зубы воздух.

– Генри, что случилось? – Джун встала.

Повернувшись, он взял с письменного стола сложенный листок бумаги. Держал его, не глядя Джун в глаза и не отдавая.

– Мне пришла в голову мысль проверить… просто проверить… убедиться… О Господи, Джун, мне жаль, что приходится показывать тебе это.

Он развернул листок и подал ей. Это была распечатка некролога из «Бангор дейли ньюс», датированного ноябрем семь лет назад. Тем днем, когда они с Джоном должны были встретиться у статуи «Ангел вод» фонтана Бетесда в Центральном парке.

Джон Смит, 21 год, из Бангора, штат Мэн, умер от лейкемии 10 ноября в Нью-Йорке. Будучи тяжело больным, Джон предпочел прожить оставшиеся месяцы, воплощая свою мечту о путешествии по стране – от крупнейших городов до самых маленьких поселений. Он оставил своих родителей, Элеонору и Стивена Смитов из Бангора, штат Мэн, родителей матери…

Тут же была фотография. Вот оно, лицо красивого парня, которое она запечатлела в своей памяти на семь лет, черты, которые каждый день видит в лице своего сына. Невозможно было не узнать улыбающегося Джона.

Джун ахнула и попятилась. Нащупала край стула, прежде чем у нее подкосились ноги.

– Пока я обзывала Джона потребителем и искала его в Нью-Йорке, он лежал мертвый в больнице в миле от меня… – Она разрыдалась.

– Мне жаль, Джун. Он не бросил тебя, – прошептал Генри. – Его у тебя забрали.

Джун плакала. Мучительные рыдания исторгались из глубины ее души. Генри опустился перед стулом на колени и взял ее за руку, но она руку отдернула.

– Почему ты вообще стал просматривать некрологи? – закричала Джун. – Ты этого хотел? Чтобы он умер?

Нечестный удар с ее стороны. Джун поняла это в ту же секунду, как сказала, но все здравые мысли в миг улетучились. Джон Смит умер. Его не было все это время.

– Нет, Джун, – проговорил Генри, мягко, прерывающимся голосом. – Я посмотрел, потому что это было единственное разумное объяснение, почему мужчина мог тебя бросить.

Джун ощутила, как сердце раскалывается на кусочки. Она бегом бросилась прочь.

Когда она вернулась в гостиницу и вся в слезах взбежала по лестнице наверх, Изабел на цыпочках выходила из комнаты Чарли.

– Спит как уби… – начала Изабел, потом уставилась на Джун. – Что случилось? Джун, в чем дело?

Говорить Джун не могла, только плакала. Изабел тихонько прикрыла дверь в комнату Чарли и повела сестру за руку в их спальню. Едва за ними закрылась дверь, как Джун плача сползла на пол.

Упав перед сестрой на колени, Изабел отвела пряди волос, липнущие к влажному лицу Джун.

– Что случилось?

Джун все еще сжимала некролог. Даже не понимала, что он по-прежнему у нее в руке. Взглянула на скомканную бумажку, сунула ее Изабел, которая просмотрела заметку и ахнула.

– О нет. Нет, нет, нет, – повторила Изабел и, тоже заплакав, обняла сестру.

Джун ухватилась за Изабел и зарыдала так громко, что испугалась, как бы не разбудить Чарли.

Глава 15

Кэт

Выглядела и пахла Итальянская пекарня волшебно, ты словно переносился в Рим и входил в pasticceria[2]. Заведение специализировалось на итальянских пирожных – канноли с рикоттой, с желтым и шоколадным кремом, посыпанные кусочками шоколада, маленьких пирожках, посыпанных сахарной пудрой, слойках с кремом, пирожках с омаром и «наполеоне».

При виде Маттео в зеленой футболке и джинсах, сидящего в кафе за круглым столиком с чашкой эспрессо и маленькой тарелочкой печенья, Кэт почувствовала себя невероятно счастливой. Когда открыла дверь, над ней звякнул колокольчик. Маттео улыбнулся и встал. Его отец Алонцо стоял за прилавком. Ростом он не уступал своему высокому сыну, но более плотный, в его темных редеющих волосах проступала седина.

– Значит, это и есть моя очаровательная конкурентка, – провозгласил Алонцо, выходя из-за прилавка, и с улыбкой на добром лице взял Кэт за обе руки. – Очень приятно познакомиться, готов поучиться у вас.

Как он любезен.

– Я польщена, что вы считаете мои маффины хорошими, мистер Виола. Вся моя семья обожает ваши канноли. Обычно мы не покупаем выпечку, едим только мое, но ради ваших канноли и тирамису делаем исключение. Мой юный племянник думал, что предает меня, покупая на деньги, заработанные прогулками с собакой, ваши канноли.

Он несколько дней ими восхищался.

Упомянув о Чарли, Кэт с тревогой вспомнила о Джун, которая этим утром не встала с постели. Когда вчера вечером Кэт вернулась домой от Оливера, то застала двоюродных сестер сидящими на кровати Джун. Глаза у Джун покраснели от слез. Изабел показала Кэт некролог.

Этим утром Кэт слышала, как Джун плачет, но лежала она лицом к стене и не повернулась. Когда Кэт услышала, что Чарли вышел из своей комнаты с обычным утренним приветствием «Эй, на палубе!», она сказала Джун, что проводит Чарли в школу и скажет мальчику, что у мамы разболелась голова. Изабел позвонила в «Букс бразерс» сообщить, что Джун чувствует себя плохо и не выйдет сегодня на работу. Когда Кэт вернулась, проводив Чарли, Джун все так же лежала на кровати лицом к стене.

Кэт прилегла рядом и погладила сестру по спине, предложила Джун любимые ею сконы с кусочками корицы и белым шоколадом, которые испекла рано утром. Но Джун едва покачала головой.

– Мне просто нужно побыть одной, – сказала она.

Кэт передала это Изабел, которая с утра тоже много раз поднималась в спальню.

Изабел сказала, что приглядит за сестрой, поэтому Кэт отправилась на условленную встречу в Итальянскую пекарню.

– Жаль, что вы не можете познакомиться с моей женой, матерью Маттео. Она сегодня ухаживает за приболевшей маленькой племянницей. Но я уверен, скоро у вас будет возможность с ней увидеться. – Алонцо повернулся к сыну. – Приготовь-ка для юной леди эспрессо, а я пока проверю, все ли готово на кухне.

Однако несколько мгновений Маттео не двигался. Он во все глаза смотрел на ее кольцо.

– Похоже, вас можно поздравить.

Кэт глянула на кольцо – изумительный бриллиант сверкал на ее пальце в красивой старинной оправе – и выдавила что-то вроде благодарственной улыбки.

– Мне не терпится оказаться на кухне. Здесь потрясающе пахнет. Как чудесно, что ваш отец нашел время дать мне урок, – пробормотала она сбивчиво.

Кэт видела, что Маттео за ней наблюдает, ждет разъяснений. Но что она могла сказать о кольце?

«Я сказала „да“, но не уверена? Я точно не понимаю, почему не уверена? Моя мать уверена и заставила меня почувствовать себя увереннее, но я смотрю на тебя, оглядываюсь здесь, в заведении моей мечты, и гадаю…»

– Хотите эспрессо? – спросил Маттео, не сводя с нее своих темных глаз.

«Интересно, о чем он думает?» – спросила себя Кэт.

Она не знала Маттео настолько хорошо, чтобы догадаться о его мыслях по выражению лица. От кофе она отказалась, и Маттео пригласил ее на кухню.

В большой кухне Алонцо стоял за старым деревянным фермерским столом, на котором были разложены тесто, завернутое в пленку, миски, все необходимое для приготовления канноли. Маттео встал в дверях, прислонившись к косяку. Прихлебывал эспрессо и наблюдал за Кэт.

– Расскажите, как вы решили стать пекарем, открыть собственную pasticceria, – попросила Кэт, вставая рядом с Алонцо и взглядом охватывая разложенные перед ней приспособления и ингредиенты.

В мисках разного размера лежало все – от муки и сахара до сыра рикотта. Они договорились, что сегодня Алонцо даст ей урок, а на следующей неделе Алонцо и Франческа придут в гостиницу, чтобы поучиться печь маффины.

– Решил? – переспросил Алонцо, пока она просеивала муку на большую деревянную доску. – Это происходит помимо нашей воли, не так ли? Тебя тянет на кухню, к плите. Я уже ребенком пеки продавал в деревне пирожные и хлеб. А теперь, во время отпуска, мы с женой путешествуем, ищем новые – как это вы говорите? – сногсшибательные рецепты хлеба и пирожных, благодаря чему мы узнаем что-то новое, чему-то научимся.

«Какая вдохновляющая мысль!» – подумала Кэт.

– Звучит чудесно. Мне бы хотелось поездить по миру, перепробовать все пирожные. А когда найду такое, что сведет меня с ума, поступлю в ученики к этому мастеру.

– Очень здравое желание. Вы молоды, можете поехать. К примеру, с мужем в свадебное путешествие. – Он кивнул на кольцо.

Снова Кэт посмотрела на кольцо, потом на Маттео. Тот дернул плечом и ушел в переднее помещение.

«Маттео разочарован, – сообразила Кэт. – Вероятно, планировал пригласить меня погулять после мастер-класса по приготовлению канноли».

От этой мысли Кэт прошиб озноб. Она попыталась представить, на что может быть похоже свидание с Маттео – с парнем, который вырос в семье иммигрантов и мог много рассказать о своей семье и родственниках. С парнем, который учился в медицинской школе в Нью-Йорке, вернулся домой на время ординатуры, чтобы быть поближе к родителям, пока отец проходил химиотерапию. С парнем, побывавшим в пятнадцати странах. С парнем, который мог бы шептать ей на ухо всевозможные романтические слова по-итальянски.

«Это внешнее, – напомнила она себе. – Я его романтизирую. Я даже толком его не знаю».

Ее первый настоящий бойфренд, которого в шестнадцать лет она считала умным, искушенным и якобы светским, оказался до такой степени ограниченным, что Кэт удивилась, пока наконец не осознала, что подлинная совместимость, влечение друг к другу и любовь имеют мало общего со списком талантов. Другой парень, который всех называл «чувак», ездил по стране за «U2», летом делал бизнес на стрижке газонов, а зимой орудовал видавшей виды снегоуборочной машиной, знал о политике и истории больше любого известного ей человека.

«Люди могут удивлять. И я не позволю, чтобы меня ослепило звучное итальянское имя и хирургические штаны. Или обалденный брюшной пресс и экзотически красивое лицо. Уже ослепили, конечно, – призналась она себе, – но я не поддамся. Оливер заслуживает лучшего».

– Я уже дал этому тесту выстояться положенный час, – сообщил Алонцо. – Я не знал, сколько у вас времени, поэтому не хотел тратить его на ожидание.

Рецепт он записал на листке бумаги и объяснил, как замешивал крутое тесто. Затем шаг за шагом показал, как пользоваться формой, как жарить трубочки для канноли до золотисто-коричневого цвета, всего пару минут, и как заполнять их смесью крема, рикотты и сахара. Они сделали несколько видов начинок, окунули концы некоторых канноли в растопленный шоколад, посыпали шоколадной крошкой.

Кэт было так хорошо, что она совсем забыла о кольце. И о Маттео. Пока он не вернулся в кухню за образцом ее работы. Алонцо отлучился обслужить покупателей, и внезапно на кухне стало тесно от слишком близко стоящего Маттео. Кэт чувствовала запах его мыла. Она следила, как он подносит трубочку к своим слишком уж сексуальным губам и откусывает.

– Perfetto, – произнес Маттео. – Идеально.

С улыбкой она тоже попробовала.

«Хорошо. Не так, как у Алонцо Виолы, но все равно хорошо».

– У тебя на губе немного крема и сахарной пудры, – прошептал Маттео, не сводя глаз с ее рта. – Я бы помог тебе убрать их, но кольцо не позволяет.

Что-то внутри у нее ослабло, хрупкий барьер, который и не мог устоять, сколько бы она ни твердила себе, что Маттео просто красивый парень, отец которого может научить ее печь настоящие канноли. Ей понравилось, что он уважает ее помолвку. Даже если в эту самую минуту именно Кэт была повинна в неуважении к столь знаменательному событию.

Маттео откусил еще от канноли.

– Я восторгаюсь тем, что ты полностью отдалась уроку. Вижу твою страсть, то, как серьезно ты относишься к пекарскому делу. Однажды у тебя будет своя пекарня, не сомневаюсь.

– Это моя мечта, – призналась Кэт, оглядываясь вокруг. – Эта плита, эти серебряные миски, этот просеиватель для муки… Это место. Однажды. – Она положила свою трубочку. – Сейчас же все так… непрочно.

– Кроме этого. – Он выразительно смотрел на кольцо.

– Даже это, – прошептала она так тихо, что не поняла, произнесла ли это вслух.

– О? – серьезно удивился он.

Кэт уставилась на просеиватель для муки.

– Сейчас все приводит меня в смятение. Моя мама… Она… ты знаешь, что с ней. Я не способна думать. Не могу… не знаю, как отношусь к тем или иным ситуациям, событиям, людям. Чувствую себя просто…

– Чувствуешь просто – что? – Он накрыл ее руку ладонью.

Его ладонь была сильной, теплой.

– Как на дороге с односторонним движением, наверное. – Она воздела руки вверх, немедленно пожалев о потере контакта с его кожей.

– На дороге с односторонним движением куда? Ты имеешь в виду свою нынешнюю жизнь?

Кэт повернулась к нему.

– Да, именно это я имею в виду. Свою нынешнюю жизнь. Жизнь, которая не изменится. Ничего не изменится. Я выйду за парня, с которым познакомилась в пять лет. Испеку свою стомиллионную лепешку и маффин для гостиницы. Раз в год стану ездить на отдых в Париж, в Рим или куда-нибудь еще, где всегда хотела побывать. А потом буду возвращаться домой, к жизни, которая навсегда для меня установлена.

– Установлена? Кем?

Она перестала мерить кухню шагами.

– Кем? – Ха. Кем – это правильно. – Обстоятельствами. Я думала пойти в колледж, но знала, что хочу открыть свою пекарню, поэтому решила, что буду заниматься своим ремеслом, печь для гостиницы. Так я и поступила. А поскольку моя мать всегда была здесь одна, моя жизнь и помощь всегда казались правильным поступком.

– Значит, жизнь, которая больше не кажется тебе правильной, установила ты сама. Ты же знаешь, что можешь изменить свою жизнь, не так ли? Человек сам кузнец своего счастья, как говорится.

– Но сейчас моя мать умирает, Маттео. И ее самое большое желание – увидеть меня пристроенной и счастливой, замужем за парнем, которого мой отец любил как собственного сына. И я не уверена, что не хочу выходить за Оливера. Он – золото, как говорит моя подруга Лиззи. И это правда. Просто я не уверена, что готова остепениться. Я хочу увидеть Париж, поесть тапас в Испании. Я хочу побывать на земле, где была ферма Исака Динесена[3] в Африке. Мечтаю попробовать все пирожные в Париже и поучиться у таких мастеров, как твой отец. Но это нереально.

– Это еще почему? Тебе двадцать пять лет, Кэт Если ты не соберешься объехать мир, познакомиться с новыми людьми и пережить приключение сейчас, то когда?

– Моя мать умирает. А Оливер сделал мне предложение, и я согласилась. Моя свадьба в «Трех капитанах» успокоит ее сердце.

Маттео задумчиво посмотрел на Кэт.

– Мне кажется, ее сердце умиротворится, если ты будешь счастлива. Но как бы и куда бы ни привела тебя жизнь, Кэт, я рад, что познакомился с тобой.

Слезы так близко подступили к глазам Кэт, что она отвернулась и усилием воли заставила себя не плакать.

– Полагаю, свадьба уже скоро…

Кэт повернулась к нему, пораженная, что Маттео затронул эту тему. Выходит, он понимает.

– Мы назначили торжество на ноябрь, примерно на День благодарения. Это любимый праздник моей матери. Она занята проработкой деталей… когда есть силы. Это не слишком большая нагрузка для нее – беготня по свадебным салонам и фирмам по выездному обслуживанию, чтобы попробовать стейк на ребрышке?

– Ей потребуется самой судить о том, что она может. Если почувствует слабость, то просто отдохнет. Но если желает планировать твою свадьбу, вероятно, это ей и нужно: радостная цель, красивый жизненный цикл, новое начало. Если только за этим кроются настоящие причины.

Настоящие причины? Настоящее и не настоящее настолько смешалось в голове, что Кэт уже не отличала одно от другого. И новое начало… Почему мысли о браке с Оливером, о жизни в Бутбей-Харборе, об управлении гостиницей и даже об открытии в центре города своей пекарни кажутся чем-то несовместимым? Отчаянно засосало под ложечкой.

– Мне лучше вернуться в гостиницу. – Ей требовалось выйти на воздух. – Спасибо, что устроил это совершенно особое утро, Маттео. Я никогда его не забуду.

Кэт начала собирать миски, чтобы отнести в раковину, но Маттео остановил ее, впился взглядом своих темных глаз в ее глаза.

– Ты наша гостья.

– Спасибо тебе. За все.

Он улыбнулся, и Кэт поспешно прошла мимо него из кухни. Прочь от этого лица, этого тела и завораживающего голоса.

Несколько минут Кэт рассыпалась в благодарностях перед Алонцо. Тот крепко обнял ее и вручил коробку пирожных для семьи, включая кое-что «экстраособое» для Лолли.

Ей одновременно хотелось и остаться, и удрать.

Днем Кэт отвезла Лолли в больницу для анализа на подсчет форменных элементов крови. Изабел почти не отходила от Джун, которая ради Чарли встала с постели, но была настолько потрясена, что едва разговаривала. Кэт предложила встретить Чарли на остановке школьного автобуса, но Джун сказала, что сходит сама, что не видела милого лица Чарли со вчерашнего вечера.

Кэт пошла с ней, не нарушая молчания сестры во время короткой прогулки – не спрашивая, ничего не утверждая. Когда они вернулись домой, Джун исчезла в спальне. Кэт рассказала обо всем Лолли, которая медленно поднялась наверх, в комнату в мансарде, где провела с Джун не меньше получаса, прежде чем Кэт увидела через маленькое кухонное окошко, как Джун помогает ее матери спускаться по задней лестнице.

«Джун выглядит получше, – подумалось Кэт. – Что бы Лолли ни сказала, это явно помогло».

Пока медсестра входила и выходила из палаты в ходе проверки всех жизненно важных органов Лолли, сама Лолли, отдыхая в мягком кресле, медленно листала свадебный журнал. Даже переворачивание страниц, казалось, отнимает у нее силы.

– О, Кэт, взгляни на это.

Кэт придвинула стул поближе к матери и посмотрела на фотографию. Невеста в красивом, простом свадебном платье, как раз в таком, которое остановило бы Кэт у витрин свадебных салонов. Белое атласное платье без рукавов, длиной до середины икры, неуловимо отсылало к моде пятидесятых годов. Бледно-бледно-голубые ленточки шли по линии талии, поднятой, как в начале девятнадцатого века, под грудь. Платье предназначалось для свадьбы в Мэне под открытым небом.

«Я могла бы представить себя в таком платье. Могла бы», – задумалась Кэт.

– Идеально, мама. Ты ведь всегда знала мой стиль, – произнесла она вслух.

– Ты естественная. Любишь простоту. Никакого беспорядка и суеты.

«Тем не менее я усложняю свою жизнь», – молча возразила Кэт.

Глаза у Лолли остекленели, она поднесла руку ко рту и жестом попросила Кэт подать «миску для рвоты», как она ее называла. Кэт невыносимо было видеть мучения матери, причиняемые тем, что, как считалось, ей помогает.

«Как она выдержит второй сеанс химиотерапии на следующей неделе, когда до сих пор не отошла после первого?»

Закончив, Лолли откинулась в кресле. Ее лицо блестело от пота. Кэт сбегала в туалет на другой стороне коридора, принесла влажную ткань и обтерла лоб и щеки матери, провела ладонью по макушке, приглаживая выбившиеся из косы потные пряди волос. Пучок светлых, с проседью волос остался в руке Кэт, и она расплакалась.

– Все нормально, Кэт, – успокаивающее произнесла Лолли. – Это то, что происходит. То, чего ожидают. Что я ненавижу, так это сюрпризы.

Кэт смотрела на волосы, которые держала в руке.

– Я люблю тебя, мама, – проговорила она, сама удивившись. И несомненно удивив мать.

Лолли взяла Кэт за руку.

«Скоро я ее потеряю, – паниковала мысленно Кэт. – Надо куда-нибудь уйти, уединиться и просто поплакать, излить страх и неуверенность».

Но она не могла плакать в туалете и огорчать мать.

Лолли достала из своей огромной сумки пакетик с пшеничными крекерами, ее любимым средством от тошноты.

– Кэт, не принесешь мне чаю со льдом? С двумя ломтиками лимона. И с одной ложкой сахара.

– Сейчас принесу, – обрадовалась Кэт поручению.

По пути она забежала в комнату отдыха и поплакала там, потом помчалась в кафетерий. Но, спеша по коридору, увидела у одной из палат Маттео, изучающего закрепленные на клипборде записи. Кэт остановилась не в состоянии унять поток слез.

– Кэт? С твоей мамой все в порядке?

– Она такая слабая, бледная, ее тошнит. У меня в руке остался пучок ее волос. – Кэт сообразила, что так и держит его в руке и сжала ладонь. – Это невыносимо. Невыносимо.

Она расплакалась, и Маттео, взяв ее за руку, повел к стульям в коридоре.

«Мама в таком состоянии выбирает платья и туфли и думает о закусках. И это единственное, что доставляет ей сейчас радость», – размышляла Кэт.

Маттео жестом предложил Кэт сесть, потом сел рядом сам, не выпуская руки девушки.

– Постарайся запомнить: побочные эффекты от химиотерапии временные, сейчас химия необходима твоей маме.

– Я не представляла, что это будет так. Думала, химия улучшит ее самочувствие. А маме только хуже. Для меня это невыносимо.

Маттео наклонился к Кэт и забрал у нее волосы Лолли, завернул в салфетку, которую достал из кармана.

– Это побочный эффект. – Он встал и выбросил сверток в маленькую мусорную корзину в конце ряда стульев. – Но это помогает продлить ей жизнь.

– Все равно ужасно.

Его темные глаза светились таким сочувствием, полны были такого сострадания, что Кэт захотелось прильнуть к нему.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Кэт. Помню, как проходил через это, когда болел мой отец. Когда ты видишь, что горячо любимый человек страдает, когда чувствуешь свою беспомощность, единственный способ пережить это – опираться на друзей, родных, на всех, кто дает тебе силы.

– Ничего, что я опираюсь на тебя?

– Ты даже не представляешь, насколько ничего. – Телефон у Маттео завибрировал, и он проверил вызов. – Послушай, сегодня мы узнаем, как скорректировать вливание на следующей неделе. Это очень поможет. – Телефон завибрировал снова. – Мне нужно идти, Кэт. Но звони мне в любое время дня и ночи. Поняла?

– Поняла, – ответила она, с удивлением ощущая прилив сил.

«Я смогу принести маме чай со льдом, оставаться с ней, а не расклеиваться и ухудшать тем самым ее самочувствие».

Она провожала Маттео взглядом, пока он не скрылся за углом.

– А я и не подозревал, что вы настолько близки с врачом твоей матери.

Кэт вздрогнула – перед ней стоял Оливер, разгневанный и смущенный. Кэт вскочила с пылающими щеками. Он пристально смотрел на нее, в его голубых глазах смешались злость и обида.

– Я пришел, потому что вчера вечером ты беспокоилась о сегодняшних анализах. Говорила, что тебе нужно быть сильной ради матери, особенно когда Джун тоже нужна поддержка. Я пришел поддержать тебя. Но похоже, ты нашла другую опору.

«Только не это», – взмолилась молча Кэт.

– Оливер, я сблизилась с Маттео… доктором Виолой за последние несколько недель, и когда вышла из маминой палаты, я расплакалась, и он подвел меня к этим стульям, чтобы поговорить.

Он держал меня за руку, потому что… – Она замолчала, понимая, что сказанное сейчас не будет ложью.

– Потому что…

– Потому что он стал хорошим другом.

– Знаешь, Кэт, я стоял там и наблюдал за вами с того момента, как твой «хороший друг» Маттео подвел тебя сюда… за руку. Я видел, как ты на него смотрела. Как он на тебя смотрел. Поэтому не лги мне в лицо.

– Оливер, я не…

– Ты спишь с ним?

– Оливер!

– Ты спишь с ним? – повторил он. Медленно. С яростью.

– Нет.

– Скажи мне прямо сейчас, Кэт. Ты хочешь вернуть кольцо? Я прошу тебя сказать правду.

Она на мгновение опустила голову, уставилась на колени, заставляя ум, сердце сказать ей, что она чувствует.

– Нет, – ответила она.

«И мне придется положиться на то, что это правда, что глубоко в душе, вопреки всему, я все же хочу выйти замуж за Оливера Тейта».

На лице Оливера отразилось облегчение.

– Я не хочу усложнять жизнь именно сейчас, Кэт. Я знаю, тебе сейчас очень тяжело. Знаю, что должен дать тебе серьезную отсрочку. Но если ты что-то мне говоришь, я намерен этому верить. Хорошо? Это и есть любовь и доверие.

Она кивнула.

– Мне нужно принести маме чай со льдом, – робко взглянула на Оливера Кэт. – Я приеду сегодня вечером, ладно? Мы еще поговорим.

Он тоже кивнул и обнял ее, и Кэт чувствовала на себе его взгляд, пока спешила по коридору к лифтам.

На следующее утро Кэт и Лолли отправились в «Прекрасные невесты», элегантный маленький салон в центре города, на встречу с владелицей Клер Уигнолл. Лолли позвонила Клер, когда они вернулись из больницы, и рассказала о фотографии, которую они видели в журнале «Невесты побережья», имевшемся в салоне у Клер. Именно этого платья у нее не было, но имелись два очень похожих.

«Маскарад. Иллюзия. Сказка». – Эти мысли поразили Кэт, когда она вошла в магазинчик.

На стенах висели фотографии настоящих невест в платьях от «Прекрасных невест». В помещении стояли наряженные манекены с фатой на голове. Клер поздоровалась с Лолли и Кэт, поздравила Кэт, повосторгалась кольцом, затем провела их в примерочную, где стоял диванчик для двоих. На двери примерочной висели два платья.

– Лолли, садитесь сюда. – Клер жестом пригласила Лолли на стоящий лицом к двери диванчик с обивкой из абрикосового плюша. – Кэт, заходи в примерочную, надевай платье и выходи, когда будешь готова. Там уже есть и миленькие атласные туфли твоего размера.

Лолли с улыбкой села.

– Мне не терпится увидеть тебя в свадебном платье.

Кэт улыбнулась в ответ, но сердце у нее застучало быстрее. Стоя там, щупая пластиковый чехол первого платья, она поняла, что не хочет его примерять. И второе тоже. Вообще никакое. Считается, что при первом посещении свадебного салона таких чувств быть не должно. Несколько месяцев назад, когда Лиззи только-только обручилась, она заставила Кэт посмотреть подряд два выпуска «Найди свое платье», телевизионного реалити-шоу о знаменитом свадебном салоне в Нью-Йорке. Ей полагается испытывать такие же чувства, какие испытывали те невесты. Волнение. Надежду найти подходящее платье. Предполагалось, это станет важным, волшебным моментом в ее жизни.

Прошлым вечером она пошла к Оливеру, как обещала, но он не стал допытываться о ее чувствах, вспоминать о том, что она держалась за руки с ординатором из группы врачей ее матери, а повел себя в своей классической манере: проявил доброту. Не потребовал объяснить, просто открыл дверь, обнял и прижал к себе, что Кэт и требовалось: объятие от лучшего и самого старого друга. Они сходили в центр города за мороженым и лизали друг у друга шербет, затем вернулись домой к Оливеру, и он занимался с ней любовью, как всегда, страстно.

Этим утром Лолли, чьи голубые глаза сияли, а щеки порозовели по сравнению с предыдущим днем, сказала дочери о договоренности со свадебным салоном. Кэт испытала то же ощущение равновесия мира, как раньше. Это было противоядие для рака Лолли: химия лишала Лолли сил, помолвка Кэт укрепляла ее.

Но теперь, стоя среди всей этой белизны, среди всех этих платьев, символизирующих вечность, будущее, обеты, она уже не была столь уверена, что ей следует принимать решение даже о длине платья, не говоря уже об остатке своей жизни.

«Притворись, что у тебя мигрень, – подумала Кэт. – Внезапно почувствуй слабость и ухватись за дверь. Просто выберись из этого магазина».

Вот только что здесь сидела на абрикосовом диванчике ее мать, потерявшая двадцать килограммов по сравнению с серединой августа. На бледном исхудалом лице Лолли Уэллер, совсем неромантичной женщины, застыло выражение неподдельного счастья.

Лолли ахнула, и Кэт резко повернулась, держась за ручку двери.

– О, Кэт, посмотри на эту фату, – проговорила Лолли, осторожно поднимаясь и направляясь к бюсту на старинном столе. Фата была короткая, венок представлял собой очаровательное сочетание крохотных белых морских звезд и бутонов роз. – Какое совершенство. Кэт, ты видишь морские звезды?

Ее отец коллекционировал морские звезды. Всех видов. От тяжелых серебряных пресс-папье до вылепленных из папье-маше, которые Кэт делала в начальной школе на каждый День отца.

– Красивая, – согласилась Кэт, вспоминая о маленьких золотых морских звездах филигранной работы, купленных отцом на «тот день, когда ты проколешь себе уши». Кэт умоляла мать позволить проколоть их в тот же день, и Лолли уступила. Кэт носила те серьги постоянно, они висели в ее ушах и сейчас.

«Ты что-то пытаешься мне сказать, вселенная?» – мысленно обратилась к потолку Кэт.

Клер кивнула ее матери, и Лолли сняла фату с бюста. Она подошла к Кэт и та нагнула голову, чтобы мать смогла надеть ей фату. Головной убор оказался вообще-то удобным, не жал, не царапал.

Лолли прикрыла ладонью рот.

– О, Кэт. Ты только посмотри на себя!

Она встала позади Кэт у зеркала, висящего на стене над столом.

Фата красивая. И Кэт почувствовала себя в ней настоящей невестой.

Лолли сжала плечи дочери.

– Пойди примерь с ней эти платья.

– Скажи, если нужна будет помощь, – кивнула Клер. – Эти два платья легко надевать и снимать.

Кэт скользнула в элегантную примерочную, по размерам почти не уступающую номеру «Альбатрос» в их гостинице. Кэт повесила два платья на высоко расположенный крючок, сняла фату и положила на мягкую скамейку, затем освободилась от рубашки и юбки. Надела первое белое атласное платье и потянулась застегнуть «молнию» на спине.

«Красивое. И впрямь похоже на то с фотографии».

Кэт снова надела фату и осмотрела себя в трехстворчатое зеркало. Она по-прежнему воспринимала это как маскарад, иллюзию. На самом деле Кэт не верила, что собирается быть невестой.

– Кэт, нужна помощь?

Она вышла и встала перед матерью.

– Какое милое, – улыбнулась Лолли.

– Прекрасно, – поддержала Клер. – А ты сама что думаешь, Кэт?

– Ну… мне нравится. – Кэт повертелась перед трехстворчатым зеркалом в углу салона. – Но я не вполне уверена, что это то самое.

– Примерь другое. И помни: это твой первый день, твои первые пять минут в этом магазине. Возможно, тебе понадобится примерить десять, двадцать платьев, чтобы выбрать одно. Ты узнаешь его, как только наденешь.

Десять или двадцать платьев? Кэт подумала, что примерка двух и то невыносима.

Вернувшись в примерочную, она сняла платье № 1 и повесила его на плечики, затем надела платье № 2. Едва Кэт взглянула на себя в зеркало, как что-то в ней изменилось.

«Вот мое платье…»

Она поняла это ясно и четко. Идеальное, прекрасное и бесподобное. Кожа Кэт словно светилась. Девушка надела фату и ахнула, увидев себя.

«Это просто красивое платье, – напомнила она себе. – Это ничего не значит. Вселенная ничего не говорит. Это просто платье, в котором я случайно выгляжу так, будто оно сшито для меня, оно было сшито только для меня…»

– Кэт, готова?

Она глубоко вздохнула.

«Как только мать увидит меня в этом платье, с этой фатой, она расплачется», – поняла Кэт.

Ее мать не отличалась сентиментальностью, но если платье тронуло Кэт, заставило ахнуть, то на Лолли оно произведет впечатление вдвойне.

Она открыла дверь. И не ошиблась. Лолли встала, держась за сердце. Тут же закрыла лицо руками, на глазах у нее выступили слезы.

«Никогда еще мать не любила меня так», – поняла Кэт.

– Это оно, – сказала Кэт.

– Переделки почти не понадобится. – Клер улыбнулась. – Мне нужно будет только чуть убрать в талии и на полдюйма удлинить подол, но в остальном платье сшито словно на тебя.

– Стоит, наверное, целое состояние? – спросила Кэт.

– Платье твоей мечты, какое бы оно ни было и сколько бы ни стоило, оплачено Неизвестным лицом. – Клер блеснула глазами. – Скажу тебе, нечасто у меня так бывает.

«Оливер».

Лолли просияла.

– Что ж, тогда, если ты уверена в выборе, мы его берем.

Кэт снова посмотрела в зеркало. Оливер договорился об оплате платья ее мечты, чтобы матери не пришлось переживать из-за стоимости. Чтобы Кэт не переживала из-за переживаний матери.

Лолли встала рядом с ней, любуясь отражением дочери.

– Если последним в своей жизни я увижу, как ты пойдешь в этом платье к алтарю на заднем дворе «Трех капитанов», я уйду счастливой.

Кэт уставилась на мать.

Последним в своей жизни я увижу…

– Но если ты не уверена, Кэт, – качнула головой Лолли, – можем продолжить поиск. На манекенах я вижу не меньше трех платьев, которые будут выглядеть на тебе изумительно.

Если ты не уверена, если ты не уверена, если ты не уверена…

Слова бились в голове Кэт, и ей захотелось бежать от зеркала. Уверена она была только в одном: в желании сделать свою мать счастливой, сколько бы дней ей ни осталось.

– Я уверена, – сказала Кэт.

Глава 16

Изабел

– Помнишь это? – спросила Джун, показывая фотоальбом.

Сидящая по-турецки Изабел опустила на колени альбом, который листала, и посмотрела фото, которое показывала Джун. Изабел, Джун и их родители улыбаются рядом с утенком Дональдом в парке «Мир Уолта Диснея», когда Изабел было семь лет, а Джун – четыре года. Их отец в шляпе Микки-Мауса, с ушами, а мать – такая красивая в белом хлопчатобумажном сарафане, в соломенной шляпе и с наклейкой Золушки, которую прилепила ей на руку Джун.

Изабел и Джун спустились в полуподвал «Трех капитанов» поискать в сундуках их матери дневники. Вместе они перерыли все сундуки, но дневников там не оказалось. В двух сундуках они обнаружили двенадцать фотоальбомов и, увлекшись, последние полчаса просидели над ними. В течение многих лет Лолли напоминала Изабел про альбомы, но та отобрала несколько любимых в первые недели после смерти родителей и всегда страшилась заглянуть в остальные. Боялась воспоминаний. Скорби. Сожалений.

Час назад, когда Изабел поднялась в спальню в мансарде за свитером для гостьи, то нашла Джун на балконе. Сестра смотрела на гавань с таким печальным выражением, что Изабел едва не заплакала. Прошло два дня, как Джун узнала о смерти отца Чарли, случившейся в тот самый день, когда они должны были встретиться в Центральном парке. И хотя она встала с кровати, перемещалась по дому и ради Чарли делала вид, будто все хорошо, на душе у нее было пусто. Изабел предложила Джун составить ей компанию в поиске дневников, не совсем понимая, поможет это сестре или напомнит о других потерях, но Джун кивнула и вместе с ней пошла в полуподвал.

Вещи родителей, любимое платье матери, старые, в стиле Джона Леннона, очки отца в металлической оправе, похоже, навели Джун на благотворные размышления. Взяв очки, она рассмеялась, о чем-то задумалась, но не поделилась своими мыслями. Затем уткнулась лицом в шарф, который был на отце в день его смерти – из темно-синей шерсти, связанный супругой. Джун заплакала. Изабел обняла сестру, и та снова разразилась горькими причитаниями: «Все умирают. Все умирают…»

Когда Изабел уже решила, что Джун сейчас убежит, она заметила пачку писем, относящихся к последнему году их с Джун отдыха в летнем лагере. Изабел было тогда четырнадцать лет, а Джун – одиннадцать. Изабел наслаждалась каждой минутой вдали от дома, хотя вожатый и директор грозили отправить ее домой, если она еще раз нарушит хоть одно правило. Но Джун ужасно тосковала по дому.

Изабел вытащила из связки верхнее письмо и начала читать вслух, обратив внимание, что Джун подобралась поближе.

Моя дорогая Джун-Жучок!

Говорят, что тебе трудновато в лагере и ты хочешь вернуться домой. Я понимаю, вокруг тебя много нового, а это может быть непросто. Но ты такая умная, сильная девочка, с огромным сердцем. У тебя так много интересов, и я знаю, что если ты дашь лагерю шанс, то найдешь свое место и своих друзей и вдруг захочешь, чтобы отдых в лагере никогда не кончался. Давай подождем еще неделю, Джун. Если тебе будет совсем невмоготу, мы с папой приедем за тобой. Но покажи лагерю «Акадия», какая ты – веселая, умная, чуткая, способная к творчеству, обладающая воображением, отличный танцор и хороший друг, сильная телом и духом. Тебе все по плечу, Джун.

Любящая тебя мама.

– Она действительно нас любила. – Джун прижимала письмо к сердцу, затем сложила его и сунула в задний карман джинсов.

«Она действительно нас любила – даже меня, – подумала Изабел. – Мы правильно сделали – обе, – что спустились сюда».

Джун улыбнулась диснеевскому снимку и перевернула несколько страниц, даже в какой-то момент засмеялась. Изабел посмотрела на фотографию, где отец пытался усадить совсем маленькую Джун на «плечи» снеговику, а Изабел, лет пяти или шести, втыкала морковку-нос в «лицо» снеговика. Остаток альбома они просмотрели вместе, потом Джун отложила его и вытащила из связки еще одно письмо.

– Это она писала тебе, Из, – сказала Джун и начала читать вслух.

Дорогая Изабел!

Мы с папой очень скучаем по тебе, Иззи-биз. Дома без тебя однозначно тихо. Мы не очень ладили с тобой в последние недели перед твоим отъездом в лагерь, но я знаю, что когда ты вернешься домой, мы много времени проведем вместе. Я даже посмотрю новый фильм «Крик».

Твой вожатый рассказал, что тебя очень сильно потрясла смерть Флопа, который три года был кроликом лагеря и прожил хорошую, счастливую жизнь в окружении обожающих его детей. Ребятам нравилось трогать его мягкие длинные уши, гладить по блестящей шерстке. Твой вожатый сказал, что одна девочка очень тосковала по дому, пока ее не назначили ответственной за утреннюю кормежку Флопа морковкой, и один вид Флопа и его двигающегося розового носа настолько ее развеселил, что она совсем забыла о своем желании вернуться домой. Это был особенный кролик, и когда мы теряем что-то или кого-то для нас особенного, нам нужно вспоминать приятные подробности, хорошие моменты и хранить их в сердце. Именно так я справляюсь с потерями. Например, когда умер Дедуля. Тебе было всего пять лет, и ты, вероятно, не помнишь, но мне было так грустно, пока я не начала вспоминать, какой особенной чувствовала себя в присутствии Дедули, каким он был прекрасным отцом, как рада я была, что он есть в моей жизни. Я сосредоточилась на этом, и мое сердце излечилось, а не осталось разбитым.

Надеюсь, это поможет, Изабел, моя храбрая девочка.

Любящая тебя мама.

Вся в слезах, Изабел в недоумении уставилась на Джун.

– Прочти еще раз, – попросила та.

Изабел прочла. Она совершенно забыла о Флопе. И совсем не помнила ни деда, ни его смерть. Ни этого письма.

– Она права. – Джун взяла письмо и пробежала его глазами. – Мне нужно помнить, какой особенной я чувствовала себя в присутствии Джона, как мне повезло, что я с ним познакомилась, даже на такое короткое время. – Она окинула взглядом вещи родителей, посмотрела на потолок. – Спасибо, мама.

Изабел сжала руку Джун.

– Оставь письмо у себя.

Визиты в полуподвал очень помогли за последние несколько дней и Изабел. Она перестала ждать звонка Гриффина. Происшествие с малышкой Эмми, случившееся три дня назад, отпугнуло его – может, не обязательно от Изабел, как предположила прошлым вечером Кэт, а от свиданий, точка. Изабел и сама не ощущала себя готовой к свиданиям, поэтому, возможно, и к лучшему, что Гриффин останется в ее фантазиях, где происходят всевозможные чудеса, как, например, медленные поцелуи и ласки. Как те фрагменты разговоров, что пробуждали в ней чувства, которые Изабел перестала испытывать в своем браке – что она сексуальна, интересна, желанна.

В ее фантазиях не происходило ничего плохого. Дети не пропадали, залезая в собачьи будки. Подростки не смотрели на нее со злостью. И мужчины, к которым она только-только позволила себе почувствовать симпатию, не отстранялись и не вызывали у нее желания внутренне сжаться.

Однако такой образ мысли помешал Альберту Бруксу попасть на небеса в фильме «Защищая свою жизнь».

Перебирая письма дальше, Изабел нашла целый пакет с ксерокопиями писем, которые Лолли многие годы посылала в школы Изабел, Джун и Кэт – учителям и директорам.

Уважаемая мисс Паттерсон, спасибо, что сообщили об отказе Изабел участвовать в занятиях по английскому языку и представить эссе по заданному тексту. Как вы знаете, она меньше месяца назад потеряла своих родителей и медленно возвращается к обычной жизни. Возможно, вы могли бы проявить понимание и сочувствие, учитывая, что в тексте рассказывается о счастливой, полной семье. Спасибо.

Миссис Лолли Уэллер.

Изабел ахнула.

– Я и не представляла, что в те дни Лолли так меня поддерживала. Она всегда держала себя по-деловому… «Просто делай, что должна, и все уладится». – Помнишь, она всегда это говорила. Меня это так бесило.

– Меня тоже. Особенно потому что по большей части это было правдой. Занятно… Она по-прежнему такая же и по-прежнему такая же осторожная, хотя и больше откровенничает. Но я бы сказала, такой подход стал мне больше нравиться. Голая правда, без прикрас, понимаешь? – Джун смотрела еще одно письмо из пакета Лолли. – Послушай вот это. «Уважаемый директор Тикет. Моя дочь Кэт несколько раз говорила, что две определенные девочки из ее класса постоянно дразнят ее сиротой и высмеивают ее одежду. Дважды я обращала на это внимание учительницы и ваше внимание. Если я услышу об этом еще раз, то приду в школу с „Ньюс ченнел 8“, чтобы спросить, почему школа не защищает моего ребенка от хулиганок. Спасибо. Миссис Лолли Уэллер».

– Вот это да, – сказала Изабел. – Надо показать его Кэт. Лолли в основном вела себя так, будто ей все равно, что с нами происходит. Но за нашими спинами устраивала скандал директору Тикету.

Наверху зазвонил гостиничный телефон.

– Изабел, тебя к телефону, – позвала Кэт.

Изабел кинулась в офис и схватила трубку, оставленную Кэт на столе. Кэт также оставила на столе почту на имя гостиницы, в том числе маленькую открытку, адресованную Изабел, исписанную девчоночьим почерком. Изабел перевернула открытку посмотреть, откуда она пришла.

– Алло, Изабел слушает.

– Я бы хотел забронировать номер «Скопа», если он свободен вечером в субботу. Один взрослый, двое детей.

– Гриффин? – Она не сомневалась, что звучащий на другом конце провода сильный низкий голос – первый звонок с понедельника – принадлежал ему.

– Прости, что не перезвонил. Я был… В любом случае мы можем поговорить об этом в выходные… если номер свободен, конечно.

– Только вчера у нас отказались от номера «Скопа».

– Значит, мы с девочками увидим тебя в субботу. И еще, Изабел… Мы можем пойти погулять в субботу вечером, когда я уложу Эмми спать?

– С удовольствием. – Сердце у нее подпрыгнуло.

Ей хотелось задать ему множество вопросов. Но он приезжает вместе с девочками. Что означало некое предложение.

Она развернула открытку. Ее прислала Алекса Дин.

Для Изабел.

Я прошу прощения за то, что случилось в понедельник. Я не должна была говорить, что присмотрю за Эмми, пока вы будете в доме, если не собиралась этого делать. Я совершила ошибку. Простите за все неприятности, которые я вам доставила.

Алекса Д.

Изабел улыбнулась. Она представила, как Гриффин стоит позади недовольной, в наушниках Алексы и настаивает, чтобы она написала письмо, извинившись именно за то, о чем в итоге сухо упомянула своенравная девочка.

Изабел уже с нетерпением ждала встречи с ними со всеми. Включая Алексу Д.

Когда в пятницу Изабел принесла в комнату Лолли поп-корн для киновечера, та просматривала один из фотоальбомов, принесенных Джун из полуподвала – старый семейный альбом с детскими снимками Лолли и ее сестры Элли.

– Я люблю смотреть эти фотографии, – призналась Лолли, смеясь над снимком, на котором мать Изабел, не старше десяти лет, подставила Лолли рожки, состроив при этом веселую рожицу.

Изабел улыбнулась. Она по-прежнему находила удовольствие в том, чтобы видеть свою стоическую тетю Лолли озорной восьмилетней девочкой, показывающей язык.

– Мы с Джун тоже пересмотрели эти альбомы. В старых сундуках мы нашли столько потрясающих вещей! Старые письма, маленькие сувениры, о которых и не подумаешь, что они вызовут большие воспоминания, но это так. Правда, дневники я так и не нашла. Может, они в другом месте?

– Может, – не колеблясь, отозвалась Лолли, переворачивая очередную страницу.

Изабел посмотрела на тетку. У нее создалось впечатление, что Лолли играет.

– Лолли Уэллер, а эти дневники вообще существуют? – спросила она с улыбкой.

– Я была уверена, что существуют, но может, я ошибалась?

Лолли зевнула, давая понять Изабел, чтобы та не настаивала с расспросами. Изабел села на край кровати и взяла тетку за руку.

– Спасибо, что заставили меня искать. Я нашла много нежданных сокровищ.

«Ты была совсем не такой, как я думала», – не рискнула она произнести вслух.

– Я не сомневалась.

– Эти сундуки помогли и Джун, – прошептала Изабел. – Мы нашли несколько писем, которые наша мама писала нам в лагерь: это было как раз то, что доктор прописал. И несколько копий писем, которые вы посылали учителям и директорам. Спасибо вам.

Лолли улыбнулась и тихонько сжала руку Изабел.

В эту минуту вошла Джун с фильмом для этого вечера – «Открытки с края бездны», который никто не видел, только Лолли – дважды, но давно, и Кэт с четырьмя шоколадными кексами с белой глазурью. Удивительно, что никто из них не набрал десять килограммов с первого киновечера. Лолли, разумеется, потеряла слишком много веса.

– О, чуть не забыла, – объявила Лолли. – Мы с Перл сходили в свадебный салон, где мы с Кэт нашли платье, и я сделала фотографии. Она достала из ящика прикроватного столика фотокамеру, нажала несколько кнопок и передала камеру Изабел.

– Какое красивое! – воскликнула Изабел, передавая камеру сестре.

– Великолепное, – согласилась Джун.

Кэт не бросилась смотреть на собственное свадебное платье, как могла бы сделать это взволнованная будущая невеста. Она не охала над нежной вышивкой из бисера и не ахала над красивым вырезом. Она ничего не сказала. Только улыбнулась в знак благодарности. Изабел убрала камеру в ящик.

– Все готовы? – спросила Кэт, протягивая руку к выключателю.

Ей явно хотелось сменить тему.

«Она не уверена, что хочет выйти замуж? – размышляла Изабел. – Сложности с Оливером? Увлеклась доктором Виолой? Переживает из-за матери? Может, нам с Джун попытаться поговорить с ней сегодня вечером, после кино? Мы пробовали, но Кэт всегда замыкалась в себе или настаивала, что все просто прекрасно».

Лолли запустила «Открытки с края бездны».

– Мне кажется, вам всем понравится этот фильм. Замечательные актерские работы! Мэрил и Ширли Маклейн. И Деннис Куэйд в нем тоже играет и, Боже мой, он такой привлекательный!

Мэрил играла наркозависимую актрису – дочь знаменитой кинозвезды в исполнении Ширли Маклейн. Только что пройдя курс детоксикации, Мэрил узнает, что страховая компания нового фильма, в котором она снимается, не станет ее страховать, если во время съемок за ней никто не будет присматривать. А это значит, она вынуждена жить со своей странноватой матерью, с которой едва ладит.

– Ширли Маклейн несносна… в смысле роль, которую она играет, – поправилась Кэт. – Ее дочь только что прошла курс детоксикации, она так старается, а Ширли Маклейн критикует ее и всячески показывает свое превосходство.

– О Господи, я не ослышалась? Она только что сказала, будто может скоро умереть, потому что у нее нашли фиброму? – с улыбкой качая головой, спросила Джун. – Ее нельзя не любить, даже когда ненавидишь за излишний мелодраматизм.

Лолли смеялась, даже когда Кэт молчала. Особенно когда Ширли говорила Мэрил, что та должна быть готова к ее смерти.

– Весь фильм такой? – поинтересовалась Кэт. – Не уверена, что хочу его смотреть. Я понимаю, он считается смешным, но…

Лолли отогнула край бумажной формочки, в которой пекся кекс.

– Что мне в этом фильме нравится, помимо прочего, так это насколько издалека Мэрил и Ширли начинают – с обеих сторон – и как они находят путь друг к другу. Но так и приходится – начинать с плохого, чтобы получить хорошее. Клянусь, его стоит посмотреть.

Кэт пристально взглянула на мать.

– Я умолкаю и посмотрю, – произнесла она, тепло улыбаясь Лолли и откусывая от своего кекса.

Изабел залилась смехом, когда Деннис Куэйд, который был просто великолепен и сексуален в этом фильме, объявил о своей любви к Мэрил словами: «Мне кажется, я тебя люблю». Мэрил ответила: «Когда ты будешь знать наверняка?»

– Господи, надеюсь, она не клюнет на эту фразу, – заволновалась Кэт. – Деннис Куэйд говорит ей, что она «самый реальный человек из всех, кого он встречал в этом мире абстракции», что она была его фантазией и он хотел сделать ее реальностью. По-вашему, люди так поступают? Заводят отношения с людьми, которых придумали?

– Вначале, может быть, – отозвалась Лолли. – Фантазии быстро проходят. Затем наступает реальность.

– Ой, это Аннетт Бенинг? – спросила Джун. – Она сногсшибательна. Неудивительно, что Аннет стала звездой. А вот и ответ на твой вопрос, Кэт, так как Деннис Куэйд изменяет всем, даже ей.

По мере приближения фильма к концу Кэт схватила бумажный носовой платок и вытерла глаза.

– Ты была права, мама. Мне очень понравилось, что Мэрил и Ширли нашли то, что действительно важно в их отношениях – друг друга. Что они друг у друга есть, могут помогать одна другой. Их путь еще далеко не окончен, но ты веришь, что они начнут все сначала.

– Как бы я хотела, чтобы мы с мамой… Нестерпимо думать, что я так с ней обращалась, – проговорила Изабел. – Как будто ей нечего было мне сказать, как будто она не давала мне жить своей жизнью. Я так жалею, что мало ее слушала.

– Но мама все это понимала, Иззи. Письма, которые мы с тобой нашли в полуподвале, они же как раз об этом.

– Ты права, – согласилась Изабел. – Мне очень помогло, что я теперь знаю: она видела, что скрывается за моими глупостью и бравадой. Если бы я чаще к ней прислушивалась, не заключила бы нелепый договор. Я могла быть сильнее, иметь больше самоуважения и веры в себя.

– Какой договор? – уставилась на нее Джун.

Изабел обвела взглядом обращенные к ней лица.

Она никогда никому о договоре не рассказывала. Лишь пожимала плечами, когда кто-нибудь спрашивал, не думают ли они с Эдвардом обзаводиться детьми.

– В шестнадцать лет. С Эдвардом. Мы заключили договор, что не будем иметь детей, чтобы они никогда не пережили похожей потери.

– О, Изабел, – выдохнула Лолли.

– Эдвард как-то сказал, что из меня получилась бы не очень хорошая мать. Было очень трудно не поверить ему, хотя в глубине души я все же думала, что была бы хорошей матерью. Я привыкла во всем ему подчиняться, потому что он помог мне, когда умерли мама и папа. Я всегда считала, что он во всем прав. Но оказалось, не во всем. Он так разозлился, когда я передумала и сказала, что хочу ребенка.

– Вот негодяй! – воскликнула Джун. – Это его заклинило, Изабел. Он застрял на месте и не мог двигаться вперед, но он поставил на свое место тебя и удерживал, пока ты не начала испытывать дискомфорт.

Кэт покачала головой.

– Меня удивляет только то, что тебе понадобилось пятнадцать лет. Боже, теперь понятно, почему ты так расстроилась, когда убежала Эмми. Подумала, что это подтверждает слова Эдварда.

Изабел откинулась на стуле. На ее лицо словно повеяло прохладой, как в тот вечер на заднем дворе, когда они с Эдвардом заключили договор. Она понимала, почему так поступила. Почему так глубоко полюбила Эдварда. Почему еще долго оставалась с ним после того, как пренебрежение, обиды и мелкие предательства вынудили ее осознать: она уже не та перепуганная девушка, на которой он женился. Уже не та молодая женщина, которая чувствовала себя одинокой в мире при живых сестре, кузине и тетке. Она позволила Эдварду долго объяснять ей, кто она есть, теперь с этим покончено. Больше никогда никому не разрешит диктовать ей, кто она и на что способна.

– Жаль, что я тогда не поговорила с вами об этом, тетя Лолли, – пробормотала Изабел, но увидела, что Лолли спит, держа руку на пульте от плейера.

– Спокойной ночи, мама, – прошептала Кэт, забирая пульт и укрывая Лолли покрывалом.

Она выключила свет, когда Изабел и Джун собрали поп-корн, миски и стаканы. Девушки спустились в кухню, и Джун поставила воду для чая.

– Наши чувства в подростковом возрасте не должны определять нашу жизнь, – заметила Кэт, убирая оставшиеся кексы. – Иногда мне… интересно, не потому ли я с Оливером. Считается, что я должна с ним быть.

Джун насыпала листовой чай «Эрл Грей» в фильтр чайника.

– Ты сомневаешься, выходить ли замуж?

– Может быть. – Кэт села на стул. – Да. Нет. Не знаю. Я ничего не знаю. Не обращайте на меня внимания.

– Невозможно, – проговорила Изабел, дотронувшись до плеча Кэт, потом залила чайник кипящей водой. – А я надеялась, что уж ты-то сделаешь то, что хочешь. А не то, что, по мнению всех остальных, должна сделать. Capisce?[4]

– Capisce, – улыбнулась Кэт.

– Одно я усвоила… – подала голос Джун. – Когда ты в чем-то не уверена, нужно или отойти назад на шаг или постоять на месте, но не двигаться вперед. Что-то прояснит для тебя ситуацию. Однажды утром ты проснешься с четким пониманием того, что не понимала накануне.

Кэт наполнила ароматным чаем три чашки.

– Надеюсь. Я жду этого утра. По крайней мере Изабел разобралась в своих чувствах. – Кэт усмехнулась. – У тебя завтра вечером свидание с Гриффином, да?

– Это не свидание. Это просто еще одна прогулка. Может, он хочет заключить перемирие. А затем сказать, что все закончилось, не начавшись.

– Не думаю, – Джун бросила в чашку кубик сахара, – что он ради этого потратил сто пятьдесят баксов на номер «Скопа».

Изабел улыбнулась.

Всю вторую половину дня в субботу Изабел наблюдала, как Дины то приходили, то уходили.

Когда они приехали, Алекса едва глянула на Изабел, а Эмми спросила, можно ли ей сходить к милому Элвису, тому псу, рядом с которым она спала, когда последний раз была в гостинице. Услышав это, Алекса комично разинула рот, словно в смертельном ужасе.

От взгляда Гриффина, который он, войдя в дверь, устремил на Изабел – полный чувства, – руки у нее покрылись гусиной кожей и захотелось только одного – схватить его, затащить в офис, закрыть дверь и впиться в его губы долгим жарким поцелуем. Но Эмми просила фруктового мороженого, телефон звонил, и Алекса бежала вверх по лестнице, поэтому любые мысли о поцелуе пришлось отложить до вечера.

Если вообще будет поцелуй. Изабел не смогла уснуть минувшей ночью, думая об их свидании. О прогулке с Гриффином, возможно, держась за руки, до гавани по освещенному луной пирсу, о том, как он может приподнять ей подбородок и не спеша, крепко поцеловать ее.

Изабел сидела в офисе над бухгалтерией, когда увидела, что Дины уходят. Через несколько часов, когда она вытирала пыль в гостиной, они вернулись – Эмми с шоколадным леденцом в виде омара, Алекса – с голубым напитком со льдом, как всегда – в наушниках. Гриффин улыбнулся и спросил, подходит ли ей для прогулки восемь тридцать.

В семь Изабел помчалась в спальню под крышей и приняла душ, представляя тот поцелуй, ощущение ладоней Гриффина на своем теле, на своем намыленном теле в душе. На своем ненамыленном теле в кровати. То, что мысли о Гриффине приняли столь эротический оборот, сильно взволновало ее. Как та старая песня Карли Саймон из «Ревности», это означало для Изабел, что она снова приходит в себя.

Она надела свое любимое повседневное платье, новое, купленное в гавани несколько недель назад. Бледно-бледно-желтый хлопок, расшитый крохотными цветочками, на бретельках, с завышенной талией. В нем Изабел чувствовала себя красивой и беззаботной. Она чуточку сбрызнула себя «Коко», своими любимыми духами, несколько раз провела по ресницам тушью, мазнула по губам блеском ягодного цвета, в последний раз оглядела в зеркале свои волосы и отправилась вниз.

На площадке второго этажа она услышала чей-то плач. Изабел остановилась, прислушалась, стараясь определить, где это. Из Чулана уединения. Джун? Изабел тихонько постучала, и в дверь чем-то швырнули. Вроде бы книгой.

Алекса.

– Алекса, это я, Изабел. Позволь мне войти.

– Нет.

Изабел стояла перед дверью.

– Я действительно хочу поговорить, милая.

– Какой смысл? Вы меня ненавидите, а теперь вы еще и девушка моего отца. У меня отличная жизнь. Какие проблемы?

«Девушка отца? Да мы всего раз и погуляли вместе. Но для девочки-подростка с разведенным отцом этого достаточно».

– Я не испытываю к тебе ненависти, Алекса.

Нисколько. Я на тебя не сержусь.

На мгновение воцарилась тишина, потом снова раздался плач.

– Я вам не верю. И вообще… вы не опаздываете на свое свидание?

«Ах… Не мне бы разговаривать с Алексой о любовной жизни ее отца. Тем более что и любовной жизни у меня с Гриффином нет. Пока. А может, и не будет».

Изабел повернула дверную ручку, желая поговорить с Алексой лицом к лицу. Ручка повернулась, но дверь не поддалась. Алекса придвинула к ней что-то тяжелое.

– Мы с твоим папой идем на прогулку. Со Счастливчиком.

– Вы идете на свидание. Совсем как моя мама пошла на свидание со своим начальником и разрушила семью. А теперь мой отец ходит на свидания. Я ненавижу свою мать. Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу! – прокричала Алекса. – Если бы она все не погубила, все было бы прекрасно. Я ненавижу ее и рада, что сказала ей об этом.

«Господи, тяжелое положение».

Изабел не знала, то ли позвать Гриффина, чтобы он разобрался в ситуации, то ли последовать своему внутреннему голосу. Она придвинулась к двери.

– Я правда хочу с тобой поговорить, Алекса. Я могу кое-что рассказать, и по-моему, это тебе поможет.

– Я не хочу ничего о вас знать.

Изабел коснулась своего ожерелья – золотая цепочка ее матери с маленьким медальоном в виде сердечка.

– Ну а я все же хочу кое-чем с тобой поделиться. – Она сделала вдох.

«Давно я не рассказывала эту историю, с шестнадцати лет, когда рассказала Эдварду».

– Самое последнее, что я сказала своей матери – что я хочу, чтобы она умерла. Мы ужасно, нелепо поссорились. А когда я на следующее утро проснулась, то узнала, что она умерла. Погибла в автокатастрофе в новогоднюю ночь. Вместе с моим папой и дядей – отцом Кэт Уэллер.

Молчание.

– Я этого не хотела. – Изабел глубоко вздохнула. – Я ее любила. Правда, любила, даже если иногда и сама об этом не знала. Злилась, потому что она велела мне лечь спать в новогоднюю ночь в двенадцать тридцать, потому что постоянно на меня сердилась, сдерживала, говорила, что я своевольная, что однажды сделаю что-нибудь, о чем пожалею. И знаешь, она оказалась права. А у меня уже не было возможности сказать ей, что я не имела в виду те ужасные слова, извиниться.

Изабел слышала плач, несколько книг полетели на пол.

– Но ведь она не изменяла вашему отцу! – крикнула Алекса. – Не разрушала вашу семью и не губила вашу жизнь.

– Нет. Но она ушла, милая. Ушла навсегда. Я уже никогда не смогу ничего исправить. Она уже никогда не сможет помириться со мной. Алекса, никогда не знаешь, что случится в жизни. Неприятности происходят постоянно. Но если будешь на всех злиться, ты станешь чувствовать себя хуже и хуже. Помирившись с мамой, ты изменишь всю свою жизнь.

– Значит, я должна ее простить? Замечательно.

«Боже, Алекса – крепкий орешек».

– Ты можешь попытаться ее простить. И по-прежнему любить ее, даже если все еще злишься. Ты можешь позволить ей любить тебя. Позволить ей исправить ситуацию для вас двоих, насколько это возможно. Она твоя мать, Алекса. Моя мама умерла, когда мне было шестнадцать лет. Она ушла навеки.

Последовало молчание, затем, через несколько минут, Изабел услышала, как от двери отодвигают что-то тяжелое. Затем звякнула щеколда. Изабел выждала секунду, но дверь не открылась. Изабел медленно повернула дверную ручку – Алекса сидела на диванчике для двоих, который теперь стоял боком в середине маленькой комнаты, по щекам девочки текла подводка для глаз и тушь.

– Я не имела в виду все то, что наговорила своей матери, – опять разрыдалась Алекса. – Но я все равно жутко на нее злюсь.

Изабел села рядом с девочкой.

– Моей мамы нет здесь, и я не могу с ней пооткровенничать, сказать, что не имела в виду и половины, четверти того, что наговорила… особенно в последний вечер. Но твоя мама живет через два города отсюда. Пятнадцать минут на машине.

– Но я правда ее ненавижу. Даже если на самом деле это и не так. – Алекса снова залилась слезами.

Изабел понимала девочку так хорошо, и шло это настолько из глубины сердца, что она желала найти правильные слова. Но это потребовало бы времени. Доверия. И Алекса должна была немного повзрослеть.

Поэтому Изабел просто обняла Алексу. Та напряглась как натянутая струна. Изабел рассказала ей о письме, которое они с Джун недавно нашли. Об умершем кролике, о том, насколько больше было в том письме между строк и как это письмо, слова матери утешили их, каждую по-своему, столько лет спустя. И пока Изабел говорила, потребовалось совсем не так много времени, как она думала, чтобы Алекса расслабилась, прильнула к ней.

Шел уже десятый час, когда Изабел сказала Алексе, что она, пожалуй, пойдет и сообщит ее отцу, что случилось с ней и их свиданием в восемь тридцать, а потом вернется.

– Вам не обязательно возвращаться, – тихо, дрожащим голосом проговорила девочка. – Лучше погуляйте. С моим папой и Счастливчиком.

Изабел улыбнулась ей.

– Дай мне поговорить с твоим папой.

Внизу в коридоре Изабел встретила Джун.

– Он в гостиной, – тихо произнесла Джун. – Минут двадцать назад я пообещала выяснить, что тебя задерживает, и сообщила, что вы с Алексой поглощены беседой. Он посмотрел на лестницу, словно решая, вмешаться или нет, но потом со вздохом и пивом, которое я ему дала, ушел в гостиную.

– Спасибо, Джун. – Изабел стиснула ладонь сестры.

Она вошла в гостиную, где Гриффин сидел, опираясь локтями на колени и уставившись прямо перед собой на портрет трех капитанов – основателей гостиницы. Нетронутое пиво стояло рядом на столике. Он вскочил, увидев вошедшую Изабел.

– Что там случилось? Или мне не следует спрашивать?

– Мне удалось вызвать Алексу на откровенность. На это потребовалось время, но она раскрылась. Не могу тебе передать, насколько мне радостно, что сумела помочь девочке. Она стала оптимистичнее относиться к тому, что происходит, в том числе с ней самой.

Изумление на лице Гриффина заставило ее улыбнуться.

– Не знаю, что уж ты там сказала, но тебе удалось пробиться через непробиваемую стену. Спасибо, Изабел.

– Уверена, если ты пойдешь и поговоришь с ней сейчас, она не станет противиться. Мы можем пойти погулять, когда она ляжет спать. Или в другой вечер. Иди к дочери.

«Вот что значит иметь детей, – вздохнула про себя Изабел. – Сложности, препятствия. Драма. Тактика взаимных уступок. И за каждую самую малую жертву, за малейшую горесть ожидает что-то волшебное и прекрасное».

Стоя в дверях гостиной, Изабел наблюдала, как Гриффин поднимается наверх.

Из офиса вышла Джун и обняла сестру.

– И ты сомневалась, что будешь хорошей матерью?

Глава 17

Джун

В гостиничном полуподвале Джун встала перед покрытым пылью большим напольным зеркалом в деревянной раме и надела оранжевую шерстяную куртку. От воротника все еще слабо пахло духами ее матери – или, может, Джун принимала желаемое за действительное. Она нашла эту куртку в чехле на вешалке со старыми пальто. Оранжевая пуховая парка «Л. Л. Бин», принадлежавшая ее матери. Отцовская коричневая кожаная куртка «пилот». Несколько шерстяных пальто, которые Джун не помнила. Может, их носила Лолли.

Ее мать была повыше Джун, поэтому куртка оказалась великовата. Вероятно, она идеально подошла бы высокой Изабел. Но Джун эту куртку любила, она нравилась ей на ощупь, нравилась тем, как успокаивает ее и напоминает о матери.

Со своими золотисто-рыжеватыми волосами и весенним цветотипом она никогда и не думала, что сможет носить настоящий оранжевый цвет, как у этой куртки, но в ней у Джун будто улучшался цвет лица, ярче сияли зеленоватые глаза. С другой стороны, может, и тут она всего лишь выдавала желаемое за действительное. Во всяком случае, в этой куртке она чувствовала себя счастливее.

«Через пару месяцев наступит прохладная ноябрьская погода, и куртка станет моей повседневной одеждой».

Она сняла ее и вернула на вешалку, передвинув влево, к куче сокровищ, увеличивающейся на этой стороне вешалки. Джун взяла из своей кучи фотоальбом со старыми детскими снимками сестер Миллер – Лолли и матери Джун, выросшими в Уискассете, красивом городке недалеко от Бутбей-Харбора. Усевшись по-турецки на старый круглый ковер, обшитый тесьмой, Джун принялась листать страницы. Невольно сосредоточилась на своей тетке. Задержалась на фотографии, где Лолли подростком стоит перед семейным желтым коттеджем в бледно-лиловом бальном платье для выпускного вечера, с облегающим корсажем, рядом с ней стоял симпатичный парень.

Харрисон? Джун подумала о таинственном мужчине, о котором упоминала ее тетя на следующий день после известия о смерти Джона Смита. Лолли поднялась в спальню в мансарде. Джун, сжавшись в комок, лежала на кровати лицом к стене, по щекам текли слезы. Она не могла плакать и не могла остановиться. Не могла перестать думать обо всех «что если». Об утрате своей мечты. Об утрате, точка. Одной постоянной. Но приход Лолли, проделавшей по лестнице путь до третьего этажа, когда это представляло для нее такую трудность, настолько смутил Джун, что она вскочила, извиняясь за доставленные волнения, за то, что вынудила ее подниматься наверх.

– Я бы что угодно сделала для вас, девочки, – вздрогнула Лолли, усаживаясь на край кровати Джун. – Когда у вас разбито сердце, разбито и у меня, даже если вы никогда об этом не узнаете. – Она несколько секунд смотрела на Джун, потом отвела глаза. – Похоже, я понимаю, что ты чувствуешь, даже если я и прошла через что-то другое.

– Дядя Тэд.

Лолли покачала головой.

– Нет. Не он. Харрисон. Мужчина, которого я когда-то любила. Будучи замужем.

Сдержав возглас удивления, Джун ждала продолжения. У Лолли Уэллер был роман?

– Ты помнишь, как это было у Мэрил Стрип и Клинта Иствуда в «Мостах округа Мэдисон»? Однажды и у меня было так же. Такая же любовь. Но она не могла осуществиться, ничего не попишешь. Я очень долго оплакивала конец. И случается, когда я думаю о нем, сердце у меня сжимается так, будто я только что окончательно с ним попрощалась. Но знаешь, что меня спасло?

На языке у Джун вертелось столько вопросов, но все они должны были подождать.

– Что?

– Это может прозвучать немного с запозданием, но… Мужчина, которого я считала таким удивительным, таким особым, любил меня безумно. Это меня спасло. Дало мне то, что помогло продолжать жить. Именно это я спрятала в сердце и в душе и с этим шла по жизни.

Точно такие чувства вызвало у Джун признание Генри в любви к ней. У нее было столько вопросов к Лолли…

– Тетя Лолли, когда…

– Я не очень хорошо себя чувствую, и думаю, мне нужно вернуться в постель, – перебила Лолли голосом, хорошо Джун известным. Этот голос сказал: «Не возражай, не задавай вопросов. Просто делай, что я говорю».

Джун уважала потребность своей тетки в уединении и так и поступила.

Сказанное Лолли очень ей помогло. Поскольку Джун всегда считала, что была Джону безразлична, то и не думала о своих чувствах к нему и о его чувствах к ней с этой стороны: что парень, которого она считала таким удивительным, таким особенным и красивым, испытывал к ней точно такие же чувства, и это стало подарком.

В последующие дни, за завтраком, за ужином, когда она заглядывала к Лолли, принося ей чай или что-то из выпечки Кэт, Джун хотелось расспросить тетку о том мужчине, Харрисоне. Разок попробовала, но Лолли оборвала ее и перевела разговор на блюда для свадебного приема Кэт. Джун поняла: Лолли старается оберегать чувства Кэт, касающиеся любви и брака, особенно брака Лолли и ее покойного мужа, отца Кэт. Поэтому Джун ни с кем не поделилась скупыми откровениями Лолли.

В промежутке между признанием Лолли и чтением письма матери к Изабел, Джун нашла в себе силы написать письмо, за которое столько раз садилась и столько раз бросала с тех пор, как увидела некролог. Но она его написала, адресовав Элеоноре и Стивену Смитам, и отправила три дня назад, вложив фотографию Чарли в младенчестве и теперешний снимок. От каждого телефонного звонка Джун вздрагивала.

Ее телефон звонил нечасто. Марли сообщила приятные новости о Кипе – тот держал слово о своих обязательствах и собственными руками мастерил колыбель. Один раз позвонил Генри, вечером после того, как она в слезах убежала из его плавучего дома, и оставил сообщение. Сказал, что понимает, если она какое-то время или вообще не захочет выходить на работу, пусть не спешит и знает: ее место остается за ней, если она захочет вернуться. Джун не перезвонила ему и не зашла.

«Я должна перед ним извиниться за свое поведение. За то, что целую неделю не выходила на работу Что как само собой разумеющееся приняла его великодушие. Я все это скажу», – убеждала она себя.

Ей хотелось сказать не только это. Джун чувствовала, как что-то происходит у нее в душе, но она еще точно не могла это определить. Просто знала, в сердце у нее нарастает томление, и это как-то связано с Генри.

Она достала из заднего кармана телефон, собираясь позвонить Генри, сказать что-нибудь, но телефон зазвонил: 207-555-2501.

«Родители Джона».

Раскрыв рот, Джун смотрела на телефон. Мгновение она не могла пошевелиться, потом сообразила, что лучше ответить, пока не включилась голосовая почта.

– Джун? Это Элеонора Смит. Мать Джона.

Джун почувствовала, как ослабли колени, и порадовалась, что сидит.

– Мы потрясены, – взволнованно произнесла Элеонора. – Отец Джона и я. Нас не было почти все лето, мы вернулись только вчера. А тут твое сообщение на автоответчике и твое письмо. Но нам понадобился день, чтобы осмыслить новость о ребенке, внуке.

Джун едва могла говорить из-за комка в горле. Голос Элеоноры Смит звучал тепло и приветливо.

– Конечно, – выдавила из себя Джун.

– Как только мы увидели фотографию твоего мальчика, мы поняли, что это точно сын Джона. Он так похож на… – Элеонора заплакала.

– Знаю, – пробормотала Джун. – Те же красивые зеленые глаза и темные волосы.

– И что-то в выражении глаз…

«Да, – подумала Джун. – Что-то в выражении глаз».

– Знаешь, – продолжала Элеонора, – ты помогла нам разрешить одну тайну. Кто-то из медсестер сказал нам, что перед смертью Джон несколько раз приходил в сознание и повторял только одно слово: «Июнь»[5]. Мы не могли понять, что он имел в виду, потому что тогда был ноябрь.

Джун ахнула. Заплакала. Элеонора помолчала, не мешая ей.

– Я так рада, что ты нам написала. Мы счастливы, что ты наконец нас нашла.

– Я тоже, – прошептала Джун.

Обе они согласились, что им еще много нужно обсудить и увидеть Чарли, – лично. Поэтому договорились о встрече на следующий день. По крайней мере у Джун почти не останется времени нервничать.

Пока утром в пятницу они ехали в Бангор, Джун поглядывала в зеркало заднего вида на Чарли. Он снова любовался плакатом со своим генеалогическим древом, аккуратно разложив его на коленях. Вчера, после долгого разговора, который они с Чарли вели на заднем дворе гостиницы – о его отце, о том, что Джун узнала о смерти Джона и что дедушка и бабушка пригласили их в гости, – Чарли подпрыгнул и сказал, что ему нужно внести новые сведения в фамильное древо. Затем помчался в гостиницу. Через минуту вернулся с плакатом и своим счастливым зеленым карандашом, быстро добавил слово «рай» в кружочке рядом с именем отца, а затем два новых имени: «Бабушка и дедушка Элеонора и Стивен Смит».

И вот теперь они ехали на встречу с родителями Джона. После поисков, предпринятых Джун за прошедшие семь лет, особенно когда она узнала, что беременна, и снова, в течение последних нескольких недель, казалось почти нечестным так легко остановиться на подъездной дорожке перед домом родителей Джона Смита. Их белый, обшитый доской дом в стиле Новой Англии, с ровными рядами цветников и ящиками с цветами на окнах выглядел дружелюбно и приветливо, что немного успокоило Джун.

Когда Джун и Чарли вышли из машины, дверь дома открылась. На крыльцо вышла супружеская пара и помахала им. Когда же Чарли шагнул к крыльцу Смиты отреагировали одинаково – заплакали, прикрывая ладонью рот, а потом упали друг другу в объятия.

– Мы вам не нравимся? – удивленно спросил Чарли.

Элеонора Смит опустилась перед мальчиком на колени.

– О, вы нам нравитесь. Ты очень нравишься нам, Чарли. – Она разглядывала внука, каждую черточку, живую, дышащую связь, продолжение ее ребенка. – Ты так похож на своего папу, Чарли. Мне не терпится показать тебе его фотографии, когда ему было семь лет. Вот увидишь.

Она поднялась, и Стивен Смит со слезами на глазах сгреб Чарли в охапку, качая головой и приговаривая:

– Он – вылитый Джон. Вылитый Джон.

Джун тоже видела в их чертах Джона. В зеленых глазах и светлой коже Элеоноры, в четкой линии подбородка и темных волосах Стивена. На их лицах отражалось столько чувств, пока они наблюдали за Чарли, который спустился на газон приласкать их рыжего кота. Изумление. Радость.

– Чарли, хочешь свежего печенья с шоколадной крошкой и молока? – спросила Элеонора.

– Да! – воскликнул Чарли. – Ой, подождите, мы привезли коробку печенья, которое испекла моя двоюродная тетя Кэт. Она пекарь, – гордо произнес он.

Чарли побежал к машине, достал коробку, собранную Кэт, и принес ее Элеоноре. Та от умиления опять пустила слезу. Чарли открыл коробку и протянул своей бабушке.

– Кэт всегда говорит, что невозможно одновременно плакать и есть печенье, поэтому возьмите печенье, – с серьезным видом произнес Чарли.

Элеонора засмеялась, опустилась на колени и обняла Чарли.

– Я не грущу, Чарли. Я просто невероятно счастлива, что встретилась с тобой. Для меня так бесконечно много значит, что ты здесь.

– Значит, вы можете рассказать о моем папе? – спросил Чарли, протягивая печенье коту, который понюхал его и пошел прочь.

Стивен Смит обнял внука за плечи.

– Давай пойдем в дом и посмотрим фотографии. Ты не поверишь, до чего же ты похож на своего отца.

Едва ступив в дом Смитов, Джун увидела картину, висящую над пианино – Джон, такой, каким она его запомнила. Он сидел на крыльце этого дома, его ноги терялись в опавших листьях – пронзительно-желтых, блестящих оранжевых и ярко-красных. Она остановилась посреди холла, и Чарли проследил ее взгляд.

– Это он? Мой папа?

Джун взяла Чарли за руку.

– Это он.

– Я совсем такой, как он! – важно произнес Чарли.

– Это точно, – прошептала Джун, не в состоянии ничего добавить. Она до сих пор не могла поверить, что находится здесь.

Они сели на диван: она и Чарли посередине, Смиты – по бокам, на коленях Джун держала альбом. Элеонора и Стивен указывали на фотографии. Джон – младенец, вот он пошел, вот он на двухколесном велосипеде и на скейтборде, на школьных танцах, в самых разных лодках. Она знала его всего два дня из жизни, запечатленной в этих альбомах. Два дня.

Джун подумала об адвокате Альберта Брукса из фильма «Защищая свою жизнь», как он советует не упускать возможности, которые даются на земле. Джун не упустила возможность, данную ей в лице Джона Смита. И получила воспоминания и прекрасного ребенка.

Пока Чарли играл с котом, которого звали Майлз, Элеонора рассказала, что Джону поставили диагноз лейкемия в девятнадцать лет, за полтора года до смерти. Он захотел отправиться в путешествие по стране и увидеть интересные вещи, например костюм и туфли на платформе Зигги Стардаста, в которых пел Дэвид Боуи, выставленные в Зале славы и музее рок-н-ролла в Кливленде, штат Огайо, дом Дж. Д. Сэлинджера в Нью-Гемпшире, где тот жил затворником. Джон побывал в Нью-Йорке, чтобы погулять по Земляничным полянам, увидеть Гринич-Виллидж и купить книгу, любую книгу в книжном магазине «Стрэнд». Он взял за правило каждый день, ближе к вечеру, звонить родителям, отметиться при любых обстоятельствах. И каждый вечер звонил в течение трех недель своего путешествия. Иногда оставлял сообщение. Иногда рассказывал забавную историю о чем-нибудь увиденном.

– Когда он не позвонил ко времени ужина десятого ноября, я поняла. – Элеонора коснулась пальцами фотографии Джона в футболке бегуна на пять тысяч метров. – Помню, я доставала из духовки жаркое около пяти пятнадцати и вдруг как-то сразу поняла, что он не позвонил. А он обычно звонил между четырьмя и пятью, поскольку мы всегда едим в пять тридцать. Помню, все смотрела на часы. А когда пошел седьмой час, я поняла. Позвонила в гостиницу, где он остановился, и управляющий сообщил, что горничная нашла его без сознания незадолго до часа дня, у самой двери, будто он собирался уйти или только что пришел.

«Час дня. Когда я и Джон должны были встретиться в Центральном парке».

– С сообщением нам произошла путаница, – вступил Стивен. – Фельдшер «скорой помощи» сказал управляющему гостиницей, что родителей известит больница, а в больнице поняли так, что управляющий нам уже позвонил и мы в дороге.

Если бы мы сами не позвонили в гостиницу в шесть, не знаю, когда бы нас известили. Но он умер в течение часа после того, как его нашли в номере.

– Он прекрасно чувствовал себя накануне. Просто прекрасно. – Голос у Элеоноры дрогнул. – Несколько дней он провел в Нью-Джерси, желая увидеть знаменитый маленький клуб, в котором играл Брюс Спрингстин до того, как прославился. Он замечательно себя чувствовал. И в последние два дня в Нью-Йорке у него был такой счастливый голос, такой уверенный. Но так действует рак. Сейчас вы все в порядке, а в следующую минуту инфекция в вас, о которой вы даже не подозреваете, медленно напа… – Она закрыла лицо руками.

Муж погладил ее по спине.

Джун не представляла, что Джон болен. Понятия не имела. А он был смертельно болен. Умирал. От этого она еще больше перепугалась за Лолли. На секунду прикрыла глаза, не в силах вместить услышанное.

– И теперь мы знаем, что означает «июнь», – добавила Элеонора. – Он думал о тебе до последнего вздоха. Видимо, ты была для него чем-то особенным.

Джун взяла Элеонору за руку, и его мать улыбнулась ей. В течение следующего часа, пока Чарли играл с дедом в бадминтон, Джун поведала Элеоноре все о последних двух днях ее сына. О том, как она влюбилась в него с первого взгляда, о чем они часами разговаривали. Когда Стивен и Чарли вернулись с улицы, обе женщины плакали, и Джун заверила Чарли, что это опять счастливые слезы.

– Знаешь что? – обратился Чарли к Джун. – Я смогу добавить еще имена на фамильное древо. У меня есть дядя! Он живет в Калифорнии. Но он приедет в Мэн на Рождество, и я смогу с ним познакомиться. А еще есть двоюродные тети и дяди, двоюродные братья и сестры тоже. Дедушка Стивен напишет для меня все имена.

«Дедушка Стивен».

У Джун едва не разорвалось сердце. Чарли никогда никого не называл дедушкой.

Смиты пригласили их остаться на ленч, и они провели вместе еще один час – за обеденным столом. Джун и Чарли рассказывали о гостинице и о своей семье. Когда в четыре часа Джун с сыном садились в машину, начало прекрасным узам было положено. Отъезжая с махающим на прощание Чарли, Джун чувствовала себя очень-очень счастливой.

За ужином Чарли взахлеб рассказывал всем о встрече с бабушкой и дедушкой, а также котом Майлзом и обо всех новых родственниках, которых он внесет в генеалогическое древо. За жареной курицей и кукурузой в початках, его любимым блюдом, к которому он почти не притронулся, настолько был взволнован, Чарли спросил Лолли, могут ли его новые дедушка и бабушка приехать к ним в гости. Лолли ответила, что с нетерпением будет ждать их и приготовит лучший номер в доме. Счастливый мальчик пылко обнял свою двоюродную бабушку Лолли.

Все с нетерпением предвкушали фильм, выбранный для сегодняшнего пятничного киновечера – «Простые сложности». Никто фильма не видел, кроме Лолли, посмотревший его, когда он только вышел, и все настроились на легкое и забавное кино. Да, еще один «фильм про измену», как назвала его Изабел, но несколько иного плана, так как роман завязывается между разведенными супругами. Алек Болдуин изменяет своей молодой сексуальной жене со своей бывшей – Мэрил Стрип.

– Так, еще раз, я просто хочу понять, – тряхнула головой Кэт, читая анонс на коробке от диска. – Сексуальная молодая жена увела Алека от Мэрил, поэтому нам не стоит возмущаться, что он изменяет ей с Мэрил?

– Думаю, поэтому фильм и называется «Простые сложности», дорогая, – проговорила сентиментальная Перл. – Я, конечно, не оправдываю измены, но ситуация интересная.

Кэт добродушно пожала плечами и отогнула край бумажной формочки на своем кексе, который удерживала на развернутой на коленях салфетке. Шоколадном, с шоколадной же глазурью.

Собрались они в гостиной, поскольку Лолли чувствовала себя лучше. Весь день держалась молодцом, по словам Изабел. Джун радовалась, видя ее снова на диване, на своем обычном месте рядом с Перл, жующую поп-корн, рассуждающую о красоте Алека Болдуина.

– Еще одна причина радоваться, что у нас с Эдвардом нет детей, – заметила Изабел, когда Мэрил Стрип и Алек Болдуин, приехав в Нью-Йорк по случаю окончания колледжа их сыном и оказавшись в одном отеле, отправились выпить и поужинать – и, хорошо выпив, пошли танцевать. – Нам никогда больше не придется видеть друг друга. Никаких балетных представлений, конференций для родителей и учителей, выпускных вечеров или свадеб.

Джун подняла стакан чая со льдом и чокнулась с Изабел.

– Это, должно быть, очень неловкие ситуации для разведенных пар и их новых супругов. Мэрил и Алек держатся вроде бы вполне дружески, но все это, наверное, странно.

– Вот, значит, с чего начинаются измены, – вставила Изабел. – Напомните мне не выпивать с Эдвардом.

– О Боже мой, Мэрил и Алек танцуют под «Не поступай так со мной» Тома Петти, – сказала Кэт. – Это знак тебе, Мэрил. Не поступай так!

Джун засмеялась.

– Слишком поздно, – добавила она, когда Мэрил и Алек оказались вместе в постели: Мэрил – в шоке, Алек – весьма довольный собой.

Изабел отхлебнула чая со льдом.

– Минуточку, Мэрил только что сказала Алеку: ей потребовались годы, чтобы прийти в себя после того, как он ее бросил? Годы? У меня нет столько времени, чтобы прийти в себя!

– Ты можешь представить, что вы с Эдвардом ужинаете, пьете вино и смеетесь через десять лет? – спросила Джун.

– Ни под каким видом, – покачала головой Изабел. – Даже если полностью отойду от развода, а документы на развод прислали сюда несколько дней назад, я не могу вообразить себя вот так смеющейся с ним.

– Выходит, Мэрил Стрип снова завязала отношения с бывшим мужем, который бросил ее ради другой женщины? – уточнила Кэт. – Ладно, замечательно. Она сказала, что у них все еще сохраняются чувства друг к другу, и – да, Мэрил ведет себя осторожно. Но все равно я не понимаю, как она могла так себя повести. Он изменил ей, разрушил семью, перевернул всю ее жизнь, на восстановление которой у Мэрил ушло, по ее же словам, десять лет, и теперь она снова с ним спит. Алек при этом изменяет своей новой жене. Он больше не подонок? Не понимаю.

– Я рада, что не понимаешь, – ласково улыбнулась Изабел. – Значит, у тебя идеалистический взгляд на жизнь. Хорошее качество, когда собираешься замуж.

– Идеалистка означает наивная? – уточнила Кэт.

– Нет, это означает идеалистка, – отозвалась Джун. – Идеалы – это хорошо.

– О-о-о, а вот и Стив Мартин появился, – вмешалась Перл. – Обожаю его. Такой смешной и красивый. Надеюсь, Мэрил будет с ним, а не с этим хамом Алеком Болдуином.

– Мне нравится, что Стив Мартин – архитектор, который проектирует дом ее мечты, – вздохнула Джун. – Хорошая метафора.

Она сразу вспомнила Генри, высокого, сильного и молчаливого. Вот он, держащий младенца Чарли, пока Джун плачет в кладовой, потому что кончились силы. Вот Генри обучает трехлетнего Чарли ловить рыбу… Генри семь лет присылал в подарок Чарли воздушных змеев, книги и веселые костюмы на Хэллоуин. А еще он признался, что любит ее и всегда любил.

Джун – убегающая прочь. Страдающая и напуганная.

– Как же мне не нравится, что Алек Болдуин такой обаятельный, – с досадой произнесла Изабел. – Понятно, почему Мэрил так тянет к нему опять.

Кэт взяла поп-корн.

– А у меня в голове не укладывается, насколько Мэрил Стрип потрясающе выглядит в этом фильме. Ей было лет шестьдесят или около того, когда фильм вышел… а это два или три года назад, кажется.

Лолли взяла коробку от диска.

– «Простые сложности» вышли в две тысячи девятом, а Мэрил родилась в сорок девятом… значит, ты права, ей было шестьдесят. У нее прекрасная фигура и прекрасное лицо. Она излучает радость.

– Я очень надеялась, что фильм именно так и закончится, – радостно воскликнула Джун, когда Мэрил разобралась, чего же хочет. Джун настолько понравился фильм, что она готова была тут же посмотреть его снова.

– Знаете, какая реплика больше всего меня зацепила? – подала голос Изабел. – Помните, когда Алек Болдуин уговаривает Мэрил дать их отношениям второй шанс и она объясняет, почему им не стоит этого делать. Говорит что-то вроде: «Мы оба стали теми, кем хотели быть». Мне это нравится. Может, после этого ты действительно не сможешь вернуться назад.

– Думаю, это правда, – дрогнувшим голосом произнесла Лолли.

Джун посмотрела на тетку.

«Она думает о Харрисоне? О том мужчине, про которого рассказала мне?»

Но мгновение спустя Лолли улыбнулась.

– А мне понравилось, когда Рита Уилсон или Мэри-Кей Плейс, одна из подруг Мэрил, говорит ей: «Не вздумай бросаться его спасать, как бы он тебя ни уговаривал». По-моему, это самые важные слова во всем фильме.

Улыбка Лолли померкла, и она посмотрела в окно.

«Что же такое произошло между Лолли и этим человеком?» – терялось в догадках Джун.

– Я тоже так думаю, – согласилась, кивая, Перл.

Если она и знала о Лолли и Харрисоне, ни ее лицо, ни взгляд, брошенный на Лолли, этого не выдал.

– А мне знаете что запомнилось? – вступила Кэт. – Когда Мэрил рассказывала Стиву Мартину, что в двадцать с небольшим лет поехала в Париж на шестидневные курсы кондитеров, а в итоге осталась там на год учеником пекаря. Мне бы очень хотелось сделать то же самое.

Она, видимо, заметила пристальный взгляд матери, потому что умолкла.

– А вдруг ты сможешь найти курсы на время своего медового месяца? – отозвалась Джун. – Если только это не слишком дико… все же… твой медовый месяц.

Кэт поковыряла бумажную формочку своего кекса.

– Вообще-то я поговорю об этом с Оливером.

На улице коротко просигналил автомобиль – муж Перл на своем белом «субару». Перл встала.

– Мне понравилась сцена в пекарне Мэрил, когда она и Стив Мартин готовят шоколадные круассаны. Ты когда-нибудь готовила вместе с Оливером, Кэт? – спросила она, завязывая на шее рукава своего вязанного крючком свитера.

Кэт засмеялась.

– Ну нет. Но на прошлой неделе у меня было изумительное утро с Маттео и его отцом – он владелец Итальянской пекарни. Алонцо научил меня делать канноли. – Она улыбнулась, на секунду отдавшись воспоминаниям. – Правда, не могу сказать, что я, как Мэрил, налепляла себе на грудь треугольники теста. Боже, мне очень понравилась эта сцена. Она выглядела полной импровизацией, будто актеры действительно получали от этого удовольствие.

Лолли пристально смотрела на дочь.

– Кэт, между тобой и доктором Виолой что-то есть?

– Нет, – ответила Кэт, вспыхнув. – Конечно, нет.

Но она смотрела на свои ноги, а потом вдруг принялась собирать стаканы и грязные тарелки.

– Еще мне понравилась та часть фильма, где Мэрил объясняет Алеку Болдуину, что понимает: не только он виноват в разводе, – быстро заговорила Изабел, словно чувствуя: Кэт нужно, чтобы кто-нибудь сменил тему. Немедленно. – Мол, она считает, что тоже была не права. Я думала, что пытаюсь спасти нас с Эдвардом, но здесь, – она коснулась сердца, – я сдалась. Хотела чего-то, что он отказывался мне дать. Что само по себе было сложно, полагаю.

Джун кивнула.

– Все это сложно. И мне нравится, как в фильме показывают почему. Алек Болдуин в конце концов опять ее разочаровывает – по непростым причинам. Однако больше всего меня поразила невероятная близость всех членов семьи. Дети издают восторженные возгласы при виде друг друга, обнимаются и подбадривают. Им всегда нравится быть вместе.

– Мне кажется, сейчас мы на них похожи, – улыбнулась Кэт. – У меня возникает такое же чувство, когда я вижу вас двоих. А вижу я вас двоих постоянно.

Изабел и Джун засмеялись.

– За семью, – провозгласила Лолли, поднимая стакан чая со льдом.

Но смотрела она на дочь.

Джун обратила внимание, что Кэт избегает взгляда матери.

«Неужели Кэт встречается с доктором Виолой – Маттео?»

Все подняли стаканы и чокнулись.

Вид у Кэт был такой несчастный, словно ей хотелось исчезнуть, поэтому Джун встала и начала собирать у себя под ногами поп-корн.

– Почему, когда я ем поп-корн, всегда часть его роняю на пол?

– А у меня поп-корн, кажется, закатился в лифчик, – подхватила Изабел, выуживая оттуда зернышко кукурузы.

Лолли улыбнулась.

– А вам понравилась сцена, когда Алек Болдуин говорит Мэрил и детям, что они устроят киновечер, как прежде, что он сделает поп-корн?

Затем они принялись вспоминать, сколько всего фильмов уже посмотрели. Джун была уверена, что семь, но Кэт, видимо, благодарная за радикальную смену темы, прикинула, что вроде бы восемь, взяла и посчитала. «Мосты округа Мэдисон». «Дьявол носит „Прада“». «Мамма миа!» «Ревность». «Защищая твою жизнь». «Крамер против Крамера». «Открытки с края бездны». И теперь – «Простые сложности».

– Восемь фильмов с Мэрил Стрип всего за несколько недель, – подвела итог Изабел. – Мне никогда не надоест смотреть на ее лицо, наслаждаться ее выдающимся талантом. У нее невероятный диапазон. От самых серьезных драм до самых беззаботных комедий.

Джун кивнула.

– И эти комедии тем не менее заставляют здорово задуматься, потому, вероятно, что она такая хорошая актриса. По-моему, больше всего в «Простых сложностях» мне понравилось, что у Мэрил появился второй шанс понять. Что все ее возможные вопросы – как и что могло быть – получили ответы.

«У меня никогда не будет такого шанса, – грустно подумала Джун. – Мечта, за которую я держалась и, возможно, пряталась все эти годы, рухнула».

– Иногда не следует даже спрашивать, что было бы, если… – серьезно заявила Кэт, глядя на свое кольцо.

– Да, – прошептала Лолли срывающимся голосом.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Кэт.

– Вопросы «что если» могут в любом случае убить тебя, – сказала Лолли. – Я знаю, потому что… я… – Она посмотрела на дочь и отвернулась. – Когда-то у меня был роман. И в последнее время, наверное, из-за болезни, эти «что если» осаждают меня.

С глубоким вздохом она тяжело опустилась на диван, глядя в пол.

– Роман? – недоверчиво переспросила Кэт. – Когда ты была с папой?

Не поднимая глаз, Лолли кивнула. Кэт посмотрела на Изабел и Джун, потом села рядом с матерью.

– Что случилось?

– Это началось как эмоциональный роман… Теперь это так называют, – проговорила Лолли. – Роман сердца. Он жил у нас в гостинице. Приехал один, чтобы пережить только что закончившиеся у него отношения, и мы просто разговорились…

– И что же в нем было такого особенного? – спросила Кэт голосом, полным чувств, но без злости.

Лолли будто ушла в воспоминания.

– Рядом с ним я чувствовала себя другой женщиной. Той, какой всегда хотела быть – более умной, более веселой, более красивой, более сексуальной, более интересной. Не знаю, что именно в нем пробудило все это во мне. Может, то, с каким вниманием он меня слушал, как смотрел на меня – словно не мог оторвать глаз. Он приезжал каждые выходные, останавливаясь в другой гостинице, конечно. И за лето наш роман расцвел. Мы даже говорили о моем разводе с твоим отцом, Кэт. Всю ту осень и длинный холодный декабрь я думала об этом.

– Ты почти бросила папу, – прошептала Кэт. – Не могу поверить.

– А затем произошел тот несчастный случай, – вздохнула Лолли. – И в этом виновата я.

Кэт ахнула. Джун и Изабел уставились друг на друга.

– Виновата ты? – переспросила Кэт. – Да как такое возможно?

– В ту ночь, в новогоднюю ночь, когда моя сестра позвонила и попросила, чтобы один из нас забрал ее и Гэбриела, я разбудила твоего отца и попросила поехать его. – С ужасным стоном, вырвавшимся из глубины души, Лолли умолкла. – Я попросила его поехать, потому что тогда могла бы провести пятнадцать минут нового года с Харрисоном… по телефону. Закрыв лицо руками, Лолли заплакала.

Джун взяла Изабел за руку. Кэт в шоке смотрела на мать.

– У меня был роман, я думала о том, чтобы оставить семью. И из-за этого потеряла мужа, отца своего ребенка, свою сестру и ее мужа. Две мои юные племянницы остались сиротами. – Лолли глубоко вздохнула и мгновение молчала, потом посмотрела на Кэт. – Я попросила поехать твоего отца. Чтобы спокойно поговорить со своим любовником. Если бы поехала я, то, возможно, выбрала бы другой маршрут, сумела бы увернуться… Все могло быть по-другому.

– Тетя Лолли, не надо так себя терзать, – умоляюще произнесла Джун. – История не знает сослагательного наклонения. Это был ужасный несчастный случай. Несчастный случай.

– Ты любила моего отца? – прошептала Кэт.

– Я любила его больше, чем даже сама представляла, – ответила Лолли. – Когда он погиб, я была опустошена. Осознала, насколько сильно я в действительности его любила. Как держала на расстоянии, потому что чертовски боялась потерять. А затем и в самом деле потеряла.

– О, тетя Лолли… – проговорила Изабел.

Джун села, потрясенная, слезы катились по ее щекам. Она точно так же оттолкнула Генри.

– Может, я то же самое делаю с Оливером, – пробормотала Кэт.

Лолли встретилась взглядом с дочерью.

– Я только знаю, что сказать сейчас правду очень важно. Важнее последствий.

Джун поняла, что имеет в виду Лолли. Что правда должна быть сказана, даже если это разобьет кому-то сердце. Даже сердце дочери. Потому что в итоге правда может спасти счастье дочери.

– Мне до смерти хотелось быть вам двоим хорошей матерью, – обратилась Лолли к Джун и Изабел. – И у меня так болело сердце за Кэт – Она посмотрела на дочь. – Вы с отцом были так близки. И мне было так стыдно за все, что я прогнала Харрисона. – Лолли посмотрела на пол. – Я сказала, что никогда больше не хочу его видеть. И больше никогда не видела. Хотя он был хорошим человеком. Тогда мне казалось, что он воплощение моей мечты.

– А что ты сейчас думаешь? – спросила Кэт.

– Я думаю, что в ту ночь совершила ужасный поступок.

Кэт сидела бледная, у нее дрожали руки.

– Знаешь что, мама? – начала она.

У Джун заколотилось сердце.

«Если Кэт скажет жестокость, я не вынесу», – подумала Джун.

– Мне кажется, будь я на твоем месте в ту ночь, и рядом со мной находился Оливер, а Маттео бы позвонил в новогоднюю ночь, я, вероятно, поступила бы так же. Потому что ты не можешь знать. Не можешь знать, что впереди. Что случится. Просто делаешь то, что считаешь правильным в эту минуту. Или что кажется правильным.

Лолли обхватила дочь и обняла ее, их руки тесно переплелись.

– Я любила твоего отца, любила сильно. Не осознавала, насколько сильно, пока он не ушел безвозвратно. Но мне посчастливилось познакомиться и с Харрисоном. Я его любила. И никогда не забывала. Не переставала гадать, как все могло бы быть. – Она обвела взглядом комнату. – Нет ничего хуже, чем жить с сожалениями. Я просто хотела сказать тебе это, но не знала, как…

– Вам столько пришлось пережить, тетя Лолли. – Сердце Джун разрывалось от жалости.

Потерять родителей в автокатастрофе, когда ей едва исполнилось двадцать лет. Мужа и сестру убил пьяный водитель. Отказаться от человека, которого очень любила. Рак. Сколько горя.

На глазах у Лолли выступили слезы.

– Я хотела рассказать тебе обо всем раньше. Но когда увидела, как измена Эдварда отразилась на Изабел, как могла я откровенничать о собственной измене?

Изабел тоже села рядом с теткой и взяла ее за руку.

– Кэт права, Лолли. Люди делают то, что считают наилучшим в какой-то момент времени. Может, что-то ошибочное или то, что считается ошибочным, кажется в то время правильным. Так я осмысливаю отношение Эдварда ко мне.

– Но Эдвард на самом деле поступил неправильно, – прошептала обессиленная Лолли. – Я поступила неправильно.

– Но отказ от мужчины, которого вы любили, тоже был ошибкой, – заметила Изабел. – Помню, что не считала так, когда мы смотрели «Мосты округа Мэдисон». Подумала, Мэрил Стрип поступила правильно, отказавшись от Клинта Иствуда, даже если это разбило ей сердце. И я по-прежнему так считаю. Потому что для нее это было верным поступком. Но, Лолли, ты-то была свободна для любви Харрисона, а вместо этого наказала себя.

– Думаю, люди действительно себя наказывают, может, неосознанно, прикрываясь фразой о том, что поступают правильно, – заметила Кэт. – Иногда неправильный поступок может быть правильным. Если в моих словах есть какой-то смысл.

Лолли посмотрела на дочь и кивнула.

– Есть. Но… ничего, что ты об этом узнала, Кэт? Ты не ненавидишь меня?

За обычным осторожным взглядом, выражением лица Лолли Джун видела надежду.

– Я никогда не могла ненавидеть тебя, мама. Никогда. Я только хочу, чтобы ты была счастлива.

Лолли и Кэт снова обнялись, потом Лолли убрала диск в коробку. Положила руку на телевизор, словно нуждаясь в опоре, поднесла ладонь ко лбу Покачнулась, хватаясь за телевизор.

– Мама? Тебе нехорошо? – испуганно воскликнула Кэт.

– Какое-то странное ощущение, – произнесла Лолли. – В голове и… Обмякнув, она упала на пол.

Глава 18

Кэт

Кэт решила, что звезды, а может, природа, «руководящая» сияниями залива и прочими красотами, заставили Маттео позвонить и справиться о самочувствии Лолли и Кэт как раз тогда, когда она в нем нуждалась, когда страх, сковавший ее несколько дней назад, пошел на убыль по мере выздоровления Лолли от инфекции, сыгравшей с ней злую шутку.

Лолли находилась в больнице с вечера пятницы, и Кэт ни о чем не могла думать, кроме как о матери. Теперь она просто тосковала по Маттео – по его знаниям, личному опыту, приобретенному из-за болезни отца. Звук его голоса, несмотря на отсутствие в нем итальянского акцента, как у отца, по-прежнему погружал ее в мечты, уносил далеко, очень далеко, пусть даже на несколько минут.

В больнице он много раз приходил проведать Лолли, однажды в присутствии Оливера, и возникшую напряженность уловила даже Лолли. Маттео звонил Кэт каждый день просто сообщить, что ее мать борется с инфекцией, обычной для ослабленной иммунной системы пациентов, принимающих химиотерапию, и идет на поправку. Эти звонки помогали Кэт держаться.

В понедельник Лолли выписали и привезли домой. Изабел, Джун и Кэт устроили Лолли в ее комнате, уложив на больничную кровать, дневная сиделка находилась рядом. Затем девушки отправились на кухню и за кофейником крепкого кофе составили расписание «дежурств по Лолли», чтобы одна из них постоянно находилась в полном распоряжении больной. Дневная сиделка будет при Лолли с девяти до пяти с понедельника по пятницу, а Кэт и ее двоюродные сестры возьмут на себя ночные смены и ранние утренние часы.

Когда Кэт зашла проведать мать, сиделка читала ей биографию Маргарет Тетчер – «железной леди». Кэт именно такой считала Лолли. Железной. Ни одной слабости. Кэт, разумеется, ошибалась. Ее уравновешенная, бесстрастная мать глубоко любила мужчину по имени Харрисон. И отказалась от него. Вероятно, она все же и есть «железная леди».

Откровение матери повергло Кэт в растерянность. У Лолли был роман, вернее, большая любовь, и она отказалась от этого человека из-за чувства вины, стыда или просто из-за встречных обвинений. Или поняла, что именно муж ее настоящая любовь, и потому прогнала Харрисона?

«Вот какие неожиданности преподносит судьба, – размышляла Кэт. – А мне-то что делать? Выяснить, не означают ли чувства к Маттео, что не следует выходить за Оливера? Не поэтому ли в первую очередь мать рассказала о своем романе?»

Вероятно, это так, но, борясь с инфекцией, Лолли была настолько слабой и усталой, что Кэт боялась трогать прошлое. Или настоящее. Или будущее. Когда же наконец спросила мать о Харрисоне тем утром, Лолли отмахнулась от нее: «Я так устала, Кэт», давая понять, что не хочет об этом говорить. Потому что это слишком больно? Потому что Лолли боялась, что Кэт сделает из этого ошибочный вывод? Почему Лолли не может просто сказать, что у нее на уме? И почему Кэт не может просто взять и спросить?

Пискнул сотовый. Сообщение от Маттео: «Пообедаем сегодня?»

Извинившись, Кэт позвонила ему. Они проговорили несколько минут о самочувствии Лолли и о новой сиделке. О следующем сеансе химиотерапии и возможном возвращении инфекции.

Да. «Пообедать сегодня» показалось спасительной отдушиной. Особенно у него дома, где они могли бы поговорить с большей свободой. Где он смог бы ее успокоить, если потребуется, не опасаясь неправильных мыслей. Неправильного восприятия. Где она смогла бы… испытать свои чувства к нему.

По дороге в дом Маттео Кэт неотступно преследовали слова Изабел из обсуждения после просмотра «Простых сложностей» – о пути, по которому люди идут с тем, что им необходимо в этот конкретный момент, иногда отбрасывая пресловутую осторожность. Порой это правильно, порой – нет. Иногда причины разумны, иногда – нет.

Но от этого Кэт не чувствовала себя менее виноватой, что ее тянет к Маттео. Оливер не виноват, что не может обсуждать с ней форменные элементы крови и нейтропению. Оливер не виноват, что один его вид напоминает ей о свадьбе, о платье, ожидающем подгонки по фигуре. О туфлях, фотографиях, которые Лолли вырезает из свадебных журналов пластмассовыми, безопасными для детей ножницами Чарли, потому что обычные стали слишком тяжелы для ее пальцев. И нет вины Оливера в том, что Кэт хотелось сбежать и что Маттео заставлял ее вообразить себя готовящей канноли в итальянской pasticceria.

На прошедшей неделе они с Оливером общались мало. Два дня назад вечером, когда Лолли еще находилась в больнице, а Кэт устала до предела и совершенно отупела, он рассказывал ей по телефону веселые истории, сумев рассмешить. О клиенте, богатом человеке, обладателе многомиллионного владения, который хотел нанять ландшафтного архитектора для проектирования и создания огороженной детской площадки у него на заднем дворе, с деревьями, подстриженными в виде известных книжных персонажей, например Винни-Пуха и Алисы. Еще сообщил ей о подруге своего брата, которая продолжала присылать ему ссылки, немедленно им удаляемые, на свадебные платья и фотографии роскошных свадеб на заднем дворе, хотя он сказал ей, что Кэт нашла свое платье и они планируют скромный прием под открытым небом. Свадебная тема заставила Кэт поспешно свернуть разговор.

Приближаясь к дому Маттео, она дала себе обещание: что бы ни случилось, она не станет изменять Оливеру. Тут нет вариантов правильно – неправильно. Только неправильно. Если ей потребуется принять решение насчет Оливера, насчет их будущего, она сделает это сердцем, разумом и душой. Ей не понадобится класть на весы похоть, чтобы по-глупому перевесить чашу.

Какой-то подросток стриг газон, когда Кэт подошла к дому Маттео. Она прошла по короткой, выложенной камнями дорожке и постучала в дверь. А затем возник он, и Кэт уже не видела ничего, кроме его лица с оливковой кожей и внимательными черными глазами, кроме улыбки, в которой таились доброта, возможности… другое.

«Я не могу отвести взгляда от его губ», – сообразила Кэт и быстро посмотрела в глубь дома, в сторону гостиной.

Дом, снимаемый Маттео, отличался от коттеджа Оливера. Если жилище ее жениха было выдержано в стиле штата Мэн – диваны приглушенно-голубого цвета и белая крашеная мебель, то в обстановке у Маттео преобладал стиль хай-тек и кожа за исключением картины с изображением старого, потрепанного временем каноэ.

– Дом сдавался с мебелью, – пояснил Маттео, закрывая за ней дверь. – Но мне она нравится.

– Я вдруг почувствовала, что мне не стоило сюда приходить. Как будто между нами что-то начинается и…

Кэт замолчала, чувствуя себя глупо. Насколько она знала, Маттео не испытывал к ней романтических чувств. Даже сексуальных.

Он устроился на черном кожаном диване и жестом пригласил Кэт сесть рядом. На стеклянном кофейном столике стояли две бутылки пива «Шипъярд», тарелка с двумя сандвичами с беконом, латуком и помидорами, миска с овощным салатом и другая – с нарезанными фруктами. Маттео взял несколько ягод черники и бросил в рот, снова заворожив Кэт.

– Так может, это означает, что тебе стоило сюда прийти, Кэт. Я верю в честность перед другими и, что важнее, перед самим собой. Если не хочешь выходить замуж, потому что испытываешь что-то ко мне, думаю, тебе нужно разобраться в своих чувствах. А не бежать от них.

– Да я, кажется, вообще не очень понимаю, что чувствую. Точно. – Она пристально глядела на сандвич, на латук романо и краешек красного томата.

– Выходит, ты не знаешь, хочешь ли замуж? Или ты хочешь выйти за этого парня, а я все испортил…

– Я чувствовала то же еще до знакомства с тобой. А потом, когда мы действительно сблизились, когда ты держал меня за руку в больнице в тот первый день…

– Я осложнил дело.

Она кивнула и взяла клубнику. Маттео наполнил тарелку Кэт и подал ей. Она откусила сандвич, но есть не смогла.

– Я знаю Оливера с пяти лет. – Кэт поставила тарелку на столик. – Когда-то я была настолько в него влюблена, что не смела дышать в его присутствии.

– А теперь?

– Теперь я знаю, что люблю его и что он меня любит. Уверена, что с Оливером у меня будет счастливая жизнь, что он станет прекрасным отцом.

Поэтому-то я и в растерянности. Как я могу любить его и сомневаться в желании выйти за него замуж?

– Может, ты не готова к браку, Кэт. Тебе только двадцать пять.

– Может быть. Может, мне нужно ехать во Францию. Или в Австралию. Или в Японию. Или это просто бегство от трудностей. Может, мне предназначено жить здесь, помогать с гостиницей.

Разведя руками, Кэт откинулась на спинку кожаного дивана.

– А не поехать ли тебе в Нью-Йорк? Поработаешь там шефом-кондитером в известном ресторане или пекарне… – предложил Маттео. – А потом мы сможем разобраться в наших с тобой отношениях.

Она повернулась к нему.

– Ты переезжаешь в Нью-Йорк?

– Я согласился на должность в госпитале Маунт-Синай. И знаешь, о чем я постоянно думаю? О том, что не смогу видеть тебя каждый день. Не буду встречаться с тобой где-то в городе, или на пешеходном мосту, или во время обхода в больнице. Ненавижу эти мысли «а что могло бы быть», Кэт.

«Что могло бы быть…»

Кэт подумала о своей матери, которая плакала, прощаясь со своими «что могло бы быть».

– Я только могу сказать, Кэт, что был бы очень рад возможности узнать тебя поближе.

– Когда ты уезжаешь?

– В середине ноября. Въехать в свою новую квартиру в Верхнем Вест-Сайде я могу четырнадцатого. Это студия, и очень маленькая, но она на двадцать третьем этаже, и мне немного виден Центральный парк.

«Моя свадьба запланирована на пятнадцатое. Я попрощаюсь с Маттео четырнадцатого, провожу его в Нью-Йорк, а на следующий день выйду за Оливера».

Кэт показалось, что ничего из этого она не в состоянии сделать.

Протянув руку, он поправил прядь ее волос. Ладонь Маттео задержалась на щеке Кэт, на подбородке. Затем он нагнулся к ней, чтобы поцеловать, но Кэт отгородилась рукой.

– Я не могу.

– Не можешь сейчас. Но вероятно, сможешь в ближайшем будущем. А может, и нет.

– Это было испытание?

Он покачал головой.

– Я действовал под влиянием импульса. Я так долго хотел поцеловать тебя, Кэт. Но сейчас это было просто сильнее меня.

– Я тоже хочу, но не могу. – Кэт встала с дивана. – Спасибо за ленч. Мне нужно идти, Маттео.

В мгновение ока она оказалась на улице и бежала, пока не задохнулась.

Вернувшись в гостиницу, Кэт прямиком прошла на кухню. Классический яблочный пирог для матери. Большие рассыпчатые печенья с шоколадом для Чарли. Несколько часов у плиты, умиротворение, приносимое готовкой по рецепту – сделать это, потом то, наверняка поможет прийти в норму, разгонит туман в голове. Но Кэт пересластила тесто для печенья. Затем забыла, положила или нет ваниль.

Что-то тревожило ее, не давало покоя. Не Оливер. Не Маттео. Харрисон. Мужчина по имени Харрисон, которого пятнадцать лет назад прогнали из ошибочных побуждений.

Кэт сняла фартук и вымыла липкие руки, затем направилась в комнату матери, пока не передумала. Или не задумалась. Она осторожно открыла дверь, заглянула внутрь. Лолли спала.

«Отлично».

Дневная сиделка читала журнал «Пипл» и улыбнулась Кэт. Кэт улыбнулась в ответ и показала на фотоальбом, лежащий на прикроватном столике, затем тихонько взяла его.

С альбомом в руках Кэт вернулась на кухню и, сев за стол, мысленно скрестила пальцы, чтобы найти то, что искала. Этим альбомом Лолли дорожила больше всего, он был заполнен ее любимыми семейными фото за многие годы. Лолли любила подписывать снимки на обороте. Например: «Элли и Изабел, 1993 год: Иззи проткнули уши. Папа и Кэт, 1995 год: Кэт на двухколесном велосипеде».

Кэт перевернула каждую фотографию и наконец на последней странице за фотографией Лолли – она стоит перед деревом в темно-синем пуховике, на ее волосах падающий снег («Я, декабрь 1996 года: первый снег»), с выражением удивления, радости и тайны – Кэт нашла то, что искала: «Харрисон Ферри, сентябрь 1997 года: 10-й причал».

Харрисон Ферри.

«Придется сделать то, что кажется верным, потому что опереться я могу только на доверие к себе».

Кэт поднялась в свою комнату и включила ноутбук. Найти Харрисона Ферри оказалось легко. Один запрос в Гугле, и вот он – известный преподаватель астрономии в Бодуэн-колледже в Брансуике. Сорок пять минут езды. Кэт быстро нашла его электронный адрес в колледже, нажала «Написать письмо» и в строке темы напечатала: Лолли Уэллер.

Уважаемый мистер Ферри!

Лет пятнадцать назад вы знали мою мать, Лолли Уэллер. Моя мать умирает от рака. Недавно она рассказала мне, что когда-то любила и потеряла одного человека, любовь, об отказе от которой по очень непростым причинам она глубоко сожалеет. Я не знаю, сколько ей осталось жить, но знаю, что некоторые вещи не должны усложняться. Думаю, у моей матери станет легче на сердце, если она еще раз увидит вас, подержит за руку или просто посмотрит вам в глаза и скажет о своих сожалениях. Мне кажется, для нее это будет означать очень много.

Прошу простить за беспокойство, мистер Ферри. Я пойму, если вы не сможете ответить.

С искренним уважением, Кэт Уэллер.

Со слезами на глазах Кэт нажала «Отправить», не зная, получит ли ответ. Но абсолютно уверенная, что правильно сделала, попросив его приехать.

Иногда попросить – это все, что ты можешь сделать.

– Кэт, я выброшу твой телефон в окно, – пригрозил Оливер, сердито глядя на нее.

На кухне, куда Кэт пришла приготовить пряную горчицу для сандвичей с острой копченой говядиной, она стояла с айфоном в руке, как и последние четыре дня. Был вечер пятницы, но Лолли стало так плохо, что они перенесли киновечер на неопределенное время.

Кэт ждала ответа от Харрисона Ферри. И, можно сказать, как одержимая проверяла свою почту.

– Может, он умер, – предположила вчера Джун, когда Кэт упомянула, что он до сих пор не ответил. – Это, к сожалению, бывает.

– Всегда было, – шепотом добавила Изабел.

Короткий обмен репликами после того, как Кэт потушила свет и девушки улеглись поудобнее, поверг ее в уныние. Какое-нибудь сообщение о смерти должно было появиться, когда она искала его в Сети. А там не было на этот счет никаких намеков.

– Я просто жду известий от одного человека, – пояснила Кэт, засовывая телефон в карман и хватая горчицу.

– От кого? От Маттео? – Он скрестил руки на груди.

– Оливер.

– Ну?

– Нет. Не от него. Я…

Ей не хотелось говорить. Она ничего ему об этом не рассказывала. О признании Лолли о романе и его последствиях. Она и сама не понимала почему Может, потому что это могло навести Оливера на ненужные мысли о ее ненужных мыслях. О Маттео.

– Ты постоянно проверяешь свой телефон, Кэт.

– Оливер, давай просто поедим, пока говядина не остыла.

– Она и холодная хороша. Сейчас я предпочитаю поговорить.

У Кэт пропал аппетит.

– А я не хочу. Пожалуйста, не настаивай.

– Нет, Кэт. Я хочу знать, от кого ты ждешь ответа.

– Это касается Лолли, и больше я ничего не скажу, понятно?

– А что с Лолли?

– Ничего.

– Значит, у нас уже есть секреты друг от друга, Кэт?

– Оливер, опомнись. Ты просто…

– Что? Смешон? Слишком много на себя беру?

– Да.

– От кого ты ждешь известий?

«Оставь меня в покое!» – хотелось ей крикнуть Оливеру, но потом Кэт поняла, что на самом деле ему нужно не имя, а ее абсолютное доверие. Ему хотелось знать, что она любит его больше всего на свете. Больше сложностей и секретов. Он хотел быть Ее Человеком. А она в последнее время не позволяла ему этого.

Потому что кузины Изабел и Джун стали Ее Человеком. К ним она обратилась, когда все начало рушиться. С ними она делилась всем. Они нужны были ей сейчас как воздух.

«Оливер, извини, но я просто не хочу тебе говорить, – мысленно попросила прощения Кэт. – Но надо отделаться от тебя, чтобы поужинать».

– Я написала по е-мейлу старому другу Лолли. Она знала его до несчастного случая. Сообщила, что она… очень больна и что если он хочет навестить ее, то, по-моему, ей это будет приятно.

Он уставился на Кэт.

– И ты не могла просто сказать мне об этом раньше? – Шагнув к Кэт, Оливер положил руки ей на плечи.

Она пожала плечами.

– Я в последнее время не в себе, Оливер. Извини.

Они принялись за копченую говядину с пикулями.

Но от маринованных овощей стало кисло в горле.

«Я не позволю этому взять надо мной власть. Не допущу, чтобы ожидание известий от этого человека, с которым даже не уверена, что хочу встретиться, стало самой важной вещью в жизни сейчас».

Но он был важен. Потому что от него зависело спокойствие сердца Лолли.

Глава 19

Изабел

Изабел катила тележку, полную розовых, белых и красных пионов, от маленькой оранжереи, расположенной на их улице, и представляла яркие взрывы цвета вдоль всего белого крыльца. Лолли любила пионы. Любила, когда были силы, выйти на крыльцо, посидеть на диване-качелях и выпить утреннего чая, полюбоваться цветами.

Много дней по утрам они вдвоем именно это и делали: сидели, держась за руки, а Изабел рассказывала тетке о том, что происходит в гостинице: о гостях, заказах, смешных происшествиях за завтраком. После возвращения из больницы Лолли почти не бывала на улице, но в то утро она вышла вместе с Изабел и сказала, что очень гордится работой племянницы для гостиницы:

– Такое впечатление, будто ты должна была вернуться сюда и управлять «Тремя капитанами».

Когда Изабел призналась в тех же чувствах, на глазах у Лолли выступили слезы, и женщины обнялись, переживая душевное волнение, какого раньше не испытывали. Затем Лолли с такой мечтательностью – или это было воспоминание? – заговорила о пионах, о том, как ей было бы приятно, если бы племянница посадила эти цветы, что Изабел позвонила в оранжерею, как только вернулась в дом. Все, что вызывало у ее тети радость, Изабел старалась делать.

Убирая выбившуюся из хвоста прядь волос, Изабел толкала тележку по тротуару и вдыхала свежий воздух, пахнущий розами настолько, что невольно тянет остановиться, вдыхала густой запах срезанной травы, приносимый ветерком аромат цветов, запахи залива. Приближаясь к «Трем капитанам», она увидела мужчину в темных очках, сидящего на диване-качелях на крыльце.

Неужели я забыла о заселяющемся сегодня госте? По гостинице этим утром дежурит Кэт, и для заселения еще слишком рано, но возможно, я…

Мужчина встал и спустился с крыльца.

«О Боже, Эдвард!»

– Ого. – Он снял темные очки. – Прекрасно выглядишь. Загорелая и спокойная.

Изабел заметила, что он ее рассматривает. Вбирает взглядом собранные в хвост волосы. Тележку, вышитую хлопковую блузку, выгоревшие джинсы и красные сабо без каблука. Прежняя Изабел ничего подобного не носила.

Эдвард… Воспоминания нахлынули помимо воли. Какой она была в шестнадцать лет. Как могла часами, без слов, смотреть в его лицо, в его глаза, темные, как шоколад. Они сидели на этом крыльце, на диване-качелях или прислонившись к белому деревянному ограждению, держась за руки, соединенные так, что она чувствовала себя рядом с ним в безопасности и под защитой. Ей всегда было страшно вспоминать ту девочку, страшно вызвать ее в себе, но теперь Изабел сочувствовала себе той, прежней.

– Зачем ты приехал?

«Никакой злости в голосе», – осознала она.

– Почему ты не сказала про Лолли? Я и не знал, что она настолько больна.

Изабел поднялась на крыльцо и села на качели. Эдвард прислонился к ограде, встав так близко от висячего горшка с африканскими фиалками, что казалось, будто пурпурный лепесток растет у него из уха.

– Как ты узнал?

– Мир тесен. Мой брат услышал от кого-то и позвонил мне. Мне очень жаль, Иззи.

– Ты проделал весь этот путь, чтобы сказать, что тебе жаль?

Изабел наклонилась и поровнее разложила брошюры о районе Бутбея, лежащие на плетеном столе рядом с качелями. Трудно было смотреть на него, на мужчину, которого она так долго любила, который изменил ее жизнь. Не один раз.

– Да, конечно, ради этого. Лолли много для меня значит, ты знаешь.

– Она очень плоха в последние дни, Эдвард, и думаю, ей не до посещений. Но я скажу, что ты приезжал.

Он кивнул и, повернувшись, стал смотреть на гавань.

– Я думаю жениться на Кэролайн. Хочу, чтобы ты знала… это не постыдная измена.

– Это нужно считать…

«О, да какое это теперь имеет значение? О чем тут спорить. Между нами все кончено, насколько это возможно», – остановила себя Изабел.

– Я также хочу, чтобы ты знала… Я понимаю, как это выглядит… что я полюбил женщину с ребенком. Мой психоаналитик сказал, что тебе это показалось двойным предательством. Но я не собирался участвовать в жизни ее дочери… Вернее, предполагалось, что так будет.

Изабел мысленно покачала головой, воздерживаясь от красноречивой улыбки: «Я же знала, что из этого ничего не выйдет».

– Выходит, Кэролайн сообразила, что ты не собираешься разыгрывать из себя отчима, и бросила тебя. Сказала, что акции продаются только пакетом. Так?

«И правильно сделала».

Ничего удивительного, что у него вдруг появилось настроение провести шесть часов за рулем: его жизнь рушится.

Он кивнул и уставился в пол.

– Что ж, Эдвард, думаю, именно так ты и сможешь узнать, любишь ли ее на самом деле. Потому что если да, ты от нее не уйдешь.

«Как ушел от меня», – добавила она мысленно.

На минуту невысказанные слова повисли между ними. Изабел знала этого мужчину достаточно долго, чтобы понять: он прочитал ее мысли.

– Также я хочу, чтобы ты знала. Я обо всем сожалею, Из. Ты долгое время была моим лучшим другом, и мне было… трудно наладить жизнь без тебя, даже если и с кем-то другим. Вероятно, это звучит смешно.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Сначала мне было очень трудно отдельно от тебя. Но я узнала кое-что важное о себе. Очень хорошее. Мне нравится жизнь, которую я веду здесь. Очень нравится.

– Тогда я рад. Ну, ты знаешь, что я имею в виду. Я просто рад, что ты счастлива.

«Я действительно счастлива».

Чудесный ветерок шевельнул ее волосы, и Изабел на секунду подставила ему лицо.

Эдвард сел рядом, руки на коленях. Обручального кольца у него на пальце не было, как и у нее.

– Я знаю, что ты подписала документы на развод, который прислал мой адвокат. Поэтому через несколько месяцев все закончится. – Он посмотрел на Изабел. – Пятнадцать лет. На средства, положенные тебе при разводе, ты наконец сможешь построить застекленное заднее крыльцо, о котором всегда мечтала Лолли. И много чего еще.

– Будь у меня бокал с вином, я бы выпила с тобой за будущее, Эдвард.

«Ха. В августе я разбила бы его о голову Эдварда».

Он посмотрел на нее.

– Здесь на самом деле твое место, Из. Изабел в духе дзэн – не совсем то, что я ожидал увидеть.

Ей хотелось сказать ему, что он может сделать со своим одобрением. Но она лишь вежливо улыбнулась.

Эдвард встал и, подойдя к ограде крыльца, снова окинул взглядом гавань.

– Мне не хватает этого вида. Я забыл, как благотворно он влияет на душу. – Эдвард повернулся к Изабел, держа руки в карманах. – Я выставлю дом на продажу. Ты можешь взять, что хочешь.

– На следующей неделе, когда у Джун будет выходной, мы вместе с ней приедем. Кое-что из мебели я бы хотела перевезти в гостиницу. Можешь устроить распродажу из того, что тебе не нужно.

Он кивнул.

– Мне всегда нравилось это место. Даже несмотря на то что одно время ты его ненавидела. – Он стал спускаться с крыльца. У автомобиля повернулся к Изабел, потом посмотрел на гостиницу, на прелестную террасу второго этажа и вывеску «ГОСТИНИЦА „ТРИ КАПИТАНА“» с гравированным изображением трех моряков. – Я рад, что ты сюда вернулась.

«Я тоже», – про себя согласилась Изабел.

– Желаю тебе всего хорошего, Эдвард.

Она не кривила душой.

Эдвард опустил на глаза темные очки и сел за руль черного «мерседеса». Когда он отъехал, Изабел поняла, что так и не узнала, кто же прислал ей анонимное письмо.

В гостиничной кухне, через два дня после визита прошлого в образе скоро уже бывшего мужа, Изабел учила Алексу Дин печь блины. Алекса подралась с девочкой во время кулинарного занятия факультатива по домоводству. Вроде бы одноклассница сказала Алексе, что ее гренки выглядят так же «неаппетитно, как ты сама», в результате дочь Гриффина швырнула в обидчицу горсть сахара. В ход пошли и другие влажные и сухие ингредиенты, и обеих девочек сняли с уроков на весь день и заставили жарить гренки, оладьи и блины для всего класса и подавать их. Также Алексе назначили шесть получасовых встреч с советником по поведению после занятий, чтобы разобраться, как лучше принимать решения и справляться с гневом. Поскольку гренки Алексы были «абсолютный завал» (по словам Алексы), она попросила Изабел научить ее печь те изумительные блины, которые она ела, когда Дины жили в «Трех капитанах».

В лице Изабел Кэт получила способную ученицу: обе партии гостей в то утро попросили добавки блинов Изабел – один со взбитыми сливками и клубничным соусом, другой – с шоколадом, – если не трудно. Это было совсем нетрудно. Изабел любила готовить необычные и совершенно домашние завтраки по заказу и заваривала чай и кофе.

Изабел, хлопочущая по хозяйству. Кто бы мог подумать?

– Угадайте, что я сегодня сделала? – спросила Алекса, смешивая в серебряной миске муку, яйца и молоко.

Изабел и девочка стояли у стола в центре кухни. По радио пела Нора Джонс, на заднем дворе Чарли играл со Счастливчиком, бросая ему палку. Изабел нравилось видеть Алексу на кухне: джинсы и трехслойная футболка с длинными рукавами, путаница длинных бус, блестящие каштановые волосы почти того же цвета, как у отца, падают на спину…

– Получила «отлично» за контрольную? – спросила Изабел.

– Ну, вообще-то я получила четыре с плюсом за эссе по книге «Дерево растет в Бруклине». – Алекса кивнула на миску. – Нормально перемешано?

– Идеально. И я рада твоему успеху по литературе.

Следуя рецепту, они добавили остальные продукты, потом разогрели сковороду.

– Мне нравилась эта книга, – улыбнулась Изабел.

Алекса налила порцию теста на смазанную сливочным маслом сковороду.

– Помните, я говорила вам, что вступила в школьный Комитет заботы? Это группа школьников, которым дают поручения помогать младшим детям в разных ситуациях. Там есть девочка, Мишлен – клевое имя, правда? – и ее родители только что сказали ей, вчера, что расходятся и на время разъезжаются. Поэтому после беседы о том, «как справляться с гневом» советник по поведению спросил, не хочу ли я быть наставником Мишлен. Классно, правда? Мы встретились сегодня во время ленча и сели на улице на отдельной скамейке. Проговорили почти час. Мне кажется, с моей помощью у нее немножко улучшилось настроение.

Изабел объяснила, как переворачивать блин, чтобы не подгорел, затем быстро обняла Алексу.

– Какая ты молодец. Уверена, ты действительно изменила к лучшему день этой девочки… ее жизнь.

Алекса просияла. Не прошло и нескольких минут, как они нажарили дюжину блинов, осталось только пропитать их и начинить. Алекса показала на фартук Изабел.

– Половина моего теста выплеснулась на вас.

Сейчас у вас тесто даже на кончиках волос.

– Так всегда бывает во время готовки. Вся перемажешься.

Алекса улыбнулась – чудесное зрелище. Потребуется какое-то время, но, по мнению Изабел, с девочкой все будет в порядке.

– Вы были правы, когда говорили, что, помогая людям пройти через то, через что прошел сам, через что еще проходишь, хорошо себя чувствуешь. А кроме приятных чувств, мне еще нравится быть умной. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Отлично понимаю.

«Несмотря на случившееся между мною и Эдвардом, он помог мне, когда я отчаянно нуждалась в помощи, когда отвернулась, а не повернулась к своим родным».

Изабел радовалась, что эти воспоминания всегда будут с ней, перечеркивая плохое при мысли об Эдварде.

В следующий час Изабел и Алекса обсудили все – от книги «Дерево растет в Бруклине» до вопроса, почему мальчишки оттягивают лямки лифчика и при этом смеются. Они ели приготовленные ими блины – с клубникой, шоколадом и абрикосами – и пили чай со льдом. Изабел могла бы и еще час провести с Алексой, когда услышала голос Кэт:

– Сюда, пожалуйста.

В распашные двери кухни вошла женщина.

– Привет, мам, – вскочила Алекса. – Мне нужно попрощаться со Счастливчиком. Сейчас вернусь.

Как только Алекса вышла на задний двор и подбежала к Счастливчику, Чарли дал ей палку, чтобы она бросила. Изабел и мать Алексы наблюдали, как пес несется за палкой, и душистый ветерок донес до них смех девочки.

– Очень приятно наконец с вами познакомиться, – улыбнулась Изабел.

Она представилась и пожала руку матери Алексы, привлекательной брюнетке по имени Вэлери. Бывшей жене Гриффина.

– Я должна вас поблагодарить, – сказала Вэлери. – Алекса много говорила о вас, о вашем разговоре. Вы действительно помогли к ней пробиться.

Изабел улыбнулась.

– Я сама была такая же. С ней все будет хорошо.

– Что ж, спасибо. Большое спасибо.

Алекса вернулась и подхватила коробку с дополнительно испеченными ею блинами. Они попрощались. Сердце Изабел было переполнено, как и ее желудок.

Вечером в среду дом Дина принадлежал только им двоим – Изабел и Гриффину Дом ей понравился: одноэтажный каменный коттедж с разными укромными уголками и местечками и табличкой, сообщающей, что выстроен он в 1830-х годах. Солидные квадратные комнаты со встроенными книжными полками и каменным камином в гостиной, занимающим целую стену, внушали уважение. Изабел пришла в восторг от аккуратной комнаты Эмми, ее коллекции хомячков из серии «Жу-Жу», книжек для раскрашивания и коробки восковых мелков на розово-фиолетовом, круглом, обшитом тесьмой коврике у кровати. Ей даже понравилась неприбранная комната Алексы: ком свитеров на кровати, груда косметики на красивом туалетном столике из выкрашенного в белый цвет металла, за большое круглое зеркало заткнута фотография Гриффина с дочерьми.

Изабел прекрасно ощущала себя в этом доме, с этим мужчиной. Всего несколько месяцев назад ей казалось, что у нее нет своего места. Теперь у нее есть «Три капитана», ставшие ее домом. Есть семья, ставшая ее домом. И что-то волшебное происходило между нею и Гриффином.

Они вместе приготовили ужин – паста с горошком и вяленый бекон под розовым сливочным соусом. Гриффин принес буханку невероятного хлеба из Итальянской пекарни. Они пили вино. И разговаривали. Не могли наговориться.

Все было очень романтично.

После ужина они сидели на каменном крыльце и смотрели на залив. С этой стороны гавани можно было различить гостиницу «Три капитана» на холме.

– Иногда я сижу здесь и смотрю на флюгер, – признался Гриффин, касаясь бедром ее бедра. – Вижу его и ощущаю себя связанным с тобой.

Изабел была слишком счастлива, чтобы говорить, поэтому улыбнулась ему, взяла за руку.

Тогда Гриффин поцеловал ее. Поцелуй был сладостным и жарким. Изабел обняла его и от всей души вернула поцелуй. Гриффин взял ее за руку и повел через гостиную по коридору. В свою спальню.

Изабел помнила, как убирала в его номере в гостинице, снимала простыни, нюхала наволочки и гадала, каково лежать под ним. На нем.

Очень скоро она узнала. И это стало воплощением всех ее фантазий.

На следующий день, сидя за детским столиком в игровой комнате в детском крыле Прибрежной больницы и играя в настольную игру с четырехлетним пациентом, чья уставшая мать пошла в кафетерий выпить кофе, Изабел могла думать только о том, что однажды у нее появится свой ребенок. Биологический, усыновленный или ребенок мужа. У нее будет собственный ребенок, которому она отдаст всю свою любовь, станет матерью. Хорошей матерью, Изабел не сомневалась. И не потому что старшая медсестра не раз и не два сказала ей об этом за последние недели. Или потому что это сказал Гриффин, когда они наконец пошли на прогулку – с тех пор они гуляли уже несколько раз – в тот вечер, когда она наладила отношения с Алексой.

Она знала это, потому что любила. Потому что бодрствовала у постели тетки в больнице в ту ночь, когда Лолли привезли туда с угрожающей жизни инфекцией, поразившей ее ослабленный организм. Потому что поддерживала перепуганную до безумия Кэт, сердцем болея за свою дорогую, милую двоюродную сестру. Потому что успокаивала свою родную сестру. Обнимала Перл.

Она любила этих людей. Любила.

«Вот что нужно, помимо прочего, чтобы быть матерью, – поняла Изабел. – Нужно любить. Остальное – приятные приложения к любви».

Уходя после смены, Изабел остановилась перед окошечком отделения для новорожденных, чтобы полюбоваться на крохотные личики, выглядывающие из-под белых чепчиков и полосатых одеялец. Всего два месяца назад она стояла здесь в слезах, не зная, кто она есть.

Изабел улыбнулась.

«Решай, кто ты есть, – сказала она, обращаясь к милому личику спящего младенца. – Никогда не позволяй никому решать за тебя, кто ты есть».

В тот вечер Изабел заглянула к Лолли. Та крепко спала, хотя не было еще и половины восьмого. В промежутке между инфекцией и вторым сеансом химиотерапии, к которой Лолли наконец подготовили, ее тетка настолько ослабла, что ей становилось все труднее передвигаться по дому. У нее был ходунок, и она с удовольствием сидела перед венецианским окном своей комнаты, обращенном на задний двор. Ей нравилось наблюдать, как Чарли играет со Счастливчиком, заставляя его приносить брошенную палку. Однажды она даже засмеялась, когда палка приземлилась на кучу листьев, которые сгребла Кэт, и они взметнулись живописным вихрем красного, желтого и рыжего.

Счастливчик лаял, а Чарли кружился, подняв над головой руки. Листья сыпались на него дождем.

Кэт лежала на кушетке, которую доставили несколько недель назад, как только сестры установили у Лолли круглосуточное дежурство: дневная сиделка, а затем, ночью, Изабел, Кэт или Джун. Кэт полулежала с блокнотом и карандашами. Она рисовала свадебный торт. Для своей ли свадьбы? – оставалось загадкой для всех.

В последние дни Кэт мало общалась с Оливером и Маттео. На все вопросы отвечала: «Хочешь лепешку с корицей?» Поэтому Изабел и Джун оставили сестру в покое. Какой бы выбор ни сделала Кэт, Изабел знала, что в основе решения будет настоящая причина. А это важнее всего.

Перл просунула голову в дверь и сказала, что пришла посидеть часок с Лолли, поэтому Изабел и Кэт обняли ее и перешли в гостиную, где Джун ползала на коленях по полу, собирая крошки и кусочки сыра – кто-то из гостей опрокинул тарелку с крекерами и сыром. Изабел и Кэт помогли с уборкой, потом сели на свои любимые места, которые занимали во время киновечеров, хотя уже много недель не смотрели в гостиной кино.

Изабел бросила взгляд на видеотеку: любимые, часто просматриваемые фильмы с Мэрил Стрип занимали целую полку.

– Лолли сказала, в эту пятницу хочет посмотреть «Из Африки». – Она встала и отложила фильм, потом вернулась на диванчик.

– Она умирает, я знаю, – заплакала Кэт. – Это ее любимый фильм с Мэрил Стрип. Для нее он священный, как и «Выбор Софи». «Из Африки» мама видела только один раз и сказала, что он столько для нее значит, что она никогда не сможет посмотреть его снова. А если попросила его, значит, она понимает…

Изабел и Джун встали с диванчика и сели на пол рядом с пуфом Кэт.

– Она просто себя плохо чувствует. Ты знаешь Сьюзан, через два дома от нас? У ее матери рак груди, и она переболела той же инфекцией, что и Лолли. И выкарабкалась. После этого прошла еще три сеанса химии.

– Но моя мама умрет, – прошептала Кэт. – Может, не на следующей неделе или даже не в следующем месяце, но врачи говорят, мне нужно рассчитывать на три месяца.

– Боже, как человек может это принять? – Изабел закрыла глаза.

– Мы должны, – отозвалась Джун, на глазах у нее выступили слезы.

Изабел сжала руку сестры.

– Не могу представить, что буду просыпаться здесь каждое утро и не увижу Лолли, идущую по коридору на кухню, а оттуда на крыльцо. Она часть этого дома.

Кэт уставилась на Изабел.

– Ты будешь просыпаться здесь каждое утро?

– Да. Если ты меня оставишь. Я ничего так не хочу, как жить в «Трех капитанах» и управлять гостиницей. Мне это нравится. Не чудо ли? Место, откуда мне не терпелось уехать в восемнадцать лет, место, куда я через силу приезжала дважды в год на праздники, теперь мое убежище. Мне нравится заниматься с гостями, готовить завтраки, работать с гостиничными ассоциациями. Мне даже нравится убирать.

– Это много значит, – покачала головой Кэт. – Впрочем, это значит все. Это значит, что я могу оставить «Трех капитанов», не тревожась и не нанимая управляющего. Думаю, Лолли это не понравилось бы… чужой человек руководит ее гостиницей. И мы ведь никогда не продадим ее, правильно?

– Ну, это было бы твоим решением, – подала голос Джун. – Но мне бы не хотелось, чтобы гостиницу когда-нибудь продали. От меня тут помощи мало, но я тоже люблю это место и буду помогать в свободное от работы в книжном магазине время.

– Это будет нашим решением, – заявила Кэт. – Даже если Лолли оставит гостиницу только мне, в чем я сомневаюсь, я ничего не предприму без вашего согласия. Это наш дом.

«Наш…»

Изабел понравилось, как это звучит.

Глава 20

Джун

– Моя двоюродная бабушка скоро, наверное, уйдет на небо, – сообщил Чарли Элеоноре и Стивену Смитам, показывая им будку Счастливчика утром в понедельник. – Поэтому Счастливчику разрешено спать в гостинице. Иногда ему нравится спать со мной, но иногда я нахожу его спящим рядом с Лолли. А ведь она даже не дает ему никаких лакомств.

– Значит, он просто любит твою двоюродную бабушку Лолли, – сказала Элеонора, ее зеленые глаза наполнились сочувствием.

– Хотите посмотреть, какие команды знает Счастливчик? – спросил Чарли. – Друг моей тети Изабел лечит животных, и он научил его куче всяких трюков. Счастливчик, дай лапу.

Пес выполнил команду и заслужил аплодисменты дедушки и бабушки Чарли. Посмотрев, что еще умеет Счастливчик, все ушли в дом, где в гостиной их дожидалось угощение – кофе, лимонад и кексы, испеченные Кэт специально для этого случая.

Смиты, как приглашенные гости, остановились в номере «Альбатрос», обслуживали их как царственных особ. Приготовленный Изабел ирландский завтрак, который они с восторгом увидели в меню. Лепешки, испеченные Кэт. Радостная болтовня Чарли и его любовь. Путеводители по Мэну из «Букс бразерс» от Джун. И приветливый прием от Лолли, которую Кэт ненадолго вывезла в кресле во двор.

Джун, Чарли и Смиты провели день, погуляв по городу, пообедав во время прогулки на теплоходе по заливу и осмотрев прекрасный ботанический сад. К семи часам стало смеркаться, и после кофе, объятий и договоренности о встрече в гостинице через пару недель со Смитами попрощались.

Оставив Изабел и Чарли играть в гостиной в «Соедини четыре», Джун прошла в комнату Лолли, постучала, заглянула. Лолли в постели просматривала лежащий на коленях фотоальбом, Счастливчик устроился у нее в ногах, поместив лапу на ногу Лолли. Перл сидела рядом в кресле, покрытом чехлом, и вязала. Каждый раз, когда Джун видела Лолли на больничной кровати, ей приходила в голову только одна мысль – какой маленькой стала ее тетка. С того дня, когда ей поставили страшный диагноз, она потеряла не меньше двенадцати килограммов. Также Лолли потеряла много волос и начала повязывать голову красивыми шарфами на манер банданы. У Джун сжалось сердце, когда она увидела, сколько усилий требуется Лолли, чтобы немного пошевелиться в кровати.

В последние дни у нее было так мало сил, что в прошлую пятницу они отменили киновечер. Может, получится в эту пятницу. Джун хотелось, чтобы киновечера продолжались бесконечно, чтобы они вчетвером – впятером, считая Перл, – сидели у телевизора, смотрели, как Мэрил Стрип переносит их в другой мир, заставляет смеяться, плакать, думать. И разговаривать. Джун хотелось бесконечно разговаривать со своими родными.

Она расправила покрывало, бледно-желтое с выцветшими оранжевыми морскими звездами, которое когда-то принадлежало ее матери.

– Я только хотела поблагодарить вас за все сегодня, тетя Лолли. Вы чудесно приняли Смитов.

– Я вижу, это хорошие люди, – отозвалась Лолли.

Перл кивнула.

– Просто очаровательные.

– Ты хорошо сделала, Джун, – с усилием проговорила Лолли, – что нашла их ради Чарли. Это не только отважный, но и правильный поступок. Бывает, у тебя что-то отнимают, но ты получаешь что-то взамен, иногда поистине чудесное.

– Как было, когда я потеряла маму и папу и получила вас, – прошептала Джун. Глаза Лолли наполнились слезами, и Джун прислонилась головой к ее плечу. – Я люблю вас, Лолли.

– Я тоже тебя люблю, – тихо ответила она. Глаза у нее начали закрываться.

Джун поцеловала тетку в щеку и послала воздушный поцелуй Перл. Едва закрыв за собой дверь, Джун расплакалась, но быстро постаралась взять себя в руки.

«Тетя умирает…»

Из гостиной доносился взволнованный голос Чарли. Джун вытерла глаза, сделала глубокий вдох, затем вошла в гостиную.

– Ты снова выиграл! – воскликнула Изабел, когда Чарли показал выстроенные в ряд четыре красные фишки. – Я не могу тебя обыграть.

– Можешь попробовать снова завтра вечером, – улыбаясь, предложил Чарли.

– Готов идти спать, малыш? – спросила Джун.

Поканючив, нельзя ли ему посидеть еще полчасика, Чарли обнял Изабел, а потом нашел Кэт, которая сидела на кухне с Оливером, занятая серьезным разговором. Обнял на ночь и ее. Следующими стали Лолли, получившая поцелуй в щеку, и Перл, удостоившаяся объятия. Наконец – объятие Счастливчику, который лизнул мальчика в лицо.

– Мне правда-правда-правда нравятся мои новые бабушка и дедушка, – тараторил Чарли, пока он и Джун шли в его комнату.

Была уже почти половина восьмого. Время для короткой сказки, а потом погасить свет в конце чудесного и насыщенного для маленького мальчика дня.

Чарли надел пижаму и почистил зубы, потом забрался под одеяло. Джун села рядом, взяв «Паутину Шарлотты», которую читала ему уже несколько вечеров. Прошлым вечером ему читали Смиты, каждый по главе. В какой-то момент чувства настолько переполнили Джун – при виде их, сидящих на стульях у кровати ее сына, с выражением полной радости, будто им вручили дар жизни, – что ей пришлось ненадолго выйти из спальни.

– Мамочка, а ты можешь рассказать мне другую историю? Я хочу услышать историю о том, как вы с папой познакомились и почему понравились друг другу?

– Это одна из любимейших моих историй. – Джун наклонилась, чтобы поцеловать его мягкие, шелковистые темные волосы.

«Бывает, у тебя что-то отнимают, но ты получаешь что-то взамен, иногда поистине чудесное».

Покидая на цыпочках комнату Чарли и аккуратно закрывая за собой дверь, Джун вспоминала эти слова Лолли.

Она получила много чудесного взамен. Потеряла родителей и получила Лолли. Потеряла свою большую любовь и получила Чарли. Потеряла работу и дом и получила гостиницу и своих родных. Потеряла свою мечту и получила бабушку и дедушку для Чарли. Потеряла фантазии, с которыми жила долгих семь лет, и получила реальность в виде любви Генри Букса.

Настало время признаться ему в своих чувствах. Единственное, что Джун знала наверняка сердцем, разумом и душой, что она свободна. Как сказать Генри об этом, Джун еще не придумала, но была уверена: когда его увидит, нужные слова сами придут.

Встретившись на днях с Бин, продавщицей в «Букс бразерс», Джун узнала, что Генри взял на себя ее обязанности и держит магазин открытым до восьми вечера каждый день. Поэтому прикинула, что найдет его либо в магазине, либо поблизости – на катере, откуда Бин может вызвать Генри звонком, если понадобится. Во второй половине дня всегда наплыв покупателей, даже теперь, когда толпы отдыхающих значительно передели после уик-энда Дня труда, пришедшего и прошедшего несколько недель назад.

Приближаясь к «Букс бразерс», Джун осознала, как не хватало ей магазина. Он всегда был ее убежищем, местом, где она чувствовала себя в безопасности. Теперь же, взявшись за дверную ручку в виде маленького каноэ, Джун не испытывала ничего, кроме покоя и радости.

Над головой Джун звякнул колокольчик. Магазин скоро закрывается, но покупателей довольно много.

Бин с улыбкой показала Джун в глубину помещения.

– Ты как раз успела к празднику.

– А что мы празднуем? – спросила она, но вниманием Бин завладела подошедшая к кассе женщина.

Генри в кабинете не было. Джун погрузилась в предвкушение встречи – она увидит его, подойдет к нему и поцелует. Если он празднует хорошую дневную выручку, тем лучше.

Пройдя через подсобные помещения, она вышла на причал. Генри был там, но не один. Он обнимал Ванессу. Она обхватила его, на пальце у нее сверкало кольцо с бриллиантом.

Джун замерла.

«Нет. Нет. Нет. Я пришла слишком поздно, и теперь он с Ванессой навсегда».

У Джун мучительно засосало под ложечкой, ноги стали ватными. Она попятилась, но Ванесса в облегающем черном платье и блестящих зеленых ботинках «Доктор Мартене» уже шла к ней.

– Он целиком твой, – произнесла Ванесса с холодной улыбкой и, минуя Джун, сильно толкнула ее плечом.

«Что?»

Джун посмотрела на Генри, который наблюдал за ней. Она застыла на месте, и Генри подошел к ней.

– Значит, вы с Ванессой не обручились?

Он усмехнулся.

– Нет. Но Ванесса обручилась со своим механиком. «Когда чувство настоящее, ты это понимаешь», – сказала она.

Джун почувствовала, как ее затопила волна облегчения.

«Генри не сделал предложение Ванессе Галл. Я не опоздала».

– Я с этим согласна, – произнесла она.

Генри, не отрываясь, смотрел на нее.

– У тебя все хорошо, Джун?

Она шагнула к нему и обняла за шею, чтобы посмотреть, что он станет делать. Генри обнял ее.

– У меня все больше чем хорошо. И я готова вернуться, если ты меня возьмешь.

– О, я тебя возьму, – ответил Генри.

Его улыбка, была настолько чувственная, а взгляд таким доброжелательным и родным, что Джун с облегчением прижалась головой к его плечу.

«Я в постели с Генри Буксом. Средь бела дня», – подумала Джун, не в силах сдержать широкую улыбку.

– По поводу чего такие улыбки? – Генри наклонился к ней и поцеловал в ключицу.

Она во все глаза смотрела на его загорелые широкие плечи и грудь, немного длинноватые волосы, клинтиствудские морщинки вокруг внимательных карих глаз. Генри был так красив, так сексуален, настолько воплощал все, о чем она когда-либо мечтала. И вот он перед ней, реальнее не бывает.

– Просто до сих пор не верю, что я здесь. Что мы здесь. Как может что-то настолько невероятно правильное, совершенное и умиротворяющее давать ощущение такого… волшебства?

– Прекрасно тебя понимаю.

Прошлым вечером они ушли с причала и, как безумные, целовались в гостиной Генри. Потом он за руку повел Джун в спальню, где они показали, как именно друг к другу относятся, преодолев годы сдерживаемой страсти. Генри проводил ее домой в предрассветные часы, чтобы она оказалась в гостинице до пробуждения Чарли. Джун понравилось, как Изабел и Кэт засыпали ее радостными вопросами, едва она, стараясь не шуметь, вошла в спальню в пять утра. Да, быть с Генри – это все, о чем она мечтала. И даже больше.

Этим уже утром Джун вышла на работу, передвигаясь по магазину как во сне, пока Бин не заметила:

– У тебя явно счастливые перемены.

Джун засмеялась. У нее действительно счастливые перемены. Отношения с Генри наполняли ее новизной, полной робкой, застенчивой начинающей сладости и ощущением давности и надежности, словно Джун не один год лежала вот так рядом с ним обнаженная. Проводя утро за оформлением стойки «Читать обязательно», составляя полку «Если это вам понравилось, вы полюбите и это» и набрасывая план работы детского книжного клуба в магазине, Джун думала только о нем, об их вечере. Ей хотелось броситься к нему на причал.

«Но надо подождать. У нас планы на вечер, которые, надеюсь, приведут снова в его постель на катере…»

Их планы начали реализовываться в четыре часа, когда они с Генри отправились на Бутбейскую региональную ежегодную встречу выпускников школы, где Джун еще ни разу не появлялась. Пойти собрались Изабел и Кэт (они с Оливером не пропустили ни одной встречи), а также Марли и Кип, поэтому Джун тоже решила поучаствовать и хорошо провести время. Ее больше не волновало, что думают о ней одноклассники. Она придет на эту встречу с гордо поднятой головой, потому что гордится своей жизнью после окончания средней школы.

Разумеется, первой на глаза Джун, когда она вошла в зал в обнимку с Генри, попалась Полина Олтмен в окружении своих обожательниц.

– Смотрите, это ведь Джун Нэш, – громко произнесла Полина. – Девушка, которая с большим трудом вырвала у меня право произнести речь на выпускном, наконец появилась на вечере встречи.

«Неужели я столько лет переживала из-за этой дуры?»

Джун закатила глаза, не отвечая Полине, улыбнулась и помахала Марли и Кипу, танцующим щека к щеке, и присоединилась к сестре и кузине у барной стойки. Изабел выглядела великолепно в платье из бледно-желтого джерси, с запахом, которое, не сомневалась Джун, сестра позаимствовала в гардеробе Кэт. Та вертела маленьким зонтиком в своем бокале, уставившись в пространство. Или глубоко задумавшись. Трудно сказать. Джун заметила Оливера с группой ребят.

Пока Генри заказывал напитки, Изабел прошептала:

– Мне так приятно видеть вас вместе.

Кэт крутанула зонтик.

– Вечер встречи, да? Вот мы трое. Ты с Генри Буксом. Все, как должно быть. Ну, кроме здоровья моей матери.

«И моих отношений с Оливером», – прочитала Джун мысли Кэт, когда кузина перевела взгляд на жениха. В этом взгляде двоюродной сестры, устремленном на Оливера, который хохотал над чьей-то шуткой, не было ни любви, ни возбуждения, ни радости.

«О, Кэт, – подумала Джун. – Ты все обдумаешь и сделаешь так, как хорошо для тебя. Я знаю».

Генри принес напитки. Джун взяла свой бокал и чокнулась с сестрами.

– За семью, – провозгласила она.

Изабел и Кэт тоже чокнулись с ней.

– И за любовь, – обратилась Джун к Генри, чокаясь с ним.

На следующий день Чарли и Счастливчик носились наперегонки на заднем дворе, пока Джун, Лолли, Изабел и Кэт сидели за поздним ленчем, расточая похвалы Изабел, которая заселила две партии гостей и приготовила для семьи свои теперь уже знаменитые блинчики с картофелем и сыром. Чарли, по своему обыкновению, куснул четыре раза и умчался кормить Счастливчика, а потом лег на одеяле с большим альбомом бумаги для поделок и коробкой карандашей и маркеров.

Лолли сидела в кресле-каталке, разрумянившаяся, в хорошем настроении. Она съела два блина с картошкой, приправленные сметаной и яблочным соусом – хороший знак. У нее появился аппетит. Джун блинов объелась, но уж очень они вкусные. Прибежал Чарли с большим куском желтой бумаги.

– Смотрите. – Он поднял листок, чтобы все видели. – Мне нужен лист побольше, чтобы внести изменения в фамильное древо.

Кроме имени своего отца, его родителей и нового дяди, Чарли вставил рядом с именем Изабел «Грифен, собакин доктер» (наделав во всех словах очаровательные ошибки) и «Генри Букс» — рядом с именем Джун.

– У меня фантастическая семья, – сияя, заявил Чарли.

– Да, это точно, – ответила Джун при общем согласии сидящих за столом.

Глава 21

Кэт

– Кэт! Он написал! – заверещала Изабел.

«Изабел никогда не верещит», – в полусне подумала Кэт, разлепила один глаз в темной спальне и посмотрела на часы на столике у кровати. Почти пять тридцать утра. Солнце еще не взошло. Она зарылась головой под подушку.

Изабел скинула подушку.

– Он написал!

– А? Кто?

Изабел улыбалась во весь рот.

– Я просто села за твой стол проверить прогноз погоды на сегодня и увидела твой почтовый ящик – входящее сообщение от Харрисона Ферри!

Кэт откинула одеяло и бросилась к письменному столу. Она даже не стала садиться. Вместе с Изабел они склонились и начали читать.

Дорогая Кэт!

Мне ужасно жаль, что я так задержался с ответом. Я в отпуске в этом семестре, занимаюсь научными исследованиями для книги, и хотя проверяю свою почту, приходящую на адрес колледжа, ваше письмо, похоже, попало в папку со спамом. В любом случае меня очень огорчили новости о здоровье вашей мамы. За все эти годы не было дня, чтобы я не думал о Лолли. Мне бы хотелось приехать, как только вы дадите разрешение.

Я живу в Брансуике, поэтому могу приехать в любой момент.

Очень рад, что вы мне написали.

Ваш Харрисон Ферри.

Кэт обняла Изабел, потом они переглянулись и снова обнялись.

– «За все эти годы не было дня, чтобы я не думал о Лолли», – повторила Кэт. Ей хотелось прыгать.

– Тон письма сердечный, – отметила Изабел. – Какое облегчение.

Кэт села и написала ответ, в котором приглашала его приехать, когда ему удобно: сегодня, завтра?

Харрисон ответил в течение двадцати минут. Он приезжает этим вечером.

Кэт принесла поднос с завтраком в комнату матери – яичница-болтунья и тост в тесте, как любила Лолли, тарелка ягод и чашка ромашкового чая. Ночную вахту несла Джун, и она бодрствовала – читала, сидя в кресле, толстый роман, когда Кэт заглянула в комнату час назад. Лолли была слишком слаба для кресла-каталки и веселой болтовни на кухне, поэтому Изабел собрала поднос.

– М-м-м, как вкусно пахнет. Я что-нибудь съем. – Джун поцеловала тетку в щеку, прежде чем пойти к двери. – Надеюсь, там есть бекон.

– Если его не прикончил Чарли, – со смехом отозвалась Лолли. – Беги, а то не успеешь.

Когда Джун обошла кровать, Кэт прошептала:

– У Изабел есть грандиозная новость.

Джун в нетерпении выскочила из комнаты.

Кэт поставила перед исхудавшей матерью поднос и села на край кровати.

«Просто скажи ей. Нечего ходить вокруг да около, – как всегда говорила Лолли. – Просто скажи».

– Действительно пахнет восхитительно, – заметила Лолли, откусывая тост.

– Мам, сегодня вечером у тебя будет особый гость, – выпалила Кэт, зажмурившись. Открыв глаза, она увидела, что Лолли выбирает: взять клубнику или чернику.

– Кто?

– Харрисон Ферри.

Мать положила клубнику.

– Что?

– Я ему написала, и он приезжает.

– Ты ему написала, и он приезжает… – повторила Лолли. – Харрисон приезжает сюда?

Кэт кивнула и собралась с духом.

– Он знает про рак?

– Он знает, мама.

– Харрисон приезжает?

Голубые глаза Лолли наполнились слезами. Прикрыв ладонью рот, она отвернулась к окну. Перед уходом Джун раздвинула шторы – стоял серый с моросящим дождем день.

Кэт затаила дыхание. Мать вполне могла разругать ее за то, что она связалась с ним без ее ведома, совала нос в дела Лолли, и посетовать, что зря разоткровенничалась с дочерью.

– Ты поможешь мне хорошо выглядеть?

Кэт с облегчением выдохнула.

– Ты всегда хорошо выглядишь, мама. Но я помогу тебе выглядеть ослепительно.

Улыбка Лолли пришла откуда-то из глубины ее души, и Кэт поняла, что поступила правильно.

Харрисон Ферри напомнил Кэт Пирса Броснана: так мог выглядеть его старший брат, занимающийся преподавательской деятельностью. Лет шестидесяти, довольно красивый, высокий и стройный, с темными волосами, почти полностью поседевшими. Он походил одновременно и на важную персону, и на морского капитана. Вошел с красивым букетом фиолетовых ирисов. Кэт не слишком много думала о любви между своей матерью и этим мужчиной пятнадцать лет назад, о том, как они встречались, пока отец возил Кэт на ярмарки штата, как повез своих детей муж Мэрил Стрип в «Мостах округа Мэдисон». Ее мать любила этого человека, а остальное не важно.

Лолли попросила Кэт привести Харрисона к ней в комнату, когда он приедет, чтобы они могли побыть наедине. За последние несколько часов Изабел, Джун и Кэт хлопотали вокруг Лолли, показывая ей на выбор разные шарфы, слегка подкрасив лицо – чуть-чуть пудры и немножко искусственного загара на щеки, провели по ресницам коричневой тушью, подвели специальной пудрой для бровей поредевшие брови, самая малость ее любимых духов «Шанель № 19». Специально украшать комнату не требовалось, они делали это последние несколько недель: всегда свежие цветы, самое красивое постельное белье, напоминающее Лолли о ее любимом Атлантическом океане, и веселые произведения искусства на стенах, в том числе несколько взятых в рамку оригиналов Чарли Нэша, возраст семь лет.

Кэт оставила Харрисона в гостиной со стаканом «Пеллегрино» и метнулась в комнату Лолли. Плотно закрыв за собой дверь, она сообщила:

– Он здесь, мама.

Лолли втянула воздух.

– Я готова.

Кэт кивнула и вернулась в гостиную.

– Лолли у себя в комнате, – сказала она Харрисону – Последнее время ей трудно передвигаться по дому.

С букетом в руке он последовал за Кэт по коридору. Она оставила его у двери и, зайдя за угол, ждала с бьющимся в горле сердцем.

Она услышала, как тихонько ахнула ее мать, прошептала: «Харрисон», а затем расплакалась. Джун не сомневалась, что Харрисон Ферри сел на кровать и обнял Лолли.

Харрисон приезжал каждый вечер. Привозя Лолли книги, цветы, шоколад и особый телескоп, чтобы она могла наблюдать за звездами, не вставая с постели. Он планировал на выходные остаться в гостинице – с Лолли. Кэт волновалась, что Харрисон мог быть женат, иметь детей, хотя отнюдь не желала ему одиночества. Но оказалось, он разведен – женился через год после того, как они с Лолли расстались навсегда, но брак продлился недолго. Присутствие Харрисона было счастьем для ее матери. На лице Лолли часто появлялось то же самое блаженное выражение, что у Джун и Изабел.

Блаженное счастье – это хорошо.

В двенадцать тридцать Кэт отпустила дневную сиделку на обед и принесла поднос с французским луковым супом и сандвичами с жареным луком и помидорами для себя и матери.

Лолли выдвинула ящик прикроватного столика и достала оттуда конверт.

– Кэт, у меня есть кое-что для тебя. Подарок.

– Мама, ты не должна ничего мне дарить. Ты уже отдала мне все.

– Открой его.

Внутри лежал билет на самолет в один конец до Парижа. С открытой датой. На имя Кэт.

Кэт уставилась на билет.

«В один конец».

– Я наблюдала за тобой, Кэт. И слушала… внимательно. Мы не всегда были близки, но я тебя знаю. Я знаю тебя и люблю. Все, чего я для тебя хочу, все, чего я действительно для тебя хочу, чтобы ты была счастлива.

Кэт с нежностью обняла мать, не в силах сдержать слез.

– О, мама…

– Я не говорю тебе, как поступить. Мне важно только, чтобы ты была счастлива. Означает ли это поехать в Париж одной на год – может, навсегда, – или выйти замуж за Оливера, или познакомиться поближе с тем красивым доктором Виолой… выбор за тобой. Но это решай ты, в свое время, на своих условиях. Ни на чьих больше. Особенно не на моих.

«Спасибо, спасибо, спасибо».

– Я люблю тебя, мама. – Кэт снова обняла мать.

– Только пообещай мне, Кэт…

– Все, что угодно.

– Пообещай не сожалеть. Сожаления – это самое худшее, что ты можешь взять с собой в конце.

Любовь к матери настолько переполняла Кэт, что она лишилась слов. Просто сидела и держала Лолли за руку.

– Обещаю, мама, – наконец произнесла она. – Никаких сожалений, что бы ни произошло.

«Потому что сама буду принимать решения и уважать их», – добавила Кэт про себя.

– Твой отец так гордился бы тобой.

Кэт легла рядом с матерью, держа ее за руку, в душе у нее впервые за долгое время воцарился мир.

Кэт всегда была чемпионом сна. Могла спать под стрекот газонокосилок, а стрижка газонов происходила обычно на заре. Она спала, когда гости – ранние пташки пили чай на заднем дворе и взволнованно обсуждали планы на день. Спала под пение цикад и шум душа, под храп Изабел, под щелканье компьютерной мыши, пока Джун искала отца Чарли.

Но в последнее время Кэт просыпалась среди ночи – не в холодном поту или от чего-то подобного, – сама не зная, что ее разбудило. А потом думала об Оливере, в ее голове снова и снова звучало: «Так ты хочешь выйти за меня замуж?» Потом она видела сексуальное лицо Маттео, слышала его приглашение приехать в Нью-Йорк и разобраться с их отношениями.

Шел второй час ночи. Устав ворочаться, Кэт тихонько, чтобы не разбудить двоюродных сестер, встала с кровати и спустилась в гостиную. Взяла с полки роман и журнал «Реально просто», но в итоге уселась на пуф перед телевизором и стала переключать каналы. Ничто не привлекло ее внимания. Она порылась в материнской коллекции видеофильмов и наткнулась на «Джули и Джулию» в разделе Сьюзан Сарандон.

«Джули и Джулия». Кэт перевернула коробку и прочла анонс. Как она пропустила этот фильм, когда он вышел несколько лет назад? Мэрил Стрип в роли молодой Джулии Чайлд в Париже учится готовить в «Ле Кордон Блё». Джули Пауэлл, молодая, замужняя и эмоционально потерянная в Нью-Йорке, ищущая чего-то. И решившая приготовить все до одного пятьсот с лишним рецептов Джулии Чайлд из ее книги «Осваивая искусство французской кухни». Фильм основан на двух подлинных историях.

Сердце у Кэт подпрыгнуло. Идеальное кино для этого вечера. Она сходила на кухню приготовить чайник чая и взять лимонный кекс из стоящей на рабочем столе коробки с надписью «СЪЕШЬ МЕНЯ», затем устроилась в гостиной на своем пуфе.

Внезапно она оказалась в Париже конца сороковых – начала пятидесятых годов с Джулией Чайлд, которая без всякой подготовки поступила в прославленную кулинарную школу и вскоре овладела искусством французской кухни с ее «открытием души и духа». В очередной раз Мэрил Стрип настолько живо представила свою героиню, Джулию Чайлд, что Кэт забыла, что перед ней Мэрил Стрип, забыла, что смотрит кино.

Она пребывала вместе с Джулией в Париже, городе света, городе мечты. Там, где Кэт хотела находиться больше всего. Например, замужества. Например, жизни в Бутбей-Харборе – в обозримом будущем, в любом случае. В глубине души она все же верила, что ее мать была бы в равной мере счастлива, если бы Кэт уехала и осуществила свою мечту или вышла замуж за парня, который находился рядом с ней с пяти лет. Ее мать искренне хотела, чтобы дочь выбрала свое будущее только на основе верного решения. Теперь Кэт точно это знала.

Ее пробил озноб, когда муж Джулии Пауэлл ободрял супругу, мол, она может взяться за этот большой проект, что она может повторить все до единого рецепты из шедевра Джулии – французской кулинарной книги, все пятьсот двадцать четыре – за год, потому что она, как все остальные, должна с чего-то начать, потому что «Джулия Чайлд не всегда была Джулией Чайлд». Эти слова могли бы принадлежать Оливеру.

«Значит ли это, что Оливер пожелает мне счастливого пути? Или надо пригласить его с собой?»

Одно Кэт поняла: лучшая фраза в фильме принадлежала Мэрил Стрип. Джулия Чайлд сказала мужу в начале своего обучения, что ему стоило бы увидеть, как мужчины в учебной аудитории смотрят на нее, когда она делает ошибку за ошибкой – потому что они еще не знают, что она бесстрашна.

Бесстрашна. Вот какой хотела быть Кэт. Ей нравилась та часть ее натуры, которая не стала зацикливаться на признании матери о той ночи, когда погиб отец. Она радовалась, что проявила характер, написав Харрисону Ферри, не представляя, кто он и к чему приведет ее письмо. Это был старт в нужном направлении, следование за своим сердцем, а не за страхом.

В два сорок пять Кэт поднялась наверх и, юркнув в постель, уснула с мыслями о переворачивании блинов подкидыванием в знаменитой французской школе кондитеров.

Октябрь начался блестяще – с яркого солнца и идеальной дневной температуры – шестидесяти шести градусов[6]. День предстал настолько совершенным, словно сошел с открытки, что даже поездка Лолли в больницу для сдачи анализов не испортила Кэт настроения. Прошло два дня, как мать подарила ей билет в Париж с открытой датой, и хотя Кэт не приняла решения, тревога улеглась. Последние два дня она даже спала до семи утра, не в последнюю очередь из-за того, что мать находилась в хорошем расположении духа, поскольку ее сердце, разум и душа пребывали в мире, и Кэт, с ее тайным билетом в один конец, спрятанным под матрасом, впервые за долгое время чувствовала себя беззаботной.

Пока медсестра брала у Лолли анализы, Кэт отлучилась за горячим чаем из кафетерия. И увидела Маттео. Он вышел в коридор с группой врачей и, заметив Кэт, улыбнулся и помахал ей рукой. У Кэт, как обычно, засосало под ложечкой.

– Я иду за чаем для нас с Лолли, – сообщила она. – У тебя есть минутка?

Кэт довольно давно не видела Маттео. Звонил он часто, и они быстро пообедали на прошлой неделе в больнице, когда она объяснила, что ей придется перенести урок для его отца по выпечке маффинов, пока мать немного не окрепнет. Но в остальном Кэт избегала и Маттео, и Оливера. Оливер понять этого не мог и слал короткие сердитые сообщения типа «Последнее время совсем тебя не понимаю», а Маттео оставлял голосовые сообщения с рассказами о лейкоцитах, сообщения, которые становились все более техническими и все менее личными. Может, он тоже отдалялся от нее.

Оказалось, она ошиблась.

– В последнее время я очень много думал о тебе, Кэт, – признался Маттео, когда она подставила большую чашку с пакетиком чая «Эрл Грей» под струю кипятка. – Пытался держаться в стороне, потому что знал: тебе нужно принять решение о… замужестве, – наконец произнес он. – Но мне кажется, наши чувства подлинные.

«Нет», – поняла она сейчас.

Маттео всколыхнул в ее душе что-то до кристальной чистоты прояснившее – она не должна ни за кого выходить замуж и не должна ни с кем убегать в Нью-Йорк. Маттео, с зовом Европы в голосе, разбудил в ней глубинное желание сделать то, что она всегда боялась сделать. Покинуть Бутбей-Харбор. Проделать путь через Париж, Рим и Барселону, взять уроки у мастера пекарского дела. Решить для себя, кто она такая и кого полюбит.

Глядя на шевелящиеся губы Маттео, на губы, которые так часто разглядывала, не в силах отвести глаз, страстно желая поцеловать, Кэт осознала, что он как Клинт Иствуд в «Мостах округа Мэдисон»: без подлинного понимания или заботы просит ее оставить то, что она оставила бы. У нее не было мужа и детей, конечно, и она знала, что мать скоро уйдет. Но другой мужчина – неравноценное приобретение.

Ей требовалось расправить крылья и взлететь. И может, тогда она будет готова вернуться и выйти за Оливера… если он примет. Или окажется в Нью-Йорке, готовая поцеловать итальянские губы Маттео.

Но пока Кэт Уэллер – сама по себе.

Кэт села на диван в коттедже Оливера и приготовилась сказать, что не готова выйти за него замуж, вообще ни за кого, но не смогла издать ни звука. Одно дело пудрить мозги себе, вести себя как бестолковая, противоречивая идиотка, и совсем другое – обидеть Оливера, который был ее лучшим другом, сколько она себя помнила.

– У меня для тебя кое-что есть. – Он встал, подошел к письменному столу под окном, протянул ей листок бумаги.

– Что это?

– Прочти.

Она глянула текст и ахнула. Это оказалась оплаченная онлайн квитанция на шестинедельный курс в известной кулинарной школе в Париже. Начало занятий: четвертое января.

– Есть причина, по которой люди прибегают к старому клише, что это, мол, судьба и все такое, – вздохнул Оливер. – Может, мы в конце концов будем вместе, может, нет. Возможно, ты не вернешься из Парижа или вернешься с французским мужем или приедешь, готовая остепениться, и я буду здесь. А может, я встречу другую. Не знаю, Кэт. Я только уверен, что тебе стоит поехать в Париж и поучиться в какой-нибудь необычайной пекарне. Я понял, ты не готова к замужеству. И знаю, что люблю тебя и что мне нужно тебя отпустить.

«Оливер желает мне счастливого пути. Совсем как я представляла. Ничего себе!» – изумилась про себя Кэт.

– Боже, Оливер, ты такой преданный друг, как сказал мой отец, когда мне было десять лет.

Он взял ее за руки.

– Потому что я твой лучший друг, Кэт. Возможно, я только им всегда был и ошибался, требуя твоей любви, когда в действительности ты всегда любила меня как друга. Я сделал тебе предложение в самый трудный для тебя момент, я знаю.

– Оливер, я…

Он покачал головой.

– Поезжай в Париж. Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя здесь. – Он положил руку на сердце. – Всегда любил, всегда буду любить.

– Я тоже, – прошептала она, порывисто его обнимая.

Вечером в пятницу, когда полная луна стояла так низко в небе, что Кэт видела ее сияющий диск в кухонное окно, она вывела инициалы по краю шоколадного слоеного торта – «Л» – Лолли, «И» – Изабел, «Д» – Джун, «Ч» – Чарли, «К» – Кэт и «П» – Перл. Кэт внесла торт в комнату Лолли, где все собрались на киновечер.

– Это «П» для меня? – спросила Перл со своего стула у дальнего края кровати Лолли.

– Конечно, – ответила Кэт, отрезая кусок Перл с белой буквой и подавая тарелку. – Ведь ты часть нашей семьи, разве нет?

Перл просияла.

– А твой кавалер присоединится к нам, тетя Лолли? – спросила Изабел, пристраивая на коленях тарелку со своим «И».

Лолли покраснела.

– Нет. Он собирается приехать попозже, часов в десять. Я так взволнована встречей с ним! Боже мой, как я счастлива, что он снова появился в моей жизни.

Со счастливыми улыбками Кэт и ее двоюродные сестры переглянулись.

Лолли направила пульт на телевизор и нажала на «play».

– Я так волнуюсь, что снова увижу «Из Африки». Это мой любимый фильм всех времен. Столько фраз взволновали меня во время первого просмотра, что я думала, никогда больше не смогу его посмотреть. Но сейчас готова.

– Я тоже его люблю, – кивнула Перл. – И по-моему, нет более красивого мужчины, чем Роберт Редфорд в этом фильме. Он великолепен.

Когда благоговейное повествование Мэрил Стрип началось – «У меня была ферма в Африке», – все затихли и сосредоточились на экране. Мэрил играла реально существовавшую Карен Бликсен, богатую женщину, титулованный муж которой купил на ее деньги кофейную плантацию в Африке, а потом предал ее. В итоге Мэрил полюбила эту ферму, вложив в нее так много своей души и полюбив человека, еще более независимого, чем сама. Но она попросила у Роберта Редфорда больше, чем он готов был дать, и чтобы быть честной перед собой, вынуждена была от него отказаться. В конце она теряет почти все: свою ферму, свою большую любовь. Но никогда, никогда – самоуважение.

Просмотрев три четверти фильма, Лолли нажала на паузу. Вытерла глаза.

– Это была фраза, над которой я думала много лет. Когда после всех испытаний, после всех потерь Мэрил говорит, что, когда уже думает, будто не вынесет еще одного мгновения боли, она вспоминает, как хорошо все было когда-то, а когда уверена, что ни секунды больше не выдержит, она переживает еще одну секунду и понимает, что выдержит все, что угодно. – Улыбка Лолли касалась чего-то далекого. – Это правда.

И она снова нажала на «play».

– Я вся в слезах, – шмыгнула носом Джун.

– Я тоже. – Изабел засмеялась и вытащила салфетку из коробки, которую подала ей Джун.

Кэт, держа мать за руку, обратила внимание, что не одна она сидела неподвижно, забыв о поп-корне, едва дыша, когда Мэрил Стрип, разбивая себе сердце, сказала Роберту Редфорду – такому красивому, как и говорила Перл, – что ей недостаточно того, что предлагает он.

– О Боже, нажмите на паузу. – Изабел села прямо. – «Я узнала, что есть вещи, которые стоит иметь, но за них приходится дорого платить, и я хочу быть одной из них», – повторила она слова Мэрил Стрип. – Я запишу это и буду носить в своем бумажнике.

В ту минуту Кэт поняла: ее двойственность все это время касалась не замужества или жизни в Бутбей-Харборе. В глубине души она была двойственна по отношению к себе самой, к своей сути, не могла разобраться, чего стоит.

«У меня есть билет на самолет. Есть квитанция о зачислении на курсы кондитеров. Я имею семью. И должна стать личностью, то есть собой».

Три дня спустя Лолли умерла во сне. Кэт проснулась в четыре часа утра в кресле, прохладный воздух надувал тюлевые занавески. Она встала закрыть окно, потом подошла проверить мать и сама не поняла, как осознала, что Лолли ушла, что она не просто спит. Лолли лежала неподвижно, совершенно неподвижно.

Кэт встала у ее кровати на колени и прочитала молитву, затем, плача, поднялась в мансарду и разбудила двоюродных сестер.

На похоронах Перл произнесла прекрасную прощальную речь, а потом своим приятным сопрано медленно запела «S.O.S.» группы «ABBA», которую пела в «Мамма миа!» Мэрил Стрип. Это было так трогательно, что Кэт невольно стала шепотом подпевать. Джун и Изабел, сидящие по бокам, взяли ее за руки и прошептали песню вместе с ней.

Когда в основном все разъехались по домам, Кэт, Изабел и Джун собрались в гостиной, чтобы зажечь свечу в память о Лолли. «Часы», «Вечер», «Джулия» и «Железная леди» лежали на телевизоре, отложенные на выбор для просмотра этим вечером, хотя ни одна из девушек не была уверена, что они смогут посмотреть здесь фильм с Мэрил Стрип без Лолли. Во всяком случае, пока не смогут.

На стене, справа от телевизора, Кэт повесила подарок, который она и двоюродные сестры преподнесли Лолли за два дня до ее смерти – картину, написанную по их заказу с фотографии, которую Лолли сделала в сентябре: Изабел, Джун и Кэт на переднем крыльце гостиницы. Три новых капитана, вместе дома.

Выражение признательности

Алексис Херли, выдающийся литературный агент «ИнкУэлл менеджмент», яростный защитник с блестящим редакторским чутьем, с самого начала поверила в этот роман. В мире не хватит хорошего шоколада, чтобы поблагодарить за все.

Поскольку вселенная действует чудесным образом, моим редактором стала Карен Коштолник, исполнительный редактор «Саймон-энд-Шустер/ геллери». С искренней заботой и огромной любовью к персонажам она помогла моему роману обрести форму и силу. За много новых книг!

Луизе Берк и Джен Бергстром из «Геллери» за веру в меня и в эту книгу спасибо, спасибо, спасибо.

Особая благодарность Каре Чезаре, доброй крестной-редактору.

Моим друзьям и семье, особенно моему любимому сыну, который каждый день ежеминутно вдохновляет меня своими вопросами, улыбкой и детской энергией. Такой же поклонник кино, как и я, он считает Мэрил Стрип классной, потому что она озвучивала миссис Фокс в «Бесподобном мистере Фоксе».

Когда-то давно я увидела Мэрил Стрип в программе «В актерской студии». Джеймс Липтон задал вопрос: «Если бы рай существовал, что бы вы хотели услышать от Бога, когда подойдете к вратам рая?»

Мэрил, разведя руками, ответила:

– Входите все!

Это кратко объясняет, почему я ее люблю. Сколько себя помню, я была поклонницей этой красивой и удивительно талантливой актрисы, и я благодарю Мэрил Стрип за ее пятьдесят с лишним ролей, за то, что она заставляла меня смеяться и плакать, думать и верить. Мой роман – это мое приношение таланту прекрасной актрисы.

Примечания

1

Что в США свидетельствует о разводе. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Кондитерская (ит.).

3

Один из псевдонимов датской писательницы Карен Бликсен (1885–1962).

4

Понятно? (ит.)

5

Джун по-английски «июнь».

6

Приблизительно 22 градуса по Цельсию.

Content

Миа Марч
Время прощать

Время прощать

Киновечера с Мэрил Стрип

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Выражение признательности

Примечания