Елена Колядина, Эдвард Чесноков

Призрачные поезда

Роман для тех, кто хочет победить

I

Всё нереально, кроме нереального, всё бессмысленно, кроме бессмыслицы.

Георгий Иванов, «Распад атома» (1937)

Я НАХОДИЛСЯ в метро всего четвёртый или пятый раз в жизни – и ещё побаивался, если нужно было ступить на эскалаторную ленту или вот сойти с неё, как сейчас.

Двумя ступеньками ниже стояла женщина. В конце наклонного хода ступени выровнялись, и это условное «ниже» перешло в такое же условное «впереди».

Вдруг она замерла, остолбенела, точно упёрлась в невидимую преграду, и меня вынесло на неё.

Ребристая лента продолжала двигаться, проскальзывая под подошвой. Левая нога женщины оставалась на зубастом металлическом гребне, где лента ныряет под кожух, – словно что-то удерживало её. Дежурная в стеклянном стакане со страшной неторопливостью потянулась к пульту управления. Полотно двигалось, я пятился на месте. Меня прикладывало к той, к её мягким шелковистым тканям. Отступал и отстранялся, но пути назад не было: между балюстрадами уже скопился путаный клубок толпы.

Эскалатор застопорили. Толпа дёрнулась, вновь обрела стойкость и пошла, отирая и обшаркивая нас, как в продувочной камере для чистки поездов. Наклоняюсь. Да, так и есть: левый каблук попал между клиньями направляющих. Я расстегнул ремешок её туфельки, высвободил ногу с маленькой жесткой пяткой. Смешно ковыляя, она отошла на пару шагов.

Склонился, ухватил туфлю, рванул, обдирая силиконовую набойку. Готово. Неловко подошёл к ней, скорбя о набойке. Она улыбнулась. Поверх кофточки– серебряный кулон в виде полумесяца. В прозрачном кармашке для штрих-кода, удостоверяющего личность, рисунок – серп и молот с надписью: «Штри-хуй, товарищ!» Смелая! В отличие от меня… Протянул обувку. Надевает – поддерживаю за дрожащий локоть.

Сквозь тонкий чулок видно: ногти на пальцах босой ноги покрашены чёрным лаком с широкой красной полосой по краю. Этой женщине, по-видимому, больше двадцати лет, возможно, даже двадцать пять. А впрочем, нет, не уверен, и вовсе не разбираюсь, но в любом случае, самое время уйти.

Она улыбнулась:

– Вам в ту сторону?

– В ту.

– И мне тоже в ту.

Глупо вышло. Убраться, пока не наделал глупостей. Почему такой странный аромат – запах машины, прогорклого масла, – чёрные волосы с блестящей синей окалиной.

Когда встали на платформе, то опять, как в тот раз, показалось, что интервальные часы над рампой тоннеля неверно отчитывали время, однако уже пришёл поезд, и не удалось хорошенько рассмотреть светящиеся цифры.

Состав быстро набрал ход.

В параллельном тоннеле разлетелся рулон жёлтого света, промелькнул освещённый изнутри вагон, в сдвигающихся стеклах отразилось на мгновение мужское литейное лицо с зачёсанными назад волосами, холщовая рубашка с закатанными рукавами и орденом под костяной пуговкой кармана. Грохот, словно бил пневмомолот, сблизился с железными ударами колес и мгновенно стих, будто стальные волны звуков поглотили друг друга. Ты слишком много думаешь о метро, Фимочка, забудь о нём, рядом с тобой женщина.

Можно представиться ей, будто работаю на телевидении, на должности начальствующего; будто мне двадцать один, нет, лучше двадцать три года, – и дальше, в рассеянном свете полусферических ламп с хромированными ободками, ткать вымышленную жизнь по нехитрым лекалам, потом пригласить в электротеатр «Паризьен», где показывают новый фильм Алексея Германа-младшего «Метро-2033».

– А я в Телекоммуникационном холдинге работаю, – сообщила вдруг она, и я мысленно возрадовался, что не успел соврать о том же месте трудоустройства.

Почему мне вообще пришло в голову назвать именно ТКХ? Может, Краснов о нём упоминал и запало в голову?

После того, как она назвала своё имя, я постарался придумать какое-нибудь ухищрение, чтобы заставить повторить ещё раз.

– Ходи же? – переспросил, ничего не придумав.

– Хадижат.

– Мне восемнадцать лет, – сказал я.

Зачем это было говорить?

Приложил внутренне усилие, отводя взор от возмутительной, еле прикрытой роскоши её груди. На стене рядом с картой метро наклеена реклама:

В ЭТОТ МОМЕНТ…

3.786.509 ДУМАЮТ О САМОУБИЙСТВЕ

6.472 НАМЫЛИВАЮТ ВЕРЁВКУ

1 СЧАСТЛИВ, ЧТО ПАДАЕТ ВНИЗ ГОЛОВОЙ

SUICIDE BOX | Выбор индивидуальностей

Одноразовые наборы для безболезненного прерывания жизни. Спрашивайте в наших фирменных интернет-бутиках!

Если Вы потерпите неудачу, используя набор Suicide Box™, мы бесплатно предоставим Вам новый!

Компания Suicide Box реализует широкий комплекс благотворительных программ, направленных на улучшение жизненных условий творческой молодёжи.

www.suici.de

Я обратил внимание, что Хадижат очень красива, хотя никогда не заглядываю соседкам в лица, поскольку тогда они могут заподозрить, будто я испытываю касательно них определённого свойства интерес, что совсем не так (ну да, вру). Шоколадная родинка, глаза, как чёрная вьюга, и волосы чёрные, ниспадают в ледяную вскипающую полынью, и линия губ очерчена нежнейшим пухом, который, как я подумал, создаст волнительное чувствование во время прикосновения. «Волнительное чувствование». Хм. Опять красивости, Фимочка. Порадовался, что не успел наплести ей, будто мне двадцать шесть и топ-менеджер, иначе Хадижат могла проникнуться интересом ко мне, а ведь это не входило в твои планы, да, Фимочка? Ты думаешь, я забыл, Фимочка, ты думаешь, я не помню? Ошибаешься, мне прекрасно известно, как ты лежал в жёлтом кресле накрытый скатертью, и отключили горячую воду, и после холодненькой заболело ухо. Да, это было в нашем уездном городе, там была парикмахерская «Филадельфия» на улице Ленина, в которой меня перед выпускным балом обрабатывала молоденькая брадобрейша. Она всё время хихикала, а я назло всем возмечтал заявиться бритым на выпускной бал, но когда уселся, когда смешливая цирюльница спросила: «Что делать будем?» – то я не сумел решиться, в горле натянулось и лопнуло, и, жалкий, пробормотал что-то про модельную стрижку, после чего замолк, замер, заперся. Приёмник бормотал о новой миротворческой операции, пока уборщица не переключила на волну «Радио-Шансон», а когда моя брадобрейша перешла к чёлке, то мне ещё пришлось съехать вниз в кресле, чтобы сподручнее… – конечно, Фимочка, помню, какой ты высокий, а она, девчоночка, низенькая была; и вот её тело оказалось перед моим лицом, и я чувствовал теплоту, исходившую от её молочных желез, – это была физиологическая реакция на внешние раздражители, нет, я не виноват, у тебя нет никакого права упрекать меня. И самое позорное было то, что она почувствовала, принялась нарочно затягивать, всем телом выгибаться: не то чтобы я в семнадцать с половиной лет, с личиком, изрытым фурункулами, заинтересовал её, – нет, она просто хотела выяснить пределы своей власти. Видит бог, я пытался не выдавать себя, мёртво вперился в одну точку, сидел неподвижно; однако мельчайшие признаки, беззаконные в своей ничтожности: лёгкое изменение цвета лица, неестественная напряжённость, – с головой выдали Фимочку. Но я был близок к победе, я долго сопротивлялся животной сущности, и если бы брадобрейша отошла хоть секундой раньше, то я был бы спасён, разум восторжествовал бы. И после, когда школьная директриса говорила на выпускном балу, в городской филармонии, приятственные слова, вручала бесценные грамоты и регалии мне, – я думал, я размышлял до помутнения рассудка, как предотвратить то, что было уже явлено единожды, как заткнуть брешь этой слабости? Может быть, было просто достаточно закрыть глаза?

Надо бы что-то говорить. Но что? Все мысли в голове превратились в серые волчьи хвосты. Вообще-то я «начитанный», читать начал в три с половиной года, и хорошо помню первую книжку, в которой ужасно боялся горящих в темноте глаз волчищь, готовых съесть то ли зайца, то ли солдатского сына. Но о чём я могу рассказать ей? Пересказывать книжки? Или о том, что мне хорошо известно, – так, по крайней мере, советуют; хотя – зачем вообще что-либо изрекать, пыжиться, производить впечатление, – уж лучше молчать, выглядеть безопасным дураком.

– Ты знаешь легенду о призрачном поезде? – прокричал я, перекрывая удары кувалд о рельсы, в ухо Хадижат.

– Нет, – довольно равнодушно ответила она.

Я принялся пересказывать, как однажды, 15-го мая 1935 года, от станции «Площадь Дзержинского» отошёл состав, пассажирами которого были учёные, деятели искусства, молодые командиры Красной Армии, ударники труда, политработники новейших призывов, – люди кристально честные, желавшие счастья Родине, – люди, которым надлежало восстановить Российскую Империю в прежнем державном блеске; среди них были и дореволюционные специалисты, питомцы классической гимназии, создававшие одушевлённую связь поколений; но на следующую станцию, на станцию «Кировская», литерный состав так и не прибыл. Чем ближе приближался он к Чистым Прудам, тем медленнее для него текло время, – так вверх подброшенный мяч замедляет и замедляет скорость, пока наконец, в один краткий и бесконечно протяжённый миг, не застынет неподвижно перед возвратным падением, – а пассажиры ничего не чувствовали, только, может быть, шумело в ушах да смутные картины былей и небылей, воспоминания о будущем, тревожили мысли, как отголосок забытых снов. И на том самом месте, где стоишь сейчас ты, сквозь твой призрачный поезд ежесекундно проносятся тысячи людей, странствующих в обычном времени по призрачному метро, и они оставляют какой-то след в твоей душе – человеческий ветер. И настанет день, когда состав придёт к станции назначения, а для его пассажиров пройдёт не более двух минут; эти посланцы советского прошлого, гениальные учёные, трудолюбивые инженеры, изощрённые контрразведчики займут ключевые посты в науке, экономике, армии – и в кратчайшие сроки водворят основы государственного порядка, установят диктатуру законности. Но они явятся только тогда, когда каждый из нас осознает заблуждения минувших поколений и искупит грехи их, а искупление должно свершиться через страдания.

Не знаю, услышала ли она что-нибудь в подземельном грохоте.

Хадижат расстегнула жёлтую сумочку, выудила записную книжку. Обычно сведения забивают прямо в коммуникатор, хорошая бумага уже несколько лет на вес золота, – но у Хадижат всё-таки имелася дорогой молескин в футлярчике.

– Слушай, Тро, ты в фейсбуке есть?

– Лучше телефон.

– Диктуй.

Я отобрал у неё блокнот с подвешенным на цепочке гибким красным карандашом:

– Сам. – И, почти не глядя в листок, нацарапал первый же набор цифр, какой пришёл на ум.

Она старше меня на три года (и самое меньше, если на три), и уже зарабатывает; пожалуй, ведь, им и запрещено сходиться с чужаками, с иноверцами, с русскими, – хотя даже нелепо думать об этом: вот как ты сразу губу раскатил! – смешно, глупо. Ты и сам-то нерусский.

Лампочки подмигнули. Состав остановился на станции «Площадь революции».

– Мне до следующей. – Хадижат к выходу пододвинулась. – До «Покровки».

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Покровские Ворота».

Сейчас или никогда. Я наигранно спохватился: «О, пока, выходить надо!» – и выпрыгнул из вагона за мгновение до того, как двери сошлись.

Я погладил бронзовую морду собаки-пограничника, злобно радуясь: как ловко сумел отбояриться, и с фальшивым телефонным номером отлично обдул!

А может, Фимочка, ты боялся, что она тебе не позвонила бы?

Выбрался на поверхность – наконец-то небо, а не сырой бетон в коростах мозаики и старого наливного кафеля. Теперь даже и духота не казалась невыносимой. До большого дома, где меня ожидали, разумнее было бы доехать подземкой (всего один перегон), однако – тогда пришлось бы стоять с Хадижат на эскалаторе и неловко прощаться. Да, Фимочка, ты сбежал.

Как всегда, после метро побаливала голова. Я боялся, что, погружаясь туда каждодневно, в конце концов потеряю слух, и по нескольку раз во время поездки, собрав пальцы в щепотку, тёр подушечками, щёлкал ногтями рядом с ушной раковиной: ещё не оглох; ещё слышу? У машинистов метропоездов левое ухо постепенно глохнет – от чугунного грохота в открытом боковом окне. Машинист призрачного поезда ведет состав в полной тишине.

На часах 11¼ дня. Хозяева скоро обедать будут.

Заскочил в трамвай. Занял сиденье у дверей.

Грузные шаги. Чёрно-жёлтая униформа женщины-контролёра. Я достал Бесконечный Билет – пластиковый прямоугольник цвета белого золота с оттиском рейхскомиссариата транспортных сообщений: орёл, сжимающий в когтях земной шар. Чёрная оплётка меридианов и параллелей на светлом фоне делает планету похожей на перекати-поле.

Контролёрша вгляделась. Владельцев Бесконечного Билета полагается обслуживать вежливо и приветливо. Контролёрша налила землистое лицо нездоровым румянцем:

– Приятного путешествия, молодой человек.

Меня передёрнуло. Она, должно быть, подумала, будто я как-то связан с миротворческим контингентом, и я уже собрался объяснить ей, хотя и не знал хорошенько, с какими словами обратится и что именно лепетать. Но чёрно-жёлтый жилет уже поплыл дальше, механически требуя:

– Что у вас? Талоны, удостоверения, электронные, проездные показываем!

Я обернулся. Позади, несколькими рядами дальше, сидел крепко сложенный парень в белой трикотажной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей:

– Проездной, – обронил весомо.

Он чем-то привлёк меня. Прозрачного кармашка для штрих-кода нет на рубашке. Самый смелый, да? А смысл? Три проверки, и штрих-код нанесут лазером на запястье руки. Я повернул голову настолько резко, что почувствовал боль. Наши глаза повстречались. На его лице проявился отпечаток благожелательства и странного внимания, словно ему тоже показалось, что мы свои. Казалось, мы сталкивались до того много раз, но когда-то давно, в прошлой жизни. Может быть, до войны.

– Молодой человек! – забрюзжал черно-жёлтый жилет. – Вы проезд оплатили?!

Мне стало страшно – в голосе контролёрши неожиданно проступили человеческие интонации: хамоватая усталость, грубость, недовольство, Да, это была обыкновенная женщина предпенсионных шестидесяти лет, с крашеными волосами, сохранившая остатки прежней ухватистости, и она не собиралась «культурно обслуживать» обладателя социального талона.

Тот, в белой рубашке, не ответил ещё ничего, но физически чувствовалось, как от него катятся волны холодной ненависти.

– Я говорил уже вам: проездной, – отбил небрежно, неспешно, как будто совсем и не угрожая.

Необъяснимая злая сила заключалась в его словах; очень хорошо помню ощущение жути, которое охватило меня тогда. И контролёрша сникла, пугающе одряхлела, ушла, пришамкивая:

– Ну, радуйся, радуйся! Заборол старуху? А берегись, как бы кто другой на пути не попался. И худо придётся тогда тебе!

Волны страха стихли. Я откинулся на спинку сиденья. Трамвай, прогремев по домотканой Маросейке, неожиданно очутился на улице Богдана Хмельницкого. Монументальное здание треста «Дирижабльстрой» промелькнуло за тёмно-жёлтым окном. Мрамор цокольного этажа приобрёл свинцовый оттенок из-за тонировки на стёклах вагона. Скоро должна была показаться высотка Телекоммуникационного холдинга. До большого дома, где я должен был жить, осталось недалеко.

Но что-то тревожило, что-то не давало позабыть Хадижат. Ладно, она хоть не называла меня «Фима», не перевариваю уменьшительного имени; хорошо хоть, не Фимочка. Вспоминал снова и снова её красивое контральто: «Тро… Тро…»

Ходи же, Хадижат. Беспокойство, как несимметрично стёртая колесная пара, давило один висок. Вот что! Я не мог сказать в точности, представился ей или нет, и мгновение, когда она назвала себя, помнил довольно смутно.

Я вдруг уверился с полной определённостью, что вовсе не говорил ей своего имени – Трофим. Откуда тогда Хадижат могла его знать?

II

КОНТРОЛЁРША выкрикнула остановку «Покровские ворота». На переднюю площадку взошли трое миротворцев. В народе их называли фашистами и оккупантами, в Телекоммуникационном холдинге – защитниками европейских ценностей и демократии.

Шепоток, вздрагивания, суетливые телодвижения – пассажиры поспешно обращали взоры внутрь себя. Напускная беспечность – у некоторых.

Ты знаешь, Хадижат, страх почти согревает. По телу растекается приятное покалывание. И тронуть нагрудный карман с прозрачным окошечком, пытаясь ощутить штрих-код паспорта – горячо. Самый известный русский поэт принимал ванны со льдом – чтобы ощутить выброс энергичного жара и то самое сладостное покалывание. Но ты, Фимочка, ведь не совсем русский, куда тебе ледяное купание.

Пассажиры возобновили прерванную возню, но уж очень фальшиво, тихонько.

Вот только мой карман пуст.

Жёстко спаянный внутренний шов. И колючие крошки. Стал думать, какие, будто могло помочь (сухарь, сушка, печеньки?).

– До чего кризис дошёл – уже сами в трамвае ездиют, – буркнула контролёрша почти громко. И объявила следующую остановку: – «1-й Сыромятнический переулок»!

Вагон, громыхая, тронулся.

Миротворцы не спеша продвигались по салону. А может быть, им тоже, как и мне, просто нужно сесть в трамвай, чтобы доехать куда-то? Бензин и биотопливо нельзя достать даже по талонам, электромобили ржавеют, брошенные по обочинам: кто же знал, что месторождения лития для аккумуляторов так быстро иссякнут.

Вот я уже на расстоянии поимки взгляда. Чувствую, как присматриваются. Подошвы сочно поскрипывают.

– Полковник Эрнст Рудин, – прикладывает ладонь.

Странно, что без акцента. Но и фамилия будто… Из наших? Искариот.

И приближается ещё на один тяжкий шаг.

– Молодой человек!

Трамвай прозвенел тоненько. Я с трудом поднял взгляд. Миротворцы выглядывали меня.

Или броситься, выпрыгнуть?.. Не знаю, сколько продлилось. Пускай даже есть логичные объяснения, заготовленные варианты ответа, но всё это без надобности. Потому что в солнечном сплетении обрыв и пустота.

– Да? – стараясь придать голосу легкость, пролепетал я.

Но их взгляды были направлены за меня. Назад. Сквозь. Затылком я ощутил чужое движение, чужой холодок. Медленно повернулся…

Всё тот же молодой человек в белой трикотажной рубашке сидел несколькими рядами позади. Рука в кожаной перчатке с открытыми костяшками и подушечками пальцев лежала на верхнем поручне кресла. Пшеничными волосами и наивной красивостью лица он походил на правдоискателя. Не думаю, чтобы старше двадцати пяти. Я уже не мог поверить, что несколько минут назад он говорил с пожилой женщиной-кондуктором так нагло и злобно. Приятные голубые глаза. Наши взгляды скрестились и я понял – ему, в свою очередь, с облегчением показалось, будто разглядывали меня.

– Ваши документы.

Пшеничный дёрнулся, недоверчиво ухмыляясь, – я видел его лицо, повернув голову и до боли скосив глаза. Говорят, боковое зрение острее.

Пассажиры разговаривали обычно, крикливо. Я отворачиваюсь. Опасности миновали. Приподнялся, не веря в подарок счастья; с трудом гнутся ноги. Один из рядовых даже отодвигается, уступая проход.

Коричневые ременные петли свисают с поручней. Кажется, будто завяленные змеи. Вперёд, ну, вперёд! Не шатайся; естественнее. Сделай пару шагов. Потерпи, дружок, потерпи чуть-чуть. Вот так, направляйся в конец вагона. Твоя остановка недалеко.

Трамвай, огибая стеклянный угол высотки Телекоммуникационного холдинга, покатился медленнее. Эту часть города бомбила эскадрилья «Вивер». Воронка и остатки стены загорожены, завешены рекламной сеткой.

Я исподволь обернулся. Пшеничный достал из нагрудного кармана плотную книжицу в чёрной обложке. Протянул полковнику. Тот взял, поглаживая в руках (гладкий пластик приятен на ощупь), посмотрел милосердно и ласково, бесконечно долго смотрел не отрываясь – после чего с улыбкой понимания возвратил паспорт, даже не приоткрыв его, не приложив сканер:

– Благодарю вас, господин Хмаров.

Я не ослышался; я разглядел отлично. Казалось, ладони полковника сами были прорезью полицейского сканера, куда вставляются удостоверения личности, и случится одно из двух: или штандартенфюрер действительно сверхъестественным образом выяснил имя пшеничноволосого, просветив корочки паспорта, – или всё это фальшь и придумка, они друг друга очень хорошо знают, и просто играют, играют, заигрываются.

Моя остановка: 1-й Сыромятнический переулок. Ух, наконец-то. Сошёл.

Двери захлопнулись. Трамвай неспешно погремел дальше. Я обходил его желтовато-глянцевую корму, как вдруг запнулся, едва устояв на ногах.

Что-то заставило повернуть голову. Лужица между рельсами. Искры слетают с пантографа. Уплывает задняя площадка.

Вдруг показалось, будто мой желудок уехал вместе с трамваем. Корявый ствол ясеня отражением царапал заднее окно вагона. Внутри же – полковник Рудин, лицо которого за тонированным стеклом казалось высеченным из камня, – внимательно смотрел на меня. Полковник в трамвае, разве это не смешно, Фимочка, это же весело, чего же ты испугался?

III

ПРОБИРАЛА дрожь. Я почти шатался. Наш дом уже близко. Как странно, как невозможно… Эти военные части создавались когда-то красой нации, опорой порядка; и что случится с тем парнем, с тем пшеничным, белокуреньким? Любой мог оказаться на его месте. Например, ты сам, Трофим – Фимочка – Белоризцев. А тот полковник, который… – как его звали? – забыл, специально забыл, замазал, как всё неприятное. Если белокуренький хотя бы страшился, то полковник излучал одно презрение ко всему. Равнодушие. Безразличие, с каким карательный аппарат приговаривает людей к смерти. Зачем ты называешь пшеничноволосого белокуреньким, Фимочка? Чтобы уменьшить его значимость, значение? Мелкий ненужный, неважный человек, если убьют такого, – это станет не такой гибельной потерей, как твоя смерть, Фимочка? А смог бы ты сбить с ног, повергнуть полковника? Ну вот, ты уже заранее смирился, Фимочка, сник, признал себя побеждённым. Случалось ли тебе вообще драться? Я говорю не о дружеской потасовке, а о схватке за женщину, то есть за жизнь. Помнишь ли ты, Фимочка, тот взрыв чувств, когда рассудок бездействует и движениями управляют древние инстинкты, когда суживается поле зрения и время спрессовывается в лепёшку? Как шоферá накануне поездки прогревают мотор автомобиля, так и большинство людей взвинчивают себя для успешного боя: гнев добавляет силы. Представь, что в руке у тебя нож и нужно ударить в сердце врага, – почему-то я был уверен, что полковник мог нанести смертельный укол с отрешённым спокойствием, находясь под властью ледяного разума, а не инстинктов. Да, кроме того, показалось довольно странным: для своего звания полковник неприлично молод. Не более тридцати пяти.

Над 1-м Сыромятническим переулком было много неба. Женщины копошились в кучах обломков.

Дом упал, дом осел, стали мусором стены; только винтовая лестница, уцелевшая, устремлялась вверх, мутно царапая белизну воздуха. Словно более высокой казалась эта спираль, чем интуитивно, исходя из размеров фундамента, можно бы ожидать было. Словно рухнула броня, которая сдерживала её рост; неприятна была ажурная хрупкость, напоминающая болезненную худобу стилета. Словно почва из бурых кирпичей, поросшая травинками огня, породила стальной плод с искривлёнными ветвями перил и холодными листьями решётчатых ступенек. Втянув ядовитые продукты распада, впитав приторный аромат разложения, новый проросток потянулся к небу; и вот оно что – я понял причину, отчего как бы чего-то недоставало в облике металлического цветка: пока что не распустился…

«Молочко свеженькое, холодненькое, деревенское!» – пронеслось обречённо; я увидел усталый фургон с распахнутыми задними створками. Тучная женщина возвышалась в кузове. Молоко «с колёс» продают. Упитанная торговка зачерпывала из серебристого чана половником таких колоссальных размеров, что его, точно каску, бери нá голову натягивай. Вокруг стояли с посудой, шептались.

– Вроде как потеряли Ростов-на-Дону.

– Но отбили Тихвин…

Женщина расплатилась за молоко. Что, если сейчас, здесь, на улице, кто-нибудь вырвет её сумочку с деньгами; страшно, зажав кулаком свинчатку, ударит в висок, – что сделают люди тогда? Обернутся ли? Я подошёл ближе. Я ближе подошёл. Женщина, с короткой, ну как мальчишеской, стрижкой, покидала очередь с только что налитым бидоном. Бидоны, как и мешки, самодельные хозяйственные сумки, снова откуда-то появились в городе.

А я последнее время складной нож с собою ношу. Да, безделка, конечно, и я даже не вспомнил об этой зубочистке во время трамвайного рейда миротворцев (смешно!), хотя приятно украдкой в кармане поглаживать.

Говорят, метрополитен с шаткими языками «бесконечных лестниц», с выдалбливающим грохотом электропоездов рождает странные побуждения. Говорят, некоторых людей взнуздывает мучительное желание толкнуть – всё равного кого, безразлично, – в пропасть перед подходящим составом. Говорят, им нравится ходить по самому лезвию платформы, когда на расстоянии локтя проносится стена поезда. И мне вдруг впервые со дня приезда в город захотелось спуститься под землю и – столкнуть врага, а потом, завидев, как бегут, чтобы скрутить мне руки, миротворцы, спрыгнуть самому. И там, в тоннеле, меня подхватит призрачный поезд.

И ещё я вдруг захотел – помимо воли, противоестественно, – ударить эту женщину с бидоном молока ножом, сзади, в шею: несколько ниже затылочной впадины, по-над бугорком шейного позвонка; да что же это такое, а, Фимочка, не сходи ты с ума! – я схожу с ума? – нет, нет, нет; и я ведь не был, что называется, каким-нибудь без царя в голове, даже драться-то – ни холодным оружием, ни без него – не умел толком…

– А знаете ли, – тянул стальные петли шёпот, – а знаете, ночью на Ходынском поле пришвартовался грузовой дирижабль. Я до войны в «Дирижабльстрое» работала, у меня знакомые в обслуге причальных мачт остаются. Полковник какой-то на нём прилетел, – говорили, – птица важная, миротворцами-де оцепленó всё.

– Что за полковник-то? – шёпотом.

Другой голос:

– Не человек он. Как взглянёт на тебя, так всю мыслю твою и повытащит, ничему не сокрыться. И вот этот штангенфюрер ночами по городу ходить будет, и не надо ему ни ключа, ни отмычки, чтоб в дом войти; а искать он – детей ищет. Как завидит внутренним своим взглядом, что это дитё особенное, может сгодиться, – так сразу и дитё унесёт, а все, кто ни в доме есть, ровно цýцики, околели от страха. По всем административным округам детей искать будут. С префектурами договорённость имеется. Найдут, значит, детей и учить их по своемý примутся, чтобы те всё могли, а о себе не помнили. Да.

– Этого, в чёрном мундире, зовут – тш-ш вы, тихонько только – Эрнст, или Эрнест, что ли.

Спокойно и как-то по-хозяйски:

– Убить его надо.

– Молчи уж ты там… Чего захотела. «Убить» – не смешите. Заговорённый он. Он и не человек вовсе.

– Нý уж!

– Биоробот, видать, – встрял в разговор кто-то помоложе.

– Да какой беаработ! Он с Диаволом контракт заключил…

– На каких условиях?!

IV

ПРОТИВ нашего парадного подъезда стоял этот молочный фургон: старинная трёхколёсная колымага, двигатель водружён над единственным передним колесом и поворачивался вместе с ним, не прикрытый обводами капота. Начищенные маховики, шестерёнки, промасленная цепь и пузатые цилиндры в рубашке охлаждения – всё это напоминало членистоногую тварь допотопной эры. На боку рисунок – отталкивающе очеловеченная корова, похожая на копилку с разбитым сердцем, удерживает в раздвоенном копыте пакет ярко-жёлтого цвета – «Покупайте молочный порошок фирмы Кун, Лееб и К°».

Вошёл в дом. Швейцариха быстро и многозначительно скользнула взглядом по мне, после чего привычно уткнулась обратно в истрёпанную книгу – довоенный первоисточник, по которому было снято «Метро-2033».

Мелькнула мысль, что она знает всё: ну конечно же, не может не знать! Буро-жёлтые глаза, и массивные серьги, и собранные в пучок выгоревшие волосы, – ведьма, ведьма старая! Знает и о полковнике по фамилии (вспомнил!) Рудин, и о Хадижат, и о парне в белой рубашке. Вы видели, как она взглянула на меня, она знает, она не может не знать, ведьма, ведьма! – а может быть, ей известно и о…

И куда зарылся мой паспорт? Неужели новый штрих-код оформлять придётся? Хорошо, Бесконечным Билетом успел разжиться.

Подойдя к широкой, обитой клеёнкой двери на четвёртом этаже, я отразился в надраенной медной табличке. Каждая из букв надписи «Pötr Nikolaevič Krasnov» хватала тонкими лапками фрагмент моего лица, – так падальщики растаскивают труп на части, – и зеркальный двойник настолько исказился и состарился, что показалось, будто кто-то другой, услышав шаги, припал к двери с внутренней стороны, впитывая краски и звуки.

– Wer ist da? – из замочной скважины робко высунул мордочку вопрос – а ведь я даже не вдавил пуговку звонка. Неужели там, внутри, заранее ждали, прислушивались?

– Это я, я. Трофим.

Ничего не происходило… Но сверхъестественным образом я ощущал, как тяжело дышит, приникая к двери, человек с другой стороны; как от его дыхания мутнеет никелированная шторка замочной скважины, и как этот человек боится, что там, снаружи, различат стук его сердца; и вот он тоже сверхчувственно всматривается, вслушивается в никуда, пытаясь угадать численность и намерения пришедших.

Щёлкнул бельгийский замок, прошелестел нижний, секретный.

Дверь приоткрылась. В прихожей темно.

Пётр Николаевич Краснов (всё не приволивчился, как его называть: не по званию же, «генерал»? – так совсем смешно будет) схватил меня за предплечье и втащил в квартиру. Тут же сквозняк перехватил дверь, с грохотом захлопнул.

Расширенные зрачки старика были так близко, что я нашёл в нём себя. Он приглядывался, словно не узнавая; боязливо подумалось: вот сейчас, вот в точности так же резко и беспрекословно, вышвырнет назад, на площадку. От него исходил затхлый запах, почти неуловимый, как в старом деревенском доме, где всё, что выделано предыдущими поколениями, и остаётся и сберегается. И я вспомнил, как у нас, далеко, в том доме, где жил раньше с родителями, на лестничной клети стоял деревянный ящик, похожий на громадную колонну дырчатого сыра: с таинственными отверстиями в молочно-жёлтых стенках и амбарным чёрным замком. Этот ящик мне представлялся неимоверно громадным, хотя вышиною, насколько сейчас представляю, был хорошо метра полтора; и я украдкой засовывал палец в одну из неизведанных дырочек, замирая от сладостной жути: внутри, в коробе, укрывался мохнатый, которого я не только побаивался, но даже и дожидался: ведь он-то бы меня понял, ведь он-то мной заинтересовался бы. Отец говорил, в ящике хранится картошка. Но почему-то не вспомню, чтобы мы когда-нибудь отпирали его.

– А, пришёл наконец, – проговорил Краснов с беспечностью принуждённой. – Просим, пане!

На щеке, возле хрящеватого уха в мучнистой росе, замшевое пятно, рубашка старомодно заправлена в брюки.

Квартира Петра Николаевича помещалась в добротном пожилом здании из тех, где раньше, полтора века назад, устраивали страховые конторы и книжные и бисквитные лавки под казёнными апартаментами чиновников средней руки: высокие потолки, анфиладами проходные комнаты, узкие коридоры, неожиданные двери, сообщавшие посредством чулана противоположные части квартиры; строй престарелых шкафов, зеркало помутневшее, форточки в нижних частях рам, поскрипывание половиц, неизвестно откуда – постоянные сквозняки и осторожные шаги, а главное – невысказанность, недосказанность, полумрак.

В ванной комнате Василий Шибанов – двадцатисемилетний казак богатырской стати, адъютант, шеф-повар, телохранитель Петра Николаевича – пытался свернуть шею водопроводному кранику.

– Ну, ёшкин кот! Ить никак истечь не желает!.. – Исподлобья он поглядел на меня. – Ты чего здесь?

– Я руки вымыть.

– Какой вымыть, говорю ж тебе, вода не идёт.

– И… и над ванной тоже?

– Ни-ни. Подчистую всё как повысосали.

– А на кухне?

– Маршируй-ка отсюда! Не видишь, я делом занят! Во всём доме вода с утра есть, у нас одних пересохло.

Краснов напутствовал из глубины квартиры:

– Ты смекалку прояви-ста, Василь!

– Какой смекалку? Тут старое всё, в руках крошится. Инструменты нужны, – доложил Василий. – Слесаря бы зазвать бы.

– Трошки повременим. Неудобно. Чужого тут зазывать-то… и не с-под руки́ сейчас!

Над кухонной раковиной Краснов ополоснул мне ладони, плеснув из пятилитровой канистры. Василий каждый день приволакивал бутилированную воду строго определённой минерализации, полагая изменой профессиональной этике варку супа на водопроводной из уличной колонки.

Стол ещё не накрыли, но аромат из кастрюли исходил отменный; пар подобно камчатскому гейзеру воздымался.

– Ты чуть-чуть подожди. Василий через пять минут подбросит специй, и можно будет подавать. – Со мной Петр Николаевич беседовал нормированным языком.

– Пасиб, не хочу пока.

Я могу называть его: генерал, Пётр Николаевич, благодетель мой; но я никогда не смогу назвать просто и коротко, простым и коротким словом, которое раньше писали через букву «ять». И ты знаешь ли, Хадижат, может быть, я почти жалею его. Шестьдесят восемь лет. Фигура по-прежнему статная. Всё, во что верил и чему служил этот генерал Белой армии[1], плодовитый писатель; и несовершенный режим, во славу которого Пётр Николаевич Краснов сочинил несколько романов и даже одну антиутопию (за неё присудили в 2002 году «Российский бестселлер», после чего и так подмоченная репутация этой премии скатилась в глазах интеллигентной публики ниже некуда), – всё рухнуло в ничтожный по геологическим масштабам период. Что делал бы сейчас он в прошлой России? Вышел бы на пенсию: шахматы на лавочке у фонтана; несколько раз в год заглядывать в школу на правах попечителя и заурядного человека-легенды: рассказывать младшим классам прочувствованное и пережитое; потом «Жизнь и ловля пресноводных рыб»[2], дачка. Растить внуков, правнуков – мелькание бессобытийности, суета обыденности: счастье? покой? А всё-таки же он любит меня: Бесконечный Билет хоть выхлопотал. Я захотел утешить его, доказать, что как-никак остаётся Семья, забота о близких, – но у него не было семьи. Дети когда-то в Америку утекли; младший внук вроде бы где-то служит. Я хотел заговорить о высокой идее, о служении отечеству, – но нельзя служить тому, чего нет.

Неожиданно, сквозь открытую дверь кабинета, заметил разложенные на диване тёмно-коричневые рамы с перепонками холстов.

– Пётр Николаевич, а… простите… а – это?

– Кушать не хочешь? – откликнулся тот.

– Не хочу.

Краснов вошёл в кабинет. На обширном столе, под гнётом пресс-папье в виде печального олимпийского мишки, лежала солидная рукопись.

– Пётр Николаевич, откуда… картины?

Краснов слегка поморщился, неопределённо качнул головой.

– М-м, они… Пусть полежат пока здесь. Динамическая живопись – наше национальное достояние.

Я пригляделся к одному из холстов. Семьдесят пять на сто двадцать. Костяшками пальцев постучал по раме. Не дерево. Композитный материал.

На картине была изображена девушка, лежавшая на сером бетонном полу; одежда её была растерзана; над ней нависала тень, и мы смотрели как бы сквозь эту тень, на неё, а она с какою-то страшной покорностью на лице смотрела туда, вверх, в бесконечность, как будто за нашими спинами пряталось что-то большое и важное, видимое только ей, и как будто бы она могла прочитать там, вдали, подобие оправдания и утешения; в другой миг я уже видел, как тень сгущается, стекает с периферии картины и превращается в мужскую фигуру, в нового варвара; не могу объяснить, но я видел также его лицо, вернее, был способен представить, нет, видел воочию, хотя в то же время на картине он был изображён к нам спиной – да, лицо, потерявшее всё человеческое; я понимал, что он собирается вытеребить всю её, и я понимал и то, что не смогу ей помочь, да что там, никто на свете не сможет; и чем долее я смотрел на полотно, тем сильнее тьма сгущалась на нём, и всё труднее становилось оторвать взгляд.

Краснов набросил на полотно простыню:

– Я долго раздумывал, откуда же эта визуализация черпает энергию? Вроде никаких элементов питания не встроено.

– От людей, может быть?

– От людей. Которые если засматриваются, чувствами и накачивают. Зачем только Василь её сюда приволок? Говорил ведь!

– Пётр Николаевич, – хотя мне и неловко задевать эту тему, – а картины откуда?

Он медленно сказал:

– Сегодня по галереям шерстили. Из музеев уже всё повыскребли. Часть мы до войны, конечно, припрятать успели, кое-что от бомбардировок.

– Ну, ну?

– Слышал, Фимочка: составили реестр имущественных претензий. Россия – преемница СССР. Компенсация за вывезенные после Второй мировой произведения искусства. Дирижабль на Ходынке сегодня пришвартовался. Специалистов привёз. Белорусский оцеплен – литерный поезд уже… Кстати, знаешь, кто с нашей стороны возглавляет Репарационную, – сладко выговорил, – комиссию?

Знаю, конечно. Фимочка всё знает, Фимочка умненький, знаете, такой подло-умненький (как же хочется, чтобы считали именно так), – однако необходимо доставить удовольствие старику. Потакая маленьким слабостям, можно выцедить из него многое. Я хочу быть хитрым, нечестным, тугоплавким и изворотливым, я хочу преодолеть эту подростковую нескладность фигуры, и я говорю:

– Нет, Пётр Николаевич, нет. А кто?

– Я. Ордерá выписали, полномочия. И знаешь ли, что мы делаем? Представляешь, чем промышляем?

– Чем? Чем?..

– Странствуем по музеям, скребём запасники, а когда находим шедевры, то не отсылаем их, как следовало бы, в Комиссию, не везём на Ходынку – шиш вам, чёртовы оккупанты! – но консервируем и надёжно сокрадываем в одном из бесчисленных подземных убежищ в метро. О, какое филигранное исполнение! Каждая перепрошивка инвентарного чипа, каждая фальсификация протокола – произведение искусства! Вместо бесценных полотен, вместо жемчужин Серебряного века мы отправляем пиндосам работы художников-перфомансистов, постмодернистское хламьё, копии, вариации на тему, арт-объекты, прости господи. Ох, ох, потеха! Василий для чего-то последнюю партию сюда на квартиру закинул. Кушать не хочешь? – он снова спросил.

Я неудачно повернул голову. Острая боль поразила шею.

– Одной рукой бичуете, а другой подачки даёте? – замолчи, Фимочка! – Вы… преступник, Пётр Николаевич. Вы сотрудничаете с оккупантами.

Пусть Краснов меня выбросит из своего апартамента сейчас же хоть, пусть, – однако было необходимо, чтобы в моих отношениях с этим пожилым человеком, замечательным забытым писателем и героем Белого движения, наступила наконец ясность.

Вначале, ещё только познакомившись, я держался предупредительно и ласково, а он, присматриваясь ко мне, покамест не торопился озираться своими политическими взглядами. Постепенно, в медленных разговорах, за медовым чаепитием, за прихлёбыванием черепашьего супа, каковой с удовольствием фабриковал из крабовых палочек бесценный Василий Шибанов, – я становился дерзок всё более и с каждым разом всё ожесточённее вступал в полемику со стариком. Но Краснов по-прежнему оставался ровен и обходителен, а черта, за которой он уже не мог не ответить грубостью на мои нападки, удалялась по мере того, как я увеличивал накал разговоров.

Я понимал, что Краснов, при том покровительстве, какое имел со стороны теперешних странных хозяев страны, был не тем человеком, с кем следовало быть непочтительным; однако словно бы некий бес понукал меня ступить за грань: как далеко смогу долее испытывать его терпение?

– Стало быть, я преступник? – переспросил Краснов совершенно спокойно. – Да, знаю. Так же мне говорили и в девяносто втором, когда раздавал советские запасы оружия Приднестровским бойцам, и в Абхазии, когда мы с казачеством…

– Пётр Николаевич, я кушать хочу.

– Ты прав, как раз время. – Старый генерал изящным движением сверился с карманными часами (семейная реликвия, которую однажды он позволил мне осмотреть: хронометр «П. Буре» строго стиля бидермейер со сдержанными римскими цифрами на благонамеренном циферблате мелового цвета; на крышке выгравировано: «Въ память войны съ Японiей. 1904–1905»). – Без двадцати пяти час, – объявил.

Мы переметнулись на кухню. Василий царственно разлил бульон по тарелкам.

Пообедали в смиренном безмолвии хорошо познавших друг друга шахматных игроков.

Протерев руки салфеткой, Краснов достал из бумажника небольшую фотокарточку:

– Это вот – мой внучек… ещё один. Сам Рудин сегодня с утреца передал.

– Кто передал?.. – я был неприятно задет контактами Краснова с человеком из ненавистных миротворцв.

– Полковник. Эрнст Рудин! Ты ведь о нём раньше слышал? О нём всякий слышал.

Я взглянул на миниатюрное трехмерное фото. В овале, словно окутанный белым туманом, был запечатлён юноша с лицом самого прекрасного, самого одухотворённого славянского типа. Озарённое внутренним светом, лицо мужественности и чистоты, оно воскрешало образы богатырей былинных, защищавших от степняков Землю Русскую; и вместе с тем ясно было, что этот молодой человек ещё не познал краёв сил своих, что ещё только вступает он в пору цветения. Каким благородством дышали его черты, отмеченные печатью мысли; к каким свершениям он приготовлялся!

– В дивизии «Штеппенвёльфе» служит, – заявил старик с важностью. – Это дивизия ландсвера, а не что-нибудь там! Даст бог, ты с ним близко спознаешься.

Я ничего не мог понять: внук генерала Краснова служит, то есть прислуживает оккупантам?! Невозможно! Или заслан нарочно в стан врагов?

Перезванивались трамваи, идущие от Чистых Прудов по пустырям Бульварного кольца, и зелёная муха, привлечённая обеденным запахом, топталась между белыми лилиями – узор скатерти. Всё было как секунду назад. Однако на дверце посудного шкафа я увидел древний плакат, которого здесь, посреди кухни, совсем не замечал ранее. Это было тем более странно, что плакат пожелтел, краски выцвели, заржавели канцелярские кнопки, а посреди полинявших лозунгов раскинулась пыльная паутинка, – словом, лист жухлого картона производил впечатление давно и прочно висевшего. Движимый неопределённым чувством, я вышел из-за стола. Пётр Николаевич как-то по-особенному безмолвствовал. Передо мною находился плакат конца тридцатых годов, исполненный в наивно-восторженной манере конструктивизма: «Линии и станции первой очереди Московского метрополитена имени Л. М. Кагановича» – лестницей выстроены слоги; под ними – схематический план Москвы, на плоскости которого неожиданно вырастали фасады зданий, наземные павильоны первой (от Сокольников до Парка Культуры) линии метро; и улица Горького причудливо перетекала в праздничное шествие: радость в глазах, открытые лица, искренние улыбки; такие улыбки нельзя подделать. А ещё ниже вместился компактный календарь на 1935 год. Я насторожился, смутно припоминая сегодняшние события и улавливая их неожиданную взаимосвязанность. Красным карандашом было броско, по-видимому, совсем недавно отмечено число пятнадцатое мая, причём исходная и конечная точки неровной окружности не слились в одну, когда чья-то дрожащая (старческая?) рука брала в кольцо весеннюю дату: вместе занимая один и тот же луч радиуса, эти точки находились на разном расстоянии от центра круга – таким образом, что красная линия напоминала короткую, в один виток, – или до предела сжатую? – спираль, а цифры числа «15» походили на рыб, которые заплыли в садок через тесную горловину разрыва круга, и сам этот круг стал таким угловатым и неровным именно потому, что рыбины бились о его стенки, без надежды вырваться из незримой ловушки. Пятнадцатое мая – сегодня?

V

– МЫ отправляемся, – оповестил Краснов.

Василий неприязненно посмотрел сперва на меня, а потом на него.

– Неча пацана-то впутывать!

– Поосторожнее с выражениями. Слово «пацан» происходит от слова «поц» и значит «необразанный мужчина», – мигнул мне Краснов и серьёзно взглянул на помощника. – А как знаешь, Василь. Ведь спуститься придётся. Нý, вдруг тебя в туннеле прохватит опять, как в тот раз?

– Ничего со мной не того. Подумаешь, голова закружилась.

– Ну, ну… А ещё тебе голоса какие-то слышались…

– Я вообще тогда раненый был! Пётр Николаевич!.. – едва не плакал Василий. – Вы меня зря отталкиваете! Я с вами… с вами я куда хошь пойду! Но малец нам без надобности. Для чего ему секретный путь обнаруживать? А если кого прихватить желаете, так хоть этого… своего!

– Ты про Хмарова?

– Да. Он, конечно, ещё тот колоброд, но личностью посерьёзнее и комплекцией поосновательнее, чем Трофим.

Они говорили так, будто я отсутствовал. Доставало ли у Василия разумения понять, что, упоминая о некоем секретном пути, он уже наполовину рассекречивал секретность своего секрета? Подумалось, что как дети играют на развалинах после бомбёжки в войну, разделяясь на федералов, боевиков и миротворцев, так и седой генерал Краснов тоже играл в тайны и заговоры, которые как нельзя лучше соответствовали обстановке обширной полутёмной квартиры в старорежимном доме. Военные бессмысленно препирались, не стесняясь Трофима: один – потому что любой ценою хотел утвердить своё мнение, не заботясь об аргументах; второй – из крайней преданности, из любви к первому. Я не спешил уходить с кухни. Они могли проговориться о чём-либо действительно любопытном.

На подоконнике лежали газеты «Коммерсантъ-Daily» и «Чёрная сотня», которыми шеф-повар бил мух. Я развернул «Ъ» и содрогнулся от омерзения: всё было заляпано выдавленными внутренностями насекомых. Отчаявшись, открыл «Чёрную сотню». На передовице напечатано обращение к военному и морскому министру:

Уважаемый Александр Фёдорович!

Издревле повелось, что если государству угрожала опасность, если враг вторгался в пределы наши, то высшие классы, те, кого называют элитой, дворяне, аристократы, – подобно старшим братьям, первыми показывали пример народу, в первых рядах выступали на защиту родины.

Дочери надменных остзейских баронов прятали белокурые локоны под косынками сестёр милосердия; сыновья гордых восточных владык молились рука об руку с православными воинами перед битвой; родовитые князья знатнейших фамилий, Рюриковичи по крови, командовали «ротами смерти» и шли, как на параде, впереди наступающих цепей.

Так что же Вы, Александр Фёдорович, возобновите же достойную традицию: отправьте свою дочь медсестрой в лепрозорий, отправьте своего сына рядовым против Имамата; и когда ваша дочь подхватит заразу, – о, ведь она так красива, британские таблоиды почитают за честь украсить обложку этим украшением вест-энда! – когда гноящиеся фурункулы обезобразят её совершенное лицо, и когда изуродованные останки вашего сына бросят на съедение собакам – так жалко, право, нам будет умного, златовласого юношу, первого отличника на факультете международных отношений! – тогда, может быть, Вы испытаете разочарование, каким полны те 68 % избирателей, которые всё-таки пришли на электоральные пункты и голосовали за Вашу партию.

– Для тебя. – Краснов протянул запечатанный непрозрачный свёрток; в таких до войны подавалось постельное бельё для пассажиров дальнего следования.

Поколебавшись, я надорвал.

– Не подарок, Трофим. Подарки не возвращают. А это… м-м… ты… ещё можешь вернуть. Ещё можешь. – Краснов спрятал руки за спиной. – Не подумай, будто мы насильно втравливаем тебя. Решай. Ведь ты уже взрослый. Ведь ты уже…

Удивляясь, огладил я строгий полувоенный костюм глубокого чёрного цвета, с нарукавным изображением в виде белой стрелы, которая до смешного напоминала упаковочный знак «верх»: лишённая засечек жирная буква «Т», чья верхняя перекладина прогнулась концами книзу, образовав угол градусов ста двадцати, как между соседними сторонами правильного шестиугольника.

Я понял, что, если переоденусь, придётся отправиться вслед за Красновым, куда бы ни углубился он, и сопутствовать до конца, как бы всё ни сложилось далее.

Солнце уютно золотило опрятную кухоньку. Не слышалось рычания редких автомобилей, но долетал светло-зелёный трепет листвы. Лишь далёкий звон трамвая. Я подступил к окну. Показалось, что ничего не происходило, что я по-прежнему в северном уездном городе, первой зимой, когда мы только перебрались туда: малолюдные улочки, пологие холмы вдоль широкой реки… Всюду снег, пушистый и мягкий. Он опадал и сейчас. Белые хлопья затопили дрожащий воздух. Всё скрылось. Всё скроется. Всё отойдёт. И только снег будет сыпаться.

Слишком рано заплодоносили тополя. Откуда их столько здесь? Понял, что снежинки не настоящие, а одна только призрачность, пух, и что покоя не будет.

– Но придётся ли мне… – оглядел кухню.

Краснов с камердинером успели запропаститься. Меня поражала их способность вдруг исчезать и опять воплощаться. Покинутая комната напоминала опустошённую душу.

Рывком я задёрнул шторы, отгородился от солнца и торопливо переоблачился. Костюм как раз впору. Ласковая на ощупь ткань.

– Рад, что ты с нами. – Краснов возвратился, и в глазах его, когда увидел меня, мелькнуло страдание.

– Вы… помолодели, – выдавливаю.

Он был одет в безупречно подогнанную чёрную военную форму без отличительных знаков; одна только Звезда Героя сумеречно светилась под сердцем. В руках обувная коробка: на крышке – знакомый упаковочный символ «верх».

Сопутствующий Шибанов с ненавистью поглядел на меня (губами улыбаясь беспечно); его облекали вороные доспехи юберзольдатен – шедевр конструкторской мысли тевтонов: сверхлёгкий композитный материал с пьезоэлектрическим экзоскелетом и напылением фуллерита – одного из аллотропных видоизменений углерода: материал, превосходящий прочностью адамант. Сейчас камуфляж был деактивирован, и бронекостюм предстал в смертоносном великолепии, с набегающими чешуйками в местах суставных сочленений, с выдвижными шипами наплечника и наколенника, с гребешками, напоминающими складки сутаны, – всё это походило на одеяние духовно-рыцарских орденов. Отдалённо вспомнилось: «Бесчисленными легионами пройдёте вы по земле, а впереди вас будет шествовать ужас».

Оружия, кроме декоративного кортика на поясе у Краснова, я при них не заметил.

Краснов выделил мне пару ботинок того же полувоенного кроя. На удивление, пришлись по размеру. Пока переобувался и зашнуровывал, Шибанов с неожиданной лёгкостью (дело тут было совсем не в его богатырских мускулах) отодвинул шкаф, на котором висел календарь-метрополитен. Думаю, полтораста лет назад, когда дом проектировали, замутить потайной шкаф – было не банально.

Мы просочились в глухую комнату, кладовую, давно обращённую в пристанище забытых вещей. Узкий проход среди выдворенной когда-то мебели, которую, отреставрировав, теперь дорого можно было сбыть в антикварном салоне. Пыльные лучи света скользили по шатким нагромождениям: обезглавленный секретер, буфет на дрожащих ножках, шифоньер с разбитой консолью; почудилось, будто вижу фрагмент настоящего гардероба в стиле шератон, классического декора, с массивным цоколем и античным оформлением карниза. В дальнем углу стояло зеркало, покрытое трещинами, помутневшее; вместо нас отражались неясные размытые образы, точно зеркало навсегда осталось в прошедшей эпохе предгрозовых ожиданий и бледных цветов модерна, и сейчас оно дремлет и видит сны о потерянном, о невозвратно минувшем, и отражает лишь то, что видело раньше само, – то, что хочет видеть; и весь этот мебельный лабиринт при внешней массивности выглядел призрачным, эфемерным, как запах увядшего букета, и сам закуток напоминал археологический срез культурного слоя погибшей цивилизации.

Насколько я мог предположить, исходя из планировки квартиры, не отмеченная на плане комнатка была на этаже угловой.

Откуда-то сверху и со стороны едва брезжил свет невидимого окошка – оно было загорожено оружейным сейфом из листовой стали.

Шибанов шёл впереди, огибая неустойчивые нагромождения мебели. Я наблюдал с обдуманной отчётливостью, отставая от казака не более, чем на два корпуса. Явления случайные, кратковременные, вроде наших осторожных шагов к торцевой стене, с некоторых пор стали мне казаться чрезвычайно важными.

– Дальше что? – Казак шёпотом.

– Просто распахни дверь, – ласково попросил генерал. – Разве забыл уже?

– Кто ж её угадает… Она всякий раз по-разному…

Я не сразу обратил внимание на невысокий проём; деревянный створ имел серебристо-серую окраску, производившую впечатление толстого слоя пыли. Эта плоская, слитая с хрупкими косяками дверца напоминала рисунок на театральной декорации – пространство без выхода, переход в никуда, изображённый не совсем правильно и нарочито упрощённо, чтобы лишний раз подчеркнуть условности сцены.

Василий дотронулся до медного яблока дверной ручки. Хотя сам я не был крохотулей, пришлось приподняться на цыпочках, заглядывая за его плечо, – ну да, Фимочка, ты ведь так упиваешься своим высоченным ростом, ты даже в вагонетке метро испытываешь злобную радость из-за того, что выше – да, выше всех, ну почти-почти всех – выше всех мужчин этого города, – и я успокаивал себя, что, конечно, ботинки – неотъемлемая деталь доспехов Шибанова – изрядно увеличивают вышину казака.

Он осторожно повернул ручку. Так иногда, пытаясь оборвать запретный плод, вращают и закручивают висящее на ветке яблоко, пока не перетирается черенок.

Беззвучно дверь подалась. Открывается к нам, вовнутрь.

На дощатый пол сошла ниточка света, из которой выткался огненно-алый ковёр. Лучи проникали в полутёмную комнату, и казалось, можно взять аккорд на их пыльных струнах.

1-й Сыромятнический плескался у наших ног. Дверь обрывалась на улицу. Ни балкончика, ни карниза, ни самого хлипкого заграждения. Четырёхэтажная пропасть начиналась уже за порогом.

– Теперь куда? – Шибанов почти жалобно.

– Теперь туда. Как и в прошлый раз, – подбодрил генерал.

Я отметил, что противоположная сторона двери по цвету неотличима от наружных стен дома.

Взглянул вдаль. Силуэт города изменился – поредел, опустел после бомбардировок.

Шибанов набрал в грудь воздуху. Раньше, нежели я звуком или действием успел среагировать, он, держась прямо, как на занятии строевой подготовкой, шагнул за порог, туда, в улицу, в тринадцать метров, отделявших четвёртый этаж от серости тротуара.

Хорошо помню чувство ненатуральности всей этой сцены, охватившее меня тогда. Я встал над обрывом, держась за брус косяка. Его толщина не превышала толщину двери – сантиметра четыре – и такую же толщину имела и вся стена. Но не может быть, чтоб стена – несущая конструкция дома, – имела, в самом деле, столь малую толщину! Не картонная же эта стена, в самом деле!

Я заглянул вниз. На панель было брошено тело Шибанова, и какая-то пелена (как из-за перегретого воздуха, или соринка в глазах) препятствовала разглядеть, как именно оно было брошено. Мимолётные люди проходили мимо него, словно бы это было бревно или куча земли, вываленная при перекладке труб. Я склонялся над громадным аквариумом, в котором бесшумно мельтешили разнообразные водяные козявки.

Насколько припоминаю, между слоями доспехов заключался пористый материал, нечто вроде губки, заполненной особою жидкостью, а правильнее говоря – гелем, который при попадании пули мгновенно превращался в сверхтвёрдое вещество, а после снятия внешнего энергетического давления вновь разжижался, – но вряд ли бронекостюм защитил казака.

Незаметно тронул пульс – не выше семидесяти. Звенящая тишина. Краснов отчётливо проговорил несколько слов – те ничего не значили для меня. По второзначительным признакам – интонации, тональности – понял, что он подбадривает. Он дышал мне в затылок.

– А дальше что? – спросил не оглядываясь.

– Просто переступить порог.

Там, внизу, деловитые прохожие переступали через тело, как переступают через комок мусора. Ничто не в силах нарушить обыденность.

– То есть… шагнуть вниз? Вот просто так? Вниз?!

– Да.

– Зачем?

– Затем, чтобы различить истинную сущность вещей, – витиевато, но твёрдо произнёс Краснов.

Убеждённость, с какою он выговаривал это, не оставляла сомнений: старик подвинулся. А Шибанов… ну да он вечно в рот Краснову заглядывал, всегда исполнял что прикажут.

Я стоял на пороге. Шнурок с подпалённым кончиком свешивался в провал улицы. Определённо свихнувшийся дедушка вполне может и подтолкнуть меня.

– Стало быть, – по-прежнему не оглядываясь (боюсь увидеть безумие в его глазах?), – чтобы различить истинную сущность вещей, обязательно умереть?

– Да с чего ты решил?

– Но Шибанов… – Я сбился с толку: его удивление столь неподдельно искренно!

– Как-как ты бормочешь? «Погиб»?! То есть ты действительно видел, как он погиб, или же ты так решил, поскольку тебе пригрезилось?

Терпение моё иссякло.

– Ну всё, уж пускай вам неймётся, одолжение сделаю, но только вослед за вами.

– Нельзя.

– Истину познать опасаетесь?

– Не подумай, что я тебе не доверяю, – убеждённо проговорил Краснов, – но если ты останешься один, то можешь… раздумать. Тогда всё будет потеряно.

– Для меня?

– Для всех.

Я круто развернулся к нему лицом. Спиной к пропасти. Генерал очень спокоен и твёрд. Ласково, но непреклонно упрашивает броситься с четвёртого этажа. Взглянувши глаза в глаза, понял: нет, не столкнет, – важно ему, чтобы я сам сделал выбор. Вспоминаю, как в первый день, забирая меня из нашего уездного города, попросил: «Можешь обращаться на „ты“».

– А пошёл-ка ты!..

Прежде, чем я успел раскаяться, он сделался пунцовым.

– Да как же тогда ты рассчитываешь связать свою профессию со словом, с искусством, когда сам не в силах отличить истинного от мнимого? – так ведь я-то прошу не того, чтобы ты себя убил, а того, чтобы ты заглянул, вот туда заглянул, и понял, что всё это иллюзия, и истинный путь разглядел бы, – да посмотри же! – заорал мне в лицо.

Я вновь повернулся к пропасти, обострил чувства и наконец уловил ощущение, из-за которого улица, лежавшая в проёме двери, казалась не вполне существующей. Не доносилась ни звука! Люди бесшумно текли сквозь солнечный день; будто рыбина, проплывал грузовой троллейбус, – но ни фырчания мотора, ни детского смеха, ни трамвайного звона – всей смешанной мелодики полуденного города слышно не было, так же как не было ни ветерка, ни слабейшего колебания воздуха, ни испепеляющей жары… ничего. Движущаяся декорация? Немое кино?

Вдалеке, у Покровских ворот, возвышалась высотка Телекоммуникационного холдинга; но странно: далекое здание находилось как будто в одной плоскости с ближайшими к нам домами, словно весь этот необъятный город был декорацией, выписанной на театральном заднике.

Чуть только подумав о ТК-холдинге, я испытал необъяснимое беспокойство, и более всего почему-то опасался того, как бы Краснов не заметил это моё волнение. Ну да, действительно ведь: она-то, она-то упоминала, что именно там, в холдинге, зарабатывает. Очень вдруг захотелось приблизиться к далёкому небоскрёбу – вот точно так же, как приближаются к полотну картины, чтобы рассмотреть мелкие детали, – вот бы хорошо, например, заглянуть в окно; не во всякое, конечно, окно, а в определённое и конкретное; а там, быть может, увидеть (как смешно, как по-детски, как глупо!), найти…

Лишь пожелал, лишь подумал – и всё мировое пространство за пропастью, за дверным проёмом, пришло в движение. Казалось, я с неимоверной быстротой заскользил по ледяному пологому склону. Как будто комната была утлой баркой, которую мягко, неудержимо подхватила волна и стремительно понесла к утёсу Телекоммуникационного холдинга. Вместе с тем я понимал превосходно, что кажущееся движение – только причуда вестибулярного аппарата, что я по-прежнему стою на пороге открытой двери, на четвёртом этаже большого дома. В каморке Папы Карло за убогим холстом скрывался настоящий, действительный мир, – в нашей каморке мир оказался нарисованным на холсте. За серенькой дверцей с ручкою в форме яблока – а правильнее говоря, в проёме двери – был натянут белый экран, вроде тех, что использовали раньше для показа диафильмов.

Между тем скольжение к высотке ТК-холдинга прекратилось; гладкая стена поблёскивала в двух метрах от моих глаз. В стеклянной глубине, в одной из одинаковых ячеек исполинской картотеки, неотличимые один от другого конторщики занимали стандартные офисные боксы, обставленные типовой промышленной мебелью из IKEA; и за которым-то столиком я заметил черноволосую девушку, – хотя нет, будем же называть вещи своими именами, будем же говорить открыто, ведь правда, ведь хорошо, Фимочка? – стало быть: молодую женщину, – да, конечно, иначе не может быть; а хотя… а хотя… Всё равно же: кем бы она ни была, а правильнее говоря (правильнее говоря! надо быть осмотрительнее, надо говорить правильно!) – какою бы ни была она – я всё равно желал её видеть и желал вглядываться в неё. Так. Сейчас она, застёгивая жёлтую сумочку, поднимается с места, направляется к выходу, отдавая, видимо, приказания сослуживцам, и уже я смотрю ей в след, в спину, вижу её со спины, во все роскошные 176 сантиметров длины её совершенного тела. Я чувствую, что вот-вот произойдёт со мною что-то такое, что будет означать конец всего устоявшегося порядка жизни, – что-то похожее на погружение в состояние безумия. До боли, до смерти хочется полоснуть собственную руку ножом (поперёк).

Но если… но если всё эта некая проекция, симулякр, иллюзия, то отчего же я испытываю такую зависимость от неё – от Неё?

Наступает странное облегчение. Картина отдаляется, исчезает; опять – проём с четвёртого этажа, выходящий на жаркую, душную улицу.

– Ты решил наконец? – генерал осведомился ласково.

– Что? – Хрипло, не оборачиваясь.

– Преступить порог.

– Да.

– Не слышу!

– Да!!

– Превосходно.

Осознавая: немного – и тронусь рассудком, а также смутно догадываясь, что, переступив через порог, переступлю и через себя, – я зажмурился и перенёс правую ногу наружу. Рассчитывал прикоснуться к экрану, к мембране, ну, словом, к тому холсту, на который проецировались картины, – однако не ощутил никакой преграды. Подался вперёд – и, перенося на правую ногу тяжесть тела, в последний миг (от страха или от смелости) распахнул широко глаза, не найдя никакой опоры. Нелепо взмахнул руками, обняв пустоту. Всё оборвалось и кончилось.

VI

Я НАХОДИЛСЯ на твёрдой поверхности, и я был наверно жив. Предметы приобрели привычные очертания. Верхняя площадка неимоверно узкой лестницы. Пол сантиметров на десять ниже порога, через который только что переступил. Этот мучительно протяжённый дециметр я падал несколько секунд… несколько часов?

– Что-то вы подзадерживаетесь! – голос казака был беспечен. – Понравилась наша придумка, Трофим? То есть, конечно, не придумка, и уж точно не наша.

– А… то есть… Я видел. – Не было сил даже рассердиться. – Послушайте, Василий, я видел вашу…

– Чего?

– Да так, разное! – успеваю прикусить язык.

Но где мы очутились теперь? Чёрный ход? На лестничной клети стоял не домашний сумрак покинутой кладовой – темнота, отвесная темнота бездны окружала нас.

Позади возник Краснов. Не оборачиваясь, я спросил, знает ли он, через что я прошёл.

– Это была занавеска. Внутрь шагнёт лишь тот, кто отличит истинное от мнимого. Инженер, поистроивший дом, был большой затейник и увлекался всякими эзотерическими учениями, столь модными в Серебряном веке. А ты молодец, – произнёс Краснов без какого-либо восторга. Судя по своеобразному шелесту рукава, он бросил взгляд на фосфорические стрелки наручных часов. – Не останавливайтесь! Шагайте след в след!

Шибанов зажёг нашлемный фонарик. Маршевый пролёт был настолько узок, что локтевые щитки доспехов то и дело скребли стены. Луч выхватил начерченное по трафарету: «БОМБОУБЕЖИЩЕ →» – малиновые когда-то буквы теперь почти осыпались, ржаво-рыжие. От прохлады, неожиданной после душного полудня, пробирал озноб. На спрессованных из гранитной крошки ступенях лежал густой ковёр пыли.

Когда, миновав очередную площадку, Шибанов сворачивал в следующий пролёт лестницы, то на мгновение мы оказывались почти в полной темноте, я безотчётно убыстрял шаг, а позади, так же неосознанно ускоряясь, напирал Краснов, от его дыхания вставали дыбом волосы, и вот уже мы скатываемся вниз, чтобы через секунду упереться в спинной щиток доспехов казака, и белесый шахтёрский свет приносит спокойствие – до следующего поворота.

Мы ввинчивались глубже и глубже, давно преодолев четырёхэтажную высоту, и постепенно Шибанов приглушал свет нашлемного фонарика – до того, что теперь тот горел от силы в четверть накала. Казалось, яркие светодиодные лучи только притягивали ещё больше сумрака, увязали в нём. Я прогонял наваждение, будто марширую на месте и лестничные марши беззвучно вращаются вокруг нас всеохватной спиралью.

– В конце сороковых годов чёрный ход был… преобразован. – Длительный спуск давался генералу Краснову с трудом; говорил еле слышно. – В доме жили чиновники очень высокого ранга. Если бы началась ядерная война – в случае поступления сигнала «Атом», – они спустились бы в бомбоубежище, соединённое с системой Д-6.

– Но её ведь не было! То есть была… это же боян страшный!

– Нам выгодно, чтобы так полагали. Секретная сеть подземных коммуникаций, об истинных масштабах которой не имеет представления никто из…

– Тогда получается, – я не оглядывался, – если в квартиру каждой партийной бонзы шёл тайный ход, значит, кое-кому стоило лишь захотеть, и человек мог исчезнуть – навечно, бесследно.

– Интересное предположение. Вспоминаю самоубийства путчистов… Слышал про таких, Трофим?

– Слышал, конечно. – Кажется, у меня дрожал голос, я поспешно добавил: – Никогда не слышал. Это было задолго до моего рождения.

Мы остановились. Неужели самая нижняя площадка? Массивная металлическая дверь с поворотным колесом. Генералу не было нужды оглашать приказы – Шибанов налёг на штурвал. Прикладывался, рычал, соскальзывал, пытался найти точку опоры. Нет, не ворочается. Заржавело?

Краснов беспокойно принялся шарить во всех карманах, шёпотом бормотал: «Невозможно… Тоннелепроходчик должен был отомкнуть».

Раздалось потрескивание, пневматическое шипение: казак привёл в действие мышцы экзоскелета. Одну бесконечную секунду казалось, что механические бицепсы бронекостюма расплавятся от напряжения, – но с невообразимым скрежетом, точно отперли вход в преисподнюю, штурвальное колесо поддалось. Кошмарно царапая бетон, дверь отползла в сторону.

Мы выступили на обширный, висящий в кромешной темноте балкон (иначе не назовёшь): пол решётчатый, боковое ограждение забрано мелкоячеистой сеткой. Невозможно было различить, что находится там, за границами этой металлической паутины; смутно чувствовался простор, огромное помещение, но как далеко простирается – нельзя угадать. Наверняка это была одна из шахт закрытого, законсервированного тоннеля метро. Но я вспомнил нелепые гипотезы о пустотелой Земле. Что, если под ногами нет ничего, понимаете, ничего, кроме шести тысяч километров пропасти? Беспредметность, иллюзия, фальшь. Представлялось, будто мы стоим в шахтной клети, которая с невообразимой быстротой падает к полому ядру планеты; ещё немного – я потерял равновесие и упал бы, но деловитый голос Краснова одёрнул:

– Там старый командный пункт (видимо, показывает рукой, но не видно куда). В него нам соваться нечего. Василий, дверь затворяй потише! Готов? Дуй на двенадцать часов, да поосторожнее.

С балконного края скатывалась новая лестница, почти вертикальная, как на корабле, со ступеньками глубиной хорошо в половину подошвы. Слава богу, не более четырёх-пяти маршей. Может, фонарь казака что и высветил, но я следил только за тем, как бы не переломать ноги.

– Трофим, не устал ещё? – спросил генерал, когда наконец кончилось. Я был готов исподтишка пнуть его. – Сейчас найдём транспорт. Ш-ш! Не шумите!

Оглядываюсь по сторонам. Однопутная платформа с низким сводом и необлицованными стенами. Здесь непостижимым образом было светлее – а может, глаза привыкли к подземной тьме?

Краснов, хотя сам утомился изрядно, деятельно растаскивал всевозможный мусор, в преувеличенном беспорядке набросанный у стены: куски фальш-бетона, грубые доски поддонов для кирпича, фрагменты асбоцементных труб, ящики, гипсокартонные листы, обрезки гофры.

Шибанов восхищённо присвистнул:

– Неужто дрезина? Красивенько!

– Тихо ты! – Краснов оттащил в сторону остатки маскировки. Предъявленная моторизованная тележка напоминала самобеглую коляску зари автомобилестроения: с вертикальной колонкой в центре, на которую крепился рычаг управления, похожий на ручку механической кофемолки; с парой сидений, развёрнутых одно против другого (так называемая схема vis-à-vis); и с фарами, прикреплёнными как спереди, так и сзади, – словом, дрезина обладала почти абсолютной симметрией.

Генерал, откинув кожух, проверял аккумуляторы, и пока он увлёкся, отвлёкся, Шибанов взглядом подозвал меня. Когда я приблизился – жестом остановил, рукою указал прямо перед собой вниз. Пыльный пол. Бетонные панели, грубо пригнанные. Мимоходом подумалось, откуда же взялась пыль; ну да она везде проникает, – и я увидел. Неверный световой круг высвечивал отчётливый отпечаток босой ноги. Не помню, кажется, в Шерлоке Холмсе читал: у тех, кто ходит без обуви, растопыренная пятерня ступни. Как раз такая и тут. «Что это… Ш-ш… Что это?!» – «Не зна… – одними губами казак. Жалобно: – Мы сами тут… наследили»

– Так вы говорили, Тоннелепроходчики нам не враги? – внезапно изменившимся голосом поинтересовался он.

– Если бы только те… – Как далеко ни находился Краснов, но я различал в сумраке неестественный блеск его глаз. – Метро существует уже четыре поколения. Мы в полусотне метров от дневной поверхности. – Шёпот старика словно множился эхом. – Ни осадков, ни колебаний температуры. Здесь всё – извечное.

Шибанов легко спустил дрезину с платформы в тоннель, поставил на рельсы. Без фонарика невозможно рассмотреть пугающий след; не пригрезилось ли? Вдруг я догадался, отчего казак (плоховато относившийся к Фимочке, – между нами) позвал меня. Босая ступня в системе Д-6 являлась отпечатком сверхъестественного, необъяснимого, и он нуждался в наружном лоске моей поверхностной образованности («начитанный»), чтобы Трофим развенчал, разжевал, опроверг в разрезе научного атеизма.

С первого взгляда я понял: тоннель не предназначался для пассажирских составов. Рельсы утоплены в бетон, словно трамвайные пути на перекрёстке. Хоть на грузовике проезжай. Отсутствовал нижний токосъём («третий рельс» под напряжением 750 вольт, а на шинах подстанций – все 825).

Краснов уселся на заднюю лавку, развёрнутую в направлении поездки. Нам с Василием досталась передняя – спиною к движению. Управлять мотодрезиной легко: отклоняешь рычаг против часовой стрелки – газ; по часовой стрелке – тормоз. Перемещение почти совершенно бесшумно; лишь стук колёс на рельсовых стыках. «Быстрее двадцати в час гнать бессмысленно. Батареи моментально разрядятся», – пояснил генерал.

Я испытывал ощущения пловца, который секунду спустя оттолкнётся от кафельного барьера и заскользит на спине, а сейчас – напряжённо застыл, подготовляя к мокроте неизвестности свой затылок.

Мы нырнули в чёрную глотку тоннеля.

VII

ЧЕМ сильнее вглядываешься в темноту, тем отчётливей кажется, будто угроза притаилась тут, за твоим плечом, на границе восприятия; даже они, двое мужчин, генерал и казак, то и дело непроизвольно подёргивали головами, почти начиная оборачиваться, но всякий раз волевым усилием брали себя в руки: это означало бы – сделать уступку страху. Неприятные ощущения возникали также из-за того, что мы с Шибановым сидели против движения; скудные ручейки фар едва рассеивали мрак.

Нами овладела необычайная разговорчивость. Генерал в сотый раз повёл речь о почвенничестве, о традиционности, о Законности и Порядке. Материл американцев, принудивших авиацию НАТО бомбить Москву с гуманитарной целью установления демократии… Или к этому мы принудили их сами? Не помню уже, о чём он там нёс. Я заставлял себя не слушать. Но он вещал и вещал, усмехаясь ласково, убеждённо доказывал – это невыносимо стало.

– Вы рабски повторяете убогие постулаты социал-националистов.

– Но что, если в основе их залегает рациональное зерно? Ведь разве не должно государство, населяемое определённым – вполне определённым – народом, иметь этнократическое правительство, которое отвечает интересам своего этноса, именно своего, не какого-либо чужого?

– Пётр Николаевич, вся ошибка ваша состоит в том, что вы повторяете заблуждение, в которое впали русские интеллигенты начала двадцатого века: власть дурна, власть безнравственна, утверждали они, посему надо разрушать полностью, до основания; господствующие классы должны перестать эксплуатировать народ, бездарное правительство следует заменить на дееспособное (разумно, не правда ли, – но не кажется вам, что большою несправедливостью нельзя опровергнуть малую; что, совершая большое зло ради блага – предстоящего, эфемерного – вы не только не избавляетесь от этого малого зла, но и преумножаете его…

– Я согласен с тобой, Трофимушка, я бесконечно согласен с тобой: зло нельзя исправить другим злом; лишение человека свободы – безусловное зло; так давай отворим двери тюрем, высвободим насильников и убийц, поскольку, даже если бы мы лишили и жизни их, то от этого не возвратились бы с того света их жертвы. Нет, Трофимушка, представь себе, что прямо вот здесь, в Александровском саду, расцвёл цветок зла, цветок прекраснейший, совершеннейший, но всё-таки цветок зла, и если не сорвать его, если не растоптать его, тогда очень скоро пыльца развеется над землёй и отравит людей, и приведёт к безумству; так что же, что же ты предлагаешь? – ничего не предпринимать? Безмолвствовать? Оставить в живых одного сейчас, чтобы завтра снова погибли многие миллионы, или убить его, изничтожить, как убивают отвратительных гадов? – одного, Трофим, всего одного, для дальнейшего…

– Но кто дал вам право распоряжаться чужими судьбами; кто дал вам право пренебрегать Божественным Промыслом? – ведь когда вы были курсантом, офицером, высокопоставленным военным, то исполняли чьи-то приказы, и даже если приказ был несправедлив, и даже если вам приходилось открывать огонь, идти на убийство, то и тогда вы могли утешить себя, что это необходимость, что таково предписание, исходящее от вышестоящего, но и тот вышестоящий тоже не самодержец, он подневолен, высшая инстанция есть и над ним, а на самом верху, над Царём, есть Бог, перед которым Царь отвечает не только за своим грехи, но и за грехи народа, – однако сейчас, когда вы развязали мятеж (я не глупец, Пётр Николаевич, у меня есть глаза и уши), – сейчас вы превращаетесь в самого обыкновенного убийцу, вы ничем не отличаетесь от заурядных уголовников, которых вы так желаете перещёлкать.

– Ты говоришь правильно, вполне правильно, Трофимушка, и я готов подписаться под каждым твоим словом. Но ты не осознаёшь, что идёт война, что мы находимся в таком же положении, как Александр Невский, который из-под покрова Ижорских лесов наблюдал, как рыцари высаживаются на берег со шведских кораблей, разбивают лагерь. И только представь себе, что Александра Ярославича в этот момент охватило бы нравственное терзание: вместно ли нападать исподтишка, вместно ли поднимать меч на спящих? – и пока он колеблется, пока растлевает свою волю этическими сомнениями, – противник соберёт в кулак силы и навалится всею массою.

– Но мы не…

– Мы сражаемся с варварами, Трофим, хотя бы они и происходили из культурнейших областей Востока и Запада. Гуманистам нечего делать на войне. Тот, кто проявляет слабость, проигрывает. А тот, кто проигрывает, погибает. Да, я осознаю, что я говорю жестокие вещи, Трофим, но весь мир вокруг нас жесток. Внутренний покой устанавливался не при демократии, которая не что иное как власть ничтожеств, но при сильной государственности, при твёрдой руке. Возможно, мы все погибнем. Я не знаю наверняка, буду ли завтра в это же время я вести с тобою светскую беседу, или же я повисну вместо украшения на фонаре в Александровском саду. Я знаю, что я безжалостен. Не только по отношению к друзьям и врагам, но и по отношению к тебе. Ты можешь ненавидеть меня. Я пойму. Однако настоящие офицеры всегда ставили своих сыновей на самых опасных участках. – Его голос дрогнул.

Он просительно, ласково смотрел на меня, и я с ясностью вспомнил события предпоследних дней: и как он в течение двух часов дал интервью сначала газете «Коммерсантъ-Daily», а затем «Чёрной сотне»; как он вёл потайственные переговоры с Администрацией Президента, с Воспитательным домом[3], с оккупационными властями рейхскомиссариата «Ост»; вспомнил и то, что его любимый внук, вроде бы… Колюнок (пошлость или нет? не могу решить) служит с полковником Рудиным в «Мёртвой голове».

– Не знал, что в ваш офицерский кодекс включено двурушничество, – непроизвольно вырвалось.

Генерал по-прежнему смотрел на меня, и я с внезапной жалостью ощутил, насколько он стар. Табачные веки, зернистое родимое пятно. Устал, бесконечно устал… Он точно окаменел, и только рука – машинально, нет ли? – всё дальше отклоняла рычаг против часовой стрелки. Нарастает грохот колёсных пар, злее шипение тоннельного эха. Дрезина мчалась быстрее, намного быстрее оговорённых двадцати в час!

Я уже упоминал, что она имела две пары фар: на передке, на корме. Краснов, когда включал их, зажёг все четыре, и потому прозрачно-жёлтые языки облизывали вслед за нами тюбинги, словно заметая следы. Я также упоминал, что на дрезине были установлены два широких сидения, развёрнутые друг против друга, и мы с казаком бок о бок на переднем, спиною к движению, глядели назад.

Генерал сбросил скорость. Качнуло влево; Шибанов едва не вывалился из тележки. Крутой поворот. Низкий шум, обволакивавший со всех сторон, справа от меня перестал раздаваться – белое пятно в партитуре тоннельной симфонии на миг обеззвучило целый фланг оркестрантов, когда наш тоннель вливался в другую подземную артерию.

Краснов перетормозил. Электрическое гудение тележки упало до свистящего шёпота. Мы двигались не быстрее человека, идущего быстрым шагом.

И прежде, чем что-либо осознать, я увидел, почувствовал, как волна страха катится от сидящего слева Шибанова, захлёстывает сердце – озноб.

В тоннеле, куда мы свернули (а есть ли выбор на железной дороге?), за спиною Краснова и потому невидимый для него, шагах в двадцати от нас, с-ст… стоял…

Готов поклясться, Шибанов не проронил ни слова, но я услышал, я прочитал его мысли:

«Тоннелепроходчик… Тот, кто оставил след…»

Это был человек без обуви, с невообразимыми лохмотьями вместо одежды, – будто обёрнутый паутиной; свет кормовых фар ослеплял его – глазные впадины сузились до двух чёрных щелей; пепельные волосы и серая кожа – их обладатель казался обсыпанным цементной пылью: долгие годы не появлялся на солнце.

Он безмолвно высился в проёме тоннеля, и в холодном взгляде я не ощущал ни злобы, ни любопытства. Мелькнула мысль, что впереди, по курсу дрезины, за моей спиной поджидает ещё одно такое же существо. Не в силах долее сдерживаться, мгновенно я мотнул головой, десятую долю секунды взирал по ходу передвижения – конечно же, ничего, ничего, ничего – и молниеносно вернулся в исходное положение в тот момент, когда Краснов начал прибавлять скорость. Языки света, стремительно удаляясь, выпустили фигуру Тоннелепроходчика. Будто щербатый рот, облизав невкусный кусок, выплюнул.

– Ну-тко? Василь, что такое с тобой? – Генерал не мог не обратить внимание.

– Туннель… это самое… давит, – мычал Шибанов.

– У него приступ клаустрофобии, – авторитетно поддержал я и тут же почувствовал его благодарственное прикосновение.

– Потерпите. Немного осталось. Повезло нам, что никого не встретили. – Краснов внимательно следил за моей реакцией. – В этих тоннелях много всего… попадается. Слышали о призрачных поездах? Напомните, чтобы рассказал как-нибудь.

Невозможно, чудовищно! Ведь не кто иной как я был их автором: я их изобразил, я измыслил их, почти поверил в собственную фантазию; приложил нечеловеческие усилия, убеждая других в её реальности, – вот результат: миражи зажили взаправдашней жизнью! Вспоминалась и странная – преувеличенно равнодушная, реакция Хадижат, когда излагал предание о поездах.

Неожиданно тоннель кончился; мы врезались в стену света.

– Станция «Стадион Народов». Конечная.

VIII

ПОЧТИ каждый метровокзал имеет перронный зал – мраморный сугроб между проталинами двух рельсовых линий; но та станция, где очутились мы, состояла из трёх путей – палочки буквы Ш, если представить в плане, обозначая белыми промежутками пару платформ. Тогда нижняя планка нашей шипящей согласной знаменовала бы двенадцать эскалаторов, которые должны были перевозить посетителей спортивного сооружения, давшего название подземному храму. В обычные дни пассажиры пользовались лишь левой платформой, составы передвигались только по первой и второй палочке; однако если на Стадионе Народов проходили состязания, литера Ш начинала дышать полной грудью: на третий путь подавались вагоны, чтобы сотни и тысячи, которые устремятся вниз после матча, не толпились, штурмуя электрички, на единственной платформе. Но кроме того, – носились маленькие, красные слухи, – во время спортивных праздников, когда следовало заполнить правительственную ложу, на третью линию прибывал аккумуляторный поезд, и внутри него находился Потрясатель Вселенной, по чьему волеизъявлению должны были возвести этот стадион (уже после войны): рассчитывали – если сложится – провести в столице Восточного полушария Олимпиаду.

Только вот не сложилось (разве я не упоминал раньше?), и Стадион Народов так и не был построен: расточительный проект, неподходящие почвы, плывуны; поэтому пассажирам станции не пришлось пользоваться дополнительной платформой, которая по сей день прозябает безлюдная, скудно освещённая. Хотя, может статься, над сутолокой и суетою, в лазурных небесах мозаик на потолке, призрачные футболисты охотятся за мячом и черноусый голкипер силится отклонить вражеское ядро, а чуть погодя нападающий, пробивая пенальти, разбегается, готовится вдарить, выбрасывает ногу, обтянутую чёрно-белой бутсой, и… и… рассекает воздух, промахивается на голом месте мимо клетчатой кочки, нелепо и странно-замедленно, словно во сне, – сбывшийся худший кошмар.

За несколько метров до устья тоннеля мы с Шибановым, как приказал Краснов, остались на узком карнизе, обнимавшем технические помещения. Восседая в одиночестве на дрезине, генерал казался слабым и незначительным, и особенно это впечатление усилилось, когда он катился по бесконечным покоям станции, – жалкая пародия на личный поезд Потрясателя Вселенной! Казак мелко перекрестил ему спину.

Мы остались вдвоём на границе темноты и света. Я безошибочно чувствовал, что прежняя Шибановская неприязнь ко мне сменилась чем-то иным. Бесспорно, я был свидетелем его ужаса перед Тоннелепроходчиком – подобное не забывается (не прощается?). Новые наши взаимоотношения напоминали, как мне думалось, сближение злоумышленников, связанных обагрённой кровью.

Свет метровокзала просачивался сквозь решётку филёнчатой дверцы – точно ловчую сеть разложили на бетонном полу.

– Для чего мы здесь? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Ты имеешь в виду, для чего ты здесь? Потому что для чего здесь я – мне прекрасно известно. – Достав ключ, Шибанов отомкнул дверь. Ну конечно, иначе и представить нельзя: у «Белой стрелы» всё заранее предусмотрено. – Как легко было раньше, – сумрачно шептал Шибанов. – Я был больше, чем его телохранитель… Больше, чем самый преданный соратник. Он, можно сказать, был мне почти что отец. А потом вдруг – ни спасибо ни бзднуть! – с неба свалился ты.

На платформе появляемся именно из неиспользуемого (крайне правого) тоннеля. Домыслы, мол-де третий путь на «Стадионе Народов» соединён с системой Д-6, ходили очень давно. Я припомнил, как в нашем уездном городе старательно изучал и небылицы и были о метрополитене, будто предчувствуя – когда-нибудь да понадобятся. В одном я не сомневался: ни в книгах, ни в обличительных статейках, ни на сетевых форумах – нигде о призрачных поездах не говорилось ни слова. Я был единоличным их автором, и закроем тему.

Впереди ощутилось оживление, и, к моему удивлению, мы вышли в толпу, какая бывала прежде на открытии выставки или ненавистного старому генералу арт-перфоманса (он всегда произносил это слово шутовски). Кажется, в старых книгах это называлось тусовка.

Никто не заметил нашего появления: взгляды прикованы к неторопливой дрезине Краснова. Разом оборвались непринуждённые светские разговоры, долю секунды балансировало гулкое безмолвие, а затем (чик-чирик!) – чьи-то робкие аплодисменты; подхватывают здесь и там – плотина оцепенения прорывается, волною заструились рукоплескания. Обеспеченная, благочинная публика прилила единым порывом на край платформы, толпясь, как простые смертные, как будничные пассажиры узловой станции в часы пик. Погромыхивая, по третьему пути генерал Краснов проезжает мимо живой стены, а через второй путь перекинуты изящные мостики в петербургском стиле, по которым перебегают последние несчастливцы – едва ли пробьются они сквозь сомкнутые ряды, едва ли дотянутся до кумира; ещё немного – и кажется, толпа перельётся с обрыва, точно стая леммингов при умопомрачении. Лишь осанистые буфетчики равнодушно взирали из алкогольных блиндажей на суету сует: обезличенные механические прислужники, вспомогательные персонажи пьесы, на минутку заглядывающие к нам, чтоб сказать: «Только что в кафешантане я совершенно случайно встретил вашего безвестно отсутствовавшего брата; он прибыл берлинским поездом и обещал заглянуть».

Упорядоченность то ли встречи, то ли тайного собрания поддерживал один офицерский корпус, выстроенный в дальнем конце платформы. Издали одинаковые чёрные фигуры напоминают ряды пешек на исполинской доске. Должно быть, станция закрыта для поездов и для непричастных. Оригинальная площадка для мероприятия, ничего не скажешь[4]. Я бросил взгляд на интервальные часы над рампой тоннеля. Тёмные прямоугольники. Не работают, жаль. Вспомнил, как сегодня утром показалось, будто их время очень странно передвигается.

Краснов взошёл на трибуну, сооружённую прямо над рельсовым полотном. Акционеры и функционеры, судовладельцы и домохозяева, столпы купечества и промышленники, латифундисты и горнозаводчики, поэты-верлибристы и художники-перфомансисты – внимали с напряжённым вниманием, кое-кто – не удержавшись от опасного желания снимать на камеры мобильников.

Я оставался вдалеке от политики, в глубоком тылу, где толпа уже была весьма разрежена и сноровистая команда телеоператоров монтировала камеру для съёмок высокой чёткости – значит, покажут в западных информационных сетях.

Шибанов перевёл дух, добыл из потайного кармана пачку новеньких казначейских билетов «Райффайзен-банка», развернулся – потопал к буфетной стойке. О чём вещал Краснов, я понимал с трудом. «Считаю вопросом первостепенной важности, – гремел он, – разрушить представление о том, будто наша судьба зависит от хода мировых событий. Наиболее существенным фактором национальной жизни является внутреннее благополучие народа и его духа. У нас это внутреннее благополучие оказалось подорвано ложными ценностями демократии и господством ничтожного числа тех, кто противостоит созидательному стремлению отдельного человека».

– О-о, привет-пока, Тро! Ты знаешь, твоё имя так приятно произносить!

Круто разворачиваюсь.

Хадижат.

«Защемило сердце», «перехватило дыхание». Как мало заключают в себе такие слова – схематические наброски многоцветного жизненного узора; как мало правдоподобны вычурные метафоры, так сложно говорящие о таком простом!

Ресницы словно тени, вырезанные ножницами из черной бумаги.

Я мысленно обозначал её буквой икс, я взял её за неизвестную величину. Зачем она подлаживалась ко мне? Ведь не из благодарности за несчастную туфельку, спасённую от зубов эскалатора! Под осторожными намёками, под неискренними комплиментами я угадывал внутреннюю несвободу; кто-то явно стоял позади этой девушки, кто-то неизмеримо более искушённый указывал и направлял. Отчётливо представлялось, будто мы с Хадижат были второстепенными участниками сложного многочленного уравнения.

– А… привет, да-да, да, привет-привет! – показалось на мгновение, что забыл, как её зовут (совсем никудышная память на имена!) и вот и опять сейчас придётся мямлить за идиота, говорить: «Слушай», «Эй», «Твоя красота совершенна».

– Я абсолютно уверена, – продолжала она, – такое имя было в одном старинном романе, кажется, Сорокина?

– Хадижат, вообще что здесь делаешь? Это опасное сборище! Тут сплошной экстремизм и полная… антиконституционность.

Хадижат презрительно повела угольками губ – а меня переполнила злобная радость: я нарочно умничал, я старался предстать перед ней с наихудшей стороны, чтобы дочиста выполоть ростки возможной симпатии ко мне. Потому что эти ростки все равно не станут сильным деревом с цветами, вызревающими в сочные сладостные плоды. Боишься, Фимочка, что придётся признать – ты не интересуешь таких женщин, как она? На всякий случай заранее отказываешься от своего счастья? Тебе никогда не стать победителем, Фимочка.

– О-ох, какой ты глупенький, Тро! Свобода собраний – признак настоящего демократического государства, так же как и существование легальной оппозиции. – Указывает не телеоператоров: – Мы специально сюда прибыли, чтобы заснять митинг. Представь, даже сиджи[5] добавлять не придётся.

Ах да – ведь она работает в Телекоммуникационном холдинге. Значит, со съёмочной группой? Почти кричу:

– Да неужели они допустят, чтоб генерала казали в коробке передач? Ведь он, он совсем не скрывает…

– Не боись, ещё и по Euronews выпустят, – пояснила Хадижат снисходительно. – Если повезёт, наш материал окажется в агентстве барона Рейтера уже сегодня вечером. Открой глаза! Этот митинг сигнализирует, что на построссийском пространстве, несмотря на трудности, интенсивно идут демократические процессы, а значит, деятельность Временного правительства может быть оценена положительно, с вытекающими гешефтами.

Я решительно не понимал, верит ли Хадижат собственным словам или попросту издевается надо мною.

– С другой стороны, в цивилизованном мире должны оценить реальность угрозы, исходящей от кучки ультраправых во главе с Красновым, – невозмутимо продолжала она. – И, если оценка будет правильной, финансирование рейхскомиссариата «Ост» возрастёт; кое-что просыплется и в карманы Временного правительства. Ты смеёшься? Ещё не всё. Мы расставим акценты. Монтируя материал, обратим внимание на то, что генерал пользуется широкой поддержкой финансовых и промышленных кругов, из чего тоже будут сделаны соответствующие выводы. Поскольку российский бизнес не приемлет общечеловеческих ценностей, а количество сотрудников-геев в средней компании меньше 10 %, следовательно, наша экономика не имеет права на существование. Ну как?

Я испытывал очень своеобразное беспокойство, когда она стояла вблизи: разбегались мысли (хотя ни на одной всё равно не смог бы сосредоточиться); сердцебиение участилось. Я опасался нечаянно прикоснуться к ней, но в то же время, глядя на её крепкую смуглую кисть руки, мне хотелось предпринять нечто такое, отчего бы ей стало больно. Доставляло злобное удовольствие представлять, как исказится это прекрасное лицо, как расширятся и закатятся миндалевидные глаза. Я желал только, чтобы она не переставала говорить; содержание оброненных ею фраз было мне глубоко безразлично.

Неожиданно с ослепительной ясностью – словно хлынули из темноты яркие лучи маяка – обрисовались разнообразные позывы и помышления, столь волновавшие до того. Показалось невозможным, неправдоподобным, чтобы я секунду назад почти вожделел Хадижат; я отшатнулся от неё. Ну конечно, она специально выбалтывала драгоценные сведения, специально откровенничала для Тро, рассчитывая усыпить его бдительность, подладиться, приладиться, выведать, в конце концов. Но что именно?

Огненный хлыст маяка соскользнул во мрак, продолжая описывать призрачную окружность. Я уже не мог утверждать наверное, самолично ли сочинил предание о призрачных поездах или же где-то узнал о них (где?!).

Издали громко позвали: «Ходи же!..»

Хадижат с неудовольствием оглянулась.

– Всё-то им самолично откалибруй, всё-то им укажи… Видишь ли, новая аппаратура! Ну, для неё-то и аккумуляторы нашли, и бензин для фургона. Так что прости-пока, Тро. – Быстрыми шагами вернулась к операторской группе.

Скоро все они разом нахлобучили необычого вида наушники (с громадными, плотно прилегающими раковинами). Хадижат издалека делала мне (как в театре, где жест всегда крупнее, чем в жизни) выразительные знаки. Отстанет ли хоть когда-нибудь? Право слово, это уже даже не забавляет! Я отвернулся.

Краснов по-прежнему вещал с трибуны, однако теперь его голос неимоверно усиливался, приобретая непоколебимую значимость, исходя отовсюду. Генерал не использовал традиционный микрофон или другие привычные акустические средства – напротив, голос негромок, нетороплив, раздаётся как будто внутри тебя: это сокровенные твои мысли, озвученные в самой простой и ясной формулировке, и нет нужды напрягать слух, искать смысл: голос обволакивает, проникает вовнутрь, одаривает бесконечным счастьем чистого знания. Чувствую, как пересыхает во рту, ощущение времени утрачивается; не успеваю уловить момент, когда речения Краснова перетекают в бормотание. Десятки фигурок, толпящиеся под ним, становятся похожими на изваяния, словно воздух вдруг сделался вязким и оковал их; и вслед за общим оцепенением перестали раздаваться и звуки: шарканье, когда переминаешься с ноги на ногу, шелест одежды, невнятный говор, покашливание – всё разнообразие этих естественных, трудноуловимых шумов сменилось безмолвием, абсолютным, полнейшим. И без того колоссальный зал раздвигается до вселенских просторов. Как откровение, в жуткой тишине льётся голос.

– Давным-давно, во времена юности человечества, всеми были приняты простые правила, неписаные нормативные акты поведения в стае. Первое и главнейшее – не убий. Не свобода личности или неприкосновенность жилища, но именно запрет на умерщвление людей, касавшийся, конечно, не всяких, а только членов своего племени. Потеря хотя бы одного соплеменника могла существенно ослабить общину или даже поставить её на грань выживания. Мужчины охотились, женщины поддерживали очаг, шаманы обеспечивали благорасположение стихий. Каждый исполнял предопределённую роль, каждая жизнь была по-своему полезна и ценна. Ты знал, что благополучие твоей семьи зависит не только от тебя, но и от сотоварища, который трудится бок о бок с тобой, и поэтому ты оберегал его, а тот платил тебе тем же.

Но примемся говорить далее, сравнениями и выводами осветим обстоятельства. В наши дни, когда общественное устройство столь усложнилось, возникли индивидуумы – и даже целые прослойки, профессии, – которые не только не приносят пользы, не только не слагают вместе с прочими всеобщее благополучие, но паразитируют на цивилизации, на общественных институтах; люди не просто малоценные или бесполезные, но враждебные всякому социуму: творцы виртуальных миров, торговцы иллюзиями, создающие взамен действительной жизни как бы ложное подобие, призрачную тень её, которая (постепенно, со временем) уплотняется, отнимая силы уверовавших. И отныне – тень отбрасывает предмет. В подобном теневом мире возникает своя экономика, если хотите, своя культура, и государственность, и партийная борьба, и политические технологии; но как бы ни отлаживался обман, как бы ни изощрялись людишки, пришедшие (добровольное, с полным осознанием) на службу виртуальной вселенной, – всё это остаётся не карикатурами даже, а топорными подделками под истинное существование.

Подождите же, мы ещё не закончили. Потеряв хоть одного рядового охотника, первобытная община столкнулась бы с возрастающими трудностями. Потеряв абсолютно всех мужчин-охотников, община погибла бы. Наоборот, если общество избавится от людей-паразитов, от фабрикантов иллюзий, то произойдёт повсеместное оздоровление и возврат на первоначальный – неизвращённый – путь. Следовательно, у нас появляется право на убийство, и Я передаю вам его.

Просвет, вспышка. Пройдя полный круг, луч маяка высветил меня. Ещё не вполне проснувшийся, оборачиваюсь: не выстаивает ли позади тот, кому вверено столь сомнительное дозволение?

Шибанов. Тусклые отблески на вороных доспехах. Закрытая бутылочка йогурта в шипастой руке. Надо же, незаметно вернулся. Бросаю невнятную фразу, уже хорошенько не помню, о чём. Он таращится на меня сквозь антибликовое покрытие опущенного забрала. Закупорился герметично. Не слышит? Опять говорю. Нечто вроде: «С часами неправильно, с часами неправильно…»

Он испуганно, недоверчиво приглядывается ко мне. Делает незаметное движение. Лицевые пластины шлема с шипением расходятся.

– Ты… не чувствуешь ничего? – суетливо спросил.

Оба глядим друг на друга, будто каждый – помешанный.

– Выходит, отец был прав. Трофим, ты единственный, кто смог услышать напутствие – и остаться… самим собой.

– Услышать что? – изумление моё неподдельно.

– Не знаю. Каждый слышит лишь то, что хочет услышать.

– Так это было наваждение? Гипноз?

Он подошёл вплотную. Свет играет на холодных стенках оранжевой бутылочки синтетического йогурта, и кажется, будто она помаргивает блестящими ресничками капель конденсата. Казак закрыл глаза, поморщился, точно болела голова.

– Ты недавно спрашивал, для чего ты здесь. А разве вся жизнь – не гипноз? Или самогипноз.

Усмехаюсь: видимо, когда он был в моём возрасте, то начитался разной пелевинщины – то, что прочтёшь в подростковых летах, запомнишь ярче всего.

Я неожиданно понимаю, что со мною шеф-повар обычно переговаривается на вполне обыденном языке, вовсе без диалектных словечек и диковинных ударений; должно быть, он использует казачий говор только при обращении к Краснову, неосознанно желая оживить у старика воспоминания станичной молодости.

– Пройдёт время, – слова приходят с усилием, – нам понадобится… то есть не нам, а вообще. Понадобится свидетель, очевидец; в общем – такой человек, который бы смог, сумел рассказать. Понимаешь? Всё рассказать. Правду. Вот как вот всё это было. Ну и отец думал, что ты…

Я не тотчас догадываюсь: отцом Шибанов называет Краснова.

– Короче! – вдруг оборвал резко. – На сегодня программа выполнена. Пошли наверх. Уезжаем домой.

Отчего у казака-шеф-повара испортилось настроение? Настырный щегол же этот малец!

– Что значит «наверх»? Мы, стало быть, на машине покатимся? Через улицы? Тогда чего ради было в Метро-2 соваться? Тоннелепроходчиков распугивать?

Казак одним пальцем откручивает крышку йогурта. Крышка шлёпается на гранитный пол, но Шибанов не замечает этого. Некоторое время смотрит на меня, словно колеблясь.

– М-м… видишь ли, одним словом, та дверь, через которую мы из квартиры в систему Д-6 просочились, – она, дверь, не обычная. В общем, это как льдины во время ледохода: они то сближаются так, что можно перепрыгнуть с одной на другую, то расходятся на десятки метров; но тонкость вся в том, что наша дверь пропускает в одном направлении. Тем же путём не вернуться назад.

– Нечто вроде односторонней мембраны? Или червоточина из книжки Кипа Торна?

Пластиковую бутыль йогурта он удерживает почти параллельно полу. Желтоватые капли, кишащие искусственно выращенными бифидобактериями, падают на мрамор.

– Да, правильно. И ещё. Когда заглядываешь туда, за порог – всяческое… мерещится. Улица там, с высоты… Или ещё что-нибудь. Jedem das Seine.

Неожиданно он свободной рукой стиснул моё запястье:

– Ты там ничего такого не разглядел?

Спокойно выдерживаю пристальный взгляд и боль:

– Нет.

Мы двинулись в направлении, противоположном тому, где уже сворачивала телеаппаратуру съёмочная группа из ТК-холдинга. Однако, Василий-то вовсе не такой неотёсанный. Как все, носит маску, мелькнуло.

Участники сходки расходились. Я украдкой поглядывал на козырей и тузов. Как странно: ожившие лица. Словно вовсе ничего не происходило. И, кажется, не один только Трофим Белоризцев мог перетерпеть красновское напутствие без гермошлема или наушников. Двое военных с голубыми шевронами, шедшие несколько впереди, удовлетворённо обменивались: «Ну как оно вам?» – «Посильней Дюссельдорфской речи, господин полковник». – «Да, правда, всё развивается, как мы и обговорили».

– А Тоннелепроходчик, – я вовремя спохватился; продолжение должно быть: «…заберёт нашу мотодрезину?»

Шибанов докончил йогурт, сплющил пустую бутылку и ответил сухо:

– Домой.

Впервые за много дней это слово для меня значило нечто большее, нежели просто квадрат жилой застройки на карте города.

IX

– КОГДА-ТО давно у меня брат, на три года младше меня. Ты знаешь, я его очень любила, а когда он ушёл, то я перестала носить платок. Я мало с кем вот так говорю, я обычно приказываю. У меня просторный, свой кабинет, и я тут совсем одна. В другом кабинете столы поставлены так, чтобы, входя, я видела рабочие места, мониторы у всех сотрудников, чем они занимаются.

Подняв телефонную трубку, не знал, что оцепенею, чуть только услышу этот низкий голос, – да и как вообще умудрилась позвонить, если ещё специально вписал ей неправильный номер? Хотя, впрочем, относительно последнего теперь был не вполне уверен; совсем наоборот, я и думал тогда лишь о том, как бы оставить в её блокноте верные цифры!

– Ну да, в твоей конторе вся мебель – довоенная IKEA. Раритет, миллионы, если продать. – У меня пересохло во рту, слова слетали с трудом.

– Так ты знаешь? Как странно, я знала, что ты это знаешь. Да, да. Ты рассказал интересную легенду – о призрачных поездах. И я тоже знаю одну. Я хочу тебе её рассказать. Ведь мне позволено разговаривать очень долго, пускай там у нас они думают, будто я разговариваю с бароном Майтенфелем!

– С ним лично – вряд ли. Это же из «Мастера и Маргариты». Литературный герой. Вернее, персонаж.

– Ах-ха, я всё перепутала, задумалась о тебе всё перепутала! Конечно, имела в виду барона Рейтера! Да, так вот, история.

И сквозь электрический ветер доносилось: мы снимали исторический сюжет, вероятно, помнишь, как ещё до войны реконструировали Большой театр, добавляли подземную парковку с техническими помещениями, – и когда начали раскапывать (то есть не мы, конечно, начали раскапывать, а мы приехали, как раз когда раскопали); когда демонтировали и углубились, то под зданием обнаружили тщательно установленные фугасы, мощности достаточной, чтобы все декорации взметнулись на воздух. Стали внедряться, выведывать и доискиваться. Подтвердился ещё один старый слух. Что, мол, будто бы в октябре 41-го, когда бои с вермахтом уже на подступах, было принято решение тайно заминировать важнейшие стратегические объекты и государственные учреждения, подготовить к уничтожению метрополитен. Лучшие взрывотехники скрытно установили радиоуправляемые бомбы под «Военторгом» и кинотеатром «Ударник», под гостиницей «Москва» и зданием Страхового общества – под десятками других наиважнейших домов. И если в помпезном строении новые власти устроят комендатуру (не позже того, как сапёры обследуют каждый закуток), то однажды, скажем, во время важного совещания, сквозь эфир устремится кодированный сигнал и завоёванный город содрогнётся от взрыва. Однако в декабре немцев отбросили, разрушать исторический центр не довелось. Но послушай дальше. – Она всё это столь подробно излагала, или я из сложенных плотной гармошкой кратких фраз раздвигал мгновенно панораму событий? – После окончания войны мины-ловушки вовсе не были обезврежены. Может быть, потому, что многие знающие премудрость погибли на фронте (как поговаривали, взрывчатка покоится в герметичных отсеках, при вскрытии которых автоматически произойдёт детонация; а кто кроме создателя в силах прикончить собственное творение?) – но возможно, вследствие начавшейся Cold War, к старым бомбам добавили ещё более совершенные. Неужели потрясатель вселенной, с его-то сверхчеловеческой прозорливостью, не предусмотрел и того маловероятного исхода, при котором красная империя проиграет и столица Восточного полушария будет захвачена? Неужели он отказался от могущественного оружия, способного разить сквозь ткань времени? Современные эксперты склонны предполагать, будто за три четверти века взрывчатка пришла в негодность. Мой младший брат хотел тоже всего только посмотреть, как взрослые подорвут что-то там у федералов.

И я со всею отчётливостью вспомнил, как однажды здесь, в доме Краснова, снял эту же телефонную трубку, но вместо надёжной непрерывности гудка был оглушён звуковыми волнами. Я различал уносящиеся обрывки чужих звонков, невесомые признания в любви, отчёты о биржевых котировках, плач, пение, стариный грохот пишущих машинок и шелесты телеграфных лент; меня вбросило в самую сердцевину полуденного мегаполиса, и жизни десятков, сотен, десяти миллионов людей благодаря случайному дефекту связи вобрались и спрессовались в один бесконечноголосый ор. – Хотя намеревался, по-моему, просто перебрякнуть погибшим родителям, то ли в новой суете забыв, что об этом теперь можно не думать, то ли подсознательно надеясь услышать их голоса. А если по ту сторону провода мой собеседник, например, болел гриппом, – то я очень боялся вдохнуть инфекцию вместе со звуками из мембраны трубки.

– С кем это он так долго, – начал ворчать на кухне Шибанов, и я, прикрывая ладонью губы, спросил, дабы честно прекратить разговор, услышав неизбежное «нет», «работа», «потом», «ой-ты-знаешь-моей-канарейке-откусил-хвост-Годзилла»:

– Хадижат, может быть… мы можем сегодня… э-э… встретиться?

X

КРАСНОВ спросил, куда я засобирался.

– Гулять.

– А то дак всё дома сидел.

– Вы же знаете, готовился к собеседованию. – С каких пор стал с такой легкостью врать? Готовился к собеседованию. Будущий театральный критик. Хм. Удобная творческая работа, да, Фимочка? Ты же очень-очень начитанный. Тебе не надо «готовиться», ты готовый мастер красивого слова, златоуст, изящное художественное вылетает из твоих уст, как из почитаемых тобою текстов литературного энтомолога. Друг мой Фима, не говори красиво… Ах, сколько туманных слов, дышащих сиренью и перламутром. А как блистают доспехи воинов, сходящихся в лучах полуденного солнца! И как легко, Фимочка, ты одерживаешь победу в битвах, разворачивающихся в твоем пылком воображении.

– Подожди-ка, – никак не отстанет Краснов. – Ты же мне книгу должен был принести. В магазин «Русское зарубежье» заглядывал?

– Я с утра в лавку Сытина заходил. На улице 1812 года.

Книги давно были цифровыми, виртуальными, на электронной бумаге, все немногие новоизданные бумажные стали дорогущими, продавались в подарочных магазинах в Новинском пассаже. Но старый генерал требовал прежних – их ветхие остатки распродавались в букинистических лавках.

– Иван Солоневич, «Россия в концлагере», – нетерпелив генерал. – Ты раздобыл или нет? И ещё у него одно сочинение было: «Диктатура импотентов».

– Да, я как раз сегодня с утра заходил.

– И как там по городу? Уже ориентируешься? – он ласково улыбнулся.

Из платяного шкафа я извлёк ранец. Две ребристые клавиши замка, нажатые, выскользнули из-под металлических скобочек. Откинулся, треща разъединяемой липучкой, капюшон крышки. Старый рюкзак напоминал потерявший форму желудок последней стадии ожирения. Древние букинистические издания, изодранные, с подклеенными корешками, производили впечатление полупереваренной пищи. И посреди этой интеллектуальной похлёбки, в складке между тканевыми перегородками, затерялся прежний коричнево-красный паспорт, который превращал меня в подобие человека, а не отчипованную единицу стада – как и Краснов, я ненавидел нынешний штрих-код в прозрачном кармашке, позволявший при необходимости сканировать горожан в потоке.

«Россия в концлагере» находилась в потайном отделении.

– Сколько я тебе должен, Трофим? – невзначай спросил Краснов, когда я предъявил книгу.

Он был многоопытным тактиком. Я принялся теребить рукав, который никак не желал обнажать запястье с часами. Потом переложил паспорт во внутренний карман жилетки. Долго на ощупь ловил петелькой пуговицу.

– Тридцать пять оккупационных марок.

Он протянул пятьдесят.

Ну ладно, Трофим, не подкуп, в конце концов! Издание действительно малотиражное, дорогое. Родившись в начале двухтысячных, я застал осенний излёт непродолжительного периода бесцензурья, когда ни с того ни с сего, словно предчувствуя похолодание, зачинали печатание всего подряд: от Баркова до Борхеса и от теософских трактатов до конспирологических детективов Трофима Роцкого (тёзка!). Разумеется, в полумиллионном Буюк-Ипак-Йули, где мы сперва проживали с родителями, можно было достать (в одной из двух книжных лавок) одни лишь «Коаны» – сборник стихотворных и прозаических изречений Президента Республики; а в уездном русском городе, куда позже перебрались, книготорговые сети проявляли странную избирательность в отношении к… – отвлекаюсь.

Часы показывали 4½ дня. Оконце календаря остановилось на 15 мая. Среда. Как и в 1935 году, вспомнил я, надо же, совпадение: день недели, приходившийся на дату пуска метрополитена. Я когда-то специально промотал календы почти на век назад – не мог же Лазарь Каганович открыть метро, названное в его честь, в заурядный Передельник или в пьянчугу-Развратницу? Нет, этапное событие должно иметь отблеск мистичности: Воскресенье или Шабат (начать работу, когда работать нельзя: парадокс вполне по-большевистски). Так ведь нет: среда.

Шибанов, с увлечением читавший замасленного Умберто Эко (ни с чем не спутаю оформление обложек издательства «Симпозиум»), крикнул на прощание:

– Розенкранц был розенкрейцером – это уж ясней некуда!

Благополучно выбравшись из большого дома в 1-м Сыромятническом, я двинулся пешком к Чистым Прудам, где было условлено встретиться.

XI

– О-О, привет-пока, братишка! – тот же хрипловатый голос.

На Хадижат кофточка с надписью, выложенной стразами: «Please notice my eyes are a little higher».

Мы сели на лавочку на берегу. Текли в воде облака – мимолётные, лёгкие, и когда они перекрывали солнце, виднелись контуры лучей.

– Помню фильтрационный лагерь в Долгопрудном, – спокойно, почти сонно говорила Хадижат. – Нас тогда, как баранов, загнали в эллинг для дирижабля. Там три или четыре построили, когда «Люфтганза» открыла трансконтинентальные рейсы. И все были набиты бойцами проигравшей армии. Представь такой ангар длиной метров триста, как дебаркадер на Киевском вокзале, высотой с десятиэтажный дом. Федералам никак не пакостили, после проверки личности отпускали; вот правда, если кто из «Белой стрелы» (у них были списки; откуда бы, интересно знать, у них были списки?) – ну что ж, уводили… куда-то в другое место. Больше не видела никого из тех.

И так же обыденно, как положила бы сигарету в пепельницу, она положила голову на моё плечо.

– Ты похож на моего младшего брата.

Я не стал спрашивать, что с ним стало.

Синяя бездна неба дрожала в обмежованном Чистом Пруду, и как облака, плыли комочки мусора.

Даже она была там. С бойцами. Даже она, девчонка. Всё верно. В то время как я тогда не пошёл с остальными, хотя добровольцами отправлялись и физически слабее меня. Всё совершенно верно. Ничего не стоило прибавить год до совершеннолетия (особенно с моим апокалипсическим басом и не средним ростом). Всё верно: это был долг гражданина, долг честного человека. И если бы это в действительности принесло пользу, я ни секунды не колебался бы. Нет, нет же, не думаете же вы, что я трус, что я сынтеллигентничал, что я струсил, – а правильно, так ведь оно и есть! Но с другой стороны, как же быть, если с самого раннего детства я наблюдал неспешное угасание наших жизненных сил; я вполне понимал (каждый страшился признаться в этом): ещё два, три поколения – и от нас не останется ничего, мы утонем в потоке иноплеменных. Страшись, о рать иноплеменных, России двинулись сыны, – Пушкин, стихотворение, 1815 год, «Воспоминание в Царском селе» называется, ах, как же я мог забыть? – да я знаю, что за один уже этот абзац меня назовут русским фашистом, – но я знаю, на что иду: facio, feci, factum, facĕre – всё это звенья одной цепи! А впрочем, не то. Мы работали, спали, ходили на бизнес-ланчи, смотрели телевизионные шоу исключительно по привычке, – вот как потребляют сигареты и спиртное, чтобы механическими бессмысленными действами укрепить иллюзию постоянства. (РЕД-ОР: небх-мо сделать что-л с этими ебанистическими мнлгами, граф Толстой, б… (нрзб).)

Я осязал её со всей полнотой грубой чувственности; странно и, как вообще она могла терпеть мои тщедушные прикосновения, мои запах (у Краснова отключили воду – не принимал душ на сегодня), мои фурункулы, которые ещё более воспаляются на такой жаре.

– А мне нравится, когда меня ласкают, люблю, когда мне делают приятно, – вполголоса произнесла Хадижат.

Вспомнив недавно слышанные кавалерийские поучения Шибанова, глуповато спросил её – хозяйку съёмочных групп, и глубоких вырезов, и карточного счёта в оккупационном «Райффайзен-банка»:

– У тебя есть… кто-нибудь?

Сразу почувствовал себя крупнейшим идиотом; ведь как-то никогда ранее не обращал внимания на девушек, и они на меня; ну а тут вдруг вот – нате.

– А ещё люблю одно стихотворение, – не ответив на мой идиотский вопрос, она улыбается, жмурясь на солнце. – Ты хочешь, специально ради тебя прочитаю его наизусть?

Я хотел. Она была прекрасна, когда она говорила, когда сидела неподвижно и когда двигалась. Она вдохновенно зачитывала:

Я был там, в страшной битве,

я стоял над Непрядвой,

и в тот день я увидел,

как во сне, эти пряди.

О, Божественный облик, –

знаешь, что это было? –

предо мной предстал проблеск

Лика Девы Марии.

– Это что, – фыркаю, – пародия на Александра Блока?

– Да нет. Хмаров написал.

Напряжённо и ревниво стал соображать, когда и при каких обстоятельствах слышал эту мягкую фамилию – Хмаров; и за компанию с ним привязчиво мне вспоминался один моложавый полковник с похожим двусложным наименованием, – да что же, опять забыл! У него были холодные глаза.

– Слушай, – предложила Хадижат, – а пойдём в кафе?

Подумал о ближайшем «Кофе-Хаосе», но она возразила:

– Нет, нет, тут есть одно хорошее, называется «Хата», надо на метро ехать.

Мы направились к павильону станции «Покровские ворота». Величественный вестибюль располагался на противоположной оконечности Пруда – в том месте, где трамвайные линии, пробежав каждая по своему бережку, сливались в единое двупутное полотно.

– Кстати, там как раз будет один мой хороший друг, он тоже очень хотел бы с тобой познакомиться.

Я не обратил внимания на её слова и пошёл за нею куда бы ни указала.

Навстречу попадались группки солдат с голубыми нашивками. Когда они проходили мимо нас, долетали осколки разговоров (поскольку всякий считает, что если собеседник в шаге от тебя слышит отлично, то в двух шагах не различимо уже ничего), и с болезненным напряжением я ловил в их речи ругательства, произносимые не в исступлении гнева, не наедине с коллегами во время промысла, а просто и обыденно, как давно стёршееся, уже не признаваемое богохульным слово.

Неожиданно я обнаружил, что мы со Хадижат ведём – уже довольно давно – разговор; до высоких дверей метропавильона оставалось примерно пятьдесят шагов: извилистый переход между заколоченными ларьками, лотками, кабинками туалетов – синее на голубом.

Глядя на них, ощутил спазмы желудка. Я так давно не ел. Я не ел по-настоящему с тех самых пор, как не стало родителей. Чтобы не было тоскливо, я не думаю о них. И если бы кто-то спросил, что с ними стало, как все случилось, я искренне ответил бы, что не знаю.

– Да вот где-то здесь он, тот самый дом, – говорил, с усилием продолжая беседу, начала которой не помнил.

– Пожалуйста, расскажи мне о нё-ом! Правда, Тро!

…А может быть, она говорит совсем не наигранно; может быть, она такая по-настоящему?..

Уже привычно я стал собирать разрозненное.

На тихом бульваре, в шелесте тополей, стоит двухцветный двухэтажный особнячок, в каких помещаются посольства банкирских республик. Неразличимая, стёршаяся надпись вывески. Небольшой, чистенький, почти игрушечный домик. И в нём, на подземном этаже, есть серая комната, уставленная стеллажами картотеки. Подобно пчелиным сотам, громоздятся от потолка до пола ячейки. В желтоватых конвертах хранятся тонкие алюминиевые пластинки размером с ладонь, с вереницей отверстий в диаметр вязальной спицы, – словно трафарет для рисования созвездий. Когда случается надобность, то служители достают перфокарту из конверта и вставляют в прорезь вычислительного агрегата. Как граммофон иглою водит по пластинке, так машина принимается ощупывать поверхность карточки подвижными, похожими на безмускульные лапки паука, иголочками. Расположение всякого отверстия соотнесено с определённой областью данных. Из чрева машины, как лента телеграфа, струится змейка, на которой написаны имя, фамилия, время и место рождения, антропометрические характеристики, – написана вся жизнь. Едва появляется на свет младенец, сразу же закладывается в аппарат чистая карточка, раскалённые добела стержни пробивают первые отверстия; и человек теперь до самой смерти не вырвется из подземной комнаты. Все интересы, стремления, черты характера, все фобии и тайные желания фиксируются на перфокарте; каждое слово, каждый поступок печатается в вечности. Время от времени со второго этажа пневмопочтой спускаются приказания, и через несколько часов или дней в чьих-то судьбах прозвенят перемены: вот эта женщина сделается модной писательницей; а вот этому программисту компания «Майкрософт» предложит подписать контракт; вот этот ветеран войны умрёт во сне; а вот той журналистке предложат вести колонку в «Зе Нью Таймс». Но сколько бы ты ни искал, сколько бы ни бродил в районе Чистых Прудов, ты никогда не найдёшь двухцветный двухэтажный дом; разве что изредка, заблудившись в бесконечных безлюдных переулках, – безлюдных, безмашинных всегда, в будни или выходные, – можно неожиданно выйти к Прудам и увидеть мельком его; или ещё в трамвае, вечером, сидя у окна и глядя сквозь своё отражение, заметить вереницу холодных освещённых окон, туманное облако света у прутьев решётки – и пропустить мёртвый дом через себя, а потом – вниз, без остановок и перекрёстков, до Павелецкого вокзала, и дальше по рельсам, на её родину, в Хасавюрт.

– Ты говорила, твой младший брат погиб из-за этой войны? – спросил я тем же тоном.

– Не говорила.

Я вздрогнул. Вот сейчас обидится, развернётся, уйдёт, и… И что? Ничего. Жизнь кончена.

– А может, и говорила. Не важно. В любом случае, ты взял и догадался, – с неестественной для предмета нашего разговора теплотой сказала она. – Мой смышлёный Тро!

– Почему же ты – в ТК-холдинге? – надо было пользоваться её расположением. – Почему работаешь на них?

– Жизнь продолжается, – ответила лёгким голосом.

Чересчур лёгким?

– Братишка, а что ты предлагаешь – взрывать мосты и тоннели? Защищать? Как эти там, партизаны, из книжки для пионеров? – Словно извиняясь, она взяла меня под руку; мне пришлось собрать всё умение, чтобы уследить, о чём она болтает. – …Читала такие книжки – от прабабки остались. Ха-ха, защищать. Кого? Что? Пушкина? Эгей!.. – закричала она, взмахнув свободной рукой, – люди! Собираем стотысячный митинг! За Пушкина! – и тут же вернулась к серьёзному тону. – Ни-че-го не осталось.

– Да, – согласился я. О, какой же ты малодушный, Фимочка! – Поздно. Наша страна неотвратимо исчезает, разваливается на обломки, и с этим ничего не поделать, как с энергетическим кризисом. Наше исчезновение – лишь вопрос времени.

– Пожалуй. Но иногда думаю, – Хадижат осторожно, заговорщески понизила голос. – А вдруг есть где-то герой, смельчак?

Ну вот, Фимочка, камень в твой огород.

Я отвёл взгляд, сделал вид, что слова Хадижат не содержали намёка.

Над огненной щелью на горизонте плыли завтрашние облака.

– Откуда им взяться, героям? – ответил преувеличенно возмущённым тоном и отпустил её руку (пусть не думает, будто от неё завишу). – Не те времена, не те нравы. Героев теперь только в метро можно обнаружить – из камня и бронзы. Или на смальтовой мозаике.

XII

МЫ спустились под землю. Я прошёл Бесконечным Билетом.

Состояние крайнего нервного напряжения, – хотя желудочные боли не повторялись боле, – исказило оптику восприятия. Показалось, что башенки турникета сейчас сомкнут сочленённые заграждения, изломают моё хрупкое, нежное тело; что оранжевые зрачки фотореле пронзят незаметными икс-лучами, вызывая мутации хромосом. Показалось, шершавая ступенька эскалатора, набирая и набирая скорость, рухнет вниз, в наклонный ход бездны.

Хадижат, кажется, разговаривала со мной. Не знаю. Не слышал.

Хоть как-то отвлечься – смотрел на рекламные щиты, висящие в эскалаторном колодце. Но что-то странное увидал: вместо изящных надписей, вместо призывно выгнутых обнажённых тел – вбитые в стены крепёжные скобы да прямоугольники тёмно-серого налёта. Словно рекламные эти щиты показали истинную свою сущность – бесцветный прах; словно концентрированная злоба воспламенила и сожгла их. Конечно, можно было найти рациональное объяснение: пыль и грязь долгое время скапливались под навешенными панелями. Я подумал: видимо, оккупанты сняли щиты. Повесят, наверное, какую-нибудь социальную рекламу. «Зоолюбие – выбор свободных», или нечто вроде.

Шибанов ещё говорил, ходят слухи, что они теперь закроют метро, на что я возражал, что и надо же доставлять с окраин к месту работы рабочих, потому что…

Вновь кольнуло в желудке; и опять интервальные часы над рампой тоннеля, как показалось, идут несколько необычно. В чём же именно состояла странность, я так и не смог понять: мы находились слишком вдалеке от них.

Платформа была полна. В пять-шесть рядов толпились у пропасти железнодорожного полотна – бесконечная живая стена, утомительное однообразие; шатались бесформенные пятна просветов, наполненные той же людской мешаниной. Увеличенные интервалы поездов. Из тоннеля обдало липким ветром. Где-то там, в глубине, в темноте, чувствовалось движение, поток воздуха перед могучей массой, заметная еле вибрация. Люди подобрались ещё ближе, ужали промежутки между собою до толщины ткани. Ветер шевельнул волосы. Из тоннеля вывалился поезд – размытая стена пронеслась перед нами; за стёклами человеческий ветер, словно круговорот фигур карусели. Состав был полон. Состав был набит. Состав набит был. Я бы мог, вытянув руку, дотронуться до его синей стены – более далёкой, чем пойманные мечты: достаток, довольство, известность; я оглянулся – тесные шеренги властвовали позади, и мы не сумеем отсюда вырваться, даже если вдруг захотим. Те немногие, кто выходил на этой станции – из каждых дверей по два или три всего, – рванулись было к монолитной стене, но сдали, захлебнулись, разбились. Поток вмял в салон их обратно, где так уже было, что невозможным кажется присутствие хоть кого-то ещё; но мощнейший пресс человеческой массы трамбовал и трамбовал пассажиров. Женщина, расталкивая, хватаясь за воздух, дико кричала: «Сволочи! Выйти дайте!!!» Заревели по громкой связи: «Посадка окончена! Не держите двери!» – двери стали смыкаться, резиновые уплотнители стискивали последних; наконец жутко, с предсмертным всхлипом, сошлись. За стёклами – распластанные в неестественных, как у разбившихся насмерть, позах. Теперь и мы с Хадижат в переднем ряду. Виден каждый скол краски, каждая царапинка на металле. Со вздохом облегчения состав тронулся, в вагонах качнулись. Быстрей и быстрее текла стена. Колёса взгремели на стыках. Стучались в мозг, в душу, в душу. Чем быстрее неслись, тем чаще падали эти громыхания, пока не слились в один молот, раздробляющий череп. Я чувствовал движение состава всей кожею; кадрами плёнки неслись широкие окна; и половодье людей, сомкнутые кирпичи лиц – всё стало полупрозрачным, смазанным, как если бы в бесконечных вариациях повторялось одно и то же лицо. Десятки взглядов дотрагивались меня, чтобы тут же истаять. А все их желания, все их превратности тоже казались полупрозрачными, иллюзорными. И словно бы в потоке обличий я узнавал давно ставших призрачными друзей, родственников, родителей – где это? когда? Малейшее головокружение, наскок задних рядов – и швырнёт к жёлтым и синим пятнам. Боялся, что на хвостовом вагоне зеркало заднего обзора сшибёт голову. Пронеслось.

Они подталкивали меня к пропасти.

Только сейчас я почувствовал, что держу Хадижат за руку.

Ветер лизнул разгорячённые щёки. Новый состав подлетел. Внутри только золотой свет. Надо же – почти пустой.

Пожилая женщина безнадёжно уговаривала: «Ой, ребятушки, только уж не толпитесь! Все сядем, только не толпитесь-та, родненькие…»

Створки дверей разъехались – многие сотни ринулись к золотому свету; передних швырнули вовнутрь, как швыряют на сковороду шматок мяса. Трое, четверо толкались в дверях, друг дружке войти мешая, шатались из стороны в сторону – пьяненький Змей Горыныч; вползали, вваливались и чуть не падали на пол, нелепо размахивая руками.

Я втащил Хадижат в вагон.

– Ты такой сильный, – сказала.

В школе на уроках физкультуры я не мог подтянуться более двух раз. Родители (кто из них, почему-то уже не помню, а может быть, оба сразу) пеняли, что мне нужно поменьше книжек, побольше спорта. И я всякий раз, – а такой разговор заходил почти каждую пятницу, – хитроумно переводил тему на другое. Она, видимо, и об этом знает. Зачем издеваться так? Мне стало неприятно.

XIII

СО страшным грохотом неслись по трубам вагоны, освещённые тускло; противные липкие поручни хватались за наши руки. В чёрных пропастях окон тряслись размытые полосы темноты; казалось, вибрация колёсных пар доходит до земных недр, возмущая магму. Кольцевыми тоннелями, в сердце города, неслись равномерно и однообразно составы. Увеличивая амплитуду с каждым циклом резонанса, взрастая интерференцией, губительный инфразвук измельчал почву, подтачивал фундаменты зданий, искажал помыслы пассажиров.

На станции «Площадь Революции» в вагон забрела женщина в бесформенном серо-синем балахоне, с собранными в хвост иссиня-чёрными волосами; чертами смуглого лица напоминала героиню какой-то индийской фильмы, однако улыбка, манера движений, одежда – всё порождало как бы смутное отвращение; вдобавок на ней был повязан грязный оранжевый шарф с вышитыми словами: «Дари детям тепло».

Из хозяйственной сумки женщина достала пяток игрушек: вёрткие, озорные механические щенята с мигающими глазами-лампочками; она бросила их на пол, заговорила в грохоте, видимо, призывая купить, и заводные собачки поползли в разные стороны. Один щенок, словно смертельно раненый, ковыляя, припадая на перебитые лапы, приближался ко мне. Он жалобно моргал изумрудными глазами, вилял хвостиком. Я почти слышал его предсмертные хрипы. Жалость пронзила меня. Каменное сердце не содрогнулось бы при виде умирающего щенка.

Рядом со мною малыш, державший в руке чёрный воздушный шарик, стал тормошить маму, указывая на игрушку. Мать отрицательно качала головой. Нет, нет и нет. Сын сжал руки в кулачки, зареветь готовясь.

Я поразился нечеловеческой прозорливости кочевников: они при любом режиме будут существовать, и при оккупантах, и при всех-всех. Механического щенка подарят ребёнку, он будет тешиться новой игрушкой, а в это время, где-нибудь далеко, чужая старая женщина, держа в руках брата милой собачки, примется медленно, в час по капельке, высасывать из ребёнка жизнь. Они выбирают жертвами детей: у тех быстро восстанавливаются силы. Родители станут недоумевать, отчего сыночек часто капризничает, часто болеет, постоянно простужается, отчего посинели и плохо растут ногти; и если пытаются отнять у него электрического щеночка, то впадает в истерику и требует вернуть… Лишь много после, когда останется оболочка от человека, чужая старая женщина наконец-то отпустит его, остановится бесконечный завод собачки, но будет уже много новых жертв. И я позавидовал неиссякаемой внутренней энергии, которая тысячи лет спасала их этнос от ассимиляции. О, если бы выделить из крови пассионарный фермент, если бы впрыснуть его в жилы умирающей нации, – многое можно свершить.

XIV

– НУ вот, здесь тебя ожидает один мой хороший друг. Он хотел встретиться с тобой.

– Для чего?

Она, кажется, уже говорила раньше о своём каком-то приятеле, и называла его по имени, но запомнилась одна только фамилия: Хмаров. У меня плохая память на имена.

– Ну, не знаю, беседовать с тобой по-серьёзному, как старший брат с меньшим. Знаешь, он очень хорошо к тебе относится! По-моему, он читал твои театральные рецензии. Вот и хочет их, видимо, отрецензировать.

Опять издевается?

Мы вошли в кафе «Хата». Миновали веранду под соломенной крышей. Хадижат пояснила: держатели заведения выписали специалистов из дома-музея Александра Твардовского, которые владели искусством травяной кровли (как, собственно, в здании-образце). У коричневых стропил, в проволочных корытцах, – глиняные горшки с подлинными цветами. Столы и стулья массивные, грубо сколоченные, со щелями толщиной в палец. Твардовский. Тот, где Василий Теркин? Герои, кругом герои. Сколько же их было в нашей стране? И куда исчезло их семя? Передаётся ли героизм по наследству? Может, в результате вспышек на солнце или целенаправленного облучения в российской нации (незаметно скатываюсь в красновский, прости господи, дискурс) выхолощен ген отваги? Или исподволь, незаметной селекцией выращен тип нетребовательных женщин, переставших мечтать о лётчиках и моряках?

Я замер, увидев того, кто ждал нас.

Лет около двадцати пяти. С приятнейшими голубыми глазами и волевым подбородком. С безупречно уложенными светлыми волосами и легкокрылым носом замечательной прямизны. Одет в светло-серый костюм-тройку с пуговицами в виде крестовой шляпки шурупа.

– Это Хмаров, – шепнула Хадижат. – Очень просил, чтобы я привела тебя. Давай познакомлю вас: ты его совсем не знаешь.

Но это было не так.

Нет, и совсем не так: Хмарова я знал очень хорошо, хотя в лицо до сегодняшнего утра ни разу не видел.

Интернет-пользователь с его именем писал дивные миниатюры для «Эмигрантского слова»[6] в стиле того или иного поэта. Копировал ритмику, палитру метафор, мелодию рифмы, тематику, тон. В особенности запомнилось, например, подражание сентименталисту Ивану Дмитриеву (это стихотворение когда-то я распечатал и незаметно выучил наизусть, в шестнадцать лет подобные фокусы даются легко):

Какъ прiятственно порхаетъ

Эфемерный мотылёкъ:

Между вѣтками летаетъ,

Мнитъ, что смѣртный часъ далёкъ.

Но напрасно ликованье!

Ахъ! исчезнетъ мотылёкъ!

Вотъ ужъ видится блистанье,

Лампы свѣтъ на стѣны лёгъ;

Подлетелъ дитя эфира

Къ обманувшему огню;

Всполыхнулъ… Умолкни, лира!

Ночь не перейдётъ ко дню!

Думаю, автор поставил задачей подделать всех сочинителей, какие ни появлялись в истории литератур; и это у него получалось легко, и это выходило у него остроумно. Однако его, его собственных стихов я нигде не видел, и вряд ли Хмаров их вообще создавал. Подделаться, написать похоже, разгадать систему художественных приёмов и существо чьего-либо стиля – на такое он был великий мастер.

Я тоже писал в «Эмигрантское слово», и с истечением времени вдруг стал замечать, что всякая мысль моя, всякий табун идей отловлен и перекован изощрённым пером Хмарова; что все утончённые, вкусно написанные рассказы его – появляются только для опровержения моих невеликих умствований. Я не мог возразить, полемизировать с ним, потому что противоречить этому Иксу означало противоречить самому себе. – Но не правда ли, ты только этим и занимаешься всё время? – Но, возможно, стихи и проза Хмарова были только изящная игра формы, бесконечно вставляемые друг в друга матрёшки и более ничего? Ты, Фимочка, ненаглядный мой, мой самолюбивый, может, это ты сам вообразил, будто нужен кому-то и тебя, твои убогие мысли воспринимает всерьёз кто-то? – Но ведь я что-то нашёл в многомерных лабиринтах визави? – А если он с таким расчётом и создавал, чтобы взаимодействие читательской личности с хитросплетениями текста ещё усиливало иллюзию?

Или вот, например, его стихотворная пародия на забытого нобелевского лауреата:

В Аттике часто соседствуют лето и осень:

зелень оливок, седые развалины. Помнится, Осип

Эмильевич употреблял слово «эллинский»

часто и иногда неуместно. За порослью вереска

скрыты развалины, портики, статуи, амфитеатры,

лестницы, фризы, волюты. Поставить Менандрову

трагикомедию (третьего века до Рождества) – это проще,

нежели восстановить все до корня сгоревшие рощи.

Осень и лето – как эпос и лирика. Лето и осень

ткут покрывало загара, – точь-в-точь две бесстрастные Парки.

Привкус Эллады лелеют в себе царскосельские парки:

В них от души отдыхал ленинградский мальчишка Иосиф…

Дальше не помню. Как говорили в старину, грустный смайл.

Однако не помутился ли я рассудком, читая в продолжение года хмаровские заметки в распроклятой виртуальной газете и выискивая там собственное отражение?

Может быть, постоянная боязнь потерять паспорт, напряжённые раздумывания о том, как спасти Россию и раздобыть хоть немного денег – наконец таки доконали меня? Жаль, не родился в Рабочей Слободке: глядишь, был бы крепче. Да, может быть, может быть.

Ах, оставь, дружок Фимочка, довольно уж интересничать! Думаешь, я не знаю, что ты только хочешь создать иллюзию своей наполненности, на жалость надавливаешь, – смешно!

Но, как бы то ни было, я за это время научился смотреть в глубь стилистики Хмарова, счищать налёт мимикрии с его текстологической гримасы. И когда увидел этого человека за столиком «Хаты», то по привычке отправился дальше поверхности, дальше лицá: к той неизменной сути, что нельзя скрыть никаким гримом.

Я распознал его.

Это был тот самый, ну тот, весь такой белокуренький, в белой трикотажной рубашке, который сегодня, в трамвае, когда оккупанты…

Но каким образом он оказался за мной, в одном вагоне со мной, рядом со мной, позади меня, – чуть не на соседнем сиденье? И каким образом Хадижат… Странные, странные совпадения и встречи. Нарочно что ли окружают? Впрочем, сколько сейчас в городе осталось, милиона три? Большая деревня. Что им всем нужно от меня? Ведь я – никто, от меня никакого проку.

– Что-нибудь желаете? – С записной книжкой (изящной, не больше ладони, с кожаным с золотым тиснением переплётом и страницами в виде пластинок из искусственной слоновой кости, с которых записи легко стирались ластиком, и с карандашиком, подвешенным на серебряной цепочке, – закрываю скобки), – стало быть, с записной книжкой, в какие раньше на балу заносили барышни имена кавалеров (такой блокнотик носил название: агенда), и с белозубой улыбкою подошла официантка. Иносказательным покашливанием Хадижат намекнула, что Хмаров расплатится за всё.

– …И ещё принесите квасу, пол-литра zum Fass[7], – приказывал он. – Да? Каждому. Э, только не сегодня, благодарю, алкоголь не надо. Ведь мы должны сохранять ясный ум ввиду предстоящих… мероприятий.

XV

БЕСЕДОВАЛИ о повседневных делах, ресторанном прейскуранте цен и погоде. Мне очень тяжело сходиться с людьми, но Хмарова я как будто знал с очень давних времён, целое мгновение. Вот так же и с моим отцом часами разговаривали, небрежно меняя темы, – вы знаете спиральные витки подобных диалогов: «А помнишь, вот в этой книге…» – «А помнишь, вот тот писатель…» – когда, по бесконечной цепи ассоциаций, приходят в конце концов к тому самому писателю и к той самой книге, с которых и завязалась беседа.

Я восторгался элоквенцией Хмарова, его одарённостью и широтою ума; я упивался его тембром голоса, богатством интонаций и филигранью речей. С какою лёгкостью фланировали мы по галереям искусства, обсуждая нюансы характеров и идей, бесконечно далёкие для Хадижат, Шибанова или даже Краснова! Порой забывался и чуть было не говорил ему: «папочка» (всегда называл так отца, – наедине конечно, без матери).

Я заметил, что Хмаров, занятый полемикой, уже давно поигрывает столовым ножом: гладит лезвие, скребёт ногтем заводское клеймо, вертит, подбрасывает… и вдруг весь перекосился, поднёс растопыренные пальцы к лицу:

– Я порезался…

– Что с тобой! – выдохнула Хадижат; её тревога и суета вовсе не подходили размаху происшествия.

– Кровь идёт. – Хмаров вымученно улыбался; руки тряслись. – Пойду залью перекисью. Где у них тут аптечка на случай бомбежки?

Натянуто извиняясь, встал торопливо, прихватил портмоне и какою-то семенящей походкой утёк в другой зал. Но вообще, кажется, перекись довольно быстро превращается в обычную воду и долго нельзя хранить, – разве не так?.. Не знаю.

– За несколько суток до начала войны я успел погасить пай, – как ни в чём ни бывало продолжал он, вернувшись, – деньги по правилам фонда выдавали через пять рабочих дней после подачи заявки (не издевательство ли) – и вот я дрожал, трясся над мгновениями; газеты и телевидение смаковали эстрадного исполнителя, который отдался – одним из первых, по-моему, – в лапы хирургов-биотехнологов (с тех пор среди золотой молодёжи и пошла мода на биологические коррекции организма); однако по второстепенным проговоркам, по загадочным улыбкам знакомых биржевиков – я чувствовал, что время выходит; вместе со мною загадку грядущего знали немногие, совсем немногие. Сыграли на понижение; и ведь так и случилось, что после того, как я вышел из уютного особняка «Райффайзен-банка», проделав серию изящных транзакций и конвертаций, – началась первая бомбардировка, и противовоздушные силы не среагировали, не заревели сирены тревоги; мне даже иногда кажется, что неожиданные и необычайно длительные отпускные, которые свалились на голову тысячам военнослужащих (для самых проверенных, самых лучших), по две недели – чтобы уехали наверняка, чтобы умчались подальше, – всё это было не заурядным головотяпством, но чьей-то намеренной диверсией наверху… Я не рассказывал разве? Да, я служил, Фимочка…

Официантка переменила блюда.

– Кто же ты, Хмаров? По-моему, ты антисемит?

Хорошее начало разговору. Но он не убиделся.

– Любая идеология ограниченна и условна, и поэтому все они глубоко безразличны мне. Ты страдаешь обычным изъяном, брат Фима: к примеру, смотришь на Бродского глазами русского великодержавного шовиниста и видишь в нём прежде всего политическую фигуру, – а я вижу в нём фигуру прежде всего поэтическую.

– Я не русский великодержавный шовинист.

– Культурные люди вроде нас – больше: художники, творцы – должны прежде всего заботиться о литературе, о диалоге писателя и читателя, о проблемах нарративного повествования, о соотношении лирического героя и авторского «я»… Всё вокруг нас – тлен, прах, мгновение. А искусство непреходяще. Церковь исчезла, Лев Толстой остался. Мой идеал – аполитичность Владимира Набокова…

– Набоков люто ненавидел большевизм и хотя бы поэтому не может считаться аполитичным, – возразил я. – К тому же он был гомофобом.

– Уржаться можно, а либералы его так любят, – вставила Хадижат. – Ой, простите, мальчики, вы говорите-говорите, не удержалась.

– Вот именно, – не глядя на неё, сказал Хмаров. – Это не мешает тебе любить его.

– Говоришь, «нет идеологии», но ведь ты – сторонник теории «искусства ради искусства», да? Как же так?

Ласково улыбнулся:

– Идеологии нет. По крайней мере, для меня. Вот вам мировоззрение, вот кумир вам: Я сам! Разве Человек, его мысли, его душа, его личность – разве не высшая ценность это? Бог внутри меня, Фима. Я сам – бог. А ты восстаёшь против всего мира, в то время как на тебе жилетка, купленная на деньги деда, – как вся твоя одежда, вся, вся; ты не заработал ещё ни копейки, не создал в свою жизнь ничего, исключая несколько полудетских рассказов и несколько милых стихов, написанных только чтобы щегольнуть эрудицией рифмы…

– Однако…

– Я допускаю, что ты необычен – как необычен любой человек, – что ты умён, насколько может быть умён восемнадцатилетний подросток, – но ты ничто, совершенное ничто, Фимочка, говорю без малейшего желания оскорбить тебя. Если сейчас ты выйдешь из освещённого ресторана и тебя убьют – что изменится в мире? Ничего, увы. Сейчас ты никто. А рассуждаешь о революционности, о благе народном…

Показалось почему-то, что Хмаров нарочно пытался завести меня, затевая словесную драку. Которая может перерасти в нечто большее.

– Да ни о чём я… молчи… – решил не отвечать на выпады.

– Ты не прав, Хмаров, – вступилась Хадижат. – Абсолютно каждый ценен. Когда убивают любого человека – исчезает мир.

Зачем, зачем Хадижат кинулась защищать меня? От этого еще хуже, слабее.

– Ты не в состоянии помочь, ну, скажем, самому себе? – напирал Хмаров. – Как можно радеть о всеобщем благосостоянии, не имея личного? Сможешь ли ты хотя бы обеспечить старость дедушки, пригревшего тебя, если его предприятие выгорит? Так докажи-ка мне, Фимочка. Докажи мне, что ты не дерьмо. Что ты можешь в этой жизни чего-то достигнуть. Ты говорил: Россия, Отечество. Прекрасно, превосходно! Так докажи-ка мне, Фимочка, что ты не только словом, но и делом и даже жизнью поможешь Отчизне. А я заплачу по счёту.

XVI

Когда от великой Римской империи остались одни жалкие лоскутки, когда из 60 миллионов граждан только 6 миллионов являлись римлянами, когда цветущие города захлебнулись потоком варваров, из которых были набраны прежде непобедимые легионы, – тогда элита общества, аристократы и богачи, проводили время в изысканных наслаждениях, потакая своим изощрённым порокам. Целая жизнь пролетала в разнузданных удовольствиях, какие только ни изобретал их болезненный ум.

ПОЧУВСТВУЙТЕ себя римлянином времён Падения Империи! НАСЛАДИТЕСЬ утончёнными оргиями в ресторане-клубе «Калигула»! ВДОХНИТЕ пряный аромат разложения и упадка!

Мы не собираемся спасать цивилизацию – мы сделаем всё, чтобы её последние часы ВЫ прожили в беззаботности.

ANTIC PARTY. НОЧНОЙ КЛУБ «КАЛИГУЛА»

ЧИСТОПРУДНЫЙ БУЛЬВАР, Д. 14А, СТ. М. «ПОКРОВСКИЕ ВОРОТА»

Предъявителю – скидка 8 %

Dress code. Face control

ТАКАЯ прокламация обнаружилась под салфетницей, когда Хмаров искал, чем бы заякорить 120 оккупационных марок.

Официанты вздёргивали стулья, погашали свет. Ночной холодок спустил на входной проём кисею ламбрекена, и казалось, что там, где волны занавески карались щупальцами фонарей, выпал иней. Начинавшееся душное лето не согревало.

Мы были последними посетителями.

Ночь углубляется – а словно только что я упирался локтем в багровый солнечный диск, и с Хмаровым блуждала беседа о многом и ни о чём, и я с трудом выжимал слова, пререкаясь не упомню о чём с Хадижат.

Куда же она ушла? Почему я пропустил тот момент, когда она покинула нас? Теперь почти ночь. А как могло время подойти так быстро? И солнце так быстро угаснуть? Да, память восстанавливала интонации, обрывки фраз – но странно, припомнить беседу я не в силах. Что происходило, о чём мы говорили в течение стольких часов? Куда делась девушка?

Хмаров ответил: она ушла, она очень давно ушла, у неё много дел, надо готовиться к важной телесъёмке, к телесъёмке юбилея московского метрополитена.

Мы были последними. Мы были одни. Так поздно – что подумают дома? Забылся. Никакого «дома» у тебя нет.

Вдруг я вспомнил, что отходил вымыть руки пред тем, как приняться ужинать (а ни x_1, ни x_2 не сделали этого, – хотя Хмаров, думается, вполне мог и заранее, благо, появился там раньше). Дверь в уборную находилась рядом с нашим столом, за декоративной изгородью. Единственный мужской туалет оказался занят. Я ждал у двери с дверной ручкой в виде подковы и поневоле заслушал их диалог; впрочем, странно, как вообще не обратили внимания на меня сквозь крупные ячейки деревянной сетки. Пожалуй, любой мужчина рядом с Хадижат не в силах смотреть на что-либо другое.

«Ну вот, я тебе привела его, хотя ПНК не хотел, чтобы вы увиделись, я-то знаю уж! А теперь…»

Хмаров, наверное, сделал в ответ какой-нибудь жест, – голос Хадижат изменился:

«Как что? Информацию, браток, информацию».

«ПНК тебе не сказал?»

«А с чего, думаешь бы, я кидаюсь выполнять разные твои сентиментальные поручения? Ну – вот он, я привела его сюда. А теперь давай сведения».

«Хорошо, – как-то очень вальяжно, лениво протянул Хмаров. – Начнётся в среду, 15-го».

«Это я и так знаю».

«У нас будет армия. Армия Тоннелепроходчиков. Поставьте операторов на Манежной площади, где до войны был памятник Жукову, – они появятся из подземного торгового центра и пойдут на Кремль. Прикольно их будет сразу там обрядить во всякие брендовые шмотки, э?» – он расхохотался собственной шутке. Каковой первая часть реплики явно не являлась.

Кажется, Хадижат была потрясена, – до такой степени отличался теперь её тон от прежнего повелительно-высокомерного:

«Значит… Вы нашли того, кто освободит их?»

За дверями уборной громыхнула задвижка.

«И ты уже догадалась, кто это. Это должен быть человек, который… который чист. Как в „Tales from King Arthur“. Поэтому оставь его. Он не нужен тебе».

До того, как туалет освободился, успел услышать: «И не подумаю».

Я сразу вспомнил, что Набоков в своём эссе о «Герое нашего времени» пенял Лермантову, как тот многократно пользуется таким избитым штампом авантюрной прозы – подслушивание.

Вы, наверное, решили, что с таким складом личности мне лучше лечь в сумасшедший дом: целей буду.

О ком они говорили? И кто – чист? Что вообще значит – чист?

XVII

ПО сторонам от нас искорки папирос; вдалеке вибрировала гитара; я смутно припомнил, что этот переулок – центр нéфорской жизни города. В темноте, подо рваными подолами редких фонарей, возникали лица: там аспиды алчущие, с разрезанным надвое кончиком языка, – шедевры биокоррекции, – очень удобно раздвоенным этим отростком держать сигарету; здесь индрик-зверь со растущим изо лба рогом (бутафорская насадка или творение искусных биотехнологов – я не мог сказать); алконосты, струфокамилы, китоврасы с копытами на ногах, гамаюны, гарпии, пёсоглавцы; невозможно было отличить причудливую одежду – шедевры из бутиков Столешникова – от меха, выросшего после гормональных инъекций и подстриженного в лучших салонах красоты. Целое состояние стоили операции по биологической коррекции; столь сильны были изменения в организме, что пациент не мог иметь детей больше. Кто исподволь делал нас бесплодными?..

И ведь вообразите, как легко, как просто: приехать на Павелецкий вокзал, купить билет – вот точно так же, как покупают хлеб, – и через два дня очутиться в Грозном или Хасавюрте, на земле Хадижат. И самое странное – осознавать, что помимо моего «здесь» и «сейчас» есть какая-то другая жизнь, бесконечно отстоящая от сегодняшнего. Жизнь с красноватым привкусом крови. Возможно, даже очень возможно, что в этот самый миг убивают и истязают кого-то, но в любом случае оно менее страшно, чем наши труды и дни, полупрозрачные, как фигурки быстро вращаемой карусели, потому что нельзя убить того, кто уже мёртв. А мы все, ну или почти все, стали мёртвыми душами. Мы больше не мечаем о подвигах, о доблести, о славе. А хотим лишь уюта, покоя, наслаждений. Что с нами случилось?! Возможно ли привить готовность к подвигу, как прививают навык мыть руки и чистить зубы?

Нéфоры кишмя кишели на нашем пути, и я заставлял себя думать о том, что у них, у каждого из них, тоже есть мать, увлечения, любимая книга; и точно так же, как я пребывал в уверении, что моя смерть бесконечно отдалена от настоящего мига, – точно так же я знал: не сейчас; не сейчас. Однажды придётся выплюнуть зубы, кататься в грязи; биться, цепляться за жизнь, как животное, презрев выкладки благородства и брезгливости, – однажды – я знал это точно. И я бы отличил от прочих этот момент. Он ожидает каждого. Но не в этот раз.

Не значит, что я не боялся: ведь я был – petty moral boy, домашний мальчик.

Я шёл, чуть отставая от Хмарова, пряча робкое сердце по-за его правым плечом; я чувствовал: напряжены его мышцы, колючая теплота в солнечном сплетении растекается по телу, делает невесомым; какой-то злобной силой он раздвигает пространство впереди себя. Он будто сгорблен, исчезло барство осанки; тяжко ступает, наклонясь чуть вперёд, точно подталкивает невидимое препятствие. Заговори с ним сейчас – не услышит.

Он проходил сквозь стаю полулюдей, и те расступались, захлёстнутые волной страха. Он возбуждал боязнь животную, инстинктивную; через секунду ни один уже не мог понять, отчего уступил дорогу этому фраеркý. Хмаров сам плохо осознавал, что делает, шагал будто автомат; когда он смотрел направо, я видел его искажённый профиль, заострившиеся черты; ну, нет же, конечно же, не сейчас, не сейчас.

Колоссальная жёлтая буква «М» из двух крутобёдрых дуг сидела на краю воронки водосточной трубы и лыбилась и хохотала; нервное мельтешение огней, бесформенные фигуры – все эти фрагменты восставали в сознании, без всякой внутренней связи, и сразу же пропадали. Усталый до крайности (вдобавок, и спать хотелось), я смутно различал зрительные и голосовые образы, когда вдруг почти физически чувствовал боль – чужую.

После ужина приуныл зуб – словно пронизывающий сквозняк дул во рту. Ну да: надо, пожалуй; видно, пломбу поставили нехорошую – ну, не может же она отойти, от перепада температур, скажем, – а впрочем, чёрт его разберёт. Поеду в частную клинику (вы знаете их названия: «Ультра-Дент», «Зубик. Ру»); умнейшая мастерица, персональный стоматолог с выгнутой над лицом прозрачной маской, как у милицейской лошади, будет исследовать полость рта. А знаете, там есть язвочки, или как это бишь называется, словом, продукты распада отравляют кровь; и вот эта женщина будет медленно, кап по капельке, продлевать мне жизнь. Дантистка установит пломбу, не долговечную, а так, на пару сезонов; допустит намеренные ошибки, чтобы я снова пришёл и снова буравили мою ткань: не болезнь и не излечение, а так, полусуществование, полуявь, полумгла. И возможно – по недосмотру или по злому умыслу – зараза осядет на свёрлах бормашины, на всех этих щипчиках или иголке анестезии; и исподволь, когда я, жалкий, распластанный, прикованный, распят под нею в бездонном кресле, эта зараза проникнет в мой организм, ослабленный напряжением нервов. Растягивая удовольствие на годы, неспешно примется подтачивать моё удивительное тело, отравлять мой прекрасный мозг; а ведь лет через пять я уже не смогу так сделать: Хмаров легко вознёсся над ступенями подземного перехода тремя прыжками, я сам едва поспевал, – потому что подумают: «С ума спятил мужик. Или террорист».

Подошли к перекормленному внедорожнику цвета газа и нефти:

– А вот мой мумусик.

Хмаров, казалось, вернулся в обычное русло; только чуть более возбуждённая речь и слегка замедленные реакции остались от недавнего исступления. Да слово «мумусик» было не из его лексикона. Под кого и зачем маскируется?

В машине он повесил пиджак на спинку сиденья и натянул кожаные перчатки с открытыми подушечками и костяшками пальцев.

Отчего-то я не задавался вопросом, куда и зачем везёт меня, – это был сон внутри сна. Впрочем, правда же, кто такой этот Хмаров? Зачем он в трамвае ездит? Кто он такой вообще? Почему держимся друг с другом так, будто между нами по меньшей мере близкое родство? Да и Хадижат утверждала… Для чего она свела меня с ним? Трепались-трепались, а так не поговорили и ни о чём.

В морось и темноту. Занялся дождь над городом. Исчезли мёртвые здания, уплыли развалины, только синие дрожащие стены обтекали нас. Я отражался в толстом боковом стекле, и казалось, что тот, другой, призрачный, бесконечно мудрее и лучше. Он был снаружи, летел сквозь водяную пыль, вдыхал бодрящий воздух. Огни рекламных панелей в сонной вышине, редкие пятна горящих окон, нечёткие полуразрушенные дома – всё это накладывалось на моё отражение, и я пропускал город через себя.

Знаете ли вы, что такое «Цветочные войны»? На букву b: Blumenkriege – термин, которым пользовался д-р Геббельс для описания захвата Австрии и Чехословакии в 1938 году. «Не пули, а цветы встречали наших солдат», – заявлял он, когда вермахт маршировал по улицам Вены и Праги. Фашисты выиграли свои «цветочные войны», используя изменников в этих странах, угрозы и подкуп. При попустительстве Лиги Наций были насажены марионеточные правительства… – статья в энциклопедии. А как вам идея: герои среди солдат и офицеров вермахта? Могут ли вообще быть герои среди нацистов и оккупантов? Или вот приезжает эсесовец из айнзатцгруппы на побывку в Дрезден. Там, значит, пожар (после англо-американских бомбардировок) – и вот Herr Übersoldat спасает из огня девочку. Он теперь кто? Вы к нему относитесь по-другому? И да, про бомбардировку Дрездена. Где проходили последние бои Великой Отечественной, 5–12 мая? Правильно, в Праге. Там находилась отборная миллионная группировка врага. А почему они прозябали в Богемии, а не переброшены под Берлин, который Алоизычу был точно важнее, чем Влтава? Посмотрите на карту: железная дорога Прага-Берлин идёт через Дрезден. Справочно: с тогдашним дефицитом бензина (ха, почти как сейчас) единственный способ перебросить войска – ж/д. Ну а Дрезден (и весь его железнодорожный узел) разбомбили в хлам англосаксы. Выходит, ковровый авианалёт – благо, а Воннегут с «Бойней номер 5» – щелкопёр? Идиотский вопрос для обывателя, правомерный – для философа.

– Ты слышал такое имя: Эрнст Рудин? – мои раздумья прерваны.

Вздрагиваю.

Так вот зачем он меня позвал?

– Понимаешь, Хмаров, ты же творческий человек, – начинаю осторожно, – ты когда-либо замечал магию звуков? Я убеждён, что звуки, которые, как бы это, для фамилии, предопределяют и само отношение к человеку… Ну, возьми, например: Лермонтов или Ленин: ударное «ле» – чувствуешь, леденец? Сразу какая-то любовь накладывается. И вот, значит, по-моему, самое сильное впечатление остаётся от ударной «у» в первом слоге двусложного слова. Я это экспериментально понял. А самая сильная – в общем, по впечатлению – парная с ней согласная должна быть согласной «П». Как в слове «Пушкин». Пушкин выше нас всех. Я думаю – бесконечно. И люди его любят. Все любят. Это в крови уже… – Пересохло горло, меня тряс озноб; шёпотом, только что догадавшись, я говорил: – И вот если найти человека (зачем-нибудь, скажем, в политике), чтобы фамилия с ударного пу начиналась, то уже независимо, за одно это созвучие, народ будет…

В темноте проносились этнические кварталы: убогие жилища из пластика и картона; и здесь было светло, и здесь разгулялась жизнь; огни бесчисленных лавок и забегаловок, моторикши, велосипедисты, – ночью, когда упадает жара, пульс района учащается. Патрули миротворцев сюда заходят только при дневном свете. По лужам бегают дети; что постарше – сидят группками под навесами, пережидают дождь; и дымок папирос. Мне думалось, что если я сейчас выйду из-за брони, то они убьют меня, как убивают отвратительных гадов. Я поражался неимоверной наглости Хмарова, с которой он заехал в глушь нехорошего района; не видел, чтоб он сверялся бы с навигатором, – к цели его направляло звериное чувство пути.

– По Кольцу кто ж поедет? «Ежей» понаставили чёрт знает их для чего – не разгонишься. А так – путь мы срежем. Бензин дорогой, – пояснил. Будто я не знал.

Без всякого перехода (вот только что выехали из-под залитой нечистотами арки) вдруг начался центр города, стерильные здания контор и департаментов межуются с пустырями, расчищенными после бомбёжек; громадный, сотканный из синего стекла, кинотеатр IMAX, парни и девушки после вечернего сеанса спускаются по мокрым ступеням; у подъезда выстроены извозчики – «лихачи» на чёрных лакированных дрожках с резиновыми пневматическими шинами.

– Вот я тебя и отвёз. – Уже 1-й Сыромятнический переулок. Здесь находились Вавиловские семенные фонды, эвакуированные из Питера во время наступления генерала Миллера, и здесь очень сильно бомбили.

– А… Так – отвёз?.. Ну, спасибо, конечно. Да, весьма очень… любезно. – Я открыл дверь. Зашумел дождь. Почему же он не переспрашивает про Эрнста Рудина? Ведь я на его вопрос не ответил.

– Нам нужно поговорить с тобой, – сказал Хмаров.

Хотелось возразить, чем же тогда занимались мы всю вторую половину дня?

– Хадижат рассказала мне о призрачном поезде. А о Тоннелепроходчиках и сам знаю, но, к сожалению, не намного больше тебя.

Я неловко застыл, свесив ноги в проёме дверцы. Голову кружило от влажной свежести.

– Однако нам лучше побеседовать в другой раз, ведь ты сейчас так устал, – промолвил он ласково.

Я с удивлением почувствовал, что, вышедши из машины, едва держусь на ногах; глаза прямо закрываются. Он потянулся ко мне из чрева мокрого джипа:

– Странно как! Хадижат потеряла брата, а я его отыскал. Увидимся ещё завтра, накануне праздника.

XVIII

СТОЛЬ позднее возвращение совсем не рассердило Краснова. Динамические картины, так взволновавшие меня этим утром, исчезли.

– К раковине бесполезно прикладываться, – сказал генерал. – Так воды всё и нет. Мастера, что ли, вызвать…

– Шибанов на что?

– Скажи спасибо – он по кухонной части нам каждый день что-нибудь соображает. Василь… понимаешь ли… Ты не чурайся его. Он мне жизнь спас на Риони.

Я побрёл в «свою» комнату. Рядышком, за стеною, раздавался храп: гармоничные люди вроде нашего казака давно видели третий сон.

– Трофимушка!.. – крикнул Пётр Николаевич из кухни. – Курицу в кляре… на сколько печь ставить? Не помнишь, там про курицу – что?

Его техническая безграмотность приводила в ярость. Я ласково заорал:

– А вы упаковку штрих-кодом поднесите – печка и определяет сама, по какой программе готовить.

– Куда поднести?

– К сканеру! Окошко такое фиолетовое. – Ох, темнота!.. Впрочем, «курица в кляре» с нарисованной на упаковке поджаристой и сервированной тушкой на деле была кусками спрессованных птичьих хрящей, костей, кожи и, Шибанов подозревал, даже перьев.

Краснов зашёл в «мою» комнату.

– К сканеру, Трофим?

– Да!!

– Почему ты кричишь?

– Я не кричу. Это вы ничего не понимаете.

– Не говори мне на «вы». Мы же договорились.

– Я и не говорю.

– Хорошо. Разумеется, хорошо. – Он взъерошил мне волосы и неожиданно закричал: – Что ты их какою-то дрянью измазал?

– Это не дрянь, это стайлинг.

– От него вши заводятся. – Генерал неестественно стал кусать губы, потом вдруг заговорил: – Фима, идём на кухню! Курицу поедим.

– А вот у Достоевского герои никогда не едят.

– Зато у Пушкина – Онегин как ест!.. «Да щей горшок…», помнишь?

– Это в «пропущенной главе», исключённой из основного текста.

Пытаюсь предугадать его доводы – про пир у Агафона парирует (из диалога Платона), или про нескончаемую провинциальную гастрономию текстов Гоголя?

Но поняв, что в джиготовке на сём коньке не соперник, он сменил тему:

– Да, правильно! Нельзя на ночь есть, Фима! Пища в желудке гнить будет.

– Не будет. Враньё всё.

– А может, хочешь, я её сюда принесу? Ну, в комнату? Здесь хочешь поесть? Тебе энергию нужно копить.

Спать хотелось ну очень.

– Я в кафе поел.

В кухне, разогрев кушанья, печь истошно запищала.

– Ладно. Завтра ответственный день… Эта встреча…

– С кем встреча? – спросил я машинально.

– А он сегодняшнего прилетел. Ты слыхал про него? Полковник Эрнст Рудин.

XIX

КАК паутина – изморозь по краям окна, проталина посредине. Солнце катится по белым полям – перекати-поле. Таким покоем веет от морозной равнины, что кажется, и в вагоне мёртвая тишина. Ни стука на стыках рельс, ни разговоров. Зима. Мы неподвижны, мы – центр мира. Только солнце движется где-то там, в белизне, вращается вокруг нас.

Мне почти двенадцать. Ещё не стыдишься ходить за руку с мамой. Она рядом, вот же она. Чуть подальше – отец. Вытягивать шею, чтобы посмотреть на него. Он с краю, почти съезжает в проход: я, взобравшись с ногами, разлёгся на полтора места, головой на маминых коленях. Укрыт отцовской курткой-«аляской», в рукавах вязнут руки. Тепло. Мы занимаем целую лавку в общем вагоне.

Вполголоса мама разъясняет отцу, что он правильно поступил, уклонившись от мобилизации, что, в конце концов, он не имеет права геройствовать, коли у нас есть ребёнок и мы должны жить ради Фимочки: ведь он такой маленький, он домашний мальчик, поздний ребёнок; ну зачем мы не завели ещё детей? – ты сама не хотела, ты говорила, что как же это можно – завести ребёнка без квартиры; что дитя должно быть желанным, что от каждых родов женщина прибавляет в весе на 3,6 килограмма, – не слишком ли много «что»?

– Ну, что же вы, а вот у меня у сёстриной снохи всего детей трое – так та ничего, не горюет: это не позор ведь – так мало детей, а? – Бог столько послал, стало быть, – смиренно говорит пожилой мешочник-таджик, сидящий напротив.

Отец начинает поглаживать красивыми длинными пальцами золочёные дужки очков. Знакомый жест. Он не в духе. И чем убедительнее мама доказывает правомерность и правильность его бегства – нашего бегства, – тем более угрюм делается отец.

Он достаёт из герметичной упаковки влажный тампон, протирает очки. Раскрывает книгу. Я запрокидываю голову; мама шутит: «Тяжёлый у тебя затылок, коленки мне отдавил! Мозговой массы много», – читаю перевёрнутое: «Э. Рудин. Тюрьма и люди».

– Жаль, Бродский не дожил до сегодняшнего дня, – говорит папа. – Сейчас, глядишь, сочинял бы оды во славу Сталина. Приходится признавать, что при кровавом режиме народ был поотважнее, нынешнего позора не допустили б.

Уютно, тепло. Движение поезда навевает сон. Я спрашиваю, полузакрыв глаза:

– Мам, кто такой Бродский?

Инерция сбрасывает меня с маминых колен, едва не швыряет на пол. Наверху скребут сумки по багажной полке. Вскакиваю, сую ноги в сапожки. За окном больше не катится диск солнца. Состав стоит в чистом поле. Теперь мы не центр мира.

Пугающе громко зазвучали движенья и разговоры. Никто не задал вопроса, почему затормозили. В голове стоял лёгкий, прозрачный звон, и я думал, что так, неслышимо, с чувством светлой грусти, энергия движения многотонного тела вагона преобразовывается в тепловую; подумал: тот звук, неясный, неощутимый, происходит от расширения нагревающихся вещей.

– Там… Слышишь? Там… звук… – Отец вертел головой, и под определёнными углами заливало розовым туманом линзы очков. Мне это казалось уморительным.

– Что? – мама зашелестела. – Что, что?..

Скрежет: в тамбуре отворили дверь. Проплыла волна холода.

– Это калаш. Как в учебке… п-пом… помню…

Я ничего не понимал.

– От окна!! Живо!.. – отец крикнул, потянулся ко мне, поезд тронулся, нас придвинуло к спинке. – Ну, слава Богу… – Он перетащил взгляд.

Вдруг понял, обеспокоило что меня: мелодичный, неземной звон больше не слышен.

Я проследил за взглядом отца…

Медленно, пошатываясь от усталости, они ввалились в вагон. Бушлаты защитного цвета, ушанки, стёганые брюки и кирзовые сапоги – но всё уже старое, полинявшее, мятое, с грубыми заплатками. Брови седые от инея, седая, словно рано постарели, щетина.

– ‹…› китайские «калашниковы» ‹…› на морозе ‹…› не фурычат ни в дулю.

Это были дезертиры, ушедшие из части не тайно, поодиночке, но спаянные чьей-то злой волей. Ещё только объявили мобилизацию, ещё разъезжал на своих «пазиках» ОМОН в поисках убоявшихся резервистов, – однако все понимали, что война проиграна. В столице вы могли с улицы войти в любое правительственное здание (если только его не стёрли ковровые бомбардировки). Власть затаилась, поджидая нового хозяина. Потом принялась продажно и соглашательски пробираться во Временное правительство, надеялись спасти свои богатства и жизнь.

Это были дезертиры, бежавшие, так же как мы, пока ещё открыты границы. Вернее, пока ещё нет границ. Через несколько часов всё изменится и степь, по которой громыхаем сейчас, узнает с удивлением, что она независимое государство, потому что выпущено соответствующее коммюнике Организации Объединённых Наций; через несколько часов перестанут подавать электричество, потому что прекратит существования Единая Энергосистема, и мёртвый поезд, выстуживаясь, замрёт в тихой белизне.

Я ещё не подозревал, что нам всем предстояло. Да где там. Никто не подозревал. Все думали, хуже, чем в девяностые, не может случиться. Ха-ха.

Тот, кто шёл впереди, сдёрнул шапку. Приятнейшие голубые глаза. Голову обривали давно – волосы цвета спелой пшеницы. Тонкие линии носа. Не больше двадцати лет. Мальчишечка.

Не оборачиваясь, он бросил (всего же было с полдюжины их):

– Раздеться.

– Слышь, дембель, и так тут холодно, блин!

– Ты идиот набитый.

Слова, которые он швырнул как грязную тряпку, их крайняя презрительность, самый тембр голоса, наконец то, что в речи его не было мата, – от всего этого мороз шёл по коже.

Голосом, от которого всем стало не по себе, он продекларировал, что верхняя одежда продолжает держать низкую температуру и изолирует от тепла помещения, – поэтому…

Солдаты на ходу принялись торопливо разоблачаться.

– Цыган, налей в термосы из «титана». Чтоб не горячая, – тёплая. Соплежуй, тряпки найди, разорви на полоски.

– К-как-кие т-тряпки?

– Тряпичные. Нá полосы разорви, чтоб штук шесть было. Половину из «титана» смочи. Отожми. Половину! Да чтоб не горячо, внял?

Двое ушли.

Чуть наклонившись вперёд, словно продавливая спёртый воздух, он шествовал, тяжело ступая, и те, кто сидел с краёв лавок, непроизвольно отодвигались. «Товарищ дембель», – солдаты именовали его.

Он сдёрнул рукавицы армейского покроя с обособленными большим и указательным пальцами; под рукавицами были надеты кожаные перчатки.

Он медленно, впитывая пространство, поворачивал из стороны в сторону голову, и всякий признавал за ним неколебимую власть, дававшую право казнить или вознести.

Теперь совсем близко к нам. Нежно-розовый румянец морозный. У единственного – чисто выбритое лицо и чистая кожа.

Вот он подходит сюда, останавливается, краем глаза я вижу, как мамино каменеет лицо; он направляет взгляд на сидящих напротив нас таджиков-мешочников, и те съёживаются, но он отворачивается – пронесло, – и смотрит на моего отца. Нависает над моим отцом. Папа с выражением вопроса стреляет в него бликами очков; мама дотрагивается до отца и ведёт локоть вниз, вниз: что угодно, да, что угодно, – а батя, мой батя, знаток античной и новой философий, виртуозный оратор, которого мама – упаси Боже – не отправляла в присутственные места выпрашивать льготы, справки или гражданство, потому что после чащобы очереди он, благоговея столоначальника, не в силах сказать или хоть подать заявление; мой батя, которому причиняло бесконечные страдания общение с молдавской бригадой на автомобильной мойке или шиномонтаже; который не мог подмазать коллежского асессора и стоял на техосмотре целые сутки, чтобы быть развёрнутым из-за трещины ветрового стекла, – посмотрел в глаза «товарищу дембелю». Распрямился, встал с лавки и стоял теперь перед ним, так близко, что кожею лица мог ощутить его дыхание.

И вдруг снова я слышу серебристый звон, и слышу разговор, тихий, тихий; и по тому, как не меняется выражение лиц у других, я догадываясь, что никто, кроме меня, этот разговор не слышит: слишком быстро, должно быть, истекают слова, да и у отца и «товарища дембеля» не шевелятся губы, вернее, шевелятся, но бесшумно, словно при разговоре с собой. Они смотрят, смотрят, смотрят они друг на друга, и в промежуток времени, равный взмаху ресниц, всё понимают, всё сказано, не надо, не надо слов.

«Нам – лавка», – морозный румянец переходит в багровые пятна.

«Здесь много других».

«Нет. Вы не поняли. Нам нужна лавка».

«Но я на ней не один».

«Под вашей – радиатор отопления», – бывший воин бесконечно устал.

«Ну и что? Он есть и ещё под несколькими».

«Они неисправны».

«Идите в другой вагон».

«Наш товарищ… обморожен… Надо… уложить его – да, в тепло. Я… разотру я его. Пожалуйста, освободите нам тёплую лавку», – излагает с усилием.

«У моего сына хронический тонзилит», – отец отвечает глухо, почти неслышно. Противник настолько близко, что от его дыхания мутнеют стёкла очков.

«От вашего упорствования гибнет человек».

«Всего один, – хладнокровно отец. – А вы… а в то время как вы… могли спасти миллионы. Но вы… бежали. Вы изменили присяге. Бежали».

Тот опускает взгляд… но тотчас же поднимает:

«Вы были в армии?»

«Ракетные войска».

«Тогда вы ответьте мне: какую я предал присягу? Какому государству? Ответьте мне, где мой Верховный Главнокомандующий, чтоб он расстрелял меня по законам военного времени? Где он? Прячется в своём бункере, или же прячется в ДВР[8], или же он почётным гостем на банкете в штабе Объединённой группировки миротворческих войск ООН? Нельзя быть солдатом несуществующей армии».

«Армия жива, пока жив последний солдат».

Улыбка беглеца похожа на посмертную маску:

«Да, пожалуй что… Да… Но у вас есть сын. А у меня… есть отец…»

– Христа ради! – исступлённо выкрикнула мама – и встрепенулись все, один я не слышал её возгласа, угадав смысл по движению губ. Что-то лопнуло. Что-то кончилось. По-прежнему он и папа лицом к лицу.

– Ну, ударь же, ударь… – процедил дезертир.

Отец медленно отводит назад левую руку, прикрывает солнечное сплетение правой; таджик-мешочник достаёт из-за пояса тяжёлую на вид металлическую втулку, – удобно в кулаке сжать, – но рядом сидящий старик удерживает земляка. Дембель ссутуливается, раздуты ноздри; он собран, искажено лицо; кажется, неимоверной силы ветер задавливает папины движения…

И вдруг размораживается, вернулась быстрота рук; мгновенно отец наносит хук слева, но до того, за мгновение, дезертир выставляет два пальца, броском страшной быстроты упреждает отца; не ударяет, а просто дотрагивается указательным и средним пальцами до папиного живота – и отец ломается пополам, съёживается, хватает ртом воздух; пытается кричать – но только с шумом выходит из лёгких воздух. С таким смертным шипеньем вытекает он, когда прокалывают воздушный шарик.

Мама сидит, прямая как посох, мышцы будто сведены судорогой; что делать? к кому бежать? – помутневшими глазами глядит в никуда.

Папа сгибается; тяжело, со всхлипами, дышит, хочет за что-нибудь ухватиться – руки не слушаются, вот-вот он скорчится у ног «товарища дембеля». Всем страшно, даже солдаты отстраняются от вожака. Тот криво усмехается, облизывает пересохшие губы.

Серебристый звон нарастает, заглушает прочие звуки; он так силён, что полностью завладевает слухом, захлёстывает мир: белое мельтешение перед глазами. Всё растекается, как брусок масла, брошенный на сковороду. Я проснулся.

XX

ПЛОТНЫЕ шторы колебались ветерком форточки, и по красно-золотому паркету словно бежала солнечная волна. С улицы поднималась музыка: барабанный бом, звон тарелок, утробное рыканье труб.

Я подумал, что снова в уездном городе, тем позднеиюньским днём, когда курсанты ЧВИИРИЭ[9] вычищенными тёмно-зелёными колоннами идут по чистым и тихим улицам к площади Металлургов, где церемония производства их в офицеры и монеты на счастье.

Взглянул вниз в окно. По измученной улице ползла змея демонстрации, сжатая полицейскими-конниками с боков; оркестр неистовствовал во главе её: тамтамы, тамбурины, литавры блестящие, балалайки и бубны; впереди медленно брёл трёхколёсный фургон с мегафоном на крыше. Во всю ширь Сыромятников развёрнули лозунги, транспаранты вздымались, как мельничные крылья; но странно: на них нельзя было прочитать ни одного слова; плакаты, полотнища, знамёна, – всё утомительно-синего цвета, одинаковое, без единой надписи! Что-то жуткое в этом бессловесном протесте.

Скрипнул паркет. В проёме полуотворённой двери возвышался Шибанов.

– А-а… Доброе утро, – протянул я, – как бы там это самое… насчёт завтрака?

– Добрый день. – Он посмотрел немигающим взглядом. – Если хотите знать, уже половина двенадцатого. И пообедать можно запросто.

Натянуто улыбаюсь:

– Да… я вчера поздно лёг.

– Потому что поздно вернулся.

Его спокойствие доводило меня до неистовства. Я напрямую спросил, есть ли в доме еда, – и если всё-таки да, пускай кок сварганит хоть что-нибудь.

В одном белье было зябко. Повседневной одежды, которую (как я смутно помнил) перед сном бросил на тумбочку, – теперь не мог отыскать. Вдобавок, почти голым перед казаком неудобно: тот беззастенчиво подвергал рассмотрению мои невеликие мускулы; его улыбка мне показалась почти сострадающей, и это обжигало жарче любого презрения.

Молчаливый будильник показывал 11:15. Сколько же времени проблуждал? Кажется, я иногда просыпался; я был почти в сознании, внятно отвечал на вопросы Краснова: «И ты можешь в духотище такой дрыхнуть? Форточку открыть, что ли? В ночной клуб ходили вчера? На дискотеку там… или как? Пили? Кто, кто твои друзья? Хор… хорошие? Ты хочешь чего-нибудь? Я в „Новинский пассаж“, может быть, заеду, – чего-нибудь привезти тебе? А? Может, тебе деньги нужны? Ты это… ты бы сказал… Не холодно? Дует тут что-то. Форточку, пожалуй, закрыть?» – хотя отвечать даже и в полусне можно было: я говорил на всё «Нет». Наконец он ушёл. Я впадал в сон опять. Приходили те гадкие сны, в которых идёшь в туалет (таких видений нет ничего реальнее), и когда вследствие тяжеления пузыря всё-таки просыпаешься, последнее твоё воспоминание – посещение (сновидческое) уборной, и в облегчении засыпаешь опять. Всё повторяется бесконечно.

– Видите ли, ясновельможный паныч, – в голосе казака зазвенела злоба, – для приготовления пищи мне весьма необходима вода, и желательно чистая, понимаете, das Mineralwasser brauchen wir; а где ж я её возьму, когда проклятый водопровод, – он с трудом удерживался от крика, – так-таки и не починили?!

– Но вы приносили…

– А где прикажете взять бутилированную, – ревел Шибанов, – если все магазины в честь праздника позакрыты?

– Как его… День памяти и скорби по жертвам Второй Мировой? – Так назывался учреждённый новыми, демократическими властями красный день. – Он же 8 мая. Прошёл уж давно.

– Нет, ещё 9 мая в этом году пришлось на выходной.

– По-новому – День Гордости, гей-парада то есть, – напомнил я.

– Ну и вот этот выходной перенесли на нынешний будний.

– А, – сказал я и добавил, что Александр Дюма-отец любил писать короткими репликами, поскольку издатели платили построчно. Или только подумал, а не проговорил – нельзя же его всё время злить.

– Кроме того – казак понизил голос до бормотания, – ходят слухи, ожидается… акция.

Шибанов с треском раскрыл нижнюю секцию шкафа, нашарил пару пятилитровых пластиковых бутылей, швырнул их мне.

– Принеси воды. Один децилитр.

– Откуда?

– Здесь есть колонка.

– Где здесь? – тянул я время.

– Близко. На Хитровской площади.

Я замер. Я по-прежнему стоял перед ним в исподнем. Как ни плохо я изучил город (вернее, вовсе не изучил, исключая берега Чистых Прудов и Сыромятнические переулки, между которыми после бомбардировок организовался проход), однако про Хитровскую площадь наслушался ещё в уездную бытность.

– Но ведь это район сплочённого проживания.

– Естественно. Где бы ещё находилась водопроводная колонка? У них и удобности во дворе, так что смотри, не ставь бутылки на землю. А то мыть заставлю. Ха, заставлю мыть без воды! – И он оглушительно захохотал, беззлобно, искренне радуясь.

Взял меня в оборот – обстоятельно, прочно. Пешка на восьмой линии. Мат за два хода.

– Нет, не подумай, – зачастил Шибанов с раздутой доброжелательностью, – будто я принуждаю тебя: у тебя так много литературных занятий, так много различных дел! Поэтому если не хочешь, если, например, чего-нибудь опасаешься, – он уже не пытался сдерживать ликование, – то я с превеликим удовольствием, с радостью сам схожу.

Шах. Король загнан в угол. Нет, не подумай, ты не хозяин мне. Так. Никто. Совершенно искренне восхищаюсь бесхитростной безотказностью этой западни. Отказаться не трудно. Легко признать: «Да, я не мужчина, я полная тряпка, теперь иди, притащи поесть, а то ясновельможный паныч пожалуется Петру Николаевичу».

– О, конечно, тебе вовсе не следует себя утруждать, – проворковал я, глядя в ясные, стального цвета глаза; старше меня на тринадцать с половиной лет, – я всё сделаю! Тем более, ты так много хлопочешь по дому, так вкусно готовишь и для меня и для дедушки, – и со злобной радостью подмечаю, как стекает с его лица выражение торжества; а ведь я всего только указал на истинное положение вещей!

Ход конём. Жалкая кляча, про которую все забыли. Да и простаивала чуть не в противоположном уголке поля. Ан нет. Неожиданный прыжок рыцаря – и вот вам пожалуйста: прочная, несокрушимая патовая ситуация.

– Где моя одежда?

Он распахивает створки шкафа, точно простирая два чёрных крыла:

– Где бросил.

Приглядываюсь. Вчерашняя кожура, полувоенный комплект, подаренный Красновым, – ну да, в понедельник присутствовали на «Стадионе Народов». И – только?

– Вообще-то… имел в виду… свою собственную одежду.

Шибанов долгонько пялится на меня.

– А-а, гражданскую!..

Уже не могу понять, измывается он или действительно не догоняет.

– Да, да, повседневную, – начинаю волноваться, – то, с чем приехал. Ну, где же?

– А-а… – снова тянет казак, – так ведь я сжёг её.

– Как сжёг?!

– Обыкновенно.

Теперь он уже не насмехается. Без улыбки серьёзен. Мне на секунду кажется, что я наедине с безумцем. А впрочем, он не без блеска вышел из патовой ситуации, пожертвовав королевой ради Трофимова рыцаря. Осторожно выпытываю:

– Зачем?

– Не забыл, как мы предлагали тебе нашу униформу? Вчера, перед спуском в метро? Ты сам согласился, учти. И неужели ты думаешь, будто переменой гардероба всё ограничится? Вслед за внешними изменениями последуют и внутренние. Пока ты спал, старую твою одёжонку я спалил, как если бы она была радиоактивна, – потому что отныне тебе назад пути нет.

Воплощался тот липкий сон, когда бредёшь по ледяному полю и трещина расходится позади, объедая каждую пядь пройденного настила. Тонкая корка льдины дробится прожилками чёрной воды – прямо за тобою, где только что остался твой след; и после каждого судорожного рывка, после каждого неимоверно трудного шага – за твоей спиной по-прежнему холодная пропасть, как будто бежал на месте. Назад пути нет. Я впервые по-настоящему ощутил всю тяжесть и тяготу выбора. Молча оделся в треклятую «Белую стрелу», взял две пустых канистры и торопливо, боясь раздумать на полпути, слетел по лестнице вниз. Удостоверение личности со штрих-кодом, золингеновский нож, мандат на пересечение границ оккупационных зон, кошелёк с тридцатью пятью марками, Бесконечный Билет, умиротворяющий турникеты метро, – всё это покоилось в потайных карманах: не иначе, казак заранее переложил.

На первом этаже, за витриной, швейцариха мусолила новый покет популярного детективщика Трофима Роцкого. Ну конечно, ведьма всё ведает, хочет побольнее задеть, иначе бы не раскрыла именно эту книжку: мне так ненавистен проклятый тёзка, о чём старуха знает прекрасно, не может не знать!

Я почти позабыл, с какой целью вышел из дому. Около колен трепыхались порожние пятилитровые бутыли с гофрированными голубоватыми стенками из полупрозрачного пластика и (с рельефными углублениями для пальцев) трапециевидными ручками, которые перетекали в обручи, надетые на горловины пониже размашистой резьбы под массивную крышку, чьё клеймо (бесхитростное «H2O») дублировалось таким же заголовком на выгоревшей водянистой этикетке, волнисто обрезанной по краям.

Хитровская площадь. Рынок.

Я вглядывался в прохожих, или торопливо поспешающих, или праздных, или же тех, кто расположился на тенистых террасах уютных ресторанчиков, и происходящее представлялось мне чьим-то правдоподобным и не лишённым убедительности вымыслом. Вследствие особого свойства ткани, а вернее всего потому, что от страха меня пробирал озноб, в чёрной униформе было совсем не жарко.

На веранде очередного этнического, не то эфиопского, не то абиссинского заведения, сидела за одним из пограничных столиков молодая статс-дама (настолько близко, по другую сторону деревянного барьера, что я мог вдохнуть аромат её парфюмерии); напротив неё за перильцами высокого стульчика был заключён мальчик, державший в руках чёрный воздушный шар. Кушаний до сих пор не поднесли.

– Ма-а, отчего в океане бу’и? – спросил сын.

– Замолчи! Как бы ты ни пытался, ты никогда не научишься говорить «р», – злобно огрызнулась мать.

– Ма-а, ну в мо’е почему бу’и? – переживал мальчик.

– Потому что приливы и отливы!

Тот жалко съёжился, понурил голову; женщина отчеканила:

– Не разговаривай с мамой, если не хочешь, чтоб мама ещё разозлилась!

Я продвигался дальше. Не может быть, чтобы все подряд магазины, даже и несмотря на завтрашний праздник, закрылись! Неужто в центре города не раздобыть воду? Хоть в ларьке, хоть в ресторане? Однако желание смухлевать немедленно пропало. Я докажу ему, всем докажу, назло притащу из нехорошего квартала дважды по пяти литров; иначе какое бы это испытание?

Беспокойство росло. Чувствовалось, что за мной незаметно и неотступно кто-то следит. Переходя улицу, я останавливался у зеркальных витрин, делал вид, будто развязался шнурок с подпалённым кончиком, – напрасно. Пустые прохожие. Никого.

А знаете, несмотря ни на что, последний роман обожаемого Трофима Роцкого удался на славу. Роман этот, носивший название: «Убивать легко» – рассказывал о некоем писателе, Владимире Н., причём невозможно было определить, в каком времени разворачивается повествование: пласты и очертания Берлина 1932 года в беспрестанно галлюцинирующем сознании героя причудливо соседствовали с приметами нашей эпохи. Молодой эмигрант писал книгу, дотоле небывалую, ослепительную, которая бы стирала границы между реальностью и художественным текстом. Книга его представляла собой торопливый и сбивчивый монолог персонажа, в сущности, самого заурядного. Это был один из бесчисленных беженцев, подданный несуществующей страны, с нансеновским паспортом и вечными неурядицами при оформлении виз, бумаг, документов; бывший солдат, едва не ослепший при отравлении газом во время химической атаки в будничный день мировой войны; оформитель вывесок, перебивающийся пфеннигами. Пешка, унтерменш, ноль. И однажды, с той хорошо выношенной внезапностью, с какой возникает желание переменить занавески на немытом окне, – персонаж осознал, что если он пожелает что-либо, то никто в целом свете не сможет помешать ему. Всем ветвям власти, земным и небесным, он был одинаково безразличен, сановники презрительно плевали с пожарной каланчи на букашку, снующую меж миллионов других. Обличённые наивысшим правом, обладая редчайшей драгоценностью: даром повелевать себе подобными, повелевать безраздельно, вплоть до полного подавления личности, – они извратили самую сущность власти, сорвали мистические покровы, стремясь или мимолётно обогатиться, или удовлетворить мелочные вожделения. Чем тщательнее задрапировывали их продавцы иллюзий и газетчики, тем отчётливей было видно, что местоблюстители – такие же ничтожества, как и те, над кем воцарились. Но, тем не менее, им принадлежало всё. Оформитель же не имел ничего. Родину он потерял из-за революции, семью – во время гражданской войны, остроту глаз – на фронте, скудные накопления – доверившись облигациям банка, лопнувшего из-за инфляции в двадцать втором году. Но так было даже хорошо: он был абсолютно свободен, не имея перед собой никаких преград, нравственных или законодательных (а закон, определивший его существом третьесортным, не гражданином, почти что не человеком, оформитель глубоко презирал).

Он принялся убивать. Он выбирал мишень по наитию, не вникая в личную степень виновности приговорённых, и потому нельзя было предугадать, кто станет последующим. Внутренние войска, тайная полиция, подобно ганглиям охватившая государственный организм сетью агентов и внештатных сотрудников, миниатюрные фонографы, перлюстрация, батальоны телохранителей – всё это вполне могло защитить от заказного убийства, козней враждебной державы, политического покушения (то есть опасностей зримых и осознаваемых), но не от безликого комка мусора, одиночки, который не был ни сумасшедшим, ни маньяком, ни инакомыслящим, а лишь безгранично уверовал в собственную вседозволенность и непогрешимость. Он влиял косвенно. Хватало незначительного толчка, одной козырной скорлупки, выбитой из-под основания карточного домика, – и внешне благополучная жизнь социального альпиниста разваливалась, как бастионы мороженого под солнцем.

К примеру, отставной генерал, который когда-то, 13 июня 1915 года, санкционировал применение хлора против русской 2-й армии близ польской деревушки Воля Шидловска (восемь тысяч пострадавших, из них четверть не выжила). Благодушный старик, бывший не прочь удушить Веймарскую республику, опираясь на воротил рынка. Безупречный семьянин, чья религиозность неизменно восхищала патриотические издания. Должно быть, он не терял царственного облика, даже навещая «Quartier de plaisir» на вечерней Тауэнтциенштрассе. Это была маленькая человеческая слабость, и Оформитель не преминул воспользоваться ею. В шаге от полного торжества, химический генерал неожиданно умчался в альпийскую усадьбу, где зажил безвыездно, никого не допуская до себя, и через полгода умер не то от белой горячки, не то от передозировки морфием. Он узнал, что заболел какою-то неизвестной и скоротечной разновидностью сифилиса.

Затем были многие другие, кого Оформитель приговорил. Сколько именно – Оформитель едва ли мог сосчитать, ибо, чуть только поразивши одну мишень, сразу же начисто забывал о ней, забывал, кажется, и собственные ухищрения, все обстоятельства дела: подготовка, а потом исполнение следующей акции полностью завладевали всем его существом. Оформитель не торжествовал, не злорадствовал. Он сделался таким же бездушным, как сановные жертвы. Устранение местоблюстителей приняло форму тяжёлой подённой работы, бесконечная утомительность которой подавляла и обезличивала его «Я». Постепенно он перестал испытывать потребности во сне и пище. Газеты прочитывал, только если там содержались откровения о чертах жизни или местопребывании мишени. Он превратился в тень, в героя старинного анекдота о чиновнике, крадущем шинели. Он проникал в роскошно убранные жилища, и даже если бы на нём была надета не старая (с чужой макушки) тирольская шляпа с пучком кабаньей щетины, а противогаз системы Зелинского-Кумманта, то и тогда златоливрейные швейцары ничего не заприметили бы. В сущности, Оформитель только подталкивал к пропасти, только освобождал демонов, дремавших внутри столоначальников, и те сами наказывали себя.

Однако террор не приводил к оздоровлению общества. На должность презренной серости, на место недалёкого казнокрада приспевал откровенный выродок, извращенец, многажды худший, нежели титулованные воришки, устранённые Оформителем. Получалось, тот шёл на малое зло единственно ради того, чтобы проторить путь большому. Получалось, новой несправедливостью не исправить нынешнюю. Вдобавок, охранительный аппарат обратил внимание на поразительную цепочку странных смертей власть имущих. Аппарат заработал. Были беспощадно выполоты робкие сорняки свободы. Почистили университеты. Обрушились не только на красных, но даже на бледно-розовых. И тогда Оформитель, почитавший сам себя тайным героем, решил нанести заключительный удар, в корень зла, в сердцевину, подобрав такую мишень, что захватывало дух…

Доведя книгу до этого места, Владимир Н. сделал паузу в несколько недель. Постепенно и сам верховный властелин, против которого подняли бунт, – сам писатель забыл, что Оформитель – всего только персонаж. О, сколько труда вложено в его созидание; кажется, капли жизни – моей, моей собственной! – вкладываются в изобретённого мною героя. Владимир Н. почти уверовал, что события он описывает более чем действительные; роман превратился в одушевлённое существо. Далее (то есть после того, как Оформитель принял решение) должно было воспоследовать нечто грандиозное, сверхъестественное, размывание границы между истинной и вымышленной вселенными. Но вовсе не ожидание творческого наития заставило сделать паузу Владимира Н. Дело в том, что в Германии 1932 года (иными словами, в мире, который он считал реально существующим) стали один за одним пропадать с арены влиятельные лица, причём происходило это в точности так же, как то и описывалось в его рукописи. Вот почему Владимира Н. крайне страшили события, следующие за тем, как взбунтовавшийся Оформитель сделает свой заключительный выбор.

XXI

Я СВЕРНУЛ в арку – внезапная мгла. Бледно-голубое отверстие отстояло шагов на пятьдесят, хотя старокупеческий особнячок не простирался, казалось, и на половину этого расстояния. Каменный коридор был залит неподвижной маслянистой жидкостью; пятнышко выхода, висящее в темноте, слегка покачивалось, как зажжённый огонёк бакена по ночной реке. Поверх лужи наброшены валкие деревянные мостки, настолько узкие, что встречным едва ли случилось бы разминуться тут без того, чтобы не прикоснуться друг к другу.

Обычно, как ни темна пещера, наружный свет не пропадает сразу же; какое-то время, всё угасая, сумерки просачиваются. Однако едва я нырнул под этот полуразрушенный дом в тупике переулка – позади словно упал занавес, обрубив день. Глаза никак не привыкали к неожиданной мгле и почти слезились от сияния выхода. Я уже не мог бы сказать, насколько далеко располагается его нежно-синее пятнышко: может быть, в тридцати метрах, а может быть, и в семидесяти.

Мостки скрипели и колыхались под ногами, но по луже не пробегала даже самая слабенькая волна. С крайней отстранённостью я отметил, что в этой студенистой жидкости нет моего отражения, хотя необлицованные кирпичные стены исправно отбрасывали свои перевёрнутые подобия. Вдруг позади – точно там, где, по моим ощущениям, находился вход в арку, – раздался плеск.

Я углубился в коридор не более чем на десяток шагов, – это я очень хорошо помнил. Я обернулся.

Крошечное входное отверстие мерцало исчезающее далеко – так же далеко, как противоположное, на которое смотрел только что. Не ряби, ни колебания.

Никого.

С прежним отстранённым спокойствием промелькнуло: ещё немного – и тронусь рассудком. Догадывался, что, если повернуть назад, последует нечто страшное, даже более страшное, чем сама смерть.

Впереди послышался звук шагов – на сей раз вполне действительный. Кто-то продвигался навстречу мне. Чтобы разминуться на узком настиле, придётся дотронуться – хотя бы канистрами.

От страха потемнело в глазах. Когда зрение (почти тотчас же) вернулось, то произошла словно мгновенная перемена слайда в проекторе. Выход из арки маячил всего в нескольких метрах от меня, а казалось, он вот только что находился едва ли не за горизонтом.

Ты трусоват, Фима. Может ли трус выработать в себе бесстрашие вопреки устройству своего мозга и количеству (недостаточному) вырабатываемых гормонов? Или это качество наследственное, как бесшабашность? О, Фима, как ты любишь порассуждать, вместо того, чтобы ринуться в бой очертя голову.

Просвет пятнала бесформенная, сгорбленная фигура. Привыкнув к ослепительному дневному блеску, я различил женщину с прилипшими ко лбу смолянистыми волосами, с лицом, иссечённым морщинами; на спине она тащила холщовый мешок (необъятный, вздувшийся), а на груди, точно детёныш обезьяны, висел ребёнок. Непостижимо, как эта женщина вообще была в силах передвигаться.

Но не запамятовал ли я упомянуть, что конечной целью, избранной Оформителем, явился некий полковник, – самый корень всех зол? Наружно невзрачный, он олицетворял собою целый миропорядок, он был живым символом. О, насколько глупо действовал Оформитель, терроризируя столоначальников и местоблюстителей, – в то время как достаточно подрубить корень – и листья опадут сами собой.

Женщина, завидев меня, с невероятным проворством развернулась и в несколько прыжков, удивительных при столь тяжкой ноше, выскользнула из арки, после чего тут же пропала из виду.

Я выдвинулся на свет.

Водонапорная колонка торчала посреди площади, мощёной грубым булыжником. Я

………………………………………………….

………………………………………………….

………………………………………………….

………………………………………………….

………………………………………………….

………………………………………………….

………………………………………………….[10]

вернулся домой. Обратный путь, с канистрой воды в каждой руке, занял намного больше времени.

Шибанов совсем однако ничуть не обрадовался и с удивлением долго смотрел на меня, когда я пришёл. Или он надеялся, что я на Хитровке сгину?

– Ну вот вам. Пожалуйста. – Воистину хочу есть, хотя бы и не удобно так поторапливать казака. – Я выполнил вашу просьбу! Сегодня будет обед? Я вам воду принёс.

– Да это… не для питья вода. – Впрочем, Василий никогда не был даровитым оратором. – То есть… блюда же всё равно ещё не готовы. Их, может быть, надо сутки вываривать. И вообще ещё! Ты, давай, в общем это. Кафе тут неподалёку. Мы целое время обедаем. Называется кафе – «Кафка». – Он продиктовал адрес и дал питательный талончик.

Опять приходилось идти. Ну да голод не тётка, в лес не убежит.

XXII

ФЕЙСКОНТРОЛЬЩИК на проходной попросил цитировать начало «Превращения», что я и выполнил.

– Вы – господин Белоризцев?

Слово «господин» излишний раз напомнило, что никакой я не господин, маленький я ещё; ну, Фимочка, хочешь денег, да, Фимочка; но не будешь же ты работать курьером или продавцом-консультантом, нет, чистенько хочется, в офисе чтоб, да Фимочка? – и Краснов заводил разговоры, в каком заведении я планировал образование продолжить (ведь окончил Лицей, преотлично экзамены, хочу стать театроведом), на что я отвечал: так вы же ведь сами знаете, что есть федеральный закон, согласно которому самое высшее образование предоставляется только миновавшим государеву службу, на что Краснов обыденно говорил: я пока ещё не последний человек, могу кое-что устроить; да, если мы, патриоты, придём к власти, то конечно же, поправим всё это; о, как страшно отомстим мы за унижения, за попранную Отчизну! Мы отдаём отчёт, что это будет борьба, страшная борьба. Старый режим будет содрогаться. Чтобы очистить государственный организм от гнили, придётся пожертвовать тысячами, десятками тысяч. Я вижу ветеранов, продающих свои награды; я вижу беспризорников, нюхающих бензин, – и вы думаете, мне не жалко их, думаете, я бесчувственен? – Краснов переходил на «вы», словно я олицетворял какую-то надличностную сверхсовесть. – Но всем не подсобишь, каждому не посочувствуешь. Довольно пестовали убогих и сирых, довольно просвещали на голодный желудок! Мы отказываемся от этого. Мы сделаем народу инъекцию живительного фермента – насильственно и в кратчайшие сроки; ударами электрошока заставим людей пробудиться к жизни; не будем раздаривать благ всем и каждому, но предоставим шанс избранным и сбросим нежизнеспособных. – «Вас попросили сопроводить в четырнадцатую камеру», – сообщил фейсконтрольщик.

Я с трудом вспомнил, зачем и как очутился здесь. Ах да. Лето. А только недавно – экзамены. Конец марта. Наш уездный город. Выпускной бал в филармонии. Вручение аттестатов под звуки Государственного Гимна. Последнюю четверть безжалостно урезали: началась война. Это было не то слово, которое произнесли в сорок первом. Это было обычное слово. Миротворческий контингент. Контроль над ядерными объектами. Бомбардировка. Кто виноват, что в нашем городе и химический, и металлургический комбинат, и крупнейшая в Европе доменная печь?.. Оплошность в расчётах, конечно. Кажется, они извинились. Командование Объединённой группировки с глубоким прискорбием… А кто ответит за погибших? За моих погибших? Хор… Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо, что успел получить аттестат. Говорят, лицей закроют. Говорят, всё закроют. Я смотрел в зеркало на себя, на свои худосочные члены, и задавался вопросом: да неужели они в сорок первом как один двинулись на войну – в восемнадцать лет, в моём возрасте; может быть, это были – другие люди. Да, может быть, может быть. Всё так или иначе могло или может быть. Они все, мои ровесники сорок первого легко становились Героями. Геройство вырастало в них как само собой разумеющееся, не зависящее от желания, как без всяких усилий души, воли и организма молочные зубы меняются на постоянные коренные.

Мне иногда казалось, что я живу в двух эпохах. Тот временной пласт, бывший сначала объектом лишь интереса, постепенно развернулся во всех деталях, как драгоценный ковёр, во всём богатстве узора, и чем отчётливей представлялась его бытовая и духовная жизненность, тем менее настоящим, словно теряясь за дымкой памяти, становилось сегодняшнее – так, что порой требовалось внутренне усилие, чтобы установить, «где» нахожусь я теперь и «когда». Радио, полярные экспедиции, звуковой синематограф, гигантские дирижабли, эмиграция, одиночество, умственная усталость, а главное – то ощущение краткой передышки между двумя катастрофами и наивная вера в техническое усовершенствование, – пробуждали какой-то отклик во мне: время последних утопий.

Мы пересекли внутренний двор. Окошки в стенах малюсенькие, забранные решётками. Служитель отвернул металлическую дверь: «Пожалуйста, в четырнадцатую камеру». Ещё одни скрипучие створки. Поворотное колесо. «Первый ярус, направо». Я спросил: «И как, посетителей много?» – «Бешеная популярность. Без ложной скромности: бешеная. Все камеры переполнены».

Внутренности кафе «Кафка» издевались над штампами общепита. Кажется, одно время такие назывались «антикафе». «Обращаем внимание господ посетителей, что им надлежит приходить со своей мебелью», – растянутый между ярусами плакат. И другой: «При заказе свыше двухсот окмарок – набор Suicide Box™ в подарок!»

– Вы не беспокойтесь – оне там уже захватили с собою три стула: для себя и для вас, – объяснил мне служитель, заглядывая по пути в смотровые окошки некоторых камер. – И царские чаевые дают.

Исключительно гнусный намёк.

Давящая полутьма. Красноватые фонари в намордниках защитных решёток. Кафельная плитка стен, серая, как в общественном туалете. Обшитые листовым железом дверцы камер, крашенные бордовой краской, – за которыми я непонятным образом угадывал чьё-то присутствие. Рядом позвякивало, поскрипывало, чувствовалось движение в пятнах мрака. Чёрный тоннель с багровыми островками света у аварийных ламп; коридор казался бесконечным.

Конвоир остановился у телефона внутренней связи: «В одиннадцатой переменить блюда».

Я обогнал его; из тоннеля тянуло ветром, будто что-то огромное бесшумно катилось к нам. Мы были здесь не одни. Я почувствовал, как деревенеют ноги; хотел оглянуться на конвоира, но тогда бы пришлось встать спиной к темноте, из которой вышел… я сам.

Я видел себя так же явственно, как сейчас вижу любого из вас, несмотря на сумрак. Трофим Белоризцев был несколько старше, лет двадцати шести, в безупречно подогнанной чёрной военной форме без знаков отличия. Широкие плечи, пропорциональная фигура. Он самый, тщедушный подросток Фима, который воплотил свои болезненные мечты: вознёсся на вершину власти, стал человеком без физических слабостей, железным человеком, командующим; задавил, задушил, заглушил душевные страсти, все чувства. И странно не то, что перед тобою двойник, – каждый день мы подходим к зеркалу, – странно взирать на себя в будущем. Я улыбнулся мне-смельчаку, я поманил меня, я предлагал сделать выбор; и когда не осталось колебаний, когда уже всё было решено, – конвоир надсадно командует:

– Лоб не расшибите о зеркало! Оно сталь отполированная, по всю стену там, – с непривычки у арестантов бывало…

XXIII

СЛУЖИТЕЛЬ, конвоир, кафкианец, достав длинный ключ с характерными сувальдными бороздками, отомкнул четырнадцатую камеру.

Я вошёл. Яркие отсветы вечернего солнца – глаза не сразу привыкли. Хотелось узнать, что же имел в виду конвоир, упоминая воронку пространства, но позади чавкнул ригель.

Бетонные стены комнаты испещрены цитатами Кафки, надписями, иллюстрациями и портретами, но сколько я ни старался разглядывать их – рисунки расплывались, уходили из поля зрения, тускнели при взгляде в упор, хотя казались почти объёмными, когда смотрел краем глаза. «Должно быть, полимерная нано-плёнка создаёт катоптрический эффект», – успокаивал себя.

В центре камеры (опять какой-то оптический приём, игра освещения – нельзя утверждать в точности, велико это помещение или мало), – находилось подобие операционного стола, с обнажённым металлом которого странно гармонировали три глубоких, обтянутых чёрной кожею кресла.

Напротив меня, в золотом зареве тесных окон, сидели Краснов и Хмаров. Я даже не успел удивиться тому, что они знакомы, а Шибанов знал, почему отправлял меня в это кафе. Достаточно было единожды глянуть на Краснова и Хмарова, чтобы со всею определённостью опознать родственную связь, кровную схожесть особенностей, что передаются минуя одно поколение. Дед и внук. О, как я только не догадался раньше, хотя они почти и в открытую много раз толковали мне! Теперь-то стало понятно, из-за чего Хмаров настойчиво искал увидеть, а встретившись, не предпринимал и не говорил, только грустно вглядывался, и отвёз до дома (ну вот, осёкся при мысли, что называю Сыромятнический именно так, домом).

Втихую выбираю свободное место, – мужчины словно и не замечают меня.

– Зачем ты позвал его? Зачем виделся с ним? – напирал дед на внука.

– Я ничего не говорил Фиме!

Взглянули, наконец, вскользь, в мою сторону.

– Но не удержался и девять раз намекнул.

– Как язвительно… – сказал Хмаров. – Вот в чём дело, старче, мне уже двадцать шесть, и точно так же, как в осьмнадцать я чувствовал зов естества, зов плоти, – сейчас я нахожусь под влиянием не менее властного голоса крови. Раньше я не хотел детей, не хотел умножать мировой печали. А сейчас хочу, но никогда не смогу завести их. Да, кровь. Её нельзя потерять или приобрести, но можно попробовать отыскать утраченную частицу себя. А я мог бы перелить в него всю силу своего ума, дать ему весь свой опыт, предостеречь ото всех ошибок, которые сам когда-либо совершал, – потому лишь только, что рядом не было мудрого и понимающего… – но сейчас разговор не о том; нет, не упрекаю тебя.

Краснов несколько времени удивлённо молчал, подбирая ответ.

– Я не хотел вашей встречи. Я так боялся, что он не примет тебя. Как не принял меня. Зачем тебе ещё одна боль?

– Дiду, дiду, не лучше ли у него спросить – кого он там принял, а кого нет – взрослый парень ведь!

– Завтра… завтра, – Пётр Николаевич сделал особенное ударение, – я ничего не смогу без… без него.

Хмаров посерьёзнел.

– Завтра? – очень спокойно переспросил. – Итак, ты решился?

– Я принял решение давно, очень-очень давно. Я принял решение даже не тогда, когда мою дочь выдворили из дома: я был там один раз, когда родился Фима, это был чудесный дом на берегу реки, но её муж всегда был ничтожеством; думаю, Фима перенял всю женственность от него и мужественность – от матери.

– А что сделал бы ты?

– Вышел бы с автоматом Калашникова на крыльцо, – хотя нет, зачем же, ведь у меня семья; ну да, впрочем ведь, её муж не способен был ни на что такое. О нет, я заминировал бы дом, чтобы сдетонировало, когда их семья обоснуется так же, как в старое время наша.

Я не понимал, о ком они говорят?

– Зачем? – продолжал разговор Хмаров. – Разве они были виноваты в нашей слабости?

Лицо Краснова стало наливаться румянцем.

– Наверное, нет. А знаешь, когда моя дочь, твоя тётя, шла в последний путь на Северный вокзал, – это была их последняя надежда, – бежать на Север, в области вечных льдов, – то они стояли и наблюдали, вот ровно как москвичи в сорок четвёртом, когда по Садовому кольцу вели колонны из пленных немцев. Но президент был интеллигентным человеком, он дал гарантии, поэтому в столице ничего не происходило. Почти ничего. И они влезали в переполненные поезда, закрывая выбитые окна матрасами, и вокзал провожал их криками. Ей нашлось место в тамбуре. Поезд неимоверно долго шёл, и раскачивался, и останавливался на каждой станции. В вагоны ломились и требовали транзитной пошлины. Проходили по коридору, и женщины отдавали им обручальные кольца и серьги, а мужчины прятали под лавками своих дочерей.

Тогда она сильнее прижимала Трофима к себе и гладила по его голове, рассказывая старинную сказку о добром и сильном витязе, который побеждал всякое зло, но был вероломно предан собственной женой, – она отплатила ему чёрной неблагодарностью за всё то, что он для неё сделал. Когда же он пытался усовещивать её, когда пытался поговорить с ней, хоть чуть-чуть разобраться: в ней, в прошлом, в себе, – то она включала эмоцию, понимаешь, она включала эмоцию, и это при том, что тогда, во время исхода на Север, она пошла к начальнику поезда и заставила выделить какой-то семье с тремя малыми детьми отдельное купе.

Я принял решение даже не тогда, когда её не стало, – а все эти годы я исподволь, через мужа, помогал им; сама она никогда не признала бы моей помощи.

– Нет, я совсем не знал тёти, – пробормотал Хмаров.

– Я принял решение тогда, когда увидел его, – генерал впервые прямо посмотрел в мою сторону, – и, если ничего не сделать, то, понял, эта частица нашей общей крови безвозвратно рассеется, растворится в мире. Я сражаюсь не для себя, нет. Я хочу, чтобы у него было счастливое будущее. Я хочу, чтобы он стал созидателем, чтобы он мог творить.

Я принял решение тогда, когда ясно понял, что абсолютно свободен от навязанных человеку «норм», «установок», «ограничений». Какой может быть «закон», если из всех Законов остался только один: «Машины у ворот не ставить!»?

Наверное, узнав, кем приходятся мне Краснов и Хмаров – родной дед по матери и двоюродный брат, я должен был ахнуть, вскрикнуть, хотя бы изумиться. Но я словно видел все со стороны, и Фима был не я, а посторонний мне человек. Объятий, восклицаний от счастья вновь обретённый родни не было. Дед лишь потёр ладонью по моей руке.

Пятно света на стене, разлинованное тенью решётки, бледнело по мере сумерек, а равно и с тем нас покидало прежнее чувство несвободы. В дверное оконце подали еду. Мы безмолвно отужинали; невесомое звяканье столовых приборов почему-то казалось более громким в наступающей темноте. Не то чтобы их политические игрушки мне были не интересны, – скорее, всё это воспринималось как посторонняя вибрация для глухого, который лежит на откосе железнодорожной насыпи, когда наверху громыхает поезд.

Без лишних эмоций, обыденно генерал Краснов представил Николая Хмарова, моего двоюродного брата.

– На всякий случай мы сверим часы. Да, внуки?

Вдруг я осознал, что могу никогда больше не увидеть его – всё равно, проиграет он завтра или одержит верх.

Прорези циферблата ещё показали вторник. Но день уже угас.

Когда собрались уходить, Краснов тихим голосом подозвал Хмарова:

– Теперь поменяемся лицами.

– Придется потерпеть?

– Да.

XXIV

КАК во сне, текуч и неясен воздух, и затемнённые звуки доносятся будто из-под земли. Коридор лицея: синие тени, только что раскупоренные окна, гулкие потолки. Меня ведёт за руку наша классная дама; недавно мы ставили спектакль, никто чужой никогда не брал меня за руку, – а она взяла. Как будто провинился. Странное ощущение суховатых горячих пальцев, – и теперь думаю, что она была совсем молода, едва ли старше казака, который ожидал на диване в парадном.

– Познакомься, – с усилием произносит она, – это… представитель твоего нового… твоего опекуна. Василий, простите, запамятовала, как по отчеству?

– Просто Василий, – он вглядывается мне в глаза, – можно и безо всякого там.

Полувоенная одежда, могучее телосложение, – укол чёрной зависти: никогда не стану таким, никогда не смогу вот так, отец ещё очень печалился, что по физкультуре подтягиваюсь не больше двух раз: ужасно боялся, что я стану таким, как он.

– Хотел бы ещё с директором, – Шибанов смотрит на классную даму; почему-то его фамилию запомнил сразу, хотя, как правило, туг на новые имена.

– Не до всего сейчас, там комиссия, проверяют, ведётся ли преподавание сексуальных часов.

Приглушенный день за тонированными стёклами автомобиля, мелькание знакомых улиц; он всё-таки спохватывается и выключает магнитолу.

Классная дама рассказывала, почему теперь нужно отправиться с ним, – «Понимаешь, тебе нельзя, не нужно идти домой, тебе станет больно, и не переживай, квартира никуда денется, в приёмном покое мне отдали ваши ключи обязательно буду поливать кактусы».

Мы выехали из города в сторону аэропорта; может быть, хочешь поесть, спрашивает Шибанов, я понимаю, ты должен тоже понять… я тоже это всё испытал… знаю… так неожиданно… твои вещи уже в багажнике. Я на заднем диване. Я отворачиваюсь к окну, к молчанию верстовых столбов. По шоссе ни одной машины; он даже не притормаживает на блок-посту: перед нами открывают заранее. Он просит – не опускай стекло. Вдалеке, над химическим комбинатом, жёлтое облако.

– Это не из-за налёта, – отвечаю с усилием. – Оно так всегда.

Аэропорт уцелел; перед выходом те же фирменные автобусы до Усадьбы Деда Мороза. Наверное, теперь он станет Санта-Клаусом – или, в рамках программы воспитания толерантности, – Йоулупукки? Медленно, точно муха, вязнущая в смоле, приземляется военно-транспортный.

У Шибанова не спрашивают ни билета, ни паспорта.

– Оружие? Литература? – Хотя рамка металлоискателя даже не включена.

– Вот наше главное оружие. – Он вполне серьёзно кивает на меня.

Как во сне, наблюдаю солдат в незнакомой форме, выходящих навстречу нам из Arrival zone.

Лёгкий винтовой самолёт.

– На борту покормят. – И с великим трудом, помолчав, казак выдавливает: – Сейчас тебе понадобятся – все – силы.

– Спасибо, я не хочу есть.

Мы одни на двенадцатиместную каюту. Сидим напротив, за столиком. Казак не знает, куда применить руки, опять неумело выказывает соболезнования, наконец, берёт затрёпанную книжку Умберто Эко в мягкой обложке, тяжело морща лоб, читает и перелистывает, слюнявя подушечки пальцев.

Я закрываю глаза, но вижу всё те равнодушные облака. И как странно, поскольку ведь же они работали в заводоуправлении, – почему они оказались там, в доменном цехе, вот точно во время того?..

Наверное, ты чудовище, если, получив известие, не сказал ни единого сожаления, не пошёл в туалет искать попавшую в глаз ресницу, не переспрашивал, есть ли хоть маленькая надежда. Вот небесная краска, – точь-в-точь как у стен лицея, где классная ведёт меня за руку, приноравливаясь, как бы сообщить мне, что… что…

Пронзительные, резкие сигналы. Должно быть, заходим на посадку, надо пристегнуть ремни, но гудения двигателей не слышно.

Я просыпаюсь резко и в полном сознании. Первая мысль – ещё последняя с вечера: сегодня праздник, юбилей московского метро; неужто опоздаем на торжество?

Квартирный звонок скребётся и трепыхается. Выхожу в коридор – мы ночевали прямо в одежде – не припоминаю, что коридор такой длинный. Окуляр холодного дверного глазка. Я приникаю, глядя словно в колодец, и наблюдаю внизу, в водянистых тенях прохладного утра, чужих людей, множество чужих людей, которые пришли не скрываясь. Однако не они столь пугают меня.

Ясно различимый на фоне орнамента витража, несколькими ступенями выше площадки, на лестнице, в безупречно подогнанной чёрной военной форме, стоял величайший человек современности, полковник Эрнст Рудин.

XXV

– СМОТРИТЕ. Смотрите, что они учинили. Сегодня, в день мира и благоденствия, в день торжества народного, они по неимоверной гордыне своей затеяли злонамерение. Уже, обольщённые пышными речами их, сбираются и притекают полчища помрачённых, – затем, чтобы нанести удар внезапно и дерзновенно, чтобы обагрить кровью храмины и домы наши. Безумцы! Да неужели вы думаете, нам было ничего не известно об этом; неужели вы понадеялись, будто от нас могло что-либо сокрыться? Одно только мановение – и заговорщики рассеялись бы рукой моей! Но я долготерпелив; но я милостив. Самый заговор их был допущен моими соизволениями – помнишь ли, мы ещё так недавно обсуждали с тобой все его детали? И мы договорились, да, Пётр Николаевич, мы договорились, что произойдёт именно имитация государственного переворота, хорошая театральная постановка; и после неё мы уже с полным правом обрушились бы на внутреннего противника, в течение девяти дней очистив Россию от хазар и от печенегов, а наши товарищи (которых вы по скудоумию называете оккупантами), – наши партнёры не посмели бы ни в чём возразить нам и даже и помогли бы!

Но, вероятно, Пётр Николаевич, ты не питал особенного доверия к моему честному слову? И, может быть, полагал, будто на ваши холостые выстрелы ответят настоящими? Ты забыл, что нельзя превратить иллюзорное в истинное – для творца это всегда смертельно опасно. Если бы отыграл роль, как я и велел, то мог получить все богатства земные; а твои… а твои потомки со временем были бы допущены к самому средоточию власти! Жаль, что приходится употреблять сослагательное наклонение.

А между тем я разве когда-нибудь нарушал своё слово? Учреждая Временное Правительство, я обещал водворить спокойствие – и я водворил спокойствие. Обещал примирение и согласие – и оно повсеместно установилось. Обещал вернуть мощь и величие – и к нам вернулись наша мощь и величие, но не в дикости, а на лоне европейской цивилизации! Именно сейчас, когда легионы ландсвера маршируют по Красной Площади, – мы сильнее, чем когда бы ещё: ибо кто, если как не они, защитит нас от варварских орд?

Сегодня я объявлю, что отныне и навечно все граждане освобождаются от воинской повинности. Сегодня я объявлю, что каждому – слышишь, каждому из пятнадцати миллионов жителей – назначается пожизненный пансион в одиннадцать тысяч марок. Я сделаю последний исторический отрезок нашего существования приятным и комфортабельным. Ну а ты просто пытаешься отобрать у народа заслуженный праздник. Нарушить устойчивость, которой мы добивалась такими трудами и тщаниями, похерить межправительственные договорённости с нашими старшими союзниками, – тогда опять понадобятся долгие годы, чтобы возможно, – возможно!.. – установить подобие шаткого мира.

Взгляни на этих людей, ради которых якобы – якобы! – мечтаешь обнажить меч! Никто из них не в состоянии встать у станка, засеять поле, защитить в бою родину, оплодотворить женщину. Все они желают лишь одной только стабильности. Им по душе работать консультантами, креативными директорами, политологами, специалистами по продажам, риэлторами, сборщиками стеклопакетов. По мне – лучше бы они шли в религиозные секты, нежели в сетевой маркетинг; поджигали дорогие машины, а не копили на них; дышали обоими лёгкими вместо одного. Поверь, тебе не опереться на таких людей, Пётр Николаевич. Я давно уже дал им то, что они хотят.

– Господин полковник, прибыла съёмочная группа, – доложил офицер.

– Почему ты всё не издашь и звука? – словно бы не слыша, терпеливо осведомился Рудин у моего деда генерала Краснова. – Окаменел после моих доводов? Или же молчишь постольку, – звук его речи упал до шёпота и налился угрозой, – поскольку опасаешься выдать себя голосом? Хотя, может быть, вы уже нашли, как и голос подделывать?

Это был человек ординарной внешности, обычного роста, обыденного телосложения. Когда-то, в годы студенчества, они поехали в стройотряд собирать картошку. Им недоставало еды; где-то в деревеньке по-тихому изловили куру. Они учились на юридическом факультете и, следовательно, пришли к необходимости перепоручить бройлера судебному процессу. Каждый подыскал роль: судьи, прокурора, журналиста уголовной хроники, тюремного капеллана, присяжных и тому подобное. Выслушав по всей форме дело, пришли к неопровержимой и безусловной вине, и постановили казнить куру через отрубание головы. И тогда он, до того вроде бы остававшийся в стороне, – то есть самый обыкновенный, с нормальными, не исключительными, но и вовсе не плохими отметками, как-то и неожиданно для себя вызвался играть палача. Тут же из простыни сделали балахон.

И он был бы и даже рад поехать в домик у моря, нянчиться с детьми и щенками, наговаривать на диктофон мемуары; но он ясно понимал, что не имеет не только пути назад, но и хотя возможности остановиться, вот будто ступаешь по трясине. И после окончания курса он никогда не приходил на встречи выпускников, потому что прийти должен был бы другой, прежний, в котором всё оставалось так же обыденно и обыкновенно, – скажем, юрисконсульт или креативный риэлтор, – обманывать и подделываться под кого-либо он совсем не хотел.

– Оксидант!! – взревел он, точно опомнившись, после неожиданного молчания.

Адъютанты передали Рудину аэрозольный баллончик, такого же чёрного цвета, как и униформа.

Он поднёс было спрей к лицу старика, отрешённо сидевшего на дощатом полу со сведёнными за спиной руками, – но спохватился вдруг:

– А съёмочная группа?!

– Техническое обеспечение, господин полковник, – лепетал офицер, – сеть не могут поймать…

Он утомлённо поморщился и прыснул из баллончика в лицо человека, так не похожего на грозного генерала Краснова.

Тот успел только закрыть глаза. Рудин бесстрастно взирал, как из-под век пленника текли слёзы (насколько я понял, смена облика всегда невероятно болезненна), – однако ни один мускул не дрогнул. Кожа почернела, потрескалась и стала слезать.

Дед и внук поменялись лицами.

Через минуту подле меня, у стены, вытянув ноги по полу, сидел Хмаров, – я уже позабыл, что это был он, а не сам Краснов; он был одновременно и моим дедом, и моим братом, словно в античных мифах.

Полковник Рудин усмехнулся, но его взгляд не выражал какой-либо эмоции:

– Да, вполне в его духе – отдать на заклание детей. – И, не сделав малейшего перехода, разразился выкриком: – Где ваши телехорьки?!

– Выставляют баланс белого, господин полковник…

– Пускай они утрут слюни и заснимут сюжет! Хоть в конце-то концов! Должны мы как-нибудь информировать наших иностранных партнёров и мировое сообщество? Я оснастил ТК-холдинг новейшей техникой!

– В том-то и затруднение, господин полковник… Они ещё с ней… не сработались.

– Вы полагаете, может быть, – обратился он прямо к офицеру, – что моё благорасположение принесло вред? Вы так полагаете? – Офицер казался особенно побледневшим на фоне чёрной униформы, но внезапно Рудин отмахнулся вяло и с усталостью: – Впрочем, это совершенно не важно, это не имеет никакого значения, они всё равно не расскажут, где настоящий Краснов, – ни даже вот он, ребёнок: вы видите, мой бывший соратник не остановился ни перед чем и поколебал невинную душу! Арестуйте.

Ребёнок, это стало быть ты, Фима… Но ребёнок, который и под пытками не выдаст своего деда!

– Прикажете санкционировать конвенционное применение ограниченного воздействия? – протараторил офицер.

– Только не для мальчика. На нас Европа вся смотрит. – Посмотрел на меня. – Как там в школе у вас? Часы сексуальные нормально преподают?

За слова «мальчик», «ребёнок» и «школа» я возненавидел Рудина ещё сильней, чем тогда, когда он этими же словами остановил бойцов, хотевших, после Шибанова и Хмарова, защёлкнуть меня наручниками.

– Вы официально обвиняетесь в измене родине, в попытке свержения конституционного строя, в покушении на жизнь высших государственных деятелей. Сверх того как военнослужащие вы обвиняетесь в нарушении присяги. Но все эти мелкие проступки ничто по сравнению с виной вашего командира, а моего несчастного друга Петра Николаевича Краснова: он пошёл на предательство. Сугубо из одной прихоти начал играть жизнями не только миллионов сограждан, а и своих даже наиболее причастных соратников. Он ведь совсем не молод, вы знаете это: он более чем в летах. Какой смысл подбираться к власти сегодня, когда если завтра окажется не по силам держать её в одряхлевших руках? Но у него предусмотрено. Видите, нам все известно.

Я не понимал, для кого он всё это говорит? Для Шибанова и Хмарова? Они и так в курсе. Для съемки сюжета? Но разве камера уже включена? Ну не для меня же.

– Технология позволяет не только поменяться обликами, но и – личностями, – тоном мой классной дамы продолжал он; вообще меня поражали эти моментальные, без каких-либо промежуточных стадий, перепады настроения и голоса. – Перезаписать информацию с одного головного мозга на другой. Правда, в отличие от ваших предыдущих фокусов, это – по естественным причинам – будет необратимо, и, кроме того, потребуется генетическая совместимость реципиента и донора, – то есть, попросту говоря, они должны быть родственниками. После интродукции воспоминаний донора в головной мозг реципиента, личность последнего перестанет существовать. – Рудин выхватил из поясного чехла карту памяти (поясной чехол, жутко по-старпёрски, подумал я): – Можете ознакомиться! Вот аудиозапись! Он уже договорился о времени операции! А если одна болванка не подойдёт – найдётся и другая, чуть-чуть помоложе.

Я наконец начал хоть что-то понимать: мой брат Хмаров и дед Краснов поменялись лицами и готовились поменяться личностями, чтобы молодость и сила первого стали вместилищем опыту и мудрости второго. Вот почему Хмаров не заводил семью, детей и хотел хотя бы меня братом, – готовился принести жертву для спасения родины. Мой двоюродный – один из последних героев нашей обезгероевшей страны.

Потом я сообразил, для чего они так внезапно разыскали меня в северном городке. Логично, всегда нужен вариант «б».

С бесконечным состраданием полковник Рудин осматривал нас, поверженных, одного за одним, одного за одним. Гостиная, где вежливо усадили на пол, покуда производился обыск (одною из понятых была ведьма-швейцариха с бумажным детективом в кармане), – словно уменьшилась до привычных размеров, когда я перестал замечать всё это множество излишних людей. Накатило оцепенение – оттого, наверно, что ночью было непривычно и тяжело спать в одежде, столь напоминающей униформы тех. И ты знаешь, Василий Шибанов, он тебе просто завидует, он завидует молодости, силе и красоте; он подумывает украсть это у тебя. И ты знаешь, Николай Хмаров, тебе уже двадцать семь, ты мог бы создать семью, начать своё дело, но он не отпускает, потому что не в силах без тебя обойтись, однако же и не поручает сколько-нибудь значительных дел, потому что боится: ведь ты намного сильнее, намного сильнее, чем он, – и вполне мог бы, когда пройдёт моё время, сделаться величайшим человеком современности…

– Господин товарищ полковник! – надрывно и вдруг, точно отпустила невидимая препона, закричал Шибанов. – Товарищ господин полковник! Я как пить дать могу вам… Я вам покажу…

Рудин ласково, подобно как успокаивал бы ребёнка после тревожного сна, обратился к нему:

– Что покажешь? Тебе разве известно, где скрывается он?

– Нет… никак… там другое… под нами там – бункер управления – резервный пункт.

Все одновременно замерли, и в соседней комнате перестали пододвигать мебель. Шибановские демарши не произвели впечатления только на Хмарова, который сосредоточенно тёр то одну, то другую щёку о плечо, пытаясь отнять лоскуты старой кожи.

Рудин бережно помог Шибанову подняться на ноги (хоть никто из нас и не пострадал: заранее под такой случай договорились не оказывать сопротивления). И всем ясно чувствовалось, что Шибанов говорит ему вполне одну только правду и, освобождённый теперь от наручников, не причинит и не выскользнет.

– Городские здания… да, городские здания! Которые заминировали! Тогда, в октябре 41-го! И что позже… Единое кольцо. Правительственные учреждения… Центральный Телеграф… Театр Виктюка… Десятки объектов! Сам же командный узел, откуда можно привести в действие любой из фугасов, находится точно под нами.

– Das ist bloß ein Manöver, Ernst, – шепнул пожилой офицер.

– Навряд ли, – вполголоса ответил Рудин, – уж я завсегда отличу ложь от истины. И что, всё ещё работает? Аналоговые технологии. Нейтронную бомбу выдержит!

Потом он заговорил в полный голос, и показалось немыслимым, как вообще мог я сейчас или ранее полагать его за обычного и малозначительного. Все одновременно почувствовали, будто на наших глазах происходит небывало важное историческое событие. Мне было совсем не боязно, когда они ворвались, угрожали, обыскивали, – может, и потому, что часто, иными неделями ежедневно, видел Рудина в телевизоре, и сейчас находил в себе только оторопь, как же это он теперь наяву, – точно арестовали не нас, а очередных героев мимолётного блока новостей по ту сторону экрана. Ведь любому взрослому человеку, вроде меня, едва ли придёт в голову по-настоящему переживать за участников какого-то реалити-шоу?

– Смотрите. Смотрите, как ныне сама судьба низводит в руци мои немыслимую возможность. Сегодня, сейчас и здесь, в черёд празднества, я окончательно и бесповоротно восторжествую над прошлым; я устремлю начала новой эпохи нашего существования. Бессовестные глупцы! Вы говорите мне: экономика. Да как вы не можете осознать, что есть вещи намного выше этого; что экономика всего только производное, всего лишь одно в ряду производных. Когда бы я желал возвернуть государство на нормы и основания, сложившиеся до того, как естественный ход вещей нарушила война, – тогда мне достало бы вернуть старую орфографию, понимаете, просто вернуть старую орфографию. Но я не стремлюсь к этому. Если ты пережил много боли, то ни к чему возвращать её.

Вот уже двадцать лет мы не можем не то что построить будущее, на даже и обуздать настоящее, поскольку застарелый осколок мешает вылечить нагноения в государственном организме: наше прошлое.

Сейчас я приведу все фугасные заряды в действие – и мы освободимся из плена, избавимся от морока; на месте разрушенных выстроим новые здания, свободнее и лучше прежнего. Идём же!

В какой-то сонливой одури я услышал и, может быть, сам присоединился к рукоплесканиям.

Снова глухая комната, кладовая забытых вещей, где мы были несколько суток назад, когда Шибанов, Краснов и Хмаров были для меня совершенно чужими, однако и вот теперь эта комната непонятным образом сумела вместить всю ораву людей. Деревянная дверка с начищенной медной ручкой, похожей на яблоко. Толкаясь и уторапливаясь (хотя никто не пытался опередить его), Шибанов разметал кучи старого хлама, лежавшего около двери, и отворотил дверь.

Как и в прошлый раз, она выходила – без какого-либо ограждения или балкона – с высоты четвёртого этажа на 1-й Сыромятнический. Потёк жаркий воздух, свет сделал видимой пыль. Но что-то казалось не таким, что-то отличалось. Я подобрался ближе, выглянув из-за плеча Рудина. Внизу мельтешили прохожие, спотыкались автомобили. С удивительной отчётливостью долетали мелодии телефонов, просьбы, замечания, ответы. При дуновении воздуха я одновременно чувствовал жар полудня, и видел невесомое дрожание молодой листвы тополей во дворике, и различал унисон далёкого оркестра. Ах да… ведь сегодня празднование.

Я понял, понял я: в четырёхэтажном пространстве подлинная глубина, ветер по-настоящему треплет волосы. Всё происходившее там, за порогом, происходило в действительности. А не как в тот раз, когда стояла тишина, как в аквариуме! «Занавески» в пространстве не было, я это точно понял!

Шибанов стал путано объяснять Рудину, что это «занавеска», то есть вот такая система охранная, которую мы так называем, однако вообще – сам человек и есть ключ. Рудин с некоторым любопытством приказал ему идти дальше, но тот бы и всё равно пошёл без какого бы то приказа. Как двое суток назад, спокойно перешагнул и рухнул из высоты четвёртого этажа. У меня потемнело в глазах и сердце готово было разорваться от боли. Шибанов, мой казак Шибанов, боявшийся несуществующего Тоннелепроходчика, не побоялся выброситься на асфальт… Я… Я тоже! Тоже я! Вот сейчас! Вослед за казаком!

Вслед за ним Рудин подошёл к проёму.

– Но господин полковник! Это же… это самоубийство! А вовсе даже не…

– Вы ничего не поняли!!! Всё это не более чем иллюзия, как я сейчас докажу вам!

– Но вот он совсем упал, упал, Эрнст! Вон же лежит, откинулся…

– Вы слепы и бесчувственны, – ласково, примирительно упокоил Рудин. – За дверью начнётся лестница, а под нею вход в бункер. Я всегда выигрываю потому, что, в отличие от других, не ищу бессмертия. Главное – только поверить, главное – отличить ложь от…

И он миновал порог, без колебаний шагнув навстречу ветру и солнцу.

Тёмная лужица потекла из-под головы, и выломалась неестественно рука.

Все сопровождавшие полковника Рудина (пожалуй, уже покойного) словно помутились рассудком. Иные требовали немедленно пойти, шагнуть туда, вслед за ним, и угрожали страшными карами, потому что он выжидает за этой «занавесью» и потому что первый, кто осмелится воспоследовать, будет осыпан за своё бесстрашие немыслимой милостью; иные же говорили, что он разбился насмерть и вполне в действительности, а значит, необходимо сейчас бесповоротно решить, кто возглавит комиссию по увековечиванию памяти, – пока не прозвучал голос Хмарова:

– На колени, псы!!

Я обернулся, и не удивился, увидев Хадижат. Она снимала на портативную камеру всё происходившее.

В дверь деловито позвонили. Я побежал, заглянул в глазок. Чёрная униформа. На мгновенье показалось – на площадке стоит Василий, и мне захотелось зареветь, не мог слёз удержать. Пусть бы лучше я погиб, погиб я, что от меня толку! Пусть бы меня, меня, мое тщедушное тело интеллектуала выбросили вниз ловушкой для Рудина. Честное слово, сказали бы сейчас: отдашь свою жизнь взамен Василия, я бы, я бы, вот честное слово!.. Отирая слёзы, отпер замок. На площадке стоял…

– Чего плачем? – сказал Шибанов, входя в прихожую. – Кто обидел?

– Ёп. Жив?

– Тащемто мне сделается? Я ж казак. – Шибанов пошевелил тихо зашипевшим, а после щёлкнувшим плечом.

– Экзоскелет! – наконец догадался я и снова всхлипнул.

XXVI

ЧАСЫ в каморке швейцарихи показывали уже под четверть двенадцатого. Я сидел в прохладном подъезде на мраморной скамье между мужчиной и женщиной. Все переменные нашего уравнения (Икс в квадрате минус Икс и плюс Тэ) наконец-то были собраны воедино.

Хмаров зачем-то прихватил из кухни две канистры воды, принесённые мною вчера. Нам ни в чём не препятствовали, поскольку вместе со смертью Рудина распался и обруч воли, который соединял его пёстрое воинство. Осталось добить разрозненные кучки патрулей. Но и кое-что более сложное предстояло – решить вопрос Временного Правительства. Но мы сейчас об этом не говорили. Очевидцы великих сражений знают: перед битвой солдаты не говорят о завтрашнем бое. Чаще травят байки, и в любой землянке накануне решающего боя в самой большой цене – рассказчики увлекательных историй и хлёстких анекдотов. Ну или поэты – наподобие Твардовского.

– Рассказ о Тоннелепроходчиках? – начал, как ни в чём не бывало, мой двоюродный брат Хмаров. – Это очень короткий рассказ. О временах Потрясателя Вселенной. Своею силой и хитростью он одержал верх надо всеми врагами. Кроме одного. И тогда Потрясатель Вселенной приказал выкопать линию метро в виде замкнутой окружности, у которой не будет ни начальной станции, ни конечной. Согласно официальному плану, хотели связать между собою все городские вокзалы, но в действительности Кольцо прошло на километры южнее Савёловского и Рижского, потому что иначе его трассировка сильно отклонилась бы от окружности.

– А я думала, Каганович на карту города чашку с кофе поставил.

– Потом начинается научная часть, в которую плохо вник. Стало быть, в двух путевых тоннелях должны были смонтировать установки по ускорению заряженных частиц, типа как в большом адронном коллайдере, только по-настоящему. Там-то тупо распилили сто миллиардов марок, ну и раз в полгода пресс-релизы пуляют: сломался, мол, или ой, заглушили, потому что появится чёрная дыра!

– Trou noir, старик Фройд бы одобрил.

– Не перебивай! Что бишь я… Два пучка заряженных частиц, циркулирующие в противоположных направлениях, создадут завихрение, которое изменит свойства пространства и времени в центре Кольца. Позволит Потрясателю Вселенной обрести бессмертие.

Только глупец может полагать, будто наше метро – обычное средство транспорта. Оно строилось не затем.

Однако Потрясатель Вселенной покинул мир до того, как успели завершить Кольцевую линию: последние участки, замкнувшие окружность, были сданы в эксплуатацию лишь к 1954 году. Примерно тогда и… в общем, до конца не понятно, случилось ли самопроизвольное возбуждение контура – или то был намеренный эксперимент… Одним словом, в зону флуктуации попала бригада метростроевцев. И произошла стагнация всех биотических процессов их организмов; они словно выпали из потока времён. Подобной же консервации подверглись душевные побуждения, мысли, которые сопровождали Тоннелепроходчиков на последний миг. С тех пор Тоннелепроходчики, не ведая иных чувств и усталости, обречены бесконечно прокладывать подземные магистрали, – вечно молодые реликты навсегда ушедшей эпохи. Именно поэтому строительство секретных коммуникаций, так называемого Метро-2, продолжалось и в девяностые годы – наверное, то-то поломали головы советологи-аналитики, находя всё новые вентиляционные шахты на спутниковых фотографиях; очевидно, кое-кто снабжал Тоннелепроходчиков расходными материалами и оборудованием: ведь не пропадать, в самом деле, энтузиазму! – Хмаров наигранно засмеялся.

Хадижат бесцветным и ровным тоном прибавила:

– Ты не досказал. Тоннелепроходчиков можно пробудить к жизни. В легенде особо указано, что все они – уроженцы этого города.

– Сущая правда, – серьёзно заявил Хмаров, – я всегда полагал, данная подробность играет важную роль.

– Неподалёку отсюда находится один из холмов: один из тех семи, на которых воздвигнут город. И ещё говорят, на холме был источник…

– Сейчас там Хитровская площадь.

– Вот только отыскать ключ может не всякий человек. Он должен быть и сам чист и не замутнён, как родник.

– Да, вполне вероятно. – Хмаров поднялся, держа в одной руке бутыли, в другой – запасной ключ от входа в бомбоубежище, только что принесённый швейцарихой после изнурительных поисков.

Они всё время говорили так, будто я отсутствовал. Совершенно верно: вода, набранная мною, способна растормозить жизненные процессы в телах Тоннелепроходчиков, потому что богата, как я полагаю, дейтерием, – а впрочем, какая разница чем, откуда вообще бы знать. Сейчас Хмаров спустится в бомбоубежище, откуда имеется выход на секретную линию, вернёт к полнокровной жизни бригаду метростроевцев и с её помощью разберётся с отрядами ландсвера.

Хадижат закричала:

– Как так? Ему следует совершить это – помнишь, ты сам говорил!..

– Ну да, ну… Мой брат может пострадать… если начнётся бой… – процедил Хмаров, отвернувшись, – к тому же он всё равно не применит силу по назначению! – И, совсем уходя, добавлял неразборчиво: – But I will… Он слишком прекраснодушен…

«Он» в словах Хмарова – это кто? Кому следует «совершить это»? Кто – прекраснодушен?

Хадижат молча и, как мне показалось, пренебрежительно смотрела на меня, словно как моя мама смотрела когда-то на моего отца, едва тот в очередной раз оказывался бессилен что-либо предпринять.

Потом, поправив причёску, она спросила:

– Проводишь до Чистых Прудов?

Может быть, ожидала – возьму её под руку, но пускай не думает, будто я за ней намереваюсь ухаживать.

В уличной витрине по телевизору выступал Краснов. Полагаю, он объявил о формировании нового правительства, смене стратегических приоритетов и какой-нибудь иной мелочи. Однако его слова больше не долетали до моих ушей, а доверительные, но строгие взгляды отныне были обращены не ко мне.

Где-то раздались выстрелы, которые давно в городе никто не слыхивал.

– Ты представь, Тро, мне сделали одно предложение. Тут ведь неимоверно скучно, а я хочу лёгкости, я хочу свободы и лёгкости, и мне нравится, что ты ничего не требуешь от меня и не предъявляешь на меня своих «прав». Ты очень похож на него, когда он был совсем юным, когда он был намного другим. Неужели ты тоже изменишься? Они предложили мне снимать реалити-шоу в Южной Африке. Новаторская идея: собрать сотни человек, а может, по тысяче – и устроить войну, боевые действия, партизанские рейды; конечно, если кого убьют, оно будет понарошку, а может, и нет – кому ли какая разница? Тут не придётся даже учреждать приз: найти способ вершить судьбами других – это очень круто. Неправда, что женщины моего рода забиты и угнетены! Если я подчиняюсь обычаю, то лишь только потому, что сама так хочу. Или не хочу.

Мы установились у здания Телекоммуникационного холдинга. Я рискнул задать давно интересовавший вопрос:

– А как ты попала на телевидение?

– Через постель, – ответила она, нимало не смутившись. Пожалуй, она так шутит? – Ладно, привет-пока, Тро. Нужно забрать бумаги с работы. И сразу в эллинг, на дирики. – Так называли дирижабли. – Хотя ещё позавчера думала заснять, как Тоннелепроходчики будут штурмовать Кремль, а сегодня подумала: какая же ерунда. Городская легенда.

Наверное, правильно, что она уезжает накануне решающего сражения. Женщины и дети должны быть подальше. И всё-таки казалось странным, что она, отважная Хадижат, сбегает из города.

Её губы коснулись моей щеки. Годы перелистывались подобно страницам записной книжки, но я до мельчайших подробностей помнил каждое чувственное ощущение, так или иначе связанное с Хадижат; и помнил терзания горечи оттого, что вещественная форма, в которую облёк её Бог, самое совершенное Его творение – позже или раньше развоплотится, развеется, не пустив и следа.

Я направился к метро «Чистые Пруды». В вестибюле никого не было, турникеты бездействовали. Эскалатор опускался в неожиданной тишине. На перроне опять ни единого человека.

Пожалуй, теперь достаточно времени отыскать интервальные часы, наконец понять, что всё-таки с ними не в порядке. Прошёл между пилонов и до конца вдоль платформы.

Оглянулся на дуновение воздуха. Горловина дальнего тоннеля стала изнутри светлеть.

А табло над рампой – сейчас и последними сутками – отсчитывало время назад. На моих глазах, вслед за минутными, стали равными нолю и значения секунд.

Состав из коричнево-жёлтых вагонов серии «А/Б» подъехал со стороны «Комсомольской». Одно мгновение сквозь его уплотняющиеся контуры были ясно различимы рельсы, название станции на стене.

Призрачный поезд, подумал я, должен выглядеть именно так, не будь он очередной легендой.

Двери поезда разомкнулись. Помедлив, стали выходить пассажиры.

XXVII

ВЕРНЕЕ, они не вышли, а отделились, словно глыба, взломанная отбойным молотом шахтера. Такие глыбы, только чудовищного размера, перекрывают реки, образуют рукотворные моря, где в шуме гидроузла рождается электрическая энергия, от которой вспыхивают огни городов и строек и звёзды на трубах доменных печей, и набирают бешеный ход стальные машины.

Неплохо сказанул, да? Но так примерно и было.

Несколько секунд я видел белоснежный гидросамолёт, взлетающий в небесную голубизну, и плотину, из-под которой с грохотом низвергались, разбиваясь в бурлящую пену, невероятные массы укрощенной воды.

В интересах мира, в интересах народных масс, кажется, донеслось до меня. И еще что-то вроде: «ряд газет отмечает, что в случае внешней опасности вся страна встанет, как один человек». Этот «один человек» немедленно предстал на фоне коричнево-жёлтого вагона метро – крепкий римский гладиатор, либо легионер (не знаю), одетый в грубую рабочую робу, если, конечно, в античности умели так по-настоящему улыбаться. Молодой рабочий, какими их показывали старинные советские кинофильмы.

То есть не кинофильмы. Он был тут на самом деле.

В его мире ты, Фимочка, со своим тщедушным телом, пожалуй, мог бы стать жалким угнетаемым углекопом, безвольно бросать в грязную корзину куски породы, но никогда, никогда не быть горняком или шахтёром. Ты будущий театровед, Фимочка, и ты сам выбрал этот безопасный уголок в застоявшихся пыльных складках кулис. Йогурт и кофе с пониженным содержанием кофеина, шёлковая зубная нить и апельсиновый гель для волос изнежили тебя. Витаминки в виде фигурок зверушек, разноцветные сладкие сиропы, размятый в кашку банан, пижамка, платок после принятия ванной, чтобы не надуло в ушки – что там ещё было в запасе у мамы? Впрочем, мамы уже нет. Но твои мускулы, Фимочка, так и не налились стальной силой – хилые сочленения вместо жил, желейные хрящики вместо крепких суставов.

Сплавляться по ледяной реке, держать баранку самосвала, штурвал самолета, править вёслами, сплёвывать песок с крепких зубов, бить молотом, оттирать бензином машинное масло с жёстких ладоней, вращаться на турнике и спрыгивать с брусьев, смеяться и петь, любить цветущие яблоневые сады, защитить свою женщину и свою Родину – ты не можешь ничего, милый Фима. И самое печальное, ты смирился с этим и даже нашел оправдание: «Какая родина? Где она? Что именно я должен защищать? Приватизированную двухкомнатную квартиру? Шесть соток дачного участка? Место на парковке? Белинского и Герцена?»

Граждане зашумели.

– Товарищи, обратите внимание, на станции «Комсомольская» перрон был асфальтовый, а здесь на полу – камень! Чистый мрамор-гранит!

– Товарищ Каганович сказал – навека.

– В мировом масштабе.

– А лампы! Я ведь утром уже проезжал здесь, на «Кировской», я точно помню: были свечи накаливания. А теперь – какой-то светящийся газ в стеклянных трубках? Товарищ краском, как думаете, что такое? Или это на станции «Дворец Советов» свечи накаливания?

– Да здравствует непобедимая мощь советского воздушного флота! – вдруг звонко закричала девушка в голубой блузке под распахнутым плащом.

– При чем здесь авиация, подруга? Мы в метро!

– Трамвай заменил конку, а метро заменил трамвай. Скоро не станет трамваев! Во всех советских городах – метро! А из города в город – ракеты!

Две девушки с букетами сирени, женщина в чёрных мужских полуботинках с ребёнком на руках, крепкий парень, пожилой мужчина, военный – почему они так одеты? «Да это артисты», – наконец понял. Ну конечно, переодеты, загримированы, читают из роли. Поэтому и вагоны музейного вида, цвета крем-брюле. Похоже, на одной из станций, несмотря на все последние события, снимают клип или очередной сериал. Оккупация оккупацией, а синемашка по расписанию. Сценарий клепают весёлые циники типа Хадижат. Интересно, какой может быть сюжет по нынешним временам? Молодой рабочий обнаруживает у себя нетрадиционную ориентацию, Сталин лично отправляет его в ГУЛАГ, война, герой уходит в штрафбат, на фронте чудом избегает пули заградотряда, сдаётся в плен, вместе с армией генерала Власова поднимает мятеж, спасает из концлагеря своего будущего мужа, интеллигентного скрипача, и освобождает от нацистов Прагу. Победа!

Мой дед Краснов – как странно и непривычно называть его так, – очень любит пересматривать старые довоенные сериалы: «Ликвидация», «Гибель Империи», самый уважаемый – «Две судьбы-2». Посмотрит – и слёзы наворачиваются: ах, как мы прекрасно жили! Меня сериалы никогда не интересовали, я театро-, а не киновед. Кто понимает, разница такая же, как между драматургом и сценаристом. Один пишет пьесы для сцены, другой – сценарии кинофабрикам. У первого – философия, монологи, поиски смысла жизни, как ни высокопарно звучит; у второго – погони, сэкас, взрывы как у Майкла Бэя, правильное позиционирование проплаченного бренда в кадре.

Я отступил за пилон. Впрочем, возбуждённые предстоящей съемкой актёры не замечали меня. Прогуливались по среднему залу станции, словно по музею, рассматривая интерьеры.

– Товарищ краском, позвольте пожать вашу руку? – весело сказал парень в широких брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. На рубашке рубиново темнел орден.

– Конечно, – отозвался военный, одёрнув гимнастерку. – С удовольствием выполняю сталинское указание о бдительности.

– Понимаю, – произнес парень, нахохлив светлые воробьиные брови. – Не пожмёте мне руки? Не имеете права?

– Наоборот. Товарищ Сталин сказал: «Быть бдительным – значит не только распознавать вовремя своих врагов, но и уметь вовремя узнавать своих друзей».

– Читали нынче беседы Булганина, Молотова и Литвинова с министром иностранных дел Франции Лавалем? – встрял полный мужчина в присборенном пиджаке и треугольном плетёном галстуке. Из кармана торчит сложенная газета. – Вот и распознайте, друг он нам или враг? Товарищ Булганин объявил – друг.

– А вы сомневаетесь в его словах? – весёлым голосом спросил военный.

– Нет, отчего же мне сомневаться, если об этом написали «Известия». Це ж газета, знамо, не соврёт. Но ваш, безусловно, передовой великолепный метро проложили все-таки по линии, полностью повторяющей маршрут наземного трамвая…

– А, так вы, папаша, по-видному, трамвайный любитель? – с наскоком воскликнул парень и пятерней завёл назад, ото лба, волосы, словно готовясь к сражению с открытым лицом.

– Да бросьте вы!

– Всё в старое нас тянуть хотите, с вами бы мы и сейчас на конке ездили. Спасибо Кагановичу! Хотя, я ведь, когда вот этими руками, лопатой во дворе на Русаковской улице копать начал, я ведь тоже не верил, что всё таким станет! Вот эти руки кайло и лопату держали! Метро рубили вот этими руками!

– Вы герой, и ваша комсомольская гвардия героическая, никто не спорит. Позвольте пройти в вагон, посмотрим на следующую станцию.

– Нет, папаша, вы погодите, мы с вами не докончили!

– …Я танцевать хочу, я танцевать хочу! – запела, покачивая букетом сирени, девушка в белой ажурной вязаной кофточке и светлых замшевых босоножках.

– До самого утра! – подхватила вторая, невысокая, с синим эмалевым значком парашюта с красной звездой на шелковой блузке.

И, схватившись за руки, они принялись кружиться по аванзалу.

Станцию наполнил запах сирени.

Ребёнок рвался с рук матери, подпрыгивал, лягался, вытаскивал из её волос гребень, тянул за косынку, она на мгновенье спустила его на блестящий каменный пол. Мальчик схватился за мятую льняную юбку матери, прижался стриженой головой к поле её мужского пиджака, обронил свой головной убор, похожий на игрушечную юрту. Сперва показалось – это еврейская кипа, потом я вспомнил, так выглядела тюбетейка. Мать подняла тюбетейку и вновь подхватила мальчика на руки. Он поглядел на меня – мы встретились глазами, но тут же отвёл взгляд и уткнулся в закрученную плетёнкой косу матери, вцепился в съехавшую с её волос косынку.

Девушки уже разжали руки и смеялись, глядя друг на друга.

– Какая же я счастливая! – закричала невысокая, со значком на груди. – Столько всего за один день! Ты поверишь, вчера совершила пятисотый прыжок! Мы все, тридцать человек, в Монино, утром! А сейчас я в метро! Тебя как зовут?

– Лидия.

– А меня Евдокия.

– Отправляется! Поезд отправляется, товарищи!

Девушки взвизгнули и помчались к дверям вагона. Парень с зачесанными назад волосами и полный «папаша» в плетёном галстуке подхватили под локти мать с ребенком, военный окинул строгим взглядом платформу, все вбежали в вагон. Двери сомкнулись. Поезд лязгнул, набрал ход, мелькнул между колоннами прозрачной полосой, сквозь которую ясно видна была путевая стена станции и надпись «Кировская».

Грохот затих. Его сменила прохладная тишина. Я взглянул на стену тоннеля. Поверх постаревшей глазурованной плитки надпись – «Чистые пруды».

– Это что за хипстерятина была? – гаркнула, выйдя из будки-стакана, дежурная по эскалатору, видимо, вспомнившая молодость нулёвых.

– Съемочная группа, сериал снимают, – ответил наобум.

Теперь, в наступившей тишине, мне показалось, что коричнево-жёлтого поезда и артистов не было. Привиделось. Разыгралось.

Ты слишком начитанный и чувствительный, Фима. Ты фантазёр. И перестал различать, где твои художественные выдумки, а где реальность.

Я сел на деревянную лавку в нише под широким карнизом со спрятанными за ним светильниками. Из-за серовато-дымчатого мрамора свет казался туманным. Поглядел на каменный пол – возле опоры скамьи лежали две сложенные вдоль газеты. Кажется, у артиста, изображавшего любителя трамваев, из кармана пиджака тоже что-то торчало. Видимо, в сутолоке обронил. Я поднял – свежие газеты, еще пахли типографской краской и даже сразу запачкали палец. Выглядят старомодно. Невиданные шрифты. Ах, «Известия». И ещё «Правда». Понятно. Эту газету иногда притаскивал мой дед Краснов со своих таинственных сходок. Непонятно, зачем вообще её брал, с его-то монархическими воззрениями. Наверное, чтобы знать врага в лицо.

Я пробежался взглядом по верху страницы.

Сегодня в номере. Приветствие тов. Молотова строителям метрополитена. Молотов – изобретатель коктейля? Статья: А. Арнольдов – Перестроить транспорт по-сталински. Что за ерунда? Фельетон: И. Ильф и Е. Петров – Дело студента Сверановского. Ильф и Петров, которые «Двенадцать стульев»? Разве они не умерли ещё в прошлом веке? Первый день работы московского метрополитена – Перевезено около 300 тысяч пассажиров. Первый день после чего – после повышения цен? К итогам театрального сезона: совещание театральных работников в редакции «Правды». С каких пор театральные работники ходят в «Правду»? Десятилетие Советского Сахалина. Сахалин разве не японский? За такой русский империализм нынче можно и на кичу влететь. Похоже, они там, в «Правде», совсем в маразм впали. Фельетон: А. Аграновский – У постели больного. Фельетон пропускаем. Выступления т.т. Сталина и Кагановича на торжественном заседании, посвященном пуску московского метрополитена. Что такое т.т.? Тут и тут или там и там?

За какое же число газета?

Пятнадцатое мая. Всё правильно – пятнадцатое мая. Так, «15 мая, 1935 год, среда». Извиняйте, господа коммунисты, за въедливость: пятнадцатое мая, среда. Тысяча девятьсот трицать пятого года? Газете почти сто лет! Кто-то обронил букинистическое сокровище, отборный антиквариат.

Я потёр черные следы на подушечках пальцев. Перехватил страницу – на краю бумаги остались отпечатки моих папилляров. Нет, краска совершенно свежая. Ну да, запах свежей газеты. Я вспомнил поезд цвета крем-брюле и артистов. Наконец-то понятно: настоящие, подлинные газеты сканировали в архиве и распечатали сегодня утром в качестве реквизита сериальщины. Похоже, действие фильма будет происходить в мае 1935 года. Эта «Правда» – красивая декорация. Эх, читнём на досуге.

Табло над рампой показывало время с момента ухода предыдущего поезда – 0:17. Менее полуминуты?

Конечно, мне всё показалось. Коричнево-жёлтый кинопоезд остановился лишь на мгновенье, артисты не могли высыпать на платформу, смеяться, разговаривать и танцевать вальс. Единственное, что можно было успеть – обронить съёмочный реквизит, эти две газеты. Твой мозг, Фимочка, воспаленный чтением множества ненужных книг, придумал героев труда, офицеров (то есть званий офицеров тогда не было – значит, красноармейцев), парашютисток, многодетных матерей и наложил умственное видение на легенду о призрачных поездах.

Я сунул газеты в рюкзачок, поднялся с лавки под грохот нового состава. Зайдя в пустой вагон, сразу сел с краю, возле дверей. Над головой – реклама: улыбчивая девушка в переднике, с короткой юбкой и в кружевных чулках, как на пикантных открытках Серебряного века: «Работа в Еврорейхе – твой шанс на лучшую жизнь!» Хоть что-то из нашего времени. Перевёл взгляд на грязный коричневый пол под противоположным сиденьем. Там валялась маленькая тюбетейка, похожая на игрушечную юрту.

XXVIII

– ГЛЯДИТЕ, чего принёс, – я всё ещё не мог обратиться к Краснову на «ты», слишком внезапно один из самых влиятельных теневых политиков современности превратился в моего деда. – Газеты «Известия» и «Правда» за 1935 год.

Генерал замер, затем скрестил взгляды с Василием. Казак молча глядел то на меня, то на деда и тряс заварной чайник, освобождая его от утреннего распаренного сена – хорошего чая было почти невозможно достать.

– Откуда у тебя, Трофимушка? – заволновался дед. – Где ты их взял? Это ж раритеты.

– Я тоже сперва подумал, что настоящие, букинистические. Потом – да: бумага сероватая, но всё ж не пожелтевшая, не истлела. Это копии. На площади снимали какой-то сериал из старинной советской жизни и обронили реквизит.

Сам не знаю, почему соврал, будто съёмки производились не в метро, а на улице.

– А, может, уже всё досняли и выбросили ненужное, – продолжал объяснять. – Довольно достоверно изготовлены, пахнут свежей типографией и краской мараются.

Василий, сурово сведя брови, покосился на ретро-прессу, переложенную мною на буфет.

– Сериал… – произнёс дед слегка потухшим голосом и жалобно поглядел на Василия, который принялся яростно соскребать со сковороды по тарелкам жареные на маргарине макароны. – Ничего, ничего. Будут и настоящие. Дождёмся!

Дед вновь приободрился, но на газеты долго демонстративно не глядел, словно, оказавшись новодельными копиями, они провинились.

– Василий, седай, хорош хлопотать. Всем приятного!

Молча съели макароны с безвкусной баночной ветчиной из гуманитарной помощи, думая каждый о своём.

За «травяным» чаем – запаренным сбором сорняков и листьев, собранных Василием на пустыре, – дед, наконец, взял с буфета «Правду».

– Та-а-к! Почитаем, что в мире делается, – натужно пошутил. – «Замечательная встреча». Как вам такое название текста? Ну и с кем же встреча?

– Желательно бы без комментариев, – как можно более вежливо попросил я. – Когда я ем, я не у дел.

– Замечательная встреча, – упрямо повторил дед, начиная чтение. – Вчера утром французский министр иностранных дел господин Пьер Лаваль и сопровождающие его лица посетили Монинский аэродром.

Монино. Я сразу вспомнил девушку в голубой блузке с эмалевым значком парашюта, увенчанного алой звездочкой. Вспомнил, как звонко и счастливо она кричала про авиацию, про пятисотый прыжок. Ни режиссёра, ни камер не было, она просто репетировала роль.

– На великолепном аэродроме, дышащем свежестью и блистающем чистотой и отменным порядком, французские гости и все присутствующие в течение нескольких часов наблюдали с террас, возвышающихся над лётным полем, изумительные по мастерству полёты отдельных кораблей и целых отрядов нашей авиации. Это было замечательное и незабываемое зрелище, – с выражением зачитывал дед. – Сначала над аэродромом в широком строе пролетел отряд лёгких самолётов. Это был первый привет гостям от советских летчиков. Самолёты поднимались целыми группами, отрываясь почти одновременно с земли, и, мощно расправив свои крылья, уходили ввысь. За ними тронулись тяжёлые машины…

Василий слушал, положив руку на стол и подавшись вперёд.

Диковинный текст! Нынче даже писатели по-другому работают (а здесь так вообще – журналисты!). Громоздкие причастные обороты не отягощают, а привносят покой, словно отправляя после многолетних скитаний в мою детскую комнатку, к старым детским книжкам.

Я доел скудную порцию и закрыл глаза.

Горячая синева, чуть розоватые облака, лёгкие колонны и круглый купол белоснежной беседки, – всё выложено фрагментами мозаичной смальты.

Тяжелые самолеты набирали высоту и медленно уходили всё дальше, в солнечное небо, а над аэродромом снова появилась группа небольших винтокрылых машин. Они шли в широком строе, направляясь к центру лётного поля, а, достигнув его, выбросили несколько десятков небольших вымпелов, украшенных красными советскими флагами. Одновременно из двух самолётов прыгнули два парашютиста. Самолёты ушли, по-над полем величественно опускались расцвеченные флагами парашюты. Вот коснулся земли один, другой, третий, и скоро они усеяли посадочные полосы алой тканью флагов, как цветами. Немного погодя приземлились и парашютисты.

– Их имена известны среди нашей авиационной молодёжи, – с нарастающим восторгом зачитывал дед. – Один из них – товарищ Аминтаев, совершил девяносто прыжков, вторая – товарищ Тимохина, Евдокия Тимохина, совершила свой пятисотый пыжок.

Я снова вспомнил встречу в метро. «Как тебя зовут? Лидия. А меня Евдокия». Понятно, сценарий основан на реальных событиях, возможно, сценарист воспользовался теми же самыми архивными газетами.

– По всей манере, с какой они держались в воздухе, как они приземлились, – став на ноги, как только они коснулись земли, – и по той легкости и изумительному спокойствию, с которым оба направились к восхищённым гостям, было видно, что это опытные и прочно знающие свое дело храбрые советские парашютисты. Их воспитала Военно-воздушная академия. Через несколько минут они были среди присутствующих. И здесь произошла трогательная сцена: товарищ Аминтаев передал Жозефине Лаваль букет красных и белых роз, с которыми он спустился на парашюте из самолета. Звук моторов снова привлек к себе внимание…

Низкий могучий гул заполонил небо. Сперва показалось – просто группа самолетов. Но всего несколько мгновений, и перед глазами высоко в небе сложилось буквами: «Сталин». Казалось, аэропланы спаяны невидимой цепью, или, может быть, я лишь прохожу под неподвижно висящими (так близко, что дотянуться рукой) миниатюрными авиамоделями, – настолько безукоризненно они выдерживали строй в этом сложном лёте.

– Но здесь была только одна связь, – донесся торжествующий голос. – Дисциплина, выучка и сила советских лётчиков. Этот замечательный фигурный полёт, выполненный блестящей эскадрильей Военно-воздушной академии, вызвал всеобщий восторг, лётчики были вознаграждены горячими аплодисментами. С неменьшим мастерством продемонстрировали своё лётное искуство экипажи новых скоростных самолётов, с огромной быстротой пересекавших аэродром по всем направлениям и проделавших двойные и тройные «бочки» и «штопор вверх» почти над головами зрителей. Эти машины можно назвать метеорами, взнузданными сильными руками пилотов-большевиков! И когда они уходили на посадку, им вслед неслись самые горячие одобрения. В заключение были показаны масовые парашютные прыжки. Тридцать парашютистов прыгнули вниз, образовав линию белых куполов, медленно приближающхся к земле. Неожиданно линия превратилась в слово: «СССР». Это показывала своё искусство советская авиационная молодёжь – парашютисты Центрального аэроклуба СССР. Они приземлялись по одному, по двое, быстро вскакивали на ноги и, как ни в чём не бывало, деловито складывали свои громадные зонты и отправлялись на место сбора. Замечательная молодежь! Как заботливый и гостеприимный хозяин, товарищ Ворошилов ознакомил гостей с жизнью и бытом Монинского аэродрома, проведя их по помещениям и залам, опрятным и чистым, свежевыкрашенным, убранным зеленью, а главное, наполненным молодыми, сильными, храбрыми водителями боевых машин Красного воздушного флота. Гости пробыли на аэродроме несколько часов и покинули его, увезя с собой глубокие впечатления непобедимой мощи советского воздушного флота, – ликующим, хотя и осипшим голосом закончил чтение дед.

Василий сидел с просветлённым лицом, словно в реальности пережив столетние картины авиационной бодрости и непостижимой весёлой смелости.

– Да, вот как раньше корреспонденты писали! Нет, газетку надо сберечь, – заключил Краснов. – Тут прямо сила геройская. – Он погладил страницу и неожиданно скорбно сказал: – Судьба и Родина едины…

И я вдруг ясно и отчетливо понял, осознал и принял: моих родителей больше нет, и старый генерал – посланный мне дед, мой единственный родной человек. Ещё утром я сомневался – зачем бы моя мама стал скрывать от меня своего отца, почему я не знал, не помнил его? Слова «судьба» и «Родина», произнесённые с болью, вдруг сложились в крепления, недостающие звенья между которыми все эти страшные годы скрывал, берег, прятал мой дед.

– Дед, – дрогнувшим голосом сказал я.

– Что, Трофимушка?

– Давай чай пить, – я не знал, что сказать ещё.

– Василий, что у нас нынче к чаю? – бодро откликнулся генерал. По его лицу было не понятно, заметил ли мой переход на «ты».

– Печенье пшённое. – Казак помедлил. – Ещё хамон солёный есть. Из довоенных запасов.

Я подошёл к окну – пух, то ли от одуванчиков, то ли от каких деревьев, лежал на карнизе, как старый оренбургский платок. Вспомнился подъезд в детстве – тёмный, влажный, холодный в любую погоду, и залежи тополиного пуха под ступенями. Я лепил из него мягкие комки, воздушные шары, дирижабли. Хватит, Фима, достаточно пуховой мягкости нежно-длинным пальцам интеллектуала! Я ринулся в ванную, влез в облупленный чугунный поддон, поднял ведро, вылил на голову холодную воду вместе с ковшом. Дед и Василий прибежали на грохот и глядели – казак просто молча, а генерал тревожно, на меня, стоящего в мокрой одежде. Запас воды, преднозначенной для умывания, шумно утекал в воронку.

– Ты чего? – насупился Василий, глянув на пустое ведро и валяющийся ковшик.

– Охлаждаюсь, – ответил, стараясь, чтоб голос звучал как можно более развязно.

– Уши заболят, – расстрился дед.

– Хватит! – я вылез из поддона, размазывая мокрые следы по полу. – С чего им болеть? Почему никогда и ничего не ныло у этих твоих парашютистов, конногвардейцев, красноармейцев, метростроевцев, аэронавтов, ударников, передовиков, горнистов, горнопроходчиков, народных артистов, хлопкосборщиков, штабелеукладчиков – я не знаю, кого там ещё?!

– Так они ж закаленные были, Трофимушка, – искренне удивился дед. – Закаляет, прости Господи, не ваш фитнес, не танцы-зажиманцы, а жизнь.

Василий вытащил из-под умывальника тряпку и принялся затирать мокрый пол. В обхождении со мной казак никогда не терял терпения. Он это нарочно, нарочно подчёркивает, мол, за мной, как за ребёнком, нужно кашку доваривать. Принесу я завтра твою воду! Прямо с раннего утра принесу!

Я ринулся в свою комнату, скинул сырую одежду на стул, отжался от пола пять раз, вздрагивая, надел сухую футболку и шорты и вышел на кухню.

– Чайку горячего? – сказал бодро. – Дед, валяй дальше, годная газета, жму лайк.

– Московский метро – новая ступень в строительстве социализма! – с восторгом зачитал Краснов, расправляя передовицу. – Так-так! Пятнадцатое мая, это ж день пуска метро? Василий, слышишь?

Казак поставил на стол жестяной поддон с лепёшками из пшённой каши, которые он торжественно называл печеньем, и шматками сомнительного багрово-чёрного мяса. Без слов, словно о чём-то важном вспомнив, глядел на генерала.

– Горячо поздравляем с знаменательной победой. Только большевикам, только свободным пролетариям оказались по плечу такие дела. Московский метро – это высший класс, новая ступень в строительстве социализма, созданная расцветом большевистского творчества. Да здравствуют победоносные строители метро и их славные большевистские руководители. Подписи: Жданов, Чудов, Угаров. Московскому комитету ВКП(б) – товарищу Хрущеву. Никита Сергеевич, стало быть, возглавлял городской комитет партии? – не то спросил, не то пояснил дед. – Строительство московского метро, осуществленное славными московскими большевиками во главе с товарищем Кагановичем, является образцом темпов и качества социалистического строительства. Строительство метро послужило большой школой воспитания и выращивания новых кадров ударников и ударниц, овладевших сложной современной техникой, пламенных энтузиастов строительства социализма. Красная столица социалистической родины украсилась новым гигантским сооружением, призванным обслуживать широкие трудящиеся массы, повышать уровень их культурной жизни. Еще одна крепость взята большевиками! – старик сиял. – Да здравствует наш гениальный вождь, уверенно ведущий нас от победы к победе, – великий Сталин! – Дед был готов заплакать.

– Сурковская пропаганда. Тоталитарный совок, – заметил я из чувства противоречия.

Ни дед, ни Василий не удостоили меня спором, даже не взглянули; хотя нет – дед хмыкнул, мол, много ты понимаешь в кровавых режимах, и нацелился на следующий заголовок.

– Что тут у нас еще? Безответственное отношение к партийному билету. У двадцати членов партии Арагирского района Северокавказского крайкома на партийных билетах оказались помарки и подчистки, нет печати, номера не совпадают с учётными карточками… Вот дисциплина была, а? Томские хулиганы распоясались. Ишь ты! Лекции по истории партии. Бывший английский хипстер… тьфу ты, пронеси, Господи… министр в московской школе. Крым выполнил план весеннего сева. Успех Белоруссии. Ну-ка, ну-ка, чего там в Белоруссии-то? Минск, 15 мая. Белоруссия на 13 мая 1935 года закончила сев льна, полностью выполнив план. Народный комиссар земледелия Белоруссии Бенек. Полностью выполнив план! Василий, коньяк остался?

– Откель?

– Закончили сев льна, полностью выполнив план! План! Другой план нам нужен! Василий, требуется срочно обсудить…

Казак покосился на меня. Я разозлился. А что ты хотел, Фимочка, тебя не принимают в расчет. И виноват лишь ты сам.

Ударники, ударницы – почему они все, все были героями? Готовыми к удару. Способными ударить врага первыми.

Я сложил тарелку и кружку в раковину и ушёл в свою комнату. От мокрой формы под стул натекла лужица. Развесил одежду на плечики, нацепил на шишечку шпингалета перед открытым окном. Потом ухватил стул за ножку под сиденьем и попытался поднять на вытянутой руке – кажется, так тренировался некий киногерой. Рука на мгновенье напряглась, но тут же задрожала, спинка стула едва не ударила по ноге, не подхвати я её другой рукой.

Ночью, белёсой, едва сумеречной, вдали несколько раз причитала сирена, похожая на глухое завывание противотуманного ревуна на корабле, но я не стал вставать, подходить к окну, наоборот, накрылся одеялом с головой, представляя варианты в виде пожара, взрыва, столба дыма – гори оно всё синим пламенем, мы все давно и навечно привыкли к войне, приспособились, помирились с оккупацией, и даже стали соглашаться, что новый мировой порядок не так уж плох, подарив покой и разблокировав доступ к магазину программ для айфона: смотрите же, старт продаж нового поколения начался одновременно с мировой премьерой, значит, мы действительно являемся равноправным партнёром.

Я думал, после самоликвидации Эрнста Рудина война кончится на автомате. Просто сойдет к вечеру на нет, отряды ландсвера организованно сядут в вагоны «40 человек, 8 лошадей», педантично присыплют песочком разводы крови на асфальте и почти незаметно, исподволь покинут Москву, как уходят за одну ночь серые тучи, низко стоявшие несколько месяцев подряд. Но в Кремле окопались под надёжной охраной (у них-то горячая вода есть, надыть, каждую вторятницу ополаскиваются) министры-юристы из Временного правительства. Где же мой новоявленный двоюродный брат Хмаров, где его ожившие метростроевцы верхом на гигантских крысах-мутантах, где эти былинные герои, на которых мы все понадеялись? И кто теперь «чистый», «прекраснодушный», о котором упоминал Хмаров, кто способен оживить Тоннелепроходчиков и остановить призрачный поезд? Или Хмаров их уже оживил своей мёртвой водой?..

Под утро, когда мне снилась Хадижат, начало дёргать в ухе.

XXIX

ПРИ моём появлении на пороге кухни дед и Василий прекратили и без того тихий разговор.

Ну это же адский ад. На улицах оккупанты, стрельба, переворот, перфомансы на Хитровке, а они сидят на кухне, хорошо ещё, Окуджаву не поют. Да ещё не желают говорить при мне.

Что ж, я тоже не обязан отчитываться перед вами.

– Трофимушка, пойдёшь сегодня куда?

– Принесу воды для мытья, – я пожал плечами. – А сперва, может, прогуляюсь немного, до магазина.

Вода для наших санитарных и технических нужд, в отличие от чистой питьевой, за которой нужно было тащиться на Хитровку, бралась из уличного крана возле молочного фургона – только из дома и пересечь пустырь, который был виден из окна, довольно безопасный, по нему всегда шли прохожие. А, значит, дед точно не станет отговаривать меня выходить на улицу или причитать: «Осторожно, Трофимушка!».

– Ну и хорошо, значит, с водой будем, – с преувеличенной бодростью ответствовал дед. – А мы выйдем новости узнать, послушаем, чего в стране делается.

– Стой, походь, – ко мне стали незаметно приклеиваться их мерзкие диалектизмы, вот бы ещё мускульно массой так же незаметно заразиться. – Тебя же вчера в ящиках казали. Ты теперь диктатор, patria o muerte. Или нет?

– Телевизор больше смотри, – ответил за старика Василий.

С тех пор, как Временным правительством были введены законы, направленные на защиту свободы слова, узнать, что происходит на самом деле, стало делом заковыристым. Интернет после нескольких предписаний, принятых в ходе демократических процедур по борьбе с терроризмом, эстремизмом и русским национализмом, стал чем-то вроде телевизионных государственных каналов, которые в моем детстве смотрели домохозяйки, пенсионеры, селяне. Та пара десятилетий, когда сеть оставалась местом свободы мнений и информации (ну… более или менее) – теперь вспоминались как невероятный сон: неужели назовёшь какого-нибудь идиота-певца «кощунником», и тебя не упекут на кичу за попрание свободы творчества? При этом Телекоммуникационный холдинг, наряду с духоподьёмными новостными выпусками, продолжал строгать юмористические передачи и «Спокойной ночи, малыши!» (правда, со старыми невинными плюшевыми персонажами). Так вот – в городе давно почти не смотрели телевизор, разве только совсем малые дети или старики, уже плохо знавшие, на каком свете находятся.

Мы попили чаю с пшённым печеньем и горьковатым вареньем из цветков одуванчика – кладезь витаминов, хором утверждали Василий и дед. Стали собираться.

Я надел выношенные чёрные джинсы, кеды и отстойнейшую школьную рубашку, всем своим видом показывая, что действительно всего лишь схожу за водой. На рубашке не имелось прозрачного карманчика для штрих-кода с личными данными, но я ведь только за технической водицей на пустырь. Переложил потихоньку из рюкзачка в задний карман джинсов Бесконечный Билет, взял в ванной эмалированное ведро, вышел из дома. Не спеша прошёл к магазину и выждал, пока сразу за мной дед и Василий деловито прошагали в сторону улицы. Отмечая время, мысленно рассказал открывок Пушкинской поэмы из школьной программы – на его декламацию требовалось четыре минуты, за которые дед и казак, с их полувоенной выправкой, ушли бы за переход под железнодорожной веткой. Заодно и литературу повторил. Впрочем, готовиться ко вступительному экзамену не требовалось – в связи со сложившейся обстановкой Москва стояла полупустой, абитуриенты, как бывало раньше, в мирное время, не съехались со всей страны, в университетах никакого конкурса, даже пустуют места. Собственно, достаточно предоставить в приемную комиссию документы, и ты принят почти автоматически. Единственная проблема – предлагали сплошь гуманитарные специальности. Всякие физико-химические постепенно прекратили набор, ещё когда я только пошёл в школу. Зачем, ведь за нас думают лучшие умы по обе стороны Атлантики. Вот она и есть, мудрость нового экономического порядка, основанного на справедливом разделении труда. Зато лирикам – раздолье: хочешь – получи трёхлетний грант на исследование про Голодомор или геноцид эстонцев, а хорошо напишешь – пригласят на работу в Телекоммуникационный холдинг, лучших – сразу и на Запад.

– Не знаете, масло сливочное сегодня подвозят? – в целях конспирации спросил я продавщицу, грозную женщину с мощными кочками по бокам; забавно, родители рассказывали, в их детстве всё было так же.

– Да кто их знает.

– Понятно, спасибо!

Я неторопливо вышел из магазина на тротуар и быстро завернул в проулок. Придётся идти с этим клятым ведром в метро, – нужно успеть всё сделать до возвращения деда и Василия. Впрочем, ведро, равно как и бидон, холщовая сумка «мечта окупанта», сетчатая тележка, угнанная годы назад из таинственного места «гипермаркет на мкаде» – никого не удивляли: москвичи, особенно пожилые, бродили по городу в поисках воды, лекарств, дров и пропитания. От отрядов ландсвера хоть какой-то толк: человек идёт – а его не убьют (бандиты там или терористы), не отберут дрова – здорово же. На наш пустырь приходила за водой старуха с чайником – в театре таких называют комическими, жаловалась, бидон воды ей уже не снести. Ещё одна полоумная старуха – казалось, под подолом её длинной растрёпанной юбки темнеет заброшенная изба – носила в котомке несколько пожелтевших пластиковых бутылок, которые называла целлулоидными. Так же, как мой дед Краснов упорно считал полиэтиленовые пакеты «хлорвиниловыми мешочками».

Я быстро шёл к метро. Не знаю, как объяснить, но мне вновь хотелось встретить киносъёмочный коричнево-жёлтый поезд и тех веселых, радостных людей. Я хотел увидеть отважных, смелых, героев! Глупая, невероятная мысль… Нет, девяносто девять и столько же в периоде, что они артисты, а кто ещё? Значит, так: если поезд был киносъёмочный, сегодня его не будет, не каждый же день он станет курсировать? Или почему нет? Кинопроизводство месяцами длится.

На что я надеялся? Сам не знаю. Ты слишком впечатлительный, Фима, никакого призрачного поезда с отважными героями нет. Нам всем не на кого рассчитывать – никто не придёт из прекрасного прошлого, не поднимется под реющими алыми знаменами, не крикнет: «За Родину!»; не полетят широким строем гудящие самолёты со звёздами на крыльях, не поплывут могучие корабли, потому что всё умерло, всё прах, всё забыто, всё заставили позабыть.

На улицах неустойчивое затишье. Люди перебегали молча. Почему-то исчезли патрули. Потихоньку выводят оккупационные войска или, наоборот, куда-то стягивают? Хуже всего, когда боишься будущего. И замызганное ведро в руке! Ведро вместо светового меча, которым в далёком детстве я крушил врага в старой компьютерной игре.

В вестибюле станции было пусто. Взмахнул Бесконечным Билетом, в полном одиночестве спустился по эскалатору. Дежурная дремала в стакане, мониторы над пультом управления эскалатором показывали серые безлюдные платформы, упиравшиеся в тёмные тоннели.

Подошёл к дальнему краю, месту остановки последнего вагона, и уставился в глубину, в чёрную подземную пустоту, слегка освещённую на входе. Тоннель казался налитым лишь мраком. Но вдруг два ярких пятна прорисовали поворот рельсов, вспыхнула светопись рёбер тюбингов. Раздался гудок, поезд мчался прямо на меня, Бог знает зачем, я выставил вперед чёртово ведро (не то защититься, не то удержать равновесие), оно зацепилось за что-то стальное, тошнотворно скрежетнуло; как в полудрёме, не мог разжать ладонь, и меня втащило в светящийся, зябкий вихрь.

Я стоял, прижатый лицом к узкой торцевой двери, в битком набитом вагоне с ручкой от ведра, врезавшейся в сведённые пальцы. С трудом разжал ладонь, избавляясь от ненужной теперь детали исчезнувшей посудины. Ещё не успел понять, чем вызван весёлый, возбуждённый шум в вагоне, лишь заметил, что состав слегка сбавил ход, проезжая станцию, но не остановился, а перед моими глазами на путевой стене явственно читалось название «Кировская». «Кировская» – так раньше именовалась станция «Чистые пруды». Это была ещё одна странность – как я оказался на «Кировской», ежели (спасибо, что не откель) спустился на платформу «Курской»? Похоже, надо просто оказаться в нужное время и в нужном месте – ведь «Курской» в 1935 году не существовало, она в первую метролинию не входила. Это значит… Что, что всё это значит?!

За моей спиной громко переговаривались, кричали, смеялись, пели хором, показалось даже, играет духовой оркестр и отдельно гармошка. Я с трудом развернулся, преодолев давление плеч, локтей, горячих, жарких тел. Это был тот самый киносъёмочный вагон, полный загримированными артистами в одежде и с причёсками весны 1935 года.

– Лестница-чудесница! – закричала мне в ухо девочка в платье с вышитыми петухами и подпрыгнула на руках отца. – Нам шагать по лестнице незачем с тобой! Лестница-чудесница бежит сама собой!

– Тихо, Нюша, не кричи! – радостно приказал родитель. – Извиняй, парниша! День сегодня такой, сам понимаешь. Метро построили. Веришь, плакал! Вот как увидел дворцы эти под землей, прошибло, не сдержался, хоть и мужик.

«Парниша» – несколько лучше, нежели «мальчик», не будем обижаться. Я дёрнул головой в знак согласия.

– Гражданскую прошёл, товарищей хоронил, в Горьком первую полуторку справлял – не плакал, а тут, как встал с дочкой на эскалатор, ну текут слёзы, хоть ты что хошь делай! Эх, Нюша, какая жизнь-то тебя счастливая ждёт!

– Станция «Дзержинская», – оповестил невидимый динамик.

– А вместо сердца – пламенный мотор! – нёсся хор из другого конца вагона.

Все радостно хохотали, наваливаясь друг на друга, когда поезд мчался по невидимому повороту.

– Следующая станция «Охотный ряд».

На мгновенье память и разум отказали мне, я не мог вспомнить, куда и зачем еду, не мог понять, где нахожусь, почему и как здесь оказался?

Инстинктивно стал пробиваться в дверям и вывалился с толпой пассажиров на платформу, залитую свежим влажным асфальтом. Поток пронёс меня через перронный зал, давя о многогранные колонны, к эскалатору, и вскоре я вышел из дверей вестибюля, оказавшегося в здании гостиницы «Москва». Повернул голову на строительный грохот – гостиница ещё только возводилась…

Либо ты грезишь, Фима, либо это не мосфильмовский поезд, а машина времени. Ведь весь город заради съёмок переделать не могли?!

Или могли? Говорят, некий художник по заказу императорской фамилии малевал картину о морском сражении, но никак не справлялся с детонацией крюйт-камеры, порохового погреба на турецком флагмане – так для неопытного мариниста по приказу Потёмкина прямо на Ахтиарском рейде взорвали настоящий сорокапушечник.

Не могу сказать, что хорошо изучил Москву, но то, что перед Манежем имелся большой подземный торговый центр с выходящим на поверхность куполом и скульптурами в стуле лужковского барокко, помнил точно. И где он? Пустая площадь, вернее, народу на ней множество, но куда делась «яма» – торговый центр? Зато, пронзительно звеня, катился булгаковский трамвай с тремя деревянными вагонами. Несколько милиционеров в белых гимнастерках и светлых шлемах направляли поток в сторону Тверской.

– На улицу имени Горького, граждане, движемся на улицу имени Горького! Циркулируем поэнергичнее, граждане!

Праздничная атмосфера, не теперяшняя. Будто в воздухе распылён флюид бодрости.

Бравурная музыка; несущийся с Тверской, которая вдруг снова стала улицей имени Горького, раскатистый гул дружных выкриков, как если бы футбольные болельщики скандировали с далёкого стадиона лозунги. Энергичный мужик на ходу играл на гармошке, а бородатый дедуля наяривал балалайкой.

Сновали безо всякого взрослого присмотра дети, девчонки с косичками и бантами на стриженых волосах, в сандалиях. Некоторые мальчишки, несмотря на прохладную погоду, – вовсе босиком. Встречались кожанки, множество женских беретов – да, здесь почти все носят головные уборы! – платки, картузы, телогрейки и сапоги. Или вот старик – в лаптях поверх белых обмоток! Никогда я прежде не видел лаптей. Плащи, тужурки, суконные пальто, совсем удивительные предметы гардероба, названий которым не знал. Другие, наоборот, – без пальто, легко, празднично одеты.

Показалось – на меня странно посматривают. Две девушки (локоны, беретики, вязаные кофты с высокими плечами) зыркнули в мою сторону и, переглянувшись, хихикнули. Я поспешно заправил идиотическую белую школьную рубашку в джинсы, подумав, ещё и закатал рукава. Ты неподражаем, Фима! Тебе бы вместо взлохмаченных с гелем волос пышный чуб и кепку – вылитый советский гражданин! Или, вернее, эталонный гайдаровец. Хотя книжка про Тимура и его команду, кажется, вышла позже, в 1940-м. Стало весело – заразился общим настроением, и я возбужденно двинул на Тверскую, вглядываясь в удивительный сон.

Было не волнительно и не страшно, вот знаете, как в кино, когда гигантский кальмар или комета-убийца, а тебе интересно, как оно повернёт.

Тверская, вернее, Горького, казалась более узкой, тут и там виднелись колокольни церквей, которых в реальности точно не было, попадались невысокие двухэтажные домики, половиной цоколя вросшие в культурный слой. Непрерывно сигналя, проезжали через неохотно расступавшуюся толпу старомодные автомобили.

В окнах выставлены патефоны, или граммофоны, забыл, как они называются и в чём разница, а с балконов свисали лозунги: «Да здравствует первый прораб метро – товарищ Каганович!», «Под землёй, на земле и на небе!». Не смолкали крики «Ура!». В толпе несли знамёна, плакаты «Есть метро!». Ненадолго движение застопорилось – из переулка выливалась дружная колонна демонстрантов, по двое несли буквы на длинных шестах: «М», «Е», «Т», «Р», «О». Далеко современным политтехнологам до здешнего креатива!

Пёстрый, звенящий и грохочущий шум наполнял воздух. Несколько девушек, взявшись под руки, шли позади меня шеренгой и пели. «Мы на поля зелёные вернемся закалённые, к труду и обороне готовые всегда!» Полдюжины школьников, споря между собой, тащили выпиленный из фанеры коричнево-жёлтый «вагон метро» – держали, словно щит, и глядели в прорезанные окна. Откуда-то летели листовки, усеявшие асфальт и булыжник. Из громкоговорителя грохотал марш. Я впервые в жизни полнейшим образом ощутил состояние, которое, безусловно, зовётся счастьем. Не кайф, не эйфория, не адреналин раш, не удовольствие – счастье.

Не помню, как вернулся назад, в метро, пробился сквозь очереди в кассы, пользуясь радостным столпотворением, проскочил зайцем (турникетов не было, билеты на входе проверяли контролёры в униформе); на «Кировской» просто вышел из вагона и оказался на «Чистых прудах». Почему и как это получилось, так сказать, технологически, я не мог объяснить.

На кухне пил чай мой новоявленный двоюродный брат Хмаров. Я стоял на пороге, всё ещё полный ликующего счастья, в голове звенел праздничный гул, звучал авиа-марш.

Какой поразительный переход. Здесь – и там. Насколько отличаются лица. Там – энергичные, налитые жизнью, а здесь… а где – здесь?

Ровно такое же ощущение, как после киносеанса: дико и невозможно всё это видеть – после.

– Чего долго, Трофимушка? – словно невзначай спросил дед.

Я напустил, сколько мог, спокойствия.

– На пустыре сказали – у Курского масло гуманитарное дают. Пока сходил, пока очередь остоял.

– Купил? – Явно думая о другом, произнёс дед.

– Не досталось. Представляете: час топтался, и аккурат передо мной вышло.

– Ну и бог с ним, с маслом, – равнодушно завершил распросы дед.

– А вода где? – я едва расслышал голос Василия.

– Что?

– Ведро брал. – Василий нахмурился.

– Ведро?

– Не играй идиота.

– Не помню. Забыл. Потерял.

– Я не знаю, как ему серьёзное дело поручать, если и с тем не справился, – забубнил Василий. – Прекраснодушный! Посудину теперь новою кто будет покупать?

– Так я тебе, я куплю. Настоящее, довоенное. Из «Икеи».

Я говорил какую-то ерунду – Фима ведь легко говорит, Фима златоуст – пытаясь вспомнить что-то, что-то сказанное, мелькнувшее… «Прекраснодушный»!

Я осёкся, вдруг захохотал и не мог остановиться. Смеялся так долго, уже обессилев и перейдя на утробный стон, что дед растревожился:

– Чего ты, Трофимушка?

Я замахал руками, с трудом остановился, утерев глаз, и задыхаясь, ответил:

– Так, ничего, вспомнил одну побасенку.

Хмаров неодобрительно (а когда-то иначе?) посмотрел на меня.

В своей комнате я повалился на кровать и лежал, пока всё случившееся не выстроилось в упорядоченную и более или менее логическую цепь.

ХХХ

СООБРАЖАЛКА, mode on. Прекраснодушный – я. И не надо нервно хихикать, Фима. Прими как данность. «Чистый», «прекраснодушный – это я», – повторил, и всё встало на свои места. Почему я оказался этим «святым», «связным», «невинным», «с чистой душой» – по рождению, воспитанию, решению свыше – неизвестно, но сейчас и не важно. Главное, это так. Мой дед Краснов и его товарищи знали, что вступить в контакт с героями призрачного поезда может прекраснодушный, которым оказался я. Откуда им стало известно – вопрос, опять-таки, не первостепенный. Поэтому и дед мой вдруг объявился, и именно под другой, не нашей – мамы или отца фамилией, и носятся со мной, будто с антикварным стулом. Изучающе, испытующе смотрят в глаза каждый раз, как вернусь из города, – не побывал ли ты уже в призрачном поезде? И вот, наконец, мне воочию явился этот состав цвета крем-брюле, полный героев! Красноармейцы, метростроевцы, комсомольцы, ударники, учёные, советские – да нет, ещё даже царские! – инженеры: последнее поколение, готовое и способное одной силой духа сломить сопротивление любого лютоволка, в рукопашной схватке победить в открытом бою! Пятнадцатое мая 1935 года – эти люди ещё не знают, не догадываются, не подозревают, что через десять лет уничтожат нацизм, спасут мир от коричневой чумы, заплатив тридцатью миллионами жизней. Но только они, оставшиеся в нашем прошлом советские люди, с их словно врождённой готовностью к подвигу, смогут вывести сегодняшнюю Россию из тупика.

Этот поезд не был киносъёмочным, как и люди, в нём ехавшие, – не артисты. И оброненные газеты, и детская тюбетейка – всё взаправду. Я оказался в том самом призрачном поезде! И моя поездка в Москву-1935 – не сон. «Попаданец». Я хмыкнул, вспомнив чудовищный в своей банальности сюжет фантастической литературы. Попаданец из будущего, попавший на приём к Сталину, предупредивший о дате начала войны, чтобы изменить ход мировой истории… – набившие оскомину бульварные книжки, боевики, видеоигры.

Мне не нужно душить Шикльгрубера в его детской кроватке – скорее, наоборот. Моя задача – вывести веривших в светлое будущее пассажиров призрачного поезда и, с их геройской отвагой, либо погибнуть, либо на всех парах устремиться вперёд и вымести министров-юристов вместе со Временным правительством из моей страны. И тогда… да, тогда…

Лихорадочная жажда деятельности, бесшабашная отвага наполнили меня, я скатился с кровати, неожиданно для себя с наслаждением в мышцах отжался несколько раз от пола, поднял одной рукой стул за ножку, помчался в кухню, схватил газету, вернулся в комнату. Кто эти люди? Как они жили? Во что верили?

Первый день. Заголовок оригинальный, ничего не скажешь. Впрочем, может, и зря насмехаюсь?

Первая очередь подземной трассы столицы вступила вчера в нормальную эсплоатацию. Хм, «эксплоатация» через «о». К шести часам утра все работники движения, связи и обслуживающий персонал были на своих местах под землёй.

Наверху, у закрытых дверей станций, уже стояли сотни людей, желающих во что бы то ни стало оказаться первыми пассажирами первого поезда первого советского метрополитена.

В небольших кабинках, за стеклянными окошками, армия кассирш приготовила стопки проездных билетов: жёлтых – для едущих в сторону Сокольников, малиновых – для остальных.

В 6 часов 45 минут утра раскрылись двери всех станций московского метрополитена. Пассажиры устремились вниз к билетным кассам:

– Площадь Дзержинского!

– До Смоленского!

– К Сокольникам! До Арбата! Красносельская!

Дворец Советов! Парк культуры имени Горького!

– Вам куда?

– Да куда хотите! Интересно покататься!

Кассирши быстро протягивали небольшие картонные билеты с гербом московского метро и порядковым номером. Первый билет на станции «Сокольники», за №А00001, получил мастер экспериментального цеха завода «Красный пролетарий» тов. П. Н. Латышев, на станции «Комсомольская площадь» – сторож бань № 1 тов. Ветошкин, на станции «Парк культуры» – шофёр «Партиздата» тов. Сёмкин.

Контролёры отрывают корешок билета и любезно показывают путь к поездам. На обороте билета – штамп: число, месяц и час выдачи. С этим билетом пассажир может находиться на станции отправления не больше 30–35 минут. Срок вполне достаточный: поезда отправляются каждые пять минут.

Перроны станций заполнены оживлённой толпой. Зачем и куда они едут? Маленькая анкета ясно отвечает на этот вопрос.

– Моя фамилия Аксёнов. Работаю в Дирижаблестрое. Живу по Октябрьской дороге. Сейчас еду с Комсомольской площади на Арбат.

– Колхозник Сирков. Из Тайшетского района Восточной Сибири. Оставил вещи на вокзале «при жене». Хочу прокатиться. Говорят, чудеса!

– Слесарь-моторист завода «ВАРЗ» Вавилов. Тороплюсь на работу. Далеко – Полянский рынок. Надо быть к 8 часам. Успею.

– Работаю техником на строительстве гранитных набережных Москва-реки. Фамилия – Мартынов. Живу в Сокольниках. Еду до станции «Парк культуры». Прежде приходилось пользоваться двумя трамваями – «4» и «Б». Каждый день на проезд уходило больше двух часов. На метро оба конца займут 40 минут.

– Научный работник Сагатовский. Живу на Хамовническом плацу, работаю в Лефортове. Еду со станции «Парк культуры» до Красносельской, оттуда на трамвае «В». Экономлю час.

– Вова и Юра Александровы. Пионеры. Дома дали по рублю. Плохо спали – боялись опоздать. На станцию «Смоленская площадь» пришли в 6 часов. Ехали первыми!

Каждые пять минут отправляется поезд с сияющими пассажирами.

Пассажиры любовно и бережно относятся к своему метро и его работникам. Маленькая деталь: за весь день на пол станций не было брошено ни одного окурка или клочка бумаги.

К 9 часам утра в вагонах стало заметно теснее. Служащие московских учреждений, расположенных в центре, торопились на работу. Часом позже поезда заполнились домашними хозяйками и школьниками. А наверху, над тоннелями, ходили полупустые вагоны трамваев №№ 4 и 34. Кондуктора автобусов №№ 1 и 6 отметили резкое снижение количества своих пассажиров на участке от «Комсомольской площади» до центра.

Наиболее серьезное испытание молодой метрополитен вынес около 5 часов вечера, когда его наземные сооружения подверглись вежливой, но энергичной атаке десятков тысяч москвичей, желавших после работы совершить поездку под землёй.

В первый день пуска московского метрополитена 15 мая, к 9 часам вечера, было перевезено 258.593 пассажира.

Я быстро просмотрел заголовки. Перестроить транспорт по-сталински. Про железную дорогу, подождёт. Заочная партучёба. Франц Мазеерель: безнадёжность и отчаяние – удел художников, творчество которых не связано с трудящимся классом. Хм, что-то в этом есть, если подумать… Л. М. Каганович среди пассажиров метро. Ага, метро. Кто такой Каганович? Слышал неоднократно. Включаем внутренний гугл. Ага, нарком путей сообщения. Нарком – народный комиссар.

Около 11 часов утра пассажир, одетый в форму железнодорожника, пришёл на станцию «Дворец Советов». Только что отошёл поезд. Народу на платформе оставалось немного. Пассажир в чёрной форменной шинели подошёл к пожилой женщине, державшей на руках краснощёкого бутуза. Протянул руку:

– Здравствуйте! Ну как, нравится?

Женщина взглянула на него, и лицо её покрылось ярким румянцем, глаза заблестели.

– Спасибо, Лазарь Моисеевич. До чего же хорошо здесь всё!..

Потом, приподняв ребёнка и повернув к нему счастливое лицо, она сказала:

– Смотри, милый, это Лазарь Моисеевич.

Тов. Каганович взял мальчика на руки.

– Молодец парень! Внук?

– Сын, Лазарь Моисеевич, на старости лет сын. – И женщина рассказала о себе. Зовут её Пелагея Мироновна Новикова. Она – уборщица, работает в одном из домоуправлений. Муж – рабочий. Живут хорошо. Недостатка нет ни в чём. Лазаря Моисеевича узнала по портретам. Сразу узнала, как будто кто подсказал. На метро пришла просто так, чтобы прокатиться с сыном.

– Слышала, что хорошо метро построили, – говорила Пелагея Новикова, – но чтобы такое чудо под землёй можно было сделать, и в мыслях не имела. Ну прямо, как в сказке…

И взволнованная женщина горячо пожала руку наркому. Малыш тоже протянул ручонку. Лазарь Моисеевич с серьёзным видом, как равный равному, ответил на рукопожатие крохотного гражданина.

Подошёл поезд. К тому времени на платформе столпилось много людей. Москвичи узнали тов. Кагановича. Раздались аплодисменты.

«Да здравствует товарищ Сталин! Ура товарищу Кагановичу!» – пронеслось под сводами станции.

Овация не смолкала в течение нескольких минут, пока в поезд вместе со всеми пассажирами не вошёл тов. Каганович.

На других станциях происходило то же самое. Как только приближался поезд, как только искрой разносилась весть: «Лазарь Моисеевич здесь», – возобновлялись овации, бури аплодисментов, возгласы «ура».

Тов. Каганович сходил на всех станциях, хозяйским глазом осматривал их, – всё ли в порядке, заговаривал с пассажирами:

– Нравится? В вагонах удобно? Достаточно ли светло? – спрашивал он.

На станции «Комсомольская площадь» тов. Каганович перешёл в поезд, идущий по направлению к центру. В вагоне, под мерный рокот колес, он начал рассказывать столпившимся вокруг него пассажирам о том, как много сил и стараний было вложено в это строительство.

– Строили не на день и не на год. Строили так, чтобы в веках осталось, – говорил Лазарь Моисеевич. – И прежде всего при постройке думали о том, чтобы народу было удобно, чтобы, находясь под землёй, люди не чувствовали себя, как в сыром погребе, чтобы ощущение солнца и радости от Москвы не покидало москвичей и тогда, когда они будут находиться под улицами столицы. Кажется, это удалось, – улыбаясь, закончил Лазарь Моисеевич.

На станции «Красные ворота» тов. Каганович вышел. Тысячи людей, забыв о том, что они куда-то торопились, что их ждут дела, устремились за ним. И пока тов. Каганович подымался по эскалатору, не затихали аплодисменты, не смолкали «ура» и возгласы: «Да здравствует товарищ Сталин!», «Да здравствует тов. Каганович!»

Мой сухой ум не верил тому, что сходило с газетных страниц: всё это ложь и лицемерие, ну не могут люди радостно скандировать в метро имена вождей! Но почему-то верило сердце – я читал, и ощущал, как, словно в авиамарше, строятся, движутся, маршируют энтузиазм, храбрость, жизнерадостность, дисциплинированность, молодость, ловкость, крепость мышц.

Отложил «Правду», раскрыл другую газету – «Известия».

Поцелуй на эскалаторе.

Дома с утра комплектовались целые звенья воображаемой очереди. Чудились гигантские хвосты вокруг станций.

Очередей не оказывалось. «Может быть, отложили?..» Нет. Чающих проехаться с пяти утра ласково приглашали в вестибюль посмотреть оформление станций: Охотный ряд – белый итальянский мрамор и тёмно-жёлтая глазурованная плитка, Дворец Советов – розовый мрамор «коелга» и белые фарфоровые плитки, Красные ворота – красный мрамор «шроша» и мозаичные плитки серого цвета.

Деловые дни, будни на метро ещё не начались. Был праздник, было как бы большое гулянье. Просто всем было весело. И распахнулись сердца.

В поезде одинокий пассажир, не в силах пережить всё в одиночку, тихо трогал соседа за рукав.

– Виноват. Моя фамилия Безрогов. Как ваша? Хотелось бы обратить внимание на великолепие этих светильников в нишах.

Собственно, конечно, ехали и «всерьёз»: рано утром проехали рабочие. Ехали пассажиры пригородных поездов (дальний крупный пассажир ещё «не пошёл»). После четырёх началось «пиковое» положение в центре, со служащими. Но в основном Москва каталась, глазела, училась ездить на метро.

Надо сознаться, к стыду москвичей, но, не веря глазам, они щупали свой метро. Они дотрагивались хоть на минутку до блестящих голубоватых плиток. Они пробовали кулаком, хорошо ли пружинит сидение. Они всё хотели ощутить физически. Новички доставляли всем несказанное удовольствие.

Как ликовал вагон, когда пневматическая дверь, захлопываясь, захватила своими резиновыми губами каблук, носок ботинка, полы пальто какого-нибудь ротозея. Учитесь пользоваться метро!

По рукам ходили книги, стихи, песенки, частушки о метрополитене, в том числе безвременно почившего пролетарского поэта Маяковского, продававшиеся на всех станциях.

Огромная армия служащих метро терпеливо обучала москвичей их первым шагам под землёй. Белоснежные воротнички эксплоатационников порхали здесь и там. Они были всюду – эксплоатационники, всегда под рукой, вежливые, обязательные, выносливые, улыбающиеся. Они обнаружили дьявольское терпение. Они вынуждены были отражать столько претензий!

– Моя жена, – говорил солидный гражданин, наступая на дежурного по станции и притискивая его к колонне розоватого мрамора, – моя жена утвреждает, что она проехала от Сокольников до Смоленского за 2 минуты. Почему сейчас не выдерживается та же скорость? Нет, вы объясните!

– Шаг вперёд! – командовали инструктора у эскалаторов. И важные взрослые и солидные дяди слушались и делали этот робкий, неумелый шаг. И они имели ужасно беспомощный, даже глуповатый вид, эти дяли и тёти.

Они ничего не понимали под землёй, робели, теряли ориентацию, забывали, не знали, в какой стороне их собственный дом.

Зато, нужно сказать, к чести москвичей: они не осквернили своего метро в первый день его эксплоатации кухонными скандальчиками, воркотнёй, склокой. Удивительное единодушие и веселье поселилось в вагонах. Может быть, сама обстановка способствовала этому? Этот молочный свет, эти плафоны, эти мягкие тона, эти колонны станции Дворец Советов, эти вагончики цвета крем-брюле.

В вагонах нигде – при всей придирчивости служащих метро – не были обнаружены ни пассажиры «с ручной кладью, издающей дурной запах», ни «подозрительные лица» с «колющим и режущим интсрументом», предусмотренные параграфом седьмым правил пользования метро.

Между прочим, очень оживляли ланшафт влюблённые. Их было много в вагонах. Одна милая парочка даже целовалась на эскалаторе. Они говорят, что у них правило целоваться во всех сколько-нибудь интересных местах в Союзе. На Беломоре. Под звёздным небом планетария. Сегодня – на эскалаторе.

А ещё симпатичнее были ребята. Собственно, это был детский день на метро.

Дети были довольны. О вагонах отзывались поощрительно:

– У них ни трубов нету, ни петель нету.

Потрясали эскалаторы. Тут шмыгали весь день самые злостные эскалаторные зайцы и зайчата, ухитрявшиеся проциркулировать взад и вперёд десятки раз. Тут же читалась детская книжка о метро, где напечатаны стишки про эту «лестницу-чудесницу».

На земле сейчас только и разговоров, что о метро. Все играют в эскалаторы и в дежурных по станции. Смотрят поминутно на часы. Вытягиваются в струнку. Поднимают маленький зелёный диск.

– Готов! – кричат дежурные по станции. И поезд медленно и мягко отчаливает от платформы…

В дверь тихо стукнули, заглянул дед.

– Увидел, лампочка у тебя вроде светит. Трофимушка, ты чего не спишь?

Я отложил газету, поднялся с кровати.

– Я сегодня был в призрачном поезде. С героями.

XXXI

СОВЕТ провели немедленно. Связь, порядок сбора – у генерала Краснова и его сподвижников, хоть и немногочисленных, всё было отлажено-отработано, а я впервые участвовал в оперативном совещании. На кухне с занавешенным одеялом окном собрались: идейный стержень «Белой стрелы», мой дед генерал Краснов, казак Василий Шибанов, командир офицерского корпуса Воспитательного Дома, он же мой двоюродный брат Хмаров, и я, Трофим Белоризцев. Хмаров явился через двадцать минут после того, как я доложил деду о призрачном поезде и Москве 1935 года. Приехал с упаковкой презервативов в нагрудном прозрачном кармашке, коробкой конфет-леденцов (хорошего шоколада давно было не достать) и бутылкой исландского шампанского со штампом дорогого ресторана – круглосуточные ликёро-водочные ларьки, сиявшие на каждом углу, из-за беспорядков закрылись; хотя вообще алкоголь очень дёшев, дешевле воды, его даже раздавали по гуманитарным талонам, ежедневная норма – пол-литра семье из трёх человек. Судя по всему, антураж верного свидания припасён ввиду уличных проверок: чуть чего, Хмаров объяснил бы патрулю, будто едет к женщине. Гетеросексуальные отношения, кажется, пока ещё не преследуются. Впрочем, на уроках сексуальных часов классная дама рассказывала, что сношение между мужчиной и женщиной – всегда тирания и подавление одного другим, а монолюбовь – только взаимопонимание и безграничная нежность.

Я с удивлением понял, что всё уже заранее подготовлено и к моему контакту с советскими героями. Василий принёс из той самой угловой комнаты, откуда можно было попасть туда, три одинаковых набора – вспомнил старое слово – раздатку: такие комплекты вручали участникам съездов или корпоративного тренинга. В каждом полиэтиленовом пакете лежала листовка с пояснением текущего положения дел, шариковая ручка, электронная записная книжка, планшет с автономной иллюстрированной энциклопедией и старые, довоенные смартфоны с забавной эмблемой – надкушенное яблоко. В школе нам рассказывали, что раньше страну душил тоталитарно-религиозный диктат; видимо, такую маркировку ставили по требованию церкви: интернет, осторожно, мол – грех. Все электронные устройства заряжены – оказывается, Василий следил не только за наличием воды для умывания и обедами. Как тут же выяснилось, если на Хмарова был возложен профессиональный офицерский корпус «Белой стрелы», то казак Шибанов отвечал за народное ополчение (они говорили – «улица» и «иррегуляры»). Я понял теперь, почему вызывал у Василия такую неприязнь бездельем и нытьём.

– А мобильники – не лишнее? – сунулся я. – Смысл? В 1935-м сотовых сетей не было.

– Мы сперва тоже так подумали, – спокойно пояснил Хмаров. – Но в итоге решили, никто не знает, что произойдёт в момент временнóго контакта: мгновение прошлого окажется в сегодняшнем дне или наоборот. Пространство пронзит время или время выдавит пространство в точке пробоя контура? В первом случае мобильники будут работать и можно продемонстрировать их как доказательство, что ты из будущего…

– А не чокнутый инноватор из советской психушки, – остроумно пошутил я. – А почему этот, гм, пробой случился только сейчас?

– Думаю, из-за критической массы плохой литературы, – серьёзно пояснил Хмаров. – С конца двадцатого века издано около ста миллионов книжек в мягких обложках. Преимущественно – про попаданцев. А куда попаданцы попадают?

Я изучал массовую культуру, готовясь к вузу.

– В 1930-е, в основном. Чтобы начать Войну при иной расстановке сил.

– Ну и вот. Упоролись альтернативной историей, что туда пробой и открылся – в точку, прости меня богохульника, бифуркации.

– Значит, Бог не мог сотворить путешествие во времени, пока не придумали писатели-фантасты? – пошутил я.

– Значит, и от плохой литературы есть прок? – подтянулся Василий.

– Р-разговорчики!..

Я опять в подробностях и деталях доложил о встрече в метро и выходе в Москву 15 мая 1935 года. Сомнений, что я могу устанавливать контакт с прошлым, не было ни у кого. Теперь я тоже твёрдо верил в это, хотя, конечно, волновался, смогу ли убедить советских людей в реальности нашего неприглядного будущего, не сочтут ли меня сумасшедшим? Как бы не оказаться в подвалах НКВД, ха-ха!

Хмаров снова изучил газеты, доставленные из прошлого. Призрачный поезд с героями не был городской легендой – в день открытия метрополитена, действительно, отправили праздничный состав, пассажирами которого стали большевики, ударники труда, метростроевцы, участники совещания красноармейцев-изобретателей, парада физкультурников, писатели, работающие над пятитомником о людях двух пятилеток, члены общества пролетарского альпинизма, учёные высокоширотной арктической экспедиции, в общем, цвет нации.

Мне изложили план. Я стану точкой соединения прошлого и будущего, спусковым крючком для выхода призрачного поезда в сегодняшнее. Для этого завтра – дед и Хмаров взглянули на часы, то есть уже сегодня в ночь на послезавтра, – перед самым закрытием метро, когда оно пусто, я снова спускаюсь под землю. Когда обнаруживаю, что сквозь мчащийся состав на путевой стене становится видна надпись «Кировская» вместо нынешней «Чистые пруды», дожидаюсь вагонов цвета крем-брюле. С помощью ведра (несколько убого по сравнению с американским потоковым конденсатором Дока Брауна, это да, но именно эмалированной посудиной я в прошлый раз зацепился за прошлое) оказываюсь в вагоне призрачного поезда. Устанавливаю словесный контакт с командирами-красноармейцами, в качестве доказательства вручаю подарочные наборы из будущего, а когда состав проследует к станции «Стадион Народов», дёргаю стоп-кран.

– В это время мы в нашем времени отключим токосъёмник, – проговаривал тактику операции дед. – Хотя не знаю, насколько это важно для призрачного поезда, за счёт чего он вообще движется?

– Научного объяснения нет, поэтому просто верим, что план сработает, – успокоил Хмаров.

– Ага, – я оттянул пальцы вверх, – офигенный план.

– Третий путь на «Стадионе Народов» соединён с системой Д-6, – командовал дед. – На станции двенадцать эскалаторов, по которым, даже выключенным, будет легко осуществить одновременный выход большой массы людей.

Я смотрел на кастрюлю на плите – на размытый отпечаток отражающейся кухни, и меня охватывала дрожь. Спасти страну! Завтра, нет, уже сегодня в ночь на послезавтра я, Трофим Белоризцев, должен буду… Но, Боже ж ты мой, вели ж за собой полки восемнадцатилетний Гайдар и девятнадцатилетний Фадеев. Который «Молодую гвардию» написал. Тоже были – герои. Почти моего возраста, а не побоялись у себя на Луганщине встать против оккупантов.

Дед призывал штаб немедленно пойти спать, чтобы набраться сил перед решающим, главным сражением за будущее. Но сам понимал, что никому не уснуть, и затевал чай. Наперебой вслух читали газеты из прошлого, которое со нарастающим грохотом приближалось к нам.

– Из блок-нота – блок-нот в два слова – начальника станции метро, – с выражением, хоть и понизив для конспирации голос, декламировал дед. – 5 час. 30 мин. Всё готово для прибытия поездов из депо. Они прибудут через четверть часа по специальной ветке; наша задача – как можно быстрее преребросить их в центр и на станцию «Сокольники». Ещё вчера вечером мне был вручён приказ по управлению метрополитена, в котором сообщалось, что 15 мая на линии будут курсировать 10 четырёхвагонных поездов, кроме того, два поезда находятся в тупике для часов «пик».

– Четырёхвагонный, – уточнил Хмаров. – Ещё до войны было подсчитано: в час пик в вагон, в зависимости от его типа, умещается от 250 до 350 человек в летней одежде. Принимаем, что в призрачном поезде одна тысяча пассажиров. Если удастся вытащить на «Стадион Народов» все десять курсировавших 15 мая 1935-го года поездов, к нам прибудут десять тысяч человек. Отнимаем из них половину – старики, женщины и дети. Итого пять тысяч морально и физически подготовленных бойцов, каждый из которых стоит сотни нынешних бесхребетников.

– Для силовой операции – вдосталь пары сотен, если оперативно, – возразил Василий.

– А дальше? Страну отстраивать надо. Заводы, поля. С этим кто справится, креативный класс? Или «сообщество городских профессионалов» из коворкингов? Нет, пять тысяч – минимум.

– Женщины в призрачном поезде тоже волевые, – припомнил я. – С боевыми орденами, спортивными значками.

– Отлично, – кивнул Хмаров. – Но я бы всё-таки их не учитывал в качестве боевых единиц. Пусть лучше следующих героев рожают, здесь от них толку больше, чем от мужчин. Что там дальше, Пётр Николаевич?

Дед снова дальнозорко отвёл газету от глаз, развернув к тусклой лампочке.

Далее в приказе сообщалось: станцию открыть для доступа пассажиров в 6 ч. 45 мин., движение начать в 7 часов утра, интервалы между поездами – 5 минут, стоянка – 30 секунд.

6 час. 40 мин. Только что пришёл последний, прибывший из депо поезд. Обычно переброска поездов занимает час, сегодня эта работа выполнена за 40 минут.

Хмаров фиксировал цифры на осьмушке бумаги.

В этом большая заслуга тов. Ильина – метростроевца, награждённого значком им. Л. М. Кагановича и работающего ныне у нас. Я командировал его в депо: тов. Ильин блестяще организовал переброску поездов.

Как только ушёл последний поезд, на платформе появились пассажиры. Это были первые наши платные пассажиры. Мы встретили их, как знатных гостей!

Первым купил билет Франц Фридрихович Дидрих – пожилой рабочий одного из авиационных заводов. Вслед за ним к кассе подошла штамповщица «Цветмета» – Клавдия Ивановна Волкова. Я встретил их – хозяев нашего метро – у касс. Первый их вопрос ко мне был о поезде.

– Когда пойдёт поезд? Не опоздаем ли мы на работу?

– Поезд отойдёт в 7 часов, – успокоил я, – у вас есть время на осмотр станции.

Мы познакомились. Оба пассажира заявили, что они будут завзятыми «клиентами» моей станции: каждый день на работу и обратно домой будут ездить только на метро.

Франц Фридрихович оказался механиком по профессии. Он особенно интересовался системой управления станцией. По его просьбе я показал ему блок-пост. Блок-пост – сердце станции. Здесь сконцентрировано автоматическое руководство всей станцией: её стрелками, светофорами, автостопами.

7 час. 02 минуты. Полторы минуты назад отошёл первый поезд. Он забрал всех ожидавших его 274 пассажиров.

– 274 человека на весь четырёхвагонный состав, – огорчился Василий. – А вовсе не тысяча.

– Правильно, так то с одной станции, – сказал Хмаров. – А на следующих остановках туда ещё по столько же втиснулось. Нет, я в цифре 1000 человек на поезд не сомневаюсь.

Это были рабочие и служащие, прибывшие на работу в Москву по электрифицированной ветке Северной железной дороги.

8 часов. Контролёры надземного вестибюля доложили о большой организованности и культурности наших пассажиров.

Хмаров и Василий дружно хмыкнули. Я тоже с трудом верил в «культурность» напирающей толпы рабочих и некоторого количества крестьян. Представляю, в такой-то давке… Впрочем, может, я сужу о советских метропассажирах по футбольным фанатам из моего капиталистического детства? Собственно говоря, вопрос один: можно ли верить статьям в газете 1935-го года, возможно ли черпать из них стратегическую информацию? Не знаю почему, но я верил каждому слову этих чересчур литературных репортажей. Возможно, потому, что и выхода не было – только эта вера могла спасти нашу Богоспасаемую.

Несмотря на непрерывный поток людей, в вестибюлях – полный порядок, нет сутолоки, толкотни.

На платформе я видел попа. Он долго стоял, не решаясь войти в вагон. Он пропустил, таким образом, два поезда. В третий раз, как только открылись двери, он вдруг перекрестился и ринулся в вагон. Что вызвало дружный смех.

12 часов дня. Продано 15.085 билетов! Начинают сотнями прибывать пассажиры. Кассиры сообщают: за 4 часа у нас разошёлся весь запас мелочи – 12.000 рублей. Редкий пассажир даёт мелочь: всё время предъявляются кредитные билеты, и притом пяти-, десяти– и даже тридцатирублёвые.

2 часа 10 мин. Вот они – часы «пик»! В течение последних двух часов мы продали 11.000 билетов. Появляются очереди: кассы работают с полной нагрузкой. Мы предвидели, конечно, большой наплыв пассажиров. Дежурным по станции было дано право прекращать на несколько минут продажу билетов. В половине второго мы на 5 минут прекратили доступ на станцию новых пассажиров.

3 часа дня. Любопытный факт. Ввиду большого количества пассажиров, мы вновь на 5 минут закрыли кассы. Пассажиры, стоявшие у Северного вестибюля, решили попытать счастья у Казанского вестибюля. Пока они переходили площадь, мы успели отправить около тысячи пассажиров и вновь открыть кассы.

4 часа 30 мин. Поймал первых «зайцев»! Проходя по платформе, я увидел двух пассажиров, оказавшихся впоследствии служащими одного из московских трестов, с которыми беседовал ещё утром. Остановив их, я спросил:

– Неужели у вас, товарищи, так много свободного времени, что вы потратили 6 часов на поездку в метрополитене?

– Ну и что же, – ответили, – интересно же все станции осмотреть.

– Сколько вам это обошлось? – спросил я.

– 10 рублей, – выпалил один из них.

– Не может быть? Покажите билеты.

Оказалось, что в течение 6 часов они ездили из конца в конец метрополитена, имея только один билет, купленный утром.

5 часов вечера. Получил очередную сводку из касс: продано уже 35.000 билетов, а пассажиры всё еще прибывают! Однако, в вестибюлях и на платформе – по-прежнему образцовый порядок и чистота.

Приятно работать с таким культурным пассажиром.

Т. Чайченко. Начальник ст. «Комсомольская площадь».

Интересно, «Т.» – «товарищ» или первая буква имени?

Дед опустил газету. Мы молчали: дед – одобрительно, Василий – строго, Хмаров – раздумчиво.

– Как-то уж всё гладко, – наконец произнёс Хмаров. – Можно ли доверять такому источнику?

Я взглянул на газетную страницу.

А вот вам – происшествие под землёй.

Все оживились.

Дед зачитал театрально веселым голосом, как в скетче про прекрасную маркизу.

В первый день работы метро под землёй наблюдался образцовый порядок. В вестибюлях и на всех подземных станциях были установлены усиленные наряды милиции. Также дежурили сотрудники уголовного розыска.

Милиционеры орудовской службы регулировали движение пассажирских потоков в вестибюлях и на станциях, также и на улице, – подавая сигналы свистками.

Как сообщили нам поздно вечером в Управлении московской милиции, главнейшим событием за день явился инцидент с экскурсией Богородского детдома. Руководительница этого дома явилась на метро с 50 детьми. И пока контролёр проверял предъявленные ею 51 билет, дети спустились на эскалаторах вниз и разъехались в поездах по разным направлениям. Озадаченной руководительнице было предложено обождать на станции. За некоторое время, прибегнув к диспетчерской связи, работники милиции и Угрозыска постепенно вернули всех питомцев детдома.

Вчера же поступило заявление о карманной краже, совершённой в метро. Было и несколько других попыток карманных воров воспользоваться потоком пассажиров, но эти попытки не увенчались успехом благодаря бдительности работников Угрозыска.

Нарушением порядка в подземной Москве 15 мая явилась хулиганская выходка некоего П. Аристова, который в ответ на просьбу дежурного по станции «Красные ворота» т. Захарова – отойти от края платформы, ударил его кулаком по лицу. Хулиган арестован.

Дед поднял голову.

– Хулиган арестован! Один одному в морду дал – и чрезвычайное происшествие, криминальная хроника. Эх, какую страну угробили!

– Арестован, – повторил Василий. – В призрачном поезде, значится, хулиганы отсутствуют.

– Так, пора вздремнуть, – дед сложил газету. – Подъём по зелёным петухам!

Я целовал горячие крепкие губы Хадижат, а когда она на мгновенье отстранилась от моего лица, оказалось, что это парашютистка Евдокия.

XXXII

КОГДА мчишься в грохочущем вагоне под землёй, под повергнутым врагами городом, главное – осознать, решить для себя: едешь из тьмы в тьму или из света в свет? Ну как старая шутка про стакан – тот наполовину пуст или наполовину полон? Ответ зависит от меня и моей личной веры. Сам не заметил, как сделался оптимистом.

Летел в круговерти вспышек, меня мотало и бросало то на раскатывающийся рулон света, то на чугунную гофру тоннеля. Лязг и вспышки прорисовывали чрево кита меж гигантских рёбер. Я уже было подумал, что ведро совсем не волшебная вещь. Но через мгновенье обнаружил себя в битком набитом пассажирами шумном и весёлом вагоне цвета крем-брюле. Ну да, пропуском в бессмертные полки стало дурацкое ведро. На самом деле – замечательное. Первейшая вещь, когда нужно зацепить улетающее прошлое. Кто бы впустил меня на станцию с багром, гвоздодёром, топором, кошкой-якорем или абордажным крюком? А с ведром – пожалуйте-с. Далось мне это ведро! Я зажмурился и снова открыл глаза. Возле меня находился краском, тот самый, которого я видел на платформе в первый свой контакт с героями призрачного поезда! Да, сделай только шаг, и дальше уже судьба понесёт. Рядом именно тот, кто нужен! Красноармеец стоял так тесно ко мне, что я различил запах кожаной портупеи и крепкого одеколона, вроде бы он назывался «Шипр». Его полевая сумка из светло-коричневой кожи упиралась мне в живот. Кажется, она именуется офицерский планшет. Планшет! Сразу вспомнил про комплекты – раздатку из будущего – три набора в полиэтиленовых пакетах лежали в рюкзачке за моей спиной, крепко сжимал его лямку в левой руке.

Бодро, как я полагал, улыбнувшись красноармейцу, принялся стягивать свой мягкий городской рюкзачок, чтобы попытаться вручить военному вещи из будущего как доказательство того, что я действительно прибыл из другой эпохи. Вытащить заплечный мешок оказалось не так просто – меня сжимали пассажиры. Улыбаясь широкой улыбкой советского трудящегося, я, наконец, вытянул лямку, почему-то подозрительно лёгкую, и взглянул на неё. Обрывок старой парусиновой ленты, что-то вроде простроченного куска мешковины или брезента. Я ошалело шарил руками по бокам и спине – рюкзачок исчез! Видимо, на моём лице отразился ужас, потому что красноармеец спросил:

– Ну-ну, хлопчик, потерял чего?

– Да! – выпалил я. – Вернее, нет! Спасибо! То есть, так точно!

Первый контакт состоялся.

Я подумал было, что рюкзачок зацепился за что-то, оборвался и остался лежать на платформе в будущем. В моём настоящем. А, как же раздражают все эти темпоральные сдвиги! Но откуда тогда в моей руке бурый брезентовый ремень вместо чёрной синтетической лямки? Подменили в давке? Привстал на цыпочки, огляделся (хотя – ну и ну! – я был едва ли не самым высоким среди них). Сквозь толпу от меня к дверям быстро протискивался человечек лет тридцати – кепка-шестиклинка и узкие плечи серого пиджака. «Кепка» обернулся, мы встретились глазами. Он угрожающе прищурился и приложил палец к губам – ссс! молчать, коли жить хочешь! В приподнявшейся руке мелькнула чёрная лямка моего рюкзачка.

– Извините! Пардон! – восклицал я, буравясь от торца вагона к дверям.

На мгновение мигнул свет – близится следующая станция. Уйдёт!

– Пропусти! – ревел вор. – Жми, пролетарий! Коммунисты, вперёд!

– Не давите же! Безобразие!

– Ой! – засмеялся знакомый девичий голосок, пахнущий сиренью.

Краем глаза я увидел Лидию и Евдокию.

Тянул руку к серому пиджаку. Двери раскрылись. У-у-у! Мне хотелось завыть. Но на моё счастье, с платформы в вагон ринулась такая плотная толпа пассажиров, что «кепку» внесло назад, почти в мои дружеские объятия.

Я вцепился в свой рюкзак, прикрытый полой серого габардинового пиджака.

– Здорово, жиганчик! – разворачиваясь, нагло хохотнул «кепка». – Откедова приплынул? Сорочка беленькая, сидорок заграничный.

– Здоровей видали, – ответил я, дёрнув рюкзак к себе, и удивился: я точно не знал таких идиом! Наверное, когда-то прочитал в книге, а теперь синхронизировался с дискурсом.

– Мы с милёнком до утра целовались у метра, – нахально, в такт всеобщему веселью, пропел вор, не отпуская рюкзак.

Всё наперекосяк. Спасательная срывается. Почему? Следовало планировать! А что? Как?

– На «Красных воротах» тебя УГРО ждёт. Петруху Аристова уже замели. – Вспомнил газетную заметку про хулиганов, изловленных московским уголовным розыском. Да и пошлейшие ментовские сериалы деда сказались не лишними.

– Какого Петруху? Чё гонишь? – он говорил уже без наглинки, серьёзно.

– А ну выбирай: на шконке у параши сидеть или Родину спасать? – Сборник новелл Варлама Шаламова, так поразивший когда-то, наконец пригодился.

– Ты откель такой приметелился.

– Я из будущего. – Рюкзак наконец оказался у меня в руках. «Кепка» замер. Наши лица были так близко, что я видел бугорок на слизистом крае его века. – В 1942-м году в войне с фашистской Германией ты умрёшь смертью храбрых в штрафном батальоне.

– Я человек нервный, пострадавший от царского тюремного режиму, за такие слова могу и врезать! – загоношился «кепка», не очень уверенно.

– Смотри! – я с треском сорвал липучку с горловины рюкзака, выдернул небольшой наладонный планшет, от прикосновения сразу засветивший экраном, и ткнул его в руку с наколками.

Даже не пришлось открывать фотографии из будущего – один вид плывущих по экрану неоновых рыбок потряс «кепку» настолько, что я мог плести что угодно, хоть про реставрацию монархии или жизнь на Марсе, поверил бы.

Мальчик в пионерском галстуке на голую шею, приоткрыв рот, уставился на плывущих мерцающих рыбок, особенно ясно видимых в полутьме вагона.

– Тебе чего, шкет? Дуй до мамки, – растерянно сказал «кепка».

Скоро станция «Стадион Народов». И всё не по плану! Я должен был установить контакт с красноармейцем, комбригом! Вывести героев из метро в наше смутное время! А вместо того потерял время с вором. И всё по моей вине – прошляпил рюкзак. Но не может быть, невозможно, чтобы из-за тебя… Если сорвётся, нет мне прощения! Останется только навсегда сгинуть в тоннелях, делая стенгазету для Тоннелепроходчиков.

Расталкивая пассажиров, я вскачил на кожаный диван – пришлось задеть кедами подол платья сидевшей женщины, треснулся макушкой о потолок (светильник, поручень?); удерживая сияющий планшет, как икону в крёстном ходе, подался вперед и отчаянно, словно меня хотели вздёрнуть, закричал:

– Товарищи! Послушайте!

Лидия и Евдокия замолкли, краском цепко взглянул и переместил руку наизготовку, словно сжимая невидимую рукоять клинка.

– Война, товарищи!

Резко оборвала треньканье гармошка.

– Я с милёнком Сёмкою прокачусь подзёмкаю!.. – вслед за гармонью в тишине оборвались частушки, что выкликивал в глубине вагона шальной женский голос.

– На нашу Родину напали враги. Войска Еврорейха захватили страну. В Москве армия ландсвера.

Краском пробирался ко мне.

– Спокойно, товарищи. Кулацкий провокатор!

Вот сейчас достанет наган – разговор короток – и к стенке, и планшет с жёваным яблоком не защитит.

На подходе к станции поезд стал тормозить, я качнулся, балансируя со своём помосте, уронил гаджет, улавливая периферией слуха предательский хруст – не в своё время не садись; пытаясь удержаться, вцепился в какой-то выступ. Щелчок, шипение воздуха, словно под нами рассердился дракон. Состав лязгнул, пассажиры повалились.

Разлепляю глаза. Стоп-кран, сорванная проволочная пломба. Красноармеец стиснул моё запястье на болевой приём.

А-а!..

Закричал, рыдая:

– Товарищи! Это правда. Война! Ландсвер уже на Охотном ряду! В Кремле Временное правительство! Спасите Россию!

Свет погас. Девушка взвизгнула. Громко заплакал ребёнок. Обесточенная электричка медленно, словно корабль-призрак, вплывала на станцию «Стадион Народов».

Топографическая деталь – враг не просто у ворот города, а марширует уже по Охотному ряду к Красной площади – почему-то подействовала на красноармейца.

– Всем сохранять спокойствие и порядок! – отпустив меня, раскатисто скомандовал он, когда поезд нехотя остановился. – Выходим без толкотни на перрон! Мужчины, помогаем женщинам и детям!

Поразмыслив мгновенье, с шипеньем раздвинулись двери. Пассажиры, ошарашенные известием о войне, потрясённо, в тревожном молчании выходили из вагона.

Я обессиленно дотащился по перрону до скамьи и рухнул. Вдали, на другой стороне второй платформы, виднелись чёрные ряды бойцов «Белой стрелы».

Пассажиры заполняли пространство перед поездом, недоуменно озираясь, оглядывая станцию.

– Гля, жиган! – Я вздрогнул. – Ты чего там базарил? Какой штрафной батальон? Где погибну я?

«Кепка» стоял возле меня.

– Потом, друг!

Превозмогая слабость, я обогнул толпу пассажиров, пробрался к переходу.

На второй платформе – станция в плане напоминала букву «Ш», три палочки которой являлись тремя железнодорожными путями – стояли несколько офицеров под предводительством генерала Краснова. Висели флаги России, красное знамя СССР. Где дед его взял? Ограбил по пути «Музей советской оккупации», или хранил в той же комнате-кладовке? Ну да, как припекло, так про «ужасы тоталитаризма» верещать перестали, сразу под кумачёвый стяг выстроились. Почему-то я замечал ненужные, несущественные мелочи. В торце платформы оборудован импровизированный фуршет: столы с рядами коробочек сока, банок кофейного напитка, упаковок энергетического сухого продукта «Печеньки Госдепа». На каких загадочных складах всё это подготовлено? Ох, дед, ох, Василий! А ведь я временами считал старика никчёмным… хм, даже неловко вспоминать словцо. А Василий, простоватый, даже недалёкий, как я выскомерно полагал, казак Василий! Сейчас он стоял с сосредоточенным лицом, строгий, с выправкой спецназовца, на полусогнутой руке – армейский планшет, заряжающийся от шума.

Вдоль ближней ко мне платформы тянулась линия пластиковых столов со старомодными пачками бумаги и коробками шариковых авторучек. «Регистрация народного ополчения», – гласили таблички.

Неплохо.

Из-под свода свисал большущий светодиодный экран – такие транслируют на улицах и площадях социальную рекламу.

Дед кивнул Василию и Хмарову и громко, от волнения не своим голосом, провозгласил в невидимый издалека радио-микрофон, огибающий лицо:

– Товарищи, начинаем!

Василий ткнул пальцем в планшет.

Светодиодная панель вспыхнула. Тысяча человек – крепкая людская плотина – заворожённо подняли головы и потрясённо устремили взгляды на экран. В 1935-м уже показывали цветное звуковое кино? Даже если и так, впечатления от нашего фильма проняли даже меня.

Заиграла довольно бравурная – в духе индустриализации – музыка, начался фильм-клип о положении в стране. Пропагандистский, конечно, но очень точный, и впервые за много лет – ни одного доброго слова про общечеловеческие ценности, Локотскую республику, евроинтеграцию.

Когда и где его сняли? В голове стукнуло: Хадижат, Телекоммуникационный холдинг. Она? Но ведь риск какой – цифровать и монтировать подпольный видеоманифест прямо под носом начальства! Я вспомнил первую нашу встречу в метро – каблук её туфли застрял в гребёнке эскалатора. Она всё нарочно подстроила, или на ловца зверь? Я вспыхнул… Врал, что мне восемнадцать, что работаю в ТКХ. А она всё про меня знала. Что мне шестнадцать с половиной, что никакой я не сотрудник, а только школу закончил. И даже то, что «чистый», «прекраснодушный»… Закрыл глаза от стыда – а я-то изображал перед Хадижат бывалого парня, намекал, хоть и обиняками, что опытный умелый мужчина. А она всё про меня знала.

– Слухай, жиган! Какой 1942-й год, в каком батальоне я сгину? Чего базарил-то?

Я очнулся от мыслей о Хадижат. Тут судьба Родины, а ты всё о бабском, Трофим.

«Кепка» дёргал меня за рукав.

«Вставай, страна огромная!» – понеслось из динамиков, пошла нарезка кинохроники 1941 года.

– На экран смотрите, покажут, – примиряюще сказал я. – Не утверждаю, что именно вы погибните, но жертв среди советских людей будет много, двадцать семь миллионов в войне, одиннадцать миллионов в перестройку.

На светодиодном экране появлялись лица Сталина, Хрущёва, Гагарина, Горбачёва, лыба Ельцина. Карта СССР разваливалась на куски. Вспыхнула инфографика: труба с нефтью, схематичные корпуса заводов – богатства народа стали принадлежать кучке олигархов. Мой дед генерал Краснов – а к сценарию он несомненно приложил свою патриотическую руку, даже уместил в фильм эпизод про детей-сирот, которых за деньги продавали в заграницу, и никто не интересовался, для каких нужд: на ограны или извращенцам. Мелькнул ещё один президент, эпоху которого наши вспоминали чуть не со слезами. Потом началось то, о чём рассказывали родители, видевшие всё своими глазами, – и я смотрел вполглаза. Дефицит продовольствия, уличные беспорядки, расстрел толпы неизвестными снайперами, кадр: входное отверстие пули в бронежилете мирного демонстранта. Временное правительство. Премьер из юристов, президент из эмигрантов. Марширующие отряды ландсвера. Когда фильм окончился, на платформе поднялся гул. Удивление. Истерический смех. Снова детский плач. Недовольство. Гнев.

– Товарищи, вы находитесь в две тысячи, – помехи микрофона, – …цать пятом году! – раздался усиленный аудиосистемой голос Краснова. – И вы уже поняли, что это не шутка, не театральная постановка и не провокация иностранных разведок. Стране нужна ваша помощь. Ну нет у нас сейчас своих героев! Изничтожились российские герои к исходу тысячелетия! Нам, вашим потомкам, не одолеть сегодня врага! Дорогие советские граждане, родные! Предлагаем организованно проходить к столам регистрации в народное ополчение и трудовую армию.

Я вспомнил о рюкзаке, выдернул пакеты с раздаткой.

Пробирался сквозь толпу, пёструю, как мозаики на станциях, плотную, как развевающееся знамя, и сильную, как стальной молот.

– Вы в будущем, – повторял я, называя год. – Это вещи из нынешнего времени.

И на вытянутой руке демонстрировал, а затем отдавал прозрачные шариковые авторучки, листовки, светящиеся мобильные телефоны, электронные записные книжки с голосовыми ответами примитивного искина: «Что это?!» – «У вас в руках унифон, ваш незаменимый помощник в повседневных делах!».

Участники всесоюзного съезда изобретателей сгрудились вокруг планшета, сразу освоив принцип перелистывания страниц касанием экрана.

Метростроевцы – со значками ударников и орденами – потрясённо рассматривали схему Московского метрополитена будущего, вернее, настоящего.

– Братцы! В деревне моей, в Саларьево – метро! Эвон как, станция «Саларьевская».

– Ну и ну! За две сотни станций.

– И в Солнцево! – восхищались строители. – И в Кунцево! И в Перово! Смотри-ка, и в Лихоборах, и в Котельниках! В каждой деревне метро! Неужто всё большевики сделали? Лазарь Моисеевич, вы только представьте!

Человек с густыми чёрными усами недоверчиво взглянул на экран планшета.

– Погодите, разрешите, – встрял я и быстро набрал в поисковике «Каганович», мгновенно оказавшись на «Википедии». – Смотрите, Лазарь Моисеевич, страница о вас. До 97 лет проживёте!

Я тыкал пальцем в фотографии.

– Что думаете, Вениамин Львович? – тихо спросил нарком, протянув ладонь для рукопожатия молодому инженеру в тёмно-синей шинели, который потрясённо изучал планшет.

– Ваша фамилия как, товарищ Вениамин Львович? – я сбивчиво и отчаянно пытался убедить гостей в реальности происходящего.

– Маковский, инженер Управления Метростроя.

Я снова ринулся в «Википедию», ткнул в фотографию молодого человека с женщиной и ребёнком. – Вы?

– Я. Вряд ли на радиолампах! И жена моя. А ребёнок откуда?

– Ребёнок, надо пологать, ваш – из счастливого грядущего будущего, – я стал выражаться как писатель соцреализма.

Руководитель строительства метро Павел Павлович Роттерт. Жму руку. Архитектор Иван Георгиевич Таранов. Инженер-конструктор Кабанов. Объясните, что происходит?

– В 1991-м году, как раз в тот год, когда товарищ Каганович умрёт, – я покосился на Лазаря Моисеевича, – СССР исчезнет. Враги советской власти его развалят. Впрочем, развалят не сами, а с помощью мещан, интеллигентов и членов партии.

– Отступивших от ленинских заветов, – догадался Каганович.

– Социализма больше нет. В стране рыночный капитализм. Всё, что построено вашим трудом, разграблено, разворовано или продано международной буржуазии.

– Врёшь, сволочь! – вскрикнул рабочий с комсомольским значком на парусиновой куртке.

– Троцкисты недобитые?! – процедил Каганович. – Говорил я товарищу Сталину – не жалей врагов! Развели либеральничанье! А следовало – давить!!

– Сейчас не о том речь, – мягко перевожу его мысли в другое русло. – В конце концов, это было почти полвека назад. А сейчас ещё хуже. Только вы можете спасти страну от очередной чумы. Потому что вы – герои!

– А советское метро – вершина демократии! – деловито сказал Иван Георгиевич Таранов. – Мы его так и замышляли – небо наоборот, дворцы для народа.

– Посмотрите, про меня что есть? – обратился инженер с медалью на лацкане пиджака.

Я набрал фамилию, какую не хочу называть, поскольку сразу выплыли ссылки на исправительно-трудовые лагеря, строительством которых руководил имярек.

– Про вас, к сожалению, несколько разрозненно.

– А я? – худощавый мужчина с залысинами на лепном лбу. – Бобриков Василий Иванович, ровесник века, 1901-го года рождения.

Меня дёргали со всех сторон – всем было интересно заглянуть в своё будущее.

– Бобриков. Есть такой. – В спешке я не сообразил сначала отсмотреть, а потом обдумать. – 28 августа 1938 года военной коллегией верховного суда СССР осуждён к расстрелу… – Бобриков схватил край планшета. Я бормотал скороговоркой, боясь взглянуть ему в лицо. – Суд признал установленным, что Бобриков с 1929 года является агентом германских разведорганов, проводил вредительство на московском метрополитене…

Бобриков растерянно отступил.

– «Германские разведорганы»? Ты поди ж. Ну, вдарил по стопарику в «Праге» раз пять с этим коммивояжёром. Мы у них подшипники закупали по линии Торгсина. Ну, ссудил он мне пару раз червончиков. Но чтоб – нет!!

– Погодите, может, однофамилец, – лепетал я, но толпа сомкнулась, ровесника века оттёрли.

– Эва, шкет! Про меня в чудо-книжке что? – «Кепка» умоляюще расширил глаза. – В каком, говоришь, батальоне штрафном?

– Ладно, только быстро. Как вас?

– Сухарь… То бишь Суханов Валентин Анастасович.

– Про вас ничего нет. Есть Суханов Николай Валентинович.

– Сын мой нешто?

– Станет героем-целинником, – тарабанил я. – Его история ляжет в основу кинофильма «Первый эшелон».

– Эхма! Я его в детдом сдал. Заберу, к тётке поселю! – крикнул вдогонк вор: бурлящая народная лава несла меня дальше.

XXXIII

– Я ВСЕГДА говорил, что страна находится во враждебном окружении! – то и дело повторял Каганович.

Василию и Хмарову всё-таки удалось запустить эскалаторы со станции «Стадион Народов» и, наполненные пассажирами призрачного поезда, те двигались вверх чередующимися полосами гвардейской георгиевская ленты.

Этот подъём давался многим ещё с трудом – вступить на движущуюся стальную ленту меж высоких ограждений красного дерева с непривычки нелегко. Особенно тяжким становился сход с эскалаторов – новичок замирал, спотыкался, запруживая выход. Но хоть и с заминками, толкотнёй, люди заполняли вестибюль, плотной массой извергались на улицу.

– Ещё посмотрим, кто кого! – уверенно повторял парень в рабочем комбинезоне. – Двутавровые балки как спички ломало, стальные шпильками сгибались, а грунты какие были, а плавуны! Всё преодолели, за полтора года метро построили.

– Мобилизуем индустрию, – командовал Каганович.

– Фабрик больше нет, в деревне давно не пашут, не сеют, – вздохнул я.

– А станки металлорежущие? Точное машиностроение? – не мог остановиться нарком.

– Кое-что, пожалуй, найдётся на автозаводе. Только не в промзоне ЗИЛа – там уже всё переделали в арт-кластеры, – а цеха «Москвича» на Текстильщиках сохранились, – подскочил Хмаров. – Товарищ Каганович, вы сформируйте, пожалуйста, комиссию из инженеров и героев труда для скорейшего восстановления народного хозяйства. И прямо сейчас отправляйтесь в район Южного речного порта, в ваше время эти места назывались – Сукино болото. Инструкции и связь – через унифон.

У железного наркома дёрнулась щека – ты поди, правнук ему приказы отдаёт, но, видимо, чувство долга взяло верх, до и задача новой победы и индустриализации явно увлекла.

– Сломить в открытом бою! – гранёным голосом повторял красноармеец. Взглянул на двух весёлых бойцов, сделал замечание: – В такой день можно бы и не пить.

– В Красной Армии дефективных нет, – ответил один. – Тем более, бой предстоит, как не выпить!

– Оп-ля! – вскрикнул другой. – Что за елдобратия?!

Я бросил взгляд вниз – к эскалатору приближались, рассыпая пепельную пыль, гигантские фигуры двух Тоннелепроходчиков.

– Долой Временное правительство! Смерть оккупантам! – пронёсся, раскачав свисающие со свода флаги, их нечеловеческий рык.

Четырьями отрядами, радиальными улицами – на Кремль. Четырьмя отрядами – до казарм ландсвера. Четырьмя отрядами – к аэродрому, и двум работающим вокзалам, и Телекоммуникационному холдингу.

В середине тридцатых каждый мужчина умел обращаться с оружием: взрослые – прошли Первую мировую или Гражданскую, юные – курсы ворошиловских стрелков. Их не надо учить. Они – с нами. Победным чудо-маршем: десять, сто, тысяча.

Каждая колонна – парад. Впереди – три флага: имперский чёрно-золотой, и советский алый, и наш – бело-сине-красный.

И солнце.

На улицы высыпали.

Измождённые. Сколько в городе осталось – полмиллиона, полтора? Все тут.

Входя на Цветной бульвар, шагаем под эстакадой Садового.

– Сверху!

Мы вскидываемся.

Но сверху бросают лепестки цветов. Мы идём по ковру. Из церквей, от Высоко-Петровского монастыря, который ещё не успели отдать авангардному театру, плывёт колокольный звон.

Рабочих бронемашин у ландсвера нет. Все нефтепродукты втихую продали.

Измождённая женщина – сколько ей, двадцать, пятьдесят пять? – обнимает метростроевца, виснет на шее солдата, мешая идти, плачет:

– Где ж были сто лет?..

– А вы где? Чего ждали?

– Героев. Куда без героев?..

Казармы ландсвера блокированы. Отключим им интернет – назавтра сдадутся.

Временное правительство не доверяет ландсверу. Кремль охраняют восточноевропейские наёмники.

Охотный ряд. Здесь я был в 1935 году.

Светошумовые гранаты. Газ. Резиновые пули.

– Пукалки. Воевать разучились!

Рассказа о жестокой кровавой бане не будет – советские герои, как ни банально это звучит, легко одолели захватчиков.

Первый блокпост. Красноармейцы вваливаются с голыми руками. До зубов вооружённых наёмников в экзоскелетах – укладывают на пол.

Второй блокпост. Часовня на нулевом километре. Сейчас в ней макдональдс. Архитектор выиграл конкурс на лучший лофт-проект, между прочем.

Эти уже стреляют настоящими, боевыми.

Пули свистят, шепчут. Я не боюсь, если меня убьют. Я не знаю, откуда в моей руке камера, однако ищу удачные ракурсы и снимаю.

– Гранатой?

– Часовня же.

Из-под земли, из утробы – «уррраа!..» – и многолосо, как пятьдесят поколений встарь, подхватывается возглас. Казак Василий Шибанов увлекает в атаку. Бросок сквозь простреливаемый квадрат.

Он падает на середине, у постамента, где раньше был памятник Жукову. Но следующие добежали.

Дым. Я в Кремле. Я был здесь когда-то, совсем ребёнком, с родителями. Я только что кричал: «Василий!» – а сейчас отчаянно ловлю кадр, как над зелёным куполом Сенатского дворца спускают оккупантский флаг, меняя его на…

Что?

Надо мной безбожное, нестерпимо яркое солнце. Или круг театрального софита в тысячу свечей. Кажется, я лежу? Или же играю в сцене? Я пытаюсь отгородиться от испепеляющего огненного зева, отвернуть голову, хотя бы закрыть глаза.

И я закрываю глаза.

XXXIV

МИСО-СУП. Настоящий, испещрённо острый, выбивающий слёзы. Серебряная ложка, дорогой фарфор, домотканная льняная скатерть.

Перемена блюда. Палочки из красного дерева.

Нам служит сам шеф-повар, хозяин заведения. Он весьма располнел за этот короткий срок, но едва ли когда выглядел настолько счастливым.

– Василий, ты превзошёл себя!

– Вдругорядь ещё превзойду. Егда ещё раз пожениться вздумаешь.

Мы вежливо смеёмся казачьей шутке.

Я втиснут в ненавистный костюм со школьного выпускного, дедушкины ботинки. К счастью, на меня никто не обращает внимание ввиду пошивных экспериментов жениха и невесты: платье из парашютной ткани, гроздь рябины в волосах, кожанка авиатора, очки-консервы на лбу.

Я шепчу:

– Дед, как возможно? Значит, история прошлого пошла по-другому? Хотя бы из-за исчезновения Кагановича?

– Ды хто его знамоть, – вздыхает сидящий рядом Краснов. – Я консультировался с британскими учёными, скорее всего, попаданцы – просто информационные копии, матрицы реально существовавших людей: с ними в 1935 году ничего не сделалось, ехали на поезде, вышли. Когда ты пересылаешь файл по электронке, на твоём компе он ведь не пропадает? А учитывая, что весь мир, как те же учёные говорят, – голограмма, то товарищу, который её, хм, придумал, ничего не стоит немного дополнить одну голограмму другой.

Я смотрю на лицо невесты – исключительно красивое, стерильное, чистое. Она перехватывает мой взгляд. Становится неуютно, утыкаюсь в тарелку, потом, когда все оживляются после наркомовской сотни грамм, потихоньку встаю, крадусь к выходу.

На улице тепло, но темнеет уже рано, за стёклами ясно различается праздничный стол во главе с безмолвно смеющимися молодыми, словно раскрашенный кадр немого кино.

У витрины стоит женщина в маленьком чёрном платье, кажется, так оно называется. Неотрывно, не замечая меня, смотрит внутрь.

Некоторое время я затаённо слежу за комбинацией чувств на её лице.

– Думал, я к нему пришла? – говорит не глядя. – Я к тебе пришла. – Точёным движением поворачивается.

– О, приветик, ым-м, Хадижат. – Делаю вид, что только сейчас увидел. Догадываюсь, как всплывает идиотская улыбка.

– Салютую.

– Эмм, я думал, что ты пришла не ко мне, то есть не думал, что не ко мне, то есть, вполне возможно, ты пришла к Шандыбе? – наконец-то нашёл хоть один прочный факт, об который можно успокоиться. – Прикинь, он таки исполнил свою мечту, открыл японский ресторан. Хочет расширяться, планирует кавказское заведение, ищет как раз креативного менеджера.

– Ненавижу готовку.

«А Евдокия любит», – чуть было не сказал. – «А кто же мне будет готовить?» – подумал. И стал лихорадочно вспоминать, какой отвлекающий вопрос ей бы можно задать, разумеется, так, чтобы прозвучало естественно.

– Ну, передай свои приветики брату Хмарову и его… – хорошо рассчитанная пауза, как перед смачной бранью, – парашютистке. Он же всегда мечтал завести семью.

– Ты же уезжала, вроде? Продюсировать реалити-шоу?

Она повела плечом – холодно, пройдёмся? И взяла меня под руку!

– Да там, как говорится, так как-то всё! Выделили деньги, четырнадцать миллионов марок. А – распилили до чёртиков. Вот я и вернулась.

– Послушай, у вас в Телекомхолдинге, что, сплошные распилы?

– Трофим, ты не понимаешь, как работает современная экономика, – она уже говорила по-дружески, ласково, ничуть не похожая на минутную давность, когда я всерьёз боялся, вдруг выхватит (гм, откуда-нибудь) никелированный дамский пистолет и устроит.

О чём мы говорим?!

Мы протиснулись в узкую арку под виадуком железной дороги, здесь натекла вода, идти приходилось по скользкому асфальтовому краю; на одном шаге Хадижат случайно (или нет?) привалилась ко мне своим гибким, горячим телом.

– А воду у вас дали? – спросила вдруг. Что бы это значило? Почему не о погоде вопрос? Боюсь поверить.

– Горячую и холодную. Правда, отопления нет.

– У меня тоже нет. – Она остановилась, переминаясь с ноги на ногу, и заглянула мне в лицо широко раскрытыми, ясными глазами, как большой ребёнок – весёлый, непосредственный, беззащитный. – А уже осень, по ночам холодно! Может, пойдём ко мне, ты согреешь меня?

«Икеевская мебель сломалась, поможешь вынести на помойку?»

«Может, в мой двор, вместе выгуляем собачку?»

Таким вот примерно тоном.

А что, если она просто пытается досадить Хмарову?!

– Ты знаешь, во время известных событий меня немного поранили. Правда, не как Джейка Барнса из «Фиесы», но я слегка… Понимаешь?.. – Зачем я выдумал это? Зачем вру? Проверить её? Иди дать возможность обоим отступить, отшутиться?

Я люблю тебя!

И поинтересовался, будто продолжая давний разговор:

– А ты кроме Кавказа и Москвы была где-нибудь?

– В Кёнигсберге. Мы освещали первый международный визит нового президента, помню, как раз когда он произносил историческую речь – покаяние за русских, которые напали на Гитлера и развязали Вторую мировую.

– Юристы – они сказануть умеют. Я вот о чём: в Нижнем Новгороде недавно открыли музей-квартиру русского писателя Захара Прилепина. Всё хочу туда.

– Конечно, Тро, куда скажешь, туда и поедем. Сейчас позвоню помощнику, подготовят мой личный самолёт.

– Да, Лазарь Моисеевич наладил производство авиакеросина, здорово… Нет, не здорово. Личный самолёт?!

– Ну, ладно, не личный. Меня же директором Телекоммуникационного холдинга назначили, ты не знал?

– То есть ты сейчас второй по влиянию человек в стране? А может, и на континенте? – Как изящно я подвожу к самому важному. Ну же, Трофим! – Тогда зачем тебе я?

Она засмеялась, дотянулась до ветки молодого деревца и принялась крутить. Посыпались листья, на мгновение окутавшие сухим шелестящим облаком.

– Ты – потому, что хочу, чтобы отцом моих детей был герой.

– Пожалуй, лучше в плацкарте, – сказал я.

Мы пошли на Курский вокзал покупать билеты. За красно-кирпичными пакгаузами гудели и фыркали паровозы – теперь понимаю, что их сравнение с одушевлёнными существами в текстах Андрея Платонова удивительно точно.

Послесловие

Благодарим за неоценимую помощь в написании книги:

Российскую государственную библиотеку (бывшую имени В. И. Ленина) за возможность использовать газеты «Правда» и «Известия» за май 1935 года;

компанию EVIS за безвозмездную оцифровку архива газеты «Правда»;

Народный музей метрополитена за сохранение уникальных предметов эпохи строительства Московского метро;

сайт-проект Артемия Лебедева «Московское метро» за открытый и свободный доступ к статьям и фотографиям о метрополитене;

а также всех работников Государственного унитарного предприятия города Москвы «Московский ордена Ленина и Трудового красного знамени метрополитен имени В. И. Ленина» за работу самого красивого и вдохновляющего метрополитена мира.

Примечания

1

Белое движение (иначе: «Белая стрела») – тайная организация высших офицеров Госбезопасности и Вооружённых сил, ставившая себе целью имперское возрождение России, а также восстановление русской нации не только как главенствующей, но и как государственно-творческой. Существование этой организации не изобличено ни документально, ни свидетельски; несмотря ни на что, периодические издания «Фёлькишер Беобахтер», «Ведомости», «Ангриф», «Зе Нью Таймс», «Штюрмер», «Эхо Москвы» и ряд других преподносят наличие «Белой стрелы» как доказанный факт (см. Паркер Дж. Ультраправые группировки России. – М.: Фонд «Либеральная миссия», 2011, стр. 14). – Ред.

2

Имеется в виду кн.: Сабанеев Л. Н. Указ. соч. – М.: Рыболовная Академия, 2003. – Ред.

3

Имеется в виду одно из военных училищ, личный состав которого сыграл большое влияние во время антиконституционного переворота 15 мая. – Ред.

4

Следующий перегон Арбатско-Покровской линии проходит на поверхности рядом с Измайловскомим парком. Во время бомбардировок, проводимых по югославскому варианту (уничтожение гражданских объектов, инфраструктуры), этот наземный участок был сильно повреждён, и станция «Стадион Народов» стала конечной. Поэтому Краснов мог арендовать её с минимальным ущербом для транспортной сети. – прим. Трофима Белоризцева.

5

Компьютерную графику. – Прим. Трофима Белоризцева.

6

Популярный в своё время сетевой информационный ресурс (www.e-slovo.ru). – Ред.

7

Из бочки (нем.)

8

ДВР – Дальневосточная Республика – марионеточное буферное государство, созданное на стыке американской, китайской, японской и корейской сфер влияния. – Ред.

9

ЧВИИРИЭ – Ч-ский военный инженерный институт радио и электроники. – Ред.

10

Фрагмент утерян или изъят. Обычный постмодернистский приём. – Ред.

Content

Елена Колядина, Эдвард Чесноков
Призрачные поезда
Роман для тех, кто хочет победить

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Послесловие

Примечания