Лидия Дэвис

Что-то со мной не так (сборник)

Lydia Davis

BREAK IT DOWN

Original English language edition published by Farrar, Straus and Giroux

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Denise Shannon Literary Agency, Inc. и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Lydia Davis, 1976, 1981, 1983, 1986

© Перевод. И.Я. Доронина, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Рассказ

Я возвращаюсь домой с работы. От него приходит сообщение: он не приедет, занят. Перезвонит. Я жду звонка, потом, в девять часов, еду к нему. Машина на месте, но его дома нет. Я стучу в дверь его квартиры, потом – в двери всех гаражей, не зная, который из них принадлежит ему. Никакого ответа. Пишу записку, перечитываю ее, пишу другую и засовываю в его дверь. Дома не нахожу себе места. Единственное, что я могу делать, хотя дел у меня полно, поскольку утром я отправляюсь в поездку, – это играть на пианино. Без четверти одиннадцать звоню снова, он дома – ходил в кино со своей давней подругой, она еще у него. Он говорит, что перезвонит мне. Жду. Наконец сажусь и записываю в блокноте: когда он позвонит, то либо приедет, либо не приедет, и тогда я рассержусь так, что мне достанется либо он, либо мой собственный гнев, что, может быть, не так уж и плохо, поскольку гнев всегда служит большим утешением: это я обнаружила по своим отношениям с мужем. Продолжаю писать в третьем лице и прошедшем времени: она всегда нуждалась в любви, пусть это была и непростая любовь. Не успеваю все это написать, как он звонит. Когда раздается звонок, на часах чуть больше половины двенадцатого. Мы ссоримся почти до двенадцати. Все, что он говорит, противоречиво: например, он утверждает, что не хочет видеть меня, потому что ему нужно поработать, а еще больше – потому что нужно побыть одному, но ведь он не работал и не был один. Я никак не могу заставить его признать эти противоречия и, когда наш разговор начинает слишком напоминать множество тех, что происходили у нас с мужем, прощаюсь и вешаю трубку. Я заканчиваю писать, хотя к этому времени мне уже не кажется правдой то, что гнев может служить утешением.

Я звоню ему снова через пять минут – сказать, что сожалею о нашей ссоре и что люблю его, но он не берет трубку. Звоню снова через пять минут, предполагая, что он мог выходить в гараж и уже вернулся, но ответа по-прежнему нет. Мне приходит в голову опять поехать к нему и посмотреть, нет ли его в гараже, где он иногда работает, – у него там письменный стол и книги, и именно там он уединяется, чтобы читать и писать. Я в ночной рубашке, время – за полночь, а в пять утра мне уезжать. Тем не менее я одеваюсь и проезжаю милю или около того до его дома. Добравшись до места, я боюсь увидеть возле его дома другие машины, которых не было в прошлый раз, и того, что одна из них может принадлежать его давней подруге. Въехав на подъездную аллею, вижу две машины, которых там раньше не было. Одна из них припаркована прямо возле входа, и я думаю, что она, быть может, у него. Обхожу маленькое здание до того места, куда выходит его квартира, и заглядываю в окно: свет горит, но все видно смутно из-за полуприкрытых венецианских жалюзи и запотевших стекол. Тем не менее я различаю, что вещи в комнате расположены не совсем так, как раньше тем же вечером. И окно тогда тоже не было запотевшим. Открываю наружную дверь и стучу. Жду. Никакого ответа. Иду проверить гаражи, и дверь захлопывается. Но, пока я иду, у меня за спиной открывается внутренняя дверь и на порог выходит он. Я плохо его вижу, потому что на узкой дорожке темно и он сам одет во что-то темное, а свет, падающий изнутри, освещает его сзади. Он подходит ко мне и обнимает. Мне кажется, что он молчит не от чувств, а из-за того, что готовится мне что-то сообщить. Отстранившись, он обходит меня и направляется к припаркованным у гаражей машинам.

Когда мы идем туда, он говорит: «Послушай», – и называет меня по имени. Я жду, что сейчас услышу: она здесь, а еще – что между нами все кончено. Но нет, хотя я не могу отделаться от ощущения, что он собирался сказать нечто в этом роде, по крайней мере, что она у него и что по какой-то причине он считает, что так лучше. Вместо этого он говорит, что все сегодня вечером пошло не так по его вине, и он сожалеет. Он стоит, прижавшись спиной к гаражной двери, его лицо освещено, я стою перед ним спиной к свету. В какой-то момент он обнимает меня так неожиданно, что тлеющий кончик моей сигареты крошится о гаражную дверь за ним. Я знаю, почему мы здесь, на улице, а не в его комнате, но не спрашиваю, пока между нами не наступит мир. Потом он произносит:

– Ее не было здесь, когда я звонил тебе. Она вернулась позже.

Он говорит, что единственная причина, по которой она появилась, – то, что ее что-то тревожит, а он – единственный человек, с которым она может об этом поговорить. Потом добавляет:

– Ты не понимаешь, да?

Я пытаюсь понять.

Значит, они были в кино, а потом приехали к нему, потом позвонила я, и она уехала. Он перезвонил мне, и мы поссорились, потом я звонила дважды, но он выходил купить пива (так он сказал), и тогда я приехала, а он между тем вернулся из магазина, и она тоже приехала снова и находилась у него, поэтому мы разговаривали, стоя у гаражных дверей. Но как было на самом деле? Могли они в действительности вместе вернуться домой в короткий промежуток времени между моим последним телефонным звонком и моим приездом? Или пока он звонил мне, она на самом деле ждала на улице, или у него в гараже, или в своей машине, а потом он снова привел ее к себе и, когда я позвонила во второй и третий раз, просто не брал трубку, потому что был сыт по горло мной и нашей ссорой? Или он привел ее домой, а потом пошел за пивом, оставив ее ждать, и она слышала, как звонит телефон? Последнее наименее вероятно. Мне вообще не верится, что он ходил за пивом.

Тот факт, что он почти никогда не говорит правды, не позволяет мне верить ему в конкретных случаях, и приходится самой вычислять, правда ли то, что он говорит, или нет, и иногда я могу понять, что это неправда, а иногда нет. Честно говоря, я никогда этого не знаю, и иногда начинаю верить, что это правда, только потому, что он говорит мне одно и то же снова и снова, а я не могу поверить, что он стал бы так часто повторять одну и ту же ложь. Может, правда не так уж важна, но я хочу ее знать хотя бы для того, чтобы решить для себя: сердится он на меня или нет; если сердится, то насколько; любит он ее еще или нет и если да, то насколько сильно; любит он меня и насколько сильно; способен ли он говорить мне неправду во время секса и после?

Страхи миссис Орландо

Мир миссис Орландо темен. Она знает, что представляет опасность в ее доме: газовая плита, крутые ступеньки, скользкая ванна и различные повреждения в проводке. Кое о чем, что опасно вне дома, она тоже знает, но ей известно не все. Ее пугает собственная неосведомленность, и она жадно ловит любую информацию о преступлениях и бедствиях.

Какие бы меры предосторожности она ни предприняла, их будет недостаточно. Она старается подготовиться к неожиданному голоду, холоду, к скуке и обильному кровотечению. У нее всегда под рукой перевязочные средства, английская булавка и нож. В машине, помимо прочего, – кусок веревки и свисток, а также «Социальная история Англии» – чтобы было что читать в ожидании дочерей, которые часто задерживаются в магазинах надолго.

Обычно она любит, чтобы ее сопровождали мужчины: они способны лучше защитить благодаря как своим размерам, так и здравому взгляду на мир. Она обожает предусмотрительность и уважает мужчин, которые заранее заказывают столик в ресторане и думают, прежде чем ответить на любой ее вопрос. Она верит в необходимость нанимать адвокатов и чувствует себя спокойнее, когда говорит с ними, потому что каждое их слово подтверждено законом. Но она предпочитает просить дочерей или подругу съездить с ней в город пройтись по магазинам, нежели отправляться туда в одиночестве.

В городе на нее в лифте напал какой-то мужчина. Это было вечером, мужчина был чернокожим, и случилось это в незнакомом для нее месте. Тогда она была моложе. Несколько раз к ней приставали в переполненном автобусе. Однажды в ресторане, после вспыхнувшей ссоры, возбужденный официант плеснул ей на руки горячим кофе.

В городе она боится сесть в метро не на ту ветку, но ни за что не спросит, какой поезд ей нужен, у незнакомого человека, стоящего ниже на социальной лестнице. Проходя мимо чернокожих мужчин, она подозревает, что почти все они замышляют преступления. Любой из них может ограбить ее, даже женщина.

Дома она часами разговаривает по телефону с дочерьми, и все ее разговоры полны предчувствий разных бед. Она не любит говорить, что чем-то довольна, потому что боится этим спугнуть удачу. Если же тем не менее иногда и признает, что нечто идет хорошо, то понижает при этом голос и стучит по тумбочке для телефона. Дочери почти ничего не рассказывают ей, зная, что она найдет зловещее предзнаменование во всем, что бы они ни сообщили. А поскольку они так мало ей рассказывают, она боится, что у них что-то не так – со здоровьем или в семье.

Однажды она рассказала им по телефону такую историю. Она поехала в город за покупками одна. Вышла из машины и направилась в магазин тканей. Разглядывала ткани, но ничего не купила, хотя и унесла в сумке несколько образчиков. По тротуару слонялось много черных, и ее это нервировало. Она пошла к машине. Когда она достала ключи, из-под машины высунулась рука и схватила ее за щиколотку. Под ее машиной, оказывается, лежал человек, и вот теперь он схватил ее своей черной рукой за обтянутую чулком щиколотку и приглушенным голосом велел ей бросить сумку и отойти. Она сделала, как он сказал, хотя едва держалась на ногах, и ждала, прислонившись к стене здания, откуда ей была видна сумка, но сумка продолжала лежать на краю тротуара. Кое-кто из прохожих стал оборачиваться на испуганную женщину. Тогда она вернулась к машине, опустилась на колени и заглянула под днище. Через просвет она увидела освещенную солнцем дорогу и какие-то трубки: никакого мужчины. Она подняла сумку и поехала домой.

Дочери не поверили тому, что она рассказала. Спросили, зачем какому-то мужчине среди бела дня так чудно́ вести себя. Говорили, что он не мог просто так исчезнуть, раствориться в воздухе. Их недоверие оскорбило ее, ей не понравилось, что они сказали: среди бела дня, раствориться в воздухе…

Через несколько дней после нападения на ее щиколотку с ней случился другой неприятный инцидент. Вечером она приехала на автомобильную стоянку возле пляжа, как это делает иногда, чтобы посидеть и полюбоваться заходом солнца сквозь лобовое стекло. Однако в этот вечер, обратив взгляд поверх дощатого настила на воду, она увидела не мирный пустой пляж, как обычно, а кучку людей, стоящих вокруг чего-то, похоже, лежащего на песке.

В первый момент ей стало любопытно, но потом она решила, что не уедет, не полюбовавшись закатом и не посмотрев, что лежит на песке. Она гадала, что бы это могло быть. Вероятно, какое-то животное, потому что люди обычно так долго глазеют только на что-то живое или бывшее живым. Она представила себе большую рыбу. Рыба наверняка большая, потому что маленькая не интересна, как и какая-нибудь медуза, – они ведь тоже маленькие. Она представила себе дельфина, акулу. Это мог быть также тюлень. Скорее всего уже мертвый, но, вероятно, еще только умирающий, и эта кучка людей сосредоточенно наблюдает за тем, как он умирает.

Наконец миссис Орландо решила, что должна пойти посмотреть сама. Она взяла сумку, вышла из машины, закрыла ее за собой, переступила через низкое бетонное ограждение и провалилась ступнями в песок. В туфлях на высоких каблуках она двигалась по песку медленно, с трудом, широко расставляя ноги, держа за ручку свою твердую блестящую сумку, и та болталась взад-вперед. Дул морской бриз, и цветастое платье облепило ей бедра, подол весело порхал вокруг колен, но ни один серебряный локон не шевельнется в ее тугой укладке. Она хмурилась, утопая ногами в песке.

Протолкнувшись между людьми, она посмотрела вниз. То, что лежало на песке, не было рыбой или тюленем, это был молодой человек. Он лежал, вытянувшись, – ступни вместе, руки вдоль туловища. Он был мертв. Кто-то накрыл его газетами, но ветер поднимал газетные листы, они заворачивались и один за другим соскальзывали на песок, прилипая к ногам стоящих вокруг. Наконец смуглый мужчина, по догадке миссис Орландо, мексиканец, вытянул ногу, поддел последний газетный лист и отбросил его в сторону. Теперь всем стал хорошо виден мертвый человек. Он был красивым, стройным, но кожа у него серая и местами начала желтеть.

Миссис Ордандо была поглощена разглядыванием. Потом осмотрелась вокруг и увидела, что остальные тоже смотрели, обо всем позабыв. Утопленник. Это был утопленник. Может, даже самоубийца.

Она с трудом пошла назад по песку. Добравшись до дома, немедленно позвонила дочерям и рассказала о том, что увидела. Начала с того, что видела на пляже мертвого мужчину – утопленника, она повторяла это снова и снова, прибавляя детали. Дочерям стало не по себе, потому что, пересказывая историю, мать приходит все в большее возбуждение.

После этого она несколько дней не выходила из дома. Потом неожиданно отправилась к подруге. Она рассказала ей, что получила непристойное предложение по телефону, поэтому останется у нее на ночь. Когда на следующий день она вернулась домой, ей показалось, что кто-то проник туда в ее отсутствие, поскольку некоторые вещи пропали. Позднее она нашла все эти вещи в странных местах, но ее не покидало ощущение, что кто-то вторгался в ее дом.

Она сидит в доме, опасаясь новых вторжений, и прислушивается, нет ли чего необычного. Пока она так сидит, особенно по ночам, она часто слышит звуки – такие странные, что почти уверена: под окнами кто-то рыскает. Тогда она чувствует, что должна выйти и посмотреть, что там, снаружи. Она обходит дом в темноте, но не видит никаких воров и возвращается. Однако, посидев внутри с полчаса, чувствует, что должна выйти и снова проверить дом снаружи.

Она без конца входит и выходит, и на следующий день тоже. Потом остается в доме и занимается только тем, что разговаривает по телефону, наблюдая за дверями и окнами, пугаясь незнакомых теней, и в течение некоторого времени после этого вообще не выходит из дома, разве что рано утром – проверить, нет ли следов на земле.

На пределе: маленький человек

Лежа в постели и пытаясь уснуть, в то время как слабый свет проникал с улицы сквозь занавески, она строила планы, вспоминала и лишь иногда прислушивалась к звукам и обращала внимание на свет и тьму. Открывая и закрывая глаза, она думала: вот веки поднимаются, открывается некий вид во всей его глубине, со светом и тенью, который до того оставался невидимым и ничего не значил для нее, поскольку она его не видела, потом веки опускаются снова, и вся эта сцена опять становится невидимой. Веки могут в любой момент подняться и открыть сцену и в любой момент опуститься и спрятать ее, хотя часто, лежа без сна с закрытыми глазами, она испытывала такую тревогу, а ее мысли мчались вперед так бешено, что казалось, будто глаза у нее широко открыты за опущенными веками, испуганные, остекленевшие, во что-то вперившиеся – пусть всего лишь в темноту под опущенными веками.

Пришел ее сын и положил ей на бедро три большие серые ракушки, и посетитель, сидевший рядом с ней на жестком стуле, протянул руку, взял среднюю ракушку – овальную каури с белыми губами – и стал рассматривать.

В момент, когда достигается предел, когда впереди не остается ничего, кроме тьмы, появляется и приходит на помощь нечто нереальное. Иначе все это похоже на сумасшествие: безумный человек, которого ничто не может вывести из его тревожного состояния, начинает полагаться на нечто, чего не существует в действительности, поскольку оно помогает ему и он нуждается в нем, ведь ничто реальное по-прежнему не помогает.

Ее сын на террасе бросает и бросает кирпич на пластмассовое ружье, разбивая его на острые осколки. За закрытой дверью работает телевизор. Какая-то женщина, обернутая полотенцем, с мокрыми волосами выходит на террасу и говорит мальчику неожиданно громко: «Перестань, это нехорошо». Сын замирает с кирпичом в руке, на его лице – страх. Женщина говорит: я начинала медитировать и подумала, что дом рушится. Кусочки красной пластмассы сверкают на крашеной глине вокруг его ног.

Как это происходит. Иногда мысль перетекает в сон (она строит длинную фразу, и вот она уже на Четырнадцатой улице – выкладывает черным бордюрным камнем длинный отрезок тротуара), а в голове звучит: но постой, это же неправда, это начинается сон, и она просыпается, чтобы подумать о мыслях и снах. Иногда она долго лежит, бодрствуя, и в конце концов сон нисходит на нее ласковым поглаживанием и сразу же успокаивает, расслабляя все ее тело; потом мозг замечает это и просыпается, потому что ему интересно, как это сон пришел так вдруг. Иногда мозг не перестает работать часами напролет, и она встает, чтобы приготовить себе теплое питье, а потом оказывается, что помогает вовсе не теплое питье, а тот факт, что она совершила некое действие. Иногда сон приходит легко, но почти сразу (она спала минут десять или около того) громкий или тихий, но неприятный звук будит ее, и сердце бешено колотится. Сначала возникает безотчетный гнев, потом мозг снова начинает работать.

Кашель, ее голова покоится на трех подушках, рядом на тумбочке теплый чай, в другую ночь – размокший ком салфеток «клинекс» на лбу.

Она спала рядом с сыном на пляже. Они лежали параллельно линии воды. Вода широкой пеленой накатывала на песок и отходила обратно. Люди вокруг двигались, располагались рядом, проходили мимо, шум океана был тихим, не мешал им мирно спать. Заходящее солнце освещало лицо мальчика, песчинки на его шее, муравья, бегущего по его щеке (мальчик вздрогнул, его рука разжалась, потом снова сжалась). Ее щека – в мягком сероватом песке, ее очки и шляпа – на песке.

Потом они медленно шли домой вверх по склону, а позднее отправились в тускло освещенный бар обедать (ее сын почти засыпал, склонившись над полированным деревом), и оттого, что в баре было темно, тесно и стоял шум, оглушительный шум, такой, что казалось, будто они глотают часть этого шума и этой темноты вместе с едой, она чувствовала головокружение и замешательство, когда они вышли на свет и в тишину улицы.

Она лежит в темноте, мысленно совершая какие-то трудные виражи, чтобы добраться до места, где сможет заснуть. Заснуть всегда трудно. Даже в те ночи, когда это оказывается нетрудным, она ждет, что будет трудно, и готова к этому, так что и впрямь порой становится трудно.

В ту ночь, давным-давно, ничего больше нельзя было сделать. Она лежала в комнате и плакала. Лежала на левом боку, уставившись в темное окно. Ей было лет восемь-девять или около того. Левая щека на мягкой старой наволочке, в которую вдета маленькая старая подушка, все еще хранящая запахи бывших владельцев. Рядом с ней, а может, на ней, под правой рукой, – потрепанный набивной слон с гнущимся во все стороны хоботом, усталый и задремавший. Или скорее подушка была отброшена в сторону, и слон отброшен в сторону, а она лежала на правой щеке, уставившись на свет, льющийся из-под двери и освещающий половицы в ее комнате. Она подставила руку под сквозняк, дующий по полу; в ту ночь она надеялась, что откуда-то снизойдет милость, дверь снова откроется, из коридора хлынет свет, ярко-белый, и на фоне его белизны появится черная фигура. Когда вечером мама уходит, она уходит очень далеко, пусть всего лишь по ту сторону двери, а когда она открывает дверь и входит, то направляется прямиком к ней и останавливается, высоко возвышаясь, и освещена только половина ее лица. Но сегодня девочка не смотрела на дверь, ее лицо было обращено к темному окну, и она начала безутешно плакать. На нее сердятся; она сделала что-то непоправимое, за что сегодня ей нет прощения. Никто к ней не придет, и ей не разрешается выходить. Непоправимость пугала ее. У нее было чувство, что она от этого умрет. Потом вошел он, почти по собственной воле, хотя и не настоящий – она его придумала, он пришел впервые и стоял, возвышаясь над ее правым плечом, маленький, мягкий, держащийся в тени, – нечто, явившееся, чтобы сказать ей, что все у нее будет хорошо, нечто, воплотившееся на пределе, в момент, когда впереди не оставалось уже ничего, кроме темноты.

Она думала о том, каким все это оказалось нескончаемым. Вот почему она не могла спать. Она никак не могла убедить себя, что день закончился. У нее никогда не было ощущения, что какой-то день когда-то заканчивался. Все длилось и длилось. С тем делом не только не было покончено, возможно, в свое время оно было сделано не так хорошо, как надо бы.

За окном пел пересмешник, часто, приблизительно каждую четверть минуты, меняя мелодию, словно пробовал разные части песни. Она слышала его каждую ночь, а вот соловей, который тоже пел в темноте, напоминал о себе не каждую ночь, а только время от времени.

Пересмешник пел, и фоном к его пению был шум океана, иногда ровный гул, иногда резкие всплески, когда большая волна обрушивалась на песок, – не каждую ночь, а когда бывал высокий прилив и она лежала в темноте без сна. Она думала, что если ей удастся заставить себя хоть как-то успокоиться, то она заснет, и она старалась втянуть в себя покой, словно он был каким-то потоком, и это срабатывало, хотя ненадолго. Покой, когда он начинал наполнять ее, казалось, шел из позвоночника, из его нижней части. Но он не оставался в ней, если она не удерживала его в себе, а она не могла долго его удерживать.

Тогда она спрашивала себя: откуда же взять хоть какую-нибудь помощь? И нечто, тот же неясный силуэт, к ее удивлению, возвращался и останавливался над ее правым плечом. Теперь он был не таким маленьким, не таким пухлым, не таким скромным (прошло много лет), а полным хмурой уверенности. Он не говорил этого, но весь его вид говорил за него, что все хорошо, и она хорошая, и она сделала все возможное, пусть другие так и не думают, – и что эти другие тоже где-то здесь, в доме, в комнате, что они стоят в конце коридора, выстроившись плотной шеренгой или двумя шеренгами, с горделивыми белыми и сердитыми лицами.

Подытожим

Он сидит, уставившись на лежащий перед ним лист бумаги. Он пытается все подытожить. Он говорит:

– Подытоживаю. Билет – 600$, потом еще – за отель, еду и так далее, всего за десять дней. Скажем, по 80$ в день, нет, больше, около 100$ в день. И любовью мы занимались, скажем, в среднем раз в день. Это по счету 100$. И каждый раз это продолжалось часа, может, два или три, таким образом, это составляет где-то от 33$ до 50$ в час. Дорого.

Хотя, конечно, это не все, что происходило, потому что мы проводили вместе почти целый день. Она постоянно смотрела на меня, а каждый раз, когда она смотрела на меня, это тоже чего-то стоило, и она улыбалась мне, и говорила без остановки, и пела; что бы я ни сказал, она тут же подхватывала, включалась, бросала мне какую-нибудь реплику, потом уходила немного в сторону, но все так же улыбалась и шутила со мной, и мне это страшно нравилось, но я не слишком четко понимал, что делать мне, и просто улыбался ей в ответ и чувствовал себя рядом с ней тупым, недостаточно сообразительным. А она говорила и касалась то моего плеча, то руки, все время касалась и прижималась ко мне. Вы проводите вместе весь день, и это происходит все время – прикосновения, улыбки, все больше и больше, и вы знаете, где будете ночью. Ты разговариваешь и одновременно то и дело думаешь об этом, нет, не думаешь, просто чувствуешь это как своего рода конечную цель – то, что произойдет, когда вы уйдете оттуда, где провели вечер, где бы это ни было. И ты счастлив от предвкушения и представляешь себе все заранее – не в голове, нет, а где-то внутри себя, или, вернее, оно поднимается в тебе и наполняет все твое тело, так что, когда вы оказываетесь в постели, уже нет мо́чи терпеть. Это настоящее действо: то, что тебя переполняет, изливается наружу неторопливо, ты медлишь до тех пор, пока не становится невмоготу, или все время сдерживаешь себя, сдерживаешь и касаешься лишь краев, ходишь по краю, но вот уже не осталось сил, и ты ныряешь, и доходишь до дна, и, когда все окончено, чувствуешь себя слишком слабым, чтобы встать, но через некоторое время все же приходится идти в ванную, и ты встаешь на дрожащих ногах и идешь, хватаясь за все дверные косяки, а из окна сочится тусклый свет, при котором ты видишь дорогу туда и обратно, но не можешь как следует разглядеть кровать.

Так что на самом деле это не 100$, как значится в счете, потому что это длится весь день, с того момента, когда ты просыпаешься и чувствуешь ее тело рядом. Ты не упускаешь ни на мгновение ничего: вот ее рука, ее нога, ее плечо, ее лицо… чудесная кожа… Повидал ты хорошую кожу на своем веку, но эта кожа – уже на грани чего-то иного, и вы готовы начать, и сколько бы вы ни ласкали друг друга, вам всегда мало, а когда голод немного утолен, ты думаешь о том, как любишь ее, и все начинается сначала. А ее лицо? Ты смотришь на ее лицо и не можешь поверить, что ты действительно здесь и тебе так повезло, и ты по-прежнему изумлен. И изумление не исчезает, даже когда все уже позади.

Скорее всего это продолжается добрых шестнадцать или восемнадцать часов в сутки, это продолжается даже тогда, когда ты не с ней: ненадолго отлучиться даже хорошо, потому что знаешь, как прекрасно будет встретиться снова, почувствовать, что все по-прежнему, и, когда ты отправляешься побродить по старинным улицам или посмотреть старинную живопись, тело твое ни на минуту не оставляет ощущение присутствия в нем всего этого, и ты не можешь забыть какие-то вещи, которые случились накануне и которые сами по себе мало что значат или мало что значили бы, если бы вы не делали их вместе, они постоянно внутри тебя, так что сто разделить, скажем, на шестнадцать составит всего 6$ в час, что не слишком много.

На самом деле это продолжается, даже когда ты спишь, хотя, возможно, снится тебе что-то другое, может, какой-то дом, этот дом снится тебе почти каждый день, потому что по утрам ты проводил бо́льшую часть времени в этом старом каменном доме и, когда закрываешь глаза, видишь его прохладные помещения и ощущаешь внутренний покой. Видишь каменный пол и каменную аркаду, и просветы, пустоту внутри арок, словно они – темные рамы, в которые оправлено то, что находится за ними. Сад и арочные просветы тоже кажутся каменными из-за своей прохлады, и серые шторы, насквозь просвечиваемые сияющим за арками солнцем, и высоченный потолок, все это постоянно жило в твоей памяти, хотя ты не знал этого, пока не закрыл глаза. Ты спишь, и она тебе не снится, но лежит рядом, и ночью ты не раз просыпаешься, чтобы убедиться, что она здесь, и отметить, скажем, что в прошлый раз она лежала на спине, а теперь обвилась вокруг тебя. Ты смотришь на ее закрытые глаза, хочешь поцеловать ее ресницы, ощутить губами мягкость ее кожи, но не хочешь потревожить ее, не хочешь увидеть, как она нахмурится, словно во сне забыла, кто ты такой, и просто почувствовала, как что-то нарушило ее покой. Поэтому ты просто смотришь на нее и вбираешь в себя все это, стараясь запомнить, как смотришь на нее, спящую, а она лежит рядом, не отстраняясь, как будет потом, и ты хочешь не спать всю ночь, чтобы бесконечно испытывать это ощущение, но не можешь, засыпаешь снова, хотя сон твой неглубок, и даже во сне стараешься сохранить это ощущение.

Но это не заканчивается, и, когда наступает конец, это продолжается и после конца, она остается внутри тебя словно сладкий ликер, ты наполнен ею, все, что с ней связано, напоминает внутреннее кровотечение – ее запах, ее голос, то, как двигается ее тело, это все в тебе, по крайней мере еще некоторое время после. Потом ты начинаешь это терять, тебя пугает то, насколько ты слаб, то, что не можешь все вернуть обратно, что все это уходит из тебя и остается больше в голове, чем в теле, картинки приходят к тебе одна за другой, ты просматриваешь их, некоторые задерживаются дольше, чем другие: вы сидели вместе в очень чистом белом месте, в кофейне, завтракали, все вокруг было таким белым, что она вырисовывалась очень четко на фоне этой белизны, ее голубые глаза, ее улыбка, расцветка ее одежды, даже буквы в газете, которую она читала, не глядя на тебя, коричневый, рыжеватый, золотистый цвет ее волос на голове, склоненной к газете, коричневый кофе, светло-коричневые булочки, все на фоне белого стола, белых тарелок, серебряных кофейников, серебряных ножей и ложек и на фоне сонных людей, в одиночестве тихо сидящих за своими столами. Лишь изредка раздаются звяканье ложек, стук чашек о блюдца и приглушенные голоса, время от времени ее голос то громче, то тише. Картинки возникают перед тобой, и тебе остается лишь надеяться, что они не слишком быстро утратят жизненность и иссохнут, хотя ты знаешь, что так будет и что ты забудешь что-то из того, что было, потому что уже и теперь тебе приходится с трудом вызывать в памяти почти забывшиеся детали.

Мы лежали в постели, и она спросила меня: я не кажусь тебе толстой? Я удивился, потому что ей в этом смысле вовсе не о чем было беспокоиться, а оказалось, что она беспокоится, поэтому я сказал то, что думал, глупо сказал, что у нее очень красивое тело, что ее тело совершенно, и я действительно так думал, но она ответила довольно резко: я не об этом спрашивала, и я постарался ответить снова.

А однажды она лежала напротив меня поздно ночью и начала говорить, дыша мне прямо в ухо, она говорила и говорила, все быстрее и быстрее, и не могла остановиться, и мне это нравилось, я чувствовал, как та жизнь, которой она была полна, перетекает и в меня, во мне было так мало жизни, и ее жизнь, ее огонь втекали в меня, в мое ухо вместе с ее жарким шепотом, и хотелось, чтобы она продолжала говорить вечно, лежа вот так, радом со мной, и я бы продолжал жить, как сейчас, тогда я мог бы продолжать жить, а без нее – не знаю.

Потом кое-что из этого ты забыл, может, забыл бо́льшую часть, может, забыл почти все в конце концов, и теперь приходилось прилагать усилия, чтобы вспоминать, чтобы не забыть навсегда, но даже тем, что ты слишком много думаешь об этом, можно все убить, хотя ты не можешь не думать об этом почти все время.

А потом, когда картинки начинают исчезать, ты принимаешься задавать вопросы, мелкие такие вопросы, которые сидят в голове без ответов, например, почему однажды ночью она не погасила свет, когда вы ложились в постель, а в следующую ночь погасила, а потом снова не погасила, а в последнюю ночь погасила, почему, и другие вопросы, незначительные вопросики, которые изводят тебя.

В конце концов картинки пропадают, а эти сухонькие чепуховые вопросы сидят в голове без ответов, и ты остаешься с этой невероятной тяжелой болью внутри, которую пытаешься утишить чтением или облегчить выходом в какие-нибудь публичные места, где тебя будут окружать люди, но как бы успешно тебе ни удавалось отодвигать эту боль, как раз в тот момент, когда тебе кажется, что на время все стало хорошо, что тебе ничто не грозит, что ты надежно держишь все это на расстоянии от себя и стоишь на голом и немом клочке земли, все внезапно возвращается, ты слышишь звуки, возможно, это пищит котенок или плачет младенец или кто-то еще, ты слышишь это, и в какой-то части твоего сознания, над которой ты не властен, боль возвращается с такой силой, что ты пугаешься, пугаешься того, что снова погрузишься во все это, и задаешься вопросом, нет, ты боишься спросить себя, как ты собираешься выкарабкиваться.

И это не только случается в любой час суток, но тянется многие последующие часы, недели, хотя со временем все меньше и меньше, так что при желании можно было бы даже составить график: месяца полтора спустя ты думаешь об этом в общей сложности около часа в день, несколько минут, разбросанных во времени, или несколько минут там-сям и с полчаса перед сном, или иногда все возвращается, и ты полночи лежишь без сна.

Таким образом, если все сложить, ты тратишь на это, вероятно, по 3$ в час.

Если придется включить сюда и плохие времена, тогда не знаю. С ней плохих времен не было, хотя один раз, наверное, все же было, когда я сказал ей, что люблю ее. Я не смог удержаться, это случилось тогда впервые, я чувствовал, что почти влюблен в нее, а может, и люблю по-настоящему. Если бы она позволила! Но она не могла позволить, или это я не мог влюбиться по-настоящему, потому что знал, что все это очень ненадолго, и всякое такое, поэтому я сказал ей это, но не знал, как сказать, что, во-первых, она не должна ощущать тот факт, что я люблю ее как обузу, или что она не обязана чувствовать то же самое ко мне, что мне просто нужно было сказать ей это, вот и все, потому что оно рвалось из меня, и ей не надо даже обращать внимание на то, что я сказал. На самом деле я не сказал ничего, потому что чувства мои были так сильны, что никакими словами их выразить было невозможно, а близость еще все усугубляла, потому что в эти мгновения мне нестерпимо хотелось говорить, но все слова были бледны, никуда не годились, и тем не менее я сказал, я лежал на ней, ее руки были подняты над головой, мои их накрывали, и наши пальцы были сплетены, на ее лицо падал тусклый свет из окна, но я, в сущности, не видел ее и боялся говорить, но должен был сказать, потому что хотел, чтобы она знала. Это была наша последняя ночь, я должен был сказать ей это тогда, так как другой возможности у меня уже никогда бы не случилось, и я просто сказал: прежде чем ты уснешь, я должен сказать тебе, пока ты не заснула, что я люблю тебя, и она мгновенно, сразу же ответила: я тоже тебя люблю, и ее слова прозвучали так, что было ясно – ничего подобного она в виду не имела. Они прозвучали немного равнодушно, хотя, с другой стороны, это всегда звучит немного равнодушно, когда кто-то произносит «я тоже тебя люблю», потому что это просто вежливый ответ, даже если человек не имеет в виду того, что говорит, и проблема в том, что я никогда так и не узнаю, имела она это в виду или нет. А может, когда-нибудь она скажет мне, имела она это в виду или не имела, но сейчас узнать это невозможно, и я сожалею, что сделал это. Получилась ловушка, которую я вовсе не хотел ей расставлять, вижу, что получилась ловушка, потому что, если бы она ничего не ответила, мне было бы больно, как если бы она что-то у меня взяла и ничего не дала взамен. Поэтому у нее не было иного выхода, чтобы как минимум не показаться жестокой. Ей пришлось это сказать, а я вот теперь мучаюсь, не зная, было ли это правдой.

Был еще один неприятный момент, то есть не то чтобы действительно плохой, но тоже неловкий, – это когда я должен был уезжать. Время пришло, и я начал дрожать и ощущать пустоту, словно внутри меня ничего не осталось, как не осталось и ничего, что поддерживало бы меня на ногах. И вот этот момент настал, все было готово, и мне пора было уходить, тогда это был всего лишь поцелуй, короткий, словно мы боялись того, что может последовать за поцелуем, и она была почти рассеянна, протянула руку к крючку, прибитому возле двери, сняла с него старую сине-зеленую рубашку и вложила ее мне в руки, чтобы я взял ее с собой. Мягкая ткань пахла ею, и потом мы стояли, прижавшись друг к другу, глядя на листок бумаги, который она держала в руке, и – это я помню хорошо – я крепко сжимал рубашку. Таковы были последние минуты две, потому что мы подошли к концу: все всегда проходит, вот прошло и это, конец.

Может, все складывается правильно, может, ты ничего не потерял, сделав это, не знаю. Нет, в самом деле порой, когда ты думаешь об этом, ты чувствуешь себя настоящим принцем, чувствуешь себя королем, а в другой раз ты боишься – не все время, а иногда – боишься того, какое воздействие это окажет на тебя в дальнейшем, и непонятно, что с этим теперь делать.

Уходя, я один раз оглянулся, дверь все еще была открыта, я увидел, что она стоит в глубине комнаты, в темноте, я мог различить только ее белое лицо, все еще повернутое мне вслед, и ее белые руки.

Думаю, ты дошел до того состояния, когда смотришь на эту боль так, будто она в трех футах от тебя лежит в коробке, в открытой коробке, где-нибудь на подоконнике. Она твердая и холодная, как металлический брусок. Ты просто смотришь на нее и говоришь: ладно, возьму ее, так и быть. Вот что она собой представляет. Ты знал о ней все даже прежде, чем все это затеял. Ты знаешь, что боль – неотъемлемая часть всего этого. И ты не сможешь потом сказать, что удовольствие было бо́льшим, чем боль, и поэтому готов все повторить. Это не имеет никакого отношения ни к чему. Ты не можешь ее измерить, потому что боль приходит потом и остается дольше всего другого. Так что вопрос на самом деле состоит в том, почему боль не заставляет тебя сказать: я никогда больше этого не сделаю. Даже когда боль так сильна, что ты должен был бы это сказать, ты не говоришь.

Вот почему я просто трезво думаю об этом – о том, как можно было заплатить 600$, а скорее 1000$ и остаться с одной старой рубашкой в руках.

Визит мистера Бердоффа в Германию

Мероприятие

Мистер Бердофф приехал в Кельн на год и остановился в семье симпатичного служащего, чтобы изучать немецкий язык. Мероприятие было плохо продумано и обречено на неудачу, потому что, как станет ясно впоследствии, бо́льшую часть времени он потратит впустую и мало преуспеет в немецком.

Ситуация

Он с большим энтузиазмом пишет старому школьному другу в Америку о Германии, Кельне, доме, в котором живет, и своей помпезной комнате с великолепным видом на горы, возвышающиеся за строительной площадкой. Но, хоть нынешняя ситуация и кажется ему совершенно новой, на самом деле он уже много раз оказывался в такой и прежде – без впечатляющих результатов. Для его школьного друга все это звучит слишком знакомо: дом, набитый безделушками, шумная хозяйка, ее неуклюжие дочери и одиночество собственной спальни, исполненный лучших намерений преподаватель языка, усталые студенты и чужие городские улицы.

Апатия

Не успевает мистер Бердофф установить распорядок, который считает продуктивным, как впадает в апатию. Он не может сосредоточиться. Он слишком нервничает, чтобы отказаться от сигарет, а от сигарет болит голова. Он не в состоянии прочесть ни слова в учебнике грамматики и почти не испытывает удовлетворения, когда ценой невероятных усилий ему удается постичь какую-нибудь лингвистическую конструкцию.

Печеночные клецки

Мистер Бердофф ловит себя на том, что начинает думать о ленче задолго до того, как настает время спуститься в столовую. Он сидит у окна и курит. Он уже улавливает запах супа. Стол в столовой уже застелен кружевной скатертью, но еще не накрыт к ленчу.

Мистер Бердофф вглядывается в строительную площадку позади пансиона. В котловане три крана кланяются, распрямляются и поворачиваются из стороны в сторону. Крохотные фигурки рабочих далеко внизу неподвижно стоят группами, сдвинув руки в карманы.

Суп будет жидким и прозрачным, с плавающими в нем под кольцами поднимающегося пара печеночными клецками, кружочками растительного масла на поверхности и крапинками петрушки. Скорее всего после супа подадут тощую говяжью котлету, а после котлеты – ломтик сладкой выпечки. Она уже в духовке, и мистер Бердофф чувствует ее запах. Доносящиеся со стройплощадки звуки – скрежет мощных кранов и бульдозеров – заглушает звук пылесоса, работающего в коридоре за дверью. Потом пылесос перемещается в другую часть дома. В полдень механизмы внизу замирают, а минуту спустя в наступившей вмиг тишине мистер Бердофф слышит голос хозяйки, скрип половиц в нижнем зале, а потом веселое позвякивание столовых приборов. Именно этих звуков он и ждал, поэтому выходит из комнаты и отправляется вниз на ленч.

В классе

Его преподаватель немецкого – приятный и жизнерадостный человек, и на уроке все хорошо проводят время. Мистер Бердофф с облегчением замечает, что, хоть его знания весьма слабы, он – не самый плохой ученик в классе. Во время занятий многие устные упражнения произносятся хором, и он с удовольствием к нему присоединяется. Ему нравятся маленькие рассказики, понимание которых дается классу с таким трудом: например, о том, как Карл и Хельга отправляются осматривать достопримечательности и как в конце их ждет небольшой сюрприз. Осилив рассказ, ученики выражают радость раскатами смеха.

Запинание

Мистер Бердофф сидит рядом с маленькой гавайской женщиной и не отрывает взгляда от ее ярко-красных губ, пока она мучительно старается описать свою поездку во Францию. То, как запинаются ученики, пытаясь говорить по-немецки, выглядит очень мило; такая неприкрытая беспомощность придает им вид неподдельного простодушия.

Мистер Бердофф влюбляется

Мистер Бердофф испытывает растущее влечение к гавайке, которая пересела на стул, стоящий прямо перед ним. На каждом уроке он неотрывно смотрит на ее блестящие черные волосы, стянутые в хвост на затылке, на ее узкие плечи и нижнюю часть ягодиц, слегка выпирающую между спинкой и сиденьем стула в нескольких дюймах от его колен. Он с жадностью ловит взглядом ее аккуратно скрещенные ноги, ее балетку, нервно подергивающуюся вверх-вниз, когда она с трудом отвечает на вопрос преподавателя, а когда она пишет – на ее изящную руку, которая ровно движется поперек страницы, а потом исчезает, возвращаясь в исходную точку.

Он очарован расцветками ее одежды и ее аксессуарами. Каждую ночь он лежит без сна и представляет себе, как вызволяет ее из серьезной неприятности. Все его мечты похожи одна на другую и заканчиваются в полушаге от первого поцелуя.

Любовь его, однако, оказывается гораздо более хрупкой, чем он думает, и вмиг умирает в тот день, когда в классе появляется высокая роскошная норвежка.

Пришествие Хелен

Она входит в класс и, покачивая бедрами, идет между онемевшими учениками, представляясь мистеру Бердоффу великолепной и немного неловкой. В тот момент, когда она бедром сдвигает полочку для письма на подлокотнике кресла с одной стороны, ее низко опустившаяся грудь с другой задевает шиньон женщины из Экса, и та сердится. Учащиеся стараются отодвинуться от нее подальше, но их стулья скреплены по три, поэтому они не могут скоординировать свои усилия. Краска медленно ползет по шее Хелен к щекам.

К восторгу мистера Бердоффа, она протискивается мимо его колен и занимает свободное сиденье рядом с ним. Она виновато улыбается ему и всему классу. От ее подмышек, шеи и волос исходит смесь теплых запахов, и мистер Бердофф моментально забывает все согласования, флексии и наклонения и, глядя на преподавателя, видит только белые ресницы Хелен.

Мистер Бердофф овладевает Хелен за памятником

Хелен уступает мистеру Бердоффу уже на первом свидании, после долгой возни на мокрой траве позади памятника Леопольду Моцарту. Мистеру Бердоффу не составляет труда увлечь Хелен в парк, труднее оказывается, после того как со стонами и бормотаниями покончено, обхватить ее за намокшую талию и убедить, что никто из начальства или близких друзей ее не увидит. Когда ее тревоги на этот счет стихают, она задает мистеру Бердоффу последний вопрос: не перестанет ли он ее уважать после этого.

Мистер Бердофф слушает «Тангейзера»

В общем-то против своей воли, лишь из любви к Хелен мистер Бердофф соглашается пойти в кельнский оперный театр на оперу Вагнера. Во время первого акта он, привыкший к ясности восемнадцатого века, задыхается и боится потерять сознание в своем жестком кресле в верхнем ярусе. Воспитанный на строгих прогрессиях Скарлатти, мистер Бердофф не в состоянии уловить никакого развития в этой музыке. То, что он принимает за проходной эпизод, оказывается финалом акта.

Когда зажигается свет, мистер Бердофф всматривается в лицо Хелен. Улыбка витает на ее лице, лоб и щеки повлажнели, в глазах – насыщение, словно она только что плотно поела. Мистер Бердофф, напротив, преисполнен меланхолии.

На протяжении остальной части представления мысли мистера Бердоффа блуждают. Он пытается прикинуть вместимость зала, потом изучает тусклые фрески на куполе потолка. Время от времени бросает взгляд на сильную руку Хелен, покоящуюся на подлокотнике кресла, но не решается коснуться ее, чтобы не потревожить свою спутницу.

Мистер Бердофф и девятнадцатый век

На более поздней стадии их романа, когда мистер Бердофф уже высидел весь цикл опер «Кольца Нибелунгов» и «Летучего голландца», а также симфоническую поэму Штрауса и бесконечное, как ему казалось, количество скрипичных концертов Бруха, он чувствует, что Хелен глубоко погрузила его в девятнадцатый век, век, которого он всегда тщательно избегал. Мистер Бердофф удивлен его пышностью, блеском и женственной чувственностью, а еще позднее, когда уезжает из Германии на поезде, он думает о той ночи – важной для развития их отношений, – когда они с Хелен предавались любви во время ее менструации. По радио транслировали «Манфреда» Шумана. Когда мистер Бердофф достиг кульминации, липкий от крови Хелен, он был обескуражен осознанием того, что существовало глубокое тождество между кровью Хелен, самой Хелен и девятнадцатым веком.

Резюме

Мистер Бердофф приезжает в Германию. Живет в пансионе, где из окна ему видна строительная площадка. Ждет ленча. Каждый день хорошо ест и набирает вес. Посещает занятия, музеи, пивные на открытом воздухе. Любит послушать струнный квартет под открытым небом: руки на металлической столешнице, под ногами – гравий. Грезит о женщинах. Влюбляется в Хелен. Трудная и неудобная любовь. Растущая близость. Хелен обнаруживает любовь к вагнеровским операм. Мистер Бердофф, к сожалению, предпочитает Скарлатти. Загадка души Хелен.

У Хелен заболевает ребенок, и она возвращается домой, в Норвегию, ухаживать за ним. Она не уверена, что хочет продолжать жить с мужем. Мистер Бердофф пишет ей минимум один раз в день. Сможет ли она приехать обратно до его отъезда в Америку? Ее ответные письма очень коротки. Мистер Бердофф упрекает ее за это. Она пишет все реже, и в ее письмах нет ничего, что мистер Бердофф хотел бы от нее услышать. Мистер Бердофф завершает курс обучения и готовится уезжать в Америку. В поезде, увозящем его в Париж, он смотрит в окно, чувствует себя слабым и ни на что не годным. Хелен сидит у постели своего спящего ребенка, уставившись в окно спальни, и думает о мистере Бердоффе. Потом переключается на воспоминания о предыдущих любовниках и их машинах.

Что она знала

Люди не знали того, что знала она: что на самом деле она была не женщиной, а мужчиной, нередко толстым мужчиной, но, быть может, чаще всего старым мужчиной. Из-за того факта, что она была старым мужчиной, ей было трудно быть молодой женщиной. Например, ей было трудно разговаривать с молодым мужчиной, хотя этот молодой мужчина недвусмысленно проявлял к ней интерес. Ей приходилось спрашивать себя: почему этот молодой мужчина флиртует с этим старым мужчиной?

Рыба

Она стоит над рыбой, размышляя о непоправимых ошибках, которые совершила сегодня. Вот рыба приготовлена, и она – наедине с ней. Эта рыба – для нее, больше в доме никого нет. Но у нее выдался беспокойный день. Как она может есть эту рыбу, остывающую на мраморной доске? И рыба тоже, неподвижная, отделенная от костей, лишенная серебристой кожи, никогда не была так безнадежно одинока, как сейчас: подвергшаяся насилию в крайней форме, она лежит под усталым взглядом этой женщины, последней ошибкой которой в этот день было то, что она с ней сделала.

Милдред и гобой

Прошлой ночью Милдред, моя соседка, живущая этажом ниже, мастурбировала с гобоем. Гобой сопел и взвизгивал в ее влагалище. Позднее, когда я думала, что она уже закончила, она начала пронзительно кричать. Я читала книгу об Индии, лежа в постели. Я чувствовала, как ее экстаз проникает ко мне в комнату сквозь половицы. Конечно, тому, что я слышала, могло быть и другое объяснение. Вероятно, это был не гобой, а гобоист, который входил в Милдред. Или, возможно, Милдред била свою маленькую нервную собачку чем-то длинным и музыкальным вроде гобоя.

Милдред, которая пронзительно кричит, живет подо мной. Три молодые женщины из Коннектикута живут надо мной. Еще есть дама-пианистка с двумя дочерьми на первом этаже и какие-то лесбиянки в цокольном. Я человек здравомыслящий, мать, и я люблю ложиться спать рано, но как я могу вести размеренный образ жизни в таком доме? Это какой-то разгул скачущих и резвящихся вагин: тринадцать вагин и только один пенис – моего малолетнего сына.

Мышь

Сначала поэт пишет историю о мыши в лунном свете на снегу, как мышь пытается спрятаться в его тени, как взбирается по его рукаву и он стряхивает ее в снег, даже еще не разобрав, что прицепилось к его рукаву. Его кошка рядом, ее тень тоже падает на снег, и она бросается за мышью. Потом эту историю, лежа в ванне, читает женщина. Верхняя половина ее волос суха, а нижняя плавает на поверхности воды. История ей нравится.

В тот вечер она не может уснуть и идет на кухню, чтобы почитать другую книгу того же поэта. Она сидит на табурете возле стойки. Поздно, ночь тихая, хотя время от времени вдали проходит поезд и дает гудок, приближаясь к переезду. Хотя она и знает, что здесь живет мышь, ее удивляет, когда та выныривает из-под конфорки, на которой стоит кастрюля, и нюхает воздух. Ее ножки похожи на маленькие колючки, уши неожиданно большие, один глаз закрыт, другой открыт. Она подъедает что-то с поверхности плиты. Женщина шевелится, и мышь юркает обратно, женщина замирает, и спустя несколько мгновений мышь появляется опять, а когда женщина делает движение, мышь снова ныряет внутрь плиты, как натянутая и отпущенная резинка.

В четыре часа утра женщина, продолжавшая читать и время от времени наблюдать за мышью, закрывает книгу и идет спать, хотя сна у нее по-прежнему ни в одном глазу.

Утром в кухне мужчина сидит на табурете, на том самом табурете возле стойки, и держит на коленях их молодую кошку, обхватив ее шею крупными красными руками. Он поглаживает ее макушку большими пальцами, за ним стоит женщина, склонившись и прильнув к его спине так, что ее грудь расплющилась о его лопатки, ее руки сомкнуты вокруг его груди. Они разложили на стойке хлебные корки, чтобы их запахом привлечь мышь, и ждут ее неосторожного появления, чтобы молодая кошка ее поймала.

В таком положении они остаются долго, окруженные почти полной тишиной и почти не шевелясь, только большие пальцы мужчины ласково гладят кошку по голове, а женщина изредка касается щекой душистых мягких волос мужчины, потом снова поднимает голову, а у кошки глаза стреляют справа налево и обратно. Внезапно на кухне включается мотор, и в водонагревателе вспыхивает газ, по шоссе за окном проносятся машины, потом на дороге раздается одинокий голос. Но мышь знает, кто ее ждет, и не выходит. Кошка слишком голодна, чтобы сидеть смирно, она вытягивает одну лапу, потом другую, высвобождается из некрепко держащих ее рук, запрыгивает на стойку и сама начинает есть хлеб.

Каждый раз, когда ей удается проникнуть в дом или когда ее впускают в дом, кошка сонно сворачивается на стойке у плиты, не сводя глаз с конфорки, где может появиться мышь, но, полусонная, следит не слишком бдительно, словно ей нравится такая ситуация: охотиться – оставаясь неподвижной. На самом деле она просто составляет мыши компанию: мышь начеку или спит внутри плиты, кошка рядом снаружи. У мыши в плите мышата, кошка тоже носит в утробе котят, и ее соски начинают выпячиваться сквозь пушистую шерсть на животе.

Часто, глядя на кошку, женщина вспоминает другую историю.

Женщина и мужчина жили в деревне в большом пустом доме. Комнаты там были такими просторными, что мебель терялась в их пустом пространстве. Никаких ковров, занавески тонкие. Зимой оконные стекла становились холодными, и дневной свет, так же как электрический по вечерам, был холодным и белым и освещал голый пол и голые стены, но не рассеивал сумрака комнат.

По обе стороны от дома, за пределами двора, росли деревья. С одной стороны лес был густым и тенистым и взбирался по склону холма. У подножия холма среди деревьев лежал заболоченный пруд, воду замыкала железнодорожная дамба. Рельсы и шпалы бежали от дамбы, гребень которой густо зарос молодыми деревцами. Лесок с другой стороны от дома был жидким и окружал луг, по ночам через луг ходили олени. Зимой женщина видела их следы на снегу и прослеживала их до того места, где они сворачивали с дороги. Когда наступали холода, мыши из леса и с луга перебирались в дом, бегали где-то за стенами, дрались и пищали за плинтусами. Ни женщина, ни ее муж ничего не имели против мышей, если не считать черных крупинок помета, которые те оставляли повсюду, но они слышали, что мыши иногда перегрызают скрытую в стенах проводку, что было чревато пожаром, поэтому решили избавиться от них.

В хозяйственном магазине женщина купила несколько мышеловок, сделанных из блестящих металлических колец и грубых деревянных дощечек с отштампованными на них красными буквами. Продавец в магазине показал, как они работают. Ими было легко пораниться, так как пружины были очень тугими и срабатывали мгновенно. Устанавливать мышеловки пришлось женщине, потому что всеми подобными делами в доме занималась именно она. Вечером, прежде чем лечь спать, она, опасаясь прищемить пальцы, аккуратно зарядила одну мышеловку и поставила ее в такое место, где ни она, ни он не могли случайно наткнуться на нее, выходя утром на кухню.

Они легли в постель, но женщина не спала, читала книгу. Она читала до тех пор, пока мужчина не проснулся и не стал жаловаться на свет. Он частенько сердился по разным поводам – когда она читала в постели, это был свет. Позже ночью, лежа без сна, она услышала звук, похожий на выстрел, это сработала пружина в мышеловке, но она не пошла вниз посмотреть, потому что в доме было холодно.

Утром она спустилась в кухню и увидела, что мышеловка захлопнулась и в нее попалась мышь, на розовом линолеуме вокруг мышеловки размазалась кровь. Она подумала, что мышь мертва, но стоило ей толкнуть мышеловку ногой, как стало ясно, что это не так. Мышь начала рывками бегать по линолеуму, таская за собой мышеловку, в которой была зажата ее голова. В этот момент на кухню вошел муж, и оба они оказались в растерянности, не зная, что делать с полумертвой мышью. Им пришло в голову, что лучше всего добить ее молотком или каким-нибудь другим тяжелым предметом, но если кто-то и должен был это сделать, так это она, а у нее не хватало духу. Склонившись над мышью, она почувствовала тошноту и страх перед этим мертвым, или полумертвым, или покалеченным существом. Оба были взволнованны и то смотрели на мышь, то отворачивались, то начинали ходить по кухне. День был облачный, надвигался очередной снегопад, при белом кухонном свете предметы не отбрасывали теней.

Наконец женщина решила просто вынести мышь на улицу и бросить ее там умирать на морозе. Она взяла совок для мусора, подсунула его под мышеловку с мышью, быстро вышла с ним за деревянную дверь на крыльцо, открыла вторую, зимнюю дверь и спустилась по ступенькам, боясь, что мышь снова начнет прыгать и мышеловка соскользнет с совка. Она прошла по разбитой бетонной дорожке, пересекла подъездную аллею, дошла до края леса и бросила мышеловку с мышью на заледеневший снежный наст. Она старалась убедить себя в том, что мыши не слишком больно, но все равно была в шоке; разумеется, мышь не чувствует того, что чувствовал бы человек, лежа на снегу, с головой, зажатой в капкане, истекая кровью и замерзая на белом снежном насте. Но она не была в этом уверена. Потом она подумала, что, может, найдется какой-нибудь зверь, который будет пробегать мимо и захочет съесть мышь, та будет уже мертва к этому времени, но хорошо сохранится на морозе.

Они ни разу не пошли потом посмотреть на мышеловку. В середине зимы мужчина ушел, и женщина осталась в доме одна. А потом и она переехала в город, дом снял школьный учитель с женой, а еще через год его продали городскому адвокату. Когда женщина последний раз обходила дом, комнаты были все так же пусты и сумрачны, мебель, стоявшая вдоль голых стен, хотя это была уже другая мебель, на фоне этой пустоты наводила на мысль о рухнувших надеждах.

Письмо

Ее любовник лежит рядом с ней и, поскольку она сама затеяла этот разговор, спрашивает, когда это кончилось. Она говорит, что это кончилось около года назад, и больше ничего не может сказать. Он ждет, потом спрашивает, как это закончилось, и она говорит, что все закончилось очень бурно. Он осторожно говорит, что хотел бы знать об этом и вообще все о ее жизни, но не хочет заставлять ее говорить, если она не желает. Она отворачивается немного в сторону, свет от лампы теперь освещает ее закрытые глаза. Ей казалось, что она хочет все ему рассказать, но теперь ей этого не хочется, она ощущает слезы под опущенными веками. Это ее удивляет, ведь за сегодняшний день она плачет второй раз, хотя не плакала уже много недель.

Она не может сказать себе, что все кончено, несмотря на то, что он уехал в другой город, больше года не давал о себе знать и женился на другой женщине. Время от времени до нее доходят новости. Кто-то получает от него письмо, в нем сообщается, что он почти выпутался из своих финансовых затруднений и подумывает основать журнал. А еще раньше кому-то стало известно, что он живет где-то в центральной части города с женщиной, на которой собирается жениться. У нее отключен телефон, поскольку они немало задолжали телефонной компании. Из телефонной компании время от времени звонят и вежливо спрашивают у нее, где он. Кто-то из подруг рассказывает ей, что он работает по ночам в доках – упаковывает морских ежей – и приходит домой в четыре утра. Потом та же самая подруга рассказывает ей, как он предложил кое-что одинокой женщине в обмен на огромную сумму денег, от чего она чувствует себя оскорбленной и несчастной.

Прежде, когда он работал еще поблизости, она иногда садилась в машину и ехала на заправочную станцию, где он, сидя в конторе, читал Фолкнера под флуоресцентной лампой, повидать его и поссориться с ним, а он, когда она входила, поднимал голову и смотрел на нее с видом крайней усталости. Они ссорились в перерывах между клиентами, и, пока он наполнял бак очередной машины бензином, она придумывала, что скажет дальше. Потом, когда перестала ездить туда, ходила пешком по городу, высматривая его машину. Однажды, под дождем, из-за угла на нее неожиданно вывернул фургон, она споткнулась о собственный резиновый сапог и угодила в кювет, и тогда ясно представила себя со стороны: женщина, вступающая в средний возраст, в резиновых сапогах в темноте бредет по улице, высматривая белую машину, падает в кювет, но готова идти дальше, чтобы удовлетворить свое желание увидеть машину этого мужчины на стоянке, даже если сам мужчина в это время находится в другом месте с другой женщиной. В тот вечер она долго ходила по городу кругами, снова и снова проверяя одни и те же места, полагая, что за те пятнадцать минут, которые требовались, чтобы пройти город из одного конца в другой, он мог подъехать к месту, от которого она ушла четверть часа назад, но машины так и не нашла.

У него был старый белый «вольво», машина имела красивую форму с плавными линиями. Почти каждый день она встречала другие старые «вольво» – то желтовато-коричневые или кремовые – это было близко к его цвету, – то точно такие же, как у него, белые, но без вмятин и ржавчины. В их номерных знаках никогда не было буквы «К», и их водителями были либо женщины, либо мужчины в очках, либо мужчины, у которых голова была меньше, чем у него.

Той весной она переводила книгу, потому что это было единственное, что она умела делать. Каждый раз, когда, прекратив печатать, она бралась за словарь, его лицо всплывало между ней и страницей, и боль снова просыпалась в ней, и каждый раз, когда она откладывала словарь и продолжала печатать, его лицо и боль отступали. Она переводила много и усердно, чтобы не позволять боли возвращаться.

Когда-то, в конце марта, в переполненном баре он сказал ей то, что она ожидала услышать и что услышать боялась. У нее вмиг пропал аппетит, а он ел очень хорошо и съел и ее обед тоже. Денег, чтобы заплатить за обед, у него не было, поэтому рассчиталась она. После обеда он сказал: может, лет через десять. А она сказала: может, через пять, но он ничего на это не ответил.

Она останавливается перед почтовым отделением, чтобы обналичить чек. Она уже опаздывает туда, куда идет, но ей нужны деньги. Она видит его почерк на конверте, который вынула из своей почтовой ячейки. Хотя почерк ей хорошо знаком или потому, что он ей так знаком, она не сразу соображает, кому он принадлежит. А поняв, чей это почерк, начинает чертыхаться вслух и продолжает чертыхаться всю дорогу до машины. Ругаясь, одновременно гадает, что в конверте, и решает: в нем чек на какую-то часть суммы, которую он ей должен. Он ведь задолжал ей более трехсот долларов. Если ему было неловко из-за долга, это могло бы объяснить, почему он молчал целый год, а если теперь у него появились какие-то деньги, которые он может ей послать, это могло бы объяснить, почему он теперь нарушил молчание. Она садится в машину, вставляет ключ в замок зажигания и открывает конверт. Чека в нем нет, и это вообще не письмо, а стихотворение на французском языке, аккуратно переписанное его почерком. Стихотворение кончается словами compagnon de silence[1]. Дальше идет его имя. Она не прочитывает все стихотворение, потому что уже опаздывает на встречу с какими-то людьми, с которыми мало знакома.

Выезжая на шоссе, она не перестает ругать его. Она сердится, потому что он послал ей письмо и это мгновенно сделало ее счастливой, а потом счастье снова сменилось болью. И еще она сердится, поскольку ничто и никогда не заглушит эту боль. Хотя, конечно, письмом это назвать трудно, поскольку в нем нет ничего, кроме стихотворения, стихотворения на французском языке, стихотворения, сочиненного кем-то другим. Она сердится еще и из-за того, какое именно это стихотворение. И еще она сердится, потому что, хоть даже она и попытается потом придумать, как на это ответить, ей уже сейчас совершенно ясно: ответить невозможно никак. У нее начинает кружиться голова, подступает тошнота. Она едет медленно, в правом ряду и больно щиплет себя за шею, пока полуобморочное состояние не проходит.

Весь этот день она проводит среди людей и не имеет возможности еще раз взглянуть на письмо. Вечером, когда остается одна, она работает над переводом трудной поэмы в прозе. Звонит ее любовник, и она рассказывает ему, какой у нее трудный перевод, но ничего не говорит о письме. Закончив работать, проводит тщательную уборку в доме. Потом достает из сумки письмо и ложится в постель, чтобы посмотреть, что можно извлечь из него теперь.

Первым делом она разглядывает почтовый штемпель. Дата, время отправления и название города пропечатались четко. Потом она изучает свое имя над адресом. Похоже, он не уверен в написании ее фамилии – в изгибе одной из букв образовалась маленькая чернильная помарка. Адрес он написал немного неправильно и почтовый индекс указал не тот. Она смотрит на его имя, вернее, его первый инициал, уверенно очерченную букву «G» и стоящую рядом фамилию. Потом обратный адрес; она недоумевает, зачем он написал свой адрес на конверте. Хочет, чтобы она ответила? Более вероятно, что он не знает, живет ли она еще здесь, и, если не живет, хочет, чтобы письмо вернулось к нему, тогда он будет знать точно. Почтовый индекс, написанный на конверте, и почтовый индекс на штемпеле – разные. Наверное, он отослал письмо где-то в другом месте, не там, где живет. А писал он его тоже не дома? Тогда где?

Она открывает конверт и разворачивает вложенный в него листок – он чистый и свежий. Теперь она внимательнее рассматривает его. Дата, 10 мая, стоит в правом верхнем углу, она написана более мелкими буквами, более толстыми линиями и плотнее, чем все остальное, как будто он написал ее в другое время, то ли раньше, то ли позже остального. Сначала он пишет дату, потом останавливается, думает, его губы плотно сжаты, или он ищет книгу, из которой взял стихотворение, – хотя это менее вероятно, книга должна была уже лежать перед ним на столе, когда он садился писать. Или, закончив, он решает, что нужно поставить дату. Он перечитывает написанное и ставит дату. Теперь она видит, что вверху он написал ее имя и поставил после него запятую, ее имя расположено строго над его именем, написанным внизу, под стихотворением. Дата, ее имя, запятая, потом стихотворение, потом его имя, конец. Стало быть, стихотворение и есть письмо.

Рассмотрев все это, она внимательно читает стихотворение несколько раз. В нем встречается слово, которое она не может разобрать. Оно стоит в конце строки, поэтому она смотрит на рифмующееся с ним слово, это слово pures, чистый (чистые мысли), таким образом, словом, которое она не может разобрать, может быть слово obscures, темный, печальный (печальные цветы). Еще она не может прочесть два начальных слова последней строки восьмистишия. Она сравнивает букву, с которой начинается первое из них, с другими заглавными буквами и догадывается, что это скорее всего, «L», а слова, должно быть, La lune – луна; луна, которая великодушна или добра aux insenés – к безумным.

То, что бросилось ей в глаза вначале, единственные слова, которые она помнила, ведя машину по шоссе на север, – compagnon de silence, товарищ по молчанию – и еще какая-то строка насчет держащихся за руки, еще одна про зеленые луга, по-французски prairies, луну и умирание на ложе из мха. Тогда она не увидела того, что видит сейчас: что хотя они или те двое из стихотворения и умерли, они встречаются снова, nous nous retrouvions, – мы снова находим друг друга, где-то в вышине, в чем-то immense, необъятном, должно быть, в небесах. Они нашли друг друга в слезах. И так приблизительно завершается все стихотворение: мы нашли друг друга в слезах, дорогой товарищ по молчанию. Она не спеша изучает слово retrouvions, чтобы убедиться, что это действительно его почерк и что буквы действительно складываются именно в этот смысл – снова найти друг друга. Она с такой сосредоточенностью задерживается на этих буквах, что на какой-то миг ощущает внутри себя все – и то, что есть в комнате, – и вся ее жизнь до настоящего момента концентрируется у нее под веками, как будто зависит от одной чернильной строки, написанной с наклоном вправо, и еще одной – сулящей то, на что она надеется. Если не подвергать сомнению это retrouvions, а похоже, сомнений здесь нет, значит, можно верить, что он еще думает, находясь на расстоянии восьмисот миль отсюда, что это будет возможно через десять лет или через пять лет, а поскольку один год уже прошел, то через девять или через четыре года.

Но ее беспокоит та часть, в которой говорится о смерти: это может означать, что он в действительности не ожидает увидеть ее снова, поскольку они будут мертвы; или что ожидание будет таким долгим, что на него уйдет вся жизнь. Или, возможно, что это стихотворение было первым подвернувшимся ему под руку из того, что выражает его мысли о партнерах, молчании, слезах и конце всего, и в нем сказано не совсем то, что думает он сам; или, может, читая книгу французских стихов, он наткнулся на это стихотворение, оно на миг напомнило ему о ней, он расчувствовался и послал его спонтанно, без четкого намерения.

Она складывает письмо, засовывает в конверт, кладет на грудь, накрывает ладонью, закрывает глаза и спустя какое-то время, не гася свет, начинает погружаться в сон. В полусне ей приходит в голову, что письмо может еще хранить его запах, и она просыпается. Достает листок из конверта, разворачивает и, поднеся к лицу широкое пустое поле в конце страницы, глубоко вдыхает. Ничего. Тогда она делает другой глубокий вдох над той частью страницы, где написано стихотворение, и чувствует какой-то запах, хотя, вероятно, это просто запах чернил.

Отрывки из жизни

Детство

Я вырос на скрипичной фабрике, и, когда мы с братьями и сестрами дрались, мы даже использовали скрипки в качестве оружия.

Если задумал что-то, делай

Многие люди только думают: «Я бы хотел сделать это или то».

Японский поэт Исса

В детстве меня учили декламировать хайку японского поэта Иссы, и я не забыл их до сих пор.

О, мой старый родной город,

Клецки, которые там готовили,

И снег среди весны.

Взрослые

Я не могу жить без детей. Но люблю я и взрослых, потому что испытываю к ним большое сострадание – «в конце концов, этим людям предстоит умереть».

Мое знакомство с Толстым

Однажды, как обычно, я отправился на скрипичную фабрику своего отца, где работало около тысячи человек. Я вошел в контору, увидел там пишущую машинку с латинским шрифтом и начал тыкать в клавиши.

В этот момент вошел начальник экспортного отдела.

– Господин Синиси!

Я солгал, что только прикоснулся к клавишам.

– Ясно, – просто ответил он.

Трус, подумал я. И чего это я притворяюсь?

Я пошел в книжный магазин, жутко злясь на себя. Судьба привела меня к «Дневнику» Толстого. Я открыл его наугад. «Обманывать себя – это хуже, чем обманывать других». Эти горькие слова пронзили меня до глубины души.

Несколько лет спустя, когда в возрасте двадцати трех лет я отправился учиться в Германию, эта книга лежала у меня в кармане.

Маленький эпизод

Вот маленький эпизод хвастовства.

Я находился тогда под сильным влиянием Толстого.

Шел 1919 год. В начале весны я неожиданно получил письмо с приглашением участвовать в биологической научной экспедиции. В экспедиционной группе на борту корабля насчитывалось тридцать человек.

В то время я не расставался со своей скрипкой. Она стала частью меня самого.

Наш корабль курсировал между островами. Однажды, сойдя на берег, мы обнаружили высоко на крутом утесе участок, покрытый совершенно необычным мхом красновато-кобальтового цвета.

– Мне позарез нужен образец этого мха, – сказал профессор Эмото, взволнованно глядя вверх, на мох.

– Я вам его достану, – похвастался я и позаимствовал у одного из членов экспедиции небольшой совок.

Оказалось, что мох рос куда выше, чем я предполагал. «Господи!» – подумал я.

Под пристальными взглядами всей экспедиции я доставил вниз образец.

– О, замечательно, восхитительно! – закричали все.

Слушая их аплодисменты, я поклялся себе никогда больше не совершать подобных глупостей.

Я понял, что такое искусство на самом деле

Искусство – это не то, что находится где-то далеко.

Доктор Эйнштейн опекал меня

Я снимал жилье в доме некой седовласой вдовы, у которой была престарелая служанка. И хозяйка, и служанка были туговаты на ухо, поэтому, как бы громко я ни играл на скрипке, им это не мешало.

– Я не смогу больше заботиться о вас, – сказал доктор М., профессор медицины, – и поэтому попросил своего друга приглядеть за вами.

Другом оказался доктор Альберт Эйнштейн, впоследствии открывший теорию относительности.

Маэстро, который слишком хорошо играл

Любимые произведения, такие как «Чакона» Баха, звучали у Эйнштейна восхитительно. По сравнению с его исполнением мое, хоть я и старался играть легко и непринужденно, казалось мне непрерывной борьбой.

«Все люди одинаковы, мадам»

На званом обеде одна старая дама поинтересовалась, как это японцам удается играть так, что их скрипка передает немецкую сущность Бруха.

После небольшой паузы доктор Эйнштейн тихо сказал:

– Все люди одинаковы, мадам.

Я был бесконечно тронут.

Теперь я чувствовал, будто сам Моцарт ведет меня

В тот вечер вся программа состояла из произведений Моцарта. Во время исполнения Квинтета для кларнета и струнных со мной случилось нечто, чего никогда прежде не бывало: мои собственные руки перестали меня слушаться. По окончании исполнения я пытался аплодировать. Кровь во мне словно вскипала.

В ту ночь я совсем не мог спать. Великий композитор показал мне бессмертный свет, и теперь я чувствовал, будто сам Моцарт ведет меня. Он выражал свою печаль не только в минорном, но и в мажорном ключе. Жизнь и смерть – неизбежный ход природы. Наполненный радостью любви, я отринул печаль.

Правильно делаешь, молодой человек

Я делал то, что хотел делать.

Взмахнув в воздухе палочками для еды, мой отец лукаво посмотрел на меня:

– Правильно делаешь, Синиси!

Проект дома

Эту землю мне показали с дороги, которая бежала вдоль возвышавшегося над ней холма, и я сразу же захотел ее купить. Если агент и рассказывал мне о недостатках участка, то я его в тот момент не слушал. Я был ошеломлен красотой того, что увидел: продолговатая долина, покрытая кроваво-красным виноградником, наполовину затопленная последними летними дождями; вдали желтые поля, заросшие коноплей и чертополохом, а за ними лес, покрывающий склон холма; посреди долины, за полем – полуразвалившийся крестьянский дом: сквозь разлом в каменной стене, огораживавшей сад, проросло тутовое дерево, а неподалеку тень от старой груши падала на коричневый ковер из ее сгнивших плодов, устилавший землю.

Прислонившись к своей машине, агент говорил:

– Уцелела всего одна комната. Внутри дом зарос грязью. Там много лет держали животных.

Мы пошли к дому.

На плитках пола толстым слоем лежал навоз. Я чувствовал, как в щели каменной кладки стен задувал ветер, и видел, как дневной свет проникал внутрь сквозь высокую прохудившуюся крышу. Но все это меня ничуть не обескуражило. Я велел в тот же день подготовить документы.

Я столько лет мечтал найти клочок земли и построить на нем дом, что порой мне казалось, будто именно для этой цели я и явился на свет. Как только это желание родилось во мне, все мои усилия стали направлены на ее достижение: работа, которую я получил сразу по окончании школы, была утомительной и деморализующей, но она приносила мне все больше денег по мере того, как я поднимался по карьерной лестнице. Чтобы тратить как можно меньше, я вел очень тихую жизнь, не заводил друзей и не позволял себе никаких удовольствий. И через много лет накопил достаточно денег, чтобы оставить работу и начать искать землю. Агенты по продаже недвижимости возили меня от одного земельного участка к другому. Я насмотрелся их столько, что пришел в замешательство и уже сам не знал, что я, собственно, ищу. Но когда перед моим взором открылась внизу эта долина, я почувствовал, что страшный груз свалился наконец с моих плеч.

Пока летнее тепло накрывало землю, я был доволен жизнью в своей сказочной почерневшей от сажи комнате. Я вычистил ее, наполнил мебелью и установил в углу чертежную доску, за которой работал над проектом перестройки дома. Подняв голову от доски, я видел солнечный свет на листве оливы и тут же выскакивал за дверь. Бродя по траве возле дома усталым, ищущим взглядом человека, всю жизнь прожившего в городе, высматривал сорок, шныряющих в зарослях тимьяна, и ящериц, исчезающих в стене. В ненастье ветер клонил кипарисы, росшие перед моим окном.

Потом наступили осенние холода, и возле моего дома стали рыскать охотники. От выстрелов их ружей меня охватывал страх. На соседнем поле треснули сточные трубы, и воздух наполнился ужасной вонью. Я разводил огонь в очаге, но постоянно мерз.

Однажды свет в окне загородила фигура молодого охотника. Он был весь в чем-то кожаном, с ружьем на плече. Понаблюдав за мной секунду-другую, он, не постучавшись, вошел в дверь, остановился и уставился на меня. Глаза у него были молочно-голубыми, сквозь редкую рыжую бороду просвечивала кожа. Я принял его за полоумного и испугался. Он ничего не сказал, оглядел все, что было в комнате, повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я разозлился. Как будто этот человек, бродя по зоопарку, заглянул в мой маленький каменный вольер и нагло рассматривал меня. Закурив, я стал мерить комнату шагами. Тем не менее здесь, вдали от города, я был одинок, и он пробудил во мне любопытство. По истечении нескольких дней мне уже не терпелось увидеть его снова.

И он пришел опять. На сей раз он уже не задерживался у двери, а сразу вошел, сел на стул и заговорил со мной. Его деревенский говор был мне непонятен. Он повторил фразу дважды, потом еще раз, но я все равно ничего не понял. Когда я попытался ответить, ему оказалось так же трудно понять мою городскую речь. Наконец я сдался и предложил ему стакан вина. Он отказался, встал со стула и принялся разглядывать мои вещи. Начав с книжного шкафа, он пошел вдоль стен, на которых в рамках висели гравюры с изображениями моих самых любимых домов, некоторые – с площади Вогезов, другие – из бедных кварталов Монпарнаса; наконец он подошел к моей чертежной доске, остановился и, подняв вверх палец, стал ждать объяснений. Потребовалось много времени, чтобы до него дошло, что я постепенно, линия за линией, проектирую дом, а когда он это понял, то стал пальцем, держа его в нескольких дюймах от чертежа, последовательно обводить стены каждой комнаты. Изучив и обведя наконец каждую линию, он улыбнулся мне, не разжимая губ, посмотрел по сторонам хитроватым взглядом, смысла которого я не понял, и внезапно ушел.

Я снова рассердился. У меня было такое чувство, словно он вторгся в мой дом и украл мои секреты. Однако, когда мой гнев утих, мне захотелось, чтобы он вернулся. Он вернулся на следующий день, потом, через несколько дней, пришел снова, несмотря на сильный ветер. Я привык ждать его и предвкушал его визиты. Он охотился ежедневно очень рано утром и несколько раз в неделю, возвращаясь после охоты через поле, когда солнце начинало окрашивать белую глину, заходил ко мне. Лицо у него блестело, и энергия так переполняла его, что он едва сдерживался: через каждые несколько минут он вскакивал со стула, подходил к двери, выглядывал наружу, возвращался в центр комнаты, что-то фальшиво насвистывал и снова садился. Постепенно его возбуждение затухало, и когда оно уходило совсем, уходил и он. Он никогда не соглашался выпить или съесть что-нибудь, его, казалось, даже удивляло то, что я это предлагаю, словно разделить с кем-то еду и питье являлось сугубо интимным актом.

Проще общаться нам ничуть не стало, но возникало все больше занятий, которым мы могли предаваться вместе. Он помогал мне приготовиться к зиме, затыкая щели в стенах и складывая в поленницу дрова для очага. Поработав, мы шли в поля или в лес. Мой друг показывал мне свои любимые места – заросли боярышника, заповедник для охоты на кроликов, пещеру в склоне холма; у меня было только одно место, которое я мог ему показать, но, похоже, он находил его не менее таинственным и захватывающим, чем я – его многочисленные.

Каждый раз, приходя повидать меня, он первым делом направлялся к чертежу, на котором я со времени нашей последней встречи добавлял еще одну комнату или увеличивал площадь своего кабинета. У меня всегда было что ему показать, потому что я никогда не прекращал совершенствовать свой проект и работал над ним почти беспрерывно. Порой он брал карандаш и неловко добавлял что-нибудь такое, что мне не пришло бы в голову: коптильню или погреб для хранения сушеных корней.

Однако радостное возбуждение от проектирования дома, а также удовольствие иметь друга ослепляли меня, не позволяя осознать ужасный факт: чем дольше я жил на своей земле, позволяя времени течь мимо, тем меньшей становилась вероятность постройки дома. Деньги таяли, и вместе с ними таяла моя мечта. В деревне, вдали от больших базарных площадей, цены на продукты были вдвое выше, чем в городе, когда я там жил. А такой тощий человек, как я, не мог позволить себе урезать свой рацион. Хорошие каменщики и плотники, даже бедные, были редкостью и стоили дорого, нанять пару таких строителей на несколько месяцев значило потом остаться почти без средств. Поняв это, я не сдался, однако у меня не было ответов на вопросы, которые меня одолевали.

Поначалу чертеж поглощал все мое время и внимание, потому что я собирался строить дом в соответствии с ним. Но постепенно он стал для меня важнее дома: в своем воображении я все больше времени проводил среди карандашных фигур, которые менялись по моей воле. Тем не менее, если бы я окончательно признал, что возможности построить дом больше не существует, чертеж потерял бы всякий смысл. Поэтому я продолжал верить в будущий дом, между тем как невозможность построить его в реальности исподволь неумолимо разъедала мою веру.

Что еще больше усугубляло ситуацию и расстраивало меня, так это то, что на окраинах деревни через несколько месяцев стали вырастать новые дома. Когда я купил землю, единственными строениями в долине были каменные полевые хибарки – это были припавшие к земле посреди каждого вспаханного поля темные внутри, как пещеры, строения с земляными полами. В тот день, когда была заключена сделка, я вернулся на свой участок и стоял, совершенно счастливый, глядя на акры заброшенных виноградников и заросших угодий, простиравшихся до горизонта, где на маленьком холме, словно небольшая крепость, приютилась деревенька с ее пирамидальными крышами, столпившимися на самой вершине. Теперь там и сям пейзаж был испещрен ранами вырытой красной земли, на месте которых несколько недель спустя, словно струпья, вырастали новые дома. Пейзаж не успевал осваивать эти перемены: едва заканчивалось строительство одного дома, как справа и слева от него вырубались дубы, чтобы освободить место для следующего.

За возведением одного дома я наблюдал с особым ужасом и дурным предчувствием, потому что его строили в нескольких минутах ходьбы от моего. Скорость, с какой он рос, потрясала меня и казалась насмешкой над моей собственной ситуацией. Это был уродливый дом с розовыми стенами и дешевыми железными решетками на окнах. Как только строительство закончилось и последние молодые деревца были высажены в пыльную землю позади него, из города приехали хозяева, чтобы провести в доме День Всех Святых, сидя на террасе, как в оперной ложе, и глядя на долину. После этого, как только позволяла погода, они проводили здесь все выходные, оглашая округу шумом своего радиоприемника. Я мрачно наблюдал за ними из окна.

Хуже всего было то, что мой друг сразу же перестал ко мне приходить. Я знал, что мои соседи переманили его к себе. Издали я видел его молча стоящим среди них во дворе и чувствовал себя совершенно несчастным. В конце концов я вынужден был признать, насколько печальны мои перспективы. И тогда мне пришло в голову продать свой участок другим горожанам и начать все сначала где-нибудь в другом месте.

Я думал, что смогу получить за него хорошую цену. Но агент по недвижимости, к которому я отправился, откровенно сказал мне, что из-за оросительной системы, работающей на сточных водах на соседнем поле, и из-за того, что мой дом непригоден для жилья, мой участок будет почти невозможно продать. Потом он добавил, что единственными заинтересованными покупателями могут быть мои соседи, которые все это время жаловались на мое присутствие и которые могли бы купить мою землю по очень низкой цене, просто чтобы избавиться от меня. Они конфиденциально признались этому агенту, что мой дом для них – как бельмо на глазу и что из-за него им стыдно перед друзьями, когда те приезжают к ним в гости. Я был шокирован. Разумеется, я сразу решил, что никогда не продам свой участок соседям. Никогда не доставлю им такой радости. Повернувшись спиной к агенту, я вышел, не сказав ни слова. Пока я размышлял, стоя на крыльце, агент прошел в другую комнату, что-то сказал жене, и я услышал, как они громко рассмеялись. Это был один из самых унизительных моментов в моей жизни.

Когда несколько недель спустя мой друг окончательно перестал приходить ко мне, ни единым словом не объяснив своего отсутствия, мне стало совсем худо. Я впал в глубокую депрессию и решил отказаться от идеи строительства дома и вернуться в город, на прежнюю работу. Руководству моей компании так и не удалось найти вместо меня кого-нибудь, кто согласился бы долгими часами торчать на службе и посвятить себя всем этим бесконечным сложностям. Они несколько раз писали мне, просили вернуться и предлагали больше денег. Мне будет нетрудно снова войти в прежний ритм жизни, думал я, а это пребывание в деревне сочтем чем-то вроде растянувшегося отпуска. Мне даже удалось убедить себя ненадолго, что я соскучился по городской жизни и своим немногим приятелям-сослуживцам, которые, бывало, угощали меня выпивкой после особенно утомительных дней. Я распорядился, чтобы агент сделал предложение моим соседям, и стал уверять себя, что поступаю правильно. Но сердце у меня было не на месте, и, пакуя вещи и совершая последний обход своих скромных границ, я чувствовал себя другим человеком.

На рассвете чемоданы были выставлены за дверь, такси, которое я заказал, уже подъезжало к дому, подпрыгивая на ухабах, и я был совершенно готов к отъезду, когда мне пришло в голову, что я слишком поторопился. Нехорошо вот так уехать, ничего не сказав молодому человеку, который был мне другом, хоть я даже не знал его имени. Я расплатился с таксистом и велел ему вернуться на следующий день в это же время. Он подозрительно посмотрел на меня и поехал по разбитой дороге обратно, оставив за собой пыльный шлейф. Вскоре пыль улеглась, я отнес чемоданы в дом и сел. Поразмыслив некоторое время о том, как мне отыскать своего друга, я понял со всей очевидностью, что совершил глупость и бессмысленно обрек себя на еще один день пребывания в этом враждебном окружении, потому что все равно не смогу найти его. Руководство будет недовольно тем, что я не появлюсь в офисе вовремя, начнет беспокоиться и попытается связаться со мной, а не сумев сделать это, будет в полном недоумении. Время шло, и я все больше беспокоился, все больше сердился на себя и чувствовал, что совершил ужасную ошибку. То, что завтра все пойдет по плану и в конце концов будет казаться, словно этого дня вообще не было, утешало слабо.

На протяжении долгого жаркого дня маленькие птички порхали в колючих кустах, а земля источала сладкий аромат роз. На небе не было ни единого облачка, и в ярком солнечном свете все отбрасывало на землю густые тени. В своем деловом костюме я сидел у стены дома, но красота земли меня не трогала. Мысли мои витали где-то в городе, и это деревенское заточение раздражало меня. Когда пришло время ужина, я вспомнил, что никакой еды у меня нет, но идти в деревню не хотелось. Замерзший и голодный, я долго лежал в постели, пока сон все же не сморил меня.

Проснулся я до рассвета. Я был так голоден, что казалось, будто живот у меня набит камнями, и я предвкушал завтрак в вокзальном буфете. За окном стояла непроглядная темень. Небо постепенно светлело над черными кустами, и порывы ветра начинали шевелить листву. Краски медленно проявлялись в ней. В лесу и ближе к дому со всех сторон слышалось птичье пение. Я напряженно вслушивался в него. Когда солнечные лучи достигли кустов, я вышел и сел возле дома. И когда наконец приехало такси, я чувствовал такое умиротворение, что не мог заставить себя уехать. Сердито высказав мне все, что он обо мне думает, таксист отбыл. Все утро и часть дня я в своем деловом костюме просидел возле дома, как и накануне, но больше не испытывал нетерпения или острого желания оказаться в другом месте. Я был поглощен созерцанием того, что происходило вокруг меня, – птицами, прятавшимися в кустах, жучками, ползавшими вокруг камней, – словно был невидим и наблюдал за всем этим, отсутствуя физически. Или пребывая там, где меня быть не должно, где никто не ожидал меня увидеть; я был просто тенью себя самого, отброшенной на миг и пойманной в лучах света; вот-вот ремешок распустится, и меня не станет, я улечу в погоню за самим собой. В тот миг я чувствовал себя свободным.

Настал вечер, но я уже не чувствовал голода. Бездумный и довольный, я продолжал сидеть неподвижно и ждать. Когда холод и темнота загнали меня в дом, я лег спать и видел разнузданные сны.

На следующее утро я заметил на дальнем конце ближнего поля фигуру, медленно его пересекавшую. От этой картины я испытал такое ощущение, словно пустота, существовавшая очень долго, вдруг заполнилась. Сам того не сознавая, я ждал своего друга. Но пока я наблюдал за ним, его, казалось, начали охватывать какие-то неестественные колебания, и меня это испугало: он качался над пашней взад-вперед, поднимал нос, будто к чему-то принюхивался, как спаниель, и, казалось, сам не знал, куда бредет. Я двинулся ему навстречу и, подойдя ближе, заметил, что голова его забинтована и лицо приобрело пугающе серый цвет. Когда я приблизился к нему, он смутился и уставился на меня так, словно я был ему незнаком. Я взял его за руку и помог идти. Когда мы добрались до дома, он оттолкнул меня и лег на мою кровать. Он дрожал от истощения и так похудел, что его щеки напоминали ямы, а руки – птичьи лапки. Глаза его так горели от лихорадки, что я испуганно подумал, не следует ли пойти в деревню за врачом. Но когда у него восстановилось дыхание, он начал говорить совершенно спокойно. Он что-то долго объяснял, а я сидел возле кровати, слушал и ничего не понимал. Тогда он сделал несколько движений руками, и до меня наконец дошло, что с ним случилась беда на охоте. Все то время, на протяжении которого я так горько упрекал его, он пролежал в больнице.

Он все говорил и говорил, а я поймал себя на том, что мне трудно на нем сосредоточиться. Меня охватили беспокойство и нетерпение. Вскоре это стало невыносимо. Я вскочил и скованной походкой начал вышагивать по комнате взад-вперед. Наконец он замолчал и указал в угол комнаты, куда-то рядом с окном. Я не понял, потому что, кроме окна, там ничего не было. Потом увидел, что он пытается жестами изобразить чертежную доску, которая была уже разобрана, и понял, что он хочет увидеть мой чертеж. Я распаковал его и протянул ему. Но он дал понять, что ему нужно что-то еще. Тогда я нащупал в кармане карандаш и вручил ему. Вскоре весь лист, до самого обреза, покрылся сложными фигурами. Стоя рядом и сверху наблюдая за его работой, я не сразу увидел в сплетении линий на чертеже башню и что-то вроде дверного проема. Когда этот лист был заполнен, я дал ему еще несколько, и он продолжил работу. Его рука двигалась без остановки, и сложность того, что он чертил, свидетельствовала о продуманности его проекта и о том, что он работал над ним в течение многих проведенных в одиночестве дней. Устав в конце концов настолько, что уже не мог водить карандашом по бумаге, он заснул. А я, когда приблизился вечер, оставил его и отправился в деревню за едой.

Возвращаясь домой через поле, я смотрел на окружающий красный ландшафт и чувствовал, как сокровенно он мне дорог, будто был моим еще до того, как я его нашел. Идея покинуть его показалась мне совершенно нелепой. Через несколько дней гнев и разочарование угасли во мне, и теперь, так же как в начале, на что бы я ни глядел, все казалось мне лишь скорлупой или шелухой, которая отпадет, обнажив совершеннейший плод. Хоть я и устал, мозг мой работал с бешеной скоростью: я расчистил участок земли рядом с домом и поставил на нем хлев; я наполнил его черно-белыми коровами, а под ногами заставил шнырять нервных кур; высадил по краю своих угодий плотную шеренгу кипарисов, которая скрыла от меня соседский дом; разобрал развалившиеся стены и из тех же камней сложил новый дом, а когда он был готов, посмотрел вокруг, и передо мной открылось зрелище, которому позавидовал бы любой увидевший его. Моя мечта сбылась так, как было задумано с самого начала.

Должно быть, я бредил. Не похоже было, что все кончится именно так. Но пока я ковылял через поле, одной ногой глубоко утопая в борозде, а другую поднимая на ее гребень, я был слишком счастлив, чтобы думать о том, что в любой момент мои неудачи и разочарования могут, как туча саранчи, затмить небо и снова опуститься на меня. Вечер был безмятежным, свет лился сверху мягко и ровно, земля лежала в оцепенении, и я, далеко внизу, был единственным движущимся существом.

Свояк

Он был таким тихим, таким маленьким и худым, что его словно и не было вовсе. Свояк. Чей свояк – они не знали. Как не знали, откуда он пришел и уйдет ли когда-нибудь.

Они не могли выяснить, где он спал по ночам, хотя пытались догадаться по вмятинам на кушетке или по использованным полотенцам. Он не оставлял запаха.

У него не шла кровь, он не плакал, не потел. Он был сухим. Даже его моча, казалось, отделялась от его пениса и втекала в унитаз едва ли не прежде, чем покидала его организм, как пуля из ружейного ствола.

Они его почти не видели: если они входили в комнату, он исчезал, как тень, скользнув по дверному проему или по потолку. Дыхание – вот все, что они слышали, и даже в этом случае не были уверены, что это не легкий ветерок прошуршал по гравию снаружи.

Он не мог им заплатить. Каждую неделю он оставлял деньги, но к тому времени, когда они по обыкновению медленно и шумно входили в комнату, деньги уже превращались в серебристо-зеленый туман над деревянным блюдом их бабушки, а стоило протянуть руку, как исчезал и туман.

Но он и не стоил им ни цента. Они даже не могли сказать, ел ли он, потому что брал он так мало, что для них, любивших поесть, это было все равно что ничего. Он появлялся откуда-то ночью, крался по кухне с острой бритвой в своей белой тонкой руке и срезал чешуйки мяса, орехов, хлеба, пока его тоненькая, как бумага, тарелка не становилась тяжелой для него. Он наполнял чашку молоком, но чашка была такой маленькой, что вмещала не больше одной-двух унций.

Он ел, не издавая звуков и не позволяя ни капле, ни крошке упасть изо рта. На салфетке, которой он вытирал губы, не оставалось следов. Ни пятнышка не оставалось на его тарелке, ни крошки на матрасе, ни следа молока на чашке.

Он мог бы так жить у них годами, если бы однажды не пришла зима, оказавшаяся для него слишком суровой. Он не смог вынести холода и начал рассеиваться. Долго еще они не могли точно сказать, все ли он еще в доме. И не было никакой возможности узнать это. Но в один из первых весенних дней они делали уборку в гостевой комнате, в которой, как считалось, он раньше спал, и не нашли там ничего, кроме какого-то легкого пара. Они вытрясли его из матраса, смели с пола, стерли с оконного стекла и так и не узнали, что сделали.

Как У. Х. Оден проводит ночь в доме друга

Он единственный, кто бодрствует, в доме ни звука, на улице темно, холод пробирает его сквозь одеяло, он не хочет тревожить хозяев, поэтому сначала, свернувшись эмбрионом, ищет теплую ямку в матрасе…

Потом, украдкой пробираясь по полу, ищет стул, взгромождается на него и, балансируя, тянется к шторам, которыми укрывается поверх одеяла…

Приятное ощущение новой тяжести, давящей на него, потом мирный сон…

В другой раз этот бессонный гость, снова замерзнув и не обнаружив в своей комнате штор, незаметно выскальзывает за дверь и с той же целью в тускло освещенном коридоре наклоняется и сдергивает с пола ковер…

То, как тяжело давит на него ковер и как пыль забивает ноздри, ничто по сравнению с тем, как этот ковер заглушает его беспокойство…

Матери

У каждого где-то есть мать. Одна мать сидит с нами сейчас за обедом. Это маленькая женщина в очках с такими толстыми линзами, что, когда она поворачивает голову в сторону, они кажутся черными. Потом, когда мы уже едим, звонит мать хозяйки. Это вынуждает хозяйку отсутствовать за столом дольше, чем можно было ожидать. Кажется, эта мать находится в Нью-Йорке. В разговоре упоминают о матери одного из гостей: эта мать живет в Орегоне, штате, о котором мало кто из нас что-нибудь знает, хотя раньше, кажется, у кого-то там жил родственник. Позднее, в машине, кто-то упоминает некоего хореографа. Тот остановился на ночь в городе по дороге опять же к своей матери, которую едет навестить и которая тоже живет в другом штате.

Когда матерей приглашают на обед, они хорошо едят, как дети, но вид у них отсутствующий. Зачастую они не понимают, что происходит и о чем идет речь. Или включаются в разговор, только когда вспоминают о нашей юности; или встревают, когда их не просят; или улыбаются невпопад, и их неправильно понимают. Тем не менее матерей всегда навещают, с ними всегда разговаривают, пусть и только во время праздников. Они переживают за нас и чаще всего там, где мы их не видим.

В осажденном доме

В осажденном доме жили мужчина и женщина. Они, съежившись, сидели на кухне и слышали что-то похожее на слабые взрывы.

– Ветер, – сказала женщина.

– Охотники, – сказал мужчина.

– Дождь, – сказала женщина.

– Армия, – сказал мужчина.

Женщине хотелось уйти домой, но она и так уже была дома, в центре страны, в осажденном доме.

Визит к мужу

Она и ее муж так взвинчены, что на протяжении всего разговора то и дело попеременно заходят в ванную, закрывают дверь и пользуются туалетом. Потом выходят и закуривают сигарету. Он входит в ванную, мочится, оставляет крышку унитаза поднятой, она входит, опускает ее и мочится. К концу дня они прекращают разговоры о разводе и начинают пить. Он пьет виски, она пиво. Когда ей пора время уходить, чтобы не опоздать на поезд, он уже много выпил и, в последний раз направляясь в ванную помочиться, не дает себе труда закрыть дверь.

Когда они готовы выйти из дома, она начинает рассказывать ему историю о том, как познакомилась со своим любовником. Пока она говорит, он обнаруживает, что потерял одну из своих дорогих перчаток, расстраивается и сразу отвлекается от ее рассказа. Он оставляет ее и идет вниз искать перчатку. Она уже почти закончила свою историю, а он так и не нашел своей перчатки. Вернувшись в комнату без перчатки, он проявляет гораздо меньше интереса к ее рассказу. Позднее, когда они вместе идут по улице, он радостно рассказывает ей, как купил своей подружке туфли за восемьдесят долларов, потому что очень любит ее.

Снова оставшись одна, она так поглощена тем, что произошло во время ее визита к мужу, что идет по улицам очень быстро, а на станции метро сталкивается с несколькими пассажирами. Она их даже не видит, но налетает на них, как какая-нибудь природная стихия, так неожиданно, что они не успевают увернуться, а она удивляется, как они вообще оказались на ее пути. Некоторые из этих людей глядят ей вслед и восклицают: «Господи Иисусе!»

Позднее, на кухне у своих родителей, она с трудом пытается объяснить что-то насчет развода своему отцу, сердится, что он ничего не понимает, и в конце концов она осознает, что ест апельсин, хотя не может припомнить ни того, как она его чистила, ни даже как решила его съесть.

Тараканы осенью

На выкрашенном белой краской засове двери, которую никогда не открывают, широкая дорожка крохотных черных точек – тараканий помет.

Они гнездятся в кофейных фильтрах, в плетеных ивовых полках и в щели над дверью, где в свете фонаря можно увидеть лес копошащихся ножек.

Корабли были разбросаны на поверхности воды возле Дуврской гавани под самыми разными углами, как еще не успевшие прийти в движение тараканы, которых застали на кухне врасплох.

Самые молодые – такие яркие, такие энергичные, такие вольные.

Он видит, как опускается рука, и бежит в другую сторону. Но то ли бежать слишком далеко, то ли ему не хватает скорости. В то же время мы восхищаемся такой волей к жизни.

Меня настораживает какое-то едва заметное движение, и, резко развернувшись, я вижу крохотный двигающийся комок пыли. Меня настораживают темные пятнышки на светлом фоне, но это оказываются лишь розочки на моей наволочке.

Непривычная осенняя тишина, вечер. Во всей округе закрыты окна. Холод просачивается в комнату сквозь оконные стекла. За дверью посудного шкафа они, облепив изнутри длинную коробку, поедают спагетти.

Неподвижность смерти. Это когда крохотные существа не убегают от опускающейся к ним руки.

Мы испытываем уважение к таким проворным шельмецам, таким шустрым бегунам, таким ловким воришкам.

Из белого бумажного пакета доносится звук какого-то скребущегося существа – одного существа, как мне кажется. Но когда я вытряхиваю пакет, целая куча их сыплется с горбушки ржаного хлеба, словно семена ржи, рассыпанные на столе, или изюминки.

Толстый, почти взрослый, с блестящей темной спинкой, он останавливается посреди своего стремительного бега вперед по белой сушилке для посуды и почти одновременно пробует несколько других направлений, как машина, тычущаяся бампером на месте.

Сколько же их там, в щели над дверью, семенящих на своих крохотных ножках, сознающих наше присутствие за лучом фонаря!

Именно в тот момент, когда он колеблется, ты понимаешь, что он разумное существо. Между его остановкой и сменой направления, ты в этом уверен, у него проскальзывает мысль.

Они едят, но следов своей трапезы не оставляют, так мы думаем. Однако вот они, на кромке листка, маленькие последовательные серповидные надкусы.

Он напоминает сгущающуюся тень. Посмотри, как сгущается тень в щели возле оконной рамы, как она проявляется из стены и шныряет в сторону!

На картонную ловушку их налипло пять или шесть штук – они застыли под разными углами, живые в своей жуткой неподвижности, они напоминают миниатюрный игрушечный театр в коробке.

Как мила мне другая разновидность домашних насекомых! С ее прозрачными крылышками! С ее смятением! С ее губительным стремлением к свету лампы! Эти и не думают убегать!

В конце трапезы подали сыры. Все белые, кроме рокфора, они разложены на сырной доске под разными углами, как коровы, пасущиеся на лугу, или корабли на море.

Я вспоминаю о куске хлеба, неделю назад забытом в духовке, куда они наведались, – теперь он совсем сухой, лоскуток коричневого кружева.

Белый осенний дневной свет. Они спят за детскими рисунками, пришпиленными к стене в кухне. Я постукиваю по каждому листу бумаги пальцем, и они прыскают из-под краев картинок, которые и так заполнены падающими звездами, ракетами, строчащими пулеметами, взрывающимися минами…

Кость

Много лет назад мы с мужем жили в Париже и переводили книги по искусству. Все деньги, какие зарабатывали, тратили на кино и еду. Главным образом мы ходили на старые американские фильмы, которые были тогда очень популярны, и чаще всего ели не дома, поскольку рестораны там были дешевы, а готовить ни один из нас толком не умел.

Тем не менее однажды вечером я приготовила на ужин рыбное филе. Предполагается, что в филе нет костей, однако маленькая косточка в одном из кусочков нашлась, мой муж проглотил ее, и она застряла у него в горле. Ни со мной, ни с ним раньше такого не случалось, хотя мы всегда этого боялись. Я дала ему проглотить кусочек хлебной корки, он выпил несколько стаканов воды, но кость воткнулась глубоко и не выходила.

Спустя несколько часов, в течение которых боль усиливалась и нас с мужем все больше охватывала тревога, мы вышли из дома и отправились по темным парижским улицам искать помощи. Сначала нас послали к медсестре, которая жила в квартире неподалеку, в цокольном этаже, а уж она направила нас в больницу. Пройдя пешком небольшое расстояние, мы нашли больницу на улице Вожирар. Больница была старой, с темными окнами, словно больше не работала.

Я осталась ждать, сидя на складном стуле в широком коридоре неподалеку от главного входа, перед закрытой дверью ближайшего кабинета, за которой находился мой муж в окружении нескольких медсестер. Они хотели помочь ему, но единственное, что они могли сделать, – это опрыскать ему горло обезболивающим, после этого они лишь стояли вокруг и смеялись, и он тоже смеялся, как мог. Над чем все они смеялись, я не знала.

Наконец пришел молодой врач и повел нас с мужем куда-то по длинным безлюдным коридорам, в обход темного больничного сквера, в пустое крыло, где располагался другой процедурный кабинет, в котором врач держал свои особые инструменты. Каждый из них на конце был изогнут по-своему, но все эти изгибы представляли собой ту или иную разновидность крюка. Усадив мужа под единственной в темной комнате лампой с направленным светом, врач стал вводить ему в горло один инструмент за другим, работая с неистовым интересом и энтузиазмом. Каждый раз, когда он вводил новый инструмент, муж давился и взмахивал руками.

Наконец врач вытащил маленькую рыбью косточку и с гордостью продемонстрировал ее нам. Мы все трое заулыбались и стали поздравлять друг друга.

Врач провел нас обратно по пустым коридорам к широкому въезду под сводчатой крышей, когда-то построенному для конных упряжек. Там мы постояли немного, поговорили, оглядывая окружающие пустынные улицы, а потом пожали друг другу руки, и мы с мужем пошли домой.

С тех пор прошло больше десяти лет, наши с мужем пути давно разошлись, но время от времени, когда встречаемся, мы вспоминаем того молодого врача.

– Великий еврейский врач, – говорит мой муж, тоже еврей.

Что-то со мной не так

Он сказал, во мне было что-то, что не понравилось ему с самого начала. Не то чтобы он сказал это не по-доброму. Его нельзя назвать недобрым человеком, по крайней мере сознательно недобрым. Он сказал это лишь потому, что я пыталась заставить его объяснить, почему он так резко изменил свое отношение ко мне.

Я могу спросить его друзей, что они думают по этому поводу, потому что они знают его лучше меня. Они знакомы с ним больше пятнадцати лет, а я всего около десяти месяцев. Они мне нравятся, и я, похоже, им тоже нравлюсь, хотя нельзя сказать, что мы очень хорошо друг друга знаем. Что я хочу сделать, так это позвать минимум двух из них пообедать или выпить вместе, чтобы поговорить о нем, прежде чем начну составлять себе о нем более четкое представление.

К неверным умозаключениям насчет человека прийти нетрудно. Теперь я вижу, что на протяжении всех этих месяцев постоянно делала неверные умозаключения. Например, когда я боялась, что он будет со мной суров, он оказывался добр. Или когда я думала, что он будет несдержан, он был исключительно вежливым. Когда я опасалась, что его будет раздражать мой голос по телефону, он радовался моему звонку. Когда я была уверена, что он ополчится против меня из-за того, что я вела себя с ним весьма холодно, он проявлял гораздо больше желания, чем прежде, быть со мной и шел на большие хлопоты и траты, чтобы мы могли провести вместе немного времени. А потом, когда я решила, что этот мужчина как раз для меня, он вдруг все расстроил.

Это оказалось для меня неожиданностью, даже несмотря на то, что в последний месяц я чувствовала, как он отдаляется. Например, он перестал писать так часто, как прежде; когда мы бывали вместе, говорил мне больше обидных вещей, чем когда-либо раньше. Когда он ушел, я думала, что все кончено. Он взял месяц, чтобы подумать, и я считала, что вероятность того, что он скажет в конце, – пятьдесят на пятьдесят.

Полагаю, это показалось мне неожиданным из-за надежд, которые я к тому времени возлагала на наши отношения, и мечтаний, которые связывала с нами, – это были обычные мечты об уютном доме, милых детях, о том, как мы вдвоем в этом доме по вечерам работаем, уложив детей спать, и еще кое о чем – о том, как мы будем вместе путешествовать, как я научусь играть на банджо или мандолине, чтобы аккомпанировать ему, потому что у него прелестный тенор. Теперь, когда я представляю себя играющей на банджо или мандолине, сама идея кажется мне глупой.

Кончилось это тем, что он неожиданно позвонил мне и сказал, что наконец принял решение. Потом сказал, что, поскольку ему было трудно во всем этом разобраться, он набросал кое-какие заметки относительно того, что собирался мне сказать, и спросил, не буду ли я против, если он их прочтет. Я заявила, что очень даже против. Он сказал, что по крайней мере будет в них заглядывать время от времени в ходе разговора.

После этого он стал очень рассудительно говорить о том, насколько мало у нас шансов быть счастливыми вместе, и о том, что нам следует сменить наши отношения на чисто дружеские, пока не поздно. Я сказала, что он говорит обо мне как о старой покрышке, которая может лопнуть посреди дороги. Он счел это забавным.

Мы говорили о том, какие чувства он испытывал ко мне в разное время, и о том, какие чувства в разное время испытывала к нему я, и выходило, что наши чувства не слишком совпадали. Потом, когда я захотела узнать точно, что он чувствовал ко мне вначале, на самом деле желая понять, какими были его чувства в лучший момент наших отношений, он выдал мне со всей простотой: было во мне кое-что, что ему не понравилось с самого начала. Он не хотел обидеть меня, а лишь старался объясниться начистоту. Я пообещала не спрашивать, что именно ему во мне не понравилось, а пойти лучше подумать обо всем этом самой.

Мне не хотелось слышать о том, что во мне было что-то раздражавшее его. Я была шокирована тем, что человеку, которого я любила, что-то всегда во мне не нравилось. Конечно, и мне в нем кое-что не нравилось, например, аффектация, с какой он включал в свою речь иностранные выражения, но, хоть я и замечала такие вещи, никогда не говорила ему об этом прямо. Однако, если попытаться мыслить логически, придется признать, что в конце концов во мне действительно что-то может быть не так. Проблема состоит в том, чтобы вычислить, что именно.

В течение нескольких дней после нашего разговора я пыталась думать об этом, и мне пришло в голову несколько предположений. Вероятно, я была чрезмерно молчалива. Он любит поговорить сам и любит, чтобы собеседники тоже много говорили. Я не слишком разговорчива или по крайней мере не настолько, насколько ему, возможно, хотелось бы. Время от времени у меня возникают неплохие идеи, но знаний у меня маловато. Долго говорить я могу только о некоторых скучных вещах. Возможно, я слишком много говорила о том, как ему следует питаться. Меня беспокоит вопрос о том, что люди едят, и я говорю им, что нужно есть, но многие находят это утомительным; моему бывшему мужу это тоже никогда не нравилось. Возможно, я слишком часто упоминала своего бывшего мужа, и он подумал, что я все еще его помню, что было неправдой. Возможно, его раздражало, что он не может поцеловать меня на улице из страха, что мои очки ткнут его в глаз, а может, он вообще не хотел встречаться с женщиной, которая носит очки, может, ему не нравилось всегда смотреть мне в глаза через голубоватые тонированные линзы. Или, например, он не любит людей, которые ведут записи на картотечных карточках: на маленьких расписывают режим питания, на больших – планируют летний отдых. Мне и самой это не слишком нравится, и я не всегда этим занимаюсь. Просто это способ попытаться упорядочить свою жизнь. Но он мог наткнуться на какие-то из этих карточек.

Больше, пожалуй, ничего такого, что могло раздражать его с самого начала, я придумать не смогла. Все, что приходило мне в голову, казалось не тем. В любом случае я не собиралась и дальше в этом копаться, поскольку, даже если бы поняла, что с его точки зрения со мной было не так, ничего не смогла бы с этим поделать.

В конце нашего разговора он попытался рассказать мне о том, какие у него интересные планы на лето. Теперь, когда мы уже не будем вместе, он собирался отправиться в Венесуэлу к друзьям, которые проводили какие-то антропологические изыскания в джунглях. Я сказала ему, что не желаю слышать об этом.

Разговаривая по телефону, я потягивала вино, оставшееся от большой вечеринки, которая состоялась у меня накануне. Повесив трубку, немедленно сняла ее снова и сделала серию звонков, а разговаривая, прикончила одну из оставшихся бутылок и начала другую. В этой вино оказалось более сладким, чем в предыдущей, и я его тоже прикончила. Сначала я поговорила с несколькими людьми, жившими здесь же, в городе, потом, когда стало слишком поздно, стала звонить знакомым в Калифорнию, а когда было уже поздно звонить и в Калифорнию, позвонила в Англию кому-то, кто только-только встал с постели и не был слишком расположен разговаривать.

Между звонками я иногда подходила к окну, смотрела на луну, которая находилась в первой четверти, но светила чрезвычайно ярко, думала о нем, и мне в голову пришло: интересно, когда я перестану вспоминать о нем каждый раз, глядя на луну? Причина, почему я подумала о нем, увидев луну, заключалась в том, что в течение первых пяти дней и четырех ночей, которые мы провели вместе, луна прибывала и дошла до фазы полнолуния. Ночи стояли ясные, мы были за городом, где на небо обращаешь больше внимания, и каждую ночь рано или поздно вместе выходили на свежий воздух отчасти для того, чтобы оказаться подальше от некоторых членов наших семей, находившихся в доме, а отчасти просто ради удовольствия побродить по лугу или лесу под лунным светом. Проселок, взбегавший от дома вверх, к лесу, изобиловал корнями и камнями, поэтому, спотыкаясь, мы постоянно сталкивались и все теснее сжимали друг друга в объятиях. Мы говорили о том, как чудесно было бы вынести кровать на луг и лежать на ней под луной.

Когда наступило следующее полнолуние, я уже была в городе и наблюдала за луной из окна своей новой квартиры. Я думала о том, что мы вместе уже месяц и что этот месяц тянулся очень долго. Потом каждый раз в полнолуние, глядя, как лунный свет сияет на густой листве высоких деревьев на заднем дворе, на плоских просмоленных крышах и голых деревьях, а зимой – на заснеженной земле, я думала, что вот прошел еще месяц, иногда они проходили быстро. Иногда медленно. Мне нравилось таким образом вести счет месяцам.

И он, и я, судя по всему, всегда считали время в ожидании того дня, когда снова будем вместе. Это было одной из причин, по которой, как он сказал, дальше так продолжаться не могло. Может, он и прав: еще не поздно, мы станем просто друзьями, и время от времени он будет разговаривать со мной через большое расстояние главным образом о своей работе или о моей работе, и будет давать мне хорошие советы или помогать составить план действий, если возникнет необходимость, и будет называть себя как-нибудь вроде «твой éminence grise[2]».

Когда я закончила обзванивать знакомых, от вина у меня так кружилась голова, что я не смогла бы уснуть, поэтому включила телевизор и стала смотреть какую-то полицейскую драму, какие-то старые комедии положений и под конец шоу о разных необычных людях, живущих в разных концах страны. Выключила телевизор я только в пять часов утра, когда небо уже посветлело, и тут же заснула.

Скажу честно, к тому времени, когда ночь закончилась, меня уже не волновало, что со мной не так. В такой ранний утренний час я обычно выплываю из подобия длинного дока на простор воды, где меня уже не трогают подобные заботы. Но потом, в течение дня, или следующего, или через день, непременно приходит время, когда я снова задаю себе этот трудный вопрос – иногда один раз, иногда снова и снова. Это бесполезный, в сущности, вопрос, поскольку я не тот человек, кто может на него ответить, а все остальные, кто попытается, предложат самые разные ответы, хотя, конечно, все они смогут что-то добавить к правильному ответу. Если вообще существует правильный ответ на подобный вопрос.

Зарисовки из жизни Василия

1

Василий был человеком, составленным из множества разных частей, переменчивым, непостоянным, порой амбициозным, порой впадающим в ступор, порой задумчивым, порой нетерпеливым. Он не был человеком привычки, хотя хотел им стать, пытался выработать какие-нибудь привычки, радовался сверх меры, когда обнаруживал нечто, что действительно на какое-то время казалось ему необходимым и обещало превратиться в привычку.

Был период, когда он по вечерам после ужина сидел в своем кресле с подголовником и находил это приятным. Когда-то он получал огромное удовольствие, выкуривая трубку с душистым табаком и размышляя о том, что случилось с ним за день. Но вскоре уже страдал от ветра и не мог усидеть на месте; трубка тоже постепенно вышла у него из обихода: она почему-то постоянно вспыхивала и гасла, и через какое-то время он перестал притворяться, будто праздно о чем-то размышляет.

Несколько месяцев спустя он решил, что пешая прогулка после обеда – тоже распространенное занятие и легко может превратиться в привычку. Много дней в определенный час он выходил из дома и шагал по соседним улицам, успешно культивируя в себе настроение спокойной задумчивости, глядя на ласточек, летавших над рекой, на красные, насыщенные солнцем фасады домов и выводя различные плохо обоснованные научные теории из того, что видел, или пускался в размышления о людях, шедших рядом с ним по улице. Но это тоже не стало у него привычкой: однажды он, к великому своему разочарованию, понял, что все возможные маршруты в часе ходьбы от дома исчерпаны, что ему откровенно надоело ходить и что вместо того, чтобы способствовать укреплению организма, эти прогулки повредили его желудку настолько, что по возвращении домой приходилось лечиться таблетками. Прогулки прекратились, когда к нему неожиданно приехала погостить сестра, и не возобновились по ее отъезде.

Василий стремился к знаниям, тем не менее иногда целыми днями не мог заставить себя сесть за учебу, а забивался в какой-нибудь уголок, словно хотел укрыться от собственного тревожного взгляда, и проводил там уйму времени, склонившись над кроссвордом. Это раздражало его и вгоняло в уныние. Он пытался придать разгадыванию кроссвордов больший вес, представляя его частью системы самосовершенствования. В течение трех дней тренировался разгадывать их на время и в первый день почти полностью разгадал кроссворд за двадцать минут. На следующий день он за двадцать минут разгадал весь кроссворд, а на третий за те же двадцать минут не разгадал почти ни одного слова. В тот день он поменял правила и решил, что будет разгадывать по кроссворду в день независимо от времени, которое на это уйдет. Он отчетливо представлял себе, что наступит день, когда он станет мастером по разгадыванию кроссвордов. Предвкушая его, он завел блокнот и заносил в него все наиболее замысловатые слова, которые регулярно встречались в кроссвордах и которые он тут же забывал, вписав в клеточки, например, стоя: греческая галерея-портик. Таким образом он убеждал себя, что учится чему-то, пусть и из кроссвордов, и в течение нескольких чудесных часов видел связь между своими элементарными склонностями и своими высокими амбициями.

Его непостоянство, неспособность хоть что-то довести до конца. Внезапно охватывавшее его ужасное чувство, будто все, чем он занимается, ничтожно. Осознание того, что все происходящее во внешнем мире более существенно, чем то, что происходит в его жизни.

Иногда Василий смутно догадывался, что его тоска глубже, чем он мог себе представить. В такие моменты он предавался размышлениям о ежегодном содержании, которое выплачивал ему отец: возможно, это было самое большое несчастье, какое ему выпало; оно могло разрушить то, что еще осталось от его жизни. Тем не менее единственным, в чем Василий не сомневался на свой счет, была неиссякающая надежда, что все будет не так плохо, как кажется. В принципе он еще мог удивить мир.

2

Несколько подлинных успехов оставили Василия равнодушным. Вернее, ему было невыносимо смотреть на свою опубликованную статью и ничуть не жаль, что авторские экземпляры журнала покрылись кофейными пятнами и загнулись по краям. Он не ощущал, что имя, напечатанное в журнале, действительно принадлежит ему или что слова на странице действительно вышли из-под его пера. Сестра утвердила его в этом ощущении, ответив на присланную ей статью гробовым молчанием и продолжая обращаться с ним точно так же, как обращалась всегда, – как с приятным человеком, но неудачником, между тем как он считал, что его достижения должны были заставить ее взглянуть на него по-другому. В качестве своего рода ответной меры он иногда писал ей длинные, очень серьезные, тщательно сформулированные письма с критикой ее личной жизни. О них она упоминала лишь спустя несколько месяцев, да и то вскользь.

Не только собственное имя, напечатанное типографским способом, казалось ему принадлежавшим кому-то другому, – все, что он писал, не доставляло ему никакой радости. Как только он заканчивал писать, текст уходил из его рук и пребывал на ничейной территории. На нейтральной полосе. Текст больше не разговаривал с ним. Василий хотел гордиться собой, но испытывал лишь чувство вины за то, что не сделал больше или лучше. Он завидовал людям, которые решали написать книгу, писали ее и были ею довольны, а когда она выходила в свет, прочитывали ее от корки до корки с новым удовольствием и легко переходили к следующему замыслу. Он же ощущал впереди только грозную пустоту, свободное место, где должны были быть его дальнейшие планы, в то время как вся его работа вырастала из случайных побуждений.

3

Василий был настолько застенчив, что порой краснел от смущения даже под кротким взглядом своей собаки, когда пытался привлечь ее внимание каким-нибудь глупым действием. Разговаривая с друзьями по телефону, он придумывал фантастические интерпретации тому, что они говорили, и отвечал неуклюжими замечаниями, которые вызывали у них недоумение и заставляли нервничать.

В незнакомой компании он говорил слишком тихо, почти неслышно, опасаясь, что его высказывание неправильно поймут. А то, что каждый раз, когда он говорил, люди смотрели на него озадаченно, поскольку либо с трудом разбирали его тихую речь, либо вообще не замечали, что он что-то сказал, еще больше подрывало остатки его уверенности в себе.

Иногда он не знал, следует ли ему прощаться с новым знакомым, и находил компромисс: шептал что-то неразборчивое, глядя при этом в сторону.

Он не знал точно, когда благодарить хозяйку за приглашение на обед или вечеринку. И из-за этой неуверенности мог поблагодарить ее много-много раз. Создавалось впечатление, будто он не верил, что его слова имеют какой-то вес, и надеялся на накопительный эффект, которого нельзя достичь разовым высказыванием.

Василия озадачивало то, что навык социального общения не давался ему так же естественно, как другим. Он пытался научиться этому, внимательно наблюдая за окружающими, и в какой-то мере ему даже иной раз удавалось преуспеть. Но почему это достижение ему давалось с таким трудом? Порой он чувствовал себя ребенком, выросшим среди волков и лишь недавно присоединившимся к человеческому обществу.

4

Василий постоянно влюблялся – даже в самых унылых простушек, потому что жил в своей деревне так изолированно, что одиночество в конце концов брало верх над внутренним отвращением; а когда наступало отрезвление от очередного безумия, он испытывал еще большее отвращение и смущение.

Трудно складывались отношения Василия с девушкой из бакалейной лавки. Ее холодность его оскорбляла. Дома он порой доводил себя до ярости и вслух выкрикивал язвительные замечания в ее адрес. Потом ему становилось стыдно, и он старался образумиться, напоминая себе, что она всего лишь непривлекательная девушка, живущая в захолустном городке и работающая в бакалейной лавке, существо, лишенное надежд, идеалов и будущего. Это помогало ему вернуть себе чувство собственной значимости. Потом он вспоминал один день предыдущей осени. На соревнованиях по стрельбе, устроенных на вершине нависавшего над городом холма, она щеголяла в белой шляпе и, увидев его, лишь небрежно кивнула, хотя все вокруг пребывали в самом приподнятом настроении. Словно этого было недостаточно, отдача от выстрела его ружья по мишени, установленной на соседней вершине, была такой сильной, что плечо у него оказалось серьезно ушибленным. Все смеялись. Да ладно, сказал он себе, в конце концов они всего лишь неопытные охотники, а он всего лишь толстый интеллигент.

5

Случались дни, когда все шло не так, несмотря на его лучшие намерения. Все, что требовалось ему для работы – ручка, блокнот, сигареты, – оказывалось не на месте; не успевал он устроиться за столом, как его звали к телефону или выяснялось, что кончились чернила; вернувшись к работе, он вдруг ощущал голод, а на кухне его задерживало какое-нибудь происшествие, и, снова садясь за работу, он был слишком рассеян, чтобы думать.

После часа успешной работы все остальное время могло оказаться потерянным: почувствовав, что день обещает стать плодотворным, он под влиянием этого ощущения решал сделать перерыв и размять ноги в саду. Выходил, смотрел на небо, его внимание привлекала какая-нибудь незнакомая птица, он возвращался, снимал с полки книгу по орнитологии и следовал за птицей за пределы сада, продираясь сквозь кусты, царапавшие лицо, и носками собирая колючки. Вернувшись домой, он чувствовал себя слишком разгоряченным и усталым, чтобы снова приняться за работу, и с чувством вины ложился отдохнуть, предавшись какому-нибудь легкому чтению.

6

Иногда у Василия возникало подозрение, что над своими статьями он работает только потому, что ему нравится писать авторучкой с черными чернилами. Он, например, не мог написать ничего сто́ящего шариковой ручкой. И работа совсем не шла, если он пользовался синими чернилами. Когда они с сестрой играли в джин, он любил вести счет – однако если под рукой был только карандаш, он предоставлял делать записи сестре.

Ручка нужна была ему и для других занятий: он составлял списки на клочках белой бумаги и хранил их сложенными в маленькие стопочки. В одном списке перечислялось то, что он должен будет сделать, когда в следующий раз поедет в город (походить по беднейшим кварталам, сфотографировать некоторые улицы), во втором – что он должен сделать перед отъездом в город (сходить к озеру, совершить прогулку длиной в целый день). На еще одном листке он набросал гипотетическое расписание идеального дня, выделив время на физические упражнения, работу, серьезное чтение и переписку. Далее шел список снаряжения для отдыха на лоне природы, куда входили складной письменный столик и портативная плитка, – общий вес не должен превышать сорока фунтов. Были и другие списки – к примеру, список неразрешимых проблем, с которыми он столкнулся при изучении иностранных языков, сюда же прилагался список источников для поиска ответов (к списку того, что должен сделать в городе, он приписал: сходить в библиотеку).

Но вместо того чтобы помочь ему упорядочить жизнь, эти списки, наоборот, ее осложняли. Работая над таким списком, он, бывало, отправлялся в какую-нибудь комнату проверить название книги или дату и начисто забывал, зачем туда пришел, отвлекшись на другой незавершенный проект. Он получал от самого себя множество не связанных друг с другом указаний, которых не мог запомнить, и порой целое утро безрезультатно метался из одной комнаты в другую. Странный провал существовал у него между намерением и действием: сидя за письменным столом, но не работая, он мечтал о совершенстве во многих отношениях, и это приводило его в приятное возбуждение. Но стоило ему сделать шаг к достижению этого совершенства, как его охватывала неуверенность перед лицом предстоящих задач. Случались дни, когда он просыпался, придавленный таким тяжким грузом уныния, что не мог выбраться из постели, и оставался лежать в ней весь день, наблюдая, как солнечный луч постепенно переползает через пол и движется вверх по стене.

7

Представление Василия о себе. Василий был исключительно здоровым, подвижным и бесстрашным мальчиком – так он продолжал думать о себе и теперь. Даже став жертвой множества болезней, которые следовали одна за другой почти без перерыва в течение нескольких лет, он продолжал считать каждую из них чем-то неожиданно свалившимся – и даже занятным – для мужчины с таким отличным здоровьем, как у него. Он упорно не желал признавать, что становился слабым, пока однажды его сестра, заехавшая навестить его, когда он страдал мучительным приступом синусита, со свойственной ей прямолинейностью не заявила, что в жизни не видела человека, который бы так часто болел.

После этого он некоторое время занимался йогой и каждое утро стоял на голове, поскольку, как было написано в руководстве, это «очищает придаточные носовые пазухи и одновременно перераспределяет вес всего организма». (Его домашняя работница иногда находила его уставившимся вверх на складки собственного живота, с подбородком, прижатым к щитовидной железе.)

Он принял решение питаться более разумно и употреблять белки только в виде йогурта.

Витамин D, как было сказано в другой книге, которой он руководствовался, труднее всего получать в достаточных количествах через продукты питания, но он вырабатывается в коже самим организмом под воздействием солнечных лучей, причем в западных областях (в Северном Гемпшире) наиболее благоприятные для этого часы – с десяти до двух, а месяцы – с мая по сентябрь. Соответственно, утром первого мая Василий, обнажив максимально возможно всю площадь кожи, подставил себя слабому солнцу и, дрожа от холода, полчаса пролежал у себя на заднем дворе, пока терпеть стало невмоготу, после чего сдался. Позднее, летом, он решил совмещать стояние на плечах и солнечные ванны. Вышел на солнце в полдень и устремил ступни к небу, но, почувствовав головокружение, тут же утратил интерес к процедуре и на время бросил как йогу, так и солнечные ванны.

Универсальный ключ ко всему, решил он, – это отдых.

8

Внезапно прозрев, Василий увидел чудовищное несоответствие между собственным представлением о себе и реальностью. Он восхищался собой и временами чувствовал легкое превосходство над другими, но не из-за того, что́ представлял собой в действительности или сумел из себя сделать, а скорее благодаря тому, что он мог бы сделать, что собирался сделать в ближайшем будущем, совершить в предстоящие годы и чем он станет в один прекрасный день и уже навсегда. Также его восхищала храбрость собственного духа. Иногда он мечтал о препятствиях, которые преодолеет, снискав славу, – например, о смертельной болезни, слепоте, наводнении или пожаре, во время которых он спасет много жизней, о вынужденном бегстве с долгим переходом через горы, о каком-нибудь драматическом поводе встать на защиту своих убеждений. Но из того, что совершить подвиг в подобных обстоятельствах гораздо легче – во всяком случае, уж никак не труднее, – следовало, что самым трудным препятствием из всех является как раз скука его нынешнего существования.

Одной из важнейших для него задач было не забыть, чего он желал достичь в жизни. Другой важной задачей было не спутать романтическое представление о себе – например, как о враче-подвижнике в Африке – с реальными возможностями. И он старался не упускать из виду тот факт, что он – взрослый человек, живущий во взрослом мире и имеющий обязанности. Это было нелегко: он мог вдруг поймать себя на том, что сидит на солнышке и вырезает бумажные звезды для рождественской елки, в то время как другие мужчины трудятся, чтобы содержать свои большие семьи, или представляют свои страны в дальних краях. В моменты тяжкого правдоискательства, сознавая такую двойственность, он раздражался оттого, что сам взваливает себя на себя, словно он непрошеный гость у себя же.

9

Заторможенность Василия. В середине зимы умер брат Василия. Отец попросил его съездить на квартиру брата и разобрать его вещи. Брат Василия жил один, в городе. Василий никогда у него не бывал, потому что в последние годы брат не хотел его видеть.

На входной двери было множество замков, Василий не знал, какие из них заперты, а какие нет, поэтому понадобилось много времени, чтобы войти в квартиру. Оказавшись наконец внутри, он был ошеломлен царившими там убожеством и пустотой: квартира выглядела как жилье очень бедного человека. Стены и полы были голыми. Мебель – ветхой, да и было-то ее всего ничего.

Василий обошел комнаты. Следы пребывания брата виднелись повсюду. В ванной сеть черных отпечатков пальцев окружала выключатель света. В ванне валялось кольцо, корка грязи покрывала раковину и унитаз. Один из углов кухни был забит стеклянными бутылками и банками. Шелуха и зубчики чеснока усеивали стол, словно снег. Было такое впечатление, что брат может в любой момент вернуться.

Василий прошел в гостиную. Из предметов мебели здесь были только письменный стол, шкаф, несколько стульев и незаправленная постель, из которой брата увезли в больницу. На полу под окном – кипы бумаг и свалившаяся стопка блокнотов. Василий порылся в них и ничего не нашел. Он выдвинул складной деревянный стул на середину комнаты и сел. Посмотрел в окно на кирпичные стены жилых домов, стоявших впритык друг к другу и окружавших внутренний двор с чахлой акацией посередине.

Василий попытался думать о брате – сутулая грузная фигура, замедленная речь, неуверенность. Но мысли его разбегались. В комнате было сумрачно, несмотря на то что солнце сияло на близлежащих домах. У соседей что-то шарахнуло в стену за кухонной плитой, и тут же со стуком распахнулась дверь на лестничную площадку. Василий начинал дремать, уткнувшись подбородком в лацкан пальто.

Разбуженный тишиной, он испуганно оглядел комнату, совершенно ему не знакомую. Теперь солнечный луч падал на одну стену. У Василия и его брата была большая разница в возрасте. Самыми ранними воспоминаниями Василия о брате были его отъезды, возвращения и вновь отъезды. Брат возвращался домой тихо и так же тихо уезжал. А Василий всегда торчал у окна, поджидая его и сгорая от нетерпения. Это было задолго до того, как его восхищение братом угасло. В любом случае к тому времени у брата не было никакого желания его видеть.

Василий встал со стула и расстегнул пальто. Он начинал немного нервничать. Разве так ведет себя ответственный человек? – спросил он себя. Он пришел разбирать вещи брата, ему уже следовало бы сейчас заканчивать, а он вместо этого целый час, не меняя позы, просидел на стуле. Интересно, что бы делал брат на его месте? Вообще не пришел бы в его квартиру. Он бы даже на похороны не пришел.

Василий хотел было снять пальто, но передумал. Он прошел в ванную, открыл аптечный шкафчик, сгреб все тюбики и флаконы в картонную коробку, чтобы забрать с собой, и почувствовал себя вором. Потом сдернул полотенца с сушилки, убрал коврики с пола и запихнул все это в огромный мешок для грязного белья. Когда нужно было выбросить зубную щетку брата, ему стало дурно, и он не смог этого сделать.

Неделю спустя Василий проснулся в подходящем, как он решил, расположении духа, чтобы закончить дело, и вернулся в квартиру брата. Но и в этот раз сделал не больше, чем в предыдущий. Что-то в самом воздухе квартиры парализовало его. Через несколько часов он ушел, унося с собой фотографию деда в рамке – он нашел ее на каминной полке, фотография лежала лицом вниз. Вернувшись домой, он написал сестре письмо с просьбой выполнить за него поручение отца.

В тот вечер он лежал в постели на спине и разглядывал фотографию, рядом на полу устроилась его собака. Уставившиеся на него глаза деда мерцали из темноты. Василий был не в силах пошевелиться, словно вся безысходность жизни его семьи навалилась ему на грудь. Слой за слоем его придавливала печаль – оттого, что он так мало общался с братом, что не любил его, что брат умер в одиночестве, что член его семьи жил в таком убожестве. Но будь это не брат, а чужой человек, какое значение имело бы все остальное? Не в первый раз его озадачила природа семьи как таковой – семейные узы связывали людей, у которых было мало общего.

Он бы никогда не выбрал в друзья никого из членов своей семьи. Ему казалось странным, что он был обязан идти в квартиру этого неопрятного чужака и разбирать его вещи. Он посмотрел на портрет деда: затаенная улыбка, тщательно повязанный галстук. У самого Василия не было ни малейшего желания создавать семью. Он тяжело поднялся с кровати и пошел на кухню. Вернулся с несколькими толстыми бутербродами, которые стал есть прямо в постели, настолько сонный, что с трудом мог держать глаза открытыми. Пока он спал, видя во сне умеренные кошмары, его собака подползла поближе к кровати и с жадностью съела все, что осталось от бутербродов.

Городские службы

По всему городу было полно чернокожих старух, которых наняли, чтобы они звонили людям в семь часов утра и приглушенным голосом просили позвать к телефону Лайзу. Таким образом они получали работу, которую могли выполнять дома. Эти женщины составляли лишь часть многочисленного корпуса городских служащих, нанятых, чтобы делать ложные звонки. Больше всего зарабатывал индиец из Индии, который умел надолго растягивать разговор, настаивая, что он отнюдь не ошибся номером.

Других – главным образом пожилых людей – нанимали для того, чтобы они развлекали прохожих своими причудливыми шляпами. Они носили их так, словно не отвечали за то, что происходит у них на голове. Две шляпы колышутся рядом – высокая фетровая шляпа на старике и черное сооружение с вуалью и вишенками на маленькой женщине, а под шляпами ссорятся старики. Другая старушка, сгорбленная и слабая, медленно переходит улицу перед вашей машиной, вид у нее сердитый, потому что она вынуждена носить огромную конусообразную красную шляпу, которая тяжело давит ей на лоб. В это время по разбитому тротуару, внимательно глядя под ноги, ковыляет еще одна пожилая дама. Она без шляпы, потому что потеряла работу.

Людей всех возрастов город нанимает изображать сумасшедших, чтобы остальные чувствовали себя душевно здоровыми. Некоторые сумасшедшие изображают еще и нищих, чтобы все мы могли почувствовать себя здоровыми и богатыми одновременно. Количество рабочих мест для изображающих сумасшедших ограничено. И все эти места заняты. Много лет сумасшедшие были заперты в психиатрических лечебницах на островах нью-йоркской гавани. Потом городские власти выпустили их в огромном количестве, чтобы создавать на улицах ободряющую атмосферу.

Естественно, некоторые сумасшедшие с легкостью играют две роли: шаркая ногами и чудно́ подпрыгивая, носят при этом странные шляпы.

Две сестры

Все хотели бы, чтобы этого не случалось, и было бы куда лучше, чтобы этого действительно не случалось, но иногда выходит так, что в семье рождается вторая дочь, и появляются две сестры.

Конечно, каждая дочь, кричащая в час своего рождения, – это несбывшаяся надежда. Отец встречает ее с тяжелым сердцем, потому что мужчины хотят сыновей. Еще хуже, когда дочь вторая: ведь потом может родиться третья и даже четвертая. Мужчина чувствует себя несчастным в сплошь женском окружении. Он живет в отчаянии посреди своих несбывшихся надежд.

Счастлив тот мужчина, у которого есть сын и дочь, хотя в попытке завести еще одного сына заключен большой риск. Самый счастливый мужчина тот, который имеет одних сыновей, потому что он может производить на свет сыновей снова и снова, пока не родится дочь, и тогда у него будет столько сыновей, сколько он пожелает, и еще доченька для украшения стола. А если дочка так и не родится, что ж, одна женщина у него уже есть, жена и мать его сыновей. У него самого нет мужчины. Этот мужчина есть только у его жены. Она может мечтать о дочери, не имея женщины рядом, но до ее мечты никому нет дела. Потому что и сама она дочь, хотя у нее может уже не быть живых родителей.

Единственная дочь, единственная сестра нескольких братьев слышит обращенные к ней доброжелательные голоса членов своей семьи, она всем довольна и счастлива. Ее нежность на фоне грубости братьев, ее спокойный нрав на фоне их стремления к разрушению вызывают восхищение. Но когда в семье две сестры, одна обязательно будет некрасивей и нескладней, менее умной и более распущенной, чем другая. Даже когда все лучшие качества сосредоточиваются в одной из сестер, как чаще всего и случается, она не бывает счастлива, потому что другая сестра, как тень, всегда следит за ее успехами своими зелеными глазами.

Сестры взрослеют в разное время, и старшая презирает младшую. Они ссорятся и краснеют от злости. Если в семье только одна дочь, она навсегда останется Анджелой, но если их две, они теряют свои имена и в результате становятся более независимыми.

Нередко сестры выходят замуж. Одна считает мужа другой неотесанным. Другая использует своего мужа как щит против сестры и сестриного мужа, которого боится из-за его проницательности. Хоть сестры и стараются подружиться, чтобы у их детей были двоюродные братья и сестры, часто они становятся чужими друг другу.

Они разочаровываются в мужьях. Их сыновья превращаются в неудачников и растрачивают материнскую любовь по дешевым городишкам. Крепкой, как сталь, остается лишь взаимная ненависть сестер друг к другу. Она выживает, и когда чахнут их мужья, и когда их покидают сыновья.

Запертые в одной клетке, сестры сдерживают свою ярость. У них одинаковые характеры.

Две сестры, обе в черном, вместе ходят за продуктами в магазин, мужья у обеих умерли, сыновья погибли на какой-то войне; ненависть друг к другу так срослась с ними, что они ее почти не замечают. Иногда они даже бывают нежны друг с другом, потому что забывают о своей ненависти.

Но в смерти лица у обеих по давней привычке злые.

Мать

Девочка написала рассказ.

– Насколько лучше было бы, если бы ты написала роман, – сказала мать.

Девочка построила кукольный дом.

– Насколько лучше было бы, если бы ты построила настоящий дом, – сказала мать.

Девочка сделала для отца маленькую подушечку.

– А не практичней ли было бы сделать одеяло? – спросила мать.

Девочка выкопала в саду маленькую ямку.

– Насколько лучше было бы, если бы ты выкопала большую яму, – сказала мать.

Девочка выкопала большую яму и легла в ней спать.

– Насколько было бы лучше, если бы ты уснула навечно, – сказала мать.

Лечение

Я переехала в город накануне Рождества. Я жила одна, и это было для меня внове. Куда подевался мой муж? Он жил в маленькой комнате на другом берегу реки, в районе складов.

Я переехала сюда из деревни, где бледные, туповатые люди все равно смотрели на меня как на чужую и где бесполезно было пытаться с кем-нибудь заговорить.

После Рождества снег засыпал тротуары. Потом растаял. Несмотря на это мне было трудно ходить, потом на несколько дней стало легче. Мой муж переехал поближе ко мне, чтобы иметь возможность чаще видеться с нашим сыном.

Здесь, в городе, у меня тоже долго не было друзей. Поначалу я только и делала, что сидела в кресле, стряхивая с одежды волоски и пыль, потом вставала, потягивалась и садилась снова. По утрам я пила кофе и курила. По вечерам пила чай и курила, потом шла к окну, возвращалась, ходила из комнаты в комнату.

Иногда на миг мне казалось, что я могу чем-нибудь заняться. Потом момент проходил, и хоть мне хотелось куда-то пойти, я была не в состоянии стронуться с места.

Однажды в деревне я тоже не могла двинуться с места. Тогда я сначала протащилась по всему дому, потом с крыльца во двор, потом в гараж, где в конце концов мысли у меня стали кружиться, как мухи. Я стояла над масляным пятном на полу и перебирала причины, по которым мне нужно уйти из гаража, но ни одна из них не казалась мне достаточно убедительной.

Настала ночь, птицы смолкли, мимо перестали проезжать машины, все потонуло во тьме, и только тогда я смогла двинуться.

Единственное, что я вынесла из того дня, – это решение не рассказывать некоторым людям о том, что со мной случилось. Одному человеку я, разумеется, сразу же рассказала. Но его это не заинтересовало. К тому времени его не интересовало ничто, со мной связанное, а мои неприятности тем более.

Я думала, что в городе смогу снова начать читать. Я устала сама себя сбивать с толку. И когда я действительно начала читать, это была не одна книга, а сразу несколько: биография Моцарта, исследование об изменении моря, что-то еще, чего я теперь уже не помню.

Моего мужа воодушевили подобные признаки активности с моей стороны, и он, бывало, садился рядом и начинал разговаривать со мной, дыша мне в лицо, пока мне не становилось невмоготу. Я не хотела показывать ему, какая у меня трудная жизнь.

Поскольку то, что я читала, не вылетало у меня из головы моментально, я подумала, что мой мозг окреп. Я записывала факты, которые меня поражали, чтобы не забыть их. Так продолжалось полтора месяца, а потом я перестала читать.

В середине лета я снова пала духом и начала посещать врача. Я была им недовольна и записалась на прием к другому врачу, женщине, хотя и от первого врача не отказалась.

Кабинет врача-женщины находился в дорогом районе неподалеку от Грамерси-парк. Я позвонила в дверь. К моему удивлению, дверь открыла не она, а мужчина в галстуке-бабочке. Мужчина очень рассердился, что я позвонила к нему.

Потом из кабинета напротив вышла женщина, и врачи стали ссориться между собой. Мужчина злился, потому что ее пациенты всегда звонили в его дверь. Я стояла между ними. После того случая я больше туда не ходила.

Я долго не рассказывала своему врачу, что посетила другого доктора, думала, что его это обидит. Я ошибалась. Меня тогда беспокоило, что он не сможет скрыть, как безмерно оскорблен, хоть я и продолжала платить ему гонорары. Он возразил:

– Я могу позволить себе обижаться только до определенной степени.

После каждого посещения я думала, что больше к нему не пойду. Тому было несколько причин. Его кабинет располагался в старом здании, которое с улицы заслоняли другие дома. Оно стояло посреди сада с множеством тропинок, арок и клумб. Иногда, входя в дом или выходя из него, я замечала странную фигуру, спускавшуюся по лестнице или исчезавшую за дверью. Это был невысокий коренастый человек с копной черных волос, в белой рубашке, застегнутой до самого подбородка. Проходя мимо, он смотрел на меня, но лицо его ничего не выражало, хоть я поднималась вверх по лестнице очень близко от него. Этот человек все больше раздражал меня, потому что я не понимала, какие взаимоотношения могут связывать его с моим врачом. Где-то в середине каждого приема я слышала мужской голос, выкрикивавший с верхней лестничной площадки одно слово: «Гордон».

Другая причина, по которой я не хотела больше посещать своего врача, состояла в том, что он не делал записей. Я думала, что он будет записывать и запоминать факты, касающиеся моей семьи: что мой брат жил один в городе, в одной комнате, что моя сестра была вдовой с двумя дочерьми, что мой отец был нервным, требовательным и обидчивым, что моя мать придиралась ко мне еще больше, чем отец. Я думала, что врач будет изучать свои записи после каждого моего посещения. Вместо этого он выходил вместе со мной и сбега́л по лестнице в кухню, чтобы сделать себе кофе. Я считала, что такое поведение свидетельствует о недостатке серьезности с его стороны.

Над некоторыми фактами, которые я ему сообщала, он смеялся, и меня это беспокоило. Зато когда я рассказывала ему то, что и впрямь казалось мне забавным, он даже не улыбался. Он пренебрежительно отзывался о моей матери, так что мне хотелось заплакать от обиды за нее и за счастливые моменты моего детства. А хуже всего было то, что он часто плюхался в свое кресло, вздыхал и принимал отрешенный вид.

Характерно, что каждый раз, когда я говорила ему, что он ставит меня в неловкое положение и заставляет чувствовать себя несчастной, он начинал мне нравиться больше. Несколько месяцев спустя мне уже не было необходимости говорить ему об этом.

Мне показалось, что с моего последнего посещения прошло очень много времени, и я решила пойти к нему снова. Минула всего неделя, но за неделю всегда много чего случается. Например, у меня произошла крупная ссора с сыном, на следующее утро квартирная хозяйка предъявила мне уведомление о выселении, а днем мы с мужем имели долгий безнадежный разговор и решили, что никогда не сможем примириться.

Теперь мне постоянно не хватало времени, чтобы рассказать ему все, что я хотела. А хотела я рассказать своему врачу, что жизнь моя казалась мне забавной. Я рассказала ему, что моя хозяйка надула меня, что у моего мужа две подружки и эти женщины ревнуют его друг к другу, но не ко мне, что друзья мужа игнорируют меня и что я, бродя по городу, натыкаюсь на стены. Все, что я рассказывала, смешило меня. Но к концу часового сеанса я уже рассказывала ему о том, что, оказываясь лицом к лицу с другим человеком, лишаюсь дара речи. Между нами словно встает стена.

– А между вами и мной сейчас есть стена? – спросил он.

Нет, между нами стены не было.

Врач видел меня перед собой, но смотрел куда-то мимо. Он слышал слова, которые я произносила, и в то же время какие-то другие слова. Он разбирал меня на части, складывал снова каким-то другим способом и показывал мне это. Существовало одновременно и то, что я делала, и его представления о том, почему я это делала. Истина переставала быть очевидной. Из-за него я уже сама не знала, что чувствую на самом деле. Вихрь мыслей с жужжанием носился вокруг моей головы. Он оглушал меня, и я всегда оказывалась сбитой с толку.

К концу осени моя жизнь затормозилась, и я перестала разговаривать, а в самом начале зимы почти утратила способность мыслить здраво. Я двигалась все меньше, пока почти совсем не перестала ходить. Заслышав гулкое эхо моих шагов на лестнице внизу, мой врач никогда не знал, хватит ли мне сил подняться.

В те дни я во всем видела только темную сторону. Ненавидела богатых и презирала бедных. Шум детских игр раздражал меня, а молчаливость стариков вызывала тревогу. Ненавидя весь мир, я жаждала, чтобы меня защитили деньги, но денег у меня не было. Все вокруг меня съежилось. Я мечтала о каком-нибудь тихом загородном сумасшедшем доме.

Я продолжала наблюдать за окружающим миром. Для этого у меня была пара глаз, но почти не осталось способности понимать, и я совсем не могла говорить. Мало-помалу уходила и способность чувствовать. Я больше не испытывала ни волнения, ни любви.

Потом пришла весна. Я так привыкла к зиме, что удивилась, увидев на деревьях листья.

Благодаря моему врачу кое-что для меня стало меняться. Я сделалась менее уязвимой. Мне уже не казалось, будто люди постоянно хотят меня унизить.

Я снова стала смеяться над тем, что смешно. Бывало, засмеюсь, потом перестану и думаю: а ведь я не смеялась всю зиму. На самом деле я не смеялась почти целый год. Целый год я разговаривала так тихо, что никто меня не понимал. Теперь знакомые уже не так огорчались, услышав мой голос по телефону.

Я все еще боялась, зная, что одно неосторожное слово или движение может выдать меня. Но теперь ко мне вернулась способность испытывать волнение. Дневное время я проводила в одиночестве. Снова читала книги и выписывала кое-какие факты. С наступлением темноты выходила на улицу, останавливалась, чтобы рассмотреть магазинные витрины, а потом отворачивалась от них и, разволновавшись, натыкалась на стоявших рядом людей – обычно это была другая женщина, разглядывавшая одежду. Снова пустившись в путь, я спотыкалась о бордюр тротуара.

Я думала, раз мне стало лучше, лечение скоро закончится, и испытывала нетерпение: мне хотелось знать, как оно закончится. Были у меня и другие вопросы, например: сколько еще времени мне придется тратить все свои силы только на то, чтобы перетащить себя из одного дня в другой? На этот вопрос ответа не было. Как не будет и конца лечению, или оно закончится не по моей воле.

Французский язык, урок первый: Le Meurtre

Представьте себе vaches, неторопливо взбирающихся по склону, голова к крестцу, голова к крестцу. Запомните, что такое vache. Vache доят утром и снова доят вечером, она крутит своим испачканным в навозе хвостом, просунув голову между перекладинами стойла. Всегда начинайте изучение иностранного языка с названий сельскохозяйственных животных. Запомните, что одно животное – это animal, больше, чем одно – animaux, оканчивается на a, u, x. X не произносится. Эти animaux живут на ferme. Разница между словом ferme и нашим собственным словом для обозначения того места, где все покрыто соломой, скотный двор утопает в грязи, а от кучи теплого навоза возле коровника зимним утром поднимается пар, невелика, поэтому запомнить будет легко. Ferme.

Теперь введем определенные артикли le, la и les, уже знакомые по некоторым словам, которые можно встретить и у нас в стране, таким как le car, le sandwich, le café, les girls. Кроме la vache на la ferme, где все постройки побиты непогодой, утыканы ржавыми гвоздями и покосились в разные стороны, но где есть новенький трактор, имеются и другие animaux. Les chiens, пресмыкающиеся перед хозяином – le fermier – и лающие на les chats, когда les chats, мяукая, крутятся у заднего крыльца; кудахтающие и скребущие землю les poulets, которые служат детям le fermier домашними животными, пока le fermier не отрубит им головы, а его femme своими красными руками не ощиплет их, не сварит и вся famille их не съест. За исключением особых случаев, о которых речь впереди, не произносите конечные согласные во всех словах вашего нового словаря, если за ними не стоит буква e, а иногда и в этих случаях тоже. Правила и многочисленные исключения из них мы будем изучать на последующих уроках.

А сейчас мы разберем пример из истории языка, после чего выведем некий лингвистический принцип.

Сельское хозяйство во Франции – такое же занятие, как и в нашей стране, но слово произносится по-другому – agriculture. Написание совпадает, потому что слово заимствовано из латыни. В ходе занятий вы увидите, что некоторые французские слова, такие как la ferme, пишутся так же или почти так же, как аналогичные слова в нашем собственном языке. Это означает, что оба слова восходят к одному и тому же латинскому корню. Другие французские слова совсем не похожи на наши, обозначающие то же понятие. Это обычно бывает, когда французское слово произошло из латыни, а наше – нет. Наши зачастую берут начало из англо-саксонских, датских или иных корней. Это сведения из истории языка. На предстоящих уроках вы будете получать дальнейшую информацию по истории языка, потому что это на удивление захватывающая наука; надеемся, к окончанию курса и вы будете разделять наше мнение.

Мы только что сказали, что в английском языке существуют разные слова для обозначения одних и тех же предметов. Строго говоря, это не совсем так. На самом деле мы не можем сказать, что одна и та же вещь называется по-разному. В сущности, дело обстоит как раз наоборот – для нескольких вещей существует одно название, и зачастую даже данное слово, если это существительное, слишком общо. Держа в голове этот тезис, рассмотрим следующий пример.

Французское слово arbre не означает вяза или клена, затенявших главные улицы наших новоанглийских городов во времена бесконечно долгих, жарких, вялых летних каникул нашего детства, которое само по себе отличалось от детства французских детей. И если вы видите француза, стоящего на улице маленького американского городка, указывающего на вяз или клен и называющего его arbre, знайте, что это неправильно. Arbre – это платан с площади какого-нибудь старинного французского городка, с раскидистыми толстыми ветвями и пятнистой, покрытой белыми чешуйками корой. Такие платаны, похожие друг на друга, стоят там строгими рядами напротив ратуши, мимо которой проезжает и сворачивает в узкий переулок велосипедист в старой кепке с грубой покрасневшей кожей. Или arbre – это низкорослый, с густой кроной дуб, из тех, что растут на изнывающих под солнцем сухих склонах Прованса, и через их плотную листву просвечивает с трудом бредущая фигура в синей матерчатой куртке, несущая либо сеть, либо капкан. Arbre может отбрасывать приятную тень, помогающую летом хранить прохладу в la maison, но помните, что la maison – это не нечто деревянное со «вдовьей дорожкой» на крыше и широкой верандой вдоль фасада; la maison ориентирован с севера на юг, построен из каменных блоков песочного цвета разной конфигурации, имеет красную черепичную крышу, маленькие квадратные окна с зелеными ставнями по всем сторонам, кроме северной, которую защищает от ветра близко посаженная шеренга кипарисов, в то время как с южной стороны растут тутовые деревья и оливы, дающие тень. Это не значит, что во Франции мало разновидностей maisons, – их архитектура зависит от климата или от соседства с другими странами, например с Германией. Тем не менее, произнося одно слово, такое как maison, мы не можем представить себе более одного образа. Что вы видите, когда произносите слово «дом»? Разве у вас перед глазами возникают несколько картинок дома?

Но вернемся на нашу ferme. Как мы сказали ранее, студент, начинающий изучать иностранный язык, должен первым делом освоить la ferme, прежде чем он или она переедут в la ville, как и всем нам следовало бы попадать в город уже взрослыми, когда наша естественная, или природная, жизнь перестает быть для нас важной и интересной, какой была когда-то.

Если встать зимой посреди пашни на краю la ferme, можно услышать, как с горы спускаются les vaches, потому что уже пять часов вечера и их вымена полны молока. В хлеву горит свет, но снаружи темно, и la femme нашего le fermier немного тревожно поглядывает на скотный двор из окна своей cuisine, где она чистит овощи. В дверном проеме хлева вырисовывается фигура наемного работника. Интересно, думает la femme, почему он там стоит и что за короткий предмет у него в правой руке? Артикль множественного числа les, как в слове les vaches, одинаков для всех существительных, пишется l, e, s, только не произносите конечное s. Артикль единственного числа бывает либо мужского – le, либо женского рода – la, в зависимости от того, при каком существительном он стоит, и род существительного надо всегда заучивать вместе с самим новым словом, поскольку мало что сможет подсказать вам, какое из мира французских существительных имеет мужской, а какое – женский род. Существуют некоторые правила. Например, вы можете запомнить, что все названия стран, оканчивающиеся на немое e, – женского рода, за исключением le Mexique; или что все названия штатов в Соединенных Штатах Америки, оканчивающиеся на немое e, – по-французски тоже женского рода, за исключением штата Мэн, – так же, как в немецком мужской род имеют все времена года и все названия минералов. Но скоро вы забудете все эти правила. Настанет день, когда la maison – с его гостеприимно распахнутыми дверями, затененными комнатами и теплой кухней – неизбежно будет представляться вам в женском роде. La bicyclette – еще одно новое слово в вашем словаре – тоже будет восприниматься в женском роде; услышав его, вы будете представлять себе девочку, которая, вихляя колесами по изрытой колеями дороге, удаляется от фермы с ленточками, развевающимися на руле. La bicyclette. Но все это было раньше, в первой половине дня, а сейчас les vaches стоят у ворот скотного двора, мыча и жуя свою жвачку. Французские слова, обозначающие «мычать» и «коровья жвачка», вам учить необязательно, поскольку вряд ли они вам когда-нибудь понадобятся.

И вот наемный работник распахивает la barrière, и les vaches бредут через скотный двор – вымя раскачивается между задних ног – к своим стойлам в la boue, кивая головами и помахивая хвостами. Теперь их копыта цокают по бетонному полу la grange, а наемный работник тем временем закрывает la barrière. Но где же наш le fermier? И почему, собственно, колода для рубки мяса залита еще липкой sang, если le fermier уже много дней не рубил голову ни одной poulet? Наряду с определенными артиклями вам придется использовать и неопределенные, и мы должны повторить, что вы никогда не ошибетесь в роде существительного, если вместе со словом заучите и стоящий при нем артикль. Un – мужской род, une – женский. Держа это в голове, скажите, какого рода слово un poulet? Если вы ответите – мужского, вы будете совершенно правы, хотя сама птица может быть при этом молодой особью женского пола. Однако по достижении десятимесячного возраста, если ее не потушат, сварят, изжарят или запекут, она превратится в la poul и будет устраивать страшный шум, отложив кучку яиц в каком-нибудь углу курятника, где la femme с трудом отыщет их утром вместе еще кое с чем, чему здесь вовсе не место и от чего она застынет с полным яиц фартуком, уставившись в конец поля.

Обратите внимание, что слова poule, poulet и poultry, особенно написанные рядом, имеют сходство. Это потому, что все три образованы от одного и того же латинского слова. Это поможет вам запомнить слово poulet. Рoule, poulet и poultry не имеют ничего общего со словом chicken, потому что chicken имеет англо-саксонское происхождение.

На этом первом уроке наше внимание было сосредоточено на существительных. Тем не менее сейчас мы введем один предлог, а также один глагол, чтобы к концу урока вы могли составлять простейшие предложения. Попробуйте догадаться, что означает этот предлог по контексту, в котором он использован. Вы заметите, что делали это все время, употребляя большинство из тех слов, которые выучили. Это очень эффективный способ изучения языка, потому что он напоминает то, как дети учатся родному языку, ассоциируя звучание слова с контекстом, в котором оно произносится. Если бы контекст постоянно менялся, дети никогда бы не научились говорить. Так называемый смысл слова полностью определяется контекстом, в котором оно используется, так что в сущности нельзя сказать, что смысл намертво привязан к слову, он сдвигается в зависимости от времени и контекста. Разумеется, так называемый смысл французского слова, как мы уже пытались донести до вас ранее, не тождествен английскому эквиваленту, поскольку соотносится с реалиями французской жизни. Такова новая, современная лингвистическая теория, но в целом она уже общепринята. Итак, новое слово, которое мы добавляем в наш словарь, это слово dans – предлог «в» – пишется d, a, n, s. Не забывайте, что конечная буква s не произносится, а предпоследняя буква n означает носовой звук. Dans.

Помните нашу la femme? Помните, что она делала там, где мы ее оставили? Вечер, темно, les vaches скрылись в коровнике и не шумят, как прежде, если не считать одной мычащей vache, которая больна и которую le fermier не выпустил утром в стадо, опасаясь, что она заразит остальных; женщина все там же, чистит овощи. Она – слушайте внимательно – dans la cuisine. Помните, что значит la cuisine? Это, возможно, самое подходящее место, если не считать освещенного солнцем дворика перед домом на исходе прохладного дня в конце лета, где une femme удобно располагается, чтобы чистить les legumes.

La femme держит маленький нож dans в своих руках с покрасневшими костяшками, к ее запястью прилипли кусочки картофельных очисток и перья – маленькие перышки, не такие, какие бывают у un poulet, – прилипли к le sang на колоде для рубки мяса там, за дверью черного хода. Белые блестящие pommes de terre лежат dans une bassine, а la bassinе стоит dans раковина, а les vaches загнаны dans la grange, где им полагается быть уже час. Тюки сена аккуратно сложены dans сеновале, а рядом, dans загоне для телят, копошится теленок. Ряды голых электрических лампочек под потолком освещают стойла. «Стойло» – еще одно слово, которое вам скорее всего не пригодится во французском, хотя знать его по-английски забавно.

Теперь, когда вы усвоили слова la femme, dans и la cuisine, вы без труда поймете вашу первую французскую фразу: La femme est dans la cuisine. Повторяйте ее до тех пор, пока не станете произносить свободно. La femme est – e-s-t, ни s, ни t в этом слове не произносятся – dans la cuisine. Вот вам еще несколько простых предложений для тренировки: La vach est dans la grange. La pomme de terre est dans la bassine. La bassine еst dans раковина.

То, что окружает le fermier, немного труднее, но на следующем уроке мы, полагаю, сумеем последовать за ним в la ville. Однако прежде чем отправиться в город, выучите слова из следующего списка:

le sac – сумка

la grive – дрозд

l’alouette – жаворонок

l’aile – крыло

la plume – перо

la hachette – топорик

le manche – рукоятка

l’anxiété – тревога

le meurtre – убийство.

Однажды. Очень глупый мужчина

Она утомлена, и немного нездорова, и не очень хорошо соображает, и, пытаясь одеться, все время спрашивает у него, где ее вещи, а он исключительно терпеливо говорит ей, где находится каждая: сначала трусы, потом рубашка, потом чулки, потом очки. Он предлагает ей надеть очки, она надевает, но, похоже, от этого никакого толку. В комнате мало света. В разгар своих поисков и попыток одеться она, уже в основном одетая, ложится на кровать, где под одеялом лежит он; он уже вставал, чтобы накормить кошку, звук, с которым он открывал банку с кошачьей едой, озадачил ее, потому что напоминал звук молочной струи, прыскающей из коровьего вымени в металлическое ведро. Пока она лежит рядом с ним в постели, почти одетая, он ровным голосом рассказывает ей о разных вещах, а спустя некоторое время, в течение которого она слушает его, реагируя по-разному, в зависимости от того, что он ей говорит – сначала с обидой, потом с большим интересом, потом с приятным удивлением, потом отрешенно, потом снова обиженно, потом опять с приятным удивлением, – он спрашивает, не возражает ли она, что он так много говорит, и чего она хочет: чтобы он остановился или чтобы продолжал. Она отвечает, что ей пора идти, и встает с постели.

Она возобновляет поиски своей одежды, а он возобновляет свою помощь ей. Она спрашивает, где ее кольцо, где ее туфли, где жакет и сумка. Он говорит ей, где находится каждая из этих вещей, потом встает и вручает ей еще какие-то вещи прежде, чем она о них спрашивает. К тому времени, когда она уже полностью одета и готова к выходу, она яснее видит, что происходит, понимает, что ее ситуация очень напоминает хасидскую притчу из все еще лежащей у нее в сумке книги, которую она читала накануне в метро. Она спрашивает, можно ли ей прочесть ему некую историю, он колеблется, и она думает, что, наверное, ему не хочется, чтобы она ему читала, хотя сам он любит читать ей вслух. Она говорит, что там всего один абзац, он соглашается, и они усаживаются за кухонный стол. К этому времени он уже тоже одет в белую футболку и красиво сидящие на нем брюки. Она читает следующую историю из тоненькой коричневой книжки:

«Жил некогда человек, он был очень глуп. Когда он вставал утром, ему было так трудно найти свою одежду, что вечерами он даже сомневался, стоит ли ложиться в постель, предвидя трудности, с которыми он столкнется, проснувшись. Однажды вечером он взял лист бумаги, карандаш и, прилагая неимоверные усилия, по мере раздевания стал записывать, куда точно кладет предметы своей одежды. На следующее утро, очень довольный собой, он взял листок и прочел: «шапка» – вот она, он надел ее на голову; «брюки» – вот они, он влез в них, и так продолжал, пока не оказался полностью одетым. Но теперь его охватил испуг, и он сказал себе: «Все это очень хорошо, я нашел свои вещи и оделся, но где же я сам? Где мое место в мире?» Он озирался и озирался, но поиск был тщетным; себя он найти не мог. «Вот так бывает с нами», – сказал рабби».

Она закончила чтение. История ему понравилась, но, судя по всему, конец – «Где же я сам?» – понравился ему не так, как начало, повествующее о проблеме этого человека и ее решении.

Сама она чувствует, что похожа на этого очень глупого человека не только потому, что не могла найти свои вещи, не только потому, что порой ей не давались и другие простые задачи, помимо одевания, но главным образом потому, что зачастую и она не могла понять, где она, особенно в связи с этим мужчиной, – она не знала, где ее место. Она думает, что, возможно, ей вообще нет места в жизни этого мужчины, который, когда они встречаются, тоже не только не находится дома, так же как и она, но, в сущности, даже не знает, где этот дом, куда он приходит словно во сне, спотыкаясь и падая на улице, и что этого мужчины больше нет и в его собственной жизни, и что он тоже вправе задать вопрос: «Где же я сам?»

Ей хочется назвать себя очень глупым мужчиной. Разве не может она сказать: эта женщина – очень глупый мужчина, так же как несколько недель назад она назвала себя бородатым мужчиной? Потому что если в рассказе очень глупый мужчина ведет себя точно так, как могла бы вести или даже уже ведет себя она сама, то разве не может она считать себя очень глупым мужчиной? Так же как несколько недель назад она подумала, что любого, кто за соседним столиком в кафе что-то пишет, можно назвать бородатым мужчиной? Она сидела тогда в кафе, а через два столика от нее сидел и что-то писал бородатый мужчина. В это время в кафе пришли перекусить две шумные женщины и помешали бородатому мужчине, и она записала в своем блокноте, что они помешали бородатому мужчине за столиком неподалеку писать, и тут же заметила, что, поскольку, записывая это, она тоже сидела и писала за столиком неподалеку, то, вероятно, ее тоже можно назвать бородатым мужчиной. Не то чтобы она хоть немного изменилась, но к ней теперь можно было приложить слова бородатый мужчина. А может, она и изменилась.

Она прочла ему эту историю вслух потому, что рассказанное в ней было очень похоже на то, что только что происходило с ней самой. Но теперь ей пришло в голову: а не было ли все как раз наоборот? Может, именно из-за истории, которая запала ей в голову накануне, она и забыла, где лежат все ее вещи, и ей так трудно было одеться! Позднее в то же или, может, на следующее утро, уйдя от этого мужчины, который теперь как бы не совсем пребывал в собственной жизни, и чувствуя себя так же глупо, она снова подумала о своем месте в его жизни, не могла нигде найти себя, и это привело ее в еще большее замешательство. Она плакала, но, вероятно, лишь из-за того, что на улице шел дождь, и она долго смотрела на дождевые капли, стекающие по оконному стеклу, и начала размышлять: плачет ли она потому, что идет дождь, или просто дождь создает обстановку, располагающую к слезам, потому что вообще-то она плачет не очень часто? В конце концов она пришла к выводу, что верно и то и другое, потому что дождь и слезы – это одно и то же. А потом, уже на улице, на нее вдруг одновременно с разных сторон обрушился страшный шум – сигналили сразу несколько машин, громко взревел двигатель грузовика, другой грузовик тарахтел своим разболтанным механизмом, проезжая по неровному дорожному полотну, ухал отбойный молоток в руках дорожного рабочего, – и ей казалось, что этот грохот происходит у нее внутри, как если бы гнев и замешательство опустошили ее и освободили место у нее в груди для этого оглушительного металлического лязга, или как если бы она сама покинула собственное тело и оставила его открытым для этого шума. И тогда она начала думать: это грохот вошел в меня, или во мне самой есть нечто, что, вырвавшись наружу, породило такой великий грохот?

Уборщица

Я знаю, что некрасива. Мои черные волосы коротко острижены, и они такие жидкие, что едва прикрывают череп. Хожу я торопливо и как-то боком, как будто прихрамываю на одну ногу. Когда я купила очки, они казались элегантными – оправа черная, формой напоминающая крылья бабочки. – Теперь-то я понимаю, насколько они мне не идут, но я к ним приговорена, поскольку денег, чтобы купить другие, у меня нет. Моя кожа цветом напоминает жабий живот, губы – тонкая щелка. И все равно я и далеко не так уродлива, как моя мать, которая к тому же намного старше. У нее лицо маленькое и сморщенное, как чернослив, а зубы торчат в разные стороны. Я с трудом выношу ее, когда сижу напротив за обеденным столом, но и по ее виду можно сказать, что она чувствует то же самое, глядя на меня.

Уже много лет мы живем вместе в полуподвале. Она – кухарка; я – уборщица. Нас не назовешь хорошей прислугой, но никто не может нас уволить, поскольку мы все же лучше большинства других. Мечта моей матери – накопить достаточно денег, чтобы в один прекрасный день уехать от меня и поселиться где-нибудь в деревне. Я мечтаю примерно о том же, если не считать еще одного: когда я злюсь и чувствую себя несчастной, я смотрю через стол на ее руки, похожие на когтистые птичьи лапки, и надеюсь, что она подавится едой и умрет. Тогда некому будет запретить мне залезть в ее шкаф и разбить ее копилку. Я буду носить ее платья и шляпы и пооткрываю окна, чтобы дух ее выветрился.

Каждый раз, когда я все это себе представляю, сидя поздно ночью на кухне, мне на следующий день бывает плохо. И тогда именно мать, забыв о своих кухонных обязанностях, ухаживает за мной, подносит воду к моим губам и мухобойкой отгоняет мух от моего лица, а я изо всех сил стараюсь убедить себя, что она не злорадствует втайне над моей слабостью.

Так было не всегда. Когда в доме над нами жил мистер Мартин, наша жизнь была более радостной, хотя мы с ним редко разговаривали. Я не была тогда симпатичней, чем сейчас, но никогда не надевала очки в его присутствии и не забывала выпрямлять спину и ходить красиво. Зачастую я спотыкалась и даже падала лицом вниз, потому что не видела, куда ступаю; а по ночам до изнеможения тренировалась втягивать на ходу свой круглый живот. Ничто не могло отвратить меня от попыток стать такой, какую мистер Мартин смог бы полюбить. Тогда я перебила множество вещей, потому что не видела, куда тянутся мои руки, когда вытирала пыль с ваз в гостиной и мыла зеркала в столовой. Но мистер Мартин этого почти не замечал. Бывало, услышав звон стекла, лишь встанет со своего кресла у камина и уставится недоуменно в потолок. Я застыну, не дыша, над поблескивающими осколками, а он в следующий момент проведет рукой в белой перчатке по лбу и снова сядет в кресло.

Он ни разу не сказал мне ни слова, правда, я никогда не слышала, чтобы он разговаривал и с кем-нибудь другим. Я представляла себе, что голос у него теплый и хрипловатый. Возможно, он заикался, когда приходил в волнение. Я никогда не видела и его лица, потому что оно всегда было скрыто маской. Маска была бледной и эластичной. Она покрывала всю его голову и уходила под воротник рубашки. Поначалу это меня страшно нервировало; признаться, когда я увидела это впервые, чуть с ума не сошла от страха и выбежала из комнаты. В этой маске меня пугало все – провалившийся рот, крохотные уши, похожие на сушеные абрикосы, грубо намалеванные застывшие волны черных волос на темени и пустые глазницы. Этого было достаточно, чтобы кого угодно по ночам начали мучить кошмары, и поначалу я действительно вскакивала и ворочалась во сне, пока не запутывалась в простынях до удушья.

Но мало-помалу я привыкла. Начала воображать, какое лицо у мистера Мартина на самом деле. Представляла себе, как застаю его замечтавшимся над книгой и розовый румянец разливается по его серым щекам. Я видела, как дрожат от чувств – от жалости или восхищения – его губы, когда он наблюдает, как я работаю. А я бросаю на него мимолетный взгляд, откидываю назад голову, и его лицо расцветает улыбкой. Но когда я порой ловила на себе взгляд его тусклых серых глаз, мне становилось не по себе от мысли, что я ошибалась и он никогда никак не прореагировал бы на мое присутствие глупой неуклюжей уборщицы; и если бы в один прекрасный день в комнату вошла другая девушка и начала бы вытирать пыль, он лишь на миг бы поднял голову от книги и тут же вернулся к чтению, даже не заметив перемены. Ошарашенная такими сомнениями, я продолжала мести и скрести онемевшими руками, как будто ничего не произошло, и вскоре сомнения проходили.

Я все больше и больше нагружала себя работой ради мистера Мартина. Если поначалу мы отправляли его вещи в прачечную, то теперь я начала стирать их сама, хоть и делала это не очень хорошо. Его постельное белье стало застиранным, а брюки были плохо выглажены, но он не жаловался. А у меня руки сморщились и опухли, но я не обращала внимания. Если раньше садовник приходил стричь кусты раз в неделю летом и укрывать розы мешковиной зимой, то теперь я взяла на себя и эти обязанности, самостоятельно уволив садовника и работая каждый день, даже в самую плохую погоду. Сначала сад чах, но спустя некоторое время снова ожил: розы пробивались сквозь пестрые заросли диких цветов, а дорожки разваливались от прораставшей сквозь гравий густой травы. Я становилась сильней и выносливей, и мне было все равно, что мое лицо иссекли шрамы, а кожа на пальцах растрескалась или что от такого обилия работы я сделалась тощей, костлявой и несло от меня, как от лошади. Мать была недовольна, но я считала, что мое тело – всего лишь незначительная жертва.

Иногда я воображала себя дочерью мистера Мартина, иногда – женой, а бывало что и собакой. Я забывала, что я всего лишь уборщица.

Моя мать ни разу не видела его, и это делало мои с ним отношения еще более загадочными. В течение дня она оставалась внизу, в наполненной паром кухне, готовила еду и нервно жевала деснами. И только вечером выходила на улицу и стояла, обхватив себя руками, возле пышного сиреневого куста, глядя на облака. Иногда мне было интересно, как она может работать на человека, которого никогда не видела, но это было ее дело. Каждый месяц я приносила ей деньги в конверте, она брала их и прятала вместе с остальными. Она никогда не спрашивала меня, как он выглядит, а я никогда по собственной воле ничего ей не рассказывала. Думаю, она не спрашивала, кто он такой, потому что до сих пор еще не разобралась даже в том, кто такая я. Возможно, она думала, что готовит для своего мужа и для всей семьи, как другие женщины, и что я – ее младшая сестра. Иногда она говорила что-то о спуске с горы, хотя мы не жили на горе, или о том, что нужно выкопать картошку, хотя никакая картошка в саду у нас не росла. Это меня расстраивало, и я пыталась привести ее в чувство, внезапно завопив либо оскалившись ей прямо в лицо. Но на нее ничто не производило никакого впечатления, и приходилось ждать, пока она наконец опять назовет меня по имени как ни в чем не бывало. Поскольку она не проявляла никакого любопытства относительно мистера Мартина, я могла спокойно заботиться о нем так, как хотела, суетиться вокруг него, когда он выходил из дома на одну из своих редких прогулок, стоять за дверью столовой и наблюдать за ним через щель, чистить щеткой его домашнюю куртку и стирать пыль с подошв его тапочек.

Но счастье оказалось не вечным. Однажды в середине лета я проснулась воскресным утром особенно рано и увидела яркий поток солнечного света, лившийся в коридор, где я спала. Я долго лежала в постели, прислушиваясь к королькам, певшим в кустах, и наблюдая за ласточками, которые влетали и вылетали через разбитое окно в конце коридора. Потом встала и как всегда очень тщательно вымыла лицо и почистила зубы. Было жарко. Надев через голову свежевыстиранное летнее платье, я сунула ноги в кожаные туфли-лодочки. Последний раз в жизни заглушила запах своего тела розовой водой. Церковные колокола начали громко отбивать десять часов. Когда я поднялась наверх, чтобы поставить завтрак на стол мистера Мартина, в комнате его не было. Я прождала, стоя возле его кресла, как мне показалось, несколько часов, потом начала искать его по всему дому. Сначала робко, потом с бешеной скоростью носясь из комнаты в комнату, будто как только я врывалась в одну дверь, он выскальзывал в другую. Я искала его повсюду. Только заметив, что в гардеробе нет его одежды и что книжный шкаф опустел, я вынуждена была признать, что он уехал. Но даже тогда и в течение последующих дней я думала, что он все еще может вернуться.

Неделю спустя явилась пожилая женщина с тремя или четырьмя обшарпанными чемоданами и начала выставлять на каминную полку свои дешевые безделушки. И тогда я окончательно поняла, что, не сказав мне ни слова, наплевав на мои чувства и даже не оставив денежного подарка, мистер Мартин упаковал вещи и уехал навсегда.

Это съемный дом. Мы с матерью к нему прилагаемся. Люди въезжают, выезжают, каждые несколько лет арендаторы сменяются. Я не могла не думать о том, что настанет день, когда мистер Мартин тоже съедет. Но после того как это действительно случилось, я долго болела, и моя мать, которая становилась мне все более противна, заставляла себя выходить из дома и приносила мне мясной бульон и холодные огурцы, которых мне так хотелось. После болезни я выглядела как скелет. У меня дурно пахло изо рта. Мать, бывало, отворачивалась от меня с омерзением. Арендаторы вздрагивали, когда я неловко входила в комнату, спотыкаясь о порожек, даже несмотря на то, что очки, как бабочка, снова сидели на моей узкой переносице.

Я никогда не была хорошей прислугой, но теперь, хоть и старалась изо всех сил, стала такой неумехой, что некоторые арендаторы считали, будто я вообще не убираю в комнатах, а другие думали, что я нарочно стараюсь опозорить их перед гостями. Но когда они меня ругали, я не отвечала. Они не пережили такого разочарования, какое пережила я.

Коттеджи

1. С одной стороны, с другой стороны

Ей семьдесят девять, и, с одной стороны, разговаривать с ней трудно. Она пришла на обед, за столом нас только двое; ест она гораздо больше, чем должна, по моим представлениям, есть старая женщина: даже несколько раз попросив добавки основного блюда и десерта, продолжает копаться в коробочке с изюмом своими узловатыми пальцами, раскладывает изюминки на чистой тарелке, нервно выстраивает их рядком и забрасывает в рот, не переставая говорить, а когда они вываливаются изо рта на нижнюю губу, запихивает их обратно. Существует только четыре или пять вещей, о которых она расположена говорить, она забывает имена людей и названия предметов, о которых хочет говорить, а когда пытается описать предмет, название которого забыла, забывает и название того, с помощью чего хотела описать первый предмет, название которого забыла. Она закрывает глаза, откидывает голову назад, постукивает своими скрюченными пальцами по скатерти и посреди объяснения из-за того, что попытка длится так долго, вообще забывает, с чего начала, и надолго замолкает или уходит совсем в другую сторону. Она говорит с закрытыми глазами, ее жесткие седые волосы связаны на затылке тонким шнурком, потом она открывает глаза и кричит на своего мирно сидящего пса, велит ему лечь рядом, а когда пес ложится, хлопает его по голове, все больше раздражаясь, и пес от страха закатывает глаза. С другой стороны, даже при том что у нее есть только четыре или пять тем, она их никогда не исчерпывает, потому что начисто забывает, что сделала некое замечание или задала вопрос и уже получила на него ответ. Поэтому она спрашивает снова, я снова отвечаю, она снова делает то же самое замечание, и это с некоторыми перерывами продолжается на протяжении всего обеда и после него. Я никак не могу втолковать ей истинное положение вещей: истинное положение вещей и ее память о них существуют независимо друг от друга; я не знаю какого-то ее приятеля, но она весь вечер спрашивает, знаю ли я его, тем не менее иногда она рассказывает мне что-нибудь о Великой депрессии, об апартаментах, которыми владела в городе, о том, как ее муж вел постоянную колонку в местной газете и она не знала лучшего колумниста, чем он, и все это является частью одной длинной истории. Она вспоминает все, что когда-то случилось, хотя и смутно; но к нашей следующей встрече напрочь забудет, что уже рассказывала мне это.

2. Лиллиан

Лиллиан, с копной седых волос, в носочках до щиколоток и коричневых туфлях на шнуровке, – маленькая старая женщина. Еще до рассвета она начинает стирать в своей раковине – я слышу это сквозь стену коттеджа, который стоит среди деревьев над заросшим тростником озером, окруженным черной прибрежной грязью, с пристанью из потрескавшихся досок. Она вручную стирает постельное белье, развешивает его на веревках вокруг дома и снимает на исходе утра. Сейчас она сидит за садовым столиком и читает иллюстрированную книгу о польских евреях, разглядывая картинки сквозь очки в белой оправе, и, когда я прохожу мимо и задаю ей вопрос, она отвечает, что не столько читает, сколько размышляет о горьких плодах и о своих дочерях. Обычно она все дни напролет ждет двух своих великовозрастных дочерей и того момента, когда сможет приготовить им то, что они любили в детстве; но, хотя с самого начала дня у нее все выстирано, начищено и готово, дочери не приезжают и не звонят. Я время от времени бросаю взгляд в ее сторону и вижу, что она все так же сидит одна. Сама она им не звонит, потому что боится показаться назойливой, и от разочарования начинает думать, как думала, случалось, и раньше, что все же это слишком далеко, что она больше не станет приезжать в этот коттедж, хотя столько лет ездила сюда сначала с мужем, потом без мужа, который умер между двумя летними сезонами. И еще она думает о том, что всем создает неудобства; ну что ж, никто не будет ее отговаривать! Я много раз пыталась убедить ее, что никто не обратит внимания на ее старое тело, если она поплавает в озере вместе с другими здешними стариками, но она мне не верит и упорно ходит на озеро одна, на рассвете. А сейчас она откладывает книгу и очки, расшнуровывает туфли, ставит их рядом с кроватью и ложится в постель, потому что уже вечер, а она любит лежать и наблюдать, как темнота опускается на лес. Хотя сегодня, как случалось иногда и раньше, она на самом деле не смотрит на лес, вернее, взгляд ее устремлен на темнеющий лес, но она не столько смотрит, сколько ждет, и теперь зачастую ей лишь кажется, что она ждет.

Безопасная любовь

У нее был роман с педиатром ее сына. Одна, за городом – кто бы ее осудил?

В этой любви были признаки великой страсти. В то же время это была безопасная любовь. Мужчина находился по другую сторону барьера. Между ним и ею – ребенок на смотровом столе, кабинет, персонал, его жена, ее муж, его стетоскоп, его борода, ее грудь, его очки, ее очки и т. д.

Задачка

X живет с Y, но на деньги Z. Сам Y содержит W, которая живет с ребенком на средства V. V хочет переехать в Чикаго, но его ребенок живет с W в Нью-Йорке. W не может никуда переехать, потому что у нее отношения с U, чей ребенок тоже живет в Нью-Йорке, хотя и со своей матерью T. T получает деньги от U, W получает деньги от Y на себя и от V на ребенка, а X получает деньги от Z. У X и Y общих детей нет. V навещает своего ребенка редко, но обеспечивает его. U живет с ребенком W, но не обеспечивает его.

Что будет носить старушка

Она предвкушала старость и странные вещи, которые будет носить. Она будет носить бесформенные темно-коричневые или черные платья из тонкой ткани, возможно, с рисунком из мелких цветочков, конечно, с потертым воротником, подолом и подмышками. Платья будут мешковато свисать с ее костлявых плеч к тощим бедрам и коленкам. Летом к коричневому платью она будет надевать соломенную шляпу, а потом, в холодную погоду, тюрбан или облегающую шапку-шлем и теплое пальто из чего-нибудь черного и курчавого вроде овечьей шерсти. Менее интересными будут ее черные туфли с квадратными каблуками и толстые чулки, гармошкой собирающиеся вокруг щиколоток.

Но прежде чем она настолько состарится, ей еще предстоит быть просто намного старше, чем сейчас, она предвкушала и этот возраст, который можно охарактеризовать как возраст после расцвета лет на пути к закату.

Если у нее будет муж, она будет сидеть на лужайке с мужем. Она надеялась, что к тому времени муж у нее будет. Или еще будет. Однажды у нее уже был муж, и ее не удивляло, что он у нее был. Сейчас у нее мужа не было, но она надеялась, что позднее появится другой. Похоже, в целом все у нее шло своим чередом. У нее уже был ребенок; ребенок рос и через несколько лет должен был стать взрослым, – тогда ей захочется пожить более спокойно и иметь кого-нибудь, с кем можно поговорить.

Она сказала своему другу Митчеллу, когда они сидели на скамейке в парке, что предвкушает свой позднесредний возраст. Так она предпочитала называть его, поскольку сейчас она была в той поре, которую другой ее друг назвал переходом от поздней молодости к раннесреднему возрасту. Жизнь станет намного спокойней, сказала она Митчеллу, потому что угаснут сексуальные страсти.

– Угаснут? – переспросил он и, похоже, рассердился, хотя был не старше ее.

– Ну, возможно, страсти поутихнут, – уточнила она.

Он, насколько она могла судить, сомневался в этом, хотя в тот день он вообще был не в духе и на все, что она говорила, реагировал недоверчиво или сердито.

Потом он ответил так, словно это было единственное, в чем он был уверен, между тем как она, разумеется, не была уверена, что в этом возрасте будет больше мудрости. Но подумай о боли, продолжал он, или как минимум о проблемах со здоровьем, – и он указал на супружескую чету позднесреднего возраста, входившую рука об руку в парк. Она уже и так смотрела на них.

У них и сейчас, возможно, что-то болит, сказал он. Действительно, хоть они и держались прямо, но слишком уж крепко вцепились друг в друга, и походка у мужчины была неуверенной. Кто знает, что у них могло болеть? Она стала думать обо всех людях позднесреднего возраста и стариках, живущих в этом городе, и о том, что по их лицам не всегда можно догадаться, что их мучают боли.

Да, вот уж что все разрушает, так это старость. У нее наверняка испортится слух. Он уже начал портиться. В иных ситуациях приходилось прикладывать руку к уху, чтобы разобрать слова. Возможно, придется делать операцию по удалению катаракты на обоих глазах, а до того она будет едва различать предметы, находящиеся прямо перед ней, сквозь плавающие перед глазами пятна величиной с монету, а по бокам – вообще ничего. Будет все класть мимо. Она надеялась, что по крайней мере ноги ей не откажут.

Пойдет она, например, на почту в своей слишком высоко сидящей на макушке соломенной шляпе. Закончив дело, будет возвращаться от стойки мимо очереди клиентов, включающей лежащего в коляске младенца. Заметив ребенка, улыбнется ему завистливой болезненной улыбкой, обнажив несколько торчащих во рту зубов, скажет что-нибудь людям в очереди, которые ей не ответят, и подойдет к коляске взглянуть на малыша.

Ей семьдесят шесть лет, и приходится прилечь среди дня, поскольку сегодня она уже наговорилась, а вечером предстоит разговаривать еще. Она собиралась в гости – только для того, чтобы некоторые люди убедились, что она еще жива. В гостях почти все будут избегать разговоров с ней. И никому не понравится, когда она станет слишком много пить.

Начнутся проблемы со сном, она будет часто просыпаться среди ночи и не сможет заснуть до самого предрассветного часа, чувствуя себя такой одинокой в этом мире, какой никогда еще не была. Она будет выходить из дома очень рано и иногда, быть может, предварительно убедившись, что ставни у соседей закрыты, выкапывать у них на участке какое-нибудь растение. Сидя в поезде или автобусе и не отрывая взгляда от пейзажа за окном, она будет часами без остановки зудеть себе что-то под нос тоненьким дрожащим голоском, напоминающим писк комара, что будет раздражать всех людей вокруг. А перестав зудеть, заснет, откинув голову назад, с открытым ртом.

Но сначала, вскоре после расцвета лет, просто начнет замедляться темп жизни, в ней останется не так уж много событий, не так много, как теперь, да много она и ждать не будет, во всяком случае, не так много, как теперь. К тому времени она либо достигнет, либо не достигнет определенного положения, которое уже скорее всего не изменится, и, что лучше всего, у нее выработаются определенные привычки, так что она будет знать, что долгими летними вечерами, после ужина они с мужем выйдут посидеть на лужайке, чтобы почитать каждый свою книгу, муж – в шортах, она – в чистой юбке и блузке, босыми ступнями упираясь в край сиденья. И быть может, даже ее мать или его мать тоже будет с ними, и она тоже будет читать свою книгу, и мать будет на двадцать лет старше ее, то есть в весьма уже пожилом возрасте, хотя все еще в состоянии покопаться в саду. И они все вместе будут работать в саду, сгребать листья или сажать растения; они будут вместе стоять под открытым небом на этом маленьком участке земли посреди города, обсуждая, где что посадить, чтобы было красиво, когда они по вечерам будут втроем сидеть на складных стульях рядом друг с другом, читая и изредка перекидываясь словом.

Но она сказала Митчеллу, что предвкушает не только этот возраст, когда ее жизнь замедлится и когда у нее будет муж, чья жизнь тоже замедлится к тому времени. Она предвкушала также время годами двадцатью позже, когда сможет носить такие шляпки, какие захочет, не заботясь о том, что выглядит смешно, и когда, вероятно, у нее уже даже не будет мужа, который мог бы ей сказать, что она выглядит смешно.

Казалось, что ее друг Митчелл вообще не понимает, о чем она говорит.

Хотя, конечно, она отдавала себе отчет в том, что, когда такое время настанет, эти шляпки и эта свобода, вероятно, не восполнят всего того, что она потеряет с приходом старости. И теперь, высказав это вслух, она подумала, что, быть может, нет в конце концов никакой радости даже в мыслях о такой свободе.

Носок

Мой муж теперь женат на другой женщине, ниже меня ростом, всего около пяти футов, коренастой, и, конечно, поэтому выглядит выше, чем раньше, и стройнее, и голова его кажется не такой большой. Рядом с этой женщиной я чувствую себя костлявой и неуклюжей, и она слишком мала ростом, чтобы я могла смотреть ей в глаза, хотя стараюсь стоять или сидеть с таким наклоном, чтобы можно было это делать. Когда-то у меня было четкое представление о том, какого типа женщину он выберет, когда снова женится, но ни одна из его подружек не соответствовала моему представлению, а эта – меньше всего.

Прошлым летом они приезжали сюда на несколько недель, чтобы повидаться с моим сыном, который и его, и мой. Было несколько щекотливых моментов, но были и хорошие периоды, хотя, конечно, и в эти хорошие периоды ощущалась некоторая неловкость. Похоже, эти двое ожидали, что я буду им всячески угождать, может, потому что она была нездорова – ее мучили боли, она была мрачной, и под глазами у нее залегли темные круги. Они пользовались моим телефоном и другими вещами в моем доме. Медленно шли с пляжа ко мне домой, принимали душ, а позднее, вечером, уходили чистые, держа за руки шедшего между ними моего сына. Я позвала гостей, они тоже пришли, танцевали друг с другом, произвели впечатление на моих друзей и пробыли до конца вечеринки. Я выворачивалась для них наизнанку, главным образом ради нашего мальчика. Я считала, что ради него мы должны ладить друг с другом. К концу их визита я очень устала.

Вечером накануне их отъезда мы все решили поужинать с его матерью во вьетнамском ресторане. Его мать должна была прилететь из другого города, а на следующий день они втроем собирались отбыть на Средний Запад. Родители его жены устраивали им пышную свадьбу, чтобы все, с кем она выросла, – дородные фермеры и их родня – могли с ним познакомиться.

Направляясь в тот вечер в город, в гостиницу, где они остановились, я прихватила то, что они забыли у меня дома и что я успела найти: книгу, которая валялась под дверью стенного шкафа, и его носок – не помню где. Я подъехала к дому и увидела мужа, стоявшего на тротуаре и делавшего мне знаки остановиться. Он хотел поговорить со мной наедине, прежде чем я войду внутрь. Оказалось, что его мать плохо себя чувствует, она не может ночевать здесь, с ними, и он спросил, не окажу ли я ему любезность и не возьму ли ее к себе после ужина. Не задумываясь, я ответила утвердительно. Я уже начала забывать, как она, бывало, смотрела на интерьер моего дома и как я чистила самые запущенные углы под ее присмотром.

В вестибюле они сидели в креслах друг напротив друга, эти две маленькие женщины, обе – каждая по-своему – красивые, обе с ярко накрашенными помадой разных оттенков губами, с разного цвета тенями на веках, обе хрупкие, хотя, как мне позднее пришло в голову, по-разному. Сидели они там потому, что его мать боялась подняться по лестнице. Она без всякого страха летала на самолете, но в жилом доме не могла подниматься выше второго этажа. В былые времена она при необходимости могла находиться даже на восьмом этаже, но только если все окна там были плотно закрыты.

Прежде чем мы отправились на ужин, мой муж отнес книгу к себе наверх, а носок, который я отдала ему еще на улице, он засунул в задний карман, где тот и оставался на протяжении всего нашего пребывания в ресторане, где его мать, вся в черном, сидела в конце стола напротив пустого стула и иногда играла в машинки с моим сыном, иногда задавала моему мужу, мне или его жене какой-нибудь вопрос насчет перца и других острых специй, которыми могла быть приправлена ее еда. Позднее, когда, выйдя из ресторана, мы все стояли на парковочной площадке, мой муж вытащил из заднего кармана носок и посмотрел на него так, словно не мог понять, как он туда попал.

Безделица, но впоследствии я никак не могла забыть этот носок, лежавший в его заднем кармане там, в незнакомом странном месте, на восточном выезде из города, в районе вьетнамских трущоб, неподалеку от массажного кабинета; никто из нас толком не знал этой части города, но все мы вдруг оказались здесь вместе, и это было странно, потому что у меня все еще сохранялось ощущение, будто мы с ним по-прежнему пара. Мы были парой долгое время, и я невольно подумала обо всех его других носках, затвердевших от высохшего пота, протершихся до прозрачности на ступне, которые вечно повсюду подбирала, где бы мы ни жили, а потом – о его ступнях, обтянутых этими носками, о том, как кожа просвечивала сквозь них на пятках, где ткань протерлась; как он читал, лежа в постели на спине, скрестив щиколотки так, что кончики пальцев указывали в разные углы комнаты; как он потом поворачивался на бок, сложив ступни словно половинки какого-то плода; как, продолжая читать, протягивал руку, стаскивал носки и, словно мягкие мячики, бросал их на пол, а потом снова протягивал руку и проводил между пальцами ног, не переставая читать; иногда он рассказывал мне о том, что читает и о чем думает, а иногда даже не отдавал себе отчета, в комнате ли я или меня здесь нет.

Я никак не могла отделаться от этих воспоминаний даже после того, как они уехали, и нашла еще несколько вещей, забытых ими, вернее, его женой, она оставила их в кармане моего жакета: красная расческа, красная помада и флакон с пилюлями. Сначала эти предметы кучкой стояли на одном кухонном столе, потом на другом, я все собиралась отослать их ей, потому что лекарство, думала я, может быть ей необходимо, но все забывала спросить об этом, пока в конце концов не убрала все в ящик, чтобы отдать ей, когда они приедут в следующий раз. Ждать оставалось недолго, к тому же мне очень надоело думать об этом.

Пять признаков тревоги

Вернувшись в город, она бо́льшую часть времени проводит одна в большой квартире, которая ей не принадлежит, хотя в то же время она не может назвать ее незнакомой.

Она проводит дни наедине с собой, пытаясь работать, и иногда, поднимая голову от стола, с тревогой думает о том, как ей найти себе жилье, потому что не сможет оставаться в этой квартире, когда лето кончится. Затем, на исходе дня, она начинает думать, что нужно кому-нибудь позвонить.

Она очень внимательно за всем наблюдает: за собой, за этой квартирой, за тем, что происходит за окном, за погодой.

В один из дней разражается гроза, улицу озаряет темно-желтый и зеленый свет, в глубине парка – черно. Она смотрит в глубь парковой аллеи и видит, как пена, вымытая дождем из канав, течет по бетонной дорожке. Потом наступает жутко ветреный день.

Она стоит возле двери, следя за головкой дверной ручки. Медная головка поворачивается сама собой, почти незаметно, туда-сюда, потом покачивается. Она настораживается, потом слышит, как за дверью шаркают чьи-то ноги, кто-то водит тряпкой по поверхности двери с другой стороны, слышатся еще какие-то тихие звуки, и минуту спустя она понимает, что это привратник протирает дверь снаружи. Но она не уходит, пока ручка не перестает двигаться.

Она часто смотрит на часы, чтобы узнать точное время, минут десять спустя смотрит опять, хотя ей нет никакой нужды знать точное время. И еще она всегда внимательно следит за своим самочувствием: вот ею овладевает беспокойство, а через десять минут – злость. Ей до смерти надоело знать, что она ощущает в каждый данный момент, но она не может остановиться, как будто, если она прекратит фиксировать свое состояние больше, чем на минуту, то исчезнет – затеряется.

Из кухни льется яркий свет. Она его не включала. Свет проникает сквозь открытое окно (на дворе – конец лета). Утро.

В другой день, спозаранку, низкое еще солнце освещает парк на другой стороне улицы, его ближнюю границу, так что один голый ствол и листва, обращенная к улице, оказываются выбелены солнечным светом, словно кто-то швырнул на них пригоршню серой пыли. А позади них – тьма.

Пока она стоит перед окном, глядя на парк, домашние растения на подоконнике роняют несколько листьев.

Она понимает, что если будет говорить по телефону, то выдаст голосом нечто, чего никто слушать не захочет. И ей будет трудно заставить кого-либо слушать.

Посреди случайных звуков, доносящихся со двора (вечером она рассортирует их: звон посуды, бренчание электрогитары, женский смех, шум спускаемой в туалете воды, бормотание телевизора, плеск воды, бегущей из крана), вдруг начинается ссора между мужчиной и его матерью (он кричит низким голосом: «Мама!»).

Сейчас, вернувшись после нескольких лет отсутствия, она думает, что в этом месте жить не так просто.

Она много смотрит телевизор, даже притом что ей там мало что нравится и трудно сосредоточиться на картинке. Смотрит что угодно, лишь бы изображение было четким, пусть то, что показывают, и отвратительно. В один из вечеров она часа два наблюдает за одним и тем же лицом в кинофильме и чувствует, что ее собственное лицо изменилось. На следующий день вечером, в тот же час, она не смотрит телевизор и думает: час, может быть, и тот же самый, но день другой.

Позднее, когда она составляет список и подсчитывает признаки тревоги, минимум два из них ассоциируются у нее с телевизором.

Но вот откладывать больше нельзя. Она должна выйти и поискать себе жилье. Ей не хочется этого делать, потому что не хочется признаваться самой себе в том, что ей действительно негде жить. Она предпочла бы ничего не предпринимать для решения этой проблемы, а целый день оставаться дома.

Несколько раз она все же ходит смотреть квартиры. Много платить она не может себе позволить, поэтому смотрит только самые дешевые квартиры. Одна из них расположена над кондитерской лавкой, другая – над итальянским мужским развлекательным клубом. Третья из тех, что ей показывают, – это просто пустая скорлупа с огромной дырой в полу задней комнаты, а сад перед домом сплошь зарос ежевикой. Агент по продаже недвижимости извиняется перед ней.

Она рада, что уже слишком поздно, чтобы ехать смотреть что-то еще, и что она может вернуться в нынешнюю квартиру, сесть смотреть телевизор, есть и пить.

Она часто плачет над тем, что видит по телевизору. Обычно это бывает что-то в вечерних новостях – чья-нибудь смерть или много смертей, случившихся где-то, или акт героизма, или фильм о младенце, родившемся с какой-то болезнью. Но иногда и просто реклама, если в ней показывают стариков или детей, может вызвать у нее слезы. Чем младше ребенок, тем легче они текут, но даже фильм о взрослом человеке может иногда заставить ее плакать, хотя взрослых она не любит. Зачастую уже после окончания новостей она все никак не может перестать всхлипывать, направляясь на кухню.

Она ужинает перед телевизором. Час или два спустя принимается пить. Пьет она до тех пор, пока не напьется так, что начинает ронять вещи, а почерк у нее становится неразборчивым, и она пропускает буквы в словах, и приходится перечитывать их снова очень внимательно, вставляя недостающие буквы, а потом надписывать слова печатными буквами над теми, которые невозможно разобрать.

Она забывает о всякой сдержанности.

Посуду моет с такой неистовостью, что мыльная пена летает по кухне, а вода расплескивается на пол и заливает спереди ее одежду. В течение дня она часто моет руки, энергично, почти яростно трет их друг о друга, потому что ей кажется, будто все, к чему она прикасается, покрыто слоем жира.

Она подолгу стоит под дверью и слушает, как кто-то свистит в мраморном вестибюле.

Однажды она видит квартиру, которую согласна снять. Квартира не очень хорошая, но она готова взять ее, потому что ей хочется снова иметь свой дом, она хочет быть привязанной к этому городу договором о найме и не хочет и дальше чувствовать себя так, как чувствует сейчас, потерянной в мире, одинокой, без места. Она представляет себе, как, переехав, устроит вечеринку. Подписывает какие-то бумаги. Агент позвонит ей позже и скажет, прошла сделка или нет. По дороге домой она покупает еду с какой-то нарочитой медлительностью, словно, если она будет двигаться слишком поспешно, что-то может сорваться. Так же спокойно, рассудительно она продолжает действовать до конца дня. Потом, вечером, звонит агент и сообщает, что она потеряла квартиру. Владелец неожиданно передумал ее сдавать. Она не может поверить в такое объяснение.

Теперь она уверена, что никогда больше не сможет найти себе жилье.

Она ложится в постель с бутылкой пива. Выпив пиво, хочет куда-нибудь поставить бутылку. На ничем не покрытый прикроватный столик она ее поставить не может, потому что останется пятно, а столик чужой. Она ставит бутылку на книгу, но книга тоже не ее. Она переставляет бутылку на другую книгу, которая принадлежит ей, – это песенник.

Потом она встает, потому что замечает, что одежда, которую она сняла с себя, беспорядочно свалена на стуле. Она хочет расправить ее на тот случай, если завтра решит надеть ее снова, и начинает вешать вещи на спинку стула, но, поскольку она совершенно пьяна, вещи не расправляются. Она пьяна, потому что выпила две бутылки пива, стаканчик «Драмбуи», а потом третью бутылку пива.

Несмотря на опьянение, она все еще кое-что удерживает в памяти, хотя и с трудом. Поскольку, на ее взгляд, память ее работает хорошо, она думает, что по-прежнему сообразительна. Потом думает, что ее сообразительность, судя по всему, мало что теперь значит, не то что прежде. С возрастом ее сообразительность имеет все меньше и меньше значения. Она лежит в темноте, пытаясь взять себя в руки. Ей представляется, будто это ее возвращение – выход на край обрыва. Уже третий час ночи, а она все не дает себе уснуть.

На белом борту фургона – темно-синий орел с распахнутыми крыльями. Наблюдая из окна, она видит, как почтовый фургон останавливается перед гидрантом. Видит, как из фургона на тротуар летит мешок с корреспонденцией, как почтовый служащий подтаскивает мешок к дому, останавливается, придерживая его за горловину, и начинает болтать с другим служащим. Глядя на них, она все больше сердится, потому что в мешке может быть письмо для нее.

Ей сообщают о квартире на маленькой симпатичной улочке, но она не желает ее смотреть, потому что одновременно узнаёт, что в квартире этажом ниже живет умственно отсталый мужчина со своим отцом, они постоянно ссорятся и кричат, и ей придется все это слушать.

День опять хмурый, вот-вот пойдет дождь. При желтом освещении она сметает в кучу мертвые листья комнатных растений и моет цветочные горшки. В этот день порядка больше.

В столовой она выпрямляет на полках ряды тяжелых книг, сильно покосившихся на сторону. Некоторые из них так долго валялись открытыми, что у них покоробились обложки. В гостиной тоже есть книжный шкаф с застекленными дверцами, на нем стоят часы, которые шипят каждый раз, когда секундная стрелка проходит определенную точку на циферблате. Теперь она идет в дальний конец коридора и здесь тоже поправляет на ходу книги на полках. Коридор длинный и темный, ломаный, за каждым поворотом открывается новый отрезок, и порой этот коридор кажется ей бесконечным.

В спальне, где она смотрит телевизор, ей часто слышится струнный квартет или какая-нибудь другая классическая музыка. Звучание тихое, но идеально ясное. Впервые услышав его, она подумала, нет ли где-то здесь радиоприемника, настроенного на самый тихий звук. Она медленно обошла комнату, прислушиваясь. Стены в спальне темные, шторы на окнах задернуты, на большом низком комоде грубо обработанного дерева, с исцарапанной крышкой – зеркало, в которое она смотрится снова и снова, так же как в три длинные зеркальные дверцы гардероба. Оказалось, что музыка доносится из радиатора под фотографией в рамке, на которой изображен какой-то бородатый мужчина; это классик, чьи книги попа́дали на полках в другой комнате. Наклонившись, она прислонила ухо к радиатору и обнаружила, что звук идет из вентиля. Теперь она иногда слушает музыку, лежа в постели. Музыка звучит очень тихо, так что не мешает ей думать.

Однажды по ее руке ползла муха, и она почувствовала, что эта муха – дружеское существо. В тот же день ей вдруг захотелось остановить на улице полицейского и поговорить с ним. Но порыв тут же прошел.

Она решает позвонить нескольким людям, говорит себе, что ей необходимо поговорить с кем-нибудь. Она обеспокоена, потом сердится на себя за это беспокойство, за то, что всегда думает о себе и всегда так мрачно смотрит на мир. Но она не знает, как это изменить.

Она читает книгу о дзэн-буддизме, записывает на листке бумаги все восемь ступеней восьмеричного пути Будды к истине и думает, что могла бы пройти этот путь. Она видит, что для этого лишь требуется делать все правильно.

Хотя уже достаточно поздно и можно ложиться спать, ей нужно что-нибудь съесть. Хлопья, потом, после хлопьев, хлеб с маслом, потом зефир и что-нибудь еще. Она переворачивается на живот и перебирает несколько книг, разглядывая обложки. Теперь она может читать, не жуя. Живот ее так набит, что ей неудобно лежать на нем, кажется, будто она лежит на камне или на охапке прутьев. Она набила желудок так, как набивают походный рюкзак или лодку для дальнего путешествия. Из-за этого она будет вялой, ей будет жарко, и несколько раз за ночь она будет просыпаться, снова засыпать и видеть неприятные сны или лежать вовсе без сна и мучиться трудными вопросами.

Дождь продолжает размеренно стучать за окном, его звук накладывается на гудение кондиционера. Тихая барабанная дробь, время от времени прерываемая более громкими всплесками, доносящимися со двора.

Она не может заснуть. Лежит, прижав ухо к матрасу, и, вслушиваясь в громкое биение собственного сердца, сначала ощущает, как кровь выталкивается сердцем, потом, через малую долю секунды, толчок в ухо – ш-ш-ш-и-хамп, ш-ш-ш-и-хамп. Потом она начинает засыпать, но снова просыпается, потому что ей снится, что ее сердце – это полицейский участок.

В другую ночь она видит сон про легкие. Она закрывает глаза, и собственные легкие начинают представляться ей огромными, как эта комната, такими же темными, заключенными в хрупкую клетку костей, и в одном из этих темных легких, скрючившись, лежит она сама, а ветер свищет вокруг нее: вдох – выдох.

Кое-что в собственном поведении кажется ей теперь странным. Потом случается нечто, что должно было бы испугать ее, но не пугает.

Вот как это происходит: в конце дня она включает телевизор, чтобы посмотреть новости, и тут же с экрана к ней персонально, невыносимо пристально глядя в глаза, обращается ведущий. За весь день он первый, кто заговаривает с ней. Потрясенная этими несколькими минутами прямого контакта, она идет на кухню приготовить себе омлет. Взбалтывает яйца и выливает их на сковородку, где уже начинает подгорать масло. Густея, омлет пузырится и что-то бормочет, издавая особый отчаянный звук, и ей вдруг кажется, что он собирается с ней заговорить. Ярко-желтый, лоснящийся, с пятнышками масла на поверхности, он постепенно поднимается, а потом оседает в сковороде.

Вернее, она не ждет, что омлет заговорит с ней, но когда он ничего не произносит, удивляется. Позднее, размышляя о том, что случилось, она чувствует, что испытала нечто похожее на оскорбление действием. Немота, исходившая от омлета, превратилась в огромный шар и сдавила ей барабанные перепонки.

Но не это происшествие, а то, что случилось с ней на шоссе, испугало ее настолько, что вынудило составить список и подсчитать признаки тревоги, хотя даже тогда она не всегда могла решить, следует ли считать этими признаками то, что ей кажется таковыми, поскольку для нее это совершенно нормально – как, например, разговаривать с собой вслух или слишком много есть, – но кому-то другому могло показаться по меньшей мере не совсем обычным. Поэтому, перечислив десять или одиннадцать признаков, она колеблется – оставить в списке пять или семь истинных признаков тревоги – и в конце концов останавливается на пяти отчасти потому, что не может смириться с мыслью, что их может быть так много – целых семь.

Она надеется, что все это просто следствие усталости и опустошенности, и думает, что все закончится, когда она найдет себе жилье. Ей не слишком важно, что это будет за жилье, во всяком случае, поначалу. Сейчас перед ней стоит выбор между светлой просторной квартирой, расположенной поблизости, которую она считает опасной, и тесной шумной квартиркой возле железной дороги, в районе, который ей нравится.

А случилось на дороге вот что: подъезжая к шеренге кассовых будок, перегораживающих шоссе, она держала в руке три монетки по двадцать пять центов. Дорожная плата составляла пятьдесят центов, следовательно, она должна была оставить в руке два четвертака, а один положить обратно. Проблема состояла в том, что она не могла решить, который из трех убрать, и в течение долгого времени, продолжая вести машину, то смотрела на три монеты, то опять поднимала голову, следя за дорогой. Подъезжая к будке все ближе и ближе, она отклонилась влево, к центру, словно предвидя, что придется остановиться. Каждый раз, когда она смотрела вниз, на монетки, они разделялись на кучки, состоящие из одной и двух, но каждый раз, когда она уже была готова убрать ту, что лежала одна, монета оказывалась одной из пары, поэтому она не могла ее убрать. Это повторялось снова и снова по мере того, как она приближалась к будкам, пока наконец помимо своей воли она все же не убрала одну монету обратно. Она сказала себе, что выбор был сделан случайно, но у нее осталось отчетливое ощущение, что это не так. Она чувствовала, что на самом деле это было сделано в соответствии с каким-то важным правилом, хотя она и не знала каким.

Напугало ее не только то, что она что-то нарушила, но и то, что она уже не впервые на несколько минут утрачивала способность действовать осмысленно. И то, что хоть ей и удалось в конце концов отложить один четвертак, подъехать к будке, оплатить проезд и поехать дальше туда, куда она направлялась, не означало, что равным образом не могло случиться другое: она не сумела бы принять решение и вынуждена была бы остановить машину посреди шоссе и стоять там до бесконечности.

И потом, если бы она не смогла принять решение по поводу такой ерунды, а это было вполне возможно, то не исключено, что она не сумела бы принять решение и по любому другому поводу, например: идти ей в одну комнату или в другую, направиться по улице в эту сторону или в противоположную, выйти из метро через этот выход или через тот. Когда принимаешь решение, рассматриваешь разные возможности, а она порой не могла даже решить, какие возможности рассматривать, не говоря уж о том, чтобы принять само решение. И таким образом, она могла оказаться полностью парализованной и не способной двигаться по собственной жизни дальше.

Но позднее в тот же день, стоя по пояс в воде, она думает, что все же права: все это наверняка лишь следствие усталости и опустошенности. Она стоит у каменистого берега по пояс в воде, без очков и ждет откровения, потому что чувствует, что откровение приближается, но одновременно ей в голову приходят и другие мысли, которые откровением отнюдь не кажутся.

Она стоит, уставившись на серые волны, которые накатывают на нее, преодолевая сильный встречный ветер, из-за чего их поверхность испещрена острыми, как у камня, гранями, и чувствует, как эта водяная серость размывает ее взгляд. Она понимает: по-настоящему ее волнует более серьезная жизненная тревога, а не просто бездомность, жилье она найдет – и это беспокойство исчезнет. Она даже думает, что, возможно, все сложится как надо и не кончится плохо. Потом смотрит на дымовые трубы, почти невидимые вдали, за проливом, и думает, что это тоже не было откровением, какого она ждала.

Примечания

1

Товарищ по молчанию (фр.).

2

Серый кардинал, тайный советник (фр.).

Content

Лидия Дэвис
Что-то со мной не так (сборник)

Рассказ

Страхи миссис Орландо

На пределе: маленький человек

Подытожим

Визит мистера Бердоффа в Германию

Мероприятие

Ситуация

Апатия

Печеночные клецки

В классе

Запинание

Мистер Бердофф влюбляется

Пришествие Хелен

Мистер Бердофф овладевает Хелен за памятником

Мистер Бердофф слушает «Тангейзера»

Мистер Бердофф и девятнадцатый век

Резюме

Что она знала

Рыба

Милдред и гобой

Мышь

Письмо

Отрывки из жизни

Детство

Если задумал что-то, делай

Японский поэт Исса

Взрослые

Мое знакомство с Толстым

Маленький эпизод

Я понял, что такое искусство на самом деле

Доктор Эйнштейн опекал меня

Маэстро, который слишком хорошо играл

«Все люди одинаковы, мадам»

Теперь я чувствовал, будто сам Моцарт ведет меня

Правильно делаешь, молодой человек

Проект дома

Свояк

Как У. Х. Оден проводит ночь в доме друга

Матери

В осажденном доме

Визит к мужу

Тараканы осенью

Кость

Что-то со мной не так

Зарисовки из жизни Василия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Городские службы

Две сестры

Мать

Лечение

Французский язык, урок первый: Le Meurtre

Однажды. Очень глупый мужчина

Уборщица

Коттеджи

1. С одной стороны, с другой стороны

2. Лиллиан

Безопасная любовь

Задачка

Что будет носить старушка

Носок

Пять признаков тревоги

Примечания