Алюшина, Татьяна Александровна

Моя нечаянная радость

– …Родные все говорили, настаивали: сходи к врачу да сходи к врачу, – вздохнула женщина с глубоким, застарелым смирением перед выпавшими страданиями. – А когда ходить-то? Работы много, дел по хозяйству невпроворот, крутишься с утра до ночи. Вот все и откладывала. А как припекло совсем, что и встать с кровати не смогла поутру, тогда уж муж отвез в район на обследование, а там посмотрели и рак поставили…

Майя давно уже перестала вслушиваться в слова и усваивать смысл того, о чем говорила соседка, – смотрела куда-то на берег реки, мимо которого они проплывали, и все кивала, что, мол, слушаю-слушаю и сочувствую, в такт ее речи, прерываемой тяжкими горестными, наполненными безысходностью, вздохами.

Она сочувствовала! Да так, что перехватывало дыхание и щемило сердце.

Всем, с кем свела ее эта непростая дорога. И этой уставшей, замученной колхозной тетке с печальной улыбкой уже принявшего свою страшную участь человека; и той женщине из поезда, что рассказывала про несчастье с сыном, приковавшее его к инвалидной койке, и другой попутчице с тяжелой болезнью, и той нервной, дерганой интеллигентной даме, которая все выспрашивала ее через каждое предложение своего повествования:

– Как вы думаете, он поможет? – И заглядывала Майе в глаза с такой отчаянной надеждой, что-то высматривая в них и, видимо, не находя, отводила взгляд, вздыхала расстроенно и качала головой: – Вот и я не знаю. Сомневаюсь, – и снова поворачивалась, смотрела на нее, словно себя убеждая в первую очередь. – А говорят, к нему с сомнением и без веры нельзя. Как думаете, правду говорят?

Майя пожимала плечами, прятала глаза от этой отчаянной надежды незнакомого человека и отходила, чтобы тут же столкнуться с кем-то другим, кто принимался рассказывать о своем горе. Почему-то многим хотелось поговорить о своих страданиях, несчастьях и горестях, доверить совершенно постороннему, незнакомому человеку, в силу каких-то своих непростых обстоятельств оказавшемуся среди них, сплоченных единой идей, целью и надеждой.

Далеко не все кидались с рассказами, конечно, но многие… Люди словно старались высказаться и ждали от нее не только сочувствия, но и хоть какой-то обнадеживающей реплики, оптимистичного заверения или хоть намека на уверенность, что им обязательно помогут и все непременно наладится и станет хорошо, как и прежде.

А она не могла! Не могла ничего им сказать и ободрить никого не могла! Она невероятно мучилась от их откровений, чувствовала себя распоследней самозванкой среди всех этих действительно страждущих людей и даже немного побаивалась, что ее разоблачат и прямо вот сейчас скажут, какая она обманщица.

Море, целое море человеческих страданий и горя!

Она сочувствовала им всем! Так горячо и искренне сочувствовала всем собравшимся на этом стареньком катерочке, чапающем вверх по реке через клочья низко стелющегося у воды тумана, что задыхалась не пролитыми слезами этого сочувствия и все пыталась вдохнуть поглубже.

И переживала ужасно свое полное несоответствие этому морю отчаянья и самой последней человеческой надежды!

Она чужая среди этих страждущих исцеления и помощи людей. У Майи все больше и больше крепло такое странное ощущение, словно она по великому блату заняла чье-то дефицитное койкоместо в клинике, в которой спасают пациентов от смерти и страшных болезней, чтобы сделать… ну, не знаю что… подтяжку рожи, что ли, увеличение груди какое-нибудь или накачку задницы жиром для пущей сексуальности. Или встала в одну очередь с малоимущими и больными за продуктами первой необходимости, выдаваемыми по карточкам, имея дома холодильник, под завязку забитый дорогущими дефицитными деликатесами и давно ни в чем не нуждаясь по жизни.

И Майка мучилась этим своим несоответствием, слушая этих женщин, и ругала себя распоследними словами за то, что вообще ввязалась в эту авантюру! И какого черта она послушала тетю Вику! Ну зачем, зачем?!

Да и с какой такой она-то проблемой?! Смешно! «Проблема»! Здоровая девка, руки-ноги на месте, голова варит, родные-близкие в порядке, занимается любимым делом! И куда она поперлась?! Когда тут у людей такое!! Такое!!

– …сказали третья стадия, опухоль сложная, и никто не берется оперировать, и вряд ли что поможет… – снова вздохнула женщина и улыбнулась своей удивительной улыбкой мадонны, принимающей любую Божью волю, даже такую страшную —…А Шура, муж мой, говорит: будем бороться. Вот прознал про Старца святого…

Майя вздохнула, кивнула в очередной раз и сбежала взглядом от этих глаз смиренной праведницы, посмотрев вперед – туда, где на самом носу катера замерла мужская фигура.

Когда они отошли от причала, мужчина неспешно прошел по палубе, осторожно переступая через рюкзаки и сумки, мимо рассевшихся прямо на палубе людей, которым не хватило места на лавках, и встал на носу, метрах в трех от Майи и ее невольной болезной спутницы. Да так и стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то вперед.

Майя место на лавке занять не успела, да и не спешила особо, если честно, словно хоть таким образом наказывала себя за несоответствие этим людям, собравшимся здесь. Вот и пришлось устраиваться на небольшом пятачке палубы на носу катера, усевшись на дорожную сумку, рядом с женщиной, которая тут же принялась рассказывать о своей болезни.

«Господи! – подумала с тоской, наверное, тысячный раз Майка. – И как я умудрилась во все это ввязаться? Как в другой мир попала, – и далеко не в первый раз за сегодняшний день подумала, глядя в спину мужчины: – Интересно, что же у него-то случилось? Тоже болезнь тяжелая? Не похоже, наверное, беда какая-то».

Мужчину этого она заметила сразу, как только вышла из вагона поезда. Майка помогала вынести вещи какой-то старушке с палочкой, которая не мешала даме тащить необъятный баул на колесиках, а рядом из соседнего вагона в то же время мужик помогал выйти другой пожилой женщине и перетаскивал на перрон ее вещи.

Прямо два пионера-тимуровца, ей-богу!

И тут обе эти тетки, еще минуту назад бывшие чуть ли не немощными инвалидками, как сговорившись, подхватив свои драгоценные клунки, тюки и сумищи, шустро засеменили вперед по перрону, и старушкина палка замелькала быстро-быстро, чуть ли не как орудие боя, а не клюка для поддержки. И Майя с мужчиной понимающе переглянулись и даже заговорщицки усмехнулись столь комичной ситуации, как два тех самых простодушных тимуровца, обжуленные ушлыми мошенницами.

И отчего-то вдруг задержались на пару секунд взглядом друг на друге.

Он был высокий, поджарый, по-спортивному подтянутый, темноволосый, но с седыми висками, добавлявшими его облику некую изысканность, одет в туристические дорогие ботинки, джинсы, белую майку, в спортивную, явно известной фирмы ветровку. И этот загородный стиль одежды «отдых – туризм» очень шел к его облику, к довольно суровому и закрытому выражению лица.

«Какой интересный! Вот с таким, наверное, ничего не страшно! Вообще ничего!» – прострелила неожиданная мысль в голове Майи, поразив ее необычайно.

Но тут выходивший из ее вагона пассажир отодвинул девушку в сторону, задев плечом, и Майя аж вздохнула, прерывая этот взгляд и как бы прогоняя свою шалопутную, странную мысль, успевшую обдать теплом где-то у сердца.

Задевший ее дядька извинился, она ему улыбнулась отстраненно, кивнула, поправила дамскую сумочку, перекинутую через плечо наискось, повесила на согнутую руку дорожную сумку и, стараясь не смотреть больше в сторону мужчины, вызвавшего такие неожиданные эмоции, поспешила вслед за всеми к зданию вокзала.

На вокзале она немного замешкалась: то туалет посетить после долгой дороги; то выспрашивала, где останавливается нужный автобус. А когда доехала до Речного вокзала, если можно так громко назвать маленький домик с кассой и диспетчерской, рядом белую кирпичную коробку туалета, пару больших пирсов на реке и ряды лавок под навесом для ожидающих пассажиров, то подивилась количеству собравшегося народа.

Как выяснилось, здесь ходили не только каботажные катера, но паром и иногда большие экскурсионные суда. Но эти редко – раз в неделю, иногда два – глубинка России, Сибирь, что вы хотели, хоть край величиной с небольшое европейское государство и со своей интересной историей, чудесными городками, памятниками и уникальными природными ландшафтами красоты сказочной, но все же глубинка.

И вот там-то, на берегу, Майя снова увидела того мужчину из поезда, который ее так заинтриговал, вызвав странные мысли, волнение и теплоту в груди. Он стоял особняком от всех на высоком берегу у начала ступенек, ведущих вниз к кассе и пристаням, и смотрел через реку на дальний берег, погрузившись в свои мысли.

Майя встала в очередь в кассу и, пока ждала, все поворачивала невольно голову и посматривала наверх на стоявшего как изваяние мужчину; вот не могла не смотреть, словно ее неодолимо притягивала эта загадочная в своем подчеркнутом одиночестве и отстраненности от мира фигура. Возле него на земле стоял здоровенный рюкзак, явно набитый какими-то вещами под завязку. Ей и эта деталь оказалась страшно любопытной, и Майя все гадала, зачем ему столько вещей и, усмехнувшись невольно, даже двинула теорию, что незнакомец в монастыре поселиться собрался или вообще в монахи определиться насовсем.

Взяв билет, она неспешно прогулялась по берегу туда-обратно, размяться после длинного и уже сильно измотавшего пути. Постояла, обозревая пейзаж, и вздохнула глубоко, с удовольствием втягивая в себя вкусный чистый воздух.

Было совсем ранее утро, солнце уже почти поднялось из-за горизонта, все еще окрашивая мир розово-алыми сполохами нового дня. На противоположном высоком берегу просматривались величавые сосны, верхушки которых еще плескались в этих рассветных, казавшихся на их зеленой хвое алыми переливах, река плескала о берег, стрекотала какая-то звонкая птица, мир просыпался и казался прекрасным. Если бы не людской гомон на берегу, можно было бы подумать о его первозданности и чистоте. Майя почувствовала умиротворенность в душе от этой красоты, с удовольствием постояла еще, вдыхая полной грудью пахнущий рекой воздух, и побрела назад.

Когда она проходила мимо ряда лавок, заполненных людьми, вдруг какая-то женщина окликнула ее:

– Девушка, идите сюда! – и призывно махнула рукой. – Я подвинусь, присаживайтесь.

– Спасибо, я лучше прогуляюсь еще, – поблагодарила Майя.

Садиться она не хотела, отчетливо представляя, что последует за этим радушным предложением. Но женщина настаивала и уже подвинулась, освобождая место рядом.

– Садитесь-садитесь, – похлопала она рукой по лавке рядом с собой. – В ногах правды нет. А если вы в Пустонь едете, то там еще настояться придется эхе-хе, несколько часов подряд.

– В Пустонь, – сдалась Майя и вздохнула безысходно, усаживаясь рядом.

– Я тоже туда, – покивала понимающе женщина. – Уже второй раз.

И за этим замечанием неизбежно, как лавина, перезревшая на склоне горы, последовало повествование о ее беде и болезнях. Это был уже пятый рассказ о горестях, выслушанный девушкой. Три женщины в поезде, по очереди, а иногда и перебивая друг друга, одна попутчица в автобусе, и вот еще и сейчас…

Майя слушала вполуха, не от холодной бесчувственности, а скорее от некой защитной реакции сознания, уже уставшего себя укорять, ругать и мучиться чувством вины.

Но Майка слушала, как наказание принимала.

Шестой рассказчицей о своем горе-беде стала женщина на катере, рядом с которой Майя устроилась на палубе, усевшись на свою стильную дорожную сумку, не монтирующуюся, как и сама девушка, с этими суровыми местами, стареньким катерочком с облупленной краской в десятки слоев и с этими простыми, истинно страждущими людьми.

Хотя нет, не совсем. Народ как раз здесь собрался разный и из разных краев страны – в основном женщины, мужчин было гораздо меньше. Социальное расслоение имело место и было довольно заметно. Много простых людей невеликого или среднего достатка, есть и позажиточней, Майя заметила несколько женщин, явно дорого упакованных: салон, маникюр, прически, одежда из бутиков. Да и некоторые мужчины точно тянули на бизнесменов средней и повыше руки, по крайней мере, на людей из народа они точно не походили.

Она снова бросила взгляд на мужчину, стоявшего недалеко от нее на носу катера, прикрыла глаза и откинула голову на бортик.

– Ох, я вас заговорила, – спохватилась соседка. – Все про себя тут жалуюсь и жалуюсь, а у вас наверняка своя беда непростая, коль вы в Пустонь добираетесь. И то правда, отдохните.

Майя не ответила. А что ответишь? Признаваться, что по глупости в Пустонь собралась, по непониманию того, с какими тяжелейшими проблемами люди сюда едут за самой последней надеждой на помощь. И не развернулась, не уехала обратно только потому, что привыкла доводить дело, за которое бралась, до конца! А сбегать сейчас, когда с такими трудностями преодолела весь путь и уже практически добралась до места, стало невозможно. Что ответить?

Нет у нее никакой беды!! И горя тоже нет!! Нет! Дурость есть, как выяснилось, а горя вот нету!

И постаравшись отгородиться от всего – от шума громко урчащего мотора катера, от гомона людских разговоров, от плеска воды за кормой, от голоса соседки и даже от мужчины, стоявшего на носу корабля, – она вдруг четко и ясно вспомнила, как и по какой причине оказалась здесь, в Сибири, на задрипанном катерочке, в глухомани Российской державы.

Две недели назад Майя Львовна Веснина, разумная взрослая и даже успешная и деловая девица тридцати трех лет, рыдая на большой стильной кухне в московской квартире своих родителей, была абсолютно, стопроцентно уверена, что у нее ужасная, непреодолимая проблема!

Просто беда всей жизни!

И вообще все и навсегда теперь с ней плохо!

Еще тринадцать лет назад она заподозрила, что с ней что-то не так, не совсем в порядке, но тогда все посчитали случившееся с Майечкой расшалившимися нервами и стечением неблагоприятных обстоятельств. Но теперь-то она точно убедилась, что никакие это не нервы, а рок. Напасть непонятная! Как там говорят? Проклятие? Или порча? Да боже мой, хоть что!

Может, вот все это самое и проклятие с порчей на пару!

В двадцать лет Майя влюбилась первый раз в своей жизни.

Его звали Игорь Антонов, он был старше ее на пять лет и казался абсолютно прекрасным, самым лучшим мужчиной. По крайней мере, в том, что он лучший и прекрасен, Майя была уверена стопудово первые три месяца.

Они познакомились на Поклонной горе, где катались на роликах – он со своей компанией, она со своей. Стояли рядом в очереди в ларек за шашлыком, и Майя чуть не упала, когда ее неудачно толкнул человек, отходивший от прилавка со своим заказом в руках; она автоматически схватилась за парня, стоявшего рядом, и они чуть не свалились оба. Но устояли, выделывая невозможные кренделя ногами-телами, пытаясь поймать равновесие и держась друг за друга. Посмеялись, пошутили, познакомились на фоне такого прикольного инцидента обе их компании, прокатались вместе до вечера и обменялись телефонами.

На следующий день Игорь позвонил и пригласил в кино. Фильм им обоим не понравился. Они сбежали с половины сеанса и гуляли по Москве, а вечером, когда Игорь проводил ее до дома, целовались на площадке между этажами.

И все-все-все стало прекрасно!

Он звал ее Маёк, имя это ей не нравилось, но она смеялась и летала как на крыльях от восторженной влюбленности. Через три месяца знакомства и одной совместной ночи в загородном пансионате Игорь пригласил ее в гости знакомить с родителями, объявил, что хочет на ней жениться, и сделал предложение, ошарашив и своих родителей, и Майю.

И она неожиданно как-то даже растерялась от такого радикального заявления, что, собственно, не помешало ей ответить согласием. Ну, что? Пришлось вести Игоря к своим родителям и уведомлять теперь уже их о намерении молодых пожениться.

Родня жениха и невесты познакомилась и, вынужденно сплотившись, принялась за подготовку мероприятия, стремительно разраставшегося масштабами по мере составления списков приглашенных гостей с обеих сторон.

А с Майей начало твориться нечто непонятное!

Чем активнее разворачивалась подготовка к свадьбе и чем меньше времени до нее оставалось, тем сильнее в ней нарастало странное беспокойство – непонятно почему она начала как-то непроизвольно, будто и не по своей воле, отгораживаться, отодвигалась от Игоря и смотреть на него совсем иными глазами.

Вдруг наша невестушка ни с того, ни с сего стала замечать, что ее избранник не такой уж безупречный и великолепный мужчина, каким ей казался до предложения. То нежданно как-то выяснялось, что ей совершенно не нравится его манера рассуждать с умным видом обо всем на свете и поучать ее жизни, то вдруг она сделала удивительное открытие, что ест он некрасиво, чего раньше в упор не замечала, а присмотревшись, так и вообще поняла, что не так уж он и неотразим на самом деле, а скорее и совсем даже обычный парень, ничего особенного.

И в какой-то момент Майя вдруг отчетливо поняла, что совершенно не хочет замуж за этого человека!! То есть абсолютно!!

До свадьбы оставалось две недели, когда она четко осознала, что замуж за Игоря не пойдет ни за что, категорически! И проводить с ним первую брачную ночь не будет еще более категорически и однозначно!! И вообще спать с ним больше никогда и ни за что не будет!!

Но страшнее всего оказалось понимание того, что остановить подготовку к свадьбе и отказаться от самого мероприятия Майя была не в силах! Это уже находилось не в ее власти и не зависело от ее желания! Родственнички обоих молодых так расстарались и вложились такими деньжищами, пытаясь перещеголять друг друга, что даже представить, что произойдет, если она вдруг вот так просто заявит, что передумала, было невозможно. Да вы что?! Армагеддон!! Гибель «Титаника»!! На всем ходу в айсберг к чертовой матери!

Несколько дней Майя бегала ото всех, уверяя, что ей срочно надо сдать все «хвосты» по занятиям в институте, пряталась от Игоря, практически перестав с ним разговаривать, что-то бурчала в ответ на недоуменные расспросы родителей и переживала, мучилась ужасно и страшно себя винила и понятие не имела, что делать. И жила с этим нарастающим внутри ужасом, никому ничего не рассказывая о своих переживаниях.

А самое страшное, знаете, что? Она казалась великолепной невестой!!

Ее свадебное платье было такой невероятной красоты!! Потрясающее, волшебное платье, и оно так ей шло!! В нем Майя выглядела настоящей принцессой, изумительной красоты и очарования невестой! Ах, какое же это было платье!

Да ради одного этого платья и того, какая она в нем сказочная, стоило провести всю эту чертову свадьбу! Вот только ради одного этого платья!!

Но она не могла!

Как-то вечером за ужином, за десять дней до свадьбы, мама, сверяясь со своими списками дел и заданий по проведению торжества, с которыми теперь не расставалась и даже на ночь клала на тумбочку рядом с кроватью, напомнила дочери голосом строгой распорядительницы:

– Майя, у тебя завтра последняя примерка платья в три часа. Не забудь и никаких отговорок про учебу!

И эти мамины слова оказались той самой последней каплей яда, вдруг вызвав у Майи ужасный, неконтролируемый приступ паники! Такой страшной паники, что она вдруг начала физически задыхаться, перепугавшись до чертиков!! Она сипела, хрипела, хваталась за горло и никак не могла вздохнуть!

– Майя!! Майечка!! – услышала она как бы издалека перепуганный голос мамы.

Перед глазами все поплыло-поплыло, и девушка провалилась в темноту.

Она попала в больницу, и ей поставили странный диагноз – двустороннее воспаление легких, что-то там про спонтанное и стремительное заболевание и нервное истощение. Болезнь Майю сильно не испугала, пугались и переживали за нее родители, а вот то, что таким образом она избежала свадьбы, глупую девочку Майю тогда сильно порадовало.

В больнице она провалялась больше месяца. Свадьбу, разумеется, отменили, но не до конца – заказанный и оплаченный ресторан гости посетили под девизом: «за выздоровление невесты». Как и запланированное на следующий день загородное гуляние с катанием на лодках и оплаченный пикник с шашлыком и спиртным продолжением.

Игорь приходил в больницу каждый день первые две недели, потом раз в неделю, а когда Майю выписали, встретил с цветами и промямлил что-то про «не судьбу» и «наверное, это знак такой, что они поспешили». Майя, с трудом скрывая радость от чувства полного освобождения, поцеловала бывшего жениха в щеку и отпустила на все четыре стороны. И первый раз за два месяца вздохнула полной грудью.

А вот родители ее искренне расстраивались и считали Игоря предателем, недоумевая: как же так? Ведь в любви клялся и уверял, а стоило девочке заболеть, и куда вся любовь девалась! А они ему поверили и такую свадьбу закатили.

Майя пыталась успокоить родных, уверяла, что не обижается на бывшего возлюбленного, и хорошо, что расстались сейчас, а не после свадьбы. Но они, по извечному родительскому обыкновению, поняли все по-своему и все старались быть с ней внимательными и чуткими, уверенные, что доченька страшно переживает, а их просто старается не расстраивать. А Майка так и не решилась признаться в своих настоящих чувствах и страхах, доведших ее до больницы.

Со временем родители успокоились, и все вернулось на круги своя.

А сказочное великолепное свадебное платье Майя продала в салон для новобрачных одной своей знакомой за о-о-очень хорошие деньги. И плакала полночи по себе такой красивой в том платье, несостоявшейся принцессе-невесте.

В двадцать пять лет Майя встретила Олега Иванцова.

Красавец, спортсмен, вполне успешный и неплохо обеспеченный тридцатилетний менеджер среднего звена по продажам ресторанного оборудования. Большой одуряющей любви с ними не приключилось, но вполне сильную влюбленность переживали оба.

И отчего-то вдруг Олег решил, что вполне созрел для семейной жизни, а Майя именно та женщина, которая лучше всех подходит на роль жены и матери его детей, и он высказал ей свои размышления на эту тему как-то вечером в ресторане за ужином.

– Ты, знаешь, Майя, – сделав глоток вина и посмотрев на нее с самым серьезным видом, поделился он мыслями, – я тут размышлял несколько дней и понял, что, совершенно очевидно, нам надо пожениться.

Майка закашлялась от неожиданности, чуть не подавившись кусочком огурца, который жевала в момент объявления итогов длительного размышления, торопливо схватила бокал с водой, запила, прокашлялась и просипела:

– Что?

– Что тебя так удивляет? – пожал плечами Олег. – По-моему, все очевидно и логично. Мы идеально подходим по социальному статусу и в физическом плане: секс и хорошее здоровье. К тому же мы влюблены друг в друга. Да и возраст уже вполне созрел. – Он сделал еще глоток вина и улыбнулся ей. – Так что говори «да», и завтра пойдем в ЗАГС, подадим заявление.

– Я подумаю, – улыбнулась в ответ Майя.

– Да, что тут думать, – махнул рукой он. – Надо жениться, и все. Свадьбу сделаем скромную, пригласим только родственников и близких друзей, человек на тридцать-сорок. Посидим в ресторане, отметим. Без мещанства дешевого и кукол на капоте.

Она так и не ответила немедленным согласием, но на третий или четвертый раз настойчивых и аргументированных уговоров все-таки приняла предложение, подумав: а что, на самом деле, вполне подходим друг другу и, действительно, возраст.

И снова в ее жизни закрутился, разгоняясь все больше и больше, маховик подготовки к свадебному торжеству. В этот раз свалить все заботы на родителей не получилось, и Майе пришлось лично впрягаться в подготовку к знаковому событию.

И поначалу ей даже понравилось составлять планы, списки нужных дел, продумывать все до мелочей, чувствовать некий душевный подъем от ожидания предстоящего события… Но! В один не прекрасный момент, когда она рассматривала образцы пригласительных открыток, которые разложила перед ней улыбчивая девушка-менеджер, Майя вдруг как прозрела и до конца осознала, что через несколько недель она станет женой Олега.

И это осознание накрыло ее, как пыльным душным мешком!

Почувствовав неожиданную нехватку воздуха, она схватила сумочку и, скомканно извинившись, пролепетав нечто невразумительное, пулей выскочила на улицу и принялась вдыхать-выдыхать, стараясь заглушить волну паники и справиться с удушьем!

Мама дорогая!! Неужели все повторяется!

И знаете, что? Да! Все повторялось, только на этот раз еще в более извращенной форме!

На сей раз Майя была уже постарше и знала-понимала про эту жизнь уже ой как побольше себя прежней. Ей пришлось пройти немало житейских школ в коллективах разных и с разными непростыми людьми.

И как-то очень быстро, почти стремительно из элегантного воспитанного молодого человека Олег Иванцов превратился для нее в занудливого сноба, сосредоточенного только на своей драгоценной особе, жуткого метросексуала, как теперь принято это пафосно называть, а попросту: шмуточника выпендрежного, придирчиво-требовательного до отвращения к модным тенденциям во всех мелочах и деталях. До ее отвращения.

И такой, знаете, рассуждает: фи, что это вон та дама на себя надела, это же прошлогодняя коллекция; а вот эта, что, не догоняет, что вещи на ней не сочетаются; а этот мужик совсем без понятия: одет от кутюр, а маникюр не сделан.

Олег имел завышенные требования к жизни и к окружающим людям заодно. Ничего конкретного он делать не умел, в том смысле, что ручками и головой, ну, хотя бы бизнес какой-нибудь мало-мальский свой состряпать при таких-то заявках к жизни, ну или экономист, юрист, аудитор на крайний случай, все-таки реальное дело. А он себя элитным менеджером называл и, по Майиному мнению, ничего не делал.

Майка оставила все дела по подготовке торжества, и недоумевающей маме пришлось подхватить брошенное «знамя» в разгар боя и взять все в свои руки, пытаясь выяснить у дочери, что с ней происходит.

– Майя, я понимаю, ты нервничаешь перед свадьбой, но все идет по плану, вовремя, ты все прекрасно организовала, не надо так беспокоиться и бросать все дела на последнем этапе, – призывала дочь к порядку Лариса Анатольевна.

– Мам, у нас сейчас новая коллекция, ужасно много работы, мне надо все успеть сделать…

Ну, или еще чего придумывала и невнятно мямлила в оправдание Майка.

За три дня до свадьбы она уже откровенно задыхалась от приступов удушья, чувствовала себя загнанной в ловушку свободолюбивой мышью, и не могла даже голос бодрого жениха слышать. И Майка сбежала!

К бабушке с дедом, папиным родителям в Калугу! Вот так.

Ехала в салон забирать свое свадебное платье, мимолетно бросила взгляд на дорожный указатель над МКАДом, где стрелочкой обозначалось направление: на Калугу. И в этот момент Майка поняла, что ни за каким платьем она не поедет хоть вы ее расстреляйте, и замуж за этого невнятного эгоиста и вообще полного придурка Олега не пойдет! И проследовала согласно дорожному указателю… Так и доехала к вечеру до бабушки с дедом.

Они, понятное дело, внучке-то обрадовались, но и подивились страшно. Перепугаться сильно старикам Майка не дала, практически с порога заявив, что сбежала из-под венца, возвращаться не собирается и замуж выходить тем более. Выпила две большущие кружки травяного чаю с бабулиными оладушками и липовым медом и завалилась спать, предоставив разбираться с последствиями своих поступков всем остальным участникам массового мероприятия.

И проспала исцеляющим сном без сновидений ровно сутки.

А когда проснулась и вышла «в свет», то обнаружила родителей любимых, сидящих за столом в кухне. Приездом родителей не ограничилось, где-то через час подтянулась и другая любимая родня, а именно: родной брат папы дядя Андрей, его женя тетя Вика; Макса их сына, ровесника Майки, слава богу не было, зато приехала Лиза, их младшая дочь и, соответственно, двоюродная сестра Майи.

Вот тогда Майя и рассказала высокому собранию про свою странную фобию, про страхи, которые она испытывала и в первый раз, собираясь замуж, и вот сейчас.

Родные онемели. И перепугались за нее не на шутку.

А Лиза, задумавшись, вдруг заметила:

– Это хорошо, что ты не вышла за Олега и тогда за Игоря.

– Как это хорошо? – ахнула было родня, вспомнив про финансовые и моральные вложения, а потом, как волна от берега, возмущение отхлынуло так же быстро, как и накатило. – А и правда: к лучшему, что ж теперь замуж выходить и мучиться, если парень совсем не нравится и прошли чувства, только жизнь себе портить.

Майка Лизоньку очень любила. Елизавета – особая девочка, такая задумчивая, спокойная, уравновешенная, вся в себе, в своих мыслях, но очень светлая, чистая и какая-то мудрая. И хоть сестра и была младше ее на пять лет, но Майя была с ней очень близка и многие свои печали и переживания поверяла только ей. Так вот получилось.

Олега она уведомила о нежелании выходить за него замуж по телефону. Объяснять ничего не стала, извиняться и каяться тоже. Некрасиво. Конечно. Но как-то по-другому она не могла. Вот не могла и все! А вернувшись в Москву, собрала все его подарки, какие-то вещи, что он оставил у нее в квартире, и отправила с курьером ему на работу.

Он несколько раз предпринимал попытки поговорить, выяснить, что произошло, поджидал ее у дома и с работы, но Майка ничего объяснять не стала, отказываясь от приглашений в ресторан или кафе и от требований сесть и поговорить.

– Хорошо, я уже и сам понял! – разозлившись, заявил Олег в свой последний приход. – Тебе кто-то донес про меня и Лену!

О! Слава богу, есть какая-то Лена! И мужик, наконец-то, нашел самое приемлемое объяснение, возрадовалась про себя необычайно Майка, мысленно поблагодарив эту незнакомку.

Да и фиг бы с ним и с Леной этой совсем!

Он что-то еще говорил, пытался объяснить, но Мая тогда отрезала жестом руки все его попытки побеседовать и молча села в машину.

Разумеется, ее откровенное признание и «совет в Филях», вернее в Калуге, без вердиктов и последствий не остался. Родители решили, что у ребенка что-то с психикой, и отправили дочурку на прием к известному и дорогущему сверх всякой меры психологу.

Майка честно выдержала три сеанса. С большим скрипом, глубоким недоумением, но выдержала. Психолог, мужик лет шестидесяти, тихим проникновенным голосом, видимо должным вызывать у пациентов особое доверие и расположение, принялся подробно расспрашивать ее о детстве, об отношениях родителей между собой и с ней, о жизни бабушек-дедушек, особо интересуясь, были ли разводы в семье и все ли родственники росли в полных семьях.

Майка откровенно недоумевала, на кой черт он копается в истории ее семьи. Нет, она, как образованный и начитанный современный человек, естественно, понимала, что истоки всех наших страхов и фобий кроются в детстве, а уж такой фобии, как у нее, тем паче, и что искать корни этого странного страха перед замужеством логичнее всего в отношениях в семье, но в первые же полчаса на первом же сеансе она объяснила дядьке заумному, что в их семействе все живут и всегда жили в браке.

Правда, надо признаться, был один инцидент. Папины родители разводились лет десять назад и даже поделили имущество и разменяли квартиру, но через три года снова поженились и съехались и живут теперь в полной любви и благости. Что это было? Они только посмеиваются и переглядываются загадочно, когда кто-то из семьи пытается их расспрашивать на эту тему, а бабуля напускает туману, заявляя:

– Небольшие расставания только укрепляют брак!

– Ничего себе небольшие! – возмущается Майка. – Вы даже квартиру разменяли и три года не жили вместе.

– Кто тебе сказал, что не жили? – принималась смеяться бабуля.

– Мы ходили друг к другу в гости на свидания, – подмигивал внучке дедушка.

И что? Это событие можно назвать трагедией жизни, так неисправимо сильно повлиявшей на психику Майки? Да, когда они развелись, ей исполнилось двадцать три года, и психика у нее была вполне себе устойчивая, а странный психоз первой несостоявшейся свадьбы она уже пережила!

Но крутой специалист в психологии все расспрашивал и расспрашивал ее о детстве, задавая все более странные вопросы, совсем уж забурившись в какие-то дебри типа: а не видела ли она случайно в детстве, как родители или кто-то из взрослых родственников, знакомых занимаются любовью?

Да ни случайно, ни нарочно не видела!

И вообще росла нормальным ребенком в нормальной здоровой семье с классными умными родителями и родственниками!

Все!

Послала она эти сеансы подальше… И обеспокоенные родители отправили ее к сексопатологу, не менее известному и дорогому, чем психолог. Ну, там Майи хватило ровно на одно посещение и то не полное.

После того как – будете смеяться, тоже мужик лет под шестьдесят, не самой привлекательной внешности – битый час задавал ей вопросы такой беспардонной интимной откровенности, что Майка даже подумала про себя грешным делом, что он тайный эротоман и извращенец, нашедший прекрасное применение своему извращенному уму, выбрав подобную и вполне официально разрешенную профессию; она просто ушла с середины сеанса, не сделав даже ручкой доктору по сексу.

Потом была какая-то бабка-знахарка в далекой деревне, куда Майю отвез папа. Знахарка долго ходила вокруг девушки, что-то приговаривала, жгла свечки, брызгала водой и читала молитвы. И вынесла вердикт:

– Здоровая, нормальная девочка. Никакой черноты на тебе нет, ни порчи, ни сглазов и никакого «венца безбрачия» тоже, – решительно заявила старушка и добавила: – Одаренная ты хорошим видением, знанием и чувствованием, вот и мучаешься, разрываясь между тем, что душа говорит, и тем, как принято сейчас у людей жить. Не слушаешь душу-то. А судьба у тебя интересная, богатая жизнью, переменами и чудесами, если не испортишь по глупости. – И как отрезала: – Все. Иди.

Окончательно все успокоились и поставили точку в вопросе Майкиной замысловатой фобии после того, как однажды вечером недели через три после их возвращения от знахарки на кухне за ужином папа выступил с речью. Они ели, о чем-то разговаривали, и мама, неожиданно погладив Майю по голове, вздохнула расстроенно и совсем не в тему общего разговора вдруг спросила:

– И что нам теперь делать с этой ее проблемой? К какому специалисту идти?

– Да ничего не делать и никуда не идти! – возмутился папа. – И нет у Майи никакой болезни и психоза! Просто мы с тобой, Лорик, воспитали слишком добрую и ответственную дочь. На которой все мужики отчего-то непременно хотят сразу жениться и настаивают на этом. Она влюбляется, а когда первая влюбленность проходит, видит, что они не так уж ей и нравятся, а уже подготовка свадьбы в разгаре. Вот ребенок и не хочет нас расстраивать и так переживает из-за этого, что доводит себя до болезни. Правда, Маюшка?

Папа с детства ее так называл – Маюшка, и ей это имя очень нравилось, когда она была совсем маленькой, становилось так тепленько-тепленько внутри, когда отец произносил его таким голосом с особой нежностью. Вот как сейчас.

Девочка Маюшка кивнула, чувствуя ком в горле, грозящий пролиться слезами от чувств.

– Да и честно сказать, – продолжил папа, вернувшись к своему ужину, – мужики-то были так себе, ничего серьезного. Хлипковаты для тебя, без стержня и характера. Так что даже и очень хорошо, что не вышла ни за кого из них.

Постепенно, за делами и жизнью текущей, тема Майкиного свадебного психоза стала неактуальна. Шли годы, и за интересной работой, непростыми решениями и невероятной занятостью, за переменами в жизни она как-то о парнях и отношениях и не особо-то и думала. Ну, была пара легких увлечений, на которые и времени-то не хватало, да и все. Но! Как водится, без этого «но» жизнь вообще не проистекает!

Она-таки встретила хорошего парня, на которого вполне конкретно и весьма серьезно запала. Геннадий Павлов, ученый, между прочим, биолог, тридцати семи лет. И тот факт, что он старше ее не на пять лет, как было оба раза с первыми неудачными влюбленностями, а на шесть, Майку каким-то странным образом уверил, что все у них сложится хорошо и правильно.

Девочка к этому времени выросла уже и стала «большенькая», как говорит ее бабушка по маме, и долго они с Геной не бултыхались в ухаживаниях и свиданиях, а буквально через месяц после знакомства сняли квартиру и съехались.

Ей с ним было интересно. Майка всегда обладала одним исключительным свойством характера – она умела слушать. По-настоящему заинтересованно слушать людей, многое узнавая и запоминала что-то новое, заодно разбираясь и в самом рассказчике.

Гена любил говорить. Даже не так – не то что просто говорить, а повествовать – о своей работе, своих изысканиях, о коллективе и интригах в нем, о своих планах, мыслях и идеях. А найдя в лице Майи великолепную, благодарную слушательницу, просто расцвел, повысив по ходу и собственную самооценку.

В общем и целом, они неплохо жили, притирались друг к другу, осваивали жизненные привычки партнера, привыкали к его недостаткам и достоинствам, выстраивали совместные правила. Одним словом – обычная семья.

Вот-вот-вот!! Именно на этом слове Майка и споткнулась очередной раз!

И была это полная и непоправимая ка-та-стро-фа!!

Они прожили с Геной чуть больше года, когда вдруг в виде сюрприза он решил сделать ей предложение руки и сердца и попросил выйти за него замуж!

Майка смотрела на кольцо в распахнутом шелковом нутре бархатной ювелирной коробочки, которую новый жених держал в ожидании ответа, и чувствовала, как холодная скользкая змейка страха и неприятия этой ситуации заползает куда-то под сердце, перекрывая своим длинным вертким хвостом горло, вызывая первые признаки удушья.

– Да зачем? – прокашлявшись, решила перевести все в шутку Майя и натянуто рассмеялась. – Мы и так прекрасно живем, зачем нам эти условности, Ген?

– Потому что пора подумать о семье, о серьезных отношениях, о детях, Маечка, – пояснил он учительским менторским тоном. – И я хочу прожить свою жизнь с тобой. Ну давай, примерь кольцо, не ошибся я с размером?

Она смотрела на вполне симпатичное колечко, как на протянутые наручники для ареста, и совершенно четко осознавала, что снова неотвратимо и предательски впадает в эту страшную, нелогичную, тупую проклятую панику!! И еле выдавив из себя:

– Мне надо подумать… – вскочила с дивана и убежала в ванную, быстро захлопнув за собой дверь, закрыла ее на защелку, крутанула со всей силы на полную мощность кран над умывальником, так, что струя воды шибанула в фарфоровое нутро, обдав девушку брызгами, наклонилась и подставила лицо под холодную струю.

– Майя, что случилось? – стучался в дверь обеспокоенный Гена. – Тебе что, плохо?

– Нет-нет! – просипела Майка. – Все нормально! Немного тошнит, я же говорила, что кальмары в кафе были несвежие!

– Может, «Скорую»? – не отставал со своей заботой он.

– Не надо! – прохрипела она, уговаривая себя не послать его неинтеллигентно грубо куда подальше.

Майка отсиделась с полчаса в ванной и неохотно вышла, надеясь, что сегодня для горячего обсуждения вполне хватит темы ее мнимого отравления и к вопросу о законной совместной жизни они возвращаться не будут.

Ага, сейчас! Как раз тот случай! Гена-то Павлов ученый, и пока не закончит эксперимент и не добьется результатов, не отступит. Как тот мальчик с молотом из старого киножурнала «Хочу все знать!». Ну, помните? Такой здоровенный орех и речевка на заставке: «Орешек знаний тверд!» И тут появляется бодрый пионер в галстучке с молотом в руках: «Но! Мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет киножурнал «Хочу! Все! Знать!». И фигак-фигак этой дурой по ореху.

Вот-вот, это про Гену.

Вечером, удостоверившись, что с подругой все в порядке, он принялся лупасить и долбить свой орешек в Майкином лице на предмет втемяшившейся ему в голову идеи пожениться.

Как ей удалось в тот вечер отвертеться и ничего не ответить, до сих пор остается загадкой, но вот удалось – заявила твердо, что должна подумать. К следующему вечеру Гена решил, что времени на «подумать» у подруги было более чем достаточно, и затребовал немедленного ответа.

Немедленного Майя не дала, а, сделав страшные глаза, «вспомнила», что не выключила утюг на работе, быстро прыгнула в свою машину и укатила… к родителям домой.

– О, доча! – обрадовался ей папа, выходя в коридор на звук поворачиваемого ключа в замке. Обнял, прижал к себе, поцеловал в макушку и признался: – Соскучился.

– Майечка! – выпорхнула к ним в прихожую мама. – Как хорошо, что приехала, я как чувствовала: еды наготовила всякой вкусной, сейчас ужинать будем! – И спросила: – А Гена не с тобой, что ли?

– Родители! – решила признаться сразу Майка. – Все плохо!

Папа дочь отпустил и сделал шаг назад к жене. Майка, посмотрев на них, вдруг подумала, какие они у нее все-таки классные, настоящие – встали рядом, плечо к плечу, как сплотились перед неприятностями, отец маму приобнял за талию, даже не заметив этого своего поддерживающего жеста, – встали встречать вдвоем любую напасть. А напасть у них – это то, что дочь какая-то странная, с закидонами. С заклинившим бзиком в голове.

Беда-а-а…

– Что стряслось? – перепуганно спросила мама, приложив ладошку к сердцу.

– Гена сделал мне предложение выйти за него замуж! – бабахнула признанием Майка.

Родители переглянулись и снова посмотрели на дочь.

– И что? – осторожно поинтересовалась мама.

– И все то же! – развела руки в стороны бессильным жестом Майя.

– О господи! – воскликнула мама и переложила ладошку с груди на губы.

– Так! – решительно заявил отец. – Давайте-ка отложим разговоры и поужинаем!

После ужина решили, что Гене незачем сообщать о Майкиных странностях, как мягко назвала это мама, а Майе надо спокойно согласиться на брак. Только предложить не спешить со свадьбой, оттянуть сроки и внимательно прислушаться к своим мыслям и ощущениям.

Да, классная идея, продуктивная, кто бы спорил!

Только на пути к мирному счастью встал Гена со своим упертым характером. Ему не быть не слыть, а прямо припекло сделать Майку своей законной женой и как можно скорей! Про отсрочки он и слышать не хотел, недоумевал, в чем, собственно, дело и почему она сомневается.

И чем дольше длилась его осада, уговоры и попытки выяснить суть заковырки непонятной на пути к семейному счастью, тем хуже становилось Майке, тем больше и больше она охладевала к нему и все больше и больше находила в нем недостатков.

Приплыли!

Дней через пять от первоначального предложения с кольцом в коробочке Майе надоела вся эта бодяга и канитель, и она решительно ответила на предложение мужчины:

– Либо мы продолжаем и дальше жить, как жили в гражданском браке, либо расстаемся, замуж за тебя я выходить не хочу! И не за тебя тоже! Ни за кого не хочу!

А мужика от такого заявления просто порвало на лоскуты!

Он пытался выяснить: почему?! А как же! Ученый хренов! Он докапывался и изводил ее вопросами всю ночь под девизом «надо во всем разобраться, чтобы не осталось непроясненных моментов». Больше всего, как выяснилось в процессе многочасового разговора, его задевала сама мысль, что Майка посчитала его недостойным для себя мужем.

– Значит, для того чтобы сожительствовать, я тебе подхожу, а в качестве законного мужа, с которым надо строить семью, нет?! – спрашивал Гена возмущенно и хватал Майю за руку.

Майка поначалу еще как-то пыталась неубедительно успокаивать разбушевавшегося негодованием друга, объяснять непонятное и самой, а к утру он так ее достал своими допросами и выяснениями, что она послала биолога куда подальше, села в машину и уехала к родителям.

Ее встречного предложения о свободном от штампов проживании Гена не принял. О чем и сообщил на следующий вечер. Наговорил массу обвинений, уведомил, что они официально расстаются, и занес в прихожую сумки с ее вещами, которые собрал днем, проигнорировав свою работу ради такого показательного выступления.

«И полил слезами», – язвительно добавила про себя Майка, не испытывая ничего, кроме невероятного облегчения, после того как очередной жених ушел.

А через месяц она узнала, что Гена женится… на своей лаборантке. То ли в укор и моральную фигу ей, Майе, проследив при этом, чтобы новость до нее непременно дошла, то ли так уперся в своей идее сменить статус холостяка на статус женатого мужчины. А может, и какие иные причины имелись для такой настойчивости – сплетница из его института, которая и сообщила Майке новость по телефону, намекнула вроде как невзначай про его возможную длительную командировку за границу с условием семейственности и наличия жены.

Кто знает, что им руководило, но только Майка села за стол в кухне и заплакала. И никак не могла остановиться. Так ее и застали родители, вернувшиеся с работы, и кинулись выспрашивать и утешать.

– Я ведь больная, мам, пап! – рыдала она, размазывая слезы по щекам и подбородку. – Чокнутая какая-то.

– Ничего ты не ненормальная! – строго отчитал Лев Егорович. – Это мужики тебе дерьмовые попадались!

– А они-то при чем, если я в панику каждый раз впадаю, сбегаю как дура и вообще болею, когда дело до свадьбы доходит? – начинала рыдать с новой силой Майка.

– Вот при том, что я и говорю: дерьмовые мужики! – настаивал папа.

Этот слезный концерт с выходом главной артистки на авансцену прервал звонок в дверь. Мама пошла открывать, пока папа вытирал доченьке непутевой сопли и слезы и утешал как мог, и вернулась в сопровождении тети Вики.

Теперь они втроем уселись за круглый стол вокруг Майки и принялись успокаивать и уговаривать дитя неразумное тридцати с лишним годов. И тут вдруг тетку любимую озарило:

– Я знаю, что надо делать!! – громко сообщила она, возбудившись своей идеей необычайно.

– Что-о? – пролепетала Майка и хлюпнула сопливым от слез носом.

– Моя подруга… – начала тетка и повернувшись к маме, быстро уточнила: —…ну, ты знаешь, Катя Березина… – и снова повернулась к внимательно слушавшим Майке с отцом: —…пару недель назад вернулась из Сибири, у нее была проблема. Психосоматическое заболевание у мужа. Он после аварии, в которую попал больше года назад, не встает, не двигаются ноги, как при переломе позвоночника. Но дело в том, что он абсолютно здоров. Они прошли какие только можно обследования и клиники, и все врачи в один голос утверждают, что никаких повреждений нет и позвоночник в полном порядке, как и все остальные органы. А ее муж не встает, и все. Чего только Катя ни предпринимала и к каким только специалистам его ни возила – бесполезно! И гипноз, и психологи, и психотерапевты с ним работали, и экстрасенс даже и бабки-знахарки. Лежит. И вот ей посоветовали съездить к святому старцу.

И тетя Вика рассказала.

В Сибири есть старинный мужской монастырь, удаленный от любого жилья на десятки километров. Место это местные жители называют Светлой Пустонью, или просто – Пустонь. Почему, никто понятия не имеет, повелось так со старины глубокой. И вот в этом монастыре живет Старец Никон, которого в народе считают святым, отмеченным особым видением и даром Божьим. Он видит в людях все: кто и от чего болен и у кого какая напасть и проблема, и что с человеком происходит и почему, и что будет. Он может помочь и исцелить даже на расстоянии по фотографии, а то и вовсе посмотрев только на близкого больному человека. И в делах жизненных помогает – снять боль душевную, обиду или вину, или недуг душевный, растолковав, отчего человек мучается и изводится. Во всем может помочь. Святой Старец, одним словом.

Как и когда Никон появился в монастыре, никто не помнит, разве что настоятель. Но живет там провидец Никон чуть ли не с войны, говорят, имел сан церковный высокий да отрекся от него, удалившись в монастырь, а провидцем был не то от рождения, не то от беды, с ним приключившейся, но только видение у него сильное Божественное, и он Богородицу слышит и Архангелов.

Правда или нет про то, что он там слышит, доподлинно не известно, но то, что почитают его монахи, как просветленного и Богом отмеченного, это точно. Как и то, что люди, которым он действительно помог, исчисляются сотнями и сотнями.

Вот и едут валом в Пустонь паломники, невзирая на то, что находится монастырь в дремучих землях, дальше только тайга с тундрой и белые медведи.

И это, оказывается, еще не все чудеса того монастыря. Есть там у них вроде как чудотворная икона Божьей Матери, которая начала мироточить еще лет двадцать с небольшим назад, тогда, когда Союз развалился. И находится эта икона в церкви на территории самого монастыря. Поначалу, когда случилось это чудо, монахи стали пускать к ней всех страждущих и желающих, но икона почти сразу перестала мироточить и потемнела, словно закоптилась. Тогда свободный доступ к ней закрыли, реставрировали икону, и она снова стала истекать миро. И вроде только старец Никон знает и видит, кого к ней можно и нужно допустить и кого она примет. Да, еще есть один интересный момент – женщин в монастырь не пускают. И если Старец видит, что какой-то женщине обязательно надо к иконе, чтобы помолиться и получить от нее помощь, то она может попасть к ней только вместе с мужем. И никак иначе.

Вот такая загогулина.

Правда, выяснилось, что не все так просто и с посещением самого Старца Никона.

Ну, во-первых и в самых главных, – принимает он не всех подряд и не по расписанию, как в конторе. Паломникам и страждущим разрешено посещение только летом и только три дня в середине каждого летнего месяца – четырнадцатого, пятнадцатого и шестнадцатого, и неделю в начале сентября.

Во-вторых, есть ряд обязательных условий для посещения Пустони, а именно: не пить спиртного три недели, за три дня до приезда в монастырь строгий пост, а в день посещения лучше так и вообще голодание. Если вы приезжаете туда первый раз, то обязательно должны простоять утреннюю службу и молитву, для этого и катер ходит по специальному расписанию в эти дни – аккурат к моменту начала службы. Катера делают еще два рейса в день – через четыре часа после службы и вечером.

Церковь, в которой проходит служба, обряды для прихожан и паломников, расположена за стеной монастыря, специально, чтобы не нарушать уединения иноков.

В-третьих, принимает Старец Никон далеко не всех, и процедура эта выглядит следующим образом: после службы, которую транслируют по громкоговорителю на улицу, где и стоит большая часть приехавших, так как церквушка совсем небольшая и вместить всех желающих не в состоянии, Старец Никон выходит на церковное крыльцо в сопровождении священников и двух братьев-монахов, рассматривает оттуда какое-то время собравшихся, потом указывает монахам, кого надо отвести в сторонку, – с этими людьми он будет разговаривать отдельно, а остальных крестит с крыльца и предлагает присоединиться и прочитать молитву вместе с ним. И где-то минут двадцать-тридцать все читают молитву.

Утверждают, что даже эта совместная молитва очень многим помогла и исцелила и без непосредственного контакта со Старцем. После молитвы он благословляет всех, может и обратиться к кому из толпы, назвав по имени, и сказать, что надо ему делать то-то и то-то. Может и небольшую проповедь-наставление прочитать. После чего отпускает всех с благословением и подходит к тем, кого отвели в сторонку монахи.

Вот так вот интересно и загадочно.

Вроде бы об организационных моментах все. Но, чтобы попасть в монастырь, надо четко отдавать себе отчет, что есть така-а-ая заморочка и головная боль с дорогой, что сто раз подумаешь, нужен ли тебе тот Старец со всеми его чудесами, напутствиями и исцелениями.

Значится, так! Для начала на самолете или поезде (что вообще полная засада – «сядешь и тащишься, тащишься» несколько суток, если из Москвы ехать) до областного центра, там пересесть на другой поезд местных линий и за двенадцать (на минуточку, еще двенадцать!) часов доехать до маленького, уютного старинного районного городка, а там уже рейсовым катером до монастыря около двух с небольшим часов. А теперь все это требуется состыковать по времени, расписанию и возможностям.

Ибо! Если вы хотите попасть на утреннюю службу, то вам нужно сесть на местный поезд, выходящий из райцентра в определенное время вечером, чтобы приехать совсем рано на рассвете, а для этого требуется прилететь на самолете или приехать на поезде в нужное время или заранее, останавливаясь в гостинице. А вот вернуться тоже не балалаечный наигрыш – поезд на станции этого городка останавливается два раза в день, утром и в шесть часов вечера, и ни на один из этих рейсов не успеть, если вы отправились в Пустонь.

А следовательно… правильно – гостиница или частное жилье.

Есть в этом городке, уже привыкшем к наплыву паломников, и такое. Но местную «гостиницу» человеку, привыкшему отдыхать на разных заграничных курортах, можно назвать так только с большой натяжкой. Это скорее маленькие частные пансионаты на несколько комнаток.

Вот в этот-то «поход за семь морей» и наладила родня заботливая Майю Львовну. Она-то единственная, кто сильно сомневался в нужности такого вояжа и предприняла несколько вялых попыток отказаться и вразумить родню, да почему-то без огонька и особой убедительности, скорее для проформы.

Ну а правда, в конце концов подумалось Майе, чего не съездить, вдруг этот Старец и поможет разобраться с ее проблемой. А не поможет, так можно считать такую поездку паломничеством по святым местам.

Вот примерно так рассуждая, Майя заказала билет на самолет до областного центра: туда и через неделю обратно, решив заодно и посмотреть достопримечательности города, в котором никогда не была, да и просто отдохнуть от Москвы суматошной. Ну и, ясное дело, номер в гостинице забронировала. Забронировала билет и на поезд в правильное, нужное время…

На этом цивилизация закончилось.

Заказать гостиницу по Интернету в районном городке оказалось невозможно – только лично переговорив по телефону. И, как в Египте в разгар сезона, номеров свободных на эти паломнические дни не оказалось.

Опаньки! А где же она тогда переночует?

Ведь по расчетам Майи, ей придется одну ночь провести в городке. Она плотно засела за телефон и принялась обзванивать все гостиницы, пансионаты и частный сектор жилья, которые только нашла в Интернете. К вечеру номер на одну ночь Майя нашла и забронировала, и то по чистой случайности и везению, только потому, что кто-то отказался от брони прямо перед ее звонком.

Ну и ладушки. Вот и поедет!

И девушка Майя, не подозревая, какой она наивняк непроходимый на всю свою странную головушку, ничего не знающая о нашествии верующих и страждущих по святым местам и к святым людям, отправилась через два дня в свой вояж.

И началось!!

Чтобы не застрять в пробке и не опоздать на самолет, папа решил отвезти дочь на машине только до железнодорожного вокзала, где она сядет на аэроэкспресс до аэропорта. И, разумеется, как и положено по всем правилам попадания, они застряли в пробке, и Майка бежала, как спринтер какой, отбивая себе бедро дном дорожной сумки, колотившей по ноге, но не зря – успела на экспресс, прибывавший в аэропорт практически впритык к концу регистрации на ее рейс.

Опаздывающей оказалась она не единственной, и вместе с остальными задерживавшимися нервничала ужасно и бежала на посадку через все проверки и длинные коридоры.

Успела, ладно!

Плюхнулась в свое кресло, отдышалась и только тогда заметила, что ее сосед – толстый одутловатый мужик. Он страшно потел весь полет, и от него пахло чем-то кислым, пережаренными пирожками и борщом с чесноком. Много-много чеснока! И, наверное, лука тоже!

Пересесть без вариантов – все места в салоне самолета заняты.

И так она промучилась долгие часы полета. К тому же сосед предпринимал несколько попыток дружески поговорить, позаигрывать. И каждый раз при очередном его заходе с беседой Майка изображала хомячка, резко впадавшего в спячку.

Намучила-а-ась! И первой подскочила с места, когда прилетели.

Высадку пассажиров по неизвестным причинам почему-то задержали, и Майке пришлось хватать такси и мчаться через весь город на железнодорожный вокзал, все подгоняя и подгоняя водителя и расталкивая возмущающуюся очередь, извиняясь, продираться к окошку кассы, чтобы выкупить свой билет и снова бегом нестись к поезду.

Тоже чуть не опоздала, но успела и даже смогла немного отдышаться, последние метры к вагону уже пройдя быстрым шагом.

И только тут выяснилось, что билет у нее в плацкарт! Майя же забронировала то, на что было свободное место, практически последний билет забрала, а тут плацкарт!

Мама дорогая!!

Полная засада, к тому же верхняя полка! И так, для заметки, ну, чтобы напомнить себе, что жизнь веселая штука, – она в длинной юбке и никаких брюк спортивных или пижамных у нее с собой не имелось, чтобы легко и весело сигать по верхним полкам, только домашнее трикотажное платье для гостиницы, тоже несколько длинноватое.

Но тут ей повезло – нашелся попутчик, который сам предложил девушке поменяться, посочувствовав, наверное – у него как раз место на нижней полке, только соседнего купе. Майка с благодарностью приняла предложение мужчины, и только потом поняла, что это была очередная шутка судьбы, не совсем чтобы удачная, скорее сарказм. В прежнем купе ехали молодые ребята компанией – три девушки и два парня на боковых местах, а в этом, куда она перебралась, три невеселые и очень разные женщины и два дедка на боковых полках.

И вот эти-то женщины нашли в Майкином лице свободные уши и сердобольный отклик. Стоило ей признаться, что она едет в Пустонь – и все! Майка пропала, причем конкретно! Они начали наперебой рассказывать о своих проблемах, бедах, диагнозах. Долго. Подробно. И с большим чувством.

Ей казалось, что эта бесконечная дорога никогда не кончится! Но, поужинав рисом с овощами, которые специально приготовила в дорогу, кое-как переодевшись, прикрываясь простыней, Мая решительно улеглась на полку, отвернулась к стене, всем своим видом демонстрируя усталость и нежелание продолжать разговор, и заснула.

Ее растолкали совсем ранним утром, даже и не совсем чтобы утром, скорее поздней ночью. Хотя понять, какое время суток сейчас на дворе – утро или вечер, было проблематично, – Север, знаете ли, июль месяц, белые ночи. Кто не был и не видал, рекомендуем – красотища невероятная!

Как ни странно, рассвет все-таки состоялся. Великолепный, яркий, удивительный, но чуть позже, после того, как они приехали.

И теперь вот катер, переполненный людьми, и Майя сидит на палубе, на своей замечательной сумке, которая ей очень нравится, и, прикрыв глаза и положив голову на бортик катера, думает о том, на кой черт она вообще сюда приехала?! Что она здесь делает?! Это же бред какой-то – притащиться через полстраны из Москвы в Сибирь в какую-то Пустонь! И ради чего? Кому тут какое дело до переклинов странных у нее в голове, когда у людей такие проблемы и сложности? Реальные вопросы жизни или смерти!

Больше всего Майе сейчас хотелось оказаться в хорошем гостиничном номере, принять ванную с пеной, нормально позавтракать и завалиться спать часиков на пять-шесть. А потом проснуться и чудесным образом оказаться дома в своей кровати…

– Девушка! – потряс кто-то ее за плечо. – Девушка!

– А? – спросила Майка, открыв глаза и выскакивая из дремы.

Оказывается, она задремала за воспоминаниями, а обращалась к ней та самая попутчица, с виноватым выражением лица глядя на Майку.

– Простите, что разбудила, – извинилась покаянно женщина, – но мне надо в туалет, что-то меня укачало, не посмотрите за моими вещами?

– А? – снова переспросила Майя и, окончательно проснувшись, заторопилась уверить. – Да-да, идите, конечно, я посмотрю, не волнуйтесь.

Женщина благодарно улыбнулась через лик страдания, прочно закрепившийся на ее лице. Майя посмотрела, как попутчица аккуратно переступает через ноги и вещи других пассажиров, расположившихся на палубе, и снова почувствовала укол совести и тягучую вину за свое несоответствие страданиям этих людей.

– Вы зря так переживаете, – произнес кто-то совсем близко.

Мая повернула голову на голос и увидела мужчину, сидевшего рядом на старом брезентовом рюкзаке. Она его раньше как-то и не заметила, ну, вернее, заметила, но мимолетно, когда нашла место, где можно присесть, а он как раз расположился за соседкой, что отошла сейчас.

– Что? – на всякий случай переспросила она.

– Я говорю, вы зря так переживаете, девушка, – повторил мужчина и улыбнулся ей приветливо.

Ему, наверное, было лет за пятьдесят, ближе к шестидесяти, и его старый потрепанный рюкзак с выгоревшим от времени и солнца брезентом совершенно не соответствовал общему облику вполне благополучного горожанина, фирменной одежде и довольно дорогим часам на руке.

– А почему вы решили, что я переживаю? – улыбнулась ему в ответ Мая.

– Потому что у вас на лице отражаются все ваши чувства, абсолютно четко, милая барышня, – пояснил он и усмехнулся. – Я даже могу попробовать угадать, о чем вы думаете и почему ругаете себя.

– О чем? – поинтересовалась она.

– Вы думаете, что все эти люди, которые едут к Старцу Никону, страдают тяжелыми болезнями или имеют страшные беды и несчастья в жизни и с родными, а вы тут лишняя, потому что здоровая и благополучная, и ваша проблема – это такой пустяк, такая ерунда по сравнению с тем, что приходится переживать этим людям, что даже стыдно и неправильно ехать в святые места и надеяться на помощь святого человека. И вы вините себя за это. – И еще раз улыбнувшись, спросил: – Я прав?

– Да, – честно призналась Майя.

Он ей понравился. Приятный, располагающий к себе человек с очень добрыми мудрыми глазами и открытой улыбкой.

– Так вот, милая девушка, – уверенно сказал он, – все это неправильно, что вы думаете. Я слышал ваш разговор с соседкой и уверен, она не первый человек, который принимается рассказывать вам о своих горестях и проблемах.

– Да, – вздохнула скорбно и покивала Майка. – Не первый.

– А потому что вы располагаете к беседе, – объяснил мужчина, – вы слушаете, сочувствуете и искренне, откровенно переживаете чужое горе. Все это написано у вас на лице. А больным людям жизненно требуется пожаловаться и чтобы их непременно выслушали и пожалели, но такие же, как они, страдальцы и больные категорически не желают слышать про чьи-то чужие беды и напасти, они в свои погружены. Но повторюсь: не стоит так реагировать и расстраиваться, сочувствовать можно и правильно, но принимать к сердцу до боли нельзя.

– Почему? – искренне любопытствовала Майя.

– Потому что в большинстве случаев и практически всегда, – подчеркнул мужчина, – во всех своих бедах и болезнях люди виноваты сами и сотворили они все свои напасти и беды себе своими собственными поступками. И, опять-таки, в большинстве случаев ни отвечать, ни расхлебывать то, что натворили, они не хотят, а ищут виноватых и спасителей. «Мне плохо, и поэтому вы все обязаны мне сочувствовать и спасать, так как я больной человек», – спокойным, ровным, но очень убежденным тоном пояснил мужчина и продолжил: – Взять вот хотя бы нашу попутчицу. Болело у нее что-то там, болело, а она хозяйство бросить не могла, терпела. И где теперь это хозяйство? И что с ним будет, когда она умрет? Абсолютная безответственность за себя, свою жизнь и здоровье. А теперь к Старцу едет – спасай, Святой человек.

– Но мы все не без греха, и в основном, все стараемся избежать врачей и тянем до последнего, – заметила резонно Майя.

– Да, инертность, наплевательство на свое здоровье и страх перед эскулапами в российском народе заложен на генетическом уровне, – согласился собеседник и пояснил: – Но я говорю вообще-то не об этом, а обо всех бедах, что случаются с людьми в целом.

– То есть почему именно люди заболевают или попадают в несчастные случаи? – уточнила Майя, с удовольствием погружаясь в беседу.

– Именно, – кивнул он и приступил к изложению: – Тысячи лет назад людям были даны четкие руководства и свод законов и правил, по которым следует жить в чистоте и здоровье души и тела. Все очень просто: есть семь смертных грехов, они потому и называются смертными, что нарушение их ведет к смерти и разрушению жизни, и принимать их надо как незыблемые законы, как Уголовный кодекс, если хотите. Ведь любой вор, любой лихой криминальный человек всегда четко знает, что он нарушает Уголовный кодекс и может за это поплатиться, и принимает это наказание как естественное, когда его ловят. Так почему мы, нарушая заповеди, уверены, что нас минует наказание? Гордыня. Гнев. Уныние. Блуд (похоть). Чревоугодие. Корысть (жадность). Зависть. Все, казалось бы, просто, правда ведь? И что делает человечество? Нарушает все эти законы осознанно и с большим удовольствием. А у нас в стране, после падения Союза, такое ощущение, что люди вообще сошли с ума и стараются наверстать все то, что раньше не нарушали, и вывалять в грязи все то, что было в них чистого. А есть еще и свод правил для жизни, который называется десять Заповедей Закона Божьего.

– Я помню, – улыбнулась Майя и процитировала: – «Я Господь, Бог твой и не будет у тебя других богов перед лицом Моим»; «не делай себе кумира и никакого изображения того»; «не произноси имени Господа, Бога твоего всуе»; «помни день субботний, чтобы чтить его»; «почитай отца твоего и мать твою»; «не убивай»; «не прелюбодействуй»; «не кради»; «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего»; «не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего… ничего у ближнего твоего».

– Умница, – похвалил мужчина и спросил: – Вы воцерковлены?

– Нет, – покрутила отрицательно головой Майя. – Я крещеная, соблюдаю какие-то обряды, но далеко не все и нерегулярно, на исповедь, например, никогда не ходила, но пост соблюдаю уже много лет. А десять заповедей запомнила, потому что их часто цитировала одна моя коллега. Они у нее как присказка ко всему были.

– У каждого личные, только свои отношения с Богом, – заметил по-доброму собеседник. – Но, вернемся к нашей теме разговора. Ведь мало найдется людей, например в нашей стране, которые не знают или хоть раз не слышали о семи смертных грехах и о десяти заповедях, согласитесь.

– Ну, скорее всего да, – кивнула Майя.

– Но при этом они ни в чем себя не ограничивают. Обжираются, блудят, презирают других людей, воруют, обманывают, замысливают гадости и месть, лжесвидетельствуют, наговаривают напраслину и ужасно, просто разрушительно завидуют, ненавидят и гадят друг другу. А когда получают болезни или увечья, искренне недоумевают: за что? И тут же требуют к себе особого внимания и трепетного отношения всех окружающих, и все вокруг вдруг оказываются должны их спасать, лечить и помогать всячески. А про молитву, пост, аскезу, покаяние и очищение души никто и не вспоминает.

– Но не все же болезни и напасти от греха и нарушения заповедей – возразила Майя. – Есть люди, чистые душой, праведники, воцерковленные, как вы говорите, но и у них случаются несчастья.

– Есть, конечно, – согласился мужчина. – Для некоторых людей болезнь и несчастья даются как испытания, как укрепление в вере и подготовка к чему-то, к какой-то важной жизненной задаче. Например, родить великого человека, или привлечь последователей, или просветить кого-то значимого для людей. И от того, насколько спокойно и достойно человек проходит эти испытания и принимает свою судьбу, зависит рост его духовности и достижений.

– Ну, это вы о ком-то сильно продвинутом говорите, – засомневалась Майя и привела еще один аргумент: – А дети? Когда болеют или умирают детки, это тоже наказание?

– Как правило, да, – твердо заявил мужик и пояснил: – Наказание родителей. Ведь ребенок связан невидимой пуповиной с матерью до двенадцати лет, и то, как она себя ведет и что делает, очень сильно отражается на его жизни. Я уже не говорю о самой беременности. Посмотрите на современных женщин, как они ведут себя, когда вынашивают ребенка? Не почитают мужа своего, ругаясь и борясь с мужчиной за первенство и главенство в семье, позволяют уничижение его авторитета и мужчины, как личности вообще, некоторые курят, пьют, матерятся, участвуют в каких-то житейских конфликтах. Живут в агрессии, смотрят новости, ужастики, боевики, едят все подряд без разбора, занимаются сексом всю беременность, вплоть до родов. А ребенок принимает на себя все разрушительные программы матери и отца. Да и потом, после рождения, как родители ведут себя в присутствии ребенка? Но иногда болезнь дитя является тоже своеобразным испытанием и очищением семьи, и тогда она становится только крепче, чище и духовней.

– А когда ребенок погибает? – спросила Майя.

– Это горе, конечно, – вздохнул мужчина. – Но часто ребенок погибает просто потому, что его время вышло. Так бывает, что рождаются детки, которым не дано долго жить, и это воплощение очень короткое. Родителям, разумеется, от этого не легче, такая утрата. Но, увы, чаще всего дети умирают, потому что прошло их короткое время. А люди всегда скорбят о себе, осиротевших после ухода близких, и родителям, потерявшим детей, тяжелее всего.

– Вы упомянули про воплощение, – заинтересовалась Майя. – Вы верите в реинкарнацию?

– Верю, – после некоторой паузы, в которую он внимательно рассматривал девушку, признался мужчина. – Много изучал этот вопрос и имею довольно убедительный личный пример этого явления.

– Подождите, подождите, – покачала она пальчиком. – Вы же вроде убежденный христианин, судя по нашей беседе и, как я понимаю, православный человек, а церковь отрицает повторные воплощения.

– И правильно отрицает, – согласился он. – Человек обязан ответственно и праведно проживать свою жизнь, работать над собой, расти духовно, стремиться к чистым знаниям. А если нам объявить о том, что душа переселяется в другие тела множество раз, то мы пустимся совсем уж во все тяжкие; а чего мучиться: помрем, так снова родимся молодыми и здоровыми, значит, все можно, какие там заповеди и чистота помыслов!

– Простите, – вдруг спохватилась Майя, – как вас зовут?

– Это вы простите, милая барышня, так хотелось вас успокоить, а то, смотрю, вы от сочувствия аж побледнели вся и совсем загрустили. А потом беседой увлекся, вот и забыл представиться. Игнатов Валентин Семенович. – Он слегка склонил в поклоне голову.

– По-настоящему очень приятно, – протянула ладошку она. – Майя.

– Необычное имя, – улыбнулся мужчина, пожимая ей руку.

– Да уж, – подтвердила Майка и поспешила продолжить разговор: – Так мы остановились на воплощениях. А можно про этот ваш личный пример?

– Это длинная история, а мы почти уже приехали, – улыбнулся он понимающе и указал рукой вперед.

Майя посмотрела и увидела впереди по ходу катера, где-то на расстоянии с полкилометра, длинный высокий причал, от которого тянулись ступеньки вверх на крутой берег, где виднелась церковь и дальше еще купола и крыши каких-то зданий.

– Ах, как жаль! – искренне воскликнула Мая. – Так интересно с вами разговаривать.

– Может, еще доведется, – усмехнулся Валентин Семенович и, став вдруг серьезным, дал наставление: – Вы, Майечка, перестаньте принимать так близко к сердцу горести других. Вы ведь тоже не из праздного любопытства сюда забрались и имеете какие-то свои проблемы и, думаю, не самые простые. Люди, разумеется, разные, но большинство из тех, что сейчас плывут на этом катере и вообще приезжают к Старцу Никону, это те, кто ищет универсальную таблетку от своих болезней. Примешь ее – и все пройдет, и упорно не желают сами меняться и кропотливо работать над собой и со своим недугом.

– Не жалеете вы их? – удивилась Мая.

– Отчего же, – возразил Валентин Семенович, – жалею и сочувствую тем, кто этого действительно заслуживает. – Он посмотрел на приближающийся причал. – Я не первый год сюда езжу, к Никону, много человеческих трагедий повидал и давно разбираюсь в людях. – Он снова посмотрел на Майю и невесело улыбнулся. – И могу совершенно точно сказать, что из всех присутствующих здесь всего несколько человек, которые изменились после беды, случившейся с ними и по-настоящему борются, пытаются осмыслить, что сделали не так в своей жизни, и исправить это; те, кто меняет свою жизнь и становятся чище душой и помыслами. А остальные… – он махнул безнадежно рукой, – за таблеткой и чудесами. – Вздохнул, начал подниматься с рюкзака и протянул Майе руку: – Давайте, Майечка, собираться на выход.

– А я? – спросила его она, приняв помощь.

– А вы девушка особенная и непонятная, но светлая и очень симпатичная, – похлопал он ее по ладошке и снова улыбнулся. – И, думаю, все у вас будет хорошо, даже если вам сейчас кажется, что это невозможно.

* * *

Матвей обратил особое внимание на эту девушку, когда садился на поезд в областном центре. Еще издалека увидев, как она торопливо, почти бегом двигается вдоль перрона, держа в руке билет и паспорт. Наверное, и обратил-то такое пристальное внимание, потому что на платформе практически не осталось людей, только несколько провожающих и эта стремительная стройная девушка в яркой длинной юбке, развевающейся вокруг ее ножек.

Но вот она поняла, что успевает, перешла на более спокойный шаг, явно переводя дыхание на ходу, и он смотрел, как девушка приближается к нему и даже с легкой надеждой, выскочившей непонятно откуда, подумал: «Неужели в мой вагон?»

Но нет. Не в его. Она протянула билет проводнице соседнего вагона, двери для посадки в который были открыты рядом. Девушка все еще находилась в стремительной торопливости, возбуждена волнением и отпустившим напряжением, и ни на что вокруг не обращала внимания. Не заметила и его. А Матвей как раз с удовольствием ее поразглядывал, даже подумал непроизвольно: «Какая девочка-то! Прямо вот… хорошая такая девочка».

То, что она столичная штучка, было понятно совершенно отчетливо и сразу – по одежде, по стильной дорогой сумке известной марки, общей ухоженности облика и продуманной небрежности в деталях. Но главное – это особая манера держаться раскрепощенно и уверенно в себе, в своей жизни, присущей в основном столичным жителям, причем не год-два и не десять лет назад приехавшим и осевшим в Москве, а коренным. Даже хорошо обеспеченные люди из российской провинции, за редким исключением, не имели такой внутренней раскрепощенности, которую излучали жители Москвы и Питера. Ну и, естественно, говор, с которым девушка разговаривала с проводницей. Точно москвичка, это ее растянутое «акание» совершенно однозначно выдает место постоянного проживания данной барышни.

Матвей тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли и неуместные ощущения, вызванные пристальным изучением незнакомки.

Не до девочек ему и ни до чего другого в этой жизни, напомнил он себе и зашел в вагон, проходя на свое место в купе.

Он снова увидел ее, когда они высаживались из поезда на станции небольшого городка и оба помогали пожилым женщинам вынести вещи. Тетка, попросившая его о помощи, еще минуту назад бывшая такой несчастной, умученной тяжкой жизнью старушкой, смотревшая на него глазами, полными скорби по судьбе своей нелегкой, чуть ли не скакнула, отодвигая Матвея в сторону, стоило ему перенести из тамбура все ее тяжеленные сумки, подхватила свою поклажу, как атлет-тяжеловес, и быстрой деловой рысью понеслась по перрону. Он аж обалдел от такой метаморфозы.

И заметил, что давешняя барышня попала в аналогичную ситуацию, только старушка, которой она помогала, была еще и с палкой, которой теперь шустренько перебирала по асфальту, удивительно быстро и целеустремленно двигаясь вперед.

Они с девушкой переглянулись и заговорщицки-понимающе улыбнулись друг другу. И неожиданно замерли на какие-то мгновения, не отрывая взгляда друг от друга.

«Вот тебя бы мне для счастья, для жизни!» – вдруг стрельнула в голове у Матвея четкая и ясная, совершенно неожиданная и никчемная мысль.

Девушка была не очень высокой, довольно стройной и с нестандартной фигурой – узенький торс, высокая полная грудь, тонкая талия, округлые, крутые бедра и длинные ноги – очень, очень женственно, что-то из арабских эталонов красоты. Но при этом совершенно русской внешности – светлая кожа, чуть вздернутый носик, миленькие неяркие веснушки на переносице, в меру пухлые губы и крупные, выразительные васильковые глаза. Обаятельная и симпатичная девочка. И очень привлекательная, просто глаз не отвести почему-то. Больше всего ей подходило определение: «теплая». Да еще эти ее забранные в небрежный хвост длинные волнистые русые волосы с легкой рыжинкой, которая сейчас ярко отблескивала в рассветных лучах солнца.

Он подивился, отметив, что одета девушка в длинную юбку, светлую майку и стильную кожаную курточку до талии. Совсем не дорожная одежда, что странно для столичной барышни; они, как правило, любят окружать себя комфортом, тем более когда путешествуют.

Но тут ее задел плечом выходивший из вагона пассажир, девушка отступила в сторону, и нить их взглядов оборвалась. Больше она на Матвея не посмотрела, словно очнулась – поправила дамскую сумочку, на длинном ремне, перекинутом через шею, подхватила и повесила на сгиб руки дорожную сумку и решительным шагом направилась к вокзалу.

Матвей смотрел ей вслед какое-то время, не забыв отметить легкую походку и классную попку, а поняв направление своих мыслей, тряхнул головой.

«Ты о чем, Батардин?! – возмутился он. – Какие девочки-симпатяшки и попки?!» – и вздохнул безнадежно, как человек сгорбленный годами и неисчислимыми бедами, снова глянул ей вслед, но девушка уже исчезла за спинами спешащих пассажиров. «Ей, наверное, лет двадцать пять, – устало и как-то по-стариковски подумал Матвей, – на целую жизнь меньше, чем тебе».

Вздохнул, отбрасывая мысли о незнакомке, закинул на плечо, чуть присев и крякнув от тяжести, рюкзак и двинулся к выходу.

Нужный автобус он нашел практически сразу, и ждать не пришлось. Доехав до Речного вокзала, Матвей взял билет на катер и поднялся на площадку, уйдя подальше от толпы людской, от разговоров и гомона. Встав там, он смотрел на другой берег и думал свои давно привычные тяжелые мысли.

И вдруг снова заметил эту девушку.

«Она что, тоже едет в Пустонь?» – удивился Батардин и тут же сообразил: а куда еще может через этот городишко добираться столичная барышня. Ясно же, не достопримечательности заштатной провинции изучать. Может, журналистка? Ну, статью там или репортаж про Старца писать наладилась? Ну, это она просчиталась – насколько было известно Матвею, никаких журналистов монахи и Никон не признавали и не пускали к себе, а Старец их безошибочно вычислял в толпе и просил покинуть площадь. Пока представители прессы не уйдут, никаких молитв и общения с народом не проводил. Можно себе представить, как шустро, решительно их выводили на пристань добровольцы.

«А может, у нее своя беда какая? – подумал Батардин, посматривая на девичью фигурку, стоявшую в очереди в кассу. – Не ради же развлечения аж из Москвы она ехала».

Странное дело: среди паломников было довольно много женщин в длинных юбках и платьях, но эта девушка выделялась среди них, как экзотическая бабочка среди капустниц. Тем, как очень ладно, идеально по фигуре сидела на ней одежда, сочетанием ее расцветки, необыкновенным кроем – непонятно чем. Матвею, как нормальному мужику, тонкости женских нарядов были недоступны. Но то, что она выделялась, – несомненно. На ее фоне даже несколько богато упакованных женщин, промелькнувших среди паломников, казались вульгарными, слишком отшлифованными, лощеными и пустыми.

Он снова тряхнул головой, разозлившись на себя окончательно. Ну что ему до этой девицы?! Что ему вообще до каких-то женщин, кто выделяется, кто как одет?! Господи, да ему не до нее, ни до чего вообще в этой жизни! Матвею нужен только ответ, за которым он сюда и приехал!

Ответ! Объяснение! И хоть немного успокоения…

Народ хлынул на катер дурной напористой толпой занимать места, матросы старались навести порядок, покрикивали на пассажиров, успокаивали и расталкивали, упорядочивая посадку. Матвей подождал, пока самые нетерпеливые и бойкие рассядутся, и, пройдя через всю палубу, сбросил тяжелый рюкзак и встал на носу катера.

Во-первых, насиделся уже за дорогу, а во-вторых, красота вокруг была невероятная, и хотелось смотреть на нее, хоть ненадолго отвлекаясь от мучительных, изводивших мыслей. Да и привык он быть впереди и чтобы полный обзор.

Заметив краем глаза цветную юбку девушки, Матвей понял, что неосознанно все это время посадки высматривал незнакомку. Усмехнулся про себя, скорее уж смиряясь с таким неожиданно навязчивым интересом к ней, и даже немного порадовался, что она устроилась недалеко от него.

Ну, настолько, насколько вообще был в состоянии чему-то радоваться.

Ладно. Отчалили и пошли вверх по реке.

Народ пошумел, устраиваясь поудобней, рассаживаясь, погомонил недолго и постепенно начал затихать – задремывая, засыпая, укачанный мерным ходом катера. Да и то: рань еще, а люди ехали из дальних мест, большинство так и вовсе ночь не спали. А кто и не первые сутки добирается, вот, как эта девушка, например. Из Москвы-то, небось, больше суток уже в дороге, если самолетом, а если поездом, то все… Не-е, усмехнулся Батардин своим мыслям, она поездом несколько суток не поедет, да еще в такой юбке и курточке стильной.

Он прислушался к разговору за спиной. Какая-то женщина подробно рассказывала о своей жизни и болезни страшной, и Матвей даже немного посочувствовал девчушке – зачем ей все это, молодая же, своих горестей в жизни еще нахлебается, а ей о смерти безысходной.

Разговор затих. А через какое-то время женщина встала и ушла. И тут к девушке обратился мужчина, который сидел с ними рядом, и Матвей снова невольно прислушался к их беседе.

В какой-то момент их разговора Батардин перестал видеть и замечать все красоты вокруг, словно заволокло все чернотой перед глазами, и только сжимал непроизвольно челюсти, и желваки ходили на его скулах…

Тем временем катер добрался до конечного пункта и уже причаливал к пирсу.

Матвей в который уже раз тряхнул головой, скидывая навалившуюся боль, развернулся, постоял, пережидая пока схлынет основная масса людей, закинул рюкзак на плечи и двинулся к выходу.

* * *

Монастырь Майку поразил!

Высокие белые стены, метров восемь, наверное, из мощных камней и две сторожевые круглые башни, возвышавшиеся над ними еще на метра два-три – одна поднималась над поворотом реки, а вторая, расположившаяся на другой стороне монастыря, смотрела через поле в лес. И территория, ограждаемая стенами, была довольно приличной. Не огромной, скорее компактной, но и не совсем маленькой. Выше забора виднелись купола небольшой церквушки и крыши каких-то монастырских строений.

Только разглядывая его, Мая поняла, что монастырь-то, скорее всего, очень старый, раз имеет сторожевые и оборонительные башенки, ну точно не сто ему лет и не двести, а побольше будет, и ужасно пожалела, что не изучила его историю и ничего толком не разузнала.

Дальше, за монастырем, через полосу поля, где-то с полкилометра или побольше, вставал зеленой стеной лес, а с кручи над рекой открывался совершенно потрясающий вид на реку и другой берег.

Красота и умиротворение! И уединенность. И дли-и-иный, тягучий колокольный звон, вызывавший странное возвышенное чувство.

Наверняка именно поэтому монастырь здесь и построили: вдали от людей, в тишине, располагающей к неспешному созерцанию природы и возможности слышать эту природу и себя в ней. Слышать и по-настоящему чувствовать.

И даже человеческая суета приехавших паломников не забивала особой величавости этого места, его красоты, тишины и таинственности.

А еще Майю поразила продуманность, с которой было тут все обустроено для приехавших людей. Как только она поднялась по ступенькам от пристани, то увидела справа небольшую симпатичную церквушку, явно современной постройки, на пять куполов – большой центральный и четыре маленьких по углам вокруг него, расположившуюся недалеко от массивных ворот монастыря.

Слева от лестницы и площадки перед ней, параллельно монастырской стене, был выстроен длинный деревянный барак, сбоку пристроился рад умывальников над раковиной в виде длинного корыта, чуть подальше – еще одно деревянное строение, в котором сразу опознавался туалет. Метров в двадцати от барака, тоже параллельно ему, под навесом на столбах тянулся длинный-длинный стол с лавками с обеих сторон, а в его ближнем торце, под более крупным и широким навесом, расположилась летняя кухня с печью и стоявшим рядом с ней котлом настоящей полевой военной кухни. Сбоку был устроен большой дровник, до крыши наполненный рублеными дровами, а с другой стороны шкафы для посуды и кухонной утвари. На кухне уже хлопотали несколько монахов и пожилые женщины в длинных одеяниях и платках на голове.

Там же, под кухонным навесом, особняком стоял длинный стол, заставленный всякими продуктами. Майя с удивлением заметила, что многие из паломников подходят именно туда и выставляют на нем из своих сумок и баулов разные яства.

– Это для чего? – спросила она Валентина Семеновича, взявшего на себя роль ее провожатого и гида.

– Видите ли, Майечка, монахи и их добровольные помощники готовят для приезжающих людей еду три раза в день совершенно бесплатно: завтрак после заутренней службы, потом обед и ужин. Здесь принято привозить продукты, кто что может, и складывать их на этом столе в виде даров.

– Ой, а я не знала, – расстроилась Майка. – Меня никто не предупредил.

– Ничего страшного, – заверил ее спутник. – Там, вон видите, стоит большая железная банка, и все, кто хочет, могут положить в нее пожертвования. Любую сумму, хоть десять рублей. А вообще это все совершенно не обязательно и исключительно добровольно и от души должно идти, с добрыми намерениями и пожеланиями. Монахи никогда ничего не просят и не ждут от людей. Как ни странно, они готовы кормить всех только из своих запасов, а также предоставлять возможность переночевать, остановиться на несколько дней и некую медицинскую помощь, если таковая потребуется.

– Почему? – спросила Майя. – Мы же нарушаем их покой и уединенность.

– Они воспринимают это как некое испытание их веры и проверку решимости к отрешенности от мира, – подвел ее к столу для даров Валентин Семенович. – Как необходимость видеть соблазны, понимать, осознавать их и бороться с искушениями в себе.

Он принялся доставать из своего рюкзака и выкладывать на стол продукты, Майя с интересом наблюдала, как появляется большой пакет муки, растительное масло, несколько пачек каких-то круп, сахар-соль, хозяйственное мыло, еще какие-то мелочи. Она торопливо полезла в сумочку, достала кошелек, выдернула из него несколько разных купюр и сунула в большую железную банку из-под повидла с прорезью в верхней крышке.

И, испытав некое приятное ощущение внутреннего успокоения от того, что смогла поучаствовать в благом деле, повернулась к попутчику и чуть не столкнулась с незнакомцем из поезда. Он усмехнулся, кивнул, вроде как поздоровался или отметил, что помнит ее, поднял и поставил на стоявший рядом со столом табурет свой тяжелый рюкзак, развязал верхний клапан и принялся выставлять на стол продукты.

Ну, вот Майя и узнала, что он там таскал в своем рюкзаке. Девушка с любопытством наблюдала, как мужчина достает пачки гречки, риса, гороха, фасоли, три пачки овсяного «геркулеса», литровую банку топленого сливочного масла и двухлитровый пластиковый бутыль растительного, большой пакет сушеных грибов, репчатый лук, килограмма три, столько же морковки и зеленых яблок, несколько упаковок разного сухого печенья и еще большущий пакет уже нарезанной свежей капусты.

«Ничего себе он упаковался!» – поразилась Майка.

Незнакомец тем временем неторопливо завязал рюкзак и, закинув его на плечо, направился к церкви.

– Вот такие щедрые дары люди привозят, – улыбнулся спутник Майи и позвал: – Идемте, Майечка, сейчас уже служба начнется. – И напомнил, указав рукой на ее голову: – Только волосы вам надо прикрыть.

– Да-да, – спохватилась девушка.

Торопливо поставила на освободившийся табурет свою сумку, достала из нее длинный шелковый шарф такой же расцветки, как и ее юбка и, накинув на голову, закрутила концы вокруг хвоста волос, надежно закрепив.

– Я готова, идемте, Валентин Семенович, – улыбнулась она спутнику.

В церковь они с Валентином Семеновичем не попали, понятное дело. Туда набились только самые шустрые из числа тех, кто приезжает в Пустонь уже не первый раз и все порядки здесь знает, как, например, то, что надо с катера прямиком бежать в храм, занимать места, да местные, которые приехали своим ходом еще до катера.

Как объяснил ее добровольный гид, указав Майе на ряд лодок и небольших катерков на берегу, жители близлежащих деревень приезжают сюда на службу целыми семьями и составляют церковный приход. Это не очень большой приход, но по важным религиозным праздникам собирается много людей, зимой добираются как по зимникам, так и по реке на санях. У причалов сооружены конюшни для их лошадей. Вот как все тут интересно.

А Майя нисколько не пожалела, что осталась снаружи. Удивительной силы, мощи и красоты голос священника разливался над берегом и рекой далеко окрест, передаваемый добротной акустической аппаратурой, и величественная, суровая и первозданная природа вокруг казалась самым роскошным храмом, какой только может существовать.

Гармония природной истинной красоты и этого великолепного голоса вызвала духовный восторг и ощущение приобщения к чему-то высокому, которое Майя не испытывала раньше, – словно звенело внутри что-то чистое-чистое, как хрустальный источник всей жизни, и непроизвольно наворачивались слезы от этой чистоты…

Погрузившись в свои духовные переживания и этот удивительный внутренний звон, она даже и не заметила, как прошла долгая служба.

И очнулась, как от наваждения, когда наступила тишина; люди, стоявшие вокруг, вдруг загомонили, и легкий ветерок скользнул по ее щеке. Только тогда Майя обнаружила, что щека у нее мокрая от слез.

– Вы плакали, – улыбнулся ей Валентин Семенович.

– Я не почувствовала, – растерянно посмотрела она на мокрые кончики пальцев, которыми смахнула слезы.

– Да уж. Батюшка Иннокентий умеет своим голосом аж до сердца достать, – заметил, по-доброму улыбаясь, мужчина.

– А батюшка Иннокентий… – уточнила Мая.

– Настоятель этого храма. Это он службу вел, – пояснил Валентин Семенович.

– А о чем все… – она показала жестом на людей вокруг.

– А… – понял он и объяснил: – Ждут выхода Старца Никона. – И добавил: – А вот и он.

На высокое крыльцо перед дверьми церкви вышел крупный дородный мужчина в рясе с большим крестом на длинной цепи и сделал шаг в сторону, Майя так поняла, что это и есть отец Иннокентий, за ним вышли еще двое мужчин в церковных одеждах, за ними три монаха, все встали по бокам от входа. Последним показался, прошел вперед и остановился у самых ступенек старик в перепоясанной тонким ремешком холщевой, но не монашеской рясе, поверх которой спускался совсем простой крест без всяких украшений и камней. У него были совершенно седые ухоженные длинные волосы и борода до груди, он опирался на посох на вид из самого обычного сучка дерева.

Создавалось странное, удивительное ощущение, что Старец стоит в полном уединении и недоступности, словно возвышаясь над всеми – над людьми, столпившимися внизу, над сопровождавшими его священниками, над суетностью житейской…

И вдруг над всем берегом повисла абсолютная тишина, нарушаемая только плеском речной волны и далеким криком какой-то птицы. Даже работавшие на кухне люди замерли и замолчали, и Майе показалось, что время остановилось…

Она стояла не очень далеко от ступенек, Валентин Семенович целенаправленно протиснулся поближе перед началом службы, таща за собой девушку и не обращая внимания на недовольное ворчание столпившихся людей. И сейчас со своего места Майя отчетливо видела лицо Старца Никона и его удивительной силы взгляд.

Он внимательно и неторопливо оглядел собравшихся внизу людей, и звенящая тишина, так и не нарушаемая ничем, не угнетала, а будто бы даже успокаивала, обещая, что все будет теперь непременно хорошо, все сложится как надо и выправится обязательно.

Вот взгляд Старца переместился с дальних рядов вперед и, наконец, задержался на Майе. Она почувствовала теплоту этого взгляда, проникающую через ее глаза прямо внутрь, к сердцу, и улыбнулась умиротворенно, ей показалось на какой-то краткий момент, что Старец улыбнулся ей в ответ. Именно ей! И совсем мимолетно…

И перевел взгляд дальше. Это длилось всего какую-то пару мгновений, но Майя почувствовала невероятную светлую радость, опустила голову, прикрыла глаза и приложила ладошку к груди, стараясь как можно дольше удержать в себе эту таинственную теплоту.

Послышался странный звук, словно толпа вокруг одновременно, как по команде, выдохнула, и Майя уловила шум, доносившийся с кухни-столовой, и вопросительный шепоток вокруг. А Валентин Семенович наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Старец посылает монахов за теми людьми, которых выбрал для личной беседы.

Майя подняла голову и увидела три фигуры в темных рясах и что у них там на головах? Клобуки, ах нет, вспомнила Майка, скуфья, так эти шапочки повседневные называются, где-то она недавно прочитала. Монахи спустились по лестнице и направились в разные стороны сквозь людей, которые почтительно расступались перед ними. Потом они отвели выбранных людей на небольшую площадку слева у подножия лестницы, поднялись к старцу, он снова назвал и указал кого-то, и монахи опять направились в толпу.

Один из них шел в сторону Майи и ее спутника, и люди почтительно расступались перед ним. Девушка тоже собралась было отступить в сторону, пропуская, но молодой инок вдруг остановился, посмотрел на нее и тихим приятным голосом сообщил:

– Старец Никон приглашает вас на личную беседу.

– Меня?! – поразилась до глубины души Майка, даже как-то опешив.

– Вас, – не улыбнулся и не проявил иных эмоций парень.

– Идите-идите, Майечка, – подтолкнул ее торопливо Валентин Семенович. – Это такая редкая уникальная возможность. Удача необычайная.

– Да-да, конечно, – закивала она как болванчик и поспешила за монахом.

Они прошли к площадке, там, где уже стояли выбранные Старцем люди, и Майя с удивлением увидела, как к ним подходит еще один монах, сопровождающий того самого мужчину из поезда, так ее заинтересовавшего.

Нет, ну надо же! Бывает же такое!

Он тоже с большой долей удивления посмотрел на девушку, и они сдержанно раскланялись, как вроде бы знакомые. Минут через пятнадцать, когда выбранных людей на небольшом пятачке собралось десять человек, монахи снова поднялись на порог перед церковью и заняли свои места позади Старца.

А он заговорил… И был этот голос удивительным, необычайным!

Он говорил негромко, но слышно его было абсолютно ясно и четко без всякой аппаратуры. Каждое слово, казалось, проникало в мозг, в некую точку в нем, которая отзывалась резонансом во всем теле, посылая волны мурашек по коже и завораживая своей силой и мощью.

Он говорил о современных вызовах чистоте души человеческой, о первичной и важнейшей необходимости уметь противостоять разрушению и уничтожению своей души и ее связи с Отцом, когда человека соблазняют вседозволенностью агрессивного потребительства. Когда все и вся вокруг кричат и навязывают всяческие пороки, вознося их в ранг особых достижений и достоинств…

Он говорил недолго и скорбно. Потом замолчал на минуту, прикрыл глаза, постоял так, словно прислушиваясь к себе и, снова посмотрев на людей, предложил прочитать вместе молитвы.

Майка стояла, завороженная голосом Старца, мощным воздействием тех слов, что он произносил, практически ничего не замечая вокруг. Но тут кто-то сунул ей в руки молитвослов, открытый уже на нужном месте, она повернулась и увидела, что это незнакомая женщина очень болезненного вида. Женщина кивнула приветливо, подвинулась ближе к Майе, и они вместе с остальными стали повторять молитву.

Потом еще одну и еще одну.

Затем старец поблагодарил всех за совместную молитву. Снова обвел людей взглядом, обратился к кому-то из толпы, сказав всего несколько слов наставлений, и перекрестил всех широким благословением.

Люди двинулись к крыльцу поближе, но благословлять каждого в отдельности спустился отец Иннокентий, а Старец, медленно пройдя по ступенькам, подошел к группе тех, кого вывели монахи.

Майя с самого начала службы не замечавшая практически ничего вокруг, только сейчас приметила, что у них за спинами находится небольшая открытая беседка, в которой стоит несколько простых стульев и маленький круглый столик, куда и направился Старец, указав жестом той самой женщине, что поделилась с Майей молитвословом, следовать за собой.

Один из монахов прошел вместе с Никоном в беседку, подождал, пока Старец устроится на стуле, поставил перед ним на стол большую глиняную кружку с каким-то напитком, низко поклонился и ушел.

Никон указал женщине на стул рядом с собой, сделал несколько глотков из кружки, пока она усаживалась, отставил кружку и, чуть наклонившись к женщине, заговорил с ней. Разговор был совсем тихий, впрочем никто и не пытался его услышать.

Никто из оставшихся ждать беседы с Никоном девяти человек, не пытался переговариваться, каждый сфокусировался на себе и своих проблемах, что-то обдумывая, видимо, что и как скажет Старцу. Одна Майя все озиралась недоуменно вокруг, не понимая, как она оказалась в числе избранных из стольких по-настоящему нуждающихся и страждущих людей и как придется извиняться и оправдываться перед святым человеком за свою ерундовую проблему и объяснять ему, что он ошибся, выбрав ее.

Она ужасно от этого маялась и снова чувствовала себя кругом виноватой. Разыскала взглядом и посмотрела осторожно, стараясь не выказать своего интереса, на мужчину из поезда. Он снова стоял особняком ото всех, задумавшись и весь уйдя в свои явно непростые мысли.

Можно было и не конспирироваться, поняла Майка и теперь уж спокойно разглядывала его спину.

А еще она обратила внимание, что вокруг них, то есть выбранных Никоном для разговора, словно образовалась полоса отчуждения – никто не подходил поговорить, никто не обращался с вопросами, только проходившие мимо люди и те, кто столпился на раздаче еды у кухни, бросали на них любопытные, а порой и откровенно завистливые взгляды.

Одна дамочка, из числа богато упакованных, салонно-дорогих, что затесались в общей толпе, решила, видимо, добиться аудиенции у Старца любым способом и весьма целеустремленно направилась к беседке. Но, откуда ни возьмись, словно из-под земли, выросли два монаха и преградили ей дорогу, тихо, но твердо что-то объясняя.

Майка аж головой покрутила от удивления – ну надо же! Где они, интересно, прятались, эти иноки охраняющие, она их вообще не видела, а поди ж ты – блюдут покой святого человека.

В общем, Майя крутила по сторонам головой, с интересом наблюдая за всем, отмечая, как тут все устроено и что делают люди вокруг, и явно вела себя совершенно не так, как остальные выбранные счастливчики, ожидавшие разговора с Никоном.

В животе у нее все ощутимее урчало от голода, и она подумала, что с удовольствием съела бы чего-нибудь горячего, например, гречневой каши.

В таких вот отвлеченных мыслях о мирском и телесном она и прослонялась по площадке и вокруг беседки, с любопытством подмечая всякие мелочи тамошнего устройства жизни, пока Старец проводил беседы с остальными. Когда он заканчивал беседу с человеком, опять чудесным образом тихо, словно ниоткуда, материализовался монах и приглашал в беседку следующего, на кого указывал Никон. И в результате остались только Майя и тот самый мужчина из поезда.

Монах пропустив, выходившего из беседки мужчину, зашел внутрь, выслушал распоряжение Старца и, вернувшись на площадку, обратился к Майе и мужчине:

– Старец приглашает вас двоих на разговор.

– Вместе? – переспросил удивленно незнакомец.

– Вместе, – подтвердил монах и отошел в сторону.

Мужчина пожал плечами и, галантно пропустив вперед Майю, зашел следом за ней в беседку.

– Здравствуйте, – пролепетала Майка, встав перед Старцем.

– Здравствуй, девица, – улыбнулся ей очень доброй улыбкой отец Никон и указал рукой на стул, напротив себя: – Присаживайся. – И спросил: – Как звать-то тебя?

– Майя, – пропищала от волнения перехватившим горлом она.

– Хорошее имя, ладное к тебе, – улыбался ей удивительно добро Старец, повернул голову к мужчине, указал на стул рядом с Майей и распорядился: – И ты присаживайся. – И спросил его в свою очередь: – А тебя как величать, молодец?

– Матвей, – ответил тот.

– Правильно нарекли родители, по характеру и судьбе имя сильное дали, – кивнул довольно Старец.

Майя с Матвеем разместились на стульях, Старец Никон помолчал, какое-то время внимательно рассматривая их, потом вдруг произнес своим потрясающим голосом:

– Было мне видение давеча, – и улыбнулся снова. – Богородица пришла и указала на вас двоих. Давно уж ни на кого не указывала, только в прошлом году на одного скорбного. А тут вас выбрала.

Майка забыла дышать, завороженная этим текущим, словно сильный родниковый источник, голосом и тем, что он говорил, как произносил каждое слово, как драгоценность – весомо, значимо.

– Да, – повторил Старец и посмотрел куда-то поверх их голов. – Выбрала, чтобы допустить до иконы своей. Наставить на путь истинный. – Он снова посмотрел на них по очереди. – Вам двоим к Иконе Святой надо, сама Матушка и призвала. Да только так просто вам к ней нельзя, осерчает.

– А как можно? Что надо сделать? – спросил мужчина с почтением.

– Надо вам пожениться, – строго произнес Старец.

– Эт-то как? – оторопела от столь сильного заявления Майка.

– Просто, – улыбнулся ей Старец.

И посмотрел прямо в глаза. Прямо в глаза!!

И Майка поплыла-а-а… Она такое в них увидела, почувствовала!

Это были глаза не простого человека, это… это… Вся скорбь и мудрость человечества, все знания явные и скрытые за печатями и запретами таились в глубине его глаз, все прошлое и все будущее, все потери и боль земная, все юдоли и спасения. И вся Бесконечная Любовь!

Он смотрел ей в глаза какие-то мгновения, а ей показалось, что целую жизнь. Старец улыбнулся мудрой, все знавшей и понимавшей улыбкой, и Майке подумалось, что ее жизнь вот прямо сейчас изменилась неотвратимо и навсегда. Совсем изменилась, и она теперь, пусть чуть-чуть, но все же прикоснулась к какому-то чистому и мощному источнику знаний, любви… и это остается теперь с ней навсегда.

– Сейчас вы вернетесь в город на катере, он как раз должен подойти, – перевел Никон взгляд на Матвея, и Майка словно очнулась, выйдя из-под уютного теплого гипноза, – пойдете в ЗАГС, подадите заявление и скажете, что это Старец Никон вас направил. Они помогут. Завтра утром вас зарегистрируют, оформят все документы, и ты, – он строго посмотрел на Майю, – возьмешь его фамилию, это обязательно. Вторым рейсом катера, сразу после регистрации, приедете сюда.

У Майки громко и отчетливо заурчало в животе от голода и от перепугу от этой строгости, с которой Старец повелел ей взять чужую, неизвестную фамилию.

– Голодала сегодня, девица? – улыбнулся Старец совсем по-другому, как дедушка любящий.

– Да, – кивнула Майя.

– Хмельного положенный срок не пила, постилась? – выспрашивал Никон.

– Да.

– А ты? – повернулся он к Матвею.

– Как положено: не пил, постился, с вечера без еды, – доложил мужчина.

– Хорошо. Сегодня можно поесть, но скоромное, постное, а с вечера снова строгий пост без еды. К Богородице пойдем в чистоте. А после и поговорим, – и отпустил их, напутствовав: – Идите, дети мои, исполняйте, что надобно, Господь, Бог наш с вами.

И перекрестил их по очереди.

Майка не помнила, как вышла из беседки и оказалась возле столовой, вся словно в тумане находясь под впечатлением от Старца, продолжая видеть перед собой пронзительные карие глаза пророка. И опомнилась, вернулась в действительность, когда ее кто-то чуть дернул за локоть.

– А? Что? – посмотрела она на обращавшегося к ней мужчину с правильно данным родителями именем Матвей.

– Я спрашиваю, что вы выберете из еды? – повторил он вопрос, который Майя, по-видимому, первый раз пропустила мимо.

И только тут Майка сообразила, что они стоят у раздаточного столика кухни, а на нее смотрят вопросительно, ожидая ответа, пожилая женщина в платке, что исполняла обязанности раздатчицы, и тот самый Матвей.

– Я, кажется… – что-то промямлив, пыталась пояснить она.

– Да, – кивнул мужчина и не самым добрым тоном заметил: – Под сильным впечатлением, я понял. Но у нас мало времени, так что решайте скорей, что вы будете есть, катер отправляется через пятнадцать минут.

От его наставительного холодного тона Майка окончательно пришла в себя, взбодрилась даже, спросила у женщины, каков выбор, с удовольствием взяла тарелку гречневой каши с овощной подливой и салат из огурцов с всякой зеленью и растительным маслом.

Каша оказалась потрясающе вкусной, даже лучше, чем Майе мечталось, и огурцы с зеленушкой, которые выращивали на своих огородах монахи, тоже были очень вкусные и душистые.

Майя и Матвей быстро ели, и девушка все посматривала краем глаза на этого сурового мужчину с редким именем, действительно ему очень подходившим, и чувствуя себя странно – какой-то бесшабашной, совсем молодой и отчего-то беспричинно радостной, как подросток необузданный.

Матвей от нее не отходил, молча забрал из руки ее дорожную сумку, на одно плечо закинул свой сильно полегчавший рюкзак, на другое ее сумку и, подхватив Майку под локоток, сопроводил девушку на борт катера.

Свободных мест имелось в избытке, паломники уезжали, как правило, вечерним последним рейсом, выстояв еще одну службу. Иногда к ним, говорят, еще раз днем выходит Старец Никон, правда редко. Но бывает. Кое-кто так и вовсе остается на все три дня и живет здесь в том самом бараке, кто-то только на ночь, так что пассажиров на кораблике каботажном было немного, и Майя с Матвеем вполне удобно расположились на лавке в кормовой части катера.

С этим Матвеем, холодно-отстраненным, всем своим видом предупреждавшим: «Не трогай меня!», они вообще не разговаривали – Майя и не трогала: да нужен ты, такая цаца, замороченная своими проблемами, сто лет! – просто сидели рядом молча, смотрели на проплывающий мимо берег, а потом она и не заметила как заснула, убаюканная мерным ходом катерка.

* * *

Матвей поразился суровой красоте монастыря, показавшегося из-за поворота реки, оценил его фортификационные качества, продуманность строений и устройства быта для паломников и то, с какой четкостью тут налажены службы, обеспечивающие это устройство.

Всю заутреню Матвей посматривал на головку в красивой шали в тон юбки той девушки-москвички, которая стояла вместе со спутником с катера немного впереди, и вся служба прошла как бы мимо сознания Батардина, хоть он и отметил про себя великолепный голос священника.

Когда Матвей увидел Старца Никона, он даже задохнулся от неожиданно нахлынувших эмоций, вдруг четко уловив мысль, что если кто и сможет растолковать мучившие его вопросы, то только этот человек. И отчего-то даже не удивился, когда к нему подошел монах и пригласил на личную беседу с Никоном.

Удивился он позже, когда увидел в числе выбранных и москвичку с поезда. Но Матвею уже было не до чего и не до кого. Поучаствовав в общей молитве лишь присутствием и перекрестив себя в конце, он отошел в сторону и сосредоточился на изматывающих мыслях, все думая, как четче сформулировать и высказать свои вопросы Никону.

А дальше началось нечто непонятное!

Он несколько прибалдел, когда их пригласили на разговор вместе с девицей, да и разговора как такового не состоялось, Старец предложил нечто совсем уж дикое, даже и не предложил, а как бы указание отдал – пожениться с этой барышней, мол, только тогда они смогут пройти к Святой Иконе, а уж после побеседовать и с ним самим.

А потом Старец Никон посмотрел ему в глаза, и Матвей почувствовал, всего на несколько мгновений, освобождение от своей бесконечной боли и какое-то чистое просветление в душе… Всего на несколько мгновений…

И тогда понял, что ему все равно, каким образом он получит возможность побеседовать с Никоном, – главное, он с ним поговорит! И все! А что необходимо для достижения этой цели выполнить – жениться, разводиться, прыгать через костер или скакалку или еще что – это не важно! Он сделает.

И вот на этом моменте рассуждений Батардин сообразил, что имеется вполне реальная возможность непреодолимого препятствия на пути к этой жизненно важной для него беседе – ну а вдруг как девица взбрыкнет и выходить за него замуж откажется? И что тогда? Искать другую? А Никон сказал, что только их двоих Икона выбрала и на иную кандидатуру в невесты сомнительно, что согласится.

И что из этого следует?

Правильно – не отпускать дамочку от себя ни на шаг и довести до ЗАГСа и официальной регистрации брака, чего бы это ему ни стоило.

В это же время предмет его непростых размышлений находилась в глубокой задумчивости после беседы с Никоном; девушка и не поняла, что спутник привел ее в столовую. Он хорошо понимал это состояние, сам был в некотором шоке. Просто умел гораздо лучше владеть собой и помнил, что требовалось спешить, посему и рассусоливать Батардин не стал, довольно грубо вернув девушку в реальность. Они быстро поели и поднялись на катер.

Устроившись на пустой скамье у борта, оба молчали, глядя на пейзаж, проплывающий мимо, а потом девушку сморило, и она заснула, во сне доверчиво положив головку ему на плечо.

А Батардина неведомо почему и из каких уголков души, не затопленных окончательно болью и чувством вины, вдруг накрыло такой волной нежности к этой спящей девчушке, что даже защемило где-то в груди.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он подтянул к себе рюкзак, открыл, пошарив в нем рукой на ощупь, вытащил свой кардиган, расстегнул на нем пуговицы и накрыл спутницу – от реки ощутимо тянуло стылой прохладой, не дай бог заболеет. Обнял девушку одной рукой, переложил поудобней ее головку и так и просидел всю дорогу, пока Майя не подскочила, разбуженная катерным гудком, сообщавшим, что они подходят к пристани.

– О господи! – спросонья перепугалась девушка, ошарашенно оглядываясь, и спросила: – Мы что, подъезжаем уже?

– Да, – коротко оповестил Батардин.

И еле удержался, чтобы не улыбнуться ее милому растрепанному виду – шаль съехала набок, несколько прядок вырвались из-под ее края и резинки на свободу, одна щека розовела отлежанным пятном, а васильковые глаза все еще были немного заспанными.

Она обнаружила его кардиган на своем плече, удивленно порассматривала, покрутив в руках, и перевела взгляд на спутника.

– Вы меня укрыли? – спросила она растерянно.

– От реки сильно дуло, – пожал Матвей плечами.

– Спасибо, – очень душевно поблагодарила девушка.

Сняла кофту с плеча, застегнула все пуговицы, быстро сноровисто и аккуратно, сложила по всем правилам хранения шерстяных вещей и протянула Матвею, не преминув поблагодарить еще раз:

– Спасибо, большое.

– Пожалуйста, – улыбнулся он, забирая кардиган. Поднял с палубы рюкзак и осторожно засунул его туда, стараясь не нарушить ту тщательность, с которой она его сложила. А девушка достала зеркальце из сумочки, тихонько ахнула, увидев свое отражение, и принялась спешно исправлять последствия сна.

Все так же молча, повесив свой рюкзак на одно плечо, ее сумку на другое, придерживая девушку под локоток, Батардин подталкивал ее легонечко к выходу с катера, а выйдя на берег, поменял диспозицию – он чуть впереди, она сзади; они поднялись по лестнице, прошли до автобусной остановки, и только там Матвей отпустил ее локоть. И принялся расспрашивать стоявших на остановке людей, как добраться до нужного места.

Выяснив все необходимое, Матвей, вместо того чтобы дожидаться автобуса, отошел в сторонку, где припарковалась у тротуара парочка «бомбил»; сунувшись в одну из машин, договорился о цене, кивнул, вернулся на остановку и распорядился, снова прихватив девушку за локоток:

– Идемте. Так быстрее будет.

В том же, уже ставшем традиционным молчании они доехали до нужного здания, Батардин расплатился с таксистом, вышел из машины, открыл дверцу, подал руку и помог выйти девушке.

И только увидев надпись на здании, возле которого они высадились, Майка словно пришла в себя и высвободила свой локоть из его цепких жестких пальцев.

– Вы что, – пораженно спросила она, разворачиваясь к спутнику, – всерьез собрались жениться?

– Да, – подтвердил мужчина строгим, безапелляционным тоном.

– Но это же нельзя прямо вот так взять и сделать? – недоумевала Майя.

Он посмотрел на девушку неласковым взглядом, шагнул ближе, ухватил за локти и, слегка встряхнув, четко и строго разъяснил:

– Послушайте, барышня, я приехал сюда за ответами и помощью и точно знаю, что Никон именно тот, кто может мне их дать. И если для этого надо жениться или еще что иное, я это сделаю, даже не сомневайтесь! А если понадобится, то поволоку вас в этот ЗАГС на плече.

– Но это же бред! – увещевала его вернувшаяся окончательно в реальную жизнь Майка, тут же позабыв про все то волшебное и чудесное, все свои возвышенные чувства и эмоции, что испытала в Пустони. – Разве вы не понимаете? Мы совершенно чужие, незнакомые люди! Я понятия не имею, кто вы такой! Может, бандит какой или чего похуже! И еще эта ваша фамилия, которую мне обязательно надо взять почему-то! Может, вы вообще какой-нибудь Задрипинский или Кузькин-Ярцев!

– Вот сейчас все и узнаете, – хмыкнул мужчина, непроизвольно улыбнувшись ее высказыванию, ухватил ее за руку и повел за собой к лестнице ЗАГСа, – и как зовут, и какая фамилия, и где живу, и сколько лет, и какого я роду-племени. Я вам паспорт покажу, когда будем заполнять заявление.

– Нет, вы что, серьезно? – все никак не могла поверить она.

– Вполне, – подтвердил Матвей, подведя ее к большим дверям и распахивая одну из створок. – Не надо так пугаться, развестись в наше время проще, чем пожениться. А при нынешних реалиях даже из дома не понадобится выходить, все можно сделать и по Интернету. И, кстати, я не криминальный элемент, могу вас уверить.

Заходить в здание Майка не спешила, выдернула свою ладошку из его руки, посмотрела на распахнутые двери, как будто поторапливающие ее шагнуть вперед, перевела взгляд на мужчину, посмотрела на него задумчиво и спросила:

– Это действительно так важно?

– Да, – искренне признался он и добавил: – Очень.

– Ну, ладно, – решилась Майка и, вздохнув глубоко и резко выдохнув, кивнула: – Идемте жениться.

Он сам нашел кого надо, объяснил ситуацию, сославшись на Старца Никона и не обманул Майю в своем обещании – протянув ей свой паспорт, когда они сели заполнять выданный им бланк заявления, и спросил, усмехнувшись, наблюдая, как она изучает его данные:

– Такая фамилия вам подходит?

– Интересная, – заметила Майя и произнесла: – Матвей Батардин, звучит вполне сильно, даже красиво. Вам сорок два года, вы не женаты и проживаете… – она перелистнула страничку, – в городе Архангельске.

Она вернула ему паспорт, достала из сумочки свой и протянула Матвею:

– А вот мой, чтобы по-честному. – И, легонько вздохнув, отдала и сообщила: – А мне тридцать три, и я живу в Москве.

– Ну, то, что в Москве, я понял еще на посадке в поезд, – усмехнулся Матвей.

– Каким образом?

– Вы держитесь как столичный житель, и говор у вас московский, – пояснил Батардин и, раскрыв ее паспорт, принялся изучать документ, в свою очередь, заметив: – А я думал, вам двадцать пять, не больше.

– Многие так думают. Я почему-то так выгляжу, – призналась Майя.

– Но это хорошо, что тридцать три, – не то утешил ее, не то порадовался он.

– Почему? – рассмеялась Майя столь странному заявлению.

– Потому что жениться на девушке, которая мне в дочери годится, – я не очень понимаю такие браки, может, еще не дорос пока или не совсем состарился, – пояснил мужчина.

И они замолчали, приступив к заполнению заявления.

Никаких приступов страха или еще какой фигни нервной Майка не испытывала. Даже намека. Она воспринимала это заявление и ожидаемую завтра регистрацию как нечто абсолютно несерьезное, неважное, не несущее никаких перемен в ее жизни, что, собственно, так и было.

И вообще думала совершенно о другом. О том, что этот Матвей со звучной фамилией Батардин ей нравится и она почему-то не нервничает в его присутствии, а чувствует себя спокойно и даже немного расслабленно. И вспомнила, как он заботливо укрыл ее своей кофтой, и ей было приятно такое его участие.

А еще она думала о завтрашней поездке и все представляла, какая она, эта Святая Икона, и как проходит сам обряд, или как это называется, моление возле нее? И очень интересно, какой монастырь внутри…

Словом, голова девушки Майи была забита чем угодно, только не тем конкретным делом, которым они занимались. Наверное, это от усталости, подумалось ей, когда она поймала себя на том, что размышляет о всякой ерунде. От моральной и физической усталости. Точно, постановила окончательно Майя. И сразу как-то вспомнились мечты о пенной ванной и мягкой большой кровати в уютном гостиничном номере.

Тем временем Матвей успел обговорить все детали и договориться с кем надо о завтрашней утренней регистрации. Майе оставалось лишь, мило улыбаясь, попрощаться с двумя работницами ЗАГСа, принявшими заявление, и выйти на улицу вместе с мужчиной, собиравшимся завтра стать ее мужем.

– Ну, что? – посмотрел потенциальный «жених» на часы. – Третий час, пойдем пообедаем где-нибудь?

– Идемте, – согласилась Майя. – А потом мне надо заселиться в гостиницу. Я номер забронировала.

– Я тоже. Вы в какой? – поинтересовался он.

Выяснилось, что они в разных гостиницах, но не очень далеко друг от друга.

А еще Майя удивилась, узнав, что Матвей успел порасспрашивать женщин в ЗАГСе и выяснить, где в городе находятся приличные ресторанные заведения, и даже подробно расспросить, как лучше к ним добраться. Оказалось, что пешком.

Они неспешно дошли до одного из упомянутых работницами ЗАГСа заведений, практически не разговаривая, как-то вдруг на обоих навалилась усталость, сказалось напряжение долгой непростой дороги, посещение Пустони и встречи со Старцем.

Они быстро сделали заказ, выбрав постные блюда, так же быстро и молча поели, пожелав друг другу приятного аппетита. Батардин попытался расплатиться за обоих, Майка возмутилась: с чего это еще! И настойчиво сунула в книжку со счетом свои купюры, он пожал плечами и спорить не стал.

Такси поймать оказалось пусть не глобальной, но все-таки проблемой, спасло от необходимости ехать в общественном транспорте то, что они все-таки находились в самом центре. Одну машину им удалось остановить.

Доставив Майю к ее гостинице, Батардин попросил таксиста подождать, проводил девушку внутрь к ресепшен, подождал, пока ее оформят и выдадут ключ от номера, и, уведомив, что заедет за ней завтра в восемь утра, вышел из холла.

Номер оказался маленьким, но чистеньким и вполне уютным. Впрочем, Майке к этому моменту было уже практически безразлично – она почувствовала себя настолько опустошенной, что еле ноги передвигала.

Все-таки разница часовых поясов, долгий перелет, изматывающая поездка в поезде, где она всю ночь просыпалась и больше дремала, чем спала по-настоящему, измучившись к тому же чувством вины за нелепость своей проблемы, потрясение от Пустони, от службы, от невероятной встречи со Старцем и этим дурацким походом в ЗАГС – Майка уже плохо соображала и держалась только на автопилоте и остатках силы воли.

Ванную она не рискнула принимать, понимая, что не потянет, а вот под душем постояла с чувством благодати и еле заставила себя из-под него вылезти. А выбравшись, позвонила портье, спросила, можно ли у них заказать еду в номер, узнав, что можно, сделала заказ на шесть вечера и рухнула в постель.

Еле продралась ото сна, когда стучали в дверь, доставив заказ; так толком до конца и не проснувшись, Майя впустила официанта, расплатилась, поела и снова завалилась спать.

Все! Больше никаких сил!

Кто-то грохотал и грохотал у нее в голове, она недовольно мычала, переворачивалась на другой бок, но какая-то невидимая сволочь продолжала тарабанить в голове. Майка проворчала недовольно и села в постели, так и не разлепив глаза.

– Майя!! – колотил кто-то в дверь ее номера.

– Я Майя, и что? – проворчала себе под нос Майка и открыла, наконец, глаза.

– Майя, откройте!! – проорал мужской ужасно недовольный голос.

Она сползла с кровати, добравшись до двери, открыла замок и тут же, развернувшись, поплелась обратно в кровать, не удосужившись даже посмотреть, кого там принесло. Дойти не успела – в номер ворвался разъяренный Матвей Батардин и, перехватив ее на полдороге к желанной постели, развернул к себе лицом и взревел:

– Вы проспали!!

– И что? – полюбопытствовала Майя.

– Нам надо срочно в ЗАГС и в Пустонь! – отчитывал он ее. – Вы что, забыли?

– Я пока вообще ничего не помню, потому что еще сплю, – проворчала она и предприняла повторную попытку вернуться в кровать.

– Так! – произнес деловито мужчина, как-то вдруг успокоившись. – И что надо предпринять, чтобы вы быстро проснулись?

И тут Майя Львовна сделала грубейшую тактическую ошибку – пожала неопределенно плечами. И в следующую секунду почувствовала, как ее подхватили за талию, оторвали от пола и куда-то стремительно понесли. Она только набрала воздуха в легкие для справедливого крика возмущения, как ее уже поставили на пол в ванной, в умывальнике с силой ударила струя холодной воды, голову Майу наклонили вниз, и большая рука принялась нещадно умывать ее холодной водой.

– Все!! – проорала Майка, отплевываясь и, вырвавшись из захвата, отскочила на шаг назад. – Вы что, обалдели совсем?!

– Проснулись? – спросил мужчина ровным тоном.

– Знаете, после такого насилия мне что-то совсем не хочется выходить за вас замуж! – объявила она разъяренно.

– Поскольку нам не грозит жить вместе, то и боятся вам нечего, – напомнил он все так же бесстрастно. – А стать номинальными мужем и женой в наших общих интересах. – И почти по-доброму попросил: – Давайте, Майя, собирайтесь, мы уже сильно опаздываем.

– Ладно, – проворчала она и приказала тоном королевы: – Выйдите. Подождите в холле, я спущусь через пятнадцать минут.

Он кивнул и молча вышел из номера.

Оперевшись обеими руками о край умывальника, Майя посмотрела на себя в зеркало – мда-а, видок еще тот! В общем-то, по большому счету, и пофиг, но она вроде бы как сегодня невеста? И тут Майка спохватилась – да какая невеста?! Сдурела, что ли? Деловое краткосрочное соглашение! Тряхнула головой и заторопилась собираться.

Из номера она выселялась, так как бронь была лишь на ночь. Увы, как выяснилось у портье, когда Майя расплачивалась, свободных мест, включая и освобожденный ею номер, на сегодняшний день уже не имелось, все было забронировано. Ну, ладно, вечером разберется со своим ночлегом, решила легкомысленно Майя, поглядывая на стоявшего рядом Батардина.

Как только она закончила разговор с администратором, Матвей подхватил Майину сумку, привычно взял девушку под локоть и стремительно потащил за собой на выход, где уже ожидала машина такси.

– Майя Львовна, согласны ли вы взять в мужья Матвея Петровича? – соблюдая формальности, торжественным голосом спросила женщина-регистратор.

– Да, – подтвердила Майка не самым довольным тоном.

– Матвей Петрович, согласны ли вы взять в жены Маю Львовну? – продолжила вести ритуал дама.

– Да, – подтвердил Батардин.

– Именем Российской Федерации объявляю вас мужем и женой! – торжественно возвестила дама, захлопнула красную папку и, улыбнувшись, сообщила: – Жених может поцеловать невесту.

Майка недоуменно посмотрела сначала на радостно улыбавшуюся чему-то женщину, после чего повернулась к так называемому жениху и взглянула на него с большим сарказмом. Мужчина усмехнулся, шагнул к девушке, и в следующее мгновение, Майка и не успела понять, что происходит, он притянул ее к себе, обнял и поцеловал.

По-настоящему! Без дураков!

И целовал, пока она не ответила…

А она ответила! Почему-то, совершенно непонятно как и почему, но ответила! Растаяла, сдалась и разрешила себе этот поцелуй!

И он был хорош! Дурманящий, сладкий, требовательный и обещавший что-то…

И только она его распробовала и поплыла-а-а, как Батардин прервался.

– Спасибо, – услышала она откуда-то издалека, еще пребывая в расплавленном состоянии.

И кивнула, подтверждая, что принимает благодарность, но тут обнаружилось, что благодарит Батардин не ее, а женщину, проведшую церемонию, которая передавала ему в этот момент все документы.

И Майка вдруг ужасно разозлилась. Никогда еще так не злилась!

– Вот, – протянул ей новоявленный муж часть документов. – Это ваш паспорт и ваше свидетельство о браке. А теперь нам надо бежать, чтобы успеть на катер.

– Не смейте больше меня целовать! – отчеканила холодным тоном возмущенной королевы Майя.

– Хорошо, – легко согласился мужчина и даже кивнул.

И прямо как ритуал уже, честное слово: подхватил сумку со стула, Майю под локоть и потащил за собой. А она, перекипев приступом гнева и раздражения, так же быстро и остыла, как завелась, но с господином Батардиным предпочла не общаться, предоставив ему полную свободу действий по организационным вопросам, то бишь расплачиваться с таксистом, стоять в кассе на Речном вокзале и брать билеты.

Только на катере она забрала свою дорожную сумку и с подчеркнуто независимым видом ушла подальше, устроившись через три скамейки от Матвея. И сидела молча, разглядывая пейзажи за бортом, на этот раз не позволив никому втянуть себя в разговоры о проблемах, хотя одна из попутчиц предпринимала такие попытки. Майя улыбнулась ей и отвернулась достаточно демонстративно, чтобы можно было понять, что девушка разговаривать не намерена.

Она не очень-то себя понимала – злится она или нет. И что, собственно, демонстрирует своим явным отчуждением этому мужчине и зачем вообще ей понадобились эти демонстрации. Ведь им обоим отчетливо понятно, что они через пару-тройку часов сделают друг другу ручкой навсегда и разъедутся каждый в свою сторону. А вполне могут и не прощаться даже.

Чужие незнакомые люди, о чем разговор! Каждый пошел своей дорогой, какие церемонии прощания, да и зачем?

На развод Майя подаст сразу, как только доберется до Москвы. А может, он подаст раньше. Что были, что не были знакомы и – ха-ха-ха, тридцать три раза! – женаты!

Зачем тогда ей понадобилась эта подчеркнутая отстраненность с намеком на женское «фи» зарвавшемуся мужлану?

«А незачем было меня так целовать! – возмутилась Майка, сама понимая, что по-детски и вообще глупо. – А и ладно, к черту! Чего я завелась, спрашивается?» – окончательно расстроилась она.

Повздыхала немного над своей глупостью, посмотрела еще на природу вокруг и задремала незаметно.

По лестнице от причала катера они поднимались тоже порознь – Майка впереди, а Батардин где-то сзади. Но, когда вышли на верхнюю площадку, обнаружили, что их уже ждет монах, которого Старец послал встретить новоиспеченных «супругов».

– Идемте, – сурово обратился инок почему-то именно к Майе. – Отец Никон ждет.

И заспешил вперед широкими шагами. Она засеменила за провожатым, почувствовав вдруг, что Батардин на ходу, молча, даже не посмотрев в сторону Майи, снимает и забирает с ее согнутой руки ее дорожную сумку. Сопротивляться не стала – отдала, а что, вполне нормальный мужской поступок.

А потом она забыла и про Батардина, и про сумку, и про все остальное на свете. Сначала их проводили к двери, врезанной в одну из массивных створок деревянных ворот монастыря, где их дожидался сам настоятель монастыря Отец Спиридон, который вчера не присутствовал на общей службе и встрече с прихожанами.

Это был мощный старик, как былинный богатырь – под два метра ростом, с широкими сильными плечами, кряжистый такой весь, подтянутый: никакого жира, ни следа немощи, седая длинная борода и волосы, но с прочернью прядками. Помоложе все же Никона, но взгляд такой непростой – ойе-ей-ей.

– Благослови вас Господь, – приветствовал гостей вполне дружелюбно настоятель и попросил: – Покажите ваше свидетельство о браке.

Батардин достал из кармана рюкзака документ и протянул ему. Отец Спиридон внимательно прочитал, кивнул и вернул документ владельцу.

– Сейчас вас сопроводят в нашу монастырскую церковь, там уже ожидает отец Никон, – принялся объяснять настоятель и посмотрел на Майю, обратившись конкретно к ней: – Вам, сестра, следует точно придерживаться существующих правил. Никуда не отходить, следовать только за сопровождающим, не разговаривать ни с кем по пути следования, при встрече с монахами, буде таковая случится, очи опускать и на братьев не смотреть. – И пояснил мягким тоном: – Монастырское служение у нас суровое, молельное, большинство братьев держат строгие обеты и с мирскими людьми не встречаются. Женщина есть для них строгий запрет даже на лицезрение, и не стоит их искушать походя.

– Не буду искушать, – серьезно пообещала Майка.

– Вот и хорошо, – мягко и понимающе улыбнулся ей настоятель.

Их с Батардиным впустили внутрь и повели по двору. Майя с любопытством глазела по сторонам, но обещание свое помнила и, когда навстречу прошли два монаха, добросовестно таращилась себе под ноги, очи, как велено, не поднимая. Но и то, что смогла увидеть, ей необычайно понравилось и сильно подивило. Та часть монастырской территории, по которой они прошли, была великолепно ухожена – тропинки, выложенные спилами деревьев и камнями, чудесные цветники, а между ними, как ни странно, грядки с травами и овощами, фруктовые деревья (это в Сибири-то!) и ягодные кусты – везде чистота, красота и безупречный порядок.

А церквушка!

Небольшая, уютная, ладненькая такая с куполами в сине-золотую полосу и золочеными крестами над ними. И почему-то сразу чувствовалось, что это древнее строение.

На пороге церкви их ждал сам Старец Никон, позади которого маячили уже привычные две монашеские фигуры в черных рясах, как стражи. А, может, и стражи, поди знай – дураков хватает, от которых светлого человека оградить требуется.

– Вижу, наказ мой исполнили, – улыбнулся Старец, когда Майя с Матвеем в сопровождении двух монахов подошли к нему.

– Исполнили, – подтвердил Батардин.

– Постились? – спросил Никон.

– С вечера без еды, – подтвердил Матвей.

– Ну, идем к Богородице, – махнул призывно рукой Старец.

Развернулся к входу и широко перекрестился. Майя с Матвеем перекрестились следом за ним.

Еще на катере Майя покрыла голову шалью, надежно закрепив ее на волосах заколками. Мудрить из-за спешки не стала, оделась почти как вчера, только поменяла футболку на блузку с длинными рукавами и застегнула на все пуговки до последней на шее, так что претензий к внешнему виду у священников не вызвала – юбка в пол и закрытое полностью тело.

Они зашли внутрь церкви, и Майя с удивлением отметила, что они здесь только втроем – остальные сопровождающие остались на улице. Это показалось девушке странным, но через пару секунд она об этом забыла.

Икона, к которой они подошли, была не очень большой – где-то сантиметров восемьдесят на шестьдесят, в серебряном окладе. В свете зажженных перед ней лампадки и свечей в подсвечнике отчетливо виднелись две влажные темные дорожки мироточения, тянущиеся из глаз Богородицы, а внизу оклада лежала губки для сбора миро.

Сразу становилось понятно, что икона эта старинная. Очень старая, писанная еще на деревянной поверхности, на «доске», как раньше говорили, но это не самое главное.

Главное, поразительное и невозможное – это ее взгляд!

В рассеянном тусклом свете церкви, в мерцающих бликах горящих перед ней свечей взгляд Богородицы казался совершенно живым!

И Майка вдруг испытала такое странное, почти мистическое чувство, что у нее побежали мурашки по позвоночнику, по всему телу, а на затылке мелкие волоски встали дыбом – девушка совершенно отчетливо видела, что на нее с иконы смотрят живые человеческие глаза! Глаза женщины, все доподлинно знающей про нее и про людей, про мир обычный и неземной, глаза возвышенной, просветленной женщины – страдающей, сочувствующей и в то же время сурово пеняющей за неправедные помыслы и дела.

– Помолимся вместе, – тихо произнес Старец и, взяв за руки Майю и Матвея, подвел поближе к иконе. Отпустил их руки, сложил молитвенно ладони и приказал: – Повторяйте за мной.

И началась молитва…

Не началась – творилась! Какая-то нереально высокая и одухотворенная – тихий, но фантастически сильный по насыщенности, голос Никона поднимался вверх к куполам и звенел чистотой, и что-то невероятное происходило в груди и в душе у Майки – ей казалось, что ее сознание вышло из тела, освободилось от оков условности и устремляется куда-то ввысь, туда, к куполам и выше-выше за летящим голосом Никона, и Богородица смотрит прямо ей в глаза, в сердце, в душу и грустит о ее бедах и прощает, и наставляет, и знает все, что было и что будет с ней…

И горло перехватывало от невероятной силы ощущений, и щемило от красоты и выси сердце, а слезы безостановочно катились из ее глаз…

И вдруг молитва закончилась, и на Майю обрушилась тишина. Майка стояла, не отрываясь, смотрела в глаза Богородицы, и слезы катились и катились по ее щекам…

– Душа чистится, – улыбнулся ей Старец Никон и протянул бумажный платочек: – Ты поплачь, дитя, пусть все пустое выйдет.

Майка говорить не могла, кивнула и, приняв из его рук платочек, утерла слезы с лица и, повернувшись, посмотрела на Батардина. Он вызывал у нее ощущение странной силы: доброй ли, разрушительной ли, непонятно – стоял бледный, сосредоточенный, отстраненный, словно был не здесь, и никаких эмоций на его лице не отражалось, и при этом в нем чувствовалось неимоверное напряжение.

– Вы постойте у иконы, – наставлял Старец. – Свечки поставьте себе за здравие и во славу Матери Божьей, – и протянул каждому из них по две свечи. – А после и поговорим.

Майе казалось, что у нее не осталось больше никаких душевных сил молиться или просить о чем-то – все улетело в ту неведомую высоту под купол. И сильно удивилась, поняв, что поджигая от других и ставя свечки, читает негромко Богородичную молитву, и словно теплеет внутри, отпускает.

Она не смотрела, что там и как делает мужчина рядом, снова глядела в живые глаза Матери Божьей и мысленно рассказывает ей про свои страхи и про то, что последнее время все чаще думает и боится, что у нее вообще никогда не будет семьи и…

– Ну, идем, девица, – прервал внутренний монолог Майи Старец, положив руку ей на плечо, – вон там присядем и поговорим. – И повернулся к Батардину: – А ты помолись пока, расскажи Богородице, не скрывая, все, что болит и мучает, она услышит.

И, держась за плечо Майи, повел ее к лавке у входа в церковь. Сел сам, усадил ее рядом и заговорил, посмотрев на девушку и светло улыбнувшись:

– Знаю я твою напасть, но ты уж сама поведай, что привело тебя в Пустонь к Никону.

– У меня, отче, страх странный, как болезнь, – принялась объяснять Майка почти шепотом от стыда из-за такой глупой проблемы. – Как только подходит дело к свадьбе, я впадаю в страшную панику и начинаются приступы удушья, а в женихе вдруг вижу все самое плохое и уже не могу с ним даже разговаривать, настолько он мне становится неприятен. Один раз из-за свадьбы воспаление легких получила, так представляете, радовалась, что замуж не придется выходить. И так уже три раза произошло. Это только те случаи, которые дошли практически до свадьбы. А сколько раз бывало, что нравится мне человек и как только он начинает говорить о свадьбе, то сразу становится мне неприятен и меня аж подташнивает в его присутствии. – Она вздохнула тягостно и повинилась уж совсем, чувствуя себя последней обманщицей: – Только это все неважно, отец Никон, подумаешь, какая-то странная напасть. Мне стыдно и неудобно, что вы меня выбрали для беседы. Моя проблема такая ерунда по сравнению с тем, с чем к вам люди приехали, какие у них ужасные беды, болезни и горести. Вот им помощь точно нужна, а я, что…

– Кому нужна помощь, тот ее и получит, – перебил ее Старец строго. – Господу оно видней, и не нам с Ним спорить. А кому отмерены страдания, тот их полной мерой и примет. Кому знать, что человек совершил, заслужив болезни страшные, как не Ему. Господь и помыслы целует, но Господь и за помыслы наказует. Страшные мысли так же разрушительны, как и дела. А что касается твоей напасти, так нет в ней ничего больного и удивительного.

– А как же? – растерялась Майка.

– А вот так, – усмехнулся Старец Никон в седые усы. – Душа твоя устремлена к любви истинной, Богом данной, к половинке своей и знает и чувствует точно, что она есть для тебя в жизни. Вот душа и корчится в муках тяжких и страдает, когда не истинный суженый тебя под венец вести собирается, и болеет от этого.

– Так где же того суженого найдешь-то? – пораженно пожаловалась Майка. – Что теперь, так методом научного тыка и искать: если тошнит и задыхаюсь, значит, не он, а если все хорошо и спокойно, то точно попала по адресу и вот он, единственный?

– Но сейчас-то ты замужем, и я что-то не заметил, чтобы ты задыхалась и пыталась сбежать куда? – тихонько посмеялся Никон.

– А-а-а… – обалдела Майка и непроизвольно посмотрела туда, где у иконы стоял Матвей Батардин. – Но это же… – попыталась что-то объяснить она.

– Понимаю, – кивнул Никон. – Хочешь сказать, что это не настоящий брак, а вынужденный, невзаправдошний, только чтобы к Богородице попасть.

– Ну да, – засмущалась Майя, так он это произнес с неким порицанием в голосе, что ли, или ей только показалось.

– Пути Господни неисповедимы, милая, – вздохнул Старец Никон, – но какой бы ваш брак ни был, а ты без страха и болезни замуж вышла и вроде как отвращение к мужу не испытываешь. – И спросил, прищурившись хитро: – Ему хотела помочь?

– Да, батюшка Никон, – кивнула Майка и снова посмотрела на замершую неподвижно у Иконы мужскую фигуру. – Ему очень к вам надо, у него какая-то беда совсем тяжелая, он не говорит, конечно, но это и так видно.

– С бедой этой он справится, – задумчиво произнес Старец и тоже посмотрел на Матвея. – Хуже то, что за ней он другой своей проблемы не видит. Да и счастья тоже. Но он сильный, выправится. – Помолчал, а потом снова перевел взгляд на Майку и улыбнулся ей. – Ничего больше не бойся и не пугайся, и семья у тебя будет, и счастье сложится. Иди, постой еще у Иконы, поговори с ней, а его позови ко мне.

Майка поднялась, наклонилась к Старцу, сложив ладони для благословения, Никон перекрестил, благословил, и она заспешила к Иконе.

– Он вас зовет, – тихо сказала она Батардину, подойдя к нему сзади.

Тот кивнул и широким шагом направился к Старцу. Сколько они говорили, Майя не заметила, полностью погрузившись в свой разговор с Богородицей и выпав из времени и пространства. Она была абсолютно уверена, что слышит тихий голос Матери Божьей, отвечающей и наставляющей ее, и высказала все свои страхи и мечты, даже самые потаенные, скрываемые ото всех, и чувствовала этот тихий ответ и то, что в ней неотвратимо меняется что-то… и что прежней она уже не будет никогда…

– Идем, нам пора, – сказал кто-то тихо ей на ухо, еле-еле коснувшись ее руки.

Она повернула голову, увидела Батардина и поразилась – выражение его лица было настолько измученное и просветленное в то же время – бледный совсем, уставший, и ей даже показалось, что в отблесках огоньков свечей блеснули на его щеках не высохшие дорожки от слез. Но через секунду он повернулся, оказавшись в более ярком освещении, и увиделся ей совсем иным – замкнутым, отчужденным и снова суровым.

И никаких слез. Показалось ей.

За дверью храма на пороге стоял Старец Никон. Трое провожавших их сюда монахов держались чуть поодаль и ждали гостей, чтобы сопроводить назад, а двое неизменных стражей Старца слева, чуть поодаль.

– Вот что, дети мои, – обратился к ним Никон строго, – приедете сюда ко мне ровно через год. Ты, – посмотрел он на Батардина, – привезешь то, что свалится тебе прямо на голову, и друга своего близкого захвати. А ты, девица, – он повернулся к Майе, – привезешь свою «нечаянную радость» и подругу родную. А теперь я вас благословлю.

И он шагнул сначала к Матвею, сказал ему что-то негромко, посмотрел в глаза и благословив, перекрестил широким жестом. Повернулся, шагнул к Майке…

– Принимай все, что Бог ни дает, с радостью и благодарностью, слушай душу свою, она подскажет, как и что правильно делать, – дал строгое наставление Никон.

Серьезно, без улыбки сказал и заглянул Майке в глаза…

И она утонула в их бездонности и высоком просветлении и увидела там скорбь по нам всем, глупым и неразумным детям, – отцовскую скорбь…

Он благословил ее, перекрестив, и Майя, как в тумане – ничего не видя и не осознавая четко вокруг, позволила Батардину увести себя и не заметила даже, как они оказались за воротами монастыря, и пришла в себя, когда услышала откуда-то издалека его голос:

– Майя! – встревоженно звал мужчина и вел ее куда-то, поддерживая рукой за талию. – Вам надо присесть.

– Что? – не поняла она.

– Садитесь, – усадил он ее на стул в той самой беседке, в которой вчера принимал их Старец Никон, присел перед девушкой на корточки и, взяв ее ладони в свои руки, обеспокоенно вгляделся в ее лицо – Вы побелели ужасно и дрожите.

– Он все про нас всех знает… – потрясенно тихим голосом сказала она.

– Да, – согласился Батардин.

– Про всех, – повторилась Майка. – И ему за нас больно, потому что мы такие глупые и странные, разрушаем сами себя и свою жизнь.

– Все, Майечка, все, – притянув ее голову к себе, обнял он ее за плечи. – Мы такие, какие есть: глупые и странные в своем неистребимом стремлении к саморазрушению, а он Святой, и ему за всех больно. Давайте попробуем не быть такими уж глупыми и странными, чтобы всем нам стало полегче. И нам, и ему.

– Люди по-другому не умеют, просто не понимают, – пробубнила она куда-то ему в шею.

– Все, Майя, – более строго оборвал Батардин. – Хватит. Иначе можно не выдержать, мы не такие сильные духовно, как Старец Никон. Надо просто жить и все.

– Да, – согласилась она, вдохнула глубоко и медленно выдохнула.

– И для начала надо поесть как следует, – утвердил Батардин, – а то от переживаний сильных и голода вы чуть в обморок не упали.

– Идемте, поедим, – улыбнулась через грусть девушка и спросила, вдруг вспомнив о мирском: – А где моя сумка?

Сумка обнаружилась у монаха на воротах, у которого Батардин ее и оставил; девица чувствительная пришла немного в себя, и они двинулись к кухне.

Обед оказался, хоть и постный, но потрясающе вкусный – овощной суп и котлетки из моркови с томатной подливой. Майя с Матвеем с удовольствием поели, никуда не торопясь, до катера оставалось еще полтора часа, и они решили пройтись по берегу.

Но чем дольше они бродили, тем все явственней Батардин внутренне отгораживался от нее, погружаясь в свои мысли и размышления, и пару раз даже не услышал ее слов, обращенных к нему, и Майка приотстала немного – понятно же, что ему тоже пришлось перенести какое-то свое потрясение духовное, да и Старец подтвердил, что беда у человека.

Майя больше свои дамские «фи» нервные не выказывала и на катере села рядом с Матвеем на лавку, но на сей раз заснул он: скрестил руки на груди, сдвинулся вперед, вытянув ноги, накинул капюшон спортивной куртки на голову и заснул практически сразу. А Майя всю дорогу прокручивала и прокручивала в голове раз за разом слова Никона и то что пережила и прочувствовала перед Иконой Богородицы.

Проснувшись, как и Майя вчера, от громкого гудка причаливающего к пирсу катера, Батардин осмотрелся, потянулся с удовольствием до хруста в суставах, глянул на часы и бодрым тоном предложил попутчице:

– Ну что, Майя Львовна, может, сходим в ресторан? Поститься больше не требуется, и можно нормально поужинать. А? Вы как?

– Давайте, – легко согласилась девушка.

Такси брать они не стали. А зачем? Торопиться уже некуда, доехали до центра города на автобусе и решили посетить сегодня второй из рекомендованных им загсовыми дамами ресторан.

Сев за столик, оба как-то моментально расслабились, только сейчас, видимо, осознав, что все закончилось и больше не надо ехать в Пустонь и в общем-то все, что задумывалось и загадывалось исполнилось, причем с лихвой и неожиданным перевыполнением, и каждый из них не собирался обсуждать свою беседу со Старцем, оставляя эти откровении только для себя.

Ну, естественно, кто они друг другу? Попутчики и все, временные деловые партнеры. Тут родным, близким и друзьям-то не станешь рассказывать о таких духовных переживаниях, а с чужим человеком смешно и помыслить говорить на эти темы.

Поэтому неспешно и с расстановкой каждый из них изучал меню, выбирая блюда, и, порасспросив подошедшего официанта, сделали заказ.

– Вина? – спросил у девушки Батардин, сделав свой заказ, и уточнил на всякий случай: – Или, может, чего покрепче?

– Нет, – сдержанно улыбнулась ему Майя и пояснила свой отказ: – Не люблю спиртное, даже запах алкоголя.

– Большая редкость в наше время, – заметил Матвей и, захлопнув папку меню, пояснил официанту: – В таком случае это все.

Официант кивнул, перечислил все, что они заказали, получил подтверждение и удалился.

– А вы спиртного? – полюбопытствовала Майка.

– Да нет, я тоже, как ни странно, не особый любитель употреблять, – признался Матвей. – Мне для этого требуется соответствующее настроение, хорошая компания и весомый повод. Например, праздник какой или рыбалка с друзьями и непременно с ночевкой, чтобы никуда не спешить.

– Любите рыбалку? – вступила в светскую беседу Майя Львовна.

– Да не то чтобы заядлый рыбак, – признался Матвей, – но когда в хорошее место пойдешь, где знатный клев, да с друзьями близкими, с которыми редко удается встретиться в суете, и посидеть у костерка да с честной наваристой ушицей, никуда не торопясь, с удовольствием общаясь, это да, уважаю. У нас, знаете, места какие потрясающие есть просто уникальной красоты и покоя, и рыба в реках водится достойная.

– А я про походы лесные и такой вот отдых на природе совсем ничего не знаю, – призналась Майя. – И не то чтобы я городское дитя, хотя и не без этого, но вот не довелось как-то, даже в студенчестве.

Он не успел поддержать беседу, их отвлек официант, принеся закуски и салаты.

– Зато рыбу, я смотрю, вы любите, – указал на ее тарелку Матвей.

– Люблю, – кивнула Майя и объяснила: – Я не ем мяса вообще, с младенчества. Не моя еда оказалась. Да и рыбу с морепродуктами не так уж и часто употребляю, не фанатею. Я, скорее, вегетарианка, хотя и можно сказать, что условная, яйца и сыр ем.

– Понимаю, – неспешно принимаясь за еду, поддержал разговор Батардин. – Я, наверное, к вашим кулинарным пристрастиям близок: не ем никакого красного мяса, только птицу и рыбу и тоже не фанатею, как вы говорите.

– А почему не едите, по соображениям правильного питания?

– Нет, просто не люблю и тоже давно, с подросткового возраста. Отрезало и все в один момент. Но если припечет и есть больше нечего, то могу.

– В смысле в гости пришли, а там ничего кроме мясных блюд?

– Нет, в том смысле, что голод, а есть больше нечего, – разъяснил Батардин.

– А что, – поразилась Майя и посмотрела на него удивленно, – у вас в жизни бывало такое «припечет»?

– Да всякое бывало, – отмахнулся Матвей и перевел тему разговора: – А салат хорош и закуска достойная. Как вам?

Майя согласилась – вполне прилично и вкусно, на удивление для столь маленького заштатного городишки. Они ели не торопясь, беседовали на нейтральные темы о погоде, дождливом лете в Москве и жаре в Архангельске, о Крыме и отдыхе там, об Украине и что там происходит, старательно не касаясь личных тем даже намеком. Так и закончили ужин и, когда уже ждали счет, допивая кофе, Батардин, как бы между делом, не очень-то и заинтересованно, поинтересовался:

– Вы куда сейчас? – явно напоминая им обоим, что настала пора распрощаться и двигаться каждому в своем направлении.

Отдельном друг от друга, разумеется.

– Пойду искать номер в гостинице, – ответила Майя. – Я как-то не рассчитывала, что задержусь здесь больше одного дня, и забронировала номер только на одну ночь.

– Тогда лучше поискать в частном секторе, – подсказал Матвей. – Все гостиницы забиты паломниками в Пустонь, люди только завтра начнут разъезжаться. – И тут же предложил помощь, достав планшет из рюкзака, узнал пароль сети, к которой был подключен ресторан, у официанта. – Сейчас поищем.

Майя посмотрела на навороченный планшет из последних моделей у него в руках и подивилась, что за эти два дня совершенно забыла о любых гаджетах, даже о своем смартфоне. В Пустони не брал ни один сигнал, не говоря уже про Интернет. И такое положение со связью поддерживалось там специально, это ей еще Валентин Семенович пояснил – запрещено у них в монастыре и его округе такой техникой пользоваться. Майя достала телефон и присоединилась к Батардину в поисках ночлега для себя.

– Вот это предложение видите? – спросил он, повернув к ней экран планшета. – Где-то на окраине города, нет, вообще за городом в поселке и третьим жильцом в комнате. Ничего другого не нашел.

Они пытались найти возможные варианты, пока не подошел официант за оплатой и, поинтересовавшись, что именно они ищут в Сети, не уверил, что вряд ли они что найдут. Городок у них маленький, но с интересной историей и архитектурой, и летом туристов хватает, а в те дни, когда все едут в Пустонь, сдают даже углы в общежитиях. Так, что вряд ли они что-то найдут.

Вернее не так – не найдут точно!

Майка загрустила и уже всерьез подумывала о перспективе подселения третьей жилицей в какой-то избе за городом, когда Батардин, захлопнув планшет, тоном командира, не допускающего обсуждений, распорядился:

– Ничего вам искать не надо, Майя, переночуете у меня в гостинице в моем номере. Места там на двоих более чем достаточно.

– Спасибо, но нет, – отказалась она холодно.

– Не глупите, не на вокзал же вы спать отправитесь, а в халабуду неизвестную с непонятными жильцами черт-те где я вас просто не отпущу.

Майя принялась отнекиваться и объяснять, что это неудобно, и напомнила, что он тоже некоторым образом «жилец неизвестный» и она вообще видит его второй раз в жизни и ни черта про него не знает. Они еще поспорили и по поводу ее настойчивого желания платить за свой ужин самой; Батардин упирал на то, что это он ее пригласил на ужин, но Майка совала в счет свои купюры, пока Матвей решительным образом не закончил весь этот балаган.

– Значит, так, Майя Львовна, – очень командирским тоном отрезал он и легонько хлопнул ладонью по столу. – Поскольку вы моя жена в каком-то смысле, хотя бы в документальном, то платить буду я и принимать решения тоже. Я вполне уважаю ваше умение отвечать за себя и справляться со всем самостоятельно, но в данной ситуации лучшего решения вашей проблемы не вижу. Все, дискуссию на этом считаю закрытой. И давайте уже пойдем отдыхать; не знаю, как вы, а я за эти два дня порядком измотался.

Майка открыла было рот возразить, но он так красноречиво на нее глянул, что она захлопнула рот и кивнула, соглашаясь. Да и, честно сказать, совсем ей мало было радости тащиться куда-то в непонятный курятник на постой. Ну, переночуют они как-нибудь в его номере, а завтра уж расстанутся навсегда.

Но в номере ее ждал «сюрприз», так сказать, из сильно неожиданных.

После того как они вполне официально оформили ее заселение в номер и поднялись на лифте на нужный этаж, Майку, что называется, «догнали» все волнения, суета и потрясения последних дней, и она как-то в момент почувствовала, что совсем вымоталась и уже могла думать только о душе и уютной кровати в хорошем полулюксе, как прорекламировал его Батардин. И в общем-то все соответствовало его обещаниям – чистенький современный номер, маленькая гостиная с не раскладывающимся небольшим диванчиком, креслом, журнальным столиком, буфетом с посудой и бокалами, и большой плазмой на стене, и… И огромной кроватью в спальной комнате!

Единственной кроватью!

– Вы не сказали, что здесь одна кровать! – возмущенно развернулась к мужчине Майка.

– И что бы это изменило? – пожал плечами Батардин и устало отмахнулся: – Не ерундите, Майя. И не надо подозревать меня в гнусных расчетах и домогательствах. Кровать большая, места вполне хватит на двоих, мы друг друга даже и не заметим. Давайте просто спокойно отдохнем и поспим.

– Может, раз уж вы такой джентльмен, будете последовательны до конца и уступите мне кровать, а сами поспите на диване в гостиной? – предложила она вариант размещения.

– Это с какого перепугу? – обалдел мужик от столь радикального предложения. – Если вы чего-то боитесь, стесняетесь без меры или вам неудобно, или что еще у вас там в голове, то вполне можете спать и на диване, ваше дело.

Девушка посмотрела на него, осознавая всю глупость своих сомнений и положения, в которое сама же себя загнала, и вдруг так разозлилась! Разозлилась и обиделась! На него, на сложившиеся обстоятельства и даже на себя!

– Не разговаривайте со мной подобным тоном! – потребовала Майка. – И не надо мне грубить!

И, резко развернувшись, вышла из спальной. В гостиной девушка подошла к окну, постояла, глядя куда-то на улицу, и сказала, когда услышала за спиной, как Матвей прошел на середину комнаты:

– Я, между прочим, невеста и сегодня вышла замуж! И это должен был оказаться самый счастливый день в моей жизни, как у каждой женщины. Самый красивый и самый счастливый.

И ей стало еще обидней от этих своих слов и от понимания, какая именно у нее случилась свадьба.

– Да, – вдруг отозвался Батардин чуть севшим голосом. – Вы правы. Я как-то об этом не подумал совсем. Простите. – И вдруг предложил неожиданно: – Я сейчас схожу к дежурной и попрошу у нее раскладушку.

Майя медленно повернула голову и с большим интересом посмотрела на него.

– Ну, скажу, что громко храплю, а у вас болит голова, или что-нибудь еще придумаю, – объяснил Батардин и направился к выходу.

– Подождите, – остановила Майя, – не надо. Вы совершенно правы, Матвей, кровать просто огромная и мы прекрасно разместимся там вдвоем, даже не задевая друг друга. – Помолчала, посмотрела на него и примирительно покаялась: – Извините, это просто нервы от напряжения и усталости последних дней, и сегодня слишком много всего произошло, что сильно потрясло меня.

– Вы уверены? – переспросил мужчина.

– А вы храпите на самом деле? – улыбнулась она дружелюбно.

– Да особо не страдаю, бывает иногда от усталости или неудобной позы во сне, но вроде без перебора в исполнении, – улыбнулся в ответ Батардин.

– Тогда уверена, – кивнула Майка и попросила: – Можно я первая в душ?

– Разумеется.

Она стояла под струями воды и недоумевала, что это ее сегодня так повело в разные стороны? То принялась спорить об оплате в ресторане и прямо вот настаивала, чего вообще никогда раньше за собой не замечала, – всегда предлагала партнеру по ужину за себя самой заплатить, если отказывался, так и не спорила. Но и обязанной себя никогда не чувствовала и не считала. Глупость все это. И с кроватью этой целый цирк непорочных блондинок устроила. С чего это вдруг? Вроде же нормальная, вполне адекватная женщина? Мужчина предложил самый оптимальный вариант, выручил, и спасибо ему за это огромное, а ее куда-то понесло в непонятные дали права качать и нравственность отстаивать. Идиотизм.

Ладно. Хватит самобичевания, видимо переволновалась сильно и серьезное духовное потрясение перенесла, да и устала конкретно, как-то осатанело устала, вот и кидает ее эмоционально.

«А с мужем, хоть и временным, тебе повезло, Майя Львовна, как ни крути, – усмехнулась она своему отражению в зеркале, – нормальный, адекватный мужик на первый и второй взгляд. И помог, и отнесся по-человечески. Повезло, это точно».

Вообще-то Матвей ей нравился как мужчина, и она даже не скрывала этого факта от себя и вполне по достоинству оценила его поведение и поступки, как, между прочим, если уж быть до конца честной и откровенной, и внешние данные.

Но только нравился! Не более! Только вот так – посмотреть, оценить, порадоваться, что еще не перевелись нормальные мужики – и все! Ровненько и спокойно! Посторонний человек, абсолютно более ничего, напомнила строго себе Майка и принялась торопливо приводить себя в порядок после душа. Решила, что поспит в домашнем платье, оно удобное и уютное, к тому же вполне приличное и даже стильное, но лифчик, понятное дело снимет, чтобы нормально отдохнуть.

Батардин кивнул на ее сообщение, что ванная комната свободна, быстро прошел туда, и вскоре девушка услышала шум льющейся из душа воды. Она прошлась по номеру, взяла со столика в гостиной и полистала парочку глянцевых журналов месячной давности. И, почувствовав, что усталость окончательно наваливается как-то враз, бросила журнал назад на столешницу, прошла в спальную, сняла с кровати большое покрывало, с приятным удивлением обнаружив, что на ней постелено два отдельных больших одеяла.

Левая сторона кровати, если смотреть от двери, была уже явно облюбована хозяином – на прикроватной тумбочке лежали наручные часы, какая-то книжка и смартфон. Майя сложила покрывало, убрав его на стул у трюмо, включила ночник на тумбочке с левой стороны кровати, выключила верхний свет, легла на правую сторону, укуталась поуютней одеялом и собралась спать.

Она уже проваливалась в сон, когда почувствовала, как качнулся матрац и мужчина сел на кровать на своей стороне.

Сон у Майки пропал! Сразу, как по щелчку!

Она испугалась выдать себя и старалась дышать ровно, чтобы он не понял, что она не спит. И самым подлым образом ее уютное, мягкое платье вдруг сделалось спутавшим коконом, в котором стало ужасно жарко и неудобно и захотелось немедленно выпутаться из него и из-под жаркого одеяла. Майя лежала на боку и каждой клеточкой тела чувствовала все движения и дыхание мужчины за спиной – вот он откинул край одеяла, лег на спину и накрылся, повозился, устраиваясь поудобней, но лампу почему-то так и не погасил. Вздохнул, полежал неподвижно и перевернулся на бок…

Сердце у Майки бухало как ненормальное, и она совершенно не понимала, что с ней происходит, – пылало тело, горели щеки и хотелось скинуть с себя, наконец, это удушающее одеяло и платье следом за ним, и остыть, и вздохнуть.

«Это все нервы и сильное моральное перенапряжение», – поставила себе диагноз Майка.

И вдруг совершенно неожиданно перед ее мысленным взором встали живые, плачущие глаза Богородицы, смотрящей с Иконы. Богородица посмотрела с улыбкой Матери на свое любимое дитя и растаяла, исчезла…

Матвей чувствовал себя совершенно выпотрошенным, когда забрался под душ, словно все его физические, эмоциональные и душевные силы исчерпались до полного конца, оставив только пустую телесную оболочку.

Сказать, что молитва и стояние у Иконы, встреча и разговор со Старцем Никоном ему помогли – это все равно, что смерть назвать состоянием легкого недомогания.

На самом деле, абсолютно реально на какое-то мгновение там, в церкви, у него появилось четкое ощущение, что он умирает. Он прочувствовал наяву, физически, всем сознанием, как, опустившись на самое дно своей жизни и пережив смерть, он поднялся оттуда и ожил, став другим человеком. И такой силы и мощи шквалом прошло через него это переживание и потрясение, что он вообще поражался, как еще может двигаться, говорить и еще что-то соображать.

И только необходимость позаботиться об этой девушке, которая, видимо, тоже перенесла свое духовное потрясение, да так, что ее просто повело, – удержала его от желания забраться куда-нибудь в уединенный угол, где нет людей, упасть и лежать, не двигаясь. И еще раз прожить и прочувствовать все, что испытал там, в церкви.

И отпустить. И позволить себе снова жить. По-настоящему. Во всю силу.

Но девушка едва держалась на ногах, и он возился с ней, приводя в порядок, и все посматривал за ней, чтобы она не грохнулась в обморок, пока они ели в столовой, а потом пошли пройтись. Но она оклемалась и даже повеселела.

А ему это было не нужно и мешало – и девушка, и ее оптимизм, и вообще все и всё вокруг. Он физически чувствовал потребность в уединении, хоть на какое-то время. Поэтому и изобразил, что намерен спать, на катере и только так смог отгородиться от всего окружающего и прокрутить мысленно в воспоминаниях, что произошло с момента, как они вошли в церковь и он увидал Богородицу…

Матвей не заметил, как заснул на самом деле, а проснулся отдохнувшим, во вполне нормальном бодром состоянии и предложил девушке ужин. Прощальный ужин. Все-таки она ему помогла и, хоть явно не хотела и сомневалась, но расписалась с ним в ЗАГСе. Помогла, факт. Так что он ее должник.

И настроился на легкую, ничего не значащую беседу, деловое обсуждение – как им лучше развестись, обмен координатами для этого – и пока-пока – непринужденное, естественное расставание.

Батардин решил как можно скорее распрощаться и расстаться с дамочкой, чтобы она дольше не находилась рядом – ни видеться, ни общаться – не надо.

А потому, что он ее хотел! Все время! И посматривал, выискивал постоянно взглядом среди людей, и наблюдал непроизвольно за ней! И хотел! Черт бы все побрал!

Девочка эта в его вкусе и нравилась ему необычайно. Он абсолютно здоровый, полноценный мужик, у которого к тому же давно не было женщины. И если еще два дня назад он был погружен в свою черную дыру боли, проживая жизнь больше по инерции, тогда ему было совсем не до плотских желаний и вообще-то и не до жизни как таковой, и Матвей не замечал ничего кроме этой своей боли и непроходящего чувства вины, то сегодня он снова стал живым.

Как возродился наново – пусть и через муки и слезы, но возродился! И ему хотелось эту девочку. Но она не из тех облегченных поведением девиц, которой запросто можно предложить провести ночь вдвоем или легкую интрижку, пусть даже имея на это сто раз все узаконенные права. Да и их совместное паломничество и встреча со Старцем Никоном и стояние пред Иконой – это совсем иное. Совсем. Другого образа и порядка.

И тут выяснилось, что ей негде ночевать.

Батардин аж простонал мысленно! И ринулся срочно искать в Интернете место для нее. И, уже понимая, что придется приглашать к себе в номер, чуть зубами не скрипел, представляя те мучения, которые придется перетерпеть, ложась спать в одну кровать с этим искушением. И разозлился совсем, когда она вдруг принялась отказываться, да еще спорить об оплате ужина.

И вроде все уладилось, и они вполне мирно договорились, но девушка увидела эту кровать и взбрыкнула совершенно неожиданно. Его прямо порвало, когда начался второй раунд женских закидонов, – так вдруг искренне захотелось послать ее куда подальше – третьей жиличкой в какую-то избушку!

И вдруг она так сказала про невесту и про день, который должен быть самым счастливым в жизни… И Матвей почувствовал себя последней скотиной.

Конечно, для женщин свадьба – это такое важное, эпохальное событие. А эта Майя замужем никогда не была, и детей у нее нет, и, наверное, как все девочки, в детстве еще мечтала о роскошном свадебном платье и прочем, что там полагается на свадьбах.

Но она на удивление быстро справилась с нервами и даже извинилась. Батардин откровенно подивился ее разумности и тому факту, что в наше время есть девушки достойные и умненькие, способные спокойно признавать свою неправоту. Надо же!

Он постарался задержаться в ванной подольше, чтобы она успела устроиться и в идеале – заснуть. Долго полоскался под струями воды, медленно вытирался, тщательно брился, хотя чувствовал себя уже совершенно измочаленным, а брился обычно по утрам, но все оттягивал время, как мог.

И она действительно заснула. Он услышал, когда осторожно вошел в спальную, как она очень мило тихонечко сопит во сне и улыбнулся. Всему – и ее милому сопению, и тому, что она позаботилась, оставив гореть ночник на тумбочке.

Но стоило только сесть на кровать, как она проснулась.

Сопеть девушка перестала, Матвею так вообще показалось, что и дышать и шевелиться тоже.

«Вот же черт!» – расстроился Батардин.

Он лег на спину, повозился немного, перевернулся на бок и прислушался, как она там. Она не спала, совсем неслышно дышала и замерла почему-то, не двигаясь – с перепугу ото сна, что ли, подумалось ему.

– Я вас разбудил, извините, – разбил повисшую над ними напряженную тишину Матвей.

И снова повернулся, теперь уж на другой бок, и смотрел на ее спину, укрытую одеялом.

– Не совсем вы, – ответила девушка, немного соврав, и тоже повернулась.

Сначала на спину, с облегчением скинув с себя удушающее, как ей казалось, одеяло. Полежала несколько секунд так, помолчала и повернулась на другой бок лицом к мужчине.

– Почти заснула и вдруг привидилась Богородица с Иконы. И так она на меня смотрела, что весь сон улетучился, – тихо-тихо сказала Майя, словно боялась потревожить ночь. – Представляете?

– Представляю, – в тон ей тихим голосом поддержал Матвей.

– А он… – она запнулась на вопросе, но продолжила: – Старец Никон, он вам помог? Вы получили то, за чем приехали?

Батардин молчал и смотрел на нее странным взглядом. В свете неярко горевшей ночной лампы на его тумбочке выражения его лица было почти не разобрать, но ей казалось, что мужчина решает что-то очень важное про себя, и Майя даже подумала, что он не станет ей отвечать, но он все-таки ответил:

– Да, помог. – Матвей немного помолчал и добавил: – Больше чем помог.

И тут он неожиданно придвинулся вперед, протянул руку, обнял Майю за талию, одним сильным движением притянул к себе и навис над ней, облокотившись рукой на кровать и внимательно всматриваясь в ее лицо. А потом медленно наклонился, давая Майке возможность увернуться, оттолкнуть его, остановить… и поцеловал.

И поцелуй это был на жизнь жарче, мощнее того, которым он наградил ее в ЗАГСе! На целую жизнь жарче! В этом мужчине словно полыхал какой-то внутренний очищающий огонь, и Майка принимала это пламя, очищалась вместе с ним и восставала из собственного пепла!

Боже, какой же это был поцелуй! Ма-моч-ки!!

Батардин опустил руку на ее ногу, погладил и, взявшись за подол платья, стал медленно поднимать его в верх по ее телу, а когда дошел до талии, остановился, прервал поцелуй и очень внимательно посмотрел девушке в глаза, снова предоставляя ей возможность остановить все – себя, его, все, что уже клокотало в них двоих.

Но она улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбается только женщина, подчиняясь, сдаваясь мужчине и покоряя его одновременно – разрешая и принимая все, что он обещает ей, увлекая за собой…

И он стянул с нее платье, отбросил в сторону и замер, разглядывая открывшуюся его взору девичью грудь.

– Ты великолепная, удивительная, очень красивая, – хрипло восхитился он.

И наклонился, поцеловал ее грудь.

А у Майки сорвало крышу!

Она совершенно потерялась в его поцелуях, нежности, ласках и уже не замечала, не понимала ничего вокруг и ахнула, когда он одним толчком вошел в нее, и полетела…

Они не говорили ничего и не шептались, лишь стонали – целовались, смотрели в глаза друг другу и неслись к финалу. В самом конце она выгнулась дугой и прикусила губу, чтобы не закричать во все горло от невероятного потрясения и оргазма, сотрясавшего все ее тело.

А потом уткнулась в изгиб его шеи, а он прижимал ее к себе сильно и как-то невероятно надежно.

И вдруг совершенно неожиданно и непонятно отчего Майка заплакала.

Всерьез! Заплакала, обливая шею мужчины хлынувшими враз горячими, не подвластными воле слезами.

– Майя! – испугался всерьез Батардин, резко отодвинулся и посмотрел на нее. – Что случилось? Я сделал тебе больно? Неприятно? Напугал?

У него было такое серьезное ужасно встревоженное лицо, что Майка заплакала еще пуще прежнего и попыталась что-то объяснить через слезы.

– Все совсем наоборот! – всхлипывала она.

– Что наоборот? – сатанел Батардин.

– Все! – как дитя малое объясняла она. – Не больно, не неприятно, а совсем наоборот!

– О господи! – выдохнул он и снова сильно прижал ее к себе, баюкая, словно обиженного ребенка, на руках, и спросил, усмехнувшись: – Что ты тогда плачешь, если наоборот?

– Не знаю, – всхлипнула Майка. – Оно само как-то. Это было так… так…

– Великолепно? – предположил мужчина.

– Да, – кивнула она, задев его подбородок, и тягостно вздохнула: – И вообще.

– Очень красноречиво, – усмехнулся еще раз Батардин, – ты все доступно разъяснила.

– Мы вот теперь уже на «ты», – вздохнула еще разок Майка.

– Никуда не денешься, – рассудительно заметил Матвей. – Если пережили оргазм, после которого ты так рыдала от восторга, по-другому нельзя. Только на «ты».

Он снова отодвинулся от нее, чтобы лучше видеть, порассматривал какое-то время, вытер оставшиеся слезы пальцами.

– Странная, удивительная девушка Майя Веснина, – улыбнулся он. – Сплошная весна. Настоящая Весна. И веснушки весенние. – И он медленно, едва касаясь, провел большим пальцем по ее переносице, погладив эти веснушки. – И рыжий оттенок волос.

– Не рыжий, – очень серьезно возразила Мая, – это светло-русые пряди и отсвет.

– Они рыжие, – покачал головой Матвей и сжал губы, сдерживая смех от ее серьезности.

– Ладно, пусть будут рыжие, если тебе так хочется, – махнула она рукой.

– Я же говорю: удивительная девушка. Соглашаешься с мужчиной там, где другая бы спорила до упора, настаивая на своем, – восхитился Матвей.

– Да, иногда я такой бываю, – похвалилась Майя и посмотрела на него. – Слушай, я давно хотела тебя спросить: а ты кто? Ну, по жизни, я имею в виду?

Батардин взглянул на нее удивленно, а потом громко хмыкнул, еще раз хмыкнул, вдруг откинулся на кровать и принялся громко от души хохотать.

– Ты чего? – непроизвольно улыбаясь его веселью, приподнявшись на локте, выспрашивала Мая.

– Это самый насущный и правильный вопрос жениху после свадьбы в первую брачную ночь: выяснить, а кто он вообще такой! – продолжать хохотать Матвей.

– Да уж, – согласилась Майка и расхохоталась вместе с ним.

А Батардин, продолжая посмеиваться, притянул ее к себе, чмокнул в нос, посмотрел с удовольствием, поцеловал в лоб и губы и признался:

– Я летчик.

– О как! – оценила профессию мужа Майка и уточнила: – Гражданской авиации?

– Гражданской, – кивнул он и дал пояснение: – Полярный летчик.

– А что, – любопытствовала она, – полярный летчик как-то сильно отличается от обыкновенных?

– Не то чтобы сильно, но отличается: другие задачи и несколько специфичные навыки, – кивнул Матвей и посмотрел на нее, усмехаясь ее заинтересованности. – Каверина «Два капитана» читала? Вот что-то вроде того. Хотя ты еще пигалица совсем, в твое время эту книгу уже не читали.

– А вот и читала! – возразила довольным шутливым тоном Майка. – Меня бабушка приобщила. Саня Григорьев из романа – ее любимый литературный герой. Так что я штудировала эту книгу, и не один раз. Расскажи о себе, – попросила она.

– Давай не сейчас, – предложил Батардин и пояснил: – Силы остались либо на рассказ, либо на еще один раз, – и быстро перевернулся, опрокинув девушку на спину, наклонился над ней и прошептал ну о-о-очень эротичным голосом: – Я лично за второе.

Она, видимо, тоже была за этот вариант, потому как сразу же ответила на его поцелуй и уже через пару секунд забыла обо всем остальном на свете! И так это было здорово, и она вторила ему и шла навстречу, принимая этого мужчину и растворяясь в нем…

В этот раз она не плакала – заснула, как умерла – в одно мгновение!

Все!

В приятном тягучем полусне, в котором Майка плыла куда-то по теплому бирюзовому морю, и яркий белый песок пляжа обещал нечто небывалое, самое лучшее в жизни, что только может быть, кто-то прошептал ей на ухо:

– Что ты ешь на завтрак?

– Фрукты, – улыбнулась она, почувствовав приятную щекотность в ушке от дыхания говорившего. – Много сладких фруктов и ягод.

Как раз: море, солнце, песок и фрукты! Сон продолжался.

– Спи, – сказал этот кто-то и нежно поцеловал девушку в висок.

Она послушалась и снова поплыла в бирюзовой воде… из которой ее грубо выдернули громким окликом:

– Майя! – и поцеловали в щеку. – Просыпайся.

– Зачем? – спросила ворчливо девица и потянулась, переворачиваясь на спину.

Подумала и все-таки открыла глаза. Рядом, на краю кровати, сидел одетый уже в джинсы и футболку Матвей Батардин и мило улыбался.

– Затем, что пора вставать, – пояснил он.

– А почему ты одетый? – спросила Майка и предложила: – Раздевайся и ложись.

– Сейчас официант принесет завтрак, голым как-то неудобно открывать. Я заказал тебе фрукты, какие здесь только могли найти.

– Вообще-то, – напомнила Майя, – хоть и номинально, но у нас вроде как медовый месяц, нам положено быть голыми.

– Ну-у… – усмехнулся Батардин, приподняв одну бровь, – по сути ты права.

И стянул с себя футболку одним движением руки, встал и взялся за ремень джинсов, принявшись его расстегивать… и в этот момент в дверь постучали.

– Никуда не уходи! – наигранно строго предупредил Матвей даму.

– Ни-ни! – развела она руками.

Он ушел открывать, а Майка потянулась довольной кошечкой, не переставая улыбаться, и перевернулась на живот, обняв подушку. Она чувствовала себя совершенно замечательно! Необыкновенно!

– На чем мы остановились? – спросил вернувшийся Батардин, расстегивая джинсы до конца.

– На самом начале, – промурлыкала Майка.

– Продолжим? – нырнул к ней под одеяло мужчина.

И они продолжили. И еще как!

Всякая шутливость и дурашество испарились в момент, как только он поцеловал ее, и волна желания накрыла обоих сразу, без предупреждения. Они задохнулись на мгновение, посмотрели в глаза друг другу и забыли о нежности и медлительности утра, о долгих и томительных ласках…

– Майечка… – простонал мужчина, извиняясь за невозможность ждать и признаваясь в силе своего нетерпеливого желания…

А она притянула его к себе, молча призывая торопиться…

Они больше не сказали друг другу ни слова. Позже, когда отдышались, продолжая обниматься, переплетя руки-ноги:

– Весна моя, – вдруг назвал он ее так приятно и странно, – нам действительно пора вставать, хотя ужасно не хочется.

– Мы куда-то опаздываем? – не открывая глаз, уточнила Майя.

– Еще нет, но скоро будем, – и разъяснил: – Пока ты спала, я съездил на вокзал и взял нам билеты на утренний рейс. Теперь надо быстренько поесть и ехать.

– Быстренько не обещаю, но сделаю все, что могу, – пробурчала Майка.

Батардину чудом удалось взять билеты в купе, особенно если учесть, что купейных вагонов в этом поезде имелось всего два, а желающих получить в них место было много. Ну, во-первых, этот маршрут был очень популярен у местных жителей, собственно поэтому его и пустили, к тому же именно сейчас в разгаре туристическо-паломнический сезон.

Так что купить билеты в купе в день отъезда было на грани чуда или просто великого везения. А уж когда поезд отъехал, а два остальных места так и остались пустыми, так и вовсе показалось продолжением чудес непонятных, пока Батардин не объяснил такие подарки судьбы вполне приземленно:

– Я выкупил купе целиком, – пояснил он, усмехнувшись восторженному выражению Майкиного лица, радовавшейся, как ребенок, отсутствию соседей. – Передо мной как раз в кассе семья из четырех человек билеты сдавала, вот я и купил, чтобы спокойно ехать и поговорить можно было.

А как позже выяснила Майя, Матвей и проводницу предупредил, чтобы никого к ним не подсаживала в пути, и даже приплатил ей за это. Еды они с собой набрали с запасом, потому что, попробовав пирожков, что принесли им на завтрак в номер, поняли, что готовят в гостинице очень здорово, и купили с собой всяких закусок и снеди – дорога предстояла длинная – весь день, двенадцать часов и прибывали они в областной центр уже к ночи.

Устроились с комфортом, расположились, посмотрели в окошко на леса, начавшиеся почти сразу за городом, и небольшие деревеньки, попадавшиеся по пути. Полюбовавшись пейзажем, Майя вспомнила о делах организационных и позвонила в гостиницу в области, где забронировала номер, подтвердила свой заказ, объяснив задержку с заселением тем, что приедет только поздно вечером. Ее заверили, что номер ждет.

Вот и ладушки. Нажав отбой и отложив трубку в сторону, Майя посмотрела на Батардина и попросила:

– Расскажи про свою работу. Мне ужасно интересно. И чем она все-таки отличается от обычных пассажирских рейсов?

– Ну, чем отличается, – задумчиво протянул Матвей. – Задачами, в первую очередь. Основная работа гражданской авиации – это перевозка пассажиров, есть еще специфичные задачи целевой авиации: опыление посевов, доставка грузов и пассажиров в труднодоступные районы, тушение пожаров, научные исследования и прочее. Но таких подразделений немного. А полярная, она как бы особняком стоит по сложности и специфике своих задач. Это перевозка пассажиров и грузов как раз в труднодоступные районы Крайнего Севера, кстати, есть и регулярные рейсы в эти районы Арктики. Это и такая экзотическая задача, как проведение систематической ледовой разведки, чтобы проводить суда по Северному Ледовитому океану и по всему Северному морскому пути. Есть и еще более экзотичная: снабжение дрейфующих станций «Северный полюс», например, и перевоз людей туда и обратно. Потом обеспечение научных исследований самого бассейна Северного Ледовитого.

– Ничего себе! – восхитилась искренне Мая. – А ты все это делаешь? То есть и на Северный полюс летаешь?

– Сейчас редко, но случается, а когда служил в Мурманске, летал почти регулярно, – спокойно ответил Батардин, как о чем-то обыденном.

– То есть ты был на Северном полюсе? – широко распахнула от удивления глаза Майка.

– Был. Просто работа такая, – усмехнулся ее непосредственной реакции Матвей. Ему этот неожиданно живой интерес и восторженный отклик были почему-то приятны до теплоты в груди.

– То есть вот этим самым она и отличается от обычного вождения самолетов? – допытывалась Майя.

– Пилотирования, – поправил Батардин. – У нас это принято называть пилотированием. А отличается сильно, приблизительно как вождение рейсового автобуса от «Формулы один».

– Даже так? Это почему?

– Потому что в обычной авиации поднял самолет, дали тебе коридор, привычный, как правило, встал ты на него, как в колею, и спокойно, ведомый диспетчером и по приборам да по ориентирам на земле, пилотируешь себе и садишься, подстрахованный со всех сторон, на стационарную полосу. Хотя всякое и тут случается, и трудностей более чем хватает. Ну, а у нас все по-другому. В полярной авиации ориентиров практически нет – там лед, постоянно меняющийся и дрейфующий, и океан. А на суше тундра и мхи на сотни километров, а равнина как стол, глазу зацепиться не за что. А когда магнитные бури и северное сияние вполнеба, то и приборы дули крутят, и диспетчер пропадает, как в поломанном радиоприемнике. А еще учти продолжительность полярного дня и ночи, метеоусловия, которые меняются с быстротой песни. Приходится вести самолет исключительно на опыте и интуиции. Вот такая разница.

– А самолеты вашей авиации тоже отличаются от обычных?

– Тоже, – кивнул Матвей. – У них особые требования. Во-первых, они должны быть адаптированы к работе при низких температурах на земле и сверхнизких в воздухе. Во-вторых, для посадок на грунтовые ВПП…

– Что такое ВПП? – перебила Майя.

– Взлетно-посадочная полоса, – пояснил Батардин, улыбнувшись серьезности, с которой она слушала его и задавала вопросы. – Ведь садимся мы частенько там, где не только аэродромов нет, но и до жилья ближайшего бывает как Китаю до Европы, и чаще всего приземляемся на снежную полосу. Ну, еще безангарное обслуживание и, конечно, определенная грузоподъемность, то есть большие лайнеры в полярной авиации не работают.

– А ты капитан или просто пилот или штурман там, не знаю?

– Я первый пилот и давно капитан, – снова усмехнулся он.

– Знаешь, что, Батардин, – решительно и очень серьезно потребовала Майка. – Давай-ка ты мне по порядку все расскажешь, как ты вообще оказался в этой теме и в этом своем Архангельске?

– Я там родился…

Родился мальчик Матвей не просто в Архангельске, а в семье потомственных летчиков-полярников. Вот такая вот отягощенная наследственность досталась.

Еще в далеком тысяча девятьсот шестнадцатом году прадед Матвея Игнатий Савельевич Батардин осел в этом городе, правда не совсем по своей воле.

В то далекое время город Архангельск являлся центром снаряжения всех полярных экспедиций на Северный полюс и прохода кораблей по Северному морскому пути. Вот в состав одной из таких научно-исследовательских экспедиций и входил Игнатий Савельевич, ученый из Санкт-Петербурга, из самой столицы. Экспедиция канула во льдах, как и многие до и после нее, спастись и добраться до берега удалось лишь пяти членам экипажа пропавшего судна, в том числе Игнатию Савельевичу.

Только еле живого его товарищи изо льдов вынесли – отморозил легкие и пальцы ног и нутро отбил, когда перевернулись грузовые сани и проехали по нему. Около года он боролся с болезнями и последствиями обморожения – пальцы на ногах почти все отняли и на левой руке два отрезали, внутренности подлатали, сделав несколько операций и удалив селезенку, а вот легкие вылечить не удалось.

Но жизнь интересная, чудная штука и преподносит человеку разные испытания и сюрпризы. Пока приходил в себя и боролся с болячками ученый столичный, успел влюбиться с первого раза, как только увидел девушку-красавицу Матрену Донскую, дочь архангельского зажиточного лесопромышленника.

Девушке было о ту пору шестнадцать годков, и приходила она в городскую больницу добровольной помощницей, ухаживать за больными в виде благотворительной акции, организованной местными дамами, женами и дочерьми зажиточных предпринимателей.

Был Игнатий Батардин старше девицы Матрены почти в два раза, да только любовь не спрашивает – как увидал, так и прикипел всей душой и сердцем. Да и она сразу разглядела ученого и влюбилась не на шутку.

И как ни странно, отец Матрены препоны чинить не стал, а дал полное согласие на брак, который и совершили божьим образом в Воскресенской церкви в январе семнадцатого года.

Ну а там уж…

В восемнадцатом-девятнадцатом годах, когда город оккупировали интервенты, отец Матрены спрятал молодых подальше от глаз иностранных вояк, отправив на свою дальнюю заимку, уж больно хороша и пригожа была Матрена, мало ли что.

Аккурат в двадцатом году, когда Красная Армия освободила город от оккупации, родился у молодых долгожданный сыночек – нарекли Фёдором.

Тяжелая жизнь началась, неправедная и непонятная – завод и лесопилки у батюшки Матрены отобрали, как и все дома и все добро нажитое, а его арестовали и увезли куда-то, больше она отца и не видела. Молодых с малым дитем выгнали из дома родного, и то ладно, что не убили без разбору, и мыкались они втроем по углам у знакомых и добрых людей. Собирались уж в Петербург ехать на родину Игнатия, поискать там родных, да плох он совсем стал от болезней застарелых и голода с холодом, не выдержать ему дороги.

А тут как-то узнал Игнатия Савельевича на улице бывший коллега, да так обрадовался – все хлопал по плечам, обнимал и привел с собой в комиссариат какой-то и ну давай расхваливать Игнатия как ученого и специалиста начальству новому. Что там уж дальше было, теперь и не узнаешь, да только назначили Игнатия Савельича старшим ответственным за формирование и организацию в Архангельске полярных экспедиций и научной станции.

В двадцать девятом году, после постановления об учреждении административного образования края, так и вообще назначили начальником научного центра.

Маленький Федя торчал с отцом на его работе постоянно, и все ему было интересно, и всюду-то он поспевал. И помогать отцу по мелочи и по более важным поручением, и умных людей, приезжавших из больших городов, заслушиваться. Вот там-то, у отца на работе, однажды и встретил Федор человека, который назвался летчиком.

И Феденька пропал для всего остального в жизни – он не отходил от этого летчика, постоянно его расспрашивал. А тот ничего, не шпынял мальчишку настырного, отвечал подробно на все его вопросы и вообще привечал умного да шустрого пацаненка.

И все! Федор теперь грезил только авиацией! Жил с этой мечтой, дышал ею и думал только о ней! Ну, уж а когда в тридцать четвертом году проходили спасательные летные экспедиции челюскинцев, то паренек пропал окончательно и бесповоротно.

Отец поддерживал сына в его стремлениях и мечтах, только объяснял, что для того, чтобы стать летчиком, надо хорошо и много учиться – мальчик и учился, старался вовсю.

Но в том же тридцать четвертом году Игнатий Савельевич умер, и Матрена Архиповна списалась с родней мужа, оставшейся в Питере, с нижайшей просьбой принять сыночка да помочь чем смогут. И отослала к ним Феденьку на учебу и за мечтой его заветной, если будет на то воля Божья и сможет он ее поймать, мечту-то эту летную.

До Питера паренек добрался, да только родне той он ни за какой надобностью оказался, приютили на первое время, да строго предупредили – не больше чем на месяц, устраивайся сам. В четырнадцать-то лет.

А Федя не растерялся, пошел прямо в наркомат искать того самого летчика, что заворожил его в детстве своими рассказами о полетах. И, вот что удивительно, нашел-таки!

Приставал ко всем занятым чиновникам, гнали его, пугали, что сдадут в милицию, а он упорно ходил и спрашивал, пока не нашелся нормальный дядька и не подсказал, как отыскать нужного человека.

Летчик узнал Федора, даже обрадовался встрече и помог – самолично отвел в летную школу и поручился за него. Поступать туда мальцу было рано по возрасту, еще хотя бы пару годков подрасти, но его приняли слушателем, определили в помощники дворника и угол выделили, а также направили в ближайшую школу, заканчивать учебу. Он закончил за два года три класса и тут же поступил в летное училище, где жил и работал все это время.

Отучился лучшим учеником, каждую дисциплину только на «отлично»! Ну а потом война.

Попал Федор Игнатьевич по своей же настойчивой просьбе в Мурманск, там и провоевал всю Великую Отечественную летчиком. Сбивали дважды надо льдами, прыгали вместе с экипажем с парашютами и несколько дней добирались до наших, вот уж точно, как в «Двух капитанах» Саня Григорьев, только их не двое тогда было, а трое, и несли они раненого штурмана на себе по очереди первый раз, а второй Федя один-то и выжил – расстреляли его экипаж в небе.

Там, во льдах, и похоронил ребят, и салют, как положено, из табельного оружия произвел, а потом трое суток шел через торосы, пока поисковая группа его не обнаружила, ноги поморозил и лицо, на всю жизнь шрамы остались.

Через год после войны, в сорок шестом, Федор демобилизовался и вернулся в гражданскую авиацию, в родной Архангельск, где и проработал полярным летчиком долгие годы.

Там и встретил свою единственную любовь и жену – Анну Григорьевну, студентку исторического факультета, заставившую бравого героя-летчика долго ухаживать за собой. Потом, уже после свадьбы, она призналась, что влюбилась в Федора Игнатьевича, как только увидела в магазине, но все не верила, что он ее выбрал и полюбил по-настоящему и действительно хочет с ней семью устроить, уж больно он был нарасхват и пользовался невероятным успехом у дам. Вот и проверяла.

Проверку Федя прошел достойно и в сорок седьмом году они поженились. Аннушка стала работать в музее краеведом, а в сорок восьмом родился у них сыночек Петенька.

Когда Петеньки было пять лет, отец первый раз взял его с собой в полет и привел в кабину самолета. Петенька крутил головой во все стороны и засыпал Федора Игнатьевича и его экипаж вопросами, тыкал везде пальчиками и с самым серьезным видом, спрашивал:

– Это что? А это для чего? А что она показывает?

Мужики посмеивались, но вполне серьезно отвечали мальцу.

А ночью Пете все снилась тайга зеленая внизу, и он урчал во сне, изображая гул самолета.

– Все, – покачала головой Анна Григорьевна, – испортил ты сына, Фёдор, теперь точно летчиком станет.

К окончанию школы в шестьдесят пятом году Петя Батардин уже знал столько про полярную авиацию, сколько, пожалуй, не знал ни один курсант летного училища, да и не каждый летчик, если честно. Пилотировать, понятное дело, ему никто не давал, времена были строгие, правильные, инструкции не нарушали. Но то, что пацан вызубрил практически всю теоретическую часть и налетал вместе с отцом в кабине сотни часов, это факт. Как и то, что все механики аэродрома знали Петю Батардина как исполнительного и сообразительного паренька, прилично разбиравшегося в устройстве авиадвигателей.

Здоровье у него было отменное, к тому же спортсмен-разрядник – занимался и лыжами, и легкой атлетикой, и силовыми видами спорта. Так что, никаких сомнений – поступил он в Ульяновское высшее авиационное училище гражданской авиации, закончил в семидесятом и попал в Мурманск. Там Петр прошел обучение и спецподготовку на летчика-полярника и сдал все нормативы.

Только это не простая история: стать настоящим полярным летчиком – это годы практики и учебы. И спецтренажеры, и работа в реальных условиях, но в первую очередь – опыт, опыт и еще раз опыт! Вот почему, какая бы романтика у тебя в разных местах ни бурлила и на какие бы подвиги парнишку ни тянуло, пока лет десять не поучишься у настоящих асов и спецов высшей пробы, не налетаешь в самых жестких условиях положенных часов, никаким полярным летчиком, в общем-то, никогда не станешь.

А еще к этой профессии определенный склад характера и дарования необходим, можно сказать – талант, без него никак. Это особая интуиция, выдающиеся способности к ориентированию, тонкое географическое чувствование в мозгу, память, повышенная реакция и способность к принятию мгновенных решений, хладнокровие в экстремальных ситуациях, и это далеко не все.

А еще они все немного чокнутые, эти полярные летчики.

У них Арктика в крови, как ген неизвестный. Что такого в ней мистического и привлекательного, простому человеку не понять, но практически каждый вылет полярного летчика на грани фола. Редко бывают спокойные размеренные рейсы – предугадать, как и когда переменится погода или разольется на все небо северное сияние, глуша аппаратуру, даже самые продвинутые метеорологи пока не могут. Нет, приблизительный прогноз и анализ погодных условий делают, а как же, и самый, точный насколько это возможно, только у Арктики свои законы и свой характер.

Вот и получается, что каждый раз, вылетая в рейс, полярные летчики готовы к любым сюрпризам, а те, как правило, и случаются с завидным постоянством.

И самое поразительное в том, что все эти мужики абсолютно и беззаветно преданы этому краю и своей уникальной профессии и никогда в жизни ее не променяют ни на что другое, и мучаются ужасно, не находя себе места на земле, когда заканчивается их летный век, и все смотрят в низкое заполярное небо с тоской отвергнутого, и снятся им ночами длинные полеты под сполохами полярного сияния.

Вот так.

Петру Батардину повезло по всем статьям – он обладал нужными данными и качествами, необходимыми полярному летчику: и отменным здоровьем, и целеустремленностью, и попал в коллектив людей, прекрасно знавших, помнивших и уважавших Фёдора Игнатьевича. Были там и два бывших однополчанина отца. Так что Петю не только взяли под свое крыло, но и обучали с особым пристрастием и требовательностью, выковывая из него настоящего, крутого специалиста.

В Мурманске же он познакомился со своей будущей женой – Сашенькой Рогатиной, восемнадцати годов, студенткой педагогического института, дочерью офицера-подводника Виктора Михайловича Рогатина. Мама ее Алевтина Антоновна была коренной ленинградкой, пережила ребенком всю блокаду и любила свой город самозабвенно и преданно. Но случилось ей влюбиться еще более преданно и безоглядно в курсанта военного училища Витю Рогатина, и эта любовь перевесила все остальные привязанности, в том числе и к родному городу, и уехала она с мужем по окончании им училища в далекий Мурманск.

Вот такая героическая родня со всех сторон в семье получилась. Через год Сашенька с Петенькой поженились, а еще через год родился у них Матвей.

Десять лет Петр Федорович проработал в Мурманске, а после вернулся с семьей в Архангельск, в восьмидесятом году, когда Матвею исполнилось семь лет.

Дед Фёдор Игнатьевич летал до шестидесяти лет, как раз до возвращения сына с семьей домой в Архангельск. Но даже после этого работы не бросил и стал наставником молодых пилотов, передавая свой опыт в родном авиапредприятии. Ужасно тяжело переживал упадок, практически гибель полярной авиации после девяностого года. Болел этой бедой. И все недоумевал преступной недальновидности и откровенной продажности руководителей страны, буквально угробивших богатство и достояние России.

Умер восемь лет назад.

Анна Григорьевна всю жизнь была краеведом Архангельской области и историком, известным не только местным, но и по стране. Жить без любимого Феденьки ей стало неинтересно и пусто, и через полгода после его смерти тихо, без болезней и недомоганий серьезных, во сне умерла и она.

У Матвея же с рождения практически не имелось иных вариантов, как пойти по стопам отца и деда – ну, во-первых, у него еще в детстве проявились потрясающие способности именно к этой профессии, и с годами они только развивались и крепли, в том числе и с помощью специальных тренировок, которыми занимались с ним отец и дед, – а куда денешься, гены.

А во-вторых, жили они все вместе большой дружной семьей в центре города в огромной четырехкомнатной квартире, которую выдало государство Федору Игнатьевичу несколько лет назад за заслуги, – дед с бабулей и Матвей с родителями. И в их семье и доме царил непререкаемый культ полярного пилотирования и Арктики!

На стенах развешаны фотографии известных полярных асов, кстати, некоторые из них бывали у них в доме и даже гостили по нескольку дней; на комодах и столах занимали почетные места многочисленные модели самолетов, огромная и подробная карта Арктики висела в гостиной, старинные гравюры и карты полярных широт в комнатах деда и отца. Разные исторические вещи от пропавших экспедиций, найденные во льдах, даже часть старинного парашюта еще первых летательных аппаратов и поломанный пропеллер.

Частенько в доме собирались друзья и деда и отца, как правило, все имевшие отношение к этой профессии, и засиживались до полночи, обсуждая свою работу. И бесконечные разговоры о полетах отца с дедом – за общим столом, в выходные на прогулках и пикниках. Ночами, когда отец возвращался еле живой от усталости после сложного полета, дед не ложился, не дождавшись сына, поил чаем, кормил тем, что женщины приготовили специально для Петра Федоровича, и они сидели вдвоем и могли часами до утра обсуждать детали полета, и так бесконечно…

Матвей жил этой жизнью, дышал этим воздухом и воспитывался старшими Батардиными для этой работы. С собой в полет отец взял Матвея так же, как и дед когда-то его самого: в пять лет, а в девять лет все свободное время от школы, уроков и занятий спортом Матвей уже проводил на аэродроме.

Да, спортом на всю жизнь его также определили мужчины Батардины – хочешь стать полярником – занимайся! И он занимался – атлетика, десятиборье, лыжи.

В девяностом году поступил в то же училище, что окончил когда-то отец, – Ульяновское авиационное.

А в стране начался бардак!

Матвей на всю жизнь запомнил один ночной разговор с дедом.

Парень проводил дома каникулы, ну, как проводил – все время в спортивных секциях, где занимался до училища и на аэродроме у Петра Федоровича, да с друзьями. А тут как-то у отца выдался полет тяжелый, и Матвей с дедом засиделись за полночь, ожидая его возвращения. В это время Федор Игнатьевич поделился с внуком болью своей душевной.

– Посмотри, что делается, Матюша, в стране – страшное предательство и откровенное вредительство. Регулярные полеты по ледовой разведке и проводке судов прекратились, практически все наши авиапредприятия доведены до уровня нищенского существования, прекращены новые поставки, да вообще любые поставки и оснащение техники. Это неприкрытое, преступное и целенаправленное уничтожение Полярной авиации как таковой.

– Может, все не так фатально, дед? – спросил Матвей.

– Нет, Матюша, – совершенно расстроенно, тяжело вздохнул дед и твердо повторил: – Нет. Да и началось все давно, еще в семидесятом году, с трагического для нас глупого решения, принятого наверху. Два толстозадых, откормленных министерских говнюка не поделили власть и сферы влияния, устроили подковерные игры. И в результате их дележки власти нас, Полярную авиацию, передали из системы Главсевморпути в Министерство гражданской авиации, что сразу же сказалось и понесло вниз к разрушению. Я прекрасно помню, как всего через месяц начались проблемы с организационно-методическим обеспечением, как стали присылать новые кадры, совершенно не обученные и не подготовленные к полярным условиям, техников, толком не знавших нашей специфики, начались задержки с обеспечением и бесконечные проволочки с любой бумажкой. Вот оттуда и началось. Но то, что твориться сейчас, это преступление против страны. Ведь то, что бросили Арктику, погубили все достигнутое и целенаправленно разваливают и гробят оставшееся, свидетельствует об откровенной продажности наших правителей. Как пустить бывшего, да и настоящего врага, соперника страны на свою территорию – на, делай что хочешь, гробь и уничтожай! Что будет, когда опустевшую российскую Арктику начнут занимать канадцы и америкосы и хозяйничать в ней? А я скажу тебе, что будет: страна наша перестанет существовать. Совсем. И все.

– Да ладно, дед, это ты сгущаешь как-то, – не принял всерьез столь пессимистичный прогноз Матвей.

– Да так оно и будет! – твердо уверил Федор Игнатьевич и пояснил: – Страна, которая имеет выход в Арктику и добровольно, просто на дурака, мимоходом, отдает это конкурентам, – нежизнеспособна. Она становится колонией более сильной страны. Ибо Арктика – это сила и мощь государства нашего, это его кладовая и будущее, большинство полезных ископаемых находятся здесь, а еще лес, пушнина, водные ресурсы, земельные, геологические и людские. Все под нож! Продали страну за кетчуп и бекон с яблоками. Дальше будет только хуже. Ты вот посмотри: за последние три года на авиалинии не пришло ни одного молодого пилота. А почему? А потому что нет больше Полярной авиации, так, доживают остатки. Вот увидишь, закроют всех, а когда станет не на чем летать, так и продадут америкосам.

– Что-то слишком мрачно звучит, – покачал головой Матвей.

– Посмотрим, – заметил невесело дед. – Очень бы хотел ошибиться. Очень. Но ты вот что, Матюша, ты Полярную авиацию не бросай. Закончишь училище, возвращайся и учись, пока есть у кого, пока еще остались талантливые опытные летчики. Это твое призвание, твой талант, дар особый. Да ты об этом и сам знаешь. Даст бог, переменится в стране власть дурная, и изменится отношение к Северу и к нам. Дожить бы мне, посмотреть. А пока… а! – Он безнадежно махнул рукой.

Дед был умнейшим человеком, все тогда видел в истинном свете и не ошибался в своей оценке и прогнозах.

В девяносто пятом Матвей закончил училище и вернулся в Архангельск. А в отрасли творилась такая засада, ну полная… и беспредел! Одно за другим закрывались авиапредприятия по всему Крайнему Северу, аэропорты либо были глухо убыточными, либо также закрывались, и никаких новых поставок вообще. Да каких там новых – запчасти не поставлялись, практически за любой деталью чуть ли не в Москву требовалось самим летать. Зарплаты не выплачивались или были крохотными… Новые кадры не приходили, работали те, кто был еще до развала Союза.

Полная и совершенно безнадежная катастрофа!

Петр Федорович вместе с близким другом Дмитрием Константиновичем Юдиным, с которым проработал больше десяти лет, решили спасти родное предприятие, когда руководство объявило о его ужасающей убыточности и возможном закрытии. Взяли кредиты, достали все свои заначки, попродавали что можно – машины, гаражи, дачи, влезли в долги и организовали частную фирму, тогда еще «ООО». Выкупили несколько стареньких самолетов, часть аэропорта, ангары и механические цеха и стали работать частным образом.

Перебивались единичными полетами и заявками частных заказчиков, разрабатывали целые стратегии по привлечению клиентов и пассажиров и еле-еле сводили концы с концами. Но никто из них и коллектива, который они собрали по человечку, даже не помыслил уйти из авиации – ни пилоты, ни диспетчера, ни техники-механики.

Если бы им вообще перестали платить зарплату, они бы работали и летали на голом энтузиазме. Такие были люди, обладающие безусловной и бесконечной любовью к авиации и к Арктике.

Вот в такую разруху и вернулся Матвей, окончив училище.

Поработал у отца годик, по одному-два рейса в месяц, считай ни о чем, и сели мужики всем собором – старшие Батардины и дядька Юдин – совещаться, что дальше делать парню и как набираться знаний и опыта. И постановили:

– Надо тебе, Матвей, по-хорошему-то осваивать разные типы бортов, да и налет набирать в разных условиях. Условий-то мы тебе предоставим сколько угодно экстремальных и труднопереносимых, а вот с техникой полный швах, как видишь. На ладан дышит, и ту бережем, как яичко золотое, да и горючки не напасешься на обучение, – начал дядя Дима вступительную речь. – Вот мы с твоим отцом, посовещавшись, решили отправить тебя к нашему хорошему знакомому в Норильск, у него там работы побольше будет и борты разные есть, и «Ан-26», и «Ил-14». Они и десантирование грузов там чаще проводят, тебе как раз такой опыт требуется. Поработаешь у Алексеича. Мы уж с ним созвонились, договорились.

– Годок-два у него потрудишься, – вступил отец, – а там, глядишь, и у нас начнет что налаживаться, вернешься.

– Хорошая идея, – поддержал дед.

Спорить Матвей и не думал, да и с какого перепугу спорить-то. Этим мужикам виднее, как лучше, к тому же они для него авторитет большой и специалисты высшей пробы. Отец с Юдиным имеют государственные награды, не говоря уж про деда, у которого вся грудь в орденах и медалях, полученных в том числе и в гражданской авиации, а Петру Федоровичу к тому же присвоено звание «Заслуженный летчик» еще при Союзе за один совсем непростой полет.

Так с кем спорить и о чем? Вот с этими асами и экспертами?

Но то, что планировалось как годок-два приобретения опыта и навыков, растянулось для Матвея на долгих двенадцать лет работы по всему Крайнему Северу, по всей Арктике.

Началось в Красноярском крае, где он работал по линии: Норильск – Дудинка – полуостров Таймыр. Через два года перебрался к еще одному другу-однокашнику отца в Якутию и работал в «Якутских авиалиниях», затем полтора года летал на Чукотке. Три года у бывшего коллеги Петра Федоровича в Тюменской области, в Ямало-Ненецком округе.

Там у Матвея учеба так учеба получилась, на измор! Вот с самого начала как-то повелось, что как ни вылет у него, так обязательно что-то случается. То циклон проглядели метеорологи и он в самый центр бурана попадет, то приборы во время полета наглухо вырубятся, причем все, так и летел на чуде и собственном чутье. Два раза делал вынужденную посадку.

Первый раз на Тикси на старой полосе, а вот второй раз посреди тундры. Так три дня бурю снежную пережидали. Вот там и ели все, что придется, – второй пилот из пистолета табельного умудрился песца подстрелить, из него суп варили, а куда деваться. Невкусно, если кому интересно. Совсем.

Да, вот та-а-ак…

В Новом Уренгое Матвей познакомился и сошелся с Катей Мельниковой, веселой немного разбитной девушкой, раскрепощенной и без лишних комплексов. Ему было легко и необременительно с ней, пока однажды она так же весело, как и занималась сексом, со смехом и прибаутками не сообщила ему, что беременна.

Никаких вариантов кроме одного, как реагировать, Батардин не рассматривал. Поэтому сразу предложил пожениться, что они и сделали. Катя на свадьбе все посмеивалась, шепча ему на ухо, что окрутила его «по залету», а так бы фиг она его заполучила бы.

Была в этом большая доля правды. Была. Матвей пользовался неизменным успехом у дам разных возрастов, пристрастий, социальных сословий и народностей – если учесть географическую специфику мест его работы.

Отвечал им взаимностью, но гулящим без разбору не был, безразборного шалопутного секса с кем попало не любил и не признавал. Разумеется, всякое бывало, и одноразовый секс с безымянными партнершами и еще какие мужские глупости совершал. Свободный привлекательный мужик, но это в его жизни исключения, единичные случаи. Матвей все же предпочитал хоть какие, но отношения, не просто – «здравствуй» и в койку или тупой съем дамочки на ночь за удовольствие или деньги, а и в кино сходить вместе, в театр, если получится и в кафе-ресторане посидеть, пообщаться. Как-то так. Да и дед один раз так его уму-разуму научил, что Матвей запомнил науку на всю жизнь.

Нет, ничего сурового и «прикладного». Все просто и доходчиво.

Оказался Матвей по случаю как-то дома в Архангельске. Отец с дядей Димой связь держали с авиакомпаниями знакомых и друзей по всему Северу, впрочем, это старались делать все полярные авиакомпании, выживая в те времена, как могли. Ну, так вот, компания отца и дяди Димы обменивалась заказами с другими аэропортами и фирмами, вот по такому обмену и прилетел тогда с грузом из Норильска Матвей и перед тем, как лететь обратно, взял два дня отгулов для отдыха и общения с родными-близкими.

В Архангельске, где Матвей вырос, у него имелись друзья и знакомые. Самый близкий друг – Кирилл Николаев, с которым они вместе учились в школе, сидели за одной партой и занимались в одной спортивной секции. С которым проходило их пацанское становление и возмужание: стояли спина к спине, отбиваясь от шпаны, вместе получали по мордасам и разбивали чужие носы – обычное мужское взросление.

Вот эту школу дворовой жизни начала перестроечных, уже беспредельных восьмидесятых, они с Кириллом и проходили вместе плечо к плечу.

Кирка, как называл его Матвей, закончил Лесотехнический институт, вовремя подсуетился и вошел сначала в правление одного из лесозаготовительных предприятий, а после стал совладельцем оного.

Со временем он сделался серьезным деловым человеком из тех новых русских, кто действительно делает реальное дело и занимается производством. А в тот раз, о котором речь, было им с Матвеем по двадцать четыре годка, и Кирилл только начинал свое становление в бизнесе. Друзья, не видевшиеся почти два года, решили встречу как следует отметить. Организацию, на правах принимающей стороны, взял на себя Кирилл, ну и устроил… самым шикарным образом, как ему казалось и как полагалось в начале девяностых – ресторан, друзья-приятели, сауна-девочки и загул до утра.

Матвей, редко пивший из-за работы, к тому же вообще-то и не любивший таких загулов и пьянки необузданной, очень тяжело переносил похмелье, последовавшее на следующий день.

Мучился ужасно. Вот тогда-то Фёдор Игнатьевич ему все растолковал без особой наставительности и излишнего менторства.

– На-ка вот, выпей, – протянул он внуку литровую банку с какой-то жидкостью странного мутного цвета.

– Надеюсь, это яд? – прохрипел страдальчески Матвей.

– Рассол капустный, лучше всего помогает, – усмехнулся дед.

Матвей выпил все, практически залпом, утер губы ладонью и пожаловался:

– Что-то я вчера переборщил во всем.

– Знаешь, – посмотрев на него, заметил дед, – не дело говорить на больную голову серьезные вещи, но не удержусь – когда еще придется, неизвестно. Так вот, объедаться от пуза вкусной едой, деликатесами знатными, пить сколько хочешь спиртного в расслаблении и радости до потери памяти, курить, по бабам без разбору таскаться, пробуя всех подряд лишь бы работало, и тешиться этим, это, конечно, веселая жизнь, удалая. Сейчас вон все за такой жизнью гоняются, убить за нее готовы. – И вдруг неожиданно спросил: – Ты летать любишь?

– О! А чего вдруг об этом? – подивился Матвей.

– А скажи мне, что для тебя полет, штурвал в руках?

– Да все, дед, разве ты не знаешь? – раздражился болезный Матвей.

– А вот не знаю, как тебе, – развел руками дед. – Ты не говорил. Для меня это была душа моя, жизнь – все. Я, когда летать закончил, чувствовал, словно умер. Другой какой-то человек во мне остался жить, а меня, Фёдора Батардина, больше нет на свете. Как сердце потерял. Я до сих пор во сне веду борт, руки свои вижу, что штурвал держат. А так ли ты любишь полет или нет, не знаю.

– Так же, дед, так же, – тяжко вздохнул Матвей. – Это тоже и жизнь, и душа моя.

– Ну а представлял когда, что летать не станешь? В момент – перестал и все? – допытывался Федор Игнатьевич.

– Однажды приснилось, – признался Матвей, – что захожу в кабину, а кресло мое занято и мне говорят: больше вы летать не будете, проснулся в холодном поту. Честное слово, как наяву сон был.

– А вот теперь представь, что уже с завтрашнего дня ты летать не будешь. Вообще никогда за штурвал не сядешь. Представь, – строго настаивал дед.

Матвей попытался нечто такое вообразить, даже картинку нарисовал мысленную, как его нынешний начальник сообщает, что Матвей Батардин навсегда отстранен от полетов.

– Да ну тебя, дед! – возмутился Матвей. – Разве ж такое с бодуна можно предлагать!

– Что, пробрало? – усмехнулся Фёдор Игнатьевич.

– Да, ну, – повторил внук. – Хрень какая-то, аж страшно стало до тошноты.

– Во-во, – кивнул дед. – А каждый твой такой вот загул с пьянкой непомерной шалопутно-дебоширской, с обжираловкой и девушками доступными и на все согласными – это год-два твоей летной жизни, а то и больше. Хочешь летать как можно дольше – значит, железное здоровье надо иметь и никакого излишества ни в чем. Как зарок! Строго! Это только кажется: подумаешь, перепил разок в год да пожрал-покурил и развратничал в удовольствие, один раз можно. А если через день-два в полет, а там сердчишко прихватит от разгула прошедшего? Один раз прихватит, два и все – списали подчистую! И полеты тебе только сниться будут. Каждый раз, когда станешь есть и пить неумеренно, помни об этом и понимай четко, что отдаешь сейчас, сидя за столом разгульным, несколько лет своей работы летчиком вот этой еде и этой выпивке. Как нынче модно стало говорить: твой выбор. А что касается сексу шалопутного, так от него мужик силы и здоровья не меньше теряет, чем от пьянки. Слышал такое выражение: «потасканный мужик», это вот как раз о кобелях неугомонных. Чужая женщина из мужика силу жизненную вытаскивает, а когда их много…

– Ну, Фёдор Игнатьевич, ты и нагрузил, – пожаловался Матвей.

– Тебе примеры привести или сам вспомнишь? – хмыкнул дед.

– Вспомню, – хмуро кивнул внук, у которого в памяти тут же услужливо всплыли имена парочки знакомых летчиков, списанных раньше времени по здоровью.

– Питаться надо правильно, спортом заниматься, но без перебора, только для поддержания формы, ходить много, когда есть возможность, режим соблюдать и по бабам без разбору не таскаться. Тогда при твоих данных и после шестидесяти полетаешь, как орел. А все это баловство шалопутное оставь нынешним бизнесменам новоявленным, они это любят. За это и жизни свои отдают, – посоветовал без нажима дед.

Запомнил тот их разговор и наставление Матвей на всю жизнь! Наверное, потому что с пьянки настолько живо и красочно представил, как его отстраняют от полетов, что пробрало до потрохов! В принципе, тот загул так и остался в жизни Матвея первым и единственным.

После женитьбы на Кате жили молодые с родителями жены в Новом Уренгое. Да только назвать это «жили» можно весьма условно – авиакомпания, в которой работал тогда Матвей, базировалась в другом городе, где он жил один в общаге и жену молодую привезти было некуда, тем паче беременную, да и работал он постоянно, пользуясь любой возможностью, порой и не оплачиваемой, чтобы летать. В общем, по большому счету, Катя жила с родителями одна, и всех такое положение дел вроде как устраивало.

Вскоре родился сын Денис, и где-то через полгодика по протекции отца перевелся Матвей работать в Мурманск, где авиакомпания была посолидней. Вот и перебрался, и семью перевез. Тем более город почти родной – мамина родина, да и дедушка с бабушкой там.

А через два с половиной года вернулся Матвей в Архангельск и стал работать у отца. Ну, к своим тридцати четырем годам Матвей тогда уж был не просто классным полярный летчиком, а суперпрофессионалом высшего класса, совершенно объективно крутым, настоящим асом. И абсолютно на всю голову трудоголиком и фанатом своего дела.

Вообще-то, если по-честному, то среди летчиков Севера не принято вот так, как он, скакать из предприятия в предприятие, обычно сохраняется преданность одной авиакомпании, своему коллективу и своему летному составу. Да только…

Все бы так и было в профессиональной судьбе Матвея Батардина, если бы не развалили полностью Полярную авиацию правители тогдашние, вот так просто – кинули вместе с Арктикой и всеми ее проблемами, и все! Ничего, ведь практически ничего не осталось! Убитая отрасль!!

Старые самолеты с почти выработанным ресурсом, отсутствие капитального ремонта на авиапредприятиях. Практически никакого снабжения! Мастера механики, энтузиасты, влюбленные в свое дело, которые не ушли, даже когда им не выплачивали зарплаты, буквально чудом каким-то, на коленках содержали машины в рабочем состоянии. Им памятники надо ставить!

Всем, кто там остался и хоть как-то не дал сгинуть авиации Крайнего Севера и хоть что-то сохранил. А ведь там, в условиях Арктики, живут люди, и иногда просто нет иного сообщения с большой землей, кроме самолетов! Но все под корень! За деньги и власть дрались и грызлись в центре и продавали страну подчистую! Какие там люди, какое население? О чем вы! На все наплевать, лишь бы хапнуть и задницу устроить!

– Что ты так нервничаешь? – спросила сочувственно Майя.

– Потому что видел все это своими глазами, жил в этом, все через сердце пропустил! – поделился наболевшим, разволновавшись, Матвей. – Смотреть невозможно было, осознавать разума не хватало, как так можно поступать с собственным достоянием, с людьми, каждый из которых является уникальным специалистом. – И, скинув пар, Батардин более спокойно продолжил: – Каждый раз, когда об этом с кем-нибудь разговариваю, завожусь, хоть и давал себе сто раз слово не реагировать так болезненно.

– А что, сейчас все так же плохо, как и раньше, в этой вашей Полярной авиации? – спросила девушка.

– Сейчас-то как раз все гораздо лучше, а будет, мы все надеемся, и еще лучше, – совсем улыбнулся Матвей, задумался ненадолго, посмотрел в окно и поделился мыслями непростыми: – Но проблем хватает, например, со специалистами. Практически всем летчикам Полярной авиации уже за пятьдесят, это кадры, обученные еще при Союзе. Все специалисты уникальные, талантливейшие летчики, каждый на вес золота. Моих ровесников практически нет, единицы, в основном те, кто, как я, из потомственных семей полярников, а молодых вообще не отыщешь. Не идут после училищ к нам. А зачем им этот геморрой? Куда проще устроиться на рейсовые авиалинии, и летай себе без экстремальных условий, без необходимости постоянно учиться, совершенствоваться, жить в определенной аскезе, да к тому же на мизерную зарплату. Чтобы стать настоящим полярным летчиком, надо лет десять-двенадцать учиться как проклятому, и не просто часы налетать, а опыт перенимать и через такое проходить, что мало не покажется. А еще пять-семь лет, и те уникальные мужики, что сейчас летают и могут всему научить, передать опыт, уйдут. Как потом будем кадры воспитывать и опыт передавать? Надо прямо сейчас разрабатывать программы обучения и привлекать молодых летчиков, выпускников училищ, заинтересовывать материально и патриотизм прививать. И тогда годам к тридцати двум-четырем из них получатся настоящие пилоты. И таких нюансов, о которых требуется думать прямо сейчас с перспективой в будущее, очень много.

За время, проведенное по всему Крайнему Северу, считай, что от мыса Дежнева на границе с американской Аляской до Киркинеса на границе с Норвегией, Батардин налетал сотни и сотни часов, приобрел совершенно уникальный опыт и знания, заматерел, разбогател огромным количеством настоящих друзей и освоил пилотирование самолетов разного типа.

Не говоря о «коренных жителях» «Ан-24» и «Ан-26», еще тех, советских, он даже как-то пилотировал допотопный «Ли-2», но не по необходимости, а ради азарта и интереса. Работал и на «Ан-74» и сто сороковом, и на французском «ATR-42», и на канадском «DHC8». На «Су-80» с удовольствием летал, жаль, что этот проект закрыли, хорошая машина. Да много каких машин наших жаль.

Все дело в том, что производились большинство этих самолетов и моторов в «незалежной» до соплей кровавых теперь Украине. На Харьковском заводе, в Запорожье и в Киеве. Можете себе реально представить, как сейчас там обстоят дела с сотрудничеством с Россией?! Но это все решаемо! Пусть трудно и не так скоро, как хотелось бы, но решаемо! Главное…

А вот главное то, что Арктика ожила и возвращает стремительно свое истинное неоценимое значение. И возвращается жизнь в нее, идет новое освоение и укрепление на ее территориях.

Не важно, как и за что потомки будут поминать и давать те или иные оценки нынешнему президенту страны, но то, что он вернул Арктику и делает сейчас неимоверно много для ее нового освоения и возвращения ее былой, и еще большей, мощи и величия, защиты и налаживания достойной жизни в ней – это, с точки зрения Матвея, великое его деяние. Наиважнейшее.

В настоящее время практически на всех территориях Крайнего Севера происходит восстановление аэропортов и аэродромов, пополняется авиационный парк и материально-техническая база, заново выстраивается инфраструктура обслуживания. Преображается и сама Арктика, строятся и вводятся в эксплуатацию новые метеостанции и научные комплексы, воздвигаются новые поселки.

Крайний Север и Арктика возрождаются и становятся мощным форпостом, как и положено достойной сильной стране. И сердце радуется, и словно дышится по-другому – с большой надеждой, а не с унынием и жуткой обидой за любимую профессию и любимый край – так это чувствовал последнее время Матвей.

Но все это в основном геополитика, а для самого Батардина главное – его работа. Кстати, она и стала тем краеугольным камнем, о который разбилась его семейная жизнь.

Если в Мурманске Катя еще как-то терпела вечное отсутствие дома Матвея, экономию денежную в ожидании нерегулярной зарплаты и как-то уживалась с его бабушкой и дедом Рогатиными, то в Архангельске она не ужилась с родителями Матвея и в первую очередь с Александрой Викторовной.

Молодые переехали сразу после смерти Фёдора Игнатьевича, а тут бабушка Аня стала болеть все сильней и умерла через полгода.

Дениске четвертый годик, ходит в садик, такой уж заботы и внимания не требует, и Кате в этой семейной грусти и скорби по ушедшим близким людям было скучно, тоскливо и неинтересно.

Подруг-знакомых не завела как-то, мужа не видит, как и свекра, а работать или взять на себя все домашние дела тоже не желала – пусть, мол, и свекровь делает что-то, а то я и с ребенком занимайся, и впахивайся тут по хозяйству на всех? Ну нет, на свою семью приготовлю и уберу-постираю, а она пусть о своей сама заботится. Александре Викторовне исполнилось тогда пятьдесят четыре года, она работала директором ведомственного детского сада, куда и внука пристроила на полдня, да еще успевала готовить на всю семью. К тому же женщинам приходилось в основном и общаться вдвоем, мужчины помимо работы пропадали еще и все выходные на строительстве дома.

Тут такое дело – несколько лет назад Петр Федорович купил у хорошего знакомого по случаю большой участок земли в деревне. Деревня старая, еще глубоко дореволюционная, далековато от города. После развала Союза остались в ней только несколько стариков, большая часть домов пустовала, разваливаясь. А места вокруг – сказочные! Леса, речка – виды, взгляд не отвести, и воздух, простор. А дома! Старинные срубы на века поставлены на большие семьи. У знакомого того умерла бабушка, а после нее остался участок с домом, а когда срочно деньги понадобились, продал.

Земли взяли много, а вот дом подкачал: из новоделов годов семидесятых, обветшал совсем. Пришлось снести, и решил Петр Федорович строить большой современный дом и перебираться всей семьей сюда.

Одно крыло для Матвея с семьей, в расчете на ее увеличение, другое для них с Александрой Викторовной и старшими Рогатиными, которых планировали из Мурманска к себе перевезти. Проект сделали, дед лично все контролировал и согласовывал с архитектором, и даже фундамент заложили, да и застопорилось все, как водится.

Оно и понятно – строительство денег требует и внимания, а когда у тебя свое предприятие еле-еле концы с концами сводит, да так, что работникам порой все свои деньги отдаешь на зарплату, какая уж тут стройка. Но, как только перебрались молодые в Архангельск, отец с Матвеем решили, что сами, уж как могут, займутся строительством и дом поднимут. Вот и пропадали все выходные в той деревне. Иногда рабочих нанимали, если средства имелись, но больше сами, своими руками делали.

Так и получилось, что Катя общалась в основном со свекровью, мужа практически не видя. И начались неизбежные при таком раскладе конфликты. Да и зарабатывал тогда еще Матвей не очень, чтобы шиковать. На курорт, например, не съездишь и каждый месяц к родителям и друзьям-подругам в Новый Уренгой не слетаешь. А ей хотелось – и курорт, и легкую обеспеченную жизнь. Это чуть позже, через пару-тройку лет пошли заработки хорошие и дела многие интересные у Матвея, а тогда…

Одним словом, взбрыкнула Катерина и подала на развод. Развели их как-то быстро и без затей, и заседание суда прошло пятиминутно – ребенка оставить матери, определить порядок общения с отцом и бабушкой-дедушкой в любое время по их желанию.

И, забрав сына, Катя укатила в Новый Уренгой к родителям и подружкам.

А Матвей впрягся в работу отцовского предприятия выше макушки. Так и работает до сих пор.

– Ладно, хватит обо мне, – постановил он.

За время его рассказа они успели попить чайку и перекусить, выйти постоять на платформе во время одной из остановок.

Майя все задавала и задавала вопросы, расспрашивала с живейшим участием и интересом – подробно, многое просила объяснять и слушала просто завороженно. Батардин и не заметил, как полностью погрузился в воспоминания и начал делиться наболевшим на сердце за родную авиацию и Крайний Север.

Даже не понял, как увлекся, пытаясь описать и передать словами природную красоту Заполярья: леса, тундру, льды и это невероятное северное сияние посреди черного неба в звездах, от которого захватывает дух, когда ты летишь через ночь, а оно разливается от края до края, как замирает и звенит что-то в душе от этой красоты. Как посмеиваясь, вспоминал разные курьезные случаи и истории, случавшиеся в полетах, как описывал друзей, которых приобрел на всю жизнь, и интересных людей, с которыми приходилось сталкиваться. Майе даже удалось вытянуть из него парочку историй про аварийную посадку в тундре и один совсем экстремальный полет, хотя обычно Матвей не рассказывал такое никому.

Эта девушка умела слушать! Да что там! Она умела слушать так, словно находилась рядом с ним в том его прошлом и разделила все – горечь недоумения, обиду и бессилие от развала авиации, и все трудности и радости полетов, и смотрела вместе с ним из кабины на черное звездное небо, где полыхало изумрудным огнем северное сияние, и не могла дышать от этой красоты.

Она умела задавать правильные вопросы, плакала и смеялась вместе с Матвеем, и сопереживала, и всхлипывала от эмоций и смотрела восторженными сияющими зелеными глазищами…

Матвей опомнился только когда почувствовал, что охрип и, глянув на часы, понял, что проговорил несколько часов подряд.

– Как тебе это удалось? – искренне удивился он.

– Что? – улыбнулась хитро Майка.

– Да разговорить меня! Я никогда в жизни столько не болтал и уж тем более так не откровенничал.

– Просто мне невероятно интересно, а ты очень здорово рассказывал, – пожала плечами девушка и предположила: – И, может, тебе впервые захотелось кому-то рассказать о себе и поделиться наболевшим.

– Да я тут тебе такое выложил! – возмутился Батардин, усмехнувшись. – Весна моя, а ты часом всякими там гипнозами не владеешь?

– Не владею, – рассмеялась она. – И ты снова назвал меня Весна.

– Мне нравится. Впрочем, твое имя мне тоже очень нравится, – и потребовал: – А теперь давай-ка ты о себе расскажешь, твоя очередь. А начнешь с того же продуктивного вопроса, что задала мне ночью: ты вообще кто? По жизни?

– По жизни я портниха, – очень серьезно отрапортовала Майя. – Или швея, а еще модельер – разработчик одежды и реставратор тканей. Вот как-то так. И ничего героического, как у тебя.

– И слава богу, – с расстановкой и чувством заключил Батардин. – Ну, поведай, как так получилось, что благополучная москвичка вдруг стала портнихой. В моем понимании такие профессии московские барышни не выбирают.

– Московские барышни выбирают разные профессии и занятия, я вот это, например, выбрала, – в тон ему ответила Майя и принялась рассказывать.

И на самом деле, как заметил Матвей, Майя Весенина всегда была благополучной москвичкой. Вернее, это ее родители были благополучными людьми, а она при них такая же – папина-мамина дочка.

А начать, пожалуй, стоит даже не с родителей и их истории, а еще с дедушек-бабушек.

Мама Майи – Лариса Анатольевна самая что ни на есть коренная москвичка, ее папа, дед Майи – Анатолий Васильевич Калужский, начав свой путь с бригадира, после окончания института дослужился до поста начальника огромного строительного треста. Трест этот после развала Союза каким-то заковыристым образом превратился в частную компаниею, но дед продолжал работать на той же высокой должности почти до семидесяти лет.

А вот бабушка Людмила Андреевна как раз была из приезжих. Не «лимита», как в те годы с презрением называли москвичи людей, что приезжали в столицу по лимиту найма рабочих на стройки и селились в общагах, из которых всеми возможными путями, правдами и неправдами пытались осесть в столице.

Нет, бабушка не из этих была, тут все заковыристей получилось – ее мама, прабабушка Майи, вдова погибшего на войне офицера, вышла замуж за работавшего в их городке командировочного москвича и, переехав с ним в Москву, взяла с собой и дочь двадцати лет, известную к тому времени во всем их городке портниху – это в столь юном-то возрасте! А потому что талант имела знатный и шила-кроила лет с четырнадцати.

В Москве Людмила Андреевна практически сразу поступила работать портнихой в Дом Моды на Кузнецком мосту – оценили такое редкое дарование по достоинству. Но больше всего она зарабатывала частным образом – красиво одеваться хотели все, а сделать это можно было только посредством индпошива, как в те времена это называлось.

Вот таким именно образом, через свою работу, Людочка и познакомилась с москвичом-строителем Толей Калужским – ему потребовался костюм для торжественного мероприятия, на котором его должны были чествовать и награждать грамотой и ценными подарками за какие-то там достижения.

Вот ему и порекомендовали замечательную швею, подрабатывающую частным образом, а ей поручились за нового клиента. В тот день, когда Людочка сдавала ему готовый костюм, Толя Калужский и сделал ей предложение.

В шестьдесят втором году, через год после свадьбы, у них родилась дочь Лариса, мама Майи. Дед в дочери души не чаял, баловал, как мог и старался все самое лучшее сделать для семьи и обожаемой доченьки.

А доченька подвела любимого отца. Когда после школы Лариса решительно заявила, что поступает в кулинарный техникум на повара-кондитера, у Анатолия Васильевича чуть инфаркт не случился.

Как?! Серебряная медалистка, красавица, умница, гордость школы – и все для нее – институт любой, хоть МГУ, он договорится, сделает все возможное, и вдруг какой-то техникум!!

Гордость школы, умница-красавица, успокоительно похлопала папочку по плечу, поцеловала в щечку и поступила куда хотела. На этом испытания крепости нервной системы Анатолий Васильевича не закончились – ровно через год дочь привела к ним в гости молодого человека и объявила, что любит его и собирается за него замуж. И тут выяснилось, что молодой человек из Калуги, через пару месяцев заканчивает автодорожный институт и его ждет распределение на какую-нибудь окраину родины!

Как?! Не москвич, расчетливый провинциальный студентишка, их любимую доченьку охмурил, задурил ей мозги, только чтобы остаться в Москве…

Доченька снова похлопала успокоительно папеньку по плечу, дважды поцеловала в щечку и вышла замуж за Льва Егоровича Веснина, продолжив благополучно учиться в своем техникуме.

Пришлось Анатолию Васильевичу, напившись с месяцок валериановых капель и валидолу, заботливо успокоенному любящей и мудрой женой, смириться с выбором дочери и поднять все свои возможные знакомства и связи, чтобы пристроить зятя на достойную работу. Кстати, зять отчима об этом не просил, вполне мог и сам устроиться и даже рассматривал вариант возвращения вместе с женой в более спокойную Калугу или отправиться по месту любого распределения – а куда родина пошлет.

Но Анатолий Васильевич не собирался дочь единственную, любимую из Москвы отпускать, вот и принялся устраивать судьбу молодых, а потому что по-другому не мог, живя в реалиях той страны, где все строилось на хороших связях, «ты – мне, я – тебе», дефиците и умении людей договариваться.

Одним словом, устроили зятька Леву работать в большое транспортное предприятие начальником одного из участков. А через полтора года Лев Егорович благодаря некоторому стечению обстоятельств, везению, собственной работоспособности, знаниям и упорству был назначен начальником этой автоколонны.

Вот так. И что самое удивительное, с тестем они очень скоро стали самыми близкими друзьями и по-настоящему родными людьми, прямо душа в душу.

Жизнь, как всегда, выдает кренделя.

В восемьдесят втором году родилась Майка, и дед перенес всю свою бесконечную любовь и заботу на нее, тем более, что еще долгие годы они жили все вместе в одной квартире.

Мама, закончив техникум, поступила в Институт пищевой промышленности, а муж в этом решении поддержал:

– Тебе же хочется, Ларис, ты сама говорила не один раз. Так давай. Зарабатываю я хорошо, наймем няню с Майкой сидеть, да и родители помогут. И не думай, поступай!

Она и поступила. А что и на самом деле – жили они в достатке, могли себе позволить и няню, да и Людмила Андреевна последние годы работала в основном дома, беря только эксклюзивные заказы, и выказала готовность заниматься днем внучкой.

Таким вот естественным ходом событий у Майки с самого младенчества зародился небывалый интерес к бабушкиным занятиям. Она могла стоять целый час, а то и больше возле стола, за которым работала бабушка, и не отрываясь наблюдать, как строчит машинка или как бабушка шьет на руках. И все это – отрезы материи, кружева и лекала, нитки-булавки-наперстки, пуговицы и молнии – все-все завораживало ее как лучшая волшебная сказка. Разумеется, уже лет в семь девочка пробовала шить что-то простенькое под руководством бабули и уже обшила всех своих кукол и игрушки.

С куклами вообще получилась целая история. Каждый раз, когда девочка с кем-то из взрослых попадала в магазин игрушек, она сосредоточенно ходила между стеллажами и внимательно рассматривала каждую куклу. Выбирала одну, руководствуясь только одной ей понятным резоном – всегда только одну. И, пока взрослые расплачивались на кассе, уже прямо в магазине начинала стягивать с куклы одежки и чуть ли не выкидывать за ненадобностью.

Все! Ей эти кукольные наряды не интересны, она уже придумывала, что ей сошьет и во что оденет. А Людмила Андреевна направляла ребенка в правильном направлении, помогая развить увлечение – сначала книжки интересные по истории моды давала, о том, как зародилось и развивалось ткачество, в музеи и на выставки водила, где демонстрировались ткани, кружева, льняные изделия.

В девяносто девятом Майя поступила в Институт легкой промышленности и закончила сразу два факультета – модельера-конструктора одежды и историка-реставратора ткацкого искусства.

Семья дружно «подсуетилась» – дед прошелся по своим старым связям и знакомым, бабушка по своим, и папа, к тому времени уже вполне крутой бизнесмен, – по своим. И пристроили Майку в известный театр мастером пошивочного цеха.

Интересно ей было необыкновенно! Она просто балдела, как ей нравилась работа – задерживалась допоздна и летела рано утром, как на праздник.

Ну еще бы! У нее потрясающая руководитель их цеха – во всем, что делали, она требовала повышенной тщательности, детальной проработки, невероятной аккуратности и абсолютного исторического соответствия. В театре шили одежду разных эпох, и приходилось учиться, узнавать много нового, постигать порой забытое мастерство. Майка даже в Ленинскую библиотеку ходила и закапывалась там в книги, посвященные старинным технологиям ткачества.

Проработала она в театре в полной любви и восторге от дела, которым занималась, три года, и как-то раз в той самой Ленинке встретилась с интересной женщиной – они обе заказали одну и ту же книгу, посмеялись совпадению и разговорились. И оказалось, что эта женщина – директор большого музея, где, в числе прочего, занимаются и восстановлением и реставрацией тканей. А также восстановлением технологий ткачества старинных гобеленов и текстиля. И она вдруг пригласила Майю, как специалиста, к ним работать.

На полном серьезе! И Майка тут же согласилась, настолько ей было это все интересно.

Заработок вышел небольшим. Она могла и вообще даром работать, такие потрясающие знания и умения она приобретала, а деньги ее волновали меньше всего. Ну, вот так.

Она росла в обеспеченной семье и никогда не знала, что такое «не хватает денег». Нет, никакого богатства и излишеств в ее детстве и юности не водилось, но и трудные, тяжелые девяностые годы семья пережила без голода и ограничений.

Они долго жили все вместе в трехкомнатной квартире, потому что это было всем удобно и душевно как-то. Вполне дружно уживались еще и потому, что папа в те времена не мог «выдернуть», как он говорил, из бизнеса деньги на съем квартиры.

Это потом он стал успешным бизнесменом, а в девяностых только начинал свое дело. В девяносто третьем году с двумя своими друзьями по институту Лев Егорович организовали фирму, и взяли они сначала в аренду то самое предприятие, которым он заведовал, вместе с оставшимся парком машин. А потому, что ему спустили указание в течении трех месяцев автоколонну закрыть и ликвидировать, переведя все фонды и материальную часть в какое-то новое, уже образованное частное предприятие. То есть, по сути, откровенно воруя у государства целый автопарк! Ну, вот Лев Егорович со своим замом поговорили и решили – фиг вам, за условные копейки, просто кому-то сделав «откат», вы хотите получить слаженное рабочее предприятие. Да сейчас!

Он в него силы и душу вложил, сделал за эти годы одним из передовых и лучших и не собирался какому-то козлу отдавать проворовавшемуся. Вот и подняли коллектив, который единогласно проголосовал за полную приватизацию предприятия и передачу в аренду и управление Льву Егоровичу и его партнерам.

Сейчас это уже большая логистическая фирма. Автотранспортная, складская, занимающаяся всем, что касается перевозок и доставок грузов. Принадлежит она все тем же трем партнерам, которые, невзирая на принятые стереотипы, живут и работают мирно, дружно, без подстав и подсиживания друг друга. И дружат все эти годы семьями.

Только когда Майе исполнилось восемнадцать лет, папа купил первую квартиру-двушку, куда они и переехали втроем. И не переехали бы, может быть, вообще, им и вместе хорошо было, но старики стали побаливать, им хотелось побольше покоя, тишины, размеренности быта, а у детей то гости, то поездки разные, а старшие нервничают, переживают. Сели рядком всем семейством, подумали и решили – надо отдельно жить, но рядом!

Через пять лет Лев Егорович купил новую квартиру, побольше и побогаче, ну и занялся перестройкой старой дачи.

И мама Майи без дела не сидела, стала за эти годы классным кондитером и проработала несколько лет ведущим специалистом в ресторане Интуриста. А лет десять назад с помощью мужа открыла свою маленькую частную кондитерскую. Сейчас это небольшое, но раскрученное кафе, со своими постоянными клиентами, пусть и не самое прибыльное, но и не убыточное – зато мамина гордость и возможность реализации в любимом деле.

Одно плохо – Майка сладкого с детства не любила. Вот такой изгиб странностей судьбы – мать великолепный, увлеченный кондитер, кстати, побеждавшая во множестве конкурсов, а дочь не любит сладкого. Бывает.

Но не об этом речь, а о том, что Майя Львовна с неподдельным энтузиазмом проработала в музее три года. Пока в один и тоже прекрасный день не пересеклась там с известнейшим модельером страны, который пришел за консультацией по одной из старинных тканей. И так ему понравилась работа Майи, и так его впечатлили ее глубокие знания, что он тут же пригласил девушку к себе в штат. И она пошла.

И снова ей было фантастически интересно до полного погружения и растворения в своем деле. Начальник посылал ее в командировки по всей стране на разные ткацкие фабрики и заводики изучать технологии и налаживать выпуск заказываемых им образцов текстиля, которые Майя же и разрабатывала. И за границу несколько раз ездила на старинные фамильные фабрики тканей и на большие производства.

Знаний получила неимоверное количество! И все училась, училась! И все это требовалось осмыслить, систематизировать и освоить, чем она и занималась, не замечая времени, так увлекалась делом.

Но, как-то постепенно Майя вдруг осознала, почувствовала, что ее гнетет нечто неясное, непонятное до конца – чего-то в работе и творчестве ей сильно не хватает, и это мучает подспудно. Чувствует дискомфорт душевный, вот прямо как вылезающий гвоздь в обуви, а понять, что именно тревожит, ухватить этот момент не получается.

И поехала Майка в отпуск в Италию – развеяться, отдохнуть, подумать и ничего не делать. И как-то сидя в кафе, поедая обалденные свежие морепродукты с умопомрачительным соусом, она обратила внимание на одну великолепную итальянку, выходящую из шикарного авто в потрясающем наряде от кутюр, и подумала: «Я бы сшила этот прикид немного по-другому, и получилось бы гораздо стильней и круче!»

И застыла, пораженная озарением, не донеся до открытого рта наколотую на вилку большую креветку…

Вот!! Вот чего ей так не хватает и что прямо звенит внутри!! Ей хочется как можно больше шить, а не заниматься только тканями, и лишь изредка, когда выдерет время из плотного графика, делая что-то только для себя и родных! Шить!! Придумывать наряды, раскраивать и шить! Творить!!

Маэстро, выслушав крик Майкиной души, идею не одобрил, пояснив, что портних талантливых у него много, а специалистов по тканям практически нет.

И Майка ушла. На что он ужасно обиделся и даже, как ей показалось, намекнул, что она хочет воспользоваться его известным именем для продвижения и продажи своих изделий… ну может, ей действительно только показалось, что он так подумал, но обиделся он точно.

Через несколько лет они помирились, встретившись на одном показе мод молодых модельеров, где Майя выставила три своих работы – просто так, не для форсу и покрасоваться, интересно было, как примут ее работу. Маэстро подошел, похвалил, сказал, что она большая умница и права, что стала шить и занялась именно этим, это ее. Обнялись, расцеловались, и мир был восстановлен.

Попросив у папы кредит, Майя оформила себя как частного предпринимателя и открыла свое небольшое ателье мод. Первое время обшивала только родственников, друзей и знакомых. Потом пошли те, кто видел ее работы и захотел нечто оригинальное и для себя. То знакомые знакомых и друзей, ну и так далее – пошло и поехало. За два года Майя смогла полностью отдать папе кредит и вышла на небольшие доходы, ей хватало, тем более что все равно жила она с родителями и папа, конечно, помогал финансово, если это необходимо.

Хотя такой уж большой потребности в тратах на себя у Майи не было – все, что касается ателье, полностью самоокупалось и все необходимые производственные затраты и вложения Майя производила с прибыли. Машину ей подарили родители пять лет назад, маленькую и компактную средней стоимости, никаких представительских классов и тяжеленных джипов – все скромненько, так и ездит на ней и менять пока не собирается. А что касается нарядов-прикидов, шопингов и бутиков, так Майя Львовна покупает только обувь, сумки и аксессуары, а все остальное она шьет на себя сама.

– Прямо все-все? – переспросил Батардин.

– Практически все, – кивнула она, подтверждая. – Я могу сшить абсолютно все: от нижнего белья до верхней одежды. Ну, разве еще кое-что из спортивной амуниции иногда покупаю, но что-то весьма специфическое из тех тканей, которые у нас не производятся, например, и их надо только заказывать из Европы или Америки, а так я и это сама шью.

– Слушай, с того самого момента, как я тебя увидел на перроне, мне не давала покоя одна мысль, – вспомнил вдруг Матвей – Почему ты в длинной юбке путешествуешь? Это, конечно, красиво и очень тебе идет и как-то необыкновенно – такая ты вся яркая, экзотическая, но это же неудобно, наверное: долгая, непростая дорога – самолет, поезд, катер, общественный транспорт…

– Мне удобно, – усмехнулась Майка и объяснила: – Может, большинству женщин покажется странным и неудобным, а я привыкла и часто ношу длинные юбки, они мне идут, совершенно освоилась. И мне нравится такой стиль. Женщины просто отвыкли от длинных подолов и разучились их носить, а когда приноровишься и всплывет из генной памяти этот процесс, то сильно удивляешься, насколько это удобно. И еще один момент: я не ношу брюки.

– Вообще? – поразился Матвей.

– Вообще, – усмехнулась Майя. – За редким исключением, только на спортивные занятия. Два раза в неделю я хожу на фитнес, вот туда надеваю, и то не совсем брюки, а такие широкие, в виде арабских шаровар. Если ты заметил, у меня нестандартная фигура.

– О, да-а! – с большим намеком и неким восхищением в тоне, многозначительно протянул Батардин. – Я заметил.

– Ну, вот, – продолжила Майя, – узкая талия, крупноватые бедра и такой крутой переход между ними. Девушка из арабского гарема, как говорит мой папенька. Поэтому всю свою одежду я шью себе сама, и мне приходится, буквально, как архитектору какому, конструировать вещи по сантиметру, чтобы они правильно и стильно сидели. А брюки мне совершенно не идут, они сразу разбивают фигуру на две части и портят ее ужасно, вот только шаровары еще кое-как можно носить, – и вздохнула тяжко, пожаловавшись: – Намучилась я с этой фигурой, если честно. Лет с четырнадцати на меня велись, просто как маньяки какие-то, пожилые мужики. Прохода не давали, от вполне интеллигентного комплимента и высказывания восхищения до попыток схватить, обнять. Черти что. Один даже повадился стихи писать и кидать в почтовый ящик. Вполне приличные стихи, без похабщины, но он меня там называл своей гетерой и всякое такое. Пока папа его не вычислил и не объяснил, где он ему и как стихи напишет.

– Это потому, что мужики в солидном возрасте глянцевых журналов не читают, фигню всякую по телику не смотрят, где их пытаются убедить, что женская красота, это скелет с прыщами, а четко разбираются в истинных женских достоинствах, – назидательно пояснял Батардин, – и для них, все, что «90-60-90», это суповой набор и ничего другого.

Он вдруг быстро подошел к двери, повернул защелку, закрыл замок, вернулся и, протянув руку к Майе, тихо позвал:

– Иди ко мне.

И она вложила в его руку свою ладошку, а он потянул на себя, подхватил, пересадил ее к себе на колени и сексуальным тихим голосом, признался:

– Мне очень нравится твоя фигура. Ну, просто очень, – наклонился еле-еле, коснулся ее губ и прошептал совсем уж соблазнительно: – Такая женственная, красивая, настоящая, умопомрачительная…

И поцеловал.

Майя ответила на поцелуй и уже не замечала, как стаскивает с Матвея футболку, помогает ему торопливо сбрасывать с себя одежду…

Матвей подхватил ее под мышки, приподнял и пересадил на свои бедра, как наездницу, и снова принялся целовать… И они вдруг оторвались друг от друга и посмотрели в глаза, и, не разрывая этот взгляд, он медленно и мучительно-чувственно вошел в нее.

И это было прекрасно!

Они шли к своей вершине медленно, чувствуя и переживая каждое движение, и, не прерываясь, так и смотрели в глаза друг другу… и только в самом конце, когда он увидел, как она прикусывает губу, удерживая стон в полный голос, охрипшим шепотом Батардин попросил:

– Кричи, если хочется, кричи, Весна…

Но она не стала, уткнулась ему в шею и удержала громкий протяжный стон…

Они долго еще так и сидели, обнимаясь.

– Я бы поел, – сипло сказал Батардин.

– С удовольствием, – поддержала дельное предложение Майя и расширила пожелания: – И попила бы тоже.

Матвей осторожно, с повышенной нежностью снял ее со своих колен, поцеловал коротким поцелуйчиком, посадил рядом на полку и принялся собирать раскинутые вещи.

– Я тогда пойду, чайку закажу у проводницы, – одевшись, решил он.

– Давай, – кивнула Майка.

Она смотрела на него и еле сдерживала себя, чтобы не сказать ему что-то особенное, чувственное или значительное. После того, что она сейчас пережила и какой восторг испытала, ее прямо подмывало на эти особенные слова, на особую нежность и интимность, на признания тихим многозначительным шепотом.

Но она сдержалась, а он, отперев замок, вышел из купе.

Они с аппетитом принялись есть, но тут поезд остановился на очередной станции, и Майя с Матвеем оставили начавшийся было ужин и решили выйти, хоть чуть-чуть постоять на воздухе. И даже прошлись немного по перрону, практически не разговаривая почему-то.

А когда вернулись в купе и продолжили ужинать, это их странное молчание отчего-то затянулось, прочно обосновавшись над ними и не собираясь рассеиваться, продолжало сгущаться и понемногу начинало давить своей непонятностью – словно им обоим стало неудобно за чувственный порыв и этот удивительный, невероятный секс, или грустно, или…

Майя потерпела до конца ужина и, когда они уже допивали чай и оба смотрели за окно на пролетающий мимо пейзаж, словно случайные пассажиры, волею судьбы оказавшиеся в одном купе, не знающие, что сказать друг другу, не, выдержав, прорвала тишину – ну хоть как-то изменить ситуацию и, преувеличенно бодрым голосом, улыбнувшись, уточнила:

– Значит, у тебя есть сын!

И натолкнулась на стремительно меняющееся выражение лица Батардина – как будто некая маска наползла на его лицо, закрыв, преобразив его облик, и захлопнулась дверь, отрезав все светлое, расслабленное и спокойное, что было в нем до сих пор. На Майю смотрел закрытый, отстраненный, совсем незнакомый человек.

– Нет, – ответил он ровным безэмоциональным голосом.

– Почему? – прошептала она, испугавшись его ответа.

Батардин помолчал, думая о чем-то своем, посмотрел ей в глаза и так же без эмоций, холодным голосом сообщил:

– Он погиб.

– А-а-ах! – всхлипнула, как от шока, Майка, прижала пальцы к губам и смотрела потрясенно на него, не понимая, как и что надо говорить в такой момент.

Матвей не вынес ее взгляда, полного безмерного сочувствия, и этого трагического выражения ее лица, и отвернулся к окну, невидяще уставившись в проносящиеся мимо него деревья и столбы.

– Ты поэтому ездил к Никону? – потрясенным, придушенным каким-то шепотом спросила она.

– Да, – коротко ответил Матвей, так и не повернув головы и не посмотрев на девушку.

– Он помог? – тем же шепотом допытывалась Майя.

– Да. Очень, – повернулся наконец Батардин и повторил: – Очень помог.

– Как это случилось? – спросила она, пережив первый шок и понемногу успокаиваясь.

– Глупая случайность. Нелепость… – прохрипел Матвей и покашлял, прочищая горло.

Катя не препятствовала встречам Дениски с Матвеем и его родными, а даже с удовольствием и легким сердцем отправляла сына на все каникулы в Архангельск – «на природу дышать и здоровья набираться», как она говорила.

А так и было.

Дом в деревне Батардины потихоньку строили, и им необычайно, просто сказочно и судьбоносно повезло с соседкой. Хотя, кому повезло больше, это как посмотреть. Обоюдно. Сводит судьба иногда хороших людей.

В первый же день, когда Петр Федорович приобрел участок и приехал его осматривать на правах хозяина, он решил зайти к соседке на участке справа, разузнать, как тут и что, кто живет – да любую информацию.

Прошел через старую покосившуюся калитку к дому, постучал в дверь и громко представился. Долго не открывали, затем послышались небыстрые шаги, загремел засов, и он увидел маленькую, чистую старушку в наглаженном беленьком платочке и в идеально накрахмаленном фартуке с поразительно молодыми, но при этом мудрыми глазами.

Петр Федорович представился еще раз и вошел в дом, следуя приглашающему жесту старушки. Провела она его в большую светлую горницу о пяти окнах, просторную, не заставленную лишней мебелью – солидный деревянный стол, широкие лавки вдоль стен, стулья, большая, настоящая русская печь, хозяйский уголок возле нее, два огромных старинных сундука в углах, посудный шкаф и комод. И все идеально чисто.

– Ну, здравствуй, новый соседушка, – встала напротив него бабушка, сложив руки под фартуком. – Зовут меня Глафира Андреевна, колхозница, бывший бригадир доярок, а теперь вот доживающая пенсионерка. А что за ты человек такой, мне не ведомо, может и хороший, а может и со злом.

– Не со злом, Глафира Андреевна, – уверил Батардин, – вот хочу дом построить и всю семью перевезти сюда жить…

Посмотрела она на него внимательным изучающим взглядом и пригласила за стол, чаю попить под разговор неспешный. И проговорили они несколько часов кряду. Так и познакомились, и семья Батардиных взяла под свое крыло бабушку Глашу, а она их приняла и пригрела, как родных деток.

Жила Глафира Андреевна одиноко, родни не имела – был сын, да погиб, когда проходил срочную службу в армии, имелась еще сестра и племянники, да разъехались все уж больше двадцати лет назад и так и потерялись незнамо где: не списывались, не звонили и не приезжали.

Да и то, что к ним приезжать-то в их глухомань? Тут всего-то жилых дворов тридцать найдется из всего некогда большого зажиточного села, да и то в них старики одни и живут-маются. Все далеко да в городе – и доктора с поликлиниками, и начальство, и даже почта теперь закрылась. Приезжает раз в неделю лавка продуктовая, да почтальон два раза в месяц. Вот и все общение с цивилизацией. Выживают своими огородами и хозяйством, кому по силам скотинку какую держать. Хорошо хоть дома знатные, а то и совсем пропасть бы.

Это да! Дома в той деревне уникальные. Заселили деревню давно, еще при царе и в основном зажиточные сибирские мужики. Семьи в ту пору были большие, детные, работящие, вот и дома ставили на века, с далеким прикидом, аж за праправнуков. Посему и лес для строительства выбирали лучший, достойный и выдерживали его грамотно, как и положено и бревнышко к бревнышку такие терема выводили – загляденье. И еще лет пять до ума доводили, тоже как положено по старинным технологиям, еще предками переданным.

Стояли избы прочные, знатные, большие да просторные, какие и по два этажа выведенные, как новенькие, только посерев от времени и кряжисто в землю встав – все ровненькие, ладные – чисто терема! Еще и сто лет простоят, а то и больше. И баньки такой же прочности и ладности, да большие, дельные, сделаны по уму, грамотно, жар держат – ой-ей! А уж как все продуманно: и слив, и парные с предбанниками. И хозяйские постройки всему этому благолепию под стать.

Да только побросали избы деревенские жители и в город подались.

Бабушка Глаша была женщиной гордой и независимой и привыкла сама о себе заботиться, да только возраст… Восемьдесят уж стукнуло в тот год ей, и здоровье совсем шалить принялось. Чтобы не предлагать помощь прямолинейно и не давать женщине повод чувствовать себя обязанной и беспомощной, Петр Федорович тут же предложил бабушке Глаше:

– Дом у вас, Глафира Андреевна, ну просто произведение искусства зодчества, великолепный, большой, и дышится в нем по-особому. Я вот что хотел попросить: возьмете к себе на постой семью мою? Пока я строиться буду, сколько времени пройдет, а хочется уже жить здесь, приезжать хоть в выходные. В баньке париться, на речку да в лес ходить: места тут просто сказочные.

– Чего ж не взять людей хороших, да и мне приработок не помешает.

Так и порешили и тут же сговорились об оплате. А на следующий день Петр Федорович привез жену и родителей. На постой, значится, и присмотреться к местам тамошним, оценить, почувствовать.

Сроднились уж через месяц – так пришлись друг другу по душам. Мужики хозяйство бабы Глаши подлатали, где требовалось: баньку обновили, сараи перебрали и перестроили немного, кур-уток завезли и козу молочную года через три. Коммуникации все обновили, а какие и новые провели.

А уж про огород и говорить нечего. Грядки наладили да парников поставили, и свой участок заодно осваивать принялись. А что? Когда там еще дом будет, а урожай на две семьи снимали еще тот!

Глафира Андреевна расцвела да окрепла, куда и болячки подевались – при деле, хозяйством руководит. Телевизор теперь смотрит – тарелку ей сразу поставили, нужды ни в чем не терпит. Только в город отказывалась уезжать напрочь, как ни уговаривали, особенно, когда прибаливала. «Жизнь моя здесь и дом мой здесь, – говорила она, – а врача вы мне и так привезли, да лекарств всяких – справлюсь с болячкой!»

Впрочем, круглый год Батардины в деревню приезжали регулярно, практически все праздники тут справляли, да еще и компаниями большими собирались – и Новый год, и дни рождения, да все! И друзья их полюбили эти места – как выходные, так к бабушке Глаше все навострялись.

Вся эта присказка к тому, что Дениска практически все каникулы, когда приезжал, проводил здесь, в деревне Загорье. А уж все лето и подавно.

Александра Викторовна сидела с ним весь свой летний отпуск, а когда пора было выходить на работу, передавала «вахту» своим родителям и бабе Глаше. Справлялись в радость и без всяких проблем.

А уж как мальчишка любил проводить лето в поселке, так и не передашь. Один раз, Дениске восемь лет тогда было, взял Матвей отпуск и с разрешения Кати повез сына в Турцию на море. Так через восемь дней вернулись, не догуляв положенные две недели.

А все просто.

На шестой день после прилета на курорт «крошка сын пришел к отцу и сказала кроха»:

– Все, я наплавался, накупался, наморился, – серьезно заявил Матвею на пляже Дениска, – поехали к бабе Глаше в Загорье. Больше ничего я тут не хочу и не интересно тут совсем.

Батардин, по большому счету, с сыном был согласен на все сто – не интересно, спорить и отговаривать не стал, и они быстренько вернулись домой, а оттуда в любимое Загорье.

Лес потрясающий, речка, ходили на рыбалку и на дальнюю речку с ночевкой всей мужской компанией. Банька-огород, козье молоко, и друзья для мальчишки нашлись. А потому что обживать Загорье начали, народ «расчухал», какая тут природа и какие потрясающие места вокруг и главное: дома строить не надо – те, что стоят, и так хороши, только обновить, осовременить и живи. Вот и покупали, так на лето стали приезжать несколько семей, да с детьми и внуками, Денис с ребятами тут же сдружился… И осенние каникулы тут, а уж зимние и подавно здесь проводил – лыжи, коньки да санки, целые дни на улице, если мороз не сильный.

Одним словом, каникулы у ребенка проходили счастливо и насыщенно. И ничего иного он не хотел – только туда!

Как ни печально, но Дениске не передались тяга к династической профессии и таланты летчика, его все больше точные науки увлекали и животные. С этой темой вообще полная засада! Ребенок готов был тащить в дом любую живность, что видел на улице бездомной, и сам ее выхаживать, лечить и заботиться о ней. Мог ночами не спать и не отходить от какого-нибудь облезлого котенка, пока тот не перестанет дрожать и не успокоиться.

От превращения дома в зоологический сад Батардиных спасало только наличие среди хороших знакомых ветеринара, бывшего одноклассника Матвея. По договоренности с ним вся подобранная живность отправлялась к нему в клинику и в питомник для бездомных животных, который врач курировал. Так что еще много времени Денис проводил там. Катя же у себя в Новом Уренгое категорически запрещали мальчику возиться с животными и приносить их в дом. Можно понять, где ему интересней было.

Расстраиваться по поводу того, что сын не имеет тяги к их династическому делу Матвей не стал, как и старшие Батардины – ну не его это, так что теперь сделаешь. Единственное, что серьезно тревожило Матвея, так это какая-то бесконечная, прямо ненормальная какая-то доброта, открытость и доверчивость сына. Матвей иногда смотрел на Дениса и думал: «Как же он жить-то будет с такой бесхитростностью и доверием?»

И переживал, понимая, что обидеть мальчика с таким характером может кто угодно, да еще как сильно, на всю жизнь. Но и сам себе отвечал – а что он сам и дед с прадедом? Защитят и научат чему надо и как себя ограждать, и как не подставляться.

Мурманские бабушка с дедом Рогачевы Дениску обожали и старались всегда приезжать в Архангельск и в Загорье, когда он там находился, это святое. И Виктор Михайлович подшучивал над мужчинами Батардиными:

– А не всем у вас летчиками быть, может, подводник из парня получится.

– Да, не вашим и не нашим, – посмеивался в ответ Петр Федорович. – Ботаником он у нас будет, точно, вся живность в округе его. А с козой нашей так он и подавно разговаривает. Ботаник, верняк.

Два года назад Виктор Михайлович скоропостижно умер во сне, и бабушку Алю Батардины перевезли к себе в Архангельск, сдав ее квартиру в Мурманске. Не захотела бабушка продавать квартиру, другие планы имела:

– Хочу быть независимой и на вашей шее не сидеть, мне это важно. Так пусть денежки идут, а вместе с пенсией мне вполне будет хватать на жизнь достойную.

Ну, пусть – не стали отговаривать, устроили все, как просила. Теперь она в основном в Загорье и жила с бабой Глашей и Дениской, когда он приезжал, – там она себя чувствовала гораздо лучше, чем в городе, но на зиму перевозили в городскую квартиру, берегли последнюю из старшего поколения.

А тут свалилась как гром с ясного неба новость, что Катя собралась выходить замуж, и первый раз за эти годы она не пустила ребенка к Батардиным на все лето. Только на месяц, а потом они с ее женихом и Денисом собрались ехать в Египет. Как ни уговаривал Матвей бывшую жену не брать с собой сына, как ни объяснял и ни напоминал, что они уже пробовали заграничный отдых и что парню не нравится на море, а предпочитает он Загорье, и как сам Денис ни уговаривал мать отпустить его – нет, и все! Уперлась и ни в какую!

Ну чинить ей препятствие и становиться в позу Матвей не стал и подписал разрешение на выезд ребенка за границу. А по возвращении из отпуска Катя учинила ему целый скандал по телефону, решив, что это Матвей, мол, настроил сына против этой поездки и поэтому Денис испортил им весь отдых. Матвей сначала пытался вставить слово и что-то объяснить, но, осознав бесполезность любых своих аргументов, просто сказал, что Катя дура и сама себе все испортила, не желая никого слушать.

Пришлось после наступать на горло песне и своему негодованию и мириться, ибо коза эта обиделась и принялась шантажировать его ребенком типа: разрешу – не разрешу ему к вам ехать, отпущу – не отпущу.

Отпустила на оставшийся летний месяц. А осенью объявила, что вышла замуж, что весьма счастлива и ждет ребенка и они переезжают жить в Тюмень.

Разумеется, Денис переезжает с ними.

Никакого «разумеется» Матвей не признал и полетел на переговоры. Он просил Катю отдать Дениску жить с ним, приводил веские аргументы и уговаривал, объясняя, что мальчику нужен родной отец, что у нее теперь новая семья и сейчас будет ребенок, а сыну лучше жить с родными и близкими, тем более у него в Архангельске друзья. Что перевозить мальчика в чужой город, где нет никого из родственников кроме матери, которая занята младенцем и ей будет совсем не до него, это недальновидно и плохо для ребенка.

Бесполезняк!

Она уперлась, как и прошлый раз, и все! Даже Катины родители поддержали бывшего зятя, и ее новый муж несколько раз робко высказался, что Матвей прав: и мальчику будет так лучше.

Нет! Железно! Что ее переклинило? Чего она так упиралась? Непонятно.

На зимние каникулы, правда, отпустила ребенка к отцу – Катя как раз только родила и не так все прекрасно оказалось с их переездом и ее новой семейной жизнью, как она мечтала, – квартирка маленькая и какие-то заморочки с мужем. Матвей решил, что поговорит с бывшей женой, попробует вразумить, когда повезет сына назад.

И снова уперся, как в стену – нет и все!

– Он мой сын и будет жить с матерью! – поджимая губы, вынесла она приговор.

– Он и мой сын, Кать, и имеет полное право жить с отцом, так же как и с тобой, – возражал Матвей.

– А ты заведешь какую-нибудь женщину, и сын тебе перестанет быть нужен, а она еще и обидеть его может! – несла не пойми что Катерина.

– Кать! – заводился Батардин. – Это ты завела мужика и увезла Дениса от всех родных и близких черт-те куда, и он страдает от этого! Тебе, что, до него сейчас дело есть? Ты же вся в пеленках и новой семье!

– Не твое дело!! – орала она.

– Тогда я подам в суд, – спокойно предупредил Батардин. – Чтобы там определили место жительства Дениса. И присудят мне разрешение его забрать, ты это знаешь!

– Только попробуй!! – на весь подъезд орала вслед спускающемуся по ступенькам Матвею Катя.

– Не обижайся на нее – прощаясь у подъезда, успокаивал отца Дениска. – Я, конечно, хотел бы жить с вами, но не так уж все и здесь пропаще. Дядь Павел неплохой, только с мамой вообще не спорит: она что-то говорит, а он не спорит и делает как ему надо. А она нервничает, да и малыш, это тоже сложно.

– Миротворец ты мой, – вздыхал Матвей и прижимал к себе, обнимая, сына. – Втянули мы тебя в свои взрослые разборки.

– Да ничего, пап, давай ее расстраивать не будем. Я поживу тут с ними, а летом домой приеду.

А Матвей вдруг почувствовал такую тягучую боль внутри от того, что оставляет здесь сына: в чужом городе, с чужими людьми, от того, что не может его защитить от бытовых идиотизмов взрослых. И вдруг понял, почувствовал, что нельзя Дениску оставлять тут, откинулся чуть назад, не выпуская сына из объятий, посмотрел на него внимательно и вдруг предложил:

– Полетели прямо сейчас со мной. У меня вылет через два часа. Полетели. Я не краду тебя, ты имеешь полное право жить там, где тебе хочется и хорошо. Это не противозаконно, ты имеешь полное право жить со мной.

И у мальчишки вдруг загорелись глаза, и он смотрел на отца пораженно и уже вроде начал улыбаться этой шальной идее, но улыбка, так и не оформившись до конца, стекла с его рожицы, как вода талая и он уныло покачал головой:

– Она очень расстроится и злиться будет, и плакать, а ей нельзя у нее малыш. Я на весенние каникулы отпрошусь, пап. Обязательно.

Матвей обнял сына, крепко прижал к себе, чувствуя, как подступают к горлу слезы, но отпустил, поцеловал в макушку, посмотрел еще раз внимательно и признался:

– Я очень тебя люблю, сын. Ты необыкновенный человечек.

– Я тоже тебя люблю, пап, – кивнул Дениска.

В суд Матвей не подал, как грозился Кате, решил, ладно, дождется лета, попробует еще раз с ней договориться, ну, а если не получится, тогда и в суд.

На весенние каникулы Катя сына в Архангельск не пустила. Летом на июнь таки разрешила, но в июле потребовала, чтобы мальчик вернулся домой.

– Зачем?! – спрашивал Матвей. – Что он будет там делать, в Тюмени?! Как лето проводить?! Коляску с ребенком катать?! Он здесь на воздухе, на натуральном продукте с друзьями, оздоравливается, черта ты его в Тюмень тащишь?!

– Здесь у нас тоже есть прекрасная дача, – холодно отвечала она, – и ему надо больше общаться с братом, с отчимом и его родными, чтобы находить общий язык. Это теперь его семья.

Матвей хотел было упереться и просто не отвозить Дениску и все, а Катю со всей ее дурью послать куда подальше. Если такая дура – вот пусть прилетит забирать ребенка, а он и тогда не отпустит и растолкует ей все доходчиво и Павлу этому тем паче.

Но его сынок, маленький мудрый миротворец, сказал, что полетит, не надо маму лишний раз расстраивать. Ей и так тяжело, она от этого так себя и ведет.

– От чего от этого? – уточнил Матвей, невесело хмыкнув.

– Оттого, что все сложилось не так, как она хотела, – пояснил Дениска. – И ей надо кого-то за это наказать. Вот она и наказывает тебя.

– И тебя, – ошарашенно посмотрел на него Батардин.

Он как-то не акцентировал внимания и до конца не осознавал, каким глубоким, разумным и мудрым растет его сын, и как точно и тонко он многое видит, понимает и чувствует. Порой намного лучше, чем они, взрослые.

И отпустил сына.

Сам отвез и ничего выяснять не стал – Катя было попыталась наехать с объяснениями и обвинениями, но он только махнул рукой. Поставил на пол в прихожей сумку с Денискиными вещами и ушел, поцеловав на прощание своего ребенка.

Через две недели Матвею позвонил Павел и сообщил, что Денис погиб…

– Он так и не подружился с местными дворовыми мальчишками, – тусклым голосом говорил Матвей, глядя в окно купе на пролетающий мимо пейзаж, – а вот там на даче, о которой говорила Катя, вроде как у него появились интересные друзья, хорошие мальчишки. Они играли в футбол. Мой-то не сильный игрок, но побегать, попинать мяч умел, а пацаны там все чуть ли не голкиперы бразильские. Разгорячились игрой, толкались все, пинались, и когда боролись за мяч на краю поля целой кучей, кто-то Дениску толкнул. Он упал и попал затылком на острый камень. – Мужчина повернул медленно голову и посмотрел на побледневшую от сочувствия Майку, слушавшую его с расширенными от переживаний глазами. – Он мгновенно умер. Сразу. Так нелепо, глупо. Просто так. Как там оказался этот камень, никто не знает, за полем следят и взрослые, и мальчишки, убирают с него все камни и мусор. Кто Дениску толкнул, неизвестно, да и не один Денис упал, но в том азарте разве разберешь. Да и не важно, кто толкнул, совсем не важно… – повторил он и снова отвернулся к окну. – Случайность. Роковая, глупая случайность…

Матвей и Петр Федорович связались со всеми знакомыми и друзьями в Тюмени и в области, которые смогли тут же прорваться к следователю, ведущему это дело, узнать все подробности и так же оперативно получить разрешение на захоронение ребенка в Архангельске.

Матвей вылетел в Тюмень практически сразу и узнал детали только в аэропорту, когда приземлился и его встретил давний хороший друг Антон Кремнев, с которым они работали вместе в этих местах.

– Альбертыч уже все устроил и обо всем договорился, – обняв Матвея и похлопав его по спине, сообщил Антон и отстранился, не отпуская ладони друга, – едем, у меня машина. Нас будет ждать в морге следователь прокуратуры, он даст разрешение на перевоз Дениса в Архангельск и справку о закрытии дела. Несчастный случай доказан.

Альбертычем называли директора той самой летной авиакомпании, в которой когда-то работали Матвей с Антоном, – настоящий мужик и человек потрясающий.

– Спасибо, – только и мог сказать Батардин.

Задавать идиотские вопросы типа «Ты как?», разумеется, Антон не стал, не те мужчины, чтобы фигню спрашивать. Как может чувствовать себя отец, которому несколько часов назад сообщили о смерти любимого сына? Вот и Матвей так.

На железной выдержке и силе воли держался Батардин.

Он и не осознал до конца случившийся трагедии, пока не зашел в морг, где шибанул с порога в нос специфический запах формалина и смерти и увидел на железном холодном столе голое тело своего сына.

И проклял себя.

За то, что дал Денису улететь и сам, сам!! отвез!! За то, что не сделал того, что хотел и что необходимо было сделать, – не отпускать!! Выкрасть! Удержать! Не пустить!

Не отпускать от себя своего ребенка!!

Как на автомате, Батардин просмотрел все бумаги, в том числе дающие ему право прямо сейчас забрать тело мальчика и увезти домой, чтобы похоронить там, где-то расписывался, что-то отвечал и говорил, платил и договаривался о транспортировке…

Они стояли с Антоном на улице и ждали, когда вывезут на тележке гроб с Денисом, закроют и погрузят в машину, чтобы доставить на аэродром, и вдруг к Матвею метнулась стремительная черная фигура. Он даже не сразу узнал в ней Катю.

– Куда ты его увозишь?! – кричала она истошным незнакомым голосом, ухватив бывшего мужа за рукав куртки двумя руками и глядя безумными глазами. – Оставь его! Оставь в покое! Ты все время хотел у меня его забрать! Вот и решил забрать сейчас!!

Она все что-то кричала, обвиняла его в чем-то. Матвей стоял столбом, не останавливал ее, ничего не говорил в ответ и даже не пытался оторвать ее пальцы от рукава своей куртки. Подошел Павел, поздоровался, кивнув обоим мужчинам, попытался оттащить Катю от Батардина, но она дернулась из его рук и, продолжая что-то говорить, все держалась за рукав куртки Матвея.

– Решили забрать мальчика? – спросил громко Павел поверх криков жены.

– Да, домой, – ответил Матвей, тоже громко.

– Ну, может и правильно, – кивнул Павел и снова попробовал оторвать Катю от Батардина, но она опять скинула его руки с плеч. – Только она мать, – сказал он. – И должна быть на похоронах сына.

– Ребенка есть с кем оставить? – спросил Матвей.

– Да, моя мама с ним.

– Тогда с нами полетит, – решил Матвей.

Павел кивнул, и его сразу отвел в сторону Антон, взяв за руку, подсказывая, что надо сделать.

– Через час у них вылет, – инструктировал Антон. – Соберите ее вещи, только самое необходимое, и документы и подъезжайте в аэропорт. – Антон посмотрел на замолчавшую вдруг Катю и заметил: – Надо бы ей успокоительное какое-нибудь дать. Может, «Скорую» вызвать?

– Я все сделаю, у нас соседка медик, она поможет, – ответил Павел.

И, подойдя к неожиданно затихшей Кате, смог наконец отцепить ее обессиленные пальцы от куртки Батардина.

– Ты не суди ее и не обвиняй, – обратился он к Матвею, – она ни в чем не виновата. Так просто получилось. Судьба.

И увел потухшую и словно повисшую у него на руке от слабости жену.

А Матвей не обвинял. Никого. Только себя.

Он вел самолет, в котором в середине салона, закрепленный грузовыми тросами, стоял гроб с телом его мальчика, и думал только об одном – он виноват в его смерти.

Только он. Виноват.

Видел же и отлично понимал, что Дениске плохо и неуютно в новой семье, которую создала его мать, что ему не нравится этот город, ему сложно в новых условиях, так какого черта, с какой преступной мысли и попустительства не боролся за сына?! Не схватил в охапку и не увез домой, к родным людям! Как посмел сдаться?

Что он сделал?! Что?!

В Архангельске в аэропорту их встречали Петр Федорович и Александра Викторовна, которой пришлось сразу взять на себя заботу о Кате, находящейся в прострации от горя и тех препаратов, которыми ее накололи. Отец все устроил и обо всем уже договорился.

Через день они хоронили Дениску. Бабушка Аля слегла с сердечным приступом, Александра Викторовна еле держалась, а Катя более-менее пришла в себя, плакала, обнимала гроб с телом сына и целовала его, пока женщины не оттащили ее. Матвею было безразлично, что чувствует бывшая жена, – он погружался все глубже и глубже в собственное горе, в черную бездонную дыру своей вины, уже начавшую разрушительную работу, разъедающую, как кислотой, его душу.

– Вот и похоронили мы сыночка, – рыдая, сказала Катя ему, подойдя, когда все двинулись к выходу с кладбища, и ухватив за рукав пиджака.

Матвей медленно отцепил ее пальцы от ткани своего рукава и пошел вперед, ничего не ответив.

– Я знаю, ты считаешь, что это моя вина! – догнала его Катя. – Что если бы я его отпустила к тебе, как ты просил, то он остался бы жив! – Она ухватила его за руку и сильно дернула, разворачивая к себе. – Ты думаешь, я не понимаю? Я думаю об этом каждую минуту! Каждую минуту я говорю себе, что если бы отпустила Дениса к тебе, он бы сейчас жил!

– Это не твоя вина, – пустым голосом сказал ей Батардин, – а моя. Ты просто жила и делала то, что считала нужным и правильным, а я знал, видел, что ему там плохо, и не забрал. Обязан был забрать, а не забрал. Ты не виновата. Перестань мне что-то объяснять. Я про себя сам все знаю.

И, вторично отцепив ее пальцы, он пошел по аллее кладбища. Матвей чувствовал, что она ему теперь была никто, совершенно посторонняя женщина, с которой его ничего не связывало.

И он точно знал, кто виноват в том, что случилось с его сыном.

Разъедающая ржавчина боли и обвинений в душе не сказалась на работе Матвея. На месяц его отстранили врачи и отец личным приказом, а после он вернулся в строй и работал, как и прежде, только раза в два больше.

И менялся.

За несколько месяцев Батардин стал иным человеком – отстраненным, угрюмым, замкнутым, погруженным в себя и свою беду черную. Родные, проживая и сами это чудовищное горе, заметили эти перемены не сразу. А осознав, что с Матвеем творится что-то неладное, забили тревогу и попытались как-то выдернуть его из того состояния, в которое он погружался все больше и больше.

И стали предпринимать разные шаги – уговорили всей семьей пойти к психологу. Бабушка Аля пугала инфарктом, если он так и будет изводить себя, мама плакала, отец настаивал, и Матвей сдался, прекрасно отдавая себе отчет, что это пустая трата денег и времени.

Так и получилось. Он осилил целых три сеанса, слушал вопросы, которые ему задавал психолог, благополучный сытый мужик, которому, по большому счету, было глубоко безразлично, что скажет ему Матвей. Не помог психолог тогда мама отвела его в церковь к известному в их городе своей мудростью и чистотой батюшке, тот тоже пытался вразумлять и говорил что-то про волю Божию. И вот на этом моменте Матвей вроде как очнулся, словно переключился на нужный объект.

Значит, говорите: на все воля Божья? То есть светлый, замечательный, умный мальчишка вот так – по чьему-то там щелчку и воле – ушел из жизни? Вот так?! Глупая случайность, и прекрасного пацана просто нет?!

Кому это нужно? Богу? Для чего? Чтобы хороших стало меньше, а подонки жили и плодились?

И направленность его мыслей и вопросов чуть изменила свой вектор, не сняв при этом чувства собственной глубокой вины. Матвей уже по личной инициативе посетил известный архангельский монастырь, беседовал с настоятелем и задал ему все эти скопившиеся вопросы. Но ответы его не устроили – получалось все то же: воля Божья, и не нам ее понять.

Вот он и не понимал.

Глафира Андреевна в Загорье пыталась лечить его душевную муку, напомнив, что тоже потеряла сына.

– А жить ить надо, – увещевала она Матвея. – Что ж теперь следом за ним идти. Так вроде как и себя, и его предавать. Жить-то положено, а как же, куда ж ее денешь, жизнь-то. Только тебе теперь за двоих жить надо, Матвеюшка, а не бедовать и маяться.

Но и ее разговоры душевные и скорбь вместе со всей семьей по любимому мальчику Денечке не помогли.

Так в мраке, вопросах, недоумениях и самообвинениях год и прошел. Не то чтобы Матвей прямо жить отказался и превратился в замкнутого, мрачного затворника, нет. Когда и чему-то порадуется, и друзья старались его куда-то вытащить, на ту же рыбалку, на лыжах походить, бабулин юбилей устроить – Алевтине Антоновне восемьдесят пять в прошлом году исполнилось. Радовался и улыбался даже и общался с удовольствием, но поверхностно, не в глубине, заполненной болью, не в душе, где плескалась аж под горло чернота вины.

У Александры Викторовны была одна добрая знакомая, с которой они когда-то в молодости дружили, да потом жизнь, суета, семьи и быт развели женщин, но все же встречались изредка, перезванивались, общались. И вот эта самая знакомая сильно заболела и никак ей диагноз врачи поставить не могли, не понимали, что с пациенткой происходит. А она за пару месяцев страшно похудела до изнеможения, почернела вся, еле ходила, и кто-то посоветовал ей поехать в Пустонь к Старцу Святому Никону.

Встретила ее тут на улице Александра Викторовна после этой поездки и не узнала – не то что на поправку женщина пошла, а просто совсем другой здоровый, жизнерадостный человек перед ней стоит. Разговорились, пошли в кафе, и Александра Викторовна поделилась своим горем, и какая беда с сыном происходит, и как он себя изводит.

Всем им горе страшное, но ему хуже всех – себя винит и изничтожает этим страшным обвинением.

Вот и рассказала ей эта приятельница про Старца Никона. Александра Викторовна все подробно выспросила, записала в блокноте дорогу, переспрашивая и уточняя детали – все, одним словом, и поспешила домой, Матвея уговаривать.

Он выслушал, поцеловал маму в щеку, обнял, поблагодарил за заботу и спокойно так ответил:

– У церкви, мам, один ответ и я его уже слышал. А чтобы услышать еще раз, не надо ехать за тридевять земель.

Той же ночью ему приснился Денис. Первый раз со дня гибели.

Сидят они на берегу речки в их любимом заветном месте и ловят рыбу. Утро ранее-ранее, только светает, горит небосвод встающим солнышком, и такая благодать вокруг разлита: тишина, чуть плещет вода в реке, и ни ветерочка, ни звона комаров – тихо. Сидят, держат удочки, посматривают на поплавки, и Дениска поворачивается к отцу, улыбается и говорит:

– Езжай, пап. Так правильно будет. Тебе поможет и мне.

– Не поможет, Деничка, – протянул руку и погладил сына по мальчишеским непослушным вихрам Матвей.

– Ты езжай, пап, – повторил сын. – Все хорошо будет. Все получится правильно. Все как надо исполнится, лучшим образом для всех.

Матвей хотел обнять его, прижать к себе и поцеловать, но Дениска вдруг оказался далеко, стоял у высокой ярко-зеленой травы на тропинке, помахал ему рукой, улыбнулся, шагнул в траву и исчез…

– Дени-и-ис… – простонал он.

Батардин проснулся и сел на кровати, зовя сына. Потер ладонью лицо, поняв, что это был только сон, передвинулся, спустил ноги с кровати, посидел облокотившись руками на колени, опустив голову и чувствуя себя каким-то разбитым и немощным, пошел в кухню выпить воды.

Жил он один в городской квартире, вся семья еще полтора года назад переселилась в большой дом в Загорье, который они с отцом таки построили за восемь лет, доведя до полного ума. А он здесь. Не хотел своей чернотой заражать близких, да и расстраивать тоже не хотел.

Утром Матвей позвонил маме и сообщил:

– Я поеду. Расскажи, как там и что, как добираться и какие правила.

Ему требовались ответы. И теперь он точно знал, что их получит.

Когда Матвей посмотрел на Чудотворную Икону Богородицы, его словно ошпарило изнутри и крупные мурашки пробежали по позвоночнику – у лика Матери Божьей были совершенно живые глаза! И смотрела она прямо на него!

В душу, в его сознание и разум!

Матвей не заметил, как закончил повторять молитву за Никоном и как Старец с девушкой отошли в сторону – он смотрел и не мог оторвать взгляда от этих невероятных живых глаз, из которых текли и текли слезы, глядящих прямо ему в душу…

И вдруг на него снизошло озарение, и он понял, отчего на всех иконах и изображениях Богородицы у нее такая смиренная высокая скорбь в глазах – понял в один миг, словно она сама вложила в него это знание!

Она родила необыкновенного, божественного ребенка и любила его самой высокой, самой чистой и безусловной Материнской любовью, именно с большой буквы и с самого начала, когда он еще был в ее утробе, она знала и понимала, что у этого ребенка есть высшая миссия и что в любой момент эта миссия призовет его к себе и он, пройдя через тяжкие мучения и испытания, может погибнуть и исчезнуть; она знала, чувствовала, что потеряет его, и ее дитя обречено на муки и страдания и заранее готова была отпустить его на этот путь предназначения, на смерть…

Любила и скорбела. Спрашивала ли она себя: достойны ли все эти люди с их извечными пороками, злобой и неистребимым стремлением к саморазрушению и уничтожению себе подобных, жизни ее любимого сына?

И никогда не противилась той самой Воле Божьей?

Почему? Потому что так велика была ее вера?

И Матвей спрашивал себя – если бы он знал наперед, что Денис может так погибнуть, он противился бы такой судьбе и спасал бы сына? И четко и ясно отвечал – да! Да! Без вариантов! Никакая Воля его не интересует – он бы спасал сына…

И тут Матвея выдернула из этого мистического общения с Богородицей девушка, тихо сообщив, что его зовет Никон. Матвей кивнул, глянул еще раз на Икону и уже не увидел того пронзительного взгляда, которым еще мгновение назад она смотрела на него.

– Знаю, зачем ты приехал, – сказал Никон, когда по его приглашающему жесту Батардин опустился на скамью. – Про смерть сына прознать хочешь.

– Да, – кивнул Матвей, уже ничему не удивляясь.

– И погиб он вдалеке от тебя? – вроде как и спросил, а вроде и утвердил Старец и распорядился: – Расскажи, как.

Матвей нехотя сначала, запинаясь и останавливаясь, но все более ровно и плавно, по мере того, как говорил, принялся рассказывать и объяснять. Кратко, только факты про то, что жил мальчик с матерью в Тюмени, в новой семье и как погиб.

Никон выслушал и молчал какое-то время. Наконец он заговорил, произнося очень весомо каждое слово, и Матвею казалось, что эти непростые слова раздаются где-то у него прямо в голове и отдаются в сердце.

– В зловонной жиже вины ты живешь, Матвей, – строго звучал голос Старца Никона. – И обвиняешь всех, хоть и не осознаешь этого: жену свою бывшую, что не отпустила к тебе ребенка, и родителей своих, что не поддержали и не настояли, когда ты хотел забрать мальчика, даже сына своего обвиняешь, что бросил тебя и ушел так больно и неожиданно, но это сокрыто в глубине души твоей, ибо больше всего ты обвиняешь себя. И вина эта закрыла собой всю твою жизнь. А это одно из самых разрушительных чувств, ведь обвинять себя или кого-то значит не признавать Воли Божьей и противоречить ей.

– Что же это за Воля такая, Отец Никон, по которой погибает светлый, чистый мальчик? – роптал Батардин.

– Все-то у тебя борьба внутри, Матвеюшка, – вздохнув нерадостно, посмотрел на него Никон, – все-то ты противостоишь, с Господом споришь. А о чем? О том, что рано сынок твой ушел? А ты откуда знаешь, кому какой срок отмерен? Дети тоже умирают, как и взрослые, и у каждого из них своя судьба и свой срок. В человеке всегда болит его эгоистическое, человеческое и застит, мешает ему видеть чистую, неискаженную истину. Человек всегда по себе скорбит. Ребенок твой был чистый, с ангельской светлейшей душой и помыслами, земная юдоль для таких душ тяжела. Ты вот вспомни, сколько раз сам думал об этом и замечал, что он выше и чище всех. Видел же, думал: как он жить-то будет с душой такой белой.

Матвей посмотрел на Старца совершенно ошарашенно! Откуда тот может знать про те его мысли и сомнения? А Никон, увидев это выражение его лица, усмехнулся грустно:

– Мальчик твой ушел в свое время, именно тогда, когда ему было положено и предназначено. И не важно, где бы он находился: с тобой ли или еще где, он ушел бы именно в этот день и час. Тело что, оно тлен и ничего не чувствует, нету уже его тела, пустая оболочка. А вот душа такого чистого, ангельского ребенка, не проходя никаких чертог и испытаний, вознеслась сразу же в те высокие пределы, где существует и царит лишь безусловная, чистейшая Любовь Отца и его забота. Та Любовь что есть, начало всех начал, та, что есть Все. И так она высока и бесконечна, так прекрасна и мощна, что прочувствовать ее и перенести могут лишь такие светлые души, как этого ангельского ребенка. Но, только прикоснувшись к этой заботе, безопасности и Любви, почувствовав ее, он был сразу низвергнут вниз – в мучение и уныние.

– Зачем? – совершенно искренне расстроился и возмутился Матвей.

– Не зачем, а почему, – поправил его Старец Никон и снова, посмотрев пристально, строгим тоном объяснил: – Потому что ты его держишь тут своей болью, зовешь, оплакиваешь и скорбишь беспредельно. А умерших необходимо отпускать с легким сердцем, понимая, что они идут к Отцу, в его объятья и любовь. И грусть наша обязана быть светлой: не стенать и жалеть, что они нас оставили, а благодарить Господа за то, что были в нашей жизни, с нами и вспоминать все самое светлое и радостное, связанное с ними, чем одарили они нас. Когда люди несут в душе горе тяжелое и скорбь, оплакивают близких своих беспрестанно, они тем самым привязывают и не отпускают их дух от земли, мучают эти неприкаянные души. Твои слезы сердца истязают его, и он тонет в водах слез твоих. Никакие души удерживать нельзя, а такую чистую и подавно, она мучается больше иных во сто крат. И не для того я тебе это объясняю, чтобы ты новую вину себе придумал и погрузился в нее, а чтобы ты почувствовал и понял истину.

И Никон положил свою ладонь на грудь Матвею, туда, где стучало его измученное, больное отцовское сердце.

Сначала Батардин почувствовал необыкновенное приятное тепло, там, где лежала ладонь Старца, но через пару мгновений на него снизошли какое-то удивительное невероятное спокойствие и чистая радость. И вдруг, на какую-то краткую долю мгновения, на мимолетный вздох, Матвей почувствовал невероятную благодать, и его словно омыло изнутри настоящей любовью… Истинный смысл которой он понял только в этот краткий миг. И тут ясно и четко перед его мысленным взором появилось лицо Дениски, улыбнувшегося так светло и, подбадривая, радостно ему кивнувшего.

Спокойное, чистое, просветленное и одухотворенное лицо его ребенка.

И Матвей вздохнул, принимая простую, постигнутую им именно в этот краткий момент истину, и отпустил своего сына.

Совсем.

И вздохнул еще раз полной грудью. Первый раз после гибели Дениса, вздохнул полной грудью, освобождаясь от боли, вины, обвинений и скорби – словно чья-то незримая рука выгребла и вычистила из него всю муть и черноту, царившую там целый год.

Старец убрал руку, и Матвей только сейчас почувствовал, что у него по щекам катятся крупные, горячие слезы.

– Это хорошие слезы, поплачь, – сказал Никон, – пусть душа почистится и выйдет все злое и ненужное. – Старец погладил Матвея по голове. – Освободил дитя чистое и сам освободился. Теперь и жизнь твоя начинается.

– Какая? – прохрипел севшим горлом Матвей.

– Сильная, новая, интересная, важная, – усмехнулся старец.

И посмотрел прямо ему в глаза. И Матвей пережил еще одно сильнейшее духовное потрясение – словно увидел и почувствовал всю непомерную тяжесть знаний прошлого и будущего, которую несет Старец Никон, и великое прощение человеческой приземленной сущности людей, с таким упорством и настойчивостью разрушающих самих себя.

Но Никон поднялся с лавки, и Матвей даже головой тряхнул, решив было, что это только привиделось ему и его разбушевавшемуся воображению. Но, подойдя снова к Иконе, с удивлением обнаружил, что не скорбит больше душа и не щемит сердце, не давит привычной тяжестью, а лишь теплая, светлая грусть и радость царит у него внутри.

И понял, что все, что произошло сейчас, было на самом деле.

И он действительно отпустил Дениску туда, в ту самую истинную Любовь.

И поверил в это.

Майка уже давно беззвучно рыдала и размазывала слезы пальцами по щекам, слушая Батардина, и как-то по-детски совсем всхлипнула, когда он замолчал.

– Не плачь, – потребовал он.

– Не могу, – покачала она головой, утирая слезы. – Это так все странно и грустно.

– Почему грустно? – улыбнулся ей сдержанно Матвей.

– Потому что, стоит вернуться в реальность, только отойдя от Старца Никона, и все кажется невозможным и обыденным, в этом мире нет места чудесам и его невероятному видению, – принялась сбивчиво объяснять Майя. – Я помню до сих пор, какое потрясение там испытала, разговаривая с ним. Прямо физически его помню и чувствую. А стоило уехать и мне кажется это каким-то нереальным чудом и моей собственной разыгравшейся фантазией. – И переспросила: – Ты действительно сейчас чувствуешь, что отпустил сына? И действительно не испытываешь больше боли и чувства вины?

– Действительно, – кивнул Батардин. – Теплую, светлую грусть о том, что он побыл со мной так мало, да, чувствую. А вину больше нет.

– Странно, – заметила Майя, – у тебя сделалось такое лицо, когда я спросила о сыне. Я бы не сказала, что ты так спокойно все уже отпустил.

– Это по привычке, скорее. За год я привык болезненно реагировать на любые вопросы о Денисе и упоминания о нем и сразу отгораживаться от людей, их задающих. Пройдет, наверное, – предположил Батардин.

– Очень тебе этого желаю, – от всей души пожелала Майка. – И чтобы чистая тихая грусть, когда думаешь о нем, и никаких обвинений себя и скорби беспредельной, и чтобы перестал по привычке отшатываться и отгораживаться от всех. Вот прямо от чистого сердца желаю. – И добавила, посмотрев ему в глаза: – Ты сможешь, ты очень сильный.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Матвей и сразу поменял тон на более бодрый: – Ну, а у тебя, какая проблема случилась, что ты с ней к Никону приехала?

– Ой, да у меня ерунда, – махнула рукой, отговариваясь, Майя. – Такая глупость и пустяковина, по сравнению с твоей бедой и тех людей, которые там были, что и говорить совестно, – и еще раз отмахнулась ладошкой.

– Но Старец Никон тебе помог?

– Помог, и меня это сильно удивляет, – призналась она, – в том смысле, что и на самом деле все это смешно, что меня тревожило.

– И что? – скорее поддерживал беседу, чем настаивал Батардин.

– А… – она снова махнула рукой, – потом как-нибудь расскажу, – и вытерев напоследок мокрую щеку, вдруг засобиралась. – Пойду лучше умоюсь и приведу себя в порядок, а то мокроту тут развела, весь стол слезами залила.

Она поднялась с места, засуетилась, доставая свою сумку с верхней полки, из нее дорожный несессер с умывальными принадлежностями и полотенце, и выскочила из купе. Матвей даже подивился: чего это она? Или так сильно испереживалась, сочувствуя ему?

Он посмотрел в окно и только сейчас по-настоящему увидел пейзаж за стеклом и сообразил, что поезд уже двигается по пригороду. Посмотрел на часы – и точно, они уже подъезжали. Еще минут сорок, и приедут.

Ну, надо же, как время пролетело!

Вот как Майя его разговорила! И рассказывал же с удовольствием – легко и спокойно, и даже кое-чего лишнего наговорил и пооткровенничал где-то слишком. Ну, Майя Львовна, заворожила прямо!

И, быстренько припомнив, что он там наболтал, Батардин несколько стушевался, недовольно скривившись: ой зря. С ней, по совершенно непонятной причине, он чувствовал себя спокойно и легко и даже как-то радостно. Ему приятно было беседовать с девушкой, не говоря уж про невероятную, потрясающую близость, что случилась у них, но…

Но! Вообще-то она совершенно незнакомый ему человек и, по сути, посторонний в его жизни, а он тут о своих достоинствах и геройствах распинался, о семье, о сыне и даже об откровениях душевных, которые и вовсе-то держат только при себе, поскольку это абсолютно интимное дело твоей души!

Ну, вот как так – разозлился вдруг Батардин. Он ее даже не знает!

И, находясь в неком таком раздрае непонятном, Матвей достал из рюкзака блокнот с шариковой ручкой и четким почерком написал на нем свои данные.

– Скоро закроют туалеты, мы уже подъезжаем, – влетела в купе и бодро сообщила Майка. – Если тебе надо, поторопись!

– Да, надо, – поднялся он со своего места и протянул ей листок: – Вот, я тут написал, чтобы не забыть в суете, когда приедем. Это мой домашний адрес и индекс, моя электронная почта и номер сотового. Ну, чтобы ты сообщила и нашла меня, когда соберешься разводиться.

– Да, спасибо, – перестав улыбаться, как-то растерянно пролепетала она и взяла протянутый листок.

Прихватив свои умывальные принадлежности, Матвей вышел из купе. А Майка села за столик и, глядя на листочек, что держала в пальцах, чувствовала сильную, какую-то почти детскую обиду и недоумение.

Это было совсем неправильно! И честно обидно! Слишком резкий переход!

Всю эту поездку на поезде – да что там на поезде! – со вчерашней ночи Майя совершенно забыла, что практически не знает этого мужчину, что он посторонний, незнакомый ей человек, с которым волею случая и обстоятельств они попали в странную ситуацию и не более того. Что у каждого из них своя жизнь и свои дела-проблемы, и свело их лишь на короткое время одной целью.

Она как-то совершенно об этом забыла! Напрочь!

И эти откровенные разговоры и рассказы о себе и своей жизни, ей показалось, что сблизили их, а невероятный, фантастический секс раскрепостил и позволил чувствовать друг друга более открытыми.

Черт! Она совершенно не понимала себя и того, что она вообще ожидала от этого мужика! Не понимала, почему так расстроилась, когда он напомнил о разводе, об их разных жизнях и случайной фиктивной женитьбе!

Что она хотела? Чего ждала? Что он ей в любви тут признаваться начнет и позовет с собой в город Архангельск? Жить как муж и жена и реальную семью создавать?

Ведь нет, спросила она у себя. И ответила – нет.

Не ждала, и все это глупость. Просто она поддалась его мужскому обаянию и попала под очарование его рассказа о семье, работе, которой Матвей так бесконечно предан, и тому, как он описывал красоту суровой природы, и тому, каким делалось его лицо в эти моменты. И ужасно сочувствовала потери его ребенка. Да еще оба, перенеся потрясение при встрече со Старцем Никоном и Чудотворной Иконой, они теперь единственные, кто мог поделиться друг с другом теми переживаниями.

Вот и все! Но как обидно это холодное – «когда решишь развестись». А ей показалось… Почувствовалось…

Вздохнула и повторила – вот и все.

Подтянула решительно к себе блокнот с ручкой, лежавшие на столе, написала свои данные и, резко поднявшись с полки, начала собираться.

– Еле успел, – вернувшись, весело сказал Батардин – Проводница уже закрывала, но пропустила меня.

– Вот, – протянула ему листок Майя. – Это мой адрес и телефон. Вдруг тебе срочно понадобится развод и все такое.

– Спасибо, – взял у нее листок он.

Они молча деловито собрались и сидели друг напротив друга – ее сумка рядом с ней на полке, его рюкзак рядом с ним и смотрели в окно на медленно приближающийся вокзал.

– Ну что, – преувеличенно бодро поинтересовался Батардин. – Ты куда сейчас?

– В гостиницу, – ответила Майя, – у меня еще три дня до самолета, специально так билет взяла. Хочу погулять по городу, на экскурсии сходить, я здесь никогда не бывала.

– Это правильно, – похвалил идею Матвей. – Город интересный, людей тут всяких известных перебывало. Тебе должно понравиться.

– А ты куда? – светским тоном поинтересовалась Майя.

– Я тоже в гостиницу. Для летного состава, рядом с аэродромом, у меня рано утром вылет, в пять часов.

– А-а-а, – так же ни о чем протянула она.

Замолчали. Поезд затормозил, дернулся, прополз медленно вдоль перрона и окончательно остановился. Приехали. Все.

– Я провожу тебя до такси, – подхватив ее сумку и закидывая на плечо, сообщил Батардин.

Майя только пожала плечами – ну, проводи.

Такси пришлось подождать в очереди, но она двигалась довольно быстро, и Майя только-только успела немного помучиться уже ненужным и уже неудобным присутствием этого мужчины рядом и непониманием, что и как надо говорить.

Ее такси подошло, Батардин открыл заднюю дверцу, поставил на пол сумку, открыл переднюю дверцу для Майи.

– Ну, пока, – махнула Майка рукой и села в машину.

А он почему-то не спешил захлопывать за ней дверь и смотрел задумчиво, словно решался на что-то, и вдруг взял ее за ладонь и потянул к себе. Девушка вышла из машины, недоуменно глядя на него.

– Полетели со мной! – поразил Матвей ее неожиданным предложением. – Прямо сейчас поедем в гостиницу ко мне и утром улетим. – Батардин всмотрелся внимательно в Майкино лицо и улыбнулся бесшабашно. – На неделю, на две, на месяц, если сможешь. Я покажу тебе город, проведем время вместе. Полетели?

– Как-нибудь в другой раз, – помолчав и порассматривав его, ответила она тоном, в котором «в другой раз» звучало совершенно однозначно как «никогда».

– Ну, ладно, – растаял мгновенно его энтузиазм, и, нагнувшись, Матвей легко поцеловал ее в щеку. – Тогда пока. Созвонимся.

Майя снова села в такси, и на этот раз Матвей захлопнул за ней дверцу, сделал прощальный жест раскрытой ладонью, закинул рюкзак на плечо и развернулся, высматривая следующее такси для себя. Машина с девушкой отъехала, а Майя все смотрела на его удаляющуюся фигуру в заднее окно, он не повернулся проводить ее взглядом.

– Стойте! – неожиданно прокричала Майка таксисту, и тот резко нажал на тормоза. – Извините, – тут же попросила прощения она и, улыбнувшись ему задорно, пообещала: – Я сейчас. Я быстро!

И, выскочив из машины, понеслась назад к Батардину.

– Матвей! – окликнула она.

Он повернулся на оклик и только успел удивиться, а она уже добежала и повисла на нем с разбегу, так, что ему пришлось ее подхватить, оторвав от земли.

– Мы неправильно попрощались, – улыбалась Майка – Совсем не так, как надо!

И, наклонившись, поцеловала мужчину в губы, а он сразу перехватил ее поудобней ладонью за затылок и углубил их поцелуй, превратив из прощального в чувственный и настоящий.

– Вот так! – оторвавшись от него, зачарованным голосом сказала девушка. – Вот так правильно!

Выбралась из его объятий, весело рассмеялась, поднялась на цыпочки, чмокнула еще разок и помчалась назад.

– Постой! – прокричал он ей в след, заразившись ее ухарством.

– Пока! – на ходу подняв руку, прокричала она. – Созвонимся!

Заскочила в такси, хлопнула дверью, и машина отъехала, теперь уж окончательно увозя ее.

Приехав в гостиницу, Майя приняла ванну, выключила везде свет, задвинула плотные шторы на окнах, оставив северную белую ночь за стеклами, и сразу же завалилась в кровать, даже волосы сушить не стала, только подстелила на подушку полотенце.

Ей хотелось подумать. Вот так – одной в темноте, тишине, спокойствии, когда никуда не надо торопиться, – подумать обо всем, что с ней произошло за эти дни.

Лежа на спине и глядя в темный потолок, она вспоминала первую встречу с Матвеем Батардиным и что тогда подумала о нем, и первый разговор со Старцем Никоном, и эту безумную аферу с женитьбой, и те откровения и то духовное потрясение, что испытала у Чудотворной Иконы и разговаривая со Старцем.

И особенно свою первую брачную ночь, пусть и фиктивную, но ведь состоявшуюся – и дальше, дальше – их поездку в поезде, откровенные разговоры и вдруг так неожиданно, так однозначно перечеркнувший душевую близость – которая, как девушке казалась, возникла между ними, – этот листок с адресом. В тот момент ее словно встряхнули, возвращая в реальную жизнь из мира фантазий и иллюзий. Словно холодной водой окатили.

Почему она так расчувствовалась и прониклась доверием и каким-то особым приятием к этому мужчине? Вот так, практически сразу?

А когда он вдруг сказал: «Полетели со мной!», на какое-то мгновенье ей показалось, что он зовет ее жить вместе, сделать их фиктивный брак настоящим, и у нее молнией вспыхнула бесшабашная мысль: «А что, может попробовать?!», и сердце заколотилось от пугающей решимости… «На неделю, на две, на месяц, если сможешь, – уточнил он. – Проведем время вместе».

Нет. Не о том она подумала – он звал ее продолжить замечательный секс, раз уж он им удался, и какое-то время провести вместе, вроде такой отпуск вдвоем с достойным сексуальным партнером.

И Майя почувствовала, как что-то угасло у нее внутри – надежда, может быть, или желание совершить нечто дерзкое, решительное, меняющее кардинально ее жизнь – бог знает.

Но стало как-то тускло и тихо в душе.

И она еще раз спросила себя: а чего, собственно, она ждала от мужчины, и честно ответила: «Понятия не имею. Наверное, ничего, так, женские капризы и легкая обида, что не оценили по достоинству».

Ну и аминь. И нечего тут голову забивать ерундой всякой.

И, повернувшись на бок, она приказала себе спать.

Но предательской мышкой проскочила мыслишка – а ведь хотелось, хотелось чего-то и о чем-то мечталось непонятном и возможном даже, но подспудно, подспудно, там, в самой глубине сознания и пережившей потрясения души, уже верящей во всякие чудеса…

– Да ладно, – прошептала себе вслух Майка, – ерунда все.

Матвей дал себе четкое распоряжение спать и ни о чем не думать – завтра ранний полет. За годы своей не самой простой работы он научился относиться ко сну самым серьезным образом, гасить в душе любое возбуждение и спать, когда это было необходимо. Даже тяжелейший последний год с бесконечными мыслями о сыне и о своей виноватости перед ним не стал исключением – спать и отдыхать необходимые часы, это тоже его святая обязанность и большая ответственность за людей, которых он везет, за груз, за полет, за машину.

Ну, такая вот работа.

Поэтому, как ни свербило его желание подумать и разобраться, что у них там с Майей произошло непонятное с расставанием, он все же отдал себе приказ ни о чем не думать и спать.

Зато полный простор для воспоминаний и размышлений предоставлялся ему весь обратный полет до Архангельска, который он пилотировал в своем кресле командира, – вот хоть удумайся, никто не мешает – полет в штатном режиме, простой грузовой спецрейс и второй пилот скучает, можно ему управление передать.

С того момента, как Матвей обратил внимание на девушку, садившуюся в поезд, он ощутил, что она зацепила что-то в его душе, казалось бы наглухо закрытой для эмоций и переживаний, да для всего закрытой помимо боли и вины.

И вот вдруг, так неожиданно.

Ну, во-первых, она была в его вкусе абсолютно – ее внешность, фигура, движения. Батардину совершенно искренне по фигу, какие женские типажи нравятся другим мужчинам и еще более глубоко по фигу, какие стандарты девичьих фигур сейчас в моде и что там принято у современных мужиков считать эталоном женской красоты. Для него всегда были красивыми и привлекательными истинно женственные формы – чтобы и грудь, и талия, но и бедра достойные и все ладненько, без торчащих костей, а вроде и стройно, но плавно, мягко.

У этой девушки фигура, по его мнению, была просто отпадной!

И милые веснушечки, и этот чуть вдернутый носик, и с рыжинкой длинные волосы. А голос! Вот прямо такой, как надо, как и ее ладненькая фигурка, – будоражащий всякие мужские фантазии.

Одним словом – прямое попадание во все его мужские инстинкты и желания.

За этот год у Матвея случилось два непродолжительных романа – первый длился около двух месяцев, второй чуть побольше. Но ни одна женщина, понятно, не могла конкурировать с его внутренними переживаниями и отчужденностью, в которых он находился практически постоянно. К тому же, что греха таить, для него это был только секс и ничего больше, впрочем, ни на что больше он тогда был и не способен.

А поди ж ты, эта девушка всколыхнула мужское желание, но ведь и что-то еще… Что-то еще, точно. Вон он даже сочувствовал ей на катере, слушая, как на нее выливают потоки чужих жалоб и проблем, а на такое чувство Матвей Батардин уж год, как не был способен.

А потом эта странная женитьба по необходимости. И как она спросила тогда:

– Вам это действительно так важно и нужно?

И посмотрела на него глазами, полными сопереживания, что ли, и ведь не хотела выходить за него: он видел, как ей тяжело далось это решение, но пошла же и расписалась с ним. Да и правду сказать: какая другая нормальная женщина согласилась бы вот так ни с того ни с сего выйти за незнакомого мужика? А Майя пошла ему навстречу.

А это ее заспанное личико, когда он ее разбудил?

Он тогда, помнится, подумал, что веснушки на сонном лице смотрятся еще милее, так и хочется их поцеловать. Их – и спутанные, растрепавшиеся волосы, и съехавший с плеча ворот милой коротенькой пижамки…

И Боже мой! Эта их ночь! Брачная, как ни крути.

Когда она повернулась к нему, скинула с себя одеяло и спросила с таким искренним участием: «А Никон вам помог?»

У Батардина конкретно снесло крышу! Он так ее захотел в тот момент, что не особо помнил, что и ответил, и ему понадобилась вся его сила воли, практически весь запас, чтобы дать ей возможность передумать и решить самой, заняться с ним сексом или нет.

И, Господи, слава Тебе – она пошла за ним и ответила! Он даже представлять не хотел, что с ним будет, если она скажет «нет».

И как же это было классно!! Как же классно!!

Под всеми своими замечательными одежками Майя оказалась лучше, чем он мог себе представить, – офигенная! Удивительная! Эта грудь, ножки, животик – боже, боже, просто женщина-мечта. А как искренне, до конца она ему отдавалась!

А то, как все у них произошло в поезде, – вообще фантастически! Матвей и упомнить не мог, когда переживал такой оргазм!

И ему вдруг так захотелось, чтобы она не сдерживалась и стонала в финале, и даже попросил ее.

А потом этот его рассказ о Денисе и разговоре со Старцем Никоном…

И что-то царапнуло внутри, словно наждаком – какое-то недовольство и странное смущение – зачем так разоткровенничался! Зачем рассказал столько о себе? Зачем так открылся незнакомому человеку. Такие потаенные переживания!

Смущение не смущение, а неприятное какое-то чувство.

Действительно, ведь они никто друг другу – чужие люди. Ну, секс великолепный, так и что, это же не повод к душевному стриптизу, пусть и не полному, но Матвей и так наболтал излишнее.

Это все оттого, что они оба были у Чудотворной Иконы и говорили со Старцем – понял сейчас, обдумывая все события, Матвей. Потому что оба пережили духовное потрясение, приобщились к некому чуду и легко могли говорить об этом друг с другом именно потому, что вместе там были.

И, скорее всего, эти переживания и подтолкнули обоих к излишней откровенности.

Майя была настолько раскрепощена в разговоре и так искренне сопереживала рассказам, слушала совершенно потрясающе, что у Батардина возникла иллюзия некой душевной близости, что ли.

И все в одно мгновение переменилось, когда он вручил ей листок с адресом и телефоном. Словно выключился фонарик, излучавший уютное тепло и все эти часы висевший над ними, освещая их общение. Майя как будто захлопнулась, закрылась, и перед ним уже сидела симпатичная, умная холодноватая столичная штучка.

Но ведь и он отстранился от нее мысленно, да и чувствами тоже, подумал Матвей.

Вот и все.

Но, когда они прощались, у него неожиданно как тюкнуло что-то в голове. Ему не хотелось с ней вот так расставаться, а хотелось заграбастать ее, утащить с собой, и провести несколько дней, просто не вылезая из постели до обоюдного истощения, а там будь, что будет!

И предложил ей, позвал к себе в гости.

Когда Матвей начал говорить, то совершенно отчетливо увидел, как полыхнули огоньки азарта у нее в глазах, как что-то такое там уже горело… и вдруг, в один миг погасло, потухло, как и не было. И снова это холодное выражение лица и однозначно отказывающее «как-нибудь в другой раз».

Что он сказал не так? А? Ведь точно это он где-то лажанулся и даже не понял где. Что сказал, как сказал? Обидел чем-то?

Но он завелся – да и к черту! Будет он тут в ее демонстрациях характера разбираться! Как отрезал.

И вдруг… «Матвей!!» – и она прыгнула к нему в объятия.

Совершенно ошарашенный, он целовал ее с такой радостью и сладостью – вот не отпускал бы совсем! А она, смеясь, чмокнула в щечку и убежала, словно ее и не было.

«Ладно, – постановил про себя Батардин. – Было и прошло. Здорово было, признаю, и даже очень. Хотелось бы еще, но, как говорится, «а кто ж дасть». Приключение, конечно, да и девушка сама незабываемые… Но у каждого из них своя жизнь и свои проблемы. Может, через год и встретятся, Никон же велел приехать…

Совершенно измученная дорогой и переживаниями, Майка вышла из терминала и попала в заботливые объятия папы.

– Ну, как, дочь? – поцеловал ее в обе щечки, посмотрел с тревогой он.

– В общем и целом круто, – призналась Майка, – а подробности я дома вам расскажу. – И пожаловалась: – Устала совсем. Ванну хочу с пеной, съесть что-то вкусное и чай.

– Будет все, поехали, – перехватывая у нее из рук сумку и обнимая за плечи, пообещал папа.

Всю дорогу до дома он рассказывал про дела и события местного, так сказать, значения. Не расспрашивал больше ни о чем, зная, что дочь сделает так, как решила. Характером упертым она в них с женой пошла.

Ванна с лавандовой солью Майку чуть не убаюкала, но бдительная мама, проверяла дочь «заплывающую» каждые десять минут и выгнала-таки из воды, соблазнив обещанием какой-то необыкновенно вкусной рыбы, приготовленной ею специально ради торжественного ужина по случаю возвращения Майи в родные пенаты.

Рыба оказалась действительно фантастическая! По замысловатому новому рецепту, освоенному мамой, – замаринована и запечена в духовке. А к рыбе зеленый салат обалденный и хрустящие хлебцы. Все, дома, и это классно!

– Ну, расскажи, – приняв все восторженные похвалы своей кулинарии и еле дождавшись середины ужина и первого насыщения дочери и мужа, попросила мама. – Со Старцем-то Никоном самим удалось поговорить? Или просто в общей молитве участвовала?

– Удалось, – чинно кивнула Майя с некой актерской торжественностью в интонации. – И беседовал лично, и даже была допущена к Чудотворной Иконе Божьей Матери.

– Да ты что! – восхитилась мама, всплеснув от чувств руками. – Прямо в монастырь?

– Прямо через небольшой участок монастырской территории, – уточнила Майя.

– И что, и что? – встрял папа, столь же нетерпеливо. – На самом деле плачет?

– Плачет, – подтвердила Майка и принялась дальше за еду.

– Да подожди, Лева! – махнула на него мама. – Все подробности потом! – И выжидательно посмотрела на дочь: – Ты главное скажи: выслушал он тебя, понял, что за проблема у нас? Помог ли? Или надо ждать очередной свадьбы, чтобы понять, помог или не помог.

– Вот насчет ждать или нет, не знаю, – пожала плечами Майка и призадумалась слегка над высказанным предположением, но как-то быстро отмахнулась от размышлений и с удовольствием подцепила на вилку и отправила в рот еще кусочек рыбки.

– Мам, – покачав от наслаждения головой, очередной раз заметила она, – обалденно вкусно! Просто бомба!

– Ну, хорошо, я рада, что тебе так нравится, – скороговоркой ответила мама и поспешила задать новый вопрос: – Так помог он тебе? Что ты все тянешь и отвлекаешься? Помог?

– Помог, – кивнула Майка.

– Как? Что сказал? – спросил так же нетерпеливо папа.

– Сказал много чего интересного, – принялась повествовать девушка, засунула в рот порцию салата и, прожевав, пояснила: – А помог как-то очень радикально.

– Что значит: радикально? – уточнил уже начинавший нервничать из-за непонятных выкрутасов дочери Лев Егорович.

– Ну так вот, как-то прямо и хрясь по проблеме, – поддержав свои слова ударным жестом руки, напустила еще большего тумана Майка и рубанула, наконец, признанием: – Короче, родители, я вышла замуж.

И в повисшей над столом звенящей тишине посмотрела по очереди на обалдевшие от известия лица родителей и продолжила с аппетитом есть.

– Подожди, – первой опомнилась мама, – то есть как это: замуж?

– Официально, – промычала с полным ртом Майка, прожевала быстренько, кое-как заглотила и пояснила: – По документам и всем правилам.

– Так! – строго потребовала Лариса Анатольевна. – Немедленно прекрати жевать и поясни все нормально! Нечего отца волновать, ему и так нервотрепки хватает!

– О как! – усмехнулась Майка и похвалила мать. – Правильный аргумент привела!

– Так, Майя, – сказал своим самым жестким при общении с дочерью тоном Лев Егорович. Когда он разговаривал так, Майю, как правило, ждал строгий нагоняй за действительно какие-то серьезные дела. – Прекрати балаган и рассказывай!

И она рассказала, все и с самого начала единственное; о чем Майка умолчала, так это про то, что спала со своим фиктивным мужем вполне реально в одной кровати и занималась с ним вполне реальным и обалденным сексом.

– И что теперь ты намерена делать? – несколько оторопев от услышанного, поинтересовался папа.

– В каком смысле? – уточнила направленность его интереса Майка.

– С этим замужеством, – пояснил он.

– Ну, что, пап, с ним можно делать, – пожала она плечами, – как только кому-то из нас понадобится, мы тут же разведемся. А просто так ходить в ЗАГС и по инстанциям неохота.

– Но тебе придется идти по инстанциям, – напомнила мама, – если я правильно поняла, то у тебя стоит отметка в паспорте, значит, ты обязана его поменять в течение месяца, ты же взяла фамилию этого человека.

– Вот черт, я как-то об этом забыла, – скривилась Майя.

– Придется идти или разводиться, или менять паспорт, – заключил папа.

– Паспорт, предположим, все равно менять, – размышляла Майя, – но это и к лучшему, у меня там неудачная фотография, – и махнула рукой: – А-а, если Батардину приспичит разводиться за этот месяц, разведусь. А нет, так просто паспорт сменю, а там посмотрим.

– Но зачем тебе быть замужем за чужим человеком, да еще носить его фамилию? – недоумевала мама.

– Да, мама, – отмахнулась Майка, – все это такая ерунда и простая формальность. Забудь. Само рассосется.

Лариса Анатольевна, может, и забыла, по крайней мере, сделала для себя вывод, что все это несерьезно и, по предложению дочери, не думала о столь странном ее замужестве и не ждала никаких неприятных его последствий.

А вот самой Майе так легко и просто забыть господина Батардина не удавалось. Она частенько его вспоминала: то вдруг неожиданно услышит похожий голос и тут же оборачивается, ищет взглядом, а сердечко-то постукивает, как шалопутное! То вдруг фигуру похожую в толпе высмотрит. Ну и вспоминала частенько ту их ночь и разговоры в поезде, и разные мелочи – слова, движения, взгляды…

К тому же, к Майиному удивлению, Матвей позвонил ей поздно вечером в день возвращения в Москву.

– Привет, – удивленно ответила она.

– Привет, – ровным тоном поздоровался Батардин и пояснил цель звонка: – Я, собственно, узнать, как ты долетела и все ли у тебя в порядке?

– Спасибо, – растерялась Майка от такой неожиданной заботы. – Все в порядке, и долетела нормально. А как ты?

– Я-то что? – удивился он. – Все в штатном режиме. Как обычно, – и заторопился прощаться: – Ну, ладно. Рад был тебя услышать. Пока.

– Пока, – совсем удивилась Майя.

И никаких упоминаний о разводе. А она было подумала, что он именно для этого и звонит. Но, нет так нет – и Майя решила не заморачиваться, раз нет никакой необходимости, поменяла паспорт и стала Батардиной. Фотография в документе, кстати, вышла удачнее.

А тут еще случилась с ней засада!

Задержка на две недели. Сначала Майя и внимания особого не обратила, потом призадумалась – посчитала все по дням и побежала в аптеку за тестом на беременность. Тест выдал отрицательный результат, а через пару дней благополучно пришли и критические дни.

И если сначала, как только девушка сообразила, что может значить эта задержка, она и разволновалась и как-то напряглась такому «подарочку», то, когда тест дал отрицательный результат, а потом и цикл пришел, Майка вдруг расстроилась.

Как ни странно, но сильно расстроилась.

Уже давно, лет пять, наверное, где-то глубоко Майя думала и пугалась, что с ней не все в порядке по женской части. Так получилось, что она еще ни разу не беременела и все чаще и чаще стала задумываться об этом факте. Вот с Геной они же прожили долго и не предохранялись, а ничего.

И в тот день, когда пришли, наконец, ее запоздавшие и порядком напрягшие своим отсутствием критические дни, она стояла, смотрела в окно и думала – как жаль!

Жаль! Наверняка ребенок от Батардина был бы просто замечательным! Здоровеньким, и сильным, и умненьким обязательно! Жаль!

Но жизнь продолжается, и Майя вошла в привычный ритм – работа в ателье, работа дома, работа для души и работа для имиджа.

В середине октября у нее был день рождения – тридцать три года. Решили отмечать у себя на даче – осень в этом году выдалась сказочная: затяжное тепло, листопад бесподобный, может, даже получится на воздухе посидеть, если погода продержится еще пару денечков. Собиралась вся родня, и Майя почему-то решила не приглашать знакомых и друзей, а провести этот день в кругу самых близких, в число которых входили и оба папиных партнера с семьями. Тем более бабушку с дедом привезут из Калуги, так что все в сборе будут. Вот так ей захотелось отчего-то.

А накануне вечером раздался звонок на сотовый и определился неизвестный девушке номер.

– Да? – ответила она.

– Здравствуйте, – поздоровался незнакомый мужской голос и поинтересовался весьма интеллигентно: – Я правильно попал: вы Майя Львовна Веснина?

– Да, это я, – осторожно подтвердила свою личность Майка.

– Я к вам по поручению Матвея Петровича Батардина, – пояснил звонивший. – Он передал вам посылку, и если вы дома, то я мог бы подъехать к вам где-то через часик. Так удобно будет?

– Да, приезжайте, мне будут удобно, – отозвалась Майя.

Родным и близким Батардин не рассказал, что женился. А зачем? Когда в любой момент он может развестись, и родня никогда не встретится с этой девушкой. Незачем излишне их волновать, они и так год назад потеряли единственного любимого внука и тяжело скорбят по нему, да еще эти переживания за самого Матвея и его психическое состояние. Да и о чем рассказывать? О вынужденной бумажке, чтобы попасть к Старцу Никону?

Родные, как чудо, восприняли его душевное исцеление и все боялись спугнуть, осторожничали в разговорах с Матвеем и переспрашивали постоянно, как он себя чувствует и что думает делать дальше.

Как что? Работать, жить.

Каждый день он вспоминал замечательную девушку Майю. Вольно или невольно – то напомнит ее что-то мимолетное: походка проходящей мимо девушки, чей-то похожий смех или копна волос, даже яркие цветные длинные юбки на женщинах. Вспоминал их офигенный секс и жалел про себя, что мало. Не выводилась пока девушка Майя из его мыслей и воспоминаний.

Он помнил, когда у нее день рождения, – почему-то все ее официальные данные Батардин запомнил с первого раза и накрепко. И подумалось Матвею, что было бы, наверное, добрым сюрпризом подарить ей что-нибудь, просто так, без всяких задних мыслей, сделать приятное хорошему человеку.

Идея ему понравилось, а вот воплощение заставило сильно задуматься.

Непростой вопрос: что можно подарить такой девушке? Хотелось бы не банальное и тривиальное, а так, чтобы ей на самом деле доставить удовольствие подарком. Запарился, пока думал! Все мозги сломал!

А тут как-то случился у него полет в одно далекое место, рядом со стойбищем оленеводов. Батардин знал, что у них есть один удивительный народный промысел, и сразу подумал – то, что надо!

Мужчина оказался летчиком, к тому же сильно спешил и отказался даже от чая, передал картонную коробку средних размеров, заклеенную оберточной бумагой и перетянутую скотчем, откланялся и ушел.

– Почему это он вдруг придумал тебе подарки присылать? – удивилась мама, которая, понятное дело, не могла сидеть в комнате и встречала посылку вместе с дочерью.

– Откуда я знаю, – пожала плечами Майя и направилась в кухню вскрывать коробку.

– А откуда он знает день твоего рождения? – спросил папа, заходя к ним в кухню.

– Мои данные записаны в свидетельстве о браке, – напомнила Майя, решительно беря в руку ножницы и приступая к вскрытию, которое «должно все показать», как говорят в детективных фильмах.

– Ну, ладно, что там? – нетерпеливо любопытствовала мама.

Майка содрала бумагу, раскрыла коробку, заглянула внутрь, развернула мягкую ткань, в которую был завернут подарок, и замерла, пораженная.

– Что это? – склонилась рядом с дочерью Лариса Анатольевна и недоуменно спросила: – Какие-то шкурки от рыбы, что ли?

– Это потрясающе! – почти благоговейно взяла Майя в руки одну рыбью шкурку.

– Что? – сильно удивился Лев Егорович. – Рыбья шкура?

– Вы что, не понимаете? – сверкая восторженно глазами, возмутилась Майя. – Это же кожа! Настоящая рыбья кожа, выделанная особым способом. Наитончайшая! Это круче, чем любой нубук или там крокодиловая кожа, или кожа питона и все остальное!! Это особая технология, ею только некоторые северные племена владеют! Если продавать вот это на модном аукционе, тысячи баксов будет стоить!! Это такая красота!

– Ну, ладно, ладно, – остудил ее пылкость папа. – Мы поняли, что это классный подарок и тебе понравилось.

– Понравилось? – переспросила Майка. – Да это просто фантастика! Из нее такое можно сделать!!

– Я так понимаю, – резюмировала мама, усмехнувшись, – что зятек тебе угодил, доченька?

– Он вам не зять, – махнула рукой Майка, занятая вытаскиванием и рассматриванием шкурок. – Но подарок шикарный!

– Надо позвонить и поблагодарить, – напомнил папа, выходя из кухни.

– Согласна, – поддержала мужа мама и тоже ушла.

А Майка, находясь в эйфории, идею не только поддержала, но и поспешила исполнить, побежала в свою комнату, схватила телефон и набрала номер Матвея.

– Да? – практически после первого гудка ответил он.

– Батардин, это чудо!! – громко, на эмоциональном подъеме, сообщила Майя.

– Привет, – усмехнулся он. – Я так понимаю, ты получила подарок?

– Это фантастика! Обалденно! Где ты ее достал? – фонтанировала эмоциями девушка.

– Я некоторым образом работаю на Крайнем Севере, а здесь живут разные народы, – посмеивался он.

– Да-да, я совсем как-то об этом не подумала! Но это такая редкая вещь и дорогая, наверное. Как ты ее раздобыл вообще?

– Договорился со старейшиной общины, – продолжая посмеиваться, пояснил Матвей и добавил: – Там внизу в коробке брошюра, в ней написано, как эту кожу выделывают и обрабатывают, ее технические характеристики, если можно так сказать, и как правильно надо ее шить, хранить и ухаживать и все такое. Ты лучше меня разберешься, я в шитье ни фига не смыслю.

– Спасибо тебе огромное, огромадное, лучше сказать, это потрясающий подарок! – от души поблагодарила Майка и добавила: – Самый крутой!

– Поздравляю тебя с днем рождения, Весна! – повысив голос и перекрикивая какой-то громкий звук, поздравил Батардин. – Хорошо отметить! Ну, пока, мне пора!

– Ты что там, в самолете? – додумалась Майка.

– Пока нет, подхожу, у меня рейс. – Говорить ему приходилось все громче.

– Тогда удачного тебе полета! – тоже прокричала Майка.

И весь свой день рождения она пребывала в классном, необычайно приподнятом настроении и прикидывала про себя, что сделает из этой рыбьей кожи, и уже представляла мысленно костюм – пиджачок и юбка, и точно знала, как сделает, и находилась прямо в нетерпении, так ей хотелось уже не откладывать и заняться работой.

А еще она думала о том, что тоже помнит наизусть все данные Матвея, занесенные в свидетельство о браке, – и почему они так четко врезались в память с первого раза, непонятно, – запомнились, и все. И день рождения Батардина прошел ровно две недели назад, но она его не поздравила. А он вот подарок прислал, да еще какой!

А через неделю Майя осознала, что у нее снова задержка, и это как-то сильно ее испугало. Она взяла в аптеке сразу два разных теста, и оба благополучно показали отрицательный результат.

Тогда Майя засела в Интернет, выискивая, в каких еще случаях, кроме беременности, бывают задержки, и призадумалась озадаченно – да, знаете, в разных, в очень даже многих случаях. И самые безобидные из них: сильный стресс и резкая перемена климата, а бывает клиническая прямо-таки картина. Закопавшись в описания с головой, она такого начиталась, что испугалась уже всерьез и принялась выискивать у себя перечисленные симптомы.

И как-то ничего не нашла. Уф-ф!

Прислушалась к телу родному и определила, что, вроде, ничего не болит, только заметила, что если забывает о еде, заработавшись, у нее начинает неприятно посасывать в желудке и как-то тянуть и даже болеть. Но это понятно, решила Майка – раньше просто урчало от голода по занятости и забывчивости, а теперь она свой желудок довела до стона.

Вот и все, пожалуй.

Ничего из перечисленного в Интернете она у себя не обнаружила.

Можно ли считать настолько сильным стрессом ее поездку в Пустонь?

Наверняка. И даже не совсем условно, а вполне обоснованно и еще как – пережила она там настоящее духовное потрясение, это факт. И дорога непростая, условно вполне резонно можно принять за резкую перемену климата. А в Интернете написано, что восстановление организма после тех самых стрессов и дальних поездок происходит в течение нескольких месяцев.

Нормально все – решила окончательно и успокоила себя Майка – стресс и климат сыграли роль, теперь вот последствия наступили, наладится все.

И действительно, через пару недель критические дни пришли, и она похвалила себя за правильный «диагноз» и верное осмысление ситуации.

Матвей начал встречаться с одной интересной женщиной. Ухаживал, водил в кино, и как-то раз они даже забрели в развлекательный клуб и потанцевали с удовольствием, «тряхнув молодостью», как сказала дама. А узнав, что она заядлый рыболов, Батардин пригласил ее в Загорье.

Предупредил родню, что приедет в свои выходные со знакомой, чем навел полный переполох в доме. Женщины придумали готовить чуть ли не праздничный стол, расстарались, суетились. Батардин аж расстроился, когда зашел с дамой в дом и понял, какой шорох они тут навели своим появлением, улучил удобный момент и, выйдя следом за мамой в кухню, слегка на нее наехал:

– Ма, зачем все это, я ж не невесту привел на смотрины?

– Но хорошая же женщина, – заметила мама с надеждой, – нормальная, нам понравилась, вдруг у вас что срастется.

– Хорошая, но не срастется, – погладил ее по руке Матвей.

– Посмотрим, сынок, – притянула к себе его голову и поцеловала в лоб Александра Викторовна. – Жизнь, она с выкрутасами, а тебе давно пора семью нормальную заводить.

Ничего объяснять Матвей больше не стал, предоставив вечеру идти как идет, но присматривался повнимательней к женщине. Утром они ушли на рыбалку вдвоем на дальнюю речку с ночевкой, отец с дядь Димой, гостившим в те дни, тактично отказались составить компанию молодым.

Вслух ничего не озвучили ни Матвей, ни дама, но понятно, что палатка одна на двоих, да и большие уже мальчик-девочка, за ручки гулять и по кино ходить не совсем чтобы тот возраст.

Это оказалась самая ужасная ночь, проведенная с женщиной, в его жизни!

Для начала выяснилось, что дама чрезмерно активна и излишне агрессивна в сексе, предпочитает доминирующую роль, что по ее предыдущему поведению Матвей не то что заподозрить, а и предположить не мог – такая вроде скромница и праведница.

И если Батардин и принимал такое поведение в интимных отношениях, то крайне редко и исключительно, как некую ролевую игру, иногда для разнообразия в уже устоявшемся сексе с постоянной девушкой и с обоюдного согласия и не более того, а атакующих дамочек, как партнерш, не признавал.

Но с этой «подводной лодки» в виде палатки на берегу реки глухой ночью было уже никуда не деться, как бы Матвей себя ни поругивал, что сам же затянул все и вместо того, чтобы в первый раз оказаться с ней в постели, в городе, в нормальных условиях, притащил ее сюда за каким-то чертом. Пришлось смириться и удовлетворить женщину в ее непростых потребностях.

И всю эту активную ночь Матвей вспоминал девушку Майю, и она стояла перед его мысленным взором, и так ему от этого становилось хреново на душе и хотелось послать подальше эту бабу с ее закидонами и уклоном в амазонские дела с намеком на садо-мазо.

Вот же черт! И ощущение осталось такое премерзкое, словно он изменял Майе, и это еще больше раздражало Батардина.

Ладно, проехали. Знакомиться и встречаться с женщинами он временно перестал, предпочтя ухнуть поглубже в работу.

И однажды налетался-таки!

В каждой профессии есть свои приметы и неписаные законы и правила, а уж в его профессии и подавно. Один из таких незыблемых законов гласит – не перерабатывай! Никогда! Нельзя!

Теряешь остроту восприятия и внимания, реакция замедляется, и пропадает нужное уважение и интерес к самой работе, к тому же не замечаешь, как изматываешься и теряешь силы. Да и приметы, правила и законы не зря придуманы поколениями полярных летчиков – если летаешь постоянно в непростых рейсах и тебе раз за разом везет – сто процентов, если не остановишься, не прервешься на время, не отвлечешься и не отдохнешь как следует, лучше пару недель, не меньше – попадешь по полной!

Так и гибнут, между прочим, игнорируя простые правила и законы те самые, неписаные. Кстати, и писаные тоже – по всем жестким инструкциям!

Но так получилось, что выпал срочный рейс – надо было эвакуировать несколько человек, тяжело пострадавших в несчастном случае, в Архангельскую областную больницу с Новой Земли, а туда отвезти важный груз. Все дежурные пилоты в рейсах, а единственный свободный и плановый пилот заболел гриппом, Батардин и вызвался.

Отец серьезно выступил против и отговаривал:

– У тебя налет за последние две недели слишком большой, с перебором, и ты вернулся всего несколько часов назад, тебе отдыхать надо, а не за штурвал, сам все понимаешь, – увещевал он.

– А выход какой? – напоминал расклад Матвей, перечислив, кто на каких сейчас вылетах из основного состава. – Запасной летчик сможет прибыть только через четыре часа, сам же созванивался. – И, хлопнув отца по плечу, ободряюще пообещал: – Вот после этого рейса железно: отдохну по полной, как положено.

Туда-то они долетели без особых проблем, правда погода начала быстро портиться, но не критично, а вот назад…

Все началось с того, что метеорологи прохлопали усиление ветра, переходящего в штормовой, и резкое понижение температуры и дали приемлемую сводку и «добро» на вылет. Практически сразу по вылету погода резко переменилась и начал бить такой штормовой в правый борт, что штурвал приходилось удерживать, напрягаясь всем телом.

И тут, как прописано по всем правилам подлости, один за одним стали барахлить приборы – то сбоят, то снова работают и что они там показывают: поди догадайся: когда не врут, а когда откровенно брешут.

В общем «картина маслом», как говаривал герой одного фильма. Да еще и связь пропала на какое-то время.

Ветер с штормовыми порывами, неожиданно и резко усилившийся мороз, грозивший обледенением, связь исчезла, приборы охренели – куда летят, как? В своем «эшелоне», в коридоре или уже в Баренцево море полетели? Машину трясет, кидает. Второй пилот бледный, как привидение покойной прабабушки, и в легкой форме ступора.

На невероятном чутье каком-то, на запредельной силе воли, отрицающей любую панику и расфокусировку внимания, Батардин держал самолет, нутром чувствуя направление, сверхзнанием и уверенностью пилотировал борт через этот шторм, начавшуюся сухую грозу и усиливающийся мороз.

И, когда они смогли увидеть первые ориентиры на земле, то поняли, что практически не отклонились от курса, Матвей вернулся и встал в нужный эшелон, а вскоре они смогли поймать устойчивую связь с диспетчером.

Когда Батардин посадил свой борт на родном аэродроме, рубашка, брюки и белье на Матвее были насквозь мокрыми от пота, даже носки в ботинках. Он откинулся на спинку кресла и думал, где наскрести силы, чтобы встать и выползти из самолета.

– Как?! – в полном шоке глядя на него, спросил второй пилот. – Как ты смог это сделать? Ты… – не находил он слов от потрясения, – ты не просто пилот, Батардин, ты… шаман, гуру какой-то, инопланетянин, итить на фиг! Как ты нас довел?! Как?!

– Работа такая, – умученно усмехнулся Батардин, – просто такая работа.

– Да какая работа!! – восклицал второй пилот. – Нам ведь кранты светили полные! Несло хрен знает куда и крутило! А приборы?! Ну вот как ты нас вывез? Тебя, блин, Бог в темечко поцеловал, не иначе! Дай, я тебя тоже поцелую, командир! – заграбастал он Матвея в объятия и расцеловал в щеки, отодвинулся и еще раз восхитился: – Ну, командир, ты гений! Ты не просто крут, ты какой-то колдун, честное слово!

Отец же восхищаться не стал, а отчитал, как только сын ступил с трапа, наорав и не щадя голосовых связок:

– Какого хрена ты вообще вылетел оттуда?! Обязан был сидеть, как огурец в огороде!

– Метеосводку дали вполне приемлемую. Это потом уж началось, – еле ворочая языком от усталости, объяснил Матвей.

Отец поорал еще, видимо скидывая таким образом свой стресс, потом притянул к себе сына и обнял.

– Ты молодец! – проворчал ему в плечо батя. – Ты такой молодец, сын. Ты такой невероятный летчик! Уникальный!

И резко отстранившись, совсем другим тоном – деловым, начальственным, официально запретил Матвею приближаться к аэродрому на три недели.

Отдых – все! Без вариантов!

– Сейчас дежурного водителя вызову, он тебе в Загорье отвезет, – руководил отец.

– Нет, батя, – отказался замученным голосом Матвей, – домой, до ближайшей койки. А к вам я завтра. Отосплюсь и приеду.

Петр Федорович посмотрел внимательно на сына и никакого водителя вызывать не стал, а усадил Матвея в транспортник аэродромный, сам сел туда же, их довезли до здания вокзала отец, поддерживая Матвея под руку, довел его до своего автомобиля, открыл перед ним дверцу пассажирскую. И, хоть Матвей и ворчал, что он не немощный и вполне сам может передвигаться, но помощь отца принял – деваться было некуда, слишком устал, чтобы спорить.

Петр Федорович привез сына в городскую квартиру, поддерживая под локоток, помог подняться по лестнице, открыл своим ключом дверь, завел в дом, и Матвей тут же сел на обувную тумбочку. Ему надо было в душ обязательно, и срочно снять с себя промокшую одежду, но двигаться он не мог, совсем – все, нет никаких сил.

– Тебе надо срочно и обязательно поесть горячего, – заявил решительно отец и направился в кухню.

А Матвею неожиданно как-то нестерпимо остро, непонятно почему, захотелось услышать голос Майи. Просто голос. И, чтобы не передумать, он достал смартфон из кармана, быстро отыскал ее номер в записной книжке и нажал вызов.

– Да? – несколько удивленно ответила она.

А он не сразу смог сказать что-то – слишком стремительным для его заторможенного состояния оказался переход от пришедшей ярким импульсом мысли к ее осуществлению – и вот он уже ее слышит.

– Привет, – поздоровался Батардин.

– Привет, – ответила Майя и спросила: – У тебя что-то случилось?

– Да нет, в порядке все, – удивился ее вопросу Матвей.

– Слушай, Батардин, – решительным тоном принялась выспрашивать девушка, – а ты там часом не на какую-нибудь свою вынужденную посадку уселся и гоняешь с пистолетом в руке песцов по тундре?

– Нет, – еле усмехнулся он с трудом, – дома сижу, на обувной тумбочке в прихожей.

– Точно дома? – подозрительно переспросила Майя.

– Точно-точно, – заверил Матвей, начиная понемногу улыбаться этому ее тону допрашивающей жены. – Почему ты спросила?

– У тебя такой голос, – пояснила Майка, – как будто ты отбивная, которую долго били, а теперь оставили немного отлежаться перед жаркой, – и с настоящей тревогой поинтересовалась: – У тебя там что-то случилось? Полет трудный?

– Нормально, – не мог перестать улыбаться он.

– Понятно, – выдохнула она с большим значением. – Значит, геройствовал. – И с тревогой в голосе уточнила: – Все хоть в порядке?

– В порядке, нормально, – в третий раз повторил Матвей и даже кивнул, забыв, что она его не видит.

– Понятно, – снова повторила Майя и отчитала: – Батардин, ты там поберег бы себя, что ли. Как правило, только песни и былины про героев хорошие складывают, а сами они все плохо заканчивают.

– Поберегу, – все улыбался он, не заметив, как тихо вышел из кухни Петр Федорович, остановился в коридоре и слушал его разговор. – С завтрашнего дня в отпуск отправлюсь.

– Вот и правильно, – поддержала хорошую инициативу Майя. – И куда-нибудь на моря рвани, в теплые страны к солнцу, фруктам и загорелым барышням.

– Классный совет, – согласился Батардин, поднял голову, заметил отца и кивнул ему. – А у тебя как дела?

– Все в порядке. Работаю, – как о достижениях отрапортовала Майка.

– Это хорошо, – похвалил он и почувствовал, что последние силы, даже произносить слова, улетучились, принялся прощаться: – Ладно, Весна, рад был тебя услышать. Пока.

– Пока, – несколько удивленно попрощалась и она и неожиданно спросила: – Матвей, а ты чего звонил?

Он помолчал, пытаясь сообразить, что ответить, и сказал как есть:

– Хотел тебя услышать.

– Помогло?

– Да, – покачал головой он. – Определенно.

– Батардин, – усмехнулась девушка, – иди-ка ты, действительно, в отпуск. Многие, кто побывал, утверждают, что помогает при сильном стрессе. А у тебя он определенно крутой, раз тебя начало успокаивать общение со мной. – Усмехнулась и попрощалась почти весело: – Пока!

– Пока, – улыбнулся снова он и нажал отбой.

– Это кто? – с нескрываемым любопытством спросил Петр Федорович.

Матвей вздохнул глубоко от усталости, улыбнулся и ответил:

– Жена.

К концу декабря, в самые последние дни перед праздником, Майя уже совершенно точно знала, что серьезно больна.

У нее что-то случилось с желудком, или кишечником, или обоими сразу. Если она забывала поесть, увлекаясь работой, то не просто тянуло и болело в желудке, а сразу начинало сильно и неприятно подташнивать и, чтобы избежать этих симптомов, Майке пришлось постоянно что-то жевать и носить с собой еду в контейнерах, чего она раньше никогда не делала.

От этих постоянных перекусов она поправилась, появилась странная слабость, быстро начала уставала и уже с трудом занималась фитнесом, постепенно сокращая и время занятий, и нагрузку. Но и это еще не все! Больше всего ее пугало, что организм принимал не всякую еду – если что-то из пищи по каким-то только ему понятным критериям ему не нравилось, Майю начинало сильно мутить, и в животе все скручивалось и переворачивалось.

Сон нарушился, спать стало неудобно – ляжет не так как-то, и в животе все болит и отдает болью куда-то в спину. Пристроится поудобней, только заснет, перевернется во сне – и резкая боль.

Она понимала, что надо было пойти к врачу при первых же признаках заболевания, но все надеялась, что пройдет, списывая на тот самый стресс, а становилось только хуже. Взвесив все, Майя решила, что нечего расстраивать себя и родных перед самым Новым годом, вот отметят праздник, родители уедут в отпуск, а она сходит спокойно к врачу и узнает, что с ней.

Но Майка предполагала самое страшное – что у нее рак. Она даже опухоль чувствовала и боялась этого ужасно. Вот так.

И практически каждый день вспоминала ту женщину на катере, которая рассказывала, как ее уговаривали родные провериться у доктора, а она не могла хозяйство и огород бросить и получила рак третьей степени. А еще Валентин Семенович на ум приходил, который утверждал, что во всех своих страданиях человек виноват сам и приводил в пример ее собеседницу, которая, осознанно запустив свою болезнь, едет теперь за чудом к Никону, за «таблеткой», которая сразу спасет.

А Майка напоминала, что Старец Никон велел приезжать на следующий год, и думала, успокаивая себя, – значит, она точно к лету не умрет, раз он этого не увидел, и верила, что он ей обязательно поможет. Может, он потому Майю и позвал, что видел заранее ее болезнь? – с надеждой предполагала она.

А, когда обдумывала эту версию, то все сильнее убеждалась в ее верности – даже то, что он велел привезти «нечаянную радость». В их семье давно хранилась и передавалась по наследству небольшая икона «нечаянной радости», не такая уж историческая ценность – девятнадцатый век, но к ней всегда обращались, особенно тогда, когда заболевали, вроде как она помогала всем предкам излечиваться. Майя даже перенесла ее в свою комнату и теперь читала перед сном молитву, обращаясь к Богородице.

И вздыхала, понимая, что она тоже за «таблеткой» и чудом.

Что она точно такая, как та женщина с катера, затянувшая с походом к доктору, и что она точно так же, как все люди, надеется не на докторов, а на чудо. На Старца Никона.

Абсолютно такая же, как все!

К врачу страшно! Страшно услышать подтверждение подозрений и ужасный диагноз, страшно расстаться с надеждой, что само пройдет и все это ерунда, страшно стать официально больным и проходить немыслимые процедуры, и бороться всячески за жизнь!

Куда проще – чудо!

Она вздыхала, думая об этом каждый день, осторожно экспериментировала с организмом, по чуть-чуть пробуя всякие продукты и блюда и прислушиваясь – примет или нет. Часто не принимал.

Она бы и пошла раньше к доктору, честное слово, Майя Львовна не из тех людей, что прячут голову под одеяло со страху, скорее она деятель, просто обострение болезни и ухудшение самочувствия произошло как-то очень быстро, буквально за несколько дней, ну пару недель, не больше. Да, накапливалось понемногу, приходили новые симптомы, но все было терпимо, в пределах «неважно себя чувствую», а иногда так и вовсе хорошо, хоть прыгай. Она даже таблеток никаких не пила, потому что ничего вот так прямо непереносимо и остро не болело!

И как-то сразу, буквально за неделю, вдруг все ухудшилось и обострилось!

В последние дни перед Новым годом! Кому хочется узнать свой диагноз накануне такого праздника? Или в больницу загреметь?

Ну, нет! Несколько дней она потерпит как-нибудь, и за них ничего уж совсем непоправимого не произойдет. Второго января родители уезжают в отпуск, в Альпы кататься на лыжах. А Майя помашет им вслед ручкой и к врачу. Страна, правда, вся на зимних каникулах отдыхает, но поликлиники-то работают наверняка – успокаивала себя каждый день таким образом девушка.

На праздник собрались все у них дома – вся родня и отцовские партнеры с семьями – обычная компания близких людей. Наготовили-и-и!.. Все женщины расстарались. Майя участия в готовке не принимала – практически до последних часов перед Новым годом дошивала маме платье, успев сделать и себе, и сестре Лизе. Тетя Вика оказалась в пролете в этот раз и платье себе купила – не успевала племянница никак. Заказов, сами понимаете, перед праздником выше головы – самое хлебное время года для ателье. Майя с работы практически не вылезала, а если уходила, то продолжала до поздней ночи работать и дома.

Устала страшно! Да еще эта болезнь, ужасные изматывающие переживания и необходимость держать ее в тайне и справляться самой. Майка вымоталась беспредельно.

И, когда мама весело спросила, чего дочь хотела бы из вкусненького на праздник, прислушавшись к себе, Майя четко ответила:

– Вегетарианский наваристый гороховый суп.

Мама махнула рукой на такую шутку, а Майке вдруг так нестерпимо, до слез захотелось этого самого супа, она прямо вот его вкус ощущала на языке, и думала о нем последние два дня перед Новым годом постоянно.

И, не выдержав, ночью на тридцать первое, когда родители уже давно спали, пошла на кухню готовить его себе – вот как приперло. Там ее мама и застукала за этим делом.

– Ты что? – обалдела Лариса Анатольевна, застав Майку, нарезающую репчатый лук в два часа ночи.

– Суп гороховый готовлю, – пробурчала дочь-бунтарка.

– С ума сошла, два часа ночи! – всплеснула от негодования руками мама.

– Ну вот хочется, – вздохнула Майя покаянно.

– Иди спи, – забрала у нее из рук нож мама. – Тебе отдыхать надо, работаешь как каторжная, – и пообещала: – Завтра сварю тебе сама.

– Вот такой! – зачастила Майка просьбой, помогая себе жестами. – С луком, морковкой, сельдерейчиком и помидоркой, разваренный. По бабушкиному рецепту.

– Иди спи, сделаю я тебе по бабушкиному рецепту, – обняла и поцеловала ее в висок мама.

На Новый год Майя Львовна ела гороховый суп.

И чуть не заливалась слезами от этого – потому что потрясающе вкусно и именно так, как ей мечталось все последние дни, и потому что ужасно обидно – стол ломится от вкусностей всяческих, а она суп! На Новый год!

И вместо шампанского воду, боясь даже нюхать праздничный напиток и очень осторожно, совсем по чуть-чуть таки попробовав каждое блюдо и старательно прислушиваясь к себе. Гороховый суп организм принял спокойно и даже радостно, и запеченную в духовке рыбу по тому самому рецепту, что делала мама в день ее приезда, – больше ничего! Ее даже от невероятно вкусных запахов, витавших над столом, воротило и подташнивало.

К тому же Майе приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы никто ничего не заметил и не обратил внимания на ее самочувствие. И это удалось, но стоило ей неимоверных трудов, которые вместе со всеми переживаниями и страхами вымотали ее окончательно. И когда в час ночи вся их дружная компания, даже бабульки-дедульки собрались идти в парк, что находился недалеко от их дома, гулять и смотреть праздничное шоу, Майка отказалась, сославшись на накопившуюся усталость, и завалилась спать.

А когда она уже укладывалась в постель, позвонил Батардин и веселым, радостным голосом поздравил:

– Привет, Весна! С Новым годом!

– Привет! – заражаясь его весельем, улыбалась она. – И тебя с Новым годом!

– Ну, что, – веселился он, – счастья нам в этом году?

– Да, – загрустила тут же Майка, все понимая про этот свой грядущий Новый год и какого именно «счастья» она для себя ждет, но повторила за ним: – Счастья.

– У тебя что-то случилось? – каким-то чудесным образом сразу же уловил он ее тон.

– Да нет, все нормально, – попыталась бодриться она, тут же почувствовав, как мгновенно налились глаза слезами. – Устала просто. Работы перед праздником ну очень много навалилось, выше всяких крыш.

И не удержала-таки слезы – первая, пролившись, быстро прокатилась по щеке, а за ней тут же вторая, и запершило-перехватило горло. Девушка запрокинула голову, чтобы остановить эти потоки, сглотнула и, изо всех сил стараясь говорить весело, спросила:

– А как у тебя там дела? В отпуск съездил?

– Съездил, – не поверил ее бодрому говору Батардин. – Ты заболела, что ли, Майя?

– Да с чего ты так решил? – возмутилась Майка.

– У тебя голос такой, и по-моему, ты плачешь, – настаивал мужчина.

– Нет, что ты, тебе показалось! – засмеялась сквозь слезы она. – Расскажи лучше, как отпуск? Удался?

– Да нормально, банально, – нехотя и торопливо отвечал Матвей. – Скучно: море, фрукты, экскурсии.

– И загорелые девушки, – напомнила Майка, на этот раз по-настоящему усмехнувшись.

– И они, конечно, – быстро согласился Батардин и переспросил: – Майя, у тебя действительно все в порядке?

– Разумеется, с чего ты решил, что у меня что-то не так? – уверяла она.

– Голос такой, – с сомнением повторил он.

– Все хорошо, – удалось сказать ей намного тверже и даже перейти на легкий тон. – С Новым годом тебя, Матвей, я рада, что ты позвонил. Приятно тебя слышать. Ты где отмечаешь?

– В Загорье, где ж еще? – усмехнулся он. – У нас тут елки на участке украшенные, завтра всей деревней зимние гулянья устраивать будем со всякими хороводами, народными традициями, состязаниями и едой на улице.

– Здорово! – искренне восхитилась она. – Тогда классно провести тебе время!

– Тебе тоже, – пожелал он еще раз. – Пусть в этом году у тебя сбудутся все самые заветные мечты. И пусть тебе во всем повезет, Весна!

– И у тебя сбудутся и повезет! – почти весело, зато громко пожелала она в ответ. – С Новым годом тебя, Матвей!

– И тебя еще раз! Ну, пока!

– Пока!

Майя бросила телефон на рабочий столик и, вытерев слезы, решительно забралась в постель – она не будет плакать и этому самому, как его там – унынию, – вот ему предаваться не будет! Через три дня займется вплотную своим здоровьем и будет бороться с любой болезнью всеми возможными способами! Всеми способами!

Вот так! И никаких соплей тут! Любыми способами! А хоть бы и чудом!

Матвей расстроился. Он смотрел на трубку, которую держал в руке, и испытывал странное желание – рвануть прямо сейчас в Москву к Майе и узнать, что с ней там на самом деле происходит.

Он был уверен, что слышал слезы в ее голосе, и ему это очень не нравилось. Может, действительно устала? И нервы? Мало ли какие неадекватные клиентки попадаются ей в работе, наверняка ведь богатых каких-нибудь обшивает, а они поголовно неадекватные.

Даже будучи очень далеким от портновского дела человеком, Батардин вполне представлял себе, какой завал творится во всех пошивочных ателье перед Новым годом. Ведь, помимо вечерних нарядов для дам, а иногда и кавалеров, есть куча заказов на всякие игровые костюмы для детских садов, там, не знаю, артистов всяких, корпоративов дорогих.

И так она активно уверяла, что все в порядке, что тут же возникали сомнения.

– Ну, что? – хлопнув его по спине, радостно поинтересовался отец. – Поздравил?

– Да, – кивнул Матвей, убирая в карман смартфон, – поздравил.

– Ну и хорошо, пошли, а то там женщины нас побеждают по всем статьям! – сказал он, имея в виду затеянную шумную настольную игру на очки и баллы.

– Нехорошо-о-о, – актерским басом согласился Матвей.

– Вот и я о том же, – хохотнул Петр Федорович.

После того как от непомерной усталости, не имея никаких сил что-то придумывать, он тогда осенью сказал отцу, что говорил с «женой», пришлось, понятное дело, объяснять и остальной семье столь не слабое заявление.

Матвей тогда проспал двадцать часов кряду, а когда проснулся, первое, что уловил, это божественные ароматы, доносящиеся из кухни – женский состав Батардиных прибыл заботиться о сыне-герое, а заодно и устраивать ему допрос с пристрастием по поводу его семейного положения.

Рассказал, а куда деваться при такой «следовательской» команде-то. Но поняли они все правильно, постановили, что должны благодарить от всей души девочку за то, что согласилась помочь Матвею попасть к Старцу Никону и Чудотворной Иконе и пошла на такой шаг ради незнакомого мужчины.

Матвей же, чтобы остановить их мысль на этой точке и не дать ей развиться дальше в очень хорошо ему известном направлении, которое доминировало у них в последнее время, тут же уведомил своих женщин, что сейчас Майя очень занята, а вот после праздников они разведутся. У нее своя сложная жизнь в Москве и сделал особый упор на то, что они чужие люди и никаких дальнейших совместных отношений не планируют.

Вроде поняли все правильно и педалировать вопрос узаконивания фиктивной женитьбы не стали.

А в отпуск Батардин и на самом деле съездил в теплые страны, послушав совета Майи, да не один, а с Кириллом Николаевым. Тот, узнав, что Батардин собрался экспромтом на моря, решил спонтанно присоединиться к другу.

Поехали с удовольствием, предвещая расслабуху курортную. Но как-то этот отпуск Матвею, не по душе пошел – ну, море, здорово, конечно, и экскурсии интересные, и ночная развеселая жизнь ничего, «только устаем очень», как в том анекдоте, и даже барышни загорелые в телах прекрасных, «отрывающиеся» на всю катушку без тормозов и излишней скромности.

Кирилл, вот тот балдел – как раз такой вид отдыха был по нему! Это точно! Полдня отсыпался, плавал, загорал – и тусить по барам, дискотекам с доступными девчонками на обеих руках – благо парень далеко не бедный.

А Матвею осточертело это веселье на третий день.

Пить он не любил и не хотел, загорать тоже, ну расслабился с одной девушкой несколько дней и ночей – вот, точно, как по Толстому нашему Льву Николаевичу, который после своей первой брачной ночи дал в дневнике оценку случившемуся: «Не то!»

Вот все не то! Единственное, поплавал в удовольствие, с аквалангом погружался пару раз да экскурсии посмотрел.

Все! Через неделю взвыл.

И под каким-то надуманным предлогом мотанул с того курорта куда подальше… аж в Загорье. Вот там и отдохнул! По лесу походили, хозяйством позанимались – всегда есть что сделать, переделать или построить заново.

«Что же у нее все-таки случилось?» – подумал еще раз Матвей, прокрутив в памяти воспоминания об отпуске.

Третьего января Майка к врачу, понятное дело, не попала.

А потому что рабочим днем выпадало одно-единственное четвертое число, ну а потом – целуем нежно – только после десятого, и, разумеется, она не удосужилась об этом подумать – вот пойду, решила железно, рубильник в голове щелкнул, и все, а куда пойду – второй вопрос.

Если кому еще непонятно, то за четвертое число Майка ничего не успела – вы много знаете организаций, которые будут нормально работать один-единственный рабочий день между десятью выходными? Вот как-то так.

К врачу она не попала, но получила дельный совет – сделать все анализы в какой-нибудь платной лаборатории, чтобы, придя на прием после праздников, уже иметь все их на руках.

И как она ни старалась успеть до возвращения родителей пройти обследование и узнать точно диагноз, чтобы подумать, как лучше им принести это непростое известие, ничего не получилось – к своему участковому врачу Майя попала лишь тринадцатого числа. На следующий день после приезда родителей.

С анализами, как теперь уже грамотная девочка.

Уставшая после долгих и бурных, судя по ее внешнему виду, каникул тетка смотрела на Майку с таким выражением на лице, что вызывала естественное желание пожалеть ее и прямо сейчас пройти к главному врачу и вытребовать у него нормальный отпуск для человека столь изможденного кратковременным отдыхом. Но на вопрос, произнесенный с вымученным вздохом:

– На что жалуетесь?

Майя Львовна начала подробно и обстоятельно жаловаться, игнорируя мучения работницы минздрава.

– Вам не ко мне, – выслушав ее и просмотрев карточку и все анализы, несколько взбодрилась доктор.

– А к кому? – задала правильный вопрос Майя.

– К гинекологу, – посмотрела на нее глазами замученной рыбы докторица.

– У меня что-то с гинекологией? – осипла в момент Майка.

Она так и знала! Точно! Ведь давно думала, догадывалась, что что-то не в порядке! Давно! Но, господи, ну почему именно это?!

Доктор посмотрела на нее как-то странно и строго спросила:

– А вы не знаете?

– Нет, – призналась Майя.

– Что ж вы так все запустили, женщина? – возмутилась доктор, принимаясь отчитывать ее строгим тоном. – Разве так можно? Ведь взрослый, грамотный человек с высшим образованием, а ведете себя настолько безответственно! – И, написав что-то на бланке, сунула его Майке в руку. – Идете прямо сейчас, двадцать первый кабинет, у доктора как раз приемные часы.

Совершенно удрученная и расстроившаяся Майка, понимая, что подтвердились все ее самые страшные ожидания, еле сдерживая рвущиеся слезы и непреодолимое желание немедленно позвонить маме, все рассказать и попросить, чтобы она прямо сейчас приехала и была рядом, добрела как в тумане до этого двадцать первого кабинета.

Как ни удивительно, людей на прием не наблюдалось, Майя постучала и зашла.

– Можно?

– Проходите, – пригласила молодая интересная женщина в медицинском халате, что-то быстро писавшая в чьей-то амбулаторной карточке, и, дописав и отложив ее на край стола, посмотрела на Майю.

– Вот, – подала Майя направление, присаживаясь на стул.

– И какие у вас жалобы? – мягко и по-доброму спросила доктор.

Майя второй раз подробно описала свои жалобы и отдала анализы.

– У кого вы наблюдаетесь? – спросила врач, просматривая данные анализов.

– Ни у кого, – ответила Майя.

– Как это? – взглянула на нее весьма удивленно доктор.

– Ну, мне хуже стало только недавно… – начала объяснять Майка.

– Давайте-ка посмотрим вас на УЗИ, – перебила ее очень озабоченным тоном доктор, поднимаясь со стула.

На УЗИ она ее смотрела долго и тщательно. Майка измучилась совсем этой изматывающей неизвестностью и, не выдержав, в конце концов потребовала ответа:

– Что там, скажите уже прямо, чтобы я знала! Что-то серьезное?

– Более чем! – строго ответила доктор, протянула пациентке салфетки, чтобы вытереть гель с живота, вытерла и повесила трубку аппарата, которой проводила обследование, при этом выражение ее лица было напряженным и расстроенным…

Неожиданно у Майи перед глазами встало лицо той замученной болезнью попутчицы с катера, которая стыдливо признавалась, что некогда ей было к врачам ходить, пока и встать-то не смогла, а когда пошла, то обнаружили рак третьей степени, а следом за ней сразу же всплыло лицо Валентина Семеновича, который уверенным тоном говорит: «Люди сами виноваты во всех своих болезнях и несчастных случаях». И Майка аж задохнулась от страха, глядя на суровое выражение лица докторицы, теперь уж точно понимая, что у нее что-то совсем страшное, что она запустила, навредив себе ужасно!

Доктор повернулась к ней и отчитывающим каким-то тоном сообщила диагноз:

– У вас двадцать шесть недель беременности, – и пояснила еще более суровым осуждающим голосом: – Шесть месяцев! Объясните мне, Майя Львовна, почему вы до сих пор не состоите на учете в женской консультации и понятия не имеете о своей беременности?

– У меня что?! – осипла Майка.

– Беременность! – повысила на нее голос, как на клиническую дебилку, врачиха.

– Вы ошиблись, – поднимаясь с топчана и поправляя одежду, уверенно и спокойно заявила Майка и растолковала про тесты, задержки и критические дни.

– В таком случае прошу прощение за резкость, Майя Львовна, – примирительно обратилась к ней докторша и принялась пояснять, насколько редки такие случаи, как у нее, и почему это могло произойти.

Вернулась Майя Львовна домой после приема, находясь в не проходящем состоянии шока, повторяя про себя по дороге, как заведенная, на разные лады, меняя интонации: «Шесть месяцев, шесть месяцев…»

Родители вчера поздно вечером вернулись из Альп, довольные, отдохнувшие, немного подзагоревшие и сегодня на работу оба не пошли – отдыхали, адаптировались после перелета. Мама с удовольствием колдовала на кухне, готовя торжественный ужин, просто так, от хорошего настроения и по случаю окончания отпуска.

Майя, сняв верхнюю одежду в прихожей, прошла в гостиную, где мама уже заканчивала накрывать стол к ужину, села на стул, глядя задумчиво в пространство, забыв даже поздороваться.

– Дочь, ты чего? – вывел ее из состояния отрешенности папа.

– А? – включилась в реальность Майя Львовна, будущая, как выяснилось, мать.

– Совсем заработалась, – пожурила мама, поставив на стол миску с салатом, наклонилась и поцеловала дочь в макушку. – Иди руки помой и быстро за стол.

– Да – покивала Майка, – руки помыть, это правильно.

Пока мыла руки, она немного пришла в себя – не то чтобы до конца, но уже в реальности пребывала и даже усмехнулась и пожаловалась своему отражению в зеркале:

– Обалдеть, – и поинтересовалась: – Нет, ты представляешь: у меня будет ребенок? И очень скоро.

– Майя! – позвала из комнаты мама.

– Иду! – отозвалась уже весело Майка и поспешила за стол.

Пробовала блюда, приготовленные мамой, осторожно – маленький кусочек, посмакует, проглотит, прислушается, как он там прошел испытания, и только получив «добро», принималась всерьез за еду.

– Да что с тобой последнее время творится? – воскликнула Лариса Анатольевна, понаблюдав за такими Майкиными манипуляциями. – Капризничать в еде стала, все не по тебе, на Новый год так вообще гороховый суп ела за столом! Что, совсем в свое вегетарианство ударилась?

– Не совсем, – покачала головой Майка.

Она посмотрела на родителей, сидящих напротив нее за столом, переводя взгляд с одного на другого, и прикинула, что ужин они почти уже съели и вполне можно приступать к основному, так сказать, блюду – признаниям.

Ну и приступила.

– Мам, пап, – обратилась она к ним, положив вилку с ножом на тарелку, помолчала, поразглядывала их еще немного, вздохнула и призналась. – Тут такое дело… В общем, я беременна.

Немая сцена! Родители уставились на дочь в недоумении, словно у нее на голове у них на глазах выросли зеленые рожки и прямо вот сейчас выяснилось, что она с другой какой планеты. Первым в себя пришел папа:

– Как?..

– Когда? – перебила его мама.

– Ты же вроде… – завис на следующем вопросе папа.

– …ни с кем не встречалась? – закончила за него мама.

– Не встречалась, – вздохнула повинно Майка.

– Тогда как?.. – обалдел совсем Лев Егорович. Видимо, теория о других планетах имела-таки актуальность.

– Ну… – протянула Майка, изобразив смущение лицом, – это ребенок Батардина.

– Но у вас же фиктивный брак, – напомнил папа.

– Да, абсолютно фиктивный, – подтвердила дочь и пояснила ма-а-аленький нюанс: – Но так получилось, что первую брачную ночь мы спали вместе. – И постаралась даже как-то обосновать сей факт: – Ну, стресс оба перенесли от общения с Никоном и все такое, а мне ночевать негде было…

– Подожди, – окончательно запутался папа. – Тогда…

– Получается, что это было полгода назад? – закончила за мужа вытекающий из вышесказанного правомерный вопрос Лариса Анатольевна.

– Ну… да, – поддержав мимикой казус ситуации, подтвердила Майка.

– То есть, что… – посмотрел вопросительно на жену Лев Егорович. – Это сколько?

– Двадцать шесть недель, – еще разок тяжко вздохнув, пояснила дочь. – Шесть месяцев.

– Как шесть? – обалдела Лариса Анатольевна и возмутилась беспредельно: – Почему ты раньше нам не сказала?!

– Подожди, Ларис, – остановил ее Лев Егорович, положив ладонь жене на руку. – Это что, получается, через три месяца мы станем дедушкой и бабушкой?

– Вообще-то да, – кивнула Майка.

– То есть через три месяца у нас родится внук или внучка? – почти вкрадчиво спросил он.

Похоже, именно сей факт произвел на Льва Егоровича самое сильное впечатление.

– Внук, – подтвердила Майка и улыбнулась. – УЗИ показало мальчика.

– Да подождите вы оба! – повысив голос, потребовала Лариса Анатольевна и, громко хлопнув ладонью по столу, разгневанно посмотрела на дочь и повторила вопрос: – Почему ты раньше не сказала, я тебя спрашиваю?!

– Потому что я не знала! – тоже повысила голос Майка и призналась уж совсем и окончательно: – Я вообще думала, что больна и у меня рак!

И тут же расплакалась.

Родители повскакивали со своих мест и кинулись к дочери утешать, спасать и защищать, а она рыдала все пуще и пуще и рассказывала без остановки, каких ужасов натерпелась и как вообще приняла ребеночка за опухоль. Рассказывала, плакала и прижималась то к одному, то к другому, и так же внезапно, как начала, так же и успокоилась, только всхлипывала по-детски и судорожно вздыхала.

– Ну-ну, детка, – вытирала слезы с ее щек мама, – тебе теперь нельзя волноваться, а плакать так тем паче!

– Лара! – вдруг расплылся в счастливой улыбке Лев Анатольевич. – Ты понимаешь хоть, что у нас весной будет внук! Внук!

– Ну, все… – разулыбалась Лариса Анатольевна, посмотрев на него, – у отца счастье случилось.

– Не у отца, а у деда, – поправил ее муж и тут же, став серьезным, спросил у дочери: – А отцу-то ребенка ты собираешься сообщать?

– А как ты себе это представляешь? – спросила Майка. – Полгода молчала и вдруг нате вам: Батардин, ты скоро станешь папой.

– Ну и что, – возразил будущий дед, поднялся с корточек, на которых сидел возле нее, обошел стол, сел на свое место и очень серьезно посмотрел на дочь. – Во-первых, он обязан знать, а во-вторых, после той трагедии, что случилась у мужчины в жизни, я думаю, известие о сыне станет для него спасением.

– Или наказанием и страшным кошмаром, – села рядом с ним, вернувшись на свое место за столом, мама.

– В каком смысле? – не понял Лев Егорович.

– В том самом, что и этого ребенка он не будет воспитывать, и этот сын, так же, как и первый, станет жить далеко от отца. Ты представляешь, что он будет чувствовать? – разъяснила она и строго посмотрела на дочь.

– А он не будет его воспитывать? – спросил Лев Егорович, тоже посмотрев на дочь.

– У нас фиктивный брак, – напомнила Майка. – И у каждого своя жизнь.

– И вполне реальный ребенок, – строго напомнил папа. – Его ребенок.

– И что? – заводилась непонятно от чего Майка.

– Вот и я хотел бы знать: и что? – тоном строгого отца произнес Лев Егорович и напомнил: – Фиктивным он у вас был, пока вы в кровать не легли, а теперь он более чем не фиктивный! Ты обязана ему сообщить, а уж пусть он решает, как поступить в данной ситуации.

– То есть создавать со мной настоящую семью или нет? – саркастически произнесла Майка. – Нет, спасибо, я предпочитаю, чтобы мужчина жил со мной потому что любит, а не из-за ребенка или по принуждению.

– Если я правильно понял то, что ты о нем рассказывала, то этого твоего Батардина вряд ли кто может к чему-нибудь принудить, – хмыкнул папа и настойчиво повторил: – Майя, ты обязана ему сообщить, а уж там договоритесь, вы разумные люди, как будете растить и воспитывать сына.

– Но я не могу! – простонала Майка. – Ну ты представь себя на его месте, пап! Вот что бы ты подумал и почувствовал, если бы тебе женщина сообщила, что она на седьмом месяце беременности? А какого черта, спрашивается, ты молчала все это время? И какого сейчас об этом решила рассказать?

– Ну и что? – не унимался Лев Егорович. – Мало ли причин у женщины: боялась сглазить или еще какая ерунда!

– Вот-вот! – поддакнула дочь и твердо заявила: – Вот когда рожу, тогда и сообщу!

– Ладно, хватит спорить! – призвала Лариса Анатольевна. – Давайте лучше подумаем, как готовится к событию такому, – и вздохнула тяжко, – и чем Майку кормить, раз у нее такая невосприимчивость к большинству продуктов.

– У них, – буркнул папа, недовольный прерванным диспутом.

Накануне двадцать третьего февраля Лев Егорович вернулся к так и не проясненному до конца вопросу. После нескольких его неудачных попыток урезонить и вразумить дочь, чтобы она сообщила отцу своего ребенка, Майя категорически заявила, что до родов ничего она сообщать не станет, и попросила ее больше не мучить такой настойчивостью.

Ну, не мытьем, так катанием, решил Лев Егорович и нет-нет, да вставлял намеки разной толщины на эту тему, вот и в преддверии двадцать третьего февраля осторожно намекнул.

Дело в том, что в их семье этот праздник отмечали. Когда родители только поженились, в первый же День защитника отечества молодая жена расстаралась, накрыла стол, подарила подарочек и поздравила мужа; его друзья напомнили ей, что Лева никогда не служил в армии, на что она строго ответила:

– Это мой муж и самый лучший мой защитник.

С тех пор и повелось у них в семье чествовать в этот день отца, кстати, те самые друзья с удовольствием приходили к ним в гости отметить этот праздник вместе.

Лариса Анатольевна и – теперь уже явно беременная, не ошибешься, – Майя с пузиком вперед кулинарили в кухне, готовясь к празднику, Лев Егорович, вернулся домой и с порога крикнул, что сильно проголодался. Жена ему тут же быстренько накрыла в кухне небольшой перекус перед основным застольем.

Утолив первый голод, Лев Егорович откинулся на спинку стула и, переглянувшись с женой, посмотрел на дочь и как бы между прочим сообщил:

– Навел я тут справки через свои каналы про твоего Батардина.

– И что? – замерла Майка у столешницы.

– Достойный мужик, – похвалил папа, – его чуть ли не орденом награждать собираются, ну, почетное звание и грамоту дадут. Он осенью какой-то героический перелет совершил, спасая пострадавших людей.

– Спас? – ровным тоном поинтересовалась Майка.

– Спас, – кивнул папа и продолжил: – Говорят, уникальный полярный летчик. И вообще нормальный мужик. Кстати, живет один и не женат, не считая тебя, конечно.

– Вот именно: не считая, – с упором повторила Майка, подчеркнув значимость высказывания пальчиком.

– Позвони, поздравь с праздником, – предложил отец. – В армии он, как и я, не служил, но думаю, то, чем он занимается, вполне со служением Отечеству совпадает.

– Позвоню, – пообещала Майка и вышла из кухни.

– Ну, ты чего? – попеняла мужу приглушенным голосом Лариса Антоновна.

– А-а, да ладно, – недовольно отмахнулся Лев Егорович. – Может, скажет?

– Да, сейчас, – саркастически кивнула она. – Уперлась и ни в какую. Боится, наверное, как он отреагирует.

Разумеется, Майя боялась, как он отреагирует, а еще всякие ужасы себе рисовала: как Батардин судится с ней за ребенка, и присуждают жить сыну полгода у него, полгода у нее, и еще всякую чушь подобного рода, понимала при этом, что чушь, но вот…

Позвонила.

– Привет, – бодро поздоровалась, когда он ответил. – С праздником!

– Да я вроде в армии не служил, – напомнил Батардин радостным тем не менее голосом.

– Но Родину защищаешь, – настаивала Майка.

– Да вроде нет, – засомневался Матвей.

– А как же твоя Арктика без тебя? – рассмеялась девушка.

– Это точно, – поддержал он, рассмеявшись в ответ. – Ну, спасибо за поздравление, Весна. – И тут же спросил: – Как у тебя дела?

– Все хорошо, работаю! – бодренько-бодренько отрапортовала она.

– Никаких неприятностей? – выспрашивал Батардин со всей серьезностью.

– Нет, – еще раз легко рассмеялась она. – Только приятности.

– Это хорошо.

«Сказать?!» – вдруг стрельнула в голове у Майки шальная мысль, и сердце забилось-забилось, а кровь ударила в голову от такой решимости и…

– Ой, мне надо идти! – торопливо пролепетала Майя. – Еще раз с праздником тебя, Матвей! Береги себя!

– Спасибо. Ты тоже себя береги!

Они попрощались, и Майка быстро отключила смартфон и, словно обжегшись, кинула на постель. У-ф-ф! Аж вспотела!

И тут же ребенок толкнул ее изнутри ножкой.

– Да, знаю, знаю, сынок, не ругайся, – положила она руку на живот. – Ну, трусиха у тебя мама, хотя вроде раньше такого за ней не замечалось. Но тут дело особое.

Восьмого марта Батардин послал ей с доставкой букет цветов и лаконичное поздравление на маленькой открыточке. Майка позвонила ему поблагодарить, но абонента где-то носило вне всяких зон.

Майя любовалась букетом, стоявшим в вазе из синего стекла, так подходящей ему по композиции и цвету, трогала осторожно бархатистые синие лепестки цветов и внезапно, как вспышка какая-то, ее осенила поразившая до глубины души мысль – а ведь она все это время ждала, что Батардин позвонит и позовет приехать и жить с ним! Не в гости на пару недель, не просто сексом заняться, потому что было здорово, – попробовать стать настоящей семьей! Еще до того, как узнала о ребенке, с самого начала – ждала! Именно этого его звонка и предложения!

И так это открытие поразило Майку, что она тут же попыталась от него откреститься, как от чумы! Да с чего это я так решила?! – возмутилась она…

А сынок попенял за трусость очередной раз, начав крутиться возмущенно и пинаться ножками.

«Да, ждала, – вздохнула она и добавила: – И надеялась».

Но у Батардина своя жизнь. Без нее. С другими какими-то женщинами, наверное. Вот так!

Матвей прочитал голосовое сообщение на смартфоне от Майи, где она благодарила его за поздравление и за «обалденный» букет и дивилась, как он точно угадал, потому что как раз темно-синие ирисы – ее любимые цветы.

Случайно попал – улыбнулся Батардин этой легкой удаче и подумал еще: буду знать теперь. И тут же спросил себя: а зачем ему знать о ее вкусах, пристрастиях и любимых цветах? В тот раз на вопрос он не ответил, лишь отмахнулся, но спустя пару недель ответ сам достучался до него.

Познакомился с милой девушкой на дне рождении одного из летчиков их состава – подругой его жены, специально приглашенной, как потом выяснилось, именно с целью знакомства с Батардиным.

Приятная, интересная девушка, пригласил погулять на следующий день, принципиально не называя данное предложение свиданием, даже мысленно. Все прошло типично и вполне мило – разговаривали, действительно гуляли по центру города, сидели в кафе, сходили в кино.

Обсуждали какие-то нейтральные темы, и Батардин ловил себя на мысли, что какой бы интересной и умной эта девушка ни была, но слушать так, как умеет Майка, ей не дано и мало кому дано вообще. А задавать вопросы? А смотреть на мужика такими глазами, словно он наикрутейший герой всех времен и народов, да к тому же не меньше, чем академик? А сопереживать и сочувствовать рассказчику?

Раз подумал, два, выловил эти мысли, отметил и посетовал на их присутствие в своем сознании и на себя в целом – ну, и что она ему! Фиктивная жена, с которой они нейтрально-дружески перезваниваются раз в два-три месяца! На фига сравнивать с другими женщинами и вообще вспоминать ее? И от недовольства собой, проводив девушку до дома, даже поцеловался с ней на прощанье вполне серьезно.

И окончательно расстроился!

Ну вот же! Целовал эту, а вспоминал Майю! Ну, вот как так?!

От досады и растревоженности душевной Матвей решил не ловить такси, а пройтись пешком до дома, проветрить голову, подумать, что вообще с ним происходит.

И что, понял! Все-таки бог умом не обидел.

Он медленно брел по ночным улицам и вспоминал Майю Веснину, как первый раз ее увидел, и как они заговорщицки переглянулись, когда две шустрые тетки, даже не поблагодарив за помощь, побежали по перрону – воспоминания текли ровным приятным потоком, без всякого сопротивления, отдаваясь теплом в груди. Закрапал мелкий дождик, Батардин поднял воротник, засунул руки поглубже в карманы и продолжил идти, даже не ускорив шага, позволив воспоминаниям и мыслям протекать своим чередом вместе с дождем.

И, где-то на полпути к дому, Матвей Петрович Батардин сделал для себя открытие – четко и предельно ясно осознав, что до сих пор хочет девушку Майю! Он до сих пор помнит те ощущения, эмоции и чувства, что пережил с ней в постели, а тот оргазм в купе поезда так и вовсе помнит во всех подробностях – телом, разумом, чувствами! Она вся и все в ней было по нему, идеально для него! И он хотел ее всю и не только в постели, хотя там как раз в первую очередь, как и положено, но он хочет быть с ней, жить с ней вместе. По-настоящему создать семью.

Вот такой крендель выдала жизнь. И что теперь?

Роды начались ночью.

Перепуганный Лев Егорович спросонья несколько минут бестолково бегал по квартире, паникуя, и Ларисе Антоновне пришлось успокаивать в первую очередь мужа. Но «Скорая» приехала довольно быстро, и отец, получив реальное дело – садиться за руль и ехать за машиной, увозившей дочь в роддом, сразу пришел в свое обычное рабочее состояние.

Родила Майка в пять утра замечательного, совершенно здорового мальчишку, баском покричавшего совсем чуть-чуть и сразу же успокоившегося, как только его положили матери на грудь.

Майка смотрела на пятьдесят пять сантиметров весом три килограмма девятьсот грамм своего бесконечного счастья, прижимала его к себе и плакала от восторга и того, что все мучения позади и теперь только это чистейшее, наивысшее истинное счастье сопит у нее на груди!

Имя малышу она выбрала заранее, наметив несколько, которые ей нравились исключительно по святцам, оставалось дождаться дня рождения, чтобы окончательно определиться – получился Иван. Майе очень нравилось – Иван Матвеевич Батардин. Звучит!

Днем, приняв поздравление от многочисленных родственников, после посещения роддома, отправившихся всем составом отмечать рождение ее ребенка, лежа на койке в палате, Майя смотрела на сынишку, спавшего в кроватке, и думала, что теперь-то точно пора поставить Батардина в известность о его неожиданном отцовстве. Надо, конечно, но эта необходимость сильно угнетала и напрягала молодую мать.

Почему? Да от неизвестности. Она представляла, как он может отреагировать и как себя повести, и некоторые из вариантов воображаемых ею картинок Майке сильно не нравились.

Но она решилась! И набрала номер, проговаривая про себя, как сообщит эту новость – спокойно, ровно, просто констатируя свершившийся факт, а уж там…

Абонент для фактов был недоступен, как и для выяснения отношений, и Майка вздохнула с облегчением и быстро убрала смартфон.

Она так и не сказала.

Папа возмущался, мама уговаривала, но Майя уперлась – не хочу, не могу! Что вот он сделает, когда я поставлю его в известность, вы знаете? Вот и я не знаю! Подождем!

– Чего? – поражался папа.

– Вот поеду в Пустонь, там ему сына и предъявлю. Познакомятся, – недовольно объясняла она.

– Ты что, собираешься ехать в Сибирь и везти с собой ребенка?! – ахала мама.

– А что тут такого? – удивлялась Майя. – Ему к тому времени уже три месяца будет, Лиза со мной поедет, мы уже давно договорились. К тому же где лучше крестить малыша, как не там, да и Никон Ванечку посмотрит.

Родители лишь вздыхали, устав спорить с дочерью.

Да, про Лизу. Лиза двоюродного племянника Ивана просто обожала и старалась приходить как можно чаще помочь с маленьким: то погуляет, пока Майка стирает-гладит, намывает или спит измученная, то сама возьмется стирать или укачивать.

– Лизка, – поражалась ей Майка, – зачем тебе эта возня с грудным младенцем, еще успеешь со своими навозиться.

– Не знаю, – говорила сестрица задумчиво, покачивая племянника на руках. – Мне очень нравится, такое ощущение, что вот это и есть мое настоящее, истинное призвание.

– Так, – тянула удивленно Майя, – нашлось-таки, значит. Что, в ясли пойдешь работать или в дом ребенка?

Дело в том, что Лиза к своим двадцати восьми годам, получив два высших образования – одно педагогическое, другое историческое, не могла определиться с родом занятий. Слава богу, родители ее неплохо зарабатывали и могли позволить дочери бездельничать. Но при этом Лиза девушка серьезная, вдумчивая, очень спокойная и правильная, какая-то возвышенная, что ли, – ей хотелось именно что найти свое настоящее призвание, любимое дело. Она специализировалась на истории Руси, изучала уклад и традиции народа, а вот применения прикладного этому интересу не находила, не считая участия во всяких этнических поселениях и реконструкторских мероприятиях.

А тут вдруг такое заявление, как не подивиться!

– Нет, я не о работе говорю, а о материнстве, – пояснила Лиза.

– Еще того чище! – дала оценку Майя.

Но отговаривать и навязывать свое видение она не стала – во-первых, зная Лизу, бесполезно, а во-вторых, Майе она очень помогала, предоставляя хоть малую, но возможность шить. В Пустонь Лиза попросилась сопровождающей сразу же, когда Майка рассказывала всей семье о своей поездке и наказе Старца приехать через год с близкой подругой.

– Я у тебя самая близкая подруга, – безапелляционно заявила тогда сестра.

Никто и не спорил – она.

Ванечка рос всем на радость здоровеньким, крепким малышом и развивался быстро, во многом опережая ровесников, и был такой молодец – улыбчивый и довольно спокойненький, будил, конечно, по ночам, а как без этого, но умеренно, так что обошлось без хронического недосыпа матери.

А Батардин… Они перезванивались – на Первое мая он позвонил и традиционно поздравил, поинтересовавшись, как у нее дела, и на Девятое мая тоже позвонил. Они сердечно поздравили друг друга с этим праздником, рассказав друг другу, кто в их семьях воевал.

А на День России Майя позвонила с поздравлениями – поговорили, пожелали друг другу всякого хорошего. Но этот их разговор отличался от всех предыдущих, потому что Майка спросила о том, что беспокоило ее больше всего, замирая сердцем и выводя что-то пальчиком по столу:

– Ты в Пустонь в июле поедешь?

– Поеду обязательно, – подтвердил Матвей. – Никон же велел, значит, надо ехать. – И, чуть напрягшись, спросил у нее: – А ты что, не поедешь?

– Собираюсь, – выдохнула она от облегчения: оказывается, дыхание задержала. – По крайней мере очень постараюсь, – поправилась Майя, подумав, что это зависит от того, как будет себя чувствовать Ванечка, гарантировать ничего невозможно.

– Тогда увидимся.

– Да! – вспомнила тут она. – А ты нашел то, что свалилось тебе на голову?

– Нет, – усмехнулся Матвей и спросил в свою очередь: – А ты нашла эту «нечаянную радость»?

Майка посмотрела на кроватку, где посапывал спящий Ванюшка, улыбнулась и ответила:

– Определенно нашла.

После тех ночных откровений Матвей спокойно думал о Майке, смирившись с неизбежностью признания того факта, что она превалирует в его мыслях, умудрившись еще и отвадить всех остальных женщин из его жизни.

Ну вот, что тут поделаешь? Даже знакомиться перестал – бесполезно. Как только дело к интиму идет или поцелуям, так Майя из головы не выходит! Вот даже той девушке, которую поцеловал после свидания, позвонил и честно признался, что ничего у них не получится.

Махнул рукой и мысленно смирился, решив, что, когда приедет в Пустонь, расставит все по местам – поговорит с ней, сделает предложение жить вместе, если она откажет, то разведется сразу и постарается забыть.

Надо дальше жить, тут мама права.

Но сразу за столь решительной мыслью следовало небольшое дополнение вкрадчивым голосом «адвоката дьявола» – если удастся забыть.

Как-то раз, когда Матвей проводил выходные в Загорье, его позвала к себе Глафира Андреевна – помочь.

– Матвеюшка, – попросила она, – слазь на чердак, отыщи там прялку старую, такую с колесом.

– Зачем, баб Глаш? – приблизительно уже зная ответ, все же спросил Матвей.

– Да этим… – наморщила она лоб, вспоминая слово, и разбежались морщинки, меняясь с сосредоточенных на улыбчивые: вспомнила, – энографам!

– Этнографам, – улыбнулся ей Батардин.

– Во-во. Этим самым! – И объяснила: – Пристали: покажите да покажите утварь старинную, какую имеете, мы, мол, хорошие деньги заплатим. А я и не упомню, что у меня там с той утвари на чердаке лежит, вот про прялку точно знаю: есть! Так ты поищи, Матвей, может, еще что найдешь. Энографы эти предлагают: давайте, мол, мы сами, бабушка, на вашем чердаке все найдем! Да разве ж я допущу чужих людей шарить там!

– Вот и правильно, баб Глаш, – похвалил за бдительность Батардин и успокоил: – Сейчас схожу, переоденусь в рабочую одежду и полезу. – И предложил: – А то, может, ну этих этнографов, жалко ведь, старинные вещи, семейные реликвии, можно сказать.

– Эти хорошие, из музея, – уверила его старушка. – Петя их документы проверил и посмотрел в этом вашем инеете, что за музей такой, и звонил туда, перепроверял, не аферисты ли какие. Точно нет. А в музее пусть хранится, что ему на чердаке рассыпаться.

Тут особая история, надо рассказать, прямо детектив.

Где-то года три назад, когда народ «прочухал», какие в Загорье места великолепные, и активно начал скупать участки и дома, новый хозяин одного из старых заброшенных домов, наводя там генеральную уборку, выгреб с чердака кучу старого хлама. Но не выбросил, а повозился, отчистил-отмыл и не поленился поискать ему применение – выставил все найденное в Интернете на продажу. Оказалось, что большая часть из них раритетные вещи восемнадцатого-девятнадцатого веков, и заработал на этом деле мужик очень даже неплохие денежки.

И тут же повадились в Загорье аферисты разных мастей и статей, ходили по местным жителям, старикам, естественно, предлагали сдать в музей в виде благотворительности или за какие-то совсем мизерные деньги старинные вещи. Мошенничество это практически сразу раскрыл Петр Фёдорович, который, просматривая каталоги продаж старинной утвари русской деревни, интересуясь именно в связи с начавшимся бумом в Загорье, вдруг наткнулся на выставленные лоты из их села. Хорошо, что обобрать успели только одного Данилыча, дедка под девяносто лет, живущего на самой окраине.

Петр Федорович тут же созвонился с его родственниками – дедок-то жил не брошенный, а присмотренный и обихоженный близкими, только уезжать из деревни и дом продавать категорически отказывался.

Дело в том, что по неписанному договору местные жители Батардиных в деревне считали чем-то вроде главных руководителей, судей и заступников наподобие мэра или шерифа американского, потому что они поселились здесь первыми, когда деревня совсем еще пустовала и была в упадке, и взяли под свое крыло, опеку и пригляд всех оставшихся стариков Загорья. И вроде как повелось так, что любой, кто собирался покупать в поселке участок и дом, шел к Батардиным для разговора.

Сначала потому что их участок был единственным, на котором кипела жизнь, стояли теплицы и огород разрабатывался, да и дом современный строился, и явно было видно, что деловые городские мужики хозяйничают. И тянулись люди узнать, что тут и как, а дальше, непонятно и каким образом, но сложилось так, что за любым советом, помощью и даже заступничеством шли к ним. Пришлось принимать на себя этот негласный мандат заступников и охранителей законности.

Вот поэтому-то Петр Федорович тут же позвонил администратору сайта, где выставили вещи, и предупредил, что они ворованные, а также заявил в милицию.

Мошенников задержали, вещи купил музей за не самые большие деньги, но зато честно. Но любителей старины этот инцидент не отвадил, и они постоянно наведывались в Загорье. Да только наученные неудачным опытом Данилыча старики посылали всех прямиком… к Батардиным на проверку.

В результате таких проверок наезжать стали лишь работники серьезных музеев, кафедр институтских и официальных аукционов.

Прялку Матвей нашел примерно через час своих «археологических» раскопок. Чердак был вторым – то есть сначала шел некий переходной полуэтаж, которым баба Глаша пользовалась – травы там всякие целебные и кулинарные держала, сушила грибы, яблоки и фрукты и для остальной хозяйской надобности, и сюда вела надежная широкая лестница. А из этого помещения на чердак под самой крышей стояла приставная деревянная лесенка. Вот там-то и находились сокровища из прежней жизни.

И похоже, что этот чердак не посещали лет эдак двадцать, если не все тридцать – пыль и паутина. Поднявшись на чердак, Батардин отметил, как грамотно строили раньше – никакой сырости и затхлости не наблюдалось – все сухо, чисто, не считая пыли, разумеется, и ни одна вещь не истлела. И это при постоянной смене температурных режимов – от морозов к жаре! Ни протечки, ни влаги!

Баба Глаша без руководства такую серьезную изыскательную операцию оставить не могла, поэтому устроилась у лесенки и давала оттуда ценные указания и разъяснения. Сначала стояла, потом Матвей спустился в дом и принес ей табурет – села, и они продолжили. Он что-то находил и, отплевываясь от пыли, кричал ей и спрашивал, что это. Так он вытащил и уложил возле нее на пол корыто для рубления капусты с самим инструментом, рубилом – такая штука: нож в виде серпа на древко в центре посаженный, рядом пристроились тяжеленный угольный утюг, «зыбка» – это люлька для новорожденных, которую подвешивали на крюк в потолке, еще какие-то вещи.

И наконец у стены, придавленная другим барахлом, обнаружилась прялка. Пришлось разгребать тюки с вещами, отодвигать сундук и тяжелую ширму, и когда, наконец-то, Батардин добрался до прялки и потянул ее на себя, откуда-то из-за мощной балки на скате потолка, вывалился тяжеленный предмет и со всей дури ударил его по голове.

Он аж взвыл от удара, весьма ощутимого и неприятного.

– Что там с тобой, Матвеюшка? – испугалась Глафира Андреевна.

– Да ничего страшного! – прокричал он в ответ. – Что-то на голову свалилось!

– Вылезай оттуда, покалечишься еще! – разволновалась баба Глаша.

– Сейчас! – пообещал он, подняв с пола и рассматривая, чем это его тут припечатало по головушке-то.

Явно доска, где-то сантиметров сорок на пятьдесят и толщиной сантиметров семь, тяжелая и почему-то завернутая в дерюгу, перевязанная толстым шпагатом. Странно, что бы это могло быть?

Матвей вытащил прялку и, зажав под подмышкой «ударный» предмет, спустился с чердака.

– Вот она, прялка. – Он победно поставил раритет на пол.

– Да бог с ней! – отмахнулась баба Глаша, принявшись обеспокоенно суетиться вокруг него. – Что с головой-то твоей? Покажи, – притягивая его голову двумя руками, потребовала она. – Сильно вдарило?

– Да так не до убоя, но ощутимо, – признался Матвей.

– Шишак будет, – уверенно заявила старушка, рассмотрев места удара. – Надо холодное что приложить сразу, – и, отпустив его голову, озабоченно поторопила: – Пошли лечить тебя.

– Да постой, баб Глаш, – придержал ее за руку Матвей, – фигня это все, само пройдет, давай лучше посмотрим, чем меня огрело.

И, положив доску на опустевший табурет, принялся развязывать шпагат, развязал и развернул дерюгу. Под ней доска была упакована в ткань, похожую на брезент, под ним еще один слой – плотная холстина и сверху тоже шпагат. А уж под холстиной тонкий хлопок, а под ним…

…старинная икона, написанная на доске, вполне неплохо сохранившаяся, даже на абсолютно дилетантский взгляд Матвея. А с иконы смотрел на них суровый мужской лик, завораживающий какой-то, притягивающий с удивительно ясными глазами.

– Это что? – почему-то совсем тихо спросил Батардин, рассматривая икону.

– Николай Чудотворец, – тоже едва слышно, задрожавшим от потрясения голосом ответила Глафира Андреевна и пояснила, смахнув слезинку, скатившуюся по щеке: – Икона-спасительница нашей семьи. Пропала еще до войны, когда деда арестовали. Мы думали ее те, кто арестовывал, забрали, а оно видишь как, спрятал, видать, дед Николаюшку.

И заплакала.

Матвей, отложив икону, обнял старушку, прижал к себе и поглаживал по спине, успокаивая.

– Ну, вот же, нашлась, – ободрял ее он. – Чего плакать, теперь не пропадет реликвия ваша.

Баба Глаша плакать перестала, отстранилась от него, подняла краешек фартука, вытерла слезы со щек, разгладила фартук натруженными старенькими ладонями и заявила твердым голосом:

– Теперь точно не пропадет, – и распорядилась: – Пошли отсюда.

– А добро? – указал Матвей на сложенные вокруг табурета вещи.

– А-а-а, – отмахнулась баба Глаша, – потом заберем, не до него сейчас. Только икона важна.

Батардин поднял доску, и вдруг на пол спланировал какой-то листок.

– А это что? – подобрал Матвей пожелтевший документ.

– И что там? – подошла к нему Глафира Андреевна.

– Документ на гербовой государственной бумаге, – произнес Матвей. – Официальная справка… м-м-м, тут вроде как подтверждения или дарения, не ясно, дальше: о том, что сия икона Николая Чудотворца дарена Зосиме Саввичу Поликарпову в награждение за беспримерный подвиг спасения жизни и здравия Архиепископа Сергия… опять размыто, непонятно… нет ничего, только в конце: на вечныя владения. И дата семнадцатое марта тысяча восемьсот шестьдесят пятого года.

Он посмотрел на Глафиру Андреевну, задумчиво сдвинувшую брови, и спросил:

– Вы что-то про это знаете, баба Глаш?

– Говорили в семье, что икону эту ценную вручили предку нашему по отцовской линии за какой-то подвиг беспримерный, от которого он покалечился. Ничего больше не упомню. Я маленькая была совсем, когда деда арестовали, мало что знаю.

Матвей позвонил отцу, вызвав из «Родового гнезда», как они в шутку называли свой новый дом, в «Малый дом», как теперь именовалась хата бабы Глаши. Побросав все, Батардины прибежали всем составом.

Рассматривали, выспрашивали у бабы Глаши обо всем, что она помнит, восхищались, возбужденно обсуждали.

– А ведь она тебе, Матвеюшка, на голову свалилась! – прервала этот балаган Глафира Андреевна.

– Ну, да! – в пылу обсуждения не поняв сразу, что она имеет в виду, подтвердил Матвей. – Шишка уже вылезла знатная.

– А тебе что велено Старцем Никоном? – продолжая улыбаться, напомнила старушка.

Над столом повисла тишина, родня ошарашенно уставилась на Матвея.

– Так ведь это ваша семейная реликвия… – начал было он, но баба Глаша прервала.

– Раз Старцем велено привезти, так тому и быть, ему куда виднее, что и кому предназначено, – безапелляционно заявила старушка. – Пусть икона людям послужит. Николаюшка этот, говорили дома, силой обладает, Чудотворной. Вот пусть святые люди ею и распорядятся, – и прихлопнула решение по столу ладошкой. – Повезешь и Старцу отдашь!

За пару недель до паломнических дней, первого июля, Батардин позвонил Майке уточнить, приедет она или нет. Не удержался, да особо и не старался отговаривать себя.

– Скорее всего да, – ответила она на его вопрос. – Если ничего непредвиденного не случится. А ты поедешь?

– Обязательно, – уверил Батардин.

– Значит, что? – ему показалось, что каким-то напряженным тоном спросила Майя. – Там увидимся?

– Если приедешь, то непременно, – усмехнулся он.

– Я постараюсь, – снова не дала твердого обещания Майя.

До отъезда оставалось несколько дней, когда на Батардина вдруг свалилась – вот как ниоткуда – уйма всяческих дел, которые всенепременно надо было решить. Ну, первое и самое главное – это Икона. Не все так просто с культовыми реликвиями в нашей стране, если кто не в курсе. Для начала, чтобы ее куда-то везти и уж тем паче кому-то передавать или дарить, требовались документы. Провели несколько научных экспертиз ее подлинности, датировку и оценку стоимости.

Офигеть, что дали эти экспертизы!

Икону датировали шестнадцатым веком, возможно, писал ее один великий иконописец, и даже ее историю узнали – оказалось известная то Икона. И здесь во многом помог тот старинный документ – его подлинность тоже установили, благодаря чему Глафиру Андреевну признали официальной владелицей реликвии. Может, и забрали бы, так как есть несколько статей закона о народном историческом достоянии и так далее. Но баба Глаша заявила о своем желании передать реликвию в дар монастырю Николая Чудотворца. Оформили акт безвозмездного дарения по всем правилам.

Матвей носился по всем этим экспертизам, музеям, научным институтам, юристам и нотариусам, и постоянно думал – неужели Никон знал о ценности этого раритета? С самого начала знал? А что тогда он знал про них с Майей?

И было ли это «что-то» про них вообще? Или на самом деле просто понадобилась справка о браке, как формальность? Вопро-о-ос…

Когда до отъезда оставалось всего несколько дней, пункт второй наказа Старца оказался под угрозой исполнения! Когда Матвей рассказал о своей поездке в Пустонь Кириллу, тот сразу заявил, что поедет на следующий год без вопросов – сказано приехать с лучшим другом, значит, приедут. А Кирилл и есть тот самый лучший.

Но буквально за пять дней до отъезда Кирюха, когда проходил по своему предприятию, умудрился на ровном месте сильно подвернуть ногу. Ну, как так?!

Отец предложил:

– Давай я с тобой поеду.

– Никон сказал: друга, надо друга, – покачал головой Матвей и подбодрил отца: – Да ладно, батя, что у меня, друзей мало? Весь Крайний Север.

– Все работают и при деле, – напомнил Петр Федорович, – и за четыре дня все бросить и укатить куда-то вряд ли кто сможет.

– Прорвемся, – не терял оптимизма Матвей. – Если что, вон дядю Диму возьму. – И спросил: – Отпустишь?

– Отпустить-то отпущу, да только он тоже тебе больше отец, чем друг, – напомнил батя.

А ночью раздался настойчивый звонок в дверь. Батардин, недоумевая, кто это может быть в полчетвертого утра, почесываясь и позевывая со сна, открыл, забыв поинтересоваться, кого там принесло, и увидел Андрюху Кремнева.

– На постой примешь? – усмехнулся его виду Кремнев.

– А то! – обрадовался другу Матвей.

Обнялись, похлопали по спинам, посмотрели друг на друга друга с довольными улыбками, еще раз обнялись и решили посидеть в кухне, чайку попить и перекусить под беседу.

Выяснилось, что привел Андрюха борт с грузом в Архангельск, а его обратно техники не выпустили – что-то там обнаружили в двигателе и объявили, что ремонт дня на три, а то и больше. Обнаружилось это все ночью, а у него, как назло, села батарея в сотовом, вот он и решил нагрянуть к Матвею на везуху, так сказать.

Проговорили долго, по литру чая выпив, наверное. Кремнев осторожно спросил, как Матвей справился с горем своим, и Батардин принялся рассказывать про Пустонь и тут его осенило:

– Андрюха! Вот ты-то со мной и поедешь! – и принялся быстро объяснять суть дела.

– А борт как же здесь брошу? – явно загоревшись идеей, засомневался Кремнев.

– Да ладно, – отмел проблему Матвей. – Батя с Альбертычем твоим договорятся, и кто-нибудь из наших пилотов перегонит.

– Так поехали, я только за! – порадовался Андрей.

За день до отъезда, только к вечеру уладив все остальные дела, Батардин, изрядно измотанный, возвращался домой. Стоя на светофоре, гонял в голове мысли о том, что надо взять с собой, а что можно купить и там, повернул голову и мимолетно посмотрел на ювелирный магазин, расположившийся на первом этаже жилого дома. И что-то щелкнуло у него в сознании, как яркий свет ослепив на мгновение странной идеей.

И идея эта манила так сильно, что, проигнорировав истошные сигналы клаксонов стоявших сзади автомобилей, Батардин подъехал к тротуару, нашел место для парковки, остановил машину, посидел пару минут, задавая себя резонный вопрос: а не двинулся ли он малехо?

И, решительно выйдя из машины, пиликнул сигнализацией и отправился в магазин.

Майка нервничала ужасно!

Пребывала в перевозбужденном состоянии, и ее поколачивало нервной дрожью изнутри. Она все пыталась взять себя в руки – теперь-то отступать некуда и все сложится, как сложится. Но взбудораженная, всматривалась в приближающийся берег и причал, почему-то выискивая взглядом знакомую фигуру Батардина.

Господи, что же будет?

На этот раз организацией поездки папа занялся лично, отметая любые возражения – он отпускает дочь с внуком черт знает куда и должен проконтролировать все детали! Поначалу настойчиво рвался сам сопровождать девчонок, еле отговорили – мол, справятся сами прекрасно, не маленькие, и отцов Старец Никон не приглашал.

– А вдруг осерчает? – привела самый тяжелый аргумент Майка. – И не станет Ванечку смотреть. А?

Аргумент был принят с недовольным выражением лица, но принят. Зато всю логистику, так сказать, их поездки Лев Егорович взял в свои руки.

Посовещавшись, решили, что и в этот раз никаких продуктов не повезут, обойдутся денежным вложением – ребенок на руках, вещи, куда еще нагружаться. Собирались, провожали, охали-стенали, и мама расплакалась в аэропорту.

– Ну, куда ты с грудничком? – вытирая слезы, очередной, сто тысячный раз принялась уговаривать она. – Самолет, поезд, катер этот ваш! Никаких условий! А если с ним что случится?

– Мам, – успокаивала Майя, – ничего не случится, иначе бы Никон не сказал приезжать. Он все видит и знает заранее.

– Да почему ты так решила?! Что ты все Никон да Никон! Может, он другое имел в виду совсем, икону нашу. Да и непонятно, помог ли он тебе? То была девушка со странностями и от свадьбы бегала, теперь вон мать-одиночка и все без семьи!

– Мам, не начинай снова! – попросила Майя.

Эти аргументы она уже выслушала от всех родственников по неизвестно сколько раз и перестала даже реагировать, хотя сначала и пыталась что-то доказывать, объяснять. Просто счастье, что на ее стороне Лиза, она как-то так тихонько, без нервов и лишних эмоций всех родственников утихомиривала, а потом железно уведомляла: мы едем, все. И так она это говорила, что родня об этот «волнорез» разбила все свои доводы и смирилась с поездкой.

Вот только мама.

Ладно, полетели. На сей раз все делали размеренно, без спешки. Лев Егорович проконтролировал весь трансферт – билеты, жилье – все забронировал еще за месяц до отъезда. Прилетели в областной центр и поселились в гостинице, переночевали. Отдохнули и на следующий день спокойно сели в поезд, выкупив одно купе целиком – три места занятые ими, а четвертое пустое – и договорились с проводницей, что подсаживать людей по дороге она не будет. Приехали и заселились в гостиницу, забронированную на все три дня.

Отправиться в Пустонь решили не первым рейсом, а вторым, который приезжал после службы. Майке службу с грудным младенцем на руках было не выстоять, и это не обсуждалось. Правда она предлагала Лизе поехать без нее, рассказывая, какая там служба, но сестра оставлять ее одну отказалась.

Всю дорогу Майя думала непрестанно только о том, как Батардин узнает о ребенке. Вот что он сделает? Как отреагирует? Обидится на нее, разозлится? Она станет для него врагом, предателем, потому что скрыла этот факт? Будут они теперь враждовать и делить ребенка, или как? А вдруг вообще не признает Ванечку? Ведь вполне может и такое быть!

Она мучилась этими раздумьями и сомнениями, вздыхала, иногда ругала себя, что не послушала родителей и не сообщила Матвею раньше по телефону, а не лицом к лицу, а иногда бунтовала – вот поэтому и не хотела сообщать! Но, что бы она там ни крутила в голове, одно доминирующее желание превалировало над всем остальным – ей сильно, непреодолимо и нетерпеливо хотелось его увидеть!

Майка вдруг обнаружила, что скучала по нему весь этот год. Странно, как так получилось?

Иван, чувствуя нервозность матери, крутился, хныкал, пока Лиза не забрала его, отчитав по ходу Майку:

– Ну, что ты в самом деле! Сама на взводе, ребенка завела, и он нервничает, – покачала обиженного Ванечку, улыбаясь племяннику, и продолжила наставлять: – Возьми себя в руки, как бы твой Батардин ни отреагировал, это случится совсем скоро. Все свершится, и бояться будет нечего. А уж там мы как-нибудь разберемся.

– Да, ты права, – решительно заявила Майя, поднимаясь с лавки. – Пойду постою на носу, посмотрю на реку и возьму себя в руки.

– Давай-давай, – напутствовала сестрица. – Расслабься и успокойся, а то ребенка скоро кормить.

И Майке даже удалось воплотить напутствие в жизнь и успокоится как-то. Ничего! Действительно: что будет, то и будет! Она вроде как в святые места едет, а там только на Бога и уповают – все по воле Его.

Покормила сына, и он заснул удовлетворенный едой и воцарившимся снова спокойствием мамаши.

Но как ни выискивала взглядом Майя знакомую фигуру Матвея, при выходе с катера Батардина она прозевала. Абсолютно.

Собирали Матвея с Андреем всей родней – закрутки-заготовки домашние, овощи с огорода, рыба соленая-вяленая личного улова, ну а там крупы какие или еще чего докупят по дороге. Ничего: два здоровых мужика дотащат как-нибудь гостинцев монахам.

Дотащили, конечно, каждый по огромному рюкзаку, но крякнули – перегнули родственнички в подарочном угаре. Да и правду сказать, парни-то старались лишний раз пупки не надрывать – в аэропорту доставку до такси взяли, на вокзале железнодорожном тоже и на такси к Речному вокзалу подъехали. А вот уже там самим пришлось покорячиться.

Ну, ничего, дело благое – доехали.

Батардин начал высматривать Майю, как только они вышли из поезда – крутил головой, всматриваясь в спешащих по перрону людей, но девушки так и не заметил. А на Речном вокзале так и вовсе обошел толпу, внимательно разглядывая всех людей, но Майи Весниной среди них не обнаружилось.

Не приехала? Не смогла?

Тащить от причала по лестнице вверх тяжеленные рюкзаки с продуктами не стали – Матвей сбегал наверх к тем, кто работал сегодня на кухне, объяснил ситуацию, и монахи молча кивнули, поможем. И включили лебедку подъемника для тяжелых грузов, установленную недалеко от лестницы у специальной грузовой платформы. Рюкзаки подняли, дары выгрузили и вздохнули освобожденно.

Началась служба, а девушка Майя так и не появилась.

Матвей слов священника не слышал, лишь крестился вместе со всеми, погрузившись в размышления о том, что могло у нее случиться и что помешало ей приехать. Заболела? Или неприятности какие?

И уговаривал себя не спешить расстраиваться и делать выводы – еще три дня паломничества впереди, считая и сегодняшний, вполне еще может приехать.

Так задумался, что пропустил окончание службы и выход Старца Никона на церковное крыльцо. В отличии от Андрея, который всю службу повторял слова молитвы за батюшкой и крестился, пропуская возвышенность этого обряда через себя – было ему о чем молиться и, просить помощи в своей жизни.

Он и дернул задумавшегося Батардина, отвлекая его от размышлений:

– Кажется, это за тобой, – указал он кивком головы на идущего к ним монаха по коридору расступающихся перед ним людей.

– Старец Никон просит вас пройти к нему для встречи, – сказал инок, повернулся и пошел вперед.

Мужики подхватили свои сильно полегчавшие рюкзаки и поспешили за ним. В этот раз призванных для личного разговора людей было меньше, чем обычно, – семь человек вместе с Матвеем и Андреем. Но, как и прошлый раз все, стоявшие в сторонке избранные ни с кем не разговаривали, каждый погрузился в свою проблему и готовился к разговору со Старцем.

Никон тем временем пригласил всех помолиться вместе, Андрей даже глаза закрыл, повторяя за ним молитву, так его проняла сила и мощь духовного посыла Старца. Закончив молитву, Никон прочитал небольшую проповедь, перекрестил людей, дал кому-то из толпы наставления и проследовал к беседке.

Матвея с Андреем к Старцу Никону пригласили последними.

– Ну, здравствуй, Матвеюшка, вижу, друга привез, – поприветствовал его, как родного Никон.

Матвей поразился до глубины души, что Старец не просто его помнит, а помнит даже, как его зовут и так встречает! На несколько секунд выражение лица Старца Никона изменилось, став сосредоточенным, а взгляд внимательным, пронзительным, когда он смотрел на Андрея.

– Здравствуйте, отче Никон, – поклонился почтительно Матвей.

– Как друга-то зовут? – спросил Старец.

– Андреем, – представил его Батардин.

– Доброе имя, сильное. – И снова глянул Кремневу в глаза остро, видяще запредельное, недоступное иным, улыбнулся просветленно. – Ничего, Андрей, все у тебя сладится с божьей помощью. Вон, – он кивнул на Матвея, – через его чудо и тебе счастье идет, за тем и привели тебя сюда. – И, лукаво улыбнувшись, посмотрел на Батардина и спросил: – Ну, что, свалилось ли что тебе на голову, Матвеюшка?

– Да, отче Никон, – кивнул Матвей и полез в рюкзак, из которого с большим почтением вытащил специально сделанную деревянную коробку, в которой хранилась теперь Икона Николая Чудотворца, положил ее на столик перед Старцем, распечатал замки, открыл крышку и отступил назад. – Вот.

Несколько минут Никон молча смотрел Икону, не дотрагивался и в руки не брал – смотрел, и понять по его лицу, что он думает или чувствует, было невозможно.

– Игнат, – позвал он негромко, и в беседку тут же вошел монах.

– Да, Старец, – поклонился он Никону.

– Приведи отца Иннокентия и отца Спиридона, – распорядился Старец.

Монах, поклонившись еще раз, быстро удалился, а Никон обратился к Матвею:

– Ведома ли тебе истинная ценность этой иконы? – спросил он.

– Специалисты говорят, что писана она в шестнадцатом веке, предположительно, известным мастером. Но главное, что считается икона Чудотворной, какой силы – не знаю, но последняя ее владелица припоминала, что исцеляла она их семейство, когда к ней обращались за помощью.

– Все верно, – кивнул Никон. – Да только это не все. Икона сия Николая Чудотворца спасала от злодейства и злого умысла монастыри и храмы, где находилась, и хозяев, у которых была, а еще молились ей за спасение и заступничество за Русь Матушку и перед великими битвами на молитву выносили. Вот такая это Икона. Великий тебе поклон за то, что возвращаешь ее в лоно храма православного, русского, – и он поклонился, не вставая со стула.

– Не мне, – поправил старца Матвей. – Глафире Андреевне Поликарповой, последней владелице Иконы, прапраправнучке того, кому в дар вручили эту Икону. Это она передала ее в дар вашему монастырю. Все документы в коробке: и дарственная старинная предку ее, и дарственная от нее, и все экспертизы научные, и даже история Иконы, которую смогли проследить.

– Глафире Андреевне особая благодарность и поклон наш, – поклонился еще раз Никон.

– Призывали, отец Никон? – раздался за спиной у Матвей голос отца Иннокентия.

Батардин шагнул в сторону, пропуская вперед его и настоятеля монастыря, идущего следом.

– Звал, – кивнул Никон и произнес торжественно: – Великий день сегодня у нас, братья мои, – и показал рукой на Икону. – Посмотрите, что вернулось в лоно семьи нашей.

Святые отцы подошли ближе, склонились над Доской, и выражение их лиц начало меняться по мере осмысления того, что они видят.

– Николай Чудотворец Беломорский? – потрясенным шепотом спросил отец Иннокентий.

– Да, – подтвердил Никон.

– Но как, откуда? – воскликнул настоятель. – Он же пропал после революции безвозвратно!

– Чудо Божье, – ровно пояснил Никон и обратился к Матвею: – Ты, Матвеюшка, иди, встречай жену свою, сейчас она на катере приедет. А мы пока с отцами святыми обсудим чудо случившееся. Встретишь, и приходите сюда. Ждать буду.

Матвей поклонился, прихватил рюкзак и вышел из беседки, следом за уже отошедшим в сторонку и ждавшим его Андреем.

– Откуда он знает, что она приедет? – шепнул Андрей.

– Ну, ты спросил, – хмыкнул Матвей и, закинув рюкзак на плечо, повеселевшим тоном поинтересовался: – Ну, что, пойдем жену мою встречать?

– Это я точно не пропущу, – хохотнул Кремнев. – Очень уж интересно посмотреть на девушку, умудрившуюся так по-настоящему тебя зацепить.

– Это что, так заметно? – спросил Батардин, переставший улыбаться.

– Заметно, – хмыкнул Андрей.

Матвей увидел ее, медленно двигающейся в очереди, скопившейся на выход с катера, и что-то екнуло у него в груди, и сердце заспешило стучать и жить. Батардин шел против потока спешивших людей, выходящих с катера, умудрившись даже как-то ускориться, оставив Андрея далеко позади, и не отрываясь смотрел на нее. Не изменилась и выглядела классно, еще лучше, чем он помнил. И снова в длинной юбке, усмехнулся про себя Матвей, – девушка Майя верна своим вкусам, а волосы убраны в пучок, и все это покрыто и замотано красивым платком в тон юбке.

Что это она такое тащит на себе? Перекинутый через шею на плечо, наискось, на ней был надет какой-то тряпичный тюк, который она поддерживала с особой осторожностью одной рукой, вторую в этот момент протянула матросу, помогающему ей сойти на берег.

«Чем она так нагрузилась, интересно? – пристально присматривался Батардин, подходя все ближе. – Подарки какие-то, что ли, Никону привезла? Какой-то странный тряпичный куль, а держит его, словно оберегает».

Он уже подошел совсем близко, еще несколько шагов, и Матвей окажется у трапа, а Майя его все еще не увидела, сосредоточенная на том, чтобы осторожно передвигаться по широкой доске трапа.

И в этот момент из того странного тюка, что висел на ней и который она так бережно прижимала к себе, высунулась маленькая детская ручка…

И Батардин замер, словно напоролся на невидимую преграду, получив удар в солнечное сплетение, – дышать он перестал, а сердце замерло, забыв стучать…

И все вокруг него перестало существовать, превратившись в размытую картинку, реальной оставалась только женщина, поддерживающая сверток впереди себя, и эта детская ручка с сжатыми в маленький кулачок пальчиками, выхваченная из кисельной, размытой массы окружающего мира ярким прожектором его ошпаренного сознания.

И внезапно, из глубины его остановившегося сердца, из просветленного недоступного пространства на Батардина вдруг снизошло яркое абсолютное знание и понимание, что это его ребенок… Его! Ребенок!

Его!!

И бухнуло, заводясь снова, сердце, и прилила кровь в голову, шипящей волной проливаясь по венам, и мощной струей ворвался в легкие воздух, и жизнь с такой силой стукнула, ухнула, заявив о себе, что его даже качнуло. И он сделал те три остававшихся шага до трапа и протянул руку, перехватывая ладонь Майи у матроса.

– Привет, – сказал он.

А она вскинула голову от неожиданности и посмотрела на него как-то растерянно и испуганно, и румянец прямо у него на глазах начал затапливать ее щеки и милые веснушки.

И, как во сне, не отрывая взгляда от его глаз, она сделала последний шаг, сойдя с трапа, и оказалась совсем рядом.

– Привет, – тихо прошелестел ее голос.

– Мой ребенок, – не спросил, а констатировал очевидное ему Батардин.

– Да, – кивнула она, и румянец испуганно отхлынул с ее лица.

– Кто? – спросил он.

– Сын. Иван, – ответила Майя.

– Сын, – повторил за ней Батардин и, склонившись, посмотрел на малыша.

Ребенок спал, слегка хмуря белесые бровки во сне, недовольный скорее тем, что мама нервничает. Матвей выпрямился и, легонько сжав ладошку Майи, которую так и не отпустил, спросил, вглядываясь в ее лицо:

– Почему ты не сказала мне о ребенке?

– Это долгая история, – заторопилась что-то объяснить она. – Я тебе потом расскажу.

– Вот поэтому и не сообщила! – сказала какая-то девушка, вставшая рядом с Майей, строгим назидательным тоном, недовольно посмотрев на Батардина. – Потому что вы ее пугаете! А ей нельзя волноваться, она кормящая мать.

– Это моя подруга и двоюродная сестра Лиза, – представила Майя девушку и улыбнулась: – Защитница моя.

– Я тебя пугаю? – удивленно спросил Матвей, посмотрев на Лизу и снова переведя взгляд на Майку.

– Не то чтобы именно ты, я просто не знала, как ты отреагируешь на такую новость, – пояснила она с нотками извинения.

– А какие варианты предполагались? – усмехнувшись, уточнил Батардин.

– Разные, – честно призналась Майя и тоже усмехнулась, неотрывно глядя на него. – Некоторые совсем неприятные.

– Я же говорю, вы ее пугаете! – вмешалась Лиза.

Но тут выступающую защитницей девушку осторожненько под локоток взял Андрей, который уже давно подошел к их компании и слышал весь разговор.

– По-моему, девушка, – мягко заговорил он с ней, – сейчас вы пугаете Матвея, а заодно заставляете нервничать и свою подругу.

И так же мягко, но настойчиво стал отводить Лизу в сторонку от этих двоих, так и продолжавших смотреть друг другу в лицо, не замечая происходящего вокруг.

– Но… – предприняла слабую попытку сопротивляться Лиза, глядя на Майку.

– Давайте не будем мешать им разговаривать, пусть сами со своими семейными делами разберутся, – мягко увещевал мужчина, все дальше отводя Лизу в сторону.

– А вы кто? – отвлеклась, наконец, от защиты сестры Елизавета и посмотрела на него.

– Я друг Матвея, Андрей Кремнев, – представился он и медленно отпустил ее локоток.

И они посмотрели друг на друга… и застыли, переплетаясь взглядами.

– Ну? – потребовала Майя нетерпеливо. – Давай уже скорей отреагируй хоть как-нибудь, и пойдем.

– Я пока не могу, – улыбался Батардин. – У меня шок. И, видимо, сильный. – Он протянул руки к ребенку и спросил: – Можно мне его взять?

– Конечно, – разрешила она, но уточнила: – Ты помнишь, как держать младенцев?

– Не очень, но думаю, руки вспомнят, – смутился отчего-то Матвей.

Он осторожно обеими руками, руководимый Майей, как и что правильно делать, взял ребенка вместе с тряпичной люлькой, в которой тот лежал.

– Давай на меня наденем, я его понесу, – предложил Матвей и пояснил: – По лестнице подниматься наверх. Кстати, нас Никон ждет.

Майя показала жестом, чтобы он наклонился, перекинула ему через шею и плечо постромок, поправила поудобней ребенка в его руках и отошла на шаг.

Матвей почувствовал тепло и вес детского тельца, смотрел на него не отрываясь, и вдруг малыш скорчил во сне рожицу и улыбнулся!

И именно в этот момент Батардина накрыло таким невероятным, переворачивающим все внутри чувством любви к своему ребенку – любви и чего-то гораздо большего – единения, отцовства, бесконечного счастья и страха за него, и какой-то беспомощности и растерянности перед этими мощнейшими ощущениями.

И как огнем ошпарило этими чувствами сердце, перехватило дыхание, запершило горло и навернулись на глазах слезы! Он смотрел на сына, которого первый раз держал в руках, и понимал, что сейчас заплачет, и было горячо в глазах от этих счастливых слез, а горло перехватило спазмом.

– Вот ты и отреагировал… – взяв его под локоть, шепотом сказала Майка, все это время неотрывно наблюдавшая за ним.

Матвей оторвался от созерцания личика сына, поднял голову и посмотрел в ее глаза, полные не пролитых слез счастья и переживания вместе с ним этого неповторимого, высокого момента. Переложив сына поудобней на одной руке, он притянул Майю к своему боку другой рукой и, поцеловав в макушку, прижал к себе.

Так они и застыли, проживая совместно этот неповторимый момент их жизни. Один на двоих.

– Ну, что, – чуть откинув голову, посмотрел на нее Батардин. – Идем? Там Никон нас заждался, наверное.

– Идем, – кивнула Майя, улыбнулась ему и тут же вспомнила: – А где Лиза?

– Ребята, вы тут разобрались? – спросил Андрей, подходя к ним, чуть придерживая за предплечье девушку Лизу.

– У меня сын, Андрюха! – поделился радостью счастливым голосом Матвей. – Иваном зовут!

– Поздравляю, – сердечно произнес Кремнев.

И мужчины обнялись осторожно, чтобы не потревожить ребенка.

– А это Майя, мама Ивана, – представил Матвей.

– Очень приятно познакомится, – протянул ей руку Андрей.

– Вы тот близкий друг, которого Матвей должен был привезти? – улыбнулась ему Майя.

– Нет, – усмехнулся Андрей. – Тот ногу сломал перед отъездом. Я другой. Но тоже близкий друг.

– Идемте, – напомнил всем Батардин, – нас ждет Никон.

Андрей забрал у него рюкзак и закинул его себе на второе свободное плечо, поправил, приноравливаясь к двум рюкзакам сразу, и предложил Лизе взять и ее сумку, но она отказалась.

Старец Никон так и сидел в беседке вместе с отцом Иннокентием, и они о чем-то тихо разговаривали, а настоятеля монастыря, как и коробки с Иконой Николая Чудотворца, уже не было.

– А вот и Майюшка, – улыбнулся отец Никон, вставая со стула и шагнув к ней. – Ну-ка, ну-ка, – взял он ее за обе руки и, быстрым взглядом посмотрев в глаза, спросил, все так же открыто улыбаясь: – А где же наша «нечаянная радость»?

– Здравствуйте, отче Никон, – поклонилась ему Майка и, отступив в сторону, пропустила вперед Батардина с ребенком на руках. – Я думаю, что вот она, – указала она на сына.

– Правильно думаешь, – похвалил Никон и посмотрел на ребенка. – Какой замечательный мальчик. Хороший мальчик.

Он наклонился, положил руку на лоб Ивану, а через несколько секунд отошел и спросил у Майи:

– Как назвала?

– Иваном, по святцам, – ответила та и пояснила: – Сегодня ровно три месяца, как он родился. Но не крестили еще, сюда специально везла.

– Правильно сделала. Молодец – кивнул Никон, положил свою ладонь ей на голову и посмотрел по-особому в глаза. – Здесь и крестим, и Богородице покажем. Представим. – Убрал руку, перекрестил Майку и повернулся к Батардину: – Не бойся больше, Матвеюшка, хорошая жизнь у сынка твоего, долгая, непростая, разумеется, но гордая и сильная.

Отошел, сел на свой стул, отпил напитка из неизменной кружки, поставил ее на стол и ошарашил следующим заявлением:

– Венчаться вам надо сейчас. Вот отец Иннокентий совершит обряд. А после пойдем к Богородице, в монастырскую церковь, там проведем крестины сынка вашего. Матушке Богородице его покажем.

– Но… – растерялась Майка.

«Как же так? – билась у нее судорожная мысль. – Это же все равно, что заставить!» Она ведь именно поэтому боялась Матвею о ребенке говорить, чтобы не вынуждать жить с ней из чувства долга. А им опять не дают выбора – надо и все, а если Батардин не хочет на ней жениться? А если…

– Так у него и спроси, – перебил ее сумбурные мысли Никон, улыбаясь все понимающей улыбкой и глядя на растерявшуюся окончательно Майку. – Через двадцать минут начнем обряд, как раз ваши друзья посаженными родителями будут. – Поднялся с места и распорядился: – Поговорите.

Он вышел из беседки и, сопровождаемый двумя неизменными братьями монахами и отцом Иннокентием, направился к церкви.

Матвей же присел на стул, предложил присесть Майе рядом и спросил, когда она плюхнулась вся в растрепанных чувствах на соседний стул:

– Ты не хочешь со мной венчаться?

– Но это же навсегда, – пыталась пояснить Майя свои сомнения. – Понимаешь? На всю жизнь. Нет такого понятия, как развенчание, никто не разведет и это грех считается, жить не с тем, с кем венчан! Я, конечно, не настолько религиозна, чтобы прямо следовать всем канонам и правилам, но мне всегда казалось, что венчание – это насовсем и очень серьезно.

– Мне тоже, – признался Батардин и немного напряженно спросил: – Ты по каким-то веским причинам не хочешь венчаться со мной? У тебя есть кто-то другой, или моя кандидатура тебя не устраивает?

– Нет, но… – не знала, как объяснить Майка и, вполне логично для женщины, ответила встречным вопросом: – А ты хочешь венчаться со мной?

– Хочу, – весомо произнес Матвей и смотрел на нее как-то очень серьезно и даже торжественно и тут вдруг позвал: – Андрей!

– Да? – сунул в беседку только голову Кремнев.

– Достань там, в боковом правом кармане в рюкзаке…

Андрей исчез и вернулся буквально через минуту, которую Майка напряженно всматривалась в лицо Батардину, пытаясь понять, что он задумал, сунул Матвею что-то в руку и снова исчез.

– Вот, – протянул ей небольшую ювелирную коробочку Матвей.

Майя осторожно открыла крышечку и увидела на бархатной подушечке два простых, не очень тонких обручальных кольца – мужское и женское и уставилась на них, растерявшись окончательно.

– Я не очень признаю эту новомодную традицию с преподнесением обручального кольца и прилюдным предложением в коленопреклоненной позе, – начал не самым уверенным тоном Батардин. – Я хотел предложить тебе стать моей настоящей женой и выйти за меня замуж по-настоящему.

– Ты знал, что Никон скажет про венчание? – подняла на него глаза Майя.

– Нет, – четко ответил Матвей.

– Тогда… – запнулась на вопросе она.

– Я думал об этом все последнее время и решил рискнуть сделать предложение.

– А если я не соглашусь? – отчего-то шепотом, выясняла Майя.

– Я же еще не знал про Ивана и решил, что в этом случае разведусь сразу, чтобы уже не тянуть с этим фарсом. Ну а сейчас… – он посмотрел на так и продолжавшего спать сынишку и перевел взгляд на застывшую Майю, – …тогда надо будет вдвоем обсудить и решить, как сделать лучше для него, чтобы он знал обоих родителей, и для нас, чтобы мы могли строить свои жизни, – пожал плечами Матвей.

Майка смотрела на него, и все внутри ее переворачивалось от того, что он такой человек и такой вот мужчина, от того, что мечтала увидеть его весь этот год, даже не понимая этого и от вот этого его предложения и… и вообще от всего! И как это…

– Ты думаешь, у нас все получится? – спросила она, и крупная слеза выкатилась из ее глаза.

– Я не знаю, – признался Матвей, протянул руку и снял пальцем эту горячую слезинку. – Но мы попробуем и будем стараться, – и улыбнулся ей немного печально. – У нас уже получилось самое важное, так, может, получится и все остальное. – И, прижав нежно ладонь к Майиной щеке, предложил: – Давай попробуем.

Майя потерлась щекой об эту надежную руку, и еще одна крупная слеза выкатилась из ее второго глаза, и Матвей стер ее большим пальцем лежавшей на ее щеке ладони.

– Матвей Батардин, – произнесла торжественно Майка, – я выйду за тебя замуж.

А он медленно наклонился к ней, переместив свою ладонь на шею под стянутый узлом пучок волос, притянул ее голову к себе и поцеловал.

Очень нежно, медленно, обещая многое и многое скрепляя этим поцелуем…

Сонного Ивана быстренько перепеленали тут же на столе, за которым Старец Никон принимал паломников, кормить его не требовалось, перед самым приездом Майя покормила ребенка на катере. И все вчетвером отправились в церковь.

Служба показалась Майке такой красивой, такой необыкновенной и возвышенной, что ей снова захотелось плакать, чему немало способствовали прекрасный бас отца Иннокентия и какие-то совершенно волшебные хрустальные голоса певчих, выводивших одно песнопение прекрасней другого.

Под конец службы, специально немного сокращенной для них из-за грудного младенца, Майя вдруг почувствовала слабость и головокружение и испугалась, что сейчас бухнется в обморок, но Батардин переложил свою свечу в другую руку и поддержал ее.

Как он понял? Чувствовал ее, что ли, подумалось Майке.

Они выходили из распахнутых дверей под звон колоколов, и она ахнула от неожиданности – перед церковью на площади собралась толпа народа поприветствовать их. Оказалось, что венчание здесь проводят редко – люди предпочитают делать это в городе или в сельских церквях, а не ехать всем свадебным кортежем черт-те куда. А тут еще и дни паломничества, и сам отец Никон присутствует на свадьбе.

Их громко приветствовали, поздравляли и даже дарили какие-то небольшие подарки. И каждый, кто подходил, благодарил за то, что они венчались именно здесь и сегодня – оказалось, это считается большой удачей для паломников, попасть на такой обряд.

Иван всю службу вел себя замечательно! Полежал спокойненько на руках у Лизы, а когда ей надо было держать венец, то у церковного служки, которому она его передала, и даже Старец Никон, сидевший возле дверей на лавочке, подержал ребенка немного.

– Вы продолжайте пост строгий, без еды, – наставлял Старец, обращаясь к мужчинам и Лизе, – к Богородице идти надо в чистоте. Вам-то и вовсе нельзя к иконе, – указал он на Лизу с Андреем, – не муж-жена. Но сегодня сделали исключение, потому как вы крестные родители, а младенцев в монастырской церкви не крестили вот уж тридцать лет. А дитя ваше Богородицей благословлено и в Ее помощи сотворено. – И повернулся к Майе: – Ну а ты, матушка, поди поешь, кормящей нельзя голод. Да отдохни, полежи в доме гостевом, покорми сына, и пойдем через сорок минут, крестины совершать.

Все сделали, как велел Старец, а Майка даже умудрилась заснуть, пока кормила Ивана, лежа на деревянной койке в бараке.

Обряд крещения был короче, но совершенно необыкновенный – так ей казалось. Она беспрестанно плакала, глядя на Ванечку на руках у Батардина, держащего отца за палец и радостно угукающего. И все слова и молитвы обряда, как Майе казалось, возносятся через купол прямо ввысь и гулко раздаются в стенах церкви, а все так торжественно, так возвышенно… вот и плакала.

После завершения крещения Никон сам поднес Ивана к Чудотворной иконе и приложил его плечиком и ножками к окладу, потом, обмакнув палец в миро, перекрестил ему лобик и отдал ребенка Матвею. Протянул им с Майкой по две свечи на каждого и наказал:

– Поставьте одну с благодарностью Божественной за чудо сотворенное. А вторую себе за здравие, помолитесь и скажите ей все свое, – и повернулся к замершим в стороне Андрею и Лизе: – Идите ко мне, чады. – Потом вручил им по две свечи и велел нечто непонятное: – Помолитесь, приложитесь к Иконе и поставите одну свечу с великой благодарностью за счастье, что она даровала, а вторую поставите за семью счастливую, крепкую и богатую.

Лиза с Андреем переглянулись, ничего не поняв, но все исполнили, как было наказано. А как же!

Провожая их, Старец Никон, как и в прошлый раз, остановился на пороге Церкви, встал перед Майей и Матвеем и дал наставление:

– Держитесь друг за друга, любите, почитайте телом и мыслями своими, живите в чистоте помыслов своих, и будет тогда в благоденствии прирастать чадами семья ваша, – перекрестил и благословил. И повернулся к державшимся рядышком Андрею с Лизой, посмотрел Лизе в глаза и произнес: – Мудрая и прекрасная жена ты, Елизавета, и мать великая, не ищи более предназначения своего, оно уже само нашло тебя. – И перевел взгляд на Кремнева: – Прими и береги все, что получил от щедрости и любви Божьей, и не печалься более, сыны твои с тобой жить станут в семье истинной.

Благословил и их и перекрестил.

– Идите с Богом, дети мои, – напутствовал он их всех четверых. – Великий день сегодня, все нужное соединилось и вернулось туда, где быть должно.

Они поклонились и уж было собрались спускаться с лестницы, когда Никон шагнул к Матвею и протянул ему маленький тряпичный мешочек-ладанку, с какой-то вышивкой мелкой, на простом шнуре и велел:

– Отдашь светлой сестре нашей Глафире Андреевне вместе с нашей сердечной благодарностью и поклоном. Пусть носит, не снимает, а отойдет в мир иной, с ней и похороните. Да не хмурься, не скоро покинет вас. Послужит ей оберегом, защитой и помощью.

Благословил всех и ушел.

Поесть они никак не успевали, последний катер вот-вот должен был отойти, пришлось поспешить на посадку, но на причале их догнал молодой инок и сунул в руки Андрею увесистый кулек, завернутый в бумагу, в которую обычно на почте посылки заворачивают.

– Старец Никон велел передать, – чуть запыхавшись, пояснил он и вдруг поклонился поясно Матвею, пальцами земли коснувшись: – Благодарим вас за великое чудо возвращение Иконы.

– Да пожалуйста, – растерялся немного от такого пафоса Батардин и, придерживая сына в повязке рукой, поднялся по трапу.

На катере посовещались и решили… вернее, как «посовещались» – Батардин распорядился:

– Мы с Майей в их гостиницу, а вы в нашу. – И, указав Андрею на кулек непонятный, добавил: – Давай посмотрим, что там.

Там обнаружились еще теплые морковные котлетки, пшенная каша с жареными грибами, луком и морковью, сложенная в большом конверте из фольги в несколько слоев и укутанная в ветошь для сохранения тепла, а также разваренная репа с постным маслом, зеленым луком и солеными огурцами и пластмассовые вилки-ложки и тарелки.

– Он что, знал? – обалдел от такого подарка Андрей.

– А вы еще не поняли? – спросила многозначительно Лиза и принялась обустраивать им на лавке что-то вроде стола и раскладывать по тарелкам угощение. – Есть давайте, пока горячее, – поторопила она всех.

Майя стояла у окна и смотрела в белую северную ночь. Иван спал в кроватке, которую поставили, когда они вчера заселились с Лизой в номер, Матвей разговаривал с кем-то по телефону, а она смотрела в белую ночь и думала, что пора многое сказать и объяснить мужу своему, теперь уже венчанному.

Необходимость этого разговора повисла над ними, как только они зашли в номер, и ждала, пока оба примут по очереди душ и Майя перепеленает, накормит и уложит спать сына. Уже требовалось начать немедленно, но оба молчали и мялись неудобством этого молчания, и тут Батардину позвонили. А Майка вздохнула чуть облегченно от малой отсрочки этого разговора.

Она не знала, как и что надо говорить.

– Ляжешь отдыхать? – спросил Матвей, неслышно войдя в комнату и встав у нее за спиной.

Она, так и не повернувшись к нему лицом, заговорила:

– Когда мне было двадцать лет, мне казалось, что я влюбилась, а он звал меня замуж и сильно настаивал…

Она рассказывала долго. О том, что привело ее в Пустонь к старцу и как он сказал ей тогда: «Но сейчас же ты замужем», – и поразил потом своими словами и наставлением. Рассказывала, как была уверена, что у нее тяжелая болезнь, а выяснилось, что беременность, о том, почему не сообщала ему и о своих глупых страхах… Замолчала, так и стояла, не повернувшись к нему лицом, продолжая не видя смотреть за окно.

– Ты помнишь наше прощание? – спросил Батардин.

– Конечно, – кивнула она.

– Когда я предложил тебе поехать со мной, мне не показалось, я точно видел, как ты загорелась этой мыслью и уже готова была рискнуть, согласиться, но потом вдруг резко передумала, и я это понял, увидел. Почему ты передумала? – тихо спросил он.

Майя медленно развернулась, посмотрела на него и разъяснила:

– Ты позвал меня в гости, потому что у нас здорово в постели получилось и общаться нам было интересно, и ты приглашал меня погостить, позаниматься сексом и разъехаться каждый в свою жизнь. А я поначалу решила, что ты зовешь меня попробовать жить вместе. – И спросила о том, что мучило ее весь этот год: – Батардин, почему ты не предложил стать семьей и жить вместе? Ты вообще думал об этом? Хотел этого?

– Думал, – кивнул он. – Постоянно о тебе думал и злился на себя за это. И хотел тебя ужасно все это время и гнал от себя эти мысли. Я хотел, чтобы мы были вместе. Очень хотел.

– Так почему ты не предложил мне? – выясняла Майка, расстроившись от чего-то.

– Боялся нарваться на отказ, – пожал он плечами. – Ты же уже один раз отказала, когда я предложил.

– Подожди, Батардин, – поразилась Майка – Ты мужчина героический, ни черта не боишься и делаешь все правильно, вон тебя даже наградили, как раз за это. Как же ты испугался, что женщина тебе откажет?

– Ну, не такой уж я положительный и героический, а самый обыкновенный мужик, – пояснил он, слегка скривившись, и пояснил: – И не испугался, а не хотел выслушивать язвительный отказ. У меня тоже свои комплексы имеются. Я понимал, что влегкую нарвусь на то, что ты со смешком растолкуешь мне, что живешь в Москве, у тебя свой бизнес и упакованные родители, а я предлагаю тебе это все бросить и перебраться в провинциальный Архангельск где-то на Севере, и насколько это смешно.

– Батардин, – ошарашенно протянула Майка, – у меня как-то не монтируется в голове твой образ с неуверенностью в себе.

– Май! – скривился он еще больше. – Я простой мужик и комплексую, как и все. Любой нормальный мужик боится отказа, а я не хотел его выслушивать еще раз!

– А я ждала этого твоего чертова звонка с предложением! – взорвалась внезапно Майка. – И все думала, почему это я ему не нужна? Почему он меня тогда в поезде отшил, дав этот чертов листок, напомнив, что нам надо развестись? Настолько это был просто одноразовый секс для него и не более?

– Майка! – рванул он к ней, схватил и прижал к себе и переспросил недоверчиво куда-то в ее волосы. – Ты хотела жить со мной?

– Да, хотела! – рванулась было она из его объятий в порыве своего яростного выступления, но он не пустил. – Хотя бы попробовать! Ведь могло получиться!

– У нас получится! – пообещал твердо Матвей. – У нас обязательно получится!

Наклонился и поцеловал ее, останавливая все ее возмущения и желание сказать что-то еще – и целовал, целовал, пока они оба забыли обо всем на свете и только прижимались друг к другу сильнее, и тут он оторвался от ее губ и озабоченно спросил:

– А тебе можно уже? Ну, после родов?

– Мне все можно! – сверкала глазами она. – Давно уже можно!

До кровати они не добрались, кое-как передвинувшись лишь до дивана, так и не прервав своего затяжного поцелуя, и с одеждой не сильно разбирались, стащив друг с друга только основное, – и он вошел в нее и, застонав от наслаждения, замер…

– Мечтал об этом целый год… – прохрипел признание Матвей, – даже чувствовал во сне…

Но она не желала никакой отсрочки и разговоров и, притянув к себе его голову, поцеловала и приподнялась ему навстречу, и они понеслись вперед. И в конце, в самом потрясающем конце, Майка победно застонала, выгнувшись дугой…

– Вот так… – выдохнул Матвей, улыбаясь, – никогда больше не молчи, прикусив губу. Никогда.

Но она не могла отвечать – она парила.

– Я выйду, пройдусь, чтобы вам не мешать, – объявил Кремнев. – А вы укладывайтесь спать, вернусь через полчаса. Вам хватит?

– Не надо вам никуда уходить, Андрей, – спокойно возразила ему Лиза, продолжая застилать постель.

Номер в гостинице, которую сняли мужчины, был двухместный с двумя большими удобными кроватями в спальной и маленькой гостиной. Дежурная, вникнув в суть такого изменения в составе постояльцев, выдала Лизе комплект чистого белья, сняла с постели уже использованное и удалилась.

– Ну, ладно, – согласился он. – Пойду тогда телевизор посмотрю.

Лиза закончила заправлять постель, подошла к мужчине совсем близко и посмотрела ему в лицо.

– Конечно, правильней было бы заняться любовью в первую брачную ночь, но я уже не девственница и поэтому мы можем не ждать так долго, – поделилась она с ним итогом своих размышлений.

– Девочка, вы о чем? – нахмурившись, строго спросил Кремнев.

– О том, что мы оба поняли сегодня утром, – растолковывала она ему. – Мы друг для друга предназначены. И это сразу стало очевидно нам обоим.

Он сделал небольшой шаг вперед, оказавшись совсем рядом с ней, положил руку ей на затылок, посмотрел в глаза и четко произнес:

– Тебе сколько лет?

– Двадцать восемь, – ответила она.

– Мне сорок четыре года, я на шестнадцать лет старше тебя. Это целая жизнь, девочка. Ты что-то не так поняла сегодня, тебе нужен молодой парень, лучше москвич, а не битый стареющий мужик с Севера с кучей своих заморочек и проблем, – отрезал он и посмотрел ей в глаза зло, а желваки ходили у него на скулах.

– Это ты что-то не так сегодня понял, Кремнев, – твердо заявила Елизавета, казавшаяся сейчас на целую жизнь мудрее его. – Ты мой мужчина, моя половина, я всю жизнь тебя искала и ждала. И если ты попробуешь смыться от меня под предлогом грядущей старости, я найду тебя хоть в твоей Тюмени, хоть на Северном полюсе и такую взбучку устрою, что перья полетят! Помнишь, что сказал сегодня Никон? «Прими и береги все, что получил от любви и щедрости Богородицы». Это я тебе дана от ее любви и щедрости. И некогда нам ждать, когда ты все поймешь правильно, мне детей надо рожать, как можно скорей, возраст поджимает.

– У меня двое детей, – непреклонным каким-то злым тоном заявил Кремнев. – Брошенных детей! Их мать лишили материнских прав за пьянку, и живут они с ее родителями, я их даже забрать не могу, потому что мне не с кем их оставить! У меня родителей нет, только дед восьмидесятилетний, а няню им нельзя, они пугаются чужих людей по моей вине! Потому что я оставил их жить с бухающей матерью, и чего они там натерпелись, даже представить не могу!

– Прекрати орать и обвинять себя попусту! – отрезала Лизка. – Детей заберем сразу, как приедем к тебе, есть у них теперь мать, будут жить с нами!

– Ты знаешь, кем я работаю? – все бунтовал он, продолжая держать ее за затылок и чуть потряхивая.

– Знаю, полярным летчиком где-то в Ямало-Ненецком округе, кажется, в Тюмени.

– И никем другим я работать не буду! И место жительство менять тоже!

– Вот и отлично! – порадовалась Лиза и потребовала: – Думаю, ты меня обо всем предупредил и теперь пора целоваться.

– Лизка! – смотрел он ей в глаза. – Ты сумасшедшая!

– Давай проверим, – предложила она, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ и поцеловать.

– М-м-м, – бессильно застонал Кремнев, сдаваясь, и наклонился к ней…

– Полетели послезавтра утром со мной в Архангельск, – предложил Матвей ночью, обнимая в кровати Майю, – не вижу смысла отпускать вас в Москву.

– А как же билеты? – удивилась она. – Мы успеем их взять? А наши билеты до Москвы?

– Да какие билеты, Весна! – возмутился Батардин. – Это мой борт, и я за штурвалом.

– Стоп, так мне пока непонятно, – потребовала Майка пояснений. – Это самолет, который ты водишь, и ты командир корабля, я правильно поняла?

– Правильно, – хмыкнул Матвей.

– И у тебя там есть свободные места?

– Есть. Это грузопассажирский самолет, в нем специальные крепежи для грузов, а по бортам пассажирские сиденья. Груз завтра примет мой второй пилот, пока мы в поезде ехать будем, а пассажиров всего десять человек, и мест еще достаточно.

– Тогда полетели, – решила она.

– Вот и хорошо! – порадовался Батардин, перевернулся, поцеловал Майю в лоб и повторил весомо: – Вот и хорошо! Я позвоню родителям, чтобы они нас встретили, познакомитесь сразу.

– Я буду дергаться, – предупредила Майка.

– Не надо, – мягко попросил Матвей. – Ты станешь их любимицей, это точно, без вариантов. Не я один переживал горе, у них тоже страшная трагедия жизни, потерять внука, а тут такая радость – внук нежданный и невестка. Все хорошо будет.

Перед вылетом Батардин сел рядом с Майей в пассажирское кресло.

– Я забыл спросить, как Иван перенес полет на самолете?

– Нормально. Покапризничал при взлете немножко, а летели спокойно и садились спокойно, – рассказала Майя.

– Ну, ничего, сынок, – протянул он сыну палец, за который тот тут же ухватился. – Папа тебя осторожненько, плавненько повезет, – и, поцеловав его в лобик, а Майку в щеку, ушел в пилотскую кабину.

– Матвей звонил, – сообщил жене по телефону Батардин-старший, – просил, чтобы мы оба приехали его встречать, сказал, что подарок какой-то везет. Как думаешь, что?

– Наверное, его Старец Никон одарил чем-то за Икону, все-таки такая значимая для них вещь, – предположила Александра Викторовна.

– Я тоже так подумал, – согласился Петр Федорович.

Когда самолет встал на разметке и заглушил двигатели, аэропортовский кар подвез старших Батардиных к подкатившему к двери трапу. Первым вышел представитель заказчика перевозки, за ним члены экипажа, все улыбались, здоровались с начальством и его супругой. Вот в проеме двери показался Матвей, махнул приветственно рукой родителям, ступил на трап, обернулся назад и подал кому-то руку. Следом вышла девушка с каким-то мешком, перекинутым как перевязь через шею и плечо, и стала осторожно спускаться по лестнице, поддерживаемая Матвеем.

Батардины недоуменно переглянулись.

– Привет! – поздоровался радостный Матвей, подойдя к ним вместе с девушкой, поцеловал маму в щечку, обнялся с отцом и, отступив, встал рядом с девушкой. – Знакомьтесь, это Майя, моя жена.

Родители в недоумении переглянулись, и тут Александра Викторовна, присмотревшись, поняла, что эта почти мифическая жена сына держит кулек на себе как-то по-особенному, как ребенка, и вдохнула от невероятного, невозможного предположения, забыв выдохнуть…

– Майя, это, как ты поняла, мои родители: Петр Федорович, – отец улыбнулся сдержанно и чуть поклонился, – и мама, Александра Викторовна. – Мама выдохнула, и обе женщины, немного смущенно от неловкости улыбаясь, приветливо кивнули друг другу. – А это, – Матвей, придержав Майю под локоток, шагнул поближе к родителям, – мой сын Иван. Наш с Майей сын. И чтобы снять все вопросы, уточню сразу: родной мой сын.

Александра Викторовна не отводила взгляда от лица Матвея, не в силах взглянуть на ребенка – все смотрела недоверчиво, выискивая в выражении его лица хоть малый намек на шутку, на розыгрыш и вдруг прижала обе ладошки к губам и заплакала… – как-то сразу, в один момент заплакала.

Петр Федорович обнял жену за плечи и прижал к своему боку, еле сдерживая и свои слезы, а она протянула руку к неожиданной невестке, и Майка шагнула навстречу, под эту самую руку, свекровь обняла ее, осторожно прижав к своему боку, чтобы не задеть малыша и поцеловала в висок, и Майка заплакала вместе с ней, а Матвей молча обнял их всех.

Так и стояли – женщины плакали, мужчины крепились, только Петр Федорович смахнул-таки слезу, а Иван спал, пропустив такое важное событие в своей коротенькой пока жизни.

А чуть в сторонке, уткнувшись в плечо Андрею, всхлипывала расчувствовавшаяся до слез Лиза, а Кремнев обнимал и поглаживал по спинке свою чудом приобретенную любимую женщину и счастливо улыбался, глядя на соединившихся в своей воистину нечаянной радости Батардиных.

Лизину свадьбу сыграли как-то очень быстро. Буквально через пару дней после прилета в Архангельск Лиза улетела вместе с Андреем по месту его жизни и работы в тот самый Ямало-Ненецкий округ, оттуда и соизволив сообщить семье о своем решении и дате свадьбы.

– Как?! – ахнула родня. – Мы ж с женихом даже не знакомы!

– За справками обращайтесь к Батардину, – строго объявила Елизавета, принявшаяся вить свое гнездо еще до официального вступления в брак.

– А как же все твои вещи, совсем же голая улетела к жениху-то? И нам приехать надо, познакомиться? – возмущались неугомонные родственники.

– Вы что, шутите? – возмущалась в ответ Лизавета. – У дядьки своя огромная логистическая компания, которая занимается транспортировкой грузов по всей стране вплоть до Владивостока, у Майки свекор имеет частную авиакомпанию, а муж мой летчиком работает и тоже в частной компании, и вы о какой-то доставке? Совсем обалдели!

Родня крякнула, почесала головушки, осознав серьезность намерений своего отпрыска, и принялась готовиться к свадьбе. А куда деваться – ребенок уперся, значит, будем женить.

Всем скопом и поехали, даже бабушка-дедушка калужские, а вот Майка не полетела единственная из всех, отправив делегатом Матвея. Платье Лизе она сшила роскошное и собиралась присутствовать на свадьбе, но тут прошелся у них в Архангельске ранний грипп, и Майя не рискнула высовываться с Ванечкой из Загорья, чтобы не подвергать ребенка риску заразиться.

Да, жили они теперь в «Родовом гнезде». Прямо на аэродроме старшие Батардины решительно заявили, что все едут в деревню – для кого дом-то строили? Вот для Матвея с семьей и деток, и нечего ребенку в городе делать – на воздух и экологию правильную! Никто и не спорил. Поехали.

Мужики за день смотались пару раз на двух машинах в город и привезли все, что требовалось, – коляски, кроватку и люльку-качалку, которую придумали ставить на веранде пока тепло, и все остальное добро для младенца, не забыли и про его маму.

Майка с Ваней как-то сразу уютно и очень удобно устроились в доме. А уж и говорить нечего, что под опекой и любовью всей родни. Прабабушка Аля взялась с первых же дней приобщать правнука к культуре и, сидя на открытой веранде, покачивала Ваньку в той самой люльке и крутила на своем проигрывателе пластинки с классической музыкой – Моцарт, Чайковский, Гендель, Григ, Вивальди.

– Что потяжелей и брутальней, начнем слушать попозже, когда Ванечка подрастет, – оповещала она о своих методах воспитания правнука семью.

При этом возразить было нечего, ибо балдели от этой музыки все, даже растения в огороде. Ванька пребывал в явном фаворе, баловали его нещадно и бабушка с дедом, и прабабушки Аля и Глаша, и отец родной.

А Майке все было в кайф!

Она сразу же вписалась в семью, как недостающий пазл в картинку – с родителями Матвея и бабульками у них с первого же дня сложились замечательные душевные отношения. Загорье ей невероятно нравилось, и после того как Александра Викторовна спешно уволилась наконец с работы, чтобы плотно заняться внуком, у Майки освободилось время и она смогла уделить внимание любимому делу – шить, ровно столько, чтоб для души и не в нагрузку.

А когда вернувшийся Матвей привез фотографии и видео со свадьбы Лизы и Андрея, Майка посмотрела, повосхищалась и загрустила, расстроившись как-то в один момент.

– Ну ты чего? – не понял перемены ее настроения Батардин.

– Красивая свадьба, – вздохнула Майка и объяснила свою грусть: – А у меня свадьбы так и не было. Расписались, как воры какие-то, и все, только венчание величественное получилось, но тоже без платья и родни.

– Боже! – воскликнула Александра Викторовна и подскочила, всплеснув руками. – Маечка, детка, ты права на все сто! Как же мы сами об этом не подумали! Мы просто обязаны устроить вам настоящую свадьбу! И обязательно, чтобы приехала вся твоя родня, нам давно пора познакомиться! Все! Решено! Немедленно созваниваюсь с твоими родителями, и начинаем подготовку!

– А что, я полностью за! – поддержал маму Матвей и, посмотрев на жену, спросил: – Ну, что скажешь?

– А давайте! – рассмеялась Майка. – И действительно, какой повод собрать всю родню! И я хочу обалденное платье!

И за-кру-ти-лось!! И понеслось!

Родители Майи идею приняли и поддержали с большим энтузиазмом. Ну еще бы, на сей раз уж точно есть стопудовая гарантия того, что дочь из-под венца не сбежит и все старания и деньги не пойдут прахом.

Молодых вообще устранили от подготовки, лишь Матвея используя в качестве «подай, принеси, отвези-привези» и все срочно. Майя же творила шедевры – свое свадебное платье и костюм Матвею, а еще платье свекрови.

У мамы с папой выбор нарядов был более чем велик, впрочем, как и остальной родни, а вот Александре Викторовне Майя первый раз взялась шить, бабулькам же еще до начала всей суматохи она сшила два приличных торжественных костюма. Как знала, что понадобятся в ближайшее время.

Время неумолимо приближалось к назначенному дню торжества, родня уже съезжалась в Архангельск – родители Майи прилетели еще неделю назад, познакомились с новыми родственниками, мужики тут же ушли на рыбалку, а вернулись оттуда Петр Федорович и Лев Егорович наилучшими друзьями и ждали с нетерпением следующей рыбалки в расширенном, так сказать, составе – все друзья-партнеры с обеих сторон, ну и если дедушки потянут такое времяпровождения, то и они.

Прямо пастораль! Цветочки на окнах и музычка!

А Майка нервничала все больше, и ее начало раздражать это всеобщее умиление, братание и любовь прямо в сахаре! Мамульки так вообще объединились и подружились, несмотря на почти десятилетнюю разницу в возрасте.

С каждым днем Майя чувствовала себя все пакостнее и раздражительнее – платье еле-еле успевала дошить, все из рук валилось и нервировало, она задвигала даже любимое дело, пряталась ото всех и бессовестно дрыхла, пока вокруг все суетились и занимались чем-то непременно важным.

И за три дня до свадьбы Майке честно пришлось признаться себе, что у нее снова начинается ее хронический «свадебный психоз», правда в легкой пока форме, но от одного слова «свадьба» ее уже начинало подташнивать, и она недовольно кривилась.

Два дня до свадьбы!

Уже вся родня приехала и разместилась – кто в «Родовом гнезде» или «Малом доме» бабы Глаши, кто в городской квартире, а кто и по гостиницам – и все при деле и заботах, мамы всех пристроили и без работы не оставили.

Матвей привез Майю с Иваном, ее родителей и Лизу на городскую квартиру, где решались какие-то организационные моменты и их присутствие требовалось обязательно, невеста в подробности суеты не вникала – сказано приехать в город, приехала.

Майя, покормив сына, вышла в кухню, где мама готовила быстрый «перекус» для всех перед срочными делами и, повернувшись к дочери, поделилась радостным настроением:

– Ну, вот, Маечка, наконец-то мы с отцом выдадим тебя по-настоящему замуж и отметим твою настоящую свадьбу!

Майка округлила глаза, втянула в себя с шипением воздух и припечатала рот рукой.

– Что случилось? – перепугалась Лариса Анатольевна и кинулась к ней.

– Не произноси при мне это слово! – убрав руку от губ, потребовала придушенным голосом Майка. – Меня тошнит от него!

– Что? Опять?! – обалдела мама.

– Что случилось? – На встревоженный возглас жены поспешил в кухню Лев Егорович.

– Лева! – расстроенная до слез, пожаловалась мужу мама. – У нее снова этот психоз начался!

– Да не может быть! – удивился Лев Егорович. – С чего? Майка, ты ж давно замужем и даже венчанная жена и вон, мать молодая!

– Да не знаю я! – злилась дочь.

– Что у вас тут происходит? – спросил Матвей, входя в кухню с сыном на руках.

– У нее снова боязнь свадьбы! – пожаловалась зятю совершенно расстроенная Лариса Анатольевна.

– И что, – спросил весело Батардин, – ты уже начала выискивать во мне недостатки? Я, случайно, не чавкаю за столом?

– Не смешно, – буркнула недовольно Майка.

– Что случилось? – Естественно, пришла и Лиза.

– У Майи рецидив свадебного синдрома, – пояснил Матвей.

– Это невозможно, – твердо заверила Лиза, – она уже замужем, и ей совершенно нечего бояться! – И нежно обратилась к сестре: – Правда, Майечка? Ты же не боишься свадьбы?

Майка прижала ладонь к груди и принялась усиленно дышать.

– Не говори этого слова! – сипло потребовала она. – Меня тошнит, и воздуха не хватает.

– Ну, вот! – чуть не плача, констатировала очевидное мама.

Тут заговорили все разом:

– Дыши глубже! – советовал испуганно Лев Егорович.

– Тебя сильно тошнит? – беспокоилась Лариса Анатольевна.

– А если не произносить этого слова, то ты себя нормально чувствуешь? – выяснял Батардин.

– Да перестаньте вы все! – повысив голос, потребовала строго Лиза, пытаясь перекричать эту какофонию. – Никакая это у нее не паника перед свадьбой! Может, она беременна…

В кухне мгновенно повисла тишина, и все Веснины с Матвеем во главе ошарашенно и вопросительно уставились на Майку, даже Ванечка серьезно посмотрел на мать.

– …или она съела чего, – закончила рассеянно свою мысль Лиза.

– Ой! – пискнула Майя и прижала ладонь к губам.

– Так! – скомандовал Лев Егорович. – Матвей, срочно везем ее к врачу. На тесты всякие, как показала практика, надежды никакой!

И все засуетились, зашумели, забегали по квартире.

Вскоре на стульях у двери кабинета гинеколога сидели в ожидании вердикта Лев Егорович, Лариса Анатольевна, Матвей, державший на коленях Ивана, а Лиза нервно ходила перед ними вперед и назад по коридору.

Дверь открылась, и Майя вышла из кабинета.

– Ну? – подскочил первым папа.

– Что? – поднялась следом за ним мама.

– Майка, не тяни! – потребовала Лиза.

– Ну, что, – вздохнула Майя и посмотрела на Матвея: – Кажется, мы приросли чадами.

– Что? – не понял Лев Егорович.

– Девять недель, – пояснила Майка, – два месяца беременности.

– Боже, как замечательно! – хлопнув ладонями от восторга, улыбалась Лариса Антоновна. – Какое счастье!

А Матвей шагнул к жене, обнял одной рукой за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб, отклонился, посмотрел и еще раз поцеловал коротко в губы.

– Да, счастье, – улыбнулся он, глядя ей в глаза.

– Ну, все? – строго поинтересовалась Лиза. – Мы все выяснили, теперь можно вернуться к делам и провести уже эту вашу свадьбу?

Все посмотрели на Лизу, и в возникшей неожиданно тишине Майка громко произнесла:

– Меня сейчас вырвет!

Матвей повернулся, посмотрел на жену, хмыкнул и вдруг расхохотался, откинув голову назад. Его тесть не удержался и рассмеялся вместе с ним, а за ними и теща с Лизой.

Они хохотали до колик, успокаивались, смотрели друг на друга, на мрачную Майку, переводившую взгляд с одного на другого, и снова заходились приступом смеха, а Иван радостно махал ручками и гукал, поддерживая всеобщее веселье.

Свадьба была прекрасной!

Майю в великолепном длинном шелковом кремово-сливочного цвета платье вел в зал Лев Егорович и передал ее руку Матвею. Молодожены повторили свои клятвы. На этот раз торжественно и продуманно и обменялись кольцами. Теми же, что надели друг другу на пальцы во время церемонии венчания.

Только теперь в виде сюрприза для них Лиза сделала у ювелира надписи внутри каждого кольца – «В благословенной любви». Немного высокопарно, но им понравилось – все-таки, как ни крути, а свела их и поженила Богородица.

Когда церемония закончилась, молодые повернулись к сидящим на стульях родным и близким, и Батардин, обнимая Майю за талию и прижимая к своему боку, сказал:

– Я не умею произносить речи и не люблю признаний на публике. Всегда считал, что говорить про чувства должны только двое друг другу, наедине. Но сегодня утром, готовясь к торжеству, я вдруг понял, что ни разу еще не признавался своей жене в любви. Мне казалось, что это настолько ясно и естественно, что и не заговаривал об этом. – Он повернулся к Майе Батардиной и слегка дрожащим голосом сказал: – Дорогая, больше года назад самым невероятным образом нас свело с тобой настоящее чудо, и я благодарен Судьбе и Богу, что это случилось, потому что ты единственная любовь всей моей жизни.

Майка приложила пальчики к губам, судорожно сглотнула, и на глазах у нее выступили слезы. Матвей посмотрел на нее, наклонился, поцеловал коротко в губы и повернулся к родственному собранию, по большей части активно утиравшему слезы.

– И поскольку мою жену тошнит от моих высокопарных речей, – усмехнулся он, доставая из кармана брюк несколько небольших сухариков, специально приготовленных бабой Глашей для того, чтобы снимать приступы тошноты у Майки, и протянул ей на ладони, – предлагаю всем начать праздновать.

А Майка, быстренько схватив с его руки сухарики, закинула их в рот и чмокнула мужа в щеку.

В пустой полутемной церкви скрипнула входная дверь, пропуская человека внутрь. Он медленно вошел, зажег от лампадки у входа большую свечу и прошел вглубь к Иконе.

– Ну, вот, Матушка, все и исполнили, что ты наказывала, две семьи уложились светлые, теперь и дети великие родятся, стране нужные, и любви во крат прибавится. И неведомо им, что сами душами своими услышали, друг друга нашли, притянули и соединились. Люди не меняются, и все им чудеса подавай небывалые, а того не разумеют, что все сами творят в жизни: и зло страшное, и чудо великое. А ты лишь направляешь, подсказываешь и помогаешь поверить.

Никон поклонился в пол, прочитал Богородичную молитву, поставил свечу на подсвечник и всмотрелся в лик плачущей Богородицы.

– Велики дела твои и чудны, – прошептал он.

И показалось ему, что где-то высоко под самым куполом раздался легкий серебристый женский смех, благодатью отдаваясь в его сердце…

Content

Алюшина, Татьяна Александровна
Моя нечаянная радость