Аделаида Александровна Котовщикова

Дядя Икс

Кирилке скучно

Папа у Кирилки радист. И зимует на Новой Земле. Поэтому дома его, конечно, нет. Уже полгода или больше его нет дома. И еще столько же не будет.

Мама Кирилкина работает на телеграфе, отстукивает на аппарате телеграммы. Мама приходит домой после работы каждый день. Только очень нескоро это случается. Кирилка ждет-ждет…

Чтобы в комнате не было так тихо, он приводит в движение весь свой автомобильный транспорт.

Грузовики катятся на высшей скорости. При этом кирпичи-кубики вылетают из кузова и с грохотом валятся на шоссе. За грузовиком мчится автобус. За автобусом несутся легковушки. Все — и грузовики, и автобус, и легковые машины — отчаянно сигналят, гудят, свистят, фырчат и нет-нет, да и сталкиваются, скрежеща тормозами. Кирилке становится весело. Но скоро у него начинает першить и саднить в горле.

Прокашлявшись и прочихавшись, Кирилка, в который-то раз за утро, кормит рыбок. Вуалехвосты плавно покачивают прозрачными, изогнутыми хвостами, прижимают тупые носы к стенке аквариума, таращат на Кирилку круглые глаза. Маленькие гуппи быстро снуют взад-вперед.

Глядеть на рыбок интересно и приятно. Но у них есть страшный недостаток: они упорно молчат и не желают разговаривать. Кирилка слышал, что между собой рыбы очень даже разговаривают на своем рыбьем языке. Но Кирилке-то от этого что?

Радио говорит, и часто — очень интересное. Но, как и рыбки, на вопросы оно не отвечает.

Подолгу Кирилка сидит на подоконнике и смотрит на улицу.

Большое широкое окно их комнаты выходит на набережную канала. Тянется чугунная узорная решетка, виден заснеженный мостик. На тротуаре возле решетки происходят необыкновенные вещи.

Женщина ведет на поводке громадного пса.

Маленькая, лет трех, девчонка в меховом комбинезоне учится ходить на лыжах. Торчит остроконечный капюшончик. Девчонка похожа на сказочного гнома и одновременно — на неуклюжего медвежонка. Гном-медвежонок стоит на лыжах неподвижно. А рядом стоит медвежонкин папа. Он не зимует на Новой Земле и что-то говорит. Слов через два оконных стекла Кирилка не слышит, но догадывается: папа объясняет дочке: «Не будешь шевелить ногами — не прокатишься на лыжах».

Откуда ни возьмись — вот здорово! — прибегают мальчишки. Должно быть, из четвертого класса. Они катаются на ледяной дорожке посреди тротуара, смеются, толкаются, тычут друг друга в спину. Один мальчишка падает носом в сугроб, что на обочине тротуара. Кирилка хохочет, барабанит по стеклу, машет руками. Но мальчишки его не слышат. Они убегают, облепленные снегом.

И машина с руками-клешнями, такими загребущими, что просто диво, не приехала, чтобы сгрести сугробы. А Кирилка так надеялся!

Он слезает с подоконника, отыскивает ранец — тот притулился в уголке сиротинушкой, достает из ранца тетрадки, листает задачник.

Что-то делается сейчас в их первом «а» классе? Мысленно он переносится в школу. Прямо на большую перемену. Ух, как весело! Можно поболтать, посмеяться, потолкаться. Звонок.

Все идут в класс. Некоторые еле тащатся, не понимая, что сидеть на уроке вместе с ребятами — превеликая радость.

Школьный звонок продолжает заливаться. Да это не школьный. Это — дверной. У них в квартире.

Вера Матвеевна

Кирилка бежит в переднюю:

— Кто там?

Знакомый голос отвечает:

— Это я, Кирилл. Открывай!

Привстав на цыпочки, Кирилка дотягивается до замка, отпирает его и впускает Веру Матвеевну.

Щеки у Веры Матвеевны раскраснелись от мороза. От нее вкусно пахнет зимой.

В меховой шапочке, со снежинками на воротнике, вся она такая свежая, хорошенькая, что Кирилка смеется от радости.

— Вас мама вызвала утром по телефону? — спрашивает он.

— Ты очень догадлив. Отойди, я с холоду. — Вера Матвеевна снимает шубу и оказывается в белом медицинском халате.

Кирилка послушно отскакивает в сторону и бежит в комнату за полотенцем. А Вера Матвеевна идет в кухню и моет над раковиной руки.

— Так сколько дней ты ходил в школу? — спрашивает Вера Матвеевна. — Четыре? Или три?

— Мне кажется, я целую неделю ходил, — неуверенно говорит Кирилка.

— А мне этого не кажется. Мне, наоборот, кажется, что я была у тебя три дня назад. — Врач вытирает руки и качает головой. — Ну, что нам с тобой делать, Кирилка? Почему ты без конца простуживаешься?

— У меня повышенная реакция на всякое переохлаждение, — выпаливает Кирилка.

Вера Матвеевна смеется.

— Идем, реакция, я тебя послушаю.

Потом Вера Матвеевна садится за стол и пишет рецепты. Кирилка натягивает рубашку на свое тощее тело и деловито спрашивает:

— Опять катар нижних дыхательных путей?

Раздается легкий смешок.

— Не нижних, а верхних. Ошибочку допустили, товарищ профессор. Нахватался умных слов, а умишка мало-мало… Градусник поставь! — Вера Матвеевна сама сует Кирилке под мышку градусник, садится рядом с ним на диван, обнимает за плечи.

— Ребята-то к тебе приходят?

— Мама не позволяет. Чтобы не заразились гриппом. Или горлом.

— Это твоя мама правильно делает. — Вера Матвеевна задумывается.

— Поиграем во что-нибудь? — робко предлагает Кирилка.

— Миленький, ведь меня ждут другие больные ребятишки. Давай градусник! Тридцать семь и шесть. Что ты разгуливаешь? Да еще в одной пижаме. Полежал бы лучше.

— А собаку мама ни за что не разрешает, — печально говорит Кирилка.

Вера Матвеевна смотрит на него с жалостью.

— Но ведь собаку надо часто выводить на прогулку. Ты, что ли, это будешь делать со своими переохлаждениями?

Она треплет Кирилку по затылку, напоминает, что рецепты и записка маме лежат посреди стола, и уходит.

И становится в пятнадцать раз скучнее, чем до ее прихода.

Кого бы приручить?

Собака — это самая главная мечта. Потешный щеночек, из которого потом вырастет умнейший пес. И на каждое слово Кирилки он стал бы полаивать, рычать. Они прекрасно поняли бы друг друга.

Котеночка мама тоже не хочет. Не всегда же Кирилка будет переохлаждаться. А в те дни, когда ему удастся побежать в школу, котенок будет очень скучать в одиночестве и от скуки всюду пачкать.

Несколько раз на железный подоконник за стеклом садился голубь. Кирилка осторожно открывал форточку и звал: «Гуля! Гуля!» Припас крошек и высыпал их в форточку. Голубь крошки поклевал. Но влететь в комнату не захотел. А Кирилка еще больше простудился, высовываясь в форточку, только и делов вышло…

Кого бы приручить? Ну, никак не придумать. Мух, и тех нет. Ух, скукотища!

Чтобы развлечься, Кирилка рассматривал картинки в книжках, немножко читал вслух, воображая, что его вызвала по чтению учительница, устраивал автомобильные аварии, кувыркался через голову на диване, громко пел, включал радио на самый громкий звук. Не отвечаешь, так хоть поори!

Случалось, он не сразу слышал телефонный звонок. Телефон стоял на круглом столике в передней.

Когда Кирилка подбегал, брал трубку и говорил: «Я слушаю», в трубке раздавался мамин тревожный голос:

— Ты спал? Тебе хуже?

— Почему? Ничего не хуже. А телеграмм много отправляют?

— А почему долго не подходил к телефону? Ты обедал?

— Собираюсь…

Кирилка бросал унылый взгляд в сторону кухни. На кухонном столе стоят завернутые в газеты и прикрытые подушками кастрюли с супом и вторым. А кисель стоит не завернутый. Остывший он вкуснее. К нему-то Кирилка уже прикладывался: раза два отпивал прямо через край, наклоняя кастрюльку.

— Но ведь тебе давно пора обедать! Осторожно наливай, не пролей!

— Да ладно, ладно. Мам, а ты скоро придешь?

— Не сиди без конца на подоконнике, там дует!

Некоторое время Кирилка глядит на замолчавший телефон. Кому бы позвонить? В их классе телефон есть только у Светы Курочкиной. Один раз Кирилка набрал номер и попросил:

— Позовите к телефону Курочку!

Мужской голос спросил свирепо:

— А петушка тебе не надо? Кто это там пищит, балуется? — И трубка была повешена. Может, Кирилка набрал не тот номер?

По вечерам мама сама звонит матери Курочкиной, спрашивает у нее, что задано. И потом занимается с Кирилкой.

Шурда-бурда

Иногда под полом раздавалось: «Скр-скр-скр!» Кирилка прислушивался: где это мышь скребется? Весь пол оглядел и заметил дырку. В углу комнаты за этажеркой.

И сразу его осенило: надо поймать мышь! Вот здорово будет. Поймать и хорошенько приручить. Мышь, конечно, не собака, но все-таки станет попискивать в ответ на Кирилкины слова, и он, в конце концов, научится понимать мышиный язык.

Поймать непременно надо. Но как? Из чего сделать мышеловку?

Что, если взять коробку, поставить набок, положить внутрь кусочек колбасы и ждать-сторожить? А как мышь выйдет из своей норки и примется за колбасу, скорей-скорей накинуть на нее какую-нибудь тряпку. Или сачок, которым Кирилка ловил бабочек летом. Пожалуй, это дело!

В поисках подходящей коробки Кирилка осмотрел мамин туалетный столик. Одни флаконы с духами, с одеколоном. А коробчонка совсем маленькая, да и в той пудра: не годится. В платяном шкафу порылся без толку. И зачем мама всегда выбрасывает коробки из-под ботинок и туфель?

Он подошел к этажерке. Да вот же коробка приткнулась между книгами! Как раз нужного размера. Откуда у них с мамой такая?

Кирилка поморгал, вспоминая, вдруг сообразил, издал победный клич и подпрыгнул от радости. Замечательная мысль пришла ему в голову.

«Экий я молодец! — хвастливо подумал сам про себя Кирилка. — Как здорово придумал!»

Что там коробка! Но в коробке-то всякие-разные лекарства. Одно время жила у них нянька-ворчунья. Она без конца лечилась, принимала капли и порошки. А заболела по-настоящему, легла в больницу, так и лекарства свои у них забыла.

Но ведь нянька говорила, что ее от лекарств в сон клонит. Потому и на Кирилку ворчала, что ей спать охота, а он шумит. Няньку в сон клонило, и мышь в сон вгонит, тем более, мышь куда меньше ростом, чем толстая старуха: уж на мышь-то непременно подействует.

Засуетился Кирилка. Отыскал в посудном шкафчике в кухне эмалированную кружку, ложку чайную взял и принялся за дело. Достанет из коробки порошок, развернет, высыплет в кружку, нальет туда же капли из пузырька и хорошенько ложечкой размешает. Еще и своей микстуры от кашля добавил, а то вроде слишком густо получалось.

Подошел к дырке в полу и осторожно вылил туда лекарственную кашицу. Немножко возле норки нарочно на пол пролил. Мышь наестся снотворного, вылезет доедать остатки и уснет возле норки. Тут-то он ее и поймает. Спящая она и не заметит, как очутится в банке. А потом проснется и приручится.

Кирилка живо принес из кухни пустую банку из-под варенья, сел на пол у норки, банку рядом поставил и стал ждать.

Мышь не показывалась. С полчаса терпеливо просидел Кирилка на полу — самому спать захотелось. Мышь все не появлялась. Зато появилась Вера Матвеевна.

Как всегда, Кирилка ей открыл, подал полотенце после мытья рук.

Едва войдя в комнату, Вера Матвеевна потянула носом.

— Чем у тебя так пахнет? Ты пролил валерьянку?

— Это, наверно, моя шурда-бурда! — весело сказал Кирилка. — Я и сам чую.

— Какая шурда-бурда?

— А чтобы мышь усыпить. Только ее дома нет, еще не усыпилась. — Кирилка показал Вере Матвеевне кружку с остатками снадобья и, подскакивая от возбуждения, рассказал о своей замечательной выдумке.

Глаза у Веры Матвеевны широко раскрылись.

— Ужас какой! — воскликнула она.

Выхватила у Кирилки из рук кружку, побежала в кухню, сунула кружку в раковину и пустила струю воды. Потом скорым шагом отнесла в кухню коробку с лекарствами, высыпала все порошки, таблетки и пузырьки в мусорное ведро и туда же отправила самую коробку, сначала ее разломав. Но и этого ей показалось мало. Она нашла в кухне под батареей половую тряпку, потребовала у Кирилки ведро, живо вымыла пол вокруг дырки и выкрутила тряпку прямо в мышиную норку.

Кирилка бегал за Верой Матвеевной, чуть не плача.

— Что вы делаете! Такая хорошая шурда-бурда!

Хмурая, как никогда, Вера Матвеевна хорошенько вымыла руки и себе и Кирилке. Голос у нее был необычно сердитый:

— Вот не думала, Кирилл, что ты такой дурачок! Своей шурдой-бурдой ты очень просто мог бы отравиться!

— Так я ж ее не ел, мышь должна была съесть!

— А вдруг бы ты вздумал попробовать? Кто тебя знает! Руки вымазал, вечно утираешься кулаком, очень просто в рот могло попасть. Самые разные лекарства, да еще старые, ведь это отрава! Поди в кухню, я проветрю…

Пока комната проветривалась, Вера Матвеевна сидела в кухне на табуретке и держала Кирилку на коленях.

— Обещай мне, что никогда — слышишь, никогда! — не будешь играть с лекарствами! Это совершенно, абсолютно недопустимо. Это опасно!

— А вы пустите меня в школу! — ныл Кирилка.

— Можно будет, я пущу. Какое мне удовольствие держать тебя дома и вдобавок волноваться за такого глупого пациента?

Я, что ли, комар?

В этот день мама прибежала с работы запыхавшаяся. Лицо у нее было испуганное.

Заслышав щелканье дверного замка, Кирилка, как всегда, кинулся в переднюю с радостным криком:

— Пришла!

И спросил удивленно:

— За тобой кто гнался?

Мама схватила его за плечи.

— Кирюшка! Кирюшка! Да как же ты мог такое сделать?!

Кирилка заморгал в недоумении:

— Чего я сделал?

— Ты уверен, что ни крошечки не проглотил? Не выпил?

— Котлеты съел. Обе две. И кисель выпил.

— А порошков? Микстур всяких не ел?

Кирилка расхохотался: понял, наконец!

— А ты откуда, мамуля, знаешь про шурду-бурду?

— Мне Вера Матвеевна на работу позвонила. Просто счастье, что она как раз к тебе пришла!

— Да и кружка вымыта давно. И норка мышиная, — Кирилка вздохнул, — залита. Вот!

— Подумай, что я сказала бы папе, если бы ты… отравился?

— Папа бы никакой шурды-бурды не испугался. Он смелый, смелый! Ничего он не боится. Ни полярной тьмы, ни белых медведей, ни снежных бурь! Ты же сама мне рассказывала.

— Конечно, наш папа ничего не боится…

На минутку мама крепко прижала к себе Кирилку. Потом сняла пальто, вымыла руки, переоделась в домашнее платье и пошла в кухню готовить обед на завтра.

Кирилка ходил за мамой по пятам и говорил снисходительно:

— Что вы так… взбаламутились? Я, что ли, комар? От какой-то капли микстуры, если б попала мне в рот, помру?

— Ох, не болтай, чего не понимаешь!

— Лекарства же, наоборот, лечат, — наставительно продолжал Кирилка. — А ты тоже должна быть очень смелой. Ты же моя мама и ты лучше всех на свете!

Мама нагнулась к Кирилке и кончиком пальца слегка прижала ему нос, как кнопку звонка. Светлые пушистые волосы ее коснулись Кирилкиного лба. Серые глаза сияли близко-близко от его лица. Хорошо было Кирилке с мамой!

Не тот номер

В передней зазвонил телефон. Кирилка решил подшутить над мамой и, сняв трубку, закричал не своим, дребезжащим голосом:

— Алье! Алье!

Пусть мама подумает, что вернулась нянька-ворчунья вместе со всеми своими лекарствами. Это она всегда кричала по телефону: «Алье! Алье!». Пусть мама немножко испугается. А он ее успокоит.

Но вместо маминого встревоженного голоса в трубке раздался незнакомый мужской:

— Можно к телефону Виктора Ивановича?

— Нет, нельзя, — ответил Кирилка. — Никакого Виктора Ивановича тут нет.

— А кто есть? — спросил басовитый голос.

— Есть я, — ответил Кирилка.

— А ты кто такой?

— Я — Кирилка.

— Какой у тебя номер телефона, Кирилка?

Кирилка сказал.

— Да, номер не тот. Ты еще не учишься в школе?

— Учусь, конечно. Да не пускает же она меня в школу!

— Кто — она?

— Да врач же! Вера Матвеевна. Хорошая, а шурду-бурду выкинула. И теперь звонит часто-часто, спрашивает: «Что ты там делаешь?»

— Врач? Болеешь ты, значит?

— Ага, болею. А вас как зовут?

Почему-то помедлив, трубка пробасила:

— Виталий Афанасьевич.

— Интересно вас зовут. — Кирилка испугался, что вот сейчас человек на другом конце провода положит трубку и ему опять будет очень скучно, и крикнул, от поспешности переврав слова: — У вас есть собака?

Послышался раскатистый смех:

— А твоя собака тебя укусила, что ли? Чего ты испугался?

— Пусть бы уж укусила! А то никого нету. Конечно, мама не позволяет завести. Папа, может, позволил бы. Да он через целые полгода приедет. Я тогда поправлюсь.

— Куда же твой папа уехал? В командировку?

— Просто на Новой Земле зимует. В качестве радиста.

— В качестве? Ого, какие ты слова знаешь!

— Потому что я постоянно среди взрослых. Среди мамы и ее подруг. Нахватался умных слов.

Опять послышался смех. Потом трубка спросила:

— В каком ты классе учишься, сын радиста?

— В первом «а». В нашем классе телефон только у Курочки.

— А у петушков нету? Жаль. Ну, поправляйся, дружище. Только не через целые полгода, а побыстрее. Я тебе, пожалуй, еще позвоню.

И не обманул: позвонил! На другой же день.

В трубке раздалось:

— Нельзя ли мне Кирилла, сына радиста?

Кирилка сразу узнал веселый густой голос.

— Это вы? — закричал он и захохотал от радости.

— А что такое шурда-бурда? Ты мне забыл объяснить.

Рассказав про шурду-бурду, Кирилка спросил с интересом:

— У вас там лошадь, да?

Дело в том, что в трубке раздавались какие-то странные звуки, будто пофыркивала лошадь и тут же ей зажимали ноздри и губы.

— Ло-ошадь? — переспросил с удивлением Виталий Афанасьевич, хохотнул, откашлялся и сказал важно: — Нет, здесь все-таки не конюшня. Слушай, брат, а ведь это хорошо, что мышь не нажра… я хотел сказать — не налопалась твоей шурды-бурды.

— Почему хорошо?

— Еще околела бы. И ни тебе, ни мыши пользы ни малейшей. Так что шурда-бурда затея худая. Твоя эскулапша права.

— Моя кто? Эску… как вы сказали?

— Эскулапом в древности называли врача. Значит, совсем один сидишь? У вас что, отдельная квартира?

— Нет, не отдельная. Да что толку? В одной комнате Семен Петрович всегда в командировке. Он строит объекты. Потому что монтажник он. А в другой комнате бабушка Марь-Иванна раз в месяц приходит, а то раз в четыре месяца. Она у своего сына внука нянчит.

— Действительно, невеселая квартира.

— Конечно, невеселая. А старушки пенсионерки, может, где и есть действительно. И они действительно, может, хотят присмотреть за мной. Но мама не знает, где они есть. И они не знают, где мы с мамой есть.

— Значит, вы не знаете, где старушки, а старушки не знают, где ты с мамой. В самом деле, как просто: нет взаимной информации. Объявления твоя мама не пробовала давать?

— Кому давать? На столбы вешала сколько раз. Так все столбы завешаны объявлениями насчет няньков. Нынче няньки де-фи-цит.

— Хо-хо-хо! — загремела трубка. — Читать умеешь?

— Не очень-то хорошо. Потому что я читаю, а учительницы в комнате нет, и она меня не поправляет, и я не знаю, так ли я читаю. И пять минут почитаешь вслух — и уже неохота…

— Послушай, где ты живешь?

Кирилка сказал свой адрес и торопливо рассказал, что голуби тоже не хотят приманиваться. Хотя он вовсе не шурдой-бурдой их приманивал, а хорошими крошками.

Каждый день звонил Виталий Афанасьевич. Тоже, как Вера Матвеевна, расспрашивал Кирилку, что он делает. И сам ему рассказывал. Да такое интересное!

— Как-то ночевали мы в горах. Воздух та-ам! Свежий и какой-то… дивный — диву даешься. Дышишь — и точно летаешь. А звезды над головой, как пятисотсвечовые лампы, с кулак величиной. На Кавказе дело было. А то пробирались мы через тайгу. Это уже на Дальнем Востоке. Вдруг как затрещат кусты. Смотрим: марал! Рога большие, ветвистые. Вышел из чащи, к речке гордой поступью подошел. А сам в воде отражается, будто там второй марал вверх ногами. Такая красотища!

Кирилка слушал, и ему казалось, что он тоже шагает по горным тропам, ищет дорогу в лесной чаще, видит всяких зверей…

Телезаяц

По телефону Кирилка рассказал Виталию Афанасьевичу, что у старшего брата Петьки Баркова из их первого «а» есть настоящее ружье. Петька без конца хвастался братниным ружьем. И еще хвастался, что, когда вырастет, у него будет и охотничье ружье, как у брата, и два нагана, потому что Петька станет военным, может, даже командиром полка.

— А ты кем хочешь быть, когда вырастешь? — спросил Виталий Афанасьевич.

— Не знаю. Но вообще, конечно, со зверями. С собаками и еще с какими-нибудь. Чтобы не одному сидеть, если заболеешь. Звери-то гриппом не заражаются, правда?

— Как-то я об этом не задумывался. И телевизора у вас нет?

— Нету, — вздохнул Кирилка.

— А у соседей? Ах, да, у вас же соседи недействительные, вернее, их никогда нет.

— Действительно, соседей никогда нет, — подтвердил Кирилка. — И телевизоров у них нет.

— Значит, и телезайцем тебе не стать.

— Телезаяц? Как это? Из телевизора выскочил заяц?

Виталий Афанасьевич хохотнул и сказал:

— Просто один мальчик превратился в телезайца. Своего телевизора у него не было. Но окна другого дома были недалеко, и в окно он видел экран телевизора, смотрел изображение. А звук слышал от соседей, приоткрыв дверь. Так и смотрел весь фильм зайцем.

— А почему же этот мальчик стал зайцем?

— Ох, детский сад! — пробормотал Виталий Афанасьевич. — Ты разве не слыхал, что тех, кто ездит в трамвае и в автобусе без билета, дразнят зайцами?

— Слыхал.

— Ну, вот. Потому и телезаяц, что телевизор смотрел… нелегально.

Мама удивляется

— Он сказал, Виталий Афанасьевич: «Не тот номер!» — тараторил Кирилка. — А по-моему, как раз тот. Верно, мама? Я ему так сказал: «Вот вы сказали, что не тот номер. А вот и тот самый, какой нужно!» А он говорит: «Так часто бывает: кажется, что не то, а оно оказывается, наоборот, самое то. Ты, Кирилл, прав».

— Наверно, добрый человек, раз находит время для разговоров с таким балаболкой, как ты, — сказала мама. — Но вообще… кто он такой?

— Виталий Афанасьевич, я же тебе сказал!

— Это я уже сто раз слышала. Но кто он? Какая у него профессия? Почему он имеет возможность днем разговаривать с тобой по телефону? Может быть, он уже на пенсии?

— Нет, не на пенсии. Он говорил: «Ну, до завтра, надо поработать». А про про-фес-сию и про возможность ничего не говорил.

— Как же ты не спросил номер его телефона? Я бы сама позвонила этому Виталию Афанасьевичу, поблагодарила бы его за то, что он тебя развлекает.

— Я спрашивал. А он сказал: «Сам тебе позвоню. Телефон у меня всегда занят, по нему не стоит звонить».

— Странно… все-таки сколько ему лет, не знаешь?

— Телефону?

— Конечно, не телефону, а Виталию Афанасьевичу.

— Откуда знаю? Наверно, много.

— Почему ты так думаешь?

— За мало лет разве объездишь весь свет? А он весь свет объездил.

— Уж и весь свет!

— Да, да! Он на всяких-всяких горах побывал. Видел восход солнца на Памире. И ездил на северных оленях.

— Может быть, географ какой-нибудь… А ты не выдумываешь, Кирюшка?

— Он же мне рассказывал! Один раз на него напал тигр. Но он успел спрятаться. Кажется, в пропасти…

— Неужели? — удивлялась мама.

А дня через два она еще больше удивилась. Кирилка же был просто поражен.

Посылка

По вечерам мама сама открывала дверь, если звонили. Кирилка просто из любопытства — кто к ним пришел? — бежал за мамой в переднюю.

И он увидел, что в дверях стоит какой-то большой мальчишка, не меньше, чем из восьмого класса.

— Здесь живет Кирилл Дроздов? — спросил восьмиклассник, а может, даже девятиклассник.

— Да, — сказала мама. — Это мой сын. А что?

— Ему посылка. — Большой мальчишка протянул маме пакет.

— О, неужели от папы? — обрадовалась мама. — Авиапосылка? А где расписаться?

— Нет, не авиа… Не надо расписываться. Просто велели вручить. Это он стоит? — Мальчишка заглянул за мамину спину, откуда высовывался Кирилкин любопытный нос.

Мама быстро обернулась.

— Уходи сейчас же! Дует из двери. Спасибо, большое спасибо!

Дверь за восьмиклассником, а может, и девятиклассником, захлопнулась.

В комнате Кирилка нетерпеливо запрыгал вокруг мамы.

— Скорей открывай!

Но мама рассматривала пакет.

— Не от папы… От кого же это? Странно… совсем нет обратного адреса. Да и марок нет! И штемпеля почтового! Адрес правильно написан: улица, номер дома, квартира… Кириллу Дроздову…

— Мама! Да ты открой! Тогда узнаем!

— Может, кто из моих подружек так нарочно… чтобы не поняли, от кого?

Наконец мама разрезала веревочку, которой был обвязан пакет. Сняла бумажную обертку. Две коробки. Одна — как с большим флаконом духов, другая — из-под женских туфель: на крышке нарисованы туфли на низких каблуках.

— Кому пришло в голову посылать тебе духи? — с изумлением сказала мама и выдвинула коробочку из крышки.

И вдруг… Мама прямо отшатнулась. И Кирилка отпрянул от неожиданности и захохотал во все горло. Из коробки ка-ак выскочит зеленая заводная лягушка и прыг-прыг по столу.

— Ее уже заведенную туда засунули! — в восторге закричал Кирилка. Заглянул в коробку: — А вон и ключик лежит.

— Фу, как я испугалась! — сказала мама. — Уж больно неожиданно. Держи ее, сейчас свалится со стола.

Раскрасневшийся Кирилл пустил лягушку на пол: пусть там допрыгает. А мама осторожно-осторожно стала приподнимать крышку большой коробки: вдруг оттуда тоже что-нибудь выскочит…

Но ничего не выскочило. Сверху в коробке лежала бумага, на которой крупно и четко было что-то написано.

— «Кормить надо свежей капустой, — прочла мама. — Поить можно…»

Кирилка выдернул у мамы из-под руки листок. Под бумагой оказался толстый слой серой ваты, на вате — широкие листья фикуса. А на листьях… что такое?

Лежит что-то круглое, серое. Будто шляпка небольшого гриба, разлинованная в крупную клетку… Кирилка вытаращил глаза.

— Черепашка! — сказала мама. — Какая хорошенькая!

— Живая? — прошептал Кирилка.

— Конечно. Кто же сумеет такую сделать? Да и раз надо кормить… — Мама взяла черепашку в руки, полюбовалась: — До чего же славненькая! — И положила ее на зеленую настольную бумагу под лампой.

В освещенном круге панцирь черепахи слегка поблескивал. Кирилке очень хотелось потрогать. Он осторожно протянул вытянутый палец. Но не успел притронуться.

— У-у, — прошептал Кирилка.

Шляпка гриба двинулась с места. Из-под шляпки показались лапки. И головка — вы только подумайте! — серенькая, продолговатая, с выпуклыми глазами.

— Живая! Правда, живая! — завопил Кирилка, осекся, поспешно закрыл рот руками: еще напугается черепаха. И вдруг сам перепугался: — Мама, а капуста у нас есть?

— К счастью, есть полкочанчика.

Через несколько минут Кирилка сидел на полу и подставлял черепахе мелко разорванные капустные листья. Черепаха проворно надкусывала края. Обрывки листьев быстро исчезали.

— Грызет, миленькая! — в восторге шептал Кирилка. — Мама, грызет!

— Очень хорошо. Но кто ж ее прислал? Может, все-таки папа? Наш папа любит пошутить. Попросил кого-нибудь купить и принести… — Мама в раздумье терла лоб.

А Кирилка спрашивал сам себя:

— Как я ее назову? — Распевал потихоньку, чтобы не мешать чудесной посылке есть капусту: — Черепашка-пашка-пашка! — И все-таки крикнул: — Пашка! Мама, я назову ее Пашкой, хорошо?

— Пашкой так Пашкой, — согласилась мама. — Нет, наверно, все-таки не папа… Завтра же обзвоню всех своих подруг, постараюсь разузнать…

Прямо через стены!

— Пашка! Пашка! — заорал Кирилка в трубку, едва раздался в ней голос Виталия Афанасьевича.

— Ты меня оглушил, Кирилл, — упрекнул Виталий Афанасьевич. — Не понимаю, какой такой Пашка?

— Не какой, а какая! Хорошенькая очень. Живая! Догадайтесь: кто это?

— Ну, не знаю… Кошка, наверно, если живая.

— А кошка разве ест капусту? — веселился Кирилка.

— Почему же нет? Я видел кошку, которая за обе щеки уплетала свежие огурцы.

— Пра-авда? Нет, не кошка. Гораздо меньше ростом. Панцирь тверденький.

— У кого же есть панцирь? — соображал Виталий Афанасьевич. — Гм! Может, ты крокодила завел? У него кожа твердая, почти как панцирь.

— Нет, не крокодила, — расхохотался Кирилка. И решил дольше не мучить недогадливого собеседника: — Черепаха у меня! Вот!

— Откуда же она взялась? В зоомагазине купил?

— Она сама взялась. Да, да! В посылке к нам прискакала вместе с заводной лягушкой. Мама ну никак не может догадаться, кто ее прислал. Уже всех подруг спрашивала. А папа если, мама говорит, хоть какой-нибудь знак подал бы, что это он.

— Да, интересная история! Послушай, Кирилл, а ты все исполняешь, что написано в инструкции?

— В какой инструкции?

— Ну, где написано, чем черепаху кормить и все такое.

— Да, там лежала такая бумажка, мы с мамой ее прочли… А вы откуда знаете?

Какая-то осечка произошла в трубке: она тихонько чертыхнулась и замолчала.

— Алло! Алло! — закричал Кирилка.

— Да-да, — отозвался Виталий Афанасьевич. — Чего ты кричишь? Я слышал твой вопрос. А чему ты удивляешься? При черепахах всегда бывают инструкции. Ты в первый раз получил посылку с черепахой, вот и не знаешь. Кроме того, я иногда умею видеть на расстоянии. И вот увидел, что к твоей черепахе была приложена инструкция.

— Прямо через стены увидели? — поразился Кирилка.

— Стены для меня не имеют значения, — небрежно сказал Виталий Афанасьевич.

— Вот бы мне так суметь! — позавидовал Кирилка. — Через стены видеть.

— И что ты захотел бы увидеть?

— Папу бы посмотрел. Чего он там делает на Новой Земле. И вас тоже. Большая ли у вас борода?

Отсмеявшись, Виталий Афанасьевич сказал:

— Ну, выздоравливай! А то нашел себе занятие — болеть без конца! Этак, друг, не годится.

Сидя на корточках над спящей возле радиатора черепахой, Кирилка раздумывал о том, какой необыкновенный человек Виталий Афанасьевич. Умеет видеть через стены — чудеса! Может быть, он просто пошутил? Нет, ведь угадал, что при черепахе была приложена ин-струк-ция. Наверно, у Виталия Афанасьевича какой-нибудь особый приборчик есть. Чтобы через стены видеть. Не сразу Виталий Афанасьевич его включил, потому и подумал сперва, что кошка или крокодил. А включил — и бумажку-инструкцию заметил.

Хотел Кирилка маму расспросить про приборчик, да позабыл. Произошло очень счастливое событие: Вера Матвеевна разрешила Кирилке ходить в школу.

Ботиночный шнурок

Сидя на своей парте, Кирилка сиял.

Его сосед Петя Барков спросил шепотом:

— Чего улыбаешься? Рази что смешное случилось?

Петино «рази» вместо «разве» так насмешило Кирилку, что он чуть не расхохотался. Но удержался — урок ведь! — и шепнул в ответ:

— Просто так…

На чтении учительница Валентина Федоровна вызвала Кирилку. Читал он громко, с азартом. И с запинками. Несколько раз Валентина Федоровна его поправила. Кирилке это было очень приятно.

На переменке Света Курочкина подошла к Кирилке:

— Значит, твоя мама уже не будет у моей мамы узнавать уроки?

— Так ведь я сам теперь узнаю! — Кирилка подпрыгнул.

— Потише, Дроздов! — сказала учительница. — Скачешь, как кузнечик.

Ребята засмеялись. А Кирилка громче всех.

Прозвенел звонок на урок, ребята вернулись в класс. Все стали разуваться и раздеваться: второй урок был физкультура. Кирилка сел и принялся развязывать шнурок на ботинке.

— Не старайся! — сказала ему учительница. — Ты освобожден от физкультуры на две недели. Так написано во врачебной справке.

Кирилка пригорюнился. Вот уж устроила ему Вера Матвеевна! А ему так хотелось поиграть в мяч, побегать наперегонки в спортзале.

Уже развязанный шнурок болтался на Кирилкином ботинке. С завистью смотрел Кирилка на ребят. В майках, в трусах и в спортивных тапочках они вереницей выходили из класса вслед за преподавательницей физкультуры.

Когда все ушли, Валентина Федоровна подозвала Кирилку к учительскому столу и стала проверять его тетрадки. Оказалось, что Кирилка с мамой хоть и правильно решили примеры и задачи, но не таким способом. Валентина Федоровна объяснила Кирилке, как они решали в классе, велела ему складывать и вычитать устно и письменно.

— Ну, что ж, ты не очень отстал, — сказала она с удовольствием.

После математики они немножко позанимались письмом. Так что Кирилка тоже не скучал, пока ребята были на физкультуре. И вот все вернулись в класс и стали одеваться, весело переговариваясь. Валентина Федоровна и Кирилка помогали застегивать пуговицы тем, кто копался.

Но завязать шнурок на своем ботинке Кирилка позабыл.

Сколько раз дома, изнывая от скуки, Кирилка воображал себя в школе на перемене! Но в жизни все оказалось еще лучше.

Коридор широкий, светлый. За окнами сверкает зима. На стенах между окнами висят красивые картины. Весело зеленеют растения в горшках на подставках и целые деревца в кадках прямо на полу. Гул, ребячья разноголосица ласкают Кирилкины уши.

Натертый паркет поблескивает. Все ребята в домашних тапочках. Только некоторые в сапожках или, как Кирилка, в ботинках. Наверно, тоже очень торопились утром и забыли взять тапочки. Кирилка с мамой чуть не опоздали. Столько времени не был Кирилка в школе, и — надо же! — проспали, потому что, как нарочно, испортился будильник.

Попробовать прокатиться по паркету, как по льду, будто бы ты на катке? Кирилка разбежался, чтобы лучше прокатиться. Не посередине коридора, где народу много, разбежался, а в сторонке, у окон. Вот сейчас заскользит… Но что это? Он летит кувырком: наступил на развязанный шнурок, а тот его как дернет вниз!

Лбом Кирилка так треснулся об пол, что в голове загудело. И точно из паркета прозвучало грозное:

— Это что за безобразие? Чуть меня не повалил! Из какого ты класса?

Тяжело дыша, Кирилка поднялся на ноги и оторопело смотрел на полную и очень строгую женщину-завуча.

— Вот не разрешу тебе несколько дней ходить в школу!

— Разве вы врач? — в ужасе спросил Кирилка. — Вы — эскулап?

Завуч почему-то обиделась:

— Ты еще дерзишь! Думаешь, не могу не допустить к занятиям ученика, который не умеет себя вести?

Наверно, и правда может! Кирилка заревел. Сквозь слезы он смутно различал толпившихся ребят, слышал, как говорила извиняющимся голосом Валентина Федоровна:

— Он отвык от школы… Было бы мне глаз с него не спускать…

Потом он плакал, сидя за партой.

— Ревушка! — снисходительно шептал Петька Барков. Шишка на лбу Кирилки вздувалась и ныла. Собака в тетрадке по рисованию у него не получалась и размазывалась: на собаку капали слезы. Петька с гордым видом рисовал танк. Каждый на уроке рисования рисовал что хотел — такое было задание.

Таинственная тетенька

На другой день Кирилка вел себя в школе гораздо тише и уже не так часто улыбался на уроках. Он слушал очень внимательно и на математике получил у доски четверку, потому что все решил правильно.

Зато после уроков было страшно весело. Первоклассники, за которыми не приходили мамы и бабушки, возвращались гурьбой. И шли они не по тротуару, а по вершинам сугробов, лежащих вдоль тротуаров. Некоторым мальчишкам удавалось провалиться в сугроб по пояс — красота! У Кирилки прыжок с глубоким погружением получился всего один раз. Может, он был слишком легким и не пробил снег, а может, не так скакнул.

Мальчишки хохотали, швырялись грязными снежками, валили друг друга в снег, садились на свои ранцы и съезжали на них с сугробов, как на санках.

Укутанная платком старушка остановилась и сказала:

— Ребята, вы же нагребли полные сапожки! Замерзнете, бегите домой!

— Ничего мы не замерзнем! — горласто отозвался Петька Барков и с криком «Ур-ра!» толкнул Кирилку.

Кирилка свалился и захохотал. Выбираясь из снега, успокоил старушку:

— Нам, наоборот, жарко!

Старушка покачала головой и ушла.

Нечаянно кто-то из мальчиков попал снежком в прохожего, пожилого дяденьку. Дяденька прикрикнул:

— А ну, хватит баловаться! Милиционера позову!

И они разбежались.

У своей двери Кирилка извлек из кармана пальто залепленный снегом ключ. Вся тесемка, на которую ключ был привязан, и булавка, которой тесемка была приколота к подкладке внутри кармана, были в снегу.

Обледенелый ключ плохо лез в замочную скважину. Кирилка хлопнул себя по лбу. Зачем он мучается, когда можно просто позвонить? Сегодня же у мамы выходной день!

Мама открыла дверь и ахнула:

— Да ты весь в снегу! И ноги мокрые! Живо разувайся! Опять простудишься! — Она сама содрала со своего сына пальто и ботинки.

Здорово бы мама Кирилку отругала, но вдруг снова позвонили.

К ним пришла какая-то тетенька.

Невысокая, в сером пушистом платке и в зеленом пальто с меховым воротником. Не то чтобы толстая, но плотная, коренастая. Довольно старая, конечно, но не старушечка, а так — сильно пожилая.

— Вы Дроздова? — решительно спросила тетенька маму.

— Да, здравствуйте.

— Здравствуйте, здравствуйте. Объявленья вешали? На столбах. Насчет этих самых… нянек?

Мама кивнула.

— Вешала. Только давно.

— Пожалуй, я соглашусь присмотреть за вашим сыном. Если, конечно, он мне понравится. Но неподолгу. Часа этак три в день.

Мама порозовела от волнения и засуетилась.

— Пройдемте, пожалуйста, в комнату. Снимите пальто. Разрешите, я вам помогу повесить. Садитесь, пожалуйста.

Сидя на диване, тетенька пристально смотрела на маму.

Мама даже смутилась и поправила кофточку.

— Значит, вы мои объявления читали… Я уже потеряла всякую надежду, что кто-то по ним придет.

— Раньше прийти было некогда.

— Вы пенсионерка?

— Да, у меня пенсия неплохая. Сорок пять лет на заводе проработала.

— Простите, как ваше имя-отчество? — спросила мама.

— Еликонида Гордеевна, — отчеканила тетенька.

— Редкое имя. Красивое. А… — мама помялась, — … рекомендации какие-нибудь у вас есть?

— Сорок пять лет работы на одном заводе — это тебе не рекомендация? — строго спросила тетенька.

— Да, да, конечно, — заторопилась мама. — Вы что-то сказали, что не очень много часов сможете…

— Три часа, я сказала. Приду в двенадцать, из школы его встречу, накормлю, что надо поделаю, да и восвояси.

«Восвояси», — отметил про себя Кирилка. Надо у мамы потом спросить, как это? Что-то не очень ему тетенька нравилась: с мамой-то как строго разговаривает! Мама перед ней как девочка-школьница сидит…

— Но у меня есть одно условие, — почти грозно проговорила тетенька.

— Да? — вопросительно произнесла мама.

— У меня есть собака. Я буду приводить ее с собой.

— Большая? — с жадностью спросил Кирилка.

И с чего ему тетенька не понравилась? Подумаешь, строго разговаривает. Так это она с непривычки, в первый раз ведь пришла.

— Вполне достаточная, — решительным тоном ответила тетенька.

— Достаточная? — растерянно переспросила мама. — Для чего… достаточная?

Ноздри у тетеньки слегка раздулись.

— Не для чего, а — для кого. Для меня, разумеется.

— Ой, собака! — с сомнением сказала мама. — Это, знаете… так неожиданно.

— Мама! — умоляюще сказал Кирилка.

Мама покосилась на него и спросила жалобно:

— А эта ваша собака не покусает моего мальчика?

— Если он не будет ее дразнить.

— Не буду, не буду! — страстно заверил Кирилка.

— А будешь, так не обрадуешься, — отрезала тетенька.

Щеки у мамы покрылись густым румянцем. Она положила руку на плечо Кирилки:

— Он часто болеет. Да и когда здоров, придет из школы около часу дня и до шести один, без присмотра… А как насчет оплаты?

— Договоримся, — сказала тетенька. — Собаку, разумеется, на свои деньги буду кормить. Значит, завтра приду в час дня.

Тетенька поднялась с дивана:

— Попробуем, понравится ли этот мальчик мне и моей собаке. Вы напишите на бумажке, что купить. Если успею, куплю по дороге. Это уже в три часа не входит. Не успею, так не куплю.

Показалось Кирилке или нет, что, уходя, тетенька таинственно ему подмигнула? Скорей бы настало завтра! Главное, какой величины у нее собака?

— Мама, ты не забудь приготовить подстилку. И миску, из которой кормить, — озабоченно сказал Кирилка.

— Чудо какое! Неужели у нас будет няня? Пойду позвоню Машеньке… — Мама повернулась к Кирилке: — Кирилл, что тебе надо? Какая подстилка и миска?

— Ты что, уже забыла, что к нам завтра собака придет? — возмутился Кирилка.

— Ах, да, собака… Вот это и есть самое странное!

— Мамочка, найди миску! И подстилку.

— Хорошо, хорошо… Можно подумать, что мы в няньки наняли собаку!

Разочарование

— Кто там? — взволнованно спросил Кирилка в час дня.

За дверью раздалось:

— Это я, Еликонида Гордеевна. Отопри и сейчас же убегай. И жди меня в комнате. Дверь туда прикрой. На улице сильный мороз. Слышишь? А то не войду!

— Слышу, слышу…

Кирилка сделал, как велела ему новая няня: повернул рукоятку замка и убежал.

Посреди комнаты он подскакивал от нетерпения, уставившись на прикрытую дверь. Еликонида Гордеевна вошла уже без пальто, в своей зеленой вязанке, в красивом переднике…

— А где собака? — выпалил Кирилка.

— Полагается здороваться. А собаку я не привела. Слишком холодно. Еще простудится.

От огорчения Кирилка чуть не разревелся. Кое-как сдержался. Подхватил языком со щеки две-три слезинки, молча пошел в угол, сел на пол среди своих грузовиков. Не привела — вы только подумайте! А он даже во сне все время думал о громадном псе…

А тетке этой самой хоть бы что! Говорит самым невозмутимым тоном:

— Сейчас я в кухне разберу продуктовую сумку. А ты возьми швабру да подмети хорошенько. Начинай с передней, я видела, там много пыли.

Нахмурив лоб, Кирилка приволок из кухни швабру — раз нет собаки, не все ли равно, что делать? Нехотя шаркал шваброй по полу, даже свет в передней не зажег. Под круглым столиком, на котором стоял телефон, швабра на что-то наткнулась. Кирилка нагнулся и поглядел. Какой-то ком коричневой шерсти. Не понимая, откуда у них такое, Кирилка ткнул ком шваброй. Послышалось рычанье.

— Пат! Тихо! — крикнула из кухни нянька. И приказала: — Ко мне, Пат!

Кирилка замер от изумления. Из-под столика вылезло что-то кудлатое-кудлатое, небольшое и на коротких ножках засеменило в кухню. Двумя прыжками перескочил Кирилка от телефонного столика на середину кухни.

Кудлатое существо стояло возле няни с редким именем, подняв голову, круглую и такую косматую, что ни глаз, ни носа не видать.

— Собака! — взвизгнул Кирилка. — Маленькая! Смешная какая! А вы сказали, что не привели!

— Во-первых, он сам пришел, — чуть-чуть смущенно проговорила няня. — А во-вторых, я пошутила. Ну, знакомьтесь! Пат, это Кирилл. Погляди на него!

Склонив набок голову-шар, песик поглядел на Кирилку, у которого губы расползались в улыбке.

— Это наш мальчик. — Хозяйка песика сделала ударение на слове «наш». — Поздоровайся с ним! Подай ему лапу!

Песик сел и протянул Кирилке лапу. Кирилка пожал ее, коричневую и шерстистую.

— Ой, ну какой он! Как игрушечный! Он не обидится, если я его поглажу? А что он еще умеет?

— Не обидится. Погладь. Ведь вы уже знакомы. Покажи Пату комнату.

— Пойдем, Пат, миленький, пойдем! Я тебе все-все покажу! — Кирилка манил песика двумя руками.

Песик вопросительно посмотрел на няню.

Та разрешила:

— Пойди поиграй с Киром.

Косматик засеменил за Кирилкой.

Всю комнату Пат обошел кругом, деликатно обнюхал каждый предмет. Над черепахой, гревшейся у парового отопления, остановился и фыркнул.

— А это Пашка-черепашка, — объяснил ему Кирилка. — Ее нельзя трогать. Нельзя! Понял?

Пат понял: еще раз тихонько фыркнув, он попятился.

Кирилка обнял песика за шею и прижал его к себе. Пат вырвался, весело тявкнул, потянул Кирилку за штаны и отбежал. И началась возня.

Дядя или дедушка?

Обычно Виталий Афанасьевич звонил Кирилке в десять-одиннадцать утра. А на этот раз позвонил гораздо позже: давно Гордеевна накормила Кирилку обедом и ушла вместе с Патом.

— Как поживаешь, Кирилл? — бодро спросил Виталий Афанасьевич. — Уже ходишь в школу?

— Хожу, хожу. Дядя Виталий Афанасьевич, а вы увидели через стены, какая за-ме-ча-тель-ная новость у нас случилась?

— Я же тебе сказал, что вижу через стены иногда. А что за новость?

— Нянька нашлась! — закричал Кирилка. — Сама нашлась! С Патом!

— Пат? — удивился Виталий Афанасьевич. — Вы что, с ней в шахматы играете и она в пат попадает?

— Почему в шахматы? Почему в шахматы? Собака! Маленькая! Расчудесная! Так ее зовут.

— Вот оно что! Новость и верно хорошая. Нравится тебе новая нянюшка?

— Конечно! У нее же есть Пат! Одна мамина подруга боится, что эта Гордеевна вдруг чего-нибудь уворует. Совсем ведь с улицы…

Последние Кирилкины слова потонули в громовом хохоте Виталия Афанасьевича. Потом в трубке раздалось:

— Что же она уворует? Твои штаны?

— Они ей не налезут. И мамины платья тоже не налезут. Да ведь это же мамина Аллочка подумала, а она и не видела Пата! Мы-то с мамой так не думаем.

— Правильно. Ничего она не уворует, — твердо сказал Виталий Афанасьевич. — Как ее зовут, ты сказал?

— Вообще-то… Елоконда, кажется…

— Как? Как? Анаконда? Так ведь это такая огромная змея.

— Нет, нет, не змея, иначе. Ели… я забыл. Но она позволила называть себя просто Гордеевной. А Пат умеет подавать лапу!

— А не сердитая она, твоя новая няня?

— Немножко сердитая, но это ничего, у нее же…

— Есть Пат, я уже знаю. Ну что ж, ладненько…

— Дядя Виталий Афанасьевич, а я ей про вас рассказывал.

— Почему ты меня стал называть дядей? А не просто по имени-отчеству?

— Так как-то… само получается… — Называя «дядей», Кирилка почему-то чувствовал себя ближе к невидимому другу. — А как надо — дедушкой?

Трубка фыркнула.

— Нравится «дядей», называй «дядей». Так рассказывал, значит, про меня? А она что?

— Ничего не сказала. Так оно и было.

Играя с Патом, Кирилка ему пообещал:

— Вот уж расскажу ученому путешественнику, какой ты умный!

— Какому это ученому путешественнику ты собираешься хвастаться нашим Патом? — поинтересовалась Гордеевна.

— А я с одним путешественником знаком! — горделиво сказал Кирилка. — По телефону. Он везде, везде поездил. Вот не знаю, длинная ли у него борода или не очень. Он уже старый-старый. И очень веселый.

Гордеевна стояла с кухонным ножом в руке и остолбенело смотрела на Кирилку.

— И он даже с тиграми сражался. Вот! Я его люблю, — добавил Кирилка.

Гордеевна молча повернулась, отошла к кухонному столу и, не сказав ни слова, принялась чистить картошку.

Думать-то надо…

Недели полторы подряд Кирилка ходил в школу. И, по правде сказать, сиденье на уроках уже не казалось ему таким счастьем. Особенно — на математике.

На уроке математики нельзя даже шепнуть Петьке о том, какой Пат умный: не захотел есть вторую косточку и спрятал ее про запас в Кирилкин старый ботинок. Да что шепнуть! Думать о Пате и то нельзя. Начнешь думать про песий ум и зазеваешься. И уже не понимаешь, как решать задачу.

Вообще-то учительница им часто говорит:

— Думайте, дети, думайте!

Но не про Пата же она велит думать, а совсем про другое. Медленно и четко Валентина Федоровна читает вслух задачу:

— «Мальчик нарисовал десять флажков. Семь флажков он раскрасил…»

Если бы в задаче спрашивалось, сколько флажков мальчику осталось раскрасить! Ясное дело: три флажка. Так нет же! «На сколько больше флажков он раскрасил, чем ему осталось раскрасить?» Вот как заковыристо поставлен вопрос!

Кирилка вздыхает, вытягивает шею и заглядывает через плечо сидящей впереди Наташи Роговой.

В Наташиной тетрадке уже написано:

10 — 7 = 3.

Так ведь он так и подумал! Но Наташа сразу пишет на другой строчке:

7 — 3 = 4.

Почему?! Кирилка в смятении. А Наташа уже выводит:

«Ответ: на 4 флажка больше».

— Кирилл, иди к доске! — раздается голос Валентины Федоровны. — Я вижу, ты не совсем разобрался. Будем рассуждать вместе.

На доске висят картонные планки с прорезью, вроде кассы для букв, только без отделений. В прорези торчат десять белых флажков.

Учительница берет со стола семь красных флажков и заменяет ими семь белых.

— Видишь, мальчик уже раскрасил часть флажков, — говорит она. — Сколько ему осталось раскрасить?

— Три, — отвечает Кирилка.

Валентина Федоровна раздвигает в стороны белые и красные флажки, так что между ними образуется промежуток.

— Каких флажков больше? На сколько больше? Понял!

Кирилка записывает решение на доске и, успокоенный, возвращается на свое место.

А тут и звонок. Вместе с Петькой они выскакивают в коридор. Болтай о чем хочешь!

Надоеды

Из школы домой Кирилка всегда бежал со всех ног. Гордеевна строго-настрого велела ему нигде не задерживаться: ей надо накормить его обедом и при себе хоть на часок выпустить погулять. Вместе с Патом погулять? А вот тут — знак вопроса.

Кирилка и не задерживался: во весь дух мчался домой. Зато Петька задерживался чуть ли не каждый день.

Петька взбегал по Кирилкиной лестнице, тыкал пальцем в звонок, прежде чем Кирилка успевал вытянуть из кармана ключ, и врывался в квартиру раньше самого Кирилки.

— Здрасте, здрасте, — говорил он Гордеевне, сбрасывал с ног сапоги так, что они летели в разные стороны, в одних носках бежал к Пату, спавшему в комнате на подстилке, гладил его двумя руками и целовал в нос.

— В нос целовать нельзя! — ревниво говорил Кирилка. — Изнежишь собаку.

— В пальто в комнаты не влезают, — ворчала Гордеевна.

Все эти замечания не производили на Петьку никакого впечатления. Он считал, что раз они с Кирилкой в одной звездочке, значит, ему все можно.

При виде того, как Пат, повизгивая, лижет красным язычком Петькину щеку, у Кирилки на душе точно мышь легонько скреблась. Но Пат, лизнув проворного Петьку, кидался к Кирилке, и мышь сразу убегала.

Мальчики мыли руки в кухне над раковиной и садились за стол.

Сначала Петька непременно отказывался сесть за стол:

— Да ну, не надо. Я ведь в школе обедал.

— А обед на обед не палка на палку, — говорила Гордеевна.

Поломавшись, Петька усаживался. Украдкой они с Кирилкой пинались под столом ногами, от этого обед становился еще вкуснее.

Кончив есть, оба дружно говорили «спасибо», перемаргивались, и начиналось то, для чего, собственно говоря, Петька так сильно задерживался.

— Тетечка Гордеевна, — говорил Петька умильным тоном, — можно мы…

— Нет! — как ножиком отрезала Гордеевна, сразу догадавшись, о чем будет клянчить Петька.

Трудно начать, а продолжать уже легче. Кирилка присоединялся к Петьке:

— Ну, Гордеевна! Ну, миленькая! — Он терся головой о локоть Гордеевны.

— Ты мне котенка не изображай! — ворчала Гордеевна, мимоходом, совсем невзначай, погладив Кирилкину голову. — Надоеды!

Петька подступал к Гордеевне и бил себя кулаком в выпяченную грудь.

— Головой отвечаю!

— А голова твоя глупая мне совсем ни к чему, — говорила Гордеевна. — Что я буду с ней делать? Кабы еще двор из наших окон был виден… А то ведь не видать двора.

— А мы на канале, возле самой решетки, — предлагал Кирилка. — А вы на нас глядите!

— Только мне и дела, что у окна торчать! Уж на улицу-то нипочем не пущу.

Петька толкал Кирилку кулаком в бок, и оба бухались на колени у самых ног Гордеевны и простирали к ней руки.

Это Петька выдумал такой цирковой трюк, Кирилке ни за что бы в голову не пришло.

Увидев их на коленях в первый раз, Гордеевна отпрянула:

— Да вы что? Совсем ополоумели?

В другой раз сказала:

— Вот возьму да отстегаю ремешком. Клоуны!

— Стегайте! — проникновенно воскликнул Петька. — Только разрешите!

Гордеевна поглядела на них с любопытством:

— Можно подумать, что жизнь ваша от этого зависит…

— Зависит, зависит! — завопил Петька.

— Зависит! Зависит! — вторил Кирилка.

Гордеевна вздохнула, пробормотала задумчиво:

— Ну что ты будешь делать! — и сняла с гвоздя поводок. — Но из двора ни ногой! А ежели чего неладно будет, больше я с вами незнакома. И ты, Кир, меня только и видел, так и знай!

Один раз Гордеевна поддалась, а уж потом они часто кубарем катились по лестнице, Пат у Кирилки под мышкой — не ждать же, пока он сам проковыляет вниз на своих коротеньких ножках.

Во дворе они спускали Пата с поводка. Пат скакал, резвился, бегал кругами, гонялся за ребятами. К ним сбегались все, кто гулял во дворе. Кирилка с Петькой очень гордились Патом, позволяли его гладить лишь в виде особой милости. Кирилка понимал, что без Петьки ему вряд ли добиться этих прогулок, и прощал Петьке все его самоуправство: хватает, целует Пата, будто песик его больше, чем Кирилкин…

Племянник Вит

Говорливостью Гордеевна не отличалась. На вопросы Кирилкины отвечала, воспитывала их с Петькой: «Вилку держите в левой руке, а ножик в правой», «Не вытирайте пальцами нос, для этого платок существует», «Ногами так не размахивайте, когда на полу валяетесь, сокрушите что-нибудь. Боритесь по-человечески!» Но большею частью она молча и быстро занималась хозяйством: стряпала, мыла посуду, вытирала пыль, успевала постирать Кирилкины рубашки, что-то починить и заштопать. Не до разговоров ей было.

Но вот как-то, поглядев, как Кирилка пыхтит над примерами, Гордеевна сказала:

— А мой племяш, бывало, примеры, как семечки, щелкал, больше всего любил арифметику. Вот с русским у него случались нелады, иной раз таких ошибок насажает, что сам диву дается.

— Племяш? — Кирилка слушал о большим интересом. — У вас есть племянник?

— А как же! Водится у меня племянничек.

И вдруг Гордеевна разошлась. Минут десять, не меньше, рассказывала Кирилке про своего племянника. И озорник-то он, и растяпушка: то в лужу угодит, то свалится откуда-нибудь. Но добрый. И выдумщик: с ним не соскучишься.

— А как его зовут? — спросил Кирилка.

— Вит… — Гордеевна помешкала и закончила: — … тка. Витька, значит. А можно и просто Вит, почему же нет?

— Конечно, — согласился Кирилка. — А где он?

— Вырос уже. Ну, давай решай примеры. Это я так, к слову.

Кончив учить уроки, Кирилка спросил:

— А ваш племянник дрался, когда был школьником?

— Да уж не без этого, — охотно отозвалась Гордеевна. — Но вот уж рыбок он никогда не забывал накормить, такого за ним не водилось.

Покраснев, Кирилка побежал к аквариуму.

— Когда мать приходила усталая с работы, наш Вит никогда не шумел, — говорила Гордеевна, — всегда старался помочь да позаботиться. И нюни по пустякам не распускал. Если, например, свалится с подоконника и немножко разобьет колено.

Прочно поселился у них в квартире племянник Вит. Нередко Гордеевна пользовалась его именем.

Однажды придя из школы, Кирилка весело сообщил:

— А у нас Пахомова заболела. Еще вчера.

— Уроки ей отнесли? — поинтересовалась Гордеевна.

— Не знаю. Нет, не отнесли. Валентина Федоровна спросила: «Кто-нибудь отнес Кате уроки?» А все говорят: «Нет».

— Где живет эта Пахомова, знаешь?

— За углом живет, через два дома.

— Сейчас же отнеси ей уроки. Напиши на бумажке и отдай в дверь.

— Ну вот! Очень надо!

— А, ты так? Больному товарищу уроки отнести лень?

— Да она девчонка. И вовсе в другой звездочке.

— Все равно товарищ. Тебе приносили уроки, когда ты болел?

— Нет, не приносили. Мама Курочкиной матери вечером по телефону звонила.

— Не думала я, что у тебя никакой совести нет. Вот уж Вит никогда бы так не сделал. Он за товарищей горой стоял. Что-что, а совесть у Вита была.

— Как это я пойду?

— Как? Ногами. Стыд какой, товарищу больному уроки не отнести. Живо одевайся! Пиши на бумажке.

Насупившись, Кирилка написал на бумажке номера примеров и упражнений. Напялил пальто и затоптался у порога:

— Ой, неохота мне, не пойду…

— Пат, до чего же нам стыдно видеть такого мальчишку, верно? Наш Вит никогда бы так… Идем, Пат! Давай сюда, негодный Кир, бумажку с уроками и показывай нам дорогу!

Гордеевна проверила, выключены ли газ и электрический утюг, и они отправились втроем.

У двери Кати Пахомовой Гордеевна остановилась и подала Кирилке бумажку с уроками:

— Ну, звони!

— Ой! — сказал Кирилка. — Лучше вы…

— Сам отдашь! — строго сказала Гордеевна. — Я тебя подожду. — И, потянув за собой Пата, в одну секунду спустилась площадкой ниже.

Кирилка в нерешительности стоял перед дверью.

— Да ты никак трусишка? — возмущенно прогудела Гордеевна снизу. Пат негромко тявкнул — с упреком.

Кирилка стиснул зубы и нажал кнопку звонка.

Открыла седенькая старушка.

Кирилка протянул ей бумажку и хрипло пробормотал:

— Уроки Кате Пахомовой… Вот… принес!

Старушка всплеснула руками:

— Умник ты мой! Заходи, заходи!

Кирилка замотал головой:

— Мне… некогда… очень.

— Значит, тут написаны номера примеров и упражнений? — Старушка поднесла бумажку к глазам. — Ну, какой ты хороший мальчик! Выходит, мне теперь не надо никуда за уроками бежать. Вот спасибо-то! А Катюше уже лучше. Дня через два придет в школу. Спасибо тебе, мальчик, большое спасибо!

Весь красный от стыда, Кирилка пробормотал: «До свиданья!» — и ринулся по лестнице вниз.

Поглядев на него, Гордеевна усмехнулась:

— Не умер там? Вот и славно!

Она, конечно, слышала, как Катина бабушка благодарила Кирилку…

Куда он пропал?

Кирилке очень хотелось рассказать Виталию Афанасьевичу о племяннике Вите. Но не только о племяннике, а и о чем бы то ни было рассказать невидимому другу было трудно.

Звонил по телефону Виталий Афанасьевич теперь очень редко. Может, он просто не заставал Кирилку? Ведь Кирилка давно что-то не переохлаждался и по утрам ходил в школу. А потом каждый день гулял, то сам, то с Петькой.

— Мне путешественник не звонил? — вернувшись откуда-нибудь, спрашивал Кирилка Гордеевну.

И получал ответ:

— Никто тебе не звонил, ни путешественники, ни разбойники и никакие другие личности.

— Уехал, должно быть, — грустно говорил Кирилка.

— Все может быть, — соглашалась Гордеевна. — А и не уехал, так занят, гоняется, как последняя шавка…

На момент Кирилка оторопел: про почтенного путешественника Гордеевна говорит так неуважительно! Но потом сообразил, что она же его совсем не знает и голоса Виталия Афанасьевича никогда не слыхала, поэтому ей неважно, как о нем говорить.

Однажды голос Виталия Афанасьевича Гордеевна все-таки, очевидно, услышала: ведь подозвала Кирилку к телефону.

Взгромоздив к себе на колени Пата, Кирилка сидел в углу дивана и читал книжку. Краем уха он слышал, как зазвонил телефон, как Гордеевна сказала «алло», а потом спросила кого-то:

— Кастрюльки-то еще не все прожглись?

Ясно, со знакомой какой-то говорит. Кирилка перестал прислушиваться и был удивлен, когда Гордеевна вдруг его позвала:

— Кир, иди к телефону! Кажется, твой путешественник звонит.

Наверно, он не заметил, как Гордеевна кончила говорить со знакомой и снова позвонили. Торопливо Виталий Афанасьевич расспросил Кирилку, как он учится, не болел ли, как поживает Пат. Но и это было уже давно.

А каждый день что-нибудь да случалось.

То Пата пришлось выкупать после прогулки. Придя с улицы, Пат, к восхищению мальчиков, всегда сам становился на сырую тряпку у порога, чтобы ему вытерли лапы. А на этот раз песик, шлепая во дворе по лужам вслед за Петькой и Кирилкой, заляпал себе и лапы, и брюхо, и даже мордочку.

— Это что за безобразие? — воскликнула Гордеевна. — Больше с вами не пущу!

Налила в корыто теплой воды и вымыла Пата. Они с Петькой так радовались, так смеялись, глядя на мокрого песика, что угрозу свою Гордеевна на другой день забыла.

То Сережа Великанов на уроке русского языка всех насмешил. У них была диктовка, но не простая. Учительница загадает загадку, а написать надо отгадку. Скажет Валентина Федоровна: «Дикая роза». А все пишут: «Шиповник». Скажет: «Густой частый лес», а все пишут: «Чаща».

Когда Валентина Федоровна продиктовала: «Лесной хищный пушной зверь рыжего цвета», надо было написать: «Лиса». А Сережа написал: «Лев», хотя лев, конечно, не пушной. И в наших лесах не водится.

От папы, кроме радиограмм, которые он присылал раз в десять дней, пришло сразу три письма. Полярная авиация почему-то не прилетала, а потом прилетела и сразу забрала много почты. Мама просто ликовала. Раз пятнадцать, наверно, она читала письма и без конца говорила Кирилке, что папа здоров, очень много работает, все время думает о них с Кирилкой и велит Кирилке не болеть и слушаться.

Чаще и горячее стало светить солнце, и Пашка-черепашка заметно оживилась. Только что лежала под батареей, глядишь, а она уже под стулом или возле дивана. Надо было ходить осторожно, чтобы не наступить нечаянно на Пашку. Теперь-то уж об ней не забудешь. Да он бы все равно теперь не забыл. А ведь случалось такое. Вспоминать неохота…

Однажды Гордеевна спросила озабоченно:

— Послушай, Кир, ты не забываешь кормить свою черепаху? Когда ты в последний раз давал ей капусту?

— Кажется, вчера…

— Что-то я ее давно не видела. Где твоя Пашка?

Кирилка отыскал черепаху под батареей парового отопления. Забилась в самый уголок. Он вытащил ее и положил перед ней капусту.

Пашка впилась в капустные листья с жадностью, широко открытым ртом. Голодная какая! Кирилку бросило в жар: а когда он ее, правда, кормил в последний раз? Даже не вспомнить… Охладел он к своей Пашке: молчит все, передвигается тихонько по полу. То ли дело Пат — забавник, весельчак, умница! Вот Кирилка и возился с ним каждую свободную минуту. А Пашка…

Гордеевна тоже глядела, как Пашка ест капусту, и ворчала:

— Стыд какой! Разве старых друзей забывают?

Вот уж об этой истории Кирилке не очень-то хотелось рассказывать Виталию Афанасьевичу…

Так много было всяких событий, что Кирилка, случалось, подолгу не думал о своем невидимом друге. Потом опять вспоминал, скучал без него и говорил маме:

— Куда он уехал, как ты думаешь?

— Кто?

— Виталий Афанасьевич, конечно.

— Не знаю, Кирюша, не знаю, — рассеянно отвечала мама.

Сама она потеряла к Кирилкиному телефонному другу всякий интерес и не просила больше, чтобы Кирилка узнал его номер телефона: видно, расхотела ему звонить.

Дядя Икс

Часа в четыре дня Кирилка сидел за столом и решал примеры с иксами. Гордеевна и Пат уже ушли. В тетрадке было написано:

8–5 = X; 8 — X = 5.

Кирилка пялил глаза на второй пример: никак не мог сообразить, что же получится. В первом примере будет три.

А как решать второй?

Что такое вообще икс?

Как им Валентина Федоровна объясняла, когда они в самый первый раз написали эту не похожую на другие букву?

Ага, вспомнил! Икс — это неизвестное. Число, конечно. Но какое? Неизвестно. А может быть иксом не число, а что-нибудь другое? Например, зверь. Какой-то зверь бегает по лесу. А какой, неизвестно. Зверь Икс. Интересно. Или человек неизвестный… Тоже — Икс. Петька говорит, что и фильм такой есть: «Мистер Икс»…

В эту минуту зазвонил телефон. Кирилка побежал в переднюю, взял трубку и через секунду закричал:

— О-о! А-а! — От радости слова у него сразу не получились.

— Здравствуй, Кирилл. Как поживаешь?

— Хорошо поживаю. — И тут занятная мысль пришла Кирилке в голову. — Дядя Виталий Афанасьевич, — сказал он хитрым голосом. — А я знаю, кто вы!

— Вот как! — сказал Виталий Афанасьевич. — Откуда же ты узнал?

— Ниоткуда. Просто догадался. Вы — дядя Икс!

— Да ну? Это тебе мама, наверно, придумала.

— Почему мама? Она еще с работы не пришла. Я вот решаю примеры с иксами… А как решить восемь минус икс равно пять?

— А вы проходили, что такое уменьшаемое, вычитаемое и разность?

— Проходили.

— Икс в твоем примере вычитаемое. А как узнать вычитаемое? От уменьшаемого надо отнять разность.

— Три! Три! — закричал Кирилка. — Икс будет три. Я теперь вспомнил, как решать. Вот спасибо вам… дядя Икс! Вы опять уезжали?

— Не уезжал, а был очень-очень занят…

— Все наукой занимаетесь?

— Да, наукой. Безусловно.

— А какой наукой?

— Разной… Сейчас, сейчас, — сказал он кому-то в сторону. — Секундочку терпения! — И уже в трубку: — Видишь, брат, до чего некогда. Прямо, можно сказать, за рукава эта наука хватает. Будь здоров, постараюсь скоро позвонить.

Даже маленький кусочек того, что хотел, Кирилка не успел рассказать дяде Виталию Афанасьевичу — дяде Иксу.

Подлежащее против Пата

Сосульки на крышах подтаивали. С их острых кончиков, сверкая на солнце, падали крупные капли. В водосточных трубах внезапно и восхитительно грохотало. Прохожие испуганно отскакивали, а на тротуар вываливались из труб глыбы льда.

По дороге в школу Кирилке очень посчастливилось. Что-то блеснуло у него под ногами. Кирилка нагнулся и поднял кусочек синего стекла. Вот это удача, так удача!

На первом же уроке Кирилка вынул стеклышко из кармана брюк и посмотрел в него.

Все вокруг преобразилось. За окном надвигалась гроза: синие тучи заволокли потемневшее небо. На синей стене класса таблички со слогами «жи» и «ши» выделялись совсем плохо — ничего не стоило их забыть.

Синяя учительница стояла за учительским столом… Синяя Света Курочкина писала синим мелом на доске, похожей на черное с синим отливом озеро. А у Петьки Баркова был совершенно синий нос.

Кирилка не выдержал и тихонько фыркнул.

Валентина Федоровна обернулась:

— Кирилл Дроздов, по-моему ты занят чем-то посторонним.

Но стеклышко она не заметила: Кирилка поспешно спрятал его в карман.

Слушать ему было трудно, потому что Петька зудел, как комар, ныл в самое Кирилкино ухо:

— Дай! Дай! Дай! На секундочку!

Он-то заметил чудесное стеклышко.

Но Кирилка не дал. Не от жадности, а из боязни, что Петька, увидев, как все становится синим, громко вскрикнет от удивления. Валентина Федоровна заметит стеклышко и отберет его.

Уже не синяя, а самая обыкновенная Курочка села на свое место, Валентина Федоровна написала на доске такие слова: «страна день Международный вчера Советская отмечала женский».

— Я написала слова не по порядку, — сказала она. — А вы расставьте их правильно, чтобы вышло предложение.

По очереди ребята предлагали, как надо сказать, как поменять слова местами. И у них вышло предложение, понятное и хорошее. Валентина Федоровна написала его на доске:

«Вчера Советская страна отмечала Международный женский день».

Да, это правда: вчера было Восьмое марта. Мама пришла с работы совсем рано, еще и Гордеевна не ушла. Впрочем, она теперь нередко остается у них до самого маминого прихода. И Гордеевна напекла сладких пирожков. А мама купила конфет. И подарила Гордеевне материю на платье. А Гордеевна тоже подарила маме материю на летнее платье и флакон духов. Очень было смешно, когда они подали друг другу свертки и развернули их. А там и там — материя. Кирилка хохотал. А Пат улыбался. Морщил нос и высовывал кончик языка, это у него такая улыбка.

Свои поздравительные картинки Кирилка поднес еще утром. Маме отдал в руки, а Гордеевне положил посреди кухонного стола, чтобы сразу заметила. Маме он нарисовал скалистый остров, на скалах написал, чтобы никто не сомневался: «Новая Земля». А Гордеевне нарисовал портрет Пата. Не совсем-то похоже, но догадаться можно.

Еще до прихода мамы случилась неожиданность.

По обыкновению, Петька задержался после школы. Но только на одну минуту. Вот в эту минуту он и совершил неожиданный поступок.

Порылся в ранце, крикнул Кирилке: «Не гляди!» Что-то вытащил и спрятал за спину. Держа руку за спиной, Петька встал перед Гордеевной по стойке «смирно». Выбросил из-за спины руку и подал Гордеевне свернутый в трубочку лист из тетради по рисованию. Бумажный рулончик был в трех местах залеплен пластилиновыми печатями. Не просто лепешками из пластилина, а именно печатями. Пятачковыми. На каждой печати со всеми цифрами и буквами выделялся пятачок.

— Дорогая Кирилкина няня! — торжественно сказал Петька. — Поздравляю вас с женским праздником!

— Спасибо, милый, — сказала Гордеевна. — Вот спасибо-то! Только ты уж свои печати сам отлепи, пожалуйста. А то у меня руки в тесте.

Печати живенько отлепил Кирилка. На бумаге были выведены разными цветными карандашами такие слова:

«Дорогая (красным карандашом) Гордеевна (синим карандашом), желаю (желтым карандашом) Вам (красным карандашом) долгих лет в труде и личной жизни (все эти слова были синие)». Подпись же «Петр Барков» была ярко-оранжевая. Как видно, Петька подписался сперва желтым, а сверху закрасил красным.

От такой красоты Кирилка дрогнул, стало немножко завидно, главное, что Петька догадался налепить такие прекрасные пятачковые печати. И невольно он почувствовал к Петьке уважение.

Гордеевна уговаривала Петьку обождать:

— Совсем скоро пирожки поспеют.

Но Петька убежал с большим краснобоким яблоком в руке. Его мать обещала рано вернуться с работы. А Петькина мама возвращалась рано, может, всего раза три в год.

Что вчера было Восьмое марта, мамин праздник, отлично помнили все первоклассники.

— А где в этом предложении подлежащее? — спросила Валентина Федоровна. — Кирилл, скажи ты!

Кирилка встал и весело произнес:

— Женский!

Поднялось сразу много рук.

— Почему ты так думаешь? — спросила Валентина Федоровна.

— Подлежащее — это основное, ну, самое главное слово. А тут… главное, что праздник был… женский… — Последние слова Кирилка проговорил неуверенно: вон как ребята тянут руки, видно, хотят его поправить.

— Но ведь подлежащее отвечает на вопросы «кто?» и «что?», — сказала учительница. — А на какой вопрос отвечает «женский»?

Так и есть, он ошибся: подлежащим оказалась «страна», а совсем не «женский». Валентина Федоровна поглядела на Кирилку с огорчением:

— Весь урок ты плохо слушаешь, Кирилл. И за домашнее задание тебе двойка. Три грубых ошибки. Что-то ты у нас в последние дни разболтался. Очень печально.

Дома, сразу после обеда, Кирилка озабоченно разложил на письменном столе тетрадки. Даже на улицу с Патом не попросился. Лучше уж сразу отделаться от уроков. А если не успеет погулять, то пойдет провожать Пата и Гордеевну до трамвайной остановки.

— Что это на тебя сегодня усердие напало? — Гордеевна заглянула через Кирилкино плечо в тетрадку и спросила насмешливо: — А корь под кустом растет? Или коклюш?

Кирилка рассмеялся:

— Это болезни!

— А почему же грипп у тебя растет под кустом? Да еще с одним «п». Какое проверочное слово, ну-ка?

— Грибы.

— Вот именно. Будешь грипп под кустом выращивать, живо двойку получишь.

Кирилка вздохнул.

— Уже получил. И с подлежащим не так… Я думал: женский, а не женский вовсе…

— Вот оно что! — протянула Гордеевна. — Тот-то я вижу, ты хмурый явился. — Подумала и сказала: — Если еще двоек нахватаешь, я Пата не приведу. Пусть дома с тоски воет.

Кирилка заплакал. Пат подошел к его стулу, поднял голову, тявкнул, мол, чего ты? Кирилка бросил ручку, слез со стула, сел возле Пата на корточки, обхватил его за шею и заревел пуще.

— О господи! — с досадой пробормотала Гордеевна. — Как нарочно, мне сегодня ни на секунду опоздать нельзя. Да не обливай ты его слезами, не навеки прощаешься!

О провожании до трамвая Кирилка и заикнуться не успел: Гордеевна вихрем умчалась. И Пата уволокла.

Глотая слезы, Кирилка взял в скобки написанное и написал упражнение заново. Так велит делать Валентина Федоровна, если намазал или неверно сделал.

Тихо, как тихо! Впору дожидаться, как бывало, чтобы мышь скреблась. Тоска затопила Кирилкино сердце. Наверное, Гордеевна только грозится, что Пата не приведет. Но ведь Кирилка прежде двоек не получал, даже когда пропускал много…

Зазвонил телефон. Мама, конечно! Придется ей сказать про двойку и про то, что он разболтался. Неприятно.

— Послушай, Кирилл, — раздался необычно серьезный голос Виталия Афанасьевича. — Со мной случалось иногда. Ты помнишь, что это значит?

— Через стенки? Да? — взволнованно спросил Кирилка.

— Да-да. И я увидел через стенки, что ты сидишь и ревешь. И что вообще у тебя подлежащее против Пата.

— Как это? — не понял Кирилка.

— Ну, противниками стали, столкнулись их интересы.

— Потому что она сказала, Гордеевна… — Кирилка всхлипнул.

— А мужчины носом не хлюпают. Двойку исправишь. Главное, не унывай! И помни, что я с тобой! Хоть и через стенки. Но это не так уж важно. Ну, что, полегчало тебе?

— Ага! — У Кирилки и правда тоска куда-то девалась.

— Выше голову, сын радиста!

— Есть выше голову! — повеселевшим голосом ответил Кирилка.

Три копейки

Петька весело сообщил:

— А я бороду приклеил вечером. Столярным клеем. Из пакли борода. Под лестницей нашел клок пакли. Даже два клока.

Гордеевна покачала головой.

— Экая радость! Под лестницей подобрал грязную паклю — фу! У тебя же подбородок заболит.

— Уже заболел! — Петька задрал голову и показал красноту на подбородке.

Ваткой Гордеевна осторожно вымыла Петьке подбородок и намазала какой-то желтой мазью. Баночку с мазью она достала из кухонного шкафчика с самой верхней полки. Если бы захотелось сделать шурду-бурду так лекарства теперь и не отыщешь.

— Домой вчера хорошо попал? — спросила Гордеевна.

Она уже знала, что ключа от квартиры Петьке не доверяют. Жильцов в их коммунальной квартире много, и всегда кто-нибудь открывает Петьке дверь. Но иногда случалось, что никого не было дома. Тогда Петька скитался по улицам, пока не удавалось дозвониться. А ключ от комнаты лежал под половиком у двери. Все знали, где Петька с матерью прячут ключ. Сколько раз Петька предлагал вбить гвоздь в косяк и вешать ключ на него. Хоть нагибаться не придется. Но мать не соглашалась: «А вдруг кто чужой в коридор забредет? Под половиком искать не догадается, а тут — нате, прямо и висит ключ».

— Бабка Панкратьевна была дома, — сказал Петька и весело похвастался: — А я ей позавчера отомстил!

— Отомстил? За что?

— Она бросила в кухне на табуретке свое вязанье. А мама нечаянно на пол его столкнула. Спицы выскочили, петли спустились — подумаешь! А Панкратьевна маму обругала: «Вот неловкая!» Сама-то больно ловкая. Тут же всю мелочь из кошелька просыпала. Ищет-ищет под столами. Вместе с моей мамой. Гривенник нашли, и пятак, и пятнадцать копеек. А три копейки в угол закатились. Я их потом нашел. Да не отдал! Не обзывай мою маму!

— Попробовал бы кто мою маму обидеть! — воскликнул Кирилка. — Уж я бы тому показал!

Но Гордеевна помрачнела.

— Не отдал, значит? Как нехорошо! Ты же эти три копейки, выходит, украл.

— Ничего не украл. Просто нашел.

— Нашел, да не отдал. Чужое себе взял.

— А зачем она мою маму… Вот я ее и надул!

— Матери ты об этом рассказывал?

— Нет, не рассказывал.

— То-то. Да твоя мама лучше бы десять упреков выслушала, тем более от старого человека, чем один раз узнала бы, что ее сын чужое присвоил. Ты это и сам чувствуешь, не маленький, потому и не сказал матери. Отдай Панкратьевне три копейки! Сегодня же! Скажешь, что нашел.

— Как я отдам? Их уже нету.

— Где ж они?

— Конфетки купил. В школьном буфете. Съел уже.

— Одну конфетку мне дал, — растерянно сказал Кирилка.

Гордеевна совсем расстроилась.

— Ай-яй-яй! Ну, вот что, Петюшка, я тебе дам три копейки. Подарю, значит. Тем более, наш Кирилка, оказывается, тоже ел конфету, купленную на краденые деньги.

Мальчики густо покраснели.

— Да я же… нашел, — начал оправдываться Петька срывающимся голосом.

Гордеевна сказала строго.

— Утаить чужое, хоть и найденное, все равно — украсть. — Она взяла со стола кошелек и порылась в нем. — Вот тебе три копейки. Как вернешься домой, сразу отдашь их Панкратьевне. И прощения попросишь, что не сразу отдал. Извините, мол, сразу как-то не успел. И чтобы ни-ког-да больше такое не повторялось! А то уважать тебя не буду.

Широко открытыми глазами Петька смотрел на Гордеевну:

— Уважать не будете?

— Ни уважать, ни любить тебя не буду. Так и знай!

Необычно присмиревший Петька вскоре ушел домой.

На другой день, едва переступив порог, он объявил:

— Я отдал бабушке Панкратьевне три копейки. Она обрадовалась, маме моей сказала: «Парень-то у тебя честный растет».

— Вот и хорошо! — промолвила Гордеевна.

И никогда больше, ни одним словом, она не упомянула об этих несчастных трех копейках.

Мама Людочка

— Кир, обедай скорей и ступай с Патом погуляй. Я его и вывести не успела. Платье для Людочки отпаривала.

Кирилка ничуть не удивился, что Гордеевна назвала его маму Людочкой. Со второй встречи она стала называть маму Людой и на «ты».

— Молоденькая совсем, чего уж! В два с половиной раза меня моложе.

Кирилка знал, что маме недавно исполнилось двадцать шесть лет, и стал было подсчитывать, сколько же лет Гордеевне, но вскоре бросил эту нудную затею.

А узнав, что мама воспитывалась в детском доме, потому что родители ее умерли в блокаду, Гордеевна стала называть маму «доченькой». На Кирилку Гордеевна часто ворчала и покрикивала, а на маму никогда не сердилась. Наоборот, случалось, отпускала ее в кино или в театр. Тогда и Пат оставался у них ночевать. Он спал на подстилке возле дивана, Гордеевна на диване, а мама на раскладушке. Ночью Кирилка тихонько вставал и перетаскивал Пата под свою кровать вместе с подстилкой. Но утром Пат снова оказывался возле дивана, сладко спал на голом полу.

Мама полюбила Гордеевну, как родную, и часто говорила:

— Как я благодарна судьбе, что она мне вас послала!

— Не судьбу благодари, а… ты знаешь кого. — Отчего-то Гордеевна косилась на Кирилку и делала безразличное лицо.

Папа Кирилкин, Сергей Дроздов, тоже жил когда-то в детском доме. Отца у него убили на фронте, а мать убило бомбой. Мама с папой воспитывались в одном и том же детском доме. Поэтому у них и бабушек никаких не было. Если бы папа не зимовал на Новой Земле, Гордеевна, очень может быть, называла бы его, как мама, Сережкой. Называла бы Сережкой или нет?

— Ну, что ты сидишь, как истукан? Застыл с ложкой! — сказала Гордеевна. — О чем ты так задумался? Скорей ешь! Говорю тебе, песик заждался, который раз к дверям подходит.

Немой

Во дворе к Пату направилась девочка лет пяти в белой вязаной шапочке.

— Ой, какой! Поглажу… можно? — Она остановилась в двух-трех шагах, издали протянула руку.

— Осторожно, Ирочка! — сейчас же закричала толстая бабушка. — Еще укусит!

Кирилка неодобрительно посмотрел на бабушку.

— А он и не кусается. Что ж! Гладь. — И подвел Пата к девочке. — Стой, Пат, смирно!

Повизгивая от удовольствия, девочка проводила варежкой по спине Пата.

— Нагладилась? — спросил Кирилка. — Пусть побегает.

Он отцепил от ошейника поводок и побежал по двору. Пат за ним. Но не очень резво. Часто останавливался и нюхал асфальт.

«Петьку ищет», — догадался Кирилка и крикнул:

— Не ищи! Грипп у него.

Да, Петька заболел гриппом. Но уроки Кирилка ему не относил, чтобы не заразиться. Гордеевна сама заходила к Петьке по дороге домой.

А глупенький Пат все равно рыскал, нюхал лужи и талый снег. И вдруг побежал к воротам.

— Ты куда? — закричал Кирилка. — Ко мне!

Пат послушно к нему засеменил. Не песик, а золото.

— А-а, Кирилл! Да у тебя собака есть? Вот это новость!

Перед Кирилкой стояла улыбающаяся Вера Матвеевна.

— Это не совсем моя собака, — признался Кирилка.

— А чья же?

— Няни нашей.

— И няня у тебя есть? Потрясающе! Очень рада тебя видеть. Особенно рада, что вижу не в постели. Ты подрос, порозовел. Ну, молодец, молодец!

— А вы к больному мальчику идете?

— Как раз к девочке. К маленькой, еще сидеть не умеет. Маме привет передавай!

— Приходите к нам в гости! — вслед уходящему врачу крикнул Кирилка. — Пожалуйста!

Вера Матвеевна обернулась и, улыбаясь, помахала рукой.

И в этот самый миг Пат, будто мохнатая пуля, метнулся к воротам.

Кирилка бросился за ним:

— Куда ты? Нельзя! Нельзя!

Но Пат выскочил на улицу, быстро-быстро затрусил по тротуару. По переулку шли парень и девушка. Пат подскочил к длинным ногам парня…

«Неужели укусит?» Кирилке стало жарко.

Он завопил пронзительно:

— Пат, ко мне!

Парень стремительно оглянулся. Пат вился у его ног, но не кусал, а весело тявкал и подпрыгивал.

— Прелесть какая! — воскликнула девушка. — Постой, как он похож на…

Парень поспешно схватил ее за руку, губы его беззвучно зашевелились. А глаза уставились на Кирилку. Лицо у парня было испуганное.

Кирилке смешно стало. Длинный, тощий, похож на Дон Кихота, только тот в шлеме, а этот без шапки, на голове растрепанная грива волос. Этакий верзила и маленького Пата испугался.

— Вы не бойтесь, — успокоил парня Кирилка, пристегивая, наконец, поводок к ошейнику Пата. — Он не кусается, просто шалит.

Девушка сказала каким-то странным голосом:

— Знаешь, мальчик, этот человек… немой. Говорить не умеет. — Она прикрыла рот перчаткой.

В подтверждение ее слов парень глухо промычал:

— М-м-м!

Кирилка заморгал:

— Немой? Даже ни одного слова не может сказать?

Не сводя глаз с Кирилки, парень покивал головой. Кирилке стало жаль его. Немой! А Кирилка-то еще над ним посмеялся про себя.

— Если хотите, погладьте Пата, — предложил он. — Вы, кажется, ему понравились.

— Пойдем! — девушка уткнулась в перчатку, схватила парня под руку и потащила его за собой. Спина у девушки вздрагивала: — Вечно какие-то штучки!

Что-то еще она быстро говорила вполголоса парню. А тот сильно припадал на одну ногу. Бедняга! Мало того, что немой, так он еще и хромой!

Кирилке пришлось изо всех сил натянуть поводок: Пат упрямо рвался за парнем и девушкой. Подумав, Кирилка сгреб песика в охапку и на руках понес его домой.

— Что-то вы как скоро пришли! — удивилась Гордеевна.

Тяжело дыша, Кирилка поставил Пата на пол.

— Пат очень любит немых. Он выскочил на улицу. Совсем сегодня не слушался.

— Ай-яй-яй! Ты что же это, Пат? Каких немых? Ничего не понимаю.

— Мы встретили немого. Он не говорит, а только мычит. А это можно вылечить?

— Если слышит, то, конечно, можно. Глухонемых и то обучают. Параличный, что ли, какой вам попался? Надо же!

— И хромает еще! Этот парень.

— Ну, факт, параличный. Не думай о нем, забудь. Много горя на свете… — Гордеевна потрепала Кирилку по голове. — Компотику хочешь?

Катя Пахомова

Дни шли за днями. Приближались весенние каникулы. Как-то в субботу под вечер Кирилка расчихался. Мама испугалась и поскорей напоила его горячим молоком, уложила спать пораньше, укутала. А в воскресенье не пустила гулять. И Кирилка не расхворался. Признаться, он бы и не прочь посидеть денька два-три дома, вдоволь повозиться с Патом. Но ничего не поделаешь, в понедельник пришлось отправиться в школу.

И хорошо. Как раз в понедельник Валентина Федоровна отдала после проверки сочинение, которое они писали в классе в субботу. Совсем сами они его написали, ниоткуда не списывая. Надо было написать четыре или пять фраз. О чем хочешь. Но чтобы связно получилось, а не просто так фразы.

За это классное сочинение Кирилка получил пятерку — вот здорово!

— Ни одной ошибки и аккуратно написано, — похвалила Валентина Федоровна, возвращая тетрадь. — Последнюю фразу я не поняла. Каких немых? Почему собака их любит?

— Правда, любит, — сказал Кирилка. — А почему, я не знаю. Может, жалко ему, вот и ласкается.

Он написал сочинение про Пата. В сочинении было четыре фразы:

«У меня есть собака. Ее зовут Пат. Она косматая и очень хорошая. Пат любит немых людей».

Петька все еще болел и поэтому сочинение не писал. Из школы Кирилка часто теперь возвращался вместе с Катей Пахомовой. Им было по пути.

Всю дорогу Кирилка говорил о том, как жаль, что он идет не с Петькой, а с Катей. С Петькой они переходили бы вброд все лужи. А Катя каждую лужу обходит. Катя молчала. На улице она была еще тише, чем в классе.

Но однажды она сказала чуть слышно:

— Хочешь, я перейду вброд вон ту лужу?

— Давай, давай! — снисходительно сказал Кирилка. Он был уверен, что девчонка просто так болтает — для разговору.

Однако Катя приблизилась к луже, поглядела в нее, как в пропасть, вздохнула и погрузила в лужу сапожок. И… красный сапожок провалился в лужу до самого края. Как раз в этой луже была на дне колдобина.

— Назад! — крикнул Кирилка и дернул Катю за рукав.

Катя вытащила ногу. Но сапог ее уже зачерпнул воды.

— У меня там мокрехонько? — сказала Катя с гордостью. — Слышишь, как хлюпает?

— Беги домой со всех сил! — приказал Кирилка.

Вот что значит — девчонка! Такое пустяковое дело, как прошагать по лужам, не может сделать по-человечески.

Вместе они добежали до Катиного дома.

— Ладно, так и быть, буду тебе носить уроки, — пообещал Кирилка.

На другое утро он виновато поглядывал на дверь класса. Когда уж совсем решил, что Пахомова простудилась, она как ни в чем не бывало вошла в класс. Издали улыбнулась Кирилке. Он отвернулся с облегчением.

Мама принесла Кирилке три интересные книги: про непослушного медвежонка, про Незнайку и про маленького Мука. Кирилка подолгу с увлечением читал. И про себя и вслух маме или Гордеевне.

Пат больше не пытался выскочить на улицу, чтобы поискать немых людей.

Несмотря на совет Гордеевны забыть и не думать, Кирилка некоторое время думал о немом. Ковылял по комнате, припадая на одну ногу, стараясь почувствовать себя хромым. И как-то промолчал около часа, воображая, что не может говорить. Гордеевна его о чем-то спросила, Кирилка промычал.

— Ты что — бык? — спросила Гордеевна.

— Нет, я немой, — ответил Кирилка.

— А я-то думаю, отчего мне так ушам легко-тихо. Оказывается, наш Кирюха онемел.

Все реже вспоминал Кирилка немого. Совсем бы стерлась эта встреча в его памяти, если бы… не случилось такое, что даже никогда в жизни нельзя было себе представить!

Кто вы?

В последний день перед весенними каникулами Валентина Федоровна вместо второго и третьего уроков повела первый «а» на прогулку в парк. Там она показывала ребятам деревья, рассказывала про весну: скоро распустятся почки, прилетят скворцы, а потом и ласточки.

Погуляли часок-полтора, да и пошли по домам.

Кирилка вернулся домой раньше обычного. Отпер своим ключом дверь, вошел не спеша.

Интересно, пришла ли уже Гордеевна? Конечно, пришла: Пат семенит навстречу, хвостиком виляет. Ах ты миленький!

Кирилка нагнулся и погладил Пата. И вдруг услышал в комнате голоса. Гордеевна с кем-то спорила.

— Отвяжись! — говорила она сердито. — Не приставай!

— Какое ты, тетка, упрямое сокровище! — произнес другой голос, басовитый и… до того знакомый, что Кирилка на секунду замер с открытым ртом. Затем в пальто, не снимая ранца, чуть не наступив на Пата, ринулся в комнату.

Гордеевна сидела на диване. Напротив нее стоял… Кирилка глазам своим не поверил: неужели это на самом деле? Возле дивана стоял немой! Длинный, с растрепанным чубом, в том же коротковатом пальто, что тогда, на улице. И он говорил, да, говорил. Значит, уже вылечили. Поразительно было другое: голос немого был странно похож на голос Виталия Афанасьевича.

— Ну, я тебя прошу! — говорил немой.

Кирилка зажмурился. И сразу ему показалось, будто он держит в руках телефонную трубку.

Голос замолк, стало очень тихо. Кирилка открыл глаза. Гордеевна и вылеченный немой смотрели на него.

— Вас раньше отпустили? — Гордеевна глянула на заговорившего немого и хихикнула.

А тот покраснел, вздохнул, вдруг широко улыбнулся и шагнул к Кирилке с протянутой рукой:

— Здравствуй, Кирилл Дроздов!

Машинально Кирилка подал руку. Лицо его выражало растерянность, недоумение и даже некоторый страх.

— Вы… кто? — прошептал Кирилка.

— Я — дядя Икс, — голосом Виталия Афанасьевича ответил долговязый парень.

— А борода где?

— Сбрил. Была одно время. Там, на Памире, и когда с ногой валялся…

Кирилка задышал часто-часто. Вопросов у него в голове вертелось столько, что они налезали друг на друга, как мальчишки в драке, перепутались и мешали один другому соскочить с языка.

Вот уж и правда, икс, нечто неизвестное: голос одного человека, а лицо — совсем другого!

Дядя Икс догадался, что происходит с Кирилкой.

— Ты постепенно, — посоветовал он. — Сначала про одно спросишь, потом про другое.

Он снял с Кирилки ранец и пальто, разделся сам, бросил все на стул, посадил Кирилку на диван, сам уселся рядом.

Гордеевна, посмеиваясь, ушла в кухню. Дядя Икс положил руку на плечо Кирилки.

— Ну, начинай. Почему я немой, да?

— Так вас просто вылечили! — сказал Кирилка. — Гордеевна говорит: вылечивают, когда слышат. Даже эти… немоглухие научаются говорить… Ой, а вы оттого и перестали мне звонить, что онемели?

— Нет, дружок. Я не звонил давно, потому что совсем зашился… я хотел сказать: был очень занят. Экзамены, зачеты… у меня, понимаешь, образовались хвосты.

— Хвосты?

— Ну да. Так называются не сданные вовремя экзамены или зачеты. Я не сдал, потому что сломал ногу. На слаломных лыжах, на Памире. В больнице мне ее положили в гипс. Дома полеживал, ну, на снятие гипса возили… Доедать хвосты мне разрешили, когда встану.

— Ученые тоже экзамены сдают?

— А я еще не ученый. Надеюсь им стать. Пока я студент. Второго курса.

Кирилка помолчал.

— А голос где у вас сломался? Ведь не на Памире?

Дядя Икс засмеялся.

— Это ты насчет немого? Видишь ли, из-за Пата я сразу понял, что это ты на улице. И понимаешь… не хотелось мне, чтобы ты мой голос узнал, Виталия Афанасьевича голос. Ну, я и прикинулся немым, шепнул моей спутнице: «Я немой, учти!». Она больше тебя удивилась, ведь не знала, что мы с тобой дружим по телефону.

Кирилка сопел и пыхтел.

— Из-за Пата, вы сказали… Почему? Разве вы его прежде видели?

— Как не видеть! Почтенная Еликонида Гордеевна моя тетушка. Вместе живем. У нас телефон испортился. А у меня к ней было срочное дело. Вот я и пришел, здесь же совсем недалеко.

— Т-те-туш-ка? — Кирилка даже стал слегка заикаться. — У Гордеевны есть племянник Вит…

Из кухни прогудело:

— Задурил ребенку голову, теперь расхлебывай!

— Ладно, ладно, тетя Елка, — отозвался дядя Икс. — Разберемся.

Кирилка повел на него глазами:

— А тигр? От которого вы в пропасть прятались. Тигр был?

— Был, был. В уссурийской тайге мы его мельком видели. В туристическом походе. Много я поездил, все правда. А насчет пропасти — это ты, брат, сам присочинил.

В дверях показалась Гордеевна.

— Обедать марш! Мы, Виталька, на кухне обедаем. Никому там не мешаем. Поскольку соседи… недействительные…

Икс найден

Просто удивительно, сколько бывает скрыто в одном неизвестном, в одном иксе! Особенно если этот икс — человек.

В математике куда проще. Там икс в конце концов оказывается пятеркой, или восьмеркой, или тройкой. В крайнем случае — «разрядочным числом» из двух цифр, двадцатью пятью или там четырнадцатью.

А дядя Икс оказался одновременно и дядей, и племянником, и дедушкой-ученым с длинной бородой, и студентом-геологом. Несколько человек уместились в одном иксе!

Вечером Кирилка с мамой уютно уселись в углу дивана, закутались одним пледом. Кирилка прижался к маминому боку, и мама ему растолковала, что и как. Она уже давно все знала от Гордеевны, поэтому и перестала интересоваться Кирилкиным телефонным другом.

Виталий Афанасьевич, он же племянник Вит, учится в Ленинградском университете и живет у своей тетки. А родители у него живут на Украине.

Это Виталий Афанасьевич упросил свою тетю хоть немножко помочь Кирилкиной маме и больному Кирилке. Сперва-то Гордеевна не соглашалась: «У меня и дома дел хватает. Ну, уж так и быть, пойду на недолго». А потом…

— Она же очень хорошая, Гордеевна, — сказала мама. — И детей любит, вот таких сорванцов… Свои сыновья у нее давно на фронте убитые. — Мама вздохнула.

Пашку-черепашку тоже дядя Икс прислал со знакомым мальчиком.

В тот день, когда Виталий Афанасьевич явился к ним самолично, Гордеевне прислали письмо с завода, где она проработала сорок пять лет: предложили путевку в дом отдыха. Но Гордеевна наотрез отказалась. Сказала, что, когда наступят летние каникулы, она поедет на Украину к своей сестре, матери Виталия Афанасьевича. Вместе с Патом.

— И она хочет взять с собой одного мальчика, — лукаво добавила мама. — Даже двух мальчиков, если второго мать отпустит.

— Какого мальчика? — безразличным тоном, чтобы не показать, что ему стало как-то не по себе, спросил Кирилка.

— Почему-то мне кажется… — мама засмеялась, — что Гордеевна хочет взять с собой на Украину моего сына. И может быть, твоего Петю.

— Пра-авда? Ой, правда? — Кирилка завозился и вылез из-под пледа: — Пойду позвоню дяде Виталию Афанасьевичу. Я забыл спросить у него одну очень важную вещь.

Телефон Виталия Афанасьевича тоже перестал быть иксом: он был тот же самый, что и у Гордеевны.

Кирилке повезло: бывший дядя Икс был дома.

— А через стены можно видеть? — безо всяких предисловий спросил Кирилка. — И на расстоянии?

— На расстоянии, разумеется, можно, — ответил знакомый басовитый голос. — Ты же знаешь, что Луну и то рассматривают и фотографируют. А до Луны расстояние — сам понимаешь! И через стены с помощью особых приборов, наверно, можно видеть.

Кирилка кивнул: он же и подумал тогда, что приборчик.

— А вообще-то, Кирилл, — продолжал Виталий Афанасьевич, — иной раз можно увидеть через стены и без приборов. Просто догадаться, что происходит. Если думаешь о человеке и желаешь ему добра. Вот ты, случалось, рассуждал о разных видах связи. И радио — связь, и телефон — связь, и телеграф — связь, и почта — связь. Все это верно. Но все-таки самый главный вид связи знаешь какой? Дружба. Согласен?

— Ага! — сказал Кирилка и попросил: — Дядя Виталий Афанасьевич, вы мне позвоните поскорей. Когда у вас время будет. И можно мне вас звать дядя Икс?

— Конечно, можно. Конечно, позвоню. А ты как думал?

Content

Аделаида Александровна Котовщикова
Дядя Икс

Кирилке скучно

Вера Матвеевна

Кого бы приручить?

Шурда-бурда

Я, что ли, комар?

Не тот номер

Телезаяц

Мама удивляется

Посылка

Прямо через стены!

Ботиночный шнурок

Таинственная тетенька

Разочарование

Дядя или дедушка?

Думать-то надо…

Надоеды

Племянник Вит

Куда он пропал?

Дядя Икс

Подлежащее против Пата

Три копейки

Мама Людочка

Немой

Катя Пахомова

Кто вы?

Икс найден