Агата Кристи

Багдадская встреча. Смерть приходит в конце (сборник)

Agatha Christie

THEY CAME TO BAGHDAD

Copyright © 1951 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

Agatha Christie

DEATH COMES AS THE END

Copyright © 1944 Agatha Christie Limited. All rights reserved.

AGATHA CHRISTIE and the Agatha Christie Signature are registered trademarks of Agatha Christie Limited in the UK and/or elsewhere. All rights reserved.

© Самуйлов С. Н., перевод на русский язык, 2015

© Гольдберг Ю. Я., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Багдадская встреча

Глава 1

I

Капитан Кросби вышел из банка с довольным видом человека, который, получив деньги по чеку, обнаружил, что на счету их немного больше, чем он ожидал.

Довольным собой капитан Кросби выглядел часто. Такой уж он был человек. Невысокий, коренастый, с красноватым лицом и щетинистыми армейскими усами, вышагивая важно по улице, он немного напоминал индюка. Одевался, пожалуй, чуть слишком броско и был большим любителем поговорить и послушать. В компании капитан пользовался популярностью. Неунывающий бодрячок, вполне себе заурядный, но славный малый, да еще и неженатый. Ничего особенного или примечательного. На Востоке таких Кросби пруд пруди.

Улица, на которую вышел Кросби, называлась Банковской и имела на то все основания, поскольку именно на ней и расположилось большинство банков в городе. В том, из которого вышел капитан, было прохладно, сумрачно и попахивало плесенью. Тишину нарушал лишь сухой стрекот множества невидимых печатных машинок.

Банковская улица встретила его ярким солнцем, кружащей в воздухе пылью и шумной, пестрой мешаниной настойчивых автомобильных гудков и криков торговцев всем и вся. Мужчины, собравшись кучками, спорили так горячо, что, казалось, вот-вот вцепятся друг другу в глотку, а между тем они были закадычными приятелями; по улицам деловито сновали продавцы с подносами – взрослые, мальчишки и совсем еще дети, – предлагая сладости, апельсины и бананы, банные полотенца, гребни для волос, бритвенные лезвия и прочие товары. Тут и там без конца отхаркивались и сплевывали, и над всем этим висели унылые, меланхоличные крики погонщиков, ведущих в потоке машин и пешеходов лошадей и ишаков: «Балек… Балек… Дорогу!»

В городе Багдаде было одиннадцать часов утра.

Остановив бегущего с кипой газет мальчишку, капитан Кросби купил одну и продолжил путь. На углу Банковской он повернул за угол и вышел на улицу Рашид, главную магистраль Багдада, протянувшуюся через город почти на четыре мили параллельно реке Тигр.

Пробежав глазами заголовки на первой странице, капитан Кросби сунул газету под мышку, прошел еще пару сотен ярдов, свернул в переулок и оказался в просторном дворе – по-здешнему, ха́не. В дальней стороне двора он толкнул дверь с бронзовой табличкой и вошел в контору.

Сидевший за пишущей машинкой молодой опрятный клерк-иракец поднялся и приветствовал гостя доброжелательной улыбкой:

– Доброе утро, капитан Кросби. Чем могу помочь?

– Мистер Дэйкин у себя? Хорошо. Я пройду.

Капитан прошел через дверь, поднялся по довольно-таки крутым ступенькам и зашагал по пыльному, не отличающемуся чистотой коридору. В конце его он постучал в еще одну дверь.

– Войдите, – ответил голос.

Комната с высоким потолком не могла похвастать комфортом – керосиновая печь с миской для воды, низенький диванчик с кофейным столиком да большой, видавший виды письменный стол. Под потолком горела лампочка, окно же было тщательно занавешено. За столом сидел потрепанного вида человек с усталым, нерешительным лицом неудачника, сознающего, что жизнь не удалась, и уже ничего от нее не ждущего.

Мужчины – бодрый, самоуверенный Кросби и меланхоличный, изнуренный жизнью Дэйкин – посмотрели друг на друга.

– Привет, Кросби, – сказал Дэйкин. – Из Киркука?[1]

Гость кивнул, после чего тщательно закрыл за собой дверь. Побитая, кое-как покрашенная дверь эта обладала одним качеством, предположить наличие которого в ней никто бы не догадался: закрывалась она так плотно, что не оставляла ни щелей, ни просвета внизу.

Дверь была звуконепроницаемая.

Как только она закрылась, характер поведения и манера держаться обоих персонажей едва заметно, но разительно переменились. Капитан Кросби как будто утратил агрессивность и самоуверенность. Мистер Дэйкин уже меньше сутулился и колебался. Будь в комнате кто-то третий, он с удивлением обнаружил бы, что распоряжается здесь именно Дэйкин.

– Есть новости, сэр? – осведомился Кросби.

– Есть, – вздохнул Дэйкин, помечая еще две буквы в сообщении, расшифровкой которого занимался. – Все пройдет в Багдаде.

Он чиркнул спичкой, поднес огонек к листку и подождал, пока тот сгорит. Потом осторожно подул на обуглившуюся бумагу. Пепел встрепенулся и рассыпался.

– Да. Остановились на Багдаде. Двадцатого числа этого месяца. Нам предписано «соблюдать полнейшую секретность».

– На базаре об этом третий день говорят, – сухо заметил Кросби.

Дэйкин устало улыбнулся.

– Совершенно секретно! Вот только на Востоке такого понятия, как «совершенно секретно», не существует, не так ли, Кросби?

– Вы правы, сэр. Только, по-моему, никаких секретов нет уже нигде. В прошлую войну[2] я, бывало, частенько замечал, что любой лондонский парикмахер знает больше, чем Верховное командование.

– В данном случае это не так уж и важно. Если встречу намечено провести в Багдаде, об этом скоро будет объявлено. Вот тогда-то карусель – наша с вами – и завертится.

– Полагаете, сэр, она все-таки состоится? – недоверчиво спросил Кросби. – И Дядюшка Джо[3] действительно приедет? – «Дядюшкой Джо» капитан непочтительно называл руководителя одной великой европейской державы.

– Полагаю, в этот раз приедет, – задумчиво сказал Дэйкин. – Да, приедет. И если совещание пройдет гладко, без сучка без задоринки… что ж, тогда, возможно, все еще можно спасти. Если только удастся достичь взаимопонимания… – Он не договорил.

– То есть… простите, сэр… какое-то взаимопонимание еще возможно? – с сомнением спросил Кросби.

– В том смысле, который вы имеете в виду, вероятно, нет. Если бы речь шла об обычной встрече двух людей, представляющих совершенно различные идеологии, то все, наверное, закончилось бы как обычно – усилившейся подозрительностью и непониманием. Но есть третий элемент. Если та фантастическая история Кармайкла верна…

Дэйкин оборвал себя:

– Но она ведь не может быть верна. Слишком уж фантастична!

Человек за столом помолчал. Перед его глазами живо встало встревоженное лицо, в ушах снова звучал тихий, невыразительный голос, говоривший невероятное, немыслимое… Словно напоминая себе самому, Дэйкин повторил про себя слова, сказанные им тогда: «Либо мой лучший, мой самый надежный агент рехнулся, либо… так оно и есть».

– Кармайкл верил, – заговорил он усталым, отрешенным голосом. – Все, что ему удалось найти, подтвердило его предположение. Он собирался отправиться туда и узнать больше, добыть доказательства. Благоразумно ли было отпускать его, я не знаю. Если он не вернется, останется только то, что он сообщил мне, то есть некая история, рассказанная ему кем-то. Будет ли этого достаточно? Не думаю. Как вы и сказали, слишком уж фантастично. Но если он сам будет двадцатого здесь, в Багдаде, и расскажет все со слов очевидца, если предъявит доказательства…

– Доказательства? – воспрянул Кросби.

– Да, – кивнул Дэйкин. – У него есть доказательства.

– Откуда вы знаете?

– Закодированное сообщение. Мне передал его Салах Хасан. «Белый верблюд с грузом овса идет через перевал», – медленно процитировал Дэйкин.

И, помолчав, продолжил:

– Значит, Кармайкл добыл то, за чем отправился, но остаться незамеченным ему не удалось. Его преследуют. Какой бы маршрут он ни выбрал, всё под наблюдением. И, что самое опасное, они будут ждать его здесь. Сначала на границе. Если ему удастся перейти границу, выставят кордон у посольства и консульства. Вот, послушайте…

Он порылся в лежавших на столе бумагах и стал читать вслух:

– «Англичанин, путешествовавший на автомобиле из Персии в Ирак, застрелен насмерть – предположительно бандитами. Спустившийся с гор курдский торговец попал в засаду и убит. Еще один курд, Абдул Хасан, заподозренный в контрабанде сигаретами, застрелен полицией. Тело мужчины, в котором позднее опознали водителя-армянина, обнаружено на Ровандузской дороге…» Обратите внимание, описание убитых в общих чертах совпадает. Рост, вес, цвет волос – все примерно то же, что и у Кармайкла. Он им нужен, и они действуют наверняка. В Ираке же его ждет еще большая опасность. Садовник при посольстве, слуга в консульстве, чиновник в аэропорту, на таможне, на железнодорожной станции… Поставят своих людей у отелей… Его возьмут в кольцо. В плотное кольцо.

Кросби вскинул брови:

– Думаете, у них такая широкая сеть?

– Нисколько не сомневаюсь. Утечки случаются даже в нашем ведомстве, вот что хуже всего. Откуда мне знать, что о мерах, принимаемых нами для безопасного возвращения Кармайкла в Багдад, уже не знает другая сторона? Подкупить кого-то в лагере противника – элементарный ход в нашей игре.

– Вы кого-то подозреваете?

Дэйкин медленно покачал головой.

Кросби вздохнул.

– Так что, действуем по плану? – спросил он.

– Да.

– Как насчет Крофтона Ли?

– Он согласился приехать в Багдад.

– Все едут в Багдад. Даже, как вы говорите, Дядюшка Джо. Но если что-то случится с президентом, пока он здесь, жаждущих мести будет уже не удержать.

– Случиться ничего не должно, – твердо сказал Дэйкин. – И это наша обязанность – позаботиться о том, чтобы ничего не случилось.

После ухода Кросби он снова склонился над столом, пробормотав себе под нос:

– Они приехали в Багдад…

На листке промокательной бумаги Дэйкин нарисовал кружок и написал под ним слово «Багдад», затем изобразил верблюда, самолет, пароход и маленький пыхтящий паровоз, расположив их с четырех сторон от кружка. В углу листка он нарисовал паутину, а в середине паутины написал имя: «Анна Шееле». И поставил под ним большой вопросительный знак.

Потом Дэйкин надел шляпу и вышел из конторы на улицу Рашид. Глядя ему вслед, один из прохожих спросил спутника, кто это такой.

– Который? А, это Дэйкин. Работает тут в какой-то нефтяной компании. Неплохой малый, но далеко не пойдет. Больно уж вялый. Да и выпивает, говорят. Ему здесь ничего не светит. В этой стране, чтобы пробиться, надо шевелиться.

II

– Вы получили отчет по собственности Кругенхорфа, мисс Шееле?

– Да, мистер Моргенталь.

Мисс Шееле, невозмутимая и деловитая, положила перед боссом затребованные бумаги.

Читая, он довольно хмыкнул:

– По-моему, неплохо.

– Определенно неплохо, мистер Моргенталь.

– Шварц здесь?

– Ждет в приемной.

– Пришлите его прямо сейчас.

Мисс Шееле нажала кнопку звонка – одну из шести.

– Я вам еще нужна, мистер Моргенталь?

– Думаю, что нет, мисс Шееле.

Анна Шееле неслышно выскользнула из комнаты.

Платиновая блондинка, она, однако, не вызывала у мужчин желания оглянуться ей вслед. Бледные льняные волосы были туго стянуты на затылке в аккуратный узел. Бледно-голубые глаза смотрели на мир из-за толстых стекол очков. Изящному, с тонкими чертами личику определенно недоставало выразительности. Всем, чего добилась в мире, она была обязана не женскому очарованию, но абсолютной деловитости. Информацию, даже самую сложную, держала в голове и имена, даты, время выдавала, не обращаясь к записям. Работу в большом офисе умела организовать так, что все двигалось, как шестеренки в хорошо смазанном механизме. Воплощенная ответственность и неиссякаемый, но притом контролируемый и дисциплинированный источник энергии.

Отто Моргенталь, глава международной банковской фирмы «Моргенталь, Браун и Шипперке», прекрасно сознавал, что обязан Анне Шееле большим, чем можно выразить деньгами. Своей секретарше он доверял. Ее память, опыт, мнение, хладнокровие и рассудительность были бесценны. Он хорошо ей платил и, попроси она прибавки, согласился бы без вопросов.

Она знала детали не только его бизнеса, но и подробности частной жизни. Когда он спросил ее мнение по проблеме со второй миссис Моргенталь, Анна посоветовала развестись и даже назвала точную сумму алиментов. И не выразила при этом ни сочувствия, ни любопытства. Это было бы не в ее характере. Он не предполагал наличия у нее каких-либо чувств, никогда не спрашивал себя, о чем она думает, и, наверное, удивился бы, узнав, что у нее есть какие-то мысли помимо тех, что так или иначе связаны с «Моргенталь, Браун и Шипперке» и проблемами самого Отто Моргенталя.

Вот почему она застала его врасплох, когда, прежде чем выйти из кабинета, сказала:

– Я бы хотела, если такое возможно, мистер Моргенталь, получить трехнедельный отпуск. Начиная со следующего вторника.

– Это будет некстати, – заволновался он, уставившись на нее с удивлением. – Весьма некстати.

– Никаких трудностей не возникнет, мистер Моргенталь. Мисс Уайгейт вполне справится с делами. Я оставлю ей все свои записи и подробные инструкции. Мистер Корнуэлл проследит за слиянием «Эшера».

– Вы ведь не заболели? – все еще с беспокойством спросил он. – Ничего такого?

Мысль о том, что мисс Шееле может заболеть, не приходила ему в голову. Такого не могло быть. Даже микробы из уважения к Анне Шееле обходили ее стороной.

– О нет, мистер Моргенталь. Хочу съездить в Лондон повидать сестру.

– Сестру? – Он и не знал, что у нее есть сестра. Даже не представлял, что у мисс Шееле могут быть родственники, семья. Она никогда ни о чем таком не упоминала. И вот теперь нате вам – сестра в Лондоне… Прошлой осенью, когда она сопровождала его в поездке в Лондон, ни о какой сестре и речи не заходило.

– Впервые слышу, что у вас сестра в Англии, – укоризненно заметил он.

Мисс Шееле едва заметно улыбнулась.

– Да, мистер Моргенталь. Замужем за англичанином, как-то связанным с Британским музеем. Ей предстоит очень серьезная операция, и она хочет, чтобы я побыла рядом. Мне нужно поехать.

Отто Моргенталь понял, что решение она уже приняла.

– Хорошо, хорошо, – проворчал он. – И возвращайтесь как можно скорее. Рынок такой неустойчивый. Все из-за чертовых коммунистов. Война может разразиться в любой момент. Иногда мне думается, что это единственное решение. Вся страна этим поражена… деваться некуда. А теперь еще и президент вознамерился отправиться на эту дурацкую конференцию в Багдаде… На мой взгляд, у них там все подстроено. Его просто заманивают в ловушку. Багдад! Подумать только! Вот уж выбрали местечко.

– Уверена, его будут хорошо охранять, – успокоительно заметила мисс Шееле.

– Но ведь до шаха они в прошлом году добрались, разве нет? И до Бернадота[4] в Палестине… Безумие, вот что это такое. Совершенное безумие. – Мистер Моргенталь обреченно вздохнул: – Видно, мир и впрямь сошел с ума.

Глава 2

I

Сидя на скамейке в Фицджеймс-гарденс, Виктория Джонс предавалась невеселым размышлениям о том, как вредно использовать некоторые свои таланты в неподходящий момент.

Подобно большинству из нас, Виктория обладала как способностями, так и недостатками. К положительным ее качествам относились доброта, участливость и смелость. Природная тяга к авантюрам могла быть свойством как похвальным, так и наоборот, учитывая, как высоко в наше время ценятся безопасность и стабильность. Главным ее недостатком была склонность приврать, причем как в подходящий, так и в неподходящий момент. Устоять перед очарованием выдумки в противовес сухому факту она не могла. Виктория лгала легко, складно и увлеченно, даже с некоторым артистическим вдохновением. Опаздывая на встречу (что случалось совсем не редко), ей было мало сослаться виновато на некстати остановившиеся часы (такое бывало частенько) или задержавшийся автобус. Куда предпочтительнее выглядела история со сбежавшим и разлегшимся на пути следования автобуса слоном или повесть о дерзком бандитском налете, в которой и она сыграла свою роль, оказав помощь полиции. Виктория предпочла бы жить в мире, где по Стрэнду рыскают тигры, а Тутинг[5] кишмя кишит опасными разбойниками.

Стройная, с хорошей фигуркой и первоклассными ножками, Виктория не отличалась броской красотой. Личико ее, хотя и аккуратное, было простовато и невыразительно. Но зато в ней была некая пикантность, поскольку «эта каучуковая мордашка», как выразился один из поклонников, могла, вдруг оживив неподвижные черты, удивительным образом передразнить едва ли не кого угодно.

Именно пародийный талант и стал причиной ее теперешнего незавидного положения. Работая машинисткой в фирме мистера Грингольца – «Грингольц, Симмонс и Лидербеттер» на Грейсхолм-стрит, – Виктория решила развлечь трех других машинисток и парнишку-курьера небольшой, но яркой пародией на миссис Грингольц, пожаловавшую к супругу на работу. Убедившись, что сам мистер Грингольц отправился к своим солиситорам, она дала себе волю.

– Ну почему, папочка, мы не можем купить это? – противным режущим голосом обратилась она к публике. – Вот у миссис Дивтакис такое уже есть, с голубой атласной обивкой. Говоришь, у нас туго с деньгами? Тогда зачем ты водишь ту блондинку в ресторан и на танцы? А, думаешь, я не знаю? И уж если у тебя есть блондинка, то пусть у меня будет канапе. С лиловой обивкой и золотыми подушечками. И не говори, что это был деловой обед, потому что ты, чертов дурень, явился домой с помадой на рубашке… Значит, так, я получаю канапе и заказываю меховую пелерину… она такая чудная, совсем как норка, но на самом деле не норка, будет дешево и выгодно…

В этот момент аудитория, внимавшая ей дотоле с живым интересом, словно по команде возобновила прерванную работу, и Виктория, остановившись, обернулась и увидела стоящего в дверях мистера Грингольца.

Не придумав ничего подходящего, она произнесла лишь растерянно:

– Ой!

Мистер Грингольц фыркнул, после чего, сбросив пальто, прошествовал в свой кабинет и хлопнул дверью. А через секунду-другую пискнул зуммер – два коротких и один долгий. Вызывали Викторию.

– Тебя, Джонси, – сообщила безо всякой на то необходимости одна из коллег, и глаза ее вспыхнули злорадным удовольствием, которое доставляют некоторым несчастья других. Остальные машинистки, судя по репликам – «Напросилась, Джонси» и «На ковер, Джонси», – разделяли это чувство. Посыльный, неприятный мальчишка, ограничился тем, что провел пальцем поперек горла и зловеще хрипнул.

Прихватив блокнот и карандаш, Виктория вплыла в кабинет босса с выражением совершенной невинности.

– Вызывали, мистер Грингольц? – спросила она, дерзко глядя на него ясными глазами.

Мистер Грингольц бросил на стол три банкноты по одному фунту и сунул руку в карман в поисках мелочи.

– Явились, значит, – заметил он. – Так вот, юная леди, с меня довольно. Можете ли вы назвать причину, почему я не должен выдать вам недельное жалованье и рассчитать прямо сейчас?

Виктория, бывшая сиротой, уже открыла рот, чтобы поделиться с боссом жалостливой историей о перенесенной ее бедной мамой операции, из-за чего она, Виктория, расстроилась и плохо соображает, а ее крохотное жалованье – это все, на что вышеуказанная мама может рассчитывать, но, увидев перед собой болезненное лицо мистера Грингольца, передумала.

– Совершенно с вами согласна, – сказала она с искренним воодушевлением. – Думаю, вы абсолютно правы, если, конечно, понимаете, что я имею в виду.

Мистер Грингольц слегка опешил, поскольку не привык, чтобы увольняемые встречали увольнение таким вот согласием и одобрением. Скрывая замешательство, он перебрал кучку монет на столе и со словами «девяти пенсов не хватает» снова полез в карман.

– Ничего страшного, – милостиво махнула рукой Виктория. – Сводите себя в кино или побалуйте сладким.

– И марок тоже нет.

– Неважно. Я писем не пишу.

– Пожалуй, перешлю позже, – сказал мистер Грингольц, но прозвучало это не очень убедительно.

– Не утруждайте себя. Как насчет рекомендации?

Мистер Грингольц ощутил новый прилив раздражения.

– С какой это стати мне давать вам рекомендацию? – гневно вопросил он.

– Таков порядок, – сказала Виктория.

Мистер Грингольц достал листок бумаги, набросал несколько строчек и подтолкнул к Виктории:

– Подойдет?

Мисс Джонс проработала у меня два месяца в должности машинистки-стенографистки. Стенографирует неточно, печатает с ошибками. Уволена по причине бездельничанья в рабочее время.

Виктория состроила гримаску.

– Рекомендацией такое не назовешь, – заметила она.

– А я и не намерен вас рекомендовать, – заявил мистер Грингольц.

– Полагаю, вам следовало бы по крайней мере отметить, что я честна, не пью и прилично себя веду. Это ведь правда. Ну, и можете добавить, что я умею держать язык за зубами.

– Держать язык за зубами? – рявкнул мистер Грингольц.

Виктория ответила на этот выпад невинным взглядом.

– Именно так, держать язык за зубами, – мягко повторила она.

Тут мистер Грингольц вспомнил кое-какие письма, отпечатанные под его диктовку Викторией, и решил, что ненависти нет без осторожности.

Смахнув со стола листок, он порвал его в клочья и взял другой.

Мисс Джонс отработала у меня два месяца машинисткой-стенографисткой. Увольняется по причине сокращения штата.

– Можно бы и лучше, – сказала Виктория, – но сойдет и так.

II

И вот теперь, с недельным жалованьем (минус девять пенсов) в сумочке, Виктория сидела в раздумьях на скамейке в Фицджеймс-гарденс, представляющем собой зеленый участок с довольно-таки жалкими кустиками и примыкающем к церкви и большому магазину.

Обычно, если только не шел дождь, Виктория покупала два сэндвича – с сыром и с помидором и салатом – в молочном баре и съедала этот скромный ланч в псевдопасторальном окружении.

Сегодня, задумчиво жуя сэндвич, она говорила себе – уже не в первый раз, – что для всего есть время и место и офис определенно не самая подходящая сцена, чтобы передразнивать жену босса. В будущем нужно обязательно сдерживать природную неугомонность и не освежать скучную работу такими вот представлениями. А пока, освободившись от «Грингольца, Симмонса и Лидербеттера», можно было предаться волнительным мечтам о новой работе. Эта перспектива всегда наполняла ее приятным предвкушением. Никогда ведь не знаешь, что может случиться и что тебя ждет.

Она бросила последние крошки трем дожидавшимся своей очереди воробьям, которые тут же вступили за них в отчаянную схватку, и только тогда обратила внимание на молодого человека, сидящего на другом конце скамейки. Собственно, заметила его Виктория еще раньше, но тогда, увлеченная вариантами прекрасного будущего, не рассмотрела как следует. То, что она увидела (краешком глаза), ей очень понравилось. Симпатичный молодой человек с ангельскими кудряшками, решительным подбородком и пронзительными голубыми глазами, которые, как ей показалось, взирали на нее с затаенным восхищением. Никаких комплексов в отношении знакомства с молодыми людьми в общественных местах у Виктории не было. Она считала, что разбирается в людях и вполне в состоянии сдержать любые проявления чрезмерного энтузиазма со стороны развязных представителей сильного пола.

Сейчас ей достаточно было улыбнуться, чтобы молодой человек отреагировал как марионетка, которую дергают за ниточку.

– Привет. Милое местечко. Вы часто сюда приходите?

– Почти каждый день.

– Надо же! А я вот впервые заглянул… Это был ваш ланч?

– Да.

– По-моему, таким не наешься. Мне бы двух сэндвичей точно не хватило. Может, сходим на Тоттенхэм-Корт-роуд поедим сосисок?

– Нет, спасибо. С меня достаточно. Больше я сегодня уже не ем.

Виктория ожидала, что он скажет: «Ну, тогда как-нибудь в другой день», но он только вздохнул.

– Меня зовут Эдвард, а вас?

– Виктория.

– Родители назвали вас в честь железнодорожного вокзала?

– Виктория – это не только железнодорожный вокзал, – напомнила мисс Джонс. – Есть еще королева Виктория.

– Мм, да… А фамилия?

– Джонс.

– Виктория Джонс, – произнес медленно Эдвард, словно прислушиваясь к звучанию, и покачал головой: – Нет, не сочетаются.

– Вы правы, – с жаром подхватила Виктория. – Совсем другое дело, будь я Дженни. Дженни Джонс. Виктория же требует чего-то более классного. Например, Виктория Сэквиль-Уэст. Вот это было бы то, что надо. Было бы что покатать во рту.

– Можно добавить что-то к фамилии, – с сочувственным интересом предложил Эдвард.

– Бедфорд-Джонс.

– Кэрисбрук-Джонс.

– Сент-Клэр-Джонс.

– Лонсдейл-Джонс.

Забавная игра оборвалась, когда Эдвард взглянул на часы и чертыхнулся.

– Я должен вернуться на работу – босс ждет. А вы?..

– Безработная. Выставили сегодня утром.

– О… Мне так жаль… – с искренним сожалением сказал Эдвард.

– Не надо. Я вот нисколько не сожалею. Во‑первых, найти другую работу совсем не трудно, а кроме того, получилось довольно забавно.

И, еще более задерживая опаздывавшего на службу Эдварда, Виктория вдохновенно воспроизвела утреннюю сцену, еще раз спародировав миссис Грингольц, к величайшему удовольствию единственного зрителя.

– Вы изумительны, Виктория. Вам бы играть на сцене.

Приняв похвалу с благодарной улыбкой, она сказала, что ему стоит поспешить, чтобы и самому не оказаться без работы.

– Да. И мне найти другое место будет не так легко, как вам. Как, наверное, замечательно быть хорошей машинисткой-стенографисткой, – завистливо вздохнул Эдвард.

– Ну, вообще-то я не такая уж хорошая машинистка, – призналась Виктория. – Но, к счастью, в наше время на работу берут и никудышных. В образовании и благотворительных организациях много платить не могут, поэтому принимают и таких, как я. Мне больше нравится та работа, что с наукой связана. Все эти научные термины, имена, они такие жутко трудные, что если и ошибешься, то стыдить не будут, потому что, как правильно, никто и не знает. А вы где работаете? Наверняка ведь служили. ВВС, да?

– Угадали.

– Летчик-истребитель?

– И снова в точку. Нет, обращаются они с нами прилично, дают работу и все такое, но, понимаете, проблема в том, что мы сами не слишком-то мозговитые. Я к тому, что в ВВС не за ум принимают. Меня вот посадили в офис, где куча папок, где числа всякие, где думать надо, и я просто увял. Что, зачем, куда – бестолковщина какая-то. Так-то вот. Не очень-то приятно сознавать, что ты ни на что не годен.

Виктория сочувственно кивнула.

– Отстал от жизни. Оказался не при делах, – с горечью продолжал Эдвард. – На войне было проще – дерись, делай все, что можешь, стой до конца. Я, например, получил медаль «За летные боевые заслуги». А теперь… что я есть, что нет… пустое место.

– Но должно же быть…

Виктория не договорила. Не смогла вложить в слова свою убежденность в том, что те качества, благодаря которым человек заслужил медаль, должны найти достойное применение и в 1950 году.

– Меня это сильно подрезало, – признался Эдвард. – Ну, что я не годен ни на что. Ладно, мне пора бежать. Я… вы не будете против… не сочтете за наглость с моей стороны… если бы я только мог…

Пока Виктория удивленно хлопала глазами, Эдвард, запинаясь и краснея, достал маленький фотоаппарат.

– Мне бы очень хотелось… сфотографировать вас. Понимаете, я уезжаю завтра в Багдад.

– В Багдад? – разочарованно воскликнула Виктория.

– Да. Сейчас я бы уже предпочел остаться, но утром ухватился за предложение обеими руками… Я, в общем-то, потому и согласился на эту работу – чтобы уехать из страны.

– Что же это за работа?

– Просто жуть. Культура… поэзия и все такое. Мой босс – какой-то доктор Рэтбоун. У него после фамилии еще несколько строчек всяких букв, звания да степени. И смотрит так задумчиво через пенсне… Занимается распространением интеллектуальных и духовных знаний по всему миру. Открывает книжные магазины в далеких странах и начинает с Багдада. У него там Шекспир и Милтон в переводе на арабский, курдский, персидский и армянский. Глупо, по-моему, потому что примерно тем же занимается Британский совет. Но что есть, то есть. Рэтбоун дает мне работу, так что жаловаться не могу.

– А какие у вас обязанности? – спросила Виктория.

– Вообще-то, все сводится к тому, что я при старике кем-то вроде личного мальчика на побегушках. Покупка билетов, заказ номеров, заполнение паспортных бланков, упаковка этих чертовых поэтических хрестоматий, то-се, пятое, десятое… Потом, уже на месте, надо будет налаживать всякие там братские связи, проталкивать идеи культурного взаимодействия молодежи… – В голосе Эдварда зазвучали унылые нотки. – По правде говоря, жуть жуткая, да?

Виктория не нашлась, что возразить.

– В общем, – продолжал Эдвард, – если не возражаете, давайте сделаем две фотографии – одну сбоку и одну… смотрите прямо на меня. Вот так, замечательно…

Аппарат дважды щелкнул, запечатлев на лице Виктории то выражение расслабленного самодовольства, что свойственно многим женщинам, когда они знают, что произвели благоприятное впечатление на представителя противоположного пола.

– Какая досада, что приходится уезжать, когда мы только-только с вами познакомились! Я даже почти решился отказаться, но поступить так в последний момент, когда все бумаги заполнены и визы получены, было бы, наверное, нехорошо. Так ведь не делают, правда?

– Может быть, все обернется к лучшему, – утешила своего нового знакомого Виктория.

– Вряд ли, – с сомнением протянул Эдвард и, помолчав, добавил: – Странное дело, у меня такое чувство, будто что-то там нечисто.

– Нечисто?

– Да. Как будто это все ненастоящее. Только не спрашивайте, почему я так думаю. Сам не знаю. Бывает иногда такое предчувствие. У меня такое с масляным каналом было. Стал разбираться – и точно, в шестеренном насосе прокладка слетела.

Технические термины, в которые Эдвард облек свое высказывание, были для Виктории полной тарабарщиной, но главное она поняла.

– Так этот Рэтбоун, по-вашему, не тот, за кого себя выдает?

– Не представляю, как такое возможно? Человек он черт знает какой почтенный, уважаемый, входит во всякие там общества, на короткой ноге с архиепископами да ректорами университетов. Нет, это просто чувство такое… В любом случае время покажет. Ну, тогда пока. Жаль, что вы не можете поехать.

– Я бы с удовольствием.

– Что будете делать?

– Пойду в агентство при Сент-Гилдрике на Гоуэр-стрит, поищу другую работу, – уныло сказала Виктория.

– Прощайте, Виктория. Партир, сэ мурир он пё[6]. – Вторая фраза прозвучала у Эдварда с типичным британским акцентом. – Эти парни, французы, дело знают. А наши олухи несут всякую бредятину насчет сладкой печали расставания…

– Прощайте, Эдвард, и удачи.

– Вы обо мне, наверное, и не вспомните.

– Вспомню.

– Вы совсем не такая, как другие девушки. Я бы только хотел… – Часы пробили четверть. – Черт, мне надо лететь…

Он торопливо отступил и исчез в громадном чреве Лондона. Оставшись одна на скамейке и предавшись размышлениям, Виктория обнаружила, что мысли ее растекаются двумя потоками.

Один шел в русле темы Ромео и Джульетты. Они с Эдвардом оказались примерно в том же положении, что и эта несчастная пара, хотя Ромео и Джульетта, возможно, выражали свои чувства языком более высоким. Но ситуация та же. Встреча… внезапно вспыхнувшее взаимное влечение… крушение надежд… и два нежных сердца разлучены. Виктории вспомнился стишок, который она часто слышала от старушки-няни.

«Я люблю тебя, Алиса», – Джумбо говорил,

А Алиса отвечала: «Верить нету сил.

Не оставил в зоопарке, если бы любил,

И в Америку тогда бы сам не укатил».

Замени Америку на Багдад – и все как про нее с Эдвардом.

Виктория наконец поднялась, смахнула с юбки крошки и, выйдя из Фицджеймс-гарденс, зашагала в направлении Гоуэр-стрит. Она уже приняла два решения, и первое (в духе Джульетты) сводилось к тому, что она должна заполучить того, кого полюбила.

Второе решение вытекало из первого. Раз уж Эдвард уезжает в Багдад, то и ей не остается ничего другого, как отправиться туда же. Вот только как это сделать? В том, что такое решение возможно, Виктория не сомневалась. Чего-чего, а оптимизма и силы характера ей было не занимать.

Сладкая печаль расставания устраивала ее не больше, чем Эдварда.

«Мне нужно попасть в Багдад», – сказала она себе.

Глава 3

I

В отеле «Савой» мисс Анну Шееле встретили с подчеркнутой любезностью, как давнего и уважаемого клиента: осведомились о здоровье мистера Моргенталя и заверили, что, если приготовленный номер окажется не по вкусу, ей тут же предложат другой, – поскольку она представляла ДОЛЛАРЫ.

Мисс Шееле приняла ванну, оделась, позвонила по кенсингтонскому номеру и спустилась в лифте вниз. Пройдя через вращающиеся двери, она подозвала такси и, когда машина подошла, села и попросила отвезти ее к магазину «Картье» на Бонд-стрит.

Едва лишь такси, отъехав от «Савоя», свернуло на Стрэнд, как невысокий смуглолицый мужчина, только что разглядывавший витрину, вдруг бросил взгляд на часы и подозвал другое такси, как нельзя кстати проезжавшее мимо и не обращавшее внимание на женщину с покупками, всячески пытавшуюся привлечь к себе внимание.

Второе такси также свернуло на Стрэнд и последовало за первым. На Трафальгар-сквер, когда обе машины остановились перед светофором, пассажир второго такси выглянул в левое окошко и сделал едва заметный жест рукой. Частный автомобиль, стоявший на боковой улочке у арки Адмиралтейства, тут же вышел из спячки и влился в поток движения, пристроившись за вторым такси.

Загорелся зеленый. Такси с Анной Шееле свернуло налево, на Пэлл-Мэлл; второе такси, со смуглолицым мужчиной, свернуло направо, продолжая движение вокруг Трафальгарской площади. За первым такси следовал теперь, не отставая далеко, частный автомобиль, серый «Стандарт». За рулем последнего сидел светловолосый, рассеянного вида мужчина, рядом с ним расположилась элегантно одетая молодая женщина. Обе машины прошли по Пикадилли и оказались на Бонд-стрит. Здесь «Стандарт» на секунду остановился у тротуара, и женщина вышла из машины.

– Большое спасибо, – бросила она любезно, и блондин покатил дальше.

Молодая особа зашагала вперед, то и дело поглядывая в витрины. Миновав застрявшие в пробке такси с Анной Шееле и «Стандарт», она первой достигла ювелирного магазина и вошла.

Анна Шееле расплатилась с таксистом и направилась в «Картье». Некоторое время она рассматривала представленные образцы ювелирной продукции и в конце концов остановила выбор на кольце с сапфиром и брильянтами. Чек мисс Шееле выписала на один из лондонских банков. Увидев проставленное в чеке имя, продавец расплылся в улыбке:

– Рад снова видеть вас в Лондоне, мисс Шееле. Мистер Моргенталь тоже здесь?

– Нет.

– Я к тому, что у нас есть сейчас прекрасный сапфир, а мистер Моргенталь, насколько мне известно, интересуется сапфирами. Не желаете ли взглянуть сами?

Мисс Шееле выразила готовность увидеть драгоценный камень, повосхищалась им должным образом и пообещала сообщить мистеру Моргенталю.

Едва она вышла на Бонд-стрит, как примерявшая клипсы молодая особа заявила, что не готова пока их покупать, и тоже поспешила из магазина.

Серый «Стандарт» повернул налево, на Графтон-стрит, и, проехав по Пикадилли, снова выкатился на Бонд-стрит. Его недавняя пассажирка, если и заметила машину, сделала вид, что не узнала ее.

Между тем Анна Шееле завернула в пассаж и вошла в цветочный магазинчик. Там она заказала три дюжины роз, вазу с большими пурпурными фиалками, дюжину веточек сирени и вазу с мимозой. Потом продиктовала адрес, куда это все следует доставить.

– С вас двенадцать фунтов и восемнадцать шиллингов, мадам.

Анна Шееле расплатилась и вышла. Молодая особа, вошедшая в магазин вслед за нею, поинтересовалась, сколько стоит букетик примул, но покупать ничего не стала.

Анна Шееле пересекла Бонд-стрит, прошла по Берлингтон-стрит и повернула на Сэвилл-роу. Здесь она заглянула в одно из тех швейных ателье, которые, обслуживая преимущественно мужчин, время от времени нисходят до того, чтобы удостоить своим вниманием некоторых привилегированных особ прекрасного пола.

Мистер Болфорд принял гостью с уважением, соответствующим статусу почтенного клиента, и показал подходящие для костюма материалы.

– Какая удача! Могу гарантировать самое лучшее исполнение. Вы когда возвращаетесь в Нью-Йорк?

– Двадцать третьего.

– В таком случае мы прекрасно справимся. Самолетом, полагаю?

– Да.

– И как дела в Америке? У нас здесь все очень печально… очень печально. – Доктор Болфорд покачал головой, как врач, описывающий безнадежного больного. – Понимаете, с душой уже никто не работает. Таких, кто приходит в профессию с гордостью за ремесло, больше нет. Знаете, кто будет кроить ваш костюм? Мистер Лентуик. Ему семьдесят два, и он – единственный, кому я могу доверить работу с нашими лучшими клиентами. Остальные…

Мистер Болфорд развел пухлыми ручками.

– Качество. Вот чем славилась эта страна. Качеством! Никакой дешевки, никакой вульгарности. Массовая продукция – не наш профиль. Это факт, с которым не поспоришь. Массовое производство – специализация вашей страны. Повторяю снова, наше дело – качество. Никакой спешки, делать что нужно и создавать вещи, сравниться с которыми не может ничто в мире. На какой день назначим первую примерку? Ровно через неделю? В половине двенадцатого? Большое спасибо.

Пробравшись в дремучем полумраке между кипами тканей, Анна Шееле снова вынырнула на солнечный свет, остановила такси и вернулась в «Савой». Другое такси, стоявшее на противоположной стороне улицы, со смуглолицым мужчиной за рулем, проследовало тем же маршрутом, но к отелю сворачивать не стало, а выехало на набережную и там подобрало невысокую толстушку, незадолго до того выскользнувшую из «Савоя» через служебную дверь.

– Ну что там, Луиза? Осмотрела ее номер?

– Да. Ничего.

Анна Шееле перекусила в ресторане – для нее оставили столик у окна. Во время ланча метрдотель вежливо осведомился о здоровье Отто Моргенталя.

Потом она взяла ключ и поднялась в свой номер. Постель была убрана, в ванной лежали свежие полотенца, все чисто, нигде ни пылинки. Анна подошла к двум легким чемоданам, составлявшим весь ее багаж. Один был открыт, другой заперт. Она просмотрела содержимое первого, достала ключики из сумочки и открыла второй. Все сложено аккуратно, как сложила она сама, в том же порядке, ничто не нарушено. Наверху – кожаный портфель. В углу – маленькая «лейка» и две кассеты с пленкой. Кассеты запечатаны, их не вскрывали. Анна поддела ногтем крышку. И мягко улыбнулась. Лежавший под нею почти незаметный светлый волосок исчез. Она ловко посыпала пудрой блестящую кожу портфеля, а потом осторожно сдула ее. Портфель остался чистым. Ни одного отпечатка. А ведь она трогала портфель утром, после того как смазала волосы брильянтином, и отпечатки на нем должны были быть. Ее собственные.

Анна снова улыбнулась:

– Хорошая работа. Но не очень.

Она собрала небольшую дорожную сумку и снова спустилась. Портье вызвал такси. Анна назвала шоферу адрес: дом 17, Элмсли-гарденс.

Элмсли-гарденс был тихим местечком, довольно запущенным кварталом в районе Кенсингтон-сквер. Анна расплатилась с таксистом, взбежала по ступенькам к обшарпанной передней двери и нажала кнопку звонка. Через несколько минут дверь открыла пожилая женщина с настороженным выражением лица, которое тут же сменилось приветливой улыбкой:

– Вот уж мисс Элси обрадуется! Она в кабинете, сзади. Тем только и держится, что о вас думает да ждет.

Анна быстро прошла по темному коридору и открыла дверь в самом его конце. Кабинет был небольшой, бедно обставленной, но уютно обжитой комнатой с потертыми кожаными креслами. Женщина, сидевшая в одном из них, вздрогнула от неожиданности.

– Анна, дорогая…

– Элси…

Они нежно расцеловались.

– Все уже обговорено, – сказала Элси. – Пойду сегодня. Надеюсь…

– Не тревожься, – успокоила ее Анна. – Все будет хорошо.

II

Невысокий смуглолицый мужчина в дождевике вошел в телефонную будку на станции метро Кенсингтон-Хай-стрит и набрал номер.

– Граммофонная компания «Вальхалла»?

– Да.

– Сандерс на проводе.

– Сандерс с реки?[7] Какой реки?

– Реки Тигр. Отчет по А. Ш. Получен сегодняшним утром из Нью-Йорка. Заходила в «Картье». Купила кольцо с сапфиром и брильянтом за сто двадцать фунтов. Заходила в цветочный Джейн Кент. Потратила двенадцать фунтов и восемнадцать шиллингов на цветы с доставкой в частную лечебницу в Портленд-плейс. Заказала костюм, жакет с юбкой, в «Болфорд-энд-Эйвори». Сомнительных контактов ни одно из этих заведений, насколько нам известно, не поддерживает, но в будущем к ним придется присмотреться повнимательнее. Номер А. Ш. в «Савое» проверен. Ничего подозрительного не обнаружено. В портфеле найдены документы по сделке с Вольфенштайнами. Все законно. Фотоаппарат с двумя кассетами пленки, похоже неиспользованной. Учитывая, что пленки могли содержать какие-то данные, их заменили. Проведенная впоследствии проверка показала, что оригинальные пленки чистые. Далее А. Ш. отправилась к сестре, проживающей по адресу: Элмсли-гарденс, семнадцать. С собой взяла маленькую дорожную сумку. Сегодня утром сестра поступает в частную больницу в Портленд-плейс на операцию. На этот счет есть подтверждение из лечебницы и данные из журнала записей хирурга. Так что приезд Анны Шееле вполне оправдан. Слежки, похоже, не заметила, признаков беспокойства не выказала. Тот факт, что она остается на ночь в Портленд-плейс, вполне понятен. Номер в «Савое» сохранен за нею. В Нью-Йорк возвращается двадцать третьего самолетом.

Человек, назвавший себя Сандерсом, помолчал, после чего выразил свое личное мнение:

– На мой взгляд, дело пустое и ничего тут нет. Транжирит денежки, вот и всё… Подумать только, двенадцать фунтов на цветы! Это вам как?

Глава 4

I

Весомым свидетельством оптимизма и позитивного настроя Виктории можно считать тот факт, что она ни на секунду не усомнилась в достижимости поставленной цели. Строчки про корабли, проходящие мимо друг друга в ночи, не для нее. Досадно, конечно, что стоило ей только – что ж, будем откровенны – запасть на симпатичного парня, как вдруг получается, что этот парень вот-вот отправится чуть ли не на край земли, за три тысячи миль от Лондона. А ведь запросто могли бы послать в Абердин, Брюссель или даже Бирмингем… Так нет же, Багдад. Вот уж повезло так повезло. Тем не менее какой бы трудной ни представлялась задача, она твердо решила, что попадет туда так или иначе.

Решительно шагая по Тоттенхэм-Корт-роуд, Виктория перебирала способы и средства. Что такого есть в Багдаде? Эдвард говорил что-то про «культуру». Можно ли воспользоваться этим ходом? ЮНЕСКО? Они постоянно отправляют людей то туда, то сюда, то в совершенные прелестные места. Да только посылают не кого-нибудь, а девиц с университетскими степенями, которые давно уже при делах.

Следуя принципу «делай все по порядку», Виктория направилась в туристическое агентство, где и навела кое-какие справки. Оказалось, что отправиться в Багдад совсем даже не проблема. Можно самолетом. Можно морем – до Басры. Можно поездом до Марселя, потом морем до Бейрута и дальше через пустыню – уже автомобилем. А еще можно через Египет. Или всю дорогу поездом, но визы в наше время – дело трудное и ненадежное, и срок их действия частенько истекает к моменту получения. С деньгами проблем не возникнет, поскольку Багдад входит в стерлинговую зону. В общем, все легко – с точки зрения турагента. Добраться до Багдада не составляло труда для любого, у кого в кармане завалялось от шестидесяти до сотни фунтов стерлингов.

У Виктории на данный момент имелось три фунта и десять шиллингов (без девяти пенсов) наличными и еще пять фунтов и двенадцать шиллингов в сберегательном банке. Так что простой и легкий способ был не для нее.

Она осторожно поинтересовалась возможностью получить место стюардессы, но из ответов поняла, что желающих хватает и для начала нужно встать в очередь.

Следующим местом, куда отправилась Виктория, было агентство по трудоустройству. Восседавшая за рабочим столом мисс Спенсер приветствовала ее как старую знакомую, которой самой судьбой определено появляться в конторе с некоей периодичностью.

– Боже мой, мисс Джонс! Неужто снова не у дел? Я, по правде сказать, надеялась, что последнее место…

– Оно совершенно невозможное, – твердо заявила Виктория. – Я там с таким столкнулась, что даже говорить не хочется.

Бледные щеки мисс Спенсер вспыхнули от удовольствия.

– Нет… полагаю, это не… Мне он таким не показался. Немного грубоват, конечно, но, надеюсь…

– Всё в порядке, – с достоинством ответила Виктория и изобразила храбрую улыбку. – Я могу о себе позаботиться.

– О, конечно, но такая неприятность…

– Да. Неприятность. Однако… – Виктория снова храбро улыбнулась.

Мисс Спенсер заглянула в свои бумаги.

– «Обществу содействия матерям-одиночкам» при Святом Леонарде требуется машинистка. Платят они, конечно, не ахти как…

– А нет ли случайно, – перебила ее Виктория, – какого-нибудь местечка в Багдаде?

– В Багдаде? – искренне изумилась мисс Спенсер.

Виктория поняла, что с таким же успехом могла бы назвать Камчатку или Южный полюс.

– Мне бы очень хотелось попасть в Багдад.

– Вообще-то, не думаю… Вы имеете в виду место секретарши?

– Любое. Сиделкой, поварихой. Присматривать за умалишенными. Все равно что.

Мисс Спенсер покачала головой:

– Я бы особенно не надеялась. Вчера была одна леди с двумя девочками; так вот, она предлагала проезд до Австралии.

Отклонив Австралию, Виктория поднялась.

– Если услышите что-нибудь… Оплаченный проезд – это все, что мне надо. – Встретив любопытный взгляд мисс Спенсер, она поспешила объяснить: – У меня там… родственники. А у них много хорошо оплачиваемой работы. Но, разумеется, сначала туда нужно попасть.

– Да, – повторила Виктория, выходя из агентства по трудоустройству. – Сначала туда нужно попасть.

К досаде Виктории, как это часто бывает, когда сосредоточиваешь внимание на каком-то имени или предмете, всё вокруг, словно сговорившись, так или иначе направляло ее мысли на Багдад.

Короткая заметка в вечерней газете сообщала, что доктор Понсфут Джонс, известный археолог, приступил к раскопкам на месте древнего города Мурика в ста двадцати милях от Багдада. В рекламном объявлении упоминалась морская линия до Басры, откуда поезда шли затем в Багдад, Мосул и так далее. Со страницы старой газеты, выстилавшей ящик комода, в глаза бросились строчки о студентах в Багдаде. В местном кинотеатре шел «Багдадский вор», а в витрине модного книжного магазина интеллектуальной литературы, куда Виктория всегда заглядывала, красовалась «Новая биография Гаруна-аль-Рашида, халифа багдадского».

Весь мир, казалось, вдруг вспомнил о Багдаде, хотя еще сегодня, приблизительно до без четверти два, она ни разу не вспоминала об этом городе и уж точно не думала о нем.

Перспективы добраться туда выглядели не слишком радужными, но Виктория и не думала сдаваться. Обладая изобретательным умом и оптимистичным взглядом на жизнь, она считала, что, если хочешь достичь цели, способ всегда найдется.

Вечер был потрачен на составление списка возможных вариантов. В нем значились следующие пункты:

Заглянуть в Форин-офис?

Поместить объявление?

Зайти в посольство Ирака?

Поискать счастья в фирмах, занимающихся ввозом фиников?

В судоходных компаниях?

Наведаться в Британский совет?

В информационную службу Селфриджа?

В Бюро консультации населения?

Ни один пункт, это приходилось признать, не выглядел многообещающим. Подумав, Виктория приписала еще один:

Как раздобыть сто фунтов?

II

Было ли тому причиной чрезмерное напряжение умственных усилий или свою роль сыграло подсознательное ощущение свободы и отсутствия необходимости спешить на работу к девяти часам, – так или иначе на следующее утро Виктория проспала.

Проснувшись в пять минут одиннадцатого, она тут же вскочила и принялась одеваться. Телефон зазвонил в момент сражения с последней мятежной прядью.

Виктория схватила трубку. С другого конца донесся определенно взволнованный голос мисс Спенсер:

– Хорошо, что успела вас застать, дорогуша. Это просто чудо, потрясающее совпадение…

– Да? – воскликнула Виктория.

– Я говорю, просто удивительное совпадение. Некая миссис Гамильтон Клипп отправляется через три дня в Багдад. И надо же, сломала руку. Теперь ей нужна помощница в дорогу. Я сразу позвонила вам. Не знаю, обращалась ли она в другие агентства…

– Я уже еду. Где ее найти?

– В отеле «Савой».

– Как, вы сказали, ее фамилия? Трипп?

– Клипп, дорогуша. С двумя «п» на конце. Уж и не знаю почему. Впрочем, она американка, – закончила мисс Спенсер, как будто это все объясняло.

– Миссис Клипп, отель «Савой».

– Мистер и миссис Гамильтон Клипп. Вообще-то, звонил муж.

– Вы ангел, – сказала Виктория. – До свидания.

Она торопливо прошлась щеткой по костюму, который мог бы быть чуточку поопрятнее, поправила прическу, приведя ее в большее соответствие с ролью ангела милосердия и опытной путешественницы. Потом достала рекомендацию мистера Грингольца, прочитала и покачала головой.

Нам нужно что-то получше, сказала себе Виктория.

Выйдя из автобуса номер 19 на остановке Грин-парк, она направилась в отель «Ритц». Решение проблемы принес случайный взгляд на газету, брошенный через плечо соседки в автобусе. Пройдя в почтовое отделение, Виктория набросала несколько хвалебных строк в свой адрес от имени леди Синтии Брэдбери, которая, как сообщалось, только что отправилась из Англии в Восточную Африку. «…Бесценная помощница в случае болезни… старательная и способная во всех отношениях» – так охарактеризовала себя Виктория.

Выйдя из «Ритца», она перебежала на другую сторону улицы и прошла по Албермарль-стрит до отеля «Болдертон», где, как известно, останавливается высшее духовенство и пожилые дамы из провинции.

Здесь, уже не столь стремительным почерком и с элегантными греческими «е», Виктория написала рекомендацию от имени епископа Лэнгоу.

Снарядившись таким образом, она снова села на «девятку» и доехала до «Савоя».

Внизу, у регистрационного столика, Виктория осведомилась о миссис Гамильтон Клипп и сказала, что ее прислали из агентства по трудоустройству. Портье уже потянулся к телефону, но остановился и кивком указал на высокого и седого, необычайно худого американца с добрым лицом и неторопливой, размеренной речью.

Виктория представилась и сообщила, что пришла из агентства.

– В таком случае, мисс Джонс, вам следует подняться и встретиться с миссис Клипп. Она сейчас в нашем номере. По-моему, разговаривает с какой-то другой девушкой, но, возможно, уже закончила.

Сердце Виктории сжал холодок паники. Неужели все сорвется, когда она в шаге от цели?

Они поднялись на лифте на третий этаж и уже шли по устланному толстым ковром коридору, когда из комнаты в самом конце его вышла молодая женщина. В какой-то момент у Виктории возникло ощущение, что она видит себя. Может быть, потому, что на незнакомке был сшитый на заказ костюм точно такого фасона, который хотела бы носить она сама. «Точно был бы мне впору. У нас один и тот же размер. Так бы и сорвала», – зверея от зависти, подумала Виктория.

Молодая женщина прошла мимо. Слегка сдвинутая набок бархатная шляпка частично скрывала ее лицо, но мистер Гамильтон Клипп с удивлением посмотрел ей вслед.

– Ну и ну, – пробормотал он. – Подумать только! Анна Шееле. – И, решив, что спутница ждет объяснения, добавил: – Извините, мисс Джонс. Эту молодую особу я видел неделю назад в Нью-Йорке. Она – секретарша в одном из наших крупных международных банков.

Он остановился перед дверью, в замке которой был ключ, коротко постучал и отступил, пропуская Викторию вперед.

Миссис Гамильтон Клипп сидела у окна, на стуле с высокой спинкой, и нервно вздрогнула, когда они вошли. Это была миниатюрная, чем-то неуловимо напоминающая птичку женщина с пронзительными глазами. Ее правая рука покоилась в гипсе.

Мистер Клипп представил супруге Викторию.

– Такое несчастье, – торопливо заговорила миссис Клипп. – Представьте, у нас программа, мы наслаждаемся Лондоном, планы составлены, билеты заказаны. В Ираке я собираюсь навестить мою замужнюю дочь. Мы не виделись почти два года. И тут, надо же такому случиться… вообще-то это произошло в Вестминстерском аббатстве… поскользнулась на каменных ступеньках. И вот результат. Меня сразу же доставили в больницу, наложили гипс, так что, учитывая обстоятельства, все не так и плохо. Но я в беспомощном положении и даже не представляю, как смогу путешествовать. У Джорджа дела, и раньше чем через три недели ему не вырваться. Он предложил, чтобы я взяла с собой сиделку, но в Ираке мне сиделка не нужна – Сэди сама обо всем позаботится, – а значит, нужно будет оплачивать ее дорогу назад. В общем, я решила обзвонить агентства и узнать, нет ли кого-то, кто хотел бы сопроводить меня в одну сторону.

– Я не совсем сиделка, – сказала Виктория, тоном давая понять, что на деле так оно и есть. – Но у меня большой опыт по этой части. – Она достала первую рекомендацию. – Я около года работала у леди Синтии Брэдбери. И если потребуется выполнить какую-то секретарскую работу или вести переписку, то мне приходилось заниматься и этим. Видите ли, мой дядя – епископ Лэнгоу, – скромно добавила она.

– Так у вас дядя епископ? Как интересно!

Судя по всему, ей удалось произвести на обоих Клиппов должное впечатление. (Да и как иначе после всех ее трудов и стараний!)

Миссис Гамильтон Клипп передала обе рекомендации мужу.

– По-моему, лучше и быть не может, – сказала она с ноткой уважения. – Подарок судьбы. Господь внял нашим молитвам.

Так оно и есть, подумала Виктория.

– Вы полагаете занять там какое-то место? Или просто к родственникам? – осведомилась миссис Гамильтон Клипп.

Занимаясь рекомендательными письмами, Виктория в спешке совсем забыла подумать о причинах, вынуждающих ее ехать в Багдад. Захваченная врасплох, она снова прибегла к импровизации. И тут ей вспомнилась прочитанная накануне заметка.

– Вообще-то, я еду к дяде, доктору Понсфуту Джонсу, – объяснила она.

– Неужели? К тому самому, археологу?

– Да. – Не слишком ли много дядей, с мимолетной тревогой подумала Виктория. Да еще таких известных. – Меня жутко интересует его работа, но, конечно, у меня нет специальной подготовки, так что оплатить мой проезд экспедиция не может. А вот если я доберусь сама, то смогу присоединиться к их команде и делать что-то полезное.

– Увлекательная, должно быть, работа, – заметил мистер Гамильтон Клипп. – И в Месопотамии археологам есть где развернуться.

– К сожалению, мой дядя, епископ, сейчас в Шотландии. – Виктория повернулась к миссис Клипп: – Но я могу дать вам телефон его секретарши. Она здесь, в Лондоне. Пимлико, восемь-семьдесят шесть-девяносто три, это один из добавочных Фулхэм-пэлас. Будет на месте после, – тут Виктория бросила взгляд на часы, стоявшие на каминной полке, – половины двенадцатого. Если пожелаете, можете позвонить ей и спросить обо мне.

– Конечно, я обязательно… – начала миссис Клипп, но ее перебил муж:

– Знаете, у нас очень мало времени. Самолет вылетает послезавтра. У вас есть паспорт, мисс Джонс?

– Да, – с облегчением ответила Виктория. Год назад, во время отпуска, она ненадолго ездила во Францию, так что паспорт был еще действителен. – Я захватила его с собою – на всякий случай.

– Вот это и есть ответственное отношение к делу, – одобрительно кивнул мистер Клипп. Другая претендентка, если и участвовала в состязании, теперь определенно отстала. Хорошие рекомендации, наличие двух уважаемых дядей и готового паспорта явно склонили чашу весов в ее пользу.

– Вам потребуются визы, – сказал мистер Клипп, забирая паспорт. – Я обращусь к нашему другу, мистеру Берджену, в «Американ экспресс», и он обо всем позаботится. Возможно, вам придется подъехать туда во второй половине дня и расписаться, если понадобится, в документах.

Виктория с готовностью согласилась.

Закрывая дверь, она услышала, как миссис Клипп обращается к мужу:

– Какая милая, целеустремленная девушка… Нам необыкновенно повезло.

Виктории смущенно покраснела.

Поспешив домой, она села к телефону, чтобы, если миссис Клипп позвонит, посчитав необходимым получить подтверждение ее способностей, ответить с тем особенным, рафинированным акцентом, который и положен секретарше епископа. Но миссис Клипп, очевидно под глубоким впечатлением от прямоты и деловитости молодой особы, не стала утруждать себя излишними формальностями. В конце концов, обязанности Виктории как компаньонки исчерпывались несколькими днями путешествия.

Бумаги были должным образом и в нужный срок заполнены и подписаны, требуемые визы получены, и последнюю ночь Виктория провела в отеле «Савой», чтобы помочь миссис Клипп со сборами и быть к семи часам следующего утра в Эруэйз-хаус и оттуда отправиться в аэропорт Хитроу.

Глава 5

Вышедшая двумя днями ранее из болотистой низины, лодка неслышно скользила по тихой глади Шатт-эль-Араба. Поток здесь был быстрый, что избавляло управлявшего лодкой старика от лишних усилий. Движения его были плавными и ритмичными, глаза – полузакрыты. В ритм движениям звучала негромкая, заунывная и кажущаяся бесконечной арабская песня:

Асри бил ель йа йамали

Хадьи алек йа ибн Али

Много раз – все и не сосчитать – и по самым разным случаям спускался Абдул Сулейман, принадлежавший к племени болотных арабов, до самой Басры. Вместе с ним в лодке был другой человек, наряд которого представлял собой столь часто встречающееся в наши дни трогательное сочетание восточного и западного стилей. Поверх длинной полосатой рубахи он носил затасканный китель защитного цвета, старый, заляпанный пятнами и рваный. Концы некогда красного, выгоревшего вязаного шарфа были заткнуты под мундир. Голову его, как дань почтения арабскому платью, покрывала неизменная черно-белая куфия, подвязанная черным шелковым шнуром-агалом. Взгляд затуманенных усталостью глаз рассеянно скользил по излучине реки. В какой-то момент пассажир начал тихонько подтягивать в унисон старику. С виду он ничем не выделялся на фоне месопотамского пейзажа. Ничто не выдавало в нем англичанина, обладателя секрета, перехватить и уничтожить который – вместе с его носителем – жаждали влиятельные люди многих стран.

В памяти его лениво проплывали события последних недель. Засада в горах. Переход через заснеженный перевал. Верблюжий караван. Четырехдневное пешее путешествие по пустыне в компании двух мужчин, тащивших «волшебный ящик». Дни, проведенные в черной палатке, и странствия с племенем анейза, его старыми друзьями. Трудности и опасности, постоянные поиски лазеек в кордонах, выставленных для его поимки.

Генри Кармайкл. Британский агент. Возраст – около тридцати. Волосы русые, глаза темные, рост – пять футов и десять дюймов. Владеет арабским, курдским, персидским, армянским, хинди, турецким и многими горными диалектами. Пользуется поддержкой кочевых племен. Опасен.

Кармайкл родился в Кашгаре, где его отец состоял на правительственной службе. В детстве он легко копировал разнообразные диалекты и говоры – его няньки, а позднее слуги принадлежали к самым разным народностям и племенам. Друзья у него были едва ли не по всему Среднему Востоку, даже в самых диких его уголках.

Контакты подводили только в городах. Сейчас, приближаясь к Басре, Кармайкл понимал, что его миссия достигла критической стадии. Рано или поздно придется вернуться в зону цивилизации. И хотя конечным пунктом назначения был Багдад, он рассудил, что благоразумнее будет достичь столицы кружным путем. План был обговорен и согласован заранее, много месяцев назад, и в каждом иракском городе его ждало подготовленное убежище. Выбрать место, так сказать, для всплытия предоставлялось ему самому. С начальством Кармайкл не связывался даже по непрямым каналам связи, там, где мог бы это сделать. Так было безопаснее. Самый простой план, с участием ждущего в назначенном месте самолета, провалился, что вовсе не стало для него неожиданностью. О предстоящем рандеву узнали враги. Утечка информации! И не в первый уже раз. Смертельно опасная, необъяснимая утечка…

Ощущение опасности нарастало. Здесь, в Басре, – Кармайкл чувствовал это инстинктивно – опасность будет даже больше, чем на самых рискованных этапах маршрута. Провалить дело, когда цель так близка… сама мысль об этом была невыносима.

Старик араб все так же ритмично работал веслами.

– Время близится, сын мой, – пробормотал он, не поворачивая головы. – Да благословит тебя Аллах.

– Не задерживайся в городе, отец. Возвращайся домой. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Это уж как распорядится Всевышний. Все в его руках.

– Иншалла, – повторил пассажир.

На мгновение он пожалел, что судьба определила ему быть человеком Запада, а не Востока. Тогда бы его не волновали шансы на успех или неудачу; ему не пришлось бы снова и снова просчитывать опасности, снова и снова задаваться вопросом, тщательно ли все спланировано и продумано. Вручить ответственность за все Всемилостивому и Всеведущему. Иншалла, я преуспею!

Произнося про себя эти слова, он ощутил нисходящий на него покой и фатализм этой страны. Ощутил и с благодарностью принял. Еще немного, и он сойдет с лодки, ступит на улицы города и бросит перчатку внимательным, бдительным глазам. И успех будет зависеть только от того, удастся ли ему сойти за араба.

Лодка плавно свернула в протоку. Суденышки всевозможных форм и размеров стояли на причале, скользили туда и сюда. Чудесная, почти венецианская сцена: лодки с высокими носами и мягкими, блеклыми красками. Сотни их стояли, теснясь друг к дружке, вдоль берега.

– Пора, – негромко сказал старик. – Ждут ли тебя здесь?

– Да, все договорено. Пришло время прощаться.

– Да будет путь твой прямым, и да продлит Аллах годы твоей жизни.

Подобрав полосатый подол, Кармайкл поднялся и взошел по скользким каменным ступенькам на пристань.

Вокруг бурлила обычная прибрежная жизнь. Рядом с заваленными апельсинами лотками сидели на корточках мальчишки-продавцы. Липкие квадратики пряников соседствовали с горками леденцов, шнурки для ботинок и дешевые гребешки – с мотками резинки. Прогуливающиеся вдоль рядов мерно перебирали четки, то и дело смачно сплевывая на землю. На противоположной стороне улицы, где располагались магазины и банки, деловито сновали молодые эфенди[8] в европейских костюмах с фиолетовым отливом. Встречались здесь и европейцы, англичане и иностранцы. И никто не проявил ни малейшего интереса к одному из примерно пятидесяти арабов, только что сошедших на берег.

Неторопливо шагая по улице, Кармайкл взирал на окружающее с живым детским любопытством. Время от времени он, чтобы не выпадать из образа, шумно отхаркивался и сплевывал, не слишком, впрочем, усердствуя, а дважды, остановившись, высморкался, зажав ноздрю пальцами.

Так, изображая чужака в городе, Кармайкл добрался до моста через канал, прошел по нему и оказался на базаре.

Здесь все было шум, гам и суета. Крепкие кочевники прохаживались в толпе, бесцеремонно расталкивая прочих; груженые ишаки пробивались в людской массе под хриплые крики погонщиков: «Балек… балек…» Дети ссорились, пищали и бежали за европейцами, повторяя с надеждой: «Бакшиш, мадам, бакшиш… Мескин-мескин…»

Продукция Запада и Востока была представлена здесь в равных пропорциях и лежала бок о бок. Алюминиевые миски, кружки, тарелки и чайники, изделия из кованой меди, серебро из Амара, дешевые часы, эмалированные тазики, вышивка и пестрые персидские ковры, окованные медью сундуки из Кувейта, ношеные пальто, брюки и детские шерстяные кофточки. Местные стеганые покрывала, раскрашенные стеклянные лампы, пирамиды глиняных горшков и кувшинов. Дешевые продукты цивилизации соседствовали с поделками здешних мастеров.

Всё нормально. Всё как всегда. После долгого путешествия по местам куда более диким суета и сумятица выглядели непривычно, но Кармайкл знал, что так и должно быть. Ничего необычного, никакой диссонирующей ноты или признака интереса к своей особе он пока не обнаружил. И тем не менее, обладая инстинктом человека, несколько лет живущего в шкуре преследуемого, Кармайкл ощущал растущее беспокойство, смутную тревогу. Вроде бы ничего такого. Никто не задерживал на нем взгляд. Никто – в этом он был практически уверен – за ним не следил. Однако чувство опасности только усиливалось, и игнорировать его Кармайкл уже не мог.

Он свернул в узкий темный проход, потом направо… налево… нырнул в дверной проем и оказался в дворике, окруженном торговыми палатками. У входа в одну из лавок висели фервахи – овчинные полушубки, которые носят на севере. Кармайкл остановился, перебирая товар. Рядом хозяин лавки предлагал кофе покупателю, высокому бородатому мужчине представительной наружности, перевязанный зеленым тарбуш которого указывал на то, что носитель его – хаджи, совершивший паломничество в Мекку.

Кармайкл пощупал овчину.

– Беш хадья? – поинтересовался он.

– Семь динаров.

– Дорого.

– Так ты доставишь ковры в мой хан? – спросил хаджи.

– Конечно, – заверил его хозяин. – Ты отправляешься завтра?

– На рассвете, в Кербелу.

– Это же мой родной город, Кербела, – заметил Кармайкл. – Последний раз я видел гробницу Хусейна пятнадцать лет назад.

– Святой город, – сказал хаджи.

– В лавке есть фервахи подешевле, – обратился хозяин к Кармайклу.

– Мне нужен белый, с севера.

– Есть такой, в дальней комнате. – Хозяин указал на дверь во внутренней стене.

Все шло по согласованному сценарию – самый обычный для любого базара разговор, – но последовательность ключевых слов была соблюдена верно: «Кербела» и «белый фервах».

И только когда Кармайкл вошел в лавку и посмотрел на торговца, он мгновенно понял – лицо не то. Того, кто был ему нужен, он видел только раз, но память еще никогда его не подводила. Сходство определенно присутствовало, но человек явно был не тот.

Он остановился и с ноткой легкого удивления спросил:

– А где же Салах Хасан?

– Салах – мой брат. Умер три дня назад. Теперь я веду его дела.

Брат? Вполне возможно – уж очень сильное сходство. И также возможно, что департамент привлек к работе брата. Однако в сумрачную дальнюю комнату Кармайкл прошел с еще большей настороженностью. На полках здесь лежали привычные товары: латунные и медные кофейники и молоточки для колки сахара, старинное персидское серебро, груды вышивок, свернутые аба, эмалированные дамасские подносы и кофейные сервизы.

Отдельно, на кофейном столике, лежал и аккуратно сложенный белый фервах. Под ним оказался поношенный, в европейском стиле, деловой костюм. В нагрудном кармане – бумажник с деньгами и документами. В лавку вошел безымянный араб, а выйдет из нее и отправится на встречи в заранее обговоренных местах мистер Уолтер Уильямс, представляющий фирму «Кросс и Ко., импортеры и судовые агенты». Мистер Уолтер Уильямс был человеком вполне реальным – легенда готовилась тщательно – и пользовался заслуженной деловой репутацией. Всё по плану. Облегченно выдохнув, Кармайкл принялся расстегивать свой военный китель. Всё хорошо.

Будь орудием убийства револьвер, миссия Кармайкла на этом бы и закончилась. Но у ножа есть свои преимущества, и в первую очередь бесшумность.

На полке перед Кармайклом громоздился здоровенный медный кофейник, тщательно начищенный в ожидании покупателя, американского туриста, пообещавшего зайти за ним позднее. Блеск лезвия отразился в округлом, сияющем боку кофейника – картина пусть и искаженная, но достаточно полная. Незнакомец выскользнул из-за занавески за спиной Кармайкла и уже вытаскивал из-под одежды длинный изогнутый кинжал. В следующее мгновение клинок вонзился бы в спину жертвы.

Обернувшись с быстротой молнии, Кармайкл ловкой подсечкой свалил нападавшего на пол. Кинжал отлетел в сторону. Кармайкл перепрыгнул через поверженного противника и метнулся в соседнюю комнату, мимолетно отметив изумленно-злобную физиономию торговца и удивленное лицо представительного хаджи. Выскочив из лавки, он пролетел через хан, врезался в базарную толпу, свернул направо, потом налево и, сбавив шаг, неторопливо направился дальше, не проявляя и признака спешки, необычной и привлекающей внимание в этой восточной стране.

Пока он шел – прогулочным шагом, почти бесцельно, иногда останавливаясь перед тем или иным товаром, рассматривая или пробуя на ощупь, – мозг его лихорадочно работал. План провалился! В тщательно отлаженном механизме что-то сломалось! Он снова был один, сам по себе, в чужой, враждебной стране. И прекрасно понимал все значение случившегося.

Опасаться должно не только врагов. Не только противник шел по его следу, и не только противник охранял подходы к цивилизации. Враг проник в систему. Узнал пароли и отзывы. Нападение последовало ровно в тот момент, когда он уже считал себя в безопасности. Впрочем, в том, что измена таилась внутри, не было, наверное, ничего неожиданного. Враг всегда ставил целью внедрить в систему своих людей. Или подкупить того, кто нужен. Это легче, чем может кому-то показаться, ведь покупают не всегда только за деньги.

Что ж, так или иначе, случилось то, что случилось. И теперь он снова в бегах и может рассчитывать только на себя. Без денег. Без новых документов. А им известно, как он выглядит. И, может быть, за ним уже незаметно наблюдают…

Он не оглядывался. Что толку? Его враги – не новички в этой игре.

Неспешно и рассеянно Кармайкл шел дальше, продолжая перебирать возможные варианты. Оставив позади суету базара, он снова перешел по мосту на другой берег канала и продолжил путь, пока не увидел большую, с гербом, доску над дверью. Надпись на ней гласила: «Британское консульство».

Кармайкл огляделся. Никто, казалось, не обращал на него внимания. Что может быть легче, чем переступить порог и войти? Воображение нарисовало картину: открытая мышеловка с соблазнительно манящим кусочком сыра. Так легко и просто для мышки…

Что ж, придется рискнуть. Ничего другого ему не оставалось.

Кармайкл толкнул дверь.

Глава 6

Сидя в приемной Британского консульства, Ричард Бейкер ждал, когда консул освободится от дел.

Утром он сошел на берег с борта «Индийской царицы» и предъявил на таможне свой багаж, состоявший почти полностью из книг. Среди последних затерялась и кое-какая, наспех собранная и брошенная в последнюю минуту, одежда.

«Индийская царица» прибыла по расписанию, и Ричард, в своих расчетах допускавший некоторое опоздание, что частенько случалось с небольшими грузовыми судами, имел теперь в своем распоряжении два свободных дня до выезда, через Багдад, к пункту назначения, Тель-Асваду, где и проходили раскопки древнего города Мурика.

Планы на эти два дня были уже составлены. Ему давно хотелось побывать в Кувейте, где неподалеку от побережья находился холм, предположительно хранивший в себе некие древности. И вот теперь небеса даровали ему возможность исследовать это любопытнейшее место непосредственно.

Приехав в гостиницу при аэропорте, Ричард первым делом поинтересовался, как можно попасть в Кувейт. Оказалось, что самолет туда вылетает следующим утром, в десять часов, и им же через день можно будет вернуться. Все легко и просто. Требовалось, конечно, выполнить неизбежные формальности, получить выездную и въездную визы в Кувейт. Для решения этого вопроса ему нужно было обратиться в Британское консульство. С генеральным консулом в Басре, мистером Клейтоном, Ричард познакомился несколько лет назад в Персии, так что теперь его ждала приятная встреча.

Консульство имело несколько подъездов. Самый большой – для автомобилей. Вторые ворота, поменьше, открывались из сада на дорогу, которая шла вдоль Шатт-эль-Араба. Большинство посетителей попадали в консульство с главной улицы. Ричард, войдя, предъявил документы дежурному, узнал, что генеральный консул занят, но скоро освободится, и был препровожден в комнату ожидания слева от коридора, проходившего через все здание, от входа до сада.

В комнате ожидания уже находилось несколько человек, но Ричард едва удостоил их взглядом. Представители человеческой расы не вызывали у него интереса. Фрагмент древней керамики волновал его куда больше, чем любое из человеческих существ, родившееся в двадцатом веке от Рождества Христова. Мысли его влекли письмена древнего города Маари и странствия племен Вениаминова колена в 1750 году до новой эры.

Трудно сказать, что именно вернуло его в настоящее и мир, населенный живыми людьми. Сначала пришло беспокойство, ощущение напряжения. Пришло оно, как ему показалось, посредством обоняния, через нос. Ничего такого, что он диагностировал бы в точных и ясных терминах, но и ошибки быть не могло, потому что оно, это ощущение, напомнило ему о днях войны. Точнее, об одном конкретном дне, когда его и еще двоих сбросили на парашюте и они, затаившись в холодной предрассветной мгле, ждали нужного момента, чтобы сделать свое дело. В такие минуты, когда падаешь духом, когда в полной мере осознаешь опасность предстоящего предприятия и пугающее бремя ответственности, когда мороз дерет по коже и ты ощущаешь в воздухе кисловатый, едва уловимый запах.

Запах страха…

Сначала он зарегистрировал его только на уровне подсознания. Сознание еще упрямо цеплялось за далекое прошлое. Но настоящее тянуло все сильнее.

Кто-то здесь, в комнате ожидания, испытывал смертельный страх…

Ричард огляделся. Араб в потрепанном военном кителе рассеянно перебирал янтарные четки. Полноватый седоусый англичанин – с виду коммерсант – сосредоточенно писал что-то в блокноте. Худощавый смуглолицый мужчина расслабленно откинулся на спинку стула; на лице его застыло выражение благодушной отрешенности. Еще один смахивал на местного клерка. Пожилой перс в свободных белых одеждах. Все казались спокойными и бесстрастными.

В щелканье янтарных бусинок стал проступать некий определенный ритм. Ритм странно знакомый. Ричард насторожился. Он уже почти засыпал. Короткий… долгий… долгий… короткий… Да это же морзянка! Определенно, морзянка. Он знал азбуку Морзе, ему приходилось пользоваться ею во время войны. Прочитать сообщение не составляло труда. СОВА. F‑L‑O‑R‑E‑A‑T‑E‑T‑O‑N‑A. Что за чертовщина? Да, точно. Фраза повторялась. Floreat Etona[9]. И ее отстукивал какой-то оборванец-араб… Стоп, а это что было? Сова. Итон. Сова.

Это же его кличка в Итоне! Его прозвали так из-за неимоверно больших очков с толстыми стеклами.

Ричард внимательно, отмечая каждую деталь, посмотрел на сидящего у противоположной стены араба: полосатая рубаха… старый армейский китель… красный, со спущенными петлями, вязаный шарф… На набережной таких сотни. Их взгляды встретились, но в глазах араба не мелькнуло и тени узнавания. И только бусинки продолжали щелкать.

Это Факир. Будь готов. Тревога.

Факир? Факир… Ну конечно. Факир Кармайкл! Парень, то ли родившийся, то ли живший где-то на краю света – в Туркестане или Афганистане?

Ричард достал трубку. Продул. Заглянул в чашечку. Постучал по стоявшей рядом пепельнице: сообщение принято.

Дальше события развивались так быстро, что позднее ему стоило трудов восстановить их в правильной последовательности.

Араб в рваном кителе поднялся и шагнул к двери. Проходя мимо Ричарда, он споткнулся и, чтобы не упасть, ухватился за Ричарда. Выпрямился, извинился и двинулся дальше.

Все это было так неожиданно и случилось так быстро, что в глазах Ричарда больше походило на сцену из кино, чем из реальной жизни. Толстяк-коммерсант выронил блокнот и сунул руку в карман пиджака. Из-за собственной полноты и облегающего покроя костюма движение получилось неуклюжим, и Ричард воспользовался секундной задержкой. Как только толстяк вынул револьвер, Ричард ударил его по руке. Грохнул выстрел, и пуля ушла в пол.

Араб метнулся в дверь и повернул к кабинету консула, но потом вдруг остановился и бросился к другой двери, той, через которую вошел. В следующее мгновение он был уже на улице.

К Ричарду, все еще державшему за руку толстяка-коммерсанта, подбежал полицейский-кавас. Остальные посетители вели себя по-разному: клерк-иракец вскочил и взволнованно пританцовывал, смуглолицый таращился по сторонам, ничего не понимая, а пожилой перс неподвижно смотрел в пространство.

– Какого черта вы размахиваете револьвером? – возмущенно спросил Ричард.

Короткая пауза…

– Извините, старина, – жалобно заныл толстяк. – Чистая случайность. Простая неловкость.

– Чепуха! Вы собирались выстрелить в того араба, который выскочил на улицу.

– Нет, старина, нет… Только попугать. Я его признал – жулик… всучил мне поддельное старье на базаре. Это я так… для забавы.

Как и всякий человек тонкой душевной организации, Ричард Бейкер терпеть не мог разного рода скандалы. Приняв такое объяснение толстяка, он мог бы избежать дальнейших публичных разборок. Какие у него доказательства? Да и пойдет ли на пользу самому Кармайклу, если он поднимет шум вокруг этого дела? Скорее всего, нет, если старина Факир выполняет здесь какое-то тайное шпионское задание…

Ричард разжал пальцы, заметив при этом, что коммерсант обливается потом.

Между тем кавас разразился возмущенной тирадой, смысл которой сводился к тому, что приносить оружие в консульство нехорошо, непозволительно и консул будет очень-очень недоволен.

– Прошу прощения. Недоразумение, только и всего. – Толстяк попытался всучить кавасу какие-то деньги, которые жандарм с негодованием отверг. – Тогда я лучше пойду. Не хочу ждать консула. – Он вдруг вручил Ричарду свою визитку. – Если возникнут проблемы, я буду в гостинице, но вообще-то все случившееся – чистая случайность. Неудачная шутка.

Пытаясь сохранить важный вид, коммерсант вышел из комнаты и свернул на улицу. Ричард проводил его взглядом. Он надеялся, что поступил правильно, хотя разобраться, что правильно, а что нет, когда ты в полном неведении, не так-то просто.

– Мистер Клейтон освободился, – сообщил кавас.

Ричард проследовал за ним по коридору. Кабинет консула располагался в самом конце.

Мистер Клейтон, седоволосый мужчина со спокойным, задумчивым лицом, сидел за письменным столом.

– Не знаю, помните ли вы меня, – сказал Ричард. – Мы с вами встречались два года назад в Тегеране.

– Конечно, помню. Вы ведь были тогда, если не ошибаюсь, с Понсфутом Джонсом? Собираетесь поработать с ним и нынче?

– Да. Как раз туда и направляюсь, но тут у меня образовалось несколько свободных дней, и я хотел бы заглянуть в Кувейт. Надеюсь, трудностей не возникнет?

– Ни малейших. Завтра утром есть самолет. Время полета – полтора часа. Я сообщу о вас Арчи Гонту, нашему тамошнему резиденту, и он вас встретит. А переночуете у нас.

– Вообще-то… не хотелось бы беспокоить миссис Клейтон. Я могу пойти в гостиницу.

– Гостиница при аэропорте забита битком, а нам доставит удовольствие принять вас у себя. Моя жена будет рада снова вас видеть. У нас сейчас… дайте-ка посмотреть… да, Кросби из «Ойл компани» и какой-то молодчик от доктора Рэтбоуна – ему надо провезти ящики с книгами через таможню. Идемте наверх, к Розе.

Он поднялся, и они вместе вышли в залитый солнцем сад. Лестничный пролет вел в жилую резиденцию консула.

Наверху лестницы Джерард Клейтон толкнул сетчатую дверь и провел гостя в длинный сумрачный холл с симпатичными коврами на полу и прекрасной мебелью по обе стороны. Прохладный полумрак приятно контрастировал с жарой и режущим глаза солнцем снаружи.

– Роза, Роза! – позвал супругу консул, и из дальней комнаты тут же вышла миссис Клейтон, запомнившаяся Ричарду как женщина жизнерадостная и энергичная. – Дорогая, ты помнишь Ричарда Бейкера? Он бывал у нас в Тегеране с доктором Понсфутом Джонсом.

– Конечно. – Миссис Клейтон протянула гостю руку. – Мы тогда вместе ходили на базар и купили чудесные ковры.

Миссис Клейтон доставляло огромное удовольствие, даже ничего не покупая самой, сопровождать друзей и знакомых и помогать им на местных рынках. Она прекрасно разбиралась в самых разных вещах, знала их истинную цену и умела торговаться.

– Одна из моих лучших покупок, – признался Ричард. – Которой я целиком и полностью обязан вам.

– Бейкер хочет лететь завтра в Кувейт, – сказал Джерард Клейтон. – Я предложил ему переночевать у нас.

– Но если это в какой-то мере затруднит вас… – начал Ричард.

– Вы нисколько нас не затрудните, – заверила его миссис Клейтон. – Лучшую комнату уже занял капитан Кросби, но мы предоставим вам другую, вполне удобную. Не хотите ли купить кувейтский сундучок? У них там сейчас совершенно великолепные сундучки. Мне-то Джерард приобрести еще один не позволит, хотя он был бы весьма полезен для хранения запасных одеял.

– Дорогая, у тебя их уже три, – мягко напомнил Клейтон. – Прошу извинить, Бейкер, но мне нужно вернуться к себе. В комнате ожидания, похоже, произошел какой-то инцидент. Если я правильно понял, кто-то выронил револьвер.

– Кто-нибудь из местных шейхов, наверное, – заметила миссис Клейтон. – Они такие несдержанные и обожают оружие.

– Как раз наоборот, – сказал Ричард. – Это был англичанин. Похоже, собирался выстрелить в какого-то араба. Я выбил у него револьвер.

– Так вы были замешаны во всю эту историю… Я и не знал. – Клейтон достал из кармана визитную карточку. – Роберт Холл, «Ахиллес Уоркс, Энфилд», так он представился. По какому вопросу пришел, я не знаю. Он ведь не был пьян?

– Он объяснил, что это была шутка, – сухо сказал Ричард. – Что револьвер выстрелил случайно.

Клейтон удивленно вскинул брови:

– Коммерсанты обычно не носят в кармане заряженное оружие.

А его не проведешь, подумал Ричард.

– Возможно, мне не следовало его отпускать.

– Когда такое случается, трудно сразу понять, что именно следует делать… Тот, в кого он стрелял, не пострадал?

– Нет.

– Ну, тогда оно, возможно, и к лучшему, что так все закончилось.

– Хотелось бы мне знать, что за этим стояло.

– Да-да. Мне тоже, – немного рассеянно, словно думая о чем-то другом, согласился консул. – Что ж, я должен идти.

Миссис Клейтон провела гостя в гостиную, большую внутреннюю комнату с зелеными подушечками и шторами, и предложила на выбор кофе или пиво. Исследователь предпочел пиво, которое и было доставлено приятно охлажденным.

Хозяйка полюбопытствовала, почему он летит в Кувейт. Ричард объяснил.

Потом она спросила, почему он до сих пор не женился. Ричард ответил, что, наверное, не создан для семейной жизни. Миссис Клейтон заявила, что это ерунда, что из археологов получаются прекрасные мужья, и спросила, приезжают ли в этом сезоне на раскопки молодые женщины. Одна или две, сказал Ричард, не считая, разумеется, миссис Понсфут Джонс.

Миссис Клейтон выразила надежду, что приезжающие девушки окажутся симпатичными, а Ричард ответил, что сказать по этому поводу ему нечего, поскольку сам он их не видел и знает только, что у них нет никакого опыта.

Непонятно почему, в этом месте миссис Клейтон рассмеялась.

Тут в гостиную вошел невысокий коренастый мужчина с резкими манерами, который был представлен как капитан Кросби. Представляя Ричарда, миссис Клейтон сказала, что он – археолог и извлекает из земли необычайно интересные вещицы тысячелетней давности. Капитан Кросби заметил, что никогда не понимал, как археологам удается с такой точностью определить возраст найденных предметов. Всегда считал их отъявленными врунами, со смехом добавил он. Ричард посмотрел на него устало. Нет, правда, стоял на своем капитан, откуда археолог знает, сколько лет той или иной вещи? Ричард сказал, что объяснение заняло бы слишком много времени, и миссис Клейтон поспешила отвести его в комнату.

– Он славный, но, знаете, немного не совсем. Совершенно далек от культуры.

Комната оказалась очень уютной, и мнение Ричарда о хозяйке поднялось на ступеньку выше.

Опустив руку в карман, он, к своему удивлению, извлек на свет сложенный листок, которого точно не было там утром.

Ричард вспомнил, как в комнате ожидания араб, споткнувшись, ухватился за него. Человек с достаточно ловкими пальцами вполне мог незаметно сунуть эту бумажку ему в карман.

Он развернул листок. Грязный, замызганный… похоже, его складывали и разворачивали несколько раз.

Шесть написанных довольно небрежным почерком строчек аттестовали некоего Ахмеда Мохаммеда как старательного и исполнительного работника, умеющего водить грузовик, заниматься мелким ремонтом и при этом совершенно честного. Самая обычная на Востоке рекомендация, по-местному чит, подписанная майором Джоном Уилберфорсом и выданная восемнадцать месяцев назад, в чем тоже не было ничего необычного, поскольку владельцы таких бумаг очень ими дорожили.

Сосредоточившись, Ричард тщательно, со свойственной ему дотошностью перебрал события дня.

Теперь сомнений уже не оставалось: Факир Кармайкл опасался за свою жизнь. За ним охотились, и он пришел в консульство. Почему? В поисках безопасности? Но вместо безопасности наткнулся на еще одну, непосредственную угрозу. В консульстве его ждал враг. Коммерсант, должно быть, получил четкое указание: с риском для себя застрелить Кармайкла в официальном учреждении и даже в присутствии свидетелей. Следовательно, дело очень срочное. В таких обстоятельствах Кармайкл обратился за помощью к старому приятелю и передал ему этот – самый обыкновенный на первый взгляд – документ. Документ, должно быть, очень важный, и если враги Кармайкла, схватив его самого, не обнаружат то, что искали, они быстро вычислят, кому он мог передать листок.

Так что же делать с документом Ричарду Бейкеру?

Можно передать Клейтону, представителю его величества.

Или оставить у себя, пока за ним не придет сам Кармайкл?

После недолгих размышлений он выбрал последний вариант.

Но прежде принял меры предосторожности.

Оторвав от старого письма чистую половину, Ричард принялся сочинять рекомендацию примерно в тех же выражениях, но с использованием других слов – на тот случай, если текст представлял собой зашифрованное сообщение. Впрочем, могло быть и так, что сообщение написано некими невидимыми чернилами.

Потом Ричард посыпал свое сочинение пылью с подошв ботинок, втер ее ладонями, сложил и развернул несколько раз, так что оно приобрело должный вид.

Закончив с этим, он скомкал листок и сунул в карман, после чего долго смотрел на оригинал, рассматривая и отвергая различные варианты. Наконец с легкой улыбкой сложил его несколько раз, придав продолговатую форму, достал палочку пластилина, без которого никогда не путешествовал, завернул листок в отрезанную от несессера клеенку, а получившуюся трубочку обмазал пластилином, разгладил поверхность и проставил на ней оттиск цилиндрической печати, которую носил с собой.

Потом с мрачным удовлетворением оценил полученный результат.

На трубочке четко отпечаталось изображение бога Солнца, Шамаша, вооруженного Мечом Правосудия.

– Будем надеяться, что это добрый знак, – проворчал Ричард Бейкер.

Вечером, когда он заглянул в карман пиджака, который был на нем утром, сложенной бумажки уже не было.

Глава 7

Жизнь, думала Виктория, наконец-то настоящая жизнь! Сидя в зале аэровокзала, она дождалась того волшебного момента, когда диктор произнес заветные слова: «Пассажиров, следующих в Каир, Багдад и Тегеран, просят занять места в автобусе».

Волшебные названия, волшебные слова. Для миссис Гамильтон Клипп, которая, как уже поняла Виктория, значительную часть жизни занималась тем, что перепрыгивала с пароходов в самолеты, с самолетов – на поезда, а короткие промежутки проводила в дорогих отелях, в них не было ничего волшебного, ничего чарующего. Но для Виктории они звучали восхитительной переменой после приевшихся фраз: «Записывайте, пожалуйста, мисс Джонс», «В этом письме полно ошибок. Вам придется перепечатать его, мисс Джонс», «Я знаю, где делают самый лучший перманент», «Чайник закипает, вы не заварите?». Опостылевшая рутина! А теперь – Каир, Багдад, Тегеран! Вся восхитительная романтика Востока (с Эдвардом в конце пути).

Виктория спустилась на землю, услышав фразу, которой ее работодательница, оказавшаяся неизлечимой говоруньей, завершила очередную серию высказываний:

– …а по-настоящему чистого ничего-то и нет. Вот почему я всегда очень, очень осторожна с тем, что ем. На улицах и базарах такая грязь, вы себе даже не представляете. А какое рванье они носят! Это же полная антисанитария. И туалеты… Да их и туалетами-то нельзя назвать!

Все эти жалобы и возмущения, выслушивать которые Виктории пришлось по долгу службы, нисколько не омрачили ее энтузиазм и не отравили ощущение праздника. Грязь и микробы мало что значили в ее юной жизни. По прибытии в Хитроу она помогла миссис Клип выйти из автобуса. Паспорта, билеты, деньги – все эти вопросы уже были переданы в ее ведение.

– Какое же это облегчение, что вы под рукой, мисс Джонс!.. Даже не представляю, что бы я делала, если бы мне пришлось путешествовать одной.

Путешествие по воздуху напоминало школьную экскурсию. На каждом шагу рядом с тобой оказываются добрые, но решительные учителя, всегда готовые помочь и направить. Бортпроводницы в аккуратной униформе терпеливо и четко, с той неукоснительной твердостью, что характерна для детсадовских воспитательниц, имеющих дело с не окрепшими умом детишками, объясняли, что именно тебе положено сделать в нужный момент. Виктория, наверное, не удивилась бы, если б каждое свое выступление они предваряли словами «итак, дети».

Утомленного вида моложавые джентльмены за стойкой привычно протягивали руки за паспортами и, интимно понизив голос, осведомлялись о деньгах и драгоценностях. При этом им каким-то образом удавалось внушить пассажирам чувство вины. У предрасположенной к внушению Виктории ни с того ни с сего возникло острое желание описать свою скромную брошку как брильянтовую диадему стоимостью в десять тысяч фунтов только лишь для того, чтобы посмотреть, как изменится скучающее выражение лица молодого дознавателя. И только мысль об Эдварде удержала ее от такого шага.

Пройдя несколько барьеров, они снова попали в зал ожидания, выход из которого вел уже прямо на аэродром. Подходящим к ожиданию фоном служил доносящийся снаружи рев моторов. Оглядывая спутников, миссис Гамильтон Клипп с удовольствием награждала каждого короткой характеристикой:

– Те двое малышей ну просто прелесть, не правда ли? Но какое ж это испытание путешествовать одной с двумя детьми… Надо думать, британцы. Костюм на матери уж больно хорошего покроя. А вот выглядит она усталой. Симпатичный мужчина… есть в нем, по-моему, что-то латинское. И какая броская клетка – определенное дурновкусие. Бизнесмен, наверное. Вон тот, посмотрите, голландец – шел перед нами на паспортном контроле. А та семья – то ли турки, то ли персы. Американцев вроде бы нет. Они, наверное, «Пан-Американ» предпочитают. Те трое, что держатся одной компанией, наверняка по части нефти. Вы согласны?.. Мне нравится смотреть на людей и угадывать, кто они такие и чем занимаются. Мистер Клипп говорит, что меня увлекает человеческая натура. По-моему, это вполне естественно – интересоваться теми, кто рядом… Как думаете, вон та норковая шубка стоит своих трех тысяч долларов?

Миссис Клипп вздохнула. Оценив должным образом спутников, она начала терять терпение.

– Хотелось бы знать, чего мы так долго ждем. Самолет уже четыре раза запускал двигатели. Пассажиры все на месте. Почему бы не объявить посадку? Нет, они определенно выбьются из расписания.

– Не желаете ли чашечку кофе, миссис Клипп? Я вижу там буфет и…

– Нет, мисс Джонс, спасибо. Кофе я выпила утром, еще до отъезда, и у меня такое впечатление, что ничего больше мой желудок принять пока не в состоянии. И чего же мы все-таки ждем, вот что мне хотелось бы знать.

Ответ на этот вопрос пришел еще раньше, чем миссис Клипп успела договорить.

Дверь из коридора службы таможенного и паспортного контроля резко распахнулась, и в зал с тем же эффектом, что производит порыв ветра, стремительно вошел высокий мужчина. Его сопровождала кучка представителей авиалинии. Служащий в форме БОАК нес два больших запечатанных холщовых мешка.

Миссис Клип мгновенно оживилась.

– Явно какая-то крупная шишка, – заметила она.

Он и сам это знает, подумала Виктория. Было в опоздавшем путешественнике что-то нарочито дерзкое, рассчитанное на эффект. Одет он был в темно-серый дорожный плащ с просторным капюшоном и шляпу, напоминавшую широкополое сомбреро светло-серого цвета. Длинные и волнистые седые волосы шли в комплекте с прекрасными серебристыми усами, загнутыми кончиками вверх. Более всего незнакомец напоминал опереточного бандита. Виктория, недолюбливавшая позеров, удостоила его неприязненным взглядом.

Служащие же аэропорта, отметила она с раздражением, вились вокруг незнакомца с откровенной угодливостью.

«Да, сэр Руперт». «Разумеется, сэр Руперт». «Самолет сейчас отправляется, сэр Руперт».

Взмахнув широким плащом, сэр Руперт стремительно прошествовал к выходу на летное поле. Отброшенная дверь запрыгала на петлях.

– Сэр Руперт, – проворчала миссис Клипп. – Интересно, кто же это такой?

Виктория покачала головой, хотя в какой-то момент лицо и общий вид представительного джентльмена показались ей смутно знакомыми.

– Наверное, кто-то из вашего правительства, – предположила миссис Клипп.

– Не думаю, – покачала головой Виктория. Те несколько членов правительства, видеть которых ей довелось, произвели впечатление людей, которым не терпится извиниться за свое пребывание среди живых. И только поднимаясь на трибуну, они оживали, надувались от важности и принимались изрекать прописные истины.

– А теперь прошу всех, – громко и четко, как в детсаду, объявила старшая бортпроводница, – занять свои места в самолете. Сюда, пожалуйста. И, если можно, побыстрее.

Тон и манеры давали основание предположить, что она имеет дело с кучкой рассеянных, плетущихся шагом детишек, своей медлительностью действующих на нервы взрослым.

Пассажиры друг за дружкой потянулись на поле.

Громадный самолет ждал, пофыркивая двигателями, словно довольный, сытый лев.

Вместе с одной из стюардесс Виктория помогла миссис Клипп подняться по трапу на борт и устроиться на своем месте, сама же села у прохода. Подождав, пока нанимательница расположится со всеми возможными удобствами, она застегнула наконец ремень безопасности и только тогда заметила, что человек, прибытие которого вызвало такой переполох, сидит непосредственно перед ними.

Дверцы салона закрылись, а еще через несколько секунд самолет неторопливо сдвинулся с места, начиная разбег.

Летим, с восторгом подумала Виктория. А ведь страшновато! Вдруг мы так и не сумеем оторваться от земли? Нет, действительно, это ведь невозможно даже представить!

После казавшегося вечностью неспешного пробега по полю самолет медленно развернулся и остановился. Двигатели яростно взревели. Стюардессы раздавали пассажирам жевательную резинку, леденцы и ватные затычки для ушей.

Громче и громче, свирепее и свирепее выли моторы. А потом самолет снова покатился вперед. Сначала как будто робко, потом быстрее, еще быстрее…

Он не взлетит, подумала Виктория, и мы все погибнем.

Еще быстрее…

И вот уже ни толчков, ни прыжков – плавно и гладко, подняв нос, они оторвались от земли и полетели… Над автомобильной стоянкой и главной дорогой… еще выше и выше… над смешным крохотным поездом… над кукольными домиками и игрушечными машинками на шоссе… Еще выше… и вот уже земля внизу перестала быть живой, человеческой, а превратилась в огромную плоскую карту с линиями, кружками и точками.

Пассажиры в салоне начали расстегивать ремни, закуривать, открывать журналы. Виктория была в новом мире, мире, вытянутом в длину и ограниченном в ширину, населенном двадцатью или тридцатью пассажирами. Ничего больше в этом мире не было.

Она снова выглянула в окошечко. Внизу пушистой дорожкой расстилались облака. Самолет летел под солнцем. Знакомый ей дотоле мир лежал где-то далеко под облаками.

Сделав усилие, она взяла себя в руки. Рядом что-то говорила миссис Гамильтон Клипп. Виктория вынула из ушей ватные затычки и с вниманием склонилась к ней. Сэр Руперт впереди поднялся, швырнул на полку широкополую фетровую шляпу, натянул на голову капюшон и, опустившись, расслабленно откинулся на спинку кресла.

Надутый индюк, с необъяснимой неприязнью подумала Виктория.

Миссис Клипп раскрыла журнал и углубилась в чтение. Время от времени, когда при попытке перевернуть страницу одной рукой он соскальзывал с колен, она толкала компаньонку в бок.

Виктория огляделась. Вообще-то, воздушное путешествие оказалось довольно скучным. Открыв журнал, она увидела перед собой рекламное объявление следующего содержания: «Хотите улучшить навыки машинистки-стенографистки?» – поежилась, закрыла журнал и стала думать об Эдварде.

Аэродром Кастель Бенито встретил их проливным дождем. Викторию к этому времени немного подташнивало, так что для исполнения своих обязанностей ей пришлось напрячь все силы. Подгоняемые ливнем, пассажиры добрались до гостиницы. Сэра Руперта встретил офицер в военной форме с красными петлицами, который, усадив важного гостя в служебную машину, повез его туда, где и проводят время оказавшиеся в Триполитании сильные мира сего.

Пассажиров распределили по комнатам. Виктория помогла миссис Клипп устроиться, а когда та, переодевшись в халат, прилегла отдохнуть до ужина, вернулась к себе, свалилась на кровать и с облегчением закрыла глаза. К счастью, пол обеспечивал надежную опору и не уходил из-под ног.

Часом позже Виктория проснулась – в добром здравии и хорошем настроении – и отправилась помочь миссис Клипп. Почти тут же появившаяся бортпроводница безапелляционно сообщила, что машины, которые повезут их на ужин, поданы. После ужина миссис Клипп разговорилась с некоторыми из спутников, а джентльмен в костюме в слишком яркую клетку, похоже проникшись чувствами к Виктории, долго рассказывал ей о производстве графитовых карандашей.

Потом их доставили в гостиницу и предупредили, что все должны быть готовы к вылету в половине шестого утра.

– Вот и вся Триполитания. Не очень-то много мы и видели, – грустно заметила Виктория. – Воздушные путешествия всегда такие?

– Да, я бы сказала, что всегда одно и то же. Заставлять людей подниматься в такую рань – откровенный садизм. Поднимут, а потом ты еще бродишь целый час или даже два по аэродрому… Помнится, в Риме нас однажды подняли в половине четвертого ночи, а завтрак назначили на четыре часа утра. А улетели мы только в восемь! Но самое главное, что тебя все же доставляют прямо к месту назначения без задержек и проволочек.

Виктория вздохнула. Она бы ничего не имела против задержек и проволочек. Ей хотелось повидать мир.

– А знаете ли, дорогуша, что мне удалось узнать? – взволнованно продолжала миссис Клипп. – Насчет того интересного мужчины. Британца. Из-за которого нас задержали. Оказывается, это сэр Руперт Крофтон Ли, великий путешественник. Вы, несомненно, о нем слышали.

Теперь Виктория вспомнила. Месяцев шесть назад его фотографии были во всех газетах. Сэр Руперт считался большим авторитетом по внутренним районам Китая. Он был одним из тех немногих, кому довелось проникнуть в Тибет и побывать в Лхасе, совершить путешествия по неисследованным уголкам Курдистана и Малой Азии. Его живо и остроумно написанные книги продавались большими тиражами и пользовались огромной популярностью. Занимаясь саморекламой, сэр Руперт по крайней мере имел на то достаточно оснований и не выдвигал беспочвенных притязаний. Что же касается плаща с капюшоном и широкополой шляпы, то, как вспомнила теперь Виктория, такой образ он выбрал для себя сам.

– Как интересно, да? – с энтузиазмом охотницы на львов воскликнула миссис Клипп, когда Виктория поправляла на ней одеяло.

Девушка согласилась – да, интересно, – но про себя подумала, что книги сэра Руперта нравятся ей куда больше, чем их автор. Больше всего к нему подходило слово, которым часто пользуются дети, – зазнайка.

Утром вылетели в назначенное время. Погода улучшилась, небо расчистилось, солнце сияло. Огорчало лишь то, что повидать Триполитанию практически не удалось. С другой стороны, согласно расписанию, самолет должен был прибыть в Каир к ланчу и вылететь в Багдад только на следующее утро, так что для знакомства с Египтом оставалась вся вторая половина дня.

Полет проходил над морем, но через некоторое время облака скрыли от глаз синюю гладь, и Виктория, откинувшись на спинку кресла, лениво зевнула. Сидевший перед ней сэр Руперт спал, время от времени роняя голову. Капюшон съехал, и Виктория со злорадным удовлетворением заметила на шее знаменитости небольшой фурункул. Почему ее так порадовал этот факт, сказать трудно – возможно, потому, что из-за чирья великий путешественник предстал более человечным и уязвимым. В конце концов, он был таким же, как все, подверженным мелким раздражениям плоти, хотя и вел себя как небожитель и совершенно не замечал окружающих его людей.

Хотелось бы знать, кем он себя считает, думала про себя Виктория. Ответ был очевиден. Он – сэр Руперт Крофтон Ли, знаменитость, а она – Виктория Джонс, весьма посредственная машинистка-стенографистка, о которой и сказать-то больше нечего.

По прибытии в Каир они вместе, Виктория и миссис Гамильтон Клипп, отправились на ланч. После чего последняя объявила, что собирается вздремнуть, и предложила Виктории съездить и посмотреть на пирамиды.

– Я заказала для вас автомобиль, потому что, по правилам вашего Казначейства, получить наличные деньги вы здесь не сможете.

Виктория, которой обналичивать было в любом случае нечего, выразила благодарность за внимание, добавив приличествующих случаю извинений.

– Ну что вы, не стоит. Вы были так добры. К тому же нам, с долларами, путешествовать намного легче. Миссис Китчин – та леди с двумя милыми детишками – тоже хочет поехать, так что я предложила ей присоединиться к вам, если, конечно, вы не против?

Виктория была не против – лишь бы увидеть мир.

– Вот и замечательно. Тогда не теряйте времени и отправляйтесь прямо сейчас.

Поездка к пирамидам прошла как и ожидалось, хотя удовольствия от нее Виктория получила бы, наверное, больше, если б не отпрыски миссис Китчин. При осмотре достопримечательностей дети часто становятся обузой. Вот и теперь младший так раскапризничался, что в гостиницу пришлось вернуться раньше, чем предполагалось.

Упав на кровать, Виктория устало зевнула. Вот бы остаться в Каире на недельку, может быть, подняться по Нилу… «А на какие денежки, подруга?» – сурово спросила она себя. Ей и так уже сказочно повезло, что путешествие в Багдад обошлось совершенно бесплатно.

«И что, – спросил бесстрастный внутренний голос, – ты намерена делать, когда окажешься в Багдаде с несколькими фунтами в кармане?»

Виктория беззаботно отмахнулась. Эдвард найдет ей какую-нибудь работу. А если не Эдвард, то она и сама что-то отыщет. Зачем беспокоиться?

Ослепленная солнечным светом, девушка закрыла глаза.

Ее разбудил стук в дверь.

– Войдите, – сказала Виктория, а когда никто не вошел, поднялась с кровати, подошла к двери и открыла.

Оказалось, стучали не к ней, а в соседнюю, следующую по коридору, комнату. Очередная бортпроводница, брюнетка в аккуратной униформе, стучала в дверь сэра Руперта Крофтона Ли. Он открыл ровно в тот момент, когда Виктория выглянула из комнаты.

– Ну, что там на сей раз? – сонно и раздраженно спросил путешественник.

– Извините за беспокойство, сэр Руперт, – проворковала бортпроводница, – но не будете ли вы столь любезны пройти в офис БОАК? Это здесь, чуть дальше по коридору. Нужно уточнить одну небольшую деталь, касающуюся завтрашнего полета в Багдад.

– Хорошо, хорошо…

Виктория отступила в комнату. Сонливость прошла. Она взглянула на часы – всего лишь половина пятого. В запасе, до того как ее услуги понадобятся мисс Клипп, еще полтора часа. Можно выйти и прогуляться по Гелиополису. Гулять, по крайней мере, можно бесплатно.

Попудрив носик, она с трудом сунула ноги в туфли. Прогулка к пирамидам не прошла бесследно – туфли как будто съежились.

Выйдя из комнаты, Виктория направилась по коридору к главному холлу гостиницы. Миновала офис БОАК с прибитой к двери табличкой, удостоверяющей сей факт. Не успела она пройти, как дверь открылась и из офиса вышел сэр Руперт. Шел он быстро и догнал ее за пару шагов. Глядя ему в спину, Виктория подумала, что путешественник чем-то недоволен.

В шесть часов Виктория вошла в комнату миссис Клипп, застав свою нанимательницу в раздраженном настроении.

– У меня проблема с перевесом багажа, мисс Джонс. Я думала, что заплатила за превышение веса до самого Багдада, а оказалось, что только до Каира. Дальше мы летим «Ирак эйруэйз». У меня билет до конца, а вот с багажом неувязка. Вы не могли бы сходить к ним и все точно узнать? Может быть, мне придется разменять еще один дорожный чек.

Виктория согласилась навести справки. Офис авиакомпании она нашла не сразу, а когда все же отыскала в дальнем конце коридора, на другой стороне холла, то обнаружила, что он занимает довольно большое помещение. Другой, маленький, решила Виктория, вероятно, работал только в послеполуденные часы. Опасения миссис Клипп из-за перевеса багажа были не напрасны, что еще больше раздосадовало американку.

Глава 8

Офис компании «Вальхалла граммофон Ко.» находится на пятом этаже административного здания в лондонском Сити. Человек, сидевший за письменным столом в этом офисе, читал книгу по экономике. Когда зазвонил телефон, он снял трубку и произнес негромким, лишенным всяких эмоций голосом:

– Компания «Вальхалла граммофон».

– Это Сандерс.

– Сандерс с реки? Какой реки?

– Река Тигр. Докладываю относительно А. Ш. Мы ее потеряли.

Секундная тишина, потом тихий голос заговорил снова, но теперь в нем зазвучала стальная нотка.

– Я правильно понял то, что вы сказали?

– Мы потеряли Анну Шееле.

– Никаких имен. С вашей стороны это очень серьезная ошибка. Как такое случилось?

– Она отправилась в больницу. Как я вам и докладывал. Ее сестре предстояла операция.

– И что?

– Операция прошла успешно. Мы ожидали, что А. Ш. вернется в «Савой», где она оставила за собой номер. Она не вернулась. За больницей установили наблюдение, и мы были совершенно уверены, что она оттуда не выходила. Полагали, что она все еще там.

– А ее там нет?

– Нам это стало известно только сейчас. Она выехала оттуда на машине «Скорой помощи» на следующий после операции день.

– Другими словами, она умышленно вас провела?

– Похоже, что так. Я был готов поклясться, что она не догадывается о слежке. Мы приняли все возможные меры предосторожности. Нас было трое и…

– Не нужно оправдываться. Куда ее отвезла «Скорая помощь»?

– В университетскую больницу.

– Что вам удалось узнать в больнице?

– К ним в сопровождении больничной сиделки доставили некую пациентку. Этой сиделкой, должно быть, и была А. Ш. Куда она подевалась потом, после того как доставила пациентку, они не знают.

– А пациентка?

– Пациентка ничего не знает. Она была под морфием.

– Итак, А. Ш. покинула университетскую больницу под видом сиделки и может находиться теперь где угодно?

– Да. Если вернется в «Савой»…

Договорить ему не дали.

– В «Савой» она не вернется.

– Может, проверить другие отели?

– Да, проверьте, но я сильно сомневаюсь, что это даст какие-то результаты. Именно этого от нее и ждут.

– Какие еще будут инструкции?

– Проверьте порты – Дувр, Фолкстон, прочие. Проверьте авиалинии. В особенности обратите внимание на предварительные заказы до Багдада в пределах двух ближайших недель. Заказывать на свое имя она, конечно, не станет. Ищите среди тех, кто больше подходит по возрасту.

– Ее вещи по-прежнему в «Савое». Возможно, она пришлет за ними.

– Ничего такого она делать не будет. Вы, может быть, и глупец, но она точно не дура! Сестра что-нибудь знает?

– Мы контактируем с ее домашней сиделкой. Похоже, сестра считает, что А. Ш. в Париже, решает какие-то дела для Моргенталя и остановилась в отеле «Ритц». Думает, что А. Ш. вылетает в Штаты двадцать третьего числа этого месяца.

– Другими словами, А. Ш. ничего ей не сказала. И не скажет. Тщательно проверьте авиалинии. На них вся надежда. Ей нужно попасть в Багдад, и единственная возможность успеть туда вовремя – воспользоваться самолетом. И, Сандерс, вот что еще…

– Да?

– Больше никаких проколов. Это ваш последний шанс.

Глава 9

Переминаясь с ноги на ногу, юный секретарь британского посольства, мистер Шрайвенхэм, смотрел вверх, на снижающийся самолет. На Багдадский аэродром налетела песчаная буря. Пальмы, дома, люди – все заволокло густой бурой дымкой. Буря нагрянула совершенно внезапно.

– Десять к одному, они не смогут здесь сесть, – уныло заметил Лайонел Шрайвенхэм.

– И что тогда будут делать? – спросил его друг Гарольд.

– Наверное, полетят в Басру. Там, я слышал, погода ясная и тихо.

– Тебе ведь нужно встретить какого-то важного гостя?

Юный мистер Шрайвенхэм застонал от отчаяния.

– Да уж, везет так везет… Новый посол еще не прибыл. Советник Лэнсдоун в Англии. Другой советник, Райс, слег с дизентерией. Плюс к тому у него очень высокая температура. Бест – в Тегеране, так что в строю остался я один. Из-за этого гостя столько шуму, уж и не знаю, в чем там дело… Даже парни из секретной службы и те засуетились. Этот тип – один из самых знаменитых путешественников, постоянно объявляется в самых недоступных местах верхом на верблюде. Чем он так важен, ума не приложу, но нос задирает выше некуда, и мне поручено исполнять малейшие его желания. Если самолет улетит в Басру, он точно взъярится. Даже не знаю, что ему тогда предложить… Вечерний поезд? Или отправить за ним завтра военный самолет?

Придавленный грузом обид и ответственности, мистер Шрайвенхэм снова вздохнул. С самого момента прибытия в Багдад три месяца назад ему постоянно не везло. Еще одна оплошность, и на перспективной, многообещающей карьере можно будет ставить крест.

Самолет снова устремился вниз.

– Похоже, решил, что сесть не сможет, – сказал Шрайвенхэм и тут же взволнованно добавил: – Эй, по-моему, все-таки садится!

Минуту-другую спустя самолет уже подкатил к своему месту в конце полосы, и Шрайвенхэм приготовился встречать важного гостя.

Прежде чем устремиться к пиратского вида особе в развевающемся плаще, он успел своим непрофессиональным взглядом выхватить из цепочки спускающихся по трапу пассажиров «весьма симпатичную девушку».

Вырядился, словно на маскарад собрался, неодобрительно подумал он, подходя к знаменитому путешественнику.

– Сэр Руперт Крофтон Ли? Я из посольства, моя фамилия Шрайвенхэм.

Сэр Руперт особой приветливости не выказал, что, в общем-то, было понятно, учитывая недавнее волнение, когда самолет кружил над аэродромом, а пассажиры пребывали в неведении относительно возможности посадки.

– Отвратительная погода, – продолжал Шрайвенхэм. – И в этом году таких дней особенно много. Вижу, сэр, у вас чемоданы. Пожалуйста, следуйте за мной. Ваш багаж погрузят на автомобиль.

Отъезжая от аэродрома, он заметил:

– Я уж подумал, что вас направят в какой-то другой аэропорт. Не всякий пилот решился бы садиться в таких условиях. Должен сказать, буря нагрянула совершенно неожиданно.

– Это была бы катастрофа, полнейшая катастрофа, – важно надув щеки, отозвался сэр Руперт. – Мой график оказался бы под угрозой срыва. Могу сказать вам, молодой человек, последствия были бы в высшей степени серьезные и далеко идущие.

Мнит себя невесть кем, раздраженно подумал Шрайвенхэм. Эти «шишки» считают, что весь мир только вокруг них и крутится.

– Полагаю, сэр, так оно и есть, – почтительно согласился он вслух.

– Вы хотя бы приблизительно знаете, когда посол прибудет в Багдад?

– Пока ничего определенного, сэр.

– Будет досадно, если я не смогу встретиться с ним. В последний раз мы виделись… дайте-ка подумать… да, в Индии, в тридцать восьмом.

Шрайвенхэм почтительно промолчал.

– Минутку… Райс ведь здесь?

– Да, сэр. Советник Восточного отдела.

– Способный малый. Много чего знает. Будет приятно встретиться с ним снова.

Шрайвенхэм негромко откашлялся.

– Вообще-то, сэр, Райса сейчас тоже нет. Его отвезли в больницу, на обследование. Острый приступ гастроэнтерита. Судя по всему, что-то похуже обычного расстройства желудка.

– Как это так? – Сэр Руперт резко тряхнул головой. – Гастроэнтерит? Хмм… И что, вот так, ни с того ни с сего?

– Сэр, он еще позавчера заболел.

Знаменитый путешественник нахмурился. Напускная помпезность слетела, как шелуха. Он как будто сдулся и стал проще. На лице его явственно проступило выражение озабоченности.

– Интересно, – пробормотал сэр Руперт. – Да, интересно…

Шрайвенхэм посмотрел на него с вежливым вниманием.

– Уж не зелень ли Шееле[10] виновата… – задумчиво добавил сэр Руперт.

Сбитый с толку, Шрайвенхэм предпочел промолчать.

Они уже приближались к мосту Фейсала, и машина свернула налево, в сторону британского посольства. Внезапно сэр Руперт подался вперед.

– Пожалуйста, остановите на минутку, – резко бросил он. – Да, с правой стороны. Там, где горшки.

Автомобиль замедлил ход, прижался к тротуару и остановился у лавчонки, заваленной нагроможденными друг на друга грубоватыми горшками из белой глины и кувшинами для воды.

Заметив машину, невысокий плотный европеец, разговаривавший дотоле с хозяином лавки, двинулся дальше. Шрайвенхэму показалось, что это был Кросби из «Ай-энд-Пи», которого он встречал пару раз.

Выйдя из автомобиля, сэр Руперт решительно направился к лавке, взял из горки горшок и заговорил с хозяином на арабском. Говорил он быстро, и Шрайвенхэм, чьи языковые познания и навыки оставались на невысоком уровне, ничего не понял.

Лавочник просиял, развел широко руками и принялся что-то объяснять. Сэр Руперт перебирал горшки и, похоже, о чем-то спрашивал. В конце концов он остановил выбор на кувшине с узким горлышком, бросил продавцу несколько монет и вернулся к машине.

– Интересная техника, – объяснил путешественник. – Точно такие же горшки уже тысячи лет делают в одном горном районе Армении.

Он просунул палец в узкое отверстие, покрутил влево‑вправо.

– Грубо сработано, – равнодушно пожал плечами Шрайвенхэм.

– Да, с художественной точки зрения никакой ценности не представляет, но с исторической – очень и очень интересен. Видите эти выступы? Самые простые вещи повседневного употребления могут дать немало информации внимательному наблюдателю. У меня таких вещей целая коллекция.

Машина въехала через открытые ворота на территорию британского посольства. Сэр Руперт потребовал, чтобы его сразу же препроводили в отведенную комнату. Примечательно, что, едва закончив лекцию о ценности примитивной керамики, он как будто разом утратил к кувшину всякий интерес и даже позабыл его в машине. Шрайвенхэм нарочно прихватил посудину с собой и, доставив в комнату наверху, демонстративно поставил на прикроватный столик.

– Ваша покупка, сэр.

– Что?.. А, спасибо, юноша.

Похоже, гость думал уже о чем-то другом. Шрайвенхэм постоял, потом еще раз повторил, что ланч вот-вот подадут, а напитки нужно заказать заранее.

Едва молодой человек вышел, как сэр Руперт подошел к окну и развернул клочок бумаги, который извлек из горлышка кувшина. Сообщение заняло всего лишь две строчки. Сэр Руперт внимательно его прочитал, чиркнул спичкой и поднес огонек к бумажке. Потом вызвал прислугу.

– Да, сэр? Хотите, чтобы я разобрал ваш багаж?

– Пока еще не надо. Мне нужен мистер Шрайвенхэм – пусть поднимется сюда.

Секретарь не заставил себя ждать.

– Чем могу помочь вам, сэр? – настороженно спросил он. – Что-то не так?

– Мистер Шрайвенхэм, ввиду новых обстоятельств мои планы радикальным образом изменились. Я ведь могу рассчитывать на вашу осмотрительность?

– Разумеется, сэр.

– Видите ли, я уже давно не был в Багдаде, фактически со времен войны. Если не ошибаюсь, отели расположены в основном на другом берегу?

– Да, сэр. На улице Рашида.

– Вдоль Тигра?

– Да. Самый большой из них – «Вавилонский дворец». Его считают до некоторой степени официальным отелем.

– А что вам известно об отеле под названием «Тио»?

– Там многие останавливаются. Хорошая кухня. А управляет им любопытный тип по имени Маркус Тио. В Багдаде он – знаменитость.

– Я хочу, чтобы заказали для меня номер в «Тио».

– То есть… Значит, в посольстве вы не останетесь? – забеспокоился Шрайвенхэм. – Но, сэр, здесь ведь все уже приготовлено, распоряжения отданы…

– Значит, отмените! – рявкнул сэр Руперт.

– Конечно, сэр… да. Я не хотел…

Шрайвенхэм прикусил язык. Чутье подсказывало, что в любом случае виноватым окажется он.

– Мне предстоит провести довольно-таки деликатные переговоры. Сделать это на территории посольства не представляется возможным. Мне нужно, чтобы вы заказали для меня номер в отеле «Тио» и чтобы я смог выйти из посольства, по возможности не привлекая к себе внимания. Другими словами, я не хочу ехать в отель на посольской машине. Мне также нужно забронировать место на самолете, вылетающем послезавтра в Каир.

– Но я так понял, что вы намеревались провести здесь пять дней… – окончательно растерялся Шрайвенхэм.

– Прежние договоренности больше не действуют. Мне необходимо как можно скорее попасть в Каир после завершения здешних дел. Задерживаться здесь дольше будет небезопасно.

– Небезопасно?

Суровая усмешка полностью преобразила лицо сэра Руперта. Манеры и личина прусского сержанта вдруг растворились, а их место заняло неведомо откуда взявшееся обаяние.

– Вообще-то, безопасность никогда не была моим главным приоритетом, тут я с вами согласен, – сказал он. – Но в данной ситуации нужно принимать во внимание не только собственную безопасность – речь идет также о многих других людях. Так что приступайте к делу. Если с билетом на самолет возникнут трудности, используйте свои возможности. Оставшееся время я проведу в комнате. Официально я болен, – добавил он, заметив, что Шрайвенхэм открыл удивленно рот. – Малярия. – Секретарь кивнул. – Так что никакого ланча не нужно.

– Но мы можем прислать вам в комнату…

– Двадцатичетырехчасовой пост я как-нибудь переживу – не впервой. В некоторых путешествиях приходилось голодать и подольше. Вы только сделайте все так, как я сказал.

Внизу, где его окружили с расспросами коллеги, секретарь только развел в отчаянии руками:

– Шпионские игры в полном масштабе. Что-то я никак не разберусь в этом сэре Руперте Крофтоне Ли… Настоящий он или играет? Этот плащ вразлет, бандитская шляпа и все прочее… Один парень, прочитавший пару его книг, говорил, что да, он, конечно, себя прорекламировать не забывает, но при этом и впрямь побывал во всех местах, про которые пишет, и что все оно так и было на самом деле. Ну, не знаю… Как бы я хотел, чтобы всем занимался Томас Райс! Кстати, вспомнил… Что такое зелень Шееле?

– Зелень Шееле? – повторил, морща лоб, один из коллег. – А это не имеет отношения к обоям? По-моему, что-то ядовитое. Вроде мышьяка.

– Вот так дела! – удивился Шрайвенхэм. – А я подумал, какая-то болезнь. Типа амебной дизентерии.

– Нет-нет, это определенно по части химии. Этой штукой жены мужей травят. Или наоборот.

Шрайвенхэм надолго замолчал. И было отчего. Ему вдруг открылись весьма и весьма неприятные факты. Получалось, что своим брошенным вскользь намеком сэр Руперт давал понять: Томас Райс, секретарь Восточного отдела, слег не с гастроэнтеритом, а в результате отравления мышьяком. Плюс к тому он допустил, что опасность угрожает и ему самому. С учетом этого его решение не есть и не пить ничего из приготовленного в посольстве до основания потрясло благопристойную британскую душу молодого дипломата. Как это все понимать? Шрайвенхэм искал и не находил ответа.

Глава 10

I

Вдыхая горячую желтую пыль, Виктория все больше укреплялась во мнении, что Багдад ей не по вкусу. Пока они ехали из аэропорта в отель «Тио», в ее уши постоянно и нещадно врывался уличный шум. Пронзительные, сводящие с ума гудки автомобилей, крики, свист, оглушающий рев мотоциклов… И вдобавок ко всему этому шумному потоку – звенящий ручеек от миссис Гамильтон Клипп.

В отель Виктория приехала совершенно разбитая.

От гремящей улицы Рашида в направлении Тигра вел короткий переулок. Несколько ступенек вверх – и у входа гостей встречал полный молодой мужчина с сияющей улыбкой, готовый – выражаясь образно – принять их в свое сердце. Маркус, догадалась Виктория, точнее, мистер Тио, владелец одноименного отеля.

Приветственная речь несколько раз прерывалась громкими распоряжениями в адрес носильщиков, коим надлежало позаботиться о багаже дорогих гостей.

– Миссис Клипп, это снова вы! Но ваша рука, что случилось? (Дурачье, не тащите это за ремень! Пальто, идиоты, вы же возите им по полу!) Моя дорогая, какой день! Никогда бы не подумал, что самолет сядет. Он все кружил, кружил, кружил… Маркус, сказал я себе, ты никогда не полетишь на самолете – к чему такая спешка? Вижу, вы привезли с собой юную леди… Всегда приятно видеть свежее личико в нашем городе. А почему вас не встретил мистер Харрисон? О дорогая, вам нужно сейчас же выпить…

И вот теперь, слегка опешившая – да и голова еще кружилась после двойного виски, едва ли не влитого ей в рот не терпящим возражений Маркусом, – Виктория стояла в комнате с высоким потолком и оштукатуренными стенами, большой кроватью с медной спинкой, изящным туалетным столиком, сделанным по последней французской моде, старым викторианским гардеробом и двумя пестрыми креслами. Скромный багаж лежал у ее ног, и старичок с желтым лицом и белыми бакенбардами улыбался и кивал, развешивая в ванной полотенца и спрашивая, нужно ли нагреть воду для ванны.

– А это долго?

– Двадцать минут, полчаса. Я тогда пойду.

Отечески улыбаясь, он вышел из комнаты, а Виктория села на кровать и осторожно провела рукой по голове. Волосы слиплись, лицо покрылось коркой пыли и горело. Она посмотрела на себя в зеркало. Пыль превратила ее из брюнетку в шатенку с рыжеватым оттенком. Виктория отвела в сторону край шторы и выглянула на широкий, с видом на реку балкон – но увидела не Тигр, а только лишь густую желтую дымку. Депрессия взяла свое.

– Какое отвратительное место, – пробормотала она и, встряхнувшись, вышла на лестничную клетку и постучала в дверь номера миссис Клипп. Прежде чем заниматься собой, нужно исполнить обязанности, долгие и нелегкие, перед другими.

II

После ванны, ланча и продолжительного сна Виктория вышла из спальни на балкон и уже другими глазами посмотрела на Тигр. Пыльная буря стихла. Желтая дымка рассеялась, и над рекой появилось ясное бледное свечение. За водной лентой виднелись изящные силуэты пальм и разбросанных беспорядочно домиков.

Из сада под балконом доносились голоса. Виктория шагнула к краю балкона и, наклонившись, глянула вниз.

Миссис Гамильтон Клипп, женщина открытая и большая любительница поговорить, уже успела познакомиться с какой-то англичанкой, женщиной неопределенного возраста и неутомимой путешественницей из тех, которых можно всегда встретить в любом иностранном городе.

– …честное слово, уж и не знаю, что бы я без нее делала, – говорила миссис Клипп. – Милейшая девушка. И из приличной семьи. Племянница епископа Лэнгоу.

– Какого епископа?

– По-моему, Лэнгоу. А что?

– Ерунда, нет такого, – безапелляционно заявила ее собеседница.

Виктория нахмурилась. Она хорошо знала этот тип провинциальных англичанок – вымышленными епископами их не проведешь.

– Ну, не знаю, – с сомнением сказала миссис Клипп, – может, я неправильно расслышала фамилию… Но она определенно очень милая и компетентная девушка.

– Ха! – уклончиво отреагировала англичанка.

Пожалуй, от нее лучше держаться подальше, подумала Виктория. Что-то подсказывало, что убедить эту женщину в подлинности придуманных ею историй будет очень и очень нелегко.

Она вернулась в комнату, села на кровать и попыталась обдумать сложившуюся ситуацию.

Отель «Тио» определенно не относился к категории дешевых. В своем распоряжении Виктория имела четыре фунта и семнадцать шиллингов. За ланч – весьма, кстати, основательный – заплатила, хотя вовсе и не была обязана это делать, миссис Клипп. Согласно договоренности, она же обеспечивала проезд и дорожные расходы. Теперь они в Багдаде, и срок договора истекает. Миссис Клипп получила то, в чем нуждалась: внимание и квалифицированную помощь племянницы епископа, бывшей больничной сиделки и опытной секретарши. На этом взаимные обязательства и исчерпывались – к взаимному удовлетворению обеих сторон. Вечером миссис Клипп сядет на поезд до Киркука – и всё, конец. Может быть, с надеждой подумала Виктория, американка пожелает сделать ей прощальный подарок в форме наличных долларов? Хотя, скорее всего, нет. Ведь миссис Клипп и в голову не могло прийти, что ее компаньонка отчаянно нуждается в средствах.

И что же делать? Ответ на этот вопрос пришел молниеносно. Ну конечно, найти Эдварда.

Досадно только, что о самом Эдварде не известно почти ничего. Она даже фамилии его не знает. Эдвард – Багдад. Как много… Виктория подумала, что оказалась в положении той сарацинской девицы, которая прибыла в Англию, зная лишь имя возлюбленного, Гилберт. История, конечно, романтическая, но проку от нее никакого. Правда, в Англии эпохи Крестовых походов никаких фамилий ни у кого не было. С другой стороны, Англия все-таки побольше Багдада. Хоть и населена в то время была негусто…

Усилием воли оторвавшись от интересных размышлений, Виктория вернулась к суровой действительности. Ей нужно незамедлительно найти Эдварда, а Эдвард должен найти для нее работу. И тоже незамедлительно.

Пусть она не знает фамилии Эдварда, но зато ей известно другое: он отправился в Багдад в качестве секретаря некоего доктора Рэтбоуна, человека предположительно важного и влиятельного.

Виктория попудрила носик, поправила волосы и, спустившись по лестнице, отправилась на поиски информации.

Проходивший через вестибюль своего заведения Маркус приветствовал ее сияющей улыбкой:

– А, мисс Джонс! Позвольте вас угостить, моя дорогая. Вы ведь не откажетесь? Мне очень-очень нравятся английские леди. Все английские леди в Багдаде – мои хорошие друзья. В моем отеле все счастливы. Идемте же в бар.

Бесплатно предлагаемое радушие? Почему бы и нет!

Виктория с удовольствием согласилась.

III

Поиски информации она начала уже в баре, сидя на табурете и потягивая джин.

– Вы случайно не знаете доктора Рэтбоуна? Он недавно приехал в Багдад.

– В Багдаде я знаю всех, – радостно сообщил Маркус Тио. – И все знают Маркуса. Верьте мне, это чистая правда. О, у меня много-много друзей…

– Нисколько не сомневаюсь. А доктора Рэтбоуна вы знаете?

– На прошлой неделе я принимал маршала авиации, командующего всем Средним Востоком. «Маркус, негодник ты эдакий, – говорит он мне. – Я не видел тебя с сорок шестого года, и ты ничуточки не похудел!» Такой приятный человек… Очень-очень его люблю.

– А доктор Рэтбоун? Он – приятный человек?

– Мне, скажу я вам, нравятся люди, которые умеют веселиться. Не люблю кислые лица. Люблю, когда люди веселые, молодые, красивые. Такие, как вы. Маршал авиации, он мне говорит: «Маркус, ты слишком любишь женщин». А я ему отвечаю: «Нет, моя беда в том, что я слишком люблю Маркуса…» – Толстяк расхохотался, а потом вдруг воскликнул: – Иисус! Иисус!

Виктория даже вздрогнула от неожиданности, но тут выяснилось, что Иисусом зовут бармена. Ну и странное же это место, Восток, не в первый уже раз подумала она.

– Еще один джин с апельсиновым соком и виски, – распорядился Маркус.

– Думаю, с меня достаточно…

– Нет-нет, выпейте – они очень-очень слабенькие.

– Я спрашивала про доктора Рэтбоуна, – напомнила Виктория.

– Эта миссис Гамильтон Клипп – какая чудная фамилия! – с которой вы приехали, она ведь американка, да? Американцы мне тоже нравятся, но англичане нравятся больше. Американцы, они всегда такие озабоченные… Но не все, да. Вот мистер Саммерс – знаете его? – когда приезжает в Багдад, напивается так, что спит потом три дня кряду. Это слишком. Это некрасиво.

– Пожалуйста, помогите мне, – попросила Виктория.

Маркус даже удивился:

– Ну конечно же, я вам помогу. Я всегда помогаю друзьям. Вы только скажите, чего хотите, и все будет тотчас же исполнено. Особый стейк или индейка, приготовленная с рисом, изюмом и травами, или цыпленок…

– Не хочу цыпленка. По крайней мере, сейчас, – предусмотрительно добавила Виктория. – Я хочу найти доктора Рэтбоуна. Доктора Рэтбоуна. Он лишь недавно прибыл в Багдад. С… э… с секретарем.

– Не знаю. В «Тио» такой не останавливался.

Понимать это следовало так, что тот, кто не останавливается в его отеле, для Маркуса как будто и не существует вовсе.

– Но есть же другие отели, – упорствовала Виктория. – Или, может, у него здесь дом?

– Да, другие отели есть. «Вавилонский дворец», «Сеннахериб», «Зобейда». Хорошие отели, да, но с «Тио» им не сравниться.

– Ничуть не сомневаюсь, – заверила его Виктория. – Но, может быть, вы знаете, в каком из них остановился доктор Рэтбоун? Он – главный в каком-то обществе, имеющем отношение к культуре. И к книгам.

Услышав слово «культура», Маркус посерьезнел.

– Это как раз то, что нам нужно, – сказал он. – Культуры должно быть много. Искусство, музыка – это очень-очень хорошо. Я сам очень люблю скрипичные сонаты, если они не слишком долгие.

Полностью соглашаясь с ним – в особенности в отношении последнего заявления, – Виктория поняла, что никак не приближается к своей цели. Общаться с Маркусом было интересно и забавно – он такой милый с этой его чисто детской восторженностью, – но разговор с ним напомнил Виктории Алису в Стране чудес и ее попытки найти тропинку, ведущую к холму. Какую тему ни начни, рано или поздно все равно вернешься к исходному пункту – самому Маркусу!

Отказавшись от очередного угощения, она с печальным вздохом поднялась. И ее тут же повело в сторону. Слабыми коктейли уж точно не были. Она вышла из бара на террасу и, остановившись у перил, смотрела через реку, когда за спиной у нее раздался голос:

– Извините, но вам бы стоило накинуть на себя что-то. После Англии может показаться, что здесь лето, но к заходу солнца обычно сильно холодает.

Виктория оглянулась. Англичанка. Та, что разговаривала с миссис Клипп. Голос грубоватый, как у собаковода-инструктора. На плечах меховая накидка, на коленях коврик, в руке стакан виски с содовой.

– О… спасибо, – поблагодарила Виктория и уже собралась улизнуть, но ее намерениям не суждено было сбыться.

– Позвольте представиться. Я – миссис Кардью-Тренч. – Понимать это следовало так – из тех самых Кардью-Тренчей. – Вы ведь прибыли с миссис… как ее… Гамильтон Клипп?

– Да. С ней.

– Она сказала, что вы – племянница епископа Лэнгоу.

Виктория собралась с мыслями.

– Вот как? – осведомилась она с легкой ироничностью.

– Наверное, что-то перепутала?

Виктория улыбнулась:

– Американцы часто путаются в наших именах. Звучит действительно почти как Лэнгоу. Вообще-то, мой дядя, – добавила она, импровизируя на ходу, – епископ Лангуао.

– Лангуао?

– Да. Это на островах Тихоокеанского архипелага. Он – колониальный епископ.

– О, колониальный епископ. – Голос миссис Кардью-Тренч упал по меньшей мере на три полутона. Как и следовало ожидать, укротительница псов пребывала в полном неведении относительно существования колониальных епископов. – Тогда понятно, – добавила она.

Виктория с гордостью подумала, что выкрутилась, учитывая ситуацию, очень даже удачно.

– А вы что здесь будете делать? – спросила миссис Кардью-Тренч с той непоколебимой сердечностью, за которой часто скрывается обычное природное любопытство.

Признаться, что она ищет молодого человека, с которым познакомилась в парке и поговорила всего лишь несколько минут, Виктория не могла, а потому воспользовалась версией, навеянной заметкой в газете и опробованной на миссис Клипп.

– Собираюсь присоединиться к дяде, доктору Понсфуту Джонсу.

– А, так вот вы кто! – Миссис Кардью-Тренч даже обрадовалась, наконец-то определив «правильное» местоположение собеседницы. – Такой приятный человечек, хотя и немного рассеянный… Ну, это, впрочем, вполне понятно. В прошлом году я слушала его лекцию в Лондоне – прекрасное выступление! – хоть и совершенно ничего не поняла… Да, он проезжал через Багдад пару недель назад. И, по-моему, говорил что-то насчет девушек, которые должны приехать позднее, к началу раскопок.

Закрепив свой статус, Виктория поспешила перейти к интересующей ее теме:

– Вы не знаете, доктор Рэтбоун здесь?

– Недавно уехал. По-моему, его попросили прочитать лекцию в институте, в следующий четверг. «Мировые отношения и братство народов», что-то вроде этого. Полная ерунда, на мой взгляд. Чем сильнее вы стараетесь сблизить людей, тем с большей подозрительностью они друг к другу относятся. Вся эта поэзия, музыка, переводы Шекспира и Вордсворта на арабский, китайский и индийский… «Первоцвет у края реки…» Какое дело до первоцвета тем, кто никогда его не видел?

– Вы не знаете, где он остановился?

– Кажется, в «Вавилонском дворце». Но вообще-то его офис находится возле музея. «Оливковая ветвь» – смешное название. Там всегда полно девиц в слаксах, с очками на носу и немытой шеей.

– Я немного знакома с его секретарем…

– А, да, как же его там… Эдвард Что-то там. Милый юноша. Отличился на войне, как я слышала… Не стоило бы ему водить компанию с этими длинноволосыми умниками. С другой стороны, работа есть работа. Симпатичный мальчик – эти серьезные девушки совершенно от него без ума.

Стрела ревности пронзила сердце Виктории.

– «Оливковая ветвь»… Где это, вы сказали?

– Сразу за поворотом ко второму мосту, если идти по улице Рашида. Неподалеку от базара медников. Место довольно укромное, – объяснила миссис Кардью-Тренч и тут же спросила: – А как сейчас миссис Понсфут Джонс? Скоро выходит? Я слышала, у нее со здоровьем не ладилось.

Но Виктория, получив необходимую информацию, рисковать больше не хотела и отдаваться на волю фантазии не стала.

– О боже! – воскликнула она, бросив взгляд на часики. – Я же обещала миссис Клипп разбудить ее в половине седьмого и помочь приготовиться к путешествию! Мне нужно бежать.

Предлог был достаточно благовидный, и единственное, что ей пришлось сделать, это сдвинуть время с семи на половину седьмого. Наверх Виктория поднималась в приподнятом настроении. Завтра она отыщет Эдварда в «Оливковой ветви». Серьезные девушки с немытыми шеями – вот еще! Даже представить неприятно. С другой стороны, с тревогой подумала Виктория, мужчины не столь критичны в отношении грязных шей, как немолодые, благовоспитанные английские дамы, особенно если обладательницы вышеуказанных шей взирают на представителей противоположного пола большими глазами, полными восхищения и обожания.

Вечер пролетел в суете и спешке. Компаньонки рано поужинали, причем миссис Гамильтон Клипп говорила без остановки и обо всем на свете. Она даже взяла с Виктории обещание навестить ее позже, и девушка прилежно записала адрес, потому что всего не предусмотришь, а случиться может всякое. Потом Виктория проводила миссис Клипп до Северного вокзала, проследила, чтобы та устроилась в купе, и даже была представлена знакомой миссис Клипп, которая тоже ехала в Киркук и согласилась помочь ей с туалетом на следующее утро.

Паровоз издал протяжный меланхолический крик, похожий на вопль отчаявшейся души, и миссис Клипп сунула Виктории в руки плотный конверт.

– На память о нашем в высшей степени приятном знакомстве. Надеюсь, вы примете его с искренней благодарностью.

– Вы слишком добры, миссис Клипп, – успела пробормотать Виктория, прежде чем паровоз издал последний, четвертый, душераздирающий вопль и медленно тронулся с места.

В отель Виктория вернулась на такси, поскольку никакого другого варианта не представляла, а спросить было совершенно не у кого.

Бегом поднявшись в комнату, она нетерпеливо вскрыла конверт и обнаружила пару нейлоновых чулок.

В любой другой ситуации такой подарок порадовал бы девушку безмерно – нейлоновые чулки намного превышали ее финансовые возможности, – но в данном случае наличность была бы куда как предпочтительнее. Вероятно, миссис Клипп просто постеснялась выразить благодарность, вложив в конверт пять динаров. Теперь Виктории оставалось только пожалеть о деликатности ее нанимательницы.

Впрочем, завтра она встретится с Эдвардом. Виктория разделась, нырнула в постель и уже через пять минут крепко спала. Во сне она ждала на аэродроме Эдварда, но того не пускала к ней девица в очках, решительно обхватившая молодого человека за шею. А самолет уже разбегался по взлетной полосе…

Глава 11

Утро разбудило Викторию ярким солнечным светом. Одевшись, она вышла на широкий балкон за окном. Неподалеку в кресле, спиной к ней, сидел мужчина с вьющимися седыми волосами, спускавшимися на крепкую, прокаленную загаром шею. Когда он слегка повернул голову, Виктория с изумлением узнала в незнакомце своего недавнего попутчика, сэра Руперта Крофтона Ли. Она и сама не знала, почему так удивилась. Может быть, потому, что важные особы, такие как сэр Руперт, обычно останавливались не в отеле, а в посольстве. Однако ж он был здесь, сидел в кресле, напряженно глядя в сторону Тигра. С подлокотника кресла свешивался полевой бинокль. Может, наблюдает за птицами?

Один молодой человек, которого Виктория какое-то время даже находила симпатичным, тоже увлекался птицами, и она несколько раз сопровождала его по выходным в поездках за город, где часами приходилось стоять, словно парализованной, в мокром лесу, под колючим ветром, после чего в конце концов энтузиаст-орнитолог восторженным шепотом предлагал посмотреть в бинокль на какую-нибудь невзрачную птаху на далекой ветке, уступавшую, по меркам птичьей привлекательности, самой обыкновенной малиновке или зяблику.

Спускаясь вниз, Виктория встретила на террасе между двумя корпусами отеля жизнерадостного Маркуса Тио.

– Вижу, у вас остановился сам сэр Руперт Крофтон Ли, – сказала она.

– О да, – расцвел Маркус. – Приятный человек. Очень-очень приятный.

– Вы хорошо его знаете?

– Нет, впервые вижу. Прошлым вечером его привез сюда мистер Шрайвенхэм из британского посольства. Тоже очень приятный господин. Вот его я знаю очень-очень хорошо.

Интересно, подумала Виктория, отправляясь на завтрак, есть ли на свете человек, которого Маркус не считал приятным и чудесным. Его благоволение распространялось, похоже, на всех.

После завтрака она отправилась на розыски «Оливковой ветви».

Выросшая в небогатом лондонском районе, Виктория понятия не имела о тех трудностях, с которыми сопряжены поиски определенного места в таком городе, как Багдад, пока сама не взялась за дело.

Снова наткнувшись на выходе из отеля на Маркуса, она спросила, как пройти к музею.

– Очень-очень чудесный музей, – заулыбался Маркус. – Да. Много интересного, много очень-очень старинных вещей. Хотя сам я там не был, но у меня есть друзья, археологи, которые всегда останавливаются в моем отеле, когда приезжают в Багдад. Мистер Бейкер… Вы ведь знаете мистера Ричарда Бейкера? А профессора Кальцмана? Доктор Понсфут Джонс, мистер и миссис Макинтайр – они все приходят к Тио. Все мои очень добрые друзья. Вот они и рассказывают мне о музее. Очень-очень интересно.

– И где же он находится? Как мне попасть туда?

– Идите прямо по улице Рашида. Долго. Пройдете поворот на мост Фейсала, мимо Банковской улицы… Вы знаете Банковскую улицу?

– Я ничего не знаю.

– Потом будет еще одна улица, она тоже идет к мосту. Идите по ней, по правой стороне. Спросите мистера Бетуна Эванса, он консультант и очень приятный господин. И жена его тоже приятная госпожа. Во время войны приехала сюда сержантом по транспорту. Очень-очень приятная женщина.

– Вообще-то, мне не музей нужен, – сказала Виктория. – Хочу найти одно место… общество… что-то вроде клуба. Называется «Оливковая ветвь».

– Если вам нужны оливки, я предложу самые прекрасные. Очень-очень высокого качества. Их придерживают специально для меня, для отеля «Тио». Вот увидите – я пришлю их вечером к вашему столу.

– Спасибо, вы очень добры, – поблагодарила Виктория и поспешила в сторону улицы Рашида.

– Налево, – крикнул ей вслед Маркус. – Не направо – налево. Но до музея путь далекий. Вам лучше взять такси.

– А таксист знает, где находится «Оливковая ветвь»?

– Таксисты ничего не знают! Вы садитесь и говорите шоферу, куда ехать – налево, направо, прямо. Куда хотите, туда и говорите.

– Раз так, то я лучше пройдусь пешком.

Достигнув улицы Рашида, Виктория повернула налево.

Багдад совершенно не соответствовал ее представлениям о нем. Главная улица кишела людьми, машины изо всех сил трубили в клаксоны, пешеходы кричали, в витринах лежали европейские товары, и все вокруг смачно сплевывали, предварительно прочистив горло. Никаких загадочных восточных личностей – большинство в потрепанных западных одеждах, старых армейских или летчицких мундирах, а мелькавшие кое-где закутанные в черное, с занавешенными лицами фигуры почти терялись в разношерстном обилии европейских стилей. Тротуар под ногами отличался неровностями и даже отдельными провалами.

Следуя своим путем, Виктория в какой-то момент ощутила себя оторванной от дома, чужой и одинокой в незнакомой стране. Никакого очарования, только смятение и растерянность.

Достигнув наконец моста Фейсала, она прошла по нему и зашагала дальше. Мало-помалу ее внимание стали привлекать выставленные в витринах вещи: детская обувь и вязаные свитера, зубная паста и косметика, электрические фонарики и фарфоровые чашки и блюдца – все свалено вместе, без разбору. И в этом смешении разносортных товаров, привезенных со всего света и собранных здесь для удовлетворения причудливых и многообразных желаний пестрого, разнородного населения, была какая-то особенная, чарующая прелесть.

Музей Виктория скоро нашла, но с «Оливковой ветвью» ей повезло куда меньше. Привыкшая ориентироваться в Лондоне, она с удивлением обнаружила, что обратиться за помощью практически не к кому. Арабского Виктория не знала. Те торговцы, которые зазывали ее на английском, чтобы всучить свой товар, только бессмысленно моргали, когда она спрашивала про «Оливковую ветвь».

В Англии в таких случаях обращаются к полисмену, но, глядя на местных стражей порядка, размахивающих руками и дующих в свисток, Виктория понимала, что здесь такое решение невозможно.

Она попытала счастья в магазине с выставленными в витрине английскими книгами, но и там при упоминании «Оливковой ветви» продавцы только вежливо пожали плечами. Увы, они тоже ничего не знали.

Виктория снова брела по улице, когда из длинного сумрачного переулка долетел металлический стук и лязганье. Тут-то она и вспомнила, что миссис Кардью-Тренч упоминала базар медников, рядом с которым и находится «Оливковая ветвь». Что ж, базар, по крайней мере, отыскался.

Она свернула в переулок и на следующие три четверти часа совершенно позабыла об «Оливковой ветви». Базар медников очаровал ее. Пламя паяльных ламп, жар расплавленного металла… весь, от начала до конца, процесс ремесла стал настоящим откровением для юной англичанки, привыкшей иметь дело только с готовыми, предназначенными для продажи продуктами. Пройдя базар наугад, Виктория засмотрелась на яркие полосатые попоны и стеганые покрывала. Здесь, под арками, в прохладной полутьме, европейские товары выглядели совершенно иначе, превратившись в экзотические диковинки, редкостные и чудные, доставленные из-за далеких морей. Даже яркие тюки дешевой хлопчатобумажной ткани радовали глаз.

Время от времени, под крики «балек, балек», мимо проходил осел или груженый мул, а то и носильщик, согнувшийся под тяжестью громоздкой ноши. Со всех сторон ее осаждали мальчишки с висящими на шее лотками.

– Смотрите, госпожа, резинка! Хорошая английская резинка. Гребень, английский гребень…

Настойчивые продавцы совали товар ей под нос. Виктория шла, словно попав в счастливый сон. Это и было настоящее открытие. За каждым поворотом этого сумрачного, крытого мира таилось что-то совершенно неведомое – переулок портных, орудующих иголкой перед красивыми картинками европейских нарядов; линия часовщиков и мелких ювелиров. Кипы бархата и расшитой металлическими нитями парчи – и тут же, рядом, кучи дешевого, второсортного европейского ширпотреба, жалкие линялые кофточки и растянутые телогрейки.

А потом – просвет между рядами, и за ним, под открытым небом, – широкий и тихий дворик.

Перед нею протянулся длинный ряд палаток, торгующих мужскими брюками; горделивые продавцы в тюрбанах важно, скрестив ноги, восседали в середине своих крохотных ниш.

– Балек!

Виктория обернулась и, увидев идущего по проходу тяжело груженного осла, торопливо отступила в петляющий между высокими зданиями узкий, открытый переулок. Идя по нему, она совершенно случайно обнаружила объект своих поисков. В проеме мелькнул двор, а на дальней его стороне распахнутая дверь под огромной доской с надписью «ОЛИВКОВАЯ ВЕТВЬ» и плакат с изображением птицы, держащей в клюве нечто, отдаленно напоминающее веточку.

Обрадованная, Виктория пробежала через двор и нырнула в открытую дверь. Она оказалась в тускло освещенной комнате со столами, на которых лежали книги и журналы. Книги стояли и на полках. Помещение напоминало бы книжный магазин, если бы не расставленные тут и там стулья.

Из полумрака навстречу ей выступила молодая женщина.

– Я могу вам чем-то помочь? – осторожно спросила она по-английски.

Виктория окинула незнакомку цепким взглядом – вельветовые брюки, оранжевая фланелевая рубашка, влажные черные волосы с полукруглой челкой. Куда более естественно она смотрелась бы где-нибудь в Блумсбери, вот только лицо, меланхоличное, с темными печальными глазами и тяжелым носом, выдавало левантийку.

– Это… э… доктор Рэтбоун здесь?

С ума сойти! Она до сих пор не знает фамилии Эдварда! Даже миссис Кардью-Тренч называла его Эдвардом Что-то там.

– Да. Доктор Рэтбоун. «Оливковая ветвь». Хотите присоединиться? Да? Очень хорошо.

– Ну, вообще-то… Может быть. А можно увидеть доктора Рэтбоуна? Пожалуйста…

Незнакомка устало улыбнулась:

– Его нельзя беспокоить. У меня есть бланк. Я все вам расскажу. Потом вы распишетесь. И с вас два динара.

– Я пока еще не решила окончательно, хочу ли вступать в вашу организацию, – торопливо сказала Виктория, обеспокоенная названной суммой. – Мне хотелось бы встретиться с доктором Рэтбоуном… или его секретарем. Да, меня бы это вполне устроило.

– Я объясню. Я все вам объясню. Мы здесь все друзья. Друзья ради будущего. Читаем очень хорошие образовательные книги, декламируем стихи…

– Мне нужен секретарь доктора Рэтбоуна, – громко и четко заявила Виктория. – Он сказал, что я должна спросить именно его.

На лице незнакомки проступило упрямо-недовольное выражение.

– Не сегодня. Я объясню…

– Почему не сегодня? Его здесь нет? И доктора Рэтбоуна нет?

– Доктор Рэтбоун здесь. Наверху. Нам велено его не беспокоить.

В душе Виктории вдруг проснулась свойственная англосаксам нетерпимость в отношении иностранцев. К сожалению, «Оливковая ветвь», созданная для распространения дружественных интернациональных чувств, оказывала на нее прямо противоположный эффект.

– Я только что прибыла из Англии, – сказала она, и в ее голосе зазвучали нотки, свойственные скорее самой миссис Кардью-Тренч, – и у меня важное сообщение, передать которое надлежит лично доктору Рэтбоуну. Пожалуйста, проводите меня к нему! Я бы не хотела беспокоить доктора, но должна его увидеть. – И безапелляционно добавила: – Незамедлительно!

Пред властным бриттом, твердо вознамерившимся добиться своего, рушатся любые препятствия. Упрямая охранительница повернулась и направилась в дальнюю половину комнаты. Там они поднялись по лестнице, прошли по выходящей во двор галерее и остановились у двери в конце ее. Левантийка постучала.

– Войдите, – ответил мужской голос.

Девушка открыла дверь и, отступив, кивнула Виктории – проходите.

– К вам леди из Англии.

Виктория шагнула через порог.

Из-за заваленного бумагами письменного стола навстречу ей поднялся мужчина – представительный, лет шестидесяти, с высоким, открытым лбом и седыми волосами. Доброжелательный, мягкий, обаятельный; эти свойства натуры проступали буквально во всем. Любой режиссер без малейших колебаний выбрал бы его на роль великого филантропа, благодетеля человечества.

Викторию он приветствовал теплой улыбкой и дружески протянутой рукой.

– Так вы только что из Англии? Впервые на Востоке?

– Да.

– Интересно, что вы обо всем этом думаете. Вам нужно непременно поделиться со мною впечатлениями. А теперь позвольте… Мы уже встречались? Я близорук, а вы не представились.

– Вы меня не знаете, – сказала Виктория, – но я – друг Эдварда.

– Друг Эдварда, – повторил доктор Рэтбоун. – Но это же замечательно. Эдвард знает, что вы в Багдаде?

– Еще нет.

– Что ж, в таком случае по возвращении его будет ждать приятный сюрприз.

– По возвращении? – упавшим голосом откликнулась Виктория.

– Да. Эдвард сейчас в Басре. Я отправил его туда проследить за получением присланных нам ящиков с книгами. На таможне постоянно возникают досадные задержки – мы просто не смогли забрать их со склада. Приходится действовать посредством личного контакта, и в такого рода делах Эдвард особенно хорош. Знает, когда надо пустить в ход обаяние, а когда – надавить, и не отступится, пока не добьется результата. Упорство – прекрасное качество для молодого человека. Я о нем очень высокого мнения.

Глаза его блеснули.

– Впрочем, юная леди, мне, наверное, не стоит расхваливать Эдварда в вашем присутствии?

– А когда… когда он вернется из Басры? – пролепетала Виктория.

– Этого я вам сказать не могу. Эдвард не вернется, пока не выполнит поручение, а в этой стране дела, к сожалению, никогда не делаются быстро… Скажите, где вы остановились, и я позабочусь, чтобы он связался с вами сразу же по возвращении.

– Я думала… – в отчаянии заговорила Виктория, сознавая всю тяжесть своего финансового положения. – Я хотела спросить… не найдется ли у вас какой-либо работы для меня?

– Вот это я понимаю и ценю, – одобрительно сказал доктор Рэтбоун. – Разумеется, найдется. Нам нужны всякие работники, любая помощь, какую только можно получить. И в особенности помощь девушек-англичанок. У нас все идет прекрасно, просто замечательно, но дел невпроворот. Энтузиасты находятся. У меня уже сейчас тридцать добровольных помощников – тридцать! – и все горят желанием оказать содействие. Если вы настроены по-настоящему серьезно, то будете весьма кстати.

Словно «добровольных» неприятно резануло ее слух.

– Вообще-то, мне нужна оплачиваемая работа.

– Ох… – Энтузиазма в голосе доктора Рэтбоуна заметно поубавилось. – С этим намного труднее. Штат оплачиваемых работников у нас очень ограничен и на данный момент, с учетом помощи, которую мы получаем от волонтеров, совершенно адекватен ситуации.

– Я не могу позволить себе остаться без работы, – объяснила Виктория и, ничуть не смутившись, уверенно добавила: – Я – стенографистка-машинистка с большим опытом работы.

– Нисколько не сомневаюсь в вашей компетентности, моя дорогая, вы прямо-таки, если так можно сказать, излучаете компетентность. Но в данном случае все упирается в наши финансовые возможности. Тем не менее я надеюсь, что, даже найдя работу в другом месте, вы будете помогать нам в свободное время. Большинство наших волонтеров работают где-то еще. Уверен, помогая нам, вы по-настоящему проникнетесь благородными, возвышающими душу устремлениями. Дикость и невежество, войны, непонимание, подозрительность – со всем этим необходимо покончить. Нам всем нужна общая площадка. Театр, искусство, поэзия – великие творения духа, где нет места для мелочной зависти и ненависти.

– Нет, – с сомнением согласилась Виктория, припоминая знакомых актрис и художников, жизнь которых, похоже, определялась возникавшей по малейшим пустякам завистью и вспыхивавшей с угрожающей силой ненавистью.

– У меня здесь «Сон в летнюю ночь», переведенный на сорок языков, – продолжал доктор Рэтбоун. – И сорок разных групп молодежи, одинаково откликающихся на сей замечательный образчик литературы. Молодежь – в ней весь секрет. Только на нее я и рассчитываю. Когда ум и дух окрепли, тогда уже поздно. Нет, мы должны объединять, сводить вместе молодежь. Взять хотя бы ту девушку внизу, Катерину, которая привела вас сюда. Она – сирийка из Дамаска. Вы с нею примерно одного возраста. В обычных обстоятельствах вы никогда бы не встретились, и у вас не было бы ничего общего. Но в «Оливковой ветви» и вы с нею, и многие-многие другие девушки – русские, еврейки, армянки, турчанки, египтянки – встречаетесь, читаете одни и те же книги, обсуждаете картины и музыку; у нас бывают прекрасные лекторы. Вы проникаетесь взаимной симпатией, открываете для себя иные точки зрения – вот таким и должен быть мир.

Не слишком ли оптимистичен доктор Рэтбоун, невольно думала Виктория. Так ли уж он прав, полагая, что все эти столь непохожие друг на друга люди, собравшись вместе, обязательно проникнутся взаимной симпатией? Например, они с Катериной совсем друг дружке не понравились. Более того, она подозревала, что чем чаще они бы встречались, тем сильнее проникались бы неприязнью.

– Эдвард – большой молодец, – говорил доктор Рэтбоун. – Умеет ладить со всеми. И с девушками даже лучше, чем с юношами. С последними поначалу бывает трудно – они недоверчивы, почти враждебны. А вот девушки Эдварда обожают и готовы ради него на все. С Катериной он сработался особенно хорошо.

– Да уж, – холодно процедила Виктория, почти физически ощущая, как растет в ней антипатия к сирийке.

– Так что, – с улыбкой заключил доктор Рэтбоун, – приходите и помогите нам, когда только сможете.

Разговор окончен – ей ясно дали это понять. Доктор тепло пожал ей руку. Виктория вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Катерина разговаривала у дверей с какой-то девушкой, державшей в руке небольшой чемодан. Смуглая, симпатичная. В какой-то момент Виктории даже показалось, что она уже где-то видела незнакомку. Но девушка, взглянув на нее, не выказала ни малейших эмоций. Разговаривали они на каком-то незнакомом Виктории языке и, увидев ее, замолчали. Она прошла мимо, к двери, с трудом выдавив вежливое «до свидания».

Вернувшись по петляющему проулку на улицу Рашида, Виктория уныло поплелась в отель, глядя перед собой невидящими глазами и не замечая никого и ничего вокруг. Стараясь не думать о своем бедственном положении (одна в Багдаде и без денег), она сосредоточилась на докторе Рэтбоуне и общем впечатлении об «Оливковой ветви». Эдвард, отзываясь о своей работе, сказал, что там «что-то нечисто». Что нечисто? Имел ли он в виду доктора Рэтбоуна или саму «Оливковую ветвь»?

В отношении доктора никаких подозрений у нее не возникло: еще один заблудший энтузиаст, взирающий на мир через розовые очки идеализма и предпочитающий не замечать действительности.

Так что же имел в виду Эдвард? Ничего определенного он не сказал. Не потому ли, что и сам ничего конкретного не знал?

Возможно ли, что доктор Рэтбоун – жулик, организовавший грандиозное мошенничество?

Мягкое обаяние его манер еще не рассеялось, и Виктория покачала головой. Поведение доктора заметно изменилось, как только она заговорила об оплачиваемой работе. Он явно предпочитал, чтобы люди работали на него бесплатно. А это, по мнению Виктории, служило верным признаком здравомыслия.

Мистер Грингольц определенно был бы того же мнения.

Глава 12

I

Виктория вернулась в отель, изрядно стерев ноги. С травянистой террасы до нее донесся бодрый голос Маркуса, разговаривавшего там с худощавым, непрезентабельного вида мужчиной средних лет.

– Выпейте с нами, мисс Джонс! Почтите своим вниманием. Мартини? «Сайдкар»?[11] Позвольте представить – мистер Дэйкин. Мисс Джонс, из Англии. Итак, моя дорогая, что будете?

Виктория согласилась на «Сайдкар» и «вот те милые орешки», вспомнив, что именно орехи считаются питательным продуктом.

– Вам нравятся орехи! Иисус! – Маркус отдал какое-то распоряжение на арабском. Мистер Дэйкин печальным голосом сообщил, что будет лимонад.

– Это просто смешно, – заявил Маркус. – А вот и миссис Кардью-Тренч! Вы знакомы с мистером Дэйкином? Что вам предложить?

– Джин с лаймом. – Миссис Кардью-Тренч небрежно кивнула Дэйкину и, повернувшись к Виктории, добавила: – Вы раскраснелись.

– Много гуляла, осматривала достопримечательности.

Принесли напитки. Виктория налегла на фисташки и съела немного картофельных чипсов.

Между тем на террасу поднялся невысокий плотный мужчина, которого гостеприимный Маркус представил Виктории как капитана Кросби. Судя по тому, как вытаращился на нее новый знакомый, она решила, что он весьма подвержен женским чарам.

– Недавно прибыли? – поинтересовался капитан.

– Вчера.

– То-то я раньше вас не видел…

– Очень милая и красивая девушка, правда? – расточал похвалы Маркус. – Такая гостья – большая радость. Я устрою для нее пир, очень-очень хороший пир.

– И цыплята будут? – спросила с надеждой Виктория.

– Да-да. И цыплята, и фуа-гра – страсбургский паштет, и, может быть, икра, а потом у нас будет рыбное блюдо – очень вкусное! – с рыбой из Тигра, с соусом и грибами. А потом будет фаршированная индейка, приготовленная так, как готовят у нас дома, – с рисом, изюмом и специями. Очень-очень вкусно, но такое блюдо нужно есть много – не чуть-чуть. Или, если пожелаете, можно сделать стейк. Настоящий, большой и нежный стейк – я сам об этом позабочусь. У нас будет долгий-долгий обед. Все будет очень хорошо. Сам я не ем – только пью.

– Да, чудесно, – едва слышно произнесла Виктория. От живописного описания всех этих лакомств у нее закружилась голова. Неужели Маркус действительно устроит такой пир, а если да, как скоро это может случиться?

– Мне казалось, вы уехали в Басру, – заметила миссис Кардью-Тренч, обращаясь к Кросби.

– Вернулся вчера, – ответил капитан и посмотрел на балкон. – Что это там за разбойник? В чудно́м плаще и здоровущей шляпе.

– Так это же сэр Руперт Крофтон Ли, – отозвался Маркус. – Прошлым вечером его привез из посольства мистер Шрайвенхэм. Очень приятный господин, очень известный путешественник. Пересекает на верблюдах Сахару и совершает восхождения на вершины гор. Беспокойная и опасная жизнь. Мне такая не по вкусу.

– Так это он самый? – уточнил Кросби. – Читал его книгу.

– Я летела с ним в одном самолете, – вставила Виктория.

Оба англичанина – или ей это только показалось – посмотрели на нее с интересом.

– Ужасно заносчивый и самодовольный тип, – неодобрительно высказалась Виктория.

– Я знала его тетку в Симле, – сказала миссис Кардью-Тренч. – Вся их семья такая. Умные, этого у них не отнимешь, но и избытком скромности не страдают.

– Сидит там с самого утра и ничего не делает, – с оттенком неодобрения заметила Виктория.

– Это из-за желудка, – объяснил Маркус. – Ничего не принимает. Печально.

– А мне вот непонятно, – подала голос миссис Кардью-Тренч, – почему вы никак не худеете, хотя и никогда не едите.

– Все дело в питье. – Маркус глубоко вздохнул. – Я слишком много пью. Сегодня приезжает моя сестра с мужем, и я буду пить и пить, чуть ли не до самого утра. – Он снова вздохнул и, как всегда неожиданно, крикнул: – Иисус! Иисус! Принеси то же самое.

– Мне ничего не надо, – спохватилась Виктория.

Мистер Дэйкин тоже отказался и незаметно удалился, а Кросби поднялся в свой номер.

– Как обычно, лимонад? – Миссис Кардью-Тренч щелкнула ногтем по стакану Дэйкина. – Плохой знак.

Виктория спросила, почему это плохой знак.

– Когда мужчина только пьет, он одинок.

– Да, моя дорогая, – согласился Маркус. – Тут вы правы.

– А он действительно выпивает?

– Потому и повышения не получает, – сказала миссис Кардью-Тренч. – Держится за свое место, а на большее и не рассчитывает.

– Но он очень хороший человек, – великодушно отозвался Маркус.

– Какое там! – отмахнулась миссис Кардью-Тренч. – Ни рыба ни мясо. Работает спустя рукава, занимается пустяками, ни стойкости, ни хватки. Приехал на Восток и опустился. Не он первый, не он последний.

Поблагодарив Маркуса за угощение и отказавшись от предложенного второго коктейля, Виктория поднялась в свою комнату, разулась, легла на кровать и задумалась. Трех с небольшим фунтов, до которых сократился ее капитал, едва ли хватит на оплату номера и питания. Если и дальше держаться на коктейлях, орешках, оливках и картофельных чипсах, то можно, пользуясь расположением владельца отеля, протянуть еще несколько дней. Но рано или поздно он предъявит счет, и сколь долго тогда согласится ждать оплаты? Этого она не знала. Разумеется, Маркус не столь беспечен в денежных вопросах, как могло показаться на первый взгляд. Ей бы, конечно, следовало найти гостиницу подешевле. Однако где и как искать такую? В первую очередь и как можно скорее необходимо найти работу. Но, опять-таки, куда здесь обращаются за работой? И за какой работой? У кого можно спросить совета? Как это унизительно – оказаться практически без гроша в чужом городе, где ты никого и ничего не знаешь… Виктория не сомневалась: ей бы только освоиться немного, понять, что и как, и тогда бы уж она своего не упустила. Знать бы, когда Эдвард вернется из Басры… А вдруг (вот ужас!) он совсем ее забыл? И какого черта она вот так, не подумав, сорвалась с места и понеслась в Багдад? В конце концов, кто такой Эдвард и чем он занимается? Всего-навсего обычный молодой человек с обворожительной улыбкой. И как его фамилия? Знала б – могла бы, по крайней мере, телеграмму отправить. Хотя нет, не могла бы – она ведь даже не знает, где он живет… Она ничего не знает – вот в чем проблема. Отсюда и отсутствие простора для маневра.

А еще плохо то, что ей не к кому обратиться за советом. Маркус – добрый, но выслушать толком не может. К миссис Кардью-Тренч нельзя – та с самого начала приняла ее с недоверием. Миссис Гамильтон Клипп уехала в Киркук. И к доктору Рэтбоуну не пойдешь…

Надо раздобыть денег или найти работу. Любую работу. Присматривать за детьми, наклеивать марки в конторе, прислуживать в ресторане… Иначе ее отправят к консулу и вышлют в Англию, и она уже никогда больше не увидит Эдварда…

На этом месте Виктория, совершенно вымотанная переживаниями, и уснула.

II

Проснувшись через несколько часов, она, решив, что, как говорится, если суждено быть повешенным за ягненка, почему бы не украсть овцу, спустилась в ресторан и не отказала себе в удовольствии отведать всего, что привлекло ее в отнюдь не скудном меню. Закончив, она почувствовала себя слегка отяжелевшим удавом, но определенно пришла в гораздо лучшее расположение духа.

«Что толку изводить себя беспокойством, – решила Виктория, – отложу-ка я все до завтра. Может, что-нибудь подвернется, или я что-то придумаю, или, наконец, Эдвард вернется…»

Прежде чем ложиться спать, она отправилась прогуляться у реки. Поскольку в городе, по ощущениям жителей Багдада, стояла арктическая зима, других гуляющих не было. Лишь один официант стоял у перил и смотрел на воду внизу, да и тот при появлении Виктории виновато подхватился и поспешил в отель через служебную дверь.

– По крайней мере, я сюда добралась, – подбодрила себя Виктория, – и дальше тоже как-нибудь справлюсь. Что-нибудь обязательно подвернется.

Укрепив себя таким утверждением в духе небезызвестного мистера Микобера[12], она и отправилась в постель, а официант снова выскользнул наружу и продолжил начатое дело, заключавшееся в спуске к реке длинной узловатой веревки.

Немного погодя к нему присоединился некто, таившийся дотоле в тени.

– Всё в порядке? – спросил, понизив голос, мистер Дэйкин.

– Да, сэр. Ничего подозрительного не отмечено.

Завершив, к полному своему удовольствию, начатое, мистер Дэйкин отступил в тень, сменил белую курточку официанта на свой неприметный синий, в мелкую полоску, пиджак и, пройдя неслышно по террасе, остановился у края воды, там, куда выходили поднимавшиеся с улицы ступени.

– Холодает вечерами, – заметил, спускаясь к нему, капитан Кросби, находившийся до сего времени в баре. – Вам-то, после Тегерана, это, должно быть, не так заметно.

Некоторое время они молча курили. Если не разговаривать в полный голос, подслушать их никто не мог.

– Кто эта девчонка? – спросил негромко Кросби.

– Похоже, племянница археолога, Понсфута Джонса.

– Ну, тогда ладно. Но прилететь на одном самолете с Крофтоном Ли…

– И все же на веру ничего принимать нельзя, – сказал Дэйкин.

Снова молчание. Мужчины курили.

– Вы действительно полагаете целесообразным переезд из посольства в отель? – спросил Кросби.

– Да. Думаю, решение правильное.

– Даже несмотря на то, что все уже было проработано до мельчайших деталей?

– В Басре тоже все было проработано до мельчайших деталей, и тем не менее дело сорвалось.

– Да, знаю. Между прочим, Салаха Хасана отравили.

– Да, как и следовало ожидать. В консульстве ничего не пытались предпринять?

– Подозреваю, что пытались, но как-то невнятно. Какой-то парень достал револьвер… – Кросби помолчал, потом добавил: – Ему помешал Ричард Бейкер. Выбил оружие.

– Ричард Бейкер, – задумчиво повторил Дэйкин.

– Знаете его? Он…

– Да, знаю.

Снова пауза.

– Импровизация, – первым заговорил Дэйкин. – Вот на что я полагаюсь. Если, как вы говорите, мы все проработали и противник узнал наши планы, ему ничего не стоит принять соответствующие меры. Сильно сомневаюсь, что Кармайклу удастся приблизиться к посольству, а если даже и удастся… – Он покачал головой.

– Послушайте, только мы с вами и Крофтон Ли в курсе того, что на самом деле происходит.

– Они узнают, что Крофтон Ли перебрался сюда из посольства.

– Конечно, узнают. Иначе и быть не может. Но в том-то и дело, Кросби, что в ответ на нашу импровизацию им тоже придется импровизировать. Быстро думать, быстро реагировать, в спешке принимать решения… Действовать, так сказать, снаружи. Они не могли внедрить в «Тио» своего человека в расчете на шестимесячное ожидание. До последнего времени отель вообще не фигурировал ни в каких расчетах. Использовать «Тио» как место встречи – об этом никто не думал, и никто этого не предлагал.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора. Надо повидаться с Крофтоном Ли.

Стучать в дверь сэра Руперта Ли Дэйкину не пришлось – ему открыли.

В комнате путешественника горела лишь одна лампа для чтения. Рядом стоял стул. Закрыв дверь, сэр Руперт снова сел и положил на стол небольшой автоматический пистолет.

– Ну что, Дэйкин? Думаете, придет?

– Думаю, придет. Вы ведь с ним ни разу не встречались?

Путешественник покачал головой:

– Нет. Очень рассчитываю познакомиться сегодня. Мужественный, должно быть, молодой человек.

– О да, – согласился Дэйкин, но в его бесстрастном голосе прозвучала легкая нотка удивления тем, что этот всем известный факт еще требует подтверждения. – Мужественный.

– Я имею в виду не только смелость, – продолжал сэр Руперт. – Смелость на войне – это великолепно. Но я имею в виду еще и…

– Воображение? – подсказал Дэйкин.

– Да. Обладать крепостью духа, чтобы верить в то, что представляется невозможным. Рисковать жизнью, чтобы выяснить, что в какой-то потешной истории нет ничего потешного. Тут требуется нечто, чего нынешним молодым людям обычно недостает. Надеюсь, он придет.

– Думаю, придет, – согласился Дэйкин.

Сэр Руперт пристально посмотрел на него:

– У вас все готово?

– Кросби на балконе. Я буду наблюдать за лестницей. Когда Кармайкл появится, вы постучите в стену, и я тут же приду.

Крофтон Ли кивнул.

Дэйкин неслышно вышел из комнаты, свернул налево, проскользнул на балкон и прошел до дальнего угла. Там он тоже обнаружил веревку; переброшенная через перила, она уходила вниз, к земле, и терялась в густой тени эвкалипта и кустов багряника.

Дэйкин повернулся, миновал номер сэра Руперта и вошел в свой. В этой комнате была вторая дверь, выходившая в коридор, который заканчивался лестницей. Осторожно приоткрыв ее, он устроился так, чтобы видеть верхние ступеньки. Вахта ожидания началась.

Лишь четыре часа спустя к илистому берегу Тигра, чуть ниже отеля «Тио», неслышно пристало, принесенное течением, незатейливое суденышко, известное в здешних краях как гуфа. А еще через несколько секунд легкая тень скользнула вверх по веревке и укрылась за кустами багряника.

Глава 13

Виктория намеревалась лечь в постель, уснуть и позабыть обо всех проблемах до утра, но, проспав несколько часов после полудня, обнаружила, что из этой затеи ничего не получается.

Сон не шел. В конце концов она включила свет, дочитала начатый еще в самолете журнальный рассказ, заштопала старые и примерила новые, нейлоновые, чулки, написала несколько объявлений о поиске работы (завтра можно узнать, куда их поместить), сочинила три или четыре варианта письма миссис Гамильтон Клипп, изложив в каждом отличное от других стечение непредвиденных обстоятельств, в результате чего она оказалась «на мели» в Багдаде, набросала тексты двух телеграмм с призывами о помощи, обращенными к единственному живому родственнику, старому, неприветливому и крайне неприятному джентльмену, проживающему на севере Англии и никогда в жизни никому не помогавшему, опробовала новую прическу и наконец, неожиданно зевнув, решила, что по-настоящему готова лечь и уснуть.

Именно в этот момент дверь спальни внезапно распахнулась и в комнату проскользнул какой-то мужчина.

– Ради бога, спрячьте меня где-нибудь… скорее… – быстро сказал он, поворачивая ключ в замке.

Быстротой реакции Виктория отличалась всегда. Ей хватило одного взгляда, чтобы заметить затрудненное дыхание, прерывистый, слабеющий голос и то, с каким отчаянным усилием незнакомец прижимает к груди скомканный красный шарф. Судьба предложила ей приключение, и она приняла вызов без малейших колебаний.

Для игры в прятки комната могла предложить разве что платяной шкаф, комод, стол и туалетный столик с претензией на изящество. Была еще большая, почти двуспальная, кровать, и именно она – точнее, разбуженные ею воспоминания о детских забавах – натолкнула Викторию на верную мысль.

– Сюда. Живее. – Она откинула подушки и подняла одеяло и простыню. Незнакомец вытянулся на матрасе. Виктория накрыла его, бросила сверху подушки и села на краешек кровати.

И почти сразу же в дверь громко и требовательно постучали.

– Кто там? – встревоженным голосом спросила Виктория.

– Пожалуйста, откройте. Это полиция.

Запахивая на ходу халат, она направилась к двери, подхватила лежащий на полу красный вязаный шарф, сунула его в ящик комода, повернула ключ и, придав лицу испуганное выражение, выглянула в коридор.

В коридоре, прямо перед нею, стоял молодой темноволосый мужчина в фиолетовом, с синим отливом, костюме. За спиной у него маячил полицейский в форме.

– Что случилось? – дрожащим голосом спросила Виктория.

Брюнет в костюме ослепительно улыбнулся и заговорил на вполне сносном английском:

– Извините, мисс, что вынуждены побеспокоить вас в столь поздний час, но мы разыскиваем беглого преступника. По имеющимся сведениям, он скрылся в этом отеле. Нам необходимо проверить все комнаты. Этот человек очень опасен.

– О боже! – Виктория отступила на шаг и открыла дверь шире. – Пожалуйста, входите. Посмотрите сами. Какой ужас! Пожалуйста, загляните в ванную. И в шкаф. И… не знаю, будете ли смотреть под кроватью? Он мог прятаться здесь весь вечер.

Обыск прошел быстро.

– Его здесь нет.

– Вы уверены, что он не забрался под кровать? Нет, какая же я глупая… Его вообще не может здесь быть – ведь я, когда ложилась, запирала дверь на ключ.

– Спасибо, мисс, и еще раз извините за беспокойство. Спокойной ночи.

Молодой человек поклонился и вышел вместе со своим помощником-полицейским.

– Я, пожалуй, запру дверь на замок, да? На всякий случай.

– Да, так будет лучше. Спасибо.

Виктория заперла дверь и, прислушиваясь, постояла рядом с ней пару минут. Полицейские постучали в дверь номера напротив. Дверь открылась. Короткий диалог… хрипловатый, возмущенный голос миссис Кардью-Тренч… Дверь закрылась и снова открылась немного погодя. Звук удаляющихся по коридору шагов… и снова стук, уже намного дальше.

Виктория вернулась к кровати, и только тут до нее дошло, что вообще-то вела она себя довольно глупо и, увлеченная романтическим духом, а также звуком родного языка, оказала помощь и укрыла у себя неизвестного, который вполне мог быть чрезвычайно опасным преступником. Склонность занимать сторону преследуемого, а не преследователя, иногда приводит к неприятным последствиям. Что ж, теперь уже в любом случае поздно, подумала она и, остановившись перед кроватью, скомандовала:

– Поднимайтесь.

Никакой реакции. Ни звука, ни движения.

– Они ушли, – резко, но не повышая голоса, сказала Виктория. – Можете встать.

Ничего. Никакого шевеления под холмиком из подушек. Виктория нетерпеливо отбросила их в сторону.

Незнакомец лежал на том же месте и в той же позе. Но лицо его приобрело сероватый, землистый оттенок, а глаза были закрыты.

Она ахнула, лишь теперь заметив кое-что еще: ярко-красное, просочившееся через одеяло пятно.

– О нет, нет, – пробормотала Виктория, словно умоляя кого-то. – Нет… нет!

И, как будто отзываясь на ее мольбу, раненый открыл глаза. Какое-то время он смотрел на нее, словно из далекого далека, словно пытаясь разглядеть то, что скрывалось за некоей невидимой дымкой.

Губы шевельнулись, но звук получился такой слабый, что Виктория едва расслышала его.

Она склонилась над ним:

– Что?

На этот раз прозвучало яснее. С трудом, огромным напряжением сил молодой человек произнес два слова. Правильно она их расслышала или нет, Виктория не знала. По крайней мере, ей они показались абсолютно бессмысленными. «Люцифер… Басра…»

Веки дрогнули и опустились на широко открытые, встревоженные глаза. Незнакомец выдавил из себя еще одно слово – имя. А потом голова его дернулась, склонилась набок, и он затих.

Виктория замерла. В груди бешено колотилось сердце. Острая жалость и гнев переполняли ее. Что делать? Она не представляла. Надо позвать кого-то… привести кого-то сюда. В комнате не было никого, кроме нее и мертвеца, и рано или поздно полиция в любом случае потребует объяснений.

Виктория еще стояла, лихорадочно перебирая в уме варианты решения проблемы, когда ее внимание привлек какой-то звук. Она обернулась. На глазах у нее ключ сам собой выскочил из замочной скважины и упал на пол. Ничего не понимая, она уставилась на него. Негромко щелкнул замок. Дверь открылась. Мистер Дэйкин вошел в спальню, закрыл за собой дверь и, пройдя через комнату, тихо сказал:

– Отлично сработано, моя дорогая. Быстро соображаете. Как он?

– Мне кажется… – У нее перехватило дыхание. – Он умер.

Глядя на Дэйкина, Виктория увидела, как переменилось на мгновение его лицо, уловила вспышку ярости, но уже в следующую секунду оно снова стало прежним. Только теперь нерешительность и вялость исчезли, сменившись чем-то совершенно другим.

Дэйкин наклонился и осторожно расстегнул потрепанный китель. Потом медленно выпрямился.

– Удар в самое сердце. Очень точный. Храбрый был парень. И голова светлая.

– Сюда приходила полиция, – сказала, немного оправившись, Виктория. – Объясняли, что ищут преступника. Он и вправду преступник?

– Нет. Он не преступник.

– А они? Они – настоящие полицейские?

– Не знаю. Может быть, настоящие. Это неважно. – Дэйкин вдруг посмотрел на нее: – Он что-нибудь сказал? Перед тем как умер?

– Да.

– И что же?

– Сначала – Люцифер, потом – Басра. А еще, после паузы, назвал имя… по звучанию похожее на французское, но я, может быть, плохо расслышала.

– И что вы расслышали?

– По-моему, имя было… Лефарж.

– Лефарж, – задумчиво повторил Дэйкин.

– Но что это все значит? – спросила Виктория и, помолчав, с тревогой добавила: – И что мне теперь делать?

– Прежде всего нам нужно вывести вас из этой истории. И как можно скорее. Что все это значит… Чуть позже я вернусь и все вам объясню. Первым делом надо найти Маркуса. Отель принадлежит ему, и Маркус – человек весьма здравомыслящий, хотя, разговаривая с ним, это понимаешь не всегда. Я разыщу его и приведу сюда. Думаю, он еще не лег. Сейчас только половина второго, а он редко ложится раньше двух. Вы пока займитесь собой, приведите себя в порядок. Маркус впечатлителен и не откажет в помощи попавшей в беду красавице.

Дэйкин вышел. Словно в полусне, Виктория подошла к туалетному столику, причесалась, попудрила лицо, придав ему соответствующую ситуации бледность, и устало опустилась в кресло. В коридоре послышались шаги. Дэйкин снова вошел, не постучав. За ним в комнату вплыл Маркус Тио.

На этот раз владелец отеля был серьезен и неулыбчив.

– Итак, Маркус, – заговорил Дэйкин, – вам нужно сделать все возможное. Бедная девочка пережила ужасное потрясение. Этот тип ворвался сюда, свалился, а она, по доброте душевной, спрятала его от полиции. И вот теперь он мертв. Ей бы, конечно, не следовало так поступать, но девушки… они такие мягкосердечные.

– Конечно, ей не нравится полиция, – согласился иракец. – Полиция никому не нравится. Мне полиция тоже не нравится. Но у меня отель, и я должен поддерживать с ними хорошие отношения… Хотите, чтобы я откупился от них?

– Мы лишь хотим без лишнего шума убрать отсюда тело.

– Очень прекрасно, друг мой. И я тоже этого хочу. Мне в отеле мертвец не нужен. Вот только сделать это не так-то просто.

– Думаю, кое-что придумать можно, – сказал Дэйкин. – В вашей семье, если не ошибаюсь, есть врач?

– Да, Пол, муж моей сестры. Очень хороший человек. Но я не хочу навлекать на него неприятности.

– Никаких неприятностей не будет. Послушайте, Маркус. Мы перенесем тело из комнаты мисс Джонс в мой номер. Чтобы ее это все не касалось. Потом я воспользуюсь вашим телефоном. Через десять минут некий молодой человек вваливается с улицы в отель. Он пьян, держится за бок. Кричит, требует меня. Потом врывается в мой номер и падает. Я выхожу, зову вас и прошу вызвать врача. Появляется ваш зять. Он посылает за «Скорой помощью» и увозит в машине моего пьяного друга, который умирает по пути, не доехав до больницы. Выясняется, что его ударили ножом. Вы остаетесь в стороне, потому что ударили его на улице, еще до того, как он вошел в отель.

– Мой зять забирает тело, и молодой человек, исполняющий роль пьяного, тихо и спокойно испускает дух поутру. Как вам это?

– Отличная идея.

– И никакого тела в моем отеле? И мисс Джонс не о чем волноваться и тревожиться? Думаю, мой друг, это самая лучшая идея.

– Хорошо. Тогда позаботьтесь о том, чтобы горизонт был чист, а я перенесу тело в свой номер. Ваши служащие имеют привычку бродить по коридорам чуть ли не до утра. Идите к себе и сделайте так, чтобы им было чем заняться.

Маркус кивнул и вышел из комнаты.

– Вы – сильная девушка, – сказал Дэйкин. – Поможете мне перенести его через коридор в мой номер?

Виктория кивнула. Вместе они подняли тяжелое, обмякшее тело, пронесли по пустому коридору (издалека доносился гневный голос раздающего указания Маркуса) и положили на кровать в номере Дэйкина.

– У вас ножницы найдутся? – спросил он. – Отрежьте верхний край одеяла, там, где осталось пятно. Думаю, на матрас кровь не просочилась. А вот китель почти весь ею испачкан. Я приду к вам примерно через час. И… постойте-ка. Хлебните из моей фляжки.

Виктория не стала отказываться.

– Вот и молодец. А теперь возвращайтесь к себе. Обязательно выключите свет. Я, как уже сказал, буду примерно через час.

– И вы расскажете мне, что это все значит?

Дэйкин посмотрел на нее долгим, каким-то странным взглядом и вышел, оставив вопрос без ответа.

Глава 14

Виктория лежала на кровати – с выключенным светом, вслушиваясь в темноту. Сначала из коридора донеслись звуки шумной пьяной перебранки. Потом мужской голос: «Вот, старина, пришлось подняться к тебе. Поцапался с каким-то типом на улице». Зазвонили звонки. Послышались другие голоса. Снова шум, суматоха, топот… Потом относительная тишина, если не считать доносящейся издалека арабской музыки – кто-то завел граммофон у себя в комнате. Ей казалось, прошло несколько часов, прежде чем дверь тихонько открылась. Виктория села и включила лампу на прикроватной тумбочке.

– Правильно, – одобрительно сказал Дэйкин и, прихватив по пути стул, подошел к кровати и сел. Некоторое время он смотрел на нее внимательно и изучающе, как ставящий диагноз врач.

– Вы расскажете мне, что здесь происходит? – не выдержала Виктория.

– Давайте сделаем так: сначала вы расскажете все о себе, – предложил Дэйкин. – Что вы здесь делаете? Почему приехали в Багдад?

Под влиянием то ли последних ночных событий, то ли чего-то особенного в личности самого Дэйкина (позднее она склонилась все же ко второму варианту) Виктория, вопреки привычке, не стала ничего сочинять и приукрашивать, а просто и откровенно изложила всю свою историю в ее подлинном виде: встреча в парке с Эдвардом, решение поехать в Багдад, чудесное явление миссис Гамильтон Клипп и, наконец, ее собственное отчаянное финансовое положение.

– Понятно, – сказал Дэйкин, когда она закончила. Потом, немного помолчав, добавил: – Возможно, я и предпочел бы не вмешивать вас в это дело. Не знаю. Не уверен. Но в том-то и проблема, что теперь вы уже замешаны, независимо от того, хочу я этого или нет. И уж коль так получилось, то почему бы вам не поработать на меня?

– Вы предлагаете мне работу? – Виктория села. Щеки ее уже вспыхнули в предвкушении хороших новостей.

– Возможно. Но это не та работа, о которой вы думаете. Эта работа – серьезная. И опасная.

– О, меня это не пугает, – бодро ответила Виктория и тут же, засомневавшись, спросила: – Она ведь не противозаконная? Не какое-то мошенничество? Я сама, бывает, и выдумываю, и привираю, но чего-то по-настоящему непорядочного мне делать не хотелось бы.

Дэйкин едва заметно улыбнулся.

– Как ни странно, для данной работы вы подходите именно потому, что умеете быстро сочинить убедительную ложь. Но ничего непорядочного или противозаконного вам делать не придется. Наоборот, вы будете служить закону и порядку. Я введу вас в курс дела – не касаясь, конечно, деталей, – чтобы было понятно, чем вам предстоит заниматься и в чем именно заключается опасность. Вы – девушка здравомыслящая и, как мне представляется, размышлениями о мировой политике голову себе не забивали, что даже к лучшему, потому что, как мудро заметил Гамлет, «в мире нет ни хорошего, ни плохого. Мы сами придумали все это».

– Все говорят, что рано или поздно будет еще одна война, – сказала Виктория.

– Вот именно. А почему, по-вашему, все так говорят?

Виктория нахмурилась:

– Почему? Ну, потому, что Россия… коммунисты… Америка… – Она замолчала.

– Вот видите, – сказал Дэйкин. – Это не ваше личное мнение, и слова не ваши. Они позаимствованы из газет, разговоров, радио. В мире сейчас доминируют две различные точки зрения, это верно. В общественном мнении они представлены, условно говоря, «Россией и коммунистами» с одной стороны и «Америкой» с другой. У будущего только одна надежда: мир, созидание, конструктивные, а не деструктивные действия. Следовательно, все зависит от тех, кто стоит на этих двух позициях. Либо они, смирившись с существованием различий, удовольствуются каждый своей сферой деятельности, либо отыщут взаимоприемлемую основу для согласия или по крайней мере терпимости. Сейчас, однако, происходит другое. Между двумя лагерями, и без того воспринимающими друг друга с недоверием, вбивается клин, что лишь усиливает взаимную подозрительность. Анализируя события, некоторые люди пришли к выводу, что этим занимается третья сторона. Эта сила действует скрытно, и о ее существовании мир даже не догадывался до самого последнего времени. Каждый раз, когда появляется шанс достичь согласия или рассеять подозрение, случается что-то, после чего одна сторона проникается еще большим недоверием, а другая поддается истерическому страху. Такие происшествия не случайны, они тщательно спланированы и рассчитаны на определенный эффект.

– Но почему вы так думаете? И кто устраивает эти провокации?

– Одна из причин, почему мы так думаем, – деньги. Понимаете, они поступают из сомнительных источников. Деньги – важный ключ к тому, что происходит в мире. Врач, проверяя пульс, определяет состояние вашего здоровья; деньги же, как кровь, питают любое крупное движение или дело. Без денег движение невозможно. Мы видим здесь присутствие больших денег, и, хотя все тщательно и ловко замаскировано, происхождение и назначение этих средств вызывают серьезные подозрения. Многие неразрешенные забастовки, выступления против европейских правительств в тех странах, которые демонстрируют признаки восстановления, организуются и проводятся коммунистами, искренними борцами за свое дело, но финансирование этих мероприятий идет не из коммунистических источников, а из кругов очень странных и непонятных. Примерно то же самое можно сказать и относительно нарастающей в Америке и других странах волны страха и почти истерической паники перед коммунизмом. Здесь мы тоже видим, что деньги идут из сомнительных источников, то есть это не капиталистические деньги, хотя они и проходят, естественно, через капиталистические руки. Есть и третий пункт. Огромные денежные средства полностью выходят из обращения. Представьте такую картину: вы тратите каждую зарплату на какие-то вещи – браслеты, столы и стулья, – и эти вещи исчезают или выходят из привычного обращения, пропадают из виду. По всему миру наблюдается резкий всплеск спроса на бриллианты и другие драгоценные камни. Они по десятку раз меняют владельцев, переходят из рук в руки и в конце концов бесследно исчезают. Вот картина в самом общем, разумеется, виде. Вывод таков: существует некая третья группа, цели которой пока еще не вполне ясны, но которая сеет вражду и непонимание, ловко используя операции с денежными средствами и драгоценными камнями. У нас есть основания полагать, что группа располагает агентами во всех странах и многие из этих агентов обосновались там много лет назад. Некоторые занимают высокие и ответственные должности, другие находятся на вторых ролях, но все они работают ради достижения одной, нам пока неведомой цели. По существу, это та же «пятая колонна», которая действовала в начале последней войны, только теперь она охватывает весь мир.

– Но кто эти люди?

– Мы не думаем, что они принадлежат к какой-то одной национальности. Боюсь, их цель – усовершенствование мира. Одно из самых распространенных и опасных заблуждений состоит в том, что людям можно насильно насадить золотой век. Желающие просто набить карманы относительно безвредны – им мешает собственная жадность. Но вера в особый слой людей, в сверхчеловека, правящего упадочным миром, есть самая зловредная вера. Потому что, говоря «я не такой, как другие», мы теряем два самых ценных качества, обладать которыми стремимся: смирение и согласие.

Дэйкин откашлялся.

– Не стану читать проповедь, но позвольте объяснить то, что нам уже известно. У них несколько центров. По одному в Аргентине и Канаде, столько же или больше в Соединенных Штатах, и один должен быть – хотя наверняка мы не знаем – в России. И вот здесь наблюдается очень интересный феномен. За последние два года в мире пропали – тихо и бесследно растворились – двадцать восемь перспективных молодых физиков разных национальностей. То же самое случилось с инженерами-строителями, авиаторами, электронщиками и многими другими высококвалифицированными специалистами. У всех этих исчезновений есть кое-что общее: пропадают люди молодые, честолюбивые и ничем особенно не связанные. Кроме тех, о ком мы знаем, есть, должно быть, много других, о ком нам пока ничего не известно. И все же теперь мы начинаем догадываться о том, чего они пытаются достичь.

Виктория слушала, напряженно сведя брови.

– Казалось бы, в наше время невозможно, чтобы о происходящем в одной стране не узнал остальной мир. Я, конечно, не имею в виду тайные операции, которые проводятся везде. Речь идет о крупномасштабном современном производстве. Однако же на земле еще остаются малоисследованные районы, лежащие в стороне от торговых путей, отгороженные горами и пустынями, населенные людьми, не допускающими в свою среду чужаков, кроме немногих избранных путешественников‑одиночек. Что творится там, о том внешний мир либо не знает ничего, либо может только догадываться по неясным, неправдоподобным слухам.

Дэйкин помолчал.

– Я не стану называть это место. Попасть туда можно из Китая, а ведь никто не знает, что происходит на внутренних территориях самого Китая. Путь туда лежит через Гималаи, и путь этот труден и долог для всех, кроме посвященных. Оборудование и специалисты, направляемые со всего света, попадают туда не прямо, а через промежуточные пункты назначения. Объяснять механику всего этого нет необходимости.

Но нашелся человек, решивший исследовать некий маршрут. Человек это был необыкновенный, имевший друзей и контакты по всему Востоку. Он родился в Кашмире и знает добрую дюжину местных языков и диалектов. Заподозрив неладное, этот человек проник туда и услышал такое, что когда, по возвращении в цивилизованный мир, представил соответствующий доклад, ему никто не поверил. Потом он признался, что перенес в пути лихорадку, и представленную им информацию сочли бредом больного.

Только двое верили в его историю. Одним был я. У меня правило: никогда не отвергать то, что представляется невозможным, потому что невозможное часто оказывается правдой. Другим… – Дэйкин замялся.

– Да?

– Другим был сэр Руперт Крофтон Ли, великий путешественник, человек, которому случалось бывать в тех местах и который хорошо представлял тамошние особенности.

В итоге Кармайкл, это один из моих людей, решил отправиться туда в одиночку и выяснить все лично. Предприятие было рискованное и опасное, но он был оснащен всем необходимым для решения поставленной задачи. С тех пор прошло девять месяцев. Первые сигналы мы получили несколько недель назад, потом поступили новости. Кармайкл вышел оттуда живым. Мало того, он добыл то, за чем отправился. Неопровержимые доказательства.

Но враг уже шел по его следу. Для них было жизненно важно, чтобы полученные сведения не дошли до места назначения. Мы точно знали, что им удалось внедрить в нашу систему своих агентов. Утечка есть даже в моем департаменте. Мало того, как ни прискорбно, она есть даже на самом верху.

Его ждали на всех границах, на всех постах. Несколько ни в чем не повинных людей погибли только потому, что их ошибочно приняли за него – наш противник невысоко ценит человеческую жизнь. И все же Кармайклу удавалось уходить от них целым и невредимым… до вчерашнего вечера.

– Так это был… он?

– Да, моя дорогая. Смелый, упорный, неустрашимый.

– А как же доказательства? Они теперь у них?

Тень улыбки скользнула по усталому лицу Дэйкина.

– Я так не думаю. Более того, зная Кармайкла, я уверен, что они не получили ничего. Но он умер, не успев сказать нам, где находятся эти доказательства и как нам добраться до них. Думаю, умирая, Кармайкл пытался сказать что-то, дать нам какой-то ключ. Люцифер… Басра… Лефарж… – медленно повторил Дэйкин. – Он был в Басре, пытался передать информацию в консульство и едва избежал смерти – на него устроили покушение. Возможно, документы остались где-то в Басре. Мне нужно, Виктория, чтобы вы отправились туда и постарались это выяснить.

– Я?

– Да. У вас нет опыта. Вы не знаете, что надо искать. Но вы слышали последние слова Кармайкла, и, возможно, они наведут вас на след, когда вы попадете на место.

– Я буду рада поехать в Басру, – живо согласилась Виктория.

Дэйкин улыбнулся:

– Вас это устраивает, потому что там ваш молодой человек, да? Вот и хорошо. У вас будет прикрытие. Сердечные дела – самая лучшая маскировка. Итак, вы отправитесь в Басру. Смотрите в оба и держите ушки на макушке. Никаких инструкций я вам дать не могу, а если б и мог, то предпочел бы обойтись без них. Как мне представляется, изобретательности вам не занимать, и воображение у вас работает. Я не знаю, что означают слова «Люцифер» и «Лефарж», если, конечно, вы правильно расслышали. Склонен согласиться, что второе должно быть именем. Ищите это имя.

– Как мне добраться до Басры? – деловито осведомилась Виктория. – И на какие деньги?

Дэйкин достал из кармана бумажник и протянул ей пачку ассигнаций.

– Вот на эти. По второй части вопроса предлагаю следующее. Поговорите завтра утром с этой старой перечницей, миссис Кардью-Тренч. Скажите, что у вас есть время до начала раскопок, работать на которых вы якобы приехали, и вы сгораете от желания побывать в Басре. Спросите насчет отеля. Она, несомненно, предложит остановиться при консульстве и даст телеграмму миссис Клейтон. Вероятно, там же вы найдете и своего Эдварда. Клейтоны – люди гостеприимные, у них останавливаются едва ли не все, кто бывает в Басре проездом. Никаких других советов у меня для вас нет – кроме, пожалуй, одного. Если возникнут неприятности, если что-то случится и вас станут спрашивать, что вы знаете и кто вас послал, не геройствуйте понапрасну – выкладывайте все, что знаете.

– Большое спасибо, – поблагодарила его Виктория. – Я ужасно боюсь боли и, если меня станут пытать, долго продержаться не смогу.

– Пытать вас никто не станет, – успокоил ее Дэйкин. – Разве что попадете на какого-то садиста. Пытки сейчас не в моде. Всего лишь один укол – и вы уже отвечаете на все вопросы, правдиво и искренне, даже не понимая этого сами. Мы живем в век научного прогресса. Вот почему я не хочу требовать от вас какой-то секретности. Ничего такого, чего они еще не знают, вы им не сообщите. Меня они после сегодняшнего вечера точно раскроют. И Руперта Крофтона Ли – тоже. По крайней мере, должны.

– А как мне быть с Эдвардом? Рассказать ему обо всем этом?

– Решайте сами. Теоретически вам нужно держать язык за зубами и никому о своем задании не рассказывать. Практически же… – Он вскинул брови. – Вы можете подвергнуть его опасности. Такой вариант существует. С другой стороны, он ведь служил, насколько я понимаю, в авиации и был на хорошем счету. Полагаю, опасность ему не в новинку. Две головы всегда лучше, чем одна. Так вы говорите, он подозревает, что с этой «Оливковой ветвью» не всё в порядке? Интересно… очень интересно.

– Почему?

– Потому что мы тоже так думаем, – сказал Дэйкин. – Два совета напоследок. Первый. Постарайтесь по возможности не сочинять лишнего. Когда вранья много, его трудно запоминать. Знаю, вы в этом вопросе большая мастерица, но все же помните: чем проще, тем лучше.

– Запомню, – скромно потупилась Виктория. – А второй совет?

– Прислушивайтесь, не упомянет ли кто-то молодую женщину по имени Анна Шееле.

– Кто она такая?

– Нам о ней почти ничего не известно, но очень хотелось бы узнать побольше.

Глава 15

I

– Само собой, вы должны остановиться в консульстве, – категорически заявила миссис Кардью-Тренч. – Никакого отеля при аэродроме. Это полная чепуха, дорогуша. Клейтоны будут только рады. Я знаю их много лет. Мы пошлем им телеграмму, и вы сможете сесть на сегодняшний поезд. Кстати, они хорошо знают вашего дядю, доктора Понсфута Джонса.

Виктория смущенно покраснела. Одно дело епископ Лэнгоу, он же епископ Лангуао, и совсем другое – вполне настоящий доктор Понсфут Джонс. За такое, пожалуй, и в тюрьму посадить могут, виновато подумала она. Мошенничество или что-то в этом роде.

Однако после некоторых раздумий Виктория успокоила себя тем, что жернова правосудия вроде бы приходят в движение только в том случае, если ты, делая ложные заявления, преследуешь корыстные цели. Так это или не так, она толком не знала, поскольку, как и большинство простых людей, не разбиралась в юридических тонкостях, но на душе у нее полегчало.

Поездка по железной дороге позволила Виктории испытать всю прелесть новизны – поезд оказался далеко не экспрессом, – но в конце концов стала проверкой на прочность для ее европейского терпения.

На вокзале она села в присланную машину, которая и доставила ее в консульство. Через большие ворота автомобиль въехал в чудесный сад и остановился у ступенек, которые шли к окружавшей здание галерее. Решетчатая дверь распахнулась, и навстречу Виктории вышла миссис Клейтон, энергичная, жизнерадостная женщина.

– Мы так вам рады, – сказала она. – Басра по-настоящему восхитительна в это время года, и вы просто не имеете права уехать из Ирака, не повидав ее. Вам повезло, здесь сейчас почти никого нет – хотя иногда бывает, что и повернуться негде, – кроме помощника доктора Рэтбоуна, милого молодого человека. Между прочим, вы совсем немного разминулись с Ричардом Бейкером. Он уехал еще до того, как я получила телеграмму от миссис Кардью-Тренч.

Виктория понятия не имела, кто такой Ричард Бейкер, но подумала, что его отъезд ей только на руку.

– Уехал на пару дней в Кувейт, – продолжала миссис Клейтон. – Вот место, которое вам обязательно нужно увидеть, пока его не загадили. Боюсь, это случится довольно скоро. Рано или поздно рушится все. Что хотите вперед – ванну или кофе?

– Ванну, пожалуйста, – с благодарностью ответила Виктория.

– Как поживает миссис Кардью-Тренч? Вот ваша комната, а здесь – ванная. Вы ведь давно с нею знакомы?

– Нет, – не стала врать Виктория. – Мы познакомились недавно, здесь, в Ираке.

– И она, наверное, уже в первые четверть часа вывернула вас наизнанку? Большая любительница посплетничать, но вы ведь и сами, вероятно, это поняли? У этой женщины прямо-таки маниакальная потребность знать всё обо всех. С другой стороны, она прекрасно умеет поддержать компанию и великолепно играет в бридж. Вы точно не хотите выпить кофе или чего-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Хорошо, в таком случае не стану вас задерживать – увидимся позже. У вас есть все, что нужно?

Миссис Клейтон унеслась, как хлопотливая, неунывающая пчелка. А Виктория приняла ванну и занялась лицом и волосами, приводя их в порядок со всей заботливой тщательностью молодой женщины, ожидающей скорой встречи с завоевавшим ее симпатии молодым человеком.

Виктория хотела бы по возможности встретиться с Эдвардом наедине. Опасаться каких-либо бестактностей с его стороны не приходилось – к счастью, он знал ее как Джонс, и появление приставки Понсфут не должно было его смутить. Сюрпризом для Эдварда мог стать сам факт ее присутствия в Ираке. Вот почему было так важно поговорить с ним один на один хотя бы пару секунд и предотвратить возможное недоразумение.

Для решения этой задачи Виктория надела летнее платье (погода в Басре напоминала июньский денек в Лондоне), выскользнула за решетчатую дверь и заняла позицию на балконе, чтобы перехватить Эдварда, когда он вернется, как она предполагала, после нелегкой схватки с таможенными бюрократами.

Первым в поле зрения появился высокий худощавый мужчина с задумчивым выражением лица. Пока он поднимался по ступенькам, Виктория отступила за угол балкона. И тут же увидела Эдварда, входящего на территорию консульства через садовую калитку со стороны излучины реки.

В лучших традициях Джульетты она перегнулась через перила и негромко свистнула.

Эдвард (выглядевший даже лучше, чем при их встрече в Лондоне) резко вскинул голову и огляделся.

– Тсс! Сюда! – тихонько позвала Виктория.

Он посмотрел вверх, и на его лице появилось выражение полнейшего изумления.

– Боже мой… Чаринг-Кросс!

– Тише. Подожди, я сейчас спущусь.

Пролетев по балкону, она сбежала по ступенькам и свернула за угол здания, где и обнаружила послушно застывшего на месте Эдварда.

– Вроде бы и не пил еще сегодня, – пробормотал он, по-прежнему пребывая в совершенном замешательстве. – Это ты?

– Да, да, я, – радостно подтвердила Виктория.

– Но что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? Я думал, что уже никогда больше тебя не увижу.

– Я тоже так думала.

– Ну и ну, чудеса, да и только… И все-таки, как ты здесь очутилась?

– Прилетела.

– Естественно, прилетела… В любом ином случае ты не добралась бы сюда так рано. Но я имею в виду другое: какой чудесный и благословенный случай привел тебя в Басру?

– Поезд.

– Ты же нарочно это делаешь, чертовка! Господи, как же я рад тебя видеть… Но серьезно, как ты здесь очутилась?

– Одна женщина, некая миссис Клипп, американка, сломала руку, и я ее сопровождала. Работу мне предложили на следующий день после нашей с тобой встречи. Ты рассказывал про Багдад, а мне уже немножко надоел Лондон, вот я и подумала: почему бы не повидать мир?

– Ты такая азартная, Виктория… Где сейчас эта Клипп? Здесь?

– Нет, она поехала к дочери, в Киркук. Моя работа закончилась, когда мы приехали в Багдад.

– Тогда что ты делаешь здесь?

– Смотрю мир. Но мне пришлось пойти на хитрость и кое-что присочинить. Вот почему я и хотела перехватить тебя до того, как мы встретимся на людях. То есть мне бы не хотелось, чтобы ты упоминал про то, что, когда мы виделись в последний раз, я была стенографисткой-машинисткой.

– С моей стороны никаких проблем. Как скажешь, так и будет. Готов выслушать указания.

– Значит, так. Я – мисс Понсфут Джонс. Мой дядя – известный археолог. Сейчас он ведет раскопки в каком-то труднодоступном месте, и я в скором времени собираюсь к нему присоединиться.

– И все это неправда?

– Конечно, неправда. Но звучит хорошо.

– Да, звучит отлично. Но что будет, если ты, допустим, встретишься со стариком Пупсфутом Джонсом лицом к лицу?

– Понсфутом. Думаю, это маловероятно. Я так понимаю, что эти археологи, стоит им только начать копать, роют как сумасшедшие, без остановки.

– Как терьеры… Послушай, ты, наверное, права. А у него настоящая племянница есть?

– Откуда ж мне знать?

– Значит, тебе не придется изображать кого-то конкретно. Это уже легче.

– Да. В конце концов, у человека может быть куча племянниц. В крайнем случае можно сказать, что я всего лишь двоюродная племянница, но всегда называю его дядей.

– У тебя все продумано, – восхитился Эдвард. – Ты действительно удивительная девушка. Мне такие не встречались. Я уж думал, что не увижу тебя в ближайшие годы, а когда увижу, ты давно забудешь обо мне… И вот, надо же, ты здесь.

Как приятно, когда на тебя так смотрят – восторженно и робко. Будь Виктория кошкой, она бы замурлыкала от удовольствия.

– Но тебе ведь нужна какая-то работа, да? – спросил Эдвард. – Я в том смысле, что ты ведь не разбогатела, не получила наследство или что-то в этом роде?

– Куда там! Да, работа мне нужна. Вообще-то я заходила в твою «Оливковую ветвь», встречалась с доктором Рэтбоуном и спрашивала про работу, но понимания не встретила – то есть работа есть, но только бесплатная.

– Прижимистый старикан, – согласился Эдвард. – Считает, что все должны работать только из любви к работе.

– Ты не думаешь, что он какой-то аферист?

– Нет. Вообще-то я и сам не знаю, что думать. Вроде бы все честно – денег на этом деле точно не заработаешь. Я вижу с его стороны только искренний энтузиазм, и ничего больше. Но знаешь, при всем том глупцом его назвать у меня язык не повернется.

– Ладно, идем, – сказала Виктория. – Поговорим позже.

II

– Вот уж не думала, что вы знакомы с Эдвардом! – воскликнула миссис Клейтон.

– О, мы старые друзья, – рассмеялась Виктория. – Просто потеряли друг друга из виду. Я и понятия не имела, что Эдвард работает в Ираке.

– Как дела, Эдвард? – поинтересовался мистер Клейтон, тот самый тихий, задумчивого вида мужчина, которого Виктория видела на лестнице. – Есть успехи?

– Работа нудная, сэр. Все равно что камни в гору катать. Ящики с книгами пришли, все в целости и сохранности, но застряли на таможне, а формальностям нет конца.

Клейтон улыбнулся:

– Вы на Востоке новичок, а волокита здесь – обычная тактика.

– Как ни придешь, тот, кто тебе нужен, всегда отсутствует, – пожаловался Эдвард. – Все такие радушные, такие любезные, все готовы помочь, но толку никакого – дело не сдвигается с места.

Все рассмеялись.

– Книги свои вы конце концов получите, – утешила его миссис Клейтон. – И доктор Рэтбоун правильно сделал, что прислал вас сюда. Иначе бы они пролежали на таможне и месяц, и два.

– После событий в Палестине они опасаются бомб. И еще подрывной литературы. Все всех подозревают.

– Надеюсь, доктор Рэтбоун не пересылает бомбы под видом книг, – заметила со смехом миссис Клейтон.

Виктории показалось, что глаза у Эдварда блеснули, как будто реплика миссис Клейтон натолкнула его на какую-то новую мысль.

– Доктор Рэтбоун, моя дорогая, известный ученый и уважаемый человек, – с ноткой укоризны в голосе заметил Клейтон. – Он – член многочисленных научных обществ, его знают и почитают во всей Европе.

– Тем более ему легче провозить бомбы, – не сдавалась неугомонная миссис Клейтон.

Беспечность супруги, как заметила Виктория, совсем не пришлась по вкусу мистеру Клейтону, наградившему ее неодобрительным взглядом.

Поскольку вся деловая жизнь в полуденные часы сошла на нет, Эдвард и Виктория отправились после ланча на прогулку. Из местных достопримечательностей Виктории особенно понравилась река, Шатт-эль-Араб, с высаженными по обе стороны финиковыми пальмами, и похожие на венецианские гондолы арабские лодки с высокими носами, стоявшие на причале вдоль городского канала. Потом молодые люди пошли на рынок – полюбоваться обитыми узорчатой латунью кувейтскими сундуками для приданого и другими дивными товарами.

Потом они вернулись в консульство, и Эдвард уже собрался идти на новый приступ таможенного департамента, когда Виктория вдруг спросила:

– Послушай, а как тебя зовут?

Он непонимающе уставился на нее:

– Ты что имеешь в виду?

– Как твоя фамилия? Я только сейчас сообразила, что до сих пор ее не знаю.

– Не знаешь? Ну да, наверное, не знаешь… Моя фамилия – Горинг.

– Ясно. Значит, Эдвард Горинг… Ты не представляешь, какой дурой я себя чувствовала в «Оливковой ветви», когда хотела спросить тебя, а ничего, кроме имени, и не знала.

– Там была брюнетка с такими длинными, собранными в пучок волосами?

– Да.

– Это Катерина. Ужасно милая девушка. Если б ты спросила Эдварда, она бы сразу поняла, о ком речь.

– Да уж, наверное, – сдержанно сказала Виктория.

– Катерина правда замечательная. Она ведь тебе понравилась?

– Да, вполне…

– Не очень, может быть, симпатичная – честно говоря, смотреть особенно не на что, – но доброжелательная и отзывчивая.

– Неужели? – совсем уж холодно отозвалась Виктория, но Эдвард, очевидно, никакого холодка не заметил.

– Даже не представляю, что бы я без нее делал. И в курс дела меня ввела, и всегда помогала, когда я мог наделать глупостей… Вот увидишь, вы с ней еще подружитесь.

– Не думаю, что у нас будет такая возможность.

– Обязательно будет. Думаю, я смогу устроить тебя к нам на работу.

– И как же ты это сделаешь?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Распишу тебя во всех красках старику Рэтбоуну – мол, какая ты чудесная машинистка и все такое.

– Вот только он быстро поймет, что не такая уж я и чудесная, – возразила Виктория.

– Так или иначе, но в «Оливковую ветвь» я тебя устрою. Не болтаться же тебе в одиночку по городу. Чего доброго, еще махнешь куда-нибудь – в Бирму или в африканскую глушь… Нет уж, теперь я тебя далеко не отпущу, рисковать не стану и буду сам за тобой присматривать. Чтобы не сбежала. Доверия ты не вызываешь – уж больно любишь путешествовать.

«Милый глупыш, – подумала Виктория. – Из Багдада меня теперь даже бешеные кони не унесут».

– Да, поработать в «Оливковой ветви» было бы, наверное, забавно, – добавила она вслух.

– Ничего особенно забавного в этой работе, пожалуй, нет. Все жутко серьезно. И абсолютно бестолково.

– Ты все еще думаешь, что у них там что-то нечисто?

– Нет, это я, наверное, так, по глупости сболтнул. Просто стукнуло в голову…

Вот уж нет, не согласилась мысленно Виктория. Не просто стукнуло. Скорее всего, так оно и есть.

Эдвард вдруг вскинул голову:

– А почему ты так говоришь?

– Слышала кое-что… от одного друга.

– А кто он такой?

– Просто друг.

– У таких девушек, как ты, слишком много друзей, – проворчал Эдвард. – Ты – сущий дьявол. Я от тебя без ума – а тебе наплевать.

– А вот и не наплевать, – возразила Виктория и, чтобы не выдать радости, перевела разговор на другую тему: – Послушай, ты знаешь кого-нибудь по имени Лефарж? Человека, связанного с «Оливковой ветвью» или чем-нибудь еще?

– Лефарж? – Эдвард наморщил лоб. – Вроде бы нет. А это кто такой?

Виктория не ответила, но и от темы не отступила:

– А такое имя тебе знакомо – Анна Шееле?

Теперь Эдвард отреагировал совсем иначе – резко повернулся и схватил ее за руку:

– Что тебе известно об Анне Шееле?

– Уу! Отпусти! Что ты делаешь? Ничего мне о ней не известно. Я всего лишь хотела узнать, слышал ли ты о ней.

– От кого ты про нее узнала? От миссис Клипп?

– Нет, не от нее. Хотя, конечно, миссис Клипп кого только не упоминала – без конца болтала обо всем и обо всех подряд… Упоминала ли она эту женщину, я уже и не помню.

– Но с чего ты взяла, что Анна Шееле может иметь какое-то отношение к «Оливковой ветви»?

– А она имеет?

– Не знаю, – задумчиво сказал Эдвард. – Все как-то… как-то туманно.

Они уже стояли возле садовой калитки консульства. Эдвард посмотрел на часы.

– Мне пора на работу. Жаль, я совсем не знаю арабского. Но нам обязательно нужно встретиться. Мне надо о многом тебя расспросить.

– А мне – многое тебе сказать.

Какая-нибудь нежная героиня более сентиментального века постаралась бы уберечь своего избранника от опасностей. Но не такова была Виктория. Она считала, что как искрам определено взлетать к небесам, так и мужчинам – устремляться навстречу опасности. И Эдвард, конечно, не стал бы благодарить ее, попытайся она оградить его от риска. Да и мистер Дэйкин, если подумать, только поддержал бы ее в этом.

III

Вечером того же дня Эдвард и Виктория вышли прогуляться в саду консульства. Помня настойчивое предупреждение миссис Клейтон относительно холодной погоды, Виктория надела поверх летнего платья шерстяной жакет. Закат был чуден, но молодые люди не замечали красоты природы, поскольку обсуждали вещи куда более важные.

– Все началось довольно просто, – заговорила Виктория. – В мою комнату в отеле «Тио» вошел человек, которого закололи кинжалом.

Большинство людей, скорее всего, не согласились бы с первой частью ее заявления. Эдвард остановился и уставился на свою спутницу изумленными глазами.

– Что?

– Да, закололи кинжалом. По крайней мере, я так считаю. Может быть, конечно, его и застрелили, но это вряд ли, потому что выстрела я не слышала. В любом случае он умер.

– И как же он мог, мертвый, войти в твою комнату?

– Не прикидывайся дурачком.

Рассказ получился путаный, местами откровенный, местами туманный. По какой-то странной, загадочной причине ей никогда не удавалось излагать реальные события убедительно и ясно. Повествование спотыкалось и уходило в сторону, из него исчезали кое-какие куски, а стиль изложения наводил слушателя на мысль, что ему предлагают чистой воды подделку.

Когда Виктория добралась до конца, Эдвард посмотрел на нее с сомнением и сказал:

– С тобою все в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? Не перегрелась на солнце? Кошмары не мучают?

– Конечно, нет.

– Я к тому, что поверить в такое никак невозможно. Не могло этого случиться.

– Однако же случилось, – обидчиво возразила Виктория.

– И все эти рассуждения о мировых силах и загадочных тайных базах в Тибете и Белуджистане… Ну не может такого быть. Неправда все это.

– Люди всегда так говорят, пока ничего не случилось.

– Ну признайся честно, Чаринг-Кросс, ты ведь сама все выдумала?

– Нет! – воскликнула Виктория, задетая тем, что ей не верят.

– Значит, ты приехала сюда разыскивать некоего Лефаржа и некую Анну Шееле?

– О которой ты сам слышал, – вставила Виктория. – Ведь ты же слышал о ней?

– Имя слышал, да.

– Где? В «Оливковой ветви»?

Эдвард ответил не сразу.

– Не знаю, значит ли это что-нибудь. Просто… как-то странно…

– Ну же, говори.

– Видишь ли, я не такой, как ты. Не такой сообразительный. Я просто чувствую по-своему, что что-то не так. Как, почему – не знаю. Ты вот с ходу все замечаешь и делаешь выводы. Я не такой умный и так, как ты, не умею. Догадываюсь, что дело неладно, но объяснить ничего не могу.

– Со мною тоже такое бывает. Как в отеле «Тио», когда я увидела на балконе сэра Руперта…

– Кто это – сэр Руперт?

– Сэр Руперт Крофтон Ли. Мы летели на одном самолете. Такой заносчивый, будто он пуп земли. Важная шишка. Ну, сам знаешь. Так вот, когда я увидела его на балконе в отеле «Тио», у меня и возникло то ощущение, про которое ты рассказываешь. Что-то не так, что-то нечисто, но что именно – не знаю.

– Рэтбоун просил его выступить с лекцией в «Оливковой ветви», но тот не смог. Улетел, если не ошибаюсь, сегодня утром. То ли в Каир, то ли в Дамаск, то ли куда-то еще…

– Ладно, перейдем к Анне Шееле.

– А, да, Анна Шееле… Ну, говорить, в общем-то, не о чем. Просто одна из девушек…

– Катерина? – тут же отозвалась Виктория.

– Не помню, но, кажется, она.

– Ну конечно, она. Поэтому ты и не хочешь рассказывать.

– Чепуха… что за глупости…

– Так что там было?

– Просто Катерина сказала одной девушке, что вот, мол, приедет Анна Шееле и тогда дела пойдут как надо. Тогда, мол, мы будем принимать приказы только от нее.

– Это очень важно.

– Ты только имей в виду, что я даже насчет имени не уверен, – предупредил Эдвард.

– А тебе это странным не показалось?

– Нет, конечно. Подумал, ничего особенного, приедет какая-то любительница покомандовать. Вроде пчелиной царицы. Уверена, что тебе это не померещилось?

Виктория метнула в него убийственный взгляд.

– Ладно, ладно, – поспешил дать задний ход Эдвард. – Но, согласись, вся твоя история немного странная. Как в авантюрном романе – герой вваливается в комнату, выдыхает одно ничего не значащее слово и умирает. Как-то это… не по-настоящему.

– Видел бы кровь, не говорил бы так. – Виктория даже поежилась.

– Представляю. Ужасный, должно быть, шок, – посочувствовал Эдвард.

– Да уж. А теперь ты еще спрашиваешь, не сочиняю ли я или, может, мне это мерещится…

– Извини. Но ты ведь выдумщица, каких поискать. Епископ Лэнгоу и все такое…

– Там все было просто девичьим озорством, joie de vivre. Здесь же дело серьезное. По-настоящему серьезное.

– Этот Дэйкин – правильно? – он показался тебе человеком толковым?

– Да, говорил очень убедительно. Но послушай, Эдвард, откуда ты знаешь…

Договорить Виктория не успела – донесшийся с балкона оклик заставил ее оглянуться.

– Вы, двое, напитки готовы!

– Идем, – отозвалась Виктория.

Наблюдавшая за ними миссис Клейтон повернулась к мужу:

– Здесь определенно кое-что намечается! Милая пара, хотя совсем еще дети, и у обоих ни гроша за душой. Сказать тебе, Джеральд, что я думаю?

– Конечно, дорогая. Мне всегда интересно твое мнение.

– По-моему, девушка приехала к дяде на раскопки исключительно ради вот этого молодого человека.

– Не могу с тобою согласиться. Они так удивились, увидев друг друга…

– Чепуха. Хотя он, пожалуй, и впрямь удивился.

Джеральд Клейтон покачал головой и улыбнулся.

– И мне не верится, что она увлекается археологией, – продолжала миссис Клейтон. – Не тот тип. Те, что приезжают на раскопки, обычно девушки серьезные, в очках, и руки у них часто потные.

– Дорогая, нельзя так обобщать.

– Они интеллектуальные и все такое. Наша же гостья – милая простушка с большим запасом здравого смысла. Совсем другая. Он – приятный мальчик. Жаль только, что связался с этой дурацкой «Оливковой ветвью», но, наверное, с работой сейчас непросто. Власти должны подыскивать хорошие места для таких ребят.

– Они стараются, дорогая, но все не так легко. Видишь ли, у них нет никакой профессии, никакого опыта, да вдобавок и концентрироваться они не умеют.

Спать Виктория отправилась со смешанными чувствами.

Своей цели – найти Эдварда – она достигла. Дальше – неизбежный спуск. Делай что хочешь, но напряжение всегда заканчивается разрядкой.

Отчасти из-за недоверия Эдварда все случившееся отдавало теперь какой-то театральщиной. Она, Виктория Джонс, скромная лондонская машинистка, добралась до Багдада, стала свидетелем смерти человека и секретным агентом – и, наконец, встретила любимого в тропическом саду, под колышущимися пальмами и, по всей вероятности, неподалеку от библейского Эдема…

В голове у нее кружился и кружился детский стишок:

Далеко ль до Вавилона?

Пять и пятьдесят,

Попаду ль туда к закату?

Поспеешь и назад…

Но назад она не поспела – задержалась в Вавилоне.

Может, и никогда не вернется – останется здесь с Эдвардом.

И… Да. Она же собиралась спросить Эдварда… там в саду… в Эдемском саду… спросить Эдварда… но миссис Клейтон помешала, и вопрос выскочил из головы… надо вспомнить… что-то важное… пальмы… сад… Эдвард… сарацинская невеста… Анна Шееле… Руперт Крофтон Ли… всё не так… если б только вспомнить…

Навстречу ей по коридору отеля шла женщина… женщина в приталенном костюме… это она сама… нет, у нее лицо Катерины. Эдвард и Катерина – какая нелепица! «Идем со мной, – сказала она Эдварду, – мы найдем месье Лефаржа…» И вдруг он уже здесь – в лимонно-желтых лайковых перчатках, с черной бородкой клинышком.

Эдвард ушел, и она осталась одна. Прежде чем настанет закат, ей нужно вернуться из Вавилона.

Нас сумрак ждет[13].

Кто это сказал? Жестокость, ужас… зло… кровь на потрепанном армейском кителе… Она бежала… бежала по коридору отеля… И они шли за ней.

Виктория очнулась, хватая ртом воздух.

IV

– Кофе? – спросила миссис Клейтон. – И какую яичницу вы предпочитаете? Болтунью?

– Отлично.

– У вас усталый вид. Не очень хорошо себя чувствуете?

– Плохо спала, а почему – не знаю. Постель, кстати, очень удобная.

– Джеральд, будь добр, включи радио. Сейчас будут новости.

Эдвард вошел в столовую вместе с сигналом точного времени.

– Выступая прошлым вечером в палате общин, премьер-министр привел последние данные о сокращении долларового импорта.

По сообщению из Каира, тело известного путешественника, сэра Руперта Крофтона Ли, было поднято сегодня из Нила. (Виктория резко опустила кофейную чашку, а миссис Клейтон коротко вскрикнула.) Прилетев в Каир из Багдада, сэр Руперт вышел вечером из отеля и назад не вернулся. К моменту обнаружения тела путешественник числился в розыске уже двадцать четыре часа. Смерть наступила не в результате утопления, а в результате проникающего ножевого ранения в сердце. Сэр Руперт прославился своими путешествиями по Китаю и Белуджистану, о которых он написал несколько книг.

– Убит! – воскликнула миссис Клейтон. – Места хуже, чем Каир, сейчас просто не существует. Ты что-нибудь слышал об этом, Джерри?

– Я знал, что он пропал, – сказал мистер Клейтон. – Судя по всему, сэр Руперт получил доставленную посыльным записку и покинул отель в большой спешке, не сообщив никому, куда направляется.

– Видишь, – сказала Виктория Эдварду, когда они после завтрака остались одни. – Все правда. Сначала тот человек в отеле, Кармайкл, а теперь сэр Руперт Крофтон Ли. Мне так жаль, что я называла его выскочкой… Так нельзя. Убирают всех, кто знает или догадывается об этом странном деле. Как думаешь, следующей буду я?

– Ох, пожалуйста, не тешь себя такими надеждами. По-моему, ты излишне все драматизируешь. Не представляю, как кому-то придет в голову убирать тебя, если ты, по существу, ничего не знаешь, но на всякий случай прошу, пожалуйста, будь осторожней.

– Нам обоим нужно быть осторожнее. Я втянула тебя в эту историю.

– Не беспокойся. Хоть какое-то развлечение.

– Да. Но ты все же береги себя. – Она поежилась. – Ужасно… Он был такой энергичный, весь полный жизни – я о Крофтоне Ли, – а теперь мертв… Страшно. Это в самом деле страшно.

Глава 16

I

– Нашли своего молодого человека? – спросил мистер Дэйкин.

Виктория кивнула.

– Что-нибудь еще?

Она уныло покачала головой.

– Ну ладно. Выше нос. В этой игре выигрыш выпадает редко. Вы могли случайно наткнуться на что-то – шанс есть всегда, – но вообще-то я на удачу и не рассчитывал.

– Мне продолжать?

– А вы хотите?

– Да, хочу. Эдвард думает, что сможет устроить меня на работу в «Оливковую ветвь». Может быть, если я буду там, мне удастся что-то увидеть или услышать… Кстати, Анну Шееле они знают.

– Это уже интересно. Откуда такая информация? – оживился Дэйкин.

Виктория передала ему рассказ Эдварда с упоминанием о Катерине и ее замечании относительно Анны Шееле, которая «приедет и наведет порядок».

– Весьма любопытно, – сказал Дэйкин.

– А кто такая Анна Шееле? – спросила Виктория. – Вы ведь должны знать о ней хоть что-то или известно только имя?

– Не только. Анна Шееле – доверенный секретарь одного американского банкира, главы международной банковской группы. Дней десять назад она вылетела из Нью-Йорка и объявилась в Лондоне. А потом исчезла.

– Исчезла? Но она жива?

– Если и нет, то тело ее, по крайней мере, пока еще не нашли.

– То есть вы допускаете, что ее уже нет в живых?

– Да, вполне возможно.

– Анна Шееле собиралась в Багдад?

– Не знаю. Судя по тому, что говорила упомянутая вами Катерина, – да, собиралась. Или, правильнее сказать, собирается, поскольку оснований считать ее мертвой у нас нет.

– Может быть, мне удастся выведать что-то еще в «Оливковой ветви»…

– Может быть, и удастся, но я обязан предупредить вас, Виктория. Организация, которой вы противостоите, действует решительно и беспощадно. Мне бы очень не хотелось, чтобы ваше тело выловили из Тигра.

Виктория поежилась.

– Как сэра Руперта Крофтона Ли, – пробормотала она. – Знаете, в то утро в отеле с ним было что-то не так, что-то странное. Стараюсь вспомнить, что именно, но…

– В каком смысле «странное»?

– Как вам объяснить… Он был какой-то другой. – Дэйкин продолжал выжидающе смотреть на нее, и Виктория раздосадованно тряхнула головой. – Может, еще вспомню, потом… Да оно, наверное, и не особенно важно.

– Важна бывает любая мелочь.

– Если Эдвард поможет с работой, то мне лучше снять комнату в пансионате, как делают другие девушки, а не оставаться здесь, в консульстве.

– По крайней мере, подозрений это точно вызовет меньше. Багдадские отели неимоверно дороги. Похоже, голова у вашего молодого человека работает как следует.

– Хотите встретиться с ним?

Дэйкин решительно покачал головой:

– Нет. И скажите ему, чтобы держался от меня подальше. Вы в силу обстоятельств смерти сэра Кармайкла, возможно, и вызываете подозрения, но Эдвард ни с этим происшествием, ни со мною не связан никак, и нам лучше, если так будет и дальше.

– Хотела спросить кое-что. Кто все-таки убил Кармайкла? Кто-то, кто шел за ним отсюда?

– Нет, – задумчиво сказал Дэйкин. – Невозможно.

– Невозможно?

– Кармайкл приплыл в гуфе – это местная лодка, – и «хвоста» за ним не было. Мы знаем это, потому что мой человек наблюдал за рекой.

– Значит, кто-то в отеле?

– Да. Более того, этот кто-то мог находиться только в одном, определенном, крыле здания, потому что я сам присматривал за лестницей и по ней никто не поднимался. – Заметив на ее лице озадаченное выражение, Дэйкин негромко добавил: – Компания не такая уж и большая: мы с вами, миссис Кардью-Тренч, Маркус и его сестры. Двое пожилых слуг, работающих в отеле уже несколько лет. Некий мистер Харрисон из Киркука, на которого ничто вроде бы не указывает. Медсестра, работающая в еврейской больнице… Убийцей может быть любой из вышеперечисленных, но при этом нужно принимать в расчет одно убедительное доказательство против.

– Какое же?

– Кармайкл был настороже. Знал, что дело движется к развязке и наступает решающий момент. У него было особенное чутье на опасность. Как это чутье могло его подвести?

– Те полицейские… – начала Виктория.

– Полицейские пришли потом, с улицы. Думаю, кто-то подал им сигнал. Но никто из них Кармайкла не убивал. Ударить его кинжалом мог кто-то, кого он хорошо знал или кого не принял в расчет. Если бы только понять…

II

Свершение влечет за собой неизбежный спад. Попасть в Багдад, найти Эдварда, проникнуть в секреты «Оливковой ветви» – все это представлялось ступенями захватывающей программы. Теперь, по достижении цели, Виктория иногда, в редкие моменты самоанализа, спрашивала себя: а что, собственно, она здесь делает? Восторг воссоединения с Эдвардом как пришел, так и ушел. Да, она любит Эдварда, и он любит ее. Да, они почти все время работают под одной крышей, но, если рассудить трезво, чем они здесь занимаются?

Каким-то образом, использовав то ли решительность и напор, то ли некие изощренные приемы убеждения, Эдварду удалось содействовать получению Викторией низкооплачиваемой работы в «Оливковой ветви». Бо́льшую часть дня она проводила в полутемной комнатушке с постоянно включенным светом, печатая на запинающейся машинке всевозможные извещения и уведомления, письма и бессмысленные манифесты, пропагандирующие деятельность «Оливковой ветви». Когда-то Эдвард предположил, что с этой организацией что-то не так. Мистер Дэйкин, похоже, разделял его точку зрения. Ей, Виктории, предстояло выяснить, что именно, но пока и выяснять было особенно нечего. «Оливковая ветвь» источала елей всеобщего мира и дружбы. На устраиваемых обществом встречах с оранжадом и малоаппетитными закусками Виктории полагалось изображать из себя подобие хозяйки: знакомиться, общаться и содействовать распространению добрых чувств между представителями различных наций, большинство которых взирали друг на друга с нескрываемой враждебностью и жадно поглощали бутерброды.

Никаких подводных течений, заговоров, тайных группировок. Все открыто, честно, совершенно невинно и убийственно скучно. Некоторые темнокожие юноши оказывали ей нерешительные знаки внимания, другие давали книжки, которые она пролистывала и откладывала из-за их полной неспособности пробудить интерес. Из отеля «Тио» Виктория съехала и жила теперь с несколькими молодыми сотрудницами общества в доме на западном берегу реки. Была среди них и Катерина, посматривавшая на новую работницу с явным недоверием, но подозревала ли она Викторию в шпионаже против «Оливковой ветви» или видела в ней соперницу в борьбе за симпатии Эдварда, определить было невозможно. Более вероятным Виктории представлялся второй вариант. Все знали, что место она получила благодаря его протекции, так что за каждым ее шагом наблюдала не одна пара завистливых темных глаз.

А ведь все дело в том, угрюмо рассуждала Виктория, что Эдвард слишком хорош собою. Девушки были от него без ума, а его открытая, дружелюбная манера общения лишь поддерживала в них иллюзорные надежды. Они заранее договорились не выказывать каких-либо знаков особой близости. Если кто-то из них узнает что-то важное, то пусть лучше никто не заподозрит, что они работают вместе. Эдвард обращался с ней так же, как и с любой другой девушкой, что вносило в их отношения дополнительный холодок.

Если сама «Оливковая ветвь» казалась организацией совершенно невинной, то ее глава и основатель, по твердому убеждению Виктории, относился к совершенно иной категории. Пару раз она ловила на себе задумчивый взгляд темных глаз доктора Рэтбоуна и, принимая в ответ глуповато-невинное выражение, чувствовала, как сердце начинает вдруг колотиться от страха.

Однажды, когда он вызвал ее к себе для дачи объяснения по поводу допущенной ошибки, дело не ограничилось взглядом.

– Надеюсь, вам нравится работать у нас? – спросил доктор Рэтбоун.

– Да, сэр, очень нравится, – сказала Виктория и тут же добавила: – Мне очень жаль, что я допускаю столько ошибок.

– В ошибках нет ничего страшного. Нам не нужна бездушная машина. Нам нужны молодость, щедрость духа, широта взгляда.

Виктория постаралась выразить наличие перечисленных качеств.

– Нужно любить работу, любить цель, ради которой мы работаем. Смотреть в сияющее, восхитительное будущее. Вы и впрямь чувствуете это все, дитя мое?

– Для меня здесь так много нового, – ответила Виктория. – Наверное, я пока еще не все понимаю…

– Общение, единение! Молодежь всех стран должна встречаться. Вот что самое главное. Вам нравится проводить вечера в свободных дискуссиях и товарищеском общении?

– О да, – с воодушевлением сказала Виктория, с трудом переносившая такие мероприятия.

– Согласие вместо распрей, дружба вместо ненависти. Пусть медленно, но это прорастает и крепнет. Вы ведь чувствуете, да?

Виктория вспомнила бесконечные мелкие претензии, острую неприязнь, непрерывные ссоры, оскорбленные чувства, требования извинений… И какого ответа от нее ждут?

– Иногда, – осторожно заметила она, – с людьми бывает трудно.

– Знаю, знаю, – печально вздохнул доктор Рэтбоун, и его высокий благородный лоб прорезали морщинки недоумения. – Я слышал, Михаил Ракунян ударил Исаака Наума и разбил ему до крови губу?

– Да, они немножко повздорили.

Доктор Рэтбоун скорбно насупился.

– Терпение и вера, – пробурчал он. – Терпение и вера.

Виктория пробормотала положенные в таких случаях слова согласия и шагнула к двери, но вспомнила, что оставила на столе машинописный текст, и повернулась. Доктор Рэтбоун смотрел на нее так, что ей даже стало не по себе: с глубоким недоверием и подозрительностью. Пережив этот неприятный момент, Виктория по-настоящему задалась вопросом, насколько внимательно и пристально он наблюдает за ней и что на самом деле думает.

Полученные от мистера Дэйкина инструкции были коротки и точны. При необходимости передать что-то Виктории надлежало следовать определенной процедуре. Он вручил ей старый линялый розовый платок. Чтобы подать сигнал о встрече, она должна была выйти вечером, на закате, на прогулку вдоль реки, неподалеку от пансионата. Узкая дорожка перед домами тянулась примерно на четверть мили. В одном месте от дорожки к реке спускались широкие ступеньки. Любители лодочных катаний всегда привязывали там лодки к деревянным столбикам. Привязав клочок платка к ржавому гвоздю, торчащему из крайнего столба, Виктория давала понять, что хочет встретиться с Дэйкиным. До сих пор, с горечью рассуждала она, такой необходимости не возникало. Девушка выполняла кое-как плохо оплачиваемую работу и лишь изредка виделась с Эдвардом, которого доктор Рэтбоун постоянно отсылал в разные неблизкие места. В данный момент он только что вернулся из Персии. За время его отсутствия она лишь однажды встретилась с Дэйкиным, и состоявшийся короткий разговор ничем не порадовал. Согласно полученным указаниям, ей следовало зайти в отель «Тио» и спросить, не оставила ли она там свой кардиган. Ответ был отрицательный. Появившийся в вестибюле Маркус тут же потащил ее на берег реки, и, пока они выпивали, с улицы забрел Дэйкин. Маркус пригласил его разделить компанию, но сам отлучился по делам, и они на некоторое время остались одни, сидя напротив друг друга за раскрашенным столиком.

Не поднимая глаз, Виктория призналась в полном отсутствии каких-либо результатов, но Дэйкин воспринял это известие спокойно и постарался ее поддержать.

– Вы даже не знаете, что ищете и можно ли там вообще что-то найти. Если же брать в целом, каково ваше мнение об «Оливковой ветви»?

– Предприятие определенно мутное, – медленно ответила Виктория.

– Мутное, да. Но не фиктивное?

– Не знаю. Людей так легко подкупить идеями культуры! Понимаете…

– Вы имеете в виду, что во всем, так или иначе связанном с культурой, люди многое принимают на веру и не проявляют такой дотошности, как в случаях с благотворительными и финансовыми проектами? Это верно. И я нисколько не сомневаюсь, что в этой сфере много подлинных энтузиастов. Но не используется ли сама организация как прикрытие для чего-то другого?

– Думаю, там идет активная коммунистическая пропаганда, – поделилась своими наблюдениями Виктория. – Эдвард тоже так считает. Он даже дал мне почитать Карла Маркса и теперь ждет моей реакции.

Дэйкин кивнул.

– Интересно. И что? Какая реакция?

– Пока никакой.

– Как насчет Рэтбоуна? Он – настоящий?

– Вообще-то, я думаю… – с сомнением начала Виктория.

– Видите ли, всерьез меня беспокоит именно он, – сказал Дэйкин. – Фигура заметная. Допустим, там готовится коммунистический заговор – у студентов и юных революционеров мало шансов выйти на президента. Против уличных бомбометателей принимаются полицейские меры. Другое дело – Рэтбоун. Он человек известный, филантроп, занимается благотворительностью. Может тесно контактировать с высокопоставленными визитерами. Вот о нем хотелось бы разузнать побольше.

Да, подумала Виктория, все завязывается на Рэтбоуне. В Лондоне, при первой встрече, несколько недель назад, Эдвард вскользь упомянул о том, что там что-то «нечисто». А если причиной, всколыхнувшей его сомнения, был какой-то конкретный случай или даже слово? Ведь мозг, в представлении Виктории, работает именно так. Недоверие, неясное сомнение не возникают сами по себе – в их основе всегда лежит какая-то причина. Если заставить Эдварда сосредоточиться, направить мысли в прошлое, возможно, они и смогли бы отыскать тот факт или случай, который и возбудил его подозрения. Ровно таким же образом и она сама должна постараться и вспомнить, что так ее удивило, когда она вышла на балкон в отеле и увидела сидящего на солнышке сэра Руперта Крофтона Ли. Да, она полагала, что путешественник находится в посольстве, а не в отеле, но одного этого было явно недостаточно, чтобы вызвать то отчетливое ощущение невероятности происходящего! Ей надо вернуться и перебрать в памяти события того утра, а Эдварда заставить сделать то же самое в отношении начального периода его сотрудничества с доктором Рэтбоуном. При следующей встрече она так ему и скажет. Вот только выбрать удобный момент не так-то просто. Сначала Эдвард был в Персии, теперь, хотя и вернулся, ситуация легче не стала. В «Оливковой ветви» о каком-либо приватном общении не могло быть и речи – обстановка там царила такая, словно на стенах все еще висели плакаты времен последней войны: «Les oreilles enemies vous écoutent»[14]. В армянском доме, куда ее приняли на положении пансионера, об уединении тоже не стоило и думать. «По правде говоря, – подумала Виктория, – ради того, чтобы видеть Эдварда столько, сколько я вижу его здесь, уезжать из Англии вовсе не стоило!»

Впрочем, события ближайших дней показали, что она не совсем права.

Эдвард подошел к ней с несколькими исписанными от руки листками.

– Доктор Рэтбоун хотел бы, чтобы ты отпечатала это прямо сейчас. Пожалуйста, обрати особое внимание на вторую страницу – там довольно трудные арабские имена.

Виктория со вздохом вставила в машинку чистый лист и привычно застучала по клавишам. Почерк у доктора Рэтбоуна был довольно разборчивый, и она уже поздравляла себя с тем, что сделала меньше ошибок, чем обычно. Отложив в сторону верхний лист, Виктория перешла к следующему и сразу поняла, что имел в виду Эдвард, когда просил обратить особое внимание на вторую страницу. К ней была приколота написанная им от руки записка:

Завтра утром, около одиннадцати, выйди на прогулку вдоль Тигра, возле Бейт-Мелек-Али.

Завтра была пятница – выходной по местной традиции. Настроение устремилось вверх, как ртуть в градуснике. Она наденет свой голубовато-зеленый пуловер. И надо обязательно сходить в парикмахерскую – вымыть волосы с шампунем. В доме, где она жила, такая процедура была недоступна.

– А им это нужно, – пробормотала Виктория вслух.

– Что ты сказала? – Катерина, работавшая за соседним столом с циркулярами и письмами, оторвалась от бумаг и настороженно посмотрела на нее.

Виктория торопливо скомкала записку.

– Хочу волосы помыть, – беспечно ответила она, – а парикмахерские здесь такие грязные, что и не знаю, куда пойти.

– Да, грязные, и вдобавок дорогие. Но я знаю одну девушку, которая хорошо моет волосы. У нее и полотенца всегда чистые. Я отведу тебя к ней.

– Очень мило с твоей стороны.

– Пойдем завтра.

– Нет, завтра не получится.

– Почему? Завтра же выходной.

Катерина уставилась на нее, словно подозревая в чем-то, и Виктория почувствовала, как поднимается в ней уже привычная неприязнь к коллеге.

– Собираюсь прогуляться, подышать свежим воздухом. Здесь так тесно и душно…

– А где ты будешь гулять? В Багдаде для прогулок мест нет.

– Что-нибудь найду.

– Лучше сходить в кино. Или интересную лекцию послушать.

– Нет, я хочу погулять. Мы, в Англии, любим гулять на воздухе.

– Вы, англичане, такие гордецы и зазнайки… А на самом деле ничего собой не представляете. Нам плевать на англичан.

– Попробуешь плюнуть на меня, вот тогда и узнаешь, почем фунт лиха, – отрезала Виктория, не в первый уже раз удивляясь тому, с какой легкостью в «Оливковой ветви» разгораются страсти.

– А что ты сделаешь?

– Увидишь.

– Зачем ты читаешь Карла Маркса? Ты же ничего не понимаешь. Ты слишком глупая. Думаешь, тебя примут в Коммунистическую партию? Ты же политически несознательная.

– А почему бы не почитать? Он ведь писал для таких, как я, трудящихся.

– Ты – не трудящаяся. Ты – буржуйка. Печатать и то толком не умеешь. Посмотри, сколько ты делаешь ошибок.

– Даже самые умные люди не всегда правильно пишут, – с достоинством возразила Виктория. – И как тут работать, если ты постоянно отвлекаешь?

Она с бешеной скоростью отстучала очередную строчку и с досадой обнаружила, что забыла переключить регистр, из-за чего получила длинный ряд восклицательных знаков, цифр и скобок. Вынув испорченный лист, Виктория вставила другой и взялась за работу с должным старанием, после чего отправилась с готовым результатом к доктору Рэтбоуну.

– Шираз в Иране, а не в Ираке… тем более не в Эраке, – пробормотал тот, бегая глазами по строчкам. – Вазит, а не Вузл… э… спасибо, Виктория.

Она уже выходила, когда доктор окликнул ее:

– Вам нравится здесь, Виктория?

– Да, доктор Рэтбоун, конечно, нравится.

Темные глаза пытливо смотрели на нее из-под густых бровей, и под этим пристальным взглядом она снова почувствовала себя неуютно.

– Боюсь, мы вам недоплачиваем.

– Неважно. Мне нравится работать.

– Правда?

– Да. Я чувствую, что занимаюсь чем-то по-настоящему значительным.

Она смело посмотрела в темные пытливые глаза.

– И вам хватает… на жизнь?

– Да, вполне. Жилье обходится дешево – я снимаю комнату у армян. Так что все хорошо.

– В Багдаде сейчас большая нехватка машинисток, – сообщил доктор Рэтбоун. – Думаю, я могу предложить вам лучшее место, чем то, которое вы сейчас занимаете.

– Но я не хочу менять свою работу.

– С вашей стороны было бы благоразумнее согласиться.

– Благоразумнее? – Виктория даже запнулась.

– Именно так я и сказал. Примите как предупреждение… и совет.

Теперь в его тоне прозвучала явная угроза.

Виктория сделала большие глаза:

– Я действительно вас не понимаю.

– Иногда благоразумнее не соваться в то, чего не понимаешь.

Сомнений уже не осталось – он угрожал ей. Тем не менее Виктория продолжала смотреть на него чистыми, невинными глазами.

– Зачем вы пришли сюда? Из-за Эдварда?

Девушка вспыхнула от негодования.

– Конечно же нет! – возмущенно ответила она.

Доктор Рэтбоун покачал головой:

– Эдварду еще только предстоит достичь чего-то. Пройдет много-много лет, прежде чем он сможет быть полезен вам. На вашем месте я бы выкинул его из головы. И, как я сказал, вы уже сейчас можете получить хорошее место с приличным заработком и перспективами. К тому же будете среди своих.

Он не спускал с нее глаз, так и сверлил взглядом. Что это? Какая-то проверка?

– Но мне действительно нравится в «Оливковой ветви», – произнесла Виктория с притворным пылом.

Доктор Рэтбоун пожал плечами, и она вышла из кабинета, чувствуя его пронизывающий взгляд где-то на середине спины.

Разговор немало ее встревожил. Что случилось? Что вызвало его подозрения? Уж не догадался ли он, что она – лазутчица, пробравшаяся в «Оливковую ветвь», чтобы выведать секреты организации? Его поведение, тон по-настоящему ее испугали. Когда доктор Рэтбоун предположил, что она пришла в «Оливковую ветвь» из-за Эдварда, Виктория возмутилась, но теперь, по зрелом размышлении, поняла, что это лучше, чем если бы он заподозрил в ней подручную Дэйкина. Из-за того, что она так позорно покраснела, Рэтбоун, наверное, решил, что все дело в Эдварде. Так что в итоге все обернулось к лучшему.

Тем не менее спать она легла с тяжелым чувством – страх давил сердце.

Глава 17

I

На следующее утро Виктория относительно просто, отделавшись минимумом объяснений, выбралась на прогулку. Порасспросив насчет Бейт-Мелек-Али, она уже знала, что это большое здание на берегу реки, неподалеку от Западного банка.

До сих пор у нее не было времени ознакомиться с окрестностями, и теперь, пройдя до конца узкую улочку и оказавшись на берегу Тигра, Виктория приятно удивилась. Повернув направо, она медленно пошла вдоль обрыва. Маршрут оказался довольно опасным – вода подмыла берег, а укреплением его никто не занимался. Один дом оказался так близко к воде, что человек, вышедший из него темной ночью и сделавший всего один лишний шаг по ступенькам, мог запросто упасть в реку. Посмотрев вниз, на воду, Виктория двинулась в обход. Потом на каком-то участке дорожка расширилась, появилась мостовая. Дома с правой стороны имели вид самодовольной замкнутости, надежно защищая тайны своих обитателей. Лишь кое-где главная дверь оставалась открытой, и Виктория, заглядывая внутрь, открывала для себя поразительные контрасты. В одном случае она увидела двор – со звенящим фонтаном, окруженным мягкими подушками и шезлонгами, устремленными вверх высокими пальмами и лежащим за ними садом, – напоминающий задник театральной сцены. Следующий, выглядевший снаружи почти так же, открывался на задворки с разбросанным мусором и темные проходы с играющими детьми, грязными и в лохмотьях. Потом дома кончились, потянулись пальмовые сады. Слева неровные ступеньки вели вниз, к воде, и лодочник-араб, сидевший в жалкой лодчонке, замахал руками и крикнул что-то, спрашивая, наверное, не нужно ли ей переправиться на другой берег. К этому времени, по ее прикидкам, Виктория находилась примерно напротив отеля «Тио», хотя различить архитектурные особенности зданий на другой стороне было нелегко, к тому же отели в большей или меньшей степени походили один на другой. Между тем дорога вела ее через пальмовую рощу к двум высоким зданиям с балконами. За ними виднелось примыкающее к реке и напоминающее дворец строение с садом и балюстрадой. Береговая дорожка проходила внутри того, что, по всей вероятности, и было Бейт-Мелек-Али, или Домом царя Али.

Пройдя дальше, Виктория оказалась в более грязной и запущенной части города. Реку закрывали густые пальмовые посадки, огражденные колючей проволокой. Справа тянулись обветшалые домишки за примитивными глинобитными стенами и крохотные лачуги, возле которых в пыли, рядом с кучами мусора и вьющимися над ними мухами играли дети. Вверх от реки шла дорога, и там стоял автомобиль старинного вида и определенно знавший лучшие времена. Рядом с автомобилем стоял Эдвард.

– Вот и хорошо, что пришла, – сказал он. – Садись.

– Куда поедем? – поинтересовалась Виктория, с восторгом забираясь в развалюху.

Водитель, похожий на ожившее вдруг садовое пугало, обернулся и довольно осклабился.

– В Вавилон, – сказал Эдвард. – В кои-то веки получили выходной.

Автомобиль дернулся для начала, а потом понесся, как сумасшедший, по неровной мостовой.

– В Вавилон! – воскликнула Виктория. – Как чу́дно это звучит… Правда в Вавилон?

Машина метнулась влево и покатилась дальше уже по другой мостовой, широкой и ровной.

– Да. Только не жди слишком многого. Вавилон сегодня – не совсем то, что когда-то.

Далеко ль до Вавилона?

Пять и пятьдесят,

Попаду ль туда к закату?

Поспеешь и назад…

– Поспеешь и назад, – замурлыкала под нос Виктория. – В детстве я так часто пела эту песенку. В ней есть что-то чарующее, волшебное. И вот теперь мы едем туда по-настоящему!

– И даже вернемся к закату. По крайней мере, должны. Вообще-то в этой стране лучше не зарекаться.

– Машина доверия не внушает, того и гляди развалится.

– Может, и развалится. С нею точно не все в порядке. Но иракцы молодцы: соберут, проволочкой свяжут, скажут свое волшебное «иншалла» – и, смотришь, покатила дальше.

– У них на все и всегда ответ один – «иншалла», да?

– Да. Переложил ответственность на Аллаха, а сам вроде ни при чем.

– И дорога тоже не самая хорошая, – выдохнула Виктория, в очередной раз подпрыгивая на сиденье. Широкая и вроде бы ровная, дорога не оправдала ожидания. Широкой она осталась, но теперь в ней появились выбоины.

– Дальше будет хуже! – прокричал в ответ Эдвард.

Так они ехали, подпрыгивая и подскакивая, но веселые и довольные. Вокруг тучами поднималась пыль. Посередине дороги, не обращая внимания на предупредительные взвизги клаксона, проносились большие, забитые арабами грузовики.

Они проезжали мимо огороженных садов, женщин с детьми на обочине, ишаков с грузом на спине, и каждая новая деталь становилась для Виктории частью волшебного приключения: поездки с Эдвардом в Вавилон.

Дорога заняла два часа, и к месту назначения они прибыли растрепанные и разбитые. Непритязательные руины, кучки глины и осколки битого кирпича поначалу разочаровали Викторию, ожидавшую увидеть колонны и арки вроде тех, что изображались на открытках с видами Баальбека. Но разочарование мало-помалу рассеивалось по мере того, как они, следуя за гидом, перелезали через горки обожженного кирпича. Его многословные пояснения Виктория слушала вполуха, но когда они направились по Дороге процессий к Воротам Иштар, с полустертыми рельефными изображениями невероятных животных на стенах, на нее вдруг снизошло ощущение величия прошлого, желание узнать что-нибудь об этом великом, гордом городе, лежащем теперь мертвым и покинутым.

Отдав должное древностям, они устроились возле Вавилонского льва – перекусить тем немногим, что прихватил с собой Эдвард. Гид, милостиво улыбнувшись, удалился, но прежде настоятельно порекомендовал молодым людям посетить музей.

– Это что, обязательно? – пробормотала разморенная жарой Виктория. – А по-моему, вещи, когда на них лепят ярлычки и помещают в ящики, становятся какими-то ненастоящими. Я однажды ходила в Британский музей, и это было ужасно скучно и утомительно для ног.

– Прошлое всегда навевает скуку, – сказал Эдвард. – Будущее куда как важнее.

– Дело не в скуке. – Виктория указала зажатым в пальцах сэндвичем в сторону невзрачных руин. – Здесь присутствует ощущение… да, величия. Помнишь стихотворение? «Когда был ты Царем Вавилона, а я – христианкой-рабыней…»[15] Может, мы и были ими. Ты и я.

– Думаю, к тому времени, когда появились христиане, царей вавилонских уже не было, – заметил Эдвард. – По-моему, Вавилон обезлюдел уже за пять или шесть столетий до новой эры. У нас частенько выступают разные археологи, читают лекции обо всем этом, но в моей голове даты не задерживаются. Кроме разве что самых важных, греческих да римских.

– Тебе хотелось бы быть Царем Вавилонским?

Эдвард глубоко вдохнул и выпятил грудь:

– Да, неплохо бы.

– Ну, тогда давай считать, что ты им был, а теперь – в новом воплощении.

– В те времена люди понимали, что такое быть царем! Потому и могли править миром и наводить порядок.

– Не уверена, что мне понравилось бы быть рабыней, – задумчиво сказала Виктория. – Христианской или какой-то другой.

– Мильтон был прав: «Лучше править в Аду, чем прислуживать на Небесах», – продекламировал Эдвард. – Мне его Сатана всегда нравился.

– А я до Мильтона так и не дошла, – виновато призналась Виктория. – Но зато я ходила в «Сэдлерс-Уэллс» на «Комус». Прекрасный балет, и Марго Фонтейн танцевала словно ледяной ангел.

– Если б ты была рабыней, я бы тебя освободил. Освободил и взял в свой гарем – вон туда. – Молодой человек неопределенно махнул в сторону какой-то кучки мусора.

В глазах Виктории вспыхнули огоньки.

– Кстати, о гареме… – начала она.

– Как у тебя с Катериной? – торопливо спросил Эдвард, уводя разговор от опасной темы.

– Как ты понял, что я подумала о Катерине?

– А ты о ней подумала? По правде говоря, Викки, я очень хочу, чтобы вы с Катериной подружились.

– Не называй меня Викки.

– Ладно, Чаринг-Кросс. Я хочу, чтобы вы с Катериной подружились.

– Вы, мужчины, такие глупые… Так уж вам хочется, чтобы ваши знакомые девушки еще и между собой передружились.

Эдвард выпрямился, потянулся и, закинув руки, сцепил пальцы на затылке.

– Ты неправильно все представляешь. И в любом случае твои намеки насчет гарема просто нелепы…

– И нисколечко они не нелепы. Я ведь вижу, как эти девицы пялятся на тебя, прямо-таки пожирают глазами! Меня это ужасно бесит!

– Замечательно. Мне нравится, когда ты бесишься. Но давай вернемся к Катерине. Знаешь, почему я хочу, чтобы ты поближе сошлась с нею? Потому что через нее легче разведать все, что нам нужно. Она точно что-то знает.

– Ты так думаешь?

– Помнишь, что она сказала насчет Анны Шееле?

– Уже забыла.

– А что у тебя с Карлом Марксом? Подвижки есть?

– Принять в раскрытые объятья пока никто не предлагает. И вообще, Катерина сказала вчера, что партия меня не примет, потому что я недостаточно политически сознательная. Честно говоря, читать всю эту ерунду у меня мозгов не хватает.

– Так ты, значит, политически несознательная? – рассмеялся Эдвард. – Бедная Чаринг-Кросс… Знаешь, Катерина, может, и умница, и с политическим сознанием у нее все в порядке, но мне все равно больше нравится лондонская машинисточка, которая даже слово из трех букв без ошибки не напишет.

Виктория вдруг нахмурилась. Его шутка напомнила ей недавний странный разговор с доктором Рэтбоуном. Она рассказала о нем Эдварду, и тот, похоже, расстроился даже больше, чем она ожидала.

– Серьезное дело. Очень серьезное. Постарайся вспомнить, что именно он сказал, какими словами.

Виктория постаралась.

– Я только не понимаю, почему ты так забеспокоился.

– Что? – рассеянно спросил Эдвард. – Девочка моя, неужели ты не понимаешь, что это значит? Они раскусили тебя и предупреждают. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Он помолчал, потом серьезно добавил:

– Знаешь, коммунисты – безжалостные люди. У них такое кредо – ни перед чем не останавливаться. Дорогая, я не хочу, чтобы тебя стукнули по голове и бросили в Тигр.

Как странно, подумала Виктория, сидеть среди развалин Вавилона и рассуждать, велика или нет вероятность того, что в ближайшее время тебя стукнут по голове и бросят в Тигр… Она мечтательно прикрыла глаза. «Скоро я проснусь и обнаружу, что нахожусь в Лондоне, а чудесный и опасный Вавилон мне только снится. Может быть, – она сомкнула веки, – я уже сейчас в Лондоне. Вот-вот зазвенит будильник, я встану и отправлюсь в контору мистера Грингольца, и не будет там никакого Эдварда…»

На этой, последней, мысли Виктория поспешно открыла глаза, чтобы воочию убедиться, что Эдвард вполне реален («О чем же я собиралась спросить его в Басре, когда нам помешали, а потом забыла?») и все происходящее не сон. Ослепительно, совсем не по-лондонски, сияло солнце, в колышущемся мареве дрожали вавилонские руины на фоне темных пальм, и тут же, слегка повернувшись к ней спиной, сидел Эдвард. Его волосы изящно, слегка завиваясь, спускались на шею… красивую, с медным загаром… без малейшего изъяна… и это при том, что у многих мужчин на шее, под воротником рубашки, так часто возникают чирьи… как, например, у сэра Руперта…

Она приглушенно вскрикнула и резко села. Сон как рукой сняло, недавние грезы отлетели в прошлое.

– Что случилось, Чаринг-Кросс? – осведомился, повернувшись вполоборота, Эдвард.

– Вспомнила! – задыхаясь от волнения, воскликнула Виктория. – Насчет сэра Руперта Крофтона Ли.

Эдвард повернулся уже полностью и теперь взирал на нее недоуменно, ожидая объяснений. Она попыталась объяснить, что имела в виду, но, по правде говоря, сделала это не совсем внятно.

– Фурункул у него на шее.

– Фурункул на шее? – озадаченно повторил Эдвард.

– Да, в самолете. Он сидел передо мной, и, когда капюшон упал, я увидела фурункул.

– А почему у него не должно быть фурункула? Да, это неприятно, но они у многих бывают.

– Да-да, конечно, бывают. Но все дело в том, что утром, на балконе, его уже не было.

– Не было чего?

– Не было фурункула. Ну же, Эдвард, постарайся понять. В самолете фурункул у него был, а на балконе в отеле «Тио» – не было. Шея стала гладкая и чистая, как твоя сейчас.

– Ну, значит, прошел.

– Нет, Эдвард, нет, он не мог пройти за один день. Тем более что в самолете фурункул еще только назревал. Чирей не мог вот так запросто взять и исчезнуть без следа. Теперь ты понимаешь? Это значит, что на балконе в отеле «Тио» был не сэр Руперт.

В подтверждение своего вывода она энергично закивала.

Эдвард уставился на нее, как на сумасшедшую.

– Да ты спятила! Это должен был быть сэр Руперт. Ты же ничего такого больше не заметила.

– Понимаешь, я ведь и не рассматривала его как следует. Только взглянула. И получила, как ты бы сказал, общее впечатление. Шляпа… плащ… эта манера пускать пыль в глаза… Сыграть его не составило бы большого труда.

– Но ведь в посольстве знали бы…

– Он не остался в посольстве, так ведь? Отправился в «Тио». И встречал его кто-то из секретарей. Посол сейчас в Англии. К тому же он путешествовал и в Англию не возвращался уже давно.

– Но почему…

– Из-за Кармайкла, разумеется. Кармайкл направлялся в Багдад – встретиться с ним и рассказать, что ему удалось выяснить. Да вот только прежде они знакомы не были. Поэтому Кармайкл и не принял должных мер предосторожности. Теперь понятно, что именно Руперт Крофтон Ли – только не настоящий, а мнимый – и убил Кармайкла!.. Ох, Эдвард, все сходится.

– Не верю. Ни одному слову не верю. Это какое-то безумие. Не забывай, что сэра Руперта убили позже, в Каире.

– Там все и случилось. Теперь я знаю… Ох, Эдвард, какой ужас! И что самое страшное, это произошло у меня на глазах.

– У тебя на глазах? Виктория, ты совсем рехнулась?

– Нет, я в полном здравии. Послушай меня, Эдвард. В Гелиополисе, в отеле, мне постучали в дверь. То есть я так подумала и выглянула. Оказалось, что стучали в следующую по коридору дверь. В номер сэра Руперта. Это была стюардесса, или бортпроводница, или как там они себя называют. Она попросила его пройти в офис БОАК – это еще дальше по коридору. Немного погодя я вышла из своего номера, и, когда проходила мимо комнаты с табличкой БОАК, оттуда вышел сэр Руперт. Я еще подумала, что ему, наверное, сообщили какие-то новости, потому что у него даже походка изменилась. Понимаешь? Это была ловушка. В той комнате его ждал двойник. Как только он вошел, ему дали по голове, а двойник вышел и занял его место. Потом сэра Руперта держали в отеле, возможно, под видом больного, давали ему наркотики, а в нужный момент, когда двойник вернулся в Каир, убили и бросили в Нил.

– Великолепная история, – похвалил Эдвард. – Только, скажу тебе откровенно, ты все сочинила. У тебя нет доказательств. Тебе нечем ее подтвердить.

– Есть фурункул…

– Да к черту фурункул!

– И еще кое-что.

– Что?

– Табличка БОАК на двери. Она потом исчезла. Помню, я очень удивилась, когда обнаружила ее на другой стороне коридора. Это первое. А вот второе. Стюардесса. Та, что постучала в дверь. Я видела ее потом, уже здесь, в Багдаде. И более того, в «Оливковой ветви». Это было в тот день, когда я впервые туда попала. Она пришла и разговаривала с Катериной. Мне сразу показалось, что я ее где-то видела.

Немного помолчав, Виктория добавила:

– Теперь ты понимаешь, что это не просто моя фантазия.

– Мы снова возвращаемся к «Оливковой ветви» и к Катерине… Значит, так, шутки в сторону. Ты должна сблизиться с Катериной. Подластись к ней, подлижись, поговори на коммунистические темы. В общем, подберись поближе, узнай, кто ее друзья, куда она ходит и с кем связана за пределами «Оливковой ветви».

– Нелегкая задача, – вздохнула Виктория, – но я постараюсь. А как быть с мистером Дэйкиным? Мне рассказать ему об этом?

– Да, конечно. Но только давай подождем денек-другой. Надо бы узнать что-то еще… – Эдвард вздохнул. – Придется как-нибудь сводить Катерину в «Ле Селек» посмотреть кабаре.

На этот раз Виктория даже не ощутила укола ревности. Эдвард произнес это с такой мрачной решимостью, которая ясно говорила: никакого удовольствия предстоящий поход ему не доставит.

II

Довольная своими успехами, Виктория на следующий день, даже не насилуя себя, встретила Катерину потоком любезностей. Как мило было со стороны Катерины указать место, где можно помыть волосы. Ей обязательно нужно это сделать. (Тут Виктории даже не пришлось кривить душой – после поездки в Вавилон ее темные волосы приобрели оттенок ржавчины от набившегося в них песка.)

– Да, выглядишь ты ужасно, – согласилась Катерина, разглядывая коллегу с некоторым даже злобным удовлетворением.

– Я брала напрокат машину и ездила в Вавилон. Было очень интересно, но на обратном пути случилась песчаная буря. Я едва не задохнулась. Не видно было ни зги.

– Вавилон – это интересно, – согласилась Катерина, – но тебе следовало поехать туда с кем-то, кто знает его историю и может все правильно объяснить. А что касается волос, то вечером я отведу тебя к знакомой армянке, и она вымоет их с кремом-шампунем. Самым лучшим.

– Твои волосы такие чудесные… Уж и не знаю, как тебе это удается, – не моргнув глазом соврала Виктория, с притворным восхищением глядя на тяжелые, засаленные, похожие на сардельки завитки сирийки.

Обычно кислое лицо соперницы тронула улыбка, и Виктория подумала, что Эдвард был прав насчет лести.

После окончания рабочего дня девушки вышли из «Оливковой ветви» как две лучшие подружки. Какое-то время Катерина вела Викторию по узким проулкам и проходам и в конце концов постучала в неприметную дверь, не имевшую ни малейшего указания на то, что по другую ее сторону предоставляются парикмахерские услуги. Тем не менее им открыли. Простоватая с виду, но деловитая молодая женщина, медленно и старательно говорившая на английском, подвела гостью к безупречно чистой раковине с сияющими ручками и кранами и всевозможными бутылочками и баночками, выстроенными вокруг нее. Катерина вышла, и Виктория вверила свои космы умелым рукам госпожи Анкумян. Та быстро нанесла на них маслянистый шампунь.

– А теперь, пожалуйста…

Виктория наклонилась над раковиной. Вода хлынула на волосы и с урчанием устремилась в сливную трубу.

Неожиданно в нос ей ударил сладковатый и довольно противный запах, смутно ассоциировавшийся с больницей. Нос и рот накрыла влажная тряпица. Она пыталась сопротивляться, билась, вырывалась и вертелась, но рука безжалостно удерживала тряпку.

Воздуха не хватало. Виктория начала задыхаться. Закружилась голова. Зашумело в ушах…

А потом все поглотила бездонная тьма.

Глава 18

Сознание вернулось к Виктории вместе с ощущением большого провала во времени. В голове шевелились спутанные обрывки воспоминаний, образов и впечатлений: тряска в машине… громкие споры на арабском… бьющий в глаза свет… жуткий приступ тошноты… Она смутно помнила, что лежала на кровати, а потом кто-то взял и поднял ее руку. Помнила острый, болезненный укол иглой – и снова провал в темноту… Путаница образов… мрак… и за всем этим растущее ощущение тревоги…

Теперь наконец-то она пришла в себя… стала собой… Викторией Джонс. И с ней, Викторией Джонс, что-то случилось… давно… месяцы, может быть, годы… или всего лишь несколько дней назад.

Вавилон… солнце… пыль… волосы… Катерина. Конечно, Катерина. Улыбающаяся, с хитрыми глазками под толстенькими, похожими на сардельки буклями. Катерина повела ее куда-то вымыть с шампунем волосы, а потом… Что случилось потом? Какой-то отвратительный, тошнотворный запах… да, конечно, хлороформ. Они усыпили ее хлороформом и увезли… Куда?

Виктория попыталась сесть. Лежала она, кажется, на кровати… очень жесткой… болела и кружилась голова… сонливость, вялость… Тот укол… ей сделали укол… ввели какой-то наркотик… поэтому ей так плохо.

Ладно, хотя бы не убили. (Почему?) Так что всё в порядке. Самое лучшее сейчас, решила она, хорошенько поспать. Сказано – сделано.

В следующий раз Виктория очнулась уже с почти ясной головой. Был день, и она смогла оглядеться и составить представление о помещении, в котором находилась.

Небольшая, очень высокая комната с унылыми, голубовато-серыми стенами, от одного вида которых падает настроение. Плотно утрамбованный земляной пол. Вся мебель представлена кроватью, на которой она и лежала, укрытая грязной накидкой, и расшатанным столиком с потрескавшимся эмалированным тазиком и оцинкованным ведром. Единственное окно закрыто снаружи чем-то вроде деревянной решетки. Виктория осторожно сползла с кровати и, преодолевая головокружение и слабость, подошла к окну. Она увидела сад и дальше, за ним, пальмы. Сад был вполне хорош, по восточным стандартам, хотя житель английского пригорода его достоинств, скорее всего, не заметил бы и не оценил. Изобилие ярко-оранжевых бархатцев дополняли несколько серых от пыли эвкалиптов и довольно чахлых тамарисков.

Обвешанный браслетами мальчуган с разукрашенным синей татуировкой лицом играл неподалеку в мяч, напевая высоким гнусавым голосом, похожим на звук далекой волынки.

Виктория посмотрела на дверь, большую и массивную, и, без особой надежды на удачу, попробовала ее открыть. Дверь была заперта. Она вернулась к кровати и опустилась на край.

Где она? Определенно не в Багдаде. Что делать дальше?

Девушка поймала себя на том, что второй вопрос в данной ситуации неуместен. Вернее будет спросить, что с ней сделают? С неприятным холодком внизу живота Виктория припомнила наставление мистера Дэйкина: ничего не утаивать, рассказывать все, что знаешь. Но, может быть, пока она была под действием наркотиков, они уже вытянули из нее все, что хотели…

И все же пока она жива, снова напомнила себе Виктория, возвращаясь к единственному в ее положении светлому пятну. Надо только продержаться до тех пор, пока ее не отыщет Эдвард. А что предпримет Эдвард, обнаружив, что она пропала? Пойдет к мистеру Дэйкину? Или предпочтет действовать в одиночку? Припугнет Катерину? Заставит ее выложить все, что она знает? Если, конечно, вообще что-то заподозрит. Чем больше Виктория старалась представить Эдварда в роли героического спасителя, тем больше его образ бледнел, становясь некоей безликой абстракцией. Насколько он умен и сообразителен? Сейчас все сводилось, по сути, к этому. Да, Эдвард – милый. Красивый. Обаятельный. Но что у него в голове? Какие там мозги? Ведь в ее нынешней опасной ситуации требовались именно мозги.

Вот у мистера Дэйкина эти самые мозги точно есть. Но есть ли желание действовать? Или он просто вычеркнет ее имя из воображаемого гроссбуха, подведет черту и аккуратным почерком напишет: покойся с миром? Как ни крути, для него она – всего лишь одна из многих. Они вступают в игру, рискуют жизнью, а если проигрывают… что ж, очень жаль. Нет, на роль отважного спасителя мистер Дэйкин не подходил.

А ведь доктор Рэтбоун предупреждал ее. (Предупреждал или угрожал?) И когда предупреждение не подействовало, не стал тянуть с приведением угрозы в действие.

«Но я все же жива», – снова повторила Виктория, твердо решив видеть во всех делах светлую сторону.

Снаружи послышались шаги. В ржавом замке заскрежетал ключ. Дверь качнулась на петлях и распахнулась. В проеме возник араб со старым жестяным подносом.

Тюремщик пребывал в хорошем настроении. Широко улыбнувшись, он произнес что-то непонятное на арабском, поставил поднос на стол, открыл рот, указал пальцем в горло и вышел, заперев дверь на ключ.

Виктория не стала медлить и с любопытством подошла к столу. На подносе обнаружилась большая миска с рисом, что-то похожее на свернутые капустные листья и арабская лепешка. К угощению прилагались кувшин с водой и стакан.

Для начала Виктория выпила стакан воды, после чего набросилась на рис, хлеб и капустные листья, в которых скрывались кусочки рубленого мяса приятного, хотя и незнакомого, вкуса. Покончив со всем, что было на подносе, она почувствовала себя гораздо лучше.

Пришло время обдумать свое положение. Итак, ее усыпили хлороформом и похитили. Сколько времени прошло с тех пор? На этот счет у нее были только самые туманные представления. Судя по обрывкам воспоминаний и впечатлений, несколько дней. Из Багдада ее увезли – куда? Знать этого она не могла. И спросить не имела никакой возможности, поскольку арабским не владела ни в малейшей степени.

Несколько часов прошли в бездействии и скуке.

Вечером тюремщик появился снова, уже с другим подносом. На этот раз его сопровождали две женщины в выцветших черных одеждах и с закрытыми лицами. В комнату они не вошли и остановились за дверью. Одна держала на руках младенца. Виктория слышала, как они хихикают, и чувствовала на себе их любопытные, оценивающие взгляды. Наверное, им было забавно видеть посаженную под замок европейскую женщину.

Виктория попыталась заговорить с ними на английском и французском, но они только хихикали в ответ. Чудно, подумала она, что даже женщины не могут найти средств общения. Медленно, с трудом Виктория произнесла одну из немногих заученных фраз:

– Аль хамду лиллах[16].

Ее высказывание отозвалось взрывом радостного щебета на арабском. Женщины энергично закивали. Виктория шагнула к ним, но араб, слуга, или кто он там был, отступил к двери и преградил ей дорогу. Потом жестами отогнал спутниц, вышел из комнаты сам, закрыл и запер на замок дверь. Но прежде чем уйти, несколько раз повторил одно и то же слово:

– Букра… букра…

Слышать это слово ей доводилось и раньше. Оно означало «завтра».

Виктория вернулась к кровати, села и задумалась. Завтра? Завтра кто-то придет или завтра что-то случится? Закончится ли завтра ее заточение (или не закончится?), а если закончится, то не придет ли конец и ей самой? Поразмышляв, Виктория решила, что сам этот вариант с «завтра» ей совсем не нравится и что будет гораздо лучше, если к «завтра» она окажется в каком-нибудь другом месте.

Но возможно ли это? Впервые с момента пробуждения Виктория занялась этой проблемой всерьез. Первым делом она подошла к двери и тщательно ее осмотрела. Нет, здесь определенно ничего не сделаешь. Замок не из тех, что открывают заколкой, да и вообще существование таковых вызывало у нее сильные сомнения.

Оставалось окно. Вот оно, как выяснилось при ближайшем знакомстве, некоторые надежды внушало. Наружная деревянная решетка держалась из последних сил. Но даже если бы удалось проломить прогнившую конструкцию и пролезть в окно, сделать это бесшумно у нее, скорее всего, не получилось бы. К тому же комната, в которой ее держали, находилась на верхнем этаже, а значит, пришлось бы либо прилаживать какую-то веревку, либо прыгать с риском заполучить растяжение лодыжки или другое повреждение. Вспомнив, что в книгах герои часто спускаются по связанным простыням, Виктория с сомнением посмотрела на толстое стеганое одеяло и истрепанное покрывало. Ни то, ни другое ей не подходило. Порезать одеяло было нечем, а порванное на полосы покрывало, учитывая степень его ветхости, скорее всего, просто не выдержало бы ее вес.

– Черт, – выругалась Виктория.

Идея побега овладевала ею все сильнее. Насколько она могла судить, ее тюремщики были людьми недалекими, считавшими, что если человек посажен под замок, то больше и думать не о чем. Вариант с побегом ими не рассматривался по той простой причине, что она – заключенная, а заключенные не убегают. Того, кто сделал ей укол и предположительно доставил сюда, поблизости наверняка не было. Его или ее здесь ждут «букра». Викторию привезли в какой-то богом забытый угол и оставили под охраной местных недотеп, которые готовы подчиняться инструкциям, но вряд ли представляют, на какие хитрости способна молодая европейская женщина перед лицом неминуемой гибели.

«Так или иначе я отсюда выберусь», – сказала себе Виктория.

Вернувшись к столу, она принялась за еду, понимая, что силы ей еще понадобятся. Тюремщик снова принес рис, а также несколько апельсинов и немного мяса в апельсиновом соусе.

Съев все, Виктория выпила воды, а когда ставила кувшин, стол слегка наклонился, и немного воды пролилось на пол, где моментально образовалась лужица. А дальше случилось так, что при виде этой лужицы в изобретательном мозгу мисс Виктории Джонс зародилась новая идея.

Вопрос заключался в том, остался ли ключ в замке с наружной стороны.

Солнце садилось. Скоро стемнеет. Виктория подошла к двери, опустилась на колени и посмотрела в замочную скважину. Света она не увидела. Теперь оставалось только найти что-то – карандаш или ручку, – чтобы вытолкнуть ключ из замка. Жаль, у нее забрали сумочку. Виктория прошлась взглядом по комнате. Из столовых приборов имелась только лежавшая на столе ложка. Сейчас пользы от нее было мало, но позднее она могла пригодиться. Виктория села и задумалась, но тут же вскочила, сбросила с ноги туфлю и, покопавшись, вытащила кожаную стельку и свернула в плотную трубочку. Потом вернулась к двери, опустилась на корточки, вставила трубочку в замочную скважину и толкнула вперед. К счастью, ключ сидел в замке довольно свободно; на третьей или четвертой минуте, уступив настойчивым усилиям узницы, он вывалился из замка и практически бесшумно упал на земляной пол снаружи.

Надо поторопиться, пока совсем не стемнело, подумала Виктория. Она взяла кувшин с водой и вылила немного на землю у самой двери, примерно у того места, где предположительно упал ключ. Потом, вооружившись ложкой, стала выгребать раскисшую глину. Мало-помалу, подливая в ямку воды и выскребая ногтями землю, ей удалось прокопать под дверью неглубокую канавку. Потом она легла на пол и заглянула в образовавшийся желобок, но ничего не увидела. Закатав рукав, девушка просунула под дверь руку и, пошарив пальцами, наткнулась на что-то металлическое. Ключ! Но рука дальше не проходила, и подцепить его не получалось. Виктория сняла булавку, которой была приколота оторвавшаяся бретелька, согнула ее наподобие крючка, воткнула в краюху арабской лепешки и, снова растянувшись на полу, попыталась «выудить» ключ. Поначалу ничего не получалась, и она уже едва не расплакалась от досады, но тут крючок зацепился за ключ, и ей удалось подтянуть его ближе, а потом достать пальцами и протащить по желобку под дверью.

Поднявшись на корточки, Виктория повосхищалась собственной изобретательностью, затем, держа ключ в перепачканных глиной пальцах, поднялась и вставила его в замок. Выждала секунду-другую, а когда неподалеку залаяли бродячие собаки, повернула ключ, легонько толкнула дверь и осторожно выглянула в щель. Рядом с ее комнатой находилась другая, поменьше, с распахнутой дверью в конце, провалившейся в нескольких местах крышей и неровным полом. Виктория подождала еще чуть-чуть и на цыпочках прокралась к дальней двери, выходившей, как оказалось, на лестницу из сложенного кое-как сырцового кирпича. Ступеньки спускались в сад.

Увидев все, что ей требовалось, Виктория тихонько вернулась в свою темницу. Скорее всего, до рассвета к ней уже никто не придет. Нужно подождать, пока окончательно стемнеет и деревня уснет, а тогда уже и выбираться.

И еще одно. В соседней комнате, у дальней двери, на полу лежала какая-то черная тряпка. По всей видимости, кто-то оставил там старую абу, которая пригодится ей, чтобы прикрыть европейскую одежду.

Виктория не знала, сколько времени провела в ожидании. Ей казалось, прошли часы. Наконец всевозможные признаки человеческой активности сошли на нет. Умолк граммофон, изрыгавший до последнего арабские песни, стихли хрипловатые голоса, никто больше не отхаркивался и не сплевывал, уснули плакавшие дети, замер заливистый женский смех.

Ночную тишину нарушал теперь только вой шакалов да редкий, прорывающийся то здесь то там собачий лай.

– Что ж, пора! – сказала себе Виктория и поднялась.

После недолгих раздумий она выскользнула из комнаты, заперла дверь снаружи и оставила ключ в замке. Прошла через вторую комнату, прихватила лежавшую на полу черную тряпку и ступила на лестницу. В небе, над горизонтом, висела луна, и ее света вполне хватало, чтобы сориентироваться. Виктория спустилась до середины лестницы и остановилась. Теперь она была на одном уровне с верхом опоясывавшей сад глинобитной стены. Если спуститься ниже, то придется пройти вдоль дома. В одной из нижних комнат кто-то сонно похрапывал. Может, лучше идти дальше по стене, с виду крепкой и довольно широкой?

Второй вариант показался ей более предпочтительным. Быстро и легко, позабыв на время об осторожности, она прошла к тому месту, где стена поворачивала под прямым углом. Дальше начинался пальмовый сад. На некотором удалении от угла стена осы́палась, и Виктория, соскользнув по этой осыпи, спрыгнула на землю и направилась между пальмами к пролому в дальней стене. За ним начиналась улочка, слишком узкая для автомобиля, но достаточно широкая для ишака. Дорога пролегала между глинобитными стенами. Виктория прибавила шагу.

Собаки встретили ее появление неистовым лаем. Две рыжие псины угрожающе оскалились из подворотни. Подобрав горсть мусора, Виктория швырнула его в них. Дворняги с визгом скрылись. Она добежала до угла, повернула и оказалась, по всей видимости, на главной улице. Узкая, в рытвинах, дорога протянулась между глинобитными домишками, залитыми блеклым лунным светом. Из-за стен выглядывали пальмы. Заходились в лае псы. Виктория глубоко вдохнула и побежала. Собачий вой не стихал, но ни один житель так и не вышел посмотреть на возможного ночного вора. Скоро она выбежала на открытое пространство с мутной речушкой и переброшенным через поток дряхлым горбатым мостиком. Начинавшаяся за ним дорога, если это можно было так назвать, уходила в кажущиеся бескрайними просторы. Виктория бежала, пока совсем не выбилась из сил.

Деревня осталась далеко позади. Луна поднялась выше. Справа, слева и впереди лежала голая, каменистая целина без каких-либо признаков присутствия человека. На первый взгляд равнина казалась плоской, но так только казалось. Никаких ориентиров Виктория не увидела и совершенно не представляла даже, в каком направлении идет дорога, а в расположении небесных светил разбиралась слабо. В самой этой бескрайней пустоте было что-то тревожное и пугающее, но и о том, чтобы повернуть назад, не могло быть и речи. Так что ей не оставалось ничего другого, как продолжить путь.

Немного подождав, отдышавшись и убедившись, что ее никто не преследует, а следовательно, побег еще не раскрыт, она зашагала по дороге со скоростью примерно в три с половиной мили в час – навстречу неведомому.

К рассвету Виктория устала, стерла ноги и была на грани истерики. По осветившемуся краю неба она поняла, что все это время шла в общем направлении на юго-запад, но это знание почти ничего не давало, поскольку положение исходного пункта оставалось неизвестным.

Впереди, чуть в стороне от дороги, появился небольшой холмик или, скорее, бугорок. Виктория свернула с дороги, добрела до бугорка и забралась по довольно-таки крутому склону на вершину.

Обозрев открывшуюся взгляду местность, она ощутила прилив безотчетной паники. Везде, куда ни посмотри, одно и то же – ничего… Открывшаяся ей сцена была прекрасна в раннем утреннем свете. Равнина и горизонт нежились в мягких, пастельных тонах – бледно-желтых, кремовых, розовых, – с наложенными на них узорчатыми тенями. Картина чудесная и… пугающая. «Теперь-то я понимаю, что означает выражение «один на всем белом свете», – подумала Виктория.

Кое-где виднелись крошечные островки темной чахлой травы и сухих колючек. Но больше ничего. Никаких следов цивилизации, никаких признаков жизни. Только она, Виктория Джонс, в целом мире.

Деревня, из которой Виктория бежала, осталась далеко за горизонтом. Дорога, по которой она шла, уходила в бесконечную пустоту. Даже не верилось, что ей удалось уйти так далеко. В какой-то момент, поддавшись панике, Виктория едва не повернула назад. К людям…

Но уже в следующую секунду беглянка взяла себя в руки. Она исполнила задуманное, но не спаслась от опасности, всего лишь вырвавшись из лап тюремщиков. Расстояние в несколько миль – ничто для автомобиля, даже самого древнего, разваливающегося на ходу. Как только похитители увидят, что ее нет на месте, кто-нибудь тут же отправится на поиски. А здесь ведь не укрыться и не спрятаться. Просто негде. Вспомнив про потрепанную черную абу, Виктория осторожно завернулась в нее и даже завесила лицо. Зеркала не было, и она совершенно не представляла, как выглядит. Если снять европейскую обувь и чулки и шлепать дальше босиком, то, может быть, ее никто и не опознает. Целомудренно укрывшаяся от посторонних глаз женщина, пусть даже и бедно одетая, пользуется уважением и неприкосновенностью. Обратиться к ней было бы для любого мужчины верхом неприличия. Вот только будет ли такая маскировка достаточной, чтобы обмануть какого-нибудь европейца? Что ж, по крайней мере, это ее единственный шанс.

Сил продолжать путь уже не осталось. Ужасно хотелось пить, но и эта проблема оставалась пока неразрешимой. Лучше всего, решила Виктория, прилечь в тени, под этим вот холмиком. Услышав звук мотора, можно распластаться в неглубокой ложбинке у подножия холма и попытаться определить, кто едет в машине. И в случае необходимости отползти на невидимую с дороги сторону.

С другой стороны, ей жизненно необходимо вернуться в цивилизацию, а сделать это можно только одним способом: остановить автомобиль с европейцами и попросить подвезти.

Надо только выбрать правильных европейцев. А как это сделать? Как узнать, что они – хорошие?

С этой беспокойной мыслью Виктория неожиданно для себя и уснула, сломленная усталостью, тревогой и напряжением.

Когда она проснулась, солнце стояло прямо над нею. Было жарко и душно, кружилась голова, а жажда превратилась в невыносимую муку. Виктория застонала, но не успел стон слететь с сухих, воспаленных губ, как она вдруг замерла и прислушалась. Ухо уловило слабый, но вполне отчетливый звук приближающегося автомобиля. Она осторожно подняла голову. Машина шла не со стороны деревни, а, наоборот, в ее направлении. Значит, в ней не преследователи. Пока что автомобиль оставался черной точкой на дороге. Все еще лежа за холмом, в укрытии, Виктория наблюдала за ним. Как бы сейчас пригодился бинокль!

Машина исчезла на пару минут в ложбине, потом снова появилась на подъеме, уже не очень далеко. За рулем сидел араб, рядом с ним – мужчина в европейской одежде.

Пора решать, подумала Виктория. Ее ли это шанс? Что ей делать? Выбежать на дорогу и поднять руку?

Она уже собиралась встать, как вдруг остановилась, поддавшись накатившей внезапно тревоге. А если там враги?

Откуда ей знать? Дорога пустынная. Эта машина здесь первая. До сих она не видела ни грузовика, ни даже ишака. Может быть, автомобиль направляется в ту самую деревню, из которой она убежала прошлой ночью…

Что же делать? Такое важное решение, и принять его нужно сейчас, сию минуту! Если в машине враг – ей конец. Но если не враг, то, может быть, это ее единственная надежда на спасение. Дальнейших скитаний она не выдержит и, скорее всего, умрет от жажды и зноя.

Что делать?

И пока Виктория медлила, парализованная нерешительностью, автомобиль замедлил ход, повернул, съехал с дороги и покатил к бугорку, за которым пряталась беглянка.

Увидели! Они ищут ее!

Виктория соскользнула в овражек и отползла в сторону, так, чтобы ее не было видно. Она слышала, как машина остановилась, как хлопнула дверца и кто-то вышел. Потом кто-то сказал что-то по-арабски. И больше ничего.

В следующий момент Виктория увидела мужчину. Он обходил холм и приближался к ней. Незнакомец смотрел на землю и время от времени наклонялся и поднимал что-то. Похоже, его интересовали камни, но никак не девушка по имени Виктория Джонс. Более того, он определенно был англичанином.

Облегченно выдохнув, Виктория поднялась и шагнула ему навстречу. Незнакомец вскинул голову и удивленно уставился на нее.

– Как я рада, что вы приехали, – сказала она.

– Что за черт, – изумленно пробормотал он. – Вы – англичанка? Но…

Невольно рассмеявшись, Виктория сбросила абу.

– Конечно, англичанка. Пожалуйста, отвезите меня в Багдад.

– Я не еду в Багдад. Как раз напротив. Но что вы делаете здесь, одна, посреди пустыни?

– Меня похитили, – выдохнула Виктория. – Я пошла помыть волосы шампунем, и меня усыпили хлороформом. Я очнулась в арабском доме, в деревне. Вон там. – Она махнула в сторону горизонта.

– В Мандали?

– Не знаю, как она называется. Я сбежала оттуда прошлой ночью. Шла всю ночь по дороге, а потом спряталась на случай, если вы – враги.

Ее спаситель смотрел на нее как-то странно. На вид лет тридцати пяти, светловолосый, выражение лица несколько высокомерное. Речь правильная, четкая. Теперь, нацепив на нос пенсне, он разглядывал ее с явным неодобрением. И Виктория поняла – незнакомец не верит ни одному ее слову.

– Я говорю правду, – упрямо заявила она, движимая праведным негодованием. – Все так и есть.

Ее страстный порыв, похоже, только укрепил его недоверие.

– Замечательно, – холодно произнес он.

Ее захлестнуло отчаяние. Какая несправедливость! Ей всегда удавалось сочинить вполне сносную ложь, но, как только дело касалось правды, вдохновение испарялось. Голые факты звучали в ее изложении сухо и неубедительно.

– А еще я умру от жажды, если только у вас нет с собой чего-нибудь попить, – добавила Виктория. – И если вы оставите меня здесь и уедете одни, я все равно умру от жажды.

– Ничего такого у меня, разумеется, и в мыслях нет, – сдержанно сказал незнакомец. – Вообще-то, англичанке не пристало разгуливать одной по пустыне. Господи, да у вас губы потрескались… Абдул!

– Сахиб?

С другой стороны холма появился водитель.

Получив на арабском инструкции, он побежал к машине и тотчас вернулся с термосом и бакелитовой кружкой. Виктория жадно ее осушила.

– Уф! Так-то лучше.

– Меня зовут Ричард Бейкер, – представился англичанин.

– А меня – Виктория Джонс, – ответила она и, стремясь вернуть утраченные позиции и заставить своего спасителя сменить все еще сохраняющееся недоверие на подобающее уважение, добавила: – Понсфут Джонс. И я собираюсь к своему дяде, доктору Понсфуту Джонсу, на раскопки.

– Какое невероятное совпадение! – удивился Бейкер. – Я и сам еду на раскопки. До них отсюда всего пятнадцать миль. Как удачно, что именно я вас спас!

Новость застигла Викторию врасплох. Ошеломленная, девушка потеряла дар речи и буквально онемела. Безмолвно и смиренно, как покорная овечка, она проследовала за Ричардом к машине.

– Вы, наверное, антрополог, – сказал он, сдвигая какое-то снаряжение и освобождая для нее место на заднем сиденье. – Слышал, что вы приезжаете, но не ждал так рано. Сезон только начинается.

Ричард остановился на секунду, перебирая извлеченные из кармана черепки, и Виктория поняла, что именно их он подобрал у холма.

– Симпатичный тель[17]. – Он кивнул в сторону бугорка. – Но, насколько я могу судить, ничего необычного. В основном позднеассирийская керамика, немного парфянской, есть неплохие донышки касситского периода. – Он улыбнулся. – Приятно видеть, что при всех проблемах археологический инстинкт подтолкнул вас обследовать этот тель.

Виктория открыла и закрыла рот. Шофер прижал педаль сцепления, и автомобиль тронулся с места.

А что, в конце концов, она могла сказать? Да, в лагере экспедиции ее ждет неминуемое разоблачение, но уж лучше признаться и покаяться там, чем здесь, посреди безлюдной пустыни, перед мистером Ричардом Бейкером. Худшее, что с ней могут сделать, это отправить в Багдад. «К тому же, – утешила себя неисправимая Виктория Джонс, – может быть, по пути туда я еще сумею что-нибудь придумать». Воображение уже включилось и подыскивало выход. Провал памяти? Например, она ехала с девушкой, которая попросила ее… Нет, пожалуй, на этот раз ей и впрямь придется выложить все начистоту. И уж если выкладывать, то предпочтительнее сделать это перед доктором Понсфутом Джонсом – каким бы он там ни оказался, – чем перед мистером Ричардом Бейкером с его скептически поднятой бровью и откровенным недоверием в глазах.

– Через Мандали мы не поедем. – Бейкер повернулся к ней с переднего сиденья. – Примерно через милю свернем с дороги в пустыню. Когда нет никаких ориентиров, определить нужное место бывает непросто.

Немного погодя он сказал что-то Абдулу, и машина, резко уйдя в сторону, устремилась в пустыню. Несмотря на отсутствие сколь-либо заметных указательных знаков, Бейкер то и дело направлял шофера жестами – вправо… теперь влево… – и наконец удовлетворенно воскликнул:

– Вот и дорога!

Никакой дороги Виктория так и не увидела, но потом стала замечать на песке оставленные шинами следы. Через некоторое время они пересекли более заметную колею, и Ричард, издав восклицание, попросил Абдула остановиться.

– Специально для вас, слава Аллаху, интересное зрелище, – сказал он Виктории. – Вы в этой стране впервые и раньше ничего такого, наверное, не видели.

К машине шли двое мужчин. Один нес на спине короткую деревянную скамейку, другой – большой деревянный предмет размером с пианино.

Ричард окликнул их, и они поздоровались с ним с видимым удовольствием. Он достал сигареты, и между мужчинами завязалась дружеская беседа.

Через минуту Ричард повернулся к ней:

– Любите кино? Тогда смотрите представление.

Он сказал что-то двум незнакомцам, и те заулыбались. Виктории и Ричарду предложили сесть на скамейку. На подставку водрузили некое круглое устройство с двумя отверстиями.

– Так это же как те штуки, которые можно увидеть на пляже! – воскликнула Виктория. – Что увидел дворецкий[18].

– Оно самое, – подтвердил Ричард. – Точнее, его примитивная форма.

Виктория приникла к застекленному «глазку», и один из мужчин начал медленно поворачивать ручку, а второй – распевно что-то декламировать.

– Что он говорит? – спросила Виктория.

– Садитесь поближе и будьте готовы узреть восхитительные чудеса. Вам будут явлены диковины древности, – начал переводить Ричард.

Первая, грубовато раскрашенная картинка изображала жнущих пшеницу негров.

– Феллахи в Америке, – провозгласил Ричард.

Следующая картинка сопровождалась таким комментарием:

– Супруга великого шаха Западного мира. – Императрица Евгения с жеманной улыбкой теребила длинный завиток волос.

Далее были представлены Королевский дворец в Черногории и Великая выставка.

Картинки сменяли одна другую в совершенно нелогичной последовательности и порой сопровождались нелепейшими описаниями.

Принц-консорт, Дизраэли, норвежские фиорды, фигуристы в Швейцарии – все они прошли в этом затейливом представлении «диковин древности».

В завершение показа шоумен произнес такую речь:

– Доносим мы до вас диковины и чудеса иных земель и дальних мест. Так пусть же щедрость ваша увиденного будет достойна, ибо все здесь – истинная правда.

Шоу закончилось. Виктория была в восторге.

– Как замечательно! – воскликнула она. – Просто невероятно.

Странствующие антрепренеры горделиво улыбались. Виктория поднялась, скамейка качнулась, и Ричард, сидевший на другом краю, оказался на земле в довольно нелепой позе. Виктория поспешила с извинениями, не вполне, впрочем, искренними. Ричард заплатил «киношникам», и наконец обе стороны после цветистых пожеланий доброго пути, здоровья и богатства и призваний божьего благословения друг на друга двинулись каждая в свою сторону. Ричард и Виктория сели в машину, а подвижники искусства побрели через пустыню.

– Куда они идут? – спросила Виктория.

– Путешествуют по всему Востоку. Впервые я встретил их в Трансиордании, на дороге от Мертвого моря к Амману. Сейчас их путь лежит в Кербелу, и они стараются выбирать самые необычные маршруты, чтобы устроить представление в глухих деревнях.

– Может, их кто-нибудь подвезет?

Ричард рассмеялся.

– Скорее всего, они откажутся. Я однажды сделал такое предложение старику, шедшему из Басры в Багдад. Спросил, сколько времени займет у него дорога. Он ответил, что рассчитывает дойти за пару месяцев. Я сказал, что довезу его к вечеру, но старик отказался. Двухмесячное путешествие вполне его устраивало. Время на Востоке ничего не значит. Проникшийся этой мыслью находит в ней определенное успокоение.

– Да. Мне это понятно.

– Арабам трудно понять наше нетерпение, желание сделать все побыстрее и нашу привычку, едва начав разговор, сразу переходить к делу. Они воспринимают это как неучтивость. По их понятиям, нужно сначала посидеть с часок, потолковать на общие темы или же, если вам хочется, вообще ничего не говорить.

– В какой-нибудь лондонской конторе это выглядело бы довольно странно. Такая уйма впустую потраченного времени…

– Верно, но здесь мы снова возвращаемся к главному вопросу: что такое время? И что значит «тратить его впустую»?

Виктория задумалась. Между тем автомобиль уверенно катил в кажущееся никуда.

– Где это место? – спросила она после долгого молчания.

– Тель-Асвад? Посреди пустыни. Еще немного, и вы увидите зиккурат. А пока взгляните-ка влево. Вон там… куда я показываю.

– Это ведь облака, да? Не горы же.

– Они самые, горы. Заснеженные горы Курдистана. Увидеть их можно только в самые ясные дни.

Словно убаюканный ребенок, Виктория погрузилась в состояние покоя и довольства. Если бы только можно было ехать вот так ехать и ехать… Если бы только она не была такой отъявленной лгуньей… Мысль о предстоящем изобличении пугала ее. Хотелось съежиться, закрыть глаза и ничего не видеть. Какой он из себя, доктор Понсфут Джонс? Высокий, с длинной седой бородой и суровым взглядом из-под насупленных бровей?.. Ну да ладно. Как бы ни досадовал, как бы ни сердился доктор Понсфут Джонс, важно то, что она перехитрила и Катерину, и «Оливковую ветвь», и доктора Рэтбоуна.

– Вот и приехали, – сказал Ричард и указал вперед.

Присмотревшись, Виктория обнаружила что-то вроде прыщика на далеком горизонте.

– Похоже, еще далеко.

– Нет, всего лишь несколько миль. Сами увидите.

И действительно, буквально у нее на глазах прыщик превратился сначала в кляксу, потом – в бугорок и, наконец, в солидный, впечатляющих размеров тель. Сбоку к нему примыкало растянувшееся в длину глинобитное здание.

– Дом экспедиции, – объяснил Ричард.

Автомобиль остановился у здания, приветствуемый громким собачьим лаем. Навстречу прибывшим устремились улыбающиеся слуги в белых одеждах.

Коротко переговорив с ними, Ричард повернулся к Виктории:

– Похоже, вас так рано не ждали. Но постель приготовят. И горячей воды сейчас предложат. Вам, наверное, хочется умыться и отдохнуть? Доктор Понсфут Джонс сейчас на теле. Я поднимусь к нему, а о вас позаботится Ибрахим.

Ричард ушел, и Виктория проследовала в дом за улыбающимся Ибрахимом. Внутри царил полумрак, и после солнца она как будто шагнула в темноту. Они миновали гостиную с большими столами и несколькими видавшими виды креслами, пересекли дворик и вошли в комнатушку с одним-единственным оконцем. Обстановка включала в себя кровать, грубоватой работы комод, стол с кувшином и тазиком и стул. Ибрахим, сопровождавший все свои действия улыбками и кивками, принес большой горшок с горячей и довольно-таки мутной водой и суровое полотенце. Потом снова удалился и по возвращении, осторожно и с извиняющейся гримасой, повесил на гвоздь маленькое зеркало.

Виктория от души поблагодарила слугу. Лишь теперь она в полной мере ощутила, как устала и вымоталась и какой коркой грязи покрылась за время своего невольного путешествия.

– Выгляжу, должно быть, ужасно, – пробормотала она, подходя к зеркалу. – Самой бы не испугаться…

Несколько секунд девушка просто смотрела на отражение, ничего не понимая.

Там, в зеркале, была не она. Не Виктория Джонс.

А потом до нее дошло. Лицо с аккуратными мелкими чертами было знакомо и принадлежало ей, но волосы…

Она сделалась платиновой блондинкой!

Глава 19

I

Доктора Понсфута Джонса Ричард отыскал на раскопе – археолог сидел на корточках рядом с бригадиром и осторожно простукивал лопаткой участок стены.

Коллегу он приветствовал сухо и деловито:

– Здравствуйте, Ричард. Так вы, значит, прибыли… Мне почему-то казалось, что вас стоит ждать во вторник. Сам не знаю, с чего бы это.

– Сегодня и есть вторник, – сообщил Ричард.

– В самом деле? – Факт этот не вызвал у доктора Понсфута Джонса ни малейшего интереса. – Спускайтесь сюда и скажите мне, что вы об этом думаете. Стены уже откопали, и они в прекрасном состоянии. Мы углубились на три фута. И, по-моему, здесь присутствуют следы краски… Ну же, взгляните и поделитесь со мной своим мнением. На мой взгляд, это весьма многообещающе.

Ричард спрыгнул в траншею, и два ученых мужа еще добрых четверть часа увлеченно обсуждали различные технические детали.

– Кстати, – вспомнил Ричард, – я привез девушку.

– О, вот как? И что за девушка?

– Называет себя вашей племянницей.

– Моей племянницей… – Доктор Понсфут Джонс не без труда заставил себя отвлечься от созерцания глинобитных стен. – Не думаю, что у меня есть племянница, – неуверенно, словно факт наличия племянницы мог неким образом выпасть из его памяти, пробормотал он.

– Я так понял, что она намерена работать с вами здесь, – сказал Ричард.

– А… – Лицо доктора Понсфута Джонса прояснилось. – Ну конечно. Это, должно быть, Вероника.

– Она вроде бы назвалась Викторией.

– Да-да, Виктория. Мне о ней писал Эмерсон из Кембриджа. Насколько я понял, очень способная девушка. Антрополог. Представить не могу, почему люди стремятся в антропологи, а вы?

– Вы сами упоминали как-то, что сюда приезжает девушка-антрополог.

– По ее части здесь пока ничего нет. Конечно, мы ведь только начинаем. Вообще-то, я полагал, что она появится не раньше, чем недели через две, но, может, не так что-то понял… Письмо я, признаться, прочел невнимательно, а потом положил куда-то и теперь уже не помню толком, что там говорилось. На следующей неделе – или через неделю?.. куда же я его сунул? – приезжает моя супруга, и у меня создалось впечатление, что Венеция приедет с ней, но, возможно, я все перепутал. Что ж, в любом случае работа для нее найдется. Керамики здесь полным-полно.

– Она ведь не со странностями?

– Со странностями? – Доктор Понсфут Джонс недоуменно воззрился на младшего коллегу. – В каком смысле?

– Ну, у нее не было какого-нибудь нервного срыва или чего-то еще в этом роде?

– Эмерсон, помнится, действительно упоминал, что она много работала. Дипломная работа, или диссертация, или что-то еще, но про нервный срыв речи, по-моему, не было. А что такое?

– Видите ли, я подобрал ее по дороге. Бродила совершенно одна, сама по себе. Между прочим, это было возле того маленького теля, на который вы в свое время наткнулись, примерно в миле от поворота с дороги…

– Помню, помню. Знаете, я как-то нашел там осколок нузийской керамики. Так далеко на юге, подумать только! Весьма, весьма необычно.

Ричард, однако, не позволил себе отвлечься на археологические темы и решительно вернул разговор к интересовавшему его предмету:

– Она поведала мне в высшей степени странную историю. Пошла мыть волосы шампунем, ее усыпили хлороформом, похитили, увезли в Мандали и держали взаперти в каком-то доме, откуда она сбежала посреди ночи. Такой вздор мне до сих пор слышать не приходилось.

Доктор Понсфут Джонс покачал головой:

– Совершенная нелепица. Страна абсолютно спокойная и тихая, порядок поддерживается… Полная безопасность.

– Вот именно. Эту историю она определенно сочинила. Поэтому я и спрашиваю, все ли с нею в порядке. Должно быть, из тех истеричных девиц, которым все мнится: то на них викарии заглядываются, то врачи нападают… Как бы не задала она нам здесь неприятностей.

– Ничего, успокоится, – с оптимизмом изрек доктор Понсфут Джонс. – Где она сейчас?

– Я оставил ее в доме – умыться и привести себя в порядок, – сказал Ричард и, немного помявшись, добавил: – У нее, кстати, не было с собою никакого багажа.

– Неужели? Да, ситуация неловкая… Как думаете, она же не ждет, что я одолжу ей свою пижаму? У меня их всего две пары, и одна изрядно потрепалась.

– Как-нибудь обойдется до следующей недели, пока не придет грузовик. У меня, признаться, из головы не выходит, что она делала там совсем одна, посреди пустыни…

– Девушки в наше время такое вытворяют… – туманно заметил доктор Понсфут Джонс. – Возникают везде, где не надо. Такое неудобство, когда хочешь заняться делами… Казалось бы, тихое, уединенное место, никаких гостей и быть не должно, однако ж появляются, да еще тогда именно, когда ты и без них прекрасно обходишься… Посмотрите-ка, никто уже не работает. Должно быть, на ланч пора. Пойдемте в дом.

II

С трепетом ожидавшая встречи с доктором Понсфутом Джонсом Виктория обнаружила, что ее ожидания совершенно разошлись с действительностью. Маленький, кругленький, наполовину облысевший, с задорным огоньком в глазах, он шагнул ей навстречу с распростертыми объятиями, чем окончательно поставил в тупик.

– Ну и ну, Венеция… то есть Виктория. Вот так сюрприз. Представь, вбил себе в голову, что ты приедешь только в следующем месяце. Но я все равно рад тебя видеть. Просто счастлив. Как Эмерсон? Надеюсь, астма его не слишком беспокоит?

Не зная, что и думать, Виктория собралась с духом и осторожно заметила, что с астмой все не так уж плохо.

– Не следует так кутать горло, – заметил доктор Понсфут Джонс. – Большая ошибка. Я так ему и сказал. Все эти профессора и академики, которые ни на шаг не отходят от университетов, слишком озабочены своим здоровьем. Не думай о нем – и останешься здоров… Надеюсь, ты здесь хорошо устроишься. Моя супруга прибудет на следующей неделе… или через неделю… ей немного недужится. Да, надо обязательно найти ее письмо. Ричард говорит, твой багаж затерялся. Справишься без него? Послать грузовик до следующей недели я не смогу.

– Ничего, обойдусь. Ничего другого и не остается.

Доктор Понсфут Джонс усмехнулся:

– Мы с Ричардом помочь тебе можем немногим. Зубную щетку найдем, их у нас в запасе добрая дюжина. И вата есть, если понадобится. Так, дай-ка подумать… тальк… носки… носовые платки. Боюсь, это всё.

– Обо мне не беспокойтесь, – сказала Виктория и счастливо улыбнулась.

– А вот кладбища для тебя пока не нашли, – предупредил археолог. – Некоторые стены уже откопали… есть много черепков из дальних траншей. Может, получится что-то собрать… В общем, занятие тебе найдется – скучать не будешь. Забыл, ты с фотографией знакома?

– Кое-что знаю, – осторожно сказала Виктория, радуясь про себя, что речь зашла о предмете, хорошо ей знакомом.

– Хорошо, хорошо. Можешь проявлять негативы? Я – человек старомодный, до сих пор пользуюсь пластинами… Темная комната у нас довольно примитивная. Вам, молодым, привыкшим работать со всеми этими современными штучками, такие условия могут и не понравиться.

– Ничего против не имею, – сказала Виктория.

На складе экспедиции нашлись зубная щетка, зубная паста, губка и тальк.

От всех разом свалившихся перемен шла кругом голова. Ясно было одно: ее приняли за некую Венецию, девушку, которая собиралась присоединиться к экспедиции, по специальности антрополога. Кто такие антропологи, Виктория не знала. Надо бы посмотреть в словаре, если таковой найдется. Девушка эта, Венеция, приедет не раньше чем через неделю. Что ж, раз так, то ближайшую неделю – если только не удастся уехать в Багдад на какой-нибудь попутке – Виктории предстоит играть роль Венеции Как-там-ее. Доктор Понсфут Джонс, счастливо живший в собственном мире и не вполне ясно представлявший мир действительный, опасений не вызывал, а вот Ричард Бейкер серьезно ее беспокоил. Ей не нравилось, как он смотрит на нее, задумчиво и недоверчиво, и она чувствовала, что, если только не будет предельно осторожной, он раскусит ее очень скоро. К счастью, в свое время девушка некоторое время – правда, недолго – служила секретарем-машинисткой в Археологическом институте в Лондоне и нахваталась словечек и фраз, которые могли оказаться теперь как нельзя кстати. Но, опять же, нужно быть настороже и не допустить серьезного ляпа. Впрочем, мужчины настолько уверены в своем превосходстве, что любой ее ляп будет рассматриваться не столько как подозрительное обстоятельство, сколько как очередное доказательство непобедимой женской пустоголовости.

Итак, она получала недельную передышку, паузу, в которой отчаянно нуждалась. Для «Оливковой ветви» ее исчезновение наверняка стало источником серьезного беспокойства. Они знают, что Виктория сбежала из тюрьмы, но не представляют, что случилось с ней потом. Машина Ричарда Бейкера не прошла через Мандали, и в деревне о том, что она в Тель-Асваде, никто и не догадывается. Для них пленница все равно что растворилась в воздухе. Весьма вероятно, они придут к выводу, что ее уже нет в живых. Что она потерялась в пустыне и умерла от истощения.

Вот и пусть так думают. Жаль только, что так же будет думать и Эдвард… Ладно, переживет. В любом случае страдать ему недолго. Пусть пока терзается, корит себя за то, что сам подтолкнул сблизиться с Катериной, а там она и явит себя во всей красе, восставшая из мертвых, да еще и блондинкой вместо брюнетки…

Ход мыслей снова вернул ее к загадке: зачем им (кто бы они ни были) понадобилось перекрашивать ей волосы? Какая-то причина определенно была, но какая? Как ни ломала Виктория голову, ответа не находилось. А ведь волосы скоро начнут отрастать, и все увидят темные корни… Ну и вид у нее будет – фальшивая блондинка без пудры и помады! Да что же за несчастье такое… «Ладно, – успокоила себя Виктория, – я жива, а это самое главное. А раз так, то почему бы и не провести это время – пусть даже всего лишь неделю – с удовольствием? Это же так интересно – оказаться в археологической экспедиции, узнать, что оно и как… Только бы доиграть роль до конца и ничем себя не выдать».

А роль досталась совсем не простая. Ссылки на людей, публикации, архитектурные стили и категории керамики – все требовало осторожности. Но, как говорится, умеющий слушать награды достоин. Внимая беседам двух ученых мужей, она понемногу осваивалась, подбирала и умело использовала нужные словечки.

Оставаясь в доме одна, Виктория украдкой читала имевшиеся в библиотеке экспедиции публикации на археологические темы. Схватывала она быстро и в какой-то момент поймала себя на том, что такая жизнь ей по вкусу. Утром ей подавали чай, после чего она шла на раскоп. Помогала Ричарду с фотографированием. Складывала и склеивала черепки. Наблюдала, как работают другие, восторгалась сноровкой и расчетливостью простых землекопов, радовалась, слыша песни и смех мальчишек, относивших к отвалу корзины с землей. Она уже разбиралась в периодах, понимала, на каких слоях идет работа, знакомилась с результатами предыдущего сезона. Только бы не наткнуться на захоронения – это было единственное, чего она страшилась. Чтение не помогало – Виктория по-прежнему не представляла, что должен делать настоящий антрополог. Если только доберемся до костей или могилы, говорила она себе, придется сильно-сильно простудиться – нет, лучше заполучить острый приступ печеночной колики – и слечь в постель.

Но могилы никак не появлялись, а вот стены дворца вырисовывались все яснее. Завораживающая картина, при этом не требующая от нее никакой демонстрации особых, профессиональных навыков.

Ричард Бейкер все еще поглядывал на гостью с некоторым недоумением, и она ощущала его невысказанные сомнения, но он был неизменно любезен и дружелюбен, а ее неподдельный энтузиазм явно его забавлял.

– Для вас, приезжающих из Англии, здесь все в новинку, – сказал он однажды. – Помню, как я сам был потрясен увиденным в свой первый сезон.

– И давно это было?

Он улыбнулся:

– Довольно давно. Пятнадцать… нет, шестнадцать лет назад.

– Должно быть, хорошо знаете страну.

– Я бывал не только здесь, но также в Сирии и Персии.

– Вы очень хорошо говорите на арабском. Если вас переодеть, смогли бы сойти за араба?

Он покачал головой:

– Нет. Для этого надо кое-что еще. Я вообще сомневаюсь, что англичанину когда-либо удавалось выдавать себя за араба на протяжении некоторого времени.

– А как же Лоуренс?[19]

– По-моему, Лоуренс и не пытался это сделать… Нет, единственный известный мне человек, который практически не отличим от местного, – это парень, родившийся в здешних краях. Его отец был консулом в Кашгаре и других диких местах. Он еще ребенком разговаривал на разных тамошних диалектах, а потом, насколько я могу судить, развил свои способности.

– И что с ним случилось?

– Мы вместе учились, но после школы я потерял его из виду. Факир, так его все называли, потому что он мог часами сидеть абсолютно неподвижно, как будто впадал в транс. Чем он сейчас занимается, я не знаю, хотя и могу предположить.

– Так вы не виделись после школы?

– Странное дело. Буквально на днях я столкнулся с ним в Басре. Так чуднÓ все получилось…

– Чудно?

– Да. Я не узнал его. Вылитый араб – куфия, полосатый халат, старый армейский китель… А еще у него были янтарные четки – они носят такие иногда, – и он перебирал их, пощелкивая, как настоящий правоверный мусульманин, только на самом деле это был армейский код. Морзе. И он передавал сообщение – мне!

– И что за сообщение?

– Мое имя – точнее, прозвище, – а потом сигнал готовности к опасности.

– А опасность действительно была?

– Да. Когда он поднялся и направился к двери, один торговец, тихий, неприметный малый, вдруг выхватил револьвер. Я успел ударить его по руке, и Кармайкл ушел.

– Кармайкл?

Уловив что-то в ее тоне, Ричард быстро повернулся:

– Это его настоящее имя. А что? Вы его знаете?

«Сказать, что он умер в моей постели? – подумала Виктория. – Не слишком ли странно это прозвучит?»

– Да. Я знала его.

– Знали? Откуда? Так он…

Виктория кивнула:

– Да. Он мертв.

– Когда он умер?

– В Багдаде. В отеле «Тио», – сказала Виктория и тут же поспешно добавила: – Дело замяли. Никто не знает.

Ричард задумчиво кивнул:

– Понятно. Так вот оно что… Но вы… – Он посмотрел на нее. – Вы как узнали?

– Я оказалась замешана… случайно.

Ричард внимательно посмотрел на нее.

– Вас в школе не Люцифером прозвали? – внезапно спросила Виктория.

– Люцифером? – удивился он. – Нет. Меня называли Совой – из-за того, что я всегда носил очки.

– А вы знаете кого-нибудь в Басре, кого называли бы Люцифером?

Ричард покачал головой.

– Люцифер – сын зари. Падший ангел. – Он помолчал, потом добавил: – Когда-то так называли парафиновые спички. Если не ошибаюсь, отличались они тем, что не гасли на ветру.

Говоря это, археолог не сводил с Виктории глаз. Но она только нахмурилась.

– Расскажите, что именно случилось в Басре.

– Я уже рассказал.

– Нет. Мне нужно знать, где вы были, когда все это произошло.

– А, понятно… Вообще-то произошло это в комнате ожидания консульства. Я ждал своей очереди, чтобы поговорить с консулом Клейтоном.

– Кто еще там был? Вы упомянули торговца и Кармайкла. Кто еще?

– Было еще двое. Худощавый смуглый француз… или, может, сириец… И старик – похоже, перс.

– Торговец выхватил пистолет, вы ему помешали, и Кармайкл ушел… Как?

– Сначала повернул к кабинету консула. Это в другом конце коридора, где выход в сад…

– Знаю, – перебила его Виктория. – Я останавливалась там на пару дней. Наверное, сразу после вас.

– Вот как? – Ричард пристально посмотрел на нее, но девушка не заметила этого. Она видела перед собой длинный коридор консульства, но только дверь была открыта в другом конце, и за ней – зеленеющие деревья и много солнца.

– Ну так вот, как я сказал, Кармайкл сначала метнулся туда, но потом развернулся и бросился к выходу на улицу. Больше я его не видел.

– А тот торговец?

Ричард пожал плечами:

– Насколько я понял, он выдал какую-то уж совершенно высосанную из пальца историю про то, как накануне вечером на него напали, как его избили и ограбили и как, уже в консульстве, он вроде бы узнал грабителя в сидевшем там арабе. Больше я ничего не слышал, потому что улетел в Кувейт.

– Кто еще жил тогда в консульстве? – спросила Виктория.

– Некто Кросби, он служит в нефтяной компании. И больше никто… Ах да, был еще кто-то из Багдада, но с ним я не встречался. И фамилию не помню.

– Кросби, – задумчиво повторила Виктория.

Она помнила капитана Кросби. Невысокий, коренастый, любитель поговорить. Самый заурядный. Приличный, без особых претензий. И Кросби был в Багдаде в ту ночь, когда Кармайкл пришел в отель «Тио». Не потому ли Кармайкл, вместо того чтобы укрыться в кабинете генерального консула, так резко повернулся и бросился на улицу, что в конце коридора увидел знакомый силуэт Кросби?

Поглощенная этой мыслью, Виктория даже смутилась, когда, подняв голову, наткнулась на пристальный и внимательный взгляд Ричарда Бейкера.

– Зачем вам нужно все это знать? – спросил он.

– Просто интересно.

– Есть еще вопросы?

– Знаете кого-нибудь по фамилии Лефарж?

– Нет… вроде бы нет. Мужчина или женщина?

– Не знаю.

Виктория снова подумала о Кросби. Кросби? Люцифер?

Можно ли поставить между ними знак равенства?

III

Вечером, когда Виктория, пожелав мужчинам спокойной ночи, отправилась к себе, Ричард обратился к доктору Понсфуту Джонсу:

– Я бы хотел, с вашего позволения, взглянуть на то письмо от Эмерсона. Интересно, что именно он написал об этой девушке.

– Конечно, коллега, конечно. Оно где-то здесь… Помню, я еще делал какие-то заметки на обратной стороне. Если не ошибаюсь, он отзывался о Веронике в высшей степени положительно, говорил, что она очень умна. На мой взгляд, очаровательная девушка. И держится с достоинством – не стала поднимать шум из-за утерянного багажа. Другая на ее месте уже на следующий день потребовала бы отвезти ее в Багдад за новым нарядом… Достойная девушка. Кстати, как случилось, что она потеряла багаж?

– Ее усыпили хлороформом, похитили и держали под замком в деревенском доме, – бесстрастно ответил Ричард.

– Да-да, вы так мне и говорили… Теперь вспомнил. Невероятно. Напоминает случай… Так, а какой случай? Ах да! Конечно. Элизабет Каннинг. Помните, ее не было две недели, а потом она появляется с абсолютно невероятной историей о каких-то, если я правильно помню, цыганах… Интересный, по-своему, пример противоречия в свидетельских показаниях. И ведь такая простушка, что участие в деле мужчины представлялось весьма маловероятным. Малышка Виктория… Вероника… никак не запомню правильно… премилое создание. Так что, скорее всего, без мужчины тут не обошлось.

– Она была бы еще привлекательнее, если б не красила волосы, – сухо заметил Ричард.

– А она их красит? Надо же… А вы, оказывается, хорошо разбираетесь в такого рода вещах.

– Я спрашивал о письме Эмерсона, сэр…

– Конечно, конечно… Только вот куда я его сунул? Будьте добры, поищите сами. В любом случае оно мне и самому нужно из-за тех пометок на обратной стороне… наброска крученых проволочных бус…

Глава 20

Это случилось на следующий день, после ланча. Уловив едва слышный звук автомобиля, доктор Понсфут Джонс досадливо фыркнул и, выпрямившись, обозрел пустыню. Опасения подтвердились – машина катила прямиком к лагерю.

– Визитеры, – злобно бросил он. – И надо же, в самый неподходящий момент. Только-только собрался прикрыть ту раскрашенную розетку на северо-восточной стене… Наверняка какие-нибудь идиоты из Багдада. Развлекай их теперь светской болтовней да еще води по всему раскопу!..

– А вот тут-то Виктория нам и пригодится, – сказал Ричард. – Слышите, Виктория? Вам поручается провести экскурсию.

– Боюсь, наговорю глупостей, – отозвалась девушка. – Вы же знаете, опыта у меня никакого.

– А по-моему, вы прекрасно справитесь, – любезно возразил Ричард. – Ваши утренние комментарии по поводу выпуклых кирпичей вполне достойны места в каком-нибудь справочнике.

Едва заметно покраснев, Виктория приняла укол к сведению – демонстрировать эрудицию следует более осторожно. Порой, ловя внимательно-насмешливый взгляд из-за стекол очков, ей становилось не по себе.

– Хорошо, я постараюсь, – смиренно сказала она.

– Мы сваливаем на вас всю черновую работу, – сочувственно добавил Ричард.

Виктория улыбнулась.

Она и сама немало удивлялась тому, как много успела сделать за прошедшие пять дней. Проявляла фотографические пластины, фильтруя воду через вату и при свете допотопного фонаря со свечкой, имевшей обыкновение гаснуть в самый ответственный момент. Столом служил упаковочный ящик, и, чтобы работать на нем, приходилось становиться на колени или сгибаться в три погибели, а сама темная комната, по меткому замечанию Ричарда, напоминала современную модель средневековой темницы. В следующем сезоне удобств будет больше, заверил ее доктор Понсфут Джонс, но в данный момент каждый пенни был на счету, и все деньги уходили на оплату труда землекопов и достижение результатов.

Наполненные глиняными черепками корзины поначалу не вызывали у нее ничего, кроме насмешливого удивления (хотя она и старалась его не выказывать), – ну какой может быть толк от этого мусора?

Интерес появился потом, когда Виктория стала отыскивать подходящие фрагменты, склеивать их и укладывать в ящики с песком. Когда научилась распознавать формы и типы. Когда наконец дошла до того, что стала мысленно реконструировать древние сосуды и пытаться представить, для чего они использовались три с лишним тысячи лет назад. Глядя на примитивные строения, раскопанные на небольшой площади, она воссоздавала в своем воображении первоначальный вид этих жилищ и людей с их нуждами и потребностями, надеждами и страхами. Поскольку фантазии ей было не занимать, картины выстраивались легко и быстро. День, когда в стене дома нашли замурованный горшочек с полудюжиной золотых серег, стал для нее едва ли не праздником. Должно быть, приданое дочери хозяина, с улыбкой заметил Ричард.

Миски с зерном, золотые серьги, отложенные как приданое, костяные иглы, ступки, фигурки и амулеты. Вся повседневная жизнь небольшого селения и его безымянных обитателей, людей простых и самых обыкновенных, открывалась перед ней.

– Вот что мне интересно прежде всего, – призналась она Ричарду. – Знаете, раньше я всегда думала, что археология – это только царские могилы и дворцы.

Виктория помолчала, потом со странной улыбкой добавила:

– Цари Вавилона… Но мне во всем этом куда интереснее простые люди, такие, как я сама. У меня есть святой Антоний, помогающий найти потерянные вещи, и фарфоровая свинка – на удачу, а еще была ужасно симпатичная миска, голубая изнутри и белая снаружи, – я любила готовить в ней тесто для кексов. Она разбилась, а купленная новая оказалась совсем другой. Я понимаю людей, которые так тщательно склеивали битумом свои любимые чашки и горшки. Жизнь, в общем-то, все та же, ведь правда? Как тогда, так и теперь.

Размышляя об этом, Виктория наблюдала за приезжими, поднимавшимися по склону холма. Ричард двинулся им навстречу, и она потянулась следом.

Оказалось, что к ним пожаловали два француза, оба любители археологии, путешествующие по Сирии и Ираку. После вступительных любезностей Виктория провела гостей по раскопу, сопровождая показ изложением заученных фактов с добавлениями от себя – удержаться от собственных комментариев было выше ее сил, тем более что они раскрашивали сухое повествование волнительными деталями.

Потом она заметила, что второй француз тащится за ней, едва волоча ноги, и цвет лица у него совсем больной. Вскоре, попросив мадемуазель извинить его, он сказал, что вынужден вернуться в дом, что нездоровится ему с самого утра, а теперь на солнце стало еще хуже.

Бедняга направился к дому, а его товарищ, понизив доверительно голос, сообщил, что все дело, к несчастью, в желудке. «Багдадский живот», они ведь так это называют? Вообще-то, ему не следовало никуда сегодня ехать.

Экскурсия закончилась, но француз задержался, разговорившись с Викторией. Наконец объявили перерыв, и доктор Понсфут Джонс с решительным видом радушного хозяина предложил гостям выпить чаю перед отъездом.

Француз, однако, повел себя неуверенно, объяснив, что им не хотелось бы задерживаться до темноты, потому что потом найти дорогу домой будет не так-то просто. Ричард Бейкер поспешил выразить свое полное согласие. Прихворнувшему другу помогли покинуть дом, и автомобиль умчался в клубах поднятой пыли.

– Началось, – проворчал доктор Понсфут Джонс. – Теперь каждый день будут являться.

Он отломил краюху лепешки и густо намазал ее абрикосовым джемом.

После чая Ричард отправился к себе. Он собирался заняться почтой – ответить на одни письма, написать другие, – чтобы отправить ее на следующий день в Багдад.

Войдя в комнату, Ричард вдруг нахмурился. Не отличаясь особенной аккуратностью и не придавая большого значения собственному внешнему виду, он всегда придерживался определенного порядка в отношении одежды и бумаг. Теперь он с первого взгляда понял, что в ящиках кто-то рылся. Не слуги – в этом у него сомнения не было. Значит, тот, второй, француз, сказавшись больным, вошел в дом и бесцеремонно копался в его вещах. Правда, ничего не пропало. Деньги остались на месте. Что же тогда они искали?

Ричард прикинул возможные варианты и помрачнел.

Он поспешил в комнату древностей, выдвинул ящик с печатями и оттисками и угрюмо усмехнулся – все на месте, ничто не тронуто.

Ричард вышел в гостиную. Доктор Понсфут Джонс разговаривал во дворе с бригадиром. В кресле, подобрав под себя ноги, читала книгу Виктория.

– Мою комнату кто-то обыскал, – без околичностей объявил он.

Виктория удивленно вскинула голову:

– Зачем? И кто?

– Это не вы сделали?

– Я? – возмутилась Виктория. – Конечно, нет. С какой стати мне рыться в ваших вещах?

Он посмотрел на нее в упор.

– Должно быть, тот чертов француз. Прикинулся больным, вошел в дом…

– Что-нибудь украли?

– Нет. Всё на месте.

– Тогда зачем же кому-то…

– Я подумал, может, вы знаете, – перебил ее Ричард.

– Я?

– Ну, вы же сами говорите, что с вами случаются всякие странности.

– А, вы об этом… – На ее лице проступило встревоженное выражение. – Но тогда непонятно, почему обыскивали вашу комнату. Вы же не имеете никакого отношения…

– К чему?

Секунду-другую она не отвечала, молча обдумывая что-то, потом посмотрела на него:

– Извините. Что вы сказали? Я не слушала.

Ричард не стал повторять, но задал другой вопрос:

– Что вы сейчас читаете?

– Выбор художественной литературы здесь невелик: «Повесть о двух городах», «Гордость и предубеждение», «Мельница на Флоссе». Я читаю «Повесть о двух городах».

– Раньше не читали?

– Нет. Всегда считала Диккенса нудным.

– Откуда такое представление?

– А теперь читаю – и не могу оторваться.

– И где вы сейчас? – Ричард заглянул ей через плечо и вслух прочел: – «И вязальщицы считают: «Один».

– Какая она страшная, – сказала Виктория.

– Мадам Дефарж? Да, хороший образ. Хотя мне всегда представлялось сомнительным, что таким образом можно вести счет имен. Правда, я ведь и не вязальщик.

– А мне кажется, очень даже можно, – подумав, не согласилась, Виктория. – Лицевая и изнаночная… в каком-то месте петлю можно пропустить, как бы по ошибке. Да, замаскировать можно – со стороны будет просто выглядеть как не очень хорошая работа …

Внезапно, словно высвеченные вспышкой молнии, два факта сошлись у нее в голове и вызвали эффект, равный по силе взрыву. Имя – визуальная картина. Человек с вязаным красным шарфом, тем шарфом, который она подняла второпях и сунула в ящик комода… И на эту картину наложилось имя. Дефарж. Не Лефарж, а Дефарж, мадам Дефарж.

Вежливый голос Ричарда вернул ее в действительность:

– Что-то случилось?

– Нет… нет, просто вспомнила кое-что.

– Понятно. – Он вскинул брови в привычной для себя надменной манере.

Завтра, подумала Виктория, они все поедут в Багдад. Завтра закончится ее передышка. Больше недели она прожила в безопасности и покое, получив возможность собраться и прийти в себя. И ей было хорошо здесь, просто замечательно. «Может, я трусиха?» – подумала Виктория. Одно дело – болтать о своей любви к приключениям, и совсем другое – пережить настоящее приключение. Ей оно очень и очень не понравилось. Она помнила жуткий запах хлороформа, агонию борьбы и кошмарное ощущение удушья. Она помнила, как испугалась, ужасно испугалась, когда там, в верхней комнате, оборванец-араб произнес страшное слово «букра».

И вот теперь нужно ко всему этому вернуться. Вернуться, потому что она поступила на службу к мистеру Дэйкину, получает деньги от мистера Дэйкина и должна эти деньги отрабатывать, смело и не падая духом. Возможно, даже придется снова пойти в «Оливковую ветвь». Виктория поежилась, вспомнив доктора Рэтбоуна и испытующий взгляд его темных глаз. Он предупреждал ее…

Но, может быть, возвращаться и не придется. Может быть, мистер Дэйкин скажет, что теперь, когда они знают, ей лучше не возвращаться. Но в пансионат зайти надо, хотя бы за вещами, потому что в чемодане, сунутый туда второпях, лежит красный вязаный шкаф. Уезжая из Басры, она просто побросала все в чемоданы. Может быть, для нее игра закончится, когда мистер Дэйкин получит тот самый шарф и скажет, как в кино: «Хорошая работа, Виктория».

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Ричардом Бейкером.

– Кстати, – сказал он, – вы сможете завтра забрать свой паспорт?

– Паспорт?

Вопрос заставил ее задуматься. С характерной для себя безалаберностью она так и не определилась с планом действий в отношении экспедиции. Ввиду скорого приезда из Англии настоящей Вероники (или Венеции) ей нужно организованно ретироваться. Вариантов два – незаметно исчезнуть или сознаться в обмане и принести соответствующее покаяние, – но к какому из них склониться, Виктория пока еще не решила, поскольку сам этот вопрос еще не стал проблемой, требующей решения. Ей всегда больше нравилась позиция в духе мистера Микобера – авось все как-нибудь само собою образуется.

– Ну-ну, – протянула она, – я еще не знаю.

– Паспорт необходимо предъявить в местной полиции, – объяснил Роберт. – Они запишут его номер, ваше имя, возраст, особые приметы и все такое. Поскольку паспорта у вас нет, думаю, нужно по крайней мере послать им вашу фамилию и имя, а также описание. И кстати, как ваша фамилия? Я ведь всегда называл вас просто Викторией.

Она не стала уклоняться от брошенного вызова:

– Перестаньте. Вы не хуже меня знаете, как моя фамилия.

– Не совсем так. – В улыбке Ричарда проступило что-то жестокое. – Я вашу фамилию действительно знаю, а вот вы, думаю, нет.

Его глаза за стеклами очков пристально смотрели на нее.

– Уж свою фамилию я, разумеется, знаю, – бросила Виктория.

– Тогда назовите ее мне – прямо сейчас.

Голос его прозвучал жестко и твердо.

– Лгать бессмысленно. Игра окончена. Вы мастерски вели свою партию. Читали литературу по предмету, демонстрировали эрудицию, но на таком поле жульничество не проходит. Я расставлял для вас ловушки, и вы попадались в них. Я нес полнейший вздор, и вы принимали его за правду. – Он выдержал паузу. – Вы – не Венеция Сэвил. Кто вы на самом деле?

– Кто – я сказала вам при первой нашей встрече. Я – Виктория Джонс.

– Племянница доктора Понсфута Джонса?

– Я не его племянница, но моя фамилия – Джонс.

– Вы много чего наговорили.

– Ну да. И всё – правда! Но я видела, что вы мне не верите. И меня это бесило, потому что, пусть я и привираю иногда – ладно, не иногда, а частенько, – но то, что я сказала тогда, никакая не ложь. Да, я назвалась Понсфут Джонс – для пущей убедительности. Я и раньше так себя называла, и каждый раз все получалось лучше некуда. Откуда мне было знать, что вы едете именно сюда?

– Да, такого удара вы, должно быть, не ждали, – с мрачным видом заметил Ричард. – Но выдержали стойко, даже бровью не повели.

– Это только со стороны так кажется. На самом деле у меня все поджилки тряслись. Но я знала, что с объяснениями нужно подождать, пока я не буду здесь, где мне, по крайней мере, ничто не угрожает.

– Ничто не угрожает, – задумчиво повторил Ричард. – Послушайте, Виктория, та невероятная история с хлороформом, которой вы меня потчевали… неужели все так и было?

– Конечно! Это истинная правда! Поймите, если б я хотела вас обмануть, то сочинила бы что-нибудь позанятнее и рассказала бы более гладко!

– Сейчас, зная вас чуточку лучше, я, пожалуй, склонен согласиться с этим аргументом. Но и вы должны признать, что тому, кто слышит ее впервые, поверить в такое очень трудно.

– Однако теперь вы уже не считаете ее невероятной. Почему?

– Потому что, – медленно произнес Ричард, – если вы замешаны в историю с Кармайклом, то я допускаю, что так могло быть.

– Со смерти Кармайкла все и началось.

– Вы должны все мне рассказать.

Виктория посмотрела на него в упор:

– Я вот спрашиваю себя, можно ли вам доверять.

– Вы не уверены, можно ли доверять мне? Да ведь все же совсем наоборот! Неужели вы не понимаете? Это у меня имеются серьезные основания подозревать, что вы проникли сюда под чужим именем, чтобы выведать какую-то информацию! Вы, может быть, и сейчас это делаете…

– То есть вам известно о Кармайкле нечто такое, что и они хотели бы знать?

– Кто такие они? Кого вы имеете в виду?

– Придется все вам рассказать. Другого выхода нет. Даже если вы – один из них, это уже не важно, потому что вы всё знаете сами.

И Виктория рассказала ему всё. О смерти Кармайкла в отеле. О своем разговоре с мистером Дэйкином и поездке в Басру. О работе в «Оливковой ветви», враждебности Катерины и предостережении доктора Рэтбоуна. И, наконец, о развязке. Упомянула она на сей раз и загадку крашеных волос. За скобками остались только красный шарф и мадам Дефарж.

– Доктор Рэтбоун? – Ричард почему-то зацепился за этот пункт. – Думаете, он замешан? Думаете, он за всем этим стоит? Дорогая моя, доктор Рэтбоун – очень влиятельный человек. Человек, которого знают во всем мире. Пожертвования на его проекты идут буквально отовсюду.

– А разве так и не должно быть?

– Мне он всегда казался напыщенным индюком, – задумчиво сказал Ричард.

– Очень даже хорошая маскировка.

– Да, пожалуй. А кто такой Лефарж, о котором вы меня спрашивали?

– Всего лишь имя, – пожала плечами Виктория. – Как и Анна Шееле.

– Анна Шееле? Никогда о ней не слышал.

– Она тоже играет важную роль, но какую именно, я не знаю. Все так сложно и запутанно.

– Скажите-ка вот что. Кто тот человек, который втянул вас во все это?

– Эд… А, вы про мистера Дэйкина. По-моему, он занимается нефтью.

– Вечно усталый вид, сутулится и умом особенно не блещет.

– Да, он. Только на самом деле это не так. То есть насчет ума.

– Пьет?

– Говорят, что пьет, но я так не думаю.

Ричард откинулся на спинку стула и посмотрел на Викторию.

– Филипп Оппенгейм, Уильям Ле Ке и многие после них… Они ведь все писали об имитаторах? Что тут правда, а что ложь? А вы – настоящая? Кто вы? Преследуемая героиня или безнравственная авантюристка?

– Дело не в этом. Важно другое: что вы собираетесь рассказать обо мне доктору Понсфуту Джонсу?

– Ничего, – ответил Ричард. – В этом нет необходимости.

Глава 21

В Багдад выехали пораньше. Странно, но на душе у Виктории скребли кошки. Бросив прощальный взгляд на экспедиционный домик, она почувствовала, как к горлу у нее подступил комок. Впрочем, острые ощущения, доставляемые дикой тряской в кузове грузовичка, отвлекли ее от всего, кроме пытки ездой. Она снова ехала по той же так называемой дороге, обгоняя бредущих ослов и проносясь мимо встречных запыленных грузовиков. Пригородов Багдада достигли часа через три. Пассажиров высадили возле отеля «Тио», и шофер с поваром отправились дальше – закупать необходимые продукты. Доктора Понсфута Джонса и Ричарда Бейкера ожидала гора корреспонденции. Появившийся откуда-то необъятный и неизменно сияющий Маркус приветствовал Викторию с распростертыми руками:

– Как же долго я вас не видел… Совсем не приходите. Целую неделю не были… Нет, две! Что такое? Почему? Решено, на ланч вы останетесь здесь. Будет все, чего только ни пожелаете. Цыплята? Большой-большой стейк? Только не моя фирменная индейка, фаршированная рисом и специями, потому что ее нужно заказывать заранее.

Похоже, похищение Виктории – по крайней мере, в отеле «Тио» – осталось незамеченным. Может быть, Эдвард, по совету мистера Дэйкина, не стал обращаться в полицию?

– Вы не знаете, мистер Дэйкин сейчас в Багдаде? – спросила она.

– Мистер Дэйкин… Ах да, очень-очень приятный господин и, разумеется, ваш друг. Был здесь вчера… нет, позавчера. И капитан Кросби тоже, вы ведь его знаете? Друг мистера Дэйкина. Приезжает сегодня из Керманшаха.

– Вы знаете, где контора мистера Дэйкина?

– Конечно, знаю. «Иракско-иранскую нефтяную компанию» все знают.

– Мне нужно съездить туда. Прямо сейчас. На такси. Но таксист должен точно знать, куда ехать.

– Я сам ему объясню, – любезно пообещал Маркус.

Сопроводив ее на улицу, он в свойственной ему манере издал громогласный рев, на который тут же примчался испуганный слуга. Маркус приказал добыть такси. Затем Викторию отвели к прибывшей машине. Маркус дал водителю необходимые инструкции, отступил и помахал рукой.

– И мне нужна комната. Можно?

– Да-да. Я дам вам самую чудесную комнату и распоряжусь насчет большого стейка, очень-очень особенного… с икрой. Но прежде мы чуть-чуть выпьем.

– Замечательно, – сказала Виктория. – И… о, Маркус, можно занять у вас немножко денег?

– Конечно, моя дорогая. Вот, возьмите сколько хотите.

Автомобиль протрубил, как стая диких гусей, рванул с места, и Виктория упала на сиденье, сжимая в кулачке несколько банкнот и монет.

Через пять минут она вошла в приемную «Иракско-иранской нефтяной компании» и спросила мистера Дэйкина. Ее провели в офис.

Мистер Дэйкин сидел за письменным столом. Увидев посетительницу, он поднялся, вышел ей навстречу и вежливо поздоровался за руку.

– Мисс… э… мисс Джонс, правильно? Абдулла, принесите кофе.

Как только звуконепроницаемая дверь закрылась, он негромко сказал:

– Знаете, вам не следовало сюда приходить.

– По-другому было никак нельзя, – ответила Виктория. – Мне нужно многое вам рассказать, и сделать это лучше сейчас, пока со мною ничего больше не случилось.

– Ничего больше? Разве с вами что-то случилось?

– А вы не знаете? – спросила она. – Неужели Эдвард ничего вам не сказал?

– Насколько мне известно, вы по-прежнему работаете в «Оливковой ветви». И – нет, мне никто ничего не сказал.

– Катерина! – воскликнула Виктория.

– Прошу прощения?

– Это она, гадина! Даю руку на отсечение, это она скормила Эдварду какую-то небылицу, а он, простофиля, и уши развесил.

– Что ж, давайте послушаем вашу историю. Э… если позволите так сказать… – мистер Дэйкин осторожно взглянул на ее блондинистые волосы, – я бы предпочел, чтобы вы остались брюнеткой.

– Это только часть истории.

В дверь постучали. Вошедший слуга поставил на стол поднос с двумя чашечками сладкого кофе.

– А теперь расскажите мне всё, – сказал мистер Дэйкин, когда они снова остались одни. – Не торопясь и по порядку. Нас здесь никто не подслушивает.

Историю своих приключений Виктория изложила связно и лаконично, как получалось всегда, когда она разговаривала с мистером Дэйкином, а закончила выводом о связи между красным вязаным шарфом Кармайкла и мадам Дефарж. После чего с беспокойством посмотрела на Дэйкина.

В первый момент, когда она только вошла, он показался ей еще более, чем обычно, согбенным и утомленным, но теперь в его глазах играли огоньки.

– Надо почаще читать Диккенса, – прокомментировал он.

– Думаете, я права? Думаете, он действительно произнес «Дефарж» и в вязаном шарфе зашифровано какое-то сообщение?

– Я думаю, что это наш первый настоящий прорыв, и благодарить за него мы должны вас. Но самое важное сейчас – шарф. Где он?

– Там же, где и прочие мои вещи. В ту ночь я сунула его в ящик комода, а потом, когда собиралась уезжать, просто запихнула, ничего не разбирая, вместе со всем остальным в чемодан.

– И вы никому – ни одной живой душе – не сказали, что шарф принадлежит Кармайклу? Не обмолвились случайно?

– Нет, потому что я совершенно о нем забыла. Запихнула в чемодан, когда уезжала в Басру, и с тех пор ни разу его даже не открывала.

– Тогда все должно быть в порядке. Даже если они копались в ваших вещах, вряд ли придали значение старому, грязному шарфу, если только им кто-то не подсказал, что мне представляется невозможным. Все, что нам сейчас нужно, – это забрать ваши вещи и отправить… Вам, кстати, есть где остановиться?

– Я сняла номер в «Тио».

Дэйкин кивнул:

– Самое подходящее место.

– Мне нужно… то есть… вы хотите, чтобы я вернулась в «Оливковую ветвь»?

– Боитесь? – понимающе кивнул Дэйкин.

Виктория гордо вскинула голову.

– Нет, – твердо и даже с вызовом заявила она. – Если хотите, я пойду.

– Полагаю, такой необходимости нет. Более того, это было бы неразумно. Вас они раскрыли – вероятно, кто-то что-то пронюхал. А раз так, то никакой пользы от вашего пребывания там уже не будет. Так что лучше держитесь от них подальше. – Он усмехнулся: – А то, чего доброго, в следующий раз я увижу вас рыжей.

– Вот это меня больше всего и интригует! – воскликнула Виктория. – Зачем им понадобилось перекрашивать мне волосы? Как голову ни ломаю, а смысла все равно не вижу. Может, вы что-то понимаете?

– Есть одно предположение, не очень, правда, приятное. Возможно, они хотели затруднить идентификацию вашего трупа.

– Но если им хотелось, чтобы я сделалась трупом, то почему не убили сразу же, на месте?

– Очень интересный вопрос. Вопрос, ответ на который мне бы очень хотелось получить.

– И никаких предположений на этот счет у вас нет?

– Ни малейших, – сдержанно улыбнувшись, признался мистер Дэйкин.

– Кстати, еще один момент, – сказала Виктория. – Помните, я говорила, что видела сэра Руперта Крофтона Ли в то утро на балконе в «Тио» и мне показалось, что с ним что-то не так?

– Да, помню.

– Вы ведь прежде с ним лично знакомы не были?

– До того не встречался, нет.

– Я так и подумала. Потому что… Видите ли, это был не сэр Руперт Крофтон Ли.

За этим коротким вступлением последовало еще одно бурное повествование, начавшееся с фурункула на шее сэра Руперта.

– Так вот как они все это проделали, – сказал задумчиво Дэйкин. – А я никак понять не мог, почему Кармайкл допустил такую небрежность, почему позволил, чтобы его убили… Значит, он благополучно добрался до Крофтона Ли, и тот заколол его, но он сумел вырваться и добрался до вашей комнаты, где и упал. Сжимая мертвой хваткой шарф.

– Думаете, меня потому и похитили, что я собиралась рассказать вам? Но никто ничего не знал. Никто, кроме Эдварда.

– Скорее всего, они решили как можно быстрее вывести вас из игры. Вы слишком глубоко проникли в то, что происходит в «Оливковой ветви».

– Доктор Рэтбоун предупреждал меня. Даже не столько предупреждал, сколько угрожал. Думаю, он догадался, что я не та, за кого себя выдаю.

– Рэтбоун не дурак, – сухо заметил Дэйкин.

– Хорошо, что не нужно туда возвращаться. Я ведь только притворялась храброй, а на самом деле мне было ужасно страшно. Но если я не пойду в «Оливковую ветвь», то как же увижусь с Эдвардом?

Дэйкин улыбнулся:

– Если Магомет не идет к горе, то гора должна идти к Магомету. Напишите ему записку. Сообщите, что вы в «Тио», и попросите привезти ваши вещи в отель. Я собираюсь быть сегодня у доктора Рэтбоуна по поводу одного клубного мероприятия и незаметно передам записку его секретарю, так что ваша противница, Катерина, ее не перехватит. Вы же возвращайтесь в «Тио» и оставайтесь там. И, Виктория…

– Да?

– Если попадете в переделку – любого рода, – думайте в первую очередь о себе. За вами присмотрят по возможности, но враг опасен, а вы, к несчастью, слишком много знаете. Как только ваш багаж доставят в отель, считайте, что ваши обязательства предо мною исчерпаны. Запомните это.

– Я отправлюсь в «Тио» прямо сейчас, – сказала Виктория. – Только куплю по пути пудру, помаду и косметический крем. В конце концов…

– В конце концов, – вставил мистер Дэйкин, – барышня не может встретить своего кавалера не во всеоружии.

– Это не было бы так важно в случае с Ричардом Бейкером, хотя и ему было бы полезно знать, что я могу выглядеть прилично, если только постараюсь, – сказала Виктория. – Но с Эдвардом…

Глава 22

Тщательно уложив блондинистые волосы, попудрив носик и подкрасив губы, Виктория расположилась на балконе «Тио» – снова в роли современной Джульетты, ждущей своего Ромео.

И Ромео явился – в положенный срок. Оглядываясь по сторонам, он шел по лужайке.

– Эдвард! – окликнула его Виктория.

Молодой человек задрал голову:

– А, вот ты где!

– Поднимайся сюда.

– Иду.

Через секунду он был уже на балконе.

– Здесь спокойнее, – сказала Виктория. – А потом спустимся, и Маркус даст нам что-нибудь выпить.

Эдвард растерянно уставился на нее:

– Послушай, ты ведь сделала что-то с волосами?

Виктория раздраженно вздохнула:

– Если кто-то скажет что-то по поводу моих волос, ей-богу, тресну по башке.

– А мне больше нравилось, как было раньше, – изрек Эдвард.

– Вот так Катерине и скажи!

– Катерине? А она тут при чем?

– При том. Это же ты посоветовал мне подружиться с ней. Я подружилась. И ты, надо думать, не представляешь, чего мне это стоило!

– Где ты пропадала все это время? Я уже забеспокоился.

– Забеспокоился? Неужели? И где же я, по-твоему, была?

– Ну, Катерина передала мне твое сообщение. Ты сказала ей, что срочно уезжаешь в Мосул, что у тебя важные и хорошие новости и что в свое время ты со мной свяжешься.

– И ты поверил? – едва ли не с жалостью спросила Виктория.

– Я подумал, ты вышла на какой-то след, а Катерине, естественно, много сказать не могла.

– А тебе не приходило в голову, что Катерина врет, а меня треснули по голове?

– Что? – вытаращился Эдвард.

– Что усыпили хлороформом и держат под замком?

Эдвард встревоженно огляделся.

– Господи, что ты такое говоришь! Я и представить не мог… Послушай, не нравится мне здесь разговаривать. Может, пойдем в твою комнату?

– Хорошо. Ты мой багаж привез?

– Да, оставил внизу, у швейцара.

– Потому что, когда целых две недели не имеешь возможности переодеться…

– Виктория, что происходит? Так… У меня здесь машина. Давай поедем в Девоншир. Ты ведь там не бывала?

– В Девоншир? – удивилась Виктория.

– Ох, извини. Есть такое местечко под Багдадом. В это время года там очень мило. Ну же, соглашайся. Мы с тобой целую вечность не были вместе.

– Да, с самого Вавилона. Но что скажет доктор Рэтбоун? Что подумают в «Оливковой ветви»?

– К черту доктора Рэтбоуна! Этот старый дурень у меня уже поперек горла стоит.

Они сбежали по ступенькам к тому месту, где стоял автомобиль Эдварда. Сначала ехали по широкой, обсаженной деревьями улице, пролегавшей через город в южном направлении. Потом Эдвард свернул, и дальше они катили уже по петляющему, кочковатому проселку через пальмовые рощи, по мостикам над ирригационными каналами. Деревья, в основном абрикосовые и миндальные, только начинали цвести. Молодые люди как будто перенеслись в сказку. За рощей, совсем близко, нес свои воды Тигр.

Они вышли из машины и неторопливо зашагали между цветущими деревьями.

– Какая прелесть! – Виктория вдохнула всей грудью. – Как в Англии весной.

Воздух был теплый и мягкий. Прогулявшись, они сели на упавшее дерево. Над головой тихо покачивались ветви с розовыми цветками.

– А теперь, дорогая, – сказал Эдвард, – расскажи мне, что с тобой случилось. Я ужасно измучился.

– Правда? – Она мечтательно улыбнулась.

А потом начала рассказ. Как вместе с Катериной отправилась помыть волосы. Как ее усыпили хлороформом. Как очнулась разбитая, с больной головой. Как сбежала и совершенно случайно наткнулась на Ричарда Бейкера. Как назвалась Викторией Понсфут Джонс и целую неделю играла роль приехавшей из Англии студентки-археолога.

В этом месте Эдвард расхохотался.

– Ты – чудо, Виктория! Такая выдумщица – заслушаешься…

– Знаю, – вздохнула Виктория. – С дядьями – да, присочинила. И с доктором Понсфутом Джонсом, и, еще раньше, с епископом…

И тут она вдруг вспомнила, о чем собиралась спросить Эдварда в Басре, когда миссис Клейтон отвлекла ее приглашением на коктейли.

– Хотела спросить: как ты узнал о епископе?

Она почувствовала, как напряглась его рука.

– Как? Да ты же сама мне сказала, неужели не помнишь? – поспешно, слишком поспешно сказал Эдвард.

Виктория посмотрела на него. Удивительно, думала она потом, как одна глупая детская обмолвка могла вызвать такие последствия.

Своим вопросом Виктория застала Эдварда врасплох. Подготовленного заранее ответа не было, и лицо его оказалось вдруг беззащитным, как будто с него упала маска.

Она смотрела на Эдварда, и, словно в калейдоскопе, узор вдруг сдвинулся, смешался, сложился в другую картину – и ей открылась правда. Хотя на самом деле все случилось, может быть, и не совсем вдруг. Вопрос этот – как Эдвард узнал о епископе – сидел у нее в подсознании, не давая покоя, понемногу, медленно подвигая ее к единственному, неминуемому выводу: Эдвард узнал о епископе Лэнгоу не от нее, а от кого-то другого. То есть от мистера или миссис Клипп. Но встретиться с Эдвардом после ее прибытия в Багдад Клиппы не могли, потому что он был тогда в Басре. Следовательно, Эдвард узнал все раньше, до своего отъезда из Англии. Он знал, что Виктория едет в Ирак с ними, а значит, чудесное совпадение никаким совпадением не было. Все было спланировано заранее.

Глядя в открытое, беззащитное лицо Эдварда, Виктория вдруг поняла, что имел в виду Кармайкл, когда назвал Люцифера. Она поняла, что он увидел в конце длинного коридора консульства: то же самое юное, прекрасное лицо, на которое она смотрела сейчас.

Как пал ты с небес, о Люцифер, сын зари?

Не доктор Рэтбоун – Эдвард! Эдвард, играющий незаметную роль секретаря, но в действительности все контролирующий, планирующий, направляющий и использующий доктора Рэтбоуна как прикрытие. И ведь тот предупреждал ее – уходи, пока еще не поздно…

Она смотрела в это прекрасное лицо зла, и в какой-то момент вся ее глупая, слепая, детская, по сути, любовь растворилась. Девушка вдруг поняла, что ее чувства к нему никогда и не были любовью. Что-то подобное она испытывала чуть раньше к Хамфри Богарту, а еще раньше – к герцогу Эдинбургскому. Она пленялась блеском. И Эдвард никогда ее не любил, а всего лишь расчетливо использовал свое обаяние. В тот день он легко, без всяких усилий, пустил это оружие в ход, забросил крючок, и она тут же клюнула. Как последняя дурочка.

Поразительно, сколь многое может пронестись через человеческое сознание в считаные мгновения. Не надо раздумывать, ломать голову. Оно просто приходит само собой. Озарение. Знание и понимание. Возможно, все дело в том, что это понимание оформилось давно, но лежало где-то внизу.

И в то же время инстинкт самосохранения, не уступавший в быстроте мыслительному процессу, удержал на ее лице выражение глупого, бездумного восторга. Она безотчетно осознала нависшую над ней смертельную опасность и поняла, что спасти ее может единственная имеющаяся на руках карта. И Виктория немедля пустила ее в ход.

– Так ты все знал! – воскликнула она. – Знал, что я приезжаю! Должно быть, сам все и подстроил… О, Эдвард, какой ты замечательный!

Ее лицо, пластичное, способное передать любое движение души, отражало сейчас одну-единственную эмоцию: почти слепое обожание. И реакцию на эту ее эмоцию она увидела на другом лице – облегчение и чуточку презрительную усмешку. Виктория как будто даже читала его мысли: «Дурочка! Готова проглотить все, что угодно… Я могу вертеть ею, как захочу».

– Но как тебе это удалось? Должно быть, у тебя огромное влияние. Ты совсем не такой, каким притворяешься. Ты – Царь Вавилонский!

Самодовольная улыбка осветила его лицо. За фасадом скромного, симпатичного молодого человека Виктория видела власть и силу, красоту и жестокость.

«А я – всего лишь христианская рабыня», – подумала она.

– Но ты же любишь меня, правда? – поспешно и взволнованно добавила девушка последний искусный штришок (о том, чего он стоил ее гордости, никто никогда не узнает).

Эдвард уже и не старался особенно скрывать пренебрежение. Дурочка. Как и все женщины. Каждая готова поверить, что ты ее любишь, а больше им ничего и не надо. Ни малейшего понимания грандиозности задачи строительства нового мира – только бы вымолить любовь! Вот уж действительно рабыни, и ради достижения своих целей пользоваться ими надо как рабынями…

– Конечно, я тебя люблю.

– Но для чего это все? Расскажи мне. Чтобы я тоже поняла.

– Новый мир, Виктория. Из грязи и пепла старого мира поднимется новый.

– Продолжай.

Эдвард заговорил, и Викторию едва не захватила, едва не унесла предложенная им мечта. Все старое, отжившее, плохое должно самоуничтожиться. Жирные старики-толстосумы, цепляющиеся за свое богатство и препятствующие прогрессу. Тупые фанатики-коммунисты, пытающиеся учредить на земле свой марксистский рай. Будет война, тотальная война на полное уничтожение. И потом – новые Небеса и новая Земля. Небольшая группка избранных, существ высшего порядка, ученых, специалистов сельского хозяйства, управленцев – молодых людей вроде Эдварда, юных Зигфридов нового мира, свято верующих в свое особое предназначение. И когда война исчерпает себя, они выступят из тени и возьмут власть.

Безумие, но безумие конструктивное. В потрясенном, расколотом и распадающемся мире такое могло случиться.

– Но подумай, – сказала Виктория, – сколько людей должно прежде погибнуть.

– Ты не понимаешь – это все совершенно неважно. Они ничего не значат. НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ НИКАКОЙ ЦЕННОСТИ.

Они ничего не значат – Эдвард руководствовался этим кредо. И внезапно, без всякой на то причины, перед мысленным взором Виктории возникла грубая глиняная миска, склеенная битумом и пролежавшая в земле три тысячи лет. Мелкие предметы повседневной жизни, семья, четыре составляющих дом стены, пара почитаемых, дорогих сердцу вещей – вот что имело значение, вот что было ценно. Тысячи простых, самых обычных людей, занятых своими делами, работающих на земле, делающих горшки, растящих детей, радующихся и горюющих, поднимающихся со светом и ложащихся спать вечером – это они имели значение, а не Ангелы со злобными лицами, возжелавшие построить новый мир и не замечающие тех, кто пострадает от их планов.

Осторожно, подбирая каждое слово – потому что здесь, в Девоншире, смерть могла быть рядом, – она сказала:

– Ты – чудо, Эдвард. Но как же я… Что я могу сделать?

– Ты хочешь… помочь? Ты веришь в это?

Ей достало благоразумия не бросаться в омут с головой. Внезапное обращение было бы подозрительным.

– Думаю, я верю в тебя! Все, что ты скажешь, я сделаю.

– Молодчина, – похвалил он.

– Для начала, зачем я вообще понадобилась тебе здесь? Наверняка же была какая-то причина?

– Разумеется, была. Помнишь, в тот день я тебя сфотографировал?

– Помню.

(Ну и дуреха, мысленно обругала себя Виктория. Как возгордилась! Только что не растаяла от счастья.)

– Меня поразил твой профиль. Поразил сходством кое с кем. Вот я тебя и щелкнул, чтобы удостовериться.

– И кого же я напоминаю?

– Женщину, доставившую нам кучу неприятностей. Ее имя – Анна Шееле.

– Анна Шееле… – Виктория уставилась на него в полном недоумении. Чего-чего, а этого она точно не ожидала. – Ты хочешь сказать… По-твоему, она похожа на меня?

– Сбоку, в профиль, так просто не отличишь. Черты практически одни и те же. И уж что совершенно невероятно, у тебя над верхней губой, слева, есть крохотный шрам…

– Знаю. У меня в детстве была оловянная лошадка с острыми ушками. Я на нее упала и поранилась. Вообще-то, он почти и не заметен, особенно под пудрой.

– Так вот, у Анны Шееле отметина на том же самом месте. Это и сыграло решающую роль. Вы примерно одного роста, фигурой схожи. Она на три или четыре года старше. Единственное заметное отличие – цвет волос. Ты – брюнетка, она – блондинка. У тебя другая прическа. Глаза темнее, но за тонированными стеклами этого не видно.

– И поэтому тебе было нужно, чтобы я приехала в Багдад? Из-за того, что я похожа на нее?

– Я подумал, что это сходство может оказаться полезным.

– И ты все организовал… А Клиппы? Кто такие Клиппы?

– Они – никто. Просто делают, что им говорят.

Молодой человек произнес это таким тоном, что по спине у Виктории пробежал холодок. Словно изрек с нечеловеческой отстраненностью: «Их долг – повиноваться».

В этом безумном проекте определенно ощущался некий религиозный привкус. Эдвард, подумала она, сам себе Бог. Вот что самое страшное.

– Ты сказал, что Анна Шееле – руководительница, царица пчел?

– Надо же было сказать что-нибудь, чтобы сбить тебя со следа. Уж слишком много ты знала.

«Если б не случайное сходство с Анной Шееле, меня бы уже не было», – подумала Виктория, а вслух сказала:

– Так кто же она на самом деле?

– Анна Шееле – доверенный секретарь Отто Моргенталя, американского и международного банкира. Но не только. Она превосходно разбирается в финансах. У нас имеются основания предполагать, что Анна Шееле отслеживает наши финансовые операции. Три человека представляли для нас наибольшую опасность, и двое из них, Руперт Крофтон Ли и Кармайкл, уничтожены. Остается Анна Шееле. По нашим сведениям, в Багдаде ее следует ждать через три дня. Но сейчас она исчезла.

– Исчезла? Где?

– В Лондоне. Как будто в воздухе растаяла.

– И никто не знает, где она?

– Возможно, Дэйкин знает.

В том-то и дело, что Дэйкин не знает, подумала Виктория. Так где же Анна Шееле?

– И что, у тебя даже догадок никаких нет?

– Кое-что есть, – протянул Эдвард.

– Что?

– Анна Шееле обязательно должна приехать в Багдад на конференцию, которая, как тебе известно, начнется через пять дней.

– Так скоро? Я и не знала…

– Мы держим под наблюдением все пункты въезда в страну. Разумеется, она появится здесь не под своей фамилией. И не прилетит на правительственном самолете. Мы установили это по своим каналам. Мы также проверили списки предварительного бронирования частных лиц. Среди пассажиров БОАК значится некая Грета Харден. Мы провели расследование, и оказалось, что никакой Греты Харден в действительности не существует. Имя и фамилия – вымышленные. Адрес – фальшивый. Мы считаем, что Грета Харден и есть Анна Шееле. – Эдвард помолчал, потом добавил: – Ее самолет прибудет в дамасский аэропорт послезавтра.

– А потом?

Он вдруг посмотрел ей в глаза.

– А потом придет твоя очередь.

– Моя?

– Ты займешь ее место.

– Как в случае с Рупертом Крофтоном Ли? – осторожно, почти шепотом, спросила она.

В ходе той замены Руперт Крофтон Ли погиб. И когда Виктория займет место Греты Харден, кто-то – предположительно Анна Шееле – тоже погибнет.

Эдвард ждал, и Виктория знала, что если он на секунду усомнится в ее преданности, то и она погибнет, не успев никого предупредить.

Нет, нужно согласиться и доложить обо всем мистеру Дэйкину.

Она вздохнула:

– Я… я… ох… Я не смогу, Эдвард. Меня же раскроют. Я не могу говорить с американским акцентом.

– У Анны Шееле практически нет никакого акцента. Кроме того, у тебя все равно будет ларингит. Это подтвердит один из лучших в данной части света врачей.

У них повсюду свои люди, подумала Виктория.

– Что мне нужно будет делать?

– Ты прилетишь из Дамаска в Багдад под именем Греты Харден и сразу сляжешь. Наш врач разрешит тебе подняться перед самой конференцией. И там, на конференции, ты выложишь перед ними документы, которые будешь иметь при себе.

– Подлинные документы? – спросила Виктория.

– Разумеется, нет. Мы заменим их нашими.

– И что будет в этих документах?

Эдвард улыбнулся:

– Убедительные доказательства масштабного коммунистического заговора в Америке.

У них все спланировано, подумала Виктория. Все предусмотрено.

– И ты действительно думаешь, что у меня получится?

Теперь, войдя в роль, ей уже не составляло особого труда произнести это с искренним волнением.

– Уверен, что получится. Ты играешь с таким удовольствием и так убедительно, что не поверить тебе практически невозможно. Это я уже заметил.

– Вот думаю о Клиппах, – задумчиво произнесла она, – И чувствую себя такой дурочкой…

Эдвард самодовольно рассмеялся.

«Но и ты изрядный болван, – злорадно подумала Виктория, удерживая на лице маску обожания. – Был бы поумней, не проболтался бы тогда в Басре. И тогда бы я тебя ни за что не раскусила».

– А что доктор Рэтбоун? – спросила вдруг она.

– В каком смысле? Что ты имеешь в виду?

– Какая у него роль? Просто прикрытие?

По губам Эдварда скользнула жестокая усмешка.

– Рэтбоуну ничего не оставалось, как только принять наши условия. Знаешь, чем он занимался все последние годы? Клал себе в карман три четверти пожертвований, поступавших со всего света. Использовал деньги на собственные нужды. Самое ловкое мошенничество со времен Горацио Боттомли[20]. Так что Рэтбоун полностью в наших руках. Мы можем разоблачить его в любую минуту, и он прекрасно отдает себе в этом отчет.

В душе Виктории шевельнулось теплое чувство благодарности к старику с благородным высоким лбом и жадной низкой душой. Пусть и мошенник, но ему ведома жалость, и он пытался предупредить ее.

– Все складывается на пользу нашему Новому порядку, – продолжал Эдвард.

С виду нормальный, в своем уме, подумала Виктория, а на самом деле – настоящий безумец. Да и кто не рехнется, беря на себя роль Бога? Правы те, кто говорит, что смирение – христианская добродетель. Именно смирение помогает сохранять здравомыслие и оставаться человеком…

Эдвард поднялся.

– Нам пора. Тебя еще нужно переправить в Дамаск, а там наши планы уже разработаны до послезавтра.

Виктория не заставила просить себя дважды. Теперь бы только выбраться из Девоншира, вернуться в Багдад, в отель «Тио», под опеку шумного, жизнерадостного Маркуса, и тогда Эдварда можно будет не опасаться. Ей предстоит сыграть двойную роль: дурача Эдварда слепой, противной преданностью, одновременно втайне противодействовать его планам.

– Думаешь, мистер Дэйкин знает, где сейчас Анна Шееле? Может быть, мне удастся это выведать? Может, он и намекнет…

– Вряд ли. И в любом случае Дэйкина ты больше не увидишь.

– Мы условились встретиться сегодня вечером, – на ходу придумала Виктория. От слов Эдварда по спине у нее пробежал холодок. – Ему может показаться странным, если я не приду.

– На данном этапе операции это уже неважно. Наши планы определены. В Багдаде тебя никто уже не увидит.

– Но, послушай, в отеле остались мои вещи! Я сняла комнату…

Шарф. Бесценный шарф Кармайкла.

– Твои вещи в ближайшее время тебе не понадобятся. Я уже приготовил для тебя новое платье. Идем.

Они вернулись к машине. «Могла бы и сообразить, что Эдвард, после того как ты его раскрыла, ни за что не позволит тебе повидаться с Дэйкиным, – укорила себя Виктория. – Не такой уж и глупец. Да, он верит, что я от него без ума, но рисковать все равно не станет».

– Если я не появлюсь, меня будут искать? – спросила она.

– Об этом мы позаботимся. Согласно официальной версии, ты простилась со мной на мосту и отправилась к друзьям на западный берег.

– А на самом деле?

– Подожди – и узнаешь.

Они тронулись в обратный путь – по тому же ухабистому проселку, между посадками пальм, через мостики над ирригационными каналами.

– Лефарж, – пробормотал Эдвард. – Хотел бы я знать, что имел в виду Кармайкл.

Сердце у Виктории тревожно сжалось.

– Извини, – сказала она. – Совсем забыла. Не знаю, но, может быть, и ничего особенного. В Тель-Асваде к нам на раскопки приезжал некий месье Лефарж.

– Что? – Эдвард так разволновался, что едва не остановил машину. – Когда это было?

– С неделю тому назад. Сказал, что едет с каких-то раскопок в Сирии. Вроде бы от месье Парро.

– Пока ты была на раскопках, не приезжали ли туда двое мужчин, Андрэ и Жюве?

– Да, приезжали. У одного еще разболелся живот, и он уходил в дом, отлеживался.

– Те двое – наши люди.

– Зачем они приезжали? Искали меня?

– Нет. Говорю же, я понятия не имел, где ты находишься. Но Ричард Бейкер был в Басре одновременно с Кармайклом. Мы не исключаем, что он мог передать что-то Бейкеру.

– Бейкер говорил, что в его вещах кто-то рылся. Они что-нибудь нашли?

– Нет. А теперь, Виктория, подумай как следует. Этот человек, Лефарж, приезжал до французов или позже?

Виктория старательно наморщила лоб, придумывая, какие маневры приписать рожденному ее воображением месье Лефаржу.

– Он приезжал… Да, он приезжал днем раньше тех двоих.

– И что он делал?

– Ничего особенного. – Она пожала плечами. – Сходил на раскоп с доктором Понсфутом Джонсом. А потом Ричард Бейкер повел его в комнату древностей, показывать находки.

– Так они ходили в дом вместе, он и Ричард Бейкер? Они разговаривали?

– Наверное. В том смысле, что люди ведь не рассматривают археологические находки в полном молчании.

– Лефарж, – задумчиво пробормотал Эдвард. – Кто же такой Лефарж? Почему мы ничего о нем не знаем?

Викторию так и подмывало сказать, «да ведь он же брат миссис Харрис»[21], но она сдержалась. Сама придумка ей очень нравилась. Она уже ясно представляла самого месье Лефаржа – изможденный, чахоточного вида молодой человек, темноволосый, с тонкими усиками. И когда Эдвард спросил, Виктория описала француза очень подробно и точно.

Они уже ехали по пригородам Багдада. Эдвард свернул на боковую улочку, застроенную современными виллами в псевдоевропейском стиле, с балконами и садами. Перед одним домом стоял большой автомобиль для дальних поездок. Эдвард припарковался рядом, и они с Викторией вышли и поднялись по ступенькам к передней двери. Их встречала смуглая сухощавая женщина, которой Эдвард быстро сказал что-то по-французски. Виктория поняла далеко не все, но речь, похоже, шла о молодой женщине и какой-то смене.

Женщина повернулась к ней и вежливо сказала по-французски:

– Идемте со мной, пожалуйста.

Она провела Викторию в спальню, где на кровати лежало монашеское одеяние, и кивнула. Виктория разделась и натянула на себя сначала суровую шерстяную рубашку, а потом – просторную, со средневековыми складками, рясу из плотного темного материала. Француженка приладила ей на голову монашеский повой. Виктория взглянула на свое отражение в зеркале. Ее маленькое бледное лицо под высоким платком с белыми складками под подбородком выглядело необыкновенно чистым. Француженка надела ей на шею деревянные четки. Шаркая по полу грубыми, не по размеру большими ботинками, Виктория вышла к Эдварду.

– Хорошо выглядишь, – одобрительно сказал он. – Главное, не поднимай глаз. Особенно когда рядом мужчины.

Через пару минут к ним присоединилась и облаченная схожим образом француженка. Обе «монахини» вышли из дому и забрались в автомобиль, за рулем которого уже сидел высокий смуглый мужчина в европейском костюме.

– Теперь дело за тобой, Виктория, – сказал Эдвард. – Делай в точности то, что тебе скажут. – В тоне его голоса проскользнули стальные нотки угрозы.

– А ты разве не едешь? – жалобно спросила она.

Эдвард улыбнулся.

– Мы увидимся через три дня, – сказал он и, понизив голос, в своей привычной, доверительной манере добавил: – Не подведи меня, дорогая. Только ты можешь это сделать. Я люблю тебя. Не смею целовать монахиню прилюдно – но хотелось бы.

Виктория, как и подобает Божией невесте, опустила глаза, но для того лишь, чтобы спрятать полыхнувшую вдруг ярость. Проклятый Иуда, подумала она и, взяв себя в руки, сказала:

– Похоже, я и впрямь твоя христианская рабыня.

– Вот это мне нравится! – похвалил ее Эдвард. – Беспокоиться не о чем. Твои документы в полном порядке, так что с пересечением сирийской границы проблем не возникнет. Кстати, теперь ты – сестра Мария. Все бумаги у сопровождающей тебя сестры Терезы. Она будет всем распоряжаться, и ты, ради бога, слушайся ее во всем – иначе, предупреждаю откровенно, беды не миновать.

Он отступил, бодро помахал рукой, и автомобиль тронулся с места.

Откинувшись на спинку сиденья, Виктория предалась размышлениям. Какие есть альтернативы? Можно, пока они будут ехать через Багдад или уже на пограничном пункте, поднять шум, привлечь внимание, позвать на помощь и объяснить, что ее похитили и удерживают насильно – то есть заявить открытый протест.

Чего она достигнет этим? По всей вероятности, такой вариант закончится трагически для Виктории Джонс. Она уже заметила, как сестра Тереза спрятала в рукаве небольшой автоматический пистолет. Объяснить ситуацию ей не позволят.

Тогда не лучше ли подождать до Дамаска? И прибегнуть к варианту с протестом уже там, в Сирии? Скорее всего, все закончится так же либо ее заявления будут опровергнуты показаниями шофера и монахини-француженки. Может быть, они даже предъявят какие-то бумаги, удостоверяющие ее психическое нездоровье…

Лучшая альтернатива – принять их план и пойти до конца. Вернуться в Багдад под именем Анны Шееле и сыграть ее роль. При таком сценарии должен наступить момент развязки, когда Эдвард не сможет полностью ее контролировать. Убедив его в своем полном послушании, она предстанет перед участниками конференции с фальшивыми документами, и его уже не будет рядом.

И вот тогда никто не помешает ей сказать: «Я не Анна Шееле, и эти бумаги – лживая подделка».

Странно, что Эдвард не предусмотрел возможность такого ее шага. Наверное, тщеславие действительно ослепляет. Тщеславие – ахиллесова пята человека. Плюс к тому и тот факт, что Анна Шееле была нужна Эдварду и его сообщникам для претворения в жизнь их плана. Найти девушку, которая была бы так же похожа на Анну Шееле, вплоть до шрама в нужном месте, невероятно трудно. В «Лионском курьере», вспомнила Виктория, у Дюбока был шрам над бровью и деформированный мизинец[22]. Такие совпадения случаются крайне редко. Нет, это им, «сверхлюдям», нужна Виктория Джонс, машинистка, а не наоборот. И пока она нужна им, они в ее власти.

Автомобиль проехал по мосту, и Виктория с ностальгической грустью проводила взглядом Тигр. Дальше они катили по широкому пыльному шоссе. Виктория задумчиво перебирала четки.

В конце концов, отдаваясь внезапно нахлынувшей волне покоя, подумала она, я же христианка. А для христианина в сто раз лучше быть христианским мучеником, чем Царем Вавилонским. И, надо сказать, вероятность стать мученицей очень даже велика. Хорошо хотя бы, что ее не отдадут львам. Вот львов совсем не хотелось бы!

Глава 23

I

Громадный «Скаймастер» устремился к земле и совершил идеальную посадку. Мягко прокатившись по посадочной полосе, он остановился в назначенном месте. Пассажирам предложили спуститься. Летящих на Басру отделили от следующих на Багдад; последних ждала пересадка.

Их оказалось немного, всего лишь четверо: преуспевающий с виду иракский бизнесмен, молодой английский врач и две женщины. Все они прошли через пропускные пункты и ответили на заданные вопросы.

Первой была смуглая женщина с растрепанными, кое-как перехваченными косынкой волосами и усталым лицом.

– Миссис Понсфут Джонс? Гражданство британское? К мужу? Ваш адрес в Багдаде? Какую сумму денег имеете при себе?

И так далее. Потом ее место заняла вторая женщина.

– Грета Харден? Гражданство датское? Из Лондона? Цель визита? Массажистка в больнице? Адрес в Багдаде? Какую сумму денег имеете при себе?

Грета Харден была худенькой молодой блондинкой в темных очках. Довольно неряшливо нанесенная косметика, возможно, скрывала некий дефект на верхней губе. Одежда аккуратная, но немного поношенная.

Ее французский оставлял желать лучшего, так что некоторые вопросы приходилось повторять.

Четверым пассажирам объявили, что самолет на Багдад вылетает во второй половине дня. Их отвезут в гостиницу, где они смогут перекусить и отдохнуть.

Грета Харден сидела на кровати, когда в дверь постучали. Она открыла, и в комнату вошла высокая смуглолицая женщина в форме БОАК.

– Прошу прощения, мисс Харден. Будьте добры пройти со мной в офис БОАК. Небольшая проблема с вашим билетом. Сюда, пожалуйста.

Грета Харден проследовала за ней по коридору. На одной из дверей красовалась табличка с золотыми буквами – БОАК.

Открыв дверь, бортпроводница отступила, а когда Грета Харден вошла, быстро закрыла дверь снаружи и сняла табличку.

В комнате, за дверью, стояло двое мужчин. Схватив датчанку, они надели ей на голову что-то вроде мешка и засунули в рот кляп. Один закатал рукав и, достав шприц, сделал укол. Через несколько минут женщина обмякла и осела.

– Этого ей должно хватить по меньшей мере часов на шесть, – удовлетворенно констатировал молодой врач. – Теперь ваша очередь.

Он кивнул двум монахиням, сидевшим неподвижно у окна. Мужчины вышли из комнаты. Старшая из женщин подошла к Грете Харден и начала снимать с нее одежду. Вторая, помоложе, дрожащими руками стащила с себя рясу. Переодетую в монашеское облачение датчанку положили на кровать. Младшая монахиня надела чужую одежду.

Затем старшая монахиня занялась прической своей напарницы. Поглядывая на приставленную к зеркалу фотографию, она расчесала и убрала волосы назад, уложив локонами на шее. Потом, закончив работу, отступила и по-французски сказала:

– Совсем другое дело. Вас теперь не узнать. Наденьте темные очки – у вас слишком синие глаза… Вот так, замечательно.

В дверь негромко постучали. Мужчины вернулись. Оба довольно ухмылялись.

– Грета Харден – точно Анна Шееле, – сказал один. – Документы были в багаже, лежали между страницами датского пособия по лечебному массажу. А теперь, мисс Харден, – он с притворной церемонностью поклонился Виктории, – будьте столь любезны пройти со мной на ланч.

Виктория вышла за ним из комнаты и проследовала по коридору. У стойки вторая пассажирка отправляла телеграмму.

– Нет-нет, – говорила она. – Понсфут. П‑О‑Н‑С‑Ф‑У‑Т. Доктор Понсфут Джонс. Буду сегодня в отеле «Тио». Все хорошо.

Виктория взглянула на нее с интересом. Должно быть, жена доктора. Прилетела как обещала, только на неделю раньше, чем ждал ее муж. Впрочем, удивляться не приходилось. Виктория помнила, как доктор Понсфут Джонс неоднократно жаловался, что потерял письмо с датой приезда супруги, но был почти уверен, что она прилетает двадцать шестого!

Вот бы переправить с миссис Понсфут Джонс сообщение для Ричарда Бейкера…

Словно прочитав эти мысли, сопровождающий решительно взял ее за локоть и потянул от стойки.

– Никаких разговоров с другими пассажирами, мисс Харден, – предупредил он. – Мы же не хотим, чтобы эта добрая женщина заметила, что вы – не та, с кем она вылетела из Англии.

Из отеля они отправились в ресторан – на ланч. На обратном пути им повстречалась спускавшаяся по лестнице миссис Понсфут Джонс. Увидев Викторию, она как ни в чем не бывало кивнула:

– Знакомились с достопримечательностями? А я вот иду на базар.

Вот бы сунуть записку ей в сумочку, подумала Виктория.

Самолет на Багдад вылетел в три часа.

Миссис Понсфут Джонс сидела в передней части салона. Виктория расположилась ближе к хвосту, около двери. Напротив, через проход, устроился сопровождавший ее светловолосый молодой человек. Ни подойти к супруге археолога, ни подбросить ей сообщение Виктория никак не могла.

Полет длился недолго. Уже во второй раз девушка смотрела сверху на раскинувшийся внизу город, словно золотой нитью прошитый рекой. Впервые она увидела его меньше месяца назад, а сколько всего случилось за это время…

Через два дня два человека, представляющих две доминирующие в мире идеологии, встретятся здесь, чтобы обсудить будущее.

И этой игре Виктории Джонс предстоит сыграть свою роль.

II

– Знаете, – обронил Ричард Бейкер, – что-то я беспокоюсь об этой девушке.

– Какой девушке? – рассеянно спросил доктор Понсфут Джонс.

– Виктории.

– Виктории? – Археолог огляделся. – А где… Ну да, конечно, мы же вернулись вчера без нее.

– Как это вы заметили!..

– Виноват, допустил невнимательность. Очень уж увлекся отчетом с раскопок на Тель-Бамдаре. Совершенно недопустимая стратификация. Она что, не знала, где найти грузовик?

– Она и не собиралась возвращаться, – сказал Ричард. – И, между прочим, она – не Венеция Сэвил.

– Не Венеция Сэвил? Очень странно… По-моему, вы сами сказали, что ее зовут Виктория.

– Так и есть. Но она не антрополог. И Эмерсона не знает. По сути дела, произошло… как бы это сказать… недоразумение.

– Вон оно что! Очень странно. – Доктор Понсфут Джонс ненадолго задумался. – Очень странно. Надеюсь… Наверное, это я виноват. Бываю немного рассеянным. Не то письмо, да?

– Не понимаю, – продолжал Ричард Бейкер, хмурясь и не обращая внимания на рассуждения старшего коллеги. – Она уехала в машине с каким-то молодым человеком и не вернулась. Более того, получила багаж, но даже не потрудилась его разобрать. Что весьма странно, учитывая, в чем она была. Я нисколько не сомневался, что она не упустит случая принарядиться. К тому же мы договорились встретиться и вместе пойти на ланч… Нет, не понимаю. Надеюсь, с ней ничего не случилось.

– Я бы на вашем месте не забивал себе этим голову, – безмятежно заметил доктор Понсфут Джонс. – Завтра начинаем в квадрате «Н». Судя по общему плану, это наш лучший шанс найти архив. Тот фрагмент таблички настраивает на оптимистический лад.

– Однажды ее уже похитили, – рассуждал Ричард. – И что помешает им похитить ее снова?

– Это маловероятно. Практически исключено, – возразил доктор Понсфут Джонс. – В стране сейчас очень спокойно. Вы же сами так говорили.

– Если бы только вспомнить имя того человека в нефтяной компании… Дикон? Дикон или Дэйкин? Что-то в этом роде.

– Впервые слышу, – отозвался доктор Понсфут Джонс. – Думаю, Мустафу с его бригадой надо перевести на северо-восточный участок. Тогда мы сможем протянуть траншею…

– Сэр, вы не будете уж очень возражать, если я завтра еще раз съезжу в Багдад?

Лишь теперь, словно впервые услышав, доктор Понсфут Джонс повернул голову и внимательно посмотрел на младшего коллегу.

– Завтра? Но мы же были там вчера.

– Я беспокоюсь о той девушке, сэр. Серьезно.

– Боже мой, Ричард, мне ничего такого и в голову не приходило!

– Какого такого?

– Что у вас сформировалась привязанность. Самое плохое, что может быть на раскопках, – это женщины, особенно хорошенькие. Уж как я был спокоен в позапрошлом году с Сибил Мюирфилд – казалось бы, совершенно, удручающе непривлекательная девушка, – а посмотрите, чем все обернулось! Жаль, не послушал Клода в Лондоне – французы в таких делах толк знают. Он тогда говорил что-то о ее ножках – в самых комплиментарных выражениях. Конечно, эта девушка… Виктория или Венеция, как ее там… особа весьма симпатичная. У вас, Ричард, хороший вкус, этого не отнимешь. Если подумать, она – первая, насколько я могу судить, к кому вы проявили интерес.

– Ничего подобного, – возразил Ричард, краснея и горячась, будто его уличили в чем-то недостойном. – Я просто… просто беспокоюсь о ней. И мне нужно вернуться в Багдад.

– Ну, раз уж вы собираетесь туда завтра, – сказал доктор Понсфут Джонс, – привезите кирки. Наш шофер, растяпа, снова их забыл.

III

Ричард выехал в Багдад рано утром и по прибытии сразу направился в отель «Тио». Там ему сообщили, что Виктория не вернулась.

– Мы уже договорились, что я приготовлю для нее особенный обед, – сказал Маркус. – И я оставил для нее очень-очень хороший номер. Странно, не правда ли?

– А вы не обращались в полицию?

– Нет, мой дорогой, это было бы не очень хорошо. Ей могло бы не понравиться. А уж мне – тем более.

Наведя справки насчет мистера Дэйкина, Ричард явился к нему в офис – и увидел сутулого недотепу с вялым лицом и дрожащими руками. Ну и что с такого взять! Извинившись перед мистером Дэйкиным за то, что отнимает у него драгоценное время, он осведомился о мисс Виктории Джонс.

– Она была у меня позавчера.

– Можете дать мне ее нынешний адрес?

– Полагаю, она остановилась в отеле «Тио».

– Багаж там, но ее самой нет.

Мистер Дэйкин поднял бровь.

– Она работала с нами на раскопках в Тель-Асваде, – объяснил Ричард.

– Понятно. Боюсь, ничем не могу вам помочь. У нее в Багдаде есть друзья, но я не очень хорошо знаком с Викторией и не могу сказать, кто они.

– Не может ли она быть в «Оливковой ветви»?

– Не думаю, но вы спросите.

– Послушайте, я не уеду из Багдада, пока не найду ее, – предупредил Ричард и, хмуро взглянув на хозяина кабинета, вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась, и мистер Дэйкин улыбнулся и покачал головой.

– Ох, Виктория, – укоризненно пробормотал он.

В отеле «Тио» разгневанного Ричарда встретил сияющий владелец.

– Вернулась? – с надеждой воскликнул Ричард.

– Нет-нет, это касается миссис Понсфут Джонс. Мне только что сообщили, что она прилетает сегодня, а доктор Понсфут Джонс говорил, что ждет ее на следующей неделе.

– Вечно он путается в датах… Так что с Викторией Джонс?

– О ней ничего не слышно. – Маркус мгновенно посерьезнел. – И мне это не нравится, мистер Бейкер. Это нехорошо. Такая юная… Такая красивая… Такая веселая и милая…

– Да-да, – поморщился Ричард. – Что ж, я, пожалуй, подожду и встречу миссис Понсфут Джонс.

Так что все-таки могло случиться с Викторией?

IV

– Ты! – возмущенно воскликнула Виктория, когда ее провели в номер отеля «Вавилонский дворец».

В комнате ее ожидала не кто иная, как Катерина.

– Да, – кивнула та, вложив в короткий ответ равную дозу злобы. – Я. А теперь, будь добра, пожалуй в постель. Врач скоро придет.

Одетая в форму больничной сиделки, Катерина, похоже, относилась к своим обязанностям с полной серьезностью и явно намеревалась оставаться с Викторией до конца.

– Если бы здесь был Эдвард, – жалобно пробормотала Виктория.

– Эдвард, Эдвард! – презрительно передразнила ее Катерина. – Да наплевать ему на тебя, тупая ты англичанка. Эдвард любит меня!

Виктория посмотрела на нее и увидела упрямое лицо фанатички.

– Я всегда тебя ненавидела, – не унималась сирийка. – С самого начала. С того первого утра, когда ты заявилась и потребовала провести тебя к доктору Рэтбоуну. Нахалка!

– Зато без меня им не обойтись, – ответила Виктория, стараясь уязвить соперницу как можно сильнее, – а без тебя справятся. Сиделкой любая может быть, а вот от меня зависит все дело.

– Незаменимых нет, – с заученным самодовольством заявила Катерина. – Нас так учили.

– А вот я – незаменимая. И ради бога, закажи что-нибудь поесть. Да побольше. Как я, по-твоему, буду играть роль секретарши американского банкира на голодный желудок?

– Ладно уж, лопай напоследок, – недовольно пробурчала Катерина.

Заключенный в последнем слове зловещий намек Виктория пропустила мимо ушей.

V

– Я так понимаю, мисс Харден остановилась у вас, – сказал капитан Кросби.

Обходительный джентльмен за регистрационной стойкой «Вавилонского дворца» утвердительно кивнул:

– Да, сэр. Прибыла из Англии.

– Она – подруга моей сестры. Будьте любезны, передайте ей мою карточку.

Он написал несколько слов на обратной стороне карточки и опустил ее в конверт.

Мальчишка-посыльный вернулся уже через минуту.

– Леди нездоровится, сэр. Разболелось горло. К ней вызвали врача, а сейчас с ней больничная сиделка.

Кросби вышел из отеля и направился в «Тио», где его с неизменным радушием приветствовал Маркус:

– Мой дорогой, позвольте вас угостить. У меня сегодня особенный день, свободных номеров уже не осталось. И все благодаря конференции. Какая жалость, что доктор Понсфут Джонс вернулся позавчера на раскопки… Представьте, его жена прибывает в полной уверенности, что муж здесь и встречает ее, а он уехал. Я вам так скажу: ей это сильно не понравилось! Говорит, что сообщила, каким именно рейсом прибывает. Но вы же знаете, какой он рассеянный. Постоянно все путает – даты, время… А ведь такой приятный человек, – милосердно добавил Маркус. – Пришлось найти место и для нее – отказал одному очень-очень важному господину из ООН…

– Багдад словно помешался.

– В город стянули полицию, принимают все возможные меры безопасности. Говорят – вы слышали? – о коммунистическом заговоре против президента. Уже арестовали шестьдесят пять студентов! Вы видели русских полицейских? У них все на подозрении. Но для бизнеса время хорошее. Очень хорошее.

VI

Зазвонил телефон. Трубку сняли сразу:

– Американское посольство.

– Это отель «Вавилонский дворец». Мисс Анна Шееле остановилась здесь.

– Анна Шееле? Говорит атташе посольства. Мисс Шееле может сама подойти к телефону?

– Мисс Шееле больна, слегла с ларингитом. Это доктор Смолбрук. Меня вызвали к больной. У нее при себе какие-то важные документы. Вы не могли бы прислать за ними доверенного человека из посольства? Прямо сейчас? Спасибо. Я буду ждать.

VII

Виктория отвернулась от зеркала. На ней был приталенный костюм хорошего покроя. Светлые волосы тщательно уложены. Она пребывала в состоянии приятного нервного возбуждения.

Повернувшись, Виктория уловила торжествующий блеск в глазах Катерины и моментально насторожилась. С чего бы ей так радоваться?

Что происходит?

– Чем ты так довольна? – спросила она.

– Скоро сама узнаешь, – уже не скрывая злорадства, ответила Катерина. – Думаешь, ты такая умная? Думаешь, все зависит от тебя? Да ты просто дура!

Каждое ее слово сочилось презрением и ненавистью.

Одним прыжком Виктория оказалась рядом с Катериной, схватила ее за плечи, впилась в них ногтями.

– Говори, злодейка, что ты имела в виду!

– Ааа!.. Больно…

– Говори!

В дверь постучали. Два коротких и, после паузы, третий.

– Сейчас узнаешь! – крикнула Катерина.

В комнату бесшумно проскользнул высокий мужчина в форме международной полиции. Заперев дверь, он положил ключ в карман и шагнул к Катерине:

– Быстро!

Он достал из другого кармана тонкую веревку. Вдвоем они спешно привязали Викторию к стулу. Рот завязали платком. Потом незнакомец отступил и, оглядевшись, одобрительно кивнул:

– Вот так… сойдет.

Он снова повернулся к Виктории. Та увидела у него в руке тяжелую дубинку и в тот же миг поняла, в чем состоит их настоящий план. С самого начала у них и в мыслях не было допускать ее на конференцию под видом Анны Шееле. Зачем рисковать? Викторию слишком хорошо знали в Багдаде. Нет, план заключался в том, что в самый последний момент Анна Шееле подвергнется нападению и будет убита, причем убита так, чтобы затруднить ее опознание. Останутся только документы, которые она привезла с собой. Подложные документы.

Виктория повернулась к окну и закричала. Громила в полицейской форме с улыбкой шагнул к ней…

А затем случилось все сразу: звон разбитого оконного стекла… сильный толчок, от которого она полетела на пол… круги перед глазами… тьма. И потом, из темноты, голос, обратившийся к ней – какое счастье! – на английском:

– Все в порядке, мисс?

Виктория пробормотала что-то.

– Что она сказала? – спросил второй голос.

Первый мужчина почесал затылок.

– Говорит, лучше служить на Небесах, чем править в Аду, – с сомнением ответил он.

– Это цитата, только она ее переврала, – заметил другой.

– Ничего я не переврала! – возмутилась Виктория и потеряла сознание.

VIII

Зазвонил телефон. Дэйкин поднял трубку.

– Операция «Виктория» успешно завершена, – сообщил мужской голос.

– Хорошо, – сказал Дэйкин.

– Мы взяли Катерину Серакис и врача. Еще один сбросился с балкона. Разбился насмерть.

– Девушка не пострадала?

– Лишилась чувств, но в порядке.

– О настоящей А. Ш. новостей по-прежнему никаких?

– Пока ничего.

Дэйкин положил трубку.

Что ж, по крайней мере, Виктория цела, а вот Анны Шееле в живых, скорее всего, уже нет. Она сама настояла, что сыграет свою партию в одиночку и что обязательно будет в Багдаде девятнадцатого. Сегодня уже девятнадцатое, а Анны Шееле нет. Возможно, она и впрямь была права, не доверяя официальному плану. Кто знает…

Но утечка определенно случилась. Среди них оказались предатели. Вот только и собственное чутье сослужило ей не лучшую службу.

А без Анны Шееле одних лишь письменных свидетельств недостаточно.

Вошедший в кабинет слуга положил на стол листок с именами мистера Ричарда Бейкера и миссис Понсфут Джонс.

– Я никого сейчас не принимаю, – сказал Дэйкин. – Передайте мои извинения. Я занят.

Слуга вышел, но тотчас же вернулся и положил на стол конверт. Дэйкин вскрыл его и прочитал: «Мне нужно повидать вас. Дело касается Кармайкла. Р. Б.».

– Пусть пройдет, – распорядился он.

Ричард Бейкер и миссис Понсфут Джонс вошли вместе.

– Не хотелось бы отнимать у вас время, но я учился вместе с парнем, которого звали Генри Кармайкл. Потом мы на много лет потеряли друг друга из виду, но недавно, будучи в Басре, я встретил его в комнате ожидания консульства. Он был одет как араб, и, пока мы сидели там, он, не показывая, что узнал меня, установил со мною связь и передал некое сообщение. Вам это интересно?

– Очень даже интересно, – кивнул Дэйкин.

– Насколько я смог понять, Кармайкл полагал, что ему угрожает опасность. Опасения подтвердились. Какой-то человек попытался выстрелить в него из револьвера. К счастью, мне удалось ему помешать и отвести оружие. Кармайкл убежал, но прежде сунул кое-что мне в карман. Я обнаружил находку позже и поначалу не придал значения, сочтя ее обычным читом, рекомендацией некоему Ахмеду Мохаммеду. Но потом я решил, что для Кармайкла бумажка была чем-то важна.

Поскольку никаких указаний он мне не дал, я хранил записку при себе, полагая, что однажды он сам ее востребует. На днях я узнал от Виктории Джонс, что Кармайкл погиб. На основании рассказанного ею я сделал вывод, что передать записку следует вам.

Ричард поднялся и положил на письменный стол грязный, замусоленный клочок бумаги.

– Для вас это что-то значит?

Дэйкин глубоко вздохнул:

– Да. И значит гораздо больше, чем вы можете себе представить.

Он встал из-за стола.

– Я глубоко благодарен вам, мистер Бейкер. Прошу прощения за то, что вынужден закончить наш разговор, но мне многое нужно сделать, и я не могу позволить себе потерять даже минуту. – Он пожал руку миссис Понсфут Джонс. – Полагаю, вы намерены отправиться к мужу на раскопки. Надеюсь, сезон будет успешный.

– Хорошо, что Понсфут Джонс не приехал в Багдад вместе со мной, – сказал Ричард. – Старина рассеян до крайности и замечает далеко не все, что творится вокруг, но вряд ли он принял бы за свою дражайшую супругу ее родную сестру.

Дэйкин с удивлением посмотрел на миссис Понсфут Джонс.

– Моя сестра Элси все еще в Англии, – сказала она приятным низким голосом. – Девичье имя моей сестры – Элси Шееле. А мое, мистер Дэйкин, – Анна Шееле.

Глава 24

Багдад было не узнать. На улицах расположились полицейские, не свои, а привлеченные извне – международная полиция. Американские и русские стражи порядка стояли бок о бок с бесстрастными, каменными лицами.

По городу распространился слух – никто из лидеров мировых держав не приедет. В аэропорту уже приземлились, сопровождаемые должным образом, два русских самолета, однако ни в одном из них никого, кроме пилотов, не было.

Но вот наконец пришла новость, что все хорошо. Президент Соединенных Штатов и российский диктатор здесь, в Багдаде, в отеле «Риджентс-пэлас».

Историческая конференция все-таки началась.

Между тем в небольшом вестибюле происходили события, способные повлиять на ход мировой истории. Как обычно и бывает в таких случаях, со стороны все выглядело прозаично.

Свой информационный вклад внес доктор Алан Брэк из Харуэлского атомного института. От покойного сэра Руперта Крофтона Ли были получены определенные образцы, добытые им во время путешествий по Китаю, Туркестану, Курдистану и Ираку. Тут доктор Брэк перешел к сугубо техническим деталям. Металлические руды… высокое содержание урана… Установить точное расположение месторождения не удалось, поскольку записи и дневники сэра Роберта были уничтожены неприятелем.

Далее слово взял мистер Дэйкин. Тихим, усталым голосом он поведал о Генри Кармайкле, поверившем в слухи об огромных военных объектах и подземных лабораториях, расположенных в некоей затерянной долине за гранью цивилизации. О его поисках и успехе этих поисков. О великом путешественнике, сэре Руперте Крофтоне Ли, поверившем Кармайклу, приехавшем в Багдад ради встречи с ним и погибшем здесь. О смерти самого Кармайкла от руки человека, выдавшего себя за сэра Руперта.

– Сэр Руперт мертв, и Генри Кармайкл мертв. Но есть третий свидетель, который жив, и он сегодня здесь. Я приглашаю для дачи показаний мисс Анну Шееле.

Как всегда спокойная и собранная, словно на своем рабочем месте в офисе мистера Моргенталя, Анна Шееле зачитала список с именами и цифрами. Черпая факты из глубин своего замечательного ума, она рассказала о широкой финансовой сети, изымающей деньги из мирового обращения и направляющей их на обеспечение деятельности, имеющей целью раскол цивилизованного мира на две противоборствующие фракции. И это не просто утверждение, за которым ничего не стоит. И снова цифры и факты. Ее выступление убедило тех слушателей, которые не вполне поверили рассказу об удивительных находках Кармайкла.

Снова заговорил Дэйкин:

– Генри Кармайкл мертв, но из своего опасного путешествия он привез реальные, совершенно однозначные доказательства. Хранить их при себе он не решился – враги шли по пятам. Но у него было много друзей. Через двух друзей Кармайкл переправил доказательства еще одному другу, человеку, которого уважает и почитает весь Ирак. И этот человек любезно согласился прийти сюда сегодня. Я говорю о шейхе Хусейне эль-Зияра из Кербелы.

Как справедливо отметил Дэйкин, шейха Хусейна эль-Зияра знали по всему мусульманскому миру как праведника и поэта. Многие почитали его святым. Теперь он поднялся – высокий, представительный, с крашенной хной бородой, в сером мундире, отороченном золотой тесьмой, с наброшенной на плечи легкой, как пушинка, накидкой и в зеленой чалме, перехваченной тяжелым золотым агалом.

– Генри Кармайкл был моим другом, – начал он глубоким, звучным голосом. – Я знал его еще мальчишкой, и вместе со мною он учил стихи наших великих поэтов. Двое пришли в Кербелу, два странника, путешествующих по стране с «волшебным ящиком». Простые люди, но верные последователи Пророка. И они принесли мне пакет, вверенный им моим другом, англичанином Кармайклом. Я должен был хранить его в тайне и передать либо самому Кармайклу, либо доверенному, который произнесет определенные слова. Если ты, сын мой, тот доверенный, скажи эти слова.

Дэйкин кивнул.

– Саид, арабский поэт Мутанабби, выдаваший себя за Пророка и живший тысячу лет назад, написал оду алеппскому князю Саифу аль-Даула, и в этой оде есть такая строка: «Зид хаши баши тафаддаль адни сурра сили…»[23]

И шейх Хусейн эль-Зияра с улыбкой протянул Дэйкину пакет.

– Я повторю то, что сказал князь Саиф аль-Даула: «Да исполнится желание твое…»

– Джентльмены, – продолжил Дэйкин, – в этом пакете микрофильмы, привезенные Генри Кармайклом в подтверждение его свидетельств…

А потом выступил еще один свидетель, человек, сломленный судьбой, старик с благородным лбом, ученый, пользовавшийся некогда всеобщим уважением и восхищением.

– Джентльмены, – с трагическим достоинством заговорил он, – в самом скором времени я буду привлечен к суду как обыкновенный мошенник. Но есть вещи, одобрить которые не могу даже я. Существует преступная группа, состоящая преимущественно из молодых людей, сердца и цели которых столь черны, что правде о них трудно поверить.

Он поднял голову и возвысил голос:

– Антихрист! Его должно остановить! Нам нужен мир – чтобы залечить раны и построить новое общество. А для этого мы должны стремиться к взаимопониманию. Я затеял аферу ради денег, но в конце и сам поверил в то, что проповедовал, хотя и не одобряю те методы, которыми пользовался. Ради бога, господа, давайте же начнем заново и постараемся соединить силы…

На мгновение в зале повисла тишина, потом сухой, бесстрастный голос обезличенной бюрократии произнес:

– Изложенные здесь факты будут представлены президенту Соединенных Штатов Америки и премьер-министру Союза Советских Социалистических Республик…

Глава 25

I

– А вот мне, – сказала Виктория, – не дает покоя мысль о той бедняжке датчанке, убитой по ошибке в Дамаске.

– Не тревожьтесь, с нею всё в порядке, – успокоил ее мистер Дэйкин. – Как только ваш самолет взлетел, мы арестовали француженку и отвезли Грету Харден в больницу. Она пришла в себя и поправляется. Они собирались продержать ее под наркозом, пока не получат подтверждение, что в Багдаде все прошло по плану. Между прочим, тоже наш агент.

– Правда?

– Да. После исчезновения Анны Шееле мы решили сбить противника с толку. Заказали билет на имя Греты Харден, устроили так, чтобы о ней не нашлось никакой информации. И они клюнули – посчитали, что Грета Харден и есть Анна Шееле. А мы еще и документы соответствующие подложили – для пущей убедительности.

– И все это время реальная Анна Шееле оставалась в лечебнице и ждала, когда миссис Понсфут Джонс соберется лететь к мужу…

– Все так. Просто, но эффективно. В тяжелые времена по-настоящему положиться можно только на самых близких людей. Мисс Шееле – исключительно умная молодая особа.

– А я уж подумала, что мне крышка, – вздохнула Виктория. – Ваши люди действительно вели за мной наблюдение?

– Все время. Ваш Эдвард, знаете ли, вовсе не такой ловкач, каким себя считает. Вообще-то, деятельностью этого молодчика, Эдварда Горинга, мы заинтересовались несколько раньше. Когда вы поведали мне вашу историю – в ночь убийства Кармайкла, – я, по правде говоря, очень обеспокоился. И не придумал ничего лучшего, как включить вас в игру под видом нашей шпионки. Решил, что если Эдвард узнает о ваших контактах со мной, то захочет узнавать через вас о наших планах, и, таким образом, вы будете в безопасности. Ценных агентов ведь не убивают. К тому же он рассчитывал – опять же через вас – давать нам дезинформацию. Вы были связующим звеном. Но потом вы разгадали их маневр с использованием двойника сэра Руперта, и Эдвард решил убрать вас на время, до того как вы понадобитесь – если понадобитесь – для подмены Анны Шееле. Да, Виктория, вам крупно повезло, а иначе вы не сидели бы здесь и не лакомились бы фисташками…

– Знаю.

– Жалеете, что с Эдвардом так получилось? – спросил Дэйкин.

Виктория подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Нисколько. Я вела себя как дурочка. Попалась ему на крючок, поддалась шарму… В общем, втрескалась, как школьница, вообразила себя Джульеттой, надумала глупостей…

– Не судите себя слишком строго. У Эдварда замечательный природный дар – обольщать женщин.

– Да. И он им воспользовался.

– Несомненно.

– Когда влюблюсь в следующий раз, – сказала Виктория, – то уж на внешность обращать внимания не стану. Хотелось бы встретить настоящего мужчину, а не такого, который только всякие приятные словечки говорит. Пусть даже лысый будет или очкарик. Главное, чтобы сам был интересный и много интересного знал.

– Лет тридцати пяти или пятидесяти пяти? – осведомился мистер Дэйкин.

Виктория растерянно заморгала.

– О… все-таки… тридцати пяти.

– Какое счастье! А то я уж подумал, что вы на меня нацелились.

Виктория рассмеялась.

– И… Знаю, вопросы задавать не положено, но все-таки… В том красном шарфе действительно было какое-то сообщение?

– Было имя. Вязальщицы, одной из которых была мадам Дефарж, вывязывали перечень имен. Шарф и чит были двумя половинками ключа. Одна дала нам имя кербельского шейха Хусейна эль-Зияра. На другой, когда ее подержали над парами йода, проявились слова, которые следовало процитировать, чтобы шейх выдал доверенный ему на хранение пакет. Знаете, места надежнее, чем священный город Кербела, найти трудно.

– И этот пакет действительно пронесли через всю страну два странствующих киношника? Те, которых мы встретили?

– Да. Люди самые обычные, всем известные, чуждые политике. Просто друзья Кармайкла. Друзей у него было много.

– Хороший наверняка был человек. Жаль, что погиб.

– Все мы когда-то умрем, – сказал мистер Дэйкин. – И если есть другая жизнь, во что я лично верю, то ему будет приятно сознавать, что он своей верой и храбростью сделал больше для спасения нашего несчастного старого мира от еще одного кровопролития, чем кто-либо другой.

– Странно, не правда ли, – задумчиво сказала Виктория, – что мне досталась одна половинка секрета, а Ричарду – другая. Как будто…

– Как будто так было предопределено, – закончил за нее мистер Дэйкин и подмигнул: – Позвольте полюбопытствовать, что вы намерены делать дальше?

– Надо найти работу, – вздохнула Виктория. – Вот сейчас и начну присматриваться.

– Вы уж особенно не старайтесь, – посоветовал мистер Дэйкин. – Что-то мне подсказывает, что работа сама вас ищет.

И он тихонько отошел в сторонку, уступив место Ричарду Бейкеру.

– Послушайте, Виктория, – сказал тот. – Как выяснилось, Венеция Сэвил все же не приедет. Похоже, у нее свинка. Вы нашу работу знаете. Не хотели бы вернуться? Но только, боюсь, без оплаты. Разве что заработаете на обратный билет в Англию, но об этом мы поговорим позже. Миссис Понсфут Джонс прибывает на следующей неделе. Ну, что скажете?

– Так я вам действительно нужна? – воскликнула Виктория.

Ричард Бейкер вдруг почему-то зарделся, а потом прокашлялся и принялся протирать пенсне.

– Думаю, вы… э… пришлись нам весьма кстати.

– Я бы с удовольствием, – сказала Виктория.

– В таком случае собирайте вещи и поедемте на раскоп прямо сейчас. Или хотите задержаться в Багдаде?

– Нисколечко, – ответила Виктория.

II

– А, так это вы, дорогая Вероника, – сказал доктор Понсфут Джонс. – Ричард тут так из-за вас распереживался… Ну-ну, надеюсь, вы оба будете счастливы.

– Что это он имел в виду? – озадаченно нахмурилась Виктория, глядя старому археологу вслед.

– Ничего, – сказал Ричард. – Вы же его знаете. Он… просто забежал немножко вперед.

Смерть приходит в конце

Профессору С. Р. К. Гленвиллу

Дорогой Стивен!

Именно вы изначально предложили мне идею детективной истории, которая происходит в Древнем Египте, и без вашей активной помощи и поддержки эта книга никогда не была бы написана.

Я хочу сообщить об удовольствии, которое мне доставила вся та интересная литература, что вы мне одолжили, и еще раз поблагодарить вас за терпение, проявленное вами при ответах на мои вопросы, и за потраченные на меня время и силы. О наслаждении и интересе, с которыми я работала над этой книгой, вы уже знаете.

Ваш любящий и благодарный друг

Агата Кристи

Примечания автора

Действие этой книги происходит в Древнем Египте, на западном берегу Нила, в окрестностях города Фивы за 2000 лет до нашей эры. Но время и место – не главное. Подошло бы любое другое время и любое другое место – просто так случилось, что образы главных героев и интригу мне подсказали два или три египетских письма эпохи XI династии, найденные около 20 лет назад египетской экспедицией нью-йоркского художественного музея «Метрополитен» в каменной гробнице напротив Луксора, переведенные профессором Баттискомбом Ганном и опубликованные в бюллетене музея.

Возможно, читателю будет интересно узнать, что пожертвование для молитв о душе «ка»[24] – ежедневный ритуал в древнеегипетской цивилизации – было очень похожим на средневековую традицию пожертвования на часовню. Собственность передавалась жрецу Ка, который за это был обязан содержать в порядке гробницу жертвователя и в праздничные дни года приносить дары, чтобы душа усопшего покоилась в мире.

В египетских текстах слова «брат» и «сестра» регулярно использовались в значении «возлюбленный» и часто были синонимами слов «муж» и «жена». В этих значениях они иногда встречаются в книге.

Основу жизни крестьян составлял сельскохозяйственный календарь Древнего Египта: три сезона по четыре месяца, в каждом из которых было по тридцать дней, плюс дополнительные пять дней в конце года, так, чтобы получался официальный календарный год из 365 дней. Этот «год» в Египте изначально начинался с подъема воды в Ниле, в третьей неделе июля по нашему календарю, однако отсутствие високосных лет привело к тому, что за много веков накопилось рассогласование, и в ту эпоху, когда происходит действие романа, официальный Новый год начинался на шесть месяцев раньше, чем сельскохозяйственный, то есть в январе вместо июля. Чтобы избавить читателя от необходимости постоянно учитывать эти шесть месяцев, даты, используемые в названиях глав, привязаны к сельскохозяйственному календарю. Разлив соответствует периоду с конца июля по конец ноября, Зима – с конца ноября до конца марта, а Лето – с конца марта до конца июля.

А. К., 1944

Часть I

Разлив

Глава 1

Второй месяц разлива, 20‑й день

Ренисенб стояла и смотрела на Нил.

Издалека до нее доносились возбужденные голоса братьев, Яхмоса и Себека, споривших о том, нужно ли укреплять дамбу в тех или иных местах. Голос Себека, как всегда, был громким и уверенным. У него вошло в привычку излагать свое мнение непререкаемым тоном. В голосе Яхмоса, низком и хрипловатом, проступали сомнение и тревога. Яхмос вечно находил себе причину для беспокойства. Он был старшим сыном, и во время отлучек отца в Северные Номы[25] все заботы о хозяйстве ложились на него. Яхмос отличался медлительностью, благоразумием и склонностью искать трудности там, где их не существовало. Плотно сбитый, с неторопливыми движениями, он не обладал веселым нравом и уверенностью Себека.

С раннего детства Ренисенб помнила споры братьев, с их неизменными интонациями. И от этого ей вдруг стало спокойно… Она снова дома. Да, она вернулась домой…

Но когда Ренисенб взглянула на светлую, блестящую на солнце реку, негодование и боль снова всколыхнулись в ее душе. Хей, ее молодой муж… его больше нет. Улыбчивый, широкоплечий. Он теперь с Осирисом в царстве мертвых… а она, Ренисенб, его нежно любимая жена, осталась одна. Восемь лет они были вместе – Ренисенб ушла с ним, едва выйдя из детского возраста, а теперь вернулась в отчий дом вдовой, с Тети, ребенком Хея.

На мгновение ей почудилось, что она никуда не уезжала.

Эта мысль была ей приятна…

Она забудет эти восемь лет, заполненные бездумным счастьем, время, которое теперь разрушено утратой и горем.

Да, она должна забыть их, выбросить из головы. Должна снова стать Ренисенб, дочерью Имхотепа, жреца Ка – беззаботной и легкомысленной девочкой. Любовь мужа и брата обернулась жестокостью, обманула ее своей сладостью. Ренисенб помнила сильные бронзовые плечи, улыбающиеся губы… А теперь Хей забальзамирован, обернут бинтами и защищен амулетами в своем путешествии по Загробному миру. В этом мире больше нет Хея, который плавал по Нилу и ловил рыбу, смеялся, глядя на солнце, а она, растянувшись на дне лодки с маленькой Тети на коленях, смеялась ему в ответ.

«Я больше не буду думать об этом, – подумала Ренисенб. – Все кончено! Тут я дома. Все снова так, как прежде. И я теперь тоже буду прежней. Все будет как раньше. Тети уже забыла. Она играет с другими детьми и смеется».

Ренисенб резко повернулась и пошла к дому, мимо ослов с поклажей, которых вели к берегу реки. Она миновала амбары и хозяйственные постройки и через ворота вошла во внутренний двор. Здесь было очень приятно. В тени сикоморов пряталось искусственное озерцо, окруженное цветущим олеандром и жасмином. У воды играла Тети вместе с другими детьми – их голоса были звонкими и чистыми. Они все время бегали в маленькую беседку на берегу пруда. Ренисенб заметила, что Тети играет с деревянным львом, у которого открывалась и закрывалась пасть, если тянуть и отпускать шнурок, – в детстве она сама очень любила эту игрушку. И снова с благодарностью подумала: «Я дома…» Ничего не изменилось, все осталось прежним. Здесь жизнь была тихой, спокойной и безопасной, только ребенок теперь – Тети, а она сама присоединилась к многочисленным матерям, которых защищали стены этого дома, но основа, суть вещей осталась неизменной.

К ее ногам подкатился мяч, с которым играл кто-то из детей, и она со смехом бросила мяч назад.

Ренисенб поднялась на галерею с ярко раскрашенными колоннами, затем вошла в дом, миновала большую центральную комнату с цветным фризом из цветов лотоса и мака и оказалась в задней части дома, на женской половине.

Услышав громкие голоса, она снова остановилась, наслаждаясь знакомыми с детства звуками. Сатипи и Кайт… как всегда, ссорятся! Эти незабываемые интонации в голосе Сатипи, резком, властном и угрожающем… Сатипи, жена ее брата Яхмоса, была высокой, энергичной, громогласной женщиной, отличавшейся своеобразной, несколько мрачноватой красотой. Она беспрестанно раздавала указания, третировала слуг, везде находила недостатки, бранью и запугиванием добивалась от них почти невозможного. Все побаивались ее острого языка и послушно, бегом бросались исполнять ее распоряжения. Яхмос благоговел перед своей решительной, энергичной женой и позволял помыкать собой, что нередко злило Ренисенб.

В промежутках между пронзительными тирадами Сатипи можно было расслышать тихий, но твердый голос Кайт. Жена красивого и веселого Себека была широкой в кости женщиной с плоским лицом. Ее интересовали только дети, и она редко говорила о чем-то другом. Ежедневные споры с невесткой Кайт выдерживала с помощью простого приема – тихо, но упрямо повторяла свое первоначальное утверждение. Она не проявляла горячности или страсти, но оставалась непреклонной. Себек был очень привязан к жене и без стеснения рассказывал ей о своих интрижках, уверенный, что она будет слушать, одобрительно или неодобрительно хмыкая, в зависимости от обстоятельств, но не запомнит ничего лишнего, поскольку ее разум постоянно занят той или иной проблемой, связанной с детьми.

– Это возмутительно, вот что я тебе скажу! – кричала Сатипи. – Будь у Яхмоса храбрости хотя бы как у мыши, он бы этого не допустил! Кто здесь главный в отсутствие Имхотепа? Яхмос! И, как жена Яхмоса, я должна иметь право первой выбирать циновки и подушки. Этот похожий на бегемота черный раб должен…

– Нет, моя малышка, не нужно есть волосы куклы… Смотри, тут есть кое-что получше… сладости… вот так, хорошо…

– А что до тебя, Кайт, ты понятия не имеешь о вежливости и даже не слушаешь, что я говорю… не отвечаешь… у тебя ужасные манеры.

– Синяя подушка всегда была моей… Ой, посмотри на малышку Анх – она пытается ходить…

– Ты такая же глупая, как твои дети, Кайт, а может, и глупее! Но ты от меня так просто не отделаешься. Запомни, я не откажусь от своих прав!

Ренисенб вздрогнула, услышав за спиной тихие шаги. Испуганно оглянувшись, она увидела стоящую позади нее Хенет, и ее охватило хорошо знакомое чувство неприязни.

На худом лице женщины, как всегда, застыла угодливая улыбка.

– Ты, Ренисенб, наверное, думаешь, что ничего не изменилось? – сказала она. – И как только все мы терпим язык Сатипи! Конечно, Кайт может ей ответить. Но некоторым из нас повезло меньше! Надеюсь, я знаю свое место – и я благодарна твоему отцу за кров, пищу и одежду. Да, он хороший человек, твой отец. И я всегда старалась изо всех сил. Я никогда не сижу без дела – помогаю то тут, то там – и не жду благодарности или признательности. Будь жива твоя милая мать, все было бы иначе. Она ценила меня. Мы с нею были как сестры! Такая чудесная женщина… И я исполнила свой долг, сдержала данное ей обещание. «Позаботься о моих детях, Хенет», – сказала она перед смертью. И я была верна своему слову. Служила всем вам и никогда не просила благодарности. Не просила – и не получала! «Это всего лишь старая Хенет, – говорили обо мне. – Она не в счет». Никто обо мне не думает. С какой стати? Я просто стараюсь быть полезной, вот и все.

Она угрем проскользнула под рукой Ренисенб и вошла в комнату.

– Прошу прощения, Сатипи, но насчет тех подушек я слышала, как Себек сказал…

Ренисенб ушла. Давняя неприязнь к Хенет вспыхнула с новой силой. Странно – никто не любил Хенет! Всему виной ее нытье, постоянные жалобы на судьбу и злобное удовольствие, с которым она иногда разжигала пламя раздоров в семье.

«С другой стороны, – подумала Ренисенб, – почему бы и нет?» Наверное, так Хенет развлекалась. Жизнь у нее безрадостная – и она на самом деле работает как проклятая, а никто ни разу ее не поблагодарил. Но испытывать признательность к Хенет просто невозможно – она так настойчиво привлекает внимание к своим достоинствам, что слова благодарности застревают в горле.

Хенет, подумала Ренисенб, относится к тем людям, которым судьбой предназначено служить другим и не знать взаимности. Хенет некрасива и к тому же глупа. Но всегда в курсе происходящего. Бесшумная походка, острый слух, внимательный взгляд, от которого ничего не может укрыться, – все это служило залогом того, что в доме от нее не было тайн. Иногда Хенет держала свое знание при себе, а в других случаях ходила от одного к другому, нашептывала, а затем с удовольствием наблюдала за результатом своих сплетен.

Время от времени кто-то из домочадцев просил Имхотепа избавиться от Хенет, но хозяин даже слушать об этом не желал. Возможно, он был единственным человеком, который относился к ней по-доброму, и она отвечала на его покровительство безоглядной преданностью, вызывавшей отвращение у остальной семьи.

Ренисенб постояла в нерешительности, прислушиваясь к разгоравшейся ссоре невесток – вмешательство Хенет только подлило масла в огонь, – а затем медленно двинулась в сторону маленькой каморки, где сидела ее бабушка Иса в компании двух маленьких чернокожих рабынь. Она рассматривала какие-то льняные одежды, которые демонстрировали ей девочки, и в своей обычной манере благодушно ворчала.

Да, ничего не изменилось. Ренисенб, никем не замеченная, стояла и слушала. Старая Иса сморщилась еще больше – и это все. Но ее голос остался прежним… как и ее речи, почти слово в слово, насколько Ренисенб запомнила их, прежде чем восемь лет назад покинула дом…

Ренисенб снова выскользнула в коридор. Ни старуха, ни две маленькие чернокожие девочки ее не заметили. На мгновение она остановилась у открытой двери в кухню. Здесь все смешалось: запах жарящихся уток, разговоры, смех, брань. Гора ждущих своей очереди овощей.

Ренисенб стояла неподвижно, смежив веки. Со своего места она могла слышать все, что происходит в доме. Громкие, разнообразные звуки из кухни, высокий и пронзительный голос старой Исы, резкий тон Сатипи и очень тихое, но твердое глубокое контральто Кайт. Галдеж женских голосов – болтовня, смех, жалобы, брань, восклицания…

И вдруг Ренисенб почувствовала, что задыхается в окружении этих вездесущих и крикливых женщин, шумных, горластых! Целый дом женщин… ни минуты тишины и покоя… вечная болтовня, охи и ахи, разговоры – но только не дело!

И Хей, молчаливый и внимательный Хей в своей лодке, сосредоточенный на рыбе, которую он собирается загарпунить…

Никакой пустой болтовни, никакой бессмысленной суеты.

Ренисенб поспешно вышла из дома, и ее снова окутал горячий, неподвижный воздух. Она увидела Себека, возвращавшегося с полей, а еще дальше Яхмоса, который поднимался к гробнице. Потом повернулась и пошла по тропинке к известняковым скалам, в которых была вырезана гробница. Это была усыпальница знатного вельможи Мериптаха, и отец состоял при ней жрецом Ка, в обязанности которого входило ее содержание в должном порядке. Поместье и земли были частью наследства Гробницы. Когда отец уезжал по делам, обязанности жреца Ка переходили к ее брату Яхмосу.

Когда Ренисенб добралась до гробницы, Яхмос беседовал с Хори, управляющим отца; мужчины сидели в маленьком гроте, вырезанном в скале рядом с камерой для жертвоприношений гробницы.

Хори развернул на коленях лист папируса, и они с Яхмосом склонились над ним.

Яхмос и Хори улыбнулись Ренисенб, которая вошла в грот и села в тени рядом с ними. Она очень любила своего брата Яхмоса. Он был добрым и отзывчивым, отличался мягким характером. Хори тоже всегда баловал маленькую Ренисенб, чинил ее игрушки. Когда она уезжала, это был серьезный и немногословный молодой человек с чуткими, умелыми руками. Он почти не изменился, подумала Ренисенб, разве что выглядит старше. Серьезная улыбка, которой одарил ее Хори, была точно такой же, как она помнила.

Яхмос и Хори говорили одновременно:

– Семьдесят три меры[26] ячменя с младшим Ипи…

– Тогда всего будет двести тридцать мер пшеницы и сто двадцать мер ячменя.

– Да, но еще нужно учесть цену леса и уплаченное маслом за урожай в Пераа…

Они продолжили обсуждать дела. Ренисенб дремала, успокоенная звуком мужских голосов. Потом Яхмос встал и удалился, передав свиток папируса Хори.

Ренисенб, выдержав паузу, дотронулась до папируса и спросила:

– Это от отца?

Хори кивнул.

– И что он пишет?

Ее разбирало любопытство. Она развернула свиток и стала вглядываться в значки, которые ничего ей не говорили.

Улыбнувшись, Хори наклонился у нее над плечом и стал читать, водя пальцем по строчкам. Письмо было написано пышным слогом профессионального писца из Гераклеополя[27].

Имхотеп, хранитель гробницы и жрец Ка, говорит:

Да уподобишься ты тому, кто возрождается миллион раз. Да поможет тебе бог Херишеф, владыка Гераклеополя, и все остальные боги. Да подарит бог Птах радость твоему сердцу, да продлит твои годы. Сын обращается к своей матери, служитель Ка к своей матери Исе. Пребываешь ли ты в благополучии и здравии? Благополучны ли все мои домочадцы? Сын мой Яхмос, пребываешь ли ты в благополучии и здравии? Преумножай богатства моей земли. Не жалей сил своих для работы. Если ты проявишь усердие, я буду молиться за тебя…

Ренисенб рассмеялась:

– Бедный Яхмос! Я не сомневаюсь, что он и так старается изо всех сил.

Она живо представила себе наставления отца – его напыщенные и несколько суетливые манеры, беспрестанные проповеди и нравоучения.

Хори продолжил:

…Должным образом заботься о моем сыне Ипи. До меня дошли известия, что он недоволен. Также проследи, чтобы Сатипи хорошо обращалась к Хенет. Помни об этом. И не забывай писать обо льне и о масле. Береги урожай зерна – береги все мое имущество, потому что я поручил его тебе. Если поля затопит, горе тебе и Себеку.

– Отец все такой же, – с улыбкой сказала Ренисенб. – Убежден, что в его отсутствие тут все делается неправильно.

Она позволила свитку папируса соскользнуть с колен и тихо прибавила:

– Ничего не изменилось…

Не ответив, Хори поднял папирус и принялся писать. Ренисенб какое-то время лениво наблюдала за ним. Ей было так уютно и покойно, что даже не хотелось разговаривать.

Потом она мечтательно произнесла:

– Жаль, что я не знаю грамоты. Почему не всех учат письму?

– В этом нет необходимости.

– Необходимости, наверное, нет, но было бы интересно.

– Ты и вправду так думаешь, Ренисенб? Но тебе это зачем?

Молодая женщина на секунду задумалась. Потом медленно проговорила:

– Понимаешь, Хори, когда ты задаешь мне такие вопросы, я не знаю, что ответить.

– Сейчас большому поместью требуется лишь несколько писцов, но мне кажется, настанет день, когда во всем Египте их будет целая армия.

– Это было бы хорошо, – сказала Ренисенб.

– Не уверен. – В голосе Хори звучало сомнение.

– Почему?

– Понимаешь, Ренисенб, записать десять мер ячменя, или сто голов скота, или десять полей пшеницы – это легко и не требует больших усилий. И написанное уподобится тому, что существует на самом деле, а сочинитель и писец станут презирать тех, кто распахивает поля, жнет ячмень и выращивает скот. Но поля и скот – настоящие, это не просто чернильные значки на папирусе. А если все записи и все папирусы будут уничтожены, а писцы разбегутся, люди будут все так же пахать и сеять, и Египет будет жить.

Ренисенб внимательно смотрела на него.

– Да, я понимаю, о чем ты, – медленно произнесла она. – Настоящее только то, что можно увидеть, до чего можно дотронуться или что можно съесть… Запись «у меня сто сорок мер ячменя» ничего не значит, если зерна у тебя нет. Писать можно и ложь.

Хори улыбнулся, вглядываясь в ее серьезное лицо.

– Ты починил мне льва, – вдруг сказала Ренисенб. – Давным-давно, помнишь?

– Да, Ренисенб, помню.

– Теперь с ним играет Тети. С тем же львом…

Помолчав немного, она откровенно призналась:

– Когда Хей ушел к Осирису, я очень горевала. Но теперь я вернулась домой, я снова счастлива и все забуду – потому что тут ничего не изменилось. Совсем ничего.

– Ты и вправду так думаешь?

Ренисенб пристально посмотрела на него:

– Что ты имеешь в виду, Хори?

– Я имею в виду, что перемен не может не быть. Восемь лет – это восемь лет.

– Здесь ничего не меняется, – убежденно повторила Ренисенб.

– В таком случае, возможно, должно измениться.

– Нет, нет, – решительно возразила Ренисенб. – Я хочу, чтобы все осталось таким же!

– Но ведь ты сама уже не та Ренисенб, которая уехала с Хеем.

– Та же самая! А если нет, то скоро стану.

Хори покачал головой:

– Невозможно вернуться в прошлое. Это как меры зерна, которые я считаю. Беру половину, прибавляю к нему четверть, потом десятую часть, потом двадцать четвертую – и в конце получается совсем другое количество.

– Но я та же Ренисенб.

– Все минувшее время к той Ренисенб что-то прибавлялось, и она стала совсем другой Ренисенб!

– Нет, нет! Ведь ты остался тем же Хори!

– Ты вольна так думать, но это не так.

– Да, да! И Яхмос нисколько не изменился, все так же колеблется и тревожится, и Сатипи все так же третирует его, а Сатипи с Кайт, как обычно, ссорятся из-за циновок и бус, а когда я вернусь, они будут смеяться вместе, будто лучшие подруги. Хенет по-прежнему крадется и подслушивает, хнычет о своей преданности, а моя бабушка все также суетится со своей маленькой служанкой вокруг какого-то полотна! Все то же самое, и скоро отец вернется домой, и будет большая суматоха, и он скажет: «Почему вы не сделали этого?», «Вы должны были сделать то-то и то-то». И у Яхмоса будет встревоженный вид, а Себек будет смеяться и не обращать внимания, а отец станет баловать Ипи, которому уже шестнадцать, как баловал, когда ему было восемь… И ничегошеньки не изменится!

Она умолкла, переводя дыхание.

Хори вздохнул.

– Ты не понимаешь, Ренисенб, – мягко возразил он. – Есть зло, которое приходит извне и нападает открыто, так, что все это видят; но существует и другая разновидность зла, порча, которая разъедает изнутри – без всяких внешних признаков. Болезнь развивается медленно, день за днем, пока не сгниет последний плод.

Ренисенб широко раскрыла глаза.

– Что ты имеешь в виду, Хори? – вскрикнула она. – Ты меня пугаешь.

– Я сам боюсь.

– Но что именно ты имеешь в виду? О каком зле ты говоришь?

Хори внимательно посмотрел на нее и вдруг улыбнулся:

– Забудь о моих словах, Ренисенб. Я говорил о болезнях, которые поражают зерно.

– Хорошо, – с облегчением вздохнула Ренисенб. – А то я уж подумала… Сама не знаю, что я подумала.

Глава 2

Третий месяц разлива, 4‑й день

I

Сатипи бранила Яхмоса. Ее высокий голос звучал резко и пронзительно – как всегда.

– Ты должен постоять за себя. Послушай, что я тебе говорю! Тебя никогда не будут ценить, если ты не умеешь за себя постоять. Твой отец все время раздает указания: сделай одно, сделай другое, почему ты не сделал того или этого? А ты покорно слушаешь, киваешь и извиняешься, что не исполнил его приказов, хотя – боги свидетели – это почти невозможно! Отец обращается с тобой как с ребенком – маленьким, безответственным мальчишкой! Будто тебе столько лет, сколько Ипи…

– Отец относится ко мне совсем не так, как к Ипи, – спокойно ответил Яхмос.

– Конечно, нет. – Новая тема вызвала у Сатипи очередной приступ злобы. – Он глупо ведет себя с этим испорченным, ленивым мальчишкой. Ипи просто невозможен и с каждым днем становится все хуже. Слоняется без дела, отлынивает от работы и на любую просьбу отвечает, что она ему не по силам! Это позор. И все потому, что он знает: отец всегда простит его и встанет на его сторону. Вы с Себеком тут должны проявить твердость.

Яхмос пожал плечами:

– Зачем?

– Ты просто сводишь меня с ума, Яхмос, это так на тебя похоже! У тебя нет мужества. Покорный, как женщина! Сразу соглашаешься со всем, что говорит твой отец!

– Я очень люблю отца.

– Да, и он этим пользуется! Ты безропотно принимаешь упреки и извиняешься за то, в чем не виноват! Ты должен возражать ему, отвечать – как Себек. Твой брат Себек никого не боится!

– Да, но ты не должна забывать, Сатипи, что отец доверяет именно мне, а не Себеку. Решения в отсутствие отца принимаю я, а не он.

– Вот поэтому ты должен стать совладельцем поместья. Ты заменяешь отца, когда он уезжает, выполняешь в его отсутствие обязанности жреца Ка, и все хозяйство оставляется на тебя – и при этом у тебя нет официальной власти. Это неправильно, что с тобою все еще обращаются как с ребенком.

– Отец предпочитает не выпускать бразды правления из рук, – с сомнением произнес Яхмос.

– Именно. Ему нравится, когда все домочадцы зависят от него – и от его капризов. Это плохо, и становится все хуже. Когда он в этот раз вернется домой, ты должен набраться храбрости и сказать, что требуешь письменного договора, настаиваешь, чтобы твое положение было официальным.

– Он и слушать не станет.

– Тогда ты должен заставить его слушать. Если бы я была мужчиной! На твоем месте я бы знала, что делать! Иногда мне кажется, что я вышла замуж за червя!

Яхмос вспыхнул:

– Я попробую что-нибудь сделать… Да, я, наверное, могу поговорить с отцом… попросить его…

– Не попросить – ты должен потребовать. В конце концов, ты его главный помощник. Никого, кроме тебя, он не может оставить тут, на хозяйстве. Себек слишком необуздан, и твой отец ему не доверяет, а Ипи слишком молод.

– Есть еще Хори.

– Хори – не член семьи. Твой отец прислушивается к его мнению, но бразды правления передаст только родственнику. Но я вижу, что происходит. Ты слишком послушен и мягок – в твоих жилах течет молоко, а не кровь! Ты не думаешь ни обо мне, ни о наших детях. Пока твой отец жив, мы не получим того, что нам причитается по праву.

– Ты меня презираешь, Сатипи? – мрачно спросил Яхмос.

– Я на тебя злюсь.

– Послушай, я обещаю поговорить с отцом, когда он вернется. Даю слово.

– Да, вопрос только, как ты будешь с ним говорить? – пробормотала Сатипи. – Как мужчина или как мышь?

II

Кайт играла со своей младшей дочерью, маленькой Анх. Ребенок только начал ходить, и Кайт со смехом подбадривала девочку, встав пред нею на колени и протянув руки навстречу малышке, которая на слабых ножках неуклюже ковыляла к матери.

Эту демонстрацию успехов дочери Кайт специально устроила для Себека. Внезапно она поняла, что мысли мужа заняты чем-то другим – он сидел неподвижно, нахмурив свой красивый лоб.

– О, Себек, ты не смотришь. Не видишь. Малышка, скажи папе, что он поступает плохо, когда на тебя не смотрит.

– Мне не до вас, – раздраженно ответил Себек. – Хватает других забот.

Кайт села на корточки, откинула пряди волос, которые закрывали ее густые черные брови и за которые хватались пальчики Анх.

– В чем дело? Случилось что-нибудь?

Внимание Кайт было сосредоточено на дочери, и вопрос она задала автоматически.

– Дело в том, что мне не доверяют, – сердито сказал Себек. – Мой отец – старый человек, со старомодными взглядами, и он желает командовать всем, что тут происходит. Имхотеп не станет прислушиваться к моему мнению.

– Да, да, это очень плохо, – рассеянно ответила Кайт, качая головой.

– Будь у Яхмоса чуть больше мужества, он поддержал бы меня, и мы вместе могли бы образумить отца. Но брат слишком робок. Он выполняет все указания, которые отец передает ему в письмах.

Кайт встряхнула бусами, привлекая внимание ребенка.

– Да, это правда.

– Когда отец вернется, я скажу ему, что в сделке с лесом поступил по-своему. Взять плату льном было гораздо выгоднее, чем маслом.

– Я не сомневаюсь в твоей правоте.

– Но отец всегда хочет делать все по-своему. Он поднимет шум, станет кричать: «Я же сказал тебе взять плату маслом. Когда меня нет, все делается не так. Ты глупый мальчишка, который ни в чем не разбирается!» Сколько, он думает, мне лет? Отец не понимает, что я мужчина в расцвете лет, а его время уже ушло. Его указания и отказ от любых непривычных сделок приводят к тому, что дела у нас идут не так хорошо, как могли бы. Чтобы разбогатеть, нужно иногда идти на риск. У меня есть воображение и смелость. В отличие от отца.

– Ты такой храбрый и умный, Себек, – прошептала Кайт, не отрывая взгляда от ребенка.

– Но на этот раз он услышит правду – если посмеет снова найти недостатки и кричать на меня! Если мне не предоставят свободу действий, я уйду. Уйду.

Кайт, протянувшая руку к дочери, замерла, а затем резко повернулась к мужу:

– Уйдешь? Куда?

– Куда угодно! Я больше не буду терпеть придирки капризного и самодовольного старика, который ни во что меня не ставит и не дает показать, на что я способен.

– Нет, – решительно заявила Кайт. – Я говорю, нет, Себек.

Он удивленно посмотрел на жену, словно ее тон вдруг заставил его вспомнить о ее присутствии. Себек настолько привык к ее неизменному поддакиванию, что нередко забывал о том, что она живая, думающая женщина.

– Что ты имеешь в виду, Кайт?

– Я имею в виду, что не позволю тебе делать глупости. Все поместье принадлежит твоему отцу. Земли, пашня, скот, лес, поля льна – всё! После смерти Имхотепа все это будет нашим – твоим, Яхмоса и наших детей. Если ты поссоришься с отцом, он может разделить твою долю между Яхмосом и Ипи – он и так слишком сильно любит младшего сына. Ипи знает это и пользуется слабостью отца. Ты не должен лить воду на мельницу Ипи. Если поссоришься с отцом и уйдешь, Ипи будет только рад. Мы должны думать о наших детях.

Себек с изумлением смотрел на жену. Потом недоверчиво усмехнулся:

– Женщины непредсказуемы… Не знал, что ты можешь быть такой, Кайт. Такой решительной…

– Не ссорься с отцом, – настаивала Кайт. – Не перечь ему. Не теряй мудрости.

– Наверное, ты права… но это может тянуться еще много лет. Отец должен признать нас совладельцами.

– Он этого не сделает. – Кайт покачала головой. – Имхотеп слишком любит повторять, что все мы едим его хлеб, что все мы зависим от него, а без него мы пропадем.

Себек бросил на нее удивленный взгляд:

– Ты не очень любишь моего отца, Кайт.

Но Кайт снова повернулась к неуверенно стоящему на ногах ребенку:

– Давая, милая… смотри, вот твоя кукла. Иди сюда… иди…

Себек посмотрел на ее склоненную голову, затем вышел из комнаты. Лицо у него было озадаченным.

III

Иса послала за своим внуком Ипи.

Красивый подросток с недовольным выражением лица переминался с ноги на ногу, пока она отчитывала его своим визгливым голосом, устремив на него взгляд темных глаз – проницательных, хотя и затянутых мутной пленкой.

– Это правда, что мне рассказывали? Ты отказываешься делать то одно, то другое? Не хочешь смотреть за быками, не помогаешь Яхмосу, не присматриваешь за пахотой? К чему это приведет, если такой ребенок, как ты, будет решать, что ему делать, а что нет?

– Я не ребенок, – огрызнулся Ипи. – Я уже вырос – почему со мной обращаются, как с ребенком? Поручают работу, не спрашивая моего желания и не давая самостоятельности. Почему я всегда должен слушаться указаний Яхмоса? Кем он себя возомнил, этот Яхмос?

– Он твой старший брат, и в отсутствие моего сына Имхотепа он тут отвечает за все.

– Яхмос – тупой, медлительный и тупой. Я гораздо умнее его. А Себек тоже тупой, хотя все время рассуждает и хвастается, какой он умный! Отец написал в письме, что я должен делать только ту работу, которую сам выберу…

– Ничего подобного, – возразила старая Иса.

– И что меня нужно лучше кормить, а если он узнает, что я недоволен и со мною плохо обращались, он очень рассердится.

Губы подростка растянулись в хитрой улыбке.

– Ты капризный, испорченный ребенок, – решительно заявила Иса. – Я так и скажу Имхотепу.

– Нет, бабушка, не говори… – Улыбка Ипи стала ласковой, хотя и несколько дерзкой. – Мы с тобою, бабушка, единственные в семье имеем мозги.

– Какое бесстыдство!

– Отец полагается на твое мнение… он знает, что ты мудрая.

– Возможно… да, действительно… но ты не должен мне это говорить.

Ипи рассмеялся:

– Тебе лучше быть на моей стороне, бабушка.

– О каких сторонах ты говоришь?

– Старшие братья очень недовольны, ты об этом знаешь? Конечно, знаешь. Хенет тебе все доносит. Сатипи пилит Яхмоса днем и ночью, при любом удобном случае. А Себек свалял дурака при продаже леса и боится, что отец придет в ярость, когда узнает. Понимаешь, бабушка, через год или два я стану совладельцем отца, и он будет делать все, что я пожелаю.

– Ты, младший в семье?

– При чем тут возраст? Власть принадлежит моему отцу, а я единственный, кто знает, как с ним обращаться!

– Непозволительно вести такие речи, – сказала Иса.

– Ты же не дура, бабушка… – тихо ответил Ипи. – И прекрасно знаешь, что мой отец, несмотря на все свое бахвальство, человек слабый…

Он умолк на полуслове, заметив, что Иса слегка повернула голову и смотрит поверх его плеча. Оглянувшись, мальчик увидел Хенет, стоявшую прямо у него за спиной.

– Значит, Имхотеп слабый человек? – переспросила Хенет своим тихим, хныкающим голосом. – Сдается мне, он будет недоволен, если узнает, что ты так о нем говоришь.

Ипи натянуто рассмеялся:

– Но ты же не скажешь ему… Послушай, Хенет, пообещай мне… Милая Хенет…

Хенет проскользнула к Исе и сказала, слегка повысив голос, но с теми же хныкающими интонациями:

– Конечно, я никогда не хотела неприятностей – ты это знаешь… Я предана всем вам. И ничего не скажу, если не сочту это своим долгом…

– Я просто дразнил бабушку, только и всего, – нашелся Ипи. – Я так и скажу отцу. Он поймет, что я не мог всерьез говорить такое.

Коротко кивнув Хенет, он вышел из комнаты.

Хенет посмотрела ему вслед и повернулась к Исе:

– Чудесный мальчик – чудесный, взрослый мальчик… И какие смелые речи!

– Опасные речи, – возразила Иса. – Мне не нравятся мысли, которые бродят у него в голове. Мой сын слишком балует его.

– А почему бы и нет? Такой красивый, милый мальчик…

– Судить надо не по внешности, а по делам, – отрезала Иса.

Помолчав несколько секунд, она медленно проговорила:

– Хенет, мне тревожно.

– Тревожно, Иса? Что тебя беспокоит? В любом случае хозяин скоро вернется, и все будет хорошо.

– Будет ли? Сомневаюсь… – Она снова умолкла. – Мой внук Яхмос в доме?

– Я только что видела, как он подходил к галерее.

– Ступай, скажи ему, что мне нужно с ним поговорить.

Хенет удалилась. Она нашла Яхмоса в прохладной тени галереи с разноцветными колоннами и передала просьбу Исы. Тот поспешил на зов бабушки.

– Яхмос, Имхотеп скоро вернется, – без предисловий сказала Иса.

Доброе лицо Яхмоса осветилось радостью.

– Да, и я этому рад.

– Всё в порядке? Дела идут хорошо?

– Все указания моего отца выполнены, насколько это возможно.

– А что с Ипи?

Яхмос вздохнул:

– Отец слишком балует его. Парню это не на пользу.

– Ты должен объяснить это Имхотепу.

На лице Яхмоса отразилось сомнение.

– Я поддержу тебя, – пообещала Иса.

– Иногда мне кажется, – Яхмос снова вздохнул, – что меня окружают сплошные трудности. Но когда отец вернется, все должно наладиться. Он сам будет принимать решения. В его отсутствие очень трудно исполнять его волю, особенно если учесть, что у меня самого нет власти и я действую только по его поручению.

– Ты хороший сын – верный и любящий, – медленно проговорила Иса. – И хороший муж – если согласиться с пословицей, что мужчина должен всю жизнь любить жену, кормить и одевать ее, покупать дорогие умащения для ее красоты и радовать ее сердце. Но есть еще одно правило – оно звучит так: «Не позволяй ей командовать собой». На твоем месте, внук, я бы прислушалась к этому правилу…

Яхмос посмотрел на нее, густо покраснел и вышел.

Глава 3

Третий месяц разлива, 14‑й день

I

В доме царила суматоха – все готовились к возвращению хозяина. На кухне уже выпекли сотни хлебов и теперь жарили уток; оттуда распространялся запах лука, чеснока и разных пряностей. Женщины кричали, раздавали указания, слуги передвигались бегом.

Отовсюду доносился шепот: «Хозяин… хозяин приезжает…»

Ренисенб, помогавшая плести гирлянды из цветков мака и лотоса, чувствовала, как ее сердце наполняется волнением и радостью. Отец возвращается домой! В последние несколько недель она незаметно для себя вернулась к прежней жизни. Исчезло возникшее у нее чувство – похоже, вызванное словами Хори, – что она столкнулась с чем-то незнакомым и странным. Она была прежней Ренисенб – Яхмос, Сатипи, Себек и Кати тоже не изменились, – и теперь, как и раньше, дом погрузился в суету подготовки к возвращению Имхотепа. Пришло известие, что тот будет дома до наступления ночи. Одного из слуг оставили на берегу реки, чтобы он предупредил о приближении хозяина, и вот наконец послышался его громкий радостный голос.

Ренисенб уронила цветы и выбежала на улицу вместе с остальными. Все поспешили к пристани на берегу Реки. Яхмос с Себеком уже были здесь, окруженные небольшой толпой рыбаков и крестьян, – они взволнованно переговаривались и указывали на реку.

Вверх по течению быстро плыла барка с большим квадратным парусом, надуваемым северным ветром. Вслед за нею двигалась барка-кухня, заполненная мужчинами и женщинами. Теперь Ренисенб увидела отца, сидящего с цветком лотоса в руке. Рядом с ним был еще кто-то – наверное, певец, подумала Ренисенб.

Крики на берегу стали громче, Имхотеп приветственно помахал рукой, и матросы стали вытягивать фалы. Послышались крики: «С возвращением, хозяин!», призывы к богам и благодарности за благополучное путешествие, и через несколько мгновений Имхотеп ступил на берег, здороваясь с семьей и отвечая на громкие приветствия, как того требовал этикет.

– Хвала Себеку, сыну Нейт, который хранил тебя от опасностей на воде!..

– Хвала Птаху, который привел тебя к нам, к югу от стен Мемфиса!..

– Хвала Ра, освещающему обе Земли!..

Ренисенб, поддавшись общему волнению, пробралась в первый ряд.

Имхотеп стоял с важным видом, и Ренисенб вдруг подумала: «Оказывается, он совсем небольшого роста. Мне казалось, что отец гораздо выше».

Ее охватило чувство, похожее на страх.

Неужели ее отец усох? Или ее просто подвела память? Она помнила его величественным и властным, хотя временами суетливым, склонным поучать всех подряд. Бывало, Ренисенб посмеивалась над ним, но всегда считала его личностью. Теперь же она видела перед собой маленького и плотного пожилого мужчину, безуспешно пытавшегося выглядеть важным и значительным… Что с нею случилось? Откуда у нее в голове взялись эти непочтительные мысли?

Имхотеп, произнеся пышные церемониальные фразы, приличествовавшие случаю, начал здороваться с домочадцами:

– О, мой дорогой Яхмос, весь лучащийся улыбкой, надеюсь, ты был старателен в мое отсутствие? И Себек, мой красивый сын, вижу, ты по-прежнему наполняешь радостью мое сердце. А вот Ипи… мой дражайший Ипи, дай мне на тебя посмотреть… отступи-ка назад, вот так. Вырос, стал настоящим мужчиной, как приятно вновь тебя обнять! И Ренисенб… моя дорогая дочь… снова дома. Сатипи, Кайт, не менее дорогие моему сердцу дочери… И Хенет, моя верная Хенет…

Опустившись на колени, Хенет обнимала ноги хозяина и нарочито вытирала слезы радости.

– Я рад видеть тебя, Хенет… Ты здорова, счастлива? Предана, как всегда, это так приятно сердцу… А вот мой превосходный Хори, такой искусный в расчетах и письме! Всё в порядке? Я не сомневаюсь в этом.

Когда приветствия закончились и гомон утих, Имхотеп поднял руку, призывая к тишине, и заговорил громким и ясным голосом:

– Мои сыновья и дочери! Друзья! У меня есть для вас новость. Как вы все знаете, я долгие годы был в определенном смысле одинок. Моя жена – ваша мать, Яхмос и Себек, – и моя сестра – твоя мать, Ипи, – обе уже давно ушли к Осирису. Поэтому я привез в дом новую сестру для Сатипи и Кайт. Смотрите, это моя наложница Нофрет, которую вы должны полюбить – ради меня. Она приплыла со мною из Мемфиса на Севере и будет жить здесь, когда я снова уеду.

С этими словами Имхотеп вывел вперед женщину. Она стояла рядом с ним, вскинув голову и прищурившись – молодая, надменная и прекрасная.

«Но она так молода… наверное, не старше меня», – с удивлением подумала Ренисенб.

Нофрет замерла неподвижно. На ее губах играла легкая улыбка, выражавшая скорее презрение, чем желание понравиться. У девушки были очень прямые черные брови и бархатистая бронзовая кожа, а длинные и густые ресницы почти скрывали глаза.

Семья растерянно смотрела на нее. Все молчали.

– Ну, дети, подойдите и поздоровайтесь с Нофрет, – сказал Имхотеп; в голосе его сквозило раздражение. – Разве вы не знаете, как следует приветствовать наложницу отца, когда он приводит ее в дом?

Наконец требуемые слова приветствия были произнесены – неуверенно и с явной неохотой.

– Так-то лучше! – радостно воскликнул Имхотеп. Возможно, своей подчеркнутой сердечностью он пытался скрыть неловкость. – Нофрет, Сатипи, Кайт и Ренисенб отведут тебя на женскую половину. Где сундуки? Их уже вынесли на берег?

С барки выгружали дорожные сундуки с закругленными крышками. Имхотеп сказал Нофрет:

– Твои драгоценности и одежды в целости и сохранности. Проследи, чтобы с ними обращались аккуратно.

Когда женщины ушли, он повернулся к сыновьям:

– Как дела в поместье? Все идет хорошо?

– Нижние поля, которые были отданы в аренду Нахту… – начал докладывать Яхмос, но отец остановил его:

– Не нужно подробностей, мой добрый Яхмос. Это подождет. Сегодня день радости. Завтра мы с тобой и Хори займемся делами. Ипи, мой мальчик, пойдем в дом. Как ты вырос за это время – уже выше меня!

Себек нахмурился и последовал за отцом и Ипи. Склонившись к уху Яхмоса, он прошептал:

– Ты слышал: одежда и драгоценности? Вот на что пошел доход от северных поместий. Наш доход.

– Тише, – шикнул на него Яхмос. – Отец услышит.

– И что с того? Я не боюсь его – в отличие от тебя.

Когда все вошли в дом, Хенет отправилась в комнату Имхотепа, чтобы приготовить ванну. Улыбка не сходила с ее лица.

Имхотеп, отбросив нарочитую сердечность, повернулся к ней:

– Ну, Хенет, что скажешь о моем выборе?

Он был настроен решительно, но в то же время прекрасно понимал, что появление Нофрет вызовет бурю – по крайней мере на женской половине дома. Хенет – совсем другое дело. Одинокое, преданное существо. И Хенет его не разочаровала.

– Она прекрасна! Настоящая красавица! Какие волосы, какие руки! Она достойна тебя, Имхотеп, что я могу еще сказать? Твоя дорогая покойная жена будет рада узнать, что ты выбрал спутницу, которая скрасит твои дни.

– Ты так считаешь, Хенет?

– Я в этом не сомневаюсь, Имхотеп. После стольких лет скорби настала пора снова радоваться жизни.

– Ты хорошо ее знала… Я тоже почувствовал, что пришло время жить так, как пристало мужчине. Но женам моих сыновей и моей дочери, наверное, это не понравится?

– Им лучше смириться, – ответила Хенет. – В конце концов, разве не ты хозяин в этом доме?

– Истину говоришь, – согласился Имхотеп.

– Ты щедро кормишь их и одеваешь, их благополучие – плод твоих трудов.

– Совершенно справедливо. – Имхотеп вздохнул: – Я тружусь не покладая рук ради них. Иногда меня одолевают сомнения, понимают ли все они, чем мне обязаны…

– Ты должен им напомнить, – закивала Хенет. – Я, твоя смиренная, преданная Хенет, никогда не забуду, что ты для меня сделал… Но дети бывают неразумны и эгоистичны, слишком высоко себя ставят, не понимая, что лишь выполняют твои указания.

– Истинная правда, – сказал Имхотеп. – Я всегда считал тебя умным человеком, Хенет.

Женщина вздохнула:

– Жаль, что другие так не думают.

– В чем дело? Кто-то тебя обидел?

– Нет-нет… то есть они не хотели… они просто привыкли, что я должна трудиться не покладая рук – и я делаю это с радостью… но доброе слово и благодарность… это было бы так приятно…

– В чем я тебе никогда не отказываю, – заявил Имхотеп. – Помни, что это твой дом.

– Твоя доброта безмерна, господин, – поблагодарила Хенет и, помолчав, прибавила: – Рабы приготовили горячую воду и ждут в купальне… а после того, как ты совершишь омовение и оденешься, тебя зовет к себе мать.

– Моя мать? Да-да… конечно…

Имхотеп немного смутился, но тут же поспешил скрыть свою растерянность:

– Разумеется… я и сам собирался… Передай Исе, что я приду.

II

Иса, облаченная в свое лучшее льняное платье в складку, с удивлением и насмешкой смотрела на сына.

– Добро пожаловать домой, Имхотеп. Ты вернулся к нам – и, как я слышала, не один.

Собравшись с духом, Имхотеп смущенно ответил:

– Значит, тебе уже сказали?

– Естественно. В доме только и разговоров об этом. Говорят, девушка красива и очень молода.

– Ей девятнадцать, и… э‑э… она не урод.

Иса рассмеялась – презрительным старушечьим карканьем.

– Ну да, – сказала она, – седина в бороду, бес в ребро.

– Дорогая мать, я решительно не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты всегда был глуп, Имхотеп, – невозмутимо ответила Иса.

Мужчина выпрямился и сердито сплюнул. Как правило, он был исполнен сознания собственной значимости, но мать всегда умела пробить броню его высокомерия. В ее присутствии он всегда чувствовал себя маленьким. Насмешливый огонек в ее почти слепых глазах приводил его в замешательство. Иса – следовало это признать – никогда не была высокого мнения о его умственных способностях. И хотя Имхотеп не сомневался в верности своей самооценки и в том, что на причуды матери не стоит обращать внимания, ее отношение неизменно наносило удар по его самомнению.

– Разве это так необычно, когда мужчина приводит в дом наложницу?

– Нет, конечно. Большинство мужчин глупы.

– Я не понимаю, в чем тут глупость.

– Неужели до тебя не доходит, что присутствие этой девушки нарушит согласие в доме? Сати и Кайт будут вне себя и начнут подзуживать мужей.

– Им-то какое дело? Разве у них есть право возражать мне?

– Нет.

Имхотеп принялся раздраженно расхаживать по комнате.

– Почему в собственном доме я не могу делать то, что хочу? Разве я не содержу сыновей и их жен? Разве не мой хлеб они едят? Разве я не устаю напоминать им об этом?

– Да, напоминать ты очень любишь, Имхотеп…

– Но это правда! Они зависят от меня. Все!

– И ты уверен, что это правильно?

– Ты хочешь сказать, что мужчина не должен содержать свою семью?

Иса вздохнула:

– Не забывай, они работают на тебя.

– А ты хочешь, чтобы я поощрял их праздность? Естественно, работают.

– Они взрослые мужчины – по крайней мере, Яхмос и Себек, – и не просто взрослые.

– Себек неразумен. Он все делает неправильно. И еще часто дерзит, и я этого не потерплю. Яхмос – хороший, послушный мальчик…

– Он давно не мальчик!

– Но иногда мне приходится повторять ему два или три раза, пока до него дойдет. Мне приходится думать обо всем – и следить за всем! Каждый раз, когда уезжаю, я диктую писцам подробные инструкции для своих сыновей… Я почти не знаю отдыха – и сна тоже! И теперь, когда я приезжаю домой, заслужив немного покоя, меня встречают новые трудности! Даже ты, моя мать, отказываешь мне в праве иметь наложницу, подобно другим мужчинам… Ты гневаешься…

– Я не гневаюсь, – прервала его Иса. – Я удивлена. Будет интересно наблюдать за происходящим в доме. Но запомни – когда ты снова отправишься на Север, лучше бы тебе взять девушку с собой.

– Ее место здесь, в моем доме! И горе тому, кто посмеет дурно с нею обходиться.

– Дело не в дурном обхождении. Но не забывай, как легко вспыхивает сухая стерня. Как гласит пословица, «где женщины, там беда»…

Помолчав немного, Иса медленно проговорила:

– Нофрет красива. Но помни: «Женских тел фаянс прохладный ослепляет, обольщает, чтобы тотчас превратиться в пламенеющий сардоникс…»

Потом звучным голосом процитировала продолжение стиха:

– «Обладанье ими – краткий сон. Постиженье их – подобно смерти!»[28]

Глава 4

Третий месяц разлива, 15‑й день

I

Имхотеп в грозном молчании слушал объяснения Себека по поводу продажи леса. Его лицо побагровело, на виске пульсировала жилка.

Себек утратил свою обычную беззаботность. Он пытался держаться уверенно, но, столкнувшись с явным недовольством отца, стал сбиваться и запинаться.

Наконец Имхотеп раздраженно прервал сына:

– Да, да, да, ты думаешь, что знаешь больше меня… ты не выполнил мои указания… всё как всегда… в мое отсутствие, когда я не могу за всем проследить … – Он вздохнул: – Даже не представляю, что с вами станет, когда меня не будет!

– У меня был шанс получить гораздо большую прибыль – и я рискнул, – упорствовал Себек. – Нельзя же все время проявлять рассудительность и осторожность!

– В тебе нет ни грана осторожности, Себек! Ты тороплив и безрассуден, и твои суждения всегда оказываются ошибочными.

– А у меня была хоть одна возможность это проверить?

– В этот раз была, – сухо ответил Имхотеп. – Причем вопреки моим указаниям…

– Указаниям? Неужели мне обязательно нужны указания? Я взрослый мужчина.

Тут Имхотеп уже не смог сдержать себя и закричал:

– А кто тебя кормит и одевает? Кто заботится о твоем будущем? Кто постоянно думает о твоем благополучии и благополучии всех? Когда вода в Реке была низкой и всем угрожал голод, разве я не отправлял еду вам на Юг? Тебе повезло, что у тебя такой отец, который заботится обо всем! И что я прошу взамен? Только чтобы ты усердно трудился, старался и выполнял указания, которые я тебе присылаю!..

– Да! – крикнул в ответ Себек. – Мы должны работать на тебя, как рабы, – чтобы ты мог покупать золото и драгоценные камни своей наложнице!

Имхотеп шагнул к нему, задыхаясь от ярости:

– Дерзкий мальчишка, как смеешь ты так разговаривать с отцом?! Берегись, или я откажу тебе от дома – и можешь отправляться на все четыре стороны!

– Нет, это ты берегись, потому что я сам уйду! Говорю тебе, у меня есть мысли – хорошие мысли, – которые принесли бы богатство, не будь я связан мелочной осторожностью и невозможностью поступать по своему разумению.

– Ты закончил? – В тоне Имхотепа сквозила угроза.

Себек, немного остывший, сердито пробурчал:

– Да… да… Я все сказал – пока.

– Тогда иди и присмотри за скотом. Теперь не время для безделья.

Себек резко повернулся и пошел прочь. Стоявшая неподалеку Нофрет искоса взглянула на него, когда он проходил мимо, и рассмеялась. Кровь бросилась Себеку в лицо, и он шагнул было к ней. Девушка даже не пошевелилась, презрительно глядя на него из-под полуприкрытых век.

Себек пробормотал что-то себе под нос и продолжил путь. Нофрет снова засмеялась и медленно приблизилась к Имхотепу, который теперь обращался к Яхмосу:

– Что на тебя нашло? Почему ты позволил Себеку делать глупости? – раздраженно спросил он. – Ты был обязан ему помешать! Разве ты не знаешь, что он ничего не понимает в купле-продаже? Себек думает, что все должно быть так, как он хочет.

– Ты не понимаешь, как мне трудно, отец, – виноватым тоном оправдывался Яхмос. – Ты же сам сказал, чтобы я поручил Себеку продажу леса. Поэтому нужно было дать ему возможность действовать по своему разумению.

– По своему разумению? Нет у него такого права. Он должен следовать моим указаниям – а ты обязан следить, чтобы он в точности исполнял их.

Яхмос вспыхнул:

– Я? А разве у меня есть власть?

– Какая власть? Власть даю тебе я.

– Но у меня нет официального статуса. Будь я твоим законным совладельцем…

Увидев приближающуюся Нофрет, он умолк. Позевывая, девушка теребила алый цветок мака.

– Не хочешь пойти в маленькую беседку у пруда, Имхотеп? Там прохладно, и там тебя ждут фрукты и пиво из Кеде. Ведь ты уже закончил давать указания…

– Подожди немного, Нофрет, минутку.

– Нет, сейчас, – ласковым голосом возразила женщина. – Я хочу, чтобы ты пошел сейчас…

Имхотеп выглядел довольным и немного смущенным.

– Давай сначала закончим, – поспешно сказал Яхмос, опережая отца. – Это важно. Я хотел попросить тебя…

– Разве в собственном доме ты не можешь делать то, что тебе хочется? – Нофрет обращалась к Имхотепу, повернувшись к Яхмосу боком.

– В другой раз, сын мой, – решительно заявил Имхотеп. – В другой раз.

Он удалился вместе с Нофрет, а Яхмос остался на галерее, глядя им вслед.

Из дома вышла Сатипи и встала рядом.

– Ну? – взволнованно спросила она. – Ты с ним поговорил? Что он сказал?

Яхмос вздохнул:

– Не будь такой нетерпеливой, Сатипи. Момент был… неподходящим.

– Ну да! – сердито воскликнула Сатипи. – Другого я и не ждала! Ты всегда так говоришь. Но правда в том, что ты боишься отца… ты робок, как овечка… только блеешь, но не в состоянии говорить, как мужчина! Помнишь, что ты мне обещал? Из нас двоих я больше похожа на мужчину! Ты обещал мне, клялся: «Я попрошу отца сразу, в первый же день». А на самом деле…

Сатипи умолкла – не потому, что закончила, а чтобы перевести дух, – и Яхмос воспользовался паузой и мягко возразил:

– Ты ошибаешься, Сатипи. Я начал разговор – но нас прервали.

– Прервали? Кто?

– Нофрет.

– Нофрет! Эта женщина… Неужели твой отец позволяет наложнице прерывать разговор о делах со старшим сыном? Женщины не должны вмешиваться в дела мужчин.

Возможно, Яхмос был бы не против, чтобы Сатипи сама следовала правилу, которое так красноречиво провозглашала, но раскрыть рот ему не дали. Жена продолжала:

– Твой отец должен немедленно поставить ее на место.

– Мой отец, – сухо ответил Яхмос, – не выказывал признаков неудовольствия.

– Это неприлично, – заявила Сатипи. – Имхотеп пляшет под ее дудку. Позволяет Нофрет говорить и делать все, что ей взбредет в голову.

– Она очень красива… – задумчиво произнес Яхмос.

Сатипи фыркнула:

– Да, внешность у нее недурна. Но манеры! Воспитание! Она грубит нам без зазрения совести.

– Может, это вы ей грубите?

– Я – просто образец вежливости. Мы с Кайт обращаемся с ней с величайшим почтением. Во всяком случае, ей не на что жаловаться твоему отцу. У нас есть терпение, у меня и Кайт, и мы ждем своего часа.

Яхмос пристально посмотрел на жену:

– Что ты имеешь в виду – своего часа?

– Это чисто женское, ты не поймешь. У нас свои методы – и свое оружие! Нофрет лучше бы поумерить гордыню. Где в конечном счете оказывается любая женщина? На женской половине дома – среди других женщин, – многозначительно произнесла Сатипи. – Твой отец не всегда будет тут… Он снова уедет в свои поместья на Севере. И тогда… увидим.

– Сатипи…

Она рассмеялась, громко и звонко, и вернулась в дом.

II

У пруда бегали и играли дети. Два сына Яхмоса – милые и красивые мальчики, больше похожие на Сатипи, чем на отца, – трое детишек Себека, младшая из которых едва научилась ходить, и Тети, серьезная четырехлетняя дочь Ренисенб. Они смеялись, кричали, бросали друг другу мячи, а иногда громко ссорились и визжали, сердясь друг на друга.

Имхотеп сидел рядом с Нофрет и потягивал пиво.

– Дети очень любят играть у воды, – пробормотал он. – Так было всегда, насколько я помню. Но, клянусь Хатор, сколько от них шума!

– Да, а могло бы быть так тихо… – тотчас же откликнулась Нофрет. – Почему ты не прикажешь им уйти, пока ты здесь? В конце концов, когда хозяин дома желает отдохнуть, ему следует оказывать должное уважение. Ты согласен?

– Я… ну… – Имхотеп колебался. Мысль была новой, но приятной. – На самом деле они мне особенно не мешают, – с сомнением закончил он, а затем так же неуверенно прибавил: – Они привыкли играть здесь, когда захотят.

– Конечно, но только когда тебя нет, – поспешила согласиться Нофрет. – Но мне кажется, с учетом того, что ты делаешь для семьи, они должны проявлять к тебе больше почтительности… и уважения. Ты слишком мягок – слишком снисходителен.

Имхотеп умиротворенно вздохнул:

– Знаю, это мой недостаток. Никогда не настаивал на формальностях.

– И в результате эти женщины, жены твоих сыновей, пользуются твоей добротой. Они должны понимать, что, когда ты возвращаешься сюда, желая отдохнуть, тебе требуются тишина и покой… Послушай, я пойду и скажу Кайт, чтобы она забрала своих детей – и остальных тоже. Тогда ты насладишься покоем.

– Ты заботливая девочка, Нофрет, да, хорошая девочка. Всегда думаешь о том, чтобы мне было хорошо.

– Если тебе хорошо, то и мне тоже, – промурлыкала Нофрет.

Она встала и пошла к Кайт, которая стояла на коленях у воды и помогала отправить в плавание маленькую модель барки своему второму ребенку, мальчику с довольно капризным лицом.

– Уведи детей, Кайт, – приказала Нофрет.

Та подняла на нее удивленный взгляд:

– Увести? Что ты имеешь в виду? Они тут всегда играют.

– Не сегодня. Имхотепу нужен покой. Твои дети слишком шумные.

Грубое лицо Кайт залилось краской:

– Выбирай выражения, Нофрет! Имхотепу нравится смотреть, как играют дети его сыновей. Он сам это говорил.

– Не сегодня, – повторила Нофрет. – Он послал меня сказать, чтобы ты увела весь этот шумный выводок в дом, чтобы он мог посидеть в тишине – со мною.

– С тобою… – Кайт умолкла на полуслове. Затем встала и пошла к беседке, где полулежал Имхотеп. Нофрет последовала за ней.

Кайт сразу взяла быка за рога:

– Твоя наложница говорит, чтобы я увела детей. Почему? Что они делают плохого? Почему их нужно прогнать?

– Я думала, что желания хозяина дома достаточно, – тихо сказала Нофрет.

– Конечно, конечно, – с раздражением ответил Имхотеп. – Почему я должен объяснять причины? Чей это дом?

– Мне кажется, это она хочет, чтобы дети ушли. – Кайт повернулась к Нофрет и окинула ее презрительным взглядом.

– Нофрет заботится о моем удобстве… о моем удовольствии, – сказал Имхотеп. – В этом доме это больше никого не интересует… за исключением разве что бедняжки Хенет.

– Значит, детям тут больше нельзя играть?

– Нельзя, когда я прихожу сюда для отдыха.

Гнев Кайт неожиданно прорвался наружу:

– Почему ты позволяешь этой женщине настраивать тебя против семьи? Почему она приходит сюда и вмешивается в домашние дела? В давно заведенный порядок?

Имхотеп вдруг перешел на крик. Он почему-то чувствовал потребность оправдаться.

– Я решаю, какой порядок должен быть в доме – а не ты! Все вы хотите поступать так, как вам хочется, устраивать все так, как вам удобно… А когда я, хозяин, приезжаю домой, моим желаниям не уделяют должного внимания. Но позволь напомнить тебе – здесь я хозяин! Я постоянно забочусь о вашем благополучии, работаю не покладая рук, и что получаю в ответ – благодарность, уважение к моим желаниям? Нет. Сначала Себек дерзит и ведет себя непочтительно, а теперь ты, Кайт, пытаешься меня запугать! Зачем я всех вас содержу? Берегись, или я перестану о вас заботиться. Себек говорил о том, что хочет уйти, – пусть уходит и забирает с собой тебя и твоих детей.

Кайт на мгновение застыла. Ее грубое, неподвижное лицо оставалось бесстрастным.

– Я уведу детей в дом. – Ее голос был лишен каких-либо эмоций.

Сделав пару шагов, она остановилась рядом с Нофрет и тихо сказала:

– Это твоих рук дело, Нофрет. Я этого не забуду. Нет, не забуду…

Глава 5

Четвертый месяц разлива, 5‑й день

I

Имхотеп удовлетворенно вздохнул, завершив свои церемониальные обязанности жреца Ка. Ритуал соблюдался до мельчайших деталей – Имхотеп во всех отношениях был чрезвычайно добросовестным человеком. Он наполнил священные сосуды, воскурил благовония, совершил полагающиеся приношения еды и питья.

Теперь, в прохладной тени соседнего грота, где его ждал Хори, Имхотеп снова превратился в землевладельца и делового человека. Вдвоем они обсуждали хозяйство, цены на рынке и прибыль, полученную от продажи зерна, скота и леса.

Примерно через полчаса Имхотеп с довольным видом кивнул.

– У тебя настоящий талант к коммерции, Хори.

– Иначе и быть не могло, – улыбнулся помощник. – Я уже много лет веду твои дела.

– И всегда был предан мне… Послушай, я хочу с тобой кое-что обсудить. Это касается Ипи. Он жалуется, что все им командуют.

– Он еще очень молод.

– Но у него большие способности. Ипи считает, что братья не всегда к нему справедливы. Себек, похоже, груб и придирчив, а неизменная осторожность и робость Яхмоса его раздражают. Ипи горяч по натуре; он не любит, когда ему указывают. Более того, он утверждает, что указывать ему имею право только я, его отец.

– Совершенно верно, – согласился Хори. – И мне кажется, Имхотеп, что у твоего хозяйства есть один недостаток. Могу я быть откровенным?

– Конечно, мой добрый Хори. Твои слова всегда взвешенные и разумные.

– Тогда я вот что скажу. Когда ты уезжаешь, Имхотеп, здесь должен оставаться человек, обладающий реальной властью.

– Я поручаю все дела тебе и Яхмосу.

– Конечно, мы заменяем тебя в твое отсутствие… но этого недостаточно. Почему бы тебе не сделать одного из своих сыновей совладельцем – заключить с ним официальный договор?

Имхотеп, нахмурившись, мерил шагами небольшой грот.

– Кого из сыновей ты предлагаешь? Себек умеет командовать, но непослушен – я не могу ему доверять. У него дурной нрав.

– Я думал о Яхмосе. Он твой старший сын. Он добр и мягок. И предан тебе.

– Да, у него хороший характер – но он слишком робок, слишком покладист. Уступает всем. Будь Ипи чуть старше…

– Опасно давать власть человеку, который слишком молод, – поспешил возразить Хори.

– Верно, верно. Да, Хори, я обдумаю твои слова. Вне всякого сомнения, Яхмос – хороший сын… послушный сын.

– Я верю, что ты проявишь мудрость, – мягко, но настойчиво сказал Хори.

Имхотеп удивленно посмотрел на него:

– Что ты имеешь в виду, Хори?

– Я только что сказал, – медленно проговорил помощник, – что опасно давать власть человеку, который слишком молод. Но не менее опасно давать человеку власть слишком поздно.

– Ты хочешь сказать, что он привык выполнять приказы, а не отдавать их? Да, наверное, в этом есть доля истины.

Имхотеп вздохнул:

– Управлять семьей – нелегкое дело. Особенно тяжело сладить с женщинами. У Сатипи неукротимый нрав, Кайт бывает мрачной. Но я дал им ясно понять, что с Нофрет следует обращаться должным образом. Думаю, можно сказать…

Он умолк. По узкой тропинке быстро поднимался раб; он тяжело дышал.

– В чем дело?

– Хозяин… пришла барка. Прибыл писец по имени Камени с посланием из Мемфиса.

Имхотеп поспешно встал.

– Опять неприятности! – воскликнул он. – Можно не сомневаться – как и в том, что Ра плывет по небесам. Стоит мне отлучиться, как все начинает идти не так…

Тяжело ступая, он стал спускаться по тропе. Хори не шелохнулся, глядя ему вслед.

Лицо его было встревоженным.

II

Ренисенб, бесцельно бродившая по берегу Нила, вдруг услышала голоса, шум и увидела людей, бегущих к причалу.

Она присоединилась к ним. В приближавшейся к берегу лодке стоял молодой человек, и, когда Ренисенб увидела его силуэт на фоне яркого неба, ее сердце замерло в груди.

Безумная, нелепая мысль пришла к ней в голову.

«Это Хей, – подумала она. – Хей вернулся из Царства мертвых».

Но потом сама посмеялась над своими глупыми мыслями. Ренисенб всегда вспоминала мужа в те моменты, когда он плавал по Нилу, а молодой человек сложением напоминал Хея – вот откуда взялись ее фантазии. Этот мужчина был моложе Хея; двигался он легко и изящно, а лицо у него было смеющееся, веселое.

По его словам, мужчина прибыл из поместий Имхотепа на Севере. Он писец, и зовут его Камени.

К отцу послали раба, а Камени провели в дом, где предложили еду и напитки. Вскоре пришел отец, и начались переговоры.

Суть происходящего на женскую половину, как всегда, доносила Хенет – главный поставщик новостей. Иногда Ренисенб удивлялась, как ей удается быть в курсе всего.

Выяснилось, что Камени был сыном одного из двоюродных братьев Имхотепа и служил у него писцом. Молодой человек обнаружил обман – фальшивые счета, и поскольку дело было сложным и в нем оказались замешаны управляющие поместьями, то он решил, что лучше отправиться на Юг и лично доложить все хозяину.

Ренисенб все это было не очень интересно. Конечно, подумала она, Камени молодец, что все это обнаружил. Отец должен быть доволен им.

Как бы то ни было, Имхотеп стал спешно готовиться к отъезду. Он собирался пробыть дома два месяца, но теперь решил, что чем раньше начнет разбирательство на месте, тем лучше.

Имхотеп собрал всех домочадцев, чтобы дать бесчисленное количество указаний и советов. Следует сделать то и это. Яхмосу запрещено то-то и то-то. Себек должен проявлять осмотрительность. Все это так знакомо, подумала Ренисенб. Яхмос слушал внимательно, Себек был мрачен, Хори, как обычно, спокоен и деловит. Требования и надоедливые просьбы Ипи отвергались резче, чем прежде.

– Ты слишком молод, чтобы получить самостоятельность. Слушайся Яхмоса. Он знает мои желания и требования. – Имхотеп положил ладонь на плечо старшего сына. – Я доверяю тебе, Яхмос. Когда я приеду, мы вернемся к разговору о том, чтобы ты стал совладельцем.

Старший сын вспыхнул от удовольствия и выпрямился.

– Смотри, чтобы все было в порядке, пока меня нет, – продолжал Имхотеп. – Позаботься, чтобы с моей наложницей хорошо обращались – с должным почтением и уважением. Ты за нее отвечаешь. Ты обязан следить за поведением женщин в этом доме. Следи, чтобы Сатипи не распускала язык. Себеку следует дать должные наставления Кайт. Ренисенб также должна быть вежлива с Нофрет. И я не потерплю дурного обращения с Хенет. Мне известно, что женщины считают ее назойливой. Она долго живет в этом доме и считает, что имеет право говорить многие неприятные вещи. Я знаю, что она не может похвастаться ни красотой, ни умом, но она предана мне и, запомните это, всегда стояла на страже моих интересов. Я не допущу, чтобы ее презирали и обижали.

– Все будет так, как ты сказал, – заверил отца Яхмос. – Но Хенет иногда злословит…

– Ха! Глупости! Все женщины злословят. Хенет – не больше, чем другие. А что касается Камени, то он останется здесь. Мы обойдемся без одного писца, а он будет помогать Хори. По поводу той земли, которую мы отдали в аренду женщине по имени Яаи…

И жрец углубился в мелкие подробности.

Когда наконец все было готово к отъезду, Имхотеп вдруг забеспокоился. Он отвел Нофрет в сторону и неуверенно спросил:

– Нофрет, ты согласна остаться здесь? Может, тебе лучше поехать со мной?

Женщина с улыбкой покачала головой.

– Ты же ненадолго, – ответила она.

– Три месяца… может, четыре. Кто знает?

– Вот видишь – это недолго. Здесь мне будет хорошо.

– Я поручил Яхмосу – всем моим сыновьям – проследить, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Им не поздоровится, если ты на что-то пожалуешься!

– Они будут делать все, что ты сказал, я в этом не сомневаюсь, Имхотеп. – Нофрет помолчала. – Кому я здесь могу полностью доверять? Кто действительно тебе предан? Я имею в виду, не членов семьи.

– Хори… мой добрый Хори. Он моя правая рука, во всем – и, кроме того, человек разумный и рассудительный.

– Они с Яхмосом как братья, – медленно проговорила Нофрет. – Может…

– Еще Камени. Он тоже писец. Я приставлю его к тебе. Если у тебя будут какие-нибудь жалобы, он запишет твои слова и отправит ко мне.

Нофрет кивнула:

– Это хорошая мысль. Камени – уроженец Севера. Он знает моего отца. И не подвержен влиянию семьи.

– И Хенет! – воскликнул Имхотеп. – Еще есть Хенет!

– Да-а, – задумчиво протянула Нофрет. – Еще есть Хенет. А ты можешь поговорить с нею прямо сейчас – в моем присутствии?

– Отличная мысль.

За Хенет послали, и она тотчас явилась на зов. Имхотепу пришлось довольно грубо прервать ее причитания по поводу отъезда хозяина:

– Да-да, моя добрая Хенет, но тут ничего не поделаешь. Я принадлежу к тем людям, которые редко наслаждаются продолжительным отдыхом. Я должен беспрестанно трудиться на благо семьи, несмотря на то что они не всегда это ценят. Но теперь мне нужно серьезно поговорить с тобою. Я знаю, что ты любишь меня и преданно мне служишь. И поэтому я могу тебе доверять. Береги Нофрет – она мне очень дорога.

– Тот, кто дорог тебе, господин, дорог и мне! – с жаром заявила Хенет.

– Очень хорошо. Значит, ты будешь защищать интересы Нофрет?

Хенет повернулась к девушке, которая смотрела на нее из-под полуприкрытых век.

– Ты слишком красива, Нофрет, – сказала она. – В этом вся беда. Поэтому остальные ревнуют… Но я за тобой присмотрю – буду предупреждать тебя обо всем, что они говорят и делают. Можешь на меня рассчитывать!

Какое-то время женщины молча смотрели друг другу в глаза.

– Можешь на меня рассчитывать, – повторила Хенет.

Губы Нофрет растянулись в улыбке – это была довольно странная улыбка.

– Да, – сказала она. – Я тебя поняла, Хенет. Думаю, на тебя можно рассчитывать.

Имхотеп шумно прочистил горло.

– Ну вот, похоже, все устроилось… да… все в порядке. Улаживать дела – это у меня всегда хорошо получалось.

Услышав каркающий смех, Имхотеп резко обернулся и увидел стоящую на пороге комнаты мать. Она тяжело опиралась на палку и выглядела еще более сморщенной и язвительной, чем обычно.

– Какой у меня замечательный сын! – фыркнула она.

– Мне нужно спешить… осталось дать кое-какие указания Хори… – пробормотал Имхотеп и с озабоченным видом поспешно вышел, старательно избегая встречаться взглядом с матерью.

Иса повелительно кивнула Хенет, и та послушно выскользнула из комнаты.

Нофрет встала. Они с Исой смотрели друг на друга.

– Значит, мой сын оставляет тебя здесь? Тебе лучше поехать с ним, Нофрет.

– Он желает, чтобы я осталась.

Голос Нофрет был тихим и кротким. Иса презрительно усмехнулась:

– Его желание ничего не значило бы, захоти ты уехать! А почему ты не хочешь? Я тебя не понимаю. Что тебе здесь нужно? Ты привыкла жить в городах… наверное, путешествовала… Почему ты выбрала однообразную жизнь здесь… среди тех – я буду откровенна, – кто тебя не любит, даже ненавидит?

– Значит, ты меня ненавидишь?

– Нет, у меня нет к тебе ненависти. – Иса покачала головой. – Я стара и плохо вижу, но я еще способна различать красоту и радоваться ей. Ты красива, Нофрет, и твой вид приятен моим старым глазам. И из-за твоей красоты я желаю тебе добра. Я предостерегаю тебя. Отправляйся на Север вместе с моим сыном.

– Он желает, чтобы я осталась, – повторила Нофрет.

В покорном тоне девушки явно проступала насмешка.

– Ты преследуешь какую-то цель, оставаясь здесь, – недовольно сказала Иса. – Интересно какую? Очень хорошо – тогда пеняй на себя. Но будь осторожна. Действуй обдуманно. И никому не верь.

Она резко повернулась и вышла. Нофрет не двигалась. Ее губы медленно растянулись, и широкая улыбка сделала ее похожей на кошку.

Часть II

Зима

Глава 6

Первый месяц зимы, 4‑й день

I

У Ренисенб вошло в привычку почти каждый день подниматься к гробнице. Иногда она заставала там Яхмоса и Хори, иногда – одного Хори, а иногда – никого, но каждый раз Ренисенб испытывала странное чувство умиротворения и покоя, словно она избежала какой-то опасности. Больше всего ей нравилось, когда Хори был один. Его серьезность, а также то, что он воспринимал ее приход как само собой разумеющееся, не задавая никаких вопросов, – все это доставляло ей странное удовольствие. Она сидела в тени у входа в грот, приподняв одно колено и обхватив его руками, и смотрела поверх зеленой ленты полей на сверкающие воды Нила, вблизи бледно-голубые, а дальше расцвеченные самыми разными оттенками, переходящими друг в друга, – желтовато-коричневыми, кремовыми и розовыми.

Впервые Ренисенб пришла сюда несколько месяцев назад, побуждаемая внезапным желанием укрыться от вездесущих женщин. Она жаждала покоя и дружбы – и нашла их здесь. Стремление убежать никуда не делось, но теперь его причиной было не горе и не желание укрыться от домашней суеты. Это было нечто более определенное – пугающее.

В один из дней она призналась Хори:

– Я боюсь…

– Чего ты боишься, Ренисенб? – Он серьезно посмотрел на нее.

Женщина на минуту задумалась. Потом с расстановкой произнесла:

– Помнишь, ты как-то говорил мне о двух разновидностях зла: одно приходит снаружи, а другое – изнутри?

– Да, помню.

– Потом ты объяснил, что имел в виду болезни, которые поражают фрукты и зерно, но я думала об этом… ведь то же самое происходит с людьми.

Хори медленно кивнул:

– Значит, ты увидела… Да, ты права, Ренисенб.

– Это происходит сейчас – прямо здесь, в доме, – с жаром сказала Ренисенб. – Зло пришло… снаружи! И я знаю, кто его принес. Нофрет.

– Ты так думаешь? – спокойно уточнил Хори.

Ренисенб энергично кивнула:

– Да-да, я знаю, о чем говорю! Послушай, Хори, когда я пришла к тебе сюда и сказала, что в доме ничего не изменилось, даже ссоры Сатипи и Кайт, это была правда. Но эти ссоры, Хори, были не настоящими. Я хочу сказать, что Сатипи и Кайт получали от них удовольствие… так быстрее проходило время… и они обе по-настоящему не злились друг на друга! Но теперь все иначе. Теперь они не только говорят друг другу грубые и неприятные слова – они говорят эти слова с намерением причинить боль и радуются, когда им это удается. Это ужасно, Хори, ужасно! Вчера Сатипи так разозлилась, что воткнула длинную золотую булавку в руку Кайт… А два или три дня назад Кайт уронила тяжелую медную кастрюлю с кипящим жиром на ногу Сатипи. И так во всем… Сатипи бранит Яхмоса до поздней ночи – нам хорошо слышно. Яхмос выглядит больным, усталым и запуганным. А Себек уходит в деревню к женщинам; домой он возвращается пьяным, кричит и хвастается своим умом!

– Да, кое о чем мне известно, – медленно произнес Хори. – Но почему ты винишь Нофрет?

– Потому что это ее рук дело! Все всегда начинается с ее слов… на первый взгляд незначительных… но хитрых. Нофрет вроде заостренной палки, которой подгоняют волов. Она умна и знает, что нужно говорить. Иногда мне кажется, что это Хенет подсказывает ей…

– Да, – задумчиво произнес Хори. – Вполне возможно.

Ренисенб передернула плечами:

– Я не люблю Хенет. Ненавижу ее манеру подкрадываться. Она так предана всем нам, но никому ее преданность не нужна. Не понимаю, как могла моя мать привести ее сюда и так сильно ее любить?

– О чем мы знаем только со слов самой Хенет, – сухо заметил Хори.

– Почему Хенет так привечает Нофрет, ходит за ней по пятам, нашептывает, заискивает? О, Хори, я правда боюсь! Я ненавижу Нофрет! Я хочу, чтобы она уехала. Она красивая, жестокая и плохая!

– Какой же ты еще ребенок, Ренисенб, – улыбнулся Хори и шепотом прибавил: – Сюда идет Нофрет.

Ренисенб оглянулась. Вместе с Хори они смотрели, как Нофрет медленно поднимается по тропинке на крутом склоне скалы. Она улыбалась и что-то негромко напевала.

Добравшись до того места, где они сидели, Нофрет огляделась и улыбнулась, не в силах скрыть своего любопытства:

– Вот, значит, где ты каждый день прячешься, Ренисенб…

Ренисенб не ответила. Она сердилась, словно ребенок, чье убежище обнаружили взрослые.

Нофрет снова огляделась.

– Так это и есть знаменитая Гробница?

– Совершенно верно, Нофрет, – ответил Хори.

Она посмотрела на него, и ее губы растянулись в хищную улыбку:

– Не сомневаюсь, что ты извлекаешь из нее выгоду, Хори. Мне говорили, ты искусен в делах.

В ее тоне проступала неприязнь, но Хори никак не отреагировал, продолжая улыбаться своей спокойной, серьезной улыбкой.

– Она выгодна всем нам. Смерть всегда приносит выгоду…

Вздрогнув, Нофрет окинула взглядом столы для приношений, вход в усыпальницу и фальшивую дверь.

– Ненавижу смерть! – с отвращением воскликнула она.

– Напрасно, – тихо возразил Хори. – У нас, в Египте, смерть – главный источник богатства. Смерть оплатила драгоценные камни, которыми ты себя украшаешь, Нофрет. Смерть кормит и одевает тебя.

Она удивленно смотрела на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что Имхотеп – жрец Ка, хранитель гробницы, и все его земли, весь скот, весь лес, весь лен, весь ячмень – это наследство гробницы.

Он умолк, потом продолжил задумчивым тоном:

– Мы, египтяне, странные люди. Мы любим жизнь, но начинаем очень рано готовиться к смерти. Вот на что тратится богатство Египта – на пирамиды, гробницы, наследство гробниц…

– Перестань говорить о смерти, Хори! – крикнула Нофрет. – Мне это не нравится!

– Потому что ты настоящая египтянка… потому что ты любишь жизнь, потому что… иногда… ты чувствуешь рядом с собой дыхание смерти…

– Замолчи!

Нофрет шагнула к нему, но затем пожала плечами, отвернулась и стала спускаться по тропинке.

Ренисенб удовлетворенно выдохнула.

– Хорошо, что Нофрет ушла, – с детской радостью сказала она. – Ты ее напугал, Хори.

– Да… И тебя тоже, Ренисенб?

– Н‑нет. – Голос молодой женщины звучал не совсем уверенно. – Все так, как ты сказал, только я никогда об этом не задумывалась. Мой отец и вправду жрец Ка.

– Весь Египет одержим смертью, – с неожиданной горечью воскликнул Хори. – И знаешь почему, Ренисенб? Потому что наше тело имеет глаза, а разум – нет. Мы не можем вообразить себе другой жизни – жизни после смерти. Мы представляем ее как продолжение того, что нам уже знакомо. В нас нет истинной веры в богов.

Ренисенб изумленно смотрела на него:

– Как ты можешь такое говорить, Хори? У нас очень много богов – так много, что я даже не могу вспомнить всех. Например, вчера вечером мы рассуждали о том, каких богов предпочитаем. Себеку нравится Сохмет, а Кайт обязательно молится Месхенет. Камени всегда клянется именем Тота, потому что он писец. Сатипи предпочитает Гора, бога с головой сокола, и нашу местную богиню Меритсегер. Яхмос говорит, что нужно молиться Птаху, потому что он создал все на свете. Мне самой больше нравится Исида. А Хенет молится нашему местному богу Амону. Она говорит, среди жрецов распространяются пророчества, что однажды Амон станет главным богом всего Египта, поэтому она приносит ему подношения даже теперь, когда он еще младший бог. И еще у нас есть Ра, бог Солнца, и Осирис, перед которым взвешивают сердца мертвых.

Ренисенб умолкла, чтобы перевести дух. Хори ласково улыбался ей:

– А в чем разница между богом и человеком, Ренисенб?

Она с удивлением посмотрела на него:

– Боги… они умеют творить чудеса!

– И всё?

– Я не понимаю, о чем ты, Хори…

– Я имею в виду, что для тебя бог – это всего лишь мужчина или женщина, которые умеют делать то, на что не способны обычные мужчины и женщины.

– Ты говоришь такие странные вещи! Я тебя не понимаю…

Ренисенб озадаченно посмотрела на него, потом перевела взгляд на долину, и ее внимание привлекла необычная сцена.

– Смотри! – воскликнула она. – Нофрет разговаривает с Себеком. Она смеется… Ой! – Ренисенб задохнулась. – Нет, ничего. Мне показалось, он собирается ее ударить. Она возвращается в дом, а Себек поднимается сюда.

Появился Себек, мрачнее тучи.

– Чтоб ее крокодил сожрал, эту женщину! – воскликнул он. – Мой отец совершил ужасную глупость, когда взял ее в наложницы!

– Что она тебе сказала? – полюбопытствовал Хори.

– Оскорбляла меня – как всегда! Спросила, доверил ли мне отец еще раз продать лес… У нее язык как жало змеи. Я бы ее убил.

Он сделал несколько шагов по площадке, подобрал камень и швырнул вниз, в долину. Камень ударился о скалу, и этот звук, похоже, доставил удовольствие Себеку. Он поднял камень побольше и отпрыгнул назад, заметив свернувшуюся под ним змею, которая подняла голову. Змея с шипением поползла прочь, и Ренисенб увидела, что это кобра.

Схватив тяжелый посох, Себек яростно набросился на змею. Ловкий удар отбросил ее назад, но Себек продолжал хлестать ее; голова его откинулась назад, глаза блестели, с губ слетело какое-то слово, которое Ренисенб не расслышала.

– Прекрати, Себек, остановись – она мертва!

Мужчина замер, затем отбросил посох и рассмеялся:

– Одной ядовитой змеей меньше.

Он снова рассмеялся и стал спускаться по тропинке. К нему вернулось хорошее настроение.

– Мне кажется, Себеку… нравится убивать, – тихо сказала Ренисенб.

– Да.

В ответе Хори не прозвучало удивления. Он просто признавал факт, очевидно уже давно ему известный. Ренисенб повернулась к нему:

– Змеи опасны… но эта кобра была такой красивой… – задумчиво произнесла она.

Ренисенб посмотрела на искалеченное тело змеи и вдруг почувствовала, как у нее сжалось сердце.

– Помню, когда мы были маленькими, – задумчиво произнес Хори, – Себек набросился на Яхмоса. Тот был на год старше, но Себек – больше и сильнее. В руке у него был камень, и он бил им по голове Яхмоса. Прибежала твоя мать и разняла их. Я помню, как она стояла и смотрела на Яхмоса… как она кричала: «Так нельзя делать, Себек, это опасно. Говорю тебе, это опасно!»… – Хори немного помолчал, потом продолжил: – Она была очень красивая… Я так думал, когда был еще ребенком. Ты похожа на нее, Ренисенб.

– Правда? – Ренисенб было приятно это слышать. – А Яхмосу сильно досталось?

– Нет, не так сильно, как казалось. На следующий день Себеку было очень плохо. Наверное, чем-то отравился, но твоя мать сказала, что виновата его злоба и жаркое солнце – была середина лета.

– Себек очень вспыльчивый, – задумчиво произнесла Ренисенб.

Она снова посмотрела на мертвую змею и, вздрогнув, отвернулась.

II

Вернувшись к дому, Ренисенб увидела Камени, который сидел на галерее со свитком папируса в руках. Юноша напевал. Она остановилась, вслушиваясь в слова.

В Мемфис хочу поспеть и богу Пта взмолиться:

– Любимую дай мне сегодня ночью!

Река – вино!

Бог Пта – ее тростник,

Растений водяных листы – богиня Сехмет,

Бутоны их – богиня Иарит, бог Нефертум – цветок.

Блистая красотой, ликует Золотая[29],

И на земле светло. Вдали Мемфис,

Как чаша с померанцами, поставлен

Рукою бога…[30]

Он поднял голову и улыбнулся:

– Тебе нравится моя песня, Ренисенб?

– Что это за песня?

– Любовный гимн из Мемфиса.

Не отрывая взгляда от девушки, он тихо пропел:

Отяжелив густым бальзамом кудри,

Наполнив руки ветками персей,

Себе кажусь владычицей Египта,

Когда сжимаешь ты меня в объятьях.

Ренисенб густо покраснела. Она поспешно вошла в дом и едва не столкнулась с Нофрет.

– Куда ты так спешишь, Ренисенб?

Голос Нофрет звучал раздраженно. Ренисенб с легким удивлением посмотрела на девушку. Наложница отца не улыбалась. Лицо ее было мрачным и напряженным, а кулаки – это не укрылось от взгляда Ренисенб – сжатыми.

– Прости, Нофрет, я тебя не видела. Здесь темно, когда входишь с улицы.

– Да, здесь темно… – Нофрет сделала небольшую паузу. – Снаружи гораздо приятнее… на галерее… когда слушаешь Камени. Он хорошо поет, правда?

– Да… хорошо… наверное.

– Почему ты не осталась и не послушала? Камени, наверное, разочарован.

Щеки Ренисенб снова залил румянец. Холодный, недоброжелательный взгляд Нофрет был ей неприятен.

– Ты не любишь любовные гимны, Ренисенб?

– А тебе не все равно, Нофрет, что я люблю, а что нет?

– О, у нашего котенка имеются коготки…

– Что ты имеешь в виду?

Нофрет рассмеялась:

– Ты не такая дура, какой кажешься, Ренисенб. Думаешь, Камени красивый? Вне всякого сомнения, это ему понравится.

– Я думаю, что ты отвратительна! – с жаром сказала Ренисенб.

Она бросилась мимо Нофрет в глубь дома, и вслед за нею летел язвительный смех. Но этот смех не смог заглушить воспоминания о голосе Камени, о песне, которую он пел, не отрывая взгляда от ее лица…

III

В ту ночь Ренисенб приснился сон.

Она плыла вместе с Хеем на барке мертвых в Загробный мир. Муж стоял на носу барки – она видела только его затылок. Затем, когда уже начало всходить солнце, он повернул голову, и она увидела, что это не Хей, а Камени. И в то же мгновение зашевелился нос барки, вырезанный в виде змеиной головы. Это была живая змея, кобра, и Ренисенб подумала: «Это змея, которая выползает на поверхность в гробницах, чтобы пожирать души умерших». Она была парализована страхом. А потом увидела, что вместо морды у змеи лицо Нофрет, и проснулась с криком: «Нофрет… Нофрет…»

На самом деле Ренисенб не кричала – все происходило во сне. Она лежала неподвижно, чувствуя, как бешено колотится сердце, и убеждая себя, что все это сон. А потом вдруг подумала: «Вот что бормотал Себек, когда вчера убивал змею. Он произнес: «Нофрет…»

Глава 7

Первый месяц зимы, 5‑й день

I

Ночной кошмар прогнал сон. Ренисенб спала урывками, постоянно просыпаясь, а к утру сна и вовсе как не бывало. Ее не покидало смутное предчувствие приближающейся беды.

Она встала рано и вышла из дома. Ноги сами, как это часто бывало, привели ее к Нилу. Рыбаки уже погрузились в большую лодку и мощными ударами весел направляли ее в сторону Фив. Слабые порывы ветра надували паруса других лодок.

Что-то перевернулось в сердце Ренисенб, пробудив неясное желание, у которого не было имени. Она подумала: «Я чувствую… Я чувствую…» Но Ренисенб не могла определить, что именно. То есть у нее не находилось слов, чтобы описать свои чувства. «Я чего-то хочу – но чего?»

Может, ей нужен Хей? Но Хей умер, и его не вернешь. Она сказала себе: «Я больше не буду думать о Хее. Что толку? Все закончилось».

Потом она заметила еще одну одинокую фигуру, наблюдавшую за баркой, которая направлялась в Фивы, и что-то в этой застывшей фигуре потрясло Ренисенб, хотя она и узнала Нофрет.

Нофрет, смотрящая на Нил. Одинокая Нофрет. Задумчивая Нофрет… Интересно, о чем она думает?

Ренисенб вдруг с удивлением осознала, как мало все они знают о Нофрет. Ее воспринимали как врага – чужака, – не проявляя ни интереса, ни любопытства к ее прежней жизни.

Наверное, Нофрет здесь страдает в одиночестве, подумала Ренисенб, без друзей, окруженная только людьми, которые ее ненавидят…

Она медленно подошла к отцовской наложнице и остановилась рядом с нею. Нофрет на мгновение повернула голову, а затем снова устремила взгляд на Нил. Лицо ее ничего не выражало.

– На Реке много лодок, – робко заметила Ренисенб.

– Да.

– Там, откуда ты приехала, тоже так? – продолжила Ренисенб, повинуясь безотчетному порыву.

Нофрет с горечью рассмеялась.

– Совсем не так. Мой отец – торговец из Мемфиса. В Мемфисе весело и интересно. Музыка, песни, танцы… И мой отец много путешествует. Я была с ним в Сирии – в Библе, за Носом Газели. Я плавала с ним в большой лодке по открытой воде.

Она произнесла это с гордостью и воодушевлением.

Ренисенб стояла неподвижно; в ее душе постепенно росли интерес и понимание.

– Должно быть, здесь тебе очень скучно, – медленно проговорила она.

Нофрет только рассмеялась в ответ.

– Здесь нет жизни… ничего нет… кроме пахоты и сева, жатвы и покоса… разговоров об урожае… и споров о ценах на лен.

Ренисенб искоса смотрела на Нофрет, сражаясь с непривычными мыслями. И вдруг почувствовала, что от женщины до нее словно дошла громадная волна гнева, страданий и отчаяния.

«Она такая же молодая, как я, даже моложе, – подумала Ренисенб. – И она наложница у старика, заботливого, доброго, но довольно странного старика, моего отца…»

Что она, Ренисенб, знает о Нофрет? Совсем ничего. Что ответил вчера Хори на ее слова: «Она красивая, жестокая и плохая»? «Какой же ты еще ребенок, Ренисенб» – вот что он сказал. Теперь женщина поняла, что он имел в виду. Эти ее слова ничего не значат – непозволительно с такой легкостью судить о человеке. Какая печаль, какая горечь, какое отчаяние кроются за жестокой улыбкой Нофрет? Что сделала Ренисенб – и все они, – чтобы Нофрет чувствовала себя желанным гостем в доме?

Ее неуверенные слова прозвучали наивно, по-детски:

– Ты нас всех ненавидишь… я понимаю почему… мы не были добры к тебе… но теперь… еще не поздно. Разве мы с тобой, Нофрет… разве мы не можем стать друг другу сестрами? Ты теперь далеко от всего, что тебе знакомо… одинокая… позволь мне помочь?

Она умолкла, не зная, что еще сказать.

Нофрет медленно повернулась. Минуту или две ее лицо оставалось бесстрастным – Ренисенб подумала, что у нее даже смягчился взгляд. В тишине и покое раннего утра, с необычно чистым воздухом, Ренисенб показалось, что Нофрет колеблется, словно ее слова пробили последнюю защитную стену, за которой скрывалась неуверенность.

Это был странный момент, который Ренисенб потом не раз вспоминала…

Затем лицо Нофрет стало медленно меняться. На нем проступила злоба, глаза загорелись. Жгучая ненависть в ее взгляде заставила Ренисенб попятиться.

– Уходи, – низким, дрожащим от ярости голосом сказала Нофрет. – Мне ничего от вас не нужно. Безмозглые тупицы, вот кто вы такие, все без исключения…

Она умолкла, постояла секунду, затем резко повернулась и решительно зашагала к дому.

Ренисенб медленно двинулась вслед за ней. Странно, но слова Нофрет ничуть ее не разозлили. Только позволили заглянуть в черную бездну ненависти и страдания – нечто совершенно незнакомое. В голове у нее была только одна, но неотвязная, сбивавшая с толку мысль: должно быть, очень страшно пребывать во власти подобных чувств.

II

Когда Нофрет, миновав ворота, шла через двор, ей прямо под ноги выскочила маленькая дочь Кайт, догонявшая мяч.

Нофрет сердито оттолкнула ребенка – с такой силой, что девочка растянулась на земле. Услышав плач, Ренисенб бросилась к ребенку, подхватила на руки и возмущенно сказала:

– Зачем ты это сделала, Нофрет? Видишь, ей же больно. Она разбила подбородок.

Нофрет громко рассмеялась.

– Значит, я должна все время следить, чтобы у меня под ногами не путались эти избалованные дети? Почему? Разве их матерей так заботят мои чувства?

На плач дочери из дома выбежала Кайт. Она бросилась к девочке и осмотрела царапину на лице. Потом повернулась к Нофрет:

– Злая, ядовитая змея! Погоди, мы еще с тобой рассчитаемся за все!

Она размахнулась и со всей силы ударила Нофрет по лицу. Ренисенб вскрикнула и перехватила руку Кайт, прежде чем та успела нанести второй удар.

– Кайт, Кайт, ты не должна так себя вести!

– Кто это сказал? Пусть Нофрет на себя посмотрит. Она здесь одна, а нас много.

Нофрет не шевелилась. На ее щеке пылал отпечаток руки Кайт. У самого глаза браслет порезал кожу, и по лицу стекала тоненькая струйка крови.

Но что озадачило Ренисенб, так это выражение лица Нофрет, – озадачило и испугало. Никакой злобы. Глаза явно светились торжеством, а губы растянулись в довольной улыбке, так что она снова стала похожа на кошку.

– Спасибо, Кайт, – сказала Нофрет и вошла в дом.

III

Тихонько напевая, Нофрет прикрыла глаза, потом позвала Хенет.

Та прибежала, остановилась и испуганно вскрикнула. Нофрет оборвала ее причитания:

– Приведи ко мне Камени. Скажи, пусть возьмет палочки для письма, чернила и папирус. Нужно написать письмо хозяину.

Взгляд Хенет был прикован к щеке Нофрет.

– Хозяину… понимаю…

Помолчав, она спросила:

– Кто сделал… это?

– Кайт, – ответила Нофрет и мечтательно улыбнулась.

Хенет покачала головой и прищелкнула языком:

– Очень плохо… очень плохо… Конечно, хозяин должен об этом знать. – Она покосилась на Нофрет. – Да, Имхотеп должен знать.

– Мы с тобой, Хенет, думаем одинаково, – вкрадчиво сказала Нофрет. – И должны быть заодно.

Она отцепила от своего платья оправленный в золото аметист и вложила в руку Хенет.

– Только мы с тобой, Хенет, всей душой радеем о благополучии Имхотепа.

– Я этого не заслужила, Нофрет… Ты слишком щедра… Такая искусная вещица…

– Мы с Имхотепом ценим преданность.

Нофрет улыбалась, по-кошачьи прищурившись.

– Позови Камени, – повторила она. – И приходи вместе с ним. Ты и он – свидетели того, что случилось.

Пришел Камени. Он был хмурый, и ему все это явно не нравилось.

– Ты помнишь указания Имхотепа, которые тот дал перед отъездом? – надменно спросила Нофрет.

– Да, – ответил Камени.

– Время пришло, – сказала Нофрет. – Садись, бери чернила и записывай то, что я буду говорить. – Видя, что Камени все еще колеблется, она нетерпеливо прибавила: – Ты будешь писать то, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами, а мои слова подтвердит Хенет. Письмо должно быть отправлено втайне, и как можно скорее.

– Мне не нравится… – начал Камени.

– У меня нет жалоб на Ренисенб, – перебила его Нофрет. – Она безвольная, слабая и глупая, но она не пыталась меня обижать. Ты доволен?

Бронзовое лицо Камени вспыхнуло:

– Я не думал об этом…

– А мне кажется, думал, – спокойно возразила Нофрет. – А теперь делай то, что тебе было приказано, – пиши.

– Да, пиши, – поддакнула Хенет. – Я так расстроена всем этим, ужасно расстроена. Конечно, Имхотеп должен знать. Так будет правильно. Это неприятное известие, но мы должны исполнить свой долг. Я всегда так считала.

Нофрет тихо рассмеялась:

– Не сомневаюсь, Хенет. Ты исполнишь свой долг! А Камени – свои обязанности. А я… я буду делать то, что захочу.

Но Камени все еще колебался. Его лицо было угрюмым – почти сердитым.

– Мне это не нравится, – заявил он. – Нофрет, ты бы лучше не торопилась, а сначала подумала.

– Не тебе мне об этом говорить!

Камени вспыхнул. Он старательно отводил взгляд, но лицо его оставалось мрачным.

– Будь осторожен, Камени, – вкрадчиво произнесла Нофрет. – Я имею большое влияние на Имхотепа. Он прислушивается к моему мнению. До сих пор он был доволен тобой… – Она многозначительно умолкла.

– Ты мне угрожаешь, Нофрет?

– Возможно.

Секунду или две он с гневом смотрел на нее, потом опустил голову.

– Я сделаю то, что ты велишь, Нофрет, но думаю… да, я думаю… что ты об этом пожалеешь.

– Ты мне угрожаешь, Камени?

– Я тебя предупреждаю…

Глава 8

Второй месяц зимы, 10‑й день

I

Шли дни, похожие друг на друга. Ренисенб порой казалось, что она живет во сне.

Женщина больше не предпринимала робких попыток подружиться с Нофрет. Теперь она ее боялась. В Нофрет было что-то такое, чего Ренисенб не могла понять.

После происшествия во дворе Нофрет изменилась. Самодовольство и торжество, проступавшие в ее манерах, были непостижимы для Ренисенб. Иногда ей казалось, что представление о Нофрет как о глубоко несчастном человеке – это глупое заблуждение. Наложница казалась довольной жизнью, собой и окружающей обстановкой.

А вот окружающая обстановка явно изменилась к худшему. Ренисенб считала, что после отъезда Имхотепа Нофрет намеренно сеяла семена раздора между членами семьи хозяина. Теперь же семья сплотилась в борьбе против чужака. Сатипи и Кайт больше не ссорились, а Сатипи перестала бранить несчастного Яхмоса. Себек притих и меньше хвастался. Ипи реже дерзил братьям или проявлял непослушание. В семье словно воцарилось согласие, но это согласие не принесло Ренисенб душевного покоя – рука об руку с этим согласием шла странная, неугасимая, подспудная неприязнь к Нофрет.

Две женщины, Сатипи и Кайт, больше не ссорились с нею – они ее избегали. Никогда не заговаривали с ней, а при ее появлении собирали детей и уходили в другое место. В доме начали происходить странные вещи – мелочи, но неприятные. Одно из льняных платьев Нофрет было прожжено утюгом, а на другое случайно пролили краску. В ее одежде попадались острые колючки, а под кроватью как-то раз обнаружился скорпион. Еда, которую ей подавали, была пересоленной – или вовсе несоленой. Однажды в ее хлебе нашли дохлую мышь.

Это было скрытое и мелочное, но безжалостное преследование – никаких крайностей, ничего, к чему можно придраться. Типично женская месть.

В один из дней старая Иса приказала позвать к себе Сатипи, Кайт и Ренисенб. Хенет была уже здесь – трясла головой и потирала руки.

– Ха! – сказала Иса, окинув женщин своим насмешливым взглядом. – Мои умные внучки… Что это вы затеяли, а? Я слышала, что платье Нофрет испорчено, а ее пища несъедобна.

Сатипи и Кайт улыбнулись. Эти улыбки нельзя было назвать добрыми.

– Нофрет жаловалась? – спросила Сатипи.

– Нет, – ответила Иса. Одной рукой она сдвинула набок парик, который всегда носила дома. – Нет, Нофрет не жаловалась. Вот это меня и беспокоит.

– А меня – нет, – сказала Сатипи, тряхнув своей красивой головой.

– Потому что ты глупа, – фыркнула Иса. – У Нофрет в два раза больше мозгов, чем у любой из вас троих.

– Это мы еще посмотрим, – возразила Сатипи. Она пребывала в хорошем настроении, явно довольная собой.

– Зачем вы все это делаете?

Лицо Сатипи помрачнело.

– Ты старая женщина, Иса. Не сочти мои слова за неуважение, но тебе уже безразлично то, что важно для нас, у которых есть мужья и маленькие дети. Мы решили взять дело в свои руки, и у нас есть средства справиться с женщиной, которая нам не нравится и которую мы не принимаем.

– Отличные слова, – усмехнулась Иса. – Отличные. Они понравились бы рабыням на мельнице.

– Истинно и мудро сказано, – вздохнула Хенет, старавшаяся держаться в тени.

Иса повернулась к ней:

– Скажи, Хенет, как относится Нофрет ко всему, что происходит? Ты должна знать – ты же ей прислуживаешь.

– Так приказал мне Имхотеп. Конечно, это мне противно… но я должна исполнять волю хозяина. Надеюсь, ты не думаешь…

– Мы всё о тебе знаем, Хенет, – прервала ее причитания Иса. – Неизменная преданность – и почти никакой благодарности. Что говорит обо всем этом Нофрет? Вот о чем я тебя спросила.

Хенет покачала головой:

– Ничего не говорит. Просто… улыбается.

– Именно. – Иса взяла финик с подноса у своего локтя, внимательно осмотрела его и положила в рот. И вдруг с неожиданной резкостью прибавила: – Вы просто дуры – все. Власть в руках Нофрет, а не в ваших. Все, что вы делаете, ей только на руку. Готова поклясться, что ей даже доставляют удовольствие ваши проделки.

– Глупости, – буркнула Сатипи. – Нофрет одна, а нас много. Какая у нее власть?

– Власть молодой и красивой женщины, наложницы стареющего мужчины. Я знаю, о чем говорю. – Она повернула голову. – И Хенет тоже знает!

Хенет вздрогнула. Потом вздохнула и заломила руки:

– Хозяин много о ней думает… естественно… да, это совершенно естественно.

– Ступай на кухню, – приказала Иса. – Принеси мне фиников и сирийского вина. Да, и меду тоже.

Дождавшись, когда Хенет уйдет, старуха повернулась к молодым женщинам:

– Тут замышляется что-то дурное – я это чую. Сатипи, ты главная застрельщица всего этого. Ты считаешь себя умной – тогда будь осторожна и не играй на руку Нофрет.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Я вас предупредила… А теперь идите.

– Подумать только, мы во власти Нофрет! – воскликнула Сатипи и тряхнула головой, когда они шли к озеру. – Иса такая старая, что в голову ей приходят странные мысли. Это Нофрет у нас в руках! Мы не будем делать ей ничего такого, на что можно пожаловаться, но я уверена… да, я уверена: скоро она пожалеет, что вообще сюда явилась.

– Ты жестокая… жестокая! – воскликнула Ренисенб.

На лице Сатипи отразилось удивление:

– Не делай вид, что ты любишь Нофрет, Ренисенб!

– А я и не люблю. Но ты такая… мстительная…

– Я думаю о своих детях – и о Яхмосе! Я не из тех покорных женщин, которые безропотно сносят оскорбления, – у меня есть гордость. Я с величайшим удовольствием свернула бы шею этой женщине. К сожалению, это не так просто… Нельзя сердить Имхотепа. Но я думаю, в конечном счете кое-что можно сделать.

II

Письмо пронзило их, словно гарпун рыбу.

Потрясенные, Яхмос, Себек и Ипи молча смотрели на Хори, который читал слова, начертанные на свитке папируса:

Разве я не предупреждал Яхмоса, что на него падет вина за любые неприятности, причиненные моей наложнице? Отныне и до конца жизни я против тебя, а ты против меня! Отныне ты не будешь жить в моем доме, поскольку не выказал должного почтения моей наложнице Нофрет! Ты больше не сын мне, не плоть моя. Себек и Ипи тоже не сыновья мне, не плоть моя. Каждый из вас причинил зло моей наложнице. Это подтвердили Камени и Хенет. Я изгоняю вас из дома – всех! До сей поры я кормил вас всех – а теперь отказываю вам в содержании.

Хори сделал паузу, потом продолжил:

Служитель Ка обращается к Хори. Ты, кто всегда был верен мне, пребываешь ли в благополучии и здравии? Передай слова почтения моей матери Исе и моей дочери Ренисенб и слова приветствия Хенет. Управляй всеми делами до моего возвращения и приготовь договор, согласно которому моя наложница Нофрет разделит со мной мое имущество как законная жена. Ни Яхмос, ни Себек не станут совладельцами, и я не намерен содержать их, ибо обвиняю их в том, что они причинили зло моей наложнице! Береги мое имущество, пока я не вернусь. Не пристало домочадцам чинить зло наложнице хозяина. Что касается Ипи, пусть знает: если он хоть чем-то обидит мою наложницу, то будет тоже изгнан из моего дома.

Все замерли, словно парализованные. Затем вскочил охваченный яростью Себек:

– Откуда все это взялось? Что стало известно отцу? Кто донес до него эти лживые речи? Неужели мы будем это терпеть? Отец не может лишить нас наследства и отдать все свое имущество наложнице!

– Пойдут всякие неприятные пересуды… Люди посчитают это несправедливым, – бесстрастно объяснил Хори, – но по закону Имхотеп в своем праве. Он может составить любой договор, какой пожелает.

– Она околдовала его… Эта черная, злобная змея пленила его своими чарами!

– Невероятно… этого не может быть, – ошеломленно пробормотал Яхмос.

– Отец сошел с ума! Да, сошел с ума! – выкрикнул Ипи. – По наущению этой женщины он пошел даже против меня!

– Имхотеп пишет, что скоро вернется, – попытался успокоить их Хори. – К тому времени пламя его гнева может угаснуть; возможно, он хочет только напугать вас.

Послышался резкий, неприятный смех. Это смеялась Сатипи, стоявшая у входа на женскую половину.

– Значит, вот как ты предлагаешь нам поступить, наш добрый Хори? Сидеть и ждать?

– А что еще мы можем сделать? – медленно проговорил Яхмос.

– Что еще? – Сатипи повысила голос и уже почти кричала: – Что течет у вас всех в жилах? Молоко? Я знаю, что Яхмос не мужчина! Но ты, Себек, разве ты не знаешь средства от этих болезней? Нож в сердце – и девчонка больше не сможет нам навредить.

– Сатипи! – ужаснулся Яхмос. – Отец никогда нас не простит!

– Это ты так думаешь. Но можешь мне поверить: мертвая наложница – совсем не то, что живая! Когда ее не будет, сердце Имхотепа вернется к сыновьям и их детям. И кроме того, откуда он узнает, как она умерла? Мы можем сказать, что ее укусил скорпион! Мы ведь все заодно, правда?

– Отец узнает, – тихо возразил Яхмос. – Хенет ему скажет.

Смех Сатипи был больше похож на истерику.

– Благоразумный Яхмос! Добрейший и осторожнейший Яхмос! Это ты должен присматривать за детьми и выполнять женскую работу в доме. Да поможет мне богиня Сохмет! Быть замужем за мужчиной, который вовсе не мужчина… А ты, Себек, есть ли в тебе храбрость и решительность – или одно бахвальство? Клянусь Ра, я больше похожа на мужчину, чем любой из вас.

Она резко повернулась и вышла.

Кайт, стоявшая у нее за спиной, шагнула вперед. Ее низкий голос дрожал.

– Сатипи сказала правду! В ней больше мужества, чем в любом из вас. Яхмос, Себек, Ипи, почему вы все сидите тут и ничего не делаете? Что будет с нашими детьми, Себек? Их вышвырнут на улицу и заставят голодать!.. Хорошо, если вы не хотите ничего делать, этим займусь я. Вы все не мужчины!

Когда она повернулась, собираясь уйти, с места вскочил Себек:

– Клянусь девятью богами Эннеады, Кайт права! С этим должны разбираться мужчины – а мы сидим тут, рассуждаем и качаем головами.

Он решительно направился к двери.

– Себек, Себек, куда ты? – крикнул ему вслед Хори. – Что ты собираешься делать?

Себек, красивый в своей ярости, крикнул ему в ответ с порога:

– Что-нибудь сделаю – это уж точно. И сделаю с радостью!

III

Ренисенб вышла на галерею и остановилась, прикрыв ладонью глаза от яркого света. Ноги у нее подкашивались от слабости и необъяснимого страха. Она тихо бормотала, повторяя одну и ту же фразу:

– Я должна предупредить Нофрет… Я должна предупредить ее…

Из дома за ее спиной доносился разговор мужчин; низкое гудение почти не отличимых друг от друга голосов Яхмоса и Хори перекрывал высокий и пронзительный голос Ипи:

– Сатипи и Кайт правы. В этой семье нет мужчин! Но я мужчина. Я мужчина, даже если вы так не думаете. Нофрет презирает меня, смеется надо мною, обращается со мной как с ребенком… Я докажу ей, что я не ребенок. И я не боюсь отцовского гнева. Я знаю отца. Он околдован – женщина наслала на него порчу. Если от нее избавиться, то его сердце вернется ко мне – ко мне! Я его любимый сын. Вы все обращаетесь со мной как с ребенком, но я вам докажу, что я мужчина. Да, докажу!

Выскочив из дома, Ипи налетел на Ренисенб и едва не сбил ее с ног. Она ухватила его за рукав:

– Ипи, Ипи, ты куда собрался?

– Отыщу Нофрет. Посмотрим, посмеет ли она смеяться надо мной!

– Погоди! Тебе нужно успокоиться. Никому из нас не следует спешить.

– Спешить! – презрительно усмехнулся юноша. – Ты похожа на Яхмоса. Благоразумие! Осторожность! Никогда не нужно спешить! Яхмос – словно старуха. А Себек только хвастаться горазд… Отстань от меня, Ренисенб!

Ипи выдернул из ее пальцев свой рукав.

– Нофрет, где Нофрет?

Хенет, показавшаяся на пороге дома, пробормотала:

– Дурное дело вы затеяли… очень дурное. К чему все это приведет? И что скажет моя добрая госпожа?

– Где Нофрет, Хенет?

– Не говори ему! – крикнула Ренисенб, но Хенет уже отвечала:

– Вышла через задний двор. Пошла к полям льна.

Ипи бросился в дом, и Ренисенб с укоризной сказала:

– Не нужно было ему говорить, Хенет.

– Ты не доверяешь старой Хенет. Никогда не доверяла. – Жалобные нотки в ее голосе стали еще заметнее. – Но бедная старая Хенет знает, что делает. Мальчику нужно время, чтобы остыть. Он не найдет Нофрет у полей льна. – Она ухмыльнулась: – Нофрет здесь… в беседке… с Камени.

Хенет кивком указала на противоположную сторону двора и повторила с нажимом:

– С Камени…

Но Ренисенб уже шла через двор.

От пруда к матери побежала Тети, волоча за собой деревянного льва, и Ренисенб подхватила ее на руки. Прижимая дочь к себе, она поняла, какая сила двигала Сатипи и Кайт. Эти женщины сражались за своих детей.

Тети негромко вскрикнула:

– Не так крепко, мама, не так крепко! Мне больно!

Ренисенб поставила девочку на землю и медленным шагом пересекла двор. В дальнем углу беседки стояли Нофрет и Камени. Заметив Ренисенб, они повернулись.

– Нофрет, я пришла тебя предупредить, – выпалила Ренисенб. – Ты должна быть осторожной. Береги себя!

По лицу Нофрет пробежала тень – смесь удивления и презрения.

– Значит, собаки уже воют?

– Они очень рассержены… и хотят тебе навредить.

Нофрет покачала головой.

– Никто не может мне навредить, – безапелляционно заявила она. – А если попробуют, об этом будет сообщено твоему отцу – и Имхотеп их покарает. Они сами это поймут, если подумают. – Нофрет рассмеялась: – Какими они были глупыми, со своими жалкими оскорблениями и мелкими пакостями! Все это время они плясали под мою дудку.

– Значит, ты все это спланировала? – медленно произнесла Ренисенб. – А я тебя жалела… Думала, что мы к тебе несправедливы… Теперь уже не жалею. Думаю, Нофрет, ты плохая. Когда в час суда тебе придется перечислять сорок два греха, ты не сможешь сказать: «Я не делала зла». И не сможешь сказать: «Я не желала чужого». И твое сердце, положенное в чашу, перевесит перо правды.

– Какое внезапное благочестие! – угрюмо сказала Нофрет. – Но я не причинила тебе зла, Ренисенб. Не жаловалась на тебя. Спроси Камени – он подтвердит.

С этими словами она вышла из беседки, пересекла двор и поднялась на галерею. Навстречу ей вышла Хенет, и женщины скрылись в глубине дома.

Ренисенб медленно повернулась к писцу:

– Значит, Камени, ты помог ей сделать это с нами?

– Ты не меня сердишься, Ренисенб? – с жаром воскликнул тот. – Но разве я мог отказаться? Перед отъездом Имхотеп строго-настрого приказал мне написать все, что продиктует Нофрет, по ее первому требованию. Скажи, что не винишь меня, Ренисенб. Что я мог поделать?

– Я не могу тебя винить, – задумчиво ответила Ренисенб. – Наверное, ты должен был исполнить волю отца.

– Мне это не понравилось… И правда, Ренисенб, против тебя там не было ни единого слова.

– Мне все равно!

– А мне – нет. Независимо от того, что скажет Нофрет, я не напишу ничего, что может тебе повредить, Ренисенб, – пожалуйста, поверь мне.

Женщина с сомнением покачала головой. Оправдания Камени ее не убедили. Она чувствовала боль и гнев, словно он каким-то образом предал ее. Но ведь Камени чужак. Кровный родственник, он тем не менее был чужаком, которого отец привез из далеких краев. Младший писец, которому хозяин дал поручение и который послушно исполнил его…

– Я писал только правду, – настаивал Камени. – Там не было ни слова лжи, клянусь!

– Нет, – сказала Ренисенб. – Лжи там и не могло быть. Нофрет для этого слишком умна…

Да, старая Иса оказалась права. Травля Нофрет, которой так радовались Сатипи и Кайт, была ей только на руку. Не удивительно, что она все время улыбалась своей кошачьей улыбкой.

– Она плохая, – сказала Ренисенб, отвечая своим мыслям. – Да!

Камени согласился с нею.

– Да, – кивнул он. – Она нехороший человек.

Ренисенб повернулась и с любопытством посмотрела на него.

– Ты ведь знал ее еще до того, как она приехала сюда, правда? Ты был с нею знаком в Мемфисе?

Камени покраснел, явно смутившись.

– Не очень близко… Мне о ней рассказывали. Гордячка, высокомерная и жестокая. Не умеющая прощать.

Ренисенб вскинула голову, внезапно разозлившись.

– Я не верю, что отец исполнит свои угрозы, – сказала она. – Теперь он разгневан… но Имхотеп не способен на такую несправедливость. Он вернется и всех простит.

– Когда твой отец вернется, – возразил Камени, – Нофрет позаботится о том, чтобы он не передумал. Ты не знаешь Нофрет, Ренисенб. Она очень умна и упорна… и не забывай, она очень красива.

– Да, – признала Ренисенб. – Нофрет красива.

Она встала. Упоминание о красоте Нофрет почему-то задело ее…

IV

После полудня Ренисенб возилась с детьми. Пока она играла с ними, тоска, сжимавшая ее сердце, немного отпустила. И только перед самым заходом солнца Ренисенб выпрямилась, разглаживая помявшуюся одежду и откидывая с лица волосы, и вдруг подумала, что все это время во дворе не было ни Сатипи, ни Кайт.

Камени давно ушел. Ренисенб медленно двинулась к дому. В центральной комнате никого не было, и она прошла в глубь дома на женскую половину. Иса дремала в углу своей комнаты, а маленькая рабыня складывала в стопки льняные простыни. На кухне пеклись хлебы треугольной формы. В доме было пусто.

От этой пустоты Ренисенб стало не по себе. Куда все подевались?

Хори, скорее всего, поднялся к гробнице. Яхмос с ним или в полях. Себек и Ипи, наверное, приглядывают за скотом или проверяют амбары. Но где Сатипи и Кайт? И Нофрет?

Пустая комната Нофрет насквозь пропиталась ароматом ее притираний. Ренисенб остановилась на пороге, разглядывая маленькую деревянную подушку, шкатулку с драгоценностями, гору браслетов и бус, кольцо с синим скарабеем. Притирания, духи, одежда, простыни, сандалии – все отражало характер владелицы, Нофрет, которая жила среди них, но была чужаком и врагом.

«Интересно, куда она подевалась?» – подумала Ренисенб.

Молодая женщина медленно пошла к задней двери дома и увидела входившую через нее Хенет.

– Куда все пропали, Хенет? В доме никого нет, одна бабушка.

– Откуда мне знать, Ренисенб? Я работала… помогала ткать, присматривала за тысячью вещей. У меня нет времени для прогулок.

Это значит, поняла Ренисенб, что кто-то отправился на прогулку. Может, Сатипи последовала за Яхмосом к гробнице, чтобы и там донимать его? Но где тогда Кайт? Странно, она никогда надолго не бросала детей…

И снова эта неотвязная, тревожная мысль: «Где Нофрет?»

И словно прочтя ее мысли, Хенет тут же ответила на непроизнесенный вопрос:

– А что до Нофрет, то она уже давно ушла к гробнице. Да, они с Хори подходящая пара. – Хенет злобно рассмеялась. – У Хори тоже есть мозги. – Она придвинулась к собеседнице: – Я хочу, чтобы ты знала, Ренисенб, как все это меня расстраивает. В тот день Нофрет подошла ко мне… с отпечатком пальцев Кайт и струйкой крови на щеке. Она заставила меня рассказать, а Камени – записать все, что я видела… Как я могла сказать, что ничего не видела? Да, она умная. А я, думая все время о твоей дорогой матери…

Ренисенб прошмыгнула мимо нее и вышла во двор, освещенный золотистыми лучами заходящего солнца. На скалах залегли глубокие тени – в этот предзакатный час мир был невероятно красив.

Быстрым шагом Ренисенб направилась к тропинке в скалах. Нужно подняться к гробнице, разыскать Хори. Да, разыскать его. Именно так она поступала в детстве, когда ломались ее игрушки – когда она была растеряна или напугана. Хори сам подобен скале, прочной, неподвижной, неменяющейся.

Она беспрерывно повторяла про себя: «Когда я поднимусь к Хори, все будет хорошо…»

Ренисенб прибавила шагу и уже почти бежала.

И вдруг она увидела Сатипи, которая шла ей навстречу. Наверное, она тоже ходила к гробнице.

Походка у Сатипи была странной – женщина раскачивалась из стороны в сторону и спотыкалась, словно слепая…

Увидев Ренисенб, она остановилась как вкопанная и прижала руку к груди. Приблизившись, Ренисенб пристально посмотрела в испуганное лицо невестки.

– Что с тобой, Сатипи? Ты заболела?

Голос Сатипи напоминал карканье, глаза бегали.

– Нет, нет. Конечно, нет.

– У тебя нездоровый вид. Ты как будто напугана. Что случилось?

– А что могло случиться? Ничего.

– Где ты была?

– Поднялась к гробнице… искала Яхмоса. Его там не было. Там никого не было.

Ренисенб не отрывала от нее взгляда. Это была новая Сатипи – без ее обычной твердости и решительности.

– Пойдем, Ренисенб, пойдем домой.

Дрожащая ладонь Сатипи легла на локоть Ренисенб, слегка подталкивая назад, и это прикосновение почему-то было ей неприятно.

– Нет, я поднимусь к гробнице.

– Говорю тебе, там никого нет.

– Мне нравится смотреть на реку. Просто сидеть там.

– Но солнце садится… уже поздно.

Пальцы Сатипи тисками сжимали руку Ренисенб. Поморщившись, та попыталась высвободиться.

– Пусти меня, Сатипи.

– Нет. Возвращайся назад. Идем со мной.

Но Ренисенб уже выдернула руку, проскользнула мимо невестки и бросилась к скале.

Там что-то есть – инстинкт подсказывал ей, что там что-то есть… Она побежала.

И тут Ренисенб увидела это – какой-то темный холмик в тени под скалой… Она подбежала поближе и остановилось.

Открывшаяся ей картина совсем ее не удивила. Как будто именно это она и ожидала увидеть.

Нофрет лежала навзничь. Тело ее неестественно выгнулось, невидящие глаза были открыты…

Наклонившись, Ренисенб коснулась холодной, неподвижной щеки, затем выпрямилась и снова окинула взглядом девушку. Она не слышала, как подошла Сатипи.

– Наверное, она сорвалась, – пробормотала Сатипи. – Упала. Шла по тропе вдоль скалы и упала…

Да, подумала Ренисенб, так все и произошло. Нофрет сорвалась с тропинки наверху и разбилась об известняковые скалы.

– Должно быть, увидела змею, – предположила Сатипи, – и испугалась. Иногда на тропе на солнце спят змеи.

Змеи. Да, змеи. Себек и змея. Мертвая змея с перебитым хребтом, лежащая на солнце. Себек с горящим взглядом…

«Себек… Нофрет…» – подумала Ренисенб.

Услышав голос Хори, она почувствовала облегчение.

– Что случилось?

Ренисенб оглянулась. По тропе поднимались Хори и Яхмос. Сатипи тут же пустилась в объяснения: должно быть, Нофрет упала со скалы.

– Наверное, она искала нас, – предположил Яхмос. – Но мы с Хори осматривали оросительные каналы. Мы отсутствовали не меньше часа. А когда возвращались, то увидели вас.

– Где Себек? – спросила Ренисенб и сама не узнала свой голос.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как от этих слов дернулась голова Хори. В голосе Яхмоса звучало сдержанное удивление:

– Себек? Я не видел его после полудня. После того как он в гневе выбежал из дома.

Но Хори смотрел на Ренисенб. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. А когда он отвел глаза и стал задумчиво рассматривать тело Нофрет, Ренисенб точно знала, о чем он думает.

– Себек?

– О нет, – вырвалось у Ренисенб. – О нет… Нет…

– Она упала со скалы, – настойчиво повторила Сатипи. – Тропинка над этим местом узкая и опасная…

Себеку нравится убивать. «И сделаю с радостью…»

Себек, убивающий змею…

Себек, встречающий Нофрет на узкой тропинке…

Ренисенб услышала свой растерянный голос:

– Мы не знаем… мы не знаем…

А потом в сознание проникли слова Хори, подтверждавшие заклинания Сатипи, и она почувствовала облегчение, будто с плеч сняли тяжелый груз.

– Должно быть, она упала со скалы…

Их взгляды встретились, и Ренисенб подумала: «Мы с ним знаем… И всегда будем знать…»

А вслух сказала слегка подрагивающим голосом:

– Она упала со скалы.

Финальным эхом прозвучал мягкий голос Яхмоса:

– Должно быть, она упала со скалы.

Глава 9

Четвертый месяц зимы, 6‑й день

I

Имхотеп сидел перед Исой.

– Они все говорят одно и то же, – раздраженно сказал он.

– По крайней мере, это удобно, – заметила Иса.

– Удобно… Удобно? Что за странные слова ты используешь!

Иса усмехнулась:

– Я знаю, что говорю, сын мой.

– Мне предстоит решить, говорят ли они правду, – напыщенно произнес Имхотеп.

– Ты не похож на богиню Маат. И не можешь взвесить сердце на весах, как Анубис!

– Был ли это несчастный случай? – Жрец с сомнением покачал головой. – Не следует забывать, что объявление моих намерений в отношении неблагодарной семьи могло стать причиной бурных страстей.

– Это уж точно, – подтвердила его мать. – Страсти были. Крик стоял такой, что я, сидя здесь, все слышала. Кстати, ты на самом деле собирался так поступить?

Имхотеп смущенно поерзал.

– Я пребывал в гневе, когда писал это… – пробормотал он. – И мой гнев был оправдан. Следовало преподать им хороший урок.

– Другими словами, – заключила Иса, – ты просто пугал их. Так?

– Моя дорогая мать, какое сейчас это имеет значение?

– Понятно. Ты сам не знал, что будешь делать. Сумбур в голове – как обычно.

Имхотеп с трудом сдержал раздражение.

– Я просто хочу сказать, что теперь это уже неважно. Речь идет об обстоятельствах смерти Нофрет. Если я буду вынужден признать, что кто-то из членов моей семьи может быть таким безответственным, несдержанным и безрассудным в своем гневе, сделать такое с женщиной… то я… я просто не знаю, как поступить!

– В таком случае можешь считать, что тебе повезло – все они рассказывают одну и ту же историю, – сказала Иса. – Никто ни на кого не намекает, правда?

– Нет.

– Тогда почему бы тебе не считать инцидент исчерпанным? Нужно было взять девушку с собою на Север. Я тебя предупреждала.

– Значит, ты веришь…

– Я верю в то, что мне говорят, – с нажимом произнесла Иса. – Если это не противоречит тому, что я видела собственными глазами – которые теперь почти ослепли – или слышала собственными ушами. Ты ведь расспрашивал Хенет? Что она тебе сказала?

– Она очень переживает… очень. За меня.

Иса вскинула брови:

– Вот как?.. Ты меня удивляешь.

– У Хенет, – вздохнул Имхотеп, – доброе сердце.

– Совершенно верно. И очень длинный язык. Но если переживания по поводу твоей потери – ее единственная реакция, то я бы считала дело исчерпанным. У тебя хватает других забот.

– Да, действительно. – Имхотеп встал, снова приняв важный и самоуверенный вид. – Яхмос ждет меня в центральной комнате с неотложными делами, которые требуют моего вмешательства. Как говорится, даже в горе не следует забывать о главном.

Он поспешно удалился.

Иса насмешливо улыбнулась ему вслед, но затем ее лицо снова помрачнело. Вздохнув, она покачала головой.

II

Яхмос ждал отца вместе с Камени. Он объяснил, что Хори надзирает за работой бальзамировщиков и изготовителей саркофага, которые завершали приготовления к погребальной церемонии.

Путь Имхотепа домой после получения известия о смерти Нофрет занял несколько месяцев, и теперь почти все было готово к погребению. Тело, долго пролежавшее в рассоле, привели в порядок, умастили, натерли солью, обернули полотном и поместили в саркофаг.

Яхмос объяснил, что приказал вырезать маленькую погребальную камеру рядом с гробницей в скале, предназначенной для самого Имхотепа. Далее он подробно остановился на своих распоряжениях, и Имхотеп их одобрил.

– Ты хорошо справился, – ласково сказал он. – Проявил рассудительность и сохранил ясную голову.

От этой неожиданной похвалы щеки сына залил румянец.

– Конечно, бальзамировщики Ипи и Монту обходятся недешево, – продолжал Имхотеп. – Эти канопы[31], к примеру, кажутся мне неоправданно дорогими. Ненужная роскошь. А некоторые расценки непомерно высоки. Но хуже всего то, что эти бальзамировщики нанимаются семьей наместника. Они считают, что могут назначать самую высокую цену, какую только пожелают. Было бы куда дешевле, обратись ты к кому-то менее известному.

– В твое отсутствие, – ответил Яхмос, – мне приходилось все решать самому… и я хотел оказать должные почести наложнице, которая была тебе так дорога.

Имхотеп кивнул и похлопал Яхмоса по плечу:

– Ты руководствовался благими намерениями, сын мой. Я знаю, что обычно ты чрезвычайно благоразумен в денежных делах. И ценю, что в этом случае ты согласился на лишние траты, чтобы доставить мне удовольствие. Но все равно – я не чеканю деньги, а наложница… э‑э… всего лишь наложница. Сдается мне, что нужно отказаться от самых дорогих амулетов, и… посмотрим, нет ли еще каких-то способов сократить наши затраты… Камени, прочти статьи расходов.

Писец зашелестел папирусом.

Яхмос с облегчением вздохнул.

III

Кайт медленно прошла от дома к озеру и остановилась рядом с детьми, игравшими под присмотром матерей.

– Ты была права, Сатипи, – сказала она. – Мертвая наложница – совсем не то, что живая наложница!

Сатипи посмотрела на нее затуманенным, невидящим взглядом.

– Что ты имеешь в виду, Кайт? – спросила Ренисенб.

– Для живой наложницы ничего не было жалко – ни одежд, ни драгоценных камней, ни даже наследства крови и плоти Имхотепа! А теперь он озабочен тем, чтобы сократить расходы на погребение! В конце концов, зачем тратить деньги на мертвую женщину? Да, Сатипи, ты была права.

– А что я сказала? – пробормотала та. – Уже не помню.

– И правильно, – согласилась Кайт. – Я тоже все забыла. И Ренисенб.

Последняя молча смотрела на свою невестку. В ее голосе было нечто, неприятно поразившее Ренисенб, – намек на угрозу. Она привыкла считать Кайт недалекой женщиной – тихой, покладистой и незаметной. Теперь ее удивило, что Кайт и Сатипи как будто поменялись ролями. Властная и агрессивная Сатипи стала покорной – почти робкой. А тихая Кайт теперь, похоже, подчинила себе Сатипи.

Но характер людей не меняется, подумала Ренисенб. Или меняется? Она не знала, что и думать. Неужели за несколько недель Кайт и Сатипи на самом деле стали другими, или перемена в одной из женщин стала причиной перемены в другой? Это Кайт сделалась агрессивной? Или она просто кажется такой из-за неожиданной перемены, случившейся с Сатипи?

Последняя действительно изменилась. Не повышала голоса, из которого исчезли привычные визгливые нотки. Передвигалась по дому и двору нетвердой, робкой походкой, стараясь не привлекать к себе внимания, – от прежней самоуверенной манеры не осталось и следа. Ренисенб приписывала эти перемены потрясением, вызванным смертью Нофрет, но ей казалось странным, что последствия не проходят так долго. От Сатипи можно было ждать, невольно подумала Ренисенб, что она будет открыто радоваться внезапной и безвременной смерти наложницы. А женщина нервно вздрагивала при каждом упоминании имени Нофрет. Даже Яхмос, похоже, избавился от постоянных придирок и упреков и в результате стал держаться увереннее. В любом случае перемены в Сатипи всем пошли на пользу – по крайней мере так, считала Ренисенб. Но смутное беспокойство не покидало ее…

Вздрогнув, она отвлеклась от своих мыслей и наткнулась на хмурый взгляд Кайт. Видимо, невестка ждала подтверждения последним произнесенным словам.

– И Ренисенб, – повторила Кайт. – Забыла.

Внезапно Ренисенб захлестнула волна возмущения. Ни Кайт, ни Сатипи, ни кто-то другой не смеет указывать ей, что помнить, а что нет. Она с вызовом посмотрела на Кайт.

– Все женщины в семье, – сказала Кайт, – должны быть заодно.

Наконец Ренисенб обрела дар речи.

– Почему? – громко спросила она.

– Потому что у них общие интересы.

Ренисенб решительно покачала головой. «Я человек, а не только женщина, – подумала она. – Я – Ренисенб».

А вслух сказала:

– Все не так просто.

– Ты желаешь нам неприятностей, Ренисенб?

– Нет. И кстати, что ты имеешь в виду под неприятностями?

– Все, что было сказано в тот день в центральной комнате, лучше забыть.

Ренисенб рассмеялась:

– Ты глупа, Кайт. Слуги, рабы, моя бабушка – все слышали! Зачем делать вид, что ничего не было, если оно было?

– Мы разозлились. – Голос Сатипи звучал глухо. – Это были всего лишь слова, – сказала она и с каким-то лихорадочным раздражением прибавила: – Перестань об этом говорить, Кайт. Если Ренисенб хочет неприятностей – пускай.

– Мне не нужны неприятности, – возмущенно ответила Ренисенб. – Но это глупо – притворяться.

– Нет, – возразила Кайт. – Это мудро. Подумай о Тети.

– У Тети всё в порядке.

– У всех всё в порядке – теперь, когда Нофрет мертва, – улыбнулась Кайт.

При виде этой тихой, безмятежной, довольной улыбки Ренисенб снова захлестнула волна протеста.

И все же Кайт была права. Теперь, когда Нофрет не стало, все утряслось.

Сатипи, Кайт, она сама, дети… Все спокойно и мирно – никаких опасений за будущее. Чужак, незнакомец, от которого исходила угроза, теперь исчез – навсегда.

Но откуда тогда эти странные чувства, которые она испытывает при мысли о Нофрет? Откуда это ощущение превосходства мертвой девушки, которая ей никогда не нравилась? Нофрет была дурным человеком, и теперь она мертва, почему же Ренисенб никак не может успокоиться? Откуда этот внезапный приступ жалости – или чего-то большего, чем жалость, скорее сочувствия и понимания?

Ренисенб недоуменно покачала головой. Она долго сидела у пруда, когда остальные ушли, и тщетно пыталась разобраться в путанице своих мыслей.

Солнце уже опустилось к горизонту, когда проходивший по двору Хори заметил Ренисенб и сел рядом.

– Уже поздно, Ренисенб. Солнце садится. Нужно идти в дом.

Его тихий серьезный голос успокоил ее – как всегда. Она повернулась к нему с вопросом:

– Должны ли все женщины в семье быть заодно?

– Кто тебе такое сказал, Ренисенб?

– Кайт. Они с Сатипи…

Ренисенб умолкла на полуслове.

– А ты… хочешь иметь собственное мнение?

– Мнение! У меня не получается, Хори. В моей голове все перемешалось. Люди ставят меня в тупик. Все они не такие, какими я их считала. Сатипи всегда казалась мне смелой, решительной, властной. Но теперь она слабая, неуверенная, даже робкая. Какая из этих женщин настоящая Сатипи? Люди не могут за день так измениться.

– За день – не могут.

– А Кайт… всегда мягкая и послушная, позволяющая всем помыкать собой… Теперь она нами командует! Похоже, даже Себек ее побаивается. И Яхмос изменился – раздает указания и ждет, чтобы ему повиновались.

– И все это тебя смущает, Ренисенб?

– Да. Потому что я не понимаю. Иногда мне в голову приходит мысль, что даже Хенет не та, кем кажется!

Она рассмеялась, словно от нелепости такого предположения, но Хори молчал. Его лицо оставалось серьезным и задумчивым.

– Ты ведь никогда не думала о других людях, Ренисенб? В противном случае ты бы поняла… – Он помолчал немного, затем продолжил: – Ты знаешь, что во всех гробницах есть фальшивая дверь?

Ренисенб удивленно посмотрела на него:

– Да, конечно.

– У людей так же. Они делают себе фальшивую дверь, чтобы обмануть других. Если они знают о своей слабости и никчемности, то строят внушительную дверь из самоуверенности, бахвальства, преувеличенной властности – и со временем сами начинают верить, что эта дверь настоящая. Они думают – и остальные тоже, – что на самом деле такие. Но за этой дверью, Ренисенб, голая скала… А когда приходит реальный мир и касается их пером правды, тогда и проявляется их истинная сущность. Мягкость и покорность Кайт принесли ей желаемое – мужа и детей. Глупость облегчала ей жизнь, но при появлении опасности Кайт показала, кто она на самом деле. Она не изменилась, Ренисенб, – сила и безжалостность всегда жили в ее душе.

– Но мне это не нравится, Хори, – с детской непосредственностью сказала Ренисенб. – Это меня пугает. Все не такие, какими я их считала. А я сама? Я ведь всегда одинаковая.

– Правда? – улыбнулся Хори. – Тогда почему ты сидела тут несколько часов, наморщив лоб, вспоминая и размышляя? Разве прежняя Ренисенб – та, которая уехала с Хеем, – так поступала?

– О нет. Ей не было нужды…

– Видишь? Ты сама все сказала. Вот слово, которое обозначает реальный мир, – нужда! Ты не тот веселый и беззаботный ребенок, каким всегда казалась, и не принимаешь все за чистую монету. Ты не просто одна из женщин в доме. Ты – Ренисенб, которая хочет иметь собственное мнение, которая размышляет о других людях…

– Я думала о Нофрет… – медленно проговорила Ренисенб.

– О чем именно?

– О том, почему я не могу ее забыть… Она была плохим, жестоким человеком, старалась доставить нам неприятности, и она мертва… Почему же я не могу успокоиться?

– Ты не можешь успокоиться?

– Нет. Я пытаюсь… но… – Ренисенб умолкла и растерянно провела рукой по глазам. – Иногда мне кажется, что я знаю Нофрет, Хори.

– Знаешь? Что ты имеешь в виду?

– Не могу объяснить. Но время от времени мне чудится… как будто она тут, рядом со мною. У меня такое ощущение… словно я – это она… и я понимаю, что она чувствовала. Нофрет была очень несчастна, Хори, – теперь я это знаю, хотя раньше не догадывалась. Она хотела обидеть всех нас потому, что была очень несчастна.

– Ты не можешь этого знать, Ренисенб.

– Нет, конечно, знать я не могу, но я чувствую. Ее страдания, ее горечь, черную ненависть – все это я однажды видела на ее лице, но не поняла! Должно быть, Нофрет кого-то любила, а потом что-то случилось… может, он уехал или умер… но она стала такой… стремящейся причинить страдания и боль. Да, ты можешь говорить что угодно, но я знаю, что права! Она пошла в наложницы к старику, моем отцу… приехала сюда, и мы невзлюбили ее… а она думала, что сделает нас такими же несчастными, как она сама… Да, так все и было.

Хори с любопытством смотрел на нее.

– Ты так уверенно говоришь, Ренисенб… Но ты ведь плохо знала Нофрет.

– Я чувствую, что это правда, Хори. Я чувствую ее – Нофрет. Иногда мне кажется, что она стоит рядом со мной…

– Понимаю.

Они долго молчали. Было уже почти темно.

– Ты ведь убеждена, что смерть Нофрет не была случайной, да? – тихо спросил Хори. – Думаешь, ее столкнули вниз?

Ренисенб отпрянула, услышав собственные мысли, облеченные в слова.

– Нет, нет, не говори так!

– Но мне кажется, лучше произнести это вслух. Ты ведь все равно так думаешь. Правда?

– Я… Да!

Хори задумчиво кивнул.

– И ты считаешь, что это дело рук Себека?

– А кто еще мог это сделать? Помнишь, как он убил змею? И еще его слова… в тот день… когда умерла Нофрет… прежде чем он выбежал из комнаты?

– Да, я помню, что тогда сказал Себек. Но слова и поступки – совсем не одно и то же.

– Ты не веришь, что ее убили?

– Верю, Ренисенб… Но ведь это только мое мнение. У меня нет доказательств. И я не думаю, что доказательства найдутся. Вот почему я подталкивал Имхотепа, чтобы он согласился считать смерть девушки несчастным случаем. Кто-то столкнул Нофрет – но мы никогда не узнаем кто.

– Ты хочешь сказать, что это не Себек?

– Я считаю, что убийца не он. Но, как я уже сказал, нам не суждено узнать… Так что лучше об этом не думать.

– Но… если не Себек… то кто?

Хори покачал головой:

– Даже если бы я кого-то подозревал… я могу и ошибаться. Поэтому лучше промолчу…

– Но в таком случае… мы никогда не узнаем! – в смятении воскликнула Ренисенб.

– Может… – Хори колебался. – Может, так лучше.

– Не знать?

– Не знать.

Ренисенб вздрогнула:

– Но тогда… Хори, мне страшно!

Часть III

Лето

Глава 10

Первый месяц лета, 11‑й день

I

После того как завершились последние церемонии и были прочитаны необходимые молитвы, Монту, главный жрец храма Хатор, взял метелку из священной травы и тщательно подмел усыпальницу, произнося заклинание, которое стирает следы всех злых духов. Затем вход был замурован – навечно.

Потом все, что осталось после бальзамирования и соприкасалось с телом – сосуды с едким натром, соль, подстилки, – поместили в небольшую нишу рядом с гробницей и тоже замуровали.

Имхотеп расправил плечи и облегченно вздохнул; приличествующее церемонии похорон печальное выражение сошло с его лица. Все прошло достойно. Нофрет похоронили с соблюдением всех обрядов, не скупясь на расходы (кое в чем лишние, по мнению Имхотепа).

Он произнес слова благодарности жрецам, которые исполнили свои священные обязанности и превратились в обычных людей. Все стали спускаться к дому, где их ждало угощение. Имхотеп обсуждал с главным жрецом недавние политические перемены в стране. Фивы быстро превращались в чрезвычайно влиятельный город. Вполне возможно, Египет вскоре вновь объединится под властью одного правителя. Золотой век строителей пирамид может вернуться.

Монту с уважением и одобрением отзывался о царе Небхепете-Ра. Искусный воин и благочестивый человек. Испорченный и трусливый Север не сможет ему противостоять. Объединенный Египет – вот что нужно всем. Вне всякого сомнения, для Фив настанут великие времена…

Мужчины шли рядом, рассуждая о будущем.

Ренисенб оглянулась на скалу и на замурованную усыпальницу.

– Вот и всё, – прошептала она и почувствовала огромное облегчение. Она боялась – сама не зная чего. Вспышки ярости или обвинений? Но все прошло с похвальной гладкостью. Нофрет достойно похоронили, с соблюдением всех религиозных обрядов.

Все закончилось.

– Надеюсь, Ренисенб, очень надеюсь, – пробормотала Хенет.

Ренисенб повернулась к ней:

– Что ты имеешь в виду, Хенет?

Женщина отвела взгляд.

– Я просто сказала, что надеюсь, что все закончилось. Иногда то, что ты считаешь концом, оказывается только началом. Но этого не должно случиться.

– О чем ты, Хенет? – рассердилась Ренисенб. – На что ты намекаешь?

– Я ни на что не намекаю, Ренисенб. Как можно? Нофрет похоронена, и все довольны. Всё так, как и должно быть.

– Отец спрашивал тебя, что ты думаешь о смерти Нофрет?

– Да, конечно, Ренисенб. Очень настаивал, что я должна сказать ему все, что об этом думаю.

– И что ты ему сказала?

– Конечно, это был несчастный случай. А что же еще? Ведь ты и на секунду не допускаешь, что кто-то из домочадцев мог так поступить с этой девочкой, правда? Они бы не посмели, сказала я. Они слишком тебя уважают. Конечно, они ворчали, но только и всего, сказала я. Можешь мне поверить, сказала ему я, ничего такого не было.

Хенет с усмешкой кивнула.

– И отец тебе поверил?

Хенет вновь кивнула – теперь вид у нее был довольный.

– Твой отец знает, как я ему предана. Он всегда верит старой Хенет на слово. Он ценит меня – не то что все вы. Хотя преданность вам сама по себе служит мне наградой. Я не жду благодарностей.

– Ты была предана и Нофрет, – заметила Ренисенб.

– Не понимаю, откуда у тебя такие мысли, Ренисенб? Я исполняла волю твоего отца, как и все остальные.

– Она считала, что ты ей предана.

Хенет снова усмехнулась:

– Нофрет не была такой умной, какой себя считала. Гордячка, думала, что ей принадлежит весь мир. Теперь она предстала перед судьями Загробного мира – здесь смазливое личико ей не помогло. Как бы то ни было, мы от нее избавились. По крайней мере, – тихо прибавила она и дотронулась до одного из своих амулетов, – я на это надеюсь.

II

– Ренисенб, я хочу поговорить с тобой о Сатипи.

– Да, Яхмос?

Ренисенб сочувственно смотрела на доброе встревоженное лицо брата.

– С ней случилось что-то плохое. – Слова падали медленно и тяжело. – Я не могу этого понять.

Ренисенб печально покачала головой. Она не знала, чем его утешить.

– Я уже давно заметил эту перемену в ней, – продолжал Яхмос. – Она вздрагивает и пугается от любого громкого звука. Совсем перестала есть. Крадется по углам, словно… словно боится собственной тени. Ты, наверное, тоже обратила на это внимание, Ренисенб?

– Да, конечно, все это видят.

– Я спрашивал, не заболела ли она… не нужно ли послать за лекарем… но Сатипи ответила, что всё в порядке… что она совершенно здорова.

– Знаю.

– То есть ты тоже ее спрашивала? И Сатипи тебе ничего не сказала – совсем ничего? – настаивал Яхмос.

Ренисенб разделяла беспокойство брата, но ничем не могла ему помочь.

– Она утверждает, что с нею все в полном порядке.

– И по ночам плохо спит, – пробормотал он. – Вскрикивает во сне. Может, ее гложет какая-то печаль, о которой мы не знаем?

Ренисенб покачала головой:

– Ума не приложу. С детьми все хорошо. Дома ничего не случилось… конечно, за исключением смерти Нофрет… а из-за нее Сатипи вряд ли будет так горевать, – сухо прибавила она.

Яхмос слабо улыбнулся:

– Нет, конечно. Совсем наоборот. Кроме того, это началось давно. Мне кажется, еще до смерти Нофрет.

Голос его звучал неуверенно, и Ренисенб бросила на него быстрый взгляд.

– До смерти Нофрет. Ты со мной согласна? – настойчиво повторил Яхмос.

– Я заметила только после, – с расстановкой ответила Ренисенб.

– И она ничего тебе не говорила – ты уверена?

Ренисенб покачала головой.

– Знаешь, Яхмос, я не думаю, что Сатипи больна. Скорее… она боится.

– Боится? – удивленно воскликнул Яхмос. – Но почему она боится? И чего? Сатипи всегда была храброй, как лев.

– Знаю, – растерянно подтвердила Ренисенб. – Мы всегда так думали… но люди меняются… и это странно.

– Может, Кайт что-нибудь знает, как ты думаешь? Сатипи говорила с ней?

– Она скорее поделится с Кайт, чем со мной… но я сомневаюсь. На самом деле даже уверена, что не говорила.

– А что сама Кайт об этом думает?

– Кайт? Она никогда ни о чем не думает.

Единственное, что сделала Кайт, размышляла Ренисенб, это воспользовалась неожиданной кротостью Сатипи, чтобы захватить себе и своим детям лучшие куски нового льняного полотна – этого ей никогда бы не позволили, останься Сатипи сама собой. Дом гудел бы от яростных споров! Теперь же Сатипи уступила практически молча, и это потрясло Ренисенб больше, чем все остальное.

– Ты говорил с Исой? – спросила Ренисенб. – Бабушка разбирается в женщинах.

– Иса, – с легким раздражением ответил Яхмос, – просто предлагает мне радоваться перемене. Не стоит надеяться, говорит она, что Сатипи надолго останется такой же разумной.

– А Хенет ты расспрашивал? – Голос Ренисенб звучал неуверенно.

– Хенет? – Яхмос нахмурился: – Нет, конечно. Я не собираюсь обсуждать такие вещи с Хенет. Она и так слишком много о себе мнит. А отец потакает ей.

– Да, знаю. Она очень назойлива. Но все равно… понимаешь… – Ренисенб колебалась. – От Хенет обычно ничего не скроешь.

– Ты поговоришь с нею, Ренисенб? А потом расскажешь мне?

– Если хочешь.

Ренисенб приступила к расспросам, как только осталась с Хенет наедине. Они шли по тропинке к навесам, под которыми расположились ткачихи. К ее удивлению, вопрос явно встревожил Хенет. Куда девалась ее обычная готовность посплетничать?

Она коснулась висевшего на шее амулета и испуганно оглянулась.

– Я тут ни при чем, это уж точно… Не мое это дело – следить, кто из вас не в себе. У меня своих забот хватает. Если у кого неприятности, я не хочу быть в этом замешана.

– Неприятности? Какие неприятности?

Хенет покосилась на нее.

– Никакие… я надеюсь. По крайней мере, те, которые должны нас волновать. Нас с тобою, Ренисенб, не в чем упрекнуть. Это меня очень утешает.

– Ты хочешь сказать, что Сатипи… На что ты намекаешь?

– Ни на что я не намекаю, Ренисенб… и сделай милость, перестань меня расспрашивать. В этом доме мое положение немногим выше, чем у слуги, и не пристало рассуждать о том, что меня совсем не касается. Если хочешь знать, перемена эта – к лучшему, и, если на том все закончится, мы все только выиграем. Пожалуйста, Ренисенб, мне нужно проследить, чтобы на полотне поставили правильную метку. Эти женщины такие невнимательные – болтают и смеются вместо того, чтобы работать…

Хенет нырнула под навес, и Ренисенб проводила ее недовольным взглядом. Потом медленно двинулась назад к дому. Она беззвучно вошла в комнату Сатипи и тронула ее за плечо, так что та с криком вскочила.

– Ты меня напугала! Я подумала…

– Сатипи, – обратилась к ней Ренисенб, – что случилось? Скажи мне. Яхмос беспокоится о тебе, и…

Сатипи прикрыла ладонью рот.

– Яхмос? Что… что он сказал? – Она нервно заикалась, глаза ее широко раскрылись от страха.

– Он волнуется. Ты кричала во сне…

– Ренисенб! – Сатипи схватила его за руку. – Он говорил… что я кричала?

В ее глазах плескался ужас.

– Яхмос думает… Что он тебе сказал?

– Мы оба думаем, что ты больна… Или несчастна.

– Несчастна? – шепотом повторила Сатипи с какой-то странной интонацией.

– Ты несчастна, Сатипи?

– Может быть… Не знаю. Нет.

– Нет. Ты боишься, правда?

Взгляд невестки стал враждебным.

– Почему ты так говоришь? Чего мне бояться? Что меня может напугать?

– Не знаю, – ответила Ренисенб. – Но это правда, так?

Сатипи не без труда обрела свое былое высокомерие и тряхнула головой:

– Я ничего – и никого – не боюсь! Как ты смеешь так думать обо мне, Ренисенб? И я не желаю, чтобы ты обсуждала меня с Яхмосом. Мы с ним понимаем друг друга. – Она умолкла, потом со злостью прибавила: – Нофрет мертва. И поделом ей, вот что я тебе скажу. Так и передай любому, кто спросит тебя, что я об этом думаю.

– Нофрет? – недоуменно повторила Ренисенб.

Сатипи пришла в ярость, стала похожа на себя прежнюю:

– Нофрет – Нофрет – Нофрет! Меня уже тошнит от этого имени. Слава богам, оно больше не будет звучать в этом доме.

Ее голос, поднявшийся до пронзительного визга, внезапно пресекся – в комнату вошел Яхмос.

– Умолкни, Сатипи, – с необычной строгостью приказал он. – Если тебя услышит отец, беды не миновать. Разве можно так глупо себя вести?

Покорность Сатипи выглядела не менее необычной, чем суровый и недовольный тон Яхмоса.

– Прости, Яхмос, – пробормотала она. – Я не подумала…

– Советую впредь быть осторожнее! Все неприятности в доме от тебя и Кайт. У вас, женщин, нет мозгов!

– Прости… – снова пробормотала Сатипи.

Яхмос вышел, гордо расправив плечи. Его походка была более уверенной, чем всегда, словно тот факт, что он доказал свою власть над своей женщиной, пошла ему на пользу.

Ренисенб направилась в комнату старой Исы. Ей казалось, что бабушка может дать полезный совет. Однако Иса, лакомившаяся виноградом, отказалась воспринимать слова Ренисенб всерьез.

– Сатипи, Сатипи… Что вы все носитесь с этой Сатипи? Неужели вам так нравится, когда она вас третирует и помыкает вами, что поднимаете шум из-за того, что она в кои-то веки ведет себя прилично?

Выплюнув виноградные косточки, она прибавила:

– В любом случае это слишком хорошо, чтобы так могло продолжаться, – разве что Яхмос об этом позаботится.

– Яхмос?

– Да. Я надеюсь, что он наконец образумился и задал Сатипи хорошую трепку. Вот чего ей не хватало – она из тех женщин, которым такое обращение должно нравиться. Скорее всего, кроткий и покладистый Яхмос был для нее суровым испытанием.

– Яхмос очень милый, – возмутилась Ренисенб. – Он добр ко всем… нежен, как женщина… если, конечно, женщины нежные, – с сомнением прибавила она.

Иса усмехнулась:

– Верное замечание, внучка. Нет, в женщинах нет ни капли нежности… а если есть – да поможет им Исида! Немного найдется женщин, которые хотят доброго, мягкого мужа. Им больше по душе красивый и буйный грубиян вроде Себека – именно о таком они мечтают. Или умный парень наподобие Камени, так, Ренисенб? Ему палец в рот не клади! И он недурно поет любовные песни. Так? Ха, ха, ха…

Ренисенб почувствовала, как горят ее щеки.

– Не понимаю, о чем ты, – высокомерно сказала она.

– Вы все думаете, что старая Иса не знает, что происходит вокруг. Я все знаю. – Она уставилась на Ренисенб своими наполовину ослепшими глазами. – И возможно, лучше тебя, дитя мое. Не сердись. Так устроена жизнь, Ренисенб. Хей был тебе хорошим братом – но теперь он плывет на своей лодке по Полям жертвоприношений. Сестра найдет себе нового брата, который пронзает гарпуном рыбу в своей Реке. Не думаю, что Камени в этом преуспеет. Тростниковая палочка и свиток папируса – вот и все, что ему нужно. Красивый юноша… и петь умеет. Но я не уверена, что он тебе пара. Мы мало о нем знаем – Камени северянин. Имхотепу он нравится, но я всегда считала Имхотепа глупцом. Любой может обвести его вокруг пальца с помощью лести. Посмотри на Хенет!

– Ты ошибаешься! – вспыхнула Ренисенб.

– Ладно, пусть я ошибаюсь. Твой отец не дурак.

– Я не об этом. Я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду, дитя. – Иса ухмыльнулась: – Ты не понимаешь. Не представляешь, как приятно сидеть тут, в покое, распрощавшись со всеми братьями и сестрами, с любовью и ненавистью. Наслаждаться хорошо приготовленной жирной куропаткой или перепелкой, а потом пирогом с медом, пореем и сельдереем и запивать все это вином из Сирии – и не иметь никаких забот. Смотреть на эту суматоху и эти страдания и знать, что они тебя больше не коснутся. Я смеялась, наблюдая, как моего сына обводит вокруг пальца красивая девчонка, как она перессорила весь дом – можешь мне поверить! Знаешь, мне даже нравилась эта девушка… В ней словно сидел злой демон – как она умела каждого задеть за живое! Выставляла Себека сдувшимся бычьим пузырем, Ипи – ребенком, а Яхмоса – тряпкой. Как будто видишь собственное лицо в пруду – она заставляла их понять, как они выглядят со стороны. Но почему Нофрет ненавидела тебя, Ренисенб? Ответь мне.

– А она меня ненавидела? – с сомнением произнесла Ренисенб. – Я… один раз пыталась подружиться с ней.

– А Нофрет не ответила? Она ненавидела тебя, Ренисенб… – Иса помолчала, затем неожиданно спросила: – Может, из-за Камени?

Молодая женщина покраснела:

– Камени? Я не понимаю, о чем ты.

– Они с Камени оба приехали с Севера, но во дворе он смотрел на тебя.

– Я должна присмотреть за Тети, – вдруг прервала разговор Ренисенб.

Вслед ей летел дребезжащий язвительный смех Исы. С горящими щеками Ренисенб побежала к пруду.

С галереи ее окликнул Камени:

– Я сочинил новую песню, Ренисенб. Остановись, послушай!

Она покачала головой и поспешила к дочери. Сердце ее наполнял гнев. Камени и Нофрет. Нофрет и Камени. Нельзя, чтобы старая Иса, с ее пристрастием к злым сплетням, внушала ей подобные мысли… С другой стороны, почему она так волнуется?

Какая разница? Камени ей безразличен – совсем. Приятный молодой человек с веселым смехом и плечами, которые напоминали ей о Хее.

Хей… Хей…

Она снова и снова повторяла его имя, но на этот раз его лицо не всплыло у нее перед глазами. Хей теперь в другом мире. Он в Полях жертвоприношений…

На галерее Камени тихо напевал:

В Мемфис хочу поспеть и богу Пта взмолиться:

Любимую дай мне сегодня ночью!

III

– Ренисенб!

Хори пришлось дважды произнести ее имя, прежде чем она услышала его и оторвалась от созерцания Нила.

– Ты задумалась, Ренисенб. О чем ты думала?

– Я думала о Хее, – с вызовом ответила она.

Хори молча смотрел на нее минуту или две, потом улыбнулся.

– Понятно, – сказал он.

Ренисенб смутилась – может, Хори и вправду понял?

– Что происходит после смерти? – с неожиданной горячностью спросила она. – Кто-нибудь знает наверняка? Все эти тексты… все эти надписи на саркофагах… Некоторые из них такие невразумительные, что выглядят вообще бессмысленными. Мы знаем, что Осириса убили, а потом его тело собрали из кусков, и что на голове у него белая корона, и что благодаря ему мы не умираем… но иногда, Хори, все это кажется неправдой… и все это так запутано…

Помощник жреца кивнул.

– Но что на самом деле происходит после смерти – вот что я хочу знать.

– Не знаю, Ренисенб. Такие вопросы нужно задавать жрецам.

– И услышать обычные ответы. Я хочу знать.

– Никто из нас этого не узнает, пока сам не умрет… – мягко сказал Хори.

Ренисенб вздрогнула:

– Нет, не говори так!

– Ты чем-то расстроена, Ренисенб?

– Это все Иса. – Она помолчала немного, потом спросила: – Скажи, Хори, Камени и Нофрет были знакомы до того… до того, как появились здесь?

Хори замер на мгновение, затем пошел вслед за Ренисенб к дому.

– Вот, значит, как…

– Что означают твои слова: «Вот, значит, как»? Я только задала тебе вопрос.

– Ответ на который я не знаю. Нофрет и Камени были знакомы, когда жили на Севере – насколько хорошо, мне неизвестно. А это важно? – тихо прибавил он.

– Нет, конечно, нет, – сказала Ренисенб. – Совсем неважно.

– Нофрет мертва.

– Мертва, забальзамирована и замурована в гробнице. Так-то вот!

– А Камени… похоже, он не очень опечален… – спокойно продолжил Хори.

– Да, – удивленно произнесла Ренисенб. Это ей в голову не приходило. – Совершенно верно. – Она порывисто повернулась к нему: – О, Хори, рядом с тобой так спокойно!

Он улыбнулся:

– Я чинил льва для маленькой Ренисенб. Теперь… у нее другие игрушки.

Когда они приблизились к дому, Ренисенб свернула с тропинки.

– Не хочу туда. Мне кажется, я их всех ненавижу. Не по-настоящему, ты понимаешь. Просто потому, что я сержусь… раздражена. Все они такие странные. Может, поднимемся к тебе, в гробницу? Там так красиво… и ты как будто становишься выше всего.

– Верно подмечено, Ренисенб. Я тоже это чувствую. Дом, поля – все кажется таким незначительным. Ты смотришь дальше… на Реку… и еще дальше… на весь Египет. Очень скоро страна снова станет единой – сильной и великой, как в далеком прошлом.

– А разве это важно? – тихо спросила Ренисенб.

– Не для маленькой Ренисенб. Она беспокоится только за своего льва.

– Ты смеешься надо мной, Хори… Для тебя это важно?

– Для меня? Не знаю. Я всего лишь управляющий у жреца Ка. Не все ли мне равно, велик Египет или мал?

– Смотри, – Ренисенб указала на возвышавшуюся над ними скалу. – Яхмос и Сатипи ходили к гробнице. Теперь спускаются.

– Да, – сказал Хори. – Там нужно было кое-что убрать – рулоны полотна, которые не использовали бальзамировщики. Яхмос сказал, что возьмет с собой Сатипи, дабы она посоветовала, как ими распорядиться.

Они стояли и смотрели на две фигурки, спускавшиеся по тропе.

Вдруг Ренисенб поняла, что Яхмос и Сатипи подходят к тому месту, с которого, скорее всего, упала Нофрет.

Сатипи шла впереди, Яхмос немного отстал.

Сатипи оглянулась и что-то сказала мужу. Возможно, подумала Ренисенб, она говорит, что именно на этом месте произошел несчастный случай.

А затем Сатипи вдруг остановилась. Она застыла, словно статуя, глядя назад, на тропу. Ее руки взлетели вверх, как будто она увидела нечто ужасное или защищалась от удара. Она вскрикнула, споткнулась, покачнулась, а затем – Яхмос бросился к ней, но не успел – с воплем ужаса рухнула со скалы прямо на камни…

Ренисенб обхватила пальцами горло и, не в силах поверить своим глазам, смотрела, как она падает.

Тело Сатипи бесформенной грудой лежало в том же месте, где нашли Нофрет.

Встрепенувшись, Ренисенб бросилась к ней. Яхмос с криком бежал по тропе вниз.

Молодая женщина подбежала к телу невестки и склонилась над ним. Глаза Сатипи были открыты, веки трепетали. Она шевелила губами, пытаясь что-то сказать. Ренисенб нагнулась ниже. Ее поразил ужас в глазах Сатипи.

Голос умирающей женщины был похож на хриплое карканье.

– Нофрет…

Голова Сатипи откинулась назад, челюсть отвисла.

Хори направился навстречу Яхмосу. Подошли они вместе.

Ренисенб повернулась к брату:

– Что она кричала, там, наверху, перед падением?

Яхмос часто и тяжело дышал. Говорил он с трудом:

– Она смотрела… мне за спину… как будто кто-то шел за мною по тропе… но там никого не было… там никого не было…

– Там никого не было, – подтвердил Хори.

– А потом она крикнула… – Теперь Яхмос говорил тихим, исполненным ужаса шепотом.

– Что именно? – нетерпеливо спросила Ренисенб.

– Она крикнула… она крикнула… – Его голос дрожал. – Нофрет…

Глава 11

Первый месяц лета, 12‑й день

– Значит, вот что ты имел в виду?

Эти слова Ренисенб, обращенные к Хори, больше походили на утверждение, чем на вопрос.

– Это Сатипи убила Нофрет, – тихо прибавила она с растущим пониманием и ужасом.

Ренисенб сидела у входа в маленькую каморку Хори рядом с гробницей, опираясь подбородком на руки, и смотрела на долину внизу.

Она подумала, насколько справедливы слова, произнесенные ею вчера (неужели прошло так мало времени?). Отсюда дом и копошащиеся вокруг него фигурки казались такими же незначительными и бессмысленными, как муравейник.

Яркое солнце над головой, величественное и могущественное… тонкая полоска серебра, которой кажется Нил в утреннем свете… только они вечны, только они бессмертны. Хей умер, Нофрет и Сатипи тоже… а когда-нибудь умрут и они с Хори. Но Ра по-прежнему будет господствовать в небесах, а ночью плыть по своей барке по Загробному миру, пока не наступит рассвет следующего дня. А Река будет нести свои воды – из-за Элефантины, мимо Фив, мимо их деревни, в Нижний Египет, где жила Нофрет, где она была весела и счастлива, и дальше к большой воде, далеко от Египта.

Сатипи и Нофрет…

Хори не ответил ей, и Ренисенб стала размышлять вслух:

– Понимаешь, я была уверена, что это Себек… – Она не договорила.

– Ты заранее себя убедила.

– И это было глупо. Хенет сказала мне, вернее намекнула, что Сатипи пошла в ту сторону и что Нофрет поднялась к гробнице. Я должна была понять очевидное… Сатипи последовала за Нофрет… они встретились на тропе… и Сатипи столкнула ее. Незадолго до этого она заявила, что больше похожа на мужчину, чем любой из моих братьев.

Вздрогнув, Ренисенб умолкла.

– И встретив ее, – продолжила она после паузы, – я должна была догадаться. Она была совсем другой – испуганной. Пыталась убедить меня повернуть назад, пойти домой вместе с нею. Она не хотела, чтобы я нашла тело Нофрет. Только слепой мог не увидеть истины. Но я так боялась за Себека…

– Знаю. Ты видела, как он убил змею.

Ренисенб кивнула:

– Да, именно поэтому. И еще я видела сон… Бедный Себек, как я была к нему несправедлива! Ты верно заметил, что угроза и поступок – не одно и то же. Себек вечно хвастался. А Сатипи всегда была смелой, безжалостной и не боялась действовать. А потом… она стала похожей на призрак… это всех нас озадачило… Почему мы не догадались об истинной причине? – Она бросила на него быстрый взгляд. – Но ведь ты догадался?

– Какое-то время, – ответил Хори, – я считал, что ключ к разгадке смерти Нофрет можно найти в неожиданной перемене, которая произошла с характером Сатипи. Такая заметная перемена не могла не иметь причины.

– И ты ничего не сказал?

– Как я мог, Ренисенб? Без доказательств?

– Нет, конечно, нет.

– Доказательства должны быть подобны прочным стенам из кирпичей фактов.

– Но ты как-то сказал, – возразила Ренисенб, – что люди не меняются. А теперь признаешь, что Сатипи изменилась.

Хори улыбнулся:

– Тебе бы выступать в суде номарха… Нет, Ренисенб, я не отказываюсь от своих слов – люди всегда остаются сами собой. Сатипи, подобно Себеку, была храброй только на словах. Да, она могла перейти от слов к действиям… но мне кажется, что она была из тех людей, которые не наделены воображением и не видят дальше своего носа. До того самого дня ей было нечего бояться. А когда пришел страх, то он застал ее врасплох. Она узнала, что мужество – это способность противостоять непредвиденному… и что этого мужества у нее нет.

– Когда пришел страх… – прошептала Ренисенб. – Да, именно страх – вот что поселилось среди нас после смерти Нофрет. Он проступил на лице Сатипи, чтобы все видели. И он смотрел на меня из ее глаз, когда Сатипи умирала… когда произнесла «Нофрет»… Как будто увидела…

Ренисенб умолкла и повернулась к Хори; в ее широко раскрытых глазах застыл вопрос.

– Хори, что она увидела? Там, на тропе? Мы ничего не видели. Там ничего не было.

– Для нас – не было.

– А для нее? Может, она увидела Нофрет… Нофрет, которая пришла отомстить? Но ведь та мертва и замурована в гробнице. Тогда что она видела?

– Картину, которую нарисовало ей воображение.

– Ты уверен? Потому что, если…

– Что, Ренисенб?

– Хори… – Женщина протянула руку. – Теперь все закончилось? Когда Сатипи мертва? Все правда закончилось?

Он сжал ее ладонь обеими руками, успокаивая.

– Да-да, Ренисенб, конечно. По крайней мере, тебе не нужно бояться.

– Но Иса говорит, что Нофрет меня ненавидела… – прошептала Ренисенб.

– Нофрет ненавидела тебя?

– Так говорит Иса.

– Нофрет умела ненавидеть. Иногда мне кажется, что она ненавидела всех в этом доме. Но ведь ты не сделала ей ничего плохого.

– Нет… нет, не сделала.

– И поэтому, Ренисенб, у тебя в мыслях нет ничего такого, от чего может помрачиться твой разум.

– Ты хочешь сказать, Хори, что если б я шла по этой тропе одна… на закате… в тот же час, когда умерла Нофрет… и повернула бы голову… то ничего бы не увидела? Мне ничего не угрожало бы?

– Ты была бы в безопасности, Ренисенб, потому что, если б ты пошла по тропе, я шел бы рядом и охранял тебя.

Но Ренисенб нахмурилась и покачала головой:

– Нет, Хори, я пойду одна.

– Но зачем, моя маленькая Ренисенб? Разве ты не будешь бояться?

– Да, – кивнула она. – Наверное, мне будет страшно. Но это все равно нужно сделать. В доме все дрожат и трясутся, бегают в храмы, чтобы купить амулеты, и кричат, что нельзя ходить по этой тропе на закате солнца. Но потерять равновесие и упасть Сатипи заставила вовсе не магия… это был страх… и причина страха – зло, которое она причинила. Потому что нельзя отнимать жизнь у того, кто молод и силен, у того, кто радуется жизни. Но я не сделала ничего дурного, и даже если Нофрет меня ненавидела, ее ненависть не может мне навредить. Я в это верю. Кроме того, лучше умереть, чем жить в вечном страхе… поэтому я преодолею страх.

– Храбрые слова, Ренисенб.

– Возможно, они гораздо храбрее моих чувств, Хори. – Она улыбнулась и встала. – Но говорить их было приятно.

Управляющий тоже встал и шагнул к ней.

– Я запомню эти твои слова, Ренисенб. И то, как ты гордо вскидывала голову, когда произносила их. Они говорят о храбрости и искренности, которые – я всегда знал – живут в твоем сердце.

Он взял ее за руку:

– Смотри, Ренисенб. Взгляни отсюда через долину на Реку и земли за ней. Это Египет, наша земля. Разоренная многолетней войной и раздорами, разделенная на мелкие царства, но теперь… очень скоро… она объединится и станет одной страной… Верхний и Нижний Египет снова сольются и… я надеюсь и верю, что возродится былое величие! И тогда Египту понадобятся отважные и искренние мужчины и женщины – вроде тебя, Ренисенб. Не такие мужчины, как Имхотеп, которых заботит только личная выгода; не такие, как Себек, ленивые и хвастливые; не такие мальчишки, как Ипи, который думает только о себе; и даже не такие добросовестные и честные сыновья, как Яхмос. Сидя здесь среди – в буквальном смысле – мертвых, подсчитывая прибыли и убытки, составляя счета, я стал понимать, что прибыль не всегда можно исчислить богатством, а убыток может быть серьезнее, чем гибель урожая… Я смотрю на Реку и вижу источник жизненной силы Египта, который существовал до нас и будет существовать после нашей смерти… Жизнь и смерть, Ренисенб, не имеют такого уж большого значения. Я – всего лишь Хори, управляющий имением Имхотепа, но когда я смотрю на Египет, меня охватывает покой… да, и еще радость. И я не согласился бы поменяться местами даже с наместником. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Ренисенб?

– Думаю, да, Хори. Хотя и не совсем. Ты не такой, как те люди, внизу… я давно это поняла. Иногда тут, рядом с тобою, мне кажется, что я чувствую то же самое… но смутно… не очень отчетливо. Однако я понимаю, что ты имеешь в виду. Когда я здесь, все происходящее там, внизу, – она махнула рукой в сторону дома, – больше не имеет значения. Ссоры, ненависть, непрестанный шум и суета… Сюда я убегаю от всего этого.

Она умолкла, наморщив лоб, потом продолжила, слегка запинаясь:

– Иногда я… я радуюсь, что сбежала. И все же… не знаю… внизу есть что-то… что зовет меня назад.

Хори выпустил ее руку и отступил на шаг.

– Понимаю тебя, – мягко произнес он. – Пение Камени во дворе…

– Что ты имеешь в виду, Хори? Я не думала о Камени.

– Возможно, ты о нем не думала. Но мне все равно кажется, Ренисенб, что ты слышишь его песни, сама не сознавая этого.

Ренисенб, нахмурившись, пристально смотрела на него.

– Какие странные речи ты ведешь, Хори… Отсюда его невозможно услышать. Слишком далеко.

Управляющий тихонько вздохнул и покачал головой. Веселый огонек в его глазах озадачил Ренисенб. Она даже немного рассердилась и растерялась, потому что не могла понять его.

Глава 12

Первый месяц лета, 23‑й день

I

– Можно поговорить с тобою, Иса?

Старуха внимательно посмотрела на Хенет, замершую на пороге комнаты, и ее губы растянулись в раздраженной усмешке.

– В чем дело? – резко спросила она.

– Ничего особенного… по крайней мере, я так не думаю… но мне хотелось бы просто спросить…

– Тогда входи, – оборвала ее Иса. – Входи. А ты, – она похлопала палкой по плечу девочки-рабыни, которая нанизывала бусы на нитку, – ступай на кухню. Принеси оливок… и приготовь мне напиток из гранатового сока.

Девочка убежала, и Иса нетерпеливо махнула рукой Хенет.

– Посмотри на это, Иса.

Старуха перевела взгляд на предмет, который ей протягивала Хенет. Это была маленькая шкатулка для драгоценностей со скользящей крышкой и двумя застежками.

– И что?

– Это ее. Я нашла это только что… в ее комнате.

– О ком ты ведешь речь? О Сатипи?

– Нет-нет, Иса. О другой.

– Ты имеешь в виду Нофрет? И в чем же дело?

– Все ее драгоценности, все сосуды с благовониями и притираниями… все… были погребены вместе с нею.

Иса размотала шнурок на застежках и открыла шкатулку. В ней лежала нитка бус из мелких камешков сердолика и половинка амулета с зеленой эмалью.

– Уф, – сказала Иса. – Ничего особенного. Наверное, не заметили.

– Слуги бальзамировщиков забрали всё.

– Слуги бальзамировщиков ничем не отличаются от других слуг – им нельзя доверять. Они просто забыли.

– Говорю тебе, Иса: шкатулки не было в комнате, когда я в последний раз туда заглядывала.

Иса пристально посмотрела на Хенет:

– Что ты пытаешься мне сказать? Что Нофрет вернулась из Загробного мира и теперь здесь, в доме? Ты же не дура, Хенет, хотя иногда тебе нравится притворяться. Тебе что, доставляет удовольствие распространять эти глупые байки?

Хенет с важным видом покачала головой:

– Всем известно, что случилось с Сатипи – и почему.

– Возможно, – согласилась Иса. – А возможно, кое-кто знал об этом еще раньше… А, Хенет? Мне всегда казалось, что ты больше других знаешь о том, как встретила свою смерть Нофрет.

– О Иса, неужели ты могла подумать…

– О чем это мне не следует думать? – перебила ее Иса. – Я не боюсь думать, Хенет. Я видела, как последние два месяца Сатипи бродила по дому, словно тень, напуганная до смерти… И вчера мне пришло в голову, что она что-то знала… возможно, угрожала рассказать Яхмосу… или самому Имхотепу…

Хенет разразилась потоком визгливых протестов и восклицаний. Иса закрыла глаза и откинулась на подушки.

– Я ни секунды не тешила себя мыслью, что ты можешь признаться в таком поступке. И не жду от тебя признания.

– Зачем мне это? Позволь тебя спросить: зачем мне это?

– Не имею ни малейшего представления, – ответила Иса. – Для многих твоих поступков, Хенет, я не могла найти удовлетворительного объяснения.

– Наверное, ты думаешь, что я пыталась купить ее молчание. Клянусь девятью богами Эннеады…

– Оставь богов в покое. Ты достаточно честна, Хенет… до известного предела. И, вполне возможно, ничего не знаешь о смерти Нофрет. Но тебе известно почти все, что происходит в доме. И если бы я хотела в чем-то поклясться, то поклялась бы, что ты сама положила эту шкатулку в комнату Нофрет… хотя и не представляю зачем. Однако у тебя должна быть какая-то цель… Твои уловки могут обмануть Имхотепа, но не меня. И не хнычь! Я старуха и не выношу, когда люди хнычут. Иди и жалуйся Имхотепу. Похоже, ему это нравится, хотя один лишь Ра знает почему.

– Я отнесу шкатулку к Имхотепу и расскажу ему…

– Шкатулка останется у меня. Ступай, Хенет, и перестань распространять эти глупые предрассудки. Без Сатипи в доме стало гораздо спокойнее. Мертвая Нофрет принесла нам больше пользы, чем живая. Но теперь, когда долг уплачен, все должны вернуться к своим повседневным обязанностям.

II

– В чем дело? – спросил Имхотеп, величественно входя в комнату Исы несколько минут спустя. – Хенет очень расстроена. Пришла ко мне вся в слезах… Почему никто в этом доме не может проявить к этой преданной женщине хоть капельку доброты?..

В ответ Иса рассмеялась своим скрипучим смехом.

– Насколько я понимаю, – продолжал Имхотеп, – ты обвинила ее в краже шкатулки… шкатулки с драгоценностями.

– Это она тебе сказала? Ничего подобного. Вот шкатулка. Похоже, ее нашли в комнате Нофрет.

Имхотеп взял шкатулку.

– Ну да, это я подарил. – Он сдвинул крышку. – Ха, почти пустая. Бальзамировщики допустили небрежность, не положив ее к остальным вещам Нофрет. За такую цену, которую заламывают Ипи и Монту, небрежности от них никак не ждешь. Сдается мне, что тут много шума из ничего…

– Совершенно верно.

– Я отдам шкатулку Кайт… Нет, лучше Ренисенб. Она всегда вежливо обходилась с Нофрет… – Он вздохнул: – Никакого покоя. Эти женщины… бесконечные слезы, ссоры и упреки…

– По крайней мере, теперь, Имхотеп, в доме стало одной женщиной меньше.

– Да, действительно… Мой бедный Яхмос! И все равно, Иса… мне кажется, что… э‑э… может, все это и к лучшему. Конечно, Сатипи рожала здоровых детей, но во многих отношениях она была плохой женой. И Яхмос слишком много ей позволял. Теперь всё в прошлом. Должен сказать, что в последнее время я доволен поведением Яхмоса. Он стал более уверенным… не таким робким… и некоторые его решения превосходны… просто превосходны…

– Он всегда был хорошим, послушным мальчиком.

– Да-да… но склонным к медлительности и боявшимся ответственности.

– Ты сам не позволял ему даже мечтать об ответственности, – сухо заметила Иса.

– Да, но теперь все изменилось. Я готовлю договор о совладении. Мы подпишем его через несколько дней. Совладельцами станут все три моих сына.

– Неужели и Ипи?

– Он бы очень обиделся, если б его обошли. Такой добрый, милый мальчик…

– Вот уж кого не обвинишь в медлительности, – усмехнулась Иса.

– Верно. И Себек тоже… Раньше я был им недоволен, но в последнее время он действительно изменился к лучшему. Больше не бездельничает, прислушивается к моим пожеланиям – и к пожеланиям Яхмоса тоже…

– Прямо-таки хвалебный гимн, – фыркнула Иса. – Знаешь, Имхотеп, я должна признаться: мне кажется, ты поступаешь правильно. Плохо, когда твои сыновья недовольны. Но я думаю, Ипи слишком молод для того, что ты задумал. Глупо давать мальчику в его возрасте такую власть. Как ты его сможешь приструнить?

– Да, в этом определенно что-то есть, – задумчиво произнес Имхотеп.

Потом он встал.

– Мне пора идти. У меня тысяча дел. Пришли бальзамировщики… Нужно все приготовить для погребения Сатипи. Эти смерти дорого мне обходятся… очень дорого. И сразу одна за другой!

– Ну, ну, – попыталась утешить его Иса, – будем надеяться, что это последняя… пока не придет мой срок.

– Надеюсь, ты проживешь еще много лет, моя дорогая мать…

– В том, что ты надеешься на это, я не сомневаюсь, – усмехнулась Иса. – Только, пожалуйста, не экономь на мне! Это будет выглядеть неприлично. В Загробном мире мне потребуется много вещей. Много еды и питья, много фигурок рабов… богато украшенная игральная доска, духи, мази и притирания… И я настаиваю на самых дорогих канопах – алебастровых.

– Да-да, конечно. – Имхотеп нервно переминался с ноги на ногу. – Естественно, тебе будет оказано должное уважение, когда настанут печальные дни. Но должен признаться, что к Сатипи у меня совсем другие чувства. Скандал никому не нужен, однако в таких обстоятельствах…

Не закончив фразы, он поспешно вышел из комнаты.

Иса язвительно улыбнулась, осознав, что слова «в таких обстоятельствах» – самое большее, что мог себе позволить Имхотеп, признавая сомнения в том, что причиной смерти его любимой наложницы был не несчастный случай.

Глава 13

Первый месяц лета, 25‑й день

После возвращения мужчин от номарха, где был должным образом утвержден договор о совместном владении, в доме воцарилась атмосфера радости. Не радовался только Ипи, которого в последний момент исключили из договора по причине молодости. Обидевшись, он намеренно ушел из дома.

Имхотеп, пребывавший в прекрасном настроении, приказал вынести на галерею кувшин вина, где его поместили на подставку.

– Ты должен выпить, друг мой, – объявил он, похлопав Яхмоса по плечу. – Забудь ненадолго о горе и скорби. Будем думать только о хороших временах, что ждут нас впереди.

Имхотеп, Яхмос, Себек и Хори выпили. Затем пришло известие о краже вола, и четверо мужчин поспешно удалились, чтобы выяснить обстоятельства дела.

Час спустя Яхмос вернулся во двор, усталый и разгоряченный. Он подошел к подставке с кувшином вина, зачерпнул из него бронзовой чашей и сел на галерее, неспешно прихлебывая. Немного погодя к нему присоединился Себек.

– Ха! – радостно воскликнул он. – Выпьем еще вина. Давай выпьем за наше будущее – наконец за него можно не беспокоиться. Это радостный день для нас, Яхмос!

– Да, – согласился старший брат. – Жизнь станет легче, во всех отношениях.

– Ты всегда такой сдержанный, Яхмос…

Себек рассмеялся, зачерпнул себе вина, выпил, облизнул губы и отставил чашу.

– Теперь посмотрим, будет ли отец так же противиться всему новому или мне удастся убедить его.

– На твоем месте я бы не торопился, – посоветовал Яхмос. – Вечно ты спешишь.

Себек ласково улыбнулся брату. Он пребывал в добродушном настроении.

– А ты, как всегда, предпочитаешь медленно, но верно, – насмешливо парировал он.

Яхмос улыбнулся, нисколько не обидевшись.

– В конце концов этот путь оказывается самым верным. Кроме того, отец был очень добр к нам. Не стоит его волновать.

Себек с удивлением посмотрел на него:

– Ты и вправду любишь отца? У тебя доброе сердце, Яхмос! А мне теперь… ни до кого нет дела… то есть ни до кого, кроме Себека – долгой ему жизни!

Он снова зачерпнул вина.

– Осторожнее! – предупредил Яхмос. – Ты сегодня почти не ел. Иногда, если выпить вина…

Он умолк, и губы его исказила гримаса.

– Что с тобой, Яхмос?

– Ничего… вдруг стало больно… я… нет, ничего.

Он поднял руку и вытер внезапно вспотевший лоб.

– Ты неважно выглядишь.

– Уже всё в порядке.

– Если только никто не отравил вино. – Себек рассмеялся собственным словам и протянул руку к кувшину. Но рука его замерла на полпути, а тело вдруг выгнулось в мучительной судороге…

– Яхмос, – захрипел он. – Яхмос… Я… тоже…

Старший брат согнулся пополам. С его губ слетел сдавленный стон.

Себек корчился от боли.

– Помогите! – вскрикнул он. – Пошлите за лекарем… за лекарем…

Из дома выбежала Хенет:

– Ты звал меня? Что ты сказал? Что случилось?

На ее крики сбежались остальные.

Братья стонали от боли.

– Вино… отравлено… – еле слышно прошептал Яхмос. – Пошлите за лекарем…

– Опять беда, – пронзительным голосом запричитала Хенет. – Этот дом и вправду проклят… Быстрее! Торопитесь! Бегите в храм к жрецу Мерсу – он искусный и опытный лекарь.

II

Имхотеп в волнении расхаживал по центральной комнате дома. Его тонкие льняные одежды были грязными и мятыми; он не принял ванну и не переоделся. Лицо его осунулось от страха и тревоги.

Из глубины дома доносились тихие причитания и плач – реакция женщин на катастрофу, обрушившуюся на дом. Отчетливее других звучал голос Хенет.

Из боковой комнаты доносился голос лекаря и жреца Мерсу, который хлопотал над неподвижным телом Яхмоса. Этот звук привлек Ренисенб, и она незаметно выскользнула с женской половины. Ноги сами принесли ее к порогу комнаты, где лежал Яхмос, и она остановилась, вслушиваясь в успокаивающие слова молитвы, которую нараспев читал жрец:

– О Исида, великая чарами, защити меня, укрой от всего дурного, злого и черного, от удара бога и удара богини, от мертвого мужчины или мертвой женщины, от живого мужчины или живой женщины, которые могут желать мне зла…

С губ Яхмоса сорвался тихий стон.

Ренисенб зашептала, обращаясь к богине:

– О Исида… великая Исида… спаси его… спаси моего брата Яхмоса… Ты, великая чарами…

В голове ее теснились мысли, пробужденные словами молитвы.

– От всего дурного, злого и черного… Вот что случилось с нами в этом доме… да, черные мысли, злые мысли… гнев мертвой женщины…

Ренисенб мысленно обратилась к той, которая не выходила у нее из головы:

«Яхмос не сделал тебе ничего дурного, Нофрет… и хотя Сатипи была ему женой, ты не можешь винить его в ее поступках… он никогда не имел над нею власти… никто не имел. Убившая тебя Сатипи мертва. Разве этого недостаточно? Себек тоже мертв – Себек, который только угрожал, но тоже не сделал тебе ничего дурного… О Исида, не позволь Яхмосу умереть… спаси его от черной ненависти Нофрет!»

Не находивший себе места Имхотеп поднял голову, и при виде дочери его лицо осветилось нежностью.

– Иди ко мне, Ренисенб, дитя мое.

Она подбежала к отцу и крепко обняла.

– Отец, что говорят лекари?

– Они говорят, что с Яхмосом есть надежда, – печально ответил он. – А Себек… Ты уже знаешь?

– Да-да. Разве ты не слышал наш плач?

– Он умер на рассвете, – сказал Имхотеп. – Себек, мой сильный и красивый сын… – Голос его задрожал и сорвался.

– Как это ужасно, как жестоко… и ничего нельзя было сделать?

– Были испробованы все средства. Отвары, вызывающие рвоту. Соки целебных трав. Священные амулеты и могущественные заклинания. Но все тщетно. Мерсу – искусный лекарь. Если он не смог спасти моего сына… значит, этого не хотели боги.

Голос жреца стал громче, и, произнеся завершающие слова молитвы, он вышел из комнаты; лоб у него был мокрым от пота.

– Что? – с надеждой спросил его Имхотеп.

– Милостью Исиды, – торжественно ответил лекарь, – твой сын будет жить. Он слаб, но действие яда прошло. Силы зла побеждены.

Помолчав, он продолжил уже обычным тоном:

– Яхмосу повезло, что он выпил гораздо меньше отравленного вина. Он просто прихлебывал из чаши, тогда как твой сын Себек осушил свою до дна.

Яхмос застонал.

– Вот она, разница между ними… Яхмос робок, осторожен и никогда не торопится. Даже в еде и питье. Себек всегда несдержан, великодушен, щедр и… увы, неосмотрителен, – печально сказал хозяин дома и вдруг встрепенулся: – А вино на самом деле было отравлено?

– В этом нет никаких сомнений, Имхотеп. Остатки вина испытали мои молодые помощники – умерли все животные, которым его дали, причем довольно быстро.

– Но ни я, ни другие, кто пил это вино часом раньше, не пострадали.

– Вне всякого сомнения, тогда оно еще не было отравлено – яд добавили позже.

Имхотеп ударил одной ладонью о другую и сжал ее в кулак.

– Никто, – заявил он, – никто из живущих не посмеет отравить моих сыновей здесь, под моею крышей! Это невозможно. Никто из живущих, говорю я!

Мерсу склонил голову. Лицо его оставалось непроницаемым.

– Тебе лучше знать, Имхотеп.

Жрец Ка нервно почесал себя за ухом. Потом неожиданно произнес:

– Я хочу, чтобы ты кое-что послушал.

Он хлопнул в ладоши и приказал прибежавшему на зов слуге:

– Приведи сюда пастушка… Этот парень немного не в себе. С трудом понимает, что ему говорят, и двух слов связать не может. Но он все видит и запоминает, и, кроме того, он предан моему сыну Яхмосу, который всегда был добр к нему и снисходителен к его ущербности.

Вернувшийся слуга вел за руку худого мальчика с почти черной кожей, раскосыми глазами и испуганным бессмысленным лицом; из одежды на нем была только набедренная повязка.

– Говори, – приказал Имхотеп. – Повтори то, что рассказал мне.

Мальчик опустил голову и принялся теребить ткань у себя на поясе.

– Говори! – прикрикнул Имхотеп.

Вошла Иса, опираясь на палку, и пристально посмотрела на него своими затуманенными глазами.

– Ты пугаешь ребенка… Эй, Ренисенб, дай ему этот финик. Ну, мальчик, расскажи нам, что ты видел.

Пастушок переводил взгляд с одной женщины на другую.

– Вчера, – подсказала ему Иса, – ты проходил мимо ворот во двор… и видел… Что ты видел?

Мальчик покачал головой и отвел взгляд.

– Где мой господин Яхмос? – прошептал он.

– Твой господин Яхмос, – ласковым, но твердым голосом сказал жрец, – пожелал, чтобы ты рассказал нам все. Не бойся. Никто тебя не обидит.

Лицо мальчика просветлело.

– Мой господин Яхмос всегда был добр ко мне. Я исполню его желание.

Он умолк. Имхотеп хотел было вмешаться, но взгляд лекаря остановил его.

И вдруг мальчик заговорил – торопливо, сбивчиво, нервно оглядываясь, словно боялся, что его услышит кто-то невидимый:

– Это все маленький ослик, в которого вселился дух Сета и от которого одни неприятности. Я побежал за ним с палкой. Он вошел во двор через большие ворота, и я заглянул и увидел дом. На галерее никого не было, но там стоял кувшин с вином. А потом на галерею вышла женщина, госпожа. Она подошла к кувшину с вином и протянула над ним руки, потом… потом… должно быть, вернулась в дом. Я не знаю. Потому что я услышал шаги и оглянулся… и увидел, что с полей возвращается мой господин Яхмос. Я побежал искать маленького ослика, а мой господин Яхмос вошел во двор.

– И ты его не предупредил? – сердито крикнул Имхотеп. – Ничего ему не сказал?

– Я не знал, что происходит что-то дурное, – заплакал мальчик. – Я ничего не видел… только госпожу, которая улыбалась и простирала руки над кувшином… я ничего не видел…

– Кто была та госпожа, мальчик? – спросил жрец.

Пастушок покачал головой; лицо его снова стало бессмысленным.

– Не знаю. Должно быть, одна из хозяек дома. Я их не знаю. Я пасу стадо за дальними полями. На ней были одежды из беленого полотна.

Ренисенб вздрогнула.

– Может, служанка? – предположил жрец, не отрывая взгляда от мальчика.

Пастушок решительно помотал головой:

– Нет, не служанка… У нее на голове был парик, и она носила украшения… У служанок не бывает украшений.

– Украшения? – переспросил Имхотеп. – Какие?

Мальчик отвечал с такой готовностью и уверенностью, словно наконец преодолел страх и нисколько не сомневается в том, что видел.

– Три нитки бус с золотыми львами спереди…

Палка Исы со стуком упала на пол. Имхотеп сдавленно вскрикнул.

– Если ты лжешь, мальчик… – с угрозой произнес Мерсу.

– Это правда, клянусь, это правда! – пронзительно закричал пастушок.

Из боковой комнаты, где лежал больной, послышался голос Яхмоса:

– Что там происходит?

Мальчик стрелой метнулся в дверной проем и опустился на корточки возле ложа, на котором лежал Яхмос.

– Хозяин, они хотят меня пытать!..

– Нет, нет. – Яхмос с трудом повернул голову на резном деревянном подголовнике. – Не обижайте мальчика. Он недалекий, но честный. Обещайте мне.

– Конечно, конечно, – поспешил успокоить его Имхотеп. – В этом нет нужды. Совершенно ясно, что парень рассказал нам все, что видел… и я не думаю, что он сочиняет. Ступай, мальчик, но не уходи на дальние пастбища. Оставайся поблизости от дома, чтобы мы снова могли позвать тебя, если понадобится.

Пастушок встал и вопросительно взглянул на Яхмоса:

– Ты болеешь, господин Яхмос…

Тот слабо улыбнулся:

– Не бойся. Я не умру. А теперь иди… и делай то, что тебе сказали.

Радостно улыбаясь, мальчик удалился. Жрец осмотрел глаза Яхмоса, пощупал пульс под кожей. Потом посоветовал ему поспать и вместе с остальными снова вышел в центральную комнату.

– Ты узнал женщину, которую описывал мальчик? – спросил он Имхотепа.

Имхотеп кивнул. Его смуглые бронзовые щеки слегка побледнели.

– Только Нофрет носила одежды из беленого полотна. Это новая мода, которую она привезла с собой из северных городов. Но все платья были погребены вместе с нею… А три нитки бус со львиными головами, – прибавил он, – подарил ей я. В доме больше нет таких украшений. Они редкие и дорогие. Все драгоценности, за исключением скромных бус из сердолика, были погребены вместе с Нофрет и замурованы в ее усыпальнице.

Он развел руками:

– Такая жестокая кара – ее мстительность! Моя наложница, с которой я хорошо обращался, которой оказывал уважение, которую похоронил с соблюдением должных обрядов, на которую не жалел денег… Я дружески разделял с нею еду и питье – тому есть свидетели. Ей не на что было жаловаться – я делал для нее больше, чем остальные считали правильным и уместным. Я был готов предпочесть ее своим сыновьям, своей плоти и крови. Почему она восстала из мертвых и преследует меня и мою семью?

– Думаю, что мертвая женщина, – серьезно произнес Мерсу, – желает зла не лично тебе. Когда ты пил вино, оно было безвредным. Кто в твоей семье обижал мертвую наложницу?

– Женщина, которая умерла, – кратко ответил Имхотеп.

– Понятно. Ты имеешь в виду жену твоего сына Яхмоса?

– Да. – Он помолчал немного, затем взмолился: – Что мне делать, мудрый жрец? Как защититься от этого зла? Будь проклят тот несчастливый день, когда я привел эту женщину в свой дом!

– Да, это был несчастливый день, – низким голосом сказала Кайт, появившаяся в проходе, ведущем на женскую половину.

Ее глаза блестели от сдерживаемых слез, а простое лицо светилось такой внутренней силой и решительностью, что стало почти красивым. Низкий, хрипловатый голос дрожал от гнева.

– Это был несчастливый день, когда ты, Имхотеп, привез сюда Нофрет – чтобы она убила самого красивого и умного из твоих сыновей! Она принесла смерть Сатипи, она принесла смерть моему Себеку, а Яхмос только чудом остался жив… Кто следующий? Пощадит ли она детей – та, которая ударила мою малышку Анх? Нужно что-то делать, Имхотеп!

– Нужно что-то делать, – повторил Имхотеп и вопросительно посмотрел на жреца.

Тот понимающе кивнул.

– Есть разные способы и средства. Когда мы удостоверимся, что знаем все факты, то будем действовать. Мне вспомнилась твоя покойная жена, Ашайет. Она происходила из влиятельной семьи. Она может обратиться к могущественным силам в Загробном мире, которые встанут на твою защиту и над которыми женщина Нофрет не имеет власти. Мы должны посоветоваться.

– Только не тяните, – усмехнулась Кайт. – Все мужчины одинаковы – да, даже жрецы! Все должно делаться согласно закону и традиции. Но вам лучше поторопиться, иначе смерть опять придет в этот дом.

Она резко повернулась и вышла.

– Превосходная женщина, – пробормотал Имхотеп. – Хорошая мать своим детям и верная жена… но ведет она себя порою неподобающе… в отношении хозяина дома. Естественно, в такое тяжелое время я ее прощаю. Мы все расстроены. Сами не осознаем, что делаем.

Он сжал ладонями голову.

– Для некоторых это обычное дело – не отдавать себе отчета в своих поступках, – заметила Иса.

Имхотеп раздраженно посмотрел на мать. Лекарь стал собираться, и хозяин дома вышел вместе с ним на галерею, оставив указания по уходу за больным.

Ренисенб, оставшаяся в комнате, вопросительно взглянула на бабушку.

Иса сидела неподвижно. На ее хмуром лице застыло такое странное выражение, что Ренисенб робко спросила:

– О чем ты думаешь, бабушка?

– Ты выбрала правильное слово, Ренисенб, – думаю. В этом доме происходят такие странные вещи, что задуматься просто необходимо – хоть кому-нибудь.

– Ужасные вещи. – Молодая женщина вздрогнула: – Мне страшно.

– Мне тоже, – согласилась Иса. – Однако, возможно, по другой причине…

Привычным жестом она сдвинула набок парик.

– Но Яхмос не умрет, – сказала Ренисенб. – Он будет жить.

Иса кивнула:

– Да, главный лекарь успел вовремя. В следующий раз ему может и не повезти.

– Ты думаешь, это может повториться?

– Я думаю, что Яхмосу, тебе и Ипи… и, наверное, Кайт лучше внимательно следить, что вы едите и пьете. Пусть все блюда всегда первым пробует раб.

– А ты, бабушка?

Иса ответила своей обычной насмешливой улыбкой:

– Я, Ренисенб, старая женщина и люблю жизнь, как могут любить ее только старики, наслаждающиеся каждым часом, каждой минутой, которые у них остались. У меня больше шансов остаться в живых, потому что я буду более осторожна, чем любой из вас.

– А мой отец? Ведь Нофрет не может желать зла моему отцу?

– Твой отец? Не знаю… Нет, не знаю. Пока мне не все понятно. Завтра, когда я все обдумаю, нужно будет еще раз поговорить с этим пастушком. В его истории есть что-то…

Она умолкла на полуслове и нахмурилась. Потом вздохнула, встала и, тяжело опираясь на палку, медленно поковыляла в свою комнату.

Ренисенб вошла к брату. Яхмос спал, и она неслышно выскользнула из комнаты. После секундного колебания направилась к Кайт. Незамеченная, остановилась на пороге и стала смотреть, как Кайт поет ребенку колыбельную. Лицо женщины снова стало спокойным и умиротворенным – она выглядела так же, как обычно, и на мгновение Ренисенб показалось, что все события последних суток были просто кошмарным сном.

Медленно повернувшись, она пошла к себе в комнату. На столике среди баночек с мазями и притираниями лежала маленькая шкатулка для драгоценностей, принадлежавшая Нофрет. Ренисенб взяла ее и стала рассматривать, держа перед собой на ладони. Нофрет прикасалась к ней, брала в руки – это была ее личная вещь…

И снова Ренисенб захлестнула волна жалости и сострадания. Нофрет была несчастна. Сжимая в руках эту маленькую шкатулку, она, должно быть, сознательно превращала страдания в злобу и ненависть… и даже теперь эта ненависть не угасла… Нофрет жаждет мести… О нет… этого не может быть!

Почти автоматически Ренисенб освободила застежки и сдвинула крышку шкатулки. Там лежали бусы из сердолика, половинка амулета и кое-что еще…

С бьющимся сердцем Ренисенб достала из шкатулки ожерелье из золотых бусинок с золотыми львами спереди…

Глава 14

Первый месяц лета, 30‑й день

I

Ренисенб стало страшно.

Она инстинктивно вернула ожерелье в шкатулку, задвинула крышку и снова обмотала шнурок вокруг застежек. Первым ее побуждением было скрыть находку. Она даже опасливо оглянулась, желая убедиться, что ее никто не видит.

Ночь прошла без сна. Ренисенб беспокойно ворочалась с боку на бок – никак не могла найти удобную позу для головы на деревянном подголовнике кровати.

Под утро она решила, что нужно кому-то рассказать о своей находке. Нести одной груз неприятного открытия у нее не было сил. Ночью она дважды испуганно вскакивала – ей чудилась грозная фигура Нофрет, стоящая у ее постели. Но в комнате никого не было.

Ренисенб взяла из шкатулки ожерелье со львами и спрятала в складках льняного платья. Едва она успела это сделать, как в комнату вбежала Хенет. Глаза ее возбужденно блестели – ей не терпелось поделиться последними новостями.

– Ты только подумай, Ренисенб, разве это не ужасно? Тот мальчик… пастушок, ты знаешь… его нашли сегодня утром крепко спящим у закромов… его трясли, ему кричали в ухо… и теперь, похоже, он уже никогда не проснется. Как будто выпил макового сока… а может, и вправду выпил… но если так, то кто ему дал? Из наших никто – я бы знала. И сам он выпить не мог. Мы должны были еще вчера догадаться… – Пальцы Хенет стиснули один из многочисленных амулетов, которые она носила. – Да защитит нас Амон от злых духов мертвых! Мальчик рассказал о том, что видел. Сказал, что видел Ее. И Она вернулась и дала ему маковый сок, чтобы его глаза навсегда закрылись. О, она очень могущественна, эта Нофрет. Ты знаешь, она бывала в других землях, за пределами Египта. Готова поклясться, что там она выучилась заморской магии. Всем живущим в этом доме грозит опасность – всем! Твой отец должен принести в жертву Амону несколько быков… целое стадо, если нужно… теперь не время экономить. Мы должны защитить себя. Мы должны воззвать к твоей матери… как и собирался Имхотеп. Жрец Мерсу тоже так считает. Послание в Загробный мир. Хори его теперь составляет. Твой отец хотел воззвать к Нофрет, повиниться перед ней. Что-то вроде этого: «Превосходнейшая Нофрет, какое зло я сотворил тебе…» – и так далее. Но жрец Мерсу сказал, что нужны средства посильнее этого. Твоя мать, Ашайет, была из влиятельной семьи. Брат ее матери был номархом, а ее брат – главным виночерпием наместника Фив. Узнав обо всем, она позаботится, чтобы простой наложнице не позволили убивать ее детей! Да, мы добьемся справедливости. Как я уже сказала, Хори теперь сочиняет прошение к ней.

Ренисенб собиралась разыскать Хори и рассказать о находке ожерелья со львами. Но если Хори занят с жрецами в храме Исиды, то нечего даже думать, что удастся поговорить с ним наедине.

Может, пойти к отцу? Ренисенб недовольно покачала головой. Детская вера во всемогущество отца давно угасла. Теперь она понимала, как быстро Имхотеп теряется в трудную минуту – суетливая напыщенность заменяет ему силу духа. Был бы здоров Яхмос, она обратилась бы к нему, хотя вряд ли от него стоило ожидать полезных советов. Вероятно, он стал бы настаивать, чтобы она все рассказала Имхотепу.

А вот этого, все отчетливее понимала Ренисенб, следовало избежать любой ценой. Первым делом Имхотеп растрезвонит об ожерелье на всю округу, а инстинкт подсказывал Ренисенб, что ее находку следует держать в тайне, хотя и не понимала причину.

Нет, ей нужен совет Хори. Он знает, что нужно делать – как всегда. Он возьмет у нее ожерелье, а вместе с ним – ее тревогу и растерянность. Посмотрит на нее своими добрыми, серьезными глазами, и она сразу же поверит, что все будет хорошо…

Ренисенб подумала было, не признаться ли Кайт. Нет, Кайт не подходит – она не умеет слушать. Разве что увести ее от детей… Нет, это не поможет. Кайт женщина милая, но глупая.

Есть еще Камени, подумала Ренисенб, и бабушка…

Камени?.. Мысль о нем была ей приятна. Она отчетливо представила его лицо… как меняется выражение на нем… сначала веселое недоверие, потом интерес… а потом тревога за нее. Или не за нее?

Откуда это коварно подкрадывающееся подозрение, что Нофрет и Камени знали друг друга гораздо лучше, чем казалось на первый взгляд? Потому что Камени помог Нофрет в ее попытках рассорить Имхотепа с семьей? Он клялся, что против своей воли. Но правда ли это? Слова ничего не значат. Все сказанное Камени выглядело естественным и правдивым. Смех у него был таким веселым, что хотелось смеяться вместе с ним. А походка такой грациозной… поворот головы, гладкие бронзовые плечи… а когда его глаза смотрели на тебя… смотрели на тебя… Мысли Ренисенб окончательно запутались. Глаза у Камени были не такими, как у Хори, излучавшими доброту и уверенность. Они требовали, бросали вызов.

От этих мыслей кровь прилила к щекам Ренисенб, глаза заблестели. И все же не стоит говорить Камени о том, что она нашла ожерелье Нофрет. Нет, нужно пойти к Исе. Вчера бабушка удивила ее. У старухи сохранился острый, практичный ум, и соображает она лучше остальных членов семьи.

«Иса стара, – подумала Ренисенб. – Но она поймет, что делать».

II

При упоминании об ожерелье Иса торопливо оглянулась и прижала палец к губам. Порывшись в складках платья, Ренисенб извлекла ожерелье и вложила в ладонь бабушки. Иса поднесла его к своим тусклым глазам, спрятала где-то среди одежд и тихим властным голосом сказала:

– Теперь молчи. В этом доме тысячи ушей. Я почти всю ночь не спала, все думала. Нам нужно многое сделать.

– Отец с Хори отправились в храм Исиды, чтобы посоветоваться с жрецом Мерсу и составить прошение моей матери, чтобы она нам помогла.

– Знаю. Ладно, пусть твой отец занимается душами мертвых. А я размышляла о том, что происходит в нашем мире. Когда вернется Хори, приведи его ко мне. Нужно кое-что обсудить – ему можно доверять.

– Хори скажет, что нам делать, – радостно сказала Ренисенб.

Иса с удивлением посмотрела на нее:

– Ты часто приходишь к нему в гробницу, да? О чем вы с Хори говорите?

Ренисенб покачала головой:

– Ну… о Реке… и Египте… о том, как меняется свет, о цвете песка и скал внизу… Но часто мы вообще не разговаривали. Я просто сидела – там так мирно и спокойно, без громких сердитых голосов, без детского плача, без суеты. Я думала о своем, и Хори не мешал моим мыслям. А иногда я поднимала голову и видела, что он смотрит на меня, и мы оба улыбались… Там я могла быть счастлива.

– Тебе повезло, Ренисенб, – медленно проговорила Иса. – Ты нашла счастье, которое живет в сердце человека. Для большинства женщин счастье – это суета мелких забот. Воспитание детей, смех, разговоры и ссоры с другими женщинами, любовь и гнев мужчины… Оно состоит из мелочей, нанизанных на одну нить, словно бусины в ожерелье.

– Твоя жизнь тоже была такой, бабушка?

– Бо́льшая часть. Однако теперь, когда мне много лет, когда я почти все время сижу одна, плохо вижу и с трудом хожу, теперь я поняла, что жизнь не только снаружи, но и внутри человека. Но я слишком стара, и ничего уже не изменишь… поэтому я браню свою маленькую служанку, наслаждаюсь вкусными блюдами, прямо из кухни, разными видами хлебов, что выпекают в нашем доме, спелым виноградом и гранатовым соком. Остальное уходит, а это остается. Дети, которых я больше всего любила, почти все умерли. Твой отец, да поможет ему Ра, всегда был глупым. Я любила его в те времена, когда он только учился ходить, а теперь он раздражает меня своей напыщенностью. Из внуков я люблю только тебя, Ренисенб… Кстати, о внуках. Где Ипи? Я не видела его ни вчера, ни сегодня.

– Он очень занят, присматривает за закладкой зерна в закрома. Отец назначил его главным.

Иса ухмыльнулась:

– Это доставит удовольствие нашему юному дурачку. Он надуется от сознания собственной важности. Когда Ипи придет поесть, скажи ему, чтобы заглянул ко мне.

– Хорошо, Иса.

– А насчет всего остального, Ренисенб, молчи…

III

– Ты хотела меня видеть, бабушка?

Ипи гордо улыбался. Он слегка склонил голову набок, а в его белых зубах был зажат цветок. Юноша выглядел чрезвычайно довольным собой и жизнью вообще.

– Потрать на меня немного своего драгоценного времени. – Иса прищурилась, чтобы лучше видеть, и окинула его взглядом с головы до ног.

Ее язвительный тон не произвел впечатления на Ипи.

– Да, сегодня я очень занят. Отец отправился в храм и все дела оставил на меня.

– Молодые шакалы лают громко…

Но Ипи было ничем не пронять.

– Послушай, бабушка, ты ведь позвала меня не за этим.

– Да, мне нужно тебе кое-что сказать. Начнем с того, что в доме траур. Тело твоего брата Себека еще у бальзамировщиков. А у тебя такое радостное лицо, будто сегодня праздник.

Ипи ухмыльнулся:

– Ты же не ханжа, Иса. Зачем тогда заставляешь меня лицемерить? Ты прекрасно знаешь, что мы с Себеком не любили друг друга. Он при каждом удобном случае обижал и дразнил меня. Обращался со мною как с ребенком. В поле поручал самые унизительные, детские работы. Часто издевался и смеялся надо мною. А когда отец захотел сделать меня совладельцем вместе со старшими братьями, Себек отговорил его.

– Почему ты считаешь, что его отговорил Себек? – быстро спросила Иса.

– Камени сказал.

– Камени? – Иса вскинула брови, сдвинула парик и почесала голову. – Значит, Камени… Это уже интересно.

– Он сказал, что слышал об этом от Хенет… Никто не станет спорить, что Хенет всегда все знает.

– Тем не менее, – сухо заметила Иса, – в данном случае Хенет ошиблась. Вне всякого сомнения, Себек и Яхмос считали, что ты слишком молод, чтобы стать хозяином… но именно я, да, именно я убедила отца вычеркнуть твое имя.

– Ты, бабушка? – На лице юноши было написано неподдельное удивление. Потом лицо его помрачнело, цветок выпал изо рта. – Зачем ты это сделала? Тебе-то какое дело?

– Благополучие семьи – мое дело.

– И отец тебя послушал?

– Не сразу, – пояснила Иса. – Но я хочу преподать тебе один урок, мой красавчик. Женщины добиваются своего окольными путями; и они учатся – если эта способность не дана им от рождения – играть на слабостях мужчин. Может, ты помнишь, как в один из прохладных вечеров я приказала Хенет вынести на галерею игральную доску?

– Помню. Мы с отцом играли. И что?

– А вот что. Вы сыграли три раза. И каждый раз ты, более искусный игрок, побеждал отца.

– Точно.

– Вот и всё. – Иса закрыла глаза. – Твой отец, как все слабые игроки, не любит проигрывать, особенно мальчишке. Поэтому он вспомнил мои слова… и решил, что ты и в самом деле слишком молод, чтобы стать его совладельцем.

Ипи с удивлением посмотрел на нее. Потом рассмеялся – и этот смех нельзя было назвать приятным.

– Ты умная, Иса, – сказал он. – Старая, но умная. В этой семье только у нас с тобой есть мозги. Ты одержала первую победу за нашей игральной доской. Но в следующий раз выиграю я. Так что берегись, бабушка.

– Не волнуйся за меня. И в свою очередь, позволь дать тебе совет – это ты должен поберечься. Один из твоих братьев мертв, другой едва избежал смерти. Ты тоже сын своего отца – и тебе может быть уготована та же участь.

Ипи презрительно рассмеялся:

– Я не боюсь.

– Почему? Ты также угрожал Нофрет и оскорблял ее.

– Нофрет! – Мальчик не скрывал своего презрения.

– Что у тебя на уме? – строго спросила Иса.

– Есть кое-какие мысли, бабушка. И можешь мне поверить: Нофрет и проделки ее призрака меня нисколько не волнуют. Пусть делает что хочет.

Внезапно в комнату с громким криком ворвалась Хенет:

– Глупый мальчишка, беспечный ребенок! Оскорбляет мертвых! После того, как мы все убедились в ее могуществе! У тебя даже нет амулета, который тебя защитит!

– Защитит! Я сам позабочусь о своей защите. Прочь с дороги, Хенет, у меня много дел. Эти ленивые крестьяне узнают, что такое настоящий хозяин.

Оттолкнув Хенет, Ипи вышел из комнаты.

Иса решительно оборвала жалобы и причитания Хенет:

– Послушай меня и перестань вопить из-за Ипи. Может, он знает, что делает, а может – нет. Но ведет себя очень странно. Скажи мне лучше вот что: ты говорила Камени, что именно Себек уговорил Имхотепа не включать Ипи в договор о совладении?

Хенет перестала кричать и переключилась на свой обычный, жалобный тон:

– Я слишком занята домашними делами, чтобы тратить время на разговоры… и рассказывать Камени обо всех. И уж точно я бы и словом с ним не перемолвилась, если б он сам ко мне не подошел. У него приятные манеры, ты должна это признать, Иса… и я не одна так думаю… Нет, не одна! А если молодая вдова снова хочет выйти замуж, она обычно мечтает о красивом молодом человеке… хотя я не знаю, что скажет на это Имхотеп. Как бы то ни было, Камени всего лишь младший писец.

– Меня не интересует Камени, со всеми его достоинствами и недостатками! Ты говорила ему, что именно Себек возражал против того, чтобы включить Ипи в договор о совладении?

– Послушай, Иса, я не помню – может, говорила, а может, и нет… Но я не хожу и не рассказываю всем подряд обо о всем, что происходит в доме, – это уж точно. Однако от слухов не избавишься, и ты сама знаешь, что говорил Себек… и Яхмос тоже, если уж на то пошло, хотя, конечно, не так часто и не так громко… Ипи еще ребенок, и добра это не принесет… так что Камени мог сам это слышать, а вовсе не узнать от меня. Я никогда не сплетничаю… но, с другой стороны, язык дан нам для того, чтобы говорить, а я не глухонемая.

– Это уж точно, – хмыкнула Иса. – Язык, Хенет, иногда может быть оружием. Язык может стать причиной смерти… причем не одной. Надеюсь, что твой язык, Хенет, никого не погубил.

– Как ты можешь такое говорить, Иса! На что ты намекаешь? Могу поклясться, я никогда никому не говорила ничего такого, что не могла бы рассказать всему миру. Я предана всей семье – готова отдать жизнь за любого из них. Но они не ценят преданности Хенет. Я обещала их дорогой матери…

– Ха, – перебила ее Иса, – а вот и моя жирная куропатка, приготовленная с пореем и сельдереем. Пахнет вкусно – и зажарена в меру. И поскольку ты так нам предана, Хенет, то можешь отщипнуть кусочек с одного боку – проверим, не отравлена ли она…

– Иса! – вскрикнула Хенет. – Отравлена?! Как у тебя только язык поворачивается! Ее готовили на нашей кухне…

– Все равно, – ответила Иса, – кто-то должен ее попробовать. На всякий случай. И лучше, если это будешь ты, Хенет, раз уж ты готова отдать жизнь за любого члена семьи. Думаю, смерть будет не очень мучительной… Ну же, Хенет! Смотри, какая она жирная, сочная и ароматная… Нет, спасибо, я не хочу лишаться своей маленькой рабыни. Она молода и весела. А твои лучшие дни, Хенет, уже в прошлом, и не так уж важно, что с тобой будет. Давай, открывай рот… Вкусно, правда? Знаешь, что-то лицо у тебя позеленело. Тебе понравилась моя маленькая шутка? Думаю, нет. Ха-ха-ха!

Иса зашлась смехом, а потом вдруг стала серьезной и с жадностью набросилась на свое любимое блюдо.

Глава 15

Второй месяц лета, 1‑й день

I

Совещание в храме закончилось. После многочисленных изменений и поправок был утвержден окончательный вариант обращения. Хори и два храмовых писца трудились без устали. Наконец был сделан первый шаг.

Жрец приказал прочесть черновик вслух.

Превосходнейшая душа Ашайет. Обращается к тебе брат и муж. Помнит ли сестра своего брата? Помнит ли мать рожденных ею детей? Знает ли превосходнейшая Ашайет, что злой дух угрожает ее детям? Себек, ее сын, уже отправился к Осирису, отравленный ядом.

При жизни я обращался с тобою с почтением. Я давал тебе драгоценности и одежды, мази, благовония и притирания, которыми ты умащала тело. Вместе мы вкушали превосходную пищу, сидя в мире и согласии перед изобильными столами. Когда ты заболела, я не скупился на траты. Я пригласил к тебе главного лекаря. Тебя похоронили с подобающими почестями, с соблюдением всех необходимых обрядов, и тебя снабдили всем, что потребуется в загробной жизни, – слугами, волами, едой и напитками, драгоценностями и одеждами. Я оплакивал тебя много лет – и лишь спустя долгие-долгие годы взял себе наложницу, чтобы жить, как подобает еще не старому мужчине.

Эта наложница теперь приносит зло твоим детям. Тебе об этом известно? Быть может, ты пребываешь в неведении. Несомненно, если бы Ашайет знала, она без промедления пришла бы на помощь сыновьям, рожденным ею.

Или Ашайет знает, но зло все равно свершилось, поскольку наложница искусна в черной магии? Нет никаких сомнений, это происходит против твоей воли, превосходнейшая Ашайет. Потому вспомни, что в Полях жертвоприношений у тебя есть знатные родственники и влиятельные помощники. Великий и благородный Ипи, главный виночерпий наместника. Попроси его о помощи! А также благородного и могущественного Мериптаха, номарха. Поведай ему о постыдной правде. Пусть он соберет суд и призовет свидетелей. Пусть они подтвердят, что Нофрет сотворила это зло. Пусть свершится правосудие, и Нофрет будет наказана, и ей запретят приносить зло в наш дом.

Превосходнейшая Ашайет, ежели ты гневаешься на своего брата Имхотепа за то, что он послушал злые наветы этой женщины и собирался поступить несправедливо с детьми, рожденными тобою, то вспомни о том, что страдает не только он, но и твои дети. Во имя детей – прости своего брата Имхотепа за то, что он совершил.

Главный писец закончил читать. Мерсу одобрительно кивнул:

– Достойные слова. Думаю, мы ничего не упустили.

– Благодарю тебя. – Имхотеп встал. – Мои подношения прибудут завтра до захода солнца – скот, масло, лен… Может быть, мы условимся о дне церемонии – когда чаша с надписью будет установлена в зале для жертвоприношений гробницы?

– Через три дня, считая с сегодняшнего. Нужно нанести надпись на чашу и подготовить все для должного обряда.

– Как пожелаешь. Я беспокоюсь, не случилось бы еще несчастья.

– Я могу понять твою тревогу, Имхотеп. Но ты не должен бояться. Добрая душа Ашайет обязательно откликнется на твою просьбу, а ее родственники обладают влиянием и властью, дабы утвердить справедливость там, где она более чем заслуженна.

– Да пребудет с нами милость Исиды! Благодарю тебя, Мерсу, за заботу и за то, что вылечил моего сына Яхмоса. Пойдем, Хори, у нас еще много дел. Пора возвращаться домой. Это послание сняло камень с моей души. Превосходнейшая Ашайет не оставит своего несчастного брата.

II

Когда Хори вошел во двор со свитками папируса в руках, Ренисенб уже ждала его. Она бегом бросилась к нему от пруда.

– Хори!

– Да, Ренисенб?

– Пойдем со мной к Исе! Она ждет тебя – хочет поговорить.

– Конечно. Только узнаю, что Имхотеп…

Но вниманием хозяина завладел Ипи: отец с сыном что-то увлеченно обсуждали.

– Я положу эти свитки и все остальное, а потом пойду с тобой, Ренисенб.

Иса обрадовалась приходу внучки и управляющего.

– Вот он, Хори, бабушка. Я сразу же привела его к тебе.

– Хорошо. На дворе не слишком жарко?

– Нет… не думаю, – недоуменно ответила Ренисенб.

– Тогда подай мне палку. Я немного пройдусь.

Иса редко выходила из дому, и Ренисенб очень удивилась такому желанию. Она сопровождала старуху, поддерживая ее под локоть. Они миновали центральную комнату и вышли на галерею.

– Посидишь тут, бабушка?

– Нет, дитя, я прогуляюсь до пруда.

Передвигалась Иса медленно и сильно хромала, но твердо держалась на ногах, и на ее лице не было и следа усталости. Оглядевшись, она выбрала место у маленькой клумбы с цветами на берегу пруда, под спасительной тенью сикомора.

Устроившись, она с мрачным удовлетворением сказала:

– Здесь! Теперь мы можем поговорить, и никто нас не подслушает.

– Ты мудра, Иса, – одобрительно кивнул помощник жреца.

– То, что здесь будет сказано, должно остаться только между нами. Я доверяю тебе, Хори. Ты у нас с самого детства. И всегда был честным, осмотрительным и мудрым. А Ренисенб я люблю больше все остальных внуков. С девочкой ничего не должно случиться, Хори.

– Я позабочусь о ней, Иса.

Хори не повышал голоса, но его тон, выражение лица и открытый взгляд удовлетворили старуху, пристально смотревшую на него.

– Хорошо сказано, Хори… спокойно, без излишней горячности… человеком, который знает цену своим словам. Поведай мне, о чем вы договорились сегодня?

Управляющий рассказал, как они составляли прошение, и передал его суть. Иса внимательно слушала.

– А теперь послушай меня, Хори, и взгляни на это. – Она извлекла из складок платья ожерелье со львами и протянула ему. Потом повернулась к Ренисенб: – Расскажи, где ты его нашла.

Та объяснила.

– Ну, Хори, что ты об этом думаешь?

Помолчав немного, тот ответил вопросом на вопрос:

– Ты старая и мудрая женщина, Иса. Что думаешь об этом ты?

– Хори, ты не из тех, кто спешит сказать слова, не подтвержденные фактами. Ты с самого начала знал, как погибла Нофрет?

– Я подозревал правду, Иса. Но это было только подозрение.

– Верно. И теперь у нас тоже только подозрение. Но тут, у пруда, только между нами, это подозрение может быть произнесено вслух – всего один раз. Мне кажется, есть три возможных объяснения всего, что случилось. Первое – пастушок говорил правду, и именно так все было: призрак Нофрет пришел из Загробного мира с намерением отомстить, принести горе и страдания нашей семье. Такое случается – об этом говорят жрецы и простые люди, и мы знаем, что болезни вызываются злыми духами. Но я стара и не очень верю словам жрецов и простых людей; мне кажется, что есть другие возможности.

– Например? – спросил Хори.

– Давайте признаем, что Сатипи убила Нофрет и что какое-то время спустя на том же месте ей привиделась убиенная, и она под воздействием страха и чувства вины сорвалась со скалы и разбилась. Тут все ясно. Но можно также представить, что кто-то по неизвестной нам – пока – причине желал смерти двум сыновьям Имхотепа. И он рассчитывал, что, объятые страхом, суеверные люди припишут злодейство духу Нофрет – это единственное правдоподобное объяснение.

– Но кто мог желать смерти Яхмосу и Себеку?

– Только не слуга, – сказала Иса. – Они не осмелились бы. Значит, выбор у нас небольшой – несколько человек.

– Один из нас? Но, бабушка, этого не может быть!

– Спроси Хори, – сухо ответила Иса. – Если ты заметила, он не возражает.

Ренисенб повернулась к нему:

– Хори… неужели…

Управляющий покачал головой; лицо его было серьезным.

– Ренисенб, ты молода и доверчива. Ты думаешь, что все, кого ты любишь, такие, какими они тебе видятся. Ты не знаешь, что у человека в душе, не понимаешь, какая горечь… да и зло… может таиться внутри.

– Но кто… кто…

– Давайте вернемся к рассказу пастушка, – решительно прервала внучку Иса. – Он видел женщину в одеждах из беленого льна, с ожерельем Нофрет. Если это не призрак, то все так и было, а значит, он видел женщину, которая намеренно старалась выглядеть как Нофрет. Это могла быть Кайт… или Хенет… или даже ты, Ренисенб! Мальчишка стоял довольно далеко, так что это мог быть любой в женском платье и парике… Не перебивайте меня. Другая возможность – мальчишка лгал. Он рассказал то, что ему приказали. Выполнял волю того, кто имел право ему приказать, и по скудости ума даже не понимал смысла истории, которую его заставили рассказать, подкупом или угрозами. Правду мы никогда не узнаем, поскольку пастушок мертв – что само по себе подозрительно. Поэтому я склоняюсь к мысли, что мальчик говорил то, что ему приказали. Если б сегодня мы расспросили его подробнее, как и собирались, то вывели бы его на чистую воду, проявив немного терпения, всегда можно понять, когда ребенок лжет.

– Значит, ты думаешь, что среди нас есть отравитель? – спросил Хори.

– Да, – подтвердила Иса. – А ты?

– Я тоже, – согласился он.

Ренисенб, объятая ужасом, переводила взгляд с управляющего на бабушку.

– Но вот мотив мне не ясен, – продолжил Хори.

– Согласна. И поэтому мне тревожно. Я не знаю, кому теперь грозит опасность.

– Но… неужели… один из нас? – Ренисенб отказывалась в это верить.

– Да, внучка, он один из нас, – строго сказала Иса. – Хенет, Кайт или Ипи, Камени или сам Имхотеп… да, а также Иса, или Хори, или даже… – Она улыбнулась. – Ренисенб.

– Ты права, Иса, – кивнул Хори. – Себя тоже не следует исключать.

– Но почему? – В голосе Ренисенб проступили страх и удивление. – Почему?

– Знай мы это, мы знали бы почти все, что нужно, – сказала Иса. – Пока же можно только попробовать понять, что произошло с жертвами. Вспомните, ведь Себек присоединился к Яхмосу неожиданно, уже после того, как Яхмос налил себе вина. Поэтому можно не сомневаться, что тот, кто это сделал, хотел убить Яхмоса – а вот насчет Себека этого нельзя знать наверняка.

– Но кто мог желать смерти Яхмоса? – скептически заметила Ренисенб. – Он единственный из нас, у кого нет врагов. Всегда спокоен и добр…

– Поэтому мотивом не могла быть личная ненависть, – сказал Хори. – Ренисенб права: Яхмос не из тех людей, которые наживают себе врагов.

– Нет, – покачала головой Иса. – Мотив тут другой. Либо ненависть ко всей семье, либо за всем этим стоит алчность, против которой нас предостерегают поучения Птахотепа. «Алчность, – говорит он, – объединяет все виды зла; она является завесой, скрывающей все заслуживающее порицания».

– Я понимаю, к чему ты клонишь, Иса, – сказал Хори. – Но для того, чтобы сделать какой-то вывод, мы должны попытаться представить последствия.

Иса кивнула так энергично, что большой парик съехал на ухо. Несмотря на ее нелепый вид, всем было не до смеха.

– Попробуй, Хори, – сказала она.

Хори молчал. Взгляд его стал задумчивым. Женщины ждали.

– Если б Яхмос умер, как и было рассчитано, – наконец сказал он, – выгоду получили бы два других сына Имхотепа… Себек и Ипи… Вне всякого сомнения, часть поместья отошла бы детям Яхмоса, но управление осталось бы в их руках… по большей части в руках Себека. Можно не сомневаться, что больше всего в смерти Яхмоса был заинтересован Себек. В отсутствие Имхотепа он исполнял бы обязанности жреца Ка и унаследовал бы их после смерти отца. Но Себек все равно не может быть виновен, потому что сам жадно пил отравленное вино и умер. Поэтому, насколько я могу судить, смерть их двоих выгодна – конечно, в данный момент – только одному человеку, и человек этот – Ипи.

– Согласна, – кивнула Иса. – Должна отметить, Хори, что ты проницателен, – и я оценила, что ты воздерживаешься от обвинений, а только предполагаешь. Но давайте подумаем об Ипи. Он молод и нетерпелив, и у него много дурных наклонностей; кроме того, он вступил в такой возраст, когда главным в жизни видится удовлетворение собственных желаний. Ипи злится и обижается на старших братьев за то, что его исключили из списка совладельцев имения. Кроме того, по всей видимости, произнесенные Камени неосторожные слова…

– Камени? – не удержалась Ренисенб, но тут же вспыхнула и прикусила губу.

Хори повернул голову и посмотрел на нее. Под его долгим, испытующим взглядом она почему-то почувствовала себя неуютно. Иса вытянула шею и тоже пристально посмотрела на девушку.

– Да, – подтвердила она. – Камени. Другой вопрос, слышал ли он это от Хенет. Но факт остается фактом – честолюбивый и заносчивый Ипи не желал подчиняться братьям и явно считал себя – он давно мне об этом говорил – самым умным в семье.

Тон Исы оставался бесстрастным.

– Он говорил тебе такое? – переспросил Хори.

– Ипи милостиво признал, что кое-какие мозги в этой семье есть не только у него, но и у меня.

– Ты думаешь, что Ипи намеренно отравил Яхмоса и Себека? – удивленно спросила Ренисеб.

– Я допускаю такую возможность – не более. Подозрение, которое мы обсуждаем, пока не доказано. Люди убивали братьев с незапамятных времен, движимые такими пороками, как алчность и ненависть, хотя прекрасно знали, что боги порицают такое убийство. И если это сделал Ипи, нам будет нелегко найти доказательства, потому что – должна признать – мальчик действительно умен.

Хори кивнул.

– Но, как я уже сказала, здесь, под этим сикомором, мы обсуждаем лишь подозрения. И мы должны рассмотреть каждого члена семьи. Слуг я исключаю, поскольку ни на секунду не верю, что кто-то из них осмелится на такое. Но не исключаю Хенет.

– Хенет? – воскликнула Ренисенб. – Но она так предана всем нам. И не устает это повторять…

– Правду и ложь говорить одинаково легко. Я знаю Хенет много лет. С тех пор, как она пришла сюда молодой женщиной, вместе с твоей матерью. Бедная и несчастная родственница. Муж не любил ее – Хенет всегда была некрасивой – и развелся с нею. Ребенок, которого она родила, умер в младенчестве. Придя сюда, она клялась в вечной преданности, но я видела ее взгляд, когда Хенет смотрела на твою мать, шедшую через двор. Можешь мне поверить, Ренисенб, в этом взгляде не было любви. Скорее черная зависть… А что касается ее заявлений в преданности семье, то я им не верю.

– Скажи, Ренисенб, – спросил Хори, – а ты сама любишь Хенет?

– Н‑нет, – нехотя призналась девушка. – У меня не получается. Я часто ругала себя за то, что плохо к ней отношусь.

– А тебе не кажется, что просто ты в глубине души знаешь: ее слова – ложь. Она хоть раз доказала на деле свою любовь, о которой не устает говорить? Разве не она вечно сеяла раздоры в семье, шепотом повторяя слова, которые могли обидеть и вызвать гнев?

– Да… да, это так.

Иса усмехнулась:

– У тебя превосходные глаза и уши, Хори.

– Но мой отец ей доверяет, любит ее, – возразила Ренисенб.

– Мой сын глупец и всегда им был, – сказала Иса. – Все мужчины любят лесть… А Хенет так щедро расточает ее, как благовония во время пира! Возможно, она и предана ему – иногда мне так кажется, – но уж точно больше никому в этом доме.

– Но ведь она не стала бы… не стала бы убивать, – запротестовала Ренисенб. – Зачем ей пытаться отравить любого из нас? Ей-то какой от этого прок?

– Никакого. Никакого. А причины… Я не знаю, что творится в голове Хенет. Не представляю, что она думает или чувствует. Но иногда мне кажется, что за ее лестью и раболепием кроется нечто странное. Если я права, то нам – тебе, мне и Хори – никогда не понять ее мотивов.

Управляющий кивнул:

– Это порча, которая зарождается внутри. Я как-то говорил об этом Ренисенб.

– А я тебя тогда не поняла… Но теперь, кажется, понимаю. Все началось с появления Нофрет. Я увидела, что все мы не такие, какими казались. Я испугалась. А теперь, – она беспомощно развела руками, – страх повсюду…

– Страх – это всего лишь недостаток знания, – сказал Хори. – Когда мы знаем, Ренисенб, страх исчезает.

– И еще, конечно, Кайт, – продолжила рассуждать Иса.

– Только не Кайт, – запротестовала Ренисенб. – Она не стала бы замышлять убийство Себека. Это невозможно.

– В мире нет ничего невозможного, – сказала Иса. – По крайней мере, этот урок я усвоила. Кайт непроходимо глупа, а я всегда не доверяла глупым женщинам. Они опасны. Они не видят дальше своего носа и способны сосредоточиться только на чем-то одном. Кайт живет в скорлупе, и ее маленький мир населен только ею, детьми и Себеком, отцом ее детей. Ей вполне могло прийти в голову, что устранение Яхмоса сделает ее детей богаче. Яхмос всегда недолюбливал Себека – считал его торопливым, несдержанным и ненадежным. Из всех сыновей Имхотеп доверял только Яхмосу. Но после устранения старшего сына Имхотепу пришлось бы опираться на Себека. Кайт вполне могла так думать.

Ренисенб поежилась. Она была вынуждена согласиться с таким описание Кайт. Ее ласка, нежность и любовь направлены исключительно на собственных детей. Остальной мир для нее не существует – только она, ее дети и Себек. Ничто не вызывает у нее любопытства или интереса.

– Но ведь она должна была понимать, – медленно произнесла Ренисенб, – что Себек может вернуться и, испытывая жажду, тоже выпить вина, что и произошло…

– Нет, – возразила Иса. – Я так не думаю. Как я уже говорила, Кайт глупа. Она видит только то, что хочет: Яхмос пьет вино и умирает, а убийство приписывают черной магии нашей злой красавицы Нофрет. Кайт видит только самое простое – ее уму недоступны разнообразные варианты и возможности, и поскольку она не желает смерти Себеку, то ей не приходит в голову, что он может неожиданно вернуться.

– А теперь Себек мертв, а Яхмос жив… Если твое предположение верно, то для нее это просто ужасно!

– Вот что бывает с глупыми людьми, – сказала Иса. – Все идет не так, как они задумали.

Помолчав немного, она продолжила:

– Теперь пришла очередь Камени.

– Камени? – Ренисенб заставила себя произнести это имя тихо и бесстрастно. И снова смутилась, почувствовав на себе взгляд Хори.

– Да, мы не можем исключать Камени. Неизвестно, есть ли у него причина желать нам зла… но что мы о нем вообще знаем? Он родом с Севера – оттуда же, откуда и Нофрет. Камени помогал ей – вольно или невольно, кто знает? – поссорить Имхотепа с собственными детьми. Я иногда наблюдала за ним и, честно говоря, не могу сделать никаких выводов. Мне он кажется обычным молодым человеком, довольно сообразительным, обладающим чем-то таким, помимо красоты, что привлекает женщин. Да, Камени всегда будет нравиться женщинам, но я думаю – хотя могу и ошибаться, – что он не из тех, кто способен покорить их разум и сердце. Он всегда весел и беззаботен, и смерть Нофрет его не слишком опечалила.

– Но это все внешнее. Кто знает, что творится в душе человека? Люди умеют притворяться… Может быть, Камени горько оплакивает смерь Нофрет и ищет способы отомстить? Если Сатипи убийца, то должен умереть и Яхмос, ее муж? И Себек, который угрожал ей… а может, и Кайт, которая делала ей мелкие гадости, или Ини, ненавидевший ее. Это кажется невероятным, но кто знает?

Иса умолкла и посмотрела на Хори.

– А кто знает, Иса?

Старуха испытующе посмотрела на него:

– Может, ты, Хори? Ты ведь думаешь, что знаешь, правда?

Управляющий молчал.

– Да, у меня есть предположение, – наконец произнес он, – по поводу того, кто отравил вино и почему… но пока я еще не совсем уверен… и я действительно не понимаю… – Он умолк, нахмурился и покачал головой: – Нет, я не готов никого обвинять.

– Мы здесь только высказываем предположения. Продолжай, Хори. Говори.

Тот снова покачал головой:

– Нет, Иса. Это всего лишь смутная догадка… И если она верна, то тебе лучше о ней не знать. Знание может быть опасным. То же самое относится к Ренисенб.

– В таком случае знание опасно и для тебя, Хори?

– Да, опасно… Думаю, Иса, опасность грозит всем нам… хотя Ренисенб в меньшей степени.

Иса какое-то время молча смотрела на него.

– Я бы многое отдала, – наконец произнесла она, – чтобы знать, что у тебя на уме.

Хори не ответил прямо. Задумался на секунду или две, потом сказал:

– Единственная возможность узнать мысли человека – оценить его поведение. Если он ведет себя странно, необычно, не похож на себя…

– То ты его подозреваешь? – спросила Ренисенб.

– Нет, – ответил Хори. – Как раз наоборот. Человек, задумавший зло и имеющий злые намерения, осознает этот факт и понимает, что должен скрывать его любой ценой. Поэтому он не позволит себе ничего необычного…

– Мужчина? – спросила Иса.

– Мужчина или женщина – неважно.

– Понимаю. – Иса пристально посмотрела на него. – А мы? В чем можно заподозрить нас троих?

– Это тоже нужно обсудить, – согласился Хори. – Мне доверяли больше всех. Составление договоров, продажа урожая – все было в моих руках. Я вел все счета. Вполне возможно, я их подделывал, как это случилось на Севере, что обнаружил Камени. Яхмос начал догадываться и подозревать меня. Тогда мне нужно, чтобы он молчал. – Он слабо улыбнулся.

– О Хори! – воскликнула Ренисенб. – Как ты можешь такое говорить! Ни один человек, знающий тебя, в это не поверит.

– Знать другого человека невозможно. Позволь напомнить тебе это еще раз.

– А я? – спросила Иса. – В чем можно подозревать меня? Конечно, я стара. А старики часто выживают из ума. И начинают ненавидеть тех, кого раньше любили. Меня могли раздражать дети моих детей, и у меня могло возникнуть желание уничтожить собственное потомство. Злые духи иногда так влияют на стариков…

– А я? – поинтересовалась Ренисенб. – Зачем мне убивать братьев, которых я люблю?

– После смерти Яхмоса, Себека и Ипи ты останешься единственным ребенком Имхотепа, – ответил Хори. – Он найдет тебе мужа, и все перейдет в твои руки – вы с мужем станете опекунами детей Яхмоса и Себека… – Тут он улыбнулся: – Но здесь, под сикомором, мы не подозреваем тебя, Ренисенб.

– Под сикомором или не под сикомором – мы тебя любим, – сказала Иса.

III

– Ты выходила из дома? – всполошилась Хенет, когда Иса, хромая, вернулась к себе в комнату. – Такого не случалось почти год! – Она пристально разглядывала ее.

– У стариков бывают капризы.

– Я видела, как ты сидела у пруда – с Хори и Ренисенб.

– Приятное общество – они оба. Интересно, Хенет, что-нибудь можно скрыть от твоих глаз?

– Послушай, Иса, я не понимаю, на что ты намекаешь! Ты сидела там у всех на виду!

– Но недостаточно близко, чтобы слышать, – ухмыльнулась Иса.

– Почему ты ко мне так несправедлива, Иса? – вскинулась Хенет. – Вечно на что-то намекаешь… Я слишком занята – слежу, чтобы в этом доме все делалось подобающим образом, и мне некогда слушать чужие разговоры. Какое мне дело, что говорят другие?

– Мне тоже хотелось бы это знать.

– Если бы не Имхотеп, который меня ценит…

– Да, если бы не Имхотеп! – резко оборвала ее Иса. – Ты полностью зависишь от Имхотепа, правда? Если с ним что-то случится…

Теперь уже не выдержала Хенет:

– С Имхотепом ничего не может случиться!

– Откуда тебе знать, Хенет? Разве в этом доме безопасно? С Яхмосом и Себеком кое-что случилось.

– Это правда… Себек умер… а Яхмос едва не умер…

– Хенет! – Иса подалась вперед. – Почему ты улыбалась, произнося эти слова?

– Я? Улыбалась? – в замешательстве воскликнула Хенет. – Тебе почудилось, Иса! Разве я могу улыбаться… в такое время… когда говорю о таких ужасных вещах?

– Конечно, я почти слепа, – сказала старуха. – Но не полностью. Иногда, при ярком свете, прищурившись, я вижу очень отчетливо. Люди, беседуя с теми, кто плохо видит, часто забывают об осторожности. И позволяют лицу принять такое выражение, которого в других обстоятельствах никогда бы не допустили. Я повторяю вопрос: почему ты улыбаешься с таким тайным удовлетворением?

– Твои слова… это неслыханно… неслыханно!

– А теперь ты напугана…

– Разве можно не бояться, когда в доме творится такое? – визгливо вскрикнула Хенет. – Мы все боимся злых духов мертвых, которые приходят, чтобы мучить нас! Но я знаю, в чем дело, – ты слушала Хори… Что он обо мне говорил?

– А что Хори знает о тебе, Хенет?

– Ничего… совсем ничего. Спроси лучше, что я знаю о нем…

Иса прищурилась:

– Ну, и что ты о нем знаешь?

Хенет покачала головой:

– Ты презираешь бедную Хенет. Считаешь ее уродливой и тупой. Но я знаю, что происходит! Мне много чего известно – на самом деле я знаю почти все, что происходит в этом доме. Может, я и тупа, но умею сосчитать, сколько бобов посажено на грядке. Может, я вижу больше, чем умники вроде Хори… Когда мы с ним случайно столкнулись, он сделал вид, что не замечает меня, словно я не существую, словно он что-то видит у меня за спиною – то, чего там на самом деле нет. Лучше бы он смотрел на меня, вот что я скажу! Может, он считает меня недостойной внимания и глупой – но умные не всегда знают всё. Сатипи мнила себя умной, и где она теперь, хочу я спросить?

Хенет сделала многозначительную паузу, но затем, словно чего-то испугавшись, вдруг сникла, нервно поглядывая на Ису.

Старуха погрузилась в свои мысли. Лицо ее стало растерянным и немного испуганным.

– Сатипи… – медленно и задумчиво произнесла она.

– Прости, Иса, – своим обычным жалобным тоном запричитала Хенет. – Я не сдержалась. Сама не знаю, что на меня нашло. Я совсем не это хотела сказать…

Иса подняла голову и перебила ее:

– Ступай, Хенет. Неважно, это ты хотела сказать или что-то другое. Но ты произнесла фразу, которая заставила меня кое о чем задуматься… Иди, Хенет, и предупреждаю тебя – следи за своими словами и поступками. В этом доме больше не должно быть смертей. Надеюсь, ты понимаешь.

IV

Страх повсюду…

Ренисенб произнесла эти слова случайно, когда они с Исой и Хори держали совет у пруда, и только потом поняла, до какой степени была права.

Она автоматически направилась к Кайт и детям, сгрудившимся у маленькой беседки, но обнаружила, что ноги ее как будто не слушаются – они сами замедлили шаг, а потом и вовсе остановились.

Ренисенб боялась подойти к Кайт, посмотреть в ее простое, некрасивое лицо, боялась представить, что это лицо отравителя. С растущим чувством неприязни она смотрела, как Хенет суетливо выскочила на галерею, затем снова скрылась в доме. В отчаянии Ренисенб повернула к выходу со двора и тут же столкнулась с Ипи, который шагал, вскинув голову, с веселой улыбкой на высокомерном лице.

Молодая женщина обнаружила, что пристально смотрит на него. Ипи… избалованный ребенок семьи, красивый и капризный мальчик, каким она его помнила, когда уехала с Хеем…

– Эй, Ренисенб, в чем дело? Почему ты на меня так странно смотришь?

– Правда?

Ипи рассмеялся.

– У тебя такой же вид, как у слабоумной Хенет.

– Она не слабоумная. – Ренисенб покачала головой. – Она очень сообразительная.

– Злобы в ней много – это уж точно. От нее в доме одно беспокойство. Я собираюсь от нее избавиться.

Ренисенб открыла рот, потом снова закрыла.

– Избавиться? – прошептала она.

– Моя дорогая сестра, что с тобою? Ты тоже видишь злых духов, как тот несчастный слабоумный мальчишка?

– Ты всех считаешь слабоумными!

– Насчет мальчишки – это правда. Да, признаюсь, глупость меня раздражает. Я сыт ею по горло. Знаешь, совсем не весело, когда тебя донимают два старших брата-тугодума, которые не видят дальше собственного носа! Теперь, когда они убрались с моего пути и мне придется иметь дело только с отцом, ты скоро увидишь разницу. Мой отец будет делать то, что я скажу.

Ренисенб оглядела его с головы до ног. Он выглядел необычно красивым и гордым. В нем ключом била энергия, жизненная сила и торжество – сильнее обычного. Словно какая-то внутренняя уверенность питала в нем этот источник жизнерадостности.

– Оба брата не убрались с твоего пути, как ты изволил выразиться, – резко возразила Ренисенб. – Яхмос жив.

Ипи посмотрел на нее с презрительной усмешкой:

– Ты, должно быть, считаешь, что он поправится?

– А почему нет?

Ипи рассмеялся:

– Почему нет? Ну, давай для простоты скажем, что я с тобою не согласен. С Яхмосом покончено – может, он еще немного поползает и посидит, охая, на солнышке… Но он больше не мужчина. Немного оправился от действия яда, но, как ты сама видишь, здоровья у него не прибавляется.

– Почему? – спросила Ренисенб. – Лекарь сказал, что совсем скоро он восстановит силы и станет таким, как прежде.

– Лекари знают не всё. Они напускают на себя умный вид и произносят непонятные слова… Можете винить злобную Нофрет, если хотите, но Яхмос, твой дорогой братец, обречен.

– А за себя ты не боишься, Ипи?

– Боюсь? Я? – Юноша рассмеялся, откинув назад свою красивую голову. – Ничто меня не возьмет, если я этого не захочу! Мне еще мало лет, но я принадлежу к тем, кто родился для успеха. А что до тебя, Ренисенб, ты поступишь мудро, если встанешь на мою сторону. Слышишь? Ты часто обращалась со мною как с безответственным мальчишкой. Но теперь я не такой. С каждым месяцем разница будет все заметнее. Скоро в этом доме будет господствовать только одна воля – моя. Отец, конечно, может давать указания, и произносить их будет его голос, но исходить они будут от меня!

Ипи сделал пару шагов, остановился и бросил через плечо:

– Так что будь осторожна, Ренисенб, и не серди меня.

Молодая женщина стояла и смотрела ему вслед. Услышав звук шагов, она повернулась и увидела Кайт, которая подошла и встала рядом.

– Что говорил Ипи, Ренисенб?

– Он говорит, что скоро станет здесь хозяином.

– Неужели? – усмехнулась Кайт. – Не думаю.

V

Ипи легко взбежал по ступеням на галерею и нырнул в дом.

Вид распростертого на ложе Яхмоса, похоже, доставил ему удовольствие. Он весело сказал:

– Ну, как дела, брат? Неужели мы больше не увидим тебя в поле? Ума не приложу, как тут все без тебя не развалилось!

– Я ничего не понимаю, – слабым, жалобным голосом сказал Яхмос. – Яд уже вышел из моего тела. Почему силы ко мне не возвращаются? Сегодня утром я пытался встать, но ноги меня не держат. Я слаб… слаб… и хуже того, слабею с каждым днем.

Ипи с притворным сочувствием покачал головой:

– Это и вправду плохо. А лекари что говорят?

– Помощник Мерсу приходит каждый день. Он не может понять, что со мною. Я пью сильнодействующие настои трав. Ежедневно приносятся молитвы богине. Мне готовят особые, питательные блюда. Лекарь говорит, что силы должны вернуться ко мне. А я таю на глазах…

– Очень плохо, – повторил Ипи.

Он пошел дальше, негромко напевая, и вскоре увидел отца и Хори, склонившихся над свитком со счетами. Лицо Имхотепа, тревожное и озабоченное, просветлело при появлении любимого младшего сына.

– А вот и мой Ипи… Какие новости в нашем хозяйстве?

– Всё в порядке, отец. Уже начали жатву ячменя. Урожай хороший.

– Да, милостью Ра на полях все хорошо. Дома бы так… Но я должен верить в Ашайет – она не откажется помочь нам в беде. Я беспокоюсь за Яхмоса. Не понимаю, что с ним – какая-то необъяснимая слабость.

– Здоровье зависит от силы духа, – уверенно сказал Ипи. – Яхмос никогда ею не обладал. Боялся даже отдавать приказы.

– В последнее время он изменился, – возразил Имхотеп. – В эти месяцы Яхмос показал себя настоящим хозяином. Я был удивлен. Но слабость его членов меня тревожит. Мерсу обещал, что после того, как действие яда закончится, восстановление будет быстрым…

Хори отложил свиток папируса.

– Яд бывает разный, – тихо сказал он.

– Что ты имеешь в виду? – вскинулся Имхотеп.

Голос управляющего был тихим и задумчивым.

– Известно, что некоторые яды действуют не сразу. В этом их коварство. Маленькие порции каждый день попадают в тело и накапливаются в нем. Смерть приходит только после долгих месяцев болезни… Такие яды известны женщинам – они иногда используют их, чтобы избавиться от мужа, но так, чтобы его смерть выглядела естественной.

Имхотеп побледнел:

– Ты предполагаешь… что… именно это происходит с Яхмосом?

– Я лишь говорю, что такое возможно. Теперь его пищу каждый раз пробует раб, но такая предосторожность бесполезна, потому что количество яда в одном блюде невелико и отрава никак не проявляет себя.

– Чушь! – громко воскликнул Ипи. – Полная чушь! Я не верю, что бывают такие яды. Я о них никогда не слышал.

– Ты еще очень молод, Ипи, – сказал ему Хори. – И многого не знаешь.

– Но что нам делать? – всполошился Имхотеп. – Мы уже обратились к Ашайет. Отправили подношения в храм… хотя я никогда особенно не верил в храмы. В такие вещи больше верят женщины. Что еще мы можем предпринять?

– Пусть еду для Яхмоса готовит верный раб, – ответил Хори. – И глаз не спускать с этого раба.

– Но это значит… что здесь, в доме…

– Ерунда! – выкрикнул Ипи. – Полная ерунда.

Брови Хори слегка приподнялись.

– Вот и проверим, – сказал он. – И скоро станет ясно, ерунда это или нет.

Кипя от ярости, Ипи выбежал из комнаты. Хори задумчиво смотрел ему вслед; лицо его было хмурым и озадаченным.

VI

Ипи мчался так стремительно, что едва не сбил с ног Хенет.

– Прочь с дороги! Вечно ты крадешься и путаешься под ногами.

– Какой ты грубый, Ипи… У меня на руке синяк останется.

– И поделом. Мне надоела ты сама и твое нытье. Чем скорее ты уберешься из этого дома, тем лучше – уж я об этом позабочусь.

Глаза Хенет злобно сверкнули:

– Значит, ты меня выгонишь, да? После той заботы и любви, которыми я окружала всех вас? Я была предана всей семье. Твой отец это хорошо знает.

– Он много об этом слышал – не сомневаюсь! Как и все мы! А по-моему, ты просто злая на язык старуха, сеющая раздоры. Ты помогала Нофрет в ее коварных планах – мне это хорошо известно. Потом она умерла, а ты снова стала лебезить перед нами… Вот посмотришь – в конце концов отец станет слушать меня, а не твои лживые россказни.

– Ты сердишься, Ипи. Что тебя рассердило?

– Неважно.

– Или ты чего-то боишься? Тут творятся странные вещи…

– Тебе меня не испугать, старая кошка.

Юноша выскочил во двор.

Хенет медленно вошла в дом. Ее внимание привлекли стоны, доносившиеся из комнаты Яхмоса. Он встал с ложа и пытался ходить. Однако ноги, похоже, отказывались его держать, и он не упал только благодаря поддержке Хенет, поспешившей ему на помощь.

– Ну, ну, Яхмос… ложись.

– Какая ты сильная, Хенет… Глядя на тебя, и не подумаешь. – Он снова лег, устроив голову на деревянном подголовнике. – Спасибо тебе. Но что со мною? Такое чувство, будто все мои мышцы превратились в кисель…

– Дело в том, что наш дом проклят. Это дело рук злого демона, той, которая пришла к нам с Севера. Оттуда приходит одно зло.

– Я умираю, – прошептал Яхмос; в голосе его слышалось отчаяние. – Да, я умираю…

– Кое-кто умрет раньше тебя, – мрачно предсказала Хенет.

– Что? Что ты имеешь в виду? – Приподнявшись на локте, он удивленно уставился на нее.

– Я знаю, что говорю. – Хенет закивала. – Следующим умрешь не ты. Погоди – сам увидишь.

VII

– Почему ты меня избегаешь, Ренисенб?

Камени преградил дорогу Ренисенб. Она вспыхнула и не нашла, что ответить. Да, она намеренно свернула в сторону, увидев приближающегося Камени.

– Почему, Ренисенб? Скажи, почему?

Но у нее не было ответа – она лишь растерянно покачала головой.

Потом Ренисенб подняла взгляд на стоявшего перед нею молодого человека. Она боялась, что его лицо тоже стало другим. И ее удивила радость, которую она почувствовала, увидев, что лицо Камени нисколько не изменилось, хотя глаза его смотрели серьезно, а на губах не было улыбки.

Женщина опустила взгляд. В присутствии Камени она всегда смущалась. Его близость волновала ее. Сердце забилось быстрее.

– Я знаю, почему ты меня избегаешь, Ренисенб.

– Я… тебя не избегаю. Просто не заметила.

– Неправда. – Теперь он улыбался, Ренисенб слышала это по голосу.

– Ренисенб, прекрасная Ренисенб…

Почувствовав, как его теплая сильная рука обняла ее, Ренисенб тут же высвободилась.

– Не трогай меня! Я не люблю, когда ко мне прикасаются!

– Почему ты противишься мне, Ренисенб? Ты прекрасно знаешь, что происходит между нами. Ты молода, сильна и красива. Всю жизнь оплакивать мужа – это против природы. Я заберу тебя из этого дома. Он полон смертей и злых чар. Ты уедешь со мною и будешь в безопасности.

– А если я не хочу этого? – с вызовом спросила Ренисенб.

Камени рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы.

– Но ты хочешь уехать со мною, просто не желаешь в этом признаваться! Жизнь хороша, Ренисенб, когда брат и сестра вместе. Я буду любить тебя и сделаю тебя счастливой, а ты станешь «превосходной пашней для своего господина». Я больше не стану молить Птаха: «Любимую дай мне сегодня ночью!», а пойду к Имхотепу и скажу: «Дай мне мою сестру Ренисенб». Но мне кажется, что здесь тебе грозит опасность, и поэтому я тебя увезу. Я хороший писец и могу наняться к кому-нибудь из знатных людей Фив, если захочу… Хотя мне нравится здешняя деревенская жизнь – пашни, скот, песни крестьян и маленькие лодки на Реке… Я бы хотел поплыть с тобой по Реке, Ренисенб. Мы возьмем с нами Тети. Она красивый, здоровый ребенок, и я буду любить ее, стану ей хорошим отцом. Ну, что скажешь, Ренисенб?

Женщина молчала, чувствуя, как сильно бьется ее сердце и разливается по всему телу сладкая истома. Но вместе с покорностью и желанием в ее душе рождалось и нечто совсем другое – неприязнь.

«Он касается моей руки, и я таю… – подумала она. – Это из-за его силы… его широких плеч… его смеющихся губ… Но я не знаю его мыслей, не знаю, что у него в душе и на сердце. Я не чувствую покоя и нежности… Чего я хочу? Не знаю… Но не этого… Не этого…»

Она услышала свой голос, который ей самой показался слабым и неуверенным:

– Мне не нужен другой муж… Я хочу быть одна… Сама…

– Нет, Ренисенб, ты ошибаешься. Ты не хочешь жить одна. Об этом говорит твоя рука, дрожащая в моей… Видишь?

Ренисенб с усилием выдернула руку.

– Я тебя не люблю, Камени. Наверное, я тебя ненавижу.

Он улыбнулся:

– Меня не пугает твоя ненависть, Ренисенб. Она очень похожа на любовь. Мы еще поговорим об этом.

Он ушел, двигаясь с быстротой и грациозностью молодой газели.

Ренисенб поплелась к Кайт и детям, игравшим у воды. Кайт заговорила с ней, но молодая женщина отвечала невпопад. Однако Кайт, похоже, этого не заметила – или, как всегда, была полностью поглощена детьми, а на остальное не обращала внимания.

Внезапно, нарушив молчание, Ренисенб спросила:

– Как ты думаешь, Кайт, стоит мне снова выходить замуж?

– Наверное, это будет хорошо, – спокойно, без особого интереса ответила Кайт. – Ты молодая и сильная, Ренисенб, и у тебя может быть еще много детей.

– Разве в этом заключается вся жизнь женщины? Следить за домом, рожать детей, проводить с ними весь день у пруда под сикоморами…

– Для женщины нет ничего важнее. И ты должна это знать. Не уподобляйся рабыне… У женщин в Египте есть власть… наследство передается через них детям. Женщины – жизненная сила Египта.

Ренисенб задумчиво посмотрела на Тети, которая сосредоточенно плела гирлянду из цветов для своей куклы. Девочка слегка хмурилась, полностью поглощенная работой. Она бывала так похожа на Хея, когда выпячивала нижнюю губу и чуть склоняла голову набок, что сердце Ренисенб буквально разрывалось от боли и любви. А иногда женщина крепко прижимала дочь к себе, словно девочка все еще была частью ее тела, ее плотью и кровью. «Она моя, только моя», – мысленно повторяла Ренисенб.

Теперь, наблюдая за Тети, она подумала: «Она – это я… и она – это Хей…»

Тети подняла голову, увидела мать и улыбнулась. Это была спокойная, дружелюбная улыбка, в которой отражались доверие и радость.

«Нет, она – не я и не Хей… она – это она. Тети. Она сама по себе… как я, как и все мы. Если мы любим друг друга, то останемся друзьями на всю жизнь, но если между нами нет любви, то она вырастет и станет чужой. Она – Тети, а я – Ренисенб».

Кайт удивленно смотрела на нее:

– Что тебе нужно, Ренисенб? Я не понимаю.

Та не ответила. Как объяснить Кайт то, чего она сама не могла понять? Она оглянулась, окинув взглядом ограду двора, раскрашенную в яркие цвета галерею дома, гладь пруда, изящную маленькую беседку, аккуратные клумбы и заросли папируса. Все безопасно, защищено… бояться нечего; ее окружают лишь знакомые домашние звуки, щебет детских голосов, грубые, пронзительные крики женщин в доме, мычание скота вдали…

– Отсюда не видно Реки… – медленно произнесла она.

– А зачем ее отсюда видеть? – удивилась Кайт.

– Не знаю… Наверное, это глупо.

Перед ее внутренним взором возникла панорама зеленых полей, сочных и изобильных, а за ними – уходящая за горизонт, разделяющаяся надвое лента Нила, сначала бледно-розовая и аметистовая, а потом серебристая…

У Ренисенб перехватило дыхание, краски и звуки вокруг поблекли… на нее снизошел покой и безмятежность…

«Если я поверну голову, то увижу Хори, – мысленно произнесла она. – Он оторвет взгляд от папируса и улыбнется мне… Потом зайдет солнце, станет темно, и я засну… Это будет смерть».

– Что ты сказала, Ренисенб?

Ренисенб вздрогнула. Она не отдавала себе отчета, что говорит вслух. Очнувшись от грез, она вернулась к действительности. Кайт с любопытством смотрела на нее.

– Ты сказала «смерть», Ренисенб. О чем ты думала?

Молодая женщина покачала головой:

– Не знаю. Я не хотела…

Она снова оглянулась. Милая семейная сцена: плеск воды, играющие дети… Ренисенб вздохнула:

– Как мирно и покойно! Невозможно представить, что тут происходит… нечто… ужасное…

Но именно возле пруда на следующее утро нашли Ипи. Он лежал, раскинув руки, и его лицо было погружено в воду – чья-то рука удерживала его в таком положении, пока он не захлебнулся.

Глава 16

Второй месяц лета, 10‑й день

I

Имхотеп сидел, обхватив себя руками. Он сильно постарел – теперь это был убитый горем, сморщенный старик с жалким, растерянным лицом.

Хенет принесла ему еды и уговаривала поесть.

– Да-да, Имхотеп, ты должен поддерживать свои силы.

– Зачем? Что такое сила? Ипи был сильным… сильным своей юностью и красотой… а теперь он лежит в соляном растворе… Мой сын, мой нежно любимый сын. Последний из моих сыновей…

– Нет, нет, Имхотеп. У тебя есть Яхмос, твой добрый Яхмос…

– Надолго ли? Он тоже обречен. Мы все обречены. Какие силы зла обрушились на нас? Разве я мог знать, что случится такое, когда привел наложницу к себе в дом? Это обычное дело – я не нарушал законов, установленных людьми или богами. Я обращался с нею уважительно. За что же мне такое наказание? Или это мне мстит Ашайет? Неужели она не может меня простить? Да, она не ответила на мою просьбу… Злодеяния продолжаются.

– Нет, нет, Имхотеп. Ты не должен так говорить. Слишком мало времени прошло с тех пор, как чашу поместили в зал приношений. Разве ты не знаешь, как неторопливы закон и правосудие в этом мире… бесконечные проволочки в суде номарха… и еще дольше длится дело, когда попадает к наместнику. Правосудие есть правосудие, что в этом мире, что в следующем, и дело движется медленно, но в конце концов справедливость торжествует.

Жрец с сомнением покачал головой.

– Кроме того, Имхотеп, – продолжала Хенет, – ты не должен забывать, что Ипи не был сыном Ашайет – его родила тебе твоя сестра Анх. Зачем Ашайет вставать на его защиту? Но с Яхмосом все будет по-другому – он выздоровеет, потому что об этом позаботится Ашайет.

– Должен признать, Хенет, ты умеешь найти слова утешения… В твоих речах есть зерно истины. Да, силы Яхмоса с каждым днем прибывают. Он хороший, преданный сын… но… мой Ипи… такой умный… такой красивый! – Имхотеп снова застонал.

– Увы! Увы! – сочувственно запричитала Хенет.

– Будь проклята эта девушка и ее красота! Лучше бы мой взор никогда не останавливался на ней…

– Истинно, мой дорогой господин. Настоящая дочь Сета, вот что я тебе скажу. Искусная в магии и колдовстве, в этом нет сомнений.

Послышался стук палки об пол, и в комнату, хромая, вошла Иса. Оглядевшись, она презрительно фыркнула:

– Неужели в этом доме ни у кого не осталось мозгов? Вам больше нечего делать, как проклинать несчастную девушку, которая тебе приглянулась и которая позволила себе каплю женской мстительности, побуждаемая глупым поведением глупых жен твоих глупых сыновей?

– Капля мстительности – ты так это называешь, Иса? Двое из троих моих сыновей умерли, а один при смерти! И это мне говорит моя мать…

– Кто-то же должен это сделать, если сам ты не способен увидеть то, что происходит. Выкинь из головы эти дурацкие предрассудки, что причина несчастья – дух мертвой девушки. Голову Ипи, пока он не захлебнулся, держала под водой рука живого человека, и рука живого человека подсыпала яд в вино, которое пили Яхмос и Себек. Да, Имхотеп, у тебя есть враг, но этот враг здесь, в твоем доме. И вот доказательство: с тех пор как по совету Хори пищу Яхмосу готовит сама Ренисенб или раб под ее присмотром, а потом она относит еду брату, силы твоего сына прибывают с каждым днем. Пора бы уже поумнеть, Имхотеп. Перестань стенать и бить себя по голове… к чему тебя все время подталкивает Хенет…

– О Иса, как ты ко мне несправедлива!

– К чему, как я сказала, тебя подталкивает Хенет. Либо потому, что она тоже дура, либо по какой-то другой причине…

– Да простит тебя Ра, Иса, за жестокость к бедной, одинокой женщине!

Старуха продолжила, грозно потрясая палкой:

– Возьми себя в руки, Имхотеп, и думай. Твоя покойная жена Ашайет, которая была очень милой женщиной – и, кстати, совсем не дурой, – возможно, замолвит за тебя словечко в Загробном мире, но вряд ли можно рассчитывать, что она будет думать за тебя в этом мире! Мы должны действовать – в противном случае нам не избежать новых смертей.

– Враг из числа живых? В моем доме? Ты действительно в это веришь, Иса?

– Конечно, верю, потому что это единственное разумное объяснение.

– Но тогда опасность грозит нам всем?

– Конечно. И опасность исходит не от призраков или злых чар, а от рук живого человека и его пальцев, которые сыплют яд в еду и питье, от того, кто подкрадывается к мальчику, поздно ночью вернувшемуся домой из деревни, и держит его голову под водой!

– Для этого нужна сила, – задумчиво произнес Имхотеп.

– На первый взгляд да, но я не уверена. В деревне Ипи выпил много пива. Он был возбужден и хвастлив. Возможно, мальчик вернулся домой, нетвердо держась на ногах, и, не испытывая страха перед человеком, который подошел к нему, сам погрузил лицо в воду. В таком случае большая сила не нужна.

– Что ты хочешь сказать, Иса? Что это сделала женщина? Но это невозможно… просто немыслимо… в моем доме не может быть врага, иначе мы бы о нем знали – я бы знал!

– Зло таится в сердце, Имхотеп, и никак себя не проявляет.

– Ты имеешь в виду, что один из наших слуг или рабов…

– Не слуга и не раб, Имхотеп.

– Один из нас? Или… ты намекаешь на Хори или Камени? Но Хори все равно что член семьи, он доказал свою честность и верность. А Камени… да, чужак, но он наш родственник, и он доказал свою преданность усердной службой. Более того, Камени сегодня утром приходил ко мне и уговаривал, чтобы я дал согласие на его женитьбу на Ренисенб.

– Неужели? – встрепенулась Иса. – И что ты сказал?

– Что я мог сказать? – раздраженно ответил Имхотеп. – Разве теперь подходящее время для разговоров о женитьбе? Так и сказал.

– А он что на это ответил?

– Ответил, что, по его мнению, теперь самое время для такого разговора. Сказал, что в этом доме Ренисенб грозит опасность.

– Интересно, – произнесла Иса. – Очень интересно… Где она? Мне казалось, она… и Хори так думал… но теперь…

– Разве можно одновременно устраивать похороны и свадьбу? Это неприлично. Слухи пойдут по всему ному…

– У нас нет времени думать о приличиях, – возразила Иса. – Особенно после того, как бальзамировщики стали регулярно посещать наш дом. Все это, должно быть, в радость Ипи и Монту – дела у них идут в гору.

– Они повысили расценки на десятую часть! – Имхотеп легко отвлекался. – Просто отвратительно! Говорят, их труд подорожал.

– Нам могли бы скинуть цену, как постоянным клиентам! – Иса мрачно усмехнулась.

– Моя дорогая мать. – Имхотеп в ужасе смотрел на нее. – Это не шутка!

– Вся жизнь – шутка, Имхотеп… а последней смеется смерть. Разве ты не слышишь ее на каждом пиру? Ешь, пей и веселись, потому что завтра ты умрешь. Это про нас – вопрос только в том, кто умрет завтра.

– Ты говоришь ужасные вещи… Ужасные! Что мы можем сделать?

– Никому не верить, – сказала Иса. – Это первое и самое важное. – Она повторила с нажимом: – Никому не верить.

– Почему ты смотришь на меня… – захныкала Хенет. – Если кому и можно верить, так это мне. Я доказала свою преданность за долгие годы службы. Не слушай ее, Имхотеп!

– Полно, полно, моя добрая Хенет… естественно, я тебе верю. Я прекрасно знаю твое честное и преданное сердце.

– Ничего ты не знаешь, – сказала Иса. – Никто из нас ничего не знает. В этом и состоит опасность.

– Ты обвинила меня, – продолжала причитать Хенет.

– Я никого не могу обвинить. У меня нет ни фактов, ни доказательств – только подозрения.

Имхотеп пристально посмотрел на нее.

– Я подозревала одного… потом другого… – медленно произнесла Иса. – Потом третьего… Буду откровенна – сначала я подозревала Ипи… но он мертв, и это значит, что я ошиблась. Потом я стала подозревать другого, но в день смерти Ипи мне в голову пришла еще одна мысль…

Она помолчала.

– Хори и Камени в доме? Пошлите за ними, пусть придут сюда… и позовите Ренисенб с кухни. А также Кайт и Яхмоса. Мне нужно кое-что сказать, и пусть меня услышат все.

II

Иса обвела взглядом собравшуюся в комнате семью. Она отметила серьезный и мягкий взгляд Яхмоса, выжидательную улыбку Камени, испуг в глазах Ренисенб, тупое безразличие Кайт, непроницаемое и задумчивое лицо Хори, раздражение и страх Имхотепа, жадное любопытство и – именно так – удовольствие во взгляде Хенет.

«Нет, их лица ничего мне не говорят, – подумала она. – На них отражаются лишь внешние чувства. Но если я права, кто-то должен выдать себя».

– Мне нужно кое-что вам всем рассказать… но прежде я поговорю только с Хенет… прямо здесь, в присутствии всех.

Лицо Хенет изменилось – с него сошло оживленное и довольное выражение. Женщина выглядела испуганной.

– Ты меня подозреваешь, Иса, – громким, визгливым голосом запротестовала она. – Чуяло мое сердце! Ты обвинишь меня, и как мне, бедной и недалекой женщине, себя защитить? Меня осудят… осудят, даже не выслушав…

– Попробуй заткни тебе рот, – насмешливо сказала Иса и увидела, как улыбнулся Хори.

– Я ничего не сделала… я невиновна. Имхотеп, мой дражайший господин, спаси меня… – Она бросилась на пол и обхватила его колени.

Тот протестующе забормотал, гладя Хенет по голове:

– Послушай, Иса, так нельзя… это несправедливо…

– Я не выдвигала никаких обвинений, – оборвала его старуха. – Не в моих правилах обвинять, не имея доказательств. Я только требую, чтобы Хенет объяснила всем смысл сказанных ею слов.

– Я ничего не говорила… совсем ничего…

– Как бы не так, – сказала Иса. – Эти слова я слышала собственными ушами – а слух у меня острый, в отличие зрения. Ты сказала, что кое-что знаешь о Хори. Ну и что же тебе известно о нем?

Лицо управляющего приняло удивленное выражение.

– Да, – сказал он. – Что ты обо мне знаешь? Поведай нам.

Хенет села на корточки и вытерла глаза. Вид у нее был мрачный и настороженный.

– Ничего я не знаю, – повторила она. – Откуда мне знать?

– Именно это мы и хотим от тебя услышать, – сказал Хори.

Хенет пожала плечами:

– Я просто трепала языком. Ничего не имела в виду.

– Тогда я повторю твои слова. Ты сказала, что мы все тебя презираем, но ты знаешь все, что происходит в этом доме, – и видишь больше, чем видят умные люди. А потом ты сказала, что, когда тебе повстречался Хори, он посмотрел на тебя так, словно ты не существуешь, словно он что-то видел у тебя за спиною – то, чего там на самом деле не было.

– Он всегда так на меня смотрит, – мрачно возразила Хенет. – Будто я насекомое какое – букашка, недостойная внимания.

– Но я запомнила одну фразу: «…за спиною – то, чего там на самом деле нет». Хенет сказала: «Лучше бы он смотрел на меня». Потом вспомнила о Сатипи… о том, что Сатипи считала себя умной, но где она теперь?..

Иса окинула взглядом присутствующих:

– Это вам о чем-нибудь говорит? Подумайте о Сатипи… которая теперь мертва. И о том, что нужно смотреть на человека… а не на то, чего нет…

Мертвая тишина продержалась не больше секунды. Ее нарушил крик Хенет. Это был вопль, пронизанный отчаянием и ужасом.

– Я не… спаси меня… господин, не позволяй ей… – бессвязно выкрикивала она. – Я ничего не сказала… ничего…

Бурливший в Имхотепе гнев наконец прорвался наружу.

– Это непростительно! – зарычал он. – Я не позволю запугивать и обвинять эту бедную женщину. Что ты против нее имеешь? По твоим же собственным словам – ничего.

К нему присоединился Яхмос – от его обычной робости не осталось и следа.

– Отец прав. Если у тебя есть в чем обвинить Хенет, говори прямо.

– Я ее не обвиняю, – с расстановкой произнесла Иса.

Она оперлась на палку. Казалось, вся ее фигура съежилась. Говорила она медленно и с трудом.

Яхмос решительно повернулся к Хенет:

– Иса не обвиняет тебя в злодеяниях, которые свершились в нашем доме, но, если я правильно ее понял, она думает, что ты кое о чем знаешь, однако скрываешь это от нас. Поэтому, Хенет, если тебе на самом деле что-то известно о Хори или о ком-нибудь другом, самое время рассказать. Всем нам. Говори. Что тебе известно?

Та покачала головой:

– Ничего.

– Советую как следует подумать, Хенет. Знание опасно.

– Я ничего не знаю. Клянусь. Клянусь девятью богами Эннеады, богиней Маат, самим Ра…

Хенет дрожала. Из ее голоса исчезли привычные жалобные нотки. Он звучал испуганно и искренне.

Иса вздохнула и наклонилась вперед. Потом попросила:

– Проводите меня в мою комнату.

Хори и Ренисенб тут же подскочили к ней.

– Нет, Ренисенб, – сказала Иса. – Со мною пойдет Хори.

Он помог ей выйти, и они направились в ее комнату. Подняв взгляд на Хори, Иса обратила внимание на его суровое и мрачное лицо.

– Ну? – прошептала она.

– Ты поступила неразумно, Иса, очень неразумно.

– Мне нужно было знать.

– Да… но ты пошла на ужасный риск.

– Знаю. Так ты со мной согласен?

– Да, я уже довольно давно так думаю, но доказательств нет – ни намека на доказательства. И даже теперь, Иса, у тебя нет доказательств. Только предположения.

– Я знаю, но этого достаточно.

– Возможно, даже слишком.

– Что ты имеешь в виду? Ах да, конечно…

– Будь осторожна, Иса. Теперь ты в опасности.

– Мы должны попытаться, но действовать нужно быстро.

– Да, но что мы можем сделать? Нужны доказательства.

– Знаю.

Им пришлось прервать разговор. Маленькая служанка Исы бежала к хозяйке. Хори оставил старуху на попечение девочки и повернул назад. Лицо его было мрачным и растерянным.

Маленькая служанка хлопотала вокруг Исы, не переставая щебетать, но та почти не замечала ее. Ей было холодно; она чувствовала себя старой и больной… Перед глазами вновь возник круг из лиц домочадцев, вслушивавшихся в ее слова.

Только один взгляд… мгновенная вспышка страха и понимания… Или она ошиблась? Уверена ли она в том, что видела? Глаза у нее совсем слабые…

Да, уверена. И это даже не взгляд, не выражение лица, а скорее то, как вдруг напряглось все тело… будто застыло, окаменело. Один, только один человек понял ее бессвязные слова. Увидел безжалостную истину, которую они скрывали…

Глава 17

Второй месяц лета, 15‑й день

I

– Ну, Ренисенб, я тебе все изложил и теперь жду твоего ответа.

Ренисенб растерянно переводила взгляд с отца на Яхмоса. Мысли ее путались.

– Я не знаю, – еле слышно произнесла она.

– В обычных обстоятельствах, – продолжал Имхотеп, – у нас было бы много времени, чтобы все обсудить. У меня есть другие родственники, и мы могли бы выбирать, пока не нашли бы тебе наиболее подходящего мужа. Но поскольку мы не знаем… да, жизнь непредсказуема.

Голос Имхотепа прервался.

– Так обстоят дела, Ренисенб, – продолжил он. – Сегодня мы все смотрим в лицо смерти. Ты, Яхмос и я. Кому следующему она нанесет удар? Поэтому я должен привести в порядок свои дела. Если что-то случится с Яхмосом, то тебе, моей единственной дочери, понадобится мужчина, который будет стоять рядом с тобою. Разделит твое наследство и будет исполнять в поместье те обязанности, которые нельзя доверить женщине. Кто знает, когда мне суждено покинуть этот мир? В своем завещании я назначил Хори опекуном и воспитателем детей Себека, если к тому времени Яхмоса не будет в живых… то же самое относится к детям Яхмоса… поскольку такова его воля… Так, Яхмос?

Тот кивнул:

– Мы с Хори всегда были близки. Он для меня как родной.

– Почти, почти, – кивнул Имхотеп. – Но все же он не член семьи. А вот Камени – наш родственник. Поэтому с учетом всех обстоятельств он в данный момент самый подходящий муж для Ренисенб. Что скажешь, дочь моя?

– Я не знаю, – повторила женщина; ею овладела ужасная апатия.

– Он красивый и приятный юноша, ты согласна?

– Да.

– Но ты не хочешь за него замуж? – ласково спросил Яхмос.

Ренисенб с благодарностью посмотрела на брата. Он не хотел торопить ее, принуждать к чему-либо.

– Я правда не знаю, чего хочу, – сказала она и поспешно прибавила: – Это глупо, я знаю, но сегодня в голове у меня совсем пусто. Это… это все напряжение, в котором живем все мы.

– Когда рядом с тобою будет Камени, ты почувствуешь себя защищенной, – сказал Имхотеп.

– А ты не думал о Хори как о возможном муже для Ренисенб? – спросил Яхмос отца.

– Да, это интересная мысль…

– Да, это интересная мысль…

– Его жена умерла, когда он был еще молод. Ренисенб его знает и любит.

Женщина слушала их разговор, и ей казалось, что это происходит во сне. Они обсуждали ее замужество, и Яхмос пытался помочь ей сделать выбор, понять, чего она сама хочет, но она чувствовала себя неживой – как деревянная кукла Тети.

Потом Ренисенб прервала мужчин, даже не слушая, о чем они говорят:

– Я выйду за Камени, если вы считаете, что так будет правильно.

Имхотеп удовлетворенно хмыкнул и поспешно вышел из комнаты. Яхмос подошел к сестре и положил ей руку на плечо:

– Ты этого хочешь, Ренисенб? Ты будешь счастлива?

– Почему я не должна быть счастлива? Камени красивый, веселый и добрый.

– Знаю. – Вид у Яхмоса по-прежнему был недовольный, в голосе звучало сомнение. – Но я хочу, чтобы ты была счастлива, Ренисенб. Нельзя, чтобы отец заставлял тебя делать что-то против твоей воли. Ты ведь знаешь, каким он бывает…

– Да-да, если он что-то вобьет себе в голову, мы все должны подчиниться.

– Не обязательно, – твердо заявил Яхмос. – Тут я не уступлю, если ты не захочешь.

– Но ты же никогда не перечил отцу…

– На этот раз все будет по-другому. Он не заставит меня согласиться с ним, и я этого не сделаю.

Ренисенб внимательно посмотрела на него. Каким решительным и твердым было его обычно неуверенное лицо!

– Ты очень добр ко мне, Яхмос, – с благодарностью сказала она. – Но клянусь, я поступаю так не по принуждению. Прежней жизни, к которой мне так приятно было вернуться, больше нет. Мы с Камени начнем новую жизнь вдвоем и будем жить так, как подобает хорошим брату и сестре.

– Ты уверена…

– Уверена, – сказала Ренисенб, ласково улыбнулась ему и вышла на галерею.

Потом она пересекла двор. У пруда Камени играл с Тети. Ренисенб неслышно приблизилась к ним и наблюдала, пользуясь тем, что они ее не видят. Камени, как всегда веселый, казалось, наслаждался игрой не меньше ребенка. Сердце Ренисенб смягчилось. «Он будет хорошим отцом для Тети», – подумала она.

Камени повернул голову, увидел ее и со смехом встал.

– Мы сделали куклу Тети жрецом Ка, – сказал он. – Жрец совершал жертвоприношения и проводил обряды в гробнице.

– Его зовут Мериптах, – сообщила Тети. Она была очень серьезной. – У него двое детей и писец, как Хори.

Камени рассмеялся.

– Тети очень умная, – похвалил он. – А также сильная и красивая.

Он перевел взгляд с ребенка на Ренисенб, и в этом ласковом взгляде она прочла его мысли – о детях, которых она ему родит.

По телу Ренисенб пробежала дрожь, и в то же время она почувствовала острый укол раскаяния. В эту минуту ей хотелось видеть в его глазах только собственное отражение. «Почему я не могу быть той Ренисенб, которую видит он?» – подумала она.

Но это чувство быстро прошло, и Ренисенб ласково улыбнулась Камени.

– Отец говорил со мною, – сказала она.

– И ты согласна?

– Согласна, – ответила Ренисенб после секундного колебания.

Последнее слово произнесено, и обратной дороги нет. Все решено. Но она чувствовала лишь усталость и безразличие.

– Ренисенб?

– Да, Камени.

– Ты покатаешься со мною в лодке по Реке? Мне всегда этого хотелось.

Странно, что он это сказал. Увидев его в первый раз, Ренисенб почему-то вспомнила о квадратном парусе, о Реке и смеющемся лице Хея. А теперь она забыла лицо Хея, и вместо него под парусом на фоне воды будет сидеть Камени, заглядывать в ее глаза и смеяться.

Во всем виновата смерть. Вот что она с тобою сделала… Ты говоришь: «Я чувствую это, или я чувствую то», но это только слова, потому что ты ничего не чувствуешь. Мертвые мертвы. Памяти не существует…

Да, но есть еще Тети. Есть жизнь, есть обновление жизни, подобно тому, как воды разлива каждый год смывают все старое и готовят почву для нового урожая.

Кайт сказала: «Женщины семьи должны быть заодно». Может, она всего лишь женщина семьи… Ренисенб или кто-то другой… неважно…

Она услышала голос Камени, настойчивый и слегка встревоженный:

– О чем ты думаешь, Ренисенб? Иногда мысли уносят тебя так далеко… Ты покатаешься со мною по Реке?

– Да, Камени, покатаюсь.

– Мы возьмем с собою Тети.

II

Это похоже на сон, подумала Ренисенб: лодка, парус, Камени, она и Тети… Они убежали от смерти и страха смерти. Вот начало новой жизни.

Камени что-то говорил, и она отвечала, словно в трансе.

«Это моя жизнь, – подумала Ренисенб, – и от нее не убежать…»

Потом новая мысль, недоуменная: «Почему я говорю «убежать»? Разве есть место, куда я могла бы убежать?»

Перед ее внутренним взором возникла знакомая картина: маленький грот рядом с гробницей, и она сама, сидящая там, подтянув колено и подперев рукой подбородок…

«Но это было не здесь – не в этой жизни, и теперь ей никуда не убежать, до самой смерти…»

Камени причалил к берегу и вышел из лодки. Потом взял на руки Тети. Девочка обняла его и нечаянно порвала шнурок амулета у него на шее. Амулет упал к ногам Ренисенб, и она подняла его. Это был символ «анх»[32], отлитый из золота и серебра.

Женщина расстроенно ахнула:

– Согнулся. Так жаль… Осторожнее, – предупредила она Камени, который взял у нее амулет. – Может сломаться.

Но его сильные пальцы согнули амулет еще больше и переломили надвое.

– Что ты сделал?

– Возьми половинку, Ренисенб, а я возьму вторую. Это будет наш знак – что мы половинки одного целого.

Он протянул Ренисенб половину амулета, и она уже собиралась взять ее, как в ее голове словно что-то щелкнуло, и она вскрикнула.

– В чем дело, Ренисенб?

– Нофрет.

– Что ты этим хочешь сказать – Нофрет?

– Сломанный амулет в шкатулке для драгоценностей, принадлежавшей Нофрет. – Ренисенб говорила торопливо, но уверенно. – Это ты дал его ей… Ты и Нофрет… Теперь я все понимаю. Почему она была несчастна. И я знаю, кто подбросил шкатулку ко мне в комнату. Я знаю все. Не лги мне, Камени. Я знаю.

Камени не протестовал. Он пристально смотрел на Ренисенб, не отводя взгляда. А когда заговорил, голос его звучал серьезно, а на лице не было улыбки.

– Я не буду лгать тебе, Ренисенб.

Он немного помолчал, нахмурившись, словно пытался привести в порядок свои мысли.

– В каком-то смысле я даже рад, что ты узнала. Хотя все не так, как ты думаешь.

– Ты дал ей половинку амулета… точно так же, как хотел дать мне… в знак того, что вы две половинки одного целого. Это твои слова.

– Ты сердишься, Ренисенб… И я рад – это свидетельство того, что ты меня любишь. Но все равно я должен тебе объяснить. Я не давал амулет Нофрет. Это она дала его мне…

Камени помолчал.

– Ты можешь мне не верить, но это правда. Клянусь, это правда.

– Я не говорю, что не верю тебе… – медленно произнесла Ренисенб. – Это вполне может быть правдой.

Она вспомнила мрачное, несчастное лицо Нофрет.

Камени продолжал убеждать ее – страстно, по-детски:

– Попытайся меня понять, Ренисенб. Нофрет была очень красива. Я был польщен и доволен, как и любой другой на моем месте. Но я никогда по-настоящему ее не любил…

Ренисенб вдруг охватило странное чувство – жалость. Нет, Камени не любил Нофрет… однако Нофрет любила Камени… Это была горькая, безответная любовь. Однажды утром именно на этом месте на берегу Реки она заговорила с Нофрет, предлагая ей любовь и дружбу. И очень хорошо помнила черную волну ненависти и страдания, исходившую от девушки. Теперь причина ясна. Бедная Нофрет… наложница напыщенного старика, сгоравшая от любви к веселому, беззаботному, красивому юноше, которому она была почти или совсем безразлична.

– Разве ты не понимаешь, Ренисенб, – с жаром продолжал Камени, – что когда я оказался тут, то влюбился в тебя с первого взгляда? И с того момента больше не мог думать ни о ком другом. Нофрет сразу это поняла.

Да, подумала Ренисенб, Нофрет поняла. И в ту же секунду возненавидела ее – Ренисенб не могла ее в этом винить.

– Я даже не хотел писать письмо твоему отцу. Больше не желал иметь отношения к коварным планам Нофрет. Это было непросто… Попытайся понять, как это было непросто.

– Да-да, – нетерпеливо кивнула Ренисенб. – Все это неважно. Важно то, что происходило с Нофрет. Она ужасно страдала. Думаю, она очень тебя любила.

– А я ее не любил, – раздраженно ответил Камени.

– Ты жесток.

– Нет, я просто мужчина. Если женщина желает страдать из-за меня, то меня это раздражает – я не спорю. Но мне не нужна была Нофрет. Мне нужна ты. Послушай, Ренисенб, как ты можешь сердиться на меня за это?

Женщина невольно улыбнулась.

– Не позволяй мертвой Нофрет поссорить нас, живых. Я люблю тебя, Ренисенб, а ты любишь меня. Важно только это.

Да, подумала Ренисенб, важно только это…

Она посмотрела на Камени, который стоял перед ней, чуть склонив голову набок, с выражением мольбы на веселом, решительном лице. Он казался таким молодым…

«Он прав, – подумала Ренисенб. – Нофрет мертва, а мы живы. Теперь я понимаю, почему она меня ненавидела… И мне жаль, что она страдала… Но это не моя вина. И Камени не виноват, что полюбил меня, а не ее. Такое бывает».

Тети, игравшая на берегу Реки, подошла к матери и потянула ее за руку:

– Мы пойдем домой? Мама, мы пойдем домой?

Ренисенб вздохнула.

– Да, – ответила она. – Мы пойдем домой.

Они направились к дому; Тети бежала чуть впереди. Камени удовлетворенно вздохнул:

– Ты не только красива, Ренисенб, но и великодушна. Между нами все будет как прежде?

– Да, Камени, все как прежде.

– Там, на Реке… – Он понизил голос. – Я был очень счастлив. А ты была счастлива, Ренисенб?

– Да, я была счастлива.

– Ты выглядела счастливой. Но мне казалось, что мысли твои были где-то очень далеко. Я хочу, чтобы ты думала обо мне.

– Я думала о тебе.

Камени взял ее за руку, и Ренисенб не протестовала.

– Сестра моя подобна персиковому дереву… – тихо пропел он.

Рука Ренисенб задрожала, дыхание участилось, и Камени наконец почувствовал удовлетворение…

III

Ренисенб позвала Хенет к себе.

Та вбежала в комнату и резко остановилась, увидев Ренисенб, которая стояла рядом со шкатулкой и держала в руке половинку амулета. Лицо девушки было строгим и сердитым.

– Это ты подбросила шкатулку ко мне в комнату, так, Хенет? Хотела, чтобы я нашла амулет. Хотела, чтобы однажды…

– Ты поняла, у кого вторая половинка? Вижу, ты поняла… Знать – это всегда хорошо, правда, Ренисенб?

Хенет злорадно рассмеялась.

– Ты хотела, чтобы знание причинило мне боль. – Гнев Ренисенб вспыхнул с новой силой. – Тебе нравится делать людям больно, да, Хенет? Ты никогда ничего не говоришь прямо. Все ждешь и ждешь… подходящего момента. Ты нас всех ненавидишь, правда? И всегда ненавидела…

– Что ты такое говоришь, Ренисенб? Я уверена – на самом деле ты так не думаешь.

В голосе Хенет не было жалобных ноток – только скрытое торжество.

– Ты хотела поссорить меня с Камени. Ничего не вышло.

– Ты очень добрая и великодушная, Ренисенб. Совсем не такая, как Нофрет, да?

– Не будем говорить о Нофрет.

– Да, пожалуй, не стоит. Камени не только красавчик, но еще и везунчик, а? Я хочу сказать: ему повезло, что Нофрет вовремя умерла. Она могла бы доставить ему много неприятностей. Через твоего отца. Ей не понравилось бы, что Камени женится на тебе… нет, совсем не понравилось бы. Думаю, она нашла бы способ расстроить вашу свадьбу. Даже нисколько не сомневаюсь в этом.

Ренисенб с отвращением посмотрела на нее:

– У тебя, Хенет, все время яд на языке. Жалишь, словно скорпион… Но тебе не удастся сделать меня несчастной.

– Но ведь это чудесно, правда? Должно быть, ты сильно влюблена. О, он красивый юноша, этот Камени… и умеет петь любовные песни. Не бойся, он всегда получает то, что хочет. Я им восхищаюсь, правда. А на первый взгляд такой простодушный и искренний…

– На что ты намекаешь, Хенет?

– Ни на что, просто говорю, что восхищаюсь Камени. И я уверена, что он простодушный и искренний. Он не притворяется. Прямо как в сказках, которые рассказывают для развлечения публики на базаре. Бедный юный писец женится на дочери хозяина, получает наследство, и они потом живут долго и счастливо. Просто удивительно, как всегда везет молодым красивым юношам…

– Я права, – сказала Ренисенб. – Ты нас ненавидишь.

– Как у тебя только поворачивается язык говорить такое, Ренисенб? Ты же знаешь, как верно я служила всем вам после смерти твоей матери.

Но в голосе Хенет вместо привычной жалобной ноты по-прежнему звучало злобное торжество.

Ренисенб опустила взгляд на шкатулку и вдруг поняла еще кое-что.

– Это ты положила ожерелье с золотыми львами в шкатулку. Не отпирайся, Хенет. Я точно знаю.

Хенет сникла. Вид у нее был испуганный.

– Мне пришлось это сделать, Ренисенб. Я боялась…

– Что значит – боялась?

Хенет шагнула к ней и принизила голос:

– Это она дала мне ожерелье… я имею в виду Нофрет. Незадолго до смерти. Она сделала мне несколько… подарков. Если хочешь знать, Нофрет была щедрой. Да, она всегда была щедрой.

– Я бы выразилась иначе – хорошо тебе платила.

– Какие злые слова, Ренисенб… Но я все тебе расскажу. Она подарила мне ожерелье с золотыми львами, аметистовую заколку и еще пару вещиц. А потом, когда мальчишка стал рассказывать, что видел женщину с ожерельем… я испугалась. Ведь все могли подумать, что это я отравила вино Яхмоса. Поэтому я положила ожерелье в шкатулку.

– Это правда, Хенет? Ты когда-нибудь говоришь правду?

– Клянусь, Ренисенб. Я боялась…

Молодая женщина с любопытством посмотрела на нее.

– Ты дрожишь, Хенет. Как будто и сейчас боишься.

– Да, я боюсь… И на то есть причина.

– Какая? Скажи мне.

Хенет облизнула губы. Потом испуганно оглянулась. Глаза у нее были как у затравленного зверя.

– Скажи мне, – повторила Ренисенб.

Хенет покачала головой. Голос ее звучал неуверенно.

– Мне нечего сказать.

– Ты знаешь больше других, Хенет. Так было всегда. Тебе это нравилось, но теперь это опасно. Я права, да?

Хенет снова покачала головой. Потом злобно рассмеялась:

– Подожди, Ренисенб. Однажды я стану главной в этом доме. Подожди, и ты все увидишь.

– Ты не причинишь мне вреда, Хенет. – Ренисенб вскинула голову. – Моя мать не позволит тебе это сделать.

Глаза Хенет изменились – теперь они сверкали.

– Я ненавидела твою мать, – сказала она. – Я всегда ее ненавидела… И тебя, у которой те же глаза… тот же голос… ее красота и надменность… Я тебя ненавижу, Ренисенб.

Молодая женщина рассмеялась:

– Наконец-то. Я заставила тебя признаться!

IV

Старая Иса, хромая, с трудом дотащилась до своей комнаты.

Она очень устала, и мысли ее путались. Возраст, поняла она, начинает брать свое. До сих пор она осознавала, что стала слаба телом, но разум у нее оставался ясным, как прежде. Теперь же пришлось признать, что умственное напряжение последних дней истощило ее силы.

Теперь она знала – сомнений больше не осталось, – где притаилась угроза, и это знание не позволяло расслабиться. Наоборот, после того как она намеренно привлекла к себе внимание, следовало удвоить осторожность. Доказательства… доказательства… Она должна получить доказательства. Но как?

И вот здесь, поняла она, старость была для нее помехой. Она слишком устала и уже не могла ничего придумать… Ее разум больше не способен на творческое усилие. Она может только защищаться – оставаться внимательной, бдительной, соблюдать осторожность.

Потому что убийца – иллюзий на этот счет не оставалось – готов убивать снова.

Нет, она не намерена становиться следующей жертвой. Можно не сомневаться, орудием преступления станет яд. Насильственные действия невозможны, поскольку она ни на минуту не оставалась одна – ее всегда окружают слуги. Значит, это будет яд. Но от яда у нее есть защита. Готовить и подавать еду будет Ренисенб. В комнату ей принесли подставку и кувшин с вином, и после того, как вино попробовал раб, она ждала двадцать четыре часа, чтобы убедиться в отсутствии нежелательных последствий. Она заставила Ренисенб делить с нею пищу и вино… хотя за Ренисенб она не боялась… пока. Возможно, что за нее и не нужно было бояться – никогда. Хотя ни в чем нельзя быть уверенным.

Временами Иса сидела неподвижно, заставляя свой усталый мозг изобретать средства для поисков истины или наблюдая, как маленькая служанка крахмалила и гладила ее платья, заново нанизывала бусы и браслеты. Сегодня вечером Иса очень устала. По просьбе Имхотепа она обсудила с ним замужество Ренисенб, прежде чем он сам поговорил с дочерью.

Имхотеп, съежившийся и суетливый, превратился в тень того человека, которым он был прежде, утратил величественные манеры и уверенность в себе. Теперь он всецело полагался на непреклонную волю и решительность матери.

Что касается Исы, то она боялась – очень боялась – сказать что-нибудь лишнее. Неосторожное слово может стоить кому-то жизни.

Да, наконец произнесла она, замужество – мудрая идея. И у них нет времени искать Ренисенб мужа среди более влиятельных членов клана. Но это не так уж важно, поскольку наследование шло по женской линии – муж будет лишь управлять наследством, которое перейдет к Ренисенб и ее детям.

Теперь предстояло выбрать между Хори – честным и преданным другом, которого они знают много лет, – сыном мелкого землевладельца, поместье которого соседствует с их землями, и юным Камени, с его претензиями на кровное родство.

Иса тщательно все обдумала, прежде чем высказать свое мнение. Неверное слово может привести к катастрофе.

В конце концов она вынесла вердикт, решительно и непреклонно. Мужем Ренисенб, вне всякого сомнения, должен быть Камени, заключила она. Объявить о свадьбе и устроить положенные торжества – значительно сокращенные из-за недавнего горя – следует через неделю. Естественно, если Ренисенб согласна. Камени – превосходный молодой человек, и у них будут сильные дети. Более того, они любят друг друга.

Да, подумала Иса, она сделал свой ход. Расставлены все камни на игральной доске. Теперь от нее ничего не зависит. Она сделала все, что считала необходимым. Если это опасно… Что ж, Иса любила сражения за доской не меньше, чем Ипи. Жизнь полна опасностей, и для победы в игре приходится рисковать.

Вернувшись к себе в комнату, старуха окинула помещение подозрительным взглядом. Особого внимания удостоился большой кувшин с вином. Он был закрыт и запечатан – в точности так, как она его оставляла. Она всегда запечатывала кувшин, когда выходила из комнаты, а печать висела у нее на шее.

Да, злорадно усмехнулась Иса, с этой стороны она себя обезопасила. Не так-то просто убить старуху. Старые люди знают ценность жизни… и большинство уловок тоже. Завтра… Она окликнула маленькую служанку:

– Где Хори? Ты знаешь?

Девочка ответила, что управляющий, должно быть, в своем гроте рядом с гробницей.

Иса удовлетворенно кивнула.

– Ступай туда к нему. Скажи, чтобы завтра утром он пришел ко мне – после того, как Имхотеп и Яхмос отправятся в поле, захватив с собой Камени, чтобы делать записи, а Кайт уйдет к пруду с детьми… Поняла? Повтори.

Маленькая служанка повторила, и Иса отпустила ее.

Да, ее план неплох. Она поговорит с Хори наедине, отправив Хенет с каким-нибудь поручением к ткачихам. Нужно предупредить Хори о надвигающейся опасности. Они смогут все без помех обсудить.

Когда чернокожая девочка вернулась и сообщила, что Хори в точности исполнит просьбу, Иса с облегчением вздохнула.

Теперь, когда с делами было покончено, усталость захлестнула ее, словно половодье. Она приказала девочке принести сосуд с ароматными притираниями и растереть ей руки и ноги.

Ритмичные движения служанки успокоили ее, притирания уняли боль в костях.

Наконец она вытянулась на ложе, устроив голову на деревянном подголовнике, и заснула. Страхи на какое-то время покинули ее.

Проснулась она от странного ощущения холода. Ступни и ладони окоченели и стали бесчувственными… Все тело было словно стянуто обручами. Иса чувствовала, как немеет мозг, парализуется воля, замедляется сердцебиение.

«Это смерть», – подумала она.

Странная смерть – неожиданная, никак о себе не возвестившая.

Наверное, так умирают старики…

Внезапно ее осенило. Нет, это не естественная смерть! Враг нанес ей удар из темноты.

Яд…

Но как? Когда? Все, что она ела и пила, было проверено, безопасно… тут ошибки быть не могло.

В таком случае как? Когда?

Цепляясь за последние, слабые проблески сознания, Иса пыталась разгадать эту загадку. Она должна понять… должна… до того, как умрет.

Она чувствовала, что смертельный холод все глубже проникает в ее сердце; каждый вдох отдавался болью.

Как врагу это удалось?

И вдруг на помощь ей пришло смутное воспоминание из далекого прошлого. Кусок овечьей кожи без шерсти… ломоть пахучего жира… отец показывает, как некоторые яды могут впитываться через кожу. Овечий жир… мази и притирания делают из овечьего жира… Вот как врагу удалось добраться для нее. Сосуд с ароматным притиранием, без которого не обходится ни одна египетская женщина. Яд был в нем…

А завтра… Хори… она не узнает… она не сможет ему сказать… Слишком поздно. Утром испуганная маленькая рабыня побежит по дому с криком, что ее госпожа умерла во сне.

Глава 18

Второй месяц лета, 16‑й день

I

Имхотеп смотрел на тело Исы. Лицо его было печальным, но спокойным.

Мать, сказал он, умерла от естественных для своего возраста причин.

– Она была старой. Да, старой. И, вне всякого сомнения, пришел ее срок отправляться к Осирису, а все беды и печали последних дней ускорили ее конец. Но мне кажется, она не страдала. Благодаря милости Ра к ее смерти не причастен ни человек, ни злой дух. Это естественная смерть. Смотрите, какое умиротворенное у нее лицо.

Ренисенб плакала, и Яхмос утешал ее. Хенет вздыхала и качала головой, повторяя, какой потерей станет для нее смерть Исы и как она, Хенет, была предана ей. Камени перестал петь, и лицо его приняло скорбное выражение.

Пришел Хори и тоже встал у тела мертвой женщины. На этот час была назначена их встреча. Он терялся в догадках, что хотела ему сообщить Иса.

Что-то важное.

Теперь он никогда не узнает.

Хотя, подумал Хори, он сможет догадаться…

II

– Хори… ее убили?

– Думаю, да, Ренисенб.

– Как?

– Не знаю.

– Она была так осторожна… – В голосе девушки слышались отчаяние и растерянность. – Всегда настороже. Принимала все мыслимые меры предосторожности. Все, что она ела и пила, тщательно проверялось.

– Знаю, Ренисенб. Но все равно убежден, что ее убили.

– Она была самой мудрой из всех… самой умной! Не сомневалась, что с ней ничего не может случиться… Хори, это должно быть колдовство! Черная магия, проклятие злого духа…

– Ты в это веришь, потому что так проще. Такова людская природа. Но сама Иса не поверила бы. Она поняла – перед тем как умереть, а умерла она не во сне, – что это дело человеческих рук.

– И поняла чьих?

– Да. Иса открыто высказала свои подозрения. И стала опасной для врага. Сам факт ее смерти подтверждает, что подозрения был верными.

– Она сказала тебе… кто он?

– Нет, – ответил Хори. – Иса мне не сказала. Ни разу не назвала имя. Тем не менее наши мысли совпадали – я в этом убежден.

– Тогда ты должен сказать мне, Хори, чтобы я была начеку.

– Нет, Ренисенб, я этого не сделаю, потому что очень волнуюсь за тебя.

– А я в безопасности?

Лицо Хори потемнело.

– Нет, Ренисенб. Опасность угрожает всем. Но лучше тебе не знать правды – иначе ты превращаешься в угрозу, которую следует устранить любой ценой.

– А как же ты, Хори? Ведь ты знаешь.

– Я думаю, что знаю, – поправил ее Хори. – Но я ничего не говорил, ничем себя не выдал. Иса поступила неразумно. Не стала держать язык за зубами и показала, в каком направлении текут ее мысли. Не нужно было этого делать – я потом ей говорил.

– Но ты… Хори… Если с тобой что-то случится…

Ренисенб умолкла. Управляющий смотрел ей прямо в глаза. Серьезный, пристальный взгляд, проникающий в душу и сердце…

Он взял ее руки в свои и ласково сжал:

– Не бойся за меня, маленькая Ренисенб… Все будет хорошо.

Да, подумала она, все будет хорошо, если Хори обещает. Ее охватило странное ощущение покоя, умиротворения, чистого, звенящего счастья… Прекрасное, но недосягаемое чувство, как те дали, которыми она любовалась из грота возле гробницы и над которыми невластны человеческие желания и капризы.

И вдруг она услышала собственный голос:

– Я выхожу замуж за Камени.

Хори выпустил ее руки – спокойно и почти естественно.

– Знаю, Ренисенб.

– Они… мой отец… думают, что так будет лучше.

– Знаю.

Он повернулся и пошел прочь.

Стены двора словно надвинулись на нее, голоса в доме и у закромов снаружи стали громче, назойливее.

– Хори, куда ты собрался? – робко окликнула Ренисенб.

– В поля, с Яхмосом. Там много работы, и нужно сделать записи. Жатва подходит к концу.

– А Камени?

– Он идет с нами.

– Мне здесь страшно! – крикнула Ренисенб. – Даже при свете дня, когда меня окружают слуги, а в небесах плывет Ра. Я все равно боюсь!

Хори поспешил вернуться.

– Не бойся, Ренисенб. Клянусь, тебе нечего бояться. По крайней мере, сегодня.

– А потом?

– Нужно прожить этот день… и я клянусь, что сегодня тебе не угрожает опасность.

Женщина пристально посмотрела на него и нахмурилась:

– Но опасность угрожает всем нам? Яхмосу, отцу, мне? Ты просто считаешь… что я не первая в очереди?

– Постарайся не думать об этом, Ренисенб. Я делаю все, что в моих силах, хотя тебе может казаться, что я бездействую.

– Понятно. – Ренисенб смерила его задумчивым взглядом. – Да, понимаю. Первым будет Яхмос. Враг дважды пытался использовать яд, но неудачно. Будет третья попытка. Вот почему ты не будешь отходить от него ни на шаг – чтобы защитить. А после него наступит очередь моего отца и моя. Кто может настолько ненавидеть нашу семью, что…

– Тише. О таких вещах лучше не говорить вслух. Верь мне, Ренисенб. Попробуй прогнать страх из своего сердца.

Она откинула голову назад и гордо посмотрело ему в лицо:

– Я верю тебе, Хори. Ты не дашь мне умереть… Я очень люблю жизнь и не хочу с нею расставаться.

– Не расстанешься, Ренисенб.

– Ты тоже, Хори.

– И я тоже.

Они улыбнулись друг другу, и управляющий отправился на поиски Яхмоса.

III

Ренисенб сидела на корточках и наблюдала за Кайт.

Кайт помогала детям лепить игрушки из глины, смачивая ее водой из пруда. Пальцы женщины мяли и формовали глину, тихий голос подбадривал двух серьезных маленьких мальчиков. Лицо Кайт было таким же, как всегда, – ласковым, некрасивым, бесстрастным. Пропитавшая дом атмосфера смерти и постоянного страха как будто совсем ее не коснулась…

Хори просил Ренисенб не думать, но никакая сила в мире не могла заставить ее выполнить эту просьбу. Если Хори знал имя врага, если Иса знала имя врага, то и она сможет его узнать. Наверное, неведение безопаснее, но разве можно с этим смириться? Она хотела знать.

Должно быть, все очень просто – проще не бывает. Совершенно очевидно, что ее отец не мог желать смерти собственным детям. Тогда остаются… Кто остается? Если отбросить предвзятость, то два человека – Кайт и Хенет.

Женщины, обе…

И у обеих нет явной причины для убийства…

Хотя Хенет их всех ненавидит… Да, вне всякого сомнения, Хенет их ненавидит. Она призналась в ненависти к Ренисенб. И разве эта ненависть не может распространяться на других?

Ренисенб попыталась представить, что творится в темных закоулках души Хенет. Жила здесь все эти годы, работала, заявляла о своей преданности, лгала, шпионила, сеяла раздоры… Пришла сюда много лет назад, бедная родственница знатной и красивой госпожи. Видела, как счастлива госпожа с мужем и детьми. Ее саму бросил муж, а ее единственный ребенок умер… Да, вполне возможно, так все и было. Вроде раны от удара копьем, которую однажды видела Ренисенб. Поверхность раны быстро затянулась, но внутри гниение продолжалось, так что рука раздулась и стала твердой на ощупь. А потом пришел лекарь и, прочтя нужное заклинание, воткнул маленький нож в твердую, раздутую, уродливую руку. Из раны хлынула зловонная жидкость… Так бывает, когда прочищают сточную канаву.

Наверное, нечто подобное происходило в душе Хенет. Печаль и боль угасли слишком быстро, а яд внутри остался, породив огромную волну ненависти и злобы.

Ненавидела ли Хенет Имхотепа? Нет, конечно. Долгие годы она обхаживала его, пресмыкалась, льстила… А Имхотеп безраздельно верил ей. Неужели подобная преданность может быть притворной?

А если Хенет была так предана хозяину, могла ли она намеренно причинить ему столько горя?

Но ведь можно предположить, что она ненавидела и Имхотепа… всегда его ненавидела. А льстила намеренно, чтобы пользоваться его слабостями. А может, она ненавидела Имхотепа больше всех? Тогда что доставит больше радости ее извращенному уму, чем такие страдания? Когда его дети умирают один за другим…

– Что с тобою, Ренисенб? – Кайт пристально вглядывалась в ее лицо. – Вид у тебя такой странный.

Ренисенб встала.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказала она.

– Наверное, съела слишком много зеленых фиников… а может, несвежая рыба.

– Нет-нет, это не еда. Это ужас, в котором мы живем.

– Ах вот оно что…

Это было произнесено с таким безразличием, что Ренисенб удивленно вскинула голову.

– Но, Кайт, разве ты не боишься?

– Пожалуй, нет. – Кайт задумалась. – Если что-то случится с Имхотепом, о детях позаботится Хори. Он честный. Он сохранит их наследство.

– Это может сделать и Яхмос.

– Яхмос тоже умрет.

– Кайт, ты так спокойно об этом говоришь… Неужели тебе безразлично? То есть если умрут мой отец и Яхмос?

Кайт задумалась на мгновение. Потом пожала плечами.

– Мы обе женщины: так что давай начистоту. Имхотепа я всегда считала тираном и непорядочным человеком. А в истории с наложницей он вел себя просто возмутительно – позволил убедить себя лишить наследства собственную плоть и кровь. Я никогда не любила Имхотепа. А что касается Яхмоса… Он ничтожество. Сатипи каждый день им командовала. В последнее время, когда ее не стало, он сделался важным, раздает указания… Яхмос всегда предпочитал своих детей моим, и это естественно. Так что, если он умрет, моим детям это будет только на пользу – я так на это смотрю. У Хори нет детей, и он справедливый. Все, что случилось в доме… печально, конечно… но я тут недавно подумала, что, возможно, все и к лучшему.

– Как ты можешь так говорить… спокойно, хладнокровно? Если первым убили твоего мужа, которого ты любила?

На лице Кайт промелькнуло какое-то странное выражение. Она бросила на Ренисенб взгляд, в котором читались неодобрение и насмешка.

– Иногда ты прямо как Тети, Ренисенб. Ну правда, такой же ребенок!

– Ты не скорбишь по Себеку, – медленно произнесла Ренисенб. – Я это заметила.

– Послушай, я соблюдаю приличия. Я знаю, как должна себя вести недавно овдовевшая женщина.

– Да… тут тебя не в чем упрекнуть. Значит… ты… не любила Себека?

Кайт пожала плечами:

– С какой стати?

– Кайт! Он был твоим мужем… подарил тебе детей.

Лицо женщины смягчилось. Она посмотрела на двух маленьких мальчиков, занятых глиной, а потом на Анх, которая каталась по земле, что-то лопоча на своем языке и болтая маленькими ножками.

– Да, он подарил мне детей. За это я ему благодарна. Но каким он был на самом деле? Смазливый хвастун… мужчина, вечно увивавшийся за другими женщинами. Он не взял в дом сестру, как это принято, скромную женщину, которая приносила бы пользу всем нам. Нет, он ходил в дома, пользующиеся дурной славой, тратил там немалые деньги, много пил, требовал себе самых дорогих танцовщиц… Хорошо еще, что Имхотеп ему не доверял и Себеку приходилось строго отчитываться за все сделки, которые он заключал для поместья. Разве я могла любить и уважать такого мужчину? Что такое вообще мужчины? Они нужны, чтобы зачать детей, – и всё. Но жизненная сила передается через женщин. Это мы, Ренисенб, передаем детям все, что имеем. А что до мужчин – пусть они делают детей и рано умирают…

Злость и презрение в голосе Кайт усиливались с каждой фразой, словно звук какого-то музыкального инструмента. Плоское, некрасивое лицо исказила гримаса.

«Кайт сильная, – подумала Ренисенб. – Если она и глупа, то не осознает этого и довольна собой. Она ненавидит и презирает мужчин. Я должна была давно догадаться. Мне уже приходилось видеть ее такой – грозной. Да, Кайт сильная…»

Взгляд Ренисенб сам собой переместился на мускулистые руки женщины, мявшие глину. И она подумала об Ипи и о сильных руках, которые удерживали его голову под водой. Да, руки Кайт на это способны…

Маленькая девочка, Анх, укололась о колючку и заплакала. Кайт бросилась к ней. Она подхватила дочь, прижала к груди и принялась утешать. Лицо ее светилось любовью и нежностью. Из дома выскочила Хенет и подбежала к ним:

– Что случилось? Она так громко закричала. Я подумала…

Хенет умолкла, явно разочарованная. Ее исполненное злобного любопытства лицо вытянулось. Желанной катастрофы не случилось.

Ренисенб переводила взгляд с Хенет на Кайт.

Ненависть на одном женском лице. Любовь на другом. Интересно, подумала она, которое из этих чувств опаснее?

IV

– Будь осторожен, Яхмос, остерегайся Кайт.

– Кайт? – удивленно воскликнул Яхмос. – Моя дорогая Ренисенб…

– Говорю тебе, она опасна.

– Наша тихоня Кайт? Она всегда была робкой, покорной женщиной, не очень умной…

Ренисенб не дала ему договорить:

– Никакая она не робкая и не покорная. Я ее боюсь, Яхмос. И хочу, чтобы ты ее остерегался.

– Кайт? – Он все еще не мог побороть удивление. – Не могу представить, что она сеет вокруг себя смерть. На это у нее не хватит мозгов.

– Не думаю, что тут нужны мозги. Достаточно разбираться в ядах. Понимаешь, эти знания часто передаются по наследству, в семьях. От матери к дочери. Они сами делают настои из ядовитых трав. Кайт на такое способна. Ведь она сама готовит лекарства, когда болеют дети.

– Да, действительно, – задумчиво произнес Яхмос.

– Хенет тоже злая женщина, – продолжила Ренисенб.

– Хенет… да. Мы никогда ее не любили. Честно говоря, если бы не заступничество отца…

– Она обманывает отца, – сказала Ренисенб.

– Вполне возможно, – с готовностью согласился Яхмос. – Она все время ему льстит.

Ренисенб удивленно посмотрела на брата. Впервые в жизни она услышала из его уст критику Имхотепа. Яхмос всегда боготворил отца.

Но теперь, поняла она, брат постепенно берет бразды правления в свои руки. За последние несколько недель отец сильно сдал. Утратил способность приказывать и принимать решения. И даже ослаб физически. Он мог часами сидеть, глядя в пространство невидящими глазами. Иногда казалось, что Имхотеп не понимает обращенных к нему слов.

– Ты думаешь, Хенет… – Ренисенб умолкла. Потом оглянулась и зашептала: – Если это она… как ты думаешь, кто… Кто?

Яхмос схватил ее за руку:

– Тише, Ренисенб, такое лучше не произносить вслух – даже шепотом.

– Значит, ты считаешь…

– Молчи, – тихо, но твердо сказал Яхмос. – Мы кое-что придумали.

Глава 19

Второй месяц лета, 17‑й день

I

На следующий день приходился праздник новолуния. Имхотепу пришлось подняться к гробнице и совершить жертвоприношения. Яхмос умолял отца поручить это дело ему, но тот был непреклонен.

– Если я сам не прослежу за всем, – он тщетно пытался держаться так же уверенно и твердо, как прежде, но получалась лишь жалкая пародия, – то как я могу быть уверенным, что все будет сделано как полагается? Разве я когда-нибудь уклонялся от своих обязанностей? Разве я не содержал вас всех, не кормил вас…

Его голос прервался.

– Всех? Всех?.. Ах да, я забыл… два моих храбрых сына… мой красивый Себек… мой умный, любимый Ипи… Они оставили меня. Яхмос и Ренисенб… мои дорогие сын и дочь… вы по-прежнему со мной… но надолго ли… надолго ли…

– Надеемся, на долгие годы, – сказал Яхмос.

Он говорил громко, словно с глухим.

– А? Что? – Имхотеп как будто совсем перестал соображать. Потом он вдруг заявил: – Это зависит от Хенет, разве не так? Да, это зависит от Хенет.

Яхмос и Ренисенб переглянулись.

– Я тебя не понимаю, отец, – ласково сказала женщина, стараясь отчетливо выговаривать слова.

Имхотеп что-то пробормотал, но Ренисенб ничего не могла понять. Потом он заговорил громче, но глаза его оставались тусклыми и пустыми:

– Хенет меня понимает. Всегда понимала. Она знает, как велики мои обязанности… как велики… Да, как велики… А в ответ одна неблагодарность… Отсюда возмездие. Да, думаю, так всегда бывает. Самонадеянность должна быть наказана. Хенет всегда была скромной, послушной и преданной. Ее следует вознаградить…

Он выпрямился и торжественно произнес:

– Слушай меня, Яхмос. Хенет должна получить то, что хочет. Вам следует выполнять ее указания!

– Но почему, отец?

– Потому что я так говорю. Потому что, если желание Хенет исполнится, смертей больше не будет…

Он величественно кивнул и удалился, оставив Яхмоса и Ренисенб, смотрящих друг на друга в недоумении и тревоге.

– Что это значит, Яхмос?

– Не знаю, Ренисенб. Иногда мне кажется, что отец больше не отдает себе отчета в своих словах и поступках…

– Наверное, ты прав. Но мне кажется, Яхмос, сама Хенет очень хорошо знает, что говорит и делает. Только вчера она сказала мне, что скоро станет главной в этом доме.

Они переглянулись. Затем Яхмос сжал локоть сестры:

– Не зли ее. Ты слишком открыто проявляешь свои чувства, Ренисенб. Слышала, что сказал отец? Если Хенет получит то, что хочет, смертей больше не будет…

II

Хенет сидела на корточках в одной из кладовок и пересчитывала простыни. Они были старыми, и она поднесла к глазам метку в углу одной из них.

– Ашайет, – пробормотала Хенет. – Простыни Ашайет. Помечены годом, когда она сюда приехала… вместе со мною… Столько лет назад… Хотела бы я знать, Ашайет, известно ли тебе, для чего теперь используются эти простыни?

Она засмеялась, но вдруг умолкла, услышав какой-то звук у себя за спиной, потом вздрогнула и оглянулась.

Это был Яхмос.

– Что ты делаешь, Хенет?

– Бальзамировщикам нужно больше полотна. Они использовали несколько стопок простыней. Только вчера ушло четыре сотни локтей. Не напасешься полотна на эти похороны! Приходится использовать старое. Эти простыни добротные и не слишком изношенные. Простыни твоей матери, Яхмос… да, простыни твоей матери…

– Кто разрешил тебе их взять?

Хенет рассмеялась:

– Имхотеп все поручил мне. Я не обязана ни у кого спрашивать разрешения. Он доверяет бедной старой Хенет. Знает, что она все сделает как надо. Я давно уже присматриваю за всем хозяйством в доме. И надеюсь… теперь… я получу награду!

– Похоже на то, Хенет, – не стал возражать Яхмос. – Мой отец сказал, что, – он сделал паузу, – все зависит от тебя.

– Правда? Приятно слышать… хотя ты, Яхмос, наверное, с ним не согласен.

– Ну… не уверен. – Тон Яхмоса оставался доброжелательным, однако теперь он пристально вглядывался в Хенет.

– Думаю, тебе лучше согласиться с отцом, Яхмос. Нам ведь не нужны еще… неприятности, правда?

– Я не совсем тебя понимаю. Ты хочешь сказать, нам не нужны еще смерти?

– Смерти будут, Яхмос. Да…

– И кто же умрет следующим, Хенет?

– Откуда мне знать?

– Ты много знаешь. Например, за день до смерти Ипи ты знала, что он умрет… Ты очень умна, Хенет.

Старуха вскинула голову:

– Ну вот, ты начинаешь это понимать! Я больше не бедная, глупая Хенет. Я та, кто знает.

– Что же ты знаешь?

Голос Хенет изменился – он стал низким и резким.

– Я знаю, что наконец могу делать в этом доме все, что хочу. Никто меня не остановит. Имхотеп уже во всем полагается на меня. И ты будешь делать то же самое, да, Яхмос?

– А Ренисенб?

Хенет злорадно рассмеялась:

– Ренисенб здесь не будет.

– Ты думаешь, следующей умрет Ренисенб?

– А что ты думаешь, Яхмос?

– Я жду твоего ответа.

– Может, я имела в виду, что Ренисенб выйдет замуж… и уедет.

– Что ты хочешь сказать, Хенет?

Старуха усмехнулась:

– Иса однажды назвала мой язык опасным. Может, так и есть… – Она визгливо рассмеялась, раскачиваясь взад-вперед. – Ну, что скажешь, Яхмос? Могу я наконец делать в этом доме все, что захочу?

Несколько секунд мужчина пристально смотрел на нее.

– Да, Хенет, – ответил он. – Ты очень умна. Можешь делать все, что хочешь.

Он повернулся, собираясь уйти, и едва не столкнулся с Хори, который спешил к нему из центральной комнаты.

– Вот ты где, Яхмос. Имхотеп ждет тебя. Пора подниматься к гробнице.

Яхмос кивнул.

– Уже иду. – Он понизил голос: – Хори, мне кажется, Хенет сошла с ума… она явно одержима демонами. Я начинаю верить, что это она виновата во всем.

Хори ответил не сразу, но голос его был спокоен и бесстрастен:

– Она странная женщина… и злая. Я так думаю.

Яхмос понизил голос еще больше:

– Хори, мне кажется, Ренисенб грозит опасность.

– Со стороны Хенет?

– Да. Она намекнула мне, что Ренисенб может быть следующей… кто уйдет.

Из центральной комнаты послышался капризный голос Имхотепа:

– Я что, должен ждать весь день? Что вы себе позволяете? Со мною больше никто не считается… Никому нет дела до моих страданий… Где Хенет? Только она меня понимает.

Из кладовой донесся торжествующий смех старухи:

– Слышал, Яхмос? Хенет! Только Хенет!

– Да, Хенет… – тихо сказал Яхмос. – Я понял. В тебе есть сила. Ты, мой отец и я… мы втроем…

Хори поспешил на зов Имхотепа. Яхмос еще что-то сказал Хенет, которая кивнула и улыбнулась злорадной, торжествующей улыбкой.

Затем, извинившись за задержку, он присоединился к Хори и Имхотепу, и трое мужчин направились к гробнице.

III

Для Ренисенб день тянулся медленно. Она не находила себе места – то и дело выбегала на галерею, шла к пруду, потом возвращалась в дом.

В полдень вернулся Имхотеп. Ему подали еду, и после трапезы он вышел на галерею. Ренисенб присоединилась к нему.

Она сидела, обхватив руками колени, изредка бросая взгляд на лицо отца. На нем сохранялось все то же отсутствующее и недоуменное выражение. Имхотеп почти все время молчал. Несколько раз тяжело вздохнул.

Один раз он позвал Хенет. Но та как раз ушла, чтобы отнести полотно бальзамировщикам.

Ренисенб спросила отца, где Хори и Яхмос.

– Хори отправился на поля льна – там нужно произвести подсчеты. Яхмос на пашне. Теперь все на нем… Себека и Ипи больше нет! Мои мальчики… мои красивые мальчики…

Ренисенб поспешила отвлечь его:

– А Камени не может проследить за работниками?

– Камени? Кто такой Камени? У меня нет сына с таким именем.

– Камени – писец. Он станет моим мужем.

Имхотеп удивленно посмотрел на нее:

– Твоим мужем, Ренисенб? Но ты выходишь замуж за Хея.

Ренисенб вздохнула, но промолчала. Она подумала, что не стоит пытаться вернуть его в настоящее – это жестоко. Однако через какое-то время Имхотеп вдруг встрепенулся и воскликнул:

– Ну конечно, Камени! Он отправился с указаниями для старшего в пивоварне. Я должен идти туда.

Имхотеп удалился, что-то бормоча себе под нос. Теперь он напоминал себя прежнего, и Ренисенб приободрилась.

Может, его умопомрачение было временным?..

Она огляделась. Тишина, окутавшая сегодня дом и двор, казалась зловещей. Дети играли у дальнего края пруда. Кайт с ними не было, и Ренисенб недоумевала, куда могла подеваться невестка.

На галерею вышла Хенет. Опасливо оглянувшись, она подошла к Ренисенб.

– Я ждала, когда ты останешься одна, Ренисенб. – Тон Хенет был прежним, жалобным и покорным.

– Зачем?

Хенет понизила голос:

– Меня попросили кое-что тебе передать… Хори.

– Что он сказал? – обрадовалась Ренисенб.

– Просил тебя подняться к гробнице.

– Прямо сейчас?

– Нет. Приходи туда перед заходом солнца. Так он просил передать. Если его там не будет, подожди. Он сказал, это важно.

Помолчав немного, Хенет прибавила:

– Мне пришлось подождать, пока ты останешься одна… и чтобы никто не мог нас подслушать.

И она неслышно удалилась.

Ренисенб почувствовала облегчение. Она радовалась возможности еще раз насладиться тишиной и покоем гробницы. Радовалась, что увидит Хори и сможет откровенно поговорить с ним. Единственное, что немного удивило ее, – почему он доверился Хенет.

И все же старуха, несмотря на всю свою злобность, выполнила его просьбу.

«Почему я все время боюсь Хенет? – подумала Ренисенб. – Ведь я сильнее ее».

Она гордо выпрямилась, чувствуя себя молодой, полной сил и уверенной в себе…

IV

Поговорив с Ренисенб, Хенет вернулась в кладовую с постельным бельем и, тихонько посмеиваясь, склонилась над разбросанными простынями.

– Скоро вы опять понадобитесь, – радостно сказала она. – Слышишь, Ашайет? Теперь я тут хозяйка, и я говорю тебе, что в твое полотно завернут еще одно тело. Как ты думаешь, чье? Ха-ха! И ты ничего не можешь с этим поделать, да? Ни ты, ни брат твоей матери, номарх! Правосудие? Тебе подвластно правосудие в этом мире? Ответь!

За грудой простыней что-то шевельнулось. Хенет хотела повернуться на звук, но не успела.

Ей на голову набросили широкий кусок полотна, закрыв нос и рот. Безжалостная рука обматывала ткать вокруг ее тела, пеленала, словно покойника, пока она не перестала сопротивляться…

V

Ренисенб сидела у входа в грот и смотрела на Нил, погрузившись в мечты.

Ей казалось, что прошло очень много времени с тех пор, как она впервые сидела здесь после возвращения в отчий дом. В тот день она радостно объявила, что тут ничего не изменилось, что все в доме осталось точно таким же, как восемь лет назад, когда она его покинула.

Ренисенб вспоминала, как Хори объяснял ей, что она сама уже не та девушка, которая уехала с Хеем, а она возражала, что скоро станет прежней.

Потом Хори заговорил о переменах, идущих изнутри, о порче, которая незаметна снаружи.

Теперь Ренисенб понимала, что он имел в виду, произнося эти слова. Он пытался ее подготовить. А она была такой самоуверенной, такой слепой… с готовностью принимала все за чистую монету.

И только появление Нофрет открыло ей глаза.

Да, появление Нофрет. С этого все началось…

Вместе с Нофрет пришла смерть…

Трудно сказать, была ли Нофрет воплощением зла, но она принесла с собой зло…

И это зло все еще среди них.

Ренисенб снова попыталась убедить себя, что виноват во всем дух Нофрет…

Нофрет… злобная и мертвая…

Или Хенет, злобная и живая. Презираемая, льстивая, подобострастная Хенет…

Ренисенб поежилась, переменила позу, потом медленно встала.

Она больше не может ждать Хори. Солнце уже опускалось за горизонт. Почему он не пришел?

Ренисенб выпрямилась, огляделась и стала спускаться по тропе в долину.

В этот вечерний час было очень тихо. Тихо и красиво, подумала Ренисенб. Что могло задержать Хори? Если б он пришел, они провели бы этот час вместе…

Больше таких часов не будет. В самое ближайшее время, когда она станет женой Камени…

Неужели она собирается выйти замуж за Камени? Потрясенная, Ренисенб стряхнула с себя оцепенение и покорность, которые так долго владели ею. У нее было такое чувство, словно она очнулась от лихорадочного сна. Онемев от страха и неизвестности, женщина соглашалась со всем, что ей предлагали…

Но теперь она прежняя Ренисенб, и если выйдет за Камени, то лишь по собственному желанию, а не потому, что так хочет семья. За Камени, у которого такое красивое, смеющееся лицо! Ведь она его любит, правда? Вот почему она собирается за него замуж.

Здесь, в этот вечерний час, настал момент ясности и истины. Все стало на свои места. Она, Ренисенб, смотрит на мир с высоты, спокойная и отважная, наконец обретшая себя.

Разве однажды она не сказала Хори, что должна спуститься по тропе одна – в час смерти Нофрет? Что, несмотря на страх, должна проделать этот путь в одиночестве.

Ну вот, она идет по тропе. Примерно в это время они с Сатипи склонились над телом Нофрет. И примерно в это время сама Сатипи спускалась в долину, оглянулась… и увидела неотвратимую судьбу.

И примерно в этом же месте. Что такого могла услышать Сатипи? Что заставило ее оглянуться?

Шаги?

Шаги… но теперь сама Ренисенб слышала звук шагов… Кто-то спускался вслед за нею по тропе.

Сердце ее замерло от страха. Значит, все так и было! Нофрет идет сзади, преследует ее…

Замирая от страха, женщина продолжила спуск. Не замедляя и не ускоряя шаг. Она должна преодолеть себя, потому что ни в чем не виновата, не сделала никому зла…

Наконец, собравшись с духом, Ренисенб оглянулась.

И тут же почувствовала облегчение. За ней шел Яхмос. Не дух мертвой Нофрет, а родной брат. Наверное, он был чем-то занят в зале для жертвоприношений гробницы и вышел оттуда после того, как она прошла мимо.

Ренисенб остановилась.

– О Яхмос! – радостно воскликнула она. – Как хорошо, что это ты!

Он быстро приближался к ней. Ренисенб хотела сказать ему о своих глупых страхах, но слова замерли у нее на губах.

Это был не тот Яхмос, которого она знала, – ласковый и добрый брат. Глаза его горели, и он нервно облизывал пересохшие губы. Вытянутые вперед ладони были слегка согнуты, пальцы напоминали когти.

Яхмос смотрел на нее, и его взгляд говорил обо всем. Взгляд убийцы, который снова собирался убить. В нем была всепоглощающая жестокость, злобное удовлетворение.

Яхмос… безжалостным врагом был Яхмос! Под маской мягкости и доброты скрывалось… это!

Она думала, что брат ее любит… но в этом злобном, потерявшем человеческий облик существе не было ни капли любви.

Ренисенб вскрикнула – слабо и беспомощно.

Это смерть, поняла она. У нее не хватит силы сопротивляться Яхмосу. В этом месте, где тропа сужается и откуда упала Нофрет, она тоже встретит свою смерть…

– Яхмос! – взмолилась Ренисенб.

Произнося его имя, она вложила в него всю любовь, которую раньше испытывала к старшему брату. Бесполезно. Яхмос засмеялся – тихим, нечеловеческим, торжествующим смехом. Потом он бросился вперед, вытянув перед собой похожие на когти пальцы, словно хотел схватить ее за горло…

Ренисенб попятилась, прижалась к скале и выставила ладони в тщетной попытке оттолкнуть его. Смерть неумолимо приближалась.

И вдруг она услышала слабый звук, словно звон натянутой струны…

Что-то просвистело в воздухе. Яхмос остановился, покачнулся и с громким воплем ничком рухнул к ее ногам. Ренисенб растерянно смотрела на оперение стрелы. Потом подняла взгляд и увидела Хори с луком в руках…

VI

– Яхмос… Яхмос…

Потрясенная, Ренисенб снова и снова повторяла имя брата. Как будто никак не могла поверить…

Она стояла у входа в грот, и рука Хори по-прежнему крепко обнимала ее. Ренисенб не помнила, как он вел ее вверх по тропе. Она лишь беспрестанно шептала имя брата – в изумлении и ужасе.

– Да, Яхмос, – тихо сказал Хори. – Все смерти – дело его рук.

– Но как? Почему? И разве это мог быть он… ведь он сам был отравлен. Едва не умер.

– Нет, Яхмос не рисковал жизнью. Он точно рассчитал, сколько вина выпить. Яд вызвал у него недомогание, а потом он преувеличивал свои симптомы и страдания. Это был способ отвести от себя подозрения.

– Но как он мог убить Ипи? Он был так слаб, что не держался на ногах!

– Тоже притворство. Вспомни слова Мерсу о том, что после того, как яд выйдет из тела, силы быстро восстановятся. Так все и было.

– Но зачем, Хори? Этого я не могу понять – зачем?

Управляющий вздохнул:

– Помнишь, Ренисенб, как однажды я рассказывал тебе о порче, которая идет изнутри?

– Помню. Сегодня вечером я как раз об этом думала.

– Ты как-то сказала, что Нофрет принесла с собой зло. Ты ошибалась. Зло уже жило здесь – в сердцах домочадцев. Появление Нофрет лишь заставило его выйти из тьмы на свет. Ее присутствие сломало преграды. У Кайт нежная любовь к детям обернулась безжалостным эгоизмом в пользу себя и своего потомства. Себек из приятного и веселого молодого мужчины превратился в хвастливого и безвольного распутника. Ипи оказался не испорченным, но милым ребенком, а интриганом и себялюбцем. Сквозь фальшивую преданность Хенет стала явственно проступать злоба. Выяснилось, что громогласная Сатипи – трусиха. Сам Имхотеп превратился в капризного, напыщенного тирана.

– Знаю… знаю. – Ренисенб вытерла глаза. – Можешь не объяснять. Я и сама все это постепенно поняла… Но в чем причина… откуда берется эта порча, которая, как ты говорил, поражает человека изнутри?

Хори пожал плечами:

– Кто знает? Наверное, человек не может не меняться, и если он не становится добрее и мудрее, то перемены идут в другом направлении – в нем всходят семена зла. Или эти люди просто вели замкнутую, ограниченную жизнь – у них не было ни широты взглядов, ни воображения. Или, подобно болезням растений, зло заразно и передается от одного к другому.

– Но Яхмос… он как будто совсем не менялся.

– Да, и это одна из причин, Ренисенб, почему я начал его подозревать. Остальные – таковы уж были их характеры – могли дать выход своим чувствам. Но Яхмос всегда оставался робок, послушен, и у него не хватало смелости для бунта. Он любил Имхотепа и не жалел сил, чтобы угодить ему, а Имхотеп считал сына старательным, но глупым и медлительным человеком. Он презирал Яхмоса. Сатипи тоже ни во что его не ставила, помыкала им… Постепенно бремя глубоко затаившейся обиды становилось все тяжелее. Чем покорнее казался Яхмос, тем ярче горел внутри огонь его гнева.

А затем, когда он уже приготовился пожинать плоды своего усердия и прилежания, став совладельцем отца, появилась Нофрет. Именно она – или ее красота – стала последней каплей. Нофрет бросила вызов праву всех троих братьев называться мужчинами. Она разбередила открытую рану Себека, высмеивая его глупость, она привела в ярость Ипи, обращаясь с ним как с капризным ребенком без намека на мужественность, она демонстрировала Яхмосу, что не считает его мужчиной. Именно после появления Нофрет острый язык Сатипи довел Яхмоса до белого каления. Насмешки жены, утверждения, что из них двоих у нее больше оснований называться мужчиной, – все это заставило его потерять самообладание. Встретив Нофрет на узкой тропе, он, ослепленный яростью, столкнул ее вниз.

– Но ведь это Сатипи…

– Нет, Ренисенб. Тут вы все ошибаетесь. Сатипи снизу видела, как все произошло. Теперь ты понимаешь?

– Но Яхмос был с тобой в поле.

– Да, но только последний час. Однако ты не поняла, Ренисенб, что тело Нофрет было холодным. Ты же коснулась ее щеки. Тебе казалось, что она упала только что. Нофрет была мертва уже не меньше двух часов – в противном случае на жарком солнце ее лицо не показалось бы тебе холодным. Сатипи все видела. И в страхе бродила поблизости, не зная, что делать. Потом заметила тебя и попыталась отправить обратно.

– Хори, ты давно это знаешь?

– Догадался я довольно быстро. Поведение Сатипи подсказало мне это. Она кого-то – или чего-то – смертельно боялась, и скоро мне стало ясно, что боится она Яхмоса. Сатипи перестала донимать его, старалась всеми способами угодить ему. Понимаешь, это стало для нее ужасным потрясением. Яхмос, которого она презирала, считала самым робким из людей, убил Нофрет. Мир Сатипи перевернулся с ног на голову. Подобно большинству скандальных женщин, она была трусливой. Новый Яхмос пугал ее. От страха Сатипи начала разговаривать во сне. Вскоре Яхмос понял, что она представляет для него опасность…

Теперь, Ренисенб, тебе должен стать ясен смысл того, что ты видела своими глазами. Сатипи увидела вовсе не призрак Нофрет, когда упала со скалы. Она увидела лицо человека, который шел за нею, – собственного мужа. На этом лице было написано намерение столкнуть ее вниз, как он столкнул другую женщину. Объятая страхом, она попятилась и сорвалась. Имя Нофрет, которое Сатипи прошептала тебе перед смертью, означало совсем другое: Яхмос убил Нофрет.

Помолчав немного, Хори продолжил:

– Иса догадалась обо всем после одной фразы Хенет, не имевшей отношения к делу. Хенет пожаловалась, что я смотрю сквозь нее, словно вижу за ее спиной то, чего там нет. А потом заговорила о Сатипи. И тут Иса поняла, что все гораздо проще, чем ты думала. Сатипи не смотрела за спину Яхмоса – она смотрела на самого Яхмоса. Чтобы проверить свою догадку, Иса повторила слова Хенет, но так путано, что их мог понять только Яхмос – и только в том случае, если ее подозрение верно. От неожиданности он выдал себя, всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Иса убедилась в своей правоте. Однако Яхмос понял, что она его подозревает. А когда подозрение возникло, все быстро стало на свои места, несмотря на рассказ пастушка… Мальчик был до такой степени предан Яхмосу, что беспрекословно выполнял все приказы господина… и в тот же вечер даже выпил настойку, от которой больше не проснется…

– О Хори, я не могу поверить, что Яхмос был способен на такое! Нофрет… да, я это понимаю. Но остальные убийства?

– Это трудно объяснить, Ренисенб, но как только сердце впускает в себя зло… оно расцветает в нем, как маки на хлебном поле. Наверное, Яхмос всю жизнь был склонен к насилию, но не решался на него. Он презирал свою роль робкого и покорного человека. Думаю, убийство Нофрет подарило ему ощущение власти. И первой это продемонстрировала Сатипи. Жена, вечно бранившая и оскорблявшая его, теперь стала послушной и испуганной. Обиды, до сей поры глубоко запрятанные, подняли головы – как змеи, одну из которых мы видели здесь на тропе. Себек и Ипи… один красивее, другой умнее – поэтому они должны уйти. Он, Яхмос, станет хозяином дома, единственной надеждой и опорой отца! Смерть Сатипи усилила удовольствие, которое он получал от убийства. Яхмос почувствовал себя еще более могущественным. После этого разум его помрачился… и зло полностью завладело им.

Ты, Ренисенб, не была ему соперницей. И он тебя любил – насколько это было еще возможно. Но мысль о том, что твой муж унаследует часть поместья, Яхмос перенести не мог. Думаю, Иса согласилась выдать тебя замуж за Камени по двум причинам. Во‑первых, если Яхмос нанесет очередной удар, его жертвой станет скорее Камени, чем ты… В любом случае она попросила меня проследить, чтобы с тобою ничего не случилось. Во‑вторых, Иса – она была храброй женщиной – хотела спровоцировать Яхмоса. Я следил за ним – поскольку он меня не опасался, – чтобы поймать с поличным.

– И тебе это удалось, – сказала Ренисенб. – О Хори, я так испугалась, когда оглянулась и увидела его…

– Знаю, Ренисенб. Но так было нужно. Пока я не отходил от Яхмоса, ты была в безопасности… Но это не могло продолжаться вечно. Я знал, что, если у него появится возможность столкнуть тебя со скалы, в том же месте, он этой возможностью воспользуется. Тогда снова оживут сверхъестественные объяснения всех смертей.

– Значит, просьба, которую передала мне Хенет, была не от тебя?

Хори покачал головой:

– Я тебе ничего не передавал.

– Но почему Хенет… – Ренисенб умолкла и покачала головой: – Я не понимаю, какую роль во всем этом играла Хенет.

– Мне кажется, Хенет знает правду, – задумчиво произнес Хори. – Сегодня утром она дала ему ясно это понять… что очень опасно. Яхмос использовал ее, чтобы заманить тебя сюда… вероятно, Хенет сделала это с радостью… потому что она тебя ненавидит, Ренисенб.

– Знаю.

– А потом… Интересно, что потом? Хенет была убеждена, что знание даст ей власть. Но я не верил, что Яхмос надолго оставит ее в живых. Может, она уже…

Ренисенб поежилась.

– Яхмос был безумен, – сказала она. – Им овладели злые духи, но он не всегда был таким.

– Не всегда. И все же… Помнишь, Ренисенб, я рассказывал тебе о детстве Себека и Яхмоса, о том, как Себек бил Яхмоса камнем по голове, а потом прибежала твоя испуганная мать и сказала: «Это опасно». Мне кажется, она имела в виду, что опасно так обходиться с Яхмосом. А на следующий день Себек заболел… все подумали, что он чем-то отравился… Я думаю, Ренисенб, твоя мать знала о скрытой злобе, которая живет в груди ее ласкового, робкого сына, и боялась, что однажды эта злоба вырвется наружу…

Ренисенб вздрогнула:

– Неужели все не такие, какими кажутся?

Хори улыбнулся:

– Иногда такие. Например, мы с Камени. Думаю, мы оба такие, какими ты нас видишь, Ренисенб. Камени и я…

Он многозначительно посмотрел на Ренисенб, и она вдруг поняла, что должна сделать главный в своей жизни выбор.

– Мы оба любим тебя, Ренисенб, – продолжил Хори. – Наверное, ты это знаешь.

– И тем не менее, – медленно проговорила женщина, – ты не возражал против моей свадьбы, ничего не сказал… ни слова.

– Ради того, чтобы тебя защитить. Иса была согласна со мною. Я должен был притворяться безразличным, чтобы все время следить за Яхмосом, не вызывая у него подозрений, – объяснил Хори и с чувством прибавил: – Ты должна понимать, Ренисенб, что Яхмос много лет был моим другом. Я любил его. Пытался уговорить твоего отца, чтобы он дал Яхмосу власть и положение, которых тот жаждал. Тщетно. Все это пришло к нему слишком поздно. В глубине души я не сомневался, что Яхмос убил Нофрет, но заставлял себя не верить. Находил разного рода оправдания, даже для его поступка. Мой несчастный друг Яхмос был мне очень дорог. Потом смерть Себека, Ипи, наконец, Исы… Тогда я понял, что в душе Яхмоса зло окончательно победило добро. И он принял смерть от моих рук. Быструю, почти безболезненную смерть.

– Смерть… От нее никуда не деться.

– Нет, Ренисенб. Сегодня пред тобою не смерть, а жизнь. С кем ты ее разделишь? С Камени или со мной?

Ренисенб смотрела прямо перед собой, на долину внизу и на серебристую ленту Нила.

Перед ее внутренним взором очень четко возникло улыбающееся лицо Камени, каким оно было в тот день в лодке. Красивый, сильный, веселый… Она снова почувствовала жар в крови. Теперь Ренисенб его любила. Камени может занять место Хея в ее жизни.

«Мы будем счастливы вместе, – подумала она. – Да, мы будем счастливы. Мы будем жить вместе, любить друг друга, у нас будут сильные, красивые дети. Дни, заполненные трудом… и дни удовольствий, когда мы будем плыть под парусом по Нилу… Жизнь снова будет такой же, как с Хеем. Могу ли я желать лучшего? Чего я хочу?»

Она медленно, очень медленно повернулась к Хори. Как будто спрашивала его – без слов.

И он ответил, словно понял ее:

– Я любил тебя, когда ты была еще ребенком. Я любил твое серьезное лицо и уверенность, с которой ты приходила ко мне с просьбой починить сломанные игрушки. А потом, после восьми лет отсутствия, ты снова пришла сюда, сидела рядом, делилась своими мыслями… Твои мысли, Ренисенб, не похожи на мысли остальных членов семьи. Они не направлены внутрь, не ограничены узкими рамками. Твой разум подобен моему – он смотрит за Реку, видит мир перемен, новых идей… видит мир, где все возможно для тех, кто обладает смелостью и воображением…

– Знаю, Хори. Знаю. Я чувствовала то же, что и ты. Но не всегда. Будут моменты, когда я не смогу следовать за тобою, когда я буду одна…

Ренисенб умолкла, не находя слов, чтобы выразить путаные мысли. Она не могла представить, какой будет ее жизнь с Хори. Несмотря на его нежность, несмотря на его любовь к ней, в чем-то он останется непредсказуемым и непостижимым. Им суждены мгновения высокого счастья… но какой будет их повседневная жизнь?

Она порывисто протянула к нему руки:

– О Хори, реши за меня. Скажи, что мне делать?

Мужчина улыбнулся ей, как улыбался маленькой Ренисенб. Но не взял ее протянутые руки.

– Я не могу сказать, что тебе делать со своей жизнью, Ренисенб… потому что это твоя жизнь… и решать только тебе.

И тогда она поняла, что помощи не будет, что Хори не станет обращаться к ее чувствам, как Камени. Если был Хори дотронулся до нее… но он этого не сделал.

И вдруг Ренисенб со всей ясностью осознала, какой ей предстоит сделать выбор – легкая жизнь или трудная. Велико искушение повернуться и сойти вниз по извилистой тропе к нормальной жизни, которая ей знакома и которой она уже жила с Хеем. Там ее ждет безопасность… Она будет делить с мужем ежедневные радости и горести… и ей нечего будет бояться, кроме старости и смерти.

Смерть… Мысли Ренисенб совершили полный круг, от жизни к смерти. Хей умер. Возможно, Камени тоже умрет и его лицо, подобно лицу Хея, медленно сотрется из ее памяти…

Она посмотрела на Хори, безмолвно стоящего рядом с ней. Странно, подумала Ренисенб, она никогда не обращала внимания на внешность Хори. Ей это было ни к чему…

Ренисенб ответила, уверенно и решительно – таким тоном она когда-то говорила, что одна спустится по тропе на закате солнца.

– Я сделала выбор, Хори. Я разделю свою жизнь с тобою: мы будем делить все радости и горести до самой смерти…

Он обнял Ренисенб, и на его лице появилось новое для нее выражение – нежности. Ее сердце переполнилось счастьем и восторгом, ощущением радости бытия.

«Если Хори суждено умереть, – подумала она, – я его не забуду! Хори – это песня, которая всегда будет звучать в моем сердце. Это значит… что смерти больше нет».

Сноски

1

Киркук – город на северо-востоке Ирака, в Курдистане.

2

Имеется в виду Первая мировая война.

3

Так на Западе называли И. В. Сталина.

4

Фольке Бернадот, граф Висборгский (1895–1948) – шведский дипломат, общественный деятель; был застрелен палестинскими террористами.

5

Тутинг – лесопарковая зона на юге Лондона.

6

Партир, сэ мурир он пё (искаж. фр.) – «Расставание – маленькая смерть». Эдвард сравнивает эту французскую фразу с фразой Шекспира в «Ромео и Джульетте», в которой «расставание – сладкая печаль» (англ. parting is such sweet sorrow).

7

Сандерс с реки (англ. Sanders of the River) – ссылка на одноименный роман Э. Уоллеса.

8

Эфенди – господин (уважительное обращение к мужчинам в странах Ближнего и Среднего Востока).

9

Floreat Etona (лат.) – «Да процветает Итон!» Девиз Итонского колледжа.

10

Зелень Шееле (Scheele’s green) – арсенит меди.

11

«Сайдкар» – классический коктейль, традиционно приготавливаемый из коньяка, апельсинового ликера и лимонного сока.

12

Микоберы – бедное, но неунывающее и доброжелательное семейство из романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим» (1850).

13

Фраза из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра».

14

«Вас слышат вражеские уши» (фр.).

15

Измененный вариант строки из стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли. В оригинале: «Когда я был Царем Вавилона, а ты – христианкой-рабыней…»

16

Слава Аллаху (араб.).

17

Тель (также телль, тепе/депе) – холм, обычно искусственного происхождения, высотой до 30–40 м; образовывались на месте разрушенных древних городов из остатков древних, главным образом глинобитных строений, являющихся остатками поселений различных времен и заполняющих их культурных слоев.

18

Речь идет, вероятно, о мутоскопе – устройстве для быстрого перелистывания картинок. Взрослая публика привлекалась возможностью увидеть то же, что и дворецкий через замочную скважину.

19

Имеется в виду Лоуренс Аравийский (наст. Томас Эдвард Лоуренс, 1888–1935), британский военный деятель, писатель и археолог.

20

Горацио Боттомли (1860–1933) – английский финансист, журналист, редактор, владелец газеты и член парламента. В годы Первой мировой войны прославился патриотической риторикой. В 1922 г. был признан мошенником и осужден на семь лет тюрьмы.

21

Миссис Харрис – персонаж романа Ч. Диккенса «Мартин Чезлвит».

22

Речь, вероятно, идет о французском фильме «Дело лионского курьера» (1937), основанном на реальных событиях времен Великой французской революции. Дюбок – один из грабителей, напавших на почтовую карету.

23

Добавляй, смейся, веселись, привлекай, будь благосклонен, радуй, отдавай… (Пер. авт.)

24

В древнеегипетской религии важное место занимали мифы о загробной жизни. Согласно верованиям египтян, человек состоит из нескольких сущностей, в частности тела, души и невидимого двойника «ка», который рождается и живет вместе с человеком. Чтобы обеспечить вечную жизнь после смерти, следовало сохранить все сущности человека. Тело сохранялось с помощью мумифицирования; пристанищем для «ка» должны были служить усыпальницы (от огромных пирамид у фараонов и знати до скромных гробниц у земледельцев и слуг), в которые помещалось все, что было нужно человеку при жизни. Судьба души человека решалась на суде богов: ее либо пожирало за грехи чудовище, либо она отправлялась в страну блаженства.

25

Северные Номы – княжества, расположенные в дельте Нила (Нижний Египет), в отличие от Южных Номов, расположенных в верхнем течении Нила (Верхний Египет).

26

Мера – старинная единица измерения сыпучих тел, равная 26,238 л.

27

Гераклеополь – греческое название древней столицы XX нома Египта.

28

Пер. А. Ахматовой.

29

Золотая – эпитет богини любви и радости Хатор.

30

Пер. А. Ахматовой.

31

Канопы (от греч. названия древнеегипетского города в устье Нила) – четыре высоких сосуда из алебастра, фаянса и т. п., в которые помещали внутренности покойного, вынутые при бальзамировании, и которые ставили в специальный ящик с рельефными изображениями богинь-покровительниц: Исиды, Нефтиды, Мут и Нейт.

32

Анх, коптский крест – древний символ, египетский иероглиф, а также один из наиболее значимых символов древних египтян. Также известен как «ключ жизни», «ключ Нила», «бант жизни», «узел жизни», «крест с петлей», «египетский крест», «крукс ансата». Представляет собою крест, увенчанный сверху кольцом.

Content

Агата Кристи
Багдадская встреча. Смерть приходит в конце (сборник)

Багдадская встреча

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Смерть приходит в конце

Примечания автора

Часть I Разлив

Глава 1 Второй месяц разлива, 20‑й день

Глава 2 Третий месяц разлива, 4‑й день

Глава 3 Третий месяц разлива, 14‑й день

Глава 4 Третий месяц разлива, 15‑й день

Глава 5 Четвертый месяц разлива, 5‑й день

Часть II Зима

Глава 6 Первый месяц зимы, 4‑й день

Глава 7 Первый месяц зимы, 5‑й день

Глава 8 Второй месяц зимы, 10‑й день

Глава 9 Четвертый месяц зимы, 6‑й день

Часть III Лето

Глава 10 Первый месяц лета, 11‑й день

Глава 11 Первый месяц лета, 12‑й день

Глава 12 Первый месяц лета, 23‑й день

Глава 13 Первый месяц лета, 25‑й день

Глава 14 Первый месяц лета, 30‑й день

Глава 15 Второй месяц лета, 1‑й день

Глава 16 Второй месяц лета, 10‑й день

Глава 17 Второй месяц лета, 15‑й день

Глава 18 Второй месяц лета, 16‑й день

Глава 19 Второй месяц лета, 17‑й день

Сноски