Амур Гавайский

Сказки о рае

(Фэнтези с Человеческим Лицом)

Земляничные поляны

Сказка первая

Let me take you down,

Cause I'm going to Strawberry Fields.

Nothing is real

And nothing to get hung about.

Strawberry Fields forever.

Lennon – McCartney

Саше стало плохо прямо на работе, он вдруг начал задыхаться в своём тесном корпоративном кубике, каких, наверное, сотни тысяч в нью-йоркском мидтауне. Потом заболела, заныла, левая рука и зарябило в глазах; боль растеклась по плечу, груди и всей левой части тела, даже нога занемела.

«Во, блин, как скрутило, – подумал Саша – нужно немного полежать, и всё пройдёт, это я перебрал вчера». Он отодвинул казённый кейборд и прилёг на правую руку.

Прошло несколько минут, но необычная боль не утихала, мало того – он не мог уже поднять головы, которая при этом продолжала работать. Саша понял, что у него – сердечный приступ…

– Алекс, что с тобой, – недовольно окликнула Сашу его непосредственная начальница мисс Ровнер, зашедшая в его кубик с какими-то бумагами, – тебе плохо?

Через минуту все соседние кубики ожили, оттуда повыскакивали Сашины сотрудники, а его самого уложили на пол и почему-то облили тёплой водой. Саша не мог открыть глаз, говорить он тоже не мог, но, вот интересно, – вполне чётко видел всё, что с ним происходит.

Он смотрел на себя, лежащего на полу, откуда-то с потолка, и ему было ясно, что он умирает, а может быть, уже умер. Причём умирать оказалось очень интересно, появилась какая-то странная способность чувствовать людей, достаточно было зафиксировать взгляд на человеке, и весь его внутренний мир словно становился частью собственного внутреннего пространства. Саша с любопытством рассматривал своих сотрудников, удивляясь, как мало он о них раньше знал. Впрочем, картинка с ним самим и его коллегами стала бледнеть и растворилась бы вообще, но внимание Саши привлёк один из его сотрудников, с которым он даже не был знаком. Это был невысокого роста худощавый индус, очень смуглый и испуганный. Он находился в своём кубике довольно далеко от происходящего и смотрел прямо на Сашу, то есть на потолок. Саша понял, что индус то ли молится, то ли прощается с ним. Саша смотрел на индуса и поражался, как гармонично и прочно устроен его внутренний мир, общаться с индусом таким образом было огромным удовольствием.

Но связь эта быстро прервалась, обе створки внешней двери офиса шумно отворились, и в тесное помещение протиснулась больничная каталка, напоминавшая скорее гроб или небольшой танк – так много на ней находилось всяких приборов, каких-то ящиков, блестящих железяк, отовсюду торчали и кудрявились провода.

Каталку толкал высокий поджарый мулат-санитар. Саша стал смотреть на него и подивился, сколько физической силы было в этом человеке. Он был наголо выбрит, только тонкая полоска едва заметной бороды обрамляла его вытянутое козлиное лицо. Одет он был в широкий, без воротника, синий халат с короткими рукавами, из которых выпирали до отвращения жилистые руки. Саша понял, что санитар – очень злой и дикий по природе человек, и при этом – весьма амбициозный и эксцентричный.

Позади него плёлся другой санитар, бледный очкарик-ирландец, на которого даже смотреть было скучно – до того он был вялый. Где-то там за дверью был ещё и третий, видимо – врач. Саша его не видел, только чувствовал, что тот говорит о нём с кем-то по телефону.

Чёрный санитар быстро подошёл к Сашиному телу и склонился над ним. Каким-то странным движением он содрал рубашку с его груди и схватил Сашу за горло двумя пальцами. В это время вялый ирландец распутывал какие-то провода с каталки.

Саша не мог уже видеть своего тела – слишком уж много всего скучилось вокруг, зато он увидел две странные штуки в руках у чёрного санитара. Внешне они напоминали резиновые вантузы – таким вантузом Саша прочищал засорявшиеся время от времени унитазы в своём доме. Вместо палок, правда, в них были воткнуты провода, ведущие к ящикам с каталки. Бритый верзила, стоя над Сашиным телом на коленях, высоко над головой поднял свои клизмы – в этот момент он напоминал какого-то африканского шамана, – а потом вдруг со всей силы вдарил ими прямо Саше в грудь, да так, что Саша завыл от боли, ощутив себя на долю секунды на мокром холодном полу кубика. Затем он опрокинулся в какую-то кромешную тьму…

Темнота не была полной – прежде всего потому, что где-то совсем рядом были слышны голоса. Разобрать, о чём говорят, было трудно: обрывки слов перекрывали звуки по-дилетантски повизгивающей гитары. Сашины глаза постепенно привыкали к этой темноте, и он стал смутно различать окружающие его предметы. Первым проявился старенький велосипед, висящий на стенке. Саша тут же его узнал и вспомнил. «Ёлы-палы, так это же моя “Ласточка”!» – Саша обрадовался несказáнно. Потом вокруг Саши стал проявляться кишкообразный коридор его квартиры на Лиговке, из которой он уехал в Нью-Йорк двенадцать, что ли, лет назад.

Саша вполне отдавал себе отчёт в том, что только минуту назад он умирал на полу, и, видимо, всё-таки умер.

«Так вот оно, как тут устроено», – подумал Саша и пошёл по своему коридору туда, в самый конец, где, по идее, располагалась довольно большая, по питерским понятиям, кухня. Когда-то кухня была коммунальная, но Сашина мама умудрилась выжить из этой квартиры обоих соседей, на что ушло примерно двадцать лет жизни.

Саша устроил там нечто вроде студии в начале восьмидесятых, и половина питерской тусовки перебывала на его кухне, заваленной самопальными динамиками и ворованными из клубов усилителями. Сейчас там горел свет, и именно оттуда доносились голоса и звуки гитары.

«Неужели они всё ещё там, – радостно думал Саша, – и Лёха, и Димон, и Тимур, и Васёк, и все остальные, неужели?..»

Саша прошёл, наконец, весь свой коридор и широко распахнул дверь.

На кухне-студии мало что изменилось: всё те же фанерные динамики, пыльные провода кучи и кучки ламповой аппаратуры, напоминавшие склад трепанированных черепов.

В кухне никого не было. Саша так и застыл в дверях, боясь осмотреться.

Вдруг его кто-то окликнул: «Саша…»

Он повернулся и увидел, что на его любимом месте, зажатом между замызганной плитой, на которой вечно сгорали чайники, и тёплой, тысячу раз крашеной, типичной совковской батареей, на стуле сидит Джон в Сашиных домашних тапочках.

Он выглядел именно так, как появился однажды по телику на каком-то интервью: поношенная то ли куртка, то ли рубашка цвета хаки, длинные волосы на прямой пробор, серьёзный британский нос и круглые очки алхимика.

– Это ничего, что я тут хозяйничаю? – вежливо спросил Джон.

Дикий восторг переполнял Сашу до самых краёв.

– Так вот, значит, как тут всё устроено, ну конечно же, конечно…

Саша вдруг осознал, что самой заветной, по сути, единственной его мечтой, всегда было вот так вот оказаться с Джоном на этой кухне, только он боялся эту мечту разгласить, даже себе…

– Ты знаешь, Джон, я так счастлив, почти как в семьдесят шестом, когда я добыл ваш плакат, помнишь, там ещё четыре квадрата, и в них – ты, Джорж, Пол и Ринго. Я даже его с собой в Нью-Йорк взял… только он там у меня потерялся, – последнюю фразу Саша добавил с некоторой заминкой, ему почему-то стало стыдно.

– Саш, take it easy, – сказал Джон, встал и подошёл поздороваться с Сашей за руку. – Я не очень-то уверен, что тебе понравится моя компания, – Джон грустно улыбнулся.

Саша, как безумный, стал трясти худую руку Джона, он вдруг ощутил себя восторженным затурканным провинциалом.

В этот момент кухню здорово тряхануло, где-то даже упала на пол пустая бутылка.

– Вот видишь, – снова печально улыбнулся Джон.

– Не обращай внимания, это меня трясёт, – Саша всё не хотел выпускать руку Джона.

– Может, пивка? – предложил Джон.

Они подошли к столу, и Джон разлил по стаканам водянистое питерское пиво из алюминиевого трёхлитрового бидона, того самого, с которым Саша не раз, бывало, ходил за пивом до ближайшего ларька.

Не спеша выпили.

– Слышь, Джон, я когда зашёл, я слышал голоса, – кто это?

– Все наши: Виктор, Джордж и Джимми. Они, видимо, за сигаретами вышли, сейчас вернутся. Мы, вообще-то, тебя позже ждали… – Джон говорил как бы сразу на русском и английском, то есть Саша мог выбирать язык, именно так он всегда и хотел общаться.

– Джимми тоже здесь? – Саша даже вскочил со стула.

– Ну, конечно, где же ему ещё быть? – Джон засмеялся, – там внизу?

По-английски это звучало так: sure, where else can he be, down there?

– Знаешь, Джон, только ты, я прошу, не обижайся на меня, – Саша сделал паузу и выжидательно посмотрел на Джона, – Джимми не как автор, конечно, а как музыкант, как гитарист, я имею в виду, он… он круче тебя.

Джон повернулся к Саше и, едва заметно усмехнувшись, произнёс:

– Мне Джимми то же самое всё время талдычит.

Оба тут же, как сумасшедшие, загоготали, затем разлили ещё пивка из бидона и даже чокнулись.

– Джон, можно я ещё спрошу?

Джон дружески кивнул.

– А как тут, воще-то, в смысле хорошо?

Джон опустил стакан и сделался вдруг очень серьёзным:

– That is, I think, it's not too bad.

Джон сказал это только по-английски.

– А мы, вообще-то, – Саша всё не мог подобрать правильного слова, – мы внизу или, – он посмотрел на треснувший потолок, – или всё же…

Джон грустно вздохнул и посмотрел на Сашу:

– Трудно сказать, это ты сам должен решить…

Кухню опять тряхнуло, причём значительно сильнее, чем в первый раз, еле удержали бидон на столе.

Когда всё утихомирилось, Саша, спросил:

– Ну, а что сейчас, в смысле – ты и Джорж?

– Знаешь, Саш, я сейчас больше с Виктором работаю, он очень серьёзный музыкант, быть может, самый серьёзный из всех в вашей питерской тусовке… А Джорж, – Джон вздохнул, – он не простой человек, он больше сам по себе, но отношения у нас очень хорошие… впрочем, ты сам скоро всё увидишь и поймёшь.

– Я понимаю, он человек религиозный, а ты – нет. Хотя, знаешь, я всё время слушаю «Имэджн», помнишь там – «Нет ада под нами, и над нами только небеса, нет религий…» – вроде всё антирелигиозное, но, ты знаешь, более религиозной музыки на земле я не слышал.

– Саш, вся музыка религиозная в той или иной мере…

– Это да, но у тебя она – чисто религиозная. Вообще-то, я в Бога не верю.

– Саш, я тоже не верю, слово «верю» не очень подходящее, я о Боге всё время думаю, иногда мы даже разговариваем.

Тут кухню стало трясти так, что Саша подумал – она провалится в тартарары, но как-то само собой всё прекратилось…

– Саш, что-то тебя очень сильно трясёт, нам нужно сделать «Земляничные Поляны», – Джон сказал это по-английски: – We need to do Strawberry Fields now, иначе – так и будет трясти.

– В смысле – вместе? – обалдел Саша.

– Ну конечно – Джон повернулся к батарее, вынул оттуда бледно-розовый «Гиббсон» и осторожно передал инструмент Саше.

Саша взял гитару как ребёнка:

– Знаешь, Джон, я ведь, как в Нью-Йорк приехал, всё мечтал вот о ней, но всё как-то не получалось: сначала денег не было, потом – машина, дом… Я даже ни на один концерт не сходил, наверное, это и есть мой грех, наверное, поэтому и трясёт… Да какой я, к чёрту, музыкант – такой же, как и программист…

– Саш, ты на комплименты напрашиваешься? – Джон дружески похлопал его по плечу – Да мы тут все в восемьдесят восьмом на ваш концерт с Курёхиным смотрели…

Саша печально улыбнулся:

– Может, я зря из музыки ушёл…

– Из музыки невозможно уйти, – Джон достал второй «Гиббсон» для себя – давай, Саш, а то сейчас всё посыплется.

Действительно, кухню ещё раз мощно тряхануло. Когда всё успокоилось, откуда-то извне началось вступление к «Земляничным Полянам», и Саша почувствовал, что где-то внутри него зазвучало. Нет, он не пел, просто это зазвучало:

Let me take you down,

Cause I'm going to Strawberry Fields.

Джон стоял рядом с ним, и Саша чувствовал, что с ним происходит то же самое.

Nothing is real

And nothing to get hung about.

Когда вступил бас, Саша увидел, что там за окном, за которым шёл идиотский питерский снег, что-то изменилось. Посередине белёсого безобразия появились некие розовые пятна. Когда их стало больше, Саша понял – это розовые ягоды, падающие с неба. Он также понял, что питерский снег – это и есть Strawberry Fields Forever. Каким-то непостижимым образом ягоды стали проходить сквозь Сашину кухню и медленно покрывать всё пространство вокруг него и Джона. Кухня при этом сотрясалась и разваливалась на куски, но ни Сашу, ни Джона это уже не волновало.

Living is easy with eyes closed

Misunderstanding all you see.

«Вот как тут всё устроено», – внимал происходящему Саша, и бледно-розовый «Гиббсон» приятно согревал ему пальцы.

No one I think is in my tree,

I mean it must be high or low.

That is you can't you know tune in.

But it's all right.

That is I think it's not too bad.

Теперь уже не было никакой кухни, коридора и велосипеда – только Саша, Джон и два их «Гиббсон», всё это перевалило на третий куплет. Ягоды проходили уже через них самих, и Саша понимал, что именно так сейчас и нужно, это называется – делать

Strawberry Fields Forever.

Всё шло как нельзя лучше, и четвёртый куплет, по идее, должен был длиться вечно, но Саша вдруг почувствовал боль в груди, потом – в плече, розовые ягоды постепенно стали бледнеть. Саша увидел испуганные глаза Джона, его виноватую улыбку, он уже не звучал внутри…

– Джон, Джон, я с тобой, – успел только сказать Саша и внезапно, как в фильме ужасов, оказался на полу манхэттенского кубика. На него смотрели весёлые, злые глаза чёрного санитара.

– Что ты делаешь, мудак? – заорал на него Саша.

Козлиная морда шамана загоготала ему в ответ, обнажив несусветно белые крепкие зубы:

– Are you having a good time or what?

От горя Саша опять пропал в черноту, но только на секунду. Чёрный дьявол нанёс ему ещё один сокрушительный удар в грудь своими клизмами, последний на сегодня.

Саша окончательно вернулся, его стало рвать…

Тшува Димы Рошаля

Сказка вторая

Димина полоса неудач началась четыре года назад, когда его жена-филологиня ушла от него, еврейского умницы, владельца небольшой брокерской конторы «Buratino Trading Inc.», к бедуину, настоящему арабскому бедуину. Это было настолько дико, что он даже стеснялся кому-либо об этом рассказывать. Ну, ушла и ушла, вроде просто развелись, не сошлись характерами…

Это было весной, а осенью он в одночасье потерял практически все свои деньги. Потом были дрязги с его канадским партнёром, суд с женой, суд с партнёром, суд с Board of Trading и, наконец, – банкротство.

Этим не закончилось: зимой у Димы обнаружили рак лёгких. Именно от рака лёгких не так давно умер его отец в Питере, у его двоюродной сестры тоже был рак.

В общем, Дима понял, что дело труба, и впал в депрессуху. Купив почти килограмм травы, он заперся в квартире, плотно закрыл шторы и начал новую жизнь: пил коньяк, спал, играл на гитаре. Курил…

Курил, не переставая. Не курил только, когда спал…

«Начнутся боли – съем пулю», – решил Дима.

В один из таких дней (или ночей?) он водил пальцем по книжным полкам, оставшимся от супруги-бедуинки, и случайно наткнулся на книгу, которую почему-то принялся читать.

Это была «Толдот га Ари» – история жизни некоего Ицхака бен Шломо Лурия, по прозвищу «Ашкенази», загадочного рабая-каббалиста, жившего в 16 веке в Цфате и известного также под именем Аризаль. Сама книга была несколько туманной, но академический комментарий к ней странным образом очаровал Диму, погрузив его в мир каббалы и крутых каббалистов.

Дня три Дима запоем читал Толдот га Ари, пока не дошёл до места, трактующего каббалистическое понятие «таамей а-мицвот» («вкус заповедей»). В соответствии с текстом, один из способов привлечения на себя Сфиры Хесед (Милость Бога) в противовес Гвура (Суровость Бога) заключается в том, чтобы застёгивать одежду не слева направо, а наоборот, справа налево, то есть по-женски, в нашем понимании.

Дима, хоть и курил в этот день не так уж много, оторвал пуговицы на своём итальянском пиджаке и приколол их разогнутыми канцелярскими скрепками на левую сторону. В таком виде он отправился в соседнюю ешиву, ему захотелось спросить: почему, собственно, левая сторона?..

Через месяц Дима продал всё, что у него осталось: свою квартиру в Тель-Авиве, машину, замысловатый холодильник и два оригинальных наброска Шагала, которые он приобрёл на аукционе в лучшие времена «Buratino Trading». Затем он честно выплатил все долги (без этого, как ему объяснили, эффективно каббалой заниматься невозможно), а на оставшиеся деньги переселился в Цфат – столицу каббалы последнего тысячелетия, сменив своё имя, которое ему всегда не нравилось, на Иегуда. Там он поступил в одну из знаменитых ешив и проучился почти три года, последний год – бесплатно, так как деньги кончились.

Скорее всего, химиотерапия и размеренный «религиозный» образ жизни, в котором не было уже места ни травке, ни коньяку, а были долгие прогулки и изумительный горный воздух Цфата, приносили определённые результаты: Димины врачи не исключали возможность ремиссии, хотя он продолжал терять в весе и временами бывал очень слаб.

В изучении каббалы Дима заметно продвинулся. В какой-то момент он пришёл к заключению, что многолюдная и шумная ешива, где помимо серьёзного учения было полным полно суеты, не «его место», и ушёл из знаменитой ешивы, хотя Рав Шмуль Езерский, его учитель, был против, перейдя в меньшую, но там тоже надолго не задержался.

В итоге, он присоединился к маленькой общине в Цфате, ядро которой составляли русскоязычные ешиботники.

Община называлась «Шааревы Тшува» и была создана на деньги одного бизнесмена, который, между прочим, года два уже сидел в Маями за какие-то финансовые махинации. В небольшом доме рядом с шумным хайвэем в Цфате, но довольно далеко от старого города, жили и учились всего несколько человек. Цель общины состояла в привлечении к религиозному образу жизни русскоязычных евреев, «тшува» – покаяние…

Формально общиной руководил рав Елизер Кац, но он постоянно бывал в разъездах: то в Москве, то в Киеве, то непонятно где, а на каждый день были раби Мойше Ури Лахман, нервный многодетный папа, преподававший также что-то в университете, и некий раби Арие Сафир, глубокий старик с пожелтевшей седой бородой.

Раби Сафир жил тут же, в «Шааревы Тшува», и считался габаем общины. Он иммигрировал в Израиль ребёнком в двадцатые годы из Белорусского местечка и немного говорил по-русски, но он вообще очень мало разговаривал – на любом языке.

По субботам к нему приводили местных детишек детсадовского возраста, из новоприбывших, и он, широко улыбаясь своим пустым беззубым ртом, учил их алфавиту, демонстрируя им крупные буквы, вырезанные из разноцветного пластика. В остальное время он просто сидел в общем помещении, часами над одной и той же страницей. Иногда он неожиданно вставал, держа пластиковую букву в руке, – чаще всего это была буква «Шин» – и громко произносил своё любимое слово «беседер», вызывая улыбку окружающих. Диме было жалко старика и он всегда отвечал ему: «Да, Рэбе…»

Из студентов четверо только начали учиться, ещё один – просто косил от армии, по сути, только двое – Дима и ещё один парень из Риги, Шимон Лифшиц – серьёзно учились. С переездом в «Шааревы Тшува» Дима очень преуспел, судя по тому, что вдруг стал легко запоминать целые тексты наизусть, когда он начинал, такого не было.

По утрам Шимон и Дима учились «в паре», иногда посылая имэйлы с вопросами раби Ицхаку Турски – признанному авторитету в вопросах каббалы, который жил в Нью-Йорке и, кроме всего прочего, был практикующим врачом.

После обеда, если не нужно было идти в госпиталь, Дима проводил время в шуле на улице Алькабец, названном в честь автора «Шулхан Арух» – знаменитого каббалиста Иосифа Коро, или на улице Наджара – в синагоге самого Аризаля. Время от времени Дима посещал своего учителя раби Шмуль Езерски, и бывали дни, когда он ни разу не вспоминал, что находится на пороге смерти…

Недели за три до Иом Кипура (Судного дня) Дима должен был пройти очередной курс химиотерапии. Процедура прошла как обычно, но к вечеру он почувствовал себя плохо, и его госпитализировали «на пару деньков». Утром ему стало много лучше, к нему даже пришёл Шимон, принёс ему книги, и они, как и намечали в этот день, учили Талмуд, а именно – трактат Авода Зара (Служение чужим силам), посвящённый идолопоклонничеству.

Шимон сидел рядом с постелью Димы и читал:

– Аль тифну эль ѓа-элилим ло таасу лахем элоѓей масеха.

– То есть «не проявляйте интерес и не обращайтесь к силам. Не создавайте, а вернее – не делайте себе богов экранирующих», – попытался перевести Дима, – давай теперь каждое слово отдельно.

– Аль тифну, от глагола лифнот, – проявлять интерес, обращаться, – Шимон перелистнул страничку, – раби Ишмаэль тут так комментирует…

Неожиданно зазвонил Димин сотовый телефон. Звонили из Нью Йорка, Дима даже не мог сначала сообразить, кто это. Саша, какой Саша… Когда вспомнил, то почему-то страшно обрадовался:

– Так это ты, старик, как же ты меня нашёл?!.. Во даёшь, мы ж с тобой лет шесть не говорили! О-о-очень рад тебя слышать, сам не знаю почему, – Дима даже сел в кровати.

Шимон удивлённо смотрел на Диму, таким он его никогда не видел.

– Что ты говоришь, жена на девятом месяце?.. Второй ребёнок… дом… Класс! – Дима как будто забыл про Шимона и трактат Авода Зора, он даже рассмеялся в какой-то момент. – Ты меня разыскал через частного детектива специально, чтобы сказать, что я должен слушать «Strawberry Fields Forever»? Гы-гы-гы, – смеялся Дима беззлобно. – Как там у вас с шишками, гы-гы-гы-гы?

Они проболтали, наверное, минут десять, перебрав всех общих знакомых:

– Лёха Бармотин торгует мебелью, ну дела-а-а… а где же Васёк, где Вася-пофигист?.. В Бутан на просветление уехал, в какой такой Бутан, га-га-га-га, я и не знал, что есть такая страна.

Про себя Дима подумал: «Вот ведь, заставь дурака Богу молиться, так он и лоб расшибёт».

О себе Дима практически ничего не рассказал: деньги все потерял на акциях, сейчас учусь, приболел немного… Положив трубку, Дима снова лёг и закрыл глаза.

– Может, я позже приду? – Шимон поднялся, чтобы уйти.

– Извини, Шимон, это мой приятель по Питеру, мы когда-то играли в одной группе. Давай дальше.

– Если речь идёт о законе Торы, то, получив два разных ответа от Учителей, следует придерживаться более строгой позиции, говорит раби Иегошуа бен Корха, – продолжил смущённо Шимон.

Дима умер через два дня, в субботу. Он прочёл молитву Минха, как положено, перед заходом солнца, потом прилёг отдохнуть, у него немного болела голова…

Первое, что он увидел после смерти – ангел. Где-то впереди Дима увидел его белоснежные широкие крылья и яркое золото кудрявой головы. Дима летел прямо к нему навстречу и, когда был уже совсем близко, вдруг понял: это не ангел, а стройный византийский храм с высоким золотым куполом, на котором сиял крест.

Храм стоял посередине бесконечной равнины и, как единственный источник света, был трогательно прекрасен. Нечто подобное он видел уже однажды там, в своей прошлой теперь жизни: ну конечно, восьмой класс, автобусная экскурсия в Новгород, храм Фёдора Стратилата, кажется, он как-то странно назывался, «У Ручья»…

Дима почувствовал, что больше уже не летит, а стоит совсем рядом с храмом. Неподалёку он увидел несколько человек, так же, как он, смотрящих на ангела-храм. «Но почему же там крест, – недоумевал Дима, – зачем крест?»

Потом он заметил, что голова его была не покрыта: спать полагается без кипы, а умер он во сне, и вот теперь стоял тут в своей больничной пижаме. Дима стал рыться по карманам и обнаружил тоненькую брошюрку с текстом Минхи. Именно ей он и покрыл голову и стал смотреть на окружающих.

Тут было довольно много пожилых людей, судя по одежде и внешности, все были израильтянами.

Совсем рядом с ним стояла странная парочка, видимо, муж и жена, обоим за восемьдесят. Вид их был ужасен: такое впечатление, что они только что полностью сгорели, при этом они вполне сохраняли спокойствие и даже разговаривали:

– Миша, у тебя твоя ветеранская книжка с собой? – недовольным голосом спросила своего мужа довольно полная женщина небольшого роста, – Видишь, тут документы проверяют.

– Рая, я прошу тебя, не говори ерунды хотя бы здесь, – ответил супруг и стал хлопать себя по груди, – там, где у него, по идее, должны были быть карманы.

– Не надо раздражаться по пустякам, – зашипела на мужа Рая, – из-за тебя у нас всегда неприятности…

Дима пригляделся и понял, о чём говорит Рая: совсем рядом с храмом стоял священник, довольно молодой, не старше Димы, одетый в длинные до пола белые одежды с вышитыми золотом крестами. К нему подходили люди по одному, и он о чём-то с ними говорил. Иногда они что-то протягивали священнику, затем опускались на колени, и он накрывал их специальным покрывалом, молился и крестил их.

Сейчас под покрывалом находился, судя по одежде и внешности, старик-араб. Священник трижды перекрестил его, потом перекрестился сам, снял покрывало с головы старика и помог ему встать. Нечто очень важное случилось с этим стариком: он стал выше и словно даже помолодел, но главное – всё его тело, голова в особенности, засияли золотистым светом. Старик поблагодарил священника и направился прямо к стене храма. Он подошёл совсем вплотную, и стена вдруг засветилась ярче, какую-то долю секунды Дима видел, что храм всё же не храм, а тело светлого ангела с золотой кудрявой головой. Старик вошёл в это светящееся тело, будто растворившись в нём без остатка.

– А у вас есть документы, молодой человек? – обратилась Рая к Диме.

– Нет, – ответил Дима.

– Вот видишь, ни у кого нет документов, – стал спорить с супругой Миша, – какие уже документы? Если я вышел проехать две остановки от Ашдота до Кати, так откуда у меня должны быть документы? Они тут должны это хотя бы понимать.

Дима вдруг понял, что с ними произошло: автобус, в котором они ехали к какой-то Кате, был взорван.

– Миша, а ты выключил свет на кухне? – спросила мужа Рая.

– Какая теперь уже разница? – отозвался Миша.

– Такая разница, что я уже не хочу, чтобы Додя платил за наш свет, у него своих расходов хватает, – не унималась Рая.

Не дожидаясь ответа от мужа, она снова обратилась к Диме:

– А вы, молодой человек, давно тут в очереди стоите?

Дима неопределённо замотал головой.

– Могли бы уж и двух человек сразу поставить, мне давно пора принимать инсулин.

– Рая, уже дай человеку покоя, – вступился за Диму Миша, – вас как звать, молодой человек?

– Иегуда Рошаль, – ответил Дима, ему почему-то захотелось плакать.

– Михаил Исакович, – Миша протянул Диме руку и даже попытался улыбнуться, – а это моя супруга Рая Львовна, давайте будем знакомы.

Дима с ужасом пожал обугленную руку, в этот момент храм опять засиял ярче и втянул в себя молодую женщину в короткой юбке и кроссовках.

Следующими были Миша с Раей.

– Ну, слава те господи, – недовольно сказала Рая и потянула мужа вперёд.

– Да не дёргай ты меня! – Миша явно нервничал из-за отсутствия документов.

– Зай гезунд, – попрощался Дима с новыми знакомыми.

Рая на ходу обернулась и «очаровательно», насколько позволяло ей обугленное с левой стороны лицо, улыбнулась:

– Зай гезунд…

Священник довольно долго с ними говорил, затем Миша достал из кармана брюк карточку, это была обычная пластиковая карточка для проезда в общественном транспорте, и протянул её священнику. Тот не взял её и, видимо, попросил Мишу что-то на ней прочесть. Миша долго смотрел на карточку, и его стало почему-то трясти, затем он рухнул на колени и, кажется, заплакал.

Рая долго отказывалась встать на колени, пока муж не дёрнул её руку вниз, и она опустилась на землю рядом с ним.

Священник накрыл их обоих покрывалом и стал молиться.

Неожиданно над покрытыми головами Миши и Раи появились две яркие светящиеся точки, священник продолжал молиться. Когда он перекрестил сначала голову Миши, а затем – Раи, точки превратились в два светящихся ярко-белых нимба. Это был обряд венчания.

Когда священник снял с них покрывало, преображение было изумительным. Миша и Рая светились изнутри, они не приподнялись с колен, а словно взлетели и сделались огромными, много выше человеческого роста. Нимбы над их головами сияли нестерпимо золотым светом.

Дима не мог видеть их лиц, но силуэты их фигур поразили его: они, эти силуэты, чем-то неуловимо напоминали ангела, увиденного Димой сразу после смерти. Храм тоже преобразился: свечение его стало столь интенсивным, что вся равнина от края до края наполнилась сиянием, затем золотистые силуэты и ярко-белый свет храма слились воедино.

Через какое-то время всё успокоилось, и бесконечная равнина вокруг храма погрузилась в прежний тёмно-синий свет.

Следующим был Дима, он подошёл к священнику, и теперь у него была возможность рассмотреть его получше.

Перед ним стоял довольно молодой человек, не старше пятидесяти, типичной южнорусской наружности: карие глаза, смуглое загорелое лицо, русые прямые волосы, лучистые морщины, видимо, очень доброго человека. Недлинная, с проседью, борода.

Дима с удивлением отметил, что священник не прошёл через смерть, и сейчас пребывал в том мире, откуда пришёл Дима. Он также понял, что называть священника следует отец Андрей, что он православный священник и находится здесь, чтобы крестить Диму. Отец Андрей выжидал, приветливо улыбаясь.

– Господин священник, я не могу назвать вас отцом и не могу принять обряд крещения или любой другой христианский обряд, так как я верующий еврей, – Дима решил не тратить время на выслушивание проповедей.

– Дмитрий, о небесном царстве господа нашего Иисуса Христа, – отец Андрей перекрестился, – сказано, что не будет там ни эллина, ни иудея, и священное таинство крещения – единственный путь для вас.

– Я не намерен с вами спорить, господин священник, и, прошу вас, называйте меня Иегуда, я давно уже не Дмитрий.

– Хорошо, Иегуда, я не смею вас задерживать, вход – вот он, перед вами, идите.

Дима помедлил какое-то время и подошёл к стене храма. Он закрыл глаза и стал молиться: «Барух ата адонай элогэйну, мэлэх гаолам…» Дима молился долго и горячо, но в какой-то момент осознал, что делает что-то неправильно, так как ничего вокруг не происходит: он всё так же стоит рядом с каменной стеной храма посередине бесконечной тёмно-синей равнины.

Затем он почувствовал, что отец Андрей подошёл к нему и хочет что-то сказать. Он обернулся.

– Поймите, Иегуда, вы молите бога о прощении, но он вас давно простил. Те, кого он не простил, не попадают сюда, не видят свет архангела.

Вы прощены, и удел в грядущем царстве вам уготован. Вы не можете войти туда потому, что вас не пускают грехи, – грехи, совершённые вами в отношении людей. И поэтому, по милости Божьей, человек – живой грешный человек, а не ангел, находится тут с вами. У вас есть возможность раскаяться в ваших грехах, вот, посмотрите – отец Андрей взял брошюрку с Минхой, которой Дима покрыл голову, и протянул её Диме.

Дима взял брошюрку в руки и открыл первую страницу. Тут же он ощутил, что за каждой буквой стоят будто сотни файлов: он мог увидеть каждый свой грех в отдельности, их было немыслимое множество.

Диму охватил ужас отчаяния, он понял, что отец Андрей прав, что миллионы невидимых нитей греха соединяют его с земным миром, и именно поэтому он не может быть принят в мир архангела. Диме очень хотелось заплакать, но он не мог, просто упал на колени. Его трясло.

Отец Андрей помог ему встать:

– Я вас очень хорошо понимаю, Иегуда, вы правильно полагаете, что раби Аризаль и многие другие вошли во врата архангела без крещения, но ведь они всеми силами стремились жить без греха, а если совершали грех, то шли и каялись. Шли просить прощения не у Бога, а у человека, перед которым провинились. В мире, куда вы можете войти, нет греха, там есть только Бог.

Помните, тот мидраш, где раби Аризаль почувствовал тяжесть перед субботой: оказалось, кто-то не заплатил его работнице, как положено, и он бросился тут же просить прощения и исправлять дело.

– Я помню, – Диму продолжало трясти.

– Но ведь вы же не из таких. Только последние три года вы прожили более или менее праведно, но ведь раньше… Самое страшное, что есть люди, связанные с вами грехом, и этих людей уже нет в живых, и невозможно просить у них прощения. Невозможно ничего исправить, вы это понимаете?

– Я понимаю.

– Смысл в том, что, приняв крещение и став членом церкви, вы получаете возможность прикоснуться к таинству соборности. Грехи, совершённые вами в отношении людей, будут прощены членами церкви, каждый день поминающими праведников и грешников, живых и умерших.

Но без крещения нет и соборности. Это – таинство, и счастливы те, кто чувствуют свою смерть и имеют возможность исповедаться и причаститься в последний свой день.

Спаситель пришёл в наш мир и ради праведников, и ради грешников…

– Я понимаю, о чём вы говорите, – Дима чувствовал, что отец Андрей говорит правду, – но я должен войти в эти врата, как еврей.

Глаза отца Андрея наполнились слезами.

– Простите меня, Иегуда, я не могу убедить вас даже в очевидном, но я хочу вам помочь. Подойдите как можно ближе к стене, встаньте на колени, можете даже лечь лицом вниз.

– Я понял, отец Андрей, – Дима подошёл к стене и лёг.

Какое-то время он просто лежал, очень тихо, с закрытыми глазами, потом почувствовал, что словно окаменевает. Трудно сказать, как долго это продолжалось…

Из оцепенения его вывел голос, звавший его по имени: «Иегуда, Иегуда…»

Дима открыл глаза и увидел смутные контуры человека, которого сразу узнал: это был довольно известный в Израиле рабай, перешедший в христианство, когда Дима уже учился в «Шааревы Тшува».

Раби Залтсман стоял рядом с ним, без кипы, в синих потрёпанных джинсах и белой рубашке.

– Иегуда, у меня совсем мало времени, и если отец Андрей, афонский схимник, не сумел тебя переубедить, то я точно уже не смогу. Скажи мне просто, как ты думаешь, что с тобой происходит?

– Я очень рад вас видеть, рэбе, я думаю, что Бог испытывает меня. Я не верю в крещение и тем более в крещение мёртвых, – Дима почувствовал вдруг, что у него есть какой-то выбор.

– Я тоже, Иегуда, я тоже очень рад тебя видеть.

Слушай очень внимательно: пока ты видишь свет Габриэля, у тебя есть шанс принять господа нашего Иисуса Христа. Когда ты смотрел на свои грехи, ты уже раскаялся. Всё, что тебе нужно сделать, это сказать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Аминь», – раби Залтсман перекрестился. – Запомнил?

– Запомнил. Ну а если я не скажу?

– Если ты не примешь Христа, то свет Габриэля угаснет. У тебя есть только сорок земных суток с момента смерти. Как быстро они пройдут в твоём мире – я не знаю, затем ты попадёшь в мир, о котором лучше не упоминать, – раби Залтсман ещё раз перекрестился. – И ещё. Ты прощён перед Богом, и смысл в молитве пропадает. В тот мир ты можешь внести только одну молитву, выбери её прямо сейчас, пока у тебя есть силы, и повторяй её неустанно. Это всё, что я могу тебе сказать.

– Зай гезунд, рэбе.

– Зай гезунд, Иегуда.

Рэбэ Залтсман растаял, и Дима увидел довольно далеко впереди себя архангела. Каким блаженством было ощущать его свет! Дима даже улыбался, повторяя много-много раз, как сказал ему рэбе Залтсман, молитву – ту самую, которую он решил взять с собой: «Шма Исраэль Адонай Элагэйну Адонай Эхад…»

Архангел тем временем всё удалялся от него, пока не превратился в маленькую светлую точку, едва различимую в кромешной синей тьме.

Как только светлая точка пропала, Дима почувствовал, что стоит на ногах, и ему холодно, он даже сказал вслух: «Мне очень холодно».

Он стоял с задранной вверх головой и смотрел в беззвёздное чёрное небо. Опустив голову и осмотревшись, он обнаружил, что находится на перекрёстке проспекта Славы и Бухарестской улицы, впереди него был пустырь, а сзади – родное питерское Купчино.

Шёл мелкий сухой снег, тупо горели редкие фонари, и, судя по тому, что к автобусной остановке у кинотеатра «Слава» медленно стекались люди, тут было раннее утро буднего дня.

Дима перешёл проспект Славы, потом – Бухарестскую, пересечённую трамвайными линиями, и встал на углу. Одет он был по-прежнему в больничную пижаму, больничные пластиковые шлёпанцы, на голове всё так же лежала брошюрка со списком его грехов.

«Мне очень холодно!» – громко сказал Дима, обращаясь непонятно к кому, но люди, довольно бодро шедшие к автобусной остановке, не обращали на него никакого внимания. «Если я действительно в Питере, то можно ехать на любом автобусе до метро, по крайней мере там тепло», – Дима двинулся к остановке.

Проходя мимо очередного столба, он заметил, что на торчащем из столба ржавом крюке висит замызганная клетчатая рубашка. Он тут же схватил её; несмотря на холод и снег, рубашка была тёплой, правда, очень пахла потом и водкой. «Сойдёт», – решил Дима и надел на себя рубашку, которая была ему велика размера на три. Сразу же стало теплее.

На остановке стояли человек двадцать и ждали автобуса. Время от времени кто-нибудь выбегал на проезжую часть и смотрел, не идёт ли автобус…

Ждали довольно долго, и народ всё прибывал, наконец, вдали показался двухсалонный жёлтый «Икарус». Люди на остановке сформировали четыре кучки напротив с шумом открывшихся дверей. «Вдохнули!» – выкрикнул кто-то громко и весело, и кучки двинулись вовнутрь. Казалось, залезть в столь плотно набитый автобус просто невозможно, но каким-то образом в него забрались практически все, включая Диму.

Несмотря на давку и дикое количество людей, в автобусе было очень тихо, иногда скрипели, шипели и лязгали внутренности самого автобуса, обрамляя траурную тишину.

Дима смотрел на людей вокруг себя, из их плотно закрытых ртов шёл пар.

Дима вдруг почувствовал, что у всех этих людей гнилые зубы, он физически ощущал их гниение. «Скрежет зубовный», – вспомнилось ему из писания…

На остановках всё как-то оживлялось, тут и там он слышал деловые голоса: «Вы на следующей выходите?», «Вы сейчас выходите?» и просто «Вы выходите?».

Народу становилось меньше, и Дима мог уже свободно стоять на круглой платформе посередине автобуса, рассматривая узоры инея на гигантской гармошке резиновых стен. Потом он умудрился даже сесть у окна, за которым всё так же было очень темно и шёл снег. «Вот так и буду ездить», – решил Дима и стал молиться:

«Шма Исраэль Адонай Элогэйну Адонай Эхад…»

На одной остановке, правда, ему захотелось сойти: через широко открытую дверь он увидел гигантскую советскую стройку, судя по виду, замёршую лет десять назад, посередине которой, на бессмысленно искорёженных бетонных плитах, спрятавшись за чугунную ванну, сидел абсолютно голый человек, в котором он узнал своего давнишнего питерского приятеля Лёшу Бармотина. Рядом с ним стоял какой-то дикого вида рыжий ретард с деформированным церебральным параличом телом и обильно текущей изо рта слюной, он наливал ему что-то в стакан из объёмистой бутыли. Вокруг прохаживалось множество жирных ворон.

– Лёха, Лёха! – заорал Дима из автобуса, но тот его не услышал.

Двери закрылись, и автобус тронулся дальше. Дима вскочил, побежал в самый конец, и ему удалось ещё раз увидеть Лёху, который уже стоял, избивая рыжего дебила ногами. Автобус завернул за угол, и Дима вернулся на прежнее место.

«Доеду до кольца, а потом, когда поедем обратно, найду Лёху», – пообещал он себе.

На следующей остановке в «Икарус» вошёл контролёр:

– Предъявите билетики, ваши билетики, пожалуйста, билетики попрошу…

Дима попал в идиотскую ситуацию, он решил просто сделать вид, что спит – закрыл глаза, прислонившись к холодному стеклу.

– Ваш билетик, молодой человек, – услышал Дима прямо перед собой.

Дима даже не шелохнулся, он отчётливо слышал мерзкое сопенье контролёра прямо над своим лицом, ему стало страшно.

«Шма Исраэль Адонай Элогэйну Адонай Эхад, Шма Исраэль Адонай Элогэйну Адонай Эхад…» – забарабанил он про себя.

– Молодой человек, вам плохо? – контролёр стал дико трясти Димино плечо, и ему пришлось открыть глаза.

Прямо над ним нависла огромная обезьяна: маленькие чёрные глазки, чёрная шерсть, полураскрытая пасть, ярко-красная внутри, из которой так же, как и у других пассажиров, валил белый пар. Одета обезьяна была в тёмно-серое пальто, на голове криво сидела шапка.

– Ваш билетик, молодой человек!

Диме казалось, что внутренний ужас разрывает его на части. В этот момент у обезьяны, видимо, зачесалось подобие носа, и она, сняв свою лапу с Диминого плеча, конвульсивно почесалась.

– У меня карточка, – неожиданно для самого себя заявил Дима.

– Так предъявите карточку, – обезьяна почесалась ещё раз.

Дима стал копаться во всех карманах, затягивая время, и, к своему великому удивлению, нащупал в широком нагрудном кармане своей «новой» рубашки пластиковую карточку, которую и предъявил обезьяне-контролёру.

Обезьяна покрутила карточку со всех сторон, даже понюхала её, потом вернула карточку Диме и отправилась восвояси, ворча про себя, но Дима услышал: «Мудила грёбаный…»

Дима закрыл глаза и решил больше их уже не открывать: «Шма Исраэль Адонай Элогэйну Адонай Эхад…Шма Исраэль Адонай Элогэйну Адонай Эхад…»

Через какое-то время автобус остановился, открылись все двери, и стало очень-очень тихо. Дима ждал, но ничего не происходило, и он всё же решился открыть глаза.

Автобус стоял посередине тёмного поля, и только где-то вдали мерцали огоньки приземистых новостроек. Ему стало опять очень холодно, холодно и страшно. Дима выскочил из автобуса и побежал в сторону города. Бежал он долго, но когда обернулся, то увидел, что находится всё там же, рядом с жёлтым икарусом, край неба над городом покрыла мутная грязная синева.

«И так – целую вечность…» – подумал он.

Впрочем, кое-что изменилось: Дима вдруг увидел два ярко-жёлтых огня, приближающихся к автобусу, он вперился в эти огни, и его стало трясти.

Огни оказались фарами машины, чёрного новенького «Хаммера», который шикарно притормозил прямо перед Диминым автобусом. Дима забился в самый угол задней части автобуса и понял: только теперь он и приехал в свой ад.

Из «Хаммера» выскочил сухопарый, очень смуглый парень. «Эфиопский еврей, а может, просто мулат», – подумал Дима. Бугристая голова парня, обритая наголо, аж блестела, одет он был в просторную, разукрашенную какими-то птицами и слонами гавайскую рубашку и чёрные мешковатые джинсы, свисавшие довольно низко с его узких бёдер. Дима даже увидел полоску трусов с фирменной надписью «Joker». С ним были две развесёлые девицы. Мулат подошёл к двери автобуса, снял чёрные очки и наполовину просунулся вовнутрь:

– Димон, ёпть, ты где спрятался, выходи уже, приехали…

Девицы весело заржали.

– Димон, – продолжал мулат вполне дружелюбно – ты чо, сковородок, что ль, приссал? Не боись, нет тут сковородок, всё это – ложь и пропаганда мудаков-конфессионеров, – девицы ржали где-то рядом, как заведённые.

Дима каким-то чутьём понимал, что пока он не заговорит с мулатом, он не в его власти.

– Дим, у тя серьёзные проблемы с религиозной ориентацией: патлатому уёбку с кадилом ты не поверил, еврейцу перебежчику тоже, – девицы продолжали гоготать. – Дим, ну так ведь тоже нельзя, уймись уже.

Дима старался не смотреть в сторону мулата, а смотрел прямо перед собой и вдруг увидел две пластиковые буквы, прилепленные к внутреннему стеклу кабины водителя. Это были еврейские буквы «Заин» и «Шин», нечто тёплое и знакомое исходило от них. «Заин» – значит «оружие», «Шин» – «зуб».

В Диминой душе родилась надежда.

– А я ведь тоже еврей, – продолжал мулат, всё так же дружелюбно. – Вот, посмотри, – он расстегнул свои шаровары, и из них вывалился огромный змеевидный член, который тут же ожил и стал двигаться, словно принюхиваясь к происходящему в автобусе, – вишь, обрезанный! – тут он сам засмеялся звонко и весело.

Дима продолжал смотреть на буквы и видел теперь, что они не прилеплены, а их держат чьи-то руки. «Неужели рэбэ Сафир, неужели?..»

Как только Дима произнёс про себя имя старика, тут же увидел улыбающегося своим беззубым ртом старого рэбэ.

– Дим, ты ж хотел с евреями обучаться в небесной ешиве, так у нас тут полно евреев! – мулат загоготал так, что автобус затрясло.

Раби Сафир не обращал внимания на выходки мулата, он был совершенно спокоен. Неторопливо он стал показывать Диме свои буквы, точь-в-точь так же, как неоднократно проделывал это на занятиях в «Шааревы Тшува».

Первой была – «Алеф».

Как только Дима увидел «Алеф», он почувствовал, что брошюрка, всё ещё покрывающая его голову, словно ожила.

Рэбэ показал – «Бет», и Дима понял, что, собственно, происходит. Он схватил брошюрку в руки и открыл страницу наугад – ну, конечно же, во всех словах, в которых должны были быть «Алеф» и «Бет», были пробелы.

«Когда он покажет мне все буквы, список грехов будет стёрт».

Старик показал Диме «Гимел», и пробелов стало ещё больше, теперь – «Далет»…

Мулат вдруг прекратил смеяться и внимательно посмотрел на Диму.

Из списка пропали уже «Гей» и «Вав».

– Ты чо, Дим, жидов, что ль, сюда приволок? – мулат повернулся в сторону кабины водителя и увидел рэбэ Сафира. В остервенении он тряханул автобус так, что оба, Дима и старый рэбэ, упали, и всё-таки из списка ушли все «Заин».

Он тряс автобус, но буквы продолжали уходить одна за другой.

Тогда мулат схватил одну из девиц и оторвал ей голову. Девица дико завопила, а её испуганная голова загорелась изнутри. Разгневанный мулат отошёл на шаг и метнул горящей головой в автобус, пробив в нём внушительную дыру. Автобус загорелся, и Дима стал терять из виду рэбэ Сафира; мулат тем временем молча и яростно отрывал один за одним куски обшивки автобуса, отбрасывая их в сторону. Из списка пропали все «Ламед».

– Дим, я тя этим сионистам в лапы не отдам, – услышал Дима голос успокоившегося мулата. – Держись, братан, прорвёмся, под Кандагаром было круче! – девица гоготала где-то совсем рядом.

Дима бросился к круглой платформе посередине икаруса, он уже не видел рэбэ Сафира, но чувствовал, что тот ещё здесь. То, что он увидел за стеной огня, наполнило его восторгом – перед ним стоял сам рав Аризаль в праздничном субботнем одеянии: белоснежный талес, тфилин на голове, золотые кисточки цицит.

«Рэбэ!» – воскликнул Дима и бросился под его защиту.

Мулат тоже был в автобусе.

Рав Аризаль выдвинулся вперёд, оставив за собой Диму и рэбэ Сафира, который показал Диме букву «Мэм» – вода.

Мулат бросил свой шар, но Аризаль выставил руки вперёд, уперевшись ими в невидимый экран. Огненный шар ударился в него и, как мячик, отскочил.

Когда в Диму полетел второй шар, экран Аризаля принял видимые очертания чёрной сетки еврейских букв, а Рэбэ Сафир уже показал следующую букву «Нун» – рыба, змея, затем – «Самех» и «Аин».

Мулат подошёл совсем близко к экрану, схватил его и разорвал с треском, как простынь. Аризаль отступил.

Оставалось только шесть букв, всего шесть… теперь пять… – Дима увидел букву «Фэй».

Мулат схватил Аризаля за плечи так, что тот не мог двигаться, но вдруг вскрикнул от боли: из глаз Аризаля вырвалось два лучика, а на груди у мулата проявились огненные ряды букв. Он выпустил на секунду рэбэ, и тот, высвободившись, стал переставлять горящие буквы прямо на груди вопившего мулата.

Дима увидел буквы «Цади» и «Куф», осталось всего три: теперь в списке его грехов пробелов было значительно больше, чем букв…

В этот момент мулат потерял своё человеческое обличье и превратился в гигантского демона, одним ударом повалившего Аризаля на пол. Горящие буквы на его груди пропали.

Дима успел увидеть «Рейш», прежде чем почувствовал, что демон обхватил его… Ещё секунду – и Дима растворится в нём, для спасения ему оставалось увидеть только две буквы, и он увидел их: буквы «Шет», что значит «зуб», и последнюю, «Тав» – «знак».

«Тав» и «Шет» двумя огненными гвоздями, выпущенными Аризалем, вонзились в глаза демона, и тот заревел, сжигая всё вокруг себя громоподобным рыком.

Дима почувствовал хлопок внутри себя и вырвался, как ему показалось, наружу.

Он взлетел над равниной высоко-высоко, он точно знал теперь, кто он есть и кем был всегда – светлым крылатым ангелом, которому нет уже дела до битв, каббалы и греха.

Дима увидел светящуюся точку, которая приближалась всё быстрее и быстрее, превращаясь в белый уютный комок. Он узнал свой новый дом, в котором Бог заповедал ему жить, как странно, вместо крыльев у него руки, подумал Дима и устремился туда, в свой новый дом и слился с ним воедино…

Роды были ужасными. Мученья продолжались двое суток, и Сашу предупредили, что ситуация критическая: его жена – без сознания, и нужно спасать прежде всего её. Ему дали бумаги на подпись, какое-то время он был в замешательстве, но в итоге не подписал: пусть будет, что будет.

Ребёнок родился.

Измученный доктор Турски вышел к Саше:

– Всё в порядке, мистер Рудаков, у вас родился сын. Примерно через час вы можете его увидеть. Он не дышал, когда только появился, но сейчас – всё в порядке. Слышите, как плачет? Восемь паундов три унции, богатырь! Ваша жена пришла в сознание, с ней тоже всё в порядке. Пока идите вниз, вам нужно подписать сертификат о рождении.

Саша не ответил, он прислушался – где-то там, за стенкой, раздавался жалобный писк. Его переполнила радость, он бросился вниз по лестнице и проторчал какое-то время в туалете, рыдая, потом спустился ещё этажом ниже, там, в кресле спала его старшая дочь. Он разбудил её:

– Ну что, Светик, замучилась? Зато у тебя теперь есть брат!

Света тёрла глаза и зевала, всё-таки четыре часа утра…

Вместе они пошли в кабинет регистратуры, чтобы подписать сертификат.

– Как назовёте мальчика? – спросила их вежливая девица с серьгой в носу.

– Джон, – ответил всё ещё хлюпающий Саша.

– Мидл нэйм давать будете?

Саша на секунду задумался:

– Да, запишите, мидл нэйм – Иегуда, полное имя такое: Джон Иегуда Рудаков.

– Папа, а почему Иегуда, спросила проснувшаяся Света, – мы же не евреи?

Саша не знал, как ответить:

– Красивое имя, – в итоге нашёлся он…

Света устало зевнула:

– Ага…

Нирвана Василия Серёдкина

Сказка третья

В довольно тесном и холодном помещении для обвиняемых в здании королевского суда Тимпу, княжество Бутан, сидел человек, с одного взгляда на которого было очевидно, что в прошлой жизни он был львом: очень широкий и крупный, особенно в плечах, хотя не такой уж и высокий. Большая голова с гривой пепельных вьющихся волос, коротко остриженная борода, перебитый в молодости нос, арбузообразные колени, коротковатые руки, покрытые рыжей волоснёй.

Человек сидел за хлипким шатающимся столом, на котором было разбросано множество бумаг и словарей, свежезаляпанных потом, и сопел. Звали человека Василием Серёдкиным, был он арестован недавно, неделю назад. Потел Серёдкин практически всегда.

В обвинительном акте, переведённом для его удобства на английский, значились: нелегальное пребывание в княжестве Бутан, сопротивление при аресте, попытка проникнуть в закрытую для туристов зону, а именно высокогорный монастырь Тактшанг – Тигриное Гнездо, а также курение в общественных местах.

Василий отказался от услуг адвоката и пытался сейчас выучить своё «Defense Motion» («Заявление защиты»), которое начиналось так: «Дорогие мои бутанцы, сёстры и братья по Друкпа Кагью…»

В помещение вошли двое щуплых полицейских, чтобы надеть на него наручники и ввести в зал суда; дело «People of Bhutan vs. Серёдкин» было готово к слушанию.

– Ну чо, ребята, пора? – обратился Василий к полицейским по-русски и стал сгребать свои бумаги в рваный пластиковый пакет. Полицейские вежливо ожидали.

Василий, наконец, закончил и, увидев наручники, вытянул вперёд руки, но они оказались узковаты для его лап и не защёлкивались, что привело полицейских в некоторое замешательство.

– Сорри, – извинился Василий и покраснел – может, просто накинуть сверху? Издали-то не заметно, – предложил он полицейским опять же по-русски.

Полицейские, в свою очередь, виновато улыбнулись и куда-то вышли, правда, вскоре вернулись с мотком красной верёвки.

– Вот это подойдёт! – обрадовался Василий.

В просторном и довольно холодном помещении суда, украшенном портретами членов королевской семьи и самого короля, его величества Джигми Сигаэ Вангчак, собралось всего несколько человек, что в какой-то степени разочаровало Василия: он почему-то ожидал увидеть полный зал, репортёров и всё такое. Тем не менее, он дружески поприветствовал своего следователя Льяху Нганья, увидев его сидящим в первом ряду:

– Как дела, Лёха?

– Хорошо, – тут же отозвался следователь по-русски и весело улыбнулся.

В зале также находился служащий королевской прокуратуры, одетый по-европейски, знакомая Василию переводчица, которую он тоже поприветствовал (Таши Делек, хорошая моя) и даже потряс верёвками, а также несколько полицейских чинов и, видимо, стенографистка в национальной одежде.

Все уселись и стали ждать. Минут через десять в зале показался ещё один полицейский и приказал всем встать, затем в зал вошёл сам судья, господин Мадхукар Дхарма Гамжер – невысокий сухопарый старик, одетый в пурпурную с бордовым тогу; его сопровождал немолодой ассистент и секретарь суда, которого Василий, кажется, видел раньше.

Официальная часть прошла довольно быстро: сначала – присяга, затем представитель прокуратуры зачитал обвинительное заключение на языке Дзонгха, а потом, как договорились заранее, – на английском.

Затем наступила очередь Василия.

Двое полицейских подвели его к подиуму и помогли с пластиковым пакетом, в котором лежали его бумаги.

Василий отёр пот со лба, откашлялся в верёвки и, опершись обеими руками на столешницу подиума, отчего она заунывно заскрипела, начал свою речь:

«Дорогие мои бутанцы, братья и сёстры по Другпа Кагью! – Василий сделал паузу и дал возможность переводчице зачитать его текст по-английски. – Перед вами не преступник, не турист, а русский буддист-паломник, автор трактата „Пофигизм, Живая Ветвь Русского Буддизма“, напечатанного дважды под разными названиями на литературном сайте „Litprom.ru“ (пауза, многозначительный взгляд), причём паломник, жаждущий, как и всё живое в этом мире, мудрости и просветления… (пауза для перевода).

Не прошло и трёх месяцев с того памятного дня, когда я тихим осенним утром сидел в своей автомастерской в городе Лодейное Поле в состоянии довольно глубокой медитации. Передо мной лежала рукопись с записями Жени Конгви, которому посчастливилось стать учеником ученика великого ламы Джейду Дхарма Гиамтсхо, и две бутылки водки „Тайга“… (пауза для перевода).

Не переставая медитировать, я налил себе полстакана и прочёл мою любимую молитву: „Пусть все живые существа, двигающиеся и находящиеся в покое, высокие и низкие, грязные и чистые, видимые и невидимые, находящиеся близко или далеко, уже рождённые и готовые к рожденью, будут счастливы в сердце своём“ (пауза).

Затем выпил, но нечто странное вывело меня из медитации и глубоко поразило: в моём стакане была не водка „Тайга“, а обыкновенная чуть тёплая вода… (пауза).

Потрясённый и озадаченный, бросился я с этой самой бутылкой в соседний магазин „Восточные сладости“, где и приобрёл обе бутылки не далее, как два часа назад до описываемых мною событий. С собой я захватил небольшую чугунную сковородку, которою я иногда использую для упражнения, названного в двенадцатом веке „Скорейшее обучение мастера Джи“ (пауза).

Известно, что когда один человек, обучавшийся боевым искусствам у мастера Кинзо, восхотел усовершенствовать себя в искусстве владения мечом, ему посоветовали найти в горах мастера Джи и стать его учеником. Долго скитался этот человек в восточных горах, пока не нашёл мастера Джи и не стал его учеником.

Каждое утро мастер Джи вставал, читал утреннюю молитву, а затем нещадно бил своего ученика, ничего ему не объясняя. Так прошли годы… (пауза).

Но вот однажды, когда мастер Джи, по своему обыкновению, колотил своего ученика палкой, карма ученика изменилась, и его обуял сильнейший гнев. Ученик выхватил палку и ударил учителя Джи по голове, но не тут-то было: учитель Джи прикрыл свою голову сковородкой, защитившись от удара (пауза). Движение мастера Джи было настолько совершенным, а утро столь прозрачным и чистым, что ученик впал в состояние глубокой медитации и пробыл в нём весь день до вечера, приобщаясь к тайнам вселенной. Искусство владения мечом было освоено им так глубоко, что ни один воин не смел противопоставить себя ученику мастера Джи… (пауза).

Проживая в стране, где глава демонов Давапутра Мара достиг столь многого, я часто использую уроки мастера Джи, так как заметил: как только чугунная сковородка появляется в моих руках, люди, далёкие от пути познания и погруженные по уши в сансару, осознают вещи, недоступные им в других обстоятельствах (пауза).

Вот и в это утро прихватил я с собой сковородку, чтобы ещё раз проверить мудрость мастера Джи на продавце магазина „Восточные сладости“, которого я знал лично (пауза).

Войдя в магазин, я обнаружил, что продавец не желает общаться со мной и уклоняется от беседы, я же, вопрошая на ходу о смысле содержимого моей бутылки, бросился в подсобное помещение, в котором укрылся продавец.

И вот в этот момент, братья мои бутанцы, со мной случилось нечто (пауза): в полутёмной подсобке я вдруг почувствовал, что словно споткнулся и полетел. Ощущение полёта было настолько прекрасным, что я восхотел, чтобы оно длилось вечно… (пауза).

Но меня ожидало иное, а именно: мгновенная вспышка и просветление, которое я осознал как удар головой обо что-то твёрдое (пауза). Миллионы искр, подобных дыханию дракона, промелькнули передо мной, в их сиянии я увидел образ великого мастера Джейду Дхарма Гиамтсхо, доброго, улыбающегося. Видение было столь прекрасным, что я впал в состояние глубокой медитации и пребывал в нём какое-то время (пауза).

Когда я вышел из этого состояния, то увидел перед собой довольно большой металлический баллон, в котором обычно хранят и перевозят газ. На нём я прочёл: „БУТАН. Clear, Safe, Efficient“ и тут же осознал своё кармическое призвание – совершить паломничество в Гималаи… (пауза).

Через два месяца я был в Нью Дели, Индия, где испросил визу страны Дракона Молнии – Бутан. Мне стали объяснять, что туристическая виза стоит 250 долларов в день, мне же требовалась виза по крайней мере на год…

Я долго беседовал с представителями посольства, объясняя им своё кармическое призвание, и даже рассказал вот эту историю, но визы паломника так и не получил (пауза).

И тогда я добрался до индийского города Дхака и там нанял проводника. Увидев горные перевалы, ручьи и бесконечное синее небо, я понял, что поступаю правильно, выбрав пеший путь, а не поддавшись туристическому искусу самолётного комфорта.

И вот через неделю моего путешествия я оказался в Бутане, и никто не спросил у меня визы. Да и какие визы нужны ручьям, нежно несущим свои струи, и оленям, шедшим со мной по горным тропам?

В Бутане я направился по следам великого учителя нашего гуру Римпоче в город Паро, в столицу мудрости Таксанг, чтобы испросить благословения у великого ламы Джейду Дхарма Гиамтсхо (пауза).

Именно там, у стен древнего дзонга, я повстречался с представителями вашего ведомства, господин судья. Я объяснил им, кто я, и что привело меня в Тактсанг. В процессе нашего общения выяснилось, что мы по-разному понимаем моё видение в Лодейном Поле (пауза).

Я понял, что упражнение мастера Джи может быть полезно и для них, и тут как раз произошло то, что вы называете сопротивлением при аресте, тогда как это было всего лишь общением буддистов у стен древнего монастыря.

На этом я хочу закончить и пожелать всем присутствующим полного и окончательного просветления (пауза).

В качестве доказательства своей невиновности я предоставляю высокому суду его величества (Василий сверился с бумагами) короля Джигми Сигаэ Вангчак вот эти документы: мой трактат „Пофигизм – Живая Ветвь Русского Буддизма“ и рукопись моего друга Жени Конгви об основах учения великого Ламы Джейду Дхарма Гиамтсхо».

Василий высоко поднял кипу бумаг и стал шумно трясти ими в воздухе.

Он ожидал одобрительных аплодисментов, но в зале было довольно тихо. Один из полицейских чинов подошёл к подиуму, взял бумаги и передал их судье.

Судья Мадхукар Дхарма Гамжер быстренько перелистал трактат Василия, написанный по-русски, замызганный и пожелтевший уже от времени, затем довольно внимательно просмотрел рукопись Жени Конгви, написанную частично по-английски, а частично по-русски, в которой было много довольно подробных рисунков, иллюстрирующих дыхательные упражнения, а также упражнения с колесом и гонгом.

Затем судья передал бумаги ассистенту, снял очки и, пристально глядя на Василия, спросил по-английски:

– Господин Серёдкин, признаёте ли вы себя виновным в действиях, обозначенных под пунктами один, два, три, четыре, пять, шесть и семь?

Василий сверился со своими бумагами и твёрдо ответил:

– Нет, не признаю.

– Господин Серёдкин, признаёте ли вы себя виновным в действии, обозначенном под пунктом восемь, а именно: «табакокурение в местах, где оное поведение категорически запрещено»?

Василий сверился со своими бумагами, совесть не позволяла ему врать:

– Да, господин судья, я признаю себя виновным по восьмому пункту обвинения и глубоко раскаиваюсь в содеянном.

Судья Мадхукар Дхарма Гамжер широко улыбнулся Василию:

– Я вас понял, господин Серёдкин, – и удалился во внутреннюю комнату. Его ассистент и секретарь суда тоже покинули зал.

Через пять минут судья опять появился, и его ассистент объявил следующий приговор:

«Господин Василий Серёдкин, такого-то месяца, числа, года признавший себя виновным по пункту обвинения под номером восемь, приговаривается данною мне его величество королём Джигми Сигаэ Вангчак властью к одному году тюремного заключения в провинции Паро…»

Краткая заметка о суде над Василием Серёдкиным появилась вскорости в электронном приложении к бутанской газете «Куинсел» («Kuensel»). В ней, в частности, сообщалось, что некий турист был осуждён на год тюремного заключения за курение у стен священного Таксанга.

Затем статью перепечатали на одном австралийском веб-сайте с комментарием, что в Бутане якобы закон суров, далее информация попала на страницы «Yahoo Travel», а оттуда уже повсюду.

В общем, не то что бы скандал, а, скорее, курьёз, о котором даже доложили королю Джигми Сигаэ Вангчак, человеку энергичному и вовлечённому во многие дела королевства. От него о русском паломнике узнал и сам Джейду Дхарма Гиамтсхо – один из настоятелей Таксанга.

Таким образом, Василий, сам того не ведая, нашёл один из немногих способов привлечь внимание мастера, доступного в реальной жизни лишь очень узкому кругу людей. Манёвр Василия был по достоинству оценён могущественным, но замкнутым ламой.

Самого же Василия через неделю после суда переместили из столичной тюрьмы в старинный дзонг в южной части провинции Паро, пострадавший года два назад от сильного пожара.

Одно из уцелевших помещений приспособили для тюремного ведомства. Большинство узников находилось в просторных залах первого этажа, но Василию досталась небольшая камера на втором. Рядом с ним сидел ещё один парень, совсем молодой. Третья камера пока пустовала.

В первый же вечер отсидки Василия в провинции Паро в просторный тёмный коридор полусгоревшего дзонга через южную стену второго этажа влетел человек, одетый в традиционную красно-бурую тогу.

Он внимательно осмотрел коридор и уверенно шагнул в стену камеры Василия, который давно уже спал, развалившись на соломенном тюфяке и посапывая во сне.

Мастер Джейду, а это был именно он, довольно долго разглядывал в полной темноте спящего Василия. Перед ним был человек исключительного здоровья (Василий не болел в своей жизни ни разу, за исключением детской ветрянки), но своенравный и вспыльчивый. Мастер Джейду сразу же определил высокий духовный потенциал Василия и, вообще, остался им очень доволен.

Затем он шагнул через стену и попал в соседнюю камеру, где на таком же, как у Василия, тюфяке спал совсем молодой человек, худенький и очень смуглый. Мастер Джейду определил, что молодой человек, которого звали Угиен Норбу, осуждён за преступление, совершённое его женатым братом.

Угиен был человеком малообразованным, из далёкой горной провинции, и по натуре очень пугливым. Карма Василия и карма Угиена Норбу были связаны, для мастера Джейду это стало очевидным, как только он попал в полусгоревший дзонг. На левом плече у обоих он увидел зажившие полоски шрамов: Угиена в детстве поцарапала бездомная собака, а Василий имел неприятную встречу с медведем по пьяному делу на слёте КСП лет десять назад. В обоих случаях животные пожалели людей и оставили их в живых.

Пробыв какое-то время в камере Угиена, мастер Джейду шагнул обратно в коридор и спустился по лестнице вниз, где в небольшом предбаннике расположился офис надзирателя тюрьмы Кенчо Вангди.

Надзиратель, полный лысоватый человек, сидел спиной к полуоткрытой двери и смотрел по телевизору индийский фильм.

На экране, интенсивно сотрясая телом, пела крупная полногрудая красавица, развлекая томного вида юношу, разлёгшегося в шикарном джакузи. Когда эта сцена закончилась и на экране появились злобные юноши, направляющиеся с палками к дому счастливой парочки, Кенчо Вангди, надзиратель тюрьмы, почувствовал, наконец, что в комнате кто-то есть и обернулся. У дверей стоял мастер Джейду.

Надзиратель сразу понял, кто к нему пришёл, и страшно испугался. Он тут же сполз со стула и бухнулся на колени:

– Благословите меня, господин, я буду делать так, как вы скажете! – взмолился надзиратель на языке Дзонгха.

Мастер Джейду подошёл к коленопреклоненному надзирателю и дотронулся до его спины в том месте, где на позвоночнике расположен самый крепкий и крупный позвонок.

– Я не могу тебя благословить: ты слишком суетливый и мелочный человек, к тому же, ты ешь очень много мяса, мучая своё тело. Но я могу благословить твоего сына.

– Сделайте это, мой господин, мой учитель!

Мастер Джейду достал небольшой деревянный медальон с изображением распустившегося лотоса на тонкой красной бечёвке и передал его надзирателю.

– Надень это на шею своему сыну, когда ему исполнится три года, и скажи: «Будда никому не отказывает в помощи». Но к тому времени ты должен привести себя и своё тело в порядок: с утра ешь миску зелёных и красных овощей, на закате – миску красного риса и бобов, пей тёплую воду и отвар травы ис-тсчи в любое время, как захочешь. Это хорошая пища, и тебе этого будет достаточно. Первые три месяца используй клизму утром и вечером. Часть своего дохода трать на благотворительные нужды.

– Я понял, мой господин, мой учитель, благодетель моей семьи, я сделаю так, как вы сказали.

Мастер Джейду помог надзирателю встать и продолжил:

– Там, наверху, у тебя есть два человека. Я научу их, как правильно дышать. Тебе не нужно их сильно охранять: они не могут сбежать, а если смогут, то ты узнаешь об этом первым. А сейчас проводи меня к ним.

– Я понял вас, мой господин, мой учитель, благодетель моей семьи, – надзиратель Кенчо Вангди снял со стены два фитильных фонаря и повёл мастера Джейду наверх.

Сначала они вошли в камеру Угиена, который проснулся, едва заслышав шаги в коридоре.

Как только он увидел в своей камере мастера Джейду с его невозмутимо-холодным лицом полубога, он тут же пал ниц и затрясся от страха.

Мастер Джейду указал знаком надзирателю, чтобы тот вышел и ожидал его в коридоре.

– Не бойся меня, Угиен, я не сделаю тебе ничего плохого.

Угиен не смел поднять головы.

– Я пришёл, чтобы благословить тебя и предупредить о возможной опасности.

Мастер Джейду видел, что Угиен испытывает высшую степень страха, и решил использовать этот страх. Он подошёл к Угиену сзади и, взяв его голову в свои руки, повернул её немного налево, строго на юг.

– Вот, посмотри.

Угиен открыл глаза и увидел, что в стене напротив него зияет огромная дыра, а там, за стеной, в соседней камере спит огромный лев. Ужас пронзил Угиена с головы до ног, он почувствовал, как клокочет у него внизу живота. Он попытался заорать, но почему-то не смог.

Тем временем лев, не просыпаясь, почесал своею лапой густую клочковатую гриву и громко пукнул.

Наконец, крик вырвался из груди Угиена, но Мастер Джейду тут же прикрыл его рот рукой и, склонившись к нему, прошептал:

– Угиен, чтобы избежать опасности, ты должен научиться правильно дышать. Начнём прямо сейчас.

Молниеносным сильным движением Мастер Джейду расправил спину Угиена и усадил его в позицию Падма, затем так же быстро положил его и, обращаясь с ним, как с глиной или мягкой куклой, зафиксировал в позиции Павана-Мукта-Асана.

Далее он продолжил, пока не показал ученику все двенадцать позиций, объясняя шёпотом последовательность и значение позиций на языке Лхотсампас (Lhotsampas), родном языке Угиена.

Обучение длилось почти час, и всё это время Угиен видел перед собой спящего льва, но вот дыра стала мутнеть и, наконец, превратилась в обыкновенную стену, какой и была до прихода мастера Джейду. Мастер тут же уловил перемену:

– Ты не слушаешь меня! – строго, во весь голос, сказал он.

– Я слушаю вас, мой учитель, мой господин, благодетель моей семьи.

– Я сделал для тебя всё, что мог. Теперь пеняй на себя.

Успокоившийся было Угиен почувствовал новую волну страха.

– Если будет совсем туго, ты должен лезть на потолок, лев не сможет тебя там достать, – сказал Мастер Джейду и, подхватив Угиена одной рукой, прилепил его к потолку в позе Випарита-Шалабха-Асана так, что тот касался потолка только затылком и пятками.

– Ну что, так легче? – Мастер Джейду улыбнувшись в первый раз.

– Так значительно легче – признался Угиен.

– Вот и хорошо, ты пока повиси, а если почувствуешь, что тебе нужно упасть, старайся упасть вот так: – Мастер Джейду мгновенно принял позу кошки. – Ты понял?

– Я понял, – ответил Угиен спокойно, что очень его удивило.

– Ложись спать спустя два часа после заката. Во сне к тебе будет приходить Учитель Сарпанг, человек мудрый и знающий. – Мастер Джейду ещё раз улыбнулся и вышел из камеры Угиена через дверь.

Василий, услышав, что дверь его камеры открывается, проснулся и стал тереть глаза. К нему вошёл надзиратель Кенчо Вангди, которому Василий приветливо улыбнулся, и ещё один человек, одетый в традиционную красно-бурую тогу. Человек этот, по виду лет сорока пяти – пятидесяти, обладал необыкновенно молодыми блестящими глазами. Он был довольно высокого роста, очень коротко, почти наголо, подстрижен и, в отличие от многих бутанцев, был плотным, широкоплечим и мускулистым.

Василий бодро встал на ноги, подтянул штаны и решил, что ему нужно представиться:

– Василий Серёдкин, Россия. Инженер, специалист по ремонту и эксплуатации автотранспортных средств. С восемьдесят третьего года – буддист. Можно просто Вася, – Василий подошёл к Мастеру Джейду и протянул руку для рукопожатия.

Мастер Джейду приветливо заулыбался, блеснув своими юными глазами (ему было далеко за семьдесят) и, схватив лапищу Василия в обе руки, тоже представился на языке Дзондха. Из длинного витиеватого титула Мастера Джейду Василий выхватил только нечто вроде Джей (Jay) и, приятно улыбаясь, вежливо спросил по-английски:

– May I call you Jay? (Можно я буду называть вас Джэй?)

– O sure, you may (ну, конечно можно), – неожиданно мастер Джейду взорвался заразительным смехом.

Василий тоже рассмеялся – ему явно нравился его новый знакомый. Оба они не заметили, как мертвенно побледнел надзиратель Кенчо Вангди: слово «джэй» на языке Дзондха означает фаллический символ, который Василий, странствуя по Бутану, видел уже не раз; часть мужского тела, которая этому символу соответствует, также называется Джэй (Jay). Бутанцы верили, что Джэй приносит счастье и удачу.

В этот момент из соседней камеры послышался грохот падающего тела.

– Чо это, Джэй? – Василий смешно стал вертеть своей гигантской головой.

– Nothing, – Мастер Джейду опять разразился хохотом и, продолжая смеяться, знаком приказал надзирателю удалиться. Бледный, напуганный Кенчо Вангди тут же выскочил из камеры.

Когда Мастер Джейду перестал смеяться и принялся утирать слёзы с глаз, Василий обратился к нему по-русски, иногда вставляя в свою речь английские слова и делая многозначительные паузы:

– Джэй, я понимаю, что ты начальник, boss и всё такое, а тут такое дело (пауза). Мне очень неудобно эээ… confuse… но, знаешь, хочется выпить, просто выпить водки. Водка, understand?

– Understand, – ответил Мастер Джейду, приветливо улыбаясь.

Ободрённый Василий даже обнял его за плечи и стал прохаживаться с ним по камере:

– Понимаешь, Джэй, вся эта история с арестом и тюрьмой меня страшно депрессирует, я ведь учиться сюда приехал, а не дурака валять – depression, understand?

– Depression, vodka, understand, – мастер Джейду тоже приобнял Василия.

– Слышь, Джэй, мне очень, очень неудобно, но не мог бы ты сходить в магаз, а? Depression, vodka, supermarket, sorry, big-big sorry, very big sorry, ёлы-палы…

– Yoli pali, understand, – повторил за Василием Мастер Джейду и расхохотался.

– Слышь, Джэй, денег-то у меня нет, всё в полиции забрали, но вот есть часы.

Василий снял с руки свои «Сейко» и протянул их мастеру Джэйду:

– Russian souvenir, no money!

Мастер Джейду взял часы и внимательно их осмотрел. На часах, кроме циферблата, имелся календарь. Часы эти определённо не являлись составляющим кармического события, вероятность которого была довольно велика. Мастер Джейду спрятал часы под тогой, затем открыл дверь камеры и что-то приказал ожидавшему там надзирателю Кенчо Вангди.

– Слышь, Джэй, а давай я сам в магаз сбегану ээээ… I go supermarket, я быстренько туда-сюда, ты мне только скажи, где тут у вас дежурный магазин и всё такое.

– Vasya, you’ll run away (ты убежишь), – Мастер Джейду опять рассмеялся.

– Вася ран эвэй, да куда я ран эвэй? – Василий даже развёл руками. – Куда Вася ран эвэй? Вон, на улице темно, я тут ничего не знаю, куда я ран эвэй? К тому же мне хочется с тобой, чертягой бутанским, выпить, закусить, – Василий даже легонько ударил Мастера Джэйду в плечо, – побазарить за жизнь. Вася не ран эвэвэй, а тут с big boss Джэй, с тобой, значит, дружить будет, friendship, значит.

– No, you’ll run away, – настаивал Джейду и тоже дружески толкнул Василия в плечо.

– Ну чо ты заладил, ран эвэй да ран эвэй…

Минут через десять в камеру Василия вошёл улыбающийся надзиратель с дымящимся блюдом мамос, нечто вроде пельменей, и литровой бутылкой водки «Абсолют». Василий сидел рядом с Мастером Джейду на тюфяке, они мирно беседовали:

– Нет, Джэй, ты не понял, «ёлы-палы» – это не то «ёлы-палы» – это сдержанное восхищение перед многосложностью мироздания… ээээ… easy joy, – увидев водку и закуску, Василий радостно хлопнул в ладоши и пригласил всех «к столу».

Надзиратель, правда, отказался и вышел, а мастер Джейду согласился остаться.

– Пусть нас коснётся дыхание Будды, – произнёс Василий первый тост и выпил.

Они долго сидели на тюфяке, выпивая и закусывая при свете двух так уютно горящих в темноте бутанской ночи фонарей.

Говорил всё больше Василий, пытаясь объяснить мастеру Джейду основы русского пофигизма:

– Джэй, вот скажи: «Солнце всходит и заходит, а в Японии всегда светло». Э-э-э… Сан камс анд ран эвэй, бат олвэйз лайт, давай-давай, скажи…

Мастер Джейду, хохотнув, повторил довольно чётко по-русски:

– Солнце всходит и заходит, а над Японией всегда светло.

Василий вскочил на ноги, смешно сощурился и сказал:

– А мне по фигу, светло над Японией или нет, – он закинул голову, открыл рот и замер в таком положении, затем хлопнул свои ляжки со всей силы и, видимо, вследствие этого, из него, наконец, вырвалось первое «Ха»… потом ещё одно «Ха», потом «ха» посыпались как картошка из ведра.

Мастер Джейду тоже вскочил на ноги и, в точности повторяя движения и звуки Василия, сделал упражнение с «Ха». В итоге оба они упали на тюфяк, продолжая смеяться…

Далеко за полночь Мастер Джейду встал и начал прощаться с Василием:

– Вася, это тебе, – сказал он по-русски фразу, которую только что выучил, и повесил Василию на грудь небольшой медальон с изображением распустившегося лотоса.

– Слышь, Джэй, может, ещё посидим, хорошо же ведь, ёлы-палы!

Мастер Джейду ещё раз улыбнулся и отрицательно покачал головой. Уже в дверях он обернулся и, указывая Василию на грудь, сказал:

– You’ll run away. O yes, you will (ты сбежишь, ты точно сбежишь).

Наутро надзиратель Кенчо Вангди принёс в камеру Василия полную миску свеженарезанных зелёных и красных овощей, один кувшин с тёплой водой, другой – с отваром ароматной травы ис-тсчи, а также рюкзак Василия, в котором в полной сохранности лежали его вещи: три пары скрученных в комочки носков, две пары нижнего белья, зубная паста, щётка, авторучка, трактат о пофигизме и рукопись Жени Конгви. Там даже была его любимая алюминиевая ложка, которая привязалась к нему с питерских ещё времён…

Примерно через неделю, вечером, в сопровождении надзирателя Кенчо Вангди, Василий возвращался в свою камеру, почти целый день он провозился со стареньким «Фордиком» – единственным моторизованным транспортным средством, бывшем в распоряжении тюремного ведомства провинции Паро. К вечеру старый, убитый горем пикап, наконец, завёлся.

Теперь же Василий громко отчитывал Кенчо по-русски, вставляя иногда английские слова:

– Кеша, пойми меня правильно, для ремонта нужен инструме́нт, в смысле – инстру́мент, а у тебя его нет. Кеша, ноу инстру́мент, андэстэнд?

Надзиратель согласно кивал.

– Я те больше пальцем чудеса творить не буду, андэстэнд? – Василий даже остановился прямо посередине лестницы и стал крутить в воздухе грязным указательным пальцем в смысле того, что чудес больше не будет.

Надзиратель смущённо пожал плечами, и они пошли дальше. Совсем рядом с камерой Василий вдруг остановился и стал объяснять по новой:

– Карма машины – кар – связана с кармой инстру́мент, андэстэнд?

– Кэнчо understand, Вася, – сказал надзиратель, сообразивший, наконец, как угомонить Василия.

– Вот видишь, – воскликнул Василий, – всё-таки ты понял! Мы же русские, у нас буддизм в крови! – Василий стал довольно сильно бить себя в грудь…

Дверь в камеру Василия была приоткрыта; там, на тюфяке сидел сам Мастер Джейду, просматривая рукопись с рисунками. Увидев Мастера, надзиратель побледнел и упал на колени. Василий этого даже не заметил: он был искренне рад видеть так понравившегося ему начальника.

– Куда ж ты пропал, чертяга бутанский? – Василий раскинул руки для объятий и бросился к дорогому гостю.

Мастер Джейду очень быстро встал и, почти в точности повторяя движения Василия, пошёл ему навстречу. После объятий мастер Джейду вынул из-за пазухи глиняный кувшинчик:

– Vodka, no depression.

Оба захохотали, затем были зажжены оба фонаря, а надзиратель Кенчо был отправлен варить пельмени. Только теперь Василий заметил, что гость, ожидая его, читал рукопись Жени Конгви.

– Слышь, Джэй, – засуетился Василий, ты – того, be careful, в смысле будь осторожен с этой книжкой – бук.

– Why (почему)? – удивился Мастер Джейду.

– Вай-вай, я те скажу, вай, – тут Василий нагнулся к гостю и стал шептать ему в ухо: – Друкпа Кагью – традиция устная, орал традишн. А устная она потому, что при помощи её практик – практис – народ – того, в другие миры выходит тока так – тревел ин анозер ворлд, вощем – труба. – Василий испуганно осмотрелся по сторонам, – такие вещи записывать опасно, да и читать тоже. Я за неё триста баксов заплатил – три хандред грин долларс! Это те не Лодейное Поле… мэджик – магия!

Тут нужно сказать, что рукопись Жени Конгви была не чем иным, как краткой компиляцией неоднократно изданных работ Ламы Оле Нидал (Lama Ole Nydahl), ставшего одним из первых на Западе учеником тибетских лам линии Кагью.

Что сразу и было понято Мастером Джейду, который тоже вдруг стал испуганно озираться по сторонам и даже побледнел на манер Кенчо.

– Спасибо, друг, – сказал он очень чисто по-русски – мы должны за это выпить.

Оба тут же расхохотались. Затем принесли пельмени, в общем, вечер вполне удался. Под занавес Василий вдруг предложил Мастеру Джейду:

– Джэй, а давай учиться вместе, летс лёрн! А чо, книга – бук – у нас есть, вощем – прорвёмся. Друкпа Кагью традишн – ту пипл, уан карма, понял? Типа, два человека с одной кармой объединяются… давай, я те на пальцах объясню, тут, типа, сложно…

Василий покрутил два указательных пальца перед носом у Мастера Джэйду:

– Ту пипл.

Затем стал их замысловато перекручивать:

– Уан карма.

Потом растопырил все десять пальцев в разные стороны:

– Карма – Лотус, просветление, инлайтмэнт!

– Wow, – восхитился Мастер Джейду, – ёлы-палы!

– За это нужно выпить, выпить, стоя, – Василий разлил по пиалам остатки из кувшинчика и встал, – давай Джэй, по-нашему, по-офицерски!

Мастер Джейду встал, и они выпили на брудершафт.

– Начнём прямо сейчас, – заявил Василий и, кряхтя, сел в позу Падма, подвернув под себя толстые крепкие ноги.

Мастер Джейду тоже закряхтел и принял позу Падма.

– Свет выключать не обязательно, – сказал Василий, закрыл глаза и сделался очень серьёзным. Воцарилась напряжённая тишина.

Через пару минут Василий, выпивший большую часть содержимого кувшинчика, стал чуть слышно сопеть, Мастер Джейду тоже стал сопеть.

Василий заметил это:

– Джэй, не нужно сопеть, сопеть не обязательно. Думай просто о чём-то хорошем.

– Вася, не нужно сопеть, – ответил Мастер Джейду.

– Я и не соплю, – обиделся Василий.

– Вася, не нужно сопеть, – повторил Мастер Джейду и, не выдержав, рассмеялся, затем стал хохотать и даже свалился на тюфяк.

Василий не поддержал друга, вскочил и стал нервно ходить по комнате:

– Джэй, с тобой трудно – дификалт, ты несерьёзно ко всему этому относишься. Ю ар нот сириоз.

– But you are… – мастер Джэйду продолжал хохотать.

Василий махнул на него рукой:

– Да ну тя к чёрту! – улыбка всё же проступила на его лице…

Шло время, и Василий чувствовал, что он «продвигается по религиозной линии».

– Во-первых, под кожей – ни жиринки, – загибал он пальцы перед носом надзирателя Кенчо, тоже, впрочем, заметно похудевшего.

Действительно, Василий сбросил килограммов десять и очень загорел; в нём появилась быстрота и ловкость, некая «внутренняя прыгучесть». Он даже потеть стал меньше.

– Во-вторых, меня животные теперь любят, а раньше – даже внимания не обращали.

Под «животными» Василий подразумевал молодую худющую кошку, которая привязалась к нему на строительных работах внутри полусгоревшего дзонга. (Василий упорно называл работы реставрационными.)

Кошку эту Василий взял с собой жить в камеру, объяснив Кенчо, что Муся Чемоданова – так он назвал кошку – нужна ему для телепатических упражнений.

– В-третьих, боги послали мне гонг!

Что касается гонга, то на самом деле это была просто жёлтая латунная тарелка, часть музыкальной ударной установки «Yamaha», случайно обнаруженная им в грузовичке полицейского управления.

Именно эту тарелку он повесил у себя в камере и использовал для «упражнений с гонгом», описанных подробно в рукописи Жени Конгви, а также для выхода в астральные миры.

Что касается последнего, то здесь пока хвастаться было особенно не чем.

– Понимаешь, Муся, – объяснял он своей кошке телепатически, – выход на высокий уровень Тантра происходит спонтанно и мгновенно, но вот подготовка к нему может длиться довольно долго. Я уже слышу звон астральных миров, но интерпретировать, как говорится, ещё не могу…

Чуть ли не каждый вечер, озарённый последними лучами заходящего солнца, Василий ударял в свой гонг, сидя в позе Падма, полностью готовый для выхода в астрал.

Мусе это не нравилось, она гневно мяукала, спрятавшись в тёмном углу.

– Муся отлично воспринимает телепатический сигнал, – уверял он Кенчо, – вот увидишь, однажды она расскажет нам секреты своего мира, мало не покажется…

Иногда Василия навещал Мастер Джейду. Появлялся он всегда неожиданно, без предупреждения, и неизменно с кувшинчиком водки.

Василий продолжал объяснять «Джэю» основы пофигизма, чем очень его веселил, а также просил «проверить» – сопит он или нет. Для проверки Василий садился в позу Падма, ударял в свой гонг и «погружался», а Мастер Джейду ходил вокруг и прислушивался.

– Знаешь, Вася, внешне – вроде нет, а вот внутренне…

Во время одной из таких попоек Василий неожиданно спросил Мастера Джейду о своём соседе, которого он так ни разу и не видел:

– Слышь, Джэй, а чо этот парень? – Василий ткнул пальцем в стенку Угиена.

– What about him (парень, ну и что)? – насторожился мастер Джейду.

– Странный он какой-то: иду на работу утром, загляну к нему в камеру, типа, как дела, чувачок, а он – того, прячется…

Джейду неопределённо пожал плечами. Как он мог объяснить Василию, что Угиен оказался талантливым учеником и достиг невероятных успехов в магических искусствах Друкпа Кагью? Угиен теперь и сам был способен смотреть сквозь стену и видеть его, Василия, прошлую инкарнацию, да и многое другое…

– А знаешь, Джэй, сосед мой – неплохой музыкант, мьюзишн.

– O, really? – удивился Мастер Джейду.

– Прихожу когда с работы, слышу – поёт, – Василий встал и попытался изобразить пение соседа.

Получилось очень смешно, и они оба стали хохотать.

– How about you (ну, а ты)? – спросил всё ещё смеющийся Мастер Джейду.

– Я ему вот на тарелке подыгрываю, ложкой, получается очень, между прочим, недурственно. Стенка, правда, мешает. Буддизм буддизмом, но культурный досуг ведь тоже нужен, правильно я говорю, Джэй?

Мастер Джейду согласно кивнул.

– Петь-то я не могу, я не вокалист, это у нас Саша Рудаков был вокалист. Я ведь, Джэй, когда в Питере в институте автодорожного транспорта учился – college, в общем, я ж в команде играл, ударником. У меня, понимаешь, чувство ритма – «джик-пака, джик-пака, джик, ум цаца, ум цаца», – Василий стал изображать, как круто он когда то играл на ударной установке, стуча невидимыми палочками по невидимым барабанам.

Мастер Джэйду тут же вскочил и стал изображать гитариста, ловко перебирая пальцами по струнам невидимой гитары и подвывая очень похоже: «вауяи-и-и-и-и, тяуи-и-и-и-и».

Муся замяукала, пытаясь, видимо, изобразить вокалиста. Вместе получилось так здорово, что какое-то время они даже не смеялись, но потом началась форменная истерика, особенно у Василия. В итоге, он упал и опрокинул блюдо с недоеденными пельменями. Успокоился, только когда понял: за это нужно выпить.

– Давай, Джэй, выпьем за мировую гармонию, хармони!

– Давай! – сказал Мастер Джейду по-русски.

Василий наполнил пиалы водкой из кувшинчика и произнёс молитву-тост:

– Ом! Мани падме хум (спасение в радости лотоса)!

Выпив, они ещё посмеялись, Василий даже попробовал завести Джэя на второе «ум-ца-ца, ум-ца-ца», но получилось уже не то…

Потом он опять заговорил о своём загадочном соседе:

– Между прочим, вчера он из «Битлов» пел, знаешь, у них там есть про земляничные поляны – «Strawberry fields forever», песня такая. Я уже заснул, вдруг слышу – чот знакомое. Я сразу же проснулся, а он тут же петь прекратил, пугливый он что-то…

Мастер Джейду опять неопределённо пожал плечами.

Тут Василий наклонился к нему и начал шептать на ухо тихо-тихо:

– Слышь, Джэй, на работу он не ходит, по ночам поёт, – Василий многозначительно цыкнул зубом, – а может, он – того, затворник-монк? Я тут читал про учителя нашего Бодхидкарму, ну, тот, что начал традицию Дзен, в смысле Чань-Буддизм. Так он, когда из Индии в Китай пришёл, так девять лет, найн еарз, сидел лицом к стенке, эгейнст вол, ждал правильных событий – евентс, и всё это молча, – кивает.

Мастер Джейду подозрительно осмотрелся по сторонам и, наклонившись к уху Василия, сказал очень тихо:

– I think, Bodhidkarma was so quiet because great guru… (я думаю, что Бодхидкарма вёл себя так тихо потому, что великий гуру…) – тут Мастер Джейду тоже цыкнул зубом на манер Василия, – …he did not speak Chinese (…не говорил по-китайски).

Оба тут же заржали, впрочем, уже не так сильно…

Прошло ещё полгода. За это время жизнь Василия не очень-то изменилась: он всё так же ходил по утрам на «реставрационные работы», вечером читал, занимался дыхательными упражнениями и телепатией с Мусей Чемодановой, а также продолжал экспериментировать с «гонгом», но чаще просто подыгрывал на тарелке поющему соседу, не замечая, что именно в эти минуты его дыхание становилось абсолютно правильным.

Однажды Мастер Джейду, находясь в состоянии глубокой медитации в храме, расположенном на крыше дзонга Таксанг, почувствовал, что там, в тюрьме провинции Паро, начались события, возможность которых он предчувствовал ещё год назад.

Энергетическое тело Мастера Джейду отделилось от реального и, пройдя сквозь южную стену тюрьмы, оказалось сначала в коридоре, где не угасли ещё звуки гонга, а затем там, в камере Василия.

Василий сидел у окна в положении Падма, накрывшись войлочным одеялом. Его трясло. Рядом с ним медленно вращалась вокруг своей оси латунная тарелка, привязанная красной бечевкой к потолку.

– Вася, что случилось? – спросил Мастер Джейду, не прибегая к словесному языку, хотя ему и так было ясно: Василий, с помощью Угиена, оказался, наконец, в астральных мирах…

– Чо случилось, чо случилось, – заговорил Василий очень раздражённым тоном, – сижу се тихо в положении Падма, медитирую после работы, никому не мешаю. А тут затворник этот грёбаный стал петь, а мне чот это уже и не в кайф. Заткнись, говорю ему, а он всё поёт и поёт.

– Ну и что?

– А вот что, – ответил Василий, всё больше раздражаясь, – я как вдарил по гонгу, тут-то всё и закрутилось…

– Вась, что закрутилось-то?

– Чувствую, звук меня затягивает, и оказался я словно под каким-то покрывалом, а там – двое сидят…

– Кто сидит, Вась, ты их узнал?

– Чорти знает кто: один протягивает мне пластиковую карточку и говорит, вроде как даже по-русски: «Возьми, мне это уже не нужно…»

– Ну, а ты что?

– Ну, а я что, я взял, положил её в карман…

– Ну, а потом?

– Потом вроде как темнота какая-то, ничего не видно и не слышно, а потом вроде прояснилось, и всё стало каким-то синим, и вот там я увидел ещё одного, жалкого такого, испуганного…

– И что?

– А чо что, этот самый, в синеве который, говорит: «Холодно мне, очень холодно!»

– Ну, а ты?

– А чо я? Снял рубашку и отдал ему, типа, – на те рубашку, согрейся.

– Ну, а потом что?

– Что потом, что потом? – Василий раздражался всё больше и больше. – Потом – вот, сижу без рубашки, как дурак, и мне холодно, сам, что ли, не видишь?

Мастер Джейду понял: Василий в своём первом же путешествии повстречал людей, с которыми был связан кармически, и связь эта ещё не оборвалась. Мастер Джейду взглянул на стену и увидел Угиена, сидящего в позе созерцателя в состоянии глубокой медитации. Его связь с Василием тоже ещё не прервалась, а, значит, новые значительные события могут последовать незамедлительно.

– Успокойся, Вася, выпей вот водочки, – всё так же, не прибегая к словам, предложил мастер Джейду.

– И то правда, – Василий говорил по-русски и довольно громко.

Мастер Джейду налил ему из своего кувшинчика, и Василий тут же выпил. Неожиданно его лицо искривила гримаса отвращения:

– Ты чо, воды, что ль, сюда налил?! Фу, гадость какая…

Василий взглянул на «Джэя» и увидел вдруг, что перед ним стоит человек с холодным непроницаемым лицом полубога, именно таким его увидел Угиен почти год назад.

– Слышь, начальник, а ты ведь не Джэй, – Василий выплеснул воду из своей пиалы на пол, – и я так думаю, что ты меня, честного человека, надувал с водкой с самого начала – беспардонно надувал. Ты не Джэй, ты бутанский обманщик, вот ты кто, я тя насквозь вижу! – Василий действительно видел мастера Джэйду насквозь.

Василий встал во весь свой рост и расправил широкие плечи, громко хрустнув суставами. Мастер Джейду, приняв защитную позицию Сунгтру Кьен-ка-тиль-де-по-ле-ле-по, ответил очень громко и чётко по-русски:

– А мне по фигу, что ты там думаешь!

Василий Серёдкин почувствовал, что невероятная сила накапливается где-то внутри него, он протянул левую руку в сторону, не отводя глаз от Мастера Джэйду, и алюминиевая ложка, звякнув о железную застёжку рюкзака, влетела в его руку. Не прицеливаясь, он бросил её в сторону тихо вращающейся тарелки.

Камеру, да и всё здание тюрьмы, наполнил густой низкий звук гонга. Забившаяся в угол Муся Чемоданова мерзко и жалобно завизжала.

Угиен, не открывая глаз, почувствовал, что стена, отделяющая его камеру от камеры Василия, растворилась. В образовавшемся пространстве он, по-прежнему не открывая глаз, увидел своего учителя Мастера Джейду, превратившегося в крупную ворону, а там, в углу, где только что визжала кошка, – огромного желтоглазого льва, прижавшегося к полу для прыжка.

Угиен молниеносно, как учил его мастер Сапранг, перешёл из позиции Падма в позицию Випарита-Шалабха-Асана, взлетел к потолку и прилип там, всё так же с закрытыми глазами.

Лев почувствовал движение и глянул в сторону Угиена, отвлёкшись на секунду от своей жертвы. Этого было достаточно: Мастер Джейду тотчас взлетел. Лев моментально осознал свою ошибку и прыгнул, но промахнулся: птица уже пролетела через стенку камеры и была в коридоре. Лев прыгнул ещё раз и, так же проскользнув сквозь каменную стену, оказался в коридоре.

Угиен не выдержал и вскрикнул, крик этот подействовал на льва. Его прыжок, поначалу совершенный и грациозный, тотчас изменился. Всем своим могучим телом лев ударился о южную стену тюрьмы и застрял в ней. Затем раздался дикий рык, и лев, упираясь задними мощными лапами, выдрал себя из стены, потом рухнул на пол…

Угиен почувствовал, что льву удалось ранить птицу, и она – там, в стене, рядом с которой лежал бездыханный, казалось, лев.

Василий очнулся и увидел, что лежит он не в своей камере, а в коридоре.

У него дико болела голова, ему захотелось стряхнуть с себя эту ненужную боль. Он точно знал, что для этого нужно: много раз он видел, как его кошка Муся Чемоданова проделывала это, отряхиваясь от воды.

Василий стряхнул с себя боль и огляделся. Там, рядом с выходом в коридор, он увидел надсмотрщика Кенчо, сидевшего на полу в позе Падма с закрытыми глазами, рядом с ним валялось разбившееся блюдо с тёплыми ещё пельменями. Василий подошёл к надсмотрщику, обнюхал его, обнюхал пельмени. Затем он подошёл к деревянной двери своей камеры, она была не закрыта на замок, собственно, она никогда и не закрывалась на замок, теперь Василий знал это наверняка.

Он стал скрести свою дверь и, наконец, открыл её. В камере пахло кошкой, его собственным потом и ещё чем-то очень странным. Он обошёл камеру по кругу и вышел опять в коридор, ему вдруг захотелось всё же увидеть своего соседа. Василий подошёл к его двери, но она не открывалась. Тогда он отошёл немного назад и прыгнул на дверь, выставив вперёд лапы.

Дверь с треском упала на пол, и Василий очутился внутри камеры, по размерам такой же, как и его собственная. Внутри никого не было, так, по крайней мере, ему показалось. И всё-таки там кто-то был.

Василий прошёлся по камере и обнюхал все немногочисленные предметы. Затем он задрал голову – это было очень неудобно – и увидел очень смуглого молодого человека, по виду – индуса, висящего на потолке в позе Випарита-Шалабха-Асана. Только пятки и затылок индуса касались потолка, глаза его были закрыты. Василий стал пятиться и вышел опять в коридор, оттуда ему было удобнее смотреть на человека на потолке, который ему очень нравился.

Было нечто гармоничное и прекрасное в нём, Василий наслаждался совершенством юноши. Как спокойно было его дыхание, как благородны черты лица…

Василий продолжал созерцать юношу, но что-то ему мешало. Он вдруг понял, что именно: ну, конечно, эта птица в стене…

Василий повернулся, принюхался и без труда обнаружил то место, куда влетела птица. Там, внутри стены, сияла тонкая серебряная нить, уходящая в бесконечность. Василий лёг напротив и закрыл глаза, в его голове не было мыслей, там было совершенно пусто и тихо. Теперь нужно просто ждать, птица обязательно вернётся…

Амурские волны

Сказка четвёртая

Плавно Амур свои волны несёт…

Слова К. Васильева и С. Попова для вальса «Амурские Волны»

Мерзким осенним утром, в котором не было ничего пушкинского, Лёша Бармотин стоял у входа в метро «Площадь Ленина. Финляндский вокзал». Его немытую поседевшую голову трясло. С ним происходило то, что происходило довольно часто, причём с самого детства: он пускал Амурскую волну…

Впервые нечто подобное он испытал лет в десять, когда попал в состав школьного духового оркестра, игравшего на демонстрациях, пионерских сборищах, даже иногда на танцах – и всё это, в общем, для отвода глаз.

По существу, оркестр был похоронным. То есть три алкаша под руководством невротичного, убитого самой жизнью еврея играли на похоронах. Называлось это «тянуть жмура», или «тянуть жмурика»: пятнашка – еврею, по чирику – алкашам и по трёшке – пионерам. Не так уж и плохо для конца семидесятых! Именно эти трёшки и чирики скрепляли столь разных людей невидимыми нитями искусства, без чего невозможно вообразить частые репетиции в школьном «красном уголке», взаимное уважение и терпимое отношение к начинающим бездарям.

Именно в тот красный уголок и попал Лёша, где его поразил вид духовых инструментов.

Выцветшие уродцы-валторны, похожие на скульптуры гигантских жаб, их братцы-тенора, баритоны и тубы, ну и, конечно же, тромбоны, по-донкихотски длинные и скользкие, как змеи.

Они были все такие разные, и всё же многое их роднило: например, небольшой клапан, припаянный у каждого где-то под брюшком. Нажать этот клапан называлось «спустить воду».

Когда играешь на любом духовом инструменте, нужно сильно дуть в мундштук; вместе с воздухом туда попадают слюни и, промчавшись по всем медным загогулинам и вентилям, они оседают где-то внизу, именно там и приделан клапан. Если не спускать воду даже минут десять, то инструмент перестанет играть и будет просто жалостливо булькать.

И потом раструбы… Даже если инструмент начищен до блеска, то там, в раструбах, неприлично выгнутых наружу, всегда душно и темно, там странно пахнет, и туда лучше не заглядывать…

Лёша мечтал играть на трубе, вернее, на пионерском горне. Он так и сказал об этом Григорию Наумовичу.

– Не труба, а корнет, – поправил его узколицый, похожий на козла Григорий Наумович, получавший ставочку за внеклассные занятия.

Лёша даже вздрогнул: да-да, корнет. Он видел себя на холме, вокруг него кипел бой: краснофлотцы в чёрных стильных бушлатах, перемотанные крест-накрест пулемётными лентами, идут в атаку. Пули свистят повсюду, но всё мимо. Лёша прижимает к губам серебряный корнет, украшенный красным вымпелом с бахромой. Острые колючие звуки летят далеко вперёд и вверх, и именно они ведут краснофлотцев туда, за пелену пушечного дыма, в гущу испуганных отважной музыкой врагов… Вот такая мечта.

Противно прищурившись, Григорий Наумович смотрит на Лешин рот, потом отрицательно мотает головой:

– Не-е-е, амбушюр не тот…

Затем он долго объясняет Лёше, что его губы немного толстоваты для корнета и зубы, в общем, тоже не те… Он предлагает ему «попробовать на теноре» и даёт в руки странный инструмент, непохожий ни на что… Лёша удивлён, даже немного подавлен: с тенором невозможно стоять на холме.

Григорий Наумович читает Лешины мысли, он берёт тенор в руки и начинает играть. Тембр очень приятный, звук – тягучий и грустный.

– Ну, а теперь ты попробуй.

Лёша берёт тенор в руки и садится с ним на стул. Нижняя часть приятно упирается в пах, левая рука сжимает нетолстую трубку; правая, с попавшим в специальное кольцо большим пальцем, – на трёх педалях; сам инструмент ложится Лёше на грудь.

– Очень хорошо, – похвалил его Григорий Наумович, – ну, давай, не бойся.

Лёша дует в мундштук, но никакого звука не получается, слышен только его вдох через раструб. Григорий Наумович учит Лёшу правильно издавать звук, и вот, наконец, он получился. О боже, какой же он ужасный и уродливый, такой жалкий и никчёмный, какой болезненно слабый…

Каким-то странным образом этот звук напоминает Лёше самого себя два дня назад, когда он случайно, по глупости забил мяч в свои ворота в таком важном матче против «ребят с того дома». Осознав, что случилось, Лёша готов был провалиться сквозь землю, пустить себе пулю в лоб. Во всяком случае он совершенно не сопротивлялся, когда капитан «нашей команды» стал бить его по лицу и в живот, сам плача довольно наивно под улюлюканье «ребят с того дома».

Тем не менее Лёша стал приходить на репетиции. Вернее, за час до начала репетиции – на индивидуальный урок к Григорию Наумовичу.

Прошло недели две, и звуки стали проворнее и ровнее. Лёша выучил ноты тенорового ключа и вообще освоился.

Кроме обязательных гамм до-мажор и ре-минор он также «учил партию», то есть пытался сыграть без ошибок нехитрую последовательность нот ми, ре и фа, которые, по идее, вольются в ткань некоего вальса «Амурские волны», находящегося в рабочем репертуаре оркестра.

Собственно ноты Лёша освоил довольно быстро и редко путался, но загвоздка была в так называемом «ум-ца-ца, ум-ца-ца». Звук «ум» должен был издаваться другим инструментом, а именно – тубой, а вот «ца-ца», попадающие на две слабые доли трёхчетвертного такта, должны были издаваться Лёшей. Теоретически Лёше было всё понятно. Но на практике он часто сбивался на сильную первую долю такта, что приводило Григория Наумовича в бешенство.

– Ум-ца-ца, ум-ца-ца, – орал тот, и его лицо становилось невообразимо горестным, а в уголках кроваво-красных губ появлялись бородавки пены.

Лёше становилось стыдно и жалко Григория Наумовича, но он всё равно залезал на чужую долю, хоть ты тресни.

И всё-таки Лёша выучил свою партию в «Амурских волнах», и был назначен день, когда начинающий музыкант вольётся, наконец, в коллектив с партией «второго тенора».

Непонятно почему Лёша плохо спал ночь перед этим событием, ему всё время снился какой-то странного вида человек, с довольно длинной, светящейся проседью бородой, одетый в белый просторный балахон с капюшоном. Внешне он чем-то напоминал Григория Наумовича, но выглядел несравненно более благородно. Сидел этот человек на высокой горе, а под ним простирался удивительно белый город, сгрудившийся вокруг величавого здания, похожего на храм, построенный из крупных серых камней.

Сон был очень необычным, и Лёша просыпался, осматривал свою комнату, где напротив него невинно храпела бабушка на основательной кровати с железными крендельками по углам.

Лёша успокаивался и тут же засыпал… чтобы снова увидеть молчаливого человека на холме.

На репетицию собралось человек десять, все – из Лешиной школы. Стали разыгрываться, пионерская комната наполнилась пёстрым звуковым хламом.

Лёша тоже сыграл гамму до-мажор, потом – ре-минор с нравившимся ему до-диезом и затем – пару упражнений – трезвучий.

Пришёл Григорий Наумович, стали настраиваться.

– Ну что ж, давайте «Амурские Волны», – сказал Григорий Наумович почти спокойно и даже улыбнулся Лёше.

Все стали шелестеть рукописными нотными книжками, как всегда кто-то «потерял партию», затем возня прекратилась, и оркестр замер в ожидании. Сам Григорий Наумович, игравший на всех инструментах, взял на сей раз корнет, плавно качнул им трижды, потом ткнул пальцем в тубиста.

Первые четыре такта – вступление. Сильная доля – бас, две слабых – Лёша и ещё один рыжий четвероклассник с партией первого альта.

Буркнул бас, и Лёша с рыжим выдали вторую и третью долю, да так ловко, ладно, стройно. Потом – ещё раз бас, и Лёша дважды выдал своё «фа». Третий и четвёртый такты прошли безупречно, и Лёшу это просто восхитило. Вступление кончилось, и неожиданно всё вокруг Лёши зазвучало: вступили все инструменты, и где-то там наверху, надо всеми, поплыла небесная мелодия, нежная и сильная, как белая птица.

Перемена была столь необычной, что Лёша тут же сбился, хотя и понимал: его часть, его партия – немаловажная составляющая тела, плотного тела, в которое он неожиданно влился.

Конечно же, он должен играть своё «фа», а затем и «ми», а затем – снова «фа», мелодия меж тем всё набирала и набирала силу…

Лёша не заметил, что Григорий Наумович недовольно опустил корнет и смотрит на него, пытаясь выразить что-то глазами. Но Лёше было совершенно не до этого: он играл, играл свою «партию». Всё вокруг него: и пионерская комната, облепленная выцветшими на солнце грамотами, и портрет Зины Портновой в полный рост с автоматом на животе, и гипсовая скульптура кудрявого мальчика Ленина, – всё это, да и не только это, наполнилось вдруг смыслом. Вернее, Лёше вдруг стало понятно, ну, может, не всё, но самое главное, самое сокровенное, что вообще может быть осознано человеком.

Ну да, конечно… мир не гнусная шутка, на самом деле в нём есть гармония, соразмерность явлений, есть нечто такое, ради чего хочется жить и познавать. Видимая часть мира – просто иллюзия, некая декорация для истинной, главной его части. По сути, видимый мир создан лишь для того, чтобы душа оставалась в некоем равновесии, иначе она вырвется за отведённые ей пределы и улетит незнамо куда, чтобы слиться с тем, что виделось Лёше сейчас так явно…

Понятно, он давно уже сбился и, мало того, решил повторить один такт, где допустил ошибку (он часто так делал, разучивая партию). Григорий Наумович стоял уже совсем рядом с ним, размахивая руками, как ворона, и орал истерично: «Ум-ца-ца, Ум-ца-ца!!!»

Оркестр, привыкший к его выходкам, продолжал играть, и первоначальная мелодия, исполняемая одними корнетами, перелилась в припев, поддержанный баритонами. Лёшу охватила новая волна восторга: гармония не единична, не одинока в этом мире, ей кто-то вторит, ей отвечает нечто, ещё более прекрасное и могучее.

Остервеневший Григорий Наумович, изо всех сил ударяя себя ладонями по ляжкам на сильной доле и вопя на слабых, далеко брызгая слюной из красного рта, всё ещё орал на Лёшу:

– Ум-ца-ца, ум-ца-ца!

Музыка неожиданно кончилась, оставив после себя нелепый лишний звук, изданный Лёшей. Он был настолько кощунственно диким, что Лёша очнулся, увидел перед собой исковерканное какой-то изощрённой пыткой лицо Григория Наумовича.

– Ум-ца-ца! – ещё раз заорал Григорий Наумович. – Из-за такта, Бармотин, из-за такта, говорю.

Невидимые брызги попали Лёше на лицо, он нервно дёрнулся…

Почти четверть века спустя Лёша стоял у станции метро «Площадь Ленина, Финляндский вокзал».

«Амурская волна», начавшись где-то за его спиной, катилась далеко вперёд, захватив существо непонятного пола, продающее пирожки, и шла дальше, через всю улицу Комсомола, прямо к величавому памятнику посередине площади. Лёша с раннего детства прекрасно знал и эту площадь, украшенную мощным гранитом и вялыми кустами, и памятник, но вот только сегодня понял, что, собственно, он изображает: на гигантском постаменте стояла Бритни Спирс в малиновом пластике, обтягивающем её плотную фигуру. Именно так она выглядела в ремиксе «Oops, I did it again», и именно такой, косолапой и крепкой, он полюбил её раз и навсегда.

Бритни, стоявшая лицом к Неве и сексуально простирая к ней руку, вдруг неожиданно повернулась к вокзалу, а вернее, к нему, к Алёше Бармотину, и смачно подмигнула. «Oops, I did it again», – прогремела Бритни на весь Питер густым, как выстрел Авроры, басом и мотнула гривастой головой, отчего Лёшино сердце переполнилось восторгом.

Надо сказать, что Лёша не пользовался популярностью у женщин, теперь же он понял, что это временно: Бритни оценила его и, может, даже полюбила. Где-то внутри себя он почувствовал её поцелуй, голова его затряслась ещё сильнее…

Затем «амурская волна» кончилась, всё стало на прежние бессмысленные места, и Лёша понял: нужно двигаться, а именно идти на работу. На работу страшно не хотелось.

«А что бы тебе хотелось, Кузя?» – спросил Лёша сам себя.

Он часто называл себя Кузей, часто задавал себе этот вопрос.

«Хочется, во-первых, послать всё на хуй», – но не громко и суетливо, а осмысленно, по-людски. Затем – вернуться домой и, не раздеваясь, плюхнуться на кровать, а ещё позвонить Мишеньке и ждать: может, сжалится он, может, поймёт, что со мною происходит, и принесёт мне капельку. Маленькую-маленькую, сладенькую капелюшечку-прививку».

На душе у Лёши стало так горько и сладостно, так тесно там, в груди, что он закрыл глаза и до боли сжал виски.

Нет, Мишенька не пожалеет его, не принесёт ему его «капельку», даже простого метадона не принесёт. Мишеньке нужно заплатить, между прочим, и за ту капельку, которую он принёс Лёше на прошлой неделе… а у Кузи нет денег.

– У Кузи нет денег, – сказал Лёша громко, и какая-то мимо проходящая девица дико скосила глаза в его сторону.

Постояв ещё немного на том месте, где его застигла «амурская волна», Лёша решил взять себя в руки и поехать на работу.

Работал он продавцом, а иногда просто грузчиком в захиревающем магазине «Русская Мебель». Его босс, азербайджанец Алик Мухамедович, не платил зарплаты больше месяца, но может сегодня…

«Почему не сегодня, – уговаривал себя Лёша, – наверняка сегодня заплатит…»

Он решительно направился вперёд, хотя нужно было назад, в метро, но сначала он решил купить «на счастье» пирожок, участвовавший в сегодняшней «амурской волне». «Хороший знак», – подумал Лёша.

«Кузя, я куплю тебе пирожок», – сказал он сам себе.

При этом вид у Лёши был настолько жалкий (хотя именно такой вид считается в Питере интеллигентным), что существо, продающее пирожки, как-то грустно вздохнуло и приняло очертания грубо крашеной блондинки лет пятидесяти с въевшейся косметикой вокруг глаз.

– Почём пирожки, женщина, – спросил Лёша и вежливо улыбнулся.

Продавщица чуть ли не кокетливо поправила свой грязный колпак и, кашлянув в растрескавшийся до крови кулак, ответила:

– С рисомсмясом – пять, с картошкой – три, с капустой – тоже три, – она ещё раз посмотрела на Лёшину седую голову и почему-то добавила: – но срисомсмясом – не нужно, с картошкой вкуснее, – и немного покраснела.

Лёша стал рыться в кармане и нашёл последние три рубля:

– С картошкой, пожалуйста, – и, улыбнувшись ещё раз, пошёл прочь в метро…

Придя на работу, Лёша был несколько удивлён представшей перед его взором картинкой: в самом магазине было тихо и пусто, но в каптёрке у босса жужжал целый азербайджанский улей.

Какие-то люди, в кепках и без, то заходили к боссу, то выбегали наружу, не обращая на Лёшу никакого внимания. Часто звонил телефон, и даже прибывали факсы. Самого босса не было видно, зато было отчётливо слышно, как он кричит и ругается по-азербайджански, иногда, правда, вставляя своё любимое русское выражение – «ёбаный карась».

Лёша притаился в своём углу и притворился, что его нет, а потом, согревшись, что он проверяет накладные за последний квартал. Он даже увидел себя будто со стороны, как в некоем фильме:

Алик Мухамедович подкрадывается к нему сзади с кинжалом в руке и орёт истошно:

– Что ты делаешь, ёбаный карась? И за это я те деньги плачу?!

А Лёша поворачивается к нему без страха и с достоинством говорит:

– Я, Алик Мухамедович, проверяю все накладные за прошлый квартал. Нам же в четверг налоговую декларацию подавать, вот я и проверяю…

Кинжал падает из рук пристыженного Алика Мухамедовича, и он, грубо почёсывая лысину под кепкой, отвечает:

– Ну, тогда ладно, тогда хорошо, тогда заходи, брат, ко мне в кабинет, я те там зарплату выписал…

На самом деле Лёша не проверяет накладные, а просто висит на инете. Клик, и клик, и клик – щёлкает его весёлый маус. Пройдя дозором по любимым сайтам, он залез проверить почту. Его поразило, что в его ящике, всегда полном-переполном, висела только одна мессяга. Не было там обычных звонких заглавий типа «Пятнадцатилетнюю Олю ебут в жопу два грузина и ишак»; не было и завлекательных «Только у нас в магазине вы можете купить новый лэптоп по цене двух старых десктопов».

Было единственное сообщение с витиевато-длинным подзаголовком:

«Для богобоязненных есть место спасения – сады и виноградники, и полногрудые сверстницы, и кубок полный. Не услышат они там ни болтовни, ни обвинения во лжи…»

Лёша почему-то подозрительно осмотрелся по сторонам: вокруг него стояли дешёвые диваны, за окном шёл всё тот же питерский дождик, а в каптёрке босса неожиданно стихло.

Лёша стал водить вокруг своей мессяги курсором и неожиданно для самого себя кликнул на левую педальку. Открылось окошко с командой «Закрыть». Лёша кликнул на него, но мессяга странным образом не закрылась и не испарилась, как и полагается, зато изменился подзаголовок. Теперь он гласил:

«И никак не считай тех, которые убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у Господа Своего получают удел, радуясь тому, что даровал им Аллах из Своей милости».

«Живые, значит», – подумал Лёша и ещё раз попробовал «закрыть» мессягу. Безуспешно. Он попытался выключить сам комп, однако старенький Делл «завис» и не выключался. Лёха встал из-за стола, подошёл к зашторенному дождём окну и нервно закурил.

Лет шесть назад он попал в компанию, там он влюбился, очень сильно, там же попробовал то, что про себя называл «прививками» или «капельками». Не то чтобы он занимался этим каждый день, отнюдь нет. Ему совершенно не хотелось стать бледным трясущимся нарком с прозрачными глазами. Просто иногда, от случая к случаю. Вроде могу бросить, когда захочу. Тем не менее, в последний год глюки стали приходить к нему всё чаще и чаще. Вот, опять же, сегодня…

Лёха, не докурив, выбросил толстенькую ещё беломорину в форточку и подошёл к компу. Мессяга так и висела, и Лёха решительно кликнул на неё дважды правой педалькой мышки. Мессяга неожиданно открылась, и экран залил ярко-зелёный свет, не оставив даже сантиметра рамке браузера.

– Эх ты, Кузя, загубил комп, – вздохнул Лёха и стал мысленно прикидывать, во сколько ему это обойдётся.

Но зелёный свет не был столь мёртвым, как ему показалось сначала. Из него стали проявляться контуры, некий рисунок, пока, наконец, не проступило изображение лежащей на пёстром ковре девушки в каком-то замысловатом крылатом платье. В левом углу экрана появился пропавший было курсор.

Лёха осторожно кликнул на девушку, и она тут же ожила, зашевелилась и, приподнявшись на локте, стала смотреть прямо Лёше в глаза.

Всё это было настолько удивительно…

Лёша, склонив голову немного набок, как собака, стал рассматривать девушку, затем кликнул почему-то на её губы. Девушка смешно встряхнула своими каштановыми, почти чёрными, кудрями и приблизилась к нему с той стороны экрана. Совсем близко Лёша увидел её зелёные, весёлые глаза, очень тонкий нос и лёгкий мальчишеский подбородок.

Теперь Лёха кликнул на её грудь, и девушка, заразительно рассмеявшись, отскочила вглубь экрана. Тут же в левом верхнем углу появился квадратик дополнительного окошка, девушка будто спряталась за ним. В самом окошке, как ни странно, были стихи:

Чаровница мне предстала, на меня взглянула смело,

Приоткинув покрывало, брови прихотливо вздела.

Очарован был я разом, и смекнула чаровница:

Отняла и ум, и разум, душу мне сожгла и тело.

Лёша всячески пытался закрыть окошко, но оно выскакивало снова и снова, закрывая собой смеющуюся зеленоглазку. Там же пульсировал курсор, предлагая вписать текст.

«Во, ёпть, напридумывали», – подумал Лёша и впечатал первое, что пришло на ум:

Плавно Амур свои волны несёт,

Ветер сибирский им песни поёт.

Тихо шумит над Амуром тайга,

Ходит пенная волна,

Пенная волна плещет,

Величава и вольна.

Окошко тут же пропало, а на экране появились уже две девушки, похожие друг на дружку как сёстры. Они вплотную приблизились к экрану и стали приветливо улыбаться Лёше, затем скинули в каком-то странном танце свои крылообразные платья и остались в воздушных пёстрых шароварах, обнажив крупные спелые груди. Груди были большими в меру, но не такими противными, как у силиконовых девиц с американского сайта «Big Melons», пароль к которому ему подарили на день рождения. Не было этих отвратительных пупырчатых сосков, коровообразных боковых складок. Груди девушек с зелёного сайта торчали вверх и вперёд, как паруса фрегатов из его детства, плывущих в волнующую будущность Острова Сокровищ.

От волнения Лёша сглотнул слюну и кликнул на шаровары.

Обе девицы засмеялись дружно и заразительно, а в левом углу появилось окошко со стихами:

Встают облака голубые над синей равниной морской:

Плавучие думы влюблённых, забывшие сон и покой.

Ты скажешь: нежданные льдины помчались по тихой реке.

Взревели там черные вихри, там вздыбился смерч золотой.

Дождем облака разразились, и в небе распалась их цепь.

Смотри: не слоны ли пасутся в далекой степи голубой?

Они – словно ржавые пятна на глади китайских зеркал

Иль беличий мех на атласе, горящем живой бирюзой…

Лёша почувствовал, как ремень болезненно стягивает его живот, он расстегнул ремень, и штаны приятно обмякли. Теперь он точно знал, что нужно делать, и, даже не пытаясь закрыть окошко, вписал свою порцию стихов:

Там, где багряное солнце встаёт,

Песню матрос об Амуре поёт.

Песня летит над широкой рекой,

Льётся песня широко,

Песня широко льётся

И несётся далеко.

Окошко пропало, и Лёша увидел стайку обнаженных девушек. Они забавно прятались друг за дружку и хохотали, просто заливались…

Правая рука Лёши давно уже погрузилась в ширинку, левая контролировала курсор. Собственно, никуда кликать Лёша не собирался, по крайней мере в ближайшие пять минут, но девицы вдруг перестали смеяться и шмыгнули в полутёмную арку, открывшуюся позади них. Одна из них, кажется, та, которую он увидел первой, поманила его пальчиком.

Лёшу переполняла приятная волна возбуждения, готовая вот-вот выплеснуться наружу, но ей суждено было отступить: на экране осталась только полутёмная арка.

«Вот, блин, западло», – подумал он и вынул руку из расстегнутых штанов. Ему ничего не оставалось, как только кликнуть на эту чертову арку, из которой всё ещё раздавались девичьи хихиканья. Он не особенно удивился, когда на экране появилось квадратное окошко, в котором сухо и по-английски сообщалось:

ENTER REGISTRED MEMBERS

Чуть ниже, как понял Лёха, начиналась регистрационная форма:

1. Кто Ваш Бог?

2. Кто Ваш Пророк?

3. Какая у Вас религия?

Эта была какая-то странная регистрационная форма, и Лёха долго тыркался, чтобы понять, в чём тут суть. В итоге, он был очень удивлён, обнаружив, что, по сути, должен стать мусульманином, чтобы получить пропуск в полутёмную арку, из которой всё ещё доносился неприличный шёпот и смешки.

Сама процедура не была сложной, нужно было произнести Формулу Исламского Свидетельства, по-арабски – Шахада.

«Ашхаду алля иляхаилляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадан расулюЛлах».

Затем – внести своё имя в специально предназначенную для этого табличку – вот, собственно, и всё. В итоге на экране должна появиться надпись:

«Хвала Всевышнему. Я уже мусульманин».

Лёша внёс в квадратик имя своего босса – Алик Мухамедович Байранов и кликнул на «Хвала Всевышнему. Я хочу стать мусульманином», но ничего не произошло. Шёпот и хихиканье так и оставались на дальнем плане. Он внёс ещё пару имён своих приятелей: Диму Рошаля и Васю Серёдкина (почему именно их?). Результат – всё тот же.

Каким-то странным образом Лёша понимал, что пока он не внесёт своего собственного имени и не произнесёт Шахиду, арка для него будет закрыта. Лёша не верил в бога, не исповедовал никаких религий, но он точно знал, что в мире есть логика событий, и в редкие минуты, такие как сейчас, был в состоянии осознать эту логику, причаститься к ней.

Согласно этой логике, ему суждено было сегодня стать мусульманином и кончить на этих девиц.

«Хуй с ним», – подумал он, впечатал в бокс своё имя – Кузя Бармотин, закрыл глаза, сосредоточился и довольно громко, как того требовала инструкция, произнёс Шахиду:

«Ашхаду алля иляхаилляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадан расулюЛлах».

Девичий шёпот тут же замер, несколько секунд было очень тихо, и, когда Лёша открыл глаза, на экране золотыми буквами по зелёному полю светилось поздравление:

Дорогой Кузя Бармотин!

Пусть мы не видим тебя, но для всех мусульман ты стал очень близким и дорогим человеком. Ведь в Будущей жизни, в Раю Творца всего сущего, мусульмане будут роднее друг другу, чем кровные братья в этой проходящей жизни.

Мы поздравляем тебя с этим важнейшим событием твоей жизни. Только благодаря этому Всемилостивый Аллах даровал тебе вечный Рай. Воистину, тот, кто в результате духовного поиска пришёл к вере в Аллаха, отмечен особой любовью своего Господа. Со слов Посланника Аллаха, лучшего из творений Всевышнего Бога (да благословит его Аллах и приветствует), мы знаем, что Всевышний прощает тебе все прежние грехи. Тебя ждёт большая награда и вечное блаженство вблизи Всемогущего Создателя. В Судный день мы будем свидетельствовать, что ты был истинно верующим.

Не успел Лёша прочесть поздравление, как услышал шаги босса. В руках Алика Мухамедовича не было кинжала. Он выглядел грустным и подавленным.

– Как дела, Лёш? – спросил он и даже положил свою тяжёлую горячую ладонь Лёше на плечо.

– Да, я вот тут… – Лёша испуганно вскочил и хотел было что-то соврать по поводу всё ещё хихикающих девушек в глубине монитора.

Алик Мухамедович приказал ему знаком помолчать, потом взглянул на экран, потом – Лёше в глаза:

– Лёш, я те когда последний раз зарплату платил?

– В начале августа, у меня всё записано, – Лёша засуетился, чтобы достать свой табель из ящика стола.

Алик Мухамедович опять остановил его знаком:

– Но-но-но, – затараторил он вполне дружественно – я тебе верю. И знаешь что, – тут Алик Мухамедович достал из внутреннего кармана пачку денег и протянул ему, не считая, – вот, возьми.

Лёша механически пересчитал деньги:

– Алик Мухамедович, тут 700 долларов, чот очень много.

– Возьми, возьми, какие счёты между своими? – Алик Мухамедович стал возмущённо махать руками и даже оживился при этом. – Я те вперёд плачу, кто знает, что с нами будет завтра?

Лёша положил деньги в карман. Он не верил, что всё это происходит наяву.

– Знаешь что, Лёш, ты щас вот что, – езжай к маме, отдай деньги. А часиков в семь приезжай в магазин, у меня к тебе очень серьёзный будет разговор. Приедешь?

– Ну, конечно приеду, Алик Мухамедович, как не приехать…

– У нас с тобой в бизнесе неприятности. Нужен твой совет, помощь нужен. Будешь помогать?

Лёша посмотрел на своего низкорослого босса, покрывшегося за четыре часа после бритья стальной щетиной, на его каучуковые дикие глаза.

– Конечно, Алик Мухамедович, вы вполне можете на меня положиться.

– Вот и хорошо, – Алик Мухамедович довольно сильно хлопнул Лёшу по плечу и практически вытолкал его из магазина.

Из каптёрки вышел очень похожий на своего дядю-босса некий Аладвар Байранович. Он громко почесался под кепкой и зевнул, затем подошёл к компу и стал ругаться по-азербайджански:

– Твой русский идиот ушёл и оставил программу со всеми нашими накладными открытой. Кто это будет закрывать?

Алик Мухамедович стоял у окна и смотрел на дождь. Не оборачиваясь, он ответил племяннику по-русски:

– Не пизди, ёбаный карась…

Лёша не поехал к маме. Он позвонил Мишеньке, но его не было на месте. Лёша позвонил ещё в пару мест и только к пяти купил, наконец, четыре ампулы. Он поймал частника и поехал домой. Там он застал сестру, убиравшуюся в его комнате; он поругался с ней, и, когда всё уже было готово для «прививки», обнаружил, что время – полседьмого. Ему нужно было ехать обратно в магазин.

Он нежно посмотрел на ампулы – они лежали в специальной шкатулке, тесно прижавшись друг к дружке, словно мышата. Если он притронется сейчас хоть к одной…

«Ёбаный карась!» – выругался Лёша вслух и, достав из кармана остаток утреннего пирожка с картошкой, засунул его в рот, чтобы доказать самому себе, в который уже раз, что он в состоянии преодолевать свои слабости.

Он опоздал. У магазина стояли две машины, обе с заведённым мотором: старенький джип Алика Мухамедовича и газель с непитерскими номерами. Алик Мухамедович высунулся из джипа и указал ему на газель:

– Я уж думал, ты не придёшь.

Лёша виновато улыбнулся и полез в машину. Спереди сидели незнакомые парни в спортивных костюмах, один из них повернулся и внимательно посмотрел на него.

– Привет, в смысле – салям алейкум, – Лёша опять виновато улыбнулся. Угрюмый парень не ответил, отвернулся, противно скрипнув сидением. Машина тронулась. Ехали довольно долго, молчали… Лёша даже задремал, ему тут же стал сниться сон: девушки из зелёного веб-сайта вышли из своей арки и запели:

Красоты и силы полны,

Хороши Амура волны.

Серебрятся волны,

Славой Родины горды.

Лёша стал подпевать им, и получилось очень красиво, немного грустно, но красиво… Вдруг он ощутил, что без штанов. Пиджак, правда, надёжно прикрывал его срамоту, но всё-таки было очень стыдно. Лёша плотно прижал полы пиджака к голым ляжкам и продолжал петь:

Плещут, плещут, силы полны

И стремятся к морю волны.

Серебрятся волны,

Славой русскою горды.

Сон постепенно становился неприятным: «Песня о Родине, а я без штанов», подумал Лёша и приказал себе проснуться, и тут же проснулся.

Именно в этот момент машина остановилась. Приехали.

Угрюмые парни всё так же молча вышли из машины, Лёша тоже вышел и осмотрелся. Они приехали на какой-то пустырь. Вдалеке справа маячили кривые коробки новостроек. Дождик пошёл сильнее.

Глупо было вот так вот молча стоять под дождём. Лёша залез обратно в машину, там у него был зонтик. Когда он выбрался оттуда и раскрыл смешной, украшенный цветами и какими-то райскими птицами зонтик, к нему подошёл всё тот же мрачный парень, смачно сплюнул в сторону и неожиданно спросил:

– Стрелять-то умеешь?

– Стрелять? – удивился Лёша.

– Ну, вощем, на, держи нах, – парень протянул ему нечто тяжёлое.

Лёша впервые в жизни держал в руках пистолет, и ему это как-то совсем не нравилось. Он решил было потихоньку выкинуть его в кусты, но тут слева, из кромешной тьмы пустыря показались два огонька. Они приближались всё ближе и ближе, и Лёша даже стал различать контуры огромной, видимо, чёрной машины.

– На «Хаммере», блять, хуярят, – негромко сказал кто-то слева от Лёши и сплюнул.

Чёрная машина остановилась метрах в пятидесяти от них и замерла. Лёша хотел переложить зонтик из правой руки в левую, но ему мешал пистолет. Засуетившись, он и не заметил, как на борту «Хаммера» блеснули беленькие звёздочки выстрелов…

Ал-джанна кузи бармотина

Сказка пятая

ТЕПЕРЬ Лёха Бармотин тихо сидел на корточках посередине, как ему казалось, бесконечного лабиринта, из которого он безуспешно пытался выбраться последние часа два.

Куда бы он ни шёл, всё было одно и то же: невысокие, всего метра два в высоту неровные пористые стены из пемзы или чёрт его знает чего. Между ними – узкие извилистые проходы, под ногами – галька, песок и всё та же пемза.

Вконец измучившись не столько ходьбой, сколько раздражением, Лёха сел на корточки и стал думать о последних событиях своей жизни.

«Где же я, ёлы палы?» – думал Лёха, ощупывая стены лабиринта. У него вдруг стала болеть грудь, особенно одно место ближе к плечу, и потом – другое, чуть ниже. Одет он был всё в те же старенькие джинсы и вельветовую куртку, только зонтика не было.

«Где же зонтик-то, ёлы палы?» Зонтик, правда, ему был не нужен: дождь прекратился, превратившись в некое серое месиво вроде тумана.

Он осмотрел грудь – синяков вроде нет. Зато совершенно перестали болеть зубы. Лёха давил их языком – нет, не шатаются, к тому же пропало ощущение «надутости» в дёснах.

«Чудеса, блин. И всё-таки, где же я? Вроде мы приехали на какой-то пустырь, Алик Мухамедович с племянником и ещё эти два парня. Один всучил мне пистолет. Где он? Потом подъехал какой-то Хаммер…»

Лёха отметил, что при всей хаотичности лабиринта, часть проходов идут чуть-чуть наверх, а часть – будто вниз. Ему пришла в голову мысль, что нужно попробовать выбирать проходы, которые идут наверх – хоть какая-то система.

Он тут же встал и пошёл. Он шёл всё быстрее и быстрее, а потом даже полетел. Лететь было очень удобно и интересно.

Довольно скоро он оказался на вершине холма, и перед ним открылась чудесная картина: огромный город, весь белый-белый, а посередине – огромное серое здание с золотым куполом.

Лёша сел на землю, зачарованный красотой храма и белого города. Он даже увидел людей, они ходили вдоль стены храма, иногда останавливаясь и разговаривая друг с другом.

Среди них один силуэт показался Лёше очень знакомым, он всмотрелся повнимательней и увидел его совсем близко – ну, конечно же, это Дима Рошаль, с которым когда-то, чёрти знает когда, они сколотили группу и даже играли один концерт с Курёхиным, потом Дима уехал в Израиль.

– Димон, ёпть. Алё! – заорал Лёша изо всех сил.

Приятель Лёши то ли не услышал, то ли не пожелал обернуться. Одет он был как-то странно: в какую-то больничную робу и шлёпанцы, к тому же, на голове у него лежала какая-то книжка.

– Это я, Лёха, – продолжал орать он, – я тоже тут!

«Я тоже тут, я тоже тут», – отозвалось где-то в груди у Лёши. Он ещё раз посмотрел в сторону города и храма и вдруг ясно осознал, что умер, что грудь болит именно в тех местах, где коснулся ангел смерти Азраил, и что именно к нему нужно теперь обратиться.

Он также понял смысл лабиринта, в котором находился. Лабиринт отнюдь не бессмысленно-бесконечный, он был сотворён создателем по милосердию своему, чтобы дать возможность таким, как Лёха, придти в себя после смерти, дать им возможность оправиться. Осознать, что произошло с ними.

Душа Лёхи вдруг переполнилась благодарностью к создателю лабиринта, создателю всего живого и неживого.

– Бисми Ллахи рахмани рахим[1], – воскликнул он очень громко.

– Инша Алла[2], – услышал он в ответ.

Там внизу, где только что он видел город и храм и своего приятеля Диму Рошаля, простиралось красно-бурое месиво. Лёха понимал, что даже смотреть на него означало сгорать в нём. Он стал смотреть прямо перед собой и увидел луч зелёного цвета, тонкий волшебный луч. Почему-то Лёша знал, что это и есть мост Сират, он устремился к мосту и полетел.

Лёша остановился только перед самым мостом, чтобы перевести дыхание. Оставаться долго вот так вот перед мостом было нельзя. Он понял, что у него есть только несколько мгновений, чтобы проститься с прошлой своей жизнью. Лёша оглянулся назад и увидел свой магазин, затем – родную хрущёвку на проспекте Космонавтов, маму, сестру и почему-то большую алюминиевую ложку, из которой ел в детстве. Больше времени не было. Лёха повернулся лицом к лучу и произнёс:

– Илля лла-аа, ва Мухаммад расул иля-ах фатиху[3].

Меч Сираха втянул Лёху в себя, и он устремился вперёд сквозь его нежно-зелёный свет.

Купаться и плыть в зелёном свете было так приятно, так спокойно…

Вокруг Лёши были ангелы. Он не видел их, но точно знал, что они рядом. Ангелы улыбались Лёше и называли его ласковыми именами:

– Кто это такой красивый, кто это у нас такой хороший?.. Это наш Кузя, Кузя Бармотин.

– Кто же такой у нас смелый, кто же у нас такой честный?.. Это наш Кузя, наш Кузя Бармотин – шахид.

– Кто это такой у нас талантливый, кто такой добрый и справедливый?.. Это Кузя Бармотин, поэт. Наш такой талантливый Кузя Бармотин.

– Гы-гы-гы, – смеялся Лёша, обнимая зелёный свет, вдыхая его, загребая ладонями и прижимая к сердцу. – А что у вас тут ещё есть? – Лёша обратился к ангелам.

– А что бы ты хотел, Кузя наш, Кузя – поэт и шахид? – отвечали ангелы.

– Ну, я не знаю, – Кузя стеснялся спросить, ангелы почувствовали это и рассмеялись:

– Чего же хочет наш Кузя, наш Кузя Бармотин, что попросит он у Аллаха, да святится имя его в веках?

– Знаете, я сегодня утром видел девушек, там ещё такая арка была… Они очень красиво пели, – Лёша имел в виду совершенно другое, но про это было неудобно спрашивать напрямую.

– Кузя наш, Кузенька, а ты попроси Всевышнего, помяни имя его в царстве Барзах.

– Я понял вас, ангелы, понял вас, хорошие.

«Какие всё-таки классные существа – эти ангелы», – подумал Лёша и произнёс молитву Мунаджат. Побывав в зелёном свете, он воспринял все молитвы, все языки и все законы шариата, и многое-многое другое.

Зелёный свет вокруг него на секунду стал интенсивней, а потом вдруг словно прилип к его телу, и Лёша очутился в симпатичном, вполне земном саду.

Что-то похожее он видел в детстве в Пицунде: волосатые пальмы вдоль аллеи с тёплым жёлтым песочком, чуть впереди – небольшой фонтан, окружённый цветочными клумбами, очень синее небо над головой.

Прежде всего Лёша ощупал себя. Всё было на месте, и ничего не болело. Мало того, его вялые интеллигентские руки стали прочными и мускулистыми, пропал без следа наметившийся уже животик, ноги налились силой и бодростью. Лёха точно знал, что может бежать марафон, и при этом даже не вспотеет.

Одет он был в какой-то уж очень праздничный костюм: довольно длинный расшитый золотом сюртук, плотно стягивающий его грудь, зелёный широкий пояс в тон сюртуку, также расшитый золотой ниткой, просторные красные шаровары и мягкие удобные туфли. На голове его красовалась ослепительно белая чалма, украшенная крупным зелёным изумрудом.

– Ох, не хуя ж себе! – вырвалось у Лёши, и он захохотал, как сумасшедший.

Вдоволь насмеявшись над собой, он пошёл по аллее к фонтану. За ним виднелись ещё две аллеи: одна уходила вниз, видимо, к реке, а другая вела к дворцу. Лёша пошёл по направлению к дворцу, который оказался не таким уже и большим, чуть больше среднесоветского крымского санатория. Удивительно другое: внешние стены дворца были просто усыпаны драгоценными камнями, они аж светились. Слева от дворца высилась мечеть с минаретом, между ними – ещё один фонтан. Лёша подошёл поближе к дворцу и с удивлением узнал арку. Именно эту арку он видел сегодня утром на зелёном веб-сайте.

– Теперь понятно, – сказал Лёша довольно громко и хлопнул в ладоши.

Тут же из полутёмной арки выбежал кудрявый юноша в ярко-жёлтых одеждах и плюхнулся на колени перед Лёшей:

– О, великий шейх, господин мой, благословен ты в очах Аллаха, да святится имя его в веках, – сказал юноша, не поднимаясь с колен.

Лёша вдруг почувствовал, что может легко взять юношу за шкирятник и поднять без всяких усилий. Так он и сделал. Каково же было его удивление, когда он узнал в юноше некого Гусейна Алимова, бывшего сокурсника по истфаку ЛГУ. Когда-то он писал для Гусейна курсовые, десять рублей за лист. Его выгнали за какие-то безобразия в общаге, после чего он отправился обратно в Баку, к своему высокопоставленному папе. Лёшу выгнали с четвёртого курса за то, что он являлся участником «политически незрелого музыкального коллектива».

– Гусик, ты ли это? – спросил Лёша юношу вполне дружелюбно.

– Я ваш раб, слуга и виночерпий, – ответил юноша, не поднимая глаз.

– Да лана тебе, успокойся, – Лёша поставил Гусейна на ноги, но тот опять плюхнулся на колени. Лёша сел по-турецки на землю перед ним. – Я и не знал, что ты тоже – того, в смысле, дуба дал, – тут он опять захохотал.

– О, мой господин! – Гусейн всё ещё не смел поднять глаза на Лёшу.

– Ну, чо ты тут валяешься? К те, можно сказать, шахид пожаловал, а ты хуйнёй страдаешь. Ну-ка, вставай! Кто тут ещё из наших? Мне говорили – Лана, ещё на пятом курсе, от рака… Кто ещё? – Лёша стал вспоминать общих знакомых.

– О, мой господин! Здесь всё в вашем владении, вы тут один. Алла юраххиб бик, только вы и Аллах. Я же ваш слуга, ваш раб, виночерпий Гусейн.

– Раз ты, блин, мой раб, то прекрати валять дурочку и покажи мне, что здесь и как.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – Гусейн встал на ноги, поклонился Лёше и указал на дворец. – Этот дворец выполнен из редчайших драгоценных камней и жемчуга, – начал Гусейн, почему-то нараспев. – В нём семьдесят помещений из красного яхонта, в каждом помещении – семьдесят комнат из зелёных изумрудов, в каждой комнате – ложе, на каждом ложе постелены семьдесят постелей всех цветов, на каждой постели – жена из большеглазых чернооких. В каждой комнате накрыт стол, на каждом столе – семьдесят видов еды. В каждой комнате – семьдесят слуг и служанок. И каждое утро верующему даётся такая сила, – тут Гусейн взглянул на пояс Лёши, – что он может справиться со всем этим.

– Понятно, значит, в день я должен трахнуть триста сорок три тысячи гурий и съесть двадцать четыре миллиона блюд. – Лёша подивился, как ловко он посчитал всё это дело в уме. – Ну, а там что? – он указал на аллею, ведущую вниз.

– А там, мой господин, протекают четыре реки. Одна – из воды непортящейся, другая – из молока, вкус которого не меняется.

– В том смысле, что не киснет молочко? – уточнил Лёша.

– Угу, мой господин, третья – из вина, приятного для пьющих, четвёртая – из мёда очищенного.

Лёша опять захохотал:

– Слышь, Гусик, ты со мной в универе учился, давай я те загадку восточную загадаю: вот скажи, к какой реке я, Кузя Бармотин, человек русский, но при этом шахид и поэт, пойду в первую очередь?

Гусейн впервые взглянул в Лешины глаза и даже улыбнулся:

– К винной, мой господин…

– Молодец, Гусик. – Лёша потрепал его по рыжеватой шевелюре (мать Гусейна была русской). – Помнишь, в наше время модно было: «Отведите меня к реке…», гы-гы-гы-гы.

Лёша скинул свою чалму, расстегнул сюртук, обнял Гусейна за плечи, и они пошли по аллее, ведущей вниз, к реке.

Пока шли, Лёша очень подробно рассказал Гусейну подробности своего последнего дня на земле. Гусейн слушал очень внимательно, но у Лёши почему-то создалось впечатление, что Гусейн всё отлично знает и без его рассказа.

Песчаная аллея сделала свой последний поворот и вывела их на просторную площадку, почти площадь, сделанную, как и дворец, из драгоценных камней, золота и серебра. Они подошли к краю, и перед ними открылась изумительная картина: площадка будто зависала в воздухе, а под ней струились четыре мощных потока, переплетаясь, но не смешиваясь между собой. Один – молочно-белый, другой – изумрудно-прозрачный, третий золотистый и чётвёртый красно-бурый. Они величественно уходили в голубое небо, не создавая никакого шума.

– Правда круто? – неожиданно спросил Гусейн.

– Не просто круто – охуительно, – восхитился Лёха.

Какое-то время они стояли молча, созерцая небесные реки…

Неожиданно Лёша широко раскинул руки и, страстно воскликнув: «Ле галиб илля Лла» («Нет победителя кроме Аллаха»), бросился вниз, в красно-бурый поток, величаво протекающий под ним.

Винная река подхватила Лёшу, вызвав в нём ощущение чего-то очень знакомого, полузабытого и родного. «Неужели тридцать третий портвейн? – подумал Лёша, жадно глотая бурую жидкость. – Вот бы мой папа порадовался».

Лёша вспомнил своего мрачного папу, умершего лет десять назад во время обеденного перерыва на заводе «Красный Треугольник», вполне возможно, именно со стаканом вот этого самого портвешка в тридцать три оборота. «Быть может, он тоже где-то здесь, может, я его даже увижу…»

Лёше вдруг стало грустно, и он, практически без усилий, выпрыгнул из винной реки на площадку, дав себе обещание приходить сюда часто. Затем он приказал Гусейну раздобыть где-нибудь ведро и наполнить его «из речки, на всякий пожарный».

– У вас во дворце – великое множество вина, – удивился Гусейн.

Лёша довольно строго посмотрел на него:

– Слышь, ты тут виночерпий или кто?

– Виночерпий, мой господин, – извинился Гусейн и даже плюхнулся на колени.

– Тогда черпай, а не философствуй! – заорал на него Лёша и даже хотел дать ему подзатыльник.

Гусейн довольно быстро убежал куда-то, а Лёша решил было раздеться и просушить одежду, но, к своему удивлению, обнаружил, что его одежда, волосы и всё остальное совершенно сухи и даже не пахнут портвейном. «Круто, – подумал Лёша, – действительно круто».

Тем временем Гусейн появился на площадке с неким подобием ведра, сделанного, как и всё тут, из жемчуга, золота и драгоценных камней. Лёшу это очень рассмешило, и он, не переставая хохотать, выкинул Гусейна с ведром в винную реку. Через секунду Гусейн появился на площадке вполне сухой, но немного испуганный, в ведре плескался портвейн.

– Ну чо, Гусик, теперь по девочкам?

Гусейн утвердительно мотнул головой.

Пока шли обратно к дворцу, помирились. Лёша время от времени останавливался и выпивал портвешка прямо из ведра. Предлагал и Гусейну, но тот отказывался. Подошли всё к той же арке. На земле всё ещё валялась Лешина чалма, он поддал её ногой, почему-то подумав, что она вполне может служить футбольным мячом. Он был совершенно уверен, что футбольных мячей в раю нет.

Чалма подкатилась непосредственно к арке. Лёша вдруг тяжело вздохнул и обернулся. Фонтан, алея, цветы и пальмы источали покой.

– Хуй с ним, – сказал он громко и, вдарив по чалме ещё разок, зашёл во дворец.

Он попал в довольно просторный полутёмный зал, посередине которого располагался квадратный бассейн с зёлёными и синими узорами на дне. Почти всё пространство вокруг было устлано коврами, на стенах горели факелы и масляные светильники, ну и, конечно же, невразумительное количество драгоценных камней повсюду. Где-то громко капала вода.

Вдоль трёх стен стояло множество буквально заваленных жратвой столов, а также маленьких жаровен, на которых что-то заманчиво скворчало. Аппетитно пахло жареным мясом и фруктами. У четвёртой стены располагалось огромное ложе со множеством подушек, подушечек и музыкальных инструментов. Лёша уверенно прошёл вокруг бассейна, постучав ногой по колоннам, затем осмотрел столы и жаровни и только потом подошёл к царственному ложу:

– А что, неплохо, – сказал он Гусейну, который тут же учтиво поклонился.

Как только Лёша плюхнулся на ложе, отовсюду зазвучала мягкая музыка, неслышно открылись боковые двери, из которых в зал стали выходить девушки, одетые в разноцветные шёлковые платья. Все они что-то несли в руках: кубки, кувшины, блюда, подносы, чайники, кальян и просто какие-то цветы и безделушки. В одной из них он узнал именно ту, зеленоглазую и кудрявую.

Лёша вскочил с ложа и бросился к ней:

– Салямалекум, деушка, это я, Кузя, в смысле, Алексей Бармотин, мы сегодня с вами по интернету общались.

– О, Кузя, мой господин, мой повелитель! – девушка упала на колени и обняла его ноги – Слава Аллаху всемогущему, что он привёл тебя ко мне, любимый мой!

Лёше стало так приятно, так сладко, так страшно:

– Как хоть зовут тебя, зеленоглазка?

Девушка, не вставая с колен, подняла свои глаза и улыбнулась точно так, как тогда утром, когда он писал ей стихи:

– Я Рубаб, мой господин, твоя раба, поступай со мной, как пожелаешь.

Лёша был очень растроган и даже почувствовал нечто вроде подступающих слёз – сильно защекотало в носу:

– Рубаб, какое красивое имя, – неожиданно для себя Лёша заговорил стихами:

Прожита жизнь. Я не видел счастливого дня.

Нет ничего, кроме бед у меня.

Что будет завтра, не знаю. Сегодняшний день

Празднуй, довольствуясь малым, смиренье храня.

Рубаб обняла колени Лёши ещё крепче и прочла ему вот такие стихи:

Мой герой луноликий, как долго тебя я ждала,

Вечность целую длилась зима,

Вот ты пришёл, нет награды ценней,

Я тебя обнимаю, а теперь ты меня обними поскорей.

Лёша поднял Рубаб и осторожно понёс её к ложу. Положив её на подушки, стал глазами искать Гусейна:

– Рубаб, а давайте выпьем за знакомство, в конце-то концов!

– А давайте, – ответила Рубаб и нежно положила голову ему на грудь.

– Эй, Гусик, ты чо заснул там, наливай уже! За вас, Рубаб! – Лёша выпил свой кубок залпом. Рубаб, стараясь повторять его движения, сделала так же.

– Знаете, Рубаб, мне воще-то в жизни с девушками не везло.

– А что так? – Рубаб улыбнулась.

Лёша задумался, а потом вдруг ответил в стихах:

– Нет, никому не ведомы те беды, что терплю я,

А застенать – так бедами всё небо расколю я!

Рубаб прижалась к его груди и ответила тоже стихами:

– Как мне утешить тебя, мой герой?

Грусть отогнать от тебя, мой дорогой?

Готова ласкать тебя день я и ночь,

Что бы печали ушли от нас прочь.

– А давайте, Рубаб, ещё выпьем. Гусейн, ёпть, наливай!

– А давайте, согласилась Рубаб.

Так они пили и читали друг другу стихи, пока Лёша вдруг не заявил:

– Рубаб, а давайте ко мне поедем, я щас комнату на Финбане снимаю, поехали?

Рубаб засмеялась очень громко, стоявший рядом Гусейн тоже улыбнулся.

– Ах, да, – осознал свою ошибку Лёша и даже попытался улыбнуться, – слышь, Гусик, у тя тут водка есть?

– Водка? – удивился Гусейн.

– А то я чот пью сушняк твой, а у меня – ни в одном глазу.

– Водки нет – отрезал Гусейн.

– Понятно, – вздохнул Лёша и повернулся к Рубаб, – тогда, может, к тебе поедем?

– Поехали, – сказала Рубаб и очень нежно обняла Лёшу. Оба они неожиданно взлетели в воздух и пропали в ближайшей к ложу стене…

Лёша вполне ясно осознал свой полёт в обнимку с Рубаб через стены дворца. Не то чтобы он испугался, но от неожиданности немного опешил. Помещение, в которое они попали, оказалось чем-то очень похожим на «главный зал», только меньше: те же стены, усыпанные драгоценными камнями, полумрак, посередине – бассейн с зеленоватым дном, вокруг – скворчащие жаровни и столики, заваленные жратвой. У дальней стены – огромное ложе из ковров и подушек. Лёша и Рубаб плавно опустились на это ложе, и Лёша так и не понял, кто кого перенес в этот зал.

– Рубаб, я так счастлив, что встретил тебя в реале, ты себе не представляешь, – Лёша стал снимать с себя одежду.

– А я-то какая счастливая, мой господин! – Рубаб тоже скинула с себя верхнее платье.

– Рубаб, а можно я тебе задам неприличный вопрос? – Лёша снял свои туфли и стал уже стягивать шаровары.

– Да, мой господин, спрашивай, что тебе угодно, – Рубаб сняла полупрозрачную шёлковую кофту, и её огромные, ослепительно белые груди выпрыгнули наружу.

Лёша уставился на её ярко-красные сосцы, столь совершенные по форме, что и вправду напоминали крупные рубины.

– Ты ведь – того, в смысле гурия…

– Я твоя Рубаб, твоя раба, делай со мной, что пожелаешь… – она скромно опустила глаза.

– А это, в смысле национальность такая или… – Лёша пытался развязать свой пояс, но он был так возбуждён, что всё никак не мог этого сделать.

– О, не делай этого, мой господин! Пожалей рабу свою, – взмолилась Рубаб и прижалась к его зелёному поясу.

Лёша почувствовал, как её обнажённые груди давят его напрягшийся член, он сглотнул слюну:

– Хорошо, моя маленькая Рубаб, я сделаю, как ты говоришь, – он повалил её на ковры и стал целовать. Она немного пахла имбирём и вздрагивала после каждого его поцелуя.

– Войди в меня, мой господин, моя куса сгорает от желания, введи в неё свой мощный зубр.

Лёша протянул руку и дотронулся до её лона, до её куса. Оно оказалось не таким и маленьким, скорее наоборот, вполне под стать её грудям, но мягким и шелковистым, словно цыплёночек. Он сдавил его сильно, но нежно, так, чтобы сок увлажнил пальцы.

– О, мой господин, – застонала Рубаб, задыхаясь от страсти.

Лёша прижался к ней и прошептал в горячее ушко необходимую в этот момент молитву: «Бисмиллахир-рахманир-рахим» («Во имя Аллаха, милостивого ко всем на этом свете, и лишь для верующих в День Суда»). Затем напряг своё тело и вошёл в Рубаб, но не полностью, мешала некая преграда.

– Мои ворота плотно закрыты, мой господин, – шептала Рубаб, задыхаясь – разруби их своим мечом, я умоляю тебя, мой господин, я умоляю…

Лёша обхватил её бёдра, приподнял её и изо всей силы вошёл в неё ещё раз, теперь уже полностью, покрыв её тело своим… Рубаб завизжала, дёрнулась в бок и затем прижалась к нему, схватив его за пояс:

– О, мой господин, ты подарил мне высшее счастье этого мира!

Неожиданно Лёша почувствовал, что они парят над ложем, ритмично раскачиваясь в воздухе. Рубаб, не выпуская его пояса из рук и обхватив его бёдра ногами, вжимала его в себя с удивительной для женщины силой. Лёша не в силах был больше сдерживать своё возбуждение и извергся в ёё лоно. Рубаб закричала так сильно и дико, что Лёша даже испугался. На секунду ему показалось, что это был не женский крик.

Наконец, они плюхнулись опять в подушки. Рубаб наклонилась над ним, глаза её переполняла грусть.

– Первый раз? – спросил её Лёша и попытался обнять.

Она утвердительно качнула головой и смешно, почти по-детски сдула чёлку со лба:

– Я не могу быть больше с тобой, мой господин.

– Что такое, Рубаб, почему? – Лёша попытался удержать её в своих объятьях.

– Я Рубаб, твоя раба, позови меня, и я приду… – она поцеловала его руки и неслышно взлетела. Он протянул к ней руку:

– Рубаб, Рубаб! – но она уже пропала в стене.

Лёша плюхнулся на подушки и закрыл глаза. «Как же так, почему?» – подумал он.

В боковой стене неслышно открылись двери, и в комнату вошли несколько девушек с кувшинами и принадлежностями для мытья. Лёша открыл глаза и удивлённо следил за их действиями: одна из них, видимо, старшая подошла к нему совсем близко. В руках у неё был тяжёлый серебряный поднос, на котором лежало белое, расшитое золотой тесьмой, полотенце, от него чуть заметно поднимался пар. Девушка склонилась над его обнажёнными бёдрами, осторожно взяла его член в руки и стала протирать его горячим полотенцем, шепча молитвы и благословения. Лёша посмотрел на свой «зубр», он был испачкан. Бусинки свернувшейся уже крови повисли, как ёлочные игрушки, на завитках его волос в паху и сверкали, словно рубины. Даже это было прекрасно в ал-Джанне.

Другая девушка с кувшином помогала обтиральщице, наливая в специальную чашу горячую воду. Лёше очень аккуратно протёрли живот, мошонку и бёдра.

– Не соблаговолит ли мой господин повернуться на живот? – спросила девушка с полотенцем очень тихо.

Лёша послушно повернулся на живот и немного раздвинул ноги. Горячее полотенце, проехав по его ягодицам, опустилась ниже, в расщелину.

Пожалуй, это было самое приятное в раю, – подумал Лёша и раздвинул ноги пошире.

– Как вас зовут? – спросил он девушку, не поворачиваясь.

– Я раба твоя, Наргиз, мой господин, – ответила девушка, ополаскивая полотенце в чаше.

– Не торопись, Наргиз, делай всё без суеты.

– Да, мой господин, – полотенце ещё раз вошло в расщелину.

– А скажи мне, Наргиз, что такое случилось с Рубаб, чо она ускакала, как ошпаренная?

– О, мой господин! Аллах, да святится имя его в веках, создал нас, гурий, чтобы ублажить вас, о великий шахид, угодник Аллаха. – Наргиз продолжала протирать Лёшу, к ней присоединилась ещё одна девушка. Она массажировала икры его ног, умащая их чем-то очень приятным, судя по запаху, распространившемуся в зале.

– И всё-таки где Рубаб? – спросил Лёша.

Прохладная маслянистая жидкость коснулось его ягодиц.

– Такой великий шахид, как вы, мой господин, достоин только ласки девственниц, – Наргиз подула на его ягодицы с очень близкого расстояния. – Не соблаговолит ли мой господин перевернуться на спину?

– А почему бы и нет, – ответил Лёша, хотя ему хотелось, чтобы на него подули ещё раз.

Он был очень удивлён, увидев перед собой несколько гурий, жадно взирающих на его обнаженный и торчащий член.

– Так, – приказал он – все, кроме Наргиз и вот этой, – он указал на гурию, массажирующую его ноги, – отойдите.

Гурии отошли немного, но продолжали смотреть на него очень внимательно.

– Я сказал, отойдите! – Лёша даже привстал на локтях.

Они отошли ещё дальше.

– На хуй, я сказал, пошли все на хуй, кроме Наргиз и…

Массажистка представилась:

– Динара.

– И Динары. Вы мешаете работать. Я непонятно сказал?

– Да, мой господин, – почти хором ответили гурии и удалились в боковые входы.

– Девушка с ведром может тоже остаться, – добавил Лёша, немного смягчившись.

«Да, – подумал Лёша, – везде есть свои трудности», – и хлопнул в ладоши.

– Эй, Гусик, ты-то куда пропал, или тя тоже девственности кто-то лишил? – Лёша весело засмеялся своей шутке, гурии присоединились.

Не прошло и минуты, как Гусейн появился в зале и поклонился:

– Да, мой господин.

– Что «да, мой господин», бухло-то где?

Испуганный Гусейн упал на колени:

– Сию минуту, мой господин, – и пополз задом к двери.

– Три стакана не забудь, и сушняк в кувшинах не неси, давай того, с речки.

– Слушаюсь, мой господин.

Наргиз продолжала массировать его грудь, время от времени поглаживая её, едва касаясь кожи тонкими смуглыми пальцами.

– Но с ней всё в порядке? – продолжал свои расспросы Лёша.

– С кем, мой господин? – Наргиз подула ему на грудь, почти прижавшись к ней.

– С кем-с кем, с Рубаб, конечно!

«Всё-таки они немного туповаты», – решил для себя Лёша.

– С ней всё в порядке, мой господин, вы можете позвать её в любой момент, и она придёт.

Лёша хотел уже было позвать Рубаб и даже открыл рот, но вдруг увидел испуганные глаза Наргиз. Она почувствовала его взгляд и тут же уткнулась носом в его живот, потом стала сползать всё ниже и ниже. Ему было немного щекотно, и он стал гладить её волосы. Они были не кудрявыми, как у Рубаб, а совершенно прямыми, смолисто чёрными, отсвечивающими фиолетовым и синим.

– Мой господин хочет подарить мне высшее счастье в этом мире? – прошептала Наргиз.

Лёша прижал её голову к своему паху:

– Нет, я просто хочу тебя трахнуть.

Наргиз вырвалась, её глаза жадно горели. Мгновенно она скинула с себя верхнюю одежду, обнажив такие же крупные, как у Рубаб, груди:

– О, мой господин, делай со мной, что пожелаешь.

Лёша подхватил её на руки и понёс к бассейну:

– Я желаю вот здесь, – он опустил её в воду и, плотно обхватив мраморную, с золотыми прожилками колонну правой рукой:

«Бисмиллахир-рахманир-рахим», – выкрикнул он громко, и его зубр наполнился силой.

Он вошёл в Наргиз с одного толчка. Она затрепетала, взвизгнула и попыталась взлететь, но Лёша, держась за колонну, прижимал её к шершавой от драгоценных камней стене бассейна, входя в неё ещё и ещё раз. Перед тем, как извергнуться, он схватил её голову и нагнул в воду – так, чтобы всё её тело было под водой.

Он не хотел её отпускать, но всё же она вырвалась и пропала, уйдя сквозь дно. Вода вокруг Лёши окрасилась чем-то красным. Не обращая на это внимания, Лёша вышел из бассейна, высморкался и посмотрел в сторону покорно стоявшего Гусейна:

– Ебали мы и гурий, – подмигнул он ему.

Лёша пребывал в отличном расположении духа, и ему очень хотелось есть – редкое желание за последние года три. Он подошёл к первой попавшейся жаровне, схватил с неё покрывшуюся коричневой корочкой курицу и откусил кусочек. Мясо было на удивление мягким и вкусным, пропитанным острым пахучим соусом. Он откусил ещё, потом ещё, потом подошёл к следующей жаровне и тяпнул оттуда бараньи рёбрышки. Их было очень удобно есть, держа за обгоревшую косточку, особенно приятно было отдирать зубами хорошо прожаренные жилки. Потом была говядина, разваренная в овощной кашице, потом – что-то ещё и ещё… Есть было значительно приятнее и привычнее, чем трахать гурий.

«Буду просто есть, вот и всё, – решил для себя Лёша, – а девственницы идут на хуй».

Как только он подумал о гуриях, они тотчас появились в зале, где он ел что-то похожее на пирог с мясом и овощами. Лёша перестал жевать и оторвался от пирога. На него смотрела довольно высокая крашеная блондинка и улыбалась.

– Хочешь? – Лёша неопределённо мотнул пирогом.

– Мой господин хочет покормить свою рабу Гульнозу? – гурия подскочила к нему и стала есть пирог прямо из его рук.

Они очень быстро обсыпались пирогом, и это было весело, Лёша даже схватил кувшин из рук Гусейна и облил хихикающую Гульнозу красным вином. Извозюканная гурия выглядела очень аппетитно, и Лёша, продолжая жевать, подмигнул ей:

– Тока чтоб без воплей о счастье и не взлетать. Я вам тут не акробат!

– Ага, – согласилась Гульноза и, задрав свою юбку, плюхнулась перед ним на четвереньки.

Лёша пристроился к ней сзади и, засовывая себе и ей в рот сладкие орешки, произнёс молитву: «Бисмиллахир-рахманир-рахим». Его член сразу же напрягся, и Лёша, не особенно церемонясь, стал тыкать им в Гульнозу, пока, наконец, не попал, куда нужно. Она не кричала, не дёргалась и даже не перестала жевать:

– Поехали, поехали, с орехами, с орехами, – напевал довольный Лёша, тыкая Гульнозу, отчего она забавно вздрагивала…

Прошло довольно много времени, судя по тому, что Лёша стал уже узнавать некоторые залы и коридоры. Гурии тоже примелькались, и теперь он практически всех уже знал по именам. Главных было семьдесят две. Все они очень различались и по внешности, и по характеру, но было и общее: прежде всего – огромные груди, их было приятно мять руками и просто смотреть на них. Потом – глаза: у всех – карие. У всех, кроме Рубаб, которая была зеленоглазой.

Главные гурии (жёнами Лёша их почему-то не называл) одевались броско и ярко, были разговорчивы, умели петь, танцевать, играть на различных музыкальных инструментах и даже рассказывали сказки.

У каждой такой гурии было семьдесят служанок, служанки были попроще, песен не пели, никаких историй не рассказывали и больше помалкивали. Трахать их было не обязательно, по крайней мере они к Лёше сами не приставали.

Лёша постепенно привык к жизни в Ал-Джанне. Он очень много ел, трахал гурий, иногда выходил в сад. Там он ел фрукты и тоже трахал гурий. Однажды он почувствовал нечто вроде усталости, это случилось именно в саду. Лёша прилёг на тёплую зелёную траву, похожую на священные письмена Корана, и стал смотреть в небо. Не было там ни солнца, ни луны, а просто бесконечный голубой простор.

К своему удивлению, он заметил, что небо становится темнее. Лёша понял: его первый день в раю заканчивается.

Он сорвал гроздь винограда, прижал её к губам, чтобы почувствовать упругость ягод, раздавил их, ощутив свежесть и тепло сока, закрыл глаза и произнёс слова вечерней молитвы Магреб. Улыбнувшись Рубаб, ласкавшей его ноги, он заснул…

Когда он проснулся, над ним всё так же маячила яркая голубизна. Лёша был голоден, но есть не стал, а направился в мечеть, в которой ещё ни разу не был, чтобы совершить утренний намаз. Перед входом в мечеть он скинул свою одежду, оставив только зелёный пояс, совершил омовение и, облачившись в белую простую одежду ихрам, опустился на колени и выкрикнул: «Ляббайк, лябайк!» («Вот я перед тобой, о Боже»). Затем он медленно вошёл в прохладную мечеть.

Пройдя в самый центр, он опустился на колени и сотворил утренний намаз, прочтя два обязательных ракаата Фаджр. Лёша собрался было уже уходить, как вдруг сказал очень громко, обратившись к Аллаху:

– Боже, почему я так много ем?

Ответ пришёл сразу. Лёша удивлённо ощупал свой зелёный пояс: «Неужели… не может быть…»

Теперь он точно знал «как тут всё устроено», его пояс шахида – это его пропуск в настоящий рай, у него остается очень немного времени, чтобы быть самим собой, очень скоро он сам и пояс сольются воедино и станут просто зелёным светом, всё остальное отпадёт, гурии, сад, жаровни, Гусик. Теперь Лёша точно знал, как ему следует поступать. «Главное, им не поддаваться, просто тянуть время», – думал он, быстро выходя из мечети, где уже собрались несколько гурий, и, не обращая на них внимания, стал разматывать свой пояс.

– О, не делай этого, мой господин! – завопили гурии. – Ради Аллаха милостивого, всемогущего, не делай этого!

Лёша продолжал разматывать пояс. Одна из гурий заныла и взлетела, другие последовали её примеру, но Лёшу это не остановило. Ему вокруг показалось, что вокруг него кружатся чёрные птицы. Потом он увидел некоего рыжего урода, между ног которого болтался вялый член, а вместо мошонки волосился еле заметный морщинистый бугорок с шрамом посерёдке.

– Смилуйся, мой господин, смилуйся над нами во имя Аллаха, милостивого, милосердного!

Совершенно голый Лёша тихо лежал в бассейне, время от времени отхлёбывая портвейн из ведра, и внимательно смотрел на Рубаб, на чернявый пушок под её ухом.

– Расскажи сказку, может, тогда и смилуюсь.

В глазах Рубаб загорелась надежда:

– Знай, о Кузя, благородный шахид, что Между Западом и Востоком, в Москве, возле Тимирязевского парка, в маленькой однокомнатной квартире, заваленной коробками компакт-дисков, живёт Назим Надиров. Курд по национальности, филолог-курдист, собиратель и издатель киргизского эпоса «Манас», владелец звукозаписывающей компании «Манас-рекордс», ведущий программы «Арба семи муз» на радио «Надежда», продюсер группы «Ашхабад», а также Олега Фезова, Юлдуз Усмановой и Буни Вайнштейна. Однажды в холодную зимнюю ночь вышел Назим из квартиры и направился в центр исламского самообразования, а навстречу ему – медведь…

– Не то, не то! – прервал её Лёша. – Всё не то…

– Ты меня совсем не любишь, Кузя, – всхлипнула жалобно Рубаб, – надень свой пояс, он так тебе идёт. Смилуйся надо мной!

– Я не могу тебя любить, Рубаб. Сколько раз я тебе это объяснял, это невозможно!

– Это возможно, возможно! – Рубаб легла прямо перед ним и выкатила свои груди. – Посмотри на меня.

Лёша устало вздохнул:

– Ну, давай ещё раз, Рубаб. Женщине даны груди для чего?

Рубаб скромно опустила глаза и, кажется, даже покраснела. Лёша отхлебнул ещё раз портвейна:

– Для того чтобы она кормила ими детей. Груди поэтому и интересны земным мужчинам. Понимает это мужчина или нет, но грудь его женщины гарантирует выживание его потомства. Именно поэтому большие груди так привлекательны. Ты, Рубаб, ты можешь иметь детей?

– Нет, мой, господин, мы, гурии, созданы Аллахом для того, чтобы ублажать тебя, о великий шахид.

– Тогда зачем тебе груди? – заорал Лёша и ударил Рубаб ведром по голове.

Рубаб упала и стала громко рыдать. Разъяренный Лёша выскочил из бассейна и, задрав её длинную шёлковую юбку, схватил её за задницу:

– Как я могу любить существо, у которого даже нет в жопе дырки, чтобы срать? – Лёша с силой раздвинул её ягодицы, чтобы ещё раз убедиться, что на очень белой заднице Рубаб вместо сфинктера было лишь едва заметное жёлтое пятно, в которое он злобно ткнул пальцем.

– Но ведь ты же в Раю, – стала оправдываться Рубаб.

– Я в раю? – Лёша ещё раз ударил Рубаб ведром по голове – Это называется рай? Это не рай, а фантазия полудиких кочевников, для которых обыкновенная пища представлялась верхом блаженства, для которых просто чистая вода являлась высшей ценностью. Они мечтали о девственницах, потому что в своей детской заторможенности не в состоянии были создать полноценных, эмоционально наполненных отношений с взрослой женщиной. Молочные, блять, реки, кисельные, сука, берега…

Лёша стал бить Рубаб ногами в живот:

– Как ты не понимаешь, уёбище, что я мёртв, что меня убили. Я не могу иметь детей, и поэтому ебля – абсолютно бессмысленное и безумное для меня действие. Особенно – с таким существом, как ты.

Лёша ещё раз ударил Рубаб, потом, немного успокоившись, забрался в бассейн и приказал Гусейну принести ещё портвейна.

Он научился вспоминать своё состояние в пьяном виде, а потом каким-то образом погружаться в него.

Рубаб пропала, видимо, улетела, но Лёша понимал, что его оставили в покое ненадолго. Не успеет он приложиться пару раз к своему ведёрку, как к нему прилетит другая гурия, чтобы получить по голове и улететь. И так – целую вечность…

– Гусейн, прыгай сюда, – позвал Лёша. Гусейн тут же прыгнул в бассейн. – Ты всё же, кастрат хуев, хоть когда-то живым был. Ты хоть меня понимаешь?

– Понимаю, мой господин.

Лёша дружески обнял Гусейна.

– Помнишь, песня была такая, – Лёша опрокинул ведро и выпил очень много. Затем откашлялся, посмотрел на голубизну над головой и тихо запел:

Эх, дороги…

Пыль да туман.

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

– Давай, подпевай уже.

Гусейн послушно запел вместе с Лёшей:

Знать не можешь

Доли своей.

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Лёша почувствовал себя в полном блаженстве. Тёплые волны опьянения перекатывались через него, он даже не заметил, что вокруг бассейна собрались все его гурии.

Неожиданно стройно и слаженно они запели припев:

А дорога дальше мчится,

Пылится, клубится,

А вокруг земля дымится,

Чужая земля…

Лёша погрузился в воду, ему хотелось утонуть, чтобы всё прекратилось. Неожиданно он понял: его борьба с гуриями бесполезна, всё равно они заставят его надеть зелёный пояс шахида и делать то, что он уже делал целую вечность.

Лёша выпрыгнул из бассейна и увидел всех гурий. Они выстроились в каре. Их лица были исполнены строгости и благородства, они пели песню, которую он давно забыл. Теперь же ему стало совершенно ясно, что это была его любимая песня:

Группа крови – на рукаве,

Мой порядковый номер – на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне…

Лёша снова бросился в бассейн и стал тонуть, но песня не затихала, скорее наоборот – звучала все громче и сильней:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи!

Они пели так прекрасно, что Лёша протрезвел. Он выпрыгнул из бассейна и медленно побрёл по направлению к дворцу. На земле лежала его одежда: его белая чалма, украшенная изумрудом, сюртук, зелёный пояс шахида.

– Рубаб, Рубаб! – вскрикнул он почти жалобно.

Она тотчас прилетела и нежно обняла его ноги:

– Вот я, мой господин.

Лёша опустился на колени и обнял её:

– Прости меня, я был так груб с тобой.

– О нет, мой господин, ты был так любезен со мной.

– Да? – не поверил Лёша.

– Да, мой господин, да упомянет пророк тебя в своих молитвах.

– Я не знаю, что со мной…

– Я утешу тебя, мой господин.

– Ты понимаешь…

– Да, мой господин.

– Я совершенно не хочу есть…

Гурии продолжали петь:

И есть чем платить, но я не хочу победы любой ценой.

Я никому не хочу ставить ногу на грудь.

Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой,

Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь.

Лёша взял в руки свой пояс, на котором золотом сияли священные суры Корана:

– Неужели это всё, господи?

Он был уверен, что ответ придёт, как пришёл он там, в мечети… Но ответа не было.

Лёша медлил. Тем временем гурии перестали петь, и в наступившей тишине Лёше показалось, что кто-то… хихикнул. Он повернулся к гуриям:

– Кто это?

– О чём вы, мой господин? – услужливо спросил Гусейн.

– Тут кто-то есть, Гусейн. Кто-то смеётся.

– Тут нет никого, кроме тебя, мой господин и Аллаха, да святится имя его в веках.

Лёша бросился к каре гурий и почти сразу же нашёл насмешницу.

На него смотрела молодая гурия, очень высокая, смуглая, хотя, скорее, просто загорелая, с необычным разрезом глаз. Раньше он её не видел.

– Ты кто такая? – спросил у неё Лёша.

– Я Джэй, то есть Женя, мой господин.

Они прогуливались по саду, довольно далеко от дворца, время от времени задерживаясь у яблонь, чтобы вдохнуть их волшебный запах и дотронуться до белых праздничных цветков.

Лёша эмоционально размахивал руками, кипятился, доказывая свою точку зрения Жене, она внимательно слушала и улыбалась в ответ.

– Я понимаю, что это может показаться вам надуманным парадоксом, но я не верю в существование места, в котором нахожусь. Как там вы говорили? «Пофигизм, живая ветвь…»

– Русского суфизма, мой господин.

– Вот именно. Мир, созданный единожды, как развивающийся через внутренние противоречия объект не может принципиально быть другим. Ал-Джанна, в которой мы с вами находимся, невозможна. Меня это мучает безумно…

– Значит ли это, что вы не верите в Бога, мой господин?

– Женя, как можно не верить в Бога? Это тоже невозможно, особенно после смерти. В Бога как раз я верю, но всё, что окружает меня, представляется мне просто чьей-то фантазией, глупой и странной.

Женя дружелюбно улыбнулась:

– Отчего же?

Лёша по старой привычке стал трясти руками у висков:

– Человеческое тело, как и многие другие тела, созданы для того, чтобы размножаться и выживать в борьбе с окружающей средой. Именно эта цель формирует весь сложный комплекс его ощущений и переживаний. Вне размножения и борьбы жизнедеятельность теряет всякий смысл. Еда, довольство, комфорт – всё это уже не нужно, тягостно. Мир вне реалий размножения и борьбы за существование может быть только фантазией, безумством…

– Мне кажется, что вам стало немного скучно, и вы хотите чего-то нового, мой господин.

Лёша посмотрел на неё подозрительно:

– Женя, мне понравилась твоя сказка про учителя, который, сам того не зная, превратил своего ученика во льва, но это не значит, что я дал тебе право говорить глупости. Удовольствия даны человеку для того, чтобы дать ему возможность почувствовать, что он сделал нечто правильное, чтобы он закрепил в своей памяти свою правоту в борьбе за выживание. Мир, в котором я жил, был полон возможностей, а значит, и удовольствий. Когда я совершал ошибки, я испытывал боль и разочарование. Удовольствия как таковые, без возможности развития, без борьбы за выживание не ведут никуда. Это просто смерть, а смерть принципиально не может быть удовольствием. Я понятно объясняю?

– Да, мой господин, – Женя улыбнулась и стала крутиться вокруг яблони, держась одной рукой за ствол.

– А раз так, то Ал-Джанна, в которой я нахожусь, есть просто фантазия, а у любой фантазии есть предел. Следовательно, где-то совсем рядом со мной есть настоящая реальность, и я хочу в ней участвовать. Я понятно объясняю?

Лёша сорвал большое, запотевшее у черенка яблоко и смачно откусил кусок. Он всегда любил яблоки.

– У вас есть возможность реально почувствовать себя правым, мой господин, – Женя перестала крутиться.

– Какая же? – съехидничал Лёша.

– Вы можете обратиться к грешникам.

Лёша перестал жевать, осмотрелся. В десяти шагах от него в рамке сиреневых кустов застрял жирный павлин. Женя прицелился и бросил недоеденное яблоко в павлина, попав ему точно в голову. Павлин удивлённо крякнул, смешно упав на бок.

Лёша никогда не был в той части дворца, куда привела его Женя. Полукруглый зал хотя и был выстроен всё из тех же драгоценных камней, но никаких жаровен и подушек тут не было. Зал был пуст, если не считать ярких серебряных факелов, горевших жёлтым неровным огнём. Посередине зала находилось нечто вроде большого колодца, прикрытого массивной золотой плитой.

Лёша, в сопровождении Гусейна, Рубаб и новой гурии Жени, дважды обошёл колодец, прикидывая, насколько опасно это предприятие. Почесав свою густо разросшуюся уже в Ал-Джанне бороду, Лёша решил всё-таки открыть крышку. Предварительно отхлебнув из ведёрка портвейна, он навалился на неё всем своим могучим теперь телом, но крышка даже не сдвинулась. Он посмотрел на Гусейна, смирно стоящего рядом с ведром, потом – на весело улыбающуюся Женю.

Лёша внезапно осознал свою ошибку. Всё, что было нужно, это обратиться к Аллаху.

«Аллаху ва акбар», – почти неслышно произнес Лёша, поклонившись.

Крышка тут же стала со скрипом двигаться, из колодца в зал ворвался белый свистящий пар. Лёша подождал, пока всё утихнет, и боязливо подошёл к краю открытого уже полностью колодца. То, что казалось Лёше колодцем, было, скорее, чем-то вроде иллюминатора в подводной лодке. Там внизу, под жирными подушками пара, открывалась широкая перспектива матово-багровых холмов. Лёша стал присматриваться, и холмы медленно, как на киноэкране, стали наезжать на него. Вот уже стали чётче видны их очертания и даже какие-то лысины на вершинах. Лёша стал смотреть на их приближение, пока не увидел нечто вроде гигантских сковородок на вершине каждого холма. Лёша смотрел и смотрел на одну из таких сковородок и увидел вдруг некие капельки. Они смешно подпрыгивали в багровую муть и тут же падали вниз.

– Гусик, гляди, – Лёша дёрнул Гусейна за рукав, – грешники…

– Где? – Гусейн на минуту забыл свою роль.

– Да вон же, гляди.

Уже стало слышно, как шипят сковородки. На каждой из них жарилось, если на глаз, грешников семьдесят. Они отлетали от сковородок, как шарики, превращаясь в голубые бесформенные кульки, потом сморщивались, желтели, приобретая очертания человеческих силуэтов, и тут же падали вниз, чтобы, бессмысленно подёргавшись в огне, снова взлететь.

– Ну что же вы, господин? Говорите, они ждут.

– Кто? – Лёша посмотрел на Гусейна.

– Кто-кто, грешники, конечно.

Лёша взял у Гусейна ведро и, резко размахнувшись, ударил его этим ведром по голове. Испуганный Гусейн упал, закрыв голову руками. Лёша хотел ударить его ещё раз, но почему-то раздумал.

Из колодца вырвалась новая порция белого пара. Когда он рассеялся и Лёша заглянул вниз, картина резко изменилась: вместо багровых холмов-сковородок во всю ширину горизонта простиралась грязно-белая равнина, утыканная там и сям кривыми столбами. На самом краю тускло мерцали городские огоньки, два из которых медленно ползли в сторону Лёши. Он стал следить за этими огоньками, которые почему-то казались неприятно знакомыми.

– На Хаммере хуярят, – услышал Лёша за своей спиной.

Он обернулся и увидел Гусейна, который как ни в чём не бывало тоже смотрел вниз.

Лёша теперь уже ясно видел, что по равнине едет крупная чёрная машина с включенными фарами. Он даже точно мог сказать, куда она едет. За небольшим бугром как будто притаился старенький жёлтый икарус, именно к нему чёрный «Хаммер» и «хуярил».

Лёша стал смотреть на, казалось, мёртвый автобус. Из него вдруг выскочил странного вида человечек, одетый в огромную рубашку, отчего он казался ребёнком. Человечек побежал сначала назад, прочь от автобуса, потом – как-то в бок, потом упал, вскочил и побежал уже вперёд, прикрывая голову книжкой.

Лёша видел его совсем уже чётко:

– Дима, Дима, беги в автобус! Они будут стрелять! – заорал Лёша что было сил.

Человечек как будто бы услышал Лёшу и бросился в обратно в автобус.

Лёша стал молиться:

«Аллаху акбар. Ля иляха илляллаху вахдаху ля шарика ляху. Ляхуль-мульку ва ляхуль-хамду юхйи ва юмит. Ва хува хаййюн ля ямуту биядихиль хайру ва хува аля кулли шайин кадир» («Аллах превыше всего. Нет божества, кроме Аллаха Единого, не имеющего сотоварища, власть принадлежит Ему. Хвала только Ему. Он воскрешает и отнимает жизнь. Он Живой и Бессмертный. Благодать в Его руках. Он – Всемогущ»).

Колодец навис прямо над автобусом, и Лёша мог видеть всё, что там происходит: прежде всего самого Диму Рошаля, который скрючился в дальнем углу и ничего не слышал, и ещё беременную женщину, лежащую на одном из сидений; судя по всему, она была без сознания и бредила.

Хаммер остановился недалеко от автобуса. Лёша ждал выстрелов, но их не последовало. Из Хаммера вышел худощавый, отлично сложенный мулат в сопровождении двух смеющихся девиц. Одет он был в чёрные мешковатые джинсы и гавайскую рубашку, раскрашенную цветами и птицами.

Мулат подошёл к автобусу и заглянул в открытую дверь:

– Димон, ёпть, ты где спрятался? Выходи уже, приехали.

Девицы весело заржали.

– Не слушай его, не слушай! – орал Лёша – Он всё врёт, это дьявол!

Дима сидел в углу, всё так же скрючившись. Видимо, он не слышал Лёши.

– Димон, – продолжал мулат вполне дружелюбно – ты чо, сковородок что ль приссал? – девицы рядом с мулатом ржали, как заведённые. – Не боись, нет тут сковородок, всё это – ложь и пропаганда мудаков-конфессионеров.

– Есть тут сковородки, не слушай его, – продолжал орать Лёша, – он всё врёт!

Мулат неожиданно поднял глаза и стал смотреть прямо на Лёшу.

– Оставь его в покое, слышишь? Оставь моего друга в покое… – Лёша не успел договорить.

Мулат одним ловким движением оторвал голову у одной из девиц. Голова вспыхнула и превратилась в огненный шар, не переставая при этом нагло хихикать. Потом мулат бросил голову прямо в Лёшу.

Лёша почувствовал сильный удар в грудь и отлетел от колодца, больно ударившись о стену.

– Кусомейн талята кусоммак[4], – выругался он, сползая на пол.

К нему тут же подбежали Рубаб с Женей, они попытались его поднять.

– Ты можешь заявить свои права на них, – шепнула ему Женя на ухо, – по шариату, ты имеешь право поручиться за сорок человек.

Лёша встал и, покачиваясь, пошёл к колодцу:

– Эй ты, энта зубби финтизак ём[5], я заявляю свои права на этих грешников.

– Выбери двоих, – ухмыльнулся мулат.

Лёша понял, что он должен выбрать между Димой, беременной женщиной, которая так и не пришла в сознание, и её не родившимся ребёнком.

– Я выбираю всех троих. Всех троих, понял?

Мулат расхохотался, потом оторвал голову у второй девицы и швырнул её в Лёшу. Удар был настолько сильным, что Лёша потерял сознание и очнулся уже на полу зала. Над ним склонилась Женя:

– Ты должен выбрать двоих.

– Да иди ты… – Лёша оттолкнул гурию и встал на колени. – Эй, Гусейн, где мой пояс?

– Да, мой господин, – Гусейн не заставил себя долго ждать.

Стоя на коленях и держа в руках зелёный пояс шахида, Лёша молился:

«Бисми Ллахи рахмани рахим» («Во имя Аллаха милостивого и милосердного»). «Ле галиб илля Лла» («Нет победителя кроме Аллаха»).

Затем он поднял руки высоко над собой, и пояс, превратившись в зелёное облако, окутал его с головы до ног. Лёша почувствовал небывалый прилив сил и встал на ноги:

– Меч, я требую меч! – воскликнул он и протянул руку вперёд.

Зал тряхнула чудовищная сила, и он как будто треснул. Испуганные гурии и Гусейн упали на пол, но Лёша стоял, и в правой руке его ослепительно блестел клинок пророка. Подойдя к колодцу, Дима разрубил им невидимую преграду и прыгнул вниз, оказавшись где-то посередине автобуса. За его спиной, всё так же скрючившись, сидел Дима, глупо уткнувшись в свою книгу.

Увидев меч, мулат попятился и зашипел, потом бросился на пол и, закрутившись волчком, стать терять человеческий облик, превратившись, наконец, в гигантского рогатого джина с желтыми приклеенными глазами.

Лёша бросился вперёд и нанёс свой первый удар, но промахнулся. Джин успел отпрыгнуть назад, круша своим телом стены автобуса. Лёша взлетел вверх и с высоты бросился на противника, но наткнулся на ответный удар в грудь, ему показалось, что мир развалился от этого удара. Теперь уже джин держал его горло в своих лапах. Лёша абсолютно ясно осознавал, что через несколько секунд он сольётся с его волосатым телом и станет с ним одним целым. Но тут джин вдруг содрогнулся всем телом, завыл и отпрянул назад, выпустив Лёшу. В огромной его голове, уродливо выпирая из глаза, торчал меч пророка.

Лёша приподнялся и увидел Диму, который стоял совсем рядом с женщиной, всё ещё лежащей на одном из сидений. Руки его дрожали.

– Дим, ну ты даёшь, – Лёша даже попытался улыбнуться.

Дима смотрел прямо на него и тоже улыбался:

– Да лана тебе, сам ты как, в порядке?

– Я терь шахид, мне терь всё по хую, – Лёша даже рассмеялся, хотя чувствовал сильную боль, там в груди и теперь новую, от сломанных рёбер.

Дима подошёл к нему и помог ему встать:

– Я чувствую, что очень скоро я должен идти, я не могу здесь больше находиться, но я чувствую, что ты тоже можешь идти со мной.

– Нет вопросов, пошли! – Лёша встал и принялся отряхиваться.

– Кузя, Кузя, господин мой!

Оба посмотрели наверх. Над ними в круговерти белого пара можно было видеть несколько фигурок. Одна из них вырвалась и полетела к ним, это была Женя.

– Теперь я тоже могу идти, – сказала Женя очень серьёзно, – мы все можем сейчас уйти в правильное место.

– Кузя Бармотин, господин мой, – позвал всё тот же голос сверху.

Лёша стал смотреть туда и увидел белокурую головку, карие глаза и ярко-малиновый обтягивающий комбинезон.

– Ит кэн нот бе (it can not be), – изумился он. – Неужели она тоже здесь?

Головка утвердительно кивнула, кокетливо наморщив носик.

– Лёша, я чувствую, что это уже со мной происходит, дай мне твою руку, – голос Димы был совсем рядом.

– Щас, Дим, дай мне минуточку, – он всё смотрел наверх. – А как же Джастин?

Фигурка в ярко-малиновом комбинезоне неопределённо пожала плечами и поманила его к себе алюминиевой ложкой, которую Лёша тут же узнал, именно этой ложкой пьяный в сосиску Дима дирижировал ими на идиотском КСПэшном сборище в карельском лесу восемьдесят третьего года, потом он ещё упал в костёр. А это значит только одно: всё, что с ним происходило в последнее время, вполне реально. Не поворачиваясь к Диме Лёша предложил:

– Слыш, Димон, а может, ко мне? У меня там офигительная жратва, винища завались, девки какие хочешь, пошли ко мне…

Вместо ответа Лёша услышал какой то сильный хлопок, он повернулся, но Димы и Жени уже не было в автобусе. Он подошёл к сиденью, на котором только что лежала женщина, её тоже не было. Да пошли они все… Лёша подобрал с пола окровавленный меч и взлетел наверх, где его ждала Бритни, такая милая, растрёпанная, желанная. Лёше так хотелось, что бы она осталась с ним на веки в этом странном саду, неужели это возможно?

– Перед тем, как ты уйдёшь, я хочу тебе что-то подарить, – Лёша протянул ей меч. Она взяла его, взвизгнув от восторга:

– О, это так прекрасно… Погоди минуточку, так ведь это же…

Лёша прикоснулся к ней, будто нечаянно:

– Да, это именно так.

– Но ведь он был утрачен, канул на дно океана…

– Да, малыш, но я нырнул туда и достал его для тебя.

Она склонилась немного набок и скорчила умилительную рожицу:

– Это уже чересчур! – она прижалась к нему, и они пошли, обнявшись, к входной арке зала в сопровождении Рубаб.

– А знаешь, Бритни.

– Что мой господин?

– Я ужасно хочу есть, давай поедим, а потом мне нужно идти с Димой, он классный парень, между прочим, выручил меня не по-детски…

– Ну конечно же, мой господин.

– А ты со мной пойдёшь?

– Ну конечно же, мой господин…

Последним из зала вышел Гусейн. Он внимательно осмотрел, всё ли в порядке, прочёл молитву и бесшумно закрыл дверь, всё пространство тут же наполнилось мерцающим зелёным светом. Зал с колодцем окунулся во мрак и принял свой привычный облик: стены из драгоценных камней, прямоугольный бассейн с зеленоватым дном посередине, у дальней стены – огромное ложе, заваленное подушками и коврами, вдоль боковых стен – жаровни, столы, кувшины с вином и вазы с фруктами…

Послесловие

– Мастер Чу носил воду и колол дрова до просветления. Что он делал после? – спросил двенадцатилетний сын надзирателя тюрьмы Кенчо Вангди своего младшего брата, сидевшего рядом с ним у дороги, ведущей из Симтокха в Пунакха Дзонг.

Они присели отдохнуть в самом живописном месте, где перед ними с высокого перевала Докхула открывался простор волшебных Гималаев.

Сонам не ответил на вопрос брата, он ещё чувствовал лёгкое опьянение от запаха соснового бора, через который они только что шли. Он прилёг на спину, закрыл глаза; ему казалось, он думает, что ему хочется бросить маленький камешек туда, вниз. На самом деле он ни о чём не думал.

– «Правильно, – сказал учитель, что у тебя новая душа», – стал подзуживать Сонама старший брат, – тебе совершенно ничего не интересно, ты не учишь уроки и только и делаешь, что мечтаешь непонятно о чём.

Сонам, не открывая глаз, нашёл маленький камешек и стал греть его в ладони.

– Мастер Джэйду благословил меня и будет меня учить, – сказал старший брат Сонама и достал из-под своей коричневой тоги маленький амулет на красной бечёвке, покрутил его в руках и спрятал обратно, – а тебя просто отправят на кухню мыть посуду.

– Мастер Джэйду учит только этого русского, который из папиной тюрьмы сбежал. Ты ему тоже не нужен, – ответил Сонам беззлобно.

– Не говори того, чего не знаешь.

– Ну как же, у него ещё друг застрял между мирами, а мастер Джейду его выручил, – камешек в руке Сонами согрелся.

– Тронуться можно, мириады душ витают во вселенной, и не одна не захотела в тебя вселиться. Ну и родственничек мне достался, о горе, горе! – старший брат вздохнул и в этот момент очень походил на свою мать Делму.

Сонаму тут же захотелось рассказать брату, что ему опять снился сон про женщин. В этот раз приснилась очень красивая женщина с большими зелёными глазами, она пела какую-то песню на непонятном языке и смотрела на него нежно-нежно. Сонам закрыл глаза и стал вспоминать свой сон. Ему хотелось увидеть зеленоглазую женщину хотя бы ещё раз или хотя бы представить её…

– Ну, так что делал мастер Чу после просветления? – не унимался старший брат Сонама.

Сонам, не открывая глаз, бросил тёплый камешек, и тот пропал в тишине. Теперь Сонам точно знал, что он думает о его судьбе, и почему-то сказал:

– Мастер Чу после просветления носил воду и колол дрова.

Старший брат полистал книгу, лежащую у него на коленях, и удивлённо хмыкнул:

– Откуда ты это знаешь?

Совнальгия. Рассказы

Фея Мальборо и Беломорыч

Я ПЛОХО помню, как родился, зато отлично помню, как меня несли домой: очень трясли и было холодно. На моём лице лежал здоровенный кусок белого вафельного полотенца, и меня это несколько раздражало.

Вот, наконец, принесли и положили в довольно просторный жестяной таз. Я тут же согрелся и заснул.

Проснулся от шума. Галдели соседи по коммуналке, у них тоже был «день рождения».

– Ну, давайте, ёпть, ещё по одной. Миша, наливай уже.

– Ой, я на юбку пролила.

Соседи дружно заржали.

– Толик, сходил бы к НИМ, чтоб не шумели так, – это была мама, голос был грустным и измученным, – у нас же ребёнок маленький.

Кто-то недовольно проскрипел стулом в углу. Я понял, что это был отец и ему совершенно не хочется идти скандалить к соседям, а они всё не унимались:

– Миша, ёпть, на хуй ты гитару через весь город волок, спой уже!

Девица, которая «пролила себе на юбку», тоже стала уговаривать:

– Мишка, Мишка, где твоя улыбка…

– Нальёте ещё – спою, – отвечал польщённый уговорами Миша.

Неожиданно комната стала наполняться диким скрежетом. Сначала его было немного, потом – всё больше и больше, и я подумал, что жизнь моя кончается, и даже закрыл глаза.

Жизнь моя не кончилась, просто по нашей улице проехал трамвай. Когда скрежет, наконец, затих, я услышал удивительно приятный звон, он исходил от стаканов, стоящих в нашем самодельном буфете. Это было так красиво, что я тут же уснул. Проснулся оттого, что соседский Миша, наконец, запел из Клячкина:

Опять весна, и талая земля

Послушно пьёт растаявшую зиму,

И в белый пух одеты тополя,

Мильоны раз всё та же пантомима.

«А что, неплохо, – подумал я, – но немного грустно», – и тут же заснул.

Проснулся я от странного запаха – терпкого, манящего, глубокого.

Мой таз стоял теперь очень высоко, прямо на столе, и я, наконец, мог видеть «нашу комнату» – узкую, длинную, забитую до отказа всякой всячиной. Самым красивым предметом в комнате была стройная печка. Грубовато выкрашенная в зелёный цвет, она напоминала дорическую колонну, в основании которой пристроилось уютное, обрамлённое матово-чёрным чугуном отверстие, из которого весело струился рыжеватый свет.

Напротив печки, на маленькой, тоже самодельной, табуретке неудобно скрючившись, сидел мой отец. Одет он был в «побитую» молью дряблую майку и новые чёрные трусы из маслянистого сатина, на плечах кособоко накинут пиджак, украшенный ромбиком «Высшее образование».

Я смотрел на его никогда не видевшие солнца бледные питерские колени, и мне казалось, что он медитирует, судя по сосредоточенному, почти мрачному выражению лица. Нет, он просто курил, время от времени подбрасывая в чугунный, обласканный пламенем рот нашей печки мелкий мусор и куски плотной коричневой бумаги – остатки принесённого из прачечной свёртка.

Рядом с печкой стоял накрытый пожелтевшей газетой сундук допотопного радиоприёмника «Латвия», на крышке которого разместилась стая слоников: одни меньше, другие больше, некоторые – с обломанными хвостами. Из зарешёченных динамиков «Латвии» доносилось приглушённое гудение и другие шорохи вселенной. В какой-то момент из них вдруг выделился спокойный женский голос, который стал вежливо с нами прощаться: «До новых встреч в эфире, с вами была Ципора Таль из Вашингтона, всего доброго…»

Завороженный, я смотрел на фиолетовый дым (именно он, я был уверен, испускал столь упоительный запах). Собственно, дым был двух видов: один – исходящий от отцовской папиросы, украшенной на конце дорогим светящимся рубином. Этот дым был изящно волнообразен и имел насыщенно фиолетовый оттенок.

«Как столь агрессивно оранжевое может рождать такое мягкое и синее?» – думал я, наблюдая, как две сине-фиолетовые ленточки, играя и переплетаясь, но не теряя друг друга из вида, перемещаются в пространстве, а затем безрассудно смело ныряют в оранжевый рот печки.

«Оранжевое, затем фиолетовое и снова оранжевое…» – думал я, а тем временем, изо рта у отца вырвался другой дым. Он был светлее, чем тот, от папиросы, и был похож на паровозный выхлоп. Вырвавшись из отцовского рта, он нещадно ломал продолговатые фиолетовые узоры; всё мешалось в одну кучу, в одно облако, способное, как мне казалось, заполнить всю комнату. Однако этого не произошло: оранжевый рот затянул облако в себя.

Переполненный новыми впечатлениями я опять заснул. Во сне меня кормили, и это было совершенно восхитительно. Много лет я искал похожее ощущение в жизни, но тщетно…

Проснувшись много позже в полной темноте, я не на шутку испугался и готов уже был заплакать, но где-то сбоку загорелся огонёк, стало светлее, и я увидел бабушку. Облокотившись на стенку, она стояла на продавленной тахте, держа в одной руке горящую очень ярко «хозяйственную» спичку, толстую и длинную, а в другой – старую тряпку:

– Га-а-а-а-дость какая, – незлобно шептала она, сосредоточенно рассматривая стенку, по которой, по идее, ползали клопы, которых я, впрочем, так тогда и не увидел.

Наши соседи тоже не спали, и я услышал голос «облитой» девицы:

– Миша, ты меня хоть немножечко любишь?

Миша довольно долго не отвечал, видимо, собирался с мыслями, потом высказался довольно резко:

– Ляж и усохни.

– Чтоб они сгорели, – тихо сказала бабушка то ли о клопах, то ли о соседях, потёрла ещё раз тряпкой стенку и задула спичку.

Я остался совсем один и всё думал, плакать мне или подождать дальнейших событий, и тут вдруг ещё раз зазвенели стаканы. Я ожидал мерзкого трамвайного скрежета, но его не последовало. Вместо этого комнату заполнил мягкий зелёный свет, и я был крайне удивлён, не увидев в ней ни печки, ни приёмника «Латвия», ни бабушкиной тахты. Лишь мой просторный таз плавно покачивался в фиолетовых облаках.

«Эфир», – подумал я и увидел, что в мой таз заглядывает небритая, но добрая физиономия, чем-то напоминающая хэмингуэевскую.

– Вы кто? – испуганно спросил я.

Физиономия улыбнулась, обнажив жёлтые, как газета на «Латвии», зубы:

– Не дрейфь, это я, Беломорыч. Пришёл тя с днём рожденья поздравить, – ко мне потянулась украшенная бледно-синими татуировками здоровенная ручища.

Беломорыч искренне и по-доброму тряс мою руку, от него исходил приятный терпкий запах отцовской папиросы, который я тут же узнал и успокоился. Беломорыч, продолжая улыбаться, приподнялся над тазом и неспешно закурил. Был он небрит, сед и крепок, пострижен очень коротко. Добротная тельняшка (синие полоски на белом) была очень ему к лицу.

Я стал рассматривать его татуировки – многочисленные синие линии, словно речки на карте, а посередине – красная звёздочка.

– Москва, – угадал мой вопрос Беломорыч и рассмеялся – вот вырастешь большой и поедешь туда учиться, там же и загремишь.

– Куда загремлю? – не понял я.

– Куда? – рассмеялся Беломорыч. – А вот куда! – и он ткнул чёрным ободком ногтя в верхний правый угол своей татуировки, – туда, где одинокая синяя ленточка впадала в такое же одинокое синее море.

– Далеко от Москвы, – вздохнул я.

– Далеко, – деликатно кашлянул Беломорыч – а всё-таки Россия. Природа там – загляденье, вечерами тишина-а-а-а, только ветер гудит в проводах, про это даже песня есть. Сидишь себе на нарах – тепло, уютно, пахан сахар раздаёт, а под матрасом – письмо от мамы…

Беломорыч так красиво рассказывал, что я тут же всё это представил и решил, что обязательно «загремлю», когда вырасту большим.

– Правильно, – ещё раз угадал мои мысли Беломорыч, – только кури «Беломор». Если будут предлагать «Приму» или там «Аврору» – не отказывайся, хотя и гадость это, но покупай только «Беломор», деньги у тя всегда на него будут, это я те обещаю.

Неожиданно Беломорыч оборвал свою речь и прислушался. Я тоже прислушался: откуда-то сверху появились «шорохи вселенной».

«Это Ципора Таль из Вашингтона, – подумал я, – сейчас будет „всего доброго, и до встречи в эфире“», – но ошибся.

Перед моим тазом вдруг появилась настоящая фея, одетая в изумительно белое платье и красный треугольный плащ. Два золотистых льва поддерживали её корону, а под ними чёрным по белому светилось: «Marlboro».

Фея плыла ко мне по зеленоватому эфиру и улыбалась.

«Мальборо», – прошептал я и чуть не заплакал от восторга.

Беломорыч отреагировал совершенно по-другому: он встал вдруг во весь рост, злобно сжал кулаки и, не вынимая папиросы изо рта, сплюнул в сторону:

– Порву, как пить дать, порву.

Был он шире в плечах и крупнее, но куда ему до феи Мальборо, с её короной и львами, закованными в тугой пластик… Она расхохоталась ему в лицо и, осыпав нас золотисто-табачными звёздами, подлетела совсем близко к моему тазу:

– Расти большой, и я приведу тебя в страну, где нет трамваев.

– Нет трамваев? – восхитился я, вспомнив ужасный скрежет.

– Есть в Сан-Франциско, но это просто декоративное, а так – нет. Там все ездят на машинах в офисы с секретаршами, а потом – домой, к своим женщинам.

– Но у него НИКОГДА НЕ БУДЕТ СЕКРЕТАРШИ! – выкрикнул Беломорыч и судьбоносно ударил коленкой в таз, отчего тот заунывно звякнул.

– ЗАТО У НЕГО ВСЕГДА БУДУТ ЖЕНЩИНЫ! – ответила фея и ударила в мой таз.

– НО ОНИ БУДУТ УХОДИТЬ, – не сдавался Беломорыч.

– УХОДИТЬ, НО ВОЗВРАЩАТЬСЯ, – расхохоталась фея звонко – стучаться в дверь по вечерам, кидать камешки в окно, писать глупые письма, находить забытые номера телефонов и просто сталкиваться на улицах.

– А как это – женщины? – спросил я, понимая, что говорю глупости.

– Это очень приятно, это – как когда тебя кормят во сне.

Я тут же решил не «загреметь» после обучения в Москве, а уехать в страну феи Мальборо, где нет трамваев.

Беломорыч сразу это понял. Он молча отошёл от моего таза и отвернулся, чтобы смахнуть украдкой слезу. Мне стало жаль его, седого и доброго:

– Я никогда не забуду тебя, Беломорыч, всегда тебя буду вспоминать.

Он, не поворачиваясь, отмахнулся.

– Я буду помнить тебя как отца, – неожиданно вырвалось у меня, и я тоже заплакал.

Слёзы жгли мои глаза, и я уже ничего не видел – ни феи Мальборо, ни своего таза, ни зелёного эфира…

Моя память вырубилась полностью на несколько лет. Следующие воспоминания связаны уже с переездом на «новую квартиру». Отец к тому времени ушёл от нас, остались только мама и бабушка. Я помню, как в первый раз вышел в «новый двор», было мне уже лет шесть, а то и больше.

Вокруг неуютно торчали новостройки. Я стал бродить вокруг дома, пока не натолкнулся на футбольную площадку. Там сидели взрослые пацаны, они тут же меня для проверки отколошматили. Я честно пытался дать сдачи, и в итоге мы помирились.

– Ну чо, Амур, закурим? – спросил меня самый старший, ловко вытащив «жирный» хабарик из-за уха.

Я неопределённо пожал плечами…

Интервью с Лениным

ИДЕЯ взять интервью у Ленина возникла у меня чуть ли не сразу после октябрьского переворота. Однажды я даже обратился с официальным запросом в Совнарком; неудивительно, что мне отказали. Однако случай представился сам собой летом двадцать третьего года, когда я оказался пациентом московской Солдатенковской больницы, где и познакомился, а потом и подружился с Владимиром Николаевичем Розановым, в последствии ставшим главврачом Кремлёвской больницы. Тогда же он просто заведовал хирургическим отделением, практиковал хирургию и, как и все прочие, бедствовал.

Выглядел Владимир Николаевич как типичный врач: просторная лысина, умные глаза, круглые толстенькие очки, усы и к тому же добротная русская полнота. Врач он был отменный и как человек сразу же внушал доверие. Впрочем уже тогда он был в фаворе у большевистской элиты и даже удостоился чести вырезать аппендицит у Иосифа Сталина.

Именно с ним я поделился своей идеей встретиться с Лениным, даже не подозревая, что Ильич – его давний пациент.

Он никак не отреагировал на это. Каково же было моё удивление, когда однажды, томным июльским днём Владимир Николаевич пришёл ко мне в палату и, улыбнувшись, предложил:

– Одевайтесь, Гавайский, поехали.

– Куда же мы поедем? – не понял я.

– В Горки, к Ленину.

Владимир Николаевич рассказал обо мне Ленину, который, как оказалось, знает меня по публикациям Литпрома и даже читал мои «Сказки о Рае». Они договорились, что Розанов привезёт меня при первой же возможности под видом своего ассистента (к Ильичу тогда допускали только врачей).

За нами прислали машину, это был настоящий английский Ролс-Ройс. За рулём сидел крупный, невзрачный охранник Ленина товарищ Беленький. Видимо, они знали друг друга вполне хорошо и даже поздоровались за руку.

Ехали довольно долго, хотя до Горок всего-то сорок вёрст, и почти всю дорогу молчали, наслаждались летними подмосковными пейзажами.

Когда свернули с Киширского тракта, Владимир Николаевич, бывавший в Горках неоднократно, вдруг стал рассказывать об этих местах:

– Туровка здесь недалеко впадает в Пахру, – мы как раз переезжали мостик. – Селились тут издревле. О Горках говорят, «построены на кострах и на костях».

– Как это? – спросил я.

– Как приедем в усадьбу, я вам покажу. Прямо там же, в парке – остатки городища вятичей, а за главным зданием – их курганы. Вятичи – странное племя. Севернее их только леса, в которых жили племена финно-угорские, не хлебопашцы. Значит, жили на границе, но вот мужчин своих хоронили без мечей. Князь Владимир, усмиривший многих, воевал и с вятичами, но так и не сумел их покорить.

Въехали в село Верхние Горки, проехали облагороженный пруд. Перед нами открылась широкая долина Пахры, просторные луга, обрамлённые с трёх сторон парком и лесами, – место удивительно красивое. Впереди я увидел главное здание усадьбы с высокими белыми колоннами, построенное в русском классическом стиле, по бокам – свежевыкрашенные флигеля. Вся усадьба, постройки и угодья выглядели вполне ухоженными, казалось, что война и революция так и не докатились до этих мест. Будто угадав мои мысли, Владимир Николаевич продолжил:

– До революции здесь хозяйничала вдова Саввы Морозова, Зинаида Григорьевна Морозова Рейнбот, – удивительная, между прочим, женщина. Устроила здесь ферму с оранжереей, коровник с немецкими электрическими приборами, сажала клубнику, элитную пшеницу. Провела электричество, обеспечила канализацию. В общем, решила жить по-английски comfortable, даже телефон провела.

– Ну, а потом?

Владимир Николаевич улыбнулся:

– Потом здесь возникла латышская коммуна. Владимир Ильич принял в этом самое живое участие, но дело как-то не пошло. Недавно её закрыли.

– Что так?

– Надежда Константиновна рассказывала, что всё закончилось выносом мебели и вещей из усадьбы. Теперь тут санаторий ВЦИК.

Я уже захотел засмеяться, но тут мы приехали. К нам вышла Мария Ильинишна и попросила не шуметь, так как «Владимир Ильич лёг отдохнуть, ему не здоровится. Надежда Константиновна отлучилась в местное село Ямь по общественным делам и вернётся только к вечеру».

Мы вошли в дом, разместились в «телефонной комнате» и стали ждать. По тому, как переглянулись Мария Ильинишна с вышедшей к нам сиделкой, молодой женщиной, видно, из крестьянок, по тому, как тихо старались они ступать, я понял, что в доме царит особенная атмосфера женского обожания, возникающая всегда рядом с сильной личностью.

Сколько нужно ждать, было неизвестно, и мы с Владимиром Николаевичем отправились на прогулку в парк. Он показал мне и курганы, и место, где было городище. Затем мы устроились в открытой, тоже с колоннами, беседке. Погода была летняя, томная… Я вынул папиросы и закурил.

– У меня к вам есть просьба, – неожиданно обратился ко мне Владимир Николаевич.

– Да, конечно, – я потушил папиросу.

– Владимир Ильич очень болен. Человек он страстный и очень общительный. Обещайте мне, что вы не будете злоупотреблять его страстью ко всему новому и не станете переутомлять его расспросами.

Владимир Николаевич говорил вполне искренне. По его тону я понял, что они не просто врач и пациент, а нечто большее. Меньше всего Владимир Николаевич, человек развитой и широко образованный, был похож на революционера или большевика. Значит, не соратники. Неужели просто друзья?

– Я вас понял, Владимир Николаевич.

Мы пошли обратно к дому, и Владимир Николаевич поведал мне, что практически всю зиму Ленин не мог говорить. Его правая сторона тела была парализована, но к весне он пошёл на поправку и сейчас он «много лучше».

Подойдя ближе к дому, мы увидели человека в накинутом на плечи халате, стоящего на веранде второго этажа главного дома. Человек увидел нас первым и махал нам левой рукой:

– Застрельщикам охраны здоровья трудящихся – привет! – это был Ленин.

Владимир Николаевич широко улыбнулся и тоже махнул рукой в сторону веранды. Я учтиво поклонился.

Моего спутника проводили наверх, в комнату Ленина, первым. Мне предложили осмотреть дом или подождать в библиотеке. Я успел сделать и то, и другое. Судя по картинам и гравюрам, вполне дореволюционным и висящим на насиженных местах, новый хозяин решил ничего в доме не менять, что немного меня удивило: всё-таки Владимир Ильич был революционером. Сам дом был, без сомнения, настоящим «дворянским гнездом», но обстановка дома – скорее купеческой, эклектичной, с преобладанием ампира. Я даже обнаружил мраморную статуэтку Амура, чему не мог не улыбнуться. Библиотека была порядочная («на глаз» – тысяч пять томов) и составленная явно не Ильичом. Именно там я набросал на бумагу некий вопросник для Ленина. Едва я закончил, меня к нему позвали.

Я поднялся на второй этаж, прошёл гостиную и столовую. Дверь в кабинет Ленина была широко открыта. Там всё ещё находился Владимир Николаевич, который представил меня Ленину как «молодого литератора».

Ленин протянул мне левую руку:

– Очень хорошо, – и приветливо улыбнулся.

Ленин не выглядел «больным», хотя произносил слова с трудом. Одет он был вполне по-домашнему: белые в синюю полоску мятые фланелевые брюки, фланелевая толстовка с двумя поясами и двумя нагрудными карманами, поверх толстовки накинут серый в темно-синюю полоску халат. Воротник, полы, рукава и карманы были обшиты синим репсом.

– Простите меня великодушно, вынужден вас на какое-то время покинуть, – Владимир Николаевич учтиво, по-старомодному раскланялся – мне нужно поговорить с Марией Ильинишной.

– Только не нужно новых заговоров с лекарствами, мне они ни к чему. И, пожалуйста, избавьте меня от визитов господина Вейсброда, – Ленин говорил вполне серьёзно.

В ответ Владимир Николаевич неопределённо пожал плечами и удалился.

Ленин усадил меня в кресло и стал подробно расспрашивать, кто я и что. Спрашивал и про обстановку в Москве и в Америке, из которой я недавно вернулся.

Я старался отвечать точно и подробно. Он не перебивал меня и, видимо, остался доволен моими ответами.

– Ну-с, а теперь ваши вопросы. – Ленин приветливо улыбнулся.

Я достал свою бумажку:

– Владимир Ильич, я хотел написать нечто вроде очерка о вас, но это не главное… – тут я как-то замялся.

– Спрашивайте, я обещал Владимиру Николаевичу, что отвечу на ваши вопросы.

Я ещё раз посмотрел на свою бумажку, но спросил совершенно другое. Спросил, что он думает о будущем России.

– О-о-о, – он засмеялся – это нужно слишком долго говорить, читайте мои последние статьи. Написал я по этому поводу довольно уже много, но… ведь вы о чём-то ещё хотели спросить?

Я набрал в грудь побольше воздуха и почти выпалил:

– Владимир Ильич, все говорят, что у вас совершенно нет своих личных вещей, и с собой вы возите только самовар.

– Ну, этот вопрос – не ко мне, к Марии Ильинишне, она у меня всем распоряжается. Хотя, почему только самовар, вот у меня есть плед, – он указал взглядом на плед, лежащий на кресле. – Это подарок мамы. Её звали Марией Александровной… Она нас так всех любила: и меня, и Сашу, и всех. И мы её – безмерно. Шерстяной клетчатый плед, что меня согревает, – её подарок во время нашего последнего свидания в Стокгольме в 1910 году.

– А пальто?

– Пальто? – удивился Ленин.

– Я прочёл в одной американской газете, что вы всё ещё носите пальто, в котором выступали на митинге завода Михельсона в восемнадцатом году, когда в вас стреляла эсерка Каплан.

– Странный вопрос. Да, действительно, ношу. – Ленин улыбнулся. – Значит, не во всём американская пресса дурачит своих читателей. – Мы оба рассмеялись. – Надежда Константиновна там, где пули попали, всё очень аккуратно заштопала, зачем же выкидывать? Вокруг же, сами знаете, голод, разруха, война…

– А вот ещё из газет: «Однажды сотрудникам Совнаркома выдавали по одному пуду картошки. Первым в списке значился Ленин. Против его фамилии почему-то стояло: два пуда. Владимир Ильич „два пуда“ убрал и поставил – „один пуд“. Крупскую совсем вычеркнул из списка, пометив: „В Совнаркоме не работает“».

– Из американских? – тут же спросил он.

– Из американских.

– Значит, правда, – мы оба ещё раз рассмеялись.

Он смеялся так искренне и заразительно, что я совершенно освоился и перестал робеть. Я понял, что всё-таки задам ему тот единственный по сути вопрос, который меня волновал с октября 1917-го:

– Владимир Ильич, я человек вполне далёкий от политики и революции и, видимо, поэтому, я не понимаю, как партия большевиков, составленная из людей часто малообразованных и жестоких, смогла победить. Как так получилось, что русское дворянство, насыщенное культурой и древними традициями, да ещё в союзе с просвещёнными европейскими правительствами, потерпело такой крах? Мне до сих пор не верится, что это произошло…

Он встал, поправил свой халат на плечах и подошёл к окну. Потом обернулся и спросил меня:

– А вы как сами думаете?

Я не был готов к такому вопросу, но неожиданно для себя, ответил почти скороговоркой:

– Я думаю, что вам дьявол помог.

– Дьявол? – он кашлянул в левый кулак. – Непонятно почему дьявол помог именно нам, а не Керенскому и Юденичу с Колчаком.

Я молчал. Он же, повернувшись к двери, громко позвал:

– Товарищ Таисья!

Почти тут же вошла сиделка, которую я уже видел внизу.

– Принесите, пожалуйста, нам с товарищем Гавайским чаю, горячего чаю! – повернулся ко мне. – А может, лучше водки?

– Спасибо, Владимир Ильич, лучше чаю.

– Отлично, – сиделка уже вышла, – вы ведь совсем с марксизмом не знакомы и теорию классовой борьбы не знаете.

– Ну, почему же, Владимир Ильич, я знаю, но, откровенно говоря, я в эту теорию не верю. Есть вот Швейцария и Англия, есть там и классы, но кровавая революция, истребление сотен тысяч, как у нас, там невозможна.

Он хотел тут же что-то ответить, но не смог, закашлялся, сильно побледнел и кашлял очень долго. В кабинет вошла Таисья с подносом и тут же к нему бросилась. Он знаком приказал ей удалиться, молча взял чашку с подноса, отпил глоток чаю, и ему стало легче.

– Вы правильно сказали «у нас», – с трудом продолжил он, – у нас в России со времён Рюриковичей взять власть не сложно, это не Швейцария. Было бы на то желание. И сами первые Рюриковичи – яркий тому пример. У нас в России не просто классы, у нас всегда и во все времена – две НАЦИИ внутри нации, столь не похожие друг на дружку, столь чуждые и враждебные, что диву даёшься. Помните, как сказал поэт: страна господ, страна рабов. Это у нас главное. У нас дворянство, о котором вы так печётесь, с лёгкостью забывает русский язык и переходит добровольно на язык недавних врагов, на французский. А сколько у высших классов всегда презрения и злобы к простым людям! Вот и у вас тоже на Литпроме: лохи и элита. Всё то же самое. Слова, конечно, в каждое время разные, но суть одна: рабы и господа, лохи и олигархи, которые живут в разных мирах и не желают даже знать друг друга. В такой обстановке достаточно только высечь искру, одну единственную, а именно: пообещать одному классу растерзать другой, выжечь с корнем, и тогда разгорится пламя, столь сильное, что все образованные Европы содрогнутся, а может даже, и на колени встанут.

– Но как же интеллигенция? – стал спорить я. – Русская, российская интеллигенция, Фёдор Михайлович Достоевский, Лев Николаевич Толстой. Такой интеллигенции, такой насыщенной духовной жизни нет ни в одной стране. Нигде нет и такого сочувствия к простым людям. Неужели вполне светская духовная среда не способна смягчить все эти противоречия, о которых вы говорите? Примирить классы, найти общий баланс…

– Всё это белиберда, херня. – перебил меня Владимир Ильич и опять закашлялся. Потом придвинулся ко мне совсем близко, посмотрел мне прямо в глаза. – Вы, молодой человек, Россию не понимаете, вам, видимо, не дано. А я – понимаю, и поэтому моя партия, а не ваша, победила и всегда будет побеждать. А ваша – или в жопе, или в Америке.

Он смотрел мне прямо в глаза, и я почему-то совершенно точно знал тогда, что он прав, прав абсолютно во всём. Я испуганно отстранился.

– Ваша мудацкая интеллигенция вместе с барчуком Толстым и истеричкой Достоевским гроша ломаного не стоит. Они писали для себя, для таких, как они сами, и для правящей элиты. Их не читают у пивларьков, о них не говорят бабушки на скамейках, a мужики – в банях. Они просто побочный продукт ожиревшей за счёт лохов элиты. Если бы у России была тысяча Достоевских, её судьбу бы это не изменило.

В кабинет осторожно постучали. Ленин резко выпрямился в кресле и громко сказал, почти выкрикнул:

– Дайте нам с товарищем Гавайским ещё минуточку!

Потом опять пригнулся ко мне и заговорил очень тихо:

– Слушайте, Гавайский, я ответил на все ваши вопросы, и теперь вы можете спокойно писать ваш глупый очерк, но и вы должны мне помочь. Под видом лечения меня совершенно от всего отстранили, телефонной связи с товарищами из ВЦИК и Совнаркома нет, так называемой охраны – чуть ли не сто человек, и меня никуда не выпускают, обращаются со мной, как с каким-то ребёночком. Письма мои не доходят, всю мою корреспонденцию проверяют и досматривают. В довершение, Сталин имеет наглость грубо оскорблять мою жену, а я ничего не могу поделать. Пускают ко мне только глупых докторишек, от которых меня тошнит. От чего меня лечат – не известно. А ведь от должности меня никто не увольнял. В общем, Гавайский, я сейчас вам записку дам, а вы, будьте любезны, доставьте её Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. Он надёжный товарищ, военный, и меня отсюда выручит. Всего-то и нужно – две роты солдат. Хватит с ними цацкаться!

В дверь ещё раз постучали. Она приоткрылась, и в проёме показался Беленький:

– Владимир Ильич, товарищу Гавайскому и товарищу Розанову пора возвращаться в Москву, оттуда уже два раза телефонировали.

– Сейчас-сейчас! – отмахнулся Ленин. Дверь закрылась, и он стал лихорадочно рыться по карманам, доставая какие-то бумажки.

– Ага, вот она. – Ленин передал мне маленькую записку, сложенную вчетверо.

– Да ведь я там никого не знаю, Владимир Ильич, меня и не допустят.

Он сунул мне записку:

– Тогда найдите его брата Владимира Дмитриевича, я ему тоже верю. Только не передавайте ничего Зиновьеву и Каменеву, и тем паче – Сталину, вы поняли?

Не успел я сунуть записку в карман, как дверь опять открылась, вошли Беленький, Мария Ильинишна и Розанов. Ленин опять закашлялся и стал махать руками, у него начались рвотные приступы. Меня тут же попросили выйти, попрощаться нам так и не удалось. В странной задумчивости я вышел из дома и направился к стоящему у парадного входа Ролс-Ройсу. Кто-то опустил руку мне на плечо. Я обернулся. Передо мной стоял высокий молодой человек с типично еврейской внешностью, одетый в кожаную форменную куртку:

– Отдайте, – спокойно сказал он.

– Что? – не понял я.

– То, что вам Владимир Ильич передал.

– С какой это стати? Вас это не касается.

Молодой человек в кожанке насупился и потянулся к внушительной деревянной кобуре на боку:

– Именем Чрезвычайной Комиссии Совета Народных Комиссаров приказываю вам…

Не долго думая, я вынул из-за пазухи свой идиотский вопросник и передал его чекисту. Тот, не читая, спрятал листок в нагрудный карман и отошёл. В Москву возвращался я один, Владимир Николаевич остался в Горках ухаживать за больным. С ним я тоже не попрощался, и с тех пор наша дружба пошла врозь.

Приехав в Москву, я решил в больницу не возвращаться, а попросил меня довезти до дома. Оставшись один, я достал записку Ленина. Судя по чёрным ободочкам по краям, она довольно долго валялась в его кармане. Развернув её, я прочёл:

«Товарищ Инесса!

Звонил к Вам, чтобы узнать номер калош для Вас. Надеюсь достать. Пишите, как здоровье.

Что с вами?

Был ли доктор?

Привет!

Ленин».

Мясо. Из жизни американских вампиров

ПАША ехал вдоль полузаброшенных объектов индустриальной зоны: красных кирпичных зданий, похожих на куски свинины, всё было обнесено никому уже не нужными проволочными заграждениями: двери, окна и всё остальное плотно закрыто железными жалюзи. Тишина, осень, темнеет быстро… Вся промышленность давно уже переехала в юго-восточную Азию, Мексику и хрен его знает куда…

Паша ехал медленно, чтобы не пропустить условный жёлтый иероглиф на воротах. В багажнике его машины в тяжёлом кожаном мешке лежала девочка-китаянка. Паша охотился за ней чуть ли не три дня. Всё сделано как по нотам: она нелегалка-рабыня, он взял её прямо из-под носа хозяев, но вряд ли они станут искать её или, к примеру, заявлять в полицию. Они сделали чуть ли не половину его работы…

Ага, вот он, жёлтый скромный иероглиф, в правом углу железных ворот. Паша остановил машину, вышел и осмотрелся. По идее, его уже ждут перекупщик Том по кличке Тефлон, с которым он был шапочно знаком, и сам покупатель… Если всё пройдёт спокойно, то прямо сегодня они угостят его, может, грамм на двести, Пашу аж передёрнуло от этой мысли…

Ворота лязгнули и начали, подвывая, открываться. В самом дальнем углу бывшего ремонтного гаража Паша увидел бледного высокого Тефлона.

– Ну, заезжай уже, – раздражённо сказал он.

Паша медлил, он немного бздел. Заедь он за эти ворота – хуй с два ему удастся соскочить, если они его решили кинуть.

– Где покупатель? – спросил Паша.

– Какой, блять, покупатель, хули ты воще припёрся? – Тефлон тоже нервничал.

– Сто двадцать паундов, косоглазая, может, даже и девственница, – Паша ухмыльнулся.

– Сколько просишь?

– Пять штук.

– Ты охуел.

Паша обошёл машину, открыл багажник и, вынув монтировку, тюкнул легонько мешок. В мешке что-то зашевелилось и жалобно запищало… Паша резко захлопнул багажник, его немного трясло. Тефлон, который каким-то образом оказался совсем рядом, тоже трясся.

– Хуй с тобой, – Тефлон вынул из кармана мобилу и набрал номер. Он ничего не сказал в трубку, а просто подождал какое-то время, затем сунул мобилу опять в карман.

– Он тут, рядом, – заверил Пашу Тефлон, – нужно немного подождать.

Стало совсем темно, время от времени из багажника слышались возня и жалобный писк, говорить было не о чём.

– У тя какой-то странный акцент, откуда ты? – спросил Тефлон из вежливости.

– Не ебёт, – Пашу продолжало трясти.

– Как в первый раз, – ухмыльнулся Тефлон.

«Первый раз, первый раз, первый раз», – застучало в голове у Паши. Почти неделю он голодал и, значит, был на грани, но деньги всё равно важнее.

Китаянка в мешке полностью очнулась и стала громко рыдать. Паша понял, что уже не может сдерживать себя, у него начался глюк – такое изредка случалось с ним после голодовок.

Очень чётко, во всех красках, он увидел себя мальчишкой, ему лет восемь, не больше, его послала мама в новый универсам, построенный, как говорили, «по итальянскому проекту». Туда выстраивалась гигантская, как хвост сказочного дракона, очередь. Проторчав в очереди чуть ли не час, он вошёл, наконец, вовнутрь. По универсаму бродили обляпанные волосатым мохером пенсионерки и прочая публика.

Паша смотрит на огромные пятилитровые банки с зелёными, похожими на экспонаты Кунсткамеры, помидорами, навсегда утонувшими в мутном болгарском рассоле. Все чинно прохаживаются вдоль торговых рядов, охуевая от нового ощущения близости к товару.

Часть внутренней стенки универсама – стеклянная, за ней – мясной цех, за ней – серьёзные мужики в запачканных кровью белых халатах режут мясо. Кое-кто из публики, плюнув на приличия, прильнул всем телом к стеклу и смотрит. «Скоро вынесут», – слышит Паша глас народа и не понимает, о чём это они. Вдруг стеклянная дверь открывается, и в торговый зал въезжает обыкновенная покупательская тачка, почти полностью забитая расфасованным уже мясом.

Вялотекущую толпу покупателей прошибает мощный электрический разряд, в мгновение ока тачку облепляют со всех сторон. С одной стороны людей больше, и поэтому весь ком движется. Сверху уже всё расхватали, доставать стало труднее, и тачку опрокинули, мясо высыпалось на пол, и вот уже несколько мохеровых старушек упало на колени.

Маленький Паша сглатывает слюну, напряжение вокруг тележки падает, толпа довольно быстро рассасывается, обнажая кусок пола, на котором валяется пустая тачка в затоптанных грязной обувью лужицах крови и кусок мяса, выпавший из целлофана во время драки…

Паша подходит к одинокой тачке, наклоняется и смотрит…

Из глюка Пашу вывел удар по голове, он не заметил, как сзади к нему подкрался небольшого роста коренастый урод.

На следующее утро он очнулся на заднем сидении своей машины, припаркованной в укромном уголке городской свалки. В кармане куртки он найдёт два свёртка. В одном – три штуки: сумма, о которой он договорился с Тефлоном неделю назад, в другом – небольшая медицинская мензурка на сто грамм, которую он тут же судорожно высосет.

Из жизни и смерти школьников

– В ОБЩЕМ-ТО, Петя мальчик неплохой, но уж очень нервный.

Людмила Владимировна, учительница третьего «а» класса, вопросительно посмотрела на маму Пети, испуганно сидящую за первой партой.

– Но учится-то он как?

Вздохнув тяжело, училка стала перелистывать журнал.

– Вот посмотрите, в первой четверти были даже четвёрки, – продолжила она, – а потом всё хуже и хуже. Последнее время он стал прогуливать первый, а иногда и второй урок, а ведь это – арифметика и чтение!

Мама Пети покраснела. Училка приводила один убийственный факт за другим, и Петина мама твёрдо решила побить сына подгнившим уже «морским» ремнём – чуть ли не единственным предметом, оставшимся у неё от сбежавшего мужа.

– Близится двадцать второе апреля, день рождения Владимира Ильича Ленина, – стала подбивать бабки Людмила Владимировна, – в этот день лучшие ученики третьих классов в торжественной обстановке музея – дзота неизвестного партизана-подрывника – будут приняты в пионеры. Я как классный руководитель отклонила заявление Пети, и если вы не примите меры, то не видать ему красного галстука в третьем классе. Больше того, так и октябрятскую звёздочку положить на стол не долго…

Петина мама зарыдала в голос и бросилась на выход.

– Стойте, Вострикова, – училка имела кое-что на посошок.

Петина мама застыла у двери.

– Ну, скажите на милость, зачем Петя приносит в школу складной нож?..

Петя, довольно высокий мальчик для своего возраста, сидел в это время дома на кухне и ел блины, производимые тут же его флегматичной бабушкой. Каждый новый блин он старательно обливал жидким домашним вареньем из банки, всякий раз аккуратно отодвигая ложкой ватную подушечку плесени.

Петя неплохо представлял, что сейчас происходит между его мамой и Людмилой Владимировной и не строил иллюзий по поводу грядущих событий.

Блины не были особенно вкусными, но Петя интуитивно осознавал, что ужинать, возможно, не придётся, и упорно ел, прислушиваясь, не едет ли лифт на их последний этаж. Он твёрдо решил молчать, и если будут бить, то терпеть. А если совсем туго будет – сбежать в лес. Для этого варианта всё уже было подготовлено: придя из школы, он положил в мешок для сменной обуви самое дорогое, что у него было…

Вот в очередной раз загудел лифт, и всё гудел и гудел, пока не остановился на последнем этаже. «Мама приехала», – подумал Петя, и блин застрял у него в горле…

Первые пять минут она почти наизусть повторяла обвинительную речь Людмилы Владимировны с тем только отличием, что очень кричала и размахивала руками перед Петиным лицом.

– Я для него стараюсь, ночей не сплю, чтобы мой Петечка учился, а мой Петечка плевать на всех хотел, мой Петечка лоботряс, лодырь и прогульщик. Весь в идиота отца пошёл мой Петечка, – закончила Петина мама официальную часть разборки.

– Я больше не буду, – довольно спокойно ответил Петя.

– Что не будешь, ЧТО НЕ БУДЕШЬ! – Петина мама впала уже в истерику. – Из тебя же подонок растёт, понимаешь – ПОДОНОК!

– Я больше не буду, – повторил Петя, придав жалостливости в интонации. В отношениях с матерью Петя старался придерживаться политики нейтралитета.

– А вот это мы сейчас узнаем, – Петина мама резко выбежала из кухни и стала громко рыться в дряхлом комоде.

Вернулась она с морским ремнём в руках, чем несколько удивила Петю, который ожидал скорее подзатыльников. Она тут же схватила Петю за волосы, отчего он жалобно вскрикнул, и вытащила его из-за стола. Держать ремень за латунную широкую пряжку было очень неудобно, но всё же она умудрилась взмахнуть ремнём и, с криком «Вот тебе!», ударила. Шесть с половиной метров советской кухни – маловато для подобных экзекуций, и удар пришёлся по столу, банка с вареньем тут же упала, и из неё быстро и бесшумно потекла ярко-красная жижа. От неожиданности мама расслабилась, и Петя тут же, вырвавшись, бросился в комнату, где забрался под широкую и довольно низкую кровать.

– Ты у меня узнаешь сейчас, как уроки прогуливать, – Петина мама бросилась за ним в погоню, – а ну-ка вылезай оттуда!

Петя молчал.

Петина мама стала двигать кровать, но Петя перемещался вместе с ней, и достать его оттуда располневшей за последние годы маме не удавалось. Она кричала и грозилась вызвать милицию, а Петя молчал, он удобно устроился в своём дзоте, ему даже пришла в голову мысль остаться там жить навсегда. «А что, – думал он, – буду по ночам только вылезать, когда все спят, и ходить на кухню есть».

Петиной маме тоже пришла в голову удачная мысль: она встала на карачки и, накрутив мягкий конец ремня на кулак, попыталась ударить Петю пряжкой прямо там, под кроватью. Между прочим, ей это почти сразу удалось, но смекалистый Петя тоже поменял тактику, он сумел поймать пряжку и стал тянуть ремень на себя, упершись ногами в доску, придерживающую матрас. Взбешённая такой наглостью мама вскочила на ноги и стала изо всей силы тянуть ремень в свою сторону. Пряжка больно впилась в руку Пети, и он не выдержал, отпустил. Петина мама тут же полетела в противоположную от кровати сторону и брякнулась всем телом на собственные туфли… Теперь уже она завыла от боли и унижения, закрыв руками мерзко покрасневшее после драки лицо. Потом она стала просто рыдать, и Петя там, под кроватью, где его не могли увидеть, тоже стал почему-то плакать…

– Я ведь в месткоме работаю, как мне теперь людям в глаза-то смотреть, все в галстуках в школу идут, а мой Петя… – ей стало безумно жаль себя, и захотелось тут же умереть.

– Мама, мамочка, – неожиданно для себя Петя вылез из-под кровати и бросился к лежащей на полу матери, – прости меня, прости меня, пожалуйста, – он лёг с ней рядом на пол и неумело обнял её, чего не делал уже много лет, – я не виноват… это они.

Она отстранила его и попыталась встать:

– Опять врёшь…

И всё-таки они помирились. На следующее утро Петина мама встала пораньше, приготовила свежую белую рубашку, начистила ему ботинки и мастерски погладила школьную форму. На завтрак Петя ел вкусные макароны, поджаренные «с яичком», а не обычную кашу.

– Ну всё, я пошёл, – сказал Петя и схватился было за портфель.

Мама остановила его, наклонилась и внимательно посмотрела ему в глаза:

– Петя, я хочу, чтобы ты всегда помнил, что ты – сын морского офицера, ты меня понял?

– Я понял, – Петя очень торопился и почти уже выскочил за дверь.

– И ещё, – она опять его задержала, – ну скажи на милость, зачем тебе в школе нож?

Петя бездумно пожал плечами.

– Где, кстати, он?

Петя махнул в сторону комода.

Петина мама подошла к комоду и тут же нашла небольшой складной ножик, купленный когда-то за два сорок пять. Она бессмысленно покрутила его в руках.

– Ну, иди уже.

– А деньги на завтрак?

Петина мама долго рылась в сумке и дала ему сорок копеек, две серебристые монетки.

Петя положил двадцатикопеечные монетки по разным карманам, «чтоб не звенели», и пулей выскочил из дому, лифт он ждать не стал, а бросился бегом по лестнице вниз, он торопился, на то были серьёзные причины.

«Опаздываю, блять, – думал он на бегу, – эти уёбки уже там. Упустил, блин, момент, все училки уже там, на хвост уже никому не сядешь… но ничего, сука, прорвёмся».

Худшие предчувствия Пети оправдались: ещё издали он увидел сутулую спину шестиклассника Вовы Шилова по кличке Шило. Рядом с ним на довольно высоком школьном крыльце курили солидные люди: одного он знал, это был Саня Батьковский по кличке Махно, мускулистые плечи которого внушали трепет всей школе. В Петином классе считали, что его боится даже физрук. Второго, тоже крепкого и очень прыщавого, Петя видел впервые. Махно закончил восьмой класс в прошлом году и, по идее, учился сейчас в ПТУ. Сегодня он отвечал за развод шибздиков на бабки.

Петя притормозил и решил издали понаблюдать, как работает Шило. По ходу он стал прикидывать свои шансы на бесплатный проход. Можно попробовать внаглую, главное – не встречаться глазами с этими уёбками, несколько раз ему это удавалось. Тут важно подгадать момент, когда они трясут какого-нибудь мудака, и идти себе тихо-тихо.

Другой вариант – дружески поздороваться с Шилом, типа, как поживаешь, старичок. Но за это можно и свой двадцончик потерять, и по еблу схлопатать, реакцию этих ублюдков трудно предсказать заранее. Самый верняк, конечно, это просто идти и, когда попросят, дать двадцать копеек и не выёбываться. Петя вздохнул. Он точно знал, что сегодня, после третьего урока, в столовой будет гуляш…

Петя обожал гуляш, он вообще любил мясо, но гуляш – это нечто совершенно охуительное. Он тут же представил себе тарелку с белоснежными альпами картофельного пюре, а там, в ущельях, подёрнутые застывающим жиром озерца подливы; но главное, конечно, это плотно-коричневые кубики мяса, дотронься до них зубами – и они растают во рту…

Даже после сытного завтрака у Пети стала мощно выделяться слюна. Дома мяса практически не бывало, редко-редко, где ж его можно достать? Докторская колбаса, иногда котлеты из вялого белесого фарша. Разве это можно сравнить с гуляшем?

Короче, гуляш стоил тридцать шесть копеек, и к нему давали ещё тарелку супа, а также булочку и компот. Круто, да?

К супу у Пети было двоякое отношение, с одной стороны, суп не плохое по сути блюдо, сытное и даже в каком-то смысле вкусное. С другой стороны, пока ешь этот самый суп, остывает гуляш, а это, бля, никуда не годится. Если есть сначала гуляш, а потом суп – Петю бы это устроило, но ведь засмеют же уёбки, ещё и поднос на форму опрокинут.

Компот и булочка – это тоже заебись, но это уже так, мелочи.

Если отдать двадцать копеек Шиле, то остаётся только двадцать копеек, а значит, дадут тебе не гуляш, а курицу с гречневой кашей и компот, и всё. Блядские порядки…

Рассуждения Пети были прерваны проходившими мимо девочками из третьего «б», украшенными огромными бантами, похожими на военные локаторы. Девочки брызнули на него ядом мужененавистнического презрения.

А что, это вариант, подумал Петя и зашёл им в хвост, девочек уёбки не трясут.

– Слышь, девчонки, у вас сёдни контрольная по природоведению? – нужно о чём-то говорить, типа, чтоб натуральнее было.

– А ты у своей учительницы спроси, – съязвила та, что шла слева. Та, что шла справа, просто закатила глаза, будто поражённая тупостью Петиного вопроса.

– А у нас уже была, – стал рассказывать Петя, не обращая внимания на их реакцию, главное – говорить и не смотреть по сторонам, авось, пройду на халяву…

Шило просёк Петин манёвр на раз. «Вот пиздёныш хитрожопый», – подумал он, и на его лице проявилась дьявольская улыбка.

– Эй ты, а ну-ка, иди сюда, – позвал он Петю.

«Вот дебил, – подумал Петя, – каждый день трясёт, а имён выучить не может», и пошёл себе дальше, продолжая бубнить что-то той, что слева.

– Ты чо, бля, друзей не узнаёшь, – Шило схватил Петю за шиворот и притянул к себе.

– А, Шило, – Петя разыграл удивление, – привет, как дела?

– Пусть тебя не ебёт, какие у меня дела, давай-ка лучше сыграем. – Петя явно раздражал Шило, которому тоже было западло в школу опаздывать.

Девочки вошли уже в школьную дверь, хихикнув напоследок в сторону жалкого кавалера.

Петя отлично знал наёбку с игрой в трясучку: даёшь Шиле монету, он честно кладёт свою, затем обе монетки трясутся между его ладоней, жалобно при этом звеня. Орёл или решка? Не угадал – значит проиграл, и иди себе на хуй. Угадал – значит играй ещё одну партию, Шило доложит ещё две монетки, опять угадал – значит ещё пока не ошибёшься, и тогда уже – на хуй.

– Шило, у меня денег нету, – Петя сам подивился своей наглости.

Шило точно знал, что у Пети есть деньги, он даже знал сколько, – все эти хитрожопости с пацанками – точное тому доказательство.

– Кого ебёт чужое горе, – Шило уже было замахнулся, чтобы дать Пете оплеуху, но в дело вмешался Махно.

– Нет денег, сгоняй по-быстрому домой и возьми, мы подождём, – спокойно сказал Махно, глубоко затягиваясь беломориной…

Спорить с Махно, нет, это слишком круто. Петя развернулся и побежал вдоль школы. До последнего звонка оставалось минут семь-восемь, после звонка школу закроют, значит, опять прогулял арифметику…

Известно, что человек делает лучшее, когда его прижимают к стене. «А что, если попробовать через физкультурный зал», – озарило Петю. Они сейчас вот-вот выбегут на разминку, дверь, поди, уже и открыли. Окрылённый, он побежал быстрее и уже через две минуты был на месте. Дверь, действительно, была открыта. «Хуй вам, а не мои двадцать копеек», – подумал он, но радоваться было слишком рано – в середине зала Петю остановил пионерский кордон дежурного пятого «а».

Начальник кордона Клещук, худощавый прилизанный брюнет с плотно завязанной на предплечье красной повязкой, смотрел на Петю как на пойманного с поличным английского шпиона.

– Дневник, – потребовал Клещук, медленно раскачиваясь на каблуках новых ботинок из модного кожзаменителя.

В этом не было подъёба, при входе в школу проверка дневников была обязательной.

Петя посмотрел на две звёздочки, аккуратно прицепленные на левой стороне пилотки члена совета дружины, и подал свой дневник.

Начальник кордона стал внимательно осматривать Петин дневник, потом перевёл взгляд на самого Петю, словно сличая:

– Так-так, Востриков Петя из третьего «а» класса, понятно. Почему идёшь через физзал?

– Мне тут ближе, – ловко соврал Петя.

– Сменная обувь?

Петя потряс мешком со сменной обувью.

Начальник кордона достал из внутреннего кармана чистенькой формы блокнот, быстро переписал туда фамилию Пети, поставил дату, точное время правонарушения и, смачно вырвав листок, передал его напарнику-шестёрке:

– Миша, это срочно в штаб. – Миша тут же отдал по всей форме пионерский салют и убежал.

– А ты, Петя Востриков из третьего «а» класса, пиздуй через главный вход, ещё раз здесь поймаю, – вызову на совет дружины, понял?

– Понял, – сказал Петя, у него оставалось не больше трёх минут.

Хуй с ним, дам им двадцончик, решил Петя, одолжу где-нибудь шестнадцать копеек на первой перемене, а там видно будет. Прогул после вызова родителей – это пиздец, это точно пиздец.

Через минуту он был уже на крыльце, и его монетка тряслась в Шилиных ладонях. Как назло, Петя выиграл первую партию, стали играть вторую. Вторую, слава богу, проиграл, пошла последняя минута перед звонком. Шило улыбнулся и положил деньги в карман:

– Ну всё, бля, иди, – сказал он примирительно и даже похлопал его по плечу, при этом почему-то преграждая ему проход.

– Пусти, – Петя стал протискиваться к двери, – пусти уже.

– Ты чо толкаешься, – пошутил Шило.

Все трое мучителей заржали.

– Пустите, пустите меня, пожалуйста, – взмолился Петя, всё пытаясь протиснуться.

– Те же сказали, иди на хуй, уёбище, – продолжал подкалывать Петю Шило.

Прозвенел звонок. Шило быстро передал Махно горстку монет и скрылся за школьной дверью.

Петя отошёл и сел на крыльцо, внутри у него всё клокотало, он положил мешок от сменной обуви себе на колени, уткнулся в него и стал рыдать. Господи, ну почему, почему это должен быть я… Вдруг он почувствовал, что в его мешке лежит нечто, и это его сразу же успокоило.

– Это вы уёбища, – сказал он громко и встал на ноги.

– Что? – Махно отреагировал первым.

– Хуй в кожаном пальто, – ещё громче сказал Петя, сжимая свой мешок обеими руками.

– Чо ты такое сказал, – Махно быстро пошёл к отступающему Пете.

– Ты уёбище, а я сын морского офицера.

Махно практически прижал Петю к стенке, на него смотрела детская заплаканная физиономия с распухшим уже носом, Махно вдруг рассмеялся, тряхнув длинной чёлкой, ему не было смешно, просто нужно было точно решить, как Петя будет казнён, а на это нужно время.

И тут Петя ударил его в живот, Махно взвизгнул от боли и отскочил, к его животу прилип Петин мешок от сменной обуви, который почему то не падал…

Года два назад Петя нашёл чёрный плотный конверт, видимо, выпавший из нижнего ящика комода. В конверте были чёрно-белые фотки его пьяного папы во времена его морской службы. А ещё там хранилось чудо чудесное, морской кортик.

Петя прятал его в дырке под раковиной в ванной комнате. Часто он забирался в ванну, наполнял её горячей водой и брал в руки кортик, не уставая наслаждаться его совершенством. Это был уставной кортик послевоенного типа, который вручали выпускникам военно-морских училищ вместе с дипломом.

Сам кортик – довольно длинный, общая длина – тридцать два сантиметра, с плоским стальным хромированным клинком ромбовидного сечения. На правой стороне его рукоятки имеется защёлка, предохраняющая клинок от выпадения из ножен. Рукоять четырёхгранной формы сделана из пластмассы под слоновую кость. Нижняя оковка, головка и крестовина рукоятки выполнены из цветного позолоченного металла. На головку рукоятки наложена пятиконечная звезда и сбоку нанесено изображение герба СССР. Деревянные ножны, обтянутые кожей черного цвета, покрыты лаком. Прибор ножен (две обоймицы и наконечник) выполнены из цветного позолоченного металла. На верхней обоймице с правой стороны изображен якорь, с левой – парусный корабль.

Сноски

1

Во имя Аллаха милостивого и милосердного.

2

Да сбудется воля Аллаха.

3

Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его (первая сура Корана).

4

Ёп твою мать (арабское ругательство).

5

Тебя каждый день в жопу ебут (арабское ругательство).

Content

Амур Гавайский
Сказки о рае
(Фэнтези с Человеческим Лицом)

Земляничные поляны Сказка первая

Тшува Димы Рошаля Сказка вторая

Нирвана Василия Серёдкина Сказка третья

Амурские волны Сказка четвёртая

Ал-джанна кузи бармотина Сказка пятая

Совнальгия. Рассказы

Фея Мальборо и Беломорыч

Интервью с Лениным

Мясо. Из жизни американских вампиров

Из жизни и смерти школьников

Сноски