Владимир Буров

Звезда Собаки — Семнадцатая карта

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

Это фрагмент романа под названием СЕМНАДЦАТАЯ КАРТА. Сексот, написавший его, умер при невыясненных обстоятельствах. Его сожительница пришла ко мне в кафе и попросила чего-нибудь выпить.

— Возьмите это, — сказала она и протянула мне пакет с кирпичом на пятьсот страниц. — Спрячьте его, — добавила она.

— А что мне с этим делать?

— Используйте по своему усмотрению.

— Но ведь у него был издатель, который печатал его романы и, насколько я помню, постоянно ждал продолжения.

— Издательство арестовано за неизвестно откуда появившиеся долги, а сам издатель пропал. Кажется, он успел уехать за границу. Но мне сказали, что:

— Его заграница — это Магадан. — В общем, я думаю, его посадили.

Таким образом, неоконченный роман достался мне. Дама выпила не меньше шестисот граммов водки и взяла бутылку Гжелки с собой. Она еще раньше предупредила меня, что будет заходить иногда.

— Вы не против, если иногда я зайду выпить? Вы ведь всегда приглашали нас с Вовой поесть у вас здесь и выпить. И никогда не брали денег.

— Конечно, заходите, — сказал я. Но она была еще только один раз. Больше я эту даму не видел.

В этом романе, насколько я понял, люди делятся на Половых и Бесполых. У Бесполых нет видимых половых органов. Но размножаться они могут. Были, оказывается, природные Бесполые. Информация о них дошла до нас, как о кикиморах и леших. Был также изобретен способ делать леших и кикимор искусственно. Первым это открытие сделал студент четвертого курса. Он провел эксперимент над своей любимой девушкой. Она заболела смертельной болезнью и должна была умереть. После его операции она стала Бессмертной. Но Бесполой! В конце концов, этот парень попал в Магадан. На Зону. Фамилия его Василий Мелехов. По сути дела, Мелехов открыл способ путешествовать во Времени. Проблема была только в одном: никто не знал Кода перемещения во Времени. Например, попасть из две тысячи пятого года назад в этот же год напрямую нельзя. Сначала надо попасть в одна тысяча девятьсот сорок третий, потом в семнадцатый и только потом удастся вернуться назад. Василий сам толком не знал, как надо возвращаться, но под давлением обстоятельств он научился делать это интуитивно. Не то что по-настоящему научился, а так, более — менее. Он просто-напросто СОЧИНЯЛ ситуацию, которая, как ему казалось, ДОЛЖНА ПОСЛЕДОВАТЬ. И иногда ему удавалось вернуться. Сложность была в том, что человек, начиная сочинять, автоматически держит перед собой ЗЕРКАЛО. Он всегда должен узнавать себя в нем. Или, что тоже самое, в зеркало мы всегда видим последовательность, закодированную в нашем сознании словом РОМАН. И если следовать буквально этому Отражению, то выбраться из Лабиринта Времени невозможно. Стивен Кинг придумал способ движения в ПРОСТРАНСТВЕ. Это Темная Башня. Чтобы предыдущая информация не давила на Сочинителя, он придумал оставлять ее за возникающей на берегу Пространства Дверью в Другое Время.

В общем, почитал я эти Рассуждения Господина Сочинителя, и мало что понял. Но посчитал нужным привести их здесь. А то вдруг что-нибудь непонятно будет.

Постепенно побеждали Бесполые. Ведь они становились бессмертными. Однако решено было некоторые поселения Половых просто ликвидировать. И действительно: не всем же в Рай. Вот также постановили ликвидировать и эту Зону. В символическом плане решено было всем отрезать члены, а потом расстрелять. Это было символично потому, что люди после этого обрезания не становились Бесполыми. Они просто умирали.

Карательный отряд задерживался на два дня из-за метели. Василию удалось совершить побег как раз за два дня до расстрела. Он думал, что сочинил ПЕРЕХОД в другое время. Но оказалось, что бежать с Зоны очень трудно. Человек, с которым вместе он бежал, оказался подставой. Более того, две проститутки, которых они встретили в первом же Мотеле, на самом деле были Частными Приставами. За деньги они ловили бежавших зеков и доставляли их обратно на Зону. Мне кажется, Василий Мелехов, бежал с Зоны и был возвращен туда Приставами в образе… собаки. Мне так показалось. Точно об этом сказать нельзя. Ведь роман не окончен. Но может быть, он сочинил этот образ для побега?

Ну, решайте сами. Я поздравляю Вас с Новым Годом и Рождеством. Желаю успехов в НОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. Этот Праздничный отрывок отличается от всего остального романа тем, что Там нет ни слова мата, как Здесь, и намного меньше секса. А также, там встречаются совсем другие люди. И большей частью никому еще не известные.

Еще два слова о Соньке Золотой Ручке. Скорее всего, она не имеет прообраза среди известных людей. Я думаю, это воспоминание Василия Мелехова о двух своих школьных учительницах. Одну он любил, а другую ненавидел. И обе они слились в образе Соньки Золотой Ручки.

Вперед? Поехали.

Я спрятал пресс долларов под рубашку, и мы поехали в Зону. У этих девушек здесь была машина. Опель старого образца.

— Я не понимаю, зачем мы едем на Зону? — там всех расстреливают.

— Это не наше дело, — ответила Настя.

— Мы тебя сдадим, получим денежки и тю-тю.

— А ты? — я повернулся к Андестенду.

— За меня не беспокойся.

— Как знать, как знать, — пробормотал я. — Вдруг насчет тебя не поступило распоряжений? Приедешь, а тебе твой член длинный оттяпают. Дадут в руку и скажут: держи. Пока мы винтовки заряжаем.

Андестенд отвернулся и глубоко задумался. А вдруг и правда на него не придет разнарядка? Пока там разберутся. Н-да, печально. Как всё печально. Девушки тоже молчали.

— Сколько?

— Что?

— Сколько вам за меня предложили?

— Немного. Вы не заложник, а простой зек. Всего три тысячи.

Через минуту я сказал:

— Пять.

— Что пять? — спросил Анд. — Пять тысяч долларов за твою свободу? А я как же?

— За твою свободу я бы не дал и доллара.

— Если бежать, то вместе, — сказала Катя.

— А то нас тоже расстреляют. Вместо тебя. — И еще Настя добавила со вздохом: — Мы не продаемся.

— Если бы у тебя был миллион, — мечтательно протянула Катя.

— И то бы мы еще подумали, — сказала Настя.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал шнырь.

Из доклада агента ФСБ майора Екатерины Литовской генерал-лейтенанту Федерального Управления Государственной Безопасности Романову Ю.В.

Группой проходчиков Временного Тоннеля между Российский Федерацией и Силиконовой Долиной в Чикаго был обнаружен тайник. За стенкой с символом в виде перечеркнутого тремя полосами зеркальца с ручкой был найден бывший в употреблении ноутбук Сони, Валио и к нему две дискеты. Ноутбук находился в ящике из Червонного Золота девятьсот девяносто девятой пробы. Снаружи ящик был оформлен в виде Зодиакального Ноева Ковчега. То есть состоял из Тридцати трех квадратов. Шестой квадрат во втором ряду имеет красный цвет. На нём изображено такое же зеркало, как на стене, за которой находился тайник. Внизу зеркальца надпись на немецком языке:

Контрразведка генерал-полковника Ракассавского

И число: 22.12. 1943 года.

Сам ноутбук 1988 года выпуска.

На одной дискете корявым почерком нацарапано:

Запретная Зона

На второй:

В окопах Эстэ

Как известно корпус генерала Ракассавского пропал без вести в 1943 году во время штурма Города Эстэ. Вот подряд обе распечатки.

P.S. Все проходчики смены, обнаружившей тайник, в количестве двадцати одного человека расстреляны мной лично. Среди них: три доктора наук, одиннадцать кандидатов и семь МНСов.

Запретная зона

И лучшее действительно произошло. Перед ликвидацией лагеря решено было провести среди зеков воспитательную работу. Так им объяснили.

— Товарищи! Тихо, товарищи! Товарищи заключенные! Поймите меня правильно, — сказал начальник колонии. — Я вам ничего не могу обещать точно.

Шум и крики:

— Продолжайте, пожалуйста!

— Может быть, я повторяю, может быть, перевоспитавшихся и отпустят. Не знаю точно. Попробуйте, гос… товарищи. Чем черт не шутит. Даже из обезьяны произошел человек. А она была ничем не лучше вас. В общем, заканчиваю. Кто не перевоспитается, того я сам лично разделаю, как бог черепаху. — И он скрылся за дверью балкона.

— А че делать-то надо? — спросил заключенный по кличке Василий Аксенов.

— Да помолчи ты хоть чуть-чуть, наконец, — сказал его друг Солженицын, по кличке Писатель.

— Ты сам заткнись. Писатель. Слова не дает сказать.

Воспитательный спектакль написал сам начальник Зоны. Но снимать его на пленку должны были прислать специального режиссера с шестнадцатью операторами. Чтоб было не хуже, чем в Голливуде. Точнее, выехали на ликвидационную Зону два режиссера. Но пока что не приехал ни один. В общем-то, и весь этот спектакль был затеян только потому, что ликвидационный батальон сильно задерживался по погодным условиям. А силами одних только работников Зоны ничего нельзя было сделать. Единственное, что они могли, это выступить в ролях, не приехавших на презентацию ликвидации режиссеров, актеров, политических и других деятелей. Надо было как-то отвлечь внимание заключенных от предстоящей тематики. Многие… нет, все ведь были категорически против ликвидации Зоны. Да еще с предварительным отрезанием членов.

— И кому только это надо? — сказал Акс.

— В истории России хуи резали не раз.

— Это, что, традиция?

— Нет, это история, — ответил Сол.

Обычно они мирились при слове РОССИЯ. Это у них был как пароль примирения. А ругались всегда из-за одного и того же. Акс говорил:

— Это у тебя, Сашка, должна быть кличка Американец.

— А у тебя соответственно — Писатель, — простодушно отвечал Сол. — Я правильно тебя понял, друг?

— Конечно. Это всем понятно, кроме тебя. А ведь это так же просто, как математику взять первую производную.

— Производную от чего? Ты, прежде чем считать себя писателем, возьми производную от Чехова. Понял? Собачку иди поищи.

— Ах так! — восклицает Акс. — А ты иди План сначала составь. Наметь План составления Плана возрождения России на первые пятьдесят лет. А России пусть пока…

— Да-а, — задумчиво произносит Сашка, — Россия. — И они опять мирятся.

— Да, только в России люди могут по-настоящему помириться.

— Сегодня мы увидим, как это произойдет.

— Почему нас не позвали писать этот киносценарий? — спросил у друга Василий. — Неужели мы хуже бы сочинили?

Они сели на скамейки у сцены. Она была построена на этой зоне на манер всех сцен в летних садах России. Крытая с трех сторон дощатая площадка. Ребята запарили полбанки. Зек, по кличке Сол ответил:

— Хотят угодить массам. Им надо, чтобы все ёбнулись окончательно. Мы-то интеллектуальные писатели.

— Я тоже? — спросил Акс.

— Ты? — Сол сделал глоток терпкой индюшки. — Надо подумать.

Акс хотел было уже начать разборки, но Сол спросил:

— А говорят режиссеры приехали очень интеллектуальные.

— Да? А кто?

— С трех раз догадайся.

— Ну, один это Михалковский. А другой кто же? Его брат, что ли, Молчановский?

— У тебя голова работает. Не пойму только, как они снимать будут вместе. Не бывает двух режиссеров на одной площадке.

— Почему? — спросил Акс. — Я мог бы предложить тебе соавторство. Как в Красной Армии. Я бы был командиром, а ты бы Комиссаром.

— Я Комиссаром?!

— Да ты. А что тут такого? Ты и есть самый настоящий Комиссар. До сих пор не могу понять, за что тебя выгнали из СССР.

— За то и выгнали, что настоящие Комиссары тут перевелись.

— Сам согласился.

Они сделали еще по несколько глотков. Разговорились. Еще запарили полбанки. Сашка вынул расшитый кисет с махоркой, а Васька немецкую шоколадку.

— Хуйня эта индюшка, — сказал он. — Пора завязывать. У меня есть китайский. Называется…

— Как? — поинтересовался Сол.

— Да забыл, блядь. Только что жена передала через ДПНК. Лас Вегас какой-то. Забыл.

Они взяли свою пол-литровую банку, кружку и пошли в палаты.

— Подожди, — сказал Сол. — Надо дать шнырю отряда на полбанки.

— Зачем?

— Пусть держит для нас места. А то через два часа здесь не протолкнешься.

— Согласен. И да: давай сегодня меня будем звать писатель, а тебя…

— А меня хуй с ушами. Правильно я тебя понял?

— Ну, почему? А тебя Американец, я говорил.

— Нет, я русский. А ты Американец.

Они скрылись в здании.

Комната Заместителя Главного Кума. Он старший лейтенант. В его роли Виктор Еврофеев.

Сцена за два дня до этого. Подвал. На земляном полу кое-где вода. Но пройти можно, так как на землю почти везде положены по две новые доски. Зеки сами напилили, украли и здесь положили. Ведь здесь, в самой глубине коридора находится Вещевой Склад.

В подвале, почти у самого спуска с плацдарма, сидит лысый немного похожий на молодую женщину после тифа, голубоглазый парень. В руках у него книга. Это Тридцатая Любовь Марины Владимира Сорокина. Не Гарри Поттер, как можно было бы ожидать. Ведь у этого зека была кликуха Гарри Поттер. Никто не решался его трахнуть. Но он сам давно этого хотел. Поэтому со вчерашнего дня читал свои книги здесь. Его и прозвали Гарри Поттером, кажется, за чтение книг, за круглые очки в блестящей серебристой оправе и за неумение шить наволочки. Но бригадир пока не решился сказать ему, как другим новичкам:

— Зайди в бригадирскую, подмети.

И дело даже не в том, что Гарри Поттер был красив. Пожалуй, лучше сказать, что он был по-мужски сексуален. Так сказать, природный трансвестит.

— Мужчина, похожий на женщину, — сказал про него Витек.

— Он не просто похож, — сказал Вован. — Он явно — слово на е — хочет.

Они сидели в каптерке и писали сценарий предстоящих празднований. РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ, — так предложил назвать предстоящее мероприятие Витек.

— Лучше РИМСКИЕ ИГРЫ, — сказал Вован. — Я не понимаю, почему каникулы. Каникулы от чего? После чего? После смерти? Пред смертью?

— Все-таки такое-то развлечение. Я бы вообще назвал это БРОНЕНОСЕЦ ПОТЕМКИН.

— Не пропустят. Подумают, что мы хотим в конец вставить восстание зеков. Ведь съемка будет проходить без правки. Как в Библии. Что будет написано на трех листах, то уже будет сразу сниматься.

— Назад историю не повернешь, — сказал Эдик. Он только что вошел в каптерку. Ему вообще-то было поручено писать это кино. Но в последнее время Эдику осточертела эта писанина. Компьютера нет! Даже машинку не дают. Бараны.

Опер Еврофеев учился в Литературном Институте. Сам писать всякую чушь он не собирался. Сначала его мучили Материализмом и Эмпириокритицизмом — чуть не написал кретинизмом — товарища Эстэлина, пишущего философские трактаты под псевдонимом Джона Леннана. Потом — после окончания института — заставили писать статьи и пьесы в Старое Литературное Обозрение. Почти бесплатно.

— Это, говорят, ты должен отработать. — Кошмар. И он три года отрабатывал. Но не сам, а нанимал разных зеков за чай и сигареты с фильтром.

И они честно отрабатывали эти сигареты ЯВА. Ведь писать им приходилось вручную печатными буквами. Множительные устройства выдавать зекам было категорически запрещено.

Виктор Еврофеев никогда не забывал напомнить писателям пароль Ир Про:

— А вы любите Дарида?

— Я? Да, люблю. А вы как?

— Я? Очень.

Он говорил:

— Не забывайте — слово на букву б — писать про этого Дариду на каждой странице. По крайней мере, по два раза.

— А то что будет? — бывало спрашивал какой-нибудь физик или биолог. Он никогда не слышал, мать его, ни о каком Дариде. — Это что, еще один псевдоним товарища Эстэ?

— Слово на Х — чуть было не сказал по своей обыкновенной присказке Виктор Ерофеев. Но вовремя успел зажать себе рот. Хотя и не обошелся без шутки: — Это псевдоним Никиты Сергеевича Хрущева. И ничего больше не сказал. Так многие до сих пор думают, что Дарида это псевдоним Никиты Сергеевича Хрущева. Или Леонида Ильича Брежнева. По крайней мере, Андропова. Один зек даже сказал как-то:

— Если он писатель этот Дарида — слово на букву х с приставкой на — ему по баням-то ходить в два часа дня? А то заходит, люди пиво пьют, а он: почему не работе, да почему не на работе. Те чё, так это интересно?

А один дагестанец утверждал, что Дарида его друг. Работает на Трех Вокзалах. Собирает бабки с продавцов железнодорожных билетов. По-русски ни — слово на х — не понимает. Говорят ему недовольные русские пацаны, что заебались платить дагестанцам. Обидно. Они тут не один год разрабатывали эти вокзалы, а пришел какой-то — слово на х — и плати ему. Нет.

— Что нет? Почему нет? Мне не надо ваших трудовых денег, — говорил друг дагестанца. Тоже дагестанец. — Падари мне просто немного бабок. И все.

— И всё? — переспросил тогда Максим. Он больше всех обижался на грабеж чурок. — Подари да?

— Да! Дари да. Дарида.

Вот он откуда взялся этот Дарида. Еще один блатной. Но ведь из пальца текст под Дариду не высосешь? Нет. И старлей решил найти какого-нибудь образованного зека, чтобы клепал за него пьесы. И нашел. Эдика Радзинского. Тот — слово на е с буквой ш — и Дариду, и под Дариду, и через Дариду, и в Дариду. Ир в Москве только подпрыгивала на стуле и почти плакала от счастья.

— Есть же на Руси Дариды!

Эдику Радзинскому опер и поручил написать кино для Москвы.

— Ликвидация зоны задерживается из-за непогоды. Пиши.

— Меня, надеюсь, сохранят, не ликвидируют? — спросил, улыбнувшись, Радзинский.

— Ты Эдик пиши, а там видно будет. Думаю, впрочем, ты еще мне пригодишься. Писать-то еще не разучился? Я слышал, ты сказки всё в клубе рассказываешь. Тебе мало сигарет и чаю, которые я тебе даю? Подрабатываешь?

— Ничего не могу с собой поделать. У меня деятельная натура. Честно, я в душе коммерсант. Если бы, когда-нибудь я мог надеяться жить НА ВОЛЕ, я бы… Да-а. — Он тяжело, с грустью вздохнул.

Эдику уже не раз помогали два пацана Вован и Витек. Он и сейчас решил их привлечь к этому делу.

— Но придется работать и ночью, — сказал Эдик.

— Так, а где ночью-то мы будем писать? — спросил Вова.

— В подвале.

— В подвале? — не понял Витя. — Да вы че, там и света нет.

— В Вещевом Складе, — ответил Эдик, — я же заведую этой лавочкой. Или вы забыли?

— Помним. Прошлый раз вы выдали нам новые шелковые майки.

— Ну вот. Сейчас вы получите чай, сигареты ПРИМА, кило сала, маргарин и хлеб. И вперед!

— Я бы хотел сигареты с фильтром, — сказал Витя.

— Я тоже, — сказал Вова.

— Перебьётесь. Впрочем, завтра будут. У меня у самого одна пачка Явы осталась.

— Ну дайте нам хотя бы по две сигареты.

— Что?!

— По сигаретке, — сказал Вова.

— По — слово на букву х с окончанием та: тке. Ладно, берите. По одной. По одной, я сказал!

Они двинулись в подвал. Ночью Витя устало расправил плечи и сказал:

— Завари, чаю, что ли. А, Вован?

— Глаза слипаются, — сказал Вова. — Вот что значит привычка. По ночам работать я давно отвык.

Они запарили полбанки. На столе лежала большая общая тетрадь, три ручки и два флакончика белой краски. Закрашивать неправильные слова и буквы. Зачеркивать ничего было нельзя. Все должно быть по порядку, аккуратно. Ведь за ними текст должна была еще перепечатать машинистка. Московские кинематографисты читать эти ваши каракули не будут, как сказал Эдуард Радзинский.

Они сделали по глотку, разломили сладкую плитку. Вспомнили, как к ним вчера сюда заявился Гарри Поттер.

Гарри Поттер подходит к окошечку Склада. Не решительно стучит.

Витя открывает окошечко. Эдуард Радзинский ушел в клуб играть в настольный теннис. Это он так сказал Вове и Вите. А сам втихаря писал пьесу о русском терроризме. Ему очень хотелось первому доказать, что и здесь мы первые. Не только по добыче газа и запасам каменного угля, но и терроризм русские, оказывается, раньше всех открыли. Так бы он, конечно, отдал эту свою очередную гениальную идею Вовке и Витьке, но в этом деле был замешан американский президент. Книга должна быть презентована господину Бушу, когда в США поедет с визитом товарищ Путин. Конечно, на книге должно будет стоять не имя Радзинского, и даже не заместителя Главного Кума Виктора Ерофеева. На авторство претендовал новый Хозяин Зоны товарищ Асм. Большой, надо сказать, Психолог. Радзинский боялся, что новый Хозяин его пристрелит прямо в кабинете, если Вовка и Витька протащат в этой книге какой-нибудь дзен-буддизм. — Слово на букву П с ц на конце — тогда полный. А сразу ведь и не поймешь, что они там — слово на букву х с приставкой на. — Наши бы еще лет двести ничего не поняли. А американцы могут разобраться. Скандал тогда на весь мир. Одно дело здесь первые места по добыче газа и запасам каменного угля. А другое дело, не дай бог, первые по дзен-буддизму. — Слово на букву П с ц на конце — тогда всей разлюли малине. И Эдик решил сам написать книгу про терроризм на Руси.

Надо чего-нибудь такое в эту книгу втиснуть, чего не знает Димка Асм. Тогда, может быть, дознаются, что это он, Эдуард Радзинский такую книжищу замастрячил. Американский президент встретится с ним лично… Он покинет, наконец, эту Зону. Живым.

Только Димка знает, гад, много. Болтать гора-а-зд! Почти не меньше, чем он. О-о-о! — тонко запищал Эдуард. — Настоящий Подполковник. То есть Настоящий Психолог.

И он писал книгу сам. А к ребятам в подвале пришел Гарри Поттер.

— Можно мне войти.

— Зачем? — спросил Витя.

— Да пусть зайдет, — сказал Вова.

— Чай пьете? — задал риторический вопрос Гарри. — У меня тоже есть. И шоколадка есть настоящая. Просто я трудно схожусь с людьми. Я не знаю, о чем с ними говорить. Понимаете…

— Погоди, погоди. Не заметно, что ты молчун.

— Заходи, — сказали ребята хором.

Все пили чай и молчали.

— Ну че все замолчали? — спросил Витя.

— Я не знаю, что говорить, — сказал Гарри. — Вы такие умные, а я…

— Ты любишь фантастику? — спросил Витя.

— Это не фантастика, — ответил Поттер.

— А что это? — спросил Вова. — Правда, что ли?

— Правда, — подтвердил Гарри. И добавил: — Впрочем, об этом надо говорить не со мной.

— А с кем? С Джоан Роулинг?

— Да.

— А где мы ее найдем? Она в Америке.

— Это далеко, — сказал Вова.

— Она сюда приедет на Празднование.

— А что тут праздновать собираются? — пожал плечами Витя. — Ликвидацию Зоны, что ли?

— Я не знаю.

— Нет, ты чё, в натуре, настоящий Гарри Поттер, что ли? — схватился за голову Витек. — Ты же пидор из седьмого отряда!

— Нет! — горячо возразил Гарри. — Я ни с кем еще не пробовал. Пусть говорят, что хотят. Другое дело, что я… — в это время в окошечко постучали.

— Эй, вы там! Костюмы примите. — Витя открыл окошечко. — Не здесь. Двигай на вахту, — сказал посыльный и быстро ушел. Никто ничего не успел возразить.

— Я схожу, — сказал Витя. — Вы пока тут еще полбанки запарьте.

— Другое дело, что я… — хотел продолжить Гарри, но Вова его прервал:

— Ты хочешь попробовать?

— Другое дело, что это когда-нибудь обязательно произойдет, — уклонился Гарри Поттер от прямого ответа.

— Почему? — удивился Вова.

Гарри отошел метра на три в пространство между стеллажей с одеждой и начал раздеваться. Гарри стоял задом и не видел, что Вова зажал свой член между ног. А ведь он смотрел только на плечи Гарри.

— У тебя узкие, покатые плечи. Как у женщины, — сказал Вова.

А когда Гарри аккуратно снял брюки и трусы, Вова не выдержал и поднялся. Он успел сделать только один шаг, как почувствовал, что кончает.

Зад Гарри был немного больше, чем это принято. Но в сочетании с узкими плечами, он выглядел внушительно. Выше пояса у Гарри была талия. Таких не бывает у мужчин. Но это был мужчина, хотя и имел не очень большой член.

Гарри повернулся, посмотрел на Вовку и сказал:

— Теперь вы понимаете. Они все равно меня — слово на букву е с приставкой: вы. — Я их боюсь и хочу быть с вами. Вы можете меня защитить от этих грубых мужиков? Я буду вам здесь помогать.

Вошел Витек. Гарри стоял и не шевелился, но член у него начал потихоньку вставать. Витек вскрикнул, зажался и присел. Если бы Гарри подошел к нему со стоящим членом, Витек не смог бы отказаться. Он взял бы этот член в рот.

Ночью Витя сам в этом признался.

— Это как секс гипноз, — сказал Витя. — Я бы даже тебя не постеснялся и взял у него в рот. Ты мне веришь? Я испытывал такое сильное желание, что отсосал бы не только у этого Гарри, а кажется, и у телеграфного столба. Надо же. Чуть-чуть. А жаль, что мы его не трахнули. Я от одного воспоминания сейчас опять кончу. А ты?

Вова тяжело вздохнул.

— Я тоже. Но, думаю, что поздно. Его уже, наверное, сейчас — слово на е.

— А может, он здесь в подвале прячется?

— А где там? Надо было его здесь, в каптерке, оставить.

— Эх, щас бы Гарри! — со смехом сказал Вова и передал Вите кружку с чифиром.

— Я бы сейчас лучше поспал, — сказал Витек. — А писать еще!.. — Он приподнял большую общую тетрадь.

Вдруг в окошко резко постучали. Потом толкнули дверь. Она была заперта на крючочек. Он даже согнулся. После чифира ими овладело чудное настроение. Они не бросились сразу открывать окошко и дверь, а сначала перебросились фразами:

— Это какой-то страшный монстр сюда рвется, — сказал Витя.

— Ща — слово на букву е — его, — сказал Вова. Они вообще-то думали, что это Эдик Радзинский пришел их проверять. А у кого еще есть ключ от подвала?

Дверь распахнулась, и перед ними возник старший прапорщик. За ним еще двое. Это был нормальный прапорщик, но он не ожидал увидеть здесь двух пареньков ночью Ладно бы еще один Радзинский. Он-то был официальным каптером.

— Вы что тут делаете? — спросил ошарашенный Федор Казанский.

— Пишем, — наконец ответил Вова.

— Что пишем? — не понял он. Двое его подручных рассредоточились по складу. Заглянули под полки. Вот если бы Гарри Поттер был здесь! Прапора бы сами его — слово на букву е с приставкой: вы. — Хорошо, что не оставили. Федор повернул к себе тетрадь.

— Мы пишем вместо Эдика.

— Какого еще Эдика-слово на х? — Федор тупо смотрел в тетрадь. Можно было подумать, что он не умеет читать. А может, и не умел. — Слово на Х а ослабленном значении — его знает. Да, нет, конечно, читать прапора обязаны уметь. Они же зеков каждый день на Зоне считают. — Фамилия?

— Чья, простите? — спросил Вова.

— Ваша, чья еще? — спокойно спросил Федор. Он был уверен, что тут дело нечисто. Писание — это только для отвода глаз. Но наркоты вроде не было. Водки тоже не нашли, как ни искали.

— Че вы тут делаете? — опять спросил Казанский. Он оглядел обоих парней и добавил: — Слово на букву Е — что ли? Это, между прочим, запрещено. Кто вам дал ключ?

— Да мы… — начал Витя.

— Ладно, сейчас проверим, — Федор поднял рацию. — Как ваша фамилия? — опять спросил он.

— Чья? — спросил опять Вова.

Прапорщик почесал карандашом лысину под фуражкой, но быстро на этот раз у него не получилось придумать какую-нибудь — слово на е — поговорку, и он сказал:

— Да твоя — слово на б — чья же еще?

— Ну может его, — Вова кивнул в сторону Вити.

Федор сел, сделал глоток еще горячего чифира из эмалированной кружки и снял фуражку.

— Достали вы меня, умники, — сказал Федор Казанский. — Сейчас если окажется, что вы врете, дешево не отделаетесь. Ребята, у вас палки с собой?

— С собой! — прапор и сержант, потрясли черными блестящими дубинками. Они перестали расхаживать по складу и стояли со сложенными внизу живота руками.

— Моё… — начал Витя, но Федор его прервал.

— Хуё-моё. — Как будто он только этого и ждал.

— Моя фамилия Пелевин.

Казанский посмотрел на Вову. Тот понял, что лучше больше не тянуть с ответами на простые вопросы.

— Сорокин.

— Что Сорокин?

— Владимир Сорокин.

— В натуре, что ли? — спросил второй прапорщик.

— Да косят, чай, — сказал маленький рыженький сержант Валера. Он только недавно устроился работать на зону. Леонида Радзинского он заколебал тем, что всякий раз предлагал ему принести чай или шоколад. И каждый раз забывал имя Эдик, назвал серьезно:

— Леонид, — Как царя Спарты, погибшего в битве с Ксерксом при Фермопилах.

А старлею оперчасти Виктору Ерофееву он уже два раза успел предложить стучать на прапоров.

— С этими всё ясно, — сказал Казанский, — вызывайте ДПНК.

Далее, Пелевин и Сорокин работают на компьютере в офисе Виктора Ерофеева, а Эдик Радзинский сидит в коридоре и тонко воет:

— О-о-о! Дайте хоть покурить.

Иногда ему из открытой настежь двери бросают бычки.

Вызвали ДПНК. Позвонили Ерофееву. На следующий день всё узнал и Кум, и Замполит. Только от Асма удалось пока скрыть факт нарушения режима.

— Не говорите ему пока ничего, — попросил Кум Замполита. — Товарищ Асм всего несколько дней на зоне. Такое происшествие может его травмировать.

— У него большой… психологический механизм в душе, — начал замполит Бычин, — выдержит. Вот только нас он не похвалит за нарушение ночного режима.

И они решили посадить зеков, косящих под Пелевина и Сорокина, прямо в кабинет Виктора Ерофеева. Дали настоящий компьютер, два блока Мальборо, банку кофе Амбассадор, пачек десять чаю, шоколад, шпроты и ящик американской тушенки. И сказали:

— Только пишите. — Фантастика.

Высокий, голубоглазый Кум стремительно вошел в кабинет своего заместителя и отчетливо, но мягко спросил потенциальных осведомителей:

— Фамилии?!

— Витя Пелевин.

— Вова Сорокин.

— Действуйте, ребята, — напутствовал писателей начальник оперчасти. — А этот волосатик, — он повернулся и презрительно посмотрел на опального драматурга. Пауза затянулась. Но главный опер закончил просто: — Пусть — слово на х — сосёт. Не можешь трахаться, соси, понял! — добавил Малиновский. Уходя он бросил, не оборачиваясь:

— Нашелся еще Элтон Джон…

— Фанташтика, — прошепелявил Эдуард Радзинский. Он сидел на корточках в коридоре и иногда потихоньку плакал.

Вышел Виктор Ерофеев.

— Ну ты чего здесь сидишь? — спросил он Эдуарда Радзинского. — Иди в отряд. Не надо было вола — слово на букву е. — Нашел себе рабов.

— По вашему примеру.

— Что? Что ты сказал, я не понял? А ну пошел вон отсюда! Ты с кем себя ровняешь, подлец? Ты за что здесь сидишь?

— За распространение наркотиков. Но мне подкинули. Вы же знаете.

— Вот и заткнись, любовь моя Меделиновый Картель.

— Разрешите мне хоть чем-то помочь великому празднику ликвидации Зоны.

— Ну, хорошо, ты меня разжалобил. Сиди здесь и разноси листы сценариев.

Так он и делал. Сорокин и Пелевин распечатывали несколько листов на принтере и звали Эдика:

— Кам хире.

А иногда из кабинета раздавалось:

— Да заткнется ли он когда-нибудь, наконец?

В ответ Эдик начинал еще выше произносить свое знаменитое:

— О-о-о! — Так, что все буквы сливались в одну протяжную. — Ооо!

Сцена напротив клуба. Народу на скамейках еще немного. Но представление уже началось. В глубине, в углах сцены стоят двое в персидских костюмах с голыми животами и периодически кричат разную ерунду. Одна — это женщина, доктор экономических наук, академик Ирина Владимировна Ахатова. Она кричит каждые пятнадцать секунд:

— Американский доллар рухнет через две недели. Американский доллар рухнет через две недели. Американский доллар рухнет через две недели. — И все это на полном серьёзе.

С другой стороны пузатый мужик в чалме с длинным бородавчатым носом каждые пятнадцать секунд кричит, поднимает руки перед собой и вертит ими игриво. Он кричит через другие пятнадцать секунд. Получается, что эти ребята оживляют сцену своими возгласами через каждые семь с половиной секунд. Она свою знаменитую фразу про американские доллары, а он:

— Вот они ручки-то! Вот они ручки-то! Вот они ручки-то! — Роль его исполняет известный финансовый воротила по фамилии Тар. С рожей больше похожей на жопу. Для этого случая его немного загримировали. Голубая мечта Тара сегодня осуществится.

— Кам хире!

— Не пойду. Дайте сначала сигарету. Целую. Почему вы ведете себя, как свиньи? Я что, вам сигарет не давал? — Эдик встал в дверях.

— Без фильтра, — сказал Виктор Пелевин.

— Не мы отдали этот приказ, — сказал Владимир Сорокин.

— Мы вообще не имеем права давать тебе ничего.

— Поэтому бросаете бычки, — сквозь слёзы проговорил Эдуард Радзинский. — Так не делается.

— Че будем делать? — спросил Пелевин.

— Не знаю, — ответил Сорокин. — Ладно, возьми пока сигарету.

— И чашку кофе, — протянул руку Пелевин.

— Дайте еще пару сигарет, — сказал Эдуард, — я за ухо заложу.

— Если Кум будет в плохом настроении, нас всех на — слово на х — в БУР отправят. Ты же знаешь Голубого, — сказал Пелевин. Голубым называли Главного Кума Малиновского. И не за секс-форму, а за слишком голубые глаза. Но, тем не менее, это было очень грубое прозвище. Так говорили о Куме только враги. И только за глаза.

— Зачем ты так говоришь? — сокрушенно произнес Владимир.

— А что? — спросил Виктор.

— А если нас подслушивают? Ты этого не допускаешь?

— Пусть. Все равно завтра или послезавтра нас всех прикончат.

— Может быть, кто-то спасется? — с надеждой сказал Эдуард.

— Ну ладно, хватит базарить. Спектакль уже начался и требует новых сцен, — сказал Пелевин.

— Как топка угля, — сказал Сорокин.

Радзинский взглянул на лист, который передали ему, и прочитал:

— Дать женщине-академику в руки две золотые погремушки. Она должна шуметь ими, потом говорить, что американский доллар рухнет через две недели и опять шуметь погремушками. И так три раза через каждые пятнадцать секунд.

— Можно я допишу от себя что-нибудь? — спросил Эдик. — Так писать хочется.

— Иди пописай, — сказал Вова. — Ничего не трогай.

— Вот только дали человеку волю, сигареты, кофе, он уже писать просится, — сказал Витя. — И не думай.

Эдуард сбежал вниз по лестнице. По пути к сцене нацарапал на листе:

— В виде гантелей. — А то эти ребята не додумались написать, на что должны быть похожи погремушки докторши, Действительного Члена Академии Наук.

— Ну вот, на сигареты я заработал, — радостно сказал сам себе Эдик и побежал дальше. Благо до сцены было не больше пятидесяти метров. Сейчас там проходила группа разговорного жанра. Синхронные переводчики. Обычно они занимались тем, что произносили тексты вместо актеров американского кино.

Сейчас этот кордебалет повернулся задом, все подняли юбки, и зрители в первом ряду зажали носы. Почему не уши?

— Что это? — спросил один из иностранных гостей Игоря Волгина. Они только что прибыли. Почти инкогнито. И сразу сели в девятом ряду. Их даже не встретил новый начальник Зоны. Гости приехали на час раньше, чем это предполагалось в связи с погодными условиями на Воле. Игорь был проверяющим исполнение ликвидации от ГУЛАГа.

— Хорошо, что мы сели не в первом ряду, — повернулся он к Камилле Палья. — Как вы хотели. — И добавил: — А это русские переводчики фильмов Голливуда.

— Но почему такая вонь? — удивилась Камилла Палья.

— Хорошо еще, что вы не слышите самого перевода, — нагнулся к уху Камиллы ее спутник из-за границы Александр Генис.

— А что такого интересного? — спросила Палья.

— Ай анейвл… я не способен передать всю гамму… — сказал Александр.

— А чего тут непонятного? — спокойно сказал Действительный Член Академии Наук Иг Волг, представитель Объединенных Лагерей в настоящее время. — У нас так в институтах учат.

— Как это будет по-английски? — спросила госпожа Камилла Палья.

— Не переводится, — шепнул на ухо заграничной даме Генис.

— А что тут переводить? — и свободно, как все академики, перевел: это сеанс жопоговорения. Начинается от горла. Часто прямо от желудка.

— А как это будет по-английски?

— Так и будет, — смело ответил академик.

— От гланд начинается? — опять поинтересовалась Камилла Палья. — Но тогда должны быть такие трубные, грудные звуки.

— Вы желаете услышать трубные звуки? Для этого надо сесть поближе, — сказал Волгин.

— А так почему не слышно? Мало каши ели?

— Да, госпожа Камилла, зеки чуть-чуть не доедают. Это полезно для здоровья.

— Да и горох не завезли на этой неделе, оказывается, — сказал Дмитрий Асм. — Ему, наконец, доложили, что приехал Проверяющий, и он быстренько прискакал к веранде. — Я ведь только неделю здесь, — добавил он, — даже меньше.

— Желаете пересесть поближе? — поинтересовался Диман.

— Спасибо не надо, — ответила Камилла, — я догадалась: они пердят. Йес? Окей.

— Окей? — попросил подтверждения Иг Волг.

— Окей, окей, спасибо. Это замечательно придумано. Кто автор?

— А кто автор, Диман? — Волг повернулся к Асму.

— Да у нас для таких дел только один автор.

— Кто ж этот замечательный человек? — спросила Камилла Палья.

— Вовка Сорокин.

— Ну, он правильно пишет, — вмешался Александр Генис, — у нас, действительно, так учат переводить.

— Вот умный парень! — хлопнул Гениса по плечу Асм. — У нас. Где это у нас, позвольте вас спросить?

— Ну, Радио Свобода всегда говорит Унас про Россию. Ведь мы пишем и говорим для России. Ее мы надеемся вылечить.

— Это потому, что других уже лечить бесполезно, — сказал Иг Волг. — Я имею в виду вас, американцев. Да вы загрызли уже Россию своей бытовухой. Один Борис Парамонов чего стоит. Жаль, что он не приехал. Я бы ему сказал пару ласковых про теоретическую подготовку.

— Он не смог нас сопровождать, — сказала Камилла Палья.

— Но он будет на связи по спутниковому телефону. Видео трансляция еще не налажена.

Борис Парамонов отвечает по телефону, что все, в общем-то, пидарасы. Иг Волг хочет уточнить, кто это ВСЕ? Но связь прерывается.

— Спутник ушел, — говорит Александр Генис и убирает дорогостоящий аппарат в чемоданчик.

— Хорошая штука, — говорит Дмитрий Асм, кивая на чемоданчик.

— Да, — отвечает Александр Генис, — раньше в Чечне использовал.

— Тебе бы такой, Диман, да? — сказал Иг Волг, обращаясь к новому начальнику Зоны Асму, — с — слово на букву б — по всему миру разговаривать.

— Я думаю, он чего-то не понял, — сказала Камилла Палья. И пояснила: — Я имею в виду Бориса Парамонова. — Нельзя же не глядя так про всех говорить.

— Мы еще позвоним ему, — сказал Александр Генис, — уточним.

Мимо них пробежал с листами Эдик Радзинский.

— Куда это он? — спросил Игорь.

— В туалет, кажется, — ответил только что подошедший Виктор Ерофеев. — Там больше ничего нет.

— А листы зачем? — спросила Камилла Палья. — Там биде, что ли нет?

— Вы не поняли, — мягко сказал Виктор, — листы это продолжение сценария. — Там, видимо, сейчас будут снимать.

— Что значит, видимо? — строго посмотрел на Виктора Ерофеева Иг Волг. — Вы-то чем занимаетесь? Почему не пишете?

— Контора пишет, — ответил Витя. И проверяющий заткнулся. А что тут скажешь? Он только укоризненно посмотрел на своего друга Димана.

— Может быть, и мы пойдем в туалет? — спросила Камилла Палья.

— Зачем? — не понял Диман. Однако осмотрел Камиллу с головы до ног.

— Ну, это… посмотреть, что там снимают, — слегка смутившись, ответила Палья.

— Не нужно никуда ходить, — ответил Дмитрий Асм. И добавил: — Тем более это туалет для зеков. Сейчас всё будет выведено на Большой Экран Монитора.

Монитор находился слева от сцены. Если смотреть со скамеек.

— Экран действительно большой. Почти как в Москве у Лужкина, — сказала Камилла.

— Слово на Х с окончанием на: шкина, — не удержался Виктор Ерофеев.

— Что вы сказали?

— У Лужкова, вы хотели сказать?

— Я сказала правильно, — капризно ответила Камилла. Ну правильно, так правильно, возражать ей больше никто не стал. Только Иг Волг укоризненно сказал Ерофееву:

— Зачем вы так ответили даме?

— Простите, Товарищ Проверяющий, забылся. Здесь все так говорят.

— Он пошутить просто захотел, — психологически тонко заметил Асм.

— Да, — сразу схватился за эту соломинку Виктор Ерофеев. — Чего не скажешь в шутейном разговоре. Вы пошутили, теперь я посмеялся.

— Я не шутил и не смеялся, — строго сказал академик.

— А когда поднимались в Зону?

— А что я сказал? — спросил Игорь.

Когда вы вошли, мимо пробежала мышь. Девушка сразу пискнула, чуть в обморок не упала. А вы тут и нашлись.

— Мышь! — крикнула Камилла Палья.

— Слово на Х, окончание на: ишь — спокойно сказали вы. И дама сразу успокоилась.

— Так это была не мышь? — спросила Камилла Палья.

— Разумеется. Нет, — ответили вы.

— Это было надо для дела, — ответил Иг Волг.

— Это тоже для дела.

— Для какого еще дела? — Игорь помолчал. — Ладно, потом поговорим. Кстати, почему не пишешь? — добавил Вол.

— Контора пишет.

— Да, ты уже говорил.

Комната опера Виктора Ерофеева, где творят, конец Зоны Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Один сидит у компьютера, другой на мягком кожаном диване. Курят и пьют кофе.

— Надоел этот растворимый, — говорит Пелевин.

— Надо заказать турочку, — говорит Сорокин.

— И кофе.

— В зернах, ты имеешь в виду.

— В виду того, что у нас будет турочка, должен быть и кофе.

— А так как настоящий кофе бывает только в зернах, надо заказать кофемолку.

— Настоящий кофе бывает не только в зернах. Он может быть настоящим, но уже смолотым.

— Тогда нам не нужна кофемолка.

— А если принесут в зернах?

— Тогда надо заказать и кофемолку, и зерна кофе.

— Что-нибудь одно да пригодится.

— Кофемолка без кофе не нужна.

— Логично.

Они позвали Эдуарда Радзинского.

— Эй!

— Закажи-ка нам хорошего кофе в зернах… — Начал Вова, но Радзинский прервал его.

— И турочку? А — слово на х с окончанием: юрочку — не хотите? — тоненько пропищал Эдик.

В него чем-то кинули, и Эдик опять скрылся в коридоре.

— Если так, то продолжения кино пока не будет.

Народ в виде Эдуарда Радзинского безмолвствовал.

Ребята немного расслабились и теперь решили набросать план дельнейшей работы.

— Ты бутерброды-то хоть принесешь?! — крикнул Виктор Пелевин.

За дверью шевеленье и голос:

— Щас.

Значит так, Эль сидит на корточках в углу туалета. В пальцах у него окурок дорогой сигары. Карлик с кривыми ногами по кличке Хасик прячет за спиной двухсотграммовую бутылочку спирта Рояль. Пидор из седьмого отряда по кличке Береза стоит рядом с трясущимся Элем. В роли Березы сегодня учительница местной зековской школы. Она преподает географию в седьмом классе. Ее фамилия и имя, а также отчество утрачены. Все звали или Семиклассницей, или:

— Сонька Золотая Ручка. — Почему так?

Ну, во-первых, преподавала она только в седьмом классе географию. И природоведение. Учила зеков окучивать деревья, посаженные на территории между клубом и туалетом и отличать тополя и лен от конопли. Раньше она имела право водить зеков в Запретную Полосу, но после нескольких побегов, за которые, говорят, она получила сто тысяч долларов, эту лавочку закрыли.

Сейчас и тополя вырубили. Новый Председатель Совета Отряда Зоны посоветовал Асму вырубить Тополя.

— Зачем их вырубать? — не понял подполковник Диман Асм, — столько растили, растили.

— Вы понимаете, все это ни к чему Ля-ля, тополя.

— Поясните, пожалуйста, вашу мысль?

— Ну, а че тут непонятного? Между тополей зеки постоянно сажали коноплю. Вроде бы так, по тупоумию, но все это имеет большие корни.

— Ладно, действуй. — А когда зек ушел, добавил, как бы про себя, ему вдогонку: — Плешивый щеголь, враг труда. Откуда это? Че-то уж и не помню, где я это читал? Концы че-то не сходятся. Концы, Концы. Рубить надо. Это он, кончено, прав. Приказ с выше. Да и психологически, я чувствую, что верно. Очень верно. Не резать, а рубить!

Плешивый толстый горбун, по кличке, Комбайнёр, сокращенно: Комби. Этот Комби втюрил Соньке свою идею о всеобщей вырубке. Чем он ее взял? Пользой. Сонька хотела из всего извлекать выгоду, как будто пидор Береза, роль которого она играла в этой пьесе, вселился в географичку не только телом, но и душой. Он сказал:

— Мы посадим виноградную лозу.

— Зачем, я так и не поняла?

— Я буду гнать самогонку, — сказал Комби. И поспешно добавил: — А вы будете ее продавать.

— Это мне нравится, — сказала Сонька Золотая Ручка. — Помощники тебе нужны?

— Да.

— Первый секретарь Уральского обкома Эль Борька и академик Соленый.

И все было исполнено. Посадили специально для Комби Первого Секретаря. Сняли с должности и лишили звания академика Соленого. И это несмотря на то, что Соленый к тому времени изобрел три бомбы. Две атомных и одну водородную. Зачем, спрашивается, это делать? А все ради денег, ради прибыли. Алчный пидор Береза мгновенно изобрел четыре марки самогонки. Береза Белая, Сонька Золотая Ручка, Комбайнёр и Демократия. И все лучше Шотландского Молта. То есть Шотландского Коньяка.

Теперь Комби ходил среди своих деревьев, уничтожал коноплю, если находил и поучал своего Соленого:

— Только никакой политики. Ты, видишь, до чего один допрыгался. — И они вздыхали, вспоминая Эля.

Элю Комби много раз говорил:

— Не лезь ты в политику!

Потом:

— До политики я тебя не допущу.

Нет! Теперь допрыгался. Сидит в туалете, клянчит бычки у иностранцев и богатых зеков. А главное теперь на спине у него не смываемая надпись:

ПРЕДАТЕЛЬ ДЕМОКРАТИИ.

Он уж отдавал свою куртку в пропарку от вшей, во время банного дня — бесполезно. Надпись снова появлялась.

Она не то, что так уж прямо не смывается, но как только Первый Секретарь ее стирает, кто-то опять пишет эти слова у него на спине.

— И да, — сказал Сорокин, — Сонька Золотая Ручка получила свое прозвище от Паркера с золотым пером, который подарил ей в свое время Береза.

Она роняет ручку с золотым пером под учительский стол и ждет, когда кто-то из зеков подаст ей это заветное перо. При этом он обязательно увидит ляжки учительницы. И даже больше. А иногда и намного больше. Намного, это значит, Сонька сегодня без трусов.

Первый раз это пришлось сделать мне. Ручка упала. Сонька не шевелится. Время идет Сонька молчит. Напряжение нарастает.

— Никто не подаст мне Паркера? — Ноги географички были расставлены в этом момент на ширине плеч. Ее тонкие икры и мышастые ляжки многих заставляли дрочить на перемене в туалете. Но теперь у всех перехватило дыхание. Все боялись. И я тоже боялся. Сам не знаю чего. Все-таки одно дело мечтать, другое дело на самом деле посмотреть из-под стола на то место, где кончаются чулки и начинаются панталоны дамы. А на ней в этот день были именно панталоны. Не то, чтобы кто-то смог посмотреть ей под юбку, когда Семиклассница поднималась по лестнице на второй этаж, она сама их показала.

Ей достали такие розовые, шелковые, импортные панталоны, что не показать их она просто не могла. Зачем, собственно, было тогда их покупать? Она зашла в класс, где был всего один мальчик. Семиклассница, как будто его не заметила. Поставила ногу на стул, подняла немного юбку и поправила чулок. При этом ее накачанная ляжка напряглась под розовыми панталонами. Пацан их увидел и спрятался под парту. Он боялся дышать.

— А чего ты испугался? — спросили пацана, когда он рассказал об этом случае. — Взял бы да — слово на е с приставкой: вы — ее.

— Сам попробуй, — ответил парень.

Мне очень хотелось посмотреть на ее ноги, и я полез. Да даже, наверное, не поэтому. Сама ситуация была редкой. Хотелось узнать, как все это будет. Ноги у меня отяжелели, лицо покраснело.

— Стесняется, — сказал кто-то.

Лицо мое опускалось все ниже и ниже. Наконец, оно скрылось за крышкой стола. Я встал на колени. Я совершенно не мог увидеть, где лежит Золотая Ручка. Прекрасное зрелище вечернего заката. Шелк переливался. Розовый цвет переходил в бордовый. Шелк морщился многочисленными складками перистых облаков. Натягивался мощными бедрами на белое тело. Ноги еще больше разошлись, и я видел подрагивающее белое мясо, чувствовал манящий запах женского пота. Я сглотнул слюну. И в этот момент я увидел Золотую Ручку. Она как библейский меч отвлекла мое внимание от сокровища. Блеснула лучом, как острым лезвием. Я хотел протереть глаза и задел одну ногу Семиклассницы. Она ничего не сказала, только зад ее чуть-чуть сполз со стула. Если бы женщина ничего не сказала, я бы обнял этот зад обеими руками и отсосал у учительницы прямо через панталоны. При всех. Но тут я услышал голос, прозвучавший, как гром среди ясного неба.

— Хорошо, садись, я ставлю тебе отлично. Ты хоть ручку-то там нашел?

— Да, — пискливым голосом ответил я.

— Что с тобой?

— Горло перехватило, — сказал я и поднялся с колен.

— Выпейте.

— Меня и так уже все считают за алкоголика.

— Чтобы о вас ни говорили, все равно вы как Гималаи. Чем больше снега на Вас падает, тем вы только выше, — сказал маленький Хас, и как фокусник вынул из-за спины пузырек.

— Писят, — сказал Эль, и трясущимися пальцами принял от Хасика стаканчик.

— А никто тебе больше и не нальет, — сказал карлик.

Ельцин выпил, прикурил сигару и спросил:

— Ну, че там, в мире-то происходит?

— Послушай, сделай мне миньет, — сказала Сонька Золотая Ручка.

— Ты же не Береза. Какой еще миньет? — Эль пыхнул ароматным дымом окурка. Когда-то заезжий Билл оставил ему целую коробку настоящих кубинских сигар. Но Кум, падла, все отобрал и разделил между собой, начальником Зоны и Замполитом. Две сигары досталось Ерофееву, одна Эдуарду Радзинскому. Он сих пор хранит ее как память, о том, что получил от Американского Президента настоящую кубинскую сигару.

— А тебе, дорогой, хочется по-научному? — спросила Сонька с наглой улыбкой на искривленных крашеных губах. — А ты бы не предавал демократию. Все ученые проститутки тогда бы были твоими. Ну, хорошо, хорошо, не обижайся. Хочешь кунеленгус? Ну, давай, давай. — Она медленно подняла юбку и приблизилась к бывшему президенту племени Мумба-Юмба. — Нау ар ю? Энд вот ебаут ю?

— Зачем ты говоришь по-английски? Знаешь же, что я на нем ни — слово на х — не понимаю.

— Дорогой, ты же любишь иностранок. Представь себе, что я валютная проститутка. Хорошо?

— Нет.

— Ну ты же любишь валютных проституток.

— С чего ты это взяла?

— Ну а, Береза, он кто, если не валютная проститутка? А у него ты делаешь миньет.

— Не говори глупостей. Он просто мой деловой партнер.

— Что может быть важнее секса? — Она встала совсем близко. Президент лизнул ее разок и передал окурок Хаси.

— Подержи. — И добавил, обращаясь к высокой Соньке: — Скажи, что ты не проститутка.

— Я проститутка.

— Прошу тебя, скажи, что ты Моника.

— Какая Моника? Не знаю я никакой Моники.

— Скажи, пожалуйста, что ты Моника Левински. Так мне легче представить себе себя Президентом. Хочь не русским, но хоть американским.

— Если обещаешь себя вести хорошо, скажу.

— Да. Да, да, да.

Минут через пять подошел Береза.

— Ты чего приперся? — спросил Хас.

— А чего?

— Через плечо. Так не делается. Два персонажа на одну роль. Так нельзя. Сонька же здесь.

— Да ладно, я сейчас уйду.

— Ну ладно, говори, чего надо?

— Не тебе.

— А кому?

— Только моему президенту.

— А ты не видишь, он занят? Ослеп, что ли?

Даже за пределами туалета слышны всхлипывания Эля и сладострастные вскрики Золотой Ручки.

— Летс гоу! Летс гоу!

— Он не захлебнется? — участливо спрашивает Береза.

Так… Что у нас еще там?

Сорокин одной рукой перебирает клавиши компьютера. В другой у него бутерброд с колбасой Столичной. Пелевин сидит на кожаном диване, и пишет что-то на журнальном столике. Он поднимается и говорит:

— Забей это. — Подает листок.

— Че здесь? Ага.

Зюганов и Анпилов на крыше основного двухэтажного корпуса. Они лежал за пулеметом Максим. Анп с серьезной рожей держит двумя руками пулеметную ленту. Зю поднял руку в коммунистическом приветствии. Но он не стоит, а лежит слева от пулемета с биноклем в руке. А другая-то рука как раз и поднята вверх.

— Ну — слово на букву б — вылитый Чапаев.

В роли Анки-пулеметчицы Нина Андреева. С голливудской улыбкой она говорит:

— Ща — слово на б — замочим их всех. Ну, как нас в школе учили.

На груди у Анки алый четырехлепестковый бант. Впрочем, у всех троих на груди алые банты. На папахе у Петьки алая же полоса. Такого же цвета широкая повязка на рукаве Зю.

— Ты до подвала дошел? — спрашивает Пелевин.

— Нет еще.

— Как дойдешь, добавь там прозвище Ужастиловна.

— Это про кого? — спрашивает Сорокин.

— Учительница литературы из десятого класса. Большой педагог.

Она и Алеха Мараев поймали в подвале Гарри Поттера и — слово на букву е — его во все щели. Алексей дородный парнина с рыжей бородой. В круглых очках с большими линзами. Он смотрит, как Ужастиловна раздевает Гарри Поттера.

— Ну че ты ломаешься, как целка, — говорит она Гарри. — Че ты — слово на б — из себя строишь? Ты же пидор из седьмого отряда!

— Нет.

— Что нет?!

— Я Волшебный Мальчик.

— Тем лучше, — спокойно говорит Ужастиловна. — Нам очень нужен Волшебный Мальчик.

— Зачем? — удивился Гарри Поттер.

— Слово на букву Е — будем, — сказал Леха и начал раздеваться. На зоне он работал начальником хозчасти. И эта каптерка подчинялась Мараеву персонально. — Глупый мальчик.

— Я не понимаю, по какому праву… — че-то хотел возразить Гарри.

— На то и взрослые люди, чтобы понимать детей. Это дети не могут понять взрослых. И знаешь почему? Потому что они дети.

Поттер увидел короткий, толстенький, как репка, обрубок Алексея Мараева, закричал и побежал по коридору. Сверху кое-где капала вода.

— Чего он испугался? — спросила Ужастиловна.

— Сам не понимаю, — удивленно пожал плечами Алексей. — Ну ничего, бежать здесь некуда. Дверь сверху закрыта. Куда он денется?

— Тем не менее, искать мы его не будем, — сказала Ужастиловна. — Здесь недалеко у меня прикована его тетка. Щас я тебе покажу ее. Называет себя теткой, а ведь на самом деле она ему мать.

Ужастиловна выводит из-под капающих труб женщину в красивой изодранной одежде. Это миссис Роулинг, тетка Гарри Поттера.

— Алексей, ты что стоишь, как будто никогда живой телки не видел? Положи ее на старый вентиляционный короб, а руки привяжи к трубе.

Леха делает, что ему приказано. Ужастиловна приносит тазик с соленой водой и розги.

— Сейчас ты мне ответишь на все вопросы, Джоана, — говорит Ужастиловна и кладет розги в тазик для замачивания.

Ужастиловна это прозвище, которое дали учительнице литературы ученики. А зовут ее Татьяна Милюстиновна. На учительнице такие же большие круглые очки, как у Мураева. Губы у нее тонкие, ротик маленький, как у пиявки, лицо полное. Я бы даже сказал очень полное, с натянутой, гладкой, как у наполненного водой презерватива, кожей. Головка маленькая, плечики широкие, пузо приличное. А вот зад очень большой. В некоторых случаях его можно использовать даже, как журнальный столик или даже трибуну. В зависимости от обстоятельств. На него можно положить пачку сигарет и спички, или просто облокотиться как бы нечаянно, положить тряпку или мел. Иногда этот зад перетягивал внушительный живот и Ужастиловна падала на жопу. Но тут же подпрыгивала, как Ванька-Встань-ка. Она была похожа… черт, я таких овощей и фруктов, кажется, не видел. Это были два треугольника, соединенные друг с другом основаниями.

Одни мальчик как-то даже пошутил:

— Ей бы работать лучше учительницей математики. Мы сразу бы многое узнали и про треугольники, и про магнитную стрелку.

Да, Татьяна Милюстиновна похожа на магнитную стрелку. С узкими концами и широкой серединой. Она сделала первый удар по белой заднице Джоаны Роулинг и спросила:

— Где у Гарри Поттера увлекательный сюжет? Я тебя спрашиваю, сука белая!

Она взяла другой прут, попробовала его на гибкость, со свистом рассекла воздух.

— Итак, где у нас развивающийся сюжет?

Андрюха в это время бегал по чавкающим лабиринтам подвала, бормоча:

— Взрослый всегда поймет, где спрятался мальчик. Потому что мальчик занимается волшебством, а дядя литературой. Значит, ловить мальчиков, не понимающих, что хочет взрослый это литература. Андрюха, то есть Леха был большой знаток литературы.

В отличие от Ужастиловны Андрюха считал Гарри Поттера литературным мальчиком.

— Ну, где ты мой глупый литературный мальчик? Я понимаю, чего ты хочешь. Я взрослый. Иди сюда. Я тебя пойму, в отличие от этой Бомбы-Попрыгуньи, — громко шепчет он и оглядывается.

— Без знаний карты нет науки географии, — говорит Сонька Золотая Ручка. — Где у нас Италия? Ну, чё ты не понял? Италия — это сапог. Теперь по сапогу выше. Еще выше…

— Да подождите вы, — говорит Береза, — у меня дело к шефу.

— Шеф, где ты там? — Сонька легонько хлопает Эля ладошкой по седым волосам, оформленным в виде прически Площадка. — Переместись в Гималаи.

Поет: утащите меня в Гималаи…

— Я не понял, где они, Гималаи? — говорит президент. — Моника…

— Я тебе не Моника. — Она опять хлопает Президента по прическе и повторяет: — Без знаний карты нет науки географии.

— В Нотр-Дам, что ли?

— Я тебе дам Нотр-Дам! — И добавляет: — Потом.

— В Семнадцать хорошо.

— Ты уже был там. А теперь хватит. Не надо было предавать демократию.

— В Копенгаген?

— И не Копенгаген. Я же тебе русским языком сказала: соси Гималаи.

Наконец, он понимает, что это титьки и хватает их лапами. Потом переходит в Роттер-Дам.

— Амстердам! — восклицает Президент и, наконец, отрывается от Соньки.

— Ну, чего тебе, Береза? Или я, по-твоему, совсем развлекаться не должен?

— Я пока пойду к Мичурину, — сказала Сонька и двинула к выходу.

— Тут дело серьезное, Шеф. Надо Родину продать, — говорит Береза.

— Дай-ка прикурить, — обращается Эль к Хасу. Тот протягивает окурок сигары и поджигает спичку. — Я, че, нагибаться должен?

— Вы как Гималаи, — говорит Хас и приподнимается на цыпочки.

Сделав две затяжки, Эль бьет Березу в челюсть. Умник падает к писсуарам.

— Ты че — слово на букву х с о впереди — что ли? — спрашивает Береза. Он сплевывает кровь и с трудом приподнимается.

— Я Родиной не торгую, — говорит Президент и спокойно продолжает курить сигару. И добавляет: — За такие слова ты у меня сосать вообще больше не будешь.

— Вы не поняли, Президент. Просто я купил у компаньонов плешивого Комби лицензию на право производства первосортного молта.

— И сорт этот называется Родина?

— Вы умный человек, Президент.

— На самогонку, значит, переходим?

— Ты что, Президент?! Мы давно уже в этом бизнесе.

— А кто эти компаньоны? — спрашивает, пытаясь протиснуться в середину Хас.

Не обращая на него внимания, Береза продолжает:

— Это люди Леннана. Бамбурин и Исраков.

— А че они Родину-то продают? — спрашивает Эль. — Подозрительно.

— Что-то новое придумали, — Хас все-таки втиснулся между ними. — Сколько просят?

— А тебе какая разница? — Береза откинул в сторону свои прекрасные длинные черные вьющиеся волосы, и свысока взглянул на карлика.

Владимир Сорокин попросил Эдуарда отнести эту часть режиссеру. Он еще что-то там дописал и протянул еще теплые от принтера листы драматургу. Беги!

— У меня тоже есть деньги, — обиженно отвернулся Хас.

Но свет уже перетащили на основную площадку.

Ряды скамеек перед основной сценой. Камилла Палья засовывает палец себе в ухо и нервно трясет его.

— Зачем это? — спрашивает она.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Асм.

— Она имеет в виду секс, — говорит человек в шляпе с широкими полями. Он курит трубку и глаз его не видно даже при свете софитов.

— Да, секс. Зачем он делает это при всех?

— Это поступок.

— А зачем эти провинциалы продают Родину?

— А затем, что не надо своим кувшинным рылом лезть не в свою тарелку.

— Он все знает, — говорит Камилла Палья. Кто он такой?

— Это режиссер, — тихонько говорит ей Александр Генис.

— Как его фамилия?

— Михалков.

— Михалков? Это тот, что хорошо уху варит? У нас в Америке говорят, что он приготовил на берегу Волги такую уху из осетрины, какой они давно не пробовали. Хочу, чтобы он здесь мне сварил уху.

— Он может отказаться, — говорит Виктор Ерофеев.

— Не думаю, — что он откажется варить уху на моей Зоне, — говорит Большой Психолог.

— Пусть попробует, — говорит Игорь.

— Да я не отказываюсь, не отказываюсь, — говорит Михалков, — сейчас сварю.

— Уху? — спрашивает оказавшийся поблизости Акс.

— Я хочу знать конкретно, что это будет за блюдо? — говорит Камилла Палья.

— Мы не у Максима, — шепчет ей на ухо Александр. — Он не сможет сделать по-Французски.

Михайловский услышал и сказал, что он все может.

— Это будут судачки а ля натюрель, переложенные раковыми шейками и свежей икрой.

— А где вы здесь возьмете икру?

— Да у меня всего навалом, — говорит Асм. — Только раков нет.

— Кто пойдет ловить раков?! — кричит Виктор Ерофеев.

Он подзывает пробегающего мимо Радзинского и говорит, чтобы тот пошел и наловил ведро раков.

— Я не умею, — говорит Эдик.

— Ладно, беги дальше.

— Да мы сходим, — говорит Василий Акс.

— Кто это мы? — возражает Солженицын. — Я даже в старых лагерях не ходил раков ловить. — Впрочем, ладно пойдем.

Уходят с ведром ловить раков. Михайловский разводит костер и ставит треножник.

— А это зачем? — спрашивает Камилла Палья.

— Для жертвоприношений, — серьезно отвечает Ми.

— А кого?.. А чего? А что приносить будут? — с интересом, но все же испуганно спросила Камилла Палья. — Пи… пи… пидоров, что ли, из седьмого отряда?

— Там видно будет, — сказал Асм, — кого мы принесем в жертву.

А на сцене в это время сменились декорации. Женщина академик, вещавшая каждые пятнадцать секунд о полном падении курса американского доллара и Теро, радостно удивленного тем, что ему никто еще до сих пор не отрубил руки, появился высокий мужик с козлиной головой. Через каждые пятнадцать секунд он перебегал с одной стороны сцены на другую.

— Жи! — сказал Асм.

— Откуда ты знаешь? — спросил Волг.

— Кому же и знать, как не мне.

— А почему он молчит?

— Немой.

— Жи и немой?

— Здесь работает Малый Психологический механизм, — говорит Асм. — Он все уже сказал раньше.

— А почему у него на башке козлиная голова? — спросил Иг. Волг.

— Жи играет роль волка в овечьей шкуре.

У мелькающего на сцене мужика волчья шкура, волчий хвост, лапы, а голова козла с длинными рогами.

— Так тогда это должен быть баран!

— Ну он и есть баран.

— Баран с козлиной рожей, — неожиданно для самого себя сказал Ерофеев.

— А такие бывают? — спросил Иг Волг.

— Ну если рассуждать психологически, — начал Асм, — с точки зрения Средней Психологической защиты… — он еще немного подумал и продолжил: — Верно, очень, очень верно. Он и должен быть немым.

— А я думал, просто бараньей головы не нашлось, и ему дали козлиную, — сказал беспечный Иг Волг.

Опять появляется кордебалет. Они начинают задирать юбки, показывать зады зрителям и пердеть. Вонь при этом доходит до самых последних рядов. Зеки зажимают носы.

— Прекратите это издевательство! — кричит кто-то. — Ну сколько можно.

— Почему такая вонь? — спрашивает Иг Волг. — Кто это такие?

— Это переводчики и имитаторы детей, — читает Виктор Ерофеев в сценарии. И добавляет: имитаторы детского голоса.

— Что это значит? — спрашивает Игорь.

— Очевидно, это означает, что детский голос взрослый изобразить не в состоянии. Один взрослый не может.

— Это ужасно, ужасно. Какой ужасный перевод. Нельзя ли обойтись без кордебалета? Пусть лучше Жирик один носится по сцене.

— Вот замена. — Это сказал Эдуард Радзинский. Он протянул лист а-4.

По новому продолжению вместо детских переводчиков на сцену выходит сварщица в зеленой брезентовой робе. В каждой руке у нее по держателю, с зажатыми в них электродами. Дама кидает на лицо защитную маску и соединяет между собой электроды. Сноп искр попадает в пробегающего козла. Он хрюкает, отпрыгивает в сторону и замирает.

— Вопрос первый и он же последний, — говорит девушка из-под маски, обращаясь к Волку в Овечьей шкуре — хотя совершенно очевидно, что шкура у него Волчья. — Сколько получали юные сварщицы в СССР? Я думаю, что десять тысяч долларов в месяц. А вы? Итак, даю вам для размышленья одну минуту. Время пошло.

— Он немой! — крикнул записной стукач из седьмого отряда.

Волк в Овечьей шкуре сказал только одно слово:

— Дура!

Сварщица очень удивилась. Она сказала:

— Это был очень простой вопрос. Я думала, что так все думают. Если ты не слышал даже о таких вещах, я думаю, тебя надо принести в жертву.

Она щелкает электродами. Искры осыпают Жи.

Сажи обращается к залу. На крышу, где засел Зю с Ниной и Анпом не смотрит.

— Принести этого козла в жертву?

Никто сразу не решается опустить большой палец вниз. Она опять высекает фонтан искр.

— А я думала, так все думают.

Народ безмолвствует.

— Ну что ж. Я продолжаю думать, что все так думают. Поэтому поджарю этого козла, захватившего чужую славу, на вольтовой дуге. — Она бежит за Жи, высекая искры электродами. — И эта скотина не знает даже, что в СССР была зарплата десять тысяч долларов в месяц. — А я-то думала, что все так думают! — Сварщица в черной маске пытается догнать козла и ужалить его искрами.

— Тяжелый случай, — вздыхает Александр Генис.

— Но все же это лучше, чем детский порноперевод. Никакой понос так не пахнет, как пахло на этом сеансе жопоговорения. Я правильно произношу? — Камилла Палья поворачивается к Александру.

В подвале Татьяна Милюстиновна сечет Джоану Роулинг.

— Вы запорете ее насмерть, — говорит прохожий и исчезает в полутьме подвала.

— Это ты про кого написал? Кто это был? — спрашивает Сорокин.

— Этот прохожий, ты имеешь в виду? — в свою очередь спросил Пелевин. — Это гражданин Слапи.

— А что он там делает?

— Он там занимался культрегерством.

— Над кем?! Над мышами, что ли?

— Вероятно.

— Может изменить это имя как-нибудь?

— В худшую сторону? Невозможно. Что может быть хуже, чем Слапи?

Ужастиловна продолжает истязать Даму в Красивой Одежде. На заднице Джоаны материал уже треснул.

— В последний раз спрашиваю, сука, где в этом — слово на букву е — романе динамичный сюжет?! Столько разговоров! Сколько разговоров! Я, дура, думала, что здесь у нас увлекательный, развивающийся, динамичный сюжет. Ничего подобного! Ладно. — Она села, закурила, отдохнула, потом взяла новую розгу. — Ладно, — опять сказала учительница.

— Теперь скажи сучка, где тут у нас живые образы? А? Или ты покойников изображала?

— Это другой мир. В нем не может быть живых образов, — сквозь слезы отвечает миссис Роулинг. И вообще, живой образ существует только у Идола.

— Заткнись! — Татьяна затянулась и в бешенстве крикнула:

— Ах ты — слово на букву б — говорливая! Ладно. Если ты не ответишь мне вразумительно на третий вопрос, запорю насмерть.

Где в этом запутавшем нормальных пацанов… я хотела сказать, нормальных людей, романе, — Ужастиловна со злостью выругалась, — слово на б. — Я спрашиваю тебя, где искрометный юмор?!

Ничего. Ни-че-го! Ни увлекательного, развивающегося, динамичного сюжета, ни живых образов, ни искрометного юмора. Фантастика.

— Послушай, давай по-хорошему. Расскажи мне всю правду. Как это у тебя получается?

Джоана Роулинг только плачет. Не только задница, но и спина у нее располосована солеными розгами.

— Ты будешь говорить? Нет? Ну ладно же. Я буду месяц кормить тебя щами, кашей и киселем. Ты поняла? Ты у меня срать будешь живыми образами, динамичными сюжетами и искрометным юмором. — Ты поняла? Никаких сраных гамбургеров больше. Хватит обманывать нормальных паца… нормальных людей.

Появляется Андрюха Мараев. Он поймал Гарри Поттера и тащит его за собой. Ужастиловна зажимает голову Гарри между своих столбовидных ляжек, а Мараев поднимает подол своего одеяния и пытается вставить репку в голую задницу Гарри Поттера. Гарри кричит и пытается увернуться.

— Ну что ты орешь, как будто тебя режут, мальчик? — участливо-насмешливо спрашивает Татьяна Милюстиновна. — Че ты орешь? Ты же пидор из седьмого отряда.

Кстати, твоя мать от тебя отказалась. Она называет себя твоей теткой. Почему? Она говорить не хочет. Ну свинство — слово на б! — Давай — слово на букву е — его, — говорит она Лехе Мураеву.

— Не могу.

— Почему?

— Я чувствую, что это литература.

— Чем ты чувствуешь? Пока учился в МГУ, у тебя, наверно, там все мозги вышибли?! Дай-ка я сама.

Ужастиловна привязывает к огромным ляжкам гелевый реалистик с вибратором и вставляет его Гарри Поттеру в задницу. Он кричит, пытается прыгнуть вперед, но Ужастиловна только крепче хватает его за талию и задвигает реалистик до конца.

Андрюха руками пытается поднять свою вялую репку. Идет к Джоане, раздвигает кровавые тряпки и ложится на зад миссис Роулинг пухлым животом. Он трахает сначала ее, потом они меняются и Татьяна вставляет реалистик Джоане, а Андрюха, наконец, добирается до зада Гарри Поттера.

Татьяна, наконец, устала. Пот с нее катится ручьем. Она садится и курит. Андрюха еще полчаса продолжает мурыжить Гарри Поттера. То поставит его головой к стене, то повернет в сторону тетки, а сам упирается пятками в стену, то повернется голым жирным задом к Татьяне Милюстиновне.

Может он хочет, чтобы я и его — слово на е с приставкой: вы? — Да ну его на — слово на букву х — я устала. Это какие же нервы надо иметь, чтобы вести диспут с этими черствыми америкашками? Гамбургероеды! Теперь срать неделю не будете.

Ряды деревьев около клуба, напротив туалета. Сонька Золотая Ручка вышла от Эля и скоро приблизилась к Комби. Он слушал умные речи Соленого.

— Надо полностью уничтожить заросли конопли, — говорит Соленый.

— Мы не можем сделать это сразу, — говорит Комби. — Но процесс пошел. Пошел, пошел.

— Ну, где он пошел? Вы хотите привить Антоновке побеги конопли, а говорите, что процесс пошел. Конопли не будет, да. Но ведь на яблонях побеги конопли останутся. Дальше, больше. Везде будет одна конопля! Как вы не понимаете?

— Мы не можем сразу ликвидировать коноплю. Она идет на бартер. Где, например, мы вот сейчас возьмем новое оборудование для производства Родины?

— Что же это получается, по-вашему, не будет конопли, не будет и Родины? — спрашивает Соленый.

— Да. Как это ни печально. Но на сегодняшний трезвый день это именно так. Вы, товарищ Соленый, призываете нас — слово на букву х — знает к чему. Надо же думать, прежде чем говорить. Я тоже могу сказать, что давайте сеять только яблони и груши. Да это романтично. Расцветали там яблони и груши, поплыли…

— Не поплыли, а уже приплыли, — перебивает Председателя Зековского Совета внезапно появляющаяся из-за толстой ветвистой яблони Сонька.

— Что вы хотели? — высокомерно спрашивает Соленый.

— Это я, — говорит Сонька Золотая Ручка.

— Ну кто ты, кто ты?! — в запальчивости спрашивает Соленый. Он хотел добавить: — Валютная проститутка? — Но не успел. Сонька его опередила:

— Я ваша Родина.

— Ну, что вы несете, что вы несете?!

Комби почесал за ухом и сказал:

— Вероятно, ее двойник Береза и ее дружок Эль как-то смогли приобрести значительную часть акций нашей Родины.

— Не значительную часть. У нас контрольный пакет.

— Во — слово на букву б! — Комби хлопнул себя по коленке.

— Что случилось? — спросил Соленый.

— Эти карманные полудурки Исрак с Бамбурой продали все акции нашей Родины. Чего они испугались?

— Я думаю, они сначала поверили этой даме-академику, что доллар рухнет через две недели, а теперь…

— Не думаю, что дело только в этом, — сказал Комби. — Значит, есть какие-то проблемы у нашей Родины.

— А с другой стороны, Береза не стал бы скупать эти акции будь они совершенно убыточны, — сказал Соленый.

— Не все так просто, — Комби забегал, как заведенный по дорожке между яблонями и грушами с привитыми побегами конопли. Сонька в это время в беседке заваривала цейлонский чай с васильками. — Береза ведь может купить, а потом продать. Надо быть поласковей с Сонькой. Только она может сказать, когда надо продавать нашу Родину. У нее ведь контрольный пакет.

— Эх, хорошая водяра! Жаль, — воскликнул Соленый. — Сам бы пил. Жаль пришлось завязать в Горьковской ссылке. Язва открылась на нервной почве.

— А че такое?

— Вранье кругом. Надоело слушать. — Слово на букву Б — идолопоклонство. Да, пожалуй, и — слово на букву б-то — нет, одно идолопоклонство.

— Академики, идите сюда! — крикнула Сонька из беседки, — чай готов.

Оба приблизились к беседке. Сели, прихлебнули чайку с пастилкой, с яблочной шарлоткой. Сонька подняла ногу. Она так и не надевала трусы.

— Ну, кто первый? А может вместе? Я, между прочим, без трусов.

Комби вздохнул. Он сказал:

— Мне кажется, вы всегда без трусов. — И добавил: — Я не буду.

— Я тоже, — сказал Соленый.

— Почему?

— А почему мы всегда должны трахать тебя после этого Предателя Демократии из туалета? — хорошим вопросом ответил Соленый.

— Во-первых, он не всегда меня трахает. Сегодня был только кунеленгус… Мы занимались изучением географии тела.

— А во-вторых? — спросил Соленый.

— А во-вторых, я ваш непосредственный начальник.

— А вы знаете, что было с Биллом за домогательство к подчиненным? — спросил Соленый.

— Да что вы меня все — слово на букву е с приставкой: за — сегодня с этим Биллом? Я сама, как Моника Левински. Налетай, подешевело! А то смотрите, плакала ваша доля в нашей Родине. Я не подскажу вам, когда надо от нее избавляться.

— Ох, грехи наши тяжкие, — сказал Соленый и полез к ногам Соньки.

Комби придвинулся с другой стороны.

Зю на крыше опустил бинокль.

— Эх, завалить бы их сейчас всех.

— Что там? — спросил Анп и потеребил лапками пулеметную ленту. — Давай сейчас шарахнем, а? Давай!

— Нельзя, — сказала Ни Андр. — Надо ждать.

— А чего ждать-то? — спросил Анп. — Мочим всех и дело с концом.

— Да заткнись ты, Петька! — Анка ударила его ладошкой по лысине.

— Она правильно говорит, — вздохнул Чапаев. — Тех, кто в туалете, мы замочить не сможем. — Надо ждать.

— А я бы все равно сейчас шарахнул, — сказал Анп. — Тех, кто спрятался в туалете мы бы потом прямо там и замочили.

— Э, нет, — покачала пальчиком Ни Андр., - ты не знаешь, насколько умен и хитер Береза. Это сам дьявол. Да и Предатель Демократии не так прост, как может показаться. Он может опять всех обмануть, и поднять народ, как Стенька Разин. Там еще этот — слово на букву е — карлик…

— Да, дахуя их там! — поддержал подругу Зю.

— А я хочу! — капризно сказал Петька и опять подергал пулеметную ленту.

— Да ты — слово на букву б — Пустое место, — сказал Зю.

— Одно слово: Пустота, — поддержала Чапаева Анка-пулеметчица, и опять хлопнула ладошкой по потной лысине второго номера.

Клуб. Музей восковых фигур. Из окна виден сад, беседка, где Мичуринец-Лысенко-Комби и Соленый нехотя — слово на букву е — Соньку Золотую Ручку. Виноградная лоза колосится сама по себе. А че ей будет?

Две Тети-Моти прогуливаются по залу, где выставлены Толстой Лев и Алексей, Достоевский, Чехов, Горький, Мандельштам, Блок, даже Аксенов и Солженицын. Хотя, между прочим, тоже кукуют на этой Зоне. Сейчас они ушли ловить раков. В зале тепло и уютно и страшновато как на кладбище.

— Когда я прихожу сюда, — говорит Тётя, — я как будто молодею. Меня очень утомляет загазованность Зоны.

— Я как будто приезжаю в свою родную деревню! — восклицает Мотя. — Воздух!

— Изумительный!

— Восхитительный! А какие люди! Среди них я чувствую себя комфортно.

— Я тоже, как будто среди своих близких товарищей, — Тетя проводит ладонью по щеке Льва.

Мотя гладит Алексея.

— Сейчас пишут романы за месяц, — говорит Мотя.

— А Лев Николаевич Толстой целый грузовик бумаги искромсал, прежде у него получилось что-то путное.

— А ты помнишь, что сказал Достоевский, когда проиграл все деньги в казино?

— Да, он сказал…

Тетя мягко прерывает ее. Она говорит, что знает, что сказал тогда Достоевский.

— А ты знаешь Ахматова говорила, что…

— Это интересно. Пастернак по этому поводу пишет…

— Великолепно. А Блок? Он ведь…

— Это все равно, что на самом деле увидеть…

— Совершенно верно. Абсолютно.

— Понимаешь, мне здесь очень комфортно, — говорит Тетя.

— А мне-то как! — говорит Мотя. — Я бы, кажется, и спала здесь.

— Кстати, некоторые говорят, что мы с тобой здесь трахаемся. Представляешь?

— Я, конечно, слышала об этом. Но ведь это же неправда. Они злословят.

— Злословят, ублюдки. Ты помнишь, как это сказано у Чехова в Вишневом Саду? Я, говорит…

— Да, великолепно. Это ответ всем гадам, которые пытаются…

Так они вдохновенно разговаривали друг с другом об известных им вещах. Совершенно не вдаваясь подробности. Ведь они были одни. Они всегда одни. А двоим родственным душам и так все ясно. Их же никто не подслушивает. Кроме меня.

Я постоял, постоял у двери, да и цапнул Тетю за пятку.

— Ах — слово на б — дурак такой! Зачем ты кусаешься?

Я говорю, ну чтобы обратить внимание.

— Да кто на тебя дурака такого будет смотреть! — опять воскликнула Тетя. Мотя молчала. У нее были такие вкусные ляжки. Я обнял одну из них… лапами и два раза лизнул сантиметров на двадцать выше колена. Она закричала.

— Ах ты, блудливый пес! Зачем ты меня всю излизал?!

Я говорю:

— Псы всегда блудливые. Они любят лизать…

— Жопу они любят лизать! — удачно вставила Тетя.

— А вы лижите памятники на кладбище.

— А что в этом плохого? — спрашивает Мотя. — Нам это нравится. Мы ведь общаемся с Толстым и Достоевским, как с живыми людьми. Чем это плохо?

— Это прекрасно, — говорит Тётя.

— Нет ничего прекрасного в том, чтобы принимать мертвых за живых, — говорю я и как бы нечаянно задеваю Тётю хвостом под коленкой. Она трясет ногой. Говорит:

— Щекотно — слово на букву б. — Не надо, прошу Вас. — Тетя погладила Льва по носу, гриве, усам и сказала: — И они не мертвые для нас, а совершенно живые.

— Они мертвые. Прекратите на — слово на х — бродить по кладбищу.

— А нам нравится, мы получаем от этого удовольствие, — говорит Тетя.

— Мы здесь дышим свободно, — говорит Мотя.

— Как вы не понимаете, — говорит Тетя, — это люди мертвые, а тексты их живые.

— А зачем тогда я кусаюсь?

— Да — слово на х — тебя знает, дурака такого, зачем ты кусаешься, — говорит Тетя.

— Не бывает так, — говорю я, — чтобы люди были мертвыми, а тексты их были бы живыми. Вы замечали, что даже на фотографии видно, если человек умер. Вокруг его головы появляется такая черная полоса. Тоже самое происходит и с его текстами. Они умирают, как умирает его фотография. Вы слышали, что в Античности не было даже голубого неба? Вы рассматриваете произведения Античных художников так, как будто они написаны или сделаны сегодня. А художники эти не видели даже голубого неба. Можно сказать, что это вообще… инопланетяне. А вы рассматриваете их, как себе подобных. Живых людей. Это Очевидная ошибка. Мертвый — не живой.

— А нам нравится, — упрямо сказала Тетя.

— Да, и очень, — добавила Мотя.

— Тогда я буду на вас лаять. — Они набросились на меня с кулаками, а я крикнул:

— Некрофилки! — и убежал.

Мичуринец-Лисенко-Комби потрогал Соленого за рукав.

— Слышь ты, Соленый. Эти гимназистки, наверное, подсматривают за нами из окна. Как ты думаешь?

— Вряд ли. Они в сексе ни бум-бум. — И добавил: — Недавно Мотя ходила в церкву.

— Зачем? — удивился Комби.

— Она спросила там сборник новелл Александра Меня, — засмеялась Сонька.

Ей говорят: — Империалистов мы здесь не держим.

Мотя бац и падет в обморок.

— Почему? — не понял Комби.

— Чего тут непонятного? — Сонька поворачивает голову к Комби. — Не ожидала Мотя, что в церкви нет Меня. Гимназистка. Не знает, что может быть в церкви, а чего быть там никак не может. Вызвали скорую, везут Мотю в травматологию. Капельница там, врач держит Мотю за руку. Она открывает глаза.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает врач скорой помощи.

Мотя поднимает голову, смотрит на врача в белом халате и опять роняет голову на подушку. Губы ее шевелятся.

— Что, что? — спрашивает врач и наклоняет голову к губам Моти.

Соленый думает, что вот, не хватало только секса в Скорой Помощи между больным без сознания и врачом Розенблюмом.

— Что, что?

— КПСС…

— Что?

— КПСС, — едва слышно повторяет Мотя, открывает и опять закрывает глаза, как будто увидела привидение.

Некоторое время все продолжают молча трахаться. Наконец Комби говорит:

— Не смешно.

— Так это не анекдот, милый, а жизненная правда, — ласково говорит Сонька. — Тут не до смеха.

— Экуминизм, — говорит Соленый. И повторяет: — Экуминизм, а не империализм.

— Вот я и говорю, — вздыхает Сонька, — не будут они за нами подсматривать через окошко из зала восковых фигур.

Главная сцена в летнем саду. Михалковский доваривает уху, на правом экране монитора только что прошел сеанс. Режиссер Мончаловский говорит:

— Вы только что посмотрели сеанс с Гарри Поттером в главной роли.

— Зачем вы заставляете актеров доводить дело до секса? — спрашивает Камилла Палья.

— Дело в том, что это актеры Голливуда, — отвечает Молчановский. — Они сами знают, что им делать. Они профессионалы. — И продолжает: — Между прочим, каждый по-своему с ума сходит.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Александр Генис.

— Ну, во-первых, никто еще не доказал, что социализм — это так уж плохо.

— А при чем здесь это? — спрашивает Камилла Палья.

— Ну, без этого, в общем-то, ничего не бывает. А во-вторых, насчет секса. Я лично считаю, что секса можно достичь намного проще.

— Что вы имеете в виду? — опять спрашивает Камилла Палья.

Молчановский снимает свой желтый велюровый пиджак, и протягивает его со сцены Камилле.

— Наденьте. Наденьте, наденьте!

— Что это? Ковер самолет? — спрашивает она, но все же поднимается с места и берет пиджак Молчановского. Хотя и с опаской.

— Надевайте, — говорит Молчановский. — Секс — это ведь не обязательно садо-мазохим, свингерство, или просто хоровая — слово на е. — Ну, что же вы?

Камилла Палья надевает желтый велюровый пиджак. Александр Генис галантно помогает ей.

— Ну, что вы чувствуете? — спрашивает Молчановский. — Чувствуется?

— А что я могу чувствовать? — пожимает плечами Палья. Но тут же начинает слегка подергивать плечами.

— Что? Как? — спрашивает Александр Генис.

— А вам действительно интересно? — спрашивает Гениса Камилла Палья.

— Да. Очень. Я запишу Ваше осю… Ваше осю… Ваще осю… Да что это со мной? Я имею в виду Ваше ощущение. Я запишу его и предложу потом Нашей Радиостанции Радио Свободы Чечни.

— А при чем тут Чечня?

— Мы свяжем ее со Свободой… осю… осю… осю…

Я имею в виду ощущения. Мы их свяжем.

— С чем?

— С Чечней.

— А при чем тут Чечня, я не понимаю?

— Чечня и Свобода… я имею в виду ощущения. Мы их свяжем. И это будет тема для Передачи.

Камилла Палья прекратила свой допрос. Оттолкнула Александра Гениса и сильней задергала головой и плечами. Она пустилась в темпераментный танец. Покрутилась, покрутилась, упала на землю и забилась в сладострастной истерике.

— Ну, я же говорил, — Молчановский победоносно указал на трепещущую в его желтом пиджаке знаменитую критикессу, — мой пиджак действует не хуже голых жоп Голливуда.

С поднятой вверх рукой режиссер сбегает со сцены и просит Александра Гениса помочь ему снять пиджак с измученной сладострастьем женщины.

Санчасть находится прямо за сценой. Выбегают врачи и уносят изнемогшую даму. Впрочем, врач там был всего один. А это были зековские санитары.

Михалковский начинает разливать уху. Точнее, раскладывает. Это ведь порционные судачки а ля натюрель, переложенные раковыми шейками и свежей икрой. На сцену опять выбегает кордебалет. Все в ужасе шарахаются. Ведущий говорит, что в антракте хотели показать Голливудский фильм про Трою.

— А переводить-то его надо, — говорит он.

— Не надо! — хором отвечает зал.

— Но как же без перевода?

— Нам не нужен на таких условиях перевод, — сказал парень, похожий на Элтона Джона в молодости. На спине у него надпись:

СЫН ТРУДОВОГО НАРОДА.

Все недоуменно переглядываются.

— Мы-то хотим смотреть кино, а не перевод слушать. Правильно? Какой бы литературный он ни был. Правильно? Вы спросите меня зачем надо так переводить? Я вам отвечу, почему так делается. Этим переводчикам все равно, что переводить. Что НИКО, что ПАРК ЮРСКОГО ПЕРИОДА, что МАТРИЦУ они переводят, как фильм Девчата и Кавказскую Пленницу. Бетховена они переведут, как писк лопаты по стеклу. Это будет изображать музыку.

Все сначала раскрыли рты, потом начали есть судачков, переложенных раковыми шейками и свежей икрой. У кого черной, а у кого красной.

Продолжение Секретных Путешествий

— Это неправда, — говорит повар Ми. — Все происходящее в американских кино неправда.

— По-вашему, какой-нибудь Черномырдин приехавший из Америки, рассказывает правду об этой Америке, а Стивен Спилберг врет?

Кто это сказал? Все переглядываются. Это Элтон Джон с надписью на спине: сын трудового народа. Он добавляет:

— Я думаю, и доказывать не надо, что вы не правы. Ведь за рассказы деньги платят Стивену Спилбергу, а не Черномырдину.

— А… — что-то хотел сказать Ми, но Элтон перебил его.

— А деньги платят только за правдивые рассказы. — Вот это логика, восхищенно подумал я. Молодец!

— Да нет, что вы, я такого Гектора никогда не видела, — сказала Камилла Палья. Она уже немного пришла в себя после сексуального припадка, и ее вывезли из санчасти на инвалидном кресле.

— Председатель Совета из города Кемерово тоже никогда не видел колебаний струны, но это не значит, что добывать уголь — это высоко, а дергать за струны это низко. Правильно?

Народ сначала безмолвствовал, потом Сол тихонько толкнул Акс в бок.

— Товарищ Акс, вы знаете, кто это? — спросил Сол.

— Нет, товарищ Сол, пока еще не догадываюсь, — ответил Акс.

— Думаю, — добавил Сол, — у него нет конкретного ПЛАНА действий.

А парень с надписью на спине: сын трудового народа, продолжал:

— Информация о том, что мы занимаем Первое Место Мире по запасам каменного угля, о том, что мы занимаем Второе Место в Мире по добыче газа, — он сделал небольшую паузу, — доступна каждому школьнику. Мы гордимся этой информацией, как древние египтяне Пирамидами. Однако, не замечаем, что информацию о добыче каменного угля, газа, запасах леса может сообщать не только высокообразованный депутат, но и школьник начальных классов.

А маленькая информация о колебаниях струны — это тема кандидатской диссертации. До которой добирается очень мало школьников. А почему? Потому что информация о колебаниях струны намного, намного выше Египетских Пирамид. Правильно?

Значит, теперь всем ясно, — продолжает он, — ваши сведения об Античности — это великие знания третьеклассника о запасах каменного угля. Просто нет об Античности у нас информации на уровне колебаний струны. Нет, как нет конкретной информации о звездах. Почему? Потому что они, как и Античность, находятся очень, очень далеко. И самое главное всегда далеко. То есть нет у нас другой Античности, кроме этой. — Он сделал глоток воды, как профессор на трибуне.

Тер, все еще в персидских штанах и чалме пробирается поближе к Сыну Трудового Народа и внимательно на него смотрит.

На сцене в это время никого нет. Но скоро там появится Татьяна Милюстиновна и Лёха Мараев. Почему? Потому что Аннушка уже разлила масло, а Маргарита уже готовится к своему знаменитому полету.

— Следовательно, — продолжает Профессор, — несоответствия, которые производит Голливуд есть не искажение правды, а КОНКРЕТИЗАЦИЯ. Ведь у ваших знаний никой конкретности и не было. Так только, самые общие сведения о Первом Месте в Мире. Больше ничего! — Он поворачивается к Камилле и бросает: — Вы не знали Гектора!

— Голливуд паразитирует на Античности, — бросает свою фразу Виктор Ерофеев.

— Нет, — спокойно отвечает Элтон Джон, — вы сказали это, Виктор, совершенно не подумавши. Смотрите, как бы с Вами не произошло то же, что произошло однажды с известным конферансье. Как потом написали на его могиле под виноградной лозой: он слишком много врал. — Профессор сделал еще одни глоток гидрокарбонатной минералки. Ну, чтобы не было изжоги. — Никто ни на ком не паразитирует. Но если вы все-таки именно так ставите вопрос, то паразитирует как раз Античность на Голливуде. Не настоящее паразитирует на прошлом, а наоборот, прошлое паразитирует на настоящем. Голливуд оживляет покойников. Не наоборот. Гектор, Пелид, Одиссей, Елена, Менелай, Пенелопа, Кассандра — мертвы для нас. Это не живые люди. Это просто открытки с видами Древного Мира. Пока Голливуд не привлекает живых людей и большие деньги к процессу Возрождения.

— Да, я думаю, процесс Возрождения уже пошел, — сказал Комби. Соленый молчал. Он и сам догадывался, что умирают не только люди, но и книги этих людей.

— Голливуд искажает историю, — говорит Камилла Палья. Александр Генис нерешительно кивает. — Я боюсь даже думать о том, что дети будут думать об Античности. Брат Гектора, который дрожал от страха при одном упоминании имени Ахилесса, вдруг, оказывается, убивает его. Фантастика.

— Искажения это и есть конкретизация, — говорит Джон.

— Почему? — спрашивает Молчановский.

— Кто это вообще такой?! — кричит Ми.

— Кто вы такой? — спрашивает подобравшийся уже совсем близко Тер.

— Это явно не Элтон Джон, — говорит всезнающий журналист Леон Парф. Благо жена у него телевизионный критик.

— Это и не Профессор даже, — говорит тоже немало повидавший и заработавший на своем веку журналист Кис.

— Говорите дальше, Профессор, не обращайте на них внимания! — кричит кто-то из толпы. Кажется, это была… Впрочем, я не уверен.

— Мне кажется, этот человек похож на вампира, — журналист указывает пальцем на Профессора. — Я знаю, сам слышал, какие бывают вампиры. Вы слышите, как он чмокает!

— Да он не прав, — говорит Кис.

— У нет плана, — говорит Сол.

— Это вообще Бурбулис какой-то, — говорит повар Ми.

— Вы вообще знаете, что вас все ненавидят? — вкладчиво спрашивает перс Тар.

— Знаю, — говорит Сын Трудового Народа. — Эх, ты, мать твою! Что же ты говоришь?! Что ты испугался, амиго? Ведь ты же знал, что все Я за тебя. Даже Зю на крыше, Петька Пустота и Нинка-пулеметчица. Обидно, послушай!

Однако, он все же успел сказать:

— Ведь вы построили образ на основании скудной, абстрактной информации о Первом Месте в Мире по добыче угля. Если вам кто-то скажет, что рабочие любят мед, значит, вы сделаете вывод, что рабочим нужны пчелы, а мухи Дрозофилы окажутся искажением великолепной счастливой действительности. Как будто их не было никогда. А Вавилова вчера, между прочим, за это расстреляли.

— Ведите его в туалет, — говорит Смотрящий Иг Волг.

— Там занято, — сказал запыхавшийся Асм. Он только что — слово на букву е с приставкой: от — приходящую уборщицу. Вообще он любил это дело. Да, была у Большого Психолога тайная страсть. Он называл это скрещиванием Среднего и Второстепенного Психологических механизмов.

Однажды, еще студентом он пошел с друзьями из общежития в пивной бар. Так трахаться захотелось! Но некого. Он налил стакан водки уборщице и спросил:

— Хочешь потрахаться?

— А ты будешь? — ответила вопросом сразу захмелевшая женщина.

— Буду.

— Честно?

— Буду, я тебе говорю.

Она провела его во внутренний двор ресторана, и там будущий преподаватель психологии МГУ часа полтора с небольшими перерывами драл эту даму пола, тряпки и грязных стаканов. Тогда он понял, что такие женщины ему нравятся больше всего. И не упускал случая по-настоящему, хорошенько потрахаться.

— Тогда в подвал! — сказал радостный Тер и потащил парня. Ему помогли многие. — Это Арк Гайдр, я узнал его! — весело кричал Тар. — Вы понимаете, товарищи, кого бы я ни — слово на е из двух букв — я всегда думаю, что — слово на е из трех букв — Гайдра!

— Нет, ну на самом деле, наши люди совершенно запутаются в истории, если мы будем крутить такие фильмы Голливуда, — говорит Камилла Палья. — Мои ученики меня не поймут.

— Когда вы видите искажения, несоответствия историческим данным в фильмах Голливуда, вы понимаете: вот, как оно было на самом деле. И образы Античных героев оживают. И главное, — успевает сказать он, — вы-то ведь увидели несоответствие. Так что за себя вам бояться уже не надо. А о других?.. А о других бог позаботится. Это совсем не ваше дело.

Гайдра уводят. Вскоре на мониторе все видят, как в подвале его — слово на е — Тар.

— Остановите это! — кричит… Впрочем, я не уверен.

— Не беспокойтесь товарищи, — говорит Игорь. — Ничего плохого с ним не будет. А это просто — слово на букву е — Гарри Поттера. Пидора из седьмого отряда.

— Гайдр мой, Гайдр! — поет перс и голым волосатым пузом елозит по заднице парня.

— Я не Арк, я Ег — говорит пидор из седьмого отряда.

— Так ты-то мне и нужен! — восклицает Тер. — О! О, Гайдр мой, Гайдр.

— А может я и не Ег Гайдр.

— По — слово на букву х. — Кого бы я ни трахал, я всегда думаю, что — слово на е — Гайдра.

— За что?

— А ты еще не понял за что? За Родину.

— За какую еще Родину? Вы же перс?

— И у персов есть Родина.

— А банки у них есть?

— Банки? Есть. В Персии всё есть.

Сегодня праздник все двери открыты. И дверь в подвал в том числе. Мимо Гайдра, которого — слово на е — Тер, проходят с одной стороны Леон Парф, с другой Евген Кис.

— Помогите ему! — кричит… впрочем, я не уверен.

Но это кричат не в подвале, а из рядов у Главной Сцены. Ни Кис, ни Парф не могут слышать этого голоса. Однако, они говорят… Точнее, говорит сначала Евген Кис, а потом Леон Парф.

— Он был не прав.

— Человек, причмокивающий, как вампир, правым быть не может.

Гайдр че-то пытается сказать.

— Может помочь? — спрашивает Кис.

— А не помочь ли вам? — спрашивает Парф.

Но, оказывается, помочь они хотели не Гайдру, а Теру. Почему? Потому что, уходя, они бросают:

— Да заткни ты ему рот. Чё он у тебя все базарит?

— Дай ему в пасть.

На сцене, между тем, появились Ужастиловна и Андрюха Мураев. Она в костюме жопастого зайчика с маленькой головой и большими ушами. Он в какой-то рясе с толстой золотой цепью на шее. Цепь спускается до самого пуза. Там, внизу цепи прикована рубиновая звезда в золотой оправе с бриликами.

Татьяна Милюстиновна внимательно смотрит в зал и начинает мелкими прыжками перемещаться по сцене слева направо. Потом назад справа налево. Андрюха хмуро чего-то ждет. Присутствующие с интересом наблюдают за происходящим. Они уже привыкли к сексу и сейчас ждут чего-то подобного. Как говорится, пусть еще кого-нибудь — слово на букву е с приставкой: вы — а мы посмотрим.

— Ты не забыла, как будешь стрелять? — спрашивает Петька Пустота Нинку-пулеметчицу.

Нина держит в одной руке фабричный бутерброд, сделанный из полбатона и ломтя Столичной колбасы в листе салата, в другой двухлитровую бутылку Кока-колы. Еще с революционной юности Нина привыкла есть такие бутерброды. Бывало прибудешь в Северную Корею, там выдадут две кофточки на год. Одну простую, а другую по лучше. Колбасу и батоны, приходилось брать с собой. Все давно перестали ездить в Москву за Столичной. А Нина все также, как много лет назад, продолжала возить за собой фабричные бутерброды. Вдруг приедешь в какую-нибудь страну, а там, как и раньше жрать нечего. Зато в Брюсселе Нинон оттянулась. Настолько расслабилась, что ее посадили на Кока-колу. Нина долго плакала потом, но уже ничего не могла с собой поделать. Смирилась, только стала считать себя наркоманкой.

— Ну, а кто же я? Нормальные пацаны эту — слово на х с окончанием: ню — не пьют. Че ты спросил, я не поняла? — Нинка повернулась к Пустоте. А! Как стрелять? Как в школе учили, по солнцу.

— А как это по солнцу? — спросил наглый Петька, — справа налево, или слева направо?

— Ну как солнце ходит, слева направо.

— Это тебя так в школе учили? — усмехнулся Петька.

— Да. А тебя, как учили, в — слово на е — Университете?

— Меня учили, что Земля ходит и вертится, а Солнце практически стоит на месте.

Фабричный бутерброд застыл у полных накрашенных губ.

— Что ты сказал? Земля ходит? И вертится? Как танцор, что ли? А Солнце типа безучастного зрителя? Ты за базар отвечаешь?

— Конечно, отвечаю.

Она выливает примерно стакан Кока-колы на голову Пустоте и спокойно нагибается к пулемету. Петька ругается, говорит, что больше не будет доставать для Нинки Кока-колу за большие деньги.

— Мне это надо? Разве это любовь?

— Я же не нассала на тебя, — негромко говорит она, всматриваясь в толпу у сцены через прорезь пулемета. — Впрочем, — слово на х — с тобой, я люблю Василия Ивановича. Да?

— Угу, — кивает, как упрямый буйвол Зю.

— И знаешь, — добавляет она, не глядя на Петьку, — почему у тебя Солнце стоит на месте, а Земля вертится? Потому что ты ни — слово на х — не видишь. Смотришь на мир просто так.

— А как надо? — спрашивает Петька, вытирая личико батистовым платочком.

— Через рамку Максима. Понял? Вооруженным глазом. Тогда увидишь все, как надо. — Нина сделала большой глоток Кока-колы и навела пулемет на Ми.

Долго молчавший повар Ми смотрит не на сцену, а на экран монитора. Там все еще — слово на е — Гайдра. Он резюмирует:

— Поступок. Это поступок. — Не понятно только кого он имеет в виду. Гайдра или Тере. Про кувшинные рыла он больше не говорил и не ругал фильмы Голливуда за вранье. А ведь обычно он, как увидит Голливудский фильм, так кричит:

— Это сказка. Это сказка. Это сказка. — Почему-то Ми считал, что никто не догадается, что это кино.

Как на канале СТС. Там зрителей перед каждым кино раз по десять предупреждают:

— Не принимайте всерьез событий фильма, который вы скоро будете смотреть. Побольше иронии. Встаньте над фильмом. Ведь это неправда. Ведь это только кино. Как будто вот-вот начнется светопреставление. — Из рукописей СТН.

Над сценой, между тем, появилась Маргарита. Черной тенью, с клиновидным, как у кометы хвостом, она пролетает в небе и делает зигзаг. Леха Мараев начинает махать руками, как будто его кусают мухи Дрозофилы. Это были зубастенькие мутанты N1. Кусали только зубами. И если бы пчела встретила такого мутанта, она бы запросто его победила. Он был выведен в период с Семнадцатого года по пятьдесят третий. Такого мутанта пчелы могли просто на просто — слово на е с приставкой: вы — и выбросить.

Жопастый зайчик все так же неутомимо скачет по сцене, согнув лапки.

Леха недавно сказал, что Маргарита плохая.

— Она пожалела Фриду не по-настоящему, а так просто, только потому, что уже легкомысленно как-то, по запарке пообещала ей это.

— Глупый — слово на е — с красной звездой на пузе! — сказал бы Сын Трудового Народа, — если бы был еще жив. — Маргарита по логике не может отменить закона. Не может по содержанию. Закон о наказании за то преступление, которое совершила Фрида, не может быть отменен. И ей не раз об этом говорят. В Библии же Иисус сказал, что Закон вечен и не может быть нарушен. И Маргарита отменяет этот закон по форме. Она находит способ решить эту задачку. А это именно такая же задачка, какая бывает в сказках. Решишь — пойдешь дальше. Решения эти основаны на невидимых законах природы. Маргарите было обещано, что она может что-то попросить, и она просит за Фриду. Недостаточно! Ей было сказано, чтобы никогда ничего не просила — бесполезно. А она, тем не менее, просит. И не удачно! Нет, нельзя простить Фриду. Закон неизменен. И тогда Маргарита говорит, что уже обещала. По запарке, по глупости, можно считать как угодно. Этим подозрением вы оскорбите не Маргариту, а только себя, осла.

Все замирают. Маргарита на волоске. Она просит, она хочет изменить закон. И он меняется. Меняется, оставаясь неизменным. Вроде бы и так все понятно, Маргарита употребила все способы, чтобы выручить Фриду, спасти ее от БЕСКОНЕЧНЫХ мучений. Хватит уже. Однако находится современный Саванаролла, обучавшийся атеизму в МГУ, который говорит, что это мерзость просить прощения за убийство ребенка. А потом еще обвинять, что она просит не по-настоящему. Не от души то есть. Так, осел ты атеистический, недостаточно души для решения этой задачи. Думать надо. Но, видимо, не в МГУ. Ведь не зря же Соломон просит ума у бога. Именно для того он это делает, что ОТ ДУШИ, то есть по содержанию настоящих задач не решить. Они решаются не на душевном уровне, а на духовном, как сказал Апостол Павел.

Андрюха додумывается даже до того, что Маргарита дала Мастеру мерзкий совет отнести свой роман в редакцию. Не надо, мол, было. Так Иисусу на крест тогда идти не надо было. Тоже больно. Так устроен мир. Проверяется реакция мира на Роман. И Роман, тем не менее, напечатан, он изменил мир, хотя и не принес счастья Мастеру. А Андрюха Мараев сейчас получит по рогам.

Маргарита делает еще зигзаг и от хвоста кометы отделяется облако. Это мухи Дрозофилы, мутация N 2. Такие мухи уже могут загрызть пчелу насмерть. Даже пчелу эстэлинского типа. Но вряд ли они бы справились с самим пчеловодом, даже, я думаю, они бы не одолели его заместителя товарища Лысенко. У Андрюхи они выгрызают печень, почки, мочевой пузырь. Как тигры или медведи они очень любят внутренности.

После третьего зигзага Маргариты становится ясно, почему товарищ Леннан так боялся Дрозофил. Это, Третья мутация, похожа на скорпионов. У них не только большие зубы, но и длинные жала у хвоста. Но это только кажется, что на хвосте у Дрозофил жало. Это у них такие большие члены. Мухи летят — слово не букву е — Андрюху. И они трахают его во все щели. Такие мухи справились бы не только с Лысенко, но и с самим Пчеловодом. Эта хоровая — слово на е — продолжается довольно долго. Так долго, что возникла даже поговорка: да — слово на е — его мухи. Толстожопый зайчик так и прыгает по сцене, боясь оглянуться назад. А там остался только Артефакт.

Мараева, точнее то, что от него осталось, уносят санитары, больше похожие на посланцев Ада. Зайчик трясется от ужаса. Он обещает, что больше не будет обижать братьев наших меньших ящериц и сов.

— Даже майских жуков! — кричит она. — Честное слово, запишусь в дрессировщики удавов и крокодилов.

Некоторые даже хлопают. Под крики:

— Дрессировщица лягушек и сов! — Милюстиновна покидает сцену.

К вечеру все с аппетитом поедают неизвестно откуда взявшихся рябчиков.

— Ешь ананасы, рябчиков жуй. День твой последний приходит буржуй. Да, буржуй, — говорит Ни Андр. — Все — слово на б — происходит, практически, от буржуев. Рабочие люди, практически, не — слово на е.

— Ну ты скажешь! — воскликнул Пустота. — Я, например, как отодрал тебя три дня назад? Понравилось? А ведь я, практически, рабочий человек.

Зю покашлял и нахмурился.

— Да врет он! — воскликнула расстроенная Нинка. — Ты что плетешь, гад? Кока-колы захотел?

— А я говорю, было!

— Не было! Не было, не было, не было. И быть не могло!

— Я тоже сомневаюсь, что не было, — говорит Зю.

— Вам нужны доказательства? — Анка-пулеметчица раздевается, встает во весь рост и поворачивается вокруг своей оси, как Звезда или планета Земля. Снизу никто этого не видит. — Посмотрите, у меня между ног ничего нет. Я — Кукла. Но могу испытывать известные желания. Но в принципе я чиста. Ты понял? А ты?

Василий Иванович и Петька в изумлении смотрят не отрываясь.

— А сиски у тебя все равно большие. Я помню, как держал их в руках, — говорит Петька.

— Сиски, может быть, но не больше, — говорит Нинка.

— Нет, большие, я драл тебя, как сидорову козу.

— Хорошо, ну и как это было?

— Ну…

— Чего, ну? — спросила Нинка, — забыл?

— Сейчас. — Петька вынимает мобильник. По интернету он находит ту часть сценария, где он занимается сексом с Ниной. — Вот. — Читает. — Втроем они вошли в квартиру. Привязали Василия Ивановича к ножке кровати. Потом Анка быстро раздела Петьку, разделась сама и села на ординарца верхом. Она…

— Кто это пишет? — спросила Нинка и вырвала мобильник у Петьки. — А, Это Пелевин и Сорокин! Нет, я этого делать не буду!

— Так это уже было, — печально говорит Василий Иванович. — Поздно.

— Жаль, — говорит Нинка.

— А мне было хорошо, — говорит Петька. — Я бы повторил это еще раз.

— Нет, нет, — говорит Нинка, — мы должны отомстить этим писакам.

— Как? — спрашивает Василий Иванович.

— Я останусь здесь у пулемета, а вы спуститесь на второй этаж и завалите их. Вы настоящие десантники, ребята.

— Как мы спустимся? — удивился Василий Иванович.

— Ну как? На веревке. Я думаю, это так делается.

— Я уже не в том возрасте, чтобы лазить по веревкам, — говорит Василий Иванович.

— А я один не полезу, — говорит Петька.

— А че лазить? Все равно скоро всем конец, — говорит учитель истории Василий Иванович Чапаев.

— Да — слово на букву п с окончанием на: ц — придет всем, — говорит Нина. — Но я боюсь, что писатели могут уйти. Надо их положить здесь. Рядком.

Наступила ночь. После отбоя многие побежали в туалет. Но не все в туалет. Две гимназистки Тетя и Мотя пробрались в клуб, заварили крепкий кофе и запели песню:

— Обещали гимназистки, — пропела Мотя. А Тетя продолжила:

— И мечтатели.

— Что на Зоне, — пропела Мотя. Дальше обе хором:

— Будут яблони цвести.

Акс с Солом решили подсмотреть за гимназистками. Первый встал на плечи второго и заглянул в окно. Зал восковых фигур был на втором этаже.

— Ну! Что они там делают? — спросил Сол дрожью в голосе. Держать Акса было тяжело. Ребята надеялись, что все-таки гимназистки будут заниматься лейсбийской любовью. Может хотя бы одна из них проявит активность. Как это сделала Эммануэль в интернате. Сняла трусы с изумленной подруги и, не вдаваясь ни в какие объяснения, сделала ей интенсивный миньет.

— Нарушают авторские права, — сказал Акс. — Не хватает здесь Вадимова, чтобы предъявить дамам счет.

— А что они делают? — спросил Сол. — Трахают Печонкина?

— Нет! Они яблони сажают. Из патье-маше.

— Из тресс-папье?

— Кажется, сейчас они делают яблоки из ваты.

— Из бумаги?

— Ты что, плохо слышишь? Из… впрочем, какая разница?

В это время Тетя коснулась своей огромной грудью лица Моти.

— Чего ты задергался? — спросил Сол. — Трахаются?

— Нет. Она коснулась ее рта грудью.

— Кто кого?

— Да какая разница. Они опять разошлись в разные стороны. Обидно.

— Ну, давай, тогда слезай. Не будем же мы так всю ночь стоять.

Акс слезает, и они закуривают под окнами клуба.

— Давай, теперь я посмотрю, — говорит Сол.

— Там нечего смотреть, — отвечает Акс.

— На всякий случай. Последний раз.

— Ты тяжелый.

— Не тяжелей тебя.

Они поговори еще немного, и Сол все-таки залез на Акса.

— Что там? — нетерпеливо спрашивает Акс.

— Я вижу… я вижу большую голую задницу.

— Уверен? — спрашивает Акс.

— Нет. Задница огромная.

— Огромная? И голая?

— Абсолютно.

Акс топчется внизу, с трудом удерживая Сола.

— Они трахаются? — спрашивает Акс.

— Нет, пока что они рассматривают что-то на заднице у Тети.

— Что?

— Чирей, кажется.

— Она в чулках или в колготках?

— В модных чулках без резинок. Ляжки… очень толстые. Их можно зажарить и использовать потом, как ногу слона.

— Я бы тоже хотел посмотреть на это сафари.

— К сожалению, не могу уступить место. Мотя тоже задирает платье и снимает трусики. Что-то рассматривают теперь у нее.

— У Моти? А что там? — спрашивает Акс.

— Я отсюда не вижу.

— А Тетя так и стоит с голой задницей?

— Да, они сравнивают… Они сравнивают родимые пятна.

— Ну, дай, я посмотрю!

— Поздно, — говорит Сол. Что-то капает на голову Акса.

— Что это? — спрашивает Акс.

— Что?

— Что-то капнуло мне на голову. Неужели… неужели ты кончил мне на голову, Сол.

— Да. Кажется, я не мог удержаться.

Акс зашатался и тоже кончил. Он сказал растерянно:

— Мне передалось твое возбуждение. — Он падает.

Падает и Сол, но с большей высоты.

Потом они закуривают и скоро начинают смеяться.

— Вот и потрахались, — говорит со смехом Сол.

— Да — слово на букву б с приставкой: по — сладострастно вздыхает Акс. Теперь пойдем спать.

— Зайдем сначала в туалет по пути.

А туалете в этой позднее время УЖЕ чифирили, точнее, только пытались это сделать, Береза встал на плечи карлика, и попытался подсоединить провод от машинки к лампочке.

Хаз сказал, что не выдержит.

— Терпи, казак, — сказал прерывистым голосом Береза. Он едва дотягивался руками до лампочки. Поэтому встал на цыпочки, а через мгновенье грохнулся вместе с карликом.

— Я говорил, мне надо вставать на тебя, а не наоборот, сказал карлик, потирая ушибленную голову. — Теперь у меня голова болит.

— Ну, во-первых, ты еще не дорос для того, чтобы лазить на меня, — ответил Береза, а во-вторых, ты и так всегда был больной на голову.

— А почему это я больной?

— А зачем ты ГОХРАН себе захапал?

— А кому я должен был отдать его? Тебе? Нет, это моё… то есть это народное достояние.

— Надо было отдать Гайдру.

— Слово на букву Х — ему!

— Ну вот! Посмотрите на него! — сказал Береза, потирая ушибленную пятку, как Ахиллес после встречи с Гектором. — Теперь из-за тебя — слово на б — мы сидим в туалете, а Гайдра — слово на е — в подвале.

— Да я умней тебя! — крикнул карлик. — Хули ты тут мне логикой козыряешь? Я — слово на б?

— Заткнитесь, — сказал Президент, поднимаясь.

— Нет, я скажу. Если — слово на б, я — слово на б — то ты, сука, проститутка.

— Я проститутка? — воскликнул Береза. — А кому я продался? Ну, скажи, кому?

— Замолчите, ребята, — сказал Эль, и как медведь пригнул обоих к полу. — Я сам подключу. — Ребята стояли на карачках до тех пор, пока Эль не подключил провода. Соньки в это время, естественно, не было. Ее трахали в бане. Баня ночью только для избранных. Какие-нибудь вшивые зеки типа Эля или Комби здесь не котируются. Только если за большие бабки. Но и великий Эль не удержался на ногах. Земля под ним закачалась. Банка с уже запаренным чаем вырвалась из рук. Вой карлика и ругательства Березы сопровождали это падение.

Как раз вошли Сол и Акс. Акс вроде бы попятился назад, но Сол толкнул его вперед.

— Иди, че ты стесняешься? — сказал Сол. — Оккупировали, понимаешь ли, туалет.

— Вы тоже виноваты в том, что мы здесь, — сказал Береза.

— Да, — сказал карлик Хаз. — Одному, понимаешь ли, план нужен… с КПСС никак не может расстаться. Планов громадье ему подавай.

— Другой собачку никак не может найти, — сказал Береза.

— Поссать, понимаешь ли, не дадут, — сказал Сол, и вышел, хлопнув дверью. Акс заспешил за старшим товарищем.

— Может, зайдем в баню? — нерешительно спросил Акс.

— У тебя бабки есть? — хмуро спросил Сол. Они направились за туалет и от души выссались. Ребята уже застегивали ширинки, когда сзади послышался голос рыжего сержанта Валеры.

— Оба-на! Пойдемте на вахту. Я вам оформлю пропуска в Шизо. Там вы встретите свой Новый Год.

— За это вы нам больше пятнадцати суток не выпишите, — сказал Сол.

— Шучу, шучу. А может у вас деньги есть?

— Нет, — сказал Акс, — веди.

— Нет. — Сол снял ботинок, загнул стельку и вытащил маленький квадратик. — Здесь сто баксов.

— И что это значит? — спросил сержант.

— Ты что, не знаешь цен? — спросил Сол. — Семьдесят пять сдачи.

— У меня только полтинник. Сейчас Молчановский заплатил.

— Что, за ночные съемки всего пятьдесят баксов? — удивился Акс.

— Да нет. Он уже отстегнул всем, кроме меня раньше. А мне так дал. Чтобы под ногами не болтался. И к тому же… Нет не скажу.

— Ну говори, если уж начал, — сказал Сол.

— Двадцать пять баксов.

— Ладно, — неожиданно для самого себя согласился Сол.

— Я обещал поставить его на очередь.

— Какую еще очередь? — спросил Акс.

— Я курирую очередь на Гарри.

— На Гарри Поттера? — оживился Акс.

— Да, — ответил сержант. — Только вам, к сожалению, я обещать ничего не могу. Все расписано до утренней поверки.

Сол только покачал головой.

— Хотите Гайдра? — спросил участливо Валера.

— Да он что, жив?

— Час назад был еще жив, — ответил Валера.

— Спасибо не надо, — сказал Сол, — лучше уж Соньку Золотую Ручку.

— Сонька Золотая Ручка вольная учительница. Она не моей компетенции. И тоже занята до утра.

— С кем?

— Все там. И Иг Волг, и Кум, и Замполит. Сам Виктор Еврофеев им чай с кофием и шоколадом заваривают.

— А Асм где?

— Уборщицу опять — слово на е — в школьном коридоре, — сказал с завистью Валера. — Я сам ее хотел сегодня отодрать, но уступил начальнику.

— Уступил, — усмехнулся Акс, — так он тебя и будет спрашивать.

— А почему бы и не спросить? Галечка моя жена.

— Вот как? — удивился Сол, — и ничего? Ты себя нормально чувствуешь, когда Ас — слово на е — твою жену.

— Ненормально. Щекотно.

— Как?!

— Нервы очень щекочет. — Он закурил сигарету с фильтром. — Куда бы мне вас отправить? — Рыжий задумался.

— О, йес! Есть одна телка. Давно хочет, но никто ее не — слово на е. — Будете?

— Будем, — радостно сказал Акс. — Че-то спать не хочется.

— Перед смертью всегда так, — серьезно сказал сержант, — спать не хочется. Всех вас утром будут расстреливать.

— Че ты нас пугаешь? Слышали уже, — сказал Сол.

— Может еще все обойдется, — сказал Акс.

— Ну думайте, как хотите, — сказал Валера. — Но я бы на вашем месте бежал.

— Да разве убежишь отсюда? — спросил Акс.

— Скорее всего, нет. Но если бы были деньги, можно бы было попробовать. Но денег нет и разговора нет.

— У нас еще есть семьдесят пять баксов.

— Пятьдесят, — решительно уточнил Валера. — Это мало. И знаете почему? Она бесплатно вам не даст. И знаете почему? Это человек с коммерческой жилкой.

— Принципиально не дает бесплатно? — спросил Акс.

— Она, мне кажется, еще никому не давала. Но уверен, просто так не даст. А вы еще мне должны заплатить. Ладно. Двадцать пять мне и двадцать пять ей. Если согласится. Ничего не могу гарантировать. Но мои двадцать пять для вас в любом случае уже плакали. Так что в случае чего я должен буду сдать вам только двадцать пять баксов.

— Ну, ты счетовод, — сказал Сол.

— Тебе бы бухгалтером работать, — сказал Акс.

— Ладно, ладно. Не хвалите раньше времени.

Это была толстенькая, пузатая буфетчица, в больших очках, похожих на бинокль, коричневом платье и полусапожках. Она опоздала на последний автобус и осталась ночевать в своем буфете.

— Очень приятно. Моя фамилия Демократия, — сказала женщина.

— Простите, как? — очень удивился Сол.

— Вы слышали, наверное, про Машку Москва, про Лесю Украинку, а я Юлька Демократия. — Она согласилась на гонорар в двадцать пять долларов и дала им обоим. Правда, по очереди. Сначала Демократия отказывалась, но когда узнала, что эти ребята одни из немногих, кто еще не драл Гайдра, решила:

— Дам!

Они веселились до утра. Парню, который прятался в шкафу, это надоело, и он вылез. Все трое уставились на него.

— Про меня забыли, что ли? — спросил парень, потирая руки. — Мы играли с Юлей до вашего прихода, — продолжал он. Все молчали. — В этих… ну, как их?

Сол нерешительно пожал плечами.

— В жандармов и сыщиков. Нет… подождите… в жандармов и революционеров.

— И кто были вы? — спросил Акс.

— Он был революционером, естественно, — сказала Демократия.

— Юлия Владимировна меня воспитывала, — сказал парень. — Чтоб я понял.

— Что понял? — спросил Сол, и налил себе рюмку водки.

— Я пока еще не понял, что, — ответил парень.

— Давайте, будете третьим, — сказал Акс.

— Нет, — ответил парень, — как-нибудь потом. Я хочу на ней жениться.

— Потом уже придется не как-нибудь, а как следует, — сказала Демократия, чтобы разрядить обстановку.

— Ну как хочешь, — сказал Сол, — а мы пока пройдем еще по кругу. Кстати, как тебя зовут?

— Костя.

— Константин, стало быть, — подытожил Акс.

— Константин Биржевой.

— Очень приятно.

— Нам тоже.

Да всем хорошо. При Демократии.

Ми считал себя не только организатором попоек, поваром, но еще и режиссером. Тоже режиссером. Еще один режиссер. Имеется в виду режиссер кино. Так и сказал ему невысокий кучерявый парень. Они вдвоем курили около котла с ухой. Ми сварил его на утро из остатков судачков. Разговор начался с замечания кучерявого об ошибке Ми в приготовлении судачков а натюрель.

— Во-первых, не а ля натюрель, как вы изволили объявить, а просто а. А натюрель.

— А ты-то откуда знаешь, как правильно? — недовольно осведомился Ми.

— Вы списали этот рецепт у Михаила. А он перекладывал раковыми шейками не судачков а натюрель, а осетрину первой свежести.

— У меня просто не было осетрины. Где я здесь возьму осетрину? Да и сколько бы ее понадобилось!

— Говорят, вы выдаете себя за всемирно известного режиссера Михалковского. Правда ли это?

— Правда. Точнее, не совсем. Это я и есть.

— Да? Тогда почему вы не снимаете?

— У меня есть сценарий уже. И скоро, скоро я буду снимать еще один… ну, если не великий, то очень талантливый фильм. Называется:

В ОКОПАХ ГОРОДА ЭСТЭ

— Но ведь вы не режиссер.

— Я не режиссер?! А кто же тогда, по-вашему, режиссер?

— Ну, я не знаю, кто. Сейчас не думал об этом. Только вы не режиссер.

— А кто тогда я, по-вашему?

— Не знаю, только вы не режиссер.

— Может быть, я повар, по-вашему?

— Нет. Да какой вы повар!

— На — слово на б — попробуй какой? — И Ми окунул голову кудрявого парнишки в уху. Хорошо, что она успела остыть. А то бы все, сварился.

— Я сейчас захлебнусь, — говорит парень. Он что-то хочет еще сказать, но Ми опять окунает его в бак.

Наконец, пареньку удается выговорить:

— Вы большой… вы очень…

— Накушался? Ну ладно, хватит с тебя. Что ты там хотел сказать? Большой…

Парень отфыркался, вытерся салфеткой и вдруг неожиданно ударил Ми в живот. Потом распрямил его, опять ударил, распрямил и потянул голову режиссера к его ухе.

— Подожди, подожди, — торопливо говорит Ми. — Давай в шахматы сыграем. Кто проиграет, из того суп сварим.

— А, давай! — парень отпускает Ми и хлопает его ладонью по плечу.

Ми очень любил играть в шахматы на деньги. Никто же не знал, что он был мастером спота по шахматам.

Первую парию Ми проигрывает. Просит парня отыграться.

— Как тебя звать? — спрашивает Ми.

— А разве я не говорил?

— Ну, говорил, не говорил, какая разница. Повторить, что ли, нельзя?

— Гарри.

— Гарри Поттер, что ли?! Вы не похожи…

— Вы уже это спрашивали. Других Гарри не бывает, по-вашему?

Ми проиграл еще партию. А играли они из пяти.

— Если проиграете еще партию, вам придется лезть в уху. Кстати, надо бы ее подогреть.

— Подогреем, подогреем. А как твоя фамилия? Ты не говорил.

— Каспаров.

— Каспаров? Не слышал. Гарри Кас… как?

— Гарри Каспаров.

— Гарри Каспаров? Не слышал. Хичкок — слышал, Стивен Спилберг — слышал, итальянец там этот… забыл как фамилия — тоже слышал. Каспаров — не слышал. Что-то никак не могу выиграть. Ну, ладно, давай еще. Думаю, больше ты не выиграешь.

Но Ми проиграл и эту партию. Пришлось искупаться в ухе. После третьего купанья Ми спросил:

— А ты это… не однофамилец чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова?

— Нет.

— Может быть, родственник?

— Скорее всего. Это я сам.

— Неужели?! А я ведь думал, что вы режиссер. Если бы я знал, что вы шахматист, я бы вас не топил в супе. Ведь мнение непрофессионала для меня ничего не значит. Так, тьфу и растереть.

— То есть я смело могу называть вас поваром?

— Пожалуйста.

— И не режиссером?

— Конечно. Ведь все равно вы в этом деле ничего не понимаете.

— Вы считаете, что я ничего не понимаю в режиссуре?

— Абсолютно.

— Я могу назвать вам ошибку Бортко в Мастере и Маргарите.

— Да? Извольте. Мне казалось, что там нет ошибок.

— Именно в этом и состоит ошибка. А конкретно, у Никанора Ивановича Босого в борще слишком маленькая кость. Это раз. Должно быть огненное озеро с мозговой костью. Много ошибок в Грибоедове. Нет вальдшнепов и дупелей по сезону, шипящего в горле нарзана, вежливой услуги. А где яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов с трюфелями?

Нет, вообще ни атмосферы Грибоедова, ни вечерней Клязьмы. Там же соловьи, наверно, поют!

Нет официантов. Они же несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали:

— Виноват, гражданин!

И где-то в РУПОРЕ голос командовал:

— Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!!

Где всё это?!!!

Тонкий голос уже не пел, а завывал:

— Аллилуйя!

Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад.

И было в полночь видение в аду.

— Видимо, Бор посчитал эти подробности не существенными, — сказал Ми.

— Да, именно так, — ответил Гарри. — Только этого не может быть. Все дело в подробностях. Подробности показывают степень увеличения. Только при очень большом увеличении мог быть виден Воланд, Коровьев, Кот, Азазелло, Гелла. Если не существенна глубина молчания, когда:

— Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок кружки на пол, — то и нельзя увидеть Воланда.

А уж тем более нельзя связать настоящее с Иешуа Га Ноцри, с падением Ершалаима.

В ложе театра Варьете не было дальней родственницы Аркадия Апполоновича Семьплеярова, которая била этого председателя акустической комиссии московских театров лиловым зонтиком по голове.

Как говорится, чего ни хватишься, ничего у вас нет.

Бал не распечатан. Кажется, что он такой и есть у Булгакова. Это все равно, что не рассказывать, как работает двигатель внутреннего сгорания. Не показывать работы двигателя изнутри. Ведь в то время, когда жил Булгаков этого увидеть было нельзя. Но если сегодня можно, то должно быть показано то, что не видно невооруженным глазом. И только тогда удастся изобразить то время, то прошлое, когда показать работу двигателя изнутри было невозможно.

Слишком прижаты ушки. Товарищ Бор воссоздает не Мастера и Маргариту, а монумент. Мавзолей. Такое изображение это все равно, что бросок шайбы БЕЗ ЗАДЕРЖКИ. Это не результативный бросок. Более того, он неправильный. Он никому не нужен даже если случайно окажется результативным. Чтобы увидеть этот бал нужна ПАУЗА. Время должно остановиться на двенадцати часах.

Нет вскипавшего на солнце серебра на груди кентуриона. Тогда получается, что и Иешуа, шмыгающий носом, не вызовет восхищения. Ведь он, как ТЫ да Я. Восхищение вызовет только Идол.

В Мастере и Маргарите создано Булгаковым Вымышленное Пространство. В книге оно реально существует. А в кино его нет. В Улицах Разбитых Фонарей и в сериале Агент Национальной Безопасности его больше, чем в этом кино Бортко.

— Хочешь, я дам тебе роль, — сказал Ми. — Роль в моем фильме.

— Что это за роль? — спросил гроссмейстер.

— Как раз подойдет для тебя. Роль Великого Рыцаря Дон Кихота Ламанчского. Споешь песню:

На турнире, на пиру, иль на охоте,

Ходит слава о бессмертном Дон Кихоте.

Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля.

— Я тоже буду играть роль в моем фильме. Ну, как обычно. Если никто не верит, что я режиссер, пусть поверят хотя бы, что я артист.

— А вы кого будете играть? Роль какого-нибудь графа?

— Во-первых, каких-нибудь графов не бывает. А во-вторых, я буду играть роль Великого Джона Леннана.

— Что-то я не слышал о таком.

— Еще услышишь.

На заднем плане, у бани, под сильной лампой режиссер Молчановский разглаживает складки на костюмах героев. Он держит огромный дымящийся утюг с резными дырками. Через эти дырки видны раскаленные угли. Как на треножнике для жертвоприношений. Он бормочет:

— И в детской резвости массы колеблют мой треножник…

Кругом темно. Только небольшая лампочка горит у туалета, да на другом конце Зоны можно различить огонек дорогой сигары. Гаванская. Очевидно, какой-то олигарх смог получить посылку даже в этот праздничный день. А ДПНК угостить он просто обязан.

Молчановский опускает раскаленный докрасна утюг на костюм. Материал скворчит, морщится и ежится, как живая кожа.

— Ничего, ничего, — бормочет Молчановский, — а то эти складки могут принять за чью-то — слово на букву п. — А меня будут благодарить за сексографию. А мне это надо? Ведь я только романтик. — И он опять жарит кожу, как будто приносит в жертву древнего жителя республики Майя. — А почему бы и нет? — говорит Молчановский. — Я новый Монтесума. — Сильно. Пусть так все и думают. Он начинает интенсивно уничтожать складки на костюме своего героя.

Вдруг раздается звон разбитого стекла. Прямо перед Молчановским из разбитого в виде пятиконечной звезды окна вылетает окровавленная голова. Во рту у головы скомканный лист сценария. Это голова Эдуарда Радзинского. Кто-то тянет его назад за ноги. Пять острых копий держат голову и не пускают ее назад. Молчановский поднимает свой огромный антисексуальный утюг. Радзинский пытается что-то сказать, но лист сценария во рту мешает. Он только тонко пищит:

— О-о-о! Ооо!!!

Молчаноский рассматривает лицо Радзинского. Он как будто выискивает лишние складки. Слегка опаленный огненным утюгом драматург, писатель, чтец и гонец в ужасе крутит головой. На его шее появляются кровавые полосы от пяти уже рубиновых зубьев стекла. Молчаноский не находит ничего противозаконного на лице своего друга. Левой рукой он осторожно помогает Эдуарду вернуться назад в баню. Тот исчезает в дымной тьме. Оттуда, из Бани, как из Подземелья слышен страшный голос Кума:

— Ты чё нам принес, друг Американского Президента?! Ты что, сука, нас не уважаешь?!

Голос посыльного драматурга:

— О-о-о! Ооо!!!

— Не слышу?! Тебе сказали: только Гарри Поттер! А ты кого принес? Гайдра? Какого Гайдра ты нам притащил? Да на — слово на х — нам нужен этот вчерашний день! У нас гости, — продолжал ласково Кум, а ты, гад, что нам подсовываешь?

Открывается дверь бани. В клубах пара, с высокоподнятыми волосами вылетает курьер и метеором проносится через плац. Там на втором этаже творят писатели Виктор Пелевин и Владимир Сорокин.

Молчановский поднимает перед собой кожаный костюм Одиссея. Ни складочки. Теперь все поймут без слов, что он был Бесполым. Как его Пенелопа. Женихам так и так бы не обломилось.

Через разбитое окно из бани слышно, как Виктор Еврофеев уговаривает Соньку.

— Дай мне, пожалуйста, а?

— Нет.

— Почему?

— Я устала. — Перед Сонькой большой спелый арбуз. Наполовину он уже нарезан красивыми ломтиками. Она берет очередной арбузный ломтик, ест его и выплевывает спелые черные семечки в хрустальную вазу. — Почему я должна давать тебе, не понимаю?

— Я считаю, что ты… Как бы это сказать поточнее…

— А ты говори, как есть. — Она берет еще один арбузик и кусает его.

— Ты, ты, ты… Вы настоящая Русская Красавица.

— Да? Правда?

— Век воли не видать! Нет, честно, ай лав ю.

— Ладно. Тогда дам. Щас только арбуз доем.

А в самой бане Асм — уже пришел из школы — трет спину Иг Волгу. Кум сидит на лавке с намыленной головой.

— Зона психически перегружена, — говорит Ди Ас. — Ни — слово на х — практически, не соображают, что делают. Ликвидация давно назрела.

— Я уже начинаю верить этому бытописателю Борису Парамонову, — говорит Иг Вол. — Все, в общем-то, пидарасы.

— Вы там чего хотите говорите, — выплевывая мыло высказывается Кум, но я все равно первый в очереди на Гарри.

— И тебе не стыдно, Малиновский? — говорит Асм. — Ведь Игорь не просто наш гость. Он Проверяющий.

— Ладно, ладно. Я пошутил. Чего не скажешь… — Он окунает голову в таз с водой. Потом с шумом отфыркивается и говорит: — Да всем хватит сегодня. Там Сонька Золотая Ручка в предбаннике телевизор смотрит. В случае чего она может за всех отработать. — Слово на букву Е!.. — я вам скажу… как швейная машинка.

— А как это? — спрашивает Иг, поворачивая голову.

— Ну, и как Зингер, и как Мерседес.

— Вместе взятые, что ли?

— И вместе, и по очереди. Как хочешь.

Они моются и не торопятся. Впереди у них вся ночь.

Камилла Палья лежат на кровати в санчасти. Рядом на стуле Александр Генис. Он держит руку Камиллы и считает пульс.

— Сколько? — спрашивает она.

— Тридцать восемь и восемь.

— Сколько?!

— Простите, я не то сказал. Просто задумался. Может быть свет включить?

— Не надо. Так лучше. — Камилла Палья тяжело вздыхает. — Не могу понять, как это может быть, — говорит она.

— Я думаю здесь все психически заострено, — говорит Александр Генис, — как говорит наш ученый психолог, начальник этой Зоны. Она изжила себя.

— Кто?

— Зона. Вы понимаете, у нас в Америке всё занижается. Например, вам показывают кино, а вы говорите: телевизор. Здесь все наоборот. Человеку показывают палец, а он почему-то считает, что это — слово на букву х.

— Все равно мне непонятно, как это можно делать миньет, и тут же пить чай. Прямо сразу же, в одной сцене. Тут же заключать сделку и продавать нашу Родину. Невероятно. — Она опять вздыхает. — И да, — добавляет она, — если в эту душную ночь вы решили трахнуть меня, то знайте: это невозможно. Есть преграда…

— Она всегда существовала, — быстро говорит Александр. — Но сначала вы. Говорите.

— Я Бесполая Инопланетянка.

Александр уже готов был сказать:

— Я тоже. — Но он только закашлялся на полуслове.

— Я Бесполый Абориген, — медленно произносит Генис.

— Нас не запихать в одну кров… в одну сцену, — поправляется девушка.

— Мы можем занизиться по-американски, — говорит Александр. — И будем оба Аборигенами.

— Или завыситься по-русски, — говорит Камилла Палья. — И быть Инопланетянами. — Камилла протягивает вторую руку. — Посчитай, сколько сейчас у меня пульс.

— Нормальный, — отвечает Александр.

— Сколько точно?

— Тридцать шесть и шесть.

Они начинают тихонько тереться друг о друга. Не помню точно, но кажется, как стеклянная палочка и мех. В палате и без света становится все светлее и светлее. Заходит санитар. Между телами возникает вольтова дуга. Сноп искр ослепляет и оглушает санитара. Он падает без чувств. Александру кажется, что он летит вместе с любимой женщиной по Временной Трубе. Цель ясна. Это Семнадцать. Где? Где это? Дверь в Заветный Ноев Ковчег? Это же сумма цифр на двери моего дома, — в ужасе понимает он. — Ведь там его могут ждать жена и дети.

Радзинский со слезами на глазах просит Пелевина и Сорокина изменить тот лист сценария.

— Ну, пожалуйста, впишите Гарри Поттера. Они же меня убьют.

— Убьют не — слово на е с приставкой: вы — шутит Владимир.

— Ну, надо же! — разводит руки в стороны Виктор. — Все хотят Гарри Поттера. Чё тогда врать, что он неживой.

— Да он живее всех живых, — говорит Владимир. — Затмил даже Джона Леннана.

— В очередь, сукины дети! В очередь! — громко говорит Виктор и захлопывает перед носом каптерщика дверь.

Опальный драматург садится на пол у двери, вынимает из кармана окурок сигары и долго причмокивает, пытаясь раскурить ее.

— Мне кажется, я сам становлюсь вампиром, — говорит сам себе Радзинский. Ему кажется, что он приподнимается на полом. — Я Варенуха! — кричит он.

— Что он там болтает? — говорит Виктор.

— Есть, наверное, хочет, — говорит Владимир. — Может, дать ему банку тушенки?

— Дай.

Владимир приоткрывает дверь и просовывает в щель большую банку американской тушенки.

— А нож? — облизываясь, спрашивает драматург.

Ему подают складной нож с ложкой и вилкой и пачку галет.

Банка большая, в ней много мяса и вкусного, тающего во рту белого жира. Она быстро убывает. Из двери ему бросают упаковку баночного пива Бавария.

— Спасибо! — кричит Эдик. — А то я забыл сразу вам сказать.

— Не за что. Не за что, амиго. Это тебе пришла посылка от Американского Президента.

— Почему вы не передали мне ее всю?

— Не положено. — Таков был краткий ответ из-за двери.

— Больше он ничего не просил мне передать? — Эдик заглянул в пустую литровую банку и облизал ложку.

— Нет. Он только написал, что ты избавил его от чувства вины перед собственным народом.

— Да, конечно. Непонятно только почему?

— Потому что каждый сам отвечает за свою историю, — послышалось из-за двери. — Теперь отвечать придется нам.

— Пусти козлов в огород, они всю капусту захватят себе, — говорит негромко Эдик. — Все мои мысли используют.

— Что он там опять бормочет? — спрашивает Виктор.

— Говорит, что мы не даем ему ни тушенки в достаточном количестве, ни бумаги, ни капусты. Он мог бы и сам все написать, — говорит, как переводит Владимир Сорокин.

— Ладно, дай ему сто долларов и сигару, — говорит Виктор Пелевин. Он берет, и сам выносит Эдику сто баксов и настоящую Гаванскую сигару.

— Зачем мне сто долларов? — спрашивает Радзинский. — На лоб, что ли приклеить? Все равно завтра всех расстреляют.

— Ладно, давай сюда деньги, — говорит Виктор. — Оставь себе только сигару. А мог бы на эти сто баксов купить себе у нас еще одну Гаванскую сигару, — добавил Писатель и скрылся за дверью.

Эдуард очень расстроился из-за того, что отдал этому Пелевину последние деньги. Он сказал:

— Ну, настоящие козлы эти Писатели.

— Козлы! — крикнул он.

Писатели безмолвствовали. Они писали продолжение. К утру тема должны быть закрыта.

Анка спала, положив одну руку на пулемет.

— Счастливая жизнь у нас наступит завтра, — мечтательно сказал Пустота. Он лежал на спине и смотрел на далекие звезды. Небо было ясным. Ни облачка. — Перебьём на — слово на х — всех — слово не е с й на конце.

— А ты сам-то сейчас трахаться не хочешь? — спросил Василий Иванович.

— Сегодня я бы еще потрахался, — говорит Петька. — Только с кем?

— С кем, с кем? Ну не со мной же. — Слово на букву е с приставкой: вы — вот Анку-пулеметчицу.

— Вы серьезно? Вы не обидитесь?

— А что мне обижаться? На что? Я с ней детей крестить не собираюсь. Она ведь Бесполая.

— А как вы тогда мне предлагаете ее трахнуть? Я не понимаю.

— Я ничего тебе не предлагал, — отвечает Зю.

— Ну вы только что сказали, чтобы я ее — слово на е с приставкой: вы. — Разве это?.. — Анп приподнялся на локте.

— Да я просто так сказал.

Нинон резко всхрапнула, почмокала губами и сказала, как будто и не спала только что:

— Прекратите болтать на — слово на х. — Какие из вас — слово на ё. — Вам только на митингах речи толкать. Другие взяли бы да давно трахнули.

— Но как?! — хором воскликнули ребята. Но Нинка ничего не ответила. Она уже опять спала.

— Как? — опять повторил Анп.

— Да брось ты голову ломать, — сказал Зю. — Болтает она спросонья не подумавши всякую чепуху. Ты лучше подумай о том, чтобы она завтра нас самих к стенке не поставила.

— Надо найти вертолет на всякий случай.

— Да откуда тут вертолет? — спрашивает Зю.

— У Молчановского должен быть вертолет, — говорит Анп. — Он без запасного варианта отхода не работает. Узнать бы только, где он заказал аварийную посадку.

— Ну, и где, ты думаешь?

— Василий Иванович, ты у нас стратег. Подумай, где лучше всего может приземлиться вертолет?

— Считаю, эта крыша самое подходящее место для быстрого приземления и отлета.

— Значит, мы правильно здесь лежим, — говорит Анп.

— У нас очень выгодная позиция, — говорит Зю.

— У нас всегда самая выгодная позиция, — говорит Анп.

— На этот раз ты совершенно прав, Пустота.

Нинка хрюкает во сне, перехватывает руку на пулемете и говорит:

— Да прекратите вы болтать — слово на б — наконец. Выспаться не дадут перед боем. Только секс да стратегия с тактикой у них на уме. — И добавила, уже опять засыпая: — Да как бы смыться побыстрее потом. Никуда вы от меня не денетесь. Мы связаны одной веревочкой навеки.

— Неужели это правда? — ужаснулся Петька.

— Не думай о плохом, — сказал Чапаев. — Утро вечера мудреней. Давай спать лучше.

Сноска:

Джон Леннан — товарищ Эстэлин в роли Ле-Нина.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ В ОКОПАХ ЭСТЭ

Красная Армия быстро прошла по Польше, Венгрии, Болгарии, Югославии, Албании и с тяжелыми боями заняла Берлин. Штирлица даже суть не расстреляли. За что? Сейчас вы узнаете за что. Дело в том, что пока наши маршем шли по Европе и занимали Берлин, немцы несколькими дивизиями обошли русские отряды и захватили Город Эстэ. Во главе немецких армий стоял человек с загадочной фамилией Борман. Тогда еще никто не знал, кто это такой. Долго держался Город Эстэ. Но погибли все, кто мог. Два миллиона человек. Почему Красная Армия не пришла на помощь городу? Этот вопрос задавали многие. Но вразумительного ответа не нашел никто.

Товарищ Эстэлин послал конницу Бидо. Уж очень Бидоннафф просил:

— Дайте, пожалуйста, отличиться, товарищ Эстэ. — А то все Ракассавский да Зюкафф. Я тоже должен проявить себя в этой войне. Дайте!

— На! — И скоро конница Бидо подошла к Эстэлину. На что мог надеяться Бидо — непонятно. Вероятно, герой Гражданской войны думал, что Эстэлин будет взять также не трудно, также возможно, как Берлин.

— Товарищ Бидо, город окружают сорок девять дотов с нашей стороны, — доложил комдив товарищ Конев. — Что будем делать?

— Брать будем, — ответил командующий Эстэ фронтом.

— Конница не пройдет пулеметы, — сказал Конев.

— Может, у кого и не пройдет, а у меня так прямо проскочит. Начинаем в четыре утра.

Атака не была неожиданной. Немцы откуда-то узнали время наступления. Каждый эскадрон потерял половину людей и лошадей в этой атаке. На следующий день еще половину половины. А в третьей, ночной атаке погибли остатки армии Бидо. Почти никого не осталось. Не взял маршал этот город. Он вернулся в Берлин в ставку товарища Эстэ.

— Зачем плохо воюешь, Бидо? — спросил товарищ Эстэ. — Пачиму узе не взял город? Город Эстэ не взял.

— А что я мог сделать? А, товарищ Эстэлинг? Всех людей положил, а взять не смог.

— Так думать надо было, а не просто так лезть под пули. Ты военачальник Бидо? Или так только, пуля из говна? — Эстэлин закурил сигарету Мальборо с табаком Герцоговина Флор. — Я Берлин взял, — добавил он и поднял указательный прокуренный палец вверх.

— Так у тебя, Лэн, шпионов-то сколько! У меня шпионов не было.

— И это плохо. Очень плохо. Возьми себе шпиона, настаящего разведчика. Возьми себе Фишера-Абеля. — Эстэ выпустил колечками струю ароматного дыма. — Хотя у тебя армии узе нет. Значит, настаящий разведчик тебе узе не нузен.

— А я теперь что буду делать, а Лэн?

— При мне будешь, дарагой.

— А что я при тебе буду делать?

— Советы давать узе.

— Как я могу давать тебе советы, а Лэн? Ты такой! Умный.

— Да… узе… Я узе не так умен, как раньше. Паэтаму мне нузен, такой старый таварищ, как ты. Я буду чувствовать себя таким же умным, как и раньше.

— Разреши, товарищ Лэн, дать тебе сразу один умный совет. Пошли на штурм Города Эстэ Раки. А камиссаром Никиту Хрущева.

— В чем смысл? А?

— Ну, во-первых, надо, чтобы Раки немного сломал себе…

— Зубы?

— Нет, не зубы. Ты же знаешь, Лэн, он — слово на букву е с приставкой: пере — всех высокопоставленных немок.

— Ну знаю.

— Думает, что он половой гигант. Вот я и говорю: пусть — слово на букву е с приставкой: по — со Эстэградом.

— Логично. Ну, а Никитку-то зачем с ним посылать?

— Вы знаете, о чем он мечтает? Он хочет сделать из вас Железную Маску!

— Это как? Зачем?

— Ну, как зачем? Сам сядет на ваше место…

— А меня расстреляет?

— Нет.

— Утопит?

— Нет же.

— Сожжет?

— Ну, нет! Как вы не понимаете? Он хочет заключить вас в крепость на необитаемом острове… А чтобы никто точно вас не узнал, одеть Железную Маску.

— Куда? — все еще не понимал назревавшей ситуации Лэн.

— На жопу! Впрочем, прости, Лэн. Че ты не понимаешь?! У тебя, чё, Паркинсон, в натуре?

— Ну не злись, не злись, друг. Скажи по-человечески, куда и зачем будут одевать Железную Маску?

— На лицо! На твое лицо, Лэн. Он хочет, чтобы тебя никто не узнал в тюрьме. Даже сами тюремщики.

Лэн долго думал, искурил три сигареты Мальборо подряд. Дыму! Как в пивной. Наконец, он вымолвил:

— Добрый человек. Добрый человек, пусть едет с Ракассавским.

Уже через день Рокки двинул свою мотопехоту к Эстэ. У него была наложница. Рокки не мог с ней расстаться и взял с собой. Звали ее Катька. Она была чистокровная немка пятнадцати лет. Катька посоветовала Рокки не лезть, как Бидо напролом.

— Надо придумать какую-то хитрость.

— Какую? — спросил Славик Ракассавский.

— Я знаю немцев, — сказала Екатерина. — Надо дать им…

— Сосиски с капустой? Не могу. Мяса нет. Бидо законсервировал всех павших в боях под Эстэ коней.

— Он сделал из них тушенку? — удивилась Екатерина. — Настоящий Микоян.

— Да, с ним был Микоян. Тот ни одной лошади не пропустил.

— Нам он не нужен.

— Нам хватит и Никиты Хрущева.

Они придумали пригнать на передовую сто женщин. Пятьдесят нам, пятьдесят им. Пока немцы развлекаются, наши возьмут доты. Вроде бы, как это можно? Пока немцы трахают своих немок, наши-то тоже будут трахать своих пятьдесят баб. На это Катька логично возразила:

— Что нам хорошо, то им крах.

Можно бы, конечно, набрать и побольше дам. Да где их взять? И этих-то еле-еле наскребли. Товарищ Эстэ в Берлине даже поразился:

— Куда ему столько?

— К трехмесячной осаде готовится, — сказал Бидо, — побоялся идти на штурм.

— Да нэт, — ответил товарищ Эстэ, — у него всего одна неделя для взятия города. Кэт что-то придумала.

На что Бидо резонно ответил:

— Придумала немка Кэт, а выполнять-то будет русский Никитка.

Так и вышло. Никита серьезно занялся математикой. Пятьдесят дам он отправил в совхоз Целинный, а вместо них Председатель, китаец Мао, поставил Комиссар-Интенданту Хрущеву пятьдесят китайских коз. Ведь в чем смысл-то, рассуждал Никита. Если и русские, и немцы будут трахать баб в своих блиндажах, то не только немцы утратят бдительность, но и русские не захотят идти в атаку.

— Дадим нашим коз вместо женщин, — сказал Никита Сергеевич своему помощнику полковнику Хижняку. — Скажешь бойцам, что в случае гибели завтра утром на поле боя, я имею в виду, если кто-то сможет закрыть амбразуру дота своей грудью, его коза будет послана жене и детям. У кого нет жены, ближайшим родственникам.

— А если, кто сможет дот закидать гранатами? — спросил Хижняк. — Тому чего? Может орден какой-нибудь. Али медаль?

— Наградой тому будет возвращение к своей козе, — сказал Никита Сергеевич. — Пусть — слово на е — дальше.

— А вы думаете, они их трахать будут? — сначала вроде бы схватился за голову Хижняк.

— Конечно. В этом все дело, — сказал Никита Сергеевич. — Наши люди — слово на е — всё, что движется. А уж коз-то! Тем более.

— Ну не знаю, не знаю, — Хижняк почесал себе затылок под фуражкой.

— Кстати, — Хрущев развернул карту, — дотов у нас сорок девять, а женщин пятьдесят.

— Да, одна лишняя.

— Приведешь ее ко мне. И коз у нас пятьдесят…

— Мне не надо, — поспешил отказаться Хижняк, — я все равно не буду ее есть.

— Почему?

— Мясо жесткое.

— Ну…

— Нет, нет, спасибо.

— Тогда отдай ее…

— Командующему?.. — Хижняк оглянулся назад. Не подслушивает ли кто?

— У него своя коза есть. Стратегическая. Уж не знаю, как она там по-немецки задумывала, а получилось так, как получилось.

Хижняк сказал:

— Хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

— Ошибаешься, парень, — сказал Никита. — Такой поговорки не существует. И никогда не существовало. И добавил: — Хотели, как лучше, и получилось, как лучше. Для себя. А вот для других, это, действительно, как всегда. Разбираться надо. Знаешь что, отдай эту пятидесятую козу тому парню, что сидит на губе.

— Он пойдет под трибунал, — сказал Хижняк, — за то, что не смог сегодня утром уничтожить учебный дот. Парень побросал все гранаты и не попал в амбразуру. Ему кричат: закрой амбразуру своей грудью! Закрой амбразуру своей грудью! — Полковник попросил у комиссара сигарету Кэмел. Никита курил Кэмел. Нельзя же всем курить Мальборо, если товарищ Эстэ курит Мальборо. Это бесполезное лицемерие. — Она же учебная! Все кричат ему, что пулемет стреляет холостыми патронами, закрой его своей грудью. Ну, как положено. А он соссал. Не понимаю…

— Я все знаю, — сказал Никита, — отдай ему пятидесятую козу.

— Но…

— Никаких но. Здесь я отвечаю за воспитание членов будущего коммунистического общества. Я сказал! Никаких НКВД. Мой приказ — утром он пойдет в атаку пятидесятым истребителем дотов. Дай ему эту козу.

— Сейчас?

— Прямо сейчас. Кстати, как его фамилия?

— Вовка Матросов.

Парень осмотрел козу — ничего, белая.

— Что с ней делать? — подумал Вова. — Съесть? Нет, пошлю лучше домой. Там, наверное, еще есть нечего. Пока-а немцев научат работать по-русски!

— Чистая, — сказал Вова. — А зачем тогда выдали одеколон?

Он долго смотрел на козу. Все не мог решиться. Но все-таки отодрал ее. Ведь при взятии Берлина немок ему не досталось. Многих немок угнали на работы в Россию. Другие разбежались, кто куда. Одни в соседние государства, другие в Америку успели уехать, некоторые даже в Израиль. Как это ни странно многие немки оказались еврейками. Рота Матросова стояла в предместье Берлина. А там женщин осталось еще меньше, чем в самом Берлине. Практически всего одна на всю роту. Стояли большие привычные русские очереди. Тут особенно не потрахаешься. Ну, то есть получилось… как всегда. Как хотели, так и получилось. Поэтому Вова подумал, глядя на козу:

— Тут без вариантов.

Не спал Вова всю ночь. Да и была-то она совсем короткой. Пошли наши в атаку в четыре утра, как обычно.

Сорок девять рот пошли в атаку. Первый вал захлебнулся. Никто не смог забросать свой дот гранатами. Немецкие пулеметы близко не подпускали, это раз. И амбразуры были глубокие, это два. И в-третьих, у германцев были в дотах запасные пулеметы. От простого повреждения одного пулемета, дот не перестал бы стрелять. И многие пулеметы были повреждены взрывами, но их заменили новыми, и атака захлебнулась. Уже через два часа Рокки, как новый Наполеон, приказал опять атаковать.

— Главное, нельзя дать немцам опомниться, — сказал он.

— Гранат, практически больше нет, — сказал начштаба, а зампотылу это подтвердил.

— Гранаты подвезут только завтра, — сказал зампотылу. — Может быть, отложить атаку до послезавтра. Или хотя бы до завтра?

— Ты — слово на б — командуй у себя в тылу помидорами, огурцами и картошкой…

— Кстати, завезли капусту, — не кстати вставил зампотылу, подполковник Григорьев. — Можно бы было сделать рагу из овощей или солянку.

— В атаку! — рявкнул Рокки и посмотрел на свой Ролекс. — Через полчаса. И чтобы замолчали все немецкие доты. За каждой ротой поставить отделение НКВД! Грудями… грудью — слово на б — закрыть все пулеметные гнезда.

— Я сам поведу дивизии в атаку, — сказал Ракассавский.

— Нет, не надо, — сказал начальник штаба, — это уже было. Бидо водил полки в атаку и был ранен в руку. А матросов полегло!.. Немеряно.

— Я пойду в атаку, — сказал зампотылу, подполковник Григорьев.

— Не стоит, — сказал начальник штаба.

— Да пусть идет, — сказал Рокки, — хоть пороху понюхает.

Через полчаса роты пошли. Командарм смотрел за атакой через перископ с наблюдательного пункта.

— Че-то я не пойму, — сказал Ракассавский, всматриваясь в поле боя, — где, мать вашу, пятидесятый? Или он уже убит? Я же приказал прикрывать истребителей пулеметов.

Попытались связаться с комдивом. Убит. Командир полка тоже убит. Комбат тяжело ранен и отправлен в тыл. Ротный и тот был уже убит.

Ракассавский, начальник штаба полковник Подорожный и многочисленная свита — все направились в расположение пятидесятой роты.

Входит командарм в землянку и видит козу. Потом спящего на кровати солдата.

— Дас ист фантастиш, — заикаясь, сказал Подорожный.

— Расстрелять командира роты, — сказал Ракасавский.

— Давно убит — сказал Подорожный.

— Расстрелять командира батальона, — продолжал Командарм.

— Тяжело ранен.

— Командир полка и командир дивизии тоже убиты, — сам подытожил Ракассавский. — А эта свинья спит. С козой. За что же такому солдату выдали козу перед боем? Я сказал: лучшим. Лучшим выдать, как большую награду!

— У него фамилия Матросов.

— Александр Матросов?! — непосвященному человеку могло показаться, что командарм очень удивился.

— Нет, Вовка Матросов, — ответил Подорожный.

— Значит, так.

— Расстрелять? — вперед выступила группа автоматчиков с погонами НКВД.

— В бой! — сказал Ракассавский. — Вперед! Пусть закроет грудью свой дот. А потом… потом расстрелять.

— К-как? — не понял командир автоматчиков майор Урузаев.

— Расстрелять, если останется жив, — отчеканил командарм.

Дело в том, что информация об этом бое была уже набрана в Издательстве Правда. И солдат, закрывший амбразуру немецкого дота, в бою за Эстэ в том наборе уже имел имя и фамилию Александр Матросов. Поэтому… потому всем сорока девяти бомбистам в том бою были выданы документы на имя Александра Матросова. Вроде бы, зачем? Что, тут комиссия из Америки проверять приедет? Нет, конечно. Но как знать, вдруг кто-то из этих бойцов случайно останется на поле боя, прямо на амбразуре немецкого дота? А лет через пятьдесят его найдут черные копатели, продадут из-за большой бедности эту информацию за рубеж, и окажется, что амбразуру дота закрыл не Александр Матросов. А Вову взяли, потому что у него фамилия совпадала. Хотя бы фамилия. Имя ладно. Пусть люди спорят об имени: Вова, Саша. Или Саша, Вова. Но фамилия обязательно должна быть Матросов. Тем более этих самых матросов здесь полегло немеряно. То они ложились под командованием Бидо, теперь Ракассавскаго. И это еще не вечер.

А Вова просто проспал атаку. Он ведь встал-то сначала вовремя, но по рекомендуемой врачами привычке, решил соснуть еще пять минут. Пять минут, пять минут… И заснул до прихода Командарма.

— Па-а-а-дъё-ё-м! Подъём! — рявкнул Подорожный и майор НКВД одновременно.

— Простите, т-товарищ Командующий. Проспал! — сказал Матросов испуганно. — Я не спал всю ночь. — Он никак не мог протереть глаза.

— Ему все еще кажется, что он спит, — сказал майор НКВД. — Ну, он у меня сейчас проснется! — Майор отошел на шаг и передернул затвор нового автомата. — Кончать надо гада! Прямо здесь!

— Я сказал, пусть идет в атаку, — Ракасавскимй сам схватился за пистолет.

— Простите, товарищ Командующий, — майор повел стволом автомата, — не могу больше терпеть. Я его застрелю. — Майор сделал еще шаг назад, чтобы ему не помешали, и чтобы кровь не попала ему на шинель. — Убью гада! — И он на самом деле дал длинную очередь. Такая автоматная очередь могла бы перерезать человека пополам. Именно это и произошло. Только убит был не Матросов, а начальник штаба Подорожный. Он толи хотел закрыть собой Владимира Матросова, толи просто оступился в узкой землянке.

Кровь фонтаном брызнула из шеи начальника штаба. Ракассавский стоял рядом с Подорожным. Он весь был обрызган кровью. Помощники арестовали майора и увели.

— Он не виноват, — сказал Командующий устало, — просто он привык… у него узе… уже выработался рефлекс убивать без суда и следствия трусов и шпионов. — Но все равно, — добавил он: — Расстрелять.

— Кого? — решил уточнить адъютант Верховский. Но Командующий вышел, не удостоив парня ответом.

Роты опять пошли в атаку. На этот раз за Вовой присматривали два НКВДэшника. Но один из них был убит уже на подступах к дотам. Ему очередью из крупнокалиберного пулемета оторвало руку. Парень схватил упавшую руку левой и попытался приставить ее на место. Рука опять упала, он торопливо опять схватил ее и приложил к кровавому плечу. В это время пуля попала младшему лейтенанту в лоб. Прямо в лоб. Он замер, потом медленно упал лицом вниз. Его фирменная НКВДешная фуражка только теперь слетела и медленно покатилась вниз с горки.

Второй спутник Владимира Матросова все еще сопровождал бомбиста. Звали его… в общем, у этого сержанта была кличка Итальянец. Почему Итальянец? Сам не знаю. Ведь волосы у него были почти белокурые. Такой светлый шатен. С собой у Итальянца была рация.

Перед последним броском он настроил ее и узнал, что этот последний бросок у всех рот уже был. Только они задержались. Все бомбисты погибли. Половину сожгли огнеметчики. Другие были просто расстреляны из пулеметов.

— Ну, я пошел, — сказал Вова и выглянул из окопа.

— Давай, — сказал Итальянец. — Я прикрою. И помни: все погибли. Ты должен… Ну, в общем, давай. Итальянец сделал две перебежки и дал очередь из автомата в открывшуюся перед ним амбразуру. — Попал.

Пулемет на некоторое время замолчал и Матросов побежал к доту. Из дота вышли два огнеметчика. Длинный факел прошел около Вовы. Но с первого раза они не попали. Итальянец дал длинную очередь. Один огнеметчик неуклюже подпрыгнул и упал на спину, другой загорелся. Матросов сделал еще несколько шагов и бросил одну за другой все три гранаты в амбразуру дота.

Прошло несколько минут. Дым начал расходиться. Никто не стрелял.

— Мы его взяли! — закричал Вова и поднялся во весь рост. После бросков гранат он упал за бугорок и скатился в небольшой овражек.

Немцы вытащили из блиндажа второй пулемет и установили его рядом с дотом, пока амбразуру того расчищали от обломков после взрыва трех гранат.

Немец посмотрел в прицел. Русский размахивал пилоткой.

— Ложись! — закричал сержант НКВД.

Пулеметчик дал очередь, и Вова осел на колени.

Ракассавский в это время выслушивал доклад Никиты Сергеевича о почти полном провале операции. Никита сам бы хотел выслушать доклад Ракассавскаго, но пока что приходилось делать наоборот.

— Осталась всего одна возможность, — сказал Никита.

— Какая?

— Мы можем пройти только через пятидесятый дот. Только еще один Матросов остался жив. — И тут вошел радист и сказал, что погиб последний.

— Ну, что за невезуха! — воскликнул Рокки. — Мне самому, что ли, идти?

— Я пойду! — воскликнул адъютант Ракассавского, и выбежал из блиндажа. Никто даже не успел и слова ему сказать. Кэт нервно забарабанила пальцами по столу. Она надеялась использовать Верховского. Уже два раза она уединялась с ним на сеновале, пока Раки напрягался в войсках. Да и сам Ракассавский был не против их сексуально-приятельских отношений. Он часто занят на учениях, разборах с тов. Эстэ и другими членами Военного Совета. Пусть трахает. Не ограничивать же любимую женщину в сексуальных наклонностях? Все равно это ни к чему хорошему не приведет. Тем более, что в сексуальном отношении с Кэт ни один мужик не справится. До Верховского Раки даже носил с собой в сумке-планшете запасной член. Сначала он возил его с собой в походном рюкзаке. Но потом решил, что лучше брать его с собой. Еще найдет, привыкнет, потом за уши не оттащишь. Ведь люди так склонны заменять живое неживым. Хорошо еще, что к тому времени не изобрели еще искусственных баб и мужиков для широкого употребления. Так-то они уже были. Рокки даже пробовал один раз, когда был на стажировке в Германии. Но это было давно, кажется уже в другой жизни. Ему предложили проститутку в номер за пятьдесят марок. А за семьдесят пять можно было взять искусственную телку. И он, как впрочем, и большинство других проживающих, взял даму из натурального латекса. Настоящая немка была!

Адъютанты часто гибли, подставляя свою грудь под пули, чтобы защитить своих командиров. Их специально для этого учили. Рокки даже выдал своему бронежилет, чтобы не завалили слишком быстро. Их только начали выдавать Командармам в экспериментальном порядке. Если убьют Верховского, придется Катьке приобрести через Интерпол Бэтмена в Америке. Да, только через Интерпол пока что можно было доставать такой секретный дефицит.

Верховский прибежал на поле боя и приказал сержанту НКВД по кличке Итальянец доложить обстановку.

— Бомбист Матросов убит, — сказал Итальянец.

— Ты проверил? Точно убит? — спросил Верховский. — А то может притворился? Я знавал таких.

— Да нет, точно погиб. Его подкосило пулеметной очередью.

— Ладно, я сам пойду, — сказал адъютант Командующего. Он отстегнул от пояса первую гранату и перебежками двинулся к доту. Верховский знал, что Ракассавский наблюдает за ним. Может быть, и Кэт смотрит через подзорную трубу. Эту трубу Кэт иногда тайком брала из шкафа Командующего. А сам Раки держал ее для наблюдения за звездами и за сексуальными упражнениями своей Кэт с Верховским.

А Вова Матросов был жив. Его только контузило. Дело в том, что на нем тоже был бронежилет. Этот бронежилет оставил в блиндаже Хижняк, помощник Никиты Сергеевича Хрущева. Он тогда приходил последний раз наставлять бомбиста. Ты, говорит, дай пулеметчику сначала расстрелять всю ленту, а потом беги.

— А как это сделать? — спросил Вова. — Ведь пулеметная лента такая длинная!

— Ну, как, как? Перебежками. Умелыми перебежками и неожиданными для пулеметчиков бросками гранат, — ответил человек Хрущева. Бронежилет он положил на топчан, когда гладил козу. — Вот козу тебе даю, — добавил он. — Так что включай мозги, думай.

И Вова надел этот продукт цивилизации перед атакой. Просто так вышло. Он не хотел, но пока Вова его мерил, был отдан приказ:

СРОЧНО АТАКОВАТЬ НЕМЕЦКИЕ ДОТЫ

Бронежилет сзади застегивался пуговицами. Вова впопыхах никак не мог вытащить две пуговицы из петель. И побежал наверх прямо так, в бронежилете. Только накинул сверху бушлат и плащпалатку.

Верховский бежал долго. И пулеметчик никак не мог попасть в него.

Сержант осмотрел рожок своего автомата. Десять патронов не больше. Он решил их использовать только если из блиндажа выкатят запасной пулемет. Тогда надо будет хоть чуть-чуть прикрыть адъютанта. Может быть, успеет бросить гранату. И он бросил. Граната взорвалась прямо у самой амбразуры. Справа. Кэт у подзорной трубы ахнула.

— Жаль, жаль, если его убьют, — подумала она. — Такой парень. Почти, как искусственный. Настоящий механизм.

Рокки не видел этот штурм дота своим адьютантом. Он был срочно вызван Москвой к аппарату. Звонила Валя Серова. Его Главная Любовница. Она говорила:

— Пожалуйста, перевези меня в Берлин. Здесь такая тоска. Я хочу некоторое время пожить на Западе.

— Прости, дорогая, но у меня сейчас срочные дела. Штурмую Город Эстэ.

— Если ты меня больше не хочешь, отвези, пожалуйста, к тов. Эстэлину. Ему я нужна. Я больше нужна товарищу Эстэ, чем тебе.

— Не думаю. У него сейчас немок завались.

— Откуда?

— Что откуда? Немки? Так мы взяли Берлин! Ты не слышала?

— Нет. Когда мне слушать разные сплетни. Я четыре месяца беспрерывно снималась.

— Я приеду за тобой через… через…

— Я хочу сейчас.

— Прости, не могу. У меня сейчас срочное дело…

— Нет, нет, поговори со мной еще немного.

— Хорошо. Я расскажу тебе, как Зюкафф обосрался при штурме Берлина. Я… — Таким образом, разговор затянулся и Славик не видел, как адъютант бросил в дот вторую гранату.

Никита с Хижняком стояли на наблюдательном пункте у перископа и видели, как Верховский лег, а через несколько секунд опять побежал к доту.

— Отлично бегает, — сказал Владимир Матросов.

Немцы не стреляли.

— Наверно, он все-таки смог повредить основной пулемет, — решил Итальянец. — Значит, сейчас немцы вылезут с резервным. — Сержант приготовился. Хорошенько поставил локоть. У него всего десять патронов. Надо попасть. Обидно будет, если убьют адъютанта. Ни за что, ни про что. Хоть бы он успел добежать до амбразуры.

И немцы действительно выползли. Но стрелять не пришлось. Верховский бросил последнюю гранату и попал точно в резервный пулемет. Двое немцев, которые готовили этот пулемет к стрельбе, даже подпрыгнули в воздухе. Верховский был уже в пяти метрах от амбразуры.

— Ну! Ну! Еще немного! — даже закричал Никита Сергеевич. А Кэт у подзорной трубы упала в обморок.

Сержант НКВД и Матросов смотрели на бегущего адъютанта, встав на колени. А ведь их тоже могла сразить очередь опытного пулеметчика. Еще немного и Верховский бросился бы на амбразуру. Еще…

Немцы поставили новый крупнокалиберный пулемет. И тут он заработал. Подполковнику Верховскому просто на-просто оторвало голову. Сначала был пробит экспериментальный бронежилет. Верховского подбросило. Потом пулеметчик поймал его голову в перекрестье прицела и буквально тремя выстрелами превратил голову Катиного любовника в только что приготовленный студень.

— Все кончено, — сказал Вова и опустил голову. Сержант тоже лег на землю. Он рыдал.

Помощник Никиты Сергеевича Хрущева схватил ППШ и выбежал из блиндажа. Он поднялся вверх и, стреляя на ходу из автомата, пошел на амбразуру. Рокки закончил свой разговор с Москвой и тоже встал у перископа. Он пообещал Валентине Серовой, что через два дня или возьмет Эстэ и отвезет ее к Эстэ, или пусть сама находит пути переезда в Берлин. Он застрелится. А нет, так его расстреляет тов. Эстэ с тов. Зюкафф.

— Почему он не делает перебежек? — спросил старший пулеметчик Ганс у командира дота лейтенанта Шмидта.

— Не знаю. — Они уставились на стреляющего на ходу Хижняка. — Подожди, подожди, не стреляй. Пусть подойдет еще ближе. У него всего одна граната, а попасть в амбразуру из автомата этот парень не сможет. Не тот угол обстрела.

— Что он делает? — спросил Раки. — Его сейчас запросто убьют.

— Ложись! — приказал Никита своему помощнику. Как будто Хижняк мог его услышать.

Хижняк шел и шел. Иногда он стрелял по амбразуре короткими очередями.

— Его заклинило, — сказал Ганс. Он постоянно подводил прицел, чтобы перекрестье всегда было на голове русского.

— Подпусти его еще немного и убей, — сказал Шмидт. Но Хижняк попал в Ганса раньше, чем тот начал строчить. Пуля попала Гансу прямо в правый глаз. Лейтенант Шмидт быстро оттащил Ганса. В это время взрыв потряс дот. Хижняк бросил свою единственную гранату и сразу попал. Черный дым повалили из амбразуры. Крупнокалиберный пулемет Ганса был искорежен. И сам Ганс с пробитой головой лежал на полу блиндажа. Пулеметов больше не было. Зато было несколько автоматов и несколько ящиков патронов к ним. Шмидт взял автомат, и сам расстрелял Хижняка. Тот упал в десяти метрах от амбразуры. Уже много народу здесь лежало. И все поле было усеяно трупами павших за этот день красноармейцев. И дальше, еще дальше и еще дальше лежали роты.

Вова Матросов поднялся и побежал к доту.

— Он жив! — радостно воскликнул Никита. Рокки тоже обрадовался.

— Жаль, не добежит, — сказал Рокки, — слишком далеко. Снимут.

— Я думаю, у немцев больше нет пулеметов, — сказал Никита.

— Зато есть автоматы, — сказал Славик Ракассавский.

Шмидт прицелился. И вдруг заметил, что кто-то зигзагами движется по полю. Колесит, но все приближается к доту. Шмидт протер глаза, потом взял бинокль. От волнения он сразу не мог его найти. В блиндаже было еще четыре бойца. Все бросились искать бинокль.

— Вот он, герр лейтенант! — сказал Дитрих и протянул лейтенанту Шмидту бинокль. А Вова в это время продолжал бежать.

Шмидт даже забыл про него. Все его внимание было привлечено странным движущимся предметом. Он поймал его в бинокль. Ч-что это? Вас из дас?

Это была коза. И она искала Вову Матросова. Может она просто соскучилась, может… может ей просто захотелось есть. Неважно, но по какой-то причине она искала Вову Матросова. Шмидт не знал, что делать.

— Герр лейтенант, — сказал Дитрих, — а вдруг эта коза заминирована? — Он тоже смотрел в бинокль из-за плеча лейтенанта.

— Ты прав, Дитрих. Сними ее. — И Шмидт уступил место.

Дитрих начал стрелять длинными очередями, но сразу не смог попасть в козу. Она как будто заранее знала, куда будет стрелять немец.

— Ах ты, падла! — выругался Дитрих.

Он сменил обойму, дал две короткие очереди и тут поле, и небо сильно потемнели. Настолько сильно, что Дитрих вообще больше ничего не увидел. Почему? Дот, амбразуру дота закрыл Матросов своей грудью. Для лучшего обзора Дитрих глубоко залез в амбразуру, и теперь ствол его автомата уперся в грудь Матросова.

— Ура! — закричал Ракассавский.

— Победа! — рявкнул Никита Сергеевич.

Они немного помолчали.

— Почему никто не идет в атаку? — спросил Никита. — Никого не осталось больше, что ли?

— Только коза, — вздохнул Ракассавский. Кстати, откуда она взялась? — не слушая доклада Хрущева, он поднял трубку и сказал: — Резервные роты в атаку на пятидесятом подплацдарме. — И добавил: — так что вы там говорили, я прослушал?

— Это наши козы, — вздохнул Хрущев и поправился: — Это наша коза. — Вы сами приказали…

— Козы участвуют в атаке, что ли? — Не понял Славик.

— Мне казалось, я вам докладывал, что я заменил пятьдесят человек пятьюдесятью козами. Вы сами приказывали дать лучшим по козе.

— Зачем?

— Чтобы обеспечить более глубокую материальную поддержку бомбистов перед атакой. Этот боец, между прочим, даже на учениях побоялся закрыть дот. А стреляли тогда холостыми патронами. Представляете? А сейчас?

— Что сейчас? — Генерал-полковник прикурил очередную сигарету и попросил принести кофе. — Кофе сказал я! — Но никто даже не знал, где лежит настоящий бразильский кофе. Ведь Верховский, адъютант Командарма был убит при штурме дота.

— Сейчас, — сказал Хрущев, — этот Вова Матросов совершенно спокойно закрыл дот своей грудью. А из этого дота стреляли, между прочим, не холостыми. Били настоящие пулеметы и автоматы. Настоящими боевыми патронами.

— Вы видите, Комиссар, мне даже не принесли кофе. А почему? Потому что убит мой адъютант.

— Мой помощник полковник Хижняк тоже убит при штурме этого дота, — сказал Никита Сергеевич.

— Вот именно, — сказал Рокки. — И много других людей погибло при штурме. Начальник штаба — слово на букву б — погиб…

— Подорожный погиб не при штурме, — сказал Хрущев. — Его застрелил из автомата майор НКВД Урузаев. Тогда, помните, в земляне, где спал Матросов с козой… начальник штаба случайно попал под очередь.

— Вот именно. Тем более, что это не важно, где погиб командир. Непосредственно на доте, или в процессе подготовки атаки. А ваш Матросов, между прочим, испугался пулеметных очередей и лег. Лег на землю, как последний сукин сын.

— Я думаю, он был ранен, — сказал Хрущев.

— А потом вдруг встал и пошел? Так не бывает, — сказал Раки. — Или ранен, или нет.

— Возможно, на нем был бронежилет.

— Вы что, надо мной смеетесь? Откуда на рядовом бойце мог быть бронежилет? Их всего-то два во всей армии. Один был у моего адъютанта, а другой у вашего помощника.

Хрущев промолчал. Он не мог знать, что его помощник, полковник Хижняк забыл свой бронежилет в землянке Матросова. А тот перед атакой не успел его снять.

— Этот боец и на учениях побоялся лечь на амбразуру, и теперь опять струсил. Ваши методы коммунистического воспитания ни к чему не привели.

— Тогда почему он все-таки пошел в атаку и закрыл своей грудью амбразуру дота? — спросил, прищурившись Никита.

— Да потому, что увидел свою козу! — ответил Раки.

— По-вашему, он решил спасти козу, поэтому пошел на пулемет? В благодарность за сексуальную ночь, вы думаете?

— Думаю, он понимал, что мертвую козу, мы не будем посылать родственникам. И решил ее спасти. Так для какой поддержки вы выдавал бомбистам этих коз?

— Моральной.

— Козу убрать, — сказал Славик Ракассавский, — а то еще будут потом говорить: — Это была козья атака. Потом еще в учебники запишут. Ну ты стратег, Никита Сергеевич.

— Я только тактик. Стратег Екатерина Дмитриевна.

— Какая еще Екатерина Дмитриевна?

— Ну, наша Екатерина.

— Что значит, наша? Уже коммунизм, что ли, начался?

— Я не так выразился. Ваша, ваша Екатерина.

Ракассавский не стал больше разбираться. Он только коротко приказал:

— Послать человека и расстрелять козу.

— Вы правы. Нельзя допустить, чтобы коза нас скомпрометировала, — сказал Никита. — Где у нас начальник Смерша?

— Убит, — сказал кто-то. — Но наш человек сейчас на позиции. — Я сейчас сообщу ему по рации ваш приказ.

— Ваша фамилия? — спросил Никита.

— Серов.

— Хорошо, Серов. Обеспечьте выполнение операции по козе.

Славик Ракассавский нервно расхаживал по земле под маскировочной сетью. Он ждал начала атаки резервных рот.

— Ну! — окликнул он радиста. Тот даже не подпрыгнул от грозного окрика. Привык. — Сейчас, сейчас. Сейчас. Пошли, товарищ Командующий.

Раки сделал несколько шагов по направлению к перископу. Но вдруг замер на полпути.

— Почему стреляют? — спросил он. Ведь роты должны были начать стрелять только в пятидесяти метрах от дота. Да и то… да и то, если это действующий дот. Но он погашен! Опять затарахтел пулемет. Славик бросился к перископу.

Коза подошла вплотную к амбразуре. Понюхала лежащего на амбразуре друга. Потом залезла на сам дот и начала щипать травку. Итальянец получил по рации приказ о ликвидации козы. Он уже взял ее на мушку, но коза сначала залезла на дот, а потом вовсе скрылась на той стороне. Только рога были чуть-чуть видны.

— Видимо, там склон южный, — решил Итальянец, — и травка посочней.

Он встал во весь рост, опустил автомат и, не спеша, твердой поступью двинулся к доту. У Итальянца был вид Геракла, направляющегося к поверженному динозавру. Сзади, метрах в ста пятидесяти молча поднимались по пологому склону резервные роты.

Итальянец оглянулся. А когда вновь посмотрел на дот, то понял, что-то не так. Умом он так и не понял, что изменилось, но сработал инстинкт. Сержант НКВД ткнулся в землю. Да так сильно, что кровь из носу пошла. Тело Вовы Матросова было отброшено в сторону, а из амбразуры опять тарахтел пулемет.

Это увидели в перископы и Никита со Славиком.

— Мать твою! — выругался Ракассавский, — этот пулемет срежет мои последние роты.

— Сколько же у них там было пулеметов?! — поразился Никита Сергеевич. — Неудивительно, что мы так долго не можем взять этот проклятый город. Вооружены до зубов.

— Так, так и надо, — хотел сказать Славик, но передумал.

Пока Дитрих стрелял, Шмидт смог отремонтировать один пулемет. Обычный, не крупнокалиберный. Оказалось, что повреждения были незначительными. С трудом, но все же они смогли оттолкнуть тело Матросова от амбразуры. Ножки у отремонтированного пулемета были оторваны взрывом, поэтому его закрепили камнями и срытым с дота дерном так, что он мог только поворачиваться в продольном направлении. Ни вперед, ни назад его просто так не сдвинешь.

Итальянец понял, что пришла его очередь. Про козу он совсем забыл. Несколькими перебежками сержант приблизился к доту и упал на амбразуру.

Шмидт попытался спихнуть тело. Но не вышло. Пулемет был зажат камнями и дерном. Он дернул пулемет назад. Нет.

— Дитрих! Быстро ко мне! — заорал Шмидт. Он всем телом почувствовал, что сейчас произойдет что-то страшное.

Они вдвоем рванули пулемет на себя, но он так и не сдвинулся с места. Кто из них нажал на курок неизвестно. Длинная очередь разорвала легкие сержанта. Долго сдерживаемая внутренними органами кровь ринулась по стволу пулемета. Так нефть, долго хранимая земной корой, а потом открытая геологами на Востоке, выпускается олигархами в импортные трубы и течет на Запад. Там труб!… много. И на всех хватает нашей бесценной нефти. И такая же бесценная кровь сержанта наполнила этот импортный трубопровод. Забила его до упора под огромным давлением. Так почему-то казалось затухающему сознанию Итальянца.

Пули не смогли выйти из ствола, и пулемет взорвался. И Шмидт, и Дитрих упали на пол блиндажа с оторванными головами. Двое оставшихся в живых солдат выскочили из дота, и замерли с поднятыми руками. Они даже не обратили внимания на козу, которая вскачь убегала к леску. Если бы не взрыв, она бы так, наверное, и продолжала пастись на этом злополучном доте.

Резервные роты остались целы. Молча, как десант, они пробегали мимо убитых и раненых. Но многие были шокированы, количеством лежащих рядом с амбразурой русских бойцов.

Роты прошли еще километр и залегли. Настала ночь. Был отдан приказ о привале, и одновременно приказ о решающем штурме города в четыре утра. На наблюдательном пункте была эйфория.

— А я уж и не верил, что хоть когда-нибудь мы возьмем этот дот, — сказал Никита Сергеевич Хрущев.

— Признаться… да нет, я верил, конечно, — сказал Ракассавский, — что мы, в конце концов, возьмем этот чертов дот. Но нервы они мне потрепали. Признаюсь.

— Очень много людей полегло, — сказала Кэт. Она появилась в блиндаже Командующего, где готовились праздновать победу, как долгожданный гость. — Товарищу Эстэ уже сообщили, что мы прорвали оборону немцев под его городом?

Никита указательным пальцем левой руки почесал сначала свой черный кучерявый затылок, потом шею с правой стороны. Ему хотелось что-то сказать в ответ на поставленный вопрос, но он не знал что.

— Он прибудет со всей свитой завтра после обеда, — сказал Раки. — Когда мы окончательно и бесповоротно возьмем этот проклятый город.

— Можно тебя на минутку, дорогой, — обратилась Кэт к своему любовнику.

— Почему ты не посоветовался со мной? — спросила она, когда отошла с Ракассавским в сторону. — Ты не возьмешь этот город.

— Ты уверена?

— Там есть еще одна, секретная линия обороны.

— Не может быть. Откуда? Да ерунда.

— Нет, не ерунда, — сказала Кэт. — Вторая линия обороны создана специалистами Анэнербо. Не взять ее даже Леньке Пантелееву. Произойдет Временное Скольжение.

— Значит, город Эстэ не будет взят?

— Будет. Только не этот.

— Не этот? А какой? Разве есть другой Эстэград? — очень удивился Командарм.

— Увидишь.

Рокки был склонен верить предсказаниям немки Кэт. Однажды она посоветовала Раки опоздать на прием к тов. Эстэ.

— Это невозможно, — ответил тогда Рокки. — Он меня просто сразу отправит в Магадан. Или поступит еще проще: пристрелит прямо в своем Малом Дворце.

Он бы не послушался тогда Кэт. Но она дала водителю. И тот сломал двигатель. Парень так давно просил. И машина не завелась, когда Рокки сел в нее, чтобы ехать во Дворец. Водителя он, конечно, сразу же пристрелил, но на прием опоздал. Пока нашли другую машину, прошло много времени. Рокки сам сел за руль и гнал через весь Берлин, не обращая внимания на патрули. Но все же опоздал на полчаса.

А товарищ Эстэ играл в этот вечер роль Ленина и был очень зол. Он расстрелял из автомата всю прислугу. А когда кончились в автомате патроны, застрелил из пистолета троих адъютантов. Адъютанта Первого Маршала, адъютанта Зюки и своего адъютанта. Сами маршалы — а их к этому времени приехало уже трое — спрятались в шкафах и под кроватями.

— Ладно, сидите, — сказал товарищ Эстэ. — Если спрятались узе. Но больше никого зивым в дом не пущу. — В общем, если Раки бы приехал вовремя, то был бы наверняка убит выстрелом из помповухи. Ее только успели изобрести немецкие физики перед самой войной. Вместо работы над атомной бомбы они корпели на помповухой. Это был спецзаказ Геринга. Главный летчик хотел пригласить геноссе Гитлера на утиную охоту. Где теперь оба даже никто не знает. Хотя товарищ Эстэ неоднократно давал объявления в газетах, по радио и через дипломатические каналы, чтобы Гитлер вернулся, если еще жив, и ответил за базар.

Ведь Гитлер в свое время говорил, что Эстэлинг никогда не возьмет Берлин. Практически это означало, что геноссе сам хочет начать войну первым.

Но сегодня Эстэ был зол не на Гитлера. Просто с самого утра день не задался. Ковер в холле начали пылесосить, когда он еще не совсем проснулся. Кофе подали в постель слишком горячим. Булочки были слишком сладкими, сыр почти не пах портянкой. Днем доложили, что Геббельс снова выходил в эфир и гнал всякую — слово на букву х с окончанием на: ю. — Откуда шла передача, опять никто не понял. Ежа пришлось выбросить со второго этажа. Прихрамывая, этот ублюдок все-таки сумел сбежать. Геббельс, говорят, говорил, что в Берлин Эстэ переселился не навсегда. Скоро начнется партизанская война, и русские опять уйдут доить своих медведей.

— Че еще-то он там гнал?

— Сказал, что товарищ Эстэ не цивилизованный человек. — Слово на Е — только живых людей, а искусственных немок никогда не пробовал.

— Так и сказал? А еще что он врал?

— Ну…

— Без ну! Говори нормальным человеческим языком. Я узе не серзусь.

— Он сказал, что тов. Эстэ очень злится, когда играет роль Ле-Нина, — адъютант потупил глаза.

— Так и сказал? — Леннан достал из сейфа Вальтер.

— Да.

— А зачем вы мне об этом говорите? Я просил?

— Просил. Просили. Очень просили, — сказал с вызовом адъютант и побежал. Это была игра такая. Один убегает, а другой стреляет. Боевыми патронами. Если бы адъютант не побежал, Леннан бы вытащил свою любимую помповуху и убил парня на месте. А так был еще шанс спастись. Адъютант уже открыл дверь в сад, когда первая пуля попала ему в плечо.

И все же он смог вырваться из дома. В пятидесяти метрах стояла шикарная белая яхта. По каналу, прорытому прямо в парк, можно было выйти на большую воду. Практически не было никаких преград, чтобы добраться до самого Тихого Океана. Как говорится: и на Тихом Океане свой закончим мы поход. В общем, примерно также сделал себе потом Эрнест Хемингуэй.

Эстэлин шел следом и на ходу стрелял. В кармане у него была всего одна запасная обойма. Он был так зол, что готов был убить своего любимого адъютанта по имени Петруха, по национальности негра.

Петруха спрятался в каюте капитана. Он знал, что это каюту товарищ Эстэ портить не будет. Слишком дорого ему досталась отделка этой капитанской каюты с бассейном, сауной и русской баней.

Тов. Эстэ вошел.

— Где ты, Петруха? — тихо сказал он.

Адъютант молчал. Он считал выстрелы и знал, что у этого боевика остался один патрон. Петруха уже два раза прятался в этой каюте. Сейчас он сидел в шкафу под раковиной. Прошлый раз он тоже здесь прятался. Сейчас от страха он не смог придумать ничего нового и спрятался опять в том же месте. Также делает медведь Коала, когда с испугу залезает на слишком низкое дерево. Злые собаки его убивают.

Но с другой стороны, не подумает же тов. Эстэ, что он опять спрятался в том же месте, что и прошлый раз. Подумал Петруха. Ну не дурак же он на самом деле?

Но Леннан был очень зол. Он думал всего одну минуту. Потом выстрелил прямо в шкаф под умывальником.

— Это последним-то патроном! — радостно подумал адъютант. — Мне повезло. — Но он ошибся. И понял это, когда вылез из-под раковины. Товарищ Леннан вынул из медальона, который висел у него на шее патрон и вставил в наган. Он крутанул барабан, как будто хотел предложить Петрухе сыграть в китайскую рулетку.

— Можно, я первый? — жалобно попросил загнанный в ловушку парень.

— Канешна, — и Эстэ протянул ему наган.

Петруха выстрелил и снес себе полбашки.

— Каво ты думал обмануть? — спросил тов. Леннан. — Сейчас узе мы в лотерею не играем. Он прекрасно видел, что патрон встал прямо напротив ствола. — И да, — сказал тов. Эстэ, уходя и обращаясь к трупу, — никогда не говори того, чего не знаешь.

Потом по телефону ему доложили, что в Москве писатели устроили маленькую заварушку. Не хотят, мол, жить в Москве, хотят править в Берлине вместе с товарищем Леннаном.

— Нашли — слово на букву б — залатую рипку! — выругался он и добавил: — Любят.

В пять часов принесли заказ. Немку с голубыми глазами и белыми волосами. Ну, натуральная Марлен Дитрих. Натянул ее, а она возьми да и лопни.

— Вот оно хваленое Мерседесовское качество, — сказал Леннан и выбросил рваную Марлен в окно. — Кукла — слово на е — были сопровождавшие ее падение слова. — Если они так будут делать авиационные двигатели для моих Тополей и Илов — слово на е с приставкой: вы — нас Черчилль. Только дым из ушей пойдет. Говорят, он много курит. Пятнадцать больших толстых сигар в день и выпивает пять бутылок французского коньяка. И как только не лопнет? Толстожопый. Надо сказать директору Мерседеса, чтобы для красивых немок использовали двойную авиационную резину с прокладкой из крокодиловой кожи. А то попадется не какая-нибудь Марлен Дитрих или Ингрид Бергман, а целая Екатерина Вторая. Да разве — слово на букву е с приставкой: про — ее просто так?! А Черчилля мы обойдем. Он книги пишет, и я напишу. Так напишу, что — слово на б — дым из ушей пойдет. Независимо от количества выкуренных сигар.

Вечером он был узе на взводе. Поставил перед собой шесть бутылок Греческого коньяка. Выпил двести граммов, сказал, что в Греции все есть, и стал ждать. И хорошо, что Раки опоздал. Точно бы он его завалил. А так все обошлось. Когда Раки приехал, в доме уже больше не было патронов.

Таким образом, праздник был омрачен предсказанием Кэт. Но скоро Славик забылся и начал двойными порциями глушить коньяк. Он надеялся на обещание Кэт помочь ему. Сегодня его даже не раздражало, что эта сучка считает себя воплощением Екатерины Второй. Великой Блудницы.

Кэт взяла фонарик и одна двинулась к полю боя. Она шла медленно. Кругом шмыгали какие-то звери. Толи крысы, толи мыши, то ли какие-то кроты и еноты. Кэт осторожно перешагивала через трупы и неуклонно продвигалась к пятидесятому доту.

— Сестра, — услышала она слабый голос. — Помогите.

Кэт пошла быстрее, задела за окровавленную каску и упала. Потом еще раз споткнулась, грохнулась на оторванную очередью крупнокалиберного пулемета голову. Хотела бежать, но луч фонарика не находил дороги. Кругом были убитые люди с оторванными ногами, головами, руками, пробитыми касками, развороченными легкими. Даже два сердца лежали на груди одного солдата. Одно, наверное, было его, а другое выпрыгнуло из соседнего трупа. Когда солдат был еще жив, удар страшной силы выбил его сердце из груди. Оно покрутилось в воздухе и упало на грудь другого солдата, сердце которого тоже вырвало очередью из крупнокалиберного пулемета. Но это сердце медленнее вылезало из тела. Поэтому осталось лежать на груди, как медаль героя. Один дважды герой, правда, оба с дырой.

Жаль только, этот крупнокалиберный пулемет не захлебнулся кровью. Помощник Н.С. Хрущева полковник Хижняк смог попасть в него гранатой.

Кэт, шагая уже прямо по трупам, наконец, приблизилась к раненому. Кто это? Кэт посветила фонариком.

— Вова это ты?! Ты остался жив?! Тебя же расстреляют! Эх, Матросов, Матросов! Сорок девять Матросовых погибло, а ты сумел остаться в живых.

— Но я все-таки закрыл эту амбразуру своей грудью, — хрипло сказал Вова. — Помоги мне снять бронежилет, пожалуйста. Кажется, у меня переломаны ребра.

Кэт едва смогла отсоединить окровавленные липучки бронежилета. Откуда кровь? Здесь везде была кровь. Она застыла на склоне, как вулканическая лава. И эта лава была еще теплой. Кровью этих штурмовиков могли бы захлебнуться и сто пулеметов. Только добежать до амбразуры смогли не многие.

— От тебя пахнет…

Но Вова прервал ее:

— Козой, что ли?

— Нет, одеколоном.

— Перед атакой решил поодеколониться.

— Зачем?

— Чтобы при встрече с немцами не выглядеть некультурным. А то еще почувствуют запах портянок, скажут спим вместе… вместе с медведями.

— Не ври. Ты его пил. Ты пил одеколон? Зачем? Спирт же есть.

— Ну, во-первых, мне спирта не дали, а во-вторых, не выбрасывать же одеколон. Нам выдали столько одеколону, что за год не переодеколонишь. Значит, выдали для питья.

Кэт только покачала головой.

Она познакомилась с Вовой еще в Берлине. Он первым ворвался в замок, где жила Кэт. Он бы ее убил, если бы в его ППШ еще были патроны. Вова бежал по лестничным маршам и бросал во все стороны гранаты. И только на время броска его дисковый автомат замолкал. Он уже выкинул два диска. Зарядил последний, и пошел по комнатам третьего этажа. Он открывал дверь и в каждую комнату давал короткую очередь. Потом заходил и бегло осматривал. В комнате, где сидела дрожащая Кэт, автомат не сработал.

Вова передернул затвор. Нет. Друг больше не издавал, радующих душу щелкающих звуков. За столом сидела прекрасная высокая толстушка. Не говоря ни слова, она пересела на широкую кровать. И легла. Ноги ее в туфлях стояли на натертом до зеркального блеска паркете. Они чуть-чуть подрагивали. Как у породистой лошади перед решающей скачкой.

Вова бросил автомат в изголовье кровати и поднял ее юбки. Мелькнула мысль: зачем надо было бросать автомат на кровать? Ведь в нем все равно нет патронов. А помещать скачке может. Действительно, потом автомат пришлось сбросить на пол.

— Плииз. Битте. — Только такие слова тогда смогла произносить Кэт.

— Скажи, что я твой Одиссей, а ты моя Пенелопа, — бормотал Вова Матросов. — Я вернулся, и буду драть тебя двенадцать дней и ночей. Без перерыва. Окей?

— Плииз. Битте.

— Понял.

Он действительно трахал бы эту Императрицу двенадцать суток, но не вышло. Во-первых, Вова через шесть часов потерял сознание, а во-вторых, во дворец заехал Командарм Ракассавский и забрал Кэт себе на кухню. Оказывается, она была не графиней, а всего лишь гувернанткой. То есть просто уборщицей с правами повара. Но Рокки быстро понял, что в Этом Деле она Настоящий Полковник. То есть вполне подошла бы на роль самой Императрицы Екатерины Второй. И не только сексуальные возможности она обнаружила в этот день.

Вечером она прислуживала Командарму, ночью уже трахалась с ним, а под утро сумела спасти жизнь. После секса Раки сказал, что теперь Кэт будет не служанкой в этом замке, а его хозяйкой. По этому случаю был накрыт в парадной зале шикарный стол с омарами, икрой, Греческим коньяком и ВИП-шампанским из Франции. А ведь было только четыре утра следующего дня. Еще и суток не прошло с того времени, как Вова Матросов первым ворвался в этот Дворец.

— Пересядь, пожалуйста, на другое место, — сказала Кэт.

— Но здесь нет другого места, — сказал Славик Ракассавский.

У стола было только два стула. Они стояли с торцов.

— Дорогой, передвинь стул.

— Сесть с боку? Но это будет выглядеть глупо, дорогая. Ты с торца, а я с боку. Как-то не эстетично.

— Сделай это для меня. Пересядь.

Рок глупо улыбнулся и передвинул стул. Буквально, через пять минут пуля разбила хрустальную вазу, которая стояла как раз на том месте, за которым раньше стоял стул Командарма.

— Как ты узнала, что меня хотят убить? — спросил Славик.

— Так, угадала.

Но Рокки все-таки сообщил об этом случае начальнику своего Смерша. Тот предложил арестовать немку.

— Это явная подстава, — сказал майор.

Рокки сообщил об этом Кэт.

— Пожалуйста, — ответила она, — я не боюсь его.

— Напрасно, — сказал Рок, — это страшный человек. Он может распять тебя, если…

— Если я буду молчать?

— Нет, если ты не знаешь правды.

— Я его не боюсь, — повторила немка.

— Ты мне можешь объяснить, почему? — спросил Командарм.

— Он не придет ко мне.

— Вот как? Посмотрим, — и Славик позвонил в колокольчик. — Передайте, чтобы сюда прислали машину моего Смерша, — сказал он адъютанту.

Но машина не приехала. Она подорвалась на мине по дороге к Дворцу, где жила Кэт. Раки больше к ней не приставал с расспросами о немецких шпионах.

Кэт оттащила раненого бойца за дот. Там не было мертвых. Из кармана юбки она вытащила полутора литровую флягу Столичной, упаковку пива Бавария, кило немецких копченых сарделек и круг белого хлеба килограмма на два.

— Тебе не лень было тащить пиво в такую даль? — спросил Вова.

— Я ведь знаю, что ты любишь немецкое пиво, — улыбнулась Кэт. Правда, в темноте вряд ли можно было разглядеть ее улыбку.

— Ты знала, что я живой?! — изумился он.

— Догадывалась.

— А водка? Тоже догадывалась?

— А помнишь, как я тебе спускала походный мешок в Замке? Я положила тебе трехлитровую бутыль спирта, а ты сказал, что спирта не пьешь. Сказал, что любишь Столичную. Пришлось идти в столовую. Там в холодильнике у Рокки была одна холодная бутылка. Из Москвы прислали ящик, а он всю выжрал. Осталась одна бутылка. Он потом ее искал. И в тот вечер чуть не поймал тебя в Замке. Он проснулся и увидел меня в столовой у холодильника. Но не спросил по-человечески, что я там делала ночью, а стал тихонько следить за мной. Хорошо, что ты уже стоял внизу и Раки не узнал тебя. Он долго рыскал по комнате, и все спрашивал меня:

— Кого ты прячешь? Любовника или шпиона? — А бутылка была у меня за спиной. Я даже не успела положить ее в рюкзак.

И ты ждал, пока он не насытиться мной. Стоял внизу, дрожал, что немецкие доги Раки найдут тебя и съедет.

— Да, — сказал Вова. — Все так и было.

— Видишь, я все помню. — Кэт помолчала. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Только ребра еще болят. Но ты можешь сесть на меня верхом. Только не ложись.

— Хорошо. Как сесть? Передом или задом?

— Сначала передом. А потом задом.

Они трахались до трех часов ночи. Атака должна была начаться в четыре. Так бы, наверно, они и протрахали утреннюю атаку. Если бы… если бы… Если бы не услышали козье ржание в двух метрах от себя. Да, козы так не блеют. Это было настоящее ржание влюбленной кобылы. Очень она была рада, что нашла своего парня живым. Пожалуй, даже больше, чем Екатерина Великая.

— Коза, — тоже, между прочим, не без радости констатировал Вова Матросов.

— Коза — это, конечно, хорошо, — сказала задумчиво Кэт. — Только ведь тебя, Вова, расстреляют.

— Но почему? Мы ведь взяли этот проклятый дот. Меня должны бы наградить.

— В таких делах живых не оставляют. А с другой стороны, тебя уже наградили. Козой. Правда и ее тоже должны расстрелять.

Остается только один вариант, — сказала Кэт.

— Какой?

— Там много убитых у дота. Положим твои документы одному из них.

— Зачем?

— Чтобы тебя не искали. Понимаешь, им нужен Матросов. Найдут убитого с твоими документами и успокоятся. А так тебе не уйти.

Они меняют документы.

— Это же сержант НКВД, который прикрывал меня с тыла, — сказал Вова. — Значит, и он пошел на пулемет.

— На него все пошли, — ответила Кэт.

— Послушай, ведь меня узнает начальник Смерша. Скажет, откуда — слово на б — ты такой взялся? Сержанта он должен был знать.

— Не бойся, командир Смерша убит. Почти все убиты. Так что тебе бояться нечего.

— А коза? Ты можешь пока взять ее себе?

— Хорошо. Я постараюсь отослать ее твоей жене.

— У меня нет жены.

— Тогда я отошлю ее твоей матери.

— Спасибо.

— Да не за что. Ты закрыл этот дот своей грудью. Козу уж точно заслужил.

— Может, мне медаль дадут?

— Получишь Героя Советского Государства. Правда, только посмертно.

Они целуются и расстаются. Кэт уводит козу.

В четыре утра начинается решающий штурм Города Эстэ. Но почти сразу захлебывается. Восемьдесят пять процентов резерва остается лежать перед вторым рубежом. Атака была не подготовлена. Рокки думал, что опять возьмет город наскоком. Не получилось.

— Когда они успели построить вторую линию обороны? — недоуменно спросил Никита.

Раки только крякнул. Он тоже не понимал, откуда взялась вторая линия укреплений.

— Не понимаю. Ее не было! — кричит он, как бешеный. — Там нет никакого второго эшелона. Ну просто не может быть! — Ракассавский чуть не плачет. Сгоряча он застрелил двух радистов, передавших, что атака захлебнулась. Теперь он сам сидел в наушниках и выслушивал доклады комбатов.

— Блять. Сука. Пидарас! — Так он называл командиров батальонов, которые гибли перед второй линией обороны.

Ракассавский плюет, снимает наушники и бросает их в стену.

— Ну че ты бесишься? — говорит Хрущев. — Была же шифровка от Абеля, что к Борману на помощь идет отряд Анэнербо.

— Хуербо! — рявкнул Командарм. — Я в эти сказки не верю. И никогда не верил.

— А почему вы так разговариваете со мной? Я Комиссар…

— Да какой ты на — слово на х — комиссар?! Комиссар сейчас должен быть где?

— Где? — не понял Хрущев.

— Он должен поднимать роты в атаку! Вот где! Все легли и даже расстрелы на месте не дают результата. Никто не хочет больше вставать.

— Ты сошел с ума, Рокки, — ответил Никита. — Там уже некому вставать. Почти все, кто вошел в четыре утра в коридор за пятидесятым дотом, погибли. Я те точно говорю, ты у меня еще попляшешь. Положил всю армию.

— Прости, Никитушка, — сказал, как бы успокоившись, Славик, — а что ты имел в виду? Ты хотел сказать, что — слово на букву е с приставкой: от — меня, когда тов. Эстэ помре? А он помирать вроде не собирался. Ты, наверно, хочешь его отравить? Да? Или хочешь провернуть заказуху? А-я-я-я-яй! О таких вещах ты так не подумавши болтаешь первому встречному.

— Но, но, но, но, но! — ты не выдумывай.

— А я ничего не выдумываю. Сегодня к вечеру приедет тов. Эстэ. А с ним Берия. Он тебя — слово на б…

— Да — слово на ё из двух букв — я тебя вместе этим Берия-хуерия. Развели, понимаешь, коррупцию.

— Вот сегодня я ему все скажу. Посмотрим…

— Да за эту атаку тебя на хор поставят раньше, чем ты, рот откроешь. Разведка…

— Слово на ё из двух букв — я разведку, — сказал Раки, но уже без прежнего пыла. — Товарищ Леннан приказал сдать всех разведчиков.

— Почему?

— Слово на е с приставкой: осто. — Все время сбывается по-ихнему, а Ленька Пантелеев начал ошибаться в своих предсказаниях.

— Кто-то его переигрывает.

— Ладно, давай выпьем коньячку, Никита Сергеевич. Не будем горячиться.

— Спасибо, я лучше водки.

— Хорошо. Давай выпьем водки. У меня в загашнике есть полуторалитровая фляжка Столичной.

Он ищет Столичную, но не находит.

— Кто мог спереть Столичную? — растерянно говорит Раки.

— Кто здесь только не ходит, — прозрачно намекает Никита Сергеевич.

— Не говорите глупостей. Зачем Кэт Столичная? Это твои помощники ее выпили.

— Мой помощник лег грудью на амбразуру, — сурово сказал Никита Сергеевич и закрыл этот вопрос.

Пришлось выпить спирта. Он-то всегда был. Иначе в психическую не пойдешь. А ходили часто. Можно сказать, все атаки были психические. Это только Вова Матросов мог выпить одеколон перед атакой. Как и другие Матросовы. Не пропадать же добру. Как говорится: дают — бери, а бьёшь — беги.

Они чокнулись, выпили. Раки разломил надвое дужку Краковской колбасы.

— Не сработал наш план с женщинами, — сказал Раки.

— Не говори только, что из-за моей идеи с козами, — сказал Никита.

— Вполне возможно именно из-за этого.

— Нет, здесь в чем-то другом дело. Надо спросить твою Кэт. Кстати, где она?

— Я здесь, — сказала Кэт. Она неслышно вошла в землянку и как призрак выплыла из-за ширмы.

— Ты своими неожиданными появлениями нас в гроб загонишь, — сказал Никита.

— Ищите, козу отпущения? — сразу пошла в атаку Кэт.

— Кстати, где та коза, которую я приказал ликвидировать? — спросил Славик.

— Кого ты спрашиваешь? Здесь нет, ни помощников, ни адъютантов, ни радистов. Все убиты, — сказал Никита.

— Я ходила на позиции, нашла эту козу и взяла себе, — сказала Кэт.

— Зачем? — хором спросили ребята.

— Ну, надо мне. И все. Прошу считать эту тему закрытой, — сказала Кэт, и налила себе одинарный спирт. Двадцать пять граммов.

— Вот также безапелляционно вы посоветовали нам хитрый план с козами и женщинами, — сказал Никита. — А что из этого вышло? Ведь, знаете ли, можно допустить, что вы засланный агент и советуете нам не совсем корректные вещи.

— Ну, во-первых, козы, это ваше дополнение. Я бы сказала не совсем безнадежное дополнение.

— Спасибо и на этом, — сказал Никита, и сам налил всем по одинарному спирту.

— И все-таки, почему немцы не использовали женщин? — спросил Раки. — Ведь это были настоящие немки.

— Во-вторых, — продолжала Кэт, — нас кто-то опередил. В дотах уже были женщины. С самолета немцам сбросили тюк на пятьдесят породистых телок.

— К-каких телок? — спросил Никита и без тоста выпил свою порцию спирта.

— Семнадцать Грет Гарбо, семнадцать Марлен Дитрих и шестнадцать Ингрид Бергман. Отсюда логично следует третий пункт: в Берлине засел Крот. Все наши планы становятся заранее известны немцам.

— Да, — задумчиво сказал Славик, — Марлены Дитрихи конечно лучше простых баб. Нас обошли. А куда Борман живых немок дел?

— Из них был сформирован костяк Черного Батальона, — сказала Кэт.

— Все-то ты знаешь, — сказал с завистью Никита. И добавил: — Только почему все это поздно?

— Я вам уже сказала: ищите шпиона в ставке.

— А ты не можешь сама определить, кто это такой? — спросил Славик.

— К сожалению, нет. Стоит очень мощный блок. Я не понимаю, что это такое. Возможно, Анэнербо удалось внедрить своего человека в окружение тов. Эстэ.

— Ты не скажи это еще где-нибудь, — сказал Никита. — Сразу на — слово на букву х — расстреляют.

Не обращая внимания на замечание Никиты Сергеевича Хрущева, Кэт добавила:

— Это очень необычный человек, — печально говорит Кэт и уходит.

Два человека в окровавленных белых халатах втаскивают в комнату полуживого человека.

— Кто такой? — спрашивает Ракассавский.

— Я главный врач госпиталя, полковник Вишневский, — говорит высокий бородатый мужик. — А это мой помощник тов. Склифасовский. Майор. В связи с намечающимся Делом Врачей, хочу сразу доложить: этот парень ожил на операционном столе.

— То есть как? — не понял Никита.

— Он был мертвым и ожил? — спросил Славик. — Как это так? И почему он тогда оказался на операционном столе? В морге, что ли?

— У нас, к сожалению, один стол для живых и для мертвых, — ответил Вишневский.

— Как фамилия этого бойца? — спросил Хрущев.

— В этом, можно сказать, все дело, — сказал доктор. — Это Матросов.

— Легендарный Матросов, который закрыл амбразуру вражеского дота своей грудью? — Рокки подошел поближе. — Че-то не похож.

— Его звать Вова, — сказал Склифасовскимй.

— Ах, Вова Матросов! — как-то даже радостно воскликнул Славик Ракассавский. — Последний из Могикан! Так он же погиб. Даже его козу уже забрала себе Кэт.

— В том-то и дело, что он ожил на операционном столе, — сказал главврач.

— Значит, на самом деле он не погиб, а просто притворился. — Рокки печально покачал головой. — Я так и думал. Вот! Вот, они твои козы к чему привели! — Славик выкинул руку по направлению Никиты. Рок выпил двойной. — Фу! — И добавил: — Расстрелять! Расстрелять немедленно ко всем чертям.

— Он был мертв, — тихо сказал Склифасовский.

— Что вы — слово на б — там мямлите?! Хотите попасть в готовящееся Дело Врачей?

— В нем было Двадцать Семь пуль, — сказал Вишневский.

— Хоть Тридцать Семь! — крикнул Раки. — Ну до чего вы меня довели? Сплошная халтура! Никто не хочет защищать Родину! Одно притворство. Расстрелять…

— У него вся грудь была разворочена… — опять что-то попытался сказать доктор.

— Что вы пытаетесь мне сказать?! — взорвался Славик. — Зачем вы его сюда привели?

— Он ожил на операционном столе, — сказал Вишневский.

— И что вы предлагаете? — спросил Хрущев.

— Надо отослать парня на Большую Землю для проведения научных изысканий, — сказал Вишневский. — Это совершенно уникальный случай.

Рок вынул свою девятимиллиметровую Беретту.

— Если вы сейчас не прекратите пороть чушь и не уведете отсюда этого дезертира, я сам лично расстреляю и его, и вас обоих Врагов Народа.

Через час вывели на расстрел двоих. Один — этот майор Смерша, Леня Голиков, а другим был сержант НКВД, по кличке Итальянец, по документам, подсунутым ему Кэт, Вова Матросов.

Их поставили на бруствер. Майор присмотрелся к своему спутнику.

— Итальянец, это ты, что ли? — удивился майор Урузаев ко кличке Леня Голиков.

— Я, кажется, — ответил сержант. — Он еще плохо себя чувствовал и на расстреле был весь в бинтах. Они обматывали его голову, грудь, и даже одну ногу. Ногу-то когда прострелили?

— Тебя за что?

— Матросов должен умереть, — сказал Итальянец.

— Это за того, которого я хотел изрешетить в землянке? Ну, надо же! Мы оба гибнем из-за него. Послушайте. Послушайте! Этот парень не Матросов. Это какая-то чудовищная ошибка. Это сержант НКВД!

— А ты Папа Римский, — сказал комендант расстрельной команды.

— Я… Да ты же меня знаешь… — майор протянул вперед руку.

— Послушайте, ребята, мне по барабану, кто вы, — сказал комендант. — Будьте вы хоть Эстэ с Ле. Я бы все равно вас расстрелял. — Ничего себе! Лучше бы он сказал не Эстэ с Ле, а Мандельштам с Есениным. — Маленькая лекция о пользе литературы.

Коменданта начали вязать его же солдаты. Правда, не все. У некоторых тут же подкосились ноги при словах об Эстэ и Ле.

— Бежим! — крикнул Леня Голиков.

Но суматоха была не долгой. Солдаты сразу же убили своего командира, потом несколькими залпами уложили сержанта и майора.

— От нас не убежишь, — сказал помощник коменданта, вынимая из нагрудного кармана убитого партбилет. — Завалили кабанов. Докомандовались. И ты, и Ленька. Лучше бы ты совсем забыл эти имена: Эстэ и Ле. — Заместитель в ужасе оглянулся. Кажется, никто не слышал. Солдаты делали контрольные выстрелы в Итальянца и майора Леню Голикова. Коменданта Заместитель добил сам.

Ночь. Итальянец медленно поднимается. Он оглядывает освещенное полной луной поле. С трудом раздевает коменданта. Садится отдохнуть. Потом снимает с себя бинты, рваную одежду и напяливает гимнастерку, галифе и сапоги коменданта расстрельного взвода. Медленно уходит в глубь леса. Коменданта просто не успели раздеть. Зам уже потащил с него прекрасные хромовые сапоги, но тут приехал на мотоцикле БМВ гонец и передал, что Командарм срочно требует расстрельную команду. Зачем уж она ему в это время понадобилась? Может, чтобы самого себя расстрелять перед прибытием тов. Леннана?

Никто не видит, как уже дважды убитый за одни сутки Итальянец, удаляется в сторону Линии Фронта. Никто, кроме Кэт. Она стоит за деревом и наблюдает, как над головой Итальянца взлетают, висят, а потом медленно гаснут осветительные ракеты.

Прежде чем окончательно удалиться, Итальянец возвращается на поле боя, к пятидесятому доту. Ему надо найти Верховского. Но тот без головы.

— Он должен лежать в пяти метрах от амбразуры, — бормочет Итальянец. Но там адъютанта Командарма и любовника Кэт нет. — Или в десяти? Что-то уже не помню, где ему оторвало голову очередью из крупнокалиберного пулемета. — Он отходит назад, потом возвращается. Нет. Итальянец встает на колени и начинает шарить по карманам трупов.

— Барахольщик, — говорит Кэт. Она идет к машине и возвращается на наблюдательный пункт с прибором ночного видения. — Ублюдок. Мародер, — говорит она медленно и закусывает губу. Итальянец, наконец, находит труп Верховского и вынимает что-то из его кармана. Кэт всматривается. Предмет в приборе ночного видения вспыхивает черными и белыми треугольниками. — Мама! — вскрикивает Кэт. Она хочет крикнуть, чтобы Итальянец положил предмет на место. — Положи, пожалуйста, его на место! — кричит Кэт. Но голоса ее не слышно. И не только потому, что Итальянец находится уже очень далеко, но и потому что она не кричит, а просто сипит. У нее пропал голос. — Все пропало, все пропало, — негромко причитает Кэт. Она садится на землю и плачет.

А Итальянец уходит все дальше и дальше. Уходит и уносит с собой ключ к Семнадцатой Карте. Камень ЗВЕЗДА СОБАКИ. — Он взял Звезду Собаки, которая содержит драгоценный камень, состоящий из черных и белых треугольников, — шепчет Кэт. — Значит, Верховский и был Кротом? Он украл у нее этот камень. Когда? Когда Верховский мог узнать, что у нее есть этот драгоценный камень? Ничего не понимаю.

Девушка еще долго сидела на краю водоема, опустив одну ногу в воду.

— Значит, все-таки Бессмертные существуют, — сама себе говорит Кэт и направляется к своему Хорьху, который стоит недалеко за деревьями.

Слышны раскаты толи грома, толи выстрелы орудий где-то далеко, далеко. В таких местах страшно и целому взводу-то ходить без прикрытия. А Кэт была одна. И видимо, не боялась.

А Колдуны и Экстрасенсы и не должны бояться Неизвестного.

Сноска:

Джон Леннан — товарищ Эстэ в роли Ле-Нина.

Далее в рукописи идет повтор окончания Запретной Зоны. Не знаю, зачем это сделал автор. Может быть он просто забыл убрать этот кусочек, начинающийся с того, как Молчановский уничтожает следы жизни с костюма Одиссея. Но скорее всего, он хотел показать, что ГОРОД ЭСТЭ существует вне времени Запретной Зоны. Как та часть пространства, про которую нельзя точно сказать, что вот она находится там-то или где-то еще. Лучше бы такие повторы не делать. Но ничего лучше того, что написано, я так и не смог придумать. Так и быть, пусть в этом месте будет повтор, имитирующий петлю времени, как это было при Иисусе Христе, когда Лазарь вышел из могилы.

На заднем плане, у бани, под сильной лампой режиссер Молчановский разглаживает складки на костюмах героев. Он держит огромный дымящийся утюг с резными дырками. Через эти дырки видны раскаленные угли. Как на треножнике для жертвоприношений. Он бормочет:

— И в детской резвости массы колеблют мой треножник…

Кругом темно. Только небольшая лампочка горит у туалета, да на другом конце Зоны можно различить огонек дорогой сигары. Гаванская. Очевидно, какой-то олигарх смог получить посылку даже в этот праздничный день. А ДПНК угостить он просто обязан.

Молчановский опускает раскаленный докрасна утюг на костюм. Материал скворчит, морщится и ежится, как живая кожа.

— Ничего, ничего, — бормочет Молчановский, — а то эти складки могут принять за чью-то — слово на букву п. — А меня будут благодарить за сексографию. А мне это надо? Ведь я только романтик. — И он опять жарит кожу, как будто приносит в жертву древнего жителя республики Майя. — А почему бы и нет? — говорит Молчановский. — Я новый Монтесума. — Сильно. Пусть так все и думают. Он начинает интенсивно уничтожать складки на костюме своего героя.

Вдруг раздается звон разбитого стекла. Прямо перед Молчановским из разбитого в виде пятиконечной звезды окна вылетает окровавленная голова. Во рту у головы скомканный лист сценария. Это голова Эдуарда Радзинского. Кто-то тянет его назад за ноги. Пять острых копий держат голову и не пускают ее назад. Молчановский поднимает свой огромный антисексуальный утюг. Радзинский пытается что-то сказать, но лист сценария во рту мешает. Он только тонко пищит:

— О-о-о! Ооо!!!

Молчаноский рассматривает лицо Радзинского. Он как будто выискивает лишние складки. Слегка опаленный огненным утюгом драматург, писатель, чтец и гонец в ужасе крутит головой. На его шее появляются кровавые полосы от пяти уже рубиновых зубьев стекла. Молчаноский не находит ничего противозаконного на лице своего друга. Левой рукой он осторожно помогает Эдуарду вернуться назад в баню. Тот исчезает в дымной тьме. Оттуда, из Бани, как из Подземелья слышен страшный голос Кума:

— Ты чё нам принес, друг Американского Президента?! Ты что, сука, нас не уважаешь?!

Голос посыльного драматурга:

— О-о-о! Ооо!!!

— Не слышу?! Тебе сказали: только Гарри Поттер! А ты кого принес? Гайдра? Какого Гайдра ты нам притащил? Да на — слово на — нам нужен этот вчерашний день! У нас гости, — продолжал ласково Кум, а ты, гад, что нам подсовываешь?

Открывается дверь бани. В клубах пара, с высокоподнятыми волосами вылетает курьер и метеором проносится через плац. Там на втором этаже творят писатели Виктор Пелевин и Владимир Сорокин.

Молчановский поднимает перед собой кожаный костюм Одиссея. Ни складочки. Теперь все поймут без слов, что он был Бесполым. Как его Пенелопа. Женихам так и так бы не обломилось.

Через разбитое окно из бани слышно, как Виктор Еврофеев уговаривает Соньку.

— Дай мне, пожалуйста, а?

— Нет.

— Почему?

— Я устала. — Перед Сонькой большой спелый арбуз. Наполовину он уже нарезан красивыми ломтиками. Она берет очередной арбузный ломтик, ест его и выплевывает спелые черные семечки в хрустальную вазу. — Почему я должна давать тебе, не понимаю?

— Я считаю, что ты… Как бы это сказать поточнее…

— А ты говори, как есть. — Она берет еще один арбузик и кусает его.

— Ты, ты, ты… Вы настоящая Русская Красавица.

— Да? Правда?

— Век воли не видать! Нет, честно, ай лав ю.

— Ладно. Тогда дам. Щас только арбуз доем.

А в самой бане Ас — уже пришел из школы — трет спину Иг Во. Кум сидит на лавке с намыленной головой.

— Зона психически перегружена, — говорит Ди Ас. — Ни — слово на букву х — практически, не соображают, что делают. Ликвидация давно назрела. Это надо отчетливо понимать.

— Я уже начинаю верить этому бытописателю Борису Парамонову, — говорит Иг Во. — Все, в общем-то, пидарасы.

— Вы там чего хотите говорите, — выплевывая мыло высказывается Кум, но я все равно первый в очереди на Гарри.

— И тебе не стыдно, Малиновский? — говорит Ас. — Ведь Игорь не просто наш гость. Он Проверяющий.

— Ладно, ладно. Я пошутил. Чего не скажешь… — Он окунает голову в таз с водой. Потом с шумом отфыркивается и говорит: — Да всем хватит сегодня. Там Сонька Золотая Ручка в предбаннике телевизор смотрит. В случае чего она может за всех отработать. Слово на Е!.. — я вам скажу… как швейная машинка.

— А как это? — спрашивает Игорь, поворачивая голову.

— Ну, и как Зингер, и как Мерседес.

— Вместе взятые, что ли?

— И вместе, и по очереди. Как хочешь.

Они моются и не торопятся. Впереди у них вся ночь.

Камилла Палья лежат на кровати в санчасти. Рядом на стуле Александр Генис. Он держит руку Камиллы и считает пульс.

— Сколько? — спрашивает она.

— Тридцать восемь и восемь.

— Сколько?!

— Простите, я не то сказал. Просто задумался. Может быть свет включить?

— Не надо. Так лучше. — Камилла Палья тяжело вздыхает. — Не могу понять, как это может быть, — говорит она.

— Я думаю здесь все психически заострено, — говорит Александр Генис, — как говорит наш ученый психолог, начальник этой Зоны. Она изжила себя.

— Кто?

— Зона. Вы понимаете, у нас в Америке всё занижается. Например, вам показывают кино, а вы говорите: телевизор. Здесь все наоборот. Человеку показывают палец, а он почему-то считает, что это — слово на букву х.

— Все равно мне непонятно, как это можно делать миньет, и тут же пить чай. Прямо сразу же, в одной сцене. Тут же заключать сделку и продавать нашу Родину. Невероятно. — Она опять вздыхает. — И да, — добавляет она, — если в эту душную ночь вы решили трахнуть меня, то знайте: это невозможно. Есть преграда…

— Она всегда существовала, — быстро говорит Александр. — Но сначала вы. Говорите.

— Я Бесполая Инопланетянка.

Александр уже готов был сказать:

— Я тоже. — Но он только закашлялся на полуслове.

— Я Бесполый Абориген, — медленно произносит Генис.

— Нас не запихать в одну кров… в одну сцену, — поправляется девушка.

— Мы можем занизиться по-американски, — говорит Александр. — И будем оба Аборигенами.

— Или завыситься по-русски, — говорит Камилла Палья. — И быть Инопланетянами. — Камилла протягивает вторую руку. — Посчитай, сколько сейчас у меня пульс.

— Нормальный, — отвечает Александр.

— Сколько точно?

— Тридцать шесть и шесть.

Они начинают тихонько тереться друг о друга. Не помню точно, но кажется, как стеклянная палочка и мех. В палате и без света становится все светлее и светлее. Заходит санитар. Между телами возникает вольтова дуга. Сноп искр ослепляет и оглушает санитара. Он падает без чувств. Александру кажется, что он летит вместе с любимой женщиной по Временной Трубе. Цель ясна. Это Семнадцать. Где? Где это? Дверь в Заветный Ноев Ковчег? Это же сумма цифр на двери моего дома, — в ужасе понимает он. — Ведь там его могут ждать жена и дети.

Радзинский со слезами на глазах просит Пелевина и Сорокина изменить тот лист сценария.

— Ну, пожалуйста, впишите Гарри Поттера. Они же меня убьют.

— Убьют не — слово на е — шутит Владимир.

— Ну, надо же! — разводит руки в стороны Виктор. — Все хотят Гарри Поттера. Чё тогда врать, что он неживой.

— Да он живее всех живых, — говорит Владимир. — Затмил даже Джона Леннана.

— В очередь, сукины дети! В очередь! — громко говорит Виктор и захлопывает перед носом каптерщика дверь.

Опальный драматург садится на пол у двери, вынимает из кармана окурок сигары и долго причмокивает, пытаясь раскурить ее.

— Мне кажется, я сам становлюсь вампиром, — говорит сам себе Радзинский. Ему кажется, что он приподнимается над полом. — Я Варенуха! — кричит он.

— Что он там болтает? — говорит Виктор.

— Есть, наверное, хочет, — говорит Владимир. — Может, дать ему банку тушенки?

— Дай.

Владимир приоткрывает дверь и просовывает в щель большую банку американской тушенки.

— А нож? — облизываясь, спрашивает драматург.

Ему подают складной нож с ложкой и вилкой и пачку галет.

Банка большая, в ней много мяса и вкусного, тающего во рту белого жира. Она быстро убывает. Из двери ему бросают упаковку баночного пива Бавария.

— Спасибо! — кричит Эдик. — А то я забыл сразу вам сказать.

— Не за что. Не за что, амиго. Это тебе пришла посылка от Американского Президента.

— Почему вы не передали мне ее всю?

— Не положено. — Таков был краткий ответ из-за двери.

— Больше он ничего не просил мне передать? — Эдик заглянул в пустую литровую банку и облизал ложку.

— Нет. Он только написал, что ты избавил его от чувства вины перед собственным народом.

— Да, конечно. Не понятно только почему?

— Потому что каждый сам отвечает за свою историю, — послышалось из-за двери. — Теперь отвечать придется нам.

— Пусти козлов в огород, они всю капусту захватят себе, — говорит негромко Эдик. — Все мои мысли используют.

— Что он там опять бормочет? — спрашивает Виктор.

— Говорит, что мы не даем ему ни тушенки в достаточном количестве, ни бумаги, ни капусты. Он мог бы и сам все написать, — говорит, как переводит Владимир Сорокин.

— Ладно, дай ему сто долларов и сигару, — говорит Виктор Пелевин. Он берет, и сам выносит Эдику сто баксов и настоящую Гаванскую сигару.

— Зачем мне сто долларов? — спрашивает Радзинский. — На лоб, что ли приклеить? Все равно завтра всех расстреляют.

— Ладно, давай сюда деньги, — говорит Виктор. — Оставь себе только сигару. А мог бы на эти сто баксов купить себе у нас еще одну Гаванскую сигару, — добавил Писатель и скрылся за дверью.

Эдуард очень расстроился из-за того, что отдал этому Пелевину последние деньги. Он сказал:

— Ну, настоящие козлы эти Писатели.

— Козлы! — крикнул он.

Писатели безмолвствовали. Они писали продолжение. К утру тема должны быть закрыта.

Анка спала, положив одну руку на пулемет.

— Счастливая жизнь у нас наступит завтра, — мечтательно сказал Пустота. Он лежал на спине и смотрел на далекие звезды. Небо было ясным. Ни облачка. — Перебьём на — слово на букву х — всех — слово на букву е с й на конце.

— А ты сам-то сейчас трахаться не хочешь? — спросил Василий Иванович.

— Сегодня я бы еще потрахался, — говорит Петька. — Только с кем?

— С кем, с кем? Ну не со мной же. — Слово на е с приставкой: вы — вот Анку-пулеметчицу.

— Вы серьезно? Вы не обидитесь?

— А что мне обижаться? На что? Я с ней детей крестить не собираюсь. Она ведь Бесполая.

— А как вы тогда мне предлагаете ее трахнуть? Я не понимаю.

— Я ничего тебе не предлагал, — отвечает Зю.

— Ну вы только что сказали, чтобы я ее — слово на е с приставкой: вы. — Разве это?.. — Анп приподнялся на локте.

— Да я просто так сказал.

Нинон резко всхрапнула, почмокала губами и сказала, как будто и не спала только что:

— Прекратите болтать на — слово на х. — Какие из вас — слово на ё. — Вам только на митингах речи толкать. Другие взяли бы да давно трахнули.

— Но как?! — хором воскликнули ребята. Но Нинка ничего не ответила. Она уже опять спала.

— Как? — опять повторил Анп.

— Да брось ты голову ломать, — сказал Зю. — Болтает она спросонья не подумавши всякую чепуху. Ты лучше подумай о том, чтобы она завтра нас самих к стенке не поставила.

— Надо найти вертолет на всякий случай.

— Да откуда тут вертолет? — спрашивает Зю.

— У Молчановского должен быть вертолет, — говорит Анп. — Он без запасного варианта отхода не работает. Узнать бы только, где он заказал аварийную посадку.

— Ну, и где, ты думаешь?

— Василий Иванович, ты у нас стратег. Подумай, где лучше всего может приземлиться вертолет?

— Считаю, эта крыша самое подходящее место для быстрого приземления и отлета.

— Значит, мы правильно здесь лежим, — говорит Анп.

— У нас очень выгодная позиция, — говорит Зю.

— У нас всегда самая выгодная позиция, — говорит Анп.

— На этот раз ты совершенно прав, Пустота.

Нинка хрюкает во сне, перехватывает руку на пулемете и говорит:

— Да прекратите вы болтать — слово на букву б — наконец. Выспаться не дадут перед боем. Только секс да стратегия с тактикой у них на уме. — И добавила, уже опять засыпая: — Да как бы смыться побыстрее потом. Никуда вы от меня не денетесь. Мы связаны одной веревочкой навеки.

— Неужели это правда? — ужаснулся Петька.

— Не думай о плохом, — сказал Чапаев. — Утро вечера мудреней. Давай спать лучше.

— Возьми меня в дело, Береза. Мне тоже хочется делать что-то приятное.

— Придет зима, покатаешься на санках с горки. Ты это любишь.

Карлик Хаз забегает с другой стороны.

— У меня есть деньги, — тихо говорит он, оглядываясь на спящего Президента.

Береза не отвечает. Он держит в одной руке зеркальце, а в другой маленький пинцет.

Береза выщипывает волосок из носа. Хаз смотрит и нервно дергает своим длинным носом. Потом Береза вырывает волос из брови. Карлик двигает бровями, как Леонид Ильич. Финансист убирает лишний волос с виска. Помощник президента шевелит ушами.

— Ну что ты ему все подражаешь? — слышится сзади звонкий голос Эла. Он проснулся, вставил в зубы сигару и опять отвернулся. Как увидел, а?

— Я хочу хоть чему-то научиться, — говорит бывший депутат государственной думы. — Пока он еще жив. — И добавляет: — И не облысел окончательно.

Оптовый продавец жигулей поворачивается, наконец, к карлику и видит на его ладони огромный зеленый камень. Береза протягивает руку, но Хаз закрывает ладонь.

— В дело возьмешь?

— Тоже хочешь продавать нашу Родину?

— И не только. И Березу Белую, и Президентский молт.

— Значит, ты все-таки успел ограбить ГОХРАН? — удивляется владелец общественного телевидения.

— Да, сумел. Это очень дорогой камень. Из Семнадцатой Карты Священной Колоды. Говорят, он имеет способность…

— Без тебя знаю, — тихо обрывает приятеля банкир.

Они шепчутся. Вдруг голос:

— Ну-ка дай его сюда!

Драгоценный Камень проскальзывает между рук Березы и Хаза. Он катится к отверстию в полу.

— На — слово на букву х — ты нас пугаешь, Эл, — говорит Береза. — Вот теперь он упадет в говно, а нам всем придет — слово на букву п с окончанием на ц.

Все унитазы и писсуары начинают наполняться водой. Еще немного и вода хлынет на пол. Им кажется, что вода уже заполняет туалет, выходит из берегов и затопляет Запретную Зону.

— О, Полноводный Нил, не губи нас! — гонит какую-то чушь Эл. Он прыгает, как Лев Яшин, растягивается во весь свой президентский рост, и лапа его хватает Звезду Собаки у самой Черной Дыры.

Сноска:

Джон Леннан — товарищ Эстэлин в роли Ле-Нина.

Из письма автора

P.S. Дальше. Отряд НКВД, посланный для ликвидации Зоны, опережает ВО ВРЕМЕНИ Авангард Красной Армии. Дело в том, что товарищ Эстэ с помощью паутины разведчиков разгадал коварные планы Черчилля. Он первым нанес сокрушительный удар по немецким войскам, сосредоточенным на Границе. В течении месяца были заняты Польша, Венгрия, Болгария, Югославия, Албания. С марша был взят Берлин. Столь стремительный блицкриг имел один недостаток. Несколько немецких дивизий под командованием Бормана оказались в тылу Красной Армии и с тяжелыми боями взяли Город Эстэ.

Две армии пытались отбить этот города у Бормана. Сначала напросился Буденный, по кличке Бидо. Но он только бесполезно положил на подступах к Городу Эстэ свою армию. Потом город неделю атаковал Рокоссовский, по кличке Раки, Рок, или Рокки. Целая глава почти посвящена только тому, как погиб Александр Матросов в последней битве за этот заколдованный город. Но — Эстэград взят так и не был.

Персональный колдун товарища Эстэ Ленька Пантелеев, посоветовал Главнокомандующему больше не тратить бестолку людской резерв. Он предложил проникнуть в город через Временной Переход. Но, как я уже говорил, никто толком не знал кодов Временных Переходов. И экстрасенс вывел Авангард Красной Армии совсем в другое место. Как и предсказывала Кэт произошло СКОЛЬЖЕНИЕ. Дело в том, что Зона, где намечалась ликвидация, имела название Эстэград две тысячи восемь.

Это писатель Сол ввел в заблуждение мировую общественность. Он разболтал, будто бы все Зоны России объединены в систему под названием ГУЛАГ. На самом деле все Зоны России объединены совсем другим словом. И слово это:

ЭСТЭ

В свите товарища Эстэ были: Хрущев, Брежнев, Берия, Каганович, Молотов, Ворошилов, Буденный, Рокоссовский и некоторые другие официальные лица.

Скоро они поняли, что Ленька Пантелеев вывел их на совсем другой Город Эстэ. Совсем в другое время. Но расстрел Города Эстэ был все равно произведен. Почему? Дело в том, что к тому времени все сотрудники товарища Эстэ были уже Бесполыми. То есть они были Бессмертными. А для поддержания формы Бессмертные люди должны были охотиться. На зверей. Хоть собак убивай по городу. Но если нет зверей, то лучше всего охотиться на людей. И они уже не раз занимались охотой на людей в этом романе. Если Бессмертный долго не охотился, то он заболевал и практически был на грани Жизни и Смерти. Поэтому заниматься убийствами было для Бессмертных просто жизненной необходимостью. И не вчера это придумали. Охотиться короли, принцы и генеральные секретари всегда любили. И, как я уже сказал, это не только удовольствие.

Ну, вот, в общих чертах и все. В смысле информации, необходимой, как мне кажется, для понимания этого фрагмента.

Имя и фамилию автора я здесь не называю, так как пока еще не решил, надо ли печатать его последний Роман. Просто так почитайте. В качестве Праздничной Поздравительной Открытки. С уважением…

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ НА НОВУЮ ЗЕМЛЮ

Руслан, Лари и Гия сидели на маленькой веранде кафе под зонтиком с надписью

ПЕЙКЕ ПИВО ПЕННОЕ

и

ШАШЛЫКИ с МЯСОМ

Сначала, правда, было написано, что это чебуреки с мясом. Шашлыки стояли просто так. Но со временем часть надписей стерлась, и можно было прочитать то, что прочитал я. Сначала здесь вообще хотели поставить фирменные, как везде зонтики с рекламой американской КОКА-КОЛЫ и немецкой БАВАРИИ. Но… но хозяин захотел делать русское пиво. Эхе-хе-хе.

Их кинули на оружие, и теперь они понуро сидели перед холодными пельменями и пустой бутылкой. Найти никого не удавалось, и их самих вот-вот должны были грохнуть. Третьим за столом был Гиви. А у него и раньше-то не было бабок.

Подъехал Cемён на Восьмерке с двумя телками. Они сели за соседний стол. Гиви пересел к нему.

— Хорошие девушки? — спросил Гиви. Он так, немного знал Семена. За одним столом в кабаках сидели раза два. Правда, на секс площадках вместе не бывали. Он познакомился с дамами, однако выпить не предложил. Не решился. Ведь денег-то не было.

— Вас звать Гиви? — спросила Лена.

— Гия.

— Гия? — переспросила Нина. — А почему тогда все зовут вас Гиви?

— Не знаю.

— Гия слишком похоже на иностранца, — сказала Лена. И добавила: — А русские не любят иностранцев. Ох, как не любят.

— Если бы ты переспала со мной хоть раз, то не была бы такой иностранко-ненавистницей, — сказал Гиви. — Ты же бывала раньше в моей шашлычной? — добавил он.

— Да, была я там всего один раз, — ответила Лена. — Даже на столе танцевала. Только ничего хорошего там не было. Все, как обычно. Дай, да дай. Да еще вдвоем обязательно. Свинство. Все иностранцы свиньи.

— А чего же ты все просила: еще, еще. Еще!

— А больше не попрошу!

— Да мы сейчас тобой займемся! — вдруг сказал мрачный Руслан. Он поднялся. Лари продолжал сидеть. Он даже не смотрел в сторону соседнего стола. Вдруг Руслан остановился, не дойдя двух шагов до Лены, сказал, обращаясь к Семену: — Я, кажется, тебя знаю. Кто ты?

— Сейчас вспомню, — сказал Семен. Он действительно сразу не сообразил, что перед ним тот Руслан с авторынка. Пулеметы, которые купил Руслан, оказались бракованными. Стволы не подходили к патронам, еще кое-какие закавыки там были придуманы. Да, это были именно специально сделанные пулеметы под специальные патроны. Можно было пострелять для пробы из пулемета прилагающимися патронами. Но потом начинались неувязки. Настоящие патроны в стволы лезли, но пулеметы стреляли неточно. Заедали и быстро ломались механизмы. Главным недостатком было то, что пулеметы нельзя было пристрелять. Они стреляли неточно. Руслана чуть не положили прямо среди чеченских гор. Али из Африки сказал ему:

— Или ты в течение месяца достаешь другие пулеметы, или достаешь миллион. Или, — добавил еще он, — ты будешь убит на следующий же день после того, как пройдет месяц.

Али был очень зол. Он хотел даже сначала завалить Руслана сразу. Но сдержался. Он учился сдерживаться. В этот день расстреливали группу русских солдат. По глупости их не связали, а просто так выпустили в чистое поле. Решили проверить новые пулеметы. А до этого расстреляли все прилагавшиеся к пулеметам патроны. Русские бежали, а пули в них не попадали. У одного пулемета разорвало ствол, у другого заело патрон.

— В чем дело? — спросил Али. — Почему они еще не убиты?

А русские бежали к обрыву. Там внизу река. Можно прыгнуть с головокружительной высоты. Ноги у них заплетались от ужаса.

Руслан сам лег за пулемет. Ничего не вышло.

Тогда решил попробовать сам Али. Одна очередь прошла удачно. Несколько русских упали на землю совсем недалеко от обрыва.

— Ну вы чего? — сказал Али, — стрелять разучились? — Он опять прицелился. Палец потянулся к курку, потянул, еще… Раздался взрыв. У Али выбило глаз.

Теперь Руслан должен был ответить не просто бабками. Он должен был ответить жизнью за выбитый глаз африканского Али. Руслан и Лари должны были обязательно найти непосредственных продавцов этой партии пулеметов. И вот случайно нашли.

Семен продолжал спокойно есть пельмени.

— Это ты! — крикнул Руслан. И добавил: — Я тебя убью. Нет, сначала ты скажешь, кто заставил тебя дать мне бракованные пулеметы. Ты мне все скажешь! — крикнул он и ударил ногой по столу.

— Кэн aй хелп ю? — спросил Семен.

— Что? Что он сказал?! — Руслан взглянул на Лари, потом на девушек. Семена он как бы не замечал.

— Я не понимаю по-японски, — сказала Лена.

— А я по-китайски, — сказала Нина.

Руслан без приглашения сел за стол.

— Ты кто такая, сука? — спросил Руслан.

— Кто, я? — спросила Лена.

— Или я? — спросила Нина. Не давая Руслану ответить, она запела: — Нинка, как картинка с фраером гребет. Дай мне, Керя, финку, я пойду вперед. Поинтересуюсь, что это за Кент? Ноги пусть рисует. Нинка, это Мент. Я знаю. — И добавила: — Ты мент, что ли?

Руслан чуть не задохнулся от ярости.

— Я мент?! — показал он пальцем себе в грудь.

— Ну если ты не мент, то че лезешь с глупыми вопросами?

Семен доел пельмени и решил, что пора. Он выплеснул остатки бульона от пельменей прямо в лицо Руслану. Тот настолько сильно разозлился, что с первого раза не мог взять захват. А ведь когда-то он был чемпионом Европы по вольной борьбе.

Семен ударил ногой по пяткам Руслана. Боевик отчаянно закрутил руками. Но не удержался и грохнулся. Он был хорошо натренирован. Через секунду в его руке уже был пистолет. Он вытянул вперед руку. Ствол был направлен прямо в лоб Семену. Раздался выстрел, но пуля попала в ножку стола, который, наконец, упал на бок, а потом и вовсе перевернулся.

Семен упал на бетон и перекатился к стене, прежде чем вторая пуля попала в спинку стула, где он только что сидел. У бывшего спецназовца оружия с собой не было. Он ждал третьего выстрела. Бежать от тренированного боевика было бесполезно. Но как у этого Руслана хватило ума стрелять посреди города? Почти на центральной улице. Скорее всего, Руслан помнил, что он не в родных горах. Но тут просто нервы сдали. Ведь нельзя убивать этого парня. Только через него и можно выйти на поставщиков бракованного оружия. Надо успокоиться.

— Ладно, — сказал он, — я погорячился. Давай поговорим. — Но ствол Руслан держал наготове. Лари, который был с ним, держал на прицеле девушек. Да, ребята полностью контролировали ситуацию.

— Давай, сядем и поговорим, как люди, — сказал Лари.

— Сидеть не на чем, — ответил Семен, — стол сломан.

— Остроумный мальчик, — сказал Лари. И добавил: — Тогда посидим в другом месте. — И он неожиданно направил ствол на голову Лене. — Я выстрелю, если сделаешь еще хоть одно движение.

— Он действительно выстрелит, — сказал Руслан.

— Я боюсь, — сказала Лена.

— Он не выстрелит, не бойся, — сказала Нина. — Все чурки вруны.

— Он выстрелит, — повторил Руслан.

— Да стреляй, — сказал Семен и встал.

Раздался выстрел.

Лари выстрелил в голову Лене. Кровь обрызгала стол. Нина в ужасе закричала.

Семен сделал два кувырка в сторону Руслана. Тот успел три раза выстрелить за это время. Но не попал. Семен двигался по бетону зигзагами. Этого боевик Руслан не ожидал в такой напряженной ситуации. Семен ударил противника сначала в пах. Потом выбил пистолет из руки. Оружие упало недалеко от Нины. Она сделала два шага и подняла пистолет Руслана. Лари стоял, как замороженный. Его легкий кожаный плащ был обрызган кровью. Как мясник на бойне, подумала Нина.

— А мясников надо убивать! — крикнула она и разрядила в Лари пол обоймы. — Гад! Гад! Ты посмел убить мою лучшую подругу. Ублюдочное племя. — Она бросила пистолет и заплакала.

Руслан отошел после удара в пах и взял Семена за отвороты. Он бросил спецназовца так далеко, что тот собрал своим летящим телом два еще стоящих стола.

В восьмистах метрах от кафе находилось здание. Такое желтое, далеко не новое трехэтажное зданьице. В нем на втором этаже был кабинет Валентина Усольцева. Он был начальником Первого Отдела завода, где делали пулеметы. Валентин потерял все нити своей сложной комбинации по поставке бракованного оружия в Чечню. Ивана он то находил, то неожиданно терял. Тот исчезал самым невероятным образом. Хочешь — не хочешь, а поверишь в машину времени. Тот появлялся то на Зоне под Магаданом, то был профессором в Силиконовой Долине, то вдруг проходил в сводках погибших в боях под Эстэ.

На черной Волге Валентин выехал за ворота. Эти тачки недавно совсем сняли с производства. Так они достали простой народ. Спрос был равен нулю, а Волги все равно выпускали. Наконец-то от них избавились. Но если уж Волга есть, то ведь не выбрасывать же ее. Правильно? А тем более у Валентина была служебная Волга. Уж так он хотел Вэху. Или лучше джип какой-нибудь. Но пока что приходилось ездить на этой, вызывающей глубокую печаль машине.

Директор кафе пригласил его сегодня пообедать. Уже за сто метров Валентин увидел драку на летней веранде кафе. Он вынул бинокль. Стоп, стоп, стоп. Он узнал и Руслана, и Семена. Оба были в его списке. Оба были причастны к торговле оружием. Семен грабил джип с подставными пулеметами, а Руслан был представителем чеченской группировки в этом районе. Как только раздались выстрелы, Валентин вызвал группу захвата.

Руслана и Лари отвезли в больницу. До приезда группы захвата Семен успел сломать Руслану руку. Несмотря на несколько пуль, которые выпустила в него Нина, Лари был жив. Лену отвезли в морг. Но на следующий день ее там не оказалось. Валентин приехал туда утром, но Лены уже не было.

— Где она? — спросил Валентин. Но никто ничего не мог пояснить.

— Дверь была заперта, — сказал лаборант.

— Да даже если бы мы напились и остались здесь спать, она все равно не смогла бы уйти, — сказал напарник этого лаборанта.

— Почему? — задумчиво спросил Валентин.

— Ну потому что она была мертвая, — с усмешкой сказал парень.

— Неправильно, — ответил Валентин. — Не могла она уйти, если была мертвая.

— Она была мертвая, — упрямо повторил лаборант. — Да, у нее головы почти не было.

— Снесло на хрен выстрелом, — добавил второй.

— Ну, ладно, спасибо за информацию, — сказал Валентин Усольцев и вышел из отвратительно пахнущей лаборатории.

Лена вздохнула и осмотрелась. Было темно и странно пахло. Как в морге. Она поднялась с металлического стола и умылась. Лицо ее было, как новое. А точнее, как старое. Разве оно плохое было? Хорошее. Вот оно таким и осталось. Симпатичным, немного полным и треугольным. С вершиной вверху и двумя углами внизу. В общем, сексуальным. Такое лицо предполагает узкие плечи и широкие бедра.

Лена осмотрела единственного здесь покойника. Он лежал на соседней нержавейке. Безнадежен. Потом она присела и закурила. В пачке была единственная сигарета. Она хорошо это рассмотрела при лунном свете. Надо уходить. Курить-то нечего.

Она явилась к Валентину после обеда.

— Вы куда прете? — спросил Лену дежурный.

— Куда надо.

— Вам, че, назначено?

— Да.

— К кому?

— К этому, как его?

— Знаете, что? Идите лучше отсюда.

— Почему?

— Думаю, вы ошиблись. Вам в соседний вход.

— А что там? — спросила Лена.

— Там парк с каруселями.

— Вам работать надоело? — угрожающе спросила Лена дежурного капитана. — Я к Усольцеву.

— К Усольцеву? А разве вы его знаете? Разве он вас вызывал?

— Он сегодня утром искал меня.

— А как ваша фамилия?

— Я Лена Федорова. Вчера в меня стреляли. Но я совершенно ясно помню. Он меня искал.

В это время из кабинета вышел подполковник.

— Это он, — уверенно сказала Лена.

Да, это был Усольцев. Лену он знал не только по фотографиям. Когда-то давно он два раза был с ней в бане. Достаточно раскрепощенная дама. Она даже за столом, где они пили пиво с раками, не одевалась. Сидела совершенно спокойно с широко расставленными ногами. Хотя, конечно, за этими ляжками и массивным животом ничего больше нельзя было увидеть. Только прячущийся в складках черный треугольник.

— Пропусти ее, — сказал он капитану и опять открыл дверь своего кабинета.

Валентин внимательно рассмотрел Лену. Почти никаких последствий вчерашней стрельбы. Только небольшая царапина на виске.

— Как же это у тебя все так зажило?

— Дай мне сначала чего-нибудь выпить и сигарету, — сказала Лена.

— Жажда мучит?

— Ага. Пить очень хочется. Как после пожара.

— Или как после бани, — сказал Валентин. Разливая коньяк в два хрустальных стакана.

— Или как после бани, — спокойно повторила Лена. Она глубоко затянулась дорогим дымом. Потом сделала два хороших глотка коньяка. Он был очень дорогим, но она этого не поняла. Лена разбиралась только в сигаретах. А коньяк? Да лишь бы был побольше пяти звезд. Хотя Мартель она очень любила. Почему? Непонятно. Может быть, это просто передалось ей по наследству. Ее отец любил покупать Мартель и угощать им нужных людей. — Это Мартель?

— Нет.

— Знаешь, вчера я была человеком без лица, — сказала Лена и посмотрела сквозь коньяк в хрустальном стакане на свет. — Я прекрасно помню, — продолжала она, — в меня стрелял чурка. Раньше я его здесь не видела.

— Этот? — Валентин перевернул фотографию Руслана.

— Да, он был там, но стрелял другой. — Она посмотрела еще несколько фотографий. Но Лари среди них не было.

— Сейчас поедем в больницу. Ты посмотришь на этих ребят.

— Они в больнице? Но из больницы легко сбежать!

— Их охраняют.

Лена покачала головой.

— Я видела их всего один раз, но это очень лихие ребята. Боюсь, они уже сбежали.

Но Лена ошиблась. Руслан и Лари только еще готовились сбежать. Точнее, готовился Руслан. Лари лежал в реанимации. Но Руслан хотел и его забрать с собой.

Подполковник Усольцев позвонил, но в больнице было спокойно.

— Я же говорил, что там надежная охрана.

Лена промолчала и попросила налить ей еще коньяка.

— И еще сигарету, — добавила она.

— Потом. Лучше… лучше сначала разденься.

— Хорошо, — просто ответила Лена и быстро сняла с себя всю одежду.

Валентин повалили ее на стол. Он долго пыхтел, но ничего не мог сделать. Пот выступил у подполковника на лице. Несколько капель даже упали на пол.

— Ничего не понимаю. Расставь пошире ноги.

— Хорошо. Но я больше не могу.

Они еще долго возились на полу, пока, наконец, Усольцев не понял, что его дама Бесполая.

— Жаль, — сказал Валентин. Потом добавил: — Я так и знал. Иначе, ты бы не смогла выйти из морга.

— Чего же ты тогда полез? — спросила Лена.

— Сам не знаю. Не верил. Можно, я еще посмотрю?

— Да, смотри. Ой! — вдруг вскрикнула она.

— Что?

— Больно. Ой, ой, ой! Очень.

— А что случилось? Где болит? — Валентин забегал вокруг Лены. Принес стакан воды. Но тут же уронил его. Потому что она сказала:

— Кажется, я рожаю. Да, да, наконец-то это произошло.

— Сейчас я вызову Скорую.

— Не надо.

— Почему? — удивился подполковник.

— Вы не успеете. Примите их сами.

— Их? А ты… вы думаете, он будет не один?

— Кажется, их двое. Каждый хочет выйти первым.

— А как он выйдет?

— Не знаю. Может, через живот? — Она помолчала. — Мне почему-то думается, что они выйдут через бедра.

— Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами.

— Мы должны прижаться друг другу. Дети перейдут в тебя, и ты их доносишь. Как Зевс. В своих бедрах.

— Да не может этого быть, — сказал Валентин.

Но тут Лена затараторила:

— Давай, давай быстрей! Сейчас начнется!

Они прижались друг к другу. Усольцев даже не поинтересовался, почему Лена считает его отцом этих детей. Сразу не поинтересовался. Но потом все-таки спросил:

— Ты считаешь меня отцом этих детей? Почему?

— Последний раз мы с тобой были… — он начал высчитывать, когда они были в бане.

— Эти дети рождаются не через девять месяцев, а сразу. Поэтому их и донашивает отец. Ты понял?

— Нет, — ответил Валентин.

— Мы были с тобой сейчас.

— Сейчас? И сразу у нас появились дети?!

— Да.

— Я этому не верю.

— Ты хочешь, чтобы я обратись в партбюро вашей организации?

— Я не состою в партии.

— Как? Все состоят в этой… как ее?

— Не знаю.

— Не притворяйтесь. Ну, в этой, в медвежьей партии. Забыла, как она называется.

— Я тебе повторяю, я не партейный. Так что жаловаться тебе некуда.

— Ну и так доносишь. Тебе придется взять отпуск.

— По уходу за детьми? Мне не дадут.

— Значит, возьмешь без содержания.

— Зачем брать отпуск? Я не чувствую никаких неудобств. Только бедра стали мощнее. А ты уверена, что ОНИ там? — Усольцев хлопнул себя ляжкам.

— Осторожнее. Они в тебе. Неужели ты ничего не почувствовал?

— Успокойся, все я почувствовал. Ладно, я возьму отпуск. Только тебе придется выполнить одно поручение. Можешь ты для меня это сделать?

— А что это за поручение?

— Есть информация о… Как бы тебе это лучше объяснить? В общем, должен прибыть Космический Корабль.

— Понятно. А куда известно? — невозмутимо спросила Лена.

— Это сорок километров отсюда. Там есть одна деревня. Рядом с этой деревней кто-то купил большой участок Земли и устроил Приют для собак и кошек.

— И туда прибывает настоящий Космический корабль?

— Да, и локаторы, и экстрасенсы дружно указывают именно на это место.

Раздался телефонный звонок. Подполковнику сообщили, что Руслан сбежал.

— А второй?

— Второго он хотел забрать, но не смог.

— Что значит, не смог? — спросил Валентин.

— Этот Руслан убил двоих наших.

— Вот падла, — выругался Валентин.

— Тебе нельзя нервничать, Валя, — сказала Лена. — Убежал и черт с ним. Эти иностранцы всегда будет от нас бегать. Меня больше интересуют мои друзья. Семен и Нина.

— Они в КПЗ.

— Ты должен позвонить, чтобы их выпустили.

— Но…

— Быстрее, пожалуйста. Давай, давай, давай!

Валентин набрал номер и услышал, на КПЗ только что было совершено нападение.

— С какой целью? — спросил Валентин. Хотя он уже знал ответ.

Ответил сам начальник милиции Козырев.

— Они эта, Валентин, похитили двоих. Спецназовца и девушку, которых привезли вчера.

— Они, ты говоришь? Сколько их было?

Козырев что-то промямлил. Потом добавил:

— Он был один. Он убил одного нашего и ранил троих. Вооружен был, как самый настоящий террорист. Узи, помповуха, два пистолета, за спиной гранатомет.

— Откуда у него столько оружия?

— Это вам лучше знать, — ответил начальник милиции.

— Узи и Иглу мы не производим, — ответил начальник Первого Отдела завода. Просто смешно, — добавил он, — вы не можете оказать сопротивления одну бандиту.

— Мы не ожидали.

— Позор! По кабакам надо меньше ходить.

— Ты сам бы поменьше трахался.

— Что?! Что ты сказал?

— Я это, имел в виду.

— Ты испортил мне брачный период, — сказал Валентин. — Надо думать, прежде всякую дуру гнать.

— А что я такого сказал? Ты сам первый начал… — Но в трубке уже были только длинные гудки.

Конечно, Козырев не знал, что Усольцев вынашивает детей. Он просто так сказал. Все они время от времени таскаются по кабакам. Непонятно, на что спецслужбовец обиделся.

— Что случилось? — спросила Лена. — Ну, говори! Что с моими друзьями? Их уже осудили?

— Нет, — он вздохнул, налил себе коньяка и взял сигарету.

— Тебе нельзя волноваться, дорогой, — сказала Лена.

— Почему?

— У тебя дети.

— Дети? Какие еще дети? — Он опять хлопнул себя по ляжкам, потом по лбу. — Точно, у меня дети.

— Ты в следующий раз хлопай себя только по лбу, — сказала Лена. — Так нельзя. Вдруг им больно. А ты все хлопаешь и хлопаешь. — Она сама выпила, налитый Валентином коньяк и закурила сигарету. — Обещай мне, что будешь относиться к себе внимательно. Тебе скоро рожать.

— Ты знаешь, когда это будет?

— Думаю, твое счастье продлится месяц.

— Точно?

— Точно. У меня в крови эта информация. Ну, плюс — минус неделя. Честно, увидишь. Бери отпуск и уезжай на дачу. У тебя есть хоть дача?

— Есть. Она как раз находится недалеко от Пантелеево.

— А что такое Пантелеево?

— Я тебе говорил, там находится приют для собак и кошек.

— Ах, там! Твоя дача далеко от Приюта?

— Десять километров в сторону.

— Десять? Десять это далеко. Думаю, там тебе будет спокойно. Бери отпуск, и мы едем туда. Ты будешь вынашивать наших детей на даче, а я узнаю все про КК. Ну, про Космический Корабль. Че тут не понятного?

Валентин в течение нескольких часов полностью оформил отпуск. Благо на его место метило два человека. Оба только и мечтали, когда Валентин Александрович уйдет в отпуск. Они надеялись себя проявить за этот месяц. Надеялись, что тогда подполковника Усольцева отправят, наконец, на пенсию. Ведь он уже как год, мог быть уволен на пенсию. Вот когда жизнь-то начинается. Дача, цветы, дети. Может быть, жена хорошая. А она всегда хорошая, если ей всё простить.

Руслан не имел в этом городе хороших знакомых. Не было у него здесь и тайника с фирменным оружием. Но однажды он был во дворе у директора хлебозавода и видел сарай из красного кирпича. Хорошо в таком сарае оружие прятать, подумал Руслан.

И оружие действительно было в подвале этого сарая. Собаки во дворе не было. Руслан сломал замок. Набрал целую сумку оружия и ушел бы спокойно, если бы директор хлебозавода Калиниченко не вернулся домой. На этот день было запланировано слияние хлебозавода и мясокомбината. А Калиниченко забыл свои акции дома. Он должен был доказать, что является главным акционером хлебозавода. Он уже запер дверь дома и, насвистывая, двинулся к воротам. Вдруг ему показалось, что дверь сарая открыта. Не может быть. Неужели сегодня утром забыл закрыть?

Калиниченко обернулся.

— Открыта!

Но утром он в сарае не был. Вчера? Что было вчера? Он хотел запереть сарай, но передумал. Махнул рукой и уже двинулся к воротам, когда Руслан споткнулся обо что-то и задел висевший на стене медный таз. Он упал.

Тогда Калиниченко вернулся. Он как-то равнодушно и нехотя шел к сараю. Как будто это кошка или крыса уронила тазик. Директор сунул руку под мышку. Пистолет был на месте. Как только из двери появился Руслан, Калиниченко выстрелил. Боевик от неожиданности упал назад в сарай. Директор быстро запер дверь. Но Руслан был не убит. Он скоро очнулся. Калиниченко стрелял в него из газового пистолета. Тут надо Магнум с собой носить, а он с газовым сунулся. Иметь столько фирменного оружия и носить газовый пистолет.

Руслан увидел в проеме туманное лицо. Он выстрелил, с трудом поднялся и вышел из дома.

Калиниченко казалось, что он улетел на небо. Хотя с какой стати? Говорят, предпринимателей на небо не пускают. Значит, он просто спит. Че-то никак не удается проснуться. Директор хлебозавода пошевелил рукой. Ни с места. Но вот указательный палец на его руке дернулся. Ну, слава богу, значит жив.

А то бы в нашем хлебном не продавали хорошую колбасу местного мясокомбината. Объединение очень важная вещь для больших боссов. Правда, индивидуальным предпринимателям от этого не легче. Ну так разве не так и должно быть?

Руслан вышел на дорогу. Здесь был крутой подъем. Точнее, спуск, если ехать в сторону Пантелеево, к приюту кошек и собак. Но пока что Руслану надо было к тюрьме. Пантелеево его вообще не интересовало. Его кинули с оружием. И сейчас эта проблема была для него проблемой жизни. Точнее, смерти. Или, или. Быть или не быть. Жить или не жить. И никаких знаков вопросов.

Руслан много раз поднимал руку, но ни одна машина не остановилась. Тогда он прямо шагнул на асфальт прямо перед идущим вверх на большой скорости темно-синим Ленд Крузером. Лысый мужик затормозил. Он выругался и сказал, что ни за что не повезет в город обнаглевшего гастарбайтера.

— Иди в горы! И скажи спасибо, что я не раздавил тебя, как лягушку. Ты меня понял, амиго? — И он уже включил скорость, чтобы ехать дальше, но Руслан вежливо попросил директора сахарного склада Геннадия Викторовича Елизарова задержаться только еще на несколько секунд. Геннадий Викторович был сегодня очень добр. Он только что получил сто восемьдесят тонн сахара по одиннадцать рублей за кило. Почему так дешево? Пришлось отказаться от красивой пушистой любовницы. Такая была девушка! Но жена категорически потребовала бросить эту сладкую даму. Пришлось подчиниться. Ведь именно жена Елизарова была крупнооптовым поставщиком сахара в этот город. Элеонора была дочерью бывшего Первого Секретаря Горкома и получала этот сахар почти бесплатно. Так, прикрывала иногда реализацию небольших партий героина. А что здесь особенного? Не все же другим иметь бабки с наркоты. Да, все правильно. Все было хорошо. Только в последнее время ее достала Таня, красивая любовница мужа. И этот лысый баран не поддавался ни какие уговоры. Буду и все тут! А кто меня будет трахать? Кто, я тебя спрашиваю, гад ползучий?!

— Найди себе любовницу, — ответил Геннадий Викторович.

— Я пробовала. Не очень-то мне это понравилось.

— Тогда любовника.

— Ты мой любовник. Как ты не понимаешь, что я люблю только тебя?

— Ну, хорошо. Только мне нужен сахар по десять рублей за килограмм.

— По одиннадцать.

— Согласен.

Таким образом, Таня осталась без содержания и вынуждена была на днях отправиться на заработки в Москву, а в некоторых магазинах города появился дешевый сахар.

— Любовь, наркотики и сахар — три вещи совместные, — сказал Элеоноре Геннадий Викторович, застегивая пуговицы на своей белоснежной рубашке.

Они провели друг с другом три великолепных часа. За это время Елизаров успел вспомнить всех своих любовниц. Теперь у него было прекрасное настроение. Он выключил Драйв на автомате.

— Ну что еще? — брезгливо скривив губы спросил он. Руслан подошел к окну джипа. Геннадий нажал кнопку, и стекло еще чуть-чуть опустилось. Автоматика. Везде одна автоматика. Вот японцы, мать их.

— Хорошая машина, — сказал боевик.

— Да, я только что купил ее, — сказал Гена. — Всё?

— Нет. Я тоже хочу…

— Такую же? — рассмеялся Елизаров и еще ниже опустил стекло. — Вы уж совсем обнаглели…

— Я не хочу такую же машину.

— Это меня радует, Тебе лучше всего подошел бы осел.

— Я хочу эту тачку.

— Э… эту? — Геннадий резко открыл дверь, пытаясь сбить противника. Но Руслан уцепился за дверь. Другой рукой он выкинул из машины Елизарова.

Боевик точно бы устроил этому распространителю сахара потерю сознания. А то и застрелил бы. Но Ленд Крузер на большом уклоне покатился назад. Руслан побежал и запрыгнул внутрь. Как на осла. Как на лошадь. Это раньше были ослы и лошади. Теперь мы ездим на джипах.

В милиции он, не глядя на дежурного, прошел прямо, потом повернул направо.

— Где КПЗ? — спросил он у первого встречного. У дежурного спрашивать было нельзя. Тот сразу начал бы выяснять, кто он и зачем ему КПЗ. А так встречный лейтенант просто кивнул в обратную сторону:

— Там.

Руслан попросил сержанта открыть одну камеру. Чтобы тот не задавал лишних вопросов, сунул пятьдесят баксов. Тот, конечно, и не думал, что это боевик какой-то. Думал, что милиционер. С бородой и милиционер? Ах ты, Васька, Васька! Как деньги-то разум затмевают.

— Следующую.

— Сле… А кто вам нужен? — спросил сержант Вася. Вчера он пролетел. Обещали Васю взять компаньоном в кафе, но кинули. Взяли другого мента.

— Этот, как его?.. Только вчера привезли. Ну, как его?

— Ах, этот! Как его? — спросил Вася и протянул руку. Как кардинал для поцелуя. Только ладошкой кверху. Такой умный Вася. Ему бы своё кафе иметь, а не бродить тут по пропахшему мочой коридору.

Руслан вынул еще полтинник, но пока что держал его в руке.

— Да, давайте, давайте. Он в третьей камере, а она в пятой.

— Сначала выведи ее.

Нина вышла из камеры, посмотрела по сторонам. Но Руслана она не узнала. Она даже подумала, что это тоже заключенный. Только когда вывели Семена, она крикнула:

— Семен! Здесь что-то не то! Этот тот самый иностранец!

Семен ударил Руслана ногой в грудь, но Вася тут же приставил пистолет к его голове.

— Еще одно движение и я стреляю, — сказал Вася. А Руслан тут же оглушил Васю помповым ружьем.

— Оба пошли вперед, — сказал Руслан. Он убрал ружье в сумку, а в карман кожаной куртки демонстративно положил блестящую Беретту. — Если окажешь сопротивление, всех здесь положу. Ты понял? — Руслан обращался к Семену.

Они вышли и спокойно уехали бы, но Вася очухался, и поднял тревогу. Руслан сразу выстрелил Васе в живот. Потом ранил дежурного капитана и еще двоих автоматчиков. Никто из милиционеров даже не видел, на чем он уехал. Мало того, никто кроме дежурного, Васи и тяжело раненых автоматчиков его не видел. Был еще тот лейтенант, который показал Руслану дорогу. Но он уже ушел домой. Кого искать поэтому никто просто не знал.

Руслан толком еще не знал, куда везти Семена и Нину, когда увидел красную Ауди с Леной за рулем. Она направлялась в Пантелеево.

Семена и Нину Руслан приковал наручниками к полу. Просто зацепил наручники за нижние крепления сидений. Теперь Семени и Нину даже не было видно. Правда, была опасность проверки на посту ГАИ. Тогда бы могли спросить, почему люди прикованы к полу джипа, а не сидят, как положено, на сиденье. Но Руслан знал, что стационарных постов здесь нет. Да и отстегнуть их можно, в крайнем случае. Только надо будет заранее остановиться.

На ляжках у Лены остались кровавые полосы, похожие на заживающие царапины. Они не болели, но немножко чесались. Как заживающие болячки. Лена дымила мальбориной, перекатывая ее из одного угла рта в другой. Левой рукой придерживала руль, а правой поглаживала свои толстые ножки. Она умудрялась еще петь песню. Правда, разобрать не только слова, но даже сам мотив, могла только она сама. В каких-то интересных местах Лена даже поднимала над рулем левую руку, чуть-чуть задерживала ее в воздухе и щелкала пальцами. Потом опять опускала на бархатный японский пластик. Но это только злые языки говорят, что немцы стали использовать японский пластик в своих Ауди. Может быть. Перед одним из поворотов Лена не успела опустить руку на руль. Пришлось быстро выправлять траекторию движения. Ауди вильнула. Лена автоматически посмотрела в зеркало заднего вида. Темно-синий Ленд Крузер мелькнул и исчез за поворотом. Кто бы это мог быть?

Уже начало темнеть, когда Лена подъехала к месту, которое по ее мнению должно было называться КОШКИН ДОМ или DOG HOUSE. Но прямо по арке большими красивыми желтыми буквами с изумрудной окантовкой было изображено:

З В Е З Д А С О Б А К И

Где-то я уже это слышала, подумала Лена. Она посигналила.

Вышел пожилой мужчина с белой бородой и суковатой палкой в руке. Он нажал кнопку на пульте и ворота сами начали открываться. Только после того, как машина въехала, он спросил:

— Собаку или кошку привезли?

— Да, кошку.

— О, красивая, — сказал сторож. — Как звать?

— Миси.

— Миси, — повторил мужчина. — Хорошее имя. Ну, давайте ее мне.

— Нет. Я поживу здесь с ней. Пусть моя киска привыкнет.

— А! Значит, вам нужен отдельный домик?

— Или отдельный, или с кем-нибудь на двоих, — ответила Лена, как ее научил Усольцев. Ведь домиков не так много. А слухи о прибытии Космического Корабля распространялись очень быстро. Если бы все им верили, здесь бы уже давно не было мест.

— Есть хорошая комната в домике на двоих, — сказал мужчина.

Лена согласилась. По пути к домику она спросила, кто живет с другой стороны.

— Кто там живет? — переспросил дедушка.

— Да. Кошка или собака?

— Собака.

— Одна?

— Одна бы здесь не жила. Для оставленных животных у нас предусмотрены полу-персональные вольеры.

— Отдельных клеток на всех не хватает? — спросила Лена.

— Хватает. Но многие хотят жить небольшими группами. Веселее.

— Не дерутся?

— Иногда приходится разнимать. Но в общем, все у нас здесь живут дружно. У нас ведь здесь есть свой академик.

— Академик? Серьезно? — удивилась Лена. — Он их лечит?

— Ну, лечит его помощница большей частью. А он изучает психологию наших постояльцев. Впрочем, я здесь сам не очень давно. Вы сами все увидите. Недельку поживете и все увидите. Вы останетесь на неделю?

— Не знаю. Возможно.

— У нас здесь есть хороший ресторан. Видео в каждой комнате. А в вашем домике живет стаффодширский терьер. С отставным полковником, — добавил он.

Лена пустила вперед недовольную кошку. Та прищурила глаз, резко повела хвостом в разные стороны и залезла под диван.

— Что-то ей здесь не нравится, — сказала Лена. — У вас нет другого домика?

— Да все нормально, — сказал сторож, — сейчас она вылезет и начнет обследовать пространство.

— А если не вылезет?

— Давайте выпьем чаю. И если она не вылезет, пока мы пьем чай с коньяком, я вам предоставлю другой домик. У вас есть коньяк?

— Есть.

— Какой?

Странный сторож, подумала Лена. Чай ему подавай, коньяк. Она хотела сказать, что так и до секса недалеко, но сдержалась.

— Мартель.

— Я люблю Мартель.

Лена хотела сказать, что не будет открывать свой любимый коньяк ради какого-то охранника, но тут Миси вылезла из-под кровати и радостно замурлыкала. Она начала быстро ходить по дому и обнюхивать все углы.

— Смотрите, ей здесь понравилось, — сказала Лена.

— Это надо обмыть, — сказал сторож.

— Да, конечно. Мы обмоем это вдвоем. — И добавила: — А вы возьмите вот это за услуги. — Она вынула из чемодана бутылку водки.

Сторож взял ее и молча удалился. Он работал недавно, но знал, что злить здешних клиентов нельзя. Неделю назад он вот так напросился в гости к одному солидному мужику, а тот, в конце концов, спустил на него овчарку. Здесь уже жило несколько десятков людей, которые привезли своих любимцев в приют, но так и не смогли с ними расстаться. Многие развелись с женами, которые были против собаки, и остались жить здесь. Другие расстались с мужьями и построили себе коттеджи рядом со ЗВЕЗДОЙ СОБАКИ. Теперь этого сделать уже было нельзя. Цены здесь стали выше, чем на Рублевке. Почему-то все поверили слухам о Космическом Корабле. Да, наверное, потому что слишком долго в этом городе распространялась информация о необыкновенных экстрасенсах, временных переходах, волшебных воскрешениях мертвых жен и мужей. Почти все откуда-то знали о существовании камня Звезда Собаки.

Все, кто уже приехал сюда. Большинство пока в такие вещи не верило. Но скоро, скоро, здесь будет не проехать, и с трудом можно будет пройти.

Лена заказала в домик суп с говяжьими ребрышками — Только не забудьте добавить туда картофель, базилик и…

— И?.. — услышала она в трубку.

— И перловку.

— Может быть рис пойдет?

— А вы кто?

— Я шеф-повар. Возиться не хочется с перловкой. Обычно я сначала варю ее в двух водах и только потом добавляю в суп.

— Можно и в одной.

— Вода все равно получается фиолетовой.

— Видимо, вы очень хороший шеф-повар.

— Да. Может тогда с рисом?

— Нет, нет, я хочу что-нибудь диетическое. Пусть будет перловка. Готовьте и вспоминайте обо мне. Кстати, меня зовут Лена.

— Очень приятно, — ответил шеф, но сам не представился. Просто со злостью положил трубку.

Шеф-поваром в Приюте была Екатерина Литовская. Правда, в мужской одежде. Она к этому уже так привыкла, что иногда и сама забывала, кто она — мужчина или женщина. Литовская хотела устроиться в приют начальником охраны, но он здесь уже был. Вакансия была только на шеф-повара. Пришлось в Москве стажироваться целый месяц в Арбатском кабаке. Там кухня была такая южная ананасно-банановая. Всем нравилось. И там нравилось, и здесь. Директором ресторана была Лиза Бергман. Она приехала в приют, когда здесь не было не только ресторана, не было еще ни одного коттеджа. Она просто решила скрыться куда-нибудь от Итальянца. Хотела уехать за границу. Но надо было куда-то деть собаку. Жаль было расставаться с любимым псом. И дети плакали. Но она уговорила их.

— Мы отдадим Ваську на время. Как только устроимся в Аргентине, там сразу заберем его к себе. Я вам обещаю.

Они привезли своего морщинистого Ваську. Он сидел в клетке и смотрел на них ничего непонимающими глазами. Дети начали плакать. Так плакали, так плакали, что хозяйка Приюта сказала:

— Нам нужен будет директор ресторана. Оставайтесь здесь.

— А вы меня знаете?

— Да, вы были директором Мумии.

— Ну, кому здесь в лесу я нужна?

— Здесь будет ресторан. Я вам обещаю. А пока что, — продолжала Ирина Викторовна, — вы будете помогать мне.

— А что я должна буду делать?

— Вы будете моим заместителем.

Лиза Бергман осмотрелась. Кругом был лес, где-то далеко огороженный голубой металлической сеткой и несколько десятков вольеров. Они тоже были сделаны из этой голубой сетки. Сами хозяева жили в небольшом только что выстроенном домике из свежих бревен.

— Через неделю у вас будет такой же. А хотите больше, — сказала Ира.

Гиви исчез и никто этого не заметил. Он просто выпал с площадки. Летнее кафе было пристроено к ресторану на высоте чуть больше метра. Семен толкнул его плечом и Гия, как бревно упал на землю. Он хотел подняться, но тут же вскрикнул от боли. Рука была вывихнула. Он потихоньку, потихоньку заполз за угол, потом прошел девятиэтажку и сел на маршрутку. Но домой, на съемную квартиру не пошел. Пригласил одну девушку для отмаски, чтобы лишний раз не спрашивали, зачем он решил снять номер в гостинице, если у него уже есть целый дом. Ведь все же почти все знают.

Утром он оставил даму без кофе. Встал пораньше и зашагал к дому. Гия заглянул в крайнее окошко. Кажется, кто-то есть. Он подкрался к двери — замок. Гия заглянул в другое окно. К батарее кто-то был прикован наручниками. Он прижался лбом к стеклу.

Это были Нина и Семен. Но Гия не узнал их. Он отошел от дома, стрельнул сигарету, затянулся и задумался. Кто бы это мог быть? Гия опять вернулся к дому и решительно снял замок.

— Это вы, я так и думал, — сказал он, когда, наконец, разглядел Нину и Семена. — Прелестная парочка. — Оба они были в голубых джинсовых костюмах фирмы Монтана.

— Вам бы шляпы еще ковбойские, совсем бы были похожи на жителей дикого Запада. — Он взял чашку и подвинул поближе к себе кофеварку. — Я заварю кофе? Вы ничего не имеете против? Я так и думал.

— Мы тоже хотим кофе, — сказала Нина.

— Не думаю, что в моих интересах угощать вас кофе, — сказал Гия.

— У вас на хвосте милиция, — сказал Семен.

— И что это значит? — Гия ошпарил себе палец кипятком и запрыгал на месте.

— Ты пососи, — сказала Нина.

— Что?

— Палец свой пососи. Легче будет.

— Пожалуй, я сделаю ему кофе, — Гия показал на Семена, — а ты… а ты перебьешься. — Вообще-то он думал о том, как дать задний ход. Ситуация становилась слишком опасной. А он не хотел записываться в профессиональные бандиты. Завалят. Ох, завалит кто-нибудь. Не те, так другие. — Боюсь, как бы нас всех тут не завалили, — Гия подал Семену чашку.

Семен сделал глоток и передал чашку Нине. Потом сказал:

— Оцепишь от батареи.

Гия медлил.

— А где Руслан? — спросил он.

— Его здесь нет, — невозмутимо ответила Нина.

— Давай, давай, Гиви, рожай, — Семен передал ему пустую чашку, — ищи ключ.

Ключ от наручников Руслан положил на стол. Его и искать не надо было. Просто Гия поставил поближе кофеварку и загородил его.

— Посмотри на столе, — сказала Нина, — кажется, он оставил ключ от наручников на столе.

— Если ты не будешь шевелиться, — сказал Семен, — вернется твой друган и кончит нас всех.

— А меня-то за что?

— Ну как за что? Никому не нужны лишние свидетели. Ты ведь не настоящий бандит, не правда ли, Гиви?

— Он приедет и скажет, чтобы ты убил нас. А ты не сможешь, — сказала Нина. — Тогда и тебя он поставит раком. — Она уже начинала злиться.

— Знаете что? Думаю, я смогу вас ликвидировать. Вы мне надоели.

Он вышел, хлопнув дверью. Потом Гиви опять приоткрыл дверь и крикнул:

— Особенно тебя я бы ликвидировал. Это точно. — Дверь опять закрылась.

— Кого из нас он имел в виду? — спросила Нина.

— Обоих, — ответил Семен.

— Ладно, — сказал Гия. Он бесшумно вошел в первую комнатку и стоял за перегородкой, подслушивал. — Окей, окей. Я не буду вас валить. Но мне очень нужны деньги. Сколько вы мне заплатите за свободу? Мне надо тридцать тысяч долларов. Как, осилите?

— Я обещаю… — начала Нина.

— С тобой разговор особый, — Гия махнул рукой, — откуда у тебя бабки.

— Ладно, — сказал Семен, — ты получишь двадцать пять тысяч долларов.

— А почему не тридцать? Впрочем, ладно, я согласен. — Гия посмотрел на себя в зеркало, поправил галстук. — Не будем мелочиться в такой ответственный момент.

Он поискал ключ на столе, но не нашел. Наконец, Гия догадался подвинуть кофеварку, и ключ блеснул, как клад. Он отстегнул Нину и потащил на улицу.

— Ты что? — спросила она.

— Я тебя хочу! — ответил Гия.

— Да пусть меня убьют чеченцы, но я больше тебе не дам. Ты наглый ублюдок. Ты меня понял? И не жди.

Они зашли в сарай.

— Пристегни меня опять.

— Нет.

— Я тебе не дам ни за что.

— Тогда Семен умрет. Приедет Руслан и грохнет его. А ты можешь идти на все четыре стороны. Все, иди.

— Я не могу.

— Почему?

— А что Семен скажет?

— Ладно, только ты ему ничего не говори. — Конечно.

Они упали на сено и долго барахтались.

Наконец, Нина спросила:

— Может, хватит?

— Еще один раз и все, — ответил Гиви.

— Один уже был. Два уже было. Ты что? Хватит, хватит!

— Еще всего один раз и пойдем. А то…

— Что, а то? Хватит меня шантажировать.

— Я не шантажирую. Просто необходимо, чтобы я хорошо себя чувствовал. Я бы хотел только еще один раз.

— Смотри. Это точно будет последний.

Но ничего не вышло. В сарай влетел Руслан. Он сказал, что Гиви совсем чокнулся на этом сексе.

— Быстро валим, что ли, и уходим? — спросил Гиви.

— Я еще их не допросил. Я сейчас слетаю в одно место, а потом отвезем их в лес.

— Можно и здесь допросить.

— Кричать будет, слышно будет.

— Можно рот заклеить.

— Не понимаешь. Не слышно будет, как кричит.

Нина молчала.

Руслан повернулся и пошел к воротам. Прежде чем закрыть калитку он сказал:

— Не забудь опять приковать ее к батарее. — Нина вздрогнула вместе хлопком двери.

— Что же нам делать? — спросил Гия. — Я решил вам помочь. С этим Русланом я обязательно попаду в тюрьму. Или нас убьют.

Он отстегнул Семена и сказал, что сейчас подъедет на машине.

Пока не было Гиви, Семен пил кофе чашечку за чашечкой и потирал запястья.

— Ему нельзя доверять, — наконец сказал Семен. — И да, — добавил он, — отряхни с себя сено. — Он снял маленькой кофейной ложечкой толстую пенку с кофе и сказал: — Ну что ты стоишь, как будто тебя только что трахнули.

— Я тоже себе сделаю кофе, — сказала Нина и наполнила сетку Эспрессо Картье Нуар. — Я бы взяла эту немецкую кофеварку высокого давления с собой. Вкусный кофе получается, правда?

Гия подошел к гостинице, где ночевал. Она находилась в полукилометре от его дома. Какую тачку взять? — подумал он. Лучше бы конечно, Лексус. Но серебристые Лексусы ему не нравились. А других здесь не было. Только и был один серебристый. Неверно, какого-нибудь директора завода. А точнее, его дочки. Теперь мода. Недавно всем победителям олимпиады подарили такие.

Гия подошел к серебристому дизельному Фольксвагену 76 года и тронул дверцу. Открыта. Но ключа не было. Он сцепил провода, но, видимо, не те, потому что полетели искры. Гия посмотрел в окно. Какой-то мужик остановился и смотрел на него, как на новые ворота.

— Что надо? — спросил Гия, открыв дверь.

— Послушай, амиго, дай десятку, — сказал мужик. — Я скажу, как ее угнать.

— Иди отсюда. Я без тебя разберусь.

— Эта машина раньше была у меня. В ней есть секрет. Не заведешь.

— А зачем мне ее заводить? Я поеду на своей Лексусе, — сказал Гия.

Он залез в Лексус. Ключи были на сиденье. Завел и поехал. Мужик только удивленно почесал под носом.

— Поехал на своей Лексусе, — сказал он мрачно. Как будто сам когда-то обучал Гию русскому разговорному. Но не доучил.

Гия спокойно доехал до дома на серебристом Лексусе. Никто за ним не гнался.

Нана, как увидела Лексус, отняла у Гии ключи.

— Ты чего? — спросил Гия.

— Он мой.

— У тебя нет прав, — сказал Семен. — Я поеду.

— Ты поедешь, — сказала Нина. И тут же добавила: — А я поведу.

По дороге чуть не врезались в милицейскую Семерку.

— Дай, я сам сяду за руль, — сказал Гия.

— Полай. Ну. Не дам, сказала.

— Менты в кювете, а ей хоть бы что. Хоть ты ей скажи.

— А что я могу ей сказать? — ответил Семен. — Что не надо ментов давить? Так она и сама это знает. — Знаешь ведь? — Семен хлопнул Нину по плечу. И она опять чуть не врезалась во встречную тачку.

— Бросьте вы, мы так разобьемся, — сказал с заднего сиденья Гия.

— Я думаю, нам надо ехать в обратную сторону, — сказала Нина. — Что нам делать в Москве? Да и Гаи сейчас будет. А у меня нет прав.

— Дай, я поведу, — сказал Гия.

— У тебя есть права?

— Есть.

— Покажи.

— Сегодня не Казанская.

— Понятно. У тебя нет прав.

— Есть. Просто с собой нет.

— Это все равно, что их вообще нет. Какая разница? Гаи спросит права, а ты скажешь, что дома, у мамы забыл? Нет ведь. А это значит, я сама поведу. — Она остановилась, резко сдала Лексус назад и поехала в обратную сторону.

— Куда ты едешь? — спросил Семен. — Там менты на дороге.

— Какие еще менты?

— Которых ты сбила в кювет.

— Я не сбивала. Они сами туда улетели с испугу. — Она засмеялась. — Объедем другой дорогой, — добавила она. — Менты нас будут искать здесь, а мы будем с другой стороны города.

— Что нам делать с другой стороны? — спросил Гия.

— Клопа трахать, — ответила Нина. — В бане будем мыться у Мишки. Мне кажется, я давно там не была. — Она помолчала и добавила: — Или можем ехать на этом Лексусе на край света. Я не против.

Когда Руслан вернулся, около дома уже была милиция. По свежим следам искали Лексус. Но Руслан подумал, что это за ним, и кинул гранату.

Люди от двух милицейских машин упали в стороны.

В городе был объявлен План Перехват. Но Руслана в этом городе уже не было.

Итальянец подъехал к берегу на мотоцикле. Он был старый, и от него приятно пахло бензином.

— Что это такое? — спросила Екатерина и даже поморщилась.

— Это? Харлей Девидсон, — Итальянец широко улыбнулся — Хотел взять Мерс. Ну как обычно. А тут вдруг подвернулась эта тачка моей мечты.

— Ты думаешь, я поеду с тобой на юга на этом мотоцикле?

— Тебе не нравится? Ты можешь положить свои прекрасные длинные ноги прямо на бензобак.

— И куда мы поедем? — Екатерина, наконец, соизволила перевернуться на спину. — В Судак?

— Зачем нам это? Поедем во Флориду.

— Во Флориду?! Отлично. А потом я хочу в Канаду. Только на мотоцикле, наверное, будет холодно. Как ты думаешь? И знаешь что, — добавила она, — я не могу.

— У меня ведь здесь собака. Или ты не знал, что здесь все с собаками?

— Я думал, у тебя кошка. Кошка бы уместилась на этом Харлеее Девидсоне. Или маленькая собака. А у тебя, наверное, овчарка. Я угадал? У тебя немецкая овчарка.

— Да, ты прав. Надо было брать Мерс. Или этот, как его? С воздушным охлаждением. Забыла, как называется.

Так и пришлось поставить этот Харлей в гараж. Но и ничего другого, кроме Мерса Итальянец брать не хотел.

— Тогда пусть это будет красный кабриолет, — сказала Екатерина.

— Я не уверен, есть ли в красном кабриолете место для немецкой овчарки, — сказал Итальянец.

Да и нужна ли нам овчарка на Черном Море? Везде народ. Нас к воде не подпустят. Я так могу подумать, что без собаки тебе со мной будет скучно. А?

— Я — дама с собачкой.

— Значит, собака тоже будет спать с нами?

— Ну, если только захочет.

Итальянец грустно улыбнулся.

— Надеюсь хоть, собаку мне это… а? Трахать не придется?

— Не беспокойся, до этого дело не дойдет, — сказала Литовская. И добавила: — Мы не в Швецию летим. — Она потянулась. — Я уверена, нам не будет скучно. Ну, иди ко мне.

— Давай не будем пока этим заниматься.

— А когда?

— Только дома. Мы должны попасть на Новую Землю.

— Так ты не в Канаде хочешь купить дом?

— И даже не во Флориде. Нет, то есть, конечно, в Канаде, но только на Новой Земле.

Они уже были на другой Земле. Только пока не замечали этого. Молодая девушка, помощник шеф-повара с полотенцем в руках вышла на берег, чтобы позвать Литовскую и увидела розовый шар. Он постепенно расплющивался по краям. Скоро багровый восход растянулся от края до края и занял весь горизонт.

Ни Литовской, ни Итальянца не было на берегу реки. Только желто-красный надувной матрац бился в воде у берега.

— Ой! — воскликнула девушка. — Неужели Космический Корабль прибыл?!

Кажется, она должна была бы удивиться прибытию КК. Но здесь все скорее удивились бы обратному.

Сегодня ей придется самой готовить обед.

— Здесь хорошее место, — сказала Екатерина, — давай свернем.

— Давай мы будем ехать, и ехать, пока бензин не кончится. Начнем жизнь заново, — сказал Итальянец и добавил: — Как ты думаешь, это Канада?

— Думаю, для Канады здесь слишком тепло. Здесь никогда не бывает снега.

— Наверное, это Флорида.

Они остановились у дома, который находился посреди большого лесопарка. Дом был прямоугольный двухэтажный из темно-шоколадного кирпича. Гараж на три машины, озеро.

— Нам не надо строить бассейн, — сказала Литовская. — Здесь большое озеро. Ты купил этот дом? Где ты взял деньги? Украл?

— Здесь не воруют, сказал Итальянец.

— Ты уверен?

— Мне так кажется.

В доме был большой бар. Они сразу выпили кофе с коньяком, а потом допили и всю бутылку коньяка.

— Я хочу есть, — сказала Екатерина. — Ты меня слышишь, Александр.

— Я не Александр.

— А кто ты?

— У нас новые документы.

Он порылся в сумке и достал два водительских удостоверения. Одно он протянул Литовской.

— Это мне? Это я? — она всмотрелась в объемную фотографию. — Как живая. А почему волосы белые? Лучше бы соломенные, как у блондинки. А? Я здесь похожа на богатую проститутку.

— Или тебе нравится? — спросил Итальянец.

— Кэт. Ну, по-Канадски это Екатерина. Пусть. А тебя, как звать? Дай посмотрю.

Итальянец протянул ей свою электронную карту.

— Джейк, прочитала Кэт. — Нм. Тебя звать Джейк. Недурно. Ну что, Джейк, не хочешь ли ты э литл секс?

— Прямо сейчас?

— Да. Не завтра же. И знаешь, добавила Кэт, — у нас будет трое детей.

— Жаль, у Боба не будет детей, — сказал Джейк.

— У какого еще Боба?

— А как зовут твою немецкую овчарку? Я забыл. Надо было взять для него пару.

Атма. Это она. И у нее в животе уже есть дети. Так что потомство наших русских собак здесь обеспечено.

Они всю ночь занимались сексом и под утро очень захотели есть.

— Посмотри, что там есть в холодильнике, — сказал Джейк. Он надел белый махровый халат и вышел на балкон. Солнце пробивалось сквозь туман. Пахло цветами и травами.

— Здесь только пиво и никакой еды, — услышал он голос Кэт.

— Может быть, в кладовой что-то есть, — сказал Итальянец. Он спустился по лестнице, сам взял со связки ключ с надписью Кладовая и спустился в подвал. Пусто. Там было пусто.

— Кажется, здесь никогда ничего и не было, — сказала Кэт. Она подошла сзади и смотрела через плечо Джейка. — Надо было заранее все заказать.

— Ладно, пойду на озеро и поймаю рыбу, — сказал Джейк.

— Нет, нет, я умру с голоду! Я не дождусь. Я пойду с тобой.

— Нет спиннинга, — сказал Итальянец, — я забыл его купить.

— Давай ловить сетью. Сеть должна быть!

— Нет. Ничего нет.

— Ты плохо подготовился к медовому месяцу, дорогой.

Итальянец вынул пачку сигарет и заглянул внутрь. Пусто.

— Дай мне тоже.

— Больше нет, пусто. Оставлю.

— Я пойду, посмотрю в баре, — сказала Кэт. — Там должны быть сигареты.

Они вошли в дом. Итальянец осмотрелся. Хорошо. Овчарка ушла в дом, а других зверей почему-то не было видно. А с другой стороны, какие тут звери?

Он прошел метров восемьсот. Вдруг Джейк почувствовал, что кто-то на него смотрит. Он обернулся. Буквально в десяти шагах от него сидел лев. Ничего себе, хорошее местечко. Львы водятся.

Они долго смотрели друг на друга. Наконец, лев недовольно заурчал.

— У меня ничего нет, — сказал Джейк. — Сам есть хочу.

Лев махнул лапой и опять что-то проурчал.

— Ай доунт ноу. Ай доунт ноу, — сказал Джейк первое, что пришло в голову.

Он начал медленно пятиться назад. Но лев пошел за ним.

Всё, картина Репина, сожрёт.

— Если хочешь, пойдем со мной, — сказал Джейк. — Пойдем, пойдем.

Только у меня ведь ничего нет.

Джейк обернулся. Лев неторопливо шел следом.

— Впрочем. Поищем.

Может, и найдем чего. Я еще не весь дом проверил. Думаю, какая-то еда должна быть.

Так они и дошли до самого дома. Один шел впереди и все время оглядывался, а другой, как привязанный шел на расстоянии десяти метров.

— Ай! А! А! — закричала Литовская, когда увидела льва. Она как раз в это время стояла на ступеньках дома с корзиной на руке. Собиралась пойти в парк. Думала, что там растут шампиньоны. — Надо было взять с собой пистолет.

— Почему не взяла? — спросил Джейк.

— Боялась, что не пропустят через границу.

Вокруг дома не было забора, и лев подошел совсем близко. Сел в десяти метрах от двери и сидит. Утром выходят, он опять сидит.

— Ты чего сидишь? — спросила Кэт, — иди траву ешь. Нам самим есть нечего.

Лев продолжал сидеть. Ей даже показалось, что он покачал головой.

— Джейк, — крикнула Кэт, — пойдем вместе. — Я одна не хочу идти в лес.

— Боишься? — он появился на пороге в белом махровом халате. — А я хотел поплавать.

— Неужели ты не хочешь есть?

— Хочу. Но ведь ничего нет. Но я очень хочу есть. Может, тебе не ходить в лес.

— Я могла бы найти там шампиньоны. Они растут в таких лесопарках.

— Сомневаюсь. Хотя, конечно, может быть. Лучше съезди куда-нибудь. Километрах в пятидесяти должен же быть хоть какой-нибудь магазин.

— А если кончится бензин? Тогда чего? Там бензину осталось меньше десяти литров.

— Хорошо, иди в лес, а я пока искупаюсь и начну писать роман.

— Ты пишешь роман?

— Я? Да. А разве я тебе не говорил, что собираюсь писать роман?

— Нет.

— Ну как нет. Вот сейчас я тебе об этом сказал.

— А почему ты решил написать роман?

— Здесь самое подходящее место для этого.

— Напиши первую сцену, знаешь о чем? О том, как мы приехали сюда и праздновали новоселье. Что у нас было на ужин? Нет, на обед?

— Думаю, это была рыба, — сказал Джейк.

— Какая рыба? Напиши, как она готовилась. Впрочем, лучше пусть будет побольше мяса. Толстый бифштекс с картофелем фри, ананасами и конкосе. Конкосе слегка обжарить на сливочном масле. Ты понял меня, малыш? И да, не надо вина, закажи на каждого по упаковке бутылочного пива. Что-нибудь…

— Ладно, ладно. Иди, а то у меня от твоих рассказов живот заурчал. Вон даже лев начал перебирать лапами.

— Понимает.

— Надо приготовить в духовке ногу. Ему останется кость.

— Кости собаке. Кстати, где она?

— В лесу, наверное, зайцев ловит.

— Атма, Атма! — крикнула Кэт, — ко мне.

Они разошлись в разные стороны. Джейк передумал и не пошел на озеро. Он сел за стол, положил один на другой несколько листов бумаги формата А-4 и покрутил между пальцев ручку. С чего начать? С еды, наверное, лучше всего. Он прикоснулся к бумаге и уже увидел, как их красный Мерседес остановился внизу у дороги. Надо было подняться метров на пятьдесят выше, в гору. Там стоял ресторан. На вертеле жарился баран, на столе стояла бутылка красного вина и большая тарелка клубники.

— Джейк, — сказала Кэт, — ты проехал поворот наверх. Теперь нам придется подниматься в эту гору.

— Я развернусь.

— На этой дороге не развернешься.

— Я попробую.

— Не надо. Прошу тебя, не надо. Мы свалимся в пропасть.

— Хорошо, я сдам задом.

— Там поворот, в нас врежется какая-нибудь тачка.

— Она и здесь в нас врежется, если мы будем стоять.

— Тогда попробуй развернуться.

— Я сразу это предлагал, а ты не захотела. Ну хорошо, сейчас попробую.

Он сделал разворот, но передние колеса повисли над пропастью.

— У нее, какие ведущие? Задние или передние? Надо было брать задние.

— А у этой какие? Ты что, не знаешь?

— У меня стрессовая ситуация. Я все забыл. Думаю, передние. Хотя, у Мерседесов ведущими должны быть задние.

— Включай передачу.

— Если задние, нас может снести в пропасть.

— Ты мне говорил, что эта машина квадро.

— Да?

— Конечно. Ты, что, не помнишь? Крыша поехала от ужаса?

— Я боюсь высоты.

— Ты мне раньше не говорил об этом.

Он включил все четыре колеса, блокировку дифференциала, и Мерседес, немного подпрыгнув, опять выкатился на дорогу.

— Если здесь нет холодного пива, — сказала Кэт, — я буду очень разочарована.

— Да есть. Не беспокойся.

Они припарковали машину в тени деревьев и вошли в домик. Скатертей на столах не было, но им сразу постелили бамбуковые термосалфетки.

— Фондю у вас есть? — сразу спросила Кэт склонившегося официанта.

— Есть. Вы будете рыбу или мясо?

— Я буду оленину.

— Может быть, сначала рыбу попробуем? — спросил Джейк.

— Какая есть рыба? — обратилась Кэт к официанту. — Осетрина есть?

— А я хочу палтус, — сказал Джейк. — Кусок пожирнее. Чтобы с него капал жир. Понимаете? Сочный такой. Есть?

— Есть.

— Но рыбы немного. Нам лучше побольше мяса. Стейк из говядины можно?

— Пожалуйста.

— Нет, нет, мы будем Фондю, — сказал Джейк. — Я хочу сырого мяса.

Наконец, они выбрали. От рыбы пришлось отказаться.

Они съели сначала по баранине на ребрышке, потом по говяжьему стейку, потом рулеты с зеленым луком и морковью.

— А теперь нам еще пива и куриные крылья в лимонном соке, — сказала Кэт. — Есть?

— Есть.

Джейк встал и удивленно понял, что не наелся. До него не сразу дошло, что собственно он еще ничего и не ел. Вот это рассказ. Сначала даже и не понял, что это был рассказ.

Может быть, еще написать? И опять забудешь про еду?

Джейк попытался пробежаться вокруг дома, ноги у него подкосились. И не только от голода. С другой стороны дома Джейк увидел целую стаю львов. Они как будто о чем-то переговаривались. При его появлении все расселись в рядок и глазками-пуговичками уставились на бегуна.

Вернулась Кэт. Она сказала:

— В этом парке нет грибов. Странно, не правда ли? Здесь вообще ничего нет.

— Кроме львов. — сказал Джейк.

— Ты ничего не ел?

— Я ждал тебя.

— Ты молодец. Я пришла. Где обед?

— На столе.

— Там ничего нет, я смотрела уже.

— На письменном столе.

— На письменном?

Кэт прошла на второй этаж, где стоял компьютер, и лежали на столе исписанные карандашом листы. Она прочитала все написанное Джейком за утро, взяла несколько листов и спустилась с ними вниз. Кэт положила листы в СВЧ и включила на максимум.

— Что ты делаешь? — спросил Джейк.

— Готовлю барана, которого ты принес с охоты, — ответила Кэт.

Он только покачал головой и ушел на озеро.

Джейк успел только один раз окунуться, когда почувствовал запах жареного мяса.

Кэт встретила его словами:

— А я уже съела три порции. Прости, не смогла сдержаться.

— Ничего, я один поем. Не пойму, где ты взяла мясо.

— Потом скажу. Ешь пока.

Она ставила перед Джейком одно блюдо за другим. Прямо, как в горном ресторане. И бараний шницель на косточке, и рулет с луком, морковью, сыром и беконом, и котлета рубленая с грибами внутри. Отличная вещь.

— Шашлыка по-Карски нет? — спросил для смеха Джейк.

— Вот чего нет, того нет, — тоже смеясь ответила Кэт. И добавила: — Не поймал еще.

— Что значит, не поймал? — лениво спросил Джейк и откинулся на спинку кресла с банкой холодной Баварии и еще не прикуренной сигарой.

— А ты думаешь, где я взяла этот обед?

— Где?

— Не поверишь.

— Я всему поверю. Теперь я верю.

Он поискал глазами машинку для отрезания концов и не нашел. Откусил зубами. Кэт поднесла ему зажженную зажигалку.

— Кайф.

Кэт опять начала рассказывать, как ей удалось приготовить такой большой обед. Это, можно сказать, был даже не обед, а завтрак, обед и ужин сразу за два дня.

Но послышался лай собаки. Она, как и Кэт, вернулась ни с чем.

Атма лаяла на львов. Их собрался такой прайд, что любой испугается.

Джейк вышел на ступеньки.

— Что с ними делать? — сказал он, обращаясь, очевидно, к Атме, ибо Кэт осталась на кухне. Оттуда шел одуряющий запах жареного мяса. Но Джейк его чувствовал.

Кэт вынесла целую корзину слегка обжаренных окороков и сказала Джейку, чтобы он раздал это львам.

Он послушно сделал то, что она просила. Потом сама Кэт накормила Атму.

Вечером они сидели в беседке и пили чай. Кэт уже четвертый раз рассказывала Джейку, как она приготовила всем обед.

— Я не пойму, как тебе пришла в голову мысль таким образом готовить обед?

— Так вот со злости взяла твой роман про обед в ресторане, положила в микроволновую печь и включила на максимум. Слышу пахнет жареным мясом. Откуда? Открываю СВЧ — ничего, только горячая бумага. У тебя же не было ничего для приготовления в микроволновке. Я включаю духовку, кладу туда твои котлеты и окей, они поджарились.

Для меня это было не трудно. Куда мы попали? — добавила она после паузы.

После ужина стал назревать скандал. Лена хотела сделать как лучше, а вышло слишком хорошо. Она пересолила. Специально заказала водителю специй для люля-кебаб. Он купил на рынке хорошие специи и для фарша, и для того, чтобы посыпать уже готовое мясо.

Не надо было пересаливать. Конечно, не надо. Но ведь хочется, как лучше.

Начальник охраны Виктор Горюнов не мог понять, куда делся его сторож.

— Вот, дед, сволочь, — повторял он всем, — свалил куда-то, а меня не предупредил. — Хотя он, конечно, знал, что этот дед его друган и напарник Итальянец. — Вот гад!

Виктор Алексеевич на самом деле был раздосадован. Правда, на девяносто девять процентов он думал, что Итальянец уехал в город. Телки, Казино — это его любимые развлечения. Можно было бы и вместе поехать.

Но один процент не давал покоя начальнику охраны Звезды Собаки.

— Неужели, — думал он, — Космический Корабль уже прибыл? И Итальянец уже смог туда пройти. Хватит ли места для всех? Через своего человека в Военном Городе Горюнов узнал, что приборы ведут себя очень странно. Вроде они не показывают прибытия КК, но что-то точно не так.

— Возможно, КК на подходе, — сказал ему верный офицер.

Этим офицером был Иван.

— Можно?

Конечно. Но подождите, пожалуйста, одну минуту. Я сейчас решу вопрос с этой дамой, и мы поговорим. Вы в связи с установкой видеооборудования по всему периметру Звезды?

— Я по поводу установки пулеметов на крышах этого Кошкиного дома, — хотел сказать Горюнов, но не сказал, а тихонько закрыл дверь, добавив: — Я подожду.

Ирина как раз обсуждала с Леной вопрос о новом домике для нее и ее кошки Миси.

— У меня муж может в гости приехать, — сказала Лена. — А он любит море.

— Здесь прекрасное озеро, — сказала Ирина. — Только волн больших нет. Но скоро будут. Мы поставим на другой стороне мощный насос.

— А солить не будете?

— Озеро?

— Да.

— Ну не знаю. Думаю, это может привести к необратимым последствиям. Но я подумаю над вашим предложением. Было бы интересно разводить здесь треску. Вы любите треску?

— Что?

— Любите ли вы треску? Как ее люблю я и другие зарубежные страны. Вы знаете, что нашу треску продают и покупают уже в море. Вы понимаете? Еще в море французы платят за нее вдвое.

— Чем?

— Килькой. Надо, надо бы здесь сделать море. Не знаю только возможно ли это. Реально ли? Я проработаю этот вопрос. И да: пока вы можете занять флигель в моем доме на берегу. Думаю, вам и вашей кошке там будет хорошо.

— Муж…

— И для вашего мужа там места хватит. Договорились?

— Я согласна.

— Но вот и прекрасно.

— Куда мне платить?

— Заплатите позже. Когда устроитесь.

Лена покинула кабинет. И уже через пять минут туда вошел Виктор Алексеевич. Хотя ему казалось, что он ждал долго.

— Садитесь, прошу вас, — сказала Ира. — Мы с вами раньше нигде не встречались?

Горюнов был отцом этой прекрасной дамы. Он знал это.

Только девушка не узнавала бывшего полковника.

— Чай, кофе?

— Пиво.

Она подошла к холодильнику Бош с дверью под ясеневый шпон и вынула две банки. Баварию и еще какую-то банку.

— Что будете?

— Баварию.

— Ловите.

Полковник едва не упал со стула. Так далеко летела банка.

— Простите, сорвалось.

— Да уж, — крякнул Виктор Алексеевич, — бейсболист из вас не получился бы.

— Вы уверены?

— Ну…

— Ловите! — и она бросила вторую банку. Кажется, это был Левенбраун. Виктор Алексеевич поднял руки, как боксер, в стойку. Но банка проскользнула между ладонями, едва коснувшись их. Как уж, если не держать его крепко. И стукнула — хорошо, что плашмя — по лбу. Полковник отлетел метра на три. Не то, чтобы банка его так сильно ударила, просто он хотел смягчить удар, отклонившись назад. Но зацепился за ковер.

— Простите, я думала, вы кетчер.

— Ничего, я сам виноват, — сказал он, поднимаясь. — Что-то в поясницу кольнуло.

— Давайте, я провожу вас в кресло.

— Спасибо.

— Сидите, я подам вам вашу банку, — сказала Ира, когда полковник попытался подняться, чтобы взять ее. — И у меня есть сушки, — добавила она.

Наконец, они выпили пива с солеными сушками. И Ирина Викторовна спросила, зачем начальник охраны приюта для кошек и собак пришел.

— Я хотел серьезно поговорить с вами, — сказал он.

— Слушаю вас.

— Дело в том, что я ваш отец.

— Мой отец погиб, как герой.

— Я выжил.

— После таких ранений не выживают. Да я сама видела вас мертвым.

— Меня?

— Ну, не вас лично, а того, за кого вы себя выдаете. — Ира сделала глоточек пива и спросила: — Чего вы хотите?

— Собственно, я пришел узнать о стороже. Вы никуда его не посылали?

— Нет.

— И он не отпрашивался у вас?

— Тоже нет.

— Но он пропал.

Ира постучала торцом красного карандаша.

— Сторожа пропадают, отцы появляются. Чудеса.

— Вы правы, именно чудеса. С вероятностью в один процент, но я уверен, что Итальянец уже на КК.

— Итальянец?! А разве он тоже жив? Этого подлеца, действительно, колом не убьешь. А вы, значит, теперь подружились с ним. — Ира вынула еще по банке пива и тарелку бутербродов с икрой и семгой. — Угощайтесь, раз вы мой отец. Только что-то я сомневаюсь, — добавила она.

Неужели этот дед с седой бородой и был Итальянец? Совсем вроде не похож. Вот наглец! Зачем же вы сюда приехали?

Одного узнать невозможно. Да и другого тоже.

— Отвечайте, что здесь происходит?!

— Ира, не горячись. Я твой отец и сейчас докажу тебе это.

Она нервно побарабанила пальцами по зеленому сукну рабочего стола.

— Ты построила здесь это заведение, потому что нашла в моих бумагах предсказание, что КК прибудет сюда. Именно в это место, в сорока километрах от города, а не к Временному Тоннелю в Военном Городе. Ты поняла, что Тоннель Военный Город — Силиконовая Долина — ложный адрес. Теперь ты мне веришь?

Ирина Викторовна задумалась.

— Думаю, вы шпион ЦРУ, — наконец вымолвила она.

— Я шпион ЦРУ?! — полковник схватился руками за голову. — Ну, как ты можешь так долго не узнавать меня? Неужели тебе не было скучно без меня? А?

— Б. Я не верю ни одному вашему слову.

— Но то, что Звезда Собаки построена здесь, ты подтверждаешь, надеюсь, что не случайно?

— Я не могу вам ответить на этот вопрос. И вы не знаете главного. Нельзя попасть на КК без камня Звезда Собаки. Только этот зеленый сможет создать причал между КК и Землей. А вы сказали, что Итальянец уже попал на Космический Корабль. Отсюда вывод: вы слышали звон, но не знаете, где он. Думаю, вас надо арестовать. — Она нажала кнопку на столе.

Вошел Вова в черных брюках и элегантном пиджаке серого цвета в крапинку. Как Жан-Клод Ван Дамм.

Вова видел Виктора Алексеевича убитым. Он тоже не узнавал его. А полковник его даже ни разу не видел. Поэтому он даже и не знал, кто муж Иры. Вова приезжал на каникулы раз в три месяца. Он учился в Англии на повара. Точнее на директора ресторана. Вот захотел открыть свой ресторан и все. Даже Ира ему говорила:

— Не выйдет. Неужели тебе делать больше нечего? Ты бы лучше живописью занялся.

— Живописью, — повторил без вопроса Вова. — Но я не умею рисовать.

— Научишься.

— Думаю, на это понадобится много времени.

Пока что Вова все-таки занялся жареньем стейков. Но втайне он начал считать себя потенциальным живописцем. Стал каждый приезд привозить своей даме в подарок английские репродукции известных мастеров. Моне, Ван Гога и Пикассо.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Виктор Алексеевич, обнимая Вову. — Ты-то хоть узнаешь меня?

— Простите, — сказал Вова, высвобождаясь, — но не очень.

— Как не очень? — спросил Виктор Алексеевич.

— Есть что-то такое… Вы имеете свою художественную галерею в Москве? Нет, нет, подождите, сейчас вспомню. Вы владелец Грампуса. У вас всегда отличные бычки. Где вы их берете? Ну это в принципе не важно. Наверное, это ваша коммерческая тайна. Я хочу придумать свое фирменное блюдо. Пока не знаю, что. Гамбургер уже придумали, Чизбургер тоже, кур маринованных тоже продают. Ребра Датские и то продают. Кстати, мы с вами не встречались в Датском? У вас есть какие-нибудь идеи насчет какого-нибудь нового продукта для ресторана? Подождите, сейчас мы с вами выпьем виски молт. Я привез с собой из Англии. Представляете, продают в Англии, а виски Шотландское. Своего ничего не могут придумать англичане. Хотя жить там хорошо. Сидишь в Пабе балдеешь, а за окном дождичек. Уютно, в общем. Никто не наезжает с разборками. Даже жены и то, там нет. Она здесь.

Вова налил, пока рассказывал об Англии, три рюмки. Правда, далеко не полные. Белая Лошадь была дорога. Да и напиваться допьяну сейчас было ни к чему.

Они выпили, и Вова потащил Виктора Алексеевича к двери.

— Владимир, остановитесь, — сказала, наконец, Ира. — Ведь он считает себя моим папой.

— Я или он? — спросил Вова и показал большим пальцем себе в грудь, а указательным в грудь Виктора.

— Ты мой муж. Ты что, забыл? Он, конечно.

— Он твой отец? — Вова отошел на шаг и внимательно рассмотрел полковника. — На того, который был, мне кажется, он не похож. А другого отца у тебя быть не может. Значит… значит, получается, это и есть твой отец. Одно противоречие, — Вова остановил, обрадовавшегося было, Виктора Алексеевича ладонью правой руки, — тот был убит. А так действительно похож. Теперь я понял, где видел вас.

— Ну что ты говоришь, Владимир? Ни капельки не похож, — сказала Ира.

— Да нет, вроде он.

— Нет. С другой стороны, ну хорошо. А что из этого следует? Зачем вы пришли?

— Я хотел раскрыть перед вами карты. И предупредить, что, вероятно, посадка на КК началась. Простому человеку вы не поверите, а мне, как своему отцу, вы, может быть. Поверите.

— Думаю, вас надо арестовать, — сказала Ира.

— Почему? — удивился Вова. — Кто нас тогда охранять будет?

— Я боюсь, — сказала Ира.

— Пойдем на берег озера, — постарался замять обсуждение своей личности Виктор Алексеевич. Я вам покажу место, куда мог причалить Космический Корабль.

— А что, пойдем посмотрим, — сказал Вова. — Я только захвачу молт. — Он вернулся.

— Я только не понимаю, откуда вы знаете, что Итальянец был на озере?

— Здесь просто некуда больше идти. И Космическому Кораблю негде больше приземляться. Только здесь. На озере.

Их догнал Вова с бутылкой виски.

— Где твоя Звезда? — спросил Виктор Алексеевич.

— Покажи ему, — попросил Вова.

— Сегодня не Казанская.

Произошла та же история, что и с Итальянцем и Екатериной Литовской. Они даже не заметили, как покинули Землю.

Ира пошла за камнем Звезда Собаки. А на берегу появилась соблазнительная фигурка Лизы Бергман. Небольшого роста, с тонкой талией, широкими бедрами и аквалангом. Виктор Алексеевич, даже сел на песок. Как будто увидел богиню.

— Ты что? — спросил Вова. — Никогда ее не видел. Это директор нашего ресторана.

— Такая красивая.

В это время из воды появились еще трое аквалангистов. Двое схватили пушистую Лизу, а один направил Узи на Вову и полковника. Влюбленный ветеран Провинциальной Дивизии схватился за пистолет, но боевик снял маску и отрицательно покачал головой. Профессиональный военный смог бы преодолеть психологическое давление противника. Но перед ним был сам Леня Московский. Рука полковника дрогнула. Леня первым успел дать предупредительную очередь. Патрончики Узи полетели в воду.

Пришла Лиза и спросила:

— В чем дело? Полковник, в вас попала молния?

— На нас напали, — печально сказал Вова.

— Кто? — удивилась Ира. — Здесь никого нет. Куда они делись?

— Они вышли из моря, — сказал Вова. — И утащили Лизу Бергман, — добавил он.

— Вы шутите?

— Ну нет же, нет! — воскликнул полковник.

— Почему вы кричите?

— Он влюбился в Лизу.

— Вот так сказу?

— Да, увидел, как она выходит из воды. Такая ж… такая фигуристая и сразу влюбился. По-моему, он даже не видел ее лица. Ведь она тогда еще была в маске, полковник, когда вас поразила стрела амура? — обратился он к бывшему комдиву. Тот молчал.

— Не думаю, что у них здесь есть подводная лодка, — сказала Ира. — Скорее всего, в заливе их ждет катер. Сейчас я подгоню сюда яхту, и мы их потопим.

— У нас есть глубинные бомбы? — спрашивает Вова.

— Зачем?

— Вдруг все-таки у них была подводная лодка.

— Это невозможно. Здесь слишком мелко.

— Здесь, да. И то я не уверен. Сейчас есть такие подводные лодки, что для них достаточно десяти метров глубины. И они уже могут спокойно плавать. Тем более в заливе. Там глубоко. Они под водой направились туда.

— Сейчас мы с ними разберемся, — сказал полковник. — Я пойду с вами за яхтой.

— Нет, вы ждите здесь. Вдруг они вернутся. А у вас есть оружие. Тебе тоже я взяла пистолет, — сказала Ира и подала мужу Стечкина и две обоймы.

Яхта пересекла озеро и вошла в залив.

Полковник стоял на палубе и смотрел в бинокль.

— Что-нибудь видно? — спросил Вова.

— Нет. Ничего. Кстати, ты не мог бы принести холодного пива и копченого бычка? Впрочем. Нет, не надо. Лучше, твоего молта со льдом.

— Молт весь выпили.

— Тогда просто виски со льдом.

— Виски нет.

— Коньяк есть?

— Нет.

— И коньяка нет?! Зачем тогда мы пошли в этот поход. А что есть?

— Водка и ликеры. Мадам любит ликеры. Если вы на самом деле ее бывший отец, то должны знать, что она больше всего любит.

— Она была еще ребенком, когда мы расстались.

— Да уж, ребенком! — заржал Вова.

— Почему такое веселье? — спросила, появляясь на палубе, Ирина Викторовна с подносом на ладони.

Полковнику не хотелось ликера, но из уважения он взял высокий стакан с соломинкой и попробовал.

— А вкусно, — сказал он и постучал пальцем по белой с розовым салфетке, в которую был завернут стакан. — Что еще туда входит?

— Водка, лимонный сок, брусничный ликер и вишня.

— В следующий раз бросьте туда мне лучше маслину.

— Зачем вам маслины? — спросил Вова.

— Ее вкус напомнит мне Италию, Венецию. Спагетти а ля Карбонара.

— Вы хотите есть? — спросила Ирина.

— Да.

— Владимир, принеси, пожалуйста, сюда мангал. Поджарим что-нибудь на решетке. Хотите стейки?

— Сейчас лучше большой бифштекс из рубленой говядины. Если можно со свежими шампиньонами. Мне надоели маринованные. А стейки я сам поджарю вечером. Надеюсь, это говядина?

— Конечно, — ответила Ира. — Но жарить буду я сама.

— Женщины не умеют жарить мясо, как следует.

— Вы правы. Но я умею. Меня еще в детстве, когда я еще училась в школе, стейки научил жарить отец. Он был настоящий полковник. Любил, чтобы стейки подавались к столу не позже, чем через восемь секунд. Однажды он заставил молодого лейтенанта, который жарил стейки, пять минут сидеть в бочке с водой. А бочку сверху закрыли крышкой, чтобы несчастный не мог вылезти оттуда раньше времени.

— Вот врать! — воскликнул полковник. — Не было такого.

— Было.

— Не было!

— Я просто вас проверяла.

Послышался странный свист. Даже полковник не сразу понял, что это мина. Она взорвалась по левому борту метрах в пяти. Фонтан брызг обрушился на них. Яхту сильно качнуло.

— Я к пулемету! — крикнул Вова и стал расчехлять крупнокалиберный пулемет на палубе.

— Я сам, — сказал полковник. — А ты принеси пока автоматы и приготовь шлюпку. Будем десантироваться на берег. А так за кустами нам ничего не видно.

— Но кто будет в нашем десанте? — изумился Вова. — Нас очень мало. Всего три человека.

— Она будет на корабле, а мы с тобой образуем десантную группировку.

— Хорошо, — ответил Вова, но от пулемета не отступил. — Это мой личный пулемет, — сказал он. — Я буду стрелять.

— Ладно, — махнул рукой полковник и побежал вниз за оружием. Но автоматы уже несла Ирина.

Еще одна бомба взорвалась, уже по правому борту. Ира упала с лестницы вместе с автоматами.

— Сейчас будет вилка! — крикнул полковник, обернувшись к Вове. — Стреляй, мать твою, быстрее! Сейчас нас накроют из-за тебя. Лучше бы я сам стрелял.

— Не психуйте, полковник, как баба, — сказал Владимир и захлопнул ящик с пулеметной лентой. — Вижу, вы совсем отвыкли воевать.

— Хватит спорить, — сказала Ирина, — подайте мне лучше руку. Я не могу отсюда вылезти.

— Вова начал стрелять. Они еще ни разу не пробовали этот пулемет на яхте. Стреляли только при покупке. В лесу. А так нет. Патроны были очень дороги. Двадцать пять долларов стоил один патрон.

Кусты на берегу начало состригать, как ножницами. Минометчики навели ствол не точно, и мина взорвалась далеко от яхты, почти у самого берега. Минометчики побежали в разные стороны. Их было трое. Двоим тяжелые пули перебили позвоночники, а третий продолжал петлять, как заяц, уходя все дальше и дальше от берега. Это был Помидор Номер Пять. Один из охранников Лени Московского. Уже спасительная роща была совсем близко. Но он так и не добежал до нее. Дернулся, сделал два шага и ткнулся носом в белую березку.

Вова обернулся. Полковник стоял у штурвальной рубки. В руках у него была винтовка с оптическим прицелом.

— Теперь нет смысла десантироваться! — крикнул Вова. Он еще не мог остыть от боя и продолжал кричать. То он все кричал:

— Получите, на! Нате, получите, гады! Это был крик радости смешанный со страхом. Сейчас страха вроде уже не было. Но радости еще не чувствовалось. Точнее, уже, как-то все было по-другому. Он кричал просто потому, что не мог говорить иначе.

— Из этого пулемета вообще надо в наушниках стрелять, — сказал полковник.

— Я знаю. Но они в каюте.

И тут они увидели Ирину Викторовну. Ее вел аквалангист. Маску-капюшон он снял, а пистолет с глушителем приставил к виску дамы. Он спокойно выстрелил в Виктора Алексеевича, когда тот было дернулся, пытаясь направить свою длинноствольную винтовку с оптическим прицелом на противника. Пуля рикошетом ранила полковника в плечо. Сначала все подумали, что боевик промахнулся. Стрелять не умеет. Но нет, оказывается, он специально так стрелял. Как опытный бильярдист. Да он им и был. Потому что это и был сам Леня Московский.

Владимир сделал полукруг по палубе, держась за ручки пулемета. Теперь ствол оказался направленным на Леню Московского.

— Ну стреляй! — сказал Леня. — Оторви крупнокалиберной пулей голову своей подруге. Ну, давай, может, попадешь в меня.

— Вова, стреляй, — сказала Ирина, — этот гад потом все равно убьет нас. — Стреляй, милый. И помни, я тебя люблю.

— Строчи, пулеметчик! — тоже выдавил из \себя полковник. — Бей его гада. Он все равно нас убьет.

— Если бы я хотел вас убить, то давно бы это сделал, — сказал Леня. — У вас куриные мозги.

Владимир дал очередь. Правда, сначала он отвел длинный, толстый ствол пулемета в сторону на полметра. Воспользовавшись замешательством Леньки Ира укусила бандита за руку, в которой он держал пистолет.

— Ах ты, сука! — Ленька хотел убить ее, поднял пистолет, но кровь из руки брызнула ему в глаз.

И в этот момент полковник приложил его в лоб прикладом. Падая, Ленька еще пытался опустить руку с пистолетом, чтобы попасть в полковника. Но палец свела судорога. Он упал на палубу и три раза все-таки выстрелил в небо.

Московского связали и бросили в трюм. Других аквалангистов не было. Через два часа они увидели остров.

— Там никого нет, — сказала Ира.

— Нам придется туда зайти, — сказал раненый полковник.

— Не надо, — сказала Ира.

— Действительно, полковник.

Ирина осталась на вахте, а Владимир и Виктор поплыли на остров в шлюпке. Было еще светло.

На острове кое-где дымились развалины, но людей не было видно.

— Они здесь недавно были, — сказал Вова.

— Но здесь ли они еще? — вот в чем вопрос, — ответил полковник. В руках у него было по пистолету.

Владимир повесил себе на шею большой дисковый пулемет. За спиной у него было помповое ружье, за поясом пистолет и длинный и толстый нож с зазубринами. Настоящий кинжал десантника. К поясу пристегнуты две лимонки. Только защитных касок не было на этих боевиках. Чубчик, стриженного под Канадку полковника прилип ко лбу. Пот катился по щекам, шее и спине. Вова тоже вспотел. Он резко поворачивал расширенный на конце ствол пулемета в разные стороны. Чтобы противник не застал его врасплох. Полковник тоже поворачивал пистолеты в направлении взгляда.

Неожиданно раздалась автоматная очередь. Сзади. Там был всего один дом. Вероятно, в нем и засели боевики. Виктор и Вова залегли.

— Надо было сначала проверить этот дом, — сказал Виктор.

— Ага. — Вова прополз немного и залег за толстым бревном. — А ты смотри в другую сторону. Полковник, вы слышите меня? Смотрите на всякий случай в обратную сторону. А то нас могут застрелить в спину. И действительно, впереди несколько раз сверкнуло. Там тоже был автоматчик.

Вова начал стрелять по дому, откуда несколько минут назад стучал автомат. Автомат ответил. Потом второй, третий.

— Четверо, — насчитал полковник.

— Это конец.

— Что? Да, вы правы, нас окружили.

— Вот, падлы.

— Как же это мы прошли засаду?

Пока они разговаривали, несколько пуль расщепили дерево, за которым лежал Владимир.

— Как вы думаете, полковник, что там за бочки стоят?

— Где?

— За домом.

— За домом? Возможно, это горючее. Сможешь попасть?

— У меня осталось мало патронов. Но я попробую. — Вова дал длинную очередь. Он так долго стрелял без перерыва, что не обратил внимания на дым. Он думал, что это дымится ствол его пулемета.

— Что это, мать твою?! — воскликнул полковник. Дым из серовато-черного вдруг превратился в густо-синий. Он стал быстро распространяться по острову, а потом пошел вверх, как по спирали.

— Это не атомная бомба, — сказал Вова. Он поднялся, забыв про автоматчика сзади. Но тот не стрелял. Тоже заворожено смотрел на мрачные клубы дыма. — Ее здесь нет. Надо уходить.

— Возьмем в плен того автоматчика и уйдем.

— Зачем он нам?

— Он может знать, где моя Лиза.

— Ваша Лиза? Давно ли?

Полковник ничего не ответил. Он побежал к дому, где находился первый автоматчик. Тот не стрелял. Оказывается, он был ранен и потерял сознание. При появлении Виктора и Владимира раненый открыл глаза и хотел поднять автомат. Но полковник резким ударом выбил у него оружие.

— Пить, — сказал раненый.

Вова нашел в доме заплесневелую бутылку вина. Они выпили ее все вместе. Они даже не думали, что это. Не думали, что пить всем из одного горлышка противно. Ничего противного не было. Всем очень хотелось пить.

— Я ищу Лизу Бергман, — сказал полковник. — Она была здесь? — Отвечайте.

— Да пошел ты, — сказал боец. Но довольно равнодушно.

— Может пристрелить его? Или не надо?

— Вы знаете Лизу Бергман? — повторил свой вопрос Виктор Алексеевич.

— Да пошел ты, — вяло повторил боевик Лени Московского. — Впрочем, там, — он махнул рукой в сторону поднимающегося к небу дыма. — Пиздец вашей Лизе. — Ворон усмехнулся. Да это был Ворон, глава бандитского формирования города. Он сначала не хотел подчиняться Лене Московскому. Но уступил под давлением финансовых обстоятельств.

— Что вы здесь делали? — спросил Вова.

— Спроси что-нибудь полегче, — ответил Ворон. И добавил: — Нам заплатили. Дайте мне еще вина, — попросил он. Мы уничтожали бесполых. Они поселились на этих островах. Хотят, падлы, жить в раю.

— Врет он, — сказал полковник.

— А если нет?

— А если нет? Тогда, значит, не врет. Это ничего не меняет. Мы уходим.

— А он?

— Он пусть здесь подыхает. Это же отъявленный бандит.

— Если вы не возьмете меня с собой, вы умрете, — сказал Ворон. — По обратной дороге вам уже не пройти к шлюпке. Знаете, что это горит? Это плазма. Она используется для изготовления пуль против бессмертных. Если такая пуля попадет внутрь бессмертного, его рвет на части.

— А разве бывают бессмертные? — спросил Вова.

— Бывают, — ответил полковник.

Они потащили Ворона к месту, которое он указал. Пришлось поверить. Дым уже застилал небо.

Около борта яхты уже стоял Леня Московский. Он попросил воды у Ирины Викторовны, а потом изнасиловал ее.

— Я не могу так пить, — сказал он, — снимите наручники. Или сами держите кружку. Не бойтесь, я не кусаюсь, как вы.

И Ира сняла наручники. Ведь Леня Московский еще и за ноги был прикован. Куда он денется?

— Спасибо. — Леня выпил, ухмыльнулся и добавил: — Но хотелось бы водки. Водки можно? Или нельзя? Ну, если нельзя, то я сам возьму. Не затрудняйтесь. — И Московский поймал Иру за руку, когда передавал ей назад кружку. Как назло она только что, на несколько секунд, положила на стол свой Глок сорок первого калибра. Ленька не решился бы напасть на даму, которая укусила его за руку второй раз. Если бы сейчас у нее в руке был пистолет.

Ира положила его на стол, чтобы поправить белый носок. Буквально на несколько секунд. А такие секунды не раз выручали Леньку, не раз спасали ему жизнь.

Эти белые носки с бледно-розовой полоской на конце Ира купила только что. Прямо перед отъездом. И вот теперь ей казалось, что они съезжают.

Леня завернул ей руку за спину. Ира потянулась за пистолетом. И взяла его! Но только двумя пальцами. Перехватить дальше не получилось. Он плеснул ей в лицо остатки воды. Ира вздрогнула и выронила оружие. Леня завернул сначала ей руку за спину, а теперь и платье. Он изнасиловал ее. И даже не отвязывал свои ноги.

Так с привязанными к трубе ногами Ленька и трахал Иру.

— Послушай, — сказал он через полчаса, — ты натуральная секс-бомба. У тебя должна кружиться голова.

— Почему? — выдавила из себя Ира.

— Без секса у тебя начинается головокружение?

— Нет.

— Да. Я уверен, что да.

— У меня достаточно секса.

— Для тебя этого не может быть достаточно.

— Нет, у меня его достаточно!

— Нет.

— Да.

Московский заметил шлюпку, когда до яхты оставалось пятьдесят метров. Он вытащил из каюты Иру. Она сидела за столиком в баре и пила Мартель.

— Ты хоть закусывай иногда, — сказал входя Леня.

— Пошел ты.

— Пойдем.

— Нет. Я сказала, нет! Понял?

— Ты не поняла. Там едут твои друзья. А я должен заставить их сдаться. — Он вынул пистолет. — Вперед. Мув! — Он повел стволом.

Вова первым увидел, что Ленька держит пистолет у виска его любимой жены.

— Полковник, он взял ее в заложницы.

— Сдавайтесь! — крикнул Московский. — Иначе, я ее убью. А потом сброшу за борт.

— Мы сдаемся, — сказал Вова.

А полковник добавил:

— Но сначала мы сбросим за борт твоего Ворона. Выбирай.

Ворон был нужен Лене. И Московский сказал:

— Что вы предлагаете? Обмен? Я спрашиваю, что вы предлагаете?! — крикнул Ленька.

— Он предлагает меняться, — сказал Вова. — Будем? — И тут же сам крикнул: — Мы будем меняться!

— Не торопись, — сказал полковник, — надо обговорить условия.

— Условия диктую я, — крикнул с палубы яхты Московский. И сбросил Иру вниз, в воду.

— Гад. Что делает, а?

— Что ты делаешь, сволочь?! — крикнул Вова.

— Вы хотели меняться? Вот, я выполняю условия договора.

— Ладно, — сказал полковник. — Мы сейчас сбросим Ворона.

— Не надо, — сказал Ворон, — я утону.

— Сожалею, — ответил полковник, — но у нас просто нет выбора.

Ворон ушел под воду и долго не появлялся на поверхности.

— Наверное, утонул, — сказал Вова. И добавил: — А Иры тоже нет.

— Да, — полковник осмотрел море, — Че-то долго ее нет.

Наконец, Ворон с шумом вынырнул и поплыл, взмахивая одной рукой. Доплывет?

— Да доплывет, — сказал Вова, — ничего страшного. А вот Иры нет.

Но она уже давно выплыла с другой стороны катера. Ира залезла на борт и притаилась за рулевой рубкой.

А Ленька устанавливал на палубе дисковый пулемет. Он очень обиделся на слова: гад, козел и еще на одно непечатное слово. Но выстрелить Московский успел только одной очередью. Она прошла немного дальше лодки.

— Следующей очередью он нас утопит, — сказал Виктор Алексеевич. Ленька бы это сделал. Но не успел. Ира подкралась сзади и ударила ублюдка веслом между лопаток.

— Встать! И три шага вперед, — скомандовала она по-отцовски.

Вор в законе послушно встал, сделал шаг и сказал:

— Я не могу сделать три шага. Дальше вода.

— Тогда сделай еще один. Я думаю, этого будет достаточно, — сказала Ира.

Но Ленька не выдержал и повернулся.

— Это ты?! — удивился он и спокойно хотел подойти к Ире.

— Но она ударила бандита веслом по щеке. Ленька даже перевернулся в воздухе, прежде чем упал в воду.

Московский подхватил Ворона, и они поплыли к шлюпке. Уже оставалось не больше пяти метров. Уже Вова и Виктор приготовились прыгать. Жаль шлюпку только. Но тут уж выбирать не приходится.

Вдруг Московский передумал. Он повернул к яхте.

— Я не доплыву, — сказал Ворон. — Останемся здесь.

— Надо доплыть, амиго, — ответил Ленька. — На яхте есть коньяк.

Ворон промолчал. Он не в силах был согласиться. Не мог и отказаться.

Ира сначала хотела расстрелять эту парочку из пулемета, но потом решила:

— Нет, надо остаться на острове. — В бинокль Ира увидела Лизу Бергман. Сначала Лиза только на несколько секунд показалась из-за клубов дыма. Потом она побежала к противоположному концу острова. — Я не могу бросить ее здесь, — сказал Ира.

— Папа, там Лиза Бергман! — неожиданно для самой себя она назвала полковника папой.

— Там, на острове? — переспросил Виктор Алексеевич с лодки. — Он показал в сторону дыма.

— Она там.

— Я остаюсь.

— Хорошо. Я тоже, — сказал Ира, и добавила: — Вова греби к трапу!

Но у трапа уже были Ворон и Леня Московский. Ира подошла с пулеметом на шее.

— Ребята, — сказала она, — вы куда? Вы здесь лишние. — Она передернула затвор.

— Пожалуйста, — сказал Ворон, — высадите нас на первом же острове.

— На первом? — переспросила она.

— На первом, — согласился Ленька.

— Ладно, — сказала Ира. — Может вам и повезет. Но даже если там будут жить динозавры, вы останетесь. — Дама повела стволом огромного пулемета.

— Конечно, конечно, — быстро ответили они.

Ира хотела опять сделать высадку на острове, чтобы искать Лизу Бергман. Но все решили, что это опасно. Ленька и Ворон могут опять захватить яхту.

— Надо их привязать к мачте, — сказала Ира.

— Лучше к якорю, — сказал Вова. — И спустить под воду.

— Нет, — сказал полковник, — вы плывите дальше, а я останусь на этом острове. Навсегда.

— А если ты не найдешь Лизу?

— Я буду искать ее, пока не найду.

— Она могла погибнуть, — сказал Вова. — Это очень печально, но скорее всего, это именно так.

— Тогда я буду один здесь жить в тоске. Буду каждый день плакать на ее могиле, — сказал полковник.

— Он влюбился, — сказал Вова. — Я его понимаю.

— Ты так же любишь меня? — спросила Ира.

— По крайней мере, не меньше.

— Хорошо. Ладно, папа, оставайся. Мы зайдем сюда на обратном пути.

— А куда вы хотите плыть? Ведь я уже нашел свою Лизу.

— Необходимо высадить на необитаемый остров Леньку и Ворона.

С отходящего корабля был виден только дым и шлюпка, причалившая к берегу. Полковник пошел в глубь острова. Клубы дыма продолжали подниматься справа.

Виктор Алексеевич пошел в гору. Солнце палило, было жарко. Где можно попить? Увы, здесь ничего такого не было. Он перевалил через гору. Впереди была приятная, как жизнь, но туманная, с облаками и тучами на небе, долина.

На берегу речки стоял почти новый двухэтажный дом с аккуратной большой пристройкой с одной стороны, и маленькой с сзади. Дом с пристройками стоял вдоль воды, до которой было метров двадцать пять, не больше. Берег с этой стороны был укреплен деревянными щитами. Мальчик сидел с другой стороны на изгибе речки и удочкой ловил рыбу. Его сестра стояла рядом. Противоположный берег речки в этом месте находился всего в метре. И там росло большое, ветвистое лиственное дерево. Такое же дерево было с другой стороны дома. Только оно было светлое, а это темно-красное.

Полковник стал спускаться.

Вдруг из чащи слева появился динозавр.

Виктор Алексеевич протер глаза. Динозавр, точнее, это была она, ступал мягко, как кошка. Как будто эта дама заботилась об экологии. Полковник очень испугался. Даже холодный пот выступил на его обожженном лице. Он хотел крикнуть, но не мог.

Но ничего плохого не произошло. Она вошла в дом и позвала детей.

Полковник подошел к дому.

— Здесь можно бы остаться навсегда. — Он хотел обойти дом кругом, но это у него почему-то не вышло. Что-то мешало. Вроде стены нет, обойти можно, но не получается. Виктор Алексеевич не стал разбираться, в чем тут дело, что тут за секрет, а взял и вошел в дом.

На столе было белое и красное вино, рыба, кажется, осетровых пород и позже должны были подать мясо. А потом и десерт, конечно. Дети немного испуганно смотрели на Полковника.

Он не знал, как представиться, пока не увидел хозяйку. Это была Лиза Бергман. Теперь Виктор Алексеевич совсем онемел.

— А… а где этот? — спросил Полковник. И тут же добавил: — Я вас искал. — Он думал, что Лиза удивится, когда увидит его. Но она сказала:

— Ты где был?

— Кто, я?

— Ну не я же, — сказала Маша, дочка Лизы. А маленький Ваня спросил:

— Ты спиннинг-то хоть купил?

— Я?

— Опять забыл? Или не было? — Вот забывчивый.

— Садись, садись быстрее, наверное, есть хочешь, — сказала Лиза.

— Спасибо. Но я рыбу не буду, — неожиданно для самого себя сказал Виктор Алексеевич. — Мяса сегодня нет, что ли?

— Прошу прощенья? — Лиза чуть наклонилась вперед. — Я не поняла, что ты сказал?

Полковник молчал. И зачем он ляпнул про мясо?

— Ты просил мяса? Я правильно поняла? — Лиза подошла поближе. — Ты что, забыл, что мы не едим мяса?

Виктор Алексеевич сглотнул слюну.

— Значит, я умру с голоду.

— Ты так любишь мясо? — спросила Маша.

— Я бы тоже попробовал, — сказал Ваня.

Лиса села и постучала ложкой по столу.

— Хватит! — строго сказала она. — Хватит болтать. Мясо будет в обед, вечером.

Она отрезала большой кусок осетрины и попросила Виктора Алексеевича подать тарелку.

— Надо обязательно сначала есть рыбу, — сказала Лиза.

— Почему?

— Кто это спросил? — Лиза Брегман внимательно оглядела всех.

— Простите, Лиза. Это сказал я.

— Как хотите. Может быть, мне вообще не готовить?

— Прошу вас, Лиза, не обижайтесь. Я не хотел.

— Что ты не хотел? Нет, ты хотел! Ты опять решил начать обед с мяса. Ну, ладно. Пусть будет так. — Она быстро встала из-за стола и вышла. Если бы Полковник обернулся, он бы заметил, как Лиза перешагнула через проливчик и нарубила с красного дерева толстых и тонких веток. Она уже возвращалась назад, когда Ваня показал на Лизу пальцем.

Маша хихикнула.

Полковник обернулся и увидел динозавра. Хорошо, что хоть это ему не померещилось. А то уж он подумал, что что-то случилось.

— Откуда взялся динозавр? — с испугом спросил Виктор Алексеевич. — Неужели здесь водятся динозавры?

— Это же Лиза, — сказал Ваня, — неужели ты не догадался?

— Но ведь она ваша мать?

— Да, — ответила Маша. — Мы тоже будем динозаврами. — И добавила: — Только после совершеннолетия.

— Снаружи мы будем динозаврами, а внутрь дома будем входить, как люди, — сказал Ваня. — Это необходимо.

— Понимаю, — сказал полковник, — иначе здесь не выживешь.

— Главным образом не в этом дело, — сказал Ваня и положил себе еще две ложки Деревенского Салата с апельсинами, помидорами без кожи, листьями зеленого салата и гренками. Все это было посыпано жареными кунжутными семечками и полито оливковым маслом. — Просто так лучше.

— Чем же это лучше? — хотел спросить полковник, но он ничего не сказал.

Вошла Лиза и, не говоря ни слова, быстро прошла на кухню. Вскоре оттуда послышался ее слегка раздраженный голос.

— Тебе ребрышки по-Итальянски или Рульку по-Баварски?

— Нам Рульки! — крикнула Маша.

— Нет, спасибо, я сегодня не буду есть мясо, — сказал Ваня.

— Почему?

— Ну, как я понимаю, мама же не хочет, чтобы мы ели мясо. Тем более, раньше рыбы.

— Ну, это твое лично дело. Не хочешь — не ешь, — сказала Маша.

— Я буду все, — выдохнул Полковник. — Честно, говоря, я не понимаю, что за разборки у вас тут.

— Да вот так, — сказала Маша.

— Я не понимаю, что тут особенного, — сказал Ваня. — Так даже веселей. А в общем, дело в том, что мама никогда не готовит мясо заранее.

— Она любит по-Американски: чтобы мясо подавалось к столу не более, чем через восемь секунд после снятия с огня.

— Представляете?

— Представляю, — ответил Полковник. — Я и сам считаю, что это правильно. — Но добавил: — Просто как-то долго это получается.

— Ничего не долго, — сказал Ваня. — На обед у нас всегда отводится сорок минут.

— Так прошло уже… — Полковник посмотрел на часы. Но они показывали, что прошло всего семь минут.

— Ну, — сказала Маша, — как? Чего вы так расстроились, сейчас все будет окей.

Виктор Алексеевич вздохнул и спросил:

— А кто я, по-вашему?

— Вы наш папа, — ответил Ваня. А Маша согласно кивнула головой.

— Просто я был в командировке долго? — спросил Виктор Алексеевич.

— Нет. Вы прибыли на Новую Землю немного позже. Ну как и обещали маме при расставании.

Полковник потер пальцем лоб над бровью и взглянул на Лизу. Она появилась из двери на кухню сразу с двумя большими сковородками. На одной были запеченные Рульки, на другой Датские ребра. Такую Рульку надо жарить в духовке не меньше часа, подумал он. А уже все было готово. Быстро.

— Здесь хорошо жить, правда? — спросила Лиза. Она поставила одну большую тарелку перед Виктором Алексеевичем. В ней были две Рульки и много ребер.

Ваня посмотрел на тарелку Виктора и сказал, что полковник столько не съест.

— Ты тоже хочешь? — спросила Лиза.

— Ну, если ты настаиваешь, — сказал Ваня. — Буду. И мне такую же большую тарелку, как папе.

— Он назвал тебя папой, — прошептала Лиза на ухо Виктору. И добавила громко: — Это генетическая память.

— Ваня, ты столько не съешь, — сказала Маша. — Ну зачем ты наложил себе целую тарелку.

— Я буду на него смотреть.

— Зачем?

— Тогда я пойму, что чувствует папа, глядя на эту гору мяса на кости.

— Ну пусть смотрит, — сказала Лиза. — Смотри, смотри, Ваня.

— А можно, я потом на вино посмотрю? — сказал Ваня.

— Нет, не нужно, — сказал Лиза.

— Ишь чего захотел! — сказала Маша. — Я вот тоже, может, чего-то хочу, но молчу.

Некоторое время они молча ели вкусное сочное мясо. Вдруг Ваня громко вскрикнул и показал пальцем в окно. Вчера Ваня тоже так сделал, когда они ловили рыбу. Маша держала удочку, а он в бинокль рассматривал водную гладь. Неожиданно он крикнул:

— Биг Фиш! Очень большая рыба! — Такой Рыбой они называли длинную тварь, гораздо больше крокодила. Только без лап. Она уже два раза приплывала, чтобы срывать листья со светлого дерева.

— Скорее всего, она ранена, — сказала тогда Лиза. — И этими листьями она лечится.

Но рыба больше не приплывала. А Ваня так ждал ее, что уже два раза пугал Машу. Невзначай кричал:

— Маша, осторожно! Биг Фиш! — И оба раза она попадалась. Теперь она даже глазом не моргнула.

— Что, опять Большая Рыба? — мягко спросила она.

— Нет, это два огромных динозавра. Они жрут наше красное дерево. Все мясо ведь съедят. Маша, ну что ты сидишь? Ведь деревьям же больно!

— А ты думаешь, им не больно, когда мы сами их рубим?

— Думаю, что нет. Мы же берем свое.

— О чем вы там болтаете? — спросила Лиза. Она была занята тем, что все время перемигивалась с Полковником.

Полковник увидел динозавров и громко закричал. Даже дети удивились, что папа так боится динозавров. Ну и папа!

Лиза побледнела и вышла, громко хлопнув дверью. Она перешагнула через пролив и сразу нанесла одному вору мощный удар хвостом по рылу. Второго Лиза бросила через себя, с упором задней ноги в живот противника. Он, как и первый упал в воду. Лиза тоже прыгнула в воду и провела последнему динозавру удушающий прием. Счастливая, мокрая и немного уставшая, она вошла в комнату, как обычный человек. Лиза сказала:

— Налейте мне кофе и виски с содовой. А я пока приму душ. Вы не против? — и грациозно прошлепала через всю большую комнату. С ее одежды капала вода.

Почему ваша мама динозавр, а вы простые дети? — спросил Виктор Алексеевич.

— Просто мы еще маленькие, — сказал Ваня.

— Еще процесс развития не прошел до конца, — сказала Маша. И добавила: — Вы уже спрашивали об этом.

— Да, вы правы, — ответил Полковник и принялся за десерт из свежей клубники с черникой и апельсинами. Все это было фламбировано с дорогим коньяком и украшено сильно охлажденным мороженым.

— А где мой десерт? — спросила раскрасневшаяся Лиза. — Она возвратилась из душа в белом новом халате с взъерошенными волосами. Как боксер после победы на чемпионате мира среди профессионалов.

— В холодильнике. Я сейчас принесу.

— Нет, я сначала съем несколько датских ребер. Очень есть хочется после этой битвы.

— Интересно, откуда они взялись?

— Я думаю, это были Леня Московский и Ворон, — сказал Полковник. — Просто Ира высадила их не на том острове. Она, наверное, думала, что эти ребята попадут на необитаемый остров.

— Каким-то образом им удалось оттуда вырваться, — сказала Лиза.

— А они еще придут? — спросила Маша.

— Вряд ли.

— После моего коронного удушающего они долго не придут сюда, — сказала Лиза.

— По крайней мере, они теперь будут нас бояться, — сказал Ваня. — Вот ведь ублюдки. И здесь им спокойно не сидится.

— Детям не обязательно ругаться, — сказала Лиза.

— Почему? — спросила Маша.

— Потому что за них это могут сделать взрослые, — сказал Виктор Алексеевич.

— Логично, — сказал грустно Ваня. — Но только ведь иногда так хочется выругаться. Нет, честно, мне сразу становится легче. Как будто груз какой-то тяжелый спадает с сердца.

Все молча принялись за десерт.

Правда, Полковник уже почти все съел.

Он был счастлив.

Василий Мелехов и Надя сидели в столовой и время от времени стучали ложками по пустым тарелкам.

— Сегодня хоть ужин-то будет?! — крикнула Надя.

— Напрасно ждем, — сказал Василий Мелехов. И тоже постучал ложной по алюминиевой миске. Они принесли эти миски с собой. Хотели сварить не берегу реки уху, но ничего не вышло. Рыбы они не поймали.

— Вот место, — сказала Надя, — есть нечего.

— Хуже, чем раньше в общаге. Вообще ничего нет.

— Да хватит вам! — Лена вышла из кухни и встала посреди зала. — Если вы будете орать, я вообще ничего готовить не буду! Вас из дас? Вам понятно? Я же… — она махнула рукой и опять убежала на кухню.

Наконец, она опять появилась и сказала, что готов очень вкусный борщ с бараниной.

— Если кто хочет, может подходить. Если вы думаете, что на ужин надо бы готовить второе, а не первое, то пусть тот идет спать с одним киселем. Все. Я сказала.

— У нас глубокие тарелки, — сказала Надя, — мы будем есть борщ с бараниной. — А вот как другим быть? Я не знаю. Она же не выставила глубоких мисок.

— Зачем нам думать за других? — сказал Василий. — Пусть сами думают. Давай твою тарелку, я схожу принесу. Ведь здесь даже не обслуживают. Куда-то все разбежались.

Все уже разошлись, а они продолжали сидеть и смотреть футбол. Швейцария играла с Украиной.

— Что это? — спросила Лена, указывая на большой экран Сони. — Чемпионат мира? Это чемпионат мира по футболу, — ответила сама же Лена. — Никто не смотрит, а вы остались.

— Да, — сказал Василий, — я люблю футбол.

— Мы смотрим только чемпионаты мира, — сказала Надя. И добавила: — Все очень расстроились из-за того, что сегодня практически не было завтрака, обеда, и, можно сказать, что не было и ужина.

— Ну, за то вам больше достанется, — сказала Лена и поставила перед ними большую тарелку котлет. — Очень вкусные. Можете взять их с собой.

— Спасибо, мы возьмем, — сказал Василий Мелехов. — Пойдем? — обратился он к Наде.

— Я хочу узнать, чем кончится эта встреча.

— Дома досмотришь.

— Ты не дашь. Начнешь работать на компьютере и все. Скажешь, что телевизор тебе мешает. Или я не права?

— Ты можешь взять переносной телевизор.

— Ты хочешь, чтобы я погуляла еще и с Баком? Я так и знала! Ну, дорогой, ведь очень жарко сейчас гулять с собакой, да еще и смотреть телевизор. Я хочу покурить у кондиционера. С пивом и тепленькими сочными котлетами. Кстати, — она повернулась к Лене, — они хоть сочные?

— Очень. Я только что съела целую такую же тарелку. Не верите?

— Верим, — сказала Надя и внимательным взглядом проехалась по фигуре поварихи.

— Что вы смотрите, — сказала Лена, — я только что родила.

— Правда? А я вот никак не соберусь.

— Ой, это так интересно. А дети! Видели бы вы моих детей. Ими сейчас муж занимается.

— Муж? — удивился Мелехов, — Я так понял, что вы только что родили их.

— Вы правильно поняли. Но сейчас давайте не будем об этом, — поспешно добавила Лена и позвала уборщиц.

— Я здесь одна, что ли, буду убираться? Всем быстро сюда.

Они поднялись. Надя несла котлеты, а Василий думал.

Они включили кондиционер и сели у компьютера.

— Сегодня мы будем работать вместе, — сказала Надя, — а то мне скучно.

— Может быть, ты хочешь пока заняться котлетами? — сказал Василий.

— А что ими заниматься? Разогреть, что ли? Я думаю, это ни к чему. И так очень жарко.

— Ты не могла бы принести пива?

— Безалкогольного?

— Конечно. Ты же знаешь, что после другого я ничего не соображаю.

Она ушла, а Мелехов ввел код и открыл файл DOG STAR. Он удивленно поднял брови.

— Что там? — спросила Надя. Она увидела, что рядом с компьютером на специальной подставке горит Зеленый Камень.

— Наша очередь, — пожал плечами Василий.

— Как это? А кто же будет управлять ПЕРЕХОДОМ? Ничего не понимаю.

— Сам не понимаю. Но сейчас начнется. — Он взглянул на часы. В дверь постучали. Это была Лена.

— Только что позвонили, — сказала она. Лена бежала, поэтому запыхалась и говорила с трудом. — Боялась опоздать. Я думала, вы пойдете вместе со всеми на вечерние шашлыки к берегу. Ну, хорошо, что вы никуда не ушли. Дайте что-нибудь выпить. Ведь у вас же есть категория Д, — сказала она, обернувшись к Василию. И, не давая ему ответить, добавила: — Надо срочно привезти иностранцев. У них сломался автобус. Вы поедете?

— Нет, — ответила Надя, — мы уходим отсюда в другое место.

— Куда?

— В совсем другое место. Отсюда не видно.

— Как это, не понимаю.

— Ну вот так. Это понять невозможно.

— Простите, ребята, но вы должны меня выручить.

— А вы-то здесь при чем? Ведь вы повар.

— Пропал начальник лагеря, и меня вот только что назначили на его место. Временно. Просто только исполнять обязанности. Ну кто-то должен что-то делать. Ну, съездите?

— Вы что-то путаете, нет у него никакой категории. Может быть, только В. Ведь у тебя нет Д, дорогой?

— Категория есть. Но ехать я действительно не могу.

— Вы можете мне объяснить почему?

— Я очень занят.

— Чем вы заняты? Играете на компьютере? Этим можно заняться и позднее. Вы просто обязаны мне помочь!

Мелехов вздохнул.

— Ладно. Я надеюсь, они не очень далеко застряли?

— Да нет! Практически рядом. Всего сорок, пятьдесят километров. Автобус сломался как раз на повороте с Центрального Шоссе. Ну, окей, окей! Берите Мерседес, вот тут все документы, — она передала Мелехову папку.

— Я тоже поеду, — сказала Надя.

— В этой немецкой тачке только тринадцать мест.

— А их сколько?

— А их как раз тринадцать, — ответила Лена.

— Мы не поедем, — сказала Надя.

— Почему? Вы думаете, что тринадцать — это несчастливое число?

— Конечно. Тем более, сегодня пятница. А вы знаете, что это такое, пятница тринадцатое? Все может очень печально закончиться.

— Вы поедете? — спросила Лена Мелехова.

— Да. Я поеду.

— Знаете что, вы тоже можете поехать, — сказала Лена Наде. — Только не на Мерседесе, а на Харлее. Там стоит чей-то Харлей, вы можете его взять. В нем и ключи есть.

— Это мотоцикл Владимира Альбертовича, — сказала Надя. — А его точно нет?

— Да я вам и говорю, что хозяева этого Дог Стара пропали. Что делать со всеми этими зверями, ума не приложу, если они не вернутся, — сказала Лена. — Да вернутся, конечно, что я говорю. Хотя все как-то странно.

— Может, и не вернутся, — сказал Василий задумчиво. И добавил: — А разве у тебя есть категория А? Когда это ты училась на мотоцикл?

— Еще когда была маленькой, — ответила Надя. — В тринадцать лет.

— Опять тринадцать! — воскликнула Лена. — Ведь в тринадцать лет не обучают вождению. Я не права?

— Мне было уже почти четырнадцать. А папа меня устроил. Хотел купить мне Хонду.

— Но не купил? Ты хоть ездить-то умеешь на Харлее?

— Мой папа все мне покупал, — уклончиво ответила Надя. — Я умею ездить.

И они поехали.

Все англичане были со своими животными. Они еле влезли в маленький, как Газель автобус. Было очень жарко. Василий купил мороженое, минеральной воды и присел на траву. Англичане выгрузились, а Надя на Харлее Дэвидсоне где-то отстала. В принципе Василий видел, что ее остановили гаишники. Но сначала не придал этому особого значения. Он вытер пальцем пот со лба и сел за руль. Тут подошла Лена.

— Ты куда? — спросила она.

— Нади нет.

— Куда она денется.

— Я видел, как ее остановили двое гаишников.

— Ну куда она денется. Мой машину и ставь ее в гараж.

— А что ее мыть? Она чистая.

— Все равно лучше помыть. У нас здесь иностранцы. А в Мерсе были собаки.

— Собаки иностранцев, — заметил Василий.

— Я должен найти свою жену, — сказал Василий, немного подумав.

— Хорошо, зайди ко мне в кабинет. Я выпишу путевку.

Мелехов нехотя последовал за Леной. Сразу за дверью он почувствовал на себе ее мощное тело.

— Может не надо? — спросил Василий, не в силах оказать сопротивление этому Рубенсовскому телу.

— Почему нет? — спросила Лена. — Рожать, в случае чего, все равно не мне. — Ну, ну, милый, не бойся. Она ничего не узнает. Тебе хорошо?

— Тебе очень хорошо? Я не поняла, ты что там мычишь?

Он держал во рту ее грудь и не мог вымолвить ни слова. Потом Василий поехал искать Надю. Перед выездом из города он остановил Мерс, и пописал перед открытой дверью. На всякий случай он решил проверить и салон. У задней двери лежала светло-коричневая папка. Но Василий сначала ее не заметил. Он уже подмел длинной щеткой пол и выпрыгнул на траву. Щетку он положил за сиденья. И тут увидел край папки. Она завалилась в щель у задней двери. Немецкие тачки они ведь тоже не вечные. И хоть при движении по неровной дороге Мерс не гремел, щели между кузовом и задними дверями были большие. Папка смогла в такую щель провалиться.

Он повертел папку в руках и открыл защелку.

Василий подошел поближе к свету. Сто тысяч долларов! Папка была плотно набита пачками.

— Нет, это не любимые американские баксы. А что это?

Это немецкие марки. По-моему, настоящие.

Василий давно не видел денег. Из института его выгнали за антинаучные достижения. В частности, его доклад о Зеленом Камне был полностью забракован. И главной зацепкой был упрек в лакировке действительности. Его официальный оппонент профессор Лавровский сказал:

— Вот вы в деталях описываете временные переходы во время Великой Отечественной Войны.

— Ну и что, это плохо?

— Может и не плохо. Но вы сами же и показываете свою некомпетентность. Вы пишите неправду. Вроде фильма Кубанские Казаки. Это лакировка действительности. Например, в частности вы упоминаете об использовании в нашей армии коз. Ну, как телок для солдат. Так сказать, козы шли за солдатами. Как в Римской Армии. А дело было не так. В нашей армии коз не было.

— Ну как же не было? — возмутился Мелехов. — Я сам…

— Частный случай ничего не решает, — парировал Лавровский. И добавил: — Мы всегда использовали солдат в роли коз. Что? Вы этого не знали? Вам кажется это ужасным? Но это настоящая правда. Не выдуманная. Мы не Римляне. Вы выдумали коз, — продолжал профессор, — так же как выдумали Зеленый Камень. Нет никакого Зеленого Камня. То есть он есть, но к вашему сожалению не обладает способностью к перемещению в другое пространство. И, следовательно, вы здесь довольно долго морочили нам голову совершенно антинаучными доводами и экспериментами. Я предлагаю… — Лавровский не договорил. Свист, топанье ногами, овации слились в единую торжественную похоронную для Мелехова музыку. Особенно Василий запомнил топот ног. Такой ритмичный, марширующий грохот торжествующих ног. — Вы больше не работаете в Системе Академии Наук.

Это были последние слова, которые помнил Мелехов. Он пытался работать во многих местах. Но быстро увольнялся. Хотел изобразить из себя коммерсанта, но кто-то как будто нарочно не давал ему даже шанса победить в этом деле. Сюда в Дог Стар они с Надей попали случайно.

Как они с Надей получили путевку в этот санаторий? Стаффорд Бак у Нади и Мелехова? И еще: может быть, вам не обязательно знать, что Василий Мелехов — это Иван? Ведь если они не помнят друг друга, то и читателю лучше этого не знать.

Он быстро спустился с горы. Поставил машину на обочину. И побежал наверх. Папка лежала за рубашкой. Василий лихорадочно поискал спички. Нет. Он опять побежал вниз к Мерсу. В машине тоже не было спичек. Мелехов хотел смочить тряпочку соляркой, но решил, что от прикуривателя дизельное топливо не загорится. Он осмотрелся и вытер потный лоб указательным пальцем.

Он хотел сжечь папку, чтобы не осталось отпечатков пальцев. Хотя, конечно, ее можно и просто закопать. А вдруг, как нарочно, ее кто-нибудь найдет?

Наконец Василий нашел старый коробок с двумя спичками. Первая погасла. От второй смоченная соляркой тряпочка загорелась. От нее запылала и пустая папка. Пока она горела, Мелехов прятал деньги. Каждую следующую пачку он зарывал через равные, как ему казалось, промежутки. Тройка, семерка, туз. Тройка, семерка, Дама. Что же такое Дама?

За деревьями были дома. Но его никто не видел. Василий быстро сел в машину и быстро рванул по асфальту в сторону города.

На эти деньги можно жить много, много лет. Если ничего не делать. Действительно, любое действие приводит к потере денег.

— Удивительно. Но это так, — сказал вслух Василий. — Что же делать? Вот, если, например, открыть здесь, в этом тихом месте собственную лабораторию на эти деньги? Фантастика. Это невозможно.

Он подъехал к лагерю. Там уже была милиция. Уже успели заявить о пропаже, подумал Василий.

— Педантичные немцы. — Мелехов хотел развернуться, но от милицейской машины ему помахали рукой.

Пришлось подъехать.

— Ну в чем дело? — спросил дрогнувшим голосом бывший ученый.

— По кочану, — спокойно ответил младший лейтенант. — Я ничего не буду выдумывать.

— А что я нарушил, я не понял? — неожиданно для самого себя ответил Василий.

— Пересек двойную сплошную линию.

— Вот теперь я понял, чем отличается Новая Земля от Этой. Там нет Двойной Сплошной Линии, — сказал Мелехов. — Теперь мне это совершенно ясно.

— Ты не пьяный, случайно? — спросил офицер. — Что ты такое говоришь про Новую Землю?

— Да это я так, — ответил Василий, — для себя. А для вас могу сказать только, что здесь нет этой пресловутой линии.

— Если у тебя голова работает, ты должен ее вообразить, — сказал лейтенант.

— Я ничего не буду платить.

— И не надо. Я только выпишу тебе протокол. А заплатишь судье.

Василий немного понервничал и уже хотел проехать в лагерь, когда вспомнил, что ему, собственно, здесь нечего делать. Надо ехать в город искать жену. Но тут увидел ее на территории за забором. Надя махала ему рукой. На поводке она держала Бака. Как все прекрасно, подумал Василий. Если бы только не заставляли воображать Двойную Сплошную Линию.

Он посигналил перед воротами.

— Таможенный досмотр, — сказал появившийся неизвестно откуда таможенник. Его звали Петька. Он крикнул:

— Пашка, иди сюда.

— Ну чего еще? — сказал Пашка. Он вылез из будки, как медведь из берлоги.

— Ворованные баксы. Этот человек не может пройти на ТУ сторону.

— Да нет у меня ничего! — воскликнул Василий.

— А где же они? Сгорели? — спросил Пашка.

— Нет, парень, — сказал Петька, неужели ты не знал, что баксы не горят?

Они начали шмонать машину и нашли все сто тысяч долларов. А ведь он зарыл их на горе.

— А их не… — опять начал Мелехов.

— Баксы не только не горят, — сказал Пашка. И добавил: — Их, как талант, нельзя зарыть в землю. Неужели ты еще этого не понял, ученый?

— Придется тебе подождать здесь. На переправе.

— И долго?

— Как отработаешь, так и все.

— И заметь, это не так плохо, — сказал Пашка.

— Другие ждут без работы, — сказал Петька.

— Значит, вы считаете, что мне повезло? — сказал Василий.

— Конечно.

— А что надо делать?

— Чего? — спросил Петька. И добавил: — Ну не знаю чего. Может, отправить его поработать на маршрутке? Ты как?

— Я не против, — сказал Василий. — Сколько надо это делать?

— Да я не тебя спрашиваю, — сказал Петька.

— Удивляюсь я тебе, ученый, — сказал Пашка. — Чуть что, а ты уже готов отказаться от науки.

— Да, — поддержал соратника Петька. — Не ты ли мечтал о своей лаборатории?

— Разве это возможно?

— У нас все возможно. Будешь строить мост.

— Но я не архитектор!

— Вот именно, что вы архитектор, — сказал Пашка.

— Ты видишь, парень, какая очередь на тот берег? — Петька протянул длинную руку, показывая за лагерь.

— А зачем они туда лезут? Черемуха, что ли, уже поспела? — ляпнул, глупо улыбнувшись Мелехов. — Че-то я не пойму.

— Он не понимает, — сказал Петька.

— Прикидывается, — ответил Пашка.

Они отошли, и Василий обратился к милиционеру:

— А с какой стати таможенники проверяют машины на дороге?

— Да какие это таможенники! — махнул рукой лейтенант. — Черти, а не таможенники.

— Чертей не бывает, — сказал Мелехов. Все громко засмеялись. Он только покачал головой, удивляясь такому веселию.

Как и раньше он сутками не выходил из лаборатории. Только теперь в комнате стояла не железная кровать, а дорогой красный кожаный диван. Петька и Пашка подарили.

— Чтоб тебе, как богу спалось, — сказали они.

И был такой хороший сон. Два белых лебедя плавали у желтого пруда. Белые цветы и белые камни украшали эту воду. Но здесь никого не было. Мелехов чувствовал, что это хорошо. Это была не искусственная природа. Здесь была жизнь.

— Тут хорошо, — сказал он. — А что, собственно, в этой природе хорошего? — спросил он. У кого? Да так просто, спросил и все. И добавил: — В этой природе нет бессмысленной смерти. Неужели это все-таки возможно?

Что-то здесь все-таки не то. А что тут необычного?

— Нет человека! — воскликнул он. И добавил: — Но ведь я это вижу. Значит, я здесь. А где моя Надя и моя любимая собака? И кто живет во втором доме?

— Ну чего же ты? — услышал Василий голос Петьки. — Иди.

— Там тебя ждут, — сказал Пашка. — Шагай.

— Вроде бы хорошо, — ответил Василий, — как у Брейгеля, все настоящее. Но я что-то боюсь. Вдруг там никого больше нет?

— Есть, есть, — ответил Петька.

— Но почему их нигде не видно?

— Они придут вместе с тобой, — сказал Пашка.

— Правда?

— А почему не правда?

— Почему ты нам не веришь? — Пашка вынул из кармана большой сэндвич с курицей и стал есть. Мягкий хлеб тонул в его длинных и тонких пальцах. Петька тоже вынул сэндвич.

— С чем? — спросил, глотнув слюну Мелехов. — Тоже с маринованным под лимонным соком филе курицы. Чеснок добавляли?

— Прости, что не предлагаем тебе, — сказал Петька. — И этот сэндвич не с цыплячьим филе. Это бастурма. Мягкая бастурма.

— Сколько дней мариновали? Три?

— Больше.

— Сколько? Пять?

— Семь. Зря ты интересуешься этими подробностями, — сказал Пашка.

— Почему?

— Тебе еще больше захочется есть, — ответил Петька.

— Ничего страшного. Чем дольше разлука, тем радостней встречи час.

— Ты имеешь в виду еду? — сказал сладко чавкнув Петька. — Я бы советовал тебе не торопиться.

— Ты можешь сразу не достать там еды, — сказал Пашка.

— Надеюсь, ты не свернешь сразу же шеи этим великолепным гусям? — Петька вынул из сэндвича мягкий, очень хорошо промаринованный кусочек говядины граммов на сорок-пятьдесят, втянул носом ароматный воздух и бросил его в свою перевернутую пасть.

— Вам следовало бы знать, — печально сказал Василий, что после семи дней мясо прокисает. Потом живот будет болеть.

— Я не понял, — сказал Петька, — ты нам, что, аппетит, что ли, хочешь испортить?

— А я не понимаю, почему мне не дают такой же сэндвич, раз там, — он показал на гениальный пейзаж, — есть нечего. Вы же практически отправляете меня на необитаемый остров.

— А он прав, — Петька кивнул на ученого.

— Прав, но по-другому не бывает, — ответил Пашка. — прибыть в другое время это всегда означает попасть на необитаемый остров.

— Человек в наше время — это Робинзон Крузо.

— Если ты сейчас наешься, у тебя там голова работать не будет.

— Ты можешь растеряться и погибнуть.

— Ладно. Можно задать вам последний вопрос? Неужели я так быстро построил этот мост? А кстати, где он?

— А вот эта картина, этот пейзаж и есть тот мост в вечную жизнь, — сказал Петька.

— Этот Брейгель?! Я создал этого псевдо-Брейгеля?

— Да, в видимом спектре этот картина результат ваших открытий.

— Но здесь так много работы. Я-то здесь всего три дня. Не отсидел даже пятнадцать суток.

— Ошибаешься, — Петька бросил в свою огромную пасть остатки сэндвича.

— Как это? Я ведь помню, что не так уж много сделал, — сказал Мелехов. Даже если время…

— Не совсем так обстоит дело, как вы думаете, — сказал Пашка. — Просто…

— Да зачем портить ему кайф? — сказал Петька. — Никто не любит, когда ему заранее рассказывают содержание.

— Содержание чего? — спросил Мелехов и вдруг почувствовал себя атомом в мощнейшей центрифуге. Петька и Пашка, лагерь Дог Стар — всё замелькало у него перед глазами. Потом вытянулось в длинную сужающуюся трубу. — Банально, — подумал он. — Значит, всё как обычно.

— Ты че, коза, гонишь?

— А что такого я сказала? — спросила Эдит. — И подожди. Это кто коза? Я коза?! Ах ты пень березовый! — воскликнула буфетчица и большим вяленым лещём, который несла к этому столу, ударила Фиксатого по свежевыбритой щеке. Тот упал со стула под соседний стол. Сбросил с глаз скатерть. Он стащил ее со стола и почистил только что выглаженные брюки. Хотя было утро, но пол в пивной был уже грязный.

— Спокойно, Фиксатый, — сказал сидевший за этим же столом Вован.

— А я спокоен, — сказал Женя Фиксатый. Он нагнулся и вытащил из голенища блестящего хромового сапога гармошкой финку.

Он сделал большой шаг в сторону и с криком:

— Запорю падлу! — побежал на Эдит. Она испугалась и с визгом скрылась за стойкой.

Жена Фиксатого Полина в это время была в зале. Она убирала остатки закуски с дальнего стола. Полина подошла и постаралась успокоить мужа.

— Ну чего ты так расстроился? Она это просто так сказала. Ну, чтобы поддержать разговор.

— Ты хоть слышала, что именно эта тварь сказала? Завалю! — он опять с рычаньем бросился на дверь буфета. Потом повернулся, разорвал на груди рубаху и показал на Ле и Эстэ, расположенные на ней. — По-вашему, я мог бы носить на своей груди не русских людей?

— Почему же не русских? — спросила Полина. Она тоже села за этот стол и поправила сначала свой кокошник, а потом раздвинула рубашку своего мужа Евгения Фиксатого. — По-моему, нормальные русские люди, — она показала ладонью на Ле и Эстэ.

— А она говорит, что один жид, а другой чурка! Может такое быть? Ладно бы еще сказала: космополит и гастарбайтер.

— Да она просто так сказала, чтобы позлить тебя.

— Да нет, — встрял в разговор Вован. — Эдит сказала, что узнала это из достоверных источников.

— Да ерунда, — сказала Полина, — какие такие могут быть достоверные источники? Откуда?

— Оттуда, — Вова показал на небо.

— Да бросьте вы. Неужели опять Пришелец явился. Ванька?!

— Не-а. Другой говорит.

— А что еще она говорит.

— Говорит, — продолжала Полина, — что русские, то есть мы, выиграли войну.

— Да, — добавил Вован. — Только не понимаю, кто из этого делает тайну. Все знают, что мы выиграли войну.

— Да чокнутый какой-то, наверное, — сказала Полина.

— Она выдумала Пришельца, — сказал Литовский. По кликухе Фиксатый. — Вы хоть видели его?

— Мы нет, но Эдит говорит, что мужик тот у нее дома, — сказала Полина.

— Слово на букву Б. — Решила всех Пришельцев перетрахать, — сказал Женька. — Но уверен, что она врет. Зеленая ограда. Какой-то стрелочник, пизда, остановил все поезда, кошмары — слово на б — кошмары — слово на букву б — кошмары. — Напевая эту веселую песню, он двинулся к прилавку.

Он встал по ту сторону прилавка, и сразу к нему бросились несколько человек с пустыми кружками.

— Налей нам, Женя, — просили они наперебой.

— Пей братва! — он налил им несколько кружек разбавленной шипучки. Потом порылся под прилавком и, кряхтя, вытащил ящик чешского пива в витых бутылках.

— А это нам! — крикнул Вова и подхватил приготовленный Фиксатым ящик чешского пива.

— Оставьте пиво, ироды! — послышался грозный голос из-за двери. — Это я Пришельцу приготовила.

— Ты у меня только покажись, коза толстожопая, завалю! — ответил Женя. И добавил: — Если сейчас приведешь Пришельца — не трону. Даю тебе двадцать минут.

Эдит поняла, что Фиксатый успокоился, и вышла через заднюю дверь. Предварительно она хотела крикнуть, чтобы гады не трогали чешское пиво. Хотела еще добавить, чтобы Полина присмотрела за буфетом. Но не стала ничего говорить. Пусть не знают, что она ушла. Ведь они не верят, что здесь опять появился Пришелец. Такое два раза не бывает. Тогда был Иван, а сейчас Василий.

— Тоже хорошее имя, — сказала сама себе Эдит. Ведь она уже успела переспать с Василием.

Он появился в дождливую ночь перед ее окнами.

Она только что приняла самодельный душ, то есть помылась из кувшинчика, стоя в тазу. Кто бы это мог быть? За бутылкой самогонки к ней не ходили. Она продавала свой самопал через знакомую институтку. Эта Ира никогда, правда, не училась в институте. Ее спрашивали:

— Почему тогда институтка?

— Я всегда мечтала учиться в институте. Ты ведь не мечтала?

Так и звали ее во всех пивных этого города:

— Ирка-Институтка.

Клиентов у нее в последнее время было мало. Можно сказать, что вообще не было. Все готовились к отъезду в Германию. Она говорила:

— Раньше немцы угоняли русских в Германию, А теперь дураки и жулики сами туда собрались. — Дело в том, что кто-то, а скорее всего, агенты местного НКВД, шляющиеся по рынкам, запустили утку, что после войны у немцев не стоит. Ну, или стоит совсем мало.

— Короче, — как сказал один урка, — нужны производители.

Сначала надо пройти медкомиссию.

— Ну, для некоторых это в общем-то не очень трудно.

— А что надо делать? — спросила этого урку баба, торгующая тут, при выходе из рынка, семечкам.

— Надо за одну ночь трахнуть шестерых, — ответил он.

— Каких таких шестерых? — Прости, я не поняла, то есть.

— Шестерых баб должен — на е с приставкой: вы! — рявкнул с досадой мужик с соседнего торгового места. Он продавал самосад.

— Да не может быть, — только и ахнула она.

— Я даже слышал, — сказал другой табачник, что трахать на самом деле надо одну и ту же тетку.

— Этого никто не сможет, — спокойно и категорически заявила женщина, торгующая калеными семечками. Она даже с досадой выплюнула шелуху вместе с семечком.

Вместо Райского пейзажа у небольшого озера с лебедями Василий Мелехов попал под дождь у приличного домика, впрочем, на довольно грязной улице. Грязь была не из-за мусора, а из-за отсутствия асфальта. Да и какой тут мог быть асфальт? Асфальтовый завод еще только начинал свою работу.

— Кто там? — спросила мягко Эдит. И добавила: — Если за бутылкой — башку расшибу. Я уже спать легла. Да и не торгую я здесь уже давно.

— Нет, нет, — торопливо ответил Василий. — Я заблудился. Сильный дождь.

— Не ври, не такой уж он сильный.

— Простите, я увидел огонек в вашем окне и решил постучать.

— Стучи в другом месте. Впрочем, ладно, заходи. Кажется, ты хороший парень. Заходи, — она уже собиралась кинуть Мелехову ключи, но только замахнулась, а не бросила. — Впрочем, — добавила она, — у меня два условия.

— Я согласен на все.

— Тогда заходи.

— А какие все-таки будут условия? — спросил Василий в сенях, смахивая излишки воды с плаща.

— Вы сказали, что согласны на все. Или я неправильно вас поняла?

— Да правильно. Но все-таки. Вдруг вы собираетесь меня съесть.

— Ты почти угадал, — просто ответила могучая дама. — Так ты уходишь? Или остаешься. Хватит мне морочить голову.

— Тогда быстро в душ.

— А потом?

— Потом в опочивальню. А ты как думал. У нас здесь на мужиков в очереди записываются.

После душа и продолжительного секса ему дали поесть. Была уха из стерляди, шашлык из бараньих ребрышек. Хлеб, картошка и квас.

— А вина? — заикнулся было ученый.

— До вина еще дело не дошло, — просто ответила дама.

Скоро, то есть когда уже начало светать, он узнал, что записываться в очередь на мужиков начали не сразу после войны, а совсем недавно. Прошел слух, что мужики, которых и так-то после войны осталось совсем немного, будут добровольно уезжать в Германию.

— На хорошие заработки. Возможно даже, — схватилась за голову женщина, — им будут платить не рубли, а марки. А это валюта. Пока что рубль как назло еще очень слаб.

— У вас много рублей? — поинтересовался Василий.

— Хватает. Эх, — добавила она, — если бы мне стать мужиком!

— И чего бы?

— Уехала бы в Германию к чертовой матери. Пусть на меня стоят в очередь. Баксы бы зарабатывала. И трахалась.

— И чего бы? — Василий приподнялся на локте.

— И трахалась бы, и трахалась. Ты знаешь, я это очень люблю.

— Кстати, там не баксы, а марки. И да: ты можешь записаться в публичный дом.

— Я уже думала об этом. Я бы создала свой публичный дом и примерно половину функций взяла бы на себя лично. Да там своих — на б — хватает. Уверена.

— Я думаю, вы чего-то не поняли, — сказал Мелехов. — Русские победили немцев. Сейчас мы наверху. Пока что. И ты можешь взять себе там публичный дом вне конкурса.

Она подумала.

— А кто туда ходить будет? Русские, что ли? Да они мне здесь надоели.

— А говоришь — не хватает.

— Мне хватает. Впрочем, да, не хватает. Все равно хотелось бы чего-то нового. Чего-то получше хотелось бы.

— Там и будет все лучшее. Генералы, полковники. Ну, там, майоры, капитаны. Тоже богатые сейчас после войны. А если хорошенько изучишь секс, то и немцы пойдут. Среди них ведь тоже богатые останутся. Точнее, станут. Есть же наши немцы.

— Ты прав. Завтра же подам заявку на поселение в Германии. Не знаю только какой город лучше выбрать. Ты мне можешь, что-нибудь посоветовать?

— Бери Берлин. Не прогадаешь. Как в песне поется: ехал я… ехала я в Берлин по дороге прямой, не на попутных машинах, а в собственной тачке.

— Но у меня нет собственной тачки.

— Возьми в кредит большой автобус Мерседес. Загрузи в него молодых, талантливых девушек сколько влезет. И вперед. На второе завоевание Берлина!

— А что такое кредит? Где его взять?

— Сейчас пока что все оформляют военкоматы. Прямо сейчас и иди.

Но Эдит сегодня надо было обязательно идти на работу. Она решила все оформить завтра. Счастливые люди, счастливое время. Они тогда думали, что можно все сделать за один день. Как ни учи жизнь обратному — все равно верится, что все можно сделать быстро. А иногда так и бывает. Она все оформила не завтра, а прямо сегодня. Разругалась с идиотом Фиксатым и пошла домой, едва начав работу. Но по дороге передумала, зашла в военкомат и оформила Мерседес в кредит. Его привез сюда один майор в качестве трофея. Он еще стоял во дворе военкомата, сверкая новыми колесами, набычившись, как солидный клиент.

— Да в этой тачке можно прямо и трахаться. Никакой виллы не надо, — сказала вместо благодарности Эдит. — Впрочем, большое спасибо, полковник.

— Не за что, — ответил военком. — Впрочем, я бы не отказался испытать эту тачку в деле.

— Тогда пойдем, обновим. — Она вошла в Мерседес, подняла юбку и потянула на себя настоящего полковника.

Выходя он сказал:

— Хорошо быть победителем.

— Да чуть не забыла, — сказала ему вслед Элит, — оформи мне водителя.

— Фамилия?

— Василий Мелехов.

Полковник вернулся через десять минут и сказал, что такого человека у него не числится.

— Неужели? — И добавила: — Значит, правда он Пришелец.

— Что?

— Да так, ничего особенного. Тогда, пожалуйста, оформи мне Фиксатого.

— Как его фамилия?

— Евгений Литовский. По отчеству… сейчас вспомню.

— Не надо.

— Почему?

— Ну, вы ведь едете в Германию, а там отчества и на — слов на х в ослабленном значении — не нужны.

— Правда?!

— Конечно, правда. Я никогда не вру.

— Как я рада!

— А чему тут радоваться? Теряется конкретизация.

— Я все время и забываю эту конкретизацию.

— Тебе придется взять с собой жену Литовского, — сказал полковник.

— Хорошо, — сказала Эдит, — запиши и Вована с Сенной.

— А кто он такой? — спросил полковник.

— Забыла, как фамилия? Подожди, сейчас скажу. Этот, как его?

— Тебе как фамилия?

— Мне? — удивился полковник. — А при чем здесь я? Таких фамилий, как у меня ни у кого в этом городе больше нет.

— А вспомнила: Прокуроров. — Она немного подумала и поправилась: Не Прокуроров, а этот, как его? Троекуров. Нет, не так. Не помню. Что-то такое вроде с курами связано. Но как бы не куры, а против кур.

— Против кур? — повторил военком. — А кто у нас против кур? Американцы, что ли? Они за.

— Тогда кто против? Кур все любят. Значит, кто-то не любит, — продолжила она задумчиво.

— Да черт с ним, — сказал полковник, — посмотрю по картотеке.

— Нет, я так не могу, надо вспомнить. Вот ведь. Как назло. Прямо из головы вылетело. Не могу вспомнить, кто против кур. Кто-то должен быть, кто против трех кур. Всего трех.

— Может Дубровский? — для смеха спросил военком. — Так это я.

— Дубровский? Точно, кажется Дубровский. Только при чем тут Дубровский?

— Так он всегда был против Троекурова.

— Точно?

— Абсолютно.

— Тогда он Дубровский.

— Этого не может быть, — сказал, уже начиная раздражаться, военком, — я Дубровский. И других в этом городишке нет.

— Нет, правда, он — Дубровский. Как напьется, так кричит, что он Дубровский. А так смирный парень.

— Так он пьет? — спросил полковник.

— Да, только, когда в карты много проиграет.

— Нет, таких нам не надо. Карты, деньги, вино. Может еще и бабами интересуется?

— Нет, с этим делом у него туго. Стесняется. Но поболтать об этом деле любит.

— Если он так любит болтать, возьми его твоим заместителем по связям с общественностью.

— Я хотела взять его массажистом.

— Да какой из него массажист?! Если он дам боится.

— Ну хорошо.

— Это мой сын, позаботьтесь о нем там, пожалуйста.

— Сын? Как это я сразу не догадалась. Ведь вы сказали, что в этом городе нет других Дубровских, кроме вас. Надо быть умнее. Хорошо, сначала пусть побудет заместителем по связям с общественностью, потом переведу его в массажисты. Когда подучится.

— Ты ошибаешься. Человек, который занимается связями с общественностью, это не сторож у ворот. Он готовит общественное мнение к необходимости посещения публичного дома три раза в неделю. Как минимум. Он должен вращаться в приличных сферах. Я сделаю из него капитана контрразведки. Думаю, это самая лучшая крыша для таких дел. Если кто усомниться в нашей идеологии, того он заставит. Ибо: сколько бы он ни играл в карты, ни пил вино, ни боялся баб — он мой сын. А Дубровский свое возьмет, в конце концов. Давай еще разок на заднем сиденье и займемся обычными делами.

Она пришла домой и рассказала Василию Мелехову, что все произошло так, как он и говорил.

— И Мерседес в кредит дал, и Эстэ, оказывается, уже давно в Берлине сидит. Германия наша. А мы-то думали, что так только, на словах победили. А на деле немцы опять скоро — слово на е — нас будут. Нет, теперь мы их потрахаем.

— Я тоже поеду с вами.

— А я тебя не записала. Знаешь, как-то не подумала. Я думала тебе это не надо. Честно, я поступила очень глупо.

— Я поеду инкогнито. Ты правильно поступила. Боюсь, просто так меня не пустят в Германию.

— Ты не поверишь, но я был знаком с Доктором Зорге, Абелем, и даже со Штирлицем. Это шпионы. Человек знакомый с ними может обладать очень секретной и важной информацией. Я им нужен. Я много знаю.

Эдит улыбнулась.

— Со Штирлицем? — могла бы переспросить она. — Ведь на самом деле такого шпиона не было. — Но она слышала только о предателе Зорге. Поэтому поверила и всему остальному. Зорге был, значит, был и Фишер-Абель, и Штирлиц. Да и был Штирлиц, был, точно тебе говорю.

Эдит сказала:

— У тебя есть водительское удостоверение? Я тебя запишу вторым водителем.

— Не получится. Утвержден комплект таких фирм, как ваша. Вам не сказали? Но такой приказ существует. Его номер 228. Странным образом он совпадает с приказом военного времени.

— А! Это приказ, чтобы не брать пленных, — радостно воскликнула Эдит.

— Не совсем так, — сказал Василий. — Кажется, это приказ не сдаваться в плен.

— Значит, мы не сдадимся. Но я не пойму тогда, в качестве того тогда ты поедешь?

— Если нет других вакансий, я поеду в качестве девушки. На них-то много вакансий.

— Так ведь проверять будут, наверное.

— Конечно, будут. Ты и будешь. Ты коммерсант, у тебя тоже какие-то права должны быть.

— Фантастика! Неужели я саму буду решать, кто из девушек поедет в Германию? Это правда?

— Это почти правда. От тридцати до пятидесяти процентов тебя заставит принять военком.

— А откуда у него девушки?

— Коррупция. Влиятельные граждане города постараются пристроить своих дочерей.

Оказалось, что в этом городишке коррупция была больше даже, чем в Миделиновом Картеле. Эдит попросили-заставили принять по знакомству семьдесят процентов дам. Но тридцать все-таки были ее. Так что здесь все было окей. Проблема возникла на границе.

Границы в прямом смысле не было. Какая может быть граница в единой стране Россия-Германия? Никакой. Даже название придумали слитное. Росгер. Все общее. Но один въезд контролировали пока что пресловутые американцы.

— Ну, без мыла в жопу влезут, — сказала Эдит. — И здесь нам надо было нарваться на этот их единственный пост! Что будем делать? Ты не пройдешь комиссию.

— Но оказалось, что не только Мелехов мужчина. Были еще двое.

— Не понимаю, как я их просмотрела? — удивилась Эдит.

Одни был сыном директора завода, а другой второго секретаря. В самой России обоих могли посадить на десять лет без права переписка за хроническую неспособность к труду. Вот отцы их и пристроили.

— Главное, — говорил Второй Секретарь, — в бой ввязаться, а там как-нибудь прорвемся.

— Не прорвемся, — ответил хмуро сынок, — а мне одному придется прорываться.

— Не одному. Сынок Генерального тоже поедет.

— Олешка?! Ну, он парень с головой. Может и не — слово на букву е с приставкой: за — нас до смерти американцы.

И как на каркал. Попали именно на американцев.

Прежде чем рассказать, как Эдит со своим отрядом прошла американское КПП, надо объяснить, как она смогла заставить Женю Литовского согласиться на это переселение.

Она вернулась в пивную. Жека, Вован и Полина сидела за одним столом и пели песни. Полина была официанткой, ей работать надо было, а она туда же, ударилась в веселье.

— По какому поводу? — грозно спросила Эдит, остановившись у входной двери.

— Явилась, — сказал устало Жека. Ведь пока ее не было, они все пили и пили. И почти не ели. Одним лешем сыт не будешь. — Нужно мясо.

— Нужно мясо и явилась, — повторил за другом Вован Дубровский.

— Ты хоть бы ключ от кладовой мне оставила, — вставила подруга Полина. — А то ушла, а посетителей нам кормить нечем. Ты знаешь, сколько народу ушло?

— Море, — сказал Вован Дубровский.

— Что, все есть хотят? В Америке нажретесь! То есть, тьфу ты, в Германии. Вы знаете, что мы победили немцев? — Вован хотел рассмеяться, но получил от Эдит по затылку и благоразумно промолчал. — Германия наша, — продолжала Эдит, — и мы туда е-едем!

— Без меня, — мрачно промолвил Фиксатый.

— Знаешь, что еще я узнала сегодня?

— Что?

— Сначала скажи, что согласен везти Мерс в Германию, если тебе понравится, что я сейчас скажу?

— Ладно, — беспечно ответил Фиксатый. — Уверен, ничем ты меня не обрадуешь. Я в такой большой печали.

— Я сама только сегодня узнала. Честно.

— Что? Что ты узнала? — промямлил пьяный Дубровский.

— Я узнала, что Эстэ и Ле русские.

— Врешь — слово на б — толстожопая, — прохрипел Литовский.

— Сам только что верил в это, а теперь говоришь, что я вру.

— Где ты это узнала?

— В военкомате.

— В военкомате? — спросил Вован. И добавил: — Полковник врать не будет.

— Что, настоящий полковник? — спросил Женя.

— Настоя-я-щий, — сказал Дубровский.

— Да тебя не спрашивают, — оттолкнул Вована Жека. — Ты мне скажи, — опять повернулся он к Эдит. — Настоящий полковник?

— Самый настоящий, — улыбнулась буфетчица. Она пока не стала говорить, что военком отец Вовы. Никто не поверит.

— Да настоящий, тебе же говорят, — Вова пьяно хлопнул Литовского по плечу.

— Ладно, ладно, верю. Но все равно я не поеду к черту на куличики. Германия, Хермания. Не, я русский человек. Чисто русский, — он покосился на Эстэ и Ле на своей расстегнутой груди. — Вся эта — слово на е с приставкой: по — не по мне. Че я там делать-то буду?

— Воровать, — тихо сказала Эдит.

— Здесь я не работаю, я ворую, — сказал рассудительно Фиксатый, еще не осознав, что ему только что сказала Эдит. — Что? А чего я там воровать буду?

— Теперь там будет полно подпольных немецких миллионеров. Их надо раскулачить, — сказала Эдит.

— Я согласен, — сказал Вован.

— А ты помолчи. В конце концов, я из тебя сделаю хорошего массажиста. — И добавила: — По связям с общественностью.

— Ты будешь в международном законе, — продолжала Эдит, — А здесь ты что? Так… в кожаном пальто.

— Что?! Да я тебя завалю, сука. Я тебя точно сегодня завалю! — Но после жареных бифштексов, Фиксатый успокоился и согласился вести автобус с русскими проститутками в Росгер.

А теперь о том, что было на границе.

— На границе тучи ходят хмуро. Край суровый тишиной объят, — пел, крутя шикарную баранку Мерседеса Жека Фиксатый. — Три танкиста, три веселых друга. Точка. Экипаж машины боевой. — Он врезался в толпу американцев. Они хотели преградить Мерседесу путь. Хорошо, что никто не пострадал. Успели отскочить в сторону.

Жека стоял на ступеньках автобуса и молча слушал американский гвалт.

— Че они говорят? — сморщив рожу, спросил он.

— Предлагают угощение, — сказал специалист по связям с общественностью Владимир Дубровский.

— Нет, ребята-демократы. Только чай, — Литовский поднял правую руку, как пахан на сходке. А американцы загалдели еще сильнее.

Под утро начали водить всех на медосмотр. Сначала вышла неувязка. Девушки прямо в автобусе разделись до гола и вереницей двинулись к пункту проверки.

— А нам-то что делать? — спросил Мелехов Эдит.

— Ты говорил, что знаешь, что надо делать, — ужаснулась Эдит. — Ну засыпемся!

— Не засыпемся.

— И вот это вместо счастливого будущего?! Что ты наделал, Мелехов?! — Эдит закрыла глаза рукой и разрыдалась. — Ты куда нас ВРЕМЕННО завел? А?! Неужели нельзя было попасть в Германию без войны? Это, что, карантин такой? Ой, мама моя! Что ты наделал ученый — слово на е! — Иван Сусанин недоделанный!

Многие читатели, вероятно, подумали, что Мерседес с десантом великолепных проституток приехал в Бухенвальд или в Магадан, в крайнем случае. Нет. Просто Американцы начали нагло утверждать, что путевки десантников, находящихся в Мерседесе оформлены не в рядом находящуюся благословенную Германию, где счастливо правит НАШ товарищ. Имеется в виду товарищ Эстэ. А к черту на куличики. На какой-то — слово на б — Брайтон Бич.

— Нешего страшного, нишего страшного, — с умильной мордой повторял американский полковник, ви будет первый коммерсант. Первый русский коммерсант в нашей Америке.

— Нам не нужна ваша Америка, — сказала Полина.

— Мы в коммерции ни бум-бум, — встрял Дубровский, помахивая перед носом полковника недопитой бутылкой пива.

— Если бы еще в публичный дом… — начала нерешительно Эдит, — я бы может согласилась. А так это ведь опять стоять день и ночь за грязным прилавком и — слово на е — в подсобке вместе с мукой или мясом.

— Нет, нет, вы поедет туда, где чисто и светло. А впрочем, — он быстро полистал бумаги, как начальник строительства большого моста где-нибудь в Восточной Сибири при приеме новой партии двадцатипятитысячников, — впрочем, — повторил он, — можно и проститутками. Но только на Аляску. Там нашли золото. Золото есть, а хороших баб мало.

— А там тепло? — спросил Фиксатый. — Вы знаете, я ведь не люблю мерзнуть на лесосеке. Мне бы в Сочи, где теплые ночи.

— Это не самое ужасное, — сказал полковник. И добавил: — Там вам придется отстаивать свое право быть предпринимателями. Просто так трахаться за большие деньги никто не будет. Там свои боссы. А на Брайтоне вы будете первыми поселенцами. Соленый Океан и Свобода. Ну, выбирайте.

— Мы ничего не слышали пока еще про Брайтон Бич и про Золотую Лихорадку, — сказала Эдит.

— Мы знаем только про Тихий, где закончим наш победоносный Поход, — сказал Дубровский. И добавил: — И еще про этот, как его? Ну, где стоит у танкистов. Па-ра-ра-ра, — он поворачивается кругом. — Ну, на Сопках Манчжурии. И стоит, и песня в том порука, нерушимый…

— Да заткнись ты, — Полина оттолкнула Вову, — Танкист мне еще нашелся!

— Не поедем, — сказал Василий.

— Что ты сказал?! — Эдит взяла Мелехова за отвороты велюрового пиджака, потом отпустила и схватилась за голову. — Назад я ни за что не поеду, — добавила она.

— Видимо, нельзя попасть в счастливое будущее такой толпой, — ответил Мелехов с умным видом. — Но в принципе, ничего страшного. Сейчас подойдут Красные и отобьют нас.

— Ну какие красные? — с упреком сказала Эдит. — У них же с американцами перемирие. Они заодно. Никто нас не будет освобождать.

— Ты не поняла, — шепнул Василий Мелехов, — мы уйдем по временному переходу. Сначала красные, а потом…

— Потом суп с котом! — закричала Эдит. — Прошу тебя: не надо!

И действительно, их скоро освободили. Но сначала долго выводили из подвала.

— По одной прошу, по одной — слово на б! — ругался пьяный майор из Первого Отдела.

— Как хорошо, что вы нас освободили, — ответила со слезами на глазах Полина майору, с трудом переступая через высокий порог школьного подвала. — Немцы нас заперли в этом школьном подвале, — сказала она. — Представляете? А ведь мы надеялись на персональную виллу с большим садом. Пре… — Но майор прервал жену Евгения Литовского.

— Немецкие подстилки. Не надейтесь, что мы вас сразу шлепнем. Будете работать.

— Как? — поинтересовалась Эдит. — А что будет с нашими мужьями? — сразу же спросила она. Они ведь только… — Но Белоконь оборвал ее речь.

Но Эдит не Полина. Она не выдержала такого свинского отношения и сказала, чтобы майор не затыкал ей рот.

— Что вы себе позволяете, господин майор? — Эдит сделала угрожающий шаг вперед.

— Господа, вы говорите? — ласково переспросил Начальник Первого Отдела дивизии майор Белоконь. — Правильно, между прочим, говорите. Мы для вас именно господа. Поэтому, — немного помолчав, добавил он, — прошу всех построиться для обслуживания дивизии.

— Как мы будем работать, я не понимаю? — опять спросила Эдит.

— В полный рост.

— Что, на самом деле стоя? — спросила одна девушка. Она на самом деле была еще девушка. И записалась в этот, как его теперь называли, Черный Батальон из-за трех, очень надоевших ей вещей. Из-за беспросветной скуки в ее родной деревне Фомичево. Из-за большой нужды. Не давали собирать с поля даже мерзлую картошку. И из-за постоянных приставаний Председателя. Ну, надоел хуже горькой редьки. Хотя и редьки не было в последнее время. Светлые волосы, высокий подбородок, голубые глаза сыграли свою роль в ее выборе. Но главное, она с детства хотела повидать дальние страны. Звали ее Светой, но для занятий этим делом Света решила взять известный псевдоним. Как бы сделала себе наколку на плече: Сонька Золотая Ручка. — Я не умею.

— А ничего и уметь-то не надо при вашей красоте, — сказал Белоконь. — Просто встаете задом и поднимаете юбки. Подходит дивизия и работает. Вам делать ничего не надо, — медленно повторил он.

— А кто будет нами командовать? — спросила Полина.

— Вы не подходите, — сказал майор, даже не взглянув на официантку.

— А что со мной будет?

— Все очень просто. Вас просто расстреляют.

— Но вы даже на меня не посмотрели, как следует!

— Два раза на такую тварь, как ты, я смотреть не намерен.

Евгений уже вылез из подвала. Он услышал эти оскорбительные слова.

— Ты кому это сказал? Чмо обоссанное! — Майор не успел даже удивиться такой наглости человека, которого должны были вот-вот расстрелять. Он упал и сильно ударился головой о толстую березу. Даже бруньки чуть не посыпались. Остальные патрульные в это время смотрели на провал подвала.

Мелехов был уже в тачанке. Фиксатый ударил первого обернувшегося охранника локтем в живот, потом головой в лицо. Он взял Полину за руку и они побежали к тачанке.

Эдит тоже успела сесть в это ощерившееся пулеметом средство передвижения гражданской войны. Они уже тихонько поехали, когда Фиксатый вспомнил про Вована Дубровского. Тот размахивал руками и бежал за тачанкой сбоку. Его задела пуля. Всего одна из очереди, выпущенной из ППШа.

— Стреляй, Литовский! — крикнул Мелехов.

— Стреляй, Женя! — жена толкнула его к пулемету.

Фиксатому не хотелось признаваться, что он не знает, как стрелять из пулемета. Ведь во время войны он не был, как все, в штрафбате.

— Переведи замок в рабочее положение, — сказал, обернувшись, Василий.

— Да пошел ты! Какой замок?! Сам стреляй.

Мелехов знал, как стрелять из пулемета. Ведь он уже был на войне. Сначала пули прошли выше. С берез опять начали падать березовые бруньки. Сколько водяры можно замочить! Н-да. Но тогда еще не знали этого великолепного рецепта. Только талантливые люди могли бы до этого додуматься раньше времени.

И Белоконь додумался. К тому же ему повезло. Лежа под березой, он отвинтил крышечку с трофейной фляжки и не успел даже сделать первый глоток, когда в нее упала березовая брунька. Потом ему этот березовый спиртяга так понравился, что он так и продолжал до конца войны настаивать спирт на березовых бруньках. На сто процентов я, конечно, не уверен, но думаю, он не догадался запатентовать этот благородный напиток. Поэтому у его потомков вряд ли могут возникнуть претензии к современным производителям. Да и нет никаких гарантий, что у контрразведчика остались какие-нибудь потомки.

Следующая очередь подняла фонтаны земли. А третья сразила четверых охранников. Они бежали за тачанкой, стреляя короткими очередями.

— Объявите план Перехват, — сказал Белоконь, тяжело поднимаясь с фляжкой в руке. — Сволочи. Брать только живьем!

— Зачем? — спросил лейтенант.

— Я им устрою красивую жизнь.

— Как объявить? — опять спросил лейтенант.

— Объявите, что немцы, переодетые в русских разведчиков, прорываются к линии фронта. Позывной: ЗВЕЗДА.

— У кого, простите? — не понял молодой лейтенантик.

— У х… моего, — спокойно сказал Белоконь. И уже громко добавил: — Они знаменитая группа диверсантов Звезда! Ты чё — на б — все еще ничего не понял?!

— Так-к, — слегка заикаясь, ответил помощник, — их-х сколько было-то? Или этих, он кивнул в сторону проходящих медосмотр проституток, не считать? Но тогда мало будет. Ведь тех было семь, возможно даже восемь. А смылись только четверо.

— У тебя сколько было по математике, лейтенант?

— Пять.

— Пять, — задумчиво повторил майор. И добавил: — Мало.

— Так… больше не бывает.

— Не знаю, за что тебе ставили пятерки. А ведь все очень просто. Если мы видим четверых, а должно, по нашим подсчетам быть семь или даже восемь, то…

— То…

— То значит, у них есть сообщники.

— У вас логика, как у Сократа, товарищ майор.

— Сократ умер.

— Да.

— Значит, я тоже умру. — И добавил: — Впрочем, это не очевидно.

— Не очевидно, что и Сократ умер, — сказал лейтенант.

— Я нашла бутылку вина, — сказала Альбина.

— Откуда здесь вино? — спросил Крылов.

Они попробовали его по очереди.

— Безвкусное, — сказала Лариса.

— Наверное, осталось с прошлой войны, — сказала Лариса и приняла бутылку из рук Крылова.

— Куда делся этот подлец Валера?

— Вон, бежит. — Он действительно бежал и оглядывался. В широкую щель сарая было хорошо видно, что он испуган.

— Идут! — шепотом прокричал Валера, едва закрыл за собой широкую дверь этого большого сарая.

— Ты думаешь, это они? — спросил Алексей Крылов.

— Сейчас проверим, — сказала Альбина. — У одного из них должен быть Дог Стар.

— Так они нам его и покажут, — сказала Лариса.

— Значит, придется сначала взять их в плен.

— Правильно. А иначе мы никак не объединимся. — Лариса равнодушно отряхнула с себя сено. Сначала она отбрасывала маленькие соломинки брезгливо.

— Лариса, — сказала Альбина, — ты выйдешь к ним первой. Знаешь зачем?

— Нет.

— Проверишь камень.

— Какой еще камень?

— Ты с Луны свалилась?

— Нет. Почему ты так подумала, подруга?

— Мы ждем людей с Великим Камнем Звезда Собаки. Ты об этом в первый раз слышишь?

— Нет. Почему же? Слышала, конечно. Но я, честно говоря, не помню, как он выглядит. Как?

— Он зеленый.

— Как изумруд?

— Это и есть изумруд.

— Я очень люблю изумруды.

— Ты посмотришь через этот камень на Полную Луну.

— Хорошо.

— Ты должна увидеть черные и белые треугольники.

— Я не смогу с ними договориться. Какие еще треугольники? Кто мне даст его в руки?

— Думаю, у тебя все получится. И знаешь почему? — Альбина проверила несколько карманов на своей куртке и нашла последнюю пачку Мальборо. — Последняя, так что и не просите. Не дам.

— Оставишь, — сказал Крылов.

— Ладно, тебе я дам, — она аккуратно вытащила одну Мальборину.

— Дай тогда и мне, — сказала Лариса, — я иду на серьезное дело.

— Ну, хорошо. Но больше никому не дам. Я тебе не дам, Валера! — крикнула она охраннику, который открыл, было, уже рот, чтобы объяснить свою позицию. — Заткнись.

— Напрасно вы меня терроризируете, — сказал Валера. — Я ни в чем не виноват.

— В прошлый раз ты смылся, — сказала Альбина, — а люди погибли.

— Идите вы к черту с вашей магией! Я ни в чем не виноват. Вы осуществляете временные переходы, а я, как, между прочим, и многие другие люди, ничего, абсолютно ничего, не понимаю.

— Все понимают, а он не понимает, — тяжело вздохнула Лариса. — пора бы уже привыкнуть.

— Нет. Уж лучше я брошу курить, но привыкать к временным переходам не хочу. Я свихнусь.

— Ладно, — смилостивилась Альбина, — ты первый заметил приближение второй половины отряда ЗВЕЗДА, — на, возьми тоже сигарету.

Валера с ухмылкой взял, а Альбина добавила, что им не жаль ее. Ведь она курит только Мальборо.

— Как ты не понимаешь, что я в отличие от других людей, совсем не могу курить другие сигареты. А? Что ты заткнулся?

— Спасибо, — сказал Валера и отошел в сторону. Дурманящий от долгого перерыва дым не хотелось даже выдыхать назад.

— Что с тобой? — с тревогой спросила Альбина. — Валера, ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, хорошо. Так бы и дышал одним дымом. Где то время, где можно спокойно дышать дымом Мальборо?

Лариса в это время была уже на середине поляны. Василий Мелехов, Женя Фиксатый, Полина, его жена и Эдит, первая основательница публичного дома после победы над Германией, вышли из леса. Тачанку пришлось бросить перед непроходимой чащей. Точнее, пройти-то еще можно было, но проехать вот — никак. Лошадей отпустили. Скорее всего, напрасно.

— Ведь здесь водятся дикие звери, — как сказала Эдит. — Их, скорее всего, съедят.

— Они быстро бегают, — бросил летучую фразу Вован.

Фиксатый с Мелеховым промолчали.

Фиксатый передернул затвор автомата.

— Ты кто? — спросил он и чуть приподнял дуло автомата.

— Я? — спросила Лариса. — Я выслана к вам на переговоры.

— Кончай ее, Женя, — сказала Полина, — я чувствую, что это самая настоящая провокация. И муж действительно чуть не нажал на курок.

— Подожди, — устало сказал Мелехов, — я, кажется, знаю эту даму. — И обратился к Ларисе: — Вы не учились в МГУ?

— Здравствуй, Василий. Честно скажу, не ожидала здесь тебя встретить. Чего только невозможно со временем, — ответила Лариса. — И да, сразу же добавила она: — Пароль Звезда. Вы знаете ответ:

— Сейчас соображу…

— А что тут соображать? — выдвинулся вперед Вован Дубровский. — Слушайте ответ: Дог Стар.

— Нет, нет! — быстро сказал Мелехов, — ответ Восемь Звезд.

— Правильно. Значит, вы те, кого мы давно ждем. Только ты, Василий, можешь вывезти нас из этого времени. Ошибки нет? Ты нам поможешь? Если я права, покажи камень.

— К сожалению, я не могу тебе его показать, — ответил Мелехов.

— Почему? Я назвала тебе Пароль. Я первая сказала, что Пароль Звезда.

— Этого недостаточно, Лариса.

— А что еще я должна сделать? Дать тебе, что ли? Хорошо, я согласна. Ты ведь давно мечтал меня трахнуть.

— Нет, нет, не сейчас. Что еще ты должна сделать? Мне будет очень жаль убивать тебя, — продолжал он, — но если ты не знаешь, что делать дальше, мои люди это сделают.

— Дай мне камень, и я покажу, что надо делать дальше. — Лариса вспомнила, что надо посмотреть сквозь камень на Полную Луну. Она бросила полный отчаяния взгляд на Небо. Там не было Луны. Даже самой обычной. Ну, Альбина, сука, подставила.

Но как только Мелехов подал Ларисе Дог Стар и она взглянула сквозь него на Небо, Луна появилась. Это была именно Полная Луна.

— Ой! — воскликнула Лариса, — а откуда она взялась, мать ее? А я так боялась, что у меня ничего не получится! И я отчетливо вижу, черные и белые треугольники. Фантастика. Невероятно. — И добавила: — А ты будешь смотреть?

— Больше ничего делать не надо, — сказал Мелехов.

— Тогда пойдем познакомимся с нашей группой, — сказала Лариса.

— Нет необходимости.

— Почему?

— Мы уже объединились.

— Значит, мы уже в другом времени, что ли?

— Да.

— Тогда Белоконь со своим отрядом Смерша нас не найдут.

— Нет, конечно.

— Ура! — закричала Эдит. — Я так рада, что больше не увижу этого ублюдка.

— Рано радуешься, — сказал Фиксатый.

— А я тоже рада, — сказала Полина. — Мне так было страшно.

— А я нет, — продолжил разговор Дубровский. — Так хотелось повоевать. А вот не пришлось.

— Вы рано радуетесь, а ты повоюешь, — сказал Мелехов. — Лес прочесывают немцы. Большой отряд автоматчиков.

— Надо уходить, — сказал Дубровский.

— И да, я забыл добавить: мы окружены. Автоматчики идут со всех сторон. — Мелехов приказал всем занять оборону в доме.

— Может тебе лучше сначала посоветоваться с Альбиной? Она разбирается в военных операциях. Она уже стольких победила!

— Возможно, запас ее побед уже исчерпан, — заметил Дубровский.

Пули уже начали сбивать ветки сосен.

— Надо разделиться на две группы, — сказала Альбина. — Мы вчетвером отвлечем немцев. — Она двинулась к выходу.

— Правильно, — сказал Мелехов. — Только это невозможно.

— Так что, нам придется оборонять этой сарай? — спросил Вован Дубровский.

— До конца, — ответил Василий.

— Мы все умрем здесь, — сказал Валера. И добавил: — Все до одного.

— Может быть, нас спасут партизаны? — проговорила Эдит.

— Да какие тут на — слово на х — партизаны, — выругался Фиксатый, — тут только медведи живут.

— Нет. Тут только мы и немцы, — сказала Полина.

— Не стрелять, пока нас не окружат полностью, — сказал Мелехов.

— А потом? — спросил Валера.

Мелехов не успел ответить. Застучали автоматные очереди. Это была дивизия Мертвая Голова. У них был тайный приказ уходить в горы Тибета. Но был перехвачен высокочастотный радиосигнал о магической группе ЗВЕЗДА.

— Простые воинские части не смогут взять этих ребят, — сказал командир дивизии Фридрих Фильгельм фон Паулюс. Многие думами, что он сдался под Эстэ. А потом был поселен на одной их Эстэлинских вилл в Тибете. Нет, Паулюс был отправлен выполнять секретную миссию в качестве командира Дивизии Мертвая Голова. Он еще только шел к Тибету, громя отбившиеся от основных корпусов советские подразделения. Непосредственными заместителями его в этой Секретной Дивизии были Зиверс и Хирт. Они работали над созданием Оружия Возмездия. Иногда думают, что это должна была быть большая ракета. Может быть, даже атомная бомба. Вроде бы немцы сначала хотели просто перебить всех. Всех, кроме самих себя. Но это было только в самом начале. Да и то это было просто неправильно понятое утверждение о власти над всем миром. На самом деле секретарь АНЕНЕРБЕ Зиверс и доктор Хирт искали древний тоннель. Не тоннель с золотом Соломона, а то место, откуда возможен переход в ДРУГОЕ время. По найденным еще в тридцать седьмом году в Тибете документам такой тоннель на самом деле существовал. Когда-то было известно, как его найти. Теперь не получалось даже у самых мощных предсказателей. Как найти то место, то другое время, где от болезней излечиваются листьями с деревьев, где никого не боятся и живут долго, вечно, может быть даже, и не надоедает, несмотря на покинутую навсегда Землю. Ту землю, где падают самолеты с беспомощными пассажирами, где гибнут такие же беспомощные люди в концентрационных лагерях, где умирают только-только собираясь отдохнуть на пенсии. Купил старенький оппелишко, сплел сеть небольшую, купил избушку на берегу речки. Только-только собрался отчалить от трудовой жизни и бац — рак, оказывается. Откуда?! Ну, откуда он взялся?! Или человек ни с того ни с сего вдруг начинает терять сознание и падать. Ему долбят череп, пытаясь найти этому объяснение, сдирают кожу с головы. Все бесполезно, он скоро тоже умирает, несмотря на подготовленную дачу, жену, машину и двоих детей. И собака не помогает ему выжить. Она тоже умирает. Уходит в лес и больше не возвращается. Хотя, может быть, она и не дошла до леса. Ее успели изловить ребята из только что приехавшего бродячего зверинца. Даже в старости не хочется попадать на обед к тигру. А что делать? А надо искать Временной Тоннель.

— Вход туда покажет вам Звезда Собаки, — сказал тибетский монах Зиверсу еще в тридцать седьмом году.

— Я знаю, где находится эта Звезда, — сказал тогда, в тридцать седьмом Хирт.

— Где? — спросил Зиверс.

— В самом человеке.

— Не думаю, что это так просто.

— А это и не просто, — ответил доктор Хирт. И скоро начал проводить фантастические эксперименты над людьми в концлагерях. Есть подозрение, что эти лагеря для таких экспериментов и были созданы. — Человек в сверхопасной ситуации должен найти выход.

— Не думаю, что можно под пытками увидеть эту замечательную звезду. И уж точно, не все это смогут сделать. Может быть один на миллион.

— Я буду искать этого миллионера. Даже если найдется один из десяти миллионов человек, я буду его искать, — сказал талантливый доктор Хирт.

Когда товарищу Эстэ доложили об этом необыкновенном упорстве, он сказал:

— Ну если немсы такие упрямые, мы тоже должны быть там.

И послали тогда группу Звезда, чтобы найти этот Тоннель. И много этих групп полегло во время войны. Да и до войны несколько.

Эта была уже семнадцатая Звезда, которую окружил отряд Аненербе.

— Брать только живьем, — сказал Зиверс. — Вперед, стреляйте на уровне метра над землей. — Фая! Не давайте им подняться.

Немцы молотили по сараю из отличных автоматов. Изредка слышались отрыжки русских ППШа.

— Мать твою, — выругалась Альбина, — я почему-то сомневаюсь, что пули из наших круглых дисков долетают до фашистов.

— Я тоже никого не могу завалить, — сказал Вован Дубровский. — Это не автоматы, а колуны для ближнего боя. — Он немного помолчал и добавил: — Может быть, нам пойти в рукопашную?

— Во, мудак! — воскликнул Фиксатый. — Иди, если хочешь. — И повторил: — В рукопашную! Надо же придумал. На кого? На всю дивизию Мертвая Голова?

— А иначе нас здесь просто завалят, как кротов, в конце концов. Я другого выхода не вижу.

— Нас убьют, как только мы выйдем из укрытия, — сказала Эдит.

— А может, и нет, — сказал Мелехов. — Мы им нужны живыми.

— Они думают, что наша группа обладает магическими способностями? — спросил Алексей Крылов.

— Они думают, что кто-то из нас… — Но Мелехов не договорил. Его прервал Валера.

— Они думают, что кто-то из нас Мерлин. Эх, если бы это был я!

— А что бы ты сделал? — спросил Мелехов. Он просунул ствол ППШа в щель и дострелял последние патроны. — Всё.

— Пусть бы немцы думали, что мы ушли секретным ходом.

— Стой, стой, стой… — Зиверс замахал руками. — Выкатили пушку. Огонь прямой наводкой.

— Пусть поработают огнеметчики, — сказал доктор Хирт.

— Не надо, доктор, — ответил секретарь Зиверс. — Все сгорят.

— Да в том-то и дело, что не все. Тот человек не сгорит.

— А если не успеет найти выход. Если все-таки сгорит?

— Ничего страшного. Восстановим по ДНК.

— Вы забываете, доктор, что мы сейчас находимся в полевых условиях. Какие здесь могут быть ДНК.

— Вы хотите, чтобы мы потом штыками проверяли, где они спрятались? — Доктор Хирт закурил ментоловую Мальборо и добавил: — Это слишком старый способ поиска русских разведчиков. Вряд ли так мы кого-нибудь найдем.

— А если выкатить пушку, найдем? — прищурился Зиверс.

— И послать огнеметчиков?

— И тогда мы кого-то найдем? Вы так считаете?

— Тогда мы найдем хоть какие-то остатки. Может быть, даже целые мертвые тела. А так… — Он продолжал: — Будем только бесполезно тыкать штыками в сено.

— И все-таки я предпочитаю первый вариант, — сказал Зиверс.

— А я второй. Впрочем, вы главный. Вам и выбирать.

— Я выбираю старый вариант.

— Тогда я должен Вам сообщить, что запишу свое мнение в дневник похода. В случае неудачи все будет известно фюреру. Может так случиться, что вас в конце концов повесят, как адмирала Канариса.

— Вы с ума сошли, Хирт! Я сейчас же прикажу Вас арестовать.

— Может быть, Вы меня еще и расстреляете? А кто тогда будет работать над материалом? Вы? Но Вы же ни черта не разбираетесь в хирургии. А вообще в медицине. Вы не сможете без меня найти Звезду Собаки.

— Хорошо. Я подвергаю Вас домашнему аресту.

— Хорошо. Только я не понимаю, где здесь мой дом?

Зиверс щелкнул пальцами и еголичный телохранитель и адъютант Отто Скорцени надел на голову доктора мешок, а руки сзади защелкнул наручниками.

— Наручники на руках и мешок на голове, я думаю, напомнят Вам, доктор, о доме, — сказал Командир Дивизии Мертвая Голова. Именно Зиверс, а не Паулюс выполнял сейчас эти функции. Фридрих фон Паулюс с частью простых вояк ушел в Тибет простым путем: на бронепоезде.

— Кажется, нам конец, — сказала Альбина.

— Надо идти в последнюю атаку, — сказал Алексей Крылов.

— С чем идти? — спросил Валера. — У нас же совсем нет патронов.

— В штыковую, — невозмутимо добавил Фиксатый.

— Я буду здесь перевязывать вам раны, — сказала Лариса. — Пусть со мной останутся Эдит и Полина.

— Я пойду в атаку, — сказала Эдит.

— Я останусь в реанимационном пункте, — сказала Полина.

Мелехов, Вован Дубровский, Жека Литовский, Валера, Алексей Крылов выстроились в цепь и примкнули штыки к трехлинейкам, которые нашли здесь. Целый ящик был в подвале. Все промаслены. Как новые. Жаль только, патронов не было.

— Как будто специально для нас приготовлены, — сказал Валера. И пояснил: — Без патронов. — Он вздохнул. Не хотелось ему идти в штыковую. Ведь после такой атаки живых, как правило, не остается. — Как не охота.

— Лариса, — сказал Мелехов, — вы тоже присоединяйтесь. Здесь лечить будет некого.

— Почему?

— Сюда никто не вернется, — сказал печально Валера. — Неужели ты до сих пор еще этого не поняла? На поле боя будешь лечить. Продлишь наши мучения.

Альбина спустилась в подвал, чтобы еще раз проверить, нет ли там все-таки гранат. Ведь гораздо легче помирать с музыкой. Под канонаду взрывов. Да и немцев из дивизии Мертвая Голова с собой можно гораздо больше взять.

— Послушайте, здесь подземный ход, — сказала Альбина. Но ее никто не услышал. Он крикнула: — Здесь Подземный Ход!

Все бросились вниз. Только Мелехов остался на месте. Он посмотрел в щель. Немцы пошли в психическую. Они молча шли на дом, где готовились к штыковой атаке разведчики. Ни выстрела.

— Штыковая не поможет нам, — прошептал Мелехов. — Эти ребята превратились в роботов.

— Куда может вести Подземный Ход в лесу? Я недоумеваю, — сказала Альбина. — Ты как думаешь Белов?

— Не знаю, — ответил разведчик. И я не Белов, а Крылов.

— Он ведет в большой овраг, — сказал Дубровский.

— Да ты чё, Вован? Не может он вести в овраг, — сказал Фиксатый.

— Конечно, ты чё ляпнул-то? — поддержала мужа Полина. — Это чтобы в этом овраге немцы нас перестреляли, как куропаток? Сверху это очень легко сделать.

— Скорее всего, нам придется сдастся, — сказала Эдит. — Лариса нашла выключатель и включила в подвале свет. И теперь хорошо был виден Подземный Ход, открытый Альбиной. По его невысоким бетонным стенам тянулись толстые кабели. — Как Белым казакам в Гражданскую Войну.

— Я знаю, куда ведет этот Подземный Ход, — сказал Валера.

— Куда? — спросил только что спустившийся в подвал Мелехов.

— К военной базе, — сказал Валера. И добавил: — А скорее всего, к аэродрому.

— Почти правильно, — медленно проговорил Мелехов. — Это Тоннель.

— Здесь?! — удивленно воскликнула Альбина. — По-моему мы находимся очень далеко от того места, где находится этот Тоннель.

— Думаю, отсюда можно быстро добраться до основного Тоннеля по кривому радиусу.

— Скорее всего, мы умрем, как настоящие Египетские шпионы, — сказала Лариса.

— А как они умерли? — спросила Эдит.

— Они заблудились в лабиринте Пирамид, — ответил Вован Дубровский. — Я уверен, что здесь будет тоже самое.

Они прошли по Тоннелю и увидели темно-темно-синее небо с Большой Медведицей. Казалось, одна звезда была очень-очень близко.

— Сириус, — сказал Вован Дубровский.

— Ты думаешь, это Сириус? — спросила Лариса.

— Это Сириус, — сказал Мелехов. И добавил: — Но нам туда не добраться. У нас нет Камня Звезда Собаки. Да, да, — продолжал он, — все думают, что он у меня. Но у меня его нет.

— Честно говоря, я думала, он сейчас у тебя, — сказала Альбина.

— Я вообще не понимаю, откуда появляется этот камень, — сказал Валера. — То он Там, то он Здесь.

— Действительно, я совсем ничего не понимаю, — сказал Фиксатый. — Объяснитесь, Профессор.

— Пожалуйста. Ты знаешь, Евгений, Принцип Неопределенности Макса Планка? Впрочем, откуда. А от печки объяснять некогда. Немцы уже совсем близко барабанят. И уходить некогда. Придется нам принять бой.

— Лучше уйдем в лабиринт Тоннеля, — сказала Альбина.

— Нет, без Звезды Собаки, мы заблудимся. И все погибнем.

— А так не погибнем? — спросила Лариса. — У нас же почти совсем нет патронов.

Вдруг из Тоннеля с тонким поскуливаем выбежала полосатая собака.

— Смотрите, собака! — воскликнула Альбина.

— Это же Бак! — Лариса бросилась к Стаффордширскому терьеру. — Бак! Бак! — она встала перед ним на колени, не боясь, что собака откусит ей нос. А ведь одной пьяной даме он уже как-то откусил нос. И об этом все знали.

— Бак выведет нас на Новую Землю, — сказал Фиксатый. — Я уверен.

Он погладил темноватую клавиатуру, попрощался с жидкокристаллическим экраном.

— Стейки есть? Стейк из говядины, пожалуйста.

— Говядина два! — крикнул парень.

— Не говядина, а именно стейк, — повторил я.

— Не беспокойтесь, я это и имел в виду.

— Хорошо. Но почему два? Я хочу пока только один.

— Уверен, вы попросите второй.

— Нет. Ведь вы даже не спросили, какой стейк я хочу.

Официант отвернулся, а я почесал затылок и сказал:

— Не думаю, что у вас есть разные.

— Обижаете. Вот смотрите: по-Карски, по-Грузински, по-Итальянски.

— Одно название. И знаете почему? Я никогда не слышал про шашлыки по-Итальянски. Это первое. А во-вторых, мне надо не шашлык, а стейк!

— Да какая разница!

Я сделал вид, что размышляю. Допил текилу. Сделал вид, что достаточно уже подумал и сказал:

— Мне надо идти.

— У нас так не делается, — сказал официант.

— Вы официант?

— А вы не видите?

— Уверен, что вы официант. Но вы не разбираетесь в мясе. Уверен, что в этом вы ничего не понимаете. А если не понимаете, не можете говорить, как надо на самом деле делать мясо.

— Мясо мясом, но вы сделали заказ. А если сделали, то не можете от него отказаться. Прошло уйма времени. Все уже готово, а вы вдруг решили отказаться. Так не делается. Вам все равно теперь придется заплатить. Не я же буду за вас платить. Как вы думаете?

— Я хотел стейк. А вы даже не знаете, что это такое. Чего-нибудь я не заказывал, — сказал я.

— Не морочьте мне голову. Вам все равно придется заплатить по счету.

— А уже есть счет?

— У меня голова, как компьютер.

— Не голова, а настоящий член правительства, — усмехнулся я.

— Да, — кивнул он головой, — Дом Советов. Я ведь Мехмат кончал. У меня не проскочишь. Просто так я не дамся.

Да кому ты нужен, подумал я, но ничего не сказал, потому что повар внес мясо. Спрашивается, зачем тогда официант, если повар сам приносит мясо. А оказывается, он был в курсе нашей беседы. И пришел расставить все точки над И.

— Кончайте мне по ушам ездить, — сказал я. — Это же тушеное мясо.

— По-вашему, я не в состоянии поджарить стейк? — спросил повар.

— Думаю, у вас задрожали руки, когда вам передали мой заказ. И вы решили просто-напросто потушить мясо.

— Да я бы просто не успел, — зачастил повар, — время-то прошло всего ничего.

— Значит, все было приготовлено утром. А сейчас вы просто разогрели это мясо. Кошмар! Просто кошмар. Я ведь просил приготовить все по-настоящему! А вы устроили здесь мне самую натуральную профанацию.

Повар вынул сзади из-за пояса большую вилку и нож. Я думал, он хочет показать мне, какое это хорошее мясо. Я думал, он хочет показать мне, какое оно розовое внутри. Нет, этот подлец выкинул вперед руки и сказал, что сейчас он покажет, как готовится стейк. На мне. Вот скотина. И кажется, он каратист. Повар махал руками с ножом и вилком и повизгивал, приглашая меня принять участие в этом кулинарном поединке.

— Ты испугался, белый? — крикнул он. Хотя белым-то как раз был он сам. Видимо, повар представлял себя сейчас каким-то известным поваром-негром.

Чисто по-русски я прикинулся не совсем понимающим, чего хочет этот надутый поросенок.

— Нет, а в чем дело? Я не понял?

Я подошел к повару поближе. Даже совсем близко. Надо было начать первому. Ведь похоже этот безумный повар действительно обладал хорошей техникой. Такого надо быть с лету. Но я все-таки не успел. Он ударил первым. Без предупреждения. В общем-то, так и надо. Но я не ожидал. Я собрал два стола, но мясо осталось не тронутым. Я встал и специально убедился, что мясо в полном порядке, что оно еще горячее.

— Тебе придется самому съесть это блюдо, повар, — сказа я и приложил тарелку с еще очень горячим мясом к лицу подбежавшего противника. — Ешь, ешь, гад, — сказал я, не давая повару отлепить свою морду от тарелки. Он перебирал ногам, как будто вот-вот описается. Надо было заранее сходить в туалет. Не предусмотрительный повар.

Все-таки он смог ударить меня этой длинной вилкой в бок. Специалист. У него лицо сварилось, а он смог провести прием Подпираю Небо. Я думал, что так вывернуть ногу нельзя. Предварительно повар смог снять туфлю, носок и зажать двух-штыковую, длинную вилку между пальцами ноги.

Официантка вернулась в зал и вместо меня и бешеного повара увидела двух собак. Про себя-то я знал, что я Стаффодширский Терьер, но не предполагал, что этот повар окажется ненавистным Ротвелером. Мне его не взять. Толстый гад. Если бы рядом был какой-нибудь маг. Вова или Василий, последователи майора. Однажды мы гуляли с майором и на нас напал толстый злой Ротвелер. Я тогда еще был маленький. Но я спрятал свой зад между ног майора, и смело отбрехивался от толстожопого пидора. Вообще со стороны можно было подумать, что Ротвелер сожрет меня. Папа в этот вечер забыл газовый баллончик Оружие Пролетариата. Еще несколько дней мордатая черная рожа стояла у меня перед глазами. Слава богу, прибежал такой же пьяный обалдуй хозяин этого обезумевшего пса и утащил его.

— Сейчас Гарри мы посчитаемся с тобой, — рявкнул Ротвелер. Себя он видимо считал атаманом из песни.

— Из песни слова не выкинешь, — хрипло сказал я. Тебе конец, повар. — Ибо: все знали Атамана, как Вождя, а Гарри Мастера по делу фехтованья.

— Я большой ученый, — сказал толстожопый Ротвелер, а ты Гарри простой заключенный. Ты не можешь драться против меня. Уверен, ты обоссышься со страха. Ну давай, нападай. Не можешь? А знаешь, почему ты не можешь? Потому что я приколол тебя своей огромной вилкой к стене. Знаешь, на кого ты похож сейчас, Гарри? Ты похож на бифштекс. Ты мой обед. Иди сюда, обед, я тебя съем.

Действительно, я дернулся и почувствовал боль в боку. Штык вилки зацепил хороший кусок моей кожи с жиром. Я сжал зубы и с трудом вытащил эти мощные вилы из бревенчатой стены этого немецкого кабака. Вообще, если бы знал, что это настоящий немецкий кабак, я бы лучше заказал рульку. Хотя с другой стороны, с такими чумовыми поварами, как этот, и немецкий кабак будет ничем не лучше русской забегаловки.

Официантка закусила губу и широко открыла глаза. Ротвелер, можно сказать, с низкого старта начал свой бег и стремительно разгонялся, виляя вверх-вниз всем телом. Как змея. Впрочем, он это делал хуже меня. Это не он, а я похож на помесь динозавра и удава. Хотя Ротвелры считают, что я похож на поросенка. Он и сейчас прорычал:

— Готовься к смерти, свинья.

Я ответил:

— Я жду тебя толстожопый. Давай, давай. Торопись. — Было ясно, что надо проводить бросок через спину. Очень удачная мысль, как сказал бы какой-нибудь сыщик из русских с Брайтон Бич. Боюсь, однако, что и этот полицейский пес думает также. Так, что он может предпринять в этом случае? Я прогибаюсь, поворачиваюсь спиной, а он, зная, что я буду бросать его через спину, просто бьёт меня ногой в зад. Тогда мне конец. Стена, у которой я стоял, была очень крепкой. Хоть не кирпичной. Бросить его в сторону не удастся. Слишком велика скорость у этого полицейского. Скорее всего, этот повар является полицейским. Иначе откуда такая наглость. Хотя она может быть природной. Просто наглость повара, считающего себя приличным художником. Так, так, так. Он был уже совсем близко. Большие желтые клыки омывала слюна. Пахнет, наверное, падалью.

Ротвелер прыгнул, но поймал только пустоту, а за ней и надежную немецкую стену. Моя реакция оказалась лучше. До последнего момента я стоял на месте. И взмыл вверх тогда только, когда стало ясно, что противник не сможет изменить своего намерения: прыгнуть и разорвать меня.

— Ну че, умник, голова болит? — Но Атаман ничего не услышал. После удара о стену, он оглох на некоторое время. Официантка зажмурилась. Но и сквозь сомкнутые веки эта мадам с ужасом видела, как искры сыплются из глаз ее дружка повара.

Не успел я подумать, куда делся официант, который меня обслуживал, а уже мордатый пес опять кинулся на меня. Но я лег на спину и мощно толкнул его лапой в живот. Можно было, конечно, сразу перейти на болевой прием. Но враг был еще очень силен. Он мог бы вывернуться. А борьба в партере с такой псиной очень опасна.

Повар просто взбесился.

— Я, Гарри, посчитаюся с тобой, — раздался его слегка надтреснутый голос.

— Я жду тебя, толстозадый. — Но неожиданно для Ротвелера сам пошел вперед.

— Вот это ход, — промямлила официантка. — Настоящий динозавр. И она влюбилась в меня. Официант, который только что появился и который в самом начале довольно нагло со мной разговаривал, взял с барной стойки полупустую бутылку Блэк Джэка и хотел ее кинуть в меня. Но дама не позволила ему вмешаться в поединок.

Я опять лег на спину, но чуть раньше, чем в предыдущий раз. Атаман подумал, что я промахнулся. Не выдержал должную паузу. Но ведь я и не хотел повторять прием с упором в живот. На этот раз я шел на удушающий. Ротвелер поздно понял это. Он лег на меня, как будто хотел трахнуть в миссионерской позе.

Я сомкнул свои мощные челюсти на его жирном горле. Наверное, так же поступали древние индейцы с такими же древними миссионерами, когда те во что бы то ни стало, хотели трахнуть их своей верой.

— Не надо, мы останемся варварами, — и большие зубы сжимали все больше и больше шею пропагандиста и агитатора.

Повар прыгал, бился головой о стену. Но бесполезно. Официант и официантка подбежали и стали уговаривать меня отпустить бедного повара. Я мог бы им сказать:

— Давно ли он стал бедным? Это же самый натуральный ублюдок. Его валить надо. Но я не ворона, которая бросает свой сыр, ради красного словца. Пусть стечет кровь с ножа у Гарри. И она потекла. Ручьем. Официант умолял меня отпустить несчастного. Официантка плакала. Потом у нее началась истерика.

Ладно. Пусть живет. Повар даже не побежал. Он лежал и жалобно скулил. Было совершенно ясно, что он просит прощения. Официантка побежала за аптечкой. Ему лили йод, бинтовали, как раненого командира.

Потом все сели за стойку, напились и стали без конца петь песню:

— Шел отряд по бережку, шел издалека. Шел под красным знаменем командир полка. Голова обвязана, кровь на рукаве. След кровавый стелется по сырой траве. Ой, ой-ой! По сырой траве!

Ну что ж. Он Атаман, а я Гарри.

И в воздухе блеснули два ножа. Пираты затаили все дыханье. Все знали Атамана, как Вождя, а Гарри Мастера по делу фехтованья.

— Уеду я от вас, — сказал я. — Хочу быть Доктором Зорге.

— Японес! — сказала официантка и расхохоталась. Она встала с высокого стула и начала делать бальные приседанья. Она подошла ко мне и с улыбкой спросила:

— Сяю?

А официант добавил:

— Кто Вы, Доктор Зорге?

— Ну. Ви сисяс едете? — спросил Вождь, с трудом откусив голову у жареной рыбы.

— Да, — вздохнул я, — отправляюсь на Новую Землю. И не дай боже, я узнаю о предательстве.

Одержим победу. К тебе я приеду. На горячем боевом коне.

Как только растает снег. Но меня никто не ждет. И даже моя Анна-Лиза очень, очень далеко.

И подпись: Улисс.

Мелехов расшифровал эту клинопись на Розетском Камне, вставленном в одну из стен Тоннеля.

— Это означает, — сказал он, — что Барс отвлек охрану на Переправе. Мы можем выйти на берег. Вы понимаете, что это означает?

— Нет. — Даже Дубровский вынужден был задуматься. Он выпятил вперед нижнюю губу и мрачно смотрел на темную воду.

— Я поняла, — сказала Альбина, — это Последняя Переправа.

— Я в эту воду не полезу, — сказал Валера.

— Может действительно назад вернуться? — сказал Дубровский. — Как-то здесь мрачно. Как под Землей.

— Мы и находимся под Землей, — сказал Василий.

— Брр! — Полина передернула плечами.

— И назад мы не сможем вернуться, — сказала Альбина.

— Верно, — сказал Мелехов.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы не можем вернуться назад, потому что УЖЕ перешли Границу у Реки? — спросил с вызовом Вован Дубровский.

— Именно так.

— А за рекой Новая Земля? — сказал Женя Литовский и сделал два шага вперед.

— Мы могли бы жить за рекой в тени деревьев. — Лариса села на траву и заплакала.

— Ну что ты плачешь? — сказала Альбина и села рядом с подругой.

— Может быть, нам еще удастся туда переправиться.

— Нет.

— Ну почему ты так уверена?

— Я не умею плавать, — всхлипнула Лариса.

— Тут другие проблемы, — сказал ученый. — Во-первых, плавать должен уметь один, а во-вторых, у нас один лишний. Только восемь человек смогут перейти эту загадочную границу. Только восемь, а нас десять.

Все быстро начали считать друг друга. Девять!

— Кто-то останется здесь, — сказал Валера. — И не думайте, что это буду я. Нет, нет и нет. Я здесь не останусь.

— Жуть, — сказала Эдит.

— Да жуть, — сказала Лариса, — но кому-то, я так поняла, все равно придется сыграть роль Фишера.

— Я в шахматы играть не умею, — сказал Дубровский. — Значит, это не я.

— Это должен быть не просто Фишер, а Фишер-Абель, — сказал Мелехов. — Не шахматист, а разведчик. Он должен войти в доверие к товарищу Эстэ.

— Как? Пока не знаю. Возможно, ему придется сдать Вождю Доктора Зорге. Ведь Эстэлин так мечтает получить в свое полное распоряжение этого японца. Но сначала мы должны решить, кто будет Чапаевым. Кто поплывет через эту холодную реку.

— Я поплыву, — сказал Дубровский.

— Ты плаваешь, как топор, — сказал Литовский. — Я поплыву.

— Может лучше я? — сказал Алексей.

— Ты, Крылов, здесь будешь держать оборону.

— Опыт есть. Он выдержит против целой Дивизии Мертвая Голова. А там ее только половина. Так что можно не бояться, — улыбнулась Альбина. — Я с ним.

— Вы думаете, за нами идет отряд Аненербе? — Мелехов вынул папиросу. — Нет, ребята. Все здесь не так. Все не так, ребята. Аненербе уже ждет нас на Том Берегу. В пулеметном доте.

— А здесь кто по нас будет палить? — спросила Полина.

— Отряд прославленного полко-водца Манчжурской Армии.

— И кто этот полководец?

— Шорс. Мы зажаты между партизанами Шорса и отрядом из Дивизии Мертвая Голова под названием Аненербе.

Один поплывет на ту сторону под пулеметным огнем, другой должен сдаться Шорсу. Может он сразу попадет под пытки красных партизан, а может Шорс все-таки передаст его тов. Эстэлину для переговоров. Будем надеяться, что произойдет второе.

— Будем надеяться, что нам поможет Камень Звезда Собаки, — сказала Альбина.

— Нет, Альбина, здесь он нам не поможет, — сказал Мелехов. — Теперь мы должны помочь ему. Отряд Аненербе не пошел за нами просто потому, что они решили ждать нас у Телескопа. Они, Хирт и Зиверс, знают, что нам больше некуда идти. Они хотели отобрать у нас Камень, потому что думали, что мы не найдем Тоннель и не выйдем к берегу реки. Но если задержать нас у них не получилось, решили действовать наудачу. Решили ждать нас на конечной станции. Я понятно изъясняюсь? Все должны знать, что надо вставить Камень в Телескоп. Это будет означать, что Сириус принял свою силу. Мощный луч прожектора пройдет через Пространство и Время. Между Тем Берегом и самой яркой Звездой, — он указал на небо, — возникнет Дорога. По ней мы и пойдем туда, на Новую Землю. И да, — добавил он, — кто-то из нас все это время должен молиться.

— Я, — сказала Лариса.

— Ты понимаешь, что можешь остаться здесь навсегда? — спросил Мелехов.

— Поздно предупредил. Я уже согласилась. Скажи только, как надо молиться?

— Встанешь на берегу на одно колено. Другую ногу опустишь в воду. Левую руку отведешь назад, как при стремительном беге, а правую поднимешь вверх. Как будто хочешь достать с неба Звездочку.

— Ну я пошла? — сказала Лариса и начала спускаться к воде.

— А я поплыл, — сказал Дубровский и хотел уже раздеться.

Но тут все увидели, что кто-то уже вошел в воду и поплыл.

Это был Фиксатый. Евгений Литовский.

— Кто это? — ахнула Полина. — Это же…

— Это Чапаев, — сказал Мелехов.

— Чапаев? — переспросил Вован. — Хорошо. Тогда я Петька. Он быстро повернулся и выстрелил вверх.

С крутого берега упал человек. Авангард Шорсовского отряда был уже здесь.

— Они уже устанавливают пулеметы! — закричала Альбина.

— Занять оборону! — сказал Крылов.

— А я пойду сдамся, — сказал Валера.

— Ты? — удивилась Альбина.

— А кто? Все роли уже разобрали. Не Мелехов же пойдет сдаваться? У него Звезда Собаки.

— Я пойду.

— Кто?! Ты?! — закричал Валера. — Я, кончено, понимаю, что началось светопреставление, но, не до такой же степени.

Возмущение Валеры понятно. Ведь на роль Фишера-Абеля вызвалась Эдит. И не вступая больше ни с кем в пререкания, она с поднятыми руками пошла навстречу партизанам.

— Кто такая? — спросил ее Шорс. На его горле и голове все еще были бинты. Еще не зажили раны после боя с Гарри.

— Простите?

Он не стал больше слушать. Отвернулся и махнул рукой.

— Расстрелять.

Ее вывели в маленький овражек и двое с винтовками приготовились стрелять.

— Может ей глаза завязать? — спросил один.

— Не надо. А впрочем, завяжи. А то смотрит, как будто взглядом хочет прожечь нас.

Подошел человек в форме НКВД, и расстрельная команда передернула затворы. Офицер протер маленькие круглые очки и взмахнул батистовым голубым платочком.

— Если товарищ Эстэлин узнает, кого вы расстреливаете, — поспешно сказала Эдит, — у вас будут большие неприятности. Может, даже вас сошлют на лесосеку. Пятьсот километров тайга, где водятся дикие звери. Машины не ходят туда, бегут спотыкаясь олени. Я знаю, меня ты не ждешь, и писем моих не читаешь. Встречать ты меня не придешь, об этом мне сердце сказало, — спела эта пышная дама. Ведь только недавно она готовилась стать мамочкой Публичного Дома в Новой Германии, а вот уже расстреливают. Как время-то бежит!

— Стойте, стойте! — замахал платочком энкаведешник, но было немного поздно. Нестройно прозвучали выстрели. Эдит упала.

— Что вы наделали, придурки? — рявкнул офицер. — Я же сказал: подождите. Или вы не слышали имени товарища Эстэ?

— Я ничего не слышал, — сказал один.

— Я тоже, — сказал второй.

— Я вам сейчас уши прочищу, — сказал офицер и вынул маузер.

— Ладно, ладно, — загалдели ребята, — мы не попали.

— Как не попали? — не поверил командир.

— Ну успели сместить прицел.

— Ее просто царапнуло по голове.

— Максимум, контузило.

Увидев, что Эдит без сознания, но жива, офицер приказал тащить ее к себе в землянку.

— Прямо к вам? — переспросили ребята.

— Но я же не могу допросить ее сейчас. Что она хотела сообщить товарищу Эстэ?

— Мы не знаем.

— Это хорошо, что вы не знаете. Ибо: меньше знаешь, больше спишь.

— Почти как: чем легче женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей, — сказал один.

— Не так, — сказал другой. Но добавить ничего не успел. Берия выгнал этих наглецов вон из своего блиндажа.

Да, это был личный ординарец тов. Эстэ, Берия. Дело в том, что русские и немецкие ученые интенсивно работали над Коридорами Времени. И смогли выйти к Границе. Дальше без Звезды Собаки никак. И Эстэ приезжал сюда в Манчжурские степи не для того, что надеялся пройти Переправу к Телескопу, а просто так — отдохнуть от дел в Росгере. Как говорил Фиксатый:

— Кто куда, а я в сберкассу.

Так товарищ Эстэ говорил:

— Кто в Сочи, а я лучше вспомню юности ночи. — И по Коридору Времени двигал в Восемнадцатый Год. Командовал в отпуске партизанским отрядом под именем Щорса. И представляешь, дождался настоящих Разведчиков. Настоящая Звезда пришла к магической Переправе по Древнему Тоннелю Времени.

— Товарищ Эстэ, к вам можно? — Берия постучал в дверь ресторана, но уже с этой стороны. Вождь сидел за стойкой и маленькими рюмками пил Текилу. Иногда он лизал соль, но не с руки, а прямо со стойки. Правая рука у него еще болела после знаменитой встречи с этим поросенком Гарри.

— Мы, Гарри, посчитаемся с тобой, — сказал он, как спел. — Чего тебе? Я же сказал: сегодня не беспокоить. Разве что переправа начнется. В Переправу он давно не верил, поэтому говорил это, как фразу об атомной войне или конце света.

— Сообщишь, если только сегодня начнется конец света.

— Кажется, он начался, — негромко сказал ординарец.

Эстэ не поверил. Чтобы посмеяться как следует над Берией, он приказал позвать Ворошилова, Буденного и некоторых сопровождающих лиц.

— Пусть сюда спустятся узе.

— Ну докладывай.

— Границу перешел иностранный разведчик. Говорит, что имеет сведения государственной важности.

— Кто такой?

— Фишер-Абель.

— Шутить изволите? — Эст мрачно посмотрел на создателя атомной бомбы. — Он же в Англии. Недавно я даже марку с его изображением приклеивал на конверт.

— Я помню. Вы посылали поздравления с праздником Победы товарищам Хрущеву и Брежневу. Ну, нашим товарищам из Будущего.

— Ну веди, веди его сюда быстрее.

Вошла Эдит со связанными за спиной руками.

— Кто это? — спросил Эст.

— Это наш разведчик Фишер Абель.

— Вот это? — Эст повернулся на высоком вращающемся стуле. — Ты его хоть видел когда-нибудь?

— Видел.

— Ну и какой он? Такой, что ли?

— Нет, он был худой и высокий. Но послушайте, товарищ Эст, я уже не уверен, могу ли я верить…

— Кому мне?

— Нет, себе. То я министр, которому практически уступают в интеллекте разные — слово на букву х — Оппенгеймеры, Резерфорды и Ландау, то я просто-напросто твой ординарец. Как эти… — он кивнул на официантку, официанта и бармена. В их роли были Буденный, Ворошилов и Троцкий. — Троцкий в роли официантки, естественно. Ибо кто же он, как не проститутка Троцкий? — Тоже не хотели, сначала работать по своей первой специальности барменами и официантами, но тов. Эс им объяснил, что иначе они не могут находиться и интимных отношениях. Всегда иначе при их встречах будут присутствовать посторонние. Кругом шпионы-мионы, надо соблюдать конспирацию.

— Я теряю в себе уверенность, — продолжал Берия.

— Из-за того, что сегодня я назначил тебя метрдотелем этой конспиративной явки?

— Нет, что мажордом, метрдотель или ординарец — мне практически все равно. Хотя, конечно, неприятно. Но дело в другом. Эти Оппенгеймеры и Ландау могут понять то, чего другие не могут даже себе представить. Я нет. Обидно. Чем я хуже? Вот решил попробовать.

— Решил попробовать, — повторил Эс и поправил повязку на голове. — Этого действительно нельзя ни понять, ни представить. Зачем ты привел ее?

— Я побоялся расстрелять человека, который назвался Фишер-Абелем.

Эс опять поправил повязку на голове и позвал Эдит:

— Иди сюда, корова.

Эдит растерялась и не нашлась, что ответить.

— Пей, сука, — и он поставил перед дамой большую рюмку текилы.

— Нет, не буду. Перед смертью не надышишься.

— Пей — слово на б — я тебе сказал, — и вождь дал ей подзатыльник.

С испугу пришлось выпить.

— Значит, ты говоришь, что ты Абель? Невероятно! — Он слез с высокого стула и сделал два шага вправо. — Ладно, сейчас я тебя проверю. Абель любил петь песню про Щорса. Надеюсь, ты ее помнишь? Спой. А что? Не в роли, что ли? Вон недавно Маленков тоже говорит:

— Я не в роли. — Пришлось ему черепок пробить, чтобы голова была обвязана и кровь была на рукаве. Все равно не смог.

Отправили гада строить Самарканд.

— Кем?

— Что, кем? Завсклад или таваровед. Не помню точно. Тебя бить по голове не надо, ты и так в форме. Пой.

— Не могу.

— Значит, ты не Фишер-Абель.

— Или, — она чуть помедлила, — Абель не умел петь эту песню. — Она сама налила рюмку текилы, лизнула соль прямо с прилавка, как это делал тов. Э и залпом выпила всю рюмку. — Брр. — Очень вкусные кактусы.

— Ладно, эту проверку ты прошла. Но ведь, мать твою, Абель же был мужиком, а ты баба.

— Ну и что, — раздался голос Ворошилова из-за барной стойки, — вон Троцкий тоже когда-то Армией командовал, а сейчас просто официантка. Но ведь от этого он же не перестает быть нашим человеком. Правильно я говорю, Ко?

— Не суйся в ведение допроса, Вара, пока я тебя лично не попросил об этом. Вот скажу, налей ему, — он кивнул на Фишера, — смертельного яду и чтобы обязательно помучился, тогда будь добр, вмешивайся, пожалуйста, наливай доверху. Пока же — заткнись.

— Ладно, — добавил он, — поживи пока здесь.

Тут принесли ужин, а Эдит даже тарелку не поставили.

— А мне? — спросила она. — Как же я есть буду?

— А ты на ужин себе узе заработала? — ухмыльнулся Э и попросил Троцкого налить всем по большому бокалу Киндзмараули.

— И ей? — осведомился бывший Командарм.

— Конечно. Я угощаю.

— Так угостили бы меня лучше едой, — сказала Эдит. — Я не ела двое суток, пока шла через линию фронта.

— Что еще за линия фронта, что ты плетешь? — Вождь вытер кусочком лаваша соус с тарелки. Почти, как мой друг Хемингуэй.

— Мы прорывались через заслон американцев, потом через заслон красной армии, а потом прорывали фронт Аненербе.

— Прорывали фронт Аненербе?

— Я уж и сам не пойму, толи прорывали, толи они нас преследовали, — сказал Фишер.

— Складно врешь. Удивительно только, что ты не знаешь, как Абель зарабатывал себе на хлеб с маслом. И да: называй меня Щорсом. Здесь я на отдыхе. Поэтому просто — Щорс. Или можешь подробно: Командир партизанского отряда. Тебя не затруднит?

— Хорошо. — Эдит схватилась за перевязанную голову. — Я вот этого я не знаю. — И добавила: — Может, подскажете? Я ведь была контужена при переходе Границы.

— Это проверка, поэтому подсказать мы тебе не можем.

— Не считай нас дурее атомной бомбы, — сказал Берия.

— Может, я должна шпионить? Только за кем? За вами? — Она хотела что-то еще добавить, но Командир партизанского отряда перебил:

— Ты уже отшпионилась.

— Как это? Значит, больше я не пойду на задание?

— Нэт. Нет узе.

— А если америкашки придумают что-то новенькое? Есть на свете очень большие тайны. Например, Зве… — она поняла, что чуть не проговорилась. Если бы она ляпнула в этой компании про Секретную Звезду. Все — точно бы съели заживо.

— У нас без тебя узе дахуя — шпионов.

— Кто, например?

— Тебе это знать не надо. Впрочем, изволь. Штирлиц-Мирлиц, этот, как его? Да дахуя. — Ладно, — добавил Щорс, — наелся я, однако. Может, в бильярд сыграем?

— Неужели он намекает, что Фишер-Абель зарабатывал игрой на бильярде?! — в ужасе подумала Эдит. — Если это так, то — слово на букву п — конечно. Обидно, так попасться. Хотя, что тут удивительного? Ведь Он — Гений. А с другой стороны гений и злодейство — две вещи несовместные. Или Он не гений и это сказка тупой, бессмысленной толпы? Тогда при чем тут бильярд?

— Причем… а причем здесь бильярд? — Эдит натянуто улыбнулась. А ведь кто-то из знакомых недавно рассказывал ей про эту игру. Странно. Кто бы это мог быть?

Полковник, кажется, умел играть на бильярде. Но он уже ушел с Лизой Бергман и ее детьми на Новую Землю. Итальянец женился… хотя нет, Там не женятся. Он связался с Екатериной Литовской. А она ведь была внучкой вора в законе Жени Фиксатого. Можно бы попытаться через него вытащить сюда Итальянца. Но Жека в роли Чапаева сейчас уже плыл через Реку Времени. Вряд ли его можно оторвать от этого занятия. Пулеметы уже стучат над его головой. Да и вообще Итальянец играл слабо. Он мог проиграть. Подожди, подожди! А с кем играть? Очевидно, что играть будет сам тов. Э. Ну а кто? Троцкий? Очевидно, что нет. Вара и Бидо тоже отпадают. Берия? Лох. Все ясно. Против него я могу выставить только Ивана или Вову. Да-а. Где Иван я вообще не знаю.

В бумагах автора я нашел информацию о том, что Иван — это Василий Мелехов. Он хотел скрыть её от читателя. Возможно, и я сотру это предложение, если не забуду. Конечно, лучше бы этого не говорить. Ведь это параллельная информация. Они не могут вспомнить друг друга. И нам не надо, если мы хотим попасть в мир Романа.

Вова уже ушел… ушел слишком далеко. Правда какой-то свет брезжит. И свет этот не в конце, а в середине Тоннеля. Так, так, так. Что это значит? Вова с дочерью полковника и Вова здесь. В середине пути. Кто это? Я не понимаю. Неужели Вован Дубровский?!

Точно, больше некому. Но как ему пройти сюда? И вообще, помнил ли Вован, что когда-то играл в бильярд в одном из цехов огромного военного завода. Ну, не помнит, так напомним. А вот как ему заменить Эдит? Проблема.

Дубровский в это время стрелял из винтовки по пулеметчикам. Они пытались из Максима пробить башку Василию Ивановичу Чапаеву. Роль легендарного полководца на этом участке фронта исполнял отец тоже почти легендарной контрразведчицы ФСБ Екатерины Литовской Женя Фиксатый.

Ну! Вован, давай! Поздно. Поздно, мать твою! Он последний раз передернул затвор винтовки, и тут пуля снайпера нашла его сердце. Ну что же это за невезуха. А с другой стороны Дубровскому некуда деваться. Ведь если Фиксатый это Чапаев, то Вован это очевидно Петька. Здесь все уже расписано заранее. Вот, мать ее, история, серьезная штука. Не дает нам просто так за здорово живешь выручить Эдит в труднейшей ситуации. Помрет она с голоду. Петька, Петька герой ты мой любимый, не надо было учить Анку разным там щечкам-хуечкам. На бильярде надо было учить ее играть. Пригласил бы в кабак, взял там пивка, креветок и тащи ее на бильярд. Жаль, сейчас бы она могла заменить тебя. Чем черт не шутит, вдруг это было бы возможно. Жаль.

Но делать нечего. Душа Вована будет уходить за кордон девять дней. Это значит, что его можно будет найти живым в этом время в других временах. Каково? Как иногда говорит товарищ Эстэ:

— Благодарите узе за эту — слово на букву х в ослабленном смысле — Макса Планка и его — слово на е — Принцип Неопределенности. — Он так и ответил Эдит, когда уже почти обезумев от голода, дама спросила Вождя:

— Могу ли я уйти отсюда?

— Уходи, если можешь остаться. — Вот так вот. И к гадалке не ходи: настоящий ученый.

В последний раз, помнится, Вова шел в атаку вместе с козой в Окопах Города Эстэ. Тогда наши слишком поспешно взяли Берлин и оставили в тылу у себя пылающий Эстэград. Проблема. К тому же скоро возникнет еще одна насущная проблема. Ведь по записям в Книге Жизни Фиксатого завалят недалеко от берега. Недалеко, но тем не менее он не доплывет до Телескопа. Кто-то должен подхватить его знамя. Если нет, вся группа Звезда навсегда останется на этом берегу. А это значит… будет печальная история. Повесят все носы, как когда-то жители села Горюхина.

Ну кто, ребята, примет знамя Василия Ивановича Чапаева?

— Ну сделайте же что-нибудь Мелехов! — в отчаянии закричала Альбина. Только они двое были живы в это время. Только что погиб уникальный разведчик Алексей Крылов. В окружении четверых смершевцев он отстреливался до последнего патрона, до последнего ножа, до последней руки и ноги. Все у него было простреляно. А ведь когда-то он умудрялся уцелеть в бою против целой дивизии Мертвая Голова. Здесь Крылов смог расстрелять из пулемета передовую группу Аненербе. Но справа подошли приморские казаки Шорса.

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед

Чтобы с боем взять Приморье

Белой Армии оплот.

Они пели эту никому неизвестную песню. Потом цепью пошли на удачливого пулеметчика.

Честно, я уже, как Сократ, ничего не понимаю. Неужели все они должны погибнуть? Кто же переправляться тогда будет на ту сторону?

На Границе с Турцией. А может с Пакистаном?

— Ну что ты там — слово на х в ослабленном значении — какую-то бормочешь? Здесь люди гибнут пачками, а ты песни поешь.

— Это не песня.

— А что? Шаманский обряд?

— Ты почти угадала, — ответил Мелехов на вопрос Альбины. — Можно попробовать оживить его. Есть такое Предание, что Камень Звезда Собаки может оживить человека. Всего один раз, но простым прикладыванием к губам умершего.

— Давай так и сделаем.

— Для этого, правда, надо сделать две небольшие вещи. Надо сначала сбрызнуть его мертвой водой, а потом живой.

— Ну это я давно знаю. Это сказка, — ответила Альбина.

— Нет, надо просто сбегать и принести воды из реки.

— Но, во-первых, подход к реке хорошо простреливается пулеметчиками с обрыва. А во-вторых, это обычная вода. Разве она поможет?

— И в-третьих, — добавил Мелехов, — откуда мы потом возьмем живую воду? Правильно?

— Правильно.

— Еще жива Лариса. Она там, на берегу, полощет ноги. Она должна принять необычную, трудную позу. Я уже ей показывал, как это делается. Поза эта называется ПОДЪЁМ НИЛА.

— Она уже принимала эту позу, но никакой Нил не поднялся.

— Ты права. Это потому, что она не обращалась за помощью к Сириусу.

— А что нужно для такого обращения?

— Нужно укрепить ей на лоб Звезду Собаки. И тогда лучи с Сириуса совпадут с лучами Камня. Тогда вода в Реке Времени начнет подниматься. Вся вода выше берега — это Живая Вода.

— Ну тогда и мы утонем, — сказала Альбина. — У нас ведь нет плота или лодки.

— Я не знаю, — ответил Василий Мелехов. — Но это единственный выход спасти Вову Дубровского. Только так мы еще сможем перехватить его в другом времени.

— Мы?

— Ну, может, мы этого и не увидим, но начинаем эту операцию мы.

Лариса так скучала все это время на берегу, что выкурила уже всю пачку сигарет. Она второй раз заглянула в пустую пачку и сказала:

— Ну хоть бы кто-нибудь догадался и принес сигарет! Я так не могу. — И тут она увидела Мелехова.

— Ты хоть сигарет принес? — не давая ему раскрыть рта, сразу спросила Лариса.

— Как-то не подумал. Я и забыл, что ты куришь. Я думал…

— Замолчи. Я не буду даже с тобой разговаривать, если ты на самом деле не принес сигарет.

— Кажется, у меня есть свои полпачки Мальборо.

— Мальборо? Отлично. Я очень люблю Мальборо.

— Прости, я ошибся. Я думал, что все еще продолжаю курить Мальборо. Но, к сожалению, в последнее время я курю сигары. Как Черчилль. И думаю начать пить Французский Коньяк.

— Как долго ты болтаешь. Давай мне быстрее большую длинную сигару а ля Черчилль.

Она выкурила сразу почти половину огромной сигары. Потом Мелехов закрепил ей во лбу звезду. Камень был в оправе и на золотой цепи. Эту цепь Василий закрепил девушке сзади на волосах.

Желтый луч пронзил клубы дыма, которые выпускала Лариса. Она все еще не могла насладиться этой большой штукой Черчилля.

Вода все прибывала и прибывала. Мелехов давно ушел назад. Лариса должна была самостоятельно прекратить этот сеанс магии. Но у нее закружилась голова от дыма. И Сириус поднимал Реку Времени все выше и выше.

— Что происходит? — спросила Альбина. — Ты тут утонем ко всем чертям.

Они хотели поднять Дубровского на крутой берег, но Альбина сказала, что не сможет.

— У меня уже нет сил. Прости.

И они стали ждать, когда вода подойдет к ним сама. До этого Мелехов вылил на Вована целое ведро воды. Он зачерпнул его, когда ходил к Ларисе и дал ей сигару. Дубровский, естественно, даже не пошевелился.

Только напрасно некоторые думали, что Мертвая Вода просто стерилизует внутренние органы. Нет, это не так. После омовения Мертвой Водой начинает жить мертвый человек. А мертвое не может положительно относиться к живому. Ведь почему говорят, что трупа Гитлера не нашли. Точно известно, что умер, а трупа нет. Потому что он продолжает жить мертвым. Хотя и это не совсем точно. Гитлера оживили Мертвой Водой еще в Первую Мировую. Никто не знал, где достать Живую Воду. Тибетская экспедиция тогда провалилась. Красные были в те годы в ударе и могли валить всех подряд. В частности, именно отряд легендарного командира Приморских партизан Щорса завалил весь отряд немцев ходивших в Тибет за живой водой для Гитлера. Ведь уже тогда было предсказано, что он будет правителем мира. Предсказатель увидел на его лбу фигуру, поднимающую воды Нила. Предсказатель не сказал, что фигура только сидела на берегу. Вода не поднялась. Это и значило, что живой воды до фюрера не донесут. Тем не менее, Гитлер взял своим символом положение фигуры именно поднимающей воды Нила.

— Смотри, смотри! — закричала Альбина.

— Что? — не понял Василий и повернулся кругом.

— Он пошевелил… у него пошевелился палец.

— Не может быть, — сказал Мелехов. И добавил: — Это плохо.

— Послушайте, товарищ Эстэ так больше не может продолжаться. Ну это даже как-то непорядочно. Я проиграла уже две партии из пяти. Мне осталось проиграть еще только одну. И все. Меня, наверное, ликвидируют.

— Да, тебе фальшивый Абель осталось жить узе мало.

— Можете думать, как хотите. Я не обижаюсь. Только… в общем, я могу сходить в туалет?

— Перед смертью не надышишься.

— Нет, ну я серьезно.

— Я тозе. Впрочем, ладно, иди.

За время игры на бильярде у Эдит волосы поднялись дыбом от ужаса. Она так пыхтела, так старалась изобразить человека, который не первый раз в жизни держит в руках кий, что волосы на голове дамы начали подниматься вверх.

Она закрыла дверь. Справа было неизвестно что, а слева заросли полыни. Конечно, человек создан для того, чтобы всегда, мать его, лезть в неизвестное. Но, во-первых, это сказано было про Адама, а не про Еву, ибо это он человек. И хотя Эдит, продавщица из начала пятидесятых, пыталась выдать себя за Кима Филбы, как мы только что видели, пока у нее почти ничего не вышло. А во-вторых…

В это время Дубровский свистнул. Она побежала к полыни.

— Давай, быстрее переодевайся. Я знала, что придете мне на помощь. Как это великодушно с твоей стороны, — щебетала Эдит, снимая с себя все. — Время вроде бы еще есть, — добавила она, — может быть, займемся сексом?

Дубровский попытался вырваться, но это было непросто. У Эдит был стресс после встречи со страшным товарищем Эстэ.

— Не дергайся, Дубровский, я должна, наконец, понять, что я не Ким Филби. А то уж, было, я и сама поверила, что я личная шпионка Эстэ. Спасибо бильярду. Не дал мне усомниться в себе.

— Я должен идти, — сказал запыхавшийся Вован. — Он попытался надеть штаны. — Ждут. Ты же сама сказала, что меня могут хватиться.

— Не то слово. Думаю, что Берия уже ждет тебя с наганом в руке. Но только напрасно ты надел штаны. Ведь у тебя должна быть маскировка. Ты должен вернуться в моей одежде. В платье. Ты понял?

— Но оно мне велико!

— Ничего заколем булавками.

Они трахнулись еще раз, и Дубровский побежал к Хилтону, как когда-то в битве под Городом Э на фашистский дзот.

— Вся жизнь атака! — мрачно думал он. — Эх, Адам, Адам! Какого — слово на х в ослабленном смысле — ты это наделал?!

Да, он мог трахаться по-человечески. Как это не удивительно. Но ведь он был не просто так оживлен. Не как у Гете из пробирки, а по-настоящему: был оживлен живой водой Поднимающегося Нила. У него были нормальные половые органы. Более того, Вован теперь был Гермафродитом. Да, теперь он мог быть настоящим шпионом. Подготовленным не на пятьдесят процентов, как обычно, а на все сто. Если бы товарищ Эс смог доказать, что Ким Филби должен быть женщиной, то и тут Дубровский не проиграл бы. Но в то же время он умел прилично играть на бильярде. Еще посмотрим, кто кого. Как говорится: спасибо заводскому другу. Научил, как ходят, как сдают.

Дубровский обернулся и крикнул:

— Прощай, Коза!

— Вот гад, — сказал Эдит. — Неужели это он мне?

Ну, что такого? — подумал Вова. — Ведь когда-то я с козой ходил в атаку. Мы вместе брали окопы Города Эс. Обижаться не надо.

Вова так устал, так запыхался, что поскользнулся на ступеньках Отеля. Да, это действительно был отель. Точная копия американского Хилтона. Даже с белыми махровыми халатами. Зачем так? Ну просто так захотел товарищ С.

— Пусть, — говорит, — будет на границе с Турцией, а может с Пакистаном, великий отель Хилтон. — И это был не простой отель-мотель. Как великий Новев Ковчег он имел три этажа. И среднюю комнату на третьем этаже всегда занимал товарищ Эстэ. Правда, в образе самых разных людей. И самое главное, он был непотопляем. И это очень важно в свете предстоящего потопа. Ведь подъем Нила Василий не смог остановить. Впрочем, он заранее знал, что Нил остановить нельзя, как нельзя остановить смерть. Но спасаться как-то надо.

— Кто такой, мать твою?! — услышал Дубровский громовой голос у себя над головой. Человек в бараньей шапке с наганом повторил свой вопрос: — Ты что за вешалка? Откуда здесь?

— Я Фишер Абель, — промямлил испуганный герой.

— Ты?! Это ты Эдит?

— Откуда вы знаете мое настоящее имя?

— Ты назвала его под пытками. Просто я не хотел говорить тебе. И да, Леннан сказал, чтобы ты больше не появлялся в женской одежде. Иначе он просто-напросто тебя — слово на е с приставкой: вы. — Как сидорову козу.

И началась игра.

— Два борта, — Дубровский кивнул на дальнюю правую лузу.

— Ты хоть знаешь, на что играешь? — спросил под руку Лен. Но Вован попал. — Говори, говори. Это ничего, что я так запросто к тебе обращаюсь? Но ведь это игра. Здесь все равны. Не правда ли?

— Да, конечно. И чтобы все было по-честному… — тут товарищ Эст удалился в семнадцатый нумер, и скоро явился в образе Евтехи — заводского друга, — ну как? — добавил он, — похож? Я кажется, остался вам должен с нашей последней встречи?

— К-к-когда? — тут начал заикаться Вова, вспоминая, как он обожрался пиццы в кино АГЕНТЫ ФБР. — Это кино, что ли?

— Какое кино-домино? Какая пицца? Ты обожрался котлет в заводской столовой. Помнишь узе? Ну давай, давай, вспоминай. Кока-колу-то помнишь хоть?

— Да! — наконец радостно воскликнул Вова. — неужели мы вернулись наконец-то в Прекрасное Далеко? Тов… Ст…

— Да какой я тебя товарищ Эстэлин — Ле-Нин? Я Евтеха, а вот мои маршалы. Это, — он ткнул пальцем в Ворошилова, — Мышь, друган один на зоне. Это Соловей, — Евтеха показал на Бидо. — Помнишь, как ты выносил запчасти для пулеметов по его заданию? Ты купился. А ведь он хотел сдать тебя Первому Отделу через пару месяцев, как отработанный материал. — Евтеха потрепал Бидо за ухо. Так это в стиле Наполеона.

Это, — продолжал биллиардист, — проститутка Троцкий. Помнишь его?

— Его я, к сожалению, не помню, — ответил ошарашенный осведомленностью Леннана Дубровский. — А это кто?

— Это Люська с Кузнечной! Ты что ее не помнишь? Неужели не помнишь? Твоя первая любовь. Ну, на балконе ты ее драл.

— Это, когда она придумала такую специальную резинку. Люська натягивала ее между ног, когда хотела побыстрее сбросить с себя очередного — слово на е. — Это она разве? А я думал это Берия.

Евтеха рассмеялся.

— Это и есть Берия. — И строго добавил: — А в прошлой жизни он был Люськой с Кузнечной.

— В будущей, — сказал Дубровский.

— Что? Ах да. Но теперь это уже не имеет значения. Время Старой Земли кончилось.

— Как вас понимать? — Дубровский вкатил очередной шар в дальнюю лузу. — Партия, — он положил кий на зеленое сукно игорного стола.

— Ты слишком хорошо играешь, — сказал Евтеха. — Думаю, ты фальшивый Фишер-Абель.

— Вам не угодишь. То хорошо, то плохо. Я разведчик. Профессиональный разведчик. Бильярд для меня просто так, дополнительный кусок хлеба, чтобы я мог покупать для себя икру в Советском Союзе. Ведь здесь как? Кто ее ворует, кто получает по заслугам, а я выигрываю ее на бильярде. Без икры и коньяка, без шампанского и шоколада, без пива и креветок — такая на — слово на х — жизнь? Правильно я говорю, товарищ Эс?

— Вот сейчас мы проверим, какой ты разведчик узе.

— Нечего и смотреть, — Дубровский подошел к бару. — Налей мне пива, Бидо.

— И креветки?

— Само собой. Без креветок я практически пива не пью.

— Платить чем будете? — спросил Бидо.

— Он заплатит, — Вован кивнул на Евтеху. — Он мне должен.

— Ты хоть понимаешь своей тупой башкой, на что ты играл? — спросил Евтеха.

Вова выпил пива, оторвал голову у большой креветки, пососал ее хорошенько и сделал еще один большой глоток.

— Холодное, — сказал он. — Хорошо. Как называется? Бавария?

— Слово на Х, с окончанием на: я — ответил Евтеха.

— А что такого я сказал? Мне даже показалось, что я опять в Датском, опять весна, опять цветы. Телки, шампанское, Мальборо. Или это — слово на е, с окончанием на: я — Мумия? Конкуренты.

— А чем тебе не нравилась Мумия?

— Да там вечно одни менты, кагебешники и зажравшиеся бизнесменши. И самое главное вечно все — слово на е — хотят. А в Датском культурно. Ребра, пиво, культурный базар. Правда, а последнее время там открыли казино. Но ведь можно и не играть. Если не хочешь.

— Это не Датский и не Мумия. Это Хилтон. И представь себе, что ты играл с господом богом.

— На что?! — изумился Дубровский.

— Ты — Адам. Следовательно, ну, следовательно…

— Следовательно, — повторил Вован, — я играл… На что бы я мог играть с богом? Думаю, я бы захотел остаться в Райском Саду. Действительно, я не хочу на Землю. Слово на Х в ослабленном значении — сплошная — слово на х в ослабленном значении. — Один обман.

— А пиво, креветки, телки? — спросил Евтеха. — Тебе это не нравится?

— А что, в Райском Саду всего этого разве нет? Телка-то там должна быть. Сделайте мне телку. Вы можете.

— Я могу. Не совсем так, как ты думаешь. Не тебе, а из тебя. Ты же Дубровский гермафродит. Придется разделить тебя на две части.

— Не надо. Потому что тогда вторая моя половина соблазнит первую и финита ля комедия. Нам придется покинуть это прекрасное место. Я не хочу. Ну ее на — слово на х в ослабленном смысле — эту Землю. Я хочу остаться Здесь. Я не понимаю, почему я не могу остаться? Господи, оставь меня. Если можешь. Не хочу я Туда. — Вован посмотрел вниз. Ну, лететь туда далеко. И главное, зачем? Что я такого сделал? Господи, оставь меня Гермафродитом.

— Ты готов отказаться от телок?

— Не готов пока еще, но я подумаю, как можно… как можно… — Вован замялся. Он просто не знал, что сказать.

Ладно, — сказал Евтеха. — Если ты действительно Фишер-Абель, если настоящий разведчик, если ты профессионал, как ты говоришь, то ладно, я тебя не выброшу за борт. Итак, ответь…

— На любой вопрос.

— Где Камень?

— Что, простите?

— Ты че, глухой? Где Камень, сука?!

— Я не знаю ничего ни про какой камень. Про атомную бомбу могу рассказать, про работу Ми-6, про биллиардные Москвы. Про камень ничего не знаю.

— Люська, — позвал Евтеха, — слово на е с приставкой: вы — его.

Всякий, кого она — слово на е с приставкой: вы — продолжал Евтеха, — будет отправлен на Землю.

— Не надо. Я все скажу. Камня у меня нет.

— И это все?

— Я не знаю, у кого сейчас Этот Камень.

— Не знаешь узе, — медленно проговорил товарищ Эс. — Ты не Фишер-Абель. — Бросьте в трюм пока.

— Нет, нет! — закричал Вова. — Подождите.

Товарищ С махнул рукой, и Люська отпустила локоть Дубровского.

— Так больно, — поморщился Вова и потер локоть. — У вас железная хватка, леди, — он покосился на Люську.

— Ну что еще ты можешь предложить? — спросил тов. С.

— Леннан, а давай посоревнуемся, кто больше пива выпьет с креветками.

— Ты конечно. — И он опять махнул рукой. Вована повели в трюм. — И да! — крикнул ему вслед товарищ Леннан, — хватит придуриваться. Не надо.

Я вот единственное, чего не могу понять:

— Неужели и товарищ Эс отправляется на Новую Землю? Зачем?!

А Василий Мелехов теперь понял, что ему некуда больше спешить. Ведь он думал, что опоздал с этой поездкой на Мерседесе, опоздал к переправе на Новую Землю. Нет, это и идет Переправа. Они на границе. Или… или все-таки они уже на той стороне. И бой у Переправы — это только иллюзия. А точнее, не иллюзия, а именно такова реальность Новой Земли. Конечно, удивительно. Хотя очень понятно. Вот только, где сейчас Надя? Почему ее нет рядом?

И все-таки: почему вся скотобаза оказалась на Новой Земле? Если это действительно она. Но, думаю, не вся. Еще слышались пулеметные очереди, означавшие, что еще одна атака Аненербе захлебнулась. Только бы они не прошли. Хотя с другой стороны и те не лучше. Вот гуси собрались у Переправы. Всем хочется на Новую Землю. Но что же это будет за Новая Земля тогда? Я не знаю. Неужели Петр и Павел их всех пропустят?

— Она умерла, — сказал академик.

— Очень печально, но это так, — ответил доктор. Эту болезнь нельзя вылечить.

— Говорят, Тот мог бы это сделать? — спросил академик.

— Вы ученый, как вы можете верить во всю эту мистику? Впрочем, я тоже верил, — сказал доктор.

— Что это значит?

— Это значит… это значит, что Мелехов провел свою операцию.

— Как ты мог позволить ему это?!

— Она бы все равно умерла. Не было никакого средства.

В юности академик, отец Нади занимался самбо. Он взял доктора за отвороты белого халата и бросил через спину. Доктор собрал две кровати, на которых уже не было больных. Умерли. Это и сказал ему академик:

— У тебя все умирают. На этих пустых кроватях еще вчера лежали люди. Где они тетерь? В Аиде?

Доктор в юности занимался дзюдо. Он поднялся и бросил академика, проведя подхват изнутри. Отец Нади сломал процедурный столик. Они провели друг другу еще по паре бросков. Потом сели прямо на полу и напились неразбавленного спирту. Практически без закуски. Было всего одно яблоко на двоих.

— Сходим на ее могилу, — сказал плачущий академик.

— Пойдем.

Они набрали закуски в новом универсаме и двинулись к кладбищу. Коньяк они брать не стали. Доктор сказал:

— Не будем мешать. — И они пили только спирт. Правда, теперь они его разбавляли. Ну, надо было как-то растянуть удовольствие. Надо было продлить печаль.

— Этот псевдоученый Мелехов хотел жениться на моей Наде.

— Да, конечно, — сказал доктор и налил еще по одной, — я бы сам на ней женился. Хорошая была телка. Скаковая лошадь. Простите, но это не я так говорю, это Мелехов так говорил.

— Он ее любил, — сказал академик и заплакал. — Ох, как любил.

— Да, — доктор закусил шпротами. — Ведь он даже женился на ней. Не хотел тебе говорить.

— Как женился?

— Да их обвенчали прямо в палате.

— Перед смертью?

— Да, прямо перед смертью.

Они еще выпили. Обнялись и заплакали. Потом запели.

— Черный ворон, что ты вьешься на моею головой? Ты добычи не добьешься. Черный ворон, я не твой. Ты добычи…

— Налей мне тоже.

— А больше ничего не надо?

— Подожди, а это кто сказал? — спросил академик.

— Я ничего не говорил, — ответил доктор.

Тут задрожала могила, на которой они сидели. Из земли высунулась рука и пошевелила пальцами.

— Ну, мне долго ждать? Я хочу выпить.

— Кошмар, надо бежать, — сказал доктор и приподнялся.

— Бежать надо, — сказал академик, — но я не могу. Давай, лучше ей нальем.

— Кому, ей?

— Ну руке.

У них не было третьей рюмки, и академик хотел отдать свою. Но рука отказалась. Она отшвырнула рюмку в пространство между могил.

— У нас нет стакана, — сказал доктор.

— Надо было взять третью рюмку, — сказал академик.

— Надо было, но мы не взяли. Что теперь делать?

Рука опять нетерпеливо пошевелила пальцами.

— Вы что как неживые? Шевелите мозгами.

— А что мы можем сделать в этой ситуации? — сказал док и пожал плечами.

— Может быть, сходить в магазин и купить еще рюмку? — сказал академик.

Рука опять нетерпеливо задергалась. Они решили пить по очереди. Налили, но рука вылила спирт на могилу.

Академик покачал головой.

— Это она. Надо идти за Камю. Спирт моя доченька пить не будет. Она так любила Камю. — И он опять заплакал. Так плакал, так плакал.

Потом вытер слезы и улыбнулся.

— Может быть, она выживет, если хочет выпить?

— Скорее всего, — сказал док. — Хотя это абсолютно ненаучно. Не думаю, что это возможно. Более того: простите, но я этому не верю!

— Как хотите, — недовольно сказал академик. — Я пойду схожу за Камю, а вы пока тут посидите.

— Нет уж спасибо. Вы что? Мне страшно!

— Вот как! Но ведь вы сказали, что не верите в потусторонние вещи.

— В потусторонние вещи? — переспросил пьяный док. — Да, не верю. Но ведь она жива. — Эта рука может задушить меня. — В подтверждение его слов, рука схватила доктора за пищик. Он с трудом отбился. — Вот видите.

— Потому что верить надо в очевидные вещи, — мягко сказал академик. — Ладно. Пойдем вместе.

— Я одна не останусь.

— Как она капризна, — сказал академик и опять заплакал. — Я так ее любил.

— Ну не надо, не надо так печалиться, — сказал док. — Вдруг еще не все потеряно. Вдруг Надя еще жива. Рука-то ведь шевелится. Впрочем, не случилось бы как на Кладбище Домашних Животных. Там все плохо кончилось. Очень, очень плохо. Живые на самом деле оказались мертвыми. Ибо только мертвые хотят убивать живых.

— Это надо записать, — сказал академик.

— Мы сейчас придем, моя дорогая, — сказал академик. И они быстрым шагом двинулись к Торговому Центру.

Уже в магазине они обнаружили, что Надежда с ними Сам Третей. То есть академик берет бутылку и к кассе, а кто-то его трогает так вежливо за рукав и говорит:

— Не эту, папа. Бери с кривым горлышком.

— У меня денег на такую бутылку Камю не хватит, — говорит он машинально.

— Значит, не бери ничего.

Они оба оборачиваются и видят Надю. Платье на ней красное с белыми и черными оборками. Ожерелье из чистого золота на шее. Туфли — белый верх, черный низ — на высоком, очень высоком каблуке. Ноги… великолепные, немного толстые сверху. Как у профессиональной проститутки. Но вот лицо землистое. Можно было заметить даже кусочки чернозема, в который академик когда-то посадил цветы на могиле своей доченьки.

Кассиры и другие, стоявшие тут люди ужаснулись, увидев такое лицо. Но академик сказал:

— Ничего, мы сейчас уйдем. — И добавил на ухо дочери: — Я не беру ничего тогда.

— И не надо. Я все равно не могу пить неворованное.

— Что? У меня уже есть одна кривая бутылка под юбкой. — Возьми просто для отвода глаз коробку конфет. Съедите с доком.

У самой выходной двери к Наде бросился улыбнувшийся нагло охранник. Он был уверен, что задерет юбку этой разнаряженной воровке. Уж и нагнулся он чуть-чуть и руки протянул.

Но тут пол перед ним разверзся, и охранник исчез вместе с Надей.

— Куда она делась? — спросил док.

— Думаю, что она провалилась в могилу, — сказал академик. — Идем быстрее на кладбище.

— Вы думаете, она уже там?

— Уверен.

И точно, дама уже ждала их. И лицо ее было не землистым, как прежде, а красивым. А на шее вместо чистого золота были бриллианты. Это сразу заметил доктор и сказал:

— На вас другое ожерелье.

— Да, — ответила Надя, — брилики лучшие друзья бывших покойников. — И добавила: — Я так счастлива!

Они выпили по рюмке коньяка из кривой бутылки Камю.

— А где ты взяла третью рюмку? — спросил док. — У нас не было третьей рюмки.

— Я сделала ее из головы охранника супермаркета. Больше она оказалась ни на что не пригодна. — Хи-хи-хи.

— Надя, я думаю неприятно смеяться в этой ситуации.

— Но это было так смешно. Голова его съежилась до величины этой рюмочки. Впрочем, замечаний мне делать не надо. Это не положено, папа, как ты не понимаешь?

— По предсказаниям Мелехова ты должна была стать бесполой, но живой, — сказал док. — А ты была в могиле. И скорее всего, с сексом у вас все в порядке.

— Что, хотите проверить?

— Нет, нет, — док замахал руками, — я боюсь. Он помолчал и добавил: — Твоего отца. Ведь ты замужем за Василием Мелеховым.

— А его ты не боишься? — спросила Надя.

— Не-ет! Он погиб в спецлагере.

— Вы уверены?

— Оттуда живыми не возвращаются. А посадили его за тебя. Ты не знала? Его обвинили, потому что ты умерла.

— Но теперь я жива. Его должны отпустить.

— Тебе говорят, живыми оттуда не выпускают! — в сердцах повторил доктор. Ему так хотелось стать вторым мужем этой прекрасной дамы в бриллиантовой оправе. Такая телка!

— Ну что ты на нее пялишься? — спросил академик. — Не боишься? Она же только-только из могилы!

— Я ее люблю!

— Как тебе не стыдно! Если бы ты любил мою Надю, ты бы дал Василию провести его знаменитую операцию.

— А разве я тебе не говорил?

— Что?

— Этот Гермес ее провел.

— То есть, как?

— Так. Он сделал эту знаменитую операцию. Выходит, ее похоронили живой.

— Выходит. Что теперь будет, я даже не знаю.

Доктор совсем спьянел и начал спорить, что Надя выпила больше. Хотя наливали всем поровну.

— Поровну-то, поровну, — сказал доктор, — но у тебя рюмка больше! — добавил он. Так радостно, как будто открыл Постоянную Макса Планка.

Тогда Надя взяла бутылку Камю за ее кривое горлышко и поднесла ко рту.

— Все! — она повернула бутылку дном вверх. Больше ничего нет. Больше не надо спорить. А то спорит постоянно. Как баран. Правда, папа?

— Возможно, — ответил академик. — Только теперь опять придется идти в супермаркет.

— Больше никуда не надо идти, — сказала Надя.

— Почему?

— Вам хватит, а мне пора. Вы подняли меня из могилы, но я еще не совсем жива.

— Как это?

— Я еще не Баттерфляй. Я не бабочка.

— Что еще тебе надо сделать, доченька? — спросил академик.

— Действительно, — сказал доктор, — вроде ты все уже сделала. И коньяк весь выпила, и из могилы выпорхнула. Не знаю, чтобы еще можно было сделать после этого.

— Осталось только самой спасти кого-нибудь от смерти, — сказал мудро академик.

— Да, я должна поднять упавшее знамя Красной Армии.

— Да, — сказал доктор, — это неплохо. Как говорится, ни больше, ни меньше. Если ты сделаешь это, то полетишь, как бабочка. Как ночной Бражник. Только куда?

— На Новую Землю. Куда же еще? Неужели вы до сих пор не поняли этого?

Они помирились. Зиверс стрелял, а Хирт держал ленту.

— Вот ублюдки, — сказала Надя и опустила трофейный бинокль. — Убьют гады. Эх, Василий Иванович, Василий Иванович. — Надя сняла платье, лифчик. Надела новую гимнастерку, Посмотрела еще раз в цейсовский бинокль.

Надя посмотрела еще раз в цейсовский бинокль и надела бело-черные ласты. Потом шапочку, маску и баллон аквалангиста.

Надо только успеть подхватить Василия Ивановича, пока в него не попала смертельная пуля.

— Меня не — слово на букву е с приставкой: на — падла, — шептал легендарный Комдив. Он поворачивал голову налево, глотал воздух и говорил: — Козы, вы меня не — слово на е с приставкой: на. — Ну, козы же, в натуре! — В это время Надя подплыла к нему, как Человек-Амфибия. Чапаев шарахнулся в сторону.

— Одно из двух, — подумал он: — или Петька опять надумал поиграть в Человека-Амфибию, или — слово на букву п с окончанием на: ц — то есть это акула.

Лучше бы это был, конечно, Петька. Хоть и напугал он тогда Василия Ивановича сильно. Но, жаль, думаю, он убит.

Известно, что Чапаев категорически запрещал Петьке и Анке трахаться вместе. Правда, не в принципе, а до Победы Мировой Революции.

— Ну, почему, Василий Иванович? — недоумевали ребята.

— Вы боитесь, что монстр какой-нибудь, что ли, получится? — серьезно спросил Петька.

— Ты тоже скажешь Петька, — улыбнулся Чапаев. — Где у тебя логика?

— А что?

— Ну, ты так говоришь, как будто монстры нам будут нужны после Победы Мировой Революции. — Нет, Пустота, конечно, нет.

— А почему же тогда?

— Ну, как тебе попроще объяснить? В общем, большие ученые, там Макс Планк и еще — слово на х — какой-то открыли Большую Постоянную и Принцип Неопределенности, которые означают, что в будущем, т. е. после Победы Мировой Революции люди уже не будут трахаться друг с другом.

— А как же тогда? — раскрыл рот изумленный Петька.

— То есть тебе непонятно как? А как это сейчас делает вся дивизия? — Чапаев приподнял Петькину челюсть, которая опустилась слишком низко.

— Это-то понятно, но неинтересно уже. Надоело. Тут нужно воображение, а для него абсолютно нет никакой пищи.

— Это так конечно, — ответил Чапаев, — но надо потерпеть. В будущем это будет интересно. Все уже будут гермафродитами.

Петька опустил челюсть еще ниже, чем в первый раз. Комдив во второй раз прикрыл рот своему ординарцу.

Через несколько дней Петька пересказал Чапаеву роман, который недавно прочитал. Ну, как раз тогда было переформирование в тылу. Читали романы, ибо другие развлечения были запрещены. Пустота знал, что легендарный Комдив читать практически не умел. И Петька рассказал про роман Человек-Амфибия, что это такой был монстр, который плавал в воде и трахал всех, кого только мог встретить.

— Не ел, а именно трахал? — решил уточнить Чапаев.

— Да. И что самое интересное, Человек-Амфибия делал это всегда.

— Так не бывает, — заявил Комдив и откинулся на спинку низкого кресла.

— А вот у него бывает. Он всегда находится в таком состоянии.

— В каком таком? — второй раз решил уточнить Чапаев. — Часто — слово на е — что ли?

— Не часто, а именно всегда! — Петька даже хлопнул ладонью по колену. Как ты не поймешь, Василий Иванович? Монстр — это Амфибия, а Человек это тот, кого он — слово на е — всегда.

— Не может быть. Этого никто не выдержит.

— Так в том-то и фишка! Он трахает разных. Плывет, например, Человек-Амфибия и видит другого человека. И как только он видит этого нового Человека, то бросает уже — слово на е с приставкой: за — и хватает этого. Понимаете? В природе все продумано до мелочей.

— То есть никогда практически Амфибия не бывает одна?

— Верно.

— А если ей встретится мужик, Комдив, я, например?

— Трахнет.

— Как? Извращенным способом?

— Нет. Она гермафродит. Как вы говорите, обладает уже всеми преимуществами человека будущего общества.

— Значит, узе придумали, — процитировал Комдив слова Леннана. — Лихо.

И после этого дня трахались Петька с Анкой, сколько хотели. Правда, только в воде. Увидит Василий Иванович, скажем: Человек-Амфибия. И он увидел. И так, знаете, испугался, что не просто очень быстро доплыл до берега, а практически добежал прямо по воде. Трахаться, конечно, всем хочется, но не до такой же степени. Такой монстр ведь до смерти — слово на е с приставкой: за.

Анка, правда, думала, что Василий Иванович сам ее хочет, поэтому и запрещает Петьке и вообще всей дивизии трахаться.

— Не страшно, а жуть, — прокричал Чапаев сквозь бушующую стихию. И тут же облегченно вздохнул. — Это не Человек-Амфибия. Значит, акула. Лучше, но ненамного. Ведь загрызет падла. Белые не убьют, так акула загрызет. Одно счастье: Амфибия не — слово на е с приставкой: вы. — Уж лучше бы… — успел начать Комдив. Тут три пули попали в него. Одна в голову, две разорвали мощные, как у гребца, легкие.

— Слово на букву П с ц на конце — хотела подумать Надя, но не успела. Пошел ко дну Василий Иванович. Она решила не поднимать пока убитого Чапаева со дна. Сначала отомстить надо. Она подплыла к крутому берегу Амура. Как только голова Нади оказалась над водой, Хирт воскликнул:

— Это что еще за — смесь слова на букву х и чучела? — И направил раскаленный ствол пулемета на Амфибию. Но Надя успела опять уйти под воду. Потом выпрыгнула во весь рост. Даже черно-белые ласты едва-едва касались воды. Она стреляла с двух рук. И завалила обоих гитлеровцев. Не прошли гады на Новую Землю. Если только это действительно был бой у Стикса, реки разделявшей время. Обычно оказывается, что Переход это и есть Реальность. То есть мы уже на Новой Земле. Ну все равно их завалили. И слава богу.

А с другой стороны, их еще много осталось.

Она вернулась к другому берегу, туда, где убили Комдива, и нырнула. Но не достала первый раз до дна. Наде показалось, что толща воды раздавит ее. Только с третьего раза удалось найти тело.

Это был Фиксатый. Он должен был переплыть эту реку. Надя приняла его образ. Она начала делать Фиксатому искусственное дыхание. Хотя какое тут дыхание, если башка и оба легких простреляны.

Можно было видеть, как Надя все уменьшалась и уменьшалась, а Фиксатый все здоровел. Наконец, Надя совсем исчезла, а муж официантки Полины из пивной пятьдесят пятого года принял вид накачанного мужчины. Настоящий Шварценеггер.

И он начал рубить лес. На Том берегу его было много. Такой ровный, ровный строевой лес. Как будто специально его приготовили для Ноева Ковчега. Как доказал Гермес, Ноев Ковчег — это корабль, приспособленный для попадания в другое время. Догадался, для чего нужен был Ноев Ковчег Оппенгеймер, Соленый, друг Комби и Ленька Пантелеев, персональный колдун товарища Леннана.

Свой Ноев Ковчег Ленька Пантелеев назвал Хилтон. В тюрьме он всегда мечтал о пятизвездочном отеле. О белом махровом халате и кривой бутылке Камю. О Роллс-Ройсе на стоянке и толстожопой высокой телке, такой, какие были у фельдмаршала Меньшикова. Впрочем, это ошибка, просто-напросто неверный перевод со старорусского. Роллс-Ройс — да, но насчет телок ошибка. Он мечтал о том, чтобы, как князь Меньшиков стать Гермафродитом. Пока Ленька доколдовался до того, что стал Бесполым.

— Вроде бы похоже узе, — сказал Леннан, — но явно не то. Надо работать дальше. — И Ленька работал.

— Ведь узе доказано, — сказал Леннан, — что в роли Катьки Два был Меньшиков.

— А кого тогда сослали в Сибирь? — спросил Вара.

— А ты как думаешь? — спросил Леннан.

— Думаю, Петра Третьего. Жаль было убивать просто так, вот и сослали его в Сибирь вместо князя Меньшикова.

— Чушь, — сказал Бидо, — рост не тот. Ведь Петр Третий был совсем маленький.

— А ты видел? Не видел. И никто не видел, ибо тех, кто так скажет тоже можно сослать туда, где никто никого не измеряет. — Кто это сказал? Да какая разница? Все они были очень умные люди.

— Ладно, я вас выслушал, — сказал Леннан. — А теперь приведите… этого, как его?

— Леньку Пантелеева? — услужливо спросила Люська с Кузнечной.

— Нет, пусть пока хорошенько выспится. Соленого приведите узе.

— Вы мне уже — слово на е с приставкой: насто — с вашим Ноевым Ковчегом, — рявкнул с порога Соленый и добавил: — И вообще — слово на е из двух букв — я вашу — слово на е — науку. Политикой буду заниматься.

— Хочешь быть, как Эстэлин узе? — вождь приблизился к бывшему атомщику.

— Может отправить его на Секретную Зону? — спросила Люська с Кузнечной. — Пусть подрочит там на Тетю с Мотей в музее восковых фигур.

— Да, и пусть послушает там Комби. Пусть узнает про то, как расцветали яблони и груши, как поплыли…

— Нет, только не это, — сказал поспешно Соленый. — Ладно, я вас слушаю. Только налейте мне водки. Давно ничего не пил настоящего.

Соленый выпил, закусил, как положено черной икрой. Он сказал, что нужен очень точный расчет, чтобы пройти на Ту Сторону вместо Ноева Ковчега, на котором есть Звезда Собаки.

— Мы не зря здесь долго ждали, — сказал он и выпил еще. — Возможность опередить их Ноев Ковчег существует. Как говорится, измерить скорость и координаты электрона существует. — Он засмеялся. — Нет, я вам точно говорю, здесь мы — слово на е с приставкой: от — их Принцип Неопределенности в хвост и в гриву.

— Кто вас учил русскому языку? — хмуро спросила Люська с Кузнечной.

— Конечно не ты! — вытянул вперед руку академик. — Меня учила Сонька Золотая Ручка. Такая падла. Красивая. Не такая дешевая проститутка, как ты.

— Ведите себя прилично.

— Прилично! Мне это нравится! Я буду себя вести, как хочу. Не надо было меня посылать на эту — слово на е — Зону. — Академик хихикнул. — Между прочим, там все так разговаривают. Даже эти, как их?

— Кто? — спросил Дубровский. Он тоже был тут, но пока молчал.

Соленый взглянул на него, прищурил один глаз и сказал:

— Хоть ты и разведчик, Фишер-Абель, но ты не угадал, это не Нина Андреева.

— А я и не говорил, что это Нина или Зю.

— Говорил.

— Не говорил! Я сказал. — Соленый прикурил поднесенную Леннаном сигару а ля Черчилль. — Даже эти знаменитые писатели, как их? Даже они так разговаривают.

— Кто? — спросила Люська, — эти, как их, Сол и Ак?

— Да какие они писатели! Из них такие же писатели, как из Ми повар.

— Напился падла, — сказал Леннан, — сам не знает, чего хочет сказать.

— Я еще не напился, — сказал весело Соленый.

— Тогда назови информаторов, — Леннан хитро прищурился.

— Щас вспомню. Ну, один из них как-то связан с унитазом, а другой… — Соленый задумался, — другой… а! Да! Другой Агент.

— Агент? Такой же, как я? — спросил Дубровский.

— Да какой ты — слово на — агент? — вяло махнул рукой Соленый.

— Вот ведь гад, — сказал Бидо, — всех на — слово на х — оскорбил. Зарублю гада! — Он лихо вытащил длинную саблю. По приказу Леннана Бидо имел право носить саблю всегда. Даже в туалет с ней ходил. Раньше, сказал Леннан, особо влюбленные в короля приближенные имели право сидеть тут за стойкой бара прямо в шляпе, а ты — слово на б — амиго, шашку носи. Авось кого и зарубишь как-нибудь.

— Вот сейчас и заруби его, — сказал со смехом Леннан. Но Бидо не понял юмора. Он сделал фехтовальный прием, после которого лезвие должно было отделить очень умную голову от горбатой после спецзоны спины.

— Стой, стой, стой! — испугался Леннан. — Не надо узе. Он и так все скажет.

— Это был Рекламный Агент.

— Рекламный Агент, — повторил Вара. — Кто бы это такой мог быть?

— Ясно, — сказал Леннан, — я его знаю. Это Пелевин. — И добавил: — А другой это значит Сорокин. Любил я раньше петь одну его песню про Одинокую Гармонь. Бродит на улице где-то. Боялся, что заблудится. — Леннан подошел к стойке, налил себе и академику. Они выпили, и он опять запел: — А на улице где-то одинокая бродит гармонь. Назначил бы я Пелевина и Сорокина своими личными писателями, — добавил Леннан. — Жаль затерялись ребята где-то во Времени.

— Послушай, Джо, — сказал Соленый, — думаю, тебе надо валить этого козла, — он кивнул на Дубровского.

— Почему, дорогой?

— Это диверсант. В решающий момент он нас утопит. А для чего еще он сюда заслан?

— А если это настоящий Фишер Абель? — спросил Берия, одетый, как Люська с Кузнечной.

— Да бросьте вы! Из него такой же разведчик, как из меня заключенный. Это связной. Говорю, вам через него нас могут утопить. Или вы еще не в курсе, что скоро начнется бой двух Ноевых Ковчегов?

— В курсе, в курсе, — ответил Леннан. — Но у нас есть вы, а у них-то кто?

— Есть там один. Василий Мелехов.

— Мелехов? — переспросил Леннан. — Разве он не в тюрьме?

— Именно в тюрьме ему помогли профессора Воскресенский и Серебровский.

— Значит, он бежал? Понятно. — Леннан повернулся к Бидо. — Друг, заруби эту — слово на е — проститутку на — слово на х.

— Какую именно, товарищ Леннан? — Бидо быстро вынул длинную саблю и развернулся к Дубровскому.

— Не его. Заруби Люську.

— Пожалуйста, не надо! — закричал Берия. — Я просто боялся вам доложить, что Мелехов бежал.

— Врет, — вставил свое слово Вара. — Мелехова освободили.

— Ох, Люська, Люська, отправлю я тебя на панель.

— Вы так говорите, товарищ Леннан, как будто этот Мелехов мне зачем-то нужен. Нет, не нужен. Зачем нам этот русский Оппенгеймер? А? Ведь у нас есть самый умный теоретик, — и он потрепал по щеке Соленого.

— Пошла вон, тварь, — прошептал Соленый, — одна такая же тварь мне в тюрьме надоела.

— Что ты там шепчешь? — Люська подошла ближе и схватила академика за нос.

— Ничего особенного, — Соленый отшиб руку дешевой проститутки. — Просто у вас на уме только усовершенствование способов — слово на е — а мне не до этого. Я занят решением Принципа Неопределенности.

— В чем же здесь неопределенность? — спросил Леннан.

— Этот Мелехов — Оппенгеймер считает, что Потоп начнется из-за распрямления Земли. Он, то есть, считает, что Земля станет Плоской.

— А вы, значит, считаете, что наоборот? — усомнился Берия. — Но ведь это значит, что Земля сейчас плоская. Что вы скажете? Думаю, это провокация. Этого Соленого к нам подослали, Леннан.

— Будем считать, что Земля только еще будет круглой, — не слушая Люську, — ответил Леннан. — Надо читать историю. По истории Земля сначала была Плоской, и только потом стала Круглой. Надо больше читать. В будущем мы будем узе отправлять на Зону только тех, кто мало читает. Пусть там почитают.

— Я много читаю, — ответила Люська.

— Не ври, — встрял Вара. — Ну что ты читала в последнее время? Читать-то практически нечего. Так, одна — слово на х в ослабленном значении. — Все равно, что искусственная черная икра. Кстати, знаете, на что похожа искусственная черная?

— На сперму, — ляпнул Дубровский. — Думал, это будет смешно.

— Вот на сперму-то она как раз и не похожа, — серьезно ответил Вара.

— Хорошо, что узе напомнили о сперме, — сказал Леннан. — Теперь мы точно вас проверим, — он указал прокуренным пальцем на Дубровского. — Если ты действительно Фишер Абель, то у тебя должна быть связь с Анной Сергеевной, учительницей Счастливого Города.

— Ну, может и есть, — сказал неопределенно Вован, думая: к чему бы это?

— Ты выполнял задание, когда работал под прикрытием Анны Сергеевны? — спросил Берия. — Почему не сдал сперму?

— Так сдам еще, — ответил Дубровский.

— Ты знаешь узе, зачем она нам нужна? — спросил Леннан.

— В принципе это не мое дело. Нет, ну на самом деле, когда я воровал атомную бомбу, я же не думал, что она вам не пригодится. Надо, значит, надо. Хоть и не надо. Каламбур. — Он хохотнул и спросил у бармена немецкого пива с большими креветками.

— Пиво только с капустой, — сказал Бидо. Он был барменом.

— С капустой?

— С капустой и немецкой колбасой.

— А почему нельзя с креветками?

— Немцы не любят креветки.

— Я не немец.

— Тогда тем более.

— Что тем более?

— Тем более, тебе ничего не положено.

— Тогда я немец, — очаровательно улыбнулся Дубровский. Он не понимал, что в этой компании, не надо так шутить.

— Ну вот он и признался! — воскликнул Вара и вынул свой знаменитый маузер. — Застрелю гада! — И он сразу три раза нажал на курок.

Вован нагнулся и на карачках полез за барную стойку. Бидо с саблей наголо шагнул навстречу разведчику.

— Не надо стрелять, — обратился он к другу Варе. — Все равно не попадешь. Я его зарублю. — Лезвие страшно блеснуло в голубых лучах софитов.

— Он мой, — мягко сказал Леннан и лезвие, чуть изменив наклон, пронеслось над головой сразу поседевшего разведчика. Только пушок волос свалился на разноцветный мрамор. — Я так и знал, что ты из Аненербе.

— Я не…

— Не надо песен. Не надо, понял? Ты узе попался.

— Да нет, бросьте вы, ребята. Я Фишер Абель. Ну в натуре…

— Умейте умереть достойно узе, — Леннан нервно разломал несколько сигарет Мальборо и набил ими трубку из слона редкой породы.

— Вы че-то не поняли, — сказал Дубровский. — Я ведь не просил немецкой колбасы. Наоборот, я хотел пива с креветками.

— Не надо юлить, — сказал Вара.

— Вы ловко замаскировали свою страсть к немецкой колбасе, — сказал Бидо.

— Ну как я мог ее замаскировать? Как?!

— Ты попросил креветок.

— Ну и что? Я люблю креветки. Я хотел пива с креветками.

— Ты брось на — слово на х — эти песни, парень, — сказал Берия. — А то я те глаз вырву. Никакой нормальный человек не будет есть эти — слово на е — креветки. Бр-рр. У них такие страшные лапы.

— В общем, так, — дыхнул ароматным Мальборо Лен, если к утру не представишь все запасы спермы, — он подошел ближе, — значит, ты не Абель. Ты английский шпион.

— А они говорят, что немецкий, — Вован кивнул на группу у барной стойки.

— Немцы это узе не модно. Хочу померяться трубками с Черчиллем. Ты будешь первый английский шпион.

— Если что? — спросил Дубровский.

— Я тебе сказал, что. Не будет спермы, пройдешь последовательно через все мои руки, — он показал сначала на Бидо с большой саблей, потом на Вару с огромным маузером и, наконец, на Люську с большим носом.

Дубровский с испугу не понял сначала, что надо организовать связь с другим временем. Где-то там, в пространственно-временном континууме, находится Анна Сергеевна, а у нее литров шесть этой драгоценной спермы.

— Зачем им сперма? — пожал плечами Вован.

Но думать особенно времени нет. Он взял в судовой библиотеке книгу Маркиза де Сада Жюстина, и начал производить сперму. Только у героя все равно ничего не вышло. К полудню следующего дня, когда его вызвал Лен в свой знаменитый кабинет со змеями, Вован смог сделать только три литра. Три вместо необходимых шести.

— Ты чем работал? — спросил Лен, с отвисшей челюстью разглядывая трехлитровый запас героя.

— А чем надо было? У меня руки уже не поднимаются.

— Узе, узе. Головой надо работать. Впрочем, я вижу, ты парень добрый. Даю тебе еще сутки.

Итак, зачем действительно группировке Лена нужна была сперма в таком большом количестве?

Дело в том, что Ленька Пантелеев, персональный маг товарища Леннана, резонно предположил, что на Новой Земле все будут Бесполые. Сказано же:

— Не будут там ни жениться, ни замуж выходить.

Следовательно, чтобы захватить там власть надо брать сперму с собой. Ну, хотя бы шесть литров. Две трехлитровые банки.

— Шесть вообще магическое число, — сказал Ленька Пантелеев.

— Семь, говорят, магическое число.

— И что это значит? — спросила Лариса.

— Значит, это необыкновенный Ноев Ковчег, — ответил Мелехов.

Они видели еще со своего берега, как строился этот корабль. Мелехов догадывался, что это Фиксатый все-таки достиг берега.

— Значит, Чапаев все-таки переплыл свой Урал, — сказал он.

— Он такой огромный, — сказала Альбина, разглядывая строителя Ноева Ковчега в бинокль. — Как Геракл.

— Чапаев таким не был, — сказала Эдит.

— Фиксатый тоже не был, — добавила Полина.

— Кто же это? Мелехов, кто это?

— Может это сам? Этот, как его, Ной? — спросил кто-то. Но Мелехов не стал даже с ним разговаривать. Ибо: какой еще Ной? Он умер-то когда? Слишком давно.

— А почему вы думаете, что Звезда Собаки не может довести нас до туда? — спросил тот же голос. Мелехов обернулся. — Вдруг Ной пришел нам на помощь? Ну, а почему нет? Современный человек не может быть таким большим. — Это был Валера.

— Откуда ты взялся? — спросил Мелехов.

— Действительно, мы думали, что тебя разорвали на части аненербевцы, — сказала Альбина. — Че ты молчишь?

— Какой-то он странный, — сказала Полина. — Тя че, обухом огрели?

И жена Мелехова Надя получила кличку Ной. И стала командиром, построенного ей корабля.

— Ладно, — подытожил Мелехов и обратился к Ларисе: — пожалуйста, принеси мне какой-нибудь коктейль.

— Любой?

— Да. Только холодный. Не забудь обернуть стакан полотенцем. Главное, пожалуйста, побыстрее. Через пять минут погружение, — он посмотрел на часы.

— А вы не боитесь…

В конец.

— Есть будешь?

— Буду.

— Эх, сейчас бы супчику их белых грибов!

— Эх, щас бы супчику! Да с куриными потрошками! Только обязательно надо добавить белые гренки.

— Добавлю.

— Хотелось бы иметь температуру подачи пятьдесят градусов.

— Пятьдесят для тебя будет горячо.

— А я подожду немного, полюбуюсь на свой супчик, да с потрошками. Ты нагрей его посильнее. Потом добавишь сухарики, немного холодной водички. И как раз будет пятьдесят.

Они обедали.

— Такая умная собака, — сказал Семен. — Не знаю даже. Ну, прямо такая умная.

Бак ничего не сказал. Он только улыбнулся, встал и подошел к своей чашке.

— Поднимаемся, — сказал Мелехов.

— Мне кажется, здесь я командую, — сказал Геракл.

— Ну командуй, командуй, — Мелехов отошел от прозрачной карты.

— Слушайте внимательно, — сказал Геракл. — Мы всплывем последний раз. Понимаете? У нас осталась только одна возможность атаковать этот вражеский Хилтон. Если не попадем в Хилтон первой же торпедой — все, сливай воду. Она нас разнесут в щепки.

— У нас всего одна торпеда, — сказал Мелехов.

— Одна? Ну, тем более.

— А почему вы думали, что их еще две? Вторую мы израсходовали, когда стреляли по вашему приказу из подводного положения. А я говорил, что из подводного положения стрелять бесполезно — не попадем. А вы настояли.

— Я командир. Имею право настаивать. Более того, я мог бы вообще не спрашивать вашего мнения. А я спросил, если вы помните. Впрочем, это очень хорошо, что вы умеете считать боевые снаряды.

— Что вы имеете в виду? Что вы хотите этим сказать?

— Прошу вас проверить и доложить, в порядке ли учебная торпеда.

— А зачем нам учебная торпеда? По любому мы не сможем ее использовать. Едва мы всплывем, партизаны Щорса разнесут нас в щепки.

— Я вам приказал проверить запасную учебную торпеду?

— Да.

— Проверьте.

— Что проверить-то? — разнервничался Василий.

— Проверить ее готовность к бою.

— Не понимаю, как можно подготовить к бою ученую болванку?

— Ракетный заряд у нее есть?

— А как же она двигалась?

— С помощью ракетного заряда. Но больше их нет.

— Приспособить пропеллер.

— Окей. Но не думаю, что с пропеллером она дотянет до вражеского Ноева Ковчега. Да, нет, хорошо, я выполню ваш приказ. Если вы хотите, чтобы над нами посмеялись в последний раз, то вы своего добьетесь. Они обхохочутся. — Мелехов не стал дожидаться ответа Геракла. Он повернулся и ушел выполнять приказ. Хотя и покачал головой.

Действительно, как можно к ракете приделать пропеллер? Лично он не знает такого способа.

Все были в столовой.

— Что сегодня? — спросил он входя.

— Сардельки с капустой, — сказала Лариса. — Будешь?

— Нет.

— Можно, я твою съем? — не долго думая спросил Валера.

— А почему ты не хочешь? — заботливо спросила Мелехова Лариса. — На тебе ведь и так лица нет.

— Думаю, что это немецкие колбаски, — ответил Василий. И добавил: — А я ничего фашистского не ем.

— Ну, можно я съем?! — опять застонал Валера. — Я голодный.

— Пусть никто не будет голоден, — сказал Мелехов. — Ешь, конечно. — И добавил: — Только ведь я уверен, что их сделали из авангарда дивизии Мертвая Голова.

— Из какого авангарда? — открыл от изумления рот Валера.

— Из Аненербе.

— Зачем? — так же глупо спросил бывший охранник Универсама. И добавил: — Конечно, это глупый вопрос.

— Почему же глупый? — встряла Эдит. — Это было сделано не столько потому, что нам больше есть нечего, а из-за того, что эти гады из Аненербе завалили легендарного героя Гражданской Войны Василия Ивановича Чапаева, когда он пытался преодолеть неодолимое время. — И продолжила: — Слишком хорошие пулеметчики всегда, в конце концов, идут на колбасный фарш.

— Неужели это правда? — спросил Валера.

— Без сомнений.

Охранник Универсама задумался на секунду, вспомнил шикарный ресторан Сказки Андерсена под Москвой, сырокопченую колбасу, торт с красными, желтыми и белыми цветами, маринованную говядину, называемую людьми Леннана бастурма и тяжело вздохнул:

— Все равно, можно я съем вашу колбасу? Разумеется, если вы действительно отказываетесь.

— Ешьте, — сказал Мелехов. — И капусту тоже.

— А капуста из чего? — спросил на всякий случай Валера. Не из этого, как его, надеюсь? — Но его уже никто больше не слушал.

— Вы чем-то расстроены? — спросила Альбина.

— Да, Ной приказал подготовить к бою учебную ракету. А как я ее подготовлю?

— А нельзя? — спросила Лариса.

— Это все равно, что пчеле в жопу, прошу прощенья, вставить пропеллер. Это ракета! А он не понимает, что, если ракета не имеет заряда, значит, все — сливай воду. Ее надо просто выбросить за борт.

— Выбросить за борт, вы говорите? — спросил Крылов. И добавил: — Можно я все устрою?

— А вы механик?

— Нет. Но разрешите, я попробую?

— Нет, пробовать нельзя. Результат должен быть однозначно положительным. Если сможете, то, пожалуйста, действуйте.

— Я берусь. — И он с листом бумаги отошел в сторону.

А с корабля Леннана бросали последние глубинные бомбы. Не в том смысле, что на Хилтоне это были последние бомбы, а просто бомбы бросали только для страховки. Всем уже было ясно, что Подводный Ковчег Ноя больше не появится над поверхностью воды.

— Слово на букву П — накрылся, — сказал Берия. Леннан молча курил Мальборо и потирал лоб.

— Даже если бы этот Ной, или как его там, опять смог появиться над водой, я бы, — тут герой со звоном вытянул из ножен свою длиннющую, знаменитую шашку, благодаря которой, как говорят, одержал множество выдающихся побед в Гражданскую Войну, — разрубил его кораблик пополам. — Сабля со свистом рассекла мглистый воздух.

— В таком воздухе не смог бы лететь даже голубь, — сказал Дубровский.

— Лен, — сказал Вара, — я не понимаю, — он подбросил и поймал за ручку из рога уникального козла свой огромный маузер.

— Что ты не понимаешь, — спросил задумчиво Лен.

— Почему этот шпион, — Вара кивнул на Дубровского, — еще жив? Можно я постреляю в него? Ну, хотя бы просто так. Поставлю ему на голову яблоко и постреляю. А?

— Яблок нет, — ответил Лен.

— А где же они?

— Да ты же их все и расстрелял, — сказал Бидо.

— Я?! — изумился Вара. И добавил: — Это ты их все перерубил своей саблей.

— Не ссорьтесь, господа енералы, — сказал Берия, — оба хороши.

Они повернулись одновременно в сторону охранника товарища Леннана и спросили хором:

— Это хкто?

— Мне кажется, — начал Вара, — это проститутка с Кузнечной. Как ее, Люська.

— Это?! — театрально удивился Бидо.

— А что тут удивительного? — также театрально спросил Вара.

— Ну, проститутка-то вроде у нас Троцкий?

А Троцкий стоял и улыбался. Эту издевательскую улыбку заметил Лен и сказал:

— Ты че, лыбишься, гад, как будто за тобой целый день бегают трое со стоячими? А?!

— Аймвериглед, — выдал разбитым ртом Троцкий.

— Что он сказал? — переведите, Дубровский. — Лен сделал четверть оборота на барном стуле.

— Дело в том, — начал неспешно герой, но не кончил. Его перебил Вара:

— Дело в том, что мы не пьем.

— Это не так переводится, — быстро сказал Леннан.

— Точно я тоже не могу перевести, — сказал Пушкинский Герой. — Дело в том, что… — он опять не закончил. Встрял главный друг Лена Бидо:

— Дело в том, что мы не — слово на е.

— Вы бы хоть, что-нибудь новое придумали, — сказал Лен.

Наконец, Дубровскому удалось до конца выразить свою мысль.

— Дело в том, — сказал он, — что систему чтения перевода там наверху, — он поднял палец, — захватили лешие и кикиморы. Поэтому точно я перевести не смогу. Может показаться, что у него выбиты зубы, он не может есть и, следовательно, очень голоден.

— Да кто бы ему дал, — сказал кто-то.

— Скорее всего, он очень рад, что нас скоро потопят. Как глупых котят.

— Про котят он ничего не говорил, — Лен приподнялся с вращающегося стула и приблизился к Троцкому.

— Говорил, — сказал Дубровский. — Просто не всяко слово в строку пишется.

— Говорится, — поправил его Лен.

— Я это и хотел сказать, — согласился Вован.

— И что это значит?

— Что?

— Ну что это значит, я тебя спрашиваю?

— Про котят, вы имеете в виду?

— Про котят, про котят.

— Пока не знаю. Скорее всего, вас обманут, как котят.

— А потом утопят?

— Скорее всего.

— Избейте проститутку Троцкого, — сказал Лен, — а я пока займусь планом обороны с Зюки и Раки. Приведите их сюда и принесите глобус.

— Вы разрабатываете план операции по глобусу? — хотел спросить Бидо.

— Вы не забыли, что Зюки и Раки мы расстреляли в пятьдесят третьем году? — хотел спросить Вара.

Но они не спросили. Во-первых, превращение Земли из шара в лист и надо изучать по глобусу. А во-вторых, может быть, Лен приказал доставить великих полководцев не просто так, а по Тоннелю Времени.

И они пошли бить проститутку Троцкого.

Зюкафф и Ракасаффский или просто Зюки и Раки посоветовали Леннану проутюжить весь квадрат глубинными бомбами.

— Установим бомбы на разной глубине, — сказал Зюки.

— Не давайте им поднять головы, — сказал Раки.

— Не давать поднять головы? — переспросил Лен, — Что это значит?

— Нельзя дать им всплыть.

— Вы уверены?

— Если Ной поднимется на поверхность, то утопит Хилтон.

Леннан прошелся по залу два раза и остановился против своих ребят.

— Ваша задача пустить ко дну Ноев Ковчег, если он все-таки всплывет, — сказал медленно Лен.

— Если Ковчег всплывет, — тихо повторил Зикафф, — нам конец.

— И вы тоже на этом настаиваете? — Лен повернул голову к преданному Ракасаффскому.

— Да, сэр.

— Почему сэр?

— Потому что, если Ноев Ковчег всплывет — нам конец. И тогда уже сэр или не сэр, не будет иметь никакого значения.

— Ладно, я вам верю. Идите на палубу и командуйте глубинными бомбами.

Они ушли, а Леннан приказал Люське привести из секретного трюма секретного пассажира. Многие бы подумали, что это Фишер-Абель. Но нет, Фишер-Абель уже засветился везде, где только мог. Это был Отто Скорцени. Последний подарок Гитлера.

— Вы знаете свою задачу? — спросил Леннан Отто Скорцени.

— Yes!

— Прекрасный английский, — сказал Леннан. И добавил: — Случайно, я повторяю, вы случайно не завербованы уже этим, как его, Черчиллем?

— Нет.

— Но английский на всякий случай выучили.

— Я выучил и иврит.

— То есть, несмотря ни на что, вы готовы помогать и евреям? Может, вы уже завербованы Моссадом?

— Разрешите, я не буду отвечать на этот вопрос?

— Хорошо. Не будем сейчас отвлекаться. Ваша задача…

— Подготовить планер, — перебил вождя Отто.

— Не перебивайте, пожалуйста, — сказал Леннан. И добавил: — Да, именно так, вы должны подготовить планер. Только ведь сам планер не полетит. Верно? Верно. Я хоть и хочу, как голубь мира свалить отсюда в случае чего, но без современного легкого самолета нам не обойтись.

— Но ведь у вас есть самолет, — сказал Скорцени. В чем проблема?

— Проблем две, — сказал Леннан и, вынув пачку Мальборо, предложил закурить Отто.

— Спасибо, я курю трубку.

— Трубку? Разве? Не знал. Ну набейте этими сигаретами свою трубку. Я сам так всегда делаю.

Они задымили двумя трубками. Только у одного трубка была из редкого слона, а у другого из Аргентинской секвойи.

— Итак, первая сложность в том, что я полечу в планере, а вы, соответственно в самолете. Как вы понимаете, опасность тут в том, что планер будет лететь и лететь, а самолет, как только кончится горючее, разобьется. Вы утонете. Ну, как все. Вы можете радоваться, что утонете позже других. Печально, но других вариантов в этой ситуации нет. Во-вторых, самолет не заправишь бензином. В этой ситуации бензин бы долго не сохранился. Как понимаете, весь бензин партизаны Щорса извели в огнеметах.

— Эти ребята использовали все, что горит, — сказал Скорцени.

— Вы правы. Ох, уж эти мне партизаны! Никак не могут закончить свой поход. Поэтому самолет, который подарил мне сын Кеннеди, переоборудован на другое горючее. Точнее, на другую энергию.

— Он, что, на Плутонии двести десять?

— Да, — вождь налил две рюмки темной Текилы. — Не бойтесь.

— Да уж чего тут бояться, — Скорцени откинулся на спинку барного стула и чуть не упал. Стул закачался, но Леннан поддержал его за блестящую металлическую ручку. Откуда у барного стула ручка какая-то еще? Ну если говорить не натурально, не из ситуации, а поверхностно, как говорит учительница начальных классов Анна Сергеевна, то это, конечно никакая не ручка, а просто спинка этого барного стула сделана из блестящей металлической проволоки. И была очень похожа на ручку. Тем более, если за эту спинку взяться волосатой рукой. — Я ведь умру, как этот, как его, Березовский.

— Так все умрут. А вы умрете намного позже, чем другие.

— А вы не хотите сами полететь на этом великолепном самолете? А я бы по привычке залез третьим в планер.

— Почему третьим? Вы имеете в виду, что я не смогу даже в этой смертельной ситуации отвязаться от друга Бидо и друга Вары?

— Нет, конечно, нет. Ведь полечу-то я, а не вы в этой ситуации. Первым я бы взял летчика, а вторым какого-нибудь мага типа Муссолини. Вам бы лучше всего взять Леньку Пантелеева в качестве профессионального колдуна и… и еще кого-нибудь.

— Подумайте, — продолжал Скорцени, — ведь на Плутонии самолет может лететь очень долго.

— К сожалению, нет. У нас очень мало этого Плутония.

— У вас такая большая страна, неужели нельзя было произвести побольше плутония двести десять?

— Произвести больше можно, но с собой брать больше нельзя. Тогда бы мы здесь все заболели и умерли. Ну, как эти, как их, орлы от куриного гриппа. Аш пять эн один. Вы все поняли?

— Все.

— Идите готовить планер.

— Шеф, сорвало переборки в радиорубке, — сказала Полина. Она не понимала, как надо обращаться к Гераклу и называла его просто: Шеф.

— Какой я тебе Шеф, дура, — хотел ответить Геракл, но передумал. Он сказал:

— Зови меня Ной. Я уже вам это говорил. Сколько раз можно повторять одно и то же?

— Простите, я думала, что так лучше, — залепетала Полина.

— Не надо быть глупее паровоза. Идите и заклейте пробоину пластырем. Там есть специальный пластырь. Если его наклеить, то уж больше не отдерешь. Так что примерьте сразу точно.

— Но там сорвало переборки. Нас может затопить.

— Лодка имеет дифферент, поэтому вода уйдет в хвост. Не утонем.

— Хорошо — сказала Полина и убежала в хвост лодки откачивать воду.

Ной сказал Мелехову, что сейчас они поднимутся наверх по дифференту.

— Сразу давай залп всеми оставшимися торпедами. А их осталось сколько?

— Одна. Хватит одной, если попадем.

Вошел Крылов и сказал, что торпедный аппарат не может быть использован в решающем бою.

— Почему? — спросил Ной.

— Нет воздуху. Полина обнаружила две утечки. Но перекрыть их может только очень маленький человек. Как она сказала, совершенно не связанный ранее с общепитом.

— Думаю, подойдет Альбина, — добавил Крылов. — Или Лариса. Вам выбирать. Пошлите кого-нибудь одного из них.

— Альбина слишком длинноногая, — сказал Мелехов. — Не сможет как следует сгруппироваться.

— И Лариса не пролезет, — сказал Крылов.

— А у нее что? — спросил Ной.

После торпедной атаки Ноев Ковчег пошел ко дну. Планер взлетел и сразу упал в воду. Мотор, придуманный Отто Скорцени для разгона планера даже не успел выработать весь бензин. А до Плутония двести десять дело даже не дошло.

Отличный разведчик Алексей Крылов оказался гениальным изобретателем. Он понял, что торпеда просто так не поплывет. К ней нельзя приделать моторчик. Как говорится, ни механика прошлого века, ни Плутоний двести десять века нынешнего, здесь не подходят.

— Самому? — услышал изобретатель голос. — Чей это голос? — спросил он. И тут же понял, что размышляет вслух. — Ответ: сил не хватит толкать такую торпеду. Эврика! Есть! — закричал Крылов.

Он побрился, оделся и пошел на доклад к Ною.

— Ну как дела, герой? — спросил тот с порога. — Ракета полетит? То есть поплывет?

— Да.

— Серьезно? Как же это вам удалось? Ведь даже если вы смогли перекрыть обе утечки воздуха, все равно ничего не получится. А в этом я сильно сомневаюсь, ибо у нас нет людей, совершенно не связанных ранее с общепитом. Как говорит Полина. И во-вторых, это учебная торпеда. Даже летящая она не взорвется. Итак, я вас слушаю.

— Я сам поведу торпеду.

— Что? Как, простите? — Ной даже чуть не закурил. Хотя бросил уже больше двадцати одного дня назад. То есть возврата назад уже не было.

Дальше ничего нельзя было разобрать в рукописи. Я пытался сам понять, как Крылов подорвал непотопляемый Хилтон, но даже за неделю ничего не смог придумать.

Соленый сидел за барной стойкой и периодически лизал место между большим и указательным пальцем.

— Никак не налижешься? — спросил товарищ Эстэ, не слышно подойдя сзади.

— Еще соли, — Соленый показал пальцем на пустое блюдце.

Усатый Бидо тяжело переступил с ноги на ногу и насыпал в блюдце соли. Потом проследил направление мизинца, которым Соленый указывал на рюмку. С тяжелым вздохом Бидо наклонил туда квадратную бутылку Текилы.

— Наверное, я уеду с Мексику, — сказал Соленый, опять лизнул соль с руки и опрокинул с рот Текилу. — Не могу понять, как нам всем попасть в будущее.

— Не надо всем узе, — мягко тронул Соленого за плечо товарищ Эстэ. — Не надо всем, — повторил он. И добавил: — Многие погибли узе.

— Сколько вас? — строго спросил Соленый и посмотрел на место между большим и указательным пальцем. Соли там не было, и он опять ее насыпал.

— С тобой шесть, — сказал Эстэ.

— Шесть ю шесть — шестьсот шестьдесят шесть, — подытожил Соленый. — Что же мне с вами делать? — Он стукнул пальцем по рюмке. Бидо вопросительно взглянул на Эстэ.

— Налей, — кивнул вождь. — Пусть обожрется.

— Я не обосрусь! — негромко рявкнул ученый. — Раздавлю как шведов под Полтавой.

— Кого?

— Всех, кто еще не обоссался.

— Логично, — сказал Эстэ.

— Да, логично. Дайте мне Картину Репина.

— Вот тебе Картина Репина Приплыли, — сказал подошедший с ругой стороны Вара.

— А-а, Варасилафф, — ухмыльнулся Соленый, — дай-ка мне ее сюда.

Он долго разглядывал Картину, потом сказал:

— Кто приплыл, я не пойму?

— Мы, — сказал Вара.

— Ты шевели быстрее мозгами, Соленый, — сказал Эстэ. — Через пять минут пойдем ко дну. Он показал на монитор. Висевший на стене бара. — Видишь воронки? Это омут. Нас несет в Ад. Шевели мозгами Большой Ученый.

— Понял! — воскликнул Соленый и попросил Бидо налить еще текилы. — Эх, паря, лей не жалей! Скоро все там будем. Только вот в этой одежде вас туда не пустят. Не-а. Ни за что.

— А в чем дело? — спросил Эстэ.

— Сам пока не пойму. Дай подумать. Щас, щас, щас. Дело в том, — продолжал Соленый, что в это время туда может попасть только остаток.

— Из скольких человек? — спросил Вара.

— Из трех, — ответил Соленый.

— Из трех, — резюмировал Бидо. И добавил: Так это мы и есть. — Он ткнул пальцем в себя, Эстэ и Вару.

— А мы как же? — спросил Берия от двери.

Соленый еще час назад предсказал, что Фишер Абель попадет в будущем на Новую Землю. И за полчаса Лаврентий доказал, что он и есть Фишер Абель.

— А кто я тогда? — спросил Дубровский. — Доктор Зорге, что ли?

— Именно! Именно, дорогой мой! Ты и есть ненасытный Доктор Зорге. — Как давно я тебя искал! — воскликнул счастливый Лаврентий.

Эстэ думал, думал, щурился, щурился, наконец, махнул рукой.

— Хоть и не верю я, что он Доктор Зорге, все равно расстреляй его, Лаврентий. — А вдруг и правда это Доктор Зорге. Хотя того ДЗ мы завалили узе давно.

И Лаврентий как раз в это время заканчивал приготовления к расстрелу Доктора Зорге.

— Кто вы, кто вы, Доктор Зорге, — напевал Лаврентий, — привязав руки и ноги Дубровского к стене.

— Есть одна особенность, — сказал Соленый.

— Ну чё ты там еще выдумал? — спросил Вара. — Пидорами, что ли, мы должны быть?

— Не дай боже! — сжал огромный волосатый кулак Бидо.

— Хуже, — сказал Соленый и опять постучал по рюмке.

— Хуже не бывает, — сказал Эстэ.

— Ну, может, и лучше. Это кому как. Но вы должны бить Гермафродитами.

— Чушь, — сказал Эстэ. — Ты ведь сам сказал, Соленый, что Гермафродитов туда не пускают. Как же это получается?

— Раньше, да, не пускали. Когда жил Ной. Он мог протащить с собой только каждой твари по паре. Непарных, т. е. Гермафродитов он взять не мог.

— А теперь?

— А теперь наоборот. Могут пройти только три Гермафродита. Вот эти, — Академик хлестнул по картине тыльной стороной ладони. Именно той стороной, где была насыпана соль.

— Вот — слово на б — растерянно сказал Соленый, — это не к добру. Соль просыпал. Давай еще насыпь. Быстро.

Эстэ лично насыпал ему соли на руку. Часть попала на поцарапанный о раму картины указательный палец. Соленый затряс им и соль опять оказалась на полу.

— Ты чё делаешь, Соленый?! — сказал Эстэ. — Ты так нас всех под монастырь подведешь. На — слово на х — ты соль сыплешь. Сыплешь и сыплешь. Точно беду накличешь.

— Не сыпь мне соль на рану, — запел Соленый, — она еще болит. Вы представляете, я еще чувствую себя человеком. У меня болит рана.

— Что нам делать — скажи, Академик? — Эстэ схватился за голову. Я бы согласился, если бы это было возможно, — добавил он.

— То есть, Вы не против? — решил уточнить Солёный.

— Да узе не против, — ответил Эст.

— Ладно. Пусть Люська отдаст Камень Звезда Собаки. Пусть сейчас же выложит его сюда на стойку.

Эст медленно повернул голову в сторону Берии.

— А откуда у него камень ЗС?

— Украл, падла, — угрожающе сказал Бидо.

Берия попятился назад. Только полчаса назад он обнаружил у себя в кармане Этот известный камень. Даже испугался. Откуда?

А камень спрятал в карман Берии Дубровский. Берия производил обыск и не нашел камень у разведчика. До сих пор ординарец товарища Эс не понимал, что камень подложил ему мнимый Фишер-Абель.

— Теперь я все понял! — закричал Берия и в очередной раз уклонился от длинной сабли Бидо.

— Зарублю, наконец, гада! — кричал конармеец.

— Подожди, Бидо. Пусть скажет, где взял камень, — Леннан отошел на всякий случай подальше. Ведь сабля у Бидо была очень длинной. Мог, мог конармеец и товарища как бы нечаянно зарубить.

— Я должен кого-нибудь зарубить, — упрямо повторял Бидо. Вот бычара. — А то с ума когда-нибудь сойду. Дай его зарублю, — чуть не плакал Бидо. — Уверен, хотел, падла свалить с камнем. Этот, эта Люська только и ждет случая, чтобы всех предать. Зря ты его жалеешь, Леннан. Ох, зря. Это ведь он настаивал на расстреле Соленого. А без Соленого нам бы уже давно — слово на п — пришел. Это он, гад, требовал немедленного расстрела Абеля. Говорил, что не видит в нем нашего человека. Это она, сука, расстреляла Доктора Зорге.

— Ну, ладно, ладно, хватит врать друг Бидо. Доктора Зорге я убил лично.

— Все равно, я настаиваю, чтобы Люську пытали. Путь скажет, откуда у нее камень, — поддержал друга Вара. А ведь Вара видел, как Дубровский опустил камень в карман Берии при обыске. Но решил никому об этом не говорить. Ведь он никогда не мог узнать что-то такое новое, чего не знали бы уже другие. Одно слово — варасилаффский стрелок. Теперь Вара решил отыграться. Пусть все мучаются, пытаясь найти ответ на вопрос: откуда взялся камень. Он один будет знать, что камень принес Дубровский. И скорее всего, он действительно английский шпион.

А Дубровский украл камень у Ларисы. Зачем? Просто не мог сдержаться, не мог не взять и все. Поэтому Нил и начал переполняться. Без камня Звезда Собаки Лариса не смогла остановить воду. Начался Всемирный потоп.

— Прекратите ваши внутриведомственные разборки, — сказал Соленый. — Сейчас не до изощренного террора и даже не до преждевременных расстрелов.

— Хорошо, — согласился Эс, — пусть обоих запрут в холодильнике с мясом.

— Кого двоих? — спросил кто-то.

Эстэлин не успел ответить — сказал Соленый:

— Пока необходимо обойтись без арестов. Сейчас нам будут нужны люди.

— Сколько? — уточнил Эс.

— Все. Возможно все. У нас почти уже нет времени. Дайте мне камень.

Ученый направил луч света от камня на Картину Репина Приплыли.

— Быстро формируем Картину.

— Я — Илья Муромец, — Леннан занял первую позицию. В центре.

— Ваша лошадь? Быстро!

— А она будет женского пола? — спросил Дубровский.

— Нет, — ответил Соленый.

— Почему?

— Потому что лошадь уже давным-давно женского пола.

Дубровский даже испугался. Почему-то ему очень захотелось лечь под Леннана. Так захотелось, даже страшно. Очень хорошо, что Берия его опередил.

— Я — и Люська с Кузнечной превратилась в лошадь на Картине Репина ПРИПЛЫЛИ. В лошадь Ильи Муромца. Бидо и Вара заплакали. Им тоже очень хотелось быть лошадьми товарища Эс. Но один стал Олёшей Поповичем, другой Добрыней Никитичем. Под первого залез проститутка Троцкий, под другого пришлось лечь славному разведчику Дубровскому. Как говорится и Фишер-Абель пригодился, сказал Леннан. Корабль затрещал и Хилтон, как Титаник в свое время разломился пополам и пошел ко дну.

А как же Соленый? Я не знаю. Только последние слова этого мудака и пьяницы были:

— В телевизоре Задоронов, на улице ГАИ — на — слово на букву х — такая жизнь. Всё. Я больше никуда не поеду.

Я просто вот иногда удивляюсь:

— Нежели Соленый думал, что и Там, на Новой Земле будет ГАИ. И тем более, Задорнов? Я лично ни за что не поверю. Но он был Большой Ученый. Ему видней. Действительно, он во многом разбирался.

Соленый смог догадаться, что картина Три Богатыря и есть знаменитая Картина Репина ПРИПЛЫЛИ, которую так долго и безуспешно многие пытались найти. С одной стороны здесь каждой твари по паре, а с другой это три Гермафродита. Ведь всадник и лошадь — это образ единого целого. Вот таково, к сожалению, устройство мира, что даже Леннан со своими сотрудниками смогли найти дорогу Туда.

В отличие от Титаника Ноев Ковчег пошел ко дну не из-за мины вложенной в корпус корабля еще при строительстве. Он разломился после торпедной атаки подводной лодки. Кто-то из группы Звезда все-таки пробрался к пробитому маслопроводу и перекрыл его.

С бутылкой дорогой текилы в одной руке и с дымящейся толстой сигарой в другой Соленый с трудом залез на крутой берег и, не оглядываясь назад, пошел по зеленому полю. Иногда ему встречались желтые цветы, иногда красные тюльпаны, а где-то далеко с краю его периферийное зрение посылало сигнал: это васильки. Васильки, васильки. Меньше часа назад он вылез пенящегося Океана, как Черномор из Адских вод. Первые полчаса он пытался понять, как смог в одиночестве выжить во время всемирного потопа. Не на столешнице же от барной стойки он выплыл на самом деле. Скорее всего, это был семнадцатый номер. То есть туалет. Некрасиво получается. Хотя туалет в Хилтоне был действительно непотопляемый. Последнее японское ноу-хау. Это был именно тот последний секрет, который похитил Доктор Зорге у японцев. И это не шутка. Какие уж тут шутки. Наибольший страх человек испытывает не наедине с женой, как считал Леонид Ильич Брежнев, не в возможности встретить импрессиониста за углом ночью, как искренне думал Никита Сергеевич Хрущев. И даже не сна надо бояться, хотя так тоже искренне думал Доктор Зигмунд Фрейд. Страшнее всего оказаться в туалете во время наводнения. Настоящая жопа. Так считали японцы. И сделали туалет, использовав высокие технологии, которые потом были применены для производства таких легендарных машин, как Ленд Крузер — особенно хорош для президентов, любящих рыбалку и катание на лыжах с гор — и Тойота-Камри — ее очень любила первый мэр Петербурга Кондолиза Райз… Прошу прощенья, не Кондолиза Райз. Кондолиза Райз ведь была афроамериканка. Это была не менее легендарная Нина Андреева. Такой мощный дракон, каким была Тойота Камри, мог быть остановлен только ее лучезарной улыбкой. А вы думали очередью Анки-пулеметчицы?

Пока Соленый был в этом Ноу-Хау, содержащий его Хилтон разломился, как яичная скорлупа. Все отправились на Новую Землю. Только Соленый пошел ко дну и чуть не утонул. Но японская техника выдержала. Да и Доктор Зорге не подкачал. Ведь японцы предлагали ему стать дезинформатором и тогда бы его не отправили в этом Ноу-Хау в качестве туалетоиспытателя. Вместо Чкалова своего дела он мог бы стать новым Абелем. Я до сих пор не понимаю, зачем ему надо было говорить Лену правду? Кому это надо? Лену-то уж точно это было не нужно. Надо было врать, врать и врать. А он:

— На вот тебе, сука, правда! — Не мог же Доктор Зорге надеяться, что эта правда дойдет когда-нибудь до народа. Ибо как?! Тогда зачем он говорил правду? Зачем передал через Тоннель Времени реальную документацию непотопляемого туалета? На самом деле, не мог же Доктор Зорге знать, что во время Всемирного Потопа в этом туалете окажется Соленый?

Сигара дымилась в его руке, иногда Соленый прикладывался к ароматной бутылке. У него было такое чувство, что сейчас он увидит своею жену. Эту… эту, как ее? Юлька Демократия? Нет, Костя порвал бы атомщика. Галина Старовойтова? Нет, она просто к этому времени уже умерла. Ну, а кто же тогда? Нина Андреева? Как ни крути, но не сто же рук у нее. Нина Петровна? Уже была у Хрущева.

Он шел, и тревожно-сладостное чувство не покидало его. Кто же там впереди, пень иль волк? А ведь сначала было так хорошо. Он даже грешным делом подумал, что и сам попал на Новую Землю. Рай.

— Многоточие, означающее, что ничего еще не закончено, и впереди много хорошего.

— Мираж, или нет? Да мираж конечно! Откуда здесь три дороги?

Но подойдя поближе, Солёный понял, что это действительно указатель трех направлений. Налево пойдешь — славу найдешь, прямо пойдешь — знакомства выгодные приобретешь, а направо пойдешь — в Магадане жить будешь.

Соленый посмотрел на бутылку. Еще немного текилы оставалось. И Гаванская сигара еще дымилась. Он сделал шаг влево и утвердительно покачал головой.

— Так и знал! Так и думал. — Ибо там слышалось знакомое: тау, тау, та, та, та. Тау, тау, та, та, та. Другой бы задумался: что бы это могло значить? Но Соленый понял сразу: это всем давно известный дружный топот ног. Людей нет — одни ноги. — Такой славы нам не нужно.

Он посмотрел прямо. В лучах восходящего солнца шли комбайны и был виден пушистый ореол его друга Комбайнера.

— Такие знакомства теперь уже нам не помогут, — сказал Соленый.

А направо Магадан. Там-то уж чего хорошего?

— Тут и выбирать нечего. Тут нет трех дорог. Это одна дорога. Это одно направление. — Но обойти камень академику не удалось. Соленый обернулся назад. — Нет, ну не назад же опять идти?!

Блокировка. Ученый сел перед камнем и сделал хороший глоток уже опротивевшей текилы. Ведь соли не было. Обойти этот Камень Судьбы можно только с помощью Камня Звезда Собаки.

— Ну, а как еще? А где этот камень теперь? Один бог знает.

Он отбросил пустую бутылку, потом помахал рукой, на которой остатки шикарной сигары обожгли пальцы. Все. Нет ничего. Ничего, кроме головы теоретика.

Соленый поднялся и увидел свою жену. Как орел с высокого полета. Точнее, не как орел, а как Мэл Гибсон из кабины допотопного самолета. Пусть дотянет последние мили мой надежный друг и товарищ мотор!

Как только Соленый увидел свою жену с дымящейся трубкой в руке, так невидимая преграда, которую создавал Камень Судьбы, исчезла. Точнее — хотя академик тогда этого не понял — для него была открыта дверь. Куда? Туда, куда возвращается солдат после двадцатипятилетней службы. А куда летел через столько лет разлуки Мэл Гибсон?

В дом на берегу Океана, в дом, на котором был Заветный Вензель О да Е. Ведь только этот Вензель может пробудить человека, в том числе и академика, от сна реальности. Но для этого он должен был сначала увидеть того, кого любит. Как Одиссей увидел свою Елену Прекрасную и смог вернуться. Или ее звали по-другому? Это не важно. Все равно все знают, что его звали Одам, а ее Ева. И они всегда встретятся, потому что человек обязательно попадет в Семнадцатый Номер Обуховской Больницы. Что и значит, что он пробудится от сна Реальности.

Одам и Ева были потом, а до разделения созвездий это был один человек. Имя? Пожалуйста:

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН.

Соленый почесал лапой затылок и бросился догонять свою Елену.

Так они со смехом бегали друг за другом целый час. Не меньше. Вдруг далеко, далеко появилась на чистом небе маленькая точка. Что бы это такое могло быть?

Постепенно эта черная точка становилась всё больше и больше. Скоро стало ясно, что это не точка, а две точки. Вот козы! Как будто без них здесь не обошлись бы. Да нет, не может быть. Я не верю.

Но хочешь верь, а хочешь не верь, а это были они. Черно-белая болонка, считавшая, что она тот самый йоркширский терьер, которого потерял упрямый Муриньё, не дающий нормально играть нашему футболисту за русский десант в Англии, а другая темно-палевая ушастая охотничья собака.

— Ты шевелись, — грубовато сказала ушастая охотничья собака.

— Не понял? Не поняла, то есть, — сказала болонка. — Чем шевелить?

— Лапами, естественно.

— Сама шевели.

— Чем?

— Ушами. Чем еще? У тебя они такие большие, висячие. Как махровое полотенце в Хилтоне.

— В Хилтоне белые полотенца.

— Думаю, там уже нет никаких полотенец. Ни белых, ни серых.

Все их воруют.

— Да. Но я бы не взяла.

— Ты бы не взяла?!

— А чему ты так удивляешься?

— Да ничему, просто я уверена, что ты бы взяла.

— Нет, ни за что. Они же американские. Или английские. А вот ты бы точно взяла. И не одно.

— И сколько, по-твоему, я взяла?

— Три, не меньше.

— Нет.

— Да.

— Не злословь напрасно.

— И не напрасно тоже. Давай проверим твою сумку! — Дама, предпочитавшая считать себя знаменитым йоркширским терьером, с самым серьезным видом потащила на себя большую зеленую сумку.

— Ах ты — слово на букву б — мудро ответила бархатная ушастая и ударила этой сумкой младшую по голове. Та свалилась практически замертво.

— Мотя, Мотя, ты жива? — она открыла походную фляжку с французским коньяком — именно такой любила госпожа де Сталь — и немного полила в рот Моте.

— Что ж ты делаешь, сука?! — закашлявшись, произнесла болонка.

— А что такого, спрашивается, я сделала?

Мотя лежала на траве, раскинул руки и смотрела в почти чистое небо.

— У тебя совершенно нет юмора. Ты это знала?

— Нет. А у тебя его тоже нет. Ты не знала?

— Хватит, Тетя, ругаться между собой. Мы уже так много прошли, что скоро, я думаю, нам встретятся люди. Тогда и позлословим.

— Встретить бы того идиота, который злослов… то есть облаивал посетителей Лувра. Я бы показала ему собачью позицию.

— Ты что, в него влюбилась? — спросила Мотя.

— То же мне Микеланджело Буонаротти! Нашла, в кого влюбляться. Мудак какой-то. Чуть меня за ногу не укусил.

— А может это он любя.

— Да на — слово на букву х — мне такая любовь! Зубы вышибу!

Соленые, как раз в это время уже девятый день, как наконец-то встретившиеся любовники Бальзака, не вылазили из постели. Их пищей были только горький шоколад и шампанское Брют со льдом.

— И никаких текил? — спросила Елена.

— Даже никаких сигар. — Соленый взял бинокль и посмотрел на восток. — Я так и знал. — Теоретик чертыхнулся.

— Что там милый?

— Не понимаю, почему и здесь обязательно должна быть ложка дёгтя? Ну, почему, господи?

— Кто-то идет?

— Да.

— Будем лечиться листьями с дерева.

— У нас нет дерева.

Надо посадить. А где его взять, чтобы посадить?

Вдруг в совершенной тишине дунул ветерок, и маленький цветок упал на застланный белой скатертью стол.

Они быстро посади цветок в еще не привыкшую к такой жизни землю. И стали ждать неприятностей.

— Нет, вы сдохнете здесь! — Руслан вытащил из машины пулемет и установил его на пригорке перед рекой. Он оглянулся. Последний паром уже отходил от берега. Через пять минут он был уже далеко. Догнать его можно было только на быстроходном катере.

Лексус замелькал среди зеленых деревьев. Руслан повел стволом и нажал на курок.

Петька и Пашка опустили карты и удивленно посмотрели наверх.

— Кто-то еще едет, — сказал один.

— Кто-то не успел.

— Да, уже не успеет. Паром далеко. Разве что на ракете.

— Ракета сломана.

— Поворачивай назад! — закричал Семен, — поворачивай! Сейчас он нас расстреляет.

— Я раздавлю этого гада! — крикнула Нина.

— Уходи вправо.

— Поздно.

Пули пробили передние колеса.

— Не научились японцы, мать их, делать пуленепробиваемые колеса. Еще нет. Жаль. — Потом были пробиты и задние колеса, и лобовое стекло, и багажник. Наконец, машина перевернулась.

— Ты сможешь вылезти?

— Нет, Семен, не могу. Нога застряла под сиденьем.

— Нажми кнопу автоматического сдвига сиденья.

— Сейчас попробую, — Нина с трудом дотянулась до кнопки. — Не работает.

— Руслан бежит сюда, я попробую вылезти. Он собирается поджечь машину.

Руслан держал в руке факел.

— Ах ты Махмуд недоделанный, — сказал Семен первое, что пришло в голову. Он сделал кувырок и кинул монтажку. Как меч Давида она срезала верхушку факела.

Руслан изумленно поднял глаза на дымящуюся головешку.

И они сошлись. Прихрамывающий спецназовец и чемпион по вольной борьбе. Руслану удалось сразу обнять Семена за талию. Такое крепкое объятие! Вырваться из него можно только, сломав себе позвоночник.

Спецназовец хлопнул Руслана по ушам, потом основанием ладони в лоб. Не успел мощный борец двинуться опять на противника, как получил удар в грудь. Это был удар ногой. Семен исполнил его в полете. Но это был еще не конец. Руслан отступил назад и поднял с бруствера большой пулемет с диском. Он нажал на курок, и несколько деревьев позади Семена затрещали и упали. Семен обернулся, и челюсть у него отвисла.

— Я убью тебя не сразу, — сказал Руслан. — Сначала ты мне скажешь, где находится настоящее оружие.

— Всё?

— Нет, не всё. Ты назовешь всех, кто меня подставил.

— Я не в курсе, это случайность.

— Я не верю. Я буду тебя пытать. Но сначала перебью тебе ноги. А то бегать ты горазд. — Фонтаны земли поднялись рядом с Семеном. Две пули даже попали между ног. — Не бойся, ничего кроме ног, отстреливать тебе не буду. Позже. — Но вдруг пулемет перестал стрелять. — Заело, падла!

— Нет, просто кончились патроны, — сказал Семен.

— Такой умный! Считал, что ли? — и Руслан вынул большой кинжал с зубцами.

Семен поймал его за вытянутую вперед руку. Но не успел сломать ее. Руслан провел бросок с переворотом. Кости Семена хрустнули. Он с трудом ушел от болевого приема.

— Ну, чё, — сказал Руслан, — готовься к смерти, амиго.

Тут Семен вспомнил, как на нем тренировался Отто Скорцени, шпион товарища Э. Это было в спецлагере Аненербе под Лондоном. Англичане считали Отто Скорцени диверсантом Гитлера и интенсивно искали его. А он под самым носом Черчилля устроил тренировочный спецлагерь. Там Семен первый раз увидел, как спецназовец Отто Скорцени входит в бревенчатый дом, символизирующий партизанский штаб в деревне Прохоровка. Он бил в бревно, и оно буквально горело под костяшками его пальцев. Как будто диверсант источал из себя плазму или лазерный луч.

— Этот удар называется Сириус, — сказал Отто и поманил указательным пальцем Семена. — Кам хирэ, плииз! — Смотрите, что сейчас будет с этим пленным. Как вы думаете, доктор, Хирт, что с ним сейчас будет?

— Он будет разрезан пополам, — сказал доктор Хирт, привыкший считать человеческий материал таким же обыкновенным материалом для исследований, как лягушки, тараканы или мухи дрозофилы. Товарищ Эс, правда, запрещал русским исследователям окружающей действительности использовать дрозофил. Не потому, конечно, что считал этих мух Священными Животными, как он говорил, а просто для русских это вподляк.

— Нашим рабочим нужен мед для работы. Поэтому ученые пусть любят исследовать пчел узе.

Отто уже хотел продемонстрировать на Семене свой коронный удар, но тут подошел начальник лагеря доктор Зиверс. Он попросил не делать пока экспериментов над людьми.

— Почему? — удивился Скорцени.

— Люди нам нужны.

— Предполагается групповое исследование?

— Не просто групповое, массовое.

— Простите, доктор, но ваши эксперименты не для меня, — сказал Отто Скорцени. — Я индивидуалист. — И он тут же нанес Семену удар в левое плечо. Это должно было быть, как попадание пули снайпера. То есть однозначная финита ля комедия. Вроде бы удар не в сердце, а над сердцем, но конец всегда без вариантов. Посыпались искры, пошел дым, как из преисподней, Семен упал, но через минуту встал. Отто даже успел сказать над ним прощальную речь:

— Глупый русский партизан хотел внедриться в вашу группу, направляющуюся к Тибету.

— Обнаглели, — сказал доктор Хирт. — Жаль я не успел исследовать его внутренности.

— Как же он смог обмануть меня? — удивился начальник лагеря Зиверс. — Он убедил меня, что держал Камень Звезда Собаки в своих собственных руках. А тот, кто смог его держать в руках, необыкновенный человек. Он мог бы и выдержать ваш смертельный удар.

— Простите, доктор Зиверз, но это сказки. Мой удар Сириус не может выдержать никто.

Зиверс посмотрел на Семена.

— А вот он выдержал!

Семен чувствовал себя так, как будто его разрезали пополам. Одна половина умерла, а вторая была жива. Отто от удивления открыл рот.

— Действительно, это необыкновенный пленный, — сказал Скорцени. И он решил обучить Семена удару Сириус. — Из него получится диверсант, — добавил он. — Может быть, даже когда-нибудь я пошлю его убить Леньку Пантелеева. Подлого конкурента.

— Это, между прочим, наш пленный, — сказал Хирт.

— Мы делаем одно общее дело, — сказал Скорцени. И добавил: — Я не позволю вам вынуть из него кишки, доктор Хирт.

— Ну это мы еще посмотрим.

И доктор Хирт свое обещание сдержал. Однажды он прооперировал раненого в боях на Курской Дуге Семена и решил объявить, что спецназовец умер на операционном столе. Хирт знал, что будут проверять. Поэтому решил довольствоваться кишками мертвого спецназовца. Так сказать, разделать его после эксгумации. Он закопал Семена живьем и сказал Зиверсу, что спецназовец не выдержал мучений и умер на операционном столе. Семена откопали, а он казался жив.

— Зачем ты закопал живого человека, доктор, мать твою? — спросил Зиверс.

— Садист, — сказал Отто Скорцени, — зачем ты отрезал ему член?

— Я не отрезал! — сам изумился доктор Хирт.

— Он стал Бесполым, — сказал доктор Зиверс.

— Думаю, это гусеница, — сказал Отто Скорцени.

— Вас из дас?

— Он может стать Гермафродитом.

— Надо посмотреть, что у него внутри, — сказал доктор Хирт.

— Больше вы его не получите, — сказал Отто.

— По штатному расписанию, он мой еще на одни сутки.

Семена перевели в отдельную палату. Хирт решил ночью провести вскрытие и отослал на ночь домой всех сотрудников. Чтобы не было лишних свидетелей. Семен бежал практически из-под скальпеля. Хирт распял его как лягушку. И уже сделал один надрез. И Семен вспомнил тогда удар, которому обучил его Отто Скорцени. Этот удар Сириус изобрела, между прочим, Майя Плисецкая. Хотя она изобретала не удар, а движения ногами. Нога поднимается, не опускаясь. Или, что то же самое, нога поднимается, оставаясь на месте.

— Ах, ты мой экспериментальный лягушоночек, — прошепелявил доктор Хирт, — сейчас мы посмотрим, что у тебя внутри. Он обернулся и не поверил своим глазам: нога направлялась прямо на него, прямо на его затылок. Как?! Ведь доктор приковал интересного пациента к столу железными цепями.

Хирт не успел воскликнуть:

— Теперь я точно знаю, что удар Сириус существует!

Хирт упал рядом с железным столом, но Семен еще не мог понять, как освободиться от цепей. Но все же это у него получилось. Как? Он и сейчас еще толком не мог рассказать.

Между Русланом и Семеном было не меньше пяти метров. Борец решил больше не рисковать и вынул сзади из-за пояса пистолет. Семен закрыл глаза.

— Боишься, белый? — Руслан помолчал. И добавил: — Это твое право. Я очень хочу вернуть моё оружие. Но еще больше я хочу убить тебя. Ничего не поделаешь. Мои желания для меня закон.

Курок начал движение. Семен выдохнул и нога его начала движение по кривой Сириуса. Пять метров! Разве можно достать противника с такого расстояния? Даже Жан — Клод Ван Дамм не допрыгнул бы. Роберт де Ниро? Нет. Брюс Ли? Даже Брюс Ли не смог бы достать противника с такого расстояния. Чак Норрис? К сожалению, и он бы погиб в этой ситуации. Нинзя? Может быть. Но только если бы это был древний нинзя. Настоящий маг.

И все же выстрел раздался. Но пуля прошла мимо Семена. Удар Сириус снес голову Руслану чуть раньше, чем пуля вылетела из ствола и пуля изменила направление.

Нина была еще жива. Но к сожалению не могла идти самостоятельно. Нога долго была зажата под сиденьем и совершенно онемела. Семен поднял Нину на руки и понес к берегу. На обрыве, где стоял пулемет Руслана, Семен споткнулся, и они оба с Ниной скатились к самой воде, где ребята так и продолжали играть в карты. Теперь они прервали игру и уставились друг на друга.

— Надо ремонтировать ракету, — сказал Петька.

— Это долго, не успеем, — сказал Пашка.

— Я попробую. Думаю, там просто отошел провод зажигания.

Паром уже почти пересек Стикс, когда Паша и Петя догнали его на своей ракете.

— Ну вот, вы успели, — сказал Петр. — Перегружайтесь, осталось всего несколько секунд.

— Несколько секунд до чего? — спросила счастливая Нина. Семен нес ее на руках к перекинутому с парома трапу.

— До Конца Света, — ответил Павел.

— А вы как думали, — добавил Петр, — здесь у нас все серьезно.

Дубровский расстегнул ворот рубашки. Ну и жара!

— Чё, запарился, паря? — спросил Добрыня Никитич.

— Да, — он вытер пот мокрым платком. И добавил: — Я отсюдова сбегу. Я в ваших разборках ни бельмеса, ни гугу.

— А я что буду делать? — спросил Ворошиловский Стрелок. — Я пешком ходить не буду.

— Но все люди как-то ходят.

— Как ты не понимаешь, Дубровский, я же богатырь.

— По-вашему, богатырь всегда должен быть Гермафродитом? Я могу отработать две недели, как положено.

— Нет, ищи замену.

— Где ее взять? Здесь нет никого, кроме трех богатырей.

— Правильно, тебя может спасти только чудо.

Подъехали Илья Муромец и Олеша Попович.

— Что? — спросил Илья Муромец.

— Как? — спросил Олеша Попович.

— Никак, — ответил Добрыня Никитич. — Половцев как не было, так и нет.

— Н-да, — печально протянул Олеша Попович, — пустыня. И — слово на е с приставкой: от — некого.

— В принципе не в этом дело, — сказал Илья Муромец. — Просто ситуация угрожает напрямую нашей жизни. Мы должны сражаться и побеждать. Слово на букву П — наступает узе.

— Отпустите меня ребята, а я взамен скажу вам, где искать источник вечной жизни.

— Хорошо, говори, — без запинки пробормотал Илья Муромец.

— Ну вы точно обещаете? — Дубровский смахнул со лба капли пота.

— Я всегда точно обещаю, — Илья переступил с ноги на ногу. Терпение его кончалось. Он уже готов был дать отмашку этому, как его, Добрыне Никитичу, чтобы зарубил на — слово на х — этого забияку.

— Нет, точно, точно? — опять полез в бутылку Вован. Ну, допрыгается!

Олеша уже потянул из ножен свою огромную буденовскую саблю. О-острая! Как бритва.

— Узе пора? — он посмотрел на Илью.

— Нет, нет, я отвечаю. Езжайте в Америку. Там сейчас начинается Война Севера с Югом. Будете этим, как его, Вашингтоном.

— Нет, я буду Югом, — сказал Муромец. — Хоть будет реальная возможность — слово на букву е с приставкой: от — этих янки в хвост и в гриву. — Он радостно потер руки. Но тут же добавил: — А Черчилля, случайно там не будет? Нет? Жаль. Но ничего, потом разберемся. Он устроил нам Железный Занавес, но мы и так уже почти в Голливуде.

Скоро, как говорится, этот парень своих не узнает.

— Значит, вы согласны? — радостно подпрыгнул Дубровский.

— Да, но вы тоже поедете с нами. Ведь вы легко можете нас кинуть. Не правда ли?

— Тов… — начал заикаться Вован. — но вы же обещали отпустить меня.

— Конечно. После победы мировой революции.

— Не понял?

— Ну, как только Юг победит Север.

— Этого не произойдет. — Дубровский горько заплакал. — Я так навсегда и останусь ослом.

Музей Александра Сергеевича Пушкина.

Маленький мальчик дергает папу за рукав.

— Лосадь пласет. Посмотъи, позалуйста.

— Действительно. Просто удивительно, — сказал папа и потащил сына в другой зал. Но Пабло убежал незаметно, пока папа рассматривал эротические картины древнего востока. Он пытался найти у древних Звезду Собаки.

— Должна, должна быть! — время от времени бормотал он.

Сын подошел к Картине Репина Приплыли и вынул из заднего кармана коротких штанишек маленький складной нож. Картина находилась высоко, и Пабло подтащил скамейку, предназначенную для уставших от высокохудожественных наслаждений посетителей. Он вырезал плачущую лошадь.

— Свободен! Свободен! Свободен!

— Дубровский бежал по Альпийскому лугу и думал только о том, что хорошо бы было если бы ему вдруг встретился Публичный Дом, а хозяйкой в нем была бы Эдит. Его первая и единственная женщина.

А Пабло, благодаря этой картинке с выставки, стал настоящим художником с фамилией Пикассо. А лошадь он хранил и никому не показывал. Даже своей русской жене.

Правда, в конце концов, недоразумение все-таки произошло.

После смерти Пабло Пикассо, родственники его тоже начали умирать, как мухи. Кто повесится, кто застрелится, кто вены вскроет. В конце концов, картины достались воспитательнице детского сада. Не садо-мазо, а просто. Она была бедной родственницей и очень любила вьетнамских детей. Она подарила этот портрет одному вьетнамскому мальчику. Отец его погиб в бою с Брюсом Ли. Это был легендарный Чак Норрис. Мать расстреляли красные кхмеры. У этого мальчика была русская жена, которая тоже погибла. Кажется, она работала в буфете на урановых рудниках. Мальчик одно время торговал китайскими шубами на Черкизовском рынке, но однажды туда пришли русские бандиты и потребовали у него семьдесят тысяч долларов.

— Ты, — говорят, узкоглазый, — оптовый поставщик. И только косишь под розничного барахольщика. — Где семьдесят тысяч долларов, приготовленные тобой для покупки дури?

— Ай доунт ноу, ай доунт ноу, — пытался выиграть время парень. Но ничего не вышло. Один обкурившийся бандит направил пистолет с глушителем ему прямо в сердце и нажал курок. Всё. Был объявлен план перехват. Был как раз вторник. На рынок уже заезжали трейлеры с товарами. Пассажирские Газели рвались им навстречу. Пик час короток, надо успеть заработать. Трейлер повернул к рядам контейнеров и одна Газель оказалась в левом ряду, прямо нос к носу черным джипом угорелых киллеров.

— Козел! — рявкнул водила черного мерса. Именно он пятнадцать минут назад убил сына Чака Норриса. Парень на Газели был вахтером. То есть он не был, как и почти все здесь москвичом. Пятнадцать дней работал, а пятнадцать отдыхал в своем городе. На всякий случай он в кармане всегда носил лимонку. И сейчас он очень обиделся.

— Мне жаль, — сказал он.

— Пидор! — крикнул водила черного мерса.

— Мне жаль эту гранату, — опять сказал водитель пассажирской Газели, — она у меня одна. Но так и быть я отдам эту отличную лимонку тебе. — Звякнула железка и полетела вверх. В джипе было видно искаженное злобой лицо.

Граната влетела в открытое окошко. Кто-то пытался ее найти, но лимонка закатилась под сиденье. Вот падла. Никто не успел открыть даже дверь. Огненный смерчь приподнял дорогую немецкую тачку вместе с измайловскими бандитами и бросил на землю дымящиеся обломки.

В общем, все наследство досталось маленькой красивой девочке по имени Эдичка. Не в том смысле, что это я, Эдичка, а просто ее так звали. Потом, правда, она стала толстой буфетчицей, а еще потом солидной владелицей публичного дома. Именно ей досталась картина Пабло Пикассо. Родственницей оказалась. Хоть и дальней. Как? А я уже сказал как.

А дальше, как в песне поется:

— Остался у меня, на память от тебя, портрет, твой портрет работы Пабло Пикассо.

Правда всей работы Пабло было вырезать этот портрет из знаменитой Картины Репина Приплыли. Когда Вован Дубровский нашел ее, Эдит сидела одна за шикарным столом в своем Публичном Доме и пила потихоньку Мартель. Она как раз опять пела эту песню:

— Остался у меня на память от тебя портрет, твой портрет работы Пабло Пикассо.

Они встретились, как родные, как давние любовники, как известные исполнители легендарной роли легендарного разведчика Фишера-Абеля.

А как же картина в Пушкинском музее? Так и осталась с дырой? Да. Экскурсовод отвечает так любопытным:

— Это знаменитая Картина Репина Приплыли.

— А это, что за дыры? Специально, что ли, так сделано?

— Это дыры Герда Фалтингса. Благодаря им Картина вдвойне знаменита.

— Почему?

— Ибо она стала Картина и Репина, и Пабло Пикассо одновременно. Теперь вы понимаете?

— Но я не вижу Картины Пабло Пикассо, — сказала маленькая девочка. — Где этот его легендарный портрет? Я не визу.

— Вы правы, вы правы, — радостно ответила экскурсовод, — здесь мнения известных исследователей расходятся. Одни думают, что Портрет, о котором так много говорится и пишется в последнее время, и о котором, там много раньше пелось это портрет Владимира Дубровского, то есть, по сути, это, значит, портрет Александра Сергеевича Пушкина. Именно это значит Портрет, Твой Портрет работы Пабло Пикассо! Портрет Пушкина.

Но есть и другие естествоиспытатели. Они говорят, что картина Пикассо — это всегда Остаток. То есть это три Богатыря и две лошади.

Многие задумчиво открыли рты. Народ безмолвствовал. Только маленькая девочка опять спросила:

— А где дымка? Я не визу! — Никто, естественно, в этой ситуации не стал объяснять ей, что это, в конце концов, не импрессионисты, не Моне там, не Сезанн, не этот, как его, Тулуз Лотрек, не Винсент Ван Гог.

Какая тут может быть дымка. Все ясно. — Кто эта девочка?

Content

Владимир Буров
Звезда Собаки — Семнадцатая карта

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

Запретная зона

Продолжение Секретных Путешествий

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ В ОКОПАХ ЭСТЭ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ НА НОВУЮ ЗЕМЛЮ