Арно Шмидт

Респубика ученых

Краткий роман из жизни тропических широт

~ ~ ~

(Согласно Interworld-закону № 187 от 4.4.1996 «О сомнительных сочинениях», в § 11а коего рассматривается возможность опубликования политических либо прочих возмутительных брошюр посредством перевода их на мертвый язык в соответствии как с государственным резоном, так и сугубо литературными требованиями, — переведено с американского в варианте Чарльза Генри Уайнера на немецкий на основании полученной лицензии № 46.)

Данные:[1]

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Если комиссия сочла настоящее сочинение достойным печати, то объяснить это следует, по-видимому, особенностями самого материала, который становится тем самым… не решаюсь даже сказать «доступнее». С тех пор как Одюбон опубликовал в 1982 году свои «Рассуждения о гоминидах» (насколько осторожные в формулировках — о том не считаю нужным и напоминать знатокам вопроса. А ведь в ту пору не было еще никаких ограничений Interworld — закона; он мог излагать и совсем по-другому), практически мы живем в неведении относительно биологического развития в аннигилированной Европе, с одной стороны, и в американском коридоре, с другой. Тут ценен всякий вклад, тем более что, кажется, и в самом деле наметилась заметная стабилизация в смысле гексаподии.

Что касается собственно «Республики ученых», то по крайней мере при чтении второй части предлагаемых описаний у всякого непредубежденного читателя, думаю, возникает впечатление, что и тут мы получили — по радио, по телевидению ли — лишь выборочные сведений. То, о чем нам свыше 30 лет внушают представление как о «Плавающем Парнасе», как о «Геликоне в Саргассовом море», у многих уже вызывает подозрения — в особенности после ознакомления с открытым, для известных инстанций крайне неприятным письмом алжирского лауреата Нобелевской премии мира Абд эль-Фадля. Здесь, пусть и в тенденциозной форме и фривольном тоне, сообщаются новые данные…

Прошу не упускать из виду затруднения личного свойства: ведь переводить пришлось с американского на мертвый язык. Со времен столь рано последовавшей ядерной аннигиляции отечества немецкий язык не сумел сохранить живое соответствие с техническим или социальным развитием, вследствие чего определенные приборы, аппараты, детали и приспособления, а также намерения и мыслительные операции могли быть переданы лишь описательно. Вовсе не говоря уже о, мягко выражаясь, переизбытке свободы в вопросах «sexual intercourse»,[2] к которым автор проявляет явно чрезмерный интерес, немецкий язык, к счастью, не мог уже обзавестись выражениями, которые были бы одновременно употребительными и достаточно смелыми, чтобы во всей последовательности изобразить процессы, подобные «уртикации».[3] В сносках будет предпринята в указанных случаях попытка восполнить подобные пробелы.

Что же до там и сям пробивающейся неприязни автора, имеющего немецкие корни, ко всему немецкому, как и до его, мягко говоря, эксцентричного склада ума, то могу лишь заверить, что и в таковых местах я стремился к корректному переводу. Оригинал предлагаемой «Республики ученых» находится в отделе рукописей городской библиотеки Дугласа/Каламазу; 8 снятых с него микрофильмовых копий — в местах, предусмотренных для этого международными соглашениями. Немецкий перевод был осуществлен по экземпляру № 5 (Вальпараисо).

Чубут, Аргентина, 24.12.2008 г.

Хр. М. Штадион

~ ~ ~

22.6.2008: На длинных лучах-ходулях туго стянутое тельце солнца-паука поверх ландшафта.

Под вечер в машине:[4] проверить все еще раз? — Да: итак, блокнот, бинокль, зеленые очки; документы первым делом./А дорога убегала назад, погромыхивая под колесами: солнце, кактусы вперемешку. Обе мои клешни праздно лежали у меня на коленях. Рядом курил капитан (и пел; сплошные «уны»: moon[5] и noon[6] и June[7] и recoon[8] — может, уже появились группы людей, которые овладевают запасом слов только с определенной вокальной окраской?).

«Плохая дорога!» — Но он лишь пожал плечами: мол, идет-то она к Стене./В 16 часов мы оставили Прескотт, штат Аризона, залитый зноем, как янтарем; (Люди в блоках из синтетической смолы; это давно уже не новость. Дабы сохранить моду и прочее для потомков. Экспонат № 238 из музея в Детройте давно когда-то, в детстве, был моей великой любовью (хотя по теперешним понятиям до смешного старомодной; этой даме, бывало, я не раз был обязан своей мальчишеской эрекцией. Лет одиннадцать, как не видел: скакали вдаль мои мысли.)).

«Эта пыльная полоса на горизонте?»: «Да. Она и есть — Стена».

(И сбавил скорость; мотор стал еще тише. Мы ехали прямо к ней.)

Потом повернуть на север и все время вдоль нее: «Ну и ну — 8 ярдов высоты!» А это не мелочь, если вдуматься: дважды по 4000 миль бетонной стены, чтобы с обеих сторон отгородить наш американский атомный коридор! (А любопытно, каково там, в Полосе: по слухам, в Неваде уже бродят стада кентавров! Не говоря уже о прочих сплетнях. Как-никак я первый за последние 11 лет, кто получил пропуск на транзитный проезд!)

И все это время — вдоль бесконечной светло-серой бетонной стены (составленной из плит, 2X2 ярда). Позади оба охранника в форме цвета хаки развалились на мешках с почтой всеми своими в общей сложности 13 футами. Тот, что слева, смолил сигарету за сигаретой; один из них воткнул в ухо радиоаппарат и слушал что-то смешное (по выражению лица ведь всегда видно, что им наяривают в данный момент!)./«Вы не знаете, каково поперечное сечение стены? Ну, толщина или как там?» Он сначала аккуратно взял поворот и лишь потом нехотя скривил равнодушный рот, да еще покачал головой и слегка пожал плечами: «На кой?»/(Li'll information here).[9]

17 часов 20: «Застава» (ну наконец-то!). Мы заложили изящный угол на четверть круга и остановились: тут же в черных амбразурах белых стен показались головы команды. (Термометр на стене: 35 градусов в тени. Предсказывали еще и дальнейшее потепление; не соскучишься.)

«Уайнер? — : Чего это вдруг?: И я немедленно вынул свои бумаги: паспорт с водяной фотографией, отпечаток большого пальца, снимок зубов, форма и размер пениса. Затем восьмикратно (то есть всеми восемью державами) проштемпелеванное разрешение на посещение Республики ученых — по правде говоря, такого видеть им еще не приходилось!/Затем на отдельном листе выданный США пропуск на проезд через Полосу гоминидов. (Его-то, морща лоб, то и дело подносил он к своим глазам, господин полковник. Что-то ворочало мысли за стеной его лба, сложенной в Вестпойнте. Он удалился с моим драгоценным листком куда-то в канцелярию, в недра дома. Говорил там по телефону; долго. — Когда вышел снова, что-то в нижней части его неприятного солдатского лица ухмылялось, он словно продолжал кивок, начатый еще там, за телефоном.) Кивнул еще раз: «Right.[10] —: Well.[11] —: Для начала вам, конечно, надо пройти осмотр. И еще: я пошлю с вами эксперта. Ветер восточный, это на руку». -

На белом-белом дворе (а моя сумка, вопиюще крошечная, стояла рядом со мной). Снаружи сержант проверял, какое, предписанное ли 20-кратное, увеличение у моего бинокля (иметь большее гражданским лицам запрещено; согласно Interworld — номеру такому-то: слишком много чего увидим на луне, что ли?). Линзы из синтетической смолы давали, однако, увеличение ровно в 19,74 крат; надо было ему сразу сказать, ведь Caltech[12] проверял. И он нехотя вернул его мне./Потом явился врач:

«Поднимите руки, пожалуйста!»: что ж, поднял: и счетчик Гейгера заскользил по мне, вокруг меня, во мне. Невдалеке обрабатывали на центрифуге взятую у меня — в излишнем количестве — кровь: бравая ассистентка уставилась левым глазом в микроскоп (а правым скользила по мне, голому, словно по узору на обоях); тем временем ее рот выдавал цифры./: «Что это у вас гормональное давление, как у быка? С подружкой поцапались? То-то и оно». (А я нарочно, по совету моего окружившего меня отеческой заботой приятеля, который, кстати, и был тем, кому 8 лет назад было разрешено посетить Республику ученых! — копил силы 4 недели. Он мне толково так растолковал, to the wise a word is sufficient,[13] что на самоходном острове «такое творилось, что небу было жарко!», придают, мол, для вящих репортерских впечатлений роскошных секретарш, «для диктовки», и я, хотя мне всего 30, предполагал, что мне придется там попотеть на пределе возможностей. «В самом деле?: Сто сорок три?! — Измерьте-ка еще разок». Она и измерила: та же цифра! И теперь эта мымра из ВАК[14] отважилась вылупить на меня свои подведенные бельма!

Всевозможные инъекции: белая; и еще белая же./«Зеленоватая?»: «Ну да! Если вас там, гм, ну паук или еще кто укусит!» — смущенно ухмыльнулся он. (И загадочные, раздражающие перешептывания: «…совершенно новое… от таких-то и таких-то…: Тогда это совсем не то…»). -

«Майор Бэнкрофт: мистер Уайнер.» /Да он просто миляга, этот приданный мне «эксперт»! Примерно моего возраста; невысокий и жилистый; мы переглядывались с ним и удовлетворенно кивали друг другу./Даже помог мне переодеться. (Все мои пожитки — пара вещей! — были тщательно продезинфицированы, а потом с почтовой ракетой запущены над Полосой в Юрику.) Здесь же мне выдали только шорты из сурового полотна и такую же куртку. На голову широкую соломенную шляпу; под ноги сандалии из грубой кожи. К сему дротик, компас, очки от солнца (бинокль мой уже «по ошибке» отправили с багажом). Полная фляга воды; провиант в концентратах на три дня в рюкзаке./«Мы полетим вместе на воздушном шаре: да, да, у нас такой старомодный способ передвижения!»; рассмеялся, как мальчик, и опять мы почувствовали, что понимаем друг друга.

«М-да, и еще одно, мистер Уайнер: Вы, стало быть, полетите сегодня вечером с восточным ветром на Полосу. Как можно дальше. Остальное пройдете пешком — майор Бэнкрофт объяснит вам все на месте. Я (и это «Я» с каким-то настойчивым, взвешенным нажимом), Я на вашем месте стал бы по возможности держаться кактусовых зарослей: там тень, намного прохладнее —: э, минутку!!» (ибо Бэнкрофт как-то неловко поднял было руку, испрашивая разрешения что-то сказать, и тут же озадаченно отдернул ее — настолько перекосилось лицо полковника, и без того не слишком любезное! Бедные девицы из ВАК!) «Э, минутку, прошу прощения, мистер Уайнер». (Отвел в сторонку моего майора, и довольно далеко; что-то настойчиво втолковывал ему; загибая перед его обескураженным лицом один за другим все пять пальцев; затем и вовсе сжал их в кулак (а оба ряда зубов громко клацнули при этом!) — майор охватил свое горло левой рукой и поглаживал его: с одной стороны четыре кончика пальцев, и большой палец — с другой.) Наконец он вытянулся и щелкнул каблуками: понял.

«Я дам вам еще письмо»; и господин полковник, мило улыбаясь, протянул мне небольшой, в палец длиной, футляр, запечатанный черной печатью: «Как только встретите кого-нибудь, сразу отдайте и скажите, что вам нужно к Плювусу!» (И исчез, прежде чем я успел спросить: во-первых, кого я должен был встретить? А потом, кто такой этот самый «Плювус»? (Некрасивое имя, не хотел бы я, чтобы меня так звали))./«А вы его знаете?»; но Бэнкрофт стал уже заметно сдержаннее и суше, только пожал плечами и заговорил о другом.

Заход солнца в 19.30?: «Нет, мы должны еще подождать: пусть еще стемнеет. Чтобы избежать любых неожиданностей». — Я смекнул, что лучше не задавать вопросов а lа кого могут ожидать неожиданности. Мы пока что присели на каменную скамью перед заставой и стали смотреть, как солдаты играют в бейсбол (один негр оказался точно перед солнечным диском; он то и дело поднимал свою клюшку и бил — словно лупил светило:!).

Разговоры в караульной: «Сколько же всего таких застав примерно?»: «Через каждые 30 миль»./Численность гарнизонов?: «Небольшая, как у нас, 50 человек»./«А какой, собственно, формы стена?» — Он своим стеком изобразил мне на песке стену в разрезе: внизу 1 ярд толщины (столько же, между прочим, под землей); наружная часть 8 ярдов высоты; вверху 3 ярда ширины: «Чтобы можно было проехать по ней на мопеде, как по дороге — в случае чего». — «Внутри, стало быть, тоже 8 высоты, но небольшой козырек?»: «Да». — «И дюралюминиевые столбы в качестве опор».: «Да».

Солнце садилось: туманная дымка на горизонте налилась кровью; выше на полнеба разливалась соломенная желтизна. (Она даже отдавала зеленью, местами переходя в еще более холодный цвет. Порывы ветра, прилетевшего с востока сквозь пустыню в Неваде, заставляли нас зябко поеживаться.) / Но приходилось ждать. (А к этим сандалиям и в самом деле надо было привыкнуть. Хотя здесь их носили все.)

Итак, разговоры в караульной II: «А, так вы, значит, тоже воевали в Европе?!»; он встрепенулся и опять потеплел. Выяснилось, что в 1990 году мы оба, двенадцатилетними, не только воевали рядом, но даже были в одном полку — он, правда, был в команде подводников на Каспийском море (которое, под южный ветер, предсказанный метеослужбой, превратили в атомную пыль, развеянную над западной частью России: все это он описал очень живо: как они там неделями жили на морском дне под колоколом из синтетической смолы: гигантские рыбы, белуги, бои с русскими подводниками. Как они за 20 секунд «до этого самого» выбрались оттуда по воздуху через нейтральный арабский блок (и чуть-чуть не были сбиты нейтралами!) И опять оживился!) Я-то был всего-навсего шифровальщиком; но тоже оказался в курсе имен и подробностей. Мы снова и снова пожимали друг другу руки; смеялись и все качали головами. (Он, правда, — как раз при особенно разительных совпадениях в наших рассказах — казалось, чего-то вдруг смущался, задумывался: с чего бы?!)

Устаревшее звездное вооружение. И I — lance-corporal,[15] руку к пилотке:! Мы снова вернулись на грешную землю./Майор Бэнкрофт вздохнул и поднялся; странная нерешительность. И мы направились с ним туда, где наполнялся наш баллон: занятное, должно быть, чувство — лететь на таком допотопном шаре! (7 ярдов в поперечнике; грузоподъемность 215 килограммов: нас взвесили in full kit[16] —, - вес недостаточен. Бэнкрофт, чертыхаясь, приволок еще мешок с чем-то: все еще слишком мало! Еще, что ли, мешок балласта hundred weight[17] с песком весом в? — да, в самый раз!/Мы лежали на животе в совершенно плоском соломенном ложе гондолы. Рядом шестеро охранников держали тросы. — Им было, видно, на все наплевать. Я еще раз отвесил поклон (лежа; вид имел, надо думать, забавный!) в сторону, где пучок света выхватывал из темноты лицо полковника: странно перекошенное (или это мы криво висели?), оттуда донеслось с солдатской вежливостью: «М-да, не за что. — Так будьте же внимательны, Бэнкрофт!»/А потом все 6 лиц вдруг резко уменьшились! А живот мой непроизвольно втянулся —:! -

Поначалу ничего (глазам ведь нужно было привыкнуть к темноте). Слышно было, однако, как Бэнкрофт удовлетворенно бормотал что-то, лежа рядом со мной: у него под носом светились стрелки компаса и часов — и, видно, все шло «как надо»./«Кхе; часов 6 теперь можно не волноваться: солнце восходит в 4 часа 30 минут. А ветер еще и усиливается: так что сдюжим мы свои 300–400 миль. В случае чего, поднимусь еще выше,» / «Нет, через всю Полосу перелететь невозможно; тут уж нужен был бы не просто восточный ветер, а настоящий ураган! — К тому же засветло летать нельзя: не следует без надобности лишний раз пугать кентов»./Ну, вот мы и добрались до темы!:

«Кенты?» —: «Да, да — кентавры». — Но тут же словно и спохватился: «Поспите-ка лучше про запас; вам предстоят напряженные дни». Уклонился от разговора (хотел, видимо, что-то обдумать — побыть «наедине с собой»). Что ж, я с послушной вежливостью выдвинул локти: уткнул в них лоб; и попытался вздремнуть; (хотя бы часа полтора — до тех пор, пока не взойдет луна; а то ведь все равно ничего не видно)./Он громко и неприятно сопел.

И все же меня, видно, укачало; потому что, когда он меня растолкал, бормоча «Пристегнитесь!», внизу уже все тонуло в сонно-желтом свете, и на три четверти полный месяц висел слева на одном уровне с нами. Мы лежали, слегка опрокинутые по оси, ноги чуть приподняты, голова чуть внизу; и пока я шарил рукой в стропах, он мне объяснил, что по ночным облакам он установил, что сверху движется сильный поток воздуха на запад, а потому он сразу же отсыпал песку из мешков и попал в струю. Теперь мы шли с «приличной» скоростью (что и подтверждала заметная качка, а также раздававшийся порой шелест шелкового купола над нами).

Справа парочка разрушенных созвездий: «Что, излучение внизу все еще сильное?»: «Гм, пустяки. — По большей части даже меньше, чем на остальной Земле: в Полосе ведь нет реакторов; нет электростанций, нет машин, ничего нет: стало быть, нет и никаких атомных отходов…» И он подался плечами вперед.

«Как отчетливо видно «Красное пятно»!» — Он тоже, не отрывая подбородка от опоры, сдвинул голову, пробубнил что-то про «сильную вибрацию»; и тоже долго глядел на луну. (В кратер Варгентин, на юге, оба государства, США и СССР, отстреляли, говорят, «весь свой расщепляемый запас» — каждая сторона ровно по 2000 бомб — результатом стал настоящий Эверест на голой равнине, видимый и при ущербе. Но что с того, он ведь был «под контролем», как нас все это время уверяли (при этом и ребенку было ясно, что испытания лишь перенесли в межпланетные пространства: откуда бы взялось такое множество небывало ярких созвездий?! (А большинство и вообще наверняка нельзя было видеть: потому что они находились по ту сторону лунного щита.)))

«Однажды я побывал наверху», — задумчиво произнес он, — курьером.:???

«А, да какое там!: Самого пути вообще не замечаешь: тебя усыпляют, а потом вдруг оказываешься уже на месте!»/Ново, однако, вот что: он видел на картах нанесенные «сферы интересов» и демаркационные линии: русские сидели на севере, американцы держали свои станции в Бьянчини, у Sea of Rainbows.[18] Китайцы, сама осторожность, между зубчатых скал Пикара, посреди пылевого кольца Mare Crisium.[19]/«Heт: видеть вообще ничего не видно! Они ведь торчат там, как в какой-нибудь стеклянной бутылке: так что все это — одно сплошное разочарование»:

Пока он говорил, волосы у него на голове становились светлее; желтее. И он бросил неодобрительный взгляд назад, недовольно скривил рот: «Через 50 минут взойдет солнце. Пора понемногу вниз».

Понемногу вниз: он держал в руке трос от вентиля (из которого сверху, с северного полюса нашего шара, с шумом выходил газ). Мы лежали как старые змеи, и его накренившееся лицо застыло в напряженном поиске подходящей равнины: песчаные поля, островки растений; «Эти темно-зеленые пятна — заросли кактусов»; («А, куда мне и нужно», — включил я назидательный тон): с высоты птичьего полета он пристально вглядывался вдаль; открыл даже рот, чтобы видеть острее…)

Потом вдруг рука его взметнулась далеко вверх:!: Тотчас же усилился шум; и мы чуть не рухнули вниз:! (Но эти парни накопили опыт: он так ловко снова заткнул вентиль, что мы застыли в воздухе ровно в 20 ярдах над песком — здесь внизу было практически безветренно —; потом еще одно, последнее движение кончиками пальцев —: — и наше соломенное корыто мягко плюхнулось на песок).

«Нет: пока не вставайтеI» (правильно; он ведь должен был сначала еще выпустить газ; иначе, если бы я встал, эта штуковина снова взметнулась бы с ним в воздух!)

«Так, а теперь: взяли-ка дружно мешок с песком — Heave: Но![20]» —:

Как орел, взлетела облегчившаяся оболочка в синь неба! (И через десять секунд превратилась в крошечную шайбочку; если б не знать, где она, ее вообще не было бы видно. И он удовлетворенно кивнул: опять все по инструкции! Теперь ссыпать песок из мешков, закопать с грехом пополам оболочку: …;: ….

«Ага, вот, значит, ваш скарб —» (его взгляд случайно упал на компас, который мне дополнительно дали, — и застыл на нем: «Неужели?»:?)

Он несколько раз сверил его со своим; и еще раз повернем, а так? Стоял, уперев руки в бока, размышлял и бормотал что-то насчет «свинства» / «У нас ведь компас переполюсован!: Стрелка указывает юг, а не север! Ну что за…»

Он стал вдруг очень энергичен: «Дайте-ка сюда вашу тыквенную флягу!» Я сунул ему желто-зеленую флягу вместимостью с полгаллона. Он вынул пробку, понюхал:,?; выплеснул себе чуток на руку, попробовал на язык: «Ты, да ведь это же —: джин!» «О, очень мило», — обрадовался я; но его лицо помрачнело: «Ну, вам еще предстоит узнать, каково это при здешней жаре!» — осадил он меня. «Проклятый кашевар!!» (Вынул из нагрудного кармана складную карту, вгляделся, сравнил ее с местностью.)

На прямом как струна горизонте ваза солнца: водянистожелтого цвета, непомерно вытянутая в ширину./5 минут спустя: теперь по краям она стала обрастать словно бы лепестками подсолнуха! Буря?)

«Возьмите еще и мою; тут вода». (Он, не спрашивая, повесил ее мне на шею. Я не возражал, чувствуя, что настроен он дружелюбно.)/«И компас мой тоже: я пока буду пользоваться часами»./«Дротик лучше с поперечиной: возьмите мой! — И электроид в придачу: надо только нажать на кнопочку и слегка дотронуться наконечником — и любой самый здоровенный кент отлетит вместе со своей бородой!»/Я повесил эту штуковину на свой широкий кожаный пояс.

Улыбнуться пошире: «Большое спасибо, майор!» — Он кивнул яростно выпяченной нижней челюстью на прощание (ему надо было на северо-восток: какой-то «обход участка». Мне оставалось проделать еще миль 35; в северо-западном направлении: «Bye-bye![21]»).

Итаку рюкзак на плечи; и спиной к этому отвратительному солнцу! — По песку идти не очень-то; но к вечеру будет, наверное, легче.

«Эй, Алё! Мистер Уайнер?!» —: Неужели? Опять он? (А лицо сама строгость, чуть не отворотил и бравый профиль; произнес тщательно обдуманное):

«Я!» (и как подчеркнул это «Я»!): «Я: никогда не хожу по кактусовым зарослям!»/И выразительный медленный жест правой руки. Недовольно убрал голову в неприступные плечи. Зашагал прочь (я по спине его видел, что никаких дальнейших вопросов задавать нельзя).

Постоять, рисуя дротиком на песке фигуры. Потом покачать головой и в путь: странный все же народ, эти военные; что у них на уме, никогда не поймешь. (Вечно у них сплошные секреты; по себе знаю, как это бывает.)

Но верх приличия: отпустить меня одного, совершенно самостоятельно, без присмотра, в Полосу: так действительно можно составить свое субъективно-объективное мнение. (А если владеешь «личностным уравнением», то оно даже чисто объективно: этому-то филологи постепенно научились — субстрагировать из текста индивидуальность писателя.)[22] / И ноги бодро зашагали по желтому и коричневому.

Интересная флора! (Хотя я, конечно, не настолько был образован, чтобы распознать, где Классические формы, а где Новые Мутации. Да и не по моей это части; хватает дел, если хочешь сколько-нибудь сносно освоить хотя бы 1 специальность. Не то что брат моего прадеда, пресловутый ученый-эрудит — тип, надо полагать, был еще тот!)

Ну вот хоть эти, например, а?: прямо из песка выпирали темно-коричневые четырехгранные и полые прутья. Колючки величиной с мой мизинец. Зато листьев вообще никаких. И вперемежку пятипалые цветочки и плоды, похожие на лимоны: съедобные ли? (Лучше не пробовать; потом света не взвидишь от горечи. Или, еще хуже, если вкуса у них никакого, начнешь распробовывать, дразня воображение, — и кончится поносом. Плюс рвотой: ну уж нет!).[23]

На песчаном бугорке постоять, оглядеться:?: Позади солнце, все еще неприятного оттенка (точно такого, как цвет лица у господина полковника вчера вечером). / Края горизонта как отполированы. / Далеко впереди справа группа гигантских кактусов: стебли-канделябры ярдов по 20! — Левее, ближе к моему направлению, виднеется что-то темное, невысокое — похоже, одна из упомянутых лесных полос./Итак, идем туда!

Идти; то и дело качая головой: что только натворили эти две последние мировые войны! Вся Европа была аннигилирована. Здесь эта Полоса./Папа переселился в Nueva Roma.[24] (Около Баня-Бланка; где немедленно возвели новый собор святого Петра: все реликвии будто бы были спасены.)./От Иерусалима осталось пустое место (некий египтянин, по слухам… После чего некий израильтянин, разумеется, тут же отправился паломником в Мекку. Хаджи.) / А ну-ка! Прибавить шагу!

Лесозащитная полоса: а здесь ничего! Пустынно, безлюдно: тишина./Я снова сориентировался по солнцу и после этого двинулся между деревьями.

В лесу: под ногами песочек, нежный, как в песочных часах. (Изредка лишь проплешины перезревшей, высохшей, полегшей травы: острые, как бритва, края, стебли-клинки!)./Каждые 30 ярдов тощенькие деревца со светлой корой (хотя сплошь в темных пятнах: обглодана). В 3 ярдах от земли застывшая крона-зонтик. Лишь иногда они стояли плотнее, в трех шагах друг от друга./Никакого подлеска: выглядит симпатично!) Наткнулся на ярко-красный гриб (или точнее: штуковину со шляпкой: заглянуть под нее, изогнутая восковая ножка — гм, гм, гм.)

Я не отбрасывал тени; ничто не отбрасывало тени: как свинцово-серая поверхность морского мелководья, заросшего водорослями; но я-то кто посреди всего этого?). / Вдали показались заросли; и тут уж я перебросил через руку провод электрокопья.

Тут недолго и концы отдать?! — С этим я и остановился, глядя на небо, зарешеченное листвой./И вдруг озарило: спирт в 93 градуса вместо воды. Компас, показывающий не то. И эти навязчивые указания на тенистые кактусовые заросли?! / А Бэнкрофт оказался порядочным человеком: и хитрым!: Если они теперь допросят его под гипнозом (как это повелось у нас из-за любой ерунды): они ни разу не предупредили меня прямо, а la «Туда ни за что не ходите!» Нет; он всего лишь констатировал: «Я никогда не хожу через кактусы!»/Ну, теперь-то я в курсе дела!

Быстрее дальше; осторожно и побыстрее поводить вокруг себя электродом. (И назад, может быть? — : нет; пока все тихо. Вверху седые макушки деревьев.)

Значит, кто-то тут есть!! Тот, кто может уничтожить человека!/И я на всякий случай снял со спины и дротик: может, эти самые «кенты»? Те еще, надо полагать, создания! Смогу ли я осилить за день 35 миль? По песку-то вряд… и уставились друг на друга! У меня челюсть отвисла; большой палец левой руки оказался умнее меня и нажал на кнопку, правая направила острие дротика… «О-но» сказала она как бы спросонья (не встречал еще никого, кто бы говорил так медленно!). И продолжала жевать свою траву.-: Вот те на, с чего это вдруг тут разлеглась голая девушка? Да еще на (заколотой?) лани?!

Она вытянула из грубо сплетенного мешочка рядом с собой еще один стебель; оглядела его критически; попробовала на вкус. — Потом сказала (и все это как в замедленном кинокадре, некоторые согласные проворачивались с трудом; да и голос был довольно низкий; комично): «Ты не лесник»[25] решила она. Еще пожевала. Поднялась: —!:

И заколотая лань вместе с ней!!! Я схватился рукой за лоб (и пальцы мои оцепенели): так это: кентавриха?? — to say nothing of my mouth.[26]

Так это кентавриха!: и я несколько раз обошел ее, наблюдавшую за мной с ленивой улыбкой —:

Чудесная белокурая грива, начинавшаяся надо лбом лихой челкой, которую можно было зачесывать как вперед, так и назад: далее меж нежных складок шеи, меж лопаток вниз; и — щеткой высотой с ладонь — вдоль всего позвоночника, переходя наконец в черную кисть хвоста.

Сзади почти как большая газель: тугая кожа с едва намеченной шерстью, по бокам и сзади светлого, красновато-кирпичного тона живот и подпалины белые: 4 стройных ноги.

А спереди вот именно голая девушка; с руками! — Я стоял теперь прямо перед ней, а она, слегка склонив узкую высокую голову, улыбалась мне:?/Нос: широким основанием крепится ко лбу. Вытянутые алые губы. Шея. Плечи цвета слоновой кости, совершенно гладкие. Груди как у девочки-подростка. Узкие бедра. Длинные девичьи ноги (только с копытами: словно обутые в современные дамские сапоги).

Снова лицо (стоп: еще были у нее большие, остроконечные уши из коричневого бархата; подвижные, с настройкой на ветер). (Примерно 5,5 Рост примерно:[27] подходит)./Она терпеливо улыбалась; и хитро. Один раз облизала языком губы: он был значительно больше моего; оттого-то и ворочался, видно, с таким трудом при разговоре!)

«Как тебя зовут?» — пришло мне в голову.: «Салджа»,[28] — сказало ее лицо. И снова, с нажимом: «Ты не лесник»./Что нет, то нет. Стоял, однако, как зачарованный. (Да так оно и было!: Недаром ведь она была с хвостом.)

Зачарованно: «Какая же ты красивая!» — И я не лукавил. (От разглядывания ее грушевидных грудей у меня началась эрекция, что не смогли скрыть и широкие штаны; она покраснела, как дитя, но обрадованно.)/И мы начали упражняться в произношении наших имен! «Салджа!» — это когда она кокетливо откидывала назад свой корпус, а в ответ она тут же грациозно придвигалась ко мне, да так близко, что кончики ее грудей почти касались меня. (И я в свой черед должен был изображать уход; и тогда она сразу же говорила «Чар-ли», и я возвращался, а она стояла, трепеща от ожидания, целомудренно подхватив хвост левой рукой.)

«Проводишь меня немножко?» (Спросил с явным умыслом и значением: в ее обществе я бы чувствовал себя — по крайней мере что касается других кентавров — гораздо спокойнее! Кроме того, за болтовней я бы выведал, какие меня на самом деле подстерегают опасности в этой Полосе Гоминидов.)

Она тут же стала старательно и долго кивать: «О; с удовольствием». Она уже собиралась подогнуть передние ноги и склонить в траву свою белокурую гриву — но я галантно опередил ее и подал ей ее вещи: дротик, как у меня. Кожаная котомка, косо висевшая — от плеча с одной стороны, до бедра, с другой (а в ней фляга с питьем и мешочек с едой). Потом еще соломенная шляпа с широкими примятыми полями (ее она задвинула назад a la morbleu,[29] как флорентийку[30] прежних времен —: «шик!»).

Рядом: 6 наших ног перебирали, шурша, неглубокий мелкий песок. Тихо-тихо. Приглушенные звуки нашей беседы. Под неподвижной листвой. (До нее можно было легко дотянуться дротиком.)/Один раз мы пересекли широкую поляну с зарослями мимоз: и потом, когда мы уже снова очутились под парой деревьев на корявых, перекрученных ножках, оглянулись назад, то ясно увидели весь наш путь, отмеченный бесконечной кильватерной линией примятых перистых листьев. (И мы из-за этого улыбались друг другу. — Раз я словно невзначай положил ей свою руку на то место, где сходились девушка и газель, — пальцы зарылись и утонули в великолепной глубине жестковатой, немного топорщившейся гривы:! — она снесла все спокойно.).

О чем же беседовать с юной кентаврихой? — Лучше всего быка за рога, не так ли?/«Сколько тебе лет?» — «О, — сказала она, — у меня сегодня день рождения: 24 Gow-chromms уже». — «Gom-chromms»?; ей пришлось объяснить, что это такое, описательно: нечто кривое, что светит по ночам; всякий раз разно округлой формы (А, луна, конечно!)./И дальнейшие пояснения: в 20 лун они получают свое снаряжение (она тряхнула своим мешочком), вместе с оружием. В 40 они должны становиться матерями,/Питьевая вода? Все реки кончаются соляными болотами, известны отдельные теплые источники.

Кактусовые заросли?! Она сразу наморщила лоб и обнажила гневный оскал: «В некоторых водятся же never- never!»[31]/Моя фантазия тут же изобразила: жуки-богомолы величиной с дом, членистоногие, с зеленым хитиновым покровом? — Она поняла, что я и в самом деле не имею о них понятия; и объяснила, что предназначил мне скотина-полковник:

Never-never!: Мутационный скачок, вызванный сильным радиоактивным излучением, коротко говоря, оказался особенно действенным в смысле гексаподии.[32] То есть: возникли, и весьма многочисленные, комбинации человеческих форм, с одной стороны, и инсектов и копытных, с другой. Из всего этого сумбура единственно стабильными оказались, по-видимому, кентавры. А также эти самые never-never. (И еще третья разновидность, о которой, однако, из-за ее путаного описания я так и не смог составить себе четкого представления; но она была, по всей видимости, довольно безобидной. И, если я правильно понял, тоже с человеческим лицом?).

Итак, never-never: это гигантские пауки! Мягкое, ядовитосерое тело в пол-ярда диаметром. Спереди человеческая голова (со всевозможными новыми органами: с кнопочным управлением: точечные фотоэлементы-глаза, например, зато уши отпали); с хоботком-присоской. На двух передних лапах ядовитые когти, и этот двойной заряд был так силен, что двух ударов хватало, чтобы оглушить самого сильного кентавра. Четыре заряда убивали наповал!

Отсюда и «паучий дротик» с поперечиной; и она продемонстрировала его: вот так пронзают тварь; так зарывают ее в песок; так добивают./Добровольно, однако, твари свои заросли не покидают. Там и плетут свои сети во влажной тени, из невиданно прочных, толстых, как проволока, нитей. И ловят в них неосторожных молоденьких кентов (или же пожилых, больных или оглушенных ядом). А также ту «третью разновидность»: которая, как я постепенно стал понимать, существовала в двух различных формах./Во всяком случае, тут была посеяна смертельная вражда. (И я с содроганием представил себе: как я доверчиво ищу тенистой прохлады. Еще бы и вздремнул, пожалуй, прикорнув у одного из волосатых кольев —: ну и скотина ты, комендант!!/И вся военная полиция вообще: не хотели, выходит, чтобы что-нибудь стало известно; и разрешение-то мне выдали с тем коварным предположением, что я все равно не вернусь!)

(Значит, нужно — и в будущем — соблюдать крайнюю осторожность! (Минимум, на который приходилось рассчитывать, — это публикационный запрет. Ежели уцелею. (А для этого надобно сперва-наперво полюбезничать с моей Салджей; да как полагается!))).

«Салджа?!» Она выпятила нижнюю челюсть, готовя глубокое, от души, «м-м-м-м?». Я встал перед ней. Обнял ее за гладкие плечи; (она слегка отвела их назад; ровно настолько, чтобы тем самым выпятить грудь: плутовка!). Стрелки ее очень длинных бровей взметнулись вверх. Задышала мощнее. Придвинулась всей — от копыта до плеч — левой стороной. Хвост возбужденно хлестал справаналевонаправо: Справаналевонаправо. / (А там и первый, вполне спелый поцелуй!)

Неловкими нетерпеливыми пальцами она скребла мою грубую куртку:? — что ж, я ее сбросил. Попытался поймать в каждую ладонь по груди: (невероятно крепкие; как зеленые груши. На целую треть — тугой и грубый розовый сосок.)/Дальше она не стерпела. Раздался сладостный храп; цепкие руки обвили мои плечи, она с силой прижала мою грудь к своей. Глаза закрыла. Сунула мне в рот здоровенную порцию своего языка (на вкус приятный, теплый; отдает семенами травы; «Шпельт Граннен», вспомнилось мне, торговля зерном, сенокосилки…? -:! -:

что за заливистый звонкий лай такой под землей?! — Но она не ослабила наш touch,[33] лишь большие уши ее чуть встрепенулись (а там и я сообразил, что это всего-навсего собаки прерий. И вцепился в нее с новой силой).). -

Бегом на какое-нибудь место потверже (а в голове все же разные, и немалые сомнения!)./Но тень шляпы с отвислыми, лимонного цвета краями так нежно скользила по ее щеке. И она так усердно держалась за мою руку. И призналась:

«Шилбит — подруга — тоже уходила однажды на 14 дней с одним лесником. И все-все мне рассказала: ох-х-х-х!» Прянула всем телом от восторга. «Ты тоже так можешь? У нас это разрешено, с 20: все-все!»

«Итак, заросли (и она застыла передо мной; ее первый раз; хрипела от счастья)./Я тоже постарался (и все же ситуация курам насмех: пришлось закрыть глаза! Разве что когда она запрокидывала ко мне свою голову — и все равно не доставала, и мы целовали воздух перед своими лицами. И тогда казалось, что это просто девушка.)/Пока я вконец не обессилел. От этого прищелкивающего французского.[34]

Все еще тяжело дыша от усилий любви; бока ее еще высоко вздымались; лежали мы рядом./Передние ноги поджаты. Ее теплые местечки. Белокурая грива то и дело прилетала к нам — накрыть нас обоих. Она закидывала высоко поставленной головой, послышалось бормотание: «Так вкусно было сзади!» (с жаром кивала — кивали и груди; одну я всякий раз ловил — губами: и тогда она сонно смеялась. И наконец желтеющий куст ее головы улегся рядом. (И медленное полизывание. И дыхание травы.))

(Сколько же «лун» у меня позади? Если спросит: 30 по 12 («не годится; скрыть хоть одну»). К тому переизбыток 9,5 дневного цикла; стало быть, еще 4 или 5… то есть ровнехонько 375. Итак, скажу 100. (Или 80?) — Если спросит.) —. -.

Даже вздремнули немного! (Но еще полдень: а то я уж подумал, что «все-все» мне приснилось. Пока не увидел ее — она уже не спала).

Склонила, в глубокой задумчивости голову, притянула к себе растение и вцепилась в него зубами. Обхватив длинным мускулистым языком (таким жестким, что казалось, будто он покрыт волосами!); долго тянула и наконец проглотила:[35] вот так сиеста!..

Снова на ходу, о том & сем: никелевые щипцы нашлись в рюкзаке и у нее, и у меня — чтобы срывать головки репейников и высасывать мясисто-сочную плоть. (Пока я разглядывал сей нержавеющий прибор, она, резвясь, отдалилась в сторонку; аккуратно сложила там свои яблочки, тщательно и многократно подтерлась пучками листьев. И снова иноходью приблизилась ко мне.)/На мой вопрос —?: Да. Могут менять ход как угодно. И часто делают это, особенно при дальних переходах, чтобы равномерно распределять нагрузку на разные группы мышц: то иноходь, то рысь.

«Ну и жарища!» Но она лишь с огорчением повела плечами: «Если ты хочешь добраться до завтра до World’s End …»[36] (Значит, Стена называется у них «Концом света». Собственно, совершенно логично: Никто ведь не знает, что находится по ту сторону! — Или все же? Вряд ли.)

Потом мы попали на широкое песчаное плато. Лишь через каждые 2–3 мили эти проклятые кактусовые острова: сто шагов в диаметре, высотой с дом, застывшие ощеры колючек. (Да еще если вообразить себе этих Спящих Красавиц, там обитающих!) — Она то и дело вытягивала вверх шею, становясь ладони на три выше меня! — всматривалась…:?…

И вдруг задрожала; ноздри раздулись, но не от страха; нижняя челюсть выдвинулась вперед…: «Быстрей!» — скомандовала она (неожиданным громоподобным контральто, как из бочки). Сделала пружинистых прыжков 50, так что я сразу отстал (и молниеносно подломила колени, припав в чему-то на песке):?

Мертвый кентавренок!!: она быстро ощупала его; приподняла вялые ножки — и показала мне красноватые подтеки укусов: «Never-never», — прорычала она. Снова подхватила его:?: «А вдруг еще жив?» Подумала, яростно скрипя зубами, и выпрямилась, как стальная пружина:

Цирковой пируэт на задних ногах, по кругу горизонта: тут, значит, солнце. Тут камень; там дерево? «Жди здесь!» — крикнула она.: «Пустяки, ничего не случится! А минут через десять подними на дротике свою шляпу и держи как можно выше: я приведу наших!» Устремила верхнюю часть туловища вперед, скрестив руки на груди — обхватив каждой противоположное плечо, — сиганула прочь, ventre a terre,[37] так что лишь песок ударил мне в ноздри!:

Ну и ну — вот у кого скорость!!: Она мчалась уже далеко впереди между 2 рощиц; когда попадалось какое- нибудь препятствие, она взлетала как птица, отталкиваясь всеми четырьмя ногами; вот перескочила через последний вал на горизонте — и скрылась./Тут я озадаченно опустился на камень.

(Или уж лучше стоять!: Вдруг приползет одна из этих тварей!). (И ведь не уличишь ни в чем эту скотину, как ни восстанавливай ситуацию! Он ведь толковал не более как о личном своем пристрастии к тени!: Вот ведь мерзавец!) Минуты две, вероятно.

И этот бедняга малыш!: от жалости я укрыл его своей курткой: ну хоть что-то вроде тени./Три минуты.

Не отпить ли толику шнапса? — Я присел — стоп; еще раз оглядеться? — Ничего; земля & воздух вроде «чистые». Рядом с его бледной головенкой в песок; откупорил, помедлил немного. / Прикинуть еще раз: пять минут!: Похоже, видимо, на змеиный яд. (Что значит «видимо»? Ведь чистая гипотеза с моей стороны!) Но предположим, что так. Про такие случаи в книгах пишут: «алкоголь в больших дозах»./ Или у них какие-нибудь особые травки? — Но подобные гомеопатические растительные средства слишком нестойки, слабы, недейственны против сильного яда: иначе бы ни один «естественный человек», в прежние времена, не умер бы от змеиных укусов: шесть минут!

Ну так влить, что ли?!: Ergo)[38] разжал ему челюсти, наполнил крышку, отмерил две порции — он ведь был еще ребенок. / Семь минут. (Или уже восемь? Да нет; скорее уж шесть; ведь мне тут не по себе, а в таких условиях время, как известно, бежит быстрее. Тем более в таких условиях. Так что лучше уж: семь: да: семь.

Не дрогнули ли у парня ресницы?! Или мне показалось? Восемь? / Нет!: Вот и хвост слегка трепыхнулся: милое дело! Но пора на всякий случай приготовиться к сигналу: дротик; визир: «Siehst, Vater, Du den Hut dort auf der Stangen»[39](это немецкий. Одна из забавных, неотвязных нелепостей, осевших во мне от языка моих предков. Ни одному из них и присниться не могло, что я — кентавриху…) / Так-так; крути, крути, своим хвостиком! — Ну вот теперь-то, уж наверное, пора. / Хорошо хоть солнечные очки у меня были с собой; и даже в них так и рябит в глазах (и донимает чесотка; так иной раз в обществе вдруг заходит речь о блохах и каждый тайком начинает почесываться).[40] (Или обо вшах.) Или о never-never: не шевельнулось ли как раз что-то?! — : Нет, это опять ветер.

Вот! Не дрожит ли? Земля?! Чуть слышно? — Я постарался расслабиться —: и теперь отчетливо различил какую-то вибрацию: сбросить напряжение, так, повыше шляпу! И туда ее, куда ускакала Салджа:! -. -:

И тут шум стал нарастать, как будто приближалась колонна грузовиков!!: Две сотни кентавров на стальных подковах! Впереди (и по краям — для прикрытия с флангов) атлетические фигуры: они-то и взметали завесу из пыли (из которой выныривали все новые и новые их товарищи!) (А вид — будто сидящие быки!)[41] / Я с таким воодушевлением размахивал своим сомбреро, что теперь снимал его с палки смутившись (а вокруг уже толпа).

Вены вздулись от гнева, как веревки!: Салджа возникла рядом с широкоплечим гигантом (у парня была черная борода, а на голове опять-таки витой рог: еще и это!) Он коротко отсалютовал, нервно махнув копьем в правой руке. А потом склонился к нам на песок.

«Он еще жив? Если б только он мог сказать, в каких зарослях!» — А на мое жалостливое вопрошание: «Да-да, он должен умереть: три укуса, средств никаких». / Тогда я снова решительно поднял бутылку с джином: навредить ведь она уже не могла. (А вдруг и поможет? Итак, еще раз — влить!)

Влить: Алкоголь большими дозами: нате вам! / Предводитель первым делом выкрикнул тех, кому надо было стоять на стреме, toujaurs en vedette.[42] А потом уж с любопытством взглянул на меня; (А Салджа оглядела всех с гордостью:! (А человеческие фигуры были им знакомы по лесничим)).

И вот вам!! Открылись-таки у парнишки глаза; и он сразу же принялся жалобно ржать — тут же к нему протиснулась его мать; вся волнуясь, гладила его и что-то мычала ласковым басом. Он немного пососал ее грудь. Оживился (хотя по блеску глаз я догадался о действии алкоголя, да и как ему было не подействовать, раз им неведома эта штука!) / Предводитель вмешался; назидательно поднял палец (а рог параллельно ему приопустил: ну и устройство!)

«Вон: там»: малыш слабой рукой указал на ротонду из жестких, как проволока, растений: «Я съел всего несколько листьев. И мне стало плохо. И свет погас…» Его голосок снова умолк; головка скользнула по материнской руке (а она с испугом взглянула на меня:? — Что ж —: Пусть каждые полчаса дает ему по два наперстка: взбадривать сердце. Я передал ей флягу великолепным жестом флигельмана, берущего «на караул». Однако ж попросил не злоупотреблять:!! — А затем вновь обернулся к остальным.)

Они взволнованно переговаривались. (Бросилось в глаза: у большинства была розоватая шкура. (У одного, правда, явно темнее, винного цвета, мощные, лирообразные уши; и вообще он показался каким-то нескладным (как будто я уже могу об этом судить, а?!))). / Все до зубов вооружены: копья, лук, стрелы. Топоры всех размеров и видов. Пять мужчин и предводитель (итак, 6) имели, кроме того, увесистые кинжалы, висевшие на перекинутых через плечо ремнях.

«Салджа?!»: она стояла уже рядом со мной, готовая комментировать происходящее. / Нет: never-never давно уже не отваживались забираться так далеко на юг! На севере, на границе, вон там — да, там не прекращаются битвы с этими пауками; и там теснят этих бестий все дальше на север.

«Так, и что же теперь?»: Теперь вожди разведут огонь, это займет около часа. Потом подожгут те заросли и будут ждать, пока never-never не выдержат и не выйдут из них; тут-то их и проткнут пиками; а яйца их уничтожат. / Шестеро крепких самцов уже взялись за косы: «Хотят выкосить эту траву слева: чтобы огонь не распространился». (Прочие, дети и женщины, уже тащили песок и посыпали им для верности выкошенные места).

Неужели битый час?!: я обернулся к предводителю. Небрежно бросил: «Вам нужен огонь? Нет ничего проще!» Показал ему коробку спичек. Он закивал с почтительной радостью и крикнул мужчинам, чтобы они приготовились. Те с привычной ловкостью обмотали наконечники стрел сухой травой.

«Все готовы?» —:

Я поднес огонек к кучке из сухих веток, колючек, стеблей, листьев, — занялось с треском: прошу! / Они один за другим немедленно опустили в огонь свои стрелы, встали в ряд перед зарослями и выстрелили: высоко в воздухе засверкали молнии: и добрая половина стрел пронзила, как и было задумано, темно-зеленую стену.

«Встать в десяти шагах друг от друга: да, вот так!»: мы расположились вокруг зарослей гигантским полукругом (а в эпицентре уже заклубился дым; уже стал раздаваться и треск, громкий, как выстрелы, — там, где лопались сухие тела опунций)./«Ведь заранее не определишь, откуда они появятся». -. -.

Теперь дым стоял уже столбом! (И шум был адский: по кактусовому стволу пламя бежало вверх, балансируя, как циркачка на канате, обмахиваясь и запахиваясь в кимоно из дыма — весьма кокетливо (а ряды лучников уже обволакивало дымным туманом)…

: «Внимание!» —

: «Вот!!»: Ибо из-под клубов дыма показалось нечто плоское, членистоногое и юркое. Молодой кентавр, присвистнув, прыгнул в ту сторону и вонзил копье:! Потом отскочил подальше и вогнал копье с наживой поглубже в песок: затем выхватил запасное копье из руки одной из девушек и тут же снова вернулся в строй.

Предводитель рядом со мной воздел по-боксерски свою руку, выпрыгнул повыше (чтобы увеличить мощь ниспадающего удара!) — и уже на его копье извивалось что-то широкое и серое; затем вторым ударом слева вдавил добычу поглубже в песок.

«Они хотят здесь прорваться!: Сюдаааа!!!»: Салджа в стремительном прыжке вытянула горизонтально верхнюю часть своего тела, впилась глазами в стелющийся дым и трубным голосом закричала: «И-ааааа!!» / —:!:!!:

Одного она заколола, одного растоптала: еще один вскарабкался по ее передней ноге и уже нацелился своей клешней, как я, преодолевая отвращение, сбил его прямо рукой и тут же вогнал дротик в мягкую гадину:! — Камень, на котором я сидел, я поднял высоко над головой и со всей силы обрушил его на следующую бестию: так что брызнул сок! / Справа и слева прискакали еще четверо копьеносцев, крутились волчком, нанизывая на острия серые тушки! -

«Спокойно!! — Все назад на свои позиции: может, появятся еще!»: это голос предводителя, державшего по копью в каждой руке. Он сбросил нам с Салджей по два трупа пауков и занял исходную позицию.

Подождать: огонь сам развеивал дым, выталкивая его, как мощная печь, наверх; внизу оставался воздух попрохладнее и пояснее: и вот уже все снова было хорошо видно. / А кактусовые заросли практически исчезли! Несколько особенно толстых пней догорали еще, но и заметно таяли под действием огня. Уже можно было различить кордон на противоположной стороне.

«Да. Кажется, конец», — деловым тоном сказал вождь рядом со мной. / А я чуть не до смерти напугался — так он взревел (ну и легкие у парней! Хотя это понятно.): «Все сюда! И все взять с собой!»

Жертвы: целых шестнадцать штук! Многие на вертеле еще были живы и яростно извивались, норовя укусить напоследок!

А вот эта была уже готова!: Итак, серое тело. Жирное. Покрытое довольно эластичной роговицей. Люди-скорпионы. До чертиков надоевшее лицо европейца: глазки маленькие; длинные волосы; все приспособлено для ночной жизни. Вместо рта заостренный хоботок, идеальная форма, чтобы высасывать кровь. На передних лапах ядовитые когти, величиной с палец, загнутые, как клюв, канюка: ужас!

Я испуганно оглянулся на какой-то шум сзади:?: кентаврята обоего пола собирали в мешки яйца; я подошел, посмотрел: в каждом от 6 до 8 штук; белые и крупные, как мячики для настольного тенниса: они клали их на камень и раскалывали копытами, как орехи: хрясть! хрясть! (И смеялись, и гоготали. Что ж, вообще-то можно понять).

В самом деле, ведь: экие гадины! Я выразил непритворное омерзение — к немалой радости тех, кто был рядом. / Остро пахло пепелищем. Сочился дым. (Бестий добили заточенными лопатками; рассекли на куски; зарыли.) / «Было однажды и сто девяносто!» / «Но здесь уже раньше чем через десять Gowchrommes никто не появится». (Однако — всего лишь через год!) /Мы двинулись по направлению к их лежбищу и все рассказывали друг другу: о них, обо мне, о них. (Салджа все время была рядом со мной. Раз к нам приблизилась крупная юная зеленоглазая самочка, «моя подруга»; но потом так увлажнила свои глаза и так стала тереться об меня, что Салджа возмутилась и прогнала ее!)

«Ну, часик, другой у вас есть в запасе: Конец Света — это ведь совсем близко».: «Да, для таких людей, как вы!» (Ответ ему явно понравился; он погладил свою обширную бороду и гордо вскинул копыта.)

Названия как землетрясения!: Местность, по которой мы шли, называлась «Татаракалль» (и копыта словно бы выбили это имя на земле!).

В — можно ли сказать «деревне»?: несколько хижин, сооруженных из веток деревьев (некоторые начисто обглоданы особенно оголодавшими и ленивыми!). / Все уже снова предались мирной суете: на луг вышли бородатые кентавры с косами. (Один — силуэт — поднял бутылку и пил из горлышка; (и я снова хотел ущипнуть себя: не заснул ли я часом над каким-нибудь учебником греческой мифологии, например над Преллером?)).

Нет!: Никогда Нигде!: Кентавриха в очках — это и врямь что-то новое (к тому же старуха была с железным ведром; те, что постарше, держали двумя руками свои обширные груди во время галопа. — Да, фабричку бы бюстгальтеров тут. Доход был бы колоссальный!)

А все эти имена, как Гром, как Аркан, как Огонь; как Земная Плоть, как Печное Пламя, Рубленое Золото[43] (и трубочка была у вождя, как у крысолова из Гамельна; куда уж тягаться с ним какому-нибудь леснику!).[44]

А вот: зебра!: черная полоса разделяла надвое ее юное нахальное личико, ото лба до самой шеи; (а потом уходила косо вправо: одна грудь белая, другая черная как уголь: выглядело шикарно! А грива как литая из серебра!)

Какбымеждупрочим: «Вас не Плювусом ли звать?!». Но он только покачал головой. И поморщился (и Салджа, рядом со мной, тоже поморщилась.)/ Почему?: Да ведь это известный проходимец, почти преступник: плетет коварные сети против лесничества. Вот оно что?!: и ему-то я должен был передать письмо? Ах, Урийурийурий!: Не-е-е, господин полковник! Только не я! (Словно невзначай сунул руку в песок и закопал футляр с письмом поглубже: спи спокойно!).

Старики, работавшие всякое ремесло по хозяйству; отяжелевшие, неповоротливые: Один вырезал рукоятки хлыстов из цельтиса (а остается время, так и маленькие флейты, поведал он мне). Кучки навоза, необыкновенно твердого, как камень. / Другой изготовлял из осколков кактуса скребницы: счищал железякой шипы внизу, у рукоятки: voila! (Для меня жестковаты. Господи, и этим чесаться?) Следующий изготовлял копья. «Откуда же у вас такие шесты в 10 ярдов?!» И тогда меня отвели

к плантации агав: трехметровые синевато-зеленые листья (нет, «листьями» их, пожалуй, назвать уже нельзя!), толщиной в десять дюймов: для еды, покрывать крышу, «когда строим хижины на длительное время — месяца на два». / Колючки?: из них делают наконечники стрел. (А также иголки). / Конопля, волокна?: идет на веревки и грубую пряжу. (Из кореньев — снадобья; слабительное: («Еще какое!»).

А в положенное время этот гигант обзаводится двухдюймовыми, десятиярдовыми цветочками! (Смышленые дожидались, пока на их месте образуются желудеобразные плоды, и собирали урожай!)

Вот: можно делать и так. (Я с любопытством склонился над невысокой, с полуметровым диаметром чашей, образовавшейся в углублении листа. «Как только появляются цветы, верхний бутон срезают: и тогда выемка в течение нескольких месяцев наполняется соком». (Должен был тут же и отхлебнуть.-? — немного приторно, а?: «Наверняка питательная вещь, много глюкозы. Детям особенно полезно».: «Ну, у нас его любят не только дети!» / И тут мне вдруг пришло в голову: ведь так делают пульке! Надо дать ему только перебродить. — Но об этом они, кажется, здесь не слыхали (и поостерегусь учить их таким вещам, ведь жить без шнапса можно гораздо счастливее! Теоретически.).

Apropos шнапс?: «Как дела у малыша? Которого укусили?» /Пока еще не вполне здоров, но уже чувствует себя намного бодрее. Мне торжественно возвратили флягу с джином.

(А эти рожки, кажется, действительно стали чем-то вроде вторичного полового признака у мужчин! Хотя еще и не выработался единый стиль: у некоторых подростков лишь бугорки на лбу, как у какого-нибудь тайного советника. У других были короткие закругленные рожки на манер фавна. Чаще всего встречался, однако, один рог — витой, черный как смоль, фута в два величиной, а появлялся он, как я думал, в период полового созревания!)

Инвентарь периодически распределяли лесники: кожаные пояса надлежащего размера; молодняк получал никелевые щипцы: приурочивали к празднику полнолуния. / (Господа «лесники», однако, вовсе не пользовались, по-видимому, репутацией богов-благодетелей; ибо вождь немногословно и туманно намекнул: всякий раз после совместных празднеств было немало смертельных исходов (и вопросительно посмотрел на меня:? — Но я нашелся и жестом показал на восставшего благодаря джину паренька:?! — Но он лишь задумчиво покачал головой: лесники тоже иной раз врачуют.)

Цветные облака застыли на небе двойными полосами; 2 цвета, собственно, желтый и красный. (Лишь одно на самом краю седое, как вдовушка.) «Салджа?!»

Она, легкостопая, уже изготовилась в путь: на груди две красных звезды, слева и справа, как и положено женщине! / Вождь тоже приподнялся: «Провожу вас до самой стены. Вдруг еще где-нибудь встретятся never-never». / Салджа вытянула разочарованную мордочку: а как же наша ночь?! (А вожатый уже прикручивал себе на спину мои вещи: и это пришлось мне по сердцу! Пауки пауками, но: Салджа была мила, даже очень, однако слишком утомительна. А кроме того,

мне было предложено ехать верхом!!: «Садись верхом и спрашивай сколько хочешь!»[45]

Я и спрашивал вволю (сидя верхом, на дамский манер, Салджа поначалу с недовольным видом плелась рядом и строптиво запрометывала голову, когда я на ходу пытался погладить ее в утешение. Заметно повеселела, однако, когда мне удалось шепнуть ей: «Завтра; только с тобой!» Поскакала пританцовывая).

Сколько же пещер здесь, в Неваде?: Иногда во множестве, целые ряды с тонкими крепкими перегородками —: наверное, опустевшие, бывшие города! / Воду они всегда чуяли: останавливались, с посерьезневшими лицами, причмокивая губами, раздувая ноздри, всматривались в темноту: дальше. (Все это под лепет легенд летописных: об «источниках-смеянках», из которых хочешь напиться, хохочешь и не можешь, пока не выпьешь из другого источника, рядом с тем, из которого смешинка в рот попала.)

«Что там горит на горизонте?!»: но это были всего лишь звезды, увеличенные маревом. / Верно: вокруг Венеры ясно видимый сонм поклонников; различимы цветные кольца: пурпурное, оранжевое; лиловое.

«Иногда воздух наполняется музыкой. И голосами». (Их голоса при этом перешли на суеверный шепот.) / Вместе, перебивая друг друга (ибо Салджа, хоть и была намного моложе, тоже с этим сталкивалась): однажды все племя в течение нескольких дней слышало, как из расщелины в горах раздается какое-то пение и пронзительный свист. А также возбужденные, грубые мужские голоса: они ругались; отдавали команды; потом раздался удар хлыста, и кто-то закричал (да так жутко, что племя чуть не шарахнулось врассыпную!). Это длилось долго, неделями, и все племя жило в страхе, но потом голоса стали тише, исчезли почти совсем: но если что есть силы напрячь слух, то можно было различить слабый, сладостно-монотонный звук, как бы исходящий из maiden’s mouth.[46] / (Вероятнее всего, какой-нибудь шутник из лесников запрятал в расщелине магнитофон: так возникают легенды. / Но до чего бесшабашная голова; безрассудная, забубенная, безответственная; я бы не стал так экспериментировать! / Или я проделал что-то в этом духе? Своей волшебной бутылкой? — Только осторожно, осторожно!)

:и вдруг они застыли, так и не опустив на землю занесенную ногу! Круп его так напрягся, что я скатился наземь; я встал на всякий случай между ними да еще взял каждого из них за гриву, так как они окаменели явно от страха (даже челки надо лбами взъерошились, как щетки: признак предельного ужаса. Или лучше, осторожнее сказать: сильного волнения; интересно).

Ибо в неглубокой лощине, внизу под нами, явно затеплился какой-то слабый свет! Он нарастал. Приобретал красноватый оттенок. Пятно было выше человеческого роста и имело стройные очертания. / «Спокойно!» / Пятно не шевелилось (величиной было с куст можжевельника; розовое свечение, ни звука): «Да спокойно же: я ведь с вами!» (И как ни глупо это прозвучало, но их дрожь поубавилась. В «лесников», оказывается, верим как в Бога! Я неустанно похлопывал кентавров по крупу и бокам. (Салджу обнял покрепче: дело и впрямь принимало слишком оригинальный оборот!

«Нет! не надо туда ходить!» прошептала она с мольбой, содрогаясь. И я остановился, ибо в противном случае доказал бы не храбрость, а постыдное знакомство с этой проклятой чертовщиной. / Итак, блуждающий огонь, конечно. Одна из разновидностей тех, что возникают и у нас, когда природный газ загорается и горит часами. Однако вождь отрицательно покачал головой атлета: «В земле нет никаких щелей, ни дыр, ни пор». / (Когда кентавров собиралось много и у них было время, они спешили окружить такое место кольцом из плоских камней.)

Так мы долго стояли, глядя друг на друга. Мы, Brothers Three: contra[47] огненного куста. (Тот был тих; розовокудр. Лишь однажды он резко метнул верхушкой в сторону (из чего мы заключили, что он прекрасно может обойтись и без нас).)

«Душа тирана Формидаллса!» (прежде чем я сумел объяснить им, что там горит). / И дальнейшая информация для меня: «Злой дух, нас создавший». — «Значит, вас создал злой дух?» — заинтересованно спросил я; и они удивились: «Да. А вас что, разве добрый?» (А он — недаром ведь был предводитель, витязь & мыслитель — добавил веско: «А есть ли добрый дух?». -. -[48]) Я предпочел не отвечать, я не слишком уютно чувствовал себя (никогда не чувствовал себя достаточно уютно!) в своей розовой коже.

Потрусили дальше: луна (при этом я и сам употребил уже их Gowchromm!) подняла голову и свесила ее набок: и вскоре мы скакали, усталые, в желтых мирах.

Заночевать?: «Скоро. Целая вереница пещер».-Я соскочил на землю и пошел пешком (хотя душа была не на месте: раньше надо было слезать, когда дорога вела в гору!) между ними, сквозь безросую ночь. После нескольких минут вялого разговора на горизонте показались

островерхие кровли, вонзившиеся в темнеющее небо. У въезда в поселок еще сохранился щит: «Канделярия». / Он взглянул на меня по-британски:[49] «Что это, собственно, значит?» И я охотно объяснил ему происхождение этого названия, которое он, как мне показалось, тут же мысленно приспособил к новым словообразованиям.

Итак, мы вошли в покинутый город; с лицами, освещаемыми неверным светом луны. / Улицы были занесены песком, который приглушал наш шаг (у некоторых стен его скопилось до метра; «у стен», когда идешь по улице, лучше сказать, чем «перед стенами»). Немо и пусто глядела на нас Gowchromms. Вдалеке послышался какой-то хлопок (оконная рама от ветра?). «Канделярия, Канделярия» постоянно бормотал наш шеф, осваивая новое слово). / Мы вошли в какое-то помещение на первом этаже. Разместились на занесенном песком полу.

«Ах, здесь их не бывает!: они ведь постоянно должны что-то сосать», (never-never): «Литрами кровь или сок растений, иначе они быстро высохнут». — Они вынули из мешочков крупные колосья и принялись жевать, негромко хрупая зернами. Салджа незаметными маневрами притиснулась поближе ко мне (с наслаждением жуя какую-то солоноватую травинку: на десерт) / На неглубоком горячем песке. / «Тень единорога на лунной желтизне»: как название картины (или просто «Тень единорога». — «Единорог» здесь, однако, совсем ни при чем!).

«Почему: вы не располагаетесь здесь на зиму? В этих покинутых городках?» / А она: «Бело?» (это они зиму так обзывают?) Они изложили свои взгляды на этот предмет (то есть вождь, а Салджа тем временем притискивалась все ближе): «Бело? Это очень плохо!» / Неторопливое обоснование: «Совсем особенные голоса. Деревья наливаются сверху кровью и дрожат. Gowchromme ходит съежившись и мерзнет; и опрокидывается рябой спиной. Никакой травы, разве что откопаешь где с большим трудом — не-е, уж мы лучше тогда все уходим — на полдень».

Трапеза окончена. Он еще раз выглянул наружу: что с погодой?: Нет, пыльной бури не будет. Насыщенные лунным сиянием четырехгранные песчинки, казалось, источали тепло (на вкус горчили, словно крупинки буры). «Красное Пятно» словно прожгло ему подбородок. Еще ближе Салджа вряд ли сможет держаться!

Струящийся строй тихотомного токования:[50] а уж мы времени зря не теряли. На мягком ложе из темной парчи. / Вождь сунул голову в угол и трубно храпел (вскидывая, однако ж, голову при всяком постороннем звуке. — : «Но сейчас нельзя, Салджа!» — (И без того не даем спать единорогу. — А интересно, есть ли дырка у него в шляпе?: Посмотреть завтра утром.)). / Из паучьей пряжи луны свисали волокна света, похожие на синтетические. Она уползала все дальше по своему желтоватому небу. А там и я отключился. («Поцелуи на ночь способствуют беспокойному сну»: истинная правда!)

: кругом густой красноватый аромат: он шел словно бы из ее ноздрей, так раздувались они при вдохе. / (Быстро встал, чтобы справить одну — нет, все же две! — естественные утренние надобности (дерьмо курящегося миазмами болота вязкого тумана перевитых зарослей влажной духоты).)

«Bye-bye!»: на окраине местечка; и тут еще простершаяся в заклинании волосатая рука кактуса: это с топотом промчался мимо вождь: Парень что надо, ничего не скажешь! (Многократное эхо гулким звуком отдалось у светло-розовых домов.) (Обернувшись в последний раз, я приметил еще одно скрюченное дерево, с трудом пробившееся к свету на скудной почве: хочет, значит, чтобы и его упомянули.)

И: Ну, Салджа? Как же так? Первый свежий утренний взгляд предназначался не мне?!: Ты хочешь сюда!»: она и думать забыла об утреннем луге; пошла надо мной лансадами, высоко взлетая в воздух; ну и кутерьму мы с ней устроили! «О Салджа» (я чуть ли не на голове стоял!).

Но ведь правду говорят: «Без устали катящаяся машина однажды останавливается»[51] — Она рассматривала меня с разочарованием; но я вам, в конце концов, не герр Кулес. / Затем ей в голову, казалось, пришла спасительная мысль: «Знаешь, там, у окраины, явно кое-кто есть!»). -

Там дальше, у окраины; мы проскочили уже и другой конец местечка. / Интермедия: она сверхпылко обняла меня: «Ты не остался бы здесь? Со мной как с женой: Садись на меня; и мы поскачем: Куда-нибудь!»

Утренняя гроза развеяла мое смущение; она тоже отвлеклась от своих замыслов, и мы следили за редкими сполохами молний. / Пастьба на Крике, лес сабель над одурманенными битвой головами, все ждало первого грома: и воздух взрывался! Она поколебалась, потом узнала и сделала головой отрицательный жест).

Нет! Нельзя скакать на ней! Лучше уж я зацелую ее, вот отсюда до Oho; и тут снова пришла в голову прежняя мысль (пожалуй, древнейший трюк кентавров; тайна жен вождей; (без обиняков сообщенная дочкой вождя своим подругам!».

Равнину покрывало разнотравье высотой от 4 до 5 футов. Стлался пряный аромат. Шалфея прочего в этом роде. С блестящими, словно из зеленой кожи листьями. /Раз как-то мы перепрыгнули с ней расселину в земной глади. (Сначала надо подготовиться: я держался за гриву у нее на крупе; мы разбежались — ширина-то не меньше 4 ярдов: опля!) / «И вот здесь оказалось много похожих на тебя созданий!»

«Теперь выбирай!»: Салджа в зарослях крапивы (и спереди выглядело это очаровательно: белое мускулисто-упругое создание в зелени выше колен!). (Ох, и сбоку тоже. Но она нетерпеливо била копытами):

И у меня был выбор: вон от того сорта крапивы, что растет слева, появляется быстро проходящий зуд. / От другого: жжет долго, стоит только смочить обожженное место./ А третий, адское зелье, на всю жизнь дает сумасшедшее возбуждение: вот и выбирай!

И выбрал я мимолетный зуд: она ловкими движениями собирала соответствующие кусты крапивы (рукой, защищенной тканью своей торбы — надеюсь, она не перепутает сорта!).

«Нет: Ты должен встать спиной к дереву!» (С обжигающей улыбкой. И еще руки мне надо заложить за спину — «И крепко-накрепко переплести пальцы!» / Обошла спереди. Взвесила на ладони. С наслаждением оттянула назад —: Ивсесмешалосьитерлосьитерлосьлистьяверхушкистебель:!!!!:

«Ффффффффффф: будет!!» Как будто окунулся в огонь! И, бья копытом: «Будет-мужик!» Только теперь я догадался перевести руки вперед; она живо отбросила и крапиву, и джут. Затихла (а я работал как сумасшедший! Лишь бы освободиться от жжения!). / (Она с энтузиазмом хвалила меня и вновь предложила похитить меня.)

Но тут меня одолела зверская жажда! (И был таков, через сосняк и заросли кустов);

«О гейзер!»: Я плюхнулся рядом, в каждой руке по кубку, почти парализованный жаждой, жадно глотал сразу из обоих; Пока не заметил — сколь горькой была влага!: «Ну, знаменитым твой источник не назовешь, Салджа!» На что она, равнодушно: «Нет. Знаменитым нет». / Каждые 5 минут подземный котел выбрасывал фонтан; каждый третий выше двух предыдущих: высокие, горячие и горькие, как желчь: «Пойдем отсюда!»

И вроде предлагала обходной путь; так как — удивительно — солнце смотрело на нас с разных сторон:?!/ «Да. Обычно мы добираемся сюда за час!» (Головку положила мне на грудь. И заревела. Меж ветел, тополей, вязов и цельтисов: «Ты первый, кто пробудил во мне чувство!» / «Нет: я буду всегда думать об этом!» / «Ты скоро придешь еще?» / —. / Я, правда, сказал «Да».; но губы мои изобразили сомнение (она, казалось, и от богов не ожидала бы иного. И решительно — с сожалением утерла, Great Expetations,[52] свое лицо о мое.)

«И тут»: я подарил ей всего-навсего свои солнцезащитные очки (что сначала я собирался сделать только у Стены; но она хныкала так безутешно; мы так с ней обнялись — что я протянул их ей сразу же:!

И все же сияла — ни дать ни взять светская дама: «Ахты!» (Пауза. Многократная примерка: глазам это явно шло на пользу.) «Таких у нас нет ни у одной!!» Довольно глупый вид, вылитый совенок; хотела, чтобы ею все кругом восхищались. И в благодарность скакала вокруг меня: «Ахты!!» Но за моей спиной уже снова что-то пронеслось в воздухе!:

«Что это такое?!» —: «Это?: Летающие головы». /: Так вот, значит, что это такое, загадочная «третья форма», о которой вчера шла речь! Да, тоже гексаподы: но в форме бабочек! Не иначе какая-нибудь немецкая скотина придумала для этих эфемерных созданий, для этих призрачных обманщиц название, в котором вместо нежного форшлага слышится громовой удар молота или копровой бабы!)[53] Скорее всего, ярый сторонник возрождения военной мощи.

«Хочешь одну, что тут, поблизости?»: Она внезапно поднялась на дыбы —: —: и выхватила одно из этих существ из его зеленого укрытия: вот, бери!

И вот уже у меня в руке нечто обезглавленное (или, точнее, лишенное туловища. Во всяком случае, несомненно, с человеческим лицом. И так невесомо в руке!).

«Нутты?!»: — Оно в страхе закатило глаза. Тонко и сладко проблеяло (высунув при этом длинный, с руку, полный язык: «Ёее…»). / Крупные, бесшумные складчатые крылья. На кончиках коготочки-крючки (чтоб зацепиться за тонкие ветви? Ночью, во время сна?).

А прямо из-под подбородка выглядывали две коротенькие ножки: присев на них, оно с любопытством только что рассматривало нас со своей ветки.

Глобус сей мягок и эластичен: я попробовал слегка нажать на него кончиками пальцев и легкое, как пушинка, создание снова с неудовольствием выдохнуло: «Ё».

(Но какие милые личики!: Такой утонченной мордочки, да еще и с похотливым носом, мне не доводилось прежде видеть! (Почему я догадался, что это обязательно «она»? Все же каким-то образом я это знал.) Я в восхищении приблизил к себе итальянски-желтую маску; держа ее сверху — конечно, бережно, не сжимая; и легкий, как воздушный шарик, кругляш тотчас, словно присоска, прильнул ко мне: ммммм!)

«Ну что ты: Салджа!»: ибо она, фырча от ревности, вырвала у меня это создание; и быстрым движением сплющила его меж двух своих кулачков: Хлоп! Как делают дети с пакетиками /«Ну что ты, Салджа!!!» /Но она уже так встала передо мной на колени — (представьте себе: косуля лежит перед Ним!) — и с такой страстной мольбой впилась в меня своими малиновыми губами, словно желая проглотить; так стиснула своими кулачками! Нежно всхлипывая, неистовствовала: «Моя!» (добавляю: Ты) — что Тебе не оставалось ничего иного, как простить ей (а в это время вверху, в кронах кактусов, нескончаемое сладкое монотонное блеяние: оно страшно отвлекало!).

На ее лице все еще складки гнева: новые объяснения ревности: эти Летающие головы, рассказывают, высасывают у женщин молоко! У мальчиков — первое семя (во время сна). / «Нет, языком: у самок длиной с ладонь розовые трубочки» (они-то и есть те страшные вампиры!). У самцов такой же длины, словно надутые, пенисы (как утверждает молва, они иногда похотливо пристраиваются сзади у девушек-кентавров —: каких только алиби себе не напридумывают эти сельские красотки! (А ведь все это сплошная чушь; куда тут Летающим!)). / Она раздраженно сорвала большую красивую мордочку; обхватила ладонью отдающую синевой глотку и садистски сжала ее: пакетик широко разинул пасть: воздуха! (А я ожидал, что вот-вот снова услышу «Ме!»: «Салджа! Ну, пожалуйста!»)

«Да, правда!»: Never-nevers любовно и с удовольствием улавливали их в свои сети. Извлекали из зарослей кактусов и их «Другую ипостась» (выходит, метаморфоза, как у насекомых, а? Вроде личинок? — Однако из моих высоких выражений она не смогла слепить себе наглядную картину). / «Совы прерий охотятся на них. А наши мальчишки с азартом стреляют по ним из своих детских луков».: «Ну так что, Салджа!» / Но она, помрачнев, только потрясла щеками: «Видишь». -: Серая полоса на горизонте: the World’s End!

(И трудное расставание в зарослях кустарника: она чуть не разорвала меня на куски. Обняла меня своими белыми руками; Передними ногами; сзади: теперь целых шесть вместе! (Весила она не меньше 200 фунтов!: «О Салджа!»)).

Последний поцелуй:!:!!:!!!

(Какого прежде за все свое бренное земное бытие, during а long and misspent life,[54] я еще никогда не изведывал! / «Ууууу-уу-у: У!» — и зарыдала так, что из-под солнцезащитных очков ручьем полились слезы.

Потом махание рукой: она была уже очень далеко. Еще раз подняла вверх руки: они бессильно опустились вниз. Вместе с ней рысью удалялось и ее туловище. (Я тоже пристально глядел ей вслед; беспомощно скрестив руки. Не многовато ли для одного раза; для простого журналиста: кондитеркондитер: что такое мавр & что из него может выйти!). -

Потом — к Большой стене (то есть: к «Концу света»; как быстро можно привыкнуть к ее манере выражаться! (Фантазия уже расписывала мне дикую жизнь в такой вот степной глуши; со стрелами к кентаврьими луками; ночные прогулки верхом на Салдже в пору осеннего урожая в праздник Кущей, над моей кепкой только звезды… Но смысла-то ведь в этом не было; одного человека на все это просто не хватит. Продолжай уж лучше писать свои глупости!). -).

Бросил камнем в башенку?: Тут вверху проснулся часовой, who was in love with his machine-gum.[55] Высунулся с крайне озадаченным, вспухшим ото сна лицом (и доложил; и направил в северную сторону, к ближайшей проездной башне). -

Большая проездная башня (сначала по гулкому, погруженному в полумрак каменному туннелю; и вот стена позади) / «Ах, это Вы?!» (для него это было явно неприятной неожиданностью!). /.-./ «Ах, пожалуйста, одну секунду: не хотите ли вы принять сначала ванну?» / Конечно; с удовольствием.

В зеленой, цвета сосновых иголок эмали (а он все еще в жуткой тревоге: может, Салджа тайком выбрала пожизненный сорт?!). / Но теперь быть осторожным; возможно, меня будут стараться как-нибудь устранить. Или по меньшей мере вновь заставят присягать … / — Стук в дверь?? — «Да, иду-иду!»

«Так». (и г-н доктор-директор вздохнул с явным облегчением): «Из Вашингтона пришло указание просить Вас присягнуть: Поднимите, пожалуйста, руку …» (и крикнул в приемную: «Э-Флашинг?: Войдите на минутку. Поставите потом и свою подпись как свидетель». / Тут же притащилась долговязая девица, с усталым профилем; явно не слушала, затем без возражений подписала все. (И снова тотчас подействовала гнусная обработка крапивой, при виде даже этой дамочки; веселенькое дело!)).

И вот после принятия присяги (между прочим, по статье 187 Interworld-закона: публикация только на мертвых языках; примечательная мягкость!) — он пришел прямо-таки в благодушное настроение. Курили и пили (-мы) бора-бора.[56]

И вот без проволочек стал давать ответ, на все мои вопросы. /: «Да, совершенно верно. «Гексаподия», конечно, подходящее слово. — Итак, с одной стороны, связано с насекомыми; с другой стороны, с копытными: с сохранением — либо с соответствующей трансформацией — рук, да». (Безрукие атавистические экземпляры безжалостно истреблялись — э… без боли, естественно».: ничего себе выраженьице!). (И, в значительной степени обобщая, познакомил меня с некоторыми видами: олени, тапиры, слонихи, самки носорогов, гиппопотамы, карликовые козероги.: Или сходное с жирафами, с печально-глупой человечьей головой на торчащей вверх длинной шее. (Но, возможно, и нечто рогатое — с выпячивающимся чувством превосходства; в пенсне; и чувствуя себя чертовски уютно.) / На севере более мохнатые формы пони. С пучками грубой шерсти между сосками вымени.)

«В качестве врагов волки?!»: он рассмеялся: «Ну, знаете, не хотел бы я оказаться на месте волка, попавшего в стадо кентавров! Они-то бы мне отбили всякую охоту! Представьте себе: удары копыт, как молотом, спереди сзади. В руках луки, стрелы, зубчатые мечи, копья, дубинки, булавы. На голове рог?: merci beaucoup!»[57]

«Нет, к сожалению, нет!: На крайнем юге кочуют негроидные типы. — Первоначально было три расы: производное от белых, негров, индейцев. Из них белые и индейцы практически слились в одну./ —?: Да; совершенно верно: получилась — сначала случайно, потом и путем селекции — с газелями Гранта: весьма счастливая комбинация!» / И наклонился вперед в своем желтом кресле у письменного стола: «Что?: Вы видели зеброидного метиса?: Но ведь его же должны были тотчас убрать!» (Быстро сделал запись: воттебена …: что же мне, оказаться виновным в смерти превосходного экземляра?! Он тотчас это заметил и торопливо успокоил) /: «Ах, это Вы должны понять! Мы осуществляем врачебный контроль за всеми стадами: явно неудавшиеся; злобные самцы; со слишком крупными рогами — все, что может вызвать трудности при родах, — без-жало-стно отстреливается!» (Из духового ружья: маленькой стеклянной стрелой, заполненной ядом): «Мы же все-таки хотим их по возможности сохранить для нас, для человечества! — Взять хотя бы этот массивный рог — следствием которого может стать деградация мозга-; или — правда, неизбежный — большой, помогающий щипать траву язык, затрудняющий речь и уже слегка изменивший ее/: все это стоит нам больших хлопот!»/: «Это Вам нужно понять».

Да-да; уже поняли, но.

Еще детали: продолжительность беременности?: «В среднем 174 дня. Способными к размножению они становятся примерно в трехлетнем возрасте». / Средняя продолжительность жизни?: «12–20 лет. Совсем старые становятся прямо-таки «мудрыми» — совсем в сократовском духе, дада, — и потом учатся иногда, но весьмавесьма редко, даже чтению и письму». / Сколько?: «Ну, наши лесничие знают почти каждый экземпляр и оценивают их общую численность в-э — 6000 голов. Из них 700 черные». (Строжайшее разделение рас. Учет численности и контроль частью скрытно, с воздуха, в чем Вы сам поучаствовали; частью методом наземной работы: «Ах, Вы же знаете». Да.)

«Ах да, вот еще что, господин директор, как это все-таки считать?: рассматривается ли это, собственно, как, содомия? — Я имею в виду: если какой-нибудь лесничий однажды э-влюбится в кентавриху?» / Он в раздумье потянул себя за подбородок (и пригнул тем же указательным пальцем свой средней величины нос книзу): «Ндаааа». /: «Нда, по правде, Вы задали задачку: в нашем своде законов это пробел. — И кроме того, проблема осложняется еще следующим: самцы человека & самки кентавров: вместе бесплодны; это достаточно подтверждено практикой. Нооо!: самцы кентавров & самки человека: тут вполне кое-что может иметь место! Сколько уж старчески-похотливых миллионерш — не без подкупа того или иного охранника — тайком пробиралось в заповедник гоминидов и совокуплялось с кентаврами!: Вы же ведь теперь сами знаете, как они устроены!»

«Дане-ет; сомнительная проблема встала остро только у нас, на караульных постах. И в этом случае действует — правда, еще не кодифицированная — норма обычного права: это не содомия. То есть правонарушением не является». (И все же у меня чуть ли не гора с плеч долой. Хотя я на эти слова отреагировал небрежным «м-гм».)

«Верно: грудь у самок уменьшается в объеме. / Путем селекции: она потом будет меньше мешать при галопе. Верно: ко всему прочему, покрывающий ее эпидермис становится прочнее». / «Друг к другу они обращаются со словом «куманек» — вероятно, из предосторожности: половые контакты у них сравнительно беспорядочны».

И сухой беспрерывный смех, короткими периодами: «Да-да! — Ну; Вам-то ведь я могу довериться; Вы ведь теперь приведены к присяге». (И тем не менее все же стесненная пауза курильщика): «Таквоот». «Форминдаллс» 50 лет тому назад был единственным министром иностранных дел, который решительно советовал продолжать эскперименты на атомном уровне …» / И я, уже догадавшись, прервал его: «Таквооотоночто?!: «For-Min» — это же сокращение от «foreign» и «minister»[58]?!: — Таквооооотоночто. Теперь-то мне кое-что стало ясно». (Но это, конечно, был несуразный факт; чего только не бывает!) / «Гоу» он тоже не знал. «Кромм» означало по-кельтски «krumm»-почему оно происходило именно из гэльского, было неизвестно: «По-видимому, случайность. Вероятно, не обошлось без лесничего ирландского происхождения».

Да, у этнографов, конечно, хватает работы. Дьявольски радуются, регистрируя какой-нибудь новый обычай: и в самом деле интересно! / Например, знаете ли Вы: что старые и больные экземпляры выбирают для смерти совершенно определенные места? В тех долинах, где уже образовались целые поля костей?: «кладбища кентов», как говорят наши люди. / Или вода. Важнейший вопрос для них, ясное дело: так вот, там, где ручьи бегут в разные стороны, на водоразделах, там они никогда не задерживаются. / Нетнет; зимой они уходят на юг: Аризона, Калифорния, Сонора. А что вы хотите?: ведь у нас здесь — вот на этом месте! (он постучал пальцем по своим бумагам, очень убедительно): температура в январе доходит до 38 градусов ниже нуля!» (Зато летом зарегистрировано уже плюс 42.) /

«Конечноконечно: в случае надобности мы устанавливаем поилки. Но практически это случилось всего один раз, когда одно отчаянное стадо в поисках новых пастбищ забрело слишком далеко на юг. А так они ведь вполне мобильны и прекрасно ориентируются на местности, так что всегда могут добраться до ближайшего источника: 150 миль за 24 часа — столько здоровый кент всегда при желании осилит».

Он утвердительно наклонил голову: «Змей и ядовитых насекомых мы уничтожили ядами и облучением: ведь надо было создать необходимые условия для эволюции. Но и без того сложностей до сих пор хватает»./ Главное вот в чем: они склонны — как и все стадные животные, сказывается их двойственная наследственность, которой они обязаны своим лошадиным предкам, — к массовой панике. Особенно их пугают резкие звуки, взрывы. Тогда картина бывает кошмарная: все племя, целые сотни, бросается бежать в паническом ужасе, не останавливаясь ни перед какими препятствиями; так они разбиваются о скалы или проваливаются в пропасти — и в самом лучшем случае отделываются только переломами ног!» (сокрушенно покачал головой, будто ему самому приходилось потом их оперировать).

«Да, и это мы делаем!: Или Вы думаете, мы плохо за ними смотрим?!» / И с вызовом (чего я хотел) рассказал о «задачах»: «В самом начале еще мы попытались 2 из нас выдать за кентов. — Да, не смейтесь, прямо как в цирке, когда двое безработных изображают цирковую лошадь, или на маскараде. И передний действовал: делал инъекции, накладывал гипс, вкалывал тут один гормон, там другой. / Пока они не привыкли к нашему виду. Теперь они нас называют «лесниками» — хотя я не в восторге от этого слова! — принимают от нас инструмент как дар божий…: Как вы сказали? / «Я говорю: что падает у нас со стола, то кошке представляется даром божьим». Он принял это на свой счет, господин обер-лесничий, и на мгновение сморщил нос в веселой ухмылке.

«Религия кентавров»?: Он сначала сделал губами воронку и затем отрицательно поводил ею из стороны в сторону. «У них нет никакой. Кроме анимизма, естественно возникающего на определенной стадии исторического развития. Впрочем, наше присутствие способствует формированию представлений о боге. В общем, без проблем не обходится!» /Оперся массивными руками о стекло письменного стола и хотел подняться. Остался, однако, сидеть, утомленный:…?…?: «Все это — очень важно: господин Уайнер!

(Дело в том, что я рассказал о битве с пауками и о том, как я вылечил укушенного малыша: он сосредоточенно внимал мне, склонив ко мне колечко уха; кивал в ответ на некоторые подробности; и иногда беззвучно шевелил губами: «Вот как? — Ах!».) /И пустился в пояснения: «Надо вам сказать, — нам-то это, разумеется, давно известно! Трупов было вскрыто предостаточно; но мы всегда опаздывали: пока скороход донесет известие до Стены, пока мы кого-нибудь пошлем на место событий, глядишь — и опоздали, ведь срок действия этой штуки всего четверть часа! — Скажите: нет ли у вас еще немного?» /Я с готовностью достал из своего багажа целую бутыль и подал ему. Он вытащил пробку; налил немного в крохотную чашечку, хотел было окунуть туда кончик языка… но тут ему, очевидно, пришла в голову какая-то мысль /картина была очень забавная: его лицо с остроконечной бородкой, обращенное ко мне, как бы парило над столом на острие бородки — язык высунут (занятый своей мыслью, он забыл его спрятать), седоватые брови сосредоточенно насуплены), лоб наморщен; глаза, узревшие что-то в центре стола…).

Медленно язык вернулся на место. Рот захлопнулся. Лицо снова приняло нормальные очертания / и сделалось таким наивным, что его вид теперь как-то плохо вязался с обликом директора/: — Э-Флашинг! — Минутку, прошу простить, господин Уайнер. — Д-ра Филдинга ко мне. — Да: сей-час-же! — Немедленно! — /Он пробормотал еще что-то вроде: «Подвергнуть тщательному анализу. Состав. Крайне важно»./

«Вот как? Так, значит, это, насколько вы могли наблюдать, помогло? — Гм», — попытался он заполнить все еще длившуюся паузу. Я раз пять, всякий раз в новых выражениях, сообщил ему об этом; и подтвердил; вторично засвидетельствовал; и еще раз кивнул головой: Да; а врач-фармацевт все не шел. Но наконец он решился, скорчил важную мину и принялся составлять подробную докладную о сем происшествии. (Мне не хотелось смотреть на то, что он там чиркает; наверное, псалмы. Или нет, скорее всего, неразборчивые, лишь напоминающие письмена каракули. — Что ж, я был любезен по отношению к нему, я деликатно смотрел в окно.)

Даэтожебыли —: «Кентавры?!»: разве я не прав? — Но он, обрадовавшись возможности отвлечься, подтвердил, что я вправе доверять своим собственным глазам: «Мы сейчас же спускаемся вниз. — Да, пожалуйста: простите?!»

«Доктор Филдинг — мистер Уайнер из «Каламазу геральд». — Взгляните-ка сюда, док, на эту бутылку: здесь джин. Вы не могли точно — но действительно точно, самым тщательным образом, используя все ваши возможности! — установить его состав? Ведь это же: …?»

Но доктор Филдинг, длинный, тощий и бледный субъект, между тем уже открыл пробку; понюхал; налил немного жидкости себе в ладонь и окунул в нее обложенный язык (с сосредоточенно закрытыми глазами: поэтому он не видел взволнованных сигналов своего директора; а произносил слова в привычно неразборчивой манере, перекатывал их через свой заплесневелый орган вкуса): «производное С_2Н_5ОН». — Он попробовал и задумался; все черты его лица напряглись;:лоб разгладился и сделался угрожающе огромным: «Aconitumdigitalisbelladonna», — очень быстро проговорил он и открыл глаза: — «И еще всякая всячина, — я приступаю к анализу: когда господину директору угодно получить результат?» Но тот лишь отмахнулся, с трудом сдерживая гнев: «Спасибоспасибо! — Э-завтра утром: прошу Вас!» /Голова этого белого шланга вдруг произвела угловатый поклон, его ноги сделали широкий шаг «на анализ»; когда дверь за автоматом захлопнулась, я выжал из себя убогую шутку и вполголоса повторил: «венерина колесница; наперстянка; красавка». Но он тоже успел прийти в себя: «Микроэлементы, — коротко произнес он. — При дистилляции их обнаружение очевидно. Кроме того, этот человек периодически страдает корсаковским психозом. Прошу Вас, идите за мной».

В каких-то коридорах, на белых лестницах: «Ну да, об этом мы, к сожалению, почти ничего не знаем; как далеко ушли русские! Ведь они используют в качестве полигона для опытов с гоминидами всю Европу, вплоть до Урала».

«Ну, то, что японцы & немцы исчезли с арены, для нас просто счастье!»[59] — энергично возразил я: «Ведь без их участия в любой мировой войне как будто чего-то не хватало!»

Тут он повернулся ко мне, с воодушевлением кланяясь: «Я думаю точно так же! Нетнет: это последнее, э-сокращение-э, в конечном счете его следовало только приветствовать: разве оно не способствовало распространению здравого смысла во всем остальном мире?! То есть — я этого не знаю; я опираюсь на слухи, чего ученому не следовало бы делать, разумеется — говорят, что господа из Семипалатинска упорно настаивали на предпочтении форм, приспособленных к жизни в водной среде…» Вязанка его пальцев поднялась, как бы приветствуя, голова закачалась из стороны в сторону. — «Во всяком случае пока еще все там! В реке!: Мы еще много чего увидим!» — тут он прикрыл сверкающие глаза и нервно надавил на дужку очков.

«Ах да, самый простой вольер!»: Мы стояли перед проволочной клеткой, своей шириной и высотой напоминавшей жилой блок в большом городе. Вокруг, в двух ярдах перед ней, — железный барьер. В растерянности я оперся об него локтями / и еще подпер голову руками: ощущение, как в зоопарке!/

Вольер: «Нет. Мы называем их «летающими масками»: видите ли, здесь наличествуют некие постоянные типовые сообщества». / Разделяются на самцов и самок; среди первых около полудюжины «выражений лица»; среди последних их значительно больше. «Я уверен, что нам удастся посредством скрещивания варьировать и фиксировать эти качества по своему желанию — я имею в виду прическу, красоту женских особей и томуподобное: особенно голос! — верите ли, некоторые виды, если их держать в небольших клетушках, уже воспроизводят нечто вроде пения, да-а-а». И мы окинули взглядом далеко протянувшуюся ограду.

Деревья выращены заново?: «Нет. Пересажены; иначе пришлось бы ждать слишком долго». — И в основном гигантские кактусы цереусы? — «На это есть свои причины; давайте перейдем туда, в лабораторию, ВЫ не против?»

В лаборатории: Ах, Форминдаллс меня задери! — Лишь сейчас я получил истинное представление о метаморфозе!

Между тем ассистентка в халате привычно объясняла и демонстрировала: Здесь, в суккуленте — («Смотреть надо против света!») — я увидел, присев на корточки, застывшее темное ядро. — «Да, совершенно верно». /Вот флюорограмма./ «А так они выглядят «in natura»[60] (Хорошо сказано: in natura; она имела в виду: в «спирту»; профессиональное хладнокровие). — В длину и толщину с добрый огурец. Мертвенно-бледный — последствие жизни внутри растений. — И хороша ж, должно быть, была эта «внутренняя жизнь» у данного экземпляра, хуже, чем у червяка! — Темные пятна виднелись у него лишь у основания трахей. Бледное лицо эмбриона; глазные яблоки покрыты прозрачной кожей: мерзкий сосунок! / «Таким образом, эта форма в течение двух лет живет внутри масличных растений — единственных, которые способны предоставить им удовлетворительную среду обитания. — Как вы сказали? — Нет; растение отнюдь не погибает! Чаще всего в соответствующем месте образуется утолщение. Или же мешковидное новообразование: нет»./ — «Яй-ца?: Получаются так же, как и у насекомых, путем спаривания летающих форм. Они вводятся в ткань растения посредством мгновенно появляющегося и быстро исчезающего яйцеклада». (Где затем и начинается «соответствующее развитие».)

«Смотрите, здесь вы можете наблюдать комбинированный случай». И она подвела меня к другому стволу кактуса: к нему был привит здоровенный черенок (правда, рана уже почти сухая, желтоватого цвета, зарубцевавшаяся: словом, в порядке.) В углу у развилины неподвижно свисал светло-желтый кокон длиной в две пяди. — «Куколку можно умертвить посредством кипячения, а ткань подвергнуть текстильной обработке; одна куколка дает более полуфунта тонкой, очень прочной пряжи: вот, взгляните, мои бретельки сделаны из нее». Она невинно сдвинула с плеча рабочий халат, и я с отвращением посмотрел на широкую тесьму бюстгальтера. (О боже, под халатом у нее ничего больше не было! При такой-то жаре!) Ах, еще: ваши брюки, господин директор, они ведь тоже из этого материала». (И он, утвердительно кивая, похлопал себя бестрепетной рукой по ляжке.)

«Как долго живут эти» (я пересилил себя, покорился судьбе и воспользовался-таки проклятым термином, Ландграф мне этого не простит/, «эти «летающие маски»?» / Оказалось, что это зависит от обстоятельств; в данное время они трудились над продлением их жизни: «Пока от двух до трех месяцев. Я имею в виду: у нас, в неволе. Там, на воле, у них слишком много врагов: совы, несколько сохраненных нами видов мелких хищных птиц; но хуже всего эти проклятые пауки!»/ Их, пауков, здесь действительно терпеть не могли (и вполне заслуженно, как я могу судить по собственному опыту): пауки вылавливали личинок, пробуравливая ствол кактуса своим хоботком / это их обычное занятие /, и, углубляясь все дальше, если они чуяли добычу, вгрызались в тело личинки и жадно его высасывали. Куколок они тоже пожирали, а на летающих особей устраивали засады при помощи своих сетей. «Эти существа так глупы, или, лучше сказать: так неспособны к обучению и похотливы, что, хотя они и превосходно видят, все равно летят прямо на самцов, безразлично, раскинута между ними паутина или нет».-

«Значит, от этих never-never надо избавиться!» И они мрачно закивали головами: «Мы бы с удовольствием, если бы мы только знали такое волшебное средство. Но это не так-то просто: они живучи. Мы уже — как раз с помощью кентавров — добились очень хороших результатов и оттеснили этих тварей далеко на север. Но им, кажется, удалось хорошо приспособиться к условиям дремучих лесов суровой Канады: возникли новые виды, покрытые рыжим мехом, с очень твердыми хоботками, способными продолбить дерево и добраться до влагонесущих капилляров…» /Оба, в едином порыве, тяжело вздохнули/: «Для нас, во всяком случае, будет еще много-много работы».

И вышли через другую дверь: мы очутились перед обширным овалом спортплощадки. И тут, завороженный увиденным, я встал как вкопанный: батюшки, ну и темп![61] /Он тоже восторженно мотнул головой, сияя всем своим директорским лицом: «Так и хочется присоединиться к ним, а?!»/

Кентавры устроили настоящие скачки!!: Расставив все четыре ноги, они перемахнули через последний барьер, выйдя с нашей стороны на финишную прямую. Головы вытянуты вперед; в правой руке короткая плетка (которой они принялись вдруг нахлестывать собственный круп! Внезапно рыжий гигант, настоящий man of War,[62] на внутренней дорожке сделал резкий рывок, словно его подтолкнула сзади чья-то исполинская рука: 10 ярдов, 20, 30!! -: (и кончиком своего рога он разорвал финишную ленту!))!

Вперед, мы бросились к человеку с секундомером!: Тот также был восхищен: «Миля за одну тридцать одну и четырнадцать сотых! И это всего лишь на тренировке: как вы думаете, какое время они выдадут тогда на спортивном празднике?» /«Н-да-а: взять финишную ленточку рогом, а не грудью, таким трюком не так-то легко овладеть. Так можно выиграть самое малое три сотых секунды!»/ Но к упряжке, для рысистых бегов, их никак нельзя было приучить: «Кентавры не ходят в упряжке!» — заявил один их вожак: люблю я таких гордых кентиков! — (И ездить на себе они тоже позволяли только тем, кого очень любили или уважали: that’s me![63])

Когда мы продолжили свой путь: «О, соревнования у нас проходят часто и в хорошем составе. — В беге у нас, разумеется, шансов никаких; тут мы соревнуемся раздельно. По прыжкам в длину тоже». /Ну а в чем же вы соревнуетесь?: «Ну-у-э: например, в толкании ядра; здесь всегда неясно, кто выиграет. При одном условии, конечно, только с места! Потому что ведь если кентавр пустит в ход — как бы мала ни была площадка для толчка — силу своих четырех ног: все пропало!» (Стало быть, только всякие упражнения, связанные с метанием: копье, диск, камень.)

«Или вот здесь»: и на этот раз мне пришлось подпереть голову уже двумя руками: тренировались футбольные команды лиги Б! / (Сначала надо привыкнуть к этому множеству ног……….)/ Кентавр с ассирийской бородой как раз перехватил мяч на грудь: тот послушно скользнул по груди вниз. Игрок молниеносно опустил на него свое копыто — что за зрелище! — : и отыграл его далеко вперед (где нападающий его команды тотчас же принял его своим правым задним копытом (sic!) — но его перехватил человек не менее семи футов ростом — защитник команды противника, — отбил головой своему вратарю (который заключил мяч в свои отеческие объятия; ловко увернулся от хотевшего его корректно удержать пегого кентавра; и ударом послал мяч на другую половину поля:!)).

«Да, но разве здесь не следует учитывать вот такой именно момент: что они делают рывок значительно быстрее?» Но он только махнул рукой: «Это легко компенсируется вот по какой причине: вратарь их команды менее ловок!» (и, задумчиво): «Команда кентавров с вратарем-человеком: она должна была бы — теоретически — быть непобедимой! Парни бьют одиннадцатиметровый?!: Недавно от такого удара у одного из наших вратарей лопнула кожа на груди!»/(Минутку; вот еще: «Ну а при ударе головой?: тут рог помогает!»: «Мячам при этом, конечно, здорово достается».).

«Когда?» (спортивный праздник): «Ах, к тому времени вас уже здесь не будет. Через 14 дней. Только никому не говорите».

«Призы?» —: «Разные. — Чаще всего такие, которые идут на пользу всему роду победителя: новенькое алюминиевое ведро; три стальных наконечника для копья: тем самым мы прививаем им не только отличные физические качества, но одновременно и духовные: быстроту реакций; решительность; боевой дух — это очень помогает нам впоследствии, например в борьбе с пауками: Итакдалееитакдалее». (Человек предполагает, а Форминдаллс располагает).

Вечер, прозрачный, как голубое стекло с золотой каемкой: кентавры обменялись со своим противником сердечным рукопожатием (а затем они прошли через ворота и вернулись в свою зону). «Но, разумеется: лишь восемь». (Он имел в виду соединительные туннели под зоной гоминидов; связывавшие обе половины США, от Масатлана до форта Черчилл. Перелететь их можно было только на очень большой высоте, более 10 миль; виной тому опять же панический страх).

И внимал бравому молодому солдату —:? -: «Да, да.: Ваш багаж только что прибыл с почтовой ракетой. Я прикажу отнести его в вашу комнату». И вслед за тем гостеприимно гудящий голос хозяина (это вполне могло загладить первое неприятное впечатление; надо отдать ему должное!): «Ах нет, вам необходимо прилечь на пару часов! Отдохнуть. Самолет на Юрику отправится только завтра утром, не раньше половины четвертого. Но сначала надо как следует поесть: Прошу!»

Прошу: общий зал для приема пищи: трапеза проходила во вполне патриархальном духе, он восседал в окружении ассистентов и джи-ай. Мог благосклонно помахать кому-нибудь за другим столом. Или рассмеяться угодливо-безобидной шутке: в моих владениях шутки должны вознаграждаться! / (Кстати, чем нас сегодня кормят? Надеюсь, это не гремучая змея в соусе из болиголова, как в прошлый раз; и не окорок бешеной собаки, нашпигованный скорпионами)/ Но нет: еда была очень хорошая. Простая; сытная; много мяса: стоило лишь ткнуть наугад вилкой, чтобы подцепить очередную котлету. (И официантки из ВАК, в новеньких одеяниях из ткани цвета матового стекла, отливающей перламутром,[64] с будто сотканными из легких радуг руками, улыбались без устали: давайте веселиться, через сто лет будет поздно!)

«А вот ваша комната!»: он собственноручно распахнул передо мной (покрытую снаружи белым лаком) дверь; и бодро шагнул следом за мной (словно сознающий свою ответственность хозяин гостиницы, который привык с помощью вскрытия удостоверяться в том, что его уважаемые гости ни в чем не терпят нужды. — «Right. -: Well»[65]).

«Я приказал положить в ваш багаж плед — впрочем, очень простенький из, mask-linen“»[66] (и при этом самым непринужденным образом проверяет мои вещи, каково?! Но в такой поездке мне придется, очевидно, еще один раз испытать такое). (И хотя ужас охватил меня от такого презента, я все же приветливо оскалил зубы; пересилил себя, так что он, кажется, остался доволен). «Для знатока тут вся ценность не в работе, а в материале. — Вот взгляните:»: С сияющей улыбкой он подал мне обеими руками увесистый том ин-фолио:! Желтовато-рыжая полоска его козлиной бородки горделиво задралась кверху (и я вынужден был противу желания признаться себе, что вид его был не столь уж непривлекателен, в сочетании со скрученными лохматыми бровями и железной проволокой редких волос), когда он пустился в объяснения: «Мы привлекаем к этой работе самых разнообразных рисовальщиков; настоящих художников. И таким образом получаем — очень небольшим тиражом; специально для избранных гостей, подписанные и пронумерованные экземпляры, конечно — вот такие цветные литографии: все полученные до сих пор сколько-нибудь стабильные виды масок! К ним прилагаются также выполненные большим форматом фотографии некоторых особо интересных, но, к сожалению, не обретших стабильности экземпляров:».

Я вежливо перевернул несколько листов —: —: они и впрямь были выполнены рукой мастера. Очень четко и выразительно. Несомненное портретное сходство. / «Ахда; одно только добавление: такой портрет имеет сходство с несколькими тысячами особей», — уточнил он; удовлетворенно скрестив на груди руки.

(И среди них удивительные лица, стоит в том признаться: маска угрюмого мизантропа Тимона; мрачные морщины лба; горестно искривленные губы, проседь волос. /Главным образом, разумеется, — я вовсе не собираюсь отрекаться от своего пола! — я разглядывал самок!):

«Нефертити?!»: «Да. Специально созданный вид», — подтвердил он: «К сожалению, получилась омброфобная форма;[67] невозможно держать в комнатах»./(Невозможно «держать в комнатах»?: ну и нервы у них в самом деле! Или, вернее: они абсолютно бесчувственны. /Он посмотрел на меня — будто кошка, «подстерегающая мышь», так мне казалось; впрочем, может быть, мне это почудилось? — : «Какая же из них вам нравится больше всего?»)

Мне пришлось снова уткнуться носом в этот проклятый альбом — (лучше всего представить себе, будто это «Gallery of American Beauties».[68] В будущем может пригодиться).

«Гм-м-м-м»: Какая-то толстощекая, с сомкнутыми в язвительной улыбке губами и отталкивающе круглящимся лбом («Наша «Джоконда»: удачно получилось, абсолютное сходство, вы не находите?!») — Да; к сожалению. Такую мне можно было бы навязать, еще когда я был мальчишкой, да и то бы ничего не вышло! (Надеюсь, эти молодчики не вывели копии еще и других картин: какой фантазией надо для этого обладать!!).)./ А, может быть, я и не прав: речь как-никак идет об идеале красоты, признанном многими людьми, и в соответствии с ним планомерно совершествовали данный вид в нужном направлении! Это же можно сказать и о Нефертити. — Значит, и такие штуки, как все под луной, имеют по меньшей мере две стороны. Хотя ни одна из них мне не нравится!).

(Ах, все это неважно; только бы покончить с этой сценой. Когда этот гусь уйдет, и я смогу завалиться в койку): «Вот эта. Пожалуй». (Она была поразительно похожа на шумерскую царицу Шуб-ад, которая некоторое время возбуждала меня, когда я был школьником. — И это была действительно она: надеюсь, теперь он остался доволен.!)

«С удовольствием!»: подошел упругим шагом к столу и позвонил: «Э-Флашинг? — Давыменяслушаете?: Номер 18: Восем: Надцать. /Вот именно!/ — Что ж, тем лучше!»; и, опять оборотясь ко мне, с любезной улыбкой: «Я позволю себе оставить ее здесь на ночь, вы не против?»

Я, наверное, выглядел весьма глупо; так как он в восторге стал потирать руки: «Н-да, вы, конечно, не ожидали, что это у нас так быстро делается, а?! Я, конечно, заметил, как вы неторопливо и тщательно выбирали самую сложную модель Э-нетнетнет! (я протестующе всплеснул руками): «Нет, мне даже нравится, что вы — совершенно независимо: вы непременно должны подтвердить это! — устроили нам такую проверку. Пусть общественность убедится, что мы здесь занимаемся серьезными вещами! Несведущие люди болтают всякое, жутчайший вздор; существуют известные заинтересованные круги, которые распространяют о нас разные страшные истории: мне уже давно хочется, чтобы какой-нибудь здравомыслящий человек, беспристрастный и прямодушный» (это, стало быть, я: что тут сказать, можно лишь поклониться, растроганно положив руку на сердце./ Ну, неси же свою птичку, а я приму снотворное, чтобы ничего не видеть и не слышать!).

Мисс Флашинг: держа в руке крохотную клетку / такую тесную, что ее постоялец мог лишь перепрыгивать с верхней жердочки на нижнюю. Тут же мисочка с ароматизированной, сдобренной медом водой/.

«Желаю приятного сна, мистер Уайнер. — Очень жаль, но мне придется попрощаться с вами сейчас — » /с такой сердечностью я еще никому не пожимал руку!/-«Вас разбудят вовремя, ровно в три — Э-Флашинг об этом позаботится». /И она с важной миной сделала какую-то пометку в блокноте, висевшем у нее на поясе/.

Сел на край кровати. И уставился на царицу Шуб-ад. (Они даже умудрились повесить ей на уши изящные двойные колечки. Сделанные, правда, из чего-то желтого и очень легкого; они ее, кажется, нисколько не беспокоили.)

Тут только до меня дошел весь комизм ситуации. Я подпер подбородок большим и указательным пальцами, чтобы было удобней беседовать. И спросил: «Ну что; Ваше величество? Как дела?» / никакого ответа. Лишь ее глаза на неподвижном и чувственном лице вдруг засверкали — и тут только мне пришло в голову, что бедняжка испытывает, наверное, беспредельный ужас! (Но об этом как-то не задумываешься при виде такой очаровательной мамзели. (Как мужчина!)).

Итак, я улыбнулся ей как можно более спокойно; кивнул как можно приветливее. (Но тут сатана все же одолел меня; и я осторожно просунул мизинец сквозь прутья:?).

«Охх!»: очень громко и испуганно. Предусмотрительно прыгнула на верхнюю жердочку, подальше. И притихла. Глаза ее сделались более спокойными; даже смелыми; губы округлились (ну точь-в-точь, как у этой шумерской девки!). / Потом спустилась ниже. Понюхала (при этом ее ноздри развратно раздувались!). Осторожно раскрыла рот, и медленным движением слегка выдвинула свой розовый, похожий на лепесток язык: чтобы кончики моего пальца… (изнутри он был слегка шершавым, я почувствовал слабое посапывание — ай, оно стало сильнее. Но не неприятно).

Я спросил свои часы: «Который час?»[69]: «Двадцать два: Шестнадцать», — лениво пробормотал низкий голос, вмонтированный туда по моему желанию (может, надо было и вправду выбрать сопрано; альт звучал все же чертовски чувственно). / Что, уже так поздно? Я отнял свой палец у моей царицы ночи-«Ох-х-х!» — раздался ее недовольный, расстроенный голос. — И она взлетела.

Теперь в душ; раздеться, свою одежду я просто бросил на банкетку (и расправить усталые кости. И забыть все на свете)…:

Но она вдруг стала будто бешеная, увидев меня вот так!! Запрыгала туда-сюда; судорожно уцепилась за решетку: «О-о-о-о!» (этот звук стал более гортанным, низким: «О-о-х-х!»). Предлагая себя, высунула, насколько можно, и нельзя тоже, свой язык-влагалище: «О-ох: Ох: Ох: Ох!» /Несмотря на усталость, эта цена заставила меня задуматься. Стоя под душем, ощущая кожей прикосновения шланга — тонкой серебряной змейки; попеременно менял температуру и думал, нет, это уж наверняка было бы самым настоящим содомским грехом! (Но, может быть, они и на это тоже смотрели иначе? И систематически совершенстовали достигнутое: чтобы, скажем, каждый солдат в «половозрелом возрасте» имел в комнате свою «летающую маску»? (Ведь девиц из ВАК на всех не хватит. Это уж точно.). («Что за жи-знь!»[70] — пробурчал бы, несомненно, мой двоюродный прадедушка. Тут я вспомнил наконец имя того забытого немецкого писателя, который еще тогда, это было, кажется, в 1790 году, бредил[71] «Летающими головами»: книга называлась «Аристипп»; совсем недурственно написана. Так этот дед /ну да: Виланд его звали! / в той книге-психологически очень тонко-заставляет одну бабу, знатную шлюху, мысленно заниматься всякими такими штуками. / /.

Так, во всяком случае, он тогда это себе не представлял, в те Счастливые Тeeners[72]: уж он-то бы отвел душеньку, если бы жил сейчас! -

Мрак; в постели, она все еще плакала (но уже спокойней; очень грустно и тихо) зато моя таблетка действовала отлично. Я будто уплывал куда-то далеко назад (будто ленивозатихающий ветерок в жаркий день: может, она хочет, чтобы ее выпустили?: поднести к окну, и она вылетит в ночь? /Но потом наверняка заварится каша. (С директором…)))).

«Да?! — : Ахда —: да».: это было ненавязчивое: «Чарли?: Алло!» — послышавшееся из телефонной трубки. (Записали, выбрали из множества приятных девичьих голосов: видимо, ленту приготовили специально, еще вчера вечером; очень любезно; ну совсем как дома, у родимой матушки.) / А вот опять, как мило, привычно напоминающий женский голос, голос молоденькой любяще-заботливой супруги: Мы же собираемся пробиться наверх.: «Уже три часа, Чарли. Надо вставать. Завтрак уже давно ждет / You’ll have to rise. And breakfast already-ready downstairs[73] / —.Пожалуйста, спускайся!». А потом та же самая ерунда еще раз; и еще раз; каждый следующий раз чуть громче; вот голос супруги: настойчиво-энергичной — вконец (отчаявшиеся уже позволяли себе употреблять проклятия, уподобляясь Ксантиппе).

Маска тоже проснулась (она спала, опустив крылья вперед, на глаза, так что были видны лишь нос, рот подбородок). Неэстетично потерла глаза крыльями (находившиеся на кончиках их коготки служили ей вместо ручек при умывании или причесывании: сколь мудро придумал бог и это тоже! (Или, к примеру, Форминдаллс: у меня, наверное, никогда не будет «жаждущей ужасного души», как образно сказал генерал.)). / А маска тем временем вытянула вперед свою на диво нецарственную морду; как кинозвезда, произносящая заученно-испуганное «Оу!» — и вдруг разразилась утренней трелью, сверху вниз пройдя по всей октаве, «Ооррр-лллл!»: еще и это -

За дверью послышались широкие мужские шаги. Резкий, солдатский, стук:?! /«Да, да!: Иду-у!»

Этот тоже был на полголовы выше меня (их тут специально подбирают!): сержант. / Я окинул прощальным взглядом комнату: еще одна из многих, воспоминания о которых я ношу (ну, эта-то, конечно, не забудется!). — Ну вот и с этим покончено: уже легче!).

«Да-а. — Скажите — (нерешительно; как бы он не истолковал это неверно): «Я не могу что-нибудь для нее сделать?» (и подбородком указал на царицу Шуб-ад): «Она так старалась — убаюкивая меня своим пением — что?». / Он слегка понимающе улыбнулся. Но тут же деловито ответил: «Едва ли. Cela ne sent rien: ces Papillons la.[74] —: Их тут кормят…» и пожал широкими, затянутыми в униформу плечами. / (Ну что ж, королева: Farewell.[75] — Со своей жердочки она подозрительно глядела нам вслед.)

Идя по коридорам: «Ах, так вы француз?»: «Канадец: Рауль Мерсье». (Из Ривьер-дю-Лy; у залива Св. Лаврентия. И до самой столовой, обрадованные знакомством, мы весело болтали по-французски.)

Давешний обеденный зал: один столик был уже накрыт. /Присоединяйтесь ко мне, мсье Мерсье!» (Понемногу он тоже принялся за хрустящие булочки и аппетитные сандвичи. Я пригласил его не без задней мысли: на случай, если они мне опять подсыпали в кофе аконит!) /Белокурая девица за стойкой вдруг радостно улыбнулась. Встала; лавируя корпусом, пробралась между столиками. Передала пакет с бутербродами: «Провиянт на дорога!» — и еще шире улыбнулась, показывая зубы: попеременно один золотой, один белый (нижние в обратном порядке).[76] Но я, не вставая, отвесил ей равнодушнейший поклон: No use,[77] дитя мое;.— Куда уж тебе до белокурой головки Салджи!). —

Бетонное море казалось в ночи бесконечным. Вокруг нашего светового конуса: десять ярдов в ширину, двадцать в высоту, неподвижно стоял колпак из желтого тумана. (Далеко позади, слева, еще один такой же, но уже значительно меньше; чтобы его разглядеть, надо было пройти сквозь стену нашего.) / Мерсье уже сидел у пульта управления; и я сначала подал ему свой дорожный мешок (который он положил назад). Потом moi-meme[78] протиснулся в низкий конусообразный отсек из стержней и плексигласа (тут же распрямиться, вперед и вправо, чтобы не мешать ему; вот так.)

Только мы двое?: он с гордостью кивнул: «Да, еще только секретные письма и медикаменты» (за нашими спинами в багажном отсеке всего два портфеля средних размеров). Сиденье было упругое, красная кожа и нержавеющая сталь-- уже откинулось назад: начался старт. / Вибрация стала тише. / И мы стрелой полетели вперед.

«Ах, всего лишь несколько миль до Юрики?: Мы будем там еще до восхода солнца!» Рулевое колесо завертелось в его могучих руках; вперед; и точно так же мощно и равномерно назад: и мы очутились в асфальтово-темном потоке (он с бешеной скоростью несся под нами; наверху, слева, за ним следовала неполная луна: нахлестываемая черными ветвями, пронзаемая воронеными изогнутыми копьями зарослей, она была неуязвима: разбивалась об эбеново-черные колонны, разрывала лиственные сети, лакричные петли, черные пятна темноты —: и вновь оказывалась на одной высоте с нами: показывала, кривоногая, великолепное время!).

И Мерсье, который ни в коей мере не походил на болтуна, явно жаждал излить свою сержантскую душу: «Вы собираетесь нанести визит «Республике ученых»,[79] мсье? — Я вчера случайно узнал об этом от мисс Флашинг — (она его «симпатия»? Что ж, вкусы, как известно, бывают чертовски разными; возможно, в неслужебное время ее лицо вдруг начинает расцветать) —: «Я-э-э: там у меня брат. Получил на три года стипендию для художников».

«Уж не тот ли Луи Себастьен Мерсье!?: Который написал «Вознесение Белого листа» и «Неведомый мир»?» /Он с гордостью кивнул, глядя прямо в ночь: он самый!/ «Ах, как это интересно! — Ну, разумеется, я передам ему от вас привет: а что мне ему еще сказать?» (Это были трогательно обыденные вещи: что у него все в порядке. Мама еще жива, как всегда, прихварывает — но это не страшно; ведь ее дети к этому привыкли, она уже лет 35 твердит, что, наверное, не доживет до следующей весны.) /«Ахда, если это получится, мсье: это было бы lovely!»[80] (Я выразил готовность прихватить с собой его последнюю фотографию. Если меня — как и следует ожидать — обыщут и найдут ее?: что, разве я не имею права носить с собой фотографию своего брата?!: «Нетнет; будьте спокойны: уж я ее как-нибудь протащу. И передам!»). /«Не-ет. Эта никак не подходит!» (Snapshot,[81] на котором он боксирует с кентавром; закончился этот поединок вничью: «Если бы у того не было такой окладистой бороды, которая гасила удары в подбородок: я бы, пожалуй, положил его на лопатки! — Ну и сильны же они! Хотя не хватает человеческой подвижности: ноги не работают. Но если уж они вложат свою упругость в прямой удар, тут только держись: крепкие ребята!»).

И тут мы застряли на теме: Вы не слыхали, не были, знаете? — Он слышал, Он был, он знал. /О том, что происходило на разных станциях в зоне вала: «Раньше, когда у нас еще не было опыта, и мы неосторожно полагались на то, что совсем зеленые двенадцати-пятнадцатилетние новобранцы вполне могут быть включены в состав охраны». /Среди них были такие, что в лунную ночь перелезали через стену: «Ни один человек больше ничего о них не слыхал!»/ Некоторые из них, измученные муштрой и одиночеством в пустыне, впадали в бешенство; и расстреливали из пулеметов целые стада кентавров! (Что ж тут удивительного, если они испытывают непреодолимый страх при виде господ лесничих. А при звуках выстрелов легко впадают в «панический ужас»!). / «Однажды один парнишка влюбился в эту бабочку! стал как ненормальный: проводил с ней все свободное время; разговаривал с ней; спал с ней ночью, в каждый перерыв между учениями бегал к ней, даже во время строевой подготовки — и, знаете, казалось, что она дей-стви-тельно!: чувствовала какую-то привязанность к нему! Что еще никогда не удавалось наблюдать. Она сидела на его пальце. Как будто выучилась даже реагировать на некоторые, различные по долготе и тону, слова: стоило только сказать «Venez!»[82] — и она тут же прилетала бог ее знает, как; мы иногда сидели наверху в его комнате и наблюдали». (Значит, он был земляком Рауля). /Но потом эта история стала уж чересчур сентиментальной: через три месяца горячо любимая маска вдруг сморщилась; в два дня; съежилась, опала; еще раз глухо пробормотала «Оохх» — и рухнула на пол, кучка резины: ну, потом слезы парнишки; отчаяние; tentative de suicide;[83] резкое похудание и прочие интересные симптомы. /Именно в этот момент, слава богу, все девицы из ВАК решили, что затронута их честь: неужели ни одна из сотрудниц вспомогательной службы не может тягаться с раскрашенным детским воздушным шариком?! Конец у истории весьма пикантный: хитрый парнишка, быстро прозрев, сумел вернуть всем женским вспомогательным силам их, столь опасно взятое под сомнение, чувство превосходства. (За что разъяренное начальство на него страшно взъелось! После этого он для исправления был переведен на самый глухой радарный пункт, расположенный в Мировом океане; это такая площадка ten-by-ten,[84] на шести железных подпорках. По слухам, он там все чертовски здорово осознал.) — Да-а, вот как это было.)

«А вот и огни Юрики. — Я высажу вас возле таможни. — Нет; мне надо тут же отправляться дальше, в Портленд». Окинул все шоферским взглядом; напряженно наморщил лицо (и пробежал пальцами чуть ли не по всем кнопкам —: оп-ля, еще вот эту!).

Рукопожатия у стен таможни; (над нами здоровенная верхушка маяка: как раз в этот момент его отключили; и тут же из-под крыши гигантской пусковой шахты вспыхнуло солнце, как будто опять взорвался атомный реактор (не хватало лишь трубы, отвратительно-всеведущей, эдакий Страшный суд местного масштаба!)). /: «Ну что ж, счастливой поездки, сержант! Вы уже в следующем письме вашего брата найдете доказательство того, что я все сделал, как обещал. — Нетнет: это я должен вас благодарить: Аu revoir!».[85]

И место, где он стоял, опустело. Я подхватил портфель /с альбомом: ну и тяжелый, черт! бумага ручной выделки пергамент, в правую руку, в левой легонький мешок (в нем тоже лежал кусок mask-linen; перевязанный голубой шелковой ленточкой, я сам видел!: «Отцвел под летним ветром,/ отбелен на лугу, / теперь в шкафу заветном его я берегу/»:[86] так некогда мой двоюродный прадедушка мрачно потешался над святынями своего детства — а ведь тогда еще не было материй из гоминидов!).

За отсутствием третьей руки пришлось стучать ногой; дверь тут же отворили два человечка, один в сером, другой в белом халате. И тут же признались: «Мы вас уже давно ждем». (И наблюдают; готов поклясться)./Они тут же раздвоились, и еще, и еще, так что там уже было несколько белых и серых:: «Надо поторопиться; корабль отправляется через полчаса.»: серые занялись моим багажом; белые повели меня в стеклянный закуток.

«Вначале предполагалось провести обследование прямо на борту…» (Тем временем он прижал шпателем мой язык, так что я не мог даже пискнуть. И заглянул мне в рот (с таким усилием, как будто это яма глубиной в тридцать ярдов: а правой рукой уже подхватил какие-то щипцы)…): «- но потом мы… у нас ведь еще — достаточно —: времени!» (и одновременно с последним словом энергично намазал йодом мой язычок, так что я сконфуженно икнул: вот что им надо, этим костоправам!: только чтобы несчастный пациент вульгарно-беспомощно икал; высовывал язык; говорил идиотское «ааааа»; если захотят, они тебе и ноги зажмут: сами-то прилично одеты, а ты тут лежишь голый и беззащитный!) /Мой мучитель вытащил из моего рта шпатель и кисточку, лицо его просияло, будто ему удалось сделать нечто значительно-неподражаемое, брови от любознательности полезли вверх (а молоточки уже выстукивали мое тело. На спине трубки четырех стетоскопов. Ассистентка с помощью какой-то рукоятки затянула покрепче ленту на моем пульсе (так что кончики пальцев набрякли и покраснели). Ну а потом мне, конечно, пришлось лечь на белую, лакированную, мерзко холодную кожаную кушетку. И пока одна (или один?) давила мне на гениталии; другой алчно подсчитывал количество пальцев на руках и ногах; третий вырывал у меня во всех местах волоски для анализа; еще один изо всех сил тянул меня за ногу; словом, мне казалось, что они искололи больше мест, чем может вместить поверхность нормального человеческого тела: сыворотки и растворы лились в изобилии.) /Потом: «Встаньте, пожалуйста!»: и какая-то «сестра» — (в этом выражении скрыта глубокая ирония: да вот только где?) — со зверским взглядом уже несла какую-то особую иглу ужасающей длины: теперь, в качестве вознаграждения, они хотели получить от меня еще и жидкость! (Ощущение? — : как будто протыкают игральную карту. Когда брали на анализ спинномозговую жидкость: «Только капельку; вы не почувствуете даже головокружения; поясничный карман останется наполненным.» /Оказывается, во мне есть еще и такая штука: поясничный карман!).

Оделся; и остался наедине с главным врачом: /Скажите — э-э — в принципе всё в порядке: небольшие дефекты мы устранили с помощью инъекций; провели дезактивацию: я бы посоветовал вам обратиться к зубному врачу — кстати, что это за сыпь у вас там? Совершенно безвредные пузырьки, разумеется, мы исследовали содержимое одного из них, но…» и он хищно посмотрел на меня:? /Тут пришлось ему выложить ту историю, участником которой были я и 1 ветреная девица, про экзекуцию пучками крапивы. /«Ага!» произнес он, удовлетворенный ответом. И кивнул, как будто он и сам это давно знал. Но тут же для пущей важности наморщил лоб; и мне, только на всякий случай, еще раз пройти с ним в кабинет; и на покрытую лизолом стеклянную пластинку положить…, пока химики и врач с микроскопом не подтвердили мои показания: «Извините; но мы обязаны…» (Да уж, вы обязаны!) — И в заключение церемонии еще раз незаметно продезинфицировали меня; на всякий случай).

Опять наедине со своим — тоже пахнущим больницей — багажом. / (Который час?: «Ммм: Пять пятнадцать…» развратно проворковал альт: надо было все-таки взять деловитое сопрано!).

Поднялся наверх: и в дверном проеме, весь темно-синий с золотом, — господин капитан. Среднего роста, подтянутый, одетый в безукоризненную униформу (ходячий образец деловитости: команды посыльных судов тоже были — что известно по бесчисленным телепередачам — подобраны по принципу фотогеничности: первый шаг на моем пути в страну совершенства, страну духа и всех идеалов, какие только есть, «Voyage de Zulma dans les pays des Fees»[87] /. / Вот тут я немножко занервничал: это было уже огромным достижением, что меня, репортера, туда допустили! Первый за последний добрый десяток лет?:это могло, если соответствующим образом этим воспользоваться, принести кучу благ: Златославупочести, долгую здоровую жизнь! — Я решил по возможности взять себя в руки![88]

На пристани склады: «Да тут огромный комплекс! «(я; выказывая почтительное удивление. А тот, сдержанно): «Более десяти акров.»»/На мой сдержанно-провоцирующий вопрос (я как-никак здесь почетный гость. И они посчитали бы совершенно «неестественным» — даже невежливым, — если бы я не проявил самого беззастенчивого любопытства; лишь чуть-чуть выйти из рамок приличий, ровно настолько, чтобы вызвать снисходительную улыбку окружающих; держаться по-юношески доверчиво и открыто, этаким простаком-провинциалом из Канады. Но далеко не пустышкой — время от времени обнаруживать достаточно солидные знания — но не слишком глубокие: а то эти специалисты тут же (ведь и население острова состоит из сплошных «спецов»!) переходят на профессионально-непонятный язык. И под этой маской собирать и собирать материал, чтобы блокнот трещал, bon.[89] (Впрочем, я не очень-то на себя полагался: слишком уж я импульсивен и простодушен для подобной миссии! К тому же я испытывал чересчур большое почтение к великим людям; слишком любил и понимал искусство[90] — но сначала надо развязаться с этим делом.)

Я имею в виду складские помещения: «Разумеется. Мистер Фитцсиммонс может вас сопровождать; у нас еще целых 8 минут: прошу.» /Живой как ртуть ирландец повел меня в стоявшие поблизости гигантские склады: ящики («обитые цинком») с книгами из всех стран света (каждое издательство обязано представлять по одному экземпляру каждого нового издания. Он распахнул дверь в упаковочную: пачки газет, вплоть до самой маленькой районной газетенки, мелькали в руках людей в передниках!) /«Здесь срочные ценные «посылки»: да, да, отсылаются сейчас же. — Да, лекарства. По заказу жителей островов. От бельтана до самхайна рассылаются также свежие фрукты в ледниках…»:[91] но кто-то от дверей перебил его: «мистер Уайнер?:!» и я живенько пожал руку рыжему: ясно, они показали мне лишь то, что сочли нужным!/Потом вдоль пристани и вверх по трапу.

На борту: мне представили моего «консультанта» (который, стало быть, будет за мной следить. А может, и вправду охранять, чтобы я не слишком часто проваливался в люки: «Лейтенант Уилмингтон»). /Краны подняли на борт какие-то стальные бочки: «Жидкое атомное горючее; для запуска нашей островной части.» (Что не делало переправу более привлекательной; я проводил мрачным взглядом покачивающиеся тумбы). / «Нет. Все посыльные суда имеют одинаковое водоизмещение: тысяча тонн. Более крупные не могут причалить к островным гаваням.»: «… гаваням»!: во множественном числе?»: «Да, конечно, их две. — Нет: Я не уполномочен показать вам карту острова.» / (и тут же смягчил свой ответ, добавив): «Вы бы в ней все равно не разобрались; мы пользуемся только морскими картами, где даны лишь внешние очертания. Но там вам непременно дадут такую карту.» (А если нет, то я ее потребую; надо сейчас же взять на заметку).

За кормой длинная полоса пены; в углублении, специально для рук, железный выступ (и еще один, на который можно было опереться кончиками пальцев): «У нас очень сильные машины, развивают максимальную скорость до 35 морских миль; обычная средняя скорость около 30 миль.» И, отвечая на мой, естественно вытекающий отсюда вопрос о длительности переезда: «Ах нет, что вы: самое большее через 12 часов мы уже будем на месте; мы только что прошли исходную точку.» /Сам он еще никогда там не бывал; только один раз видел в бинокль краешек острова с верхушки мачты. (Ах так, значит, здесь ничего интересного не узнаешь. — : «Нельзя ли здесь где-нибудь прилечь на часок? В последние ночи для сна у меня было не так уж много времени.»: Я давно уже не видел на человеческом лице такого облегчения, какое отразилось сейчас на лице лейтенанта Уилмингтона! (Ну ясно: во-первых, у него, конечно, были и какие-то служебные обязанности; никто другой его работу делать не будет. И, кроме того, назойливый наблюдатель в штатском устранился сам: очень хорошо!)).

Сначала еще в туалет (и, спуская воду, осторожно отойти от унитаза: а то в Уругвае, в одной сельской гостинице, вот так же — потянул за цепочку, а он вдруг возьми и зафонтанируй; со мной такие вещи дважды не случаются!). /Но мне и вправду надо было поспать: кости так и ломило, от зевоты я чуть не вывихнул челюсть. На борту этой маленькой керосинки смотреть было нечего (захватывающее описание переезда мне ничего не стоит выдумать: скажу без хвастовства, воображения у меня пока еще хватит, чтобы выдать без всяких усилий описание переправы на каком-то буксирчике! Я грустно ухмыльнулся, представив себе, какого голубого тумана подпущу я моему читателю: как я в волнении прохаживался по палубе, неужели я вскоре окажусь лицом к лицу с бессмертными?! С величайшими и художниками, каких сумело дать наше поколение? Настоящее путешествие в Элизиум; сплошь беседы с богами и героями! — И мои записи как исторический документ сохранят их значительность, «вечно» (неизменноследуязаними) — и я вздрогнул, охваченный тоской: если бы у меня была какая-нибудь приличная профессия!)[92]. -.-. -. -.

И я кряхтя выпрямился: моя: не хочу я больше ни о чем думать!! / Встал и трясущимися руками почистил зубы /нет; не «трясущимися», а то вся эта чушь снова полезет мне в голову!: Мне приснилось, что вхожу в деревенский дом. В коридоре вместо все еще встречающихся порой варварски-привычных оленьих и лосиных рогов на стенах висят человеческие головы!: шляпу надо было вешать прямо на них; шарф бросать на обрубок шеи; для пальто к зубам было подвешено кольцо, на нем крючки и плечики (и боже упаси их уронить!: головам тотчас же отвешивались такие оплеухи, что они закатывали глаза и стонали!). /Вбежала софоморочка и повелительно щелкнула пальцами: тут же на мужском лице, там наверху, появилась красная стрелка языка; когда он медленно высунулся (до самого корня) с правой стороны рта, она провела по нему своей маркой; намочив ее таким образом; и пришлепнула ее на свое розовое треугольное письмецо: 'twill make a holiday in hell,[93] тут уж не до сна!!

Над палубой легкий бриз; мое (не «облегченное», это не пойдет; правильней будет — рассеянное): «Ах». /И я опять начал зевать. — Который теперь час?: «О, Мистер Уайнер, ваши часы показывают неправильное время! Вы забыли перевести их с поправкой на долготу: какая у вас? Центральная или восточная?» (Восточная). «Mountain»[94] совершенно выпали из сетки временных поясов, там проходила Полоса гоминидов; несколько пограничных районов были переориентированы на центральное и тихоокеанское время. Пришлось заставить свою альтистку пару раз подать голос…: вот так./ «Значит, время на острове тоже постоянно меняется?». Он только удивленно поднял брови: «Несомненно, как на любом корабле во время длительного плавания. А остров всего лишь большой корабль.» (вместо «да» он всегда говорил «несомненно»; я это уже несколько раз проверил.)

«О, мы уже давно находимся в запретной зоне! Остров должен вот-вот показаться на горизонте.» /Зона имела 380 миль/или 660 верст[95] в поперечнике: значит, ни один чужой морской или воздушный корабль не имеет права приближаться к этому святая святых на половину этого расстояния!/ Тут с марса, с «мачтовой корзины», прозвучал сигнал — и как сочувственно ухмыльнулся он, нарочито-любезно произнеся это слово, которое в ходу у сухопутных крыс, — и всегда-то ты сознаешь свое превосходство! — : «Значит, через четверть часа мы сможем увидеть его с бака.»

На баке:? -:!/:??:!!!: и тут я тоже увидел серую массу на туманной линии горизонта (и тотчас же задумчивопроникновенно скрестил поверх своего развевающегося на ветру прорезиненного плаща; взгляд провидчески устремлен вдаль: душой взыскуя земли греков. / Он так долго не решался нарушить мое молчание, что я заскучал.)

Все ближе: уже матрос готовился нести следом за мной мой багаж (а те радостно усмехались: well, здесь другой мир, что, репортеришка; суешься со «своими законами»?! — Они еще удивятся моему репортажу! Если когда-нибудь увидят его в оригинале.)

Он уже заполнил все тридцать градусов горизонта и сделался иссиня-черным; через свой карманный бинокль я уже видел — хотя и с трудом из-за качки на палубе — башни и высокие здания./ «И деревья тоже?»; он утвердительно кивнул: «Несомненно.»

«А что они делают там, снаружи?»: человеческие фигурки карабкались по стене, похожей на крепостную; один поскользнулся и медленно пополз вниз (всё дальше; в свинцовые волны — где и исчез?!: «Водолазы: удаляют водоросли; подновляют окраску.» Он скрестил руки и властно сжал губы: «Не такая уж простая работа: недавно мы вытащили мертвого аквалангиста.» И тут же отразил мой безмолвный вопрос: «Вы всё сами узнаете. И даже больше, чем знаем мы»).

Высоко вверх уходила железная стена, вдоль которой теперь скользил наш крошечный кораблик: но не слишком близко; волны здесь с глухим рокотом бились о несокрушимый металл; поднимались вверх; и снова опадали, смущенные бесполезностью попытки: iron-bound![96] / Из каюты радиста беспрерывно доносился бешеный стук аппарата; но хотя я, будучи газетчиком, тоже знал азбуку Морзе, разобрать нельзя было ни слова; наверное, все закодировано. -

«Вот сейчас!»: тут носовая часть нашего корабля развернулась, и мы стремительно понеслись к железной стене. /В этот момент я увидел брешь: скорее щель!: это и был вход в гавань, шириной в добрых сто ярдов! (Справа — светло-зеленая надпись крупными буквами, вероятно, светящаяся в темноте) —:

ИРАС

Пристань для швартовки с правого борта

Мы проскальзываем внутрь; плывем мимо берегов узкого канала: прямо в широкий многоугольник бассейна. / Мы застопорили машины так лихо, что вода вокруг нас запенилась. Еще медленней. Палуба заметно накренилась, когда мы лихо притиснулись к причальной стенке (где уже толпилась портовая обслуга, готовясь принять швартовы./ Тут же подъехали краны; задвигались, хвастливо вытянув вверх свои стрелы, и медленно понесли груз вниз:!).

Почему он удержал меня движением руки? Лицо бесстрастное; взгляд устремлен куда-то вверх, в небо? (Конечно же, покрытое белыми кольцами облаков; но…/: вот оно что: кто-то машет там, на мостике!)

Тот, кто махал на мостике: весь в чем-то темно-синем, в широких плотницких штанах. Над головой дурацкая тарелка, на которой болтались еще более дурацкие ленточки. Руки, вытянутые в стороны, кажутся еще длиннее из-за флажков, справа бело-красный, слева черно-желтый. Напряженно наклонился…?

:и вдруг заметался, как сумасшедший (я имею в виду его руки!: Каждая из них была как бы сама по себе; каждая дергалась и вертелась на свой лад; семафор по сравнению с ним выглядел существом куда более одухотворенным. Сейчас!: сейчас они отделятся от тела и улетят прочь; каждая на своем флажке, та, что справа, вверх, в синеву, а та, что слева, вниз, в море./ Однако Уилмингтон смотрел на этого несчастного со столь глубоким удовлетворением, как будто видел прямо перед собой конечную цель развития человечества. Когда, вопреки ожиданию, руки остались на своем месте, я сердито спросил: «Что он делает? Это связано с моим прибытием?» «Несомненно,» пробормотал он, наморщив лоб, «он сигнализирует, что машина с встречающими вас членами комитета уже подъезжает и сейчас остановится у пристани.» — И для этого надо было битых пять минут болтать руками? Отбирать у меня драгоценное время?! И все же я не смог удержаться и спросил: «Разве он не мог это сделать проще — быстрее! — и крикнуть им?» Он посмотрел на меня, сперва как на изменника; потом как на врага; затем как на идиота; и напоследок как на младенца: «Мы находимся на судне!». Сказано снисходительно, ведь я как-никак был гостем острова. (И опять эти непонятные ответы; благородная простота, скромное величие. — Или их смысл действительно был глубок, а я этого просто не понимал? — Я смущенно спускался по так называемому трапу и думал: не вплести ли мне в свою прощальную речь его любимое «несомненно»? Но он почти наверняка был невосприимчив к иронии. / В крайнем случае можно было бы попрощаться с ним на военный манер, обеими руками одновременно, (и еще отвесить несколько поклонов, идиотически-робко при этом улыбаясь; такая комбинация его, должно быть, жутко раздосадует! — ах, пусть его живет))).

(Надо «ступать» медленно! Выиграть время; чтобы твоя голова величественно возникла над кромкой набережной. И я спокойно смотрю туда, где собрался этот комитет…?…: вот он; отлично.)

Встречающие: целых 5 человек!: Смуглый и тощий, как палка, арабский шейх, смуглый и деликатный (седоволосый) индус. Китаец в черном фраке: Без конца улыбается. Подтянутый, среднего роста (всего лишь; зато с широченными плечами и с мрачным лицом): товарищ Успенский. — На полторы головы возвышался над всеми мой янки; беспечный, в летнем костюме, руки в карманах.

Индус выступил вперед; взглянул на меня, спокойно, с достоинством; все остальные непринужденно сгрудились за его спиной, как на семейной фотографии. (Как я узнал позже, с соседнего маяка в это время велась телевизионная съемка: если бы я это знал, непременно оставил бы свое пальто в багаже. Который мне все равно должен был доставить матрос: сейчас оно самым глупейшим образом было перекинуто через руку!)

«Мистер Уайнер? — : От имени ИРАС: мы рады вас приветствовать!» И подал мне странно широким (но свободным и красивым) жестом свою тонкую смуглую руку. (Он говорит кратко. Тем лучше: по крайней мере, не отнимет своей болтовней драгоценных минут из 50 часов, отпущенных мне; очень разумно!)

Потом поочередно все остальные смуглые руки: Каждый бормотал свое «Добро пожаловать». Один лишь товарищ сказал нормально (но здесь это прозвучало чересчур громко): «Pogalowatj.» Мой земляк только ухмыльнулся, обменялся со мной настоящим кентуккийским рукопожатием и подтолкнул меня к ожидавшему нас мини-автобусу.

Пока мы ехали (индус сел рядом со мной; значит, меня будет «сопровождать» он?): «Сперва к ратуше. Где Вас будет приветствовать президент острова: Вам надо будет сделать запись в «Золотой книге»! (и ободряюще улыбнулся: приятный парень). «Далее мы наметили прочитать два очень коротких доклада, в порядке первоначальной информации, которая — Вы потом сами в этом убедитесь — Вам необходима. На остаток дня, ведь еще рано, мы набросаем вместе программу, по Вашему усмотрению: Вы наверняка привезли с собой целый ворох пожеланий вопросов; ну а остальные появятся сами собой.»

Очень медленно вниз по Портовой улице: ширина 30 ярдов (каждая полоса шириной в 13; посередине красивый зеленый газон, дорожка из пышных цветов, смесь красок и запахов. / Он насмешливо округлил свой маленький рот: «Нет, «здесь» машины могут ехать со скоростью не больше 20 миль в час: моторы так устроены. — Исключая, разумеется, санитарные автомобили; ну и так далее.»/ Это «и так далее» надо записать в качестве первого вопроса.)

«Вот эти два господина — мистер Инглфид и господин Успенский — будут сопровождать Вас в соответствующих э-э районах.» (Две велосипедистки с развевающимися юбками пронеслись мимо. И с любопытством посмотрели на нас. И еще раз, из-за покрытых блузками плеч.) / Справа тянулся длинный лесок (но очень реденький: кое-где между стволами был виден белый свет с другой стороны.) / Слева лужок и пустырь (по нему скакали на черных конях Фауст Мефистофель): приблизительно — ну, может быть, на глазок — с треть мили оттуда начинался какой-то поселок. Я вертел головой направо и налево. Все регистрировал в памяти и был само недоверие.

Останавливаемся?: Выходим из машины: через полмили мы свернули направо, на небольшую тихую стоянку, утопающую в зелени (здешние улицы везде были усажены не очень высокими, но раскидистыми деревьями). «Да. В этой «зоне» принято ходить только пешком.»

И мы пошли пешком: Мы миновали деревья —, -, и очутились перед далеко уходившим вправо и влево рядом огромных строений!/:?/ «Здесь у нас клиника — мы люди чувствительные, и болеем часто и охотно —» (улыбнулся приветливо и мудро — а, может, скорее лукаво? Я никак не мог это понять). — «Рядом здание архива, где хранятся документы по истории острова.» Мы прошли мимо обоих зданий к еще более солидному строению, над которым возвышалась узкая, но очень высокая башня: «Наша ратуша.»

Поднялись по многочисленным ступеням широкой наружной лестницы; с далеко выступающим порталом — больше ничего в тот момент мне увидеть не удалось; так как наверху, в строгом плаще с широкими плечами и со сверкающей цепью на груди, нас уже ждал нынешний президент: Калистус Мунбар. / (Низко поклонившись, я увидел: на нем были красные башмаки! И на членах городского муниципалитета, стоявших позади, тоже. — Снова выпрямиться, не подавать виду. И просиять взором: наконец-то я нахожусь в святыне человечества: home at last!/[97]

«Тра-ла-ла, тра-ла-ла; тра-ла-ла!»:[98] и жутко широко разинул свой рот /Невнятный — словно каша во рту — прононс, отличавший бывших австралийцев, мне пришлось здорово напрячься, чтобы что-то разобрать?! — ? - (Ас другой стороны, что такого он мог сказать? «Здравствуйте» и «Вы сумеете оценить», не так ли?). /После последнего «Тра-ла-ла» я опять поклонился; и, со своей стороны, на подчеркнуто безукоризненном англосаксонском[99] наречии высказал им все подобающие слова про «честь» и «радость». Еще одно, ни к чему не обязывающее рукопожатие, еще одно театральное действо, опять: «Тра-ла-ла!»/ Еще немного, и я этого больше не выдержу; надеюсь, что мы сейчас же отправимся дальше!)).

Прошли под высокими круглыми сводами, где гуляли сквозняки, внутрь здания: лестницы там были выстланы тяжелыми ковровыми дорожками. (Сверху как раз собиралась спорхнуть вниз какая-то сотрудница; затормозила — упершись носками туфель в ковровый мох, откинувшись назад — и тут же исчезла, беззвучно, как и не было.)[100]

В «малом зале»: за стоявшим сбоку столиком (что я говорю «столиком»?: одна лишь массивная мозаичная столешница стоила, наверное, десять тысяч долларов!) мы отведали «хлеб-соль»: соленые палочки из золотой чаши (для диетиков палочки из несоленого теста); выпили по глотку вина. (Рюмку — серебряную; с гербом острова: вольная ирландская арфа,[101] в зодиакальном круге, составленном из начальных букв названий всех ныне существующих государств Земли — мне разрешили взять с собой). (Русский, я увидел это совершенно случайно, запихнул себе в рукав несъеденную соленую палочку; опрокинул жидкость в рот и тут же выплюнул!!)/ Все, кроме индуса, тотчас же стали прощаться.

Подошли к огромному прямоугольному письменному столу (бронзовые проходимцы в спадающих штанах поддерживали его с четырех сторон:[102] на нем лежала «Золотая книга» острова; скорее уж, предмет меблировки; целый фолиант. На специальной резной, ручной работы, подставке. / Он открыл для меня чернильницу:

«Можно задать вам один вопрос, мистер Уайнер?: Какое отношение вы имеете к тому старому немецкому писателю, который — хотя всего лишь в шутку — был, как мы установили, первым автором проекта такого острова: он вам не родственник?»/Ну что ж, выкладывай свою ксиву, да не забудь про фамильное древо (он сделал вид, будто мои документы его не интересуют; но тем не менее внимательно просмотрел каждую бумажку!):

Я, Чарльз Генри Уайнер, родился в 1978 году в Бангоре, штат Мэн. / Мой отец: Давид Михаэль, родился в 1955 году. /Его мать Ева Кислер, 1932 г. р. (Он внимательно слушал, считал и кивал головой). /: Ее мать, Люси Шмидт, родилась в 1911 г.: «Он был ее братом!». (Их отец, Фридрих Отто, родился в 1883 г.).

«Ах та-ак.» пробормотал он, умиротворенный многочисленными печатями разных официальных инстанций на фотокопиях с подлинных документов (которые я ему подарил, что все равно собирался сделать, — в конце концов это была лишь смягченная форма паспортного контроля)./ «Так он, значит, был вашим э-э…: двоюродным прадедушкой.» Я утвердительно кивнул: «Моя бабушка знала его лично. Она рассказывала мне разные истории о нем». /Какого сорта были эти истории, я ему, конечно, из осторожности не сказал; большинство их заканчивалось «fogging».[103] Он не был «утонченным», мой двоюродный прадедушка, хотя рост имел средний./ «Ах, это наверняка заинтересует директора нашего архива. Он сейчас работает над летописью острова; и такое вот предисловие придаст ей особое очарование.»

Но вернемся к «Золотой книге»: он застенчиво кашлянул, когда я — без всякой задней мысли — принялся ее листать. («Бросьтыэто, бросьтыэто, бросьтыэто!» нервно выстукивали его пальцы; но я не обращал внимания: то, что мне прямо не запрещают — таких запретов и без того много! — то дозволено). /И, подумайте, что там было понаписано!: они совершили большую глупость, когда постановили, чтобы каждый житель или посетитель острова дважды делал запись в этой книге: по прибытии — на верхней половине пронумерованного листа; а перед отъездом — на нижней.

И вот один отъезжающий художник, нисколько не стесняясь, излил свою душу (и разница между благонравной записью вверху и жуткой мазней внизу была просто потрясающая! Вверху пламенные признания: «Я счастлив честь…. все свои силы… благо человечества… самоотверженно.» Внизу пьяной рукой нацарапано: «Все дерьмо: Твоя Элли!».) /Или вот здесь, то же самое, но переведенное на канцелярский язык: Вверху: «Здесь, наверное, хорошо жить…….». Внизу: «Честный человек: беги из этой страны!». / Он так терпеливо вздыхал, что, сделав над собой усилие, я сжалился над ним и раскрыл предназначенную для меня страницу. /«Да-да; некоторые ведут себя, как малые дети.» -

Да! — И он обрадованно кивнул при виде аккуратной надписи (вверху я кратко и скромно указал: побудительная причина — двоюродный дедушка, цель — репортаж)./. «Да, значит, послезавтра вы уезжаете — уже уезжаете, так-так. — Хочу вам предложить: поезжайте сейчас вместе с нашим архитектором на башню, чтобы составить себе первое представление и увидеть панораму. В любое время вы можете прервать осмотр и спуститься ко мне в статистическое бюро: где я буду рад дать вам любые необходимые данные о нашем населении и т. д. — Согласны?» (Нажал под столом на кнопку звонка. Тотчас же появился городской архитектор (он, очевидно, уже ожидал за дверью); под мышкой у него была зажата папка из плотного картона. -

Под самой крышей башни была устроена узкая галерея: «Ахх!»/. -.:!!/ Весь остров лежал перед нами, как на рельефной карте! Сначала я нетерпеливо обежал галерею (что-нибудь обязательно запечатлеется в зрительной памяти — закон психологии!); потом вернулся к архитектору, тот раскрыл папку и обиженно сунул ее мне под нос: точный план острова; 3 дюйма — 1 миля/ то есть, приблизительно э-э 1:20000, отлично/. И стал сверять план с панорамой. Он заговорил тоном хорошо вышколенного экскурсовода:

«ИРАС, от носа до кормы, имеет ровно три мили;[104] ширина 1,7…» Но я тут же перебил его (во-первых, из принципа: я никому не позволю командовать мной!/ Ну и к тому же в данную минуту меня интересовали совсем другие проблемы, а не его десятые и сотые — риф, на котором столько любознательных людей терпит катастрофу: все это я сам могу вычислить по карте с помощью циркуля!).

Так, значит, не удалось сохранить размеры, пропорциональные осям Земли, как намеревались вначале, — чтобы таким образом получить точную картину «Земли в миниатюре»? — : «Нет; это было бы невозможно по причине слишком большого сопротивления воды; надо было найти более обтекаемую форму: числовой эксцентриситет эллипсоида равен……» (и он еще долго жужжал, а я тем временем продолжал осмотр: про твой эксцентриситет я могу и сам прочитать! (Если это меня будет интересовать.)).

По ту и другую сторону тянулись двойные ряды огромных зданий. (Он, оказавшись все же не таким непробиваемым, как я думал, следил за моим взглядом; может быть, обиделся, а может быть, понял, что должен говорить мне то, что я хотел бы знать: не надо лекций, дружок, мне нужны сжатые и исчерпывающие ответы!). /Пришлось ему, сжав зубы, назвать те здания, на которые я указал / — «Каждый ориентируется на свой лад», — предупредительно заметил я; но он только презрительно скривил губы (ну, кривись-кривись!).

Обернувшись назад: «Во-первых, две библиотеки: да; справа и слева.»/ «За ними, тоже друг напротив друга: галерея Рейнолдса и музей им. Пушкина.»/ Там вдалеке?: «театр.» (За ним тянулся жилой район администрации —: «В котором я буду спать этой ночью?». Вот тут-то он мне и выдал: «Не знаю!»: Да закройся ты! — /Последние строения со стороны кормы — две гигантские мачты; радио телевидение.).

Впереди были: справа больница, банк, почтамт. Слева (все это вдоль большой оси) так называемая «бездымная индустрия»: типография, переплетная мастерская, фотоателье: «и так далее» (Черт бы побрал это выражение!). /Дальше следовал довольно приличный лесок, тянувшийся вплоть до обоих — ну, скажем так: «берегов). А на самом краю — теперь приходится опять говорить — «носа»: я постоянно путаю эти понятия: «корабль» и «остров»! — : «обсерватория; радар, метеорологическая станция»: хватит!

«Смотрите, это та улица, по которой я приехал из гавани сюда, не так ли?»: «Из какой гавани?!» /Тут я озадаченно огляделся: действительно, здесь же две гавани/ как мне говорили на том суденышке! И тут наконец он сам заговорил о том, как делится остров.:

«По обе стороны от Большой оси, общей шириной в 500 метров, проходит так называемая «нейтральная полоса» со всякими административными зданиями и музеями.» (Ну да, я знаю; «и так далее».) Нейтральными являются также «Лесной приют» и «У ворот». А также аэродром и ракетные площадки; а вот там уже… справа, вон там. Куда я показываю.» «Остальную часть правой стороны занимает Свободный Мир…» И в ответ на мой удивленный жест — я даже развел руками: «Ах, з-звините; мало ли о чем мы тут говорим между собой».: «Кто это «мы»?» (но он уклонился от ответа и с жаром продолжал рассказывать):

«На левой строне — государства Восточного блока: вон там: комплекс — э-э-м-м: высотных зданий.» / «Как у вас называется эта громадина с куполом наверху?» спросил я / как бы между прочим — я сделал это настолько удачно, что он попался на эту удочку и проблеял глумливым козлетоном: «Кремль». Но тут же, увидев, что я записываю в блокнот его слова, напустил на себя невообразимую серьезность и героически поправился: «Большой универмаг левой половины».

И на каждой стороне свой собственный порт?: Со своими складами, всякого рода служебными помещениями и постройками, с собственными маяками: справа бело-зеленый свет; слева — вон-вон, смотрите: это как раз левый борт! красный. / Неужели эти различия соблюдаются так строго?!

Ну разумеется!: «Видите, там, по обеим сторонам «палубы», машинные отделения? — Да; длиной 800 метров, шириной почти столько же. Гребные винты острова находятся слева на русском, справа на североамериканском — э-э, попечении.»

На каждой стороне свой стадион; свои парки и пашни. / Американцы построили чудный городок (правда, улицы в нем проложены отвратительно, в шахматном порядке) для людей искусства: «Поэтический уголок; да» / У русских с дюжину высоченных (но главное, широких; фасады порой достигают сотни метров в ширину!) высотных домов.

Гм. — .

«Еще несколько вопросов» сказал я: «Остров, насколько мне известно, состоит из отдельных стальных камер; каковы их размеры; сколько их?»: Каждая камера высотой 16 метров; площадь поперечного сечения 10 на 10. Всего их 123 тысячи; собирали их в течение пяти лет. / «А из каких источников финансировалось строительство?»: Первоначально за счет одного процента от расходов на вооружения стран-участниц: то есть все эти пять лет». / «Это произошло — насколько мне помнится — в 1980 году?»: «Да; к этому времени остров был уже готов. В 2030 году будет построен новый: в точности повторяя старую модель — ту, что перед вами, — в лучшем случае приводные механизмы будут усовершенствованы согласно требованиям времени.» (Целый год малотоннажные грузовые суда возили одну лишь землю. И гумус; пока все не было аккуратно покрыто слоем почвы.)

А какой взят курс?: объявлен для всеобщего сведения на месяц вперед. «Мы избегаем по возможности штормовых районов и предпочитаем субтропические широты: Саргассово море & штили, безветрие. Как раз сейчас мы держим курс на такую область в северной части нашего Тихого океана.» (В Центральной Атлантике была такая же, хорошо известная. Но и к юго-востоку от Новой Зеландии есть еще одна, поменьше: повсюду, куда ни кинешь вгляд, тишь да желто-зеленый цвет; водяные растения, водоросли, ни тебе течений, ни смерчей; прелестно.)

«А заходите все же, насколько мне известно, в совершенно определенные свободные порты?» / Разумеется: я сам сел на корабль в Юрике. В Южной Америке это Вальпараисо; в Африке Капштадт. Россию, Китай, Индию и близлежащие области обслуживает индийский порт Перт (когда-то принадлежавший Австралии). В этих четырех арсеналах все страны сгружали доставшиеся им в наследство сокровища искусства, банки с консервами; вообще все заказанное. -

(Уже 17 часов!): «Благодарю Вас! Пока этого достаточно», (произнеся это с изысканной надменностью: именно так полагается разговаривать с чиновниками.)[105] / Он подавил бурлившее в нем негодование. И уж никоим образом не вышвырнул меня с платформы. Более того — он проводил меня до лифта. / И даже открыл мне дверь кабины на втором этаже: «Статистическое бюро направо; за углом. — Нет!: Меня зовут служебные обязанности!». (И опустился в бездну.).

На красных кокосовых дорожках (чем дальше от помещений, где идет прием посетителей, тем они становятся тверже). (Все-таки следует воздать должное тому, как они меня встретили, дав возможность побыть одному, без излишних треволнений: я смог хотя бы, не стесняясь ничьим присутствием, разглядывать висящие на стенах картины. (Т. е. скорее всего, пожалуй, за мной вели наблюдение сквозь какую-нибудь дырочку: ну а где сегодня обойдешься без этого?!) Ну конечно же, сплошь оригиналы: просто трюк какой-то — надо же устроить так, чтобы тебя здесь окружали толпой лучшие мастера мира!/ Вот медальон, из которого мне приветливо улыбался мужчина с окладистой бородой: «Жюль Верн»? / Ни разу не слышал о таком! — (Хотя наверняка он был автором какого-нибудь знаменитого изобретения, ведь недаром под его портретом стояло что-то вроде «чей творческий дух»; дата МРССС) и за ней еще хвостик из чисел такой же длины, XXVIII, увы: как складно, как ловко читается дата «1828»; и как ради этого приходится поломать голову!)) / Там сям малая скульптура. (Может быть, это изобретатель пишущей машинки?: 1800 и т. д. — годы вроде сходятся).[106] / От времени до времени появлялась стенографистка, прохаживавшаяся эластичной походкой; по-индийски гладко расчесанная на прямой пробор; или даже черная как уголь, с лицом, казалось, созданным для того, чтобы ловить метеоры, а не поцелуи земных мужчин: всех их я спрашивал о местонахождении Статистического бюро, как только они возникали передо мной, стараясь со всей скромностью прошмыгнуть мимо (и каждая показывала мне на один и тот же, становящийся все ближе дверной проем из темного дуба: малютки были на диво аппетитны, ничего не скажешь!).

Номер два, пять: Восемь! Два пять восемь, двести пятьдесят восемь, верно; значит, здесь:? / «Войдите!» — (О, я помешал?: перед ним лежала большая папка для бумаг, предназначенных на подпись; он читал их и подписывал. Поднял, все еще не отрывая глаз от бумаг, руку: «Нисколько! Я —» (тут он перевернул страницу; кончик карандаша забегал быстрее) — «уже. — , -.: закончил». Передал папку ожидавшей рядом, такого же субтропического типа, красотке. Отодвинул стул. Подвел меня к стоявшим в углу кожаным креслам. — (И нога на ногу; и блокнот наготове!).).

«Готов ответить на любые ваши вопросы. — Топография острова Вам, стало быть, еще совершенно неизвестна?»: «Ну, а кому она известна?» ответил я: «В лучшем случае на глаза попадаются идиотские пепельницы в виде острова, «Привет из ИРАС»; и агирские фризы: — сплошной Клод Лоррен да Уильям Тёрнер. — Ну, что еще? — апартаменты с погруженными в чтение или пылко дебатирующими поэтами; художники-моменталисты в своих мастерских: все, что нам считают уместным показать по телевидению. — Могу ли я для начала узнать о количестве жителей?». / (Под столом уже предусмотрительно был поставлен ящичек с картотекой. Он осторожно приподнял темнозеленую стальную пластинку; открыть так, чтобы произвести впечатление (как будто мне в сей момент поведают что-то в высшей степени доверительное: комедия, да и только!): в ящичке я увидел множество официальных бумаг, карточек и бланков, которые, казалось, только и ждали, чтобы всем скопом наброситься на меня с ответами.):

«В настоящее время число жителей ИРАС достигает —: Пять тысяч девяносто шесть человек.» / Графа: «Собственных художников & ученых — 811». — «Таким образом, круглым счетом на каждые пять миллионов человек приходится один гений» сказал я мрачно: «в сущности, чертовски обременительно, не так ли? — Ну, еще бы. — А остальные…?/ Остальные все входят в число управленческого персонала; торговые, промышленные, технические кадры. — «Что Вы понимаете под словом «промышленные»?» (Насчет торговых и технических кадров я сообразил: для обслуживания машин и контор.) — «По-разному», сказал он невозмутимо, «владельцы торговых предприятий; почтальоны; зубные врачи. Прежде всего уборщицы: кухарки. И так далее.» (И я фаталистически киваю головой: Земля, планета. «И так далее».). / Ах, да, вот что важно: «Могу ли я узнать, что означает графа «Мужчины/женщины/дети»?» Он вздохнул уже несколько тяжелее; однако взял вторую карточку и прочел: «Дети — их у нас, естественно, меньше всего — двадцать шесть штук. В большинстве случаев из семей высокопоставленных чиновников. Мужчины?: Две тысячи семь человек. / Остальные — женщины.» (Дипломатично; но я ведь могу и подсчитать, стало быть, более трех тысяч женщин.).

А теперь мне следовало бы действовать поосторожнее, так сказать, шествовать легкою стопой: «Могу ли я узнать, сколько гениев проживает по правому борту?» — Не глядя на меня, уткнувшись в карточку, он ответил: «Справа триста девяносто два ныне здравствующих гения». / Шутливый вопрос (для разрядки ситуации): «А сколько покойных?» (и улыбаясь: необходимо поддерживать в нем хорошее расположение духа). Он широко раскрыл рот; кивнул; на удивление долго оценивал мое лукавство; и наконец ответил: «Ну, конечно, здесь мы делаем кое-какие различия.» / может быть, «раскол» затронул даже сферу похоронного обслуживания; а я, сам не зная этого, коснулся еще одного больного места? Эта тема явно причиняла ему страдания. — Тогда быстренько перейдем к чему-нибудь другому, не столь щекотливому!:

«Официальные языки?»: Индийский, китайский; американский, русский; арабский, испанский:/ А ново-мертвые языки?: есть один француз из Абиджана; один поляк-эмигрант: «Из коренных немцев никого не осталось; самое большее, чем мы располагаем — это те, кто находился в зарубежных поездках: еще несколько лет назад у нас работал переводчиком в библиотеке немец из маленькой, постоянно уменьшавшейся аргентинской колонии. — Зато у нас в изобилии имеются магнитофонные записи всех бывших малых европейских языков. / Да, совершенно верно: ядро составлял преподавательский состав «Института образования», своевременно перебравшегося в Чубут, м-да-с.»

Относительно премии ИРАС: «Так, значит, разрешение на стипендию и длительное пребывание на острове дает специальное жюри?» Он задумчиво потер свою толстую, как у Будды, мочку уха; «М-да», произнес он в нерешительности: «Это — э-э — непростой вопрос. Связанный с немалыми трудностями. И осложнениями. Процедура эта, в частности, такова:»/ Каждой стране были первоначально выделены, согласно теперешней квоте 1:5 000 000, вакансии. И она предлагала свои кандидатуры. — «Но! (и даже он, обходительно-беспристрастный, строго поднял брови): «не меньше трех четвертей из них приемная комиссия, исходя из своего опыта, отклонила! Это же настоящая трагедия: в странах, откуда приехали эти люди, порой даже политические партии, движимые чувством мести, не дают развиваться неудобным для них гениям. Или бывает, что герой романа случайно носит имя личного врага главного критика — этого достаточно, чтобы человека отвергли! Все это необходимо знать и нейтрализовать: что очень трудно.» (Однажды, правда, одна страна — «Я не хочу никого называть» — включила в заявку на свою квоту, на все 53 вакансии, всех оппозиционных писателей, вплоть до самых малозначительных. Не без коварной задней мысли: а) избавиться от них (насчет чего народ еще немало шумел: «Спасают, мол, писателишки свою шкуру!»); и б) уже через два года они будут не в состоянии описать всякого рода сложные и тонкие явления и процессы: ведь они уже не держат «руку на пульсе нации»; между прочим, эту причину все отвергнутые комиссией охотно упоминали в беседах с журналистами: художник, сознающий свою ответственность, должен, дескать, делить радости & горести со «своим» народом!).

«Так Вы, значит, в качестве последней инстанции держите здешнюю «приемную комиссию» в руках? Да. / Все они, сплошь специалисты и даже Great Old Men,[107] были очень осторожны; ведь тут ничего не стоит оскандалиться, покрыв себя на веки вечные позором! Для всех достаточным предупреждением послужил случай, когда фанатик-американец отклонил роман русского писателя «Спички»,[108] за что и был осмеян всем цивилизованным миром. / Островная комиссия могла со своей стороны вносить предложения, неся за них полную ответственность: важно для великих непризнанных; и в случае неоспоримого перепроизводства в той или иной стране выступала с заявлением: «В конце концов цель, стоящая перед островом, все же достигнута: объективный выбор; и неуклонное споспешествование развитию великих художников! Не говоря уж о сохранности крупных произведений искусства.»/ Прошло немало времени, пока он выговорил свое «М-да-с».

«Стареющие или вышедшие в тираж гении?»: русские настояли на принятии условия, согласно которому тот, кто в течение двух лет не предъявит значительного произведения (или подготовительных материалов, позволяющих надеяться на его создание), может быть вновь лишен островного гражданства. / Да, и еще один вопрос: «Бывает так, что художники добровольно покидают остров?»: «Дело обстоит следующим образом: достигшие преклонного возраста или утратившие способность или желание работать гении теоретически могут перейти в систему управления. В жюри. Для таких в хартии острова предусмотрено зачисление на должности учителя, библиотекаря» («и так далее?»: нет, на этот раз последовало): «и тому подобное».

«Часто такое случается»?: я имею в виду переход в систему управления; а также добровольное оставление острова? — Он проглотил ком, вставший в горле; покрутил головой — зрелище довольно жалкое.; в смущении вынул какую-то карточку (незаполненную: естественно!). Пробормотал: «Точных цифр — в настоящий момент — у меня нет —: э-э — Два!». (Я не хотел причинять затруднений милому старику и с безмятежным видом записал названную им цифру (хотя и не знал, к чему она относится: к числу добровольно покинувших остров — тогда, значит, я по чистой случайности засек в «Золотой Книге» обоих «козлов отпущения»?! Вот это повезло!: Ну, да журналисту и должно везти! — или к тем, кто перешел в систему управления? Ну, может, позже это выяснится. Как-нибудь.)).

Шесть еженевно сменяющихся президентов острова (меня из соображений куртуазности принимал президент- американец), по числу существующих ныне великих держав: один русский, один китаец, один индиец, один араб (на всю Черную Африку), один испанец (Южная Америка); и мой Калистус Мунбар собственной персоной. (Для принятия всех решений необходимо большинство в две трети голосов: американцы, к их искреннему удивлению, почти всегда оказывались в меньшинстве!)

Контроль за так называемыми «половинами» взяли на себя две крупнейшие державы: правый борт под эгидой североамериканцев; левый — русских (они же взяли на себя ответственность также за двигатели и т. д.: ведь «остров» представлял собой своего рода «двухвинтовой пароход», с двумя независимыми друг от друга, расположенными по обеим сторонам двигателями.)

Бывают ли конфликты?: Увы!: и он взял лежавшие на столе бумаги: «Вот самый свежий из конфликтов такого рода: левая сторона сочла колокольный звон двух крошечных западных часовенок «нарушающим покой шумом», который якобы мешал ее обитателям заниматься серьезной работой — церковный служка, без всякого злого умысла звонивший в колокола, был назван «убийцей мыслей»; «гонителем идей», «коварным истребителем творческих озарений» — и потребовала немедленного прекращения звонов: «имеют ли право 25 % населения Земли — имеются в виду христиане — устанавливать свою тиранию над остальными 75 процентами?!» / «Да, и что же дальше?» Он осторожно вытянул губы трубочкой, раздумывая: «Я полагаю, вынес он свой вердикт, «что в будущем звоны, записанные на магнитофон, будут передаваться в квартиры заинтересованных лиц: в часовнях точно так же могут быть установлены репродукторы, чтобы наружу не проникал практически ни один звук. — Ведь иногда это действительно мешало.» доверительно сообщил он мне. (Ну, да, он был индиец).

А посетители?: он прочел мне соответствующий параграф островной хартии:/ Время от времени разрешение на такие визиты дает в случае необходимости президиум — на остров могут прибыть сроком на 50 часов и другие посетители, прежде всего представители духовной культуры. Ни в коем случае не допускаются политические деятели; профессиональные военные, кинозвезды, чемпионы по боксу (во всех весовых категориях); издатели, рецензенты; священнослужители какой-либо религии… / Затем беседа о внесенных дополнительно точных определениях терминов. Например, выражение «профессиональные военные» было дополнено: «или вспомогательные организации; безразлично, находящиеся на службе или вышедшие в отставку.» — и вот тогда-то и начался настоящий спор вокруг понятия «вспомогательные организации»! / Рядом с упоминанием о боксерах на полях было написано «и кетчмены». / Богатым зевакам, очень богатым, к сожалению, порой необходимо было давать разрешение на въезд; правда, они обязаны были предварительно уплачивать колоссальные суммы в «фонд развития»; (да и то при этом им разрешалось осматривать далеко не все.)

«Что Вы имеете в виду?!: Во времена, когда грозит опасность войны; когда мультимиллиардеры делают отчаянные попытки проникнуть контрабандой в наше священное, уважаемое всеми противоборствующими сторонами, убежище: кое-кому уже удалось перебраться, замаскировавшись под статуи!» (Когда сняли верхнюю часть статуи Купера, а сделали это в целях более удобной транспортировки — возможность, предоставившаяся благодаря чистой случайности; место соединения двух половин было необычайно ловко скрыто широким поясом, обвивавшим бедра статуи — внутри обнаружили усыпленную вдову американского газетного короля Хорсмиксера!). /Ему просто на глазах становилось не по себе. Вот почему я и поспешил откланяться/: «Я бы хотел сегодня — в полном соответствии с планом — ограничиться знакомством с Нейтральной полосой. Ту половину, которая выходит к корме, я осмотрю позже, так сказать автоматически, по дороге к себе в гостиницу: я хотел бы узнать, можно ли мне сейчас совершить небольшую поездку в сторону носа, к обсерватории?». - (Ну, разумеется, это было можно/. Кроме шофера, со мной ехали — еще один индиец и прежний араб, тот самый, с набережной: так и не пополневший.)[109]

В открытой машине: «И будьте любезны, помедленнее, хорошо?» (Обычно лишь в крайне исключительных случаях, в абсолютно непредвиденных, чрезвычайных обстоятельствах разрешалось ехать по Нейтральной полосе: Все, даже величайшие гении, должны были идти пешком. «Движение им только на пользу.» мрачно произнес шейх, плотнее кутаясь в бурнус. («Что, снова «разжиревшие затворники»? Или я ослышался?!)

Похоже на необычайно широкую аллею. / «Нет; это ИРАС-банк». (Солидное здание: доходы администрации, как известно — и это помимо государственных субсидий — были исключительно велики!: Монополия на радиовещание — и телепередачи со всеми звездами и авторитетами! Дотации жадных до титулов горнорудных магнатов, шахтовладельцев. Почтовые марки; продукция островной типографии: «Там, за морем, вдали»). /Несколько предприятий: бумаготорговец; столяр (специалист по изготовлению книжных полок?); «Ремонт пишущих = и счетных машинок». Женская галантерея, нижнее белье (ясное дело: три тысячи женщин!). / А что это за небольшое строение?: «Пожарная охрана. Дел у нес больше, чем думают», ответила мне мумия холодно и резко: «Здешняя публика слишком рассеянна!»

Нет, это не живой человек —: Бензе?: Разумеется!: Вон та конная статуя: «Не могли бы мы на секундочку приостановиться?!». /(В цоколь памятника врезаны названия его произведений. (Имя и даты жизни говорят сами за себя). Сзади него — «молодые таланты», развитию которых он оказывал решающее содействие. Справа, сияя лучезарными улыбками, его меценаты и первооткрыватели, радостно подъявшие персты, словно желая сказать: «Ну, что я говорил!?/». На левой боковой площадке, в декоративных оковах, рецензенты-злопыхатели, над каждым его асимметричная завистливая физия с кляпом во рту: очень мило! /«Но почему в виде всадника?!» Индиец объяснил:

В вопросе о памятниках очень скоро выявились трудности. То, что памятники необходимо свезти сюда, было решено единодушно, всеми без исключения. После длительных и упорных дискуссий была принята следующая шкала ценностей: в самом низу ее располагалась памятная доска. Затем, на следующей ступеньке, барельеф: круглый медальон с изображением головы. Затем бюст (установленный в виде гермы). Далее скульптура во весь рост в натуральную величину. Затем, на более высокой ступеньке шкалы, статуя, сидящая в кресле. (Как вот эта — как его зовут?: «Герхарт Гауптман»?»: «Совершенно верно». / Нет, какова хитрость: этот нежится в кресле, сладко потягиваясь, а стоящий рядом Альфред Дёблин вынужден идти пешком: «Следовало бы сделать наоборот!» /Они не обратили внимания на мое нескромное замечание; мы, по всей видимости, очутились в «Немецком уголке»). Надо всем возвышалась, подобно горной вершине, конная статуя.

«Поскольку для возведения памятника необходимо согласие обеих половин острова, происходит это в большинстве случаев постепенно, «шаг за шагом». То есть: мы, нейтралы, ждем, пока каждая сторона не выразит готовность приступить к постройке, и тогда уже тактично представляем оба предложения. Тут же можно произвести и необходимые расчеты: две памятные доски приравниваются к одному барельефу: тариф установлен.» / «А если вдруг выяснится, что с памятником поторопились? Или заслуги того, в чью честь он возведен, оценивались раньше неоправданно высоко, и впоследствии обнаружилось, что он «недостоин коня»?: «Головы всех скульптур легко снимаются; так что дело можно в любой момент поправить.» (Я долго и тупо смотрел в сторону: «съемные головы»: только этого воспоминания мне и не хватало в моей копилке!: Склады голов; погреба, набитые головами; дом для хранения ног, летающие головы, маски…). «А как поступить в том случае, когда неизвестно, как выглядел тот или иной великий? Гомер или Шнабель?» Решение было обескураживающе простым: «Я не знаю»./ Отсюда мы также должны были идти пешком.

Сквозь кладбищенские ворота: гений с опущенным факелом предостерегающе прижимал палец ко рту. Гравий хрустел под нашими подошвами. (Это важно отметить: на всем острове — и не только по техническим причинам (возникновение колебаний/- запрещено, чтобы более десяти человек шли вместе в ногу!). / Тишина: какая-то птица перепрыгивает с места на место. Над фонтанчиком для поливки газона, на самом кончике трубы, стояло в рост человека облачко водяной пыли. Садовник обмерял зеленым шестом грядки (интересно, носовой платок у него тоже зеленого цвета?)[110] Над могилой Джеймса Джойса сидел, выводя жалобные рулады, черный дрозд: Eleu loro: soft be his pillow[111] («Для него вам следовало бы выставить целый эскадрон!» И мы не могли удержаться от смеха, представив себе эту кавалькаду: Все всадники с профилем Джеймса «Джойса. — Но ведь это на самом деле так!!)

В крематории: небольшой интимный домик. (Печи работают на атомной энергии: труп превращается в прах за три минуты!)./ И — тем временем появившийся — кладбищенский инспектор объяснил нам осторожно: трупы «негениальных» распыляются. «Других» хоронят здесь; превращенных в пепел, мумифицированных, кому как угодно. «Или отправляют на родину». / «И сколько таких?» Он вытащил черную книгу из своего черного портфеля (стоп: Нет!: внутренняя сторона была обтянута белой кожей: для погребений по китайскому обряду); я спросил о количестве сожжений. — «Э-э-м —: деятелей искусства 0,4 %; ученых 88». (Странное соотношение; получается, что почти никто из подлинных гениев не соглашался на кремацию? Может быть, причиной тому избыток фантазии; ведь, в конце концов, все люди в той или иной степени суеверны. В том числе и те, кто входит в указанные 0,4 %.). /Ведь в континентальных странах уяснили себе, что кладбища, на которых хрянятся урны с прахом, занимают куда меньше места: иначе постепенно мертвые вытеснили бы живых. В соответствии с этим и велась пропаганда: на одном плакате был изображен покойник, блаженно улыбающийся весь охваченный огнем, под стать птице Феникс, возносящийся из пламени к небесам. На другом мерзкий скелет, кровь & слизь, откуда отвратительные черви бросали украдкой на зрителя гениально-тошнотворные взгляды. Приводились аргументы и из библии в пользу этой идеи — в пользу чего они, в конце концов, не приводились?! — : Илия и его огненная колесница![112]

И мы вошли — двигаясь по-прежнему своим ходом; здесь, за пределами кладбища, в «одиночестве», разрешалось пользоваться транспортными средствами лишь в случаях, когда дело действительно шло о жизни и смерти — в очаровательный лес (больше походивший на парк; на одной из лужаек пожилая парочка молча играла в бадминтон; черный пудель лежал в высокой траве и свысока поглядывал на нас: да; чудо как хорош твой желтый ошейник!).[113]

Небрежная светская болтовня: во время нашей прогулки я узнал: здесь имели хождение свои деньги, чеканилась монета (из сплава алюминия и бронзы); не только для того, чтобы живущие здесь господа совсем уж не отгородились от людей и не утратили чувства сопричастности к горестям и бедам человечества; но прежде всего по той причине, что все здесь отнюдь не было бесплатным. «А я до сих пор думал, что это именно так!»: «В таком случае Вы заблуждались» нанес мне удар скрипучий голос. / Подробности: жилье было бесплатным. Еда, белье. Через каждые два года — новая пишущая машинка; бумага & карандаши выдавались по потребности. (Если уж какой изысканный поэт мог творить только на бумаге ручной выделки: то уж за нее он должен раскошеливаться из собственных средств!/ Совершенно правильно: что касается меня, то я всю жизнь мечтал пользоваться бумагой без малейшей примеси древесной массы!)./ Предоставлялось бесплатно и еще кое-что, если писатель был холост, я бы назвал это «секретаршей» (на что, конечно, — ведь дело происходило в одном из самых республиканских государств всех времен — эта секретарша должна была дать свое согласие. (Правда, почти все они без исключения делали это: ведь в этом случае они автоматически приобщались к писательской славе; и в конце концов сами начинали писать — чаще всего биографию своего шефа, в которой изображались интерьеры, располагающие к глубочайшему погружению в творческие замыслы, м-да-с). — Потом надо еще попросить у них комплект островных денег: монеты представляли собой настоящее произведение искусства. Могли бы вручить их мне на прощание, чтобы я ни в коем случае не нанес ущерба бюджету острова. Я высказал индийцу свою просьбу; и тот сразу же любезно позвонил из обсерватории.)

Обсерватория (или, точнее: наверху, на ее наблюдательной площадке. — Один из весьма дружественно настроенных господ показался мне сперва в высшей степени экстравагантным; что бы я ни говорил ему, о чем бы его ни спрашивал, как бы вежливо ни обращался с просьбами —: на все он лишь с готовностью улыбался, согласно кивал и задумчиво произносил: «Мда-а-а-а»/ Так продолжалось до тех пор, пока я не заметил у него в ухе кнопочку слухового аппарата, подошел к нему с нужной стороны и рявкнул: «Где мы находимся в настоящий момент?» (Все это для того, чтобы расположить его к себе: хотя я и старательно записывал его ответ, меня самого крайне мало интересовало то, что мы находимся в точке, расположенной под 138 градусами, 16 минутами и 24,2 секунды западной долготы, да к тому же еще под 40 градусами, 16 минутами и 58,4 секунды северной широты.: «И тут и там 16 минут?!» — Он восторженно улыбнулся: «М-м-да-а-а!»: Ну, теперь он был в моих руках! — Средняя скорость, кстати, 8 морских миль в час.) / Под ротондой овал с изображением Шмидта диаметром 20 дюймов: ох, уж эти мне Шмидты!).

«Какая ожидается погода на завтра?»: дело происходило в метеорологическом институте по соседству; он с полной серьезностью прочел мне новейшую сводку; она была совсем свежей, они только что, пять минут назад, закончили ее составлять. Итак: «Утром пока без осадков. К вечеру облачность; поднимется ветер./ А дальнейшие перспективы?: Ухудшение погоды.»: «Что ж, посмотрим, окажется ли ваш прогноз верным».: «Он верен!». /Количество осадков ни в малейшей степени не покрывало потребность в воде; поэтому в обоих машинных отделениях сзади были установлены агрегаты для выпаривания и дистилляции воды (обогащенной фтором во избежание кариеса). / Стены всех строений, обращенные к носовой части, были сделаны более прочными, чем остальные: защита от волн и ветра, ударяющих в носовую часть острова. Имелись и заглубленные в землю высокие стальные стены, принимающие на себя удары ветра; своего рода ветроломы: «У нас давно уже не было штормов: впору заняться их поиском.» (Счастливая страна, что и говорить!»)

Эта лестница спускается прямо к морю?: «Только в портах. Во всех остальных местах вокруг всего острова натянута вот эта прочная высокая сеть.» (Тут голос, вырывающийся из костлявой глотки, забормотал что-то о «пьяных гяурах»; но это уж было ничем не прикрытое злопыхательство: ведь чтобы создавать произведения, возвышающиеся над уровнем посредственности, художник должен обрести и необходимое для этого состояние духа, возвышающееся над уровнем посредственности; а уж с помощью каких возбуждающих средств — это его дело! / Шепотом спрашиваю индийца: «А что здесь, собственно, делает этот?»: блеющий араб. В ответ слышу тут же: «Он лингвист»: получает стипендию за знание коптского языка». (Стало быть, специалист по тьме египетской и тому подобным достославным предметам.)[114]

«Сейчас еще можно осмотреть библиотеку?». Было уже 19 часов, и солнце низко опустилось над морем. (Но она открыта до 20 часов. «Каждый день?»: «С понедельника до пятницы. В субботу только до обеда. По воскресеньям — как им заблагорассудится».)./ Идем назад через рощу. На кладбище садовник все еще размечал грядки. Затем в открытом кабриолете обратно в сторону кормы; я почувствовал себя совсем как на «Унтер-ден-Линден» (согласно предписаниям здесь также была масса «Прелестных детей»!) Огибаем ратушу. / «И какую же библиотеку?»: «Безразлично-: ну, скажем, вот эту, слева!» Библиотека была, собственно говоря, «правой» — если исходить из островной системы координат.)

Двери с лестницы как обычно: Заходите-заходите! (Через сколько дверей приходится пройти в жизни!).

И внутрь, бесшумно, в читальный зал — вероятно переполненный: у меня не было ни малейшего желания встретить полные упрека взгляды восьмисот одиннадцати гениев, которым помешали работать. (Впрочем, нет: пройти придется через две двери: ведь на острове было две библиотеки. — И все же несмотря ни на что: сидящие там уж не упустят случая и вставят посетителя в будущую книгу, заставив его выступить в роли неуклюже ковыляющего нарушителя спокойствия! Так уж постараемся пройти незаметно, на цыпочках!)…

…:?… (и руку к подбородку):

зал был пуст!! Как метлой выметен!! — (А, ну да; Мы пришли слишком поздно. Похоже, обеденный перерыв.) / О моем приходе им было наверняка сообщено заранее: тем не менее: ладно, сейчас я вас испытаю!

И сразу к стойке для выдачи книг: «Не могли бы вы мне…» (в летах; но обладающая исключительно могучими прелестями, обтянутыми серым шелком, вино для знатоков; да, порция далеко не маленькая, несмотря на ее пятьдесят пять. И я непроизвольно начал кокетливо улыбаться:? — Она незамедлительно заулыбалась мне в ответ:!: «О, тогда я приглашу самого господина библиотечного советника!». (Ох, какие у нее ляжки: правая как у Туснельды, левая — как у Мессалины. Да еще если глядеть на них сзади!!).).

Господин библиотечный советник; был искренне увлечен беседой: «Думал ли я, что вновь приведется испытать такое!: Что я встречу человека, который закажет «Островные изображения» Хаппеля?! — : Одну минуточку…» / Взглянем-ка на часы: 20 секунд (люди любят читать в газетах сообщения вроде: «И через две минуты двадцать секунд книга лежала передо мной!». Да почему бы им и не любить их: по крайней мере они видят, что — хотя бы часть — уплаченных ими налогов расходуется не напрасно!). / А как великолепно оборудован этот читальный зал: полированные пульты из благородного дерева; перед ними уютные кресла: обслуживание заказа длится 40 секунд. По стенам расставлены тысячи справочных изданий; поверху зала еще проходит галерея; а там еще больше книг, минимум 20 тысяч томов!: выдача длится 60 секунд. (Тут как раз снова в дверь заглянул г-н советник: «Сию секундочку!».) Я тем временем продолжаю вести допрос: «Вас, наверное, заваливают заказами? У вас, конечно, много работы?» Он поднял руки, как бы защищаясь: «Да нет же!» (На диво вежливый господин; и ведь при этом ждет не дождется конца рабочего дня. / Тут он запнулся; видно, что-то у него было на сердце: «За последние дни Вы первый, кто…») «Первый? за последние несколько дней?» спросил я, наморщив лоб. Он смущенно оглянулся: арабский шейх, стоя мрачнее тучи, уже кивал ему: Ну, смелей! Дай-ка ему прикурить!

«Библиотекой — э-э — пользуются относительно редко. — Ученые ее, конечно, посещают, ничего не скажешь. А вот что касается господ сочинителей… в настоящее время из их числа у нас всего лишь четыре постоянных клиента: двое из них заказывают средневековые инкунабулы — с магическими знаками и прочими подобными вещами — по получасу, словно загипнотизированные, они просиживают, уставясь на эти книги: видимо, для возбуждения своих творческих сил; не знаю. / Третий пытается — э-э — украсть эльзевиры малого формата. / Но четвертый — нет, об этом необходимо сказать! — четвертый на самом деле работает на совесть! Сплошное удовольствие выдавать такому читателю «Республиканский ежегодник» за 1793 год; или давать ему консультации: у этого господина прекрасный круг чтения!»

«А, вот и наш Хаппель: «Покорнейше прошу!»: И всего 2 минуты 20 секунд! / Я обеими руками взял старый пергаментный томик… (на форзаце был написано: «Мистер Ричард Одоардо Гример (1921–1984) приобрел на свои средства этот экземпляр в антикварной лавке и предоставил его в распоряжение ИРАС».: тоже один из принятых на острове способов тратить деньги; умно, ничего не скажешь. Или, по меньшей мере, неглупо.) / Я перелистал несколько страниц этой редкой (?) книги — («Однако! Существуют, насколько мне известно, лишь пять экземпляров этого издания. — Может быть, в частных библиотеках есть еще несколько», — заверил библиотекарь.) — о которой мой пращур по боковой линии когда-то сделал часовую радиопередачу: за что только он не брался ради куска хлеба! («Вы говорите по-немецки?»: «Да»; ответил я) / Совершенно бесценные цимелии. / Где-то через 10 секунд подоспели и выписки из церковной книги (стучащие на пишущей машинке связисты; мечущиеся сломя голову пасторские жены: «Внемли, человече: ИРАС призывает: пишите, господа, пишите, чтобы не оторваться от своей общины!»).

Вопрос (весьма и весьма немаловажный; речь шла чуть ли не о смысле существования всего острова!): «Следовательно, писатели не используют этот уникальный шанс, позволяющий им получать книги изо всех уголков мира! — :??»

: Никоим образом, абсолютно!: «Эти парни вообще не привыкли к серьезной работе!» / Спрашиваю, вновь собрав лоб гармошкой: «Парни?!» (Но тут уже в разговор вмешался Али Мухаимед Бен Юсуф, Бен такой-то и такой-то, Бен-зин, бен-зол: «Мы называем их, в обычном словоупотреблении, именно и только так — «парни»).

Поэтов?»: «Да, поэтов!» — «Художников и музыкантов?»: «Художников и музыкантов!» / И — бросив быстрый взгляд по сторонам, в читальном зале, где кроме нас никого не было, если не считать бюста Тика и секретарши (ну и шасси же у этой дамочки: прямо-таки римской постройки!). -:

«В большинстве своем они совершенно опустились! И через два года, к концу своего первого испытательного срока, это уже конченые люди — вот только книгу им закончить никак не удастся — работать их не заставишь, зато бездельничают они гениально… (копт безжалостно перечислил весь алфавит, называя фамилии писателей: гс-а-б-ц-дет: а, главное, эф!)… «а потом они уезжают и обвиняют нас!»./Значит, они не пользуются теми несравненными справочниками и пособиями, которыми вы располагаете?: «Абсолютно!»: Тех, кто захаживает к нам, они не считают «настоящими поэтами»; клевещут на них, утверждая, что они способны лишь списывать с чужих книг.: Из-за этой публики наша книжная торговля находится на грани банкротства!» /Физически слабы, дряблы телом (тут секретарша-валькирия кивнула в знак согласия): «Пьют как лошади! Распутничают, все свои карманные деньги просаживают на альхозены…»)[115] «Нет: только «холодные умы», столько вынесшие хулы и брани, хорошо зарекомендовали себя у нас: читают, создают сложнейшие вещи; прилежны; ведут упорядоченный образ жизни…» он кивнул и, вспомнив о вышеупомянутом образцовом читателе, вновь обрел прекрасное расположение духа /«Но ведь это же ужасно?! В таком случае, цели, стоящие перед островом… Пауза. Длилась она до тех пор, пока сын пустыни, загадка Сахары, решительно не завершил начатую мной фразу: «никоим образом не достигаются.» -

А тут еще эти приборы & пособия!: микрофильмы с проекционными аппаратами, встроенными в пульты: без труда можно было читать укрупненный текст, появляющийся на экране из молочно-белого стекла! Заказы на книги, сделанные по радио, выполнялись в считанные секунды. Все антиквары Земли посылали книжные каталоги в первую очередь сюда, чтобы обитатели Парнаса могли по своему вкусу выбрать литературу «Все напрасно: Никто! (за исключением, разумеется, того самого образцового читателя и администрации библиотеки) ничего не приобретает!»

Мы все больше превращаемся в простой склад». — : «Ну, и это тоже в высшей степени необходимое дело», сказал я хмуро. «Ну, безусловно!» подтвердил он радостно; и, доверительным тоном, заказанный мной Хаппсль воздействовал на него прямо-таки like magic:[116] «Между нами: я лично давно уже вижу в этом нашу непосредственную задачу!»/ Над этим стоит призадуматься: любая книга, какую себе только можно вообразить — в том числе и множество таких, которых на остальной планете достать невозможно! — попадает к вам в руки в течение 2 минут 20 секунд: а эти парни не используют такую возможность! (вот я уже и сам сказал «парни!»).

А как обстоит дело на галереях?: «Наверное, художники старательно пишут копии? Изучают технику старых мастеров?» — Ответом мне были лишь грустные улыбки, устремленные на меня отовсюду; слева, справа, спереди. Сзади на меня обрушился самум чесночного перегара: «Только в тех случаях, когда кому-нибудь из них захочется украсть тему для картины». (Вот брюзга чертов, вечно он каркает!).

«Бывают, наверное, и кражи книг»: он деловито кивнул: «Как везде. Но мы-то знаем, кто их совершает. Посылки, перед тем, как поступить к нам, подвергаются таможенному досмотру; упаковывают их также под надлежащим контролем: если бы не это, мы бы уж давным-давно имели в своем распоряжении и Гутенбергову библию, и мелкие работы Рембрандта.» /И вновь прозвучала неизбежная формулировка: «Да все из этой компании в какой-то степени «преступны».»

«Нет; отдел рукописей, к сожалению, уже закрыт. — Кстати, есть у вас «Готтфрид Беннет»?!: Вы имеете в виду Гордона Беннета или Готтфрида Бенна?» (Эх, в какой просак я попал!: Нет, и не Сэмюэл Беккет:» не беспокойтесь, ради бога, раз уж там закрыто.» Я как-нибудь при случае еще разок зайду.»)

Так вот что еще мне предстояло увидеть!: «Перед Вами частично — э-э — в большей своей части — ненапечатанная рукопись Вашего предка.»/«Только не спрашивайте ни о чем — ведь сегодня вечером, специально в Вашу честь, состоится премьера этой пьесы: Ах, вот оно что!» (Значит, мне еще придется, бог знает когда, тащиться в театр. Впрочем, клинописные каракули старика мне в любом случае не под силу расшифровать самому; разве что заглавие еще как-то можно разобрать: «Массенбах сражается за Европу». — Я и не подозревал, что подобное произведение вообще существовало на свете. — Но мог бы и раньше догадаться, что ради моих собственных прекрасных голубых глаз меня сюда никто в жизни бы не пригласил!).

«Позвольте выразить мою самую искреннюю благодарность: от всей души, поверьте: «You have given me much to think».[117] (Что должно было бы, в сущности, означать: мне бы здесь поработать годик, ни о чем не заботясь! А может, эти библиотекари все наврали? Наговорили с три короба, раздули, обиженные тем, что не каждый здешний обитатель приползает сюда на полусогнутых каждый день, чтобы заполучить писания какого-нибудь старого неудачника, запойного курильщика и фантазера? Так что выслушаем-ка сначала другую сторону.)/ Меня подвезли, минуя театр, в административную часть города; к моей гостинице.

Прелестный, уютный пансион: две комнаты с ванной! Мои вещи уже были там. /Нет, мыться, пожалуй, не стоит; а вот свежую рубашку надеть надо. (Выложу-ка я все свои пожитки, а то буду копаться, терять понапрасну время; что-что, а найти затерявшуюся вещь — задача для меня непосильная. / Итак, мне уже подарили две книги. Если считать книгой папку с вложенной туда картой острова.)

Смотри-ка!: С любопытством открыв прелестный ящичек из красного дерева, я обнаружил в нем, на желтом бархате, полный набор островных монет. И, несмотря на спешку, я не мог не полюбоваться ими: классная работа! Чтобы по достоинству оценить ее, необходимо вооружиться лупой. (Самая большая монета достигала трех дюймов в диаметре, она была очень легкой и твердой. Соломенно-желтого оттенка.)/ Но мне уже нужно было бежать: ладно, монетами похвастаемся дома! (Надо полагать, мне удастся неплохо подзаработать на серии статей об острове, которые впоследствии будут изданы отдельной книгой: да их просто с руками оторвут, наверняка! И тогда можно будет купить небольшой домик; оборудовать там большую библиотеку; повесить на стены две-три настоящих картины…)

(И вот там-то, в таком доме, этим монетам и будет самое место!). -

Нет, до сих пор так и не увидеть ни одной знаменитости! — Ну, ладно, в театре-то уж наверняка собирается все «высшее общество», фигуры самого высокого полета.[118]

Так, блокнот в карман, и — вниз по лестнице: поспешай, Чарльз Генри!..

«Все время прямо по Центральной улице?» Не дальше ста фарсаков, и прямо выйду к театру, не ошибусь?: Благодарю Вас!» (А теперь ноги в руки и вперед, в указанном направлении: надеюсь, что его «фарсаки» окажутся не слишком длинными!)[119] /Что это сияет вверху, чуть слева, какая-то очень яркая звезда? — :Ах, вот оно в чем дело; недавно появившаяся «сверхновая» в созвездии Рыси. Вот и общепринятая в наше время теория возникновения таких новых звезд видит причину этого в том, что жители Земли провели слишком много ядерных испытаний, в результате чего процесс развития звезд на данной стадии принял совершенно естественный характер.)

Ага, вот он — и впрямь не ошибешься: Театрон! (На площадке, образованной двумя его флигелями, конная статуя Шекспира, коня, коня, полцарства за коня!). (Так, а теперь резкий поворот, и вперед, к главному входу!).

Тянущаяся на добрых сотню метров колоннада (и, естественно, плохо приспособленные для ходьбы ступени, ведущие наверх; через каждые пару шагов приходится менять походку: черт бы побрал все дворцы на свете!)./А от одной из групп уже отделился мой янки, встречавший меня утром: «Хэлло, мистер Инглфилд!». «Хэлло, Уайнер!» — И, продолжая жевать резинку, он принялся рассказывать мне о здании театра./ В боковых крыльях расположены два кинозала. Кроме того, справа находится зал камерной музыки, слева — танцевальный зал. Тем временем отдельные группки собравшихся незаметно приблизились к нам; и он, жуя жвачку, стал во весь голос, не обращая ни на кого внимания, называть мне на ухо имена: /Имена!!: Теперь-то я видел их всех собственными глазами! При этом я старался тщательно запомнить все мелочи, все детали их внешности, их жесты, то, как они откашливаются и отхаркиваются, прочищая горло: вот волнистые седеющие волосы; склоненная в раздумье голова семидесятилетней блондинки; там кто-то театрально выпятил подбородок; рядом другой у колонны, сумрачно скрестив руки на груди: неужели и впрямь они все еще были столь тщеславны? Все еще хотели, чтобы о них беспрестанно писали, снимали фильмы, восхваляли их, обожествляли? (Для человека, пока он еще вынужден пробиваться, такое понятно: платежеспособная публика, как известно, любит, чтобы художник ни в чем не походил на обычных людей. Но собравшиеся здесь были абсолютно обеспечены и в финансовом, и в духовном отношении: и мне, пронырливому журналисту, скорее следовало бы ожидать от них пинка, чем такого приема!). / Нет, что за «фигуры»?!: Один отрастил себе рыжую шкиперскую бороду, что делало его, в его 25, вполне зрелым идиотом! («Hes going off next spring»,[120] уверил меня мой гид.) /Длинная, как мачта, скульпторша с гладкой черной прической «пони» и бесконечно длинной шеей (которую обнимал массивный обруч из слоновой кости, толщиной с большой палец) подошла к нам мелкими шажками; это была подруга Инглфилда; она помогала ему в его объяснениях. — «Пора и нам потихоньку заходить».

Проходим через фойе; роскошные кулуары; буфет с холодными закусками, который я в данный момент предпочел бы любой пьесе, когда-либо написанной на нашей планете: справа от входа в него бог винопития сибаритствовал, поднеся ко рту мех, полный вина. Слева, как бы в качестве противовеса ему, «богиня вкусной и здоровой пищи» чувственно впилась в стоящее перед ней блюдо с маринадами и копченостями: видно было, что еда шла ей «на пользу».

Внутреннее убранство: кресла в партере, обитые красным бархатом; всего лишь один ряд мест на балконе. / Мои гиганты-телохранители провели меня запутанными, как водится, путями в почетную ложу просцениума (и тут же, правда, незаметно ретировались, «Чтобы не вызвать ничьего неудовольствия». — Однако и ручка у этой скульпторши, интересно, какой номер перчаток она носит?! -).

Бум! — :Я беспомощно пялился, ничего не понимая, на сцену, на всю эту немыслимую массу сапог с отворотами, количество которых мой прадедушка считал необходимым для того, чтобы зрители могли воспринимать его «Массенбаха»:[121] с первой сцены (где автор преображается в героя); до последней, происходящей в грозу и бурю, в лесу под Бялокошем. /И как бы то ни было: некоторые картины производят определенное впечатление: такова, например, едущая ночью карета (с громадными, вращающимися в разных направлениях колесами: бургомистры городов, через которые она «проезжала» таким манером, появлялись, услужливо вырастая из земли лишь наполовину, словно увиденные небрежным взором «сверху»: довольно ловко придумано!) Да и кое-какие из пророчески-фривольных изречений «маленького толстого человека» (такая ремарка стояла в программке против имени Массенбаха) способны немало поразить зрителя. Нет, только представить себе — неужто и впрямь этот человек сказал уже до 1800 года: «Европа превратится в пустыню и Америка займет ее место»: «Германия будет разделена, как разделили Польшу».(имеется в виду между Западом и Россией: неужто он и впрямь уже тогда имел все основания сказать такое, не мог не сказать?!..?!). Хороши и реплики московитской стороны: «У меня каждый может говорить все, что ему угодно!»: «У нас все равны — если у кого-нибудь чего-то нет, значит, того же самого лишены и все остальные: так что мы все живем как братья!» / И все же в пьесе слишком много канувших в Лету, давно забытых имен. Слишком много — целых 16 — картин, да к тому же весьма сумбурно скомпонованных; зритель в них безнадежно запутывался, теряя нить сюжета. (По крайней мере, может быть, при чтении удастся во всем этом разобраться; интересно, разрешат ли мне снять фотокопию текста. — Если это, разумеется, не очень дорого.)

И, наконец, в буфете: поэты наступали сомкнутым строем! Никогда не видел я людей, которые бы ели и пили с такой энергией; их челюсти сновали как кастаньеты: благосклонно взирала на все это с настенного барельефа львиная голова Теодора Дойблера — это был точно он, ошибка исключалась./ Наконец и я, с обоими великанами на флангах, сумел прорваться к стойке. И обратно, с трудом прокладывая себе дорогу, нагруженный покупками, в тихие заводи близ богини Пламенеющего носа:

«Вам понравилось?»: и я нерешительно покачал головой, жуя — да нет; в сущности говоря, нет.: «А Вам?»; он также состроил отрицательную мину: «Too much old — fashioned brass»[122] / «А вам?»: «Мне понравилось», неожиданно сказала скульпторша: «во время спектакля у меня возникло несколько неплохих мыслей — относительно «Разделенной Европы»: каждая половина Европы уезжает в разных направлениях: каждая верхом на половинке стилизованного быка!:!!»- она поперхнулась; сунула мне свою тарелку в руки; освободившейся правой рукой вцепилась в обруч из слоновой кости; и торопливо зашептала — все еще прерываемая нервически-легкой отрыжкой — обрывки слов: —, -, -, -, -!: «В мастерскую!» — / И эвменида метровыми шагами, едва не задевая своей черноволосой головой потолок, стала пробираться сквозь толпу, все еще держа свою руку мыслителя на ожерелье. «О-о; она та-ак импульсивна» доверительно сообщил он мне, прожевывая очередной кусок; и продолжил сквозь набитый икрой рот: «and really full of genius: what a woman!!».[123] / «Нет. С отдельными писателями я хотел бы, если можно, познакомиться завтра, в привычной для них домашней обстановке. Так, чисто внешне, все они на одно лицо». / Но он еще проводил меня до гостиницы: «Завтра утром я зайду за Вами: bye-bye».

Один в нейтральном номере гостиницы: ровно 23 часа /сотые доли отбросим/: теперь бы самое время отмочить штуку, которую мне рекомендовал проделать мой старый друг. По телефону…/: «Управление слушает. Что Вам угодно?» — «Это Уайнер: Я сегодня… Ах, Вы об этом знаете? — Да: не мог бы я, несмотря на столь поздний час, на несколько минут воспользоваться услугами машинистки? Мне бы хотелось кое-что быстренько продиктовать…» / Кого именно?! Да бог ты мой — кого бы сейчас заполучить по-быстрому? Может, ту толстуху из библиотеки? (Нет, тяжеловатое блюдо). Или… нет-нет; лучше ответить деловым, чуть удивленным тоном: «О, да того, кто в данный момент свободен: главное, чтобы Вам доставить как можно меньше беспокойства. — Да, здесь в гостинице; в административном квартале: комната 33»/Полный ожиданий, полный надежд (А тем временем краткий диалог с собственной совестью: «Бессовестно я поступил?»: «Бессовестно». Гм-гм. — «Но разве это не естественно?» «Это естественно». Ну, это по крайней мере уже кое-что. — «Но разве она не могла вскружить человеку голову, эта leathern jerkin, crystal button, nott-pated, agate-ring, puke-stocking, caddis-gaster, smooth-tongue…)[124] Бога ради, милостивый государь: кого Вы имеете в виду?!» — Тут уж моя совесть пришла в полное замешательство; она обескураженно молчала; и я мог беспрепятственно вернуться к своим монетам.))

Ага!: В дверь легонько стукнули — всего один раз. Кто бы это? — : Я подошел к двери и открыл ее: затянутая в соломенно-желтый шелк индианка! (Маленькая и изящная, желтовато-коричневая; с пишущей машинкой.) Я галантно взял у нее ее ношу; взгромоздил ее на круглый столик в углу./ Сначала для проформы в сугубо деловом тоне:

«Да; и почтовые марки тоже», подтвердила она; вытащила целый комплект на сотню экземпляров; вручила мне со вкусом изготовленный альбомчик с полным набором марок (на которых были изображены все строения острова) со словами: «По поручению». (Загадочный способ выражаться. И весьма ловкий: от любопытства просто разрываешься! По чьему поручению могла эта девушка-лотос преподносить такие подарки? Брамы или главного почтамта?). /Колющая пустота взгляда. И снова опустила глаза, наклонив угольно-черную головку, расчесанную на прямой пробор, над клавишами машинки. («Ну, что скажете, досточтимая госпожа Совесть?!» Но та лишь сделала большие глаза и смущенно замолчала.) / Теперь продиктуем побыстрее адреса досточтимых родных и знакомых; текст везде один и тот же, стереотипный: «Привет: Чарльз Генри. / Привет: Чарльз Генри». / Две вязанки пальчиков-хворостинок, очищенных от коры; на конце каждой хворостинки висела широкая алая капля. В качестве хорошо проверенного перехода к дальнейшему я продиктовал этому диковинному созданию, новоявленному седьмому чуду света, текст с новой страницы: «Бледная лилия означает боязнь; лимонное дерево — невозможность; фиалка — напрасные надежды —: а ты — роза!»[125] —:? — Она подняла голову; посмотрела на меня еще раз оценивающим взглядом; м-м; и улыбнулась (хотя и устало); слегка задумалась. И кивнула: Да.

В бюстгальтере (на внутренней стороне верхнего края) мешочек для хранения сухих благовонных трав: она стояла, по щиколотки утопая в винно-красной луже ковра. /Я уже лежал в постели./Тихо шелестя нежными грязными ногами, она подбежала ко мне, словно ступая по траве: из рук моих для нее был сплетен пояс. Из уст — брошка, которой я многократно украсил ей грудь.

Надо мной: удлиненным облачком реял ее лоб./ (Над моим плечом заупрямившейся кобылкой выплясывало красное пятно луны.) -

Пауза. / У нее под ложечкой заурчало — звук был нежным и тонким: она съела слишком много саттападавитихарены: слово звучало чуждо, напоминая гандхару, в нем было что-то от мягких стеблей, муссонных салатов, плавания в Индию вниз по течению, путешествия Искандера, «саттападавитихарена»: отлично![126] / Голос, несколько охрипший от ночной сырости; целая охапка любовных ласк, перемешавшихся в полном беспорядке. / (Но не ошиблась ли эта Салджа? Массируя меня столь щекотливым способом?: Утверждали же отцы церкви, что верхнюю часть человеческого тела сотворил Бог, а нижнюю — Сатана: коллективная работа; совместное производство. / Что ж, прольем несколько капель во славу Сатаны.)

Она смыла мой пот с мешочков своих грудей: ее тело, этот будущий труп, прикрывало ее, словно покровный листок — почку (как хорошо, что мы не знаем в точности, сколько скуки и отвращения мы внушаем женщинам.[127] / Я молча поцеловал ее; и она вышла, держа машинку под мышкой.

Стоя обнаженным перед зеркалом: кому я обязан своим исключительным журналистским везением, тем, что я попал сюда?[128] Человеку, практически абсолютно мне чужому!: встреть я этого парня на улице, я бы его не узнал! (как, впрочем, и мой отец). / Я оглядел с головы до ног свое уже засыпающее тело: расхаживает оно по белу свету, мне на муки. / (Выбросить это из головы — и снова размышлять о том же).

Луна так ярко освещала мои ступни, что я поджал ноги. / А ну-ка, ухлопаем залетевшего комара глазом: ударом века. Я это частенько проделываю. (Не я создал этот мир! И пусть только кто-то попробует когда-нибудь «привлечь меня к ответственности», ох и врежу же я ему! (Если, разумеется, он обладает на это необходимой «властью», он, несмотря ни на что, сможет это сделать; но I'll give him a piece of my mind!)).[129] К слабому, едва заметному подрагиванию «земли» здесь привыкаешь очень быстро; сначала у меня было ощущение, будто у меня постоянно немеют ноги. / В окне недвижная луна; красное пятно уже почти подобралось к краю затененной части: если бы, лет эдак 50 назад, молодой человек мечтал об устах своих «обожаемых» возлюбленных, то в том случае, если бы слово «возлюбленные» употреблялось во множественном числе, он оставался бы безупречен; ну, а уж коли речь шла бы о «возлюбленной» в единственном числе, то это была бы чистой воды «порнография»: какое счастье, что эти изолгавшиеся, чопорные европейцы сгинули без следа! «Колыбель культуры?», как ее постоянно обзывали?: Ваше здоровье! (А когда человек становится взрослым, ему уже не нужна колыбель: это только сегодня вечером сказал Наполеон: тоже великий человек! /:Спокойной ночи.)

(И колючие поцелуи верблюжьего одеяла: эх, начаться бы сейчас следующей войне![130]. -. -. -

(Подъем!: вслепую ощупывать набитую всякой всячиной комнату; ноги сами помогали найти дорогу; вздохнуть поглубже… Та-а-а-к. (Мне уже снился сон, будто я иду в клозет и всякий раз, когда нажимаю на рычаги,[131] мне мешают: и всякий раз в самый последний момент.) И снова эти пестроклетчатые иди-инди-индианки!..).

Прозрачный танец занавесей; остаток луны стал белым как мел: Каждое утро посредством химикалий, воды и мыла превращаешься из обросшего щетиной лохматого, жирного тролля в гладко причесанное, прилизанное, трезво-холодное мыслящее существо. / И сразу же вниз — я не могу терять ни секунды — в столовую. —:

Там уже сидел мой Инглфилд, с зубочисткой и стаканчиком виски с содовой, поджидая меня.

И он начал рассказывать, дыша на меня своим прокопченным ртом: О несравненной «Старборд кроникл» — он принес мне утренний выпуск: выходившая по ту сторону, тоже дважды в день, «Левая правда» не шла с ней ни в какое сравнение! / Я тем временем пожирал лукулловский завтрак: крабы в желе; салат с копченой сельдью и маринадами; я всегда любил рыбные блюда, никогда не был их «врагом» (тут меня снова охватывает замешательство: можно ли быть «другом» того, что поглощаешь? Как все-таки неточен, расплывчат и неопределенен наш язык!). — После этого еще ливерная колбаса со швейцарским сыром. Сок черной смородины. Яичница из шести яиц с запеченным в ней куском мягкого сливочного сыра. Один бифштекс. (А там пошел еще «крестьянский завтрак»: макароны и жареный картофель вперемешку; туда добавлены маленькие кусочки поджаренных почек, яичный белок в виде длинных нитей и несколько сортов тертого сыра.) / Он невозмутимо смотрел на меня: есть же люди, способные проглотить редьку, не думая при этом об Андреасе Харткнопфе.[132]

«Островная полиция?»: он употребил это выражение, и я поинтересовался, как обстоит дело с ней. / Трудная задача — обуздать напившихся писателей! «Тот, кто по ночам выбивает стекла и часто скандалит, должен быть удален с острова». (Однако в высшей степени здравые предписания: за оплеуху расплачиваться оплеухой. А поскольку полицейские в большинстве своем были двухметрового роста, тогда как средний рост поэтов составлял 1 метр 65 см., такой порядок был весьма поучителен для непристойно себя ведущих художников слова: ведь, в конце концов, они приехали сюда для того, чтобы работать, а не для того, чтобы разыгрывать из себя Великих Людей: «Совершенно верно. Мистер Инглфилд».

Однако его слова были явно далеки от объективности, о делах, творящихся на левом борту, говорить с Инглфилдом нечего было и думать! (как будто мало того, что за пределами острова государства враждуют друг с другом: неужели это должно происходить и здесь?!) Я хладнокровно прервал его; предъявил ему свой список:

«Я хотел бы еще посетить мастерскую художника Мерсье.» — Он с готовностью кивнул, выпятил нижнюю губу; это Вы сможете в любом случае. / «А потом заехать к Бобу Синглтону». (Скандально известному прозаику и вольнодумцу. И тут Инглфилдом на глазах овладел испуг: нет, ему сначала необходимо обговорить это по телефону! «Большой человек, without doubt.[133] Но вот уже который год никого к себе на порог не пускает; объясняя это все одним и тем же: пишет, дескать, новый небольшой роман. — «I’ll try».[134] Ну, и, наконец, к Хэмфри Сенеке Гротсворту. Но он с сомнением покрутил головой: «Я думаю, он еще спит. — Убежден в этом на сто процентов.»: «Спит?» (произнес я в недоумении). (Что за смехотворная причина для отказа!: Если он спит в десять часов утра, попробуем навестить его в одиннадцать!): «Но ведь когда-нибудь должен же он проснуться!». — «I hope so»,[135] твердо отчеканило непоколебимое создание, возвышавшееся предо мной. («А может, еще и нет», так, кажется, пробормотал он вослед? Davus sum, non Odipus!.[136]

Поднимаемся. (Мой багаж взял спортивного вида подросток и доставил в гостиницу правой стороны, находившуюся под управлением американской администрации, где я должен был обедать). / «Я очень вкратце познакомлю Вас с кварталом, где расположены наши машины, механизмы, силовые установки.»

Вот эта широкая пустынная площадь?: Примерно один километр длиной, почти столько же в ширину? — Он кивнул: «Right!»[137] / Всего лишь одно здание возвышалось, словно встав на якорь, посреди этого железного моря (здесь поверхность острова была лишена всякого покрытия и простиралась перед нами наподобие огромных вафельных ячеек из железа. Я внутренне содрогнулся: точно так же выглядели пустынные, гулкие пространства предместья, с пугающими утесами кое-где вздымавшихся домов, среди которых я вырос!). / «Водонасосная станция», (Где закачивается и дистиллируется морская вода. Мы подошли к стене без окон и, пройдя через отверстие размером в рост человека, спустились вниз).

Внизу: сначала я увидел только огромное, ужасающих размеров колесо. (Оно тяжело вращалось в маслянистой тьме: так равномерно, так равномерно!). Передо мной возникло чье-то лицо; оно с презрением разглядывало меня сквозь проволочное заграждение бровей. (И поскольку я еще не притерпелся к темноте: из сострадания мне освободили путь, убрав из-под ног канистру со смазочными материалами.)

«Атомное топливо?» (об этом я слышал еще на корабле; но): «разве не было первоначально заявлено, что это на острове абсолютно запрещено — привозить сюда ядерное горючее?» Старший машинист в ответ лишь сморщил правую щеку в беззвучном смехе: «А Вы думаете, больши[138] придерживались этой договоренности? — Как-то нам бросилось в глаза, что одна русская, часто ездившая на нашу сторону и обратно в качестве курьера, носит в ушах поразительно большие серьги: мы тут же за ней со счетчиком Гейгера:?:!!». — И старший машинист тоже гневно тряхнул головой: «И никакого ложного стыда относительно “доброго атома “»![139]

(А что выделывали, по слухам, русские на своей стороне!: На должности ответственных технических специалистов брали только «надежных» людей. Я, скептически: «Да разве такое вообще бывает?» Он: «О, еще как!»: У них, говорят, в Сибири существовала колония — в совершеннейшей глуши, вдали от людей — где говорили только на особом, специально для этой цели изобретенном языке. С очень небольшим, очень специфическим словарным запасом, недоступным пониманию обычного русского человека. Браки разрешались только между местными жителями. От них не дождешься, чтобы они что-нибудь выболтали. Совершенно не поддаются действию психотропных препаратов, применяющихся в борьбе со шпионажем: мы уже пробовали!

Многие вещи у них вообще не имеют названия: когда мы спросили одного из них, погруженного в гипноз, как у русских обстоит дело с ядерными испытаниями, он встал, скрестил руки на груди и затанцевал нечто вроде краковяка. «На вопрос: «Сколько атомных бомб здесь у вас на острове?» последовал тот же ответ; но, должно быть, бомб было немало, так как гипнотизируемый отплясывал добрых полминуты! / Да, да: но ведь у нас, в Свободном Мире, все обстоит иначе, не так ли?!» — Я огляделся: похоже, по мне видно, что все услышанное произвело на меня явное впечатление? (И что это за уму непостижимые хитрости! — Даже если все эти рассказы и не соответствуют истине!).).

«О, разумеется, мы едем!»: он уселся за руль небольшого кадиллака; и мы вновь плавно покатили через Железные Ворота — на этот раз наружу. («Кекуле?» спросил охранник; и в ответ раздалось: «Уайерштрасс». И что-то еще, произнесенное шепотом.). / «Прекрасная спортивная площадка! Правда, мало используемая; лишь несколько стройных девиц из вспомогательного корпуса занимались гимнастикой — висели на кольцах, делали наклоны, повороты, махи ногами: «А где же писатели?» Но он невозмутимо изрек: «А poet does’nt run»;[140] и осторожно остановил машину у городской черты.

Посмотрим-ка сначала наш «серпантин»: «Великолепно!»: Невнятно лепеча, тихо струились воды реки Пулафука, плавно огибая поросший кустарником уголок («Опароке», «Опароке», курлыкали в утренней тиши самые настоящие лягушки); отсюда, с небольшого мостика, над которым склонилась плакучая ива, «Уголок поэтов» выглядел погруженным в сладкую дремоту: «Упоительно!». / Разбивка местности произведена в шахматном порядке: белые, скажем, поля, пущены под зеленые насаждения, на черных — на каждом углу — расположены одноквартирные домики?: «Exactly so»[141] / Сколько домов насчитывается здесь в настоящее время?: 67 «А также универмаг: вон там».

По еще пустынным улицам: ну еще бы, ведь было всего половина девятого, а люди искусства спят долго. Но он недоверчиво затряс головой: «Да, лентяи» /Прилежные вставали в четыре утра, чтобы посвятить работе эту пору драгоценной тишины; к десяти, когда другие еще только, зевая и кряхтя, выкарабкивались из своих постелей, они уже делали перерыв, испытывая первую усталость — но ведь что-то уже было сделано. — «И много тут таких?»: «Лентяев?: Yes[142] (я, правда, имел в виду как раз обратное; но и такой ответ удовлетворил меня).

Улицы, названные именами — «покойных» — писателей: проспект Кольриджа; проезд Китса; площадь сестер Бронте (там же они и возвышались, вся троица, погруженные в чтение, склонившиеся над рукописями: Шарлотта — выпрямившись во весь рост: сжимая рукой правую грудь (так что ее рафинированная плоть взбухшими валиками проступила между пальцами: ища душой страну любви. / Эмили — сидя, с наморщенным лбом, глубоко вдавив бронзовую пятку в бронзу пьедестала. / (Рядом с ними — Анна; с детски несмелым, почти испуганным выражением; она прижимала ручку-вставочку к губам). «Lovely!».[143]

Есть здесь животные?: Разрешено держать: обезьянок, собак, кошек, певчих птиц. Аквариумы с морской водой. (Разумеется, перед тем, как животные попадают на остров, их подвергают осмотру и дезинфекции: and soon.)[144] / Из диких животных, живущих на воле: вороны, зайцы, ящерицы, кроты. / Среди домашних животных, обитающих там, на «пашнях & лугах»: лошади, крупный рогатый скот; свиньи, овцы; козы, куры, утки.

Прекрасные растения: молодые тополя изумительной формы! Я остановился перед садиком, с интересом разглядывая его: два небольших, похожих на кустарник, деревца робко сплелись кронами, словно взявшись за руки — красный бук и двулистный клен: «Премило смотрится!». И он философски кивнул: «Садовники здесь за этим следят неусыпно».

Кроме того, — и он невозмутимо пошевелил рукой в кармане — именно здесь жил «мой Мерсье». (Как раз в этот момент в домике по соседству кто-то заиграл на рояле, обращаясь с инструментом с прямо-таки варварской виртуозностью.) Инглфилд нерешительно пожал плечами; но, все-таки, уступая моим настояниям, произнес приторно-вежливо: «Try him».[145] /И я позвонил в дверь, не вняв его предостережениям о нелюдимом нраве хозяина (при этом кое-что достав из своего бумажника).

Дверь распахнулась настежь: он уже высоко поднял палитру, приготовясь огреть ею непрошеного гостя! Однако, овладев собой — способность, заслуживающая уважения в художнике, — выхватил изо рта пук кистей и прорычал: «У меня нет времени показывать свои картины!» / Но и я, не моргнув глазом, тут же рявкнул ему в ответ: «А посмотреть кое-что время у Вас, может, найдется?!» и с этими словами сунул ему под нос фотокарточку его брата. / (Он буквально потерял дар речи — настолько неожиданно все произошло. Но постепенно пришел в себя и заулыбался. — «Tres bien»,[146] проворчал он благосклонно. И: заходите.») / Инглфилд, сама деликатность, украдкой попросил у меня разрешения отлучиться, чтобы позвонить по телефону: он хотел осведомиться, насколько далеко продвинулась его пассия со своей ополовиненной Европой.)

«Вы видели топ tres cher frere[147]?!: а теперь очень быстро и коротко рассказать ему о нашем мимолетном знакомстве; но он и этому был несказанно рад: «Я не видел его уже два года: так, говорите, он уже сержант?». «Да еще какой!» ответил я (что и говорить, великолепный экземпляр — этот долговязый канадец!) / Но:

«Нет!: Я должен ехать дальше: Меня, как журналиста, пустили сюда всего на 50 часов; из них — о, бог ты мой! — уже 18 израсходовано: да мне и вправду нечего больше рассказывать; а Вы поглощены работой; я ведь только хотел сдержать слово, данное Вашему брату!» Пожал ему не запачканный краской локоть. И снова, вслед за Инглфилдом, в дачный район.

«Да, дом у него обставлен просто грандиозно!»: You may well say so:[148] у этих поэтов здесь есть все, что только их душе угодно! Трехразовое горячее питание; холодные закуски подаются в неограниченном количестве, сколько кому заблагорассудится. Ежегодно выдается новый костюм; домашняя одежда изготовляется по желанию проживающих. Если разрешают врачи, можно бесплатно пользоваться растворимым кофе: если врач считает необходимым, в рабочем кабинете пациента создается низкое атмосферное давление: будьте любезны!» «Да», протянул я, размышляя вслух: «но ведь один костюм в год — это тоже не бог весть что…» Но тут Инглфилд сообщил мне еще более интересные сведения! / Ну, еще бы, если принять в расчет и это, то «эти парни» вполне смогли бы обойтись и без предоставляемой им дотации. Ведь: «Как Вы думаете, почему крупнейшие фирмы бьются за право поставлять нам свои товары бесплатно?! Только ради того, чтобы получить возможность писать в своих рекламных объявлениях: «Что носят на ИРАС? Ботинки фирмы «Игл»! — А смогли бы Вы устоять перед искушением, глядя, как в телерекламной передаче Фредерик Нельсон горделиво встряхивает своей белоснежной гривой, широким жестом кладет правую руку на клавиши пишущей машинки, стоящей рядом, и торжественно возвещает: «На этом ремингтоне каждый год пишется новая драма!»?» / (Правильно; как-то я целый месяц покупал виноградный сахар: только потому, что Белые Боги, обитающие здесь, якобы ничего — или почти ничего — другого не вкушают; разве что еще масло из ростков пшеницы фирмы «Бигтэйлз».) / «Если бы Вы знали, какие посылки большинство здешних жителей отправляет домой: целые тюки одежды!»

И мебель?: Да; все, все бесплатно! — И гигантские звуковидеоустановки?: И их тоже. / Кровать поистине языческой упругости. Секретарши — в любое время дня и ночи, согласно объявлению: «Кто еще ни разу не был поэтом, должен вступить на это поприще здесь, начав его с этого — мы об этом подумали». -

Время от времени поэтами и писателями овладевала всем известная блажь — желание зажить «простой жизнью»: в спешном порядке в их распоряжение предоставлялась сложенная из бревен хижина на озере Отсего: «Нельзя ли мне увидеть что-то в этом духе?!» (Статья об этом получилась бы что надо! Самый смак для наших возвышенных абдеритов![149] — Ну, сначала ему нужно переговорить по телефону с одним из отшельников; и Инглфилд повез меня, ввиду этого обстоятельства, к своей подруге) —:

Сегодня она была бела как мел, словно напудренная!: открыла нам дверь с отсутствующим видом — руки и ноги у нее двигались как бы независимо от ее воли; не узнала нас; может быть, только голос Инглфилда показался ей знакомым; тут она по ошибке обняла меня (эх, и отвратно же вонял гипс, которым она нещадно наштукатурилась!). И проковыляла впереди нас между изваяниями в негритянском и сардинском стиле (на чем большинство современных художников «оттачивает глаз»); в мастерскую -

:?:! -: Ого, дьявол ее побери, и впрямь что-то получилось. / Бык — точь-в-точь наскальный рисунок из Альтамиры! — напружив мощные мышцы, горой вздыбив загривок, косил похотливым, налившимся кровью глазом (а уж прибор у него — ровно у солдата, что двадцать два месяца не был в отпуске; мне это знакомо). Из тени, отбрасываемой им, — умело повторяя ее, продолжая, вписываясь в нее, — вырастал второй черный бык: более стройный, изящный, с какой-то ядовитой ехидцей, покорно-податливый, вкрадчиво-лукавый, с кривыми рогами. /: И на каждом восседала «своя» Европа: прямая, тонкая, благородно-сероватая спереди: изогнувшаяся, тонкая, похожая на стебель лакрицы сзади! (Так вот, значит, как выглядит мисс Саттон обнаженной; в спешке у нее не оказалось под рукой другой модели для позирования. А, может, она и не хотела другой модели: бедный Инглфилд!) / (А теперь высказываться только в возвышенном духе. — И пока что-нибудь подходящее моменту не пришло в голову, беспрестанно бормотать как бы в экстазе; поражаться описывать вокруг картины круг за кругом…)

А-ау вот оно: кажется, придумал!: «Вы исповедуете манихейство!!» (В самом экзальтированном тоне, с видом самого искреннего и глубокого восхищения — да ведь и впрямь идея, посетившая девицу, была что надо!)

Она стояла на холсте; жемчужно серея телом; ее тяжелая челюсть беззвучно приоткрылась раз-другой — и тут она завизжала по-стрекозиному тонко и в то же время оглушающе-пронзительно: «Oh really! That’s me!»[150] (И мы вместе принялись объяснять нетерпеливо ожидающему Инглфилду значение необходимых для понимания картины терминологических пар: Ормузд и Ариман; день и ночь; правый борт и левый борт. / Тут мне вспомнилось еще более элегантное выражение «Черное и белое». Всякий раз она обнимала меня, и всякий раз я ощущал решетку ее ребер. И мы вместе достали из гениально-захламленной кухни столь счастливо упомянутую марку виски.) Инглфилд лишь пригубил свой стакан и с озабоченным видом поднялся на второй этаж, чтобы позвонить оттуда.

Наедине с этим бледным членистоногим: она была в полном зашоре («из-неможена» после тяжкого ночного труда; измочалена, а теперь еще эта пара стопок алкоголя!); руки у нее ходили ходуном, как у марионетки: мы снова вскочили и обошли вокруг новой скульптурной группы: изгибы тел черных партнеров, откинувшихся в полете, словно на качелях, производили грандиозное впечатление!: «Рискованная забава!: Black[151] как раз набирает скорость: Cave![152] Quite so:[153] эта вещь мне, несомненно, удалась.» сказала она, вне себя от счастья. Снова положила мне свои руки на плечи (срабатывает инстинкт жертвы, у которой паук собирается высосать все соки: выстоять! Тут мой нос очутился в непосредственной близости от ее груди; и я, движимый чисто научным интересом, ткнулся им —? -: нет: ни малейших следов присутствия. Сзади можно было без труда взять руками ее позвоночник, напоминавший узловатую дубинку. Объем талии? — ну; сантиметров 60, не больше (это при росте-то 2 метра 12 сантиметров: бедный Инглфилд!) / Она в изнеможении упала на широкую кожаную тахту. Выразила желание выпить еще; но я решительно удержал ее от этого, и она поблагодарила меня за проявленную заботу своим писклявым голосом, взяв верхнее «до», никак не меньше: «вы правы: за мной постоянно нужно присматривать».). / На лестнице послышались шаги спускающегося сверху Инглфилда; он выглядел довольным:

«All right.[154] Мы можем посетить обоих. — Тут недалеко, всего четверть часа; я еще успею по дороге показать Вам наш порт и аэродром. — Берти?: Good bye![155] А сейчас ложись спать.» / Он тщательно укутал ее двумя одеялами (одного ей бы не хватило — слишком коротко): ее бледное костлявое лицо, обернутое двумя кричащей расцветки пледами, смотрело на нас — вылитый Щелкунчик! Рот еще был открыт и что-то бессвязно шептал; громадные, тупо выпученные глаза остекленели. Но вот лицо словно подернулось паутиной, все черты его разгладились. Первый глубокий вздох. Мы настороженно стояли поодаль. Еще один. — И вдруг тишину разорвал пронзительно-резкий голос, полный необычайной силы, словно кто-то дунул в огромный рог: «Ступня! — Ступня у этой черной бабы: «ее нужно сделать поменьше!») Удовлетворенный вздох, напоминающий посвистывание ветра в штакетнике. Затем спящая, походившая на гигантского паука, успокоилась, опала, лишь 1000 ее суставов и сочленений двигались… И мы, на цыпочках, со значением переглядываясь и кивая друг другу, двинулись к выходу через разные двери: «What a woman!»[156]

Вверх по Портовой улице: Там, за деревьями, гостиница, где мы будем обедать.» / «В порт мне, в общем-то, не так уж и нужно», сказал я, «еще по прибытии я в достаточной мере увидел и оценил его; здесь для меня значительно больше интересного». (Но все-таки мне пришлось проследовать за ним по крайней мере хотя бы в одно из складских помещений, где хранилось продовольствие: «Позвольте мне открыть Вам одну баночку?» / Он только усмехнулся, увидев на моем лице недоверчивое выражение; мне было позволено выбрать банку любых консервов по вкусу. — Ну, скажем, э-э: вот эту!» («Деликатесная колбаса из телячьего ливера: я внезапно ощутил голод и в то же время меня останавливало опасение переусердствовать в еде!) Я начал пробовать консервы, глубокомысленно наморщив лоб; без остановки работая столовой ложкой: пока не показалось дно, залитое слоем желе с пряностями, очистив всю банку весом в три четверти фунта, содержавшую чистое мясо, без костей. (Они смотрели, как я ем: сначала как на нечто само собой разумеющееся. Несколько позже, когда я погрузился в содержимое банки глубже, с некоторым замешательством. Когда банка была опустошена более чем наполовину — с веселыми улыбками, явно находя в этом повод для развлечения. Потом — беспомощно-вопрошающе. В полном смятении чувств и мыслей, не зная, что предпринять. И услышав, как ложка заскребла о дно банки, взглянули друг на друга, словно желая воздать мне должное: о, да это отчаянный парень!: Такого голыми руками не возьмешь! (И когда я, обдавая их ливерным ароматом, возвестил: «Несравненно! (И тут же тщательно занес в блокнот этот факт, состроив важную физиономию), они широко развели руками, явно в восхищении от меня: «Let the eagle scream!»[157]/ Так, а теперь незаметно ослабить ремень брюк на две дырочки!)/

А вот и аэродром: на эскалаторах орудовал персонал, состоявший из североамериканцев (однако местность считалась Нейтральной Зоной!): «За это мы должны были уступить «больши» ракетодром.» / Верно: там, впереди, уже сновали какие-то фигуры. / Или нет: будем всегда точны в наших выражениях: они отнюдь не «сновали»; пожалуй, они неторопливо расхаживали, приземистые и уверенные, держа в каждой руке по увесистому гаечному ключу. / И снова дальше, вновь немного назад по Портовой улице, делая сложные виражи и головокружительные повороты (может быть, отчасти и не такие уж необходимые?: Если судить по имевшемуся у меня плану местности, похоже, так оно и было. / Совершенно не ощущалось, что ты находишься на своего рода корабле!). -

Визит к современному отшельнику: «Я хочу удалиться от мира, жить в одиночестве: сообщил он восемь дней назад администрации острова; мрачно и односложно; и переехал в сельскую местность. / Запущенный, специально напоказ нестриженый и нечесаный, хотя костюм на нем сидел как влитой (имелся и телефон; на гардеробе, в прихожей. Проверил я между делом и его ватерклозет: роскошная туалетная бумага!: двойная; внешняя сторона прочная, ворсистая, не скользит; внутренняя шелковисто-гладкая и мягкая: Your family will be impressed — your guests will be rave about it,[158] «обладающая изумительной абсорбирующей способностью». А через 4 недели, когда эта бумага пройдет апробацию на острове, на ней будет понаписано много чего другого; только не думать об этом!) / Очаровательна та саркастически-горькая грубоватость, с какой он встретил нас. Он составил изумительнейшую коллекцию фраз и выражений, выражающих нелюбовь и презрение к роду человеческому, и ни одного из них он от нас не утаил — одно из них, настолько многословное, что я не успел записать его с первого раза, он со всей любезностью повторил для меня в целях его письменной фиксации. / (Но какова витальность этого человека!: Ему уже, должно быть, далеко за восемьдесят — ну, конечно: ведь он, если я не ошибаюсь, родился в 1921 году? — а у него еще не было ни одного седого волоса; все зубы целы; на какое время он заказал себе секретаршу? На пол-одиннадцатого? — Ну, вот, видите; у них тут вообще никаких забот. А у художников половые железы вообще словно из чугуна отлиты: взять того же Тициана — старику уже стукнуло сто, а ему все еще хотелось! А Фонтенель? Ну, этого вообще недаром прозвали «secretaire perpetuel».)[159] / И все же хозяин, казалось, был на удивление обрадован нашим визитом (хотя он и продолжал выдавать на всю катушку все новые и новые хохмы про отшельников, прохаживаясь по адресу «нарушителей» его уединения. Да мы и сами держались тише воды, ниже травы, полностью сознавая свою вину!) / В сущности, он был очарователен, этот старикан. И книги его — если он вообще их писал — были вовсе не так уж плохи. Хотя и — not in my line[160] —; но это еще ничего не значит. / Появившаяся точно к назначенному времени секретарша избавила нас от необходимости продолжать беседу: он, резко вскочив, оттеснил нас к двери; кивнул еще раз, грозно насупив брови (и демонстративно захлопнул дверь:!)

«Yes; exactly so.»[161] (Инглфилд, флегматично): «Самое позднее — через восемь дней он снова вернется в город». / Но были и такие, кто постоянно жил «у врат», за чертой города: Их здесь очень уважают.»: Тихие, работящие люди. Появляются в городе лишь раз в 4–5 дней, делают покупки; интенсивно используют сокровища библиотек; и регулярно предъявляют том, над которым работают: «Вот как Ваш Боб Синглтон, к которому мы сейчас едем.» (А я действительно с нетерпением ожидал встречи с ним, скандально известным атеистом, человеком, имя которого произносилось с ужасом!)

Стоп; сперва вот еще что: Он на удивление хорошо сохранился — я имею в виду господина отшельника: а ведь ему уже добрых восемьдесят семь! / В глазах Инглфилда, в самой глубине зрачков, забегали искры; он важно, со значением, хмыкнул; казалось, передо мной сидел другой человек, скрывающий какую-то важную тайну: «Да. — И нет» произнес он, склонившись над рулем. (Я почувствовал себя заинтригованным — что бы это значило? А может, все его тайны, вся его странная и, впрочем, бесполезная глубокомысленность яйца выеденного не стоят?: «Да» — это насчет того, что старику восемьдесят семь лет. «Нет»: насчет того, что он еще бодр: вот и все; что, или не так?).

Через «пашни & луга»:[162] обещающие плоды земные копошенье крестьян, обрабатывающих поля: они роются в земле и во весь голос регочут, ржут, словно лошади, роются и ржут, роются и ржут: часовщику под силу смастерить более совершенные механизмы! / Упряжка волов: черный бык с белой грудью напоминает священника; им правит атлетически сложенная мегера, завязавшая узлом какой-то лоскут на своих сальных волосах, в небрежно ниспадающем холщовом одеянии: я всякий раз выхожу из себя, когда слышу, как крестьян прославляют, называя их «сердцевиной нации»! Или тому подобную белиберду. Объясняю почему: не только для оживления ландшафта они присутствовали здесь (в виде оживляющих картину аксессуаров); но и для производства картофеля и зерновых на случай крайней нужды. Согреваемые солнечными лучами и орошаемые дождями пашни; загоны и хлевы для их разлюбезной скотины: уже дважды «сословие кормильцев» имело наглость потребовать предоставления ему «своей доли мест в правительстве острова». Правда, оба раза их тут же выселяли с острова; последний раз пришлось даже расстрелять главаря этой шайки — русского, как обнаружилось впоследствии, при вскрытии: «И это вместо того, чтобы безмятежно радоваться предоставленной им возможности жить здесь, вдали от военной опасности! Воистину: бесстыдству этих остолопов нет границ!: Во всем мире они препятствуют ввозу дешевого продовольствия: но раз уж им не под силу производить его по низкой цене, пусть подыщут себе другое занятие! / На выборах они принципиально голосуют за шовинистов и правых — что внутренне отвечает их способности поставлять, само собой разумеется, «лучших солдат»: то есть быков, выбирающих себе королем мясника![163] Инглфилд кивнул в ответ на мои рассуждения; но тут же и указал мне вновь границы допустимой критики, передернув плечами: «We need them!»[164] Против чего я с жаром запротестовал: «Разве русские и китайцы не добились величайших успехов, превратив своих крестьян в «сельскохозяйственных рабочих», не создали сельскохозяйственные фабрики по массовому производству продовольствия с помощью чисто заводской технологии?: Ведь именно этот подход и позволяет им производить продукты питания на добрую треть дешевле, чем у нас: так почему же мы не разрушим тот смердящий навозом ореол ложной святости, созданный вокруг этих жлобов; не отбросим прочь всю эту бредятину о «крови и почве»…/ Но он прервал меня; тихо и настойчиво — таким я его еще не видел:

«Мистер Уайнер: хочу дать Вам добрый совет: остерегайтесь выражать свое восхищение русскими: это может Вам страшно навредить! — Я получил — не хочу сказать «официальное»; но что-то приблизительно в этом роде — указание отсоветовать Вам наносить слишком продолжительный визит обитателям левого борта. Главное — ни в коем случае — а Вы, наверное, наметили это заранее — не проводите там последнего дня Вашего пребывания на острове, именно его. И покидать остров я бы не советовал Вам через Соврак».[165] (и снова льстиво-сдержанно): Проведите-ка Вы лучше Ваши последние завтрашние часы у нас: здесь еще есть много чего показать Вам. — В Ваше распоряжение будет предоставлен самолет вертикального взлета; и уже в тот же вечер Вы снова окажетесь на родном берегу Каламазу.» -

Теперь следовало соблюдать осторожность! Если этот тип действовал по поручению генерала Коффина — а сомневаться в весомости его намека у меня не было никаких оснований, — то, пожалуй, мне и следовало бы. Сменить диспозицию. / Но в тоже время оградить свою независимость и достоинство:[166] как соединить одно с другим?…/…/ Ага, кажется, нашел выход (а Инглфилд, полностью словно сросшись с автомобилем, не замечал, похоже, моей внутренней борьбы:/ Ну, что же, мистер Инглфилд, (и, приняв озабоченный вид, еще раз произвел необходимые подсчеты: Меня ни в коем случае нельзя упрекнуть в необъективности по отношению к восточной зоне и уже тем паче к нейтральной: что же касается данного случая, то я действительно не хотел бы дробить отпущенное мне и без того краткое время — пусть даже весьма приблизительно — на три части! Но что поделаешь — на посещение левого борта приходится всего 17: ну, скажем, 16 часов; но ведь я же американец, и никто не может поставить мне в упрек то, что я будто бы предпочитаю бывать лишь там, где могу (тут я сделал небольшую, едва заметную паузу, прежде чем «без запинки» произнес эти слова) — «э-э» — встретить понимание. / Так что не могли бы Вы заехать за мной завтра утром, часам к 9-ти, на левый борт?…»)

Он задумался с деловым видом; но, в общем, казалось, был согласен со мной: об этом можно было сообщить Коффину, да. / «Тогда сегодня, часов в 15, самое позднее в 16, я бы должен быть там, на той стороне: проведу там вторую половину дня, вечер и ночь.» (Хотя мне здесь, на правой стороне, с гарантией предоставили бы королеву красоты. — Н-да, этакую штучку, всю лакированную и накрашенную — сверху донизу вся в губной помаде — дома их десятки. А русских женщин я еще не знал.).

Он переваривал, жуя резинку, изложенное мной. Через несколько секунд, полных томительного ожидания, вновь ободряюще закивал: «Right. Well:[167] мы ведь должны быть объективны.» / И сразу же вслед: Good![168] — Так я попробую заехать за Вами завтра с утра в «Krassnaja Gastiniza».[169] А сейчас не пройтись ли нам немножко пешком — здесь рядом: good.[170]

Неподалеку стоял его дом (газон перед ним Инглфилд использовал в качестве сапожной щетки с такой поразительной наглостью, что мне тут же захотелось влепить ему хорошую оплеуху — на что меня и без того давно так и подмывало: Ну, да ладно, дело сделано, хорошо, хоть пришли!)/. (И ведь какие подробности были известны этому проходимцу: оказывается, Боб Синглтон, этот кошмарный Синглтон, которого можно было сравнить разве что уж с самим Эдгаром По — прославился тем, что в иные времена ежедневно съедал в один присест по целому фунту нуги! В высшей степени удивительно!)

(Я украдкой пощупал сердце: момент был, надо признаться, ответственнейший!!: Сейчас мне предстояло встретиться лицом к лицу с человеком, который был величайшим кумиром моей юности! Я уж не говорю о значении его хорошо известных мне идей, пустивших глубокие и прочные корни в литературе. На какое-то мгновение у меня ком встал в горле: этому человеку, как и По, я готов был бросить в эту секунду к ногам все мои сбережения, хранившиеся в банке Грейт-Рэпидса — это же уму непостижимо, что человек вроде меня по чистой, можно сказать дурацкой, случайности ухитрился предстать перед живой историей литературы! В голове у меня хороводом кружились многочисленные названия его книг.)

Я, готовый преклониться перед ним, молиться на него: ОН?: Из его набитой грубым табаком, сделанной из куска корня трубки, словно из жерла вулкана, столбом вылетали искры. Широкий, приземистый, в светло-красном пуловере с высоким воротником, надменный, словно Люцифер: «Ах. — Вы тот самый журналист, о котором мне говорили?»

Как губка, впитывать в себя мельчайшие детали!: Ведь такое больше никогда не повторится!!: И я весь превратился в зрение и слух. / Мой взгляд с исступленным обожанием скользил по полкам его домашней библиотеки: она изобиловала раритетами всякого рода, как это бывает сплошь и рядом у автодидактов. На письменном столе книга о Французской революции 1789 года: «Ламартин?»; он спокойно кивнул: «Заслуживает внимания лишь он да Кропоткин». — «Карлайл?»; он вынул трубку изо рта, чтобы еще энергичнее произнести: «Это болтун!» (Но, как бы то ни было, он говорит о нем в настоящем времени: ведь самое прекрасное в обитателях республики ученых то, что с великими мертвецами общаются — спорят с ними, враждуют, нападают на них — как если бы они еще были живы! — Какими они, в известном смысле, и являются. — О, Бог ты мой, если бы только моя голова варила побыстрее!)

Потом мы поплотнее уселись на стульях, обмениваясь ухмылками. (На стене один бесконечный Тик — целый ряд: так, значит, он знал немецкий!) Наскучив одиночеством в кругу моих друзей… Заячьи сердца с львиными мордами… которые считают, что Аполлон вполне мог бы носить парик и вставные зубы: «Священная вечерняя заря, какой народ!..» (Я смог запомнить лишь половину; да и то на 50 %, скорее всего, неправильно — ничего не поделаешь, я делал все, что мог).

Фрагменты (Что он еще сказал): «Традиция?: это образ мыслей лентяев; оставлять лужи только потому, что они натекли еще во времена всемирного потопа.» / «Если только захотеть, можно и в «Отче наш» обнаружить ересь!» И закончил обворожительным анекдотом:

«В Швейцарии, где даже самые набожные люди ходят в церковь раз в год, на Пасху, один восьмидесятилетний старик послал своего двадцатипятилетнего сына в первый раз в долину. И когда тот вернулся домой, отец начал расспрашивать, что он слышал и видел там? И сын рассказал: какой-то мужик рассказывал, долгодолго, о ком-то еще, которого предали & продали, схватили & связали, бичевали & заушали, и, наконец, даже распяли. «Да, отец», сказал он: «Так плохо они с ним обошлись, что я от души его пожалел». / «Боже мой, Боже мой!» сказал на это старик: «И неужели ему приходится терпеть все это до сих пор?! Вот уже добрых двадцать лет, как я последний раз был в церкви: и тогда об этой истории уже говорили! Я поражаюсь, куда только смотрит наше правительство, почему оно так тянет с этим делом, не может его даже как следует изучить!» / (И от всего сердца рассмеялся.)

Значит, у Вас нет так называемого «религиозного чувства»?»: Ни малейшего. С самого детства! (Но ведь это же самая заурядная вещь: вспомните Вольтера; Дидро; да и Лессинг; Кантшопенгауэрницше; Давид Фридрих Штраус — недурное собрание звезд!: Да, прежде всего Гёте! / Здесь Боб кивнул, с ханжески-набожным выражением: «Посылает господь сифилис, пошлет и сальварсан!»). / Он явно был в ударе — муза его определенно целовала на совесть, многократно и интенсивно. Главное — Слава Нам! — не только в знак посвящения в лоб, а несколько южнее. На экземпляре своих «Поездок тандемом», который он мне подарил, он написал, именно в этой связи: «Fari quae sentias: Speak what you think».[171]

Предостережение; «Двадцать раз подумайте, прежде чем захотите купить «Собрание сочинений»! Будьте осторожнее, сначала осознайте, что каждый раз, приобретая «Собрание сочинений», Вы возлагаете на себя груз чьей-то целой жизни, груз суперсудьбы: больше, чем Вы сможете вынести. — Тот, у кого в библиотеке больше дюжины «Полных собраний», просто шарлатан! — Или нет: он их просто не читал!» / О коллегах ему не очень-то хотелось говорить: «Если тебе ничего нового не приходит в голову, только тогда твои сочинения и обретают «классическую мощь». / Всегда гораздо лучше, если люди спрашивают — вот как про меня — «А почему его нет?», чем «А что он тут делает?»!» / «Остров??!!: Им бы здесь разбить шатер, вот бы получился лучший обезьяний театр в мире!» (К этому еще колкое замечание: «Я-то не отвиливаю от выполнения своих обязанностей, ссылаясь на недостаток времени!»; и в ответ на отрицательный жест Инглфилда: «Ну-ну, я-то знаю: давал «присягу»: так что лучше помалкивай, мой милый!»).

Перед входной дверью: он вышел вместе с нами (перед этим позвонил в колокольчик и сказал, что он в данный момент не работает и что уборщица могла бы начинать). Нахмурил брови и угрожающе взглянул вверх: «Ну, что, сиятельнейшее солнце?!» (Сверху сеялась какая-то влажная пыль, в полном соответствии с прогнозом погоды. / «Дымный порох»: только для взрослых. Разные сорта; страны, в которых такой туман водится лучше всего: Лапландия, Люнебургская пустошь, штат Мэн. Контора по рассылке туманов. А может даже, и по разведению туманов?: очень хорошо!). -

Обед: в гостинице на другой стороне Портовой улицы: соседка по столу, особа в светло-сером костюме, с кроваво-красными кулачищами (и в такого же цвета огромных туфлях; вне всякого сомнения, «мисс Алабама»; на каждой руке по 5 розовых кинжальчиков). / Уминая салат с ракушками, то и дело бросала на меня красноречивые взоры. Ярко-оранжевые червяки губ грациозно извивались на белой плоскости ее лица. «I’ll have three whores a day, to keep love out of my head».[172] Отуэй, если я верно вспоминаю.)[173]

«Танцевальная капелла?»: меняется каждый месяц. / «А много ли среди людей искусства, собственно говоря, вегетарианцев?» — Рты моих сотрапезников непроизвольно растянулись в многократных улыбках: «Почти никого». / И объяснили это явление с социологической точки зрения: «Все вначале так натерпелись от голода, что принципиально жрут, что твой Блудный сын. (Да ведь и мы, в конце концов, пожираем все: из растительного мира ягоды: ам! у животных отнимаем мех: раз, и нету! Из каждой титьки сосем; пихаем себе в глотки, что только подвернется под руку; сырых ракушек семи океанов и морей: только для того, чтобы еще очередные десять часов иметь возможность покряхтеть да попускать ветры!). / «Свой багаж я тогда оставляю здесь?». Он деловито кивнул.

Эфирного сложения молодой человек легкой, нежной походкой, чуть искривившись, вошел в ресторан; заказал себе 40 унций сырого рубленого мяса;[174] и тупо уставился на противоположную стену; на тонком одухотворенном лице два глаза со злым, жестоким выражением. И поскольку он никак не мог придумать, чем бы заняться дальше, он начал стучать длинным красивым ножом по столу, используя его в виде барабанной палочки — послушно запел гибкий клинок, сделанный из благородной стали (и когда он в сопровождении надлежащих трелей и рулад, потихоньку начал отстукивать «Интернационал», я не мог удержаться; я почтительно встал и глубоко склонился перед ним, опустив глаза долу, как это подобает каждому нормальному человеку, бедному смертному, когда он соприкасается с абсолютом. Он отчужденно взглянул на меня; губы его изрекли что-то неслыханно резкое (это можно было понять по брезгливому выражению подбородка); и я поклонился еще раз: прекрасно, когда на такие жесты тебя толкает чувство преклонения перед великими людьми. (А перед великими женщинами — подавно!)

Ибо это был Стивен Грэхем Грегсон! человек, сочинивший «Полицейскую школу», «Папу луну» и несравненную книгу «Акционерное общество «Фалькверке» (после появления которой текстильными фабрикантами на него было организовано 23 покушения; предъявлено ему 485 штрафных исков: 11 месяцев он вынужден был жить, скрываясь у одного своего мужественного друга, в лесах — пока наконец в дело не вмешалась ИРАС! На заседании в большом зале театра (передававшемся по телевидению во все уголки мира) все, в то время состоявшие в рядах гениев, числом ровно 800 человек, все как один поднялись на защиту Грегсона. Одновременно один из священных белоснежных самолетов острова взял курс на болота Каролины, где и скрывался наш несчастный, скрипя зубами и сочиняя как одержимый — в тот момент он подумал, что это новая хитрость его преследователей, и отказался сесть в самолет (как всегда, поддерживаемый своими немногими фанатичными приверженцами; было чудовищно трудно заполучить его добром!) И общественное негодование поднялось гигантской волной — до небес!: Если его еще всего час назад все в один голос клеймили позором как анархиста и богохульника, как порнографа и сумасшедшего — звучит что надо, «порнограф»; прямо как профессия: фотограф! — то теперь, после опубликования торжественного манифеста обитателей острова, публика срочно обрушилась на организаторов этой скандальной травли. Было решено объявить бойкот текстильных товаров (и в течение дня это решение было осуществлено); так что у растерявшихся фабрикантов дел оказалось по горло — они срочно занялись рассылкой рекламных подарков покупателям, чтобы успокоить их. Правда, эта затея удалась, особенно с женской частью населения, без усилий (доверчивым модницам удалось заговорить зубы); хотя с мужчинами проделать это оказалось намного труднее: историки литературы (обладавшие хорошей памятью на имена!) еще годы спустя отказывались покупать новый черный сюртук у «Фалька»! / Другим последствием этих событий было то, что ни одно промышленное предприятие больше не брало на работу учеников с высшим образованием; брали теперь только довольно ограниченных людей (предварительно тщательно тестировавшихся на наличие у них способности к тиранству, мучительству, а также малого запаса слов, не вызывающего подозрений). В бланках договоров, заключавшихся предприятиями с учениками, также — незаметно для всей страны — появилась выработанная и внесенная в документ адвокатскими конторами маленькая оговорка: что лицо, о котором идет речь, никогда, ни сейчас, ни позже, не будет иметь права сообщать в какой-либо форме о том, что оно прошло курс обучения: «чтобы предотвратить возможность экономического саботажа». — Иными словами, говоря откровенно: правительство снова дало себя подкупить,[175] чтобы прикрыть белых работорговцев, использующих — как во времена Чарльза Диккенса! — детский труд.

Инглфилд повел меня побеседовать с обслуживающим персоналом; завязывал беседы; качал головой; (и мисс Алабама выдрессированно растворилась — незаметно ускользнула в туалет); Инглфилд казался очень озабоченным, даже помрачневшим. / «Странное дело: не пишет больше ни строчки! — Когда он только приехал на остров, в его кабинете рождалась пьеса за пьесой, одна прекраснее и злее другой. Потом — «он еще ниже наклонился над нашими тарелками; забормотал более настойчиво: — «все производство внезапно прекратилось! И вот по какой причине»: (он свирепо засопел и укусил сам себя за щеку (я бы этого не смог сделать ни за какие деньги!)): Грегсон во время одного спортивного праздника, «Левый борт против правого борта», встретил одну русскую и втюрился в нее по уши — бабища, что твой несгораемый шкаф, такая может подтянуться на турнике и сделать «солнце» на одной руке». (Я посмотрел через зал: Грегсон, почти не видный за умопомрачительной горой мяса, поглощал его с волчьим аппетитом.»: «Может быть, тут все дело в их несовместимости? — «попытался я дать свое объяснение этой истории: «ведь он так худ?. Ну, ясное дело: несчастная любовь, неравенство партнеров!: он поэтому так налегает на еду, чтобы сравняться с ней!» Но Инглфилд с сомнением покачал головой): «Вы еще не все знаете; погодите с Вашими предположениями. — Прежде всего они встретились за городом, «у городских врат». Все дальше увлекало его это могучее и мрачное создание. И так продолжалось до тех пор, пока он не дошел вместе с ней до «левой библиотеки» и зашел в нее, где его, естественно, встретила толпа русских. Дальше — больше: он заявляет: он должен, дескать, ради накопления подготовительного материала к новому малому роману пожить на той стороне 6–8 недель — и тут уж ничего нельзя поделать; тут мы как официальная инстанция бессильны.»

Пауза; он ожесточенно жевал.

«А — э-э — как неофициальная?» отважился я задать вопрос. «Ах, неофициальная-неофициальная!» фыркнул он раздраженно: «неофициально мы, разумеется, можем попытаться сделать все возможное: так сказать, негласные рекомендации друзей. Почетные приглашения на лекционную поездку по Штатам — он всегда неизменно отговаривался: они, мол, его недостойны! Всем военнослужащим женского вспомогательного корпуса дано указание, что та, кому удастся отбить его у русской, получит удвоенное жалованье, а договор с ней будет продлен — Тщетно!: А там есть такие девочки — очень оригинальные, пальчики оближешь!» причмокнул он, (думая в тот момент явно о скульпторше, по имени Берта Саттон, what a woman,[176] и тут я не мог не признать в какой-то мере правоту Грегсона. (Или у Инглфилда все же есть свои резоны; ведь и Берти была в известном смысле женщиной «оригинальной». И даже очень. Хотя, чтобы быть женщиной, ей очень многого недостает. Кроме одного, пожалуй.)

«И он отправился на ту сторону: 4 недели; 6 недель: 8 недель! — Потом вернулся: в том состоянии, в каком Вы его сейчас видите. Он больше не пишет, не работает. На все вопросы на эту тему дает стереотипный ответ: вся западная литература, сплошное, мол — ну, Вы и сами знаете, что именно.

Он склонился к моему уху; и зашептал, дыша запахами жаркого с подливкой: «Мы, само собой разумеется, попробовали воздействовать на него и с помощью гипноза: он страшно изменился, полностью!! Его словарный запас сократился невообразимо; и он никоим образом не хочет заменить подзабытый американский хотя бы выученным за последнее время русским; нет! У него разум деревенского батрака!»

Он выпрямился, насытившись, сел поудобнее; скрестил разболтанные в суставах руки на груди; устремил на меня пронизывающий взгляд:

«И поэтому, мистер Уайнер: прошу Вас теперь вполне официально там — где только для этого представится хоть какая-либо возможность — быть понаблюдательнее: здесь что-то произошло! / И это не единственный случай подобного рода: мисс Джейн Кэппелмен» (он видел по моему почтительному лицу, что я знал поэтессу, и воздержался от излишних объяснений.): «и она слоняется, в состоянии такого же умоиступления, по Поэтическому уголку. И она налетела на одного неотразимого лысого русака из Тулы, и ей пришлось познакомиться с тем, как идет жизнь в народных республиках — и она онемела, утратив дар поэтической речи: мы измерили ее словарный запас; в настоящее время он насчитывает 380 слов!». Встаем, прощаемся. (Мисс Алабама протянула мне, зафыркав, свою налакированную правую: дело в том, что я не подписал безоговорочную капитуляцию при виде ее прелестей.) -

На улице: небо, наполненное мрачными руинами облаков; лист с деревьев повалил гуще. / Мы стояли бок о бок друг с другом и поджидали русский автомобиль, который должен был забрать меня. / Огромная сибирская лайка хозяина ластилась к нам, играла, вертела хвостом. Инглфилд тут же взял осколок щебня и запустил им в собаку! — «Что с Вами?! Зачем это Вы?!» крикнул я возмущенно (теперь-то я мог расплатиться с этим парнем той же монетой: он что, забыл про «Закон о запрещении жестокого обращения с животными»?); и ласково: «Ну иди же, иди ко мне, собачка! — Та-а-к…» (пес, все так же доверчиво, приблизился ко мне; я бросил ему небольшую палку: он залился радостным лаем и погнался за ней (с таким пылом, будто ему предстояло затравить строптивого быка!). Принес мне прутик и, крайне гордый, лег у моих ног. Потом уселся рядом со мной так, что шерсть у него на загривке, торчавшая словно шипы, коснулась меня (он был таким большим, что мне пришлось согнуть руку в локте, чтобы положить ее ему на голову!). Я тихонько почесывал его; и он старчески мудрым взором смотрел вместе со мной на улицу. / Инглфилд нервно принес свои извинения: он терпеть не мог, как выяснилось, этой породы. / Дал даже своего рода обоснование: похожая лайка — может, еще больше — прибежала к Берти Саттон; а та, как и все скульпторы, пришла в восторг, увидев такую изумительную, роскошную модель (и целых 4 недели ваяла только фигуры собак; один из плодов этого увлечения — скульптурная композиция «Читаем вслух» — худенькая молодая женщина получила первое любовное послание и читает его, вся объятая трогательным упоением, своему старому другу, огромному псу; тот слушает с внимательно-хмурым выражением, будто он, охваченный ревностью, понимает каждое слово! — для филистеров это стало гвоздем сезона! И городские власти Спрингфилда сразу же купили скульптуру и поставили ее в городском парке: тамошние девицы попадали в похожие ситуации!). / Она повсюду таскала пса с собой, «и даже при мне, в моем присутствии, и — э-э —» я только кивнул в ответ; он нервно продолжал: «На следующее утро обнаружил пропажу — не таких уж важных, но все же — э- э — конфиденциальных бумаг администрации нашей половины. Так и не нашел их до сих пор.» У Берти их, само собой разумеется, быть не могло: хотя я и должен был согласиться на ее «просвечивание» — то есть побеседовать с ней под гипнозом); ее глаза просветленно лучились: «Все это выглядело весьма shocking,[177] так как — э-э: You know[178] и я вновь кивнул: I know:[179] «но она продолжала делать свои признания, исключительно по своей воле: Ou Senecy: I love You sou![180] Lovely, isn’t it?[181] (так его, выходит, зовут Сенека: этого еще не хватало!) Немного успокоившись, он продолжал свой рассказ: «Well».[182] На следующее утро четверо знакомых, бывших прошлым вечером в театре, сообщили полиции: они, по их словам, проходя при ярком лунном свете мимо галереи и библиотеки, сворачивая на улицу Пулафука, увидели громадный силуэт собаки, которая, держа в пасти что-то белое, неслась по направлению к ним; и, проскочив Нейтральную полосу, по улице Литературы помчалась в Восточный сектор! — конечно, все они были «high»[183] — добавил он, вздохнув…

Он стоял, сложив костлявые, разболтанные в суставах руки, глядя вдаль; и начал рассказывать: «Там, на той стороне: почти никто не умирает. В крайности — от несчастного случая. Число «красных» покойников за последние 10 лет составило 4 человека!» (Он дал мне знак помолчать, отмахнувшись от меня как от назойливой мухи; видно, он собирался сказать что-то поважнее.) «Вы едете туда не совсем частным образом…» (как раз в этот момент внизу, там, где пересекались Портовая и Правая улицы, подъехал просторный лимузин. Из груди собаки вырвалось глухое угрожающее рычание. Инглфилд заговорил медленнее и быстрее): «В случае, если Вам — даже в качестве намека — сделали бы какое-нибудь предложение —: «Соглашайтесь!: У нас есть что предложить взамен!!» — Вы меня поняли?!»

«Да — э-э — конечно —» промямлил я оглушенный. Потом я взял себя в руки; я вскричал: «Мистер Инглфилд: Кто Вы?!» — Он ответил хладнокровно: «Начальник Объединенной западной островной разведки» / Но тут уже чужая машина остановилась перед нами.

С ледяным выражением, так, как хватаются за рукоять шпаги, взялись за поля своих шляп, стоя друг перед другом, мистер Инглфилд и товарищ Успенский (первое, что он сделал, это дал пинка собаке, так, что она, завывая, бросилась прочь — отчего сделалась мне еще дороже). / Я сел на заднее сиденье между двумя типами, знакомыми мне до сих пор лишь по пропагандистским фильмам (и в бешеном темпе мы помчались назад по Портовой улице, мимо ратуши, через границу Левой улицы. — тут они поехали медленнее; вздохнули глубже; и уверенным движением натянули покрепче шляпы). / «Да, пожалуйста: помедленнее.» (Я все еще чувствовал себя каким-то скованным, мне все еще было не по себе: так значит, этот парень, Инглфилд, следил за мной постоянно. И завтра бы он занимался этим. (И страх уже начинал охватывать меня: какому чудовищу я мог здесь снова наступить на чешуйчатый хвост! Думал, что это будет безобидная ящерица, с которой можно поиграть, о которой можно было бы рассказать потом множество интереснейших историй, пропитанных очаровательной сладостью ничтожных мелочей. — : Что я должен был в данном случае сказать?: У Инглфилда было что-то предложить на обмен?!).). -

«А что это там?»: Размышления не помешали мне заметить величественный монумент, возвышавшийся на улице Литературы: «Позвольте мне на него взглянуть?». И он широко улыбнулся, сам широкоплечий и приземистый: «Ну, канешна, пажалста!»

«Памятники русских?»: Я обошел вокруг постамента высотой 3 метра: воители, стяги, всадники, закованные в броню; всадники, восседающие на танках? — : «Этот монумент прославляет военные победы нашего великого Советского Союза.»

«Не могли бы Вы перевести мне несколько надписей?» (Дело в том, что надписи были сделаны на кириллице и то слабое знание греческого языка, которым я располагал, не могло мне ничем помочь. Я наугад выбрал одну надпись; и он прочел):

«Иосиф Виссарионович Джугашвили воссел на своего храпящего рыжего жеребца; налился силой под сияющим шлемом с высоким оперением; поднял правой рукой гигантское, неимоверно тяжелое копье —: через 1200 дней Германия называлась ГДР.» / (Стало быть, я опять угодил в «немецкий уголок», видно, моя судьба; вот еще одна надпись): «От Конрада до Аденауэра немцы совершили 10 походов на Россию: 4 против хижин; 2 чтобы посмотреть; 2 закончившихся бегством; 2 завоевательных; ни одного победного; из последнего никто не вернулся». / (Исключительно лапидарно, не так ли? А вот еще третья): «Сталинград: Они пришли; увидели; обратились в бегство.» / (И изображение несущихся по небу громадных туч, напоминающих слоновьи туши с выпущенными потрохами: если бы на свете еще существовали немцы, было бы им на что взглянуть, то-то подивились бы!).[184] / Постоим возле машины и осмотримся. (Запястье, поднесенное к уху, похотливо прочавкало: «Шестнадцать часов»: Ага, слава богу, все идет в полном соответствии с графиком, тютелька в тютельку!.) / А ну-ка, что это там такое?»:

Маршируют в ногу: идут воинским строем! В колонне по девять (правильно: колоннами по десять человек и больше на острове ведь маршировать запрещено — и не только по техническим причинам!): все в тужурках полувоенного образца; правда, без головных уборов; кое-кто в сапогах с высокими голенищами?…

И на этот раз я опередил ответ: вот этот фланговый — «Да это же —: Буслаев?» И товарищ Успенский кивнул с гордостью: «Da». (Вот теперь я хоть буду знать, как по-русски звучит «Да»!)[185] / И дальнейшее объяснение: «Это наши писатели и поэты. Каждое утро и после послеобеденного сна они сомкнутыми рядами маршируют в библиотеку.» / (И впрямь: первый взвод как раз приблизился к нам: нале-во! — и вот они уже скрылись за боковыми дверьми здания.) / (А западные огромные библиотеки пустовали: здесь все это выглядело, без сомнения, смешно; зато у нас — грустно!).

«Профсоюз литературы»: три огромных корпуса; фасады шириной в сто метров, тридцать метров в высоту: «Пазвольте папрасить?». -

А внизу — это что, типография? И он невозмутимо кивнул: Для местных нужд». (Конечно, обитатели левой стороны могли пользоваться услугами и гигантской типографии, находившейся в Нейтральной полосе; она издавала книги тиражами по 500 тысяч экземпляров, которые внешний мир, жадно ожидавший этой продукции, тут же раскупал: один из крупнейших источников доходов острова. Ничего удивительного, что в финансовом отношении она «себя окупала» — может быть, даже больше, чем эта!).

«Здесь секретариаты — минуточку: я только приведу прикрепленную к Вам на все время Вашего пребывания у нас переводчицу — Вы можете в любое время пользоваться ее услугами и для удовлетворения нужд частного характера: и так дал-лее». / И тут же возвратился; ведя рядом с собой эту самую камчатскую лилию: небольшого росточка, зато с руками, как у борца, и на 5 дюймов шире меня в плечах: «Товарищ Елена Ковалевна:[186] господин Вайнэрр, корреспондент, он будет писать о нас — «и расплылся в широчайшей улыбке: «Нада пастарацца, таварищ!». / Она, не говоря ни слова, подошла и встала рядом со мной (тут только я разглядел хорошенько, ого, вот это грудь у женщины. Неужто настоящая?! — Товарищ Успенский проследил за моим взглядом и с гордостью кивнул: «Харрашо!»).

Очень чистенькое конторское помещение! Чего там только не было. Вычислительная машина была даже больше, чем употреблявшиеся у нас типы аналогичных машин: я начал считать; товарищ Елена (или нужно говорить «товарищ Ковалевна»?) в первый раз раскрыла рот: «Fifteen places»[187] подтвердила она. / Успенский впервые за все время исчез.

В гулких лабиринтах, через коридоры и лестницы с поручнями. Она замкнуто семенила возле меня; сложив за спиной руки, пожатие которых при нашем первом знакомстве заставило меня задуматься. (А может, мне было бы лучше переночевать на другой стороне, у наших людей? Нет; делать было нечего; все равно это ничему бы не помогло; я и здесь, у Прекрасной Елены, должен с достоинством представлять Свободный Запад, его мощь. И стану жертвой объективности — жребий, который я сам себе избрал!)

Что это за голоса?: Она кивнула: «Комбинат № 8 выполняет план по производству романов.» И, немного тише: «Это отстающие. Neblagonadezhni. Я не спросил, что означает это холодно прозвучавшее слово,[188] но попросил ее: «Не могли бы мы заглянуть сюда?»

«Сейчас узнаю». — Она исчезла. На короткое время за стеной все стихло. — Потом вновь зазвучал голос выступавшего, прерываемый репликами собравшихся; Елена помахала мне, выглянув из двери, приглашая войти.

В конференц-зале (так, во всяком случае, выглядело это помещение: в нем стоял длинный стол подковообразной формы. Неподалеку, на небольшом возвышении, рядом со стенографисткой, плотный господин с остренькой бородкой. По обеим сторонам стола восседали по 4 писателя, напряженно внимавшие докладчику: всего, стало быть, 8, из них 3 женщины.) / Мы скромно встали в дверях; я наклонился к Елене, и она громким шепотом, шедшим, казалось, из самой глубины ее широкой груди, начала переводить. (В таких случаях почти невозможно бывает сознательно обмануть собеседника: вряд ли кому удастся соврать так быстро, экспромтом; тем более на иностранном языке.) / В промежутках торопливые разъяснения: действие романа происходило в универмаге, который как раз сейчас, к концу — что весьма символично — начал гореть! Остробородый сжал кулак — (это-то и был главный автор, ответственный за композицию романа) — и продолжал читать:

«Он, шатаясь, с трудом добрался до двери и заметил…»: «Стоп! Njat.[189] Нет! Чушь, чепуха!» зашумели сразу же со всех сторон. Молодая черноволосая дама с прической «пони» вскочила с места и закричала: «Это невозможно! Если он добирается с трудом, «шатаясь», то как же можно говорить, что он там что-то «заметит», это же ерунда на постном масле!» Герой в таких обстоятельствах в лучшем случае «кричит», «задыхается», «рычит», э-э» (она зашевелила пальцами в воздухе, подыскивая нужное слово.) / «Хрипит?» предложил кто-то; его сосед дал свой вариант, исполненный глубокого смысла: «Хра-пит?». / «А что, собственно, ему там замечать? спросил некто с видом мыслителя; но «пони» вновь взвилась: «Нет! Я не могу больше слышать этого слова!» «Но пач-чему?» удивленно спросил «мыслитель». — Тут, по-видимому, она ему сказала: да потому, что они здесь не одни. И ладно бы за ними наблюдала какая-нибудь бессловесная псина, лишенная дара речи! Так ведь нет! (Эту последнюю фразу я, конечно, не мог понять, но догадался о ее смысле по ее жестам и бешеному взгляду, брошенному украдкой в нашу сторону:!) /«Давайте пойдем дальше. Я бы никоим образом не хотел им мешать.» / (Мы вышли в коридор; в зале вновь забушевала словесная баталия. Все литературные комбинаты в настоящее время пробовали свои силы в изображении жизни «крупных коллективов», создании «больших полотен»: «Существуют два основных типа обитания человека, ставшие, так сказать, его исторической судьбой, — дом для одной семьи — и «большой дом»: один — место, где осуществляется общественное, коллективное производство; — другой, это место, куда человек возвращается из коллектива, выполнив свою норму, прибежище индивидуализма. «Писатели старались описать по мере своих сил и возможностей мир «большого дома»: крупного банка; центрального почтамта; магазина, казармы, школы, фабрик всех видов, радиостанции, земельного управления, ярмарочной площади. Один даже предложил включить в программу описание «парламента», что, однако, было отклонено профсоюзным руководством.)

«Они что, на самом деле считают, что художественное произведение может быть создано коллективными усилиями?» —: «Ну, о чем р-речь?!» — удивленно ответила она. / И принялась сыпать примерами и именами, так, что я едва успевал следить за ходом ее мысли: А Бомонт и Флетчер? А «Ксении» Гёте и Шиллера? А Клод Лоррен? Ведь фигуры людей в его пейзажи вписывал Андре. / «Плагиат: что это, в конце концов, в глубинной своей сущности, как не самопознание? Совершающий плагиат начинает сознавать, что ему недостает именно того, чем он воспользовался. Существуют — скажем так — писатели, великие психологи, но не обладающие ни малейшей чуткостью к красотам природы: что же, по-Вашему, из-за этого в их книгах не должно быть и ландшафта, изображения пейзажей?: Глупость какая! / И кто же в таком случае подписывается под готовым романом в качестве автора?»: «Комбинат № 8» ответила она как ни в чем не бывало. / «Но разве создаваемому с помощью такого метода художественному произведению не будет не хватать в конечном итоге единства, цельности? Законченности в развитии всех его идей?»: «Вы имеете в виду «ограниченность индивидуума»? и тут же сформулировала вопрос по-иному: «Узость его дарования?» — Отдельный человек не в состоянии достичь совершенства: мы стараемся восполнить его недостатки. Тщательно подбирая и комбинируя родственных по духу, но с разными способностями художников: путем сложения!» / (И сообщила еще одну интересную подробность относительно формирования таких художественных комбинатов, таких коллективов художников: это вовсе не делалось наобум! Нет, существовала продуманная система отбора писателей — они должны были обладать одинаковым — ну, допустим, спокойным, уравновешенным — темпераментом; иметь одну и ту же группу крови; схожие впечатления детства и жизненный опыт. Различие могло быть лишь в одном — именно в качестве их дарования: один, например, хорошо владел интригой, умело вел линию сюжета; другой изрекал сентенции невообразимой глубины. Третий был гигантом в собирании и хранении всего богатства словарного запаса. Молодая дама-«пони», например, оказалась «специалисткой по эротике», как доверительно сообщила мне Елена, покрывшись спортивным румянцем.)

Вот тут самое время начать галантный разговор!: А как, собственно, будет по-русски «Я тебя люблю»? спросил я, сделав мечтательный вид. Она наморщила свой мускулистый лоб; но, видимо, вспомнив о своих обязанностях, ответила с мрачной кокетливостью: «Ja tebja ljublju» (Я принялся повторять jatebjaliubljujatebja, пока хватило терпения и сил».

«Позвольте узнать, что здесь написано?: рамочка на коридорной стене, выполненная с притязаниями на роскошь, хотя, впрочем, с немалым вкусом, в ней — слегка тонированная бумага с кудрявой, в завитушках, надписью. Она перевела ее, медленно, но без труда, вчитываясь в причудливую вязь строк:

«Ежели убьет русский писатель жителя США, то платить ему 10 рублей,/ если южноамериканца — 20 рублей,/ если араба, индийца, китайца — по 500 рублей или отдать взамен три пишущие машинки с лентой, двумя ластиками и тысячью листов почтовой бумаги сорта А — ГПС[190] в придачу».

Видимо, на моем лице отразился ужас; так как она по-спортсменски отрывисто хохотнула и добродушно проворковала: «Ш-шут-тка. — : Вы — наш гость; уважаемый гость.» (Ничего себе: хорошенькое предписание! Но она): «Это из одного старого романа — середины прошлого века — принадлежащего перу товарища Ивана Михайловича Афанасьева.» Из ее уст громкие имена знаменитостей так и сыпались.

Последний этаж; тут же на стене табличка: «Тише! Соревнования по шахматам!» (Турнир претендентов на звание чемпиона мира. Мы бесшумно проскользнули в зал. На этот раз она из почтения к участникам лишь писала их имена в блокноте, показывая кончиком карандаша на того или иного шахматиста:!)./ А тут были все: Галахов и Кареев; Фортунатов и Вельянинофф-Сернофф; Спасович и Славатинский; созвездие самых блестящих имен! (Поразил меня товарищ Фортунатов — я представлял его себе гораздо старше: подумать только, человеку вот-вот стукнет сто, а он все еще участвует в турнирах, всякий раз занимая второе место! Поистине крепкий еще народ, эти русские: любо-дорого поглядеть — широкоплечий, плотный, с серебряной бородой; ни за что не дал бы ему больше шестидесяти!)/На турнире положение сложилось следующее: первые тридцать четыре места занимали русские, шахматисты из Советского Союза. Затем шли два бывших югослава (которые, похоже, тоже были уже очень и очень в летах; лиц их я не смог разглядеть, так низко склонились они над доской.) Далее — чех и четыре аргентинца./Единственный американец занимал сорок второе место (и на наших глазах проигрывал очередную партию; у него уже не хватало трех пешек.

Я, не произнеся ни слова, сочувственно пожал соотечественнику руку) / (Он встал и подвел меня к окну: «Нас обманывают!» свистящим шепотом произнес он: «Моему противнику на вид не больше двенадцати: в заявке на игру он значится как Стасюлевич! Но того-то я знаю давно — уверяю Вас, это не он! Правда, играет совершенно так же, как он: те же излюбленные начала, те же дьявольские ловушки. Узнал меня сразу же; и что-то понес насчет «курса омоложения!»). / Елена, горделиво-небрежно: «Мы только что подали новую заявку — просим впустить на остров еще четырех гроссмейстеров: отлично!»/ И тут же во взгляде ее загорелась смертельная ненависть: «Хотя обоих наших лучших игроков нет!..» Я с интересом взглянул на человека, сидевшего за первой доской:?: И ведь верно! Это был не Вовейкой, второй по силе шахматист мира! Самого чемпиона нигде не было видно: «Но ведь он и не должен участвовать в турнире». — Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть на меня. Но, вспомнив, где мы находимся, прошипела: «Два раза тебе повторять?!»: Великий Рылеев и Вовейкой…» Она взяла себя в руки; и завершила презрительно: «…не присутствуют.»/ В коридор и вниз по лестнице -

На улице: облачное покрывало стало совсем плотным, непроницаемым./И я предложил на ее рассмотрение небольшой планчик: «Я хотел бы лично познакомиться с маститым А. Ф. Ступиным — по крайней мере, хотя бы взглянуть на него.» (Мне всегда нравилась его «Тихая Обь».)/И вот уж совсем неожиданное везение: из читального зала библиотеки как раз возвращались писатели других комбинатов! — «Он среди них. Я сейчас позову его».

И высокая, пышущая здоровьем — кровь с молоком! — блистающая юной свежестью девушка, развевающая по ветру знамя своих светлых волос, выбежала из последней шеренги. И к нам. Горохом посыпались слова — она фамильярно хлопнула меня по плечу и протянула руку:! (Я был несколько ошеломлен; однако поклонился и вежливо ответил: «Очень приятно, госпожа Ступина». (Кажется, переводчица меня неправильно поняла! — Ну, да ладно; я с не меньшим успехом могу нарисовать в своих очерках «гибкую, цветущую супругу престарелого титана»;[191] как и сочинить любую другую подобного рода ахинею. — Они все еще разговаривали смеясь. Бесшабашная девчонка с копной ржаных волос оценивающе разглядывала меня, явно готовая пуститься во все тяжкие; на прощание — еще один удар по левому плечу — и, в два прыжка догнав колонну своего комбината, она уже шагала в шеренге своих товарищей.))./«Госпожа Ступина тоже пишет?»; но Елена лишь смотрела ей вслед, счастливо улыбаясь; качая своей черной, густоволосой, коротко подстриженной головкой (меня, наконец, тоже забрало; я засмеялся с ней на пару; поднял указательный палец и со значением, словно находясь на сцене, произнес: «Ja / tebja / ljubljuh!» В ответ из ее широкого рта раздалось: «Хар-рашо».

Там, по ту сторону — красные китайцы? — Я испытывал известные колебания: В конце концов мы все еще не признали Китай. — (С другой стороны, я должен изо всех сил стараться соблюдать объективность!)./Но она разрешила мои сомнения с неожиданной для нее деликатностью: «Пойдемте в профсоюз танцевального искусства, там многие бывают.»

И вот мы уже идем по «Кремлю», гигантскому универсальному магазину, увенчанному куполом: кругом горы товаров: хрустальные бутылки с водкой, бочки с черной икрой. — Восхитительно: женское белье! крошечные трусики, пижамные штанишки; прозрачные комбинации и пеньюары; коротенькие кофточки. («Экономия материалов», заговорщически шепнул мне на ухо прозападно настроенный скептик; к тому же все вещи были только одного фасона. Елена заметила, что одежда мне очень приглянулась.)/«Нельзя ли мне здесь что-нибудь купить?»: «Ради бога, выбирайте! — :Все, что Вашей душе угодно. Ведь Вы — наш гость!»

В одном отделе я купил записную книжку в яркой, в крупную клетку, обложке. В другом — красновато-коричневую цветную ленту для пишущей машинки./В третьем — о, это было интересно! (И поучительно!/Она объяснила мне назначение справочных изданий. — Сплошь однотомники: справочник по правописанию. Народная энциклопедия. Энциклопедический словарь для лиц с высшим образованием, содержащий дополнительные сведения для интеллектуалов: статья «Наполеон» в нем выглядела совершенно иначе, чем в предыдущем лексиконе для простонародья! Если там статья пестрела выражениями вроде «ярмо корсиканца», то здесь скрупулезно приводились имена, даты, числа: такой, столь детально разработанной биографической таблицы я еще ни разу не видел в наших изданиях!) (Правда, «человек из народа» не знал бы, что со всем этим делать: но в этом-то и заключалось различие!: Различие, которого мы, к сожалению, еще не делаем. А равно и не признаем. — Она почувствовала мое невольное восхищение и гордо откинула голову: Матушка Россия!)).

(Однако выбирать товары следует с осторожностью, не набрасываться на них, не то они тут, пожалуй, чего доброго, подумают, что у нас нет карандашей — ведь именно об этом им наверняка все уши прожужжали!)/Затем перекусить в небольшом кафе, тут же в универмаге. — Вареная колбаса, еще теплая, была-?: ну, что ж; вполне приличной. /Рыбное филе? — :пересушенное и старое./Китайский чай мирабель из Туркестана?: собаки есть не будут!

Профсоюз танцевального искусства: сперва в зале была абсолютная темнота; только на сцене работа кипела вовсю. Мы уселись, рядышком, в первом ряду (я решил, раз уж мы сидим так близко друг к другу, еще разок поупражняться в русском языке и произнес единственную знакомую мне фразу; Елена деловито кивнула: дело пойдет!)./Декорации, изображавшие стены дома, стояли разобранными, были навалены как попало (выпуклость, долженствующая изображать вершину холма, выглядела, надо признаться, препротивно.) Искусственное дерево с кричаще-яркой листвой лежало поперек валуна, на коем, по всей видимости, должен был восседать князь Игорь в момент поднятия занавеса./Режиссеры изрыгали проклятия (одного из них при этом не было видно, он находился за кулисами, и в зал доносился только его голос); рабочие сцены свисали с потолка, сидя в веревочных петлях; ассистент режиссера, мальчик на побегушках, в поте лица наводил на сцене красоту; осветитель выбивался из сил.

С закрытыми глазами: китаянка выпорхнула на сцену! Ее желтые ручки казались побегами карликового деревца; ножки мелко семенили, тесно прижавшись друг к другу. Она выглядела совсем девочкой, девичьи бессмысленной была ее блуждающая улыбка (тогда как со спины она производила явно противоположное впечатление; видимо, ей это было хорошо известно, поэтому она старалась как можно реже поворачиваться к зрителям этой частью своего тела): Не-е-т!/Налево?: «Па-да-линн; Па-да-линн» заливалась балалайка; и представительницы гиревого спорта, переодетые комсомолками, выстроились полукругом: празднуя мой мрачный триумф. (У всех одинаковые фигуры: точь-в-точь, как у моей водительницы: «Великолепно»; я застонал, как бы вне себя от восхищения; она удовлетворенно кивнула.)

Сзади нас что-то громыхнуло: это вновь появился товарищ Успенский. Некоторое время он смотрел на сцену вместе с нами; но улыбки его удостоились лишь американки: «Опыта им, конечно, не занимать; а вот фигуристости не хватает — куда им до женщин из наших степей!» (Да уж, пожалуй: разве сравнишь их с квадратной Еленой — та очертаниями фигуры — чистый крест: что в длину, что в ширину — одинаково! Впоследствии я не премину пройтись по этому поводу. Ну, да ладно: Vogue la galere!). -[192]

Да что мне там делать, в их машинном отделении? — Но он, казалось, так страстно желал показать мне его (тут я, кстати, вспомнил о намеках Инглфилда, сделанных мне сегодня утром), что я решил доставить ему это удовольствие.

Через небольшой парк: деревья в нем были заметно выше, чем на нашей стороне! (То ли здесь применялись более передовые методы облучения? Или пересадки? Я с досадой поддел кончиком ботинка наглый, круглый и гладкий гравий.)/Или взять, например, стадион: «Тоже ведь значительно больше, чем спортплощадка на нашем борту». Он ответил с раздражающей невозмутимостью, как будто иначе и быть не могло: «Вдво-о-е». / В порту, сказал он, горит, в полном соответствии с красным огнем маяка, красная светящаяся надпись. В пику бело-зеленому свету капиталистов. (Как они там вообще еще ухитряются непрерывно различать, где naljawo, а где naprawo?)[193]

Снова такой же машинный отсек; снова такое же слоновье вращение гигантских колес. Поршни, казалось, вот-вот заденут меня, пролетая на волосок от моей головы! Зубчатые колеса оплетали меня своим черно-желтым кружевом; оглушительно шипели охладительные шланги; одна за другой надо мной загорались и гасли лампы. (И повсюду, куда ни глянь, напруженные, вздувшиеся мышцы!)/Принадлежащие тем, кто с лихвой обходится сотней слов: именно такими изобразил мне Успенский геркулесоподобных лемуров: может, и впрямь я в их глазах выглядел как своего рода посредник, комиссионер, не имеющий ни собственного разума, ни собственной воли? Go-between[194]), парламентер, человек середины, дитя эпохи Ragnarok.)[195] У одного из них в торчком стоявших волосах, освещенных сзади, звездным сиянием сверкали капли машинного масла; ни один из них ни разу не видел дневного света. Лошади, работающие в шахте. (Но те-то были, как известно, слепыми; а про того, что стоял передо мной, этого не скажешь).).

«Елена: Ssluschaj»:[196] Она заговорила с ними — я не мог понять ни слова — тарабарщина какая-то: — а что, если этим людям придет в голову мысль захватить власть над всем островом?! (Но тут мне вспомнился Инглфилд с его хладнокровием: Как это он говорил? «У него есть кое-что на обмен? — За моей спиной стоит сила? (Да и передо мной она стоит!: Страх все больше овладевал мной. С невыразимым облегчением я услышал, как она произнесла знакомое слово — «Ступин», и тотчас же подключился к их разговору): —):

«Мы ему это покажем. -: Э-э — ну, пойдемте. - »

Назад. По улице Октябрьской революции. Вон то здание — МТС, «машинно-тракторная станция», которая помогает обрабатывать «пашни и луга» левой стороны./ «О-о, это у нас тоже есть! — Имелся в виду расположенный на природе, «за городской стеной», коллектив «Одиночество», где их великие отдыхали на деревенском воздухе; пили крымское вино и молочные продукты из Казахстана. Парились в спартанских банях; расслаблялись, согласно предписанию, и молодели.

«Ма-ла-де-ели», повторил он, радостно глядя на вывеску (делая при этом жесты ярмарочного зазывалы): «Наша клиника»./(А за углом здания уже охватывала вечерняя грусть: сумерки манят меня, туман обольщает.)

На стене, сразу как войдешь, барельеф, на котором изображена в натуральную величину громадная сибирская овчарка (чуть пониже — три небольшие продолговатые плиты, куда записывались имена; две из них уже были заполнены — может быть, барельеф был задуман по образцу памятников сенбернарам, возводившихся в прошлые времена? Посвященных собакам, спасавшим человеческие жизни в ледяных пустынях?).

В лаборатории: Успенский обратился к закованному в белоснежные доспехи невысокому крепышу, которому предстояло сопровождать нас (видимо, он всячески отнекивался от этого поручения; в конце концов Успенский выхватил из нагрудного кармашка авторучку, присутствовавший при этой сцене лаборант расписался в качестве свидетеля (тут я заметил у него в левой руке коричневого цвета палочку из теста, толщиной с карандаш: что это?…: ага, ясно!: «вчерашнее «Добро пожаловать!» Здесь его скрупулезно исследовали со всех сторон посредством химического анализа.) / (Но чем комичнее была ситуация, тем беспокойней становилось у меня на душе: так вот она какова, жизнь на «Святом острове человечества»?! Теперь я на дух не переносил слова «святой» — правда, и раньше оно у меня всегда вызывало недоверие!).

«Профессор Жуковский».: мы отвесили друг другу легкий поклон, как повелевал закон. И еще раз он задал немой вопрос, искоса взглянув на Успенского; и еще раз тот сделал руками утвердительно-повелевающий жест. Профессор в последний раз пожал сильными плечами и пошел вперед.

В больничную палату: там стояло всего две кровати, на которых лежали люди с лицами, покрытыми мертвенной бледностью. Профессор давал разъяснения; Елена переводила (все чаще запинаясь; дело в том, что в речи профессора встречалось много специальных слов и выражений).

Так, значит, то, о чем во всем мире ходили таинственные слухи — правда?: русские заменяют органы человеческого тела, пересаживают новые! Вот этим двум пожилым чиновникам островной администрации изношенные сердца заменили на новые, здоровые!/«А у кого их взяли? (я заставлял себя говорить нарочито мужественным голосом, сухо, деловито. У молодых людей, ответили мне, погибших в результате автомобильной катастрофы, и «тому подобное». (Да-да, вот именно: «И тому подобное!» Но от дальнейших расспросов воздержался.))./«И насколько Вы тем самым продлите жизнь этих больных?» На тридцать лет. — «И операции удаются?: в 90 % случаев.

На улице Успенский обходительно дал мне дополнительные разъяснения: они, само собой разумеется, систематически проводят также направленный генетический отбор, селекцию, спаривая писателя с писательницей, скульптора со скульпторшей: «Через триста лет на нас будут смотреть так же, как мы сегодня смотрим на горилл.»/ Я позволил себе усомниться: «Неужели и впрямь писатель плюс писательница дадут в сумме поэта, вдвое превосходящего их по всем статьям?» Но тут в разговор вмешался профессор Жуковский: «Во всяком случае, речевой центр мозга увеличивается заметно.» (Итак, мне снова утерли нос! — «Но если вундеркинду не будет хватать необходимых для его развития благоприятных условий?» — Они только улыбнулись: «Об этом заботимся мы».)

На плечи мне накинули халат, белый, словно снег под Верхоянском; на голову дали надеть сильно пахнущую дезинфекцией шапочку, похожую на колпак кондитера, рот обвязали пропитанной карболкой марлей. На улыбающемся лице Успенского тоже остались одни глаза; один глаз Елены казался бездонно-глубоким, другой — примитивно-плоским. (И среди всех нас, похожих на коконы, — лишь у нее одной дышащая, волнующаяся грудь).

В операционной: я считал себя достаточно закаленным человеком — ведь все это мне было давно знакомо по прежним репортажам./Но здесь дело приняло совершенно неожиданный для меня оборот!: на двухместном операционном столе лежали два полутрупа — рядом с ними, по обе стороны стола, две черепные коробки, покрытые волосами. Два белых дьявола, как одержимые, высверливали в них отверстия, что-то резали, кромсали; издавали спеленутыми марлей ртами односложные, невнятные звуки…: и вот — каждый держит в красных резиновых перчатках жирные серые мозги: их поменяли местами и снова вставили в черепа!/(И завязывали узлы, и сшивали, и кричали, требуя свежих искусственных сосудов, новой крови и нового кетгута — Успенский взял меня под локоть, профессор поддержал с другой стороны; Елена подпирала спину)

и мы вновь очутились на улице: я сорвал стерильную повязку; крикнул: «Так, значит, ее делают?!» имея в виду трансплантацию мозга. Я знал, что наши врачи успешно делали операции по лейкотомии; но чтобы пересаживать весь мозг?..): «Это невозможно!»: «Для советского человека нет невозможного!»: поправил он меня строго./Да, такие операции производились: когда крупный русский писатель или ученый достигали преклонного возраста, скажем, шестидесяти лет, их драгоценный мозг пересаживали в голову двадцатилетнего атлета: «И что вы думаете?: наступает расцвет! Писатель переживает творческий подъем, сочиняет — о, о люб-бви!» (И снова работает в течение 40, 50 лет; обогащает свой жизненный опыт; его словарный запас неуклонно растет… — : «Но ведь при этом он обретает совершенно другую внешность?!» (Это, конечно, не было серьезным возражением против операции как таковой; он и его опроверг: «Мы подбираем по возможности похожих ребят» (Тут же отметить: Небольшой рассказ под названием «Он был слишком похож на него!»).-А меня словно черт разжигал: «Самыми похожими были бы, думаю, сыновья?»)[197] И он действительно кивнул в ответ — задумчиво, сжав тонкие губы. Отцы и дети!).

И тут же меня так шатнуло, что я оперся о стену: они, встав полукругом, выжидающе смотрели на меня; и Елена перевела, все еще прикрытым марлевой повязкой ртом: «Что с тобой?»/Я безуспешно пытался проглотить вставший в горле ком: «Елена!» — прохрипел я: Так, стало быть, то, что я видел тогда… это и был Ступин?!/Она, смеясь, рассказала нашим спутникам о приключившейся со мной истории, о том, как я говорил «госпожа Ступина». Успенский фыркнул: «Хор-рошо»; и специалист Жуковский пояснил: «Ничего особенного; можно пересадить мозг мужчины в тело девушки. Товарищу Ступину для его нового шеститомного романа необходимо было изучить множество самых различных чисто «женских ощущений», поэтому он, по зрелом размышлении, сделал свой выбор в пользу женского тела.» /(Так вот откуда это мастерское изображение внутреннего мира юной девушки! Вот откуда его неслыханная способность художественного перевоплощения, проникновение в сферу тончайших переживаний, неуловимо-мимолетных девичьих причуд и капризов: вот где он взял краски для потрясающего описания грандиозного акта дефлорации в четвертом томе — картины, которую даже наши профессиональные завистники вынуждены были признать неподражаемой: тут вся штука, оказывается, была в том, что автор был един в двух лицах — он же парень, он же и девка!).

Тересиас!: полыхают на стене огненные слова: Проблема Тересиаса! Ведь он тоже, по слухам, обладал двойственной природой (и даже объявил во всеуслышание: в женском естестве жить еще приятнее!)./Или Торне Смит, автор «Turnabout»!).[198]

Идемте: есть.»: да, нервы у них в полном порядке!/ — «Нельзя ли мне еще немного побыть на свежем воздухе?» — Они успокаивающе замахали руками: ну, конечно! (Профессор попрощался с нами: до завтрашнего утра.)

Между клиникой и МТС: Увы! теперь мне вспомнилось еще и это! (А благоухающий простор лугов, окутанных туманной мглой, казался таким безмятежным! С полей, где уже созрели хлеба, доносился скрежет чучела, поставленного, чтобы отпугивать птиц: «Никто не спит!»). Но на уме у меня было другое:

«А что Вы делаете — если позволите спросить — с мозгами «молодых людей»? Тех, кого вы лишаете их собственного мозга?» И сам себе, тяжело вздохнув, ответил: «Выбрасываете, что же еще». «О, вовсе нет», бодро заверил меня Успенский: «Они вовсе не пропадают: завтра утром, перед Вашим отъездом, мы Вам кое-что покажем — у нас есть много чего показать Вам.» (И снова смеялись его черные глаза-вишни: в этих парнях слишком много азиатского; в душу им не заглянешь.) /Но как прекрасна эта широкая панорама лугов: вдали, на расстоянии почти в милю, опушка леса. Видимо, эти пространства заменяли им недостающую степь; на нашей стороне все было усажено деревьями, как в парке. «Мне чудится, будто под окнами шумят деревья парка, омытые дождем» (То есть, мне — mo это как раз не чудилось!).

Назад по улице Октябрьской революции: «Ведь в принципе — теоретически — можно сконструировать некий сверхмозг?: Безошибочный глаз художника; языковое чутье писателя; ухо композитора?» (Или, еще шире: соединить все эти качества с плечами боксера, желудком страуса и кое-чем еще тигрицы?). Он поднял еще выше и без того высоко вздернутые плечи: «Это представляет из себя немалую проблему. — Но завтра спросите об этом профессора Жуковского: я не могу Вам ответить.»

За заказанным заранее угловым столиком «Красной гостиницы»: «Товарищ — стахановка в стенографии и в изучении американского». (Имелась в виду Елена; мы сидели втроем.) (Да, лучше бы сменить тему: придать разговору чисто застольный характер, более соответствующий божественно сырому ростбифу и огромным, величиной с человеческий мозг, картофелинам.).

Застольные разговоры: О «русском кино», хорошем кино./О гнилом Западе: многие из ваших деятелей искусства добровольно покидают остров: видимо, им тут «нечего делать»! (И я должен был, сам не желая этого, согласиться; дело обстояло именно так.)/О том, как русские потребовали, чтобы принятому на Западе закону о «богохульстве» или был противопоставлен аналогичный закон, преследующий за «преступления против атеизма», или чтобы оба закона, как явно несуразные и смешные, были упразднены: «И они были упразднены». (С тех пор всем церквам и храмам острова запрещалось по внешнему виду отличаться от прочих домов; христианским церквам, например, было предоставлено право помещать на фронтоне небольшой, почти незаметный, «не оскорбляющий взор» крестик. — «Да: о деле с колокольным звоном я случайно кое-что слышал». Они удовлетворенно переглянулись: «Ва-аше здоровье!»)/Но я очень осторожно отпил лишь небольшой глоток хорошей водки; у меня еще были на сегодня кое-какие планы./(Хотя аппетит у меня безвозвратно пропал! Я обратился к прекрасной Елене; спросил ее, пристально глядя ей в глаза: «А ты — это на самом деле ТЫ?» — Она сразу же поняла меня, кивнула с серьезным видом и ответила: «Я — пока еще Я» (Вот видите: «пока!».)./«Ваше здоровье, мистер Успенский!» (Он с улыбкой воспринял непривычное — иностранное! — обращение. Даже заулыбался еще шире. «И его жена Туснельда тоже пила как лошадь», это уже Елена: «Ва-а-ше здар-ровье!»/Тут пошли новые обвинения в адрес Дикого Запада: разве не пыталась в свое время НАТО устраивать свои заседания на острове? Объясняя это тем, что здесь, мол, «исключительно благоприятные условия»?: Предложение это было отклонено голосами представителей Восточного блока и нейтралами. (Все это, если только это было правдой — а я ни на минуту не сомневался в этом: у старой НАТО наглости на это вполне хватило бы! — явилось еще одним печальным свидетельством бесчисленных постыдных ошибок и позорных провалов Запада. На Востоке и в Центральной зоне всегда хватало ума «подставить» нас, подстроить дело так, чтобы мы первые сморозили какую-нибудь глупость — нейтралов при одном упоминании нашего имени начинало трясти — а всем этим пользовались красные. Инглфилд мог говорить все, что ему угодно: да, сила-то у нас была, а вот сообразительности недоставало! — Все у нас было, все при нас — и интеллигентность; и спортивность; и блестящие техники; и одареннейшие скульпторы, как, например, Берти Саттон: но при всем при том мы оставались непроходимыми тупицами!: «Ва-а-ше здар-ровье, гражданин Вайнер!» — (Это мне в отместку за давешнего «мистера»!)).

Но осторожнее, осторожнее; волны азиатской дикости вздымались все безудержнее, стремясь захлестнуть меня. Этот напор чингисхановых орд ощущался во всем — в забористом уксусе. В густо наперченной печени байкальского тюленя: «Сах-харр?: Пр-раш-шу!» — предупредительно сказала Елена, видя, как у меня кусок сахара уже не попадает в чашку. (Слово «сахар» — почти русское, оно происходит от слова «сахарин». Я наконец встал: сейчас меня проводят в пас-стелль!). -

Комната — убежище с кроватью: широкие веки Елены./Сначала она заботливо продемонстрировала мне мои апартаменты: «Wannaja. Ubornaja»[199] настоятельно, словно приглашая меня туда. А я, с трудом шевеля языком, пробормотал: «Ja, Tebja. Ljubljuh.»

Ливень поцелуев, лавина ласк: грудь оказалась самой что ни на есть настоящей! Тончайшая комбинация, которую ssekretarscha, она же perewotschitsa, стянула через голову, да к тому же еще и «Заслуженный мастер спорта», ну надо же!./Ее губы отдавали водочным перегаром. Она вцепилась в меня своими смуглыми пальчиками и замурлыкала. Что-то насчет «karotki» и «tonki»; издавая невнятные звуки сквозь щель, прорезанную в диске ее монгольского лица.

В снежно-белых горах ее грудей (Tale of the Ragged Mountains).[200]/ Тундра живота («lenihwy», мурлыкала она: «sskareje!»[201] (А у меня перед глазами все еще стояли эти мозги из операционной; удовольствие ниже среднего!))

Для подкрепления моих сил она поднесла мне стакан огненно-горячего рома с маслом (жгучая, воспламеняющая кровь жидкость перелилась через край: вот так: и da capo!)[202]

На тыквенном поле ее грудей («Шалаш на тыквенном поле»: откуда это?)[203] Медового цвета девичий зад (скорее всего, неподмытый; словно пловец, плывущий кролем, я гребу в трепыхающейся подо мной, задыхающейся, легко поддающейся трансплантации плоти; как только я об этом подумал, все сразу же, естественно, и кончилось!). Она ушла, покачивая головой.

Ночью льет черный дождь. Деревья — совсем по-негритянски — словно обмахиваются опахалами (из негритянски черных листьев?): ночью я — черный человек!

А эта ночь?! — : Существует офорт ненаглядного моего Хогарта, на котором изображено, как в аду, оборудованном по последнему слову техники под операционную, у грешника вырезают внутренности (которые сидящий на корточках проворный чертенок с рожками сует в бочонок): ребра выпирают у грешника из-под натянутой кожи, ему сверлят мозг: зачем ты мучил своих собратьев?!/Вот и я ощущал себя в положении такого же грешника: меня обступали создания, которых я всеми силами старался вытравить из памяти: трясущие отвисшими титьками похотливые бабы — их причинные места густо усажены острыми шипами; двуголовые собакоподобные существа. Тюлени распевали мотеты (их траурные морды так и просились на фотографию!)/И все это длилось до того момента, пока меня не спас сон, из сострадания постоянно навещающий меня: леса, по которым мы, заблудившись, бродим вдвоем — с кем? Это ты, Лилли? (Снится мне и разбойничий притон, лесная хижина, ножи; как всегда, мы счастливо избегаем опасности). Вокруг становится все красивее, все живописнее; местность зарастает лесом буквально на глазах, делается все глуше, все пустыннее. Мы поджимаем ноги и взлетаем над круглым, как котел, озером, парим над ним: сделав прощальный круг, летим дальше, прочь. Все светлее и жарче разгорается утро, все крепче во мне ощущение юной свежести и умиротворенного покоя, все гуще кружат вокруг нас голубые лодки, скользящие по желтой воде (тут же откуда-то появляется слюдяная подзорная труба Купера: я всегда считал его великим человеком). Голубое и желтое./(Потом, правда, передо мной возникает ненадолго «Стена вселенной» — ее я опишу как-нибудь потом; такое не каждому дано понять — это лишь для избранных; Хотя и нельзя сказать, что абсолютно недоступно для человеческого понимания.) -

«Dobroje utro!»[204] — я в этот момент рылся в кипе одежды, сваленной в углу гардеробной полки: уж не думали ли они, что я возьму с собой вот эту полувоенного покроя тужурку? (Хотя, впрочем, почему бы и нет? Можно будет показывать дома! — О чем речь?: в рюкзак ее!). Уже почти девять часов: ну и разоспался я, так недолго и упустить все предоставленные мне уникальные возможности! — : «Как там на улице, Елена — дождь?»

Елена — она уже была внутренне собрана и готова к действиям. Чего нельзя было сказать обо мне. Я встал с тоскливым чувством, что сегодня мне ничто на свете, во всех четырех стихиях природы, не придется по душе.

«Chotschesch li ty menja prawadits?»: «Что это значит?»/ «Не хочешь ли ты меня проводить?»: а что мне, в конце концов, осталось?/Внизу, у подъезда гостиницы, меня уже поджидали двое других в дождевиках; мы с откровенной злостью поздоровались:!

Здесь: о, Бог ты мой!: Они уже не стеснялись; в это уже не столь раннее утро дела подгоняли их:

Овчарки: «Вчера Вы спрашивали, что происходит с мозгами юных добровольцев? — : Paswoltje![205] —:

Сибирские овчарки. Они прыгали. Их взгляд был таким умным, в нем было столько человеческого! /А может, это и были люди: попробую-ка я задать одной из них вопрос: «Пифагор?» — и пес когтистой лапой нацарапал на песке: а2 + Ь2 = с2!/Некоторые из них знают русский — и американский!» и собеседник взглянул на меня со значением: я стал важной персоной: пуповиной, соединяющей два мира: о, лучше бы мне было остаться дома!/:

Так вот, значит, кто похитил секретные бумаги Инглфилда!! — (Но, несмотря на это открытие, меня охватило чувство глубокого сострадания к гигантской овчарке, которая прижималась к моей руке, когда я гладил ее. Мы (то есть Запад) погибли! («Если только нас не спасут кентавры» шевельнулась где-то в бездонных глубинах моего сознания мысль.)/Кажется, Успенский поднял руку? — Что он сказал?: «Подождите немного». -

Огороженный выгон: в нем две лошади. Его лицо приняло еще более официальное выражение. Часовая мастерская дождя. /Кобыла: жеребец: Hengist и Horsa.[206]/Он сжал мое предплечье. Сказал строго: «Позовите их сами. — Нет: скажем, э-э-э — «Джейн»; «Стеффен»: Зовите».

Я скрестил руки на груди (чтобы обрести хоть какую-то опору: все вокруг меня начало медленно кружиться!). — Он в несказанном изумлении смотрел на меня: «Елена?!» она равнодушно взглянула на меня профессиональным взглядом переводчицы. Внезапно я вновь ощутил колебания почвы под ногами/Но: не волнуйтесь, я к Вашим услугам. (Попробовать, что ли?) —:

«ДЖЕЙН?!: «СТИВЕН!»: лошади резко вскинули головы?:?:! Они двинулись по направлению к нам: сначала шагом, потом рысью, потом пустились галопом (под конец они неслись совсем уж бешеным аллюром, стелясь брюхом по земле — я уж и не знаю, как называется этот головокружительный лошадиный бег?!) -

Подскакав, они остановились, как вкопанные, у изгороди, дрожа всем телом. /Дали себя погладить. Рыли копытами землю. (А у кобылы-то живот как налитой!» Успенский подтвердил мою догадку: «Стэффэн покрыл Джейн.» Бесчисленное количество раз. Она стыдливо отвернулась, слабо выдохнув воздух — этот звук напомнил мне придыхание в древнегреческом.)/И снова оглаживание и шепот: они отчаянно фыркали (видимо, их порядком-таки смущали чудовищно развившиеся половые железы: двойственные натуры! полулюди, полулошади: ничего не попишешь, тропические широты!). -

Лошадей увели; нас осталось трое — я и передо мной два похитителя мозгов. Они похитили у нас, у людей Свободного Запада, два высочайше развитых интеллекта: о, мерзавцы!!/Но Успенский сказал — холодно и весомо:

Передайте своему мистеру Инглфилду: Мы могли бы кое-что предложить взамен! — Дело в том, что — «(а теперь с абсолютной серьезностью): «мы тоже недосчитываемся кое-кого — например, двух лучших шахматистов — чемпиона мира Рылеева; и Вовейкой.»

«Мы сохраним мозги до: 1-го октября: передайте это мистеру Инглфилду!» /И хотя я и пользовался неприкосновенностью как парламентер (кроме того, уж мои-то мозги вряд ли вызвали бы интерес у похитителей!), я вновь был вынужден ухватиться за дощатую изгородь: Апулей из Мадары вовсе не шутил! Make me strange stuff,[207] если я вздумаю отказаться./Они проводили меня по Портовой улице вплоть до границы. Накрапывал дождь — его капли, казалось, высверливали в моем мозгу тысячи крошечных отверстий.

Но — (видимо, все-таки, я был прирожденным репортером; ибо не смог удержаться от вопросов: от вопросов ли?!): «И каков же должен быть результат?» (У лошадей, после того, как Грегсона спарили с Джейн Кэппелмен. — Он пожал плечами: «Может быть, кентавры. — Товарищ Жуковский?» Но и тот не знал, что ответить. — «Поживем — увидим»: «Хар-рашо».

Узнаёт ли овчарка «свое тело»?: Я имею в виду, узнаёт ли пересаженный в собаку мозг свое прежнее, обретшее чужой мозг, изменяющееся тело? — Они, неприязненно хмурясь, покачали большими головами: «Существует, кажется, еще не выясненная до конца связь. Часто оба испытывают взаимное влечение, любят бывать вместе» (собака спала в таких случаях в комнате своего хозяина; скулила, когда он ее оставлял. Но бывало и так, что она кусала его, — во всем этом еще нет окончательной ясности.)

«Граница зоны»: с мокрой от дождя стены во весь голос взывали красные буквы: «Вы покидаете лагерь мира!»/Еще раз обернуться, взглянуть назад. Я спросил, сделав над собой усилие — для одного человека этого было слишком много: «Господин Успенский?: Кто Вы, собственно?!»/Он поклонился, держа в руке черный котелок: «Руководитель Объединенных Восточных Разведывательных Служб». И — официальным тоном — через Елену: «Я ожидаю мистера Инглфилда в 11 часов в Нейтральной полосе: для переговоров!» (И церемонное «До свидания!» Со всех сторон раздавалось: «Good bye, Sir.»).[208]

Между двумя мокрыми от дождя высотными зданиями (перед ратушей): Не может быть, чтобы никто меня не встретил! (Ах, да: мы ведь не договорились о времени встречи. Я пошел за угол дома-башни, похожего на карандаш (какой длины мой новый карандаш? Примерим-ка).[209] Мимо архива (где хмурый и сгорбленный индиец читал у открытого окна книгу: такова сила привычки!)./Затем вверх по Портовой улице, уже перейдя на правую сторону острова, к гостинице (пойдем-ка помедленнее: необходимо привести свои мысли в порядок. — Нет-нет! Нельзя медлить! Надо бежать!: ведь те, в лошадином загоне, мечтают вырваться на свободу!!) -

Задыхаясь, я влетел в дверь гостиницы, дождевая вода стекала у меня по лицу; портье в недоумении оглядывал меня./С трудом отдышавшись, я сказал ему, куда я спешу: «К мистеру Инглфилду!»/А пока придется подождать в кресле. (Но не успев усесться, я вскочил, как ужаленный: ведь теоретически вполне могло случиться так, что садишься в кресло, обтянутое твоей собственной кожей! С книгой в руках, переплетенной в твою собственную кожу; на плечах — подбитая теплым мехом куртка из собственной кожи: я ли, ты ли — кто разберет? Можно потягивать водку, налитую в бокал, сделанный из твоего собственного черепа: налей-ка нам, Розамунда! Хихикая, разглядывать собственный голый череп: с пиететом водрузить свой собственный скелет в рабочем кабинете. — : Можно было бы…/Наверняка: ничего особенного, вполне возможно!: Конечно, ничего особенного, если стройная тридцатилетняя женщина, согласившись на пересадку своего мозга в тело молодого человека, проводит одну-две ночи со своим собственным телом, куда, в свою очередь, вживлен другой мозг. Критически разглядывать себя самого, делая круги вокруг своего собственного тела: Пифагор не имел ничего против, ведь этот процесс никогда не был одновременным, а всегда строго последовательным, протяженным во времени!)./ — «Да?: Да, подходите сюда!!»

: «Мистер Инглфилд? — : Не могли бы Вы прийти сей-час же, как мо-ожно быстрее?/Ах, Вы уже ждете меня?/Да, срочно: дело идет о жизни и смерти!»

И вновь глазеть на роскошное убранство комнаты: тут уж мы, люди Запада, непревзойденные мастера!/Какой простор для новых похищений!: наши тела пришлют нам обратно; ведь главное они заполучили! Они скрывают наши мозги в телах крупных животных; прячут их в лошадиные головы: что сделает Успенский и К°, если до октября не будет достигнута договоренность? — Выбросят мозги? Уничтожат? (После того как Грегсен покрыл им целый татарский табун кобыл — что ему, пожалуй, еще и понравилось; интересно было бы узнать, так ли это). (Или пересадят из зловредности наши мозги акуле с отвратительно большим количеством зубов?: «Для советского человека нет ничего невозможного»)./Ну, а если взглянуть на это дело без излишних эмоций, трезво взвесить все «за» и «против» — напоследок обмозгуем и этот вариант, но только уж чтобы больше не ломать над этим голову! Взять, например, этого отважного пса: чувствует ли он себя на самом деле более несчастным в собачьей шкуре, чем в бытность свою человеком? Ведь не секрет, что существуют натуры, подобные куперовскому Кожаному Чулку, словно покрытые корой отчуждения, добровольно порвавшие все привычные связи с людьми: без устали бродят они по лесам в непогоду и ветер; по-волчьи охотятся и пожирают добычу; ложем им служит старая, чудесно выцветшая трава, лампой — луна, вместо крыши над головой у них шляпа. По временам в них просыпается неутолимое желание уйти с каким-нибудь первобытным племенем, вроде индейцев, в лесные заросли, в джунгли, в тайгу: разве не может случиться так, что подобный человеческий тип добровольно — и с наслаждением! — даст превратить себя в овчарку? Ведь в этом случае он вместо шестидесяти будет пробегать по двести километров в день! И наверняка в волчьем обществе Венере Милосской предпочтут великолепную серебристо-серую волчицу, у которой кончик каждого волоска на шкуре окрашен чернью./(Да ведь тут простор для самого изысканного остроумия, масса поводов для всякого рода смешных историй: что, интересно, рычал, задыхаясь от смеха, пес Тирас, когда он тащил по улице секретные бумаги Инглфилда? Или тот, вчерашний, срочно передавший Успенскому сообщение о намерениях Инглфилда «обменяться»! — Не-ет; о большинстве людей сразу и не скажешь — по крайней мере, при нынешнем состоянии умственных способностей — что для них лучше — рыскать волком по полям и лесам или вести жизнь разумного человека?) /…/. Если только Ингл:

«Ах, мистер Инглфилд! и я уже готов был мчаться на ту сторону острова, но он остановил меня с помощью какого-то длинного черного господина: «Генерал Коффин: военный комендант нашей половины острова.»/Я уставился на новое действующее лицо и спросил (покинутый, без сомнения, всеми добрыми духами; по крайней мере в течение последних трех дней): «Я думал —: профессиональным военным запрещено вступать на территорию острова?!»: «Генерал Коффин — не является профессиональным военным: у нас ведь каждый новобранец носит в ранце маршальский жезл!»./ Вот опять один из дурацких обходных маневров, применяемых на Западе! Хотя в конституции острова, к несчастью, и содержится выражение «профессиональный военный», подразумевалось, что «солдатский дух» — и это ни для кого не было предметом дискуссии — как таковой здесь не в чести! Кажется, мы опять первыми демонстрируем свой идиотизм, прибегая к такого рода уловкам? — : «Кто, собственно, военный комендант левой половины острова?»: «Некто Охловский, пианист», сдержанно ответил Инглфилд, а я внутренне прямо-таки скрежетал: выходит, мы опять выступаем в амплуа склочника!)).

«Нет; прошу Вас; только в машине!» (в звуконепроницаемой, бронированной, сейсмостойкой, непроницаемой для радиоактивного излучения — какая она там еще была, шут ее знает)./Я начал свой рассказ./Они внимательно слушали. Задавали вопросы. (По-полководчески лаконично; я невольно сам начал разговаривать с ними в старом духе солдафонского чинопочитания; постепенно, однако, я набрался смелости и стал их даже перебивать.)./«Мистер Инглфилд?: «Пишите!» (И посыпались одно за другим приказания — краткие, жесткие, законченные фразы: всех крупных собак — «вообще крупных животных» — подвергнуть проверке и уничтожить. Предостережение всему Свободному миру острова: «Стоп! Сначала вот еще что: Инглфилд?!»:/И меня привели к присяге на книге в черной обложке, книге, в которую уже не верил ни один человек; должен был расписаться в какой-то тетрадочке, толком даже не рассмотрев, что в ней написано, не говоря уж о том, чтобы обсудить ее содержание — «Вы в курсе, мистер Уайнер?!» (Строго говоря, разумеется, нет; но что мне оставалось делать?: В конце концов я в течение своей жизни приносил присягу ровно двенадцать раз — то есть в одиннадцать (если не в двенадцать) раз больше; однажды я даже давал клятву не петь и не слагать саг. (И в конце концов оборудовал у себя в голове, в самом укромном уголке мозга, потайной ящичек, куда складывал все свои присяги и клятвы — придется и новую запихнуть туда же, ничего, поместится; и снова задвинуть крышку!)./А вы, называющие меня «фривольным» или человеком, лишенным чего-то: например, чувства родины, нравственности, принципов —: вы бы лучше ударили по груди тех, кто изобрел присягу, да хорошенько, изо всей силы, и прекрасно было бы, если бы вы занимались этим милым делом до самого вашего блаженного конца! По сравнению с вашими мои руки сохраняют лилейную чистоту: Успенский бы вас побрал!)))).[210]

Теперь дело могло энергично подвигаться дальше: «Значит, в одиннадцать часов по островному времени этот — э-э — господин имеет нам кое-что сообщить?» (В этот момент наш звуконепроницаемый лимузин стремительно несся по направлению к могиле: и не только в идиотски образном, переносном смысле, в каком говорится о «достойной смерти» и «достойной гибели»; нет, он действительно приказал шоферу, может быть, искусственному?): «К могиле. Быстро».). /Да почему бы и нет, в конце концов? Раньше или позже все мы будем там. Я, как-никак, пожил на свете. И покуролесил в этой жизни немало. (Особенно в здешнем блошином цирке! Как это сказал Боб Синглтон?: «Им бы натянуть над островом шатер — вот был бы обезьяний театр — на весь мир!» — Теперь я и сам готов был присоединиться к его мнению!»).

Рядом с автомашиной (на ее гладкой мелово-зеленой крыше дождь тут же принялся, бормоча, сортировать свою мелочь: позади нас два отдельно стоящих здания; полдюжины похожих домов впереди. Вперед между ними; к могиле.)

«Могила — так это называется у нас между собой, для краткости — некоторые говорят также «консервная фабрика» — правильное название, применяемое и в служебной переписке — «Экспериментальный центр гибернации.»»/Мы шли по окружающим здание, рассыпающим дождевые капли зеленым аллеям. («Гиберния»?: Если я верно припоминаю Птолемея, таково было древнее название Ирландии: что же, выходит, каждого, кто появляется в этом здании, тут же превращают в ирландца? Приземистого, рыжеволосого, любящего приврать, пофантазировать, не дурака выпить? (Да, еще и драчливого, совершенно верно.)) Ветер завывал в лесу, налетая резкими порывами; мы подошли к порталу здания: «Не-е-т!» заревел Инглфилд на черного как ночь, без единого пятнышка, кота, который, явно кляня мерзкую погоду, терся, изгибая спину, о дверной косяк, норовя вместе с нами попасть в здание. Секунду поколебавшись, он бестрепетной дланью схватил изумленного кота за шиворот: «Как тебя зовут?!» (он вел допрос неумолимо-настойчиво, по-инквизиторски; и не прекращал его до тех пор, пока кот, чуточку отдышавшись, не сознался: «Мау». — И военные кивнули друг другу с еще большим ожесточением: ага, замаскированный китаец: слышали, он сказал: «Мао!» «Глаз не спускать, Инглфилд!»).

В вестибюле: стены украшены живописью на погребальную тему. (В большинстве своем эпизоды воскресения: набожные янки, плывущие куда-то в белой пене облаков, зажав в молитвенно сложенных руках маленькие звездно-полосатые флажки.). В центре вестибюля — скульптура, изображающая богиню молчания в облегающем фигуру медицинском халате: она истово смотрела на меня, наставительно подъяв к восхитительно-официальным устам одетый в перчатку перст. (Кругом довольно-таки сильно пахло дезинфекцией.)

«Инглфилд?: 10 часов 50 минут: Вам лучше всего пройти к месту встречи. — Ведь условия Вам достаточно хорошо известны. — Нет: я останусь здесь; к тому же меня в любой момент можно будет вызвать.»/Он наконец ушел. А мы вошли в расположенный справа зал совещаний, где нас уже ожидали двое служителей, облаченных в белые халаты (и богиня в одеянии медицинской сестры: восхитительно бледная от бесчисленных бессонных ночей, проведенных на дежурстве: порой, может быть, даже у постели больных); монашеская жертвенность, алебастровая белизна кожи, вся такая безупречная, такая незапятнанная, «Я останусь девственницей, пока мной не овладеет главный врач.»/И лишь на миг в ее небесно-голубых глазах вспыхнул порочный огонек.).

Краткое сообщение./И она заковала меня в сладостные снежные оковы, буквально: помогла мне надеть халат (точь-в-точь как вчера!); увенчала меня белым беретиком: ты будешь царем моей души. А потом еще наложила смердящую чистотой салфетку на рот. И под конец — накинула сеть марлевой повязки, сеть, которой она меня старалась уловить: бесчисленное количество раз./Теперь еще прививку: она оттянула мне белую как льняное полотно кожу на сгибе локтя, протерла изысканно благоухающей эфиром ваткой — и вонзила в мое тело шприц (о, извращенный мир!). Она смотрела на меня внимательным и в то же время отсутствующим взором, опорожняя в меня свое содержимое./А из-за спины сопровождающий врач объявил, что название заведения происходит от «hibernus»:[211]

«Мы»; уже давно установили, что жизненные функции организма замедляются под воздействием холода — «вплоть до полной их приостановки в результате смерти от замерзания». При соответствующем охлаждении сердце делало всего один удар в минуту: таким образом, износ органов тела был практически устранен! «После многих и многообразных» — (о, какие различия им ведомы!) — «попыток в этом направлении мы к 1980 году продвинулись настолько, что могли дать полную гарантию надежной двадцатилетней гибернации — в течение этого срока организм погруженного в искусственную спячку человека стареет, по нашим оценкам, всего на пятнадцать недель.»/(Значит, те, кто заснул в 1980 году в возрасте шестидесяти лет, проснулись в 2000 году по-прежнему шестидесятилетними! Они прожили пять лет, вовсю наслаждаясь жизнью, и снова легли в клинику: снова дрыхнут в этой «ночлежке»?…)

«Прошу сюда»: сначала двухдюймовое, размерами с дверь стекло; ассистент снял бронзовым ножом клейкую ленту, которой оно было оклеено по краям: «Сейчас мы как раз осуществляем «пробуждение»; Вы сами будете свидетелем:/И — пока двое других помощников взваливали на себя стеклянную плиту, чтобы унести ее — мне вспомнились все вчерашние странности и загадки, которые сегодня разгадывались сами собой: стало быть, отшельник, этот старый козел, на самом деле был не старше шестидесяти и попросту время от времени отлеживался в «могиле»? Вот почему Инглфилд в ответ на мое младенчески-невинное предположение, что должен же он когда-нибудь проснуться…. ага! (Чем меньше знаешь, тем счастливее живется! В этот момент стальная дверь начала приоткрываться).

И снова — стеклянная плита! — Но теперь через нее можно было видеть все, что происходило внутри./Ассистент вновь пустил в ход нож; врач продолжал свою «лекцию»:

Мы планируем — в отдаленном будущем, можете Вы, естественно, возразить» — (Я?: я ничего не мог возразить, ведь рот мой был плотно забит марлевым кляпом! И все же у меня имелись кое-какие вопросы…) —: «периодически погружать все человечество в состояние гибернации: так, чтобы уже в скором времени все население планеты можно было разделить на две части, на два поколения — «бодрствующее» и «спящее». Небольшая часть бодрствующих обслуживает спящих, размещенных в стоэтажных высотных зданиях. Длительность жизни от трех до четырех сот лет станет нормой; я уж не говорю о том, что — при соответствующим образом усовершенствованной технике «складирования» — в Свободном мире появится место для вдвое большего числа населения.» / Я, весь в белом, словно привидение, проковылял, пошатываясь, окруженный четырьмя похожими (но не точно такими же — прошу обратить внимание!) фигурами, в помещение; внутрь этого Новейшего Святилища: я чувствовал, что силы мои на исходе — для меня все это было уже слишком! -

К стеклянному колпаку: —. -. -.: О, дьявольщина! (Закрыть глаза: не смотреть, главное — не смотреть!: Это было еще похлеще беременной кобылы по имени Джейн!)./Воняло невыносимо: дезинфекция! -

Горы волос!!!: Спускаясь с затылка, они проросли сквозь подушку; на пальцах громыхали ударяющиеся друг о друга метровой длины ногти./И врач пояснил — можно привыкнуть и к аду: разве это не немец сказал, «готов биться об заклад»? Да, среди немцев, что ни говори, рождались великие люди.[212] И без всякой гибернации. -

Питательная жидкость поступала через канюли и раз в неделю впрыскивалась в желудок: снизу нежные резиновые пузыри одновременно отсасывали нечистоты и опорожняли мочевой пузырь. Ассистент как раз, осторожно перебирая руками, вытягивал калоприемный шланг из тела спящей женщины — весь черный, вымазанный в ядовитой жиже (и вонючий). Обрезал ей волосы на голове, сделав прическу а ля Титус. Один ноготь я выпросил себе — в припадке нездорового юмора: и тут же получил его с милостивого позволения хозяев: Souvenirs, oh souvenirs!![213]

Одеревенелые члены. Полное отсутствие мышечного тонуса: кожа на подошвах стала тонкой, как бумага (чувствительной; делаются регулярные специальные упражнения). Ранки от уколов двадцатилетней давности заживали очень медленно: на них наклеены косметические пластыри, представляете себе?!/На всех стенах тикали и стучали часы./Посмотрим-ка на великого писателя (имя которого я с тех пор не могу ни слышать, ни читать без содрогания: дорого обошлась мне поездка на остров!): и у него с рук свисали отросшие ногти, напоминая кости гигантской рыбы. И он, изможденный недельным постом походил на скелет.

А теперь пробуждение:? — Он сам, lui meme, el mismo[214] взял устрашающих размеров шприц. Наполненный прозрачной как стекло жидкостью: в наши дни это может быть все, что угодно: виски, наперстянка, наркотик по прозванию «стеклянный гроб», беладонна: только уколись! — приставил его к телу —: и вонзил иглу глубоко: глубоко!: в похожее на скелет тело девушки: двадцать один, двадцать два: двадцать три: что я во всем этом понимаю?; я всего лишь бедный ниггер Уайнер из Дугласа на Каламазу!..………………………………

А теперь придется подождать: и мы ждем: врач, генерал, я; и та, похотливая, в белом. Между людьми-консервами. В могиле. И все часы идут очень…):

Ждем…/За дверью послышался шум. Там, похоже, шла борьба: голос сопротивлялся голосу, основание спорило с причиной: причина победила:!/Генерал наморщил лоб (изучая записку, которую он держал недрожавшей рукой: моя бы наверняка ходуном ходила! Но они, видно, привыкли к таким римским головкам!) — «Скажите Ингфилду: мы готовы предложить еще вот это!» (И дальше шепотом об «этом». Я отвернулся, чтобы не слушать; меня это не касалось!).

Ждем: вот уже и господин доктор морщит гладкий лоб….. /:А-а-а-а-х!»

Подними бахромчатую занавесь твоих ресниц!: длинная девушка явно ничего не видела. (Как перечеркнули ее лоб коротенькие прядки! — Непереносимо было смотреть на нее; воля все еще не возвращалась к ней (Я имею в виду волю к жизни.). Часы стучали безостановочно./И у великого поэта воля к жизни вроде бы начисто отсутствовала: я от души позабавился, глядя, как у него ни одно веко так и не дрогнуло! (А они кололи его, что-то бормоча в свои марлевые повязки.)

В коридоре: на одной из дверей начертана изящная анаграмма из двух букв — «Р» и «В» (под ней — со значением- нарисованы серп, молот и шахматная доска). Я вопросительно взглянул на своих спутников:?. И они подтвердили мою догадку, коротко кивнув: «Рылеев и Вовейкой» («Для обмена»).

Сорвал марлевую повязку с лица; блокнот в руках (на него можно превосходно опереться! Тем более в хорошо обставленной комнате. И запечатлевать подробности «пробуждения»):

Сначала — остро колющая боль где-то сбоку (в локтевом сгибе, от «пробуждающего» шприца.)/Сначала очень медленно; очень медленно зашевелился «внизу» большой палец, повинуясь приказам, исходившим «сверху», от «я»./Мглистые сумерки. — : «Но они спят теперь все меньше и меньше: сначала шесть дней подряд; потом пять, четыре, три; потом несколько раз по два дня подряд; наконец, одну ночь: нормально.»/«Нечистоты черно-смоляного цвета, это верно: питание вообще относится к труднейшей задаче в первый месяц.»/Предаются оргиям из страха перед жизнью?: «Это случается. Даже стало правилом; и у мужчин, и у женщин». (Как только на плоском барельефе первых представлений об окружающем проступит четкий профиль партнера; тут чаще всего и завязываются знакомства.)

Их, восставших ото сна, обеспечили всем с избытком — здесь, в «хорошо обставленной комнате», их ждет толстый том с богатыми иллюстрациями, рассказывающий о том, что произошло за двадцать проведенных во сне лет в технике, изобразительном искусстве, литературе: Этот стал великим человеком; тот спился и умер — «обвал воспоминаний» — у них уже для всего готова специальная терминология! — не каждому оказывался по плечу./«А кто же пишет этим соням учебные пособия?»: Комитет. (Естественно, кто же еще). «Это вовсе не так просто!» (с нажимом; поскольку я не торопился продемонстрировать им свое изумление: но мне уж и демонстрировать-то почти нечего!).

И это — писатель? Высохший как щепка. Эх ты, старый трус!!: я едва сдерживался, чтобы не подпрыгнуть, сжимая кулаки, вне себя от ярости (насвистывая при этом танец масок из «Долины»): serves him right![215] Ведь он утратил всякую связь с нами, со всем остальным человечеством! Он только спал и вкушал наслаждения, веселился как мог: мы изнашивались — а он жил «вечно»: Ага, вот, значит, как Ты выглядишь! («Это у нас действительно совершается только восьмой раз…».)

Новый курьер? Генерал Коффин выпятил челюсть. Оч-чень решительно! И скрестил руки на груди. Взвешивал возможные последствия, оценивая степень ответственности (а что, если его «калькулятор» вышел из строя?!); он медленно поднял руку к нагрудному карману (медленно; и все же; по меньшей мере, это выглядело так, как будто он раздумывает — хотя о военных мне было известно, что раздумья у них не в чести.)/Медленно он вытащил из кармана сверхсекретный блокнот. Включил и нажал на кнопку:….!…!!..!!! - /И — после последней железом скрежетнувшей паузы — внизу появилось имя: КОФФИН!/(Означало ли это, что переговоры закончились неудачей? Или он подписал договор? Было ли это последнее предложение? Или, может быть, Инглфилд похитил Успенского? А может, наоборот, Успенский превратил Инглфилда в собаку? Или оба усыпили друг друга: на двадцать лет?!).

И последний каверзный вопрос: «А если за эти двадцать лет что-нибудь — э-э — произойдет?» (Разумеется, имелась в виду война. «И так далее?» — Он сразу же понял меня; хотя и выглядел довольно-таки туповатым):

«Заниматься подобными расчетами — не наша задача.» Да к тому же: «Об этом мы просто не имеем права рассуждать». (И я кивнул ему с понимающей, безукоризненно-вежливой улыбкой: если бы ты ответил по-другому, ты тоже принадлежал бы к породе «фениксов». Или самоубийц. — Я уже не мог выносить рожу Коффина ни за какие блага в мире, ни за какие сокровища форта Нокса! (Хотя нет, пожалуй, за них — согласился бы; ведь тогда мне все уже было бы безразлично!).)/Разбуженная поэтесса, как сообщила наша медсестра-монашенка, только что трижды глубоко вздохнула: все шло, по ее словам, гладко (и врачи заторопились к выходу. В надежде на то, что она еще дышит.)

Еще с четверть часа полистал учебники, пофлиртовал с затянутой в белое медсестрой: столь испорченное существо я встречал второй раз в жизни! Она употребляла — прикрываясь щитом медицинской «точности» — выражения, от которых глаза на лоб лезли! Ее поцелуй припахивал лизолом и пенициллином — но мне теперь на все было наплевать!).

На вольном воздухе, вдоль берега озера Оцего: «Абдалла!: Абдалла!», кричали вороны нам на прощанье: я не мог теперь без смеха видеть людей! (Ветви любого дерева мне милее, чем лицо Ступина! — Я — будет время — придам своему костяку растительные краски и формы, преображу его в растение, чтобы как можно меньше думать о себе./Все плыло у меня перед глазами. Как на карусели.)

Карусели? Вот и мой генерал расставляет ноги пошире — ни дать ни взять завзятый морской волк! Мы низко наклонились вперед: мне было очень нехорошо! (Может быть, только на меня одного напала эта слабость, это головокружение —: ведь может, в конце концов, у человека пропасть аппетит?!). -

Постой-постой, парень!: Неужто все это — лишь чисто субъективные ощущения? Или все же они имеют под собой объективную основу?: Ведь и впрямь человеку скрутило брюхо!:?!/Коффин икнул. Зажал рукой рот. Сказал: «Этот господин — э-э — Успенский: не согласился на наши условия. После этого я отдал приказ нашему машинному отделению: переключить винты на «полный назад»: мы должны двинуться в североамериканские прибрежные воды! Прочь отсюда, из этих безумных тропиков: мы еще покажем этим «больши»! Бешеный (механический?) шофер, делая головокружительные зигзаги, доставил нас обратно./«Нет: дальше. К телестудии.»

13 часов: пора уже, пока есть время, обдумать, что записать на прощанье в Золотую книгу! Но в голову лезла какая-то чепуха, бессвязный набор слов./И пока бронированная автомашина со своими икающими пассажирами валко катилась по асфальту, я пытался удержать в памяти хотя бы самые основные наметки: «предоставлено», «неожиданно», «незабываемые часы», «услуги», «прощание», «прекрасные дни». (Или нет: «прекрасные дни» поставить ближе к началу, «прощание» — в конец: не включить ли сюда и упоминание о «левом» и «правом» бортах? — О, боже ты мой, как все это связать в одно целое?!).).

Нет, он не был механическим, этот шофер! Он провез нас немыслимыми кривыми по Нейтральной полосе, хихикая при этом: мол, пьяны мы все, что ли?! (Что касается меня, то не исключено, что всему виной тот шприц, который всадила в меня эта бледноликая похитительница семени; кто его знает, что в нем было.)/Что это за заседание устраивают они сегодня?: Комитет острова? И все — ради моего ничтожества?!-

Действительно!!(А теперь примите праздничный вид, Уайнер!: торжественный акт транслировался через луну на все страны мира! — То есть в половину стран света; в ту, где этой ночью на небе сияла луна!)

: «Мистер Уайнер!»; передача на волне 17,892. Я попробовал придать своему лицу более воодушевленное выражение; передо мной на трибуне тот самый седовласый индиец; и какой-то американец таинственно прошептал мне на ухо, что все это затеяно ради меня! («Меня? Уайнера?»: Да, Вас!: Т-с-с!»).

И мне в торжественном пленарном заседании объявили о присвоении звания «почетного доктора ИРАС»! Хонорис кауза! Мне: Чарльзу Генри![216] Бог ты мой, в таком случае мне нужно срочно изменить текст, приготовленный для записи в Золотую книгу! Руки — и того, кто вручал грамоту о присвоении почетного звания, и того, кто принимал ее, дрожали; наши лица все еще отражали торжественность момента; но в то же время покрылись меловой бледностью; и на меня, и на моего визави напала икота: «Прошу-ик!»: «Ик! Благодарю!»).

Затем, в составе торжественной процессии, в докторской шапочке и мантии, назад к ратуше: на лицах всех сопровождающих отвратительная благостность: до чего же нелепо все это выглядело!/(И старый индиец, мой давний знакомец, шептал мне на ухо — какое именно, я уже не в состоянии был разобрать —: «Американцы дали команду «полный назад»; русские приказали: «Продолжать курс «полный вперед»./«И каков же результат?!).

Результат?: «Мы крутимся!: На месте!»/Края острова уже сейчас вращаются со скоростью пять метров в секунду (которая, если «игра» зайдет достаточно далеко, возрастет до десяти метров! И каждые двадцать пять минут остров будет совершать полный оборот вокруг своей оси. На 150-ти градусах долготы, 38-ми градусах широты: посреди тихоокеанского саргассова моря, в водах, кишащих водорослями, в тропических широтах). /: «Как мой самолет — готов к вылету?»

«Не торопитесь: сначала Золотая книга!» (Можно ли жить на карусели? Любить? И если да, то с каким результатом? Будет ли такая жизнь нормальной или центробежная сила стащит тебя к краю, чтобы сбросить с круга?/ «Луна вращается»: отмочил во время оно чокнутый поэт. Тогда это воспринималось как совершенно безумная, ни в какие ворота не лезущая метафора: но вот, оказывается, пришло время, когда она стала реальностью! Теперь луна и вправду вращалась! / Я брел, тяжело ступая, ноги словно вязли в глубоком песке.)

С правой стороны меня поддерживал араб, слева один из лотосоподобных индийцев; мы поднялись по ступеням ратуши: под их строгой опекой — ведь мне предстояло расписаться в Золотой книге!/(Что я им там насочинял?: «Прощаниеуслугипрекраснопредоставлено» — вот будет номер, если я облюю им всю их расчудесную книгу!..)

Зал, за-а-л…: кажется, я здесь уже побывал как-то раз?/Я без сил опустился на стул — поначалу мне стало чуточку легче; но ненадолго: наоборот! Движение чистый воздух! — я тупо уставился на толпу людей, заполнившую зал: как косо стоит здесь трибуна! Одного из ораторов я прервал идиотским смехом: «Да брось ты, тебе, видать, тоже хреново!»/Нащупал старомодное перо — строчки на прекрасной бумаге медленно сливались у меня перед глазами, завиваясь черт знает какими спиралями. С усилием я вновь загнал на место так и просившийся наружу русский завтрак: «Неожиданнопредоставленнезабываемыечасы.»/Да и они были — по всему видно — вымотаны вконец. Я прицелился, стараясь попасть пером в страницу; свободной левой рукой оперся о край стола. И написал (русская икра снова забила мне всю глотку!): Что?:

«Я предоставляю администрации острова возможность уйти в непредвиденную отставку./Редко когда доставляли мне подобное удовольствие красавицы, никогда я не пользовался столь любезными услугами, какие мне были оказаны по левому борту: каждый поворот острова вокруг своей оси я навсегда сохраню в памяти!»/(А теперь поскорее поставить подо всем этим первую букву своей фамилии:!).

На улице, ведущей к аэропорту: они явно спешили отделаться от меня. (Я тоже: домой, как можно скорее домой, на реактивном самолете! Бр-р-р!)./Еще велись переговоры. Индийцы тем временем пытались остановить вращение острова с помощью йоги — с тем же успехом они могли бы прибегнуть к йогурту!: «Такого Ваш прадядюшка себе не представлял, не так ли?» (Вращение?: «Да уж, наверняка!»).

Взлетное поле; два дерева, со стонами клонящиеся друг к другу в объятия: дождь побивал нас камнями своих стеклянных капель-леденцов. -

Прощание с островом: крошечная желтая ручка в моей руке. — Сдерживая подступающую тошноту: «Как Вы думаете, пандит Джаганатх, чем все это кончится?»/Он медленно пожал плечами: «Все зависит от того, чьи машины окажутся выносливее; левого или правого борта. — Не исключено, что остров разорвется вдоль, по осевой линии: инженеры говорят, что при его строительстве не учитывалось долговременное воздействие сдвигающих и тянущих механических сил…» (и снова трогательное движение плечами). -

Самолет взлетел вертикально, ревя мощными соплами: вперед, только вперед!!!

__ __.___! ____ ___!!__ __ __:!!__ __ __ __:!!___ ___ ___ ___ ___!!!!!!!!!!!!

«Как дела, командир?» и летчик искоса бросает на меня изумленно-восторженный взгляд: очень интересно!/(Как все-таки приятно услышать от него: «Док»: эх, да все это суета сует — тебя зовут просто Уайнер, тщеславный ты человек!). -

Все выше и выше над островом, кружащимся в вальсе: отсюда, с высоты, он выглядит довольно-таки мирно. /«Пять тысяч километров до Детройта?: Мы будем там через три часа!» (То есть ровно в 19 часов. Потом ближайшим рейсом до Грейт-Рэпидса: это еще час. Самое большее два — стало быть, в 21 час уже там. Оттуда позвонить Фредерику: он заедет за мной: Воn.[217] Я пошевелил плечами, охваченными пристяжным ремнем.)

Однако образованный парень этот летчик!: «Было время, я жил, словно боги, и больше мне нет в том нужды», процитировал он, смеясь (и с завистью взглянул на меня: еще бы, человеку разрешили увидеть «все Это»!/«Было дело», ответил я уклончиво и сообщил ему парочку кое-каких малозначительных подробностей: если захочешь, прочтешь об этом в моих статьях!). -

Что же больше всего запомнилось мне из этих безумных дней, какой образ, какая картина? — (Прежде всего выбросить все из головы. Все стереть из памяти. Снова переключиться на то, что было «до этого»: что произвело на меня наиболее сильное впечатление?/Я знал себя: нужно было только немного подождать; и вот уже где-то сверкнула яркая вспышка, snapshot, осветив резервуар моей памяти….) ……..): Вот оно!:

Занавес пошел волнами: разделился и начал раздвигаться в стороны….: По песчаной равнине ко мне во весь дух мчалась всадница! Пролетела, не останавливаясь, мимо: лишь обернулась и пристально взглянула на меня сквозь громадный золотой колос:!:

«Салджа!!» / (Не останавливаясь, мимо: не индианка, не русская, не медсестра, не долговязая скульпторша. (Уж не царица ли Шуб-ад?))/Салджа.

Я ударил рукой по охваченному ремнем колену: нет, завтра никаких дел, ничего — взять лодку и в тростниковые заросли Каламазу! — . —

(Что это мне все вспоминается: «Было время, я жил, словно боги!!!).

Примечания

1

Эротическая энергия (англ.). — Здесь и далее звездочкой помечены примечания переводчиков.

2

Половые отношения (англ.).

3

«Бичевание крапивой».

4

Почти бесшумная, с атомным двигателем, я подобрал для нее наиболее подходящее из исчезнувших понятий. — Здесь и далее цифровые сноски — авторские.

5

Луна (англ.).

6

Полдень (англ.).

7

Июнь (англ.).

8

Енот (англ).

9

Да, информацией здесь не разживешься (англ.).

10

Правильно (англ.).

11

Хорошо (англ.).

12

Калифорнийский технологический институт (англ.).

13

Мудрому достаточно и слова (англ).

14

WAC — Wimen Assistance Corps — женский вспомогательный корпус (англ.).

15

Младший капрал (англ.).

16

Во всей амуниции (англ.).

17

Английский центнер (50,8 кг).

18

Море Радуги (англ.).

Sinis iridum, по принятой у нас систематизации.

19

Море Кризисов (лат.).

20

Раз, два, взяли! (англ.).

21

Пока! (англ.).

22

Читателям особенно рекомендуется делать это по отношению к автору!

23

Судя по описанию, это могла быть Acanthosicyos horrida. Или в самом деле — новая форма.

24

Новый Рим (исп.).

25

В оригинале «ranger» (лесничий (англ.)), потом станет ясно, почему я выбрал немецкое «лесник».

26

Здесь: не говоря уже об отвисшей челюсти (англ.).

27

Равняется 1,65 м по старым немецким меркам.

28

Произносится на американский лад; транскрибируется, таким образом, примерно как «Салджа» с шепелявящим «С» в начале. Она же чуть позже: «Чар-ли?»

29

Здесь: залихватски (фр.).

30

Дамская соломенная шляпка с широкими свисающими полями.

31

Здесь: призраки (англ.).

32

Шестистопие.

33

Здесь: объятия (англ.).

34

Непонятно. Как явствует из предыдущего — и дальнейшего, — язык тамошних разновидностей кентавров — это слегка испорченный американский. Однако с такими неточностями, вызванными, очевидно, вынужденной спешкой автора, приходится мириться.

35

Автор, если я правильно его понимаю, имеет в виду стебель Buchloe dactyloides.

36

Конца света (англ.).

37

Стелясь по земле (фр.).

38

Следовательно (лат.).

39

В английском оригинале эта фраза приведена по-немецки.

Видишь ли, отец, ты шляпу там на палке? (нем.)

40

Прекрасно характеризует «общество», в коем, как видно, вращается автор; noscitur ex socio — познаем по общению (лат.).

41

Предполагаю, что и здесь сказывается обычный для автора интерес к явлениям непристойно-интимного свойства (процессы в области промежности?). В оригинале же сказано безукоризненно: Sitting Bull. (Сидящий бык — англ.).

42

Всегда впереди (фр.).

43

Не знаю, на что намекает тут автор; должно быть, что-то поэтическое у него на уме. Я, во всяком случае, держусь дословного перевода.

44

Всякому разумному человеку играющий на флейте представляется в буколическом свете. Хотя этот простой классический инструмент господам «лесникам» может, конечно, показаться и примитивным.

45

В оригинале также по-немецки (Гёте, «Вальпургиева ночь»): Sitz auf, so kaunstu nach Belieben fragen!

46

Девичьих уст (англ.).

47

Дружная троица: против (англ.).

48

Если я правильно понимаю «новую пунктуацию» автора, к сожалению ставшую обычной на западе США, это сочетание тире и точек должно символизировать «задумчивую паузу». Хотел бы заявить, что я решительный противник подобной манеры, в особенности злоупотребления точкой с запятой.

49

Следует обратить внимание на те значения, которые приобрело за границей слово "по-британски" после 1988 года. Некая смесь из недоверия, надменности, сомнения и доверия и т. д.

50

Очевидно, попытка изображения любовного лепета: в оригинале: «the lambent pubibility of slow — low dry chat» (Струящееся томление тихо-медлительной беседы (англ.)).

51

Цитата неизвестного мне происхождения: на краю листа, вооружившись лупой, можно приблизительно разобрать написанное рукой автора:,Member“(t).(?) „Member" (t)’(?),Mambrin“ (?).

52

Роман Чарльза Диккенса, 1861 г. («Большие ожидания»).

53

Словно американское,Butter“;,Fliege“ было бы куда поэтичнее! Надеюсь, незрелый автор когда-нибудь отучится вкривь и вкось судить о целых народах.

54

За всю свою долгую и несчастливую жизнь (англ).

55

Цитата из известной драмы Уильяма О’Нила „The Soldier’s Progress" («Солдатский марш»).

Здесь: спал в обнимку со своим пулеметом (англ.).

56

Новый безалкогольный фруктовый напиток; по вкусу больше всего напоминает старинный Seven = Up (фирменное название безалкогольного газированного напитка компании «Бичем». — Прим. перев.)

57

Премного благодарен! (фр.).

58

Министр иностранных дел (англ).

59

Я не замедлю дословно воспроизвести также и это место: не говоря уже о моей обязанности как дипломированного переводчика и абстрагируясь от моих личных чувств как последнего из немцев — одного из 124 ныне живущих! — уже и с точки зрения истории крайне важно сохранить для потомства также и подобную, отнюдь не редкую или же малоупотребительную на Севере и Востоке точку зрения, предав ее тиснению. Пусть грядущие столетия свершат свой суд и выберут Гёте или «Форминдаллса»! Я же воздержусь от какого-либо комментария, который мог бы быть истолкован как мое личное пристрастное мнение.

60

Здесь: естественно (лат.).

61

Последующие сцены носят чисто американский характер! Мне думается, что мы, немцы, которых все кому не лень упрекают во всевозможных грехах, уж позаботились бы о том, чтобы они изучали греческий и сохранили своей естественный образ жизни.

62

Человек войны, воин (англ.).

63

Это я (англ.).

64

Что не имеет никакого отношения к нашему дорогому немецкому покойному поэту; это следует понимать как «отливать всеми цветами радуги». (В оригинале непереводимая игра слов: Schiller — переливы красок и Schiller — фамилия поэта. — Прим. перев.)

65

Верно. Хорошо (англ.).

66

«Ткань-маска»: таков, судя по всему, специальный термин, коим обозначают материю, сотканную из нитей куколки «летающей маски».

67

Боящиеся тени.

68

Выставка американских красоток (англ.).

69

Здесь имеются в виду «Говорящие часы», уже довольно давно вошедшие в обиход там наверху, у нас же не снискавшие популярности. Как известно, новейшие их конструкции отвечают лишь в том случае, если «их хозяин» обращается к ним с вопросом; точно так же вошло в привычку, что мужчины отдают предпочтение женским голосам. И наоборот.

70

В оригинале также по-немецки.

71

Недавно появившийся новый глагол от «fancy» (англ. — бред, каприз); он звучит несколько более пренебрежительно, чем привычное «фантазировать».

72

Уже давно укоренившееся специальное обозначение столетий до 2000 года (двадцать-столетий). По всей вероятности, здесь — отчасти пренебрежительный, отчасти растроганно-ностальгический — намек на «подростковый» период в истории нашей планеты. Хотя весьма сомнительно, будет ли «зрелый возраст» — если уж следовать избранному образу — более счастливым!

73

Пора вставать. Завтрак готов (англ.).

74

Эти бабочки, они ничего не чувствуют (фр.).

75

Прощай (англ.).

76

Там наверху это, по всей очевидности, решительно стало одним из приемов косметики; выбор цвета свободный; однако все же предпочтение отдается золотой, черной и красной краскам.

77

Не стоит (англ.).

78

Я сам (фр.).

79

Вместо IRAS (International Republic for Artists and Scientists (Международная Республика Ученых и Художников (англ.))), использованного в оригинале. Я остановился на этом немецком выражении в знак славной памяти о столь нам — по крайней мере некогда — знакомом произведении великого Клопштока.

80

Чудесно (англ.).

81

Моментальный снимок (англ.).

82

Ко мне (фр.).

83

Попытка самоубийства (фр.).

84

Десять на десять (англ).

85

До свидания (фр.).

86

Древнее бытовое заклинание, применявшееся при выделке полотна; в оригинале также по-немецки.

87

«Путешествие Зульмы в страну фей» (фр.).

Сочинение с таким названием мне незнакомо. Труды по истории французской литературы также не содержат никаких ссылок.

88

Чего всякий серьезный читатель, несомненно, уже давно желает автору (может быть, отягощенному дурной наследственностью? Как не вспомнить о его знаменитом двоюродном прадедушке!).

89

Отлично (фр.).

90

Позже необходимо будет сравнить соответствующие пассажи: мы, разумеется, от всей души пожелали бы автору, чтобы он обладал такими качествами!

91

Гэльское: с 1 мая по 31 октября.

92

Не говоря уже о неправомерном использовании цитаты из Гёте, в целом весь этот пассаж позволяет сделать немаловажный вывод относительно правдивости автора; что касается мелких деталей и нравственных тонкостей: сии иронически описываемые им чувства, как-то: благоговение etcetera, он, разумеется, мог проявлять, не роняя своего достоинства. Но приходится — вследствие полного отсутствия информации другого характера — извлекать все возможное и из донесений такого рода.

93

Здесь: Ну и дела здесь творятся! (англ.).

94

Здесь: горные районы (англ.).

95

Равняется 700 старонемецким километрам.

96

Здесь: неприступная преграда (англ.).

97

Наконец-то дома (англ).

98

Мы вновь сталкиваемся с демонстрацией столь странной для европейца — присущего американским журналистам легкомыслия. На наш письменный запрос автор дал буквально следующее объяснение: он «от природы» неспособен серьезно воспринимать любое проявление официальности.

99

?

100

На полях оригинала автор в этом месте сначала написал — впоследствии зачеркнутое — слово «жаль»; а также оставил описание данного персонажа.

101

Оскорбительная фривольность вышеупомянутой формулировки сглаживается после более тщательных исследований и размышлений. Хотя и здесь тоже автор не изменяет своей грубоватой манере.

102

Автор имеет в виду отлитую из бронзы скульптуру «Четыре плотника», созданную доном Педро де Сапотека-и-Ринкон специально для этой цели.

103

Здесь: двусмысленно, сомнительно (англ.).

104

4827 метров в соответствии со старонемецкой мерой. В дальнейшем во всех случаях, где это окажется целесообразным: как-то — сложные или крупные числа, — я буду переводить их в метрическую систему. (Чем одновременно будет достигнута наша цель и разработан столь необходимый нам способ кодирования.)

105

Sic!

106

Разумеется, широко известный в свое время французский популярный писатель, чье «Путешествие к центру Земли» наш немец Шторм взял себе за образец при написании своей «Регентруды». (См. мою «Программу для гимназий», Бонн, 1966.)

107

Великие старцы (англ.).

108

Известный роман «Спички» Алексея Константиновича Чубинова (1939–2002).

109

Какую цель преследует такое замечание? Чтобы рассмешить читателя? Или автор хочет документально доказать свое превосходство? Или он принадлежит к той несчастной породе людей, которым объективность и свобода суждений дается нелегко, лишь с помощью постоянного озорства и ерничества (поскольку в противном случае они легко поддаются различным посторонним влияниям)? Или на самом деле существуют люди, которых Винер в одной из своих ранних книг назвал «по самой своей природе непочтительными»?: Если автору вышеприведенное замечание в тот момент и впрямь пришло в голову, то есть произошло это совершенно спонтанно, — то фактическая сторона дела, какой бы невероятной она ни казалась, видимо, все же, соответствует действительности. Как бы то ни было: тот, о ком шла речь, должно быть, на самом деле был поразительно, необычно и вызывающе тощ!

110

Похоже, в голове у автора и впрямь творится нечто подобное: и к этому — вполне безупречному — месту его так и подмывает прицепить хвостик!

111

Да будет ему земля пухом (англ.).

112

Мне известно, что исполненные самых благих пожеланий протестантские теологи в ту переходную эпоху этим примером имели обыкновение примирять членов своих общин с огненным погребением — вне всякого сомнения, свидетельство иронического состояния духа, свидетельство, в котором нет ничего постыдного. В общем-то, ни один из Заветов не дает оснований для оправдания кремации. (В еще меньшей степени они позволяют оправдать «все», как чувствует себя вынужденным добавить атеистически (?) настроенный автор!).

113

Может быть, лучше следовало бы изображать более важные детали, чем предаваться бесполезной акрибии подобного рода? На этот мой вопрос автор написал мне: «Не говоря уже о том, что атмосфера, «среда» самое главное в жизни: каждый сознающий свою ответственность, серьезный писатель стремится выразить свою индивидуальность — плоха она или хороша: чтобы читатель знал, какого цвета трава, сквозь которую он взирает на мир». — Оставляю этот вопрос открытым.

114

Коптский язык: — язык древней Абиссинии, которой человечество — а особенно история церкви — обязацы немалым количеством прекрасных археологических находок.

115

По-арабски «пальто». Нет ничего — по моему слабому разуме нию — более естественного, более объяснимого, чем желание бедного художника использовать возможность приобрести новую одежду: как низко должен пасть тот, кто завидует гениальному соотечественник), ставшему обладателем защищающего его одеяния!

116

Магическое воздействие (англ.).

117

Вы предоставили мне богатую пищу для размышлений (англ.).

118

Беспомощный перевод на английский «Haute Votee».

119

Фарсак, персидская мера длины, колеблющаяся между 6,401 и 6,720 километра: древний «парасанг». — В данном случае тот, кто указывал Уайнеру дорогу, по-видимому, употребил это слово в шутку, как распространенную поговорку, в смысле «совсем близко».

120

Будущей весной уезжает (англ.).

121

Тенденциозное прославление ныне забытого государственного изменника из эпохи 1806 года; автобиография которого, изданная в 1809 г. Брокгаузом, положена в основу пьесы — излишне многословной, но, слава Богу, никогда не появлявшейся полностью в печати.

122

Слишком много старомодно вырядившихся военных (англ.).

123

И на самом деле, сколько таланта: что за женщина! (англ.)

124

Кожаная юбочка, хрустальная пуговица, агатовое кольцо, чулки, глядя на которые тянет блевать, гарусная подвязка, гладкая речь (англ.).

125

Происхождение цитаты установить не представляется возможным. (Может быть, взята из одной из безумных реальных энциклопедий этого самого вечного «прадядюшки»?)

126

На пали означает «творог».

127

Пусть немецкий читатель обратит внимание, как после подобных сцен — которым в новой Америке привыкли, ничтоже сумняшеся, предоставлять полнейшую свободу, оправдывая это их, якобы, «естественностью», — наступает неизбежная реакция: Персы называют это явление «бидамаг буден…»

128

Что на его веку, как известно, происходило не раз. Я еще не раз буду иметь возможность указать на расхождения между имеющимся у меня оригиналом и получившими повсеместное распространение сериями его статей, в которых этот вопрос получил существенно иную трактовку.

129

Зато я познакомлю его со своим образом мышления! (англ.).

130

Это место в серии статей, предназначенных для широкой публики, переделано следующим образом: «Ах, если бы весь остальной мир смог разделить со мной мое счастье!» — Поистине, эгоизм автора отталкивающ и безграничен!

131

Смысл этого выражения не удалось установить; на свой вопрос я не получил ответа.

132

«Андреас Харткнопф»: старый немецкий «краткий» роман XVIII века; мне его в руках держать не привелось — я-то ведь не был на острове.

133

Без сомнения (англ.).

134

Я попробую (англ.).

135

Надеюсь, что это так (англ.).

136

Я Дав, а не Эдип! (лат.).

137

«Верно!» (англ.).

138

Разговорно-пренебрежительное сокращение от слова «большевики».

139

Намек на известную книгу Томаса Л. Фокса «Добрый атом», вышедшую в свет за год до начала войны, в которой с неотразимым техническим оптимизмом каждому человеку обещался семейный домик- коттедж, утопающий в зелени, окруженный весело танцующими, цветущими двуногими детьми. — Как выяснилось после войны, автор выполнял заказ всех тогдашних «мировых держав» (с помощью которых он сумел раздобыть островную стипендию, что и дало ему возможность пережить войну).

140

Поэт не занимается бегом (англ.).

141

Совершенно верно (англ.).

142

Да (англ.).

143

Прелестно (англ.).

144

И так далее (англ.).

145

Здесь: Попробуйте, загляните к нему (англ.).

146

Очень хорошо (фр.).

147

Моего дражайшего брата (фр.).

148

Вы можете с полным правом сказать это (англ).

149

Заслуживает упоминания — я подбираю достаточно мягкое выражение — бесцеремонность, с какой автор потешается над добропорядочной частью своей читательской аудитории: чьей доверчивостью он, с другой стороны, не гнушается пользоваться с выгодой для себя!

150

О, и вправду это я! (англ.).

151

Черный (англ.).

152

Берегись! (англ.).

153

Несомненно (англ.).

154

Все в порядке (англ.).

155

До свидания (англ.).

156

Что за женщина! (англ.).

157

Здесь: Ну надо же, орел-мужик! (англ.).

158

На вашу семью она произведет неизгладимое впечатление, ваши гости сойдут с ума от радости, употребив ее! (англ.)

159

Вечный секретарь (фр.).

160

Не в моем вкусе (англ.).

161

Да, именно так (англ.).

162

Следующий пассаж документально подтверждает отсутствие всяких связей этого городского писаки с крестьянством; он содержателен лишь в той мере, в какой представляет новые свидетельства ограниченности автора.

163

Цитата из писаний прадядюшки, столь же наплевательски относившегося к задачам обороны. Ничего удивительного, ведь достаточно хорошо известно, что интеллигенты всегда поставляли «наихудших солдат». К великому сожалению, им есть на кого ссылаться — даже высочайшие авторитеты истории, в том числе и глубоко почитаемые классики немецкой литературы Клопшток и Гердер, были безоговорочными противниками военной службы.

164

Они нам необходимы (англ.).

165

Сокращение от: Советская ракетная пассажирская служба.

166

Sic! Думаю, любой читатель пожелал бы автору задуматься над 0тим сотней страниц раньше!

167

Правильно. Хорошо (англ.).

168

Хорошо (англ.).

169

Эти слова даны в книге по-русски, в немецкой транскрипции.

170

Хорошо (англ.).

171

Делай что чувствуешь, говори что думаешь (лат., англ.).

Именно это автор и делает в своем романе без всякого опасения — отчего в результате следования столь чудной формуле и рождается его запутанная и безнравственная манера письма: ведь одно дело — думать, и совсем другое — писать!/ Столь прославляемый здесь Боб Синглтон, несомненно, является одним из наихудших так называемых «эротиков», чьи книги истинный христианин берет только каминными щипцами: о том, что в его доме на острове, скорее всего, происходят встречи с народно-демократическими писателями, автор благоразумно умалчивает! Как и о том, что его прием смог состояться вообще только благодаря голосам из Восточного блока — хотя и нейтралы, правда, тоже внесли свою лепту.

172

Я переберу трех шлюх за день, чтобы выкинуть из головы мысль о любви (англ.).

173

Томас Отуэй, «Солдатское счастье»; I акт, сцена 3.

174

Ровно 1134,52 грамма.

175

Вся диатриба автора снова «несколько» неуместна. Г-н Грегсон — потомству суждено судить об этом, — несомненно, великолепный талант, разлагающийся, однако, в болоте: в болоте неуправляемых страстей! Его роман об американских текстильных предприятиях, из которого приводилась цитата, свидетельствует не о чем другом, как о том, что он принадлежит к тем натурам, которые не могут найти себе места в упорядоченной буржуазной жизни: учение и военная служба еще никому не повредили!

176

Что за женщина (англ.).

177

Шокирующе (англ.).

178

Вы знаете (англ.).

179

Я знаю (англ.).

180

О, Сенека: я так люблю тебя! (англ.).

181

Прелестно, не правда ли? (англ.).

182

Ладно (англ.).

183

Сильно на взводе (англ.).

184

Вот еще одно доказательство почти болезненной неприязни автора к бывшей Германии. К сожалению, именно в этом случае можно сослаться на то, что здесь речь шла о Германии особого рода — «гитлеровской», — алиби, за которым и у нас в свое время с большой охотой скрывались безродные типы.

185

Ответ Успенского в романе дан по-русски (в немецкой транскрипции).

186

Так в тексте.

187

«Пятнадцать пультов десятичного исчисления».

188

Неблагонадежные.

189

Авторская транскрипция русского слова «нет».

190

ГПС — германский промышленный стандарт.

191

«Высокая, юная супруга сибирского титана» — так я назвал статью о ней, вышедшую в популярной серии.

192

Была не была! (фр.).

193

«Налево» и «направо» по-русски.

194

Посредник, сводник, связующее звено (англ.).

195

«Сумерки богов», «конец света» (древнеисландск.).

196

Слушай!

197

Это типичный для автора и людей его профессии тон современного отчаянного человека: мысли, которые прежним поколениям никогда бы не пришли в голову, не только рождаются, но и безо всякого стеснения — не страшась последствий — высказываются.

198

Изменение (англ.).

199

Ванная и ватерклозет.

200

Сказка скалистых гор (англ.).

201

Моему чувству моральной ответственности претит переводить эти русские выражения; слава Богу, в данном случае это и не требуется — столь любезный сердцу автора «местный колорит» без перевода воспринимается еще лучше.

202

Сначала (ит.).

203

«Книга пророка Исайи», I, 8/ Цитируемый — безо всякой нужды! — лютеров перевод к тому же неточно передает это место из Библии: правильно должно быть: «Шалаш в огороде»: благодаря чему похотливые ассоциации автора лишаются всякого обоснования и с чисто филологической точки зрения.

204

Доброе утро.

205

Пожалуйста!

206

«Жеребец» и «кобыла» (древневерхненем.).

207

Приделают мне чужое туловище (англ.).

208

До свидания, сэр! (англ.).

209

Новый карандаш наверняка не более семи дюймов длины; чтобы узнать это, нет никакой необходимости сверять его по масштабной линейке.

210

Невероятно! Где — при воззрениях, подобных тем, которые разделяет автор, — остается смысл присяги как таковой? Торжественное обязательство, сопряженное с обращением к Богу, во всех войнах зарекомендовало себя очень хорошо; это подтвердит мне любой фельдфебель, обучающий новобранцев. Я уж не говорю о многообразной полезности гражданских присяг — безусловно, в любом случае готовность субъекта, приводимого к присяге, дать клятву должна возобладать над всеми сомнениями и колебаниями!/ Отталкивающий демарш автора — употребление четырех скобок подряд — не заслуживает того, чтобы на него вообще тратить слова.

211

Зимний (лат.).

212

Наконец-то! (Граббе, «Готланд») — Правда, автор, даже заняв такую позицию, вновь стремится тем самым лишь найти отговорку: дескать, только в Германии существовал повод формулировать подобного рода максимы.

213

Сувениры, о, сувениры! (англ.).

214

Он сам (фр., исп.).

215

Неплохо устроился! (англ.).

216

Горько сознавать, с каким легкомыслием присуждаются порой академические звания. Ответственный человек в такой ситуации отказался бы от предложенной ему чести: Domine, non sum dignus!(Господи, недостоин есмь! (лат.)) Подобной скромности в самооценке мистер виноват: доктор! — Уайнер, видимо, чужд!

217

Отлично (фр.).

Content

Арно Шмидт
Респубика ученых

~ ~ ~

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

~ ~ ~

Примечания