Евгений Бабушкин

«Песенка песенок»

Повесть

ThankYou.ru: Евгений Бабушкин «Песенка песенок» Повесть

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

— Вот, написал. Вот рукопись, — сказал я и поднял глаза на старшего майора Махрова. — Что дальше?

— Засунь её себе в задницу.

«Рукопись, найденная в заднице»

Глава первая

1. Когда у Зацовера умерла жена, он пошёл по улице.

— Ага, — сказал он. — Ага. Скоро лето. В белых и золотых тряпках девушки побегут. Голые ноги, голые животы. Могу теперь трогать животы. Могу быть заново, со второй попытки счастлив.

Зацовер ударился о здание, по большим глазам потекла кровь. На обочине таджик собирал оранжевые конусы.

— Там-там-там, — сказал таджик. — Там кафе. Можно съесть мясо и заказать женщину.

— Не, не надо, — сказал Зацовер.

2. В городе ничего не случалось. Всё клали новые дороги поверх старых. На пустыре, где Зацовер когда-то пил первое пиво, возвели дома. Жили в них всё те же люди, всё так же. Вероятно, они лежали в своих кроватях, гладкие кожей и равные длиной, как огурцы. Мужчины с женщинами, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Зацовер лежал на полу, поворачивался на бок, говорил «а» и засовывал руку в рот.

3. Вот родословная Зацовера.

Ицхак родил Наума, Наум родил Айзека и брата его с рассечённым нагайкой лбом, Айзек родил Блюму и сказал — будешь советским инженером, Блюма родила Ивана, и некоторое время Иваны рожали друг друга. Потом снова стало можно, и родился Зацовер. Только он теперь никого не родит.

4. От жизни осталась трёхкомнатная квартира со смешным тараканом под плинтусом. Зацовер напряг тело. Чтобы совсем не зарасти смертью, он решил сдавать жилплощадь.

По объявлению приходили какие-то люди. Пришёл человек из пригорода, с серыми глазами и мелкими серыми зубами.

— Знаете, — сказал он, — у нас меж двух заводов продолжительность жизни сорок лет.

— Знаю, — сказал Зацовер.

— Везде свинец. У меня кровь запеклась в ушах, не могу спать.

— Знаю, — сказал Зацовер.

— Столько-то тысяч вас устроит?

— Знаю, — сказал Зацовер.

— Может, во мне рак размером с кулак. Скиньте немного. Всё равно завтра в урну.

— Уйдите, — сказал Зацовер. — Я слишком часто знаю.

5. — Нет, я буду писать. Я интеллигент, — сказал Зацовер. Он стал искать слова на пробу. — Кресло. Кресло. Стол. Яблоко. Лампа. Холодно. Язык.

Он посмотрел в зеркало, но лицо было похоже не на лицо, а на какие-то предметы.

6. У Зацовера поселился сосед по имени Энди Свищ. Они сели писать роман наперегонки. Однажды сосед заблевал стол, стул и пишущую машинку. Рухнул на клавиши, поранил губы и погнул букву «т».

— Я, наверно, победил, — сказал Зацовер. — На заблёванной машинке много не напишешь.

Сосед отмыл машинку в раковине, но получилось плохо:

бы ь или неееее бы ь аков вопрос дос ойно ль смиря ься под ударами судьбы иль надо

оказа ь сопро ивленьееее

7. Однажды Зацовер включил пылесос и заплакал. После этого его стали называть «ребе Зацовер».

8. Энди Свищ показал кусок романа.

«Пареееень был разносчиком пиццы, а при ворялся разносчиком смееертеельной разновиднос и гриппа. Лучше ак, чем наоборо. Чувак казался сильным. Я дос ал свой сорок пя ый — всегда со мной, подруга! — а Спарки, чёрный, как клёвая немеееецкая ачка, приго овил кас еее. Всё замеееерло».

— В слове «кастет» много неподходящих букв, — сказал ребе Зацовер. — Знаешь, это главная беда: много неподходящих букв.

9. Однажды Энди Свищ натянул свою бешеную жёлтую шапочку по самый рот и пошёл в кабак — запивать жизнь. Был полдень, воскресенье. Ребе Зацовер стал будить Анну-Алину, потому что с некоторых пор не мог быть один, а она носила такую полупрозрачную ночную рубашку, из которой всё торчит и трепещет.

Анна-Алина почти написала диссертацию на тему «Метафизика хлыста и воли», потом что-то в ней хрустнуло и она устроилась вагоновожатой.

— Спю, — сказала Анна-Алина через дверь.

Анна-Алина была блондинка, впрочем нет, брюнетка с крупным носом, тонкими руками и ногами, в точности как любил ребе Зацовер, когда ещё любил. Она делала в комнате что-то трамвайное и не выходила.

10. Впрочем, никакой Анны-Алины не было, никого кроме них с Энди не было, ребе Зацовер всё придумал, за закрытой дверью была их бывшая спальня, книги жены и её вещи, её штучки, её набор трусов с героями Союзмультфильма, её зелёный велосипед. Ребе Зацовер поставил замок, запер дверь и забыл, куда положил ключ. Иногда он смеялся без веселья, иногда молчал.

— Что-то в моей жизни машинальное, машинальное что-то в моей жизни, — сказал ребе Зацовер.

— Надо жахнуть, а потом ещё жахнуть, — сказал Энди Свищ и предложил водки.

11. Иногда ребе Зацовер гулял. Он выбирал квадрат и гулял по квадрату. Цвела черёмуха, район оброс словами. Всё строили и строили. Быстрые подростки писали на строительных заборах: «долой фашизм», «пофиг на нацию». В соседнем дворе обижались и писали поверх: «долой иудаизм», «пофиг на нацию черножопых».

Однажды Энди Свища поймали фашисты и выбили ему много зубов. Он стал похож на пишущую машинку. Это были те самые парни из третьего класса, у которых он, злой пэтэушник, отнимал жвачку.

— Эфо фамое непияфное, — сказал Энди Свищ.

— Смешно, — сказал Зацовер, — хожу живой еврей, а бьют тебя.

— Пофому фо вы вфе фкоты, — сказал Энди Свищ.

12. Ребе Зацовер сказал:

— Я написал роман. Всем романам роман. Некоторых людей смастерили только для того, чтоб они встали во фрунт и записались в герои моего романа. Идет такой Хрен Хреныч. Мысленно стучит по ступеням шпорами. Представляет, что сделает с женой и дочерью, когда вернется с работы. Кладет ладонь на дверь, толкает. А там вместо двора-колодца — а ничего. Я ещё не придумал. И так вот они живут, добрососедствуют. Сжимают в руках мясо ближнего своего. Облизывают в полусне горькие губы. Некоторые даже любят детей и ходят в музей посмотреть на квадрат Малевича. Глядят: квадрат. А за ним — а ничего. Малевич не придумал. Смертная жизнь. Сами себя опишите с ног до головы. Что скажешь, Энди?

— Дерьмо. Мало наркоты и приключений.

13. Ещё Энди Свищ сказал:

— Слушай, только двадцать процентов женщин любят минет. Ты понимаешь, только каждая пятая тёлка любит сосать. Остальные делают это через силу. Я не хочу, чтобы мне сосали через силу. Я уважаю женщин.

— Уваженья мало, борись за их права, — сказал ребе Зацовер.

— А вообще нам нужна тёлка. Просто чтобы рядом была. Без женщины мужчина превращается в куль с говном.

14. Ребе Зацовер опустошил запретную спальню, а вещи жены сложил в четыре пакета и расставил по углам. Он почувствовал себя в заброшенном магазине. Он обнял зелёный велосипед и лёг рядом с ним. И почувствовал себя в заброшенном театре. Лучше магазин.

15. И въехала незнакомка Таисия, и молча поставила рыжий чемодан, и уснула. От неё пахло цветами и водкой.

— Она как та девочка из девятого класса, на которую посматривал, а подкатить не решался. Как та кофейная попутчица в лазоревой футболке, в поезде с юга на север. Совокупный образ всех барышень, о коих грезил в полусне, — поэтично сказал Энди Свищ.

А ребе Зацовер подумал, что незнакомка Таисия будет лежать там, где лежала жена, и его улыбка стала запятой.

16. Незнакомка Таисия вытащила пачку рваных, но крупных купюр и отправила Энди Свища вставить зубы. А Зацовера посадила рядом, перед пустым экраном.

— Вот у вас обычный трубко-лучевой кинескоп, корейский, — сказала незнакомка Таисия. — А половина страны мечтает о таком же, но жидко-кристаллическом, плоском, как небо. Что скажешь?

— А другая половина — сказал ребе Зацовер, — именно о таком, как у нас, мечтает. Потому что в их зассаных домах стоит чёрно-белый ящик «Радуга».

— Но показывают-то одно и то же. Можно даже сказать — и вовсе ничего не показывают.

— Без телевизора всё равно хуже. Придётся друг на друга смотреть.

— А половина людей не хочет лица ближнего. Им бы красивые пятна на кинопленке.

— А другой половине — хоть что-нибудь без гноящейся раны и бельма.

— Давай дружить, — сказала незнакомка Таисия. — Я принесу водки.

17. Однажды они выпили ещё водки и деньги кончились. Энди Свищ опять блевал — но нежно, с балкона, на жигули с разорванным капотом. Таисия зажгла длинную макаронину и сделала вид, что курит.

— Это предпоследняя макаронина, — сказал ребе Зацовер. — Дальше только пшено и пельмени, они огнеупорны. А потом всё.

— Никогда не говори «всё». Потом будет ещё кое-что, — сказала Таисия. — Мне было трудно, меня трогали четверо у забора. Но вот я здесь.

— Мне тоже трудно. Я хочу ничего не делать, только жрать овощи и спать на солнце! — сказал Энди Свищ и сел на стол. — Можно же? Можно? Моя высокая культура речи и быта — это маскировка. Я же ПТУ закончил. И блюю на чужие жигули. А мог бы — на собрание сочинений Шкловского. Или на своё собрание сочинений.

— Пойдёмте спать. Скорей бы похмелье — почувствовать, что живой.

18. Однажды ребе Зацовер остался один, полез на шкаф и достал сумку. После этого он снова стал просто Зацовером. В сумке были всякие вещи. Искусственный кот. Эстонская книжка про каких-то психов. На дне Зацовер нашёл глупый жёлтый пистолет, стреляющий полыми шариками из пластмассы.

Зацовер подумал.

Впрочем, просто подождал.

Засунул пистолет в рот и выстрелил.

— Бог превращает страшное в игрушечное, — сказал Зацовер, выплюнув шарик. — А иногда наоборот.

Глава вторая

1. Ещё Таисия показала рыжий чемодан.

— Знаете, что там?

— Знаю, — сказал Энди, — оружие и кокаин. И запасной лифчик. Синий в оранжевый горох.

— Мы живём бок о бок чёрт-те сколько, твои волосы вмылились в моё мыло, а ты до сих пор не знаешь, какие лифчики носят настоящие женщины. Там костюм красной белки.

Она раскрыла чемодан, и в чемодане был костюм красной белки.

— Вам бы тоже подходящую одежонку, товарищи. Мы поедем в райцентр. К дядьке.

— У тебя дядька?

— Это некий общий дядька. Очень важный.

2. Однажды электричка была полна измученных женщин. Энди стал кадрить попутчиц.

— Милая! У вас и груди, и глаза круглые. Откуда вы такая красавица?

— Пошёл на хуй, ёбаный в рот, — ответила женщина голосом покойника.

Энди загрустил.

— Расскажи чего-нибудь, — попросил он.

— Хорошо, — сказал Зацовер. — Одна девочка, приятная такая, с длинной белой косой, попала в беду. В городе был большой пожар, огонь падал с неба, и вся семья у ней погибла, все сгорели огнём. Шла она по дороге, плакала и хохотала. А навстречу ей добрый мужик, в пиджаке и в рубашечке. Пожалел он девочку и дал ей деревянную чурку. «Вот тебе новые папа и мама, вот тебе новый дом, вот тебе новый пёс Полкан». Девочка обняла чурку, надела на неё вязаную шапку, засмеялась, взяла пулемёт и убила всех, а потом упала в озеро и утонула. Те, что остались, стали думать. Решили, что, наверно, в чурке содержались отравляющие вещества, что, наверно, от них девочка сошла с ума, в следующий раз надо будет дать ей, наверно, другую, экологически чистую игрушку.

3. Почти уж ночью Зацовер, Энди и Таисия вошли в райцентр. Заколоченные дома не отбрасывали тени. У фонаря стоял коротко стриженый человек и рассматривал пустой шприц.

По улице вихляли серые автомобили, в них орали и бил барабан. В конце аллеи искалеченных тополей стоял огромный бетонный сарай с лампочкой. Это был дом культуры. Энди прищурился и прочитал нараспев:

— Вокальная студия «Солист». Клуб для пожилых «Вторая молодость». Шахматный клуб «Ладья». Театральная студия «Фантазёры». Весело здесь живут — умереть забыли!

— Пустое место, — сказал Зацовер.

— Тут нет ничего, — сказал Энди.

— Это место, полное значений, — сказала Таисия и облизнула рот. — Днём тут руководит хорошая женщина, она пыталась дать нам взятку блинами с мясом.

— Зачем взятку?

— Просто, а вдруг. А ночью здесь дядька.

4. И вошли они в кинозал с вывороченными деревянными креслами. У потолка вполсилы трещали лампы.

— Однажды тут снова покажут кино, — сказала Таисия и хихикнула, — большой корабль пальнёт по большому дому, каменные звери оживут от ужаса и на ступени рухнет женщина с расколотым лицом. И всё под музыку.

Зацовер посмотрел на Таисию, и увидел, что даже в жёлтом свете у неё совершенно белая шея.

— Я тоже люблю кино. Больше жизни. И я думаю, — сказал он, — здесь покажут яблоки. Красивые толстые яблоки под дождём. Долго. И под музыку, чёрт подери.

5. Кресла вздрогнули, на свет выполз мужчина. Он был грязно-рыжий, как нечищеная морковь. Правая рука запуталась в бороде. В белых глазах трепыхались зрачки.

— Здравствуй, дядька Витька. — сказала Таисия и поклонилась мужчине в ноги. — Я тебе привела вот двоих. Их бы приодеть.

— Что, не сволочи? — спросил мужчина. — А то был тут один — так сволочь. Я ему в рыло дал, пусть катается по свету. Отвечайте вежливо.

— Мы не сволочи. Я Зацовер.

— Кто такой?

— Одинокий человек умственного безделья, — сказал Зацовер и скривился. — А вы кто такой?

— Что, сектант какой-то или русский мыслитель? А то у меня изжога от всей этой поебени, — сказал Энди Свищ.

— Нет, — сказал рыжий мужчина и его взгляд встал. — Я портной. Я здесь давно живу, при доме культуры. Нахватался. Шил костюмы для утренников. Видел Снегурочку изнутри. Деда Мороза без портков. Жил и шил. Шил и жил. Вот теперь и для вас кое-что сделал. Такая одёжка, что вы сразу в ней кем надо будете. Только вначале проповедь. Таська, посади товарищей.

6. И сказал дядька Витька:

— В храме божием бывали? Кругом источники света. Но темно, как под юбкой. Жарят отличные песни. Но никто не подпевает. Вроде Пасха давно прошла и больше не будет, но на улицу не хочется — некуда. Толпа и пустота. И вдруг ты слышишь странный звук: дышат люди. Думают о всяком дерьме, но дышат в лад. Батюшка пьяный придурок, а дьякон спит с выдуманной овцой, но и они дышат, хриплый у них вдох-выдох. Ты чувствуешь кожей и ухом, как душно кругом и надышано. Понятно, да? Вот сейчас с тобой то же самое происходит, пока ещё не самое важное, но жить уже погорячей. Время скрутило твоё слабое брюхо. Вроде жизнь была — будто полон рот мятой бумаги, годы царапали горло. А сейчас чувствуешь: кругом уже живые люди. Дышат. И минуты ползут, как вши по яйцам. И тебе больно, ай больно, ай больно, блядь, тебе становится за всё бездарное и пустое, и ты ешь ладони от боли. Доброе утро. Конец теоретической части.

Рыжий мужик перекрестился и добавил буднично:

— Было дело, девочка сняла с вас мерки, пока вы лежали от водки. Вещи готовы, из подсобки заберёте. Как наденете — сразу полдела, всё поймёте. В карманах там весёлые штуковины. Бог создал удивительных и всяких тварей, а товарищ Макаров придумал так, чтобы все были одинаково мёртвые. Не слишком-то бабахайте. А теперь уходите в город, — сказал дядька Витька, махнул головой и пропал под мебель.

7. Дары лежали в непонятных мешках. У Энди оказался костюм бутерброда с весёлым соевым мясом. У Зацовера — костюм небоскрёба с человеческими глазами. Свой костюм красной белки Таисия оставила в городе, в чемодане. В карманах лежало по пистолету системы «Макаров» — Таисия сказала, у неё такой же.

8. Утром райцентр был тих. Зацовер шёл и чувствовал во рту загадочный металл. Солнце обнажило кривые дома и пустые кусты. Луч упал на рекламный щит в три человеческих роста — нарисованная от руки Золушка с глазами разного размера. По Золушке ползли слова с развратными завитушками: «Тут не так-то просто взять вот так вот и поменять вот так вот свою жизнь резко и внезапно. Мы тут зажаты в рамках маленького пространства, где прошлые неудачи нам постоянно припоминаются в совершенно неожиданных ситуациях. Знай и люби свой город». Ниже, мелкими буквами: «По заказу районной администрации». Ещё ниже, старательной детской рукой: «Дед Мороз и Снегурочка — хуй и пизда».

Зацовер, Энди и Таисия медленно шли к станции, почти счастливые от бессонницы и бессмыслицы.

— У меня есть двести миллилитров водки, — сказал Энди Свищ и достал из ниоткуда бутылку. — Выпьем за то, чтобы однажды проснуться в кино.

Они выпили водки, и жизнь сделала ещё один круг.

9. Электричка смердела всё так же и была, кажется, всё та же, они поставили мешки в проход, пассажиры запинались и скучно, автоматически матерились.

— С тебя притча, Зацовер, — сказала Таисия. — Коротенькая.

Зацовер сказал:

— Встретились как-то раз Гамлет, Фауст и герои итальянских опер, такие, знаете, в сюртуках и жабо. И начали разговаривать. «Не грузи», — сказал Гамлет призраку. «Не еби мозги», — сказал Фауст пуделю. «Relax, take it easy», — спела Сюзанна, и Фигаро смолчал. Дальше ничего не было, ни трагеди, ни комеди, ничего.

Если я когда-нибудь спою так же, выстрелите мне в рот, пожалуйста.

Зацовер решил, что слишком много думает о своём теле и начал думать о телах других людей.

Вскоре все кое-как уснули, и поезд качал их.

Глава третья

1. Однажды Пандоплеву разбили голову балалайкой. Много лет он носил злой шрам поперёк лица. Исполняющий обязанности заместителя начальника руководителя отдела по расследованию особо важных дел следственного управления следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по городу младший советник юстиции Олег Пандоплев, так называлась его должность, и всё было правдой, но где-то на полпути терялся смысл. Когда приезжало начальство, Пандоплев прятался в синий мундир с некоторым количеством фальшивых звёзд. В остальное время надевал рубашку в тонкую полоску, пальто в ёлочку, клетчатый шарф и предпочитал рябить. В ведомстве не помнили его лица и даже шрама не помнили.

2. В городе всё клали новые дороги поверх старых, и на обочине человек-пончик подрался с человеком-грузином: не поделили рекламный рынок. Уроды толкали друг друга в плюшевую грудь.

— Мы должны научиться вести себя так же, — сказала Таисия. — Смотрите, как они шевелятся, как прохаживаются, как пробуют почесаться, как им жарко в жару и холодно в холод, как они раздают свои поганые буклеты, проспекты и флаеры. Они самые обездоленные. Знаете, сколько они в час получают? Ходячее унижение улиц, пролетариат рекламы.

— Что-то в моей жизни машинальное, машинальное что-то в моей жизни, — сказал Зацовер. — А впрочем, не такое уж и машинальное. Я видел людей победней и видел побогаче, но к чему нам эти ряженые?

— Мы будем под их личиной. Так говорят в кино. Так хочет Энди. Так правильно.

— Просто сценарий моей жизни написал какой-то ещё больший дебил, чем я. Надо жахнуть, — сказал Энди Свищ.

— Тебе надо научиться стрелять, как машина, и двигаться, как зверь, а пить ты уже умеешь, — сказала Таисия.

3. Однажды Пандоплев купил зеленоватый учебник геометрии для седьмого класса и стал вспоминать теорему Пифагора. Много лет назад Пандоплев изрисовал такой же учебник схематичным изображением пениса. Уже тогда смыслы и желания терялись по дороге — маленький Олег заканчивал очередную головку, принимался за тестикулы и проваливался в какое-то пахнущее мелом пустое помещение. Безликая мать, у которой не хватало кусочка левого мизинца, говорила, что Пифагор нужный, потому что грек. И у них, говорила мать, тоже греческая фамилия. Но одноклассники зачем-то рифмовали её с соплями. А учитель узнал, кто рисовал в учебнике, и пнул Пандоплева ногой в рот. Пандоплев решил стать очень сильным человеком.

4. Однажды в доме не хватало зеркал. Зацовер ударил отражение кулаком и каждому досталось по осколку.

Зацовер глядел на куски себя и трогал лицо красной рукой.

— Думаю, этим зеркалом можно перерезать горло.

— Да им даже не пробьёшь башку, — сказал Энди и шлёпнул себя по заду. — Хорошо сидит.

Зацовер был в костюме небоскрёба с человеческими глазами, Энди в костюме бутерброда с весёлым соевым мясом, Таисия — в костюме красной белки. Они смотрели в осколки, а полые головы стояли рядом.

— Надеваем, — сказала Таисия. — А потом я оближу кровь с твоего кулака.

Зацовер посмотрел на Таисию и увидел, что она серьёзная, как собственная фотография на паспорт, но красивая, как дом. Потом он увидел морду красной белки.

5. Пандоплев давно знал из книг, что мастурбация безвредна, но много лет назад ему объяснили, что если он будет себя тешить, то сгорит изнутри. В кабинете у младшего советника юстиции были лампы, вешалки и папки, а в углу одинокая гантеля, с ней Пандоплев сжимал и разжимал свои некрасивые мускулы. Он до сих пор любил геометрию, но боялся больших собак и сгореть.

6. — О чём мечтаете, товарищи? — спросила Таисия, и голос её был глух от плюша, и ветер человеческой речи странно дул из-под красной меховой морды с накладными усами.

— Я мечтаю знаешь о чём? Вот я в баре, кругом титьки и рок. Тут подсаживается дьявол и говорит: «Давай ты мне душу, а я тебе кадиллак ирисок». А я ему — спокойно так, с удовольствием: «Хуй соси, сатана, моя душа подороже!»

— А я когда-то мечтал написать великий роман или снять великий фильм. Лишь бы что великое. А на пороге славы незаметно умереть во сне. Вот я тихо гибну в высокогорной аварии, в расписном фургоне, по дороге в Канны. Главное — не успеть заметить смерть, чтобы без страха мук. А сейчас я и не знаю, вроде и не страшно уже.

— А я всегда мечтала грабить бесов в компании ангелов. Угадайте, чья мечта осуществится прямо сейчас?

7. Пандоплев надел пальто, но никуда не пошёл, а взял карандаш и стал не без удовольствия смотреть в стену.

8. Трое подошли к магазину. Зацовер сунул руку в карман и почувствовал себя полным идиотом.

— А магазин — злой? — спросил он.

— Конечно, злой, — сказала Таисия. — Там кефир с послезавтрашней датой. Там всё перепутано и гниёт. На зарплату продавщицы можно купить сто бутылок водки, но водкой не обрадуешь детей, им бы мяч. Начнём с магазина. Там охранником пенсионер, и он спит. Камер нет. Такое специальное место для любителей пострелять в воздух. Наш полигон.

Энди серьёзно кивнул и попробовал слюнуть, но кончилась слюна.

9. — Ка-ран-даш! — сказал Пандоплев.

10. И вошли они в большой дом, полный съестного.

Немногочисленные люди, похожие на утопленников, брали корзины из металлических прутьев, засовывали туда продукты, расплачивались, засовывали продукты в пакет, жмурились от вечной внутренней боли и уходили прочь.

— Ты не дурак поговорить, — сказала красная белка, — может, поговоришь с ними?

— Друзья, — крикнул небоскрёб с человеческими глазами, и кто-то обернулся. — Вы не смейтесь, но я немного про Иисуса Христа. Слушайте! Его правда очень любили люди, даже сытые средиземноморские барышни были готовы на всё, а сам он любил оливки: ведро мог съесть. Не ту гадость, что сейчас, а настоящие, изумрудные. Огромные оливки любил Иисус. Он бы так и жил и так бы и умер, не заморачиваясь воскреснуть, благо место на небесах ему-то было обеспечено. Но вместо того он взял товарищей — целую дюжину. И он пошёл в ближайший храм — у них там в храмах приторговывали, вот как здесь. Потом он топнул ногой для уверенности и сказал: слушай, народ Израиля! Это ограбление.

Небоскрёб с человеческими глазами поднял прямую руку и выстрелил в потолок.

Бутерброд с весёлым соевым мясом выстрелил в лампу дневного света и со второго раза попал.

Красная белка стала прыгать по консервным рядам и хохотать.

Они забрали деньги из кассы, пропали, и всё закончилось.

11. Какой-то очень неприятный человек принёс Пандоплеву бумаги. Пандоплев некоторое время читал и двигал слабыми губами.

— Уйдите, — сказал он.

Олег достал гантелю, погладил её, положил на место, достал учебник геометрии, полистал, потянулся к карандашу и вспомнил, как потерял коричневую расчёску, и как его била мать.

— Что я скажу? — закричал он и укусил ладонь. — Что я напишу? Что подошьют к делу? Что разбойное нападение совершили бутерброд, небоскрёб и белка?

12. Однажды потные люди в глупых костюмах сидели на полу, считали деньги и пересчитывали их. Получилось довольно много тысяч с копейками.

Зацовер зажал в кулаке букет из банкнот и нюхал деньги: они пахли людьми, многие из которых были женщинами.

Таисия собрала деньги и распихала по карманам.

— Куда это? А водка? А стул нам новый?

— В психушку. В детское отделение. У них по нормативам одна зимняя куртка на две койки и один шарф на четыре. Ходят гулять по очереди. Наберу им шмоток, вышлю до востребования, пусть деткам скажут, что Дед Мороз.

— Ты гуманист, Таисия. Я бы пропил всё. Трудно было бы, но пропил бы почти всё. А на остатки издал бы роман в твёрдом переплёте.

— Тут не хватит на роман. Остатков хватит мне на лифчик. Синий в оранжевый горох. А ты голимый чай пей. Ты же только из магазина, догадался бы взять ящик чего-то вкусного.

— Ешё! — сказал Зацовер.

Глава четвёртая

1. Когда у Зацовера умерла жена, он сначала ходил мёртвый, как маятник, а потом живой, как заводной мышонок, но жизнь возвращалась — кажется, в руку, которая иногда держала пистолет.

— Макдональдс, — сказала Таисия.

— Почему?

— Охраны там отродясь не было. Камер полно, но все на прилавок: хозяева следят, чтобы работник не положил в гамбургер свой член вместо куска салата.

— Откуда ты знаешь?

— В трудной стране одинокая женщина должна знать всякие вещи, чтобы повернуть мир нужной задницей кверху! — сказала Таисия. — Это афоризм, запишите.

— Мне, пожалуйста, двойной гамбургер, среднюю картошку, колу без льда и все ваши деньги. Славно! — сказал Зацовер.

— Ты, кажется, приходишь в себя, — сказала Таисия.

— Да. Давай постреляем. Давай.

2. — Ка-ран-даш! — сказал Пандоплев. — Ка-ран-даш! Карандаш.

3. Когда развороченная гора гамбургеров осталась позади и крики отзвучали, разбойников в глупых костюмах догнал человек. У него было светлое лицо и синие глаза, как будто нарисованные слабоумным на потерянной матрешке.

— Только не убивайте меня, а я расскажу историю!

— Мы никого не убиваем. Жизнь священна, хоть никакая, всякая.

— Так слушайте. Я никто, и зовут меня Петя. Я много недель жил у них, в Макдональдсе. Днём притворялся клиентом. Подъедал картошку за настоящими клиентами. Мясо я не ем. Колу пью умеренно. По ночам я дремал в туалете. Я умею прятаться. Я не знаю, почему меня никто не засек днём. Лицо у меня выразительное. В школе говорили, что я писаный красавец. Но я много недель безвылазно жил в Макдональдсе, и никто меня не засёк. Наверно, потому, что я у них ничего не покупал. Хотя лицо у меня выразительное. Теперь вы уничтожили мой дом. Но я благодарен вам, хотя другого дома у меня нет. И я хочу быть с вами.

— Ступай себе, Петя, — сказала Таисия. — Ты хороший человек и философ почище нашего, но мы не прячемся от жизни в туалете. Мы ждем, пока она придёт и надаёт нам по шее.

— Я хочу быть как вы, понимаете! — вскричал Петя. — Хочу переступать черту. Вот, например, идея: добыть наручников, ходить по улицам и приковывать плохих людей друг к другу. Чтобы сразу было видно. Или наоборот, приковывать хороших. А можно не друг к другу, а к столбам, к велосипедам.

— Прекрасная идея, Петя. Прощай.

4. Пандоплев рвал бумагу. Начальство требовало исправить все и угрожало снять звезду. Город распадался. На севере работала банда больных, которые сдирали намордники с белых собак. На юге возник маньяк, он целовал маленьких девочек в висок и отпускал их с миром. И по всему городу небоскреб, бутерброд и ёлка грабили кафе и магазины. Мир как-то неприятно изменился, был тревожен, люди плотно срослись с какой-то другой реальностью, миру было не до Пандоплева. Пандоплев хотел бы грызть карандаши, рвать бумагу и вспоминать, как плохо с ним обходилась жизнь. Но надо было работать, и он стал быстро переставлять стулья и звонить по телефону, рябь какая-то, а не человек.

5. Деньги, взятые в Макдональдсе, они потратили на новый холодильник, полный мороженых ягод, а большую часть отдали в детский сад от имени выдуманного миллионера и мецената Трансвалерия Гречко.

— Что-то имя у него нехорошее — сказал Энди Свищ. — Не кажется настоящим.

— На себя посмотри, — сказала Таисия. — К делу, товарищи. Наша следующая цель — районная администрация. Там денег нет, но это будет акция устрашения.

Зацовер вдруг начал пританцовывать. Он почувствовал аномальную и удивительную тяжесть пистолета. Он вспомнил фильм про сварщика, которому дали по голове, и тот перестал быть сварщиком и завёл пса. Там было много музыки, и Зацовер стал под нее танцевать. Глядя на него, стали танцевать и остальные. Без лишних и резких движений. Просто уютно двигаться в такт.

6. Однажды Пандоплев опять закричал. В городе появился молодой мужчина, который приковывал людей к людям. Он делал это незаметно, умело и так страшно, что Пандоплев кричал. Мужчину с наручниками все видели, но никто не запоминал в лицо. Пандоплев кричал, и рвал бумагу, и вспоминал, как в детском саду началась эпидемия поноса. И началась с него, с Пандоплева. А теперь он должен остановить разгул непонятно чего в городе. Один, совсем один против непонятно чего. Пандоплев кричал, пока какой-то очень неприятный человек не принес ему некоторые тексты и кое-какие изображения, тогда он сел, встал, походил, успокоился, почесал шрам и даже потребовал карандашей взамен уничтоженных.

7. Однажды настал вечер и вновь открылся бар «Три козы».

— Одиночество! — сказал бармен. — Я спец по одиночеству. Я писал о нем диплом. Всё было другим. А теперь я разделяю с вами ваше одиночество. Практически. Водки?

— Конечно, — сказал Зацовер.

— Я наливаю водку в рюмки. Мою рюмки водой. Протираю рюмки тряпкой и наливаю в них водку. Я был бы робот и конченый человек, но действия мои полны смысла, потому что пропитаны вашим одиночеством. А вы чем занимаетесь?

— Грабим бесов в компании ангелов.

— Как это?

— Это как шутка. Мы вроде как занимаемся социальной работой. Впрочем, не имея о ней никакого представления.

— Так стоит ли?

— Эх, бармен! — сказал Энди Свищ и выпил ещё. — В этом беда бывшей русской интеллигенции, растворённой средь нас, как сахар в моче. Много лет уламывать тёлку, а когда пришла пора брать её за титьки и вдарить рок, вдруг завести разговор о рисунке на обоях. Да какой там рисунок, хоть птичка, хоть бабочка. Тёлка в руках, бери и дери!

— Ваша метафора ясна, — сказал бармен. — Я не обижен. Но и согласиться не могу. Что будет, если я смешаю коктейль вслепую? Это моя работа — иметь ясное представление о водке и не закрывать глаза на апельсиновый сок…

— Вот потому-то вы бармен. А мы тут пьяные крутимся на стульях и скоро нас тут не будет.

— Я расскажу вам притчу, — сказал Зацовер. — Впрочем, нет, я не расскажу вам притчу. Я тоже пьяный.

— Ничего. Водки?

— Спасибо за разговор, — сказала Таисия. — Я не уверена, что мы все что-то поняли. Но нам было радостно, и святой этанол обязует нас улыбаться без конца. А теперь будьте добры — руки вверх. И скажите, где деньги. Ничего личного. Это наша работа.

Глава пятая

1. Однажды все остались одни.

2. Они легли рядом, на пустую землю. Небо было в дырах облаков, за рощей валялась дорога.

— Я тебе прочитаю два письма, — сказала Таисия. — Я их выучила наизусть. Не специально. Моему мальчику было шестнадцать, а мне не помню сколько, я уехала куда-то, а он остался где-то тут.

Милый. Меня любят. Я нашла свою тусовку. Сегодня была в семи разных кабаках. Я почти уже совсем взрослая. Социализировавшаяся, как ты говоришь. Или вроде того. Красивая. Не умею обращаться с семилетними, как мечталось всегда и везде, а умею с годовалыми, чего представить не могла. Откупалась и отболелась. Прочитала и перечитала книгу того придурка. Пристрастилась к кофе. И это правда важное. А самое важное не скажу, потому что не могу. И очень важное не скажу, потому что это лично. И вообще ничего не могу рассказать сейчас, потому что только что основательно полечилась абсентом. Основательнейше.

Милая Тася. Я был в больнице и я всё знаю про трупы. Сначала они просто люди, только мёртвые. Потом их кладут в формалин (для обеззараживания и предотвращения гниения). Труп, как и любая хорошая вещь, должен вылежаться. Лежат они в формалине какое-то время, недели две в среднем. Далее приходят студенты, достают их из ванны с формалином и всё забрызгают. Следующий этап — препаровка: с трупа снимают кожу, местами мышцы удаляют, обнажая другие мышцы, нервы, сосуды, органы. В таком виде труп пребывает некоторое время, пока его не измочалят совсем, и тогда его разбирают на отдельные органы (отдельно мозг, печень, селезенка). Из того, что осталось, вытаскивают кости. Может я что и упустил, но в целом так. А всякие ошмётки (сломанные кости, жир, кожа, связки) выкидываются в пластиковые мешки и больше их никто не видит.

— И что было дальше? — спросил Зацовер и сжал зубы, потому что кровь всегда кровь.

— Его сбила машина и он лёг поперёк вон той дороги, совсем как труп из своего письма. А меня однажды поймали весёлые ребята, от них пахло компотом и голубцами, и я еле от них вырвалась, точнее, не вырвалась я от них, не вырвалась.

3. Однажды все остались одни. Зацовер сел у окна и почувствовал, что прошлое шевелит им, как нога пальцами. Подошёл Энди, очень тепло улыбнулся и сел рядом. Зацовер впервые рассмотрел его лицо в деталях — совсем дебильное, непропорциональное, но очень живое, как будто хорошо знакомый человек привиделся во сне, но имени не вспомнишь.

— Что ты? — спросил Зацовер.

— Как твой роман? — спросил Энди.

— Да… — сказал Зацовер, — потом напишу.

— Никогда не откладывай романы, брат. Это как отодрать подружку в чёрном дырчатом белье, с хрустальным Дональдом Даком на шее, понимаешь, отодрать эту красотку — послезавтра. Роман ждать не будет, свалит к другому мужику, с болтом повеселее.

— А твой роман?

— А я тебе сейчас прочитаю! Тут как бы про нас немного, а буквы я вписал от руки.

Они вошли в бар. Толстый Спарки достал армейский нож с коричневыми пятнами и показал бармену. Бадди сплюнул. Бармен понял, что игра окончена и выдохнул:

— Гуляете, ребята! Ну, гуляйте.

— Ты как солнце, как луна. — сказал Зацовер. — Изменчив, но неизменен.

— Знаешь, как это было? — сказал Энди. — Я понял, что я бездарный бездельник. Что ничего не было и не будет. Я потратил жизнь на автобусные билетики. Пока все зарабатывали шиши и умирали от рака, я притворялся великим русским писателем. Я понял это, закурил, сел на кухне и включил телевизор, просто чтобы что-то сделать. Всплыл ухоженный мужчина и сказал, что Штаты — дрянь. Он сказал — «стратегический противник», но по ухмылке было понятно. Потом показали попа, мента и президента, играющего с другим президентом в бильярд. Всё было обычно и ежедневно, но я хорошо помню каждый жест. Я сидел, смотрел на этих довольно убогих угнетателей, я даже засмеялся разок — меня тогда звали иначе, но дураком я был точно таким же.

— И что же?

— А потом я решил — а ну всё в печь! Я хочу писать и буду. Хочу и буду. Потому что в мире должно быть место для людей, которые хотят и будут, хотят быть счастливыми и будут ими. Какую-то непристойность я сейчас сказал. Ну да ты тоже писатель, поймёшь.

4. Однажды все остались совсем одни, вообще ни души. Энди Свищ торчал в туалете и придумывал роман про Спарки и Бадди. Таисия надела самое красивое платье, расписанное нездешними треугольниками, и пошла в магазин за водкой. Зацовер открыл форточку, нюхал ветер и думал разные вещи. Он крутил на изнанке век самое любимое кино и плакал, когда героям становилось плохо. Потом по векам шли титры и конец. Зацовер вспомнил, как умерла жена, и очень долго вспоминал это, вспоминал и вспоминал, и превращал в кинофильм, в монтаж, в оркестр, в титры и конец, и что-то в нём освобождалось.

Но загремела дверь, в неё бились какие-то непонятные люди, а потом они как-то попали внутрь всего — Зацовер увидел, как из реальности торчат растрёпанные доски, похожие на буквы — люди в черных вонючих носках на лице положили его мокрыми губами в пол, несильно ударили по голове и закрыли форточку.

— Идите поцелуйтесь с деревом! У нас сортир на одного! — кричал на заднем плане Энди Свищ, а потом вломились и к нему.

5. Однажды несколько людей окружили человека, а тот был привязан к стулу.

— Подпишите этот текст.

— И чего? Мы будем свободны?

— Вы сможете уйти. А ваш друг сможет остаться.

Энди прочитал. Он долго читал и стал серьёзен.

— Тут много неподходящих букв, — сказал Энди. — Знаете, ребята, это главная беда: много неподходящих букв.

Упала пауза, и пока молчали, Энди медленно опускал и поднимал ресницы.

— Подождите немного. Надо собраться с мыслями Можно жахнуть чего-нибудь? Может, музыку включите? Какой-нибудь рок.

— Здесь не филармония.

Энди улыбнулся и откинул голову.

— Жаль. Я хотел, чтобы было немного иначе. Ну что ж. Отвяжите мне правую руку.

Энди кашлянул, размял кисть, оттопырил средний палец и медленно, с удовольствием произнёс:

— Хуй соси, сатана, моя душа подороже!

6. Однажды в комнате было только одно окно, заколоченное досками.

У окна стоял чин.

— Вы надолго сядете или совсем умрете, мужчина, — сказал чин.

— Всё может быть, гражданин начальник, — сказал небоскрёб с человеческими глазами.

— Я вам не начальник.

— Кто же вы?

— Так… человек.

— Гражданин человек, я бы поспал.

— Дерьмо. Я принёс кое-что. Читайте.

Небоскрёб с человеческими глазами взял и начал.

Когда у Зацовера умерла жена, он пошёл по улице.

— Ага, — сказал он. — Ага. Скоро лето. В белых и золотых тряпках девушки побегут. Голые ноги, голые животы. Могу теперь трогать животы. Могу быть заново, со второй попытки счастлив.

Зацовер ударился о здание, по большим глазам потекла кровь.

— Хватит, — сказал чин, — это авангард. И вещественное доказательство.

— Это никак не авангард. Вы ничего не знаете. Это моя жизнь, гражданин человек. Наверно, я совсем обессмыслел, из раза в раз рассказывая историю своей жизни, но я не вижу, чтоб какая-то другая история имела хоть корку смысла.

— Хватит.

— Да я уже закончил, спасибо, — сказал небоскрёб с человеческими глазами. После этого его снова стали называть Зацовером. — Всё хотел упомянуть, что один мальчик любит одну девочку, да не вышло. Запротоколируйте.

7. Красная белка села в какую-то машину, ударила кулаком в руль и включила музыку. Сумасшедшие пели очень тонкими голосами. Мотор гудел, в багажнике болтался чемодан денег, мимо двигались палки и полоски.

— Ну ладно, суки! — сказала красная белка. — Не конец.

Красная белка ехала далеко, от неё пахло водкой, машина виляла, позади был город, в котором ничего не осталось живого.

8. — Здравствуй, дядька Витька, — сказала Таисия, поклонилась в пояс пустому кинозалу и заплакала. — Я дура, дура, дура, вылезай. Какой из меня ангел. Какая из меня белка. Какая из меня женская роль второго плана.

Зал молчал. Вполсилы трещали лампы. Таисия поставила чемодан и села рядом.

— Я посижу тут у тебя. Сто лет буду сидеть, пока не вылезешь. Ничего не выходит. Всё какой-то набросок. Всё чушь и бардак.

Зал молчал.

— Значит так. Я расскажу тебе, как дальше, и если смолчишь, значит так и будет. А остановишь мне язык, так упаду и покаюсь. Значит так. В городе всё клали новые дороги поверх старых. Впрочем, на севере работала банда больных, которые сдирали намордники с белых собак. На юге возник маньяк, он целовал маленьких девочек в висок и отпускал их с миром. В магазинах хозтоваров кончились наручники. В пруду нашли тело человека в истлевшем мундире, со следами балалайки на голове. Я всё правильно поняла?

Зал молчал.

— А дальше напролом, — сказала Таисия. Поклонилась, перекрестилась, красиво нагнулась за чемоданом и пошла.

9. Не, не конец.

Марусе, Алине, Никите, Володе, Славе и Э.

Ленинград, ноябрь 2009 — ноябрь 2011

Content

Евгений Бабушкин
«Песенка песенок»
Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая