Таня Малярчук

«Лав – из»

(Составление и перевод с украинского Елены Мариничевой)

© Таня Малярчук, текст, 2015

© Елена Мариничева, перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Из книги «Зверослов»

Aureia aurita (Медуза)

1

Белла нерешительно присаживается на стул. Белле не по себе. Одна женщина в белом халате, очевидно врачиха, с аппетитом поедает персик, принесенный кем-то в качестве взятки за анализ мочи. Другая женщина в белом халате, очевидно медсестра, утупилась в журнал учета. Медсестре персик никто не принес, хотя именно ей – есть за что.

Врачиха и медсестра сидят за столом напротив друг друга. Белла – на стуле рядом.

– Добрый день, – говорит Белла, но на нее никто не смотрит.

Зачем я сюда пришла, думает Белла, они мне все равно не помогут, только деньги сдерут. Мне денег не жалко, я заплачу, но они не помогут. Посмотри на них: эти две женщины не любят людей. А те, что не любят, не могут помочь в принципе, даже если б чудом этого и захотели.

Сквозь большое немытое окно шарашит солнце.

– Ну и жара! – говорит врачиха своей медсестре. Капля персикового сока стекает ей в декольте. – Хочу на море.

Белла негромко откашливается, и врачиха, нервно тряхнув головой, наконец соглашается принять чье-то присутствие.

– Год рождения!

Белла понимает, что обращаются к ней, но не понимает, зачем.

– Ваш год рождения!

Белла радостно всплескивает в ладоши.

– А! Вот что! Семьдесят восьмой.

– Полностью, пожалуйста!

– Тысяча девятьсот.

Врачиха недовольно смотрит на Беллу.

Наконец увидела меня, думает Белла. Есть врачи, которые могут установить диагноз по внешнему виду пациента.

Что у нее болит, думает врачиха, аккуратно вытирая салфеткой руки и губы. Наверное, муж бросил, и все начало болеть. Головная боль неясного происхождения. Да-да.

Медсестра протягивает врачихе журнал учета. Говорит:

– Вчера слышала по радио, что температура воды в Черном море двадцать семь градусов.

– Ох! – театрально стонет врачиха. – Двадцать семь градусов! Кипяток! Хочу в купальнике, и на море, и на месяц!

– Так поедьте, – робко вклинивается Белла.

– Поедьте! Поедешь тут! Если очередь под дверью с утра до вечера!

– А у вас нет отпуска?

Врачиха искоса взглядывает на Беллу. Запор, думает она. Наверное, не может выкакаться. Я таких, как эта, насквозь вижу. Боже, и чем я думала, когда решила стать терапевтом?!

– Так, – врачиха деловито берется за работу, – как зовут?

– Белла.

– Белла? Вы венгерка?

– Нет-нет, – Белла смущается. – Но я там два раза была.

– Где?

– В Венгрии.

Врачиха с медсестрой обмениваются кривыми ухмылками. Все понятно. Диагноз – психушка, первый этаж, второе отделение, шестая палата.

– Ну и как там, в Венгрии? – изображая приязнь щебечет медсестра.

– Я была давно, честно говоря, плохо помню. Но купила там себе такую красивую бирюзовую куртку.

Белла мечтательно вздыхает.

– Ту куртку зажевало в стиральной машине, и пришлось выбросить все вместе.

Дверь кабинета приоткрывается, и в щель просовывается чья-то лысенькая, но очень усатая голова.

– Можно? – спрашивает голова.

– Не, ну что за люди пошли! – срывается врачиха. – Подождите в коридоре! Не видите, у меня жен-щи-на!

Дверь поспешно закрывается.

Врачиха решительно берется за Беллу.

– Белла, семьдесят восьмого года рождения. Тысяча девятьсот. Почему вы пришли? ЧТО У ВАС БОЛИТ?

Белла молчит. Нерешительно колеблется.

– Понимаете, у меня… у меня так чтоб болеть, ничего не болит… Просто… не знаю, сможете ли вы помочь… могут ли мне вообще помочь врачи, не знаю…

– Женщина! Или говорите, или никого не задерживайте! Люди ждут под дверью!

– Да-да, я уже говорю.

– Ну?

– Мне снится мужчина.

– Ваш?

– Нет.

– Знакомый?

– Нет.

– Как часто снится?

– Каждую ночь.

– И давно?

– Не знаю. Год. Два.

– Диагноз: психушка, первый этаж, второе отделение, шестая палата.

Врачиха молча смотрит в окно. В окно видно трамвайное депо и кладбище старых трамваев.

– Наверное, не надо было так… – бормочет она себе под нос.

– Григоривна, не вините себя! Все мы люди! – Аллочка только и ждала момента, чтоб высказаться. – И у людей нервы не железные. Ну сорвались, всякое бывает…

– Да я не то чтобы… Просто… Знаешь, я откуда-то ее знаю… Где-то уже ее видела…

– Григоривна, сделать чай? Чтоб расслабиться! Я сделаю! Вам какой? Черный или зеленый?

Григорьевна – миниатюрная астеническая блондинка лет сорока пяти. Напоминает экземпляр саранчи, засушенный меж страниц толстой книги.

– Может, и хорошо, что вы в этом году не поедете на море, – угодливо тарахтит Аллочка, заваривая обещанный чай.

– И почему же это хорошо?

– Я слышала, что в этом году на Южном берегу нашествие за нашествием. Сначала медузы, которых развелось у побережья столько, что невозможно было купаться. Понимаете, впечатление такое, будто болтаешься в медузах, а не в воде. Ужас сколько. А потом – саранча. Фу. Летала везде, и на пляжах тоже. Целые тучи саранчи. Несколько раз даже нападала на отдыхающих.

– Ну, Алла, ты же медсестра…

– Ну и что, что медсестра? – обижается Аллочка.

– Саранча не нападает на людей. А медузы – та же вода. На девяносто девять процентов вода.

– Григоривна, – Аллочка ставит на стол перед врачихой ее чашку чаю, без сахара и без лимона, – я говорю лишь то, что слышала по телевизору. А медуз, чтоб вы знали, я никогда в жизни не видела.

– Я ее вспомнила! – вскрикивает Григорьевна за пятнадцать минут до окончания смены.

Столетняя бабушка, что сидит перед ней, откликается:

– А? Что говорите? Я ветеран войны, мне полагается бесплатно.

– И кто она? – без особой охоты спрашивает медсестра Аллочка, выпроваживая столетнюю бабушку в коридор.

– Эта Белла… Она из дома напротив. Точно. Я вспомнила.

– Соседка ваша, выходит.

– Я поставила правильный диагноз, – Григорьевна с облегчением вздыхает, – она действительно сумасшедшая.

– И как ее сумасшествие проявляется?

– Врачу иногда хватает одного взгляда, чтобы все понять про пациента.

Медсестра объявляет отбой оставшейся за дверью части очереди. На сегодня прием окончен.

– Она не опасна? – спрашивает Аллочка, закрыв дверь изнутри на ключ.

– Кто, Белла? Нет. Она кошатница. Кормит всех котов в районе. И котов, и псов, не удивлюсь, если и крыс она кормит. Развела целый зоопарк возле дома. Ее все не любят.

Григорьевна причесывается перед зеркалом, потом переобувается – из шлепанцев в туфли на высоких каблуках, снимает белый халат – а под ним тонкое синтетическое салатовое платье, – такое, как носила бы саранча, превратись она случайно в человека.

– Ха, Белла, – говорит Григорьевна, – какое дурацкое имя. Очень ей подходит. Как бы рано я ни встала – а она уже у подъезда, отбросы раскидывает по пластмассовым мисочкам. Зверья собирается тьма-тьмущая! Страшно пройти, честное слово, псы огромные, по пояс. Я живу на первом этаже, мне все видно. Люди с ней ругаются, но какое там! Не помогает. Смотрит, будто с креста снятая, моргает и молчит. Вызывали и санэпидемстанцию, и собачников-шкуродеров, и в ЖЭК заявления писали – все напрасно.

– Смотришь на таких, – с досадой замечает медсестра Аллочка, – думаешь, боже, какие добрые, котиков-собачек кормят, а если копнуть глубже, то почему кормят? Потому что мужика давно не имели. У бабы крыша едет лишь по причине отсутствия мужика.

Григорьевна удивленно вытаращивается на свою медсестру. Никогда бы не подумала, что Алла способна сказать что-то настолько… хм… вульгарное. Вслух же она произносит:

– Котики-песики – лишь внешнее проявление вытесненного сексуального влечения.

– Я так и хотела сказать.

Медсестра Аллочка густо краснеет.

Поздно, думает Григорьевна.

2

Григорьевне снится война. Она с трудом разлепляет глаза. Ей кажется, что вся она: руки, ноги, – все ее тело испачкано чужой кровью. В ушах еще продолжает звенеть от разрывов снарядов.

– Да что же это такое! – выкрикивает в предрассветные сумерки Григорьевна. – Я же никогда войны не видела, фильмы про войну никогда не любила. Откуда это?

Босая, семенит она в ванную, чтоб там ополоснуться холодной водой. Постепенно приходит в себя.

– Снова встала слишком рано.

Подходит к окну.

Возле дома напротив Белла кормит кошек и собак. Объедки аккуратно разложены по разноцветным пластмассовым мисочкам. У каждого своя мисочка, и никто не лезет в чужую.

Какой у нее порядок, невольно думает Григорьевна. Слушаются ее.

Чайник кипит. Григорьевна заваривает себе большую чашку кофе. Запах кофе приятно щекочет в носу, и Григорьевне очень хочется закурить.

Хорошо, что дома нет сигарет, а то бы не удержалась.

С чашкой кофе в руках встает возле окна.

Там все без изменений – Белла продолжает копошиться со своим зверьем.

Котики-песики, думает Григорьевна, а на самом деле секса хочется.

– А ведь хочется, – выговаривает вслух.

Белла никогда не гладит котов и псов, которых она кормит. Некоторые особенно благодарные создания лезут к Белле ласкаться, лижут туфли, но Белле их благодарность не нужна.

Я просто их кормлю, думает Белла, сидя в скверике возле подъезда, а кормить – значит поддерживать жизнь и ничего более. Я поддерживаю в них жизнь, а они уже пусть с этой жизнью делают что хотят.

Я кормлю их, думает Белла, чтоб оправдать свое бездействие, чтобы хоть что-то делать.

Полвосьмого утра.

Григорьевна спешит в поликлинику на работу. То же самое салатовое платье, подпоясана тонким ремешком из кожзаменителя. Ноги, худые и кривые, на каблуках выглядят еще более худыми и кривыми. Огромная блестящая сумка через плечо. Глаза подведены черным. Губы плотно сжаты, кажется, словно их нет вообще.

Григорьевна быстро, с высоко поднятой головой проходит мимо Беллы.

Мне нечего мучиться угрызениями совести, думает Григорьевна, я сказала ей правду. Сумасшедшим иногда полезно для профилактики сказать, что они сумасшедшие. Они, конечно, не верят, но зерно сомнения уже посеяно.

– Извините, – Белла трогает Григорьевну за плечо. Григорьевна резко, словно ее ударило током, останавливается.

– Извините, – повторяет Белла, – вы терапевт из районной поликлиники, правда?

– Я? – Григорьевна недоверчиво указывает на себя пальцем. – А! Я. Терапевт.

– Вы, возможно, уже не помните меня, – быстро говорит Белла, – я к вам вчера приходила…

– Действительно не помню, знаете сколько пациентов за день, всех невозможно запомнить…

– Да-да, это ничего… Я просто хотела извиниться…

– Извиниться? За что?

– Я вас, – говорит Белла, – поставила в такую ситуацию, когда вы вынуждены были повести себя плохо. Но вы не виноваты. Виновата я. Не нужно было приходить. Врачи не могут мне помочь. Извините. Наверное, я просто хотела с кем-нибудь об этом поговорить.

Григорьевна как-то сжимается сама в себе, уменьшается, открывает свою большую блестящую сумку, заглядывает в нее, а потом, словно убедившись, что спрятаться там не удастся, перекидывает сумку через плечо.

– Я вспомнила, – Григорьевна говорит чуть слышно. – Вам снится незнакомый мужчина.

– Извините, – повторяет Белла, давая понять, что разговор окончен. Она отходит назад в свой скверик, где как раз заканчивает утреннюю трапезу бездомный зоопарк.

Григорьевна еще немного смотрит вслед Белле.

Какая наглая, думает Григорьевна, врачи не могут помочь… Да врачи все про тебя знают!

* * *

Григорьевна вскрикивает, вытирает горячий пот со лба.

Быстро встает с кровати.

Надевает застиранный банный халат и выбегает из квартиры на улицу.

На улице свежо. Тихо. Белла раскладывает по мисочкам еду псам и котам. Григорьевна усаживается на скамейку рядом и молчит. Белла тоже молчит, хотя сразу замечает гостью. Самый большой из псов, рыжий, с белым кончиком хвоста, недовольно рычит в сторону Григорьевны.

– Тш… – Белла гладит пса по спине, и тот успокаивается.

– А мне снится война, – ни с того ни с сего говорит Григорьевна. – Постоянно снится война. Не знаю, почему и откуда. Глупость какая-то.

Белла садится рядом. Такая на удивление спокойная, думает Григорьевна, от нее веет покоем.

– Полно крови, полно трупов, бомбы, танки, – говорит Григорьевна. – И откуда? Я вообще никогда не думала про войну, не была, не видела, не слышала. Никто из моих родственников или знакомых не умирал на войне. За всю жизнь ни одного фильма про войну не видала. Ну, может, лишь «Дом, в котором ты живешь». Да, только один этот фильм. Но самой войны там нет. Все умирают за кадром.

Григорьевна беспомощно всхлипывает.

– Может, вам просто нужно отдохнуть, – выдает Белла. Но на самом деле она не знает, что сказать, потому что не разбирается в снах.

– Я уже боюсь ложиться спать… А вы?

– Я нет. Не боюсь. Я жду свой сон.

Белла внезапно меняется в лице, становится мечтательной.

Фу, думает Григорьевна.

– А что он с вами делает во сне… ну, ваш мужчина?

– Он учит меня плавать.

– Что?

– Мои сны всегда одни и те же. Я по пояс в воде, и он в воде, и учит меня плавать.

– Вы не умеете плавать?

– Не умею.

– Во сне не умеете?

– Вообще не умею.

Она таки сумасшедшая, думает Григорьевна.

– Он дотрагивается до вас? – спрашивает почему-то.

– Никогда. Только стоит рядом и говорит, что делать.

– Странно.

– Ничего странного. Мне хватает того, что он говорит. Я почти уже научилась плавать.

Псы и коты повылизывали свои мисочки и улеглись отдыхать неподалеку. Наибольший пес, рыжий, с белым кончиком хвоста, лежит подле Григорьевны. Будто сторожит.

– Может, когда вы научитесь плавать, все изменится.

– Изменится?

– Ну, может, он как-нибудь изменит свое отношение к вам. Вы же его, ну… он же вам нравится?

Белла краснеет.

– Он хороший, – говорит с грустью. – Очень хороший. Но, понимаете, я его совсем не знаю. Мы с ним никогда не говорили о чем-либо другом, только про плавание. Ничего личного. Может, он ужасно глупый. Как-то все так по-дурацки…

– И вы точно никогда не встречали его в реальной жизни?

– Нет, не встречала. Если б встречала, то запомнила бы.

– Странно.

Григорьевне вдруг показалось, что она в одном из тех хороших запутанных детективов, которые любила читать подростком.

– Понимаете, Белла, вы должны были его где-то видеть. Ваш мозг не смог бы придумать его просто так.

– Почему это мой мозг не смог бы?..

Белла сжимает кулачки.

Ого, думает Григорьевна.

Некоторое время они сидят молча.

– А о чем вы хотели поговорить с врачом? ЧТО ВАС ВООБЩЕ БЕСПОКОИТ, БЕЛЛА?

Белла не знает, как ответить. Ерзает на лавке, кусает ногти.

– Честно говоря, – продолжает Григорьевна, – можно было бы и попробовать полечиться. Приходи те опять, сдайте анализы – я выпишу направления. А потом будем думать. Посмотрим потом. Может, проблема лежит на поверхности. Но мне нужно знать все. Ну, Белла? Что вы еще хотели мне сказать?

Белла чуть не плачет.

Этого только не хватало, думает Григорьевна, сейчас устроит истерику несчастной любви, мне это надо?

– Я хочу большего, – говорит Белла.

– Но, дорогая, это невозможно, он вам снится! Он ненастоящий!

– Почему это ненастоящий?! – Белла трет покрасневшие глаза. – Он просто стесняется. Он нерешительный.

– Он вам снится, Белла, он в вашей голове. Он – это вы.

– Не может этого быть, – и Белла начинает тихонько всхлипывать, – он совсем другой.

* * *

Белла заходит по пояс в воду и ждет. Вода голубая и теплая. Белла видит сквозь нее свои пальцы на ногах, видит крошечных мальков форели. Они крутятся вокруг Беллиных ног, легонько, едва ощутимо покусывают, но Белле это приятно.

– Вы готовы? – вдруг слышит его голос где-то сзади.

– Да, – отвечает.

– Как сегодня будем плавать – кролем или собачкой?

– Если можно – собачкой… Я, знаете, больше люблю собак.

Он едва заметно улыбается. Но ему нельзя улыбаться. Он учитель. Серьезный учитель.

Снова я сказала глупость, думает Белла.

– Пойдем на более глубокую воду, – говорит он.

– Я боюсь.

– Не нужно бояться. В мелкой воде вы никогда не научитесь плавать, всегда будете бояться. Пойдем.

Белла делает шаг вперед. Вода уже по грудь. Еще один шаг – по шею.

– Я боюсь. Я дальше не пойду.

– Вы не утонете. Я рядом.

– Я не боюсь утонуть.

– А чего вы боитесь?

Вас, думает Белла, но вслух ничего не произносит.

– Ну же!

Белла делает еще один шаг и беспомощно зависает в воде. Она видит свои хаотически болтающиеся, разведенные в стороны ноги и уже взрослую форель в прогалинах подводных лугов. Удивленные глаза рыб время от времени взблескивают против солнца.

– Я не могу плыть. Меня слепят глаза рыб, – в панике шепчет Белла.

– Что?

– Ничего.

– Двигайте руками. Забудьте, что у вашего тела есть вес. Двигайте руками и ногами. Рассекайте ими воду.

– Я тону, – Белла набирает полное горло воды.

– Я вас держу. Вы не тонете, вы плывете.

Беллу обжигают его ладони на талии.

– Оставьте! Не дотрагивайтесь до меня! – кричит Белла.

– Извините, но я думал, вам нужна помощь.

– Мне не нужна ваша помощь. Мне хватает вашего голоса.

Белла панически разворачивается в воде, чтоб добраться до мелководья.

– Куда вы?

– Я уже поплавала.

– Трусиха.

– Что вы сказали?

Белла уже стоит и тяжело отдышивается. Выплевывает изо рта воду.

– Собачкой трудно, – говорит она.

– Да, собачкой трудно. Вам нужно научиться плавать по-человечески. Люди умеют плавать по-своему.

– Я не умею.

Он вздыхает. Я уже надоела ему, думает Белла. Он устал от меня.

– Я сочувствую вам, – говорит Белла.

– Почему?

– Вам приходится нянчиться со мной, хоть вы этого и не хотите.

– Кто вам сказал?

– Я вижу.

– Это моя работа. Она мне нравится.

Белла на мгновение взглядывает на него. Думает: «Ему нравится работа, но не нравлюсь я. Так и должно быть. Я хочу слишком многого».

– Вы очень хороший, – вдруг говорит Белла.

– Спасибо.

– Вы меня простите. Я родилась с камнем в груди. Я никогда не научусь плавать.

– Это вам кажется. У меня были сотни таких как вы. И все научились. Это не трудно. Просто нужно избавиться от страха воды.

– Я не боюсь воды.

– А чего вы боитесь?

«Вас».

* * *

Григорьевна не находит себе места.

– Сегодня так много народу, – говорит она Аллочке.

– Хотите, я их всех отправлю? Скажу, что вы заболели.

– Нет-нет. Скажи, что у меня перерыв. Я пойду куплю себе какой-нибудь пончик. Я голодная.

Григорьевна выходит в коридор поликлиники и быстрым шагом, чтоб не слышать недовольных реплик пациентов, выходит на лестницу. Перед ступеньками останавливается. Раздумывает.

«Я только на минутку. Я по делу».

Бегом поднимается на третий этаж и открывает ближайшую к лестничной клетке дверь с табличкой «Хирург».

– Можно?

– Григорьевна? Конечно, можно!

Седоватый человек, тоже в белом халате, поднимается из-за стола.

– Артем Миколаич, я на минутку. По делу.

Артем Миколаевич приглашает Григорьевну сесть на стул. При этом он умышленно касается ее руки, и Григорьевна ощущает холодок, но совсем в другой части тела.

– Григоривна, вы можете и не по делу, а просто.

– Я по делу, – бормочет Григорьевна. – Ну это не очень существенно, но, я думала, может, вы что-нибудь посоветуете.

– Конфету? – Артем Миколаевич вынимает из ящика стола коробку «Вечернего Киева».

– У вас всегда наилучшие, – говорит Григорьевна.

– Для вас – все наилучшее!

– Артем Миколаич, вы флиртуете со мной?

– С такой прекрасной женщиной грех не пофлиртовать, – Артем Миколаевич широко улыбается, а Григорьевна берет из коробки одну конфету. – Григоривна, я весь внимание.

Григорьевна откашливается.

– Такое дело, – говорит она. – Одна моя знакомая… ну, ей снится мужчина. Уже два года. Незнакомый мужчина.

Артем Миколаевич, кажется, ничуть не удивился тому, что услышал.

– Обычное дело. У женщины без мужчины активизируется фантазия, Григоривна, – голос Артема Миколаевича становится интимнее, – я вам давно говорил: вам нужен мужчина.

– Вы меня не поняли, – вскрикивает Григорьевна, отодвигаясь вместе со стулом поближе к двери, – я не про себя говорю!

– Не стесняйтесь меня, я ваш друг, – говорит Артем Миколаевич.

– Я не стесняюсь и поэтому пришла рассказать вам про эту знакомую. Может, вы что-нибудь посоветуете.

– А в чем проблема, вообще?! Снится, и пусть снится. Всем хорошо.

– Белле не хорошо.

– Кому?

– Знакомой. Белле. Мою знакомую зовут Белла.

– Странное имя. Она венгерка?

– Нет, но два раза была там.

– Где?

– В Венгрии.

Артем Миколаевич задумчиво откидывается на спинку кресла.

Он импозантный мужчина, думает Григорьевна, и волевой. За его спиной чувствуешь себя в безопасности. Он такой, что решит все проблемы.

– Григоривна, – наконец произносит Артем Миколаевич, – все равно суть проблемы такая же. Этой женщине, Белле, как вы ее называете, нужен мужчина. Другого лекарства нет. Причем, чем быстрее, тем лучше. На почве сексуального неудовлетворения может развиться шизофрения.

– Шизофрения?

– Ну да. Мужчина из сна переберется в реальность.

– Как это?

– Она начнет видеть его вживую – вот как. Может, уже видит. Вы спросите у нее.

– Нет-нет, – возражает Григорьевна, – Белле он только снится. Это точно. Но…

– Что «но»?

– Но она хочет большего.

Артем Миколаевич поднимается с кресла. Встает сзади Григорьевны и кладет руки ей на плечи. Григорьевна замирает.

– Я вот думаю, – шепчет она, – может такое быть, что медицина не все знает. На уровне физиологии, я согласна, знает, но на уровне душевном? Ведь это все очень индивидуальные вещи. Все зависит от психики, от конкретного человека. Белла не скрывает, что он ей нравится. Он ей нравится. Но Белла боится признаться ему в этом.

– Григоривна, – так же шепчет Артем Миколаевич, – вы делаете ту же ошибку. Вы говорите про него как про реальную особу.

– А вдруг он где-то есть?! Даже в этом городе?! И нужно только помочь Белле его найти. Такое возможно. На свете часто случаются чудеса. Я когда-то читала книжку с похожим сюжетом… Что женщине снился мужчина, а потом она его нашла…

Артем Миколаевич склоняется над Григорьевной и целует ее в правое ушко. У Григорьевны перехватывает дыхание. Она понимает, что это нужно прекратить как можно быстрее, но не сразу, не в ту же минуту. Может, в следующую.

– Дорогая, – Артем Миколаевич целует ее в изгиб шеи, – меня не нужно искать. Я здесь.

– Артем…

– Белла… Так ты себя называешь, когда фантазируешь?

Григорьевна подхватывается с места, словно ошпаренная.

– Я ничего не фантазирую! Белла моя знакомая!

Я не Белла!

Артем Миколаевич смущенно засовывает руки в карманы белого накрахмаленного халата.

– Мне уже пора. Я говорила, я на минутку. Спасибо, что выслушали, Артем Миколаевич.

– Не за что.

В дверях кабинета Григорьевна оборачивается еще раз:

– И передайте Алине от меня привет.

– Обязательно передам.

Теперь он выглядит не таким всесильным, думает Григорьевна, глядя на сгорбленную фигуру Артема Миколаевича. Мужчины сразу становятся беспомощными, когда неожиданно в разговоре упоминаешь об их женах.

* * *

– Почему ты не пришла сдать анализы, как я тебе говорила? – спрашивает Григорьевна у Беллы.

Они сидят на лавочке в скверике в окружении сытых псов и котов.

– Не знаю, – отвечает Белла, – сомневаюсь, что они мне помогут.

– Не говори так. Иногда одни анализы уже лечат. Я терапевт. Я знаю, что говорю. Такое часто бывает. Сдашь все анализы – и уже здорова.

– Но я не чувствую себя больной. Я скорее несчастна. Это же не болезнь – быть несчастной?

– Наверное, нет. Но мой знакомый хирург говорит, что так и до шизофрении недалеко.

– Как?

– Ну, начнешь видеть своего мужчину вживую, не только во сне.

Белла молчит, гладит облезлого кота, а тот мурлычет в ответ.

– Ведь ты еще не видишь его в реальной жизни, правда? – Григорьевна тревожно следит за Беллой.

– Мне это не нужно, – отвечает та. – Мне достаточно сна.

– Ты смотри. Как увидишь, сразу мне скажи. Иначе могут быть проблемы.

– Нигде его здесь нет…

* * *

Воскресенье. Григорьевна идет по Крещатику. Движение автомобилей перекрыто. Григорьевна идет по самому центру дороги, по разделительной полосе. Ей хорошо. У нее есть тысяча гривен, и она собирается подкупить себе что-нибудь из одежды – свитерков, может даже несколько коротких юбок. Зайдет на первый этаж Центрального универмага, в косметический отдел. Купит шампунь, гель для душа, дезодорант, а то уже все позаканчивалось. Григорьевна очень любит ходить по магазинам, когда есть деньги. В такие моменты она чувствует себя уверенной. Красивой. Такой, что еще принадлежит к активной части этого мира.

Григорьевна в сладком предчувствии покупок. Уже представляет себе, как вернется домой, разложит пакеты с обновками на кровати и по одной начнет их примерять. И все ей будет к лицу (потому что Григорьевна умеет покупать вещи, которые ей к лицу). Все будет таких коричнево-зелено-салатных оттенков, как Григорьевна больше всего любит.

Как бы женщине ни было плохо, думает Григорьевна, у нее всегда останутся ее магазины.

Примерять Григорьевна будет гораздо больше, чем в результате купит. Она всегда так делает. Меряет все, что нравится. Даже то, что ей не по карману.

Послеобеденная пора. До закрытия магазинов времени еще много.

Григорьевна идет медленно, без спешки. Она знает, что предвкушение – это самое лучшее. Возможно, она плюнет на все и купит в «Аптеке матери и ребенка» возле пассажа какой-нибудь неприлично дорогущий крем в бледно-розовом тюбике. И потом, с этим дорогущим кремом на лице, ей будет легче высиживать в поликлинике часы терапевтического приема. И когда станет тоскливо, как это порой случается, она вспомнит про крем.

Такие вещи, думает Григорьевна, облегчают нудную в целом жизнь женщины.

На пересечении Крещатика и Проризной Григорьевна замечает толпу людей. Ей сразу становится неспокойно. Конечно, это может быть какой-нибудь концерт самодеятельности и толпа вездесущих зевак вокруг. В воскресенье на Крещатике такое часто увидишь. Но эта толпа вовсе не выглядит счастливой. Наоборот, чем ближе Григорьевна подходит, тем больше убеждается, что там происходит что-то не очень приятное. На лицах людей Григорьевна читает растерянность и страх.

Ноги Григорьевны наливаются свинцом, в животе начинает бурчать.

Еще не поздно, думает Григорьевна, возвращайся на площадь Незалежности и ныряй в подземку. Еще не поздно.

Однако неведомая сила, возможно инстинкт самоуничтожения, тянет Григорьевну все ближе к центру толпы.

– Что случилось? – спрашивает у кого-то Григорьевна.

Никто не отвечает. Люди топчутся посреди улицы, как слепые куры. Они не знают, куда бежать, потому что не знают, откуда именно надвигается опасность.

– Нам всем пиздец! – выкрикивает длинноволосый человек с гитарой. – Убегайте!

Люди с криком отчаяния бросаются врассыпную.

О, боже, думает Григорьевна, снова ничего не удастся купить.

Тетечка, которая продавала на Крещатике механических песиков, умеющих светиться и гавкать, бросает песиков вместе с коробкой на асфальт и бежит куда-то в сторону Золотых ворот. Песики все разом начинают истошно скулить в коробке, словно живые.

Бедные, думает Григорьевна.

Ей тоже нужно убегать. Однако ноги приросли к разделительной полосе и не желают повиноваться. Григорьевна хочет закричать, позвать на помощь и не может выдавить из себя ни звука.

Помогите, думает Григорьевна, помогите мне! Не бросайте меня здесь! Мне страшно! Возьмите меня на руки и отнесите в безопасное место. Спрячьте меня под прилавком «Аптеки матери и ребенка» – эта аптека совсем близко!

Крещатик молниеносно пустеет. Неестественная враждебная тишина заполняет Григорьевну с головы до пят. Она вся – тишина. Немота и немочь. Стоит совершенно одна посреди широченной улицы, с тысячей гривен в кошельке и, как выхваченный из сумрака светом автомобильных фар кролик, ждет своего конца.

На балконах близстоящих домов беззвучно, по одному, появляются военные. Григорьевна сразу узнает в этих людях военных. Она видела их по телевизору. Григорьевна тогда, раньше, соврала. «Дом, в котором ты живешь» – не единственный военный фильм, который она видела. Был еще фильм «Битва за Москву». И там была война. Там были танки, и бомбы, и мертвые солдаты в окопах. Там были Гитлер и Сталин. И Жуков. И Зоя Космодемьянская.

«Панфилов па-гиб», – произносится в голове Григорьевны цитата из фильма. – «Панфилов па-гиб». «Та-ва-рищ Ра-ка-совский, Красная Паляна, далжна быть взята!»

Григорьевна плачет. Военные на балконах достают свои карабины (или как там называется их оружие) и прицеливаются прямо в Григорьевну. Григорьевна падает ничком на разжаренный полуденным солнцем асфальт Крещатика и накрывает голову руками.

Они меня не увидят, успокаивает себя Григорьевна.

Ага, не увидят! Зачем было надевать это салатовое платье?! Сейчас они меня пристрелят.

Со всех сторон на Крещатик съезжаются танки. Григорьевна всем телом ощущает, как дрожит земля. Григорьевна тоже дрожит.

«Рак-к-ка-с-совский! – почему-то хочет что есть силы завопить Григорьевне. – Рак-к-ка-с-совский!»

Танки окружают Григорьевну и глушат моторы. Вокруг опять становится тихо.

Григорьевна поднимает голову. Гигантские дула, словно хоботы слонов, повернуты прямо на нее.

– Послушайте, – говорит танкам Григорьевна, – у меня есть тысяча гривен. Хотите?

Танки качают хоботами в знак несогласия.

– А чего вы от меня хотите? Что вам от меня нужно? Я обыкновенный врач с маленькой зарплатой. У меня ничего нет, даже семьи. Я никому ничего плохого не сделала.

– Никому, говоришь???!!!

Верхний люк ближайшего танка открывается, и оттуда высовывается маленькая крашеная головка Алины.

– Я тебя сразу па-няла! – кричит Алина. – Ты бегаешь за Артемом Миколаевичем! Я тебя сразу па-ня-ла! Разлучница!

Григорьевна встает на ноги, отряхивается. Долго смотрит на жену хирурга Алину Сергеевну, а потом спокойно говорит:

– Пошла ты!..

И с высоко поднятой головой оставляет поле боя.

3

«Что я за человек?» – думает Белла.

Заходит в воду.

Сегодня вода темная, аж черная.

«Что я здесь делаю? Чего от него хочу? Мне нужно оставить его в покое. Его и себя».

– Сегодня вода какая-то черная, – говорит Белла.

– Вам нужно научиться плавать в любой воде.

Его голос кажется Белле безразличным и далеким, словно противоположный берег.

– Зачем?

– Не понял?

– Зачем мне вообще учиться плавать?

– Вас никто не заставлял. Вы сами захотели.

– Я не хотела.

Белла разворачивается к нему лицом. Он теряется.

– Я думал, вы хотели…

У него черные глаза, замечает Белла. Вероятно, это они заразили своей чернотой воду.

Белла делает над собой усилие и улыбается.

– Я шучу, – говорит она, – конечно, хотела. Это я так шучу. Вы не обижайтесь.

– Начнем, – видно, что он не понял шутку. – Держите спину прямо. И расслабьтесь. Вода вас не съест.

– Но в воде может быть что-то такое, что съедает…

– Помолчите. Вы слишком много говорите. Не говорите и не думайте. Только плывите.

– Я не могу не думать. Я думаю беспрерывно…

– Тихо!

Он берет Беллу за руки и тянет на себя. Белла теряет равновесие.

– Оттолкнитесь от дна и работайте ногами. Я вас держу. Не бойтесь. Двигайте ногами, как ластами.

– Что такое ласты?

– Делайте, как я говорю!

Белла повисает на его руках.

– Ну почему вы совсем не двигаетесь, Белла?! Вода вас удержит, только немного помогите ей! Вы идете на дно, как деревянная колода.

Он впервые назвал меня по имени, думает Белла.

– Я никогда не научусь. Оставьте меня.

– Я вас не оставлю.

– Правда?

Он вдруг останавливается и, глядя черными глазами в черную воду, говорит:

– Чего вы от меня хотите, Белла?

* * *

Медсестра Аллочка вихрем врывается в кабинет и садится напротив Григорьевны.

– Вы слышали?

– Что? – Григорьевна чувствует себя слабой и будто больной. Григорьевну раздражает Аллочка и этот ее непонятно откуда взявшийся ажиотаж.

– Помните ту сумасшедшую кошатницу, что к нам приходила? Вы еще говорили, что она ваша соседка. Какое-то странное имя – французское или итальянское…

– Венгерское.

– Ну да, венгерское.

– И что? Говори, не интригуй.

Аллочка выдерживает паузу.

– Сделать вам чай, Григоривна? – говорит.

– Алла! Что там случилось?! Что ты знаешь?

– Сегодня утром ее забрали.

– Кто забрал? Куда?

– Ну, в психушку. Мне водитель «скорой» рассказал, а я сразу поняла, что это она.

Григорьевна поднимается и нервно ходит вокруг Аллочки.

– Вряд ли это она. Зачем бы ее забирать?

– Григоривна, здесь сомнений быть не может. Сто процентов наша кошатница. Все как вы и сказали: первый этаж, шестая палата!

Аллочка достает из сумки два пряника, один начинает есть сама, другой дает Григорьевне.

– Возьмите, скушайте, подкрепитесь. Небось еще ничего не ели, правда?

– Алла, расскажи все, что ты знаешь.

– Да что тут рассказывать. Разгуливала по улице в чем мать родила!

– Что?

– Да-да. Голая, совсем голая ходила по вашей Петропавловской в сопровождении двух десятков бездомных псов и котов. То еще зрелище! Двоих санитаров псы покусали – защищали свою хозяйку. Такой был страшный шум, что даже сигнализация на машинах сработала.

– Этого не может быть, Алла…

– Ну да, не может… Я вам говорила: баба без секса дуреет.

Григорьевна без сил опускается в кресло и закрывает руками лицо.

– Григоривна, с вами все в порядке? Я хочу сегодня отпроситься пораньше. У меня у тети день рождения.

– Да, конечно.

Григорьевна нервно дышит, хватая ртом затхлый медикаментозный воздух.

– Слушай, Алла, я у тебя кое-что попрошу взамен. Стрельни для меня у кого-нибудь сигарету.

– Вы же два года держались, Григорьевна…

– А толку-то?

* * *

В белой льняной рубашке, с растрепанными волосами, с широко раскрытыми от удивления и страха глазами, Белла выглядит даже привлекательно.

Если б я была мужчиной, думает Григорьевна, то могла бы влюбиться в нее.

Белла, съежившись, сидит на больничной койке. В палате еще шесть коек, но пациенты на них не шевелятся и не дышат. Просто глядят в потолок.

– Белла! Что случилось?! – Григорьевна присаживается на краешек Беллиной кровати. – Как это произошло?!

– Я не знаю, – отвечает Белла.

Два здоровенных мужика в зеленых халатах слоняются по коридору, время от времени заглядывая в палату. Вот в чем разница между нами и ними, думает Григорьевна, мы ходим в белых халатах, а они в зеленых.

– Здесь нельзя делать резких движений, – говорит Белла. – Нельзя бегать, прыгать, кричать, чихать, петь.

– Ну… – Григорьевна мнется, – без всего этого можно обойтись.

– Я и не жалуюсь. Нет-нет. Мне здесь неплохо.

Григорьевна молчит.

Из окна палаты видно церковь.

– У тебя красивый вид из окна, – говорит.

– Мы можем ходить в церковь молиться.

– Отпускают?

– В заборе есть дырка. Больные лазят через дырку в заборе.

– Никто не сбегает?

– Никто. Все возвращаются назад.

Григорьевна подсаживается ближе к Белле.

– Белла, что случилось? Ты же вроде была нормальной?

– Нормальной?

Наверное, нельзя так сразу, думает Григорьевна. Нельзя на нее давить. Сама расскажет.

– Мне так неловко… так неловко из-за всего этого, – глухо бормочет Белла. – Я веду себя как настоящая идиотка. Хорошо, что я сюда попала.

– Ну не наговаривай на себя. Никакая ты не идиотка.

– Но я с ума схожу от этой тишины.

Григорьевне нечего ответить.

– Тишина и вокруг, и внутри, – продолжает Белла. – А я хочу закричать, завизжать во весь голос. Чтобы люди не знали, куда меня деть и как закрыть мне рот.

– Успокойся, Белла.

– Ненавижу покой. Ненавижу все, что находится в покое. Ненавижу себя.

Только теперь Григорьевна замечает, что Беллино лицо приобрело какой-то болезненный, синюшный оттенок.

– Ты себя недооцениваешь, – говорит Григорьевна.

– А нечего оценивать. Меня, если подумать, на самом деле и нет. Только сгусток дрожащего, перетекающего вещества, без цвета, запаха и вкуса.

– Расскажи мне, что случилось, Белла. Это как-то связано с мужчиной, который тебе снится?

– Наверное, я смотрела на него не так как нужно. Это его рассердило. И правда, почему он должен меня терпеть? Он спросил, чего я от него хочу. И я сказала, – Белла запинается, – что всего. Что хочу от него всего.

– Ох, Белла, зачем ты это сделала?!

– Потому что я больше так не могла – быть с ним и без него. Я сказала, что хочу всего, а он лишь криво усмехнулся, не глядя на меня, и пошел прочь. Ничего не ответил. Даже не посмотрел на меня на прощание.

– Тебе нужно его забыть, – категорически заявляет Григорьевна. – Забудь о нем, Белла! Господи, да что же он за мужчина?! Настоящие мужчины так себя с женщинами не ведут!

Тело на соседней койке зашевелилось, и Григорьевна переходит на шепот:

– Имей гордость, Белла, забудь о нем. Знаешь, сколько еще их у тебя будет? О-го-го сколько!

Чтоб не быть голословной, разводит руками как можно шире.

– Брешешь ты все, – доносится с соседней кровати.

Белла ложится на койку так же, как остальные пациенты. Кажется, что даже не дышит, просто смотрит в потолок.

Григорьевна неловко топчется рядом. Наконец решается спросить о том, о чем ее подмывало спросить с самого начала:

– Белла, а почему ты ходила по улице голой?

Та не отвечает.

– Белла, ты меня слышишь? Скажи мне. Я твой друг. Я должна знать.

– Оказалось, что у меня нет купальника, – спокойно отвечает Белла и закрывает глаза.

* * *

Две немолодые женщины тянут Беллу с собой через дыру в заборе.

– Не бойся, – говорят они, – пошли с нами. Мы только туда и назад. Они нам ничего не сделают. Имеем право.

Белла колеблется. Если честно, ей нравится и тут. За забором Белла чувствует себя в безопасности.

– Я не знаю, хочу ли выходить, – говорит Белла.

– Как это не хочешь?! – почти кричат женщины. – Ты должна! Эта церковь когда-то была нашей.

– Нашей?

Женщины смотрят на Беллу как на сумасшедшую.

– Когда-то все это был монастырь. А потом пришли психи и возрадовались.

Белла ничего не понимает, но понимает, что должна идти. Пролезает в дыру в заборе. Женщины ободряюще похлопывают ее по плечу.

– А когда здесь был монастырь? – Белла замечает, что церковь и психушка, хоть и разделены забором, но сходны по архитектуре.

Женщины застигнуты вопросом врасплох.

– Десять лет назад, еще при Брежневе, – уверенно говорит одна.

– Верка, что ты мелешь? – возражает другая. – При русском царе еще!

– Ну, по истории у нас – это ты. Идем.

Все трое направляются в сторону церкви. Церковь большая, белая, с зелеными куполами.

– Церковь что надо, настоящая, – говорит Верка Белле. – Сейчас увидишь. Даже второй этаж есть. Я, правда, на втором этаже еще не была – не успеваю добежать…

– А священник в церкви есть?

– Какой священник?! Церковь недействующая. Там только музейные работники, падлы, жить нам не дают. Гоняют туда-сюда, будто мы свиньи, а не люди. Если будут что-нибудь тебе говорить – посылай подальше. Не имеют права. Все это наше было!!!

Белла дрожит то ли от страха, то ли от нервного возбуждения. Женщины проворно открывают перед ней массивные деревянные двери с коваными кольцами вместо ручек.

– Ну, вперед, – говорят. – Не бойся. Заходи, как королева!

Внутри церкви полумрак. Возле алтаря горят свечки.

– Вход две гривны, – слышит справа от себя.

Кассирша музея «Кирилловская церковь» вопросительно смотрит на Беллу.

– Вход в музей две гривны.

Белла игнорирует кассиршу и проходит дальше. На стенах – стершиеся от времени фрески. Тела, ноги, головы, нимбы.

– Женщина, вы что, меня не слышите?

– Я не должна платить, – говорит Белла, – все это когда-то было моим.

– Напасть какая-то, психи эти, – недовольно бормочет себе под нос кассирша и отступает.

Белла бродит между стенами. На одной – фигура ангела в голубом плаще с наполовину закрученным свитком в руках. Под ним надпись: «Ангел, что свивает небо».

Белла прислоняется к ангелу, и ей кажется, что она сейчас врастет в стену, станет ее частью, одной из фресок. Ангел внимательно следит за Беллой.

– Я такая грешница, – шепчет Белла и целует ему ноги.

Кассирша музея, она же, очевидно, и его охрана, бросается к Белле с криком.

– Ну я же специально для вас написала черным по белому! Ну вы хоть читать-то умеете?! Ну как мне с вами бороться?! Сидите себе в своих палатах – зачем вы сюда ходите? Ненормальные!

Кассирша тянет Беллу к выходу. Тыкает пальцем в небольшое объявление на двери:

«Уважаемые прихожане, посетители музея и пациенты психиатрической больницы!

Просим вас не целовать стены церкви.

Благодарим за понимание.

Администрация музея».

Рядом еще одно объявление:

«Уважаемые прихожане и посетители музея!

Просим вас не кормить больных».

4

– Григоривна, вы курите?

Артем Миколаевич с пластиковым стаканчиком растворимого кофе в руках возвращается после обеденного перерыва в поликлинику. Григорьевна стоит возле парадных дверей, как раз рядом с урной, и наспех докуривает десятую за сегодня сигарету.

– А что?

Григорьевна старается на него не смотреть.

– Нехорошо, когда врачи курят.

– Терапевтам можно.

Артем Миколаевич улыбается и встает рядом с Григорьевной.

– Хотите глотнуть моего кофе? К сигарете кофе – как раз хорошо.

– Спасибо, – Григорьевна берет у него пластиковый стаканчик.

Как будто поцеловались, думает надпивая.

– Как у вас дела? Что не заходите ко мне?..

– Времени нет. Так много всяких дел. Не хочу вам голову морочить, Артем Миколаевич.

– Григорьевна, вы мне никогда голову не морочили, потому что я ее теряю, когда вас вижу.

«И как мне это выдержать?» – думает Григорьевна.

– Может, зайдете ко мне в конце смены? Поговорим. У меня есть ваши любимые конфеты.

– Не знаю… Наверное, не смогу…

Артем Миколаевич берет Григорьевну за руку.

– Вы что-то похудели или мне кажется?

– Кажется. Куда мне еще худеть? Я и так как саранча.

– Если и саранча, то очень хорошенькая.

Артем Миколаевич еле заметно гладит Григорьевне ладонь. Ладонь печет огнем.

– Как ваша знакомая… Белла? – с загадочным видом спрашивает Артем Миколаевич.

– Хорошо.

– Ей больше никто не снится?

– Вы знаете, больше не снится.

– Как жаль, – Артем Миколаевич разочарован.

– А знаете что, Артем Миколаевич, – Григорьевна подходит к нему вплотную, – а знаете что? Поцелуйте меня прямо сейчас. Здесь и сейчас. Поцелуйте меня.

Артем Миколаевич испуганно вытаращивается на Григорьевну.

– Зачем здесь, – бормочет, – приходите ко мне в кабинет… В конце смены… Там спокойно, без свидетелей…

– Здесь и сейчас, Артем Миколаевич, – Григорьевна закрывает глаза и подставляет ему губы.

«Все или ничего».

– Григорьевна, что вы делаете? На нас люди смотрят.

– Пусть смотрят.

– Так нельзя. Нужно знать приличия.

Григорьевна отходит в сторону и закуривает одиннадцатую за сегодня сигарету.

– Как Алина? – спрашивает спокойно. – Передавайте ей привет.

– Обязательно передам, – говорит Артем Миколаевич и, ошарашенный, заходит в помещение поликлиники. – До свиданья.

Нужно хоть раз в жизни от чего-то отказаться, думает Григорьевна, впуская в легкие облако дыма.

«Да-да. То, от чего мы отказываемся, делает нас сильнее».

* * *

Григорьевна быстро идет по Крещатику. Солнце слепит глаза. Григорьевна щурится и ничего, кроме солнца, не видит. Что-то подгоняет ее. Что-то внутри нее шепчет, что нужно спешить, что в конце пути ее, Григорьевну, ждут. И она почти бежит.

Вокруг, вдоль всего широченного Крещатика, лежат мертвые окровавленные тела. Григорьевна аккуратно через них переступает. Не обращает на них никакого внимания.

Не добежали, думает, не успели.

Еще немного – и я буду счастлива, думает Григорьевна. Когда война заканчивается, хоть кто-то да остается. И тогда этот кто-то становится по-настоящему счастливым. Да. После войны приходит счастье.

На углу Крещатика и Проризной Григорьевна останавливается. Шеренга военных с автоматами перекрывает ей дорогу. Военные в шлемах. Григорьевна не видит их лиц.

– Эй, вы! – кричит им Григорьевна. – А ну, расступитесь! У меня нет на вас времени. Мне нужно пройти дальше. Там меня ждут.

– Никто тебя там не ждет, – отвечают военные.

– Вы врете. В конце концов, вы ничего не знаете. Вы тупые как древесина.

Военные шепчутся между собой. Григорьевна нервничает.

– Расступитесь, – повторяет она. – Мне нужно пройти дальше.

– А почему ты так уверена, что нужно?

Какие невоспитанные, думает Григорьевна, тыкают мне, будто я с ними свиней пасла.

– Нужно, я знаю, что нужно.

Военные расступаются, и вперед выходит Артем Миколаевич. На нем офицерский мундир. Мундир ему очень к лицу.

– Красивый мундир, – говорит Григорьевна.

– Григорьевна, что вы здесь делаете?

– Я? Прогуливаюсь.

– Врет, – говорят военные.

– Ну хорошо, – Григорьевна краснеет. – Я шла к вам, Артем Миколаевич. Ведь вы меня ждали, правда?

– Ждал, но не так чтобы очень, – тихо отвечает он.

– Ну, главное, что ждали. Теперь все будет иначе.

Военные подталкивают Артема Миколаевича в спину, мол, скажи ей, не тяни.

– Григорьевна, – начинает Артем Миколаевич, – все это, знаете, было несерьезно.

– Несерьезно? Не вижу в этом ничего страшного. Я люблю шутки и люблю, когда шутят. Я вообще думаю, что людям нужно больше смеяться.

Артем Миколаевич молчит.

– Я, Артем Миколаевич, знаете как думаю? Что главное между людьми – это взаимный интерес. Чтоб люди интересовались другими людьми. Вот возьмем нас с вами. Вы мне интересны. Мне любопытно, что вы за человек. Как и о чем вы думаете. Как ведете себя в разных ситуациях. Я вас еще совсем не знаю, но уже очень вам рада. Я в предвкушении узнавания, понимаете меня?

– Я не совсем вас понимаю, Григорьевна.

– Все очень просто, Артем Миколаич! Вот скажите, я вам интересна? Интересно вам, кто я такая?

– Я вроде знаю.

– Ничего вы не знаете! – Григорьевна чувствует, как у нее по лбу стекает капелька пота. – Артем Миколаевич, скажите, что вы хотели от меня, когда так часто приглашали меня к себе в кабинет, когда дотрагивались до меня, целовали меня в ухо или шею? Скажите, чего вы от меня хотели?

– Ничего, – отвечает Артем Миколаевич.

Он жестом отдает своему войску какую-то команду. Григорьевна ее не понимает. Она стоит посреди дороги, расхристанная, распатланная, на кривых ногах и высоких каблуках, и в груди у нее что-то ужасно громыхает.

Артем Миколаевич исчезает за шеренгой солдат. Те прицеливаются и все разом, залпом стреляют Григорьевне в грудь. Прямо в сердце.

«Панфилов па-гиб!»

Григорьевна падает на колени и краем глаза замечает большое багряное пятно на своем любимом салатовом платье. Пятно становится все больше.

– Мое сердце, – шепчет Григорьевна, – оно так болит. Так болит.

Солнце затягивает черным туманом.

Кому же я тогда интересна?

«Кто будет меня любить?»

Прислушивается к своему сердцу.

«Еще мгновение, и я умру».

Но сердце, простреленное, все равно громыхает.

5

– Григорьевна, куда мы пришли?

Белла робко заходит в незнакомое здание. Григорьевна радостно хлопает в ладоши.

– Как куда, Белла? Мы пришли плавать!

– Плавать?

Григорьевна уверенно ведет Беллу за собой. Они проходят через холл, минуют черные коридоры и раздевалки и оказываются перед гигантским бассейном с голубой-голубой водой. Бассейн разделен на четыре дорожки. Теплый хлорированный пар щекочет Белле ноздри.

– Но, Григорьевна, я… у меня… у меня нет купальника.

– Я обо всем позаботилась! На! – Григорьевна вынимает из сумки купленный для Беллы купальник. – Он не ахти, но на первые разы хватит. Мы будем здесь плавать каждую субботу. Пойдем переодеваться.

Белла растерянно застыла на месте.

– Но я не могу. Я не умею плавать.

– Не умеешь? Белла, мы с тобой знаем, что это неправда. И сейчас мы покажем, на что мы способны!

* * *

– Я никогда не спрашивала вас, что это за море?

– Море? Вы думаете, это море?

– Ну да, я не вижу противоположного берега.

– А сейчас? – Он делает шаг по направлению к Белле.

– Не вижу.

– А сейчас? – Он уже на расстоянии вытянутой руки.

– Что-то еле заметное виднеется над линией горизонта. Но я не знаю, земля ли это. Может, это тень моря.

– А сейчас? – Он встает совсем рядом с Беллой. Его губы касаются ее лба.

– Зачем вы меня мучаете? – шепчет Белла.

– Потому что вы до сих пор не научились плавать.

– Я уже научилась. Я умею плавать.

Белла ложится спиной на воду, отталкивается и так, на спине, плывет на глубину моря. Видит сквозь поднявшиеся брызги его – удивленного и обескураженного. Плывет все быстрее, аж пока его фигура не исчезает в седьмых водах. Вода становится холодной и тяжелой.

Теперь я одна, думает Белла.

Она лежит на воде и колышется на морской поверхности. Без движения. Без боли. Без слез.

И миллионы медуз, больших и маленьких, розовых и фиолетовых, так же колышутся рядом. Без движения. Без боли. Без слез.

Corvus (Ворон)

1

Осень – пора старых фотографий.

Антонина Васильевна разложила у себя на коленях, укрытых пледом, два толстых альбома с фотокарточками.

Жучка – задрипанная собачка Антонины Васильевны – скулит под дверью. Жучка просится на улицу, но Антонина Васильевна в печали.

– Жучка, – говорит Антонина Васильевна, – потерпи хоть раз в жизни. Я смотрю фотографии. Я хочу поплакать!

Жучка продолжает скулить.

«Ну ладно, – думает Антонина Васильевна, – в конце концов, я не помню, когда выводила ее на улицу. Проклятая старушечья память. Вчера? Или позавчера? Вчера у меня болела поясница – вряд ли я в таком состоянии выходила с ней во двор».

– Хорошо, – говорит Антонина Васильевна Жучке. – Идем. Твоя взяла.

Антонина Васильевна поднимается с кресла, а Жучка радостно вымахивает третью своего хвоста, пострадавшего когда-то в дверях лифта.

– Вот сволочи! – восклицает Антонина Васильевна, дотронувшись до батареи в гостиной. – Ноябрь уже, а отопление и не думают включать!

Надевает свое потрепанное, когда-то страшно модное бордовое демисезонное пальто «джерси». Оглаживает воротник из стриженого песца. Надевает черные сапоги, и на правом, как обычно, расходится молния.

Нужно купить новые, думает Антонина Васильевна, а то скоро не в чем будет выгуливать Жучку. Рядом с метро «Минская» недавно открылся магазин «Обувь по 50 гривен». Антонина Васильевна видела на витрине надпись, обвешанную разноцветными воздушными шариками: «Мы уже открылись». Нужно будет зайти. Раз уже открылись, то нужно зайти.

В коридоре Антонина Васильевна замирает и прислушивается.

Быть этого не может! Неужели снова?! Сколько можно?! Люди окончательно совесть потеряли!

– Сейчас я им покажу! – решительно говорит Антонина Васильевна. – Жучка! За мной!

Она выходит из квартиры и спускается на лифте со второго этажа на первый. Жучка сбегает по ступенькам.

Здесь, на первом этаже, музыка слышна громче. Антонина Васильевна идет на звук.

Может, я стала подслеповатой, но со слухом у меня все в порядке, думает она. Ну ни стыда ни совести у людей!

Дверь шестой квартиры приоткрыта. Антонина Васильевна смело входит. Жучка семенит следом.

Сейчас я им устрою дискотеку, думает Антонина Васильевна. Сейчас они у меня запоют.

Квартира оказалась нежилой. Никакой мебели, никаких вещей. Коридорчик и одна комната с зеркалами во всю стену. Антонина Васильевна даже растерялась. Собственное отражение в зеркале ей не нравится.

Какая же я стала старая и сгорбленная, думает она.

На подоконнике массивный магнитофон, включенный на полную громкость. Антонина Васильевна недовольно морщится, а Жучка начинает подгавкивать, подпевать по-собачьи.

– Замолкни, Жучка, и без тебя тошно!

Антонина Васильевна оглядывается в поисках жертвы.

И вдруг видит перед собой странное существо мужского пола в атласе и блестках.

– Господи, что здесь происходит? – бормочет Антонина Васильевна себе под нос.

Фавн вытаращивается на гостью, смотрит так несколько секунд, а потом, как-то странно и ненормально вышагивая, проплывает к магнитофону и приглушает звук.

Гомик, думает Антонина Васильевна, или того хуже – трансвестит. Куда я попала? Вот придушат меня сейчас здесь, и никто не спохватится.

– Что вам нужно? – спрашивает существо в атласе и блестках.

Антонина Васильевна замечает, что это довольно молодой парень, смуглый, с зачесанной и сдобренной гелем шевелюрой и с намазанным гримом лицом. Синяя распахнутая на груди атласная сорочка с рюшами, черные широкие штаны с лампасами, лакированные туфли на каблуках.

– Молодой человек, вы чего вырядились, как клоун? – гневно вопрошает Антонина Васильевна.

– А вам какое дело? Что вам вообще нужно?

– Требую большего уважения! – выдает Антонина Васильевна. – Не уважаете меня, так хоть старость уважьте!

– Я вас ничем не обидел.

– Ну да, не обидели! Разве? На вас смотреть-то стыдно!

– Я вас не просил на меня смотреть.

– Молодой человек! Вы не на безлюдном острове живете! Будете жить на острове, тогда, пожалуйста, ходите хоть в юбках, хоть голышом! А здесь, среди людей, прошу одеваться так, как это положено мужчинам!

Парень, очевидно, понял, что быстро все это уладить не удастся. Он полностью выключает магнитофон и подходит к Антонине Васильевне.

– Э-э-э… уважаемая, что вам от меня нужно?

– Антонина Васильевна. Меня зовут Антонина Васильевна.

– Антонина Васильевна, что…

– Антонiно́ Василiвно́! В украинском языке существует звательный падеж.

– Антонiно́ Василiвно́! Что вам от меня нужно?

Антонина Васильевна выпрямляется со всей гордостью, на которую только способна ее старость.

– Вы очень громко крутите свою музыку.

– Но я имею на это право!

– Конечно, имеете, но не забывайте, что и у других тоже есть права. И ваше право, молодой человек, кончается там, где начинается право другого!

– Сейчас день, уважаемая соседка. Или как правильнее сказать – соседко́?

– Не хамите мне. Я хочу, чтобы вы перестали крутить свою дурацкую музыку.

– Включать музыку можно до десяти часов вечера.

– Если она никому не мешает.

– А вам мешает?

– Мешает! И мне, и Жучке.

– Кто такая Жучка?

– Жучка – моя собачка. Музыка ее возбуждает, и Жучка начинает скулить. Представьте, что творится в моей квартире, когда вы так невинно крутите здесь свой магнитофон.

Парень замечает у ног Антонины Васильевны паршивого бесхвостого пса – смесь болонки, пуделя и благородной бездомности. Ему становится смешно.

– Не вижу ничего смешного, – говорит Антонина Васильевна. – Если вы и впредь будете включать музыку, я вызову милицию.

– Милицию?! Я что, совершил преступление?!

– Да. Вы мешаете мне, вы мешаете мне… жить!

Антонина Васильевна поворачивается, чтобы выйти вон.

– Жучка! За мной.

Но Жучка занята. Ее мочевой пузырь не выдержал испытания музыкой и временем.

* * *

– Скандальная старая баба!

Антонина Васильевна в проем двери, через цепочку, внимательно рассматривает своего соседа с первого этажа.

– О, вы сменили наряд? – произносит она. – Джинсы и футболка идут вам куда больше.

– Зачем вы вызвали милицию?!

– Я вас предупреждала. И вызову вновь, если потребуется.

Парень устало вздыхает.

– Может, мы с вами как-нибудь договоримся?

– Не думаю, что у нас получится.

– Я не могу без музыки.

– А я могу.

– Вы не понимаете.

– Послушайте, – говорит Антонина Васильевна, – меня не интересует, чем вы там, в вашем притоне, занимаетесь. Но впредь занимайтесь этим в тишине. Тишина полезна для таких молодых людей, как вы. В тишине есть над чем подумать. А вы, я вижу, думаете крайне редко.

Подбегает радостно лающая Жучка.

– Ваше подобие пса надуло мне на паркет, – устало говорит парень.

– Жучке, чтоб вы знали, больше лет, чем вам!

Антонина Васильевна с грохотом захлопывает дверь.

Минутку раздумывает, снова открывает. Парень стоит там, где стоял.

– Мне не то чтобы интересно, молодой человек, но так… просто… ради информации. Вот чем вы там занимаетесь?

– Танцую.

– Танцуете?

– Танцую.

Антонина Васильевна молча закрывает дверь и возвращается в комнату.

Вот зараза, думает она, мой темперамент доведет меня до могилы.

Только бы не проснуться… только б не проснуться… Тьфу!

Антонина Васильевна открывает глаза. И сразу видит двух ворон, которые сидят на проводах и смотрят на нее через окно.

Жучка лижет Антонине Васильевне ноги.

– И что я теперь буду делать, – вздыхает Антонина Васильевна. – Еще слишком рано.

Читать не хочется. Переключать каналы телевизора тоже. Не хочется смотреть в окно – там слякотно и мрачно. Ничего не хочется.

Антонина Васильевна вспоминает про старые фотографии. Можно было бы заняться ими.

– Ну и кого ты обманываешь? – говорит она самой себе. – Все эти фотографии ты знаешь наизусть.

Антонина Васильевна заставляет себя встать. Закутывается в плед. Берет с полки первую попавшуюся книжку и устраивается с ней в кресле. Наугад раскрывает.

«Я научилась просто, умно жить…»

В этой фразе звучит какая-то тоска, какое-то болезненное, горькое одиночество. Меня это не касается, думает Антонина Васильевна. Я не одинока. У меня много чего есть.

– Хочешь на улицу, Жучка?

Жучка всегда хочет на улицу. Она радостно вымахивает в разные стороны обрубком своего хвоста. Лижет Антонине Васильевне ноги.

Прекрати, Жучка! У меня немытые ноги!

* * *

Может, я и не сделала всего, что хотела, думает Антонина Васильевна, выискивая на базаре непастеризованную сметану. Но человек, как правило, хочет больше, чем может. И это нормально. Человек должен многого хотеть, чтобы сделать хоть что-то.

– Эта сметана пастеризованная или натуральная?

– А вам какая нужна?

– Натуральная.

– Вся сметана натуральная. Попробуйте. Не сметана, а сливки. Сейчас она жиденькая, потому что свежая. Но за ночь в холодильнике так загустеет, что ножом не разрежешь.

Я, например, никогда не красила волосы, но всегда этого хотела, думает Антонина Васильевна.

– А сметана ваша, домашняя? – спрашивает она у продавщицы.

– Моя! А как же! Чья же еще?!

– И у вас есть корова?

– Женщина! Ну откуда, по-вашему, у меня сметана, если бы не было коровы?

– И как вашу корову звать?

Продавцы за соседними прилавками, уже давно наблюдающие, как оказалось, за разговором Антонины Васильевны с молочницей, фыркают, давясь смехом. Однако сама молочница обескуражена.

– Звать? Никак. Просто корова. Она должна как-то называться?

– У меня, например, есть собачка, – говорит Антонина Васильевна. – Ее зовут Жучка.

– Ну, то собачка, а то корова.

– Не вижу разницы.

– Не видите?! Ваша собачка не дает молока!

– Ваша корова тоже, – говорит Антонина Васильевна, переходя к другому прилавку.

И еще, думает Антонина Васильевна, я никогда не была в Буэнос-Айресе, но я много где не была.

* * *

Антонина Васильевна осторожно нажимает на звонок квартиры этажом ниже. Дверь мгновенно открывается.

– Вы?!

– Я тоже рада встрече. Можно войти?

– Что вам нужно? Я не включаю музыку.

– Именно об этом я хочу поговорить.

Антонина Васильевна без приглашения входит в квартиру.

На танцоре синяя атласная сорочка с рюшами на груди и черные штаны с лампасами. На этот раз Антонине Васильевне нравится его наряд.

– Я не буду извиняться, – уверенно говорит Антонина Васильевна.

– Я и не надеялся.

– Для занятий танцами должны существовать другие места. Какие-нибудь Дома культуры.

Парень молчит.

– Но у меня к вам есть предложение, – Антонина Васильевна минутку раздумывает. – Я разрешу вам включать музыку, если…

– Если что?

– Если вы разрешите мне приходить и смотреть.

– Смотреть на что?

– Ну, как вы занимаетесь.

Они стоят друг против друга, как хищник и жертва. Но жертва сопротивляется. Если бы у Антонины Васильевны были усы, она бы сейчас загадочно в них усмехнулась.

– Это шантаж, – говорит парень.

– Это деловое предложение.

– Но здесь не на что смотреть, – жертва растерянно разводит руками. – Нет ничего интересного в том, чтобы смотреть, как я тренируюсь. И мне будет неловко.

– А вы не обращайте на меня внимания. Я буду тихонько сидеть в углу и молчать. Я буду нема как рыба.

– Зачем вам это?

Антонина Васильевна фальшиво, по-стариковски, вздыхает:

– Поймите меня правильно. Я уже пять лет на пенсии. Мне так скучно.

– Ходите в театры.

– Молодой человек! Не учите меня жить! Если бы я хотела ходить в театры, то ходила бы. Кстати, как вас зовут?

– Виктор.

– Ну и как, Виктор, вы принимаете мое предложение?

Виктор беспомощно чешет в затылке.

– Прямо напасть какая-то, – говорит он тихо.

– Поверьте, это не самое худшее, что с вами могло случиться.

– Ладно. Приходите. Но если будете мешать…

– Я не буду вам мешать. Обещаю.

Антонина Васильевна довольно потирает руки.

– Начнем, – по-хозяйски говорит она. – Я только схожу за Жучкой.

– Мы не договаривались насчет Жучки!!! Она гадит на паркет!

– Виктор, – менторским тоном говорит Антонина Васильевна, – учитесь принимать все происходящее в жизни с достоинством.

2

Он танцует – она сидит на табуретке в углу комнаты и наблюдает. Сложив руки на коленях. Задумчиво склонив голову.

Он время от времени ловит в зеркале ее взгляд. Сбивается и начинает сначала.

Жучка умиротворенно дремлет возле табуретки, иногда просыпаясь, чтобы издать долгий, пронзительный вой.

– У вас все блестящее. Даже туфли, – вдруг говорит Антонина Васильевна.

Виктор делает вид, что не слышит, но тем не менее, будто между прочим, бросает взгляд на свои туфли. Обыкновенные лакированные мужские туфли для танцев. Пожимает плечами и продолжает танцевать.

Синяя атласная сорочка намокает от пота на спине и в подмышках.

Проходит час – он танцует без перерыва. По нескольку раз повторяет одни и те же движения. Кружится. Делает махи ногами – то одной, то другой, то вверх, то в сторону. Вращает тазом.

– Вы вертите задницей похлеще, чем какая-нибудь… продажная женщина, – снова подает голос Антонина Васильевна.

– Вам не нравится?

Антонина Васильевна немного медлит с ответом:

– Ну, не знаю. Просто это выглядит неприлично.

– Танец – это всегда неприлично.

– Когда-то я танцевала в народном ансамбле. Там все было прилично. Я имею в виду – мы не вертели задницами.

Виктор ничего не отвечает. Антонина Васильевна смущенно потирает пальцы.

– Но я недолго танцевала. Руководительница ансамбля сказала, что я не подхожу. Сказала, что слишком толстая. Хотя сама она весила не менее ста килограммов.

Жучка сонно поднимает голову и скулит.

– Извините ее, – оправдывается Антонина Васильевна. – Жучка редко слушает музыку. Она больше любит читать.

* * *

Надя – закадычная подруга Антонины Васильевны – приходит два раза в месяц, чтобы выпить чаю и проверить, все ли в порядке. Антонина Васильевна физически чувствует, когда Надя собирается к ней прийти. Так гипертоники предчувствуют смену погоды.

– Надежда! Какая неожиданность! – восклицает Антонина Васильевна.

Надя стала Надеждой очень давно – во времена своей молодости она всегда напевала песню «Надежда – мой компас земной».

– Как поживаешь? – Надя быстрым шагом заходит в гостиную, усаживается в кресло возле окна и глубоко и шумно вздыхает. – Ну, рассказывай, – говорит.

Антонина Васильевна заранее знает весь сценарий. Она присаживается на тахту рядом с Надей.

– А что рассказывать? Все по-старому.

Надя только того и ждет.

– Умерли Артемов и Болеславский. Артемов от инфаркта, Болеславский от сахарного диабета.

Антонина Васильевна смутно припоминает Артемова и Болеславского.

– Заметь, – продолжает Надя, – умирают одни мужчины. Одни мужчины.

– По статистике так и положено, – поддерживает разговор Антонина Васильевна.

– При чем здесь статистика, Антонина! Мужчины умирают по двум причинам. Во-первых, их заедают жены, как, например, Артемова. Па-думать только! Ведь был здоров! Спортом занимался! Вторая причина – алкоголь и неправильный образ жизни.

Надя прошивает взглядом комнату в поисках компромата. Надя все знает и везде успевает. Надя – секретарь Бога на земле.

– Может, чаю, Надежда?

– Давай. Только не забудь – две ложки сахара. Не понимаю, как можно пить чай без сахара.

Они переходят в кухню. Надя бесцеремонно заглядывает в холодильник и в мусорное ведро, а Антонина Васильевна делает вид, словно этого не замечает. Все идет по сценарию.

– А что у тебя нового? – спрашивает Антонина Васильевна, заливая кипятком заварку в чайнике.

– Да так, организовываю понемногу социальную жизнь.

– Социальную жизнь?

– Представь себе. Дискотека. В пятницу. Ты обязательно должна прийти.

Антонина Васильевна смеется.

– Надежда! Что ты придумала?! Какая дискотека?!

– Да ты мне еще благодарна будешь! – Надя обиженно надувает крошечные выцветшие губки. – Три месяца место выбивала! И вот – живая музыка, мужчин и женщин поровну, мужчин даже больше…

– Мужчины же все поумирали…

– Антонина, не ехидничай! Все знакомые просто в восторге. Даша Мечникова специально себе новый наряд купила. Бабы готовятся по полной программе. Завивки, омолаживающие маски для лица…

– Ты сдурела, Надежда.

– Тю на тебя! Чего это я сдурела?! Ты думаешь, если шестьдесят лет – так надо сложить на груди руки и дожидаться смерти?! А здесь – реальная возможность найти себе на старость мужичка.

Антонина Васильевна от волнения даже вскакивает со стула.

– Да на кой черт он мне сдался, у меня что, крыша поехала?! Всю жизнь сама обходилась.

– Не кричи, Антонина, – Надя складывает ладони, словно собираясь молиться. – Я вот что тебе скажу. В старости мужчина даже больше нужен, чем в молодости. В молодости чих-пых, сама туда-сюда – и хорошо. А к старости хочется, чтоб кто-нибудь рядом был. Не мне тебе это говорить. Сама знаешь. Непонятно только, чего выкобениваешься.

– Пей чай, Надежда, а то остынет.

Некоторое время они молча пьют чай. Две черные вороны сидят на проводах за окном. Антонине Васильевне хорошо видны их мордочки с клювами.

Вдруг Надя, как гусыня, вытягивает шею, к чему-то прислушиваясь.

– Антонина, – гневно вопрошает она. – Как ты это терпишь?! Музыка так гремит, что аж люстра трясется!

Антонина Васильевна осторожно ставит чашку на блюдце.

– Я бы на твоем месте вызвала милицию!

– Я вызывала, – спокойно отвечает Антонина Васильевна. – Не помогает.

– Боже, что за молодежь пошла! Слушай, хочешь, я пойду туда и такое им устрою, что больше никогда музыки не захочется!

– Не надо, Надежда, я сама с этим разберусь.

– Всегда ты была такая, – Надя снова складывает, как в молитве, руки. – Слишком интеллигентная, чтобы себя защитить.

Надя в последний раз оббегает квартиру, что-то фиксирует в своей маленькой голове, причмокивая, и отправляется дальше на поиски новых сплетен и смертей.

– Смотри, Антонина, если не придешь на мою дискотеку – по гроб жизни обижусь. Не забудь – в эту пятницу. Я тебе еще напомню по телефону. Не хочешь мужчин, так хоть старых знакомых увидишь. А то сидишь, как хорек в норе.

– Слава богу, – бормочет себе под нос Антонина Васильевна, когда за Надей закрывается дверь.

Но покой к ней вернется не скоро. До вечера Антонина Васильевна будет напевать: «Надежда – мой компас земной».

Антонина Васильевна сначала даже не поняла, что происходит.

Она хорошо выспалась, у нее ничего не болело, ей ничего не снилось. Встав с кровати, как обычно подошла к окну. Удостовериться в том, что мир еще на месте. И он был на месте, но весь белый.

– Жучка, снег выпал, – тихо говорит Антонина Васильевна.

Жучка с радостным лаем вспрыгивает на подоконник.

– Теперь станет легче, – продолжает Антонина Васильевна. – Я люблю снег. Люблю зиму. Зимой все дети становятся детьми.

Антонине Васильевне ужасно хочется праздничных рождественских кушаний. Кутьи и вареников. И то и другое вместе. Одной ложкой кутью, другой – вареник. Антонина Васильевна сглатывает слюну. Она уже сто лет не ела этих вареников.

– Жучка, одевайся! Мы идем!

Антонина Васильевна настежь открывает шкаф с одеждой. Шкаф забит блузками, платьями и свитерами разных лет и фасонов.

Да, думает Антонина Васильевна, сегодня я надену все праздничное. Сегодня праздник.

– Виктор, я вас поздравляю, – торжественно произносит Антонина Васильевна.

– С чем? – лениво спрашивает Виктор.

– С первым снегом.

Антонина Васильевна нравится себе. Она стоит посреди зеркальной комнаты, разглядывая свой наряд со всех сторон.

– Я вас не узнаю, Антонина Васильевна, вы оделись как настоящий клоун! что за блузка?! что за юбка?! вы собрались в бордель?

Виктор наслаждается каждым своим словом. Око за око, думает он.

– А босоножки? На улице зима, а вы в босоножках. Антонина Васильевна, с вами все в порядке?

– Юноша, сегодня у меня очень хорошее настроение, и вам не удастся его испортить. Скорее наоборот.

– То есть вы МНЕ испортите настроение?

Антонина Васильевна пропускает его реплику мимо ушей.

– Мне пришла в голову гениальная идея, Виктор.

– Я уже ее боюсь!

– Ну зачем так сразу, – Антонина Васильевна присаживается на табуретку. – Вы мне нравитесь как раз за смелость.

Виктор выключает магнитофон.

– Понимаете, – начинает Антонина Васильевна, – меня всегда все боялись. Вы не спрашивали, а я не говорила – я почти сорок лет проработала в школе.

– Я должен был догадаться, – Виктор корчит важную гримасу. – Вы абсолютно неадекватны. Говорят, учителей со стажем не допускают свидетельствовать в судах. Слишком неуравновешенная психика.

– Молодой человек! Следите за своей речью!

Антонина Васильевна нервно ерзает на табуретке.

– Не стойте столбом. Присядьте, – говорит она.

Виктор опирается локтями на подоконник.

– В этой комнате одна табуретка, и вы ее заняли.

Он насмешливо улыбается, и Антонина Васильевна замечает, что ей это нравится.

– Я преподавала литературу.

– Я думал, математику. Математички – самые невыносимые. Ту, что учила меня, звали Мирослава Миколаивна, она любила бить детей указкой по пальцам.

– Я никогда не била своих учеников! – вспыхивает Антонина Васильевна и уже спокойнее добавляет: – Они и без того меня боялись.

– Я считаю, что это неправильно.

– Я тоже. Но ученики все равно боялись. Хотя я даже голос никогда не повышала. Я была добрым учителем.

– Могу себе представить.

У Антонины Васильевны горят щеки.

«Интересно, если б он мог увидеть меня такой, какой я была сорок лет тому назад, понравилась бы я ему?»

Антонина Васильевна встает с табуретки и отворачивается. Видит в зеркалах отражение его отражения. Оно с интересом за ней наблюдает.

– Антонина Васильевна, вы так прямо держите спину, что многие из бальников вам бы позавидовали.

– Моя покойная бабушка тыкала меня кулачками в спину, если я сутулилась. До сих пор чувствую эти ее кулачки.

Антонина Васильевна глубоко вздыхает.

– Я подумала… и решила. Буду преподавать вам литературу.

Виктор удивленно округляет глаза.

– Сомневаюсь, что вы со своими танцами прочитали более десяти книжек. Да, не более десяти…

– Антонина Васильевна, но…

– Это не займет много времени. Несколько часов в неделю. Вы не представляете себе, как много интересного я могу рассказать. Литература – это мировоззрение. Без литературы вы никто. Вошь дрожащая.

Виктор молчит.

– Даже для того, чтобы танцевать, нужно знать литературу. Вы не сможете без литературы хорошо танцевать. Танцы – это не язык тела, как вы полагаете, это… язык души.

О боже, что я говорю, думает Антонина Васильевна.

– Мне не нужны уроки литературы.

Антонина Васильевна смотрит на него и понимает, что это правда. Он не шутит. Ему не нужны уроки литературы. Он говорит серьезно и окончательно.

Антонина Васильевна вздрагивает как от удара. Чувствует, как кровь приливает к ногам, как крохотные кулачки теребят спину, и голос бабушки звучит откуда-то изнутри ее самой: «Ты, враг лютый, у тебя только гульки-гулянки в голове».

Дуреха, думает Антонина Васильевна, какая же я дуреха!

Она молча бросается вон из комнаты, а Жучка, оскалив зубы, трижды лает на Виктора и семенит за хозяйкой.

– Ты пришла! Молодец! Я знала, что ты придешь!

Надя обнимает Антонину Васильевну. От Нади несет едким запахом малины – духами за десять гривен.

– Как тебе наша дискотека? Супер, правда?

Антонина Васильевна разглядывает с десяток бабех разной степени сохранности, с палочками и без, ярко подкрашенных, нарядных, похожих на чудовищных кукол. Деды – их пятеро – стоят столбами рядом – смущаясь и стараясь спрятаться друг за друга. Еще двое – музыканты. Сидят на миниатюрных стульчиках и играют на потрепанных баянах.

– И музыка живая. Все как положено, – произнося это, Надя еще более цветет и пахнет.

Музыканты заводят какой-то ностальгический вальс. Две бабуськи, вряд ли знакомые между собой, без единого слова, без малейших эмоций на лице, берут друг друга под руки и, словно деревянные, тут же, оставаясь на месте, перетаптываются, имитируя танец.

– Я и не думала, что дискотека – как ты, Надежда, это называешь – происходит в переходе между станциями метро, – говорит Антонина Васильевна.

Надя заранее запаслась контраргументами.

– Дорогуша, – громко уверяет она, – этот переход на «Театральной» – самое подходящее место для нашей дискотеки! Посмотри – словно настоящий бальный зал. Всюду мрамор, пол что надо, колонны. А какая акустика – ты только послушай!

Венский вальс в разгаре. Другие бабы, беря пример с самых смелых, тоже разобрались попарно и танцуют. Деды нервно курят сгрудившись сбоку.

– К тому же, – продолжает Надя, – в этом переходе никогда не бывает людно.

– Слава богу, – бормочет Антонина Васильевна.

Одинокие пассажиры метро, проходя мимо, на мгновение останавливаются, зачарованно наблюдая за действом в переходе.

– Они смотрят на нас как на зоопарк, – бросает Антонина Васильевна.

– Да они завидуют, Антонина! Погляди, как бабы разгулялись. Ниче-ниче! Сейчас и мужички пойдут в оборот.

Сгорбленный дедок с улыбочкой на лице выныривает перед Антониной Васильевной.

– Потанцуем, гражданочка?

– Я не танцую, – сурово отрезает Антонина Васильевна.

– Отказывать оч-чень некультурно. – Дедок, с плотоядной улыбочкой во весь свой опавший рот, настойчиво тянет Антонину Васильевну за локоть.

Надя заговорщицки ей подмигивает.

– Вы не понимаете, что вам говорят? – Антонина Васильевна перекрикивает вальс. – Я не танцую.

– Но почему? Я вам не нравлюсь?

– У меня молния на правом сапоге разошлась!

Кавалер сразу оставляет Антонину Васильевну в покое и возвращается к скучающему мужскому сообществу.

– Ты же учительница, Антонина, – шипит Надя.

Она покраснела как рак и готова придушить Антонину Васильевну собственными руками.

– Ты позоришь меня как организатора.

– Но я же сказала правду, Надежда, глянь, – Антонина Васильевна наклоняется и демонстрирует Наде заржавевшую молнию на правом сапоге.

– Не юродствуй! Ты что, совсем уже психическая?

– А что я такого сказала?

– Ну знаешь, Антонина!..

Надя разворачивается и идет к отфутболенному Антониной Васильевной дедку.

– Можно пригласить вас на танец, Константин Константинович?

– Ка-нешно, гражданочка!

– Вы, Константин Константинович, не обращайте внимания на мою подругу. Она немного не в себе. Литераторша, знаете ли. Это у них профессиональное.

Антонина Васильевна выходит из подземного перехода на улицу и идет вдоль Пушкинской в сторону парка Шевченко. Падает мокрый снег. Голенище правого сапога хлюпает по асфальту. Песец на воротнике демисезонного пальто «джерси» намок и из стриженого стал лысым.

Какая я сегодня жалкая, думает Антонина Васильевна. Аж приятно.

Голые и черные ветви деревьев почему-то напоминают Антонине Васильевне железнодорожные рельсы.

Она заходит в безлюдный парк и замедляет шаги.

В парке нужно ходить так, словно у тебя пульс – двадцать ударов в год, думает она.

Возле памятника Шевченко Антонина Васильевна садится на мокрую, присыпанную снегом скамейку.

Я похожа на бездомную алкоголичку, думает Антонина Васильевна. Ну так что? Пусть.

Антонина Васильевна вспоминает алкоголичку, которую недавно показывали по телевизору. Та – месяц как вышла из тюрьмы. Волосы еще не успели отрасти. Такая подпухшая и черная. Она сидела на лавочке в каком-то парке, возможно даже в парке Шевченко, и говорила журналисту: «У меня нема паспорта. Потеряла. И нема денег, чтоб сделать новый паспорт. Никто меня не щитает за человека. А в конституции записано, шо каждый человек – личнасть. Я – личнасть. Сделайте для меня шо-нибудь».

На скамейку к Антонине Васильевне подсаживается мужчина лет сорока, одетый словно рыбак в ненастье. Под мышкой у него коробка с шахматами.

– Шахматы? – говорит Антонина Васильевна. – Сыграем?

Мужчина презрительно окидывает взглядом Антонину Васильевну.

– Я играю на деньги.

– Согласна. Ставлю свои сапоги… то есть пятьдесят гривен.

Мужчина еще раз окидывает взглядом Антонину Васильевну, но на этот раз – с подозрением.

– Тебя подослали?

– Нет, я учительница.

Мужчина колеблется.

– Покажи деньги. Чтоб я видел, что они вообще у тебя есть.

Антонина Васильевна вынимает из кармана пятьдесят гривен.

– Пойдем под навес. Здесь фигуры намокнут.

Они идут в скверик рядом с общественным туалетом.

Мужчина молниеносно расставляет на доске фигуры.

– Ты играть-то умеешь? – спрашивает он Антонину Васильевну.

Та не отвечает и делает первый ход белыми.

Через двадцать минут противник Антонины Васильевны удивленно вскрикивает:

– А ты, дамочка, на выигрыш играешь!

– Я всегда выигрываю. Через два хода мат, – спокойно говорит Антонина Васильевна. – Давай пятьдесят гривен.

3

– Виктор?

– Вы уже неделю не приходите. Я испугался. Что случилось?

– Не переживайте. Я пока не собираюсь умирать.

Виктор топчется на коврике у двери Антонины Васильевны. Когда-то этот коврик был ее ночной рубашкой.

– А хотите чаю с печеньем?

Виктор входит в коридор и вежливо разувается.

В этой квартире за сорок лет не было ни одного мужчины, кроме сантехников, думает Антонина Васильевна.

– Вы по мне соскучились? – спрашивает Антонина Васильевна и улыбается. Ей вдруг становится хорошо и спокойно.

– Я привык с вами спорить, – Виктор тоже улыбается. В его глазах появляется обычный насмешливый огонек.

– Что ж, давайте поспорим.

– Давайте.

Антонина Васильевна наскоро застилает постель, одновременно сдвигая ногой стопку книжек на полу в угол.

– Садитесь в кресло возле окна. Оно специально для гостей.

Виктор садится в кресло.

– Что вы сейчас читаете? – спрашивает.

– Учтивость вам не идет, Виктор. Со мной необязательно говорить про книжки.

– Мне действительно интересно.

– Я уже не читаю ничего нового. Только перечитываю.

Антонина Васильевна ставит на журнальный столик тарелку с овсяным печеньем и две чашки.

– Вы пьете чай с сахаром?

– Без.

– Сколько вам лет, Виктор?

– Двадцать. А вам?

– Двадцать пять.

– Выглядите моложе.

– Спасибо.

Жучка с недоверием поглядывает на гостя.

– Что вы целыми днями делаете, Антонина Васильевна?

– Старею.

– Это, наверное, очень скучно.

– Ну почему. В пятницу я была на дискотеке, например.

– На дискотеке?

– Вы удивлены? Да, на дискотеке. Пользовалась колоссальным успехом у кавалеров.

– Поздравляю. – Виктор откидывается на спинку кресла. – Но я вам не верю. Вы не умеете танцевать.

Антонина Васильевна обиженно всплескивает руками.

– Я умею танцевать! Некоторое время я танцевала в народном ансамбле – говорила уж вам.

– На дискотеках играют «подоляночку»?

– Слушайте, нахальный молодой человече! Необязательно уметь танцевать, чтобы пользоваться успехом у кавалеров!

Виктор встает с кресла.

– Покажите, как вы танцуете.

Он демонстративно выходит на середину комнаты.

– Выходите! Потанцуем.

– Да ну вас к лешему!

– Боитесь?

– Я ничего не боюсь.

Антонина Васильевна встает напротив Виктора.

– Только прошу вас без выкрутасов задницей.

– Как скажете.

Антонина Васильевна с первого же шага наступает ему на ногу.

– А что мы, вообще, танцуем?! – не то обвинительным, не то извиняющимся тоном говорит она.

– Медленный вальс.

– Ненавижу медленный вальс.

– Как давно вы танцуете?

– С восьми лет.

– А почему вообще начали?

– Мою двоюродную сестру отдали на бальные танцы, но она стеснялась ходить туда одна. Я должен был сопровождать ее неделю для поддержки. Через неделю сестра бросила танцы. Я остался.

– Почему?

– Не знаю.

– Вы одна? У вас нет мужа, детей?

– Никого нет.

– Ну да, понимаю. С вами очень тяжело.

– Не так тяжело, как кажется. Просто мне никто не был нужен.

– А сейчас?

– Сейчас тем более.

– Вы обманываете либо меня, либо себя.

– Я никогда не обманываю.

– Какой танец вам больше всего нравится?

– Самба и румба.

– Какой сложнее всего танцевать?

– Медленный фокстрот.

– А я ненавижу медленный вальс.

– Это я уже слышал. Но почему? Медленный вальс – лучший из танцев.

– Вальс для меня чересчур романтичный.

– Странно. Женщины, как правило, романтичные.

– Я не женщина. Я старая баба.

– Почему у Жучки такой куцый хвост?

– Жучке прищемило хвост дверью лифта. Она с испугу дернулась и осталась при своих интересах. С тех пор боится заходить в лифт. Сбегает вниз по ступенькам.

– Мудрая.

– Нет, просто у нее хорошая память.

Антонина Васильевна приносит еще чаю.

– Ну и как я танцую? – спрашивает она Виктора.

– Ужасно. А все потому, что опускаете голову.

– Я слежу за ногами. Чтоб не запутались.

– Не нужно следить за ногами. Нужно следить за ритмом, и за партнером, партнер ведет – партнерша ему подчиняется.

– Я не привыкла никому подчиняться.

Виктор пожимает плечами.

– Это всего лишь законы танца.

– Не делайте резких движений! Медленно поверните голову и гляньте в окно.

– А что там?

– Две вороны. Сидят на проводах.

– И что здесь такого?

– Я часто их вижу. Почти каждый день. Они прилетают сюда поглазеть на меня.

– Зачем вы им, Антонина Васильевна?

– Я себя тоже об этом спрашиваю. Зачем я им?

4

Зачем я им?

Антонина Васильевна смотрит на воронью пару, а та – на нее. Интересно, сколько вороны живут? Наверное, столько, сколько люди. Значит, это может быть та самая пара. Антонина Васильевна хорошо ее помнит.

Вот она – молодая и уверенная в себе учительница литературы – спускается по школьной лестнице с третьего этажа. Боря – учитель географии – стоит на ступеньках, как будто просто так, но на самом деле ждет Антонину Васильевну. Боря делает так почти ежедневно последние полгода.

– Как ваши дела, Антонина Васильевна? – весело спрашивает Боря. – Сколько сегодня провели уроков? Как вел себя 6-й «б»?

– На какой из трех вопросов мне отвечать?

Антонина Васильевна невольно улыбается Боре, и Боря сияет.

– Можете не отвечать вообще! Я вижу, что все хорошо!

Некоторое время они вместе спускаются по ступенькам.

Боря сияет.

Антонина Васильевна невольно улыбается.

Знакомые учительницы, пробегая мимо, хитро подмигивают Антонине Васильевне. Антонина Васильевна краснеет. Даже немного злится.

– Боря, – тихо говорит она, продолжая при этом улыбаться, – зачем вы меня постоянно поджидаете после уроков?

– Поджидаю? Что вы такое говорите, Антонина Васильевна?! Я случайно там стоял…

Второй этаж.

– Ну хорошо, не случайно, – бормочет Боря. – Я подумал, может, я провожу вас домой?

– Зачем?

– Поговорим по дороге.

– Про что?

– Придумаем.

Антонина Васильевна не отвечает. Ноги становятся деревянными. Она предвидела что-то подобное, но не знала, как среагирует. И сейчас не знает. Голова идет кругом. Мысли путаются.

Вот она – любовь? Антонине Васильевне становится как-то неприятно. Она совсем не так себе это представляла. Совсем не так. Любовь должна была прийти иначе. Любовь – это не Боря.

Или все-таки Боря?

Антонина Васильевна искоса посматривает на Борю, а тот сияет в ответ. Ужасно глупо. Борины губы кажутся Антонине Васильевне слишком, до непристойности пухлыми. Она представляет эти губы на себе, на своих губах, и горло сводят спазмы отвращения.

Все влюбленные люди выглядят глупо, думает Антонина Васильевна.

– Мы можем поговорить о путешествиях, – неуверенно предлагает Боря.

Первый этаж.

– Я, знаете ли, учитель географии.

– Знаю.

– Я много где хотел бы побывать. Например, в Буэнос-Айресе. А вы?

Они выходят из школы. Еще пять ступенек крыльца – и они попрощаются. Антонина Васильевна пойдет направо, Боря – налево.

И тут Антонина Васильевна замечает их. Воронья пара на дереве в школьном дворе. Смотрят прямо на нее. С интересом раскрыли рты. С каким-то неестественным, потусторонним интересом.

Антонина Васильевна замирает.

Главное – выдержать взгляд, почему-то думает она. И вдруг – заплетается ногой за ногу и – летит по ступенькам вниз.

Страшная боль пронзает все тело. В глазах темнеет.

– Антонина Васильевна! – слышит она над собой. – Антонина Васильевна! С вами все в порядке?!

Раскрывает глаза и видит над собой встревоженного Борю, его пухлые губы, видит любовь во всей своей красе, любовь, от которой никуда не спрячешься.

– Не трогайте меня! – изо всех сил кричит Антонина Васильевна. – Не трогайте меня!!!

Она кричит так, что из школы сбегаются учителя и ученики, обступают Антонину Васильевну, а она лежит на асфальте, не в состоянии подняться.

– Антонина Васильевна, – Боря нежно берет ее за руку, – что у вас болит, скажите мне! Где больно?

У Антонины Васильевны вздувается на шее жилка – от гнева и ненависти.

– У нее болевой шок, – говорит Боря. – Расступитесь. Вызовите «скорую». Антонина Васильевна, – это уже к ней, – сейчас приедет «скорая». Не шевелитесь.

Антонина Васильевна вырывает у Бори свою руку. Открывает рот и вопит так, как никогда ни до, ни после:

– Убирайтесь вы в з-з-задницу! Сгиньте! Убирайтесь в Буэнос-Айрес!

* * *

Надя появляется точно по графику. На этот раз она ведет себя сдержанно, давая понять, что до сих пор еще обижена и рассчитывает на заслуженные просьбы о прощении.

– Ты, Надежда, меня извини, – говорит Антонина Васильевна, – я повела себя некрасиво. Не стоило идти на дискотеку в старых сапогах.

– Да, вела ты себя нехорошо, – Надя заглядывает в холодильник и в мусорное ведро. – Но извинения принимаются. На то и существуют подруги, чтобы все прощать.

– Как Константин Константинович?

– Ха-ра-шо. Занимательный мущина. Веселый.

Антонина Васильевна тихонько напевает: «Надежда – мой компас земной».

– Антонина, ты выглядишь что-то устало, – говорит Надя.

– Плохо сплю в последнее время. Со мною так всегда в начале зимы.

– Не понимаю, как бессонница связана с зимой. Принимай таблетки. Я уже пять лет их принимаю. Сплю, как хорек.

– Боюсь. Мне кажется, что от таблеток сон нездоровый.

– Нормальный сон! Шо ты такое говоришь?!

Надя наконец усаживается в кресло у окна.

– У тебя че, отопление о сю пору не включили?!

– Не включили.

– Безобразие! Антонина! Жаловаться нужно!

– Не хочу портить себе нервы.

– Так и воспаление легких можно схватить!

– Будешь чай пить, Надежда?

– С сахаром.

Антонина Васильевна готовит чай, а Надя докладывает последние новости из жизни смертных:

– Знаешь, кто умер? Боря-географик.

Антонина Васильевна молчит.

– Помнишь его?

– Нет.

– Как не помнишь?! Должна помнить! Он за тобой не один год бегал.

– Никто за мной не бегал.

– Еще как бегал. Вся школа про вас сплетничала. Ну признайся, Антонина, у тебя что-то с ним было?

– Я не знаю, о ком ты говоришь, Надежда.

– Ну такой невысокий, не очень опрятный. Географию преподавал. Губастый такой.

– Пей чай, Надежда.

– Пусть остынет.

Надя внимательно наблюдает за Антониной Васильевной. У Антонины Васильевны чуть заметно дрожат руки.

– Странная смерть, – осторожно продолжает Надя. – Женат не был. Плохих привычек не имел. Просто умер.

– Такое тоже иногда случается.

Надя поднимается с кресла. Воинственно расправляет плечи.

– Вот зачем ты себя так ведешь, Антонина?!

– Как?

– Ты прекрасно помнишь географика, только делаешь вид, что не помнишь.

– Зачем бы мне это?

– Вот и я думаю, зачем?! Корчишь из себя принцессу! всю жизнь корчишь из себя принцессу.

– Надежда, это неправда.

– Правда! Помнить какого-то Борю-географика для тебя слишком унизительно, да?

– Что ты мелешь, Надежда?!

Антонина Васильевна тоже поднимается.

Так они и стоят друг напротив друга: секретарь Бога на земле и злостный неплательщик налогов Господу.

– Так всегда было, – цедит сквозь вставные зубы Надя. – Ты – принцесса-литераторша, гордячка, а я всего лишь массовик-затейник. Но теперь ситуация изменилась, Антонина. Время нас уравняло. Мы теперь ровня друг другу, Антонина! Мы теперь знаешь кто? Я тебе скажу. Пенсионерши.

Ни один нерв не дрогнул на бледном лице Антонины Васильевны.

– Ты права, Надежда, – наконец произносит она, – я помню Борю. Я соврала, что не помню. Мне было стыдно.

Надя всплеснула ладонями:

– Да что ж стыдного?! Лучшей подруге признаться стыдно???

– Много лет прошло.

– Признавайся, – сладко тарахтит Надя, – что у вас было?

– Роман был.

– О!!! Та мы ж все догадывались. Но ты так надменно себя с ним вела на людях, что мы не были уверены на сто процентов. И как долго?

– Не знаю. Год. Может, больше.

– О!!! И почему вы не поженились, Антонина?

Антонина Васильевна отворачивается к окну.

– Он не захотел, – говорит.

– Быть такого не может! Боря был влюблен в тебя по уши.

– Любовь проходит.

Надя быстренько составляет в уме сплетни и факты и наконец сочувственно вздыхает:

– Бедная. И что же ты все носила в себе? Не поделилась своим горем…

Антонина Васильевна открывает окно и крошит овсяное печенье на подоконник.

Две вороны мгновенно подлетают и подбирают крошки.

– Антонина! Ты кормишь ворон?!

– Ну и что?

– Впервые такое вижу.

– Это ручные вороны. Мои друзья, – Антонина Васильевна вымучивает улыбку. – И вообще, я не знаю, то ли это вороны, то ли галки, то ли грачи…

– Ты будь с воронами осторожна, Антонина. – Надя надевает пальто. Ее миссия на сегодня окончена. – Недавно по телевизору передавали, что вороны в городах стали какими-то агрессивными. Целыми бандами нападают на голубей и даже на бездомных псов. Того и гляди – скоро до людей доберутся. Они мне никогда не нравились.

Это смешно, думает Антонина Васильевна, это так смешно, что даже больно.

Но все же.

Она заходит в обувной магазин «Все по 50 гривен». Магазин переполнен. Антонина Васильевна медленно осматривает полки с женскими сапогами. Все они почти что ничем не отличаются друг от друга. Все черного цвета.

«Этот магазин надо было назвать „Все по-черно-му“», – думает Антонина Васильевна. Она берет в руки один сапог, и ей кажется, что он бумажный, – такой легкий.

Миловидная темноволосая девушка подходит к Антонине Васильевне с профессиональной улыбкой на лице.

– Хотите примерить? – спрашивает.

Антонина Васильевна примеряет одну пару, потом вторую, потом третью.

– Эти тесноваты, – говорит она девушке-консультанту. – А у этих очень острые носы. Боюсь ими кого-нибудь заколоть. А эти, третьи, просто ужасны. Мне нужны с мягкой подошвой.

– А, я понимаю, – говорит девушка, – чтоб мозоли не натирали?

– Чтоб было удобно танцевать.

Смешно, аж больно, думает Антонина Васильевна.

Он танцует – Антонина Васильевна сидит на табуретке в углу и наблюдает.

Затем вдруг встает и говорит:

– Я купила себе новые сапоги. В пятницу снова иду на дискотеку.

– Ни один мужчина не устоит теперь против ваших чар, – весело отвечает Виктор.

– Ни один. Я буду танцевать.

– Но ведь вы не умеете.

– А вы меня научите.

– Боюсь, что до пятницы мы не успеем.

– Я быстро учусь.

– Почему вы танцуете один, Виктор? Я всегда думала, что для танца нужны двое.

– У меня была партнерша. Ее звали Лиля. Месяц назад мы разошлись.

– Почему?

– Поссорились.

– А! Понимаю. Дела сердечные.

– Нет. Я не путаю танцы с любовью. Лиля во время тренировок не пользовалась антиперспирантами. Меня это бесило.

Антонина Васильевна, вы все хотите делать сами. Это неправильно. Вы совсем не используете меня, когда танцуете.

– Я вам не доверяю.

– Напрасно.

– Разве?

– Сколько книжек вы прочитали?

– Не знаю. Не считал.

– Тогда так: какую последнюю книжку вы прочли?

– «Гарри Поттер».

– Ну и как? Понравилось?

– Да.

«Он еще ребенок», – думает Антонина Васильевна.

– У меня дежавю! Я это уже видел. Вас здесь. Что мы танцуем.

– Вот и хорошо.

– Откуда это?!

– Ну, у меня есть своя теория… Я думаю, что все это нам снилось. И иногда мы вспоминаем свои сны.

– Я тоже так думаю! Но тогда выходит, что мы сначала видим свою жизнь во сне, а уж потом все это проживаем.

– Именно так и выходит.

– Тупо как-то.

– А в школе вы что читали?

– Ну… Читал. Что-то.

– «Мадам Бовари» Флобера читали?

– Нет.

– А Достоевского?

– Того, что Федор?

– Того, что «Братья Карамазовы», «Бесы».

– Нет. Не читал.

– А Франца Кафку?

– Не читал. Это ужасно, да?

– Но вы хотя бы слышали про Кафку… Знаете, кто это?

– Никогда не слышал.

– У вас была плохая учительница литературы.

– Антонина Васильевна, с какого глаза?

– Что?

– У вас ресничка упала. С какого глаза?

– Виктор, я вас не понимаю.

– Игра такая есть. Вы не знаете? У вас падает ресничка. Если вы угадываете, с какого глаза, то берете ресничку, загадываете желание и кладете ее себе за пазуху. Желание должно исполниться.

– Вон оно что. Да, я знаю такую… игру. С левого глаза.

– Угадали. Загадывайте желание.

«Ребенок», – думает Антонина Васильевна и загадывает желание.

– Как поживают наши вороны? Продолжают наблюдать?

– Собственно говоря, я не уверена, что это вороны. Может быть, галки или грачи… Но – да. Продолжают смотреть на меня.

– У вас, Антонина Васильевна, наверняка есть насчет них своя теория.

– Есть. Я думаю, что вороны мне завидуют.

– Почему бы это?

– Потому что я одна, а они всегда вдвоем.

Уже третьи сутки, думает Антонина Васильевна, лежа в кровати. Мне нужно немного поспать.

Поворачивается на правый бок. Слышит, как бухает сердце. Считает удары. На сто двадцатом ложится на спину.

– Неужели я чего-то жду? – спрашивает она себя.

Жучка тихонько скулит в ногах.

С самого утра она начинает одеваться, долго смотрится в зеркало, подкрашивает губы, слегка душится – духи были привезены лет десять тому назад из Польши. Надевает новые сапоги.

– Антонина Васильевна, я вас прямо не узнаю, – говорит ей дворничиха Люся, втаскивая с улицы выброшенный кем-то старый холодильник. – Вы так похорошели.

– Не выдумывайте, Люся, куда уж мне еще хорошеть?

– Но вы ведь совсем еще не старая, Антонина Васильевна!

Она заходит в квартиру на нижнем этаже. Оттуда доносится какая-то необычная для бальных танцев музыка. Такую музыку Антонина Васильевна называет «упц-упц-упц».

Посреди комнаты скачут три молодые девушки в куцых маечках и в широченных спортивных штанах. Заметив Антонину Васильевну, останавливаются и удивленно переглядываются между собой.

– Добрый день, – неуверенно говорит Антонина Васильевна, – вы, наверное, его напарницы?

– Что?

– Я… к Виктору. Его здесь нет?

– К кому?

Симпатичная блондинка, по-видимому старшая из девочек, выступает вперед.

– Здесь нет никакого Виктора. Вы ошиблись.

– Но он был здесь еще три дня назад, в пятницу.

– Мы не знаем, кто здесь был в пятницу. Сегодня у нас первый день аренды.

Антонина Васильевна пока ничего не понимает, но чувствует, как у нее начинают дрожать колени.

– Что значит «первый день»?

«Первый день… последний день…»

– Послушайте, как вас там, мы не обязаны перед вами отчитываться! Здесь нет никакого Виктора. Досвиданья.

Антонина Васильевна вскипает:

– Девонька! Тебя кто-нибудь когда-нибудь учил элементарной культуре поведения?! Насколько мне известно, к старшим нужно обращаться с уважением.

– Приперлись сюда и меня грузите?! Что вам нужно?!

Лицо Антонины Васильевны становится белее мела, а голос – убийственно спокойным:

– Я из квартиры этажом выше. Мне мешает ваша музыка. Прошу впредь ее не включать.

Все три девушки принимают боевую стойку. Теперь они похожи на молодых петухов.

– Я прошу вас, девочки, не нужно скандалить, – говорит Антонина Васильевна, уже без сил направляясь к выходу. – У меня нет времени спорить и что-либо вам доказывать. Еще раз услышу музыку – вызову милицию.

5

– Антонина Васильевна! Что вы делаете?! Вы переезжаете? – Дворничиха Люся как раз подметает асфальтовую дорожку перед подъездом.

– Нет. Я выбрасываю книжки.

Антонина Васильевна носит перевязанные бечевкой стопки книг из лифта в подъезд, а затем – к мусорным контейнерам.

– Зачем вы это?

– Знаете, Люся, они мне уже не нужны.

Дворничиха Люся бросает свою метлу и помогает Антонине Васильевне.

– Это так странно, Антонина Васильевна. Вы же учительница, да?

– Была когда-то.

– И чтоб книжки выбрасывать?..

– Я их все прочитала и перечитала много раз. Больше ничего нового эти книжки мне сказать не могут.

– Их можно продать, – размышляет дворничиха Люся. – Заработаете немного денег. Чего так просто выбрасывать?

– Хотите – продавайте. Я этим заниматься не буду.

– Да тут уймища книг, – говорит сама себе дворничиха Люся. – Целое состояние…

Антонина Васильевна относит последнюю связку к контейнеру и собирается возвращаться домой. Последний раз смотрит на кучу книг.

Да, я буду жалеть, думает, но не сегодня.

– Люся, хочу кое о чем вас попросить.

– Конечно-конечно, Антонина Васильевна, – Люся роется в книжках то ли для того, чтобы оценить товар, то ли затем, чтоб найти хоть одно знакомое название.

– Помогите мне похоронить Жучку.

– Что?

– Мою собачку. Она умерла.

– О, мне очень жаль, Антонина Васильевна. Вы, наверное, очень ее любили.

– Она была очень стара.

– Да, старость не радость, – говорит почему-то Люся. – Как вы хотите похоронить собачку? Можно положить ее в пакет и просто выбросить в мусорный бак. А можно закопать где-нибудь в парке за домом.

– Лучше, наверное, закопать.

– Ну, тогда я вечерком к вам зайду. Лучше закапывать вечерком. Чтоб люди потом не болтали. Похороним честь честью. Церемониально.

– Спасибо, Люся.

Антонина Васильевна заходит в подъезд, и ей кажется, что собственное ее тело стало вдвое легче.

6

В переходе на станции «Театральная» дискотека в самом разгаре.

Антонина Васильевна стоит рядом с разряженными тетками.

– Вот это я понимаю, Антонина, – говорит Надя, – оделась как полагается. Сегодня ты королева. Прикупила себе новые сапоги?

– Прикупила.

– Ха-рошие. Сколько отдала?

– Пятьдесят гривен.

– А и не скажешь, что так дешево. Ле-гантные.

Надя кого-то ищет взглядом в толпе. Константина Константиновича сегодня нет.

– Что нового, Надежда? – спрашивает Антонина Васильевна.

– Да знаешь, Антонина, нечего даже рассказать. Все живы-здоровы. Пока что.

Два престарелых дедка вдохновенно играют на потрепанных баянах ностальгические мелодии своей молодости.

Медленный вальс, думает Антонина Васильевна и нервно приглаживает воротник своего бордового демисезонного пальто «джерси».

– Разрешите пригласить вас на вальс, – вдруг слышит она совсем рядом знакомый голос. Резко поворачивается. Видит Виктора.

– Виктор? Что вы здесь делаете?

– Пришел с вами потанцевать, Антонина Васильевна.

Разговоры вокруг стихли. Изумленная публика наблюдает за ними. Кто-то шепчет:

– Кто это, Вера? Надежда, ты знаешь, кто это?

– Не имею понятия.

Виктор выводит Антонину Васильевну на середину импровизированной танцевальной площадки.

– Вы готовы, Антонина Васильевна?

– Готова.

– Медленный вальс. Как раз то, что вы больше всего любите.

Начинают танцевать, а несколько десятков пар глаз неотрывно смотрят на них.

– Ты глянь, как она танцует, – шепчет Надя соседке, – никогда бы даже не подумала, что она так умеет.

– Но кто это, Надежда? С кем она танцует?

– Понятия не имею, – и Надя в отчаянии закусывает нижнюю губу.

– Хорошо выглядите, Антонина Васильевна.

– Вы тоже, Виктор.

– Я исчез, не попрощавшись. Вы, наверное, обиделись на меня.

– Не оправдывайтесь. Вы мне ничего не должны. И прощаться не были обязаны.

– Я встал в пару с новой партнершей. Теперь тренируюсь в другом месте. На Липках. Там большой зал. Если хотите, можете приходить туда.

– Ну что вы, Виктор, нет.

– Жаль.

– Ну и как ваша новая партнерша? Пользуется дезодорантом?

– Да, вообще она ничего, нормальная, но ужасно глупая. Настоящая блондинка, знаете ли.

– Чтоб танцевать, много ума не надо.

– Вы, помню, когда-то говорили иначе. Говорили, что танец – это язык не тела, а язык души.

– Ну, Виктор, я преувеличивала. Неизвестно, есть ли эта душа вообще.

– Я прочитал Флобера и Достоевского.

– Даже так? Ну и что, понравилось?

– Понравилось. На очереди Франц Кафка.

– Кафку я разрешаю вам не читать. Боюсь, он негативно повлияет на ваше чувство ритма.

Надя бьет себя ладонью по лбу:

– Ясно! Это ее бывший ученик!

Точно. Бывший ученик. Кто же еще это может быть?

– Виктор, я хотела вам кое в чем признаться.

– Будьте осторожны, Антонина Васильевна, – он лукаво прищуривается.

– Помните, вы спросили меня, почему я одна. Я вам тогда соврала.

– Я в этом не сомневался.

– Не знаю, поймете ли вы. Я просто… я не смогла принять обыкновенную, земную любовь. Слишком романтична была для этого.

Вальс кончился. Виктор подводит Антонину Васильевну к стоящим кучкой женщинам.

– Антонина, познакомь нас со своим кавалером! – щебечет Надя. – Это, как мы поняли, твой бывший ученик, да?

Антонина Васильевна улыбается.

– Нет, Надежда. Это не мой ученик. Познакомься.

Это Виктор.

Thysania agrippina (Мотылек)

1

На мироновском вокзале особенно красиво в это время года. Кто был здесь в конце мая – тот знает. Тот наверняка это чувствовал – будто стоишь чужаком посреди какой-то монументальной венской площади, широкой, белой и мраморной. Вокруг – множество незнакомых людей с тюками, цыганские таборы с колясками, мешками и замурзанными детьми, вспотевшие от неожиданно жаркого солнца милиционеры, здесь же две мусорные урны, из одной валит густой дым (это как раз занялась твоя незагашенная сигарета), вдоль низкого заборчика тянутся аккуратно покрашенные скамейки, внизу – торжественно белые, послепасхальные бордюрчики, есть и шесть-семь абсолютно идентичных киосков с пивом, «сникерсами» – ну и, как водится, пирожки с картошкой.

Они непременно должны быть – эти пирожки. Их продает, как правило, какая-нибудь толстоватая, ничем не примечательная женщина лет сорока, хотя, впрочем, ее возраст не имеет абсолютно никакого значения.

До электрички на Киев еще двадцать минут. Времени как раз хватит. Ты почти машинально, не задерживаясь взглядом на продавщице, вынимаешь из кармана мелочь, нетерпеливо постукиваешь высоковатыми для мужских ботинок каблуками, говоришь себе «не сутулься» или что-нибудь в этом роде – и вот пирожок в твоих руках. Ароматный. Горячий. Ты его очень хочешь. Лениво прогуливаясь по платформе, с аппетитом уминаешь вязкое тесто, которое, честно говоря, хорошо лишь тем, что горячее. Пальцы в масле. Жирные губы блестят на ярком майском солнце.

Да на что он мне сдался, думаешь ты и выбрасываешь наполовину съеденный пирожок. Вот когда-то, в детстве, вот то были настоящие пирожки!

17:52. Прибывает киевская электричка. Люди бросаются к вагонам, толкаются с тюками и замурзанными детьми, потому что им уже обрыдла эта венская площадь, и киоски, и мрамор, а ты стоишь, где стоял, и тоскливо за всем этим наблюдаешь.

В эту пору года здесь особенно красиво, думаешь ты. Берешь в руки громкоговоритель, который все время болтался за спиной, набираешь полные легкие воздуха и объявляешь:

– Уважаемые пассажиры! Настойчиво просим вас покупать билеты для проезда в электропоездах в кассах вокзала. Иначе Укржелезнодорожное управление вынуждено будет прибегнуть к крайним мерам и сократить количество электропоездов на линии Киев – Мироновка.

Жанке не нужно покупать билет. Она редко ездит куда-нибудь из Мироновки, хотя большую часть своего времени проводит на вокзале. Сидит себе на лавочке и смотрит на большие механические часы на столбе.

Жанка не какая-нибудь недотыкомка. Если б хотела, то могла бы куда-нибудь и поехать – надолго или хоть на экскурсию. Друзья и родные часто советуют Жанке развеяться, посмотреть мир, но Жанка не чувствует в этом потребности. Где можно увидеть больше, чем на вокзале? Вокзал – это точка пересечения миров. Здесь Жанка следит за временем. Держит его в руках.

– Этот мужчина… – говорит Жанке ее подруга Ирма Ивановна.

– Ты про кого? – Жанка делает вид, будто не понимает.

– Про него… – Ирма Ивановна кивает головой на человека с громкоговорителем. Тот уже в третий раз предупреждает законопослушных пассажиров Украинской железной дороги и грозит им сокращением количества электропоездов на линии Киев – Мироновка. – Такой симпатичный, правда?

– Не знаю. Не замечала.

– Либо брешешь, либо слепая.

Жанка рефлекторно поправляет на переносице очки в толстой оправе.

– Дура ты, Жанка. Сколько времени здесь проводишь, на этом гребаном вокзале, а еще ни разу с ним не заговорила.

– А что он мне может сказать?

– Ой, я тебя умоляю! Разве мужчины для того, чтоб с ними разговаривать?!

– А для чего?

Ирма Ивановна фыркает. Жанка ее нервирует.

– Спорим, ты еще не целовалась! – говорит Ирма Ивановна.

– Не кричи, Ирма. Я семь лет была замужем.

– Ты?! Никогда бы не подумала!

– Разве я тебя прошу, чтоб ты думала?

Часы на столбе показывают 17:45. Через семь минут прибудет электричка из Киева. У Жанки есть еще семь минут.

– А что случилось с твоим мужем? – спрашивает Ирма Ивановна.

Жанка снимает очки, безнадежно уставившись куда-то в пространство перед собой. Ей нечего терять. Остается семь минут.

– Так что с твоим мужем?

– Ничего. Живет себе.

– А ты?

– И я живу.

Пять минут. Жанка чувствует, как ее глаза наливаются красной безнадежностью. В горле спазм, который хочется выкрикнуть, вырыгнуть, выплюнуть из себя либо затолкать так глубоко, чтоб аж потерять сознание от боли.

Три минуты.

– Жанка, а сколько тебе лет? – Ирма Ивановна сегодня удивительно внимательна.

– Много.

Минута. Жанка сжимает кулаки. Ей хочется убежать отсюда как можно быстрее и подальше. Исчезнуть. Не терпеть больше. Закопать себя в землю. Забросить в небо. Сделать хоть что-нибудь. Вырезать свою сердцевину, покрошить на кусочки и скормить голодным псам.

– Слушай, – обижается Ирма Ивановна. – Не хочешь разговаривать, так и скажи. Тоже мне, недотрога.

– Ирма, не обижайся, я не очень хорошо себя чувствую.

На платформу тихо, словно змея, подползает киевская электричка. Жанка закрывает глаза. Все. Конец.

Из электрички выходят пассажиры. Большинство из них – местные, и Жанка всех их знает. Ездили в Киев продавать молоко-сыр-сметану и, подзаработав денег, возвращаются назад, чтоб испортить Жанке жизнь.

– Жанка, как идет торговля? – веселеньким басом заговаривает с ней здоровенный парень в черной кожаной куртке и в кроссовках «Abibas».

– Хорошо, – еле слышно отвечает Жанка.

– Видно, не очень, раз отвечаешь так, будто уже умерла. Ну, сейчас поправим дела. А давай-ка мне пять. И смотри, чтоб самых лучших!

– Всего пять и осталось.

– Ну и повезло же мне! – радуется парень в куртке. – Я такой голодный, Жануся, что все десять съел бы.

Жанка анемично роется на дне картонной коробки, стоящей у нее в ногах, вынимает оттуда пять последних пирожков с картошкой и протягивает их голодному покупателю.

– Семь пятьдесят.

Ирма Ивановна неохотно встает со скамейки.

– Хорошо тебе, Жанка! Все продала и теперь с чистой совестью идешь домой отдыхать. А мне еще три часа вкалывать.

– Да-да. Иду домой, – бормочет Жанка, быстро собирая свои пожитки. – Все продала и с чистой совестью иду домой отдыхать.

– До завтра.

– До завтра, Ирма.

Жанка опрометью убегает с территории вокзала. Ноги как не свои. Из глаз невольно текут слезы, испаряются и тут же оседают конденсатом на внутренней стороне очков. Жанка не видит, куда идет. Давится слезами. Только уже возле дороги, там, где заканчивается последний из семи идентичных пивных киосков, позволяет себе разрыдаться.

Еще один ненужный день, думает Жанка. Такой же, как вчера, и такой, как будет завтра. Боже, как тяжело терпеть!

Жанка на мгновение замедляет шаг, вытирает пальцем очки и заворачивает за угол одноэтажного строения с вывеской «Железный магазин».

– За весь день, – бормочет Жанка, – он ни разу не посмотрел на меня.

Баба Вика открывает Жанке дверь. Жанка заходит в квартиру и разувается.

– Все продала? – спрашивает баба Вика.

– Как всегда.

Жанка вынимает из кармана смятую пачку денег и кладет на стол.

– Ты, Жанка, молодец. У тебя хорошо получается торговля, – баба Вика пересчитывает купюры.

– На вокзале раскупается что угодно, Виктория Викторовна.

– Ну не прибедняйся. Я пять лет продавала на вокзале семушки, так только раз или два продала все, что у меня было.

Баба Вика одета в ситцевый халат без рукавов. Из-под мышек свисают складки жира.

– Хочешь что-нибудь перекусить? – спрашивает баба Вика. – Пирожок с картошкой?

– Не-не! – вскрикивает Жанка.

Баба Вика хохочет.

– Знаете, – нерешительно говорит Жанка, – я давно хотела с вами потолковать. Про пирожки.

– А что с пирожками? – Баба Вика настораживается.

– С ними все хорошо. Вы не переживайте. – Жанка грызет кожицу возле ногтя на указательном пальце правой руки. – Я просто подумала… знаете, когда продаешь, есть много свободного времени, всякое приходит в голову…

– Чего ты хочешь?! Не тяни, Жанка, я такое ненавижу!

– Как вы смотрите, Виктория Викторовна, если… Что вы думаете про?.. Может?.. Я тут придумала… Давайте расширим бизнес, Виктория Викторовна!

Баба Вика остолбенело вытаращивается на Жанку:

– Что расширим???

– Бизнес.

– Как это? Ты тут умными словами меня с пути не сбивай. Поясни, а то я не понимаю, в чем смысл.

– Давайте продавать не только пирожки с картошкой. Вот что я хотела сказать.

Баба Вика всплескивает ладонями и нервно ходит по комнате. Жанка прижимается к стене.

– Вы не нервничайте, Виктория Викторовна, – шепчет Жанка. – Нет – так нет. Я только спросила.

– В чем дело, Жанна! – Баба Вика воинственно делает руки в боки и движется в сторону Жанки. – Тебе не нравятся мои пирожки?!

– Как вы такое про меня подумали?! Я совсем не это имела в виду…

– Кому-то из покупателей не понравились мои пирожки?! – Баба Вика переходит на крик.

– Ваши пирожки очень вкусные, Виктория Викторовна! Вы же знаете! – У Жанки перед глазами прокручивается одна и та же сцена: он на платформе, выбрасывает наполовину съеденный пирожок в урну и идет дальше. – Ваши пирожки самые вкусные… в своем роде…

– В своем роде?! Жанна!

Жанка набирается мужества и выпаливает:

– Я не имею ничего против пирожков с картошкой! Просто бизнес есть бизнес. Его иногда нужно расширять… иначе можно… обанкротиться! Давайте продавать еще какие-нибудь пирожки! Как говорят – расширим ассортимент. С мясом, например. А? Пирожки с мясом. С капустой. С луком и яйцом. Какие-нибудь сладкие можно придумать…

У бабы Вики отлегло от сердца. Она бежит на кухню, откуда доносится резкий – обжигающий – запах пережаренного масла.

– Из-за тебя, – кричит баба Вика из кухни, – пирожки пережарились! Но это твои проблемы. Будешь продавать какие есть.

Жанка обувается. Баба Вика выходит из кухни со свежим пирожком в руках.

– Ты куда убегаешь, Жанка?

– Я не убегаю. Дома много работы. Приду завтра, как всегда, в семь.

– Видишь этот пирожок? – Баба Вика трясет пирожком перед Жанкиным лицом.

Жанка молчит.

– Жанка, ты видишь этот пирожок?

– Ну вижу…

– Это, Жанка, единственный и неповторимый пирожок с картошкой! Посмотри на него! Посмотри, какой он чудесный! И пусть мне говорят, что есть другие пирожки: с мясом, с капустой, хоть с парчовыми нитками! Хоть с дерьмом! Меня это не интересует, Жанка. Меня не проведешь. Пусть говорят, что хотят, но если голодный, то покупаешь пирожок с картошкой, и точка! С мясом не рискнешь, с капустой не наешься, на сладкий и не посмотришь, потому что можешь за те же деньги купить сникерс! Разве я не права? Жанка?!

– Не знаю…

– А я знаю! Права! Пирожок с картошкой переживет и меня, и тебя! Ты, Жанка, расширяй бизнес с мужиками, а мои пирожки оставь в покое.

– До завтра, Виктория Викторовна, – говорит Жанка уже в коридоре, но та ее не слышит. Продолжает говорить сама с собой:

– Ты глянь на нее! Пирожков с мясом захотела! С мясом! А где я ей столько мяса наберу? Времена-то какие пошли. Сейчас все мяса хотят.

Ночь.

Жанка верит в Бога. Она стоит в одной ночной сорочке напротив окна и молится. В комнате темно. Постель расстелена и уже ждет Жанку, готова принять ее в теплые уютные объятия. Но Жанка не спешит. Она молится.

В комнате нет ни одной иконы или образа. Жанка привыкла молиться, глядя в окно, так, словно окно – это икона. Словно в окне – лицо Бога.

– Я верю в Тебя, – шепчет Жанка себе под нос, – я очень верю в Тебя. Но скажи, почему ТЫ не веришь в меня?

Окно молчит.

В окне ничего не видно. Абсолютно ничего. Ночи в Мироновке одинаковые во все поры года, даже в мае. Такие же темные и одинокие.

У Жанки по щекам текут слезы. Она сжимает изо всех сил ладони, сложенные для молитвы, аж судорогой сводит запястье.

– Я столько лет в Тебя верю, – шепчет Жанка, – а Ты так никогда мне и не помог. И не нужно тут разводить демагогию, что вера должна быть бескорыстна. Я прошу – помоги мне хоть раз! Никогда ничего у Тебя не просила, а теперь прошу. ДАЙ МНЕ ЕГО!!!

Жанка встает перед окном на колени.

– Дай мне его, прошу Тебя!

Окно молчит. Жанка вытирает слезы и ложится на кровать, но сон не приходит.

Лицо Бога – доброго и бородатого – зависает над Жанкой в воздухе. Жанке становится легче.

– Ты добрый, – говорит она. – Ты поможешь мне, я знаю. Ты жалеешь меня, правда? Пойми, я не прошу о помощи из слабости. Я сильная. Я могу прожить и без него. Но зачем, Боже? Я часто себя об этом спрашиваю. Зачем? Разве эта жизнь мне дана для того, чтобы от всего отказываться?

Темнота в комнате становится не такой густой и безнадежной. Жанка с отрадой всхлипывает.

– Я уже целый год терплю. Целый год украдкой за ним наблюдаю. Изучила все его привычки и график работы. Несколько раз он покупал у меня пирожки с картошкой, несколько раз я отважилась посмотреть ему прямо в глаза. И ничего, Боже. Я для него не существую.

Бородатая Божья голова, причмокнув, покачивается из стороны в сторону. Сейчас она как раз на карнизе, и Жанка на мгновение даже испугалась, чтоб карниз под такой тяжестью не обвалился.

– Но самое худшее, мой Боженька, – продолжает Жанка, – это то, что я должна держать все в себе. Уже целый год молчу. Тебе – тому, кто вначале был словом, – этого не понять. Когда хочешь кричать, пищать, визжать, вопить, но не смеешь. Как меня душит! Как болят у меня от молчания легкие, и горло, и внутри, и вот здесь, – Жанка тычет пальцем куда-то себе под ребра. – Как у меня болит мое молчание, если б Ты только знал.

Жанка всматривается в полунощную тьму своей спальни, и ей кажется, что Бог прижимает к губам указательный палец правой руки, давая знак, чтоб Жанка молчала. Чтобы помолчала еще совсем немножко.

– Нет-нет, – успокаивает Бога Жанка, – поверь мне, я молчала год, помолчу и больше. Это не проблема. Теперь я буду молчать сколько скажешь. Но перед тем, как улететь отсюда, пообещай, что скоро все будет хорошо. Ну пусть что-нибудь изменится… в… моих… с… ним… отношениях…

Бог обещает. Жанка видит этот его жест обещания так же ясно, как вы видите Жанку. Ее сердце вдруг становится спокойным и сладким, как плод манго. Жанка вскакивает с постели и включает в комнате свет. Ее переполняет радость ожидаемой победы. Еще немного. Немножечко. Крошечка времени, а потом – выстраданное счастье.

Жанка открывает платяной шкаф, берет оттуда любимое платье и кружится с ним посреди комнаты. Мчит к зеркалу в ванной, долго рассматривает себя в профиль и анфас, и ей кажется, что большей красавицы нет на всем белом свете. По крайней мере в Мироновке – точно. И в Вене. Как это Жанка не замечала этого раньше? Ведь она красива. Очень красива.

– Я поняла Тебя, Боже, – шепчет Жанка, подкрашивая губы бордовой губной помадой, – я все поняла, дважды повторять не надо.

Жанка достает из потрепанной, посыпанной блестками косметички тушь и тени для век «Ruby Rose».

– В последнее время я совсем за собой не слежу, это правда. Честно говоря – этими тенями я ни разу так и не пользовалась. Купила их на свадьбу племянницы, но в день свадьбы шел дождь, и я побоялась краситься, чтоб потом не поплыло по физиономии. А тени – только посмотри, сколько их тут всяких разных! Попробуй выбери! Наверное, для первого раза накрашусь голубыми. В каком-то кино слышала, что голубых теней много не бывает. В кино это говорила такая вся расфуфыренная модница. Видно, знала, что говорит.

Жанка от души накладывает на веки голубые тени «Ruby Rose», а потом красит ресницы черной тушью. Эта тушь давно уже не хранит на коробочке название производителя. Она была куплена в начале 80-х Жанкиной матерью, а потом досталась в наследство Жанке вместе с косметичкой.

– Завтра нужно будет купить лак для волос. Посмотри – волосы как водоросли. Сделаю начес и покрою лаком. А может, даже загляну в парикмахерскую. Хотя нет, сначала к стоматологу.

Жанка обнажает зубы, и в зеркале отражается не очень плотный кривоватый передний ряд Жанкиных зубов.

Ирма Ивановна загадочно подмигивает Жанке из-за прилавка с мороженым. По всему видно, у нее сегодня хорошее настроение. Ей хочется поговорить.

Жанка, как всегда, сидит на лавке с картонной коробкой пирожков. Между ней и Ирмой Ивановной метра три-четыре. Расстояние мизерное для тех, кто хочет поговорить.

– А мы с тобой, Жанка, и не конкурентки вовсе, – начинает Ирма Ивановна, – ты продаешь пирожки, я – мороженое. На вокзале это два основных продукта – пирожки и мороженое.

Жанка кивает. Законы рыночной экономики ей сейчас безразличны. Жанка напрасно вглядывается в толпы пассажиров, которые снуют рядом в ожидании очередной электрички. Его нигде нет. Может, заболел? Но почему же именно сегодня, когда Жанка как раз готова к решительным действиям?!

– А ты так неа-бычна выглядишь, Жанка, – как будто между прочим замечает Ирма Ивановна.

– Почему необычно? – делает вид, что удивляется, Жанка. Ей приятно. Она давно уже ждала комплимента от Ирмы Ивановны.

– Ну, губы накрасила, глаза, юбка в облипон…

– Да так – молодость вспомнила, – скромно отвечает Жанка и в следующее мгновение замирает.

Из административного корпуса мироновского вокзала выходит он.

Жанка по привычке хочет быстро опустить голову, чтобы никто не заметил, как она вытаращивается на дежурного по вокзалу, но передумывает. А что тут такого? Хочу и вытаращиваюсь, думает Жанка. Сколько хочу, столько и буду смотреть, и, на кого хочу, это мое дело. Вокзал себе никто не приватизировал.

Ее раскрашенное лицо сияет. Он идет прямо сюда. Униформа выглажена, башмаки начищены, рубашка белая-белая. За плечом болтается громкоговоритель. Из кармана торчат два флажка.

Какой же он красивый, думает Жанка. Где-то внизу живота от чрезмерного напряжения схватывает спазм. Жанка краснеет. На короткие полсекунды она позволяет себе представить с ним интим, и кровь бросается по телу со скоростью света.

Спасибо Тебе, Боже.

Наверное, купит пирожок, думает Жанка, это единственный способ начать разговор.

Жанка возится в коробке с пирожками, готовясь протянуть ему наилучший, наиароматнейший. Слышит совсем рядом его голос:

– А дай-ка мне, Ирма, мороженое, но такое, чтоб это был настоящий пломбир.

Жанка от неожиданности подскакивает на лавке. Коробка с пирожками переворачивается, на нее никто не обращает внимания.

– Пломбир нужно заслужить, Ваня, – Ирма Ивановна кокетливо посмеивается.

– Скажи как, солнышко.

– Ну, для начала пригласи меня в кафе.

– Не вопрос. Когда?

– После дождичка в четверг!

Он берет у Ирмы Ивановны настоящий пломбир и отходит к краю платформы. Ирма Ивановна мечтательно смотрит ему вслед.

– Ка-кой мужчина…

Жанка не шелохнется. Опрокинутая коробка с пирожками продолжает валяться у ее окаменевших ног.

– Как он тебе, Жанка? – спрашивает Ирма Ивановна.

– Кто?

– Ваня.

– Ваня?

– Ну, дежурный по вокзалу, – Ирма Ивановна нервничает. – Только не говори, что ты не знала как его зовут?! Странная ты, Жанка. Сколько лет продаешь здесь свои пирожки и совсем не интересуешься людьми, которых видишь каждый день. Так нельзя жить. Действительно, словно зверь в норе.

– Я знала, как его зовут, – говорит Жанна.

– И как он тебе?

– Никак.

Ирма Ивановна облокачивается руками на свой прилавок.

– Он меня хочет, это видно, но я еще не знаю, отвечать ли на предложение.

– Предложение чего?

– Какой-то он уж слишком. Безупречный, как говорят в России. С таким не будет легко. Надеешься, а потом облом.

Часы на столбе пробили два пополудни. Набежали тучки.

– Ненавижу май, – говорит Ирма Ивановна. – Сейчас будет гроза, вот увидишь. Вымокнем до трусов.

Ирма Ивановна закрывает холодильник с мороженым.

– Ты, Жанка, как хочешь, а я иду в магазин, пережду грозу там.

Жанка сидит на лавке.

Поднимается предгрозовой ветер. Дождит. Первые капли падают Жанке на раскрашенное лицо.

«Надеешься, а потом облом, – повторяет Жанка слова Ирмы Ивановны. – Надеешься – и облом».

Дождь усиливается. Толпа пассажиров Украинской железной дороги прячется в помещение вокзала, и платформа пустеет. Жанка остается совсем одна. Ее тушь – чьего бы производства она ни была – плывет по физиономии, будто черная река отчаяния.

2

Она встает очень рано – когда уже светло, но еще не людно. Включает на полную державное радио, садится возле окна и смотрит. Мир такой утренне-приветливый, что забываешь границы своей неприкаянности.

В семь часов Жанка уже у бабы Вики. Та ждет ее, одетая в свой неизменный ситцевый безрукавный халат.

– Я всю ночь не спала, – с порога заявляет баба Вика.

– Что случилось? Снились кошмары?

– Дергало под ребрами. Что бы это значило?

– Не знаю, – говорит Жанка, – я не разбираюсь в медицине. Вам нужно пойти к врачу, Виктория Викторовна.

– Что ты говоришь?! К какому врачу?! Врачи сегодня разбираются в медицине так, как я в балете!

Жанке нечего на это ответить.

– Может, пройдет?

– Жанка, – вдруг меняет тему разговора баба Вика, – а ты когда-нибудь была на балете?

– Не.

– Интересно, как оно выглядит? Балет…

– По телевизору иногда показывают. Женщины в белых пышных платьях скачут по сцене, а мужчины надевают очень облегающие женские капроновые колготы… так, что все видно… Не знаю, я не разбираюсь в балете.

Баба Вика подает Жанке картонную коробку.

– Пирожки получились как куколки, – говорит.

Жанка собирается уходить.

– Знаешь что, Жанка? Ты мне за эти годы стала как родная.

– Вы мне тоже, Виктория Викторовна.

– С тобой и поговорить можно про всякое…

Жанка улыбается.

– Там тебе подарок есть в коробке. Посмотришь.

– Два пирожка.

– Три гривны, – автоматически отвечает Жанка, роясь в коробке.

– Жанна, ты даже не посмотришь на меня?

Жанка испуганно поднимает голову.

– Юра? Что ты здесь делаешь?

– А что, у меня нет права просто так прийти на вокзал? Ты его приватизировала?

– Еще нет. Куда-то едешь?

– Можно и так сказать. На край света. Поедешь со мной?

Жанка протягивает Юре его пирожки.

– Уже нашла себе мужика, Жанка? Вижу, ты такая раскрашенная, как проститутка. Значит, нашла? ну и как он? Лучше меня?

– Не твое дело. Оставь меня в покое.

– Хочу с тобой потолковать, – говорит Юра.

– Уже потолковал.

– Ой, какие мы остроумные!

– Хороший учитель был.

Юра садится рядом на лавку. Жанка отодвигается.

– Что с нами случилось, Жанна? – тихо говорит он, напрасно пытаясь обнять Жанну за талию. – Мы же были такие влюбленные.

– Одной влюбленности еще мало.

– А что нужно еще? Просвети меня.

Жанка не отвечает. Она лихорадочно анализирует, что сейчас чувствует. Соскучилась ли она о нем? Хотела бы прикоснуться к его руке? Приятен ли ей его запах?

Наконец говорит:

– Не мешай. У меня работа.

– Подождет твоя работа.

– Уходи.

– Что, так тебе противен? Пяти минут выдержать меня не можешь?

– Послушай меня, Юра, – Жанка поворачивается к нему лицом, – чего ты от меня хочешь? пришел сюда оплакивать свое счастливое прошлое? Да, нам было хорошо вместе. Потом стало плохо. Мы разошлись. Я не знаю, правильно ли мы сделали. Но мы так решили, и я не буду об этом жалеть. Жалеть и возвращаться к тому, что прошло, глупо. Мы разошлись и теперь живем отдельно. Мы теперь чужие люди, Юра.

– Разве? Ты меня уже совсем-совсем не любишь?

– При чем здесь любовь, Юра?! Я не про любовь говорю! Я говорю, что второго раза в этой жизни не бывает!

Юрий нервно откусывает от пирожка, который все время мял в руках. Сразу же выплевывает.

– Жанна, что это за фигня?! Где картошка? Да… иди ты…

Швыряет пирожок на клумбу и быстро уходит.

Жанка подбирает пирожок, рассматривает его, пробует, взяв на палец, начинку, после чего взволнованно бросается к картонной коробке.

Подходят двое молодых парней с рюкзаками.

– С чем пирожки, пани?

Жанка молча хлопает глазами.

– Вы продаете пирожки, пани?

Жанка сияет от гордости.

Парни пожимают плечами и отступаются.

– А каких пирожков вам хочется? – кричит Жанка им вслед так, что слышит весь мироновский вокзал. – Есть пирожки с картошкой, с мясом, с капустой, с луком и яйцом, с горохом и… и… и… С АБРИ КОСОВЫМ ДЖЕМОМ! Выбирайте! Но будет трудно выбрать! У нас ассортимент! Все пирожки как куколки!

Ирма Ивановна похорошела. Следит за собой. Ни тебе потрепанных колготок, ни жирных волос, ни грязного фартука. Ногти в порядке – покрашены розовеньким лаком.

– И я тебе скажу, Жанка, – говорит Ирма Ивановна, – самое важное в женщине – это ее ногти. Женщины почему-то забывают про ногти. Халтурят. Думают, если они не видят свои ногти, то и никто не видит…

Жанка прячет руки в карманы.

Ирма Ивановна продолжает:

– И вообще, в последнее время женщины перестали за собой следить. Думают, накрасят губы, покроют лаком волосы – и дело сделано. А я бы вообще запретила пользоваться помадами и лаком. Пусть учатся быть красивыми без химии…

На платформе появляется дежурный по вокзалу. Он сворачивает на асфальтированную дорожку, что ведет прямо сюда. Приближается. Жанка опускает голову. Сердце колотится, руки дрожат.

Я не должна себе этого позволять, думает Жанка, какая же я все-таки никчемная.

– Ирма, посмотри за пирожками, – Жанка срывается с места, – я в туалет хочу. Сейчас вернусь.

– Ну конечно, Жанна, иди в туалет, – демонстративно громко говорит Ирма Ивановна, внимательно наблюдая за его приближением.

– Хотя нет, – Жанка подбирает свои пожитки, – я, наверное, вообще уйду. Сегодня у меня сокращенный рабочий день…

Жанка сидит за раскладным столом в читальном зале мироновской библиотеки. Библиотекарша искоса поглядывает на Жанку. Коробка с непроданными пирожками спрятана под столом, из нее доносится пряный масляный запах.

– Вы уже выбрали, что хотите читать? – спрашивает у Жанки библиотекарша.

– Нет еще.

– Может быть, вам помочь? Что-нибудь посоветовать? Есть целая связка журналов мод. Не хотите посмотреть? Ко мне много мироновских женщин приходят за выкройками.

Жанка молчит. Оглядывается. Читальный зал мироновской библиотеки пуст. Возле окна растет гигантский фикус, и на его листьях столько же пыли, сколько на книжных полках вдоль стен. Пахнет цвелью и сыростью. У библиотекарши волосы по-старомодному уложены «халой», сзади – совершенно седые.

– Вы знаете, – говорит Жанка, и ее голос разносится эхом по залу, – я прочитала очень мало книг.

Библиотекарша пожимает плечами.

– Сейчас мало кто читает.

– Честно говоря, я в последний раз была здесь в девятом классе. Помню здешнюю библиотекаршу. У нее была большая родинка на носу. Очень культурная женщина…

– Иванна Степановна. Покончила с собой.

Разговор оборвался. Жанка уставилась в стол. Проходит полчаса.

– Так что же вам принести? – снова говорит библиотекарша. – Вы уже решили?

– Нет.

– В читальном зале нужно читать книжки, – библиотекарша выговаривает эту фразу с чрезвычайным достоинством, словно репетировала ее перед зеркалом не один год.

– Я зашла сюда, потому что на улице очень много тополиного пуха, понимаете? У меня аллергия на тополиный пух. Был приступ. Пух всюду – в воздухе, в носу, в легких.

Библиотекарша с осуждением глянула на Жанку.

– И что будем делать? Может, вызвать «скорую»?

– Нет, – Жанка заходится в кашле. – Мне сейчас станет лучше, и я пойду.

Библиотекарша резко встает со стула.

– Знаете, я принесу вам что-нибудь! Пусть на столе будет книжка. В читальном зале люди книжки читают, а не прячутся от тополиного пуха!

Она исчезает в соседней комнате и вскоре возвращается с огромной книгой – Жанна таких еще в жизни не видела.

– Зачем мне такую толстую?! Я не прочту!

– А я на это и не надеюсь, – строго отвечает библиотекарша и кладет книжку Жанке на стол. – Пусть просто здесь лежит. Делайте вид, что читаете.

– Это как?

– Ну, глядите на нее.

Жанка пододвинулась к книжке поближе. «Мир бабочек».

– Я специально выбрала с картинками, – говорит библиотекарша, возвращаясь на свое рабочее место. – Можете полистать, посмотреть на бабочек. Там есть очень красивые.

Ночь. Жанка не верит в Бога. Она просто стоит в темноте перед открытым окном. Не молится. Ничего не говорит. Ничего не чувствует.

Я могу скоро умереть, почему-то думает она, а если не скоро, то лет через двадцать. Все равно. Я все равно умру, и тогда зачем это все? Зачем я здесь стою? Зачем чего-то хочу?

Окно молчит. Жанка продолжает стоять. С улицы веет легкий свежий ветерок. Кажется, этот май никогда не кончится.

– Я перестала на что-либо надеяться, – говорит Жанка. – Ты ведь этого хотел? Я теперь реалистка. Я понимаю, что он никогда на меня не посмотрит. Он слишком хорош для меня. Такой красивый… И все. На этом все, Боже. Я не верю в Тебя, а Ты в меня, и расходимся по-хорошему. Ни я Тебе, ни Ты мне. Мы свободны.

Жанка забирается в постель, укрывается одеялом, но ей холодно. Ветер из окна становится сильнее и холодней.

– Я не буду Тебя слушать! – кричит Жанка. – Ну что Ты хочешь мне сказать?! Я уже все слышала!

Бородатая голова Бога нервно летает под потолком, ударяется об люстру, и люстра падает на пол.

– Ты мне здесь истерик не устраивай! – кричит Жанка. – Лети себе на свое небо, или в Лапландию, или на Карибские острова, а меня оставь. Я не хочу Тебя слушать. Я достаточно намучилась. И теперь все. Буду продавать пирожки, есть их, смотреть телевизор, ходить в туалет, покупать себе импортные блузки раз в два месяца. И все. И буду так жить. Как насекомое.

Голова Бога ударяется об оконное стекло, и оно, дзенькнув, разбивается.

– Что Ты мне все портишь! – кричит Жанка. – Вот так Бог! Поглядите на него! Вместо того чтоб помогать и строить, он окна разбивает!!! Тоже мне! Я подам на Тебя в суд! Ирма говорила, сейчас каждый, кто хочет, может подать в суд…

Жанка включает свет. Заметает веником оконные осколки. Чувствует, как бородатая голова Бога тихонько садится ей на шею.

Теперь у меня две головы, думает Жанка, боясь пошевелиться, одна голова моя, вторая – Богова.

– Ну хорошо, говори, что хочешь сказать.

Жанка напрягается, вслушиваясь в Божий шепот.

– Заслужить? – Ее удивлению нет границ. – Что значит заслужить? Разве я до сих пор не заслужила?!

Я молилась каждый вечер! Я никого не убивала… и не крала… и маму похоронила по-человечески… Что значит делать добро? Разве я злая?

Жанка берется за голову, потому что ей кажется, что голова сейчас треснет.

– Что Ты мне мозги пудришь! Как я могу заслужить его? А Ты прожорливый! Тебе мало моей веры – хочешь меня целиком!..

Заслужить его… – Жанка ложится на пол, так что вы можете видеть ее всю. – Хорошо, Боже. Я сделаю так, как Ты говоришь. Но смотри, если опять обманешь, то я забью окно.

3

Этот май никогда не кончится. Ирма Ивановна лениво листает журнал «Отдохни».

– Нужно что-то делать, Жанка, – говорит она. – Так жить нельзя.

– Нельзя, – вздыхает в ответ Жанка.

– Я вот думаю серьезным делом заняться. Фирму свою открою.

– Ты?

– А что, я тут нанялась мороженое продавать до скончания лет?!

– Не знаю. Чем мороженое плохое?

– Ты, Жанка, униженно мыслишь. Тебе скажут мыть туалеты – и ты будешь мыть. Не пискнешь.

«Смирение», – думает про себя Жанка.

Ирма Ивановна продолжает:

– Я уже разузнала, что почем. Сначала нужно оформиться частным предпринимателем. Чтоб платить один налог. Потом регистрирую у себя дома фирму, и глядишь – пойдет как по маслу.

– А что твоя фирма будет продавать?

– Услуги!

– Услуги, – повторяет Жанка. – Звучит очень солидно.

– А сейчас, Жанка, всюду так. Сейчас целые состояния на продаже услуг зарабатывают. Все продают услуги. А Мироновка в смысле услуг очень недоразвита. Из Киева еще не наприезжали. Просто рай для начинающих бизнесменов. Приходи – и только успевай доллары в морозилку складывать.

– И какие услуги ты будешь продавать, Ирма?

Ирма Ивановна запнулась:

– Вот какие именно услуги – еще не придумала.

Виктория Викторовна ночью вызывала «скорую» – «дергало» под ребрами.

– Знаешь что, Жанка, – говорит она, – нужно бизнес наш приостановить, а то я боюсь.

– Чего боитесь, Виктория Викторовна?

– Понимаешь, Жанка, я целый день жарю пирожки. А потом, ночью, думаю про пирожки. Если не жарю, то думаю, если не думаю, то жарю. Пирожки отбирают у меня все время. А у меня его и так очень мало. Я боюсь.

– Чего?

– Смерти, Жанка. Боюсь смерти.

– Не бойтесь, Виктория Викторовна. Вам до смерти еще далеко. Сколько вам лет?

– Шестьдесят семь.

Женщина молчит.

– Этот май никогда не кончится, – неожиданно меланхолически говорит баба Вика. – И не тепло, и не холодно. Ненавижу такую погоду. Дождь льет каждый день. Все цветет…

– Да. В городе очень много тополиного пуха, а у меня на него аллергия. В этом году тополя рано зацвели.

– Видишь, Жанка, – говорит баба Вика, одной рукой массируя там, где должно быть сердце, – в этой стране никто ничего хорошего другим не сделает. Понасажали тополей, потому что они быстро растут. А то, что у людей бывает аллергия на тополиный пух, их не интересует. Ну разве так можно? Это же преступление.

– Преступление, – повторяет Жанка.

– Вот насадили бы подсолнухов…

– Подсолнухов?

– Подсолнухов.

– Подсолнухов.

Баба Вика мечтательно смотрит в окно. Жанка смотрит на бабу Вику.

– Я десять лет продавала на вокзале семушки, – говорит баба Вика. – Ну, до пирожков, ты знаешь. Жарила семушки, расходовала целые мешки семушек, и никогда, чтоб ты, Жанка, знала, я не видела подсолнухов. Что называется – мещанка до мозга костей, – баба Вика не очень натурально смеется.

– Если ехать электричкой в Киев, можно целые поля подсолнухов увидеть.

– А ты их видела, Жанка?

Жанка мнется. Она точно не помнит.

– Кажется, видела, – говорит она, – но, может, это по телевизору.

– Вот и я так! По телевизору. По телевизору все показывают… Знаешь что, Жанка? Давай поедем в Киев, а? На электричке. Когда подсолнухи будут цвести. Давай?

– Хорошо, Виктория Викторовна, поедем.

Она не смеет поднять голову. Разглядывает потрескавшийся асфальт под ногами. Свои ноги. Форму собственных туфель.

Но он идет – Жанка в этом уверена. Он приближается. Прилавок с мороженым сегодня выходной. Он идет к ней, к Жанке.

– Один пирожок, – говорит он и протягивает Жанке гривну пятьдесят.

– С чем? – Жанка дрожащими руками берет деньги и исподлобья смотрит на него.

Боже, думает Жанка, какой он красивый.

– А с чем есть?

– С картошкой… с мясом… с капустой… с луком и яйцом… с горохом… и… и… с абрикосовым джемом.

– Ого! Непросто выбрать!

Он впервые за два года глядит на Жанку.

В меру толстоватая, ничем не примечательная женщина средних лет. Она ли это здесь продавала пирожки вчера? И на прошлой неделе?

– Как вас зовут? – вдруг спрашивает он.

Жанка поднимается со скамейки. Она с ним почти одного роста, а раньше казалось, что он высокий, как столб.

– Жанна. Меня зовут Жанна.

– Какое… пышное имя. – Его громкоговоритель падает с плеча на землю. Он смущен.

– Пышное? Вы намекаете на то, что я толстая?

– Нет-нет! – Он наклоняется, чтобы поднять громкоговоритель, ощупывает асфальт, словно слепой. – Я говорил только про имя. Имя пышное. Так можно было бы назвать торт.

– Торт?

Он исследует асфальт, она роется в коробке с пирожками.

– Так какой вам пирожок?

К первому пути тихо, словно змея, подползает киевская электричка. Двери открываются: толпа людей вываливается на платформу. Часы на привокзальном столбе показывают 13:48. Тополиный пух зависает в воздухе. Конец. Это конец, думает Жанка.

Подходят сразу четверо любителей Жанкиных пирожков.

– Четыре с мясом, Жануся.

– С картошкой.

– Дай-ка мне, солнце, два с абрикосами. В кулечек.

Громкоговоритель опять на плече. Он протискивается вперед, сквозь стену кожаных курток и кроссовок.

– Извините, мужики, но сейчас моя очередь. Жанна, – обращается он к ней, – прошу, один пирожок на ваше усмотрение. Какой дадите, такой и съем.

Жанка деревенеет. Перебирает в руках пирожки с разными начинками. Картошка. Горох. Мясо. Лук/яйцо. Абрикосовый джем. Холера.

Беспомощно смотрит на него.

– Послушайте, – шепчет она приговор самой себе, – что же вы за человек, который не может даже пирожок самостоятельно выбрать?!

Жанка завесила темными шторами окно. Сидит на кровати, положив руки на колени. Через окно теперь ничто не проберется.

– Жанна, – говорит Бог, – мне не нужны окна, чтобы добраться до тебя. Я вездесущий.

– А я не прячусь, Боже. Я просто не хочу Тебя видеть.

4

Становится все жарче и жарче. Жанке приходится надевать на работу все более легкую и светлую одежду. Ее лицо обгорело на солнце, кожа облупилась.

– Ты, Жанка, похожа на обезьяну, – ради шутки замечает Ирма Ивановна, хотя ее шутки мало кого могут развеселить.

– Не обижай меня, Ирма, я тебе придумала бизнес.

Жанка многозначительно замолкает.

– Бизнес?

– Ну помнишь, ты говорила недавно, что хочешь открыть свое дело? По продаже услуг? Помнишь?

– Помню.

– Вот я и придумала тебе дело.

Ирма Ивановна подсаживается к Жанке на лавку.

– Какое дело?

– Вот смотри, – начинает Жанка, – недавно я случайно зашла в мироновскую библиотеку. Ну мне нечего было делать… взяла наугад книжку. И знаешь, Ирма, иногда это приходит само.

– Что приходит?

– То, что тебе нужно. Именно так. Понимаешь?

– Не очень. Какую книжку ты взяла?

– Энциклопедию бабочек.

Тишина. Ирма Ивановна обдумывает полученную информацию.

– Не морочь мне жопу, Жанка, – наконец говорит она. – Продавать энциклопедии – гиблое дело. В Мироновке они никому не нужны.

– Ты меня не поняла, – вскрикивает Жанка, – я не предлагаю продавать энциклопедии! Я предлагаю продавать бабочек, мотыльков!

– То есть как это?

– Так. Продавать мотыльков на всякие празднества.

Ирма Ивановна округляет от удивления глаза, потирает вспотевший лоб.

– Первый раз такое слышу.

– Я тоже. Но в мире этот бизнес очень развит. В мире сейчас модно покупать в специальных конторах… ну, как бы это сказать, одноразовых мотыльков.

– Что значит одноразовых, Жанна?

– Мотыльки, Ирма, они вообще существа одноразовые. Живут по два-три дня, так что здесь нет большого греха.

Ирма Ивановна думает.

– А где я их возьму? И кому эти мотыльки нужны?

– Это не проблема, Ирма. В Киеве есть коммерческие фирмы мотыльков. На первых порах будешь брать личинки, а потом и сама научишься их выращивать. Кому они нужны? Да всем! Люди тянутся к прекрасному! Хотят подержать прекрасное в руках. Представь: у кого-то свадьба, ты привозишь на заказ коробку, открываешь ее перед гостями, а оттуда – облако белых мотыльков. Красиво, правда?

– Не знаю, Жанка, все это так сложно…

– Ничего сложного. Все просто, как двери. Затрат фактически никаких, главное – организовать хорошую рекламу. А самих мотыльков содержать очень дешево: они только воду с медом пьют.

Я должна начать все сначала, думает Жанка, собираясь вечером домой. Я еще молода. Скоро лето. Поеду в Крым на море. Отдохну. Я устала. Мне нужно хорошо отдохнуть и начать все сначала. С нуля.

Баба Зоряна подметает опустевшую мироновскую платформу.

– Будете пирожок, баба Зоряна? – говорит Жанка. – У меня как раз один остался – не хочу тащить его домой. Испортится.

– Я хочу пирожок.

Жанка оглядывается.

Он.

Стоит.

Смотрит на нее улыбаясь.

Жанка растерянно молчит.

– С чем остался пирожок?

– С горохом.

– Покупаю.

– Гривна пятьдесят, – автоматически произносит Жанна.

Он роется в карманах в поисках мелочи.

– Знаете, я могу отдать пирожок просто так, – говорит Жанка. – Это последний. Я всегда так делаю – последний отдаю просто так. У меня такая традиция.

Он смотрит на нее и улыбается. У Жанки по телу маршируют мурашки. Она ни с чем не спутает этот взгляд. Он заигрывает со мной, думает Жанка, Боже, он заигрывает со мной!

– Хорошо, – говорит он, – я беру пирожок просто так, но взамен помогаю вам отнести домой эту коробку.

– Коробку? – Жанка смотрит, хлопая ресницами, на пустую, заляпанную маслом коробку из-под пирожков.

– Я думаю, это будет достаточная плата за такой чудесный подарок?

Жанка не отвечает. Она, собственно, сейчас не в состоянии говорить что-либо.

Они вместе идут в сторону города.

У него в одной руке пирожок с горохом, в другой – коробка. Жанка плетется рядом.

– Жанна, вы были ко мне несправедливы. Вы сказали, что я не способен самостоятельно выбрать себе пирожок.

– Я… ну… я погорячилась!

– Пирожки такие вкусные, что выбирать между ними – преступление.

Они проходят мимо магазина с вывеской «Железный».

– Меня, кстати, Иваном звать.

– Жанна.

– Я уже знаю.

Молчание.

Мы молчим, думает Жанна, но в этой тишине я согласна умереть.

– Вы, Жанна, недавно стали продавать на вокзале пирожки?

– Можно и так сказать.

– Точно недавно. Я бы вас заметил.

– Вы в этом уверены?

– На сто процентов.

Они подходят к ее подъезду.

Жанна говорит:

– Спасибо, что помогли мне донести коробку. Хоть это и не нужно было, она совсем легкая.

– Ну что вы! – почти выкрикивает, словно в громкоговоритель, он. – Я с удовольствием.

Жанка не смотрит на него. Он не смотрит на Жанку.

«Боже, неужели Ты все-таки сделал это?! – думает Жанка. – Вот оно: мое тело как вата, мое сердце колотится, и жить – Боже! – как же мне хочется жить!»

– Может, – несмело говорит Иван, – Жанна, может, сходите со мной в кафе?

– В кафе?

– Ну да. Поговорим по душам. Выпьем «Закарпатского» коньячка.

– Не знаю.

– Вы завтра будете на работе?

– Буду.

– Тогда завтра увидимся. Оставьте для меня свой самый лучший пирожок.

– У меня все пирожки хорошие.

Он собирается уходить. Он смущен.

Какой он робкий, думает Жанка. Такой красивый и такой робкий. Редко можно встретить красоту, которая не выпячивает себя.

– А вы тут живете? – тихо говорит он.

– Да. Давно.

– Хороший район.

– Недалеко от вокзала.

Жанка не знает, что еще сказать.

– Вы женаты? – вдруг непонятно почему спрашивает она.

– Я? Нет!

– Хорошо.

– Не знаю, хорошо ли, – он выглядит каким-то грустным, – иногда, знаете, так хочется, чтобы кто-то спросил, о чем я думаю.

– И о чем вы думаете?

– Мне стыдно признаться.

Жанка вспыхивает, хоть и не уверена, правильно ли поняла его намек.

Все. На сегодня хватит.

– До завтра, Иван.

– До завтра, Жанна.

Баба Вика не открывает. Жанка в третий раз нажимает звонок. По ту сторону двери подозрительная тишина.

– Виктория Викторовна! – кричит Жанка. – Вы дома?! Виктория Викторовна!

Жанка слегка толкает дверь, и та открывается. Жанка заходит в квартиру.

– Виктория Викторовна!

Баба Вика сидит, выставив ноги, в своем любимом мягком кресле на балконе, с которого удобно смотреть на то, как проходит май.

– Виктория Викторовна, – тихо зовет Жанка.

Баба Вика никак не реагирует. Наверное, спит, думает Жанка. Выходит на балкон. Глаза бабы Вики широко раскрыты. Глаза выпучены – так, словно хотят вобрать в себя все, что видят в этот момент.

Только теперь Жанка замечает, что левая рука бабы Вики свешивается с поручня кресла и нервно подрагивает.

– Виктория Викторовна, вам плохо? – догадывается Жанка.

– А ты разве не видишь, – еле слышно шепчет баба Вика правым уголком рта. – Меня парализовало.

Жанка несколько секунд беспомощно смотрит на парализованную, а затем вдруг заливается слезами:

– О боже! Что же теперь будет! Виктория Викторовна! Что теперь будет!

– Дура, – шепчет баба Вика. – Не реви. Сядь возле меня.

Жанка вытирает слезы рукавом, точно как в детстве. Послушно садится на соседнее мягкое кресло, но это выглядит как-то неправильно, даже немного абсурдно.

– Не нужно сидеть, – говорит Жанка, – нужно что-то делать! Надо вызвать «скорую»!

– Дура, – повторяет баба Вика.

Жанке кажется, что голос бабы Вики становится все слабее, словно доносится из глубокого колодца, мгновенно углубляющегося еще больше.

– Жанка, – шепчет баба Вика, – они всегда были около меня, а я их не видела.

– Кто?

– Они.

– Кто они, Виктория Викторовна?

– Подсолнухи.

– Подсолнухи?

– Подсолнухи.

– Подсолнухи.

Баба Вика напряженно смотрит куда-то вперед. Жанка ничего особенного там не видит. Бредит, думает она. Нужно вызвать «скорую». О боже…

Жанка снова начинает беспомощно всхлипывать. Окружающее становится каким-то слишком ярким и отчетливым, и Жанка все замечает. Все-все. Замечает лысого дядьку, который сидит на балконе второго этажа в доме напротив. Замечает бездомного пса на детской площадке во дворе и то, что он играется… чем?.. да, он играется чьими-то трусами. Замечает чистое-чистейшее небо в кронах тополей.

Нужно запомнить этот момент, думает Жанка.

– Посмотри, Жанка, как красиво они цветут.

Жанка беззвучно плачет.

– Кто красиво цветет?

– Подсолнухи.

– Где подсолнухи?

– Всюду.

Ее голова ей уже не принадлежит, думает Жанка. Но лучше видеть перед смертью подсолнухи в цвету, чем тех ужасных адских чудовищ, что приходили к Жанкиной матери в ее последнюю ночь… Вдруг рука бабы Вики перестает подрагивать.

Жанка бросается к телефону в коридоре:

– Алло, – кричит она в телефонную трубку, – тут, кажется, умер человек… в кресле… на балконе.

Адрес? Возраст? Семейное и социальное положение? Возможная причина смерти?

– Я не знаю, от чего она умерла! – кричит Жанка. – Ее последним словом было «Всюду»…

На том конце провода сообщили, что карета «скорой помощи» уже выехала, пусть Жанка не паникует и не нервничает, пусть выпьет успокоительное, глубоко дышит, думает о чем-нибудь хорошем.

– Смерть – это не самое страшное, что может случиться с человеком, – спокойно сообщают Жанке на том конце провода.

– Да. Я знаю. Но, понимаете, Виктория Викторовна всегда была такой оживленной.

На том конце провода ничего не отвечают.

– Послушайте, – говорит Жанка. – Вы меня, конечно, извините, но я должна уходить на работу. Не могу вас дождаться, понимаете ли, нет времени, должна бежать на работу. Вы уж тут сделайте все что нужно, хорошо? Она лежит на балконе.

Жанка кладет телефонную трубку. Берет на кухне аккуратно сложенную бабой Викой коробку со свежими пирожками и идет на вокзал. Возле подъезда бабы-Викиной пятиэтажки смотрит по сторонам.

– Подсолнухи.

И правда.

Все клумбы вокруг устланы желто-горячими цветами одуванчиков.

На платформе мироновского вокзала людно. Как раз прибыла киевская электричка.

Жанка с образцовой улыбкой продает пирожки, очевидно, последний раз в своей жизни.

Сегодня я должна особенно доброжелательно продавать пирожки, думает Жанка, чтобы люди запомнили этот день, и эти пирожки, и чтобы меня запомнили.

Жанке грустно. Коробка с пирожками неумолимо пустеет.

– Ирма, – говорит Жанка мороженщице, – я тут все голову ломаю про твой бизнес. Ну про мотыльков, помнишь?

– Угу.

– Так вот. Я прочла, что мотыльки бывают дневные и ночные. Тебе нужно специализироваться на ночных. Они, во-первых, больше, чем дневные. А больше – значит, дороже. Во-вторых, все свои празднества люди отмечают вечером или даже ночью. Поэтому нужно, чтоб мотыльки вечером и ночью хорошо выглядели. Чтоб летали, а не дремали. Дневные мотыльки ночью не будут летать, что ты с ними ни делай. А ночные летают как надо. Лучше птиц. Нужно специализироваться на ночных мотыльках. Верно я говорю?

Ирма Ивановна не слушает. Она смотрит туда, где стоит дежурный по вокзалу, в пятидесяти метрах от них, с громкоговорителем на плече, в новой летней униформе, гладенько выбритый, «цветущий», как могла бы подумать Ирма Ивановна.

Дежурный по вокзалу идет к ним, но Жанка его не видит.

– Ирма, – продолжает она, – ты, если возьмешься за дело, будешь очень довольна. Мотыльки, они какие-то такие… непохожие на людей… Посмотри, коты и собаки, те на людей похожи. Иногда смотришь им в морду и думаешь: какие у них все-таки мудрые, человечьи глаза; а с мотыльками совсем иначе. Понимаешь, о чем я говорю? У мотыльков совсем нечеловеческие глаза. Мотыльки не похожи на людей. Они из другого царства. Как будто из другого мира. Их так трудно понять…

Ирма Ивановна отворачивается от Жанки, всем своим телом демонстрируя, что гусь свинье не товарищ, что она с Жанкой вообще не знакома. Дежурный по вокзалу останавливается в нескольких шагах и что-то объясняет толстой женщине в соломенной шляпе и в белых бриджах.

– Ирма, ты меня слушаешь?

– Слушаю, Жанка, слушаю, – Ирма Ивановна вытаскивает из-под прилавка косметичку и украдкой подкрашивает губы.

– Я уже немного разузнала про ночных мотыльков. Их еще называют совками. Красиво, правда? У ночных мотыльков на крылышках черные кружочки, словно глаза совы. Поэтому они и совки. У самого большого ночного мотылька размах крыльев 30 сантиметров. Он серебристого цвета и называется Агриппина. Тебе нужно будет его достать. То есть ее. Кстати, можешь и свою фирму так назвать. «Агриппина».

– Угу, – бормочет Ирма Ивановна, и Жанка снова повторяет:

– Агриппина.

Дежурный по вокзалу тихо заходит Жанке за спину и почти на ухо шепчет:

– Один с абрикосовым джемом, пожалуйста.

Жанка вздрагивает. И Ирма Ивановна вздрагивает. Ирме Ивановне хорошо все видно и все понятно. Она в таких вещах не ошибается. Она знает мужчин как облупленных. Он с ней заигрывает! Он подбивает клинья к этой абрикосовой… тьфу… к пирожковой принцессе.

– Гривна пятьдесят, – шепчет в ответ Жанка и смущенно, как это бывает только в дамских романах, опускает глаза вниз.

– Я думал, мне бесплатно.

– Бесплатно только последний пирожок.

– Тогда я беру последний.

– Но у меня еще полная коробка. Я не знаю, какой пирожок окажется последним.

Он молчит, но Жанка слышит, как учащенно он дышит. Его дыхание щекочет ей шею.

– Пойдем сегодня в кафе, Жанна?

– Не знаю.

– Ну так решай.

– Я люблю, когда у меня есть много времени, чтобы решать.

– Не раздумывай долго, а то я могу раздумать.

– Если можешь, то раздумывай сразу.

Ирма Ивановна брезгливо сплевывает на старенькую брусчатку мироновского вокзала. Баба Зоряна, которая как раз подметала рядом, бросает на Ирму Ивановну осуждающий взгляд. Фу, думает баба Зоряна, женщине стыдно так харкать.

Какая я счастливая, думает Жанка, прости мне, Боже, простите мне, Виктория Викторовна, простите мне все, но я такая счастливая.

– В восемь буду ждать тебя возле твоего дома, – говорит он.

– Не знаю, приду ли, – отвечает Жанка, а сама блаженно улыбается.

– Ты разобьешь мне сердце, и все поезда по всей Украине остановятся в знак траура.

– А мне-то что? Я не езжу на поездах.

– Со мной будешь ездить.

Жанка мечтательно закрывает глаза и представляет, как они вдвоем едут на поезде, а за окном слепящее приветливое солнце и нескончаемые поля подсолнухов.

– До восьми, – еще немного – и он дотронется губами до ее уха.

Жанка бормочет что-то невразумительное.

– До восьми.

Я такая счастливая, что мне аж страшно, думает Жанка, чем больше счастья, тем больше боишься его потерять. Боже, не забирай его у меня. Ты меня слышишь?

– Ты пойдешь? – Ирма Ивановна стоит над Жанкой, угрожающе сложив руки на груди.

– Куда?

– На свидание.

– На какое свидание, Ирма?

– За дуру меня держишь?

Жанка хочет встать с лавки, но Ирма Ивановна ей не дает.

– Чего ты от меня хочешь, Ирма?

Только сейчас Жанка замечает, каким кроваво-красным цветом накрашены губы у продавщицы мороженого.

– Корова, – выговаривают эти губы с такой ненавистью, которую Жанка до сих пор на себе никогда не испытывала.

– Ирма…

– Корова! Мужика у меня уводишь! Я тебе все ребра пересчитаю. Повыбиваю все оставшиеся зубы.

Жанка прикрывает рот рукой.

– Ты со мной тягаться вздумала, обезьяна конченая! Смотри, а то будет са-тря-сение мозга! Я такая сильная, что тебе и не снилось! – Ирма Ивановна для большего убеждения демонстрирует бицепс на правой руке. – Двадцать раз отжимаюсь от пола и десять раз подтягиваюсь на турнике! Ты меня поняла?!

– Ирма, отступись от меня. Я никого у тебя не увожу. Люди не уводятся.

– Ах ты ж сука! – Ирма Ивановна пинает коробку с Жанкиными пирожками, и та отлетает на полметра. – Что значит не уводятся?! Мужики клюют где легче! Недотрогу из себя корчила, биологию мне два часа впаривала, а сама блядь натуральная!

– Умоляю тебя, Ирма, не кричи, на нас люди оглядываются.

– Пусть! Пусть они видят, какая у нас блядь вокзальная объявилась.

Ирма Ивановна поднимает коробку с пирожками и кидает ею в Жанку.

– Забирай свои вонючие пирожки и урывай отсюда! – кричит Ирма Ивановна. – И чтоб я тебя здесь больше не видела! Явишься – кости попереламываю!

5

Я не хочу ни с кем ни за что бороться, думает Жанка. Я не хочу бороться ради того, о чем мечтаю. Я не хочу, чтобы кому-то становилось хуже из-за осуществления моей мечты.

Жанка сидит на подоконнике у себя дома, на четвертом этаже, в своей комнате.

Смеркается.

Может быть, он уже ждет меня, думает Жанка.

На ней только нижнее белье. Платье – самое лучшее, какое у нее есть, – лежит аккуратно, вместе с вешалкой, на кровати. Черные капроновые колготки. Туфли, украшенные крошечными разноцветными камешками, дешевыми, зато блестящими.

Жанка смотрит то во двор перед домом, то на платье.

Мне не так больно, как я думала. Я не из стекла. Не разобьюсь. И вообще, можно совсем ничего не чувствовать, если захотеть. Можно собой владеть. Нужно собой владеть. Я же все-таки человек.

С улицы веет холодком. Жанка беззвучно повторяет: «Человек все-таки, человек все-таки», – и постепенно, от осознания своей человеческости, ей становится ужасно себя жаль.

Он появляется ровно в восемь. Пунктуальный, думает Жанка. Такой нарядный.

Жанке хорошо его видно. Стоит, облокотясь спиной на детские качели, делает вид, что спокоен, а на самом деле очень встревожен. Беспрерывно оглядывается, нервно застегивает и вновь расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Ждет. Боится, что не приду.

Может, я поступаю неправильно, думает Жанка, жадно глотая каждое его движение, каждый жест. Может, иногда нужно думать только о себе. Может, это такое испытание.

Жанка бросается быстро натягивать платье. Подожди, шепчет она, подожди, я сейчас!

Слышно чей-то разговор. Жанка смотрит в окно.

Он стоит, как и раньше, облокотясь о детские качели. Рядом с ним Ирма Ивановна переминается с ноги на ногу.

– Ваня?! – громко говорит Ирма Ивановна. – Что ты здесь делаешь?! Вот так встреча!

– Встреча, – неохотно говорит он, растерянно оглядываясь. – Вот так встреча, Ирма.

– Я вообще-то собиралась на день рождения к одной знакомой, но, помнится, кто-то недавно грозился повести меня в кафе… Если предложение остается в силе, то я са-гласна, ладно, так и быть…

Ирма Ивановна кокетничает своим довольно натренированным телом, всеми своими бицепсами и трицепсами.

Ваня молчит.

Жанка плачет.

– Я жду одного человека, – неуверенно оправдывается Ваня.

– Женшчину?! – Ирма Ивановна театрально надувает губки.

Ваня молчит.

Жанка плачет.

– Если ты ждешь Жанку, Ва-ничка, то тебе не повезло, да-ра-гой. Я ее еще полчаса назад встретила в парке. Со Степой-кондуктором…

Ваня молчит.

– Я не напрашиваюсь, Ваня, – неожиданно строгим тоном заявляет Ирма Ивановна. – Никогда не была второй и не собираюсь. Адью!

И очень медленно, покачивая бедрами, отходит в сторону.

Ваня последний раз оглядывается. Смотрит на часы. Половина девятого.

– Ирма! – кричит он. – Подожди. С тобой так трудно договориться! Какая-то ты непонятная!

– Женшчина должна быть за-га-дачная.

– Ирма…

– Ваня…

Они исчезают за углом, а Жанка наконец вытирает мокрое от слез лицо.

Ей хочется кричать: сука! ты все врешь!

Но ни звука с уст.

Жанка стягивает платье. Снова усаживается на подоконник и глубоко дышит. Только дышит.

Сумерки становятся густыми. Соседние дома тонут во тьме.

Она не плохая, думает Жанка, она просто любит его, иначе зачем бы ей быть такой подлой.

Гнев, что собирался внутри, растворяется в тихой печали.

Она любит его, думает Жанка. Пусть им будет лучше.

Над верхушками тополей поднимается бородатая голова Бога.

– Жанна, – торжественно говорит Бог, – ты заслужила Царство Небесное.

Жанка не удивляется. Она ощущает неимоверную легкость в теле.

– Ты заслужила Царство Небесное, – повторяет Бог, наверное для того, чтобы Жанка не успела его поблагодарить.

– Спасибо, Боже, – шепчет Жанка, – но…

Ее тело на глазах становится изящней, тоньше, меньше, совсем крошечным. На спине вырастают серовато-серебристые крылья – и вот гигантский ночной мотылек слетает с подоконника в небо, пролетает над двором, над мироновскими тополями, над мироновским вокзалом. Полет дается тяжело, потому что крылья слишком большие и слишком тонкие. Кто-нибудь может подумать, что это летучая мышь или даже сова, но уж никак не мотылек.

– Благодарю тебя, Боже, – шепчет Жанка уже откуда-то оттуда, – но я просила не Царства Небесного. Ты дал мне слишком много. Я просила всего лишь Его.

Canis lupus familiaris (Собака)

Эльвира Владимировна сидит в кабинете № 17. Чтобы найти этот кабинет, нужно подняться по деревянным ступенькам на второй этаж и пройти в конец темного коридора.

Эльвиру Владимировну все боятся, потому что она очень принципиальная. Так что в ее кабинет заходят обычно лишь те, кто с ней незнаком. Или по ошибке. Или из любопытства – чтобы своими глазами увидеть наипринципиальнейшую женщину на свете.

Внешне Эльвира Владимировна – обыкновенная, ничем не примечательная женщина, волосы обесцвечены пергидролем. Маленькое строгое лицо, не ведающее милосердия. Маленькие фиолетовые губки, сложенные бантиком – из тех бантиков, которые цепляют на похоронные венки. Ногти аккуратно выкрашены красным – цвета артериальной крови. Юбка – чуть ниже колен, в узкую элегантную полоску. Такой же полосатый элегантный пиджак. Минимум украшений. Иногда Эльвира Владимировна надевает очки – «ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ТЕБЯ ВИДЕТЬ».

Ты приходишь к Эльвире Владимировне, допустим, в понедельник.

Понедельник – единственный приемный день.

Ты – уверенный в себе гражданин Украины. Дважды бывал за границей. Свободно владеешь разговорным английским. Знаешь, что чиновники существуют потому, что ты, выплачивая налоги, их кормишь. Короче, ты входишь в кабинет Эльвиры Владимировны со всей гордостью страны, которую через 20 лет, возможно, примут в ЕС.

Эльвира Владимировна сидит за столом. Она ничуть не удивлена твоим появлением. Она, можно сказать, тебя только и ждала.

Внимательно оглядывает вновь прибывшего с головы до ног и говорит:

– Подождите, пожалуйста, за дверью.

– Почему?! – негодующе удивляешься ты. – Почему я должен ждать за дверью?! У вас никого нет, вы не разговариваете по телефону, сейчас не обеденный перерыв… Почему мне нужно ждать за дверью??

Эльвира Владимировна не отвечает, а просто смотрит на тебя, и ты, хоть и продолжаешь негодовать, почему-то все равно выходишь за дверь и ждешь. Твое гражданское достоинство пошатнулось. Ты невольно утыкаешься в идиотские стенды, развешанные в коридоре, ты узнаешь, что АЛКОГОЛЬ + СИГАРЕТЫ = ПОЖАР, а СЕКС – ПРЕЗЕРВАТИВ = СПИД. Бессмысленно бормочешь себе под нос детскую считалку: «стоп-кали-ка-тошка-черная-кошка», но считалка не приносит успокоения.

«Да что же это такое?! – срываешься ты. – Сколько можно это терпеть?!»

Врываешься в кабинет № 17, разгоряченный и злой. Сейчас ты ей покажешь! Она на коленях станет просить о пощаде!

Эльвира Владимировна все так же сидит за столом. Она не удивлена. Она ждет тебя. Она знала, на что ты способен, и готова принять бой.

– Отвечайте! – начинаешь кричать ты. – Кто дал вам право держать меня за дверью?! Я пришел к вам, потому что у меня проблема, которую вы должны решить! И ваша работа – помочь мне, а не сидеть за столом и красить ногти в этот жуткий красный цвет! Вы должны улыбаться мне, щебетать вокруг меня, извиняться и… и… облизывать меня!

– Вы и вправду этого хотите? – спокойно и терпеливо спрашивает Эльвира Владимировна, а ты вдруг опять становишься крошечным-крошечным лягушонком в огромном болоте.

– Послушайте, – говоришь ты уже спокойнее, – я живу в доме тридцать дробь тринадцать по улице Фрунзе. За этот дом отвечаете вы. Ваш ЖЭК, хотел я сказать. И в нем, в этом доме, уже третий месяц не работает лифт. Моя квартира на девятом этаже. Уже три месяца я бегаю по ступенькам, как пятнадцатилетний мальчишка. 162 ступеньки. Немного, если по ним ходить день-другой. Но три месяца?! Почему вы ничего не сделали за три месяца?!

Эльвира Владимировна поднимается из-за стола и улыбается. Но как-то странно.

Ты уже не хочешь, чтоб она отвечала. Ты вообще жалеешь, что сюда пришел. Черт с ним, с лифтом. Ходил по ступенькам три месяца – походишь еще три. Тоже мне – социально активный нашелся! Пусть кто-нибудь другой жалуется.

– Что вы делали три месяца? – шепчешь ты и пятишься к открытой двери. – Что вы сделали за три месяца?

Эльвира Владимировна встает напротив тебя и говорит так, словно ее насмешливый тон вот-вот сменится рыданиями:

– А ты? – говорит она. – ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!!

– Я? – Ты показываешь на себя пальцем, из последних сил надеясь, что в комнате есть кто-то еще. – Я?

– Да! Ты! Что ты сделал за эти три месяца, пока не работал лифт?

У тебя голова идет кругом. Ты хочешь спрятать голову в теплый торф. Ты хочешь, чтоб у тебя не было головы – только позвоночник. Что ты сделал? Ты не можешь ответить на этот вопрос. Все зависит от того, с какой стороны подойти, как посмотреть.

– О чем конкретно вы хотите знать? – бормочешь. – Что я сделал где? Вы про лифт?

Эльвира Владимировна молчит.

– Но я не должен был ремонтировать лифт… Это не в моей компетенции… Это не моя обязанность…

Молчание.

– Или вы про работу? Мою собственную работу? Или про мой дом, да? Что я сделал дома? Объясните, о чем вы!

Ты видишь, как на строгом сухом лице Эльвиры Владимировны появляется гигантская слеза. Слеза течет по впалой щеке и, согласно законам земного тяготения, вбирая в себя микроскопические песчинки жэковской пылюки, черной туши и дешевого тонального крема, падает на пол кабинета № 17. И ты вздрагиваешь. Ты хочешь дать деру отсюда, ты хочешь поскорее попасть на свой уютный девятый этаж, потому что с тебя уже хватит. Хватит. Ты не на Страшном суде. Ты не перед священником.

– Все мужчины – собаки, – говорит Эльвира Владимировна и возвращается за свой стол. – Пошел вон отсюда!

И ты уматываешь, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить.

Мучаешься. Несколько дней не можешь найти себе места. Не спишь ночами. Нервничаешь.

И что же это она, сраная бюрократка, хотела сказать? Что она себе позволяет? Лифт не ремонтируют уже три месяца! 162 ступеньки утром и вечером. Вниз-вверх, вниз-вверх. А ты хоть и не ездишь на лифте, но платишь за него. Да-да. Каждый месяц по гривне с копейками. Тебе не жаль гривны с копейками. Просто из принципа. За что ты платишь? Как вьючный осел выдряпываешься каждый день по ступенькам да еще платишь ЖЭКу за это деньги? Такое может быть только здесь, в этой сраной стране, которую, возможно, через 20 лет возьмут в ЕС. Нужно кому-нибудь на нее пожаловаться, думаешь ты. Кому-нибудь, кто выше. Чиновники обычно любят, когда жалуются на их подчиненных. В этом суть иерархической пирамиды. Каждый ее член одновременно и начальник, и подчиненный. Хуже всего, наверное, тому, кто на самом-самом дне.

Ты несколько дней не выходишь из дома. Обдумываешь планы мести и по очереди их отвергаешь. Я ее побью, думаешь ты. Крашеная шавка. Приду и сразу без разговора зацежу ей в ее нахальную размалеванную физиономию.

Ты перекладываешь в шкафу джемпера и рубашки. Сортируешь носки. Чистишь туфли. Рассматриваешь себя в зеркало и кажешься себе мудрым и атлетичным. Ты человек, которому можно доверять. Которого уважают.

Что ты сделал? Много чего, отвечаешь сам себе. Всего и не перечислишь. Но дело не в этом. Какое она имеет право спрашивать?! Какое ее дело?! Исправность лифта и твоя личная жизнь – вещи несравнимые. Ты ее не спрашивал, ЧТО ОНА СДЕЛАЛА ВООБЩЕ? Ты спросил только, что она делала в последние три месяца, почему не нашла времени распорядиться, чтоб отремонтировали лифт. Только и всего.

Ты звонишь своим друзьям, предлагаешь пойти выпить по кружке разливного пива и посмотреть футбол, но все друзья в эти дни заняты. Может, на следующей неделе?

Допоздна крутишь программы телевизора, а потом засыпаешь под работающий телик где-то около пяти часов утра, когда на улице Фрунзе появляются первые автобусы.

Как со мной могло случиться такое? Как я до такого опустился? Может, это депрессия? Может, так и приходит депрессия?

В следующий понедельник ты идешь в ЖЭК. Старенькая уборщица на входе узнает тебя, бросает швабру и убегает в неизвестном направлении. Наверное, за подмогой. К Эльвире Владимировне дважды не приходят. Значит, быть беде.

Ты поднимаешься по деревянным ступенькам на второй этаж. Длинный темный коридор, на стенах стенды, которые не имеют срока давности.

АЛКОГОЛЬ – СИГАРЕТА = ПОЖАР, СМЫСЛ + ПРЕЗЕРВАТИВ = СНЕГ.

Кабинет № 17.

Ты прикладываешь ухо к двери, чтобы узнать, есть ли кто внутри. По ту сторону тишина. По ту сторону Эльвира Владимировна. Ты решительно сжимаешь кулаки и открываешь дверь.

– Мне подождать в коридоре? – спрашиваешь осторожно.

– Нет-нет, заходи, я не занята.

Эльвира Владимировна выглядит точнехонько так, как и неделю назад. Суровая и немилосердная. Губки похоронным бантиком. Ногти колера артериальной крови. Поднимается со стула, готова принять бой.

Ты торчишь в дверях, ничего не говоря. За неделю ты переменился. Осунулся. Похудел. Побледнел. Почернел. Одет небрежно. Брови нервно подергиваются.

– Знаете… я… мне…

– Тебе не нужен лифт, – вместо тебя договаривает Эльвира Владимировна.

– Да. Правильно. Я поэтому и пришел. Чтобы сказать, что на самом деле мне лифт не нужен. Знаете, ходить по ступенькам – хорошая спортивная зарядка. За последние три месяца я стал себя лучше чувствовать. Как будто помолодел. Пришел вас поблагодарить.

– Не за что. Присядь. Передохни.

Ты обессиленно падаешь на стул для посетителей и тяжело дышишь. На лбу выступает горячий липкий пот. Чувствуешь, что вот-вот сорвешься.

– Эльвира Владимировна, я… я… Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ!

– Ну, успокойся, – Эльвира Владимировна гладит тебя по волосам своей восковой ладошкой, а ты рыдаешь в ее элегантный полосатый пиджак. – Не переживай так сильно. Все будет хорошо. Ты голоден? На, подкрепись.

Непонятно откуда, может из кармана пиджака, Эльвира Владимировна достает сверток и протягивает тебе его содержимое.

Кусок жареного мяса. Сочного, еще теплого, ароматного.

Ты проглатываешь его целиком. Весь сразу. Облизываешься.

И позволяешь почесать себя за ухом.

Rattus norvegicus (Крыса)

1

Нет, это невозможно, убеждает себя Тамара Павловна, невозможно. Я живу на седьмом этаже нового кирпичного дома, седьмой этаж – для него слишком высоко. Он бы не смог. Ему не хватило бы смелости и наглости. Для таких, как он, и второй-то – чересчур. Как же он умудрился? Как ему только удалось? Однако все говорит за то, что он есть.

Тамара Павловна придирчиво осматривает свою кухню. Достает из шкафчиков посуду, обнюхивает каждую тарелку и кастрюльку, заглядывает в пакеты с крупами и макаронами.

И хуже всего, думает Тамара Павловна, я даже не знаю, что делать. Переставлять кастрюли и макароны – не выход. Тамара Павловна никогда раньше не попадала в такую ситуацию. Не оказывалась в непосредственной близости к нему. К Врагу.

Может, он еще и не один. Если так – я пропала, думает Тамара Павловна. Мне нужно бежать отсюда. Соберу минимум вещей, ну там паспорт, деньги, фотографии Софии Ротару – и уйду отсюда. Жить в одной квартире с врагом я не буду. У меня есть гордость. Я люблю чистоту и гигиену. Я просто помешана на чистоте. Посмотрите на мою квартиру: все сияет и благоухает. Никакой пыли. Все вещи на своих местах. Разложены ровненько и аккуратно, в соответствии с цветом и размером. А он (или они) все испортил. Ворвался в мое идеальное жилище и испаскудил его. Теперь я воняю. Да, я уже чувствую, как начинаю вонять. Никакая дезинфекция не спасет от этого ужасного гнилостного запаха.

Тамара Павловна пытается отодвинуть холодильник, но вдруг бросает его и садится на стул возле окна.

А что я сделаю, думает она, когда он выскочит оттуда, из-за холодильника? Я беззащитна перед ним. Он выскочит и первым делом кинется на меня. Раздерет когтями лицо. Выест глаза, откусит нос своими тоненькими и острыми, как бритва, зубками. Может, он только того и ждет, чтоб я отодвинула холодильник и выпустила его на свободу. Может, он не может пролезть под ним из-за своего толстого и длинного живота. Нет, отодвигать холодильник – это ошибка. Пусть сидит там, как в тюрьме, а я тем временем подумаю.

Тамара Павловна замечает, что вся дрожит от страха и отвращения. Ей так жалко себя. Ну почему это должно было случиться? Разве она заслужила такое? И почему вообще так бывает, что кто-то ни с того ни с сего влезает без разрешения в чье-то жилище и напрочь разрушает его уют, разрушает все, над чем человек работал многие годы, что создавал ценой великих усилий и стараний?

Ненавижу, думает Тамара Павловна. Как же сильно я ненавижу.

Она одевается, складывает в сумочку паспорт, деньги и фотографии Софии Ротару, плотно закрывает кухню, потом – на ключ – квартиру и выходит на улицу. У подъезда на лавочке, как всегда, сидит бабушка Алевтина. Отдыхает.

– Куда-то собрались, Тамарочка Ивановна? – спрашивает бабушка Алевтина. – Если в магазин, то купите мне, пожалуйста, сахар, деньги я отдам.

Тамара Павловна не выдерживает. Ей так тяжело. Она должна поделиться с кем-то своим горем. Плача, она обнимает бабушку Алевтину и говорит обреченно:

– Крыса выгнала меня из дома.

Бабушка Алевтина слыхала в своей жизни и не такое. Ее не смутишь и не испугаешь. Бесстрашная бабушка Алевтина просидела на лавочке у подъезда много лет и помогла множеству людей. Люди подсаживаются к ней, будто бы на минутку, передохнуть, а на самом деле – чтоб рассказать про свою беду и услышать в ответ мудрый совет.

Но дело Тамары Павловны – не из легких – понимает бабушка Алевтина.

Ты вернулся, думает она, ты пришел, чтобы мне отомстить.

– А откуда вы, Тамарочка Павловна, знаете, что это таки крыса? – сладеньким голоском, так, чтоб еще больше не переполошить, спрашивает бабушка Алевтина. – Вы ее видели? Крысы редко забегают в высокие кирпичные дома. Мыши могут, а крысы – навряд.

– Это крыса, нет – крыс, – отвечает, уточняя, Тамара Павловна и начинает рыдать еще сильнее. – Я знаю, это он. Я его слышу. Чувствую его запах! Слышу, как он подрывает паркет за холодильником и как довольно посапывает!

– Ну-ну, Тамарочка Павловна, я вам верю, – говорит бабушка Алевтина и поглаживает соседку по спине. – Крысу невозможно спутать с мышью, да. Раз вы говорите, что это крыс, – значит, крыс. Только он может посапывать за холодильником.

– И посапывает! – плачет Тамара Павловна. – И скребется так, что мурашки по телу бегают! А иногда храпит! Если бы вы слышали, как он храпит! Как… как…

– Как мужчина, – подсказывает бабушка Алевтина.

– Да, как мужчина, мужик!

Бабушка Алевтина сокрушенно покачивает головой, а ее руки незаметно для Тамары Павловны начинают нервно подрагивать.

Ты пришел, думает бабушка Алевтина. Через столько лет. Не поленился. Хотя был таким ужасно ленивым. Но я тебя не боюсь, твердит она про себя, мне не из-за чего тебя бояться. Я нисколько перед тобой не виновата, а наоборот – сделала то, что и должна была сделать.

– Как мне теперь быть?! – Тамара Павловна заламывает в истерике руки. – Я не могу туда вернуться! Я не смогу переступить порог собственной квартиры. Он там сидит. Притаился! Торжествует!

– Во-первых, – начинает бабушка Алевтина, – нужно успокоиться и перестать его бояться. Он как раз хочет, чтоб его боялись. Но на самом деле это всего лишь крыса. Грязная, гадкая, облезлая и вонючая, но небезобидная.

– Я знаю, что делать, – говорит Тамара Павловна, – купить крысиного яда! Он съест и умрет.

Какая она еще молодая и неопытная, думает бабушка Алевтина, глядя на сорокалетнюю Тамару Павловну. Наивная. Думает, с ним так легко разделаться.

– Так-то оно так, – размышляет бабушка Алевтина, – но он отраву не тронет, не станет ее есть.

– Почему? – удивляется Тамара Павловна. – Яд специальный, крысиный. Он ничего не заподозрит. Съест и сдохнет. Почему бы крысе не съесть специальную крысиную отраву?

– Потому что крысы хитрые.

Да, хитрые. Ты был хитрый, думает бабушка Алевтина, а я – хитрее. Я тебя обдурила. С тобой иначе было нельзя.

– Когда-то, – говорит бабушка Алевтина, – ко мне в квартиру тоже забежал крыс. Я боролась с ним четыре года.

– Четыре года?! – У Тамары Павловны голова идет кругом.

– Да, четыре года. У нас была такая игра. Кто кого обдурит. Кто окажется хитрее. И он проиграл.

Бабушка Алевтина с гордостью выпрямляет спину, будто и до сих пор с кем-то воюет.

– Вот что я вам, Тамарочка Павловна, скажу. Возвращайтесь к себе домой. В конце концов, это ваш дом, так поборитесь за него. Не бойтесь крыса. Живите с ним. Изучите его характер. Войдите к нему в доверие. А затем, когда он уже перестанет от вас прятаться, когда доверится вам и потеряет бдительность – тогда нанесите ему смертельный удар. В самый неожиданный момент. Исподтишка. В спину. Как и подобает настоящей женщине.

Представьте себе, что бабушка Алевтина не всегда была бабушкой. Когда-то, а это было очень давно, она была просто Алевтиной. Не красавицей, но и не уродиной. Не мудрой, но и не глупой. Не богатой, но и не бедной. И у нее был муж, с которым она прожила четыре года.

Они познакомились в техническом училище. Алевтина работала уборщицей, а он сторожем. Звали его Омельян. Толстый и неуклюжий, любил громко хохотать и отпускал сальные шутки.

Омельян смотрел на Алевтину как на миску, полную салата оливье, который нужно съесть, чтоб не испортился до завтра. Алевтина перепутала этот его голодный взгляд со страстью. Расписалась с ним и привела к себе домой, в квартирку из двух маленьких комнат.

Омельян сразу у нее прижился. Обложил квартиру своими вещами, которые ни к каким из ее вещей не подходили. Заполонил комнаты своим неприятным запахом, очень напоминающим запах гнилой картошки. Беспрерывно с чем-то возился, в чем-то копошился, таскал на балкон с улицы разный хлам приговаривая: никогда не знаешь, что тебе может пригодиться.

Он не чистил утром зубы и вообще их никогда не чистил. Не мыл свою густую рыжую шевелюру, не стриг волоски, что росли у него из ушей и носа, а на мизинце правой руки отрастил длинный, как у женщины, ноготь, который использовал как открывашку для баночных консервов.

Омельян непрерывно курил в квартире и сбрасывал пепел в любимые Алевтинины вазы. Его постельное белье всегда было аж черное, а носки воняли канализацией.

Но наихудшее происходило ночью. У Омельяна была привычка ночью есть. Алевтина засыпала, а он брел на кухню и пожирал все подряд. Сладкое, соленое, кислое, горькое, холодное, сырое, жареное, тушеное, маринованное, несъедобное. Сало с мандаринами, мясо с мороженым, вермишель с карамельками, сосиски со сливовым повидлом, кильку вместе с алюминиевыми ложками.

– Какая разница, что с чем есть, – говорил он, – в животе все равно все перемешивается.

После себя Омельян оставлял на кухне горы грязной посуды, кучи перьев, костей и крошек, пустые банки-склянки, бутылки, стаканы, яичную скорлупу на полу и масляные плямы на подоконнике. Его глаза после ночных трапез становились маленькими и красными, сытыми и довольными. Глаза крысы, которой хорошо живется. Алевтина узнала эти глаза. Она поняла, что пропала и пропадет еще больше, если не будет бороться. Привела домой крыса, так теперь должна с ним бороться. Либо он, либо она.

– Даже не думай, – предупредил Омельян Алевтину. – Я не такой дурак. Ты от меня не сможешь отделаться. Я хитрый.

Тамара Павловна возвращается к себе домой и быстро включает везде свет. На первый взгляд – ничего не изменилось. Все так, как и было. Но это только на первый взгляд. Он здесь ходил, думает Тамара Павловна. Он всюду побывал. И на моей кровати наверняка полежал. И в ванной. И на столе все обнюхал. Всюду оставил свой гадкий гнилостный запах.

Но действительно, почему я должна отдавать ему свою квартиру? Квартира моя, и в ней останусь я, а не он.

Тамара Павловна включает телевизор, чтобы не так сильно бояться. Но она знает, что там – в кухне за холодильником – притаился ее враг. Сопит. Ждет подходящего момента, чтобы напасть.

– Крысик! – вдруг заводит Тамара Павловна. – Не бойся меня. Я ничего плохого тебе не сделаю. Наоборот, накормлю тебя. Что ты любишь? Хлеб? Или колбаску? Или, может, и то и другое?

По ту сторону холодильника тишина. Сопеть тоже перестало.

Тамара Павловна отрезает кусочек от белого батона и кидает его за холодильник.

– Или, может, намазать батон маслом? – Тамара Павловна никогда не догадывалась, что способна на такие нежные интонации. – А воды? Тебя, наверное, мучает жажда? Хочешь питеньки? Воды? Молока? Пива? У меня есть для тебя пиво. Ты любишь пиво, правда?

Игра выглядела так:

– Любимый, – щебетала Алевтина, – я даже и не думала ни о чем таком!

Омельян недоверчиво щурил свои маленькие красные глазки.

– Я не хочу от тебя отделываться! Я хочу состариться с тобой и умереть на одной подушке! Вот чего я хочу.

Омельян говорил:

– Ну-ну, так я тебе взял и поверил.

Но ему было приятно. Омельян видел, что Алевтина боится, а большего от своей жены он и не требовал. Страх и любовь – это одно и то же. По крайней мере так думал Омельян, и в чем-то он был прав.

Он стал очень осторожным. Еду покупал и готовил себе сам. Никогда не поворачивался к Алевтине спиной. Никогда не оставлял ее одну надолго, очевидно, для того, чтоб не дать время детально спланировать нападение. Алевтина улыбалась и неизменно называла Омельяна «любимым». Расспрашивала, как идут дела на работе и не болит ли у него сегодня живот.

– Не болит, ничуть не болит, – торжествующе отвечал Омельян, поглаживая себя по столитровому животу, – и, знаешь, Алюся, у меня никогда не болит живот. Он у меня железный.

Однажды с Омельяном случилось несчастье. В его смену обокрали техническое училище. Вынесли из лабораторного кабинета демонстрационный станок. Омельян мог поклясться, что не спал в ту ночь ни секунды. Потому что он такой – очень ответственный. Он безупречно сторожил свое училище. Он любил его. Он даже по собственной инициативе выморил в училище всех тараканов. И тут такой прокол. Почти невероятный. Вынесли станок, не сломав ни единого замка, не повредив ни окна, ни двери.

Омельян пришел домой как побитый пес. Алевтина встретила его с распростертыми объятиями.

– Любимый, как дела на работе?

– Плохо, – ответил Омельян. – Ночью украли станок. Мне – выговор, стоимость станка вычтут из зарплаты.

– Бедняжечка!

Алевтина целовала мужа в голову и в живот, прижималась к нему, мурлыкала и ластилась, как настоящая породистая кошка.

– Ляг, отдохни, – подпевала Алевтина, – тебе нужно отдохнуть, любимый. У тебя стресс.

И правда, думал Омельян, мне нужно отдохнуть, у меня стресс. И лег. Укрылся пледом почти с головой, так что виднелись только его узенькие красные глазки. И не спал. Он боялся в этот тяжелый для себя момент утратить бдительность.

К вечеру у Омельяна поднялась температура. Он постанывал под одеялом, а Алевтина неизменно сидела рядом и ласково приговаривала:

– Бедняжечка мой! Не думай ты об этом станке! Все будет хорошо! Тебе нужно отдохнуть. Доверься мне.

– Я хитрый, – повторял в лихорадке Омельян, – я очень хитрый! Что случилось с моей хитростью?

Тамара Павловна намазывает хлеб маслом, кладет сверху кружок ливерной колбасы и бросает за холодильник. По ту сторону – хруст и довольное урчание.

Он ест, радуется Тамара Павловна, он доверяет мне.

Прошел месяц с тех пор, как Тамара Павловна решила с ним бороться.

– Дорогой мой крысик, – говорит она перед тем, как лечь спать. – Не грусти без меня. Займись чем-нибудь, развлекись. Вся моя квартира в твоем распоряжении. Бегай сколько хочешь. Не бойся. Я ничего плохого тебе не сделаю. Но и ты имей совесть. Не прыгай ночью по моей кровати.

Иногда среди ночи Тамара Павловна подскакивает на постели, потому что ей кажется, что он только что был здесь, прямо под одеялом, совсем близко. Она в панике включает ночник и вглядывается в темную комнату. В каждый угол, в каждый закоулок. Нигде ничего. Тишина.

– А знаешь, – говорит Тамара Павловна, начищая и без того чистый чайник, – мне как-то даже веселее с тобой, крысик. Раньше мне было так одиноко, не с кем и слова молвить. А теперь видишь – говорю без остановки. Все тебе рассказываю. Тарахчу, словно какая-то базарная баба. Ты уж прости меня. Хочешь колбаски? Я купила палку «Московской». Такая хорошая, жирная.

Омельян никогда не забудет этот поцелуй. Алевтина никогда еще так не целовала его. С такой страстью.

Она наклонилась над ним, мокрым от пота, изможденным, несчастным, – и поцеловала в губы. У Омельяна аж в голове затуманилось. Стало тихо, уютно и блаженно. Стало совсем не страшно.

– Алевтина, – прохрипел он, – скажи мне. Скажи правду. Ты любишь меня?

Алевтина преданно глядела Омельяну прямо в глаза. Тридцать секунд, минута, две. Омельян ждал, и это ожидание было для него наиневыносимейшим в жизни. Он хотел, чтоб она ответила «да». В то длинное, бесконечное мгновение Омельян отдал бы всю свою мелкую крысиную душу, только бы она сказала «да».

– Я люблю тебя, – ответила наконец Алевтина.

И Омельян просиял. Мир вокруг него захлебнулся от счастья.

– Я знал это, – сказал Омельян. – А теперь, Алевтина, принеси мне что-нибудь поесть.

Тамара Павловна вскакивает на своей белоснежной постели с отчаянным криком, но на этот раз совсем по другой причине. Крыс здесь ни при чем. Ей приснился кошмар. Ей приснилась София Ротару.

– Крысик! Милый! – кричит она. – Мне так худо сейчас! Мне приснился такой страшный сон!

Тамара Павловна любит Софию Ротару. Смотрит по телевизору каждый ее концерт. Вычитывает из газет мельчайшие подробности ее жизни. И Тамаре Павловне кажется – нет, она уверена, что София Ротару об этом знает. Наверняка она ощущает в себе такую же точно любовь. Ну посудите сами! Каждый раз, во время своего концерта по телевизору, София Ротару смотрит прямо на Тамару Павловну. Тамара Павловна даже экспериментировала. Отходила от телевизора в сторону, и София Ротару вела глазами за ней. Она поет только для Тамары Павловны. Она ее тоже любит. Тамара Павловна в этом не сомневается.

– И вот, – голосит Тамара Павловна среди ночи, – мне приснилось, что я в зале, на ее концерте. Насобирала денег на билет, купила большой букет красных роз и жду. София Ротару на сцене, поет как всегда пречудесно и смотрит только на меня. Я сразу это замечаю. Я улыбаюсь ей, а она улыбается мне в ответ. Я счастлива, мои предположения подтвердились. София Ротару знает обо мне, она ждала, когда же я приду на ее концерт, подарю ей букет роз, заговорю с ней. Она тоже меня любит. И это естественно, крысик, любовь за любовь – так в этом мире и должно быть. Концерт заканчивается, Софии Ротару дарят охапки цветов, я не успеваю. Жду, когда толпа разойдется. Хочу побыть с ней наедине. Наконец остаемся только я и она. Пустой зал. Только я и она. Я счастлива – она тоже. Протягиваю ей свой букет. София Ротару благодарит. Я говорю: я пришла. А София Ротару: очень вам благодарна, приходите еще. Я ничего не понимаю. Думаю, наверное, она стесняется сделать первый шаг. Я ловлю ее за руку, ловлю ее взгляд и говорю: это я, ты узнаешь меня? София Ротару вырывает руку, отталкивает меня, хочет уйти. Думаю, наверное, боится. Говорю: не бойся меня, это я, ведь ты ждала меня, правда? И тут, милый крысик, происходит что-то страшное. Кошмарное. Двое здоровенных парней хватают меня под мышки и тащат к выходу. Я кричу, умоляю, пытаюсь вырваться, но они непоколебимы, как груды камней. Я кричу: София, Софийка, куда же ты? Не отталкивай меня! Это я! Я тебя люблю! А она стоит на сцене и молчит. Холодно наблюдает за тем, как меня, словно шкодливого пса, выбрасывают на улицу. Выбрасывают. Прямо в лужу. Я болтаюсь там, слезы жалости смешиваются с грязью, и я понимаю, что осталась такой одинокой, крысик, если б ты только мог это понять. Какой одинокой я осталась!

Тело Тамары Павловны вздрагивает от тяжких рыданий.

Вдруг в темноте ее спальни вспыхивают два красных огонька. Огоньки приближаются. Они уже совсем близко.

– Крысик, это ты?

На постели Тамары Павловны мелкие, но уверенные шажки.

– Мой маленький, ты пришел пожалеть меня?

Тамара Павловна перестает плакать. Вот он – этот ответственный момент. Прямо возле ее лица, напротив, рыжая мордочка ее врага. Тамара Павловна гладит его по спине, а он лижет ей руку. Одно невинное движение, одно малейшее усилие – и Тамара Павловна снова станет свободной, тонкая шейка хрустнет – и все. Вот он – этот ответственный момент.

Алевтина подает Омельяну огромную тарелку жареной картошки. Любимая его еда. Над тарелкой поднимается пар, картошка еще горячая, только что со сковородки, с луком и перчиком. Омельян ставит тарелку перед собой и с аппетитом вдыхает душистый аромат.

Алевтина все время рядом, словно солдат во время ответственной военной операции. Она немного бледна, но Омельян этого не замечает.

– Алевтинка, спасибо тебе, – говорит Омельян, – картошка так хорошо поджарена, с обеих сторон, как я люблю.

– На здоровье, любимый, – отвечает Алевтина.

Омельян уминает картошку, а Алевтина с довольным видом за этим наблюдает.

– Ешь, мой любимый, ешь, – говорит она, – только жуй как следует, не глотай целиком.

Омельян жует. Он целиком не глотает.

Как хорошо, думает он, как все быстро может измениться к лучшему. Еще сегодня утром Омельян был уверен, что его жизнь кончена, но сейчас он опять счастлив. Алевтина любит его, он любит ее и любит поесть. И вот у него появилось и то и другое. И любовь, и еда. И не нужно быть осторожным. Война закончена. Они вместе состарятся и умрут на одной подушке.

Внезапно вилка выпадает из рук Омельяна.

– Алевтина, – кричит он, – у меня заболел живот!

– Любимый, сейчас пройдет. Наверное, слишком много съел. Так бывает.

– Живот! Мой живот! Он очень болит!

– Бедняжечка!

Омельян корчится на кровати. Кричит. Алевтина неподвижно стоит рядом, как солдат, который хочет видеть, как его бомба уничтожает город.

– Я вызову «скорую», – говорит Алевтина. – Потерпи. Врачи тебе помогут.

И улыбается.

– Алевтина! – Лицо Омельяна искажается от ужасной догадки. – Ты отравила меня! Ты отравила меня!

– Да, любимый, отравила, – мурлычет Алевтина. – Потерпи, сейчас все пройдет.

2

Бабушка Алевтина сидит на лавочке возле подъезда. Вечереет. Впервые за два длинных зимних месяца с запада подул свежий весенний ветер. Бабушка Алевтина вдыхает его запах полной грудью.

Тамара Павловна купила бабушке Алевтине сахар.

– Спасибо, Тамарочка Павловна, – говорит бабушка Алевтина, – если бы не вы, то пила бы я еще долго несладкий чай.

– Ну что вы, дорогая! Зачем же тогда соседи? Мне вовсе не тяжело покупать вам сахар.

Тамара Павловна подсаживается на лавку рядом с бабушкой Алевтиной. Тамара Павловна сияет счастьем – бабушка Алевтина фиксирует существенное изменение в ее поведении.

– Тамарочка Павловна, как у вас дела?

– Спасибо, хорошо!

– А как ваш… хм… гость?

– Я все сделала так, как вы сказали. Его больше нет.

– Вот и прекрасно! – Бабушка Алевтина довольно потирает руки.

Как хорошо, думает она, что женщины умеют быть солидарными. Женщины никогда не оставят друг друга в беде.

Тамара Павловна заходит в свою квартиру. Сразу направляется на кухню, чтобы приготовить себе чай.

– Сегодня на работе такое смешное случилось, – вслух говорит Тамара Павловна, – Олена Прокопив сломала руку… – прихлебывает чай, он горячий. – В магазинах снова все подорожало. Десяток яиц уже восемь гривен!

Тамара Павловна вздыхает. Смотрит куда-то в глубину своей кухни.

– Я так одинока, – наконец говорит Тамара Павловна, – очень одинока. Но теперь мне легче. У меня есть ты.

«Лав – из»

Я и моя священная корова

1

Я ненавидела свою корову, а она – меня.

Хотя мы и были два сапога пара: обе псишки. Мы конкурировали друг с другом, кому быть более ненормальной, и корова всегда одерживала надо мной верх, потому что бегала гораздо быстрее. У нее было четыре ноги, а у меня – всего две.

Бывало так: идем мы с ней по селу, полдень, солнце печет, у меня нос облупливается от полуденного зноя, она, черная, как смола (несмотря на то что ее мать была целиком белой), тихонько трюхает впереди, время от времени предупредительно оборачиваясь, чтоб зафиксировать смену моего настроения. Я ей говорю:

– Сука, ну теперь хоть, когда все кончилось, ты мне можешь объяснить, зачем нужно было удирать в лес?!

Ласька хлопает большим черным глазом в мою сторону и молчит.

– Ты не подумала, каково это мне?! – начинаю я повышать голос. – Ты же видела, что я читаю книжку! И книжка очень интересная! Если бы ты в жизни прочитала хоть одну книжку, то знала бы, как это, когда читаешь, а какая-то дурная корова, за которой ты вынуждена присматривать, как сумасшедшая срывается с места и дует прямо в лес!

Ласька рассчитывает, что я сделаю скидку и спишу ее вину на оводов и мух.

– Мало ли что – оводы и мухи! Меня они тоже кусали, но я же не бегу в лес!

Мы проходим мимо хаты Вуланов. У калитки стоит Люба Вулан – глухонемая девчонка, которую каждый день на пастбище «любит» ее нормальный младший брат. Она каждый раз при этом как-то по-дурному хохочет, и мне всегда от этого смеха становится жутко.

– Ты знаешь, как мне хотелось тебя отлупить? – продолжаю я. – Очень хотелось! Но ты так быстро бегаешь, что мне не угнаться! Вот вернемся домой, и тогда я тебя наконец набью. Хорошенечко набью! Палкой! Чтоб ты помнила!

Проходим хату Камайкиной. Я подгоняю свою корову, потому что боюсь с ней, с Камайкиной, встречаться. Она – старая маразматичка, которая два года уже как на меня охотится. Ласькина мать распотрошила в поле ее копну сена, пока я читала «Отверженных» Гюго.

Еще одна хата, за ней моя, а потом сельмаг, в котором ничего не продается, кроме сладкой сильногазированной воды «Яблоко», жвачки «Turbo» и спичек.

– Ох, как же я тебе задам! Аж дубрава зашумит!

Корова встревоженно хлопает на меня своим большим черным глазом и низко опускает голову, словно хочет пощипать на дороге травку.

– Нечего бить на жалость! Я уже сколько раз тебя жалела, а ты – опять за свое?!

Калитка дома моей бабы распахнута настежь и, чтоб не закрывалась, подперта кирпичом. Ласька сейчас нырнет в калитку, попьет под ясенем воды (хотя я буду кричать, чтоб баба дала ей не воды, а дуста, потому что она уже успела нахлебаться какой-то дряни из лужи), Ласька посмотрит на бабу жалобно-жалобно, словно я ее не пасла, а пытала раскаленным железом, а я буду кричать, чтоб баба спутала ей ноги и привязала, потому как она, корова, – дурноватая.

Ласька замедляет шаг, немного раздумывает. До калитки несколько метров. Отсюда хорошо видно подворье Васильковских: высокая худющая мама и три рыжие, как мыши, девочки. Они сидят на ступеньках крыльца и ждут, когда помрет их старая тетка.

– Иди-иди, не бойся, я буду тебя бить не очень сильно!

Но Ласька внезапно принимает кардинальное решение и скорым ходом, в одно мгновение, проносится мимо калитки, галопом мча дальше.

– Ах ты ж и сука! – кричу я и бегу за ней. – Вернись! Куда ты летишь! Все равно никуда от меня не денешься!

Корова знает, куда ей деться. Она устремляется прямиком к магазину, и я не успеваю в очередной раз обозвать ее сукой, так как она вбегает в открытые железные двери и исчезает внутри.

Сельмаг когда-то был начальной школой. Моя баба отучилась здесь два года, а потом стала пасти корову. Все, что случается, происходит не просто так. Ласька забежала в бывшую школу, по-видимому, для того, чтобы отмолить грехи бабиных коров, и особенно той, из-за которой баба так и осталась неграмотной.

За прилавком сидит Мурашка – старшая продавщица, для которой дело чести – отсидеть до конца положенное время в пустом магазине. Она меланхолически смотрит на мою корову, а корова умоляюще – на нее. Если бы за коровой не влетела я, Мурашка точно сказала бы Лаське:

«Я вас слушаю. Что вы хотели?»

– Ласька! Пойдем домой! Обещаю, что не буду тебя бить, – устало говорю я. – А хотите, – обращаюсь я к Мурашке, – давайте зарежем эту корову, и у вас будет чем торговать.

Мурашка поначалу радуется, но вовремя спохватывается:

– А баба не будет против?

– Бабе мы не скажем. Я навру, что корову забрали в дурдом…

Наконец мы – две псишки – приходим домой.

Баба встревоженно выглядывает из-за ворот.

– Где ж вы так долго? – говорит она и дает Лаське пить из ведра холодную колодезную воду.

– Дайте ей лучше дуста, а не воды, – еле хватает меня на хоть какую-то защитную реплику.

Ласька трется о худенькое бабино плечо, словно домашний пес.

– Маленькая моя, – гладит корову баба, – устала? Хочешь питеньки?

– Очень устала, – отвечает Ласька. – Больше всего из-за нее, – кивает она в мою сторону, – как она меня мучает! Когда уже наконец за ней родители приедут?!

Родители приедут через несколько дней. Немного осталось. Меня перед школой нужно как следует отмыть, особенно отскрести грязь, въевшуюся в пятки, и вывести вшей. Нужно купить тетрадки и дневник. Так что они могут приехать вот-вот, сука ты паршивая, Ласька.

2

Люба Вулан не всегда была глухонемой. В детстве она упала с чужой черешни, когда хозяин застукал ее за кражей ягод. После этого, от перепуга, она больше не проронила ни слова.

Хотя некоторые говорят, что она родилась без верхнего нёба и вообще никогда не разговаривала.

Люба носит длинные потрепанные юбки и ходит босиком в любую погоду. С целью экономии ее всегда стригут наголо. Когда у нее месячные, она ходит заляпанная кровью.

Люба стала для своего брата первой женщиной…

3

Васильковские: худющая мама и три рыжие девочки сидят на ступеньках и ждут, когда умрет старая тетка.

Когда она умрет, ее хата достанется им, а пока им жить негде. Сейчас они вчетвером живут в старенькой летней кухне. Рыжие девочки ждут с огромным нетерпением, когда же наконец смогут перебраться в роскошные, покрытые мохом и цвелью, как и сама тетка, хоромы и будут прыгать на затхлых, но вышитых подушках, а спать – на перинах, набитых куриными перьями.

Первыми словами самой младшей было:

– Тетенька, а когда вы умрете?

На что тетенька ответила:

– Умру, доченька.

Девочки по очереди носят в дом для старухи еду и питье. Они тихонько заходят в комнату, встают возле кровати и какое-то время молчат – в надежде, что тетка уже не отзовется. Она живет целое столетие.

Васильковская-старшая каждый день ездит на поезде на работу в Коломыю. Она служит вахтершей в Историческом музее. Когда работники музея не выходят на работу, а такое случается почти всегда, Васильковская закрывается внутри и никого не впускает. Редкие посетители – любители старины или подвыпившие польские туристы – тарабанят в дверь, просят впустить (ведь сегодня не выходной и музей должен быть открыт), а Васильковская выглядывает в маленькое оконце, как испуганное привидение, как музейный экспонат XVI столетия, и отрицательно качает головой – мол, сегодня История недоступна, у нее депрессия, а я всего лишь Васильковская, у которой три рыжие дочки и бессмертная тетка.

Маленькие Васильковские ходят вечно голодные, в разноцветных ярких платьицах, подаренных им жителями села, с бантиками в волосах, но без трусов. Из носа у них постоянно течет, и девочки смачно слизывают свои сопли. Ноги по колено в грязи.

Васильковские такие рыжие, и веснушки на их лицах такие яркие, что иногда они напоминают мне большой цветок подсолнуха, в котором спрятался замурзанный чертенок.

4

Когда корова заболела, баба стала ее выводить каждую ночь на прогулку.

Ласька начала доиться молоком с кровью и тоскливо мычать.

Я сижу у ворот и высматриваю родительский автомобиль, баба водит корову кругами по двору.

– Доча, ты не сиди там, – говорит мне баба, – уже поздно. Видать, они ноне не приедут.

– Они могут приехать и поздно ночью. Им не страшно на машине.

– А может, у них срочная работа, – продолжает размышлять вслух баба.

– Тяжко, ох, тяжко, – добавляет от себя Ласька, – кровь в молоко пошла.

Я очень жду маму и в то же время боюсь ее. Представляю, как она прижмет мою голову к груди, а потом вдруг отпрянет:

– Таня! У тебя вши в волосах!

Я притворюсь удивленной:

– Что ты говоришь? Какие вши?

– Они скачут по твоей голове, как кони! Как ты довела себя до такого?!

– Мама, у меня нет вшей!

– А это что?! – Она вытаскивает из моих волос большую толстую вошку. – Ты что, вообще не расчесываешь волосы?! Не моешь голову? Ну как их могло расплодиться так много?!

– Мама, здесь у всех детей есть вши! Я не виновата. Они перескакивают!

Я очень боюсь маминого приезда. Когда-то она так же отреагировала, обнаружив у меня острицы. Потом я сидела за сараем и выколупывала остриц палочкой из собственных какашек, чтобы убедить маму в их полном отсутствии.

– Не нужно оставлять меня у бабы так надолго! Скоро я буду не только пасти корову, но и доить ее!

Баба гладит Лаську по голове и медленно водит ее по двору. Ласька смирно топает туда-сюда.

– Баба, зачем вы водите ее по двору?! – кричу я от ворот.

– Она хочет погулять. Ты хочешь погулять, правда, Лася?

– Правда, – отвечает Ласька.

5

У Камайкиной есть молодая красивая дочь Люда, которая когда-то была активным инициатором превращения детской сельской библиотеки в бильярдный клуб. Старая толстая библиотекарша вынуждена была отдать часть книжек в филиал соседнего села, а часть просто раздарить местным детям. Мне тогда перепали «Приключения Электроника» и «Маленькая Баба-яга», поэтому я искренне радовалась появлению бильярдного клуба.

Люда блестяще играла в бильярд, еще она играла на гитаре, и у нее была татуировка на левой руке. Ее парень приезжал к ней из Коломыи на мотоцикле. Осенью должны были сыграть свадьбу. А в конце лета Люда поехала с друзьями в Тлумач и выпрыгнула там с третьего этажа.

– Не подходи, а то я прыгну, – сказала Люда своему пьяному другу, стоя на подоконнике какого-то тамошнего общежития.

Друг не поверил и попробовал подойти.

Люда сломала позвоночник и навсегда осталась прикованной к инвалидному креслу, которое купили за счет сельсовета. Ее парень несколько раз еще приезжал, удостоверился, что Люда на ноги никогда не встанет, и свадьбу по обоюдному согласию отменили. Последнее, что он ей сказал, было:

– Я тебя люблю и всегда буду любить. Если ты все-таки поправишься, дай мне знать. Даже если я буду женат – все равно вернусь к тебе.

И сразу после этого женился на другой.

Люда перестала играть в бильярд, зато научилась вышивать и не ходить. Руки стали для нее и руками, и ногами.

Тогда-то моя корова – мама Ласьки – и распотрошила копну сена у Камайкиных. Я потеряла ее из виду, так как зачиталась «Отверженными» Гюго.

Старой Камайкиной сразу же донесли, чья корова это натворила, а та была настолько добра, что в мгновение ока примчалась ко мне ругаться.

Я пробовала оправдаться, но на последние обвинительные вопли Камайкиной, которые она без устали вновь и вновь повторяла, мне ответить было нечего. Она кричала:

– Кто мне теперь соберет сено?! Кто мне его соберет?!

6

А еще есть Шапочка. Мальчик лет восьми, которого мама постоянно сдает в интернат и который постоянно оттуда сбегает. Мама тоже сбегает. Несколько раз в году. В Одессу. С любовниками. Но всегда возвращается.

У Шапочки эпилепсия, и, когда ему что-нибудь говорят, он отвечает:

– Что?

Я иду на кладбище, которое называю плодово-ягодным, Шапочка – за мной. На кладбище растет все то, что я люблю: клубника величиной с кулак, черешни, вишни, яблоки, грушки и сливы, белые и синие. Можно набрать себе полную пазуху чего захочешь, а потом «вкусно» прогуливаться между могил, изучая надписи.

Шапочка дышит мне в спину.

– Шапочка, я на кладбище, – говорю ему. – Ты со мной?

– Что? – отвечает Шапочка и на шаг отступает.

– Приглядел бы лучше за коровами. Как забредут в огороды – и мне, и тебе достанется на орехи.

– Что? – отвечает Шапочка и на шаг приближается.

– А ты не боишься ходить на кладбище, Шапочка?

Шапочка не знает, что сказать. Выбирает между «Что?» и «Не боюсь». Наконец отвечает:

– Не боюсь. Чего мне бояться? Когда умру, буду здесь лежать.

– Может, и не будешь. К тому времени, когда ты умрешь, на этом кладбище уже не останется места для твоей могилы.

– Почему это не останется? – обижается Шапочка и убегает куда-то за кусты.

Когда Шапочкина мама в очередной раз сбежала с любовником в Одессу, Шапочка пошел на Беремянский пруд, заплыл на два метра от берега и утонул. В воде его поймала болезнь.

– Шапочка, – говорили ему ангелы у небесных ворот, – зачем ты пошел купаться на Беремянский пруд? Ты же знаешь, что в воде тебя хватает твоя болезнь.

– Что? – ответил Шапочка.

– Смотри, Шапочка, это тебе не интернат. Отсюда не сбежишь.

Шапочка не знал, что сказать. Выбирал между «Что?» и «Захочу и сбегу!». Наконец ответил:

– Захочу и сбегу!

7

Некоторые груши лучше не рвать, они растут прямо на могилах, большие и сочные, похожие на человеческие черепа. Но я не суеверна и с удовольствием съем несколько десятков.

Вдруг вижу: стоит Люба Вулан рядом со своим нормальным младшим братом.

– Полезай на грушу, – велит Любе брат.

Люба хохочет и пытается поцеловать брата в лоб.

– Полезай на грушу, кому сказал!

Люба лезет на дерево. Прямо под грушей – могила Васильковского, отца трех рыжеволосых чертенят. Васильковский говорит Любе:

– Люба, не надо тебе на грушу, вот ты когда-то влезла на черешню – и что потом было?

– Быстрее-быстрее, – подгоняет Любу брат.

Люба добралась до первой толстой ветви и смеется.

– Выше лезь, – приказывает брат.

– Не нужно, Люба, – настаивает Васильковский, – твой брат дурной человек. Он хочет твоей смерти или смерти твоего ребенка, которого ты носишь в себе.

Люба влезла выше. Она повисла надо всеми нами и улыбается. Подол ее юбки задрался, и я вижу, что она тоже без трусов.

– А теперь прыгай, Люба! – кричит брат. – Прыгай на землю!

– Люба, не прыгай, – реву я, – ни в коем случае не прыгай!

Васильковский сокрушенно покачивает своими грушеподобными черепами меж ветвей.

– Прыгай, Люба!

– Не прыгай, Люба!

– Прыгай!

Люба готовится спрыгнуть.

И тут появляется моя корова. Ласька. У нее красное молоко и мычание тоскливое, скоро она сдохнет, но сейчас она знает, на чьей стороне добро.

Ласька заревела, как бык, пустила ноздрями огонь, ударила копытом о землю и кинулась рогами на Любиного брата.

Тот даже испугаться не успел, как кувыркнулся в свежевырытую Шапочкину могилу.

Ласька постояла над могильной ямой, посторожила еще несколько минут Любиного брата, а потом вернулась на пастбище рвать выцветшую траву и тоскливо мукать.

– Люба, зачем ты слушаешь этого придурка? – говорила я, помогая Любе слезть с груши.

– Потому что я его люблю, – ответила Люба.

– Послушай, а ты упала с черешни и потому стала немой или родилась без верхнего нёба?

– У меня нет верхнего нёба. – Улыбнувшись, Люба открыла рот, чтобы мне это показать.

Я ей отдала свои трусы.

8

Родители приехали утром в воскресенье, привезли мне шоколадки и абрикосы. Мама прижимает меня к груди, потом внезапно отстраняется и начинает кричать про вшей. Все точно так, как я себе и представляла.

– Мама, здесь люди такие несчастные, что вши им совсем не мешают. Тут у всех есть вши, даже у бабиных кур.

Вечером родители уже собираются уезжать.

– Я еду с вами, – говорю.

– Побудь еще недельку, – просит мама, – корова сдохла, баба очень горюет. Как ты оставишь ее сейчас одну?

Баба сидит на лавке возле летней кухни, смотрит на папину машину, на пса в будке, на своих вшивых кур, на пустой сарай и молчит.

– Я не могу тут оставаться! – чуть не плачу я. – Я больше здесь не могу! Неизвестно, кто умрет на этой неделе!

– Останься, – продолжает мама. – Еда есть, яблоки, грушки, виноград поспеет через несколько дней.

– Да-да, доча, – говорит баба, – оставайся, тут есть и то и се.

– Подождите меня, – плачу я, – только вещи соберу! Я быстро! Я с вами!

Вбегаю в комнату и наскоро собираю узел со своими майками, шортами, книжками, зубной щеткой, магнитофон «Карпаты», что-то еще.

Слышу, как отцов «запорожец» трогается с места.

– Подождите меня! – опрометью лечу на дорогу, где от отцовского «запорожца» уже и след простыл.

– Зачем вы меня здесь оставили! – Слезы горохом скатываются на грунтовую дорогу.

И вдруг появляется моя корова Ласька, наклоняется, и я вскакиваю ей на спину.

– Давай, Ласька! Скачи за той машиной!

Ласька скачет, как конь, галопом, я подпрыгиваю у нее на спине, ветер развевает мои волосы и осушает слезы. Мы с Ласькой как вошь на коне.

– Ласька! Здесь нельзя оставаться! Здесь кладбище, а не люди! Я им ничем не могу помочь!

Младшие Васильковские выбегают со своего двора мне навстречу и радостно пританцовывают.

– Она умерла! Тетка умерла! – кричат они.

– Отлично! – отвечаю я и скачу дальше.

– Мне нужно подкрепиться, – оборачивает ко мне голову Ласька, – не догоню машину, если не подкреплюсь!

Я отрываю кусок от своего бедра и бросаю Лаське в пасть.

Нас замечают родители в машине. Мама говорит папе:

– Езжай скорее! Она уже на хвосте!

– Как я тебе поеду скорее, – нервничает папа, – у меня газовый баллон протекает!

– Ласька! Давай, милая! Мы их можем даже перегнать! – победно кричу я. – Без трусов очень неплохо, оказывается! Ласька, давай! Перегоняем! Погнали отсюда!

– Ох, Таня, – кокетливо посмеивается Ласька. – Ну и псишки мы с тобой! Уж такие псишки!

Цветка и ее я

1

Когда я родилась, ей было шесть лет и она варила свой первый бульон.

Мама лежала в родильном доме. Папа уже неделю ел одни консервы и жареные яйца. Не мылся, не менял носки, не стелил постель, а спал прямо в кресле перед телевизором. Цветка ходила в свой детский садик и рассказывала всем, что мама поехала в Венгрию покупать ей модную зимнюю куртку.

Был апрель.

Цветка достала из холодильника куриный окорочок и варила бульон. Она еще могла бы сварить пельмени, выкупать отца, выстирать ему одежду, могла бы накричать на него, как это делала мама, могла бы надеть мамину ночную сорочку.

По вечерам она ходила с папой в спортзал на тренировки кунг-фу и часами, пока папа спарринговался в соседнем зале, бренчала на пианино собачий вальс.

Она толком еще не доставала до газовой плиты и, чтобы готовить, встала на табуретку. Надела мамин фартучек. Бросила в кастрюлю весь запас сушеного укропа. Не пересолила. Вообще не солила. Варила куриный окорочок абсолютно бесстрастно. Она могла бы хладнокровно, без малейшего сочувствия отрезать голову карпу и пожарить его с яйцом на маленьком-маленьком огне, как это делала мама.

– Что у нас сегодня на обед? – спросил папа.

– Бульон.

Папа ничуть не удивился. Он думал, что умение готовить у женщин появляется с первого дня рождения.

– От твоих ног воняет, – сказала Цветка.

– Оставь в покое мои ноги.

– Иди вымой руки и ноги.

– Ты еще хуже, чем твоя мама.

– Я не хуже. Я такая же.

Потом они вдвоем стояли под окнами родильного дома, взявшись за руки, как папа и дочка, счастливые и улыбающиеся. Мама показывала им в окно сверток со мной и жестами спрашивала, что они ели всю неделю. Папа отмахивался, мол, перебивались как-то, все это ерунда.

– Бульон! – кричала Цветка, но мама не понимала. – Скажи ей, что мы ели бульон!

Папа уже намеревался уходить.

– Нет, скажи, что мы ели бульон! – настаивала Цветка. – Почему ты не хочешь?

– Это что, так важно?

– Очень важно. Мы ели бульон, и мама должна это знать!

– У нее сейчас своих проблем хватает.

– Бульон – это не проблема.

– …она родила тебе куколку. Как ты ее назовешь?

Цветка ни минуты не колебалась. Она знала мое имя еще до моего рождения.

– Метла!

2

Она была худенькой и черноволосой, всегда в коротких мини-юбках, в элегантных туфельках на небольшом каблучке. Она ярко подкрашивала глаза и губы и носила большие висячие серьги в форме виноградных гроздьев.

Когда мне было шесть лет, я считала ее прекраснейшей девушкой на свете.

3

Мы спали в одной комнате: Цветка на раздвижном диване, я – в детской кроватке со снятыми перильцами.

Лишь только начинало темнеть, я переносила свою подушку к ней на диван и пристраивала рядом с ее подушкой, но так, чтобы Цветка не увидела и не успела мне запретить. К тому времени, когда она раздевалась и укладывалась спать, я была уже там – на краешке ее дивана, с головой укрытая одеялом, свернувшаяся калачиком, чтобы занимать как можно меньше места и как можно меньше ее раздражать. Порой Цветка со скандалом и криками заставляла меня вернуться в свою кроватку, а порой была доброй и милостивой.

Ее доброта таила в себе опасность. Цветка наносила удар в тот момент, когда я меньше всего этого ждала.

– У тебя красивые губы, – говорила мне Цветка перед сном, когда мы лежали рядом в темноте. – Лучше, чем у меня.

Меня распирало от гордости, и я, беззащитный звереныш с лучшими чем у нее губами, начинала хотеть большего.

– И волосы у меня лучше, чем у тебя. Гуще. Не такие редкие.

Цветка молчала.

– И ногти. Тверже, чем у тебя. И форма у них лучше…

Цветка молчала. Я в уме поспешно перебирала каждый свой орган и отмечала, какой из них стоит отдельного внимания. Раз уж выпал случай.

– Но я вся красивее тебя, – спокойно отрезала Цветка и поворачивалась на другой бок, чтобы спать.

– Я знаю, где ты прячешь от мамы дневник, – с угрозой в голосе, пытаясь отомстить, несколько раз шептала я, и мое горло, как аквариум водой, наполнялось слезами.

Цветка молчала. Делала вид, что спит.

Она никогда не поддавалась на шантаж.

4

У меня было два развлечения, когда я оставалась одна дома. Варить «шоколадку» и миллион раз, смакуя, прослушивать вновь и вновь виниловую пластинку с песней «Арлекино» Аллы Пугачевой.

«Шоколадку» я варила в алюминиевой мисочке из какао-порошка, сахара и молока.

Однажды какао-порошок кончился. Я перевернула вверх дном все кухонные шкафчики и не нашла ничего похожего на какао, кроме молотого кофе. Я решила, что это почти то же самое и «шоколадка» получится даже интересней. Добавила всего, что нужно по рецепту. А также масло, корицу и кардамон. Грецких орехов и изюм. Стояла над плитой на табуретке и старательно помешивала. Я не умела варить бульон, и сейчас не умею его варить. Я бы не смогла хладнокровно отрезать голову карпу и жарить его на маленьком-маленьком огне без толики сочувствия…

Кофе в алюминиевой мисочке вскипал странными большими пузырями и катастрофически быстро густел. Становилось все труднее помешивать эту смесь ложечкой.

Отчаявшись, я выключила газ и подставила мисочку вместе с «шоколадкой» под проточную холодную воду. Потом под горячую. Кофе так загустел, что превратился в камень и безнадежно пристал ко дну моей любимой алюминиевой миски. Не помогали ни вода, ни повторное разогревание.

Я не придумала ничего лучше, как спрятать результаты своего преступления – мисочку и ложку с намертво приставшей «шоколадкой» – под диван. Лучше было выкинуть все это в мусор.

На следующий день мы с Цветкой вместе возвращались домой – я из детского садика, она – из школы. Цветка шла по тротуару, я – по лужам. Вечерело.

Цветка сказала:

– Мама нашла миску, которую ты сожгла и спрятала под диван. Она очень злая. Сейчас будет на тебя кричать.

– Как она нашла? – Я очень не любила, когда мама на меня кричит.

– А как ты ухитрилась так сжечь миску?

– Я варила из кофе «шоколадку». Почему-то она стала твердой, как камень.

– Теперь получишь. Мама будет бить тебя ремнем. Ремень лежит в кухне на столе.

– Я боюсь возвращаться домой.

– Хочешь, я тебя спрячу?

– Как?

– Тихонько заведу на балкон, и ты будешь там сидеть, пока мама не перестанет злиться.

Мы неслышно вошли в дом, и Цветка закрыла меня на балконе. Мне там было очень уютно. Как в бункере или в шалаше.

Я сидела на полу, чтоб меня не увидели из комнаты. Сверху накрылась коцем, которым укутывали мешок с картошкой, сохраняя ее от замерзания.

Цветка была моим ангелом-хранителем до самого вечера. Я просидела на балконе шесть часов, и она таскала мне из кухни жареную картошку, бутерброды и соленые помидоры.

– Мама уже почти не злится, – сообщала она, – думаю, еще часок – и она совсем остынет.

– А что она говорит?

– Говорит, что ты идиотка.

Мне было очень грустно, я просила Цветку остаться со мной подольше, и она милостиво соглашалась.

– Если она так злится на меня, то я лучше уйду из дома. Совсем уйду.

– Ну а как же ты выйдешь? Она постоянно крутится в коридоре, увидит тебя и, прежде чем дать тебе уйти, хорошенечко всыплет.

– Спасибо, что ты мне так помогаешь, – растроганно говорила я.

– Но мы же сестры, должны всегда помогать друг другу.

В одиннадцатом часу вечера на балкон влетела заплаканная мама. Вытащила меня из-под картофельного коца и внесла в домашнее тепло.

Накормила меня и напоила.

Выяснилось, что она обошла всех моих подруг и обыскала весь район.

Про сожженную миску она ничегошеньки не знала.

Потом я лежала в маминой кровати, накрытая двумя одеялами, и кашляла. Мама с ремнем в руках бегала за Цветкой из комнаты в комнату, а Цветка кричала только одно: «Почему меня?!» Но не плакала. Она никогда не плакала.

Я слушала свою любимую виниловую пластинку: «Арлекино», потом «Птицу счастья», потом «Синий теплоход», потом зашла Цветка:

– Вечно мне из-за тебя достается. Как ты мне надоела!

– Почему ты злая? – спросила я.

– Зато меня папа больше любит! – крикнула почему-то Цветка и вышла из комнаты.

Это была неправда. Из всех обитателей квартиры № 62 сильнее всего ее любила я. Только боялась в этом признаться. Потому что Цветка ненавидела любовь во всех ее проявлениях.

5

Цветкой Цветку назвала наша маленькая милая бабушка, которая любила своих внуков, как это всегда бывает, больше, чем детей.

На самом деле Цветку звали иначе.

С.

Но бабушка изменяла наши имена в зависимости от того, что мы ей напоминали.

Цветка напоминала бабушке крапиву.

На кладбище, недалеко от бабушкиной хаты, была большая выкопанная неведомо кем яма, наполнявшаяся во время затяжных дождей водой. Может быть, это была чья-то неиспользованная по назначению могила.

Мы с Цветкой пошли смотреть, не водится ли там хоть какая-нибудь рыба. Цветка говорила, что водится. Она видела в яме дельфина.

Мы встали над ямой и двумя большими палками баламутили воду, чтоб дельфин выскочил на поверхность.

– В такой грязной воде дельфины не живут, – многозначительно сказала я.

– Не знаю. Может, это был не дельфин. Может – акула.

– Ну если акула – то все возможно. Акулы любят болото.

Моя палка утопла в болоте. Я потянулась, чтоб ее достать, пока еще один конец торчал над поверхностью воды, и плюхнулась туда сама.

Цветка побежала за бабушкой.

Я встала ногами на дно, и болото достигло моего рта. Нужно было задрать голову вверх, чтобы не нахлебаться. Где-то совсем рядом каламутную воду рассекал дельфин, который вполне мог оказаться кровожадной акулой. Я плакала от ужаса, и мои слезы стекали в болото.

– Не плачь, а то утонешь, – крикнула Цветка откуда-то уже издалека.

Бабушка на подворье сгребала сено. Цветка молча встала возле нее.

– Чего тебе? – удивилась бабушка.

– Метла упала в яму, и ее съела акула.

Бабушка с помощью вил вытащила меня из болота, а Цветка тем временем убежала в колхоз смотреть быков, и ее не было до ночи.

Я мылась в большой лохани.

Бабушка одной рукой держала Цветку за плечо, а другой хлестала ее по голой заднице крапивой.

– Ой, Цветка! – приговаривала бабушка. – Цветка-Цветка!

6

Чаще всего мы оставались дома вдвоем – я и она.

Цветка сидела в кухне возле окна, на мягком диванчике, а я, захлебываясь обидой и слезами, мыла посуду. Посуды было очень много, жирные кастрюли и тарелки с остатками еды, стаканы с чайной заваркой, ложки и вилки, которые изначально не были такими грязными, но стали ими, будучи брошенными в жирные кастрюли. Горячей воды не было. Не было нормальных средств для мытья посуды. Я по локоть извазюкивалась в жире и помоях и от этого еще сильнее захлебывалась слезами.

Цветка безразлично смотрела в окно. Иногда переводила взгляд на подоконник, где стояли рядком наши любимые вечнозеленые растения в цветочных горшках.

Сквозь рыдания мое горло время от времени выдавало жалостливое умоляющее нытье:

– Я хочу во двор.

– Зачем тебе во двор? – удивлялась Цветка, продолжая переводить взгляд с окна на подоконник и назад.

– Я хочу гулять.

– Зачем тебе гулять?

– Я хочу играть с подружками.

– Все твои подружки – дуры.

– Почему я должна мыть посуду, а ты можешь сидеть?! – Мое нытье переходило в отчаянный крик.

– Потому что ты никогда ничего не делаешь. – Цветка была спокойна, уравновешенна и мудра, как античный философ со своими учениками.

– Я всегда мою посуду, мою пол, пылесошу, выношу мусор и поливаю цветы!

– Но ты не стираешь сама себе трусы!

– Это неправда!

– А кто их тебе стирает?

– Когда тебе было столько, сколько мне сейчас, тебе тоже мама стирала трусы!

– В твои годы… – Цветка становилась воином справедливости наподобие средневекового схоласта вкупе со всеми инквизиторами. – В твои годы я уже варила бульон!

На меня нападала икота, и я в любой момент рисковала подавиться собственным плачем. Я икала и плакала. Я не умела варить бульон. И трусы мне на самом деле стирала мама. Но она сама так хочет, она любит стирать мое белье.

– Я не успеваю выстирать свои трусы, так как мама стирает их быстрее.

– Ты используешь маму как рабыню. Ты уже в таком возрасте, что могла бы ей и помогать, а сама только мешаешь. Ты мучаешь маму. Ей и так тяжело. Она приходит после второй смены и должна еще стирать твои трусы, и гладить на утро одежду для школы, и варить какой-нибудь суп, и вдобавок проверять твое домашнее задание и хорошо ли ты собрала портфель!

Мне так сильно становилось жаль маму, что я готова была покончить с собой – только бы ее не обременять. Но, чтобы окончательно не сойти с ума, нужно было постоянно атаковать Цветку:

– А твои домашние задания она не проверяет, потому что ты никогда их не делаешь!

– Я уже взрослая. Скоро я уеду, и мама вообще меня забудет. А ты должна будешь ей помогать!

– Куда ты уедешь? – Я прекращала плакать, и тарелка выпадала из моих рук на пол.

– Вот видишь! Ты только вредить умеешь! Разбивать тарелки, сжигать алюминиевые миски, рвать капроновые колготки, воровать мою косметику! Когда ты вырастешь, из тебя ничего не выйдет путного! Как сидишь, так и будешь сидеть у мамы на шее!

– Цветка, куда ты поедешь? Ты хочешь куда-то уехать?

– Не уехать, а поплыть. Я поплыву на пароходе.

– Куда ты поплывешь? – Я могла бы встать на колени, только бы она ответила.

– Мой посуду!

– Я мою.

– И пол вымой. А то мама придет с работы и за голову схватится.

– Я вымою пол, только скажи, куда ты поплывешь?

Цветка не отвечала.

Не ответила и до сих пор.

Но я догадываюсь, что это мог быть за корабль и что это могло быть за море.

7

Я получала право не убирать в квартире, если выдержу ее побои.

Цветка была сильнее меня, соревноваться с ней не имело смысла, не стоило и пытаться. Но я намного быстрее бегала. Я могла бы от нее убежать, если б квартира была чуть больше. Она догоняла меня и вытаскивала из-под журнального столика в гостиной.

Била недолго, после чего закрывалась в детской, забрав с собой ключи от входной двери, чтоб я не вышла на улицу. К подружкам, которые играли в мяч перед подъездом.

Я, как запертый раненый медведь, бродила из одной комнаты в другую, останавливаясь перед дверью в детскую:

– Отдай ключи!

Цветка сидела в своей цитадели и победно молчала.

– Отдай ключи, а то я убегу из дома!

– Беги когда угодно, – открикивалась Цветка. – Мы все только обрадуемся. Чтоб ты знала, мама не хотела тебя рожать. Ты была незапланированным ребенком. Мама хотела сделать аборт!

Я заливалась слезами и шла собирать свои вещи в портфель. Я тогда вообще часто плакала, но мое детство нельзя из-за этого назвать несчастным. Наоборот, иногда я думаю, что так я училась говорить.

Вещей у меня совсем немного. Портфель нетяжелый. Надела куртку, купленную мне мамой в Венгрии, обула туфли.

– Дай ключи. Я ухожу из дома.

Цветка радостно бежала открывать дверь.

– Иди-иди. Наконец-то.

Идти мне было некуда. Предстояло тянуть время, чтоб пришел кто-нибудь из родителей и вернул меня домой.

Цветка открывала настежь входную дверь и снова закрывалась в своей крепости.

Я, одетая, с портфелем за плечами, садилась под дверью и ждала маму. Когда она приходила с работы, я говорила ей, что ухожу из дома, и она упрашивала меня остаться. Я упиралась. Допытывалась, что такое аборт. Мама смущенно отводила глаза, неловко пожимала плечами.

Тогда я рассказывала маме, где Цветка прячет от нее дневник.

Цветка очень плохо училась в школе.

8

Она была для меня первой настоящей женщиной.

– Ты похожа на мужчину, – говорила мне Цветка, – когда ты вырастешь, то будешь мужчиной.

Я не обижалась. Мне было приятно быть для нее мужчиной. Если бы в этом мире можно было что-нибудь изменять, я бы изменила время и пространство, только бы быть для нее пусть хоть в каком качестве, но ближе.

Я потеряла Цветку, когда она вышла замуж.

Она потеряет меня, когда я допишу этот рассказ.

9

Я не заметила, как с ней стали происходить радикальные женские метаморфозы.

Однажды я нашла в ее бельевом шкафу, куда регулярно почему-то заглядывала, клочок материи, залитый кровью. Я взяла его и понесла маме на кухню. Я была уверена, что мама, увидев это, схватится за голову, закричит, потому что он свидетельствовал если не о каком-то страшном Цветкином грехе, то о страшной неизлечимой болезни.

Мама велела отнести клочок материи назад и больше не рыться в Цветкином белье.

– Вырастешь – поймешь, – таинственно сказала мама, но я, сколько ни расту, все равно ничего не понимаю больше, чем тогда.

К Цветке приходили парни, она с ними целовалась. Я ненавидела каждого из них, даже высоченного чернявого теннисиста, который волочил за собой свою ракетку стоимостью в 500 у. е.

Я находила спрятанные сигареты и выбрасывала их в окно.

Я одевала ее, когда она месяц ходила со сломанной рукой.

Я носилась с ее фотокарточкой на паспорт как с иконой.

Однажды она разгуливала по квартире в одном белье, и мне было стыдно взглянуть на ее идеальное истерическое тело.

– А я умею целоваться как мужчина, – неожиданно, сама не знаю почему, сказала я.

– И как же это? – хихикнула Цветка.

– Хочешь, покажу?

– Покажи.

– Но для этого ты должна лечь на диван.

Цветка послушно легла на диван, такая худенькая и моя. Я легла на нее сверху, имитируя страсть, стараясь делать так, как видела в телевизоре, прижалась губами к ее рту, гладила руками груди. Цветка не сопротивлялась. Ей это нравилось. Но я не знала, что делать дальше, и убежала на улицу играть в волейбол.

10

В детской на подоконнике долго жил кактус, к которому у Цветки был особый интерес. Он был похож на колючий нарезной батон. Цветка хотела отрезать ему голову и заглянуть внутрь.

– Там ничего нет! – кричала я. – Пустота и немного воды!!!

– Откуда ты знаешь? Может, там что-то другое.

– Там пустота, не нужно туда заглядывать!

Я жалела кактус. После экзекуции он непременно засохнет. Мне он нравился своей враждебностью и тем, что никогда не цвел.

– Может, он как раз и зацветет, если отрезать верхушку, – убеждала меня Цветка.

– Я не хочу, чтобы он цвел. Тебе мало фуксии?

– А мне интересно, я хочу, чтобы он зацвел!

– Как он зацветет, если ты ему отрежешь голову?! Ты сама бы зацвела без головы?

Цветка не знала, зацвела бы она без головы или нет, но этот довод ее не переубедил.

Вернувшись из школы, я застала кактус уже обезглавленным. Он стоял в своем горшочке на кухонном столе, стухший и залитый какой-то жидкостью. Возможно, из нее как раз и делают мексиканскую текилу.

Цветка сидела возле кактуса и плакала. Я впервые видела ее плачущей.

– Ну я же говорила! – отчаянно начала я ее успокаивать. – Не нужно было заглядывать! Там ничего нет, кроме пустоты!

11

Цветка готовилась к вступительному экзамену по географии и повесила на ковер в детской физическую карту мира. Я впервые видела такой мир. Раскрашенный в разные цвета, прямо как на ладони, совсем нереальный, игрушечный.

– А ну, найди мне здесь Новую Зеландию! – сказала Цветка.

Я начала искать и искала несколько часов. Я абсолютно не знала, где эта Зеландия, никакого представления не имела. Названия городов, стран и островов крутились в моей голове, глаза покраснели и мало что из орбит не вылезали, а Цветка сидела на диване и смаковала мое поражение.

– Ты хоть чуточку подскажи, – молила я.

– Неужели мир так велик, что мне надо подсказывать? – Цветка любила философствовать там, где любой философ просто бы заплакал. – Когда найдешь Новую Зеландию, разбудишь меня. Хорошо?

– Я сдаюсь. Где она?

– Х-ха! Ты хочешь, чтоб все было так просто?

Когда же я наконец нашла Новую Зеландию, то возненавидела весь мир, каждый его остров и полуостров, каждую его мельчайшую речушку.

Цветка не выдержала экзамен по географии, но в университет все равно поступила.

Через неделю я знала карту мира на память, да только что с того?..

12

Мне часто снилось, будто мы с Цветкой живем на последнем этаже старого польского дома в центре какого-то галицкого городка.

Я – калека. Совсем беспомощная. То ли ног нет, то ли меня разбил паралич – что-то в этом роде. Цветка внизу, возле дома, просит милостыню. Я выглядываю из окна и вижу, как она, в нищенских лохмотьях, протягивает руку к прохожим, чтоб те сжалились, бросили монетку, и она купила бы мне, несчастной калеке, что-нибудь на завтрак. От жалости к ней я выбрасываюсь из окна и просыпаюсь.

Иногда снилось иначе: я в роскошном авто еду мимо этого же старого польского дома, возле которого просит милостыню Цветка. На мне дорогой блестящий наряд, великолепная прическа, губы накрашены. Я вижу Цветку, притормаживаю и из окна машины протягиваю ей огромную сумму денег в нескольких купюрах. Цветка меня узнает.

– Не нужны мне эти деньги, – отворачивается она со злостью.

Я еду на огромной скорости и нарочно врезаюсь в какую-то неведомую бетонную стену.

А иногда, уже в самом конце, мне снился корабль.

13

Я продала Цветку за мороженое «Nestle» и килограмм черешен, которыми потом отравилась.

Каждое воскресенье я ходила к гастроному покупать советское мороженое «пломбир в стаканчике», отличающееся от обыкновенного советского мороженого банановым вкусом. Его продавала возле гастронома немолодая женщина в белой накрахмаленной шапочке. Я приходила заранее, когда еще не было мороженого, но его продавщица уже была на месте. Доводилось ждать по нескольку десятков минут, чтобы быть первой в очереди таких же, согнанных сюда голодным детством, детей.

Я стояла возле киоска без мороженого, когда вдруг напротив остановилась иномарка серебристого цвета. Дверца открылась, и из машины сначала появилась черная лайкровая Цветкина ножка, лишь где-то вверху слегка прикрытая мини-юбкой, а потом завитые плойкой жиденькие Цветкины локоны.

– Ты чего тут стоишь?

– Жду мороженое.

Цветка секунду переговаривалась с водителем иномарки, объясняя, наверное, кто я такая, затем дверца со стороны водителя открылась, и из машины вышел невысокий, хорошо одетый мужчина в ботинках «Salamander».

– Садись в машину, – сказал он мне, – поедем есть мороженое.

Я горделиво села в иномарку, сжимая в кулаке три купона, которые я потом буду пытаться ему отдать, но мужчина-саламандра, как настоящий Мефистофель, захочет большей платы.

Мы поехали есть мороженое «Nestle». Оно было очень вкусным, я такого никогда не пробовала. Мужчина шутил, и Цветка шутила, а я, молча поглядывая на них исподлобья, наминала свое дорогое импортное мороженое, а потом еще одно, и еще одно, последнее.

Килограмм черешен я уже поедала без всякой охоты.

Меня начало мутить еще в машине, но я мужественно вытерпела до лифта нашего девятиэтажного дома и только там, когда мы остались с Цветкой вдвоем и она спросила, как я себя чувствую, – выблевала весь импорт на пол – со всей любовью к отечественному производителю.

Цветка довела меня до кровати и накрыла одеялом.

Цветка взяла ведро воды и пошла отмывать мой внутренний продукт, оставшийся на лестничной площадке. Прежде она так никогда бы не стала делать. Не стала бы обращать внимание на мое самочувствие и заставила бы меня убирать саму. Она изменилась.

Саламандра вскоре вернулась и забрала Цветку с собой в болото.

Хотя, возможно, саламандры живут в более чистых водах, чем я думаю.

14

Меня многие не могут узнать на фотографии Цветкиной свадьбы, где тьма родственников и знакомых выстроились в четыре яруса, будто коллектив регионального хора, готового вот-вот запеть народную песню на четыре голоса.

Я сижу прямо рядом с ней – ярко-белой, налакированной, с блестками на волосах и на щеках.

Я похожа на уставшую от работы в поле, но откормленную калорийными продуктами низкорослую колхозницу, разве что без американского платочка.

На мне черные растянутые рейтузы и штампованная турецкая кофта на пуговицах. С тошнотворными бордовыми цветами неведомой цветочной культуры на плечах.

Немытые волосы собраны в толстый неаккуратный хвост.

На ногах поношенные Цветкины туфли на танкетке.

Фотограф велел сложить руки на коленях, а колени прижать друг к другу и повернуть в сторону новобрачной – так, чтоб все энергетические потоки аккумулировались на ней.

Я глуповато улыбаюсь. И Цветка улыбается – но как-то так, что сразу видно, до чего серьезно она это делает.

И весь хор улыбается.

И фотограф, наверное, улыбается, но я этого не помню.

Когда спрашивают, где на этой счастливой фотографии я, мне приходится отвечать, что как раз перед фотографированием я перепила газированной воды «Буратино» и меня отвезли на «скорой» с аппендицитом.

15

Корабль на причале с минуты на минуту должен был отбыть в неизвестном направлении. Огромный железный корабль железного цвета.

Возле трапа толпились пассажиры.

Цветка без дорожной сумки стоит в очереди последней. Наша любимая бабушка висит где-то над ее головой и приговаривает:

– Ой, Цветка-Цветка! Цветка-Цветка!

– Куда ты собралась? – спрашиваю я у Цветки.

– Слушай, – говорит мне она, – когда я буду старой, то буду сидеть в большой комнате с большим открытым окном и, завернувшись в плед, играть на пианино.

– Ты не умеешь играть на пианино.

– Когда состарюсь, научусь.

– Куда ты собралась? – снова спрашиваю я. – В Новую Зеландию?

– Возможно, – загадочно отвечает Цветка. У нее тихий голос, который говорит мне: вырастешь – и все поймешь.

Я расту все больше, уже выше кустов и деревьев, но понимаю не более того, чем понимала тогда.

Крикливый человек на палубе делает знак, что пора поднимать якорь. Прощайтесь!

И тогда я говорю то, за что мне до сих пор стыдно. Что доказывает мою врожденную неспособность безболезненно приспосабливаться к жизненным переменам.

Я говорю жалобно-жалобно:

– Возьми меня с собой, Цветка! Я не буду тебе мешать! Только возьми меня с собой!

– Это мой корабль, – говорит Цветка и встает на трап.

А я плачу и плачу, плачу и плачу.

И больше ничего не говорю, потому что нужно немного поплакать, чтобы по-настоящему научиться говорить.

Мы. Коллективный архетип

Город – это сеть канализаций. Знакомы его жители или нет – их экскременты будут течь единым руслом. Есть города, жители которых это поняли, и наш именно такой. Мы знаем, что мы все равно вместе. Нас объединяет городская история и архитектура, у нас похожие лица и телосложение, мы говорим на одном диалекте и жаргоне, у нас общая мафия и общая полиция, поэтому каждый из нас знает, что город – это мы. Мы не существуем вне города, но он существует вне нас. Город – надстройка над нашими телами, обобщение, термин, означающий всех нас вместе взятых, мы воспринимаем его не физически, а метафорически. Кое-кто думает, что город – это только дороги и троллейбусные пути, или горизонтальная территория, помноженная на вертикаль многоэтажных домов, или «я» плюс родственники, знакомые и соседи, или асфальт минус несколько деревьев. Это правда, но не вся. Совместное течение экскрементов – лишь малая толика того, что нас объединяет. Духовная связь между нами, то есть традиции, этика и мораль, выше, чем экскременты. Мы неукоснительно следуем обычаю быть жителями именно нашего города. Аристотель назвал такое единство этосом, и мы ему верим.

Это теоретическое вступление нам нужно не для того, чтобы кого-то в чем-то убедить или что-то доказать. Мы не ставим своей целью обмануть чужестранцев тем, что, мол, одинаковые тюлевые занавески на окнах и один и тот же набор салатов, которые закатываются в банки на зиму, – результат нашей общности. Вовсе нет. Не стремимся мы и оправдать таким дешевым способом то, что случилось у нас с нашего же ведома. Просто нужно было с чего-то начать.

Вот как они появились.

Вечерело. Мы сидели в скверике и отдыхали после работы. Кто играл в шахматы, кто выгуливал собак и детей, кто вышел проповедовать Евангелие и войну, кто молчал и слушал – в целом было очень приятно. Если где-то и существует идиллия, то именно в наших сквериках: лето, жарко, мухи, аромат салатов из помидоров и огурцов, запах пота – своего и чужого, свое и чужое одиночество, – в сквериках мы отдаемся легкому старению.

И вот неожиданно от передних скамеек до задних прокатился шепот удивления, громкие споры на мгновение затихли, в окнах домов появились любопытствующие головы. Мы сначала внимательно огляделись вокруг, а потом сделали вид, будто нас ничего не касается и, помимо собственных семей, ничего не интересует. По дороге прямо по направлению к нам шли две женщины.

Одна, постарше, выглядела лет на сорок, другая была совсем юной, очень худой и бледной. Мы засвистели себе под нос и громко засмеялись, потому что мы любим, когда к нам внезапно обращаются, любезно извиняясь, что потревожили.

Женщина постарше была одета в платье персикового цвета, которое, без сомнения, очень шло к ее загорелой, словно затененной, коже. Мы сразу узнали в ней ту, что всегда улыбается и владеет нашими сердцами. Такие, как она, всем помогают быть счастливыми, но сами никогда счастливыми не бывают. У девушки, идущей рядом, немного дрожали руки, видно было, что она чувствует себя растерянно в окружении незнакомых людей, комплексует, но это, в конце концов, было нормально, учитывая ее юный возраст.

– Извините, что беспокоим, – обратилась к нам женщина постарше, и мы подняли на нее свои взгляды и обратили внимание, словно только что заметили. – Я и моя дочь переселяемся в ваш город и хотели бы отрекомендоваться. Я – педагог, мне сорок лет, замужем, брак не удался, но я не разведена. Была в Германии, в Греции и в Финляндии. Космополитка. Люблю мармелад и читать античную литературу, в частности – «Метаморфозы» Овидия. А это моя дочка. Ей почти девятнадцать, она студентка, изучает астрономию, так что, если будут вопросы, – обращайтесь. Животных не держим, воды расходуем мало, спать ложимся около десяти, музыку постараемся громко не включать.

Мы учтиво причмокнули губами, мол, что ж, нам не жалко для вас своего города, если хотите, живите в нем на здоровье, милые панночки, главное, чтоб не расходовали слишком много электроэнергии и воды, чтоб не включали громко музыку и не сманивали наших мужей.

– Ох, мы не назвали свои имена, – уже собираясь идти, сказала женщина постарше.

– Ради бога, – успокоили мы ее, – не смешите, это узнать легче всего.

Так состоялась наша первая встреча с чужестранками, и мы с открытыми объятиями впустили их в тихое бытие нашего городка, хотя хорошо знали, что незнакомые женщины – это самое большое извращение, существующее в этом мире.

Максим Голенький сказал, что женщину постарше зовут Раидой, а ее дочку – Катериной. Они стали обитать в доме № 10 на улице Полевой, в однокомнатной квартире на пятом этаже. Максим записывал их данные в домовую книгу. Он также сообщил, что женщины привезли с собой очень мало вещей – только несколько чемоданов с одеждой и телескоп, но, сказал он, это еще ни о чем не говорит. Почему они приехали в наш город? Может, от кого-то скрываются или что-то скрывают?

Мы не вмешиваемся в жизнь наших горожан и не подглядываем за ними. Но эти две женщины нас заинтриговали. Пани Грешева и пани Грехова сразу составили список несоответствий, которые нужно было проверить в ближайшее время.

Почему женщины сняли однокомнатную квартиру? Мы знаем, какие на Полевой однокомнатные, – хватает места только для одной кровати, иначе в комнате даже к окну не подойдешь. Неужели женщины будут спать на одной кровати? Понятно, конечно, – мать и дочь не будут стесняться друг друга, надевая ночную сорочку, но дочка уже почти взрослая, хочет иметь свой угол, хочет быть независимой… Некоторые высказали предположение, что, возможно, у женщин не так много денег, чтобы снять две комнаты, но у них есть телескоп, могут его продать, к тому же – Максим засвидетельствовал, что самый большой их чемодан заполнен дорогой косметикой, без которой легко можно обойтись, а колготки на обеих так блестят, что маловероятно, чтобы они стоили меньше двадцати гривен. Таких книжек, что были доставлены по почте на следующий день, в нашем городе еще никто не видел, хотя наш город провинциальным и некультурным назвать нельзя. Так что, подвела итог пани Грешева, это нужно разъяснить.

Вторая загадка: Катерина почему-то очень худая и бледная. Кое-кто божился, что у нее нет бровей, но Максим, пока единственный видевший ее вблизи, утверждал, что брови есть, но они чрезвычайно светлые. Это никого не успокоило, ведь сам вид девушки выдавал затаенную тревогу, а это бросало тень подозрения и на ее мать. У нее не проколоты уши, добавила пани Грехова, и она слушает Раиду не так, как у нас дочки слушают своих матерей. Владелец продуктовой лавки сообщил, что Катерина в вечер приезда покупала для Раиды гранатовый сок (который, заметьте, в городе почти никто не покупает) и четырнадцать персиков, а где вы видели, чтобы какая-нибудь из дочек в нашем городе покупала для своей матери персики.

Третье: свои два окна женщины не закрыли занавесками, мол, вот, смотрите – мы ничего не скрываем. Мудрая тактика, сказала пани Грешева, но это еще ничего не значит. В доме напротив все равно нужно устроить пункт наблюдения.

– И, – понизив голос, сказала напоследок пани Грехова, – если вы заметили, Раида и Катерина слишком похожи между собой внешне (если не учитывать худобу и светлые волосы Катерины), а где вы видели такую похожесть между матерью и дочерью?

– Ну что вы, пани Грехова, – вмешался в разговор кто-то из нас, – неужели вы думаете, что все так серьезно?

Наши лица горели от стыда, а Грехова напоследок сокрушенно молвила, что, мол, дай Бог, чтобы она ошибалась.

Прошла неделя, и наши подозрения только усилились.

Раида устроилась в университет преподавателем, а Катерину зачислили на второй курс физико-математического факультета, хотя экзаменаторы сообщили, что ее знания не очень глубоки и каждое последующее Катеринино высказывание противоречит сказанному раньше. Вообще, отметили экзаменаторы, Катерина какая-то медлительная и очень грациозная, перед тем как что-то сказать, она смотрит на свои руки, и присутствующие невольно тоже на них смотрят. Председатель комиссии убежден, что так себя ведут девушки, уже потерявшие девственность.

Весь преподавательский состав отнесся к Раиде очень приветливо. Студенты сразу полюбили ее. Раида оказалась прекрасным педагогом, но опять-таки это еще ничего не значит, сказала пани Грехова.

В дом, на который выходили окна снятой женщинами квартиры, переселился преданный нашему делу детектив Роджерс (имя, конечно, вымышленное). Каждое утро в десять часов он рапортовал нам о состоянии дел в квартире Раиды и Катерины. Ничего такого. Ровно в десять вечера женщины выключают свет. Видно, как Раида помогает Катерине надеть ночную сорочку (к слову, сказала пани Аронец, нужно узнать, как Раида обращается к Катерине: Катеринка, Катя, Кася, дочка или еще как-то?). Потом обе женщины ложатся спать на одну кровать (кровать закрывает телескоп), встают в семь, пьют чай и каждая мажет лицо кремом. Раида причесывает Катерину (медленно или наспех, спросила Грехова, но Роджерс не обратил на это внимания), вместе идут в университет и возвращаются где-то часов в пять, что-то едят (Роджерс не мог разобрать, что именно, но мы его успокоили – владелец продуктовой лавки рапортует отдельно), перед вечером обязательно прогуливаются по набережной, если дождь – то под зонтиком, взявшись под руки; с восьми до десяти Катерина сидит за телескопом, а Раида читает. Так что, ничего такого, закончил Роджерс.

– Ну это тебе так кажется, Роджерс, – говорил старенький поляк Витольд, а мы уважаем его мнение, – но видно, что ты свое задание выполняешь хорошо, так и продолжай.

Вахтерша из университета донесла, что на первом этаже университета, перед тем как расстаться, женщины всегда целуются в щечку, а вахтерша в такую нежную материнскую любовь не верит, потому что сама она, прощаясь с дочерью, никогда с ней не целуется. В конце недели вообще случилась интересная история.

Раида читала лекцию первому курсу факультета иностранных языков. У нее есть привычка прогуливаться вдоль и поперек аудитории. И вот, подойдя к окну, Раида вдруг остановилась на полуслове, словно увидела в окне что-то очень страшное, на мгновение замерла, а потом резко обернулась и продолжила лекцию совсем не с того места, где прервалась. Студенты, причастные к нашему делу, засвидетельствовали все как один, что в окне Раида увидела Катерину, сидящую на бордюре под стенами университета и глядящую то ли в небо, то ли в окна их аудитории.

– Странно, – заметила Грехова и велела подчеркнуть этот факт в недельном отчете.

За время жизни в нашем городе Раида и Катерина не завели ни одного более близкого знакомства, чем это обусловлено общественными приличиями. Выглядело это так, будто им никто, кроме них самих, не нужен. Поначалу мы воспринимали это нормально, предполагая, что женщины еще не успели обжиться на новом месте, но шло время, и ничего не менялось. Их добровольная изоляция только усиливала наш интерес. Мы ждали их ошибки, какой-нибудь неосторожности, хотя бы мелкого нарушения городских правил, чтобы приблизиться к великой тайне, в существовании которой никто не сомневался. Для этого мы стали внимательнее следить за тем, как Раида и Катерина проводят выходные дни.

И опять ничего такого. Дольше спят, дольше пьют чай, разговаривают, едят персики и овсяное печенье (владелец лавки заверял, что овсяное печенье покупают почти каждый день), прогуливаются по городу, часто наведываются в зоомагазин «Питон» (что бы это могло значить?), вместе готовят супы и салаты, вместе вывешивают во дворе выстиранные простыни, вечером вместе смотрят в окно и в телескоп, так что Роджерс боится попасть в его объектив. Всегда вместе.

– Как можно так долго не надоедать друг другу? – удивлялись мы.

Однажды женщины были в парке над озером. Шли очень медленно, часто останавливались и смотрели в глаза друг друга, наблюдали за утками и лебедями, но не кормили их.

– Может, бросали в озеро крошки овсяного печенья? – допытывалась Грехова.

– Я бы сказал, если бы так, – обижался Роджерс.

– И больше ничего такого?

– Гуляли по парку, пока не стало смеркаться, я уже мало что мог разглядеть, но, кажется, Раида еще сидела на качелях.

– Просто сидела?

– Нет, качалась.

– Сама качалась?

– Нет, Катерина ее раскачивала.

– Точно Катерина раскачивала Раиду или, может, наоборот?

– Мне было плохо видно, но, кажется, Катерина Раиду.

– Хм, – мы были поражены, – нужно узнать, о чем они разговаривают.

Подслушивающий аппарат поручили подложить в квартиру подозреваемых пани Загнибеде – Раидиной коллеге по работе. Она должна была зайти к Раиде по какому-нибудь делу и незаметно подложить жучки под стол в кухне и под кровать в спальне.

А за день до этого нам пришлось ликвидировать Роджерса. Стало известно, что он недобросовестно исполнял свои обязанности. Как-то ночью мы нанесли Роджерсу неожиданный визит и застали его спящим. Открылось, что это не впервые и, по большому счету, мы не можем быть уверенными в правдивости всех его прежних донесений, особенно – в рапортах ночных наблюдений. Мы были обведены вокруг пальца, ведь то, что нас больше всего интересовало – действительно ли Раида и Катерина ночью спят, – оставалось невыясненным. Мы обвинили Роджерса в тайном сотрудничестве с женщинами, возможно, он влюбился в одну из них или брал за молчание деньги, но Роджерс так ни в чем и не сознался.

Мы были вынуждены начинать все сначала.

И еще одна деталь, которую стоит здесь упомянуть. Уборщица в зоомагазине «Питон» довела до нашего сведения, что Раида купила аквариум с двумя рыбками-телескопами, а Гарольд, сменивший Роджерса (имя, естественно, вымышленное), сообщил, что аквариум действительно стоит в спальне на полу и что в спальне, кроме кровати, аквариума и разбросанных всюду книжек, больше ничего нет.

– Мы же им говорили – никаких животных! – негодовала пани Аронец. – Гарольд, смотри хорошенько, может, они еще и свет включают после десяти!

Пани Загнибеда выполнила свое задание блестяще. Ни Раида, ни Катерина не догадались, что их квартира отныне прослушивается.

Гарольд отрапортовал о новых интересных подробностях. Иногда среди ночи, сказал он, в окне подозреваемых зажигается слабенький огонек, и на стене появляются дрожащие тени, будто кто-то из женщин не может спать и ходит по спальне взад-вперед, Гарольду как-то даже было видно Катерину, сидевшую на кровати, видел он и ночную птичку, ненароком залетевшую в открытую форточку.

– Какая именно птичка залетела в форточку?

– Какая-то ночная.

– Разве бывают ночные птички?

– Не знаю, но мне показалось, что в форточку залетела ночная птичка.

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР № 1

– Почему ты не спишь ночью?

– Я боюсь, что рыбки от нас сбегут.

– Они не могут сбежать, им помешают глаза. У телескопов очень большие глаза.

– Рыбки могут выплыть из аквариума и сбежать через форточку.

– Так закрой форточку.

– Я боюсь, что мы задохнемся.

– Но через форточку вчера в комнату залетела летучая мышь.

– Гарольд сказал, что это ночная птица.

– Не бывает ночных птиц.

– А совы?

– Не знаю, но мне кажется, что совы – не ночные птицы. У них просто большие глаза, а все, что имеет большие глаза, мы называем ночным.

– У наших рыбок большие глаза, так что они ночные рыбки. И я боюсь, что ночью они от нас сбегут. Мне кажется, что они меня не любят. Или любят только сейчас, а если выдастся случай улизнуть, они сразу же забудут, что когда-то меня любили.

– Зачем тебе нужно, чтобы тебя любили черные пучеглазые рыбки?

– Потому что я их люблю.

– А зачем ты любишь черных пучеглазых рыбок?

– Я их люблю не потому, что они черные и пучеглазые, а потому, что я их люблю и они живут в аквариуме. Если бы они любили меня и после побега, я бы их отпустила. Пусть бегут, только бы всегда меня любили.

– Я думаю, рыбки тебя любят, потому что не умеют выбирать между любовью и нелюбовью. Рыбки пребывают в одном-единственном состоянии – в состоянии покоя, и ты можешь их покой назвать любовью к себе.

– Ты тоже спокойная, но я твой покой не могу назвать любовью ко мне.

– Потому что у людей все иначе. Когда человек спокоен – это значит, что он никого не любит или что он очень умный и знает, что лучше всего – никого не любить.

– Я решила, что на ночь буду прикрывать аквариум решетом. И рыбки не сбегут, и мы не задохнемся. Но спать я все равно не буду. Потому что я не спокойна.

Мы немного переполошились. Стало понятно, что женщины догадались – за ними ведется наблюдение. Они даже знают про Гарольда и летучую мышь, которую этот болван перепутал с птицей.

– Летучие мыши летают не так, как птицы, – объясняла Гарольду одна наша знающая сотрудница, – летучей мыши лететь тяжело, ведь она не настоящая птица, ей приходится чаще махать крыльями, и кажется, что у нее вот-вот не хватит сил сопротивляться земному тяготению.

Мы не знали, как дальше вести себя с Раидой и Катериной, смущаться ли при встрече, от стыда опуская глаза, или наоборот – держаться бойчее, мол, мы все равно не свернем слежку (а мы и не свернем!), или стараться избегать встреч и реорганизовать нашу деятельность, уйдя в глубокое подполье. Что делать?

Тем более что записанный на пленку разговор Раиды и Катерины многих из нас сбил с толку. Он был ни на что не похож. Кто-то бросил идею, что женщины разговаривали, пользуясь непонятным языковым шифром, вероятно, они догадались о прослушке и передают друг другу информацию через символы и знаки.

Вызвали пани Загнибеду, но ничего путного от нее не добились, кроме того, что она свое задание выполнила добросовестно.

Старый поляк Витольд сказал, что за свою долгую жизнь он встречал странных людей – чудаков, которые на полном серьезе разговаривали о рыбках, правда, это было очень давно, когда еще жил Гомбрович и наш город принадлежал к единому государственному образованию вместе с Венецией и Веной. Так что, подытожил Витольд, если принять разговор Раиды и Катерины за аутентичный, то этих женщин следует причислить к категории чудаков, иметь дело с которыми намного сложнее, чем мы полагаем. Обосновать их действия теперь будет не так просто, нужно применить другую методику и другие способы наблюдения. Теперь (сокрушенно покачал головой Витольд) придется анализировать каждое их движение, морочиться с каждой их фразой. И возможны два исхода: или мы ничего не поймем, или поймем абсолютно все. Середины у чудаков не бывает.

Витольд предложил свести Катерину с кем-нибудь из студентов.

– Вот Завадский – вполне себе симпатичный парень, – сказал он, – пусть попробует втереться в доверие к Катерине, а если получится, то даже влюбить ее в себя. Влюбленные перестают быть опасными.

Мы согласились с Витольдом, что в сложившейся ситуации такая стратегия наиболее оптимальна. Завадский должен найти повод заговорить с Катериной, предложить ей пойти погулять (на набережную, подсказывала пани Грехова, так как уже ясно, что Катерина любит гулять по набережной), пусть пригласит ее в кино, угостит мороженым (все затраты мы, конечно, берем на себя) и обязательно дотянет встречу до вечера, когда женщина чувствует себя незащищенной и ей хочется мужского плеча; мы, если нужно, включим в центре города фонтаны и фонари, пустим по улице несколько влюбленных парочек, чтобы Катерина испытала легкую зависть, а уже возле дома пусть Завадский обязательно назначит новую встречу и, если удастся, попробует поцеловать Катерину.

Мы все единогласно утвердили Витольдов план и назвали его «Дафна».

В тот же день мы дали знать Завадскому, что город нуждается в его помощи, и объяснили, в какой именно. Завадский ничего не имел против, хотя и выглядел несколько напуганным, а вот его мать впала в истерику, начала заламывать руки и плакать, что это у нее единственный сын, что на него у нее вся надежда и что она живет только ради него. Мы успокоили пани Завадскую, заверив, что ее сын будет под нашим прикрытием и что он почти ничем не рискует, все затраты мы берем на себя, а в случае успешного завершения – даже обещаем небольшое вознаграждение. Пани Завадская, оказалось, тревожилась за психическое состояние своего сына, который с малых лет был чрезвычайно впечатлительным и до десяти лет панически боялся собак.

– Но я понимаю, что так нужно, – в последний раз всхлипнула Завадская, и мы договорились, что завтра начинаем.

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР № 2

– Завадский – хороший парень.

– Да.

– Не отказывайся, когда он пригласит тебя на прогулку.

– Хорошо.

– Я не принуждаю тебя, просто говорю, как бы ты могла поступить.

– Хорошо.

– Я буду спокойна, если ты будешь с ним.

– А если не буду с ним, ты будешь встревожена?

– Да.

– Как это будет выглядеть?

– Будет выглядеть, будто я спокойна.

– Этой ночью рыбки бились в решето. Они хотят убежать.

– Но они тебя все равно будут любить.

– Как я это узнаю?

– Ты не узнаешь.

– Тогда пусть рыбки останутся в аквариуме – я буду наверняка знать, что они меня любят.

– Ты не будешь этого знать.

Второй подслушанный разговор Раиды и Катерины дал нам надежду, ведь Катерина почти приняла ухаживания Завадского. Теперь оставалось только подтолкнуть их друг к другу. Но этот разговор и насторожил нас, потому что Раида так говорила про Завадского, будто знала о нашем плане. Закрадывалось подозрение, что в нашем лагере затаился коварный предатель, информирующий женщин обо всех наших действиях. Мы стали внимательно приглядываться к своему окружению, сузили круг посвященных, но результат нас не удовлетворил. Дело требовало тщательной чистки.

– И сделайте что-нибудь с этими рыбами, – кричала пани Аронец, – неужели с ними ничего нельзя сделать?

Операция «Дафна» началась успешно. Катерина сама заговорила с Завадским и, когда тот предложил встретиться вечером, сразу согласилась. Мы следили за их гуляньем, чтобы не случилось непредвиденного, мы вообще любим, когда все идет четко по плану и не выходит из-под нашего контроля.

Завадский повел Катерину в кино, купил ей мороженое и пирожок с повидлом, кое-кто даже заметил, что они несколько минут держались за руки, но мы не будем говорить об этом как о бесспорном факте. Когда начало темнеть, голубки еще прошлись возле фонтанов и повернули на Полевую, 10. Возле подъезда они попрощались и разошлись.

Мы стали укорять Завадского за его несмелость – за то, что он не поцеловал Катерину возле подъезда, – но парень засмущался и сказал, что попробует это сделать в следующий раз. Естественно, в следующий раз у него опять ничего не вышло.

– Мы не понимаем вас, пан Завадский, – суровым голосом выговаривала пани Грешева, – в конце концов вы мужчина или нет?! Неужели поцеловать Катерину так сложно?! Девушка не настолько противна, чтобы ею брезговать, если бы не подозрительные обстоятельства, мы могли бы посчитать ее привлекательной! Вы должны ее поцеловать! Катерина не будет против! Разве вы не видите, что она просто рвется перейти грань дружбы! Мы надеемся, что вы в следующий раз не оплошаете.

Завадский молчал, склонив голову. Видно было, что он чего-то боится. Мы стали домысливать, что он боится своей матери, может быть, она до сих пор бьет его или издевается над сыном психологически. Отец Завадского пообещал все выяснить. Некоторые университетские преподаватели сказали, что Завадский очень изменился, стал молчаливым и замкнутым, на большой перемене не ходит с товарищами пить пиво, к семинарам не готовится, всегда растерянный и без галстука. Кто-то слышал, как Завадский заикался, а до сих пор за ним такого не прослеживалось. Мы испугались, что парень и вправду влюбился в Катерину, и решили устроить их свидание в последний раз, после чего на время приостановить операцию.

– Помни, что ты должен сделать! – напутствовали мы его.

– Я помню, – ответил Завадский.

Но последнее рандеву закончилось фатально. Мы видели, как Завадский довел Катерину до дома, как они немного постояли возле подъезда, как Завадский схватил девушку в объятия и начал целовать, как она замерла, сжав губы, и так стояла, пока Завадский не упал на колени и не начал рыдать, после чего она зашла в дом, и больше ее никто не видел.

Мы подбежали к пареньку, подняли его с колен и отвели в наше укрытие, чтобы выяснить, что случилось.

Завадского трясло, у него изо рта шла пена, и мы заподозрили у парня эпилепсию. Он стонал, говорил, что ненавидит себя, что с сегодняшнего дня ненавидит и себя, и всех, и город, что дальше жить он не может, потому что предатели не имеют на это права, поносил доброе имя своей матери, которая, как выяснилось позже, действительно его безмерно любила и никогда не то что не ударила сына, но и слова ему плохого не сказала.

Поляк Витольд бубнил себе под нос, что со странными людьми нельзя обращаться так, как это сделали мы, что они не терпят насилия над собой, потому что их психика очень хрупкая, и что теперь, поспешив, мы утратили все завоевания, которые принес его, Витольдов, план.

Кто-то из медсестер дал Завадскому успокоительное. Пани Грехова взялась выпытывать:

– Дружок, про что вы сегодня разговаривали с Катериной?

– Про белый цвет.

– ?

– Она сказала, что меланхолия белого цвета.

– Ага, так у нее меланхолия?

– Нет, у нее белое платье.

– Еще про что говорили?

– Про детей.

– О господи, она беременна?

– Нет, она рассказывала про город, из которого дети выгнали своих родителей.

– Она назвала город, в котором это случилось?

– Нет, она только сказала, что эти дети, выросши и став родителями, выгнали из города самих себя.

– Катерина точно не сказала, как называется город?

– Нет, и мне кажется, что такого города не существует.

– Пан Завадский, нас не интересует то, что не существует. Вы говорили о чем-нибудь еще?

– Еще мы говорили о вихре снежинок, перемешанных с сигаретным пеплом.

– О, мы так и знали, что Катерина курит! По ней это сразу видно! Как мы не догадались раньше!

– Пан Завадский, вы можете объяснить, почему Катерина отказалась с вами поцеловаться?

– Потому что она влюблена в кого-то другого.

– Это ничего не означает: можно любить одного, а целоваться с другим. Вы не знаете, в кого она влюблена?

– Не знаю.

– Почему вы так болезненно отреагировали на отказ Катерины вас поцеловать? Неужели вы влюбились в эту девушку?

– Я не влюбился в нее. Я люблю другого и предал его.

На этом мы допрос предусмотрительно прервали, потому что сказанное уже не относилось к нашему делу. Неожиданное признание Завадского мы вообще решили не разглашать. По разным причинам. Во-первых, это могло бы послужить плохим примером для других студентов, во-вторых, мы не хотели прилюдно порочить честь семьи Завадских, в-третьих, мы не хотели, чтобы об этом узнала Катерина, ведь, возможно, операцию «Дафна» еще удастся спасти.

Родители забрали измученного сына домой, а мы снова остались ни с чем.

Утром стало известно, что Катерина не появилась в университете. Встревоженная преподавательница ядерной физики прибежала к нам уже после первой пары. Мы решили, что говорить об исчезновении Катерины еще рано, ведь она могла первую пару проспать, или не успеть на автобус, или просто не захотеть прийти в университет. Может, она стеснялась посмотреть в глаза Завадскому, может, жалела, что так плохо с ним обошлась. Завадский в университете тоже не появился. Мы догадались, что он себя плохо чувствует.

Но в тот день Катерину так никто и не видел. Хуже всего, что Раида тоже не пришла в университет, однако владелец продуктовой лавки на Полевой засвидетельствовал, что Раида приходила покупать овсяное печенье.

Мы решили нанести женщинам визит. Мы еще ни разу не были у них дома и сейчас, с учетом всего произошедшего, чувствовали, что имеем на это право.

Дверь открыла Раида. Катерины нигде не было видно. Мы извинились перед Раидой за поздний визит и сказали, что нас беспокоит Катеринино отсутствие в университете, если она заболела, то, сказали мы, нам нужно про это знать, чтобы выписать ей справку.

– Ее нет, – ответила Раида и пригласила нас в квартиру.

– Пани Раида, – грозно молвила Аронец, – что вы сделали со своей дочерью?

– Это вас не касается, – Раида выглядела уставшей, – но, если хотите знать, она поехала на море ловить аквариумных рыбок.

– Просим не пудрить нам мозги, пани Раида, – разозлились мы, – комедией с рыбками нас уже не одурачить!

– Больше я ничего не могу вам сказать.

На этом наш с Раидой разговор закончился. Мы отдали приказ не спускать с нее глаз, чтобы женщина вдруг не сбежала из города; мы чувствовали, что вот-вот распутаем страшный клубок криминала, вскроем гнездо кощунства и лжи, свитое в нашем городе и скомпрометировавшее его, осталось только найти Катерину или того, в кого она влюблена. Мы уже ощущали запах победы.

Но тут пришел отец Завадского и сказал, что его сын покончил с собой. Повесился на собственном ремне.

Как будто кто-то дал нам пощечину. Два трупа, и при этом – ничего конкретного. Кто-то говорил, что смерть Завадского не лежит на нашей совести, потому что мы не могли знать, что у него такая уязвимая психика, к тому же человек не решается на самоубийство за один день, мысль о нем должна вызревать долгое время. Кто-то другой добавлял, что Завадский рано или поздно все равно сделал бы то, что сделал, тяга к самоубийству была у него в крови (про тягу Завадского к гомосексуализму мы мастерски не сознавались даже самим себе), а потенциальные самоубийцы (как, в конечном счете, и потенциальные геи) ничего полезного городу не принесут.

Все мы были на похоронах и старались утешить пани Завадскую. Присутствие на похоронах – наш долг и обязанность. На похоронах мы даем понять людям, оставшимся жить, что они не одни в городе и что город помнит и думает о них. Пани Завадская не упрекнула нас ни единым словом. Тот факт, что ее сын покончил с собой, мы не разглашали – собравшимся сказали, что парень всего лишь заснул в ванне. Кто-то сказал, что, возможно, так и было на самом деле. Иногда ложь милосерднее правды, добавляли другие.

Мы старались поддерживать в себе боевой дух, но случившееся посеяло в наших душах зерно разочарования. Мы поддались легкому декадансу. Впервые стали звучать несмелые упреки по поводу целесообразности нашей деятельности, кто-то говорил, что, возможно, городу не нужны такие жертвы. Возможно, он существует только для того, чтобы в нем существовали мы, ведь, что такое наш город, – сеть канализаций, горизонтальная территория, помноженная на вертикаль многоэтажных домов. Другие отвечали: а как же общество, как его жизнеутверждающая мораль, неужели счастливое будущее наших детей не заслуживает великих жертв?

Тогда поднимался старый поляк Витольд и говорил, что давно, когда Галичина принадлежала к единому государственному формированию вместе с Венецией и Веной, у него были родители, которые шли на большие жертвы, только бы обеспечить ему, Витольду, счастливое будущее. И что с того, повышал голос Витольд, разве я счастлив? Разве я могу сейчас посмотреть в глаза родителям и искренне их уверить в том, что их жертвы не были напрасными?

– Не могу! – почти кричал Витольд. – Потому что их жертвы были напрасны! Родители сделали несчастными и себя, и меня, потому что я помню, что эти жертвы приносились ради меня! А сейчас я мучаюсь подозрениями, что родители специально так делали, чтобы потом я мучился укорами совести. Они будто назначили меня виноватым в своем несчастье, хотя, думаю я теперь, они все равно были бы несчастными. Таким образом (Витольд страшно разволновался) они сбросили вину за свое несчастье с себя на меня.

– Господи, – сокрушенно покачивал головой Максим Голенький, – неужели мы ошиблись? Неужели правильнее было оставить Раиду и Катерину в покое?

Кое-кто отвечал:

– Но ведь, возможно, если мы не вмешаемся, случится что-то намного страшнее, чем два трупа? Оставаться в неведении – значит подвергнуть опасности весь город!

– К тому же, – властным голосом продолжила пани Грехова, – НАМ ИНТЕРЕСНО!

Катерины не было уже семь дней. Мы не могли действовать, потому что пока не знали, как. Мы боялись снова сделать глупость, поэтому решили выждать, а тем временем завершить несколько мелких дел.

Мы еще раз нанесли Раиде визит. Мы сказали ей, что Катерина в кого-то влюблена, и это могло иметь какое-то отношение к причине ее исчезновения. Может быть, она убежала с этим человеком, может быть, Раида не одобряла Катерининого увлечения, и, если Раида знает, о ком идет речь, пусть лучше скажет нам. Мы сможем помочь или хотя бы определить, где Катерина прячется.

– Откуда вы взяли, что Катерина в кого-то влюблена? – спросила нас Раида.

– Теперь это уже неважно. – Мы и правда так думали.

– Я убеждена, что вы ошибаетесь. В девятнадцать лет девушки никого не любят.

Раида блефовала – мы поняли это ясно, но применить силу не решились.

Уже на пороге Раида нам сказала:

– Она скоро вернется, наловит в море аквариумных рыбок – и вернется.

Что ж, решили мы, а в частности – пани Аронец – нужно делать то, что от нас требуют обстоятельства.

Операцию назвали «Нептун». Ее исполнение поручили Гарольду.

Пани Загнибеда задержала Раиду в университете, и Гарольд через балкон тайно пробрался в ее с Катериной квартиру. Тщательно осмотрев помещение, изъял все, что, по его мнению, было подозрительным, перепрятал жучки в укромнейшие места и через полчаса вернулся к нам.

– Гарольд, что ты должен был сделать в квартире Раиды и Катерины? – допытывалась пани Аронец.

– Должен был тщательно осмотреть помещение, изъять все, что покажется мне подозрительным, перепрятать жучки и вернуться к вам.

– Хорошо, – продолжала Аронец, – а что тебе показалось подозрительным?

– Аквариум с рыбками-телескопами. – Гарольд начал немного нервничать.

– И ты принес аквариум с рыбками?

– Принес аквариум.

– Аквариум мы видим. Но он пустой. Рыбок нет.

– Нет.

– И куда они делись?

– Они выплыли из аквариума и убежали через форточку.

– Ты видел, как они это сделали?

– Видел – в ночь перед тем, как исчезла Катерина.

– А кто снял с аквариума решето?

– Раида.

– Зачем?

– Она думает, что рыбкам нужна свобода.

– А разве нет?

– Рыбкам? Нужна.

– А как ты, Гарольд, разглядел в темноте, что через форточку убегали именно рыбки?

– Мне показалось, что это были рыбки. А теперь вижу – аквариум пустой. Вот я и решил, что не ошибся.

– Почему же ты не сказал нам раньше?

– Потому что я не умею всерьез говорить про рыбок.

А вот что нам донесли Раидины студенты.

Раида читала им лекцию в аквариуме (так студенты называют 21-ю аудиторию). Раида не выглядела уставшей, но, как стало известно позднее, она просто наложила на лицо много пудры. Рассказывала о преобладании фаллического над нефаллическим в греческой мифологии и о том, что в греческой мифологии бесчисленное множество случаев любви между мужчинами. Аполлон – известный бисексуал, он мог любить и Дафну, и Кипариса, а некоторые герои, сказала Раида, откровенно брезгуют любовью женщины, например Дафнис, Гермафродит, Нарцисс. В то же время любовь между женщинами греков не интересовала. Они боялись ее, поэтому если и изображали что-то подобное, то в самых отталкивающих красках. Миф про Сциллу и Харибду – одно из таких изображений.

Студенты дословно повторили то, что сказала Раида.

Сцилла была красавицей-нимфой, в которую влюбился бог Главк и которая не принимала ни его любовь, ни ухаживания других женихов. Волшебница Кирка, влюбленная в Главка, превратила Сциллу в морское чудовище с шестью собачьими головами, тремя рядами острых зубов в каждой пасти и двенадцатью ногами. Сцилла поселилась в пещере над проливом между Италией и Сицилией. А напротив жила Харибда – чудовище в виде страшного водоворота, которое трижды в день заглатывало и извергало воду пролива. Любовь двух женских начал воплотилась в любовь двух чудовищ и стала для моряков настоящим ужасом.

Последние слова Раида говорила стоя возле окна. На несколько минут она замерла, потом обернулась и закончила: «Греки воспринимали женскую любовь как угрозу обществу, как акт деструкции и вырождения. Сцилла и Харибда изолированы от мира прекрасного, единственное для них утешение – не понимать масштабов своей отвратительности. Но греки милосердны. Они оправдали любую любовь. Они придумали фатум».

В окне – заверили студенты – Раида увидела Катерину, которая сидела на бордюре перед университетом и курила.

– Пожалуйста! – закричала пани Грехова. – Что я вам и говорила!

Они нам не понравились с самого начала. Для чужестранцев нам не жаль ни города, ни его ресурсов, но эти две женщины, которые в свободное время разговаривают про рыбок, едят овсяное печенье, исчезают бог знает куда, а тем более – нагло курят возле университета, – нам не по душе. Отдельно против Раиды мы ничего не имели, нам нужны квалифицированные преподаватели. Против Катерины – тоже. Но вместе они представляли какую-то угрозу, что-то в их союзе было неестественное.

– Вот же, – анализировали мы, – Катерина вернулась. Данных о том, где она была, у нас нет. Допытываться у самой Катерины – неприлично, да и вряд ли она скажет правду. Мы снова остались с носом. Но это еще ничего не означает.

Слово взял пан Гаврилюк, человек очень образованный и мудрый, мы даже удивились, почему он до сих пор молчал. У Гаврилюка вообще был мягкий нрав и уступчивый характер, многие подозревали, что он верил в человеческую доброту, потому что всегда стремился оправдать чьи-то злые поступки, винил больше не самого человека, а общество, сделавшее его таким. («Ах, это легче всего, пан Гаврилюк», – возражала Грехова.) Так и сейчас. Гаврилюк сказал:

– Мне кажется, уважаемое собрание, что наши действия слишком агрессивны по отношению к Раиде и Катерине. Мы почему-то с самого начала их невзлюбили. Но кто из нас попробовал помочь женщинам, подать им в трудный момент руку помощи? Никто. Мы быстренько осудили их, но с человеком не все так просто. На мой взгляд, нужно посодействовать тому, чтобы Раида и Катерина стали такими, как мы. Нужно оказать им доверие, показать, что они окружены заботой, что мы всегда готовы все понять и простить. Кто из нас не сбивался с правильного пути, поддавшись соблазнам?

Мы признали, что Гаврилюк прав, и на скорую руку разработали план действий. Операцию назвали «Созвездие Ориона».

Согласно плану мы навестили Раиду и Катерину в субботу вечером. Женщины как раз собирались ложиться спать. Волосы у Катерины были расплетены и растрепаны, а выглядела она еще более худой и бледной, чем до исчезновения.

– С возвращением, – обратились мы к Катерине, – хорошо отдохнули на море?

– Я не была на море, – ответила Катерина.

– Странно. Ваша мама сказала нам, что вы на море.

– Она сказала неправду.

Мы смущенно топтались в коридоре, мы чувствовали себя немного неловко, ну какое нам дело, где была Катерина?

– Мы, собственно, пришли по другому поводу, – сказал женщинам пан Гаврилюк. Его лицо лучилось неподдельным счастьем и добротой. – Мы пришли просить вас продать для университета телескоп. Университет давно выделил для этого средства, вот мы и решили сначала спросить у вас, может, телескоп вам не очень нужен, занимает в квартире много места, а вас двое, почти взрослая дочь, которая хочет свободы и независимости, будет больше простора, к тому же – за вырученные деньги вы сможете приобрести телескоп поменьше и снять квартиру с большей жилой площадью. Продажей и вы будете довольны, и мы.

Из коридора мы заглянули в комнату. Действительно ничего, кроме одной кровати и телескопа, не могло в ней поместиться.

– Извините, но телескоп мы не продаем, – сказала Раида.

– О, – заволновался Гаврилюк, – вы не думайте, мы дадим хорошие деньги, цена на телескопы немного упала, но мы это не станем учитывать, никто вам больше за телескоп не даст.

– Но мы телескоп не продаем, – повторила Раида, и Гаврилюк разве что не заплакал.

– Мы вас очень просим, нам невероятно нужен телескоп, мы хотим через два дня открывать факультет астрономии и изучения неба, а без телескопа какой же может быть факультет! Нас засмеют! Сжальтесь над нами!

– Похожий телескоп я видела в Доме техники на проспекте Мира, купите там.

– Да, но как вы не понимаете, – простонал Гаврилюк Доброе Сердце, – мы хотим вам помочь! Получите деньги, снимете другую, не такую тесную, квартиру из двух комнат, одна будет ваша, пани Раида, вторая – вашей дочки, зачем толочься в одной комнате и спать на одной кровати? Купите занавески, чтобы никто не заглядывал в окна, и будете жить долго и счастливо, как все люди.

– Ваше предложение нас не интересует, – сурово повторила Раида, и мы окончательно убедились, что ничего из этого не выйдет. Эти женщины не нуждались в нашей помощи. Гаврилюк ошибся.

– Но ведь жить в такой тесной комнате двум женщинам крайне неудобно! – не мог смириться с поражением Гаврилюк. – Разве вы не стесняетесь переодеваться друг при друге? В двух комнатах жить намного лучше! Если не хотите продавать телескоп, то возьмите деньги просто так, снимите большую квартиру, повесьте на окна занавески!

Добросердечию Гаврилюка не было границ. Он чуть ли не на коленях просил Раиду принять деньги, но она их, разумеется, не взяла.

Мы попрощались с женщинами и вышли. Гаврилюк никак не мог прийти в себя. Его мозги работали в одном направлении: нужно их спасти! Их еще можно спасти! Но мы придерживались другого мнения. Честно говоря, мы и не сомневались, что наши усилия окажутся напрасными, и все закончится именно так.

– Пан Гаврилюк, вы не виноваты, – успокаивала донкихота Грехова, – вы старались помочь, вы сделали все, что в ваших силах, но с ними по-человечески не выходит.

Мы сами сложили их вещи. Не церемонились. Днем зашли в их квартиру (ключ подобрал Максим Голенький), упаковали чемоданы с косметикой и одеждой, книжки связали в пачки (мы бы сразу отправили их по почте, но не знали, куда женщины решат направиться, обернули телескоп целлофаном и уселись в коридоре ждать. Пани Аронец пришла в неистовство.

– Что вы думаете? – кричала она. – Рыбы появились снова!

Она вынесла из комнаты новый аквариум.

– Это ж надо иметь столько наглости! Мы им одно, а они – другое!

Недолго думая, она спустила рыбок в туалет.

Раида и Катерина вернулись из университета в пять. Особо сильно не удивились. Наверняка чувствовали за собой вину. Ведь, если бы вас кто-нибудь насильно выселял из города, вы же попробовали бы сопротивляться?

– Мы официально доводим до вашего сведения, уважаемые женщины, – так начала свою речь пани Грехова, – что далее оставаться в нашем городе вы не можете. Это противоречит законам не только нашего города, но и человеческой морали вообще. Мы не станем разглашать причину вашего отъезда, потому что, во-первых, не хотим дурной славы, во-вторых, боимся подать плохой пример молодежи, которая смотрела на вас, пани Раида, как на авторитет. Не трудитесь что-либо отрицать – мы все знаем. Надеемся, уважаемые женщины, вы оцените нашу тактичность и снисходительность, ведь мы могли бы вас арестовать. Но опять же – не хотим шумихи. В этом конверте, Раида, ваша зарплата и стипендия Катерины. В пакете – овсяное печенье и несколько бутылок гранатового сока. На день дороги хватит. Рыбок пани Аронец, не сдержавшись, со злости спустила в туалет, поэтому мы заплатим за них в денежном эквиваленте. Книжки мы еще не отправили по почте, так как не знаем, куда вы намереваетесь податься. Однако, куда бы вы ни направились – помните, что все города похожи на наш, – это стога сена, в которых не спрячется ни одна иголка.

И после этого мы больше никогда не видели Раиду и Катерину. Они взяли свои вещи и поехали в неизвестном направлении. Некоторые говорили, что они все равно выглядели счастливыми, словно совсем не чувствовали за собой вины, спокойно сели в поезд и долго вместе наблюдали из окна, как наш город от них отдалялся. Кое-кто высказывал недовольство, что теперь, мол, в городе нудно жить. Кое-кто допускал, что наши подозрения были ошибочны. Но большинство так не думает.

Лузеры хотят большего

История вымышленная, какие-либо совпадения с реальностью считать случайными

Один человек дожил до тридцати трех лет в мире и спокойствии. У него была работа, была семья, были родственники, были знакомые. Было двое хороших друзей, с которыми он встречался раз в месяц. Они вместе выпивали по четыре кружки пива, обсуждали работу, семью, родственников и знакомых и расходились, счастливые и хмельные, по домам спать. Жена у этого человека была умная и красивая как раз настолько, чтобы он иногда, наблюдая, как она готовит ужин, ловил себя на мысли, что жизнь ему вполне удалась и он не хочет ничего большего и ничего иного.

Но однажды именно эта блаженная мысль человека испугала. Он подумал: «Как можно не хотеть ничего большего и ничего иного? Разве я умер? Только мертвецы ничего не хотят».

Такое понимание смерти он вынес из полугодового курса философии в университете, который он когда-то закончил на отлично. И понимание это, вероятно, было насквозь ошибочным, но в тот день оно казалось наиболее весомым из всех известных ему. Человек испугался. Был вечер. Он закрылся в ванной и разделся догола. Тщательно оглядел свое еще молодое тело. Радужные оболочки глаз показались ему бесцветными, руки – худыми и дрожащими, живот – отвисшим, спина – сгорбленной. Человек решил, что именно так выглядят лузеры. Он не хотел быть лузером.

Вернулся в гостиную, где жена сладко дремала перед телевизором. Оглядел комнату, и она показалась тесной и сопрелой от лени и безразличия, затхлой, будто тут уже давно кто-то умер, а тело забыли вынести. Человек едва сдерживался, чтобы не закричать.

– Я выйду в коридор покурю, – сказал он жене, и та лишь сонно кивнула, мол, иди, я не против, ты имеешь право на свои маленькие слабости.

Человек надел спортивные кеды, схватил куртку и выбежал из квартиры.

В этот момент дикторша телевизионных новостей рассказывала про изнасилованную и сожженную заживо молодую соотечественницу. Потом улыбнулась, как она это делает каждый раз перед новым предложением, и сообщила, что в Украине завтра будет тепло, только на востоке ожидаются небольшие заморозки.

Первое, что сделал человек, уйдя из дома, – тяжко напился. В ближайшем баре, куда он раньше никогда не заходил из-за его сомнительного контингента. «А неплохое на самом деле место», – думал он, сидя за имитацией барной стойки и вливая в себя водку. Бармен лениво, но всегда вовремя подавал ему следующую порцию. Другие посетители не обращали на него внимания. Лишь какой-то старикан сочувственно хлопнул человека по плечу и сказал:

– Что, бросила? Моя тоже меня бросила. Написала записку, что больше не может со мной жить, собрала вещи и исчезла. Думал, как найду – убью. Не нашел.

– У меня другое, – ответил на это человек.

Старикан немного задумался, а затем крикнул:

– Ясно! Просто алкоголик! – и отошел в сторону, давая понять, что он с алкоголиками никаких дел никогда не имел и иметь не желает.

Бар закрывался в два часа ночи. Человека вежливо выпроводили на улицу и оставили на произвол судьбы. «Все-таки очень неплохое место», – подумал он. В этот момент он помнил только две вещи – как его зовут и то, что он ХОЧЕТ БОЛЬШЕГО.

Лег на лавку, которая, к счастью, оказалась совсем рядом, и заснул. В Украине в ту ночь действительно было тепло.

Проснулся рано утром от того, что кто-то пытался снять с него фирменные спортивные кеды. Человек сперва подобрал под себя ноги, а потом с трудом перевернул свое тело вертикально. Сел. В голове гремела венгерская рапсодия Ференца Листа. Рядом стоял бомж и улыбался так приветливо, будто это не он только что хотел снять со спящего обувь.

– Не спи так, – сказал по-панибратски, – а то вещи украдут.

И тоже сел на лавку.

– В соседнем дворе, – говорил бомж, – куча милиции понаехала. Мужик какой-то пропал. Вышел покурить и пропал. Вот времена пошли! На улицу стало опасно выходить!

Человек схватился руками за голову. «Это уже меня ищут, – подумал, – жена вызвала милицию, плачет сейчас, наверное».

– Может, хочешь перекусить? – спросил бомж, протягивая заляпанный жиром газетный сверток. Оттуда донесся резкий запах испорченной копченой рыбы.

– Спасибо, но мне нужно идти!

Человек вскочил на ноги и, покачиваясь, направился в противоположную от своего дома сторону.

– Ты?! Мы лет семь не виделись! – Школьный товарищ не на шутку удивился, увидев нашего человека на пороге своей квартиры. – Что случилось?

– Саня, у меня проблемы, – сказал человек и сразу прошел на кухню хлебнуть воды из крана.

– Не пей оттуда. В холодильнике есть минералка!

Саня выглядел точно так, как и семь лет назад. Немытые длинные волосы символизировали его артистическую натуру, в ушах несколько рядов серебряных сережек – символ его вечной борьбы с «постсовковым клоноподобным однообразием». Это его собственные слова. Именно поэтому они когда-то прекратили общение. Саня считал, что его друг превратился в «зомби-обывателя», а человек считал, что Саня все никак не повзрослеет. В свое время Саня пробовал создать альтернативную рок-группу, альтернативную театральную группу и альтернативную группу защиты окружающей среды, потом он был диджеем на развлекательной музыкальной радиоволне, откуда его выгнали за регулярные прогулы и нетрезвое состояние в прямом эфире. Потом Саня подался в буддизм и, кажется, даже один раз был в Индии. Как раз на этом этапе их отношения оборвались.

– Саня, – с отчаянием начал человек, – мне моя жизнь уже здесь, в горле! Я больше так не могу! Научи меня жить! Ты один знаешь, что это такое. Ты всегда знал, а я тебя не понимал.

Саня немного растерялся.

– Что случилось? – бормотал он. – Чувак, успокойся. У тебя проблемы на работе? В семье? Задолжал криминалу большую сумму?

– Наоборот! У меня нет проблем! У покойников не бывает проблем. А я покойник. Вот ущипни меня! Давай, ущипни! Я ничего не чувствую.

– Это называется кризисом среднего возраста, чувак. – Саня называл всех мужчин чуваками. Всех женщин называл телочками.

– Сходи к психологу. Эту проблему решают за несколько сеансов.

– Нет-нет, Сань, все не так просто. Мне нужно кардинально себя изменить, но я не знаю, как это вообще делается. Мне нужно чем-то заняться, чем-то важным. Чтобы не быть паразитом. Потому что я паразит, понимаешь? Анаэробный! Вот скажи мне, чем ты сейчас занимаешься?

Саня снова растерялся.

– Ну, работаю.

– Где?

– В пиар-агентстве.

– Ты? В пиар-агентстве?

– Там серьезные деньги крутятся, чувак. Мы работаем на известных политиков. Создаем их имидж, ведем информационную борьбу с конкурентами. Вот честно тебе скажу, я и раньше знал, что они уроды, но не думал, что настолько. Все без исключения уроды.

Человек разочарованно уселся на стул. В голове сменился оркестр, и теперь там звенели ноты марша Радецкого.

– Почему ты этим занимаешься, Саня? Ты же раньше…

– А я понял одну важную вещь. В этом мире всех нужно нагребывать, иначе нагребут тебя. Выживает или сильнейший, или хитрейший. Сначала грызла совесть, скажу тебе честно, но потом это прошло. Совесть – это иллюзия нашего разума, понимаешь? Она не дает нам развиваться и двигаться вперед.

Человек промолчал. Он просидел в Саниной квартире до вечера, потом они вместе поехали в ночной клуб, где он снова напился до беспамятства. Пьяный, подходил к завсегдатаям клуба, утопающим в громкой музыке и в густом сигаретном тумане, со словами: «Делайте что-нибудь, а то станете такими как я! Делайте что-нибудь!»

Проснулся человек снова на лавке – рядом с железнодорожным вокзалом. Вспомнил, что хотел податься куда глаза глядят, но все ночные поезда ехали куда-то не туда. Сани рядом не было. Его среди ночи срочно вызвали на работу, из-за того что какой-то народный депутат, находясь за рулем в нетрезвом виде, сбил насмерть пешехода, и теперь нужно было срочно спасать остатки его честного имени. Вокзальные бомжи причислили человека к своим коллегам и пообещали перерезать ему горло тупым ножом, если он не уберется с их территории. Поэтому он послушно поплелся прочь без конкретной цели и какой-либо надежды.

А в центре города было неспокойно. Около сотни людей с транспарантами в руках медленно шли по главной улице и выкрикивали антиправительственные лозунги. Человек и не заметил, как вдруг оказался в эпицентре событий. «Долой грязный режим гробокопателей!» – выкрикивали протестанты. «Геть подонков из парламента!» «Власть! Подавись нашими деньгами!» «Донбасс! Вставай с колен!» Человек присоединился к демонстрации, потому что ему все равно некуда было идти и нечего было делать. Колонна двигалась в сторону парламента. Человек осторожно спросил у своего соседа:

– А что здесь, вообще, происходит?

– Ты что, с луны прилетел? – рассердился тот. – Не видишь, что со страной делается? Не видишь, что бандиты пришли к власти и дотравливают нас, как тараканов?!

– Вижу, – соврал человек.

Ранее он, конечно, что-то подобное слышал, но не придавал этому значения, потому что, во-первых, не доверял прессе, во-вторых, из-за работы у него не было времени следить за событиями в стране, в-третьих, считал, что любая власть – это насилие над личностью и ничего с этим не сделать. Три таких нехитрых вывода он вынес из полугодового курса политологии в уже упоминавшемся университете.

– Когда вижу этих толстомордых по телевизору, – вклинился другой сосед, – то меня просто трясет от злости. Мы должны что-то сделать, потому что ЕСЛИ НЕ МЫ, ТО КТО?!

Последнюю фразу протестующий выкрикнул очень громко, и вся колонна подхватила ее с новой волной энтузиазма. «Если не мы, то кто?!» – скандировали люди и двигались дальше в сторону парламента. Человек тоже.

– Вот я служил в Афганистане, – говорил ему неутомимый сосед. – Мне было восемнадцать лет. Отправили и не спросили. Мне ногу оторвало, – и мужчина стукнул по пластмассовому протезу кулаком. – А они мне теперь пенсию так платят, будто подачку дают! Да я плевал на их подачки! Я не попрошайка! Живу на 500 гривен в месяц, как голодранец. На работу никто не берет…

– Да какая работа?! – зло подхватил другой. – Разве в этой стране есть работа? Даже если бы хотел заняться своим делом, потребуют такую мзду, что прогоришь, еще не начав. Это же бандиты! Вся страна занимается бандитизмом!

«Долой бандитов! Мы хотим жить достойно!» – подхватила толпа, уже вплотную подойдя к парламенту. Парламент был огорожен железным забором, и его охраняли вооруженные милиционеры. Предводитель демонстрантов руководил людьми как дирижер хором. Он повторял: «Мы – мирная демонстрация! Мы не хотим насилия! Мы не поддадимся на провокации!»

– Да! – вдруг выкрикнул и наш человек. – Мы – мирная демонстрация! Мы хотим, чтобы нас услышали! Мы хотим БОЛЬШЕГО!

Какой-то парень со стороны, с тыла, протиснулся вперед и бросился ломать забор, отделяющий демонстрантов от блюстителей порядка. Толпа заволновалась. Слова про мирный протест утонули среди криков и матерщины. Забор повалился, завязалась драка. Люди прорвались сквозь цепь милиционеров и понеслись штурмовать парламент. Зазвенело разбитое стекло. Милиционеры пустили в ход дубинки и нервно-паралитический газ. Кто-то кричал: «Убийцы! Своих убивают!»

Наш человек уже был в парламентском фойе, как вдруг от сильного удара по затылку свет померк у него в глазах, и он упал как подкошенный на землю, давая дорогу более сильным и отважным.

Очнулся на стуле в комнате без окон. Все тело нестерпимо болело. Во рту держался горький неприятный вкус, человек подумал, что таков, очевидно, вкус крови. С потолка свешивалась одинокая лампочка. Руки у человека были скреплены сзади железными наручниками.

В комнату вошел незнакомец, не похожий на милиционера, хотя в этой стране, подумал человек, никто ни на кого не похож.

– Ну что, партизан, – спокойно сказал незнакомец, – доскакался? Вы у меня все уже в печенках сидите!

– Почему я здесь? – спросил человек.

– А где ты хотел быть? Подожди, будешь и там, может даже быстрее, чем думаешь! – И незнакомец ударил человека коленом под дых. Тот скорчился.

– Больно? – Незнакомец садистски оскалился.

– У нас была мирная демонстрация, – пробормотал человек.

– Мирная, говоришь? У меня десяток людей с черепно-мозговыми травмами. В парламенте все окна разбиты. Двери нужно менять. Да я тебя тут сгною!

– Среди нас был провокатор. Мы не хотели драки. Мы хотим лучше жить.

Незнакомец расхохотался и снова ударил человека.

Но на этот раз тот даже не шевельнулся. А выкрикнул изо всех сил:

– Да бейте сколько хотите! Мне все равно. За мной народ, а за вами бандиты!

Не похожий на милиционера милиционер от неожиданности разинул рот. Человек, по правде сказать, тоже удивился собственным словам. Но в этот момент он ощутил какую-то страшную силу в своем теле и страх покинул его. Он только смиренно улыбался, когда в последующие много часов его били в живот, в спину, обливали спиртом, чтобы больше жгло, но жжения он не чувствовал. Человек улыбался и молчал. Его распростерли на полу и прыгали на нем, как на матраце. Он слышал откуда-то издалека хруст собственных ребер, слышал, как ломаются руки и ноги, как ломаются зубы и как зубы катятся по влажному от его крови бетону. Потом человек слышал, как двое советовались: «Что будем делать? Добиваем или как? Шум поднимется. Его жена уже по телевизору выступала…» Другой отвечал: «Бля, дали бы мне с этими журналюгами поговорить. Управы на них нет».

Потом человека куда-то оттащили, и он долго лежал на чем-то твердом, уставив взгляд в крашенную белым стену. Не шевелился, ничего не чувствовал, ни о чем не думал. Когда через много дней к нему пришел врач, человека лихорадило, он беспрестанно шептал одно и то же: «Паразит сдох? Посмотрите, сдох ли паразит!» Лекарь сокрушенно покачал головой и сказал:

– Глисты сейчас не самая большая твоя проблема.

Жена человека тем временем и правда побывала на телевидении. Программу с ее участием посмотрели, согласно статистике оппозиционных агентств, более 10 миллионов украинцев. Женщина держалась очень мужественно и лишь два раза прослезилась. Она сказала:

– Его избили до полусмерти и теперь держат неизвестно где. Мне ничего не говорят, только нагло смеются в лицо. Милиция должна защищать свой народ, а не убивать его. В нашей конституции записано, что Украина – демократическая страна. Что же это за демократия такая, если людям за их собственное мнение ломают руки и ноги. Выпустите моего мужа!

– Это правда, – спросила ведущая программы, улыбаясь перед каждым следующим предложением, – что ваш муж крикнул милиционеру в следственном изоляторе «За вами бандиты, а за мной народ!»?

– Не знаю, – ответила жена и заплакала.

В программе также выступал участник той памятной демонстрации возле парламента, ветеран Афгана, которому снарядом оторвало правую ногу. Он сказал, что человек присоединился к демонстрации, случайно проходя мимо, что его раньше никто не знал и не видел, но поступок его достоин наивысшей награды и союз ветеранов будет бороться за его свободу до конца.

Возле следственного изолятора сразу после эфира собралась огромная толпа с портретом человека и плакатами «Свободу политзаключенным!». Пикет продолжался несколько недель, добровольцы прибывали из всех регионов Украины, устанавливали палатки или спали прямо под открытым небом. Даже резко ухудшившаяся погода не повлияла на их решительный настрой. Министр внутренних дел сразу же ушел в отставку, но люди не успокаивались, требуя отставки председателя правительства и президента. Зарубежная пресса писала: «В Украине новая революция». «Убийство случайного прохожего раскрыло украинскому обществу глаза».

Но человек все-таки не умер. Его так-сяк подлечили, залатали рваные раны, наложили, где было возможно, гипс и выпустили от греха подальше. Демонстранты встретили своего кумира овациями. Несли до автомобиля на руках. Вручили ему несколько почетных грамот и самодельный орден героя Украины. Пообещали не сдаваться и стоять до конца.

Человек, к сожалению, из-за травм мало что понимал и еще меньше слышал. Автомобиль подвез его к дому, несколько волонтеров помогли зайти в квартиру и пожелали скорейшего выздоровления.

Жены человека дома не было. Не было также и ее вещей. Только включенный телевизор грустно сообщал последние новости с поля боя. В кухне на столе лежало от руки написанное письмо.

«После того, что ты сделал, я больше не могу с тобой жить», – писала жена.

– А что я сделал? – рассердился человек. – Вышел покурить в коридор! Как найду – убью.

Не нашел.

Покажи мне свою Европу, и я скажу, кто ты

1

Мне 23 года. Я прожила их в Европе. Но так ни разу Европу и не видела.

Я знаю, где она начинается и кончается – эта невидимая Европа, я даже знаю, где ее центр, – в крошечном украинском местечке Рахов в Прикарпатье (во всяком случае, там установлен указательный знак «Центр Европы»). Но ни я, ни жители этого горного центральноевропейского Рахова никогда по-настоящему не поверим в свою европейскость. Потому что нам не повезло с самого начала. Нам не повезло с географией. Мы повернуты на Запад, но в спину нам дышит Восток. Восток снится нам в предутренних кошмарах, он определил нашу генетику на много лет вперед – и мы уже не помним о том поезде, который соединял Западную Украину с Венецией и Веной в начале XX столетия…

Я бывала в Рахове несколько раз, и я видела его жителей, которые наверняка гордятся своим указательным знаком «Центр Европы». Они сидели в вышитых сорочках на обочине дороги и ждали подводу с запряженным в нее конем – передвижной магазин, который привозил в Рахов все необходимое: водку, крысиный яд и карамельные конфетки для детей. Я спросила у двух бабушек, как мне выйти на Чорногорский хребет, а могла бы спросить – как пройти в Европу. И возможно, спроси я об этом, бабушки бы мне что-то и ответили. Жаль, не догадалась я так спросить.

Есть еще один центр – центр Азии, – и я там тоже успела побывать. Небольшое селение Усть-Кемь на берегу Енисея в Сибири. Там нет указательного знака «Центр Азии», и жителям Усть-Кеми нечем гордиться. Они живут в черных деревянных домах, замирая каждый раз в ожидании очередной сибирской зимы. У них тоже есть вышитые сорочки, но они их не носят, а держат в сундуках. Большинство жителей Усть-Кеми – из Западной Украины. Их выслали в Сибирь в далеком 1951 году, и некоторые из них, я уверена, еще помнят тот поезд: Западная Украина – Венеция – Вена. Потому что их память болезненно обострена. У них ровно столько Европы, сколько они помнят. Я спросила: «Почему вы здесь сидите? Границы открыты. Вас здесь никто не держит насильно. Почему вы не возвращаетесь в Украину?» «Мы не можем, – ответили они. – Нас там уже никто не ждет».

Мое понимание географии балансирует между этими двумя центрами – Азии и Европы. Я понимаю, насколько они антагонистичны. Взаимоисключающие. Чужие друг для друга. И Украине не повезло потому, что она находится как раз на границе между Азией и Европой – то есть нигде. Путь Украины – это постоянное бегство в Европу, хотя есть большая опасность, что «нас там уже никто не ждет».

С другой стороны, мои 23 года научили меня, что не стоит слишком доверять географии. География – это физика, а люди живут по метафизическим законам. Европа, хоть я ее, настоящую, никогда и не видела, принадлежит к категории философии. Для каждого она – набор императивных человеческих ценностей и привычек, а не мест и ландшафтов. Европа – это конкретные люди, которые ее создают; это конкретные жизнеописания и поступки. Потому что то, что в Европе ценится больше всего, – это свобода, а свобода зависит не только от меня, но и от многих других, которые либо захотят, либо не захотят предоставить мне эту свободу. Поэтому Европа – это взаимотерпимость разных мировоззрений и разных традиций, на пересечении которых и рождается свобода каждого.

Такова Европа, переданная мне по наследству. И мне не остается ничего другого, как только верить в нее. До тех пор, пока времена не изменятся, и я не увижу то, за что действительно ее полюблю.

2

Мои родители, мои деды и прадеды никогда не видели Европу. Они называли свою родину по-всякому, иногда нецензурно, но я никогда не слышала никаких нареканий по поводу того, что именно такая родина им досталась. Мой прадед матерился, когда в 33-м, ночью, его выгнали из собственной хаты, мой дед матерился, когда в 51-м колхоз забрал его любимый овин, моя баба плакала, когда в тот же год она выпустила из клеток 100 кроликов, чтоб их тоже не забрали. Кролики разбежались по всей околице, размножились и озверели. И возможно, именно они вскоре после этого загрызли председателя колхоза. Во всяком случае так считала моя баба, когда председателя колхоза нашли мертвым в лесу.

Мои родители всю жизнь работали на заводах и комбинатах, и, я думаю, у них просто не было времени увидеть Европу. К тому же они боялись, так как принадлежали к наинесчастнейшему украинскому поколению, которое было рождено и взращено на благо одной шестой части земли. Их гигантская держава была слишком велика, чтобы быть в состоянии ценить отдельно взятую человеческую жизнь. А отдельно взятая человеческая жизнь была чересчур мизерной, чтобы уважать себя и требовать уважения к себе. Родителям было за сорок, когда эта держава наконец перестала существовать. Мне было восемь. Я еще успела поносить на груди значок Ленина, но он не успел к ней прирасти. Единственное, за что я могу обижаться на Советский Союз, – это за то, что он сделал с моими родителями. Ну и за отсутствие жвачек.

Когда я была маленькой, то мир представляла себе так: есть Москва и есть Бразилия – все остальное вода. Москва – ибо там можно купить жевательные резинки с апельсиновым вкусом, а Бразилия – потому что в Бразилии живет рабыня Изаура, героиня единственного заграничного сериала, транслировавшегося по советскому телевидению. В то время я вечно была голодной, испытывая голод на все – на жвачки, на апельсины, на бананы, на мультики, на игрушки, на белые капроновые колготки. Первую жвачку я попробовала в 90-м. Она была очень ароматной. Ужасно хотелось ее съесть, что я и сделала. Потом я долго ждала своей внезапной смерти, потому что жвачка могла прилипнуть к стенкам желудка. А потом настали времена, когда все всё утратили и не было сил получить новое.

Мои родители продолжали работать на заводах и комбинатах, но заработную плату им уже не платили, и несколько лет у нас не было денег. Эти несколько лет папа пролежал на диване. С утра до вечера лежал он на диване и смотрел черно-белый телевизор. Он не мог сладить с этими новыми и дикими временами, против которых у него не было иммунитета. Папа был беспомощен и надломлен. Он имел два высших образования, знал, как строить корабли, умел чинить двадцатиметровые станки и не мог понять, почему теперь его профессия никому не нужна. Почему теперь вся страна стала сплошным вонючим базаром, где все продают и все покупают, где все ненавидят, все хотят тебя обмануть и провести, хотя бы – на разнице в цене. Тогда папа начал рассказывать мне про космос. Про звезды, про десятую планету, про жизнь на Марсе, про черную дыру. Космос для папы стал оправданием всего того, с чем он не справился здесь, на Земле. В космосе папе было лучше. В космосе была его Европа.

Мама решила стать успешным бизнесменом. Она справедливо считала, что надо шагать в ногу со временем и заниматься чем-нибудь в соответствии с его особенностями. Мама придумала изготовлять и продавать уксус. Мы устроили дома уксусную мини-фабрику. Мамина Европа, взращенная несколькими годами безденежья, означает достаток. Европа – это когда можешь купить себе все необходимое и немного больше. Теперь-то я думаю, что мама перепутала Европу с Америкой.

В «уксусном» производстве принимали участие все члены семьи. Мама неведомо где добывала уксусную кислоту. Отец разводил кислоту в соответствующих пропорциях и разливал в пол-литровые бутылки из-под пива. Моей задачей было вымыть приобретенные в пунктах приема стеклотары бутылки из-под пива и наклеить на них этикетки «Уксус столовый 9 %». За день я порой перемывала десять ящиков бутылок. В каждом ящике по двадцать штук. Всего – 200 бутылок. Не так уж и много, но это была для меня каторжная работа. От испарений уксусной кислоты портились зубы, в грязных бутылках я находила все что угодно – от лягушачьей икры величиной с человеческий глаз до маленьких дохлых мышей. А самое худшее было то, что бутылки приходилось мыть в ванне. В этой же ванне я потом купалась. То есть не купалась. Я предпочитала ходить грязной, чем купаться в собственной ванне после бутылок. Примерно тогда у меня сложилось первое представление о Европе. Европа – это гигиена.

Дед мой, у которого в 51-м отобрали овин, каждый раз, когда становилось небезопасно, прикидывался сумасшедшим. Таким образом он избегал ответственности. Во время войны его отправили на металлургический комбинат в глубокий тыл Советского Союза – в Челябинск. В Челябинске дед переплавлял на снаряды церковные колокола. Дедова Европа – это грандиозный комбинат, на котором все оружие мира переплавляют наоборот – на церковные колокола. Колоколов много, в каждой церкви и в каждой хате, они беспрерывно звонят, но мой дед закрывает уши руками, потому что после войны он больше не мог их слушать.

Мой папа в 18 лет ушел служить в армию и оказался за полярным кругом на севере России. На краю света, как он говорил, за границами всяческой цивилизации. Таким образом Советский Союз закалял своих граждан, но на самом деле – ломал. В армии папа видел северное сияние, северных оленей и полярную ночь, но не стал от этого счастливее. У папы был наилучший друг – грузин по национальности, – и вместе с ним папа видел белого медведя на расстоянии в один метр. Это случилось, когда они с грузином стояли на вахте. Вдруг послышался шорох на складе продуктовых припасов. Оба кинулись на склад. Здоровенный белый медведь выломал железную дверь склада и хозяйничал внутри, пытаясь когтями открыть консервы «Чукча-рыбак». Медведь был в метре от папы и его товарища. Так близко даже смерть не подходит. Папа от страха потерял сознание, а его товарищ от страха намочил штаны. Медведь даже внимания на них не обратил. Он понял, что открыть советские консервы когтями не удастся, и ушел обратно в снега. Утром солдаты хохотали над отцом, а еще больше над его товарищем, который намочил штаны. Папа опускал голову и молчал, а грузин так и не смог пережить позора. Через неделю он убежал в снега и больше не возвращался. Поэтому, очевидно, папа не верит в Европу на земле. Он убежден, что всякая человеческая организация построена на превосходстве сильного над слабым. Изменить это невозможно – только убежать, и, я подозреваю, теперь он жалеет, что тогда, в 18 лет, в армии, не поступил так же, как и его товарищ.

Для моей тетки Мирославы – сестры отца – Европой стала Сибирь.

Еще в советские времена Мирослава закончила журналистику в Киевском университете. Она была хорошим журналистом. Дважды ее обвиняли в «буржуазном национализме», потому что она слишком хорошо говорила на украинском и слишком мало боялась. Потом Мирослава написала статью про киевскую милицию. Я не читала эту статью, не знаю, о чем там шла речь. Но ее прочитал кто-то другой. Кто-то другой по секрету сказал, что лучше Мирославе уехать в Сибирь. Сказал, что там хорошо, что ей дадут место в общежитии и что в Сибири не хватает журналистов. Кроме того, уже тише, этот другой дал понять, что в ином случае Мирослава найдет свою маленькую дочку мертвой в мусорке под собственным окном. Мирослава обрезала свою длинную косу, за ночь в первый и последний раз выкурила пачку сигарет и отправилась на восток. Шесть тысяч километров на восток, в самое сердце России. Хоть, может быть, на самом деле это какой-то другой ее орган.

В Сибири Мирославе действительно предоставили комнату в общежитии и возможность быть журналистом. Но с той поры Мирослава в своих материалах больше никогда не касалась небезопасных тем. Она писала и продолжает писать оптимистические опусы про сибирских умельцев и про черные сибирские села, где дети играют в грязи со свиньями, а их родители пьют технический спирт и умирают в 30 лет. Мирослава поселилась совсем рядом с Краслагом – чуть ли не крупнейшим в Сибири концентрационным лагерем для политзаключенных. Именно в Краслаге при Сталине нашли свой конец сотни украинских писателей и вояк УПА. Ныне Мирослава дружит с бывшим директором Краслага и не считает Сибирь тюрьмой. Она смирилась с Сибирью, перестала говорить на украинском и стала агрессивным космополитом. Сибирь – это три Украины, говорит она. В Сибири не так уж и холодно и небо больше. Здесь растут кедры, все всех любят и нет национальной вражды. «Сибирь – это свобода, – говорит мне Мирослава, – а вы там в Украине носитесь со своей независимостью и не знаете, куда ее деть; проситесь в Европу, а она на вас начхала!» Я отвечаю, что нам не нужно никуда проситься, потому что мы тоже Европа, пусть пока только географически, а не ментально, но ничего, со временем все изменится, мы станем сильнее, мы не будем бояться, мы забудем свой комплекс младшего брата, и нас возьмут к себе на равных, ведь без нас тоже нельзя, без нас Европа неполноценна. Но иногда я не отвечаю Мирославе, потому что на самом деле не знаю, что такое Европа. Я не знаю, является ли Европа свободой. Я не знаю, хочу ли я свободы. А что хуже всего – я не верю, что свобода вообще возможна.

3

Вот такая, не виданная мною, сложенная из клочочков чужих представлений, Европа. Я представляю ее большой, разноцветной и счастливой. Такой, как Украина, но намного лучше. Туда Украине стоит сместиться, потому что быть между Востоком и Западом – означает нигде. Украине не хватило нескольких сот километров, Украине не повезло с географией, мне не повезло с географией, зато повезло с историями. Эти истории делают меня богатой, и без них Европа не окончательна. И когда я наконец пересеку западную границу, чтоб посмотреть на настоящую Европу, то буду очень бояться. Ведь может оказаться, что она иная или что ее вовсе нет. И тогда я стану очередной жертвой мифов и метафор, придуманных несчастливыми людьми.

«Лав – из»

Когда-то, во времена моего светлого постсоветского детства, были такие турецкие жвачки «Love is…». Они не выдерживали никакой конкуренции с «Дональдом Даком» и «Турбо». Обыкновенная резинка, ароматизированная, что симптоматично, клубничкой. Меня мутило уже на первой минуте спринтерского пережевывания. Но производители «лав-изок», очевидно, заботились совсем не о вкусе или запахе. Своей, на первый взгляд, ненужной и неприметной деятельностью они возвращали деморализованное общество в лоно вечных духовных ценностей. Обертки, ради которых, собственно, и покупались «лав-изки», предлагали целую коллекцию определений любви. Простенький комиксообразный рисунок с мальчиком и девочкой в разных ситуациях и – не побоюсь этого слова – позах. И – неизменно – универсальная истина типа: любовь – это когда что-то мешает сосредоточиться; любовь – это когда кто-то несет твои лыжи; любовь – это сердце одно на двоих; любовь – это первопричина нашего появления на свет…

Все мои друзья, особенно мальчишки, носились с «лав-изками», словно с «Камасутрой» или журналом «Плейбой». В школе, на переменках, самые заядлые фанаты собирались вместе, чтобы почитать друг другу свои определения любви. За одну «лав-изку» можно было выменять, например, бутерброд с колбасой или два яблока, однако те, кто поддавался такому искушению, тяжко потом об этом жалели.

Представьте себе поколение украинских детей, которые не догадывались о существовании апельсинов и компьютеров, но точно знали, «Что такое любовь» – «Love is…».

Я, как всегда, все пропустила. Жвачки «Love is…» вдруг исчезли, и у меня не осталось ни одного экземпляра. Им на смену пришел более модерновый вариант – «Hate is…», который, в принципе, логически продолжал тему. Те же самые мальчик и девочка. Внизу – вердикт: ненависть – это когда ты не можешь смотреть на нее без оптического прицела.

…Помню одного не очень старого деда, который пьяным лежал на скамейке в центре крошечного западноукраинского городка и кричал: «Где любовь?! Где любовь?!»

Весь городок пришел посмотреть на этот концерт. Дед выступал несколько дней. Лежал на скамейке, не просыхая (не представляю, каким образом он пополнял запасы алкоголя в крови), беспрерывно повторяя одно и то же: «Где любовь?!» Праведные женщины толпились возле него, и каждая по-своему отвечала на его вопрос:

– В жопе.

– В Америке твоя любовь.

– На кой она тебе вообще сдалась?

– Такой старый, а туда же – любви захотел…

Маленькие дети бросали в деда яблоки, а то и камни. Бегали вокруг как чертенята, тыкали пальцами, срывали с головы картуз, стаскивали башмаки. Сцена, достойная таланта великого режиссера.

Под конец дед немного сменил репертуар. Последние слова, которые я помню, были приблизительно таковы: «Где любовь? Где жизнь моя?..» Я почти уже забыла эту историю. Сейчас та, что воспитывалась на жвачках «Love is…», вслед за пропойцей-бродяжкой готова повторять: и где же она действительно, где?.. Покажите мне хоть одного человека, который и вправду любит. Покажите мне хоть одного, которого любят на самом деле.

Ни шагу за границы жанра. Есть двое влюбленных – он и она, есть альтернативный фактор, угрожающий их общему счастью, есть драматическая ситуация, беспощадный конфликт, доходящий до кульминации, и катарсис со слезами и трупами. Влюбленные должны действовать, должны бороться, они обязаны вести себя как герои, иначе их любовь и их жертвы никому не интересны.

А неинтересного вокруг предостаточно. Наши знакомые, неудачники и слабаки, только и делают, что влюбляются, только и делают, что проигрывают. Все происходит тихо и без боя. Действующие персонажи, не решаясь на поступок, обреченно сидят друг подле друга и вяло имитируют сумасшедшую страсть. Их ромеоджульеттовский диалог можно передать двумя фразами: «Я тебя люблю» – «Я тебя тоже нет». Это не любовь. Мы так не договаривались, Боженька.

Я уже несколько дней мучаюсь, пытаясь вспомнить какую-нибудь реальную любовную историю. Так, чтоб это было сильно, искренне и до конца. Пусть она будет одна-единственная, но чтоб я могла рассказывать ее направо и налево, детям и внукам. И ничего не могу вспомнить. Боюсь, любовь – это совместный проект Шекспира и голливудских продюсеров. То, что мы принимаем за любовь, на самом деле – всего лишь страх остаться в одиночестве.

Хотя порой все выглядит гораздо проще. Возможно, мы любим и продолжаем любить из жалости к себе.

Однажды я была свидетелем уличной драки. Впрочем, не столько драки, сколько того, как один человек бил другого. Он – кургузый, маленький самоуверенный индюк – бил Ее, – причем Она была гораздо красивее его и выше на две головы. Девушка посмотрелась в миниатюрное карманное зеркальце. Индюка это не на шутку разозлило. Он ее ударил, она покачнулась, и зеркальце выпало у нее из рук – не просто даже выпало, а отлетело метров на десять, шлепнувшись на траву. Девушка заплакала. Индюк разозлился еще больше.

Я стояла рядом и наблюдала. Это было неосторожно с моей стороны: маленький, но задиристый мужичонка мог «за компанию» садануть и меня.

Я думала про себя: ну все, на этом их нежные отношения закончились. Конец любви. Странно, что они вообще так долго продержались: красавица и чудовище.

Девушка мне нравилась. Было в ней какое-то привлекательное, смиренное превосходство. Рядом с ней ее кавалер выглядел никчемным червяком.

Он кричал: «Чего ты ревешь?! Пойди и подними зеркало!»

Это было уже чересчур. Такого карамазовского издевательства я не ожидала даже от червяка. Думала: вот сейчас она даст ему сдачи. Она не выдержит. Обязательно не выдержит. Разобьет это зеркало вдребезги прямо у него на голове.

Несколько минут они стояли напротив друг друга и молчали. Испытывали один другого взглядами. Его взгляд приказывал поднять проклятое зеркало. Ее глаза выискивали в маленьком тельце возлюбленного нечто, что одни называют сердцем, а другие – душой.

Ну ударь же его, молила я. Ты же можешь! Ты выше его на две головы. Прикончи его как блоху на гребешке. Ты такая красивая. Найдешь себе другого кавалера, побольше. От большого, высокого кавалера и схлопотать не так стыдно.

Они глядели друг на друга, а я глядела на них.

И чем, вы думаете, кончился поединок?

Правильно.

Она подняла зеркальце с земли, повытирала слезы и вместе с индюком под ручку исчезла в неизвестном направлении. А я еще долго торчала на том же месте, захлебываясь обидой и бессилием.

Забегая вперед, скажу, что меня однажды, уже гораздо позже, тоже так ударили. И я повела себя ничуть не лучше. Повытирала слезы и все забыла. Но в тот момент было так неимоверно себя жаль. Так неимоверно приятно было себя жалеть.

Любовь – это сцена для эгоизма. Ты танцуешь на этой сцене какую-нибудь, простите, ламбаду, а тебя беспрестанно хвалят. Хвалят не потому, что твоя ламбада – вершина ламбадного искусства, а потому, что любят тебя и не хотят огорчать. И тебе хорошо. Ты уважаешь себя. Никого не видишь со своей сцены, потому что прожекторы слепят глаза. Обожаешь себя, и только себя.

Впервые я влюбилась в детском саду. Мне было лет пять или даже меньше. Это была моя воспитательница (классический случай!). Я постоянно крутилась возле нее, требуя ее внимания. Утреннюю гимнастику делала так, что из кожи вон вылезала, чуть не ломая себе при этом руки и ноги.

Кто лучше всех может рассматривать рисунки в книжках? – Я! Кто лучше всех делает из песка в песочнице крепости и заборчики? – Я! Кто громче всех поет на уроках музыки? – Я! Кто знает больше всех анекдотов? – Я! Кто наиумнейший? – Я!

Воспитательница бесконечно должна была меня хвалить, держать за руку, думать только обо мне, словом – любить меня. И так и было какое-то время. Медовый месяц в детском саду (неплохое название для добротного порнографического фильма).

А однажды воспитательница меня обидела. В моей ссоре с кем-то из детей не встала на мою сторону. Я убежала на улицу и целый день, гордая и упрямая, ждала, когда она придет ко мне, попросит прощения, скажет, что ошиблась, что соскучилась обо мне. Прошел час, другой, но воспитательница не появлялась. Думаю, она лихорадочно перелистывала Макаренко, потому что не знала, как правильно повести себя со мной. Но тогда я была готова убить ее – свою любовь, которая так жестоко со мной обошлась. Меня предали. Бросили. Высмеяли. В одно мгновение из наиумнейшей я превратилась в полную дуреху. Забыла все анекдоты. Потеряла голос. Сцена, на которой я танцевала свою ламбаду, провалилась, и я бухнулась вниз, на самое дно презрения и неуважения к себе.

С тех пор, прежде чем взойти на сцену, я сначала проверяю – а надежна ли она. Удостоверяюсь, что это вообще сцена, а не искусно замаскированная выгребная яма.

Если бы я была законодателем любви, то оставила бы в ней все без изменений. Пусть любовь и дальше остается такой: неожиданной, невзаимной, несчастной, подлой, мучительной, злой.

Не устраивают меня только два обстоятельства, и первое – это то, что любовь делает людей надоедливыми детьми, которые в игрушечном магазине канючат купить им медведика. Без медведика они не представляют, как жить дальше. Нужен медведик, и все тут! Чтоб было кого любить. Чтоб было кому признаваться каждый вечер в любви.

Сразу вспоминается актриса Фаина Раневская – лучшая на свете Баба-яга – на Арбате с Пушкиным.

В каких-то мемуарах Раневской я вычитала, что она всю жизнь любила Пушкина. Так сильно любила, что тот даже начал ей сниться. Один из снов был приблизительно таким:

Пушкин, старенький, с палочкой, ковыляет по Арбату. Фаина Раневская видит Пушкина, и ее сердце замирает от невероятной радости. Вот он! Из плоти и крови! Мой! Пушкин!

Она бежит навстречу Александру Сергеевичу и кричит изо всей мочи: «Как я счастлива вас встретить! Как я рада! Я давно хотела вам сказать! Если б вы только знали, как сильно я вас люблю!»

Пушкин, старенький, с палочкой, останавливается на минутку. Такой весь седой и сморщенный. Смотрит на запыхавшуюся Фаину Раневскую и спокойно отвечает: «Фаина, шлюха ты старая, да отцепись ты от меня со своей любовью».

Второе, что мне принципиально не нравится в любви, – это то, что она проходит.

Очень не нравится.

В конечном счете, я почти не верю в то, что она проходит. Ее либо никогда не было, либо она – навсегда. Иначе – как смириться со смертностью человеческого существа? У смертного человека должно быть хоть что-то навек. За что-то нужно держаться. Забыться, дабы не просидеть отведенные шестьдесят – семьдесят лет в психиатрической больнице со словами: зачем жить, если все равно умру? А любовь – наилучший способ забыться. Любовь не умирает.

Подозреваю, что меня просто в очередной раз надули. И вновь во всем виновата эта литературная халтура. Помните, как Рет Батлер за страницу до окончания романа «Унесенные ветром» заявил Скарлетт О’Хара: «Извини, дорогая, но я тебя больше не люблю». Помните?

Я перечитывала этот абзац миллион раз. Я не ожидала такого. Не могла поверить, больше того – не могла понять. Как это «не люблю»? Что значит «не люблю»? И ты это говоришь сейчас, за страницу до конца, когда Скарлетт так одинока и несчастна? Ты посмотри на нее – она раскаялась! Она стала мудрее! Она любит тебя и всегда любила, просто родилась немного туповатенькой и поэтому не всегда понимала, чего хочет! Ты не можешь так просто взять и разлюбить ее! Разве можно разлюбить такую женщину?!

Если мои дети или дети моих знакомых когда-нибудь захотят прочитать «Унесенные ветром», я вырву из книжки последнюю страницу или перепишу ее наново. Чтобы не множить и так распространившуюся везде и повсюду ересь.

Не бойтесь ничего. Любовь бессмертна. Вам будет хорошо, когда полюбите. Только любите.

На свете ее так мало, но столько про нее разговоров, что теряешь способность отличать свои собственные чувства от навязанных. В телевизоре говорят про любовь, в книжках и газетах говорят про любовь, в церквях, на пленарных заседаниях Верховной рады, на занятиях йогой, в общественном транспорте, в общественных туалетах. Нас напичкивают любовными историями, словно консервантами, проводят такие просветительские курсы, чтоб мы знали, как это все происходит, как любовь выглядит, какой бывает и что, собственно говоря, лучше не любить, но она как снег на голову – и у тебя нет сил противостоять. Терпи.

Задолго до совершеннолетия мы становимся настоящими профессионалами. Точно знаем о возможных любовных интригах и перипетиях, и, когда Она вдруг приходит, мы говорим себе: о-го-го, кажется, любовь. Ура.

И меня это ужасно нервирует. Потому что любовь ниоткуда не приходит. Любовь вообще не умеет ходить. Любовь сидит в каждом человеке с его рождения. Любовь – это человек.

Все остальное не имеет никакого значения.

Content

Таня Малярчук
«Лав – из»
(Составление и перевод с украинского Елены Мариничевой)

Из книги «Зверослов»

Aureia aurita (Медуза)

Corvus (Ворон)

Thysania agrippina (Мотылек)

Canis lupus familiaris (Собака)

Rattus norvegicus (Крыса)

«Лав – из»

Я и моя священная корова

Цветка и ее я

Мы. Коллективный архетип

Лузеры хотят большего

Покажи мне свою Европу, и я скажу, кто ты

«Лав – из»